/ Language: Русский / Genre:sf_fantasy, / Series: Брат Посвященный

Собирающий Облака

Шон Рассел

Грандиозная армия варваров, в существование которой не верят ни простые люди Империи Ва, ни большинство её верхушки приближается. Только опальный Правитель Сёнто и его духовный наставник монах-ботаист Суйюн поставив интересы страны выше личных амбиций, пытаются спасти страну, но против выступают самые разные силы и Император, и ненавидящие его лидеры Братства Ботахары, и старые враги Сёнто. Сумятицу вносят и слухи о новом появлении Учителя и попытки Братства это скрыть.

1992 ru en Ego ego1978@mail.ru FB Tools 2006-02-07 http://www.oldmaglib.com / Вычитка — Yuri EGO-78-B11E57-B51D-406F-8FCF-4E068A30D977 1.0 Брат Посвященный. Собирающий облака АСТ, АСТ Москва, Транзиткнига Москва 2005 5-17-028523-X, 5-9713-0566-2, 5-9578-2620-0 Sean Russell Gatherer of Clouds

Шон Рассел

Собирающий облака

(Брат Посвященный-2)

1

Ветер Нагана превратил столицу провинции Сэй в город шепотов и вздохов. Улицы почти обезлюдели. Слышно было только хлопанье ставень в пустых домах. Откуда-то эхом доносились звуки прежней жизни, той, в которой чума еще не нанесла свой страшный удар по жителям севера страны. Ройома — город, одну половину населения которого составляли напуганные мором северяне, а другую — привидения, души умерших. Минуло уже десять лет, а страшные события все еще жили в памяти людской.

После полудня ветер Нагана налетел с севера, чтобы вновь мучить город призраками прошлого. А люди спешили, стараясь не обращать внимания на его завывания. Не было ни одной семьи, кого не коснулась бы чума, и шепот призраков тревожил живых.

На обочине небольшой улочки у моста, перекинувшегося через канал, сидел монах-ботаист. Отрешившись от происходящего, он нараспев произносил молитву. Низкие, мелодичные звуки его голоса подхватывал и уносил ветер, обращая в эхо у каменной стены и ступеней, ведущих на мост.

Монаху, похоже, не было дела до окружающего его города, как, впрочем, и городу до него. Мало кто пытался отыскать взглядом источник доносящейся молитвы. Монах, сидящий с кружкой для милостыни, — такая же обычная картина, как и рыбак у своей лодки.

Монетка со звоном упала в кружку, и монах быстро дважды поклонился, не прерывая молитвы и не взглянув на благодетеля.

Внезапно на улице стало еще холоднее, а ветер стих. Прекратился шепот призраков. Только монотонные звуки молитвы доносились до слуха горожан. Прохожие колебались в нерешительности, будто забыли, зачем вышли на улицу.

Сверхъестественная тишина и спокойствие длились довольно долго, а потом страшный раскат грома сотряс стены домов Ройома. Звук был таким мощным и ошеломляющим, что казалось, будто весь мир рождается заново где-то в глубинах земли.

Вдруг все сделалось белым. Это стремительным потоком обрушился град. Ледяные камешки стучали по крышам, словно по барабанам, и все прочие звуки тонули, терялись в этом шуме. Однако через секунду град превратился в морось, а затем в дождь.

При первом раскате грома горожане поспешили найти прибежище. Монах остался один, продолжая читать молитву. Он не замечал ни града, ни дождя, несмотря на легкое одеяние.

Человек, подавший монетку, стоял под мостом в надежде, что ливень не продлится долго. Он был недоволен тем, что разверзшиеся небеса задержали его. Не такой награды ждал он от Ботахары.

Несколько горожан поскромнее заметили его пристанище, но остановились поодаль и подождали разрешения войти. Капрал Рохку, несмотря на молодость, был членом личной стражи правителя Сёнто и поэтому являлся важной персоной, хотя и не имел пока высокого чина.

Отец капрала служил капитаном личной стражи правителя Сёнто. В душе молодой человек надеялся занять этот пост, когда придет время. И более того: он мечтал, что имя Рохку будет связано с именем Сёнто на протяжении многих поколений, как, например, семья Сиготу. Они служили в элитных императорских войсках семи поколениям Императоров Мори и прославились своими деяниями. А Рохку пока приходится занимать довольно скромную должность, ведь господин Сёнто вряд ли даже знает его имя.

Градины теперь неслись дождевыми ручейками, петляя между булыжниками мостовой. Капрал Рохку поймал себя на том, что внимательно следит за происходящим и пытается понять, где же градины превращаются из льдинок в воду. Второй раскат грома потряс землю. И тут как по сигналу в тумане над рекой возник богато украшенный корабль. Однако прежде чем Рохку успел поверить в увиденное, корабль исчез в тумане и облаках, а затем снова появился и вновь пропал, как будто это всего лишь внезапные порывы ветра так причудливо сгустили туман.

Забыв про дождь и град, стражники Сёнто по трое поднимались на мост. Сам господин Сёнто был настолько поглощен собственными мыслями, что не заметил монаха-неофита, что стоял с другой стороны моста и смотрел в ту же сторону.

Долго ждать не пришлось. Корабль появился снова, теперь он казался более материальным. Судно было украшено изысканной резьбой и выкрашено в алый с золотом цвет. Только флаги безвольно висели из-за дождя и тумана.

Но одно знамя не было нужды разворачивать полностью: алый императорский стяг. Складки шелка скрывали пятилапого дракона, обвивающего солнце. Остальные флаги пока были неузнаваемы.

Капрал Рохку ждал, призвав на помощь все терпение, какое только можно ожидать от молодого человека. Наконец вслед за императорским появился и второй корабль, а что первый — императорский, не вызывало никакого сомнения. И когда молодому человеку стало уже невмоготу ждать, подул легкий ветерок, напоминавший скорее легкий вздох, но он развеял флаги. На одном из них на темном фоне ястреб Шока простер крылья. Впрочем, ветерок тут же стих, и флаг снова повис, как обычный кусок ткани.

Капрал направился к дворцу. Когда он быстрым шагом проходил по мосту, молодой монах-ботаист спешил в противоположном направлении. Воин не заметил приветственного поклона монаха. У него не было времени проявлять вежливость. Прибыл Яку Катта, а его ждали уже несколько дней.

Капрал Рохку почти бегом спешил во дворец. Там он остановился, чтобы перевести дух и достойно представить рапорт.

Генерал Ходзё Масакадо, старший военный советник господина Сёнто Мотору, преклонил колени перед своим повелителем. Позади него две ширмы скрывали выходы на балкон и наружную комнату. Такая привычка выработалась у генерала за годы службы у отца Сёнто во времена Интеримских войн. Долгая служба была предметом гордости Ходзё, и он часто сравнивал обоих повелителей. Внешне отец и сын, конечно, похожи. Одинакового роста и одного веса, то есть у обоих и то, и другое чуть выше среднего. Но люди они разные. Отец более сдержан и всегда держался более официально. Он увлекался историей и составлением биографий. Юмор у него был суховатый и высокоинтеллектуальный. Мотору держал себя менее официально, его больше увлекала светская жизнь. Ему нравилось находиться в компании людей значительно старше себя, но еще больше Мотору любил находиться среди тех, кто моложе. Мотору обладал важной чертой выдающихся личностей — никто в его присутствии не чувствовал себя неловко.

Господин Сёнто сидел у низкого столика, а напротив него — Ходзё и духовный наставник семьи, посвященный брат Суйюн. Все трое по очереди склонялись над столом и внимательно рассматривали маленькие золотые квадратики. Это были монеты с круглой дырочкой посередине.

— Несомненно, господин, — произнес генерал Ходзё, — они одинаковые.

Сёнто, подняв бровь, посмотрел на брата Суйюна. Тот положил монетку на ладонь и снова стал ее пристально рассматривать. Ходзё вдруг подумал, что этот маленький монах — едва ли он крупнее госпожи Нисимы — однажды победил самого прославленного во всей стране мастера единоборств. Несмотря на свою внешность и мягкие манеры, он был таким же грозным воином, как и сам генерал, а может, и более смертоносным.

— Я не сомневаюсь в вашей правоте, Суйюн-сум, — ответил Сёнто, — хоть и не могу почувствовать это сам.

Господин Сёнто продолжал вертеть в руках кусочек золота и думать о том, что монету эту отобрали у воина-варваpa. На блестящей поверхности был выгравирован странный дракон, который с подозрением взирал на Сёнто.

— Беспутный сын господина Кинтари, воин-варвар, а теперь монеты, привезенные госпожой Нисимой от Танаки. Они из дорожного сундука, тайно погруженного императорскими стражниками на корабль. Вот что таким образом нам сообщает Танаки. Корабль направляется на север. Это все, что нам известно.

Все молчали. Ливень вдруг снова обрушился на землю. Градины громко стучали по крыше, и стало невозможно продолжать беседу. Сёнто отодвинул одну ширму, чтобы наблюдать за происходящим на улице.

Град перешел в дождь, и Суйюн первым нарушил тишину:

— Один из уроков, которые усваивают ботаисты, заключается в том, что бывают времена, когда размышления служат малой цели. Генерал Ходзё, господин Сёнто, простите великодушно мои слова. Рассмотрев все возможности, мы должны признать, что знаем недостаточно. Все, что нам известно, — это то, что монеты из Янкуры и направлялись они в пустыню. Однако есть и другие дела, которым мы должны уделить внимание и повлиять на их ход. Мои учителя говорили, что нужно начинать действовать, когда можно, и терпеливо ждать, когда должно.

— Ваши учителя мудры, Суйюн-сум, — согласился Сёнто, порядком удивив этим Ходзё.

Тот никогда прежде не слышал, чтобы кто-нибудь, кроме предыдущего духовного наставника, брата Сатакэ, посмел вот так почти критиковать своего господина. Это ясно демонстрировало, насколько господин Сёнто проникся доверием к монаху. Правитель еще раз взглянул на монету и положил ее на стол.

Едва различимый стук донесся из-за ширмы. Ходзё немного отодвинул ее и стал слушать кого-то, кого ни Суйюн, ни Сёнто слышать не могли. Ходзё кивнул в ответ, а затем снова задвинул ширму.

Господин Сёнто поднял бровь. Это движение его подданным не нужно было объяснять.

— Яку Катта прибыл в Ройома.

Сёнто снова потянулся к монетам, но передумал. Он обратил свой взор на улицу:

— Интересно, что скажет об этих монетах командующий императорской гвардией. — Ходзё кивнул, соглашаясь. — Устройте встречу с генералом Яку как можно скорее. Посмотрим, правда ли, что тигры видят больше, чем люди.

Даже по меркам ботаистов префект провинции Сэй был очень пожилым человеком. С точки зрения тренированных монахов он был весьма необычным человеком, что касалось его здоровья. А монахи оставались гибкими и подвижными даже в таком возрасте, когда обычные люди уже становились дряхлыми, если вообще доживали до этих лет.

Брат Ниодо, толкователь ботаизма и префект Сэй, двигался очень медленно. Он положил на стол плотно скрученный свиток и неспешно повернулся к гостю, старшему брату Сотуре, настоятелю монастыря Дзиндзо.

— Нет в нашем списке брата с таким именем. Хитари есть, а вот имени Хитара нет. А брат Суйюн не ошибся?

— Господин префект, не думаю, что он мог допустить такую ошибку.

— Вы высокого мнения об этом неофите, брат Сотура. Мне хотелось бы познакомиться с ним.

— Вероятно, вам представится такая возможность в ближайшем будущем. Верховный правитель желает, чтобы наши встречи с Суйюном были нечастыми. Важно, чтобы Сёнто почувствовал, что его духовный наставник действительно только его.

— Я надеюсь, что это не приведет к… — монах подыскивал слово, — … к своеволию, как в случае с братом Сатакэ.

— Я тоже надеюсь на это, господин префект.

— Хитара? — медленно произнес префект. — Невозможно, чтобы он оказался обманщиком. — Это не прозвучало как вопрос, и Сотура никак не отреагировал на сказанное. — А не упоминается ли имя Хитары в «Книге Иллюзий»? Я, кажется, припоминаю…

На лице префекта отразилось смущение, а затем и ужас от того, что память вдруг подвела его.

— В описании Божественной Долины, — подхватил мысль Сотура, — Хитара — это тот, кто умер и возродился. Слуга, который продолжал служить Просветленному владыке, когда все покинули его из страха перед Императором. Хитара восстал из пламени погребального костра: «Он появился из дыма и пламени. Казалось, огонь вот-вот поглотит его, но языки пламени не касались Хитары. Он как будто пробудился ото сна. А в те семь дней, когда он якобы был мертв и семья его носила траур, он, преклонив колени, молился. И его похороны превратились в празднование его возрождения и рождения его будущей жизни, так как никто из людей не видал прежде такого чуда».

Теперь оба монаха молчали. Слышен был шум дождя. Капли стучали по черепичным плиткам, смывая градины. За ширмой раздался стук.

— Войдите, — почти шепотом ответил префект. Ширма отодвинулась, за ней стоял послушник.

— Послушник? — немного громче произнес старик. Молодой монах подошел к префекту и протянул ему аккуратно сложенное письмо, а затем отошел и стал молча ждать.

— Простите, брат Сотура, я должен отвлечься.

Старик развернул бумагу и стал быстро читать. Во время чтения он кивал, будто соглашаясь с написанным, и наконец повернулся к прибывшему монаху.

— За ним следует наблюдать, по возможности — все время. Мне докладывать ежедневно.

Посланец кивнул, поклонился и вышел. Ширма тут же затворилась за ним.

Префект обратился к настоятелю:

— Генерал Яку Катта прибыл в Ройома. Он приплыл на императорском корабле, что явилось неожиданностью для брата Хутто.

Сотура медлил с ответом, обдумывая услышанное.

— Сын Неба не делал никаких публичных заявлений, которые указывали бы на то, что Катта в немилости. Но я обнаружил, что кое-кто не придает значения информации от брата Хутто, а это рискованно.

Префект слегка кивнул:

— Согласен, брат. Внешние проявления мало значат в мире Императора. Он обращается с господином Сёнто как с фаворитом, но только глупец примет это за истинное положение дел.

— Яку Катта в Сэй… Над этим стоит поразмышлять. Очень напоминает головоломку: нужно сложить много кусочков, чтобы получить полную и ясную картину. А в данном случае все усложняется сказками о появлении армии варваров. Похоже на еще один набор разрозненных кусочков картины, который может высыпаться на стол в любую секунду.

Сотура встретился глазами с префектом:

— Мы должны немедленно сообщить обо всем Верховному настоятелю.

— Конечно, брат Сотура. Несомненно. Я только сомневаюсь, насколько можно доверять донесению вашего юного протеже.

— Согласен, брат Суйюн не видел всего множества воинов, ставших лагерем, но я уверен, что это не просто хитрость варваров. Как сказал Суйюн-сум, там вовсе не ждали всадников из Сэй. Боюсь, его информация абсолютно верна. Предлагаю отправить несколько слов брату Хутто и Верховному настоятелю немедленно и поставить обе наши подписи.

— Не знаю, брат Сотура. — Префект снова почувствовал смущение и неуверенность. — Трудно поверить во все это. Огромная армия? Как такое возможно? Даже варвары не родятся из песка. Мы окажемся просто паникерами, если армии на самом деле нет. Вряд ли мне стоит подписывать донесение, основанное на таком малом количестве информации.

— Простите, префект, могу ли я вам напомнить, что правитель Сёнто не подверг сомнению донесение Суйюн-сума?

Старик покачал головой.

— Никогда нельзя знать подлинное значение того, что говорит или делает Сёнто. Он борется за свою жизнь и за будущее своего дома. Если Сын Неба пошлет армию в Сэй для спасения Империи от варваров, а правитель Сёнто сможет армию контролировать… предположим… расстановка сил в Империи изменится.

Префект обвел взглядом стены, будто они заключали в себе всю страну Ва.

— Не буду претендовать на знание всех секретов, роящихся в голове Сёнто, но я никогда не принимаю его слова за чистую монету. Однако в доме Сёнто есть наш брат — доверенное лицо, советник господина Сёнто.

— Простите за напоминание, брат, у нас и прежде было доверенное лицо в доме Сёнто; тот человек оказался более преданным своему господину, чем своему Ордену. У нас нет достоверных сведений об армии в пустыне. И хочу заметить, что это не первое донесение об ордах варваров, которое мне довелось услышать.

Сотура на некоторое время задумался.

— А если я отправлю сообщение только со своей подписью, как тогда поступит префект?

— Я буду вынужден сообщить, что не удовлетворен информацией, предоставленной Суйюн-сумом.

— Но противоречащие сообщения ясно укажут на то, что не было предпринято никаких действий. Если собранная Суйюном информация верна, у нас очень мало времени для колебаний. Как и для продолжения сбора информации.

— Простите, брат Сотура, но советник господина Сёнто при всех его способностях — очень молодой человек и к тому же новичок здесь, на севере. Весь мой жизненный опыт подсказывает, что такая армия не может существовать в пустыне. Не думаю, что я стану предпринимать какие-либо действия, исходя из информации, собранной Суйюном.

Старик тяжело опустился на стул, как будто необходимость приводить доводы, находить опровержения совсем истощила его.

— Боюсь, я утомил вас, префект. Пожалуйста, простите меня, если я нарушил гармонию вашего духа.

Настоятель поклонился и потихоньку вышел. На лице его отразилась озабоченность.

Прости, старик, но я не могу позволить твоим страхам помешать тому, что должно произойти. На кон поставлено нечто большее, чем твое спокойствие и удобная должность. Пусть Ботахара простит меня.

Госпожа Нисима сидела у низкого столика и разглядывала рисунок, который будет вышит на ее наряде. Всего лишь миг назад в ее голове звучала чудесная мелодия, народный напев, который талантливый придворный композитор избрал как основу для написания сочинения для придворной труппы сонса. Но посетительница нарушила всю гармонию, и мелодия быстро улетела из памяти госпожи Нисимы, как если бы музыканты просто ушли.

— Не имеет значения, кузина, — сказала госпожа Нисима, пытаясь оставаться спокойной. — Яку Катта может явиться прямо к моим дверям, а я даже не прекращу рисовать.

Простое упоминание Яку вызвало воспоминания, которые она предпочла бы не тревожить. Госпожа Нисима испугалась, что, может быть, покраснела от смущения или стыда при мысли о том, что произошло между нею и Яку, когда они виделись последний раз.

Я вошла в его покои.

Госпожа Кицура Омавара кивнула в ответ.

— Я не имела в виду, что это может вам понравиться, кузина. Я просто принесла новость.

Она улыбнулась так, что растаяло бы и ледяное сердце.

— Я не желаю, чтобы меня прерывали, Кицу-сум. Пожалуйста, извини меня. Благодарю за внимание.

Теперь и Нисима улыбнулась в ответ. В конце концов, Кицура не хотела ее смутить. Она просто не знала о том, что случилось между ней и Яку. Решив, что лучше сменить тему разговора, Нисима заметила:

— Вы, похоже, хорошо осведомлены, госпожа Кицура. А господину Сёнто известно об этом? Или он полагается на вас?

— Я абсолютно уверена, что ваш досточтимый отец знает все, что известно мне, и даже в десять раз больше. — Девушка опустила глаза и стала поворачивать тоненькое колечко на пальчике, пока узор не описал полный круг. Когда Кицура не смотрела прямо в глаза Нисиме, это означало, что в ее головке роятся замыслы, которые не понравятся кузине. — Я просто хочу, чтобы мы обе все знали. Я подружилась с некоторыми людьми из свиты вашего отца, и они часто откровенничают со мной. В конце концов, ну где им еще найти другого такого человека для бесед, действительно заинтересованного в благополучии своего господина, разумеется, кроме вас, госпожа Нисима?

— Я не вполне уверена, что их господин милостиво посмотрит на такие бреши в системе безопасности. — Нисима сказала это с притворным неодобрением, а сама боролась со смятением, которое заставляло ее сердце громко стучать. Несмотря на все усилия, девушке казалось, что чувства явно читаются на ее лице. Она как будто пыталась спрятаться за словами. — Конечно, важно знать как можно больше.

— Полностью согласна, кузина. Еще так много сокрыто от нас, а все важное может просто ускользнуть. — Теперь Кицура вертела другое колечко. — Вы допускаете, что господин Сёнто ошибся? Может ли генерал императорской армии в самом деле быть в немилости?

Нисима в последний раз посмотрела на рисунок и стала медленно мыть кисточку.

— Мне неизвестны источники информации господина Сёнто, поэтому, Кицу-сум, я не могу судить наверняка. Но мой отец обладает потрясающей способностью безошибочно правильно оценивать информацию. Следует отметить, что он не говорил о положении Яку при дворе однозначно.

— Именно это и беспокоит меня, кузина. Если господин Сёнто прав, то опала Яку Катты — просто уловка, чтобы сменить главнокомандующего. А если Яку и в самом деле в опале, а при его амбициях такое могло случиться, тогда господин Сёнто не может надеяться на получение поддержки Императора в битве против варваров при помощи Яку. Это очень серьезно. Как вы и сказали, очень многое зависит от такой маленькой информации.

— Если Яку Катта подстроил покушение на отца без императорского одобрения, тогда возможно, что наш красавчик — генерал в немилости. Все это сбивает с толку. То, что его послали наводить порядок на канале, вовсе не признак опалы.

— Отправка в Сэй правителем тоже не указывает на немилость, Ниси-сум. — Кицура рассматривала колечко на свету. — Так говорит брат Суйюн. Как в игре го: узор вашего противника не должен быть сложным, если не имеете возможности увидеть его.

— Не думаю, что вы обсуждали игру го с братом, — сказала Нисима с ноткой неодобрения в голосе.

— Суйюн-сум был так добр, что объяснил некоторые тонкости игры… и духовной материи.

Обе девушки замолчали. Где-то вдалеке прогремел раскат грома, напоминающий рев дракона. Дождь застучал по дорожкам в саду.

— Ниси-сум? — тихо позвала Кицура. — Мы должны быть абсолютно уверены в положении Яку Катты при дворе.

Госпожа Нисима кивнула, соглашаясь. «Да, — думала она, — я должна знать, чего ждет от меня этот человек». Она вспомнила свои последние слова, сказанные накануне отъезда Яку в ставку: они поговорят в Сэй. Но теперь Нисима не представляла, о чем говорить.

— Я знаю, что делать, — вкрадчиво сказала Кицура, — хотя, боюсь, вы этого не одобрите.

Сестра Ясуко взяла лист бумаги и тихонько подула на чернила, аккуратно, чтобы буквы не растеклись. Комната наполнилась влажным вечерним воздухом, и Ясуко поближе придвинулась к угольной горелке и единственной лампе. Девушка снова подула на письмо, стараясь не испортить тщательно выведенные кисточкой буквы.

— Ну вот, — прошептала она и поднесла листок к лампе. Это было письмо к ее наставнице.

Досточтимая сестра,

Во времена великих сомнений как бы я хотела написать о более приятных новостях. Дела нашей дорогой сестры Моримы улучшились совсем незначительно с тех пор, как я писала вам в последний раз. Временами кажется, что кризис миновал, но мысли о братьях все еще преследуют ее в снах. Мы не оставляем надежды, сестра. Не оставляем надежды.

Юная прислужница, которая находилась при Мориме-сум, покинула нас три дня назад, о чем с прискорбиемсообщаю. Это трагедия, но никакое горе не сравнится с потерей уникальных способностей сестры Моримы. На веру юной прислужницы сильно повлиял кризис сестры Моримы. Однажды она сказала: «Если такой путь труден для старшей сестры Моримы, то как мне пройти его?» Возможно, она еще вернется к нам. Молюсь, чтобы так и случилось.

Слухи о том, что духовный наставник господина Сёнто отправился в пустыню с господином Комаварой, как ни покажется невероятным, похожи на правду. Как сообщает наш друг из дворца, господин Сёнто уверен, что армия варваров нападет на Сэй весной. Сейчас мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть это предположение, но если правитель Сёнто и его свита верят в это, то, по моему мнению, Орден должен действовать без всяких сомнений.

Когда я думаю о горе и страданиях, которые принесет война, и о том, как она изменит нашу жизнь, мое сердце стонет. Мы всегда надеемся на то, что беда не коснется нас. Так дети надеются избежать трудного урока. Но эти уроки придется усвоить, не сейчас — так позже.

Сегодня прибыл Яку Катта. Трудно будет подослать к нему кого-то, но не сомневайтесь, наши усилия не пропадут даром. У нас есть надежный юный друг, приближенный к госпоже Нисиме, и мы будем знать наверняка, станет ли она продолжать переписку с императорским главнокомандующим.

В настоящее время госпожа Нисима проводит время с госпожами Кицурой Омаварой и Окарой Хорошу. Духовный советник господина Сёнто также частый гость госпожи Нисимы. Иногда он задерживается в покоях Нисимы дольше, чем допускают приличия. Больше я пока ничего не знаю.

В течение нескольких месяцев в Сэй не было случаев чумы. И за это мы должны благодарить братьев-ботаистов: даже если они ничего не будут делать вообще, их действия достойны похвалы. Как мне сообщили, жителям провинции Чиба повезло гораздо меньше. Многие последователи Томсо пострадали там очень сильно.

Слухам о том, что зацвело дерево Удумбара (Да будет благословен Ботахара!), в Сэй не доверяют. Такие слухи много раз возникали и прежде, но Братство их отрицает. Во всей непростой истории существования Братства я не могу найти более обескураживающего факта, чем это неприятие. Если Учитель находится среди нас, то почему они отрицают это? Ужас охватывает меня, когда подумаю об этом.

Строительство монастыря идет успешно. Работа обходится дешевле, чем мы предполагали: Ботахара помогает нам. Мне бы хотелось расспросить о вашем здоровье, но, Настоятельница, знаю, каким будет ваш вежливый ответ. И я тоже чувствую себя достаточно хорошо, чтобы служить Его цели.

Да благословит Ботахара ваше имя, сестра Ясуко.

2

В лесу таял снег. Густой туман укрыл округу. Откуда-то все отчетливее доносились звуки капели. Господин Комавара резко натянул поводья, кобыла сделала еще двадцать шагов и остановилась. Молодой человек в тысячный раз прислушался. В густом тумане в горах Джай Лунг невозможно определить, откуда доносились звуки. Они отражались эхом, растворялись в пространстве и, казалось, снова неслись отовсюду сразу.

Комавара повернул назад. Он сделал это медленно, словно брат Суйюн во время медитации. Ничего… только намеки на какие-то таинственные фигуры: справа причудливо выгнутая ветка очень старой сосны; позади — выступ скалы, напоминающий лицо бога гор.

Сдвинув лук набок, Комавара стал разминать пальцы правой руки, сильно затекшие от того, что он долго сжимал остроконечную стрелу. Затем Комавара снова взял лук в правую руку и проехал еще десять шагов, напряженно прислушиваясь.

Много лет прошло с тех пор, когда Комавара в последний раз охотился в горах Джай Лунг с отцом. Тогда у старика еще были силы держаться в седле. С тех пор многое изменилось, даже больше, чем он предполагал.

Сейчас в здешних местах появились разбойники. Местные жители как следует запирали ворота по вечерам, а на дорогах можно было увидеть только вооруженных людей.

Комавара вновь остановился и прислушался, как учил Суйюн, когда они вместе были в пустыне. Доспехи натирали плечо там, где прохудилась кожаная рубаха, левая рука затекла, сапоги промокли, а кобыла старалась не ступать на правую ногу. Он безнадежно потерял свой отряд и имел весьма смутное представление о том, где находится. Пошел мелкий неприятный дождик. Влага просачивалась сквозь шнуровку доспехов. Юноша прислушивался.

Ком мокрого снега соскользнул с еловой лапы и упал прямо под копыта лошади, испугав животное. Комавара воспринял это как знак, указующий на смятение духа, и кобыла тонко почуяла настроение хозяина. Звуки обрушивающихся комьев снега доносились со всех сторон.

Он проехал еще несколько шагов, остановил лошадь, вслушался. Не лошадь ли проскакала где-то вдалеке? А может, это просто дерево скрипит? Или чудится?

Комавара сделал несколько энергичных движений, стараясь избавиться от напряжения в спине и плечах. В таком тумане стоит опасаться не только разбойников. Он доверял людям из своего окружения, но местные жители, отправившиеся с ними ловить бандитов, с трудом скрывали страх. Мужчины быстро теряли самообладание в тумане. По словам Суйюн-сума, оно просто испарялось. В подобной ситуации любой звук представлял опасность, даже шорох падающего снежного кома, ведь его могла обрушить быстрая стрела. Стрелы, выпущенные союзниками, оборвали гораздо больше жизней, чем обычно думают.

Еще десять шагов. Остановка. Нужно прислушаться. И вот из тысячи воображаемых звуков отчетливо выделился один — стук копыт. Кобыла тоже вслушивалась. Комавара спешился и уткнулся щекой в лошадиную морду.

— Ш-ш-ш, — прошептал он, словно животное понимало человеческий язык.

Еще три шага, и они остановились у высоких сосен. Комавара перебросил поводья через голову лошади и заставил ее лечь. По привычке коснувшись рукояти меча, он тоже припал к земле. До слуха доносились хорошо знакомые звуки: топот копыт, шорох камешков, поскрипывание кожи. Он наполовину вытащил стрелу из колчана. Где-то споткнулась лошадь. Теперь послышался и человеческий голос, но невозможно было разобрать слова.

Где же эти всадники? Комавара озирался по сторонам, и сначала ему показалось, что звуки доносятся с ближайшего холма, а затем — справа от него.

Он продолжал прислушиваться, пытаясь узнать голос. Спокойно, повторял себе молодой человек. Пусть они пройдут. Проследить будет легко из-за снега. С наступлением сумерек они устроят лагерь, и можно будет выяснить, кто это такие. Пока он рассуждал, на расстоянии не более двадцати метров обозначилась какая-то фигура, едва различимая в тумане. Движется к нему? Или прочь от него? Из всех сил юноша пытался определить очертания, цвет одежды. Какой-то человек. Идет очень медленно. Комавара постарался найти наиболее удобную позицию для наблюдения и был поражен увиденным: на обветренном и опаленном солнцем лице — борода, а поверх легких доспехов — оленья шкура.

Варвар! Воин-варвар вел под уздцы лошадь по горам Джай Лунг!

Комавара пригнулся пониже к земле, когда варвар направился по склону в его сторону. Вслед за ним появились и другие. В тумане варвары казались громадными. Комавара точно знал, что в тумане человек может смотреть на вас, но ничего не видеть, поэтому наблюдал за идущими совершенно спокойно. Его лошадь пошевелилась. Воин сделал несколько дыхательных упражнений для восстановления дыхания и расслабления мышц.

Варвары прошли справа от Комавары и направились через склон. Впереди шел человек, который указывал путь всем остальным среди деревьев и скал. Шестнадцать вооруженных человек. Неужели они не знают, что на них устроена засада, думал Комавара. Нужно хладнокровно оценить ситуацию. Среди варваров нет раненых, нет лошадей без всадников.

Наконец последний варвар исчез в тумане. Молодой воин сделал глубокий выдох. Варвары в Джай Лунг! Теперь разбойники не казались страшной угрозой — так, досадное происшествие. Варвары в Джай Лунг!

Комавара ждал, пока стук копыт и скрип кожи стихнут. Когда же стемнеет? Где его люди? Двадцать стражников и десяток местных жителей? Они достаточно хорошо вооружены, но не все.

Перед выступлением Комавара тщательно осмотрел вооружение всех своих людей. У них были только луки и мечи. Еще у них должны быть ножи для обдирания шкур животных, они всегда их брали с собой. Такое вооружение годится для сражений в горах. Как бы ему хотелось, чтобы здесь сейчас оказался брат Суйюн. Его потрясающая способность наблюдать и все замечать очень пригодилась бы.

Комавара взял поводья и поднял лошадь. Кожаные подошвы не годились для прогулок по тающему снегу, но молодой господин решил дать отдохнуть кобыле. По пути Комавара внимательно изучал следы, оставленные варварами.

Случайно донесшиеся звуки лошадиного ржания помогли ему быстро найти узкую дорогу, которая вилась у подножия горы. Смутно Комавара припоминал эти места, но все-таки не был уверен в том, где находится.

Повсюду на снегу остались четкие следы копыт. И тут Комавара остановился от внезапной догадки. Варвары проезжали мимо него на лошадях, причем на очень хороших лошадях! Они держались в седле как жители Сэй — как местные разбойники. Лошадь не приспособлена к жизни в степи или пустыне, поэтому у варваров были выносливые пони.

— Варвары, — прошептал Комавара.

А он, советник правителя, оказался здесь, отрезанный от своих людей и заблудившийся.

Да это просто подарок для вождя варваров. Если бы они только узнали, что некто, знающий обо всех планах правителя, бродит по горам, они бы обыскали каждый клочок земли.

Тот господин Комавара, который дает советы правителю, знал, что поступил опрометчиво, но молодой господин, воспитанный в традициях севера, не мог не обратить внимания на опасность, угрожающую его провинции. О таком случае мечтали все мужчины Сэй — о таких подвигах слагались поэмы, при дворе исполнялись песни.

Из тумана доносился шум падающей воды, но насколько близко, невозможно определить. След варваров вдруг оборвался, но возобновился на широкой тропе среди высоких сосен и кедров. Очертания деревьев отчетливо проступали в белой мгле.

Как будто идешь сквозь облака, думал Комавара. И вдруг он оказался на деревянном мосту, переброшенном через узенькую речушку. Из небольшого водоема вытекал поток, обрушивающийся водопадом. Низвергающаяся вода походила на сгустившийся туман.

Налетевший ветер взъерошил гриву лошади, разорвал туман на причудливые фигуры. Теперь стала видна гранитная стена. Запах, исходивший от лошади, смешивался с запахом гниющих растений и талого снега.

Молодой господин отвел лошадь от моста, чтобы стук копыт не выдал их присутствия. Интересно, варвары устроят лагерь у воды? Он отвел лошадь еще на пять шагов и бросил поводья. Легкий ветерок образовал в тумане разрывы, похожие на зрачки быстро моргающих глаз. Это было все равно что смотреть сквозь раздуваемую ветром занавесь: вот ты видишь что-то, а вот все исчезло.

Комавара вернулся на мост, стараясь услышать что-либо помимо шума воды. Здесь следы терялись. Он догадался, что варвары в этом месте поили коней. Стараясь ступать как можно тише, молодой господин прошел через мост. Там следы возобновлялись, но места для лагеря было недостаточно. Комавара поступил как и варвары: напоил лошадь, напился сам, наполнил фляжку водой. Становилось все темнее и темнее, и скоро можно будет увидеть что-либо лишь в воображении. Комавара понимал, что придется сократить расстояние между ним и варварами, иначе он потеряет их в кромешной темноте.

С мыслью, что его люди найдут его, придется расстаться, говорил себе Комавара. Кроме того, тщетные надежды мешают принимать правильные решения. Он пришпорил лошадь, лук привязал к седлу, чтобы в правой руке теперь можно было держать меч. В таком густом тумане легко натолкнуться на кого-нибудь, даже не успев понять, что произошло.

Молодой господин поймал себя на мысли, что ему очень хотелось бы, чтобы рядом оказался брат Суйюн, как тогда в Гензи Горг и пустыне. Монаху-ботаисту, казалось, не нужны были глаза в темноте, и Комавара не сомневался, что и эта белая пелена стала бы для него не большей проблемой, чем ночь в пустыне. А еще Комавара подозревал, что наряду со сверхъестественным слухом Суйюн обладал способностью ощущать присутствие живых существ и чувствовать энергию Ши, что бы ни означало это слово.

Несмотря на опасность положения, внимание молодого господина притупилось. Он вдруг вспомнил о госпоже Нисиме и ее кузине Кицуре. С момента их прибытия в Сэй ему лишь однажды удалось поговорить с обеими дамами, но и это произвело на молодого человека большое впечатление. По сравнению с ними даже самые знатные дамы Сэй казались не слишком хорошо воспитанными простушками. Комавара теперь боялся, что, увидев по-настоящему прекрасно образованных и красивых дам, не сможет построить свою счастливую семейную жизнь с той, кого найдет себе в пару.

Очередной свалившийся ком мокрого снега вернул его к насущным проблемам. Следов варваров уже не было видно.

Все накрыла темнота. Комавара приник к земле, пытаясь нащупать след рукой, но обнаружил, что следы не просто не видны, а пропали вовсе. Откуда-то из тумана донеслось уханье совы, а затем шум взмахов мощных крыльев птицы. Ну должны же варвары оставить следы, рассуждал Комавара.

О Ботахара! А что, если он, ничего не видя из-за тумана, подошел к ним совсем близко? Юноша попытался оглядеться кругом и наполовину извлек меч из-за пояса, ведь варвары могли подкрасться в любой момент. Изо всех сил стараясь успокоиться, Комавара вслушивался в темноту, пытаясь уловить самые опасные звуки — звуки крадущихся в темноте людей.

Комавара выжидал без малейшего движения, так что от напряжения даже мышцы заныли. В конце концов он решил, что варвары еще не заметили его присутствия, и двинулся назад по своим следам. Пять шагов. Стоп. Прислушался. Тщательно обследовал землю. От снега и талой воды руки совсем окоченели. Еще пять шагов.

Следы появились. Комавара нащупал отпечатки лошадиных копыт в размякшей земле. Тщательно изучая находку, обнаружил тропу, ведущую вниз по склону в густой темный туман.

Пошарив в темноте, он наткнулся на сук и привязал лошадь, надеясь, что она простоит здесь тихо и смирно до возвращения хозяина. Комавара снял со спины кобылы седельные сумки и положил их на землю так, чтобы лошадь не доставала их копытами. Только бы найти их по возвращении. В одной сумке он обнаружил еще не успевший окончательно намокнуть хлеб и с удовольствием съел его. Комавара полагал, что варвары должны встать лагерем где-то неподалеку, ведь они так же, как и он, не видят ничего в темноте и тумане.

Комавара слушал. Отовсюду доносились звуки гор Джай Лунг: треск деревьев, шум стекающей в реку талой воды. Снова донеслось уханье совы, и Комавара засомневался, сова ли это. Но ничто не казалось необычным: ниоткуда не слышались странные звуки, не было и неестественной тишины. Варвары-кочевники являются частью своего мира даже здесь. Так рассуждал он.

Доев хлеб, Комавара на четвереньках пополз по следам. При этом он постоянно опасался наткнуться на спящего человека в темноте и слишком поздно понять, что оказался в лагере противника. Но этого не случилось. Послышались голоса, донесся запах костра.

Комавара снова остановился. Что же теперь делать? Если туман развеется утром, то он отправится на поиски своих людей, но за это время варвары могут уйти. Молодой господин не был уверен, что его люди сумели напасть на след варваров, особенно если кочевники не хотели, чтобы их преследовали.

Это бандиты, подумал Комавара и пошел на голоса.

Варвары устроили лагерь среди сосен. С одной стороны скала укрывала их от пронизывающего ветра. Издалека Комавара отчетливо различил потрескивание и шипение сухого дерева в костре. Как только он почуял запах готовящейся еды, подступил голод. Варвары жарили оленя, добытого в императорском лесу.

Комавара спрятался у скалы. Он припал к земле так, чтобы при необходимости можно было легко вскочить на ноги. Теперь ему хорошо был виден весь лагерь. Горело два костра, люди готовили ужин. Они построили некие подобия жилища для ночлега, обычные для кочевников. Комавара уже видел такой материал — прочный и грубый, а если его облить кипящим соком текко, то он становился водонепроницаемым.

Мужчины пили из чаш что-то горячее. Все они были как-то расслаблены. Пьяны, догадался Комавара. Часовых нет. Никто еще не спал. Позднее они, несомненно, выставят караул, но сейчас было ясно, что эти люди не чувствуют погони.

Затаившийся в темноте у скалы охотник немного позавидовал кочевникам, сидящим у костра и пьющим горячий напиток, приносящий приятную истому. Они собирались ужинать. «Нужно сохранять спокойствие, — внушал себе Комавара, — иначе скоро будут охотиться на меня». Он сделал несколько простых дыхательных упражнений, которым его научил брат Суйюн, но сердце никак не успокаивалось, а мышцы не расслаблялись.

Вдруг юноша почувствовал, как сзади в шею впилось что-то острое и холодное, а голос с акцентом жителя пустыни отчетливо прошептал прямо в ухо:

— Спокойно, господин. Тихо, без шума.

Все поплыло перед глазами Комавары. Только боковым зрением он видел темную фигуру человека. Ему привиделась яркая вспышка пламени, и он почувствовал легкий укол над бровью. А, они пытают пленников огнем перед смертью.

Вдруг он понял, что нож убрали от шеи.

— Брат Суйюн шлет Калама с сообщением для тебя, друг, — снова зашептал голос.

Затем слуга брата Суйюна легко скользнул на землю рядом с изумленным господином. Калам, кочевник-варвар, стал их проводником в пустыне. Комавара кипел от гнева:

— Зачем?

Кочевник пожал плечами.

— Ты видишь в темноте человека пустыни. Как тебе знать, что это Калам? Ты берешь свой меч, я погибаю, а эти, — Калам указал на сидящих у костра варваров, — слышат и начинают охотиться на господина Комавару.

Он снова пожал плечами и стал пристально разглядывать кочевников. Воцарилось молчание.

— Как ты нашел меня?

— Моя стража потерялась, — ответил Калам, неопределенно махнув рукой в темноту. Затем указал на варваров. — Я нашел их, нашел тебя.

— Кто они? — шепотом спросил Комавара. — Что они здесь делают?

Калам хотел было сразу ответить, но просто покачал головой, стараясь подобрать слова. Явно не хватало переводчика — брата Суйюна.

— В пустыне… кости дракона…

Калам снова покачал головой, демонстрируя растерянность.

— Ама-Хаджи? — предположил Комавара.

Кочевник кивнул. Он удивился немного тому, что Комавара вспомнил, будто разность языков мешала разделить пережитое вместе.

— Ама-Хаджи. Да. Люди Дракона. — Калам снова замолчал, подбирая слова.

— Приспешники хана, — добавил Комавара. Юный варвар-кочевник покачал головой растерянно:

— Нет-нет. Люди Дракона… эти люди, — ответил он, указывая в сторону костров.

— А-а, — протянул Комавара, хотя и не был уверен, что правильно понял сказанное.

Они молча наблюдали за варварами, которые принялись за ужин. Хотя кочевники продолжали пить, их голоса не становились громче. Иногда раздавался смех, но очень сдержанный.

— Есть сообщение от Суйюн-сума? — шепотом спросил Комавара.

— Да. — Он замолчал, подбирая слова. — Воин… великий воин прибывать. Дакку Кайта.

— Яку Катта, — поправил Комавара. — Генерал Яку Катта.

— Да, — согласился Калам. — «Генерал» значит «великий воин»?

— Да, — подтвердил Комавара. — Очень великий. Он здесь сейчас? В Сэй?

Взрыв хохота привлек их внимание к людям у костра.

— Да, в Сэй, — ответил Калам.

— А… — прошептал Комавара.

Вдруг лес огласили дикие крики, и вооруженные люди лавиной обрушились на варваров. Нападавшие были вооружены мечами. Комавара резко вскочил, на ходу выхватывая меч, но остановился и прокричал прямо в лицо Каламу:

— Ты должен остаться здесь! Мои люди не знают тебя! Молодой кочевник кивнул, но Комавара заметил, что он тоже вытащил меч из ножен.

Времени на раздумья не было. Прямо перед ними разворачивалась битва. Конечно, элемент внезапности давал свое преимущество, но жители Сэй уступали численно. Комавара буквально пролетел десять шагов и сразил варвара, собиравшегося прикончить упавшего бойца Сэй. Не дожидаясь, когда тот встанет, Комавара бросился к следующему. Они скрестили мечи — и еще один варвар сражен.

Вдруг перед ними возник воин в зеленой одежде, кольчуге и полном вооружении. Господину пришлось отразить удар, прежде чем он осознал, что это не варвар.

Еще не успев найти следующего противника, Комавара почувствовал, что его голова будто взорвалась. Он рухнул на колени, не выпуская меча из рук. Воин в кольчуге теперь мчался к человеку, размахивающему дубиной. Комавара вовремя вскочил, чтобы отразить удар громадного кочевника.

Молодой господин чувствовал, что из-за удара по голове его знаменитая реакция притупилась. Справа от него появился еще один варвар, вынуждая Комавару отражать удар за ударом. Более крупный из двоих нападавших сделал выпад, и Комавара приготовился отразить его, но варвар, похоже, не чувствовал боли и продолжал подаваться вперед, но затем вдруг стал оседать, будто еще чей-то меч пронзил его.

Комавара увидел Калама, вытаскивающего свой клинок из мертвого тела. Этот взгляд чуть не стоил Комаваре руки: другой нападающий, воспользовавшись моментом, намеревался лишить Комавару не только руки, но и жизни, пока он не пришел в себя.

В глазах Комавары стояла пелена. Он повертел головой, пытаясь отогнать ее. Посмотрел на костер, но и это не помогло. Клинок противника сверкал, отражая свет костра. Комавара был обескуражен. Меч то появлялся, то исчезал.

— Следи за его руками! — громко приказал себе Комавара, вспомнив, чему учил отец: при тусклом свете следи за руками, и они укажут, что делает меч.

Лихорадочно пытаясь вспомнить что-либо спасительное из уроков отца, молодой воин отчаянно защищался, но противник скоро найдет брешь в его обороне.

«Хочет перехитрить меня», — подумал Комавара и резко отступил назад. Варвар отразил удар и сам сделал выпад. Комавара сумел увернуться, но недостаточно быстро: острие меча скользнуло как раз в том месте, где на левом боку была шнуровка. Но он все-таки сразил противника ударом в шею. Меч вошел чуть ниже подбородка. Варвар упал к его ногам.

Комавара едва держался на ногах.

На территории лагеря оставались несколько человек, все они — жители Сэй: у всех была зеленая шнуровка, как и у человека, спасшего Комавару. Эти люди смотрели на молодого господина, и тут он медленно начал осознавать происходящее. Откуда-то слева доносился лязг мечей. Повернув голову, Комавара увидел ужасную картину: Калам дрался с двумя воинами в зеленом, а третий спешил к тем двоим на помощь.

— Нет! — сказал Комавара, но вместо крика получился шепот.

Он хотел вмешаться, но сам едва держался на ногах. Левый бок и рука были в крови.

Комавара с трудом поднял свой меч, взор его застилал туман. Собрав остатки сил, он выхватил меч у одного из нападавших и встал между ними и Каламом.

— Нет! — проговорил он очень тихо. — Это мой человек.

Люди в зеленом не спешили опускать мечи. Они уставились на Комавару с невысказанным вопросом: «А ты кто такой, что объявляешь убийцу своим человеком?»

Комавара посмотрел на воинов и понял, что удар по голове сильно повлиял на его способность оценивать ситуацию. Вокруг него столпились вовсе не те местные жители, что отправились на поиски разбойников вместе с его людьми. На этих были добротные доспехи с зеленой шнуровкой. Да и оружием они хорошо владели. Ни одна семья в округе не носила этот цвет.

— Я Комавара Самуяму, а это — мой слуга.

Подошли остальные, и Комавара понял, что в случае опасности ничего не сможет сделать. Он едва держался на ногах.

Собравшиеся переглядывались, из толпы доносились слова возмущения и призывы замолчать.

: — Господин Комавара, у вас странная компания, — сказал человек, стоявший прямо перед ним.

Он снял маску и поклонился, снимая шлем.

— Лейтенант, я видел варвара, убившего своего же, напавшего на господина Комавару. Это точно этот человек, — проговорил кто-то из толпы.

— Извините мои манеры, господин Комавара. Я Нарихира Ши-сато из кавалерии господина Хадзивары Хариты.

О Ботахара! Мысли быстро пронеслись в голове Комавары. Зеленый цвет — цвет Дома Хадзивара. Он помог свергнуть этот род в Гензи Горг. Против своего желания Комавара опустил меч и почувствовал, что руки его дрожат. Кровь текла по левому боку. Взглянув на Калама, он понял, что тот чувствует себя не лучше.

— Лейтенант, не знаю, какова ваша цель, но мои люди здесь неподалеку. Мы ищем разбойников. В этих местах, похоже, полно сюрпризов. Благодарю за помощь.

— Может, и вас поблагодарить за помощь в падении нашего Дома? — с горечью спросил один из группы.

Лейтенант жестом приказал молчать.

— Господин Комавара, как вы понимаете, падение Дома Хадзивара оставило у нас чувство негодования по отношению к тем, кто принес нам это несчастье. Но мы сознаем, что господин Сёнто и… его союзники были лишь инструментом, а падение Дома произошло из-за предательства других людей. Мы чтим память нашего господина. Это точка зрения тех, кто понимает, что наш господин принял не самое мудрое решение: противостоять господину Сёнто. Поймите, наш гнев не распространяется на других людей. Господин Сёнто не мог поступить иначе, так же, как и вы, будучи его верным союзником. Вы ранены, господин. А этот человек пусть останется, хотя нам и непонятно его назначение, но это ваше право. Сложим мечи и окажем помощь раненым. Я помогу вам, господин Комавара.

Несмотря на то что некоторые из людей Хадзивары поглядывали хмуро, все-таки мечи были вложены в ножны. Многие устроились у костра. Комавара и Калам тоже спрятали свои мечи и направились к костру. Молодой господин подобрался к огню почти вплотную, радуясь теплу. Он промерз до костей. В ушах до сих пор стоял звон от удара, голова кружилась, чувствовалась слабость. Комавара словно в тумане слышал голос кочевника и понял, что потерял много крови. Он чувствовал, как чьи-то руки пытаются снять с него кольчугу, кожаную рубаху. Все происходящее казалось далеким-далеким. Смутно Комавара слышал, как докладывают о двоих погибших, и понадеялся, что они не из числа его собственных стражников.

Спать. Комавара отчаянно хотел спать. Он попытался повернуть голову, но тело не слушалось. Калам, сидевший рядом, казался далеким, и Комавара удивлялся, как это может быть, ведь только что он был совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. А затем юноша провалился в темноту.

Когда Комавара проснулся, он не понял, где он и как долго спал. Постель, на которой он лежал, была мягкой и пахла лесом. Сосновые ветки, догадался он и натянул на себя одеяло из оленьей шкуры. У горящих костров сидели люди спиной к теплу, а лицом в темноту. У каждого в руках был меч.

Хадзивара, вспомнил он, люди Хадзивары. Теперь они в бегах. Дом пал. Комавара повернул голову. Рана в левом боку была перевязана шелковой тканью. Сквозь повязку проступила кровь. Не страшно, думал Комавара. В голове его все еще звенело, а люди у костра раздваивались и виделись как-то в тумане. Бандиты, думал он, разбойники в Джай Лунг. Он забылся тревожным сном.

Когда Комавара проснулся, туман был таким же густым, как и тогда, когда он начинал преследовать варваров. В лагере суетились люди. Доносились запахи готовящейся еды. Звон в голове сменился пульсирующей болью, отдающей в плечо. Юноша полежал в блаженном спокойствии и попытался сесть. На миг у него потемнело в глазах, он крепко зажмурился, подождал секунду, и все прошло. Кто-то подошел, склонился над ним, предлагая помочь встать. Калам смотрел на молодого господина с явным облегчением. Кочевник помог ему надеть мягкие кожаные сапоги для верховой езды. Затем Комавара легонько оттолкнул помощника, желая без посторонней помощи дойти до костра.

— Вам хорошо? Да? Хорошо? — все время спрашивал Калам.

Комавара кивнул в ответ и присел на камень у огня. Пожалуй, ситуация была, мягко говоря, неловкая. Люди Хадзивары до сих пор поглядывали на варвара с подозрением. Лейтенант склонился над раненым, но когда заметил Комавару, тут же подошел к нему.

— Господин Комавара. — Лейтенант поклонился и протянул чашку с горячим напитком. — Надеюсь, вам немного лучше. Рана несерьезная, и последствия удара, думаю, скоро пройдут. Вы хорошо видите? Чувствуете слабость?

Лейтенант внимательно посмотрел на молодого воина, затем его взгляд упал на коротко стриженные волосы Комавары, напоминающие о времени, проведенном в пустыне с братом Суйюном. У лейтенанта, несомненно, возникли вопросы, но он предпочел оставить их при себе.

— Уверен, скоро буду в полном порядке, лейтенант. Спасибо за внимание и заботу, проявленные к моему проводнику.

Бандиты, снова подумал Комавара, разбойники.

Лейтенант сделал знак одному из людей, и для господина принесли еду. Комавара с наслаждением поел, а когда он уже пил чай, снова подошел лейтенант.

— Нас очень интересует, господин, что вы знаете о варварах. Какова их цель?

Комавара кивнул, но ничего не сказал. Что здесь происходит? Что здесь делают кочевники? Что им нужно в Джай Лунг? Калам упомянул глаза Дракона. Глаза Дракона?

— Эти варвары — члены секты, полагаю, секты, которая поклоняется Дракону.

Комавара замолчал, выжидая, что скажет на это лейтенант, может, он несколько прояснил бы ситуацию. Но лейтенант молчал, и Комавара продолжил:

— Они носят золотое чеканное изображение дракона… — Он замолчал, когда лейтенант достал маленькую фигурку из золота на цепочке.

— Такое? .

— Да, — ответил Комавара.

Не слушая возражения своего проводника, он взял фигурку в руки. Это была не монета, что он видел прежде, а очень тонкая ювелирная работа. Да, это Ама-Хаджи. Но фигурка совсем не походила на то примитивное изображение, которое нашли у воина-варвара.

Лейтенант кашлянул и продолжил:

— Господин Комавара, вы должны знать, что мы пришли в Сэй, чтобы скрыться от клана Ботто. Сделали мы это не от страха, а потому что дали клятву и должны выполнить ее. Пожалуйста, не спрашивайте, что это за клятва. Я не имею права говорить о ней. Нас было одиннадцать, когда мы переходили границу, а теперь — девять. — Он оглядел товарищей и продолжил: — Мы прожили здесь несколько недель, и, как вы понимаете, наши действия не всегда совпадали с законом. Конечно, тут нам гордиться нечем. — Он остановился в ожидании реакции господина из Сэй, но Комавара ничего не сказал, и лейтенант продолжал: — Мы натолкнулись на варваров несколько дней назад и с тех пор ведем за ними наблюдение. Мы преследуем их не ради собственного интереса, а потому что они — наши извечные враги, и ходят слухи, что они снова стягивают силы. Теперь мы в очень трудном положении, господин.

Лейтенант одобрительно кивнул кому-то, и двое вышли вперед, держа в руках перед собой седельную сумку. Они положили сумку у ног Комавары и открыли ее. В тусклом свете дня засверкали золотые монеты. Конечно, это было золото. Полная седельная сумка, набитая золотыми монетами. Комавара взял одну — квадратной формы, прекрасно отчеканенная, с круглым отверстием посередине.

— Здесь столько денег, сколько мы все и не мечтали даже увидеть за всю жизнь. Как жаль, что мы нашли их сейчас, когда стали людьми без чести, людьми, на которых охотятся, преследуют… — Лейтенант печально покачал головой и снова заговорил, опять замолчал, тяжело вздохнул и продолжил: — Это золото никогда не принесет нам пользы, господин Комавара. Нет такого места, где бы прошлое не настигло нас. И нет способа забыть все совершенные ошибки. Такова карма… Нет, это золото только будет искушать нас свернуть с избранного пути. Мы хотели бы попросить вас, господин Комавара, взять это золото и отдать тем людям, с которыми мы поступили неправильно. Если эта просьба не покажется вам обременительной.

Какая-то обычная сумка, а столько страстей, подумал Комавара.

— А что вы намереваетесь делать? — спросил Комавара, не отрывая взгляда от монет.

Золота было больше, чем стоили все его владения, гораздо больше.

— Пока вы спали, господин, мы все обсудили. Ясно, что при других обстоятельствах все, что мы сделали вчера, рассматривалось бы как служба Императору. Полагаю, я не ошибаюсь, учитывая добытое золото. Нас щедро вознаградили бы. Но в сложившейся ситуации такого не будет. Есть тут некая ирония. Напоминает притчу о клятве Субуты, которого обманула богиня жадности. Итак, все, что нам остается, — следовать клятве, данной после падения нашего Дома. Этот обет и будет вести нас.

Комавара подумал немного, глядя на огонь, и проговорил:

— Я не знаю, в чем заключается ваша клятва, хотя можно догадаться о ее сути. Вы хотите отомстить моему союзнику господину Сёнто и его свите?

— Нет, господин Комавара.

— Кто захочет взять вас на службу, лейтенант, если ваша клятва будет нести опасность Дому?

— Дому врага, господин.

— Гм… — Комавара бросил монетку в сумку. — Не в моей власти миловать нарушивших закон Императора, но, как вы говорите, вы служили Императору, а служба должна быть вознаграждена. Можете ли вы поклясться, что ваш обет не будет угрозой моему Дому и моим союзникам?

Лейтенант посмотрел на своих людей и ответил:

— Мы терпеливы, господин Комавара. Мы можем дождаться часа, когда не будет угрозы Дому Комавара.

Господин кивнул в ответ и снова стал смотреть на огонь. Голова опять разболелась. Стараясь сидеть ровно, не прислоняясь к рядом стоящему деревцу, Комавара спросил лейтенанта:

— Вы смените зеленый цвет на цвет Дома Комавара?

Люди тихо переговаривались, а затем подошли к господину и лейтенанту.

— И вы предлагаете нам это, зная, что нас преследует клан Батто?

— Лейтенант Нарихира, я видел, как сражаются с врагами Императора, зная, что это не принесет никакой прибыли или славы. Задайте себе вопрос: что я должен Императору? Не сомневайтесь, люди, которые так поступают, — люди чести.

Лейтенант пошел посоветоваться со своими людьми, а Комавара и Калам остались заканчивать обед. Совещались разбойники недолго.

— Господин Комавара, мы обсудили и взвесили каждое ваше слово и понимаем, что это предложение — более щедрое, чем мы смели надеяться. Мы были обречены существовать без Дома и чести. Да еще клан Батто. Они поклялись уничтожить всех сторонников моего господина, не пощадить никого. Вы окажетесь между Батто и нами. Мы не можем допустить этого.

Комавара улыбнулся и ответил:

— Лейтенант, семья Батто убеждена, что они в неоплатном долгу перед Домом Комавара. Думаю, что смогу выторговать часть этого долга за ваши жизни… в обмен на службу, конечно.

— Если это действительно так, господин Комавара, тогда я могу говорить от имени всех. Для нас будет великой честью носить цвета Дома Комавара.

Бывшие люди Хадзивары стали на колени перед молодым господином, а затем по очереди сложили мечи у его ног. С трудом держась на ногах, Комавара проговорил:

— Хорошо, что вы доказали свое умение сражаться, потому что всех нас ждет война. В этой войне вам придется биться плечом к плечу с теми, кого вы, возможно, считаете своими врагами, но иначе мы погибнем. А вместе с нами погибнет нечто большее, чем Сэй. — Интересно, верят ли они тому, что он говорит, думал Комавара. Ну что ж, это и не обязательно сейчас. Потом поверят. — Обо всем произошедшем в этой долине никогда не нужно никому говорить. Вы никогда не видели здесь варваров. Все должны говорить одно и то же. Я награждаю вас возможностью служить Дому Комавара за изгнание разбойников из этих мест и за спасение моей жизни. Думаю, никто не станет расспрашивать об этом, но погибших нужно как следует захоронить, чтобы никто и никогда не заподозрил ничего обратного. А также вы не должны упоминать о золоте. Я не претендую на это богатство и передам его правителю, потому что варвары везли его для целей, о которых я пока не могу говорить. Когда прибудем в мои владения, вас будут чествовать как героев за изгнание разбойников, и, в некотором смысле, это чистая правда. — Комавара улыбнулся. — А сейчас нужно уходить отсюда. У нас много дел.

3

Шел дождь. Дул холодный западный ветер. Паруса кораблей едва раздувались, и казалось, суда едва ли доберутся до большой земли. Но все-таки они двигались, если не быстро, то по крайней мере равномерно.

Господин Сёнто Сёкан остановил лошадь на высокой скале и наблюдал за проплывающими кораблями. Он медленно помахал рукой, вовсе не будучи уверенным, что его заметят. Затем развернул лошадь и направился вниз по тропинке, бегущей у самого края скалы. Ему не хотелось вынуждать Танаки стоять в такую погоду на палубе, а старик обязательно так и сделает, пока сын его господина не исчезнет из виду, иначе это, по его мнению, будет оскорблением. В конце концов, Сёкан оказывал честь старику, провожая его. Такую честь Танаки заслуживал, но стоять и мерзнуть на палубе — нет.

Если бы Сёкан видел старика на палубе, он бы не поспешил уезжать. Танаки пристально вглядывался в далекую фигурку всадника на берегу. По лицу его стекали капли, но не все они были от дождя. «Как похож он на своего отца, — думал старик. — И так же дорог мне».

Танаки видел, как всадник в одежде синего цвета, цвета Дома Сёнто, развернулся и поскакал прочь в сопровождении трех воинов. Так мало, подумал Танаки, словно нет опасности.

Молодой господин Сёнто направился туда, где тропинка расширялась, и пустил коня галопом. Он, как всегда, восхищался мощью жеребца. Сёнто привез животное с собой из Сэй. Конь выдержал длительное путешествие сперва по реке, а потом по морю без всякого вреда здоровью.

Сэй… Он все время думал об этой провинции и о том, в какой ситуации оказался отец. Визит Танаки усилил чувство страха, а это чувство и так прочно поселилось в душе молодого господина после последнего письма от отца. Сёкан опасался, что в пустыне на самом деле скрывается что-то гораздо более серьезное, чем то желали признавать гордые жители Сэй. А теперь еще новости, привезенные Танаки. Юноша пришпорил коня и повернул к морю. Из-под копыт вылетали комья мягкого дерна. Крепко держа поводья, он долго искал взглядом корабли, исчезнувшие за завесой дождя, накрывшего всю Бухту Туманов. Теперь отсюда до самой весны не выйдет ни одно судно. Довольно искушать богов шторма.

Поздно, поздно выходить в море сейчас. Сёкан направился во дворец Сёнто. Это безумие. Самое настоящее безрассудство. Понимая настроение своего господина, стражники предусмотрительно ехали немного позади, оставив его наедине с мыслями.

Сёкан потрепал коня по гриве, внезапно спутанной налетевшим ветром. Отец не верил в то, что Сэй можно удержать. Дрожь пробежала по спине, хотя холодно не было.

Знает ли Император, что единственный человек, помогающий его императорской особе удержать трон и не отдать его варварам, это Сёнто Мотору? Сёкан предполагал, что не знает.

Если Сёнто покинет север и отправится на юг, как долго он сможет контролировать армию? Наверняка Сын Неба прикажет отцу сложить полномочия, как только он пересечет границу Сэй. Секану очень не понравился тон последнего письма. Похоже, единственной заботой отца было желание как можно дольше оставаться командующим армией, чтобы сражаться с врагом.

Страна Ва подвергается сейчас такой опасности, какой не подвергалась никогда прежде. Мы не можем поддаться желанию мстить тем, кто привел страну в такое положение. Не время рассуждать о потере нашего поместья или чести Дома Сёнто — мы рискуем потерять всю Империю.

Вот что написал отец, и Сёкан не подвергал сомнению ни единое слово.

От Императора поддержки не будет, а жители Сэй, глупцы, не понимают нынешней ситуации и будут оставаться в счастливом неведении, пока не станет слишком поздно. Отцу нужна армия, думал Сёкан, самая мощная армия в Империи, какую только можно собрать. Но это невозможно. Молодой господин не мог избавиться от чувства горечи и гнева после визита Танаки.

Он пытался заместить эти чувства чувством любви к старику купцу. Танаки отправился навстречу еще большей опасности, чем зимние шторма. Если господина Сёнто сместят с поста главнокомандующего, Дом Сёнто падет. Танаки, который ведает торговыми интересами семьи, станет третьей персоной, кого начнут разыскивать императорские стражники после него, Сёкана, и его сестры Нисимы.

Танаки был уверен, что Император пригласит наследника Дома Сёнто в столицу на зимний сезон, и Сёкан не сомневался в правоте Танаки. Он ждал приглашения от Императора. Конечно, он немного задержится, но ненадолго, ведь Император не отличается терпеливостью.

По крайней мере госпожа Нисима вне досягаемости Императора. Эта мысль вызвала улыбку Сёкана. Интересно, как отреагирует на это Император? Нисима уехала, причем в компании с дамой, учительницей рисования, приставленной к ней самим Императором. Хотя Сёкан с трепетом относился к общепризнанному очарованию сестры, все-таки он не представлял, как ей удастся вызволить госпожу Окару из убежища на острове.

Хотел бы Сёкан услышать мнение Сына Неба по этому поводу. Император не отличался терпимостью, но и выступать в роли глупца тоже не хотел. Молодой господин рассмеялся. Ну что ж, можно получать удовольствие и от маленьких побед. О, Ниси-сум, как тебе это удалось? Он снова рассмеялся и, пришпорив коня, пустил его галопом. Внизу волны бились о вековые скалы. Извечная неравная борьба: вода и камень.

4

Яку Тадамото из всех сил старался сохранять спокойствие, не выдать ни единым вздохом чувство страха. Трудная задача. Было известно, что Император легко приходил в ярость, но по собственному опыту Тадамото знал, что, когда наступал пик ярости, Император молчал, стараясь сдержаться. Сын Неба внимательно рассматривал триптих, изображающий битву при Кио. Меч его был в ножнах, и Тадамото видел, как правая рука Императора непроизвольно сжимается.

Покой Яку Тадамото потерял потому, что ему был известен объект высочайшего гнева — его брат Катта. Тадамото не знал, что вызывает больше опасений: вероятность того, что легендарная недоверчивость Императора коснется его или собственный страх за судьбу брата. Конечно, Яку укатил на север, и только его и видели! Но все-таки это брат, родная кровь.

Император резко обернулся и посмотрел на молодого человека, стоящего на коленях.

— Итак, дочь Сёнто и мой бывший командующий стражей — союзники, черт побери!

Император снова воззрился на фигуру, изображенную на полотне, будто она его успокаивала. Но эта фигура, как заметил Тадамото, была пронзена копьем. Тадамото, стараясь сохранять спокойствие, попытался заговорить:

— Об этом трудно говорить, государь, но, возможно, их встреча — простое совпадение.

— Я не верю в совпадения, а особенно когда речь идет о твоем брате. — Император подошел к возвышению и с силой ударил по шелковой подушке, так что она полетела через весь аудиенц-зал. — Там была госпожа Окара? Ты уверен?

Тадамото смотрел в пол прямо перед собой.

— Похоже, да, государь. Ее челядь сообщает, что она больна и не принимает. То же говорят и в Доме Сёнто. Полученное описание не оставляет сомнений.

Император прилег на подушки и так же, как и Тадамото, уставился прямо перед собой.

— Ты все еще не веришь, что твой брат тайно присоединился к Сёнто?

Тадамото медленно покачал головой и ответил:

— Это абсолютно не похоже на моего брата, государь. Не стану отрицать, мой брат амбициозен, но он считает, что хваленая преданность Сёнто — просто миф, а сам правитель только тешит свое самолюбие. Все его союзники служат его собственным целям. Думаю, недоверие Катты по отношению к Сёнто непоколебимо.

Император покачал головой:

— Он твой брат, полковник, и, естественно, ты доверяешь ему больше, чем другие. — Он посмотрел молодому офицеру в глаза. — Ты должен решить, кому ты предан. Ты не можешь служить двум господам, Тадамото-сум. Уясни это для себя.

Тадамото низко поклонился и ответил:

— Мы с братом пошли разными дорогами. Он отправился на север, а я остался здесь. Я слуга моего Императора. Надеюсь, оценка поступков моего брата продиктована не преданностью семье, а стремлением служить Императору. Если это не так, господин, прошу снять меня с должности и отправить служить любым иным способом.

Тадамото снова поклонился.

Взгляд Императора был направлен прямо в глаза Яку, но он смотрел будто сквозь молодого человека. Теперь Император заговорил тише и мягче:

— Нет, Тадамото-сум, я верю тебе. Я хорошо понимаю, что поступки брата причиняют тебе боль, но ты надеешься, что скоро найдется объяснение и подтверждение его преданности трону. Я также тщу себя надеждой, потому что Катта и мне дорог. Но я не могу позволить эмоциям ослепить мой разум. Если вскоре твой брат не совершит что-то, подтверждающее наши надежды на его оправдание…

В голосе Императора явно чувствовалась угроза. Он коснулся ножен. Через минуту правитель снова повернулся к молодому офицеру:

— Есть еще сообщения или это все плохие новости на сегодня? Тадамото колебался, мысленно произнося молитву Ботахаре.

— Еще кое-что, господин. — От волнения у него пересохло во рту. — У госпожи Нисимы и госпожи Окары есть третья компаньонка.

— О!

Тадамото продолжил почти шепотом:

— Вероятно, госпожа Кицура Омавара вместе с ними. Император не отрываясь смотрел на свой меч.

— Достаточно на сегодня, полковник.

— Да, господин.

Яку Тадамото снова поклонился, коснувшись пола лбом, и, не поднимаясь, стал пятиться прочь из зала.

Аканцу Второй долгое время сидел неподвижно, глядя на меч. Подобное оскорбление Император не мог снести. Омавара наверняка надеется на свое имя и пошатнувшееся здоровье. Император наполовину обнажил клинок и снова с силой загнал его в ножны. Да, Император не имеет права предпринимать что-либо в открытую. Тут Омавара не ошибся. Но это не спасет старика. И Дом его тоже не спасет.

Император вдруг подумал о Кицуре, и сейчас ее красота казалась просто оскорбительной. Какая надменность! Император крепче сжал рукоять меча. Старинные роды никогда не примут Ямаку, в этом можно не сомневаться. Но другого пути нет. Если род Сёнто исчезнет, то остальные поймут свои ошибки. Осознают свои многочисленные ошибки.

С большой осторожностью Император положил меч на специальную подставку, усилием воли стараясь сдержать дрожь в руках. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он не подаст и виду, что это задело его честь. Ну что ж, нужно послать письмо и осведомиться о здоровье господина Омавары сегодня же. Можно поинтересоваться и тем, как прошло путешествие госпожи Омавары. Такое трогательное письмо. Пусть умирающий старик знает, в каком состоянии семейные дела. Все-таки настроение Императору не так легко испортить. Одна мысль о том, что произойдет с Домом Омавара, доставляла ему удовольствие.

Император сделал еще один глубокий вдох и выдох, затем громко хлопнул в ладоши. Сразу появился слуга.

— Послать за Оссей-сум, — приказал он. — Император желает видеть ее.

Осса-сум рвала любовные письма на мелкие кусочки, и мысли ее находились в полном смятении, когда ей сообщили о желании Императора видеть ее. Не важно, сейчас все это не важно. Если он обо всем знает, письма не имеют значения. Она довольно быстро выбрала наряд для визита, хотя многие женщины на ее месте могли посвятить такому занятию несколько дней. Однако процесс одевания не принес никакого облегчения.

Если Император узнает о ее свиданиях с Тадамото, то потеря интереса к ней Сына Неба уже не будет иметь никакого значения, хотя он и не призывал ее уже несколько недель. Он быстро забудет о том, что удалил девушку от себя, не сказав ни слова. Однако если кто-нибудь посмеет оказывать ей знаки внимания, Император придет в ярость, в этом можно не сомневаться.

Но они были так осторожны! Осса присела, потому что от страха подкосились ноги. Что будет с Тадамото? Знает ли Император? Ей даже думать об этом не хотелось. Девушка закрыла лицо руками. Нет, не этого она боится. Скорее всего это будет просто прощание. Ваше присутствие при дворе больше нецелесообразно. Вот подарок от Сына Неба, который восхищается вашими талантами. Говорят, в Чоу нужны танцовщицы, да и воздух там очень полезен для здоровья.

Неужели это будет сказано в присутствии Императора? Нет, думала Осса, вряд ли. Может, Император и в самом деле преподнесет подарок. А может, позволит остаться в императорской труппе сонса?

Она вспомнила о Тадамото. Он так искренне надеялся, что сможет уговорить Императора позволить Оссе остаться в столице. Девушка улыбнулась и, вставая, оглядела себя в бронзовом зеркале. Но когда Осса вышла из своих покоев и направилась в аудиенц-зал, ее уверенность улетучивалась с каждым шагом.

Дойдя до двустворчатых дверей, охраняемых стражниками, девушка побледнела и задрожала. Только благодаря упорным тренировкам в сонса ей удалось устоять на ногах.

Осса едва заметила двух стражников, распахнувших перед нею дверь. Войдя, девушка низко поклонилась и встала на колени, глядя прямо перед собой в пол. Ее охватил ужас, какого она не знала прежде.

— Прошу, Осса-сум, войди, — послышался знакомый голос. — Не волнуйся.

Осса закрыла глаза и снова поклонилась. У Императора плохо получалось скрывать гнев, но ей доводилось видеть, как он это делает. Видела она и как он играл в кошки-мышки с кем-нибудь, пока тот не начинал верить в свою безопасность. А затем давал выход гневу. Осса приподнялась и на коленях проползла несколько шагов, оставшись на почтительном расстоянии от возвышения, где возлежал Император.

— Как обстоят дела с танцами?

— Император слишком добр, расспрашивая об этом. Все хорошо.

— Рад слышать. А вот полковник Яку Тадамото много рассказывал о танцах.

Девушка закрыла глаза, стараясь удержать слезы. Даже не глядя на Императора, она знала, что на коленях у него лежит меч. Нарастающий страх порождал в ней желание пасть ниц и молить о прощении.

— Я ценю мнение младшего брата Яку, — продолжал Император, будто обращаясь к кому-то другому. — Приятно знать, что разучивание танцев продвигается. Это занятие требует немалых усилий, и я понимаю, почему у тебя остается так мало времени на другие дела. Что такое обязанности, может понять только Император. И зачастую обязанности, возложенные на Императора, не позволяют заняться тем, что по сердцу. Надеюсь, это не так в случае с труппой сонса?

Осса чувствовала, как кровь пульсирует в висках. Страх сковал ее.

— Простите меня, — с трудом выговорила девушка, — боюсь, я не совсем понимаю, что Император имеет в виду.

— Разве не танцы по сердцу танцовщице императорской труппы?

— А…

Осса вежливо улыбнулась, будто он сказал что-то остроумное.

— Понимаю, Осса-сум полностью подчинена танцу. Я даже ревную тебя иногда, но Император не должен поддаваться таким чувствам. — Он помолчал немного и продолжил: — Ты должна танцевать, а я вынужден целыми днями выслушивать доклады министров и канцлеров, хотя это мне не всегда по душе. А ты ревнуешь, когда я много занимаюсь государственными делами?

— Я… я не смею сравнивать Императора с танцами. Танец — это нечто тривиальное, обыденное по сравнению с государственными делами.

— Так считают многие, хотя я и не согласился бы с таким мнением. Сойдемся на том, что мы оба заняты делами большой важности, а все остальное — пустяки. — Осса знала, что Император пристально смотрит на нее, и старалась сохранять невозмутимый вид. — Ты согреваешь мое сердце, Осса-сум. За последние месяцы ты стала еще красивее.

— Ваши слова — честь для меня, государь.

— Мы не должны забывать о наших обязанностях, Осса-сум, а для наслаждений остаются редкие минуты.

Император протянул руку к девушке. Ее сердце замерло. Он не знает о Тадамото! Он позвал ее не из-за Яку Тадамото! Он просто желает ее. После нескольких месяцев забвения и унижения он снова желает ее! Осса закрыла глаза и постаралась сдержать слезы. Император снова хочет ее. Разве она недовольна? Девушка думала о Тадамото. Она ужасно боялась разоблачения. Если Император заподозрит ее, она не сможет ничего отрицать.

— Слезы, Осса-сум? — спросил Император. — Что-то случилось? Девушка покачала головой и улыбнулась.

— Слезы не всегда знак печали, господин.

Осса неохотно протянула руку Императору. Она уже почти забыла, какой он сильный мужчина. Император резко притянул девушку к себе и увлек на шелковые подушки. Она ударилась коленкой, но он, похоже, ничего не заметил.

Поцелуй, который раньше показался бы страстным, теперь был грубым. Его руки касались нежного тела, не заботясь о ее удовольствии, и не заставляли трепетать, как прежде. Аканцу склонился над поясом на ее наряде, и Оссе пришлось помочь ему справиться с парчовым узлом.

Император молча распахнул ее платье. Не было ни слов любви, ни нежного шепота на ушко. Осса не чувствовала ничего, кроме отвращения. Ей хотелось убежать. Теперь Осса точно знала, насколько сильны ее чувства к Тадамото. Император навалился на девушку всем телом, он тяжело дышал ей прямо в лицо.

5

Мало кто умел так терпеливо ждать, как брат Сотура. Он мог бы вспомнить всего два-три случая, когда проявил нетерпение, но и тогда Сотура быстро овладел эмоциями. В комнате, где он упражнялся в терпении, у одной стены стояла небольшая статуя Ботахары, а у другой, напротив, — простая, но очень изысканная икебана из кедровых лап и ветки осеннего клена. Эти две вещи помогали брату Сотуре сосредоточиться на медитации в течение нескольких дней, когда он не думал больше ни о чем постороннем. Но он едва ли мог припомнить случай, когда это «другое» не потребовало бы его внимания.

Сотура был уверен в том, что господин Сёнто больше не допустит встреч с братом Суйюном в Храме Чистого Ветра. Правитель теперь настаивал на том, чтобы встречи проходили во дворце, и таким образом Сёнто «не будет лишен поддержки своего советника в нынешнее суровое время». Конечно, брат Сотура немедленно согласился; кто же станет спорить с императорским ставленником, особенно если его зовут Сёнто. Теперь он непрерывно думал о предстоящей встрече.

Господин Сёнто известен своим умением убеждать, и Сотура боялся его влияния на своего бывшего ученика. Суйюн слишком важен для ботаистов, и нежелательно, чтобы он повторил путь прежнего духовного советника Сёнто. Братство не может позволить себе еще одного отступника. Сотура улыбнулся выбранному термину. Возможно, отступник — это слишком, но брат Сатакэ выбрал независимость. А независимость вовсе не поощрялась Братством.

Сотура настаивал на приватной беседе с Суйюном, а правительский дворец вряд ли подходил для этого. Сотура посмотрел на тонкие бумажные стены. Господин Сёнто не станет подслушивать, в этом можно не сомневаться. Сотура, конечно, не собирался требовать от молодого монаха чего-то невыполнимого, так что можно не опасаться подслушивания. Но было кое-что, о чем Сёнто не должен знать. Известие о расколе в Братстве может оказаться на руку некоторым партиям в Империи.

Итак, разговор с Суйюном должен быть приватным. Молодой советник-монах своими глазами видел армию в пустыне, а это серьезно. Сотуре просто необходима помощь Суйюна, хотя некоторые детали ему лучше не знать. Юный монах наверняка будет потрясен, если узнает, для чего нужна его информация.

Брат Сотура взглянул на статую Ботахары в обрамлении листьев и веток. На минуту он почувствовал смущение, будто божество посмотрело на него с укоризной. Сотура заставил себя немедленно отвлечься от этих мыслей.

В лабиринте залов дворца послышались шаги. Суйюн. Мастер ши-кван узнал эти шаги так же легко, как его почерк или стиль ши-кван. На лице Сотуры появилась улыбка, но она исчезла сразу, как только отодвинулась ширма. Теперь лицо мастера Ордена ботаистов стало непроницаемым.

Суйюн низко поклонился старшему брату. Мало кого он уважал больше, и хотя братья — ботаисты никогда не показывали свои эмоции, Суйюн не скрывал обожания к своему бывшему наставнику.

— Ваше присутствие — честь для Дома моего господина, брат Сотура.

— Так же как для меня честь — внимание господина Сёнто.

Оба монаха расположились на подушках, брошенных на циновки. Повисла пауза. Суйюн как младший ждал, когда заговорит Сотура.

— Мне нужно многое обсудить с тобой, брат Суйюн, но я так долго находился в помещении, что теперь с удовольствием побыл бы на свежем воздухе, если только это не причинит неудобство твоему господину. Вдруг ему понадобится твой совет.

Суйюн подумал и ответил:

— Я сообщу ему, что мы будем на Террасе Восхода. Там чудесно в это время дня. Годится, брат?

— Прекрасно, Суйюн-сум. Благодарю за внимание.

Слуга побежал с сообщением, а монахи отправились на террасу. Пока они шли, беседа протекала в строгих рамках «учитель-ученик». Сотура задавал вопросы, а Суйюн давал точные краткие ответы. Они даже немного пошутили. Непосвященный не заметил бы никакого напряжения в тоне их беседы.

Терраса Восхода была отличным местом: много солнца и никакого ветра. Холодный северный ветер, типичный для этого времени года, сменился утром ветром с моря, больше напоминавшим весну. В беседе, однако, присутствовала некоторая холодность.

Госпожу Кицуру сопровождали служанка и дочь одного из высокопоставленных военных чинов Сэй, но Кицура не помнила ни его имени, ни чина. Эта дочь исполняла роль фрейлины, и хотя поначалу она сильно раздражала, все же нельзя было не признать, что девушка совершенно очаровательна. Была в этом юном создании наивность и бесхитростность, что казалось даме из столицы особенно привлекательным, когда вокруг столько лжи. Кроме того, юная фрейлина обожала Кицуру и восхищалась ею. Это тоже сыграло свою роль.

А теперь девушка сгорала от нетерпения, желая познакомиться с госпожой Нисимой Фанисан Сёнто. К своему большому удивлению Кицура поймала себя на том, что пытается убедить молоденькую компаньонку в обычности Нисимы. Искушенная дама из столицы удивлялась раздраженности, вдруг появившейся в ее голосе.

Госпожа Кицура шла быстро, насколько позволял наряд. Ей не хотелось, чтобы спешка ее была заметна, но в мыслях она бежала. Нужно поскорее рассказать все новости кузине Нисиме.

Три женщины подошли к двери, ведущей на улицу. Кицура настояла на том, чтобы выйти и насладиться чудесным днем. Хотя ее предложение было встречено легким сопротивлением, никто не хотел отказываться от прогулки. На самом деле путь через улицу был короче. Окунувшись в солнечный день, обе компаньонки Кицуры рассмеялись. Было тепло. Ветер, доносившийся с моря, играл складками их элегантных нарядов и пытался растрепать сложные прически.

Кицуре пришлось поторопить подруг, а то начнут игру в облака: примутся отыскивать фигуры в небе. Да еще, пожалуй, они надеялись, что дама из столицы сложит стихи.

А дама из столицы испытывала легкое сожаление от того, что сама не могла вот так просто играть в облака или прогуливаться, болтая о пустяках. И более того, Кицура сожалела, что такие маленькие удовольствия уже никогда не будут ей доступны — не приличествуют положению. От этого ей сделалось немного грустно.

Важно поскорее сообщить Нисиме новости, поэтому — никаких задержек из-за глупостей. К великому разочарованию молодых женщин Кицура заставила их быстро пройти вдоль крытой террасы.

Все три дамы удивились, увидев на террасе двух мужчин, увлеченных беседой. Если бы это оказались не монахи, дамы смутились бы. Как расценивать подобную ситуацию? Три молодые женщины встречаются в саду с мужчинами в зимний день? Неслыханно!

Ходили слухи, что дамы в столице позволяли себе такие вещи, но женщины Сэй не имели никаких оснований подозревать в подобном недостойном поведении госпожу Кицуру и госпожу Нисиму. Как бы там ни было, они не очень доверяли слухам, а просто пересказывали друг другу услышанное, стараясь скрыть разочарование и негодование.

Монахи приветствовали дам двойным поклоном, те ответили так же, кроме госпожи Кицуры, которая просто кивнула — элегантно и скромно.

Монахи задали несколько вежливых вопросов, прежде чем Кицура объяснила, что им нужно продолжить путь, и заверила братьев-ботаистов в том, что их целью не была Терраса и что, хотя монахи весьма любезно готовы покинуть это место ради них, в этом нет необходимости. Дамам нужно спешить.

Итак, они отправились дальше, но дочь военачальника успела заметить, как Кицура встретилась взглядом с монахом, и взгляд этот показался ей игривым. Девушка отвернулась, старательно делая вид, что ничего не заметила. Сердце юной фрейлины учащенно забилось. Она пошла чуть быстрее, надеясь, что румянец на щеках припишут ветру.

Апартаменты госпожи Нисимы были не такими изысканными, к каким она привыкла, но дама со смехом рассказывала Кицуре, что они удобнее каюты. По правде говоря, комнаты были довольно симпатичные, но Нисима и Кицура считали, что все помещения во дворце несколько прохладнее, чем те, к каким они привыкли. Когда три дамы добрались до апартаментов Нисимы, она играла на арфе, так что Кицуру и ее спутниц встретила старинная мелодия, лившаяся из-за ширм будто отзвук далекого прошлого. Дочка офицера так расчувствовалась, что у нее слезы навернулись на глаза. Кицура не знала — то ли это музыка так подействовала на девушку, то ли тот факт, что девушка наконец получила то, о чем мечтала.

Узнав, что у нее гости, Нисима оставила инструмент и тщательно поправила платье, желая предстать в наилучшем виде. Молодые дамы из Сэй были на седьмом небе от счастья, ведь они сейчас находились рядом с самыми знаменитыми женщинами своего поколения. Подружки лопнут от зависти. Ни с кем из них не случалось такой встречи.

Впрочем, восторженным девушкам довелось испытать легкое разочарование, поскольку им пришлось пить чай в одиночестве, а столичные дамы удалились на балкон для беседы. Там они заметили двух молодых господ, увлеченных беседой. Тему разговора они явно считали слишком серьезной для дам, внимания которых добивались все молодые люди из знатных семей столицы, включая сыновей Императора. Как можно все время пребывать в праздности и веселье, когда жизнь так богата и насыщена?

— Вряд ли нам удастся попасть на аудиенцию к правителю, Кицу-сум. Нужно придумать что-то, — говорила госпожа Нисима, а взгляд ее блуждал по черепичным крышам.

— Учитывая риск, на который мы идем, думаю, ты слишком много внимания уделяешь правилам приличия. Мы встретимся с правителем случайно, — объяснила Кицура.

— Не совсем уверена, что подобная интрига — самый лучший способ проявить твои способности, кузина. Нужен какой-то предлог. Не хочу, чтобы отец подумал, будто я ищу встречи с императорскими стражниками. Это недопустимо.

Кицура отвернулась, чтобы не выказать недовольство по поводу отвергнутого плана, и, не желая оказаться невежливой по отношению к кузине, посмотрела на своих спутниц. Обе молодые женщины пили чай и старались скрыть разочарование.

— Боюсь, юная фрейлина слишком разочарована тем, что ее не пригласили на балкон в нашу компанию.

Нисима пожала плечами:

— Это удел всех фрейлин. Разве она думала иначе?

— Возможно, он начиталась романов, где лучшие подруги принцесс — молодые девушки знатного происхождения, к тому же непременно оказывающиеся в интересном положении.

— А, как моя госпожа Кенто, — предположила Нисима.

— Именно, — со смехом согласилась Кицура. — Конечно, ты, кузина, постараешься соответствовать персонажам таких романов, ведь именно за это тебя обожают, — со смехом добавила она.

Нисима, однако, не поддалась настроению подруги. Она оставалась печальной и задумчивой. Взгляд ее блуждал, но артистическая натура оценила вид, открывающийся с балкона: крыши, крытые небесно-голубой черепицей, струйки дымка, поднимающегося над домами, а над всем этим простирались сине-зеленые холмы Сэй. Бесспорная красота, но Кицура хотела найти необычную композицию или освещение, что-то уникальное, достойное тонкого ценителя. Вдруг Кицура заметила двух монахов, которые все еще беседовали на Террасе Восхода. Нисима смотрела куда-то вдаль, легкий румянец залил ее щеки и шею.

— Мы не должны разочаровывать этих дам Сэй, Кицу-сум. В конце концов, когда наступит зима, они могут стать нашими лучшими подругами. — Нисима заставила себя улыбнуться. — Я буду играть для них на арфе, а ты — развлекать рассказами о столичных скандалах за рюмочкой сливового вина.

— О каких это скандалах ты говоришь? — Вдруг Кицура радостно хлопнула в ладоши. — Какая же я глупая! Все так очевидно! Сегодня вечером после ужина, когда господин Сёнто сделает мне очередное предложение стать его наложницей или придворной дамой, я скажу, что готова доказать свою годность на роль жены, хотя бы благодаря своим музыкальным талантам. Тебе, конечно, придется аккомпанировать мне. Мы заявим, что нужно порепетировать. Таким образом, господин Сёнто получит возможность отпустить несколько шпилек по поводу музыкантш, которым нужно еще долго готовиться. Завтра мы явимся в аудиенц-зал с инструментами. Ну какой благородный господин откажется от компании таких дам? Конечно, все будут польщены нашим приходом. А Яку Катта, гарантирую, упадет в обморок. — Кицура засмеялась, невероятно довольная собой. — Ну? — спросила она, не дождавшись ответа.

— Не могу сказать, что это совсем невозможно, хотя такое поведение поставит меня, не говоря о дяде, в неловкое положение.

— Можно потерпеть неловкость ради спасения Империи, кузина. Теперь и Нисима рассмеялась:

— Ну что ж, ради Империи Ва я готова страдать, — ответила Нисима и, подумав, добавила: — Может, есть какой-нибудь другой, менее очевидный способ достижения цели?

— Ерунда. Мой план прекрасно сработает. Пойдем, кузина, если ты сыграешь для моих компаньонок, я, пожалуй, пересмотрю твое заявление насчет моих способностей и интриг. Пойдем!

Суйюн знал, что уши у людей не только для того, чтобы услышать истину. В конце концов, он всего лишь старший послушник. Монах в задумчивости почесал затылок. Он задал невинный вопрос, и только. В Сэй распространился слух о том, что зацвело дерево Удумбара, подтверждая пророчество Просветленного владыки — деревья Монарты зацветут, когда среди людей снова появится Учитель. Сотура сказал, что такие слухи появляются каждое десятилетие. Говоря об этом, старший брат тщательно подбирал слова, но внутреннее чувство правды подсказывало Суйюну, что он лжет. Впрочем, ведь даже старший брат не может быть непогрешимым, поэтому Суйюн старался прогнать неприятное ощущение от разговора, но получалось это с трудом.

Затем Сотура потребовал от Суйюна письменный отчет о походе в пустыню. Тоже странно. Нет, не само требование, что вообще-то обычное дело, а тон, каким брат сказал об этом: он будто чувствовал себя виноватым. Молодой монах был весьма смущен. Ему стало грустно. Суйюн всегда восхищался братом Сотурой, хотел походить на старшего брата.

А теперь он сомневался в старшем наставнике и размышлял над тем, стоит ли рассказывать о состоявшемся разговоре господину Сёнто. Это сильно беспокоило Суйюна. Он знал, что произошел какой-то бессознательный сдвиг в его понимании преданности и верности. Интересно знать, чувствовал ли то же самое Сатакэ? У Суйюна появились мрачные опасения. А что, если и он повторит путь предшественника? Сатакэ, говорят, дошел до того, что потребовал, чтобы последнюю церемонию проводили члены семьи, которой он служил, а не братья-ботаисты. Неслыханно! «Я должен понять, что творится в моей душе», — сказал себе Суйюн.

Он лжет. Эти слова все время повторялись в сознании. Может, стоит поговорить с господином Сёнто? Монах гнал от себя эту мысль. Но все же почему ему хотелось прийти к господину Сёнто, а не к старшему брату Ордена? Он не знал.

Молодой монах быстро преодолел широкую каменную лестницу, ведущую к воротам. Немного замедлив шаг, полюбовался скульптурой летящей лошади. И вот он у массивных дверей главного входа во дворец. Стражники поклонились — этим сдержанным мужчинам Сэй никогда не придет в голову задавать вопросы духовному советнику правителя.

Суйюн направлялся в свои апартаменты, чтобы поскорее сесть за письменный стол. Отчет, который потребовал Сотура, нужно составить как можно скорее, так как старший брат намеревался отправить его вместе с другими документами брату Хутто в Янкуру. Много времени на это не потребуется, ведь Суйюн уже составлял подробный отчет о путешествии в пустыню для господина Сёнто.

Правительский дворец представлял собой лабиринт. Суйюн нырнул в узкий коридор, значительно сокращавший путь до его комнаты. Вдруг он остановился у двери, ведущей в другой коридор. Голоса с той стороны подтвердили то, что уже подсказало его внутреннее чувство Ши, — то были госпожа Кицура и еще две дамы. Монах распахнул дверь и отступил в сторону, чтобы дать дамам пройти.

— А, брат, — проговорила Кицура с улыбкой. — Карма привела нас в ваше общество. Очевидно, это благоприятная карма.

Спутницы Кицуры улыбнулись и кивнули, соглашаясь.

— Мои учителя всегда советовали обращать глухое ухо к словам лести, но они не предупреждали об истинной силе таких слов. Я польщен.

Монах поклонился.

Компаньонки проследовали вперед, и Кицура направилась вслед за ними, но вдруг, поравнявшись с монахом, покачнулась, будто почувствовав внезапную дурноту, а Суйюн поспешил поддержать красавицу. Прежде чем монах успел принести извинения, ей стало лучше, и дама плавно пошла дальше, но ее прелестная ручка оставалась в руке Суйюна до последнего мига.

Монах еще несколько секунд стоял, придерживая уже никому не нужную дверь. Наконец он очнулся от произошедшего и представил, как глупо выглядит. Суйюн продолжил путь, но пропустил нужный коридор, остановился с ощущением, что заблудился. Никогда прежде рядом с ним так близко не оказывалась женщина, никогда прежде он не касался руки женщины за исключением болящих. Теперь молодой человек испытал настоящий шок. Поразила его и собственная реакция на этот маленький инцидент.

Лесть как искушение едва ли могла сравниться по силе с нежностью женского тела. С трудом Суйюн изгнал воспоминания о происшествии, но одна мысль возвращалась вновь и вновь, а именно: что падение было не случайным. Он не сомневался в этом.

Теперь его неотступно мучили две мысли: одна — о разговоре с бывшим наставником, другая — о внезапном обмороке госпожи Кицуры.

6

Сад скульптур в правительском дворце не был создан великим художником, но это и не важно. Сама природа здесь явилась и превосходным скульптором, и материалом, а лучше этого ничего не может быть.

Суйюн пересек террасу лотосов в конце сада и остановился полюбоваться вечерним светом. Все будто покрылось таинственной дымкой. Можно было почувствовать, как камни, нагревшиеся за день, отдают тепло холодному воздуху. Ветер, доносившийся с моря, то походил на легкое дыхание, то резко налетал и снова почти исчезал. Пожалуй, ни один человек не смог бы описать это словами. Совсем скоро все вокруг накроет прохлада северной ночи.

Суйюн пришел в сад, чтобы медитировать и избавиться от некоторых ощущений. Он остановился у скульптуры, изображающей Дракона Гор, и стал рассматривать испещренный канавками песчаник. Монах испытывал благоговейный трепет перед творением природы. Сколько человеческих жизней зародилось и кануло в небытие, пока создавался этот камень. Художница, одна из придворных дам императрицы, установила три камня так, что если смотреть с севера, то казалось, что чудище делает стойку, а если с юга — то спит. При вечернем освещении все это производило гораздо более глубокое впечатление, чем в любое другое время суток. Суйюн готов был бесконечно наслаждаться мастерством художницы.

До него донесся шум водопада, и монах отправился вниз по тропе, ступая по камням. Суйюн бывал в саду не единожды и знал, что водопад, обрушивающийся с горы, совершенен. Древний причудливо выщербленный монолит напоминал огромное лицо. Усиливался эффект растущими там невысокими деревцами.

Суйюн подошел совсем близко к водопаду и увидел там госпожу Окару. На коленях у нее лежал планшет с листом бумаги, в руках — кисточка. Когда монах приблизился, она начала рисовать.

— Простите меня, госпожа Окара. Я не знал, что вы здесь. Не хотел помешать вам.

Художница была одета в простую хлопчатобумажную блузу и, конечно, сильно смутилась тем, что ее увидели. Монах поклонился и повернулся уйти.

— Брат Суйюн, не извиняйтесь. Я все равно почти не работаю, а больше предаюсь воспоминаниям. — Она мило улыбнулась. — Присоединяйтесь. Освещение меняется каждую минуту. Видели?

— Простите, госпожа Окара, что видел?

— А, так вы не заметили. Идите сюда, присаживайтесь, если у вас есть время. Это стоит того, чтобы подождать.

Суйюн сел на второй камень рядом. Он не был близко знаком с госпожой Окарой, но испытывал к ней большую симпатию. Ему казалось, что рядом с нею так же легко и просто, как если бы это была родная мать.

Вечернее солнце осветило скалу-лицо, подчеркивая каждую его линию. Солнце садилось, и тени удлинялись. А там, где брызги водопада попадали в закатные лучи, сверкала радуга.

— Смотрите, как темно-розовый начинает менять оттенок, — показала госпожа Окара.

Суйюн сосредоточенно вглядывался, пытаясь уловить то, что видел глаз художницы. Брызги водопада сияли разноцветными огоньками, отражая солнечный свет. Скала и в самом деле была бледно-розовая. Он не замечал этого раньше.

— Розовый становится темно-лиловым, но посмотрите, сколько оттенков сменяют один другой. Это ежедневное чудо.

— Я никогда не замечал этого прежде, хотя часто прихожу сюда. Ветер зашелестел в иголках сосен, и заиграли оттенки зеленого.

Деревца отбрасывали удлиненные тени.

— Для многих научиться владеть кистью и красками легче, чем научиться видеть, видеть по-настоящему. Я приехала в Сэй именно для этого. О нет, не любоваться садом, хотя и он прекрасен, а учиться видеть.

— Госпожа Окара, — сказал Суйюн, кивая на незаконченный рисунок, — простите, но трудно поверить в то, что вы разучились видеть.

— О, брат Суйюн, это мило с вашей стороны, но настоящий художник видит не только глазами. Любой ремесленник сумеет передать на полотне вот эту сцену, свет и прочее. Такое умение я не утратила. Но подлинный художник, артист, должен уловить нечто, происходящее внутри. Что эта красота пробуждает в моем сердце? Какой отклик находит в моей душе? Художник должен задавать эти вопросы. Подлинное мастерство, отличающее художника от ремесленника, — умение выражать скрытое от глаз. — Она замолчала, будто начала искать это внутреннее содержание, затем продолжила: — Знаете, брат, до прихода Нисимы в мой дом я и не знала, что утратила эту способность. Пока я не узнала открытую, живую натуру, думала, что обладаю такой способностью. Но это не так. Я лишилась своего умения из-за возникших в течение жизни привычек наблюдать и чувствовать. Привычки вообще легко приобретаются. Чай на рассвете, прогулка на закате, медитация в полдень… ностальгия, растерянность, горечь, расслабление. Все эти привычки отгораживают нас от других сторон жизни. Путешествие в какое-то новое место, встречи с новыми людьми, новые идеи, различные пейзажи, риск, волнение, радость… разочарование… горе.

Из огромной палитры жизни я выбрала свои цвета. Хорошие цвета, конечно, но немногочисленные. Я прожила с ними много лет. Моя душа несколько увяла. Когда в доме появилась Ниси-сум, я поняла, как изменилось мое искусство. Глупо посвящать свою жизнь какой-то одной цели, но если такой выбор сделан, будет ужасным безумием ограничивать себя только привычками. — Она указала кистью в сторону водопада. — Посмотрите на исчезающую радугу. Разве это не прекрасно? Как будто ее и не было вовсе. Я приехала в Сэй с надеждой найти способ снова открыть сердце и душу миру, вернуть мое искусство. Не знаю, возможно ли это. Мне ведь не столько лет, сколько Нисиме. Но если способ есть, я должна найти его.

Они снова замолчали, наблюдая, как последние лучи озаряют склоны, прислушиваясь к шуму падающей воды. Госпожа Окара встала.

— Прошу вас, брат, не нарушайте свои планы. Я быстро замерзаю и поэтому должна идти домой. Но, прошу вас, я могу идти без сопровождения.

Несмотря на сказанное, Суйюн проводил даму по каменистой тропке, а дольше она пошла одна. Вскоре фигура художницы исчезла из виду.

Суйюн вернулся к водопаду и сел на камень, на котором сидела госпожа Окара. Уже почти совсем стемнело, и появились первые звезды. В памяти все время возникали слова, сказанные художницей, неожиданное прикосновение госпожи Кицуры и снова слова госпожи Окары, будто на другом языке. Он думал о госпоже Нисиме, о том, как мечтал о ней в пустыне, представлял себя в ее объятиях, как Просветленный владыка в объятиях своей суженой. В Гензи Горг есть скульптура, изображающая этот эпизод.

Все эти воспоминания будили в душе монаха разные чувства. Снова вспомнились слова госпожи Окары. Глупо посвящать всю жизнь одной-единственной цели, но если такой выбор сделан, то ограничивать свою жизнь привычками — ужасное безрассудство.

Теперь водопад скрылся в темноте, но шум воды напоминал о том, что госпожа Окара открыла ему свою душу, свою готовность восхищаться красотой.

«Она исследует природу иллюзии, — говорил себе Суйюн, — вот ее цель. А моя цель — отрицание иллюзии, но какова природа того, что я отрицаю? Госпожа Окара открывает душу навстречу миру, а я закрываю. Кто может знать об этом больше? Ботахара признает не отрицание, но познание, как сказала госпожа Окара, познание внутреннего и доступного созерцанию».

Все эти мысли и голоса смутили его ум. Монах сделал несколько дыхательных упражнений и стал нараспев читать молитву, затем погрузился в созерцание, стараясь изгнать голоса и сосредоточиться на словах своих учителей.

Это была привычка, выработанная жизнью.

7

Накануне утром в канале утонул слуга. Его не могли найти целый день. Маленький сампан, который он одолжил у кого-то, был найден среди обломков в водовороте у моста, которым редко пользовались. Никто не знал, как случилось несчастье, но было известно, что парень не умел плавать.

Генерал Яку Катта был удивлен эффектом, который произвела на него смерть слуги. Юноша по имени Инага не занимал какой-то должности в доме хозяина, он просто был хорошим слугой. И все-таки смерть витала повсюду в доме.

Яку сидел в одиночестве в своей каюте и размышлял о том, почему он так отреагировал на смерть слуги. Река плавно катила воды, напоминая обо всех стихах, где течение воды сравнивалось с течением жизни. Крики рыбаков нарушали покой и казались оскорблением траура. Конечно, официально генерал не был в трауре — по слугам траур не носят, — но в душе Яку Катта горевал, и это его расстраивало. Ведь он солдат, а значит, должен быть привычен к смерти.

Инага был юн, что отчасти объясняло такую реакцию Яку, но это было нечто большее, чем просто отклик на гибель ребенка. Инага обладал качествами, которые Яку высоко ценил.

Пытаясь избавиться от мрачного настроения, генерал окунул кисточку в тушь и коснулся бумаги, собираясь писать отчет, но слова не шли на ум. Все мысли улетучились, как только кончик кисточки коснулся рисовой бумаги. Теперь лист испорчен. Яку отложил кисточку и решил оставить попытки начать работу.

Хотя генерал и убеждал себя в том, что предаваться меланхолии некогда, повернуть мысли в другое русло не удавалось. Инага нечасто попадался хозяину на глаза, поэтому о свойствах его характера Яку знал немного. Найти другого такого преданного человека нелегко, а в верности Инаги не было сомнений с самого первого дня его появления в доме. Еще одна черта, нравившаяся Яку, — Инага ничего не скрывал. Он не умел хитрить и скрытничать.

Ката медленно поднес испорченный лист бумаги к огню и поджег его. Подождал до тех пор, пока не мог уже держать горящую бумагу, и бросил ее в тушечницу.

Нет, не смерть этого мальчика так повлияла на него, думал Яку. Генерала всегда будоражили интриги при императорском дворе, поединки и дуэли — вот настоящая проверка характера, а неудача здесь значила больше, чем в игре го. Проигрыш мог означать потерю всего. Гибель слуги повлияла каким-то образом и на страсть генерала к игре. Смерть эта была абсолютно бессмысленной, во имя ничего.

Вдруг и игра в придворные интриги показалась бессмысленной, как… Яку не мог подобрать сравнение. Но именно эта игра привела его сюда, в Сэй, где Император замышлял заговор против Дома Сёнто.

Интересно, Император намеревался просто преподать урок или свалить и Яку вместе с Сёнто? Снова и снова задавал себе Яку этот вопрос. Конечно, Сын Неба знал, что Сёнто не примет Яку в качестве союзника, а Яку не желал вступать в союз с кем-то, кто вот-вот потерпит фиаско, и не только в смысле немилости Императора.

В тушечнице вспыхнул последний язычок пламени, и бумага догорела, оставив немного пепла. Отчет не имеет значения сейчас, думал Яку. Просто нагромождение слов в угоду бюрократии.

Через несколько часов он встретится с господином Сёнто. Рассчитывать на искренность или верность здесь не приходится. Яку сложил ладони, словно для медитации. Вокруг было столько лжи, что Яку уже совсем не знал, кому верить.

Много часов провел он, размышляя над всей неправдой, услышанной за последнее время. Генерал пытался уверить себя, что знает, как выбраться из этого потока, и господин Сёнто не сможет заставить его оступиться. Яку вспомнил о госпоже Нисиме, от которой не получил ни строчки с момента прибытия в Ройома. Она тоже следовала тропою лжи, хотя он чувствовал, что Нисима оказалась на этом пути случайно, а не по сознательному выбору.

Яку не мог припомнить ни одного человека, на которого можно было бы полностью положиться, с кем можно было бы быть искренним. Он вспомнил о Тадамото, и гнев сменился глубокой печалью. За стеной один рыбак громко сказал что-то другому, затем оба рассмеялись. Яку медленно встал с подушек и стал медленно ходить по каюте. Шесть шагов. Туда-сюда. Из-за ширмы донесся легкий стук. Яку разрешил войти.

— У вас аудиенция с господином Сёнто, генерал, — шепотом произнес слуга.

Яку кивнул. Не стоит заставлять ждать такую важную особу, как правитель. Все акты фарса должны быть сыграны. Аудиенция с человеком, который скоро станет призраком, казалась исключительно подходящей для подобной пьесы. Яку не сомневался в том, что Сёнто скоро станет призраком. Не будет пощады ни самому господину, ни его соратникам, ни сыну.

Вот и режиссер Сёнто прибыл, чтобы принять участие в судьбе правителя. Воин покачал головой. Да, это достойный ход. Яку и не думал, что Император сумеет так чисто сыграть. Интересно знать, считает ли Император, что Яку будет лестно оказаться в такой высокородной компании? Аудиенция с трупом. Надо одеться соответственно случаю.

Он выбрал легкие латы очень тонкой работы: в черной шнуровке на плече был ястреб Шока, а на пурпурной кайме рубашки — крошечные фигурки ястребов из серебра. Яку справедливо полагал, что это лучшее снаряжение среди воинов его поколения. Несомненно, у Сёнто имеется свой арсенал, но и Яку — человек не без средств, что подразумевалось наличием таких доспехов. Сёнто наверняка отметит работу настоящего мастера-оружейника.

Командующему императорской гвардией потребовалось на сборы больше времени, чем обычно. Он будто собирался на дуэль. Противник вроде Сёнто заслуживает особого внимания. Вероятно, эта мысль и заставила Яку выбрать из нескольких мечей Мицусито. Он с благоговением открыл ящик из черного дерева и внимательно осмотрел клинок, прежде чем заткнуть меч за пояс. Меч был старинный, настоящее произведение искусства. Одно имя мастера, изготовившего эту чудесную вещь, приводило противника в трепет. Однако Яку был слишком прагматичным, чтобы полагаться только на репутацию мастера. Меч для него — прекрасное оружие, а не украшение.

Яку не покидало ощущение того, что он отправляется на дуэль. Садясь в сампан, он даже оглянулся, будто ища взглядом секундантов. Странное ощущение нереальности. «Плыть на поверхности иллюзий» — так называли это состояние его учителя. Гребцы тем временем оттолкнулись от корабля и начали ритмично грести. Гензи Горг, думал Яку. Сёнто нашел выход в Гензи Горг. Подкуп — вот единственная возможность. Яку почувствовал, что иллюзии вновь захватывают разум, и усилием воли заставил себя вернуться в реальность. То, что у Сёнто были свои люди в армии Хадзивары, свидетельствовало о длительной подготовке. Хотелось бы знать, как давно Сёнто знает, что его собирались отправить в Сэй?

Что знает Сёнто? В чью игру здесь играют? А может, предстоит аудиенция не с призраком, а как раз призрак идет на аудиенцию? Даже если Сёнто не знал о сложившейся ситуации, он наверняка знал о роли Яку в провинции Ица. Сёнто не станет действовать открыто. Все-таки правитель — мастер игры го. Нет-нет. У этой встречи не должно быть иной цели, кроме как удостовериться в том, что Сёнто точно знает, кто стоит за покушением в Гензи Горг. Он должен это знать.

Генерал Яку осознавал всю иронию плана Императора. Без сомнения, Сын Неба угадал планы Яку относительно госпожи Нисимы. По правде говоря, здесь и не требовался дар предвидения. Тадамото позаботился об этом. Чего же боится Император? Того, что Яку Катта присоединится к Сёнто? Но правитель никогда не объединится с человеком, устроившим ему западню.

Сейчас впервые за много лет у Яку не было выбора. Он ступил на очень узкую тропу, причем она сужалась с каждым шагом. Итак, он играет в каждом акте этого фарса. Какой в нем смысл? Чья это игра? Генерал навел порядок на канале, прогнал разбойников. Образцовая работа. Яку улыбнулся своим мыслям. И все-таки он лучший воин Ва.

— Либо он в опале, либо его послали на север наблюдать за вашим свержением, господин Сёнто. Если он в немилости, наши попытки убедить Императора в наличии угрозы не приведут к успеху. Если генерал Катта послан, чтобы убедиться в правильности наших действий и в том, что мой правитель напуган, тогда есть маленький шанс заставить его увидеть опасность. Незначительный шанс, — договорил генерал Ходзё и поклонился.

Сёнто кивнул. Он задумался над тем, что сказал Ходзё. Не то чтобы он не говорил этого прежде, но Сёнто считал, что идеи, даже плохие идеи, каким-то мистическим образом порождают новые идеи, которые могут оказаться истинными или мудрыми. У его последнего духовного наставника была поговорка: ищи истину внутри лжи. Вот он и искал. Нет, Сёнто не думал, что Ходзё лжет, он просто использовал принцип.

Они собрались в обычном зале: генерал Ходзё, господин Комавара, управляющий Сёнто — Каму, господин Танаки и брат Суйюн.

Настенная роспись на минуту привлекла внимание Сёнто — на одной стене изображена сцена баталии с варварами, в которой его предок сыграл важную роль, а на другой стене — сливовые деревья в цвету, где Гендзё, великий поэт Сэй, читал стихи перед собравшейся публикой. Сёнто повернулся спиной к своим советникам.

— Продолжим, — наконец сказал правитель. — Возможно, генерал Яку расскажет нам больше, чем мы предполагаем. Тогда мы сможем предпринять что-либо. Господин Комавара, вы готовы исполнить свою роль?

Комавара кивнул, поклонился. Волосы у него еще не отросли со времени похода в пустыню под видом странствующего монаха-ботаиста. Кроме того, он носил неимоверный головной убор, пытаясь прикрыть повязку: Комавара получил ранение в голову.

— Генерал у ворот, — доложил управляющий, и все присутствующие застыли в ожидании.

Яку прибыл в сопровождении двух стражников в черной форме. Они остались у входа со стражниками Сёнто. Генерал встал коленями на подушку, заранее подготовленную для него, и низко поклонился.

Сёнто кивнул и улыбнулся:

— Как поживает куст чаку, генерал Яку?

Яку кивнул и ответил:

— Уверен, что мой садовник ухаживает за этим растением лучше, чем за собственными детьми. Чаку прекрасно растет и, несомненно, является центром композиции в моем саду. Я в долгу перед правителем за такой великолепный подарок.

— Между друзьями не бывает долгов, так сказал Хаката, и я полагаю, это истинно так. Для меня честь представить вас моим гостям.

Знакомство состоялось. Сёнто внимательно наблюдал за реакцией генерала. Даже когда ему представляли Суйюна, ни один мускул не дрогнул на лице воина. «Прекрасная игра, — думал Сёнто, — даже изящная для человека, сразившегося со мной на ринге».

— Могу я предложить вам прохладительные напитки, Катта-сум?

Прежде чем генерал успел ответить, створчатые двери справа от Сёнто распахнулись, и послышался шорох шелковых платьев и женские голоса. Все взоры устремились на Кицуру и Нисиму. Их сопровождали компаньонки и слуги, несущие инструменты. Дамы поклонились Сёнто и всем гостям.

— Приношу извинения, дядя, — сказала Нисима, покраснев. — Мы не хотели прерывать вас. Кицура обещала устроить концерт… Пожалуйста, простите нас.

Она повернулась, чтобы уйти.

— Ниси-сум, прошу, останьтесь. — Сёнто улыбнулся, желая ободрить девушку. Конечно, он не хотел обидеть племянницу и ее кузину, отослав их прочь. — Уверен, гости будут рады послушать музыку, особенно в вашем исполнении. Пожалуйста, присоединяйтесь к нам.

Сёнто сделал знак слугам. Дамы поклонились. Рядом с правительским возвышением им положили подушки. Девушки были одеты менее официально, чем требовал случай, ведь присутствовали гости, однако наряды их были из роскошных тканей и прекрасно гармонировали с нижними рубашками. На кимоно Нисимы были вышиты белоснежные сливовые деревья в цвету, а на темно-красном наряде Кицуры — журавли. На голове Нисимы была традиционная сложная прическа, а у Кицуры волосы струились по спине каскадом. Так носить волосы было принято в домашней обстановке в присутствии родственников или близких друзей семьи. Сейчас такая прическа произвела заметный эффект на мужчин.

— Полагаю, вы знакомы с генералом Яку, — сказал Сёнто. — Госпожа Кицура Омавара и моя племянница госпожа Нисима.

Слуги принесли столики. Подали вино. Инструменты стояли рядом.

— Успешно ли вы справились с работой на канале, генерал Яку? Сёнто восхитился самообладанием Нисимы.

— Любезно с вашей стороны, госпожа Нисима, проявить интерес к этому делу. Полагаю, теперь по Большому каналу могут прогуливаться женщины и дети, никого и ничего не опасаясь.

Скромный воин, подумал Сёнто.

— В самом деле чудесная новость, — улыбаясь, ответила Нисима. Затем девушка обратила внимание на Комавару, который словно ушел в себя, как только появились дамы. — Господин Комавара, мне также известно, что и вы спасали Империю от разбойников.

— Небольшое приключение в горах, госпожа Нисима. Совсем незначительное.

Сёнто отметил, что Комавара на краткий миг встретился с Нисимой глазами.

— Вы слишком скромны, господин Комавара, — ответила Нисима и посмотрела на Яку.

— Разбойники превосходили по численности в два раза людей господина Комавары, но они не колебались. С некоторыми потерями и ранеными, включая и нашего храбреца, они прогнали разбойников из Джай Лунг. Путь свободен снова.

Нисима наградила Комавару улыбкой восхищения.

— Ниси-сум, — обратилась Кицура, — может быть, мы поиграем, а затем господин Сёнто и его гости продолжат прерванный разговор.

Нисима согласилась, и они взялись за инструменты. Выбранная для сегодняшнего случая мелодия была не в часто предпочитаемом современном стиле, а очень старинная и называлась «Поэма-песнь». Осень опустилась на горы Чистого Духа, так пела мелодия, оживляя звуки мира. Это была задевающая душу, самая чудесная из всех когда-либо написанных песен. Флейта вела за собой арфу, уловив настроение начавшегося листопада.

Пристально смотреть на играющих музыкантов считалось невежливым. Такое поведение было недопустимо. В теплом свете, отбрасываемом лампами, Кицура и Нисима казались фигурами, сошедшими с картин. Кицура закрыла глаза, щеки ее залил нежный румянец, и теперь она казалась идеалом женской красоты. Сёнто с трудом заставил себя отвести взгляд. Яку Катта и Комавара также пребывали в полном восхищении. Суйюн сидел с закрытыми глазами, будто медитировал. Музыка так воздействовала на него или что-то другое, Сёнто не знал.

Мелодия лилась, а листья падали в небольшой водопад, превращающийся в бурный поток, несущийся среди камней и сосен. Арфа доносила звуки колоколов храма, затерявшегося в горах. Музыка звучала недолго, но когда закончилась, все еще несколько минут молча сидели под впечатлением от услышанного.

Кицура и Нисима поднялись, слуги собрали инструменты.

— Простите за вмешательство, — тихо произнесла Кицура, почти прошептала.

И прежде чем мужчины успели возразить, дамы скрылись за дверями, через которые пришли. Комната теперь казалась пустой, будто колокол, который отзвонил и замолчал. Мужчины продолжали сидеть, не говоря ни слова, каждый погрузился в мысли и чувства, которые пробудила музыка. Первым нарушил молчание Сёнто.

— В каждом серьезном деле должны быть лирические отступления. Так у нас появляется приятная отправная точка.

Он посмотрел на каждого из присутствующих и кивнул. Официальная аудиенция началась.

— Генерал Яку, позвольте выразить вам благодарность от правительства Сэй за то, что вы сделали на Большом канале. Мы в долгу перед вами и Сыном Неба, который прислал вас сюда. — Сёнто кивнул Яку. — Вы планируете долго пробыть в Сэй, генерал? Мы могли бы устроить охоту и другие развлечения, которые понравятся и вашим офицерам.

Яку помедлил с ответом.

— Я выполнил задание на Большом канале быстрее, чем предполагал, господин Сёнто. Так как я не получил пока нового приказа, то надеялся предложить свои услуги вашей армии. Для меня было бы честью служить вместе с такими офицерами.

— Эта новость лучше, чем я ожидал, генерал. Для меня честь получить такого офицера. — Сёнто широко улыбнулся. — Если вы действительно собираетесь так поступить, Катта-сум, я буду рад поделиться информацией о сложившемся положении.

Яку ничего не сказал, но приготовился слушать.

— Сегодня утром я закончил составление подробного отчета Императору, где детально описал ситуацию в Сэй. Хотя этот доклад предназначен только для глаз нашего Императора, полагаю, что могу говорить с вами конфиденциально как с командующим императорской гвардией.

Как вам, конечно, известно, существуют разногласия между знатью Сэй относительно варваров, их намерений и численности. Среди сторонников обеих точек зрения есть уважаемые, умудренные опытом люди. Как вы понимаете, поэтому трудно прийти к соглашению. Я всегда считал, что прямой образ действий — наилучший, когда это возможно. Мы решили отправить в пустыню людей, чтобы разведать все, что можно.

Единственные, кто может беспрепятственно перейти северную границу, — это странствующие братья-ботаисты. Итак, брат Суйюн и господин Комавара, переодетый монахом, отправились в пустыню. Может, вы расскажете эту историю, господин Комавара.

Молодой господин кратко изложил историю путешествия в пустыню, не упомянув о проводнике Каламе, культе Дракона и увиденном святилище. Сёнто неотрывно следил за выражением лица Яку Катты. Комавара закончил и поклонился Сёнто.

— Прошу, генерал, — сказал Сёнто, — надеюсь, и господин Комавара, и брат Суйюн ответят на все ваши вопросы.

— Мне нужно услышать все до конца, господин Сёнто. Прошу вас, продолжайте. Очень интригующее повествование.

Сёнто сделал большой глоток вина, будто рассказ о пустыне вызвал у него жажду.

— Как видите, генерал, сейчас я больше озабочен ситуацией на севере, чем тогда, когда был на Большом канале. — Он покачал головой, затем посмотрел на Яку и встретился с ним глазами. — Генерал Яку, вы знаете что-нибудь о культе Дракона у варваров?

Сёнто заметил, что Яку на мгновение удивился.

— Ничего не слышал, хотя поклонение Дракону довольно распространено в нашей Империи, господин правитель.

— Гм… — Сёнто в задумчивости посмотрел вокруг. — Возможно, это все объясняет. — После паузы он продолжил: — Думаю, что скоро мы столкнемся с угрозой, какой не видели со времен Императора Хири. И эта угроза коснется не только Сэй. Несмотря на то что мужчины Сэй храбрецы, их мало. Чума уничтожила почти целое поколение. Ситуация осложняется и кое-чем другим. Я считаю, что набеги варваров осуществляются по чьему-то замыслу и этот кто-то — из нашей Империи. О целях можно только догадываться, поэтому мы не можем до конца понять, что нам грозит. Потом может быть поздно. — Сёнто замолчал и выжидающе посмотрел на Яку. — Я надеялся, генерал, что вы проясните происходящее.

Яку сел очень прямо и проговорил:

— Господин Сёнто, вы почти сказали, что я изменник. «Осторожно, генерал, — подумал правитель, — ты говоришь с господином Сёнто. Я могу обвинить, кого сочту нужным».

Он кивнул Каму, а тот подал знак невидимым помощникам. Ширма отодвинулась, и вошли два бывших воина из армии Хадзивары. Теперь они были в форме Дома Комавара. Они внесли черный с железными обручами кованый сундук и поставили перед возвышением правителя. Получив разрешение господина, солдаты высыпали содержимое на пол перед командующим императорской стражей. Золото хлынуло потоком, сверкая в свете ламп. Выкуп Императора в золотых монетах!

Стражники Комавары отступили, и вошел еще один человек. Это был Калам в одежде варвара. Он сел между господином Комаварой и братом Суй юном.

Когда Яку оторвал взгляд от богатства, рассыпанного у ног, лицо его изменилось. Возможно, так повлиял свет, отраженный монетами, но лицо сделалось бледным, а черты его заострились. Он начал было говорить, но замолчал при появлении варвара.

Господин Сёнто поймал взгляд Тигра Яку. «Теперь тебе интересно, что я знаю на самом деле, — подумал Сёнто. — Ты хочешь понять, знаю ли я о твоей роли в заговоре нашего возлюбленного Императора».

— К середине лета, — начал Сёнто твердым голосом, — Империя Ва будет разорена армией невиданной численности. Все, чего мы добились, будет полностью уничтожено. Все, что имеет значение в жизни генерала Яку Катты, станет бессмысленным. Все, что вы цените — семья, ваша служба, любовницы, поместья, — все будет принадлежать хану, усевшемуся на трон Империи Ва. Все, оставшееся от вашей жизни, он разделит между своими офицерами и вождями. — Сёнто сделал паузу, желая добиться эффекта. — Акан-цу, — продолжал Сёнто, не используя титула, — не понимает, что сделал. В безумном стремлении свергнуть Дом Сёнто он уничтожит Империю и покроет в веках позором имя Ямаку. Я готов снарядить отряд, чтобы вы, генерал Яку, смогли своими глазами увидеть то, что видели господин Комавара и брат Суйюн. Я не буду тратить время на то, чтобы убедить вас в реальности угрозы со стороны варваров. Если мы не получим поддержку до наступления весны, то не сможем противостоять орде. Без вашего влияния, генерал Яку, Империя падет.

Яку зачерпнул горсть монет, будто это был песок. Монеты текли сквозь пальцы, со звоном падая на пол. Звук разносился по всей комнате.

Взяв одну монету, Яку внимательно рассмотрел ее, словно только сейчас понял назначение золота, но легче от этого не стало.

Он посмотрел на духовного советника и спросил:

— Брат Суйюн, ради всего святого, вы клянетесь, что весь рассказ о пустыне — правда?

Комавара приподнялся на своей подушке:

— Вы не должны склонять его к богохульству! Это противно его… Суйюн взял за руку молодого господина, и тот замолчал на полуслове.

— Я не могу клясться, но пусть моя душа вечно мается, если все, что рассказал господин Комавара, — неправда. Вряд ли стоит сомневаться в сказанном господином Сёнто. Если Империя не встанет на защиту Сэй, все так и будет. Армия в пустыне также реальна, как эти монеты. А воинов в ней — тьма.

Яку кивнул монаху и снова посмотрел на монетку в руке, медленно поворачивая ее снова и снова.

— Я не могу гарантировать, что Сын Неба примет мои слова во внимание, господин Сёнто. Он зачастую не слушает доводов разума. Однако я сделаю все, что смогу. Конечно, Император решит, что это заговор с целью захвата контроля над всей армией, а я — жертва вашей хитрости, и сочтет это большей изменой, чем выдача государственных секретов. Единственный способ укрепить позиции — убедить кое-кого в Сэй в существовании опасности для Империи. — После некоторых колебаний он добавил: — Но я уверен, что, назвав его имя, мы вынудим этого человека отречься от положения в государстве, и этот факт навсегда лишит нас возможности получить поддержку Сына Неба.

Сёнто спросил:

— А если я приглашу этого человека во дворец и покажу содержимое сундука, думаете, вам удастся убедить его в реальности угрозы Сэй?

Яку кивнул и ответил:

— Думаю, я бы смог найти убедительные аргументы. Но подчеркиваю: если я назову его имя, его постигнет месть. Это повредит нашему делу, и мы уже ничего не сможем исправить.

— Генерал Яку, — продолжал Сёнто, — Империя ввергнута в опасность из-за соперничества между Домами. Если мы хотим спасти Ва, о междоусобицах нужно забыть. Каму-сум, пригласите господина Кинтари и его сыновей послушать игру дам из столицы.

Сёнто посмотрел на Яку, подняв бровь. Черный Тигр кивнул в ответ.

С каждым взмахом весел лодка скользила все дальше по каналу. Было тихо. Яку обычно наслаждался скоростью судна. Каждый раз, когда находился пустынный отрезок водного пути, он заставлял гребцов развивать все большую скорость просто ради удовольствия. Но нынешним вечером генерал не замечал усилий команды.

Яку Катта нисколько не сомневался в том, что верховный магистр Ордена ботаистов мог врать, глядя прямо в глаза, так же легко, как произносить имя Ботахары. Но в равной степени он был уверен в том, что брат Суйюн не способен лгать, как и его погибший слуга. Несмотря на то что он думал о Братстве ботаистов, Яку знал, что этот мальчик-монах чист и лицемерие Ордена его не коснулось. Как иначе объяснить тот необыкновенный бой, свидетелем которого стал Яку? Парень отразил удар без физического контакта! Яку почувствовал это.

Хотя Яку долго не покидало чувство унижения из-за того поражения и несколько лет его захватывал гнев при одном воспоминании о произошедшем, он верил, что Суйюн не стал еще одним ботаистом-лицемером. Яку иногда казалось, что сам Ботахара коснулся брата Суйюна.

Яку обдумывал услышанное на аудиенции. Варвары больше не пешки в игре Императора. У племен свои планы, и, похоже, никто им не указ, кроме Золотого хана. Стоит ли рассказывать Сёнто то, что ему известно? Возможно, стоит. Ну что ж, посмотрим. Яку выглянул из каюты. Вдоль канала тянулась типичная для Ройома улица: там не было почти никакого движения. О боги, если он будет с Сёнто, то придется воевать против Императора. Аканцу никогда не поверит в то, что вождь варваров вышел из подчинения. Никогда, никогда. Яку на миг обхватил руками голову. Объединение с Сёнто означает самоубийство. Это точно. Но только Сёнто может спасти Империю. И в этом никаких сомнений. А когда Империя будет спасена, что тогда? Яку представил Нисиму с арфой. Возможно ли другое решение? Что, если он и вправду будет достоин дочери Сёнто? Если Сёнто победит в войне, Якунцу будет свергнут. Кого Сёнто возведет на трон?

Возможно, возможно, возможно… Возможно, Сёнто избежит ловушки, расставленной Императором. Господин Сёнто, как начинал думать Яку, способен на все. Он вспомнил о сундуке с золотом и снова вернулся к волновавшему его вопросу: как долго Сёнто знал обо всем?

Так, размышляя, он прибыл на корабль. Погруженный в собственные мысли командующий императорской гвардией оставался в сампане. Гребцы терпеливо ждали.

Тропа становится слишком узкой, у него нет выбора. Если Ва окажется в руках предводителя варваров, Яку потеряет все, как правильно сказал Сёнто. Он покачал головой. Когда нет выбора, все равно нужно принимать решение. Империю нужно защищать. Нельзя играть в го, не имея доски для игры.

Яку перепрыгнул из сампана на палубу корабля. Слуги, склонившиеся в почтительном поклоне, отскочили назад от удивления, и командующий рассмеялся над их реакцией. Яку поднялся по ступенькам на верхнюю палубу, все время задавая себе один и тот же вопрос: как собрать армию? Сколько лжи он мог бы рассказать Императору, и эта ложь больше походила бы на правду, чем сама правда. Но душа Яку сопротивлялась вранью и интригам. Генерала удивили собственные чувства. Словно кто-то другой, случайный, появился в его внутреннем мире.

8

Осса под мягким светом лампы сидела на коленях перед низким столиком, пытаясь выбрать между двумя пузырьками с духами. Хотя весь ритуал проделывался с закрытыми глазами, Осса никак не могла сосредоточиться на запахах и просто со вздохом опустила руки. Она была в растерянности.

Прежде чем открыть бутылочку с духами, Осса отослала прочь служанок, чтобы не мешали, но на самом деле она хотела сама повязать пояс. Девушка посмотрела на золотую парчу, но так и не взяла пояс в руки.

Женщины ушли с неохотой, проведя в последний раз гребнем по волосам госпожи и поправив шов на третьей нижней рубашке под кимоно. Осса старалась скрыть от служанок свои чувства: они не сознавали истинного положения дел. Осса печально покачала головой. Они радовались интересу, который проявлял Император к их хозяйке, полагая, что она счастлива. Но Осса была опечалена.

Наконец выбрав аромат морской ракушки, мускуса и летнего тюльпана, танцовщица тщательно смыла с руки другой запах, затем нанесла капельки духов за уши и на запястья. Осса очень аккуратно пользовалась духами в отличие от многих других придворных дам. Так как она была танцовщицей труппы сонса, то считала, что красота передается движениями, а все остальное — не важно.

Ритуал закончен. Осса взяла выбранный ею длинный парчовый пояс, который должен оттенять бледно-зеленый цвет платья, и положила его на колени. До сих пор девушка владела собой, но теперь вдруг чувства нахлынули, и душа будто упала в холодную воду, как камень падает в стремительный поток. Сделав несколько глубоких вдохов, она справилась с минутной слабостью. Все танцовщицы сонса умели контролировать эмоции. Медленно оборачивая парчу вокруг талии, Осса представляла, что вот так она прячет чувства — да, с каждым витком глубже и глубже.

Через тонкие стены из рисовой бумаги послышались шаги. Голоса служанок Оссы звучали приглушенно, но в то же время в них слышалось нетерпение. Осса прекратила завязывать пояс и прислушалась. Нет, не нетерпение слышалось в голосах, а возмущение, а шаги принадлежали мужчине или мужчинам. Тут же танцовщица представила наихудшее. Это разъяренный Император пришел обвинить ее в неверности. Двери в комнату Оссы распахнулись. За порогом стоял Тадамото. Он возвышался над выражающими протест слугами. Собрав всю свою волю, Осса отослала слуг, а Тадамото вошел и упал на колени в нескольких шагах от девушки. Вся решительность, с какой он прошествовал до апартаментов танцовщицы, исчезла, и Тадамото склонился, глядя в пол. Затем он посмотрел девушке прямо в глаза, будто намереваясь сказать что-то, но слова не шли с языка, и он снова уставился в пол.

Осса также не могла найти подходящих слов. Они просидели молча несколько минут, затем Осса попыталась заговорить.

— Тадамото-сум, — шепотом начала она, — вы не должны, вы… вы поставили нас в опасное положение.

Тадамото покачал головой. Заострившиеся черты лица выражали боль. Он ничего не ответил.

— Тадамото-сум, — снова зашептала Осса. Она попыталась взять его за руку, но он отдернул руку и отодвинулся от девушки. Осса закрыла лицо руками, слезы полились сквозь тонкие пальцы. — Я думала, он покончил со мной. Я мечтала, что через некоторое время он… что ему не будет дела до нас. — Она прикрыла глаза маленькими кулачками. Слезы струились по щекам. — Мы были так преданны Императору!

Тадамото подался всем телом к ней, будто желая успокоить, но остановился.

— Я хотела рассказать вам, Тадамото-сум, но нет слов, чтобы описать смущение моего сердца.

— Как? — наконец произнес Тадамото. — Как могла ты допустить это?

Осса отняла руки от лица. В ее глазах блестели слезы.

— Тадамото-сум, — сказала она так тихо, что он едва расслышал — Что вы воображаете себе? Неужели вы думаете, что у меня был выбор? Что у нас есть выбор?

Молодой офицер ничего не сказал. Осса снова попыталась взять его за руку, но он отдернул ее.

— У тебя был выбор — отказ, — сказал он так холодно, что это походило на шипение змеи.

Осса ответила спокойно, даже как-то отстраненно:

— И что бы тогда произошло? — Тадамото ничего не ответил, и девушка продолжила: — Член семьи Яку смог бы тайно навещать меня в монастыре. В Чоу или в провинции Ица? А что бы Император сказал на это? Я потеряла бы все, Тадамото-сум: танцы, жизнь в столице. Я бы потеряла и вас. Не обманывайте себя. Если меня отошлют в дальние провинции, это будет конец для нас. Нам некуда убежать, Тадамото. Вы знаете, что это действительно так.

Теперь Осса взяла его за руку, и он не сопротивлялся.

— Какой еще выбор может быть? — Она нежно держала его руки в своих, но он не смел поднять глаз на девушку. — Ответьте же мне.

— Осса, Осса-сум. Ты не можешь… Ты не можешь. Голос его сорвался.

— Наш единственный выбор — никогда больше не видеть друг друга. Тадамото-сум, любовь моя, я не могу на это согласиться. А ты? — Он снова молчал, и Осса продолжала: — Скоро я ему надоем. В этом можно не сомневаться. Как только он избавится от слабости по имени госпожа Омавара, я больше ему не понадоблюсь. Если вы действительно хотите помочь, найдите высокородную девушку с амбициями и к тому же очень красивую. Я ничего не значу для него. — Она помолчала. — А он для меня значит еще меньше. Тадамото-сум?

Теперь он взглянул на девушку.

— Я знаю, это ужасно, но… Прошу тебя, я сделала это ради нас. Осса придвинулась к нему, крепче сжала руки, Тадамото обнял девушку. Он чувствовал, как она старается сдержать рыдания. Жизнь так несправедлива к ней, эта девушка в сетях таланта, красоты и, конечно, амбиций. Тадамото зарылся лицом в ее волосы. Запах ее духов казался самым чудесным. Когда Тадамото ушел, Осса присела и наблюдала, как пляшет и колеблется пламя лампы в невидимых воздушных потоках. Она снова взяла парчовый пояс и продолжила обматывать его вокруг талии. Поколебавшись, Осса завязала узел любви.

Позднее, в палатах Императора, Осса старалась сосредоточиться на образе Тадамото. Император, охваченный страстью, крепко сжимал ее в объятиях. К своему ужасу, Осса поняла, что прерывисто дышит, и вот раздался сладострастный стон, и стон это был ее собственный.

Нет, думала она, нет. Но голос не слушался разума, а подчинялся чувствам, ощущениям. Нет, шептала Осса, нет, но протест утонул в громком крике страстного удовольствия.

9

Сужаясь,

Высоко под ущельем Визжащей Обезьяны

Вьется тропка,

Ведущая к Священным горам.

Когда идешь по облакам,

Дорога так же нереальна,

Как дорожка лунного света.

(Стихотворение из «Паломничества послушника брата Синее»)

Суйюн легко достиг Пятой Степени Защиты и изменил схему защиты. Он уже несколько недель выполнял это упражнение, но пока не достиг желаемого результата. Яку пытался побить его так: Суйюн нанес несколько ударов кулаками и выполнил несколько отражающих ударов, словно Черный Тигр вернулся, чтобы продолжить схватку. Суйюн закрыл глаза и сконцентрировал память, пытаясь воскресить ту самую реакцию, достичь такого же состояния.

Он уже почти дошел до нужного состояния, но вот все ускользнуло. Без колебаний он снова начал Пятую Защиту, упражняясь в расширении концентрации, что неизбежно включало в себя работу мышц, направление и точность ударов, дыхание и состояние медитации. Откуда-то издалека до его сознания донесся легкий стук. Пауза и снова стук. Три посторонних звука нарушили состояние медитации.

Монах прервал упражнение и с минуту просто спокойно стоял, настраивая ощущение времени. Стук повторился снова. Из-за двери теперь доносились короткие негромкие удары.

— Пожалуйста, войдите.

Двери плавно открылись. За ними стоял один из стражников Сёнто.

— Капрал?

Суйюн подошел к дверному проему. Во дворце было слишком много ушей.

— Простите, что прерываю, брат, но вы дали инструкцию на такой случай, и Каму-сум подтвердил это.

— Прошу вас, капрал, не извиняйтесь, — ответил Суйюн. Стражник почтительно поклонился и продолжил:

— Когда вы были на Большом канале, вас посетила монахиня-ботаистка — сестра Тессеко, не так ли?

Суйюн кивнул в ответ.

— Какая-то женщина у ворот заявила, что она и есть та монахиня, хотя одета она не в платье Ордена. Она требует встречи с вами, брат Суйюн. Каму-сум подтвердил, что вы приказали прерывать свои занятия, если придет эта женщина. Она ждет в весеннем аудиенц-зале. Надеюсь, мы правильно действовали, брат. Суйюн скрыл удивление.

— Конечно, благодарю, капрал. Пожалуйста, скажите сестре Тессеко, что я присоединюсь к ней через несколько минут.

Времени принимать ванну не было, поэтому Суйюн быстро облился холодной водой и переоделся. Сестра Тессеко… Он хорошо помнил ее: молодая, высокого роста, она обычно приносила неприятные новости. Интересно, что случилось с ее подопечной, сестрой Моримой? Справилась ли она с кризисом духа? В ее проблеме был не просто интерес, а личный интерес, и Суйюн знал это.

Закончив одеваться, он вышел из комнаты и быстро миновал холл, хотя и без лишней спешки. Весенний аудиенц-зал был небольшой, с низким подиумом, на ширмах была изображена весна в горах, в небольшом углублении в стене находилось святилище Ботахары.

Зал был выбран кем-то из стражников или дворецким наверняка из-за статуи Ботахары, да еще потому, что этим помещением редко пользовались.

По обеим сторонам деревянных дверей, ведущих в зал, стояли на коленях стражники. Они поклонились Суйюну и, предварительно постучав, распахнули двери.

Сестра Тессеко посмотрела на вошедшего Суйюна. Лицо ее выражало ужасную скорбь. Если бы не длительные тренировки, Суйюн сразу поддался бы силе горя женщины, но как последователь Ботахары он был поражен тем, что женщина сидела к статуе Просветленного владыки спиной.

Суйюн остановился и приветствовал сестру традиционным двойным поклоном ботаистов:

— Сестра Тессеко, ваш визит — честь для меня, равно как и для Дома моего господина.

Монах сел на колени на почтительном расстоянии. Монахиня поклонилась.

— Я больше не сестра Тессеко, брат. Теперь я Симеко. — Она еще раз поклонилась. — Благодарю вас за добрые слова, но я понимаю, что на самом деле нарушила все правила, явившись без предупреждения.

— Симеко-сум, я польщен вашим доверием: вы решились прийти, не прислав заранее сообщение о визите. Я ведь так и просил вас действовать, когда мы вместе путешествовали по Большому каналу. Прошу вас, чувствуйте себя как дома. — Суйюн замолчал, ожидая, но сестра молчала. — Могу я узнать, как поживает сестра Морима-сум?

Молодая женщина пожала плечами.

— Есть небольшие улучшения, брат, но не такие, как надеялись сестры.

Она опять пожала плечами. Снова повисла пауза. Теперь У Суйюна появилась возможность разглядеть Симеко, пока та сидела, не шелохнувшись, глядя на циновку на полу. На ней было самое простое платье из хлопчатобумажной ткани, а голову покрывала грубая шерстяная шаль. Лицо монахини несло отпечаток забот, и сейчас она казалась старше, чем тогда, когда они виделись в последний раз. Кроме того, она похудела, а кожа была такой бледной и какой-то безжизненной, словно Симеко плохо питалась в последнее время. Суйюн встревоженно спросил:

— Вы здоровы, сестра?

На секунду Симеко задумалась, а затем улыбка появилась на ее лице.

— Я больше не сестра, брат Суйюн. Я… я и себе должна напоминать об этом. — Она замолчала и на сей раз посмотрела монаху в глаза. — Путь, — продолжала она, снова глядя в пол, — труден. Я… у меня нет сил.

Суйюн медленно склонил голову.

— А-а, — протянул он почти шепотом. — Могу я как-то помочь вам? Не стесняйтесь попросить, Симеко-сум.

Снова повисла тишина.

— Брат… брат Суйюн, я пришла умолять вас позволить мне служить рядом с вами.

Она закрыла рот рукой, будто это могло помочь избавиться от смущения.

Суйюн сложил ладони, как для медитации.

— Простите, Симеко-сум, но то, о чем вы просите, невозможно. Я не могу принять такое решение. Кроме того, неприлично, чтобы молодая женщина служила мне. Об этом не может быть и речи. — Суйюн смотрел на нее, пытаясь угадать реакцию, но лицо женщины частично скрывала шаль. — Симеко-сум? Почему вы просите об этом?

Она пожала плечами, касаясь одной рукой циновки.

— Я считаю, брат Суйюн, что вы — чистый дух, не испорченный Орденом ботаистов.

— Вы считаете, сестричество испорчено?

Она молчала, крутя в руках травинку. Затем шепотом сказала:

— Я думаю, что оба наших Ордена погрязли в коррупции. Простите меня за то, что говорю такое.

— Понятно. Эти ваши мысли связаны с кризисом сестры Моримы?

Симеко кивнула:

— Да, брат. Это и кое-что еще.

— Не хочу выпытывать у вас, Симеко-сум, но, честно говоря, интересно, что произошло такого, что вы повернулись спиной к Ботахаре?

Она снова пожала плечами.

— Я… я на самом деле не совсем повернулась спиной, брат.

— Видно было, что Симеко с трудом подбирает слова. — Я больше не знаю, как служить Просветленному владыке. Я чувствую, что все, чему меня учили мои наставницы, не совсем правда. Служить Просветленному владыке таким образом… — Она вздрогнула. — Это неправильно, брат. — Ее голос зазвучал четко. — Неправильно.

— Вы делаете серьезные заявления, Симеко-сум. А сестра Морима высказывалась как-то по-особенному? Опять же я не хочу выпытывать у вас.

— Как вы знаете, брат, Морима-сум переживала кризис духа. Она уверена, что скрижали, которые она видела на церемонии божественного возрождения, вовсе не скрижали Ботахары. Я не знаю, что привело ее к такой уверенности, но Морима-сум — ученый с прекрасной репутацией. Я не сомневаюсь в ее оценке. — Она сложила руки на коленях и закрыла глаза, погружаясь в воспоминания. — Из-за кризиса Морима-сум рассказывала мне о таких вещах, о которых я иначе и не услышала бы никогда. Ей, похоже, было все равно, насколько я понимаю, у сестер есть свои методы сбора информации даже внутри Ордена. Они, видимо, считают, что Священные Скрижали исчезли и что братья тайно разыскивают их. — Симеко открыла глаза и встретилась с Суйюном взглядом. — А сестра Морима полагает, что сестры и не обладали этими скрижалями на протяжении нескольких сотен лет.

— Понятно, — прошептал Суйюн. — Скрижали Ботахары охраняются день и ночь священной стражей в монастыре Дзиндзо. Невероятно, чтобы их украли, сестра.

— Симеко, брат, Симеко. Сестры, похоже, согласны, брат Суйюн. Некоторые считают, что их украли не люди, что это — божественное вмешательство.

— Симеко-сум, едва ли старшие сестры могут так думать.

— Как оказалось, сестра Морима сообщила мне об этом как о чем-то общеизвестном. И более того. Вы, конечно, слышали, что дерево Удумбара расцвело? Это не просто слухи, брат Суйюн. Сестры, засвидетельствовавшие цветение перед вашим Орденом, закрыли доступ в сады Монарты. Вне всякого сомнения, брат, Учитель, о котором говорят, — среди нас.

— Я обсуждал эти слухи со старшим членом Ордена, — спокойно ответил Суйюн, — он заверил меня в их несостоятельности, Симеко-сум. Зачем ему лгать мне? Зачем моему Ордену отрицать это?

— Сестры задаются тем же вопросом, брат. Это важный вопрос для них. Считается, что Учитель еще неизвестен Братству, и они не могут объявить о нем. Если они признают цветение Удумбары, как написано в пророчестве, и не смогут предъявить людям Учителя… Видите ли, брат, Орден ботаистов действует в своих собственных интересах, и я нахожу это отвратительным. Прошу простить меня, если вы усматриваете оскорбление в моих речах, но я не могу не говорить правду, брат, извините меня.

— Я ценю истину, Симеко-сум, но ее не всегда легко рассмотреть или признать. — Суйюн надолго замолчал и наконец вернулся к действительности, когда Симеко кашлянула. — Простите, ваши слова дали пищу для размышлений. — Он улыбнулся. — Я снова подумал о вашем вопросе, как я могу служить рядом с вами?

— Но ведь это я пришла служить вам, брат Суйюн. — И тут она пала ниц перед монахом. — Покорно прошу вас об этом, брат.

— Пожалуйста, Симеко, сядьте. Не делайте этого. — Он смущенно оглянулся, будто боясь, что кто-то войдет и увидит эту сцену. — Так нельзя. Зачем вы делаете это?

Симеко осталась лежать на циновках.

— Брат Суйюн, некоторые из сестер полагают, что вы и есть Учитель, о котором все говорят. Я хочу служить вам.

Суйюн от неожиданности попятился.

— Что заставило сестер прийти к такому выводу? Симеко-сум, уверяю вас, если бы я был Учителем, то не делал бы из этого секрета.

— Осознанию предшествует знание, брат.

— По правде говоря, Симеко-сум, мой путь не слишком обременен вопросами и сомнениями. Симеко-сум, встаньте, — приказал он, и женщина повиновалась.

Она села на колени, на лбу у нее остался след от циновки.

«Она повинуется Учителю, — осознал Суйюн, и это привело его в еще большее смятение, чем ее слова. — Ты предотвратил удар, не касаясь противника. Брат Сотура даже не подозревал, что такое возможно. Старший брат Сотура! Этого не может быть, — сказал он себе, — мою веру так легко поколебать, сомнения растут во мне, как сорняки. Я не Учитель, я даже могу не стать старшим братом, если буду продолжать в том же духе».

— Брат, — слова Симеко вернули монаха в реальный мир, — у меня нет ничего: ни денег, ни крыши над головой. Ни ремесла, ни семьи. Если вы отправите меня прочь, я буду жить на улице, и хотя у меня нет предубеждения насчет милостыни, я не обладаю опытом такой жизни. Я буду жить за воротами этого дома, пока мне не дадут какое-либо дело или не прогонят. Не знаю, что еще могу сделать.

Суйюн вздохнул. Он не сомневался, что женщина поступит как сказала. Да простит ее Ботахара, заблудшую.

— Вы владеете искусством каллиграфии?

— Мне говорили, что я достаточно хорошо владею этим искусством. Я была секретарем при Мориме-сум.

— Не будете ли вы возражать против службы у одной высокородной госпожи?

— Только если она живет в этом доме, брат, я с радостью приму это предложение.

— Я служу в ее доме, Симеко-сум. — Он замолчал, размышляя. — Я ничего не могу обещать, Симеко-сум, но я поговорю о вас. — Суйюн покачал головой. — И, пожалуйста, не надо больше проявлений… такого рода. Я не Учитель, уверяю вас.

— Если вы так пожелаете, брат Суйюн.

— Идемте, я найду служанку, которая отведет вас в кухню. Вы ведь давно не ели?

— Всего три дня, брат. — Она попыталась улыбнуться. — Я… я благодарю вас, брат Суйюн.

— Да, но больше никакого поклонения. Вы должны пообещать. Женщина несколько раз поклонилась.

10

Управляющий господина Сёнто Каму нетвердой походкой шел через зал. Единственной рукой он держал прямо перед собой фонарь, а отставленный в сторону локоть помогал удерживать равновесие. Стража с почтением поклонилась старику. Несмотря на внешность — седые волосы, собранные в узел, платье, будто наброшенное и подпоясанное наспех, — когда-то Каму был прославленным воином. Молодые стражники Сёнто смотрели на него как на человека-легенду, сошедшего на краткий миг с недосягаемой высоты в мир обычных людей.

Старик управляющий шел по залу, словно корабль с разбитым рулем, раскачиваясь из стороны в сторону и слегка размахивая фонарем. Двери, ведущие в покои господина Сёнто, были прочными, массивными, вход охраняли четверо стражников. Все четверо поклонились, когда подошел Каму, руки как по команде легли на рукояти мечей.

Хотя Каму назвал пароль, ему пришлось поставить фонарь на пол, чтобы сделать рукой полагающийся при этом знак. Сила, с которой фонарь ударился о пол, явно продемонстрировала раздражение дворецкого. Старший стражник постучал в дверь, открылось смотровое окошечко. После обмена паролями ночной стражник, один из немногих, кого допускали в палаты хозяина, когда тот спал, закрыл окошечко.

Каму, оставив фонарь на полу, ждал. Смотровое окошечко снова открылось, старший стражник кивнул, отступил в сторону и распахнул двери.

Пройдя небольшую прихожую, служившую помещением для стражи, Каму вошел во внутренний покой. На столе мерцала небольшая лампа, отбрасывая слабый свет на почти пустую комнату. Едва Каму успел присесть, как вошел Сёнто. Выглядел он почти таким же всклокоченным, как и его управляющий.

Господин кивком ответил на приветствие подданного, но не стал садиться на подушку, а встал у одной из лакированных колонн, скрестив в ожидании руки.

— Простите…

Сёнто жестом прервал дворецкого на полуслове.

— Невзирая на нашу неувядающую юность, Каму-сум, думаю, мы слишком стары для всех этих формальностей. Говорите прямо.

Без всякой тени улыбки Каму начал:

— Кинтари, господин. Они исчезли. — О!

Сёнто почесал подбородок.

— Я взял на себя смелость разбудить вас и поставить в известность советников. Я утроил охрану вокруг дворца.

Сёнто не успел сказать что-либо, как в дверях появился стражник.

— Генерал Ходзё и господин Комавара, господин. Сёнто знаком разрешил им войти.

Слышно было, как открываются и закрываются двери, донесся шелест одежды. Судя по нарядам, и Ходзё, и Комавара также были застигнуты сообщением врасплох. Они поклонились, приветствуя Каму и своего правителя.

Сёнто сказал:

— Кинтари отвергли наше радушие, генерал Ходзё. Ходзё кивнул и сказал:

— Большая неудача. Полагаю, отказались они все?

— Похоже, да, господин, — ответил Каму. — Мы узнаем точно через несколько часов.

— Мы должны принять меры предосторожности, но я не верю, что это означает выступление Императора против нас. Его план более тонкий.

Каму взмахнул рукой и добавил:

— Полагаю, господин, что сама семья Кинтари не так важна, как то, о чем свидетельствует этот случай. Их предупредили, нет сомнения.

Сёнто прохаживался от одной колонны к другой и обратно. Он взглянул на Ходзё.

— Согласен. Они получили известие от кого-то из дворца. Если, конечно, у них просто не сдали нервы, но в это я не верю. Даже Император не станет привлекать слабонервных и слабохарактерных для осуществления заговора.

— Я также получил донесение кое от кого, кто наблюдает за нашим новым союзником. Информатор прибыл на лодку Яку приблизительно в то же время, что мы получили сообщение о Кинтари. Вероятно, это и вызвало некоторый переполох на лодке командующего стражей. Яку сейчас на пути во дворец.

Сёнто кивнул и спросил:

— Господин Комавара, куда бы вы отправились на месте Кинтари?

Комавара коснулся своего длинного тонкого носа и ответил:

— Самый быстрый способ убежать — по реке, но, добравшись до моря, Кинтари найдут там мало желающих рисковать в зимние штормы, поэтому вряд ли они так поступили бы, разве что в полном отчаянии. Большой канал — также возможный путь, но, несмотря на большое количество лодок, там легко было бы их обнаружить. — Он посмотрел каждому из присутствующих в глаза, чего ни за что не сделал бы еще несколько месяцев назад. — Если все, что нам известно о Кинтари, правда, я бы искал их в пустыне.

— А! — На лице Сёнто появилась полуулыбка. — Как далеко они ушли?

Каму и Ходзё переглянулись.

— Мы не уверены, господин Сёнто, — ответил Каму. — Их слуги, возможно, делали вид, что хозяева никуда не уезжали. Но, думаю, дня три-четыре.

— Простите, господин, — тихо сказал Ходзё. — Мы также должны обдумать, как это характеризует нашего друга из императорской гвардии. Яку прекрасно осведомлен о наших намерениях: он получил сообщение так же, как и мы. Не он ли ухо среди нас? Не мог ли он разгласить наши тайны?

— Преданность Яку всегда будет под сомнением. Остается успокаивать себя тем, что и Император тоже будет задаваться этим вопросом. — Сёнто высоко поднял руки. — Утро уже близко, и спать ложиться поздно. Прошу вас позавтракать со мной.

Сёнто хлопнул в ладоши, и появились слуги. Он быстро отдал распоряжения и снова стал ходить по комнате. Подданные редко заставали своего правителя за таким занятием.

Однако прежде чем слуги успели накрыть стол, снова появился ночной стражник и шепотом сообщил Каму:

— Брат Суйюн и генерал Яку прибыли, господин.

— А! — только и произнес Сёнто. — Как во всех хороших сказках: помяни духа, он и появится.

Сёнто подошел к подиуму, где на подставке находился меч, присел на подушку, удобно подложив другую под руку.

Вошел Суйюн. Его тонзура и простая одежда давали возможность всегда выглядеть опрятно. Яку также выглядел безупречно в черной форме, несмотря на долгое путешествие.

Монах и генерал поклонились, как требовалось по этикету.

— Я выступил, как только новости дошли до меня, господин Сёнто.

Яку выглядит абсолютно спокойным, подумал Сёнто, хотя наверняка понимает, что находится под подозрением, ведь кто-то же предупредил Кинтари.

Сёнто оглядел всех присутствующих и сказал:

— Уверен, генерал Яку, вы не имеете отношения к исчезновению Кинтари, вы узнали об этом так же, как и мы?

Яку согласно кивнул.

— Мне неизвестно, когда и куда исчезли Кинтари. Похоже, их предупредил кто-то из дворца или из моих стражников. Но мои офицеры — очень надежные люди, господин.

— Не сомневаюсь. Сами стены этого старинного лабиринта могут нашептать больше, чем зимние ветры. Это неизбежно.

Слуги накрыли легкий завтрак для Сёнто и его гостей. Пока слуги не удалились, велась светская беседа, будто и не обсуждались более важные дела. Говорили о том, в какой сезон лучше всего охотиться на каких птиц, и о прочих обычных для такого случая вещах. Об исчезновении Кинтари не было сказано ни слова.

Сёнто потягивал чай, затем поставил чашку на стол и, медленно поворачивая ее, сказал:

— Оказывается, враг не будет штурмовать дворец. Предположение о том, что Кинтари были предупреждены, — правда. Надежды объединить наши силы с Кинтари, чтобы добиться поддержки Императора, оказались тщетными.

Суйюн сделал легкий поклон, прежде чем начать говорить.

— Если бы Кинтари были уверены в наших намерениях, они могли бы стать нашей поддержкой. Но теперь мы этого не узнаем. Придется обойтись без них. Нужно убедить жителей Сэй и Императора в истинности виденного в пустыне.

— Как сказал брат Суйюн, — добавил Яку, — меня убедили слова и уверенность побывавших в пустыне, но не все поверят, как я. Я составил письма к Императору и нескольким его советникам. Как вам известно, двор действует как система «долг-платеж».

— Я не великий господин и не занимаю высокое положение, но узнаю, на какой кредит я могу рассчитывать!

— Увидим. — Яку коснулся усов. — А если не будет поддержки от Императора, что делать тогда?

Ходзё кивнул:

— Именно это мы и обсуждали все последние месяцы, генерал Яку.

Где-то вдали прозвучал гонг, и произошла смена караула. В дверях появилась ночная стража. Каму понял их сигнал: все в порядке.

— Мы очень надеялись, что удастся убедить других в нашей правоте, генерал Яку, — начал Сёнто, — но, как вы говорите, этого может не произойти. Когда варвары нарушат границы Сэй весной, к нам бросятся за помощью… но, к несчастью, слишком поздно. — Господин Сёнто в задумчивости переставил на столе несколько предметов. — Мы предпримем последнюю попытку заручиться поддержкой Сэй и Императора, но нельзя быть уверенным в успехе. Следует также понимать, что добиться поддержки одной из сторон — только Императора или только жителей Сэй — недостаточно. Потребности наши велики.

— Если не добьемся желаемого, нам придется думать не только об обороне Сэй, но и о защите всей Империи Ва. Попробуем собрать армию, продвигаясь на юг. Вопрос в том, сколько мужчин захотят последовать за нами. Они и составят костяк армии.

— Господин! — вдруг обратился Комавара. — Вы покинете Сэй… Вдруг осознав наивность сказанного, Комавара густо покраснел. Он был явно смущен.

Сёнто ответил абсолютно спокойным голосом:

— Я не желаю покидать Сэй, господин Комавара, но если бросить крошечную армию на огромные силы варваров, ничего хорошего из этого не выйдет. Если наши шаги будет осмотрительны, а мужество непоколебимо, мы сможем замедлить продвижение варваров, чтобы успеть собрать армию на юге. Я — правитель Сэй и не стал бы предпринимать такие жесткие меры, если бы не угроза всей Империи. Если Император и воины Сэй не будут защищать границы и Империю, тогда должны действовать мы.

Я считаю, господин Комавара, что жители Сэй будут в безопасности. У хана нет достаточно воинов, чтобы захватить Сэй и преследовать нас в южном направлении, прорваться во внутренние провинции. Если Ботахара посмеется над нами, армия варваров пролетит через всю провинцию Сэй, обронив несколько листков.

Наступила длительная тишина.

— Простите мою несдержанность, — произнес Комавара, — я осрамил Дом Комавара. Прошу простить меня. — Он передвинул меч за поясом. — Но есть еще один вопрос, который я хочу задать, рискуя снова показаться наивным. А что произойдет, если варвары хотят завоевать только провинцию Сэй, а мы позволим им сделать это без боя?

Сёнто кивнул.

— Этот вопрос мы и сами часто задавали себе. Такой вариант, возможно, соответствует замыслам некоторых. Тогда Дом Сёнто и все его сторонники будут низвергнуты. Мы уверены, что если варвары хотят захватить только Сэй, то это произойдет осенью. Мы готовы отдать свои жизни… без сомнения.

Комавара кивнул.

— Я готов рисковать собственной жизнью во имя спасения Ва, но надеюсь, и Сэй будет спасена. Хотя у меня нет выбора.

— Каму-сум, — сказал Сёнто, — мы должны начать собирать флот, необходимый, чтобы отправиться на юг, а остальные суда уничтожить. Нельзя ничего оставлять врагам. Начните пересчет речных судов сейчас же.

Дворецкий кивнул, а Сёнто продолжал:

— Мы должны тщательно обдумать, как будем собирать армию на юге. Кто примет нашу сторону? Как только пересечем границу Сэй, Сын Неба попытается отстранить меня от командования армией. Кому поручат эту миссию? Генерал Яку, может быть, вы благодаря осведомленности и связям при дворе можете ответить на этот вопрос?

Яку кивнул. Сёнто продолжал говорить:

— Еще многое предстоит сделать. Мы должны предпринять последнюю попытку склонить на свою сторону знать Сэй в Праздник Первой Луны. Господин Комавара, вынужден просить вас еще раз подробно описать ваше путешествие в пустыне.

Холодный свет раннего северного утра пробивался сквозь тонкую бумажную ширму и отбрасывал тень руки Яку на письмо. Кисточка быстро мелькала в воздухе, но слова с трудом ложились на бумагу. Он снова обмакнул кисточку в чернила:

Мой дорогой брат, мне тяжело писать это письмо, но не только из-за нашего последнего неприятного разговора при расставании, о чем я крайне сожалею, но еще и потому, что я прибыл в Сэй, чтобы узнать и понять кое-что, чего ни ты, ни я даже не подозревали. Не знаю, как убедить тебя в правдивости моих слов, но я должен суметь все объяснить, Тадамото-сум. Клянусь отцом и матерью, что каждое написанное здесь мною словоправда. Судьба Ва зависит теперь от твоего умения распознать истину. Сейчас представился тот редкий случай, когда очень многое зависит от интуиции одного-единственного человека.

11

Для высокопоставленных обитателей дворца правителя и частых его посетителей было устроено небольшое развлечение. Всего присутствовало около семидесяти человек.

Вечером все собрались послушать некоего старца. Лицо его было покрыто морщинами, он сутулился, будто всю жизнь трудился на рисовом поле. Одет старик был в очень простую, по деревенской моде сшитую одежду из грубой ткани, хотя когда-то этот человек был уважаемым ученым, поэтом, принятым при дворе рода Ханама. Давным-давно он уединился где-то далеко на севере. Выманить старика оттуда удалось только обещанием со стороны госпожи Кицуры и госпожи Нисимы подарить ему бочонок редкого вина от имени правителя Сёнто.

Старик, а звали его Судзуку, сидел на возвышении, напоминающем балкон. Позади него на шелковой занавеси был изображен закат и клин гусей, летящих к югу на фоне пурпурных облаков. Изящная икебана из засушенных листьев и веток кедра символизировала осень, а летящие гуси — письма, сообщения. Голос поэта утратил былую силу и глубину тембра, но красота и богатство его языка теперь значили куда больше.

Голос звучал мягко, тихо, размер стиха слышался как ненавязчивый, ритмичный стук дождя, а затем вдруг поэт переходил почти на песнопение. Сильные каденции вели и оживляли образы подобно тому, как барабанная дробь задает ритм танца.

Ранее для всех играла госпожа Кицура. Ее кузины, госпожи Нисимы, не было в зале, и если это и разочаровало некоторых, то вскоре разочарование прошло. Кицура Омавара могла удержать внимание самой критично настроенной аудитории без чьей-либо помощи. Теперь она заняла место среди слушателей, но на нее едва ли смотрели меньше, чем на поэта.

Собравшаяся здесь знать Сэй, офицеры, придворные, дамы и члены администрации в противоположность Кицуре являли собой унылое зрелище. И дело вовсе не в утонченности наряда или манерах Кицуры. Казалось, кровь в ее венах бежала быстрее, жизнь в ней бурлила и давала девушке способность испытывать удовольствие и восторг там, где это ускользало от других.

Она без труда похитила сердца всех присутствующих мужчин и завоевала восхищение женщин, несмотря на некоторое их сопротивление.

Генералу Яку Катте было труднее всех сосредоточиться на стихах. Он надеялся поговорить с одной-единственной дамой, на этот случай у него в рукаве был спрятан листок со стихотворением, с помощью которого Яку мечтал растопить холодность прекрасной госпожи. Когда Яку обнаружил, что Нисимы нет в зале, он почувствовал себя незадачливым поклонником, которому выразили презрение. Ситуация казалась абсурдной. Он старался прогнать мрачные мысли и с удвоенным усилием внимал очередному стиху старика.

Осень укрыла парчой холмы Ту,

Листья умирают так красиво,

Что печальная кончина человека тускнеет.

Стихи выходят из-под дрожащей руки,

Слова роняются с кисточки, Словно листья.

Не сомкнув глаз при первых лучах солнца,

Читаю стихи,

Не позволяя исчезнуть ни одному листу.

Падают капли жизни, капля за каплей,

Желтые с плакучей березы,

Кроваво-алые листья.

Я посылаю стихи со стаей гусей,

Летящих на юг. Но кто их получит?

Так много листьев унесено

Этим холодным ветром.

Здесь, высоко, лучше забыть о прежних днях.

Хватит страдать из-за сырого утра,

Из-за воспоминаний.

Это больше, чем может вынести человек.

За моим распахнутым окном

Маленькое облачко.

Спутанные ветки дерева гинкго,

Такие белые на фоне бесконечного синего неба.

Среди суматохи жизни

Нахожу свою пустую тушечницу.

Какие слова придут на ум теперь?

Какие мудрые слова произнесу

Испуганным деревьям?

Когда было дочитано последнее стихотворение, собравшиеся разбились на небольшие группки, и сливовое вино плавно потекло в бокалы, как и сплетни из уст в уста. Яку оказался среди нескольких самых высокородных молодых дам Сэй.

— Позор, — начала самая младшая издам, — госпожа Нисима не присутствовала. Я с нетерпением ждала случая послушать ее игру на арфе и, возможно, стихотворение — продолжение прочитанного Судзуку-сумом.

Яку молчал, с трудом сдерживаясь.

— Генерал Яку, — подхватила другая, — вы наверняка слышали при дворе игру госпожи Нисимы?

Она хотела перехватить взгляд генерала при ответе, но была разочарована: он быстро отвел взгляд.

— О, много раз. Не далее, как четыре дня назад, я слушал здесь, во дворце, игру госпожи Нисимы и госпожи Кицуры. Как вы догадываетесь, они идеально дополняют друг друга.

Яку немного смущался из-за собственного поведения: совсем недолго пробыл на севере, а уже участвует в дурацкой игре под названием «произведи впечатление на провинциалов».

В процессе разговора Яку следил за Кицурой. Он видел, как женщина покинула группу молодых людей, чем явно разочаровала их, и пошла через зал. Вне всякого сомнения, думал Яку, слух о том, что Кицура отвергла Императора, делает ее еще более желанной. Несмотря на то что сам он надеялся на встречу с другой, Яку не мог сдержать волнения из-за присутствия Кицуры. Она ненадолго остановилась побеседовать с госпожой Комаварой, и Яку покачал головой. Комавара, как он помнил, выставил себя полным дураком накануне утром в апартаментах Сёнто. Конечно, плохо, что Комавара не понимал, что Сёнто, возможно, будет вынужден покинуть Сэй, но продемонстрировать свое неведение так громогласно… Это характеризует его с наихудшей стороны. Яку удивляло, что Сёнто допустил Комавару в число своих советников. Странно.

Дамы снова привлекли внимание Яку к разговору и попросили рассказать о последней моде в столице.

Они были ужасно разочарованы, узнав, что госпожа Кицура одета не по самой последней моде и не является последовательницей этих причуд. Затем разговор плавно перешел к обсуждению достоинств шелков от Оу и Ниташи. Госпожа Кицура снова встретилась взглядом с генералом. Она закончила беседу с госпожой Комаварой и, когда Яку снова посмотрел в ее сторону, едва заметно взмахнула веером.

Дождавшись подходящей паузы в разговоре, Яку извинился, чем в очередной раз вызвал разочарование дам Сэй, и покинул их компанию. Госпожа Кицура перебралась в более спокойный уголок и стояла там, обмахиваясь веером.

Подходя, Яку поклонился, и Кицура кивнула в ответ из-за веера в форме листа гинкго. Гребни из серебра и нефрита сверкнули в волосах.

— Надеюсь, вас вдохновили стихи Судзуку-сума, генерал. Разве они не прелестны?

— Конечно, госпожа Кицура, также, как и ваша игра. Я вдвойне вдохновлен.

Она кивнула в ответ на лесть и опустила веер так, чтобы можно было видеть ее знаменитую грустную улыбку.

— Жаль. Нисима-сум не может присутствовать. Мое присутствие — не столь значительное украшение вечера.

— Госпожа Нисима здорова, надеюсь?

Яку постарался произнести фразу как можно обыденнее.

— Уверена, причин для беспокойства нет. Мило с вашей стороны поинтересоваться здоровьем моей кузины.

Она не предложила передать его озабоченность госпоже Нисиме, как Яку надеялся.

Гонг возвестил час цапли, и толпа гостей заметно уменьшилась.

— Вечер окончен, мне нужно попрощаться: Если это не покажется вам обременительным, генерал, — она протянула маленькую ручку, и в руке генерала оказался сложенный листочек бумаги, — прочтите прежде, чем уйти. Я ваша должница.

Глаза ее умоляли.

— Я ваш слуга, госпожа Кицура.

— Вы так милы, генерал.

На краткий миг он почувствовал прикосновение ее руки, и вот девушка исчезла, оставив генерала в полном замешательстве.

Прошло несколько минут, прежде чем Яку наконец понял, что остался один. Он развернул изящно сложенное письмо с нетерпением — не могла она совсем забыть о нем! Та опасная встреча на Большом канале снова вспомнилась и на секунду смутила Яку, но он продолжал разворачивать листок дрожащими пальцами. Затем госпоже Нисиме собственноручно писать, если бы она не была заинтригована?

Он прочел:

Мой дорогой генерал Яку.

Мне очень неловко просить вас об одолжении. Не слишком ли этопросить вас ждать в час совы у входа в большой зал? Если это невозможно, прошу вас, не нужно никаких объяснений.

Госпожа Кицура Омавара.

Госпожа Кицура. Яку тяжело оперся на колонну. Глубокое разочарование поразило его. Он так ждал стихотворения от Нисимы-сум. Госпожа Кицура? Он даже не мог вообразить, о каком одолжении может просить его дочь Омавары. Ну что ж, скоро он все узнает. По крайней мере теперь он сможет попросить Кицуру доставлять свои послания. Вряд ли она откажет.

Яку как можно скорее распрощался со всеми. Как и написала Кицура, служанка ждала у большого зала — пожилая женщина, по акценту которой сразу было ясно, что она из столицы. Яку знал этот акцент — он и сам пытался научиться такому. Женщина повела его через редко используемые залы. Остановились они у самой обычной двери. Женщина тихонько постучала, ответил женский голос, и на секунду Яку поверил, что все это устроила госпожа Нисима, чтобы их встреча произошла в полном секрете.

Но все оказалось не так.

За дверью оказалась госпожа Кицура.

В комнате горела единственная лампа. Ее золотистый свет делал даму еще прелестнее.

— Генерал, ваш приход — честь для меня.

Она улыбнулась. Теперь веер не скрывал ее красивое лицо.

— Госпожа Кицура, это вы мне оказали честь.

Он встал на колени на приготовленную подушку, которая лежала ближе к даме, чем он ожидал.

— Могу ли я предложить вам сливового вина, генерал?

— Благодарю, госпожа Кицура. Если я не кажусь слишком самонадеянным, прошу, зовите меня Катта-сум.

Кицура немного приподняла рукав, наливая вино в маленькие чашечки.

— Вы окажете мне честь. — Она подала Яку вино. — Пожалуйста, называйте меня Кицура-сум, когда позволяет ситуация.

Яку ответил полупоклоном. Последовала светская беседа. Они обсудили стихи, прозвучавшие на празднике, привычки и манеры жителей Сэй и даже немного посплетничали. Не раз нашелся повод для смеха. Закончив с формальностями, Яку направил разговор в сторону обсуждения истинной причины этой встречи надеясь избавить даму от неловкости.

— Если простите мою дерзость, Кицура-сум, скажите, могу ли я сделать для вас что-нибудь? Я почту за честь послужить вам. Кицура сделала небольшой глоток вина.

— Вы очень добры, Катта-сум.

Она поставила чашку на столик, затем снова взяла и стала внимательно рассматривать, словно изучая качество фарфора.

— Как вам, наверное, известно, в столице я оказалась в весьма неловкой ситуации. В отличие от многих других семей моя не станет оспаривать принятое мною решение… — Девушка посмотрела на Яку, лицо ее выражало озабоченность. — Теперь я думаю об изменении решения — не для себя, генерал. Я боюсь за свою семью. Мое решение, возможно, было слишком эгоистичным.

— Вы следовали велению сердца, Кицура-сум. Каждая честная женщина так бы и поступила. Могу ли я сделать что-то для вас, чтобы развеять опасения?

— Воистину вы добры, — с теплом в голосе ответила она. — Знаю, моя семья оказалась в щекотливом положении. Я не уверена…

Голос ее совсем стих.

— Может, мне обратиться к некоторым моим друзьям в столице, вращающимся при дворе, и разузнать, есть ли причины для беспокойства, Кицура-сум. Будет ли это достойной службой с моей стороны для вас?

— О да, Катта-сум, именно так! — Она схватила генерала за руку. — Но прошу вас, не рискуйте ради меня своим положением. Я не вынесу этого. Обещаете?

— Госпожа Кицура, рисковать ради вас было бы честью для меня, но, по правде говоря, то, о чем вы просите, — сущая безделица. Уверяю вас.

— Вы добры, но вы должны быть очень осторожны. Не прощу себе, если что-нибудь случится.

— У вас на душе тяжкий камень, — он слегка коснулся ее руки, — не обременяйте себя еще и этими раздумьями. — Генерал отпил немного вина. — Могу я еще чем-то помочь?

Женщина колебалась, но затем подняла глаза, легкий румянец залил ее красивое лицо.

— Мне бы хотелось отправить небольшое письмо моей семье, но боюсь, что его перехватят. Уверена, господин Сёнто поступил именно так, но…

— Госпожа Кицура, не надо ничего говорить. Я могу передать ваше письмо, сохраняя полную тайну. Завтра, если хотите.

— Катта-сум, — сказала она дрожащим голосом. — Я в долгу перед вами. Не знаю, чем смогу отплатить.

— В подобных делах не бывает должников. Прошу вас, не думайте об этом.

— Катта-сум, — она обхватила обеими руками его руку, — я ваша должница и никогда не забуду об этом. Что я могу сделать для вас?

Генерал ощущал легкое рукопожатие девушки. Оно было таким нежным, что Яку подумал, не разыгралось ли его воображение.

— Если я могу просить вас об одолжении, Кицура-сум, — с трудом признался Яку, — не соблаговолите ли вы передать письмо вашей кузине госпоже Нисиме?

На миг Кицура будто застыла, но быстро овладела собой. Она села очень прямо, взяла чашечку с вином, но не сделала ни глотка, а просто держала ее, чтобы занять руки.

— Конечно… генерал, хотя это такая малость.

Яку вытащил письмо из рукава. Оно немного помялось. Кицура быстро спрятала его в своем рукаве и снова налила вина.

— Прошу простить, Кицура-сум, но меня ждут обязанности.

— Извините, генерал, я не хотела вас задерживать.

Поклонившись и еще раз пообещав отправить письмо с надежным человеком, Яку выскользнул из комнаты с грацией тифа. Не зря он носил такое прозвище.

Кицура в течение некоторого времени сидела неподвижно. Никогда еще она не получала такого отпора. Она предполагала, что Яку не выдержит испытания, даже хотела, чтобы он не выдержал. А он! Он попросил передать письмо кузине!

— Грубиян! Солдафон! — прошептала она.

На секунду Кицуру охватил гнев на кузину, но она прекрасно понимала, что это абсурдно. О Ботахара, думала она. Яку, похоже, и в самом деле сражен Нисимой наповал. Это может означать опасность.

Канал закончился,

И неуверенность прошла.

В комнату вошла служанка, как раз когда госпожа Нисима обдумывала следующую строчку стихотворения.

— Простите, госпожа Нисима, брат Суйюн интересуется вашим здоровьем.

— Как он внимателен. — Нисима опустила кисточку в воду. — Предложите ему чай.

Отодвинув столик, Нисима быстро поправила одежду. Снова появилась служанка.

— Брат Суйюн, госпожа Нисима. Сейчас подам чай. Служанка поклонилась входящему Суйюну, а тот в свою очередь поклонился, как принято у ботаистов, дочери своего господина. Хотя Нисима прекрасно знала, что Суйюн невысок, едва ли выше нее, вид его всегда поражал девушку. Монах всегда казался ей высоким.

— Брат Суйюн, прошу, располагайтесь. Приятно провести время в вашей компании, — с улыбкой проговорила Нисима.

— Я пришел узнать о вашем здоровье, госпожа Нисима, а не мешать вашим занятиям.

Он кивнул на столик.

— Это записки для себя. Я просто занимала время и ничего более.

Суйюн присел на приготовленную для него подушку.

С секунду Нисима смотрела прямо на монаха и гадала, что выражают эти большие темные глаза: большую мудрость или великую наивность. Ей хотелось понять эту двусмысленность.

— Вы хорошо себя чувствуете, госпожа Нисима? — мягко спросил Суйюн. — Когда поэтесса не приходит на вечер Судзуку-сума, это вызывает опасения.

— Со мной все в порядке. Невзирая на репутацию Судзуку-сума, не всегда имеешь желание находиться в большом обществе. По правде говоря, репутация Судзуку несколько преувеличена.

Суйюн кивнул, соглашаясь. Слуги принялись накрывать чай, аккуратно расставляя посуду. Они знали, что хозяйка придает большое значение деталям, и не хотели разочаровать ее.

— А как поживает духовный советник господина Сёнто? — с улыбкой спросила Нисима.

— Он поживает достаточно хорошо, моя госпожа. В моем Ордене говорят: достаточно хорошо, чтобы служить Его цели. Ботаисты учат не спрашивать больше.

Нисима кивнула и посмотрела, есть ли огонь в угольной горелке для чайника.

— Возможно, нам всем нужно учится меньше интересоваться собой, а больше — другими людьми, брат. В моем Ордене говорят: «Я поживаю хорошо, спасибо». Что значит — достаточно хорошо, чтобы наслаждаться всем, что тебе дорого, что бы это ни было. — Она занялась приготовлением чая.

Суйюн с минуту обдумывал сказанное.

— Простите, госпожа Нисима, но среди людей вашего Ордена есть много таких, кто посвятил себя долгу, и это достойно признания и похвалы. Род Сёнто знаменит.

Нисима кивнула.

— Это правда, что касается моего отца, здесь нечего отрицать. Это так.

Девушка аккуратно налила чай в чашки и первую подала гостю.

— Эта чашка для вас, брат, — сказала она, как требовал этикет.

— Нет, госпожа Нисима. Пожалуйста, эта чашка для вас.

Хотя ответ соответствовал этикету, слова прозвучали так искренне, что это несколько обескуражило Нисиму, и она пристально посмотрела в глаза монаху, пытаясь прочесть, что скрывается за словами. Монах отвел взгляд.

— Ваше присутствие — честь для меня. Прошу вас, брат Суйюн.

Нисима протянула гостю чашку, и он взял ее из рук девушки с поразительным изяществом и осторожностью.

Теперь, словно исправляя ошибку, Суйюн заговорил более официально:

— Недавно у меня возникло дело, госпожа Нисима, в котором я хотел бы попросить вашего совета.

Он пил чай, глядя куда-то вдаль.

— Брат, если я могу чем-то отплатить нашему духовному наставнику, то с радостью сделаю это. Прошу вас, рассказывайте, что за дело.

Нисима видела, что он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться, прежде чем начать говорить.

— Во время путешествия по Большому каналу с господином Сёнто ко мне пришла молодая монахиня-ботаистка. Она была больна, и я сказал ей, что она может обратиться ко мне в любое время. С тех пор у меня не было возможности узнать, выздоровела ли та женщина. А вот сегодня она пришла к воротам дворца и попросила о встрече со мной. Поскольку ранее я распорядился пропустить эту женщину, Каму-сум знал о ней и не отослал прочь.

Он сделал паузу, отхлебнув чай.

— Все это кажется очень необычным, Суйюн-сум. Продолжайте.

— Эта молодая женщина покинула Орден сестер-ботаисток — видимо, она пережила разочарование в вере. Я надеюсь, что она вернется к сестрам. Но до того ей нужно как-то жить. Госпожа Нисима, эта монахиня образованна, она была секретарем при старшей монахине Ордена. Мне кажется, для нее должно найтись какое-то место в доме Сёнто. А точнее, я хотел бы узнать, не нужен ли человек с подобными способностями вам или госпоже Кицуре или госпоже Окаре?

Нисима прекратила доливать чай и задумалась.

— Трудно сказать, Суйюн-сум. Несмотря на переезд в Сэй, штат слуг у нас немалый. А эта девушка и в самом деле умна?

— Я бы сказал, да, госпожа Нисима.

— О… А вам не кажется необычным, что она разыскала вас? Есть какое-нибудь объяснение?

— Возможно, моя помощь на канале запомнилась ей как акт щедрости. Да и скорее всего она больше никого не знает за пределами Ордена.

— Но сестры принимают активное участие в жизни Империи, не так ли?

— Да, моя госпожа.

— А не может ли так случиться, что именно поэтому монахиня и оказалась здесь? Сёнто часто становятся объектом подобных проверок.

— Полагаю, в данном случае, госпожа Нисима, мы можем не сомневаться в том, что представляет собой эта девушка.

Нисима пила чай. Суйюн сидел, глядя в пол, как того требовала вежливость.

— Брат Суйюн, у вас есть ухо, чтобы услышать истину?

— Так полагают мои учителя, госпожа Нисима, но стоит помнить, что эта способность у человека не может быть непогрешимой.

— Вот несчастье. Мне будет приятно помочь страждущей, сбившейся с пути, если смогу. Пожалуйста, пригласите ее ко мне, я посмотрю, на что она сгодится.

— Благодарю вас, госпожа Нисима. Не думаю, что она разочарует вас.

Нисима улыбнулась. Повисла неловкая пауза. Суйюн закончил пить чай, но прежде, чем он успел откланяться, Нисима продолжила разговор.

— А как вы узнаёте истину, Суйюн-сум, что подсказывает вам, что правда, а что — нет? Еще чаю?

— Ну, возм… конечно. Благодарю.

Монах взял в руки полную чашку и сделал глоток.

— Я не могу этого объяснить, госпожа Нисима, извините. Я просто знаю.

— Это чувство?

— Возможно. Его нельзя описать или дать ему название.

— Очень загадочно, брат Суйюн. А разве тем, кто следует путем ботаистов, ведомы чувства? Разве чувства не являются частью иллюзии?

Нисима разглаживала едва заметную складку на одежде. Суйюн несколько секунд подумал и ответил:

— Ботахара учит, что чувства иллюзорны. Да, это так. Наши желания заманивают нас в мир иллюзий.

— Но тогда чувства вас не беспокоят, брат Суйюн?

— Я не такой просветленный, госпожа Нисима. — Он улыбнулся немного растерянно. — Даже у хорошо обученного монаха-ботаиста есть чувства, но он не позволяет этим чувствам управлять его действиями.

Не успел монах возразить, как Нисима снова подлила ему чаю.

— Вы противитесь им?

— Не уверен, что «противиться» — подходящее в данном случае слово, госпожа Нисима.

— Значит, не противитесь?

— Последователи Пути подчиняют свою жизнь основным добродетелям, а не желаниям.

— Но, брат, когда последователи Пути чувствуют желания или какие-то эмоции, они противятся им? Разве Ботахара не учит, что такое сопротивление — безрассудство. Я нахожу эту концепцию трудной для принятия.

Суйюн поставил чашку на стол и сложил ладони, касаясь подбородка.

— Когда заходишь по извилистому Пути достаточно далеко, никаких эмоций не ощущается, госпожа Нисима. До этого момента мы практикуем медитацию, читаем молитвы, учимся концентрироваться. Конечно, долг и желание не всегда совпадают, госпожа Нисима, но, как вы сказали, Сёнто выбрали долг. Нисима медленно кивнула и мягко проговорила:

— Но я часто задумываюсь, чего это стоит, Суйюн-сум.

Суйюн окинул взглядом комнату, будто какая-то деталь убранства привлекла его внимание и он совсем не слышал, что сказала Нисима.

— Я вот уже несколько дней не видел госпожу Окару. Как она поживает?

Нисима улыбнулась внезапной перемене темы:

— Достаточно хорошо, чтобы служить искусству, брат. Как бы я хотела сказать то же самое и о себе.

— Я слышал, как госпожа Окара весьма лестно отзывалась о вашем искусстве, госпожа Нисима. — Теперь его голос звучал менее официально. — Она также говорила о вашей артистической натуре. У меня даже сложилось впечатление, что она немного завидует.

— Ну конечно, нет!

Нисима почувствовала, как лицо залила краска удовольствия. Даже веер не мог скрыть это.

— Совсем недавно она говорила о необходимости снова учиться видеть. Похоже, госпожа Окара считает, что за многие годы она выработала привычку существовать и чувствовать, но привычки отгораживают от мира и мешают видеть. Она имеет в виду не простое созерцание мира, а способность видеть внутреннее содержание, суть, ту часть картины, что существует внутри. Так она сказала. Госпожа Окара убеждена, что вы обладаете открытым духом подлинного художника, госпожа Нисима, и она приехала в Сэй вместе с вами в надежде ухватить этот дух. Вероятно, вы ее учитель, госпожа Нисима.

— Госпожа Окара моя учительница, Суйюн-сум, не надо путать. Меня обучали лучшие учителя.

— Говорят, ребенок учится мудрости у своих родителей, но по-настоящему мудрые родители учатся радости у своих детей. И пусть вас не смущает внешность. Мудрый учитель всегда учится у своего ученика.

— А чему научились уважаемые братья у брата Суйюна? — вдруг спросила Нисима и пристально посмотрела на монаха, желая увидеть его реакцию.

Суйюн пожал плечами.

— Не знаю, Нисима-сум, не знаю.

Он развел руки, словно изображая пустоту.

— Мы знаем только то, что позволяем себе знать, — сказала Нисима.

На лице монаха появилась озабоченная улыбка:

— Это учение ботаистов, Нисима-сум.

Нисима грациозно взмахнула руками, как бы очерчивая всю свою жизнь, и рукава кимоно, словно крылья, расправились в воздухе.

— Меня наставляли лучшие учителя.

— Брат Сатакэ?

Нисима кивнула. Затем наступило неловкое молчание, пока Нисима раздувала угольки в горелке.

— Мой Орден ревностно охраняет свое учение, Нисима-сум, — наконец произнес Суйюн.

Нисима снова кивнула, помешивая угольки крошечной кочергой.

— Дайте руку, Суйюн-сум, — неожиданно попросила она.

Затем протянула свою руку. Они сложили ладони вместе. Контролируя дыхание, она надавила. Суйюн сопротивлялся какую-то долю секунды, а потом его рука немного подалась назад. Когда Суйюн надавил рукой на ладонь Нисимы, то сопротивления почти не последовало. Суйюн почувствовал, как течет Ши. Ши в непосвященной знатной даме Империи Ва!

Госпожа взяла монаха за руку.

— Каким бы невозможным это ни показалось, между нами много общего, Суйюн-сум.

— Брат Сатакэ нарушил священную клятву, — сказал Суйюн. Он выглядел растерянным. Даже если он и подозревал брата Сатакэ в нарушении клятвы, потрясение было велико.

— Он живет в соответствии со своей собственной клятвой, Суйюн-сум. Его учителя могли бы многому научиться у брата Сатакэ, но они погрязли в своих привычках, своем жизненном опыте.

— Пожалуйста… простите меня… мне нужно идти.

Без всяких церемоний Суйюн поднялся и ушел, ошеломленный произошедшим.

Долго сидела Нисима, глядя на дверь, за которой скрылся Суйюн. Затем встряхнула головой, словно прогоняя от себя какие-то мысли. Пододвинув письменный столик, девушка с преувеличенной осторожностью взяла кисточку. Она прочла написанное и продолжила:

Канал закончился,

И неуверенность прошла.

Чтобы проплыть сюда,

Желание и чистота

Переплелись.

Никак не удавалось найти слова для завершения мысли.

Симеко сидела, опустив глаза, пока госпожа Нисима внимательно изучала написанное монашкой в тусклом утреннем свете, льющемся сквозь ширмы. Бывшая монахиня — ботаистка сидела, не шелохнувшись, как учили, и ничто не выдавало ее смущения. Неужели она будет служить у изнеженной аристократки, которой едва ли больше лет, чем ей?

— У вас прекрасный почерк, Симеко-сум. Рука уверенная, твердая.

Нисима слегка кивнула в ее сторону, затем, отложив бумагу, тепло улыбнулась молодой женщине. Лицо и отрастающие волосы бывшей монашки скрывались под плотно повязанной шалью.

— Простите мое любопытство, Симеко-сум. Но я не могу не спросить, почему вы ищете службу у Сёнто. Не хочу выпытывать у вас причины ухода из сестричества, но жизнь в доме Сёнто совершенно иная.

Симеко заговорила, не поднимая головы:

— Вы желаете услышать правду, моя госпожа?

— Конечно.

— Я пришла к воротам этого дома, чтобы служить не Сёнто, я пришла, чтобы служить брату Суйюну.

Она сидела, глядя в пол, выражение лица не изменилось, голос оставался ровным.

— Ясно. Могу я спросить почему?

— Я верю, что брат Суйюн — это чистый дух, не испорченный кознями его Ордена.

— О! Тогда вы будете служить мне против своей воли?

— Нет, моя госпожа, я с радостью буду служить в доме, где служит брат Суйюн.

— Понятно. Тогда не могли бы вы немного перестроиться, Симеко-сум? Вы не обязаны относиться ко мне с таким почтением, ведь я не старшая сестра, которая требует полной покорности от других.

— Прошу простить меня, госпожа Нисима. — Симеко подняла глаза и на краткий миг встретилась взглядом с госпожой. На лице ее появилась робкая улыбка. — Если кто-нибудь объяснит мне все, уверена — научусь.

— Мы найдем вам учителя, Симеко-сум. Вы образованный человек?

— Я только аколитка, моя госпожа. Аколитка не может называть себя образованной. Мои достижения скромны по сравнению со старшей сестрой, которой я служила.

— Понимаю. Не могли бы вы отыскать для меня кое-какие сведения в дворцовом архиве?

— Если эти сведения действительно там и хоть как-то упорядочены, я уверена, что смогу их найти, госпожа Нисима.

— Хорошо. Вот что я хочу узнать. Вы видели на канале храм и ту скульптуру? Ту, что называют «Влюбленные»?

— Моя госпожа, но ведь даже страшно смотреть на подобное, — ответила девушка, уставившись в пол.

— Значит, вы не смотрели?

Бывшая монахиня пожала плечами, ее щеки залил румянец.

— Ну, смотреть не обязательно. Я хочу знать, что написали ученые о секте. Ученые, имейте в виду, не являющиеся членами Ордена ботаистов. Конечно, императорские историки не пропустят подобные вещи без комментариев. Вы сможете сделать это, не оскорбляя свою веру?

— Мою веру, госпожа Нисима? — Она чертила окружность на полу. — Думаю, да.

— Отлично. Я бы хотела получить эту информацию как можно скорее.

Симеко сидела в той же позе и с тем же выражением лица.

— Можете идти, Симеко.

— Благодарю, моя госпожа.

Девушка поклонилась, как принято у ботаистов, и, не поднимаясь, направилась к дверям.

— Симеко.

— Да, моя госпожа?

— Вам известно, что к слугам редко обращаются «сум»? Бывшая сестра немного помедлила с ответом.

— Брат Суйюн называет меня Симеко-сум, моя госпожа, — просто сказала она.

Нисима секунду подумала и согласилась.

— Тогда и я буду называть тебя Симеко-сум.

Сестра Суцо быстро шла по бесконечному залу, пока не нашла нужную дверь. Поправив ворот платья, она распахнула ее и оказалась в темном неосвещенном дворе. Холодный ветер налетел на нее, запутался в складках платья. Случайная капелька дождя упала на лоб. И откуда принес ее ветер? Почти бегом, несмотря на кромешную темноту, монахиня-секретарь добралась до следующей двери, толкнула ее и оказалась в другом зале.

Откинув капюшон, Суцо пробежала несколько пролетов лестницы, чем удивила группу аколиток; никогда раньше они не видели, чтобы старшая сестра так недостойно вела себя.

Еще один длинный зал, короткий отрезок через Архивы Божественного Вдохновения, другой зал, а затем огромная лестница. Пролетом ниже плавно шествовали четыре сестры, несущие кресло-паланкин, в котором восседала Настоятельница.

Приблизившись к Настоятельнице, Суцо слегка замедлила шаг. Благодаря тренировкам монахиня восстановила дыхание так, что вовсе не было заметно, что она спешила.

— Настоятельница, — проговорила Суцо и низко поклонилась, как того требовала ситуация.

Глаза пожилой женщины были почти полностью скрыты морщинистыми складками век. Она кивнула и закрыла глаза, будто берегла силы.

— Есть ли какое-нибудь задание для меня, Настоятельница? — спросила Суцо, стараясь произносить слова достаточно громко, чтобы Настоятельница хорошо расслышала.

— Никаких изменений не будет, — прошептала старуха. — Продолжайте подготовку. Осталось мало времени.

— Нет ли поручений, о которых мне пока неизвестно?

— Нет, дитя. — Настоятельница покачивала головой из стороны в сторону. — Нет ничего неожиданного. Со времени проверки Моримы-сум они собираются, будто пожиратели падали, кем, собственно, и являются.

На лице Настоятельницы появилась улыбка, глаза хитро вспыхнули.

— Зачем они созывают совет сейчас?

— Хотят изнурить меня, детка, вот их истинная цель. — Она снова улыбнулась. — Письмо сестры Ясуко. Они узнали, что за пределами их узкого мирка происходят события, которые могут повлиять на их цели. Сплетни о Сэй вдруг оттеснили разговоры о Монарте.

Кресло немного покачнулось, и носильщицы переступили с ноги на ногу. Настоятельница протянула худую руку.

— Дай мне руку, дитя. Не хочу в одиночестве падать с большой лестницы.

Суцо взяла сухонькую руку Настоятельницы в свою. Да хранит ее Ботахара, тихо молилась монахиня. От этой женщины зависит многое, очень многое.

Наконец, к облегчению сестры Суцо, они добрались до конца лестницы и проследовали в Палату Совета. Гонг возвестил о прибытии Настоятельницы, массивные двери распахнулись. Настоятельница сделала Суцо знак, и та остановилась у входа. Носильщицы немедленно покинули Палату, и двери закрылись. Никто не должен входить туда до окончания Совета.

Сестра постояла секунду, глядя на двери, и поспешила прочь. Еще так много нужно сделать.

С лакированных балок на золотых цепях свисали лампы, освещавшие даже отдаленные уголки Палаты. Полированный деревянный пол отражал свет, словно бронзовое зеркало, так что двенадцать старших сестер, сидящие в два ряда, казались частью какой-то таинственной картины.

Настоятельница восседала в кресле перед Советом. Монахини расселись сегодня не как всегда. Обычно порядок был такой: четыре сестры, включая их лидера, составляли группировку сестры Гаца; еще пятеро, включая сестру, сидевшую на месте Моримы-сум, выступали в поддержку Настоятельницы; оставшиеся три — «Ветряной Звон», как их звали за глаза, — склонялись то в одну сторону, то в другую, в зависимости оттого, откуда дул ветер. И, естественно, «Ветряной Звон» и презирали, и улещивали.

Сестры низко поклонились, приветствуя Настоятельницу, затем в ожидании обратили к ней бесстрастные лица.

— Кто созвал Совет? — задала Настоятельница ритуальный вопрос. Ответила сестра Гаца:

— Этот Совет созван по общей воле Двенадцати, Настоятельница.

— Тогда пусть воля Ботахары творится через слова и дела.

Воцарилась тишина, доносились только вздохи молящихся. Монахини просили Просветленного владыку наставить их на путь истинный. Негромко прозвучал гонг, и Совет начался.

— Кто будет говорить от имени Двенадцати? — шепотом спросила Настоятельница.

— Сестра Гаца, — вместе ответили женщины. Настоятельница кивнула сестре Гаце, привстав с кресла. Сестра Гаца, прежде чем начать речь, выпрямилась.

— Настоятельница, уважаемые сестры, из провинции Сэй получены новости, имеющие большое значение для нашего Ордена: огромная армия варваров готовится нарушить границу Империи на севере. Есть ли у нашего Ордена какие-либо сведения об этом?

Все молчали. Настоятельница смотрела на членов Совета. Никто не смел смотреть ей в глаза. Это могла позволить себе только Гаца. Интересно, думала Настоятельница, кому это в монастыре Сэй удалось найти копию письма сестры Ясуко. Вот досада.

— Я получила сообщение из Сэй, подтверждающее, что это правда, сестра Гаца, — наконец сказала Настоятельница.

Некоторые из монахинь зашевелились, словно пытаясь найти более удобную позу.

— Простите мою дерзость, Настоятельница, но разве не следовало поставить в известность Совет?

— Во время войны, — ответила Настоятельница так тихо, что остальным пришлось податься немного вперед, чтобы расслышать, — Настоятельница имеет право действовать без Совета. Так было всегда.

Гаца кивнула, с трудом скрывая удовольствие.

— Именно во время войны, Настоятельница. Но войны пока нет, и многое нужно сделать на случай, если такое бедствие обрушится на нас. Мы все должны еще много чего сделать.

— Прекрасное предложение, сестра, — ответила Настоятельница. — Поставим на голосование?

Сестра Гаца немного опешила. Она сама намеревалась потребовать голосования.

— Если Совет так пожелает, Настоятельница.

Настоятельница озарила всех обаятельной улыбкой, чем смутила сестру Гацу еще больше. Конечно, Настоятельница знала, что Гаца потерпит фиаско. Она прекрасно понимала, чего можно ожидать от Совета. Однажды сестры «Ветряного Звона» выступили против Настоятельницы, но потом у них появлялось все меньше желания противоречить, особенно после того, как им объяснили истинную подоплеку дел. Сегодня они, несомненно, будут раззванивать слова Настоятельницы. Старушка не сомневалась в этом.

— Начнем процедуру, — шепотом произнесла Настоятельница.

Да, пусть начинают. Через три часа они одобрят всё. Пусть стервятницы глодают падаль. Настоятельница снова улыбнулась и закрыла глаза, приготовившись ждать.

12

Большой аудиенц-зал Империи Ва был самым большим в подлунном мире и являл собой чудо инженерного и художественного искусства. Каждая из центральных колонн была вырезана из целого дерева ароко и покрыта несколькими слоями лака, так что все они сверкали. Стропила, изящно вытянутые в кривые линии, уходили ввысь к многоярусной крыше. Свет лился откуда-то сверху. В отполированном мраморном полу все предметы отражались так же ясно, как если бы это была тихая прозрачная вода.

В дальнем конце зала возвышение для Императора парило над этой гладью. Три ступеньки из чудесного нефрита были соединены между собой так незаметно, что походили на единый зеленовато-голубой монолит. За подиумом на семи полотнах был изображен летящий Великий Дракон на фоне облаков и пейзажа волшебной красоты — то была древняя Шо-Ва периода правления Семи Князей. А сами князья, оставив коней у подножия Горы Чистого Духа, намеревались сотворить Семь Королевств, которые однажды станут Империей Ва.

Под центральным полотном стоял Трон Дракона Ва, вырезанный из одного безупречного куска нефрита. На троне восседал Его Императорское Величество, Высокочтимый Сын Неба, Великий Правитель Девяти Провинций Ва и Острова Конодзи и Владыка Океанов, Аканцу Второй. Его пышные парадные одежды ниспадали до пола, а невысокая скамейка с мягкой подушечкой не давала ногам Императора касаться пола. Меч Императора, находился в специальной серебряной подставке. Каждому, хотя бы немного знавшему Императора, было очевидно, что он не знает, куда деть руки без меча.

Министры сидели по обе стороны от возвышения на своих обычных местах, а дальше — Большой Государственный Совет: старшие и младшие советники, главные официальные лица министерств. Идеально ровные ряды придворных, одетых в официальное платье, представляли собой гармонию цвета и формы.

Каждый государственный муж походил на крошечный островок со своей девственной природой.

За старшими официальными лицами сидели занимающие высокое положение чиновники, секретари, делопроизводители, за ними стояли церемониальные стражники — обычно младшие сыновья знати, пользующиеся императорским расположением, — все в изящно украшенных доспехах.

На первой ступеньке у возвышения сидел главный канцлер, который как бы вел Совет. Он внимательно слушал то, что почти шепотом говорил Сын Неба, и объявлял сказанное Совету.

Сейчас все слушали старшего советника, докладывающего о том, какие усилия предприняты, чтобы избавиться от разбойников на дорогах и канале. Несколько незначительных указов, изданных после завершения дела, сейчас служили свидетельством великого дара предвидения и чуткого руководства. Старший советник кивком указал на группу чиновников, отвечавших за исполнение указов; все они были приспешниками старшего советника, о чем знал каждый.

А в это время действительно Великий государственный деятель, участвовавший в изгнании разбойников, человек, убедивший Императора осуществить это предприятие, скромно сидел среди прочих. Не могло быть и речи о том, чтобы полковник Яку Тадамото выступил по этому делу, да еще перед августейшей особой. Тем не менее в его рукаве лежало приглашение в личные апартаменты Императора. Тадамото предстоит встретиться с Сыном Неба с глазу на глаз. Большинству присутствующих никогда не доводилось вот так побывать в императорских покоях.

Совет продолжался, но по большей части это была всего лишь церемония, так как настоящая работа правительства проходила в менее помпезных палатах, и куда меньше людей оказывалось там. Яку Тадамото терпеливо ждал, стараясь сосредоточиться на разговоре, но не на предмете его, а на том, как менялись взгляды, а значит, и союзники. Вдруг он поймал себя на том, что пристально смотрит в сторону трона, припоминая историю. А может, миф. Он отвел глаза прежде, чем Император смог заметить его взгляд. Виденная картина ясно запечатлелась в памяти Тадамото.

Говорят, художник Фудзими очищал душу постом и молитвой семь дней перед тем, как уединиться в этом зале с нетронутым камнем.

Ученики Фудзими собрались за дверями, пока учитель трудился. Звук ударов по камню разносился далеко в ночи, а когда стихал, ученики слышали, как учитель читает молитву на языке, которого никто из них не слыхал прежде. Ранним утром на двенадцатый день шум стих — ни молитвы, ни ударов… тишина. К полудню ученики решили, что старший из них постучит в дверь и позовет учителя. Так они и сделали трижды, но из-за двери не последовало ни звука. Они ждали.

К закату они решили выбить двери. Это удалось с трудом. Двери рухнули, и заходящее солнце осветило трон, который сиял, словно изнутри лился его собственный свет. Дракон пролетал над троном, и был он до того реален, что казалось, превратился в камень прямо в полете.

Ученики застыли в благоговейном трепете, да так и простояли, пока закатный свет совсем не угас. Тогда, вспомнив, зачем пришли, они зажгли фонарики и стали обыскивать зал. Учителя нигде не было. Все двери были заперты снаружи, а Фудзими исчез, чтобы уже никогда никто не увидел его снова.

Некоторые говорили, что боги забрали его к себе. Другие считали, что скульптора убила Великая Дракониха за то, что он похитил ее душу и заключил ее в камень.

Когда закончилась церемония и Император с чиновниками удалились, Тадамото поднялся и преспокойно направился в свои апартаменты. В тишине он достал из запертого ящика письмо и держал его в нерешительности, словно оно могло причинить боль. С осторожностью Тадамото развернул листок с написанным стихотворением — начертанное его рукой выглядело более элегантно, чем рукой брата.

Тадамото подошел к окну и открыл бамбуковую штору, чтобы впустить серый зимний свет, едва пробивавшийся сквозь тучи.

Мой дорогой брат.

Мне тяжело писать это письмо, но не только из-за нашего последнего неприятного разговора при расставании, о чем я крайне сожалею, но еще и потому, что я прибыл в Сэй, чтобы узнать и понять кое-что, о чем ни ты, ни я даже не подозревали. Не знаю, как убедить тебя в правдивости моих слов, но я должен суметь все объяснить, Тадамото-сум. Клянусь отцом и матерью, что каждое написанное здесь мною словоправда. Судьба Ва зависит теперь от твоего умения распознать истину. Сейчас представился тот редкий случай, когда очень многое зависит от интуиции одного-единственного человека.

Вне всякого сомнения, у границ Сэй огромная армия варваров ждет весны, чтобы напасть. Сей факт полностью опровергает распространенное мнение о том, что варварское войско невелико. Это не так. Сэй падет за считанные дни.

Вождь варваров, который собрал племена и поведет их через границу,значительная персона. Он прекрасно осведомлен о ситуации в Сэй и о дворцовых интригах. Уверен, ты понимаешь, что Император не пошлет войска на помощь Сёнто. И вождь варваров хорошо это понимает.

Варвары не остановятся, вторгшись в Сэй. У них достаточно сил, чтобы напасть на Ва. Если мы сейчас начнем собиратьармию, то, возможно, нам удастся приостановить варваров впровинциях Ица и Шиба. Если Сына Неба не удастся убедить в необходимости этого, вождь варваров займет Трон Дракона, и это будет еще наименьшее зло из всех в таком поражении.

Мне трудно находиться здесь, на севере, осознавая свою роль в этом деле. Если мужчины Сэй поймут, к каким разрушениям приведет междоусобица, меня не оставят в живых. Но мужчины Сэй не хотят понять, что враг у границы. Они настолько самонадеянны, что не желают слушать господина Сёнто Мотору. Да и ты, вероятно, считаешь, что Дом Сёнто никогда ничем не жертвовал ради спасения Империи от варваров.

Император будет думать, что я принял сторону Сёнто, но нужно найти способ убедить его в моей преданности Империи. Кроме того, ты должен находиться рядом с Императором, а иначе при дворе не останется ни одного здравомыслящего человека. Тадамото-сум, я поручаю тебе дело чрезвычайной важности. Я и сам не до конца понимаю, как выйти из сложившейся ситуации. Но будущее Империи сейчас зависит от тебя. Все, на что мы теперь можем рассчитывать на севере,это замедлить продвижение варваров, потому что здесь недостаточно мужчин.

Твой покорный слуга,

Катта.

Письмо выскользнуло из рук Тадамото. Невероятно! Если то, что написал Катта, правда, тогда Империя под ударом. Тадамото знал Аканцу Второго так же хорошо, как и любой другой, и ни секунды не верил в то, что Императора можно убедить в верности Катты. Да еще эта дочь Фанисан Сёнто, проклятие какое-то.

Тадамото поднял письмо, прочитал несколько строк, и снова листок упал на пол. Он покачал головой. Да, Катта знал, как убедить. Это он всегда умел. Тадамото никогда не слышал, чтобы брат клялся памятью родителей, как бы тяжело ни было. Однако Катта знал, что такая клятва сильно воздействовала бы на брата. Но правда ли все написанное?

Тадамото подошел к окну и выглянул, окунувшись в прохладный туман. Разве это не в духе Катты: попасть в невероятную ситуацию и предоставить Тадамото вытаскивать его! О Ботахара, спаси его и всех нас! Он невозможный человек. Но правда ли все это? А если так и есть, а он, Тадамото, не поверит, тогда он же, Тадамото, будет отчасти виновен в бедствии, что обрушится на Империю, — ведь он не поверил собственному брату.

Он прислонился головой к прохладной деревянной раме.

Катта, Катта, Катта. Почему ты всегда требуешь так много от меня? Как я могу быть преданным и тебе, и долгу, который поклялся исполнять?

Донесся звук гонга. Значит, меняется караул. Нужно подготовиться к аудиенции с Императором. Пока Тадамото собирался, в мыслях всплыл образ Оссы. Осса в объятиях Императора. Они оба сейчас очень рискуют, Осса, конечно, права. В голове Тадамото звучал один и тот же вопрос: «Да что он за человек, если продолжает быть советником Императора? Дает советы ему, успокаивает его, зная, что тот обращается с его любимой, как с уличной девкой. Что он сам такое?»

Тадамото никогда не надевал доспехи, даже самые легкие, когда направлялся к Императору. Он считал это смешным и неуместным, и то, что Катта, наоборот, в таких случаях носил доспехи, несколько беспокоило Тадамото, даже, точнее сказать, приводило в смятение. Тадамото надел черную форму, на которой была только эмблема с драконом и знаки отличия.

А Яку просто с ума сходил по знакам, отличающим положение и расположение. Как жаль! Могут ли чиновники третьего эшелона носить золотые ножны? Могут чиновники являться в островерхих шапках в министерство церемоний?

Для Тадамото было очевидно, что досточтимые чиновники, призванные управлять Империей Ва, куда больше озабочены дворцовой иерархией, чем, собственно, управлением страной.

Гнев охватил Тадамото, и он попытался успокоиться. Мысли об Оссе и Императоре распалили его. Он советник Императора, а значит, эмоции в сторону.

Карьера Тадамото была молниеносной, сейчас он являлся командиром императорской гвардии. Он сел перед входом в императорскую палату и ждал, пока доложат о его приходе.

Тадамото сидел, склонив голову до самого пола, пока Император не соблаговолил обратиться к нему.

— Полковник Яку, чувствуйте себя как дома.

Яку продвинулся вперед, все же оставаясь на почтительном расстоянии от Императора.

— Благодарю вас, Император.

Император кивнул. Он изучал свиток и, похоже, забыл о существовании Тадамото.

— Вы получили письмо от брата, полковник?

— Да, Император.

— Не от господина Сёнто?

— Нет, господин.

Император взглянул на Тадамото поверх свитка и взял письмо со стола. Он бросил листок бумаги у подиума, кивнул Тадамото и вернулся к чтению.

Тадамото потянулся, взял письмо двумя пальцами и открыл его. Так, подумал полковник, да это рука известного господина. Почерк был четкий, в старинном стиле.

Господин.

Как я недавно сообщил, переезд правительства Сэй завершен. И я могу всецело заняться проблемой набегов варваров. Ситуация оказалась более сложной, чем ожидалось.

Поскольку между знатью Сэй нет единства по поводу важности проблемы и разносятся слухи о новом хане, захватившем власть, считаю, что лучше всего добывать информацию непосредственно. Я тайно посылал в пустыню очень надежных людей. Там они наткнулись на недавно покинутый лагерь, где стояло около семидесяти тысяч воинов.

Мои разведчики — опытные в таких делах люди, и я не сомневаюсь в их оценке. Хотя войско и покинуло лагерь, одну его часть все-таки удалось увидеть: там было около сорока тысяч человек, многие верхом.

Абсолютно ясно, что они вторгнутся в Сэй весной, как только прекратятся дожди. Я уверен, что в опасности не только Сэй. В настоящее время в Сэй не наберется и двадцати тысяч мужчин, способных сражаться, а половина из них не обучалась военному делу. Вероятно, вся Империя Ва под угрозой.

Полагаю, господин, Империя не встречалась с такой опасностью со времен Империи Хири. Если мы не соберем войско к весне, Сэй падет, и варвары последуют дальше по Большому каналу.

Я обсуждал этот вопрос с генералом Яку Каттой, и надеюсь, его мнение совпадает с моим. Не могу подобрать достаточно слов, чтобы описать грозящие Империи бедствия.

Ваш преданный слуга,

Сёнто Мотору.

Тадамото взглянул на Императора, который продолжал читать.

— Что скажете обо всем этом, полковник? — спросил Император, не отрывая взгляда от свитка.

— Похоже на письмо, полученное от Катты-сум, господин, хотя и менее эмоциональное. — Тадамото тщательно взвешивал слова. — Трудно точно оценить происходящее на другом конце Империи. По этой причине нельзя сразу отмести всю информацию.

Император взглянул на полковника и спросил:

— Что вы посоветуете, полковник?

— Самое благоразумное — получить подтверждение. Нужно послать кого-то, чья преданность вне сомнений, в Сэй, господин.

— У меня есть такие люди в Сэй, полковник Яку.

— Простите, господин?

— Они исчезли как раз тогда, когда ваш брат прибыл в Сэй. Пропали.

У Тадамото ком встал в горле.

— Совпадения следуют по пятам за вашим братом, полковник, это не внушает доверия.

Тадамото ничего не сказал. Император смотрел на него несколько секунд, и Тадамото, сам того не желая, отвел взгляд.

— Напиши брату. Сообщи, что он станет временно исполняющим обязанности правителя, когда Сёнто будет низвергнут.

Но если он на стороне Сёнто, нет ему спасения. Напиши, что мой гнев миновал, и он может возвращаться, раз задание выполнено. Но прежде всего выясни, что в действительности происходит на севере. Твой брат наверняка знает. — Император отложил свиток и повернулся, чтобы смотреть прямо в лицо Тадамото. — Мы удовлетворим просьбу Сёнто о помощи. Я пошлю моего сына Вакаро в сопровождении императорской гвардии — такого количества гвардейцев, какое приличествует его положению и только, но упоминать об этом не стоит. Мы поручим Вакаро помогать Сёнто. Все это причиняет мне боль, полковник. Мой собственный сын… он не способен править. — Император покачал головой. Затем на краткий миг заглянул в глаза Тадамото. Молодой человек теперь гадал: неужели он действительно заметил печаль в глазах правителя. — Он не способен… так же, как и многие. — Император опустил голову, да так и просидел несколько минут. — Я исполняю трудную роль, Тадамото-сум, иногда… очень трудную. Тадамото кивнул.

— Ханама сказал, что Императоры всегда одиноки, господин. Когда нужно принимать трудные решения, как ни печально, это правда.

Император кивнул.

— Да, — прошептал Император. — На сегодня все, полковник, благодарю.

Тадамото поклонился и стал отступать к дверям, как вдруг Император обратился к нему снова:

— Тадамото-сум?

— Император?

— Пожалуйста, пришлите мне Оссу. Благодарю. Яку поклонился и вышел.

Почему он ничего не чувствует? Вопрос этот эхом звучал в мозгу. Почему? Он словно оказался в таком месте, где нет эмоций, а только чистый интеллект, холодный расчет…

Нет никакой надежды для его брата. Тоже еще, правитель. Если Катта вернется в столицу, пока жив Аканцу, он погибнет. Осса… Император разрушит их чувство. Это так же верно, как и то, что он не оставит брата в живых. А ведь Яку Тадамото — самый преданный советник Императора. Тадамото будто со стороны слышал свой собственный смех, переходящий с высоких нот на низкие.

И сейчас он не чувствовал страха.

13

Архивариус, отвечавший за хроники Сэй, был удивлен, обнаружив молодую женщину, ищущую вход в его владения, — секретаря самой дочери правителя. И он поразился еще больше, узнав что Симеко-сум не только образованна, но и способна оценить порядок, который он поддерживал в архиве. Редко архивариусу доставались похвалы. И почему его дочери не обладают таким пытливым умом?

Симеко принялась за выполнение задания со всей ответственностью, желая произвести хорошее впечатление на новую хозяйку. Кроме того, она и раньше делала подобную работу. Окружающая обстановка успокаивала девушку. Но, к несчастью, она не нашла ничего успокоительного в истории секты Восьмого Пути.

Найденные сведения сильно отличались от того, чему ее учили. Хотя Симеко и старалась быть беспристрастной, все это показалось ей несколько шокирующим. И как же ей рассказать обо всем утонченной, прекрасно воспитанной юной девушке?

Аккуратно сложив свитки, Симеко отправилась к госпоже Нисиме. Залы дворца представляли собой причудливый лабиринт, но для тренированной памяти монахини-ботаистки это было несложным заданием. Несколько монастырей, в которых довелось жить Симеко, были так же непросто построены.

По пути она заметила, что многие оборачиваются и смотрят в ее сторону. Чтобы пройти в крыло дома, где находились апартаменты Нисимы, Симеко назвала пароль и сделала знак рукой, вспомнив о подобном знаке Сёнто, виденном ею на Большом канале. Теперь казалось, что это было так давно.

Госпожа Нисима никак не могла забыть о разговоре с Кицурой. Яку Катта охотно согласился разузнать по своим каналам, грозит ли опасность семье Кицуры. К удивлению Нисимы, он даже взялся передать письмо семье Омавары. Если Императору станет известно об этих поступках генерала, он окажется под подозрением. А вероятность того, что Император узнает, велика.

Значит ли это, что Яку в самом деле попал в немилость? Если так, то надежды отца на получение поддержки Императора с помощью Яку тщетны и даже опасны.

Тревожные новости. Она коснулась так и не распечатанного письма Яку, принесенного Кицурой. Девушка с трудом сдерживала гнев. Какая самонадеянность! Оказывать внимание Кицуре, а затем просить ее отнести письмо Нисиме! Оказывается, даже от императорского гвардейца можно ожидать чего угодно!

Она вздрогнула. Чуть не попала в глупое положение.

Вне всякого сомнения, Яку Катта просто беспринципный соглашатель. Скорее всего он больше не в фаворе при дворе. Остается ждать сообщения от семьи Кицуры: рискнет ли Яку доставить письмо. Неужели он и правда думает, что Кицура Омавара не имеет другого способа передавать письма семье?

«Он считает нас, — думала Нисима, — мало на что способными».

Усилием воли она прогнала мысли о Яку.

Прошло три дня с тех пор, как Нисима попросила бывшую монахиню-ботаистку Симеко разузнать все о секте в Гензи Горг. Все это время она сгорала от любопытства. И вот сейчас Симеко направляется в покои своей госпожи. Нисима с трудом сохраняла спокойствие. К счастью, долго ждать не пришлось. Слуга тихонько постучал в дверь и объявил о приходе Симеко.

— А, да. Приведите ее.

Молодая женщина поклонилась, войдя, как отметила про себя Нисима, не по обычаю Ордена, а просто как все.

— Симеко-сум, полагаю, вам предоставили помещение и помогли, как я просила?

— Да, госпожа Нисима, благодарю.

— Как вам показалась жизнь за стенами монастыря? Труднее? Симеко пожала плечами.

— Не так сильно отличается, как можно было ожидать, моя госпожа. Все здесь мне представляется маленьким мирком, заключенным в собственные стены и редко сталкивающимся со всем остальным, большим миром. В этом смысле и та, и эта жизнь похожи. А с другой стороны — сильно различаются.

Нисима кивнула.

— Как прошла работа в архиве?

— Это небольшой архив, госпожа Нисима, какой и можно предполагать в приграничной провинции. Записи о секте Восьмого Пути там были, хотя и немногочисленные.

Она стала раскладывать бумаги и документы на циновке.

— Большая часть документов об этой секте уничтожена во времена межхрамовых, как их назвали историки, войн. Многое из того, во что все верят, несомненно, догадки. Как вы предположили, придворные историки времен правления Императора Шонсосы вели записи.

Храмы за озером Семи Учителей были построены по велению владыки Ботахары. Записи в дневнике путешествий господина Басю указывают, что последователи Ботахары построили жилища через сто пятьдесят лет после кончины владыки. Можно предположить, что изначально эти строения не предназначались для жилья, а только были приспособлены, когда начались войны между сектами ботаистов. Простите, госпожа Нисима, может, я говорю о вещах, хорошо вам известных?

— Должна признаться, у меня плохая память на исторические события. Продолжайте.

Симеко снова заглянула в документы.

— После кончины учителя образовалось несколько различных ветвей ботаистского учения, и поддерживали их разные Дома или сам Император. Храмам дарили земли, и это служило источником их богатства и процветания. На это богатство зарились различные Дома, да и сам Император в некоторых случаях. Монахи занялись боевым искусством и преуспели в этом. Они отчаянно защищали свое добро. У монахов появилось оружие, а при некоторых храмах — целые армии. Они соперничали с Императором и зачастую выдвигали на Государственном Совете такие требования, которые правительство не смело отвергнуть. Но храмы воевали между собой, и многие секты ботаистов поэтому оказались уничтоженными, в том числе и секты Восьмого Пути.

Симеко взглянула на Нисиму и продолжила:

— Это сильно отличается от того, чему меня учили, госпожа Нисима. Мне говорили, что секты были уничтожены слишком рьяными сторонниками соперничающих храмов и Императором. — Сказав это, Симеко вернулась к бумагам. — Как пишут историки, ботаистские храмы ослабли во время войн, и Император Шонсо, воспользовавшись случаем, уничтожил оставшиеся секты. Он значительно сократил земли, находившиеся во владении монахов, и запретил им иметь армии.

Симеко указала на три свитка:

— Все это записано здесь, Нисима-сум. Если пожелаете прочесть сами.

— Я могу сделать это позже, Симеко-сум. Любопытно знать, во что верили эти братья? Какова была их доктрина?

Бывшая монахиня снова заглянула в записи.

Насколько Нисиме было известно, монахини обладали почти совершенной памятью, и Симеко вовсе не обязательно было заглядывать в бумаги. Интересно.

— Они верили в Семь Путей просвещения, госпожа Нисима. — Она немного заколебалась. — Они также верили, что физическая любовь — Восьмой Путь… Вы говорите «братья», но там, похоже, были и сестры.

— Очень странно. Известна природа их верования, Симеко-сум?

— У ученых нет единого мнения на этот счет, госпожа Нисима. Вероятно, их доктрина сродни древним верованиям Шодо Хермицу. Он полагал, что путь преодоления Иллюзии лежит через преодоление чувств. В отличие от секты Восьмого Пути Шодо Хермицу испытывал себя болью. Говорят, они достигали высокого уровня медитации, претерпевая пытки, иначе не назовешь. Они не кричали и ни единым жестом не выдавали, как им больно, что бы с ними ни делали. Считается, что Учитель Шодо мог обернуть агонию в любое чувство, и оно было таким же сильным. Последователи Восьмого Пути, возможно, верили во что-то подобное, только боль заменили удовольствием.

Дрожь пробежала по телу Нисимы.

— Так написано на этих свитках, моя госпожа, — сказала Симеко, глядя на бумаги, сложенные на полу.

— Да. Так, значит, у ученых нет единого мнения?

Симеко кивнула.

— Есть другие точки зрения. Сторонники одной школы утверждают, что душа разделена на две половинки, и они могут соединиться только при акте физической любви. Другие считают, что члены секты Восьмого Пути полагали, что отрицание Иллюзии бесполезно, и человек избавляется от нее, как, скажем, выбирается из тумана. Они писали, что нужно понять ложность Иллюзии, чтобы избавиться от нее, а желание — сущность Иллюзии. Есть и другие школы с другими точками зрения, но эти представляют собой основные верования, госпожа Нисима.

— Понятно. — Госпожа Нисима задумалась, затем посмотрела своему секретарю прямо в глаза. — А чему тебя учили в монастыре, Симеко-сум?

Симеко опустила глаза.

— Только тому, что Восьмой Путь — ересь, моя госпожа. Аколиткам больше ничего не нужно знать об этом.

Нисима кивнула. Можно не сомневаться, это правда.

— Это все, госпожа Нисима? — тихо спросила Симеко. Нисима улыбнулась.

— Благодарю за хорошую работу, Симеко-сум. — Она выпрямилась. — Но есть кое-что еще… Перед отъездом из столицы я заметила, что старшая сестра твоего Ордена… твоего бывшего Ордена… очень интересовалась одной из моих служанок. Прежде чем это стало известно, она успела узнать кое-что обо мне и Доме. Почему мною интересуются, Симеко-сум?

Симеко развела руками и ответила:

— Вы — Сёнто, госпожа Нисима.

— И это все?

— Не знаю, госпожа Нисима, но этого достаточно.

— Не известно ли тебе что-нибудь о шпионках, подосланных сестричеством?

Симеко помолчала несколько секунд и ответила:

— Я знаю, что старшая сестра Морима, с которой я путешествовала, прибыла для наблюдения за вашим духовным наставником.

— Братом Суйюном?

— Да, моя госпожа.

— Зачем?

Симеко снова смотрела в пол:

— В Сестричестве полагают, что брат Суйюн — Учитель, о котором говорили. Удумбара зацвела в Монарте. Знаю, говорят, это слухи, но это не так. Сестры видели.

— Ясно. — Нисиму удивила вялость голоса Симеко. Девушка сидела перед ней, опустив голову. Она почти ушла в себя. Нисима догадалась, что в ней сейчас происходит трудная внутренняя борьба.

— А ты веришь в то, что Суйюн-сум — Учитель?

Симеко будто еще глубже ушла в себя.

— Брат Суйюн говорит, что он не Учитель, госпожа. — Она пожала плечами, попыталась заговорить, снова пожала плечами. — Возможно… возможно, он не Учитель. Не знаю.

Этих двух женщин разделяла огромная пропасть: разный жизненный опыт, верования, желания.

— На сегодня все, Симеко-сум, — наконец произнесла Нисима. — Благодарю.

14

В ночь накануне Празднования Первой Луны выпал снег. Вся земля стала белой, как весной, когда ветер усыпает Сэй цветками сливы. Снег был ни редким, ни частым явлением в провинции, а просто избавлением от зимних дождей. Праздник Первой Луны начался вне зависимости от погоды.

Жители провинции собирались у домов своих господ. Там и проходили празднования. Больше всего народу собралось в саду дворца правителя. Многие высокородные господа прибыли во дворец по приглашению, а то, что некоторые из них — военачальники, вовсе не было случайностью.

Правитель наблюдал за праздником с лестницы, ведущей из большого зала в сад. Господин Сёнто, испытывая некоторое неудобство из-за нового официального костюма, восседал в соответствии со своим положением в центре на самом верху. Происходящее в саду полностью захватило его внимание. Ниже сидели госпожа Нисима и госпожа Кицура, высокопоставленные чиновники, члены Совета Сэй. Несколько высокородных господ и прочие знатные гости, а среди них и госпожа Окара. Те, кому не достались удобные места вблизи господина Сёнто, стояли под зонтиками, расставленными повсюду в саду. Кругом были развешены фонарики. Приятный мягкий свет красиво освещал шелковые одежды и тихо падающий снег.

Дети в костюмах лисы, медведя и совы исполняли танец под звуки флейты и барабана. Танец был довольно сложный, даже сложнее, чем можно ожидать от таких малышей. Движения требовали безупречного исполнения, и дети не сделали ни одной ошибки. Маленькие артисты очень серьезно и естественно изобразили своих персонажей. Они еще не сознавали, что их выступление, пожалуй, самое несерьезное во всей церемонии.

Ранее монахи — ботаисты представили древний ритуал встречи Первой Луны: чтобы год был щедрым и гармоничным, курили фимиам четырем ветрам и читали молитвы весенним дождям. После этого ритуала праздник стал более веселым и непринужденным.

Разноцветные шелковые знамена развевались на ветру, как и шелковые праздничные наряды присутствующих. Благоухание духов смешивалось с запахом курящихся ароматических масел и горящих углей, отчего весь сад напоминал гигантскую чашу парфюмера.

Танец закончился, и господин Сёнто как официальное лицо поздравил и похвалил детей, будто они участники лучшей труппы сонса. Все получили подарки и с поклонами удалились.

Слуги спешили разнести горячее рисовое вино, так как никто не должен был остаться без вина, когда покажется луна. Множество любопытных глаз устремились в небо в надежде, что тучи разойдутся.

Внезапная вспышка огня возвестила о приближении дракона — один из лучших танцовщиков Сэй появился в затейливом костюме. Госпожа Окара участвовала в создании этого костюма, и теперь ее усилия и мастерство артиста произвели потрясающий эффект.

Чудище с длинным хвостом переливалось разными оттенками синего к удивлению мужчин, женщин и детей. После нескольких попыток дракону удалось украсть луну — серебристый диск, освещенный фонариком. Помощники задули часть огней, и сад погрузился почти в полную темноту.

Издалека донесся долгий, но негромкий трубный звук. Дракон ловко скользил из стороны в сторону, затем навострил уши и понесся через весь сад, подлетел к группе детей, а те с криками бросились врассыпную. Уже совсем неподалеку прозвучала труба. Дракон остановился, эффектно обернулся, огонь вырвался из его пасти.

И вот под большой аркой появился Седьмой Принц Йоминага, ведя за собой боевого коня. Дракон забил хвостом, стал метаться из стороны в сторону. Оставив коня, второй танцовщик выхватил меч и сошел в сад. Разыгралась битва — хитрый дракон против храбрости и клинка. Танец этот был очень древний, и гости из столицы изрядно удивились, увидев такое представление здесь, в Сэй.

Деревянные барабаны отбивали четкий ритм. Развязка действия наступила, когда Йоминага, опутанный драконьим хвостом, вонзил меч в грудь чудища. Дракон рухнул наземь, а Принц подбросил лунный диск в темное небо.

Теперь все с нетерпением смотрели в небо. Если время рассчитано правильно, то луна должна появиться там, над стеной, именно в этот момент. Слабый проблеск мелькнул между туч. Еще и еще сверкнул кусочек серебряного диска на черном небе. И наконец над садом пронесся вздох облегчения и поднялись чаши с вином, приветствуя взошедшую луну. Теперь все опустили головы, желая увидеть дух Йоминаги. В развевающихся белых одеждах он вскочил на коня и исчез в ночи. А дракона уже не было.

Представление закончилось, и гости направились в дом, кроме тех немногих, кто тщетно надеялся увидеть падающую звезду, знак удачи для успевших заметить ее, ведь по легенде падающая звезда — это Йоминага, скачущий в небесах.

Гости продолжили празднование в трех залах. Музыка, танцы, стихи, бесконечные разговоры — таковы были развлечения. И никто не жаловался на обильное угощение.

Госпожа старательно избегала встречи с генералом Яку Каттой, да так преуспела в этом, что генерал стал думать, что как тактик дама действовала более тонко, чем когда-либо удавалось ему. Один раз, когда Яку намеревался заговорить с ней, Нисима вовлекла его в дискуссию с несколькими самыми неинтересными собеседниками Сэй и оставила там, лишив всякой возможности исчезнуть под благовидным предлогом.

Наметанным взглядом госпожа Нисима отметила, что несколько значительных персон удалились, так же как и старшие советники господина Сёнто. Она посмотрела в сторону подиума и заметила, как отец исчезает в дверях в сопровождении стражников и брата Суйюна. Девушка вознесла молитву Ботахаре.

В зале собрались более дюжины человек. Все они были в дорогих одеждах и сидели на шелковых подушках. Сёнто сидел лицом ко всем, а справа и слева от него располагались главный канцлер, господин Гитое, убеленный сединами господин Акима, военный министр, Каму, генерал Ходзё и брат Суйюн как старшие советники сидели рядом, а генерал Яку Катта и господин Комавара — в отдалении. Лицом к подиуму сидели представители самых важных Домов Сэй с родственниками и главными членами свиты. Самым выдающимся был господин Тосаки в сопровождении старшего сына, генерала Тосаки Синги. Сёнто знал главу Дома Тосаки только по слухам и теперь был поражен его моложавым видом. Тосаки отпраздновал по меньшей мере семьдесят Первых Лун, а выглядел как человек, у которого просто раньше времени поседела борода. Господин Тосаки прекрасно осознавал свой статус в Сэй, и хотя между ним и прочими разница была невелика, он сидел отдельно. Если бы господин Сёнто выразил недовольство таким поведением, господин Тосаки позволил бы Синге говорить от своего имени.

Еще один из главных Домов провинции — Танаки. Господин Танаки пришел только со своим старшим офицером. Он поклонился ниже, чем требовалось, Суйюну и Каму в благодарность за услугу, оказанную его сыну, который чуть не расстался с жизнью в дворцовом саду.

Господин Ранан — также важная особа. Дом Ранана был правой рукой Императоров рода Ханама в Сэй на протяжении двухсот лет и соответственно положению разбогател. Сказать, что они теперь возмущены своим положением на севере, значило бы не сказать ничего. Тем не менее этот Дом был богат и все еще имел если не расположение Императора, которое теперь перешло к Тосаки, то хоть власть в провинции.

Вот этих людей Сёнто и нужно было привлечь на свою сторону, чтобы поднять армию. Господин Танаки уже готовил войско, а соперничество между Домами Тосаки и Ранан не сулило ничего хорошего.

Сёнто кивнул Каму, и тот повернулся и кивнул собравшимся господам.

— Господин Сёнто Мотору, правитель провинции Сэй.

Все присутствующие поклонились в соответствии со своим положением и расселись по местам.

Сёнто кивнул в ответ и помолчал несколько секунд, собираясь с мыслями.

— Вы оказали Дому Сёнто честь своим присутствием, господа. Мой предок, чье имя я ношу, сражался на поле брани бок о бок с вашими отцами и дедами. — Сёнто взял меч в руки. — Этот меч мой дед подарил Императору Хири, теперь это звучит как легенда, и меч был в руках сражающегося Императора, а Сэй сохранила свои границы.

Он замолчал и окинул взглядом присутствующих.

— Мой Император поручил мне прекратить набеги варваров на Сэй. На этом я сосредоточил все мои усилия. Назрела необходимость достоверно узнать ситуацию в пустыне. Для выполнения этой задачи мы избрали прямой путь — отправили туда людей, чтобы увидеть все собственными глазами.

Среди сидящих пронесся ропот. Мужчины переглянулись и снова обратили всё внимание на Сёнто.

— Полученные сведения касаются всех вас и, несомненно, обеспокоят каждого так же, как и меня. Пришло время принимать важные решения, которые повлияют на историю всей Империи. Пусть и следующие поколения скажут, что мы обладали мудростью Хакаты и твердостью духа Императора Хири. Мы должны говорить открыто, господа, иначе скрытые помыслы и темная душа приведут нас к проигрышу так же верно, как меч варвара. Я бы хотел знать ваши мысли по этому поводу, если окажете мне такую честь.

Сёнто замолчал на секунду, и, прежде чем он смог продолжить, двоюродный брат господина Ранана поклонился и заговорил:

— В связи со сложившейся ситуацией, господин правитель, я бы хотел спросить о том, о чем повсюду шепчутся в Сэй. — Это был человек в годах, очевидно, выбранный для выступления благодаря его умению произносить речи; он говорил как убеленный сединами ученый муж, но выглядел как пожилой крестьянин. — Люди хотят знать, где Кинтари? А еще говорят, среди ваших слуг есть варвар.

Вопросы были заданы прямо, даже прямее, чем следовало при дворе правителя, не говоря уже о тоне вопрошавшего, но высокородные господа, похоже, одобряли это.

— Господин Ранан, — тихо начал Сёнто, — и я бы хотел задать тот же самый вопрос о Кинтари… — Он положил меч на колени. — А о варваре мы поговорим сейчас, если вы не против выслушать рассказ о путешествии в пустыню.

Мы очень рисковали, посылая людей в пустыню. Единственные люди, которые могут отправляться туда и выжить, даже столкнувшись с варварами, — это странствующие монахи. По этой причине мой советник, брат Суйюн, перешел границу, а вместе с ним — господин Комавара, переодетый монахом-ботаистом.

Обернувшись, Сёнто кивнул Комаваре, и тот поклонился в ответ. Рана его уже почти совсем зажила и не требовала перевязки; осталась только темно-красная отметила на виске, прикрытая отросшими волосами.

— Мы с братом Суйюном отправились в степь в день праздника полей. Несмотря на то что мы видели немало признаков присутствия варваров, в течение многих дней нам не встретилось ни одного кочевника. У источника мы заметили, что варвары разбивали там лагерь. Оставалось только гадать, где они.

Мы продвигались дальше в степь, почти уже приблизились к краю пустыни, и там-то оказались в ловушке. Благодаря искусству брата Суйюна нам удалось справиться с разбойниками. Одного мы допросили — брат Суйюн говорит на языке варваров — и узнали, что их племя скрывается от хана и не желает присоединяться к войску своего вождя.

Снова господа переглянулись, но ничего не сказали.

— Вот об этом кочевнике и ходят слухи, господин Ранан. Мы не имели точного представления об обычаях племен и не понимали, что этот варвар продал свою жизнь и честь ради спасения жизней своих близких. Вот почему он с нами. Он связан словом чести и служит брату Суйюну. Он не может отказаться от своего слова.

— Слово чести? У варвара? — усмехнулся генерал Тосаки. — Похоже, рядом с вами шпион, господин Комавара.

— Много раз моя жизнь была в руках этого варвара, генерал. Я до сих пор жив. По варварским представлениям он связан большим, чем словом чести. Он очень боится вождя, Золотого хана. Кочевники считают, что хан уничтожит племена и их уклад жизни.

— По крайней мере он мудр, — с полуулыбкой заметил генерал Тосаки.

Комавара продолжал повествование, опустив детали, касающиеся святилища дракона и золотых монет. Все внимательно слушали, пока Комавара не дошел до описания места стоянки армии.

— Простите, господин Сёнто, господин Комавара, — перебил Акима. — Трудно представить войско варваров, превосходящее все их население. Как это объяснить?

— Мне неизвестны результаты последней переписи племен варваров, — с некоторой ехидцей ответил Комавара. — Я не могу объяснить вам это, господин Акима. Когда эти цифры были получены?

— Господин, — вмешался Каму, — прежде чем мы начнем обсуждать, что возможно или невозможно, давайте лучше узнаем, что видели своими глазами брат Суйюн и господин Комавара.

Акима и Комавара поклонились правителю.

— От места стоянки мы пошли по следу, и он привел к нашей границе. Целый день мы бродили в поисках. С рассветом мы увидели войско варваров — не менее сорока тысяч. При ясном свете дня мы не могли ошибиться.

Войско ушло на север, полагаю, на зимовку. Увидев все это, мы вернулись в Сэй так быстро, как только позволяли наши лошади.

Комавара поклонился господину Сёнто и всем остальным. Повисло тяжелое молчание.

Заговорил Сёнто:

— Благодарю, господин Комавара. Хочу высказать вам и брату Суйюну благодарность за предпринятое путешествие. — Взглянув на собравшихся, правитель продолжил: — Как видите, сложившаяся ситуация требует решительных действий. А теперь время задавать вопросы и обсуждать, господа.

Все молчали. Интересно, думал Сёнто, кого выдвинут говорить от общего имени. Наконец генерал Тосаки Синга поклонился правителю.

— Мы в щекотливом положении, господин Сёнто. Вы призвали нас высказывать свои мысли, но я не желаю оскорбить чье-либо мнение или поставить под сомнение правдивость рассказа.

— Генерал Тосаки, на Советах Сёнто мы высказываемся открыто, а иначе все окажемся в беде. Я просил вас всех поделиться мудростью, жизненным опытом. Если ваша точка зрения не совпадает с моей или с чьей-либо еще, пусть будет так. Прошу вас, высказывайтесь, как если бы это был ваш Совет.

Тосаки поклонился.

— Представляется невероятной многочисленность варваров, хотя не могу поставить под сомнение то, что господин Комавара и брат Суйюн видели собственными глазами. А не может ли быть так, что варвары воюют между собой?

Сёнто посмотрел на Суйюна.

Монах дважды поклонился. Мягко и спокойно, словно он не чувствовал необходимости навязывать свою точку зрения кому бы то ни было.

— Господин Комавара рассказал вам о том, что думает кочевник: хан намеревается напасть на Сэй весной. Племена, которые оказывают сопротивление вождю, невелики, господин Тосаки, и рассеяны по степи. Они не представляют угрозы для хана. Я считаю, единственная причина собирать такое войско — война против Империи.

— Простите, брат, поскольку трудно во все это поверить, мы можем выслушать варвара, — ровным голосом произнес Тосаки.

В лице Суйюна ничто не изменилось, а Комавара будто потемнел.

Родственник господина Ранана поклонился, и Каму дал знак ему говорить.

— Господин, — почтительно начал молодой человек, — мы хотели бы задать еще один вопрос.

Он достал из рукава маленький кожаный мешочек и осторожно раскрыл его. Достав что-то, он передал это офицеру, а тот — Каму.

Дворецкий положил на подиум перед господином Сёнто маленький предмет. Правитель едва взглянул на вещь.

— Итак, господин Ранан? — произнес Сёнто.

Взоры всех присутствующих устремились на нечто блестящее на подиуме.

— Такие монеты мы нашли у варвара на территории западного владения моего господина. Вы видите на ней необычного дракона. Что бы это значило, хотят знать мои вассалы. Насколько нам известно, у варваров никогда не было золота.

Сёнто подтолкнул на край монетку кончиком меча.

— Пусть все посмотрят, — совершенно спокойно сказал господин Сёнто. Каму передал монету господину Акиме. — То, что вы видите, — талисман культа, имеющего отношение к хану.

— Вы видели прежде эти монеты, господин Сёнто? Правитель кивнул.

— И у других кочевников находили такие.

— Похоже, вы прекрасно осведомлены, господин Сёнто, — сказал старший Ранан. Голос у него был низкий и глубокий. — Значит, варвары добывают золото? Или это золото украдено? Откуда? Может, это чей-то тайный запас?

Сёнто поразмыслил несколько секунд и ответил:

— Золото из Янкуры, господин Ранан. Это все, что нам известно. Как оно попало в пустыню — непонятно. Зачем оно нужно — тоже загадка.

Все молчали. В тишине, казалось, можно было услышать, как падает снег в саду. Старший господин Ранан смотрел на свою ладонь, будто на ней было написано, что говорить дальше.

— Не хотите ли вы сказать, что кто-то в Империи платит дань варварам, господин правитель? — очень тихо спросил Ранан.

— Весьма правдоподобное объяснение, — спокойно ответил Сёнто, словно сказанное и не было обвинением в высочайшей измене. А кто обвинялся, не было необходимости спрашивать.

Ранан кивнул. Теперь монета была в руках генерала Тосаки.

— А суть этого культа известна? — спросил генерал.

— Видимо, он предназначен узаконить власть хана, генерал.

— А как вы узнали это, господин Сёнто? — поинтересовался генерал.

Сёнто кивнул Комаваре. Комавара поклонился и сказал:

— Калам, кочевник, который служит у Суйюн-сума, он рассказал о культе дракона. А еще мы сами видели святилище дракона в пустыне.

Генерал Тосаки посмотрел на старшего члена Дома Тосаки и, получив одобрение, продолжил:

— Господин Комавара, еще один слух разнесся в Сэй, — теперь уголки рта генерала приподнялись в полуулыбке, — говорят, что вы лично видели останки дракона. Это правда?

Вдруг вмешался Ходзё и, игнорируя генерала, обратился к главе Дома Тосаки:

— Господин, слухи зачастую — дым без огня.

Старший Тосаки пристально посмотрел на Ходзё, затем повернулся к Комаваре и спросил:

— Господин Комавара, вы видели останки дракона в пустыне? Комавара колебался, он взглянул на Сёнто.

— Я видел скелет какого-то огромного зверя, господин Тосаки.

— Огромного зверя, господин Комавара? — переспросил Тосаки. — Что за зверь?

— Напоминает дракона, отчеканенного на монетах, господин Тосаки.

Комавара старался говорить спокойно, ровным голосом. Генерал Тосаки покачал головой и опустил глаза, будто пряча улыбку, а затем вдруг сказал:

— Один дракон, господин Комавара, или сорок тысяч? . Сдержанный смешок пронесся среди присутствующих.

— Один, господин Тосаки, всего лишь один, — спокойно ответил Комавара.

Тосаки с саркастическим выражением на лице сделал знак своему родственнику молчать.

— Сложившаяся ситуация имеет большое значение для Империи в целом, генерал Яку, Сын Неба готовит армию, как мы просили?

— Мы надеемся на это, господин Тосаки, хотя ничего еще не знаем, — ответил Яку, беспристрастно глядя на старика.

— Господин Сёнто, — обратился Тосаки, — это важное дело. Мне нужно собрать на Совет своих родственников и советников.

Он поклонился Сёнто.

Господин Танаки заговорил без предупреждения:

— Господин Тосаки, господа. Со всей откровенностью хочу сказать вам, что если мы не начнем собирать войско сейчас, то мы сдадим Сэй нашему древнейшему врагу. Не такую эпитафию я бы хотел выбрать для своей могилы.

Ненадолго воцарилось молчание, потом заговорил младший Ранан:

— Мой господин также желает собрать свой Совет, господин Сёнто.

Совет подошел к концу. Сёнто с достоинством кивнул всем, поднялся и удалился с мечом в руках.

Вскоре после того, как знатные господа Сэй ушли, Сёнто беседовал со своими приближенными. Яку и господин Акима не присутствовали. Комавара, господин Танаки, главный канцлер Гитое были здесь посторонними.

«Слепые да увидят, глухие да услышат… только тот, кто может заглянуть внутрь, узнает истину».

Суйюн вздохнул, вознося эту молитву Ботахаре. Сёнто медленно покачал головой и заговорил:

— Генерал Ходзё?

— Знатные господа Сэй могут подумать, что вы жертва нанятой армии варваров, армии, которой заплатил золотом наш преподобный Император. Вне всякого сомнения, правители Сэй считают, что вы поднимаете армию ради своей собственной защиты. Они не могут поверить, что Император готов подвергнуть опасности какую-то часть Империи для свержения Сёнто. Мы не дождемся поддержки от этих людей. Господин Тосаки, полагаю, не станет делать ничего без приказа Императора. И господин Ранан, хотя и ненавидит род Ямаку, не будет ставить под угрозу свои имперские амбиции. Менее значительные Дома, даже если их и удастся убедить в нашей правоте, мало что изменят.

Сёнто кивнул. Все собравшиеся тоже по очереди кивнули, соглашаясь со сказанным Ходзё. Сёнто громко хлопнул в ладоши.

— А поддержка Императора? Искренне.

— Здесь все полностью зависит от Яку Катты. Откровенно говоря, вряд ли такое может быть после случая в Гензи Торг. Император, видимо, не доверяет своему командующему стражей, а чтобы заслужить его недоверие, требуется совсем мало. Слухи о том, что Яку впал в немилость, могут оказаться правдой. Катта-сум не может быть уверен даже в своем собственном положении.

Сёнто посмотрел на Каму.

— Согласен, господин. Мы можем питать иллюзии насчет помощи со стороны Императора, но должны делать то, что должны. Мы не имеем права ждать.

Сёнто обдумывал сказанное, как обдумывают ход в го, и, будучи мастером игры, ничем не выдал, какое впечатление на него произвело все произошедшее. Его самообладание вселяло надежду в соратников.

— Господин Комавара, — тепло сказал Сёнто, — вам ничего не оставалось, как сказать правду. Ничего с этим не поделаешь. С большим сожалением сообщаю, что завтра мы соберемся, чтобы обсудить план нашего отступления. — Он наполовину вытащил из ножен меч, подарок Императора. — Каму-сум, с этого момента на Советах будут присутствовать только те, кто находится здесь сейчас. В правительстве Сэй, похоже, полно доносчиков. Охранять палаты будут только наши личные стражники.

Сёнто снова вынул клинок и вложил обратно в ножны.

— Перед отступлением мы можем сделать еще один ход. Каму-сум, подготовьте акт, где говорится, что правительство провинции Сэй будет платить за военную службу золотом. Желающие, вероятно, не придут сразу, но появятся, когда мы отправимся на юг. Главный канцлер, господин Гитое, подскочил на месте.

— Господин правитель, Император требует уплатить налоги. Мы не можем дольше тянуть. Конечно, у нас недостаточно золота, чтобы собрать целую армию.

— О! — Сёнто внимательно рассматривал безупречную поверхность клинка. — Мы не должны заставлять Императора ждать. Об этом даже думать нельзя. Нельзя.

Он улыбнулся.

Комавара низко поклонился.

— Мы должны обсудить еще кое-что, господин Сёнто. Сёнто кивнул.

— Источники воды, ближайшие к нашей границе, — в конце зимы их могут отравить.

Комавара вернулся на праздник, хотя сердце рвалось прочь. Его одолевало страстное желание вскочить на коня и помчаться во весь дух, будто можно забыть обо всем, оставить позади. Его сограждане, северяне, готовы сдать Сэй варварам! Когда хан сметет границу своим войском, вот тогда эти люди будут готовы сражаться, когда останется только отступать, как мудро заметил господин Сёнто.

Они все погибнут, зато можно будет сказать, что они не покинули Сэй. Несмотря на неравенство сил… Смелость глупцов!

Стараясь прогнать мрачные мысли, Комавара окинул взглядом зал в поисках госпожи Нисимы. Они немного поговорили в начале вечера, и с тех пор молодого человека попеременно охватывало то чувство восхищения, то отчаяния. На голубом наряде девушки был изображен падающий снег над Горой Чистого Духа. Такого больше нигде не увидишь. Сплошное огорчение.

Старший сын господина Тосаки, Тосаки Йосихира, сидел за столом в окружении смеющихся родственников. Заметив Комавару, он поднялся. На покрасневшем от выпитого лице появилась ухмылка. Вдруг он картинно поклонился, а затем, тщательно выговаривая каждое слово, как делает чрезмерно выпивший человек, громко объявил:

— Господин Комавара, надеюсь, на следующем Празднике Первой Луны принца Йоминагу, поражающего дракона, заменят на господина Комавару, встречающегося с драконом.

Двоюродные братья Тосаки не одобрили такое поведение родственника, смех стих. Комавара имел репутацию прекрасного воина, за что его очень уважали.

— Возможно, этого персонажа заменит господин Тосаки, обнаруживший собственную глупость в бокале вина, — спокойным голосом ответил Комавара.

Неожиданно рядом с ним возникли брат Суйюн и сын господина Гитое.

— Есть более важные битвы, чем эта, господин Комавара, — тихо сказал капитан Гитое.

— Послушайте друга, господин Комавара, — не унимался Тосаки, — приберегите храбрость для орд варваров.

Комавара почувствовал, что его крепко держат за обе руки.

— Да не окропи свой меч кровью глупца, — прошептал Гитое. — Вам не нужно доказывать свою смелость.

Тосаки схватил лакированную деревянную палочку с ближайшего столика. Задира стал в защитную позицию, а палочку держал как меч.

— Господин Комавара, вам нужно достойное оружие, чтобы сразить дракона и орды варваров. Вы окажете мне честь, если возьмете мой меч.

Комавара освободился от цепких рук друзей и ринулся к Тосаки, но между спорщиками мгновенно возник брат Суйюн. Он стал лицом к Тосаки, а спиной закрыл Комавару.

— Мой господин, — тихо сказал Суйюн, — это слишком опасное оружие для правительских залов.

Тосаки так и стоял с палочкой-мечом, вдруг почувствовав неловкость. Монахи-ботаисты не сражаются с высокородными господами. Молниеносным движением Суйюн лишил Тосаки «оружия». Подвыпивший господин отступил назад.

— Такое оружие не годится для приличной компании.

И снова Суйюн совершил какое-то невероятно быстрое движение. Такого не смог бы повторить никто. Послышался негромкий треск задымившегося дерева. Суйюн низко поклонился Тосаки, а тот стоял, уставившись на деревянную палочку, которую монах вонзил в столешницу.

— Пусть путешествие даст вам мудрость, господин, — почти прошептал Суйюн.

Тосаки несколько секунд стоял неподвижно, глядя на Суйюна, лицо его исказилось гримасой страха и непонимания. Затем, осознав, что его дружки ретировались, он попятился и исчез в толпе.

Суйюн пронаблюдал за отступлением молодого господина, а потом вернулся к своим друзьям.

Комавара продолжал неотрывно смотреть на то место, где еще минуту назад стоял Тосаки. Он взглянул на Суйюна, покачал головой и проговорил:

— Не стоило, брат. Подобные вещи не касаются тебя.

Кивнув Гитое, он ушел в направлении, противоположном Тосаки. Присутствующие в зале гости смешались в единый пестрый клубок, над которым стоял гул, и слов в этом шуме невозможно было разобрать. Комавару трясло от гнева.

Я стал объектом насмешек на глазах своих сограждан. Несмотря на все, что я сделал, моя провинция будет предана огню и мечу.

Мимо колонн он направился к дверям, как вдруг заметил госпожу Нисиму. Она беседовала, видимо, о чем-то серьезном с генералом Яку Каттой, командиром императорской гвардии.

С минуту Комавара постоял, любуясь прелестной женщиной, и вышел в сад. Исчез в ночи, как Йоминага.

Ускользнуть с праздника было для госпожи Нисимы нелегко, все-таки она — дочь правителя, хотя и преуспела в подобных делах. Звуки музыки и гомон голосов немного заглушались стенами и колоннами зала. Однако уйти отсюда было невозможно.

Нисима легонько постукивала закрытым веером о ладонь, что могло показаться нетерпением, но на самом деле она пыталась скрыть волнение. После того как девушка успешно избегала встречи с Яку в течение всего вечера, генерал прислал ей стихотворение, которое, он был уверен, она не сможет игнорировать.

В тусклом свете Нисима с трудом разбирала строки:

Наступил сезон холодных сердец,

Не согревают белые одежды.

Снег лежит на лепестках цветка синто.

Кто знает, как глубоко проберется мороз?

Вы должны кое-что услышать.

Сердце Нисимы неслось вскачь. В душе она надеялась, что Яку — человек порядочный, но игривые мысли не давали покоя. Конечно, глупости все это. Подумать только, как он любезничал совсем недавно с Кицурой-сум.

Нисима уже почти собралась вернуться к гостям, как среди колонн в том ряду, где она стояла, мелькнула тень. Нисима решила подождать и успокоиться.

В ее сторону шел Яку. Его сильная, грациозная фигура то появлялась в полосе света, то исчезала в тени. И вот он вступил в ту же тень, где стояла Нисима. Серые глаза загадочно блестели в неярком свете. Яку низко поклонился.

Нисима кивнула в ответ.

— Генерал… — Она хотела завести светскую беседу, но передумала. — О чем это вы написали, генерал Яку?

— Об этом стоит поговорить в более интимной обстановке, — ответил Яку низким голосом.

— Может быть, об этом стоит поговорить в присутствии моего отца.

— Информация предназначена для вас, госпожа Нисима. Я хочу доказать, что мои намерения честны, хотя, боюсь, они были ранее неверно истолкованы.

— Вы обманываете меня, генерал. Мне неизвестно, что ваши намерения были неверно истолкованы. — Нисима обмахивалась веером. — Так о чем вы хотите рассказать? Становится холодно, генерал Яку.

— Я обеспокоен, Нисима-сум. — Он посмотрел девушке прямо в глаза и быстро продолжил: — Боюсь, Император не ответит на мою просьбу прислать войска: слишком много интриг при дворе, и распутать этот клубок не представляется возможным, даже неотлучно находясь там. Сети расставлены так, что я очень рисковал написав Императору, и своей судьбой, и будущим моей семьи.

— Вы хотите сказать, что Император не удовлетворит вашу просьбу, как мы надеялись?

Поколебавшись, Яку ответил:

— Возможно, госпожа Нисима.

— О!

Она ждала. Яку, поняв, что девушка не собирается ничего больше говорить, продолжил:

— Знаю, мы отчаянно нуждаемся в поддержке Императора, но если мы ее не получим, госпожа Нисима, я не вернусь в столицу. — Снова он попытался заглянуть в ее глаза. — Я предупрежу семью и останусь в Сэй, чтобы сделать все, что в моих силах. Несмотря на то что говорят, будто Яку Катта участвовал только в тех делах, которые дают большие возможности, я буду сражаться рядом с Сёнто, хотя и заслужу ненависть Сына Неба.

Нисима посмотрела куда-то в сторону. Молодой человек сделал несколько шагов в сторону выхода.

— Скажите мне, Катта-сум, — Нисима почти шептала, — пришлет ли Император войска? Есть хоть какая-то надежда?

Она смотрела генералу прямо в глаза, пока он обдумывал, что ответить.

— Я имею некоторое влияние при дворе, Нисима-сум, но там полно других советчиков, а я — здесь. Мой голос может… может не достичь уха Императора, как ни прискорбно сознавать это.

Нисима печально кивнула и опустила голову.

— А безумный замысел свергнуть моего отца? Вы принимали в нем участие?

— Однажды я слышал об этом. — Яку подошел ближе, и голос его звучал тише. — Моя преданность уже доказана… еще до нашего разговора на Празднике Восхождения Императора на трон. Моя вина, что не рассказал обо всем раньше.

Рука с веером вдруг застыла. Теплая ладонь коснулась ее щеки, и Нисима отступила назад. Она заглянула в серые глаза Яку, непроницаемые, словно тучи. Затем резко отвернулась и пошла в сияющий огнями зал.

15

Нисима вновь развернула письмо и прочитала стихотворение.

Наступил сезон холодных сердец,
Не согревают белые одежды.
Снег лежит на лепестках цветка синто.
Кто знает, как глубоко проберется мороз?
Вы должны кое-что услышать.

Мысли в голове Нисимы пронеслись, словно ветер Нагана, и сплелись в клубок. Яку лгал ей. Теперь она была в этом уверена больше, чем в собственном имени. Да, догадка верна. Можно не сомневаться, хотя еще не получена весточка от семьи Кицуры. Яку Катта больше не в фаворе при дворе. Все это только красивая поза. Интересно, в самом ли деле отец полагается на начальника стражи, ведь в действительности его усилия могли только ускорить отказ Императора.

Яку участвовал в заговоре против ее Дома. Несомненно, он надеялся поднять против Императора и другие великие Дома или, возможно, тихонько совершить убийство в императорских покоях, а затем возвести Нисиму Фанисан Сёнто на Трон Дракона… разрушив при этом всю ее жизнь.

Но все-таки, все-таки… Нисима отшатнулась, когда Яку коснулся ее лица, не потому, что это показалось неприятным. Единственное прикосновение заставило тело трепетать, а это — предательство души. Она хотела верить ему и, что еще хуже, хорошо понимала, что Яку собой представляет. Нет, она никогда больше не подпустит его близко. Он хуже, чем случайный человек, он — человек без чести. Уничтожить тех, кто ей дорог, и строить из себя спасителя! Она изорвала письмо на мелкие кусочки. По-детски, но приносит облегчение.

Издалека донесся колокольный звон. Звук скрадывался снежными сугробами, укутавшими Ройома. Уже почти наступило утро, а Нисима не спала. На ней все еще было нарядное платье, а поверх — плащ, чтобы согреться. Она помешала угли в печке, и теплый поток воздуха хлынул в комнату. Облако тепла окутало девушку. Она запахнула платье плотнее и сунула руки в рукава.

Нисима лежала на подушках, закрыв глаза, но сон не шел. Она принялась рассматривать комнату. Симпатичное помещение, мебели немного, но есть необходимое: письменный столик, красивая икебана из зимостойких растений, трехстворчатая ширма, на которой изображен весенний праздник на фоне цветущих слив. Посреди комнаты ковер из тех, что делают кочевники. На нем-то и лежали шелковые подушки, служившие Нисиме ложем. Три лампы заливали комнату мягким светом, отражающимся в лакированных балках. Очень простое убранство, без излишеств и помпезности, что так нравятся некоторым.

Когда Нисима была совсем маленькой, ее настоящий отец однажды взял девочку с собой в дом подданного — купца Танаки. Занимаясь всю жизнь торговлей, тот собрал невероятную коллекцию всяческих предметов мебели. Шкафы и шкафчики, сундуки, комоды, но самое удивительное — у Танаки были стулья. Девочка никогда раньше не сидела на стульях. Нисима отчетливо помнила, как взбиралась на один из этих странных предметов, свешивала ноги и воображала себя принцессой. В детстве возможность стать принцессой не пугает.

Нисима снова закрыла глаза. Мысли путались. В памяти вперемежку всплывали разные образы: взгляд Яку Катты, сундучок темного дерева с множеством маленьких ящичков для всяких детских сокровищ, вид с террасы дома госпожи Окары, звук дождя, стучащего по черепице, прикосновение руки мужчины. Не стоит вспоминать об этом ранним утром!

Ей стало холодно. Топка остыла. Она неловко села на подушке, не решаясь вынуть руки из рукавов. Из-за ширмы появилась служанка.

— Готова теплая ванная для вас, госпожа Нисима.

— Да благословит тебя Ботахара, — ответила Нисима. Служанка поклонилась и ушла.

Нисима почувствовала себя льдинкой, скользнув в горячую воду. «Я никогда не согреюсь, — думала она, — по крайней мере до наступления весны».

Нисима снова вернулась к мыслям о том, что мучило ее всю ночь: стоит ли говорить отцу о положении Яку при дворе? Если сказать, то как это сделать так, чтобы отец не подумал, что Нисима сомневается в его способностях. Деликатная ситуация. Отец во всем ей потакал и баловал. Но отец так же хорошо осведомлен об интригах при дворе, а о его умении собирать и анализировать информацию ходили легенды. Нисима дивилась своему безрассудству, намереваясь давать советы мастеру игры го.

Ему нужно так много обдумать, рассуждала девушка. А Яку испытывает интерес к ней, что она и использовала в пользу отца. Она ведь только хочет помочь. Она просто источник информации, и все, что она скажет, отец взвесит, обдумает, как делает это во всех других случаях. Она ведь только сообщит кое-что, а это не оскорбление.

К тому моменту, когда блаженное тепло охватило все ее тело, Нисима решила подождать с разговором еще несколько дней. Может, придет весточка от семьи Кицуры. Улика, конечно, слабая, но вполне сгодится как аргумент. И надо будет заранее разузнать о настроении отца, прежде чем начинать разговор.

Суйюн ждал, как всегда не испытывая никакого неудобства или неудовольствия. Было раннее утро, едва забрезжил свет, и монах подумал, что господин Сёнто способен спать так же мало, как и тренированный ботаист. Полусонный слуга пришел позвать брата Суйюна в апартаменты господина Сёнто.

Невзирая на безмятежность, которую излучал Суйюн, на самом деле он испытывал сильнейшее беспокойство. Ему хотелось поскорее закончить беседу со своим хозяином, чтобы взяться за другое дело: господин Комавара не показывался с момента инцидента с Тосаки накануне вечером.

В комнату вошел стражник и поклонился Суйюну.

Правитель провинции Сэй сидел сегодня не на троне, а на подушке и, казалось, был поглощен снятием кожуры с фруктов. Он кивнул Суйюну в ответ на его поклон и указал на вторую подушку. Слева от Сёнто стоял столик с вонзенными в столешницу лакированными палочками для еды.

— Интересно, что это за странная нелюбовь к мебели, брат Суйюн? — спросил Сёнто, приподняв бровь, и снова вернулся к фруктам.

Суйюн склонился в полупоклоне и ответил:

— Я опасался, что господин Комавара либо ранит, либо убьет сына человека, на союз с которым вы надеетесь, господин Сёнто.

— А… — Сёнто кивнул. — Не стоило сдерживать господина Комавару при таких обстоятельствах. Тосаки в самом деле говорил в оскорбительном тоне?

— Насколько я знаю обычаи Сэй. Едва ли можно оскорбить сильнее, господин.

— Маловероятно, чтобы Йосихира вел себя так, зная, что его отец будет действовать с нами заодно. — Сёнто положил в рот кусочек яблока и закрыл глаза, смакуя. — Трудно сказать, кто из двоих вел себя глупее. — Теперь он открыл глаза и улыбнулся. — Ну что ж, юность всегда сумеет найти глупость в доме мудрости. Надеюсь, в дальнейшем удастся найти более удачный способ выхода из таких ситуаций.

Суйюн поклонился.

— Прошу прощения за то, что участвовал в этом фарсе. Сёнто махнул рукой.

— Я больше сожалею о том, что не видел этот трюк, а не о репутации Тосаки.

— Могу продемонстрировать сейчас, господин, если желаете. Сёнто поднял руки.

— Оставим мебель в покое, Суйюн-сум, спасибо. Монах кивнул.

— Насколько понимаю, никто не видел сегодня господина Комавару? — спросил Сёнто, снова берясь за фрукты.

— Мне сказали об этом, господин. Сёнто помедлил с ответом.

— Я найду его, если он не появится к полудню. Нам нужны его знания о пустыне. Как и предложил господин Комавара, я пошлю людей в пустыню, чтобы отравить ближайшие к границе источники. Сделать это нужно перед выступлением армии хана, но не слишком рано, иначе источники очистятся до того, как варвары успеют ими воспользоваться.

— Тактика замедления, задержки, — сказал Сёнто, отправляя в рот дольку апельсина. — Не следует путать ее с тактикой безрассудства.

16

Господин Комавара Самуяму направил лошадь с дороги на узкую тропу. По обе стороны возвышались припорошенные снегом деревья. День был серый, безветренный. Все небо, сколько хватал глаз, однообразно затянуто снеговыми облаками.

Было так тихо и спокойно, что пар от дыхания лошади висел в воздухе, как облако. Крики птиц и потрескивание промерзших деревьев скрадывались снегом, и казалось, что звуки доносятся издалека. Было ранее утро: первый день Первой Луны.

Спешившись, Комавара порадовался, что догадался тепло одеться. Он ускакал из Ройома в темноте, оторвавшись от своей личной охраны, а стражники не могли простить себе, что потеряли господина в Джай Лунг. Сейчас они наверняка недовольны.

Оторвавшись от созерцания заснеженных деревьев, Комавара взял коня под уздцы. Его цель — вершина невысокой горы к северу от столицы Сэй. Оттуда открывался прекрасный вид на город и окрестности.

Посреди озера, покрытого льдом и снегом, на острове возвышался Ройома. Городские стены из белого камня представляли собой сложное геометрическое построение, а покатые крыши соединялись в дивную, замысловатую картину. Кое-где снега не было, и издалека виднелась небесно-голубая черепица. Единственный мост, соединявший остров и большую землю, украшали изящные арки, пожалуй, слишком изящные, чтобы выдержать напор врага.

Пространство за стенами города уходило на юг и сливалось с облаками. Комавара находился не так высоко, чтобы увидеть все желаемое, но даже отсюда земля, укрытая снегом, была прекрасна. Деревья на склонах холмов образовывали пятна серого на белом. Вдалеке виднелась деревня, к небу струился дымок.

Комавара спешился и бросил поводья. Он сделал несколько шагов и остановился, прислонившись к стволу дерева. Вдруг напомнила о себе рана, но молодой человек не придал этому значения.

«Скоро, совсем скоро все это превратиться в руины, — думал он. — Мой дом, мои люди. А я буду отступать по Большому каналу, пытаясь защитить другие провинции и трон предателя и преступника».

Слабый луч солнца пробился сквозь облака, на миг придав особую выразительность пейзажу: появились тени. Несколько снежинок упали с ветки, и Комавара вспомнил о наряде Нисимы на празднике — падающий снег на Горе Чистого Духа. Он прекрасно помнил ее стройную высокую фигурку, когда девушка стояла у колонны и о чем-то шепталась с Яку Каттой. Она смотрела прямо на Комавару, но даже не сознавала, кто это.

«Я не стою ее внимания, — с горечью подумал молодой господин. — Она просто из вежливости оказывает мне внимание, не более того».

Он посмотрел на свои сапоги в снегу. В Сэй это самая подходящая обувь: без всяких украшений, но очень прочная. Сейчас они выглядели поношенными, жалкими. Да уж, вот она — обувь провинциального господина.

— Вот что я есть, — сказал он громко. — И ничем другим быть не могу. — Он еще раз посмотрел на хорошо знакомую, убегающую вдаль перспективу. — Провинциальный господин, а скоро даже этого не будет.

Комавара дважды ударил по стволу рукой в перчатке, будто пытаясь извлечь звук. Эхо пронеслось, отражаясь от деревьев.

Снова вспомнилась стычка с Тосаки Йосихирой. Было бы неплохо проучить глупца, сразившись на мечах. Здесь Комаваре почти не было равных. Он бы не потерпел неудачу. А теперь оставалось ждать случая доказать свои способности в бою. Этим, пожалуй, не впечатлишь даму из столицы, но все в его руках.

Комавара зарыл носок сапога в снег. Он решил развести костер и побыть здесь в тишине, прежде чем возвращаться в Ройома.

Мысль о том, чтобы сдать Сэй врагу, показалась невыносимой.

17

К моменту наступления Второй Луны о снеге, выпавшем ранее, остались лишь воспоминания. Ветры дуют с моря, принося относительное тепло и бесконечные дожди. Леденящий холод сменился всепроницающей влажностью. Ночи едва ли можно назвать теплыми, но уже не было той промозглости, как несколько недель назад.

Весна рано пришла в Ва, даже на севере.

В Третьей Луне ветры стихнут, а в Четвертой подуют ветры цветущих слив, напоминающие нежный вздох.

Нисима сидела одна в комнате, пытаясь сосредоточиться на стихотворении госпожи Никко. Хотя она старательно следовала глазами от строчки к строчке, но никак не могла вникнуть в содержание. Думала девушка совершенно о другом.

Так и не было ответа от семьи Кицуры, и это с каждым днем все больше угнетало.

Теперь решение Нисимы обсудить с отцом ее подозрения относительно Яку Капы переросло в желание ничего не обсуждать вообще. Она чувствовала уверенность в тот вечер, когда говорила с Яку, но с каждым днем эта уверенность улетучивалась. Что она скажет отцу? Если бы пришло письмо от родственников Кицуры, сообщающее, что Яку переправил записку Кицуры, возможно, это укрепило бы ее решимость.

А что, если Яку не доставил послание, как обещал? Вот конфуз. Конечно, велика вероятность того, что письмо перехватили. Если произошло именно так и письмо попало в руки Императора, тогда Яку наверняка попадет в немилость, даже если раньше был в фаворе.

«Подожду, — говорила себе Нисима, — Сатакэ-сум всегда говорил, что нетерпение — моя беда. Раньше я думала, что он просто дразнит меня, но теперь начинаю верить в истину слов наставника. Буду ждать».

Однако ждать у нее получалось плохо, да и сама Нисима хорошо знала об этом.

Нисима стала вновь перечитывать стихотворение, так как ни одна строчка не задержалась в ее сознании. В лампе нужно поправить фитилек, но не хотелось беспокоить слуг… и не хотелось, чтобы ее беспокоили. Дождь так сильно стучал по крыше, будто маленькие камешки падали с неба. Впрочем, дождь Нисиме не досаждал, а наоборот, был весьма кстати. Она словно отгородилась стеной дождя от всего остального мира. Очень удобно и приятно.

И вдруг к неудовольствию молодой госпожи послышался стук в дверь. Нисима усилием воли заставила себя вежливо ответить:

— Пожалуйста, войдите. Появилась служанка.

— Брат Суйюн возвращает вам книгу со стихами, госпожа Нисима. Не желаете ли поговорить с ним?

— О, конечно, — более мягким тоном произнесла Нисима. — Пригласи его войти.

Через несколько секунд появился Суйюн. Нисиму всегда восхищала грациозность его движений. Он владел телом, как танцовщик. В его манере держаться не было и тени самодовольства — только спокойная уверенность. Суйюн присел на предложенную подушку и сделал двойной поклон, как принято у ботаистов.

— Брат Суйюн. — Нисима озарила его своей самой обезоруживающей улыбкой. — Надеюсь, книга, которую я вам дала, оказалась поучительной или по крайней мере увлекательной.

Суйюн кивнул.

— Стихи госпожи Никко, конечно, поучительны для меня. Мое образование основывалось на ботаистских текстах, госпожа Нисима. Стихи госпожи Никко поведали мне многое об окружающем мире.

Нисима указала на рукопись, которую читала.

— Она много пишет, и все произведения весьма познавательны. Повисла неловкая пауза.

А ведь он пришел не рукописи обсуждать, подумала Нисима, и это осознание несколько подорвало умение владеть ситуацией. Заглядывая в по-старчески мудрые и одновременно по-детски пытливые и задорные глаза, она пыталась найти объяснение своего смущения. Но когда монах посмотрел ей прямо в лицо, девушка отвела взор, боясь того, что скрывалось в ее собственных глазах.

— Суйюн-сум, я… — Ком подкатил к горлу. — Я не понимала, что я делаю, когда Сатакэ-сум обучал меня. Я была всего лишь маленькой девочкой. Я не намеревалась оскорблять Орден ботаистов. Когда Сатакэ-сум говорил, что это секрет, я думала, это секрет между ним и мной. Я хочу извиниться перед вами, брат, но то, чему меня научили, невозможно забыть.

— Госпожа Нисима, я был потрясен не тем, что вы сделали. Я не осуждаю вас. Меня поразило то, что брат Сатакэ нарушил клятву. Это я должен извиниться перед вами, если вам показалось, что я вас в чем-то обвиняю.

Нисима взглянула на монаха, но его глаза, как всегда, излучали непроницаемое спокойствие. Она попыталась улыбнуться.

— Сатакэ-сум был крайне любопытным человеком, брат Суй-юн. Ему было интересно узнать, чему можно научить женщину… Хотя я достигла немалого для своего возраста, мне далеко до уровня вашего мастерства, брат.

Снова возникла неловкая пауза. Шум дождя служил обрамлением тишине.

— Любопытство, как рассказывал Сатакэ-сум, не поощрялось Орденом, — произнесла Нисима осторожно, словно опасаясь затронуть больную тему.

Брат Суйюн только кивнул.

Нисима, стараясь успокоиться и собраться, продолжила:

— Я так понимаю, Суйюн-сум, что в прошлом существовали разные учения ботаистов. Например, учение тех, кто обитал в храме на озере Семи Учителей.

— Да, это так. Но единственно верный Путь — тот, которому мы и сейчас следуем. А все остальные исчезли.

— А интересно, члены секты в Гензи Горг не верили в учение Просветленного владыки? Разве их учение не интерпретация слов Ботахары?

Суйюн пожал плечами.

— Их верование — ересь, госпожа Нисима.

— А… — Нисима опустила глаза. — Но ведь трудно судить о веровании, если не знаешь его сути.

Суйюн глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

— Другие уже раньше осудили доктрину Восьмого Пути, госпожа Нисима. Вовсе не обязательно делать это каждому поколению.

Нисима кивнула, но так, что этот кивок едва ли выражал согласие.

— А вас это никогда не интересовало, брат? Вы абсолютно уверены в своей жизни? Я часто задаю себе этот вопрос.

Суйюн сложил руки, будто собираясь медитировать.

— Учителя предупреждали, что за стенами монастыря моя вера подвергнется проверке, госпожа Нисима. — Он сделал небольшую паузу и мягко добавил: — И я не знаю, насколько суровой будет эта проверка.

Нисима кивнула, но медлила с ответом. Дождливая погода гармонично сочеталась с грустным настроением, царившим здесь, в комнате. Стук в дверь прервал размышления девушки.

Служанка отодвинула створку двери и объявила:

— Госпожа Кицура зовет вас, моя госпожа.

Нисима постаралась тщательно скрыть раздражение, зная, насколько монах чувствителен к интонации.

— Как мило с ее стороны. Пожалуйста, попросите госпожу Кицуру присоединиться к нам.

Нисима улыбнулась входящей Кицуре, а радостно-приподнятое настроение Кицуры быстро сменилось растерянностью. Она была одета в простое шелковое кимоно персикового цвета, прекрасно сочетающееся по тону с единственной нижней рубашкой. Шелковый пояс повязан на скорую руку, а волосы распущены по плечам. Было ясно, что она не ожидала встретить здесь мужчину.

— Простите меня, кузина, брат Суйюн. Я не думала, что вы здесь, брат. Примите мои извинения.

— Кицура-сум, — с улыбкой сказала Нисима, — прошу, не извиняйся. Наша дискуссия о твердости духа станет только интереснее с твоим участием. Пожалуйста, присядь.

Кицура присела на одну из подушек, хотя вовсе не была уверена, что поступает правильно.

— Мы с братом Суйюном обсуждали развитие ботаистского учения.

Нисима окинула кузину взглядом и поняла, что такое количество одежды едва скрывает формы Кицуры. Интересно, заметил ли это монах. Если желание есть суть Иллюзии, то как ему удается оставаться таким безучастным? Нисима снова перевела взгляд на кузину. Души мужчин обычно в присутствии Кицуры воспламенялись желанием. Это Нисима видела своими глазами много раз. Она даже испытывала некоторую ревность по отношению к кузине из-за того, что она производила такое впечатление на мужчин.

— О, госпожа Никко, — проговорила Кицура, наклоняясь, чтобы взять свиток со стихами.

При этом не слишком туго подпоясанное кимоно немного распахнулось, и Нисима не сомневалась в том, что Суйюн бросил мимолетный взгляд в ту сторону.

Внезапно Суйюн поклонился и сказал:

— Госпожа Нисима, госпожа Кицура, прошу извинить меня. Меня ждут мои обязанности.

Он еще раз поклонился в ответ на сожаления, высказанные дамами. Дверь тихо закрылась за ним.

Нисима с улыбкой предложила сливового вина.

— Прости, что испортила тебе вечер, — ответила Кицура. — Явилась одетая, как уличная женщина.

Кицура запахнула кимоно. Нисима рассмеялась.

— У тебя было такое удивленное лицо, когда ты увидела брата Суйюна.

— Ну, я не предполагала, что ты развлекаешь молодого человека. Служанка распахнула передо мной двери очень быстро. Если бы она предупредила, что брат Суйюн здесь, я бы ни за что не вошла, одетая вот так. Ты должна поговорить с этой девчонкой.

— Кицура-сум, ты будешь красавицей даже в платье дворничихи.

— Но… — Кицура растерянно смотрела. — Это не значит, что разрешается появляться полуодетой прилюдно.

Нисима снова рассмеялась. Она испытывала удовольствие, видя, что Кицуре очень неловко.

— Да, я же не сказала тебе! Я только что получила письма от моей семьи. Яку Катта доставил послание! — Глаза Кицуры взволнованно сияли. — Твой отец должен знать об этом. Конечно, красавец генерал больше не в чести при дворе. Иначе он никогда не посмел бы передать моей семье письмо, особенно не зная, о чем там говорится. Можно не сомневаться.

Нисима кивнула и тихо согласилась:

— Да-да, несомненно. Ты абсолютно права.

18

Весть достигла ушей командующего императорской гвардией через минуту после получения. Яку Тадамото быстро прошел зал и свернул в большой коридор, соединяющий собственно дворец и административное здание. Как и многие другие дворцы на острове, этот был построен на одной из ступенчатых террас, куда не ступала нога простолюдина. Роскошные высокие потолки, полы из отполированного камня сверкали в мягком зимнем свете.

На некотором расстоянии Тадамото заметил группу чиновников, спешащих в неподобающем их положению темпе. По красным островерхим шапочкам можно было определить по меньшей мере двух старших министров, а наряды других указывали, что это сановники высшего ранга. В середине этой компании виднелся паланкин, но в нем никого не было. Тадамото пошел быстрее. То, что Император не захотел ехать в паланкине сообразно своему положению, не предвещало ничего хорошего.

Тадамото присоединился к молчаливому шествию. Министр Левого Крыла, семеня и сопя, приветствовал его едва заметным кивком. Гнетущая тишина витала в воздухе.

Стражники, чиновники и придворные встали на колени, когда прошел Император. Дворец за считанные минуты заполнился слухами — поди проконтролируй сплетни, если Император ведет себя так!

Все вошли во дворец и направились в один из залов. Шарканье ног, громкое сопение спешащих чиновников, шорох шелка и парчи, резко обрывающиеся разговоры при приближении Императора.

Еще один зал, поменьше, заминка у дверей, а затем — большой зал в центре здания.

Напряженные бледные лица разом обернулись к группе входящих. Посреди стоял небольшой кованый сундук, а вокруг него — беспрестанно кланяющиеся чиновники. У Тадамото сложилось впечатление, что сундук этот в данный момент является предметом поклонения. Он сделал знак страже закрыть двери.

Император молчал, держа меч обеими руками, затем спросил:

— Это и есть тот сундук?

Чиновники закивали: Император подошел к сундуку, краешком меча приподнял крышку, и она с грохотом откинулась назад. Он заглянул внутрь и отпрянул, будто содержимое оскорбляло его. Бросив взгляд через плечо, правитель увидел Тадамото и кивнул ему.

— Полковник.

Император мечом указал на сундук.

Тадамото прошел мимо испуганных чиновников, стоявших на почтительном расстоянии от Императора. Тадамото обошел сундук, наклонился и достал небольшой парчовый мешочек — больше там ничего не было. Командующий развязал шнурок и высыпал содержимое на ладонь — дюжина золотых монет квадратной формы с круглым отверстием посередине.

Император окинул взглядом собравшихся чиновников, большинство которых отступили назад в ужасе.

— Никто ничего не брал из этого сундука? А он точно прибыл из Сэй?

— Точно из Сэй, — ответил старший чиновник, — даже печати не были нарушены. — Голос пожилого мужчины сильно дрожал. — Кража, должно быть, случилась на канале, но ведь охраняли груз воины правителя.

Император постучал по крышке сундука мечом, затем поднял клинок, будто собирался ударить по сундуку, но передумал.

— Найти их! — произнес Император, не обращаясь ни к кому персонально.

Тадамото стоял, глядя в пустой сундук. Затем аккуратно отодвинул одну монетку и увидел на другой изображение необычного дракона.

— Полковник, — глухо раздался в тишине голос министра Левого Крыла, — лучше найти этих стражников как можно быстрее.

Тадамото вверил сундук и монеты заботам пожилого человека и буквально вылетел из зала. Оказавшись снаружи, он разразился руганью. Никакой кражи не было, можно не сомневаться. Этот сундук — послание от Сёнто, объявление войны. Тадамото еще не знал наверняка, но ходили слухи, что Сёнто обнародовал указ, где говорилось, что за службу в армии будут платить золотом.

Гражданская война неизбежна. А как насчет войска варваров? Если Яку сказал правду, война будет не только гражданской; в этой войне погибнет Империя.

Большой аудиенц-зал освещался всего полудюжиной ламп, расположенных по периметру огромного помещения, и скудный свет почти не скрадывал густую темноту. Это придавало помещению мрачность, здесь легко терялось ощущение пространства. Тадамото стоял у двери с одной стороны подиума и ждал, когда привыкнут глаза. Откуда-то доносились звуки шагов. Похоже, кто-то направлялся в его сторону, затем шаги стихли и возобновились. Кто-то что-то бормотал — слова невозможно было разобрать.

Вглядевшись в темноту, Тадамото наконец смог различить силуэт человека, ходившего перед подиумом. Тадамото не знал, как поступить. Подождав несколько минут, он опустился на колени и, когда шаги приблизились, тихо позвал:

— Император?

Послышался звук вынимаемого из ножен меча. Этот звук не перепутаешь ни с каким другим.

— Господин? Я пришел с докладом, как вы велели. Это полковник Яку.

— Тадамото-сум?

— Да, господин. Прошу извинить за вторжение.

— Ты один?

— Да, господин.

— Встань, — приказал Император.

Яку поклонился в темноту и встал на ноги.

— Подойди, — потребовал голос.

Тадамото пошел на звук. В тусклом свете теперь видна была фигура Императора. Тадамото видел, как он вложил меч в ножны.

— Идите за мной, полковник.

С этими словами Император довольно быстро направился через зал. Пройдя половину зала, он нарушил тишину.

— Стражников Сёнто невозможно найти?

— Да, Император. Велика вероятность, что главные приспешники Сёнто также ускользнули, хотя приличия соблюдаются. Жизнь в их резиденциях не остановилась. Мне не удалось…

— Накажи их, господи! — перебил Яку Император. — Я не верю, что их найдут. Они не крали налоги Сэй, это сделал их правитель.

Тадамото кивнул. Они подошли к лампе, и молодой человек теперь мог видеть лицо Императора, странно искаженное в таком свете. Вместо глаз — черные дырки, а лоб, наоборот, чрезмерно высвечен. Вот уродство. Тадамото отвернулся.

Этот человек касается женщины, которую я люблю.

—  Я надеялся избежать гражданской войны, — тихо произнес Император. — Так надеялся. Конечно, Сёнто втравит Империю в междоусобицу. Мне следовало понять это раньше.

Голос его был печальный, как у ребенка, совершившего серьезную ошибку.

Она проводит ночи в его объятиях.

—  Нам придется поднимать армию сейчас. Если Сёнто попытается расколоть Империю и утвердиться в Сэй, мы будем вынуждены пойти сражаться на север. Если же правитель решит двинуться на юг, мы позволим ему, иначе Империи придется заплатить слишком высокую цену.

Они медленно шли до самых дверей, но вдруг Император неожиданно развернулся и снова направился к подиуму. Я позволил этому случиться, я бездействовал.

—  Все ли готово для отправки принца на север? Тадамото с трудом сдерживал гнев.

— Все будет готово через несколько дней, господин, — ответил он, старательно пряча эмоции.

— Больше ему не придется лентяйничать. Отослать его, даже если придется применить силу.

Тадамото снова кивнул.

— А Омавара? Вы как следует следите за ними?

— День и ночь, Император.

— Не дайте им ускользнуть, полковник. У меня планы насчет этой семьи.

Они молча дошли до Трона Дракона и направились обратно. В тишине раздавались только звуки шагов да шелест парчи. Вдруг в луче света сверкнули драгоценные камни на ножнах императорского меча. Он держал меч так, словно рядом был враг.

— Господин?

Яку постарался собраться с мыслями.

— Говорите, полковник, — нетерпеливо приказал Император.

— Простите за то, что я сейчас скажу, но, господин, если мы найдем и возьмем под стражу сторонников Сёнто, очень скоро об этом узнает вся Империя. Мы рискуем внести раскол в Великие Дома. — Тадамото взглянул на Императора, однако в тусклом свете невозможно было разглядеть выражение его лица. — Существуют Другие пути. Мы можем объявить, что собираем армию для отправки на север — ситуация в Сэй не критична, но и ней такова, как мы думали первоначально. А армию мы, конечно, будем держать здесь, пока не увидим, что собирается делать Сёнто. Это будет своего рода знак союзникам Сёнто. Император кивнул.

— А как насчет золота, присланного Сёнто? — Император повернулся к Тадамото и посмотрел ему в лицо. — Вы понимаете его важность, Тадамото-сум?

— Да, господин. — Они сделали еще несколько шагов. — Мы можем отправить Сёнто письмо, где будет сказано, что нас удивил его поступок. Конечно, золото из императорской казны должно помогать бороться с варварами, но выходка Сёнто крайне неразумна. Неужели правитель не мог найти способ сообщить нам о потребностях своей провинции?

Император помолчал секунду и ответил:

— Ах, Тадамото, слова твои мудры. Почему другие не дают мне таких мудрых советов? Мы поступим так, как ты советуешь, но сторонников Сёнто найдем, если это возможно. Уверен, Танаки обладает нужной нам информацией.

Они прошли весь зал и снова вернулись к трону.

— Как твой брат? Прислал ответ на твое письмо?

— Еще слишком рано, господин.

— А-а. — Император подошел к подиуму и остановился. — Начинай собирать армию. Мой сын немедленно отправится на север… на помощь Сёнто, пока не будут готовы основные силы.

Император поднялся по ступенькам и исчез в полной темноте у трона. Тадамото слышал, как он усаживается на подушки.

— Составьте письмо к правителю, — донесся голос из темноты. — Скажите, что мы сбиты с толку поступком его свиты и что в спешном порядке поднимаем армию. Пусть побеспокоится… Полковник, — в голосе Императора слышались явные нотки расположения, — я щедро награжу тебя. Чего ты желаешь, Тадамото?

Тадамото встал на колени и низко поклонился. Сердце замерло.

— Служить моему Императору, — проговорил он. Этот человек…

—  Ты человек чести, Тадамото-сум, но я уверен, найдется достойная тебя награда. Я подумаю.

Тадамото присел на нижнюю ступеньку подиума и погрузился в печальные размышления. Беседа с Императором вызвала смятение в его душе.

Осса, Осса, звучало в мозгу. Он не видел танцовщицу уже несколько дней, не хотел сталкиваться с ней, хотя и сам не мог толком объяснить почему. Тадамото тщательно избегал встреч, а теперь, казалось, и девушка делает то же самое.

Будь он проклят/ Пусть дьявол заберет его душу!

Тадамото встал, сделал несколько шагов, снова сел. А что, если Катта вступил в союз с Сёнто, чтобы свергнуть династию Ямаку?

Тадамото закрыл лицо руками.

— Осса-сум… — прошептал он, и звук эхом отразился от холодных стен погрузившегося в темноту зала.

19

Все во дворце правителя были заняты приготовлениями, и хотя не только члены свиты Сёнто считали, что правитель сошел с ума, они тщательно скрывали свои чувства, не позволяя эмоциям влиять на работу.

У Суйюна было немного дел, ведь его обязанности заключались в том, чтобы давать советы своему господину.

День выдался относительно теплый, но с запада дул сильный ветер. Холодные потоки пронизывали Суйюна, когда он шел по верху дворцовой стены. После многих часов в закрытом помещении хотелось оказаться на свежем воздухе, ощутить простор. С каждым шагом Суйюн чувствовал, как душа его наполняется радостью.

Дворец стоял на самой высокой точке природного острова в восточной части города. Остальной город был разбросан на рукотворных островках, насыпанных на скальном берегу озера. Местоположение дворца вряд ли давало какие-то особые преимущества, но со стены открывался чудесный вид.

Суйюн наслаждался раскинувшейся вдали панорамой.

Взглянув вниз, монах заметил двух стражников в синей форме — цвет Дома Сёнто, — которые посмотрели в сторону Суйюна, затем один из них побежал к ближайшей лестнице. Должно быть, господин Сёнто послал за своим духовным советником, подумал монах.

— Брат… Суйюн, — запыхавшись, выговорил стражник. — Для вас оставлено послание. — Он поклонился. — Мой начальник не уверен в его срочности, но все же отправил меня немедленно доложить вам.

Суйюн указал на лестницу.

— Прошу, я последую за вами.

Далеко идти не пришлось. Стражник направился в ближайшие ворота, ведущие на тихие улицы за стенами дворца. Стражники кланялись советнику правителя, немногочисленные прохожие отступали в сторону. В привратницкой его встретил начальник стражи.

Капрала звали Рохку. Суйюн познакомился с его отцом во время своего недолгого пребывания в столице. Капрал взял со стола завернутое в простую серую бумагу послание и передал монаху.

Конверт был небольшой и без печати Ордена.

Капрал Рохку снова поклонился — история о стычке Суйюна и молодого господина Тосаки добавила уважения к монаху.

— Его доставил брат — ботаист.

Суйюн увидел на обратной стороне восковую печать, а на ней имя Хитары.

Суйюн почувствовал, как изменяется ощущение времени, словно он медитировал, и потекла энергия Ши.

— Давно? — спросил Суйюн, почувствовав сухость во рту.

— Несколько минут назад, брат Суйюн, всего несколько минут.

— Вы видели, куда он пошел?

— В сторону рынка…

Суйюн отдал сверток капитану.

— Присмотрите за этим, — велел он и выскочил на улицу прежде, чем капрал успел возразить.

— За ним! — приказал Рохку. — Он не должен покидать дворец без сопровождения.

Молодой стражник бросился вслед за монахом, но догнать его не сумел. Когда воин добежал до рыночной улицы, Суйюна и след простыл.

— Здесь проходил брат — ботаист? — спросил он у крестьянина, ведущего мула.

Тот кивнул и махнул рукой в сторону узенькой боковой улочки. Суйюн помчался туда еще быстрее.

На следующем перекрестке он снова спросил у прохожих о брате-ботаисте, и его направили налево, затем направо. Потом вверх по лестнице и через мост. Преодолев множество улочек, ступенек и аллей, Суйюн остановился на маленькой площади.

Там на ступеньке сидел старик и возился со шнурками поношенных сандалий.

— Здесь проходил брат-ботаист? — обратился к нему Суйюн. Старик прекратил свое занятие, взгляд его устремился куда-то вдаль. После некоторых раздумий он кивнул.

— Куда он пошел?

Даже не взглянув на вопрошавшего и продолжая смотреть в какую-то удаленную точку, старик ответил:

— Я всего лишь старый человек, брат, не проси меня указать Путь.

— У меня нет денег, старик, но я позабочусь о том, чтобы ты получил много монет, если ответишь на мой вопрос.

Старик улыбнулся.

— Путь, брат, нелегко найти. — Он помолчал, что-то обдумывая, и добавил: — А я не учитель.

Суйюн хотел было ответить, но вдруг заметил то, что должен был понять сразу: старик слеп. Суйюн в растерянности покачал головой — от площади отходило много улиц, а спрашивать больше некого.

— Кого же мне спросить, если не тебя, мудрец? — спросил Суйюн, прислонившись к стене и восстанавливая дыхание.

— Вот это-то и плохо, брат. Пока не придет Учитель — некого. Скажи, как тебя зовут.

— Суйюн.

Снова легкая улыбка появилась на старческом лице.

— Тот, кто несет, — носит, выносит, терпит. А что несешь ты, брат Суйюн?

Суйюн с удивлением посмотрел на старца — да ведь он когда-то был ученым, эта ссохшаяся тень человека. Только ученый может знать происхождение его имени. Суйюн посмотрел на ноги старика. Вторая сандалия была такая же изношенная, как та, что он держал в руке. Суйюн быстро снял свою обувь и тут же вручил старику.

— Вот тебе помощь в поисках Пути, мудрец.

Пожилой человек ощупал мягкую кожу и снова заулыбался. Суйюн босиком отправился обратно тем же путем, каким и пришел. Не успел он сделать и трех шагов, как старик снова обратился к нему:

— Если ты не знаешь, что несешь, брат, то рискуешь выбрать ложный путь.

Суйюн обернулся. Старик так и сидел, неподвижно глядя куда-то вдаль и бережно поглаживая подарок.

— Пусть Ботахара направит мои стопы.

Старик заулыбался, раскачиваясь взад-вперед, как это делают дети, а затем тихо рассмеялся.

Возвращаясь во дворец, Суйюн встретил взволнованного стражника, который несказанно обрадовался, увидев монаха целым и невредимым. Обнаружив, что брат идет босой, он тут же бросился предлагать свои сандалии, но Суйюн отказался.

Войдя в дворцовые ворота, Суйюн взял у капрала Рохку послание Хитары и направился в свою комнату.

После того как настойчивый слуга вымыл ему ноги, Суйюн наконец-то остался один. Он вышел на балкон, развернул конверт, осторожно сломав печать, и затаил дыхание.

Письмо было написано совсем недавно и напрочь уничтожало все ожидания Суйюна — слова Симеко произвели, оказывается, гораздо более сильное впечатление, чем он думал. Бумага была обычная, желтовато-коричневая, а сами буквы, хотя и выписанные без единого изъяна, тоже были самыми обыкновенными.

Брат Суйюн.

Сожалею, что нам не удастся поговорить. Но надеюсь, что в этом письме найдутся ответы на все твои вопросы. Недавно я вернулся из пустыни.

Армия, которую вы искали на севере, приближается к границе Сэй. Храбрецы, которые объехали границу дозором, вернулись, да спасет Ботахара их души! Хотя войско хана близко, потребуется десять дней, чтобы достичь границы провинции, таковы размеры этого войска. Более ста тысяч воинов следуют за ханом, брат, и все они хорошо вооружены. Преодолев границу, варварам потребуется еще шесть дней, чтобыдойти до Ройома. Очевидно, они нарушат границу Сэй с севера от Кио. Времени остается совсем мало, брат.

Взял Ботахара свой меч и разбил его об огромный камень. Доспехи свои он бросил в бурную реку, а боевого коня отпустил пастись среди зеленых холмов.

«В битве, которая грядет,сказал Он,такое оружиевсе равно что детские игрушки».

Сказав это, владыка оставил свое войско и спустился с гор. Так началась битва за души людские.

Да снизойдет благодать владыки нашего Ботахары на тебя, брат.

Хитара.

Суйюн сидел неподвижно, глядя вдаль поверх крыш дворца. Ветер еще не стих, и облака быстро проплывали в вышине. Монах развернул послание дальше, надеясь, что последует продолжение, но тут на колени упало что-то мягкое. Суйюн закрыл глаза и начал молиться. Слезы потекли по щекам, но он не чувствовал их. Суйюн читал длинную молитву, прося о прощении, а затем вознес благодарность господу, но все еще не смел открыть глаза.

Когда наконец Суйюн взглянул на присланный дар, ему показалось, что душа его воспарила над землей. Дрожащими от волнения пальцами он взял подарок Хитары. Простой белый цветок, пять удлиненных лепестков, слегка подернутых пурпуром, мягких и бархатистых, будто только что сорванный.

— Слава Ботахаре, — прошептал Суйюн, — цветок дерева Удумбара.

20

Сёнто сложил письмо осторожно, будто это был старинный редкий свиток. Он сидел у приоткрытого окна, в комнату влетал прохладный ветерок. Подготовка к отходу на юг шла полным ходом, и Сёнто ходил на набережную повидаться и пообщаться с помощниками.

Сёнто выглядел более хмурым, чем обычно, хотя на лице его не отражались ни горести, ни тяжкое бремя, что он нес. Это было частью натуры правителя провинции.

— У вас нет сомнений, брат Суйюн? Монах кивнул.

— Несмотря на то что этот человек — загадка для моего Ордена, я знаю, что он истинный последователь Ботахары. Я уверен: что все, написанное Хитарой, — правда.

Сёнто посмотрел на генерала Ходзё Масакадо. Генерал не выказал колебаний.

— Если сказанное в письме — ложь, то я затрудняюсь объяснить, какова цель этой лжи. По моему мнению, господин, нам следует действовать, как если бы все написанное не вызывало сомнений.

Сёнто кивнул и посмотрел на Каму.

— Я согласен, господин Сёнто, хотя хотелось бы узнать больше об этом брате из пустыни.

Из всех старших членов свиты Каму больше всех был занят подготовкой к походу на юг. Несмотря на возраст, он продолжал наилучшим образом выполнять свои обязанности, и хотя казалось, что годы с каждым днем берут свое, никто никогда не слышал от Каму ни единой жалобы.

Сёнто посмотрел на Комавару.

— Не хочу заявлять, что обладаю особым чутьем, господин, но я встречался с братом Хитарой в пустыне и ни на секунду не поверю, что он хочет обмануть нас. То, что рассказывают стражники, абсолютно совпадает с сообщением Хитары. Как и генерал Ходзё, я не могу представить, чтобы ложная информация принесла кому-либо пользу. У нас в запасе всего несколько дней. Мы должны действовать немедленно.

Комавара поклонился. Сёнто посмотрел на Нисиму.

— Конечно, мы должны действовать, господин, но не думаю, что мы можем покинуть Сэй прежде, чем варвары пересекут границу. Я не намерена напоминать вам об обязанностях правителя, но мы не должны покинуть жителей Сэй.

Сёнто задумался над сказанным.

— Мы можем начать отступление по каналу. Некоторые останутся, пока ситуация в Сэй полностью не прояснится. Ведь от огромного войска может легко отделиться небольшая группа. — Сёнто поклонился Нисиме, затем повернулся к генералу. — Генерал Яку?

Присутствие генерала Яку Катты на этом Совете было загадкой для всех. Генерал не был посвящен в историю пребывания брата Хитары в пустыне. Но, возможно, это не было такой уж тайной для Яку — все-таки он жил во дворце.

Яку поклонился.

— Господин Сёнто, я согласен с госпожой Нисимой. Мы не можем двинуться на юг, пока все жители Сэй не осознают истинную угрозу со стороны варваров. Я вынужден признать, что это дело чести и благоразумия. Если мы покинем Сэй сейчас, нас будут считать либо трусами, либо сумасшедшими. Если же начнем движение после того, как варвары появятся на границе, знать по-разному оценит наши действия. Как я сказал, это дело чести. Я всего лишь солдат, прошу извинить меня.

Остальные согласно закивали. Честь здесь имела значение для всех, кроме, пожалуй, Суйюна и Нисимы, хотя никто и не сказал об этом.

Сёнто задумчиво кивнул.

— Господин Комавара, а что будут делать ваши крестьяне, когда увидят варваров? Как вы думаете?

Молодой господин не спешил с ответом. Однажды он уже попал в конфузную ситуацию на Совете и теперь не хотел повторить ошибку.

— Боюсь, гораздо меньше народу последует за нами на юг, чем мы надеемся, господин Сёнто. Клан Танаки готовится к отходу, но, как сказал генерал Яку, действия многих будут подчинены чести. Некоторые останутся, чтобы сражаться, хотя и будут понимать всю тщетность борьбы.

Сёнто обратился к Каму:

— Каму-сум, а когда мы увидим результаты распространения призыва?

Каму подсчитал дни в уме.

— Думаю, скоро, господин. Золото — великий соблазн. Вооруженные люди из провинций Ица и Шиба уже идут сюда, пока мы беседуем.

— Отправьте рекрутеров и членов штаба по каналу, — приказал Сёнто, — как можно скорее: завтра, если возможно. Пусть начинают работать в штабе к югу от границы Сэй. Через семь дней пусть сменят дислокацию. Это дело должен возглавить ответственный, надежный человек, нам не нужно стадо вооруженных людей, которые будут только замедлять продвижение флотилии. В стратегически важных местах следует организовать лагеря. Это значит, что ряды офицеров сократятся, но для руководства людьми нужны подготовленные командиры — нам требуется дееспособная армия. Генерал Ходзё, это означает быстрое продвижение по службе младших офицеров — проследите за этим.

Каму и Ходзё поклонились.

Сёнто посмотрел в открытое окно и продолжил:

— Есть еще новости. — Он отодвинул письмо Хитары. — Я получил ответ от Императора, — негромко сказал Сёнто и оглядел присутствующих. — Сын Неба сообщает, что собирает армию для защиты Сэй.

Сёнто внимательно наблюдал за реакцией собравшихся и, вероятно, делал какие-то выводы.

Госпожа Нисима с некоторым сомнением смотрела на генерала Яку, думая о том, что он снова не сумел сказать правду.

Каму заговорил первым:

— Господин, разве Император не получил пустой сундук?

— Сын Неба просит меня разобраться. Он предположил, что моя свита совершила столь низкий поступок. Конечно, Сэй имеет право на часть доходов на оборону, но… — Сёнто пожал плечами, — нам предложено точно изложить на бумаге потребности провинции. Они предугадали нашу попытку сократить налоги. Итак, мы подготовим доклад для Императора, где изложим наши потребности на военные расходы.

— И что мы сообщим? — осведомился Ходзё.

— Правду, — с улыбкой ответил Сёнто. — Это удивляет вас, генерал?

Все, включая Ходзё, рассмеялись.

— Генерал Яку, возможно, вы объясните значение решения, принятого Императором?

Яку поклонился.

— Я начал терять надежду, господин. Мои друзья при дворе не столь многочисленны, чтобы повлиять на принятие решения на Совете. Вы можете догадаться почему. Армия, о которой Император сообщает в послании, будет защищать столицу от армии господина Сёнто. Обещание платить золотом за военную службу вызвало при дворе большой резонанс. Сын Неба опасается, что к нам примкнут другие Дома.

Императорская армия не собирается сражаться с ханом, но все-таки это армия. Кто будет контролировать эту армию, когда враг приблизиться? Вот в чем вопрос.

Советники Сёнто закивали, соглашаясь с Яку.

— Но все же это вселяет хоть малую надежду, генерал Яку. По крайней мере не вся Империя окажется неподготовленной к встрече с врагом. Насколько велика армия, собираемая Императором?

Яку развел руками.

— Пока неясно. Надеюсь вскоре узнать об этом. Суйюн поклонился правителю.

— Несомненно, армия Императора будет достаточно велика, чтобы противостоять армии господина Сёнто. Ведь Сёнто — угроза для трона. Но это и неплохо, что императорское войско многочисленно. Мы тоже увеличим число солдат.

Комавара усмехнулся.

— Брат Суйюн, вы меня удивляете. Неужели о таком можно прочесть в писаниях Ботахары?

Суйюн невозмутимо ответил:

— Недавно я расширил свое образование, господин Комавара. Однажды я услышал, что ложь, которой все поверят, должна исходить от уважаемого человека. Мы можем лгать, а все поверят.

— Мы начнем перемещать людей на юг в день, когда варвары нарушат границу, — проговорил Сёнто. — Кое-кто посмеивается над тем, что мы собрали столько лодок, но скоро ситуация изменится. Мы поплывем гораздо быстрее, чем варвары поскачут на лошадях. Кроме того, люди, прожившие в пустыне, не смогут ловко управляться с плотами, особенно когда окажутся у перекрытых шлюзов. Все лодки, которые не потребуются нам, нужно сжечь, а канал должен быть открыт только для нас. Как только весть о нашествии варваров долетит до нас, мы столкнемся с тысячами беженцев во внутренние провинции. Ничто не должно помешать нашим планам.

Яку Катта быстро поклонился, но не так низко, как прежде.

— Я оставил гарнизоны императорской гвардии вдоль канала. Мы можем использовать их.

Сёнто кивнул.

— Хорошо. — Правитель ненадолго задумался. — Император посылает своего бесполезного сына на север с небольшим отрядом. Принц — просто досадная мелочь, но мы примем его с должным уважением. Кто знает, какую роль он играет.

— Заложника из него не получится, — вступил Ходзё. — Император не дорожит сыном. Он, вероятно, надеется, что сын сгинет в сражении с варварами. Возможно, так и случится.

Сёнто кивнул.

— Это случится со многими, Масакадо-сум, но я никому не желаю такой доли.

21

Сигнальные огни вспыхивают
То на холмах, то на башне,
Снова на холмах,
Как искры, вылетающие из жаровни
В доме из сухого дерева.

Господин Комавара стоял у окна наверху Западной башни. Он видел, как через одинаковое расстояние настойчиво вспыхивают сигнальные огни. К утру новости достигнут самых отдаленных уголков провинции.

Вечер выдался холодный, с пронизывающим ветром, но молодой господин, похоже, не замечал этого. Он, словно оцепенев, стоял на месте уже больше часа.

Они наступают, думал он, они идут.

Мысли Комавары лихорадочно перескакивали с одного предмета на другой: вот его соратники направляются в горы, и вдруг возникают образы всадников, возвращающихся с северной границы в Ройома с сообщением о варварской армии. Неужели эта армия и впрямь такая огромная, как написал брат Хитара?

На восточном холме снова сверкнул огонь, а вдали еще один.

У небольшого постоялого двора стояла группа вооруженных людей. Позади протекала небольшая речушка. Водная поверхность сверкала, отражая свет почти полной луны, — жидкое лунное золото утекало в ночь. Господин Тосаки был верхом. Его сын Йосихира сидел неподалеку на поваленной сосне, а лошадь пощипывала скудную зимнюю травку. Все молчали. Солдаты не выказывали ни нетерпения, ни недовольства. Мягкий свет, падавший из окна, отражался в отполированных доспехах. В кронах сосен гулял ветер, заставляя деревья со скрипом гнуться и качаться.

Луна переместилась к западу. Хозяин двора вышел с чашками и кувшином горячего рисового вина, но его предложение скрасить таким образом ночь вежливо отклонили. Холодная ночь обостряла чувства и бодрила.

Послышался топот копыт. Солдат, оставленный в дозоре у узкой дороги, свистнул, и сын Тосаки вскочил в седло. Из постоялого двора вышли несколько человек и направились к конюшне — это были стражники господина Танаки Кийорамы, несмотря на то, что на их одежду была нашита эмблема губернии Сэй — летящая лошадь. Почти сразу же они появились с тремя оседланными лошадьми, проверили уздечки и подпруги.

Вдруг из-за деревьев появились трое всадников. Они остановились прямо у постоялого двора. Всадники спешились и стали жадно пить.

Господин Тосаки и его люди подъехали к прибывшим и стали полукругом.

— Какие новости? — спросил сын Тосаки. — Насколько велика армия?

Трое мужчин обернулись посмотреть на спрашивавшего и, услышав, как кто-то прошептал имя господина, продолжили пить, попросив слугу вновь наполнить чаши.

— Господин Тосаки спрашивает, насколько велика армия варваров, — гневно воскликнул Йосихира.

Один из мужчин легко вскочил в седло, лошадь под ним заволновалась, уловив настроение хозяина.

— Твой господин желает узнать, каково войско, которое он собирал всю зиму, чтобы выступить против варваров? — спросил он, не выказывая особого уважения. — Возвращайся к игровой доске, молодой господин, мы выполняем поручение правителя.

Теперь сам господин Тосаки подъехал к сыну и проговорил:

— Мы будем сражаться вместе, несмотря на прошлое. Мы все — жители Сэй. Скажите, с чем нам придется столкнуться.

Вперед выехал капитан, стараясь сдержать разыгравшуюся лошадь.

— Ты будешь кланяться в ноги господину Комаваре и просить прощения, — строго произнес он. — Вот какова армия варваров.

Гонцы пришпорили коней, проскакали через строй людей Тосаки и исчезли в ночной тьме там, где деревья колыхались, словно волнующееся море.

На следующее утро после появления сигнальных огней в Ройома были получены первые сообщения от офицеров на границе. Как только забрезжил рассвет, в столицу провинции потянулся нескончаемый людской поток из окрестных селений. Люди даже не допускали мысли, что Ройома может пасть, поэтому они и шли, таща с собой весь нехитрый скарб, какой смогли погрузить в тележки или на собственные спины.

Зиме наступал конец, но было еще прохладно. Однако небо уже приобрело чистый голубой оттенок днем, а ночью все было усыпано звездами.

Люди, понимавшие кое-что в переброске войск, молились, чтобы пошел дождь — обычное явление в это время года. Дожди замедлили бы вторжение врага или даже приостановили на некоторое время. Все с небывалым вниманием всматривались в горизонт, на котором не было ни облачка.

Получив известия с границы, правитель заперся со штабом почти на целый день. Они ждали глав Домов Сэй, которые должны были прибыть поздно вечером: впервые за много лет правитель Сэй созвал Военный Совет.

На топком берегу реки Чауса стоял рыбак со своей семьей и смотрел, как языки пламени навсегда изменяют его жизнь. От влажного дерева вздымались клубы пара и дыма, оставляя на чистом небе грязные пятна. Речная волна набегала на берег и откатывала, унося сажу из костра.

Жена рыбака всхлипывала, смахивая слезы. Двое маленьких детей прижимались к матери. Сам рыбак не проронил ни слова, только глубокая печаль поселилась в его глазах.

Ниже по течению, у излучины реки, еще одна лодка горела. Рядом стояли солдаты правителя.

Рыбак видел, как они ищут проток, скрытый ивами. Один из солдат приоткрыл завесу из веток ивы мечом.

Горящая лодка рыбака вдруг издала протяжный звук, будто живое существо в агонии. Он с трудом сдержал слезы, и снова на лице появилось скорбное выражение. От лодки отвалилась горящая жердь и медленно покатилась к воде, издавая шипящие звуки при соприкосновении с мокрой грязью. Костер запылал сильнее, и лодка осела на один бок.

Рыбак подошел к куче вещей, сложенных на берегу и прикрытых залатанным парусом, — все, чем он теперь владел. Он откинул парус и вытащил из-под сундука сеть с деревянными поплавками.

Война ли, нет войны — люди всегда будут хотеть есть.

Сёнто писал при свете двух ламп. Он осторожно выводил буквы, хотя и довольно быстро. Шелк и парча парадного правительского платья мешали ему, особенно теперь, когда нужно надевать доспехи, украшенные синим галуном — цвет Дома Сёнто. Он окунул кисточку в чернила и написал:

Сёкан-сум.

Молюсь, чтобы это письмо попало тебе в руки. Я пошлю людей вниз по реке и вдоль побережья в надежде, что они найдут себе лодку, чтобы переправиться через пролив. Поскольку все бегут из провинции, будет просто чудо, если им это удастся.

Варвары перешли границу и будут в Ройома через шесть дней.

Я буду отступать по Большому каналу, чтобы замедлить продвижение варваров и дать возможность Аканцу поднять армию. Конечно, Император постарается отстранить меня от власти. Рассчитывай на себя. Я буду командовать армией, сколько смогу, но никогда нельзя знать, что случится дальше. У Ямаку будет время обдумать свои действия.

Позаботься о себе. Если война будет проиграна, наши земли не будут стоить ничего. Не трать время и людей на их защиту.

Нисима-сум со мной. Это сейчас очень помогает мне. Она часто говорит о тебе.

Я послал сообщения в столицу и в Янкуру. Хорошо, если бы Танаки находился рядом с тобой, но если это невозможно, не переживай, наш купец весьма находчив.

Да хранит тебя Ботахара.

Сёнто поставил внизу свою подпись, аккуратно сложил лист и запечатал личной печатью. Было уже поздно, перевалило за полночь. Он встал и направился к двери. Военный Совет ждал.

В Большом зале правительского дворца собралось около ста человек, и хотя многие из них привыкли ко всяким крутым поворотам в жизни, все же они были потрясены. Сёнто прежде доводилось видеть подобное выражение на лицах воинов, когда они вдруг осознавали, что совершили непоправимую ошибку, и просто ждали неизбежного удара холодной стали.

Сёнто беспристрастно обвел взглядом собравшихся. Каждый из них должен был поднять войско. Некоторые смогли собрать только пятьдесят и менее воинов. Войско Комавары составляло триста пятьдесят воинов. Он, можно сказать, рискнул своим будущим, чтобы снарядить столько солдат. Самые влиятельные Дома, такие как Тосаки и Ранан, возможно, соберут тысячу или две воинов.

Как считали Ходзё и Комавара, всего должно было получиться тысяч пятнадцать. Да прибавить еще три с половиной тысячи, что Сёнто привел в Сэй. И все это против орды варваров в сто тысяч.

Сёнто кивнул собравшимся. Повсюду в зале горели лампы с ароматическими маслами, и их аромат перебивал крепкий дух всадников — многие прибыли прямо к началу Совета. В столице никогда не увидишь такого собрания. Многие были в охотничьих костюмах: удобно для верховой езды и не стесняет движений. В залах императорского дворца в таких нарядах не появлялись.

Без всяких дополнительных распоряжений все расселись в соответствии со своими убеждениями: советники и союзники Сёнто сели в ряд справа от правителя, остальные — перед подиумом. Сёнто взглянул на Комавару, сидевшего среди его союзников. Вот и момент истины, думал Сёнто, никто не страдал столько, сколько Комавара, но он скрывает свои чувства под маской вежливого внимания.

Слева сидели господа Тосаки и Ранан — странный союз. Единственное, что их объединяет, — одинаковые заблуждения. Да, подумал Сёнто, в жизни Комавары еще будут подобные моменты удовлетворения.

Сёнто кивнул главному канцлеру Сэй господину Гитое. Тот поклонился и подал знак кому-то невидимому. За стенами зала забили в барабан, звуки ударов разнеслись по городу и над озером.

Господин Гитое снова поклонился, затем сел очень прямо, чтобы всем был слышен его голос.

— Здесь собрался Военный Совет провинции Сэй. Правитель, господин Сёнто, призвал вас. Смеет ли кто-либо оспорить право правителя вести нас за собой в военное время?

Некоторые покачали головами, но большинство ответило молчанием.

— Пока объявленная война не закончится, приказы правителя, господина Сёнто Мотору, являются в Сэй законом наравне с приказами Императора.

Все поклонились.

Сёнто кивнул, и канцлер продолжил:

— Получено сообщение с границы. Тосаки, то, что там написано, должны знать все. Господин Акима…

Старик, долго изводивший Комавару замечаниями по поводу его «глупых» высказываний, в отличие от всех присутствующих не собирался по своей глупости отведать стали. Он походил на клинок, вложенный в ножны, как сказал Гитое.

Акима собрался с мыслями и начал говорить. Голос его вдруг оказался слабым, каким-то немощным.

— Сообщения с границы… сообщения с нашей северной границы угрожающие. Вчера перед заходом солнца варвары перешли границу Сэй к западу от Кио. Их войско состоит из кавалерии, пехоты, лучников и обоза. Это войско… составляет около ста тысяч солдат.

На несколько секунд Акима замолчал. Многие из тех, кто раньше считал эту цифру абсурдной, теперь были поражены так же, как и Акима.

С трудом Акима продолжил, стараясь придать голосу твердость:

— Члены штаба господина Сёнто заверили меня, что варвары дойдут до Ройома через шесть дней. Орда хорошо вооружена, у них много лошадей, обоз достаточно велик, чтобы выдержать длительную осаду.

Акима закончил читать и безвольно опустил руки.

— Господин Акима, — громким шепотом произнес главный канцлер.

Акима словно очнулся и поклонился правителю. Он снова сел на колени, но придать лицу выражение непреклонной безучастности не смог.

Сёнто внимательно посмотрел на сидящих перед ним. Сейчас эти люди не кажутся образцами чести, но впечатление ошибочно. Скольких удастся убедить последовать с собой по Большому каналу? Вот в чем вопрос. Гордые северяне не боятся проиграть. Пусть о них упоминают в балладах о великой битве, для них такой награды достаточно, особенно сейчас. Сэй вот-вот падет из-за того, что они слишком прислушивались к мнению других, а теперь оказалось, что это было ошибкой.

Сёнто взял меч и положил его на колени. Войско варваров превосходит силы Сэй. Это так. Как убедить всех покинуть провинцию, чтобы спасти всю Империю? Вот задача так задача.

Сёнто глубоко вздохнул и начал:

— Правители Сэй, мы часто спорили о том, насколько велика угроза со стороны варваров, и вот споры закончены. Те, кто настаивал на отсутствии угрозы, сейчас уверены, что именно их недальновидность завела всех в тупик. Это не так. Даже если бы мы начали готовиться к войне, как только я стал правителем Сэй, мы бы все равно не справились с такой армией. Сто тысяч варваров! — Названное число будто повисло в воздухе. — Без поддержки Императора и всей Ва мы не сможем собрать достаточных сил, чтобы побороть варваров. Ройома — укрепленный город, но варвары могут начать осаду. Сто тысяч нападающих и всего пятнадцать тысяч защитников. Невзирая на отвагу мужчин Сэй, битва не будет достаточно долгой, чтобы Империя успела поднять армию. И все, что мы должны сделать, это замедлить продвижение врага и тянуть время, чтобы дать возможность Империи выступить.

Хан, собравший племена под свое начало, мог бы захватить Сэй еще осенью, но тогда у Империи была бы целая зима на подготовку войска. Хану нужна не только наша провинция. С сотней тысяч воинов он хочет захватить трон Ва. — Сёнто обвел всех взглядом, пытаясь увидеть реакцию, но лица присутствующих оставались непроницаемыми. — И все-таки я уверен, что мы можем спасти провинцию Сэй. — Сёнто сделал паузу, чтобы слова успели произвести должный эффект. — Хан должен дойти до внутренних провинций до того, как против него будет мобилизована армия. Если в Сэй ему не с кем будет сражаться, он не станет здесь задерживаться, а пойдет дальше на юг. У хана не будет выбора. Чтобы продвинуться с таким войском, ему потребуются недели, а солдат нужно кормить. Мы можем замедлить их продвижение разными способами. Есть места, где можно победить малым числом. Если с варварами сразиться на территории провинций Шиба или Денто, тогда Сэй меньше пострадает, чем другие части Ва. — Сёнто видел, что его слушают внимательно, по крайней мере некоторые. — Я со своей армией и с теми, кто пожелает последовать за мной, пойду на юг. Оставшиеся лодки будут уничтожены. В мои намерения входит задержка продвижения орды и уничтожение всего, что им понадобится для выживания. Когда варвары пройдут в глубь Ва, они будут измучены голодом. — Сёнто бросил взгляд на Ходзё, а тот одобрительно кивнул. — Я не могу приказать вам следовать за мной. Понятие о чести у каждого из вас свое. К рассвету я должен знать о вашем решении.

Тихонько постучав, в комнату Суйюна вошел Калам. Кочевник был одет в форму, какую носили люди Сёнто, — Суйюну пришлось потрудиться, подбирая подходящую одежду. Это было сделано ради собственной безопасности Калама. Эмоции захлестнули жителей Сэй, и им сейчас было все равно, кто это: член племени охотников или последователь хана.

Кочевник поклонился, ведь так делали все, носившие синюю форму. Суйюну даже не нужно было спрашивать о причине прихода: существовала только одна причина появления у Калама румянца во всю щеку. Госпожа Нисима.

— Да, — отозвался Суйюн.

— Госпожа Нисима, — ответил кочевник, коверкая «ж» даже сильнее обычного.

С тех пор как Калам впервые увидел госпожу Нисиму, он решил, что она — наиглавнейшая принцесса, а обращение «госпожа» — просто глупое формальное обращение.

Было уже поздно для визита Нисимы, но, видимо, мало кто спал с тех пор, как прошел Военный Совет.

— Пожалуйста, пригласи ее войти.

Через секунду на пороге появилась Нисима. Она в нерешительности остановилась у двери. По звуку шагов Суйюн догадался, что девушка пришла одна, без фрейлины, и удивился этому. В свете лампы Нисима не казалась властной и высокомерной, что обычно производило огромное впечатление на слугу-варвара. Сейчас она казалась хрупкой и уязвимой. Большие темные глаза вопросительно смотрели на Суйюна, но он не мог догадаться, о чем они хотят спросить.

— Никто не спит, Суйюн-сум, — тихо сказала девушка.

Не последовало никаких извинений за поздний приход, да это и не требовалось. Он указал на подушки:

— Прошу вас, госпожа Нисима. Как и все, я размышлял…

Нисима оставила свою обычную грациозность, но, несмотря на это присела на подушки легко, как танцовщица. Она запахнула плотнее ворот платья и оглядела комнату.

— У вас нет угольной печки?

— Мне не холодно, — ответил Суйюн, вставая.

Он вышел в другую комнату и через секунду вернулся со стеганым одеялом. Нисима с улыбкой поблагодарила и с удовольствием укуталась в него.

Они сидели молча. Несколько раз Суйюну казалось, что она заговорит, но что-то сдерживало девушку. Суйюн понимал, что все сейчас испытывают смятение.

Нисима взглянула на Суйюна почти застенчиво.

— Интересно, а что сейчас делают другие?

— Тоже, что и мы, — спокойно ответил Суйюн. — Сидят в своих комнатах в одиночестве или с кем-то и не знают, что сказать.

Нисима кивнула, ответ казался правдоподобным. Поправив подушки, девушка присела, опираясь на одну руку, потом потянулась к стоящей рядом лампе и уменьшила огонь. Она легла, подложив руку под голову, но глаза оставались открытыми.

— Если династия Ямаку падет… — начала Нисима. Голос ее сделался по-детски высоким. — Если их свергнут, ведь кто-то должен будет взойти на трон.

Вопрос был риторический, и она не ждала ответа. Девушка неотрывно смотрела на пламя лампы. Когда Суйюн через некоторое время взглянул на гостью, глаза ее были закрыты. Суйюн не хотел будить ее, но и оставаться в комнате было неудобно. Как только он начал вставать, Нисима приподнялась, полусонная, взяла обеими руками его руку и откинулась обратно на подушки. Его рука касалась лба девушки. Она спала.

Нужно уйти, сказал себе Суйюн, но не шелохнулся. Нежная ручка Нисимы удерживала его крепче любого обета. Монаха охватило какое-то новое чувство, и он боролся с ним.

В конце концов Суйюн вытянулся на подушках, утешив себя тем, что Нисима все равно не выпустит его руку. Они лежали голова к голове. Суйюн велел себе спать, чтобы утром отдохнувшим приступить к своим обязанностям.

Колокол отбил час совы, и Суйюн услышал, что Нисима шевелится. Ее рука выскользнула из его, и он почувствовал тепло наброшенного одеяла. За стеной послышались шаги, но дверь открывать не стали. Через несколько секунд — снова звуки шагов. Суйюн почувствовал, как Нисима повернулась и нежно прижалась к его спине. Ее рука обхватило его тело, затем нашла его руку. Дыхание девушки обдавало шею монаха ласковым теплом.

Вспомнив прочих ботаистов, Суйюн осознал, что госпожа Нисима сейчас вовлекает его в Иллюзию, а он не так сильно сопротивляется, как следовало бы. Суйюн почувствовал, как его охватило облако желания, нежности, эмоций — всего того, чего монахи — ботаисты не должны знать. И в этом облаке он потерял Путь, по которому должен идти.

Рохку Тадамори, бывший капрал Рохку, а теперь капитан, смотрел на лагерь варваров в первых лучах солнца. С самого верха скалы открывался прекрасный вид. От утренней прохлады Рохку совсем продрог. Его отправили сюда, чтобы оценить возможность нападения на вражеский обоз: большая армия на марше уязвима, обоз можно легко разорить.

Рохку спешился и, передав поводья одному из своих людей, подошел к краю скалы, чтобы лучше рассмотреть участок, который они видели снизу. Там имелась расщелина, по которой можно взобраться и спуститься со скалы. Ниже, локтях в шестидесяти, располагался уступ, где росли большие кусты. С той точки, откуда все это видел Рохку, спуск казался вполне возможным.

Он отошел от скалы и стал расшнуровывать доспехи. Затем надел удобную теплую одежду и привязал меч за спиной. Снарядившись таким образом, Рохку кивнул солдатам и снова пошел к краю скалы.

Ему помогали два лучших охотника Сэй, чтобы не оставить следы на дерне у самой верхушки скалы. Стараясь забыть о боязни высоты, Рохку стал спускаться вниз, беспрерывно напоминая себе о подвиге Суйюна и Комавары в Гензи Горг. Капитан сконцентрировался на спуске, обдумывая каждый шаг.

Армия хана будет проходить прямо под ним. Всего несколько сотен футов отделяют его от варваров. Сейчас представляется возможность увидеть войско врага с самого близкого расстояния.

Рохку успешно преодолел путь и без приключений добрался до нужной точки. Уступ наполовину закрывала нависшая скала, образовывая за кустами естественную пещеру. Капитан приготовился ждать.

Пройдет по меньшей мере два дня, прежде чем здесь пройдет армия хана.

Наступивший день в провинции Сэй не был радостным, ведь он означал, что армия врага еще больше приблизилась к Ройома. Руководство штаба Сёнто осознавало это настолько хорошо, что, когда в разговоре наступила пауза, все, казалось, прислушивались, не доносятся ли шаги приближающихся варваров.

Правители Сэй приняли решение, и теперь Сёнто собрал штаб, чтобы осудить дальнейшие действия.

Генерал Ходзё держал в руках список.

— Десять тысяч вооруженных людей, большинство верхом. Прибавим к нашим солдатам, и получится всего тринадцать с половиной тысяч.

Сёнто кивнул, предлагая Ходзё продолжить.

— Мы еще не знаем, насколько возможно нападение на обоз варваров. Это представляется маловероятным, учитывая размер армии. Господин Тосаки Хикивара и господин Ранан решили остаться в Сэй, но своим сыновьям они приказали присоединиться к силам правителя.

Те, кто принял решение остаться, надеялся задержать продвижение варваров на подступах к Ройома. Если хан поверит в то, что Ройома хорошо защищена, он будет вынужден потратить время и силы на осаду города и на строительство плотов, а в этом варвары не искусны.

Сёнто покачал головой.

— К несчастью, собственная гордость для них превыше безопасности Империи. Они предпочитают славную смерть отступлению. Арьергардный бой, который не дает ничего, кроме возможности другим собрать армию и совершить великие подвиги. — Сёнто сильно ударил рукой подлокотник, но лицо его оставалось беспристрастным. — Здесь уже ничего не поделаешь. Осталось слишком мало времени на подготовку нападения на вражеский обоз до подхода варваров к Ройома. Какова наша оценка сил врага?

— Нам нужно еще два дня, если все пойдет по плану, — ответил генерал Ходзё.

Сёнто обратился к Каму. Пожилой управляющий был неподвижен, как бронзовая статуя, но Сёнто все же заметил легкую дрожь.

— Каму-сум, подготовка к нашему отбытию завершена. Управляющий поклонился.

— Первые несколько лодок уже на канале, господин Сёнто. Я лично слежу за исполнением приказаний моего господина.

Сёнто кивнул.

— Я буду ждать результатов нашей разведки. Генерал Ходзё, поговорите с господами Тосаки и Рананом — уж если они собрались торговать своими жизнями, пусть не продешевят.

22

Едва заметная радуга появилась над западными горами. Ее полупрозрачная неяркая дуга перекинулась через сероватое небо, а вдалеке виднелись тучи и шли дожди.

Однако ни единого признака дождя не было там, где укрылся новоиспеченный капитан Рохку. Начинался обычный весенний день. Ярко светило солнце. К несчастью, пещера, где скрывался Рохку, была обращена на север, и ни единый луч солнца не согревал это убежище. В пещере было холодно и сыро, но молодой воин оставался неподвижным уже много часов. Было ранее утро второго дня наблюдения.

Лагерь варваров тянулся далеко в долину, по направлению к границе. Сто тысяч человек. С тех пор как чума унесла жизни тысяч северян, все население Сэй насчитывало едва ли не больше народу. Когда-то только в Ройома было сто сорок тысяч жителей, но теперь их стало вполовину меньше.

Откуда их так много? Именно этот вопрос привел к тому, что правители Сэй игнорировали все предостережения о наступлении варваров. Костров в лагере было столько, что и не сосчитать. Костры! Да откуда же их столько?

Дозоры покинули лагерь до наступления рассвета. Рохку не видел их, но слышал, как они проехали отрядами. Около тридцати человек в малом отряде и до двухсот в большом. Обычная стратегия: малые отряды отправлялись вперед и должны были быстро отступать к большим в случае столкновения с воинами Сэй.

В действиях варваров не было показушности, бравады, которые ожидали увидеть северяне.

Армия просыпалась, будто дракон: легкая зыбь от головы к кончику хвоста. Голова уже проснулась и бодрствует, в то время как конечности еще в дреме.

Внизу проследовала крытая повозка, сопровождаемая всадниками на прекрасных лошадях, в доспехах, с мечами и короткими копьями. Рохку мог видеть сверкающие на солнце бронзовые шлемы, но невозможно было рассмотреть, какой они формы.

Знамена развевались на ветру, и было хорошо видно, что на них изображено, но молодому капитану эти символы не были знакомы: бегущая лошадь, крылатый тиф, голубой пустынный ястреб, свернувшаяся кольцом змея. Из всех знамен заметно выделялись штандарты золотого шелка с изображением странно изогнутого дракона.

Далее следовала многочисленная кавалерия на маленьких степных лошадках. Однако попадались и крупные кони.

Это зрелище привело Рохку в ярость: где варвары могли взять таких хороших лошадей, кроме как не у жителей Сэй? Причем только в набегах не добудешь так много отличных животных!

Кочевники были довольно далеко, так что лица рассмотреть не удалось, но Рохку заметил, что они самых разных возрастов — от совсем юных мальчиков до солидных воинов возраста господина Сёнто и даже старше. Однако никто из них не выглядел немощным или хилым. Жизнь в пустыне не прощает этого. Слабым там нет места.

За кавалерией двинулись лучники и пехота. Они шли так близко друг к другу, что напоминали бесконечный поток снующих муравьев. Огромная движущаяся лавина, ощетинившаяся пиками и копьями. Все в шлемах и хорошо вооружены. За пешими рекой текли знаменосцы, а вслед за ними — люди в серых одеждах и тюрбанах. Об этих воинах ходили разные слухи. Вроде бы брат Суйюн и господин Комавара видели их во время своей вылазки в пустыню.

Тут Рохку понял, что высовывается из прикрытия все больше и больше, и спрятался обратно. Людей в сером было немного, и прошли они быстро в сопровождении, кажется, почетного караула. Доспехи караула были украшены черным и красным с золотом. Рохку смотрел им вслед. Императорский красный, внезапно озарило капитана. Они носили цвета Императора Ва.

Командир их восседал на великолепном коне — коне, которому позавидовал бы любой знатный господин Сэй. Его доспехи были выполнены в стиле, принятом в Империи, за исключением высоких сапог, какие обычно носили кочевники. Даже на большом расстоянии Рохку наметанным взглядом определил, что доспехи сделал настоящий мастер, художник в своем ремесле. Молодой капитан только покачал головой, пока вождь проезжал мимо. На шлеме варвара высокий плюмаж темно-красного цвета развевался на ветру.

Рохку невольно снова высунулся из своего укрытия, и внезапная догадка потрясла его: Золотой хан, проследовавший сейчас перед ним, одет, как Император Ва. Рохку на секунду крепко зажмурился. Жители Сэй полагают, что должны сражаться за свою провинцию, а на самом деле это всего лишь малая толика того, что хотят получить варвары.

Среди воинов хана Рохку заметил и других военачальников, у всех были прекрасно отполированные доспехи, украшенные галунами, а поверх они носили шкуры волков и тигров. Они переговаривались и смеялись. Вдалеке несколько всадников подъехали к кому-то рядом с ханом и о чем-то докладывали.

Вдруг прямо перед молодым капитаном упал камешек, и он быстро скрылся в пещере, затаив дыхание. Сверху соскользнул комок земли. Что-то или кто-то был наверху на скале.

Теперь сверху доносились голоса. Молодой воин узнал этот язык — он несколько раз слышал, как брат Суйюн разговаривал на таком языке со своим слугой-варваром. Рохку попытался немного высунуться из пещеры, надеясь, что сверху его не видно. Очень осторожно капитан осмотрел уступ, прикрывая следы мхом. Хорошо, что не сломал ни одной ветки на кустах, подумал он. Капитан надеялся, что варвары не заметят следов его пребывания с такой высоты, но кто знает?

Об охотниках-варварах ходили легенды среди жителей Сэй. Вспомнив о них, Рохку медленно вытащил кинжал из ножен: уступ слишком мал для боя на мечах. Левая нога затекла. Да, если вдруг потребуется мгновенно вскочить, сделать это будет нелегко.

Сверху скатился еще один камешек, и опять донеслись голоса. Как жаль, что у него не нашлось времени хотя бы немного выучить язык, на котором говорил Калам.

Снова зацокали копыта, и звук постепенно удалился. Голоса стихли. Рохку лежал, не смея пошевелиться, понимая, что сам поступил бы точно так же, если бы захотел поймать кого-то, спрятавшегося на уступе: отъехал бы подальше, чтобы этот кто-то подумал, что он в безопасности, а затем схватил его, когда тот не ожидал бы.

Вдруг что-то странное в длинной веренице варваров привлекло внимание капитана. Среди воинов хана Рохку, к своему удивлению, заметил женщин. Хотя они сидели в седле как мужчины-кочевники, под грубыми одеждами угадывался тонкий шелк. Головы были покрыты яркими шарфами, оставляющими открытыми глаза и лоб. Всего их было около сотни.

Поразительно, женщины на войне, думал Рохку. День подходил к концу, облака затягивали синее небо. Все стало серым. Рохку пробрала дрожь. Он немного поел и попил воды из фляжки. Двигаться было негде, и капитан совсем продрог. Придется просидеть здесь как минимум еще день. Рохку стал думать о том, сможет ли взобраться вверх по скале.

Вслед за очередным отрядом варваров подошел обоз. Похоже, у них не было ни повозок, ни тележек. Все везли на спинах пони и мулы. Темнота накрыла округу еще до того, как прошел весь обоз, и первую половину ночи капитан провел, прислушиваясь к звукам флейты, доносившимся от бесчисленных костров варварского лагеря.

Тихо зашуршал дождик: молитвы Рохку о ливне не были услышаны.

Сёнто сидел на перилах балкона своих личных апартаментов. День был чудесным. Похоже, пришло тепло. Волнистые облака бежали по синему весеннему небу. Такой день мог бы вселить радость в сердце, не будь сердце это обременено тяжким грузом.

Сёнто наблюдал за вереницей людей, вынужденных покидать город. Многие из них только прибыли в Ройома. Лодок не было, вьючный скот забрали на войну, поэтому беженцам приходилось идти пешком. Они переходили мост, а затем направлялись вверх, на холм, где дорога раздваивается. Половина жителей решила направиться на юг, во внутренние провинции, другая — на восток к морю. Видно было, что некоторые стоят на развилке, явно терзаясь сомнениями — правильное ли решение принято.

Любое решение в данном случае рискованно, думал Сёнто. Для себя он уже окончательно решил — уходить по Большому каналу. И это тоже риск.

Сёнто стал перечитывать письмо господина Тосаки:

Господин Сёнто, правитель провинции Сэй.

Ваш предок сказал: «То, как человек умирает, так жеважно, как и то, как он живет». Я чту его память. Осознав, насколько невзрачна моя жизнь, я больше думаю о смерти. Когда вы получите мое письмо, я буду там, где и должен быть. Ятак решил, потому что хочу смыть с себя позор и потому, что не достоин умереть рядом с товарищами, сражаясь против варваров.

Господин правитель. Я тайно сговорился с Императором лишить жизни Сёнто Мотору. Несомненно, вам известно об этом заговоре. Предполагалось послать господина Сёнто на север, чтобы прекратить набеги варваров, что, конечно, невозможно, особенно когда Император платит варварам за нарушение границы. Вам бы не удалось прекратить эти набеги. Это неизбежно. Предположу, что ситуация могла бы даже ухудшиться.

Вас бы сняли с поста и отозвали в столицу. По крайней мере так объявили бы. Честно говоря, Император объявил бы, что вы отказываетесь вернуться в столицу, побоявшись ответственности за провал. Вы отчаянно пытались утвердиться в Сэй, но наместник Императора, господин Тосаки, мешал вам сделать это. Фактически я не дал вам спасти Империю от гражданской войны. Среди прочих наград я получил бы пост правителя Сэй, а затем правителем стал бы мой сын.

Непреднамеренно я предал Сэй. Предал жителей Империи. Я признаю свое участие в заговоре против Дома Сёнто, но я не намеревался помогать варварам. Как и другие правители Сэй, я до сих пор не могу поверить в то, что варвары сумели собрать такую громадную армию. Вы боролись за провинцию, а я действовал против вас.

Клянусь, что мой сын Йосихира ничего не знал об этом, и поэтому я приказал ему отправиться на юг с вашей армией, чтобы наш Дом продолжил существовать или нашел славную гибель. Смею надеяться, что вы позволите этому свершиться. Мои подданные будут считать, что я избрал такой путь, чтобы заплатить за свои ошибки: я мешал собрать армию в Сэй и не слушал никаких доводов. Смею надеяться, что вы не станете их разубеждать. В свою очередь кое-что сообщу вам. Человек, который составил этот заговор и руководил всем, находится рядом с вами. Это Яку Катта. Он разработал каждую деталь вашего свержения, господин Сёнто. Почему он сейчас здесь, не знаю. До вас дошли те же слухи, что и до меня.

На игральной доске

Невозможно принести в жертву

Положению честь.

Я занимаю свое место на крепостной стене.

Холоден, как сталь,

И мягок, как пепел.

Тосаки Хикивара.

Сёнто посмотрел на людей, поднимающихся по холму. Какая печальная картина.

В самом ли деле недалекий сынок Тосаки в неведении? Возможно. Конечно, Тосаки Синга имел отношение к заговору. Можно не сомневаться. Но Тосаки Синга решил остаться в Ройома, где командовал гарнизоном. Он использовал свою жизнь лучше, чем его господин. Глупцу следует прожить достаточно долго, чтобы задержать варваров.

Сёнто вернулся в комнату. Этим утром Сёнто сменил официальное платье правителя Сэй на удобную дорожную одежду. Он пошевелил угли в топке и стал рвать письмо Тосаки, но вдруг остановился. Нет, он сохранит его. Возможно, когда-нибудь оно будет представлять интерес, по крайней мере с точки зрения истории.

Последние жители Ройома вышли из городских ворот. Над пустым городом разносился звон колоколов. Вот-вот ворота закроются в последний раз. Сёнто стоял на причале, который был сконструирован так, что скоро окажется на дне озера. Вдалеке он видел людей, возившихся на мосту. И мост тоже через час будет на дне.

В конце причала Сёнто заметил сына Тосаки в окружении приспешников. Весть о самоубийстве Тосаки разлетелась быстро. Полностью облаченный в доспехи, он бросился в озеро с высокой крепостной стены. Это было необычное самоубийство, указывающее на позор. Тем не менее господин Тосаки был уважаемым человеком в Сэй, и все присутствующие испытывали огорчение по поводу его гибели и как истинные северяне уважительно относились к гордости его сына. Скорбь проявлялась только в сдержанных поклонах, которые по неписаному закону значили: молодой Тосаки — воин и аристократ Сэй, значит, он сильный. Все сожаления и огорчения выражаются только формально — мужчинам рода Тосаки не нужны сантименты. Речь идет лишь об уважении.

Старшие офицеры штаба Сёнто продолжали работу: они должны предусмотреть множество нюансов, чтобы армия в тринадцать тысяч могла как можно скорее продвинуться на юг. Армия варваров шла быстро, а Сёнто со своими людьми поплывет по каналу еще быстрее.

Старую виноградную лозу, обвившую городские ворота, вырубили. Сёнто усмотрел в этом некий знак грядущих событий.

У ворот появилась какая-то группа людей. Вперед выступили вооруженные солдаты, несущие знамена. Это прибыли знатные господа Сэй, те, кто оставался в Ройома. Большинство представителей старшего поколения избрали этот путь, чтобы исправить свои ошибки, защищая столицу провинции. Результат этой попытки был так же ясен, как день, наступающий вслед за ночью. Вместе с господами оставались пять тысяч воинов. Им оказывалась честь умереть рядом со своими повелителями в битве, в которой заведомо невозможно победить.

Перед воинами шел глашатай.

— Дорогу! Дорогу! Дорогу знатным господам Сэй! Дорогу! Глупцы Сэй, думал Сёнто, храбрые глупцы.

Возглавлял шествие господин Ранан как старший член самого важного Дома. Подойдя к Сёнто, он поклонился, и правитель уважительно поклонился в ответ даже ниже, чем требовало его положение.

— Все идет по плану, господин Сёнто, — сказал Ранан. — Мы будем готовы к появлению авангарда варваров.

Глупец, подумал Сёнто, самонадеянный глупец!

— Это благородный поступок, господин Ранан, защищать Ройома. Ранан поклонился.

— Мы намерены задерживать варваров, насколько хватит наших сил. Пусть эти дни не пройдут даром, господин.

Все стоявшие на причале поклонились остающимся в Ройома.

Сёнто уже было вознамерился отправиться к своей лодке, как вдруг толпа расступилась, и вперед вышел молодой господин Тосаки. Быстро поклонившись Сёнто и Ранану, он обернулся к своему господину. Люди Хадзивары, подумал Сёнто. Хотя они носили цвета Дома Комавара, темно-синий и черный с золотом, бывшие жители провинции Ица оставили зеленую полоску на плечах.

— Господин Комавара, — начал Тосаки очень церемонно, будто произносил заранее отрепетированную речь, — когда-то я сказал, что вам понадобится подходящее оружие, чтобы сражаться с отрядами варваров. — Он протянул руку назад, и один из приближенных подал господину меч в ножнах. Тосаки держал его как настоящее сокровище. — Этот клинок принадлежал моему отцу Тосаки Хикиваре. Его изготовил Тойотами Младший. Этот меч славно служил семи поколениям Тосаки. Надеюсь, вы примете меч как знак моего уважения. Вы первый в Сэй поняли серьезность нашего положения, когда многие не желали признавать это.

Он с поклоном протянул клинок Комаваре.

Комавара стоял, не шелохнувшись, и на секунду Сёнто показалось, что он откажется принять дар, но молодой господин поклонился и с почтением взял меч.

Комавара заговорил, с трудом сдерживая эмоции:

— Это великая честь для меня, господин Тосаки. Надеюсь, члены рода Комавара сумеют достойно владеть таким оружием и покроют его не меньшей славой, чем ваши предки.

Тосаки поклонился.

Сёнто дал знак, и члены штаба отправились к лодкам.

Идет война, думал Сёнто, и нет времени рассиживаться за чашей вина и разглагольствовать о великом почтении и уважении к предкам.

Лодки отчалили и заскользили по глади канала. Сёнто вышел на палубу. Паруса хлопали на ветру. На ближайшей лодке правитель заметил Нисиму, Кицуру и Окару. Вдруг моряк замахал руками, Сёнто обернулся и увидел над самой высокой башней Ройома цветок синто, а через несколько секунд — летящую лошадь Сэй.

Лодки, подгоняемые бризом, мерно двигались к устью Большого канала. Лодка Сёнто в этом караване шла почти в самом конце. И тут странная мысль пришла ему в голову: в предстоящей кампании армия должна быть поближе к тылу.

Госпожа Нисима стояла на палубе, опираясь на перила. Она чувствовала слабость и неуверенность. Несмотря на все молитвы, война все-таки наступила.

Уходя из города, Нисима смотрела на север. Всего через несколько дней оттуда придут варвары. Все остальное сейчас казалось таким мелким и банальным. Люди будут гибнуть, и не только на поле брани.

Девушка думала о тех, кто отправился на юг, и о тех, кто последовал к морю. Не всем удастся спастись, не все осознают угрожающую ими опасность. Люди стараются спрятаться, надеясь, что буря минует их, не причинит вреда. Именно поэтому отец оставил в холмах небольшой отряд воинов, единственная цель которого — следить за тем, чтобы крестьяне ничего не выращивали там, где могут пойти варвары. Отряд будет совершать регулярные рейды и, возможно, будет даже вынужден убивать своих людей. «Ничего не оставлять врагу», — таков приказ отца. А значит, ничего не оставлять и крестьянам.

Приказ этот эхом звучал в голове Нисимы.

Издали донесся гул. Нисима обернулась и увидела, как мост исчезает в бурлящей белой пене. На краткий миг в брызгах появилась радуга, но вот воды сомкнулись, и исчезла связующая нить между Ройома и большой землей.

С южной стороны показалась погребальная лодка, вся усыпанная белоснежными цветками лилии. Легкий ветерок подхватывал лепестки и ронял их на тихие воды. Господин Тосаки, догадалась Нисима. Лодка уверенно шла к юго-западу. Нисима чуть было не начала плакать и уже поднесла руки к лицу, но остановилась. Вместо этого она стала тихо молиться Ботахаре. Не время лить слезы. Внезапно лодка сильно закачалась. Это дошли волны, образовавшиеся при затоплении моста. Нисима крепко вцепилась в перила и простояла так, пока все не стихло, затем быстро направилась вниз. В тиши своей маленькой каюты девушка достала письменные принадлежности. Обычный ежедневный ритуал.

Наша лодка из смолистого темного дерева акации,

Украшенная извивающимся, словно змея, узором,

Плывет среди множества кораблей по Большому каналу.

Бессчетное количество путешественников,

Бессчетное количество желаний,

Рассеянных над голубыми водами.

Только погребальная лодка,

Усыпанная белыми лепестками,

Похоже, знает, куда ей плыть.

23

Заброшенная конюшня, где когда-то разыгрывали представления бродячие артисты, теперь была занята офицерами-вербовщиками Сёнто. Соломенная крыша кое-где протекала, когда шел сильный дождь и дул западный ветер. В одном углу все еще чувствовался какой-то странный запах, но в остальном помещение было вполне подходящим.

Офицер и сержант сидели за большим низким столом, который раньше был сценой, перед ними ровными рядами стояли будущие солдаты. В свете тусклых ламп все казались одинаковыми, хотя это и были мужчины разного возраста, комплекции, роста, с разными жизненным опытом и складом характера.

И все же было в них кое-что общее. Эти воины не принадлежали ни к одному из Домов. Многие из них были сыновьями купцов и крестьян, порвавшие отношения с родными ради избранного пути. Собравшиеся сегодня в конюшне уже прошли проверку на умение владеть мечом и луком. Тех, кто не прошел, отправили в другие места — на войне все пригодятся.

Из сотни прошедших проверку большинство не имели преступного прошлого. Офицер, заглянув в список, назвал имя, человек лет сорока встал и подошел к столу. Как и у большинства пришедших сюда, его одежда была простая, из грубой ткани, но в отличие от многих — чистая и аккуратно заштопанная. Это был высокий крупный человек, лицо его скрывала борода, а на открытом лбу и вокруг глаз были заметны глубокие морщины.

— Синга Кайоши?

Мужчина кивнул.

— Оружие в порядке? — спросил сержант.

Человек снова кивнул.

— Доспехи и меч. Я… У меня нет лука, — негромко добавил он.

Сержант кивнул. Против имени этого человека в списке была пометка — очень хорошо владеет мечом.

— Твой меч, — сказал сержант, протягивая руку.

Человек слегка заколебался, затем не спеша подал оружие сержанту рукоятью вперед.

Это оказался прекрасный меч с идеально заточенным лезвием. Эфес был очень красив: морские ракушки на полированной бронзе. На лезвии имя мастера — Кентока, несомненно, подделка, но все-таки это было прекрасное оружие, совсем не то, что можно ожидать у бродячего одинокого солдата. Сержант пристально посмотрел мужчине в глаза — такой взгляд выдерживал не каждый молодой воин.

— Здесь написано, что ты из Ниташи.

Человек кивнул.

— Я из Ниташи, — сказал сержант. — Ты говоришь не так, как говорят в Ниташи.

— Это было давно.

Сержант продолжал смотреть на мужчину. Он почти не сомневался, что если заглянет под нагрудник доспехов, то обнаружит там новый галун какого-нибудь нейтрального цвета.

Сержант вернул солдату меч и еще несколько секунд смотрел ему прямо в глаза, затем вернулся к спискам. Он достал бумагу и кисть:

— Иди к интенданту.

Человек быстро расписался, поклонился и поспешил прочь.

Взглянув на роспись, офицер едва скрыл изумление. Уже третий человек за два дня, который, как полагал сержант, служил у Хадзивары, причем этот явно был офицером. Он покачал головой. Нужно быть внимательным.

— Юджима Ниятоми, — выкрикнул помощник.

Еще один бородач подошел к столу и опустился на колени.

— Юджима Ниятоми?

Солдат кивнул. Он был постарше и не такого мощного телосложения, как предыдущий претендент.

— Оружие в порядке? Человек кивнул.

— Покажи меч.

Человек подал меч рукоятью вперед. У сержанта глаза округлились от удивления. Вот это меч так меч! Просто мечта, а не оружие! Рукоять обернута в кожу гигантского ската, а затем обмотана синим шелковым шнуром. А эфес выполнен в форме цветка синто.

Сержант взглянул на человека, сидевшего перед ним, но прежде, чем он успел сказать хоть слово, тот заговорил:

— Мои доспехи так же хороши, сержант. У меня есть лук, копье и лошадь.

Он едва заметно покачал головой. Сержант вернул меч и взялся за списки. Подал воину бумагу и кисть.

— Идите к интенданту.

Человек расписался, поклонился и быстро ушел.

Выкрикнули следующее имя, но сержант не зарегистрировал его. Он только что внес в списки армии Сэй имя Рохку Тадамори, капитана гвардии Сёнто. Интересно, сколько народу сбежало из столицы? Сержант улыбнулся.

Флотилия медленно плыла по Большому каналу. Каму понимал, что быстрее невозможно: слишком много беженцев и слишком много лодок для отступающей армии. Однако армия в сто тысяч тоже едва ли может продвигаться быстрее.

Варварам потребуется около трех лунных месяцев, чтобы добраться до столицы Империи по суше. При попутном ветре речное судно может пройти расстояние от Сэй до столицы менее чем за тридцать дней или даже за пятнадцать, если в команде достаточно гребцов, чтобы плыть и день, и ночь.

При нынешней скорости, рассуждал Каму, они передвигаются вдвое быстрее, чем варвары. Флот Сёнто покинул Сэй за два, возможно, за три дня до прихода врага.

Каюта Каму была завалена бумагой: свитки, отдельные листки и письма, аккуратно сложенные в стопки. Рулоны бумаги, какие-то записи на клочках пергамента, на рисовой бумаге, на тутовой бумаге.

Казалось, нет конца и края этому добру, но каждый листочек, каждая бумажка содержали ценную информацию, и ничего нельзя было потерять. Каму поймал себя на том, что мечтает о небольшой хижине на берегу реки где-нибудь в укромном уголке среди холмов.

В дверь постучали, и на пороге появился помощник Каму — Токо. Он принес еще одну кипу бумаг. Токо находился при Каму уже несколько месяцев, с момента покушения на Сёнто, и зарекомендовал себя бесценным помощником. Конечно, ему еще многому нужно научиться, но он способный ученик и редко повторяет ошибку дважды.

Каму поднял бровь, подражая Сёнто.

— Запросы на проезд и на присоединение к флотилии, господин управляющий, — тихо сказал Токо.

Он еще не утратил манеры слуги. Парень был очень скромный и почти незаметный: тихо говорил, бесшумно двигался. Каму кивнул и плетью указал на одну из кип.

— Туда.

Токо положил бумаги в указанную стопку и остался молча стоять.

— Токо?

— Господин управляющий, — неуверенно начал молодой человек, — некоторые из этих запросов от ботаистов. Я не уверен, стоит ли заставлять их ждать.

— Сколько именно? — спросил Каму, окидывая взглядом стопку бумаг.

— Две сестры-монашки и пятеро монахов-ботаистов, а один заявляет, что был учителем брата Суйюна.

— А, да. Сото… — Каму пытался припомнить имя.

— Брат Сотура, полагаю, господин управляющий.

— Да, я встречался с ним. Отведите им каюты в безопасном месте. Это все-таки военная флотилия, а не прогулочное судно. Идет война.

Токо кивнул, быстро открыл гроссбух, сделал записи и ушел. Каму покачал головой. Да хранит нас Ботахара!

Сумрак и дождь. Рохку чувствовал, как занемели все мышцы из-за холода и отсутствия движения. Он прекратил подъем и постарался унять судорогу в левой ноге. Если бы один из его людей не подумал о веревке, Рохку не смог бы сам взобраться на скалу. Еще пять футов — и остановка. Вода струилась по скале, и поэтому было очень скользко, как в гололед.

Рохку сделал еще несколько шагов вверх, но вдруг нога соскользнула, и он упал. Уже в третий раз веревка удержала его. Капитан раскачивался на веревке, пока не удалось зацепиться ногой за камень. Из последних сил капитан вскарабкался наверх.

Где-то совсем рядом были дозорные варваров. Кругом стояла тишина. Рохку сел на камень и немного перекусил. Очень хотелось чего-нибудь горячего, но разводить костер было рискованно. Наконец Рохку поднялся, подал знак одному из своих людей и направился к лошади. Потребовались все оставшиеся силы, чтобы взобраться в седло без помощи. И он сделал это, ведь рядом его сограждане и нельзя обмануть их ожидания.

Впереди был долгий путь. Сначала доклад в Ройома, затем — на канал. Они настигнут флот Сёнто через три дня. Рохку должен многое рассказать. Очень многое.

Тадамото нашел Императора у Драконьего пруда. Император любовался цветущими растениями. Все поздние зимние цветы и ранние весенние стремились получить свою долю солнечного света и тепла. Хотя Император в соответствии с этикетом и находился в компании придворных, никто не смел приблизиться, видя его мрачное настроение.

Тадамото окинул взглядом придворных и с удовлетворением отметил появление потрясающе красивых молодых женщин, недавно прибывших ко двору. Влюбиться бы в какую-нибудь из них, подумал Тадамото. Это была почти молитва.

Вдруг среди юных лиц и богато украшенных одеяний он заметил Оссу. Девушка смотрела на него с такой печалью, что Тадамото едва сдержал слезы. Осса, Осса… Для Тадамото ее лицо было одухотворенным, способным отразить бурю эмоций, а лица остальных девушек казались просто застывшими масками.

Ноги Тадамото словно подкосились. С трудом оторвав взгляд от Оссы, он медленно пошел дальше. Тадамото хорошо научился скрывать эмоции. Никто не заметил его чувств. Тадамото иногда казался себе неким отшельником, достигшим высочайшего уровня контроля над собой с помощью медитации. Он мог усилием воли заставить себя не чувствовать вообще ничего. Когда Тадамото преклонил колена перед Императором, эмоций в нем было не больше, чем в холодном камне.

Император кивнул и жестом предложил встать и пойти с ним. Полковник колебался. Сын Неба приглашает прогуляться вместе с собой какого-то полковника — многим такое может не понравиться.

Они медленно пошли прочь от толпы. Император остановился у роскошных лилий, белеющих рядом с кустом чаку. Еще несколько солнечных дней — и чудесные цветы увянут.

Был очень теплый день для этого времени года. Нежный ветерок покрыл легкой рябью Драконий пруд. На ясном синем небе кое-где виднелись облачка.

— Вы хотели о чем-то доложить, полковник? — произнес Император, продолжая любоваться лилиями.

Пусть придворные лопнут от любопытства, пытаясь угадать, о чем идет разговор. Император не даст им никакого намека.

— Да, Император. Мы наконец получили официальное донесение. Господин Сёнто Сёкан исчез вместе со значительной армией, вероятно, тысячи четыре воинов.

— Такой фокус нелегко выполнить — исчезнуть вместе с войском. Как это произошло?

— Похоже, сын Сёнто увел армию в ущелье Ветров. Император кивнул.

— Возможно ли, чтобы ему это удалось?

— Маловероятно, Император. Нынешней зимой в горах выпало много снега. Мне кажется странным, что он не отправился в Сэй водным путем. Штормы представляют собой не больший риск, чем переход через горы.

Император сорвал лилию и стал внимательно разглядывать цветок.

— Через это ущелье Сёкан придет на север провинции Шиба, не так ли?

Тадамото кивнул.

Император подал цветок Тадамото.

— Пошлите людей к западному краю ущелья. Если бы он был не Сёнто, я бы молился за его душу, но…

Император пожал плечами и пошел дальше, а Тадамото кланялся ему вслед и рвал белоснежный цветок.

Несколько сотен женских голосов, отражаясь от холодных стен и пола, сливались в единое мелодичное пение; Настоятельница сидела с закрытыми глазами, откинувшись назад в своих носилках. Было невозможно понять, спит она или очень сосредоточенно слушает. Женщина не шевелилась, видно было только, как она мерно дышит. Сестра Суцо не решалась подойти к носилкам.

От нефа звуки возносились вверх, где примостился небольшой балкончик, словно хорошо спрятанное гнездо. Комната, выходившая на этот балкон, была любимым прибежищем Настоятельницы, и никто не смел беспокоить ее там.

Суцо решила, что лучше подождать, и сделала шаг по направлению к балкону. Настоятельница не шевелилась, но вдруг на фоне песнопений послышался невнятный голос:

— Суцо-сум?

— Да, Настоятельница.

Старуха не открыла глаза и не пошевелилась.

— По-моему, наши певчие с каждым годом становятся все более вдохновенными, — произнесла она совсем слабым, почти безжизненным голосом.

Монахиня-секретарь подошла к носилкам и, встав на колени, проговорила:

— Я с вами согласна, Настоятельница. Сейчас я чувствую, что нахожусь ближе к Ботахаре.

— Просто мы высоко сидим, дитя, — ответила Настоятельница, и ее морщинистое лицо озарила блаженная улыбка.

Суцо не рассмеялась, нет. Она не смела, хотя точно знала, что у Настоятельницы прекрасное чувство юмора. Эта пожилая женщина близка к совершенству, как никто другой. В присутствии Настоятельницы никто не должен вести себя неуважительно.

— Тебя что-то тяготит, Суцо-сум.

Это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Суцо кивнула, хотя Настоятельница так и беседовала с закрытыми глазами.

— Я написала Мориме-сум, как и велели, но, к моему огорчению, не получила ответ.

Покой, безмолвие. Настоятельница сидела абсолютно беззвучно.

— Морима-сум не подведет нас. Суцо-сум, не огорчайся. Много чего сейчас происходит в Сэй. Подожди немного.

Суцо кивнула. Она поклонилась и стала подниматься с колен, когда Настоятельница снова заговорила:

— Ты беспокоишься из-за наступающей войны. Суцо снова стала на колени.

— Все думают об этом, Настоятельница. Это не Интеримская война, когда все были последователя Пути. Варвары не будут обращаться с нами с уважением. Сестры в опасности.

На секунду глаза Настоятельница распахнулись, она внимательно посмотрела на своего секретаря и снова смежила веки.

— Если бы те, кто сражался во время Интеримской войны, были настоящими последователями Ботахары, войны не было бы вовсе, Суцо-сум. — Она ненадолго замолчала. Медленно и негромко лилась молитва. — Империя огромна. Война будет такой же, как и все прочие. Некоторые провинции сильно пострадают, а некоторые не пострадают вообще. Пока есть истинные последователи Пути, войны будут всегда. Мы подготовились как могли. Пусть война заботит других. Наша забота — учение Ботахары. — Она снова улыбнулась. — Только подумай, дитя. Учитель — наш современник. Невообразимое чудо! Мы можем не совершать никаких усилий, даже если вся Империя будет содрогаться. Такое бывает раз в тысячу лет, дитя. Это сорок поколений! Учитель… мы должны найти Учителя. Вот что оправдывает наше существование.

Пение тронуло Суцо до глубины души. Слезы заблестели в уголках глаз. Она коснулась рукава платья Настоятельницы легко и нежно, словно успокаивала засыпающего ребенка.

24

Первые весенние ласточки

Летают в зимнем небе.

Они мелькают над рекой,

Радуясь каждому движению.

Сумерки окутывают,

Как объятия возлюбленного,

Что никак не может уйти,

И не может сказать,

Что творится в сердце.

(Из «Дворцовой книги» госпожи Никко)

Покои императрицы. Яку Тадамото сидел на старинной кровати самой императрицы и думал, придет ли Осса — прошло много времени. Возможно, ей не удалось выйти из своей комнаты незамеченной или, что еще хуже, девушка столкнулась с кем-либо из соглядатаев Императора. А может, ее позвал к себе Сын Неба. Мысли об этом не покидали Тадамото. В уме рисовалась одна и та же картина: Осса в объятиях Императора.

А она отвечает на его ласки? В мыслях Тадамото всегда представлялось, как Осса достигает такого невероятного блаженства и пика страсти, какого никогда не испытывала с ним. От этого на душе становилось совсем тоскливо.

Фонарик, который Тадамото принес с собой, тускло освещал комнату, отбрасывая на пол неяркий круг света. Здесь они с Оссей провели свою первую ночь. Тадамото надеялся, что в этой комнате они смогут воскресить былые чувства, вернуть прошлое.

Прикоснувшись к простыням, он вспомнил, как впервые дотронулся до груди Оссы теплой осенней ночью.

Они старательно избегали друг друга уже несколько недель, но после встречи у Драконьего пруда душа Тадамото необъяснимо всколыхнулась. Он вдруг растерялся, встретив возлюбленную. Не мог ни пить, ни есть, пока не поговорит с ней.

Итак, молодой человек ждал и томился, но все-таки не мог заставить себя уйти.

Просто сидеть и ждать было трудно. Тадамото подошел к окну, распахнул створки. Палаты находились в редко посещаемой части дворца. Кроме того, ходили слухи, что в этих покоях живут привидения. Так что даже если кто-то и увидит свет в окне, истории о привидениях послужат достаточным объяснением.

Тадамото любовался причудливыми изгибами дворцовых крыш, залитых лунным светом. Было так тихо и спокойно, неужели Ва на пороге войны? Гражданская война между Домами Сёнто и Ямаку или война варваров и Сёнто, как предупреждал Катта, но война есть война. Прошло меньше десяти лет с момента восхождения Ямаку на трон, а война снова разгорается, как не погашенный до конца костер.

Вдруг входная ширма скользнула в сторону. Тадамото встал. Осса! В темноте ее не было видно, но он так хорошо знал и помнил очертания фигуры возлюбленной, что не сомневался — это она. Девушка быстро проскользнула в комнату и затворила ширму. Она стояла у стены, вглядываясь в сумрак. Тадамото не видел глаз Оссы, а ему просто необходимо было видеть глаза, чтобы понять, что у нее в сердце.

Осса поклонилась и пошла к открытому окну. Движения ее были медленными и осторожными, будто жизненные силы девушки угасали.

Она не скользит плавно и легко, как прежде, подумал Тадамото.

Осса казалась ему прекрасной, совершенной, хрупкой и необыкновенно нежной. Юноша почти ощущал мягкость и теплоту ее кожи. А за окном было темно-темно-синее небо. В облаках отражался лунный свет.

Осса стояла, прислонившись к стене, руки сцеплены за спиной.

— Эта комната… — начала она тихим голосом. — Мне очень грустно здесь.

Тадамото неловко сел.

— Да, — сказал он. — Я думал, все будет по-другому.

Осса глубоко вздохнула, словно собираясь что-то сказать, но промолчала. Она повернулась к окну, не обращая никакого внимания на холодный воздух.

— Мое сердце, — начала она, — мое сердце разбито, Тадамото-сум, и я не знаю, как мне все это пережить.

Повисла долгая пауза. Затем Тадамото задал вопрос, который мучил его.

— Ты любишь Императора?

Осса покачала головой, глядя в пол. Когда она подняла лицо, Тадамото увидел, что по щекам девушки катятся слезы.

— Я не люблю его.

Тадамото кивнул. На лице его было написано смирение. Печаль в его душе была так велика и тяжела, что юноша сидел без движения, будто что-то надорвалось у него внутри. Слезы Оссы причиняли Тадамото еще большую боль, но он не нашел в себе сил подойти и утешить возлюбленную. Даже когда она упала на колени и закрыла лицо руками, он не шелохнулся.

25

По каналу текут бесконечные слухи,

Выходят из берегов,

Распространяясь в четырех направлениях.

Интриги и предательство

Наводняют города и деревни,

Изгоняя правду.

«Госпожа Окара»

Молодой офицер отдал приказ, и солдаты с каменными лицами и перепуганные крестьяне исполнили его. Все, что было посеяно ранней весной, теперь уничтожено. Сено, оставшееся с зимы, сожгли в саду. В огне полыхало зерно, семена, ростки. Солдаты были полны решимости ничего не оставлять варварам, а значит, и крестьянам.

Симеко видела, что на лицах селян написано: но мы же будем голодать. Что лучше: погибнуть от рук варваров или своих? Зрелище было невыносимым. «Я служу семье, выгнавшей этих людей из их собственных домов», — с горечью думала Симеко.

Девушке пришлось пройти изрядное расстояние вверх по каналу, чтобы найти место, где можно побыть одной. Часть флота остановилась в долине, чтобы «устроить пустыню», как сказали солдаты, и лодка госпожи Нисимы не могла плыть дальше.

Под раскидистой ивой Симеко удобно устроилась на берегу, соорудив себе лежанку из травы. Ветки ивы были усыпаны нежными зелеными почками, готовыми распуститься через несколько дней. Неподалеку стояли лодки, и было хорошо видно, как идет погрузка. Ничего не оставлять варварам.

Вот проплыла в лодке целая семья, подгоняемая восточным ветром, ветром цветущей сливы, так его называли. Обычно все с нетерпением ждали этого ветра, потому что он приносил тепло, зацветали вишни, сливы, яблони, но в этом году никто не будет отмечать праздник цветения. По крайней мере в армии Сёнто.

Симеко видела мрачные лица крестьян в лодках. Вот один из них посмотрел на парус, а затем на восток. Видимо, он молился, чтобы ветер помог им.

В тишине и одиночестве Симеко попыталась заняться медитацией, но через несколько минут оставила это занятие. Похоже, она утратила покой. Девушка достала щетку для волос и несколько раз провела ею по голове. Госпожа Нисима говорит, что уже через год она сможет зачесывать волосы наверх, и будет невозможно определить, какой они длины. Все это глупое тщеславие, сказала себе девушка, но продолжала причесываться, будто такая процедура и в самом деле могла ускорить природный процесс.

Симеко снова стала думать о госпоже Нисиме. Трудно не любить ее, хотя девушка сперва и не намеревалась обожать свою госпожу. Все в свите любили госпожу Нисиму. Такая молодая, она не проводила годы в учении и соблюдении строгой дисциплины, как сестры, а все-таки прославилась на всю Империю благодаря своей образованности и воспитанности.

Симеко покачала головой. Конечно, госпожа Нисима великолепно играет на арфе, и почерк у нее один из лучших, какие ей доводилось видеть. Несомненно, она прекрасная собеседница. Речи ее умны и очаровательны, но это всего лишь светские беседы.

Симеко бросила камешек в воду. В ее прежнем мире госпожа Нисима была бы старшей аколиткой, невзирая на образованность. А это еще несколько лет до старшей сестры. Но в светском мире Ва госпожа Нисима считалась необыкновенной, чудесной.

Симеко бросила еще камешек, с интересом наблюдая за птичкой, нырнувшей туда, где по воде разошлись круги.

Не слишком ли живой интерес госпожа Нисима проявляет к брату Суйюну? Прилично ли это? Бывшая монахиня осознавала, что у нее маловато жизненного опыта вне монастырских стен, но госпожа Нисима так оживляется при появлении брата Суйюна. Нет, это ни с чем не спутаешь. Если брат Суйюн и есть Учитель, то поведение дочери Сёнто неслыханно.

Симеко вспомнила о скульптуре, изображающей двух влюбленных. Этот образ очень взволновал бывшую монахиню. Увидев скульптуру в Гензи Горг, Симеко с трудом отвела глаза, так она притягивала и манила.

Неужели брат Суйюн и есть Учитель? Ах если бы был какой-нибудь способ проверить, узнать наверняка.

Подошло время возвращаться. Симеко быстро вскочила на ноги, пробралась сквозь ветки ивы и вышла на тропинку. Вдоль берега тянулись ряды слив. Через несколько дней все здесь будет в цвету.

На некотором расстоянии Симеко заметила высокую крестьянку. А она так надеялась не встречаться с беженцами. Но что-то задержало взгляд девушки. Не может быть! Но походка!

Женщина подошла ближе и посмотрела прямо на Симеко.

— Сестра Морима? — только и сказала девушка.

Старшая монахиня улыбнулась, на лице ее промелькнула улыбка. Симеко как подобает поклонилась старшей сестре, затем быстро поднялась, заглянула женщине прямо в глаза и сказала:

— Какой приятный сюрприз, сестра.

Морима кивнула. Они свернули с тропинки и сделали несколько шагов в направлении сливовых деревьев.

— Не удивляйся, Тессеко-сум, Сестричество мало кого отпускает.

Заметив, что Морима ступает тяжело, будто после изнурительной физической работы, Симеко быстро расстелила для нее циновку и сама тут же присела на колени, борясь с привычкой изображать покорность.

— Спасибо, — тихо поблагодарила Морима. — Минутку. Она восстановила дыхание и снова улыбнулась.

— Меня не отпустили сестры, я сбилась с Пути, — проговорила Симеко и внимательно посмотрела на старшую сестру.

— А разве твой нынешний путь легче, дитя? — с огорчением спросила Морима.

Симеко пожала плечами.

— Хорошо выглядишь. — Морима искренне улыбнулась. — А скоро и волосы отрастут.

Симеко покраснела при упоминании о прическе.

— Мне нужно возвращаться, сестра Морима, у меня есть обязанности.

— В самом деле? Можем ли мы недолго побеседовать, Тессеко-сум? Младшая сестра кивнула.

— Я теперь Симеко, сестра, Симеко. Морима снова попыталась улыбнуться.

— Сестричество послало меня поговорить с тобой. Они посоветовали мне надеть крестьянскую одежду и заявить, что я тоже покинула Орден. Сестры хотят узнать все, что возможно, о духовном наставнике господина Сёнто, о войне с варварами и об интригах в Империи. — Старшая сестра взглянула на свою бывшую помощницу почти растерянно. — Это, конечно, глупо. Ты, возможно, считаешь, что они устали от лжи и интриг, но это не так. — Она склонилась и зашнуровала сандалии. — Теперь я выполнила поручение и должна возвращаться.

Морима встала и снова посмотрела на Симеко. Симеко не смогла справиться со смущением.

— Это все, что вы должны были сказать, сестра?

— Да, дитя.

Морима отерла пот со лба уголком шали.

Симеко кивнула. Еще несколько секунд они молчали.

— Морима-сум? — вдруг обратилась Симеко. — Вы знакомы с братом Суйюном. Как вы думаете, возможно, чтобы он оказался тем самым Учителем?

Морима, немного подумав, ответила:

— Не могу сказать, дитя.

Симеко в задумчивости сорвала травинку и стала медленно ее скручивать.

— Брат Суйюн заявил, что никакой он не Учитель. А может так быть, что он Учитель, но просто не знает об этом?

Морима покачала головой:

— Не знаю, Симеко-сум. А когда Ботахара узнал, что станет Просветленным владыкой? Вполне возможно, что брат Суйюн просто не знает.

Симеко кивнула.

— Я все время гадаю… Морима остановила ее жестом.

— Хорошо думай о том, что говоришь, Симеко-сум, я еще не знаю, что сообщать сестрам, а что нет.

Девушка медленно кивнула и с преувеличенным старанием принялась сворачивать циновку.

— Иди, — сказала Морима, — а я подожду немного. Да хранит тебя Ботахара!

Женщины обнялись, и Симеко быстро зашагала прочь.

Корабль, на котором Симеко путешествовала вместе с дамами из столицы, вопреки ее худшим опасениям стоял там, где и прежде, и никуда без нее не уплыл. Она кивнула стражникам и направилась к своей каюте. Служанка у трапа сообщила девушке, что госпожа Нисима вместе с другими дамами сошла на берег погулять.

Симеко присела на нижнюю ступеньку и глубоко задумалась. После разговора с сестрой Моримой у нее осталось какое-то чувство неловкости. Не следовало этого делать, думала она. Нельзя служить двум господам.

Рядом пришвартовался еще один корабль, на палубе которого Симеко заметила слугу-варвара: значит, и брат Суйюн здесь. Подойдя к страже, Симеко назвала пароль и сделала тайный знак рукой.

— Брат Суйюн на борту? — спросила она. Стражник кивнул.

— Узнайте, могу ли я поговорить с ним сейчас. Я Симеко, секретарь госпожи Нисимы.

Стражник поспешил с докладом. Симеко кивнула слуге-кочевнику. Тот расхаживал по палубе, глядя на то, как уничтожают посевы на полях.

Через минуту стражник вернулся.

— Прошу вас, Симеко-сум. Брат Суйюн будет через секунду. Симеко поднялась на борт и заметила, что варвар направляется к ней. Они встречались раз или два во дворце, и Симеко была поражена его преданностью брату Суйюну. Варвар в ливрее Дома Сёнто показался ей нелепым.

Калам махнул рукой в сторону полей, приближаясь к девушке.

— Плохо, да? Это плохо, — сказал он и сильно покачал головой на случай, если она не поймет.

Симеко кивнула:

— Это очень плохо. Плохо и печально. Кочевник кивнул, радуясь, что его поняли.

Суйюн появился из люка позади Калама. Слуга низко поклонился. Суйюн по обычаю ботаистов поклонился и Симеко, и Каламу.

— Мы говорим, — не без гордости сообщил Калам, кивком указывая на Симеко.

Суйюн улыбнулся и что-то сказал на варварском языке. Калам поклонился обоим и продолжил прогулку по палубе.

— Симеко-сум, приятно вас видеть. Как вам новая жизнь? Они прошли через палубу и остановились у поручней, откуда их голоса не будут доноситься до других ушей.

— Брат, хочу еще раз поблагодарить вас за участие.

— Госпожа Нисима сказала, что вы становитесь просто незаменимой. Считайте это очень ценным комплиментом.

Симеко поклонилась.

Несколько минут они вели вежливую светскую беседу. Поговорили о погоде. День увеличивался, приближалась пора цветения. Наконец пришло время переходить и к серьезному разговору.

— Могу ли я, Симеко-сум, оказать вам какую-либо услугу? Симеко медленно покачала головой, Суйюн кивнул и ждал, пока она заговорит.

— Брат Суйюн… Брат, я сегодня встретилась с сестрой Моримой, монахиней, у которой прежде служила. Она была одета не как сестра, а в обычную одежду. Она без обиняков сказала, что послана Сестричеством. — Симеко сделала паузу, в горле пересохло. — Ее послали получить от меня информацию или уговорить меня стать информатором. Орден хочет знать все, что только возможно, о вторжении варваров, интригах при дворе и о вас, брат. Думаю, я должна была рассказать об этом.

Суйюн кивнул. На его лице не отразилось никаких эмоций.

— Вам известно, какую именно информацию хотела получить сестра Морима?

Женщина развела руками.

— Я не расспрашивала, брат. Мне показалось, она просто выполняет поручение, чтобы можно было доложить о выполнении. Не думаю, что это было попыткой по-настоящему заручиться моей поддержкой.

— Странно, почему я их интересую… да и Дом Сёнто… Что вы ей сказали?

— Она не давила на меня, брат, так что мне не пришлось ни спорить, ни отказываться. Беседа была краткой. Когда сестре Мориме показалось, что я скажу что-то, касающееся того, о чем хотят знать монахини, она предостерегла меня.

— Очень странно. — Суйюн смотрел на воду. — Нужно ли мне еще что-то знать?

Девушка покачала головой.

— Благодарю вас за сообщение, Симеко-сум. Не знаю, что мне делать, но, возможно, господин Каму пожелает поговорить с вами.

Симеко кивнула.

— Очень странно, — снова повторил Суйюн.

26

Ветер
Усыпал листьями и цветками холмы.
Смех и песни доносятся
С горы Северного Ветра.
Звуки арфы и флейты —
С горы Западного Ветра.

К долине между горами Северного и Западного Ветра было приковано внимание всех жителей Сэй. Накануне вечером, а затем и утром там появлялись разъезды варваров.

Генерал Тосаки Синга стоял в узком проеме северной башни и смотрел вдаль. Слишком хороший день, подумал генерал. Тосаки взглянул вниз, где у стены во рву поблескивала вода. Город укреплен, размышлял Тосаки, но обороняющихся слишком мало.

Над городом повисла тишина. Казалось, можно было услышать дыхание людей, томящихся в ожидании. Тосаки снова посмотрел на долину.

Ожидание хуже всего.

Оставшиеся в Ройо-ма получили от капитана Рохку детальное описание армии варваров. Тосаки покачал головой. Пожалуй, это была самая обезнадеживающая информация, какую когда-либо доводилось получать. Количественный перевес — на стороне варваров, а это делает оборону Ройо-ма абсурдной. Теперь единственная цель защитников столицы — убедить хана в том, что армия Ройо-ма слишком велика, чтобы оставить ее у себя в тылу. Если варвары потратят несколько дней на осаду города, у Сёнто будут дополнительное время, чтобы собрать армию. «Несколько дней, — думал Тосаки, — мы продаем свои жизни так дешево! Что ж, по крайней мере это будет достойная смерть».

Тосаки осматривал укрепления, когда в долине показался авангард варварского войска. Знамена полоскались на ветру, и было их много, как травинок на лугу. Медленно, но верно всадники заполняли равнину. И только когда была занята по периметру площадь в два ри, передняя линия всадников остановилась. Тут же стали появляться палатки, лошадей отпустили пастись. Не похоже, чтобы варвары опасались нападения. А цветные знамена и быстро вздымающиеся палатки и вовсе придавали картине какой-то праздничный вид.

Варвары — и пешие, и конные — подходили к границе лагеря и пристально смотрели в сторону Ройо-ма, затем возвращались, а на их место приходили другие.

Когда наступил закат, войско варваров все еще прибывало. Как только опустились сумерки, застучали топоры.

27

Беседа за ужином не удавалась. Каждый пытался как-то оживить ее, но все попытки заканчивались неловким молчанием и растерянными улыбками. Новость о подходе Золотого хана к Ройома нарушила покой в душах.