/ / Language: Русский / Genre:foreign_religion, foreign_religion, sci_history, antique_myths, sci_culture, foreign_edu, foreign_antique, sci_religion

Всеобщая мифология. Часть II. Люди, бросавшие вызов богам

Томас Балфинч

Вниманию читателя предлагается грандиозная трехтомная монография Томаса Балфинча, впервые вышедшая в Бостоне в 1855 г. Увлекательное изложение древнегреческих мифов сопровождается многочисленными примерами из мировой поэзии, что далает книгу поистине неисчерпаемым кладезем цитат, афоризмов и эпиграфов на все случаи жизни. Этот труд по-своему уникален, поскольку автор ставил своей целью не только и не столько познакомить малообразованного американского читателя с основными мифологическими сюжетами, но и показать как надо ими пользоваться, в частности на примере поэзии. Таким образом писатели, журналисты, ораторы и адвокаты в своих речах могли использовать красочные мифологические образы. Как видите, цель здесь автором ставилась сугубо практическая и весьма востребованная в обществе. Это же поставило перед российским издательством достаточно сложную творческую задачу – найти в русской поэзии соответствия многочисленным цитатам из англо-американских авторов. Надеемся, у редакции это получилось.

легенды и предания,фольклор и мифология,древние боги1855 ruen ЛеонидИвановичМоргун933c2402-f06b-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 nys23 FictionBook Editor Release 2.6.7 2015-10-26 http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=12043359Текст предоставлен правообладателем 7664fead-7c06-11e5-a499-0025905a088e 1.0 Литагент «Остеон»74fca568-0472-11e5-9ef7-002590591dd6 Всеобщая мифология. Часть II. Люди, бросавшие вызов богам Остеон-Пресс Ногинск 2015 978-5-85689-094-4

Томас Балфинч

Всеобщая мифология.

Часть II. Люди, бросавшие вызов богам

© ООО «Остеон-Пресс», 2015

* * *

От издательства

Мы продолжаем публикацию грандиозного труда Томаса Балфинча. Этот том затрагивает темы взаимоотношений людей и богов. Боги здесь предстают не только могущественными и сверхъестественно сильными, но и необычайно алчными, гипертрофированно себялюбивыми, сверхестественно жестокими… Словом, все свойственные обычным людям слабости и недостатки применительно к богам надо умножать на 100 порядков.

Эта книга написана хотя и несколько поверхностно для того, чтобы рекомендовать его книгу в качестве учебного пособия, но всё же достаточно талантливо для того, чтобы заинтересовать молодых людей и побудить их подробнее изучить настоящий предмет, а значит способствует развитию интеллекта и нравственности подрастающего поколения. Поскольку даже самый игривый из древних мифов содержит в себе воспитательное начало и аллегорически подсказывает человеку правильную линию поведения.

Познание мифологии иных народов позволяет нам лучше понять философию и психологию этих народов, а взаимопонимание – это самое главное, что необходимо нам в век, когда вражда и ненависть приводит нации к войнам, не сравнимыми с теми, которые бушевали во времена Балфинча.

Об авторе

Издание классического труда Балфинча, в котором увековечена его широкая эрудиция и кропотливый труд, необходимо дополнить некоторым сообщением об этом американском ученом. «Эпоха легенд» может быть поставлена в один ряд с более ранними книгами, такими как «Путешествие пилигрима», «Путешествия Гулливера», «Арабские ночи» («Тысяча и одна ночь»), «Робинзон Крузо» и пятью-шестью другими всемирно известными произведениями, знать которые должен каждый по-настоящему образованный человек. Многим читателям данное издание, возможно, напомнит детство, и, добавим, почти несомненно откроет при свежем прочтении источник бесчисленных крупиц знания, которые сохранились в их памяти с тех юных лет. Однако само имя Балфинча для большинства этого широкого круга читателей и студентов мало знакомо.

Томас Балфинч был коренным жителем Бостона (штат Массачусетс), где он родился в 1796 г. Его отрочество прошло в этом городе, и он подготовился к поступлению в колледж в школе Бостона. Балфинч закончил образование в Гарвардском колледже, и после получения ученого звания последовал период его преподавания в родном городе. Потом в течение длительного времени он занимался бухгалтерией в Бостонском коммерческом банке. Свое свободное время он посвящал дальнейшим классическим штудиям, которые начал в Гарварде, и главное удовольствие его жизни заключалось в записи результатов своего чтения в простой, сжатой форме для юных или занятых читателей. Замысел, которому Балфинч следовал в этой работе, чтобы она была полезна, помещен ниже в Предисловии автора.

Помимо этой работы у Томаса Балфинча выходили:

«Эпоха мифа», Первое издание, 1855;

«Эпоха рыцарства», 1858;

«Мальчик-фантазер», 1860;

«Легенды о Шарлемане или Роман Средних веков», 1863;

«Поэзия эпохи мифа», 1863;

«Орегон и Эльдорадо или Роман рек», 1860.

В настоящее полное издание мифов и легенд включены «Эпоха легенд», «Век рыцарства» и «Легенды о Шарлемане». Мы особо позаботились о том, чтобы четко следовать оригинальному тексту Балфинча, но отметим, для того, чтобы работа стала полностью завершенной, в нее дополнительно были включены некоторые разделы, которые, как надеются издатели, были бы одобрены самим автором. Они не вторгаются в его оригинальный замысел, но просто осуществляют его более детально. Раздел по Северной мифологии был расширен за счет пересказа эпоса «Песни нибелунгов» и краткого изложения вагнеровской версии легенды в его оперной тетралогии (серии музыкальных драм). Под заголовком «Героические мифы британцев» кратко изложены истории о Беовульфе, Кухулине, Гереварде и Робин Гуде. Из стихотворных отрывков, которые попадаются в тексте, тридцать или более были добавлены из литературы, которая появилась после Балфинча, отрывки, которые он, похоже, должен был процитировать, если бы лично контролировал новое издание.

Глава I. Герои высоких страстей

Пирам и Фисба

В древнем Вавилоне, где в ту пору правила царица Семирамида, жили Пирам и Фисба. Пирам был красивейшим юношей, а Фисба – прекраснейшей девушкой. Их родители жили в соседних домах; и соседство свело молодых людей друг с другом, а знакомство перешло в любовь. Они были бы рады пожениться, но их родители были против. Единственное, чего они не могли запретить, это любовь, горевшую в обоих сердцах с одинаковой силой. Они обменивались знаками и взглядами, и пламя в их сердцах горело еще сильнее от того, что должно было быть скрыто. В стене, которая разделяла два дома, была щель, которая возникла из-за какой-то ошибки в конструкции. Никто раньше не замечал ее, но любящие ее обнаружили. Чего только не откроет любовь! Щель пропускала голоса, и нежные послания проникали туда и обратно через нее. Когда они стояли, Пирам с одной стороны, а Фисба – с другой, их дыхания смешивались.

– О жестокая стена, – говорили они, – почему ты разделяешь влюбленных? Но мы не будем неблагодарными. Осознаем, что тебе мы обязаны возможностью передавать слова любви жаждущим их ушам.

Такие слова они произнесли с разных сторон стены; а когда пришла ночь и нужно было прощаться, прижались губами к стене: она со своей стороны, а он со своей, так как не могли быть ближе.

На следующее утро, когда Аврора убрала звезды, а солнце растопило иней на траве, они встретились на привычном месте.

Потом, пожаловавшись на свою жестокую судьбу, они договорились, что следующей ночью, когда все будет тихо, они ускользнут от бдительных взглядов, покинут свои дома и выйдут погулять в поля; а, чтобы обезопасить встречу, направятся в хорошо знакомое сооружение за пределами города, названное Гробница Нины. Тот, кто придет первым, должен был ждать второго у подножия определенного дерева.

Это было белое тутовое дерево, стоявшее около холодного источника. Все было согласовано, и они страстно ждали, когда же солнце опустится в воды, и ночь поднимется из них. Потом Фисба осторожно прокралась наружу, не замеченная семьей; ее голова была покрыта вуалью. Она проделала свой путь до памятника и села под деревом. Когда она сидела одна, то в слабом вечернем свете разглядела львицу, чья пасть дышала недавним кровопролитием. Львица приближалась к фонтану, чтобы утолить жажду. Фисба скрылась и постаралась спрятаться в углублении скалы. Когда она бежала, то уронила вуаль. Львица, напившись из источника, повернулась, чтобы уйти в лес, но, увидев вуаль на земле, вскинула и разорвала ее своей окровавленной пастью.

Спустя несколько минут задержавшийся Пирам достиг места встречи. Он увидел на песке следы льва и тотчас побледнел. Вот он нашел вуаль, всю окровавленную и порванную.

– О бедная девочка, – сказал он, – Я стал причиной твоей смерти! Ты, более достойная жить, чем я, пала первой жертвой. Я буду следующей. Я виноват в том, что заманил тебя в такое опасное место, и сам не был здесь, чтобы защитить тебя. Выходите вы, львы, из скал и разорвите тело виновного вашими зубами. Моя кровь тоже запятнает ткань, – сказал он и вонзил меч в свое сердце. Кровь хлынула из раны и окрасила белые ягоды тутового дерева в красный цвет; а, капая на землю, достигла его корней, так что красный цвет поднялся по стволу до плодов.

В это время Фисба, трепещущая от страха, все еще не хотевшая разочаровывать своего любимого, осторожно вышла, с тревогой ища юношу, жаждущая рассказать ему об опасности, которой она избежала. Когда она пришла на место и увидела изменившийся цвет тутового дерева, то засомневалась, то ли это место. Пока она колебалась, увидела фигуру человека, корчившегося в агонии смерти. Она бросилась назад, дрожь пробежала по ее телу, как рябь на поверхности спокойной воды, когда внезапный ветерок проносится над ней. Но как только Фисба узнала своего любимого, она вскрикнула, била себя в грудь, обнимая безжизненное тело, проливая слезы на его раны и оставляя поцелуи на его холодных губах.

– О, Пирам, – рыдала она, – что же ты сделал? Ответь мне, Пирам; это я, твоя Фисба, говорю. Услышь меня, дорогой, и подними свою поникшую голову!

При имени Фисбы Пирам открыл глаза, но снова их закрыл. Фисба увидела свою вуаль, запятнанную кровью и пустые ножны от его меча.

– Ты своей рукой окрасил дерево, и это по моей вине, – сказала она, – Я тоже могу быть смелой, и моя любовь столь же сильная, как твоя. Я последую за тобой в обитель смерти, потому что я стала ее причиной; и смерть, которая лишь одна может разлучить нас, не помешает мне соединиться с тобой. А вы, бедные наши родители, не откажите нам в нашей общей просьбе. Как любовь и смерть соединили нас, поместите нас в одну могилу. А ты, дерево, сохрани отметины убийства. Пусть твои ягоды всегда служат напоминанием о нашей невинной крови.

Сказав так, она погрузила меч в свою грудь. Родители Фисбы выполнили ее просьбу, и боги тоже. Два тела были похоронены в одной могиле, а шелковичное (тутовое) дерево с тех пор всегда приносит пурпурные ягоды.

Пирам и Фисба. С картины Абрахама Хондиуса (1625/30–1691/95)

Поэт Джордж Байрон вспоминает этих влюбленных в своем «Дон-Жуане»:

Нас Вавилон пленяет до сих пор:
Там роскошь небывалая дарила.
Там царь царей Навуходоносор
Травой питался. Святость Даниила
Там усмиряла львов, умильный взор
Там на Пирама Фисба обратила;
Там, совершая громкие дела,
Семирамида славная жила!

В переводе «Лузиады» присутствует следующее упоминание истории Пирама и Фисбы и превращения тутовых ягод. Поэт описывает Остров Любви:

«… здесь все дары рука Помоны раздает
В возделанном саду растет привольно,
Вкус слаще их, а краски ярче,
Чем может этого добиться садовод.
Здесь вишня багрецом горит,
В рядах висячих кровию влюбленных
Налиты ягоды тутовые, отягощая ветви».

Если же кто-нибудь из наших юных читателей будет столь бессердечен, что пожелает высмеять бедных Пирама и Фисбу, он может обратиться к шекспировской пьесе «Сон в летнюю ночь», где эта история пародируется забавнейшим образом.

Кефал и Прокрида

Кефал был прекрасным юношей и любил мужественные забавы. Он вставал до рассвета, чтобы отправиться на охоту. Богиня утренней зари Аврора как-то раз увидела его, когда впервые выглянула, чтобы взглянуть на белый свет, который озаряла, влюбилась и похитила его. Но у Кефала к тому времениуже была очаровательная жена, которую он преданно любил. Ее звали Прокрида. Она была любимицей Дианы, богини охоты. Диана подарила ей собаку Лелапса, которая могла догнать любого соперника, и копье, которое никогда не промахивалось мимо цели; а Прокрида передала эти дары своему мужу.

Кефал был так счастлив со своей женой, что сопротивлялся всем мольбам Авроры, которая, наконец, с недовольством освободила его, сказав: «Уходи, неблагодарный смертный, будь счастлив со своей женой, но, если я не очень ошибаюсь, настанет день, когда ты будешь скорбеть о том, что больше никогда не сможешь увидеть ее».

Кефал вернулся и был так же счастлив, как всегда, своей женой и своей охотой. Но вот случилось так, что какой-то гневный бог наслал на эту местность прожорливую лису, которая изводила страну; и, чтобы поймать ее, были вызваны охотники. Ходили слухи, что боги специально наделили ее способностью никогда не быть пойманной. Все попытки изловить ее были напрасными; никакая собака не могла ее догнать; и, наконец, охотники пришли к Кефалу за его знаменитым псом, которого звали Лелапс. Как только его спустили, он кинулся в погоню быстрее, чем можно было проследить за ним взглядом. Если бы не было его следов на песке, можно было бы подумать, что он летит.

Кефал и другие стояли на холме и наблюдали за погоней. Лиса применяла всевозможные уловки; она бежала по кругу и запутывала свои следы, собака приблизилась к ней с открытой пастью, щелкая зубами у самых пяток; но ловила лишь воздух. Кефал был готов бросить копье, когда внезапно увидел, что собака и лисица, обе, внезапно остановились.

Небесные силы, которыми были наделены обе, не пожелали, чтобы что-нибудь из них победил. На пике жизни и движения обы животных обратились в камень. Они выглядели столь естественно, как живые; что глядя на них, можно было подумать, что одна собиралась залаять, а другая – скакать дальше.

Кефал, хотя и потерял свою собаку, продолжал с удовольствием охотиться. Он выходил ранним утром, скитался по лесам и холмам в полном одиночестве, не нуждающийся в помощи, потому что его копье было надежным оружием в любом деле. Утомленный охотой, когда солнце поднялось, он находил тенистый уголок, где протекал холодный источник, и, простершись на траве со сброшенной одеждой, наслаждался ветерком.

Иногда он говорил вслух: «Приди, о сладостная авра, приди и обдуй мою грудь, приди и облегчи жару, которая сжигает меня».

А надо вам сказать, что «аврой» на одном из ионийских диалектов, а позже и по латыни, называлось легкое дуновение ветерка.

Однажды кто-то проходил мимо и, услышав, как Кефал обращался таким образом к воздуху, по глупости подумал, что он говорит это какой-то девушке с таким именем (а имена в ту пору были самые разные, могло быть и Дуновение). И этому типу хватило ума прийти и рассказать этот секрет Прокриде, жене Кефала.

Любовь доверчива и наивна. Прокрида от внезапного шока лишилась чувств. Придя в себя, она сказала себе: «Это не может быть правдой; Я не смогу поверить в это, пока сама не увижу». И она стала ждать с тревожным сердцем следующего утра, когда Кефал пойдет на охоту, как обычно. Потом она прокралась за ним и затаилась в месте, которое ей указал доносчик.

Кефал пришел, как обычно, когда утомился охотой, и разлегся на зеленом валу, бормоча себе под нос: «Приди, о авра, сладкое дуновение ветерка, приди и обдуй меня; ты знаешь, как я люблю тебя! Ты делаешь рощи и мои одинокие прогулки восхитительными».

Он продолжал в том же роде, когда услышал или подумал, что услышал, всхлипывания в кустах. Предположив, что это какое-то дикое животное, он метнул туда копье. Крик его любимой Прокриды дал ему понять, что оружие очень точно попало в цель. Он бросился туда и нашел ее, истекающую кровью, и со слабеющими силами постарался вытащить из раны копье, ее собственный дар. Она едва открыла глаза и постаралась произнести эти несколько слов:

– Умоляю тебя, если ты когда-нибудь меня любил, если я заслужила хоть какой-то твоей доброты, мой муж, исполни мою последнюю просьбу – не женись на этой отвратительной Авре!

Кефал и Прокрида стали самым трогательным сюжетом для поэтов и художников будущих времён. С картины Пьеро ди Козимо.

Так открылась вся тайна – но увы! Что толку разоблачать ее теперь?! Прокрида умерла; но ее лицо было спокойно, и она смотрела с жалостью и прощением на мужа, когда он раскрыл ей всю правду.

Среди «Баллад-легенд» Мура есть одна о Кефале и Прокриде, начинающаяся так:

«Охотник в роще как-то раз прилег,
И, чтоб укрыться от дневного зноя,
Позвал к себе привольный ветерок
Чуток прохлады принести с собою.
От зноя даже пчелка не поёт,
Не щевельнется даже лист осины,
Охотник пел: «Приди, о сладкий ветерок!»
А эхо песне вторило невинной.

Главк и Сцилла

Главк был рыбаком. Однажды он вытянул свои сети и поймал очень много разной рыбы. Он освободил сеть и продолжил сортировать рыбу на траве. Место, где он находился, было прекрасным островом на реке, одиноким куском земли, на котором никто не жил и не пас скот, и никто, кроме Главка, этот остров не посещал. Вдруг рыбы, которые лежали на траве, начали оживать и двигать жабрами, как в воде; и пока он смотрел на это с изумлением, все они продвинулись к воде, нырнули в нее и уплыли. Он не знал, как это понимать: то ли какой-то бог сделал это, то ли какая-то сила в траве. «Какое растение обладает такой силой?» – воскликнул он и, собирая травы, пробовал некоторые из них. Едва соки одной травки достигли его нёба, он почувствовал, что одержим страстным стремлением к воде. Он не мог больше сдерживаться, и, попрощавшись с землей, нырнул в поток.

Боги воды ласково приняли его и ввели его в славу своего общества. Они получили согласие Океана и Тефиды, властелинов моря, на то, что смертное в нем должно быть отмыто. Сотни рек пролили свои воды на него. И Главк потерял все чувство своей прежней природы и все сознание.

Когда он пришел в себя, обнаружил, что изменился внешне и внутренне. Его волосы стали зелеными и тянулись за ним в воде; его плечи стали шире, а вместо ног появился рыбий хвост. Морские боги горячо похвалили изменение его внешности, и он вообразил, что стал красавцем.

Однажды Главк увидел прекрасную деву Сциллу, предводительницу морских нимф; она бродила по берегу и, когда нашла укромный уголок, омывала свое тело в чистой воде. Он влюбился в нее и, показавшись над поверхностью, обратился к ней, говоря то, чем, как он думал, можно уговорить ее остаться; но она при виде него пустилась в бегство и бежала, пока не достигла обрыва, обращенного в море. Она остановилась и повернулась назад посмотреть, кто это: бог или морское животное, и с удивлением рассматривала его фигуру и цвет. Главк же, частично высунувшись из воды и опираясь на скалу, сказал:

– Дева, я не чудовище, и не морское животное, а бог; и я выше и Протея, и Тритона. Раньше я был смертным, но последовал жить в море; и теперь полностью принадлежу ему.

Затем он рассказал о своем превращении, о том, как он достиг своего нынешнего величия, и добавил:

– Но что толку от всего этого, если это не может тронуть твоего сердца?

Главк продолжал в том же роде, но Сцилла отвернулась и поспешила прочь. Юноша был в отчаянии, но ему пришло на ум посоветоваться с колдуньей Киркой. Он отправился на ее остров – тот самый, где потом жил Одиссей (о чем будет рассказано в одной из последующих историй). После взаимного приветствия он сказал:

– Богиня, я молю о твоем сострадании; ты одна можешь справиться с болью, от которой я страдаю. Как никто другой я знаю о силе растений, потому что обязан им изменением своей внешности. Я люблю Сциллу. Мне стыдно рассказывать тебе о том, как я добивался ее, и как пренебрежительно она отнеслась ко мне. Умоляю тебя использовать твои заклинания или магические травы, если они сильнее, не для того, чтобы излечить мою любовь – потому что этого я не желаю – но чтобы она разделила ее и ответила мне взаимностью.

На это Кирка, которая совершенно не сочувствовала страстям морского божества, отвечала:

– Лучше бы ты следовал за любящим существом; ты стоишь того, чтобы к тебе стремились, а не сам ты искал напрасно. Не будь застенчив, знай себе цену. Уверяю тебя, даже я, хотя и богиня, знающая силы растений и ароматов, не знала бы, как тебе отказать. Если она презирает тебя, то и ты презирай ее. Обратись к той, которая уже наполовину готова быть с тобой, и так сразу же оба получите должный ответ.

На эти слова Главк ответил:

– Скорее деревья вырастут на дне океана, а морские водоросли – на вершинах гор, чем я перестану любить Сциллу и ее одну.

Богиня была в гневе, но не могла наказать его и не хотела этого делать, поскольку он ей самой очень нравился; поэтому она направила все злые чары, что были в ее распоряжении против своей соперницы, бедной Сциллы. Она взяла ядовитые растения и смешала их с заклинаниями и заклятиями. Затем она прошла через толпу скачущих зверей, жертв ее искусства, и последовала к побережью Сицилии, где жила Сцилла. Там была маленькая бухта, в которой Сцилла обычно отдыхала днем в жару, дышала морским воздухом и купалась в морской воде. Здесь богиня вылила свою ядовитую смесь и произнесла над ней заклинания огромной силы.

На следующий день Сцилла, как обычно, пришла искупаться и погрузилась в воду по талию. В каком же она пришла ужас, когда почувствовала стаю змей и лающих монстров, окружающих ее! Сначала она не могла представить, что они – часть ее самой, и старалась убежать от них и прогнать их; но, когда она бежала, то несла их с собой, и, когда пыталась прикоснуться к своим членам, обнаружила, что ее руки задевают только зияющие пасти монстров… И так несчастная Сцилла осталась прикованной к месту.

Ее характер стал таким же гадким, как и внешность, и она получала удовольствие в том, чтобы пожирать несчастных моряков, которые попадали в ее объятия. Так она погубила шестерых спутников Одиссея и старалась погубить корабли Энея, пока, наконец, не превратилась в скалу, каковойона и до сих пор и остается к ужасу моряков.

Китс в своем «Эндимионе» дает новую версию окончания «Главка и Сциллы». По его версии Главк соглашается с уговорами Кирки, пока случайно не становится свидетелем ее сделок со зверями. Питая отвращение к ее вероломству и жестокости, он старается уйти от Кирки, но его берут и приносят назад; однако она с упреками изгоняет его, приговаривая его провести тысячу лет в старости и страданиях. Он возвращается в море и здесь находит тело Сциллы, которую богиня не превратила, а утопила.

Главк узнает, что его судьба заключается в том что, если он в течение тысячи лет будет собирать тела всех утонувших любовников, то появится юноша, возлюбленный богами, и поможет ему. Эндимион осуществляет это предсказание и помогает вернуть Главку молодость, а Сцилле и всем утонувшим любовникам – жизнь.

К образу Сциллы обращается и Мильтон в своем «Комосе»:

Часто слышал
Я трех сирен и мать мою Цирцею,
Когда с толпой наяд в венках цветочных
Своим волшебным пением они
В Элисий душу жертвы увлекали.
Их слушая, рыдала даже Сцилла,
И хриплый лай ее на миг смолкал,
И затихала злобная Харибда.

Нис и Скилла

Однажды Минос, царь Крита, воевал с городом Мегарой. Царем Мегары был Нис, у которого была дочь Скилла. Осада длилась уже шесть месяцев, но город все держался, ибо богами было суждено, что он не будет взят, пока пурпурный локон, который сиял среди волос царя Ниса, будет оставаться на его голове. На городской стене была башня, которая выходила на равнину, где расположился лагерь Миноса и его армии. Скилла, бывало, поднималась на ту башню, чтобы посмотреть на палатки вражеской армии. Осада длилась так долго, что она научилась различать внешность предводителей. Минос особенно взволновал ее воображение. Обряженный в красивый золотой шлем, с сияющим бронзой мечом в руке он восхищал ее своей грациозной выправкой; когда бросал свое копье. Умение его, казалось, сочеталось с силой; если он пускал стрелу, сам Аполлон не мог сделать это изящнее. Но когда он отбрасывал свой шлем и в своих пурпурных одеждах садился верхом на белого коня с серой попоной и держал его, взмыленного, под уздцы, дочь Ниса едва могла владеть собой; она была почти без ума от восхищения. Она завидовала оружию, которое он сжимал, вожжам, которые он держал.

Она чувствовала, что смогла бы, если бы это было возможно, пошла бы к нему через неприятельские ряды; у нее было острое желание броситься вниз с башни в середину его лагеря, открыть ему ворота или сделать еще что-нибудь, если бы только это могло порадовать Миноса.

Сидя, одинокая, в башне, она говорила сама с собой: «Я не знаю, радоваться или горевать из-за этой грустной войны. Я жалею, что Минос наш враг; но рада тому, что это дало мне повод его увидеть. Возможно, он желал бы дать нам мира и получить меня в залог. Я бы улетела, если бы могла, и села в его лагере, и сказала бы ему, что мы сами сдаемся ему на милость. Но это значит предать отца! Нет! Лучше я больше никогда не увижу Миноса. Но все же, несомненно, иногда самое лучшее для города быть завоеванным, когда победитель милостивый и великодушный. Минос, определенно, со своей стороны прав. Я думаю, что мы будем завоеваны; и если таким должен быть конец, почему бы любви не открыть ворота, вместо того, чтобы предоставить это сделать войне? Лучше сберечь время и остановить бойню, если мы можем. О, а если кто-то ранит или убьет Миноса! Никто не сделал бы этого специально, но нечаянно, не узнав его, может. Я, я предамся ему с моей страной как с приданым, и так положу конец войне. Но как? Ворота охраняются, и ключи хранит мой отец; только он стоит у меня на пути. О, если бы богам было угодно убрать его прочь! Но зачем просить богов сделать это? Другая женщина, любя, как я, отодвинула бы собственными руками все, что стоит на пути ее любви. И может ли другая осмелиться на большее, чем я? Я встретилась бы с огнем и мечом, чтобы получить свое; но здесь не нужен огонь и меч. Мне нужен только пурпурный локон моего отца. Более дорогой для меня, чем золото, он даст мне все, что я желаю».

Пока она так рассуждала, пришла ночь, и весь дворец погрузился в сон. Она вошла в спальню отца отрезала роковую прядь; потом вышла из города и вошла в лагерь врага. Она потребовала, чтобы ее провели к царю и так обратилась к нему:

– Я Скилла, дочь царя Ниса. Я предаю тебе свою страну и дом моего отца. Я не прошу никакой награды, кроме тебя самого; потому что из любви к тебе я сделала это. Видишь пурпурный локон! С ним я отдаю тебе моего отца и его царство.

Она протянула руку с роковой добычей. Но Минос отпрянул и не притронулся к подарку.

– Боги покарают тебя, бесчестная, – воскликнул он, – Ты – позор нашего времени! Ни земля, ни море не смогут дать тебе места для упокоения! Ни за что мой Крит, где был вскормлен сам Зевс, не будет осквернен таким чудовищем!

Затем Минос отдал приказ, чтобы завоеванному городу были предоставлены справедливые условия мира, и чтобыего флотилия немедленно отчалила от берега.

Скилла была в ярости.

– Неблагодарный, – воскликнула она, – так ты покинешь меня? Меня, которая подарила тебе эту победу, которая пожертвовала ради тебя своим отцом и страной! Я согласна, что виновата и заслужила смерти, но не от твоей руки.

Когда корабли покинули берег, она прыгнула в воду и, схватив руль того корабля, который нес Миноса, стала его нежеланным спутником. Морской орел, сидящий на реях (а это был ее отец, который принял такое обличье) увидев ее, набросился и стал бить неблагодарную дочь своим клювом и когтями. В страхе она отпустила корабль и упала бы в воду, но какое-то милосердное божество превратило ее в чайку.

С той поры морской орел по-прежнему питает к ней старую злобу; и где бы ни заметил ее в своем высоком полете, можно увидеть, как он бросается на нее и начинает бить клювом и когтями, чтобы отомстить за былое преступление.

Дриопа

Дриопа и Иола были сестрами. Первая из них была женой Андремона, любима мужем, и была счастлива рождением первого ребенка. Однажды сестры шли по берегу реки, который постепенно спускался к краю воды, а на возвышенности рос мирт. Они хотели собирать цветы для венков на алтарь нимф, и Дриопа несла своего ребенка, прекрасную ношу, на груди и нянчила его на ходу. Около воды рос лотос, покрытый пурпурными цветами. Дриопа собрала некоторые из них и дала ребенку, и Иола тоже собиралась это сделать, как вдруг заметила кровь, капающую с места, где ее сестра сломила цветы со стебля. Растение оказалось ни чем иным, как нимфой Лотой, которая, убегая от низкого преследователя, превратилась в такую форму. Это они узнали от сельчан, когда было уже слишком поздно.

Когда Дриопа поняла, что сделала, то, пораженная ужасом, была бы рада поспешить с этого места, но обнаружила, что ее ноги приросли к земле. Она пыталась вытянуть их, но могла двигать только руками. Оцепенение прокрадывалась вверх, и постепенно окутывало ее тело. В муках она попыталась рвать на себе волосы, но обнаружила, что ее руки полны листьев. Ребенок почувствовал, что грудь матери начала твердеть, и молоко перестало течь. Иола смотрела на печальную участь своей сестры, но не могла помочь. Она обняла растущий ствол, как если бы могла остановить происходящее превращение и словно была бы рада сама покрыться такой же корой. В это время подошли Андремон, супруг Дриопы, и ее отец; когда они спросили о Дриопе, Иола показала им на новообразованный лотос. Долго они обнимали ствол еще теплого дерева и покрывали поцелуями его листья.

Теперь от Дриопы ничего не осталось, кроме лица. Ее слезы струились и падали на листья, и, пока могла, она говорила.

– Я не виновата. Я не заслужила такой судьбы. Я никого не обижала. Если я говорю неправду, пусть моя листва погибнет от засухи, в ствол сломается и сгорит. Возьмите ребенка и отдайте его няне. Пусть его часто приносят и нянчат под моими ветвями, пусть он играет в моей тени; и когда он станет достаточно взрослым для разговора, скажите, чтобы он назвал меня матерью и сказал с грустью: «Моя мать сокрыта под этой корой». Накажите ему быть осторожным на берегах реки, пусть он опасается собирать цветы, помня, что каждый куст, который он видит, может быть замаскированной богиней. Прощайте, дорогой супруг, и сестра, и отец. Если в вас остается немного любви ко мне, не давайте топору ранить меня и скоту кусать и рвать мои ветви. Так как я не могу наклониться к вам, поднимитесь и поцелуйте меня; и пока мои губы продолжают чувствовать, поднимите вверх ребенка, чтобы я могла поцеловать его. Больше я не могу говорить, потому что кора уже поднимается по моей шее и скоро закроет меня. Вам не нужно закрывать мне глаза – кора закроет их без вашей помощи».

Потом ее губы перестали двигаться, и жизнь угасла; но ветви еще некоторое время сохраняли живое тепло.

А ребенок ее стал богом Паном – творителем всего живого на земле. Китс в «Гимне Пану» упоминает Дриопу следующим образом:

Творитель звуков, что из-под земли
Доносятся на пустошах, вдали
Средь вересков лиловых угасая, –
Ты отворяешь двери, ужасая
Безмерным знаньем неземных пучин,
Дриопы славный сын,
Узри к тебе идущих без числа
С венками вкруг чела!

Кадм и Гармония

Как-то раз Юпитера угораздило влюбиться в Европу, дочь Агенора, царя Финикии. Однако, поскольку в своем истинном облике он показаться не мог, опасаясь ревнивой Юноны, он принял образ быка унес и унес с собой девушку в море. Разгневанный Агенор приказал своему сыну Кадму отправиться на поиски его сестры и без нее не возвращаться. Кадм искал свою сестру долго и забрёл в её поисках очень далеко, но нигде не смог найти ее. Не осмеливаясь возвратиться, не добившись успеха, он посоветовался с оракулом Аполлона, чтобы узнать в какой стране ему стоило бы должен поселиться, чтобы не привлекать внимания отца. Оракул сказал ему, что ему надо найти в поле корову и следовать за ней, куда бы она ни пошла, и там, где она остановится, должен построить город и назвать его Фивами. Едва Кадм покинул касталийскую пещеру, из которой вещал оракул, как увидел юную коровку, медленно шедшую перед ним. Он следовал прямо за ней, принося в то же время молитвы Фебу. Корова шла, пока не перешла мелкий канал Кефиса и не вышла на равнину Панопе. Здесь она смирно остановилась и, подняв свою широкую морду к небу, наполнила воздух мычанием. Кадм принес благодарения и, склонившись вниз, поцеловал чужую землю; потом, подняв глаза, приветствовал окружающие горы.

Желая принести жертву Юпитеру, он послал своих слуг поискать чистую воду для возлияния. Недалеко стояла старая роща, которая никогда не осквернялась топором, а в центре нее была пещера, покрытая густыми зарослями кустов; ее крыша образовывала низкую арку, из-под которой вырывался источник чистейшей воды. В пещере скрывался ужасный змей с хохолком на голове и чешуей, сверкающей, словно золото. Его глаза горели, как огонь, его тело было раздуто от яда, его тройной язык дрожал и показывал тройной ряд зубов. Как только тирийцы погрузили свои кувшины в источник, и раздался плеск воды, сверкающий змей поднял свою голову из пещеры и издал ужасный свист. Сосуды выпали из их рук, кровь отхлынула от лица, они задрожали всем телом. Змей, извивая свое чешуйчатое тело в огромное кольцо, поднял голову так, что возвысился над вершинами самых высоких деревьев и, пока тирийцы от страха не могли ни бороться, ни убежать, погубил одних своими клыками, других – в складках тела, третьих – ядовитым дыханием.

Кадм, прождав возвращения своих людей до полудня, пошел на их поиски. Он был покрыт шкурой льва, и кроме копья, нес в руке меч, а в груди – бесстрашное сердце, более надежное, чем все остальное оружие. Когда он вошел в лес и увидел безжизненные тела своих людей и чудовище с окровавленной пастью, то воскликнул:

– О, верные друзья, я отомщу за вас или разделю вашу смерть.

Сказав так, он поднял огромный камень и со всей силой бросил его в змея. Такой камень мог бы сотрясти стену крепости, но не произвел впечатления на чудовище. Затем Кадм бросил копье, которое имело больший успех, поскольку пробило чешую змея и вонзилось в его тело. Озверев от боли, чудовище повернуло свою голову назад, чтобы увидеть рану, и попыталось вытащить оружие ртом, но сломало его, оставив железное острие в своей плоти. Его шея разбухла от ярости, кровавая пена выступила из пасти, и дыхание его ноздрей отравило воздух вокруг. Теперь он сплелся в кольцо, а потом простерся на земле, как ствол упавшего дерева. Когда он двинулся вперед, Кадм отступил перед ним, держа свое копье напротив открытой пасти чудовища. Змей схватил оружие и попытался откусить его железный наконечник. Наконец, Кадм, поймав момент, ударил копьем и так проколол его бок. От веса змея наклонилось дерево, когда он бился в смертельной агонии.

Пока Кадм стоял над поверженным врагом, созерцая его огромные размеры, он услышал голос (откуда, он не знал, но слышал его ясно), приказывающий ему собрать зубы дракона и посеять их в землю. Он послушался. Сделал борозду в земле и посадил зубы, из которых суждено было получить урожай людей. Как только он сделал это, почва начала двигаться, и над поверхностью появились копчики копий. Потом поднялись шлемы с раскачивающимися перьями, а затем – плечи, и груди, и тела вооруженных людей, и в свое время взошел урожай вооруженных воинов. Кадм, встревоженный, приготовился к схватке с новым врагом, но один из них сказал ему:

– Не вмешивайся в нашу войну.

Затем тот, кто это сказал, пронзил одного из своих появившихся из земли братьев мечом, и сам пал, пронзенный стрелой третьего. Последний пал жертвой четвертого, и подобным образом вся толпа поступала друг с другом до тех пор, пока все не пали от взаимных ран, за исключением пяти выживших. Один из них отбросил оружие и сказал: «Братья, давайте жить в мире!» Эти пятеро присоединились к Кадму в строительстве города, которому они дали название Фивы.

Кадм получил в жены Гармонию, дочь Венеры. Ради такого события Боги покинули Олимп, чтобы почтить их свадьбу своим присутствием, и Вулкан подарил невесте ожерелье, невероятно сверкающее – свою собственную работу. Но рок висел над всей семьей Кадма из-за того, что он убил змея, посвященного Марсу. Семела и Ино, его дочери, и Актеон и Пенфей, его внуки, все погибли несчастно, и Кадм и Гармония покинули Фивы, ставшие им ненавистными, и уехали в страну иллирийцев, которые приняли их с почестями и сделали Кадма своим царем. Но несчастья, свалившиеся на их детей по-прежнему давили на них, и однажды Кадм воскликнул:

– О, если этот змей столь дорог богам, я готов и сам стать змеем!

Как только он произнес эти слова, его тело начало меняться. Гармония увидела это и умолила богов позволить ей разделить его судьбу. Оба они стали змеями. С той поры они живут в лесу, но, помня о своем происхождении, опасаются как показываться людям, так и причинять кому бы то ни было вред.

Традиция приписывает Кадму введение в Греции букв алфавита, который был изобретен финикийцами.

Мильтон, описывая змея, который соблазнил Еву, напоминает о змеях в классических историях и говорит:

Подобный гад
Позднее не встречался никогда.
С ним змиев не сравнить, в которых Кадм
И Гермиона преображены
В Иллирии вдвоем, ни божество
Из Эпидавра, ни хваленых змиев,
Чью стать Аммон-Юпитер принимал

Перевод Арк. Штейнберга

Эхо и Нарцисс

Эхо была прекрасной нимфой. Она любила леса и горы, где предавалась лесным забавам. Она была любимицей Дианы и прислуживала ей во время охоты. Но у Эхо был один недостаток: она очень любила говорить, и в беседе, и в спорах за ней всегда оставалось последнее слово. Однажды Юнона искала своего мужа, который (у нее было основание для опасения) забавлялся среди нимф. Эхо своим разговором ухитрилась задержать Юнону до тех пор, пока нимфы не скрылись. Когда Юнона обнаружила это, она приговорила Эхо следующими словами:

– Ты поплатишься мне своим языком, которым надула меня, и сможешь только то, что так любишь, – отвечать. За тобой всегда будет последнее слово, но ты никогда не сможешь заговорить первой.

Эта нимфа увидела Нарцисса, прекрасного юношу, когда он охотился в горах. Она влюбилась в него и следовала за ним по пятам. О, как она желала обратиться к нему с самыми нежными словами и добиться разговора с ним! Но это было не в ее силах. Она страстно ждала, чтобы он заговорил первым, и держала ответ наготове. Однажды юноша, отделившись от товарищей, громко крикнул:

– Кто здесь?

Эхо ответила:

– Здесь.

Нарцисс оглянулся вокруг, но, не увидев никого, позвал:

– Приди.

Эхо ответила:

– Приди.

Но так как никто не вышел, Нарцисс позвал снова:

– Почему ты избегаешь меня?

Эхо ответила тем же вопросом.

– Давай будем вместе, – сказал юноша.

Девушка ответила от всего сердца теми же словами и поспешила на место, готовая броситься ему на шею.

Но при виде нее он отпрянул назад, воскликнув:

– Убери немедленно свои руки! Лучше я умру, чем ты будешь со мной!

– Будешь со мной, – ответила она; но все было напрасно.

Подобная жестокость Нарцисса была не единственным примером. Он избегал и всех остальных нимф, как и бедной Эхо. Однажды дева, которая тщетно пыталась привлечь его, произнесла молитву, чтобы когда-нибудь он узнал, что значит любить и не встречать взаимности. Мстительная богиня любви Венера услышала и исполнила ее просьбу.

Был в тех местах источник с водой, чистой как серебро, к которому пастухи никогда не приводили свои стада, где никогда не бывали горные козы и никакие лесные звери; который не покрывался опавшими листьями или ветками; лишь зеленая свежая трава росла вокруг него, и скалы прикрывали его от солнца. Однажды юноша пришел сюда, утомленный охотой, разгоряченный и жаждущий. Он склонился, чтобы попить, и увидел свое отражение в воде. До чего же он изумился при виде собственного дивного образа! Он подумал, что это какой-то прекрасный водный дух, живущий в источнике. Он стоял, глядя с восхищением на яркие глаза незнакомца, локоны, вьющиеся, как локоны Аполлона, округлые щеки, шею слоновой кости, алые губы и сверх того от всего облика исходило сияние здоровья и силы. Он влюбился в самого себя. Он поднес свои губы ближе для поцелуя; он погрузил свои руки, чтобы обнять возлюбленного, но… Тот исчез от прикосновения, но через мгновение вернулся и вновь обрел очарование.

Нарцисс не мог освободиться от наваждения; он забыл о еде и отдыхе, сидя над краем воды, созерцая свое отражение.

– О, почему, прекрасное создание, ты избегаешь меня? – уговаривал он таинственное создание, любующееся на него из источника. – Ведь и мое лицо, уверен, не отталкивает тебя. Нимфы любят меня, да и ты сам выглядишь не равнодушным ко мне. Когда я простираю свои руки, ты делаешь то же; и ты улыбаешься мне и отвечаешь на мои кивки тем же. – Его слезы падали в воду и волновали отражение. Когда он видел его отступление, то восклицал: – Останься, умоляю тебя! Дай мне хотя бы смотреть на тебя, если я не могу прикоснуться к тебе.

Так и многими другими подобными способами он питал пламя, которое охватило его так, что он постепенно утратил свой румянец, силу и красоту, которая так очаровала нимфу Эхо. Однако она была рядом, и когда он воскликнул: – Увы, увы! – она ответила теми же словами. И так он весь истомился душою и умер; и когда его тень проходила стигийскую реку, он склонился с лодки, чтобы поймать свое отражение в воде.

Нимфы оплакивали его, особенно водные нимфы; и когда они били себя в грудь, Эхо тоже это делала. Они приготовили погребальный костер и похоронили бы его тело, но его нигде нельзя было найти; лишь на этом месте был найден цветок, пурпурный внутри и с белыми лепестками вокруг, который с той поры носит его имя и посвящен памяти Нарцисса.

Мильтон обращается к истории Эхо и Нарцисса в песне девушки в «Комосе». Она ищет своих братьев в лесу и поет, чтобы привлечь их внимание:

О Эхо, чья отчизна – край счастливый,
Где извивает
Свое русло Меандр ленивый,
Не видела ль ты меж ветвей,
В тени которых соловей
Тебе, незримой, душу изливает,
Двух юношей, столь царственных на вид,
Что твой Нарцисс их не затмит?
Ах, сделай милость,
Скажи, не ты ль красавцами пленилась
И прячешь их теперь,
Царица звуков, сфер эфирных дщерь?
Ответь, о нимфа, на вопрос мой честно,
И пусть твоим словам завторит свод небесный!

От редактора. Образ нимфы Эхо великий великий русский поэт А. С. Пушкин обыгрывает следующим образом в стихотворении «Рифма»:

Эхо, бессонная нимфа, скиталась по брегу Пенея.
Феб, увидев ее, страстию к ней воспылал.
Нимфа плод понесла восторгов влюбленного бога;
Меж говорливых наяд, мучась, она родила
Милую дочь. Ее прияла сама Мнемозина.
Резвая дева росла в хоре богиньаонид,
Матери чуткой подобна, послушна памяти строгой,
Музам мила; на земле Рифмой зовется она.

Геро и Леандр

Леандр был прекрасным юношей, жителем Абидоса, города на азиатской стороне пролива, который разделяет Европу и Азию. На противоположном берегу, в городе Сесте, жила девушка Геро, жрица Венеры.

Леандр любил ее, и каждую ночь переплывал пролив, чтобы насладиться обществом своей госпожи, ведомый светильником, который она специально поднимала на башне. Но однажды поднялась буря, море рассвирепело; силы оставили юношу, и он утонул. Волны принесли его тело на европейский берег, где Геро узнала о его смерти, в отчаянии бросилась с башни в море, и погибла.

Историю о плавании Леандра в самом Геллеспонте веками считали за сказку, и этот подвиг казался невозможным, пока лорд Байрон не доказал его возможность, исполнив его сам. Расстояние в самом узком месте пролива – почти миля, и там постоянное течение из Мраморного моря в Эгейское.

Со времен Байрона подобный подвиг совершали и другие, но до сих пор он остается проверкой силы и мастерства в искусстве плавания, достаточных, чтобы обеспечить большую и долгую славу любому из наших читателей, кто осмелится попытаться переплыть это место. В начале второй песни поэмы «Абидосская невеста» Байрон так обращается к этой истории:

Над Геллеспонтом ветер дует,
Клубит волнами и бушует,
Как бушевал перед грозой,
Когда погиб в ночи ужасной
Тот юный, смелый и прекрасный,
Что был единственной мечтой
Сестоса девы молодой.
Бывало – только лес сгустится,
И вещий факел загорится, –
Тогда, хоть ветер и шумит,
Хоть море гневное кипит
И с пеной к берегу несется,
И небо тмится черной мглой,
И птиц морских станица вьется,
Перекликаясь пред грозой, –
Но он смотреть, внимать не хочет,
Как небо тмится – вал грохочет,
Все факел светится в очах,
Звездой любви на небесах;
Не шум грозы, но томной девы
Все слышатся ему напевы:
«Неси, волна, в полночной тьме,
Скорее милого ко мне!»
Вот старина, – и нам дивиться
Не должно ей, – быть может, вновь
Пылать сердцам велит любовь,
И эта быль возобновится.

Перевод Ив. Козлова

Адмет и Алкестида

Аполлон одарил своего сына Асклепия таким мастерством во врачебном искусстве, что тот даже возвращал к жизни мертвых. Плутон был весьма этим встревожен и убедил Юпитера поразить Асклепия громом. Аполлон был возмущен убийством своего сына, но направил свою месть на невинных работников, которые сделали стрелу-молнию. Это были циклопы, чья мастерская была под горой Этна, из которой постоянно вырывались дым и пламя их печей. Аполлон послал свои стрелы в циклопов, и так этим рассердил Юпитера, что он назначил ему в наказание стать слугой смертного сроком на один год. Так вот Аполлон попал на службу к Адмету, царю Фессалии, и целых год пас его стада на зеленых берегах реки Амфрис.

На Феба некогда прогневался Зевес
И отлучил его с небес
На землю в заточенье.
Что делать? Сильному противиться нельзя.
Так Аполлон тотчас исполнил изреченье. –
В простого пастуха себя преобразя,
В мгновение с небес свое направил странство
Туда, где пенится Пенеев быстрый ток.
Смиренно платье, посошок
И несколько цветов – вот всё его убранство.
Адмету, доброму Фессалии царю,
Сей кроткий юноша услуги представляет
И скоро царскими стадами управляет.

(М. Н. Муравьев)

Адмет, как и другие, добивался руки Алкестиды, дочери Пелия, который обещал ее тому, кто приедет за ней на колеснице, запряженной львами и вепрями. С помощью своего божественного пастуха Адмет выполнил это задание и был счастлив завладеть Алкестидой, но внезапно жених заболел и, когда был уже близок к смерти, Аполлон уговорил парок пощадить его при условии, что кто-нибудь согласится умереть вместо него.

Адмет, радуясь отсрочке, мало думал о выкупе и, возможно, помня заявления о приверженности, которые он часто слышал от своих поданных, вообразил, что ему легко будет найти замену. Но это было не так.

Отважные воины, которые охотно бы рисковали своими жизнями за господина в кровавом бою, отступали при мысли о смерти за него на постели больного; а старые слуги, которые принимали щедрость его дома с самого детства, не хотели заплатить жалкими остатками своих дней ради того, чтобы выказать ему свою благодарность. Люди спрашивали: «Почему этого не сделает один из его родителей? Они по законам природы не могут жить намного дольше детей, и кто, как не они, должны отозваться на зов о спасении жизни, которую они дали, от безвременной кончины?»

Но родители, хотя и страдавшие при мысли о потере сына, не откликнулись на зов. Тогда Алкестида с великодушным самопожертвованием предложила себя взамен. Адмет, очень любя жизнь, не должен был согласиться получить ее такой ценой, но не было средства. Условие, поставленное парками, было выполнено, и приговор окончателен. Алкестида заболела, тогда как Адмет поправился, и скоро все были уверены, что она не выживет.

Именно в это время ко дворцу Адмета прибыл Геракл и нашел домочадцев в большом страдании из-за предстоящей смерти верной жены и любимой госпожи. Геракл, для которого не было слишком трудных подвигов, решил попытаться спасти ее. Он залег в ожидании у двери в комнату умирающей царицы и, когда Смерть пришла за своей жертвой, он схватил ее и силой заставил оставить ее. Алкестида поправилась и была возвращена мужу.

Мильтон обращается к истории Алкестиды в своем сонете «Моей покойной жене»:

Во сне моя усопшая жена
Ко мне вернулась, словно Алкестида,
Которую у смерти сын Кронида
Для мужа отнял в оны времена.
Я разглядеть не мог сквозь покрывало
Ее лицо, хоть взор духовный мой
Прочел, что, как и встарь, оно сияло
Любовью, бесконечной и немой.
Но ах! Шагнув ко мне, она пропала,
Проснулся я – и свет сменился тьмой.

Перевод Ю. Корнеева

Пенелопа

Пенелопа – еще одна из героинь мифов, характер и поведение которой превосходили ее красоту. Она была дочерью Икария, спартанского царевича. Одиссей, царь Итаки, искал ее руки и завоевал ее, победив всех соперников. Когда пришло время невесте покинуть дом ее отца, Икарий, не способный вынести мысли о расставании с дочерью, пытался уговорить ее остаться с ним и не ехать с мужем в Итаку. Одиссей дал Пенелопе выбирать самой: остаться или ехать с ним. Пенелопа не ответила, но закрыла лицо вуалью. Икарий больше ее не уговаривал, но, когда она уехала, воздвигнул статую Скромности на месте, где они разлучились.

Одиссей и Пенелопа наслаждались союзом не больше года, когда он был прерван событиями, которые призвали Одиссея на Троянскую войну. Пока он отсутствовал, и было сомнительно, что он еще жив, и очень не правдоподобно, что он вообще вернется, Пенелопы домогались многочисленные женихи, от которых, казалось, можно было укрыться, только выбрав одного из них в мужья.

Однако Пенелопа прилагала все усилия, чтобы тянуть время, все еще надеясь, что Одиссей вернется. Одной из ее уловок промедления было приготовление погребального савана для Лаэрта, ее свекра. Она обязалась выбрать жениха, когда одеяние будет готово. В течение дня она работала над одеянием, но ночью распускала все, что было сделано за день. Эта знаменитая ткань Пенелопы, которая стала иносказательным выражением для того, что постоянно делается, но никогда не будет сделано.

Продолжение истории Пенелопы мы расскажем, когда придет время рассказать о приключениях ее мужа.

Ацис, Галатея и циклоп Полифем

Сцилла была прекрасной сицилийской девушкой, любимицей морских нимф. У нее было много поклонников, но она отвергла их всех и ходила в грот Галатеи и рассказывала ей, как ее преследовали. Однажды богиня, когда Сцилла собирала ее волосы, выслушала очередную ее историю и потом ответила: «Все же, девушка, твои преследователи принадлежат к благородному роду людей, которых, если ты захочешь, можешь отвергнуть; а я, дочь Нерея, защищенная такой толпой сестер, не нашла выхода от страсти Циклопа, кроме как на дне моря», – и ее речь прервалась слезами, которые жалостливая девушка смахнула прочь своим нежным пальцем, и как могла попыталась утешить богиню. «Скажи мне, дорогая, – сказала она, – о причине твоего горя».

И Галатея ей рассказала: «Ацис был сыном Фавна и Наяды. Отец и мать нежно любили его, но их любовь не была равна моей. Ибо прекрасный юноша пристал ко мне одной, а ему было только шестнадцать лет, и пушок только еще начал темнить его щеки. Так, как я искала его общества, Циклоп искал меня; и если вы спросите меня, что было сильнее: моя любовь к Ацису или ненависть к Полифеву, я не смогу ответить; они были равны по силе.

О, Венера, как велика твоя власть! Этот дикий гигант, ужас лесов, которого не мог избежать невредимо несчастный странник, который бросал вызов самому Зевсу, учился чувствовать, что такое любовь, и, охваченный страстью ко мне, забыл свои стада и пещеры с добром. И впервые он начал проявлять некоторую заботу о своей внешности и стараться быть милым; он причесывал свои грубые пряди гребнем и брил свою бороду серпом, вглядываясь в свои суровые черты в воде и строя свое выражение. Его любовь к убийству, его дикость и жажда крови больше не торжествовали, и корабли, которые причаливали к его острову, уезжали обратно в сохранности. Он ходил вверх и вниз по морскому берегу, оставляя огромные следы своей тяжелой походкой, и, когда уставал, печально лежал в своей пещере.

Там есть мыс, который выдается в море, которое омывает его с другой стороны. Однажды сюда поднялся огромный Циклоп и сел, пока его стада рассеялись вокруг. Отложив палку, которая могла служить мачтой для парусов корабля и взяв свой инструмент, состоящий из бесчисленных трубок, он запел, и холмы и реки отвечали ему эхом. Я лежала, укрытая под скалой, рядом со своим любимым Ацисом и слушала отдаленную музыку. Она была полна расточительных комплиментов моей красоте, смешанных со страстными упреками в моей холодности и жестокости.

Закончив, он поднялся, и, как разъяренный бык, который не моет стоять спокойно, ушел в леса. Ацис и я больше о нем не думали, пока внезапно он не пришел на место, с которого увидел, как мы сидим. «Я вижу вас, – воскликнул он, – и сделаю это ваше любовное свидание последним». Его голос ревел так, как может реветь только разъяренный циклоп. Этна задрожала от звука. Я, охваченная страхом, прыгнула в воду. Ацис повернулся и побежал, крича: «Спаси меня, Галатея, спасите меня, родители!»

Циклоп преследовал его и, оторвав скалу от склона горы, бросил в него. Хотя только ее угол коснулся его, она раздавила его. Все, что было отпущено судьбой в мою власть, я сделала для Ациса. Я наделила его почестями его деда, речного бога. Пурпурная кровь вытекала из-под скалы, но постепенно бледнела и стала походить на поток реки, взмутненной дождями, а со временем он стал чистым. Скала раскололась, и вода, извергаясь из расщелины, издавала приятное журчание. Так Ацис превратился в реку, и река сохраняет это же имя.

Луис Камоэнс в своих «Лузиадах» так интерпретирует эту легенду:

И точно так же нимфа Галатея
Разгневанного Нота укрощала
И, нежных слов и взглядов не жалея,
Его свирепость лаской усмиряла.
Ей покорился Нот, от счастья млея,
Прелестница его очаровала.
Смягчился Нот близ юной нереиды,
Забыв все шквалы, бури и обиды.

Перевод Ольги Овчаренко

Английский поэт Джон Китс сравнивает манеры Полифема с состоянием современной ему поэзии:

Пожалуй. Но, по правде, своевольный
И странный раздается струнный звон.
Величья он, конечно, не лишен,
Но слишком уж причудливые темы
Облюбовали наши Полифемы,
Рушители каменьев…

Глава II. Герои чести и отваги

Персей и Медуза

Персей был сыном Юпитера и Данаи. Его дед, Акрисий, был встревожен оракулом, который предсказал ему, что сын его дочери будет орудием его смерти, и потому мать и дитя по его приказы были помещены в деревянный ящик и спущены в море. Ящик приплыл к Серифу, где был найден рыбаком, который доставил мать и наследника к царю этой страны Полидекту, которым они были любезно приняты.

Когда Персей вырос, Полидект послал его на битву с горгоной Медузой, ужасным чудовищем, которое опустошало страну. Когда-то она была прекрасной девушкой, чьи волосы были ее главной славой, но, так как она осмелилась соперничать в красоте с Минервой, богиня лишила ее всего очарования и превратила ее прекрасные локоны в шипящих змей. Она стала жестоким чудовищем с таким пугающим видом, что любое живое создание, посмотревшее на нее, превращалосьв камень. Всюду вокруг пещеры, где она жила, можно было видеть каменные фигуры людей и животных, которым довелось взглянуть на нее и окаменеть от ее вида. Персей, которому покровительствовали Минерва и Меркурий (первая одолжила ему свой щит, а второй – крылатые сандалии), отправился сперва к богиням Грайям, знавшим все скрытое в природе.

Грайями звались три сестры, седые от рождения, откуда и происходит их имя. У них был единственный, общий им всем глаз и такой же зуб. Отняв у них этот глаз и зуб, Персей пообещал отдать отнятое лишь в том случае, если они укажут ему дорогу к Горгонам и дадут крылатые сандалии, мешок и шлем Аида (шапку-невидимку). Получив все это, Персей отправился к Горгонам.

Горгоны были женщинами-чудовищами с зубами огромными, как у свиньи, медными клювами и волосами-змеями. Никто из этих существ не занимает такого места в мифологии, как горгона по имени Медуза, к истории которой мы сейчас обратимся. Мы упоминаем их главным образом для того, чтобы представить оригинальную теорию некоторых современных писателей, что горгоны и граи были лишь персонификациями ужасов моря, первые означают сильные волны в открытом море, вторые – белые пенные волны, которые разбиваются о скалы побережья. Именно такие названия скрываются под этими эпитетами на греческом.

Персей пришел к Медузе, когда она спала, и, не глядя на нее прямо, а ориентируясь по ее отражению в сияющем щите, отрубил ей голову и посвятил ее Минерве, которая закрепила его центре своей эгиды.

Мильтон в своем «Комосе» так описывает эгиду:

Щит со змеинокосою Горгоной,
Чей вид врагов необоримой девы,
Минервы мудрой, в камень превращал,
Как не эмблемой чистоты суровой,
Способной ужас и благоговенье
В насильнике внезапно пробудить?

Перевод Ю. Корнеева

Лукан (в поэме «Фарсалия», кн. 9) рассказывает, что кровь одной из Горгон дала начало всем змеям Ливии – аспиду, амфисбене, аммодиту и василиску:

В теле ее губительный яд впервые природа
Произвела: из горла тогда шипящие змеи
Выползли, жалом своим трепеща с пронзительным свистом.
И по спине у нее разметались, как женские косы
Плечи хлестали они ликованием полным Медузы.
Встали над хмурым челом, поднявшись дыбом, гадюки,
Яд извивался из них, когда волосы дева чесала.
Что было пользы проткнуть копьем василиска.
Мурру несчастному? Яд мгновенно по древку разлился.
В руку всосался ему; поспешно меч обнаживши,
Он ее тотчас отсек, у плеча отделивши от тела.
И, наблюдая пример своей собственной смерти ужасной,
Смотрит, живой, как гибнет рука.

Персей и Атлас

После битвы с Медузой Персей, неся с собой голову горгоны, летал повсюду над землей и морем. Когда пришла ночь, он достиг западного предела земли, где садится солнце. Здесь он был бы рад отдохнуть до утра. Это было царство Атласа, который весом превосходил любого другого человека. Он был богат стадами и растениями и не имел соседей или соперников, которые осмелились бы оспаривать его положение. Но главной его гордостью был сад, в котором были золотые плоды, висевшие на золотых ветвях, полускрытые золотыми листьями.

Персей сказал Атласу:

– Я пришел к тебе как гость. Если ты ценишь славное происхождение, а я притязаю на то, что мой отец – Юпитер; если уважаешь подвиги силы – я расскажу тебе о своей победе над Медузой Горгоной. Мне же нужен лишь отдых и еда.

Но Атлас вспомнил древнее предсказание, предупреждавшее его, что сын Зевса однажды украдет его золотые яблоки. Поэтому он ответил:

– Убирайся! А то ни твои ложные притязания на славу, ни родословная не спасут тебя.

И он попытался вышвырнуть его. Персей, посчитав гиганта слишком сильным для себя, сказал:

– Если ты так мало ценишь мою дружбу, соизволь принять мой подарок, – и, отвернувшись, выставил голову горгоны.

И бедняга Атлас, со всем своим весом, превратился в камень. Его борода и волосы стали лесами, руки и плечи – утесами, голова – вершиной, а кости – скалами. Каждая часть утяжелилась, пока он не стал горой, и (такова была воля богов) небо со звездами доныне покоится на его плечах.

Персей и морское чудовище

Персей, продолжая свой полет, прибыл в страну эфиопов, царем которой был Кефей. Кассиопея, его жена, гордая своей красотой, осмелилась однажды сравнивать себя с морскими нимфами, чем возмутила их до такой степени, что они наслали огромное морское чудище опустошать побережье страны.

Чтобы успокоить богов, оракул уговорил Кефея отдать родную дочь Андромеду на съедение чудовищу. Когда Персей посмотрел на землю со своей небесной высоты, то увидел девушку, прикованную цепями к скале и ожидающую приближения змея. Она была очень бледной и не двигалась, так, что если бы ее слезы не текли, и волосы не развевались, ее можно было принять за мраморную статую. Он был так потрясен этим видом, что забыл обо всем. Он стал парить над ней и наконец сказал:

– О, дева, не заслуживающая таких цепей, а скорее тех, что связывают вместе влюбленных, скажи мне, прошу тебя, свое имя, и имя твоей страны, и почему ты так связана.

Сначала она от скромности молчала и, если бы могла, закрыла бы свое лицо руками; но, когда он повторил свои вопросы, то из страха, что он может подумать, что на ней есть какая-то вина, о которой она не осмеливается сказать, она открыла свое имя, и название страны, и рассказала про то, как ее мать гордилась красотой.

Но прежде чем она договорила, над водой послышался шум, и появилось морское чудище, с головой, поднятой над поверхностью воды, разбивающее волны своей широкой грудью. Дева вскрикнула; ее отец и мать, которые теперь прибыли к месту, оба несчастные, но мать более заслуженно, стояли рядом, не способные защитить, но только изливать причитания и обнимать жертву. Потом Персей сказал:

– Довольно слез; настал час спасения. Меня можно почитать и самого по себе, так как я сын Юпитера и известен как убийца горгоны; но я постараюсь завоевать ваше расположение оказанием услуги, если только боги будут ко мне благосклонны. Если ваша дочь будет спасена моей храбростью, то я потребую ее как награду.

Родители согласились (как они могли колебаться?) и обещали с ней царское приданое.

И как только чудовище, бросившееся мощным рывком, оказалось в пределах гряды камней, юноша, во внезапном прыжке, взлетел в воздух. И как орел, который с высоты своего полета увидев змею, греющуюся на солнце, налетает на нее и хватает за шею так, чтобы помешать ей повернуть голову и применить клыки, так и юноша устремился на спину чудовища и вонзил свой меч в его плечо. Раздраженное раной, чудовище поднялось в воздух, потом погрузилось в глубину; потом, как дикий вепрь, окруженный сворой лающих собак, стало метаться из стороны в сторону, пока юноша ускользал от его атак с помощью своих крыльев. Где только он не находил место для своего меча, он наносил раны зверю, пронзая то один его бок, то другой, пробираясь к хвосту. Грубые струи влаги из ноздрей чудища смешались с кровью. Крылья героя намокли от нее, и он больше не смел довериться им.

Высадившись на скалу, которая возвышалась над волнами, он, держась за выступ, нанес чудовищу последний смертельный удар, когда оно проплывало рядом. Люди, которые собрались на берегу, закричали так, что холмы ответили эхом. Родители в радости обняли своего будущего зятя, называя его избавителем и спасителем их дома, а дева, причина и одновременно награда за битву, спустилась со скалы.

Кассиопея была эфиопкой, и, следовательно, несмотря на ее хваленую красоту, чернокожей; по крайней мере, так, видимо, думал Мильтон, который обращается к этой истории в своем «Il Penseroso», где определяет Меланхолию следующим образом:

Богиня мне мила другая –
Ты, Меланхолия благая,
Чей лик нарочно зачернен,
Затем что слишком светел он
Для слабого людского взора;
Но это чернота, которой
Лишь умножалась прелесть той,
Кому Мемнон был брат родной,
Иль царственной Кассиопеи,
Дерзнувшей дочерей Нерея
Прогневать похвальбой своей.

Перевод Ю. Корнеева

Кассиопея названа «звездной эфиопской царицей», потому что после смерти она была помещена среди звезд, образуя созвездие с таким именем. Хотя она удостоилась такой чести, морские нимфы, ее старые враги, все же торжествовали и добились, чтобы она была помещена в той части неба около полюса, где каждую ночь она половину времени висит вниз головой, чтобы преподать урок покорности.

Мемнон же был эфиопским царем, о котором мы расскажем в следующей главе.

Свадебный пир Персея

Радостные родители с Персеем и Андромедой направились во дворец, где был устроен пир и царило веселье и праздничное настроение. Но вдруг послышался шум, и Финей, некогда помолвленный со спасенной девушкой, с толпой своих приближенных ворвался внутрь, требуя себе девушку. Напрасно Кефей протестовал:

– Ты бы претендовал на нее, когда она была привязана к скале, принесенная в жертву чудовищу. Приговор богов, обрекший ее на такую судьбу, разорвал все помолвки, как сама смерть.

Финей ему не ответил, но метнул свой меч в Персея, правда меч не попал в цель и упал, не причинив вреда герою.

Персей бросил бы свой меч в ответ, но трусливый противник побежал и спрятался за алтарь. Однако его действие было сигналом для наступления его команды на гостей Кефея. Они сами защищались, и получилась общая борьба; старый царь удалился оттуда после бесплодных увещеваний, призывая богов в свидетели, что он не виновен в нарушении законов гостеприимства.

Персей и его друзья некоторое время держались в неравной схватке; но число противников было значительно больше, и поражение казалось неизбежным, когда внезапная мысль пришла в голову Персея – «Я сделаю моего врага моим защитником».

Потом громким голосом он воскликнул:

– Если у меня есть друзья здесь, отвернитесь! – и поднял голову Горгоны.

– Не пытайся испугать нас своим обманом, – сказал Фескел и поднял свое копье для броска, но окаменел именно в этой позе.

Ампикс почти погрузил свой меч в тело простершегося врага, но его рука окаменела, и он не мог ни выбросить ее вперед, ни отвести назад. Другой в момент громогласного вызова остановился с открытым ртом, но без исходящего звука. Один из друзей Персея, Аконтей, также поймал взгляд горгоны и окаменел, как другие. Астиагей ударил его мечом, но вместо того, чтобы причинить рану, меч отскочил со звоном.

Финей увидел ужасный результат своей несправедливой выходки и смутился. Он громко звал своих друзей, но не получал ответа; он дотрагивался до них, но находил только камень. Упав на колени, он простирая руки к Персею, но отвернувшись, просил прошения.

– Возьми себе все, – молил он, – оставь мне только мою жизнь.

– Подлый трус, – отвечал Персей, – вот что я тебе пожалую: никакое оружие не коснется тебя, более того, ты будешь сохранен в моем доме как память об этих событиях.

Сказав так, он выставил голову горгоны туда, куда смотрел Финей, и именно в той позе, в какой он был – на коленях, с протянутыми руками и отвращенным лицом – он и замер неподвижной массой камня!

Джон Мильтон в «Потерянном рае» помещает Медузу прямиком в ад, где она служит дополнительной пыткой грешным душам:

Они к воде
Припасть готовы, но преградой – Рок;
Ужасная Медуза, из Горгон –
Опаснейшая, охраняет брод;
Сама струя от смертных уст бежит,
Как некогда из жадных губ Тантала.

Перевод Ю. Корнеева

Заключение. По возвращении домой Персей возвратил волшебные сандалии Гермесу, а тот вернул их нимфам. Он же доставил Аиду шлем-невидимку. Голову Медузы в дар получила Афина-Паллада и прикрепила ее к своему щиту, который с тех пор стал грозным орудием – эгидой, – и с той поры сказать «оказаться под эгидой власть имущего человека» стало на всех языках означать обретение надежной защиты.

Злоключения Эдипа

Лай, царь Фив, был предупрежден оракулом, что его трону и жизни будет угрожать опасность, если его новорожденному сыну будет дано вырасти.

Поэтому он поручил ребенка пастуху с приказом уничтожить его; но пастух, движимый жалостью, и вместе с тем не осмелившийся полностью ослушаться, привязал ребенка за ноги и оставил его висеть на ветке дерева. В таком виде наследника нашел селянин, который принес его своему господину и госпоже, и они назвали его Эдип, т. е. «с опухшими ногами».

Много лет спустя Лай держал путь в Фивы в сопровождении только одного слуги и встретил на узкой дороге юношу, который правил колесницей. На его отказ уступить дорогу по их требованию, слуга убил одну из его лошадей, и путник, исполненный ярости, убил и Лая, и его слугу. Этим юношей был Эдип, который, таким образом, в неведении стал убийцей своего собственного отца.

Немного спустя после этого события Фивы были поражены монстром, который осадил главную дорогу. У него было тело льва, а верхняя часть – от женщины. Его (вернее её) называли Сфинкс. Она лежала, преклоненная к земле, на вершине скалы и задерживала путешественников, который шли этим путем, предлагая им загадку с условием, что тот, кто ее разгадает, пройдет спокойно, а кто ошибется – будет убит. Еще никому не удалось решить этой загадки, и все были убиты.

Сфинга (Сфинкс) была интеллектуальной, но малосимпатичной личностью

Эдип не устрашился этим тревожным счетом, и смело пошел навстречу испытанию. Сфинкс спросила его: «Какое животное утром ходит на четырех ногах, днем – на двух, а вечером – на трех?». Эдип ответил: «Человек, который в детстве ползает на четвереньках, в зрелости ходит прямо, а в старости – с помощью палки». Сфинкс была так подавлена решением своей загадки, что бросилась со скалы и погибла.

Благодарность народа за избавление от монстра быластоль велика, что они сделали Эдипа своим царем, отдав ему в жены царицу Иокасту. Эдип, не зная родителей, уже стал убийцей отца; а, женившись на царице, он стал мужем своей матери. Эти ужасы оставались скрытыми, пока наконец Фивы не были поражены голодом и чумой, и по совещанию с оракулом не вышло на свет двойное преступление Эдипа. Иокаста покончила с собой, а Эдип, сошедший с ума, ослепил себя и ушел из Фив, ужасающе несчастный и покинутый всеми, кроме своей дочери, Антигоны, которая верно следовала за ним, пока после периода утомительных странствий в нищете его злосчастная жизнь не подошла к концу.

Антигона

Среди интересных людей и выдающихся подвигов легендарной Греции значительная доля принадлежит женскому полу.

Ярким примером дочерней и сестринской преданности была Антигона, также как Алкестида – примером супружеского самопожертвования. Она была дочерью Эдипа и Иокасты, которые со всеми их потомками были жертвами безжалостной судьбы, обрекшей их на гибель.

Когда ослепленный Эдип отправился в добровольное изгнание, лишь Антигона, его дочь, одна разделила его странствия и оставалась с ним до самой его смерти, а затем вернулась в Фивы.

Эдип скитается с Антигоной

Между тем, братья Антигоны – Этеокл и Полиник договорились разделить отцовское царство и править им по очереди – каждый по году. Первый год правления по жребию выпал Этеоклу, который, когда время его истекло, отказался передать царство брату, и таким образом узурпировал власть.

Полиник бежал к Адрасту, царю Аргоса, который отдал ему в жены свою дочь и помог с армией, чтобы осуществить его притязание на царство. Это привело к знаменитому походу «Семерых героев против Фив», который дал богатый материал для эпических и трагических поэтов Греции.

Амфиарай, зять Адраста, был против этого предприятия, потому что он был провидцем и знал, что никто из главарей, кроме Адраста, не вернется из этого похода живым. Но, будучи женатым на Эрифиле, сестре царя, Амфиарай согласился, что всякий раз, когда он и Адраст расходятся во мнении, они будут оставлять принятие решения Эрифиле. Полиник, зная это, подарил Эрифиле ожерелье легендарной жены Кадма – Гармонии – и этим склонил ее на свою сторону. Это ожерелье было подарком Вулкана Гармонии на ее свадьбу с Кадмом, и Полиник прихватил его с собой, когда бежал их Фив. Эрифила не могла отказаться от такой заманчивой взятки, и по ее решению началась война, и Амфиарай пошел навстречу своей определенной судьбе. Он смело проявил себя в противоборстве, но не мог отвратить свою судьбу.

Преследуемый врагом, он плыл по реке, когда молния, брошенная Юпитером, разверзла землю, и он, его колесница и его возничий были поглощены. Здесь мы не будет говорить подробно о героизме и жестокости, которыми отмечена эта война; но должны описать верность Эвадны как контраст к слабости Эрифилы.

Капаней, муж Эвадны, в пылу битвы заявил, что пробьется в город хоть назло самому Зевсу. Он взбирался, приставив к стене лестницу, но Юпитер, обидевшись на его нечестивый язык, поразил его молнией. На его похоронах Эвадна бросилась в его погребальный костер и погибла.

В начале войны Этеокл советовался с прорицателем Тиресием о ее исходе. Тиресий в юности случайно увидел купающуюся Минерву. Богиня в гневе ослепила его, но потом, успокоившись, дала ему взамен дар пророчества. Когда с ним советовался Этеокл, он заявил, что Фивы падут, если Менекей, сын Креонта, добровольно принесет себя в жертву. Героический юноша, узнав ответ, отдал свою жизнь в первой же схватке.

Война длилась долго с переменным успехом. Наконец, обе стороны согласились, что братья должны разрешить свой спор поединком. Они боролись и оба погибли один от руки другого. Армии возобновили битву, и, наконец, захватчики были вынуждены отступить и бежали, оставив своих мертвецов не погребенными. Креонт, дядя погибших царевичей, теперь став царем, приказал похоронить Этеокла со всеми полагающимися почестями, но оставил тело Полиника лежать там, где он упал, запретив кому бы то ни было хоронить его под страхом смерти.

Антигона, сестра Полиника, с негодованием слушала этот отвратительный указ, который предавал тело ее брата собакам и хищникам, лишающий его тех обрядов, которые считались важными, чтобы упокоить мертвеца. Не поколебавшись от отговоров ее нежной, но робкой сестры, и не получив помощи, она решила бросить вызов и отважилась похоронить тело собственными руками. Ее застали за этим делом, и Креонт отдал приказы, чтобы она была похоронена заживо, как сознательно обратившая в ничто торжественный указ города. Ее возлюбленный, Гемон, сын Креонта, покончил с собой, т. к. не мог изменить ее судьбу и спасти ее.

История Антигоны образует сюжет двух прекрасных трагедий греческого поэта Софокла. Поэтесса Джеймсон в «Характеристиках женщин», сравнивает ее характер с характером Корделии в шекспировском «Короле Лире».

От редактора. В русской поэзии историю Антигоны находим у В. В. Капниста:

«Эдипа» видел я, – и чувство состраданья
Поднесь в растроганной душе моей хранит
Гонимого слепца прискорбный, томный вид.
Еще мне слышатся несчастного стенанья,
И жалобы его, и грозный клятвы глас,
Что ужасом мой дух встревоженный потряс,
Еще в ушах моих печальной Антигоны
Унылый длится вопль и раздаются стопы.
Трикраты солнца луч скрывала мрачна ночь,
А я всё живо зрю, как нежну, скорбну дочь
Дрожащею рукой отец благословляет
И небо, кажется, над нею преклоняет.

Глава III. Герои древних времен

Золотое руно

В стародавние времена в Фессалии жили царь Афамант и царица Нефела. У них было двое детей – мальчик и девочка. Со временем Афамант стал равнодушен к своей жене, отделался от нее и взял другую. Нефела подозревала опасность для ее детей со стороны мачехи и приняла меры к тому, чтобы услать их за пределы досягаемости. Меркурий помогал ей и дал барана с золотой шерстью (руном), на которого она посадила двоих детей, доверившись, что баран отвезет их в безопасное место. Баран подпрыгнул в воздух с детьми на спине, взяв курс на восток, пока при пересечении пролива, разделяющего Европу и Азию, девочка, чье имя было Гелла, не упала с его спины в море, которое по ее имени названо Геллеспонт (теперь Дарданеллы). Баран продолжал свой путь до тех пор, пока не достиг царства Колхида на восточном побережье Черного моря, где безопасно приземлил мальчика Фрикса, который был тепло принят Ээтом, царем страны. Фрикс принес барана в жертву Юпитеру, а золотое руно отдал Ээту, который поместил его в священной роще под охраной недремлющего дракона.

В Фессалии было еще другое царство, недалеко от царства Афаманта, которым управлял один из его родственников. Царь Эсон, устав от забот правления, передал свою корону брату Пелию, с условием, что он будет держать ее, пока сын Эсона, Ясон, несовершеннолетний. Когда Ясон вырос и пришел требовать корону у дяди, Пелий, притворился, что желает уступить ее, но в то же время предложил юноше славное приключение – отправиться на поиски золотого руна, которое, как было хорошо известно, находилось в Колхиде и было, как претендовал Пелий, полноправной собственностью их семьи. Ясону эта мысль понравилась, и тотчас начались приготовления к экспедиции. В то время единственным видом навигации, известным грекам, были маленькие лодки или каноэ, выдолбленные из стволов деревьев; так что, когда Ясон нанял мастера Арга построить ему судно, способное вместить пятьдесят человек, это сочли за рискованнейшее предприятие. Тем не менее, оно было совершено, и построенное судно назвали «Арго» по имени строителя.

Ясон послал приглашение всем отважным молодым людям Греции, и вскоре нашел себя во главе группы смелых юношей, многие из которых впоследствии стали известны как герои и полубоги Греции.

Среди них были Геркулес, Тесей, Орфей и Нестор. Они назывались «аргонавтами» по имени их судна.

«Арго» с командой героев покинул берега Фессалии и приплыл к острову Лемносу, оттуда – к Мисии, а оттуда – к Фракии. Здесь они нашли мудрого Финея, от которого получили наставление, касающееся их будущего курса.

Входу в Эвксинское море препятствовали два маленьких скалистых острова, которые плавали по поверхности и в своих перемещениях рывком сходились вместе, разрушая и перемалывая в щепки все, что могло быть оказаться между ними. Они назывались Симплегадами или сталкивающимися островами. Финей научил аргонавтов, как пройти этот опасный пролив. Когда они достигли островов, то выпустили голубку, которая полетела между скалами и миновала их невредимая, утратив лишь несколько перьев из хвоста. Ясон и его люди поймали удачный момент отдачи, налегли со всей силой на весла и прошли невредимо между островами, хотя они закрылись за ними и слегка задели их корму. Теперь они гребли вдоль побережья, пока не прибыли в восточный конец моря, и высадились в Колхиде.

Ясон и аргонавты

Ясон рассказал о своей миссии царю Колхиды Ээту, который согласился отдать золотое руно, если Ясон запряжет в плуг двух огнедышащих быков с медными ногами и посеет зубы дракона, которого убил Кадм, из которых, как было известно, произойдет урожай воинов, которые повернут свое оружие против того, кто из произведет. Ясон принял условия, и было назначено время для проведения опыта.

Однако предварительно Ясон нашел верное средство сделать так, чтобы его защищала Медея, дочь царя. Он пообещал жениться на ней, и, когда они стояли перед алтарем Гекаты[1], призвал богиню в свидетели своей клятвы. Медея согласилась, и с ее помощью, т. к. она была сильная колдунья, он был защищен чарами, благодаря которым мог невредимо переносить дыхание огнедышащих быков и оружие воинов.

В назначенное время народ собрался в роще Марса, и царь занял свое царское место, тогда как множество людей покрыло склоны холма. Медноногие быки ворвались, извергая пламя из ноздрей и сжигая траву на своем ходу. Звук был подобен реву горнила, а дым – как от воды, гасящей известь. Ясон смело вышел, чтобы встретить их. Его друзья, избранные греческие герои, трепетали, глядя на него.

Незащищенный от огненного дыхания, он успокаивал их ярость своим голосом, похлопывал по их шеям бесстрашной рукой, и ловко набросил на них ярмо и впряг их в плуг. Жители Колхиды были поражены; греки кричали от радости. Потом Ясон начал сеять зубы дракона и запахивать их. И вскоре поднялся урожай воинов, и, вот что удивительно! как только они достигли поверхности, то начали размахивать оружием и устремились на Ясона.

Греки трепетали за своего героя, и даже та, что обеспечила его способом спастись и научила его, как им воспользоваться, сама Медея, побледнела от страха. Ясон некоторое время оборонялся от своих врагов мечем и шлемом, пока, посчитав их число несметным, не прибег к колдовству, которому его научила Медея: схватил камень и бросил его в самую гущу врагов. Они сразу же повернули свое оружие друг против друга, и вскоре никто из выводков дракона не остался в живых. Греки обняли своего героя, и Медея, если бы смела, тоже обняла бы его.

Оставалось усыпить дракона, который охранял руно, и они сделали это, побрызгав на него несколько капель, которые приготовила Медея. От запаха его ярость утихла, он остановился на какой-то момент без движения, потом закрыл свои огромные круглые глаза, которые еще никогда не закрывались, повернулся на бок и быстро уснул.

Ясон схватил руно и в сопровождении своих друзей и Медеи поспешил на судно, прежде чем царь Ээт мог задержать их отплытие. И они сделали все возможное, чтобы поскорее вернуться в Фессалию, куда прибыли в невредимыми, и Ясон передал руно Пелию, а «Арго» посвятил Нептуну. Что стало с руном после этого, мы не знаем, но, возможно, в конце концов обнаружилось, что, как и в случаях с многими другими золотыми трофеями, добытыми с большим трудом, игра не стоила свеч.

Это одна из мифологических историй, в основе которой, как говорят поздние авторы, лежат правдивые события, хотя и прикрытые массой вымысла. Возможно, это была первая важная морская экспедиция, и, как первые попытки такого рода всех народов, насколько мы знаем из истории, была, вероятно, наполовину пиратской по характеру. Если результатом была богатая добыча, этого было достаточным, чтобы возникла идея о золотом руне.

Другое предположение ученого-мифолога Брейента заключается в том, что история аргонавтов – это искаженное изложение истории Ноя и ковчега. Название «Арго» представляется созвучным (ark – ковчег), и эпизод с голубем является еще одним тому подтверждением.

Байрон в своем «Дон Жуане» так характеризует своих современников-прагматиков:

Кто делом занимается, тому
Не может стать любовь единой целью.
Уж ныне аргонавтов корабли
Медею бы с собой не повезли.

Геркулес покинул экспедицию в Мисии из-за Гиласа, своего любимца, который, будучи отправленным за водой, был удержан нимфами источника, восхищенными его красотой. Геркулес отправился на поиски юноши, но, пока его не было, «Арго» вышел в море.

Красота Гиласа стала нарицательной, как и красота любимца Юпитера Ганимеда. Мильтон так о них упоминает в «Возвращенном рае»:

И во сравненьи сколь казался мал
Эдемский плод, прельстивший древле Еву!
Изысканными винами постав
Благоухал, и чашники округ
Застыли – всяк был юн, и толь пригож,
Коль Ганимед и Гилас; а вдали
То чинно стыл, а то пускался в пляс
Прелестный рой наяд и резвых нимф,
Что изобилья воздымали рог

Ясон и Медея

Среди праздников в честь обретения Золотого руна, Ясон почувствовал, что хочет лишь одного – присутствия Эсона, своего отца, который не принимал в них участия из-за возраста и болезненной слабости. Ясон сказал Медее: «Жена моя, не может ли твое искусство, столь могущественную силу которого я видел в моих целях, забрать несколько лет из моей жизни и добавить их к жизни моего отца?» Медея ответила: «Не стоит этого делать, но, если мое искусство поможет мне, его жизнь будет продлена без сокращения твоей». В следующее полнолуние она вышла одна, когда все спали, ветер не шевелил листву, и все было тихо. Она обратилась с заклинаниями к звездам и луне, к Гекате, богине подземного мира и Теллус, богине земли, чья сила производила могущественные растения для колдовства. Она заклинала богов лесов и пещер, гор и долин, озер и рек, ветров и туманов.

Когда она говорила, звезды сияли ярче, и с воздуха спустилась колесница, ведомая летучими змеями. Она взобралась в нее и, унесенная вверх, проделала путь в дальние места, где росли могущественные растения, которые она знала как выбрать для своей цели. Девять ночей она занималась своим поиском, и в течение этого времени не входила в двери своего дворца и ни под какую крышу и избегала всякого общения со смертными.

Затем она воздвигла два алтаря: один для Гекаты, другой – для Гебы, богини молодости, и принесла в жертву черную овцу с возлияниями молоком и вином. Она заклинала Плутона и его украденную жену не спешить забрать жизнь старика. Потом она приказала, чтобы привели Эсона, и, погрузив его в глубокий сон чарами, положила его на ложе из трав, как мертвого. Ясон и все другие убрались с места, чтобы глаза непосвященных не видели ее мистерии. Потом с распущенными волосами она трижды обошла вокруг алтаря, окунула горящие прутики в кровь и положила их после этого в огонь. Тем временем котелок с его содержимым был готов. В него она положила магические травы с семенами и цветами с едким соком, камни с дальнего востока и песок с побережья внешнего океана; иней, собранный при лунном свете, голову и крылья крикливой совы и кишки волка. Она добавила кусочки панцирей черепах и печень оленей (животных, цепких к жизни) и голову и клюв ворона, пережившего девять поколений людей.

Все это и многие другие вещи «без названия» она кипятила вместе для своего дела, помешивая это сухой веткой оливы; и, – вы только посмотрите! – ветка, когда была вынута, стала зеленой и долго была покрыта листьями и многочисленными плодами молодых оливок; и, когда жидкость кипела и пузырилась, иногда убегая, трава там, куда попали капли, зеленела, как весной.

Увидев, что все готово, Медея перерезала горло старику и выпустила кровь, а затем залила ему в рот и рану соки из своего котелка. Как только он полностью пропитался им, седина в его волосах и бороде пропала, и они обрели черноту молодости; его бледность и слабость прошли; вены были полны крови, члены – силы и здоровья. Эсон сам удивлен и вспоминал, что таким, как сейчас, он был в дни юности, сорок лет назад.

В данном случае Медея применила свои умения с благими целями, но настоящим исчадием ада она становится, когда применяет их с целью мести. Во всей красе она показала себя в случае с Пелием, дядей Ясона, который, как помнят наши читатели, узурпировал власть и лишил племянника царства. Но у него должны были быть и хорошие качества, потому что дочери любили его и, когда увидели, что Медея сделала для Эсона, захотели сделать то же со своим отцом. Медея сделала вид, что согласилась и приготовила такой же котелок, как раньше. По ее запросу была принесена старая овца и погружена в котелок. Очень скоро в котелке послышалось блеяние, и, когда крышка была снята, оттуда выпрыгнул ягненок и быстро поскакал в долину.

Дочери Пелия смотрели на опыт с восхищением и назначили время для того, чтобы подвергнуть своего отца той же операции. Но Медея приготовила котелок для него совсем другим способом. Она положила в него только воду и несколько простых трав. Ночью она с сестрами вошла в спальню старого царя, когда все его охранники беспробудно спали под воздействием чар, насланных на них Медеей. Дочери стояли у кровати с протянутым оружием, но не решались ударить, тогда как Медея бранила их за нерешительность. Потом, отвернув свои лица, ударами наугад они задели его своим оружием. Он, очнувшись ото сна, прокричал: «Дочери мои, что вы делаете? Вы убьете своего отца?» Их сердца изменили им, и оружие выпало из рук, но Медея нанесла ему роковой удар и не дала ему больше говорить.

Затем они поместили его в котел, и Медея поспешила удалиться на своей запряженной змеями колеснице, прежде чем раскроется ее вероломство, иначе их месть была бы ужасной. Хотя она убежала, но не велика была радость от ее преступления. Ясон, для кого она так много сделала, пожелав жениться на Креусе, коринфской принцессе, бросил Медею. Она, разъяренная от его неблагодарности, призвала богов к мести, послала ядовитый пеплос как дар невесте и, убив затем своих детей и поджегши дворец, взобралась на запряженную драконами колесницу и улетела в Афины, где стала женой царя Эгея, отца Тесея; и мы снова с ней встретимся, когда перейдем к приключениям этого героя.

* * *

Есть и другая история, связанная с Медеей, ужасно отвратительная даже для колдуньи, то есть существа такого рода, которому и древние, и современные поэты привыкли приписывать всяческое зверство. При побеге из Колхиды она взяла с собой своего юного брата Апсирта. Обнаружив, что судна Ээта нагоняют аргонавтов, она убила юношу и выбросала части его тела в море. Ээт, достигнув этого места, нашел жалкие останки своего убитого сына; и пока промедлил, чтобы собрать разбросанные части и предать их почетному погребению, аргонавты скрылись.

В трагедии «Медея» великий древнегреческий поэт Еврипид красноречи во описал страдания покинутой царицы:

…удел
Медеи стал иной. Ее не любят,
И нежные глубоко страждут узы.
Детей Ясон и с матерью в обмен
На новое отдать решился ложе,
Он на царевне женится – увы!
Оскорблена Медея, и своих
Остановить она не хочет воплей.
Она кричит о клятвах и руки
Попранную зовет обратно верность,
Богов зовет в свидетели она
Ясоновой расплаты.
Не поднимая глаз
Лица, к земле склоненного, Медея,
Как волн утес, не слушает друзей,
В себя прийти не хочет.

Перевод Иннокентия Анненского

От редактора. У прекрасного русского поэта Валерия Брюсова есть ряд стихов, посвященных античной мифологии. В их числе небольшая поэма «Лира и ось», в которой нашим глазам предстает легендарный возница, погонщик колесницы-квадриги на конных состязаниях древности, потерпевший поражение на скачках, но не сдавшийся. Он говорит:

Нет, я не выбуду из строя,
Но, силы ярые утроя,
Вновь вожжи туго закручу:
Уже на колеснице новой,
Длить состязание готовый,
Стою, склоняю грудь, лечу!
Драконы ли твои, Медея,
Триптолема ль живая ось
Меня возносит, пламенея, –
Но коням не помчаться врозь!
Стоб и грудь склоняю косо,
Как на земле, так в небеси:
Пусть в небе вихрятся колеса
На адамантовой[2] оси.

Мелеагр и Калидонская охота

Одним из героев экспедиции аргонавтов был Мелеагр, сын Ойнея и Алфеи, царя и царицы Калидона. Алфея, когда родился ее ребенок, увидела трех парок, которые, прядя нить судьбы, предсказали, что жизнь ребенка будет длиться столько, сколько будет гореть головня в очаге. Алфея схватила и вытащила головню и заботливо спрятала ее на годы, пока Мелеагр вырос до мальчика, юноши, зрелого мужчины. Случилось так, что Ойней, когда приносил жертвы богам, не оказал должных почестей Диане; и она, возмущенная пренебрежением, наслала дикого вепря огромных размеров опустошать поля Калидона. Его глаза были налиты кровью и сияли огнем, щетина поднималась дыбом как грозящие пики, клыки были как бивни индийского слона.

Созревающий хлеб был растоптан, садовые деревья, виноградники и оливы, разорены, стада разбежались в диком ужасе от убийцы. Все обычные средства не срабатывали; и Мелеагр созвал героев Греции присоединиться к смелой охоте на ненасытного монстра. Тесей и его друг Пирифой, Ясон, Пелей, будущий отец Ахилла, Теламон, отец Аякса, Нестор, тогда еще юный, но в своем возрасте несший оружие с Ахиллом и Аяксом в Троянской войне – они и многие другие присоединились к смелому предприятию.

Античная фреска сохранила для нас облик участников Калидонской охоты: Мелеагр, Аталанта, Тесей, Пирифой

С ними пришла Аталанта, дочь Иаса, царя Аркадии. Пряжка из полированного золота скрепляла ее одежду, колчан из слоновой кости висел за ее левым плечом, а в левой руке она несла лук. В ее лице смешилось женское очарование и привлекательность юноши-воина. Мелеагр увидел ее и влюбился.

Но теперь они были уже около логова зверя. Они натянули между деревьев сильные сети; они спустили собак, они пытались найти следы своей добычи на траве. Из леса был спуск на болотистую землю. Здесь вепрь, лежа в камышах, услышал крики своих преследователей и устремился на них. Один за другим охотники были сброшены и убиты. Ясон бросает свое копье с молитвой Диане об успехе; и благосклонная богиня позволяет оружию задеть, но не ранить, отклонив стальной наконечник копья в полете. Атакованный Нестор прячется и находит спасение в ветвях дерева.

Телемон устремляется на зверя, но, споткнувшись о выступающий корень, падает ничком. Но, наконец, стрела Аталанты впервые пробует кровь чудовища. Это была легкая рана, но Мелеагр увидел и радостно восхвалил ее. Анкей, взволнованный завистью к похвале, доставшейся женщине, громко хвалится своей собственной храбростью и бросает вызов вепрю и богине, которая его послала; но, когда он бросается на него, взбешенный зверь валит его смертельной раной.

Тесей бросает свой меч, но тот отклоняется в сторону из-за защищающего сука. Стрела Ясона не попадает в цель и убивает вместо зверя одну из ясоновых собак. Но Мелеагр после одного неудачного удара, ударил монстра копьем в бок, затем бросился на него и добил его повторными ударами.

Ключевой момент Калидонской охоты

В округе поднялся крик; все поздравляли победителя, столпившись, чтобы дотронуться до его руки. Он, встав ногой на голову убитого вепря, повернулся к Аталанте и посвятил ей голову и грубую шкуру, которые были трофеями его успеха. Но из-за этого зависть привела остальных к раздору. Плексипп и Токсей, братья матери Мелеагра, среди прочих оспаривали дар и отобрали у девушки трофей, который она получила. Мелеагр, охваченный яростью из-за такой несправедливости, а еще более из-за оскорбления, нанесенного той, кого он любил, забыл законы родства и погрузил свой меч в сердца обидчиков, забыв о том, что они приходились ему родными дядями.

Когда Алфея приносила дары благодарности в храме за победу своего сына, тела убитых братьев попались ей на глаза. Она кричала, била себя в грудь и поспешила сменить праздничные одежды на траурные. Но когда убийца становится известен, горе уступает место твердому желанию отомстить сыну. Она принесла роковую головню, которая когда-то была спасена из пламени, головню, которую парки связали с жизнью Мелеагра, и приказала развести огонь. Потом четырежды она пыталась положить головню в огонь, и четырежды вытаскивала ее обратно, трепеща при мысли об уничтожении ее сына. В ней боролись чувства матери и сестры. Она то бледнела при мысли о возможном деянии, то снова пылала яростью на поступок своего сына. Как судно, уносимое в одну сторону ветром, а в другую – волнами, мысли Алфеи были подвешены в неопределенности.

Но вот сестра победила мать, и Алфея, держа роковое полено, воскликнула:

– Обернитесь вы, фурии, богини возмездия! Обернитесь, чтобы увидеть жертву, которую я приношу. Кровь должна быть искуплена кровью. Как будет Ойней радоваться победе сына, когда дом Фестия опустошен? Но, увы! Зачем я его родила? Братья, простите слабость матери! Моя рука мне изменяет. Он заслужил смерть, но не я должна была бы уничтожить его. Но как он будет жить, и торжествовать, и править Калидоном, когда вы, братья мои, скитаетесь не отомщенные среди теней? Нет! Я подарила тебе жизнь; теперь умри за свое преступление. Верни жизнь, которую я дважды дала тебе, в первый раз – когда родила, и снова – когда вытащила эту головню из пламени. О, так умри же! Увы! Злосчастное соревнование; но, братья, вы победили.

И, отвернувшись, она бросила роковое полено в горящий костер. Оно издало, или показалось, что издало, смертельный стон. Мелеагр, отсутствовавший и не знавший причины, почувствовал внезапную острую боль. Он горел, и только мужественной гордостью преодолевал боль, которая убивала его. Он скорбел только от того, что гибнет бескровной и бесславной смертью. С последним вздохом он взывал к своему старому отцу, братьям, и к своим любимым сестрам, и к возлюбленной Аталанте, и к матери, не знаемой причине его роковой судьбы. Пламя разгорается, а с ним и боль героя. А вот утихает; теперь оба угасли. Головня стала пеплом, а жизнь Мелеагра развеяна странствующими ветрами. Когда дело было сделано, Алфея наложила на себя руки.

Безутешные сестры Мелеагра оплакивали своего брата до тех пор, пока Диана, сжалившись над домом, которой некогда вызвал ее гнев, не превратила их в птиц.

Аталанта и ее спортивные достижения

Невинной причиной такого большого горя была девушка, чье лицо, по правде говоря, было чересчур мальчишеским для девочки и слишком девичьим для мальчика.

Ее судьба была предсказана и сводилась к следующему: «Аталанта, не выходи замуж; замужество будет твоим крахом». Устрашенная оракулом, она избегала общества мужчин и посвятила себя охотничьим забавам. Всем поклонникам (а их было у нее много) она навязывала условие, которое было в общем эффективным, чтобы уменьшить их приставания: «Я буду наградой тому, кто победит меня в беге; но смерть будет наказанием тому, кто попытается и проиграет». Несмотря на это жесткое условие, некоторые пытались. Гиппомен был судьей в беге. «Возможно ли, что найдутся такие безрассудные, что будут так сильно рисковать ради жены?», – сказал он. Но когда он увидел ее, сбросившей платье для бега, он изменил свое мнение и сказал: «Извините меня, юноши, я не знал награды, за которую мы соревнуетесь». Когда он осматривал их, то желал, чтобы все они проиграли, и переполнялся завистью ко всякому, кто, казалось, мог победить.

Аталанта была первой спортсменкой, которой пришлось выбирать между спортом и семьей

Пока он так думал, дева устремилась вперед. Когда она бежала, то казалась еще прекраснее, чем всегда. Ветры словно давали крылья ее ногам; волосы развевались за плечами, а серая бахрома ее одежды разлеталась за ней. Румянец окрасил белизну ее кожи, как малиновый занавес на мраморной стене. Все соревнующиеся были оставлены позади и без жалости преданы смерти. Гиппомен, не устрашенный таким результатом, вперился глазами в деву и сказал: «Что хвалиться победой над этими слабаками? Я предлагаю тебе соревноваться со мной». Аталанта посмотрела на него с жалостью и не знала, рада ли она будет победить его. «Какой бог может убедить его, такого молодого и привлекательного, убраться? Я жалею его, но не за красоту (хотя он прекрасен), а за молодость. Я хочу, чтобы он отказался от бега или, если он будет столь сумасшедшим, надеюсь, он сможет обогнать меня». Пока она сомневалась, прокручивая эти мысли, нетерпение зрителей возросло, и отец сказал ей приготовиться.

Потом Гиппомен обратился с молитвами к Венере: «Помоги мне, Венера, потому что это ты ведешь меня». Венера услышала его мольбу и была к ней благосклонна. В саду ее храма на ее острове Кипре было дерево с желтыми листьями, и желтыми ветвями, и золотыми плодами.

И вот она сорвала три золотых яблока и, не видимая никем другим, дала их Гиппомену и научила его, как их использовать. Сигнал был дан; оба стартуют и несутся по песку. Их бег столь легок, что вы почти думаете, что они могут без погружения пробежать по поверхности реки или по волнующемуся полю. Крики зрителей подбадривали Гиппомена: «Давай же, давай, старайся изо всех сил! Быстрее, быстрее! Ты нагоняешь ее! Не расслабляйся! Еще одно усилие!» Не известно, кто слышал эти крики с большей радостью: юноша или дева. Но его дыхание начало изменять ему, горло пересохло, финиш был еще далеко. В этот момент он бросил одно золотое яблоко. Дева была в полном изумлении. Она остановилась и подняла его. Гиппомен рванул вперед.

Со всех сторон вырвались крики. Она удвоила свои усилия и скоро нагнала его. И снова он бросил яблоко. Она снова остановилась, но снова сравнялась с ним. Финиш был близко; остался последний шанс. «Теперь, богиня, – сказал он, – пусть твой дар будет плодотворен!» И он бросил последнее яблоко в сторону. Она смотрела на него и сомневалась; Венера побудила ее повернуть в сторону за ним. Она так и сделала и была побеждена. Юноша унес свой приз.

Влюбленные были столь полны своим счастьем, что забыли оказать должный почет Венере; и богиня была рассержена их неблагодарностью. Из-за нее они нанесли оскорбление Кибеле. Эту могущественную богиню нельзя было оскорблять безнаказанно. Она лишила их человеческого обличья и превратила в зверей, которые соответствовали им по характеру: охотницу-героиню, торжествующую в крови своих поклонников, она сделала львицей, а ее господина и хозяина – львом, и запрягла их в свою колесницу, где их можно видеть и сейчас на всех изображениях богини Кибелы в скульптуре и живописи.

* * *

Кибела – это азиатское имя богини, которую греки называли Реей, а римляне – Опс. Она была женой Кроноса и потому именуется «матерью богов» (и, в частности, самого Зевса). В произведениях искусства она выражает дух матроны, который характеризует Юнону и Цереру. Иногда она изображается покрытой вуалью и сидящей на троне, а рядом с нею изображены львы; иногда она ведет колесницу, запряженную львами. Она носит корону, зубцы которой вырезаны в форме башен и зубчатых стен. Ее жрецы назывались корибантами.

Байрон в описании Венеции, которая построена на низком острове в Адриатическом море, сравнивает ее с Кибелой:

Ты кажешься Кибелою морскою,
Что поднимается из моря с головою,
Увенчанной тиарой башен гордых,
Царица вод и их божеств придонных,
Свежа, торжественно ты движешься вдали.

Чайльд Гарольд, IV.

В «Ритмах в дороге» Мур, говоря об альпийском пейзаже, упоминает об истории Аталанты и Гиппомена следующим образом:

И даже здесь, как вижу я, в стране мечты
Ложь истину легко оставит позади,
Иль, словно Гиппомен, с пути сбивает
Фальшивым золотом, что под ноги бросает.

Глава IV. Герои силы и красоты

Деяния Геркулеса

Геркулес был сыном Юпитера и Алкмены. Так как Юнона всегда враждовала с отпрысками своего мужа от смертных матерей, она объявила Геркулесу войну с самого его рождения. Она послала двух змей, чтобы уничтожить его, лежащего в колыбели, но не по годам развитой наследник задушил их своими руками. Однако из-за хитростей Юноны он был в услужении у Эврисфея и должен был исполнять все его приказы. Эврисфей возлагал на него ряд отчаянных авантюр, которые были названы «Двенадцать подвигов Геркулеса». Первый из них была битва с немейским львом. Ужасный лев осадил долину Немея. Эврисфей приказал Геркулесу принести шкуру этого монстра.

Геракл и Немейский лев. С картины Мигуэля Коимбра

После безуспешных попыток одолеть его булавой и стрелами Геркулес задушил животное голыми руками. Он вернулся со шкурой мертвого льва на плечах; но Эврисфей при ее виде и этом доказательстве силы героя был так испуган, что приказал в будущем оставлять трофеи его подвигов за пределами города.

Следующим подвигом было убийство гидры. Это чудовище опустошало страну Аргос и поселилось в болоте около источника Амимона. Источник был открыт Амимоной, когда страна страдала от засухи, и Нептун, который любил ее, позволил ей ударить по скале его трезубцем, и из трех отверстий хлынул поток. Здесь обосновалась гидра, и Геркулеса послали уничтожить ее.

У гидры было девять голов, и та, что в середине – бессмертная. Геркулес разбивал головы булавой, но на месте разбитой головы сразу же вырастали две новые. Наконец, с помощью верного слуги Иола, он сжег головы гидры и похоронил девятую, бессмертную, под огромной скалой.

Геракл и гидра

Следующим подвигом была чистка Авгиевых конюшен. У Авгия, царя Элиды, было стадо из трех тысяч голов, и их конюшни не чистились тридцать лет. Геркулес направил через них реки Алфей и Пеней и очистил конюшни их в один день.

Следующий его подвиг был более деликатного свойства. Адмета, дочь Эврисфея, захотела получить пояс царицы амазонок, и Эврисфей приказал Геркулесу пойти и добыть его. Амазонки были народом женщин. Они были очень воинственные дамы и имели несколько процветающих городов. У них был обычай растить только девочек; мальчиков они высылали в соседние страны или предавали смерти. Геркулес в компании нескольких добровольцев и после разнообразных приключений, наконец, достиг страны амазонок. Ипполита, царица этих воинственных женщин, приняла их дружелюбно и согласилась уступить ему свой пояс, но Юнона, приняв вид амазонки, пришла и убедила остальных, что чужеземцы увезли их царицу. Амазонки тотчас вооружились и в большом количестве пришли на корабль. Геркулес подумал, что всё это вероломно подстроено Ипполитой, убил ее и, взяв ее пояс, уплыл домой.

В другой раз ему было поручено привести Эврисфею скот Гериона, чудовища с тремя сросшимися телами, который жил на острове Эрифия (красный), который так назывался, потому что находился на западе под лучами заходящего солнца. Это описание, видимо, относится к Испании, царем которой был Герион. Пройдя через разные страны, Геркулес, наконец, достиг границы Африки и Европы, где он воздвиг две горы Кальпа и Абила как памятники своего путешествия, или, согласно другому источнику, разорвал одну гору на две, образовав Гибралтарский пролив, две горы которого стали называть столпами Геркулеса. Скот охранял гигант Эвритион и его двухголовый пес, но Геркулес убил гиганта и его пса и привел скот в сохранности к Эврисфею.

Самым сложным подвигом было принести золотые яблоки Гесперид, потому что Геркулес не знал, где их найти.

Это были яблоки, которые Юнона получила на свою свадьбу от богини земли и которые доверила охранять дочерям Геспера с помощью бдительного дракона.

После различных приключений Геркулес прибыл к горе Атлас в Африке. Атлас был одним из титанов, которые воевали с богами, и, после того, как они были побеждены, Атласу приказали держать на своих плечах небо. Он был отцом Гесперид, и, как думал Геркулес, мог, если вообще кто-то может, найти яблоки и принести их ему. Но как отпустить Атласа с его места, или держать небо, пока его не будет?

Геркулес принял ношу на свои плечи и послал Атласа искать яблоки. Атлас вернулся с ними и, хотя и несколько неохотно, снова взял свою ношу и дал Геркулесу вернуться с яблоками к Эврисфею.

У Мильтона в «Комосе» Геспериды сделаны дочерьми Геспера и племянницами Атласа:

…Где в садах благоуханных
Золотом плодов румяных
Дерево трех Гесперид
Взор чарует и слепит;

Перевод Ю. Корнеева.

Поэты по аналогии с прекрасным видом западного неба на закате считали запад областью блеска и славы. Поэтому там они поместили Острова Блаженства, красноватый остров Эрифия, на котором пасся знаменитый скот Гериона и остров Гесперид. Яблоки, по некоторым предположениям, могли быть испанскими апельсинами, о которых греки имели весьма смутное представление.

Знаменитым подвигом Геркулеса была его победа над великаном Антеем.

Антей, сын Терры, земли, был сильнейшим гигантом и борцом, которого нельзя было победить, пока он касался земли, своей матери. Он заставлял всех чужеземцев, которые приходили в его страну, бороться с ним с условием, что побежденный (какими все они и становились) должен был быть предан смерти. Геркулес столкнулся с ним и обнаружил, что нет смысла бросать его наземь, потому что он встает с новой силой после каждого падения, и он поднял его над землей и поборол в воздухе.

Как был огромным гигантом, который жил в пещере горы Авентина и разорял ближайшие страны. Когда Геркулес вел домой скот Гелиона, Как украл часть стада, пока герой спал. Чтобы их следы не могли показать, куда они уведены, он вел их в свою пещеру задом наперед; так что их следы показывали движение в обратном направлении. Геркулес был обманут этой хитростью, и не мог найти свой скот, если бы случайно, когда остаток стада проходил мимо пещеры, где стояли украденные, последние не начали мычать, обнаружив себя. Как был убит Геркулесом.

Последний подвиг, который мы опишем, заключался в том, чтобы привести из нижнего мира страшного трехголового адского пса Кербера. Геркулес спустился в Аид в сопровождении Меркурия и Минервы. Он получил разрешение у Плутона вывести Кербера на белый свет, если удастся сделать это без оружия; и, несмотря на борьбу монстра, он схватил его, крепко держал и принес Эврисфею, а затем вернул его обратно. Когда он был в Аиде, то добился освобождения Тесея, своего почитателя и подражателя, который был там заключен за неудачную попытку похитить Прозерпину.

Однажды Геркулес в припадке безумия убил своего друга Ифита, и за это стал рабом царицы Омфалы на три года. На этой службе природа героя, казалось, изменилась. Он жил как женщина, носил женское платье, прял со служанками Омфалы, пока царица носила его львиную шкуру. Когда служба закончилась, он женился на Деянире и мирно жил с ней три года. Однажды, когда он путешествовал со своей женой, они прибыли к реке, через которую кентавр Несс переносил путешественников за назначенную плату.

Несс попытался убежать с ней, но Геркулес услышал крики и послал стрелу в сердце Несса. Умирающий кентавр сказал Деянире взять часть его крови и сохранить, т. к. ее можно было использовать для колдовства, чтобы сохранить любовь ее мужа.

Деянира так и сделала и скоро нашла повод применить ее. Геркулес в одном из своих завоеваний взял в плен прекрасную девушку по имени Иола, которую любил больше, чем одобряла Деянира. Когда Геркулес собирался принести жертвы богам в честь своей победы, он послал к своей жене за белым одеянием для этого дела. Деянира, подумав о хорошей возможности испытать свое приворотное колдовство, окропила одежду кровью Несса. Как мы предполагаем, она позаботилась о том, чтобы смыть все ее следы, но магическая сила осталась, и как только одежда нагрелась на теле Геркулеса, яд проник во все его члены, и началась сильнейшая агония. В бешенстве он схватил Лихаса, который принес роковое платье и бросил его в море.

Он рвал на себе одежду, но она прилипла к его плоти, и с нею он отрывал целые куски своего тела. В этом состоянии он погрузился на корабль и отправился домой. Деянира, увидев, что она невольно сделала, повесилась. Геркулес, приготовившись к смерти, поднялся на гору Эту, где устроил погребальный костер из деревьев, отдал свой лук и стрелы Филоктету и возлег на костер, положив под голову булаву и накрывшись львиной шкурой. С ясным видом, словно занял место за праздничным столом, он приказал Филоктету разжечь огонь. Пламя быстро распространилось и вскоре охватило всю кучу.

От редактора. А. С. Пушкин приводит такое описание последних часов жизни Геркулеса:

Покров, упитанный язвительною кровью,
Кентавра мстящий дар, ревнивою любовью
Алкиду[3] передан. Алкид его приял,
В божественной крови яд быстрый побежал.
Се – ярый мученик, в ночи скитаясь, воет;
Стопами тяжкими вершину Эты роет;
Гнет, ломит древеса; исторженные пни
Высоко громоздит; его рукой они
В костер навалены; он их зажег; он всходит;
Недвижим на костре он в небо взор возводит;
Под мышцей палица; в ногах немейский лев
Разостлан. Дунул ветр; поднялся свист и рев;
Треща горит костер; и вскоре пламя, воя,
Уносит к небесам бессмертный дух героя.

Сами боги были встревожены, видя, как скончался чемпион земли. Но Юпитер с радостью обратился к ним следующим образом: «Мне приятно видеть вашу озабоченность, дети мои, и я рад чувствовать, что являюсь правителем преданного народа, и, что мой сын пользуется вашей любовью. Поэтому, хотя ваш интерес к нему возрастает от его благородных деяний, это все же не меньше удовлетворяет меня. Но теперь я скажу вам, не бойтесь. Он победил все, и не будет побежден пламенем, которые вы видите пылающим на горе Эта. В нем может погибнуть только материнская часть; то же, что он унаследовал от меня – бессмертно. Я возьму его, мертвого для земли, на небеса и прошу вас всех любезно принять его. Если кто-то из вас и печалится, что он удостаивается такой чести, никто не может отрицать, что он ее заслужил». Все боги одобрили это; только Юнона слушала последние слова с неудовольствием, потому что это было указание на нее лично, но не достаточным, чтобы сожалеть о решении ее мужа.

Затем Юнона, уже примирившаяся с Геркулесом, отдала ему в жены свою дочь Гебу.

Ахелой и Геракл

Речной бог Ахелой принимал за своим гостеприимным столом Тесея и его друзей, когда они задержались в путешествии из-за наводнения в его водах. Закончив свой рассказ о превращениях других героев, он добавил: «Но почему я рассказываю о превращениях других, когда сам обладаю такой силой? Иногда я становлюсь змеей, иногда – быком с рогами на голове. Вернее я должен говорить, что раньше мог так; но теперь у меня только один рог, другой я утратил». И здесь он застонал и замолчал.

Тесей спросил его о причине его горя и как он утратил свой рог. На этот вопрос речной бог ответил так:

– Кто любит рассказывать о своих поражениях? Но я не буду колебаться в том, чтобы рассказать о моих, утешая себя мыслью о величии своего противника, ибо это был Геракл. Возможно, вы слышали о славе Деяниры, прекраснейшей из дев, которой добивался сонм поклонников. Геракл и я были в их числе, и другие уступили нам двоим. Он убеждал от своего имени происхождением от Зевса и подвигами, которыми он выполнял требования Юноны, своей мачехи. Я со своей стороны сказал отцу девушки: «Смотри на меня, царя вод, которые текут через твою землю. Я не пришелец с чужих берегов, но принадлежу твоей стране, часть твоего царства. Пусть не стоит на моем пути то, что царственная Юнона не питает ко мне вражды и не наказывает меня тяжелыми заданиями. Что касается этого человека, который хвастается, что он сын Зевса, то это либо ложные притязания, либо позорно для него, если правда, потому что это может быть правдой только через позор его матери». Когда я это сказал, Геракл бросил на меня свирепый взгляд и с трудом сдерживал ярость. «Моя рука ответит лучше моего языка, – сказал он, – Я уступаю тебе победу на словах, но докажу свое на деле – битвой». С этим он надвинулся на меня, и мне было стыдно уступить после сказанных слов. Я сбросил свое зеленое одеяние и приготовился к борьбе. Он пытался сбросить меня, атакуя то мою голову, то тело. Меня защищала моя массивность, и его нападения были тщетны.

На время мы остановились, потом вернулись к борьбе. Оба мы сохраняли свои позиции, не собираясь уступать, нога к ноге, упершись лбами; я – склоненный над ним, сжимая его руку в моей. Трижды Геракл пытался сбросить меня, и на четвертый ему это удалось, он бросил меня на землю и навалился на мою спину. Скажу правду, это было так, словно на меня упала гора. Я боролся, чтобы освободить руки, задыхаясь и истекая потом. Он не давал мне шанса оправиться, но схватил за горло. Мои колени были на земле, рот – в пыли.

Поняв, что я ему не ровня в борцовском искусстве, я прибег к другим и выскользнул в форме змеи. Я свил мое тело в кольцо и шипел на него своим раздвоенным языком. На это он презрительно усмехнулся и сказал: «Это было моим делом во младенчестве – побеждать змей». Сказав так, он сжал мою шею своими руками.

Я почти задохнулся и боролся, чтобы высвободить шею из его хватки. Побежденный в этой форме, я попытался сделать последнее, что мне оставалось, и принял форму быка. Он схватил меня за шею и, притянув мою голову к земле, бросил меня на песок. Мало того, своей беспощадной рукой он оторвал рог с моей головы. Наяды его взяли, освятили и наполнили благоуханными цветами. Изобилие приняло мой рог и сделало своим собственным и назвало его «Рогом изобилия»».

Древние любили находить скрытые значения в своих мифических рассказах. Они объясняют эту битву Акелоя с Гераклом, говоря, что Акелой был рекой, которая в сезон дождей выходила из берегов. Когда в рассказе говорится, что Акелой любил Деяниру и искал союза с ней, это означает, что река в своих поворотах течет через часть царства Деяниры. Говорилось, что он принимала форму змеи из-за извивов русла, а форму быка – потому что шумит и ревет в своем течении.

Когда река переполнена, она образует новое русло. Так и голова Акелоя была с рогами. Геракл предотвратил сезонное наводнение насыпями и каналами; и потому о нем говорят, что он победил речного бога, сломав его рог. Наконец, затопленные при наводнении земли, когда оно закончилось, стали очень плодовитыми, и в этом смысл рога изобилия.

Есть и другое представление о происхождении Рога изобилия. Когда родился Юпитер, его мать Рея поручила его заботе дочерей Мелисея, царя Крита. Они кормили божественного младенца молоком козы Амалфеи. Юпитер сломал один из рогов козы и отдал своим нянькам, наделив его волшебной силой наполняться всем, что может пожелать его владелец. Этот рог был назван «рогом изобилия.

Имя Амалфеи некоторые авторы также приписывают матери Бахуса. Так оно используется Мильтоном в «Потерянном рае» (кн. IV):

…остров Ниса на Тритон-реке,
Где древний Хам, – язычники зовут
Его Аммоном и Ливийским Зевсом, –
От Реи злобной Амалфею скрыл
С младенцем Бахусом…

Перевод Арк. Штейнберга

От редактора. Афанасий Фет упоминает козу Амалфею в стихотворении, посвященном юности царя богов Юпитера (Зевса):

Шум и гам – хохочут девы,
В медь колотят музыканты.
Под визгливые напевы
Скачут, пляшут корибанты.
В кипарисной роще Крита
Вновь заплакал мальчик Реи,
Потянул к себе сердито
Он сосцы у Амальтеи.
Юный бог уж ненавидит,
Эти крики местью дышат,
Но земля его не видит,
Небеса его не слышат.

Тесей – Дедал

Тесей был сыном афинского царя Эгея и Эфры, дочери царя Трезена. Его воспитывали в Трезене, и, когда он достиг зрелости, отправили в Афины представиться отцу. Эгей, покидая Эфру прежде, чем родился его сын, положил свой меч и сандалии под огромный камень и наказал ей послать к нему сына, когда он станет достаточно сильным, чтобы откатить камень и взять их из-под него. Когда его мать решила, что это время пришло, она привела его к камню, и он отодвинул его с легкостью и взял меч и сандалии.

Так как дорога была захвачена разбойниками, его дед убедительно настаивал, чтобы он выбрал более короткий и безопасный путь в страну своего отца – по морю; но юноша, чувствуя в себе дух и сердце героя, и желая заявить о себе, как Геркулес, чья слава гремела по всей Греции, уничтожив злодеев и монстров, которые угнетали страну, решился на более опасное и рискованное путешествие по земле.

Первый день пути привел его к Эпидавру, где поселился человек по имени Перифет, сын Вулкана. Этот свирепый дикарь всегда ходил, вооруженный железной дубиной, и все путешественники были в страхе от его жестокости. Когда он увидел приближающегося Тесея, он напал на него, но быстро упал под ударами юного героя, который завладел его дубиной и носил ее впоследствии как память о своей первой победе.

Далее последовало несколько подобных битв с менее важными тиранами и грабителями страны, и во всех них Тесей вышел победителем. Одного из злодеев звали Прокрустом или распинателем. У него была железная кровать, на которую он укладывал путешественников, которые попадались ему в руки. Если они были короче кровати, он растягивал их, чтобы сделать нужной длины; если были длиннее – обрубал часть. Тесей прооперировал его, как он оперировал других.

Преодолев все опасности пути, Тесей, наконец, достиг Афин, где его поджидали новые опасности. Медея, колдунья, которая покинула Коринф, когда рассталась с Ясоном, стала женой Эгея, отца Тесея. Узнав своим искусством, кто он, и опасаясь утратить свое влияние на мужа, если Тесей узнает, что это его сын, она внушила Эгею подозрительность к юному чужеземцу и убедила подать ему чашу с ядом.

Но в тот самый момент, когда Тесей подошел, чтобы взять ее, вид меча, который он носил, открыл отцу, кто он был, и предотвратил роковой глоток. Медея, уличенная в своих кознях, снова избежала заслуженного наказания и прибыла в Азию, страна в которой впоследствии стала называться Медия, по ее имени; Тесей познакомился со своим отцом и был объявлен наследником.

В то время афиняне были в большом горе из-за дани, которую они были вынуждены платить Миносу, царю Крита.

Эта дань состояла из семи юношей и семи дев, которых каждый год посылали на съедение Минотавру, чудовищу с телом человека и головой быка. Он был чрезвычайно сильным и жестким и находился в лабиринте, построенном Дедалом, столь искусно запутанном, что всякий, заключенный в него, не мог найти выход без помощи. Здесь Минотавр бродил и поедал человеческие жертвы.

Тесей решил избавить жителей страны от этой беды или умереть. И вот, когда пришло время посылать дань, и, согласно обычаю, по жребию были выбраны юноши и девы, он предложил себя в качестве одной из жертв, несмотря на мольбы своего отца. Корабль отчалил под черными парусами, как обычно, и Тесей обещал отцу сменить их на белые в случае возвращения с победой.

Когда они прибыли на Крит, юноши и девушки были выставлены перед Миносом; и Ариадна, дочь царя, которая там присутствовала, была глубоко очарована Тесеем, на чью любовь он охотно ответил взаимностью. Она дала ему меч для боя с Минотавром и клубок ниток, с помощью которого можно было найти выход из лабиринта. Тесей был удачлив: убил Минотавра, вышел из лабиринта и, взяв с собой Ариадну, вместе с другими спасенными поплыл в Афины. По пути они останавливались на острове Наксос, где Тесей покинул Ариадну, оставил ее спящей.

Бой Тезея с Минотавром. С картины Мастера Кассони Компана (1500–1525).

Извинить Тесея за это неблагодарное обращение со своей благодетельницей может лишь только то, что богиня Минерва явилась ему во сне и приказала сделать это.

У голландского поэта Питера Корнелиса Хофта есть сонет, вкратце описывающий судьбу Ариадны:

Что Ариадну ждет у берега морского?
Тезей спешит уплыть, запенилась волна.
Все, что ни пожелал, он получил сполна,
И прахом стала страсть и клятвенное слово.
За что же оскорбил и наказал сурово?
Ее любовью жизнь Тезею спасена,
Поправшему любовь, и вот теперь она
Свою торопит смерть, но та не слышит зова.
Вакх, поглядев с небес, судьбе печальной внял
И, жалось обретя, всем сердцем воспылал
К высокой чистоте, тоске простосердечной.
Так Ариадну бог нарек своей женой.
Мгновенье был влюблен и изменил герой –
Любовь бессмертного продлится бесконечно.

Перевод с голландского Н. Голя

Достигнув побережья Аттики, Тесей забыл сигнал, указанный его отцом, и не позаботился о том, чтобы поднять белые паруса, и старый царь, подумав, что его сын погиб, покончил с собой. В результате Тесей стал царем Афин.

Одним из самых знаменитых подвигов Тесея был его поход против амазонок. Он напал на них прежде, чем они восстановились после атаки Геркулеса, и унес их царицу Антиопу. Амазонки, вернувшись, захватили предместья Афин и вошли в сам город; и последняя битва, в которой Тесей поборол их, происходила в самом центре города.

Эта битва была одним из излюбленных сюжетов древних скульпторов и изображена в ряде произведений искусства, которые сохранились до наших дней.

Самая тесная дружба связывала Тесея и Пирифоя, так как ее начало было положено среди войны. Пирифой совершил набег на Марафонскую равнину и увел стада царя Афин. Тесей направился отразить грабителей. Когда Пирифой его увидел, то был восхищен; он протянул руку, предлагая мир, и закричал: «Будь сам судьей – какой сатисфакции ты требуешь?»

«Твоей дружбы», – ответил афинянин, и они поклялись в нерушимой верности. Их дела соответствовали их обету, и они всегда были настоящими братьями по оружию. Оба они стремились жениться на дочерях Юпитера. Тесей остановил свой выбор на Елене, которая была еще ребенком, а впоследствии стала столь знаменита как причина Троянской войны, и с помощью своего друга похитил ее.

Пирифой домогался жены повелителя подземного царства – Эреба; и Тесей, хотя осознавал опасность, отправился сопровождать своего амбициозного любимчика в его спуске в подземный мир. Но Плутон схватил их и приковал к волшебной скале у ворот своего дворца, где они и оставались, пока не прибыл Геркулес и не освободил Тесея, оставив Пирифоя его судьбе.

После смерти Антиопы Тесей женился на Федре, дочери Миноса, царя Крита. Федра увидела в Ипполите, сыне Тесея, юношу, наделенного всеми привлекательными качествами и достоинствами своего отца, а по возрасту – вполне соответствующего ей. Она полюбила его, но он отклонил ее заигрывания, и ее любовь обратилась в ненависть. Она использовала свое влияние на ослепленного страстью мужа и внушила ему ревность к сыну, вследствие чего он навлек на сына месть бога морей Нептуна. Однажды, когда Ипполит вел свою колесницу вдоль побережья, морской монстр поднялся над водой и напугал лошадей, так, что они помчались прочь и разбили колесницу вдребезги.

Ипполит погиб, но с помощью Дианы Асклепий вернул его к жизни. Диана увела Ипполита от власти его обманутого отца и несправедливой мачехи и поместила в Италии под покровительством нимфы Эгерии.

В конце концов, Тесей утратил любовь своего народа и удалился ко двору Ликомеда, царя острова Скироса, который сначала любезно принял его, но потом вероломно убил. В более позднюю эпоху афинский военачальник Симон открыл место, где лежали останки героя, и перенес их в Афины, где они были выставлены в храме, воздвигнутом в честь героя и названном Тесеум.

Царицу амазонок, на которой Тесей женился, некоторые называют Ипполитой. Такое имя она носит в «Сне в летнюю ночь» Шекспира (сюжет которого – празднества, посвященные женитьбе Тесея и Ипполиты).

Тесей – это персонаж полуисторический. О нем известно, что он объединил несколько племен, так что территория Аттики стала одним государством, столицей которого были Афины. Для напоминания об этом важном событии он учредил праздник Панафинеи в честь Минервы, и его главной чертой была торжественная процессия с пеплосом или священным платьем Минервы, которое несли в Парфенон и вешали перед статуей богини. Пеплос был покрыт вышивкой, сделанной избранными девами самых благородных семейств в Афинах. В процессии участвовали люди всех возрастов и обоих полов.

Старики несли в руках оливковые ветви, а молодые – оружие. Молодые женщины несли на головах корзины со священной утварью, пирогами и всем необходимым для жертвоприношений. Процессия формировала сюжет барельефов, которые украшали внешнюю сторону храма Парфенона. Значительная часть этих скульптур сейчас находится в Британском музее среди тех, что известны как «Эгинские мраморы».

Олимпийские и другие игры

Кажется уместным напомнить здесь другие знаменитые национальные игры греков. Первыми и самыми выдающимися были Олимпийские, основанные, как считается, самим Юпитером. Они праздновались в Олимпии в Элиде. Огромное число зрителей стекалось сюда со всех частей Греции, и из Азии, Африки, и Сицилии.

Игры повторялись каждые пять лет в середине лета и продолжались пять дней. Отсюда возник обычай вести счет времени и датировать события по Олимпиадам. Первая Олимпиада, как обычно считается, относилась к 776 году до н. э. В окрестностях Дельф проходили Пифийские игры, на Коринфском перешейке – Исмийские, в Немее, городе Арголис – Немейские игры.

Соревнования на этих играх были пяти родов: бег, прыжки, борьба, метание кольца, метание копья или бокс. Кроме этих упражнений в силе и ловкости тела, были соревнования в музыке, поэзии и красноречии. Таким образом, эти игры давали возможность музыкантам и авторам наилучшие возможности представить свои произведения публике, и слава победителей распространялась далеко и широко.

Братья Диоскуры: Кастор и Поллукс

Кастор и Поллукс были потомками Леды и лебедя, под видом которого скрывался сам Юпитер. Леда родила яйцо, из которого вышли близнецы. Елена, столь знаменитая как причина Троянской войны, была их сестрой. Когда Тесей и его друг Пирифой похитили Елену из Спарты, юные герои Кастор и Поллукс со своими товарищами поспешили ее спасать. Тесея не было в Аттике, и братья вернули сестру.

Кастор был знаменит как укротитель коней, а Поллукс – как мастер в борьбе. Они были связаны теплыми чувствами и неразделимы во всех своих начинаниях. Они участвовали в походе аргонавтов. Во время плаванья поднялся шторм, и Орфей молился самофракийским богам и играл на своей арфе, после чего шторм стих, а над головами братьев появились звезды. После этого случая Кастор и Поллукс стали считаться богами, покровительствующими морякам и мореплавателям, а светящиеся огни, которые при определенном состоянии атмосферы играют вокруг парусов и мачт кораблей, были названы их именами.

После экспедиции аргонавтов мы находим Кастора и Поллукса участниками войны с Идой и Линсеей. Кастор был убит, а Поллукс, не смирившийся с потерей брата, умолял Юпитера разрешить ему отдать свою жизнь за него как выкуп. Юпитер согласился в той мере, что позволил двум братьям наслаждаться даром жизни по очереди, проводя один день под землей, а следующий – в небесных жилищах. По другой версии, Юпитер вознаградил преданность братьев, поместив их на небе как созвездие Близнецов.

Они удостоились божественных почестей под именем Диоскуров (сыновей Зевса). Верили, что иногда они появлялись в более поздние времена на полях жестоких битв, принимая участие на одной или другой стороне; и, как говорят, в таких случаях сидели верхом на белых величественных конях. Так в ранней истории Рима они, как говорят, помогали римлянам в битве при озере Региллус, и после победы был воздвигнут храм в их честь на месте, где они появлялись.

У Генриха Гейне в «Книге песен» (1827), в описании шторма на море (стихотворение «Гроза» из раздела «Северное море») божественных близнецов моряки призывают в качестве богов-охранителей:

Бедный резвый кораблик,
Какую жестокую пляшет он пляску!
Эол выслал ему отборных своих музыкантов,
Дико они разыгрались, плясунов веселя.
Один свистит, другой трубит,
Третий же глухо гудит на тимпане…
И шкипер, шатаясь, стоит у руля,
И глаз он не сводит с компаса –
Дрожащей души корабля.
И руки с мольбою он к небу возносит:
«О, пощади нас, Кастор, воинственный всадник,
И ты, Полидевк, ратоборец кулачный!»

Маколей в своих «Балладах Древнего Рима» так обращается к этой легенде:

Они похожи, как один, Не отличить никак –
В доспехах белых, словно снег,
На белых скакунах.
Но никогда кузнец земной
Доспех тот не ковал,
И никогда воды простой
Конь храбрый не пивал.
И если братьев, идя в бой
Заметишь краем глаза,
То суждено тебе домой
Вернуться, хоть не сразу.
С триумфом и победою
Вернешься как герой
С богатыми трофеями
И с целой головой.
А если братья-близнецы замечены в морях
Играют бликами они на пенистых волнах,
То никакие волны, бури, шторм
Твоему судну нипочем.

Перевод. Л. И. Моргуна

Глава V. Герои троянской войны

Минерва, как мы уже говорили, была богиней мудрости, но однажды и она сделала большую глупость – вступила в спор с Юноной и Венерой, кто из них прекраснее. Случилось это так: на свадьбу Пелея и Фетиды были приглашены все боги, кроме Эриды или Раздора.

Рассердившись, что ее исключили, богиня бросила гостям золотое яблоко, на котором было написано: «прекраснейшей». И вот Юнона, Венера и Минерва, каждая претендовали на это яблоко. Юпитер, не желая принимать решение в таком деликатном деле, послал богинь на гору Ида, где пас свои стада прекрасный пастушок Парис, и ему было поручено принять решение. Таким образом, богини предстали перед ним. Пытаясь склонить его на свою сторону, Юнона обещала ему власть и богатство, Минерва – почет и военную славу, а Венера – прекраснейшею женщину в жены.

Суд Париса. С картины Ансельма Фейербаха (1829–1880).

Парис решил спор в пользу Венеры и отдал ей золотое яблоко, таким образом, сделав двух других богинь своими врагами. Под покровительством Венеры, Парис поплыл в Грецию и был любезно принят Менелаем, царем Спарты. Елена, жена Менелая, была той самой женщиной, прекраснейшей из всех, которую Венера присудила Парису. Ее руки добивались многочисленные женихи, и, прежде чем ее решение стало известно, все они, по предложению Одиссея, одного из них, дали клятву, что они будут защищать ее от любой несправедливости и мести, если это будет необходимо. Она выбрала Менелая и жила с ним счастливо, когда как гость к ним прибыл Парис. С помощью Венеры Парис уговорил ее бежать с ним и унес ее в Трою, из-за чего возникла знаменитая Троянская война – тема величайших поэм античности, в частности, Гомера и Вергилия.

Менелай призвал своих братьев – вождей Греции – исполнить их обет и присоединиться к его борьбе за возвращение жены.

В основном, они откликнулись, но Улисс, который недавно женился на Пенелопе и был очень счастлив со своей женой и ребенком, не хотел вступать в столь трудное дело. Поэтому он не решался, и, чтобы убедить его, был послан Паламед. Когда Паламед прибыл в Итаку, Одиссей притворился сумасшедшим. Он запряг в плуг вместе осла и быка и начал сеять соль. Паламед, чтобы испытать его, положил наследника Телемаха перед плугом, и отец повернул плуг в сторону, ясно показав, что он не безумный, и после этого не мог больше отклоняться от исполнения своего обещания. Будучи теперь и сам заинтересован в предприятии, он оказал свою помощь, чтобы привести других отлынивающих вождей, особенно Ахилла. Этот герой был сыном Фетиды, на свадьбе которой «яблоко раздора» было брошено богиням. Фетида сама была бессмертной, морской нимфой, и, зная, что ее сыну суждено погибнуть под Троей, если он отправится в поход, она постаралась предотвратить его уход. Он послала сына на остров Скирос, ко двору царя Ликомеда, и заставила скрываться в образе девушки среди дочерей царя. Улисс, слышавший, что он здесь, прибыл, притворившись купцом, во дворец и предложил к продаже женские украшения, среди которых положил кое-какое оружие.

В то время, как царские дочери были поглощены разным содержанием купеческого лотка, Ахилл взял в руки оружие и так выдал себя острому глазу Одиссея, который без больших трудностей сумел уговорить его нарушить мудрые советы матери и присоединиться к своим соотечественникам в войне.

Приам был царем Трои, а Парис, пастух и соблазнитель Елены, был его сыном. Парис был выращен тайком, потому что были определенные зловещие предсказания, связывающие с ним со младенчества, что он разрушит государство. Казалось, эти предсказания сбываются, потому что греческого войска сейчас в приготовлениях снаряжалось больше, чем когда-либо. Агамемнон, царь Микен и брат оскорбленного Менелая, был выбран в главнокомандующие. Одним из самых прославленных воинов был Ахилл. Кроме него ценились Аякс, гигантского роста и огромного мужества, но глупый по интеллекту; Диомед, уступающий во всех качествах воина только Ахиллу; Улисс, славящийся своей проницательностью; и Нестор, самый старый из греческих военачальников и один из тех, к которому все они обращались за советом.

Но и Троя была далеко не слабым врагом. Приам, царь, был уже старым, но он был мудр и усилил свое государство хорошим правлением дома и многочисленными союзами с соседями. Но главной опорой и поддержкой его трона был сын Гектор, один из благороднейших характеров, изображенных языческой античностью. Он с самого начал предчувствовал падение своей страны, но все же упорно продолжал героическое сопротивление, хотя ни в коем случае не оправдывая ошибку, которая навлекла на нее опасность.

Он был женат на Андромахе, и его характер как мужа и отца был не менее замечательным, чем воина. Главными вождями со стороны Трои были, помимо Гектора, Эней и Деифоб, Главк и Сарпедон.

После двухлетнего приготовления греческий флот и армия собрались в порту Авлида в Беотии. Здесь на охоте Агамемнон убил оленя, который был посвящен Диане, и богиня по возвращении наслала на армию чуму и произвела штиль, который не давал кораблям покинуть порт.

Калхант, прорицатель, объявил, что ярость богини-девственницы может быть смягчена только жертвоприношением девы на ее алтарь, и что должна быть выбрана ни кто другая, как дочь обидчика. Агамемнон, хотя и неохотно, дал свое согласие, и его дочь юная Ифигения была вызвана в воинский лагерь под предлогом, что она якобы будет выдана замуж за Ахилла. Когда она прибыла и уже была почти принесена в жертву, богиня смягчилась и выхватила ее, оставив вместо нее оленя, а Ифигения, обернутая в облако, была унесена в Тавриду, где Диана сделала ее жрицей в своем храме.

У Теннисона в его «Мечте прекрасных женщин» Ифигения так описывает свои чувства в момент жертвоприношения:

Надежды я лишилась в этом месте,
Которое назвать не в силах я;
Отец мой закрывал лицо рукою;
А я была ослепленна слезами,
Хотя пыталась говорить; хрипя от вздохов.
Я как во сне пыталасьразглядеть
Сурового царя со львиным взором,
Мечтавшего увидеть увидеть смерть мою.
Дрожали мачты, словно на плаву,
Палатки, люди, берег плавал в дымке;
И кто-то острый нож воздел над моей грудью
Я это видела и – и больше ничего…

Ветер теперь стал благоприятный, и флот отплыл и повез воинов к побережью Трои. Троянцы прибыли, чтобы помешать их высадиться на берег, и в первой же схватке от руки Гектора пал Протесилей. Дома Протесилей оставил жену Лаодамию, которая была очень нежно к нему привязана. Когда до нее дошли вести о его смерти, она умоляла богов позволить вернуться ему только на три часа. Просьба была выполнена. Меркурий привел Протесилея назад в верхний мир, и, когда он умирал во второй раз, Лаодамия умерла вместе с ним. Рассказывали, что нимфы посадили вокруг его могилы три вяза, которые росли очень быстро, пока не стали достаточно высокими, чтобы дать обзор Трои, и потом высохли, но свежие ветви поднялись из корней.

Вордсворт взял историю Протесилея и Лаодамии в качестве сюжета своей поэмы.

«Илиада»

Война продолжалась без убедительных результатов в течение девяти лет. Потом произошло событие, которое, казалось, будет роковым для греков, и это была ссора между Ахиллом и Агамемноном. С этого момента начинается великая поэма Гомера «Илиада». Греки, хотя и не имели успеха против Трои, брали города их соседей и союзников, и при дележе добычи на долю Агамемнона выпала девушка-пленница по имени Хрисеида, дочь Хрисея, жреца Аполлона. Хрисей пришел, неся священные эмблемы своего служения, и просил освободить его дочь. Агамемнон отказался. Тогда Хрисей молил Аполлона поразить греков болезнью, до тех пор, пока они не будут вынуждены уступить его просьбе. Аполлон внял молитве своего жреца и послал на лагерь греков чуму. Тогда был созван совет, чтобы обсудить, как успокоить гнев богов и остановить мор. Ахилл смело настаивал, что причиной несчастья является то, что Агамемнон удерживает Хрисеиду. Агамемнон, приведенный в ярость, согласился освободить Хрисеиду, но потребовал у Ахилла уступить ему вместо нее Брисеиду, девушку, которая досталась Ахиллу как его доля при дележе добычи. Ахилл подчинился, но тогда объявил, что он больше не будет принимать участия в войне. Он изъял свои силы из общего лагеря и открыто признавал, что намерен вернуться домой в Грецию.

Боги и богини были заинтересованы в этой знаменитой войне не меньше, чем сами противники. Было хорошо известно, что Троя должна в конце концов пасть, если ее враги будут упорны и сами добровольно не оставят предприятия. Все же было оставлено достаточно простора случаю, чтобы волновать переменами надежды и страхи высших сил, которые принимали участие на другой стороне. Юнона и Минерва в следствие пренебрежения, которое оказал их красоте Парис, были враждебны к троянцам; Венера, наоборот, покровительствовала им. Венера заручилась поддержкой своего воздыхателя Марса, но Нептун покровительствовал грекам. Аполлон придерживался нейтралитета, но принимал участие то на одной стороне, то на другой; и сам Зевс, хотя и любил доброго царя Приама, все же был в меру беспристрастным; однако, не без исключений.

Фетида, мать Ахилла, возмутилась всем сердцем на несправедливость по отношению к ее сыну. Она немедленно направилась во дворец Зевса и умоляла сделать так, чтобы греки пожалели о своей несправедливости к Ахиллу, подарив успех троянскому войску. Юпитер согласился, и в битве, которая последовала, успех был полностью на стороне троянцев. Греков прогнали с поля битвы, и они укрылись на своих кораблях.

Агамемнон созвал совет самых своих мудрых и смелых военачальников. Старик Нестор посоветовал, что надо послать делегацию к Ахиллу, чтобы уговорить его вернуться на поле битвы; что Агамемнон должен уступить девушку, причину спора, с богатыми дарами, чтобы загладить ошибку, которую он сделал. Агамемнон согласился, и Улисс, Аякс и Фоеникс были посланы к Ахиллу передать весть о раскаянии.

Они исполнили задание, но Ахилл был глух к их уговорам. Он прямо отказывался вернуться на поле битвы и настаивал на своем решении отчалить в Грецию без промедления.

Греки построили бастионы вокруг своих кораблей, и теперь, вместо того, чтобы осаждать Трою, сами были под осадой внутри своего бастиона. На следующий день после неудачной делегации к Ахиллу, была битва, и троянцы под покровительством самого Зевса имели успех и смогли отвоевать проход через укрепления греков и уже были готовы поджечь корабли. Нептун, видя, что греков так теснят, пришел к ним на помощь. Он появился в виде прорицателя Калхаса, воодушевлял воинов своими криками и обращался к каждому лично, пока не поднял их боевой душ настолько, что они заставили троянцев очистить путь. Аякс демонстрировал чудеса бесстрашия, и, наконец, столкнулся с Гектором. Аякс бросил боевой клич, на который Гектор ответил и бросил свой меч в огромного воина. Он был меток и поразил Аякса туда, где на груди пересекаются ремни, на которых держатся щит и меч. Двойная преграда не дала мечу проникнуть, и он упал, не причинив вреда. Тогда Аякс схватил огромный камень, один из тех, что служили подпоркой кораблю, и бросил в Гектора. Он ударил его в шею, и Гектор упал. Те, кто следовали за Гектором, сразу же подхватили его и унесли прочь, оглушенного и раненного.

Пока Нептун так помогал грекам и отбросил назад троянцев, Юпитер не видел ничего, что происходило, потому что его внимание было отвлечено от поля битвы хитростями Юноны. Эта богиня украсилась всеми своими чарами и в довершение всего одолжила у Венеры ее пояс, называемый «Цестус» («Венерин поясок»), который обладал свойством усиливать чары его обладательницы до такой степени, что им совершенно нельзя было противостоять. Так приготовившись, Юнона вышла к своему мужу, который сидел на Олимпе, наблюдая битву. Когда он увидел ее столь прекрасную, страсть его прежней любви вновь ожила и, забыв о противоборствующих армиях и всех других государственных делах, он думал только о ней и дал битве идти, как придется.

Но эта погруженность продолжалась не долго, и, когда, взглянув вниз, он увидел Гектора, лежащего на равнине почти при смерти от боли и ран, он в ярости отверг Юнону, приказав ей послать к нему Ириду и Аполлона. Когда прибыла Ирида, он послал ее с суровым посланием к Нептуну, приказывающим ему немедленного покинуть поле битвы. Аполлон был отправлен излечить раны Гектора и оживить его сердце. Эти приказы были выполнены с такой быстротой, что, пока битва еще бушевала, Гектор вернулся на поле, а Нептун удалился в свои владенья.

Стрела из лука Париса ранила Махаона, сына Асклепия, который унаследовал искусство врачевания от своего отца, и был поэтому очень ценен для греков как хирург, кроме того, что он был одним из их самых смелых воинов. Нестор взял Махаона в свою колесницу и увез его с поля битвы. Когда они проходили мимо кораблей Ахилла, этот герой, выглянув в поле, увидел колесницу Нестора и узнал старого военачальника, но не мог разглядеть, кто был раненый. Потому, позвав Патрокла, своего компаньона и самого близкого друга, он послал его к палатке Нестора, чтобы это разузнать.

Патрокл, прибыв к палатке Нестора, увидел раненого Махаона и, рассказав о причине своего прибытия, собирался поспешить прочь, но Нестор задержал его, чтобы рассказать о масштабах бедствий греков. Он также напомнил ему, как, когда отправлялись в Трою, Ахилла и его самого их почтенные отцы напутствовали разными советами: Ахилла – достичь высшей славы, а Патрокла, как старшего, присматривать за своим другом, направлять его неопытность. «Теперь, – сказал Нестор, – пришло время для такого влияния. Если боги так любезны, ты сможешь просто вернуть его обратно; но, если нет, пусть хотя бы пошлет своих солдат на поле, и ты, Патрокл, приди, вооруженный в его доспехи, и, возможно, сам вид этого сможет прогнать троянцев».

* * *

Патрокл был сильно тронут этим обращением и поспешил назад к Ахиллу, думая обо всем том, что видел и слышал. Он рассказал царевичу о грустном состоянии дел в лагере их прежних товарищей: Диомед, Улисс, Агамемнон, Махаон – все ранены, бастионы разрушены, враги около кораблей и готовятся поджечь их и, таким образом, лишить их всех средств возвращения в Грецию. Пока он говорил, на одном из кораблей взметнулось пламя. Ахилл, увидев это, сдался настолько, что разрешил Патроклу повести мирмидонян (так назывались солдаты Ахилла) на поле битвы и одолжил ему свои доспехи, которыми он мог сильнее поразить страхом воображение троянцев.

Без промедления солдаты пошли, Патрокл надел блестящие доспехи, взобрался на колесницу Ахилла и повел людей, пылких к битве. Но прежде чем они пошли, Ахилл сурово наставлял, что он будет биться с отвратительным врагом: «Не пытайся, – сказал он, – оттеснить троянцев без меня, а то только усилишь мой позор». Потом, заклиная воинов показать все, на что они способны, он покинул их, полных рвения к битве.

Патрокл и его мирмидоняне сразу же вступили в битву там, где она бушевала горячее всего; при их виде радостные греки закричали, и корабли ответили на возглас эхом. Троянцы, при виде хорошо знакомых доспехов, были охвачены ужасом и искали, где укрыться. Первыми те, что захватили и подожгли корабль, бежали и позволили грекам взять его и загасить пламя. Потом бежали в страхе остальные троянцы. Аякс, Менелай и два других сына Нестора демонстрировали чудеса мужества. Гектор был вынужден развернуть коней и бежать из окружения, оставив своих людей, запутанных в траншее, выходить, как они смогут. Патрокл гнался за ними, убивая многих, никто не осмеливался противостоять ему.

Наконец, Сарпедон, сын Зевса, рискнул выйти на бой с Патроклом. Юпитер посмотрел на него и хотел выхватить его от судьбы, которая его ожидала, но Юнона намекнула, что, если он сделает так, то это побудит всех других обитателей небес вмешиваться подобным образом всякий раз, когда их отпрыски будут в опасности; и Зевс уступил этому доводу. Сарпедон бросил свое копье, но не попал в Патрокла, а Патрокл бросил свое с большим успехом. Он пронзил грудь Сарпедона, и тот упал и, призывая своих друзей уберечь его тело от врага, скончался. Потом разгорелась жестокая схватка за его телом. Греки достигли цели и сорвали с Сарпедона его доспехи, но Зевс не позволил обесчестить останки своего сына и, по его приказу, Аполлон выхватил из самой гущи воинов тело Сарпедона и доверил его заботе братьев-близнецов: Смерти и Сну, которые перенесли его в Ликию, родную землю Сарпедона, где над ним были совершены дальнейшие погребальные обряды.

Таким образом, Патрокл достиг успеха в своем огромном желании оттеснить троянцев и помочь своим соотечественникам, но вот фортуна от него отступила. Гектор на своей колеснице выступил против него. Патрокл бросил в Гектора огромный камень, но не попал, но поразил Цебриона, его возницу, и сбил его с колесницы. Гектор сошел с колесницы, чтобы спасти своего друга, а Патрокл также сошел, чтоб довершить свою победу. Так два героя встретились лицом к лицу. Об этом решающем моменте поэт, противящийся тому, чтобы отдать победу Гектору, пишет, что Феб был против Патрокла. Он сбросил шлем с его головы, а меч – из его рук. В то же время неизвестный троянец ранил его в спину, и Гектор, навалившись вперед, пронзил его копьем. Патрокл пал, смертельно раненый.

Ахилл у тела Патрокла. С картины Гамильтона.

Потом началась ужасная схватка за тело Патрокла, но его доспехами сразу же завладел Гектор, который, на немного удалившись, снял свои собственные доспехи и надел доспехи Ахилла и потом вернулся в бой. Аякс и Менелай защищали тело, а Гектор и его смелые воины боролись, чтобы захватить его. Битва бушевала с переменным успехом, когда Зевс закрыл все небо черным облаком. Сверкнула молния, прогремел гром, и Аякс, высматривая вокруг кого-нибудь, кого можно было бы отправить к Ахиллу, чтобы рассказать о смерти его друга и о неотвратимой опасности, что его останки попадут в руки врага, не мог увидеть подходящего посыльного. И вот то, что он тогда воскликнул – эти знаменитые строчки, которые часто цитируются:

Зевс, наш владыка, избавь аргивян от ужасного мрака!
Дневный свет возврати нам, дай нам видеть очами!
И при свете губи нас, когда уж так восхотел ты!»
Так говорил, – и слезами героя отец умилился:
Быстро и облак отвел, и мрак ненавистный рассеял;

Перевод Н. Гнедича

Юпитер услышал мольбу и рассеял облака. Потом Аякс послал Антилоха к Ахиллу с сообщением о смерти Патрокла и о битве, бушующей за его останки. Грекам, наконец, удалось унести тело к кораблям, их по пятам преследовали Гектор, Эней и другие троянцы.

* * *

Ахилл слушал о судьбе своего друга с таким горем, что Антилох боялся, как бы тот не покончил с собой. Его вопли достигли ушей матери, Тефиды, далеко в глубинах океана, где она жила, и она поспешила к нему узнать о причине. Она нашла его одержимым таким самобичеванием, что он так много разрешил Патроклу и позволил другу пасть жертвой того. Его единственным утешением была надежда на месть. Он хотел немедленно кинуться на поиски Гектора. Но мать напомнила ему, что у него сейчас нет доспехов, и обещала, что, если он подождет до утра, она обеспечит его комплектом вооружения от Вулкана, даже лучше, чем у него был. Он согласился, и Фетида немедленно отправилась во дворец Вулкана.

Она нашла его занятым в своей кузнице, изготавливающим для себя треножники, столь искусно сделаные, что они двигались сами, куда их хотели направить, и возвращались назад, когда их отпускали. Услышав просьбу Фетиды, Вулкан немедленно отложил свою работу и поспешил исполнить ее желания. Он сделал прекрасный комплект оружия для Ахилла, сначала щит был украшен тонко разработанными эмблемами, потом шлем украшен золотом, потом непроницаемые латы, все совершенно подходило к его фигуре и было превосходной работы. Все было сделано за одну ночь, и Фетида, получив их, спустилась с ними на землю и положила их к ногам Ахилла на восходе дня.

Фетида приносит Ахиллу новые доспехи. С картины Бенджамина Веста (1806–1808)

Первый отблеск радости, который почувствовал Ахилл после смерти Патрокла, был при виде таких великолепных доспехов. И теперь, облачившись в них, он пошел в лагерь, сзывая всех военачальников на совет. Когда они все собрались, он обратился к ним.

Отрекшись от недовольства Агамемноном и горько сожалея о бедах, которые из этого произошли, он призвал греков выйти как один на поле битвы. Агамемнон дал достойный ответ, возложив вину на Ату, богиню раздора; и отсюда между героями было восстановлено полное согласие.

* * *

Потом Ахилл выступил в битву, воодушевленный яростью и жаждой мести, которые делали его непобедимым. Самые храбрые воины бежали от него или падали от его меча. Гектор, охраняемый Аполлоном, держался в стороне; но бог, приняв вид одного из сыновей Приама, Ликаона, побудил Энея встретиться с ужасным воином. Эней, хотя чувствовал себя не равным противником, не отказался от боя. Он бросил свое копье со всей силы в щит работы Вулкана. Щит был сделан из пяти металлических пластин; две были медные, две – оловянные, а одна – золотая. Копье пронзило два слоя, но было остановлено в третьем. Ахилл бросил свое копье удачнее. Оно пронзило щит Энея, но проскользнуло у его плеча и не причинило раны.

Затем Эней схватил камень, такой, что в наши времена с трудом поднимут два человека, и был готов бросить его, а Ахилл, вытянув меч, готов был обрушиться на него, но тогда Нептун, который смотрел на эту битву, сжалился над Энеем, который, как он видел, несомненно пал бы жертвой, если его быстро не спасти, простер облако между сражающимися и, подняв Энея с земли, унес его над головами воинов и коней в тыл. Ахилл, когда туман рассеялся, оглядывался кругом тщетно, ища своего противника, признавая чудо, и повернул свое оружие против других воинов. Но никто не осмеливался противостоять ему, и Приам, глядя с городских стен, видел всю свою армию, бегущую к городу. Он отдал приказ открыть широкие ворота, чтобы принять беглецов, и закрыть их сразу же, как троянцы пройдут, чтобы враги не могли войти так же. Но Ахилл был так близко, преследуя, что это было бы не возможно, если бы Аполлон в виде Агенора, сына Приама, не бился с Ахиллом некоторое время, потом обернулся в бегство и взял путь в сторону от города.

Ахилл преследовал и гнал свою предполагаемую жертву вдаль от стен, когда Аполлон открыл себя, и Ахилл, поняв, как он был обманут, прекратил погоню.

Но когда остальные бежали в город, Гектор стоял снаружи, решившийся ждать битвы. Старый отец звал его со стен и просил его отказаться от соблазна битвы. Его мать, Гекуба, так же его умоляла, но все напрасно. «Как могу я, – говорил он себе, – по приказу которого люди пошли сегодня на бой, где так много полегло, искать спасения себе от единственного врага? Но что, если я предложу ему уступить Елену и все ее сокровища и кроме того много наших? Ах, нет! Слишком поздно. Он даже не будет меня слушать, а убьет, пока я буду говорить».

Пока он так размышлял, приблизился Ахилл, ужасный, как сам Марс, его доспехи вспыхивали молниями, когда он двигался. При его виде сердце подвело Гектора, и он побежал. Ахилл быстро преследовал. Они бежали, все же держась у стен, пока трижды не обежали вокруг города. Как только Гектор приближался к стенам, Ахилл подсекал его и заставлял делать круг шире. Но Аполлон поддерживал силы Гектора и не давал ему упасть от усталости. Затем Паллада, приняв вид Дейфоба, самого храброго брата Гектора, внезапно появилась в стороне. Гектор смотрел на него с радостью, и таким образом набравшись сил, прекратил бежать и развернулся, чтобы встретить Ахилла.

Гектор бросил свое копье, которое ударилось в щит Ахилла и отскочило назад. Он повернулся, чтобы принять другое из руки Дейфоба, но Дейфоб исчез. Тогда Гектор понял свою глупость и сказал: «Увы! Ясно, что пришел мой час умереть! Я думал, что Дейфоб под рукой, но Паллада обманула меня, и он по-прежнему в Трое. Но я не умру бесславно». Сказав так, он вытащил саблю и сразу устремился на противника. Ахилл, закрывшись своим щитом, ждал приближения Гектора. Когда он подошел на расстояние, достижимое его копьем, Ахилл, выбрав своим глазом уязвимое место там, где доспехи оставляли его шею непокрытой, бросил в него свое копье, и Гектор пал, смертельно раненый, и слабо проговорил: «Пощади мое тело! Позволь моим родителям выкупить его, и дай мне получить погребальные обряды от сынов и дочерей Трои». На это Ахилл ответил: «Пес, не назначай мне выкуп и не взывай к жалости меня – того, кому ты принес такое ужасное горе. Нет! Поверь мне, ничто не спасет твой скелет от собак. Хоть двадцать выкупов и твой все золотом будет предложен, я все это отвергну».

Сказав так, он снял с его тела доспехи и, связав веревками его ноги, привязал их к своей колеснице, оставив тело волочиться по земле. Потом взобрался на колесницу, хлестнул коней и так волочил тело туда и сюда перед городом. Какими словами можно описать горе царя Приама и царицы Гекубы при таком зрелище! Люди едва могли удержать старого царя от того, чтобы он броситься туда. Он кидался в пыль и умолял их каждого по имени, чтобы дали ему идти. Горе Гекубы было не менее сильным. Горожане стояли вокруг них, плача. Звук причитаний достиг ушей Андромахи, жены Гектора, когда она сидела с девушками и работала, и, предчувствуя зло, она пошла к стене. Когда она увидела, что там происходило, то готова была броситься вниз головой со стены, но ослабела и упала на руки своих девушек. Оправившись, она оплакивала свою судьбу, рисуя себе картину разоренной страны, себя в плену, а своего сына, получающего хлеб только по милости чужеземцев.

Когда Ахилл и греки отомстили убийце Патрокла, они были заняты тем, чтобы оказать положенные погребальные обряды своему другу. Был воздвигнут костер, и тело горело с полагающейся торжественностью; а потом происходили игры-состязания в силе и ловкости, беге колесниц, борьбе, боксе и стрельбе из лука. Затем военачальники сидели на поминальной трапезе и потом удалились на отдых. Но Ахилл не принимал участия в празднике и не спал. Воспоминания о потерянном друге не давали ему уснуть, напоминая об их дружбе в труде и опасностях, в битве или в опасном море. До утренней зари он покинул свою палатку и, запряг в колесницу своих быстрых коней и привязал тело Гектора, чтобы волочить его за собой.

Дважды он проволок его вокруг могилы Патрокла, оставив его, наконец, валяться в пыли. Но Аполлон не позволял, чтобы тело было разорвано и изуродовано всем этим насилием, и сохранял его от всякой порчи и загрязнения.

Пока Ахилл вымещал свой гнев такими надругательствами над храбрым Гектором, Юпитер из жалости вызвал к себе Фетиду. Он сказал ей пойти к сыну и убедить его отдать тело Гектора его друзьям. Потом Юпитер послал Ириду к царю Приаму, чтобы поддержать его в том, чтобы идти к Ахиллу и выпросить тело сына. Ирида доставило это сообщение, и Приам немедленно приготовился подчиниться. Он открыл свою сокровищницу и достал богатые одежды и покрывала, десять талантов золота и два великолепных треножника, и золотую чашу бесподобной работы. Потом он созвал своих сыновей и приказал им вывести паланкин, и поместил в него различные предметы, предназначенные как выкуп для Ахилла. Когда все было готово, старый царь с единственным товарищем, столь же старым, как он сам, глашатаем Идеем, выехали из ворот, расставшись с Гекубой, царицей, и всеми его друзьями, которые оплакивали его как идущего на верную смерть.

* * *

Но Юпитер, глядя с сочувствием на почтенного царя, послал Меркурия быть его проводником и защитником. Меркурий, приняв вид молодого воина, предстал перед пожилой четой, и, пока при виде его они сомневались, бежать или сдаться, бог приблизился и, сжав руку Приама, предложил быть их проводником к палатке Ахилла. Приам радостно принял предложенную им услугу, и он, взобравшись на коляску, принял вожжи и вскоре доставил их к палатке Ахилла. Жезл Меркурия погрузил всех караульных в сон, и без помех он ввел Приама в палатку, где сидел Ахилл с двумя своими воинами. Старый царь бросился к Ахиллу в ноги и целовал те ужасные руки, которые убили так много его сыновей.

«Подумай, о, Ахилл, – сказал он, – о твоем собственном отце, столь же пожилом, как я, и трепещущем на темной грани жизни. Может быть, даже сейчас какой-нибудь соседний правитель досаждает ему, и нет никого рядом, чтобы помочь ему в его горе. Но, точно зная, что Ахилл жив, он все же будет рад, надеясь, что однажды он снова увидит его лицо. Но нет утешения мне – тому, чьи самые храбрые сыновья, столь поздние цветы Илиона, все пали.

Но один у меня был, один, который больше, чем все остальные, опора моей старости, тот, кого, воюющего за свою страну, ты убил. Я пришел упокоить его тело, принеся со мной бесценный выкуп. Ахилл, почитай богов! Вспомни своего отца! Ради него окажи мне сочувствие!»

Приам выпрашивает у Ахиллеса тело Гектора. С картины А. А. Иванова (1806–1858)

Эти слова тронули Ахилла, и он заплакал; вспоминая по очереди своего отсутствующего отца и потерянного друга. Движимый жалостью к седым локонам и бороде Приама, он поднялся с земли и сказал так:

«Приам, я знаю, что ты достиг этого места, ведомый неким богом, потому что без божественной помощи никто из смертных, даже будучи очень юным, не отважился бы на такую попытку. Я исполню твою просьбу, подвинутый к тому очевидной волей Зевса». Сказав так, он встал и вышел со своими двумя друзьями и, разгрузив паланкин, оставил две мантии и платье, чтобы покрыть тело, которое они поместили в паланкин и расстелили одеяния на нем, чтобы не раскрытым он был отвезен назад в Трою. Потом Ахилл оставил старого царя с его слугами, сначала пообещав перемирие на двенадцать дней для погребальных торжеств.

Когда паланкин приблизился к городу и был увиден со стен, люди высыпали, чтобы еще раз взглянуть в лицо своему герою. Впереди всех пришли мать и жена Гектора, и при виде безжизненного тела возобновили свои причитания. Все люди рыдали с ними, и до заката солнца, не было ни паузы, ни ослабления в выражении их горя.

На следующий день были сделаны приготовления для погребальных торжеств. В течение девяти дней люди приносили дрова и строили костер, и на третий поместили на его вершину тело и подожгли; тогда как вся Троя столпилась вокруг костра. Когда он полностью сгорел, они потушили угли вином, собрали кости и поместили их в золотую урну, которую похоронили в земле, и воздвигли над ней груду камней.

Такие почести Илион своему герою оказал,
И мирно спала могущественного Гектора тень.

Поуп.

Гибель Трои

Повествование «Илиады» заканчивается смертью Гектора, и о судьбе других героев мы узнаем из «Одиссеи» и позднейших поэм. После смерти Гектора Троя не сразу же пала, но получая помощь от новых союзников, еще продолжала сопротивление. Одним из их союзников был Мемнон, эфиопский царевич, историю которого мы уже рассказали. Другим была Пенфисилея, царица амазонок, которая прибыла с отрядом воинов-женщин. Все источники отмечают их героизм и устрашающее действие их воинственного крика. Пенфисилея убила многих бравых воинов, но, в конце концов, была убита Ахиллом. Но, когда герой склонился над своим погибшим врагом и разглядел ее красоту, молодость и храбрость, он горько пожалел о своей победе. Ферсит, дерзкий крикун и демагог, осмеял его горе, и был за это убит героем.

Ахилл случайно увидел Поликсену, дочь царя Приама, возможно по случаю перемирия, которое было предоставлено троянцам для похорон Гектора. Он был пленен ее красотой, и, чтобы завоевать ее в жены, согласился использовать свое влияние среди греков, чтобы подарить Трое мир. В храме Аполлона, когда договаривались о свадьбе, Парис пустил в него отравленную стрелу, которая, направленная Аполлоном, ранила Ахилла в пятку, его единственное уязвимое место. Ибо Тефида, мать Ахилла, когда он был младенцем, погрузила его в реку Стикс, которая сделала все его тело неуязвимым, за исключением пятки, за которую она его держала.

Тело Ахилла, столь вероломно убитого, забрали Аякс и Улисс. Тефида наказала грекам отдать доспехи ее сына герою, который из всех выживших будет самым достойным их. Единственными претендентами были Аякс и Улисс; и избранное число других военачальников было назначено, чтобы присудить награду. Она была отдана Одиссею; таким образом, мудрость была оценена выше, чем сила; после чего Аякс покончил с собой, бросившись на собственный меч. На месте, где его кровь попала на землю, вырос цветок, названный гиацинт, на листьях которого имеются две буквы имени Аякс, Аi, что по-гречески значит «горе». Таким образом, Аякс, как и мальчик Гиацинт, претендует на славу рождения от него этого цветка. Вид шпорника (живокости), который является гиацинтом поэтов в сохранение памяти об этом событии – это Delphinium Ajacis (дельфиниум Аякса).

Наконец, было раскрыто, что Троя может быть взята только при помощи стрел Геркулеса. Они принадлежали Филоктету, другу, который был с Геркулесом до конца и возжег его погребальный костер. Филоктет присоединился к походу греков против Трои, но случайно был ранен в ногу одной из отравленных стрел, и запах из его раны был так отвратителен, что товарищи привезли его на остров Лемнос и оставили там. Теперь был послан Диомед, чтобы пригласить его присоединиться к войску. Он достиг своей цели. Филоктет был излечен от своей раны Махаоном, и первой жертвой роковых стрел был Парис. В беде Парис вспомнил о той, кого в своем процветании забыл. Это была нимфа Энона, на которой он был женат в юности и которую бросил ради роковой красоты Елены. Энона, помня зло, которое она испытала, отказалась вылечить его рану, и Парис вернулся в Трою и умер. Правда, Энона быстро раскаялась и поспешила за ним с лекарствами, но пришла слишком поздно, и она в горе повесилась[4].

В Трое была знаменитая статуя Минервы, называемая Паллада. Говорили, что она упала с небес, и верили, что город не будет взят, пока статуя будет оставаться в нем. Одиссей и Диомед, замаскировавшись, вошли в город и смогли завладеть Палладой, которую вынесли в греческий лагерь.

Но Троя все еще держалась, и греки начали терять надежду, что ее вообще можно победить силой, и, по совету Одиссея, решили прибегнуть к хитрости. Они сделали вид, что собираются оставить осаду, и часть кораблей была уведена и скрыта на соседнем острове. Затем греки построили огромного ДЕРЕВЯННОГО коня, которого они хотели выдать за искупительную жертву Минерве, но в действительности он был заполнен вооруженными людьми. Оставшиеся греки погрузились на корабли и отплыли прочь, словно это было окончательный уход. Троянцы, видя, что лагерь разрушен, и флот ушел, решили, что враг оставил осаду. Ворота были открыты, и все население вышло, радуясь долго-запрещенной свободе, на место бывшего лагеря.

На этой современной реконструкции показано как мог бы выглядеть пресловутый «троянский конь», на века ставший символом греческой хитрости

Огромный конь был главным предметом удивления. Все думали, чем он мог быть. Некоторые советовали взять его в город как трофей; другие чувствовали перед ним страх.

Пока они сомневались, Лаокоон, жрец Нептуна, воскликнул: «Что это за безумие, горожане? Неужели вы не достаточно узнали о коварстве греков, чтобы поддаться ему? Что касается меня, я боюсь греков, даже когда они приносят дары». Сказав так, он ударил мечом по боку коня. Удар отозвался пустым звуком, похожим на стон.

После этого люди, возможно, могли бы принять его совет и разрушить рокового коня со всем его содержимым, но именно в этот момент появилась группа людей, ведущая кого-то, похожего на греческого пленника. Оцепеневший от ужаса, он был выведен перед военачальниками, которые успокоили его, обещав сохранить ему жизнь при одном условии: что он правдиво ответит на вопросы, которые ему зададут. Он сказал, что грек, и зовут его Синон, и по злому умыслу Одиссея он был брошен своими соотечественниками при отплытии. С почтением к деревянному коню он рассказал им, что это искупительное жертвоприношение Миневрве, и он сделан столь огромным с четкой целью, чтобы его не смогли перенести в город; потому что Калхант, прорицатель, сказал им, что, если троянцы завладеют конем, то наверняка восторжествуют над греками. Эти слова воодушевили народ, и они стали думать, как они могут лучше завладеть огромным конем и благоприятными знаками, связанными с ним; как вдруг случилось чудо, которое не оставило места сомнениям. Из моря появились две огромные змеи. Они выползли на землю, и толпа разбежалась в разные стороны. Змеи направились точно на место, где стоял Лаокоон со своими двумя сыновьями. Сначала они напали на детей, обернувшись вокруг их тел и дыша ядовитым дыханием им в лицо. Отец, пытаясь спасти их, был следом схвачен и обвит змеиными кольцами. Он боролся, чтобы разорвать их, но они одолевали все его усилия и сжимали его и детей в своих ядовитых изгибах. Это событие было расценено как четкое подтверждение недовольства богов непочтительным обращением Лаокоона с конем, которого они больше не сомневались расценивать как священный предмет и готовились ввести его с полагающейся торжественностью в город. Это было сделано с песнями и триумфальными восклицаниями, и день завершился праздником. Ночью вооруженные люди, которые скрывались в теле коня, были выпущены предателем Синоном, открыли ворота своим друзьям, которые вернулись под покровом ночи. Город был подожжен; люди, утомленные праздником и сном, были преданы мечу, и Троя полностью побеждена.

Одна из самых знаменитых существующих скульптурных групп, – это Лаокоон и его дети в объятиях змей. Ее копия имеется в Атенеуме Бостона; оригинал находится в Ватикане в Риме. Следующие строки – из «Паломничества Чайлд Гарольда» Байрона:

И дальше – в Ватикан! Перед тобой
Лаокоон – вершина вдохновенья.
Неколебимость бога пред судьбой,
Любовь отца и смертного мученья –
Все здесь! А змеи – как стальные звенья
Тройной цепи, – не вырвется старик,
Хоть каждый мускул полон напряженья,
Дракон обвил, зажал его, приник,
И все страшнее боль, и все слабее крик.

Перевод В. Левика

Царь Приам дожил до того, чтобы увидеть падение своего царства, и был, наконец, убит той роковой ночью, когда греки взяли город. Он вооружился сам и готов был смешаться с воинами, но Гекуба, старая царица, убедила его укрыться с ней и их дочерьми, молясь перед алтарем Юпитера.

Когда они были там, его юный сын Политей, преследуемый Пирром, сыном Ахилла, ворвался сюда раненый и испустил последний вздох у ног своего отца; после чего Приам, охваченный возмущением, бросил свое копье слабой рукой в Пирра[5], и был тотчас убит им.

Царицу Гекубу и ее дочь Кассандру увезли в плен в Грецию. Кассандра была любима Аполлоном, и он наградил ее даром пророчества; но потом, оскорбленный ею, сделал его бесполезным, предписав, чтобы ее предсказаниями никогда не верили. Поликсена, другая дочь, которая была любима Ахиллом, была затребована духом этого воина и была принесена в жертву греками на его могиле.

Менелай и Елена

Нашим читателям будет интересно узнать судьбу Елены, прекрасной, но виновной в столь великом смертоубийстве. При падении Трои Менелай вернул себе жену, которая не перестала его любить, хотя и уступила силе Венеры и бросила его ради другого. После смерти Париса она несколько раз тайно помогала грекам, особенно когда Одиссей и Диомед вошли в город, замаскировавшись, чтобы унести Палладу. Она видела и узнала Одиссея, но сохранила это в тайне и даже помогла им заполучить изваяние.

Таким образом, она примирилась со своим супругом, и они были среди первых, кто покинул берега Трои ради их родной земли. Но, подвергшись неудовольствию богов, они носились штормами от берега к берегу Средиземноморья, посетив Кипр, Финикию и Египет.

В Египте с ними дружественно обращались и подарили им богатые дары, долей Елены в которых было золотое веретено и корзина на колесиках. Корзина предназначалась для шерсти и катушек в работе царицы.

Диер в своей поэме «Руно» так упоминает этот случай:

…много еще прилипает
К древней прялке, к груди прикрепленной,
Бросающей кружащееся веретено, когда они идут.
Это был старинный способ прядения,
В славные дни, когда египетская принцесса
Дала золотую прялку, что прекрасная нимфа
Прекраснейшей Елене; изысканный подарок.

Мильтон также упоминает знаменитое укрепляющее средство – напиток, называемый непент, который египетская царица дала Елене.

Вот кубок с укрепляющим напитком,
Душистой смесью взваров и бальзама.
Взгляните, как он в хрустале горит!
Нет, даже сок, подаренный в Египте
Юпитеровой дочери Елене
Женой Фоона, так не веселил
И жажду так не утолял.

Перевод Ю. Корнеева «Комос».

Менелай и Елена, в конце концов, в сохранности прибыли в Спарту, возобновили свое царствование и жили и правили в блеске; и, когда Телемах, сын Одиссея, в поисках своего отца прибыл в Спарту, он нашел Менелая и Елену празднующими свадьбу своей дочери Гермионы с Неоптолемом, сыном Ахилла.

Агамемнон, Орест и Электра

Агамемнон, главнокомандующий греков, брат Менелая, который был вовлечен в борьбу, чтобы отомстить за несправедливость по отношению к его брату, а не к себе самому, был в результате не столь удачлив. Пока он отсутствовал, его жена Клитемнестра изменила ему, и, когда ожидалось его возвращение, она со своим любовником Эгисфом запланировала убийство мужа. Во время пира в честь его возвращения она убила его секирой.

Заговорщики собирались убить и его сына Ореста, мальчика, еще не достаточно взрослого, чтобы понимать, но от которого могла исходить опасность, если позволить ему вырасти. Однако Электра, сестра Ореста, спасла жизнь брата, тайно отправив его к дяде Строфию, царю Фокиды.

Орест вырос во дворце Строфия с царским сыном Пиладом, и их дружба была столь крепкой, что вошла в поговорку. Электра часто напоминала брату с посланниками о задаче отомстить за смерть отца, и, когда он вырос, то посоветовался с дельфийским оракулом, который укрепил его в этом замысле. Отсюда он прибыл в Аргос, замаскировавшись, изображая посланника от Строфия, который прибыл, чтобы сообщить о смерти Ореста и принести пепел его останков в погребальной урне. После посещения могилы отца и жертвоприношения на ней, согласно обрядам древних, он открылся своей сестре Электре и вскоре после этого убил обоих: Эгисфа и Клитемнестру.

Это отвратительное дело, убийство матери сыном, хотя его тяжесть смягчается виновностью жертвы и выражает приказание богов, вызвало в душах древних такое же отвращение, как вызывает и в наших. Эвмениды, божества мести, схватили Ореста и носили его в безумии от одной земли к другой. Пилад сопровождал его в скитаниях и присматривал за ним. Наконец, в ответ на повторное обращение к оракулу, он был направлен идти в Тавриду в Скифии и принести оттуда статую Дианы, которая, как считалось, упала с небес.

Тогда Орест и Пилад отправились в Тавриду, где у варваров был обычай приносить в жертву богине все чужеземцев, которые попадали им в руки. Два друга были схвачены и связанными принесены в храм, чтобы стать жертвами. Но жрицей Дианы была никто другая, как Ифигения, сестра Ореста, которая, если наши читатели помнят, была унесена Дианой в момент, когда ее чуть было не принесли в жертву.

Выяснив у пленников, кто они, Ифигения открылась им, и втроем они бежали со статуей богини и вернулись в Микены. Но Орест все еще не освободился от мести эринний. Наконец, он укрылся с Минервой в Афинах. Богиня защитила его и приказала Ареопагу решить его судьбу. Эриннии вынесли свое обвинение, а Орест оправдывался приказом дельфийского оракула. Когда происходило голосование, и голоса разделились поровну, Орест был оправдан по приказанию Минервы.

Байрон в «Паломничестве Чайлд Гарольда» (Песнь IV), обращается к истории Ореста:

Зову тебя, святая Немезида!
О ты, кем взвешен каждый шаг людской,
Кем ни одна не прощена обида,
Ты, вызвавшая фурий злобный рой,
Чтобы Ореста, яростной рукой
Свершившего неслыханное дело,
Погнал к возмездью вопль их, свист и вой,
Восстань, восстань из темного предела,
Восстань и отомсти, как древле мстить умела.

Перевод В. Левика

Одна из самых патетических сцен в древней драме – та, в которой Софокл изображает встречу Ореста и Электры при его возвращении из Фокиды. Орест, приняв Электру за одну из служанок и желая скрыть свое прибытие, пока не наступит час мести, приносит урну, в которой якобы покоится его прах. Электра, поверив в его действительную смерть, берет урну и, обняв ее, изливает горе словами, полными нежности и отчаяния.

Мильтон в одном из своих сонетов говорит:

…Повтореньем песни
Горестной Электры поэт имеет власть
Спасти стены Афин от разрушения.

Здесь упоминается случай, когда однажды город Афины оказался во власти спартанских врагов, и предполагалось его разрушить, эта идея была отвергнута после того, как кто-то случайно процитировал хор Еврипида.

Глава VI. Странствия Одиссея

Теперь наше внимание будет занято романтической поэмой Гомера «Одиссея». Она рассказывает о странствиях Одиссея (англичане называют его Улиссом), когда он возвращался из Трои в свое родное царство, на остров Итаку.

Покинув Трою, корабли сначала причалили к Исмару, городу киконов, где в столкновении с обитателями Одиссей потерял по шесть человек с каждого корабля. Уплыв оттуда, они были настигнуты штормом, который носил их по морю девять дней, пока они не достигли страны лотофагов. Здесь, после заправки водой, Одиссей послал троих своих людей узнать об обитателях острова. Прибыв к лотофагам, его люди были дружественно ими приняты, и им дали поесть немного их особой еды – побегов лотосов. Действие этой пищи было таково, что те, кто отведал ее, оставили все мысли о доме и захотели навеки остаться в той стране. Одиссей с основными силами своего отряда притащил этих людей обратно, и даже вынужден был привязать их под скамейками кораблей.

Затем они прибыли в страну циклопов. Циклопы были гигантами, которые жили на своем собственном острове. Их имя означает «круглый глаз», и эти гиганты так назывались, потому что у них был только один глаз, и он находился в центре лба. Они жили в пещерах и питались дикой продукцией острова и тем, что давали их стада, т. к. они были пастухами. Одиссей оставил основную часть кораблей на якорях, а с одним кораблем отправился на остров, чтобы разведать припасы. Он высадился со своими товарищами. С собой они несли сосуд с вином в подарок, и, подойдя к большой пещере, вошли в нее и, никого там не обнаружив, изучили ее содержимое. Она была наполнена самой богатой шерстью, большим количеством сыра, кадками и лоханями с молоком, ягнятами и козлятами в загонах, все в прекрасном порядке. Тут появился и хозяин пещеры, Полифем, который принес огромную вязанку дров и бросил ее перед входом в пещеру. Затем он загнал в пещеру овец и коз, чтобы подоить их, и, войдя, задвинул вход в пещеру огромным камнем, который не могли бы сдвинуть двадцать быков.

Затем он сел и подоил своих овец, приготовив часть для сыра, а часть оставил, чтобы, как обычно, выпить. Потом, вращая своим огромным глазом, он увидел пришельцев и, зарычав на них, спросил, кто они и откуда. Одиссей ответил очень смиренно, что они греки со знаменитого похода, в котором завоевали большую славу в сражении с Троей; что теперь они были на пути домой и изнурены, умоляя его о гостеприимстве во имя богов. Полифем не соизволил ответить, но, выставив одну руку, схватил двоих греков, ударил о стену пещеры и вышиб им мозги. С большим удовольствием он продолжил поедать их, и, после обильной еды разлегся на полу спать. Одиссей пытался воспользоваться возможностью и вонзить в него меч, пока он спал, но вспомнил, что великан закрыл дверь, отодвинуть которую было далеко не в их силах, и тогда они оказались бы в безнадежном заточении.

На следующее утро гигант поймал еще двоих греков и убил их так же, как их товарищей, лакомясь их мясом, пока не осталось ни кусочка. Потом он сдвинул камень от входа, выгнал свои стада и вышел, заботливо задвигнув за собой преграду обратно. Когда он ушел, Одиссей планировал, как он может отомстить за своих убитых друзей и бежать с выжившими. Он сказал, чтобы его люди приготовили тяжелый деревянный кол, отломленный от палки Циклопа, которую они нашли в пещере. Они заострили его конец, закалили в огне и спрятали под соломой на полу пещеры. Потом были выбраны четверо самых смелых, к которым сам Одиссей присоединился как пятый. Циклоп пришел домой вечером, откатил камень и загнал свое стадо, как обычно. После дойки и прочих своих дел, как и прежде, он схватил еще двоих товарищей Одиссея, вышиб им мозги и съел их на ужин, как предыдущих. После того, как он поужинал, Одиссей вышел и вручил ему кубок с вином, сказав: «Циклоп, это вино; попробуй и выпей после того, как ты съел человеческое мясо». Он взял и выпил его, и был очень доволен им и просил еще. Одиссей дал ему еще раз, чем так угодил великану, что тот обещал ему в знак благосклонности съесть его последним из компании. Циклоп спросил его имя, на что Одиссей ответил: «мое имя – Никто».

После ужина великан лег отдохнуть и скоро захрапел. Тогда Одиссей и его четверо выбранных друзей ткнули конец кола в огонь, пока он не превратился в одним горящий углем, а потом, занеся его точно над единственным глазом великана, они погрузили его глубоко в глазницу и вращали им по кругу, как плотник сверлом. Воющий монстр наполнил пещеру своим криком, и Одиссей со своими помощниками ловко убрались с его пути и скрылись в пещере. Он с воплями громко звал всех циклопов, живущих в пещерах вокруг него, далеко и близко. На его крик они столпились вокруг берлоги и спрашивали, что за несчастье заставляет его так тревожно кричать и нарушать их сон. Он ответил: «О, друзья, я умираю, Никто нанес мне удар». Они отвечали: «Если никто не причинил тебе вреда, то это удар Зевса, и ты должен вынести его». Сказав так, они покинули его, стонущего.

На следующее утро циклоп откатил камень и пустил свое стадо пастись, но сам расположился у входа в пещеру, чтобы ощупывать всех, кто выходил, чтобы Одиссей и его товарищи не могли выйти со стадом. Но Одиссей сделал своим людям облачение, связав по три барана вряд ивовыми прутьями, которые они нашли на полу пещеры. К животу среднего из трех баранов подвешивались сами греки, будучи таким образом защищены с обеих сторон крайними баранами. Когда они проходили, великан ощупывал их спины и бока, но совсем не думал о животах, и так все люди прошли в сохранности, и Одиссей был последним, кто так вышел. Когда они отошли на несколько шагов от пещеры, Одиссей и его друзья освободились от своих баранов и пригнали добрую часть стада вниз к берегу к своему судну. Они быстро погрузили их на борт, потом отчалили от берега и, когда были на безопасном расстоянии, Одиссей крикнул: «Циклоп, боги хорошо отомстили тебе за твои зверства. Знай, это Одиссею ты обязан своей позорной утратой зрения». Циклоп, услышав это, схватил скалу, которая выступала на склоне горы, и, оторвав ее от основания, поднял ее высоко в воздух, потом, собрав всю свою силу, бросил ее по направлению голоса.

Глыба упала вниз, едва не задев корму судна. Воды при падении огромной скалы отбросили корабль к земле, так, что они едва избежали затопления волнами. Когда с предельными трудностями они отплыли от берега, Одиссей хотел снова окликнуть великана, но его друзья упросили его не делать этого. Однако он не удержался от того, чтобы дать знать великану, что они ушли от его броска, но ждал, пока они не достигнут более безопасного расстояния, чем прежде. Великан ответил им проклятьями, но Одиссей и его друзья налегли с силой на весла и вскоре добрались до своих товарищей.

Затем Одиссей прибыл к острову Эола. Этому правителю Юпитер доверил управление ветрами, чтобы посылать их или сдерживать по своему желанию. Тот обращался с гостями радушно, и при отплытии дал Одиссею завязанными в мех с серебряной струной те ветры, которые могли быть вредны и опасны, приказав попутным ветрам вести суда в их страну.

Девять дней они мчались по ветру, и все это время Одиссей стоял у штурвала без сна. Наконец, совершенно изнуренный, он лег спать. Пока он спал, команда обсуждала волшебный мех и решила, что в ней должны быть сокровища, данные гостеприимным царем Эолом их начальнику. Попытавшись забрать некоторую их часть себе, они распустили струну, как вдруг вырвались ветры. Корабли были унесены далеко от своего пути и вернулись назад на остров, который они только покинули.

Эол был так возмущен их глупостью, что отказался снова помочь им, и они были вынуждены потрудиться на своем пути еще раз веслами.

Листригоны

Их следующее приключение было связано с варварским племенем лестригонов. Все корабли были заведены в гавань, привлеченные безопасным видом бухточки, совершенно закрытой землей; только Одиссей поставил свой корабль на якорь вне бухты. Как только лестригоны нашли корабли полностью в своей власти, они напали на них с огромными камнями, которыми разрушили и опрокинули их, а копьями они убили моряков, когда те боролись в воде.

Все корабли вместе с их командами были погублены, кроме корабля самого Одиссея, который остался снаружи, и, находя спасение только в побеге, он заклинал своих людей упорно и сильно работать веслами, и они спаслись.

Горюя об убийстве их товарищей и вместе с тем радуясь своему спасению, они продолжили свой путь, пока не прибыли на остров Эя, где жила Цирцея, дочь солнца. Высадившись здесь, Одиссей взобрался на холм и, оглядываясь вокруг, не увидел признаков населения, кроме одного места в центре острова, где он разглядел дворец, окруженный деревьями. Он послал половину своей команды под предводительством Эврилоха, чтобы посмотреть, какой прием они могут здесь найти. Когда они приблизились ко дворцу, то обнаружили себя окруженными львами, тиграми и волками, но не дикими, а прирученными искусством Кирки, т. к. она была могущественной волшебницей. Все эти животные раньше были людьми, но чарами Кирки были превращены в зверей. Звуки нежной музыки были слышны внутри, и сладкий женский голос пел. Эврилох громко позвал, и богиня выйти и пригласила их войти; все с радостью вошли, за исключением Эврилоха, который подозревал опасность. Богиня привела своих гостей сесть, и обслужила их вином и другими лакомствами. Пока они искренне наслаждались, она дотрагивалась до них по очереди своей палочкой, и они немедленно превратились в свиней… «со свиной головой, телом, голосом и щетиной», но сохранив прежний разум. Она закрыла их в своих свинарниках и кормила их желудями и прочим подобным, что любят свиньи.

Эврилох поспешил обратно на корабль и все рассказал. Тогда Одиссей решил идти сам и попытаться, если он сможет каким-нибудь способом, освободить своих товарищей. Когда он шел вперед один, то встретил юношу, который обратился к нему по-свойски, показав, что знаком с его приключениями. Он представился Меркурием и сообщил Одиссею об умениях Кирки и опасности приближения к ней. Так как нельзя было отговорить Одиссея от попытки, Меркурий снабдил его ростком «моли», обладающим волшебной силой противостоять колдовству, и научил его, как действовать. Одиссей продолжил путь и, достигнув дворца, был любезно принял Киркой, которая обращалась с ним так же, как с его товарищами и после того, как он поел и попил, дотронулась до него палочкой, сказав: «Теперь ищи хлев и валяйся со своими друзьями».

Но он, вместо того, чтобы повиноваться, вынул свой меч и устремился на нее с яростью на лице. Она упала на колени и просила помиловать. Он продиктовал ей торжественную клятву, что она освободит его товарищей и больше не сделает вреда ему или им; и она повторила ее, обещав к тому же, отпустить их в целости и сохранности после того, как радушно примет их. Все было сделано так же хорошо, как сказано на словах. Людям было возвращено их обличье, остальная часть команды была вызвана с побережья, и все великолепно развлекались день за днем, пока Улисс, казалось, не забыл свою родную землю и не согласился на бесславную жизнь в покое и удовольствии.

Наконец, товарищи воззвали к его благородным чувствам, и он принял их предупреждения с благодарностью. Кирка помогла их отплытию и научила, как безопасно пройти у побережья сирен.

Сирены были морскими нимфами, которые обладали властью завораживать своим пением всех, кто слышал их, так, что несчастных моряков непреодолимо тянуло броситься самим в море на свою погибель. Кирка наказала Одиссею заткнуть уши своих моряков воском, так, чтобы они не могли слышать музыку; а самому быть привязанным к мачте, и людям строго наказать, чтобы они ни в коем случае не освобождали его, чтобы он ни говорил и ни делал, пока они не пройдут остров сирен. Одиссей последовал ее наставлениям. Он заткнул уши своих людей воском и приказал им крепко привязать его веревками к мачте. Когда они приблизились к острову сирен, море было спокойно, и над водами появились звуки музыки, столь восхитительные и притягательные, что Одиссей боролся, чтобы развязаться, и криками и знаками умолял своих людей освободить его; но они, послушные его прежнему приказу, подскочили к нему и привязали еще крепче. Они держались своего пути, и музыка стихала, пока не перестала быть слышной, и тогда Одиссей с радостью дал своим товарищам знак очистить их уши, и они развязали его.

Сцилла и Харибда

Кирка предупредила Одиссея о двух морских монстрах – Сцилле и Харибде. Мы уже встречались со Сциллой в истории Главка и помним, что сначала она была прекрасной девушкой и была превращена в змееподобного монстра Киркой. Она жила в пещере, возвышающейся над утесом, откуда выбрасывала свои длинные шеи (ибо у нее было шесть голов), и каждой своей пастью она хватала по одному человеку из команды каждого судна, которое проходило в области ее досягаемости. Другое чудовище, Харибда, была водоворотом, почти на уровне с водой. Трижды каждый день вода устремлялась в ужасную пропасть, и трижды извергалась обратно. Любое судно, проходящее рядом с водоворотом, когда начинался прилив, должно было неминуемо быть поглощено; и сам Нептун не мог его спасти.

Приближаясь к логову ужасных монстров, Одиссей зорко смотрел, чтобы обнаружить их. Рев воды, когда Харибда засасывала их, предупредил их на расстоянии, но Сциллу нигде не было видно. Когда Одиссей и его люди пристально наблюдали за ужасным водоворотом, они не настолько были защищены от атаки Сциллы, и чудовище, выстрелив своими змеиными головами, схватило шесть их людей и унесло с диким визгом в свое логово. Это было самое грустное зрелище, которое Одиссей когда-либо видел; видеть своих друзей, таким образом принесенных в жертву и слышать их крики, но быть не способным хоть как-нибудь помочь им.

Кирка предупредила его и о другой опасности. После того, как они прошли Сциллу и Харибду, следующей землей была Тринакия, остров, где паслось стадо Гипериона, солнца, о котором заботились его дочери Лампетия и Фаэтуза. Эти стада нельзя было трогать, какими бы не были нужды странников. Если это предписание было нарушено, преступников ждала неминуемая гибель.

Одиссей охотно прошел бы остров Солнца без остановки, но его товарищи столь убедительно просили встать на якорь и провести ночь на острове, чтобы отдохнуть и восстановить силы, что Одиссей уступил. Однако он связал их клятвой, что они не тронут ни одно животное этих священных стад, но обойдутся провизий, которая осталась от припасов, которые доставила на борт Цирцея.

Пока эти припасы были, люди держали свою клятву, но противные ветры удержали их на острове на месяц, и после того, как была съедена вся провизия, они были вынуждены надеяться на птиц и рыбу, которую могли поймать. Голод давил их, и однажды, наконец, в отсутствии Одиссея они убили несколько коров, тщетно пытаясь компенсировать свой поступок, пожертвовав часть обиженным божествам. Улисс, вернувшись на берег, был поражен ужасом, поняв, что они сделали, и еще более из-за дурных предзнаменований, которые последовали.

Шкуры ползали по земле, и куски мяса мычали на вертелах, когда жарились.

Ветер стал попутным, и они отплыли от острова. Они не далеко ушли, когда погода изменилась, и случился шторм с громом и молнией. Удар молнии разбил их мачту, которая при падении убила кормчего. Наконец, само судно разбилось на кусочки. Из киля и мачты, плывших рядом, Одиссей сделал плот, к которому прицепился, и, при перемене ветра волны вынесли его к острову Калипсо. Вся остальная команда погибла.

Следующая аллюзия к темам, которые мы сейчас рассматривали, из «Комоса» Мильтона (стр. 252):

Я трех сирен и мать мою Цирцею,
Когда с толпой наяд в венках цветочных
Своим волшебным пением они
В Элисий душу жертвы увлекали.
Их слушая, рыдала даже Сцилла,
И хриплый лай ее на миг смолкал,
И затихала злобная Харибда.

Перевод Ю. Корнеева

Сцилла и Харибда вошли в поговорку и обозначают противоположные опасности, которые преграждают чей-либо путь. См. «Крылатые выражения».

Нимфа Калипсо

Калипсо была морской нимфой, т. е. относилась к многочисленному классу женских божеств низшего ранга, но разделяющих многие атрибуты богов. Калипсо дружественно приняла Одиссея, великолепно его развлекала, влюбившись в него, и пожелала оставить его навсегда, наделив его бессмертием. Но он настаивал на своем решении вернуться в свою страну к жене и сыну. Калипсо, наконец, получила приказ Зевса отпустить его. Меркурий принес ей послание и нашел ее в гроте, который так описан Гомером:

Возле пещеры самой виноградные многие лозы
Пышно росли, и на ветках тяжелые гроздья висели.
70 Светлую воду четыре источника рядом струили
Близко один от другого, туда и сюда разбегаясь.
Всюду на мягких лужайках цвели сельдерей и фиалки.
Если б на острове этом и бог появился бессмертный,
Он изумился бы, глядя, и был бы восторгом охвачен.

Перевод В. Вересаева

Калипсо с большой неохотой повиновалась приказу Юпитера. Она предоставила Одиссею возможность построить плот, снабдила его также провизией и дала ему попутный ветер. Он успешно следовал своим путем много дней, пока, наконец, когда он увидел землю, не поднялся шторм, который разрушил его мачту и угрожал разбить плот на куски. В этом бедственном положении его увидела сочувствующая морская нимфа, которая в виде баклана присела на плот и подарила ему ремень, приказав привязать его под грудью и, если он будет вынужден довериться волнам, это должно поддержать его на плаву и даст ему возможность вплавь добраться до земли.

Фенелон в своем романе «Телемах» описывает нам приключения сына Одиссея в поисках отца. Среди других мест, в которые он прибывал, следуя по стопам отца, был остров Калипсо, и, как в предыдущем случае, богиня всячески изощрялась, чтобы удержать его с собой, и предложила разделить с ней бессмертие. Но Минерва, которая в образе Ментора сопровождала Телемаха и управляла всеми его движениями, сделала так, что он отвергнул ее обольщения, и, когда не было найдено других способов бежать, два друга прыгнули с обрыва в море и уплыли к кораблю, который был заштилен вблизи берега. Байрон обращается к Телемаху и Ментору в следующих стихах:

Правь к островам Калипсо, мореход,
Они зовут усталого к покою,
Как братья встав среди бескрайных год.
И нимфа слез уже не льет рекою,
Простив обиду смертному герою,
Что предпочел возлюбленной жену.
А вон скала, где дружеской рукою
Столкнул питомца Ментор в глубину,
Оставив о двоих рыдать ее одну.

Перевод В. Левика

Феаки

Одиссей цеплялся за плот, пока некоторые из его бревен держались вместе, а когда плот уже не мог держать его, обвязавшись ремнем, поплыл. Минерва разглаживала волны перед ним и посылала ему ветер, который нес волны к берегу. Прибой бил на высокие скалы и, казалось, запрещал приблизиться; но, в конце концов, обнаружив спокойную воду у устья тихого потока, он вышел на землю, выбившись из сил, бездыханный и безмолвный, еле живой. Спустя некоторое время, ожив, он поцеловал землю, возрадовавшись, хотя и не зная, какой путь держать. Недалеко он увидел лес, в который и направил свои стопы. Здесь, найдя пристанище, укрытое спутанными ветками как от солнца, так и от дождя, он собрал кучу листьев и сделал постель, на которую лег и, накрывшись грудой листьев, уснул.

Земля, на которую он был выброшен, была Схерией, страной феаков. Этот народ первоначально жил около циклопов; но, будучи вытесненными этой дикой расой, они мигрировали на остров Схерия под предводительством своего царя Навзифоя. Они были, как говорит поэт, народом, близким богам; и боги открыто появлялись и пировали с ними, когда они совершали жертвоприношения, и не скрывались от одиноких путников, когда они встречали их. Феаки были богаты и жили, наслаждаясь этим безмятежно, не зная тревог войны, потому что, т. к. они жили далеко от ищущих корысти людей, и враги не приближались к их берегам, им даже не требовалось применять лук и стрелы. Их главным занятием было мореплавание. Их корабли, которые шли силой птиц, были наделены разумом; они знали каждую бухту и не нуждались в кормчем. Алкиной, сын Навзифоя, был теперь царем феаков, мудрым и справедливым повелителем, любимым своим народом.

Случилось так, что в ту самую ночь, когда Одиссей был выброшен на берег острова фаеков, и когда он лежал и спал на своей постели из листьев, Навзикая, дочь царя, видела сон, посланный Минервой, внушивший ей, что не так далек день ее свадьбы, и благоразумно было бы подготовиться к этому событию и совершить большую стирку одежды семьи. Это было не легкое дело, потому что источники были на некотором расстоянии, и наряды нужно было нести туда. Проснувшись, принцесса поспешила к своим родителям, чтобы рассказать им, что было у нее на уме; не ссылаясь на свою свадьбу, но найдя также другие соображения тоже хорошими. Ее отец охотно согласился и приказал слугам собрать в тележку также обильное количество еды и вина. Принцесса заняла свое место и взяла кнут, ее девушки-служанки следовали за ней пешком. Прибыв к берегу реки, они выпустили мулов попастись и, разгрузив повозку, понесли одежды вниз к воде и, работая весело и проворно, вскоре выполнили свою работу. Они положили одежды на берегу сушиться, а сами, искупавшись, сели насладиться едой; после чего они встали и развлекались игрой в мяч. Принцесса пела им, пока они играли. Но когда они сложили одежды и были готовы держать свой путь домой, Минерва сделала так, что мяч, брошенный принцессой, упал в воду, и они все закричали, и Одиссей от этого проснулся.

Теперь мы должны представить себе Одиссея, пережившего кораблекрушение моряка, лишь несколько часов назад вышедшего из воды и почти лишенного одежды, когда он проснулся и обнаружил, что лишь несколько кустов разделяют его от группы юных девушек, которых, по их манерам и нарядам, он отнес не к простушкам, а к высшему классу. Очень нуждаясь в помощи, как он мог осмелиться, голым, каким он был, обнаружить себя и сказать, что ему нужно? Определенно, это был случай, когда требовалось вмешательство Минервы, которая никогда не оставляла его в беде. Сорвав с дерева ветку с листьями, он закрылся ею и вышел из зарослей. Девушки при виде его разбежались в разные стороны, за исключением одной Навзикаи, потому что ее Минерва поддержала и наделила мужеством и проницательностью.

Улисс, почтительно стоя поодаль, рассказал о своем грустном положении и просил у прекрасного существа (была ли это царица или богиня – он не претендовал на то, чтобы это знать) еду и одежду. Принцесса вежливо ответила, пообещав оказать помощь, и что ее отец будет гостеприимен, когда ознакомится с фактами. Они позвала назад своих разбежавшихся девушек, браня их страх, и напоминая им, что у феаков нет врагов, которых нужно бояться. Этот человек, как сказала она им, был несчастным странником, о котором надо позаботиться, потому что бедные и странники – от Зевса. Она наказала им принести еды и одежды, потому что кое-что из одежды ее брата было в их повозке. Когда это было исполнено, и Улисс, покинув свое укрытие, омыл свое тело от морской пены, оделся и подкрепился пищей, Паллада расправила его фигуру и наделила грацией его широкую грудь и мужественное лицо.

Принцесса, увидев его, была в восхищении и сомневалась, не сказать ли ее девушкам, что она желала бы, чтобы боги послали ей такого мужа. Одиссею она рекомендовала отправиться в город, следуя за ней и ее обозом, пока их путь лежит через поля; но когда они будут приближаться к городу, она пожелала, чтобы он больше не был виден в ее компании, потому что она боялась замечаний, которые могли сделать грубые и пошлые люди, увидев ее возвращение в сопровождении такого красивого странника. Что избежать этого, она наказала ему остановиться в роще около города, в которой были поле и сад, принадлежащие царю. Спустя время, оставленное для того, чтобы принцесса и ее подруги достигли города, он последовал бы своим путем дальше, и любой, кто мог встретиться, мог указать ему путь к жилищу царя.

Одиссей последовал ее наставлениям и в положенное время отправился в город, на подходе к которому встретил молодую женщину, несущую кувшин для воды. Это была Минерва, которая приняла такое обличье.

Одиссей поприветствовал ее и пожелал, чтобы она указала дорогу ко дворцу царя Алкиноя. Девушка почтительно ответила, предложив быть его проводником; потому что дворец, как она сказала, стоял недалеко от дома ее отца. Под предводительством богини и обернутый ее силой в облако, которое сделало его невидимым, Одиссей прошел через деловую толпу и с удивлением разглядывал их гавани, корабли, их форум (прибежище героев) и их укрепления, пока они не прибыли ко дворцу, где богиня, дав ему сначала некоторую информацию о стране, царе и людях, которых он должен был встретить, покинула его. Улисс, прежде чем войти во внутренний двор дворца, стоял и осматривал место. Его великолепие поразило его. Медные стены простирались от входа во внутреннюю часть дома, двери которого были золотые, дверные подпорки – серебряными, перемычки – серебряные с золотыми украшениями. На другой стороне были фигуры мастиффов, сделанные из золота и серебра, стоящие вряд, словно охраняя вход. Вдоль стен были сидения, покрытые во всю длину покрывалами из прекраснейшей ткани работы феакских девушек. На этих сидениях сидели и пировали принцы, тогда как золотые статуи грациозных юношей держали в своих руках зажженные светильники, которые простирали свои лучи вокруг.

Пятьдесят женщин прислуживали при дворе, одни мололи зерна, другие – разматывали пурпурную пряжу или пряли. Феакские женщины настолько же превосходили всех других женщин в рукоделии и домоводстве, как и моряки этой страны – остальных мужчин в управлении кораблями.

Снаружи двора был большой сад протяженностью в четыре акра. В нем росло много высоких деревьев, гранаты, груши, яблоки, фиги, оливы. Ни зимние холода, ни летняя засуха не препятствовали их росту, и они цвели в постоянной последовательности, одни наливались, когда другие были зрелыми. Виноград был таким же плодовитым. В одной четвертине вы могли видеть стебли, некоторые во цвете, другие – отягощенные зрелыми ягодами, а в другой видеть сборщиков винограда, давящих виноград. На границах сада росли цветы всех размеров и цвели круглый год, подобранные с изящным искусством. В середине два источника изливали свои воды, один тек по искусственным каналам по всему саду, другой – вел через двор, откуда могли брать воду все горожане.

Одиссей стоял, глядя с восхищением, сам невидимый, потому что облако Минервы простерлось вокруг него и закрывало его. Наконец, достаточно оглядевшись на месте, он быстрыми шагами пошел в зал, где собрались правители и сенаторы, занятые возлияниями Меркурию, служение которому сопровождало ужин. Именно тогда Минерва рассеяла облако и открыла его собравшимся правителям. Приблизившись к месту, где сидела царица, он преклонил перед ней колени и просил ее покровительства и помощи, чтобы дать ему возможность вернуться в родную страну. Затем ретировавшись, он сел, как проситель, со стороны очага.

Некоторое время все молчали. Наконец, пожилой политик, обратившись к царю, сказал:

– Не годится, чтобы странник, который взывает к нашему гостеприимству, ждал как проситель, и никто не приветствовал бы его. Поэтому пусть он займет место среди нас и насытится едой и вином.

На эти слова царь, поднявшись, протянул Одиссею руку и повел его к сиденью, потеснив своего собственного сына, чтобы тот дал место страннику. Перед ним были поставлены еда и вино, и он поел и подкрепился. Потом царь отпустил своих гостей, уведомив их, что на следующий день он должен созвать их на совет, чтобы рассмотреть, что лучше будет сделать для странника.

Когда гости удалились, и Одиссей остался наедине с царем и царицей, царица спросила его, кто он и откуда пришел, и (признав, что одежды, которые были на нем, были сделаны ее девушками и ею самой) от кого он получил свои одежды. Он рассказал им о своей жизни на острове Калипсо и его уходе оттуда; о кораблекрушении и своем плоте, о спасении вплавь и о помощи, оказанной принцессой. Родители слушали одобрительно, и царь обещал снарядить корабль, на котором их гость сможет вернуться в свою родную землю.

На следующий день собравшиеся правители утвердили обещание царя. Был приготовлен корабль и отобрана команда сильных гребцов, и все отправились во дворец, где была приготовлена щедрая трапеза. После пира царь предложил юношам показать гостю свою сноровку в мужских забавах, и все вышли к арене для игрищ бега, борьбы и других упражнений. После того, как все показали себя с лучшей стороны, Одиссей был вызван показать, что может делать он. Сначала он отказался, но, будучи осмеянным одним из этих юношей, схватил метательный снаряд весом тяжелее, чем любой феак мог бросить, и послал его дальше, чем остальные бросили свои орудия. Все были поражены и смотрели на своего гостя с очень возросшим уважением.

После игр они вернулись в зал, и герольд привел Демодока, слепого певца.

…Муза его возлюбила, но злом и добром одарила:
Зренья лишила его, но дала ему сладкие песни.

(пер.с древнегреческого В. Вересаева)

Он избрал тему «Деревянного коня», с помощью которого греки смогли войти в Трою. Аполлон вдохновил его, и он пел так прочувствованно о страхах и подвигах этого богатого событиями времени, что все были восхищены, а Одиссей тронут до слез. Увидев это, Алкиной, когда песня закончилась, спросил у него, почему упоминание Трои пробудило в нем такую печаль. Может, он потерял там отца, или брата, или какого-то дорогого друга? Одиссей ответил, назвавшись своим собственным именем, и по их требованию, рассказал о приключениях, которые выпали ему с тех пор, как он покинул Трою. Этот рассказ усилил симпатию и восхищение феаков своим гостем до высшей точки.

Царь предложил, чтобы все правители подарили ему что-нибудь и сам подал пример. Они послушались, и соревновались друг с другом, нагружая прославленного странника щедрыми дарами.

На следующий день Одиссей отплыл на судне феаков, и в скором времени прибыл в Итаку, на свой родной остров. Когда судно коснулось берега, он спал. Моряки, не разбудив его, отнесли его на остров, выгрузили с ним сундук со всеми его подарками и затем уплыли прочь.

Нептун был так недоволен поведением феаков, которое спасло Одиссея от его наказания, что по возвращении судна в порт, он превратил его в скалу, точно напротив входа в гавань.

Описание Гомером кораблей феаков словно предвосхищает чудеса современной паровой навигации. Алкиной говорит Одиссею:

555 Так назови же мне землю свою, государство и город,
Чтобы, тебя отвозя, туда свою мысль направляли
Наши суда: у феаков на них не имеется кормчих,
Нет и руля, как у всех остальных кораблей мореходных.
Сами они понимают и мысли мужей и стремленья,
560 Знают и все города и все плодоносные нивы
Смертных людей; через бездны морские, сквозь мглу и туманы
Быстро мчатся они и все ж не боятся нисколько
Вред на волнах претерпеть или в море от бури погибнуть.

(пер. с древнегреческого В. Вересаева)

Лорд Карлайл в своем «Дневнике в турецких и греческих водах» так говорит об острове Корфу, который он считает древним островом феаков: «Эти места объясняют «Одиссею». Храм морского бога не мог быть размещен лучше, чем на площадке, покрытой травой самого гибкого дерна, на выступе скалы, возвышающейся над бухтой, и каналом, и океаном. Как раз при входе во внутреннюю бухту находится живописная скала с маленьким монастырем, возвышающимся на ней, которая, по одной легенде, является превращенным пинасом Одиссея.

Практически только одна река имеется на острове, как раз на достаточном расстоянии от возможного местоположения города и дворца царя, чтобы подтвердить, что принцесса Навзикая должна была прибегнуть к колеснице и взять с собой обед, когда она вместе с придворными девушками отправилась стирать одежды».

Судьба женихов

Одиссея не было в Итаке двадцать лет, и, когда он проснулся, то не мог признать родной земли. Минерва явилась ему в образе юного пастуха, рассказала ему, где он находится, и о состоянии дел в его дворце. Более сотни благородных мужей Итаки и соседних островов годами добивались руки Пенелопы, его жены, считая его погибшим, и господствуя над его дворцом и народом, словно все это принадлежало им. Чтобы он мог отомстить им, важно было, чтобы его не узнали. Поэтому Минерва превратила его в неприглядного нищего, и в таком виде он был тепло принят Эвмеем, свинопасом, верным слугой его дома.

Телемах, его сын, отсутствовал в поисках своего отца. Он пошел ко дворам других царей, которые вернулись с троянского похода. Пока он искал, то получил совет от Минервы вернуться домой. Он прибыл и искал Эвмея, чтобы узнать от него о положении дел во дворце, прежде чем предстать самому среди женихов. Увидев у Эвмея странника, он почтительно с ним обходился, хотя тот был в одеянии нищего, и обещал ему помощь. Эвмей был послан во дворец, чтобы сказать Пенелопе лично о прибытии ее сына, потому что нужно было быть осторожными с женихами, которые, как узнал Телемах, планировали задержать и убить его. Когда Телемах ушел, Минерва предстала Одиссею и приказала ему открыться своему сыну. В то же время она дотронулась до него, сняв с него сразу же старость и нищету, и дала ему вид сильного мужчины, каким он и был. Телемах смотрел на него с изумлением и сначала подумал, что он должен быть более, чем простым смертным. Но Одиссей представился как его отец и объяснил изменение внешности действием Минервы.

…Телемах, заливаясь слезами,
Сердцем печалясь, отца обнимать благородного начал.
215 И у обоих у них поднялося желание плакать.
Плакали громко они, еще непрерывней, чем птица,
Коршун иль кривокогтый орел, из гнезда у которых
Взяли крестьяне птенцов, не успевших еще опериться.
Так же жалостно слезы струились из глаз у обоих.

(пер. с древнегреческого В. Вересаева)

Отец и сын посоветовались вместе, что им лучше сделать с женихами и как наказать их за возмутительные поступки. Договорились, что Телемах последует во дворец и смешается с женихами, как раньше; что Одиссей также придет как нищий, т. е. существо, которое в грубые древние времена имело другие привилегии, чем мы признаем за ним сейчас. Как путешественник и рассказчик, нищий был вхож в залы аристократии и часто принимался как гость; хотя иногда, конечно, и с оскорблениями. Одиссей наказал сыну не выдавать каким-либо необычным интересом к нему своего знания, что нищий вовсе не тот, за кого себя выдает; и даже если Телемах увидит отца оскорбленным или избитым, не вмешиваться иначе, чем он поступил бы с каким-нибудь другим странником.

Во дворце они нашли обычную сцену пиршества и изобилия. Женихи притворились, что принимают с радостью возвращение Телемаха, хотя в тайне расстроились о несостоятельности их попыток лишить его жизни. Старому нищему предложили войти и дали ему порцию со стола.

Трогательный инцидент случился, когда Одиссей вошел во внутренний двор. Старый пес лежал во дворе, почти при смерти от старости, и, увидев странника, поднял голову и насторожил уши. Это был Аргус, личный пес Одиссея, которого он раньше часто брал на охоту.

Только почувствовал близость хозяина пес, как сейчас же
Оба уха прижал к голове, хвостом повилявши.
Ближе, однако, не мог подползти к своему господину.
Тот на него покосился и слезы утер потихоньку,
…Аргуса ж черная смертная участь постигла, едва лишь
Он на двадцатом году увидал своего господина.

(пер. с древнегреческого В. Вересаева)

Когда Одиссей сел есть свою порцию в зале, женихи начали выказывать ему свое презрение. Когда он мягко возразил, один из них поднял табурет и ударил его им. Телемах едва сдерживал свое негодование, видя как с его отцом обращаются в его собственном зале, но, помня отцовские наставления, не сказал больше, чем это полагалось хозяину дома, хотя и юному, как защитнику своих гостей.

Пенелопа затягивала с тем, чтобы принять решение в пользу одного из женихов так долго, что, казалось, больше нет повода, чтобы медлить. Продолжительное отсутствие ее мужа, казалось, доказывало, что его больше не дождаться. Тем временем ее сын вырос и был способен справляться сам со своими делами. Поэтому она согласилась решить вопрос выбора соревнованием в ловкости среди женихов. Выбранным испытанием была стрельба из лука.

Двенадцать колец были выстроены в линию, и тот, чья стрела будет пущена сквозь все двенадцать, получал царицу в награду. Лук, тот, что один из братьев-героев дал Одиссею в прежние времена, был принесен со склада, и с колчаном, полным стрел был положен в зале. Телемах позаботился о том, чтобы все другое оружие было убрано под предлогом, что в пылу соревнования была опасность неосторожно применить его против правил.

Все было приготовлено к соревнованию, и первым делом, которое нужно было сделать, – это натянуть тетиву, чтобы приложить к нему стрелу. Телемах попытался сделать это, но все его попытки были бесплотны; и скромно признав, что он попытался сделать то, что выше его сил, он уступил лук следующему. Тот попытался, но с не лучшим успехом, и, под смех и колкости своих товарищей уступил его. Третий попытался, и четвертый; они натерли лук жиром, но все было бесполезно; тетиву нельзя было натянуть.

Потом Одиссей смиренно попросил, чтобы ему разрешили попробовать; ибо, как он сказал: «хотя я нищий, прежде я был солдатом, и немного силы все еще осталось в моих старых членах». Женихи закричали с насмешкой и приказали выставить его из зала за дерзость. Но Телемах заступился за него и, просто из уважения к старику, разрешил ему попробовать. Одиссей взял лук и потрогал рукой мастера. С легкостью он приладил тетиву к ее выемке, потом приложил стрелу, натянул тетиву и выпустил стрелу точно сквозь кольца.

Не давая им времени, чтобы выразить удивление, он сказал: «Теперь по другой цели!», – и выстрелил прямо в одного самого наглого жениха. Стрела пронизали его глотку, и он упал замертво. Телемах, Эвмей и другой верный сторонник, хорошо вооруженные, теперь выступили на стороне Одиссея. Женихи в изумлении оглядывались в поисках оружия, но ничего не находили, и не могли никуда убежать, потому что Эвмей охранял дверь. Одиссей не долго оставлял их в неведении; он представился как долго отсутствовавший правитель, чей дом они захватили, чье состояние расточили, чью жену и сына они преследовали десять долгих лет; и сказал, что желает вполне отомстить им. Все были убиты, и Одиссей остался хозяином своего дворца и владельцем своего царства и своей жены.

Поэма Теннисона «Улисс» показывает старого героя, после того, как опасности остались в прошлом, и ничего не осталось другого, как оставаться дома и быть счастливым, но уставшим в бездействии и решившим оправиться снова в поисках новых приключений.

…Придите же друзья, еще не поздно
На поиск мира нового пуститься.
Отчалим же, и прочно сев за весла,
Ударим мы по звонким струнам лиры;
Намерен плыть в сторону заката, и
К западным звездам, пока не умер.
Возможно, бури нас в итоге смоют;
Иль мы достигнем островов блаженных
И встретим там великого Ахилла…

Глава VII. Легендарные поэты

Амфион

Амфион был сыном Юпитера и Антиопы, царицы Фив. Его вместе с братом-близнецом Зетом оставили на горе Киферон, где они выросли среди пастухов, не зная своих родителей. Меркурий дал Амфиону лиру и научил играть на ней, а его брат занимался охотой и присмотром за стадами. Тем временем Антиопа, их мать, которую жестоко притесняли Лик, царь-узурпатор Фив, и его жена Дирка, нашла способ сообщить своим детям об их правах и позвать их на помощь. Со своими соседями-пастухами они напали на Лика и убили, а затем, привязав Дирку за волосы к рогам быка, выпустили его, так что и она погибла ужасной смертью. Амфион, став царем Фив, укрепил город стеной. Говорят, что, когда он играл на лире, камни сами двигались и становились на свои места в стене. Испанский поэт Хуан де Аргихо так обыгрывает волшебное мастерство Амфиона:

Покорная напевам Амфиона,
сама росла Фиванская стена,
его хранила нежная струна
в подземном царстве ужаса и стона.
Не от ее ли отворялись звона
алмазные врата, дабы она
спасала, волшебством наделена,
страдальцев из жестокого полона?
И если столь волшебно лиры пенье,
смиряющее бурных рек кипенье
и самых необузданных зверей –
то тщетны почему мои старанья,
и то, что всех спасает от страданья,
лишь множит тяготы души моей?

Перевод П. Грушко

Фамирид

Древнефракийский певец, который самонадеянно вызвал муз сравниться с ним в мастерстве и, будучи побежденным в соревновании, был ослеплен ими. Мильтон упоминает его вместе с другими слепыми певцами, когда говорит о своей собственной слепоте в «Потерянном рае» (Книга III., 35).

От редактора. Образ этого певца использовал замечательный русский поэт Иннокентий Анненский в вакхической драме «Фамира-кифаред»:

Темный пурпур одежды.
Золотым аграфом его
Перехвачены черные пряди
Умащенных волос…
Кто учил тебя, вещий певец?
Благородные струны…
Бубна гул нестройный
И дыханье свистящее флейты
И пронзительный голос трубы
В чаще, полной тумана…
Пробуждал черные тени
Оленей, и луч серебристый
Играл на дрожащих безлистных ветвях,
Пробегал по росистой дорожке
И дрожа вонзался в черную стену леса.

Арион

Арион был знаменитым музыкантом и жил при дворе Периандра, царя Коринфа, большой любовью которого пользовался. В Сицилии должно было быть музыкальное состязание, и Арион очень хотел завоевать приз. Он сказал о своем желании Периандру, который, как брат, умолял его оставить эту мысль. «Прошу, останься со мной, – сказал он, – и будешь доволен. Тот, кто старается победить, может проиграть». Арион ответил: «Жизнь странника лучше всего подходит свободному сердцу поэта. Талант, которым меня наградил бог, я должен сделать источником удовольствия для других. А если я завоюю приз, как радость от этого возрастет от сознания моей большой славы!» Он поехал, завоевал приз и погрузился со своим богатством на коринфский корабль, чтобы ехать домой. На второе утро после того, как натянули паруса, ветер был мягкий и ровный. «О, Периандр, – воскликнул он, – оставь свои страхи! Скоро ты забудешь их в моих объятьях. Какими щедрыми приношениями мы выразим нашу благодарность богам, и как весело будет за праздничным столом!»

Ветер и море продолжали благоприятствовать. Ни одно облачко не затеняло небосвод. Он не очень доверял океану, но он доверял людям. Он нечаянно услышал, как моряки обменивались намеками друг с другом, и обнаружил, что они планировали сами завладеть его сокровищем. Некоторое время спустя они окружили его, громкие и мятежные, и сказали: «Арион, ты должен умереть! Если тебе нужна могила на суше, согласись сам умереть на этом месте, а если наоборот – бросься в море». «Ничто не удовлетворит вас, кроме моей смерти? – сказал он, – Возьмите мое золото, пожалуйста. Я охотно куплю жизнь такой ценой». «Нет, нет, мы не можем пощадить тебя. Твоя жизнь будет для нас слишком опасна. Куда мы скроемся от Периандра, если он узнает, что ты ограблен нами? Мало пользы будет нам от твоего золота, если, вернувшись домой, мы никогда не будем свободны от страха». «Тогда исполните, – сказал он, – мою последнюю просьбу: раз уж ничто не может спасти мою жизнь, я хочу умереть так, как жил – певцом. Когда я спою мою предсмертную песню и мои струны перестанут вибрировать, я распрощаюсь с жизнью и безропотно подчинюсь своей судьбе».

Его просьба, как и другие, не была услышана (они думали только о своей добыче), но услышать такого прославленного музыканта – это тронуло их грубые сердца. «Позвольте мне, – добавил он, – надеть мое платье. Аполлон будет ко мне благосклонен, если на мне будет мой наряд певца».

Он обрядился в свои парадные одежды и подошел к борту. Вдохновленный, он словно пил утренний воздух и свет утренних лучей. Моряки смотрели на него с восхищением. Он посмотрел вниз, в глубокое синее море и, обращаясь к своей лире, запел: «Подруга моего голоса, пойди со мной в царство теней. Хотя Цербер может рычать, мы знаем, что сила песни может утихомирить его ярость. Вы, герои Элизиума, которые пересекли темный поток; вы, счастливые души, скоро я присоединюсь к вам. Но можете ли вы утешить меня? Увы, я покидаю своего друга. Ты, кто нашел свою Эвридику и потерял ее снова, как только нашел; когда она растаяла, как сон, как ты ненавидел белый свет! Я должен уйти, но не боюсь. Боги смотрят на нас сверху. Вы, кто убивает меня, безвинного, когда меня больше не будет, придет ваше время трепетать. Вы, Нереиды, примите вашего гостя, который бросается вам на милость!» Сказав так, он прыгнул в глубокое море. Волны сомкнулись над ним, и моряки поплыли дальше своим путем, воображая, что никакая опасность обнаружения им не грозит.

Но на звуки его музыки вокруг него собрались обитателей глубин, чтобы послушать, и дельфины следовали за кораблем, как заколдованные. Пока он боролся в волнах, дельфин предложил ему свою спину и принес его верхом на себе в сохранности на берег. Там, где они вышли на землю, на скалистом берегу впоследствии был возведен медный памятник в память об этом событии.

Когда Арион и дельфин расходились каждый в свою родную стихию, Арион так изливал свои благодарения: «Прощай, верная и дружественная рыба! Я должен отблагодарить тебя; но ты не можешь идти со мной, а я – с тобой. Мы не можем быть друзьями. Возможно, Галатея, царица глубин, будет к тебе благосклонна, и ты, гордый своей ношей, повезешь ее колесницу по гладкому зеркалу моря».

Арион поспешил от берега, и вскоре увидел перед собой башни Коринфа. Он вступил в него с арфой в руке, шагая с песней, полный любви и счастья, забывший все свои потери и думающий только о том, что осталось – своем друге и своей лире. Он вошел в гостеприимные залы и вскоре был в объятиях Периандра.

«Я вернулся назад к тебе, – сказал он, – Талантом, который дал мне бог, восхищались тысячи, но мошенники отобрали у меня мое заслуженное богатство; но я сохраняю сознание обширной славы».

Потом он рассказал Периандру обо всех удивительных событиях, которые с ним произошли, и тот слушал с изумлением. «И такое зло будет торжествовать? – сказал он, – Тогда напрасно власть находится в моих руках. Мы можем раскрыть преступников, ты должен оставаться здесь в укрытии, и так они приблизятся без подозрений».

Когда корабль прибыл в гавань, он вызвал моряков к себе. «Вы слышали что-нибудь об Арионе, – допытывался он, – Я очень жду его возвращения». Они отвечали: «Мы оставили его богатым и процветающим в Таренто».

Когда они сказали эти слова, Арион вышел и предстал перед ними – обряженный в золото и пурпур; его туника спадала вокруг изящными складками, драгоценности украшали руки, голова была увенчала золотым венком, а на шею и плечи ниспадали волосы, надушенные благовониями. В левой руке он держал лиру, а в правой – палочку из слоновой кости, которой ударял по струнам.

Пираты пали к его ногам, словно пораженные молнией. «Мы думали убить его, а он стал богом. О, Земля, откройся и прими нас!» Тогда Периандр сказал: «Он живой, мастер песни! Царь Небес защищает жизнь поэта. Что касается вас, я не призываю духа мести; Арион не желает вашей крови. Вы, рабы алчности, убирайтесь! Ищите какую-нибудь варварскую страну, и пусть никогда ваши души не смогут восхититься чем=нибудь прекрасным».

Байрон в «Паломничестве Чайльд-Гарольда» обращается к истории Ариона, когда, описывая свое плавание, изображает моряка, музицирующего, чтобы развлечь остальных:

Встает луна. Какая ночь, мой бог!
Средь волн дрожит дорожка золотая.
В такую ночь один ваш страстный вздох,
И верит вам красотка молодая.
Неси ж на берег нас, судьба благая!
Но Арион нашелся на борту
И так хватил по струнам, запевая,
Так лихо грянул в ночь и в темноту,
Что все пустились в пляс,
как с милыми в порту.

Перевод В. Левика

Ариона часто изображают верхом на дельфине, сопровождающим свиту Нептуна и Амфитриты.

От редактора. В русской поэзии каноническим изображением истории Ариона стали стихи А. С. Пушкина:

А я – беспечной веры полн,
Пловцам я пел… Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный…
Погиб и кормщик и пловец!
Лишь я, таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.

Ивик и его журавли

Чтобы понять историю Ивика, которая последует далее, необходимо напомнить, что, во-первых: театры древних были огромными сооружениями, способными вместить от десяти до тридцати тысяч зрителей; и обычно они использовались только по праздникам. Вход был свободный для всех, обычно они были заполнены. Они были без крыши, и представления происходили днем под открытым небом. Во-вторых, потрясающее изображение фурий не преувеличено в этой истории. Известно, что Эсхил, поэт-трагик, однажды представил фурий хором из пятидесяти исполнителей, и ужас зрителей был таков, что многие зрители падали в обморок и бились в конвульсиях, и судьи запретили подобные представления в будущем.

Ивик, благочестивый певец, держал путь на скачки колесниц и музыкальные соревнования, которые происходили на коринфском перешейке и привлекали весь греческий народ. Аполлон наградил его даром пения, медовыми устами поэта, и он шел легкой походкой, полный богом. Уже показались возвышающиеся башни Коринфа, и он с благоговейным страхом вошел в священную рощу Нептуна. Никого не было видно, только стая журавлей пролетала над головой тем же путем, что и он, мигрируя в юг. «Удачи тебе, дружественная эскадра, – воскликнул он, – мои спутники с той стороны моря. Я принимаю вашу компанию за доброе предзнаменование. Мы пришли издалека в поисках гостеприимства. Пусть и вы, и я встретим такой прием, который защитит странника-гостя от зла!»

Он живо вошел внутрь, и скоро оказался в середине леса. Здесь неожиданно на узкой дорожке появились два разбойника и преградили ему путь. Он должен был сдаться или бороться. Но рука, привыкшая к лире, а не к ооружию, бессильно опустилась. Он звал на помощь людей и богов, но его крик не достиг ушей защитника. «Значит, здесь я должен умереть, – сказал он, – в чужой стране, не отпетый, зарезанный рукой преступников, и не видимый никем, чтобы отомстить за меня». Когда мучительно израненный он осел на землю, то хриплым голосом прокричал журавлям над головой. «О, журавли, посмотрите, что сделали со мной, – сказал он, – т. к. только ваши голоса отвечают на мой крик». Сказав так, он закрыл глаза навсегда.

Тело поэта, ограбленное и изувеченное, было найдено, и, хотя обезображенное ранами, было опознано другом в Коринфе, который ждал его как гостя. Гости, собравшиеся на праздник, слушали известия с волнением. Они столпились вокруг трибунала судей и требовали мести убийцам и искупления кровью. Но какой след или знак укажет на преступника из огромного множества, привлеченного величественным праздником? Пал ли он от рук разбойников или какой-то личный враг убил его? Лишь только всезнающее солнце может сказать, потому что больше ничьи глаза этого не видели. Вполне возможно, что убийца даже сейчас гуляет среди толпы и наслаждается плодами своего преступлениям, когда возмездие тщетно ищет его. Возможно, в их собственном храме он бросает вызов богам, свободно затерявшись в этой толпе, которая теперь теснится в амфитеатр. В то время, столпившись вместе, ряд за рядом, множество людей заполняло места, пока не стало казаться, что само здание может расступиться. Шум голосов звучал, как рев моря, тогда как круги, расширяющиеся в своем восхождении ярус за ярусом, словно должны были достигнуть небес.

И теперь огромное собрание слушало ужасный голос и хор, изображающий фурий, который в торжественных одеяниях выступал размеренными шагами и двигался по окружности театра. Как могли они быть смертными женщинами, которые играли такую ужасную группу, и могло ли такое огромное собрание молчащих фигур быть живыми существами?

Хористы, одетые в черное, несли в своих безжизненных руках светильники, горящие с черным дымом. Их щеки были бескровны, а вместо волос извивающиеся и надувающиеся змеи клубились вокруг их голов.

Образуя круг, эти ужасные существа пели свои гимны, раздирая сердца виновных, и сковывая все их способности.

Он поднимался и расширялся, заглушая звук инструментов, добивающийся правосудия, останавливающий сердце, сворачивающий кровь.

«Счастлив человек, сохраняющий свое сердце чистым от вины и преступления! Того мы, мстители, не трогаем; он проходит дорогу жизни огражденный от нас. Но горе! горе! тому, кто совершил тайное убийство. Вы, страшная семья Ночи, набрасываемся на все его существо. Думает он, убежав, скрыться от нас? Мы все равно в погоне летим быстрее, опутываем своих змей вокруг его ног и валим его на землю. Мы преследуем неутомимо; жалость не задерживает наш путь; всегда рядом, до конца жизни, вы не даем ему ни мира, ни отдыха». Так Эвмениды пели и двигались в торжественном ритме, когда мертвая тишина охватила все собрание, словно в присутствии сверхчеловеческих существ; и потом торжественным маршем, обходя по кругу театр, они ушли за подмостки.

Каждое сердце трепетало между иллюзией и реальностью, и каждое дыхание задыхалось от непонятного страха пред ужасной силой, которая видит тайные преступления и невидимо вьет нить судьбы. В этот момент с одной из переполненных скамеек вырвался крик: «Смотри! смотри! друг, вон журавли Ивика!» И внезапно в небе появился темный предмет, который оказался стаей журавлей, летящих прямо над театром. «Ивика! Так он сказал?» Любимое имя вновь воскресило скорбь в каждом сердце. Как по поверхности океана пробегает волна, так из уст в уста бежали слова: «Ивика! Того, кого все мы оплакиваем, поразила рука какого-то убийцы! Что журавли могут с ним поделать?» И шум голосов усилился, когда, словно вспышка молнии, в каждом сердце пронеслась мысль: «Вот сила эвменид! Благочестивый поэт будет отомщен! Убийца сам объявился. Хватайте человека, который это крикнул и того, кому он говорил!»

Преступник был бы рад взять назад свои слова, но было слишком поздно. Лица убийц, бледные от страха, выдали их вину. Люди схватили их прежде суда, они признали свою вину и понесли наказание, которое заслужили.

Симонид

Симонид был одни из самых плодовитых поэтов древней Греции, но только несколько фрагментов его произведений дошло до нас. Он писал гимны, триумфальные оды и элегии. В последнем роде композиций он был практически непревзойден. Его гений был склонен к патетике, и ничто не мог затронуть более правдивыми эффектами струны человеческого сострадания. «Плач Данаи», самый важный из фрагментов, которые остались от его поэзии, основывается на легенде, что Даная и ее сын были заключены по приказу ее отца Акрисия в ящик и спущены в море. Ящик прибило к острову Сериф, где оба были спасены Диктисом, рыбаком и приведены к Полидевку, царю страны, который принял и защитил их. Ребенок, Персей, когда вырос, стал знаменитым героем, приключения которого были описаны в предыдущей главе.

Симонид провел большую часть своей жизни при дворах царей и часто применял свой талант в панегириках и праздничных одах, получая награду от щедрости тех, чьи подвиги он прославлял. Это занятие не было унизительным, но очень походило на занятия древних бардов, таких как Демодок, описанный Гомером, и сам Гомер, как гласит легенда.

Однажды, когда он пребывал при дворе Скопаса, царя Фессалии, царь пожелал, чтобы он приготовил поэму, прославляющую его подвиги, чтобы она была исполнена на пиру. Для того, чтобы разнообразить тему, Симонид, который славился своим благочестием, ввел в свою поэму подвиги Кастора и Поллукса. Такие отступления были обычными для поэтов в подобных случаях, и можно было предположить, что обычный смертный может разделить славу сынов Леды. Но тщеславие требовательно; и когда Скопас сидел за праздничным столом среди своих придворных и льстецов, он был недоволен каждым стихом, в котором хвалы воздавались не ему. Когда Симонид подошел, чтобы получить обещанную награду, Скопас отдал только половину обещанной суммы, сказав: «Это плата за мою долю в твоем исполнении; Кастор и Поллукс, несомненно, доплатят тебе за то многое, что связано с ними». Смущенный поэт вернулся на свое место под смех, который последовал за шуткой господина. В скором времени он получил сообщение, что два молодых человека верхом на лошадях ждут снаружи и хотят видеть его. Симонид поспешил к двери, но тщетно искал он снаружи неведомых посетителей. Однако, едва он покинул банкетный зал, крыша упала с громким шумом, похоронив Скопаса и всех его гостей под обломками. Вопрошая о появлении двух молодых людей, которые послали за ним, Симонид удовлетворился тем, что это были никто иной, как сами Кастор и Поллукс.

Сафо

Сафо была поэтессой, которая процветала в раннюю эпоху греческой литературы. От ее работ осталось несколько фрагментов, но их достаточно, чтобы доказать утверждение о ее высоком поэтическом гении. Рассказ о Сафо обычно напоминает, что она страстно любила прекрасного юношу по имени Фаон и, не добившись взаимного чувства, бросилась с выступа Левкады в море из суеверия, что те, кто сделает такой «Прыжок любящего», должны, если не погибнут, излечиться от своей любви.

Байрон обращается к истории Сафо в «Паломничестве Чайлд Гарольда», Песня II.:

Гарольд увидел скудный остров тот,
Где Пенелопа, глядя вдаль, грустила.
Скалу влюбленных над пучиной вод,
Где скорбной Сафо влажная могила.
Дочь Лесбоса! Иль строф бессмертных сила
От смерти не могла тебя спасти?
Не ты ль сама бессмертие дарила!
У лиры есть к бессмертию пути,
И неба лучшего нам, смертным, не найти.
То было тихим вечером осенним,
Когда Левкады Чайльд узнал вдали,

Перевод В. Левика

Тех, кто желает узнать больше о Сафо и ее «прыжке», отсылаем к «Свидетелю (Spectator,), №№ 223 и 229. Смотри также «Вечера в Греции» Мура.

Ниже описаны другие знаменитые мифические поэты и музыканты, некоторых из которых едва ли были хуже самого Орфея:

Лин

Лин был учителем музыки Геракла, но однажды, резко отругав своего ученика, он возбудил ярость Геракла, который ударил его лирой и убил.

Марсий

Минерва изобрела флейту и играла на ней к восхищению всех небожителей; но озорной мальчишка Купидон осмелился посмеяться над надутым лицом, которое делала Минерва, когда играла. Минерва возмущенно выбросила инструмент, и тот упал вниз на землю и был найден Марсием. Он дул в него и извлекал такие восхитительные звуки, что прельстился вызвать на музыкальное состязание самого Аполлона. Бог, конечно, победил и наказал Марсия, содрав с него живого кожу.

Меламп

Меламп был первым из смертных, наделенный даром пророчества.

Перед его домом стоял дуб со змеиным гнездом. Старые змеи были убиты слугами, а о молодых Меламп позаботился и выкормил их. Однажды, когда он спал под дубом, змеи вылизали его уши своими языками. По пробуждении он с удивлением обнаружил, что стал понимать язык птиц и пресмыкающихся. Это знание сделало его способным предсказывать будущее, и он стал известным прорицателем. Однажды его захватили враги и держали в суровом заточении. Меламп в тишине ночи слышал, как переговаривались личинки в древесине и узнал из их разговора, что дерево почти проедено насквозь и крыша скоро обрушится. Он сказал это своим охранникам и потребовал, чтобы его выпустили, предупредив и их. Они приняли его предупреждение и так избежали гибели; за это вознаградили Мелампа и оказали ему высокие почести.

Мусей

Полумифический персонаж, которого по одной версии представляли сыном Орфея. О нем говорят, что он писал священные поэмы и писания. Мильтон связывает это имя с именем Орфея в своем «Il Penseroso»:

Но, о, грустная дева, что твоя сила
Может поднять Музея из его жилища,
Или приказать душе Орфея петь
Те ноты, что трелями на струне
Вызывают медные слезы на щеках Плутона,
И делают так, что Ад дарит то, что любовь искала.

Глава VIII. Монстры седой древности

Мифические монстры были существами с неестественными пропорциями или частями тела; обычно их боялись за то, что они обладали огромной силой и жестокостью, с которой вредили и досаждали людям. Некоторые из них, как предполагалось, сочетали части тела разных животных; такими были Сфинкс и Химера; и им были свойственны все ужасные качества диких бестий, вместе с человеческой мудростью и способностями.

Другие, такие как гиганты, отличались от людей главным образом по величине; и именно поэтому мы можем увидеть большое разнообразие среди них. Люди-гиганты, если их можно так назвать, такие как Циклоп, Антей, Орион и другие, как представляется, не полностью отличались от человеческих существ, потому что они смешивались с людьми в любви и боролись с ними. Но сверхчеловеческие гиганты, которые воевали с богами, были значительно больших, огромных размеров. Рассказывалось, что когда Титий простерся на равнине, он покрыл девять акров земли, и Энкеладу понадобилась целая гора Этна, чтобы накрыть его и держать под ней.

Мы уже говорили о войне, которую гиганты вели против богов, и ее итогах. Пока эта война длилась, гиганты были грозным врагам. У некоторых из них, как у Бриара, было сто рук; другие, как Тифон, дышали огнем. Однажды они так напугали богов, что те бежали в Египет и скрывались под разными формами. Юпитер принял обличье барана, и впоследствии почитался в Египте как бог Амон с закрученными рогами. Аполлон стал вороном, Бахус – козлом, Диана – кошкой, Юнона – коровой, Венера – рыбой, Меркурий – птицей. В другой раз гиганты попытались взобраться на небеса и для этого взяли гору Осса и взгромоздили ее на Пелион. В конце концом, они были подавлены стрелами-молниями, которые изобрела Минерва и научила Вулкана и его циклопов сделать их для Юпитера.

Пегас и Химера

Когда Персей отрубил голову Медузы, кровь попала на землю, и из нее родился крылатый конь Пегас. Минерва схватила его, запрягла и подарила Музам. Источник Гиппокрина на Геликоне, горе муз, открылся от удара его копыта.

Химера была ужасным монстром, дышащим огнем. Передняя часть ее тела была сочетанием льва и козы, а задняя – от дракона. Она подвергла сильному разорению Ликию, так что ее царь Иобат, искал героя, чтобы убить ее. В это время ко двору прибыл молодой воин по имени Беллерофонт. Он принес письмо от Прета, зятя Иобата, рекомендующее Беллерофонта самыми теплыми словами как непобедимого героя, но в конце содержало запрос к тестю предать его смерти. Причина была в том, что Прет ревновал к нему, подозревая, что его жена Антея смотрит на юного воина со слишком сильным восхищением. Т. к. Беллерофонт в неведении отказался сам тем, кто принес ему смертный приговор, произошло выражение «беллерофонтово письмо», чтобы описать род сообщения, которое приносит человек, и содержащее вредную для него информацию.

Иобат, прочитав письмо, был озадачен тем, что делать, т. к. не желал нарушать законы гостеприимства и одновременно хотел угодить своему зятю. К нему пришла счастливая мысль послать Беллерофонта на битву с Химерой. Беллерофонт принял предложение, но, прежде чем приступить к битве, проконсультировался с прорицателем Полиидом, который посоветовал ему заполучить для битвы, если это возможно, коня Пегаса. Для этого он отправил его провести ночь в храме Венеры. Беллерофонт так и сделал, и когда уснул, Минерва пришла к нему и дала ему золотую уздечку. Когда он проснулся, уздечка осталась в его руке. Минерва также показала ему Пегаса, пьющего из колодца Пирина, и при виде уздечки крылатый конь охотно пришел и позволил взять себя.

Беллерофонт оседлал его и поднялся в воздух, вскоре нашел Химеру и легко одержал победу над монстром.

После битвы с Химерой недружелюбный хозяин отправлял Беллерофонта и на другие подвиги и труды, но с помощью Пегаса он во всем побеждал, и, наконец, Иобат, видя, что герою особо покровительствуют боги, отдал ему свою дочь в жены и сделал его своим последователем на троне.

В конце концов, Беллерофонт своей гордостью и самонадеянностью навлек на себя гнев богов; говорят, что он даже пытался улететь на небо на своем крылатом коне, но Юпитер послал овода, который ужалил Пегаса так, что тот сбросил своего седока, который в результате стал хромым и слепым. После этого Беллерофонт одиноко странствовал по Алейской долине, избегая людских дорог, и умер в нищете.

Мильтон обращается к Беллерофонту в начале седьмой книги «Потерянного рая»:

Урания! – воистину ли так
Зовешься ты, – с Небес ко мне сойди!
Я взвился над Олимпом, вдохновлен
Твоим волшебным голосом; парил
Пегаса крыл превыше. Суть зову
Твою – не имя; не принадлежишь
Ты к девяти Каменам, не живешь,
Неборожденная, на высоте
Олимпа древнего, но прежде гор
Возникновенья, прежде, чем ручьи
И реки заструились, ты вела
Беседы с вечной Мудростью, сестрой
Твоей; ты пела гимны вместе с ней
Пред ликом Всемогущего Отца,
Небесным, пеньем слух его пленив.
Тобою вознесенный, гость земной,
Дерзнув проникнуть в Небеса Небес,
Я эмпирейским воздухом дышал,
Который ты смягчала; но теперь
Ты столь же невредимо низведи
Меня к родной стихии, чтоб с коня
Крылатого, безуздого, не пал,
Как некогда Беллерофон на поле
Алейское (хоть с меньшей вышины
Низвергся он), чтоб не скитался я
Покинутый, не ведая, куда
Направить страннические стопы.

Перевод Арк. ШТЕЙНБЕРГА

Юнг[6] в своих «Ночных думах» говорит о скептике:

Он, чей слепой ум будущее отрицает,
Не ведая несет, Беллерофонт, как ты
Себе самому обвинение, он сам себя приговаривает.
Кто читает его сердце – читает бессмертную жизнь,
Или природа здесь, обманывающая своих сынов,
Написала сказки; человек был сделан лжецом.

Том II, с. 12.

Пегас, будучи конем Муз, всегда был к услугам поэтов. Шиллер рассказывает прелестную историю о том, как Пегас был продан нуждающимся поэтом и запряжен в телегу и плуг. Он не подходил для этих целей, и его невежественный хозяин ничего не мог с ним поделать. Но выступил юноша и попросил дать ему возможность попытаться. Как только он сел на его спину, конь, который сначала показался дурным, а потом павшим духом, поднялся царственно – дух, бог, расправил великолепие своих крыльев и взмыл в небеса. Американский поэт Лонгфелло также описывает приключение этого знаменитого коня в своем «Пегасе в загоне».

В тихом маленьком селенье
Ранним утром, как-то раз,
Не спеша и очень скромно,
Брёл крылатый конь Пегас.

Осень, в воздухе прохлада,
Перепёлок свист в лугах,
И как угли уж краснели
Щедро яблоки в садах.

А с высокой мрачной башни
Громко колокол звучал,
Звал, однако, он к работе,
Не триумф обозначал.

Но Пегас туман отметил,
Что к земле сырой прижат,
Запах осени почуял –
Листьев вялых аромат.

И ребятами из школы
Быстро был замечен он,
А крестьянин очень хитрый
Вмиг коня увёл в загон.

А потом глашатай сельский
В колокольчик свой звонил,
О продаже той находки
Всем он громко объявил.

Изумляются селяне,
Хоть старик, хоть молодой, –
Перед ними конь крылатый,
Даже с гривой золотой.

День прошёл, а вот и вечер –
Вновь туман на землю пал,
Но ни сена, ни соломы
Так никто коню не дал.

Терпеливо, всё надеясь,
Конь ещё чего-то ждал,
Созерцая, как восходит
Среди звёзд луны овал.

Ждал… и вот уж колокольчик
Посреди ночи звучит,
Вот Алектрион[7] бессонный
Во дворе уже кричит.

Раздувая ноздри яро,
Цепь порвать Пегас сумел,
Широко расправив крылья,
Вновь он к звёздам полетел.

Рано утром все поднялись
Ко своим трудам опять.
Глядь! Исчез тот конь бесследно,
А куда – им не понять.

Клад нашли потом на месте,
Где крылатый конь стоял, –
В углубленье от копыта
Как алмаз родник сверкал.

И с тех пор источник этот –
Радость всех людей кругом, –
Придаёт вода всем бодрость
И ласкает говорком.

Шекспир обращается к Пегасу в «Генрихе IV», где Вернон описывает принца Генри:

Я видел Гарри молодого, в шлеме,
В набедренниках, в панцыре блестящем:
Он от земли Меркурием крылатым
В седло с такою легкостью вскочил,
Как будто с тучи ангел устремился,
Чтоб огненного закружить Пегаса,
И мир пленить ездою благородной.

Перевод Н. М. Минского (1902).

Кентавры

Эти монстры представлялись как люди от головы до пояса, тогда как остаток тела был лошадиный. Древние так любили лошадь, что расценивали соединение ее природы с человеческой сильным вырождением; кентавры – это единственные из легендарных монстров античности, которым приписываются некоторые хорошие черты. Кентавры дружили с людьми, и на свадьбе Питифоя и Гипподамии они были среди гостей. На празднике Эвритион, один из кентавров, опьянев от вина, попытался овладеть силой невестой; другие кентавры последовали его примеру, и разразилась ужасная схватка, в которой некоторые из них были убиты. Эта знаменитая битва лапифов и кентавров является любимым сюжетом скульптором и поэтов античности.

Но не все кентавры были похожи на грубых гостей Пирифоя. Хирон, наученный Аполлоном и Дианой, был известен своим мастерством в охоте, медицине, музыке и искусстве предсказания.

Самые значительные греческие герои были его учениками.

Среди них – наследник Асклепий был доверен под его опеку Аполлоном, своим отцом. Когда мудрец вернулся домой, неся наследника, его дочь Окироя вышла, чтобы встретить их, и при виде ребенка изливала поток пророчеств (потому что была прорицательницей), предсказывая, что Асклепий достигнет славы; когда вырастет, он станет знаменитым врачем, и даже однажды попытается вернуть к жизни мертвого. Плутон возмутится этим, и Юпитер, по его требованию, поразит отважного смертного молнией и убьет его, но после смерти причислит к сонму богов.

Хирон был самым мудрым и праведным из всех кентавров, и после его смерти Юпитер поместил его среди звезд как созвездие Стрельца.

Пигмеи

Пигмеи были народом карликов, их название по-гречески означает «локоть» или меру около тринадцати дюймов[8], каковым, как уверяют, был рост этих людей. Они жили около истоков Нила или, по другой версии, в Индии. Гомер рассказывает, что журавли каждую зиму мигрировали в страну пигмеев, и их появление было сигналом для кровавой войны маленьким обитателям, которые брали в руки оружие, чтобы защищать свои поля от хищных пришельцев. Пигмеи и их враги-журавли образуют сюжет ряда произведений искусства.

Поздние авторы рассказывают об армии пигмеев, которые, найдя спящего Геркулеса, готовились к атаке на него, словно к штурму города. Но герой, проснувшись, посмеялся над маленькими воинами, стряхнул некоторых из них в свою львиную шкуру и принес их к Эврисфею.

Мильтон упоминает пигмеев для сравнения в «Потерянном рае», Книга 1.:

…как пигмеи, что живут
За гребнем гор Индийских, или те
Малютки-эльфы, что в полночный час
На берегах ручьев и на лесных
Опушках пляшут; поздний пешеход
Их видит въявь, а может быть, в бреду,
Когда над ним царит Луна, к земле
Снижая бледный лет, – они ж, резвясь,
Кружатся, очаровывая слух
Веселой музыкой, и сердце в нем
От страха и восторга замирает.

Перевод Арк. ШТЕЙНБЕРГА

Гриф или Грифон

Грифон – это монстр с телом льва, головой и крыльями орла и спиной, покрытой перьями. Как птицы, он строит гнездо, но вместо яиц кладет в него агат. У него длинный клюв и когти такого размера, что люди той страны делают из них чаши. Родной страной грифонов называют Индию. Они находят золото в горах и строят из него свои гнезда, поэтому их гнезда очень привлекали охотников, и они были вынуждены неусыпно охранять их. Инстинкт вел их туда, где лежали спрятанные сокровища, и они делали все возможное, чтобы держать грабителей на расстоянии. Аримаспы, среди которых грифоны процветали, были одноглазым народом Скифии.

Мильтон использует сравнение с грифонами, «Потерянный рай», Книга II.:

…Так пересекал
Болота, горы и пустыни Гриф,
Преследуя упорно Аримаспов,
Что золото украли у него,
Хоть россыпи он зорко сторожил.

Пер. Арк. Штейнберга

Глава IX. Монстры новых времён

Существует ряд воображаемых существ, которые, видимо, являются последователями «горгон, гидр и химер жутких» старинных суеверий, и, не связанные с ложными богами язычества, продолжают существовать в народных верованиях после того, как язычество было вытеснено христианством. Возможно, они упоминались классическими писателями, но их наибольшая известность и распространение, как кажется, пришлись на более поздние времена. Мы ищем сведения о них не столько в поэзии древних, сколько в книгах по древней естественной истории и в рассказах путешественников. Сведения, которые мы готовы привести, взяты из «Дешевой Энциклопедии».

Феникс

Овидий рассказывает историю Феникса следующим образом: «Большинство существ происходит из других особей; но есть определенный вид, который воспроизводит сам себя. Ассирийцы называют его фениксом. Он живет не на фруктах и цветах, а на ладане и благовонных смолах. Когда он проживет пятьсот лет, то строит сам гнездо на ветвях дуба или на вершине пальмового дерева. В него он собирает корицу, нард и мирт, и из этих материалов строит кучу, на которой располагается и, умирая, испускает дух среди ароматов. Из тела птицы-родителя выходит молодой Феникс, которому суждено жить столь же долго, сколько его предшественнику. Когда он вырастает и становится достаточно сильным, то поднимает свое гнездо (свою собственную колыбель и могилу своего родителя), уносит ее в город Гелиополис в Египте и помещает его в храме Солнца».

Такое описание дает поэт. Теперь посмотрим, каковы сведения философского историка. Тацит говорит: «В консульство Павла Фабиуса (от сего числа 34) чудесная птица, известная миру под именем феникс, после того, как исчезла на ряд веков, вновь посетила Египет. Она была замечена в полете с группой разнообразных птиц; все были покорены ее новизной, глядя с удивлением на такое прекрасное явление». Затем он дает описание птицы, не отличающееся существенно от предыдущего, но добавляющее ряд подробностей. «Первой заботой молодой птицы, как только она оперится и сможет довериться своим крыльям, является совершить погребение своего отца. Но эта задача исполняется не сразу же.

Феникс собирает большое количество мирта и, испытывая свою силу, делает частые вылеты с ношей на своей спине. Когда он достаточно уверится в своей силе, то поднимает тело своего отца и летит с ним к алтарю Солнца, где оставляет его, чтобы уничтожить в благоуханном огне». Другие авторы добавляют некоторые подробности. Мирт спрессован в форме яйца, в котором заключен мертвый Феникс. Из разрушающейся плоти мертвой птицы выходит тепло, и это тепло, когда разрастается, превращается в птицу. Геродот описывает птицу, хотя говорит: «Я не видел ее сам, только на картине. Часть ее оперения цвета золотая, а часть – малиновая. И она очень похожа на орла по очертаниям и размеру».

Сэр Томас Броун[9] был первым писателем, который отрицал веру в существование феникса в своих «Грубых заблуждениях», опубликованных в 1646 г. Несколько лет спустя ему ответил Александр Росс, который сказал: «Его инстинкт учит его (Феникса) держаться подальше от тирана творения, ЧЕЛОВЕКА, потому что, если бы он оказался на его пути, какой-нибудь богатый гурман обязательно съел бы его, несмотря на то, что больше таких в мире нет».

Драйден в одной из своих ранних поэм так упоминает Феникса:

Так, когда новорожденный Феникс впервые виден,
Его пернатые подданные все обожают своего короля,
И, когда он совершает свое путешествие через Восток,
Из каждой рощи его многочисленная свита возрастала;
Каждый поэт неба его славу воспевает
И вокруг него довольная публика хлопает своими крыльями.

Мильтон в «Потерянном рае», Книга V, сравнивает ангела Рафаэля, спустившегося на землю, с Фениксом:

…Дух к Земле,
Сквозь ширь эфирную свой быстрый лет
Направил, средь бесчисленных миров.
То на крылах надежных он парил
В полярных ветрах; то, за взмахом взмах,
Покорный воздух мощно рассекал.
До уровня парения орлов
Он снизился. Пернатый мир почел
Его за Феникса, и все, дивясь,
В нем ту единственную птицу видят,
Спешащую к стенам стовратных Фив
Египетских, дабы сложить свой прах
В блестящем храме Солнца…

Перевод Арк. ШТЕЙНБЕРГА

Василиск

Это животное называли царем змей. В доказательство его царственности говорят, что у него на голове хохолок или гребень, образующий корону. Предполагают, что он произошел из яйца, снесенного петухом, высиженного жабами или змеями.

Было несколько видов этого животного. Василиски одного вида сжигали все, к чему приближались, вторые – были типа ползучих голов Медузы, и их взгляд мгновенно приводил в ужас, за которым сразу следовала смерть. В шекспировской пьесе «Ричард III» леди Анна в ответ на комплимент Ричарда ее глазам говорит: «Были бы они глазами василиска, чтобы поразить тебя до смерти!».

Василисков называли царями змей, потому что другие змеи, ведущие себя как хорошие существа и мудро не желающие сжигать или поражать до смерти, исчезали сразу же, как только слышали отдаленное шипение своего царя, и, даже если были полностью заняты поглощением самой вкусной добычи, оставляли ее, чтобы пиршеством единолично наслаждался царственный монстр.

Римский натуралист Плиний так описывает василиска: «Продвигаясь, он не извивается телом, пресмыкаясь, как другие змеи, но идет величаво и стоймя. Он убивает кустарники не только при контакте, но своим дыханием, и расщепляет скалы, такова в нем сила зла». Раньше верили, что если убить его копьем, сидя верхом на лошади, яд, проводимый через оружие, убивал не только ездока, но также и лошадь. Это упоминает Лукиан в следующим строках:

Что Мур хоть василиска он убил,
К земле его бесплодной пригвоздил,
Вверх по копью яд тонкий проникает,
И победитель тут же умирает.

Не похоже, чтобы такое чудо передавалось в легендах о святых. И действительно, мы находим в них описание, что один святой, идя к источнику в пустыне, внезапно увидел василиска. Он немедленно поднял глаза к небу и благочестивым обращением к Богу повалил монстра замертво к своим ногам.

Удивительные силы василиска засвидетельствованы массой ученых, таких как Гален, Авиценна, Скалигер и другими.

Возможно, кто-то может сомневаться в части истории, допуская остальное. Джонстон, ученый физик, мудро замечает: «Трудно поверить, что некое существо убивает своим взглядом, потому что кто мог видеть это и выжить, чтобы рассказать историю?» Почтенный мудрец не осведомлен, что, когда охотились на василиска этого вида, то брали с собой зеркало, которое отражало смертельный взгляд на того, кто его бросил, и такого рода поэтическим правосудием убивали василиска его собственным оружием.

Но кто нападал на этого ужасного и несравненного монстра?

Существует старая поговорка, что «у всех есть свои враги», и василиск трепетал перед… горностаем. Василиск мог пронзать его взглядом, но горностая это не заботило, и он смело выходил на бой. Кусаясь, горностай ненадолго удалялся, чтобы поесть немного руты, (единственное растение, которое василиск не мог опалить) возвращался с обновленной силой и крепостью к атаке и ни за что не оставлял врага, пока тот не простирался мертвым на равнине. Монстр также, словно сознавая, что пришел в мир незаконным путем, как предполагается, очень не любил петухов; и действительно, при одном лишь кукареканье петуха, мог испустить последний вздох.

От василиска был некоторый толк после смерти. Так мы читаем, что его скелет подвешивался в храме Аполлона и в частных домах как эффективное средство против пауков, и что он также висел в храме Дианы, благодаря чему никакая ласточка никогда не осмеливалась проникнуть в священное место.

* * *

Читателю, как мы догадываемся, к этому времени уже хватило нелепостей, но мы все еще можем представить его желание узнать, на что был похож василиск. Нижеследующее взято из Алдровандуса, знаменитого натуралиста, чья работа по естественной истории в тринадцати томах содержит наряду с тем, что ценно, большую долю сказок и бесполезного. В частности, он так подробно распространяется о петухе и быке, что из его практики все несвязные, пустые рассказы сомнительного правдоподобия называются «рассказами о петухе и быке». Тем не менее Алдровандус заслуживает нашего уважения и пиетета как основатель ботанического сада и как пионер в ныне распространенном обычае создавать научные коллекции в целях исследования и изучения.

Шелли в своей «Оде Неаполю» полный энтузиазма, взволнованный сведениями о провозглашении конституционного правительства в Неаполе в 1820 г., так использует аллюзию к василиску:

Как киммерийские смутьяны смеют поносить
Свободу и тебя? Грех Актеона нового их обрекает –
Быть пожранными собственными псами!
“Будь, как имперский василиск, сражай врагов невидимым оружьем”.!
Вглядись на угнетенность, пока в этой ужасной опасности
Ошеломленная она не покинет диск земли.
Не бойся, но гляди – свободный человек в силе возрастает,
А рабы слабеют, глядя на своего врага.

Единорог

Плиний, римский натуралист, из книги которого большинство авторов берет описания единорогов, описывает его как «очень свирепого зверя, тела которого похоже на лошадиное, с головой оленя, ногами слона, хвостом вепря и глубоким мычащим голосом, с единственным черным рогом в два локтя длиной посреди лба». Он прибавляет, что «его нельзя взять живым», и немного такого сожаления могло быть необходимо в те дни из-за невозможности поставить зверя живым на арену амфитеатра.

Единорог, кажется, был ужасной загадкой для охотников, которые едва ли знали, как добраться до такого ценного охотничьего трофея. Некоторые пишут, что рог его мог двигаться по воле животного, короче, как маленький меч, против которого не мог иметь шансов охотник, который не был очень проворным в фехтовании. Другие утверждают, что сила животного заключалась в его роге, и что, сильно теснимый преследованием, он мог броситься с вершины самой высокой скалы рогом вниз так, чтобы упасть на него, и потом спокойно умереть, ни сколько не повредившись при падении.

Но, кажется, охотники, наконец, нашли, как перехитрить бедного единорога. Они обнаружили, что он очень любил чистоту и невинность, и отправились на поле с юной девственницей, которая была помещена на пути ничего не подозревающего обожателя. Когда единорог заметил ее, то приблизился с почтением, улегся рядом с ней и, положив голову на ее колени, уснул. Затем коварная девушка дала сигнал, и охотники появились и захватили доверчивого зверя.

Современные зоологи, питающие отвращение к подобным сказкам, вообще не верят в существование единорога. Хотя есть животные, у которых на голове имеется нарост кости, более или менее похожий на рог, от чего и могла произойти история. Рог носорога, как он называется, является таким наростом, хотя он не превышает нескольких дюймов в длину, и далеко не соответствует описанию рога единорога. Наиболее близок рогу на середине лба костяной нарост на лбу жирафа; но он тоже короткий и тупой, и это не единственный рог животного, а третий, находящийся напротив двух других. В общем, хотя было бы дерзко отрицать существование четвероногого с одним рогом, кроме носорога, можно безошибочно утверждать, что наличие длинного и твердого рога в живом лбе животного, похожего на лошадь или оленя, практически невозможно.

Саламандра

Нижеизложенное взято из «Жизнеописания Бенвенуто Челлини», итальянского художника XVI века, писавшего: «Когда мне было приблизительно пять лет, мой отец, которому случилось быть в маленькой комнате, в которой мылись, и где был хороший огонь от горящего дуба, посмотрел в пламя и увидел маленькое животное, похожее на ящерицу, которое могло жить в самой жаркой части этой стихии. Тотчас поняв, что это, он позвал мою сестру и меня и, после того, как показал нам это создание, ударил меня в ухо. Я, плача, упал, тогда как он, утешая меня ласками, сказал такие слова: «Мой дорогой ребенок, я ударил тебя не из-за какой-то ошибки, которую ты совершил, но чтобы ты мог запомнить, что маленькое создание, которое ты видел в огне, – саламандра, которую никогда не видели прежде, насколько я знаю». Сказав так, он обнял меня и дал мне немного денег».

Представляется необоснованным сомневаться в истории, свидетелем которой был сеньор Челлини как своими глазами, так и ухом. В дополнение к нему авторитет многочисленных мудрецов-философов, во главе которых Аристотель и Плиний, подтверждает эту силу саламандры. Согласно им, животное не только не поддается огню, но гасит его, и, когда она видит пламя, нападает на него как на врага, точно зная, как его победить.

Такая кожа животного, которая могла сопротивляться воздействию огня и должна была рассматриваться как защита против этой стихии, не могла не заинтересовать. Соответственно, мы находим, что одежда, сделанная из кожи саламандр (потому что действительно есть такое животное, род ящерицы) была не подверженной огню и очень ценной для обертывания таких предметов, которые были слишком дорогими, чтобы доверить их другим покрытиям. Такие несгораемые ткани действительно производились, якобы сделанные из волокон саламандры, хотя знающие замечали, что материал, из которого они были сделаны – это асбест, материал, который в тонких нитях поддается плетению в эластичную ткань.

Основанием к вышеизложенным басням предположительно является тот факт, что саламандра действительно выделяет из пор своего тела молочный сок, который, когда она раздражена, производится в значительном количестве и, несомненно, на некоторое время защищает тело от огня. Кроме того она является впадающим в спячку животным и зимой залегает в какой-нибудь полости дерева или другом укрытии, где сворачивается кольцом и остается в оцепенении, пока весна снова не пробудит ее. Поэтому иногда она может попасть в огонь с дровами и просыпается как раз вовремя, чтобы напрячь все свои способности для самозащиты. Ее вязкий сок может оказать ей в этом хорошую услугу, и всякий, кто заявляет, что видел это, знает, что она бежит из огня так быстро, как ее могут нести ноги; действительно, очень быстро для них, чтобы когда-нибудь схватил ее, за одним исключением, когда одна из ног животного и некоторые части его тела сильно подгорели.

Доктор Юнг в «Ночных думах» скорее старомодно, чем с хорошим вкусом сравнивает скептика, который может остаться нерастроганным, созерцая звездное небо, с саламандрой, которая не согревается в огне:

Бессердечный астроном безумен!
О, какой гений должен оживить небеса!
И сердце саламандры у Лоренцо
Холодное и нетронутое среди этих священных огней?

Глава Х. Оракулы античной поры

Оракулами назывались места, где, как предполагалось, давались ответы каким-то из богов тем, кто советовался с ними относительно будущего. Это слово означало также ответы, которые были даны.

Самым древним греческим оракулом был оракул Юпитера в Додоне. Согласно одному источнику, он был учрежден следующим образом: Два черных голубя улетели из Фив в Египте. Один прилетел в Додону в Эпире и, сев в дубовой роще, обратился на человеческом языке к обитателям местности, что они должны учредить здесь оракул Юпитера. Другой голубь прилетел в храм Юпитера Амона в ливийском оазисе и доставил аналогичный приказ сюда. По другому источнику, это были не голуби, а жрицы, которые были похищены из египетских Фив финикийцами и учредили оракулы в Оазисе и Додоне. Ответы оракулы давали через деревья, шелест веток на ветру толковался жрецами.

Но самым знаменитым греческим оракулом был оракул Аполлона в Дельфах, городе, построенном на склонах Парнаса в Фокиде.

Очень давно было замечено, что козлы, которые питались на Парнасе, начинали биться в конвульсиях, когда приближались к длинной глубокой расщелине на склоне горы. Причиной тому были особые испарения, поднимающиеся из пещеры, и одному из козопасов пришлось испытать их действие на себе.

Вдыхая отравленный воздух, он был подвержен тому же действию; что и скот, и обитатели округи, не способные объяснить это, приписали конвульсивный бред, которому он был подвержен под действием испарений, божественному влиянию. Весть об этом случае быстро и широко распространилась, и на том месте был воздвигнут храм. Пророческое действие сначала приписывалось разным: богине Земли, Нептуну, Фемиде и другим, но, наконец, было отведено Аполлону и только ему. Была назначена жрица, обязанностью которой было вдыхать священный воздух, а названа она была Пифией. Она готовилась к своей службе предварительным омовением в Кастальском источнике и, будучи увенчанной лавром, сидела на треножнике, украшенном так же, который помещался над расщелиной, откуда происходил божественный дух. Ее вдохновенные слова в таких обстоятельствах толковались жрецами.

Оракул Трофония

Кроме оракулов Юпитера и Аполлона в Додоне и Дельфах высоко почитался оракул Трофония в Беотии.

Трофоний и Агамед были братьями. Они были выдающимися архитекторами и построили храм Аполлона в Дельфах и сокровищницу для царя Гириэя. В стене сокровищницы они поместили камень таким образом, что его можно было вынимать; и этим способом время от времени крали сокровища. Это удивляло Гириэя, потому что его замки и печали оставались нетронутыми, а богатство все же постоянно уменьшалось. Наконец, он установил капкан на вора, и Агамед попался. Трофоний не смог освободить его и из страха, что, когда Агамеда найдут, то подвергнут пыткам и его как соучастника, отрубил Агамеду голову. Говорят, что самого Трофония сразу после этого сразу же поглотила земля.

Оракул Трофония был в Лейбадее в Беотии. Говорят, что во время великой засухи беотийцы были направлены богом в Дельфы искать помощи у Трофония в Лейбадее. Они прибыли туда, но не могли найти оракула. Однако одному из них посчастливилось увидеть рой пчел, который привел их к расщелине в земле, которая оказалась искомым местом.

Особые церемонии исполнялись человеком, который приходил советоваться с оракулом. После приготовлений он спускался в пещеру по узкому проходу. В это место можно было входить только ночью. Человек, возвращаясь из пещеры тем же узким проходом, шел спиной вперед. Он выглядел меланхоличным и покинутым; и отсюда появилось выражение, которое относят к вялому и угрюмому: «он посовещался с оракулом Трофония».

Оракул Эскулапа

Оракулов Эскулапа было множество, но самый знаменитый из них был в Эпидавре. Здесь больной искал ответы и выздоровление, засыпая в храме. Из источников, что дошли до нас, выведено, что такое лечение больного соответствовало тому, что сейчас называется животным магнетизмом или месмеризмом.

Эскулапу были посвящены змеи, возможно, из-за суеверия, что эти животные обладают способностью возвращать себе молодость, меняя кожу. Культ Эскулапа был введен в Риме во время великой эпидемии, и в храм в Эпидавре было отправлено посольство, чтобы вымолить помощь бога.

Эскулап был благосклонен и по возвращении корабля сопровождал его в форме змеи. Прибыв в реку Тибр, змей соскользнул с судна и завладел островом на реке, и там был воздвигнут храм в его честь.

Оракул Аписа

В Мемфисе священный бык Апис давал ответы тем, кто советовался с ним, принимая или отвергая то, что ему приносили. Если бык отказывался взять пищу из рук спрашивающего, это рассматривалось как неблагоприятный знак; и наоборот, когда он принимал ее.

Остается вопрос, верно ли приписывать ответы оракула всего лишь человеческой изобретательности или же действию злых духов. Последнее мнение было наиболее общим в прошлые века. Третья теория была выдвинута с тех пор, как феномен месмеризма привлек внимание: якобы Пифония погружалась во что-то вроде месмерического транса, и действительно пробуждалась способность ясновидения.

Другой вопрос – время, когда языческие оракулы прекратили давать ответы. Древние христианские авторы утверждают, что они стали немы при рождении Христа и с тех пор больше не были слышны. Мильтон принимает этот взгляд в своем «Рождественском гимне» и в строчках торжественной и возвышенной красоты обрисовывает ужас языческих идолов при Приходе Спасителя:

Оракулы немы;
Ни голос, ни отвратительное жужжание
Не звучит через сводчатую крышу в словах обманчивых.
Аполлон из своего склепа не может больше гадать,
Глухим криком склоны Дельф поднимая.
Ни ночной транс и ни вдыхаемые пары
Не вдохновляют бледноглазую жрицу из пророческой кельи.

В поэме Купера «Ярдлейский дуб» содержится несколько прекрасных мифологических аллюзий. Первая из двух следующих – к легенде о Касторе и Поллуксе, последняя – более соответствует нашей нынешней теме. Обращаясь к желудю, он говорит:

Ты упал созревший; и в глинистой почве
Набухая растительным сильным чутьем
Лопнул, как те легендарные близнецы, что
Теперь звезды, две доли выступающие, точно сдвоенные;
Вот лист вышел, вот  и другой лист,
И все части твоего маленького ростка,
Питаемого благосклонно, ты стал веткой.
Кто жил, когда ты был таким? Если бы ты говорил,
Как в Додоне некогда тебе родственные деревья
Оракулов, я бы не заботился спросить
Будущее, совершенно неизвестное, но из твоих уст
Пытливых – менее сомнительное прошлое.

Теннисон в своем «Говорящем дубе» упоминает дубы Додоны в следующих строчках:

И я буду творить в прозе и стихах,
И хвалить тебя в обеих формах больше,
Чем бард славил бук или лайм,
Или то фессалийское растение,
На которое темный голубь сел
И тайный приговор сказал.

Байрон упоминает дельфийского оракула, когда, говорит о Руссо, чьи писания, как он полагает, сделали многое для того, чтобы привести Францию к революции:

И, молнией безумья озаренный,
Как пифия на троне золотом,
Он стал вещать, и дрогнули короны,
И мир таким заполыхал огнем,
Что королевства, рушась, гибли в нем.

Перевод В. Левика

Глава XI. Древнейшие изобретатели

Аристей – покровитель пчеловодства

Человек давно уже использует инстинкты низших животных для своей выгоды. Отсюда произошло искусство пчеловодства. Мед сначала был известен как дикий продукт, пчелы строили свои ульи в дуплах деревьев, или в норах в скалах, или в какой-нибудь другой подобной полости, которая им попадалась. И потому иногда пчелы могли занимать для своих целей скелет мертвого животного. Несомненно, от такого случая возникло суеверие, что пчел привлекает гниющее мясо животных; и Вергилий в следующей истории показывает, как этот предполагаемый факт мог обратиться для обновления роя, когда он утрачивался из-за болезни или несчастного случая:

Аристей, который первым научился управлять пчелами, был сыном водной нимфы Кирены. Его пчелы погибли, и он прибег к помощи своей матери. Он встал на берегу реки и обратился к ней: «О, мама, гордость моей жизни отнята у меня! Я потерял своих прекрасных пчел. Моя забота и умение ничего мне не дали, и ты, моя мать, не оградила от меня этого удара судьбы».

Его мать услышала эти жалобы, когда сидела в своем дворце на дне реки, окруженная служанками-нимфами. Они занимались женскими делами: пряли и ткали, в то время как одна рассказывала истории, чтобы развлечь остальных. Грустный голос Аристея прервал их занятия, одна из них подняла голову над водой и, увидев его, вернулась и рассказала его матери, которая приказала привести его к ней. Река по ее команде открылась и дала ему проход внутрь, стоя водоворотом, как гора на другой стороне. Он спустился в место, где залегали источники великих рек; он увидел огромные вместилища воды и почти оглох от рева, когда смотрел, как они несутся во всех направлениях, чтобы смочить лицо земли. Прибыв в дом своей матери, он был любезно принят Киреной и ее нимфами, которые накрыли перед ним стол с самыми богатыми яствами.

Сначала они сделали возлияния Нептуну, потом пировали сами, и потом Кирена обратилась к нему:

– Есть древний провидец по имени Протей, который живет в море, и пользуется покровительством Нептуна, и пасет его стадо тюленей. Мы, нимфы, очень его уважаем, потому что он ученый мудрец и знает все в прошлом, настоящем и будущем. Он может сказать тебе, сын мой, причину смерти твоих пчел и как это поправить. Но он не сделает это добровольно, как бы ты его не умолял. Ты должен победить его силой. Если ты схватишь и закуешь его, он ответит на твои вопросы, чтобы освободиться, потому что всем своим искусством он не сможет вырваться, если крепки будут цепи. Я принесу тебя к его пещере, куда он приходит в полдень отдохнуть. Потом ты сможешь легко захватить его. Но когда он поймет, что захвачен, прибегнет к силе, которой владеет – изменять свою форму. Он станет диким вепрем или свирепыми тигром, драконом в чешуе или львом с желтой гривой. Или он будет шуметь, как трещит пламя, или ревет вода, чтобы ты отпустил цепь, и чтобы он мог освободиться. Но ты только должен держать его крепко скованным, и, в конце концов, когда он поймет, что его искусства бесполезны, он вернется к своему собственному виду и исполнит твои приказы».

Сказав так, она окропила сына ароматным нектаром, напитком богов, и сразу же необычная сила наполнила его тело, а мужество – его сердце, и благоухание окружило его.

Нимфа привела сына к пещере предсказателя и скрыла его среди ниш в скалах, тогда как сама заняла свое место за облаками. Когда пришел полдень, в час, когда люди и животные прячутся от яркого солнца, чтобы понежиться в спокойном сне, Протей вышел из воды, сопровождаемый своим стадом тюленей, которые разбрелись вдоль берега. Он сел на скалу и пересчитывал свое стадо; потом лег на пол пещеры и заснул. Как только Аристей позволил ему погрузиться в прекрасный сон, он закрепил на нем цепи и громко крикнул. Протей, проснувшись и обнаружив, что захвачен, сразу же прибег к своим искусствам: стал сначала огнем, потом потоком, потом ужасным диким зверем, быстро меняясь. Но поняв, что все бесполезно, он, наконец, принял свой вид и гневно обратился к юноше:

– Кто ты, дерзкий юноша, что так вторгаешься в мое жилище, и что хочешь от меня?

Аристей ответил:

– Протей, ты уже знаешь, потому что любому бесполезно пытаться обмануть тебя. И ты также прекрати свои попытки избавиться от меня. Я приведен сюда с божественной помощью, чтобы узнать от тебя причину моего несчастья и как его поправить.

На этих словах предсказатель, остановив на нем острый взгляд своих серых глаз, сказал:

– Ты получил заслуженную награду за свои дела: из-за тебя Эвридика встретила смерть, потому что, убегая от тебя, она наступила на змею, от укуса которой умерла. Чтобы отомстить за ее смерть, нимфы, ее подруги, наслали гибель на твоих пчел. Ты должен успокоить их гнев, и вот как это сделать: Выбери четырех быков прекрасного телосложения и размеров и четырех коров, равных им по красоте; построй четыре алтаря нимфам и принеси в жертву животных, оставив из скелеты в лиственной роще. Орфею и Эвридике ты воздашь погребальные почести, чтобы успокоить их обиду. Вернувшись через девять дней, ты осмотришь тела убитых животных и увидишь, что произойдет.

Аристей точно исполнил эти приказания. Он принес в жертву животных, он оставил их тела в роще, он воздал траурные почести теням Орфея и Эвридики; потом, вернувшись через девять дней, он осмотрел тела животных и… (к удивлению сказать!) рой пчел завладел одним из скелетов, и пчелы были там заняты своими трудами, как в улье.

В «Задании» Купер обращается к истории Аристея, когда говорит о ледяном дворце, построенном российской императрицей Анной. Он описывает фантастические формы, которые принимает лед и т. д.:

Менее достоин похвалы, но более – восхищения
За новшество, произведение человека,
Императрица покрытой мехами России,
Твой самый величественный и сильный каприз,
Чудо севера. Лес не пал,
Когда ты строила, и каменоломни не посылали своих запасов
Чтобы украсить твои стены; но ты рубила потоки
И делала мрамор из прозрачной волны.
В такой дворце нашел Аристей
Кирену, когда доносил свою печальную историю
О погибших пчелах до материнских ушей.

Мильтон также, кажется, имеет ввиду Кирену и ее дом, когда описывает нам Сабрину, нимфу реки Северн в песне Духа-хранителя в «Комосе»:

Сабрина, мне
Внемли и явись скорее
Сюда из волн, где смоль своих кудрей
Рукою белой, как лилея,
Расчесываешь ты в тиши на дне.
Вод серебряных богиня,
К нам приди на помощь ныне
Поскорей!

Перевод Ю. Корнеева.

Далее описаны другие знаменитые мифические поэты и музыканты, некоторых из которых едва ли были хуже самого Орфея:

Дедал

Лабиринт, из которого Тесей вышел при помощи нити Ариадны, был построен Дедалом, искуснейшим изобретателем. В нем было сооружены бесчисленные извили-стые проходы и повороты, переходящие один в другой, которые, казалось, не имели ни начала, ни конца, как река Меандр, которая возвращается к пройденному месту и течет то вперед, то назад на своем пути к морю. Дедал построил лабиринт для царя Миноса, но потом утратил его расположение и был заточен в башню. Он ухитрился выйти из своей тюрьмы, но не мог покинуть остров по морю, так как царь зорко следил за всеми судами и запретил кому бы то ни было отчаливать без строгого осмотра. «Минос может контро-лировать землю и море, – сказал Дедал, – но не воздух. Я попробую этот путь». Он приступил к работе над крыльями для себя и своего юного сына Икара. Он соединял перья, начиная с мелких, добавляя большие, так, чтобы образовать нарастающую поверхность.

Большие перья он скрепил ниткой, а мелкие – воском, и придал целому благо-родный изгиб крыльев птицы. Икар, мальчик, стоял и смотрел, иногда бегая собирать перья, которые сдувал ветер, и затем, беря воск и переделывая своими руками, игрой мешал отцу в его трудах. Потом, наконец, работа была завершена, и мастер, взмахнув крыльями, обнаружил, что поднимается вверх и висит, поддерживая равновесие движе-нием крыльев. Затем он экипировал таким же манером своего сына и рассказывал ему, как лететь, как птица убеждает своих юных деток отправиться из высокого гнезда в по-лет.

Когда все было готово для полета, он сказал: «Икар, сын мой, я приказываю тебе держаться на средней высоте, потому что, если ты полетишь слишком низко, влага отя-желит твои крылья, а если слишком высоко – жар растопит их. Держись рядом со мной и будешь в безопасности». Когда он давал эти наставления и привязывал крылья к его плечам, лицо отца было мокро от слез, а руки дрожали. Он поцеловал мальчика, не зная, что это было в последний раз. Он поднялся на своих крыльях и полетел, подбадривая его следовать за ним, и оглядывался назад, чтобы видеть, как мальчик справляется со свои-ми крыльями. Когда они летели, пахарь остановил свою работу, чтобы смотреть, а пастух оперся на палку и смотрел на них, удивленный картиной, принимая их за богов, ко-торые могут таким образом нестись по воздуху.

Они проходили между Самосом и Делосом слева и Левинтосом справа, когда мальчик, ликуя от своего успеха, перестал следовать за своим водителем и взмыл вверх, словно, чтобы достичь небес.

Близость горящего солнца растопила воск, который скреплял перья, и они отвалились. Он махал своими руками, но не осталось перьев, чтобы держаться на воздухе. Когда с его уст сорвались крики, зовущие отца, он уже тонул в синих водах моря, кото-рое впоследствии стало называться его именем. Отец кричал: «Икар, Икар, где ты?» На-конец, он увидел перья на воде и, горько оплакивая свое искусство, похоронил тело и назвал землю Икария в память о ребенке.

Дедал прибыл в Сицилию, где построил храм Аполлона и повесил свои крылья в посвящение богу.

Дедал так гордился своими достижениями, что не мог выносить мысли о сопернике. Его сестра доверила ему своего сына Пердикса для обучения искусствам механики. Он был способным учеником и подавал поразительные свидетельства своей изобретательности. Гуляя по морскому побережью, он подобрал хребет рыбы. Имитируя его, он взял кусок железа и, зазубрив край, изобрел ПИЛУ. Он соединил два куска железа, скрепив их вместе на одном конце закрепкой, и разделив на другом конце, и сделал ЦИРКУЛЬ. Дедал так завидовал действиям своего племянника, что воспользовался возможностью, когда они однажды были вместе на вершине высокой башни, и столкнул его вниз. Но Минерва, которая покровительствовала изобретениям, увидела его падение и предотвратила гибель, превратив в птицу, которую по его имени зовут куропаткой. Эта птица не строит гнезда на деревьях и не летает высоко, но гнездится на изгородях и, помня о падении своего родоначальника, избегает высоких мест.

О смерти Икара говорится в следующих строчках Дарвина:

С растопленным воском и ослабшими ремешками
Падал несчастный Икар на неверных крыльях;
Стремглав он мчался сквозь испуганное небо,
Перекошенный и взъерошенный;
Его рассыпанное оперенье плясало на волне,
И нереиды скорбные украсили его водную могилу:
Над бледным телом жемчужные морские цветы разбросали
И устелили малиновым мхом его мраморную постель;
Били на своих коралловых башнях в похоронный колокол
И далеко по океану эхом раздавался погребальный звон.

Глава XII. Мифологические источники

Мифологические источники

Приближаясь к завершению нашей серии рассказов по языческой мифологии, исследование обращается к самому себе. Откуда пришли к нам все эти истории? Есть ли у них правдивое основание или они просто игра воображения? Философы предлагали разные теории по этому поводу; и первая из них – библейская теория, согласно которой все мифологические легенды происходят из рассказов Писания, хотя реальные факты были замаскированы и изменены.

Девкалион – это просто другое имя Ноя, Геркулес – Самсона, Арион – Еноха и т. д. Уолтер Рейли в своей «Мировой истории» говорит: «Джувал, Тувал и Тубал-Каин – это были Меркурий, Вулкан и Аполлон, изобретатели пастбища, кузнецкого дела и музыки. Дракон, который хранил золотые яблоки, был змеем, что обманул Еву. Нимродова башня была покушением гигантов на Небо».

Безусловно, имеется много любопытных совпадение, подобных этим, но эта теория не может избежать преувеличений, чтобы объяснить большую часть историй.

Помимо этого имеется историческая теория, согласно которой все персонажи, упоминаемые в мифологии, были некогда реальными людьми, а легенды и сказки, связанные с ними, являются лишь добавлениями и украшениями позднейших времен. Так история Эола, царя и бога ветров, как предполагается, возникла из факта, что Эол был властелином нескольких островов в Тирренском море, где он правил как справедливый и благочестивый царь и научил жителей использовать паруса для кораблей и как узнавать по знакам атмосферы изменения погоды и ветров. Кадм, который, как говорит легенда, посеял в землю зубы дракона, из которых вырос урожай воинов, был в действительности переселенцем из Финикии и принес с собой в Грецию знание букв алфавита, которому он научил местных жителей. Из этих остатков знания родилась цивилизация, которую поэты всегда были склонны описывать как порчу первоначального состояния человеческого общества, Золотого века невинности и простоты.

Аллегорическая теория предполагает, что все мифы древних были иносказательными и символическими и содержали некоторую нравственную, религиозную или философскую истину или исторический факт в виде метафоры, но которая со временем стала пониматься буквально. Так Сатурн, который пожирает своих детей, – это тот же бог, которого греки называли Кронос (Время), которое может, как справедливо сказано, разрушать все, что было создано.

История Ио интерпретируется подобным образом. Ио – это луна, а Аргус – звездное небо, которое бессонно присматривает за ней. Мифические странствия Ио означают постоянное круговращение луны, которое также внушает Мильтону эту же мысль:

Видеть странствующую луну,
Плывущую близ высшего зенита,
Как ту, что была сбита с пути
В небес широком непроторенном пути.

Il Penseroso.

Физическая теория, согласно которой стихии воздуха, огня и воды были первоначально объектами религиозного поклонения, и основные божества были персонификациями природы. От персонификации элементов легко было перейти к представлению о сверхъестественных существах, руководящих и управляющих разными природными явлениями. Греки с их живым воображением населили всю природу невидимыми существами и полагали, что о каждой вещи, от солнца и моря до самого маленького источника и ручейка, заботилось некоторое особенное божество. Вордсворт в своей «Экскурсии» превосходно развил эту идею греческой мифологии:

В той прекрасной стране одинокий пастух
Лежит на мягкой траве в летний полдень,
Музыкой баюкает свой ленивый отдых;
И в каком-то приступе слабости, если ему,
Когда собственное дыхание было тихим, довелось услышать
Далекую музыку, что гораздо слаще звуков,
Которые его жалкое умение могло произвести, его фантазия приглашала
Даже с горящей колесницы Солнца
Безбородого юношу, который касался золотой лютни
И наполнял освещенные рощи восторгом.
Могучий охотник, поднимая свои глаза
На серп Луны, с благодарным сердцем
Взывал к прекрасной Страннице, которая даровала
Тот своевременный свет, чтобы разделить его счастливую охоту;
И отсюда сияющая богиня со своими нимфами
Через лужайку и сквозь темную рощу
(В сопровождении мелодичных нот
Эхом умноженных от скал и пещер)
Неслась в волнении охоты, как луна и звезды
Вспыхивают быстро на облачном небе,
Когда ветры подуют сильно. Путешественник утоляет
Свою жажду из ручья иль бурного ключа и благодарит
Наяду. Солнечные лучи на дальних холмах
 Скользящие быстро со шлейфом теней,
Могут с небольшой помощью фантазии превратиться
В быстроходных Ореад, резвящихся явно.
Зефиры, обмахивающие, когда они прошли, своими крыльями,
Не нуждаются в любви прекрасных объектов, которых они добивались
Нежным шепотом. Иссохли сучья гротескные,
Лишены своих листьев и веточек древним возрастом,
Из глубины грубого прибежища выглядывающие
В низкую долину или на крутой склон горы;
И иногда соединены с шевелящимися рогами
Живого оленя или бородой козла;
То были затаившиеся сатиры, дикие дети
Шутливых богов; или сам Пан,
Бог, простым пастухам суеверный внушающий ужас.

Все теории, что были упомянуты, в некоторой мере заслуживают права на существование. Отсюда будет верным сказать, что народная мифология восходит ко всем этих источникам в сочетании, а не к одному в отдельности. Мы можем добавить, что существует много мифов, которые произошли из желания человека объяснить те природные явления, которые он не мог понять; и не мало возникло от подобного желания объяснить названия местностей и имена людей.

Статуи богов

Удовлетворительно наглядно выразить идеи, скрывающиеся под разными именами богов, было задачей, которая пробудила высшие силы гения и искусства.

Из множества опытов ЧЕТЫРЕ стали самыми знаменитыми; первые два из них известны нам только по описаниям древних, другие до сих пор сохранились и признаны шедеврами искусства скульптуры.

Олимпийский Юпитер

Статуя Олимпийского Юпитера Фидия считалась высшим достижением этой области греческого искусства. Она был колоссальных размеров и была выполнена в технике, которую древние называли «хрисэлефантин», т. е. из слоновой кости и золота: части, которые изображали тело, были из слоновой кости, положенной на основу из дерева или камня, тогда как драпировка и другие украшения были из золота. Высота фигуры была сорок футов, пьедестала – двенадцать футов. Бог изображался сидящим на троне. Его голова была увенчана венком из оливы; в его правой руке был скипетр, а в левой – статуя Виктории. Трон был из кедра, украшенного золотом и драгоценными камнями.

Идея, которую художник пытался воплотить – это идея высшего божества эллинского (греческого) народа, возведенного на престол как победителя, в совершенном величии и самообладании и управляющего кивком подчиненным ему миром. Фидий признавал, что взял эту идею из описания, которое дает Гомер в первой книге «Илиады», в отрывке так переведенном Попом (в нашем издании – Гнедичем)[10]:

Рек, и во знаменье черными Зевс помавает бровями:
Быстро власы благовонные вверх поднялись у Кронида
Окрест бессмертной главы, и потрясся Олимп многохолмный…

Перевод с древнегреческого Н. Гнедича

Минерва в Парфеноне

Это также работа Фидия. Она стоит в Парфеноне или храме Минервы в Афинах. Богиня изображена стоящей. В одной руке она держит копье, в другой – статуэтку Нике (Победы).

Ее шлем, весьма украшенный, был увенчан Сфинксом. Статуя была высотой в сорок футов и, как Юпитер, сделана из слоновой кости и золота. Глаза были из мрамора и, возможно, покрашены, чтобы обозначить радужную оболочку и зрачок. Парфенон, в котором стоит статуя, тоже был построен под руководством и присмотр Фидия. Его экстерьер был украшен скульптурами, многие из которых были сделаны руками Фидия. Часть из них находится сейчас Британском музее как Элгинский мрамор.

Обе скульптуры, Юпитер и Минерва Фидия, утрачены, но есть твердое основание верить, что мы имеем в нескольких сохранившихся статуях и бюстах авторские концепции внешности обоих. Им присуща важная и благородная красота и свобода от какого-либо преходящего выражения, что на языке искусства называется покоем.

Венера Медицейская

Венера Медицейская (де Медичи) так называется, т. к. находилась во владении принцев этой фамилии в Риме, когда впервые привлекла к себе внимание – около двухсот лет назад. Надпись на пьедестале указывает, что работа выполнена Клеоменом, афинским скульптором 200 г. до н. э., но подлинность надписи сомнительна. Есть легенда, что художник был нанят народной властью сделать статую, выражающую совершенство женской красоты, а в помощь ему в этом задании были подготовлены в качестве моделей самые прекрасные девушки города, каких только могли найти. Именно к этому обращается Томсон в своем «Лете»:

Так стоит статуя, которая очаровывает мир;
Так, склонившись, старается скрыть несравненную гордость,
Смешанные красоты торжествующей Греции.

Байрон также обращается к этой статуе. О музее во Флоренции он говорит:

Здесь также богиня любит в камне и наполняет
Воздух красотой…

И в следующей строфе:

Кровь, пульс и грудь подтверждают дарданского пастуха оценку.

Объяснение последней аллюзии смотрите в начале главы о Троянской войне, где описывается пресловутый «суд Париса».

Аполлон Бельведерский

Из всех оставшихся произведений древней скульптуры наиболее высоко ценится статуя Аполлона, называемого Бельведерским по имени места папского дворца в Риме, где он находится.

Скульптор неизвестен. Предполагается, что это работа римского искусства около первого века нашей эры. Это стоячая фигура в мраморе, более чем семи футов в высоту, обнаженная. Не считая плаща, который привязан вокруг шеи и нависает над протянутой левой рукой. Как предполагается, он изображает бога в момент, когда он пустил стрелу, чтобы убить монстра Пифона (См. главу III. «Латона и ее дети»).

Победоносный бог при этом действии шагает назад. Левая рука, которая, видимо, держит лук, вытянута, и голова повернута в том же направлении. В позе и пропорциях неповторимое изящество и величие фигуры. Эффект усиливается выражением лица, в котором на совершенстве юной божественной красоты покоится сознание торжествующей силы.

Диана с ланью

Диана с ланью во дворце Лувра может считаться копией Аполлона Бельведерского. Черты очень напоминают черты Аполлона, размеры соответствуют, как и манера техники. Это работа высокого класса, хотя ни в коем случае не тождественна Аполлону.

Поза быстрого и энергичного движения, лицо охотницы в волнении охоты. Левая рука простерта над головой лани, которая бежит рядом с ней, правая рука заведена за спину через плечо, чтобы достать стрелу из колчана.

Поэты мифологии

Гомер, из поэм «Илиада» и «Одиссея» которого мы взяли большую часть глав о Троянской войне и возвращении греков, – почти такой же мифологический персонаж, как герои, которых он прославляет. Существует легенда, что он был странствующим певцом, слепым и старым, который путешествовал с места на место, распевая свои баллады под аккомпанемент арфы при дворах царей или хижин крестьян, и зависел, добывая себе на хлеб, от добровольных приношений его слушателей. Байрон называет его «слепым стариком со скалистого острова Скио» и в хорошо известной эпиграмме, отсылающей к тому факту, что место его рождения не известно, говорится:

Семь богатых городов спорят о смерти Гомера,
В которых при жизни Гомер просил свой хлеб.

Этими семью городами были Смирна, Скио Родос, Колофон, Саламин, Аргос и Афины.

Современные исследователи сомневаются в том, что поэмы Гомера были трудом одного человека. Трудно поверить, что такие длинные поэмы могли быть написаны в столь раннюю эпоху, к которой они обычно причисляются, в эпоху, более раннюю, чем дата некоторых оставшихся надписей или монет, и когда еще не были введены в оборот материалы, способных содержать столько длинные произведения. С другой стороны, спрашивается, как поэмы такой длины могли передаваться от эпохи к эпохе посредством одной лишь памяти. Ответ заключается в утверждении, что было сообщество профессионалов, называемых рапсодами, которые повторяли по памяти поэмы других, и чья работа заключалась в том, чтобы запомнить и повторять за деньги национальные и патриотические легенды.

Преобладающее мнение ученых в наше время, кажется, таково, что костяк работы и многое из структуры поэм принадлежит Гомеру, но многочисленные вставки и добавления – другим исполнителям.

Дати жизни Гомеру, определенная по Геродоту – 850 г. до н. э.

Вергилий

Вергилий, также называемый по своей фамилии Маро (Maron), из поэмы которого «Энеида» взята история Энея, был одним им великих поэтов, которые сделали правление римского императора Августа столь прославленным под названием Августианская эпоха. Вергилий родился в Мантуе в 70 г. до н. э. Его великая поэма занимает следующее место после поэм Гомера в поэтических произведениях высшего класса – эпике.

Вергилий сильно уступает Гомеру в оригинальности и изобретательности, но превосходит его в точности и изяществе стиля. Для критиков английского происхождения только Мильтон из современных поэтов кажется достойным быть поставленным рядом с этими прославленными древними. Его поэма «Потерянный рай», из которого мы взяли множество цитат-иллюстраций, во многих аспектах равна, в некоторых – превосходит другие великие работы античности. Следующая поэма Драйдена характеризует трех поэтов настолько справедливо, насколько это обычно можно найти в так направленной критике:

На Мильтона

Три поэта в три разные эпохи родились:
Грецию, Италию и Англию украсили
Первый в возвышенности души превзошел,
Второй – в величии, в обоих – третий.
Сила природы не может дальше пойти:
Сделав третьего, она соединила двух других.

И еще цитата из «Застольного разговора» Купера:

Века пролетели, прежде чем Гомера лампа появилась,
И века – прежде чем лебедь Мантуи был услышан.
Преодолеть природные расстояния, неизвестные ранее,
Чтобы родился Мильтон, потребовалось больше веков.
Так гений взошел и закатился в определенное время,
И выстрелил рассвет в дальние края, Облагораживая все области, которые он выбирает;
Он опустился в Греции, в Италии он встал,
И, скучные годы готического мрака спустя,
Всплыл, наконец, во всем великолепии на нашем острове.
Так зимородки дивные ныряют в море,
Потом являют вдалеке свои сияющие перья снова.

Овидий

Овидий, к которому часто обращаются в поэзии по другому его имени – Назон, родился в 43 г. до н. э. Он был хорошо образован и занимал несколько значительных постов в правительстве, но увлекался поэзией, и рано решил посвятить себя ей. Поэтому он искал общества современных ему поэтов, был знаком с Горацием и видел Вергилия, хотя последний умер, когда Овидий был еще очень молодым и ничем не проявил себя, чтобы познакомиться с ним.

Овидий провел легкую жизнь в Риме в постоянных удовольствиях и обеспеченности. Он был близким другом семьи императора Августа и, как предполагается, некая серьезная обида, нанесенная члену императорской семьи, была причиной события, которое переменило счастливые обстоятельства судьбы поэта и омрачило поздний период его жизни. В возрасте пятидесяти лет он был изгнан из Рима, и ему было приказано удалиться в область Томы на берегу Черного моря[11] . Здесь, среди варваров и в суровом климате поэт, который был знаком со всеми удовольствиями роскошной столицы и обществом самых знаменитых современников, провел последние десять лет своей жизни, измученный горем и тревогой.

Его единственным утешением в изгнании было обращаться к жене и отсутствующим друзьям, и все его письма были поэтическими. Хотя эти поэмы («Триста» ‑ Trista, и «Письма из Понта») не содержат другой темы, кроме скорбей поэта, его изысканный вкус и плодотворная изобретательность освобождают их от того, чтобы быть нудными, и они читаются с удовольствием, даже с симпатией.

Две великие работы Овидия – это его «Метаморфозы» и «Анналы». Оба произведения – мифологические поэмы, и из первой мы взяли многие рассказы по греческой и римской мифологии. Поздний автор так характеризует эти поэмы:

«Богатая мифология Греции обработана Овидием, и она может все еще предоставить материал для искусства поэта, живописца или скульптора. С изысканным вкусом, простотой и пафосом он рассказывал легенды ранних веков и придал им реалистичность, которую может сообщить только рука мастера.

Его картины природы поразительны и правдивы; он заботливо отбирает то, что присуще; он отвергает излишнее; и когда он закончил свою работу, в ней нет ни недостаточного, ни чрезмерного. «Метаморфозы» читаются с удовольствием в юном возрасте и перечитываются в более зрелые годы с тем же огромным восхищением. Поэт рискует предсказать, что его поэмы должна пережить его и читаться везде, где известно имя Рима».

Такое предсказание содержится в заключительных строчках «Метаморфоз», которым мы даем ниже дословный перевод: