/ Language: Русский / Genre:sf_space, sf, sf_social

Завтрашняя запись

Шарон Ли

Здесь нет — и не может быть мира.

Враждуют между собой «оседлые» обитатели бесчисленных планет.

Ненавидят друг друга и обладающие даром провидения обитатели вечно странствующих между звезд «ковчегов».

И совсем уж беспредельна ненависть, навеки разделившая «оседлых» и «звездолетчиков».

Человек, выросший на твердой земле, не может и не должен войти в команду Корабля.

Но в «завтрашней записи» бортового журнала одного из «ковчегов» твердо предсказано — его новым капитаном предстоит стать обитателю захолустной планеты.

Как его найти?

И, главное, как убедить принять предначертанное будущее?

Так начинается новая космическая сага Шарон Ли и Стива Миллера…


Шарон Ли, Стив Миллер

Завтрашняя запись

Посвящается Арчи, любившему приключения

Глава первая

Его звали Лал, и он был вором.

Незаметно и беззвучно скользнул он по темному коридору к нужной двери, осторожно достал из-за пазухи специально гравированную перчатку и приложил ее ладонь к пластине замка.

Дверь шумно вздохнула, открываясь, — и Лал пригнулся, напрягая слух, чтобы не пропустить ни малейшего признака беспокойства в сонном доме.

Но всюду царила тишина. Индикатор на руке не показывал всплесков энергии, неизбежных при включении дистанционного сигнала тревоги. Комната оказалась темной, прохладной и затхлой. Лал опустил на глаза очки-тепловизоры и шагнул через порог.

Информации о дальнейшем пути мучительно не хватало, и он двигался медленно, опасаясь датчиков на плитках пола, шаг за шагом, посылая впереди себя крошечных электронных паучков, пока не добрался до самой витрины, сумев не поднять тревоги.

Менее осмотрительный человек, или же вор, не до конца овладевший мастерством, мог бы в этот момент торжествующе ухмыльнуться и положить руки на витрину. Лал Присел рядом с ней на корточки, настроил линзы на максимальное разрешение и начал тщательно рассматривать раму и небьющийся хрусталь. Крошечные паучки сидели у него на плечах и цеплялись за пряди волос.

Внимательное рассмотрение не обнаружило растяжек или сетей сигнальных устройств. Индикатор наручного компьютера давал безукоризненную горизонтальную прямую. Лал нахмурился и сел на пятки. Он не забывал, что время уходит, не забывал и о ценности предмета, находящегося в витрине, который только дурачок мог бы оставить лежать без всякой защиты помимо смехотворной охранной сети снаружи.

Мордра Эль Теман дурочкой не была, пусть даже Лал и проник в недра ее жилища без приглашения или разрешения. Он смотрел на витрину и то, что лежало в витрине, и ощущал щекотку паучьих лапок на затылке и досаду в сердце.

Не было в витрине скрытых ловушек — или были настолько изощренные, что новейшая техника не могла обнаружить даже намека на них.

Лал встал, поднял витрину, тщательно закрепил ее в поднятом положении и застыл, едва дыша, предельно напрягая слух и не отрывая взгляда от экранчика.

В доме было тихо. Экран не показал даже малейшего всплеска энергии, который мог бы означать сигнал в полицию.

Лал сосредоточил внимание на предмете, бывшем его целью, внимательнейшим образом изучил его — и не обнаружил световой паутинки, указывающей, что этот предмет сам по себе ловушка. Он отправил паучка на край открытой витрины. Тот остановился, скользнул по позолоченной фигурной стенке на подложку витрины. Датчиков давления там не было.

Паучок взобрался на край вазы и скользнул внутрь, повиснув на тонкой синтетической нитке. Его крошечный получиповый мозг передавал впечатления на индикатор, где они преобразовывались в понятный человеку вид.

Внутри сосуда находилось нечто — но не ловушка-сигнал, на что он уже почти надеялся. Приборы показывали, что это — нечто органическое, неживое и незаразное. Лал отозвал паучка, почти не замечая, как тот карабкается у него по руке и крепко хватается за рукав.

Никаких сигнальных устройств. Вообще никаких. Невероятно.

Не в силах в это поверить, Лал протянул руку в плас-перчатке и обхватил пальцами горлышко вазы.

Омерзение охватило его, омерзение и страх, от которых отчаянно забилось сердце, лицо и все тело покрылись потом, мочевой пузырь едва выдержал. Лала затрясло так, что три паучка упали на пол и поползли по брюкам.

Страх нарастал, воспаляя воображение. Ему слышалось, как с ревом просыпается весь дом, все бегут сюда, ревут во дворе сирены, он уже ощутил наручники на запястьях…

Он охнул, и этот едва слышный звук грохотом отдался в горячечном мозгу. Лал прикусил губу, сдерживая новый возглас, неуклюже опустил крышку, заковылял к выходу, спотыкаясь. Чисто инстинктивно он закрыл за собой дверь. Звериная настороженность позволила бесшумно пробраться по длинному темному коридору к окну, через которое он проник. Самодисциплина, свойственная мастеру его профессии, заставила закрыть окно и уничтожить все следы взлома.

Он выбрался на улицу — сердце продолжало биться с перебоями, вспотевшее тело затрясло на рассветном холодном ветру, и Лал долго еще шел, потирая о бедро руку, дотронувшуюся до этой штуки — снова и снова, словно на ладони остался ожог.

Глава вторая

Через два дня после этого, у Ильяма, когда он любовался пейзажем и неким аквамариновым колье, к нему подошел человек и слегка тронул за рукав:

— Лал сер Эдрет?

Он повернулся медленно, поскольку голос был незнакомым. Незнакомым оказался и человек, к которому он повернулся: довольно высокий, крепкий, пожилой, лощеный — именно такой, какого можно встретить в «Лавке Древностей Ильяма» в дневное время.

— У вас передо мной преимущество, милостивый государь, — вполголоса ответил Лал, вежливо улыбаясь и отодвигая свой рукав от пальцев незнакомца.

Тот слегка поклонился.

— Я обращаюсь к вам от имени Саксони Белаконто, — негромко сказал он. — Ей очень желательно, чтобы вы оказали ей услугу.

— Я потрясен оказанной мне честью, но у меня нет привычки оказывать услуги.

— Госпожа Белаконто, — спокойно продолжал лощеный мужчина, — оплачивает оказанные ей услуги весьма щедро.

— Иного я бы никогда и не подумал, — ответил Лал, — и я в отчаянии, что приходится ее разочаровывать. Если бы это не было жизненным правилом, сударь, заповедованным мне самим Эдретом… Передайте вашей даме мои глубочайшие сожаления и мою уверенность в том, что она легко найдет кого-нибудь другого, кто выполнит ее пожелание в точности.

На лице незнакомца промелькнуло выражение, которое никак нельзя было назвать светским, но он тут же откланялся, поскольку еще кто-то подошел полюбоваться аквамариновым колье.

— Доброго вам дня, сударь, — сказал он чопорно.

— Доброго дня, — отозвался Лал и отошел смотреть другие витрины.

Аквамариновое колье он все-таки украл. И позже гадал, не было ли это предзнаменованием.

Второй контакт был менее благожелательным: две крепкие личности, мужчина и женщина, демонстративно вооруженные, ожидали его у дома в сумраке Третьего Полудня, перекрыв узкий проход.

— Лал сер Эдрет? — рявкнул более массивный из двух.

Он поклонился, стараясь не сопоставлять свое худощавое тело с этими крупными фигурами и не сравнивать свое искусство владения сорл-клинком с вероятной меткостью их демонстративно выпирающих скорострелов.

— К вашим услугам, господа.

— Нас прислала госпожа Белаконто. Ты знаешь зачем. Женщина держала дубинку, постукивая ею по ладони.

Лал уставился на нее со всей холодностью, на которую был способен. Женщина замялась и раздраженно сверкнула глазами.

— Мне было сказано, — сообщил Лал говорившему, — что госпожа Белаконто желала получить услугу. Я уже объяснил, что не могу пойти ей навстречу. На Хенроне проживает несколько представителей моей профессии, да и до Зелты не так уж далеко, если на нашей планете никто не соответствует требованиям этой дамы.

— Госпожа Белаконто выбрала тебя, — заявила та, что с дубинкой, и ухмыльнулась. — Она велела тебя наказать, если ты будешь… упрямиться.

— Чушь! — огрызнулся он. — Какая польза меня бить? Если бы я в результате согласился пойти навстречу вашей госпоже, то был бы не в той форме, чтобы осуществить свои обещания. А если я все равно откажусь — пусть вы меня даже убьете! — то она останется перед той же проблемой. Не может быть, чтобы Ворнет действовал так глупо.

Дубинкодержательница моргнула и повернулась к своему напарнику. Тут вздохнул.

— Это ты прав. Но знаешь, можно сделать человеку больно, не выводя на инвалидность.

Лал покачал головой, мысленно проигрывая свои действия, прикинул, насколько далеко отсюда до двери дома и насколько далеко у него получится убежать.

— Если вы собираетесь меня бить, — раздраженно сказал он, — тогда начинайте. Но заверяю вас, что ответ будет тот же. Мои глубочайшие извинения вашей госпоже, но ничем не могу ей помочь.

Женщина была невероятно быстра: Лал скорее ощутил, чем увидел взмах дубинки, и ушел поворотом — это движение Эдрет ему так вдолбил, что Лал бы его выполнил и во сне.

Дубинка просвистела мимо, выхваченный сорл-клинок метнулся навстречу удару — плечо женщины окрасилось кровью. Всего лишь булавочный укол — но женщина вскрикнула от неожиданности.

Снова свистнула дубинка — Лал изогнулся, поднырнул, ушел в сторону, рука с клинком взлетела вверх над плечом женщины — и острие ласково коснулось ее горла.

— Брось дубинку!

Женщина тут же выпустила упавшую со стуком дубинку. Ее напарник поднял пустые руки. Неподвижно держа клинок, касающийся кожи, Лал стал думать, что делать дальше.

Зря убивать слуг Ворнета не стоит; к тому же эта пара всего лишь выполняла приказ начальства. Лал посмотрел на мужчину, увидел, что скорострел по-прежнему в кобуре, в руках ничего нет, поза подчеркнуто миролюбивая.

— Вы передадите мои слова госпоже Белаконто? Мужчина кивнул:

— Ответ таков: Лал сер Эдрет отказывается оказать услугу Саксони Белаконто. Наотрез.

— Именно так, — согласился Лал.

Он отступил назад и убрал сорл-клинок. Мужчина повернулся уходить, женщина нагнулась было за дубинкой.

— Не надо, — сказал Лал.

Она удивленно посмотрела на него, потом — на своего напарника.

— Не надо, — подтвердил мужчина, и она послушалась. Они тенями скользнули по узкому проходу на улицу и скрылись из виду.

Подождав и уверившись, что они ушли, Лал поднял дубинку и со всей силой зашвырнул ее на крышу дома напротив.

Глава третья

Никаких других экстраординарных событий не последовало. Лал занимался своими делами, хотя и поглядывал по сторонам, но на третий день к вечеру позволил себе поверить, что Ворнет утратил к нему интерес. И действительно, следующий шторм пришел совсем с другого румба.

Лал сидел в «Перекрестке Кайджи» за легким полдником и наблюдал за игрой, когда к нему подошел Фред и поклонился.

— Мастер Лал, некая особа просит разрешения сесть за ваш столик.

Он нахмурился: наверняка это опять Ворнет. А он позволил себе считать, что этот вопрос полностью урегулирован.

— Та молодая дама в красном, сударь, — пробормотал Фред, наклоняясь якобы для того, чтобы подлить Лалу вина.

Лал чуть повернул голову и увидел в противопололожном конце зала пару огромных черных глаз, ярко блестевших в

полумраке клуба. Он отвел взгляд и взялся за рюмку.

— Пусть уйдет.

— Да, сударь. Прошу прощения, сударь.

Лал вернулся к наблюдению за игрой, потягивая вино, но есть ему вдруг расхотелось. Краем глаза он видел, как Фред что-то говорит женщине в алом наряде. Она стала с ним спорить, но тут аккуратно вмешался вышибала. Ее протесты стали менее решительны, потом она встала и вышла, упрямо расправив плечи под яркой тканью.

Лал побродил в толпе в центре «Перекрестка», поставил небольшую сумму на «Колесе», выпил еще рюмку вина и взял карту у стола, где играли в «Мошенника». В должный момент он забрал свой выигрыш и направился домой.

Но едва он сошел с ярко освещенной пешеполосы и шагнул на эскалатор, ведущий вниз, как почувствовал, что эта женщина идет с ним рядом, и услышал молодой твердый голос:

— Здравствуй, Анджелалти Кристефион!

Он не ускорил шага и не замедлил его, не повернул головы и будто вообще не услышал ее слов.

— Я — Корбиньи Фазтерот, — заговорила она поспешно, не отставая от него ни на шаг. — Я понимаю, что мое поведение недопустимо, но необходимость велика, и я прошу прощения за вынужденное нарушение официальности. Мои комнаты близко, и если бы ты согласился сделать всего несколько шагов в сторону…

Он продолжал идти тем же темпом. Внимание ее голосу он уделял не больше, чем мог бы шороху ветра в камышах.

— Мы же родня! — воскликнула она, и крик прозвучал резким диссонансом в тишине эскалатора. — У нас один Корабль и один Капитан! Ты должен меня выслушать — хотя бы из вежливости…

Ее рука легла ему на локоть — и тогда он остановился и в полумраке повернулся к ней, с полуденной ясностью увидел космический загар лица, огромные чувствительные к свету глаза, короткие бледные волосы и высокое грациозное тело. Он ощутил силу ее пальцев и резко высвободил руку.

— Я с вами не знаком, — холодно сказал он, — и не знаю вашего родственника. Я — Лал сер Эдрет, и у меня нет родни, и никто мне не приказывает с тех пор, как умер учитель. Вам же следует соблюдать приличия, юная дама, и не хватать в темноте за руки незнакомых мужчин. В противном случае вы можете сильно получить сдачи — или оказаться в Синем Доме.

— Ты — Анджелалти Кристефион. — Она говорила тихо но с торжествующей уверенностью. — Ты сын Капитана Mapджелы Кристефион с Корабля «Зеленодол». В тебе гены Экипажа, ты — Капитан Предназначенный, который теперь стал Капитаном Истинным. Корабль в опасности, и ты предсказан Завтрашней Записью…

— А ты, — почти рявкнул он, — сумасшедшая! Иди прочь, безумная, и да сговорятся все боги, чтобы помочь тебе пережить эту ночь!

С этими словами он повернулся, побежал к сходу с эскалатора, оттуда окольными путями отправился домой, используя все свое умение, чтобы оторваться от нее. Когда он наконец добрался до квартала Дживлон, то долго стоял у поворота, напрягая слух и глаза, видящие в темноте.

Убедившись в конце концов, что она его не преследует, он вошел в дом, направился прямо к бару и налил себе бренди.

Глава четвертая

Его звали Анджелалти Кристефион, ему было девять лет, его мать умерла, а дядя Индемион его ненавидел.

Дядя не скупился ни на оплеухи, ни на злые слова об ущербных генах, потому что его мать сошлась не с мужчиной из Экипажа, а с планетником — и восторгалась тощим полуслепым мальчишкой, которого породил этот союз к холодному отвращению ее брата.

Оплеухи было тяжело переносить, но злые слова еще тяжелее, особенно слова о матери, вызывавшие у ребенка слезы и едкую горечь в сердце. Эта горечь росла, и однажды мальчишка схватил свой детский нож и бросился на мужчину, к удивлению обоих ранив его до крови — таким сильным и целеустремленным было его нападение.

В тот раз его побили очень сильно.

Вскоре после этого его дядя взял его на Пронгдил и привел в мерзкую таверну, затерявшуюся среди жалкой припортовой ярмарки. Дядина рука зверски сжимала ему плечо. Когда они вошли, шум смолк, потом взорвался гулом голосов:

— Эй, Олби, посмотри-ка! Картинка «отец и сын»!

— Полколеса за малыша, вид у него свеженький!

— Свеженький? Бьюсь об заклад, нетронутый! Полное колесо за девственника!

— Можно подумать, ты знаешь, что с ним делать! Смотри, ротик какой красивый!

Последняя фраза вызвала смех, и он почувствовал, как лицо у него краснеет, хоть сам и не знал почему. Тут дядя грубо дернул его, и он остановился.

Сидевшая за столом женщина рассмотрела его с ног до головы, потом перевела взгляд на дядю, поднимая брови.

— Для двенадцати лет он что-то маловат.

— У него отец был таким, госпожа. Ребенок пошел в него.

— Ясно. — Она подняла рюмку, выпила и аккуратно отставила ее в сторону, поманив его плоским пальцам. — Иди сюда, мальчик.

Дядя толкнул его вперед и отпустил. Анджелалти медлил, не желая подходить к этой женщине, почти готовый броситься бежать через эту шумную толпу…

— А-га! — Женщина вытянула руку и подтащила его ближе. — Он думает, что я могу ему не понравиться. А что вы ему не нравитесь, он знает наверняка.

Ее пальцы на его руке не были ни жестоки, ни ласковы. Пальцы, приподнявшие его лицо к слабому свету и погладившие щеки, оказались теплыми и ловкими.

— Как твое имя, мальчик?

— Его зовут Анджелалти, — поспешно сказал его дядя и женщина раздраженно сверкнула на него взглядом.

— Он может сам отвечать, или вы продаете не только слишком зеленый товар, а еще и дефектный?

— Он может говорить, госпожа. Голос дяди прозвучал почти смущенно.

— Хорошо. — Она снова перевела взгляд на него, провела чуткими пальцами по его горлу, небрежно расстегивая верхние застежки рубашки. — Как твое имя?

— Анджелалти Кристефион, — ответил он и раздраженно дернул головой. — Перестаньте.

— Смотри-ка, норовистый? Скажи мне, Анджелалти, кто этот человек, который привел тебя сюда?

Не обращая внимания на его слова, она расстегнула на нем рубашку, просунула руку и начала щупать. Он отшатнулся, она засмеялась.

— Мой дядя Индемион.

— Действительно дядя? — Она нащупала синяк, слегка нахмурилась и начала застегивать рубашку на мальчике. — А ты знаешь, что твой дядя тебя продает, Анджелалти? Я вижу, что он тебя бьет, так что, может быть, это и к лучшему. Мои клиенты — люди благородные… как правило, и вряд ли захотят бить такого славного мальчика. Хотя я не уверена, что ты годишься для борделя, Анджелалти… Нет, точно не годишься: слишком норовистый. Сколько тебе лет?

— Девять по стандартному календарю.

— Ну конечно, зеленый. — Она посмотрела поверх его головы. — Даю три полных круга золотом. Цена окончательная.

— Три круга, госпожа? Но он стоит гораздо дороже! Конечно, он зеленый, но вы сами признали, что он не урод. Столь много путешествовавшая дама не может не знать людей с… изощренными склонностями…

— Я не торгуюсь, — перебила его женщина, не повышая голоса. — Моя цена — три круга, соглашайтесь или уходите. Я лично вам советую согласиться — или перерезать мальчику горло и списать убытки.

Секундное колебание.

— Я согласен на цену три круга золотом. Но должен предостеречь вас, госпожа: по природе он мрачный и кровожадный. Лучше всего он понимает побои. Советую предупредить об этом ваших клиентов, чтобы они не ставили себя под угрозу, не внушив ему должного смирения.

Женщина уже стояла, сомкнув пальцы на руке Анджелалти выше локтя. Запустив свободную руку в кошель, она вытащила оттуда три желтые монеты и небрежно швырнула их.

— Цена уплачена, — сказала она, когда Индемион поймал монеты на лету.

Увлекая за собой Анджелалти, женщина прошла через притихший зал к двери и вышла в порт.

Он проснулся, обливаясь потом, с чувством одиночества, натянул старые мягкие шаровары и полинявшую рубашку. Свет он включать не стал, пока не дошел до мастерской. Здесь свет был ему необходим: он недостаточно хорошо видел в темноте, чтобы заниматься тонкой электронной сборкой.

Раздраженно тряхнув головой, он сел за рабочий стол. Эдрет считал ночное зрение своего «ассистента» настоящим чудом, тогда как Индемион Кристефион видел в ограниченном диапазоне зрения своего племянника свидетельство его неполноценности. И тут еще эта фанатичная девица во всеуслышание объявляет, что при всей его слепоте его имя нашлось в Завтрашней Записи.

— Завтрашняя Запись!

Он взял в руки раненого паучка и остался сидеть, устремив на него невидящие глаза. Завтрашняя Запись — это сказочка для детей, якобы предсказание будущего, пришедшее от Первого Капитана. Даже если она существует, то врядли имя проданного и презираемого полукровки могло упоминаться там хоть с какой-то честью.

— Мое имя — Лал сер Эдрет, — объявил он пауку непререкаемым тоном.

Это было совсем неплохое имя, да и Эдрет был не таким уж плохим хозяином — он просто вполне естественно хотел передать свое искусство и знания достойному пpeeмнику. Ведь вселенная велика и полна странных обычаев, так что даже профессия вора на некоторых планетах является вполне почтенной. Конечно, при условии, что человек работает на себя, как Эдрет, и старается избегать зависимости — и оказания услуг.

Особенно оказания услуг. И тем более таким, как Ворнет.

Лал бережно вскрыл крошечное механическое существо, забравшись в его внутренности электронным щупом не толще кошачьего усика. Эдрет также поражался терпению Лала, необходимому для подобной работы, но поощрил его интерес, говоря, что даже самому удачливому вору порой может понадобиться более обычная профессия.

Далекий равнодушный уголок сознания Лала, не занятый в эту минуту недугами механических пауков, пришел к выводу, что в последнее время Хенрон не очень подходит для жизни и работы. Одного внимания Ворнета достаточно, чтобы перемена мест была оправдана. А если ввести в расчет рехнувшуюся девицу с Корабля… как ее звали? Корбиньи? — то благоразумие требует даже поспешного отъезда. В конце концов, «Леди Ро», которой он владеет на треть, сейчас в порту, а «Дротик» будет через три дня.

Но просто бежать от трудностей не позволяла обыкновенная гордость. От Корбиньи он уже избавился. С Ворнетом проблем больше, но не стоит приобретать репутацию человека, которому пришлось от него бежать.

— Анджелалти Кристефион продан и умер, и памяти его не осталось, — сообщил он пауку, закрывая его корпус и ставя на многочисленные лапки. — А Лал сер Эдрет от своих врагов не бегает.

Он прикоснулся к пульту на запястье — и, повинуясь сигналу, крошечный насекомоподобный механизм побежал, куда ему было приказано.

Глава пятая

Она ждала в нише декоративной стены напротив дома такая же неподвижная и терпеливая, как прочие статуи.

Лал чертыхнулся себе под нос и зашагал через двор, намереваясь вытащить ее из тени и выдать ей как следует.

Но не успел он сделать и четырех шагов, как она вышла из ниши и подняла правую руку с открытой ладонью до уровня плеча.

— Добрый день, Анджелалти.

— Да проклянут боги твою глупость! Он чуть отстранился на тот случай, если желание хорошенько ее встряхнуть станет необоримым. После этого oн набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул.

— Как ты нашла этот дом? — спросил он тише. Она устремила на него изумленные черные глаза:

— Я — член Экипажа. Идти за тобой следом было не трудно.

— Тогда тебе будет нетрудно найти дорогу назад. Я уже сказал тебе, что я не тот, кого ты ищешь, и сказал, чтобы оставила меня в покое. Я требую, чтобы ты прекратила меня преследовать и чтобы я тебя больше не видел. — Он подался вперед и последние слова отчеканил со всей силой повеления, как учил его Эдрет: — Оставь меня немедленно!

На ее лице отразилось изумление — и смятение. Она переступила в тени с ноги на ногу, прищурив глаза на яркий свет Первого Полудня и кусая губы, но, к неудовольствию Лала, не ушла и даже не отступила. Вместо этого она сделала шаг к нему и подняла руку, словно собираясь положить ладонь ему на рукав, хотя и не дотронулась до него.

— Анджелалти, — сказала она тоном мягкого убеждения, — родич, я не могу знать всех побуждений и доводов того, кто так долго не был с нами. Однако глупо отрицать передо мной свое имя. Я из Экипажа, я — наследница Первого, и служу Кораблю как Разведчик Планет и Искатель.

Это я обнаружила первые признаки мятежа твоего дяди, проследила за Сали Тан Кермин до конца ее пути и убедила ее сказать, кто тебя купил. Она выпрямилась.

— Год с лишним я шла по следу Эдрета сер Джанны — но в конце пути нашла мертвого. И узнала, что его ученик умеет исчезать так же искусно, как его наставник.

Наступило молчание. Он глядел ей в глаза с каменным лицом.

— Так что, — добавила она тихо, — я знаю тебя, Анджелалти, и знаю, что нашла тебя. Какими бы ни были твои планы и дела в этом мире, они обращаются в ничто, потому что ты нужен Кораблю и тебя зовут домой.

— Да будь проклят твой корабль! — воскликнул он и увидел, как она в ужасе отпрянула, ладонью отталкивая его слова.

— Проклятие на твой корабль и проклятие на твой Экипаж! — говорил Лал, пользуясь полученным преимуществом. — Тебе ничего не известно обо мне, о моих делах, моих нуждах и моей жизни. Перед тобой — Лал сер Эдрет, который отрекается от тебя и твоей родни и запрещает тебе приближаться к нему! Только посмей подойти ко мне снова — и ты об этом пожалеешь. — Он сверкнул на нее глазами. — Ты понимаешь, что я говорю серьезно?

— Да, Анджелалти.

Но она все равно продолжала стоять, устремив на него огромные глаза.

— Тогда покинь меня!

— Завтрашняя Запись, — ответила на это Корбиньи словно вся его ругань была милым пустячком, — говорит что сын Капитана и планетника и будет тем Капитаном который выведет Корабль из самой большой опасности со времен Исхода. И опасность эта грозит не только «Зеленодолу», но всем Кораблям и Экипажам. Ты — тот, кто назван, чтобы нас спасти…

— Завтрашняя Запись — это сказка для малышей и полудурков. Мне плевать на нее. Убирайся!

Она топнула ногой и повысила голос до крика:

— Я не для того искала тебя от планеты к планете, год за годом, чтобы счесть непреложным приказом каприз раздражительного мальчишки!

— Ах, какое уважительное отношение к Капитану-Герою! — процедил Лал. Он резко подался вперед, наклонился к ее лицу и почти вплотную раздельно проговорил: — Я не ваш. Убирайся отсюда.

С этими словами он оставил ее — и она дала ему уйти. Именно это потом, при обдумывании эпизода, и не давало ему покоя. Лал пообещал себе поговорить с капитаном «Дротика» Скоттом как только корабль придет в порт.

Глава шестая

Работа продвигалась медленно: удалось обнаружить только призрак возможности, не больше, а Шилбан был в таком гадком настроении, что лишь ради судьбы всего состояния Лала да еще и угрозы со стороны Ворнета имело смысл его беспокоить.

Стоя на полуразрушенной веранде, Лал смотрел на город, потирая правую ладонь о бедро и хмуря брови. Завтра. Завтра он получит ответ на загадку о том, что же так хорошо сторожит сокровище Мордры Эль Теман. Не позже послезавтрашнего дня у него будет антидот, и плевать ему на настроение Шилбана! А еще через три дня он вместе с вазой уже улетит с планеты.

Лал кивнул и поймал себя на том, что продолжает тереть руку о бедро. Чтобы перестать, он сжал ее в кулак. Третий Полдень давно миновал, и темнота уютно опускалась на раскинувшийся внизу город. Он вдруг решил не возвращаться домой. Ему в любом случае надо будет прийти в библиотеку Шилбана рано утром, так что бессмысленно было добавлять к трудам этого дня еще и путь на противоположную окраину и в Нижний город.

Он осторожно прошел по веранде, перепрыгнул через рассыпающиеся ступени и спустился по склону к эскалатору, идущему в Верхний город.

* * *

Когда деловитый Фред убрал обеденную посуду, Лал откинулся на спинку стула, смакуя отличное бренди и лениво поглядывая на потоки людей в «Перекрестке». Среди игроков было немало туристов. Если бы он продолжал шарить по карманам, сегодняшний вечер был бы прибыльным. Эдрет когда-то допускал карманное воровство лишь как упражнение в разносторонности. Сам Эдрет и его ученик принадлежали к элите, кравшей произведения искусства и ценности куда более значительные, чем просто деньги и обычные ювелирные изделия.

Эдрет часто говаривал, что они пожинают славу и немалые деньги, но не упоминал о том, что и рискуют они гораздо сильнее. Обычный карманник мог отделаться штрафом или потерять год сознания в Синем Доме, пока его тело несло службу. А вот мастер-вор, в том маловероятном случае, если бы его взяли с поличным, лишился бы своего состояния, имени и почти наверняка — жизни, потому что на Хенроне не особенно увлекались исправлением личности: слишком велик был спрос на тела. И слишком выгодной была их поставка.

Увлекшись наблюдением за игрой, этих троих он заметил, лишь когда они подошли к нему вплотную: женщина в очень дорогих одеждах и двое мужчин — в жилетах, чтобы их оружие не оскорбляло взора. Однако присутствие оружия было столь же очевидно, сколь и отсутствие Фреда и вышибалы «Перекрестка».

Когда они подошли к его столику, Лал отставил бокал, встал и поклонился — низко и с глубоким уважением. Выпрямляясь, он успел поймать удивление, промелькнувшее в глазах женщины, улыбнулся и продемонстрировал ей пустые ладони в древнем жесте приветствия.

— Благородная дама, я удивлен и польщен вашим появлением.

Удивление исчезло. В аквамариновых глазах читалось внимание.

— Но вы сами его добились, — сказала она, и ее голос оказался под стать ее внешности — красивым, дорогим и очень, очень опасным.

Он изобразил изумление.

— Я? Как я мог этого добиться?

— Игнорируя мои послания и разоружая моих посланников. — Она подняла руку, сверкнув драгоценностями, и взмахнула ею. — Могу я сесть?

— Если вы этого желаете, — ответил Лал, хотя сам этого отнюдь не желал.

Оруженосец выдвинул ей стул, и Лал сел одновременно с ней, как то положено равному вождю. При этом он «не заметил», как второй телохранитель поднял руку к жилету.

— Могу я предложить вам бренди, благородная дама? — любезно осведомился он. — Или вина?

Она подняла палец, и ее спутник опустил руку. Она холодно улыбнулась Лалу.

— Бренди было бы неплохо. Спасибо.

Он, в свою очередь, поднял руку — и Фред возник как по волшебству, убрав полупустой стакан бренди и заменив его на два полных.

— Вы не ответили на мои обвинения, мастер сер Эдрет, — проговорила Саксони Белаконто, кладя унизанные кольцами руки ладонями на стол и устремляя на него свои манящие глаза.

Он смотрел на нее — и его собственные руки оставались спокойными и лежали на виду.

— А что мне следует отвечать, благородная дама? Ваши посланники приходили ко мне дважды. Каждый раз я дал им ответ, который им следовало вам передать. Если они этого не сделали, то я могу только посоветовать вам — со всей вежливостью — обратить внимание на качество ваших работников.

Он на секунду опустил глаза, а потом снова встретился с ней взглядом.

— Что до оружия вашей посланницы — она показалась мне слишком рьяной и нуждалась в уроке. Заметьте, что она вернулась к вам невредимой.

— Я это заметила, да. — Она взяла бокал и изящно его пригубила. — Мне было передано, что вы отказались от моего поручения.

— Это не было сформулировано настолько резко, миледи.

— Но суть вашего ответа была именно такой, — продолжала она, пристально на него глядя.

— Да, — согласился Лал, осторожно пробуя бренди.

— Мне было бы интересно узнать почему. — Она подняла руку, не давая ему ответить. — Возможно, вам не объяснили: я щедро плачу за услуги. Вы бы не обеднели, оказав мне содействие.

— Я никогда в этом не сомневался, — заверил он ее и тихо вздохнул. — Мой наставник завещал мне несколько жизненных правил, которые хорошо мне служат. За всеми стоит здравый смысл и опыт долгой и плодотворной жизни. Одно из правил заключается в том, чтобы не оказывать услуг.

Он невинно посмотрел ей в глаза.

— Мадам, я в отчаянии из-за того, что не могу оказать вам содействия. Я позволил себе напомнить вашему человеку, что на Хенроне есть несколько представителей моей профессии, а на Зелте — еще несколько. Нет основания думать, что они придерживаются тех же жизненных правил, что и я.

— Мне назвали вас как лучшего, — сказала Саксони Белаконто, — и задача, которую я имею в виду, окажется очень непростой даже для лучшего.

Она посмотрела на него. Он улыбнулся и покачал головой.

— Двести тысяч куа, — тихо проговорила она и поднесла рюмку к губам, чтобы отпить глоток.

Большие деньги — вдвое больше его ликвидных средств здесь, на Хенроне. Эта мысль его встревожила, хотя, конечно, Ворнет мог получить такую информацию из любого банка данных. И гораздо сильнее встревожило его то, что, похоже, она считала наличность его единственным активом.

— Хорошая плата даже за сложную услугу. Я сожалею…

— Четыреста тысяч куа.

— Госпожа, — сказал он как можно мягче, — нет такой суммы, которая могла бы купить мое содействие. Я принадлежу только себе, и мне никто другой не приказывает. Это меня очень устраивает. Я не хочу оскорблять ни вас, ни ваше руководство. Я просто хочу, чтобы мне предоставили жить так, как я считаю нужным.

— Понятно. — Она подняла рюмку и выпила еще. — Неплохо. Однако позвольте мне, мастер сер Эдрет, прислать вам образцы из моих погребов.

— Примите мою благодарность, сударыня, но — нет. Она вдруг рассмеялась — весело, словно обыкновенная девчонка, наклонилась через стол и взяла его за руку:

— Даже такой пустяк, как бутылка бренди! Ну что ж, сударь, как хотите.

Она встала — и он тоже. Она сделала знак своему телохранителю, а Лал поклонился.

— Приятного вам вечера, сударыня.

— И вам приятного вечера, мастер сер Эдрет, и спасибо за гостеприимство. Не сомневаюсь, что это не последняя наша беседа.

— Буду рад такой возможности, — вежливо солгал он. Она снова рассмеялась — и ушла.

Глава седьмая

Кровать чуть шевельнулась — и Лал проснулся, глядя сквозь полузакрытые веки, как номерная надевает халат и приглаживает волосы. Девушка была приятна на вид и знала свое дело, хотя он воспользовался ее умениями слишком механически, поскольку никак не мог отвлечься тревожными мыслями от Ворнета.

Приведя в порядок волосы, она проверила, правильно ли застегнут у нее халат. Лалу вдруг захотелось спросить ее имя и извиниться за невнимательное отношение, но она уже повернулась и выскользнула за дверь. Непонятный порыв угас, а тревоги вернулись.

Перевернувшись на спину, он стал смотреть в нежно окрашенный потолок, пытаясь привести в порядок мысли. Эдрет учил его, что только после логического анализа можно увидеть проблему в целом и тогда уже ее решать.

Первой его заботой был Ворнет. То, что Саксони Белаконто, самая влиятельная из руководителей секторов Ворнета, сама сочла нужным встретиться с простым вольным вором, было само по себе беспрецедентно. Ее положению больше соответствовала простая отправка полудюжины оруженосцев с приказом доставить его к ней. Вместо этого она пришла к нему, согласилась изображать равенство и пыталась убедить его ей служить. А какую плату она предложила и как быстро удвоила цену!

— Звезды и корабли, что ей может быть нужно?

На этот шепотом заданный вопрос потолок не ответил. Лал закрыл глаза. Что бы ей ни понадобилось, это не его дело, потому что он этого для нее красть не станет.

И все же — довольно открытая угроза, обещание новой встречи.

Он задумчиво оценил свое положение: у него нет родных, которых можно взять в заложники, после смерти Эдрета нет близких друзей. Конечно, Ворнет может заморозить его счета, но на Хенроне в банках лежит лишь малый процент его денег, а наличность легко можно возместить. У Саксони Белаконто не было рычагов, чтобы надавить на Лала сер Эдрета.

Кроме одного: самого Лала.

Он открыл глаза и уставился в потолок. Существуют препараты, существуют боль и болезни. У Ворнета есть специалисты по применению всех этих средств. Саксони Белаконто унизилась до просьбы из снисхождения к его мастерству и сама пришла его уговаривать. Следующим шагом обязательно станет сила: то, чего желает эта женщина, она получает. В этом сомневаться не приходилось.

Он задышал чуть резче от некоторого стеснения в груди, встал и пошел в душ, чтобы освежить голову. Он пытался просчитать шаги и прикинуть последовательность событий. Дело было в том, что ему по-прежнему был нужен Шилбан и его удивительная библиотека — из-за чего он и выбрал Хенрон базой.

Рассеянно смывая мыло с бледно-золотых волос, он решил, что Ворнет даст ему день, чтобы еще раз обдумать услышанное вчера вечером. Этот день он проведет с Шилбаном, приобретя знания, необходимые для победы над демоном из вазы Эль Теман. Ночью он освободит вазу и завтра утром на рассвете будет ждать капитана Скотта и «Дротик».

Корабль послужит убежищем, в которое не смогут проникнуть даже люди Ворнета. Возможно, ему даже удастся убедить Скотта в целесообразности срочного отлета, хотя на это он не особо рассчитывал.

Душ переключился на холодную воду. Лал резко вздохнул. Поскорее бы увидеть эту чертовски наглую морду Линзера Скотта.

— Все по порядку, — строго сказал он себе, когда душ выключился и начала работать сушилка. — Мудрость может потребовать отступления, но отступать следует дисциплинированно и шаг за шагом.

Глава восьмая

Неужели он вообще не вернется домой?

Корбиньи в стенной нише пошевелилась, проделала комплекс Хемвиля для разминки затекших мышц и в восьмой раз задумалась, не покинуть ли этот пост напротив дома Анджелалти и не поискать ли его в Верхнем городе.

Как и в семи предыдущих случаях, она решила остаться на месте. Время было очень позднее — до Первой Вахты, которую планетники называли Первой Зарей, оставался всего час. Наверняка он как раз сейчас спускается с внешней дороги и еще через мгновение покажется из-за угла.

Но мгновение прошло — и еще несколько мгновений, а он все не шел.

Чтобы чем-то занять время, она начала продумывать, что можно ему сказать. Конечно, он бесил ее своим упрямством и — она призналась себе в этом — ужасал возгласом «Будь проклят твой Корабль!», достойным невежественного планетника. Однако в его поступках присутствовала некая справедливость, если только попытаться встать на его точку зрения. Его продали, и вор-планетник его тоже сделал вором. Он знал, что Корабль и Экипаж его бросили. Он становится взрослым, наконец принадлежит только себе — и тут появляется Корбиньи Фазтерот. А у нее голова настолько полна Завтрашней Записью и нуждами Корабля, что она даже не дает себе труда говорить от души, как положено между родичами, не рассказывает ему, как по нему скучали, как о нем горевали и как его разыскивали.

Здесь ее мысли смешались, потому что на самом деле она едва помнила его: низкорослый мальчишка, почему-то донельзя неуклюжий, в полутемных коридорах и трубопроводах, где на борту «Зеленодола» играли дети, но при этом очень веселый и смешливый.

Этот смех хорошо ей запомнился, и потому его нынешние вспышки гнева ощущались особенно остро. Стоя в нише, она кивнула сама себе и приняла решение на этот раз действовать осторожно и проявить снисхождение к его душевным ранам.

Она замерла, снова уловив едва слышный скрип башмака по камням тротуара.

«Наконец-то!» — подумала она, подалась вперед — и замерла, надеясь, что планетники с их слабыми глазами ее не заметят, хотя ее волосы должны были сиять в темноте, словно огонь маяка — даже для них.

Потому что это был не Анджелалти, а двое неизвестных — мужчина и женщина, коренастые (что для планетников не редкость). Они шли крадучись, явно намереваясь сделать нечто такое, чего делать не следует.

Они прошли, даже не глянув в сторону, и она отступила глубже в тень, глазами следя их путь.

Они направились прямо к двери Анджелалти, будто имели на то право. Женщина наклонилась. В руке у нее был прибор, светивший так ярко, что Корбиньи содрогнулась даже на таком расстоянии и прищурилась, вглядываясь в эти многоцветные грани. Мужчина что-то буркнул, поводил у двери какой-то машинкой потемнее — и дверь распахнулась.

Корбиньи секунду стояла в нерешительности. А потом бесшумно, как тень, со всей незаметностью Разведчика Планет и Искателя, скользнула через двор и прошла следом за ними в дом.

— Смотри, как летят! — прошипела Реми, отскакивая назад. Вольтметр зашипел, заискрил и сгорел.

Она смахнула на пол горсть электронных пауков и засмеялась, глядя на их попытки спрятаться, потом стала давить их каблуком. Шел систематично разбивал приборы, а Реми оставила раздавленных паучков и принялась выдергивать провода и срывать со стены индикаторы и циферблаты.

Что-то хрупкое она швырнула на пол и раскрошила на мелкие кусочки, упиваясь разрушением.

Женщина бросилась на нее так стремительно, что Реми не успела вскрикнуть. Ей припечатали голову к стене и жестко ударили локтем по горлу. Толстая одежда спасла Реми жизнь, но удар был настолько силен, что она рухнула на колени, давясь и задыхаясь.

Когда она ощупью вернула на глаза инфракрасные очки, Шел уже замахивался на женщину своим ломиком — двумя руками и так быстро, что слышен был свист рассекаемого воздуха. Она успела подумать, в какую красивую кашу превратится голова этой стервы…

Но этой головы не оказалось там, где она была всего мгновение назад. Женщина сделала сальто назад, приземлилась на руки, и ноги в сапогах космолетчика оказались на уровне лица Шела.

Он успел пригнуться, подставить под удар ломик — и лишился его, потому что женщина каким-то невероятным приемом извернулась и ударила ногами сбоку. А в следующую секунду она уже снова стояла на ногах, с клинком в руке и в стойке. Видно было, что ножевой бой она знает.

Шел нырнул, Реми вскрикнула и метнулась всем телом, метя женщине под колени.

Корбиньи подпрыгнула, извернулась в прыжке — неприятно медленно при таком тяготении, хотя само движение было ей знакомо как звук собственного сердца, — пришла на руки на пол и выпрямилась с ломиком в одной руке и ножом в другой.

Мужчина нерешительно остановился. Женщина судорожно облизнула губы.

Корбиньи ухмыльнулась, поманила их ножом, взвесила на руке ломик:

— Да неужто вам, планетникам, умирать не хочется?

— Послушайте… — начал было мужчина, но Корбиньи уже перестала улыбаться, рассекла воздух ломиком и заорала со всей властностью рожденной быть Первой:

— Вы, тараканы разномастные! Как вы смеете врываться в дом моего кузена и уничтожать его работу? За одно это вы заслуживаете смерти! Но я пожалею вас, глупцов. — Она сделала паузу, набрала полную грудь воздуха и взревела: — ВОН ОТСЮДА!

И они бросились прочь, спотыкаясь на бегу, словно их очки ночного видения мало помогали в приятном сумраке дома Анджелалти. Слышно было, как они выбрались из дома. Корбиньи неслышно подошла к двери, как раз успев увидеть, как оба непрошеных гостя сворачивают за угол на главную улицу.

Корбиньи покачала головой.

— Значит, кузен, — прошептала она в светлеющем полумраке, — были у тебя причины сегодня не возвращаться.

Она спрятала нож и вышла на улицу, позаботившись запереть за собой дверь. Морща лоб, она вспомнила его привычки и любимые места, вышла во двор, на улицу и через Нижний город пошла в Верхний его искать.

Глава девятая

Если верить пыльному справочнику черной магии, найденному на нижней полке с плесневеющими переплетенными книгами, его звали Сариалдан, и он был демоном невероятной мощи, не подчинявшимся ни одному известному заговору или защитному амулету.

Шилбан, которого удалось поймать в самом верхнем кабинете, недовольно воззрился на страницу, подсунутую ему под нос, а потом резко наставил тот же нос на Лала.

— Во что ты на этот раз влез? Лал ухмыльнулся:

— Я мог бы оказать тебе плохую услугу и ответить.

— Вряд ли стал бы, — фыркнул ученый и покачал иссохшей от старости головой. — А с Камнем Страха дурака валять не стоит, молодой человек. Отыщи себе другую игрушку, побезопаснее.

— Но он сам меня нашел, — пробормотал Лал, ненадежно пристроив книгу на заваленный бумагами и книгами стол и сам пристраиваясь боком на подоконник. — Чуть не стоил мне жизни — и сорвал дело. А если все начнут привозить Камни Страха, чтобы охранять свое имущество? Я вообще без работы останусь!

— Другую найдешь, — буркнул старик, перекладывая справочник себе на колени и хмуро разглядывая выпадающую страницу. — Такую же сумасшедшую, как эта.

Он вздохнул.

— Можешь не беспокоиться. Мало кто способен находиться с этой штукой в одной комнате. Еще меньше тех, кто может взять ее в руки. Нет причины думать, что люди бросят славные и уютные электронные системы защиты и сменят их на нечто столь рискованное, как Камень Страха.

Шилбан бережно перевернул страницу.

— В книге сказано, что антидота не существует, — пробормотал Лал, опасаясь, как бы старый ученый не увлекся чтением этого тома. — Но ты только что сказал, что есть люди с пониженной чувствительностью. Такие, что даже могут держать этот камень в руках?

— Ну, есть и такие. Отчего бы не быть? — буркнул недовольно Шилбан.

— Потому что когда его в руки берешь, голова отваливается! — огрызнулся Лал.

Шилбан скрипуче захихикал:

— Ага, не любит юный мастер проигрывать! Но видишь ли, в чем дело: есть большие трусы, а есть такие, которым чувство страха неведомо. Сариалдан не живой, это просто глупый передатчик. Он просто передает страх, мальчик мой. Всего лишь страх.

Шилбан захлопнул фолиант и водрузил его на стопку разнокалиберных томов.

— Всего лишь страх. — Лал расширил глаза, соскользнул на пол и выудил из кармана золотой круг. — Шилбан!

Старик, уже успевший погрузиться в свою книгу, поднял голову, без всякого любопытства глянул на золотой круг. Лал взял его руку и вложил в нее монету:

— Это тебе. И спасибо тебе за помощь, ученый.

— Не за что, мальчик, не за что, — пробормотал старик, машинально сжимая монету в пальцах. — Увидимся еще когда-нибудь.

Он снова склонился над книгой.

— Может быть, — сказал Лал, хоть и был уверен, что ученый уже не слышит. — Но вряд ли, боюсь.

Тихо, словно его шаги могли нарушить сосредоточенность старого ученого, Лал вышел из кабинета и тенью спyстился по лестнице.

Всего лишь страх.

Он шел по гниющим улицам Старого города, сражаясь с собственными мыслями, приводя их в порядок.

Сариалдан передает страх. Чтобы с ним справиться, нужно только прямо назвать себе, чего ты боишься, и вспомнить, что сами по себе эти страхи не убивают.

Он свернул за угол, перейдя из тени на свет. Глаза мгновенно перестроились, сохраняя остроту зрения.

Он боится… Он боится… чего?

Смерти, конечно. Бездыханности в легких, незрячести в глазах, вечного отсутствия сознания — или осознания собственной смерти, столь же ужасного и столь же необоримого. Правда, здесь, на Хенроне, Синий Дом поставляет для умирающих тела. За определенную цену.

Лал остановился, глядя невидящими глазами в дальний конец замусоренного сквера.

Он боится Синего Дома.

Потерять свою жизнь в Синем Доме, чтобы твое тело служило другому… Он задрожал, несмотря на теплые лучи солнца. И содрогнулся еще раз, когда пришла следующая мысль.

Потерять сознание — и очнуться в другом теле. Смотреть из-за лица, мимика которого тебе незнакома, стать безвозвратно пленником чужого сердцебиения, снова учиться ходить, бегать, есть, говорить…

У него похолодели пальцы, участилось дыхание, лоб покрылся испариной. Он заставил себя рассмеяться и встряхнулся, решительно свернув в переулок. Эдрет когда-то говорил ему, что самое ценное качество (и оно же самый страшный враг) мастера-вора — это яркость его воображения.

Всего лишь страх.

Позади послышался шорох — Лал обернулся. Страх мгновенно сменился смертельным спокойствием, сорл-клинок скользнул в руку, тело пригнулось в стойке.

На двойном расстоянии вытянутой руки стояла Корбиньи, согнув спину в полупоклоне, держа руки ладонями вверх, и смотрела ему под ноги.

Он опустил взгляд, увидел растерзанные останки своего паука — и рядом с ним ее клинок в ножнах.

Он поднял глаза — и его лицо было холодным, рука твердо держала нож. Корбиньи понравилась скорость, с которой он принял боевую стойку, понравилась беззвучная плавность его движений.

В гораздо меньшей степени понравилось ей выражение его лица — словно крошечный робот, которого она положила к его ногам, был ему родней, словно ее нож, предложенный добровольно, не имел для него совершенно никакой ценности. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза.

Глаза у членов Экипажа были черными или, реже, янтарными. У Анджелалти глаза были голубые, и этот цвет придавал им еще большую холодность. Корбиньи уже показалось, что она сделала ошибку в расчетах и что он даже не позволит ей…

— Пять Слов! — отрезал он, и она вздохнула.

Значит, милосердие; хотя и слабое, поскольку Капитан мог даровать Члену Экипажа Пять, Десять или Двадцать Слов для официального оправдания перед вынесением приговора.

И все же пять слов лучше, чем ни одного. Корбиньи опустилась на одно колено, как полагается просителю, и подняла свое лицо вверх.

— Взломщики, — твердо произнесла она. — Избавилась от них.

Ей даже показалось, что в этих холодных глазах пробежала тень улыбки. По крайней мере клинок исчез, и он выпрямился.

— Подробности.

Она пожала плечами и встала.

— Два человека — мужчина и женщина — пришли во двор твоего дома в час перед самой Первой Зарей. Они применили к двери какой-то прибор, вошли и начали разрушать. — Она повела рукой в сторону разбитого робота. — Они начали с твоей мастерской.

— Так. — Глаза стали гораздо менее холодными, но еще не теплыми. — Ты сказала — избавилась. Убила?

— Нет, Анджелалти. Я не знала, кто они. Я не знаю законов планетников. Я их напугала и прогнала, а потом заперла дверь и пошла искать тебя с известием.

— Заперла дверь…

Он наклонился и бережно поднял сломанного паука. Уже потом, словно спохватившись, взял ее нож и протянул его ей рукоятью вперед.

Она приняла его с легким поклоном.

— Приношу благодарность.

— Это я приношу тебе благодарность, — сказал он рассеянно. Все его внимание сосредоточилось на лежащем в руке предмете.

Она посмотрела на него пристальным и долгим взглядом.

— Ты знаешь, кто это сделал.

Она была уверена, что он знает, а почему уверена — не знала сама.

— Да… — Он говорил все еще рассеянно, словно отвечая не ее голосу, а каким-то своим мыслям. А потом он вдруг встряхнулся, пристально посмотрел на нее и повторил уже совершенно твердо: — Да.

— Но если от них будет меньше хлопот от мертвых, отчего же не даровать им смерть? — Она улыбнулась. — Вдвоем это нам нетрудно будет, кузен.

Она стояла перед ним, гибкая и по-волчьи хищная, и яркий свет Первого Полудня превращал ее волосы в ореол. Глаза под дугами бровей были огромными и черными. Привлекательная и способная молодая женщина, целеустремленная и смертельно опасная, как все члены Экипажа.

— Корбиньи… — начал было он и запнулся от внезапного ощущения, будто он только сейчас впервые ее увидел, и в тот же миг он понял, что вот сейчас назвал по имени человека, такого же реального и живого, как и он сам.

— Корбиньи, ты в этом участвовать не будешь, — договорил он.

На этот раз он замолчал, потому что она засмеялась.

— Анджелалти, я уже участвую. Разве я не прогнала их и не грозила им увечьями?

Он покачал головой.

— Эти люди — просто наемники, руки и мускулы высокопоставленной и влиятельной дамы. Сами по себе они никто — если не считать того, что отрезать руки этой дамы — значит совершать серьезную ошибку.

Корбиньи наклонила голову:

— У тебя вражда с этим другим Капитаном, Анджелалти? Если так, то тебе нужны мои услуги, потому что у тебя ведь нет наемников, которых можно было бы отправить в ее дом для взыскания должной платы?

— Я не капитан, девочка — я вор! А Саксони Белаконто — глава Ворнета. Неравное состязание, могу тебя заверить. — Он прочел на ее лице недоумение и ответил на него: — Эта дама желает, чтобы я для нее кое-что украл. Срочно.

— И она отправила людей сломать твои инструменты и разорить твой дом, чтобы тебя убедить? — Она покачала головой в откровенном недоумении. — Она — сумасшедшая, Анджелалти. С ней не следует иметь дела.

Впервые она услышала его смех — но он оказался резким и горьким.

— Сначала она пробовала более мягкие способы убеждения, и я ей отказал. Теперь она хочет напомнить мне о своей силе. — Его плечи внезапно ссутулились, и пальцы крепко сомкнулись вокруг сломанного паучка. — Я думал, у меня остался день…

— День? — Корбиньи посмотрела на небо, вычислила положение солнца по времени Корабля и снова покачала головой. — Ты и с кометами играешь в кости?

На этот раз смех был мягче.

— Не суди меня слишком строго. Со смерти моего хозяина не прошло и двух лет, так что у меня нет желания продать себя другому.

— В этом случае, кузен, тебе следует уйти с дороги этой обезумевшей. Мой корабль ждет — мы можем взлететь в течение часа.

Слишком большая ставка — и слишком неловко сделана. Корбиньи мысленно выругала себя: его непринужденность испарилась, глаза стали холоднее.

— У меня есть собственные ресурсы, спасибо. — Он помедлил — и чуть-чуть смягчился. — Я очень тебе обязан за спасение моего дома и за принесенное предостережение. Я плачу тебе тем же: иди к своему кораблю и улетай отсюда. Взлети в ближайший час.

— Анджелалти…

— Корбиньи! — перебил он ее, шагнул вперед, положил руку ей на плечо и посмотрел прямо в глаза. — Корбиньи, Ворнет — это слишком мощный противник, даже для тебя, и сражение с ним не принесет чести. Капитан, которого ты прилетела искать, умер двадцать стандартных лет назад. Ты оказала услугу Лалу сер Эдрету. Он вор, но по-своему порядочен. Прими благодарность за услугу и уходи от опасности. — Пальцы у нее на плече сжались — и исчезли. — Сделай это.

Она замялась, прикоснулась к его рукаву.

— Хотя бы твой поцелуй.

Голубые глаза заледенели, властный голос превратился почти в крик:

— Я не твой капитан!

— Мы родня! — настаивала она и осмелилась податься чуть ближе. — И потом, я нахожу тебя привлекательным. Какой вред от поцелуя?

Но он попятился, качая головой, так что этот ход тоже оказался неудачным. Хотя, глядя ему в след, она пыталась понять, была ли ее просьба вообще ходом в игре.

Глава десятая

«ЗАДЕРЖАН, — гласила грамма. — ОБЕД С ТАНЦАМИ НА ТОЙ НЕДЕЛЕ? Л.С.».

Получалось, что он напрасно ходил на лучестанцию. Он смял грамму и бросил ее в мусороприемник. Если Линзер и «Дротик» «задержаны» до следующей недели, то Лал сер Эдрет не знал такой силы, которая привела бы их в порт хотя бы на мгновение раньше.

Беглый взгляд на табло расписания подтвердил уже известное: «Леди Ро» стартовала утром, других кораблей, где он пользовался авторитетом, в порту сейчас не было. От нечего делать он стал прикидывать, какой корабль принадлежит Корбиньи, но решительно оборвал эти размышления.

Он вышел в прохладные сумерки Третьего Полудня и наполнил грудь влажным воздухом.

— Проклятие!

Ну что ж — Линзер уже один раз задержался с прилетом, как оказалось, по вполне уважительной причине. И не его вина, что задержка привела к гибели Эдрета. Теперь подмастерье Эдрета должен позаботиться о том, чтобы самому не погибнуть из-за этой новой задержки.

Очевидно было, что возвращаться домой неразумно, хоть и жаль было бросать паучков. Но пара их всегда лежа

ла у него в кармане, а новые инструменты можно легко раздобыть. Было бы глупо и снимать деньги со счета, хотя кошелек был тревожно тощим.

Итак, первым делом — деньги. Вторым — место, где можно пожить несколько дней. Третьим — чем-то занять время до прилета «Дротика»: еще одна попытка взять вазу Мордры Эль Теман. Да, и стоит сказать словечко Шилбану, чтобы поостерегся Ворнета.

— Кто, говоришь, там был?

Под презрительно-гневным взглядом Саксони Белаконто Шел съежился чуть ли не вдвое. Стоявший у двери Вилар ухмылялся и любовался задницей Саксони. Очень недурная была задница, и в постели весьма горячая.

— Так это… женщина какая-то, госпожа Белаконто, — говорила Реми, очень взволнованная. — Слегка похожая на этого вора: светлые волосы торчком по всей голове, а глаза как… как…

Она замялась, не находя сравнения, и рассказ подхватил Шел:

— Как у кошки. Глаза у нее светились в темноте.

— Вы, кретины, — процедила Саксони с изумившей Вилара сдержанностью, — хотите, чтобы я поверила, будто Лал сер Эдрет, который никогда даже птичку в доме не заводил, держит вооруженную ножом шлюху…

— Кузину, — поправил ее Шел. Саксони опасно прищурилась:

— Как ты сказал?

— Назвалась его кузиной, — пояснил Шел и повернулся к своей напарнице. — Помнишь, Рем: назвала нас тараканами и пожелала узнать, что мы себе думаем, что врываемся в дом к ее кузену и ломаем его имущество.

— Точно, — кивнула Реми. — Вот мне и показалось, что она на него похожа.

— И еще она явно разбирается в людях, — добавил Вилар будто про себя.

Взгляд Саксони бегло царапнул по его лицу и тут же вернулся к незадачливым взломщикам.

— Вы ее узнаете, если снова увидите — эту кузину?

— Да, госпожа Белаконто, — ответила Реми с нехарактерным отсутствием энтузиазма.

Вилар нахмурился: Реми всегда была рада заварушкам. Похоже, шлюха с ножом произвела на нее впечатление.

— Я ее узнаю, — сказал Шел, полностью в своем стиле. Спросили — ответил, а думать — не его работа.

Саксони кивнула, подошла к окну и стала глядеть на улицу — очевидно, обдумывая сведения об этой невесть откуда взявшейся кузине. Наконец-то нашлось, за что зацепить этого вора, а то уже казалось, что он гладкий, как бронестекло.

— Вилар!

Он выпрямился и едва слышно прищелкнул каблуками:

— Да, госпожа Белаконто?

— Доставь ее сюда. — Она повернулась от окна и махнула рукой на незадачливую пару. — Возьми этих двоих и вообще столько людей, сколько тебе нужно. Из любого подразделения. Но мне нужна эта женщина, и нужна немедленно. — Она улыбнулась, и Вилар почувствовал, как у него холодок пробежал по позвоночнику. — Подумать только: у Лала сер Эдрета есть кузина!

Она потеряла его в Верхнем городе в толпе планетников и пошла в парк посидеть на солнышке и все обдумать.

Корбиньи любила парки. А этот, с плещущим и сверкающим фонтаном, в окружении заросших сорняками цветов, напомнил ей Оранжерею, которая дала имя «Зеленодолу». Она устроилась на спинке скамейки, поставила ноги на сиденье и вздохнула.

— Ну, ты и дала маху! — проворчала она себе под нос, бросая в фонтан кусочек кварца.

Хотя надо быть к себе справедливой: ничего другого она и не могла делать. Честь не позволяла ей стоять в стороне и смотреть, как хулиганы-планетники громят жилище Члена Экипажа. А то, что они посмели применить свое разрушительное искусство к личному жилищу Капитана…

Она снова вздохнула и гневно бросила в струю еще один камешек.

— Не то чтобы он вел себя как Капитан…

Но он — человек Корабля, плоть от плоти и кровь от крови, и его упрямство и независимость, которые сейчас вызывали у нее такую досаду, подтверждали его родство убедительнее любой генной карты.

Порыв ветерка бросил ей в лицо брызги фонтана, она подняла руку отвести волосы с лица. Они чересчур отросли — почти на четыре ее пальца. Анджелалти носил волосы по-планетному — до плеч, и перевязывал лентой, что показалось ей привлекательным. До сих пор она стриглась почти наголо, как принято в Экипаже.

Она резко встала, бросив остальные обломки кварца сверкающей горстью. Вечно все сводится к одному! Экипаж и Анджелалти. Анджелалти и Экипаж. Он постоянно отрицает свое родство, пытался ее прогнать — даже сейчас он ее отослал, хотя врагов им следовало бы встретить плечом к плечу.

Он проклял Корабль!

И все же… Завтрашняя Запись. Корбиньи сама видела ее, сделанную на настоящей бумаге. Древние следы чернил поблекли, но по-прежнему легко читались. Она была свидетельницей казни Индемиона Кристефиона, хотя смерть Капитана положено было видеть не всякому. Она искала имя и пророчество через года и бесчисленные обманы — и достигла цели.

И обнаружила, что ее цель — привлекательный молодой человек, в котором нет ничего богоподобного и которого интересуют только его собственные дела.

Ах, если бы только Завтрашняя Запись говорила более конкретно! Но она знала только, что сын Капитана, Умершего Безвременно, спасет Корабль от какой-то страшной опасности — приведет его к безопасности и великому будущему.

Не очень заманчивое предложение — даже для того, кто был воспитан планетниками и бит жизнью.

Корбиньи встряхнулась, быстро пошла по парку. На краю травяного ковра она остановилась под палящим солнцем и засмотрелась на играющих детей. Взлетал и падал мяч, бегали и кричали дети.

Она передернула плечами, вспомнив деформированное тельце, грустное сочувствие Медика, дававшего ей объяснения, пока родовой наркотик немного притуплял боль: «Он слишком деформирован, чтобы жить. Это — милосердие. Он будет отправлен в путь со всей честью, какая подобает Члену Экипажа».

Мяч вырвался из группы игроков и неровно запрыгал по траве, преследуемый одной крошечной персоной. Корбиньи перехватила мяч и с улыбкой подняла его вверх. Девочка приостановилась, серьезно глядя во все глаза, потом ее лицо прояснилось, она улыбнулась и бросилась вперед, чтобы выхватить мяч.

— Спасибо, сударыня! — крикнула она, уже спеша к своим друзьям.

— Всегда пожалуйста, дитя, — тихо отозвалась Корбиньи и покачала головой. — Вот если бы Анджелалти было так же легко завоевать!

Он шел в плотной толпе Третьего Вечера, вылощенный до предела, гладкие светлые волосы стянуты сзади лентой под цвет его синих глаз и блузона с широкими рукавами.

Драгоценные камни мерцали у него на пальцах, на запястьях и у шеи; их было достаточно, чтобы отметить его как человека состоятельного, но не настолько много, чтобы привлечь взгляды и внимание любопытных.

Он кружил по толпе, время от времени выходя из нее, чтобы сделать ставку в казино или выпить вина в баре. Тот, кто обратил бы внимание на его тягу к людным местам, заметил бы и его молодость, отнеся пристрастие к толкотне на счет юной жажды приключений.

Со временем это кружение вывело его к менее популярным и людным увеселительным заведениям, и он свернул в какой-то проулок, не отставая от собственной темной тени. В конце концов он подошел к сумрачному дверному проему и на секунду приостановился, чтобы осмотреться и прислушаться.

Тишина. Пустота со всех сторон. Он приложил ладонь к двери — и почти мгновенно был впущен.

Час спустя служащая последнего отеля на пути от Верхнего города до Старого подняла взгляд от своей конторки и нахмурилась.

— Что вам?

Молодой человек виновато улыбнулся и провел узкими руками без колец по поблекшей и аккуратно залатанной коричневой рубашке.

— Мне нужен номер — на две ночи, — смиренно сказал он. — Это можно?

Брови служащей нахмурились сильнее, хотя на самом деле хмуриться было не на что: юноша потрепанный, но несомненно респектабельный. Светлые волосы аккуратно стянуты сзади разлохматившейся голубой лентой, ботинки скучают по ваксе.

— Деньги вперед, наличными, — сказала она. — Нужны две ночи — платишь за две ночи. Если заплатил за две ночи, а потребовалась только одна, деньги не возвращаются. Понятно?

— Понятно, — ответил он и неуверенно шагнул ближе. — У вас есть номер?

Она пристально на него посмотрела:

— Для тебя одного?

— Для меня одного, госпожа, — серьезно ответил он, заставив ее фыркнуть.

— Ну, ладно. Один куа за обе ночи.

Он вытащил монету из тощего и очень потертого кожаного кошелька и выложил ее на конторку, хотя его пальцы явно попытались задержаться. Служащей очень хорошо была знакома такая манера поведения. Она вздохнула, и лоб ее разгладился.

— Как тебя зовут?

— Мел Борионда. Она ввела эти сведения.

— Адрес?

Вид у него сделался недоуменный и чуть смущенный, и она снова вздохнула, ввела ответ: «Приезжий», подняла сетку и вручила ему карточку.

— Третий этаж, номер шестнадцатый. Лифт сломан, но лестница прямо рядом с ним. Вводи карточку в паз красной стороной вверх, чтобы войти, и желтой стороной вверх — чтобы запереться. Нельзя приводить гостей, держать в номере продукты, иметь домашних животных. Все понятно?

— Да, госпожа. — Он взял карточку у нее из руки и поклонился — слабо и напряженно, словно такой знак вежливости был для него непривычным.

Служащая слабо улыбнулась.

— Мы на краю Старого города, — сказала она ему, хотя обычно не давала себе труда предупреждать постояльцев, — и это не слишком хорошее соседство. Лучше отложи свои дела до Первой Зари.

Он снова поклонился, все так же напряженно, и подверг карточку сосредоточенному осмотру.

— Красная, чтобы открыть, желтая — запереть.

— Верно.

— Тогда доброй ночи, госпожа.

И он ушел, постукивая каблуками по цементному полу.

Его не оказалось в «Перекрестке Кайджи». Его не оказалось в «Таверне Милбруна». Его не оказалось в «Трех одинаковых».

«Лавка древностей» была забита до отказа, на входе сидел пожилой человек с голодным взглядом. За пять куа она купила возможность заглянуть в регистрационную книгу — Анджелалти внутри не оказалось.

Она методично обходила места, где он регулярно бывал, и наконец оказалась на краю Верхнего города, где остановилась, глядя вниз на редкие огни. Мимо нетвердой походкой прошли мужчина и женщина, обхватив друг друга за талию. Корбиньи напряглась, когда мужчина толкнул ее руку — но ощутила запах спиртного в его дыхании и дала им пройти, ничего не сказав.

Он мог вернуться домой. В конце концов, он был из Капитанского рода, и простой здравый смысл был лишь одним из факторов, которые он принимал в расчет. А что, если он захочет заманить этого другого Капитана в ловушку? А что, если он захочет показать ей, что не считает нужным обращать внимание на ее демонстрацию силы? Заставить ее заново оценить ее позицию? Разве Анджелалти не следует вести себя так, словно за ним стоит весь Экипаж, чтобы Капитану-противнику захотелось задуматься, заново оценить положение — и, возможно, отступить?

Такие вещи не исключались. В программу обучения Корбиньи входило знакомство с Вахтенными журналами — и ей представлялось, что часто борьба между выдающимися Капитанами прошлого была игрой фантазий и нервов, и тот Капитан, чьи нервы сдавали первыми, принимал условия второго.

Учитывая эти воспоминания, Корбиньи признала, что Анджелалти вполне мог вернуться домой. Ей оставалось только определить, как она лучше послужит ему в этой игре.

«Будь я на месте другого Капитана, — размышляла она, упираясь локтями в парапет и хмурясь на лежащий внизу город, — и считай я, что мой враг один, я могла бы рискнуть и устроить ловушку. Слишком мала вероятность, чтобы слова Капитана дожидалась сотня вооруженных помощников. Да, — решила она, вспомнив образ действий подчиненных Капитана-противника. — Да, я вполне могла бы рискнуть. И постараться его раздавить».

Ей вдруг показалось, что рука обхватила ее грудную клетку, стиснув сердце и легкие, так что сердце начало колотиться, а легким трудно было дышать. Корбиньи выпрямилась и облизнула губы, вспомнив выражение лица Индемиона Кристефиона, когда он принял Нож из руки Старпома. С каким гордым и нераскаявшимся взглядом он повернул его для удара! Он был так полон жизни, что, казалось, никогда не умрет.

Но он умер — всего через несколько секунд, от своей руки и Ножа, как положено умирать даже преступному Капитану. И благодаря этому он воссоединился с Экипажем и был похоронен с честью.

Не оставляло сомнений, что Анджелалти пошел домой — слишком гордый, чтобы принять помощь кузины. И он попытается применить какую-то безумную уловку против Капитана, которая включает в свой экипаж преступников и разрушителей.

Она решительно пошла к эскалатору, бормоча себе под нос проклятия — и не услышала у себя за спиной шагов, пока не оказалась на половине дороги к улице.

Она пошла медленнее — и шаги у нее за спиной тоже замедлились. Она прибавила шагу — и они стали быстрее.

Корбиньи снова выругалась — а потом вдруг ухмыльнулась. Если это грабители, решившие напасть на нее на улице, то их ожидает сюрприз. Плохо освещенная улица была ей на руку, а ее владение сорл-клинком стало легендой даже среди опаснейших бойцов Экипажа. Задержка ее раздражала, конечно, но обещала оказаться недолгой.

Придя к такому решению, она прыгнула вперед, пробежала последние несколько метров до окончания эскалатора, нырнула в темноту и с обнаженным клинком повернулась навстречу тем двоим, которые шумно гнались за ней.

Женщина оказалась знакомой — одной из разрушителей, которых она изгнала из дома Анджелалти, — и представляла собой не слишком большую опасность. А вот ее сегодняшний напарник — совсем другое дело. Поджарый, гибкий и осмотрительный, он встал в боевую стойку, готовый броситься в атаку, но пока ничего не предпринимал. Корбиньи отступила на шаг, не выпуская его из виду. На этого человека, который явно знает свое дело не хуже ее самой, бросаться с налету не следовало. Она еще раз выругалась про себя из-за задержки, потом сосредоточилась на том, что сейчас происходило.

— Мы не сделаем вам ничего плохого, — неожиданно сказал мужчина, и Корбиньи осклабилась, поигрывая ножом.

Он дернул головой — сокращенный жест отрицания.

— Вас хочет видеть Саксони Белаконто. Ничего…

— Саксони Белаконто может проваливать ко всем чертям, — перебила его Корбиньи, — независимо от того, решите вы драться или подожмете хвосты и уползете лизать ей сапоги.

Тут женщина взревела и дернулась было вперед, но остановилась от одного взгляда Корбиньи. Мужчина усмехнулся, но не стал ни приближаться, ни отступать.

— Маленькая светская беседа, барышня, — начал он ее уговаривать, однако она по-прежнему не считала его трусом. — Незачем тут кровь проливать. Уберите нож, пройдите с нами, и…

И тут она услышала то, что было причиной его разговорчивости: шаги. Еще двое подкрадывались справа и один — слева. Корбиньи подпрыгнула, нанесла скользящий удар ногой по голове женщины, приземлилась в перекат и вскочила, выставив нож вперед и метя мужчине в шею.

Он успел отскочить, хотя ее клинок пустил кровь из неосторожно выставленного предплечья. Поворачивая обратно, он резко выбросил ногу, а в руке у него блеснул нож. На тонкости времени не было, невозможно было соблюсти все нюансы благородного боя, поскольку к ним стремительно приближались его сообщники. Корбиньи сделала обманный выпад, извернулась, поскользнулась — и сделала бросок, как только он подался вперед, чтобы воспользоваться представившимся преимуществом. Ее нож вонзился ему в горло.

Женщина, которую она оглушила, издала пронзительный крик, полный чистой ненависти. Корбиньи рывком высвободила нож, выхватила второй из обмякших пальцев противника, повернула и метнула, вонзив острие в грудь женщины, бежавшей к эскалатору.

Сзади слышались крики и топот, свист чего-то брошенного и не долетевшего до цели. Корбиньи побежала к повороту пандуса, подняла взгляд — и увидела, что у входа стоит ее рок, держа в руке трубку.

Она на секунду замерла, вскрикнула от резкой боли, когда что-то вонзилось ей глубоко в икру, вытащила стрелку и обернулась с ножом и стрелкой наготове. Глаза ее горели жаждой убийства.

Первый, не колеблясь, вступил в бой, второй остался в резерве, страхуя третьего, подбегающего сзади, а стрелок с трубкой побежал вниз, чтобы тоже принять участие.

Но у нападавших все это заняло больше времени и обошлось им дороже, чем они рассчитывали. К концу схватки Шел свалился с кинжалом в глазнице, а Крис, вопя, бил и бил с размаху своей трубкой, хотя Корбиньи уже лежала у схода с эскалатора в скользкой красной луже.

Глава одиннадцатая

В Старом городе шел дождь.

Бедно одетый молодой человек в коричневой рубахе поднял голову, подставляя дождю уши и волосы, и чуть было не рассмеялся, вспомнив, как это было в первый раз. Он закричал тогда Эдрету, чтобы выключил поливалку, а учитель захохотал. А потом дал ему книги и свое собственное читающее устройство, чтобы мальчик прочел про облака, точку росы и вообще про атмосферные явления и погоду.

Библиотека ярко светилась в сумраке. Большие растрескавшиеся окна на фасаде все еще были закрыты ставня Лал нахмурился, а потом пожал плечами. В конце концов, зачем Шилбану было открывать ставни в такой пасмурный день? Лучше замкнуться от мира, закутавшись в масляножелтый свет множества ламп и тепло дерева, горящего в потрескавшемся камине.

Он взбежал по шатким ступеням, повернул старинную дверную ручку и широко открыл дверь.

И смотрел — секунду? вечность? — как молодой мужчина бьет старика и кричит ему в лицо:

— Где он?

Шилбан помотал головой, поднял ее и совершенно

внятно произнес:

— Не знаю.

Мужчина, державший старого библиотекаря, жестоко его встряхнул, но тот, кто задавал вопрос, только пожал плечами и вздохнул. Он подошел к забитой полке, наугад выташил оттуда книгу и направился к камину. Показав книгу Шилбану, он небрежно швырнул ее в огонь.

Старик завопил, забился — и внезапно обмяк в руках своего мучителя.

Лал вскрикнул и бросился вперед.

Допрашивавший упал и державший Шилбана — тоже, а Кармен поднял игольчатый пистолет и выстрелил Лалу в шею.

Глава двенадцатая

Боль, дезориентированность, запах крови глубоко в ноздрях.

Веки задрожали, попытались сопротивляться — и, наконец, открылись в темноту, ужасающую и кромешную.

Горло судорожно сжалось, но не пожелало выпустить из себя слова. И тело лежало — окаменевшее, отдельное, — и отказывалось двигаться.

— Полно, спокойнее, спокойнее, будет вам. — Голос был добрым, рука, прижавшаяся ко лбу, ласковой. — Я сделаю вам укол, чтобы вы заснули, — сказал голос.

Потом другие тихие звуки, легкий укол.

— Ну, вот, — сказал голос, — все будет хорошо. Напряженные мышцы наконец позволили произнести слово:

— Где я?

Добрая рука погладила лоб. Лекарство начало действовать, унося тело вдаль.

— В Синем Доме, — прошептал голос. — Все будет хорошо.

Глава тринадцатая

Установка эгопереноса Борто-Лораниа позволяет оказывать широкий диапазон услуг как частным, так и муниципальным пользователям.

Для частных лиц имеется служба трансплантации, делающая ненужными страдания в старом, больном или раненом теле. Имеются в наличии здоровые тела разнообразных возрастных и этнических категорий и с широким выбором типов. Лица, обдумывающие возможность перемены телесного пребывания, могут совершить экскурсию для осмотра имеющихся в наличии тел. Постоянно дежурящий специалист по возрождению готов ответить на ваши вопросы и помочь избавиться от всех тревог, которые у вас может вызвать подобная перемена.

Имеется также подборка отличных тел для временного использования. Запросы следует адресовать Службе Медицинского Возрождения, которая согласует все детали с Департаментом Правопорядка.

Если у вас возникли какие-то вопросы относительно функционирования или принципа работы Установки Борто-Лораниа, не стесняйтесь обратиться в наш Отдел по связям с общественностью.

Установка эгопереноса Борто-Лораниа эксплуатируется совместно Клиникой Института Наук о Жизни и Департаментом правопорядка системы Ренфро и является корпорацией открытого типа.

Из брошюры «СИНИЙ-СО 66»

«Для вас ли Перенос?»

Глава четырнадцатая

— Ну? — резко спросил Эдрет, отрываясь от книги и хмуря брови.

Лал безмолвно протянул ему древнее огнестрельное оружие; блеснули в свете лампы красное дерево и бронзовые украшения рукояти. Он с трудом смог справиться с дрожью в руках и с выражением своего лица, чтобы ничем не проявить радостное возбуждение. Мастер-вор, учил его Эдрет, руководствуется исключительно прагматическими соображениями и лишь потом может испытать чувство удовлетворения работой, выполненной на уровне его собственных высоких требований. Но только дурак или новичок позволит чувству торжества вмешиваться в рабочие моменты.

И все же — он справился! Он извлек драгоценную вещь из футляра прямо на глазах охранника, вынес из помещения, заполненного снующими во все стороны людьми, обманув централизованную сигнализацию. И все, все, все это сделал один.

Эдрет взглянул на пистолет, поднял брови и повторил: — Ну?

— Я его принес, мастер, — сказал он, борясь с норовившим сорваться голосом. — Я взял его так, как вы велели, в час пик, не отключая централизованную сигнализацию.

— Ясно. Эдрет соизволил взять предмет и осмотреть его, поворачивая в разные стороны и проведя пальцами по отполированному атласу дерева. — Хорошо.

Он протянул пистолет обратно рукоятью вперед.

— А теперь верни его на место.

— Вернуть на место? — ахнул он, дважды дав петуха. Эдрет поднял брови, и Лал неохотно взял у него красивое

оружие, спрятал под одежду.

— Слушаюсь, учитель, — сказал он и вздохнул про себя.

Вернувшись в музей, он повернул ручку растрескавшейся и роняющей хлопья краски двери, открыл ее и осторожно перешагнул через гниющий порог — и замер от потрясения и ужаса, когда молодой человек ударил старика и закричал:

— Где он?

— Не знаю, — ответил старик.

Тот, кто его удерживал, заведя ему руки за спину, яростно его встряхнул, а спрашивавший просто пожал плечами, направился к полке, вынул книгу, продемонстрировал ее и швырнул в огонь.

— Нет!

Он рванулся через комнату, обнажив нож, но Шилбан уже обвис с бессмысленным лицом. Колющий удар убил спрашивавшего, режущий по горлу расправился со вторым и…

— Шилбан?

Это было не столько слово, сколько шипение — на большее распухший язык и растрескавшиеся губы были не способны.

Сон ушел, оставив реальность, пронизанную неприятными ощущениями, среди которых самыми мерзкими были мучительный пульс в висках и звон в ушах. И еще муки жажды, переходящие в пытку по мере возвращения сознания.

«Где я?» — пытался сообразить он.

Он лежал на животе на какой-то мягкой поверхности. До истерзанного слуха доносилось только ровное гудение вентиляционной системы. Лал с трудом разлепил веки, провел сухим языком по липким губам и ощутил солоноватый вкус.

Всего в нескольких дюймах от его носа оказалась кружка, расписанная узором — белые цветы на синем фоне. Ручная работа, автоматически определил он, но не имеющая особой ценности. Он сосредоточился, передвинул руку — мертвый груз, ни мышц, ни чувствительности, — усилием воли заставил пальцы обхватить кружку и поднять ее.

Поднял голову — и стал пить.

У воды был горький привкус, но он осушил кружку целиком, а потом разрешил голове упасть на матрас. Не выпуская кружку из ослабевших пальцев, он закрыл глаза и стал слушать трезвон в ушах и биение своего сердца.

— Просыпайся!

Приказ сопровождался шлепком по заду, и Лал охнул, перевернулся, занося руку с кружкой для броска — и замер, увидев наставленный на себя пистолет и бешеные глаза того, кто этот пистолет держал.

— Попробуй, — тихо попросил человек с пистолетом, напрягая палец на спусковом крючке. — Дай мне повод.

— Нет! — прохрипел Лал.

Мужчина хмыкнул с явным разочарованием и повел пистолетом.

— Вставай. Мирно и медленно, руки на виду. Ясно? Он встал на ноги, мирно и медленно, и застыл лицом к своему тюремщику, подняв перед собой руки с пустыми ладонями.

— Повернись, — приказал человек с пистолетом. — В дверь и налево. Дернешься — и ты труп, ясно? Как Бирил и Джулен.

Без слов, с исключительной плавностью движений Лал повернулся и пошел к двери, открывшейся при его приближении, и повернул в коридоре налево. Позади него скрипели сапоги охранника.

— Стой!

Лал подчинился, быстро посмотрев по сторонам. Слева сплошная белая стена. Справа — дверь, ничем не отличавшаяся от шести других, которые они миновали. Охранник шагнул вперед, наводя пистолет на середину груди Лала, и приложил руку к пластине замка.

Дверь отъехала в сторону, и он махнул пистолетом:

— Заходи.

Внутри оказался пол из настоящего дерева и ковер ручной работы в рыжих, коричневых и сливочных тонах, лежавший прямо перед тиковым письменным столом размером с одноместный космолет. Белизну стен нарушали то абстрактная картина, то гобелен ручной работы. На книжных полках стояли глиняные тотемы, куски необработанных драгоценных камней и резные изделия. У Лала зачесались руки, а его воровское чутье автоматически начало оценивать и прикидывать.

— Он здесь, госпожа Белаконто.

Автоматическая оценка резко прервалась. Он плавно повернулся к окну и поклонился.

— Здравствуйте, сударыня.

— Здравствуйте, Лал сер Эдрет. — Женщина шла к нему, легко ступая по коврам — тоже ручной работы. С волевого напряженного лица пристально смотрели прямо на него аквамариновые глаза. — Надеюсь, вас не слишком возмутили отведенные вам покои.

— У меня было мало возможности с ними ознакомиться, — ответил он.

Она остановилась прямо перед ним.

— Тогда все хорошо. — Она перевела взгляд ему за спину. — Можешь идти, Кармен.

— Госпожа Белаконто…

— Я сказала, что ты можешь идти, Кармен. — В безупречно светском голосе появились стальные нотки, но она улыбнулась и наклонила голову. — Благодарю тебя.

— Да, госпожа Белаконто.

Едва слышный звук, который мог сопровождать его поклон, скрип сапог — а потом шорох отодвигающейся двери и щелчок закрывшегося замка.

— Ну что ж. — Она улыбнулась — слабо и неубедительно — и указала на кресла, поставленные у окна. — Прошу вас, сударь, садитесь и устраивайтесь удобнее.

Он тихо откашлялся.

— Сударыня, я хочу знать, зачем вы велели меня сюда доставить.

— Ну, как зачем? Чтобы продолжить наш разговор, — ответила она. — Но при этом нам не обязательно испытывать неудобство. Прошу вас, сударь, садитесь.

В ее голосе звучал приказ, и его тело чуть было не предало его, подчинившись этой интонации. Он резко качнул головой.

— Разговор, на котором мы расстались, закончен. Хотя я мог бы спросить у вас: как могло случиться, что ваши бандиты мучили почтенного старика в Старом городе?

Она помолчала, повернулась и отошла на несколько шагов, в сторону ковра и поставленных друг напротив друга кресел.

— Они были там по моему приказу, — спокойно объявила она, — выяснить, что стало с Лалом сер Эдретом. — Еще одна пауза, которую он не пытался заполнить. А потом она тихо сказала, провоцируя: — Вы не спрашиваете, что со стариком?

Он поклонился:

— Я надеялся, что оказанное вами мне гостеприимство распространилось и на него.

— Тогда вы глупец! — отрезала она, сверкнув глазами. — Он мертв.

Горе, внезапное и давящее — а потом, столь же стремительно, возмущение тем, что она отдала такой приказ и что бахвалится им и использует как оружие, чтобы ранить и ослабить его, Лала. Она улыбнулась.

— Вы сделаете, что я прикажу, Лал сер Эдрет, и сделаете это любезно и тщательно.

— Потому, что вы убили моего друга и разгромили мой дом? — Он резко шагнул вперед и увидел, как ее рука нырнула в карман. Остановившись, он ухмыльнулся. — Пистолет, сударыня? Застрелите меня — и все будет зря. Как и сейчас! Неужели я стану повиноваться сумасшедшей, которая убивает без причин? Вы уничтожаете, даже не угрожая, и…

— Ваша кузина.

Он застыл, уставившись на нее, и увидел очертания ее руки, которая напряглась у нее в кармане, словно она крепче взялась за пистолет.

— Ваша кузина, — повторила она. — Корбиньи Фазтерот.

Он глубоко вздохнул:

— Она в этом не участвует.

Саксони Белаконто улыбнулась и тихо покачала головой:

— Ваша кузина в Синем Доме.

Ярость бросила его вперед — пистолет у нее в руке заставил его остановиться. Он думал о Корбиньи, сильной и полной жизни — которая оказалась в Синем Доме потому, что угрожала прислужникам этой сумасшедшей. Корбиньи с ее бешеной целеустремленностью, молодостью и бесцеремонной отвагой.

Синий Дом! Корабль и звезды! Какую же высокую цену дадут за тело Корбиньи!

— Тогда вам больше нечего уничтожать, Саксони Белаконто, — услышал он собственные слова. — Только меня самого.

— Эта сучка жива! — отрезала она, держа напряженный палец на спусковом крючке. — Ей следовало бы умереть: я потеряла из-за нее двух лучших бойцов и… капитана. Все трое не подлежали восстановлению! Но вашу кузину мы доставили в Синий Дом, хотя она была на волосок от смерти. Мы заплатили цену — и она живет.

Он стоял совершенно неподвижно, глядя на Белаконто и думая, сколько еще есть на свете уловок — и как мало надежды, что новое тело Корбиньи хоть в чем-то сравнится с безупречностью прежнего.

— Поскольку мы проявили такое милосердие и пошли на такие расходы — ради вашей кузины, — очень приветливо продолжала Саксони Белаконто, — вы в точности исполните то, что вам будет сказано. Если хоть что-то будет не так, она получит тело третьего сорта — самое старое, ущербное, уродливое и больное, какое только найдется. — Она медленно опустила пистолет, но не стала пока его убирать. — Вы меня понимаете, Лал сер Эдрет?

— Я должен ее увидеть.

Она рассмеялась — по-девичьи нежно, но этот смех леденил кровь.

— Да ради Бога! Возьмите себе весь вечер и убедитесь в том, что Ворнет великодушен даже со своими врагами. И вернитесь ко мне завтра во Второй Полдень, чтобы я сообщила вам подробности вашего задания. — Она махнула рукой. — Можете идти.

Он так и сделал, не поклонившись.

Глава пятнадцатая

Стены оживляли красно-золотые цветы, напечатанные на светоотражающей фольге, по обе стороны конторки регистратора стояли кадки с цветами, наполнявшими приемную ароматом, а на самой конторке — пустая вазочка для бутона. Регистратор глянул список пациентов, кивнул и с улыбкой поднял взгляд на Лала.

— Корбиньи Фазтерот? Да, сударь, палата четырнадцать восемьдесят шесть. Вас проводит наша сотрудница, госпожа Янси. Подождите секунду, я дам ей знать, что вы здесь.

Он нажал кнопку на пульте. Лал подошел к окну, с отвращением поморщившись на аляповатые обои и слишком резкое освещение, и стал смотреть наружу.

Синий Дом располагался на уровне бельэтажа в Среднем городе, если верить местной администрации, одинаково удобно для Верхнего и Нижнего города, в пределах видимости космопорта. Лал устремил взгляд на привычное созвездие Нижнего города. Оснований не возвращаться домой у него не было — только инстинкт заставил его пойти в Верхний город, чтобы принять душ и переодеться в наряд, более подобающий представителю семейства, способному оплатить новое тело.

— Мастер сер Эдрет?

Женщина, задавшая этот вопрос, оказалась миниатюрной, энергичной и улыбчивой. Он поклонился и слегка дотронулся до протянутой ею руки.

— Я — Корал Янси, — представилась она с немеркнущей улыбкой. — Мне сообщили, что вы пришли навестить свою кузину. Прошу сюда.

Он прошел следом за ней мимо регистратора и кадок с цветами, за дверь и в благословенно неяркий коридор.

— Вы уже здесь бывали? — спросила его проводница, с улыбкой глядя ему в лицо. — Может быть, навещали друга или кого-то из родственников, перенесших эгоперенос?

Он покачал головой:

— Нет.

— Ну, тогда хочу предупредить, — жизнерадостно продолжала она, — чтобы вы не разочаровались, если ваша кузина покажется вам немного растерянной или не сразу вас узнает. Это вполне естественно. Процедура совершенно безопасна, но весьма радикальна. Пациенту на пути к полной синэргичности приходится пройти необходимые процессы адаптации.

— Да, — сказал Лал, стараясь дышать ровно, хотя запах цветов был одуряющим.

— В случае вашей кузины, — продолжала госпожа Янси, — нам весьма посчастливилось, весьма. Как вы понимаете, в экстренных ситуациях мы всегда стараемся как можно более точно подобрать тип тела, чтобы свести дальнейший шок для пациента к минимуму.

— Понимаю, — откликнулся Лал.

Они вышли в более широкий коридор и остановились перед рядом лифтов.

Госпожа Янси нажала кнопку и вошла в открывшийся лифт, Лал за ней.

— Четырнадцатый, — сказала она в микрофон, и дверцы закрылись.

— Вы, конечно, знаете, что молодые и здоровые тела получить крайне трудно, — сказала она, с улыбкой поворачиваясь к Лалу. — Но в данном случае мы как раз закончили подготовку оболочки — женщины, очень, я сказала бы, близкой по возрасту вашей кузине. И примерно такого же роста и цвета волос. Черты лица… Ну, это мне немного трудно определить, если учесть, в каком она была состоянии, но предположу, что ваша кузина была привлекательной девушкой.

Она сделала паузу, явно ожидая ответа. Лал прокашлялся.

— Весьма привлекательной, да. Госпожа Янси радостно кивнула.

— Я уверена, что она будет весьма довольна новой оболочкой. Естественно, это было самоубийство. — Она успокаивающе прикоснулась к его рукаву. — Но никаких повреждений! И никаких остаточных препаратов. Процедура требует, чтобы перед эгопереносом принимающая оболочка была полностью очищена.

Тут дверь лифта открылась, и он вышел за ней в приветливый желтый вестибюль. От цветочной вони его чуть не стошнило.

— Ну, вот мы и пришли! — Госпожа Янси приложила ладонь к двери с номером «86», и дверь отъехала в сторону. — Здесь маленькая прихожая, в холодильнике — напитки. Дальше спальня вашей кузины. — Она снова прикоснулась к его рукаву. — Не забывайте: она только что прошла эгоперенос, и сознание у нее может немного путаться. Дайте ей время вас вспомнить. Если она заснет, пожалуйста, не будите ее. На этом этапе процесса сон чрезвычайно важен. Договорились?

— Договорились, — тупо отозвался Лал, и ее улыбка стала еще светлее.

— Ну, желаю вам приятно побеседовать. Свяжитесь с постом, когда будете готовы уходить: в прихожей есть телефон.

Она еще раз дотронулась до его рукава, а потом дверь за ним закрылась, оставив позади цветочную вонь.

Стены были бледно-голубыми, пышный ковер — сапфировым. В прихожей стоял шезлонг, комбинированный бар-холодильник, секретер и стул. На секретере — монитор компьютера и телефон.

Дверь в следующую комнату была задернута портьерой. Ледяными пальцами Лал отодвинул ее и вошел в сапфировый полумрак.

Тело, закутанное в шелковистое синее одеяло, было длинным — хотя и не таким длинным, каким могло бы быть, и не таким угловатым. Волосы — поток густого золота в берегах из ярких подушек.

Лицо — шедевр. Гладкая медовая кожа, облегающая высокие нежные скулы и округлый подбородок. Лицо, которое может сниться во сне, разбивать сердца, вдохновлять поэтов.

Но не ее лицо, не ее, не ее.

Ужас лишил его ноги силы, и он опустился на колени, глядя на нее. Теребя руками синее одеяло, он выдохнул ее имя:

— Корбиньи?

Изящные брови сдвинулись над опушенными бархатом веками.

— Кто это?

Мягкий, звучный, богатый интонациями — голос певицы.

Он откашлялся. — Лал.

— Анджелалти! — Выразительный голос был полон восторга и ужаса. Густые ресницы задрожали и стремительно поднялись, открыв черные глаза — очень большие по стандартам планетников, влажные и полубезумные. Она сделала огромное усилие, выпростала руку из-под одеяла и потянулась к нему. — Анджелалти!

Его собственная рука крайне неохотно потянулась навстречу ее руке — и он был поражен теплотой и нежностью ее кожи.

— Тише, — сказал он, вспомнив полученные им предостережения. — Тише, Корбиньи. Не переутомляйся.

Казалось, она его не услышала. Ее пальцы впились ему в руку, широко открытые глаза смотрели, не видя.

— Анджелалти, где я? Что случилось? Ко мне приходят… говорят что-то… накачивают меня снотворными… Я не могу ходить, я едва могу поднять руку. И с глазами что-то… с глазами…

Безумие. Безумие человека, знающего, что он безнадежен — такое, какое наступает, когда знаешь, что отчаянно болен. Так было с Эдретом в его последние дни. Лал сжал ее теплые пальцы и уложил их обратно на одеяло.

— Успокойся, Корбиньи, все…

— Не говори мне, что все в порядке! — вскричала она, сжимая его руку. — Скажи мне, что случилось!

Он заколебался — и внезапно ее пальцы ослабели, а веки опустились.

— Анджелалти… — Даже ее голос утратил силы. — Ради любого бога, которого ты признаешь, молю тебя: скажи мне правду.

Он ощутил форму кисти, которую держал, посмотрел на прелестное чужое лицо и снова откашлялся.

— Была драка, — начал он и почувствовал, как она содрогнулась.

— Это я помню.

— Да. — Он прикоснулся языком к пересохшим губам. — Ты была очень серьезно ранена, Корбиньи. А глаза… глаза тебе дали новые.

Они открылись, ничего не видя в беспросветном мраке, каким должна была казаться ей полумгла комнаты.

— Новые глаза, — повторила она, и ужас начал сменяться пониманием. — Трансплантат?

— Новые глаза, — повторил Лал и нашел в себе мужество, чтобы поднять вторую руку и прикоснуться к ее медовой щеке. — А еще — совершенно новое тело.

Она не вскрикнула, не содрогнулась и даже не заплакала. Она просто надолго замолчала, пристально глядя в свою темноту.

— Анджелалти, — сказала она наконец. — Прятать голову в песок — утешение слабое.

— Да, — согласился он. Она судорожно вздохнула.

— Новое тело?

— Ты умирала, — сказал он ей, стараясь, чтобы в его голосе не слышно было ужаса. — Повреждения, несовместимые с жизнью. — Он помедлил, но она не издала ни звука. — Существует технология… Тебя — то есть твою личность, твои воспоминания, твою суть — перенесли в здоровое тело.

Он замолчал и стал ждать, опустившись на пол и глядя на нее. После долгого молчания она вздохнула и спросила со спокойствием натянутой струны:

— Ты меня видишь?

— Да, — ответил он и вовремя проглотил «конечно».

— А я тебя не вижу, — сказала она задумчиво. — Ты говоришь мне, что видишь это новое тело.

— Да, — снова сказал он и почувствовал, как она сжимает его пальцы.

— Анджелалти, включи свет.

— Корбиньи…

У него сорвался голос: он сам почувствовал, как задрожал, потому что знал, что она потребует потом. Знал, что потребовал бы сам на ее месте.

— Нельзя вечно прятать меня от меня самой! — воскликнула она, приподнимаясь на подушках. А потом она снова упала на спину, словно силы оставили ее — и ее пальцы в его руке обмякли. — Анджелалти…

— Да, сейчас.

Он выпустил ее руку, резко поднялся на ноги, нашел выключатель и стал прибавлять освещение, пока не увидел, что зрачки у нее начали сокращаться. Не дожидаясь ее просьбы, он направился к туалетному столику.

Когда он снова присел у ее кровати, она разглядывала свою руку — и на ее лице проступал ужас.

— Корбиньи?

Она посмотрела на него, с огромным трудом подняла руку и осторожно прикоснулась к его щеке, как он недавно прикасался к ее.

— Поднеси мне зеркало, кузен.

Он молча поднял зеркало и смотрел, как она проводит пальцами по стрелам бровей, прикасается к округлому подбородку и пристально заглядывает в собственные глаза. Потом беззвучно выступили слезы. Она закрыла глаза, но они продолжали струиться из-под ресниц.

Лал отложил зеркало, взял в ладони ее руку и постарался вернуть тепло пальцам, ставшим влажными и холодными.

— Корбиньи…

— Не называй меня так!

Она отвернулась. Грудь ее судорожно вздымалась.

— Это твое имя! — рявкнул он, сжимая ее руку, испугавшись, что она отвергнет тело, в котором оказалась, и заставит себя умереть.

— Я мертва! — вскричала она, эхом повторив его мысль. Он вскрикнул:

— Нет, ты будешь жить!

Она снова повернулась к нему лицом, широко распахнув изумленные глаза.

Он удержал ее взгляд и повторил со всеми нюансами гипнотического приказа, на который только был способен:

— Живи, Корбиньи! — И потом, ощутив в этой фразе привкус магии, добавил то, что ощущалось как необходимое: — Пожалуйста!

Она почти улыбнулась. И тут дверь комнаты раскрылась и решительный голос заговорил:

— Полно, полно! Что это такое — включили свет! Сударь, о чем вы только думали! Этой молодой особе необходим отдых, а вы… Что?!

Сиделка наклонилась и выпрямилась, возмущенно поднимая зеркало.

— Право, сударь!

— Она захотела увидеть, — сказал Лал. — Она должна была увидеть когда-то.

— И увидела бы — в должное время, — отрезала сиделка, нажимая кнопку у себя на поясе. — Я должна попросить вас уйти. Корбиньи пора спать.

Рука, которую он продолжал держать, напряглась. Из прихожей снова послышался звук открывающейся двери.

— Идите, сударь, — резко приказала сиделка. — На сегодня вы принесли достаточно вреда.

— Анджелалти! — Голос Корбиньи звучал уже еле слышно. — Анджелалти, не оставляй меня здесь!

— Я должен. — Он отпустил ее руку. — Тебе требуется лечение и помощь… в освоении тела. Я еще приду тебя навестить. — Он помедлил. — Я могу получить твой поцелуй?

Это была ловушка, конечно, — ловушка для них обоих. Он увидел, как это дошло до нее сквозь покровы ужаса и горя, заметил неподвижность сомнения.

— Кузина, — проговорил он, — пожалуйста!

— Мой поцелуй, — слабо согласилась она. — Вернись за мной, кузен.

— Конечно.

Он наклонился и прижался губами к ее губам, очень бережно, погладил по щеке и выпрямился. Обойдя сиделку, он обнаружил, что в прихожей его дожидается Корал Янси, которая хмурилась и притоптывала ногой.

Ее недовольство было настолько велико, что она ничего не сказала ему за весь обратный путь и ни разу не улыбнулась.

Глава шестнадцатая

— Объект называется Трезубцем Биндальчи.

Саксони Белаконто сидела за столом из тикового дерева, сложив руки на полированной поверхности. Аквамариновые глаза смотрели недоверчиво и надменно.

Лал, сидевший на деревянном стуле, который радовал глаз, но не тело, ничего не сказал, но изобразил на лице вежливый интерес.

— Трезубец, — продолжила она спустя мгновение, — в настоящее время находится во владении Джарджа Менлина, где пребывает последние полтора года. Интересы Ворнета требуют, чтобы он больше не принадлежал ему.

Лал пожал плечами.

— Похоже, что вам нужен снайпер, сударыня, а не вор. Она нахмурилась. Свет из окна высветил на ее лице морщины, которых еще два дня назад там не было.

— Джардж Менлин — человек влиятельный, — сказала она, — и порой полезный. Ворнет предпочитает сохранить ему жизнь.

— Лишив только Трезубца Биндальчи. Она сдвинула брови сильнее.

— Не стоит меня дразнить, мастер сер Эдрет. Вы навестили свою кузину?

— Да.

— Тогда вам известна ставка.

Он ничего не ответил, и спустя секунду она продолжила свой рассказ:

— Трезубец должен быть у меня в руках не позднее Первой Зари восемнадцатого обрета.

Семь дней! Он сумел ни лицом, ни голосом не выдать своего отчаяния.

— Мне понадобится определенная информация, — сообщил он ей хладнокровно, слыша в каждом своем слове интонации Эдрета. — Мне потребуется описание объекта — длина, вес, форма. Рисунок, голограмма или фотоснимок значительно способствовали бы решению задачи. Мне нужны подробности относительно расположения помещений дома, и в особенности той комнаты, где держат Трезубец. Мне необходимо расписание, где будет отражен привычный распорядок дня Джарджа Менлина, если у него таковой есть. А еще — подробное описание всех систем сигнализации, охранников и обитателей дома.

Она кивнула.

— Ворнет может вам все это предоставить. Но я должна предупредить вас, мастер сер Эдрет: нельзя гарантировать, что Менлин держит Трезубец у себя в доме.

Еще бы — гарантировать.

— Также список мест, где он часто бывает, офисов или мест жительства помимо его основного дома. — Он немного подумал. — Перечень кораблей, если он таковыми владеет лично или на паях, складских помещений, ремонтных мастерских.

Еще один кивок.

— Это вам также предоставят. Что-нибудь еще?

— Да, — услышал он свои слова к своему вящему изумлению. — Мне нужно ваше обещание, что вы вернете мне мою родственницу в тот самый момент, когда я вручу вам Трезубец. Вы забудете о том, что мы оба существуем, и не будете требовать от меня новых услуг. Судя по ее виду, это ее позабавило.

— Конечно, вы можете забрать свою кузину, как только наш договор будет исполнен. Она мне не нужна.

Лал подался вперед.

— А остальное?

— Остальное? — Она развеселилась еще больше. — Ворнет обращается за услугой к тому, кто наиболее полезен, мастер сер Эдрет. Может оказаться, что нам снова понадобится вор.

Он смотрел на нее долго — пока веселье не исчезло из ее глаз, а морщины не проявились снова.

— Не стоит меня дразнить, Саксони Белаконто, — проговорил он негромко, изумляясь тому, что посмел такое сказать. — Вы можете обнаружить, что ставки вам не понравятся.

В красивых глазах возникло беспокойство. Она прижала ладони к крышке стола и встала. Он поднялся одновременно с ней.

— Вы свободны, — резко бросила она. — Информация, которую вы заказали, будет доставлена вам домой сегодня вечером.

— Спасибо, — ответил он вежливо, напомнив себе, что Корбиньи лежит в темноте одна, а потом повернулся и ушел.

Глава семнадцатая

Она долго лежала, вглядываясь в темноту и напряженно прислушиваясь: не раздастся ли хоть какой-то звук.

Убедившись, что в комнате никого нет, она сбросила одеяло, согнулась, лежа на боку, спустила ноги с кровати и секунду лежала, выравнивая дыхание.

Потом она сурово заставила себя сесть, надежно уперлась ногами в пол и попыталась встать.

Первая попытка оказалась бесплодной, и вторая тоже. Колени у нее подгибались, даже не успев распрямиться, и она тяжело плюхалась на край кровати, до крови прикусывая нижнюю губу.

После пятой попытки она встала, дрожа всем телом и задыхаясь так, словно закончила выполнение Десятого комплекса. Дождавшись, пока дрожь слегка унялась, она передвинула правую ногу вперед, а потом осторожно подвела к ней левую. Она повторила это движение снова — и в третий раз, что привело к катастрофе.

Мысленно Корбиньи выбросила вперед руки, чтобы смягчить падение, но на самом деле упала лицом на ковер и лежала, поливая ворс ругательствами, но замолчала, услышав, как привычные фразы произносит напевный незнакомый голос.

Она упрямо встала на колени, попробовала с них подняться на ноги, а когда снова упала, то поползла.

Стену она обнаружила, ударившись в нее головой. Цепляясь за нее, встала прямо и стала ощупью искать выключатель. Удача помогла ей нащупать его сразу же — и она повернула круглую ручку до упора, залив комнату светом.

А потом стояла, сотрясаясь от дрожи, привалясь к стене, и смотрела на комнату и все, что в ней оказалось. По лицу у нее текли слезы, падая прямо на грудь.

Изумившись этому, она перевела взгляд на себя и подняла мягкие незнакомые руки, чтобы обхватить золотистые груди, оказавшиеся намного более пышными, чем ее собственные были даже во время беременности. Осторожно — потому что скоро должна была появиться сиделка и она не смела рисковать новым падением — Корбиньи вытянула шею, чтобы разглядеть свое глупое тело с его вялыми мышцами и отсутствием реакции.

Грудь — безнадежно пышная — тонкий торс с неожиданно крутыми бедрами, длинные стройные ноги, красивые ступни. Она провела рукой поперек груди, пощупала плечо — и была приятно удивлена, обнаружив, что там все-таки есть мускулы, достаточно крепкие под бархатной кожей. Жалея об унесенном зеркале, она провела рукой по плоскому животу, тугой талии и плотным ягодицам и ощутила проблеск надежды. Конечно, это не тело бойца. Не то тело, которое она так усердно тренировала и обучала. Но все-таки это тело знало какую-то работу, так что Корбиньи досталась в наследство физическая форма, с которой можно было начинать.

Она вдруг подумала о женщине, которая была здесь до нее: какую работу она выполняла, почему умерла. А потом дверь в прихожую открылась, и Корбиньи стало не до пустых гаданий.

Она оторвалась от стены — и только сила воли позволила ей держать спину и колени выпрямленными.

Сиделка отодвинула портьеру и подняла руку к выключателю на стене, не сразу сообразив, что комната уже освещена.

— Что… — начала она и вдруг застыла, глядя на пустую постель.

— Добрый вам день, — вежливо сказала Корбиньи, и сиделка отскочила на целый фут, прижимая ладонь к груди.

— Как вы сюда добрались? — спросила она. Корбиньи изумленно посмотрела на нее:

— Как передвигается по комнате взрослый человек? — Она осторожно наклонила голову, кивком указывая на иглу, которую принесла сиделка. — Мне это не нужно.

К сиделке уже вернулся ее апломб, но не отвага.

— Вам необходим сон.

— Я нисколько не устала, — солгала Корбиньи, — и я не нуждаюсь в средствах, вызывающих сон. Что мне нужно, это одежда, зеркало в полный рост и графин воды. — Она сделала паузу. — И кусочек сыра.

Сиделка завороженно на нее смотрела.

— Вы проголодались?

— Вы слышали мои пожелания, — холодно ответила Корбиньи. — Потрудитесь их исполнить.

Сиделка отвела взгляд и сделала полшага вперед, трогая большим пальцем кончик иглы.

— Если вы попытаетесь ее в меня вколоть, — небрежно заметила Корбиньи, — я сломаю вам руку.

Сиделка нервно облизала губы, явно изменила свое решение относительно совершения мужественного поступка и осторожно отступила назад, не спуская с Корбиньи глаз. Заведя руку себе за спину, она вслепую отдернула портьеру и нырнула в прихожую.

Спустя мгновение Корбиньи услышала, как открылась и сразу же закрылась дверь.

Глава восемнадцатая

Лал стоял посреди разгромленной мастерской. Под ногами валялся вольтметр. Лал уперся бедром в рабочий стол, пальцы нажимали клавиши на наручном компе.

Их было четырнадцать. Два живых сидели у него в кармане, вместе с истерзанным трупиком, принесенным Корбиньи. Судьбу одиннадцати предстояло выяснить.

У его ног началась возня, зашуршали мелкие осколки — и два паучка появились на полу, добрались до его сапог, а по ним — до брюк, и начали долгое восхождение к укрытию.

Что-то зашевелилось в дальнем верхнем углу. А потом по ниточке вниз медленно съехал паучок чуть покрупнее первых двух, блеснув темно-фиолетовыми глазками. Лал ухмыльнулся. Номер Одиннадцатый, гений среди себе подобных, начал путь к дому.

Позади него раздалось царапанье — и, взглянув на рабочий стол, он увидел, как к нему решительно шагают Номера Шестой и Двенадцатый. Почти в тот же момент Номер Четвертый — близнец Одиннадцатого — появился из-за разбитой лампы и поспешил к ним присоединиться.

Лал дождался, чтобы его компаньоны добрались до него с избранных ими мест, еще раз прикоснулся к пульту и снова стал ждать.

На этот вызов новых крошечных роботов не появилось. Лал глубоко вздохнул и покачал головой. Осталось всего восемь. И только благодаря счастливому стечению обстоятельств в их числе оказались Номера Четвертый и Одиннадцатый.

Он потратил три минуты на то, чтобы обругать Ворнета и Саксони Белаконто словами, которые Эдрет осудил бы, а Корбиньи приветствовала. А потом, с паучками, цепляющимися за волосы и плечо, он засучил рукава и принялся наводить у себя в доме порядок.

Глубокой ночью, когда порядок был восстановлен и на рабочем столе лежал наполовину собранный Номер Пятнадцатый, он услышал трель дверного сигнала.

Лал оторвал взгляд от работы и заморгал глазами.

Сигнал повторился. Он вздохнул, отодвинулся от стола и пошел к двери, уверенно двигаясь в темноте.

За дверью никого не было, но на пороге лежал пакет, завернутый в плотную темно-желтую бумагу и перевязанный серебряным шнурком.

Лал наклонился взять пакет — и замер: паучок стремительно полетел вниз на шелковистом парашюте и приземлился на серебряный шнурок, сверкая темно-аметистовыми глазами.

Номер Одиннадцатый быстро прошелся по всему пакету и вернулся на шнурок. Пульт на запястье человека три раза пискнул.

— Все в порядке, — пробормотал Лал и протянул руку к роботу, который забрался на нее и побежал вверх по руке на плечо.

— Спасибо тебе, — добавил Лал, беря пакет и закрывая дверь.

Джардж Менлин был курьером — он перевозил сообщения, наличность и другие необходимые вещи для различных руководителей Ворнета и даже нескольких «респектабельных» предприятий. Иногда контракты заставляли его покидать планету (был приложен список пилотов и кораблей, услугами которых он чаще всего пользовался для таких полетов); и порой клиент за пределами планеты требовал, чтобы его поручение выполнял именно Джардж. Он имел репутацию человека неболтливого, умелого и — что необычно для такого рода работы — неукоснительно честного в отношении своего нанимателя.

Быстро просматривая досье, составленное Ворнетом, Лал видел перед собой человека, успешно занимающегося своей работой и, возможно, даже идущего к своего рода вершине. Сорок лет — почтенный возраст для курьера, однако Джардж Менлин достиг этого возраста и, похоже, по-прежнему пользовался расположением сильных мира сего.

Полтора года назад Джардж Менлин исчез.

Естественно, сначала подумали, что он просто отправился с поручением какого-нибудь клиента. Но время шло, и люди начали замечать, что Джардж еще никогда так долго не отсутствовал. Ворнет стал пользоваться услугами других курьеров, причем некоторые в процессе работы отпадали и их заменяли новые.

Через год после своего исчезновения Джардж Менлин вернулся, купил дом в фешенебельном районе Верхнего города и склад в порту, а также арендовал взлетную площадку постоянной готовности в секторе порта, отведенном кораблям дальнего следования. Он отказывался от всех поручений («Интересно, — подумал Лал, — как это у него получилось?»), возобновил знакомства среди независимых наркоторговцев Хенрона и спустя еще несколько месяцев изумил их всех, предложив крупные партии хезернима, который, похоже, мог получать в неограниченном количестве.

Далее был приложен подробный план дома Менлина со схемами охранных систем, результаты изучения его расписания и краткое замечание относительно телохранителя.

Лал отложил их, чтобы позже изучить внимательно, и взял следующий лист.

Биндальчи, как он быстро выяснил, — это был свободный союз дикарей, населяющих три планеты системы Спангилн. Главной планетой был Биндал, и именно на ней — и только на ней — произрастали цветы тремиллан, из которых экстрагировали хезерним.

Все предшествующие попытки вести переговоры с Биндальчи приводили к избиению посольств. Попытки искусственного производства хезернима терпели провал. В течение пятидесяти лет с момента открытия хезерним оставался императором наркотиков — практически недоступным и умопомрачительно дорогим, если его все-таки удавалось достать.

«Пока не появился Джардж Менлин», — подумал Лал, перелистывая страницы в поисках описания Трезубца Биндальчи.

Нашлось даже нечто лучшее: к последней странице было приколото плоскофото. Лал нахмурился. Трезубец Биндальчи имел длину примерно шесть футов. Он был, по-видимому, вырезан из дерева, украшен камнями и раковинами и, и… Он пошарил по столу, отыскал лупу и навел ее на изображение.

Схемами. Фрагменты и оплавленные участки контуров были укреплены на неровной поверхности, художественно обвиваясь вокруг раковин, орехов, транзисторов, конденсаторов и драгоценных камней. Лал опустил лупу и пролистал несколько страниц обратно.

По сведениям Ворнета, Трезубец Биндальчи обладал властью или был символом власти. Не было отмечено никаких проявлений его работы. Он не генерировал и не поглощал энергию. Однако все Биндальчи поклонялись Трезубцу и его Держателю, хотя причины этого поклонения Ворнет либо не смог выяснить, либо не желал раскрыть. Самым важным, с точки зрения информатора, было то, что в знак поклонения Держателю преподносился хезерним.

Похоже, хезерним преподносился в таком количестве, в каком тот пожелает.

Лал выпустил из пальцев последний листок, выровнял стопку и перевязал страницы серебряным шнурком. Рассеянно взяв в руки тончайший инструмент, он склонился над возникающим Номером Пятнадцатым. Лицо его было бесстрастно-сосредоточенным.

Два часа спустя, когда Вторая Заря уже освещала все уголки кухни, Лал заварил себе чай и стал смотреть, как новый паук пляшет и кружится, а потом окосело карабкается вверх по его рукаву в карман рубашки.

Лал пил чай, обдумывая имеющуюся — а также не имеющуюся — информацию. Саксони Белаконто страстно желала получить Трезубец Биндальчи, из чего следовало, что она предоставила самые полные сведения, которые имелись в ее распоряжении. И в отношении Джарджа Менлина и его имущества эта информация была весьма значительной.

Нехватку сведений он ощущал в отношении самого Трезубца. У него создалось ощущение объекта, который сам по себе обладал немалой силой. Многие из так называемых магических предметов, описанных в библиотеке Шилбана, создавали такое же ощущение присутствия, а у самых мощных эта аура часто описывалась как почти разумная.

Лал поежился и продолжил медленно пить чай, отпустив интуицию на волю и дав ей плести узоры из «что — если». Разум вора снова и снова беспокойно перебирал данные, ища решение своей задачи, и в конце концов счел их недостаточными.

Мрачно сознавая, что вынужден действовать хотя бы ради своего долга в отношении Корбиньи, если не ради собственной жизни и тела, Лал вышел из дома, направляясь в Верхний город, чтобы оттуда подняться на уровень выше, в Старый город и Библиотеку Шилбана.

Глава девятнадцатая

Зажужжал интерком, и Саксони Белаконто недовольно подняла взгляд.

— Что такое?

— Прошу прощения за беспокойство, госпожа Белаконто, — поспешно проговорил ее секретарь, — но на связи доктор Уолни. Он говорит, что дело срочное.

Директор Синего Дома. Она нахмурилась сильнее.

— Соедини.

— Да, сударыня, — пролепетал секретарь, и в динамике нервно зарокотал низкий голос Фела Уолни.

— Госпожа Белаконто?

— Добрый день, доктор Уолни, — спокойно отозвалась она. — Чем я могу быть сегодня вам полезна?

— Утро, сударыня. Доброе утро! Мне очень неловко вас беспокоить и все такое… Я понимаю, насколько вы заняты. Но дело в том, что, по нашим документам, вы — лицо, ответственное за Корбиньи Фазтерот?

Его голос замолк на откровенно вопросительной ноте.

— Да, это я. — Она чуть помедлила. — С ней что-то случилось?

— Ах, нет-нет-нет! Ничего такого, сударыня. Просто дело в том, что ее состояние… гораздо лучше, чем можно было предвидеть, и она… э-э… несколько беспокоит персонал. Существуют правила, понимаете, сударыня, и в конце концов у нас все-таки есть план процедур… И… ну… нам кажется, что было бы лучше, чтобы вы приехали и… может быть, забрали ее домой. Мы, конечно, будем рады предоставить услуги сиделки…

— Доктор Уолни!

Речь прервалась. Потом тихий звук, будто он шевельнулся в кресле.

— Да, сударыня?

— У меня с вашим центром заключен договор. В нем особо оговорено проживание, уход и физиотерапия для моей… подопечной до того момента, когда она будет готова вернуться в мир. Мне следует понимать, что госпожа Фазтерот в столь ранний срок уже готова вернуться в мир?

— Нет, сударыня. — Он откашлялся. — То есть не совсем.

— Я была бы счастлива, — сказала она с едва прикрытой угрозой, — узнать, как мне следует все это понимать.

— Да, конечно. — Новое покашливание. — Госпожа Фазтерот — удивительная молодая дама. Она… она не только на несколько дней опережает развитие событий, ожидаемое при недавнем эгопереносе, но и делает значительные успехи в областях, которые мы некомпетентны оценивать.

— Вот как? — Она вздохнула, забарабанив пальцами по крайне неудовлетворительному финансовому отчету, который рассматривала в момент вызова. — Вы не могли бы конкретнее?

— Да-да, конечно. Я… Она… — Вздох и новый скрип кресла. — Обычно свежеперенесенный на третий день выпивает немного воды, работает над координацией зрения и движений рук, садится в постели — и, возможно, даже садится, спустив ноги на пол — где-то между третьим и пятым днем. В течение этого периода впервые возникают жалобы на чувство голода, и пациент получает небольшие порции желе и бульона, постепенно переходя на твердую пищу. Зарегистрировано несколько случаев, когда на пятый день клиент мог пройти из спальни в гостиную, посидеть в кресле и затем вернуться обратно в постель. И это, скажу я вам, удивительно быстрый прогресс, который наблюдается крайне редко.

— И мне следует понимать так, что госпожа Фазтерот прогрессирует значительно быстрее?

— Она ест сыр, хлеб, а также овощи. — Голос доктора Уолни внезапно перестал быть нервным. — Она не только ходит, но и делает упражнения. Сначала нам показалось, что она отрабатывает танцевальные па, и некоторые члены персонала начали строить догадки. Предыдущий обитатель тела была в некотором отношении мастером танцев… Как бы то ни было, доктор Моукер сказал мне, что эти упражнения вовсе не танцевальные па, а нечто, что он запомнил со времени своей службы в десанте.

Он замолчал. Саксони Белаконто заметила, что сидит совершенно неподвижно и пристально смотрит на переговорное устройство.

— И что? — рявкнула она.

— Доктору Моукеру, — нерешительно проговорил ее собеседник, — кажется, что госпожа Фазтерот отрабатывает… ну… приемы убийцы-профессионала. Она выглядит… очень решительно, и очевидно, что имеет место немалый прогресс. Она соблюдает смены по два часа — тренировки и отдых. Во время отдыха она работает над координацией зрения и пальцев, тренируя мелкую моторику.

Он еще раз откашлялся.

— Она угрожала моим сотрудникам, госпожа Белаконто. Она отказывается от лекарственных средств и помощи физиотерапевтов. А специалист по воскрешению вообще отказывается к ней подходить.

— Я приду и поговорю с ней, — с изумлением услышала она собственное обещание.

— Прошу прощения, сударыня?

— Я сказала, — отчеканила она, — что приду и преподам госпоже Фазтерот урок хороших манер, поскольку он ей требуется. Тем временем вы и ваш центр будете выполнять заключенный со мной договор, доктор Уолни. Я понятно выразилась?

В его ответе ощущалась явная неохота.

— Да, господа Белаконто. Я… вас благодарю. Когда мы можем надеяться вас увидеть?

Она еще раз пробарабанила пальцами по отчету, вспомнила жажду убийства в глазах Лала сер Эдрета и отодвинулась от стола.

— Я приеду немедленно, — сказала она и отключила связь.

Прихожая была освещена светом множества ламп, установленных вдоль всех стен, так что в ней отсутствовали тени. По комнате были разбросаны предметы одежды, некоторые — застегнутые на пуговицы, молнии и кнопки, другие — расстегнутые. Тут же валялись кусочки завязанных и заплетенных шнурков, спирали проволоки и несколько разных клавиатур.

В центре этого беспорядка и сияния перед большим овальным зеркалом туалетного столика сидела девушка бесподобной красоты, одетая в свободные блузку и брюки, аккуратно скрестившая ноги под обтянутой тканью скамейкой. Когда Саксони вошла в комнату, агатовые глаза девушки нашли ее в зеркале и стали следить за ее движением.

Три дня после эгопереноса, боги! Саксони воззрилась на нее, невольно вспоминая мучительно-медленное обучение, сопровождавшее ее собственный перенос восемь лет назад.

— Я — Саксони Белаконто, — объявила она, и в ее голосе прозвучало все высокомерие и самоуверенность предводителя Ворнета.

Тонкие брови выгнулись, а узкая рука секунду шарила среди безделушек на туалетном столике — и сомкнулась на гребне. Девушка подняла гребень и неспешно провела им по длинным волосам, сверкающим ручьем спускавшимся по ее плечу.

— Вот как? — сказала она, снова поднимая гребень.

— Да. — Саксони сделала еще пару шагов, чтобы оказаться на самом краю зеркального отражения. — Ваш кузен говорил вам обо мне?

Корбиньи аккуратно разделила волосы на три части, положила гребень и начала плести косу.

— Ты — капитан планетников, — сказала она равнодушно. — Ты занимаешься разрушениями и требуешь услуг от свободных людей. — Она подняла взгляд к отражению, и Саксони обнаружила, что не может отвести глаз. — Мне сказали, что здесь ты — моя покровительница.

— Тебе сказали правду, — сказала она, разрывая непонятно властный контакт взглядов и выходя из сферы влияния зеркала.

— Значит, — заметила Корбиньи, продолжая заниматься своей косой, — это тебя я должна благодарить за то тело, в котором я оказалась, потому что это твои прислужники избили мое собственное так сильно, что его невозможно было излечить.

— Ты, — подсказала Саксони, — должна быть мне благодарна.

Корбиньи повернула голову и в течение трех ударов сердца смотрела на нее своими бездонными черными глазами.

— Избиения не внушают благодарности, Саксони Белаконто.

— И все же ты должна меня благодарить, — настаивала Саксони, — потому что жизнь — сладкая штука, а тело, которое ты так презираешь, привлекательно.

Корбиньи хмыкнула.

— Разве я — куртизанка? И хотя жизнь — сладкая штука, ты держишь мою в заложниках, что я нахожу горьким. — Она закончила плести косу и нашла на столике кусок ленты. Взять ее она смогла только со второй попытки. — Ты используешь меня, чтобы заставить Анджелалти делать то, что ты хочешь. Лучше бы мне было умереть, чем опозорить Корабль и Экипаж, подвергнув Капитана опасности.

— Трогательно, — заметила Саксони, приближаясь. — И к тому же весьма поучительно. Кто бы мог ожидать от дикарки столь высокого понятия чести?

Корбиньи перевязала конец косы лентой и подняла голову. Ее черные глаза были бесстрашными, а гладкое прелестное лицо — бесстрастным.

— Слушай меня, дикарка, — проговорила Саксони тихо и яростно. — Ты прекратишь угрожать персоналу этого заведения. Ты будешь делать, что тебе скажут. Когда придет время, тебя перевезут в мой дом, и там ты тоже будешь делать то, что тебе будут говорить. А если ты этого делать не будешь, — заключила она, — я убью твоего кузена.

Огромные глаза широко раскрылись.

— Разве он уже сделал то, что ты от него потребовала? Саксони выпрямилась.

— А разве я сказала, когда именно я его убью?

— Понятно, — отозвалась Корбиньи, забрасывая косу на спину. — Очень любопытно. Кто мог ожидать, что у капитана, пусть даже капитана планетников, совершенно отсутствует понятие чести?

Саксони подняла руку, но в этот момент Корбиньи уже отвернулась и начала наводить порядок среди вещей на туалетном столике. Саксони сжала руку в кулак и спрятала ее в карман.

— Я перестану пугать планетников, которым поручено обо мне заботиться, — спокойно сказала Корбиньи. — А когда я попаду к тебе, то буду вести себя так, как подобает гостье. — Она подняла голову. — Я продолжу тренироваться, работать и совершенствовать это тело. Мне в нем жить, и у меня есть определенные требования. И к тому же мне необходимо хорошо представлять себе мои ограничения и способности.

— Договорились.

Саксони отступила назад и повернулась к двери.

— Саксони Белаконто! Она повернулась обратно.

— В чем дело?

— Человек, которого ты называешь Лалом сер Эдретом, не лишен ресурсов. Не думай, будто ты имеешь дело с каким-то изгнанным капитаном без экипажа. — Она встала, легко и грациозно. — Я тебя предупредила. — Она улыбнулась. — Из благодарности.

— Изволь следить за своими манерами, — огрызнулась Саксони, и Корбиньи наклонила голову.

— Я дала слово.

— Изволь его держать.

Она развернулась на каблуке и резко подозвала к себе телохранителя, которого оставила сразу за дверью. Три дня как перенесена — и одни боги знают, насколько опасна! И ее совершенно необходимо оставить в живых, иначе Лал сер Эдрет станет полностью неуправляем.

Сейчас управляемость Лала сер Эдрета стала ей еще важнее.

Глава двадцатая

Он проснулся, ощущая на лице жгучее солнце. Щека его лежала на заплесневелой странице, руки разметались по огромному сугробу книг. Он сделал быстрый вдох, задохнулся и зачихал от густой пыли, и резко сел, поморщившись из-за боли в спине.

Прочихавшись, он потер слезящиеся глаза испачканными пальцами, моргая на горящую настольную лампу и на ряд почтительных паучков, сидящих на ее ободке.

Медленно, оберегая одеревеневшие ноги и позвоночник, он встал с шаткого стула и потянулся, потом взглянул на наручный комп — и проглотил вырвавшееся было ругательство.

Почти шесть часов потеряны на сон, и это при том, что он знает о Трезубце не больше, чем когда проник в Библиотеку двенадцать часов тому назад и с облегчением увидел, что помещение осталось цело и что кто-то убрал тело Шилбана.

— Ты в Синий Дом не попал, везучий ты старик! — прошептал Лал и резко встряхнулся, чтобы не дать воли новому потоку проклятий, адресованных Саксони Белаконто и ее племени убийц.

Ученый не попал в Синий Дом — и не мог помочь Лалу, который хоть и имел кое-какие навыки исследователя, но не мог сравниться с гением Шилбана. А загадка, которой он был нагружен, грозила ему гибелью. И Корбиньи тоже.

Он устало опустился на стул, игнорируя бурчание в желудке, и передвинул ветхий том, на котором уснул, в пятно света под терпеливыми паучками.

«И в начале были Отец, Сестра и Брат, и каждый обладал могучим орудием силы». Отрывок был поблекшим, растрескавшимся и усыпанным пятнами плесени. Лал прищурился и протянул руку, чтобы отрегулировать освещение.

«Время устало шло. Брат и Сестра совокупились, и их союз дал жизнь детям, которые стали Пятью Телио Биндальчи.

Прошло еще время, и Отец, Брат и Сестра решили испытать мощь своего оружия, чтобы каждый сразился с каждым и стало видно, кто сильнее всех. Соперничество длилось годы по меркам времени Телио и испещряло небо молниями, ломало горы, разрывало долины и освобождало моря.

Брат пал первым. Его Копье Света было разбито Мечом Отца, и оно, освобождая свою магию, уничтожило Брата, хоть тот и был богом.

Затем Отец вступил в бой с Сестрой — Меч против Трезубца, — и небеса разверзлись и обрушили на изумленных Телио каменный дождь. Странные ветры дули со всех сторон одновременно, валил слепящий снег, а солнце сжигало землю в прах».

Лал нахмурился, потер лоб и бережно взялся за страницу, чтобы ее перевернуть.

«После многих сезонов борьбы друг против друга Отец наконец загнал Сестру в тупик небес и воздел свой Меч, чтобы разбить Трезубец и доказать свое превосходство.

Но Сестра подняла свой Трезубец и воззрилась на Отца, вспоминая, что Отец убил ее Брата и Возлюбленного, и в гневе столь яростном, что моря взревели, а земля вздыбилась, она ударила сильно и точно и пронзила Отца остриями Трезубца.

Отец возопил, воспламенился и умер — и с его уходом Меч разлетелся. И Сестра возопила тоже, и с отвращением отшвырнула от себя Трезубец, а потом обратила свою мысль на себя и последовала за Братом и Отцом в нежизнь».

— Милая семейка, — пробормотал Лал, потер глаза кулаками и снова принялся читать.

«Трезубец упал среди Телио, которые собрались вокруг него, но не осмелились прикоснуться к нему. Великие предводители Биндальчи пришли и постились, и грезили подле него. И их грезы сказали им, что Трезубец — это повелитель и хранитель Биндальчи, детей Брата и Сестры, внуков Отца. И дела Трезубца неразрывно связаны с делами Биндальчи и делами тех, кого избирает Трезубец.

Ибо зрите: Трезубец сам избирает свой путь во славу своих Детей. И Один будет избран Телио, чтобы идти на три шага позади и отмечать выбор Трезубца».

Что? Лал еще раз перечитал этот отрывок, стараясь не обращать внимания на судороги, которыми свело ему живот — от страха? или от голода?

«И Трезубец отправится туда, куда Трезубцу угодно, согласно его нуждам и желаниям, а долг того, кто идет позади, состоит в том, чтобы наблюдать и запоминать как должно, до той поры, пока его память не станет памятью Телио и другой не будет призван для того, чтобы следовать выбору Трезубца».

— Телохранитель, — прошептал Лал, откидываясь на спинку стула и устремив невидящие глаза на неподвижный ряд паучков. — Джардж Менлин вернулся домой с Трезубцем и телохранителем, который вовсе не телохранитель, а память Трезубца. — Он фыркнул. — И что более вероятно, оператор Трезубца!

Он припомнил технологические элементы, вплавленные в поверхность Трезубца. И гаденькая легенда намекала, что Трезубец — это какая-то неизвестная техника…

— Боги дураков и детей!

Он закрыл глаза.

Спустя несколько мгновений он снова открыл их, собрал своих пауков, привел стол в порядок и выключил свет. Спускаясь вниз, он мельком увидел себя в зеркальном потолке — измятого, грязного, с пыльными волосами, выбивающимися из-под ленты, с полосой книжной пыли на щеке и еще одной — на лбу.

На террасе он остановился, чтобы привести мысли в порядок. Прежде всего — душ и чистая одежда. Затем — визит в Синий Дом, чтобы справиться о Корбиньи, потом — разговор с Саксони Белаконто.

Глава двадцать первая

Она сидела за письменным столом и пристально смотрела на идущего к ней от дверей человека — молодого, довольно высокого и стройного, одетого со сдержанной элегантностью, начиная со сверкающих колец на пальцах и кончая причудливой брошью в виде паука над сердцем. Просто воплощение цивилизованной искушенности. Но это впечатление, как она совсем недавно узнала от его кузины, может оказаться очень неверным.

— Прекрасно, мастер сер Эдрет.

— Нет, — холодно возразил он, останавливаясь и устремляя на нее свои большие необычные глаза, — отнюдь не прекрасно, сударыня.

— Мне огорчительно это от вас слышать, — протянула она. — Какую скромную услугу может вам оказать Ворнет?

Он взглянул на свое запястье, потом — снова ей в лицо.

— Разрешить мне навестить мою кузину. — Он подождал, а когда она в ответ только молча выгнула брови, добавил: — В Синем Доме мне отказали, сказав, что мое имя вычеркнуто из списков посетителей и что это было сделано по вашему распоряжению.

— Право, мастер сер Эдрет, я не настолько глупа, чтобы позволить вам неограниченно долго посещать вашу столь прелестную кузину, пока вы должны выполнить для меня работу. — Она сделала паузу. — Весьма непростую работу, насколько я знаю, и такую, которая, по чести, должна была бы целиком поглощать ваше внимание. Для похоти и семейных воспоминаний будет время по окончании работы.

Как это ни невероятно, но его огромные глаза стали еще больше. Он еще раз посмотрел на свое запястье и поклонился — едва заметно и насмешливо.

— Вы сказали совершенную правду — работа весьма непростая. И становится все более непростой с каждым часом. Первоначально я намеревался прийти сюда не ради моей кузины, а чтобы выяснить, что еще Ворнет от меня скрывает.

Она напряглась:

— А это что должно значить?

— О, только то, что Ворнет предоставил мне самому обнаружить, что вожделенный артефакт в действительности состоит из двух элементов, а не из одного.

Еще один беглый взгляд на запястье.

— Сущий пустяк, — протянула она, — для такого художника, как вы, сударь.

— Нисколько. — Глаза были холодными, как сапфиры. — Я не похищаю людей, госпожа.

Она медленно отодвинула кресло от стола и встала, не пытаясь скрыть своего неудовольствия.

— Вы немедленно объяснитесь, после чего отправитесь заниматься делом, мастер сер Эдрет. Я существую не для ваших прихотей или забав. Я во второй раз вам напоминаю, что вам следует выполнить задание и что время дорого.

Он пожал плечами, явно не смутившись ее демонстрацией.

— Не могу поверить, — сказал он, и ирония в его голосе так царапнула ее по нервам, что ей мучительно захотелось дать ему пощечину или вызвать охрану, чтобы его обработали по полной программе. — Не может быть, чтобы аналитики Ворнета, лучшие из лучших в сборе сведений, упустили факт существования оператора Трезубца.

— Оператора? — Она растерянно моргнула. — Трезубцем владеет Джардж Менлин.

— Неверно, — резко возразил он. — Трезубец в настоящее время проживает на одной территории с Джарджем Менлином, и Биндальчи поэтому приносят ему дань. Главное же лицо — оператор Трезубца — это тот, кого ваш доклад упоминает как простого телохранителя. Без этого человека Трезубец — всего лишь интересный предмет искусства дотехнологических времен. — Он взглянул на свое запястье, а потом снова на нее. — Повторяю: я не похищаю людей.

Она задумалась, а он снова посмотрел на свой наручный прибор, и она резко на него прикрикнула:

— Этой встречи потребовали вы, мастер сер Эдрет! Прекратите смотреть на часы!

Он вздрогнул и поклонился:

— Прошу прощения, сударыня. Она нахмурилась.

— Мне отправить с вами кого-то из моих людей, чтобы он занялся убеждением оператора?

Он рассмеялся — и паук на его куртке будто мигнул лиловыми глазами.

— Те, кто на вас работает, крайне неуклюжи, сударыня. Если равному позволено вам об этом сказать. Я просто хотел, чтобы вы были в курсе дела, и намеревался спросить, есть ли еще что-то, что известно Ворнету и не сообщили мне, а также проинформировать вас, что сроки, возможно, не будут соблюдены в связи с этим осложнением.

Она похолодела и напряженно выпрямилась.

— Сроки не обсуждаются, мастер сер Эдрет. Не говорите мне об осложнениях. Вы сами отказались от помощи Ворнета. Трезубец со всем тем, что должно быть при нем для его целостности, будет в этой комнате не позднее Первой Зари восемнадцатого обрета. — Она в упор посмотрела на него. — Учтите, если этой вещи не окажется здесь в первую же минуту после сигнала Зари, ваша кузина погибнет.

— Я это учту, сударыня. — Он поклонился, хотя бы с внешней почтительностью. — А теперь, с вашего позволения, я вас оставлю.

— Идите, — отрывисто бросила она и стала смотреть, как он с безупречной грацией идет через всю комнату и скрывается за дверью. Когда дверь закрылась, она тяжело опустилась в кресло и закрыла лицо ладонями.

Лал прошел по коридору и был выпущен вооруженным охранником в меркнущий Второй Полдень. Он спустился по лестнице на улицу, очень довольный собой и Номером Одиннадцатым, столь отважно ехавшим у него на одежде.

Чуткий паучок нашел, проанализировал и записал места нахождения всех жучков, панелей управления и сигнальных узлов личного кабинета Саксони Белаконто. Лал ухмыльнулся и направился в Средний город.

Такая информация была очень, очень ценной.

Глава двадцать вторая

— Что вы здесь делаете?

Вопрос задала тощая, маленькая, угловатая женщина — этакая нож-баба с недобрым угрюмым лицом. Табличка на ее рубашке гласила: «санитар».

Корбиньи посмотрела на нее сверху вниз, что было необходимо даже при ее новом уменьшившемся росте, и приподняла плечо.

— Я иду к окну обозрения, — спокойно ответила она. — Санитар говорил, что оно в этой стороне.

— Вам не разрешается ходить по коридорам самостоятельно! — отрезала тощая. — Пациентов должны сопровождать санитар или сиделка, и вы должны ходить в отведенное вам время. У вас нет права шляться в солярий, когда вам вздумается! — Резкие черты лица подозрительно скривились и стали еще резче: — Как вы вышли из палаты?

— Дверь была открыта, — объяснила Корбиньи.

И это было так: медбрат, удачно оказавшийся очень ненаблюдательным, оставил дверь незапертой, ненадолго отлучившись из палаты. Коридоры в этот поздний час были совершенно пусты, и Корбиньи уже начала верить в возможность побега.

Но теперь все оказалось тщетным: ее надежды разбились об эту злобную нож-бабу. Корбиньи склонила голову, ощущая усталость, въевшуюся в кости, и начинающуюся в глубине мышц дрожь: ощущения, которые появляются, когда ресурс сил исчерпан.

— Я вернусь к себе в комнату, — негромко сказала она, — и попрошу санитара привести меня завтра.

— Я сама отведу вас в палату! — рявкнула санитарка, и Корбиньи мысленно прокляла генный ресурс, породивший это создание. — Какой у нее номер?

Корбиньи вздохнула.

— Четырнадцать восемьдесят шесть.

Даже крушение надежд почти окупилось тем выражением, которое она увидела на лице крошечной санитарки.

— Четырнадцать? — взвизгнула она.

— Совершенно верно, — серьезно подтвердила Корбиньи. — Четырнадцать.

— Но это же девятый этаж! — На секунду острые черты лица смазались недоумением, тут же сменившимся решительностью. — Как вас зовут?

— Корбиньи Фазтерот.

Санитарка нажала кнопку на поясном устройстве, быстро запросила подтверждение номера палаты Корбиньи Фазтерот и мрачно нахмурила брови, когда механический голос сказал ей: «Четырнадцать восемьдесят шесть».

— Пациентка обнаружена одна на девятом этаже, — прорычала она. — Пришлите коляску и сопровождение.

— Право, — неискренне запротестовала Корбиньи, — я могу пройти в палату сама. Это же пара шагов!

— Молчать! — крикнула санитарка, потеряв остатки терпения.

Корбиньи замолчала, и они ждали, безмолвно сверля друг друга гневными взглядами, пока не прибыла коляска.

Когда они ушли, она встала и вышла в переднюю в одной ночной рубашке. Дверь они наверняка заперли, но Корбиньи все же проверила. Потом прошла по комнате, включая лампы.

После этого она села перед зеркалом и начала расплетать косу, поглядывая на свое отражение. Лицо женщины в стекле обладало для нее некой притягательностью, хотя она уже давно перестала искать сходства с Корбиньи Фазтерот в высоких скулах, гладкой коже и черных-пречерных глазах.

Что-то постороннее блеснуло в зеркале. Она глянула прямо и увидела повисшего на стекле паука.

Это был не обычный паук из тех, какие встречаются даже в самых чистых домах планетников. Этот оказался довольно крупным — примерно с ее новый кулак, — а в его желтых глазах светились дружелюбие и любопытство.

Корбиньи коротко вздохнула — даже не вздох, а сухой всхлип, застрявший в сведенном судорогой горле. Второй вздох оказался более удачным, и она очень тихо спросила:

— Анджелалти?

Ответа не последовало, только паук немного передвинулся и стал спускаться по зеркалу, оставляя за собой нить тонкого черного шелка.

Корбиньи вздохнула и взяла гребень, сурово приказав дрожащим пальцам подчиняться ее воле и выполнять свои функции, несмотря на какую-то там усталость. Расчесывая неумеренно по-планетному длинные волосы, она снова подняла взгляд и увидела, что паучок отплясывает на гладком стекле, вырисовывая спирали, углы и…

«ЛАЛ ШЛЕТ ПРИВЕТЫ, — было написано черным шелком, — И СПРАШИВАЕТ ВСЕ ЛИ В ПОРЯДКЕ».

Она уставилась в зеркало, застыв с поднятым гребнем в руке, а потом, опомнившись, повела его по волосам.

«КОРБИНЬИ, — выплел паучок. — КУЗИНА».

— У меня все в порядке, — прошептала она, не зная, слышит ли он ее, видит ли. — Я упражняюсь, Анджелалти, и набираю силы.

«ВОРНЕТ ЛИШИЛ МЕНЯ ПРАВА ПОСЕЩЕНИЙ, — сказали шелковые буквы. — ТРЕНИРУЙСЯ КОПИ СИЛЫ БУДЬ ПОСЛУШНА Я ЗА ТОБОЙ ПРИДУ».

— Саксони Белаконто говорит, что убьет тебя, кузен. Паучок сделал поворот, опустился ниже и написал: «МОЖЕТ ПОПРОБОВАТЬ».

Корбиньи ухмыльнулась, и женщина в зеркале на секунду хищно ощерилась, но тут же снова стала серьезной и спросила паука:

— Когда ты придешь?

«ДВА ДНЯ, — выплел паучок, а потом, гораздо медленнее: — ВЕРЬ МНЕ».

— Я тебе верю, — прошептала она и вдруг закрыла глаза. Страх и одиночество помогли ей мысленно его увидеть: молодого, красивого и ловкого, с волосами планетника и лицом Члена Экипажа. Она судорожно сглотнула слюну и понадеялась, что он ее не видит и не стыдится слабости ее слез.

— Я тебе верю, — снова прошептала она и открыла глаза.

Паучок передвинулся еще ниже по зеркалу. «ЭТО НОМЕР ПЯТНАДЦАТЫЙ ОН ОСТАНЕТСЯ С ТОБОЙ БУДЬ УМНИЦЕЙ КОПИ СИЛЫ».

— Да.

«МУЖАЙСЯ КОРБИНЬИ».

В шелковых буквах был не упрек, а сострадание, и она почувствовала, что на сердце у нее стало немного легче, что ему все-таки за нее не стыдно.

«Я УХОЖУ».

— Будь очень осторожен, Анджелалти, — тихо попросила она.

Паук повернулся на конце своей страховочной нити, а потом затанцевал обратно вдоль паутинных слов, проглатывая свой шелк, пока на опустевшем стекле не осталось только отражение экзотичной планетницы, терпеливо расчесывающей волосы.

Номер Пятнадцатый спустился на туалетный столик и стал аккуратно пробираться по захламленной столешнице. Корбиньи опустила гребень, чтобы его видеть, и невольно вздрогнула, когда паучьи коготки пробежали по ее руке, зацепились за рукав, откуда проследовали вниз, в кармашек рубашки.

Она сурово заставила себя снова взяться за гребень и закончила убирать волосы на ночь. После этого она встала и методично обошла комнату, выключив все лампы, за исключением одной. Еще раз проверив дверь, она вернулась в спальню и легла.

Закрыв глаза, она попыталась расслабиться, хотя все тело буквально звенело от напряжения, тоски и глубокой усталости, не дававшей покоя измученному уму. Лежа в постели, она старалась добиться должного самообладания — и неожиданный шорох рядом заставил ее открыть глаза.

Совсем близко, в полосе света из прихожей, с отвагой, горящей в желтых глазах, у нее на подушке стоял смельчак Номер Пятнадцатый, охраняя ее отдых.

Улыбнувшись, Корбиньи закрыла глаза. И вскоре уже спала.

Глава двадцать третья

Объекта не оказалось у него дома. Не оказалось ни на складе в порту, ни в фешенебельном офисе в Верхнем городе.

Трезубца не было у любовницы Менлина в роскошной квартире с видом на реку. Его не оказалось ни в одной конторе восьми предприятий, где у Менлина была доля.

Лал заказал себе чашку крепкого чая и уставился в окно кафе, в девятисотый раз за эти шесть дней гадая, где, во имя всех демонов, мог Джардж Менлин хранить Трезубец Биндальчи.

Шесть дней уже прошло! К Первой Заре завтрашнего дня он должен обнаружить этот предмет, украсть его и благополучно доставить Саксони Белаконто. Он не рассчитывал, что после этого его мирно отпустят с Корбиньи, однако нельзя было строить дальнейшие планы, не заполучив Трезубец.

А если Трезубец заполучить не удастся? Он покачал головой и сделал глоток горячего напитка. Он не сомневался, что мог бы похитить Корбиньи из Синего Дома, и почти не сомневался, что Линзер Скотт будет держать «Дротик» в готовности, после того как получит послание, оставленное ему в порту.

Но Саксони Белаконто будет преследовать их до последнего своего вздоха, и месть ее будет страшна: пусть все видят, что случается с теми, кто смеет идти против Ворнета.

Из делового здания напротив кафе вышел мясистый лысеющий мужчина в чересчур модном для него костюме. Лал отставил чашку и выскользнул из кафе, чтобы последовать за Джарджем Менлином, куда бы тот ни пошел.

Он расхаживал по всему Верхнему городу: зашел во все восемь предприятий, совладельцем которых являлся, ненадолго заглянул к Ильяму, немного дольше пробыл в Ювелирной лавке Корсона и на секунду заскочил в «Цветочную корзину». Лал нетерпеливо переминался с ноги на ногу, вспоминая о легендарной вспыльчивости его любовницы и ее страсти к некоему экзотическому цветку, и мысленно проклиная Джарджа Менлина, пятерых Телио Биндальчи и Ворнета, группируя их в произвольном порядке.

Джардж Менлин вышел из «Цветочной корзины», повернул направо в густеющей толпе Второго Полудня и с нехарактерной стремительностью зашагал к Нижнему речному эскалатору.

На Речной площади он подозвал такси, и Лал с проклятием перешел на бег. Его локоть попал Менлину прямо в спину в тот момент, когда он наклонился, влезая в машину, и чуть не заставил его упасть. Лал схватил пожилого мужчину за плечо, рассыпаясь в извинениях, проводя ладонью по дорогому костюму…

— Хватит! — взревел Менлин, делая выпад в сторону горла Лала. — Хочешь обчистить мне карманы, а?

Лал отскочил на шаг назад, выставив перед собой открытые ладони и изобразив на лице добродетельный идиотизм.

— Да что вы, сударь, я просто хотел вам помочь! Ведь это из-за моей неловкости вы, ваша честь, чуть вниз головой не упали! А что до ваших карманов, сударь, — я не настолько умен, чтобы воровать. Проверьте и убедитесь!

Хмурясь, Менлин похлопал себя по карманам. Вытащил бумажник и спрятал его обратно, потом проделал то же с плоской коробочкой от ювелира и папочкой с дверными карточками.

— Ну, тогда ладно, — раздраженно бросил он. — Но будь поосторожнее. Не все такие добродушные, как я. Другой мог бы тебя сначала пристрелить, а уже потом проверять свою наличность.

— Ваша честь, я это знаю! — горячо заверил его Лал. — Примите мои самые искренние благодарности за вашу снисходительность и совет! — Он поклонился, чуть попятившись при этом. — Да сопутствует вашей чести удача и да окружает вас благословение.

Менлин повернулся спиной, не дослушав до конца его любезности, и сел в машину, прорычав в переговорную трубку водителя адрес. Лал остался стоять на тротуаре, глядя, как серо-голубая машина несется по улице и скрывается за первым поворотом. А потом он выбежал на проезжую часть и остановил такси.

Сигнал был сильным и ровным. Лал неспешно давал водителю указания, не отрывая взгляда от наручного индикатора. Номер Шестой, определенно самый скромный и несложный из пауков, цеплялся за свой объект и передавал свое простенькое послание снова и снова с упорством, заслужившим любовь его хозяина.

Сигнал остановился, а потом начал двигаться уже гораздо медленнее.

— Остановитесь здесь, — попросил водителя Лал, опустил монету в щель таксометра и вышел в открывшуюся дверь.

На тротуаре он медленно повернулся вокруг своей оси, чтобы определить, куда попал. Так, ясно. Три квартала до порта, недалеко от района складов, но еще не в нем. Район с угрюмыми лавочками и обшарпанными конторами. Второй Полдень только миновал, а на проезжей части и тротуарах пусто.

Взгляд на индикатор сказал ему, что Джардж Менлин в двух кварталах отсюда к юго-западу, идет быстрым шагом. Лал улыбнулся и неспешно двинулся по улице, заглядывая в пыльные витрины и веря в Номер Шестой.

Глава двадцать четвертая

— Корбиньи Фазтерот?

Она неспешно подхватила на вилку последний кусочек завтрака, прожевала и проглотила — и только потом посмотрела на него, сдвинув брови.

— Да, это я.

Он хмуро смотрел на нее, сведя густые брови, собрав морщинами щеки и опустив уголки мясистого рта. Его пальцы чуть подрагивали — их тянуло к рукоятям пистолетов на поясе.

— Тебя зовет Саксони Белаконто! — буркнул он. — Пошли. Корбиньи наклонила голову.

— Хорошо. Жди меня в коридоре.

Брови нахмурились еще сильнее, и пальцы правой руки уже нашли утешение, сомкнувшись на рукояти пистолета.

— Могу накачать тебя снотворными и нести — или можешь идти на своих двоих. Но пойдешь сейчас же.

Корбиньи поднялась, достигнув примерно четверти своей обычной скорости, ударив ладонями о крышку стола и напрягая жалкие мышцы перед броском.

— Я пойду, как только буду готова и ни секундой раньше, — холодно объявила она. — Можешь попытаться меня принудить на свой страх и риск, планетник.

Нахмуренная физиономия стала несколько менее решительной. Корбиньи воспользовалась полученным преимуществом.

— Ваша госпожа сама так и работает целый день в том виде, в каком встает с постели, словно шлюха?

По его лицу было заметно, что этот аргумент оказался довольно убедительным. Она воспользовалась Голосом Власти и указала на дверь.

— Жди меня в коридоре!

Он вздрогнул и даже начал было отдавать честь, но успел остановиться. Напрягшись, он вышел.

Бессильно ссутулившись, Корбиньи обвела взглядом свою тюремную камеру, которая внезапно показалась ей убежищем. Спустя секунду она уже шла принимать душ.

Чуть позже, одетая в темные брюки, сапожки и алую рубашку с широкими рукавами и заплетя косу с лентой, цвет которой точно подходил к цвету блузы, Корбиньи смотрела на Номер Пятнадцатый, который терпеливо наблюдал за ней, устроившись на краю зеркала.

— Анджелалти! — тихо позвала она. — Кузен!

Номер Пятнадцатый моргнул золотистыми глазами и снова замер неподвижно.

Вздохнув, Корбиньи встала и протянула руку. Паучок охотно перешел к ней на ладонь, щекоча коготками. Она поднесла его ближе, вглядываясь внимательно, словно сквозь его золотые глаза она могла скользнуть по невидимым линиям, которые соединяли ее с Анджелалти…

Поморщившись от собственной глупости, она бережно убрала паучка в карман. Из других предметов, находившихся в комнате, она взяла только плоский бумажник, содержавший ее удостоверения, кредитки и наличность. Спрятав все это в другой карман, она подошла к двери и приложила к ней ладонь.

Дверь открылась, чего раньше не случалось, и Корбиньи вышла в коридор, заполненный вооруженными охранниками.

Корбиньи остановилась, поискала взглядом и нашла того, с хмурыми бровями, поманив его к себе.

— Так, что все это значит?

Он вздрогнул, огляделся, словно только сейчас заметив толпу своих товарищей, и снова посмотрел на нее, дергая бровями.

— Госпожа Белаконто отправила нас за тобой. — Он ухмыльнулся, показав щербатые зубы. — Возможно, она хотела иметь гарантии, что тебе не взбредет в голову путешествовать в одиночку?

Корбиньи холодно посмотрела на него.

— Саксони Белаконто получила от меня слово, что я буду вести себя так, как подобает гостье. С тем же успехом она могла послать за мной старенькую бабушку, чтобы я не заблудилась, а вас освободить для… других предприятий. — Она пожала плечами, красноречиво демонстрируя оскорбленные чувства. — Чего мы ждем? Мне казалось, что я должна явиться к вашему капитану немедленно.

Призванный к исполнению долга, он отрывисто отдал приказы. Отряд выстроился вокруг нее, открыто демонстрируя свое оружие, и вывел ее из Синего Дома к ожидающей машине.

Глава двадцать пятая

Толстяк пришел багровый и запыхавшийся, как всегда, и распахнул дверь так, словно она вела в обиталище одного только человека, а не служила обиталищем и тому, что человеком не было.

Свидетель Телио вздохнул, пытаясь про себя понять, что Карателю Шлорбы могло понадобиться от толстяка. Понятно, что не почитание: Свидетельская Память говорила ему, что Карателю жажда почитания никогда не была свойственна. Однако тех, кто избирался в прошлом, характеризовала некая… смелость, решительность в достижении своей цели. И пусть цель каждый раз была различной, как различны между собой отдельные песчинки, Свидетель Телио в глубине своей души был убежден в том, что Карателю Шлорбы смелость… импонировала.

Толстяк не был смелым. Он приходил в Центр Карателя словно по принуждению, принося с собой запахи спиртного, женщин и цветов, клал свою ладонь на рукоять и бормотал свое имя так, словно кости его вот-вот откажутся работать и от толстяка не останется вообще ничего, кроме пятна студня на полу.

Выполняя обязанности Свидетеля, он изучил общество и культуру толстяка и самого толстяка — настолько, насколько это было в его возможностях, — чтобы Память получила глубину и полноту. Втайне его крайне раздражало, что Эпоха, обладавшая таким потенциалом — ибо поистине, Каратель удалился от Биндальчи и поднялся к звездам, чтобы приобрести кто знает какую новую и грозную магию, — начинает вянуть от скуки в мягких надушенных руках толстяка.

Толстяк отвернулся от Карателя и встал перед Свидетелем, сжимая кулаки и распространяя вокруг себя запах спиртного. Свидетель Телио со вздохом выпрямился, ожидая неизбежного. Поначалу ему была непонятна настойчивость, с которой толстяк задавал эти вопросы, искал уверений, словно он был неопытным мальчишкой, а не взрослым, Испытанным, Именованным и Проверенным. Изыскания дали ему некие ответы. В культуре толстяка не существовало Испытаний и Проверки, и человек мог пройти путь от утробы до погребального костра, нося только молочное имя, полученное при рождении. В этом смысле толстяк оставался неопытным мальчишкой, живущим под молочным гнетом младенческого имени. Свидетель Телио пытался не забывать об этой истине при всех их контактах.

— У вас все хорошо? — осведомился толстяк, собирая морщины у влажных карих глаз.

— Все хорошо, — ответил Свидетель с мягкостью, принятой при разговоре с детьми, напоминая своему сердцу, что этот вопрос задан по доброте и не может считаться смертельным оскорблением, как то бывает между мужчинами.

Толстяк кивнул.

— А… это? — Он указал на Карателя. — Он ни в чем не нуждается? Он… удовлетворен?

— Я — Свидетель Телио, — ответил Свидетель так, как отвечал всегда. — Избранник — ты.

— Да, конечно, — пробормотал толстяк, как он это всегда делал: опуская глаза и бросая быстрые взгляды во все углы комнаты.

Он выпрямился с хрупкой бравадой мальчишки и резко кивнул головой.

— Тогда до следующего раза. Вы знаете, как со мной связаться, если что-нибудь случится.

Это была просто пустая фраза, глупая любезность, как казалось Свидетелю. Потому что каков может быть смысл слов «если что-нибудь случится», когда все, что является Промыслом богов: толстяк, Биндальчи, Каратель Шлорбы и все Свидетели, которых Телио приводили к Карателю, — постоянно находятся в состоянии события? Как может быть так, чтобы чего-нибудь не случилось? Но что поделать: это просто молочные мысли дитяти. И можно ли ожидать иного от того, кто был лишен Испытания и Именования?

Свидетель Телио поклонился, поскольку в прошлом толстяк воспринимал это как знак согласия и после этого уходил.

Однако на этот раз он помедлил.

— Сюда больше никто не заходил? Не задавал никаких вопросов? Не пытался купить Трезубец?

Во влажных глазах был страх. Свидетель поднял руку в жесте Истиносказания.

— Никто.

Толстяк устремил на него долгий и пристальный взгляд, а потом кивнул и пошел к двери.

— Ну, тогда ладно. Но будьте внимательны, ладно? Вам придется плохо, если кто-нибудь украдет его у вас из-под носа.

Пустые звуки, лишенные смысла. Свидетель поклонился, и толстяк выскользнул за дверь, предварительно оглядевшись с такой неуклюжей таинственностью, которая заставила бы любящего отца улыбнуться.

Вздохнув, Свидетель повернулся в сторону комнаты, устремив взгляд к великолепию Карателя, возлежащего в своем Центре. На секунду он замер — и его сердце встрепенулось и запело в груди.

На Карателе Шлорбы, Могущественном Оружии Могущественнейшего Воина, Богоубийце, ничуть не пугаясь магии, которая отгоняла меньшие твари и усеивала их оболочками пол под Центром, сидел паук.

Свидетель Телио медленно попятился в глубину комнаты, не спуская глаз с Карателя и паука, сидевшего на нем так смело. Так смело.

Когда его ноги коснулись рабочего кресла, он сел, готовясь Засвидетельствовать все.

Глава двадцать шестая

Комната располагалась ниже уровня земли, не имела окон и была просторна. Корбиньи всей душой надеялась, что Номер Пятнадцатый знает, где она находится: в Верхнем городе, в Нижнем городе, около порта или у реки, потому что сама она с определенностью могла сказать только одно: что по-прежнему остается на Хенроне.

Окна машины были непрозрачны, а водитель применил хитрость, чтобы обмануть ее чувство направления, так что они ехали больше часа, на восток и запад, север и юг. Когда они наконец остановились, охранник с нахмуренными бровями дал знак другому члену отряда, который рванулся вперед в переполненном пассажирском салоне и прижал Корбиньи руки к телу. Она скрипнула зубами и не стала сопротивляться такому унижению, хотя чуть было не вскрикнула, когда ей завязали глаза.

Ослепленную, ее потащили вперед за обе руки, заставили неловко подняться на три низкие ступени и быстро провели по длинной полосе ковра. Потом был короткий спуск вниз на лифте, еще один переход — на этот раз по полу, гудевшему под ногами (плитки или камень, решила Корбиньи), и шипение дверного механизма.

После этого охранники ее толкнули — и тело ее подвело: она упала на колени на мягкий ворс и вскрикнула, срывая с глаз повязку.

Сплошные белые стены. Ковер, похожий на снежное поле, уходящий во все стороны. Светло-голубое кресло. Белый лакированный письменный стол. Серебряная лампа для чтения на столике из белого дерева. Серебряный поднос с четырьмя голубыми кружками, расписанными изящными белыми цветочками, и хрустальный графин.

Подушки — голубые, розовые и тускло-белые, — наваленные холмами на снегу.

Корбиньи медленно встала, уловила краем глаза какое-то движение — и стремительно повернулась.

Другая женщина тоже развернулась и довольно умело приняла боевую стойку, одним движением головы забросив длинную косу за спину и одновременно опуская руку к голенищу правого сапожка — несомненно, к ножу. Умелая противница, но медлительная и с двумя недостатками: тяжелыми костями планетника и женственностью фигуры.

Черные глаза были широко открыты, выражая тревогу, однако на лице отражалась хладнокровная решимость. Ну что ж.

И только тут она узнала одежду, косу, лицо — и резко выпрямилась, сделала десяток шагов вперед и прикоснулась к собственной зеркальной руке, прохладной и очень гладкой.

— Ай-и! — выдохнула она и уронила руку.

Номер Пятнадцатый пошевелился у нее в кармане, и паучьи коготки успокоительно царапнули ей кожу сквозь ткань рубашки. Она собралась было достать его, но остановилась, услышав слабый звук, и повернулась снова — на этот раз к двери.

Саксони Белаконто пришла без охраны, держа в руке простой серебряный обруч. Дойдя до середины комнаты, она остановилась и поклонилась едва заметно.

— Приветствую тебя, Корбиньи Фазтерот. Надеюсь, что нахожу тебя в полном порядке?

— В порядке, — отозвалась она сухо.

В аквамариновых глазах промелькнул смех.

— От моего капитана я узнала, что эскорт, который я тебе выделила, был сочтен оскорбительным. Прими мои извинения, ибо у меня не было такого намерения.

— Да, — сказала Корбиньи. — Ты просто не верила, что дикарка может держать свое слово. — Она чуть пошевелилась. — Где мой кузен?

Безупречные брови чуть выгнулись.

— Занимается порученным делом, как я искренне надеюсь. — Она холодно улыбнулась. — И как должна надеяться и ты, потому что если к завтрашнему дню, к Первому Полудню, он не явится ко мне с предметом, который я заказала, ты расплатишься жизнью.

Корбиньи нахмурилась.

— Ты связала нас обоих одной веревкой, Саксони Белаконто. Я должна умереть, если он не выполнит твоих желаний, он — если их не выполню я.

— А разве узлы развязались? — Пришедшая покачала головой и подняла руку с серебряным обручем. — Хватит пустых любезностей. Я принесла тебе это, чтобы ты надела его себе на запястье. Сделай это немедленно и не снимай.

Она заколебалась, и тогда Саксони Белаконто бросила браслет в нее — несильно, но достаточно метко, чтобы Корбиньи пришлось вскинуть руку и поймать его, иначе браслет ударил бы ее по лицу.

— Смотри. — Саксони Белаконто приподняла рукав и продемонстрировала тусклое свечение браслета, очень похожего на тот, что держала Корбиньи. — С помощью этих колец главный компьютер отслеживает всех обитателей дома. Любая органическая жизнь, не имеющая кольца, рассматривается компьютером как враг. И соответственным образом уничтожается. — Она одернула рукав. — Компьютер также регистрирует твой пульс, состав крови и частоту дыхания, и если что-то не так — сразу даст знать. Надень браслет и не снимай его ни под каким видом, пока здесь гостишь. Ты поняла?

— Я поняла.

Она надела браслет на запястье, прижала края — и кольцо плотно охватило ее руку.

— Хорошо. — Саксони Белаконто собралась уходить. — Спальня находится за этой дверью. Одежду найдешь в гардеробной. Душ и туалет — следующее помещение. Еду тебе будут подавать сюда в обычные часы, установленные в доме. — Приложив ладонь к пластине замка, она обернулась, и ее улыбка была похожа на удар ледяного ножа. — Надеюсь, что твое пребывание здесь будет максимально уютным. Прошу прощения за столь краткий визит, но я сейчас очень занята.

С этим она удалилась.

Корбиньи подошла к двери, приложила к ней ладонь — и зашипела от неожиданности, ощутив слабый удар электрического тока. Она прошла через белую комнату и оказалась в спальне, оформленной в серых и черных тонах с кроваво-красным покрывалом на постели. Она осторожно извлекла из кармана Номер Пятнадцатый и долго сидела на краю кровати, держа паучка на ладони и пристально глядя в его золотистые глаза.

Глава двадцать седьмая

Дверь открылась — тихо, как молитва. Паук на Карателе и Свидетель в кресле перевели взгляды на медленно расширяющийся проход. Свидетель к тому же затаил дыхание.

Едва он успел выговорить себе за такое отступление от долга и добиться должной отстраненности от своего сердца, как дверь прекратила свое движение, и в комнату проскользнул человек.

Он двигался осторожно и так бесшумно, словно был тенью тени, и в то же время в нем ощущалась уверенность. В те короткие секунды, которые ему понадобились, чтобы закрыть дверь и запереть ее, не было заметно ни дрожания пальцев, ни неловких движений.

Человек повернулся — быстро, но без спешки — и осмотрелся. Свидетелю показалось, что он изучал помещение — и будто прислушивался к своим ощущениям, пробуя силу на вкус. Его глаза — огромные и синие на лице суровом, как у вождя — скользнули по Свидетелю, задержались на мгновение, устремились дальше. Только целиком осмотрев комнату, он двинулся вперед — тихо, спокойно — и встал перед Карателем.

Изящная кисть поманила храброго паучка, который прыгнул, побежал вверх по руке и исчез под воротником простой белой рубашки. А потом Искатель остановился, наклонив голову и разглядывая браслет у себя на правой руке. Спустя недолгое время он опустил руку в карман, достал коротенький черный стержень, взял его двумя руками и стал растягивать, пока тот не превратился в тонкую черную палку. Ею он начал водить над Карателем, поднося все ближе и ближе — так близко, что Свидетель ощутил, как у него замирает сердце, — а потом отодвинул ее, кивнул и сжал палку в стержень, который вернул обратно в карман.

Из левого рукава появился другой паук — большего размера, чем первый, с яркими фиолетовыми глазами. Он сплел себе шелковую паутинку, спустился по ней и, продолжая прясть, начал оплетать место, где лежал Каратель — сверху и снизу, сверху и снизу, тончайшим черным шелком.

Искатель смотрел то на свой браслет, то на действия паука. Потом он еще раз кивнул и оглянулся через плечо.

— Вечер сегодня прохладный и довольно сырой, — сказал он нейтрально, как положено мужчине говорить с другим мужчиной.

— Я слышу тебя, о Искатель, и приношу благодарность за сообщенную новость.

Тонкие золотистые брови выгнулись над странно светящимися огромными глазами.

— Вот именно.

Он снова сосредоточился на Карателе и переменах, которые там совершались.

Паук закончил последний оборот и прыгнул на ладонь своего господина, таща за собой паутинку. Он задержался на секунду на руке мужчины, перерезал шелковую нить и исчез под манжетой.

Искатель взял нить, тщательно присоединил ее к какой-то бляшке, каких много было на этом браслете, быстро дотронулся по очереди до еще трех…

Свидетель Телио стремительно вскочил на ноги, настолько забыв о долге, что у него с губ даже сорвался крик его души. Искатель обернулся — и на его серьезном, спокойном лице отразилось легкое удивление.

— Да?

Свидетель сделал глубокий вдох, выдохнул, вдохнул еще раз — и строго приструнил свое сердце, отстраняясь от происходящего и предоставляя познание минуты глазам и памяти.

Искатель чуть нахмурился, посмотрел на дело своих рук, а потом — снова на Свидетеля.

— Вы взволнованы, — сказал он мягко, но таким тоном, который признавал, что подобное случается даже с теми, кто был Испытан и Проверен. — Я не имел в виду проявить неуважение к Богине и ее Инструменту. Вы можете сказать мне, если я нанес оскорбление.

На прямую просьбу об информации можно было ответить — необходимо было ответить! Свидетель почувствовал, как его сердце успокаивается — и поднял руку в знаке Правдивого Ответа.

— В прошлом оскорбленные чувства проявлялись молниями и дрожью земли вместе с потерей дыхания и остановкой сердца у оскорбителя.

Искатель посмотрел на свое стройное тело, потом перевел взгляд на пространство с размытыми очертаниями, где за секунду до этого лежал Каратель Шлорбы, а потом снова устремил глаза на Свидетеля Телио.

— Полагаю, чувства не были оскорблены, — сухо сказал он, глянув на свой браслет. — Пора уходить.

С этими словами он повернулся и наклонился. Кирпич туманного воздуха поднялся у него в руке, а когда он приостановился у двери, чтобы отпереть замок, оперся о его бок.

Свидетель Телио тихо прошел к Месту, где пребывал Каратель, удостоверился глазами, руками и сердцем в том, что теперь оно стало просто местом, — и повернулся, чтобы последовать за Карателем Шлорбы, куда бы и как он бы ни направлялся.

Глава двадцать восьмая

Искатель двигался сквозь тьму, словно лир-кот, бесшумно пройдя через двор и поднявшись по пологой лестнице. Наверху он задержался, выполнил некие действия — и дверь перед ним открылась.

Он зашел внутрь, а Свидетель — следом за ним.

Внутри было менее темно, хотя отнюдь не светло. Искатель продолжал идти мимо немногочисленных предметов обстановки, по короткому коридору и вниз по длинному лестничному маршу. В правой руке он невидимо нес Карателя Шлорбы.

Сойдя с лестницы на укрытый ковром пол, он вслух приказал: «Свет!» — и стал свет, который залил все уголки комнаты, до отказа набитой приборами, инструментами, пультами и множеством самых разных приспособлений, применяемых теми, кто не Биндальчи.

Свидетель Телио почувствовал, как замедляются его шаги, как его сердце принимает в себя эту сокровищницу знаний, почти трепеща от страсти. Но он сурово ускорил шаги и направился за Искателем и Карателем через всю комнату к дальней стене.

Она оказалась серой и была усеяна мозаикой из крошечных лампочек, ручек и кнопок. Искатель остановился перед стеной, упер размытый воздух, в который превратился Каратель, себе в бедро и начал осторожно работать над своим браслетом.

Неясное пятно воздуха вздрогнуло — и снова возник Каратель, обернутый паучьим шелком, преспокойно опирающийся на бедро Искателя.

— А! — тихо выдохнул Искатель, поднял руку и тронул какие-то кнопки настенной мозаики, потом бережно опустил Карателя на пол перед стеной, взял конец нити, который только что был закреплен на его браслете, и завязал его вокруг серого металлического выступа.

Каратель Шлорбы мгновенно снова размылся, теряя видимость.

Искатель отвернулся от стены, и Свидетель Телио оказался прямо перед ним, прикасаясь пальцами к уголкам глаз, а затем — к вискам в древнем знаке просьбы.

Большие глаза смотрели на него бесстрастно, и в их холодных темно-голубых глубинах не было ни искры понимания. Свидетель приготовился говорить.

— Необходимо, чтобы я понял, чему стал Свидетелем, — сказал он, скрещивая руки на груди, — чтобы Память могла стать истинным руководством для тех, кто будет Свидетельствовать после меня.

Понимание пришло — и по лицу вождя пробежала тень задумчивости. Он повернулся и указал рукой на Место, которое прятало Карателя.

— Компьютер искажает световые волны в непосредственной близости от Трезубца, так что человеческому глазу становится трудно видеть. Это — ограниченная уловка, но достаточно эффективная в темноте. Если бы нам пришлось проходить через луч сканера, то Трезубец был бы замечен сразу же.

Свидетель обдумал услышанное.

— Я понимаю, что машины обладают глазами, которые в некоторых случаях заглядывают глубже человеческих, — признал он, вспомнив свои изыскания в области культуры толстяка. — А какую роль выполняет паутина?

— Проводника энергии компьютера.

Так. Паутина была дорогой, по которой двигалась мысль машины, чтобы нанести поражение врагам Искателя. Это было хорошо. Свидетель опустил руки.

— Я благодарю тебя, о Искатель. Твои слова сделали Свидетельство полнее.

Искры смеха вспыхнули в синих глазах, но лицо не потеплело. Он слегка поклонился.

— Я счастлив быть полезным. — Он выпрямился и провел рукой вокруг. — До этих вещей дотрагиваться нельзя — здесь, здесь, здесь… Вы можете сидеть на ковре, на той табуретке или на крышке этого стола. Позже, если ваши обязанности вам позволят, я покажу вам, где можно найти еду.

Свидетель почувствовал, как возликовало его сердце — и постарался повторить поклон Искателя. Лучше, о, в дюжины раз лучше, чем толстяк, был этот стройный юный Искатель с его спокойным лицом и мудрыми глазами! Свидетель чуть было не позволил словам благопожелания сорваться со своих уст и испытал непонятную боль из-за того, что долг не позволяет ему говорить с этим человеком таким образом.

— Если у вас больше нет вопросов…

Искатель вежливо выжидал несколько мгновений, а потом кивнул и, отвернувшись, уверенно и плавно прошел через путаницу приборов к какой-то клавиатуре с экраном. Он боком пристроился на стоящий перед ними табурет, зацепившись одной ногой за его перекладину, а второй надежно упершись в пол. Подняв руки, он повернул рукоятки.

Экран залил кремовый свет, и на нем начали размножаться синие линии, словно кристаллы в солевую бурю. Свидетель увидел, как Искатель нахмурился, прикоснулся к каким-то клавишам, кивнул.

— Ну что ж…

Умные пальцы пробежали по новым клавишам, синие линии пришли в движение, соединяясь в таинственные узоры из слов и цифр. Искатель перевел рычажок слева направо — и экран замерцал, а потом успокоился, дав сетку из совершенно ровных квадратов, растянувшихся до бесконечности.

Пальцы Искателя неспешно двигались по клавиатуре, вводя в сетку буквы. Остановились. Снова пришли в движение — ненадолго.

— Анджелалти? — Женский голос был светлым, лихорадочным. Радость покрывала страх, словно позолота — свинец. — Меня перевезли к ней в дом.

Клавиши защелкали.

«ЗНАЮ», — прочел на экране Свидетель.

— Да, — медленно сказала женщина, — полагаю, что знаешь. — Наступила пауза, а потом — быстро, потому что страх победил все: — Анджелалти, не приходи сюда. Она намерена тебя убить, выполнишь ты ее задание или нет. Мой корабль стоит на Площадке постоянной готовности номер шестнадцать. «Гиацинт». Это чудесный корабль, кузен, клянусь, не хуже или даже лучше любого! Он запечатан моей ладонью, но, конечно, ты сумеешь…

«КОРБИНЬИ, — написал на экране Искатель. — КУЗИНА НЕ НАДО».

— Анджелалти, это пустая трата твоей жизни! Честь не может требовать, чтобы ты на равных вел дело с беззаконной планетницей. Ты ничего не приобретешь, выполняя…

«ТВОЯ ЖИЗНЬ, — прыгнули в сетку буквы, — ДОРОЖЕ ВОРОВСКОЙ ЧЕСТИ».

— Я все равно наполовину умерла! — воскликнул женский голос.

Искатель закричал: «Нет!», и его пальцы стремительно побежали по клавишам.

«НЕТ НЕТ НЕТ ЖИВИ КОРБИНЬИ ВЕРЬ МНЕ ВСЕ БУДЕТ ХОРОШО ТЫ ДОЛЖНА ЖИТЬ КОРБИНЬИ ПОКЛЯНИСЬ».

Молчание.

«КОРБИНЬИ ПОКЛЯНИСЬ МНЕ ЧТО БУДЕШЬ ЖИТЬ».

— Корбиньи? — прошептал Искатель, подаваясь к экрану. Взгляд его заострился, словно мог пробиться через покрытую сеткой поверхность туда, где эту женщину держали в плену.

— Я клянусь, что попытаюсь жить, Анджелалти. — Ее голос был окрашен бесконечной печалью. — Я молю тебя сделать то же.

«Я НЕ САМОУБИЙЦА, — заверил он ее. — ЕЩЕ ОДНА НОЧЬ КОРБИНЬИ ДЕРЖИСЬ».

— Береги себя, кузен. Не забудь про «Гиацинт», если безумие тебя оставит.

Искатель чуть улыбнулся, а его пальцы запорхали по клавиатуре.

«ЭКИПАЖ ВСЕГДА ЕДИНОДУШЕН».

На сей раз пауза была заполнена чем-то неопределимым и очень мощным.

— Это так, — согласилась женщина. — Корабль и звезды да ведут тебя, Анджелалти.

«КОРАБЛЬ И ЗВЕЗДЫ КОРБИНЬИ». Сетка погасла.

Молодой Искатель секунду сидел, понурившись. А потом выпрямился и встал, начав деловито двигаться среди своих инструментов и приборов.

Свидетель Телио осторожно сидел на углу стола, деля внимание между Карателем, который невидимо спал, неугомонным Искателем и собственным изумленным сердцем.

Глава двадцать девятая

Паучок перестал плести паутину, дважды мигнул золотыми глазами и начал обратный путь по белому ковру, глотая черные шелковые слова.

Корбиньи развернулась, яростным прыжком поднимаясь с колен на ноги. Женщина в зеркале выполнила это движение с грацией, и ее тело красноречиво выразило грозную, действенную силу. Корбиньи гневно посмотрела на нее, сделала три по-планетному тяжелых шага и плюнула.

— Грязеедка! — крикнула она, глядя, как нежные щеки сначала розовеют, а потом краснеют, а черные глаза расширяются, карикатурно изображая истинные глаза Экипажа. — Никчемный, неуклюжий кусок мяса! Ни мышц, ни скорости, ни ловкости! Мне от тебя тошно!

Она поймала свою ярость, схватилась с ней, словно с живым существом — и была немало поражена ее силой.

Женщина в зеркале плакала, беззвучно и обильно. Острые скулы блестели от слез, стекавших по ним и падавших с округлого подбородка. Но она не замечала этих слез.

Ярость Корбиньи внезапно погасла, оставив после себя только боль и сожаление. А еще — зубастый страх, который денно и нощно грыз ей сердце. Она вздохнула и подняла руку, чтобы стереть слезы с лица.

— Хорошо, — обратилась она к женщине в зеркале с величайшим терпением. — Третий Цикл, с самого начала. Тройная скорость.

Женщина в зеркале послушно встала в нужную позу и начала двигаться. Корбиньи вторила ей движениями каждого мускула.

Глава тридцатая

Незаметно и совершенно бесшумно он скользнул по темному коридору к нужной двери, осторожно достал из-за пазухи специально гравированную перчатку и приложил ее ладонь к пластине замка.

Дверь шумно вздохнула, открываясь — и Лал пригнулся, напрягая слух, чтобы не пропустить ни малейшего признака беспокойства в сонном доме.

Но всюду царила тишина. Индикатор на руке не показывал всплесков энергии, неизбежных при включении дистанционного сигнала тревоги. Комната оказалась темной, довольно прохладной, но менее затхлой, чем в прошлый раз. Лал опустил на глаза очки-тепловизоры и шагнул через порог.

Номер Четвертый обошел витрину, сообщил, что все в порядке, и перескочил на рукав Лала, когда тот подался вперед, чтобы открыть крышку.

Величайшее сокровище Мордры Эль Теман сияло перед ним, словно Грааль. Лал наклонился и взял его.

Омерзение охватило его, омерзение и страх, от которых отчаянно забилось сердце.

Он бережно опрокинул вазу и вывалил Сариалдан себе на ладонь.

Страх обжег ему горло желчью, наполнил уши воображаемыми криками, будто его застали на месте преступления.

Заставив руки не дрожать, он вернул вазу точно на место, опустил стекло витрины и устремил взгляд на ладонь, где лежал этот предмет: уродливый, несимметричный кусок коричневого камня, поросшего местами угрюмыми зелеными кристаллами. Лал опустил Сариалдан в карман брюк и ощутил его приближение к своему телу, словно вражеский нож.

Он на секунду закрыл глаза, мысленно повторил заговор, найденный в библиотеке Шилбана, — и пожалел, что не может заставить себя поверить, будто страх уменьшился. После этого он мрачно перебрал в уме детали дальнейших этапов плана.

Удовлетворившись результатом, он бесшумно и быстро пересек комнату, вышел в коридор и закрыл за собой дверь.

И уже сделал четыре шага в том направлении, откуда пришел, когда заверещал проснувшийся сигнал тревоги.

В нем не было никакой тонкости — только желание запугать незваного гостя, сбить его с толку звуком и мельканием света, чтобы он потерял голову и бросился бежать, став легкой добычей полиции.

Лал повернулся, увидел прямо над головой восьмигранную сетку обонятельного датчика и прижался всем телом к стене. Ужас был живым существом, рвущим его разум в клочья. Лал почувствовал за спиной дрожь половиц — это люди выбежали в коридор наверху. На фоне вопля тревожного сигнала он расслышал звук другой сирены и понял, что прибыла полиция.

Полицейские рассчитывают, что он побежит к ближайшему выходу. План дома Эль Теман развернулся перед его мысленным взором, показывая ближайший выход: в конце коридора налево, через кухню — и на улицу. Прямо в объятия полиции.

Лал прыгнул вперед, бесшумно побежал на носках и нырнул в боковой коридор, как раз успев услышать, как двое из разбуженных обитателей добрались до главного вестибюля. Он нырнул в чулан при буфетной и, задыхаясь, ворвался в лифт для прислуги. Сотрясаясь от дрожи, он нажал кнопки — и лифт поехал… вверх.

Вверх. Мимо спален второго этажа, мимо тренажерных и кабинетов третьего этажа, вверх.

В бальную залу.

Он почти выпал из лифта, отправил кабину вниз, проинструктировав остановиться на втором этаже, и побежал по импортному деревянному паркету. Камень Страха обжигал бедро, сквозь стеклянный купол мерцали горячечным блеском предутренние звезды.

Не обращая внимания на сигнализацию, он вылетел через арку в сад на крыше, по синим и золотым цветам, высаженным в виде герба Эль Теман, подбежал к парапету.

В считанные секунды он отыскал дверь, умело скрытую за кустом ламончи, склонился к замку и вытащил электронную отмычку.

О скрытности уже и говорить не приходилось: он лишь кое-как попытался спрятать свои действия от главного домашнего компьютера. Спустя мгновение дверь открылась, и Лал прошел в нее, даже не потрудившись закрыть за собой.

Снаружи его встретил ветер, гулявший по карнизу, словно хищный кот — влажный и пропахший Рекой, текущей восемью этажами ниже. Лал жался к стене, предоставив телу самостоятельно решать тонкие вопросы равновесия. Сейчас для страха места не было.

Сорок два. Он закончил отсчет и с величайшей осторожностью опустился на колени, протягивая руки за парапет. Пальцы царапнули по каменной стене — и нашли сеть.

Он медлил, переплетя пальцы с этим ненадежным спасением, глядя через край крыши вниз. Прямо под ним, между шестым и пятым этажами с сетью соединялся толстый городской кабель. Он уходил к изолированному стеклянному столбу, расположенному в двух кварталах отсюда и едва различимому в тумане. При удачном стечении обстоятельств можно будет спуститься по столбу на тротуар и без помех добраться до дома. До Первой Зари и его визита к Саксони Белаконто остается целых четыре часа. Удача…

«Она намерена тебя убить, Анджелалти, — поразительно ясно произнес у него в голове голос Корбиньи. — Мой корабль стоит на площадке постоянной готовности номер шестнадцать — если твое безумие минует»…

Он закрыл глаза. Открыл снова и перелез через парапет. Страх уменьшился до свинцовой боли в животе. Будет с ним удача или нет, но поражение немыслимо.

Вот наконец последние футы столба, и он соскользнул на землю. Мышцы дрожали от усталости, во рту пересохло, и даже страх наконец весь ушел. Три часа до Первой Зари.

Он шагнул от столба, думая только о необходимости спешить: ни в коем случае нельзя опоздать к назначенному Ворнетом времени. Женщину-полицейского он увидел лишь тогда, когда она выскочила из-за куста справа от столба, наставив на него пистолет и выкрикивая в комм свои координаты.

Лал повернулся и побежал.

Глава тридцать первая

Искатель отсутствовал довольно долго.

Свидетель Телио поднялся по ступенькам из Центра, повернул в коридоре налево и зашел в кухню за очередной кружкой холодного чая. Крошечное окно над мойкой светилось сероватой предрассветной ясностью. Искателя не было всю ночь.

Отпивая на ходу чай, Свидетель вернулся в Центр, к ослепительному беспорядку приспособлений Искателя.

«Анджелалти» — так обращалась к нему та женщина. Свидетель попробовал слово на вкус, и ему понравилось, как оно катается у него на языке. Она называла его Анджелалти и умоляла, ради спасения его жизни, остаться в стороне.

Свидетель сел на край стола, переводя взгляд с мерцающего Места, которое занял Каратель, на начало лестницы, по которой должен прийти Искатель — если он придет вообще.

На мольбу женщины Искатель Анджелалти отреагировал как с холодной решительностью, так и с пылающей страстью. Свидетель почувствовал, что ему это нравится, ибо величайшие вожди и величайшие Избранники Карателя всегда имели в себе огонь и лед, рядом друг с другом и в равной степени.

Сверху донесся скрип… шаг. Свидетель сосредоточился на том, чтобы Видеть и Помнить, исключив свое сердце и душу, а также все желания, из участия в событии.

В следующее мгновение Искатель уже был с ним: он небрежно сбежал по лестнице. Волосы у него разлетались, мрачные морщины пролегли по лицу, которое за одну ночь из юного стало старым. Он подбежал к письменному столу у боковой стены, рывком выдвинул ящик и вытащил оттуда эмалевую коробочку. Лихорадочно опрокинув ее, он вывалил оттуда несколько колец, сверкающих камней и других предметов силы. Бесцеремонно покопавшись в ящике, он извлек наконец полоску вышитого полотна и подушечку из белого бархата.

Уже не так поспешно Искатель положил подушечку в тотемную шкатулку, а потом сунул руку в карман и вынул оттуда нечто.

Свидетель подошел ближе, чтобы лучше Видеть и Помнить, и отметил теперь сияние, охватившее Искателя — холод, заползающий в душу и кости, похожий на ощущение обреченности в Испытании, когда душу отделяют от сердца, чтобы прочесть и судить.

Пальцы Искателя выскользнули из тотемной шкатулки, и Свидетель заглянул в нее через его плечо. Плоские зеленые кристаллы злобно горели в своей каменной тюрьме, грязно-коричневой на безупречно-белой, как соль, подушечке, испуская холод, выжимающий слезы из глаз и вызывающий лица умерших близких. Свидетель Телио почувствовал, как сердце его исполнилось благоговейного ужаса, и понял, что стоит на пороге Действий, о подобных которым не было Свидетельств уже дюжину дюжин жизней.

Он почтительно отступил, предоставив Искателю укрыть камень вышитой тканью и бережно закрыть коробочку.

В новом приступе лихорадочной спешки Искатель Анджелалти начал сновать среди своих приспособлений, поворачивая какие-то рукоятки и нажимая кнопки, пробуждая то одно устройство, то другое. Наконец он подошел к стене компьютера, с невероятной бережностью отсоединил паутинку от стержня машины и снова прикрепил ее к своему браслету. С выражением печали в огромных пророческих глазах он осмотрел комнату, а потом снова поднял руку к главной машине, отодвинул какую-то панель и резко перебросил пять тумблеров.

Шагнув назад, он посмотрел на Свидетеля.

— Вы молитесь?

Неуместный вопрос, поскольку должен быть обращен к тайникам сердца. Однако магия, окружавшая Вождя Искателей, была неумолима. Свидетель встретился с его взглядом.

— Я молюсь, Анджелалти. Мужчинам можно.

— Так. — Это был тихий выдох. А потом взгляд пророческих глаз стал острее. — А вы сражаетесь?

Свидетель не стал отводить взгляд.

— Мужчина может сражаться. Свидетель прежде всего стремится Видеть и Помнить.

Отпустив его взгляд, Искатель указал пальцем:

— В том ящике есть нож. Он твой, если пожелаешь.

С этими словами он пошел по комнате плавно и быстро, словно Каратель Шлорбы ничего не весил. Только на секунду задержался Искатель у стола, чтобы взять тотемную шкатулку и опустить ее в карман. А потом он призраком скользнул вверх по лестнице.

Свидетель Телио колебался одно биение сердца, а потом подошел к указанному ему ящику и открыл его. Нож легко скользнул за голенище его сапога, а молитва, которую он пробормотал на пути вверх по лестнице, была молитвой охотников, которую они читают перед самым выходом на добычу.

Глава тридцать вторая

Она ждала их, прямая и высокомерная. Алая рубашка племенем горела в холодной белой комнате, Номер Пятнадцатый скрытно скорчился в кармане.

Она решительно встала между охранниками, и паук пошевелился: его коготки царапнули ей кожу сквозь тонкую подкладку. Они двинулись, и Корбиньи зашагала с ними, надеясь, что незнакомое лицо, которое она теперь носит, остается бесстрастным, как она приказывает. Не из-за Анджелалти ли шевельнулся паук? Не пытается ли Капитан отправить ей еще одно, последнее послание надежды? Или он хочет, чтобы она выполнила какое-то особое, жизненно важное действие, которое теперь уже поздно описывать?

Или, может быть, безумие у него прошло, и Номер Пятнадцатый вызван домой?

От страха у нее пересохло во рту, а обосновавшийся в животе ужас заворчал, потянулся и обнажил клыки. Корбиньи с выдержкой, подобающей Разведчику Планет и Искателю, избранному Экипажем, шла между двумя убийцами, пришедшими сопровождать ее на место казни.

Саксони Белаконто сидела за столом из настоящего дерева, сложив руки на его полированной поверхности. Ее аквамариновые глаза ярко блестели. Корбиньи остановилась между двух охранников и твердо встретила этот лихорадочный взгляд, сумев скрыть потрясение столь вызывающей демонстрацией богатства. Один этот письменный стол стоил не меньше корабля, а ковер, на котором она стояла — почти столько же. Впервые мелькнула мысль: сколько же заплачено за ее новое тело?

Краем глаза Корбиньи заметила какое-то движение. Оттуда же раздался голос:

— Так это и есть та дикарка, о которой я так много слышал?

Он остановился у кресла Белаконто — крепко сложенный планетник с мощными плечами. Темные волосы, темные усы, темные старые глаза на по-юношески гладком лице.

— Это она и есть.

Голос Саксони Белаконто был сдержанным, уважительным. Корбиньи посмотрела на мужчину с новым интересом, увидела его улыбку — и ее чуть не передернуло.

— Как давно? — спросил мужчина, протягивая руку к немногочисленным безделушкам на столе и выбирая среди них нож.

Корбиньи не смогла сдержать тихого возгласа и не напрячь жаждущие действия мышцы. Мужчина снова улыбнулся.

— Семь дней после переноса, — сообщила ему Белаконто все тем же леденяще любезным голосом. — А двигается так, словно рождена в этом теле.

— Да неужели? — Мужчина лениво поигрывал ее ножом: проверил его заточку, взвесил на руке, подбросил вверх и картинно поймал за потертую рукоять. У Корбиньи ладонь чесалась от потребности ощутить прикосновение этой рукояти, но она заставила свое лицо остаться пустым. — Так что, дикарка, хочешь его получить?

— Он мой, — твердо ответила она.

— Но у тебя не хватило сил его сохранить. Верно? Вот почему он здесь: Ворнет его у тебя отнял.

Корбиньи хищно ощерилась и кивком указала на вторую женщину.

— Спроси у Саксони Белаконто, чего это стоило.

Молодое жестокое лицо побледнело. Нож взлетел, перевернулся и лег в ладонь. Ее охранники поспешно отступили назад, а он крикнул:

— Если он тебе так нужен, лови его, сука!

Клинок мелькнул едва различимым пятном. Он должен был ранить ее в плечо, но не убить. Корбиньи шагнула в сторону, повернулась — и с изумлением увидела, как мягкая незнакомая рука вырвала пролетающий нож из воздуха, любовно обхватив пальцами рукоять.

Повернувшись, девушка в чужом теле насмешливо отдала салют, приставив тонкую рукоять к сердцу, а потом убрала нож за пояс и снова опустила руки вниз.

— Благодарю.

Саксони Белаконто засмеялась коротко и резко и подняла руку.

— Ты — моя гостья, пока твой кузен за тобой не пришел, Корбиньи Фазтерот.

— Я это знаю, — ответила она спокойно, хотя сердце колотилось бешено. — И благовоспитанный гость в благовоспитанном доме держит оружие за поясом, если он связан словом.

— Вот именно, — согласилась Белаконто, скашивая насмешливые аквамариновые глаза на мужчину.

Он гневно хмурился, скрестив руки на груди.

— Семь дней после эгопереноса?

— Можете навести справки в Синем Доме. Саксони Белаконто говорила все так же негромко, но уже не так напряженно, как секунду назад. Корбиньи взглянула на нее — и быстро отвела глаза. Желудок у нее свело судорогой: она ясно поняла, что жизнь Саксони Белаконто стала бы неимоверно проще, если бы Корбиньи Фазтерот убила этого человека.

Часы у дальней стены зажужжали, щелкнули и пропели три ноты.

Сзади открылась дверь — и Корбиньи стремительно обернулась. В комнату вошла женщина и нервно поклонилась, глядя тревожно то на Корбиньи, то на охранников у стола. Она кашлянула, приподняла рукава, показав на домашний браслет, потом крепко сцепила руки перед собой.

— К вам Лал сер Эдрет, госпожа Белаконто.

Глава тридцать третья

— Предложи мастеру сер Эдрету отдохнуть в приемной, — спокойно ответила ей Саксони Белаконто. — Я скоро буду готова его принять.

Женщина у двери неуверенно добавила:

— С ним еще один человек, госпожа Белаконто. Система идентификации не дала его имени.

— Тогда предложи подождать обоим! — отрезала хозяйка дома.

Женщина поспешно поклонилась и скрылась за дверью.

— Наши гости будут с минуты на минуту. — Тонким пальцем она показала на охранников: — Принесите стол и приставьте его к письменному столу. Четыре кресла. — Она встала. — Корбиньи Фазтерот!

— Да, Саксони Белаконто?

— Вы встали неудобно. Пойдемте, разместим вас более подобающим образом.

Корбиньи секунду колебалась, уловила блеск черных глаз, которые злобно следили за ней, и обошла вокруг стола, вызывающе расправив плечи.

Они остановились в семи шагах позади стола, где комната расширялась, образуя нечто вроде фойе. В дальней стене оказалась дверь, которой с прежнего места Корбиньи видно не было. Белые стены не были украшены ни картинами, ни гобеленами, на деревянном полу не лежали бесценные ковры.

Саксони Белаконто приостановилась, посмотрела в сторону своего стола и кивнула.

— Ваш кузен будет вас видеть и слышать, но тут вы никому не помешаете. — Глаза, яркие, словно драгоценные камни, чуть прищурились. — Ведите себя разумно, Корбиньи Фазтерот.

— Насколько смогу, — согласилась Корбиньи, и Саксони резко рассмеялась.

— Чими! — позвала она.

— Да, госпожа Белаконто?

— Посторожи госпожу Фазтерот, будь добра. Кармен через минуту тебе поможет. А! Вот и наши гости!

Саксони Белаконто подошла к скрытой двери и приложила ладонь к пластине в ответ на второй звонок.

В комнату тяжело вошла старуха с седыми редеющими волосами, в обвисшей на худых плечах рубашке. За ее спиной шла высокая темноволосая девушка с гладким юным лицом и зорким расчетливыми глазами. На бедре у нее была кобура с серьезного вида пистолетом.

— Здравствуйте, Дженфир Чанг! Спасибо, что откликнулись на приглашение.

Старуха фыркнула и посмотрела Белаконто в лицо:

— Ты знала, что я приду. — Внимательные старые глаза скользнули по фигуре молодой женщины, снова вернулись к безупречно гладкому лицу. — Недурно для женщины, которой скоро девяносто.

Она протопала мимо в сопровождении телохранительницы. Корбиньи каждая из них адресовала всего один взгляд, явно списывая ее со счета. А потом дверной сигнал прозвучал снова.

На этот раз явился низенький худой мужчина неопределенного возраста в старомодном костюме, с добрым лицом и рассеянным взглядом. Он поклонился Саксони Белаконто.

— Приветствую вас, Нар Велдонис, — произнесла она тихо и на удивление уважительно. — Благодарю вас за оказанную моему дому честь.

— Да-да, — рассеянно откликнулся он и махнул рукой в сторону громадного лысого мужчины у себя за спиной. — Вы не будете против присутствия Майкла? Он не помешает.

Он прошел в комнату, не дожидаясь ответа.

Кармен поспешно обогнул стол и занял место справа и чуть позади Корбиньи, прошипев так, чтобы ее услышала только она:

— Только попробуй что-нибудь выкинуть, гадина, и ты — труп. Ясно?

Она сделала вид, что не слышала, и посмотрела на Саксони Белаконто. Та поглядывала на часы, потом переводила беспокойный взгляд в сторону своего стола.

— Где Яннс? — недовольно спросила из-за стола старуха. — Мне осталось мало времени и не хочется транжирить его на ожидание этого пустоголового.

— Он, несомненно, появится немедленно, — спокойно сказала Белаконто.

— Ему добираться ближе всех, а он не в состоянии явиться вовремя… — Старческие глаза остановились на широкоплечем мужчине, привалившемся к краю стола Белаконто. — Ну, Харкорт, а ты какого черта сюда явился? Мне сообщили, что это встреча уровня «Зет»!

— Келдрен обучается, — негромко ответила Белаконто, и старуха зашлась старческим смешком.

— Я бы попросил! — вскипел Келдрен Харкорт, но Нар Велдонис поднял руку:

— Нет, это я бы вас попросил воздержаться. Дверной сигнал прозвучал еще раз.

Крупный мужчина, краснолицый и спортивный. Он пришел один, с наплечной кобурой слева.

— Черт побери, город кишит полисменами, — проворчал он. — В новостях передали, что произошел «всплеск преступности». Любители, дьявол их побери.

Он возмущенно хмыкнул, отмахнулся от приветствий Белаконто, прошагал мимо ее стола и плюхнулся в единственное оставшееся свободным кресло.

— Дженфир, Нар, привет. — Он обжег взглядом Келдрена Харкорта. — Тебя не хватало.

— Спасибо вам всем за то, что вы пришли, — начала Саксони Белаконто, неспешно проходя к своему письменному столу. Она снова сложила руки на полированном дереве. — Через секунду мой человек принесет некий предмет. Прошу вас проявить еще немного терпения.

Корбиньи навострила уши. Что это за человек? Разве не было условленно, что… Она едва сдержала возмущенный возглас. Эта планетная выскочка смеет называть Анджелалти членом своего экипажа? Позор даже слышать такое! Как…

— Потише, сука, — выдохнул у нее за спиной Кармен. — Ты ведь не хочешь пойти в расход прежде, чем твой дружок тебя увидит?

Она выдохнула, заставив свое тело расслабиться. У себя за столом Саксони Белаконто нажала какую-то кнопку и откинулась на спинку кресла.

Секретарше было страшно.

Ему страшно не было. Никто бы не посмел сказать, что ему страшно. Он был спокоен — видите? Руки аккуратно сложены на колене, сердце бьется медленно и ровно, гулко отдаваясь в ушах. Он дышит. Вдох, выдох. Страшиться нечего. И ему не страшно.

У него есть план. Эдрет вдалбливал в него снова и снова: составь план. Повторяй план так часто, чтобы ты знал его так, как знаешь биение своего сердца, четко и неспешно звучащее у тебя в ушах.

Лал повторил свой план. Внести Трезубец и камень в кабинет, где его ждет Саксони Белаконто и, возможно, один или два охранника. Там будет Корбиньи. И наблюдатель. Наблюдатель обязательно будет, но к этому он приготовился. Уже сейчас Номер Двенадцатый уселся над нужными цепями, ожидая импульса, который уничтожит паука и датчик одновременно. Лал помнил, как его огорчало такое применение паука, но его смерть была необходима. В соответствии с планом.

План. Войти в кабинет, положить Трезубец на стол. Ему надо говорить с ней вежливо и мягко. Она должна увидеть, что ему не страшно. Он объяснит, что Свидетель — необходимая принадлежность Трезубца. Достанет коробочку, в которой лежит Сариалдан, и вложит ее ей в руку, объясняя, что этот предмет усиливает мощь Трезубца. И пока она будет скручена ужасом, под прикрытием ее испуга, они с Корбиньи убегут. Прямо к «Дротику» и Линзеру Скотту, и безопасности и благословенному покою.

Секретарша пролила чашку на клавиатуру и поспешно начала ее вытирать. Пальцы, державшие салфетку, тряслись. Ей было страшно.

А вот ему страшно не было.

— Госпожа Белаконто вас примет.

Голос секретарши дрожал от страха.

Лал наклонил голову и неспешно поднялся на ноги. Он крепко сжал невидимый Трезубец руками, которые не дрожали, и лениво направился к двери, перешагнул через порог…

И чуть не вскрикнул от бессилия и смятения. Он остановился прямо у двери, прижимая Трезубец к боку, среди осколков бессмысленных домыслов, в которые превратился его план. Дыхание Свидетеля холодило ему затылок.

Море лиц, россыпи глаз… Он сделал глубокий вдох, отсекая истерику, призывая себе на помощь холодную силу наблюдательности — главное сокровище мастера воровского искусства.

Действительно, лица. Общим числом девять. Среди них он нашел и назвал Саксони Белаконто, Кармена и — да! — Корбиньи, отважно стоящей в своей алой рубашке. Между ними — еще шесть человек, а она стоит между двумя охранниками.

Глаза Саксони Белаконто блестели, словно яркие кинжалы, лицо было на грани гнева. Он поклонился.

— Мастер сер Эдрет! — В голосе появились нотки умиротворения. — Прошу вас пройти сюда. Вы принесли объект, я полагаю?

Люди… Кто эти люди? Лал заставил себя выпрямиться.

— Я не ожидал столь большой аудитории, сударыня. Старуха хрипло засмеялась.

— Хочет, чтобы нас ему представили, а? Нахальный ублюдок. — Она ткнула себя пальцем в грудь. — Дженфир Чанг. — Костлявый палец протянулся в сторону мужчины рядом с ней. — Нар Велдонис. — Еще один жест, в сторону лысеющего мужчины. — Филбар Яннс. — Она ухмыльнулась, показав безупречные зубы. — Доволен?

Лал сделал еще один вдох. Мысли его неслись стремительно. Четыре предводителя Ворнета делили между собой власть на Хенроне. И все четверо собрались в этой комнате. Сейчас. Чтобы увидеть, как Лал сер Эдрет передаст Трезубец Биндальчи — в руки Саксони Белаконто? Ей предстоит стать предводителем предводителей? Или они собрались для того, чтобы никто не получил преимущества перед остальными?

— Благодарю вас, сударыня, — сказал он старухе. — Но, похоже, один человек был при представлении обойден.

Она снова засмеялась — словно металл царапнул по стеклу.

— Не обращай на Харкорта внимания, мальчик. Я бы сказала, что ты с ним в любой момент справишься — если только не будешь иметь глупость повернуться к нему спиной.

— Я… — подал голос коренастый темноглазый мужчина, но лысый его оборвал.

— Поиграешь с курьером потом, — проворчал он. — Я хочу видеть эту штуку. — Он хмыкнул. — Хезерним, да? А нам можно будет просто расслабиться и его принимать. — Он прищелкнул толстыми пальцами. — Ну, жулик, покажи нам свою конфетку.

Оскорбление ранило больно. Лал напрягся, опомнился — и посмотрел на Саксони Белаконто, дожидаясь ее слова.

Она напряженно улыбнулась и поманила его ближе, хотя ее обычно грациозные движения были немного дергаными.

— Продемонстрируйте нам Трезубец, мастер сер Эдрет. На стол, пожалуйста.

Он приблизился, остановился и позволил своей невидимой ноше опуститься вниз, пока она не встала концом на ковер, прислоняясь боком к его бедру.

— Корбиньи!

Она пошевелилась в своей алой рубашке и дернула головой, отправляя косу себе за спину. Косу? Он попытался вспомнить, была ли у нее раньше коса, но тут же заставил себя отвлечься от этой мысли.

— Анджелалти!

Он попытался разглядеть ее пристальнее, но перед глазами колебались полосы тумана. Он испугался, не слепнет ли, но и эту мысль отогнал от себя.

— У тебя все хорошо, Корбиньи?

— Хорошо, Анджелалти.

Ее голос был наполнен бессчетными полутонами дополнительной информации. Он постарался не расшифровывать ничего из этого, а вместо этого перевел взгляд на Саксони Белаконто.

— Я бы предложил, чтобы моя кузина ждала меня за дверью, — сказал он ненавязчиво, стараясь не уронить ее достоинства здесь, в присутствии ее коллег.

Она рассмеялась.

— Полно, мастер сер Эдрет! Неужели вы не хотите, чтобы она видела триумфальное завершение ваших усилий? Она участвовала в этом не меньше, чем вы, я или остальные присутствующие! Она имеет право видеть! — Она чуть повернула голову. — Не так ли, Корбиньи Фазтерот?

— По моему мнению, так.

Саксони Белаконто снова рассмеялась, хотя ее лицо, повернувшееся к Лалу, было бледнее обычного.

— Какие вы осмотрительные, вся ваша семья! — Смех стих. — Трезубец, мастер сер Эдрет. И быстро.

Трезубец. Да, конечно — это было частью плана. Дать ей Трезубец, а потом — Камень Ужаса, и избавиться от этих проклятых богами вещей… Он наклонил голову и занялся своим браслетом, бережно сматывая скользкий шелк с клеммы питания. Он вспомнил, словно эпизод из другой жизни, как когда-то принял Трезубец за творение техники, и чуть было не рассмеялся, хотя за спиной у него стоял безумный инопланетянин, а черные глаза кузины были устремлены на него через море врагов.

Техника! И все это время по нему бежал ток, а он не подал никаких признаков жизни. Возможно, следовало спросить Свидетеля… Шелк наконец был откреплен, и Трезубец стал видим.

— Во что он завернут? — спросила Дженфир Чанг.

— Вор пытается выкинуть какой-то фокус! — рявкнул Харкорт.

Нар Велдонис лениво помахал рукой. Лал посмотрел на Саксони Белаконто.

— Это — электрический провод, — пояснил он, глядя в ее дикие глаза. — Дайте мне несколько секунд его смотать, и тогда вы и… ваши почтенные гости увидите этот предмет полностью.

— Сматывайте! — приказала она, и ее густой голос прозвучал с едва заметной хрипотцой.

У нее за спиной Корбиньи чуть пошевелилась — и снова застыла.

Лал повиновался, терпеливо разматывая нить. Вскоре она уже лежала свернутой у него в руке, а Трезубец был свободен. Лал поднял его и бережно положил на стол, хмурясь из-за жужжания в ушах и тумана перед глазами, которые настойчиво говорили ему, что здесь и сейчас, в этой разбитой и безнадежной древней схеме Трезубца появляется… свечение.

— Вот это и есть хезернимовый колодец?

Лысый мужчина откинулся в кресле, выражая полное недоверие. Дженфир Чанг засмеялась.

— Вы, молодежь, вечно судите о способностях по красоте! — заявила она. — Когда-нибудь это вас до беды доведет. — Она наклонила голову и стала похожа на злобную желтоглазую древнюю птицу. — А вот я считаю, что он выглядит так, как должен.

Лал пошевелился, отвел взгляд от неровного света Трезубца и устремил глаза на Саксони Белаконто.

— Есть нечто еще, — сказал он голосом, который ему самому показался безнадежно фальшивым.

Она нахмурилась. В аквамариновых глазах блеснули белки.

— Еще? Вы перестарались, мастер сер Эдрет. Я заказывала только Трезубец. — Ее взгляд на секунду метнулся ему за спину, и Лал почувствовал, как напрягся стоявший там Свидетель. — И оператора, конечно.

— Есть еще… компонент, — не сдавался Лал. — Связь… обнаруженная случайно. — Он прижал руку к карману, позаботившись о том, чтобы в этом жесте не ощущалось угрозы. — С вашего позволения, сударыня…

— С моего позволения, вот как? — Она перевела взгляд и остановила его на мужчине с бычьей шеей. — Келдрен, мастер сер Эдрет принес в кармане нечто, что желает отдать мне. Окажите мне услугу и принесите это сюда.

Мужчина усмехнулся — и Лал изумился, что он посмел это сделать. Он слез с края стола и зашагал к Лалу, угрожающе покачиваясь.

Подошел, протянул мозолистую ладонь с толстыми и сильными пальцами.

— Ладно, вор, давай сюда эту штуку.

Лал посмотрел в холодное лицо, заглянул глубоко в глаза, увидел злобу, жестокость, бешеное себялюбие. Ощутил чужую тревогу, словно кислую соль, почуял медную вонь отчаяния и улыбнулся.

Он подчеркнуто медленно опустил руку в карман, следя, чтобы ни одно его движение нельзя было истолковать как угрозу. Медленно нашарил ювелирную коробочку на дне кармана и благоговейно извлек наружу. Бережно открыл замочек и отодвинул вышитую ткань.

Пальцами, не выдававшими ничего, кроме того, что они принадлежат умелому вору, он взял Камень Ужаса и очень осторожно положил на ладонь Келдрена Харкорта.

Он завопил, этот Харкорт, и судорожно сжал пальцы в кулак. Он развернулся к общему столу, закричал еще раз — пронзительно и отчаянно — и бросился прямо на Нара Велдониса.

И в это мгновение Трезубец Биндальчи взорвался светом.

Глава тридцать четвертая

Харкорт взял то, что ему дал Анджелалти, заорал, словно от смертной муки, и неловко бросился к Нару Велдонису.

Но еще на полпути его встретила пуля из пистолета телохранителя. На рубашке Харкорта расцвел кровавый цветок, но инерция ужаса помогла ему сделать еще два шага. Только тогда смерть поцеловала его душу — и он упал, выронив на ковер камень.

Охранник Чими с криком прыгнул к своей хозяйке, Кармен за ним. Сама Саксони Белаконто стояла, приказывая Велдонису унять своего человека. Телохранительница Дженфир Чанг стояла с пистолетом в руках, и на посеревшем от ужаса лице тускло горели бешеной тревогой глаза.

Стоявший перед столом Анджелалти пошатнулся и прикрыл глаза ладонью, словно заслоняя их от света. Незнакомец позади него выставил руку, поддержал, не давая упасть. И неотрывно глядел на предмет в центре стола, о котором все прочие забыли.

Охранники выхватили оружие, и все их внимание было сосредоточено на центре комнаты. В отравленной всеподавляющим страхом их памяти Корбиньи Фазтерот стала дымом и пеплом. Филбар Яннс вдруг подпрыгнул, поворачивая пистолет…

Корбиньи скользнула на три шага вправо, увидела, как Анджелалти пошатнулся снова — и услышала, как его сопровождающий выкрикнул что-то непонятное и торжествующее.

Вспыхнули и замигали лампы, опознавательный браслет упал с руки Корбиньи, и внезапно распахнулась дверь в приемную. Кто-то пронзительно вскрикнул. Анджелалти рванулся вперед — и как раз в эту секунду Филбар Яннс выстрелил.

Анджелалти упал. Свет вспыхнул еще раз — а потом погас окончательно.

Корбиньи чуть было не закричала, но то ли выучка, то ли гордость помогли сдержаться. Страх подбивал бежать очертя голову. Она налетела на кого-то, что-то заревела и рванулась вперед, туда, где недавно был Анджелалти, отказываясь думать, что может в темноте пробежать мимо — или что он убит.

Ослепшие планетники продолжали кричать. Голос Белаконто, звучащий на грани истерики, требовал включить свет.

И какой-то свет чудом появился, сероватый и слабый. Корбиньи успела увидеть тело Дженфир Чанг, уже когда падала, споткнувшись об него. Колени больно ударились о пол.

— Анджелалти! — крикнула она и тут увидела его: золотые волосы блестели в слабом свете, на белом рукаве расплывалось зловещее пятно темноты.

Она подползла к нему, прикоснулась к щеке, дернула за роскошные волосы, по-планетному длинные.

— Анджелалти! Он открыл глаза.

От облегчения ее и без того слабое зрение затуманилось. Она провела рукой по глазам и потянула за его здоровую руку.

— Кузен, надо уходить. Быстрее!

Он облизнул губы и перевернулся, встав на колени.

— Трезубец.

— Что? — Она всмотрелась в его лицо и крепче схватила за руку. — Анджелалти, оставь его! Пусть Саксони Белаконто им утешается! Пойдем…

— Трезубец, — повторил он, и она с замирающим сердцем услышала в его голосе повелительные интонации.

Она выпустила его руку.

— Жди здесь, — велела она. — Я его принесу.

Это оказалось нелегко, хотя и не слишком опасно. Оставшиеся планетники распределились по комнате, пригнувшись за укрытиями, откуда время от времени неслись выстрелы. Корбиньи схватила Трезубец со стола и поползла обратно, найдя Анджелалти не совсем там, где его оставила.

Он стоял на коленях, и его рука тянулась к чему-то, лежащему на полу.

— Анджелалти, он у меня! — прошипела она. — Теперь ты идешь?

— Да.

Его ладонь быстро опустилась, поймала что-то — и переправила в карман. После этого он поднялся на ноги, не беспокоясь о шальных пулях, и побежал к двери.

Корбиньи, ругаясь про себя, побежала за ним.

Пустые коридоры были освещены аварийными лампами, а заданная Анджелалти скорость заставила ее жалкое тело напрячься до предела — а потом и сверх него. Ее мир сократился до этих проблем: продолжать движение, не терять его из виду, держать проклятый Трезубец и не падать — ни в коем случае.

Дверь на улицу была распахнута, впуская в прихожую серый свет Первой Зари. Анджелалти вышел на улицу и помахал рукой, подзывая такси.

Машина подъехала, открыла дверь, и только тут Корбиньи заметила у себя за плечом того незнакомца, что пришел с Анджелалти.

— Оставь нас! — зарычала она на него. — Прими свою свободу как дар и беги!

Он ничего не сказал ей в ответ. Взгляд и лицо были так невыразительны, что она на секунду приняла его за слепца. Но потом рыжеватые ресницы дрогнули и быстро моргнули, а лицо немного переменилось.

— Я — Свидетель Телио, — сказал он голосом таким же невыразительным, как и взгляд, — и я путешествую по прихоти Карателя.

— Он идет с нами, — пропыхтел Анджелалти, почти падая в открытую машину. — Корбиньи…

— Я здесь.

Не приходилось гадать, в чем состоит ее долг, когда Капитан ранен и готов потерять сознание в пределах видимости вражеской крепости. Она села рядом с ним, неловко затолкнув проклятый Трезубец по диагонали и едва оставив место Свидетелю, чтобы тот пристроил свои широкие плечи.

Дверь машины опустилась, автопилот вопросительно чирикнул, а потом скрипуче произнес:

— Месть назначения, сударь или сударыня. Устройство ждет команды.

— Анджелалти, куда ты нас везешь?

Но он потерял сознание, и в освещении салона стало видно, что рукав у его покраснел до самой кисти.

— В космопорт, — приказала она роботу, сурово подавив желание тела расплакаться. — Площадка постоянной готовности номер шестнадцать. Как можно скорее, пожалуйста.

— Данное устройство запрограммировано на соблюдение всех местных ограничений. Ключ данного устройства известен соответствующим муниципальным организациям. — Зажужжало воспроизводящее устройство, а затем последовало сообщение: — Космопорт введен как место назначения. Конкретный адрес — площадка постоянной готовности номер шестнадцать. Прошу подтвердить.

— Подтверждаю, — отрезала Корбиньи, и тело чуть было не настояло на глупых слезах, когда машина плавно тронулась и влилась в спокойный поток утреннего транспорта.

Не давая телу плакать, она взялась за промокший рукав, намереваясь проверить, насколько опасна рана, потому что кровотечение явно усиливалось.

Анджелалти пошевелился, наполовину очнувшись от обморока.

— Оставь, — пробормотал он.

— Она кровоточит, кузен. Я хочу перевязать ее — хотя бы временно…

— У Линзера будет аптечка, — с трудом выговорил он, потом сел прямее и приоткрыл глаза, хотя она усомнилась, что он кого-нибудь видит. — Космопорт, — объявил он с мучительной четкостью.

— Мы уже туда едем.

Тут беспокойство оставило его — но силы тоже. Он едва сумел прохрипеть: «Хорошо», тут же снова обмяк и потерял сознание окончательно.

Корбиньи изменила положение, оцарапав тыльную сторону кисти о какой-то кусок мусора, прилипший к рукояти Трезубца, проглотила готовое сорваться ругательство и ткнула пальцем в Свидетеля:

— Ты! Ты — хранитель этой штуки?

Наступило короткое молчание, словно ее слова должны были преодолеть некое расстояние, чтобы попасть туда, где он находился.

— Я — Свидетель Телио, — ответил он наконец все тем же бесцветным голосом.

— Это ты уже сказал. Я спросила, значит ли это, что ты — хранитель этого предмета?

На этот раз ответ пришел быстрее, словно она отчасти завладела его вниманием.

— Каратель Шлорбы лучше всего хранит себя сам. Корбиньи с трудом сдержала раздражение.

— Тогда кому он принадлежит?

— Самому себе, — ответил Хранитель. Он помолчал, а потом дал более пространный ответ, потому что это были достойные вопросы и принадлежали к числу тех, которые задавали себе сами Телио. — Некоторые говорят также, что он принадлежит событиям, или Сестре, или даже Вождю, которому в этот момент благоволит. Другие говорят, что Каратель поистине свят, потому что он способен изменить событие, в котором оказалось все существующее.

Кузина Анджелалти на секунду оторвала взгляд от Трезубца и устремила на Свидетеля быстрые, яростные глаза. Свидетель отметил, что его сердце ее одобряет как настоящего воина, который выполняет приказ вождя, не разделяя его желаний. О таких вещах писалось и несколько примеров тому были в Памяти, но чтобы такое обнаружилось здесь, где он так недавно отчаивался из-за толстяка, возвещало о возможностях огромных перемен в том, что есть.

— А почему… — начала Корбиньи, но тут такси дернулось — настолько резко, что Анджелалти бросило на нее, а Свидетеля — на дверь — и остановилось.

Она выглянула в окно и увидела узкую улочку с обшарпанными домами, некоторые с разбитыми окнами, закрытые выщербленными дверями.

— Это не космопорт! — крикнула Корбиньи. — Такси! Продолжай движение к точке с указанными координатами!

— Данному устройству запрещено продолжать путь, — объявил механический голос. — Ключ данного устройства известен соответствующим муниципальным организациям. Данное устройство…

— Полицейские! — Она повернулась, схватила кузена за здоровую руку и встряхнула. — Анджелалти, очнись! Машину остановили, приближается полиция!

Он не отозвался. Она охнула, поворачиваясь в тесном салоне такси и не замечая, насколько этот возглас был похож на рыдание.

Систему управления робота легко было опознать по свинцовому кожуху. Корбиньи с кряхтением перегнулась через низкий барьер, на ощупь нашла изолированные провода, осторожно проследила их до главного пульта, заставляя тупые планетные руки ощутить все оттенки формы, размеров и непрерывности — и разрыв в непрерывности.

— Да! — выдохнула она.

Она повернула нож, терпеливо ввела лезвие туда, где от него будет больше пользы, и, держа одной рукой рукоятку, другой направляя острие, налегла всем весом.

Глупый провод растянулся, сопротивляясь, — и лопнул так внезапно, что ее отбросило назад. Провод заискрил, пульт зажегся — и все двери распахнулись.

— Выходим! — крикнула она Свидетелю, сунув в его изумленные руки Трезубец, а потом повернулась, подхватила Анджелалти и вытащила его из машины.

Вытащить его ей удалось, но его вес оказался ей не по силам — ей, которая когда-то была способна поднять вес вдвое больше своего и удерживать его до счета «пять». Она упала на грязный тротуар, придавленная его телом. Сирены звучали катастрофически близко.

Из ниоткуда появились руки — широкие, твердые и умелые. Они подхватили Анджелалти как младенца. Корбиньи поспешно поднялась на ноги, а Свидетель уже совершенно непринужденно укладывал Анджелалти себе на плечо. Подняв на нее глаза, он подбородком указал на предмет, прислоненный к боку машины.

— Тому, кто определен для Свидетельствования, запрещено прикасаться к Карателю.

— Да, прошу прощения.

Желание бросить эту штуку было почти непобедимым, но потом к ней вернулся разум. Как доставить Анджелалти в безопасное место, если тот, кто способен его нести, останется следить за Трезубцем?

Она схватила ненавистный предмет, прислушалась — сирены приближались с севера — и побежала на юг. Свидетель за ней.

Главную улицу пересекал вонючий переулок — и она свернула в него, хоть он и шел параллельно дороге к порту. Тут можно, мелькнула шальная мысль, и обороноспособную позицию занять, если до этого дойдет.

— Ага, как же! — воскликнула она, ужасаясь истерическим нотам в своем голосе. — Имея на вооружении один короткий нож и полусгнившее старье!

— У меня есть нож, о, воин, — произнес Свидетель рядом с ней, — и некоторое знание искусства.

Она повернулась и посмотрела на него:

— Вот как? А определенному для Свидетельствования дозволено сражаться?

— Мужчине можно сражаться, — торжественно заявил он, а потом его серьезное лицо внезапно осветилось улыбкой. — Но мертвецу не дозволено Свидетельствовать.

Она рассмеялась, все еще ощущая близость истерики и чувствуя, как сердце у нее ударяется о ребра.

— Слова, достойные Члена Экипажа! С такой волей к победе мы еще доберемся до космопорта. Ну-ка…

Сирена взвыла огорчительно близко. В дальнем конце переулка затормозил полицейский автомобиль.

Корбиньи выругалась и рванулась вперед к другому выходу из переулка — может быть, представится еще один шанс прорваться в порт, к «Гиацинту». Позади слышались шаги Свидетеля, двигавшегося не так быстро, как мог бы — он берег Анджелалти, который без сознания висел на широком плече.

И снова у выхода из переулка возникла машина, уничтожив все надежды вырваться на улицу. Корбиньи резко остановилась, и из ее рта вырвался бессловесный вопль. Позиция, черт побери. Обороноспособная, как же… — Морела, скорее! Сюда Морела!

Она повернулась, увидела лихорадочно блестящие глаза и худую руку, распахнувшую калитку в обшарпанном

заборе — и нырнула туда вместе со Свидетелем.

Глава тридцать пятая

За калиткой оказался сад. Корбиньи успела смутно увидеть яркие цветы на сочной зелени, а потом чья-то исхудавшая рука поймала ее за рукав и потащила через какую-то арку в полумрак.

— Закрой дверь! — прозвучал приказ.

Корбиньи услышала скрежет засова и увидела Свидетеля у самой двери. Анджелалти свисал с его плеча, словно мертвец.

— Милость корабля! — Корбиньи стремительно обернулась. — Благословение… — она секунду колебалась, оценивая нюансы этого лица, полускрытые темными волосами, худобой и какой-то лихорадочной, жаркой энергией, — …сударыня! Мой кузен ранен и нуждается в помощи…

Темные глаза раскрылись шире, их взгляд перенесся на здорового мужчину с раненым на плече.

— Сюда.

Корбиньи снова потянули за рукав, и она повиновалась этой команде, жестом позвав Свидетеля за собой.

Похожий на туннель коридор вывел в светлое просторное помещение. Корбиньи подняла взгляд на стеклянный потолок, посмотрела на стену, целиком стеклянную, увидела мольберт, поставленный под нужным углом к свету, и несколько ширм, отделявших от мастерской нечто вроде алькова или даже комнаты.

— За красной ширмой диван, а в шкафчике рядом — антисептик и бинт, — сказала незнакомка. — Я затемню окна и отключу звонок…

Она поспешно ушла, а Корбиньи со Свидетелем направились к красной ширме.

Анджелалти застонал, когда его уложили на диван, но не издал ни звука, когда Корбиньи разрезала рукав и открыла рану.

Свидетель принес из аптечки лекарства и корпию, а незнакомка вернулась с тазиком воды. Она поставила его рядом с Корбиньи, присевшей у дивана, и отступила назад.

— Полисмены обходят переулок и звонят во все звонки, — объявила она тем же жестким, напряженным голосом. — Я отключила свой и закрыла все ставни. Это означает, что дом пуст, и они это знают.

Корбиньи бросила быстрый взгляд на раскрасневшееся лицо.

— А если они все равно войдут, хоть вас и нет дома? На секунду сверкнули зубы:

— Одно из немногих преимуществ родства с советом директоров. Полиция ко мне не сунется, можешь не беспокоиться.

Промыв рану, Корбиньи щедро намазала ее мазью с антибиотиком и плотно перебинтовала. Решив, что этого пока хватит, она остро, мучительно захотела оказаться на «Гиацинте» с его медустановкой.

Осторожно встав на ноги, она наклонилась поудобнее устроить Анджелалти на подушках. Свидетель протянул руки, чтобы ей помочь, и она предоставила эту работу ему, а сама стащила со спинки дивана покрывало и развернула.

Она наклонилась укрыть Капитана, и тут ее взгляд привлек предмет, блеснувший между его бедром и потертой тканью кушетки.

— Эй, а это что?

Она вытянула руку — но крупная кисть Свидетеля сомкнулась у нее на запястье.

— Это — камень, который свел с ума Харкорта, — сказал он. — Камень, который Анджелалти предназначил предводительнице бандитов. — Он отпустил ее руку и пощупал карманы лежащего без сознания мужчины. — Тотемная шкатулка исчезла.

Он выпрямился.

— Анджелалти позаботился о том, чтобы с должным уважением поместить этот камень в подходящую оболочку, что является самым мудрым обращением с магическими вещами. Возможно, ему можно дать место жизни, но я не считаю благоразумным оставлять его на свободе, где он смог бы свободно принимать участие в событиях.

— Поместить в оболочку?

Корбиньи нахмурилась, слишком ясно вспомнив вопль Харкорта и его неожиданное безумие. Она засунула пальцы за пояс брюк, не испытывая желания прикасаться к этому предмету.

Неожиданно хозяйка дома подошла к ним, наклонилась, чтобы внимательнее рассмотреть камень, а потом пожала костлявыми плечами.

— Минутку, — отрывисто бросила она и деловито удалилась.

Она вернулась даже раньше чем через минуту, как показалось Корбиньи, держа небольшой металлический сосуд с пробкой, привязанной медным шнурком, и деревянные щипцы. Быстро наклонившись, она подхватила камень щипцами и положила в сосуд. Плотно забив пробку ударом ладони, она вручила запечатанный сосуд Корбиньи.

— Вот. Так он озорничать не будет. — Новая демонстрация зубов, которая, видимо, была ее лучшей улыбкой. — Торговец, который мне это продал, клялся, что это настоящая бутылка для джинна. Если у нее хватит прочности, чтобы вместить джинна, то для уродливого осколка ее должно хватить тем более.

Корбиньи моргнула.

— Примите мою благодарность за всю вашу доброту. Лицо потемнело, словно эти слова доставили боль, а не успокоили, а слишком яркие глаза опустились.

— Ты ведь знаешь, что я готова для тебя на все, Морела. — Сверкающие глаза снова устремились на нее, обжигая Корбиньи страстью. — На все что угодно.

Корбиньи секунду колебалась, а потом глубоко вздохнула и посмотрела прямо в эти глаза.

— Вы считаете, что знакомы со мной.

— Считаю? — В голосе звучало изумление. — Как будто тебя можно с кем-то спутать!

— И тем не менее, — продолжала Корбиньи с несвойственным члену Экипажа состраданием в голосе, — вы все-таки меня спутали. Если не тело, то личность, которая теперь в нем обитает.

В глазах костлявой женщины появилась боль, а на лице отразилось недоумение.

— Возможно, вы слышали, — тихо сказала Корбиньи, — о месте, называемом Синим Домом?

Боль победила недоумение, а спустя мгновение взорвалась яростью.

— Он посмел?! Наказать ее за какую-то выдуманную им обиду, клянусь! Чтобы приструнить ее — как будто это возможно! Заставить ее… Это невыносимо, отвратительно! Это у него не пройдет… — Ее взгляд стал жестким, расчетливым. Она снова посмотрела на Корбиньи. — Когда у вас срок?

— Прошу прощения?

— Ваш срок! На какое время вы купили ее тело? На месяц? Два? Шесть?

У Корбиньи голова пошла кругом. Неужели планетница сошла с ума от горя? Или же…

— Вы снова неправильно поняли дело, — сказала она, и на этот раз в ее звучном непривычном ей голосе появились ледяные интонации, с какими Экипаж обычно разговаривал с планетниками. — Я — Корбиньи Фазтерот, которая должна была бы умереть, но кто-то купил недавно умершее тело и распорядился поместить меня в него, чтобы я стала такой, как вы видите…

— НЕТ! Не верю! Морела — мертва? Даже он не посмел бы…

Она запихнула себе в рот кулак, обвела диким взглядом Корбиньи, Свидетеля и Анджелалти, продолжавшего лежать без сознания, повернулась и почти выбежала из алькова.

Корбиньи почувствовала, что рванулась следом, поспешно обуздала свою реакцию и прикрыла глаза, заставляя себя глубоко дышать: прием Иилвинка, предназначенный для восстановления спокойствия, ритма и внутреннего равновесия.

— Умершая и возрожденная! — донеслось сзади тихое пение. — Она, небывшая, стала Той, Кто Есть. Воин Смерти вступает в событие и приносит клятву служить Избраннику Карателя.

Она обернулась и пристально посмотрела на Свидетеля, застывшего с раскинутыми руками и блаженным выражением глаз.

— Благословенна будь! — провозгласил он. — Каратель Шлорбы просыпается! Звезды, деревья и горы полны ожидания!

— Да Корабля ради, мужик, приди в себя! — Она бросила взгляд на Анджелалти, все еще лежавшего в глубоком обмороке. — Единственное, чего можно нам ожидать, так это что девица напустит на нас полицию или Ворнета. Или обоих сразу, и ничем нам твой Каратель тогда не поможет!

— Каратель потрясает событие — и событие вынуждено откликаться, — заявил Свидетель с остекленевшим взором, словно отведал хорошую порцию самой крепкой настойки Главного Инженера. — И что может устоять против Карателя, Избранника и Воина Смерти?

— Действительно, что? — отозвалась Корбиньи с преувеличенной беззаботностью. — Если не считать Ворнета, полицию или смерть Анджелалти от раны.

Свидетель улыбнулся какому-то своему видению и медленно опустил руки.

— Анджелалти не умрет, — объявил он.

— Как ты меня успокоил! — сказала ему Корбиньи, но, похоже, он на сарказм не реагировал.

Свидетель облюбовал себе угол алькова и уселся на ковер, скрестив ноги и устремив мечтательный взгляд на Трезубец, лежащий там, где она его оставила — у сундучка-аптечки.

— Я пойду найду хозяйку дома и буду умолять ее не делать поспешных шагов, — сказала Корбиньи, не особо надеясь на то, что он ее слышит. — Сделай мне одолжение: присмотри за моим кузеном и позови меня, если он придет в себя.

Прошло несколько секунд, прежде чем он поднял на нее глаза — ясные и совершенно разумные.

— Да, воин, — ответил он. — Я это сделаю.

— Уж постарайся! — отрезала она, теряя последнее терпение из-за его странностей и отправляясь на поиски владелицы дома.

Глава тридцать шестая

Но хозяйку дома оказалось не так-то легко найти.

Корбиньи заглянула за остальные три ширмы — и не обнаружила этой женщины ни там, ни в открытом пространстве мастерской. Недоумевая, она остановилась в центре помещения и начала медленно поворачиваться на носках.

Дверь была сделана заподлицо с западной стеной и покрашена в один с ней цвет. Ее выдавал только блеск пластины замка.

— Так.

Корбиньи бесшумно прошла по гладкому каменному полу, встала чуть сбоку от двери: если там притаилось несчастье, так пусть не попадет в нее с первого выстрела, — и приложила ладонь к пластине.

Дверь бесшумно отворилась на гравипетлях. Если за ней и притаилось несчастье, то притаилось оно как следует.

С неудовольствием доверив столь важный шаг плохо обученному и неловкому планетному телу, Корбиньи вошла в комнату, готовая мгновенно действовать, если несчастье все же решит себя проявить.

Комната оказалась очень маленькой. Прожекторы высачивали картины, висящие на четырех белых стенах. Плитки пола покрывал серебристо-синий ковер.

А в середине ковра сидела владелица дома. На ее щеках блестели соленые дорожки, глаза горели каким-то запредельным безумием.

Корбиньи переместила вес тела с крайней осторожностью, садясь на ковер и демонстративно опустив руки с расслабленными кистями.

Женщина на ковре рассмеялась.

— Да, — сказала она, — ты совершенно на нее не похожа. Когда она двигалась, у нее каждый шаг был переживанием, стихом… А у тебя — будто у каждого шага — цель

Она передернулась и закрыла лицо руками. Корбиньи посмотрела на нее:

— А как может быть иначе, если ты — Разведчик Планет, и неосторожный шаг может навлечь беду на Корабль?

Женщина только передернулась еще раз и повела рукой вокруг себя — возможно, указывая на картины. Лицо она все так же закрывала ладонями.

Корбиньи посмотрела на картину, оказавшуюся прямо перед ней, и, завороженная, встала. И незаметно для себя подошла на три шага.

С портрета безмятежно смотрела на нее женщина: огромные черные глаза глядели и отстраненно, и нежно. Художник изобразил ее в чувственном па какого-то танца, и грудь поднимала тончайшую ткань, едва ее прикрывавшую, а длинные, сияющие желтые волосы струились по спине.

На картине справа она сидела, облаченная в дорогую парчу, протянув руку и обратив спокойное лицо к детям, собравшимся у ее ног. На следующей картине она была изображена обнаженной — и при этом целомудренной, словно кожа была единственным необходимым ей одеянием. Еще на одной она снова танцевала — полностью одетая, но распущенная, как девчонка из припортового бара.

— Она была танцовщицей в театре Джайтлина — рассказчицей. Певицей. — Голос худой женщины дрогнул — сорвался. — Все ее обожали. Она могла бы получить покровительство любого из дюжины самых высокопоставленных… Она могла бы… Но был Каффир, и она упорно отказывалась открыть мне, чем он ее держит. Он мучил ее, заставлял унижаться, обворовывал — а она никогда…

Она вдруг вскочила, неловко приземлилась на ноги и широко раскинула руки, словно обнимая всех нарисованных женщин сразу.

— Вот почему я не могу поверить в ее смерть! — вскрикнула она и, не дожидаясь ответа, повернулась лицом к Корбиньи.

— Скажите мне! — потребовала она. — Он ее убил? Я ему отомщу. Я поступлю с ним так, как он поступил с нею…

— Простите меня, если я скажу, что это представляется маловероятным, — проговорила Корбиньи.

Она не хотела быть жестокой, но слишком ясно видела неуклюжие, ведомые страстью движения этой женщины. Та отшатнулась.

— Вы сомневаетесь в моей любви? — спросила она желчно.

— Отнюдь, — возразила Корбиньи. — Но любовь мало что определяет, когда возлюбленная мертва. И хотя вы имеете право на мщение, если найдете того, кто лишил вас вашей подруги, таковое мщение эффективнее всего осуществлять в более спокойном расположении духа, без нетерпения, ненависти — или страха.

Взгляд, скользнувший по лицу Корбиньи, почти обжигал.

— Что-то вы очень в себе уверены!

— У меня есть некоторый опыт мщения — и связанных с ним вопросов. Разведчик Планет должен уметь защищаться и нападать, а также оценивать полезность обоих этих действий, иначе невозможно вести дела Корабля среди планетников. — Она наклонила голову, не пытаясь удерживать взгляд собеседницы. — Как вас зовут?

На лице отразилось изумление, за которым последовал ироничный поклон.

— Тео.

Казалось, она собиралась еще что-то добавить, но ее прервал громкий стук в дверь.

Корбиньи обернулась, переводя тело в боевую стойку. Она приблизилась к двери на два шага, когда Тео крикнула: «Подождите!» — и рванулась вперед, хватая ее за рукав.

Хорошо, что это тело не было ее собственным. Благодаря этому пощечина, полученная планетницей, заставила ее упасть на одно колено, прижимая ладонь к щеке, но при этом, как ни удивительно, вторая рука продолжала держать Корбиньи за рукав, а неповрежденный глаз сверкал все так же смело.

— Подождите! — повторила она не так громко, но потому даже более настоятельно.

Стук резко оборвался и стали слышны голоса — невнятные, но явно ведущие спор. Они обменивались громкими фразами почти минуту, а потом к ним присоединился третий, и вскоре после этого раздался звук удаляющихся шагов.

— Наверное, в патруле новый полицейский, который еще не выучил знаки, — сказала Тео. — Иногда такое случается, но старшие быстро объясняют ему, что к чему. — Она потрогала щеку, болезненно морщась. — Совсем не обязательно было бить так сильно!

— Но я ударила очень слабо, — ответила Корбиньи со спокойствием, которого отнюдь не испытывала. — Вам была бы очень полезна привычка не хватать меня руками, сударыня.

Незаплывший глаз расширился, губы приоткрылись — и что-то новое нарисовалось на горестном выражении ее лица. Возможно, она хотела что-то сказать, но тут на порог упала тень — и Свидетель осторожно заглянул в комнату.

— Я нашел тебя, Воин, — проговорил он своим бесцветным ровным голосом. — Анджелалти Искатель очнулся.

Он закрыл глаза, снова открыл и вышел.

— Слава Кораблю! — выдохнула Корбиньи.

Она внезапно вспомнила о находившейся рядом женщине и повернулась, чтобы помочь ей подняться.

Помощь Тео отвергла, вскочив на ноги со всей своей лихорадочной неуклюжестью.

— Идите к своему кузену, — проговорила она довольно неприветливо. — Мне надо работать.

Что-то в этих словах заставило Корбиньи приостановиться, но внимательный взгляд, брошенный на лицо собеседницы, не обнаружил ничего, кроме неловкости и все той же едва сдерживаемой страсти.

— Я благодарю вас, — тихо сказала она.

Сделав изящный поклон, подобающий гостье, она ушла из комнаты и направилась через мастерскую туда, где лежал Анджелалти.

Глава тридцать седьмая

Был запах абрикосов — и была боль, обжигающая всю руку до самых кончиков пальцев.

Еще был звук — громкие стуки, от которых он проснулся, поскрипывания и шорохи вблизи, исходящие, очевидно, от приглашенной к нему сиделки. Через секунду — или две — он откроет глаза и покажет, что пришел в себя.

«Ужасно глупо сделал, — подумал он неотчетливо. — Эдрет сломает тебе и вторую руку, причем вполне заслуженно».

Шорох приблизился, вырвав его из воспоминаний. Сладкий запах усилился, и он сразу же вспомнил, что за это приключение Эдрет его вообще не ругал.

Лал открыл глаза — и с новым недоумением уставился на прелестное лицо, оказавшееся неожиданно близко от его собственного.

Агатовые глаза затуманились, а лицо немного отодвинулось, словно она села на пятки.

— Анджелалти? — Голос звучал трелью, разжигая пламя, которое Эдрет так тщательно тушил. — Это Корбиньи, кузен. Свидетель сказал, что ты очнулся.

— Корбиньи…

Голос у него сорвался, и он с мукой провел сухим языком по горячечным губам.

— Ну вот, ты действительно приходишь в себя! Минутку… — Она вытянула руку в алой ткани и поднесла ему сладко дымящуюся пиалу с чаем. — Выпей… Вот так. Ты уже хорошо соображаешь? Потому что скажу тебе прямо, кузен, — мы попали в чертовский переплет!

— Правда?

Он заворочался, и она отставила пиалу, чтобы помочь ему сесть. Не без труда они вдвоем посадили его на кушетке прямо, спустив ноги на пол. Он на секунду прикрыл глаза и вспомнил несколько самых крепких ругательств: в руке вспыхнула боль, голова пошла кругом.

Открыв глаза, он обнаружил, что Свидетель сидит на ковре, скрестив ноги, и наклонил голову в уважительном приветствии.

— Как поживает Трезубец?

— Очень хорошо, Анджелалти. Событие сотрясается, и Свидетельство балансирует на грани изумления.

Корбиньи рассмеялась.

— Так он понимает наслаждение, — сказала она. Свидетель переместил свой взгляд на нее.

— То, что существует, может быть единственно существующим, о Воин. Изменение события — дело святое.

Она передернула плечами и снова посмотрела на своего кузена.

— Он еще безумнее прочих планетников, кузен, но, похоже, к нам он настроен дружески.

— Хочу надеяться. — К нему почти вернулась память, и он осмотрелся, обращая внимание на кушетку, сундучок, красную ширму и каменный пол. — Где мы? Я думал, космопорт, «Дротик»…

— Мы направлялись в космопорт, когда полиция отменила инструкцию такси. Пришлось бросить эту проклятую машину и бежать, а ты истекал кровь и валялся трупом! Свидетель нес тебя, а я взяла Трезубец. Но мы все равно попались бы, кузен, если бы нас не спасла женщина, которая была… другом той, что носила это тело до меня. Лал нахмурился и пристально посмотрел на нее:

— Кто она?

— Кто? — Корбиньи моргнула. — Ну, она называет себя Тео, кузен. И в этом доме есть комната, где висят только портреты… Ее звали Морела, она была танцовщицей и рассказчицей в театре Джайтлина и имела любовника по имени Каффир, которого Тео подозревает в ее убийстве.

Он покачал головой:

— В Синем Доме она числилась как самоубийца.

— Это, несомненно, успокоит сердце Тео, — язвительно отозвалась Корбиньи.

Он нахмурил брови и пожал плечом в знак безразличия.

— Так это или нет — нас не касается. Наша задача состоит в том, чтобы добраться сначала до космопорта, а затем — до «Дротика». После того как Линзер нас отсюда вытащит…

— Зачем полагаться на торговый корабль и чужого пилота, когда «Гиацинт» готов тебя принять — и пилот из Членов Экипажа готов его вести? — Она помедлила, едва смея допустить почти богохульную мысль, и осторожно посмотрела на него: — Ты умеешь вести корабль, кузен?

В глубине темно-голубых глаз вспыхнул смех.

— Кажется, ты считала меня Капитаном? — Он чуть подвинулся — возможно, чтобы удобнее положить руку — и веселье ушло. — Я могу вести корабль, не бойся. А что до причин, по которым я намерен добраться до «Дротика», то мне принадлежит половина корабля, а Линзер — мой компаньон. Мой… сокапитан. Мой друг.

Он еще раз пошевелился и вздохнул.

— Ты, конечно, можешь действовать, как пожелаешь. Между нами долгов не осталось. Бери «Гиацинт» и возвращайся на свой Корабль. Передай им, что Завтрашняя Запись солгала и что героя-капитана не существует.

— Да, конечно, — отозвалась она, ощущая горечь сарказма у себя на языке. — Я дезинформирую старших, назову лжецом Первого Капитана и обреку Корабль на гибель.

Она вздохнула, внезапно ощутив страшную усталость, и опустила глаза на тонкие руки, сложенные у нее на колене. Внезапно ощутив прилив ужаса, она снова посмотрела на него.

— Сказать по правде, кузен, ты мне необходим. — Она подняла изящную чужую руку, заметив, что она чуть дрожит. — «Гиацинт» заперт ладонью, но его запирала не эта ладонь.

Он посмотрел на ее руку, потом быстро перевел взгляд на ее лицо.

— Значит, долг остается, — бесстрастно заявил он. — Хорошо. Мне необходимы описание запорного механизма и программа управления кораблем. Я отопру тебе корабль, но после этого, клянусь всеми богами, живыми и мертвыми, мы в расчете, Корбиньи!

Эти слова удивили, глубоко ранили — так что слезы навернулись и пролились. У нее, Разведчика Планет! Она подняла к лицу кисть с растопыренными пальцами, что любой Член Экипажа истолковал бы как просьбу отвести глаза.

Вместо этого Анджелалти подался вперед, словно для того, чтобы к ней прикоснуться, а потом внезапно застыл, с шипением выпустив воздух сквозь зубы.

— Корбиньи…

— Это пустяк, — быстро проговорила она, стараясь усилием воли справиться с глупыми, постыдными слезами. — Это тело еще не окрепло, Анджелалти. Не обращай внимания. — Она судорожно вздохнула и опустила голову, потому что он так и не отвел взгляда. — А что до остального… мы родня. Между нами не должно быть счетов и долгов. Если ты решишь мне помочь, я буду рада, потому что я действительно не вижу возможности попасть на корабль без такой помощи. Если… если ты не хочешь этого делать…

Пальцы очень бережно обхватили ее запястье — и она изумленно подняла голову, встретившись с его серьезными глазами.

— Прости меня, Корбиньи, — тихо сказал он. — Я говорил некрасиво и без понимания. Сделай мне честь и скажи, что забудешь об этом.

Прилив радости был таким же неожиданным, как и слезы, и она ему улыбнулась.

— Все уже забыто! Мне следовало принять во внимание, что ты ранен…

— И долго жил среди невоспитанных планетников, — докончил он с горечью в голосе, осторожно отодвигаясь назад. — Давай перестанем искать себе оправдания и подумаем… — По его лицу пробежала тень. — Где Камень Страха?

Она нахмурилась.

— Что?

— Камень Страха. — Он поднял руку, сдвинув концы указательного и большого пальца, обозначая размер. — Примерно такой, коричневый, с зелеными кристаллами.

— О!

Она порылась среди предметов, валявшихся на сундучке, и спустя несколько мгновений вложила ему в руки небольшую металлическую бутылку.

— Тео сказала, что в этом сосуде когда-то был джинн, так что он вполне справится с безобразиями какого-то камня. — Она вздохнула. — А что такое джинн, кузен?

— Дух, состоящий из равных частей злобы и волшебства, — ответил он немного рассеянно. — Эти существа большую часть времени проводят заключенными в бутылки.

Одной рукой он начал теребить пробку, и Корбиньи закусила губу, чтобы не выразить протест.

— Оставь его, Анджелалти, — неожиданно проговорил Свидетель, заставив их обоих вздрогнуть. — Камень находится внутри сосуда. Воин и я — мы оба видели, как его туда поместили. — Он поднял внезапно сверкнувшие глаза. — Или ты ощущаешь близость перемен, и мы снова призваны действовать?

Анджелалти почти улыбнулся. И он определенно перестал дергать пробку и с крайней серьезностью наклонил голову.

— Думаю, пока еще нет, — ответил он так спокойно, словно этот безумный чужак говорил что-то осмысленное. — Хотя, возможно, и скоро.

— Скоро? — Корбиньи пристально посмотрела на него. — Как твоя рука, Анджелалти? Потому что если достаточно хорошо и ты полностью пришел в себя, то нам следует спешить к «Гиацинту» и нормальной медустановке. Стражи порядка, несомненно, уже ушли…

— Полиция уехала несколько минут назад, — объявила Тео от двери. Глаза ее были жаркими, ее окружал кокон энергии. — Но вы пока уйти не можете.

Она улыбнулась, и у Лала застыла в жилах кровь: она явно была не в своем уме.

— Боюсь, что вы могли неправильно оценить ситуацию, — сказал он почти виновато. — У меня и моих друзей срочные дела. Я понимаю, что вы замечательно нам помогли и готов компенсировать вам беспокойство…

— Беспокойство, — повторила она и снова улыбнулась. — Никакого беспокойства нет. Или скоро не будет. Ко мне скоро придет Каффир. И когда он придет, Морела его убьет.

Глава тридцать восьмая

— Нет, этого я делать не собираюсь! — воскликнула Корбиньи, стремительно поднимаясь на ноги. — Сами совершайте свои убийства, сударыня. Вы на меня прав не имеете!

Тео посмотрела на нее совершенно спокойно.

— Вы убегали от полиции, — сказала она. — Если хотите, я могу вызвать ее снова.

Стройные плечи под смелой алой рубашкой немного обмякли, и Лал кашлянул, привлекая внимание сумасшедшей к себе.

— Возможно, вам неизвестно, что по записям Синего Дома ваша подруга покончила с собой.

Тео пожала плечами с великолепным равнодушием.

— Значит, ее на это толкнул Каффир. Она никогда не сделала бы такого, если бы он не был с ней зверски жесток.

— Не исключено, — согласился Лал, как это мог бы сделать Эдрет: располагая свои слова, словно шахматные фигуры. — Однако мы не знакомы ни с вашей подругой, ни с ее любовником. Требовать, чтобы кто-то убил человека, о котором мы впервые услышали всего несколько секунд назад…

— Она носит тело Морелы! — воскликнула Тео, указывая на Корбиньи. — У нее… у нее моральные обязательства.

— Глупости! — отрезал Лал. — Вы не хуже меня знаете, что обязательства следуют за живым человеком — за тем, кто прошел через эгоперенос. Долги тела списываются. — Он посмотрел на нее очень строго. — Вы не можете этого не знать, сударыня, если прожили на Хенроне хотя бы полгода.

— Я живу здесь всю жизнь, — заявила она. — Мой дядя заседает в Совете Директоров. Морела дала этой женщине жизнь. Долг есть. — Она посмотрела прямо в глаза Лалу. Жар немного спал, но безумие нисколько не уменьшилось. — Мне вызвать полицию, сударь? Или связаться с дядей? Вы могли бы принести немалый доход Дому, да и второй мужчина не так уж плох.

Лал судорожно сглотнул слюну.

— Стоит вам связаться с кем-то из них — и вы во второй раз лишитесь подруги.

Тео покачала головой.

— Нет, Морелу я смогу защитить. Конечно, смогу! Я ее люблю.

— Значит, говорить больше не о чем, — внезапно объявила Корбиньи. — Конечно, я устраню эту помеху, госпожа Тео. Что для меня жизнь какого-то планетника?

Худое лицо просияло.

— О, вы понимаете! Вы ведь видите, что его надо наказать, правда?

— Безусловно, — ответила Корбиньи, и Лал посмотрел на нее с дурными предчувствиями. — Он должен заплатить за свои злодейства, а вы должны найти покой.

— Да, — сказала Тео, и Свидетель повернулся в своем углу, оторвав взгляд и сердце от присутствия Карателя, чтобы пристально и долго посмотреть на Воина Смерти.

Каффир должен был прийти во Вторых Сумерках. К Первым Анджелалти уже успел отдохнуть и, проснувшись, надел чистую рубашку и выпил разбавленного водой вина, что вызвало его неудовольствие и заставило заявить, что он не болен. Корбиньи не стала с этим спорить, а просто решительно вложила пиалу в его сильную руку и спросила:

— Ты владеешь сорл-клинком, кузен? Он ответил с возмущенным взглядом:

— Мне казалось, это ты специализируешься на убийствах.

— Анджелалти, не дразни меня! — огрызнулась она и открыла было рот, чтобы добавить еще что-то в том же духе, но внезапно решила послушаться какого-то более мудрого инстинкта. — Мне нужна информация, — добавила она спокойнее. — Если ты будешь так добр. Ты можешь использовать сорл-клинок для самозащиты?

Он недоверчиво посмотрел на нее и отпил вина.

— Да.

— Хорошо. — Она повернулась к Свидетелю: — Ты сможешь сражаться, если дойдет до этого?

— Да, Воин, смогу. А как пойдет Каратель? Она нахмурилась.

— Чтоб его демоны забрали! Я…

— Есть убедительные доказательства, — прервал ее Лал, — что это уже произошло. Я смогу нести Карателя, если Свидетель прикроет мне спину.

— Идет! — воскликнул Свидетель и изумленно покачнулся, поражаясь смелости своего сердца.

Искатель сделал вид, что не заметил ничего неподобающего — настолько великим вождем он был.

— Хорошо, — отозвался он и снова повернулся к Воину Смерти. — К какой битве мы готовимся, кузина? Каффир ожидается с армией?

— Как ты сказал, — холодно отозвалась она, — убийство — это мое предприятие. Я не имею желания пятнать твою честь. Однако если окажется, что тебе угрожает опасность, мне будет спокойнее знать, что ты хорошо защищен. — Она отвернулась. — Безопасность Капитана — прежде всего, Анджелалти. Ты это знаешь.

Молчание затянулось. Свидетель ловил все нюансы разговора, ибо Вождь узнается по обращению со своими воинами.

— Я приношу тебе проблемы в двойной мере, кузина. — Лицо и голос были предельно вежливы, хотя в глазах виделось пламя. — Я еще раз напоминаю тебе, что я не капитан, а вор, проданный и презираемый за дефект в виде планетных генов. Меня поражает, как это мой дядя не вычеркнул моего имени из Списка.

— Индемион Кристефион мертв, — сказала она терпеливо, словно имела дело с ребенком. — Он сам убил себя, восстановив свою честь после того, как признался в своем предательстве. Он был благороден, Анджелалти: великодушный Капитан, хорошо послуживший кораблю. Дурной поступок был уничтожен хорошим. Право, будучи живым и сильным, ты мог бы подражать его величию.

Лал вздохнул.

— Корбиньи, ты с рождения знала обязанности Разведчика Планет? Ты мгновенно приобрела свои умения, не имея ни учителя, ни спарринг-партнера?

Она растерянно моргнула.

— Нет, конечно. Среди сверстников выбирают самого подходящего. Его обучают и тренируют для исполнения его обязанностей в соответствии с Уставом.

— Ага. А я потерял своего наставника в восемь лет, был лишен Корабля и продан в девять, и стал учеником мастера-вора в десять. — Он подался к ней, удерживая ее взгляд. — Скажи мне, к чему меня подготовило мое обучение… кузина?

Она глубоко вздохнула — и красная рубашка приподнялась на груди.

— Твое имя записано в Завтрашней Записи, Анджелалти. Я видела его своими глазами.

— А если Завтрашняя Запись ошибается?

Она уставилась на него, и на прекрасном лице ясно отразилось изумление.

— Как может лгать Завтрашняя Запись?

«Экипаж! — подумал Лал внезапно почти с отчаянием. — Такие опасные — и такие по-детски наивные!»

— Корбиньи, — заговорил он убедительно, — я даже не знаю, как Завтрашняя Запись вообще может существовать. Как могла Первый Капитан знать имя полукровки, который родится через триста лет после ее смерти?

— А! — Похоже, это ее успокоило, и она потянулась и взяла его за руку, по которой от ее прикосновения пробежал странный ток. — Это — великие Тайны, кузен. Нас учат просто верить. Но я понимаю, что это трудно сделать, когда во всем остальном нам велят спрашивать, рассуждать и опираться только на факты. Мы — все твои сверстники — задавали эти вопросы. И все, кроме тебя, кузен, смогли успокоить свои сомнения, после того как видели Завтрашнюю Запись, дотрагивались до нее и своими глазами прочитывали какую-нибудь страницу.

— Так что, ты советуешь мне верить в мою судьбу? Она не поняла горькой иронии, чуть сжала ему пальцы и отпустила их.

— Именно так, Анджелалти. Когда мы вернемся на Корабль, ты сможешь разрешить свои сомнения и успокоиться.

Лал вздохнул, закрыл глаза — и на время сдался. В конце концов, существовали вопросы более насущные.

— Как ты справишься с Каффиром, Корбиньи? Тебе не следует подвергать себя опасности в…

Она встала, не дав ему закончить:

— Как мы уже договорились, — холодно сказала она, — этот вопрос решаю я. Пойду приготовлюсь.

Она скользнула мимо него, нырнула за занавеску — и вышла.

Глава тридцать девятая

— Ну, Тео? Что у тебя за срочное дело?

Голос мужчины был нахальным, сам мужчина — красавцем. Корбиньи воззрилась на это совершенство, почувствовала, как горят у нее щеки, и порадовалась, что за занавеской ее не видно.

Планетники, как учили Корбиньи — и как доказывал ее опыт, — существа медлительные, неуклюжие и жалкие. Этот Каффир был совсем не таким. Движения у него было ловкие и плавные, как у человека, выросшего при низкой гравитации, кожа смуглая, словно загоревшая в двигательном отсеке или за работой в Саду. Глаза небольшие, но в этих черных зрачках светился ум, когда они быстро оглядывали комнату, замечая все.

— Ну, Тео? — повторил он, на этот раз даже не надменно, а пренебрежительно. Он отбросил назад длинные распущенные волосы и скрестил руки на груди, презрительно выгнув бровь. — Ну?

— Я не могу найти Морелу, — сказала она угрюмо. — Я думала, ты знаешь, где она, и передашь ей записку.

— Я передам записку Мореле? — Вторая бровь выгнулась так же сильно, как первая, а на смуглом лице отразилось злорадное изумление. — Право, какая забавная мысль! Но, знаешь ли, я не смогу оказать тебе эту услугу.

Тео ничего не сказала — только ее взгляд выразил еще большее отвращение. Однако Каффир словно не замечал ничего необычного. Спрятавшаяся за занавеской Корбиньи начала дрожать.

Каффир подался вперед и его голос стал почти ласкающим.

— Не хочешь спросить, почему именно я не могу оказать тебе эту услугу, лесбиянка мерзкая?

— Наверное, снова злишься, — ответила Тео с неожиданным самообладанием. — Ты никогда не мог примириться с тем, что я ее люблю — и что она тоже меня любит.

Тут он расхохотался, запрокинув голову, так что волосы облаком рассыпались по его плечам. Корбиньи вытерла влажные ладони о брюки и начала простые дыхательные упражнения. Каффир рассмеялся снова — и Корбиньи судорожно вздохнула, теряя сосредоточенность.

— Даже Морела, — говорил он, — не была настолько глупа, чтобы любить тебя. Но мы отвлеклись! Загадка звучала так: «Почему благородный Каффир отказался передать записку от Тео прелестной и сладкой Мореле, королеве тысячи сердец, глупой корове и шлюхе?

Он наклонил голову — и в его темных умных глазах загорелся жестокий огонь.

— У меня есть ответ, — тихо сказал он и наклонился к самому уху Тео, словно собираясь шептать слова любви. — Потому, — выговорил он тихо, но так ясно, что Корбиньи было его слышно, — что эта сука мертва.

— Нет! — крикнула Тео и отскочила, заставив Каффира снова захохотать.

— Не нет, а да! — заверил он ее с огромной радостью. — Мертва и, надеюсь, уже сгнила. Подумай об этом, лесбиянка! Лицо у нее развалилось, волосы выпали прядями… — Он замолчал, словно потрясенный новой мыслью. — Но я забываю — ты же художница! Ты изображала Морелу во всех ее видах. Конечно, тебе захочется написать ее и в таком тоже. Как эгоистичен я был! Я сейчас же распоряжусь, чтобы труп привезли тебе! Ты должна простить мне мою недальновидность…

— Морела! — крикнула Тео, имея в виду Корбиньи, но та застыла на месте.

Ее тошнило, руки вспотели, а нож бесполезно торчал за поясом.

— Морела! — громко передразнил ее Каффир — и Корбиньи вдруг сделала шаг вперед, словно он держал леску от гарпуна, вонзенного ей в душу.

— Морела! — завопил он снова, дразня Тео, и тело Корбиньи судорожно сделало еще один шаг.

Она вышла из-за занавески.

Глаза у Каффира расширились, смех резко оборвался. Тео нырнула в сторону. Лицо у нее кровожадно горело, зубы оскалились.

Корбиньи стояла совершенно неподвижно, ощущая дрожь в конечностях, которая, как она страстно надеялась, оставалась незамеченной.

— Вот как, — сказал Каффир. — Оказывается, меня… дезинформировали.

Он улыбнулся с открытой злобой. Содрогаясь, Корбиньи сделала огромное усилие, заставляя руку потянуться к ножу, хоть и сомневалась, что в состоянии будет сделать бросок.

— Морела! — крикнула Тео. — Убей его!

— Убить меня? — спросил мужчина с явным восторгом. — О нет, Морела никогда меня не убьет, лесбиянка. Скорее она убьет себя. Что она и сделала, знаешь ли — и весьма искусно.

Он сделал шаг вперед — и трусливое тело даже не нашло силы отступить на шаг, сохраняя равновесие. Утробно смеясь, он протянул гладкую надушенную руку и погладил Корбиньи по щеке. В животе Корбиньи разгорелось желание, присоленное страхом.

— Ее взял Синий Дом, — пробормотал Каффир, приглаживая пальцами ее губы. Он немного прижал нижнюю губу, и они открылись, словно для поцелуя. Он улыбнулся. — В теле Морелы живет кто-то другой, но этот другой слушается меня так же, как это делала она, лесбиянка. Завораживающе интересно, правда?

Продолжая улыбаться, он обхватил подбородок Корбиньи стальными пальцами, повернул ее голову вверх и вбок так, что шее стало больно, а потом медленно и вызывающе наклонился и поцеловал ее.

Страсть вспыхнула — и Корбиньи замерла, почти потеряв сознание от ужаса, едва замечая, что он совсем рядом, больно прижимается к ней, запустив пальцы в ее косу и еще сильнее оттянув назад голову. Он укусил ее в губы, потом передвинулся ниже, по выгнутой шее, взял губами грудь…

Послышался отчаянный, бессловесный крик, и Корбиньи рухнула на пол, когда он ее отпустил — хотя она сохранила остатки разума, чтобы сгруппироваться и откатиться прочь. Она остановилась у занавески и осталась лежать, глядя, как Каффир пытается сбросить Тео со своей спины.

— Я сама тебя убью! — выла худая женщина, вцепляясь забрызганными краской пальцами ему в горло. — Подонок! Кровопийца! Убить самое чистое и прекрасное существо, которое мы оба знали…

Каффир вертелся и дергался, ревел, тщетно пытаясь оторвать душащие его руки, — и наконец, врезался спиной в стену.

Как это ни удивительно, Тео удержалась, хотя Корбиньи показалось, что ее хватка стала слабее.

Видимо, это заметил и Каффир. Он снова схватил ее за запястья и совершенно неподвижно застыл в центре комнаты, стараясь только развести в стороны эти жилистые руки.

Тео издала крик — дикий и отчаянный. Каффир оскалил зубы, собрал последние силы и сбросил ее прочь.

Она упала с громким хрипом, перевернулась и поползла в сторону, но недостаточно быстро, чтобы уйти от удара ногой в ребра. Хрустнула кость.

— Нет!

Крик вырвался из горла Корбиньи. Ей каким-то образом удалось встать, сжав в руке нож. Тело продолжало дрожать и сопротивляться ее воле, а вой Тео кислотой обжигал нервы, которые и без того натянулись невероятно.

Каффир обернулся:

— Нет? Я покажу тебе „нет“, сука. Я… — Он сделал шаг вперед, потом еще один, указывая на нож у нее в руке. — Что это? Оружие? Неужели ты действительно думаешь, что сможешь меня убить?

Корбиньи цеплялась за нож, удерживала правильную стойку, словно последние надежды на спасение, и понимала, что это тело ни за что, никогда не послушается ее в этом. А потом она заглянула в его глаза и поняла, что погибла.

Каффир рассмеялся, подошел на расстояние удара, на секунду замер, не защищаясь, а потом снова засмеялся, протянул руку и схватил нож.

Она вывернулась, поворачивая нож на одной силе воли, разрезая ему ладонь и пальцы. Он закричал, замахиваясь второй рукой со сжатым кулаком и метя прямо ей в голову. Ее возможность увернуться была ограничена отчаянной необходимостью удержать нож…

— А-а!

Опускающийся кулак нанес ей скользящий удар в висок. В эту же секунду пальцы отпустили нож, и Каффир рухнул на колени со стекленеющими глазами и струйкой крови, стекающей с уголка губ. Сорл-клинок — близнец ее собственного — торчал из основания его шеи.

Секунду он стоял перед ней на коленях, словно поклоняясь или моля о прощении, а потом все его мышцы разом ослабели, и он завалился лицом вниз.

Анджелалти обежал вокруг Корбиньи, пинком перевернул труп на спину, вырвал нож и двумя быстрыми движениями вытер его о грудь тонкой рубашки. Потом убрал клинок, бегло глянул на Тео, стонущую от боли в сломанных ребрах, повернулся обратно, схватил Корбиньи за руку и потянул за собой.

В прихожей он отпустил ее, чтобы подхватить Трезубец и кивком призвать молчаливого Свидетеля, и только потом удостоил ее словом.

— Ты сможешь не отстать?

Корбиньи сделала глубокий вдох, убрала нож на место и встретилась с его глазами, которые были холоднее льда.

— Анджелалти, — сказала она и настолько низко упала в собственных глазах из-за происшедшего, что была удивлена услышав свой недрогнувший голос, — я смогу.

— Хорошо, — отозвался он и, рывком отворив дверь, вышел в переулок.

Глава сороковая

Такси высадило их у ворот космопорта и быстро уехало, без денег и воспоминаний о пассажирах — благодаря паукам Анджелалти. Корбиньи стояла на носках, и волосы у нее на затылке шевелились, а все чувства все еще оставались странно затуманенными. Она напряженно пыталась отличить обычную портовую суету от возможной угрозы.

— „Дротик“ должен стоять на площадке постоянной готовности, — сказал Анджелалти и двинулся вперед, снуя между тягачами и подъемниками с таким видом, словно в целой системе, а тем более на этой планете у него не было ни единого врага.

Он нес под мышкой Трезубец, Свидетель шел за ним по пятам. Прикусив губу, Корбиньи пошла следом.

Судя по виду, все было нормально и спокойное поведение Анджелалти не было бравадой. Тем не менее волосы у нее упорно продолжали стоять дыбом, а мягкие неверные пальцы подрагивали от желания схватиться за нож, чего делать не следовало.

Рядом с площадками постоянной готовности движение было помедленнее и пореже — если не считать скопления машин вокруг площадки номер одиннадцать.

Корбиньи метнулась вперед, намереваясь оттащить его от опасного места, но он уже заметил это, остановившись, шагнув в сторону и растворившись в тени багажного транспортера. Корбиньи нашла тень мгновением позже — и обнаружила укрывшихся там Свидетеля и Анджелалти. Пригнувшись, ее кузен рассматривал машины и определял, что они значат, в молчании, которое было страшнее любых ругательств.

— Гравилучи, — сказал Анджелалти ровным голосом. — Экранирующие захваты и катапульты.

— Кузен? — окликнула она его.

В темноте она ощутила поворот его головы, увидела блеск глаз, обратившихся к ней.

— „Дротик“ под прицелом. Линзер…

— „Дротик“ под прицелом, — согласилась она с терпеливой поспешностью, словно он не вышел из детского возраста, — а „Гиацинт“ — нет.

Большие глаза расширились еще сильнее, и она почувствовала, как он отодвинулся от нее в темноте.

— Ты советуешь мне бросить моего друга в беде, кузина? А если бы я последовал такому совету час назад?

— Разве я бесчестна и глупа? — воскликнула она, задетая за живое и думая уже о том, чтобы рассеять его презрение, а не остаться незамеченной врагами. — А как ты освободишь своего друга в твоем нынешнем состоянии, Анджелалти? Будешь посылать пауков одного за другим, выводя из строя технику? Взмахнешь этим трижды проклятым куском металла и потребуешь, чтобы тебя впустили? А как ты сообщишь своему другу, что он освобожден — крикнешь сквозь металл?

Она услышала, что ее голос звучит все пронзительнее, и взяла себя в руки.

— На „Гиацинте“ стоят пушки, — договорила она тихо и бесстрастно. — И есть комм.

Тишина растянулась в медленном счете до семи. Потом был долгий тихий выдох и мерцание ярких глаз.

— Шестнадцатая площадка, ты говорила?

Голос был таким же невыразительным, как и ее собственный.

— Площадка номер шестнадцать, — подтвердила она и осмелилась дотронуться до его локтя. — Это в той стороне.

По удачному стечению обстоятельств люк „Гиацинта“ был повернут в сторону от „Дротика“ и царившей вокруг него суматохи. Корбиньи показала Свидетелю место, откуда он мог наблюдать за этой суматохой и предупредить, если там проявят интерес к „Гиацинту“.

Анджелалти уже склонился над замком, хмуро поглядывая на наручный индикатор. Что-то зашевелилось у него под воротником, паук деловито пополз вниз по рукаву, поблескивая фиолетовыми глазами.

Под взглядом затаившей дыхание Корбиньи паучок сполз Анджелалти на руку, потом по протянутому пальцу перешел на пластину замка и скрылся за ней.

Выпрямившись, Анджелалти глянул на Корбиньи и заметил румянец, покрывший ее щеки.

— Номер Одиннадцатый, — сказал он несколько суше, чем намеревался. — Старший брат Пятнадцатого. — Он отвернул манжету, освобождая наручный пульт. — Сейчас у нас будет конфигурация запорного устройства. — Он снова отвел взгляд, стараясь не смотреть на красную рубашку, обтягивающую ее грудь. — А где Свидетель?

— Наблюдает за проблемами „Дротика“ на тот случай, если они вдруг захотят стать и нашими, — ответила она, и ткань соблазнительно натянулась на вдохе. — А проблем у твоего друга — легион, Анджелалти. „Гиацинт“ в твоем распоряжении, но это — не боевой корабль.

И Анджелалти знал, что для любого члена Экипажа корабль — это сама жизнь, будь то Главный корабль или маленький шаттл.

— Ты зарегистрировала свое оружие у начальника порта? — спросил он, в глубине души зная, какой ответ услышит.

Корбиньи моргнула.

— Я? — Она ладонью тронула древний корпус отличной сохранности. — Это же прыжковый шаттл класса „М“, Анджелалти! Кто ж на такие оружие ставит?

„Только Экипаж“, — подумал Лал и усмехнулся яростно и весело, как Члену Экипажа свойственно. Пульт на руке пискнул.

— Ага.

Данные оказались неожиданно сложными, и понадобилось несколько минут, чтобы в них разобраться. В плече, на котором лежал Трезубец, ощущалась дрожь, и чувствовалось, как напрягается стоящая слева Корбиньи, заставляя себя быть терпеливой.

Он посмотрел на нее:

— Номеру Одиннадцатому нужна помощь. Номер Пятнадцатый немного крупнее и чуть сообразительнее. Не могу ли я получить от тебя его услуги?

Он почти не дожидался ее кивка и наклонился к своему устройству раньше, чем в ее глазах отразилась боль потери.

Повинуясь приказу пульта, Номер Пятнадцатый вылез у нее из кармана и перебрался на ладонь Анджелалти. Корбиньи проглотила вставший в горле ком и стала умолять богов, чтобы они не позволили ее телу снова ее предать своей готовностью к слезам. Плакать, лишившись механической игрушки, пусть даже очень умной? Да, похоже, она становится такой же неуправляемой, как…

Как Анджелалти, вдруг поняла она, вспомнив выражение его лица, когда она в тот день положила перед ним растоптанного паука — в последний день, когда она была собой…

У нее за спиной послышался шум — более громкий, чем нескончаемое жужжание гравилучевого генератора.

Тело стремительно повернулось. Корбиньи остановила его рывок вперед и подкралась поближе.

Она увидела, как Свидетель убил охранника ножом в горло. Сама она на долю секунды опоздала поймать второго, помчавшегося обратно к „Дротику“. И одна из боевых машин уже разбивала строй, поворачивая свой уродливый нос в сторону „Гиацинта“.

Выругавшись, она схватила Свидетеля за руку и потащила за собой.

— Анджелалти, нас обнаружили! Охранник вызвал помощь, и в нашу сторону движется танк!

Он бросил на нее всего один взгляд льдисто-голубых глаз, а потом снова склонился к замку, постукивая пальцами по наручному пульту.

Сзади раздался скрежет гусениц по бетону, вдали завыли сирены.

— Они напали на меня без предупреждения! — заявил Свидетель, осторожно высвобождая руку. — Один обнажил оружие, даже не поздоровавшись. Мужчине дозволено защищаться от охотников на людей.

— Конечно, дозволено, — согласилась Корбиньи с саркастической готовностью. — А быстрому дозволено убить двух врагов, пока копуша возится с одним.

Свидетель повернул голову — и на его флегматичном лице отразилось легкое удивление.

— Второй не обнажал оружия, о воин. Он бежал, поняв, что имеет дело с мужчиной.

— И правильно сделал! — огрызнулась она, слыша, как приближается скрежет гусениц и к сирене присоединяется еще одна. — Анджелалти…

Пауки повисли у него на воротнике, а он приложил ладонь к пластине замка с уверенностью человека, рассчитывающего, что его впустят.

Ничего не произошло.

К двум сиренам прибавилась третья, гораздо ближе.

Анджелалти еще раз приложил ладонь к пластине. Опять ничего не произошло.

Ближайшая сирена с воем вынеслась на полосу, взвизгнув колесами на сверхпрочном покрытии, и понеслась прямо на них.

К скрежету гусениц добавился рев двигателя и треск радиоэфира.

— Проклятие! — тихо и яростно выдохнул Анджелалти. Он стиснул рукоять Трезубца, лежавшую у него на плече, и уставился на пластину замка так, словно одного его взгляда могло хватить для взлома.

— Открывай, черт тебя побери!

Последовала вспышка, словно от удара молнии, странный звук, уловленный не столько ушами, сколько сердцем, и в воздухе завоняло озоном.

Корбиньи вскрикнула, впечатавшись в корпус корабля, обернулась с единственной мыслью, что танк открыл огонь, а два ножа и древний Трезубец более чем бесполезны против…

— Хвала и слава Карателю! — Свидетель схватил ее за руку и развернул лицом обратно, к запорной пластине. — Смотри же, о Воин, и ликуй!

Она повернулась, чуть не рявкнув, и изумленно заморгала при виде открывшегося люка. Потом посмотрела на Анджелалти.

Он встретился с ее взглядом — и вид у него был слегка оглушенный.

— Эдрет всегда говорил, что мне надо… сдерживать свои вспышки.

— Да, они выглядят внушительно, — дрожащим голосом согласилась она и снова сосредоточилась на других звуках — особенно на приближавшейся полицейской машине.

Она рванулась вперед:

— Заходим!

Анджелалти влез первым, держа Трезубец перед собой и неловко поворачивая, чтобы не повредить раненую руку.

Корбиньи прыгнула следом и рванулась вперед, мимо Анджелалти, ударила по кнопке, отключающей внутренний замок, и понеслась по коридору в рубку.

Плюхнувшись в кресло, она одним движением открыла пульт, едва отметив про себя, что Анджелалти занял место второго пилота и открывает корабельные Глаза. Сама она сосредоточилась на показаниях экрана и запросе о повреждениях взломанного люка. К красной кнопке она прикоснулась почти машинально и через мгновение услышала тихий ответ Анджелалти:

— Оружие в боевой готовности.

— Есть, — подтвердила она и вздохнула с облегчением, когда корабельные датчики сообщили: люк задраен и герметичен. — Удивительная у тебя игрушка, кузен.

— Отнюдь не у меня, а исключительно у Биндальчи, — отозвался он. — Я поклялся вернуть им эту штуку при первой же… Вот „Дротик“, на третьем экране. Я ищу линию связи…

— Зашифруй через канал управления оружием и передавай напрямую, — посоветовала она.

Анджелалти кивнул, и его пальцы стремительно затанцевали по клавишам.

— Анджелалти, — внезапно объявил Свидетель, глядя поверх их голов, — Каратель лежит один у внешнего люка.

— Ему нужно пока оставаться там, друг, — сказал Лал, и в эту секунду кабину наполнил звон открытой линии комма. — Я от души надеюсь, что Богиня не разгневана.

Свидетель издал какой-то странный звук — почти смех.

— Нет, Анджелалти, — сказал он, — думаю, Богиня вовсе не разгневана.

— Хорошо, — рассеянно отозвался Анджелалти, а потом сказал в комм: — Линзер, это я, Лал.

— Самое время, — по-своему лаконично отреагировал Скотт, — Это ты решил такую вечеринку устроить, сер Эдрет?

Лал ухмыльнулся.

— Чего им нужно?

— Ты, судя по тому, что талдычит тут мне уже два часа какая-то дама. Я сказал ей, что у меня тебя нет, но она почему-то сомневается. Хочет, чтобы я открыл люк и впустил ее отряд с обыском. — Он фыркнул. — Младшенький мамаши Скотт не настолько большой дурак.

— Я думал, ты старшенький, — сказал Лал, работая на клавиатуре.

Он отправил изображение на главный экран Корбиньи, увидел, что она его прочла и начала вводить команды для оружия.

— Сейчас не время споров о генеалогии. Ты сам будешь расхлебывать эту кашу или мне заняться?

Лал наклонил голову, изучая довольно неприятную обстановку вокруг „Дротика“. По сравнению с ним их собственное окружение в виде одной боевой машины и трех бронированных полицейских автомобилей представлялось просто декорацией.

— А ты сможешь? — спросил он у Скотта.

— Я могу устроить им урок пилотирования. Тема: что происходит с энергетическим полем, созданным, скажем, Гравилучами, когда заключенный внутри этого поля объект внезапно уходит в гиперпространство и для пущей наглядности включает двигатели. Очень предметный урок получится. — Он прищелкнул языком по нёбу — характерный звук, показавший Лалу, что Линзер встревожен сильнее, чем признается. — Полицейские — не дураки. Не станут рисковать жизнью ради физики.

— Может быть…

Корбиньи закончила настройку оружия и постепенно увеличивала мощность двигателя. Лал кивнул в ответ на схему, которую она передала на его экран, и услышал ее негромкое:

— С нами пытаются связаться, Анджелалти, — из танка. Я притворяюсь глухой.

— Звучит слишком рискованно, — ответил он Линзеру. — А если мы их на минутку отвлечем? Ты сможешь взлететь?

Наступила короткая пауза.

— У тебя здесь все? Потому что если я взлечу прямо сейчас, не зарегистрировав план полета и обидев местных стражей порядка, нет такой взятки, которая позволила бы „Дротику“ снова совершить здесь посадку. И это навсегда.

— У меня здесь все, — тихо сказал Лал, включая нужные кнопки. — Мы на шестнадцатой площадке, по правому борту от тебя. Отвлечем их на себя, ты взлетай при первой возможности. Мы следом.

Новая пауза, чуть длиннее предыдущей. — Так, вижу тебя. Точка и время рандеву?

— Через три месяца, на Чейенне?

— Понял. Ну, валим отсюда.

— Отвлекающий маневр начнется через шестьдесят секунд. Удачи тебе, Линзер.

— И тебе удачи. Конец связи. Лал нажал первую кнопку.

Над заправочными мачтами полыхнул залп. Одна вспышка ударила в вершину катапульты, вторая врезалась в полицейскую машину.

Комм смятенно взревел, на экранах отразилась очень приятная суматоха: большие машины попытались развернуться к источнику новой угрозы.

Лал нажал следующую кнопку.

Ближайшая мачта взорвалась, затем — еще одна, а потом — меньшая из боевых машин. Радиопомехи на секунду сменились ошеломленной тишиной, и тут Корбиньи передвинула регулятор мощности двигателя до упора вверх и врубила сирену взлета.

Полицейский автомобиль и боевая машина, торчавшие возле „Гиацинта“, рванулись назад. Приборы корабля показали готовность к взлету — и Лал нажал третью кнопку

— Э-гей! — заорал Линзер в комме, и экран показал, как „Дротик“ понесся вверх, прибавив пару выстрелов в cумятицу.

Корбиньи крикнула Свидетелю, чтобы держался, и отправила „Гиацинт“ следом, сквозь жалкие молнии, которые запускали наземные машины.

— Отлично! — заорал Линзер. — Как по маслу! Лучший побег, какой мне случалось…

„Дротик“ на экране разлетелся на части.

Глава сорок первая

Он избрал темноту, этот юный вождь — возможно, чтобы лучше было медитировать, представляя себе лица погибших. Свидетель знал, что их несколько, ибо Анджелалти взялся за Карателя Шлорбы, что было правильно и подобающе, положил руку на обмотанную кожей рукоять и прошептал:

— Линзер. Шилбан. Эдрет. — И еще одно имя, произнесенное настолько тихо, что Свидетелю пришлось призвать на помощь слуху отразившееся от стен эхо. — Матушка.

Он вынес Карателя из перехода, где тот лежал, пока Вождь и Воин Смерти занимались делами бегства, но не унес его с собой в полную темноту. Вместо этого он поставил его поперек двери в комнату, в которой предался медитации: так менее великий человек мог бы положить свой меч поперек входа в шатер, обезопасив себя от вторжений.

Получивший такое задание Каратель лежал, якобы заснувший, хотя Свидетель на своем наблюдательном посту в полутемном коридоре ощущал некое излучение, которое в глубине души именовал улыбкой.

В комнате, куда ушел вождь Анджелалти, было тихо. Каратель дремал. Свидетель и сам почти задремал. Он поймал себя на грани сна и строго призвал к порядку свой разум, дав ему задание упорядочить события прошедшего дня и превратить их в Память.

Где-то в глубине корабля, плывущего по звездам, что-то звякало и стучало: он решил, что это Воин Смерти занимается какими-то делами, и прочнее вплел ее в Память.

Ощущая, как составляется ткань Памяти у него в сознании, Свидетель размышлял, какое могущественное знамение ему явлено: в момент позора Биндальчи событие отыскало такого вождя, которому содействует столь поразительный защитник. Не вызывало сомнения, что Каратель доволен этими дарами. И вызывала радость и подтверждала Память древнейших Свидетелей та дрожь, с которой отвечал Каратель на прикосновение юного вождя, словно девица — на ласки возлюбленного. А ведь даже некоторые из Телио шептали, что эта Память — всего лишь предание.

Из глубины звездного судна снова донесся лязг. Свидетель улыбнулся, отвечая мыслям своего сердца. Она так деловита, Воин Смерти. Так деловита и так сложна.

Эта женщина-Воин, в голосе которой сияла правда при словах о том, что она умерла и возродилась, была полна жизни. В прошлом, как утверждала древняя Память, когда вождю нужны были услуги защитника, который умер до срока, Каратель вмешивался в событие и изменял участок ткани времени, так что павший вставал и выполнял приказы вождя — и снова ложился, выполнив свой долг.

Но те защитники, настаивала Память, были мертвы. Они восставали мертвецами и, оставаясь мертвецами, помогали в час крайней нужды. Сердца таких существ не бились, учила Память, и плоть продолжала разлагаться, пока они, слепые и бездыханные, вступали в бой с мечами в безжизненных пальцах, сеяли смерть и распространяли безумие.

В полутемном коридоре Свидетель содрогнулся от этой древней Памяти. Содрогнулся — и прогнал ее, хотя долг говорил, что ему следовало бы держать ее рядом и поучиться.

Вместо этого он заменил картину древних восставших образом Воина при вожде Анджелалти: юной и красивой, чьи голос, дыхание и сердце сильны, движения — быстры, как удар молнии и бесшумны, как у охотника… В коридоре зажегся свет.

Свидетель заморгал — и устремил взгляд на Воина Смерти, стоявшую над ним, уперев руки в бока, в сверкающей красной рубашке.

— Такая яркость неприятна? — спросила она с резковатой любезностью.

Свидетель посмотрел вокруг себя, давая глазам время приспособиться к свету, а потом снова устремил взгляд на нее.

— Свет радует, о Воин. Я благодарю тебя за дар. Она пожала плечами.

— При трех слепых членах экипажа глупо экономить энергию. — Она пригвоздила его к месту взглядом своих огромных черных глаз. — Где Анджелалти?

Свидетель указал кивком головы, и она развернулась на каблуке, хмуро глядя на Карателя, перекрывшего вход.

— Так… — Она снова пожала плечами. — Есть еда, если хочешь, и кают достаточно, так что тебе не обязательно спать в коридоре.

— Благодарю тебя за заботу, — сказал Свидетель, ибо он истолковал ее слова именно так. — Я — Свидетель Телио.

— Ты об этом напоминаешь время от времени, — ответила Корбиньи и вздохнула. — А куда, по-твоему, он может деться? Выйдет в коридор прогуляться?

Он тщательно обдумал ее вопрос.

— В природе события, — смог сказать он, проведя несколько секунд с Памятью, — все возможно.

Она фыркнула и досадливо поморщилась.

— Так оно и представляется, если подумать. Не позволяй долгу заморить тебя голодом.

— Воин, — отозвался он, — я не позволю.

Он решил, что она сейчас уйдет, но она задержалась еще на несколько мгновений — и ее красивое лицо испортила мрачная тень.

— Меня зовут Корбиньи Фазтерот, — сказала она резко. — Я — Разведчик Планет и Искатель с Корабля „Зеленодол“. Мой долг — отправляться к планетникам и иметь с ними дела, когда в этом есть необходимость, для блага Корабля. Я говорю на торговом и общем, и еще на нескольких диалектах. Я пилот и штурман. Я слышала от планетников, что мои обязанности среди них заслужили мне звание убийцы.

Она опустила глаза и потрогала сверкающий красный рукав.

— Красный — это цвет пульта управления оружием, — сказала она, повернулась и пошла прочь, бесшумно ступая по металлическому полу.

Свидетель выдохнул воздух, который задержал в легких, прямее сел у стены, устремил взгляд на Карателя и позволил информации, которую она ему дала — и что это был за щедрый и боголюбивый подарок! — позволил информации заполнить его разум и тайные уголки души и сердца, разлиться по всей Памяти, осветив все, на что пролился новый свет.

Спустя какое-то время Лал заснул, скользнув из полубезумного горя в лихорадочные сны, где „Дротик“ взрывался снова и снова, и при этом Эдрет ругал его за отсутствие предусмотрительности: „Вор должен на шаг опережать своего противника. Строй планы! А потом следуй планам! Импровизация — это для любителей“.

— Я не знал, — печально говорил он. — Почему я должен был думать, что они обнаружат „Дротик“?

— Как ты мог думать, что этого не случится? — ответил ему голос Эдрета. — Сколько раз я учил тебя стремиться к невидимости? Сколько раз я говорил, чтобы ты сторонился всех, не оказывал услуг, избегал власти и обладающих властью! В одиночку ты непобедим!

— Но ведь, — возразил Лал, преодолевая душевную муку и образ взрывающегося „Дротика“, — вы ведь были не один, мастер. У вас был я. И Линзер…

— Это была моя ошибка, дитя. — Голос Эдрета стал вдруг усталым. — Окажи себе услугу и не повторяй ее.

— Мастер…

— Анджелалти?

Голос женщины был нежным, тихим и неуверенным. Номерная? Но он никогда не называл таким своего имени — и тем более этого имени.

— Анджелалти! — Зов стал настойчивым, и добавилось осторожное прикосновение к плечу. — Кузен, очнись. Надо заняться твоей раной.

Кузен. Он открыл глаза и яростно сел, по-дикарски наслаждаясь ее изумленным лицом и едва заметным движением назад.

Она мгновенно опомнилась и раздраженно нахмурилась.

— Тебе требуются услуги медустановки, которая тебя дожидается. Тебе требуется еда, которая готова — и питательна.

— Казалось бы, — язвительно прокомментировал он, — что мне еще требовался сон.

— Прервись на два часа для излечения и еды, а потом можешь спать, пока до Корабля не доберемся, черт бы тебя побрал!

Гневные слова попали в цель. Он попытался сказать что-нибудь в извинение, но потом наклонил голову, чтобы лучше слышать эхо слов Эдрета: „Будь один“.

Лал встал, не обращая внимания на боль в руке, и ответил таким же сердитым взглядом, используя при этом преимущество в росте.

— Хорошо. Действие твой медустановки будет желательным. Еда тоже, спасибо тебе за заботу. Но пойми и прими вот что, Корбиньи: я не лечу к твоему Кораблю.

Она ответила столь же решительным взглядом. Красиво очерченные губы плотно сжались, черные глаза заледенели.

— Ты полетишь туда, куда тебя повезет пилот. Лал рассмеялся:

— А мне казалось, что я — Капитан, Кому Следует Повиноваться?

— Мне кажется, что ты глупый мальчишка, — огрызнулась она, развернувшись на каблуке. — И к тому же невоспитанный.

Он схватил ее за руку — жестче, чем намеревался, — развернул ее обратно к себе и успел уйти от направленного в скулу удара кулаком.

— Быстро, — заметил он, видя, как она берет себя в руки и неохотно заставляет себя не двигаться. — Но с Каффиром ты была далеко не так быстра.

Ее бледные щеки вспыхнули.

— Дразни меня, Анджелалти, будь любезен. Детские выходки меня так развлекают!

— Вот как?

Он шагнул к ней, остановился и сделал глубокий вдох, ощущая пульсирующую боль в руке. Разум подсказывал ему, что выбранная линия поведения неверна, как бы Эдрет ни рекомендовал разумность отстраненности. Лал уже слишком много дней назад повернулся спиной к этому совету. И теперь необходимо разбираться с последствиями, к которым привел этот выбор.

Он слегка поклонился и постарался смягчить выражение лица. Ответный взгляд Корбиньи тоже стал мягче, хотя остался недоверчивым.

— Что случилось с Каффиром, Корбиньи? Она передернула плечами.

— Моя предшественница — Морела — была рабыней Каффира, — медленно сказала она. — Ее тело повиновалось ему, хотела я того или нет. — Она снова пожала плечами. — Анджелалти, такие вещи обычны для тех, кто возвращается из Синего Дома?

Он колебался, услышав ноты болезненного желания в ее голосе — надежды услышать то, что объяснит ее неудачу и вернет ей уверенность в себе.

Жалость. Эдрет заплакал бы от отчаяния, увидев, в какой хаос поверг свою жизнь его ученик, которого он оставил в безопасности, вооружив твердыми правилами жизни. Жалость и ужас. Потому что это сделал он. Именно он заключил гордую женщину Экипажа в темницу планетного тела и заставил сомневаться во всех своих инстинктах. Лал облизнул губы.

— Я не слышал о таком явлении, — сказал он. — Но Синий Дом — это не то, что я изучал… внимательно.

— О! — Ее плечи чуть заметно опустились, в глазах на секунду отразилась бесконечная боль. А потом она снова повернулась к двери. — Пойдем к медустановке, Анджелалти. Наверняка у тебя болит рана.

Полный жалости к ней и отвращения к себе, Лал пошел следом.

Глава сорок вторая

Анджелалти медленно выходил из пасти медустановки, бледный, двигаясь осторожно, словно рука все еще болела Корбиньи ощутила прилив жалости и отвернулась, чтобы он не прочел это в ее взгляде — и не начал презирать.

Наливая чай с нарочитым, безупречным изяществом, она понимала одно: ни в коем случае нельзя доводить дело до того, чтобы он отдал приказ. „Корабли и Звезды, что мне делать, если он прикажет мне лететь куда-то по какой-то планетной необходимости? Он — Капитан, и я поклялась ему служить. Умереть, если он прикажет. И в то же время он должен попасть на Корабль, хочет он этого или нет..“

— Кузен, — сказала она ему вместо приветствия и поставила чай рядом с ним. — Сядь, пожалуйста, и скажи мне, что ты хочешь съесть.

Хорошо, что он хотя бы сел, хотя заговорил не сразу. Он долго смотрел в чашку, словно надеялся прочесть в ее темной глубине все свое будущее. Когда спустя несколько долгих минут он поднял взгляд, то обратился к Свидетелю, который сидел чуть в стороне, вперив взор в стоящий у стены уродливый Трезубец.

— У тебя есть интерпретация воли Карателя с учетом картины последних событий?

Свидетель моргнул — как всегда, словно просыпаясь, и перевел свои рыжевато-карие глаза на Анджелалти.

— Я — Свидетель Телио, — сказал он неспешно. — Не мне делать предсказания.

— Безусловно, — энергично отозвался Лал. — Но мне представлялось, что вы способны анализировать текущие события в соответствии с запомненными ранее закономерностями и предоставлять эти сведения тем, кому в данный момент благоволит Богиня.

— А! — произнес Свидетель и надолго замолк, так что Корбиньи в конце концов махнула рукой на них обоих и ввела в пульт заказ горячей трапезы с высоким содержанием белка, а потом со стуком поставила перед каждым по миске с полученной кашей.

— Накорми хоть тело! — приказала она Анджелалти, сунув ему в руку ложку.

Когда она бросила ложку рядом с миской Свидетеля, тот открыл глаза и посмотрел прямо на нее.

— Мои благодарности, Корбиньи Фазтерот, — сказал он и улыбнулся.

Она повернулась к пульту, обратив к нему спину, и не спеша ввела свой заказ.

— В качестве благодарности изволь все съесть.

— Да, — отозвался Свидетель все так же мягко и вежливо, а потом обратился к Анджелалти: — Даже среди Телио, которым не подобало бы сомневаться, считалось, что Каратель крепко спит. Некоторые говорили, что Каратель никогда не проснется, что он — как это можно было бы сказать о человеке — мертв.

— Но, — откликнулся Лал, — похоже, что это не так, если вспомнить происшедшее у Саксони Белаконто и импульс энергии, который открыл люк корабля.

— Возможно, Каратель действительно спал, — сказал Свидетель, беря ложку и аккуратно ее наполняя. — Возможно, он обманул событие, притворившись спящим, в то время как на самом деле он проявлял свое воздействие втайне от Биндальчи и даже Телио, так что толстяк наконец явился и увез его прочь туда, где за ним мог явиться сильный Искатель.

Лал набрал ложку каши.

— Разве Биндальчи так слабы?

— Биндальчи привязаны к Спангилну, Анджелалти. Мы находимся под протекцией Синдиката, который следит, чтобы на наших кораблях не было звездных двигателей. И нашим людям не разрешено принимать присягу Синдиката.

Корбиньи повернулась лицом к Свидетелю.

— Синдиката? — очень тихо переспросила она.

— Да, Корбиньи Фазтерот. Тебе что-то о нем известно?

— Известно? — повторила она и обратила к Лалу потрясенный взгляд. — Анджелалти, это младенец!

— Скорее взрослый. — Он отправил ложку каши в рот и сморщил нос. — Это не слишком вкусно, знаешь ли, кузина.

— Как раз время хвалить мою готовку, когда солдаты приближаются со всех сторон! Анджелалти, ты слышал, что он сказал? Система закрыта Синдикатом! И все же он сидит здесь. Думаешь, его исчезновения никто не заметил?

— Очень правильный вопрос, — признал Лал, делая глоток чая. — Как тебе удалось улететь из системы Спангил на, друг, когда ее так тщательно охраняют?

— Я — Свидетель Телио, — ответил он, и Корбиньи раздраженно подумала, что именно такого ответа им и следовало ожидать. — Я иду следом за Карателем, чтобы наблюдать и запоминать.

— Безусловно. Значит, Каратель спрятал тебя от наблюдателей, которых разместил Синдикат?

Свидетель нахмурил лоб и пару минут смотрел в глубину миски с кашей — возможно, войдя в мысленный контакт с находящимися в ней питательными веществами. Когда он наконец поднял голову, Корбиньи показалось, что его лицо стало более оживленным, чем обычно.

— Я не думаю, чтобы Карателю понадобилось менять событие в этом случае, Анджелалти. Определенно Память не обнаруживает такой магии. Думаю, просто толстяк воспользовался собственными уловками, чтобы прийти и уйти невидимым и неслышимым для тех, кто наблюдает за нашими границами.

— Это разумно, — сказал Анджелалти, глядя на нее и кивая. — Джардж Менлин был курьером Ворнета и пользовался хорошей репутацией. Он пользовался услугами лучших пилотов и лучших кораблей. Пройти через блокаду Синдиката для него было не слишком трудно.

— Если только не начнут искать его или этот чертов прибор. Тогда…

— Воин, никто не станет это делать. Каратель действует по своему желанию, в чем служители Синдиката давно успели убедиться себе на горе. Что до меня, то кто считает песчинки или камни в речном русле? Я — Свидетель Телио и следую по пути, который Каратель прокладывает сквозь события, пространство и время. Никто в Синдикате не знает моего лица — откуда им знать? А если кто-то будет искать меня по имени — то мое имя благополучно пребывает на Биндале, о чем засвидетельствуют слуги Телио.

Она воззрилась на него, полуоткрыв рот, словно собиралась заговорить. Это продолжалось несколько мгновений, а потом она отвернулась и в яростном молчании стала нажимать кнопки на поварском пульте.

— Если это не младенец, Анджелалти, — сказала она наконец, не поворачиваясь к ним, — то это псих.

— Не исключено, но не доказано, — откликнулся он и съел еще ложку каши, после чего отодвинул от себя миску. Он посмотрел на Свидетеля. — Каратель не… менял события, пока оставался у Джарджа Менлина?

Наступила очередная долгая пауза. Корбиньи села и начала есть, внезапно ощутив зверский голод и стараясь не замечать ужаса, от которого у нее все внутри холодело. Синдикат, да помогут им все боги космоса! А он тут сидит, спокойный и равнодушный, как… как корова! Его имя благополучно пребывает дома — как же! А Анджелалти соображает не больше, чем…

— Думаю, что нет, — сказал Свидетель. — Не было проявлений силы, подобной той, что Памятуется из прошлого.

— А последние события? — спросил Анджелалти. — Демонстрация в кабинете Белаконто и энергия, открывшая люк?

— Они согласуются с воспоминаниями о прошедших действиях Карателя в сфере событий, — ответил Свидетель и замялся.

Взгляд Анджелалти стал острее.

— Есть ли что-то еще, что ты могла бы сказать нам относительно славного прошлого Карателя?

— Есть… странность, Анджелалти. Такое чувство, что Память, которая соответствует текущему вхождению Карателя в событие, относится ко времени… очень давнему. Словно Каратель действительно отдыхал, а теперь проснулся, полный новых сил, как во времена величайших Воспоминаний. У них почти такой же привкус, как у Воспоминаний о том, как Каратель сверг с небес корабли врага Биндальчи во времена вождя Рала Эана Те.

„Гиацинт“ содрогнулся, все вокруг на секунду стало нечетким, а потом включились гироскопы — и реальность выровнялась.

Корбиньи затаила дыхание, не осмеливаясь посмотреть ни в сторону, ни вверх. Уголком глаза она заметила, как Анджелалти поднял чашку, а потом поставил ее на стол.

— Корбиньи!

Она все равно не решилась поднять взгляд и продолжала смотреть в свою плошку, словно ребенок, застигнутый в момент проступка.

— Да, Анджелалти?

— Это был вторичный переход?

— Да, это был он. „Боги! Только бы он не…“

— Я хотел бы знать, кузина, не поделишься ли ты со мной общим планом нашего маршрута.

Нежный, как молоко — но в секунду может вспыхнуть яростью, если он хоть немного похож на своего дядю. Корбиньи призвала на помощь свое мужество и, подняв голову, посмотрела прямо ему в глаза, как подобает Разведчику Планет в разговоре со своим Капитаном.

— Анджелалти, с нашей первой встречи я открыто говорила о том, что моя цель — вернуть тебя на Корабль. Я этого не скрывала. Я много раз просила тебя добровольно лететь со мной. Если бы твой… если бы твоему другу нужна была помощь, то я обязательно направила бы корабль на Чейенн. — Она сделала вдох, продолжая твердо смотреть ему в глаза, остававшиеся ярко-синими и непроницаемыми. — Поскольку это было не так, а прямых приказов от Капитана не было, я проложила курс на „Зеленодол“.

— Прямых приказов от Капитана не было, — тихо повторил Лал и вздохнул.

Он вдруг почувствовал усталость — глубокую усталость и потребность уснуть. Двурушничество Корбиньи… — нет, напомнил он себе, ее несгибаемая приверженность своему долгу — не пробудило в нем даже искры раздражения. Он сделал глоток остывшего чая и встал из-за стола.

— Итак, — сказал он и заметил, что ее лицо стало не таким напряженным, — мы летим на „Зеленодол“, как предсказано Первым Капитаном. — Он встал. — Свидетель найдет Завтрашнюю Запись крайне интересной.

Он взял Трезубец и ушел, оставив на столе допитую до половины чашку чая и почти всю кашу.

— И куда теперь? — вскричала Корбиньи достаточно громко, чтобы он услышал — но он не счел нужным услышать.

— Возможно, медитировать, — сказал Свидетель, также вставая и направляясь к двери. — Вождь Анджелалти должен строить планы — ведь теперь он уверен в расположении Карателя.

— А ты? — рявкнула она на него. — Куда ты торопишься, что даже не доел свою порцию?

— Я — Свидетель Телио, — ответил он и вышел. Плошка остывшей каши ударила в стену там, где только что была его голова.

Глава сорок третья

Каюта, которую он выбрал для себя, слабо пахла цветами, а койка, которую он смял, когда-то была любовно заправлена. В шкафчике, послушно открывшемся перед Номером Пятнадцатым, оказался спартанский гардероб из брюк и рубашек — безукоризненно чистых, частично — аккуратно заштопанных и размером подходивших той Корбиньи, которой больше не было. Лал смотрел на них с пересохшим ртом и остановившимся сердцем, окаменев на насколько секунд, а потом закрыл дверцу и отвернулся, чтобы сесть на кровать.

Он положил Трезубец себе на колени и наклонил голову, рассматривая спирали и соединения древней, чужой схемы. Рассеянно похлопав себя по карманам, он вытащил сосуд с Камнем Страха, отложил в сторону, снова пошарил в кармане, а потом отвлекся от Трезубца, чтобы закрепить в глазнице лупу.

Это действительно когда-то было схемой — а теперь стало расплавленными кусочками проводов, сломанными транзисторами и останками конденсаторов. Однако, присмотревшись, он понял, что не все уничтожено. Кое-где целые системы остались цельными, связанными. И неизвестно было, составляют эти орешки, раковины и драгоценные камни часть некой системы или систем, независимы они или связаны с элементами системы почти узнаваемой.

Он сосредоточился на одной с виду уцелевшей системе проводов, проследив за их путем по развалинам, отметив место их контакта с конденсатором, место их пересечения с еще одной системой проводов, место, где они плотно обвивались вокруг ограненного драгоценного камня, место…

Лал выпрямился и освободил глаз от лупы.

— Как давно был поврежден Каратель? — спросил он, не трудясь поворачиваться, зная, что его спутник стоит рядом и внимательно за всем наблюдает.

— Существует несколько Воспоминаний, которые показывают, что Каратель действительно… перенапряг свои способности управлять событием, Анджелалти. Одно из них относится ко времени вождя Рала Эана Те, который сверг корабли врага Биндальчи…

— С небес на землю, — докончил Лал и повернулся к Свидетелю, сидевшему в дверном проеме. — Это был самый недавний случай?

Свидетель моргнул.

— Самая последняя Память о том, как Каратель перенапряг свои силы, относится к Войне против Синдиката, когда Избранный Искатель Вин Эан Ли призвала силы, скрытые в глубинах ее души, объединила их с силами Карателя ради удара по прислужникам мерзости и их нечестивой дамбе, которая была проклятием планеты и источником невзгод для Биндальчи, населяющих эту планету.

Лал подождал, но, не услышав продолжения рассказа, спросил:

— И ей удалось это сделать — Искателю Вин Эан Ли?

— Увы, — ответил Свидетель, — но этого ей сделать не удалось, что и стало причиной, по которой Биндальчи скованы и привязаны к своим планетам. Однако это была славная битва, Анджелалти, полная праведной ярости и достойная любого великого Вождя прошлого. Многие служители Синдиката обезумели и бросились в пучину, прежде чем событие раскинуло сеть и Каратель был пленен.

— Как? — спросил Лал. И когда Свидетель ответил ему только взглядом своих сонных, невыразительных глаз, добавил: — Как был пленен Каратель?

— Предательски, как учат Телио. Событию доверять нельзя, Анджелалти, помни об этом.

— Обязательно запомню, — отозвался Лал. — Но каким было физическое выражение пленения Карателя? Неужели не было Свидетеля…

— Конечно, был! — заявил Свидетель почти резко. — Наблюдалось сияние, окружившее Карателя и Искателя, как всегда бывает при значительной магии. — Его голос стал звучать обрядовым напевом, а глаза закрылись окончательно. — Оно усилилось и прошло по цветам радуги до фиолетового, где и остановилось, пульсируя. На поле боя опустилось великое смятение духа, и некоторые молодые воины из числа Биндальчи выронили оружие. Другие же открыто плакали, не испытывая стыда и не боясь стыда. Вопли раздались среди тех, кто служил злобному Синдикату, и кто-то обратил свое оружие против себя, другие же бросили оружие и кинулись в пойманные воды, которые уже были полны мертвецов.

Искатель же стояла в стороне, окруженная светом, воздев Карателя над головой в жесте прекрасного вызова, направив зубцы на врагов Биндальчи. Она издала боевой клич — и в это мгновение свет сжался, — и ужас ворвался в сердца всех, кто был на поле. Никто не мог смотреть на Искателя. Многие закрыли лица, защищаясь от внезапной волны жара. Послышался высокий, пронзительный крик, за которым последовал негромкий хлопок — и поле освободилось от ужаса.

Там, где находилась Искатель Вин Эан Ли, остался оплавленный песок. Рядом с этим пятном тихо лежал Каратель. Свидетель открыл глаза.

— Что было потом? — прошептал Лал. Свидетель вздохнул и устало покачал головой.

— Был разгром, Анджелалти, хоть мне и стыдно так говорить. Биндальчи бежали, а Синдикат преследовал — и в конце концов одержал победу. Один из воинов нашел в себе смелость поднять Карателя и убежать с ним к Телио, которые вернули его в Центр. Тот человек не был Искателем, как ты понимаешь, но Каратель ценит отвагу. Он до конца своих дней носил метки благосклонности Богини, обжегшие ему обе ладони.

Он снова вздохнул.

— Вин Эан Ли была последней из великих Искателей. Ее смерть отметила конец эпохи.

— Как давно? — спросил Лал. Свидетель нахмурился.

— Сорок твоих стандартных лет, Анджелалти, насколько я могу вычислить.

— Сорок лет. — Лал закрыл глаза, потер их и, моргая, посмотрел на Карателя, молчавшего у него на коленях. — И теперь он проснулся. Почему?

Свидетель не ответил.

Лал сидел, рассматривая Карателя, думая о том, что провода можно заменить, что электронные схемы можно восстановить, реорганизовать, подпитать. Думая о том…

— Великое отчаяние духа… — пробормотал он и потянулся за сосудом с Камнем Страха.

Он замер, держась за пробку. Свидетелю показалось, что он пристально смотрит на стену. Или, возможно, сквозь стену, на что-то, видимое только Вождям и богам.

Лал медленно отодвинул закрытый сосуд. После этого, двигаясь куда увереннее, он положил Трезубец поперек койки и стал нажимать кнопки на своем браслете.

Пауки полезли из его рукавов, из-под воротника, из карманов, из-под волос. Сверкая фиолетовыми, желтыми и зелеными глазами, они приблизились к Карателю, засуетились вокруг его выступов и заняли места.

Каждому из девяти был дан участок, который нужно было обойти, скопировать и прощупать. Каждому было приказано сообщать обо всех находках, обо всех деталях, пусть самых мелких. Лал возился со своим наручным компьютером, безжалостно стирая резервные системы, чтобы освободить место для поступающих данных. После этого он отошел к двери и сел рядом со Свидетелем.

— Ты разбудишь Карателя до полноты, Анджелалти? — спросил тот.

Лал покосился на него, весело сверкнув глазами.

— А вам разрешается задавать такие вопросы?

— Информация, полученная от тех, кто сознательно бросает вызов событию, может только усилить Свидетельство, тем самым расширив Память, — ответил Свидетель как всегда совершенно серьезно. Он встретился с Лалом взглядом. — Ты спрашиваешь меня?

— Совершенно определенно спрашиваю! — отозвался Лал, удивленный собственным неожиданным смехом. — И скорее всего спрошу еще многое, поскольку Корбиньи намерена отвезти нас на свой корабль — а из этого не выйдет ничего, кроме проблем.

Он вздохнул и махнул рукой на Трезубец — или на пауков, столь деловитых и отважных.

— Мне неприятно видеть устройство, которым неправильно пользуются и которое плохо хранят. Ведь эта вещь для чего-то была предназначена. Почему бы не вернуть ее в состояние, в котором она сможет работать в соответствии со своей конструкцией?

— У тебя есть сильные враги, Анджелалти? Он вздрогнул, а потом покачал головой.

— Похоже, что так. Ворнет… Взлетевший „Дротик“ взорвала в небе боевая машина Ворнета, спрятанная среди портового транспорта. В порту ничего похожего на эту самоходку нет. А если Ворнет пожелает последовать за нами за пределы планеты…

Он повел плечами, словно желая сбросить тревогу, ясно отразившуюся на его лице:

— Корбиньи ввела корабль в первый переход очень быстро. Сомневаюсь, чтобы кто-то смог зарегистрировать ее координаты. Но даже если они смогли это сделать, экстраполировать место назначения на основе предварительного перехода…

Он замолчал и повернулся к Свидетелю, устремив на него широко открывшиеся глаза.

— Почему Биндальчи платили Джарджу Менлину дань хезернимом?

— Анджелалти, он попросил у них именно это. Биндальчи клятвенно обязаны служить Искателю Карателя во всем, чего требует Искатель. В ответ Искатель и Каратель стараются изменить событие во благо Биндальчи.

— Саксони Белаконто хотела получить Трезубец, чтобы контролировать торговлю хезернимом, — еле слышно сказал Лал. — Это — единственная причина, по которой он ей понадобился. И единственная причина, которую она увидит в желании кого бы то ни было им обладать.

— Тогда она призовет к себе своих прислужников и немедленно отправится на Спангилн и Биндал, — спокойно ответил Свидетель. — Она и ее люди будут противостоять тебе и Корбиньи Фазтерот, Воину Смерти, и Карателю, которого ты поклялся восстановить в былом блеске. — Тут он улыбнулся. Лал впервые увидел его улыбку — медленную и милую. Ребяческую. — Это будет Память, которая затмит все другие Воспоминания, Анджелалти. Биндальчи вечно будут вспоминать тебя в Списках Вождей.

Глава сорок четвертая

— Дублер системы номер шесть? — Корбиньи устремила на него недоуменно моргающие глаза. — Это именно то, что сказано: резервная корабельная система номер шесть на случай отказа основной.

Лал подавил вспышку раздражения.

— Конечно. Но мой вопрос, кузина, был таким: насколько эта система необходима для безопасности корабля, экипажа и пассажиров? Что случится, если система номер шесть выйдет из строя, а ее функции не перейдут немедленно к дублирующей системе?

Она нахмурилась и привалилась бедром к краю пульта, обхватив себя руками за талию.

— Ущерб безопасности персонала при отсутствии дублирующей системы номер шесть незначителен, — сказала она медленно и раздельно, словно обращаясь к ребенку — или умственно отсталому человеку. — Сама по себе система номер шесть является резервным протоколом, ответственным за энергоснабжение внешних люков, причальных огней, а также среды грузовых отсеков и причальных платформ. Она чаще всего используется тогда, когда корабль ставится на длительную стоянку и необходимо осуществить разгрузку. В остальных случаях ее функции выполняет главный компьютер.

Она пожала плечами.

— Так что дублирующая система скорее всего не понадобится даже в том случае, если произойдет отказ основной, — заключил Лал. — Отлично.

Он принялся работать на своем наручном устройстве.

Корбиньи с трепетом наблюдала за тем, как паучки лезут вниз по брюкам Анджелалти и деловито направляются к ней.

— Возможно, тебе следует изменить стратегию, — сказала она. — Этот блок закрыт.

— А! — отозвался он, даже не оторвав взгляда от запястья.

Первый паук, меньшего размера, чем Номер Пятнадцатый, и с зелеными глазами, добрался до ее сапога, обогнул его и исчез в шве, где стена соединялась с полом.

— Как… — начала было она, а потом ахнула, увидев, как второй паук — большего размера и с глазами, горящими фиолетовым светом, также исчез за панелью.

— Анджелалти, что это ты делаешь с моим кораблем? Он поднял голову. Глаза его светились мрачным юмором, который сразу же вызвал у нее подозрения.

— Но мне казалось, что я — Капитан, и что Корабль и все корабли, зависимые от Корабля, и весь Экипаж — все это находится в ведении Капитана.

— Но я — пилот этого корабля! А что, если ты сделаешь его неработоспособным? Что, если ты повредишь главную систему? Что…

— Взяв детали из дубликата резервной системы? После того, как пилот корабля заверил меня, что никакой опасности не появится, даже если данная система выйдет из строя? — Он пожал плечами. — Успокойся, Корбиньи. Возможно, я не найду того, что мне нужно.

— Не найдешь… — Движение у ее сапога привлекло ее внимание — и она сделана бросок, пришлепнув полусогнутой ладонью нечто янтарноглазое, отважно двигавшееся следом за своими товарищами. — Нет!

Лал замер, подняв пальцы над наручным компьютером — и пауки замерли тоже, как те, что уже находились за панелью, так и оставшиеся снаружи.

— Корбиньи…

— Нет! — повторила она уже спокойнее и выпрямилась, держа ладонь лодочкой у груди. Сквозь ее пальцы желтым огнем горели глаза паука.

— Ты не потребуешь этого от него! — воскликнула она, и ее глаза увлажнились, а лицо лихорадочно вспыхнуло. — После такой отваги и верности ты не навяжешь ему войну с моим кораблем, Анджелалти, в этом я клянусь!

Лал стоял, держа пальцы над кнопками, которые позволили бы Номеру Пятнадцатому освободиться, пробежать по полу и включиться в работу за панелью. Он посмотрел на Корбиньи, которая решительно встретила его взгляд, хоть ее и сотрясала дрожь — и перед ним предстала сцена из прошлого. Он вспомнил ее такой, какой она была, кладущей растоптанного паука перед ним вместе со своим клинком, преклонившей колено и просящей у Капитана прощения…

— Хорошо, — мягко сказал он. — Он твой, Корбиньи. Я не продумал все до конца.

Ее лицо стало чуть спокойнее, хотя она продолжала прикрывать паучка пальцами. Лал снова склонился к своему браслету и отправил дальше остальных пауков — которые по-прежнему принадлежали ему.

В результате из-за панели появились провода и всевозможные электронные узлы и детальки. Лал собрал свою добычу в складную коробку, проверил наличие пауков (восемь при нем, еще один — отдельно), встал и отряхнул колени брюк.

Корбиньи уже давно ушла — возможно, в рубку. Он справился с соблазном узнать у Номера Пятнадцатого ее точное местонахождение. Вместо этого он поднял коробку и понес ее по коридору к своей каюте и Карателю Шлорбы.

Каратель пребывал там, где он его оставил: лежал поперек койки в тускло освещенном помещении. Свидетель у двери поднял голову и медленно сфокусировал глаза на реальности.

— Анджелалти, — произнес он. Лал решил, что это приветствие.

— Свидетель Телио, — отозвался он и, перешагнув через порог, бережно поставил коробку в центре тесной каюты.

Он взял с кровати Трезубец и сосуд с Камнем Страха и сел, неловко поджав ноги, рядом с коробкой, развернув распечатку, выпрошенную у древних систем „Гиацинта“.

— Что это, Анджелалти?

Свидетель приблизился к нему и сел напротив. Лал повернул распечатку так, чтобы его собеседник мог видеть диаграммы и мелкий шрифт описания.

— Схема, — устало ответил он. — Для Карателя. Свидетель Телио нахмурился.

— Ты считаешь, что Каратель Шлорбы — это машина? Лал потер лоб, стараясь разобрать мельчайшие буквы.

— Мне кажется, — ответил он, почти не задумываясь, — что во вселенной существует много самых разных устройств с самыми разными протоколами. Назвать нечто „машиной“ — значит ограничить его предназначение. В конце концов, форма подчиняется функции. Это устройство, созданное для каких-то определенных целей. В какой-то момент оно эти цели осуществляло. Оно было повреждено и перестало функционировать. Логика говорит, что устранение повреждений позволит ему функционировать снова.

Свидетель замолчал — что было кстати. Лал наклонился над схемой, отмечая места, где первоначальные соединения были повреждены. Поколебавшись мгновение, он перевел взгляд на добычу, полученную от дублирующей системы номер шесть.

— Я намерен, — сказал он Свидетелю, — восстановить контакты во всей системе, а потом устранить другие повреждения. В этих местах, — он снова поднял схему и указал пальцем на несколько точек, — похоже, раньше находились драгоценные камни. У тебя нет Памяти, которая сказала бы мне, что это были за камни?

Карие глаза подернулись пленкой — будто у этого человека было третье веко, как у ящерицы. Прошла минута, затем две. Лал вздохнул и снова вернулся к схеме. Спустя какое-то время он отложил ее и, прикоснувшись к наручному пульту, приказал неутомимым паукам выйти. Номерам Шестому и Двенадцатому было дано задание разобрать сложную корабельную проводку на простые пары. Номера Одиннадцатый и Четырнадцатый он направил счищать с поверхности Карателя разбитые приемники и передатчики. После этого он потянулся за сосудом.

Он только начал высвобождать пробку, когда Свидетель заговорил.

— На вершине центрального зубца Карателя был укреплен Камень Души, предназначенный для того, чтобы заглядывать в души врагов Биндальчи и выпивать до дна те, что оказывались недостойными. Камень Души — это артефакт огромной силы, способный сам по себе двигать событие. Он вспоминается как союзник Карателя, сотрудничающий в принятии или отклонении Искателя и в нескончаемой борьбе за управление событием.

Свидетель широко открыл глаза. Лал заметил, что по его смуглому лицу струйками стекает пот.

— Это было далекое Воспоминание, Анджелалти. О других я не нашел ничего, кроме общей Памяти, не такой древней как та, что касается Камня Души. В ней говорится, что камни усиления должны граниться в соответствии с образцом, который я теперь могу нарисовать, если тебе это нужно. Других требований в Памяти не оказалось.

— А… Камень Души? — спросил Лал, хотя ему было крайне неприятно понукать собеседника. — Там не было указаний о том, какую форму ему следует придать?

На секунду ему показалось, что Свидетель засмеется.

— С тем же успехом можно придать форму Карателю, Анджелалти. Память говорит нам, что у него есть своя собственная сила. Кто посмеет налагать на подобное свою форму?

— Действительно, кто? — пробормотал Лал, глядя на обуглившийся конец среднего зубца Трезубца.

Камень Души был немного крупнее ловца воров Мордры Эль Теман, а бронзовые лапки, удерживавшие его на месте, наполовину расплавились. Оправы двух камней меньшего размера были просто сломаны.

„Ну что ж, — подумал Лал, — надежно укрепить можно и другими способами. Например, на эпоксидной смоле или…“ Он вдруг широко зевнул и почувствовал навалившуюся на него усталость. Глянув себе на руки, он с легким удивлением увидел, что они дрожат.

Он посмотрел на Свидетеля.

— Прежде чем начать столь ответственную работу, я посплю. Надеюсь, я не нанесу оскорбления, если посоветую тебе сделать то же.

— Я вижу тропу, которую ты мне указал, Анджелалти, и уверен, что мои умения позволят найти добычу.

„Что бы оно ни значило“, — подумал Лал и, с трудом поднявшись на ноги, сделал два шага, отделявшие его от кровати, и упал на нее. В глазах у него стоял туман, а в голове крутились разноцветные вихри.

Утопая в цвете, Лал заснул — и ему приснилось, что он рвет цветы, а Корбиньи смеется.

Глава сорок пятая

Какое-то время она сидела в кресле первого пилота. Просто сидела. Паучок молчал у нее на колене, блестя мудрыми и яркими янтарными глазами. Потом она задремала и увидела во сне ребенка, который не жил — ребенка ее тела. Ее мертвого тела. И ей приснился тот ребенок, которым была она сама, и тот, которым был Анджелалти. Они играли с другими детьми в темных коридорах Корабля, где воздух пах так, как ему положено, и где каждый поворот и изгиб коридора был знаком на уровне генов, и во всем милом сердцу пространстве Корабля нечего было бояться: ведь там все были ее кузенами или ближе, и каждый целиком зависел от другого.

Страх жил среди планетников — слепых, недоступных пониманию недочеловеков. Страх — и предательство, потому что всегда находились те, кому хотелось захватить Корабль в плен, лишить Экипаж права свободно путешествовать от звезды к звезде, как это делают настоящие люди, а не жить по-звериному, с рождения до смерти копаясь к грязи.

И тем не менее Корабль время от времени нуждался в ремонте, нуждался в том, что способны произвести только планетники, пусть они и грязееды и недочеловеки. Ибо Корабли — об этом она прочла в Вахтенном журнале восемьдесят пятого Капитана по имени Безумная Эндриатта — были созданы не для того, чтобы их использовали так, как это решили делать Экипажи, десятилетиями и столетиями не совершая посадки, не беря на борт пассажиров, не обмениваясь людьми с дружескими колониями.

Капитану Эндриатте за ересь был предложен Нож, и она себя реабилитировала перед Кораблем и Экипажем. Ее Первый Помощник последовал за ней в считанные секунды, убитый горем. Во сне это представилось ей живо, совершенно достоверно, словно она видела все это собственными глазами.

Корбиньи повернулась в кресле пилота, проснулась и посмотрела на часы, отмечавшие время полета. До конца перехода оставалось еще пятнадцать часов. Если боги улыбнутся, то когда „Гиацинт“ выйдет в нормальное пространство, „Зеленодол“ окажется на расстоянии прямой связи. Она потянулась, разминая затекшие мышцы, и виновато улыбнулась Номеру Пятнадцатому.

— Последнее дело для пилота, — сказала она, — когда приходится спать прямо в кресле.

Она вздохнула и подставила пауку ладонь. Он перебрался на нее как всегда охотно, чуть царапая коготками кожу, — и она в который раз подивилась умению Анджелалти.

— Ну что ж, — сказала она, вставая и потягиваясь. Она слишком давно не заставляла это тело совершать должные тренировки. Совершенно не годится ей терять над собой власть теперь, когда почти освоены элементарные навыки. Она увидела отразившееся на темной поверхности экрана собственное лицо — скуластое и красивое — и застыла, уставившись на него. Вверх по рукаву перемещался небольшой вес — по нему карабкался Номер Пятнадцатый.

— Я забыла, — прошептала она, поднося руку к свежей щеке, а потом встряхнулась.

— Я — Корбиньи Фазтерот, — сказала она твердо и громко в корабельной тишине. — Член Экипажа Корабля „Зеленодол“, хранящая верность Первому Помощнику и Будущему Капитану. Я — Разведчик Планет, Искатель и Переговорщик с Планетниками. Я прошла испытания и проверки. Я родила Кораблю ребенка. Никто не отменял моих действий, и мои действия всегда были честными и справедливыми.

Паучок добрался до ее плеча, залез ей под воротник и устроился там. Корбиньи вздохнула и отвернулась от экранов и включенных пультов.

— Я устала, — сказала она, обращаясь то ли к пауку, то ли к себе одной.

Она на секунду подумала, чем сейчас занят Анджелалти, но тут же оттолкнула эту мысль. Анджелалти ее презирает — она ведь достаточно часто читала это по его глазам. Лучше оставить это без внимания, увядать и умереть и не думать о его привлекательности. Лучше считать его Капитаном, которому нужно повиноваться. После того, как он благополучно попадет на Корабль.

— Привет!

Она пошла по коридору, направляясь к каюте, предназначенной для второго пилота, хотя она никогда не летала с напарником. У двери камбуза она помедлила, а потом вошла внутрь, ударившись бедром о стол, потому что забыла включить свет. Там она налила себе полрюмки виктрианского бренди — планетный напиток, превосходный в своем роде. Убирая бутылку обратно в предназначенную для нее ячейку, Корбиньи решила, что этот напиток лучше любого корабельного дистиллята.

Прихватив с собой рюмку, с утешающим паучком под воротником, она пошла к себе в каюту.

Она проснулась, не зная, сколько времени спала, села на постели и потерла себе шею. Похоже, новое тело переносило виктрианский виноград гораздо хуже прежнего. Она подслеповато поморгала, глядя на подушку, где терпеливо стоял на страже Номер Пятнадцатый, и поморщилась.

— Холодный душ, наверное. Зарядка. Потом горячий душ, чистая одежда… — Это заставило ее остановиться. Ее одежда осталась в каюте, которую занял Анджелалти — и в любом случае не подойдет ее новому телу. — Ну что ж, — сказала она и встала так быстро, что голова у нее загудела от боли, — постираем эту одежду.

„И будем надеяться, — добавила она про себя, — что древняя установка очистки справится с этой задачей“.

Час спустя, поупражнявшись, приняв душ и надев вещи, с которых была удалена основная грязь, она шла по переходу. В камбузе остались следы визита: был заварен чай, из запасов брали сухари. Отправив рюмку из-под бренди в мойку, она заказала себе чаю и сухарей и унесла завтрак с собой на мостик.

До перехода в нормальное пространство осталось семь часов. Корбиньи выполнила положенные процедуры контроля и откинулась на спинку кресла, смахивая сухарные крошки с пальцев.

— С кораблем все в порядке, — прошептала она, хотя не имела привычки разговаривать с собой вслух — прежде. Она повела плечами и почувствовала на воротнике приятный вес Номера Пятнадцатого. В конце концов простая вежливость требует разговаривать с гостем и объяснять события и черты текущего дня. Она покачала головой. — Я начинаю нести такую же чушь, как этот Свидетель.

С этой мыслью она встала с кресла и взяла кружку.

— Стоит проверить, какие безумства эта парочка сотворила за это время, — сказала она Номеру Пятнадцатому. — Можно подумать, что они дети — слишком долгое молчание предвещает катастрофу.

* * *

Каюта, которая прежде принадлежала ей, пахла металлом и влагой, и еще какой-то сладковатой вонью, словно от пятна клея. Вонь оказалась не по силам системе очистки воздуха и просто висела, словно гнилостный туман.

Корбиньи остановилась в дверях, привалившись бедром к косяку, и посмотрела на обоих. Свидетель сидел на койке, скрестив ноги и сосредоточившись, ястребом нависая над полом, где Анджелалти стоял на коленях среди свалки деталей, проводов и обрывков изоляции, бумаги и пауков. Волосы у него были скручены в узел на макушке и закреплены проволочными шпильками, рукава он завернул до локтей, а его руки ловко и необычайно осторожно прикасались к мусору, облепившему поверхность его проклятого Трезубца. У его колена стояла чашка с эпоксидной смолой, а полукругом перед ним расположились паучки, чьи многоцветные глаза были не менее внимательными, чем у самого Свидетеля.

Корбиньи вздохнула и глотнула остывающего чаю. Анджелалти запустил пальцы в мусор на полу и поднял нечто, сверкнувшее глубоким красным цветом. Рубин, как показалось Корбиньи — и она усилием воли заставила себя не думать о том, что он мог быть извлечен из комплекта приборов для настройки вооружения (и ведь наверняка оттуда).

Он аккуратно примерил камень в паз на рукояти Трезубца и прикоснулся к поверхности кисточкой с эпоксидной смолой. Еще более бережно он повернул камень в пальцах, ориентируя его по какой-то одному ему ведомой звезде, и плотно прижал его к смоле.

Свидетель на кровати издал протяжный, дрожащий вздох. Ни он, ни Анджелалти не повернули головы в ее сторону.

Анджелалти снова потянулся к разбросанному вокруг мусору и извлек оттуда сосуд, в который Тео заточила коричнево-зеленый камень — примерно век тому назад. Раскачав пробку, он выкатил камень себе на ладонь.

Камень вспыхнул, залив каюту отвратительным зеленым светом. Корбиньи резко выпрямилась в дверном проеме — и у нее в горле застрял вопль ужаса. Свидетель воздел руку и начертил у себя перед лицом какой-то знак, не обращая внимания на пот на лбу, ни на слезы из глаз.

Только Анджелалти оставался спокойным. Он взял камень большим и указательным пальцами, повернул его так и этак… приложил к месту над центральным зубцом Трезубца.

Полыхнули зеленые молнии, загремел далекий гром. Несколько камней на Трезубце вспыхнули и рассыпали искры, вдоль проводов пробежал призрачный свет.

Анджелалти вынул камень из паза и смазал это место эпоксидным клеем. Отодвинув чашку с кисточкой, он посмотрел на Свидетеля.

— Это может закончить всю Память, друг.

— Не думаю, Анджелалти, — отозвался тот, не отрывая глаз от Трезубца. — Ты — Вождь с множеством сил. Искатель поразительной смелости.

— И потому Богиня будет меня любить, — иронично сказал Анджелалти. — Посмотрим.

Он плотно прижал камень к клею.

Корабль исчез в полотне зеленого грома, и Корбиньи отшатнулась назад и вниз, в шум, огонь и ужас. Кто-то возглашал безумную осанну, а еще кто-то звал ее по имени.

— Корбиньи!

Ее имя прозвучало снова, отрывисто, словно приказ — и его сопроводила резкая пощечина. Значит, это не был приказ, потому что никто из Экипажа не посмел бы ее ударить. Они все прекрасно знали ее, и знали, чего она не потерпит.

— Корбиньи!

Опять тот же голос, резко прозвучавший на грани узнавания. Она открыла глаза — больше из желания увидеть того глупца, которому столь страстно захотелось заиметь сломанную руку, чем из-за приказного тона.

— Так.

Лицо Анджелалти, грязное и осунувшееся, наклонялось над ней — почти на расстоянии поцелуя. „Как это на него похоже, — подумала она устало, выбрать вместо этого удар“.

— Так, — с трудом отозвалась она и попыталась сесть. Но удивительно нежные руки удержали ее за плечи.

— Полежи немного, Корбиньи. Ты ударилась головой — и только благодаря удаче ее себе не раскроила. Но этого хватило, чтобы тебя оглушить, и…

— Мой корабль! — бесцеремонно оборвала она его, как только к ней вернулась память. — Что эта проклятая штука сделала с моим кораблем, Анджелалти?

Она оттолкнула его. Он убрал руки, и она села, хотя в ушах у нее зазвенело от напряжения, а в глазах все расплывалось.

— Корабль вроде бы невредим, — отозвался он на удивление мягко.

— А ты был на мостике? — огрызнулась она. — Ты провел проверку систем? Это… чудовище глотает мой корабль, а ты говоришь мне, что он невредим? Скажу тебе прямо, кузен, по-моему, проглочен не только мой корабль.

Его щеки ярко вспыхнули, а губы угрожающе сжались.

— И что эти прямые слова должны означать?

— Только то, что он захватил власть над твоим разумом, сделал свое существование самым главным, так что ты готов рисковать Кораблем, Капитаном и — да! — даже Экипажем, чтобы оказать ему помощь. „Будь проклят твой Корабль“, — осмелился ты сказать мне, Анджелалти, помнишь? Ну а я говорю: будь проклята эта глупая палка! Выброси ее в космос и покончи с этим. Прекрати играть с предназначением — у тебя есть предназначение! У тебя есть люди, которым ты нужен, которые ждут твоего появления! Всего семь часов — и ты будешь дома…

— Дома. — Его губы стали жесткими — как и его взгляд. Он повернул голову и бросил через плечо: — Ты слышал мою кузину, друг? Она утверждает, будто Каратель проглотил и ее корабль, и меня.

— Воспоминания не говорят о том, чтобы Каратель проглатывал кого-то, кроме врагов, Анджелалти, хотя Вожди и Искатели мужественно погибали, стремясь вместе с ним согнуть событие.

Последовала короткая пауза, во время которой Корбиньи безуспешно пыталась увидеть его за спиной у Анджелалти.

— Что до корабля — то он весь вокруг нас. То, что Каратель попробовал его вкус, не вызывает сомнения. Только проснувшись к своей полноте, он пожелал получить информацию относительно своего пребывания внутри события. То, что Каратель глотал корабли, — это Память подтверждает. Однако Свидетельство не подтверждает теории о том, что этот корабль был проглочен.

Анджелалти устремил на нее глаза, которые были яркими, как сапфиры, и твердыми, как сапфиры.

— Удовлетворена?

— О, безусловно! — воскликнула она, откатываясь в сторону и поднимаясь на ноги вопреки протестам всего тела. — Я поверю на слово безумцу, который утверждает, будто обладает памятью тысячелетней давности, и приму его утверждение, что мой корабль остался невредимым и что вот это… — тут она указала на Трезубец, который теперь спокойно лежал среди мусора, окруженный пауками, — …мой лучший друг, и я могу доверять ему, как своему Капитану! Мое сердце успокоилось, Анджелалти: видишь, какая я спокойная и безмятежная. Через семь часов ты дома, и я умываю руки от вас обоих!

Она повернулась в сторону коридора, поддев ногой упавшую чашку.

— Корбиньи Фазтерот!

Свидетель смотрел на нее блестящими карими глазами.

— Ну, что еще умного ты придумал? — огрызнулась она.

— Я только хотел сказать, что Воспоминания, из которых я черпаю, гораздо древнее тысячи ваших стандартизованных лет, — сказал он спокойно. — Мне показалось, что тебе следует об этом знать.

Она закрыла глаза и набрала воздуха, собираясь ответить ему — одним богам известно, что именно.

— Скорее всего Саксони Белаконто уже сейчас направляется на Биндал, — сказал Анджелалти.

Она повернулась к нему, широко открыв глаза.

— Меня не касается, куда эта сука направится — главное, чтобы она не добралась до Корабля.

— Она будет терроризировать Биндальчи, — настаивал Анджелалти, словно это имело какое-то отношение к ней — или к нему. — Она будет убивать ради хезернима, порабощать тех, кто не погибнет…

— Ты забыл о Синдикате, — слащаво напомнила ему она. — Биндал хорошо защищен.

Он нетерпеливо отмахнулся от этих слов, быстро встал на ноги и надвинулся на нее с решительным лицом и взглядом.

— Мы должны лететь на Биндал, — сказал он медленно и мучительно спокойно. — Мы обязаны вернуть Телио Карателя и Свидетеля. Из рядов Биндальчи появится Искатель. Схемы Карателя восстановлены, он функционирует как положено. С ним Искатель и Биндальчи смогут отразить Ворнета. — Он помолчал и повторил: — Мы должны лететь на Биндал.

Корбиньи вздохнула.

— Ну что ж, если ты должен, Анджелалти, то кто я такая, чтобы сказать тебе „нет“? Я только исполняю долг, который поставила передо мной Исполняющая обязанности Капитана и Первый Помощник Мейл Фазтерот. Этот долг состоит в том, чтобы привезти ей Будущего Капитана Анджелалти Кристефиона, чтобы его Экипаж узнал его, а он смог бы заняться делом, для которого он предсказан.

Она пожала плечами и решила не наклоняться за упавшей чашкой. Если она снова потеряет сознание — все пропало…

— А если я потребую передачи управления этим кораблем мне?

— Как ни печально мне противиться Будущему Капитану, он пока еще не стал Действующим Капитаном, — ответила она, хотя ее сердце рыдало из-за необходимости лгать.

Его лицо напряглось, но он все равно задал следующий вопрос, и голос его звучал угрожающе тихо:

— А если я захвачу управление этим кораблем?

— Увы, — отозвалась она, и ее голос был столь же тихим, а взгляд, встретившийся с его взглядом, — совершенно прямым, — боюсь, что я предусмотрела это, кузен. Пульт настроен только на мою руку. Система управления курсом потребует определенных ответов на заданный список вопросов. Если моя рука дрогнет и хотя бы на один вопрос будет дан неверный ответ, этот корабль погибнет. — Она повела рукой, обводя Свидетеля, пауков, Трезубец — и его самого. — И все, кто в нем.

— Мой долг будет исполнен честно, — добавила она, хотя при виде его лица ей хотелось только плакать. — Так было всегда. Что бы для меня ни менялось, это неизменно.

Тишина — только воздухоочистители тихо рокотали, мужественно стараясь убрать запахи эпоксидной смолы и страха. Корбиньи облизала пересохшие губы.

— Семь часов, Анджелалти.

— Семь часов, Корбиньи, — откликнулся он мертвенным голосом и повернулся к ней спиной.

Борясь с тошнотой и головокружением, она вышла из каюты и двинулась по коридору, ощущая только пепел там, где было раньше сердце, и не радуясь, что блеф удался.

Она села в кресло пилота, чтобы провести часы ожидания, и если, сидя там, она плакала, то никто не узнал об этом, потому что даже Номер Пятнадцатый к ней не приближался.

Глава сорок шестая

„Зеленодол“, построенный пятым в серии из тридцати шести переселенческих кораблей, сконструированный, запатентованный и заказанный доктором сэром Олби К. Мессенджером со станции Гриффит Л5, Отцом Экипажа, висел в обзорных экранах с шестого по девятый.

Корбиньи решила, что даже может себя поздравить.

— Очень недурной пилотаж, — похвалила она себя и почувствовала, как Номер Пятнадцатый чуть пошевелился у нее под воротником. Выполнив проверку аппаратуры, она открыла канал вызова. Для разумного разговора дистанция слишком велика, но имя корабля прочтут, и извещение о присутствии Анджелалти будет сделано как только…

— Четкий пилотаж.

Анджелалти уселся в кресло второго пилота. Она взглянула на него, отметив, что он помылся, почистил костюм и, быть может, даже успел отдохнуть. Блестящие волосы стягивал на затылке обрывок ленты. В профиль трудно было рассмотреть выражение его лица. Глаза Анджелалти были устремлены на экраны.

— Спасибо за высокую оценку, Капитан, — отозвалась Корбиньи, но он по-прежнему не поворачивался к ней, а только смотрел на Корабль.

„А почему бы и нет? — вдруг подумала она. — Со своих девяти лет он такого зрелища не видел, пусть теперь наполнит им свое сердце и вспомнит величие своего происхождения. Пусть почувствует гордость — он, забывший, что значит принадлежать к Экипажу. Пусть заплачет при виде этого великолепия, радуясь…“

— Ох и пообтрепался он, — пробормотал Анджелалти, и в его голосе не прозвучало и намека на благоговейный трепет.

Корбиньи вздрогнула, бросила взгляд на экраны — и стремительно повернулась к нему.

— Что ты этим хочешь сказать?

Он моргнул, словно удивляясь ее горячности, снова бросил взгляд на экраны — и пожал плечами.

— Ничего обидного. Без полного увеличения судить трудно, но вот отсюда мне видно: в пятом квадрате шов там, где что-то было вырвано из корпуса — и давно. Не хватает солнечных батарей, а главный стабилизатор в третьем квадрате, кажется, погнулся…

Корбиньи собралась возразить — и промолчала, потому что нельзя же оспорить истину? Она наклонилась к пульту и снова выполнила все проверки, хотя необходимости не было.

— Я вижу его красоту, — сказала она, слыша ноты недовольства в своем голосе и сожалея, что не может их скрыть. — Вижу его былое величие. Это — наш дом, Анджелалти, хотя прошедшие годы обошлись с ним неласково. Мало контрактов с планетниками и постоянные конфликты с Синдикатом, который считает себя хозяином космоса и пытается командовать, кому куда лететь, а кому вообще в космосе не появляться.

Она вздохнула:

— По правде говоря, для многих Членов Экипажа уменьшение контактов с планетниками кажется не злом, а благом.

Он нахмурился.

— Разве у Корабля нет казны?

— Есть вообще-то, — медленно сказала она. Ей было неловко — такие вещи должна рассказывать Фазтерот, исполняющая обязанности Капитана. — Но золото много где ценится… дешево, а драгоценные камни у нас не лучшего качества. Мы работаем за местные валюты или в обмен на ремонт. Возим по фрахту товары с планеты на планету, довольно часто возим руду. Но в последнее время работы стало мало. Я… на это есть несколько причин, Анджелалти, и исполняющая обязанности Капитана тебе их изложит лучше.

— Причины в том, что существуют более быстрые корабли и экипажи, не страдающие столь сильной ксенофобией, — неожиданно ответил он. — И капитаны, готовые разговаривать с планетными торговцами, не настаивая на наличии переводчика.

Она облизала губы.

— Мы — Экипаж. У нас свои обычаи.

— У всех свои обычаи. Можешь справиться у Свидетеля.

Радио зашипело — и из треска донесся голос.

— Эй, на корабле! Назовитесь и сообщите свои намерения!

Корбиньи вздрогнула, чуть не подавилась и щелкнула тумблером:

— Так мне надо назваться, хотя Корабль получил мои позывные уже четверть часа назад? А кто, по-твоему, это может быть, Велн Кристефион? Космические вампиры? И где твоя мать?

— На мостике, — отозвался озорник, и даже сквозь помехи была слышна его хитрая ухмылка. — Долфиата получил ожог, когда отказал второй компьютер, и лежит в лазарете, весь закутанный в желе. Джелби говорит, что он ругается, как планетник. Половина дежурных техников в навигационном отсеке, занимаются ремонтом. Мать и исполняющая обязанности Капитана Фазтерот на пилотировании, и велели мне сидеть на связи и всех прогонять.

Послышался тихий смешок. Корбиньи решила, что это тоже помехи, хотя это вполне мог оказаться Велн.

— Мне тебя прогнать, кузина?

— Лучше дай разрешение на стыковку и сообщи исполняющей обязанности Капитана, что Будущий Капитан Анджелалти Кристефион возвращен на Корабль.

Молчание на этот раз было более долгим, словно ее объявление заставило онеметь даже болтливого Велна — хотя прежде он замолкал только на время сна.

— Велн Кристефион? — негромко спросил Анджелалти, и, бросив на него взгляд, она увидела, что он продолжает смотреть на экраны.

— Сын Индемиона Кристефиона и Сиприан Телшовет, — сказала она. — Ему сейчас… девять или десять стандартных лет, как мне кажется. Возможно, одиннадцать. Меня тут довольно долго не было.

— Да, — только и сказал Анджелалти.

— „Зеленодол“ — вестовому кораблю „Гиацинт“. — Теперь связь шла уже почти без помех. Женский голос был четким и деловым. — Ваше местонахождение определено, корабль опознан. Корректируйте направление и скорость на стыковку в тридцать два ноль-ноль, второй уровень, первый причал. Передаю данные для ориентировки.

Пульт дал зуммер, и Корбиньи переправила информацию в навигационный компьютер.

— Данные получены. — Она чуть помедлила. — Докладываю: помимо меня и Будущего Капитана Кристефиона на борту еще один пассажир.

— Его характеристика?

— Планетник… — Она закрыла рот прежде, чем у нее вырвалось добавление „дикарь“, и посмотрела на Анджелалти, который теперь наблюдал не за экранами, а за ней. — Он называет себя Свидетелем Телио.

— Какие у него права перед Кораблем? Анджелалти пошевелился — и замер. Корбиньи перевела дыхание:

— Он сопровождает Будущего Капитана.

— Так. — Промежуток, заполненный только треском помех, а потом ответ: — Корабль его примет.

— Благородно со стороны Корабля, — пробормотал Анджелалти.

Корбиньи бросила на него укоризненный взгляд, хотя он говорил не настолько громко, чтобы быть услышанным сквозь помехи.

— Прошу сообщить Будущему Капитану о нашей большой радости по поводу его возвращения, — проинструктировало радио. — Конец официальной части. Корбиньи?

— Да, мама?

— Ты здорова?

Она поколебалась, посмотрела на мягкие руки, которые с неподобающей им быстротой двигались по пульту. Наклонив голову, почувствовала, как качнулась тяжелая коса, ощутила тяжесть грудей. У нее была мысль… но одна мягкая рука нажала на кнопку передачи.

— Я здорова.

— Голос не похож на твой.

— Прошло несколько лет — а связь плохая.

— Да, правда. Тогда до стыковки, дочь.

— Мама…

Индикатор связи погас.

Она сидела, застыв на месте, глядя на погасший глазок и пытаясь думать…

— Корбиньи!

Это ее окликнул Анджелалти. Она глянула на него.

— Для стыковки нужно ввести коррективы, — сказал он осторожно. — Я сделал бы это сам, но ты говорила, что пульт может счесть мое прикосновение… отталкивающим.

— Да, — сказала она, отдавая приказ мягким незнакомым рукам.

В конце концов это ее долг. Тот же долг, который отправил ее из дома, оторвал от привычной жизни и заставил оказаться среди планетников на десятке миров — и в итоге в Синем Доме. Долг — это единственное, что у нее оставалось. И она будет выполнять свой долг с честью, пока ее не лишат даже долга.

Глава сорок седьмая

Стыковка была проведена под стоны и скрипы различных механизмов Корабля. По ее окончании Корбиньи осталась сидеть в кресле пилота с потными и холодными руками, глядя на пульт управления, где индикаторы один за другим меняли зеленый цвет на желтый — это „Зеленодол“ постепенно брал на себя функции „Гиацинта“.

Наконец весь пульт заполнился янтарными огнями, она сидела и смотрела на индикаторы, пока они не слились воедино, сияя, словно маленькое солнце. Уже скоро.

— Корбиньи?

Это опять был Анджелалти, вернувшийся от своих — неизвестно каких — дел, которыми он отправился заниматься, как только убедился, что стыковка идет нормально. Он вздохнула и закрыла глаза, чтобы не видеть расплывающегося сияния индикаторов пульта.

— Корбиньи!

В его голосе звучало упрямство и нотки приказа. Он вздохнула, развернула кресло и открыла глаза.

Он стоял в дверях, держа в одной руке Трезубец, а в другой — аварийный бакен. Свидетель Телио маячил у него за правым плечом.

— Стыковка завершена?

— Мы соединены с Кораблем, — сообщила она ему, слыша, как усталость звучит в голосе, который ей не принадлежит. Она махнула рукой на пульт. — В мирном союзе.

— Нам разрешено входить?

— О. Да. — Она встала и нахмурилась на бакен. — Зачем ты его взял?

— Память мне говорит, что на Корабле всюду, кроме Сада, темно, а у меня глаза всегда были слабыми. Позволь мне воспользоваться средством, с помощью которого я смогу ясно разглядеть лица Экипажа.

Темнота. Она об этом не подумала. Для нее на Корабле прежде никогда не было темно. Она кивнула.

— Тогда идем, кузен.

Она открыла люк и вылезла первой, попав в темноту настолько густую, что она громко вскрикнула, выбросила вперед руки — и чуть было не упала. Чьи-то пальцы больно впились ей в запястье и чей-то голос у нее над головой отрывисто приказал молчать. А потом ее отпустили, но ничего не было видно, хотя она напрягала глаза так, что темнота стала сочиться радугами…

Свет — великолепный и золотистый, дрожащий от подсевших аккумуляторов — залил причал.

— Гораздо лучше, — сказал Анджелалти и легко спрыгнул на причал.

Следом за ним вылез Свидетель со второй лампой с „Гиацинта“.

— Так. — Анджелалти высоко поднял свой бакен и секунду смотрел, прищурившись, на выстроившийся перед ним Экипаж. — Ага.

Он шагнул вперед, неся в руке Трезубец, и встал перед женщиной с измученным лицом, которая была чуть выше остальных — и чуть более худой.

— Полагаю, вы — моя тетя Мейл. По крайней мере так я вас называл, верно? Лучшая подруга моей матери.

— Да, правда, — согласилась Мейл Фазтерот. — И надеюсь, ее сына тоже.

Она помедлила. „Дело в синих глазах, — подумала Корбиньи. — Или в том, что он так похож на планетника…“

— Вряд ли вы найдете во мне большое сходство с ней, — ответил Анджелалти будто извиняющимся тоном. — Мой дядя всегда говорил, что я похож на отца.

— Не совсем так, — возразила Мейл. — Хотя я припоминаю, что у него глаза были голубые… Его звали Иова Флэнри. Я покажу тебе, где о нем написано в Вахтенном журнале.

— Это будет очень любезно, — откликнулся Анджелалти, и Корбиньи удивилась, как мягко говорит этот человек, проклинавший Корабль и Экипаж.

Он еще раз обвел взглядом кольцо лиц.

— Боюсь, что больше никто…

— Меня ты не знаешь, да?

Озорник вышел из-за других. Волосы у него топорщились, одежда была смята. Анджелалти посмотрел на него сверху вниз.

— Велн Кристефион, — негромко сказал он и поклонился, не выпуская из рук Трезубец и фонарь. — Кузен.

Озорник моргнул, несколько опешив, но быстро пришел в себя и указал на бакен.

— А зачем тебе это?

— У меня слабые глаза, — ответил Анджелалти. — Учись проявлять снисхождение к чужим недостаткам.

Мальчишка снова моргнул и открыл рот, намереваясь выпалить еще бог знает какую бестактность. Какая-то женщина поспешно сжала ему плечо:

— Велн!

Он замолчал, а Анджелалти перевел взгляд на эту женщину.

— Сиприан Телшовет?

— Она самая, — отозвалась она спокойно, хотя на ее лице отразилось беспокойство, а на руке, сжимавшей плечо мальчишки, побелели костяшки пальцев. — Главный Навигатор.

Он кивнул и посмотрел ей прямо в глаза.

— Моя вендетта умерла с моим дядей. Ты передо мной так же чиста, как и мальчик.

На ее лице отразилось облегчение, и пальцы, стиснувшие плечо мальчика, разжались.

— Я тебя слышу… Капитан.

— А он — Капитан? — спросил неукротимый Велн, и его вопрос шорохом пролетел по кругу Членов Экипажа, но никто не дал ему ответа. Мальчик вырвался от матери. — А где кузина Корбиньи? — воскликнул он.

Анджелалти строго посмотрел на него, а Корбиньи почувствовала, как сердце у нее екнуло, а тело вдруг облилось потом. Она облизнула губы.

— Здесь, — хрипло сказала она и напряглась под взглядами десятка пар глаз Экипажа.

„Я не дрогну, — сказала она себе. — Я не заплачу. Я не буду умолять. Я — Корбиньи Фазтерот, Разведчик Планет и Искатель…“

— Это не моя дочь! — заявила Мейл Фазтерот.

На причале воцарилась тишина, которую нарушил Велн. Он подбежал к ней, застывшей на месте с подгибающимися коленями и задохнувшейся, и уставился ей в лицо.

— Кузина Корбиньи?

Его лицо сморщилось от огорчения. Ей мучительно хотелось обнять его и успокоить.

— Да, — прошептала она, а потом откашлялась. — Да, Велн.

Он закусил губу, неуверенно протянул руку и дотронулся до косы, спустившейся ей на плечо.

— У тебя вид… — его глаза стали вдвое больше обычного и наполнились слезами, — …совсем не такой.

— Я стала другой, — сказала она, и на этот раз ее голос звучал ровно, в привычном ритме рассказа. — Меня… избили грабители, и мое старое тело… умерло. Но на Хенроне есть место, которое называется Синим Домом. Там берут память и… душу человека и переселяют их в тело, оставшееся без памяти и души.

Она оторвала взгляд от лица мальчика и посмотрела на мать, которая стояла с каменным лицом и молчала.

— Я — Корбиньи Фазтерот! — горячо сказала она, презирая себя за мольбу. — Во всем, кроме тела…

Она замолчала и опустила голову, сжав зубы, чтобы остановить слезы, подступившие к глазам, несмотря на ее решение не плакать. Дальнейшие слова были бесполезными — или даже хуже того.

Мейл Фазтерот повернулась к ней спиной.

— Так вот как, — осведомился Анджелалти обманчиво жизнерадостным тоном, к которому он прибегал, когда желал задеть собеседника, — Экипаж вознаграждает преданность? Вот благодарность, заслуженная следованием долгу до смерти — и за ее гранью? Буду знать, исполняющая обязанности Капитана.

Корбиньи подняла голову, задохнувшись. Лицо Мейл Фазтерот был