/ / Language: Русский / Genre:sf_humor / Series: Discworld (Плоский мир)

Мелкие боги (пер. Н.Берденников под ред. А.Жикаренцева)

Terry Pratchett

Великая империя бога Ома. Пылающие костры, инквизиция, войны во Имя Ома и Именем Его. Вот только... никто не спросил самого Ома, как он относится к кострам. И тем более к войнам. А также к тому, что когда он собрался воплотится вновь, всей веры его народа — веры именно в Ома, а не в инквизицию, пророков или святые книги — хватило лишь на маленькую, безобидную черепашку. И решил Ом, размахивая лапками и пытаясь перевернуться рядом с закипающим котлом: «Если только Я выберусь отсюда... вашей первой заповедью станет — Да не вкусишь ты черепахового супа!»

---------------------------------

Эта история произошла давным-давно, когда по пустыне еще бродили горящие кусты и разговаривали со случайными прохожими (человек, который имеет привычку гулять по пустыне, ни чуточки не удивится, если с ним вдруг заговорит ящерица, булыжник, а тем более куст).

Именно тогда церковь Великого Бога Ома ждала пришествия очередного пророка, который вот-вот должен был явиться, поскольку пророки — весьма обязательные люди и четко следуют установленному расписанию. Именно тогда юный послушник по имени Брута обнаружил в саду маленькую черепашку, которая на поверку оказалась тем самым Великим Богом Омом… А вообще, эта история про черепах и орлов, а также про то, почему черепахи не умеют летать.


Терри Пратчетт

Мелкие боги

Большинство людей живут, как жили: надеются, что завтра будет не хуже, чем сегодня, что их дети будут жить лучше, чем они. Многие, к примеру, считают, что хозяйка на Кухне Будущего возьмет таблетку, положит ее на блюдо, поставит это блюдо в плиту, нажмет несколько кнопок и получит огромный праздничный торт. Нам говорили, что именно так будет выглядеть наша жизнь в пятидесятых, затем в шестидесятых и, наконец, в семидесятых годах. Странно, но мы чрезвычайно плохо предвидели именно те события, которые произошли на самом деле.

Я вновь и вновь возвращаюсь к одной и той же мысли: мы живем в невероятном, фантастическом мире, хотя и не осознаем этого.

Терри Пратчетт

Давайте рассмотрим черепаху и орла.

Черепаха — существо, живущее на земле. Ближе к земле жить невозможно, если, конечно, не закопаться в нее. Черепашьи горизонты ограничены несколькими дюймами, а скорость передвижения вполне достаточна, чтобы догнать лист салата. Пока вся эволюция мчалась вперед, черепаха выжила за счет того, что не представляла ни для кого практически никакой угрозы, в то время как съесть ее было достаточно трудно.

Ну а орел? Это существо неба и горных вершин, поле зрения которого простирается до самого края мира. Зрение орла настолько остро, что он с полумили замечает шевеление мелкого писклявого существа. Абсолютная сила, абсолютный контроль. Молниеносная смерть на крыльях. Острые когти и клюв позволяют съесть все, что меньше размером, и урвать кусок того, что размером побольше.

Тем не менее, орел часами сидит на скале и обозревает свои владения, пока не заметит движение вдали и не начнет концентрировать, концентрировать, концентрировать свой взгляд на маленьком панцире, движущемся по пустыне. Вот он взлетает…

И буквально через минуту черепаха чувствует, как мир ее куда-то падает. А потом она видит все тот же мир, но не в дюйме от носа, а с высоты пяти тысяч футов и думает: «Надо же, какого замечательного друга приобрела я в лице орла».

А затем орел ее отпускает.

И почти всегда черепаха падает на землю. Каждый знает, почему черепаха падает. Сила тяжести — это привычка, от которой трудно отказаться. Но никто не знает, почему так поступает орел. Черепаха — не самый плохой ужин, но, если учитывать все приложенные усилия, практически любая другая еда может показаться не менее вкусной. Скорее всего, орлы просто получают удовольствие от мучений черепахи.

Чего орел не осознает, так это того, что на самом деле он является активным участником грубого естественного отбора.

Когда-нибудь черепаха научится летать.

Эта история произошла в пустыне янтарного и оранжевого цвета. Когда она началась и закончилась, сказать проблематично, но по крайней мере одно из ее начал состоялось в тысячах миль от той пустыни — высоко-высоко в горах, что раскинулись вокруг Пупа[1].

Одним из насущных философских вопросов является следующий:

«Предположим, в лесу падает дерево, так производит ли оно шум, если его никто не слышит?»

Сама постановка вопроса немало говорит о природе философов, ведь в лесу всегда кто-нибудь есть. Это может быть барсук, недоумевающий, что это там так затрещало, или белка, несколько удивленная тем, что весь пейзаж вдруг перевернулся вверх ногами. В общем, обязательно кто-нибудь да есть. А если дело происходит в самой чаще, то шум рухнувшего дерева услышат миллионы мелких богов.

События происходят, одно за другим. Им совершенно все равно, кто о них что знает. Но вот история… с историей дело обстоит по-другому. История требует наблюдения, в противном случае она перестает быть историей и становится… э-э… становится событиями, происходящими одно за другим.

Кроме того, историей нужно управлять, в противном случае она может превратиться во что угодно. Потому что история, вопреки всяческим популярным теориям, — это прежде всего короли, даты и битвы. Все должно происходить в строго определенное время, что достаточно трудно. В объятой хаосом вселенной много чего случается не вовремя. Боевой конь генерала запросто может потерять подкову, кто-то не расслышит приказ, или курьера, перевозящего жизненно важное сообщение, перехватят по дороге грозные мужики с дубинами и денежными проблемами. А еще существуют всякие нелепые небылицы, которые паразитируют на древе истории и стараются изогнуть его по-своему.

Однако у истории есть свои опекуны.

Они живут… в общем-то, они живут где попало, но их духовный дом находится в скрытой от глаз долине, что затерялась в Овцепикских горах Плоского мира. В этой долине хранятся книги истории.

Исторические книги бывают разные. Есть такие, которые нашпигованы событиями прошлого, будто кляссеры марками. Но эти книги — другие. Из них происходит сама история. Всего здесь книг двадцать тысяч; каждая высотой десять футов, переплетена в свинец, а буквы на страницах настолько мелкие, что их можно разглядеть только через увеличительное стекло.

Есть такое выражение: «Как говорится…» Ну так вот, говорится это именно здесь.

Метафор на свете значительно меньше, чем принято полагать.

Каждый месяц аббат и два старших монаха спускаются в пещеру, где хранятся книги. Сначала это являлось обязанностью только верховного аббата, но потом ему навязали двух прислужников — после достойного сожаления происшествия с пятьдесят девятым аббатом, который, ставя по мелочи на исход разных событий, сделал порядка миллиона долларов, прежде чем его поймали за руку.

Кроме того, спускаться сюда одному небезопасно. Концентрированная История, хранящаяся здесь и бесшумно просачивающаяся отсюда в мир, может быть опасной. Время — тот же наркотик. Передоз времени — и вы покойник.

Четыреста девяносто третий аббат сложил на груди морщинистые руки и обратился к одному из своих самых старших монахов, которого звали Лю-Цзе. Чистый воздух и лишенная волнений жизнь в долине способствовали тому, что все монахи были старше некуда. Кроме того, когда работаешь с самим Временем, э-э… время летит незаметно.

— Страна называется Омнией, — сказал аббат. — И расположена она на Клатчском побережье.

— Я помню, — кивнул Лю-Цзе. — Паренек по имени Урн, да?

— События подлежат… тщательному наблюдению, — добавил аббат. — Возникли затруднения. Свобода воли, предопределение… торжество символов… поворотные точки истории… В общем, ты сам все знаешь.

— Не бывал в Омнии уже лет семьсот, — покачал головой Лю-Цзе. — Засушливая державка. Во всей стране и тонны плодородной почвы не наберется.

— Медлить нельзя, — напомнил аббат.

— Я возьму с собой горы, — сказал Лю-Цзе. — Климат там для них самый благоприятный.

А еще он взял с собой метлу и циновку. Служащие истории монахи никогда не увлекались частной собственностью, ибо понимали: большинство вещей через век или два безнадежно изнашиваются.

Путь до Омнии занял четыре года. Несколько раз пришлось останавливаться — чтобы понаблюдать за парочкой битв и одним заказным убийством, иначе они бы так и прошли случайными событиями.

Был год Причудливой Змеи, а это значило, что после Завета пророка Бездона прошло целых двести лет.

И миру вот-вот должен был явиться Восьмой Пророк.

Насчет таких вещей церковь Великого Бога Ома никогда не ошибалась. Пророки — крайне пунктуальные люди. По ним можно даже сверять календарь — правда, понадобился бы очень уж большой календарь.

Всякий раз, когда ожидается появление очередного пророка, церковь удваивает свои усилия, дабы выглядеть как можно более свято. Люди бегают, всюду царит суета — точь-в-точь как в большом концерне перед приходом ревизоров. Срочно были выработаны новые нормы набожности, и тех, чья набожность оставляла желать лучшего, без лишних раздумий предали смерти.

Все самые популярные религии очень внимательно следят за благочестием своих прихожан, и церковь Великого Бога Ома не исключение из правил. Верховные иерархи сделали заявления, что общество катится вниз быстрее, чем на чемпионате страны по санному спорту, что ересь должна быть вырвана с корнем, а также с рукой, ногой, глазом и языком и что настало время очиститься от скверны.

Кровь всегда считалась крайне эффективным моющим средством.

И вот настала наконец пора Великому Богу Ому поговорить со Своим Избранным, коего Брутой именовали.

— Эй, ты!

Брута замер на полувзмахе мотыгой и огляделся.

— Что-что? — спросил он.

Стоял погожий весенний денек. Молитвенные мельницы весело вертелись под дующим с гор ветерком. Пчелы бесцельно кружились вокруг цветов фасоли и громко жужжали, чтобы произвести впечатление тяжкого труда. Высоко в небе парил орел.

Брута пожал плечами и снова занялся дынями.

И тогда Великий Бог Ом снова рек Бруте, Своему Избранному:

— Эй, ты!

Брута замялся — с ним разговаривал кто-то явно бестелесный. Вполне возможно, это был демон. Демоны… любимая тема брата Нюмрода, наставника юных послушников. Нечистые мысли и демоны. Одно вытекает из другого. Брута с тревогой подумал, что, наверное, его искушает демон.

Нужно проявить твердость и решительность. И повторить Девять Фундаментальных Афоризмов.

Но Великий Бог Ом еще раз рек Бруте, Избранному:

— Ты что, парень, совсем оглох?

Мотыга звякнула об иссушенную солнцем почву. Брута быстро развернулся. Были пчелы, был орел, в дальнем конце сада старый брат Лю-Цзе сонно ковырялся вилами в навозной куче. На стенах ободряюще кружились молитвенные мельницы.

Он сделал знак, которым пророк Ишкибль отгонял духов.

— Чур, чур меня, демон, — пробормотал он.

— Что ты вертишься? Слушай, давай просто поговорим. Я прямо у тебя за спиной.

Брута медленно обернулся. Сад был пуст.

Тут Брута не выдержал и удрал.

Многие истории начинались задолго до их начала, и повесть Бруты не исключение. Она началась за многие тысячи лет до того, как он появился на свет.

В мире существуют миллиарды и миллиарды богов. Их тут как сельдей в бочке. Причем многие из богов настолько малы, что невооруженным глазом их ни в жизнь не разглядишь, — таким богам никто не поклоняется, разве что бактерии, которые никогда не возносят молитв, но и особых чудес тоже не требуют.

Это мелкие боги — духи перекрестка, на котором сходятся две муравьиные тропки, или божки микроклимата, повелевающие погодой между корешками травы. Многие из мелких богов остаются таковыми навсегда.

Потому что им не хватает веры.

Но некоторые делают весьма успешную карьеру. Помощь может прийти буквально отовсюду. Пастух находит в зарослях шиповника потерянного ягненка и, не пожалев пары минут, строит пирамидку из камней, чтобы поблагодарить духов, которые там обитают. Или какой-нибудь корень причудливой формы люди ни с того ни с сего начинают связывать с исцелением от болезней. Или кто-то вырезает спираль на большом валуне.

Богам нужна вера, а людям нужны боги.

Иногда этим все и ограничивается, но иногда идет дальше. Добавляются камни, возводятся купола, на том месте, где некогда росло дерево, строится храм. Бог набирает силу, а людская вера толкает его вверх, как тысяча тонн ракетного топлива. Для некоторых только небо — предел.

А кое-кого даже небо не остановит.

* * *

Брат Нюмрод усиленно боролся с нечистыми мыслями в уединении своей строгой кельи, когда из опочивальни послушников до него донесся чей-то пылкий голос.

Мальчик Брута дрожал и бормотал отрывки молитвы, распростершись лицом вниз перед статуей Ома в Его высочайшем проявлении в виде молнии.

«В этом пареньке всегда было что-то жутковатое, — подумал Нюмрод. — Когда ты что-нибудь говоришь ему, он смотрит на тебя так, будто действительно слушает…»

Нюмрод подошел и ткнул распростертого юношу концом посоха.

— Встань, мальчик! Что ты делаешь в опочивальне посреди дня? Гм-м?

Брута мигом развернулся, и в лодыжки жреца впились мальчишечьи пальцы.

— Голос! Голос! Я слышал голос! — взвыл паренек.

Нюмрод облегченно вздохнул. Тема была знакомой. Голоса — это епархия Нюмрода. Он слышал их постоянно.

— Встань, мальчик, — повторил он чуть более ласково.

Брута поднялся на ноги.

Нюмрод поморщился. Эх, лет бы на десять помладше. Слишком паренек большой для послушника. Сам Нюмрод всегда говорил: «Дайте мне мальчика лет семи…» И так далее.

Будущее у паренька незавидное. Так и помрет послушником. Правила строгие, и никаких исключений никому не делают.

Брута поднял свое большое раскрасневшееся честное лицо.

— Сядь на кровать, Брута, — велел Нюмрод.

Брута немедленно повиновался. Паренек не знал значения слова «неповиновение». Это слово было одним из многих, значения которых он не знал.

Нюмрод опустился рядом.

— Итак, Брута, — тихо произнес он, — тебе известно, что происходит с людьми, которые говорят неправду?

Брута кивнул и покраснел еще больше.

— Очень хорошо, а теперь расскажи мне про голоса.

Брута нервно мял в руках край рясы.

— Скорее, это был один голос, учитель.

— Один голос… — повторил брат Нюмрод. — И что этот голос говорил? Гм-м?

Брута замялся. Если задуматься, ничего особенного голос не сказал. Просто говорил, и все. А вот общаться с братом Нюмродом было непросто: у наставника имелась неприятная привычка прищурившись смотреть на ваши губы и постоянно повторять несколько последних сказанных вами слов.

К тому же брат Нюмрод постоянно что-то трогал — стены, мебель, людей, — как будто боялся, что вселенная пропадет, если он перестанет за нее держаться. А еще у него было такое количество нервных тиков, что им приходилось выстраиваться в длинные очереди. Хотя для человека, прожившего в Цитадели целых пятьдесят лет, брат Нюмрод был не так уж плох.

— Ну… — начал Брута.

Брат Нюмрод поднял костлявую руку. Брута увидел на ней синеватые вены.

— Надеюсь, ты знаешь, что каждый верующий может слышать голоса двух типов? — осведомился наставник.

Одна бровь у него задергалась.

— Да, учитель, брат Мурдак рассказывал нам об этом, — смиренно признал Брута.

— Рассказывал вам об этом… Да. Иногда Он со свойственной Ему безграничной мудростью Господа выбирает человека и разговаривает с ним. Позднее этот человек становится пророком, — кивнул Нюмрод. — Хотелось бы надеяться, что ты в пророки не метишь. Гм-м?

— Нет, учитель.

— Нет, учитель… Но есть и другие голоса, — продолжал брат Нюмрод с некоторой дрожью. — Обманчивые, льстивые, убедительные… Голоса, которые вечно пытаются застать нас врасплох.

Брута несколько успокоился. Эта тема была более привычной.

О голосах такого типа знали все послушники. Правда, обычно эти голоса нашептывали о достаточно незатейливых вещах — например, об общей привлекательности ночных манипуляций и крайней соблазнительности девичьих тел. Но голоса, которые обычно слышал брат Нюмрод, представляли собой настоящую ораторию. Некоторые послушники посмелее любили вызывать брата Нюмрода на откровенный разговор о голосах, называя эти беседы крайне познавательными. Когда брат Нюмрод особенно распалялся, в уголках его рта появлялись беловатые капли слюны.

Брута стал внимательно слушать.

* * *

Брат Нюмрод был наставником, но не самым главным. Он всего-навсего приглядывал за небольшой группой послушников, в которую входил Брута. А были и другие наставники. Возможно, кто-нибудь в Цитадели знал, сколько наставников всего. Должен же быть человек, в обязанности которого входит знать все-превсе.

Цитадель занимала центр города Ком, расположившегося между пустынями Клатча и равниноджунглями Очудноземья. Она протянулась на многие мили, ее храмы, церкви, школы, опочивальни, сады и башни наползали друг на друга и вырастали друг из друга так, словно миллиарды трудоголиков-муравьев пытались одновременно построить бесчисленное множество муравейников.

На рассвете от дверей центрального храма ослепительным огнем отражалось солнце. Двери высотой в сто футов были выкованы из бронзы, и на них золотыми буквами в оправе из свинца были нанесены Заповеди. Всего Заповедей насчитывалось уже пятьсот двенадцать, и грядущий пророк, несомненно, должен был внести свою лепту.

Отраженное солнце освещало десятки тысяч истово верующих людей, трудившихся ради еще большего могущества Великого Бога Ома.

Вряд ли кто точно мог сказать, сколько верующих у Ома. Некоторые вещи достигают критических размеров. Но сенобиарх, он же верховный иам, был только один — это сомнению не подлежит. Плюс шесть архижрецов. И тридцать малых иамов. А еще сотни епископов, дьяконов, поддьяконов и просто жрецов. И послушников, как крыс в зерновом амбаре. И ремесленников, и скотоводов, и пыточных дел мастеров, и девственниц-весталок…

Одним словом, в Цитадели было место человеку любой профессии.

Даже мастерам задавать ненужные вопросы или проигрывать священные войны, и тем отводилось соответствующее место — в печах непорочности или ямах правосудия святой квизиции.

Место для каждого, и каждый на своем месте.

Солнце нещадно жгло храмовый сад.

Великий Бог Ом старался держаться в тени дынных листьев. Возможно, здесь он в безопасности, учитывая высокие стены и молитвенные башни, но осторожность никогда не помешает. Единожды ему повезло, не стоит еще раз испытывать судьбу.

Богу никто не молился, и в этом была его беда.

Сейчас он целеустремленно полз к старику, бросавшему лопатой навоз. Наконец он счел, что подобрался достаточно близко, чтобы быть услышанным.

И рек Великий Бог Ом:

— Эй, ты!

Никакого ответа. Ни малейшего намека на то, что бога услышали.

Тогда Ом вышел из себя и превратил Лю-Цзе в презренного червя, копошащегося в самой глубокой выгребной яме преисподней, — и разозлился еще больше, когда увидел, что старик по-прежнему мирно перекидывает лопатой навоз.

— Да заполнятся твои кости серой! Да возьмут тебя дьяволы бесконечности! — взревел бог.

Ничего особенного не произошло.

— Старый глухой козел, — пробормотал Великий Бог Ом.

* * *

Знать о Цитадели все-превсе очень трудно, однако вполне возможно, что такой человек все ж существовал. Всегда находится такой тип, который копит знания не потому, что ему нравится это занятие, а просто так, из жадности, подобно сороке, таскающей в гнездо все блестящее, или ручейникам, собирающим песчинки и веточки. И всегда найдется человек, который выполняет то, чем наотрез отказываются заниматься все прочие.

Третье, что бросалось в глаза при виде Ворбиса, — это рост. Ворбис был очень высоким — шесть с лишним футов, но вместе с тем настолько тощим, что казалось: какой-то ребенок сначала вылепил из глины нормального человечка, а потом раскатал его в трубочку.

Второе, что замечали в Ворбисе люди, — это глаза. Предками Ворбиса были члены пустынного племени, которые выработали особый метод затемнения глаз, причем не только зрачков, но почти всего глаза. Определить, куда он смотрит, было крайне трудно. Словно он вставил солнечные очки в само глазное яблоко.

Однако прежде всего внимание привлекал его череп.

Дьякон Ворбис был намеренно лыс. Почти все служители церкви сразу после посвящения в сан начинали отращивать волосы и бороды, в которых потом легко можно было потерять козла. Тогда как Ворбис брился. Череп его всегда блестел. И странное дело, недостаток волос, казалось, только усиливал его власть. Он никогда не угрожал, не пугал. Просто Ворбис вызывал такое ощущение, что его личное пространство распространяется на семь метров вокруг и что каждый приблизившийся к нему вторгается туда, куда вторгаться не стоит. Даже жрецы, которые были старше Ворбиса не только по годам, но и по званию, принимались извиняться, если им случайно приходилось прервать его размышления — каковыми бы эти размышления ни были.

О чем думает Ворбис, догадаться было почти невозможно, да никто его об этом и не расспрашивал. И наипервейшей причиной подобного отсутствия любопытства был тот факт, что Ворбис являлся главой квизиции и в обязанности его входило выполнять то, чем наотрез отказывались заниматься все прочие.

Таких людей не стоит спрашивать, о чем они думают, ведь они могут неторопливо повернуться и ответить: «О тебе».

Дьякон был в квизиции высшим званием, и правило это было введено сотни лет назад, чтобы данная ветвь церкви случайно не выросла из своих сапожков[2]. Все говорили, что со своим-то умом Ворбис давно уже мог стать иамом или даже архижрецом.

Однако Ворбиса такие пустяки не интересовали. Он точно знал, что ему предначертано судьбой. Разве не сам Господь сказал ему об этом?

— Ну вот, — заключил брат Нюмрод, похлопывая Бруту по плечу. — Теперь, я полагаю, тебе все понятно.

Брута почувствовал, что от него ожидают какого-то ответа.

— Да, учитель, конечно.

— Конечно… Постоянно противостоять голосам — твоя святая обязанность, — промолвил Нюмрод, все еще похлопывая юношу по плечу.

— Да, учитель. Я так и буду поступать, особенно если они прикажут мне сделать то, о чем вы рассказывали.

— О чем я рассказывал… Хорошо. А если ты услышишь эти голоса снова, как ты поступишь? Гм-м?

— Приду и расскажу все вам, — покорно ответил Брута.

— Расскажешь мне… Прекрасно. Именно это я и хотел услышать, — кивнул Нюмрод. — Я всегда готов выслушать своих подопечных. И помни: я только буду рад помочь тебе решить твои маленькие, но столь насущные проблемы.

— Да, учитель. А можно мне сейчас вернуться в сад?

— В сад… Думаю, что можно. Но никаких голосов, ты понял? — Нахмурив брови, Нюмрод погрозил Бруте пальцем другой, не похлопывающей по плечу руки.

— Да, учитель.

— А чем ты занимаешься в саду?

— Окучиваю дыни, учитель.

— Дыни? А, дыни… — медленно произнес Нюмрод. — Дыни… Дыни… Это в некотором роде объясняет происходящее.

Его веко бешено задергалось.

С Ворбисом говорил не только Великий Бог. Рано или поздно эксквизитор любого разговорит. Все зависит от выносливости вашего организма.

Однако в нынешние деньки Ворбис не часто спускался в рабочие помещения, дабы понаблюдать за работой инквизиторов. В обязанности эксквизитора это не входит. Он просто диктовал указания и получал отчеты. Но иногда возникали особые обстоятельства, которые требовали его личного присутствия.

Необходимо сказать, что смеяться в подвалах квизиции особо не над чем. Если у вас нормальное чувство юмора. Там не развешаны всякие маленькие красочные плакатики с надписями типа: «Чтобы работать здесь, не обязательно быть безжалостным садистом, но это помогает!!!»

Однако некоторые вещи здесь явно намекали на то, что у Создателя было несколько извращенное чувство юмора.

Взять, к примеру, кружки. Дважды в день инквизиторы прерывали свою работу, чтобы попить кофе. Их кружки, которые были принесены из дома, стояли вокруг чайника у топки центральной печки, которая, как правило, использовалась для нагрева всяческих железных штырей и ножей.

И на всех кружках без исключения красовались надписи вроде: «Подарок из священного грота Урна» или «Лучшему папочке на свете». Причем большинство кружек были с отбитыми краями.

А на стене висели открытки. Согласно традиции, каждый уехавший в отпуск инквизитор посылал своим коллегам по работе грубо раскрашенную ксилографию местного пейзажа с какой-нибудь сомнительной шуткой на обороте. Рядом с открытками было пришпилено трогательное письмо от инквизитора первого класса Ишмаэля «Хлоп» Квума, в котором всем «ребятам» объявлялась благодарность за сбор целых семидесяти восьми серебряных оболов в качестве пенсионного подарка и за подношение огромного букета цветов госпоже Квум. В постскриптуме Квум клятвенно заверял, что никогда не забудет дни, проведенные в подвале номер три, и всегда будет рад помочь, если возникнет нехватка специалистов.

Мораль: нормальный семейный человек, который каждый день ходит на работу и ответственно относится к своим обязанностям, мало чем отличается от самого чокнутого психопата.

И Ворбис это знал. Обладая подобным знанием, вы знаете о людях все, что необходимо.

Сейчас Ворбис сидел рядом со скамьей, на которой лежало легонько подрагивающее тело его бывшего секретаря, брата Сашо.

Он взглянул на дежурного инквизитора, и тот кивнул. Ворбис склонился над закованным в кандалы секретарем.

— Назови их имена, — повторил он.

— …Я не-е…

— Мне известно, что ты передавал им копии моих писем, Сашо. Это вероломные еретики, которым уготована вечность в преисподней. Ты хочешь к ним присоединиться?

— …Я не знаю их имен…

— Я верил тебе, Сашо, а ты шпионил за мной. Ты предал церковь.

— …Не знаю…

— Правда избавляет от мучений, Сашо. Расскажи мне все.

— …Правда…

Ворбис вздохнул, но тут вдруг заметил сгибающиеся и разгибающиеся пальцы Сашо. Они как бы подзывали его.

— Да?

Он склонился над телом еще ниже.

Сашо открыл оставшийся глаз.

— …Правда в том…

— Да?

— …Что все-таки Черепаха Движется…

Ворбис выпрямился. Выражение его лица не изменилось. Оно никогда не менялось — если только он сам того не хотел. Инквизитор в ужасе смотрел на него.

— Понятно, — сказал Ворбис и кивнул инквизитору. — Как долго он уже здесь?

— Два дня, господин.

— И ты можешь продержать его в живых…

— Возможно, еще два дня, господин.

— Так и поступи, так и поступи. В конце концов, наша прямая обязанность — как можно дольше бороться за человеческую жизнь. Верно?

Инквизитор нервно улыбнулся — так улыбаются в присутствии начальника, одно-единственное слово которого может приковать вас к пыточной скамье.

— Э… Да, господин.

— Кругом ересь и ложь. — Ворбис вздохнул. — А теперь придется еще искать другого секретаря. Столько беспокойств…

Минут через двадцать Брута успокоился. Мелодичные голоса сладострастных соблазнителей куда-то пропали.

Он продолжил обрабатывать дыни. С дынями у него всегда ладилось. Они казались более понятными, чем многое другое.

— Эй, ты!

Брута выпрямился.

— Я не слышу тебя, грязный суккуб.

— Слышишь, мальчик, слышишь. Так вот, я хочу, чтобы ты сделал следующее…

— Я заткнул уши пальцами!

— Тебе к лицу. Очень похож на вазу. А теперь…

— Я напеваю песню! Напеваю песню!

Учитель музыки брат Прептиль как-то сказал, что голос Бруты напоминает крик разочарованного стервятника, слишком поздно прилетевшего к дохлому ослу. Хоровое пение было обязательным предметом для всех послушников, но после неоднократных прошений со стороны брата Прептиля Бруту освободили от этих занятий. Брута с раззявленным ртом — достаточно жуткое зрелище, но много хуже был голос юноши, который обладал достаточной мощью и внутренней уверенностью, однако имел привычку блуждать по мелодии как попало, ни разу не попадая на правильные ноты.

Вместо пения Брута заработал дополнительные практические занятия по выращиванию дынь.

С одной из молитвенных пашен торопливо взлетела стая ворон.

Исполнив до конца «Он Топчет Неверных Раскаленными Железными Копытами», Брута вынул пальцы из ушей и прислушался.

Кроме удалявшегося раздраженного крика ворон, ничего слышно не было.

Получилось. Главное — верить в Господа, так ему говорили. И он всегда следовал этому совету. Сколько себя помнил.

Брута поднял мотыгу и, облегченно вздохнув, вернулся к своим дыням.

Лезвие мотыги уже готово было воткнуться в землю, когда Брута увидел черепаху.

Черепашка была маленькой, желтого цвета и вся покрытая пылью. Панцирь по краям обколот. У черепахи был всего один глаз-бусинка, второй же она, видимо, потеряла в результате одной из тысяч и тысяч опасностей, которые повсюду подстерегают медленно передвигающееся существо, живущее в дюйме от земли.

Брута огляделся. Сад по-прежнему находился внутри храмового комплекса и по-прежнему был обнесен стенами.

— Как ты сюда попало, маленькое существо? — спросил он. — Прилетело?

Черепаха подняла на него свой единственный глаз. Брута ощутил тоску по дому. В песчаных барханах рядом с его родным домом всегда водилось много черепах.

— Я могу угостить тебя салатом, — предложил Брута. — Но, по-моему, черепахам запрещено находиться в садах. Разве ты не вредитель?

Черепаха продолжала таращиться на него. Ни одно животное не способно смотреть так пристально, как черепаха.

Брута почувствовал себя обязанным что-то предпринять.

— А еще есть виноград. Вряд ли я совершу большой грех, если дам тебе одну ягодку. Хочешь винограда, а, маленькая черепашка?

— А ты хочешь стать презренным червем в самой глубокой яме хаоса?

Вороны, облепившие наружные стены, снова сорвались в воздух, услышав яростное исполнение «Безбожники Умирают В Муках».

Брута открыл глаза и вынул пальцы из ушей.

— Я все еще здесь, — сказала черепаха.

Брута растерялся. До него медленно доходило, что демоны и суккубы не превращаются в маленьких черепашек. В этом нет смысла. Даже брат Нюмрод согласился бы, что одноглазая черепашка — не самый лучший эротический образ.

— А я и не знал, что черепахи разговаривают, — наконец выдавил Брута.

— А они этого и не умеют, — ответила черепаха. — Ты на мои губы посмотри.

Брута пригляделся.

— Но у тебя нет губ, — заметил он.

— Ага. И голосовых связок тоже, — согласилась черепаха. — Мои слова возникают прямо в твоей голове.

— Вот те на!

— Понимаешь, на что я намекаю?

— Нет.

Черепаха закатила единственный глаз.

— Вот странно!.. Впрочем, неважно, я не собираюсь тратить время на всяких садовников. Приведи ко мне самого главного.

— Самого главного? — переспросил Брута и сунул палец в рот. — Ты имеешь в виду брата Нюмрода?

— А кто он такой?

— Наставник послушников.

— О Господи, то бишь Я! — воскликнула черепаха. — Нет, я не имею в виду наставника послушников, — терпеливо-напевно произнесла она. — Я имею в виду верховного жреца или как там он себя называет. Полагаю, здесь таковой имеется?

Брута тупо кивнул.

— То есть верховный жрец у вас есть? — на всякий случай еще раз уточнила черепаха. — Тогда зови верховного жреца.

Брута снова кивнул. Он знал, что верховный жрец в Цитадели есть. Но если между собой и братом Нюмродом Брута еще представлял какое-то подобие иерархических отношений, то что касается иерархических отношений между послушником Брутой и сенобиархом… тут его фантазия начисто отказывала. Теоретически он понимал, что такой человек есть, догадывался о существовании огромной канонической лестницы с верховным жрецом на вершине и Брутой у самого подножия, но взирал он на эту лестницу с позиций амебы, решившей вдруг исследовать цепь эволюции между собой и, к примеру, главным бухгалтером. Тут речь шла не об одном и не о двух отсутствующих звеньях, звенья тут отсутствовали как класс.

— Но я же не могу пойти и попросить его… — начал было Брута, однако сама мысль о разговоре с сенобиархом заставила его в страхе замолкнуть. — Я же не могу пойти и попросить кого-то, чтобы он пошел и попросил верховного сенобиарха, чтобы тот пришел и поговорил с какой-то там черепахой!

— Поганая пиявка, гореть тебе в огне страшного суда! — заорала черепаха.

— Ты чего ругаешься? — обиделся Брута.

Черепаха яростно запрыгала вверх-вниз.

— Это было не ругательство, а приказ! Я — Великий Бог Ом!

Брута в растерянности заморгал.

— Ну да… — наконец промолвил он. — Какой же ты Великий Бог? Великого Бога Ома я видел, — и он взмахнул рукой, добросовестно нарисовав знак священных рогов. — На черепаху он совсем не похож. Он способен принимать обличия орла, льва, ну, или могучего быка. У Великого Храма есть его статуя. Высотой в семь локтей. Так вот, она вся из бронзы и топчет безбожников. А как черепаха может топтать безбожников? Что ты вообще можешь с ними сделать? Разве что многозначительно посмотреть на них. А еще у него рога из настоящего золота. В соседней деревне, рядом с той, где я жил раньше, тоже стояла статуя — только в виде быка и в один локоть высотой. Поэтому я знаю, вовсе ты не Великий Бог, — еще один знак священных рогов, — Ом.

Черепаха немного подуспокоилась.

— А сколько говорящих черепах ты видел? — осведомилась она с издевкой.

— Ну, не знаю…

— Как это, не знаю?

— Ну, наверное, они все могут разговаривать, — сказал Брута, наглядно демонстрируя особую логику, которая позволяла ему зарабатывать много-много дополнительных занятий по выращиванию дынь. — Просто ничего не говорят, пока я рядом.

— Я — Великий Бог Ом, — произнесла черепаха угрожающим и неизбежно низким голосом. — И если не хочешь вскоре стать крайне несчастным жрецом, беги быстрей и приведи его.

— Послушником, — поправил Брута.

— Что?

— Послушником, а не жрецом. И меня не пустят к…

— Немедленно приведи сюда своего верховного жреца!

— По-моему, сенобиарх еще ни разу не бывал в нашем огороде. Вряд ли он даже знает, что такое дыня.

— Детали меня не интересуют, — перебила черепаха. — Приведи его немедленно, иначе начнется землетрясение, луна станет кровавой, человечество охватят бешенство и малярия и прочие жуткие недуги будут насланы на вас всех. И я это серьезно.

— Ладно, ладно, посмотрим, что удастся сделать, — сказал Брута, отступая.

— И помни: в сложившихся обстоятельствах мной были проявлены невероятные рассудительность и терпение! — крикнула ему вслед черепаха.

— Кстати, ты не так уж плохо поешь, — добавила она, немного подумав.

— Слышали пение и похуже! — проорала она, когда грубая ряса Бруты уже исчезала в воротах.

— Вот помню эпидемию чумы в Псевдополисе… — тихонько произнесла черепашка, когда шаги послушника совсем затихли. — Жуткий вой и скрежет зубовный. — Она вздохнула. — Великие времена! Великие дни!

Многие люди посвящают себя служению богу, потому что якобы чувствуют призвание, на самом же деле они слышат всего-навсего собственный внутренний голос: «Работа в тепле, тяжести таскать не надо — или хочешь быть пахарем, как твой отец?»

Но Брута не просто верил. Он действительно Верил. В обычной богобоязненной семье такая вера может вызвать достаточно серьезные затруднения, но у Бруты была только бабушка, и она тоже Верила. Верила точно так же, как железо верит в металл. Священнослужителей бабушка повергала в сущий ужас, поскольку знала все песнопения и все проповеди наизусть. В омнианские церкви женщин пускали только из жалости — при условии, что они будут сидеть тихо в специальном зальчике за кафедрой и будут закутаны с ног до головы, дабы вид женской половины человечества, не дай Бог, не вызвал в головах мужской половины голоса, похожие на те, что ни днем, ни ночью не давали покоя брату Нюмроду. Только бабушка Бруты относилась к тем женщинам, которые способны пробиться сквозь самый прочный щит и самую ярую набожность с легкостью алмазного сверла.

Родись она мужчиной, омнианство обрело бы своего Восьмого Пророка значительно раньше, чем ожидалось. Но мужчиной она не родилась, а потому посвятила всю свою жизнь уборке храмов, полировке статуй и забиванию камнями заподозренных в прелюбодеянии женщин.

Таким образом, Брута вырос в атмосфере твердого и окончательного знания о Великом Боге Оме. Брута рос, понимая, что всевидящее око Господа постоянно следит за ним — особенно в таких местах, как туалет, — и что демоны атакуют его со всех сторон, а спасает от них только сила веры и вес бабушкиной трости, которая в тех редких случаях, когда не использовалась по назначению, стояла за дверью в прихожей. Брута знал наизусть все стихи из всех семи Книг Пророков, мог процитировать любую Заповедь на выбор. Он знал все Законы и все Песни. Особенно Законы.

Омниане были богобоязненными людьми.

Им было чего бояться.

Покои Ворбиса находились в верхней части Цитадели, хотя по сану он был обычным дьяконом. Однако никаких особых привилегий он себе не выпрашивал. Ему вообще редко приходилось просить. Он был избранником судьбы, а судьба заботится о своих избранных.

Периодически Ворбиса посещали некоторые из наиболее могущественных людей в церковной иерархии.

Конечно, шесть архижрецов и сам сенобиарх в их число не входили. Они не были столь важны или могущественны, просто находились на вершине. Обычно людей, которые действительно управляют организацией, можно найти несколькими уровнями ниже, где еще остается возможность хоть чем-то управлять.

Быть другом Ворбиса почиталось за честь — в основном из-за уже упомянутого хода мыслей, который тонко намекает вам, что быть врагом Ворбиса вы не хотите.

И вот сейчас у Ворбиса сидели двое весьма важных «друзей». Это были генерал-иам Б'ей Реж, который, что бы там ни говорили официальные табели о рангах, командовал большей частью Божественного Легиона, и епископ Друна, секретарь Конгресса Иамов. Вы можете счесть, что никакой реальной власти должность секретаря не подразумевает, но вы никогда не вели протокол собрания глухих стариков.

Здесь же надо отметить, что в действительности ни один из этих двоих с Ворбисом сейчас не встречался. И ни о чем с эксквизитором не говорил. Эта встреча была именно такого типа. Много кто никогда не встречался с Ворбисом и ни о чем с ним не говорил. Кое-какие аббаты из далеких монастырей были недавно вызваны в Цитадель и тайно проделали путь продолжительностью в неделю по крайне пересеченной местности только для того, чтобы ни в коем случае не присоединиться к темным фигурам, посетившим комнату Ворбиса. За последние несколько месяцев у Ворбиса перебывало гостей не меньше, чем у Человека в Железной Маске.

Итак, присутствующие (или неприсутствующие) ни о чем не разговаривали. Но если бы они присутствовали здесь и у них состоялся разговор, то ход его был бы примерно следующим.

— А теперь, — сказал Ворбис, — обсудим Эфеб.

Епископ Друна пожал плечами[3].

— Несущественная проблема. Так, во всяком случае, говорят. Реальной угрозы нет.

Оба гостя посмотрели на Ворбиса. Понять, о чем думает Ворбис, было крайне трудно — даже после того как он высказывал свои мысли вслух.

— Действительно? Мы в самом деле пришли к такому выводу? — спокойно осведомился Ворбис. Голос его звучал, как всегда, ровно и тихо. — Стало быть, никакой угрозы? И это после того, что произошло с бедным братом Мурдаком? А оскорбления, брошенные Ому? Такое нельзя прощать. Что предлагается сделать?

— Главное — никаких битв, — ответил Б'ей Реж. — Они дерутся как бешеные. Нет. Мы и так слишком много солдат потеряли.

— У них сильные боги, — заметил Друна.

— У них прекрасные лучники, — поправил его Б'ей Реж.

— Нет бога, кроме Ома, — сказал Ворбис. — Эти презренные эфебы поклоняются идолам и демонам. Об истинной вере здесь и речи не идет. Вы вот это видели?

Он передал им свиток.

— И что это? — осторожно спросил Б'ей Реж.

— Ложь. История, которой не существует и которая никогда не существовала. Это… — Ворбис замешкался, вспоминая нужное, но давно не используемое слово. — Это… это типа сказки, которую рассказывают маленьким детишкам… только здесь написаны слова, их произносят вслух и…

— А. Пьеса, — догадался Б'ей Реж.

Взгляд Ворбиса пригвоздил его к стене.

— Значит, ты в курсе подобных дел?

— Ну, я… как-то раз я ездил в Клатч и… — забормотал Б'ей Реж, ежась под огненным взором Ворбиса.

Опомнившись, генерал-иам взял себя в руки. Он водил в бой сотни тысяч солдат и ничем не заслужил такого обращения…

Правда, вскоре он осознал, что не может заставить себя поднять глаза и взглянуть Ворбису в лицо.

— Они танцуют танцы, — сломленно пояснил он. — В священные праздники. Женщины вешают колокольчики на свои… Поют песни. Все о древних временах, когда боги…

Генерал-иам окончательно увял.

— В общем, отвратительно, — закончил он и хрустнул суставами пальцев, что было явным признаком волнения.

— Здесь действуют их боги, — ткнул пальцем Ворбис. — Которых изображают люди в масках. Вы способны в это поверить? У них есть Бог Вина. Пьяный старик! И вы смеете утверждать, что Эфеб не представляет угрозы?! А вот это…

Он бросил на стол свиток потолще.

— Эта, как ее там, еще хуже. Сейчас эфебы поклоняются ложным богам, однако их ошибка состоит только в выборе богов, а не в поклонении. Но что последует за этим?

Друна осторожно изучил свиток.

— Думаю, есть и другие копии, — хмыкнул Ворбис. — Даже в Цитадели. Этот свиток принадлежал Сашо. Насколько я помню, это ты мне его рекомендовал, Б'ей Реж?

— Он производил впечатление умного и проницательного молодого человека, — ответил генерал-иам.

— Но крайне вероломного, — добавил Ворбис. — И его постигла заслуженная кара. Сожалеть стоит только о том, что мы так и не смогли склонить его назвать имена других еретиков.

Б'ей Реж едва удержался от вздоха облегчения. Его глаза встретились с глазами Ворбиса.

Тишину нарушил Друна.

— «Де Келониан Мобиле», — громко произнес он. — «Черепаха Движется». Что бы это значило?

— Если я скажу, твоя душа рискует провести тысячу лет в преисподней, — откликнулся Ворбис.

Он сверлил взглядом Б'ей Режа, который, в свою очередь, упорно разглядывал стену.

— Я считаю, рискнуть стоит, — сказал Друна.

Ворбис пожал плечами.

— Написавший это заявляет, что мир путешествует через бездну на спинах четырех гигантских слонов, — сообщил он.

Друна удивленно открыл рот.

— На спинах слонов? — переспросил он.

— Именно так здесь и написано, — подтвердил Ворбис, не сводя глаз с Б'ей Режа.

— А на чем они стоят?

— Автор заявляет, что слоны стоят на панцире гигантской черепахи, — сказал Ворбис.

Друна нервно усмехнулся.

— А на чем тогда стоит черепаха?

— Не вижу смысла размышлять, на чем может стоять эта черепаха, — отрезал Ворбис, — потому что такого просто не может быть!

— Конечно, конечно, — быстро согласился Друна. — Обычное праздное любопытство, не более.

— Всякое любопытство есть праздность, — нравоучительно заметил Ворбис. — Ибо оно наводит разум на лишние, ненужные размышления. Тем не менее, написавший это человек гуляет сейчас на свободе — в этом вашем Эфебе.

Друна взглянул на свиток.

— Здесь говорится, что он сел на корабль, который отвез его на остров на краю света, и там он якобы заглянул за…

— Враки, — равнодушно произнес Ворбис. — Впрочем, какая разница… Враки, не враки — не это важно. Истина внутри, а не снаружи. В словах Великого Бога Ома, произнесенных через избранных пророков. Наши глаза способны обманывать, а вот наш Господь — никогда.

— Но…

Ворбис взглянул на Б'ей Режа: генерал-иам обильно потел.

— Но? — поинтересовался он.

— Но… Эфеб. Страна безумцев, которые рождают всякие безумные идеи. Каждому это известно. Может, самым мудрым решением будет оставить их вариться в собственной глупости?

Ворбис покачал головой.

— К сожалению, — промолвил он, — дикие и неустойчивые мысли имеют разрушительную тенденцию распространяться и укореняться.

Б'ей Реж не мог не признать правдивость заключения Ворбиса. Он по собственному опыту знал, что правильные и очевидные мысли — такие как несказанная мудрость и справедливость Великого Бога Ома — кажутся многим людям настолько туманными, что этих неверующих приходится убивать, чтобы они осознали свою ошибку. В то время как опасные, расплывчатые и ошибочные идеи вдруг обретают для некоторых такую привлекательность, — он задумчиво почесал шрам, — что эти фанатики предпочитают прятаться в горах и бросаться оттуда камнями. Даже когда их берут в осаду и морят голодом, они предпочитают умереть, но так и не увидеть здравый смысл.

Б'ей Реж разглядел этот здравый смысл еще в раннем возрасте. Как считал лично он, тот смысл здравый, который позволяет тебе остаться в живых.

— И что ты предлагаешь? — спросил он.

— Совет выразил желание вступить с Эфебом в переговоры, — сказал Друна. — Как вам известно, я отвечаю за организацию. Делегация выезжает завтра.

— Сколько легионеров? — поинтересовался Ворбис.

— Только охрана. Нам гарантировали безопасный проход, — ответил Б'ей Реж.

— Нам гарантировали безопасный проход… — повторил Ворбис. В его устах это прозвучало как длинное ругательство. — А после того как делегация окажется у них в стране?…

Б'ей Реж хотел было сказать, что разговаривал с командиром эфебского гарнизона и считает его человеком чести, хотя, конечно, этот эфеб не более чем жалкий безбожник, ниже самых распоследних презренных червей… но потом счел, что высказывать такую мысль Ворбису не совсем мудро.

И поэтому пообещал:

— Мы будем начеку.

— А можем мы застать их врасплох?

Б'ей Реж замялся.

— Мы?

— Отряд возглавлю я, — отозвался Ворбис. Генерал-иам и секретарь обменялись быстрыми взглядами. — Мне хотелось бы… на время оставить Цитадель. Сменить обстановку. Кроме того, мы должны дать понять эфебам, что они не заслуживают внимания высшего чина церкви. Я сейчас размышляю над такой возможностью — а что, если нас спровоцируют?

Б'ей Реж нервно щелкнул суставами, словно ударил хлыстом.

— Мы дали слово…

— Перемирие с неверующими невозможно, — перебил Ворбис.

— Но существуют практические соображения, — произнес Б'ей Реж настолько резко, насколько посмел. — Дворец в Эфебе представляет собой лабиринт. Уж я-то знаю. Там полно ловушек. Никто не может войти туда без провожатого.

— А как входит провожатый? — спросил Ворбис.

— Полагаю, он сам себя провожает, — ответил генерал-иам.

— Всегда есть другой путь. Это я знаю из личного опыта, — отрезал Ворбис. — В любое место всегда можно проникнуть другим путем. И Господь укажет его нам — в нужное время, можете быть уверены.

— Конечно, все значительно упростилось бы, — задумчиво сказал Друна, — если бы в Эфебе возникли беспорядки. Это дало бы нам определенные… преимущества.

— И мы получили бы доступ ко всему побережью, — кивнул Ворбис.

— Ну…

— К Джелю, а затем и к Цорту, — продолжал Ворбис.

Друна старался не смотреть в сторону Б'ей Режа.

— Это наш долг, — подвел итог Ворбис. — Наш священный долг. Мы не должны забывать о бедном брате Мурдаке. Он был один и без оружия.

Огромные сандалии Бруты послушно шлепали по каменным плитам к келье брата Нюмрода.

По пути он пытался придумать, с чего начать. «Учитель, я встретил говорящую черепаху и…», «Учитель, здесь одна черепаха хочет…», «Учитель, угадайте, что мне сказала черепаха, которую я нашел в дынях…»

Брута никогда не считал себя пророком, однако мог довольно точно предсказать итог любой беседы, начатой подобным образом.

Многие люди считали Бруту идиотом. Он и выглядел настоящим придурком — взять хоть круглое простецкое лицо, хоть косолапые ноги. Также за Брутой водилась дурная привычка шевелить губами, словно он репетировал каждое предложение. А происходило это потому, что он действительно репетировал все свои слова. Обдумывание давалось Бруте нелегко. Большинство людей думают автоматически, мысли танцуют по их мозгу, как статическое электричество по туче. Так, по крайней мере, казалось Бруте. Он же, напротив, должен был все обдумывать по частям, словно стену строил. Над ним постоянно смеялись, насмехались над бочкообразным телом и ногами, которые, казалось, готовы разбежаться в разные стороны, поэтому Брута старался тщательно обдумывать все, что собирался сказать.

Брат Нюмрод, заткнув уши пальцами, лежал ничком перед статуей Топчущего Безбожников Ома. Его снова одолевали голоса.

Брута кашлянул. Потом кашлянул еще раз.

Брат Нюмрод поднял голову.

— Брат Нюмрод? — спросил Брута.

— Что?

— Э… Брат Нюмрод?

— Что?

Брат Нюмрод вынул пальцы из ушей.

— Да? — несколько раздраженно спросил он.

— Гм, я хотел бы, чтобы вы взглянули на кое-что в… В саду, брат Нюмрод.

Наставник сел. На лице Бруты была написана искренняя тревога.

— Что ты имеешь в виду? — спросил брат Нюмрод.

— Ну, в саду. Это трудно объяснить. Я нашел… Брат Нюмрод, я нашел, откуда исходят голоса. Вы сами просили, чтобы я вам все-превсе рассказывал.

Старый священнослужитель искоса взглянул на послушника. Но если и жил когда-либо на Диске человек, напрочь лишенный хитрости и коварства, так это Брута.

Страх — достаточно странная почва. В основном на ней вырастает послушание, причем рядами, словно пшеница, чтобы удобнее было пропалывать. Но иногда она дает урожай клубней демонстративного неповиновения, которые пышно разрастаются в подполье.

В Цитадели подполья хоть отбавляй. Во-первых, там имеются темницы и тоннели квизиции. А кроме них в Цитадели есть подвалы, сточные трубы, заброшенные помещения, тупики, пространства за древними стенами и даже естественные пещеры в самом скальном основании.

Это была одна из таких пещер. Дым от горящего по центру костра уходил в щель на потолке и бесследно терялся в лабиринте труб и колодцев.

Среди танцующих теней можно было разглядеть около дюжины фигур. Все присутствующие были в грубых накидках поверх невзрачной, сшитой из тряпок одежды, которую не жалко будет сжечь после встречи — чтобы длинные руки квизиции не нашли ничего инкриминирующего. Манеры движений говорили о том, что собравшиеся в пещере привыкли носить оружие. Характерные жесты. Позы. Обороты речи.

На одну из стен было нанесено изображение. Нечто овальное с тремя маленькими выступами в верхней части, причем средний чуть больше крайних, и тремя выступами внизу, средний тоже чуть больше и заостренный. Детский рисунок черепахи.

— Он отправится в Эфеб, — сказала одна из масок. — Не посмеет не поехать. Реку истины следует перекрыть у самого истока, дабы остановить воду.

— Стало быть, мы должны успеть вычерпать из реки все, что возможно, — промолвила другая маска.

— Скорее, нам следует убить Ворбиса!

— Только не в Эфебе. Это должно произойти здесь. Чтобы люди знали. И случится это, когда мы наберем силу.

— А мы когда-нибудь ее наберем? — спросила маска, и ее владелец нервно хрустнул суставами.

— Даже крестьяне чувствуют, что творится нечто странное. Истину не остановить. Запрудить реку истины? Возникнут течи огромной силы. Помните брата Мурдака? Ха! Убит в Эфебе, как сказал Ворбис.

— Один из нас должен отправиться в Эфеб и спасти Учителя. Если он действительно существует.

— Существует, ведь его имя написано на книге.

— Дидактилос. Странное имя. Знаете, оно означает «двупалый».

— Его, должно быть, весьма почитают в Эфебе.

— Доставьте его сюда, если такое возможно. И привезите Книгу.

Одна из масок выглядела крайне нерешительно. Снова защелкали суставы.

— Но сплотится ли народ вокруг… обычной книжки? Народу нужно больше, чем просто книга. Это же крестьяне. Они не умеют читать.

— Зато умеют слушать!

— А если и так… Им нужно показать… Нужен символ…

— У нас есть символ!

Все фигуры в масках инстинктивно повернулись к изображению на стене, почти незаметному в тусклом свете костра, но выгравированному в их умах. Они с благоговением взирали на истину, которая зачастую так поразительна.

— И все-таки Черепаха Движется!

— Черепаха Движется!

— Черепаха Движется!

Вождь людей в масках кивнул.

— А сейчас, — промолвил он, — бросим жребий…

Великий Бог Ом разгневался — или, по крайней мере, предпринял энергичную попытку взъяриться. Но гнев наотрез отказывался подниматься выше чем на один дюйм от поверхности земли, поэтому бог очень быстро достиг предела.

Тогда Ом молча проклял жука — но с тем же успехом можно было таскать воду в решете. Проклятие никакого действия не возымело. Жук, тяжело ступая, удалился.

Затем бог проклял дыню до восьмого колена — опять ничего. Он напрягся изо всех сил и попробовал наслать на нее бородавки. Дыня лежала себе на грядке, продолжая тихонько зреть.

Он попал в крайне затруднительное положение, и мир не замедлил воспользоваться этим — какое коварство! Ничего, вот когда Ом вновь обретет прежнюю форму и могущество — о да, тогда он Предпримет Шаги. Племена Жуков и Дынь пожалеют о том, что были созданы. И что-нибудь особо ужасное случится со всеми орлами на свете. И… и появится новая заповедь, касающаяся выращивания салата…

Когда наконец вернулся тот тупоголовый паренек, ведя за собой восково-бледного мужчину, Великий Бог Ом не испытывал ни малейшей наклонности шутить. Да и вообще, с точки зрения черепахи, самый красивый человек представляет собой лишь пару огромных ног, далекую заостренную голову плюс где-то там же, наверху, располагаются крайне неаппетитные ноздри.

— Это еще кто? — прорычал Великий Бог Ом.

— Это брат Нюмрод, — ответил Брута. — Наставник послушников. Он занимает весьма важное положение.

— Я что, велел тебе притащить сюда какого-нибудь старого жирного педераста?! — взорвался голос в его голове. — За это твои глаза будут насажены на огненные стрелы!

Брута опустился на колени.

— Я не могу обратиться к самому верховному жрецу, — вежливо ответил он. — Послушников пропускают в Великий Храм только в особых случаях. Если меня поймают, квизиция сурово накажет меня за Ошибки в Поведении. Это Закон.

— Тупой дурень! — закричала черепаха.

Нюмрод решил, что настало время вмешаться.

— Послушник Брута, — сурово промолвил он, — почему ты разговариваешь с этой черепашкой?

— Ну, потому… — Брута замялся. — Потому, что она разговаривает со мной…

Брат Нюмрод опустил взгляд на торчащую из панциря одноглазую голову.

Вообще-то, он был добрым человеком. Иногда дьяволы и демоны поселяли в его голове дурные мысли, но наружу он их не выпускал, а потому никак не заслуживал быть названным так, как назвала его черепаха, — впрочем, даже если бы он услышал эту характеристику, то скорее всего решил бы, что так называется какой-нибудь недуг ног. Брат Нюмрод прекрасно знал, что можно слышать голоса демонов и иногда богов. Но черепашьи голоса — это что-то новенькое. Он даже испытал к Бруте некую жалость — в принципе, паренек совершенно безвреден, туповат, конечно, зато безропотно выполняет все, о чем ни попросишь. Юные послушники частенько отправляются чистить выгребные ямы и клетки быков, причем абсолютно добровольно — из-за странной веры в то, что святость и благочестие каким-то мистическим образом связаны с пребыванием по колено в дерьме. Добровольцем Брута никогда не вызывался, но выполнял подобные работы вовсе не ради того, чтобы произвести впечатление, а потому, что их ему поручали. И вот, паренек уже начал с черепахами разговаривать…

— Думаю, мне следует сказать тебе об этом, Брута… Это не совсем те голоса, о которых я упоминал.

— Неужели вы ничего не слышите?

— Ничегошеньки, Брута.

— Черепаха сказала мне, что на самом деле… — Брута замялся. — Сказала мне, что на самом деле она — это Великий Бог Ом.

Выпалив фразу, Брута сжался. За такие слова бабушка непременно ударила бы его чем-нибудь тяжелым.

— Понимаешь, Брута, — промолвил брат Нюмрод, слегка подергиваясь, — такое иногда происходит с Призванными церковью молодыми людьми. То есть ты был Призван, а стало быть, ты услышал глас Господа, верно? Гм-м?

Брута не понял метафору. Что он точно слышал, так это глас своей бабушки. Он скорее был Послан, чем Призван. Тем не менее, Брута кивнул.

— А учитывая… твои увлечения, вполне естественно, что ты решил, будто слышишь, как с тобой разговаривает сам Бог.

Черепаха вновь принялась скакать, словно мячик.

— Да как ты смеешь! Я поражу тебя молнией! — вопила она.

— Я считаю, что лучшее лекарство — это физические упражнения, — продолжал брат Нюмрод. — И много холодной воды.

— Ты у меня в вечных муках будешь корчиться!

Нюмрод наклонился и перевернул черепаху. Та яростно задрыгала лапками.

— А как она сюда попала? Гм-м?

— Понятия не имею, брат Нюмрод, — послушно признался Брута.

— Да отсохнут и отвалятся твои клешни! — надрывался голос в его голове.

— Знаешь, а из них получается очень вкусный суп… — сообщил наставник.

Подняв голову, он увидел выражение лица Бруты.

— Слушай, давай посмотрим на все с другой стороны, — предложил брат Нюмрод. — Мог ли Великий Бог Ом, — знак священных рогов, — предстать перед нами в виде столь презренного существа? В виде быка — да, в виде орла — несомненно, может быть, в виде лебедя, но в виде черепахи?…

— На твоих половых органах вырастут крылья! Все, прощайся со своими яйцами!

— В конце концов, — продолжал Нюмрод, ничегошеньки не подозревая о криках в голове Бруты, — на какие-такие чудеса способна черепаха? Гм-м?

— Твои лодыжки перемелют челюсти великанов!

— Что она может? Превратить лист салата в золото? — произнес брат Нюмрод веселым тоном человека, у которого отсутствует всякое чувство юмора. — Устроить чуму в муравейнике? А-ха-ха.

— Ха-ха, — почтительно хихикнул Брута.

— Отнесу-ка я ее на кухню, с твоих глаз долой, — подвел итог наставник послушников. — Из черепах получается замечательный суп. И больше ты не услышишь никаких голосов, можешь мне поверить. Огонь — замечательное средство от безумств, верно ведь?

— Суп?

— Э… — выдавил Брута.

— Твои кишки будут наматываться на дерево, пока не покаешься ты в грехах своих!

Нюмрод оглядел огород. Горизонты полнились дынями, тыквами и огурцами. Он поежился.

— Много холодной воды — вот еще одно надежное средство, — сказал он. — Много-много. — Он перевел взгляд на Бруту. — Гм-м!

И направился в сторону кухни.

* * *

Полузарытый в траве и моркови, Великий Бог Ом валялся вверх лапками в корзине на одной из кухонь.

Лежащая на панцире черепаха, чтобы перевернуться, сначала высунет голову и попробует использовать в качестве рычага шею. Если это не сработает, она примется отчаянно размахивать лапками, пытаясь раскачаться.

В рейтинге самых жалких существ во всей множественной вселенной перевернутая черепаха — девятая по счету.

Тогда как перевернутая черепаха, которая знает, что именно с ней произойдет в следующую минуту, занимает верное четвертое место.

А самый быстрый способ умертвить черепаху для последующего приготовления из нее черепашьего супа — это опустить бедную рептилию в кипяток.

Цитадель была усеяна кухнями, складами и мастерскими ремесленников[4]. Это была лишь одна из кухонек — с закопченным потолком, центральное место занимает сводчатая печь. Пламя гудело в трубе. Весело крутились вертела. Топоры поднимались и падали на колоды для рубки мяса.

С одной стороны огромной топки среди разных закопченных котлов стояла маленькая кастрюлька, в которой уже закипала вода.

— Ваши закопченные ноздри сожрут мстительные черви! — заорал Ом, отчаянно дрыгая лапками.

Корзинка качнулась.

Чья-то волосатая рука убрала с нее траву.

— А лично твою печень склюют ястребы!

Рука опустилась ниже и убрала морковь.

— Я поражу тебя тысячей язв!

Рука схватила Великого Бога Ома.

— Людоедские грибы…

— Заткнись! — прошипел Брута, пряча черепаху под рясу.

Он скользнул к двери, незамеченный в общем кулинарном хаосе.

Один из поваров взглянул на юношу и удивленно поднял брови.

— Должен забрать ее назад. Наставник велел. — Брута вытащил из-под одеяний черепашку и весело помахал ею.

Повар было помрачнел, но потом равнодушно пожал плечами. Послушники считались низшей формой жизни, но приказы иерархии выполнялись без лишних вопросов, если, конечно, задающий вопросы не захочет сам ответить на более важные вопросы, как, например, попадешь ли ты на небеса, когда тебя заживо поджарят.

Выйдя во двор, Брута прислонился к стене и перевел дыхание.

— Чтоб твои глаза… — начала было черепашка.

— Еще одно слово, — перебил ее Брута, — и вернешься в корзинку.

Черепашка замолкла.

— У меня, наверное, и так будут неприятности, ведь я пропустил занятия по сравнительной религии, которые ведет брат Велк, — признался Брута. — Но Великий Бог предусмотрительно сделал его близоруким, и, возможно, наставник не заметит моего отсутствия, но если он его заметит, мне придется сообщить, что я натворил, ведь лгать брату считается большим грехом, за такое прегрешение Великий Бог упечет меня в преисподнюю на миллион лет.

— Ну, в данном случае я мог бы проявить некоторое снисхождение, — успокоила черепашка. — Радуйся, срок будет уменьшен до тысячи.

— Хотя моя бабушка говорила, что я все равно отправлюсь в преисподнюю, — продолжал Брута, не обращая внимания на последнюю фразу. — Жизнь сама по себе греховна. А раз ты живешь, значит, каждый божий день ты совершаешь грех.

Он опустил глаза на черепашку.

— Вряд ли ты Великий Бог Ом, — знак священных рогов, — во всяком случае, я так думаю, потому что, если бы я попытался коснуться Великого Бога Ома, — еще одни священные рога, — у меня бы мигом отсохли руки. Да и брат Нюмрод правду говорил: Великий Бог Ом никогда не стал бы заурядной черепахой. Но в Книге пророка Сены говорится, что, когда он странствовал по пустыне, с ним беседовали духи земли и воздуха. Может, ты один из них?

Черепашка долго смотрела на него одним глазом, а потом спросила:

— Сена — это длинный такой? С густой бородой? Глазки все время рыскают?

— Что? — переспросил Брута.

— По-моему, я его помню, — кивнула черепашка. — Точно. Когда он говорил, глазки его так и бегали. А говорил он все время. С собой. Говорил и постоянно натыкался на камни.

— Он целых три месяца странствовал по диким, необжитым местам, — поделился Брута.

— Тогда это многое объясняет, — хмыкнула черепашка. — Там же жрать почти нечего. Кроме грибов.

— Или ты демон? — снова принялся размышлять Брута. — Семикнижье запрещает нам беседовать с демонами. Сопротивление демонам, как говорит пророк Фруни, делает нас сильными в вере и…

— Да загниют твои зубы раскаленными нарывами!

— Как-как?

— Я самим собой клянусь, что я Великий Бог Ом, величайший из богов!

Брута постучал черепашку по панцирю.

— Демон, дай-ка я тебе кое-что покажу.

Прислушиваясь к себе, Брута с радостью ощущал, как его вера крепнет с каждым мгновением.

Это была не самая величественная статуя Ома, зато самая близкая. И стояла она неподалеку от темниц, где содержались всякие преступники и еретики. А сделана она была из склепанных вместе железных листов.

Вокруг никого не было, лишь пара послушников вдалеке толкала наполненную чем-то тачку.

— Какой здоровенный бычара, — заметила черепашка.

— Точный образ Великого Бога Ома в одном из его мирских воплощений! — гордо заявил Брута. — И ты говоришь, что ты — это он?

— В последнее время я много болел, — объяснила рептилия.

Ее тощая шея вытянулась еще дальше.

— У него на спине дверь, — удивилась черепашка. — Зачем ему дверь на спине?

— Чтобы класть туда грешников, — пояснил Брута.

— А зачем еще одна на животе?

— Чтобы высыпать очищенный от скверны прах, — ответил Брута. — А дым выходит из ноздрей — чтобы безбожники видели и чтоб им неповадно было.

Черепашка, вытянув шею, осмотрела ряды зарешеченных дверей. Посмотрела на закопченные стены, перевела взгляд на пустующую сейчас канавку для дров, что была прорыта прямо под железным быком. И пришла к некоему заключению. Черепашка неверяще моргнула единственным глазом.

— Людей? — наконец выдавила она. — Вы жарите в этой штуковине людей?

— Так я и думал! — торжествующе воскликнул Брута. — Вот еще одно доказательство, что ты — не Великий Бог! Он бы точно знал, что людей мы здесь не сжигаем. Сжигать людей? Это же неслыханно!

— А, — сказала черепашка. — Тогда что?

— Эта статуя служит для переработки еретических отходов и прочего мусора, — растолковал Брута.

— Весьма интересное применение для статуи, — похвалила черепашка.

— Тогда как грешники и преступники проходят очищение огнем в темницах квизиции и иногда — перед Великим Храмом, — объяснил Брута. — Уж кто-кто, а Великий Бог должен это знать.

— Да знаю я, знаю, просто забыл, — попыталась вмешаться черепашка.

— Кто-кто, а Великий Бог Ом, — священные рога, — должен знать, что он сам некогда сказал пророку Стеношпору. — Брута откашлялся и прищурился, сдвинув брови, что, по его мнению, означало глубокий умственный процесс: — «Да спалит священный огонь неверующего, причем начисто». Стих шестьдесят пятый.

— Что, именно так я и сказал?

— А в год Снисходительного Овоща епископ Крибльфор одной силой убеждения обратил в истинную веру демона, — продолжал Брута. — Тот присоединился к церкви и впоследствии даже стал поддьяконом. Так, во всяком случае, пишут в книгах.

— Я никогда не имел ничего против хорошей драки… — начала было черепашка.

— Твой лживый язык не искусит меня, рептилия, — прервал ее Брута. — Ибо силен я верой своей.

Черепашка аж запыхтела от усилий.

— Ну все, сейчас тебя поразит гром!

Над головой Бруты появилась маленькая, очень маленькая тучка, и крошечная, очень крошечная молния обожгла ему бровь.

По своей ударной силе она могла сравниться разве что с искоркой, которая иногда мелькает на кошачьей шкурке в жаркий сухой день.

— Ай!

— Теперь-то ты мне веришь? — осведомилась черепашка.

* * *

На крыше Цитадели дул легкий ветерок. Отсюда открывался чудесный вид на пустыню.

Б'ей Реж и Друна немного помолчали, переводя дыхание. А затем Б'ей Реж спросил:

— Здесь нам ничто не угрожает?

Друна посмотрел вверх. Над высушенными солнцем барханами парил орел. Интересно, насколько острый у орла слух, вдруг задумался он. Что-то у него точно острое. Слух? Способен ли парящий в полумиле над пустыней орел что-либо услышать? Ну и бес с ним, разговаривать-то он все равно не умеет, верно?

— Вряд ли, — ответил он.

— Могу ли я тебе доверять? — уточнил Б'ей Реж.

— А тебе я могу доверять?

Б'ей Реж забарабанил пальцами по парапету.

— Угу, — наконец промолвил он.

Именно в этом и крылась проблема. Проблема всех тайных обществ. Они ведь тайные. Сколько последователей у Движения Черепахи? Этого никто точно не знал. Как зовут стоящего рядом человека? Это знали два других члена, представивших его, но кто скрывается под их масками? Всякое знание несет в себе опасность. Квизиция медленно, но верно выдавит из тебя все, что ты знаешь. Поэтому лучше не знать ничего. Хорошо отлаженная система незнания значительно облегчает разговор внутри ячеек и делает его абсолютно невозможным за пределами тайного общества.

Перед всеми заговорщиками стоит одна основная проблема: как устроить заговор, не обмолвившись о нем ни словечком своему ближнему, он же предполагаемый доносчик, который в любой момент может указать на тебя раскаленной докрасна обвиняющей кочергой.

Мелкие капельки пота, которые, несмотря на теплый ветерок, выступили на лбу Друны, предполагали, что секретарь ломает голову именно над вышеуказанной проблемой. Впрочем, капельки пота — это еще не повод для обвинения. Ну а для Б'ей Режа оставаться в живых уже вошло в привычку.

Он нервно защелкал суставами.

— Священная война… — наконец промолвил он.

Данная формулировка была абсолютно безопасна. Предложение не содержало в себе ни единого словесного ключа, свидетельствовавшего об отношении Б'ей Режа к тому, что их ожидало. Он ведь не сказал: «Клянусь богом! Какая священная война? Этот парень просто чокнулся. Какой-то миссионер-идиот сам напросился, чтобы его убили, еще кто-то там насочинял гору чуши касательно формы нашего мира — а мы начинаем войну?» В случае давления, под пытками, он всегда сможет заявить, что имел в виду примерно следующее: «Наконец-то! Ни в коем случае нельзя упустить возможность погибнуть славной смертью во имя Ома, единственного истинного Бога, который Насмерть Затопчет Безбожников Железными Копытами!» Хотя какая разница, что скажет на допросе какой-то генерал-иам; обвинение, предъявленное святой квизицией, весомее всех прочих доказательств — но по крайней мере один или два инквизитора могут засомневаться в собственной неоспоримой правоте.

— Вообще-то, за последнее столетие церковь стала куда менее воинственной, — ответил Друна, глядя на пустыню. — Больше внимания уделялось мирским проблемам империи.

Утверждение. Ни единственной щели, в которую можно было бы вставить расщепитель костей.

— Был Священный Поход против Крестьянитов, — сухо заметил Б'ей Реж. — А также Покорение Мельхиоритов. Затем состоялось Устранение лжепророка Зеба. И Наказание Пеплелиан, и была наложена Епитимья на…

— Но все это не более чем политика, — прервал его Друна.

— Гм-м. Да, пожалуй, ты прав.

— Хотя, конечно, никто не усомнится в мудрости войны во имя Великого Бога и с целью распространения веры в Него.

— Что ты, никто не усомнится, — подтвердил Б'ей Реж, которому частенько доводилось бродить по полю брани на следующий день после очередной битвы и который не понаслышке знал, как выглядит воистину славная победа.

Омниане строго-настрого запрещают употребление любых стимулирующих средств. И этот запрет кажется особенно строгим, когда ты отчаянно стараешься не заснуть, чтобы не видеть снов, которые обычно следуют за такими прогулками.

— Разве Великий Бог не заявил через пророка Бездона, что не существует более великой и почетной жертвы, нежели отдать жизнь во имя Господа?

— Именно так он и заявил, — согласился Б'ей Реж.

Тут генерал-иам не мог не припомнить, что все пятьдесят лет своего служения Господу, перед тем как тот Избрал его, Бездон безвылазно просидел в Цитадели. На него не нападали, размахивая мечами, визжащие враги. И он никогда не смотрел в глаза человеку, который желал бы ему смерти… впрочем, нет, церковь же встречается со своими прихожанами, вот только сделать эти простолюдины ничего не могут — в отличие от воинов-варваров.

— Умереть смертью храбрых во имя своей веры — это самая благородная смерть, которую только можно себе представить, — нараспев произнес Друна, словно читал слова по некой развернутой внутри головы бумажке.

— Так утверждают пророки, — тихо подтвердил Б'ей Реж.

Б'ей Реж знал, что пути Великого Бога неисповедимы. Разумеется, Он сам избирает Своих пророков, хотя иногда создавалось впечатление, что помощь Господу не помешала бы. Или Он слишком занят, чтобы заниматься какой-то там отбраковкой, и служители церкви уже ему помогают? Во всяком случае, во время служб, проводимых в Великом Храме, все священнослужители постоянно о чем-то перешептывались, кидали друг на друга многозначительные взгляды и утвердительно кивали друг другу.

Определенно, вокруг молодого Ворбиса присутствует некое божественное свечение — как легко перейти с одной мысли на другую… Этот человек явно отмечен судьбой. «Или еще чем-то», — добавила крошечная часть Б'ей Режа, которая провела свою жизнь в палатках, в которую часто стреляли и которая участвовала в кровопролитных схватках, где могла быть убита как врагом, так и союзником. Этой части генерала-иама была уготовлена участь бесконечные вечности жариться в самых глубоких преисподних, но определенная практика выживания у нее уже была.

— Тебе известно, что я много путешествовал? Когда был моложе? — спросил он.

— Я частенько слышал твои крайне занимательные истории о путешествиях в варварские земли, — вежливо ответил Друна. — Особенно ты любишь рассказывать о колокольчиках.

— А я когда-нибудь рассказывал тебе о Коричневых островах?

— Это о тех, которые находятся за краем всего? — уточнил Друна. — Вроде что-то было. Хлеб там растет на деревьях, а девушки занимаются тем, что ищут в ракушках маленькие белые шарики. По твоим словам, они ныряют за этими своими ракушками без единой нитки…

— Не это главное. Я припомнил еще кое-что, — прервал его на самом интересном месте Б'ей Реж. Вспоминать было тоскливо, особенно здесь, в пустыне, под лиловым небом. — Там на море очень сильное волнение. Волны гораздо выше, чем на Круглом море, и люди выгребают ловить рыбу за прибой на странных деревянных досках. А когда им надо вернуться на берег, они поджидают волну, встают на нее, и она несет их прямо на берег.

— Честно говоря, мне больше понравился рассказ о молодых ныряльщицах, — признался Друна.

— Но иногда приходят очень большие волны, — Б'ей Реж словно не слышал его. — И все живое отступает перед ними. Единственный способ выжить, когда на тебя идет такая волна, — это оседлать ее. И я научился этому.

Друна заметил блеск в его глазах.

— Ах! — воскликнул он, согласно кивая. — Как мудро со стороны Великого Бога разместить на нашем пути столь поучительные примеры!

— Главное — правильно определить силу волны, — продолжал Б'ей Реж. — Потом ты вскакиваешь на доску и едешь.

— А что случается с теми, кто не смог вскочить на доску?

— Они тонут. Часто. Некоторые волны очень большие.

— Абсолютно естественное состояние волн, насколько мне известно.

Орел по-прежнему парил над холмами. Если он и понимал что-нибудь из разговора, то умело скрывал это.

— В языческих землях поджидает нас много опасностей. Кто знает, что спасет тебе жизнь?! — неожиданно бодро воскликнул Друна.

— Разумеется.

С башен, расставленных по всему периметру Цитадели, дьяконы монотонно доносили молитвы.

Брута должен был сидеть на занятиях. Впрочем, наставники иногда делали ему поблажки. В конце концов, он знал наизусть все до единой Книги Семикнижья, а также все гимны и молитвы — и все это благодаря своей бабушке. Вот и сегодня, возможно, наставники сочли, что он занимается общественно полезным трудом. Делает то, что другие делать не хотят.

Брута обработал мотыгой грядку бобов — просто так, для красоты. Тем временем Великий Бог Ом, временно утративший свое величие, закусил листиком салата.

«Всю жизнь, — думал Брута, вяло нарисовав знак священных рогов, — я считал, что Великий Бог Ом — это… огромная борода в небе, а если Он спускается на землю, то становится гигантским быком или львом… ну, или чем-то крупным. Чем-то, на что обычно смотришь снизу вверх».

Почему-то он не воспринимал черепашку. «Я так стараюсь… но ничего не получается. А когда эта рептилия говорит о семиархах как о лишившихся ума стариках, это похоже на сон…»

В субтропических лесах подсознания Бруты вылупилась и для пробы взмахнула крылышком бабочка сомнения, совершенно не сведущая, что гласит о такой ситуации теория хаоса…

— Я чувствую себя значительно лучше, — заявила черепашка. — Лучше, чем за последние несколько месяцев.

— Месяцев? — переспросил Брута. — И долго ты… того… болел?

Черепашка наступила на лист.

— А какой сегодня день? — спросила она.

— Десятое грюня, — ответил Брута.

— Да? А какого года?

— Э… Умозрительной Змеи. Что ты имеешь в виду?

— Стало быть, три года, — подсчитала черепашка. — Хороший салат. Это говорю тебе я. В горах нет салата. Иногда бананы, но в основном — колючки. Пожалуй, от еще одного листочка я не откажусь.

Брута общипал ближайшее растение. «Так рек Он, — подумал он, — и явился еще один лист».

— А почему ты не принял образ, скажем, быка? — уточнил он.

— Понимаешь, я открыл глаза… вернее глаз… и увидел себя черепахой.

— Как такое могло случиться?

— Откуда мне знать? Понятия не имею, — соврала черепашка.

— Но ты ведь… всеведущ, — удивился Брута.

— Это еще не значит, что я знаю все-превсе.

Брута, задумавшись, прикусил губу.

— Гм. А по-моему, именно это и значит.

— Ты не путаешь?

— Нет.

— Никак не могу запомнить, чем «всемогущий» отличается от «всеведущего».

— «Всемогущий» — это когда ты все-все можешь. Но ты и всемогущ тоже. Так говорится в Книге Урна. Он был одним из Великих Пророков. Надеюсь, тебе об этом известно, — добавил Брута.

— А кто сказал ему, что я всемогущ?

— Ты сам и сказал.

— Я не говорил.

— Ну, во всяком случае, он утверждал, что это был ты.

— Урн? Что-то не припомню никого с таким имечком, — пробормотала черепашка.

— Ты разговаривал с ним в пустыне, — начал объяснять Брута. — Должен помнить. Он был восьми футов ростом. С очень длиной бородой. С огромным посохом. И со сверкающими на голове священными рогами…

Брута вдруг замолчал. Да нет, все верно, рога точно были, он же видел статуи и священные иконы. Они не могут врать.

— Никогда не встречал подобного урода, — ответил мелкий бог Ом.

— Ну, может, он был чуть меньше ростом, — уступил Брута.

— Урн, Урн… — задумчиво повторила черепашка. — Нет… Нет… Не могу сказать, что…

— Он утверждает, что ты говорил с ним из огненного столба, — добавил Брута.

— Ах этот Урн… — облегченно произнесла черепашка. — Из огненного столба. Ну да.

— И ты продиктовал ему Книгу Урна, — продолжал Брута, — которая содержит Указания, Введения, Отречения, и Наставления. Всего сто девяносто три главы.

— А вот этого я не припомню, — с сомнением откликнулась черепашка. — Если б я кому-то надиктовал сто девяносто три главы, то, думаю, всяк запомнил бы такое…

— Что же ты тогда сказал ему?

— Ну, просто крикнул: «Эй, смотри, как я умею!»

Брута не сводил глаз со смущенной, если такое вообще возможно, черепашки.

— Что пялишься? Богам тоже нужно время от времени расслабляться, — огрызнулась она.

— Сотни тысяч людей проживают свои жизни согласно Отречениям и Наставлениям! — прорычал Брута.

— Я же им этого не запрещаю, — парировал Ом.

— Если ты ему ничего не диктовал, то кто тогда это был?

— Мне-то откуда знать? Повторяю, я — не всеведущ!

Брута дрожал от ярости.

— А пророк Бездон? Он что, тоже получил свои Кодициллы от случайного прохожего?

— Ну, во всяком случае не от меня…

— Они были написаны на свинцовых плитах высотой десять футов!

— И это, по-твоему, означает, что такое мог сотворить только я?! Ну да, у меня всегда под рукой тонна-другая свинцовых плит на тот случай, если встречу кого в пустыне.

— Что? Если их ему дал не ты, то кто же?

— Понятия не имею. И почему я должен это знать? Я не могу быть везде одновременно!

— Но ты же вездесущ.

— Кто сказал?

— Пророк Хашими!

— Никогда не встречал такого!

— Да? Что? То есть это не ты дал ему Книгу Сотворения?

— Какую-такую Книгу Сотворения?

— Ты что, не знаешь?

— Нет.

— Тогда кто дал ее ему?

— Не знаю! Может, он сам ее написал!

Брута в ужасе закрыл рот ладонью.

— Это ве бохофульфо.

— Что?

— Я сказал, что это же богохульство!

— Богохульство? Как я могу богохульствовать, если я сам бог?

— Я тебе не верю.

— Ха! Хочешь схлопотать еще одну молнию?

— И ты называешь это молнией?

Брута весь покраснел, его била дрожь. Черепашка печально повесила голову.

— Хорошо, согласен. Признаю, молния получилась не слишком убедительной, — сказала она. — Но если бы я чувствовал себя лучше, от тебя осталась бы лишь пара дымящихся сандалий. — Черепашка выглядела совсем жалкой. — Не понимаю… Ничего подобного никогда со мной не происходило. Я намеревался стать на недельку-другую гигантским белым быком, а в результате на целых три года застрял в облике черепахи. Почему? Я не знаю, а предполагается, что я знаю все. По крайней мере, если верить твоим пророкам, с которыми я якобы встречался. Да со мной вообще отказывались говорить! Я пытался обращаться к козопасам, еще к кому-то, но меня просто не замечали! Я даже начал подумывать, что я — черепаха, которой пригрезилось, будто она — бог. Настолько плохо мне было.

— Возможно, все так и есть, — сказал Брута.

— Твои ноги распухнут и уподобятся стволам деревьев! — рявкнула черепашка.

— То есть… то есть, — перебил Брута, — ты утверждаешь, что пророки… это обычные люди, которые что-то там написали?!

— Ну да!

— И ты им ничего не говорил?

— Говорил, наверно, — откликнулась черепашка. — За последние несколько лет я столько всего забыл…

— Но если ты ползал в виде черепахи, кто ж тогда слушал обращенные к тебе молитвы? Кто принимал жертвоприношения? Кто судил мертвых?

— Не знаю, — ответила черепашка. — А раньше кто всем этим занимался?

— Ты!

— Да?

Брута заткнул уши пальцами и открыл их только на третьем стихе «Безбожники, Убойтесь Гнева Омьего».

Через пару минут черепашка высунула голову из панциря.

— Послушай, — сказала она, — а сжигая безбожников… вы им тоже что-то поете?

— Нет!

— Слава мне. Они умирают без мучений. Можно я кое-что скажу?

— Если ты еще хоть раз поставишь под сомнение мою веру…

Черепашка замолчала. Ом покопался в своей увядающей памяти. Потом провел по земле лапкой.

— Я помню день… Солнечный летний день… Тебе было… тринадцать…

Бесстрастный тоненький голос говорил монотонно. От удивления рот Бруты открывался все шире и шире.

— Откуда тебе это известно? — наконец спросил он.

— Ты ведь веришь в то, что Великий Бог Ом следит за всеми твоими поступками?

— Ты — черепаха, ты не мог…

— Незадолго до того, как тебе исполнилось четырнадцать, твоя бабушка выпорола тебя за то, что ты украл сливки из кладовой, хотя ты этого не делал. Она заперла тебя в твоей комнате, а ты пробормотал ей вслед: «Чтоб ты…»

«Должно явиться знамение, — думал Ворбис. — Знамение всегда является, главное — знать, куда смотреть. Пути Господа неисповедимы, но мудрец умеет сделать так, чтобы Бог повстречал его на Своем пути».

Он шел по Цитадели. Ворбис каждый день обходил нижние уровни, но, разумеется, всегда в разное время, и всякий раз он следовал другим маршрутом. Одним из удовольствий в жизни — по крайней мере, из более или менее понятных нормальным людям — Ворбис находил рассматривание лиц скромных членов духовенства, когда священнослужители, ничего не подозревая, выныривали из-за угла и сталкивались лицом к подбородку с дьяконом святой квизиции Ворбисом. За этим всегда следовал судорожный вдох, свидетельствующий о нечистой совести. Ворбис любил выявлять и искоренять всякую нечистую совесть. Впрочем, какая совесть никогда не страдала виной? А вина — это смазка, при помощи которой вращаются колеса власти.

Он вышел из-за угла и увидел на противоположной стене грубое изображение овала с грубыми лапками и еще более грубыми головой и хвостом.

Ворбис улыбнулся. В последнее время таких изображений становилось все больше. Пусть ересь нагноится, пусть выйдет на поверхность, как нарыв. Ворбис умел управляться с ланцетом.

За этими раздумьями он прошел нужный поворот и вдруг очутился на солнце.

На мгновение ему показалось, будто он заблудился, несмотря на доскональное знание всех темных закоулков Цитадели. Он стоял посреди одного из обнесенных стеной огородов. Окружая со всех сторон ухоженный лоскут высокой декоративной клатчской пшеницы, тянулись ввысь красно-белые цветы бобов, а между бобовыми грядками на пыльной почве жарились на солнечном свету нежные дыни. В обычных обстоятельствах Ворбис не преминул бы отметить и одобрить столь эффективное использование земли, но в обычных обстоятельствах он не увидел бы пухлого молодого послушника, катающегося в пыли с заткнутыми пальцами ушами.

Некоторое время Ворбис смотрел на паренька, а потом тронул его носком сандалии.

— Что мучает тебя, сын мой?

Брута открыл глаза.

Из всех высших церковных чинов в лицо он знал лишь пару человек. Даже сенобиарх был для него далеким мутным пятном в толпе. Но эксквизитора Ворбиса знали все без исключения. Что-то в его облике внедрялось в ваше подсознание в первые же дни после прихода в Цитадель. Бога по привычке лишь боялись, в то время как Ворбис внушал людям сущий ужас.

Брута потерял сознание.

— Как все странно… — задумчиво промолвил Ворбис.

Его заставило оглянуться какое-то необычное шипение.

Рядом со своей ногой он увидел маленькую черепаху. Задрав свою головку, она старалась отползти назад и шипела, будто чайник.

Ворбис поднял рептилию и внимательно осмотрел со всех сторон, а потом выбрал участок огорода на самом солнцепеке и положил черепашку на спину. Подумав еще немного, он взял с цветочной клумбы пару камушков и подложил их под панцирь так, чтобы рептилия не смогла перевернуться.

Ворбис считал, что нельзя упускать ни малейшей возможности пополнить свои эзотерические знания, а потому решил про себя обязательно заглянуть сюда несколькими часами позже и посмотреть, как движется процесс, — если, конечно, работа позволит.

Затем Ворбис вновь обратил свое внимание на Бруту.

Есть своя преисподняя для богохульников. Своя — для людей, оспаривающих законную власть. Несколько разных преисподних для врунов. Возможно даже, существует своя преисподняя для маленьких мальчиков, которые некогда желали своей бабушке смерти. В общем, всяких преисподних хватает — самых разнообразных, на любой вкус.

А еще существует следующее определение вечности: это промежуток времени, определенный Великом Богом Омом для того, чтобы каждый успел получить заслуженное наказание.

Чего-чего, а преисподних у омниан хватало.

В данный момент Брута проходил через все из них по очереди.

Брат Нюмрод и брат Ворбис внимательно наблюдали, как он мечется по кровати, словно выброшенный на берег кит.

— Это все солнце, — сказал Нюмрод. Он почти отошел от первоначального шока, который испытал, подняв глаза и увидев перед собой эксквизитора. — Бедный парнишка целый день работал на огороде. Это должно было случиться.

— А наказывать ты его пробовал? — поинтересовался брат Ворбис.

— Должен признаться, пороть молодого Бруту все равно что стегать матрас, — ответил Нюмрод. — Он, конечно, дерет глотку, кричит что-то, но, как мне кажется, только для того, чтобы продемонстрировать усердие. Очень усердный и прилежный паренек. Это о нем я как-то упоминал.

— Выглядит не слишком сообразительным.

— Так оно и есть, — признал Нюмрод.

Ворбис одобрительно кивнул. Чрезмерную сообразительность послушника вряд ли стоит считать счастливым даром. Иногда ее можно направить во славу Ома, но зачастую она становится причиной… нет, не неприятностей, потому что Ворбис точно знал, как следует поступать с излишней сообразительностью, просто не любил выполнять дополнительную ненужную работу.

— Тем не менее ты утверждал, что наставники о нем весьма высокого мнения, — продолжил он.

Нюмрод пожал плечами.

— Очень послушный паренек, — пояснил он. — Кроме того, у него такая память…

— Какая память?

— Слишком хорошая, — сказал Нюмрод.

— У него хорошая память?

— Хорошая не то слово — великолепная. Он знает наизусть все Семи…

— Гм-м? — вопросил Ворбис.

Нюмрод почувствовал на себе взгляд дьякона.

— Идеальная, если хоть что-то может быть идеальным в этом самом неидеальном из миров, — пробормотал он.

— Значит, начитанный юноша… — подытожил Ворбис.

— Э… Не совсем так, — поправил его Нюмрод. — Он не умеет читать. Ни читать, ни писать.

— А, ленивый юноша…

Дьякон был не из тех людей, которые любят изъясняться двусмысленностями. Нюмрод несколько раз открыл и закрыл рот, подбирая правильные слова.

— Нет, — выдавил он наконец. — Паренек старается. В этом мы абсолютно уверены. Просто, как нам кажется, он не способен… не может понять связь между звуками и буквами.

— Ну хоть за это вы его наказывали?

— Наказание никаких плодов не принесло.

— Как же тогда он выбился в способные ученики?

— Он слушает, — ответил Нюмрод.

Никто не умел слушать так, как Брута. Вот почему учить его было трудно. Словно… словно ты оказывался в огромной пещере и все произносимые тобой слова бесследно исчезали в безбрежных глубинах головы Бруты. Незнакомые с Брутой наставники могли начать заикаться или даже замолкали перед лицом столь полного, концентрированного впитывания каждого звука, срывающегося с их губ.

— Он все слушает, — продолжал Нюмрод. — Все видит. И все впитывает.

Ворбис перевел взгляд на Бруту.

— Кроме того, я ни разу не слышал, чтобы он произнес хоть одно недоброе слово, — добавил Нюмрод. — Другие послушники иногда насмехаются над ним. Называют Тупым Быком или вроде того.

Ворбис внимательно осмотрел похожие на окорока руки Бруты, его толстые, как стволы деревьев, ноги.

Казалось, он глубоко задумался.

— То есть ты утверждаешь, что он не может читать и писать, зато отличается крайней преданностью?

— Преданностью и верностью.

— И хорошей памятью… — пробормотал Ворбис.

— Более чем, — подтвердил Нюмрод. — Это даже нельзя назвать памятью.

Судя по всему, Ворбис пришел к некоему решению.

— Как очнется, пришлешь его ко мне, — велел он.

Нюмрод смертельно побледнел.

— Я с ним только поговорю, — успокоил его Ворбис. — Возможно, паренек мне пригодится.

— Слушаюсь.

— Ведь пути Великого Бога Ома столь таинственны, столь неисповедимы…

Высоко в небе. Только свист ветра в перьях.

Орел парил на ветру и смотрел вниз на игрушечные здания Цитадели.

Он где-то ее выронил и теперь никак не мог отыскать. Она где-то там, внизу, на этом крошечном зеленом пятнышке.

Пчелы весело жужжали в бобовых цветах. Солнце немилосердно жгло панцирь Ома.

И для черепах тоже имеется своя преисподняя.

Он слишком устал, чтобы шевелить лапками. Но другого способа не было. Или высунуть голову как можно дальше и мотать ей в надежде перевернуться.

Если не остается верующих в тебя, ты умираешь. Основную проблему мелких богов всегда составляли верующие. Но ты так же умираешь, когда умираешь.

Частью мозга, не занятой мыслями о нестерпимой жаре, он воспринимал ужас и замешательство Бруты. Не следовало так поступать с пареньком… Он и не думал следить за ним. Да и какой бог станет заниматься подобной ерундой? Кого волнует, чем там заняты люди? Вера — вот что главное. Он просто заглянул пареньку в голову и извлек оттуда воспоминания, как фокусник извлекает из своего уха яйцо. Просто фокус, просто хотел произвести впечатление.

«Я лежу на спине, становится все жарче, и скоро я умру…

И тем не менее… и тем не менее этот поганый орел выпустил меня прямо над компостной кучей. Клоун какой-то, а не орел. Все вокруг построено из камня, на камне и в каменистой местности, а он умудрился отпустить меня над тем единственным местом, которое прекратило мой полет, но не мою жизнь. Мало того, я тут же умудрился наткнуться на самого настоящего верующего.

Очень странно. Можно было бы принять за промысел божий, если б я сам не был богом… пусть лежащим на спине, страдающим от жары и готовящимся к смерти…»

А этот человек, который его перевернул. Выражение его мягкого лица. Ом хорошо его запомнил. Выражение не жестокости, нет, но какого-то другого уровня существования. Выражение абсолютного, ужасного умиротворения…

Солнце закрыл чей-то силуэт. Ом прищурился на Лю-Цзе, а тот в свою очередь взирал на рептилию с добрым, хоть и перевернутым сочувствием. А потом он взял и поставил черепашку на лапки. После чего поднял метлу и ушел, даже не оглянувшись.

Ом, с трудом переводя дыхание, припал к земле, но затем, отдышавшись, немного повеселел.

«И все-таки кто-то там, наверху, любит меня, — подумал он. — И этот „кто-то“ — Я».

Сержант Симони наконец вернулся к себе домой и только там развернул свой клочок бумаги.

И нисколечко не удивился, увидев маленькое изображение черепахи. Ему повезло.

Этого момента он ждал всю жизнь. Кто-то должен привести в Омнию носителя Истины, дабы он стал символом движения. И это сделает он, сержант Симони. Жаль только, Ворбиса нельзя убить.

Нет, это должно произойти на глазах у всех.

Перед Великим Храмом. Иначе никто не поверит.

Ом ковылял по занесенному песком коридору.

После исчезновения Бруты он немножко побездельничал. Бездельничание — это еще одно умение, которым в совершенстве владеют черепахи. Возможно даже, они мировые чемпионы в этом виде спорта.

«От паренька никакого проку… — думал Ом. — И чего я завел разговор с каким-то несмышленым послушником?»

Но этот тощий старик его не слышал. Как и шеф-повар. Со стариком все понятно, совсем оглох. А вот что касается повара… Ом пометил для себя: после возвращения божественной силы придумать для поваров что-нибудь этакое, особое. Он еще не знал, что в точности, но не последнюю роль в судьбе всех поваров должен был сыграть кипяток, а может, и морковке место найдется.

Некоторое время он тешил себя мечтами о жуткой участи, ожидающей злодея-повара, но потом вдруг опомнился. Все это несбыточные мечтания. Он по-прежнему находится посреди огорода в облике черепахи. Ом прекрасно помнил, как попал сюда, и даже с ужасом взглянул на темную точку в небе, которая, как подсказывала ему память, была орлом. Следует найти более приземленный способ убраться отсюда, если, конечно, он не собирается провести следующий месяц жизни, прячась под дынным листом.

И тут его поразила еще одна мысль. Еда! Вкусная еда!

Вернув былое могущество, некоторое время он посвятит конструированию новых преисподних. А также выдаст на-гора парочку свежих Заповедей. Не Возжелай Мяса Черепахового. Неплохо, очень неплохо. И как это не пришло ему в голову раньше? С чувством перспективы у него всегда были проблемы.

Если бы всего несколько лет назад он придумал заповедь вроде: «Да Отнеси Ты, Придурок, Любую Бедствующую Черепаху Туда, Куда Она Захочет, Если Ты, а Это Особо Важно, Не Орел» — вот если бы он тогда позаботился придумать что-нибудь похожее, то не находился бы сейчас в столь нелепом положении.

Однако выхода нет… Придется искать сенобиарха самому. Верховный жрец непременно его услышит.

Он должен быть где-то здесь. Верховные жрецы не уходят далеко от насиженных мест. И найти сенобиарха будет достаточно несложно. Ом все-таки еще бог, пусть и в облике черепахи. Неужели он не справится с такой простой задачей?

Нужно лишь ползти вверх. Суть иерархии именно в этом и состоит. Самый главный всегда на самом верху.

Слегка покачивая панцирем, бывший Великий Бог Ом отправился исследовать возведенную в его честь Цитадель.

Он не мог не заметить, что за последние три тысячи лет здесь произошли серьезные перемены.

— Со мной? — удивленно воскликнул Брута. — Но, но…

— Мне кажется, он не собирается тебя наказывать, — подбодрил его Нюмрод. — Хотя наказания ты как раз заслуживаешь. Мы все заслуживаем, — добавил он с чувством.

— Но зачем он хочет со мной встретиться?

— …Встретиться? Он упомянул, что хочет просто поговорить.

— Но я не могу сказать ничего такого, что могло бы заинтересовать квизитора! — завопил Брута.

— …Квизитора. Ему лучше знать. Ты же не собираешься противиться желаниям дьякона.

— Нет, нет. Конечно нет, — торопливо произнес Брута и повесил голову.

— Молодец. — Нюмрод похлопал Бруту по спине, вернее, по той части, до которой смог дотянуться. — Давай, беги, — велел он. — Уверен, все будет в порядке.

— Скорее всего в порядке, — чуть погодя добавил он, потому что привычку к честности привили ему с детства.

Лестниц в Цитадели было немного. Для процессий, являвшихся неотъемлемой частью сложных ритуалов в честь Великого Бога Ома, требовались длинные пологие склоны. Если ступени и были, то настолько низкие, что их с легкостью мог одолеть даже немощный старик, каковых в Цитадели было немало.

Из пустыни постоянно приносило песок. На ступеньках и во дворах, несмотря на усилия целой армии вооруженных метлами послушников, постоянно громоздились песчаные наносы.

Черепашьи лапки славятся своей низкой эффективностью.

— И Строй Ступени Пониже, — прошипел бог, с трудом взбираясь на очередную ступеньку.

Всего в нескольких дюймах от него куда-то спешили ноги. Это была одна из самых оживленных улиц Цитадели, она вела к Месту Сетований, и по ней каждый день проходили тысячи паломников.

Несколько раз черепаший панцирь задевала чья-нибудь сандалия, после чего бог Ом некоторое время крутился на месте.

— Чтоб твои ноги оторвались от тела и приземлились прямо в муравейник! — гневно орал он вслед.

Выразив таким образом свой протест, он чувствовал себя несколько лучше.

Чья-то нога поддела его, и бог быстро заскользил по камням, пока со звоном не ударился об изогнутую металлическую решетку, вмонтированную в стену. Только молниеносное движение челюстей спасло его от падения. Покачиваясь, бог завис над подвалом.

У черепах небывало сильные челюсти. Бог немного покачался, помахал лапками. Все нормально. Годы, проведенные в испещренной трещинами гористой местности, подготовили его к подобным ситуациям. Главное — зацепиться хоть лапкой…

Его внимание привлекли какие-то неясные звуки. Звон металла, потом раздался сдавленный крик.

Ом вывернул свой единственный глаз.

Окошко, забранное решеткой, располагалось под самым потолком очень длинной комнаты, которую заливал яркий свет, просачивающийся сюда через световые колодцы, каковые пронизывали всю Цитадель.

Сюда же свет провели специально. Ворбис настоял на этом. Инквизиторы, как говорил он, должны работать не в тени, а на свету.

Они должны отчетливо видеть то, чем занимаются.

Вот как Ом сейчас.

Некоторое время повисший на решетке бог никак не мог оторвать взгляд от ряда скамеек-верстаков.

В целом Ворбис не поощрял использование раскаленного железа, цепей с шипами и всяких штуковин с отверстиями и большими винтами, если, конечно, пытка не производилась публично, скажем во время Поста. Он всегда говорил, что самым обычным ножом можно добиться поистине удивительных результатов…

Но многим инквизиторам больше нравились старые, проверенные способы.

Скоро Ому наконец удалось чуточку подтянуться — ценой жуткой судороги, которая немедля свела шейные мышцы. Однако он этого даже не заметил: его мысли были заняты совсем другим. Ом попробовал зацепиться за прут сначала одной передней лапкой, потом другой. Его задние лапки занесло, однако ему удалось вонзить коготь в крошащийся камень.

Последнее усилие — и он снова выбрался на солнечный свет.

Бог шел медленно, стараясь прижиматься к стене, чтобы его не затоптали. Впрочем, он бы и так шел медленно, особого выбора у черепахи нет, но сейчас он никуда не спешил, потому что напряженно думал. Немногие боги умеют думать и идти одновременно.

Любой человек может направиться к Месту Сетований. Это одна из великих свобод, даруемых омнианством.

Также существует много способов подать петицию Великому Богу, и зависят они в основном от того, какие траты вы можете себе позволить — что, в принципе, весьма и весьма разумно. В конце концов, люди, достигшие в своей жизни успеха, сделали это с одобрения Великого Бога, ведь вряд ли такое может быть, что они добились успеха с Его неодобрения. Аналогично работа квизиции лишена даже малейшей возможности ошибки. Подозрение — уже доказательство. А как иначе? Великий Бог не заронил бы семена подозрения в умы Своих эксквизиторов, если б оно не было оправданно. Для человека, верящего в Великого Бога Ома, жизнь могла быть очень простой. И нередко — весьма краткой.

Впрочем, всегда есть жадные или глупые люди, а также те, кто в связи с некими оплошностями, допущенными в этой или прошлой жизнях, не могут позволить себе купить даже щепотку ладана. И таковым людям Бог Ом, Великий в Своей мудрости и милосердии, даровал последнюю возможность исправиться.

На Месте Сетований принимались всевозможные просьбы и мольбы. Гарантировалось, что все просьбы будут услышаны. Может быть, на них даже обратят внимание.

За Местом Сетований, представлявшим собой квадрат со стороной в двести метров, возвышался сам Великий Храм.

Там-то и пребывал Великий Бог.

Ну, или где-то рядом…

Ежедневно Место Сетований посещали тысячи паломников.

Каблук ударил Ома по панцирю и отбросил черепашку к стене. При отскоке бог угодил краем щитка в костыль и завертелся среди людских ног, словно монета. Остановился он, только когда врезался в скатанный матрас какой-то старухи, которая, подобно многим другим верующим, полагала, что действенность ее молитвы напрямую зависит от времени, проведенного на площади.

Бог одурело заморгал. Он ощущал себя так, словно вновь оказался в когтях у орла — или повис на решетке над подвалом квизиции… Впрочем, нет, ничего худшего, чем увиденное в подвале, просто быть не могло…

Он успел уловить несколько слов, прежде чем чья-то нога отбросила его в сторону.

— Уже три года засуха свирепствует в нашей деревне… Пошли хоть маленький дождичек, а, Господи?

Вращаясь на верхушке панциря и смутно пытаясь сообразить, прекратят ли люди пинать его, если он им таки ответит, Великий Бог пробормотал:

— Нет проблем.

И тут же, заработав очередной пинок, завертелся, невидимый для верующих, среди леса ног. Мир вокруг помутнел.

До него донесся старческий, полный безнадежности голос:

— Бог, а Бог, почему моего сына забрали в твой Божественный Легион? Кто теперь будет работать на поле? Разве ты не мог призвать другого мальчика?

— Э-э, я постараюсь все уладить… — пропищал Ом.

Сандалия ударила его под хвост, и бог отправился в краткий полет над площадью. Под ноги никто из молящихся не смотрел. Все свято верили в то, что, если, бормоча молитву, уставиться на золотые рога на крыше храма, это придаст словам действенности. На удар черепахой по лодыжке люди автоматически отвечали пинком.

— …Моя жена, страдающая…

— И поделом ей!

Бум…

— …Очисти колодец в нашей деревне, который полон…

— Так вам и надо!

Бум…

— …Каждый год налетает саранча, и…

— Обещаю, если только…

Бум…

— …Пропал в море пять месяцев назад…

— …Хватит меня пинать!

Черепашка приземлилась на левый бок посреди свободного залитого солнцем пятачка.

Сразу попав в поле зрения…

Большую часть жизни животного занимает распознавание образов — форм охотника и добычи. Лес, на взгляд существа случайного, остается обычным лесом, но для голубки этот лес — ничего не значащий расплывчатый зеленый фон, а вот на переднем плане у нее — сидящий на ветке дерева сокол, которого вы совершенно не заметили. Для крохотной точки парящего в высоте канюка вся панорама мира — серый туман, значение имеет лишь добыча, которая пытается укрыться в траве.

Сидевший на священных Рогах орел взлетел в небо.

К счастью, благодаря той же самой связи, которая возникает между охотником и жертвой, черепашка в ужасном предчувствии вовремя подняла свой единственный глаз.

Орлы — существа достаточно целеустремленные. Если им в голову втемяшилась мысль об обеде, она останется там, пока не будет удовлетворена.

Двое божественных легионеров охраняли покои Ворбиса. На Бруту они посмотрели косо, словно в поисках предлога наброситься на потенциального мятежника.

Тщедушный седой монах отворил дверь, провел Бруту в маленькую, бедно обставленную комнатку и многозначительно указал на табурет.

Брута послушно сел. Монах исчез за шторой. Брута обвел взглядом комнату, и…

Тьма поглотила его. Однако, едва он успел пошевелиться, — рефлексы Бруты оставляли желать лучшего даже в обычных обстоятельствах, — чей-то голос у самого его уха тихо произнес:

— Не паникуй, брат. Я приказываю тебе не паниковать.

Лицо Бруты закрывала плотная ткань.

— Просто кивни, мальчик.

Брута кивнул. Ему надели на голову мешок. Каждый послушник знал об этой традиции. О ней рассказывали в опочивальнях, перед тем как заснуть. Мешок на голове нужен затем, чтобы инквизиторы не знали, кого пытают…

— Молодец. А сейчас мы перейдем в другую комнату. Ступай осторожно.

Чьи-то руки подняли его с табурета и куда-то повели. Сквозь туман непонимания он почувствовал мягкое прикосновение шторы, затем ощутил под ногами ступени, по которым спустился в помещение с засыпанным песком полом. Руки крутанули его несколько раз, твердо, но беззлобно, а затем потащили по коридору. Прошуршала еще одна штора, после чего его охватило необъяснимое ощущение, что он оказался в какой-то просторной зале.

Только потом, много позже, Брута осознал: страха не было. Мешок надели ему на голову в покоях главы квизиции, а он даже не подумал испугаться. Потому что у него была вера.

— За твоей спиной стоит стул. Садись.

Брута сел.

— Можешь снять мешок.

Брута повиновался.

И прищурился от яркого света.

В дальнем конце комнаты на табуретах, каждый из которых охранялся двумя божественными легионерами, сидели три фигуры. Брута сразу же узнал орлиное лицо дьякона Ворбиса, по одну сторону от него сидел коренастый мужчина, по другую — какой-то толстяк, но не крепкого телосложения, как сам Брута, а настоящая бочка с салом. Все трое были облачены в простые серые рясы.

Раскаленных щипцов нигде поблизости видно не было. Как и острых ланцетов.

Все пристально смотрели на него.

— Послушник Брута? — уточнил Ворбис.

Брута кивнул.

Ворбис усмехнулся — так усмехаются очень умные люди, подумав о чем-то не слишком смешном.

— Еще настанет тот день, когда мы будем называть тебя братом Брутой… — сказал он. — Или даже отцом Брутой? Впрочем, как мне кажется, это чересчур. Лучше этого избежать. Думаю, нам следует сделать все возможное, чтобы ты как можно скорее стал поддьяконом Брутой. Твое мнение?

У Бруты не было никакого мнения. Он лишь смутно понимал, что сейчас обсуждается его продвижение по службе, но разум словно отключился.

— Впрочем, достаточно об этом, — промолвил Ворбис с легким раздражением человека, понимающего, что основная часть работы в этом разговоре ложится на его плечи. — Узнаешь ли ты просвещенных отцов, что сидят слева и справа от меня?

Брута покачал головой.

— Прекрасно. У них имеются к тебе кое-какие вопросы.

Брута кивнул.

Толстяк слегка наклонился вперед.

— У тебя есть язык, мальчик?

Брута кивнул, потом, вдруг подумав, что этого недостаточно, предъявил свой язык для осмотра.

Ворбис предостерегающе положил ладонь на руку толстяка.

— Очевидно, наш молодой друг пребывает в благоговейном страхе, — мягко пояснил он и улыбнулся юноше. — Но, Брута, отбрось свой страх, прошу тебя, я хочу задать тебе несколько вопросов. Понимаешь меня?

Брута кивнул.

— Перед тем как тебя сюда привели, несколько секунд ты находился в приемной. Опиши ее.

Брута тупо смотрел на него. Но турбины памяти уже пришли в движение без всякого его участия, и в переднюю часть мозга потоком хлынули слова.

— Комната примерно три квадратных метра. С белыми стенами. Пол усыпан песком, только в углу у двери видны каменные плиты. На противоположной стене окно, на высоте примерно двух метров. На окне — решетка из трех прутьев. Табурет на трех ногах. Святая икона пророка Урна на стене, вырезана из афации с серебряным окладом. На нижнем левом углу рамы — царапина. Под окном на стене — полка. На полке ничего нет, кроме подноса.

Ворбис скрестил длинные пальцы под орлиным носом.

— А на подносе? — спросил он.

— Прошу прощения, господин?

— Что было на подносе, сын мой?

Изображения закрутились перед глазами Бруты.

— На подносе был наперсток. Бронзовый наперсток. И две иголки. Тонкий шнур с узлами. С тремя узлами. А еще на подносе лежали девять монет. Серебряная чаша с узором из листьев афации. Длинный кинжал. Стальной, как мне кажется, с черной рукояткой, семигранный. Клочок черной ткани. Перо и грифельная доска…

— Опиши монеты, — пробормотал Ворбис.

— Три из них были цитадельскими центами, — не задумываясь ответил Брута. — Две с Рогами, одна с короной о семи зубцах. Четыре монеты — очень маленькие и золотые. На них была надпись, которая… Ее я прочитать не могу, но, если мне дадут перо и пергамент, думаю, я мог бы попробовать…

— Это какая-то шутка? — спросил толстяк.

— Уверяю, — произнес Ворбис, — мальчик имел возможность видеть комнату не более секунды. А другие монеты, Брута? Расскажи нам о них.

— Другие монеты были большими. Бронзовыми. То были эфебские дерехмы.

— Откуда ты знаешь? Они достаточно редки в Цитадели.

— Я видел их однажды, о господин.

— И когда же?

Лицо Бруты исказилось от напряжения.

— Я не совсем уверен… — наконец выдавил он.

Толстяк торжествующе посмотрел на Ворбиса.

— Ха!

— Кажется… — сказал Брута. — Кажется, это было днем… или утром. Скорее всего, около полудня. Третьего грюня в год Изумленного Жука. В нашу деревню пришли торговцы и…

— Сколько лет тебе тогда было? — перебил Ворбис.

— Три года без одного месяца, господин.

— Этого не может быть! — воскликнул толстяк.

Брута пару раз открыл и закрыл рот. Почему этот толстяк так говорит? Его же там не было!

— А ты не ошибаешься, сын мой? — уточнил Ворбис. — Сейчас ты почти взрослый человек… Семнадцати, восемнадцати лет? Вряд ли ты мог настолько четко запомнить чужеземную монету, которую видел мимолетно целых пятнадцать лет назад.

— Нам кажется, ты все это придумываешь, — подтвердил толстяк.

Брута промолчал. Зачем что-то придумывать, если все находится в голове?

— Неужели ты помнишь все, что когда-либо с тобой происходило? — спросил коренастый мужчина, внимательно наблюдавший за Брутой во время разговора.

Брута был рад его вмешательству.

— Нет, господин, не все. Но почти.

— Ты что-то забываешь?

— Э… Да. Кое-что я никак не могу вспомнить.

Брута слышал о забывчивости, но с трудом представлял, что это такое. Однако в его жизни случались моменты — особенно это касалось самых первых ее лет, — когда не было… ничего. Однако это не память стерлась, нет, то были огромные запертые комнаты в особняке, построенном сплошь из воспоминаний. События не были забыты, ибо в таком случае запертые комнаты сразу прекратили бы свое существование, просто комнаты кто-то… запер.

— Расскажи нам о своем самом раннем воспоминании, сын мой, — ласково попросил Ворбис.

— Я увидел яркий свет, а потом кто-то меня шлепнул, — ответил Брута.

Все трое тупо уставились на него. Обменялись взглядами. Сквозь мучительный страх до сознания Бруты донеслись отрывки ведущегося шепотом обсуждения.

— …А что мы теряем?… Безрассудство, возможно, это все происки демонов… Но ставки слишком высоки… Любая случайность, и мы пропали…

И так далее.

Брута оглядел комнату.

Обстановке в Цитадели никогда не придавали особого значения. Полки, табуреты, столы… Среди послушников ходили слухи, что у жрецов, занимавших в иерархии высшие посты, мебель вся сделана из золота, но в этой комнате Брута ничего подобного не обнаружил. Обстановка была такой же строгой и простой, как и в комнатах послушников, хотя строгость эта была… более пышной, если можно так выразиться. Здесь царила не вынужденная скудность, а скорее умышленная пустоватость.

— Сын мой?

Брута поспешно повернулся.

Ворбис посмотрел на своих коллег. Коренастый кивнул. Толстяк пожал плечами.

— Брута, — сказал Ворбис, — возвращайся к себе в опочивальню. Перед твоим уходом слуга даст тебе поесть и попить. Завтра на рассвете явишься к Вратам Рогов, ты отправляешься со мной в Эфеб. Ты что-нибудь слышал о делегации в Эфеб?

Брута покачал головой.

— Возможно, ты и не должен был о ней слышать, — кивнул Ворбис. — Мы едем туда, чтобы обсудить с тамошним тираном кое-какие политические вопросы. Понимаешь?

Брута снова покачал головой.

— Хорошо, очень хорошо. Кстати, Брута?…

— Да, господин?

— Об этой встрече ты должен забыть. Ты никогда не был в этой комнате. И нас здесь не видел.

Брута в изумлении уставился на Ворбиса. Ерунда какая-то… Нельзя же захотеть — и забыть! Некоторые вещи забываются сами — ну, те, что хранятся в запертых комнатах, — но это происходит по воле какого-то непонятного для него механизма. Что имел в виду этот человек?

— Хорошо, господин, — послушно откликнулся Брута.

Ему показалось, что так будет проще.

Богам не к кому обратиться за помощью, и, если ты сам бог, никому ты не помолишься.

Вытянув шею и торопливо перебирая неуклюжими лапками, Великий Бог Ом мчался к ближайшей статуе. Статуя оказалась им самим, только в виде топчущего безбожника быка, но это не утешало.

В любое мгновение орел мог прекратить кружиться и камнем пасть на жертву.

Ом был черепахой всего три года, но вместе с формой унаследовал целый мешок инстинктов, большинство из которых крутились вокруг ужасного страха перед существом, нашедшим способ обедать черепахами.

Богам не к кому обратиться за помощью.

Ом никогда не думал, что окажется в подобной ситуации.

Но каждое живое существо порой нуждается в дружеской поддержке.

— Брута!

Брута был не слишком уверен в своем ближайшем будущем. Дьякон Ворбис явно отстранил его от занятий, а поэтому занять остаток дня было абсолютно нечем.

Тогда Брута снова устремился к саду. Пора было подвязывать бобы, и этот факт он воспринимал с радостью. С бобами он чувствовал себя уверенно. Они не отдавали невыполнимых приказаний, типа «а ну забудь!». Кроме того, если ему придется куда-то там уехать, прежде нужно доокучить дыни и растолковать кое-что Лю-Цзе.

Лю-Цзе был неотъемлемой частью сада.

Подобный человек есть в каждой организации. Он может подметать мрачные длинные коридоры, бродить среди полок на магазинных складах (и только такой человек знает, где что находится) или состоять в неоднозначных, но крайне важных и запутанных отношениях с котельной. Этого человека знают все до единого, ходят слухи, что он работал здесь всегда. А еще никто не имеет ни малейшего представления, куда подобные люди деваются, когда их нет там… ну, там, где они обычно находятся. Лишь иногда тот, кто понаблюдательнее всех прочих (научиться наблюдательности совсем не так трудно, как говорят), вдруг останавливается и задумывается о странном работнике… чтобы в следующее мгновение заняться чем-нибудь другим.

Лю-Цзе плавно передвигался из сада в сад вокруг всей Цитадели — и при этом он практически не интересовался растениями, что было, мягко говоря, необычным. Он занимался почвой, навозом, перегноем, компостом, глиной, песком и пылью, а также средствами их перемещения с места на место. Обычно он работал метлой или ворочал кучи. Но как только кто-то сажал в одну из вышеперечисленных субстанций семена, Лю-Цзе мигом терял к ней всякий интерес.

Когда появился Брута, Лю-Цзе разравнивал дорожки граблями. У него это получалось очень и очень неплохо. После Лю-Цзе оставалась рубчатая поверхность и плавные мягкие повороты. Брута всегда чувствовал себя чуть-чуть виноватым, шагая по такой дорожке.

Они с Лю-Цзе почти не общались, потому что от слов тут ничего не зависело. Старик лишь кивал и улыбался однозубой улыбкой.

— Я на какое-то время уеду, — громко и отчетливо произнес Брута. — Наверное, в сад пришлют кого-нибудь другого, но кое-что тут нужно обязательно сделать…

Кивок, улыбка. Старик терпеливо шел следом по грядкам, пока Брута объяснял ему насчет бобов и овощей.

— Ты понял? — спросил он после десяти минут сплошных объяснений.

Кивок, улыбка. Кивок, улыбка, манящий жест.

— Что?

Кивок, улыбка, манящий жест. Кивок, улыбка, манящий жест, улыбка.

Лю-Цзе боком продвигался в дальний конец обнесенного стеной сада, где хранились его любимые компостные кучи, груды цветочных горшков и другие косметические садовые средства. Как подозревал Брута, старик и спал здесь же.

Кивок, улыбка, манящий жест.

Рядом с вязанкой из бобовых стеблей стоял небольшой столик.

Он был застелен соломенной циновкой, на которой стояли с полдюжины остроконечных камней, каждый высотой не более фута.

Вокруг камней через равные промежутки были установлены палочки. Тонкие щепочки заслоняли от солнца одни участки, тогда как маленькие зеркала отбрасывали солнечный свет на другие. Размещенные под разными углами бумажные конусы направляли ветер в определенные точки.

Брута никогда не слышал об искусстве бонсай, особенно применительно к камням.

— Они… Очень красиво, — неуверенно произнес он.

Кивок, улыбка, маленький камень в руке, улыбка, возьми, возьми.

— Не, я не могу принять…

Возьми, возьми. Ухмылка, кивок.

Брута взял крошечный камень, похожий на небольшую гору. Он обладал странной, нереальной тяжестью — рука ощущала вес в фунт или около этого, а мозг фиксировал тысячи очень, очень маленьких тонн.

— Э… Спасибо. Большое спасибо.

Кивок, улыбка, ласковый толчок в спину.

— Камень… он как гора, только небольшая.

Кивок, ухмылка.

— Это что такое у него на верхушке? Неужели настоящий снег? Но…

— Брута!

Голова дернулась вверх, однако голос раздавался внутри нее.

«О нет!» — Брута почувствовал себя несчастным.

Он вернул маленькую гору Лю-Цзе.

— Прибереги ее для меня, ладно?

— Брута!

«Нет, нет, все это было сном… Который приснился мне перед тем, как я стал влиятельным и разговаривал с дьяконами».

— Какой, к черту, сон?! Помоги мне!

Когда орел пролетел над Местом Сетований, молящиеся бросились врассыпную.

Он описал круг всего в нескольких футах над землей и сел на статую Великого Ома, Топчущего Безбожников.

Птица была великолепной, золотисто-коричневой и с желтыми глазами, взирающими на толпу с явным пренебрежением.

— Это знамение? — спросил старик с деревянной ногой.

— Да! Знамение! — воскликнула стоявшая рядом девушка.

— Знамение!

Вокруг статуи собралась толпа.

— Сволочь это, а не знамение, — донесся откуда-то из-под ног слабый голосок, которого никто не услышал.

— Но знамение чего? — вопросил пожилой мужчина, проживший на площади уже три дня.

— Что значит чего? Это знамение! — воскликнул старик с деревянной ногой. — Это не должно быть знамением чего-либо. Очень подозрительный вопрос, спрашивать, чего именно это знамение…

— Но это должно что-то знаменовать, — возразил пожилой. — Знамение обязано к чему-то относиться. Знамение чего-то. Кого, чего. Этот, как его, рождающий падеж.

У края толпы появилась костлявая фигура, двигавшаяся словно незаметно, но с поразительной скоростью. Она была одета в джелибу пустынных племен, но несла на ремне лоток. Лоток содержал нечто зловещее, смахивающее на липкие сласти, покрытые пылью.

— А может, это посланец от самого Великого Бога?! — воскликнула девушка.

— Это просто долбаный орел, — раздался полный безнадежности голос откуда-то из-под бронзовых трупов, раскиданных у подножия статуи.

— Финики? Фиги? Шербет? Святые мощи? Чудесные свежие индульгенции? Ящерицы? Леденцы-напалочники? — с надеждой в голосе вопрошал торговец с лотком.

— А я думал, Он явится в мир в образе лебедя или быка, — произнес старик с деревянной ногой.

— Ха! — раздался проигнорированный всеми возглас черепашки.

— А вот я насчет этого всегда сомневался, — сказал молодой послушник, переминающийся в задних рядах толпы. — Эти лебеди… Им как-то не хватает… мужественности, что ли?

— А может, это тебе не хватает быть забитым камнями за богохульство? — горячо парировала девушка. — Великий Бог слышит каждое произнесенное тобой непочтительное слово!

— Ха! — раздалось из-под статуи.

Торговец с лотком протиснулся чуть дальше.

— Клатчская Услада? Осы в меде? Хватайте, пока холодненькие! — продолжал разоряться он.

— Хотя здесь есть свой смысл… — произнес пожилой мужчина занудным, надоедливым голосом. — Есть в орле что-то божественное. Он ведь царь птиц!

— Тот же индюк, только чуть покрасивше, — произнес голос из-под статуи. — И мозг размером с орех.

— Очень благородная птица, этот орел, — произнес пожилой. — К тому же умная. Интересный факт: только орлы додумались до того, как можно съесть черепаху. И знаете, что они делают? Хватают ее, поднимают на огромную высоту и бросают на камни. Панцирь разлетается вдребезги. Поразительно!

— В один прекрасный день, — раздался из-под статуи мрачный голос, — когда я снова буду в форме, я вернусь, и ты пожалеешь о своих словах. О, ты будешь долго жалеть. Специально ради этого я даже создам еще одно Время, чтоб ты у меня вволю нажалелся. Или… нет, я превращу в черепаху тебя. Посмотрим, как тебе это понравится. Свистящий вокруг панциря ветер, приближающаяся с каждым мгновением земля… То-то ты поразишься!

— Как отвратительно, — нахмурилась девушка, глядя орлу прямо в глаза. — Бедная черепашка, интересно, что первым приходит в голову, когда тебя сбросят с такой ужасной высоты?

— Ваш панцирь, госпожа, — ответил Великий Бог Ом, стараясь забиться подальше под бронзовый выступ.

Человек с лотком выглядел удрученным.

— Знаете что? — вопросил он. — Два пакета засахаренных фиников по цене одного. Ну, что скажете? Учтите, только ради вас, я, можно сказать, руку себе отрубаю.

Девушка взглянула на лоток.

— Да у тебе там все в мухах!

— Ошибаетесь, госпожа, это смуродина.

— Так почему же она разлетается? — не сдавалась девушка.

Торговец опустил взгляд и тут же вновь вскинул глаза на девушку.

— О чудо! Свершилось чудо! — воскликнул он, взмахнув руками. — Воистину грядет время чудес!

Орел нетерпеливо переступил с лапы на лапу.

В людях он видел лишь движущиеся предметы пейзажа, которые в сезон выпаса овец могли ассоциироваться с метко брошенными камнями, когда он пытался стащить новорожденного ягненка, и которые в других ситуациях были такими же незначительными, как те же кусты и скалы. Но он никогда не подлетал настолько близко к такому количеству людей. Его свирепый взгляд беспрестанно скользил из стороны в сторону.

В этот момент у дворца взревели трубы.

Орел дико заозирался, крошечный мозг хищника не справлялся с резкой перегрузкой.

Взмахнув крыльями, орел сорвался со статуи. Верующие, отпихивая друг друга, бросились врассыпную, когда он опустился почти до каменных плит, а потом величественно поднялся к башням Великого Храма и раскаленному солнцем небу.

В очередной раз не устояв перед дыханием Великого Бога (во всяком случае, жрецы уверяли, что роль привратника исполняет сам Ом), бронзовые двери Великого Храма, каждая весом в сорок тонн, распахнулись — тяжеловесно, но абсолютно бесшумно. Со спецэффектами здесь все было в порядке.

Огромные сандалии Бруты шлепали и шлепали по каменным плитам.

Бег всегда давался Бруте с огромным трудом: колени практически не работали, зато стопы молотили по земле, словно гребные колеса.

Нет, это уже слишком. Сначала какая-то черепаха заявляет, что она — Великий Бог, чушь несусветная, но откуда этой рептилии столько известно?… Потом Бруту допрашивает святая квизиция. Ну, или не совсем допрашивает. В любом случае, все прошло не так болезненно, как он мог предполагать.

— Брута!

На площади, обычно заполненной шепотом тысяч и тысяч молящихся, царила тишина. Все паломники повернулись лицом к храму.

Брута, мозг которого уже закипал от такого количества разных событий, упорно протискивался сквозь внезапно замолкшую толпу…

— Брута!

У каждого человека имеется амортизатор реальности.

Хорошо известен тот факт, что девять десятых человеческого мозга никак не используются, но как и большинство хорошо известных фактов, данное утверждение совершенно не соответствует действительности. Даже самый тупой Создатель не стал бы утруждать себя и набивать голову человека несколькими фунтами серой каши, единственным предназначением которой было бы, к примеру, служить деликатесом для туземцев, населяющих всяческие затерянные долины. Нет, мозг используется весь. И одной из его функций является превращение чудесного в обыденное и необычного в обычное.

Иначе при виде всех тех чудес, которыми так насыщена повседневная жизнь, люди вечно ходили бы с идиотскими улыбочками на лицах — скалясь, словно те самые туземцы, на которых власти иногда устраивают облавы с целью скрупулезной проверки содержимого их пластиковых теплиц. Люди часто восклицали бы «Вау!». И никто бы не работал.

Богам очень не нравится, когда люди не работают. Люди должны быть постоянно чем-то заняты, в противном случае они могут начать думать.

Якобы недействующая часть мозга существует только для того, чтобы оградить людей от ненужных мыслей. И действует она весьма эффективно. Она способна заставить человека испытать неподдельную скуку при виде самого настоящего чуда.

Как раз сейчас вовсю работала именно эта часть мозга Бруты.

Поэтому он не сразу заметил, что уже протиснулся сквозь последние ряды людей и выбежал на середину широкого прохода… Однако тут его угораздило оглянуться, и он узрел приближающуюся процессию.

Проведя вечернюю службу, вернее покивав на ней, пока капеллан проводил эту службу за него, — в общем, после долгих и тяжких трудов сенобиарх возвращался в свои апартаменты.

Брута крутнулся на месте в поисках путей бегства. Но тут рядом раздался чей-то кашель, и он узрел разъяренные лица пары младших иамов, а затем несколько изумленное и по-стариковски благожелательное лицо самого сенобиарха.

Старик автоматически поднял руку, чтобы благословить Бруту знаком святых рогов, однако не успел, поскольку двое божественных легионеров со второй попытки подняли послушника под локти, убрали с пути процессии и зашвырнули в толпу.

— Брута!

Брута перебежал через площадь к статуе и прислонился к бронзе, с трудом переводя дыхание.

— Я попаду в ад, — пробормотал он. — На веки вечные.

— Да всем плевать на это. А теперь… унеси меня отсюда!

Сейчас на него никто не обращал ни малейшего внимания. Все наблюдали за процессией. Одно Наблюдение за ней считалось святым деянием. Брута опустился на колени и заглянул под фигуры, разбросанные у основания статуи.

Оттуда на Бруту уставился единственный глаз-бусинка.

— Как ты сюда забрался?

— Был хороший стимул, — ответила черепашка. — Клянусь чем угодно, когда я обрету былую форму, орлы подвергнутся значительной реконструкции.

— А что собирался сделать с тобой орел?

— Унести в гнездо и угостить там обедом, — огрызнулась черепашка. — А по-твоему, что он собирался сделать?

Черепашка замолчала, поняв тщетность использования сарказма в присутствии Бруты. С таким же успехом можно было попытаться сокрушить крепостную стену меренгами.

— Он хотел меня съесть, — терпеливо пояснила она.

— Но ты же — черепаха!

— Я — твой Бог!

— Но в виде черепахи, по крайней мере в настоящее время. Я имею в виду, ну, у тебя есть панцирь и всякое такое…

— Панцирь орлов не останавливает, — мрачно произнесла черепашка. — Они хватают тебя, поднимают на несколько сотен футов, а потом… отпускают.

— Бр-р-р.

— Нет. Больше похоже на… хрусть-шлеп. А ты думаешь, каким образом я здесь оказался?

— Тебя сбросили? Но…

— Я приземлился на кучу дерьма в твоем саду. Вот они, ваши хваленые умные орлы. Все вокруг построено из камня, на камне и вымощено камнем, а они промахиваются.

— Повезло тебе. Один шанс из миллиона, — сказал Брута.

— Будучи быком, я никогда не испытывал подобных неудобств. Орлов, способных поднять быка, можно пересчитать по пальцам на одной голове. Кстати, есть твари и похуже орлов, это…

— Знаешь, а они очень вкусные, — произнес чей-то голос за спиной Бруты.

Брута мигом вскочил на ноги — с виноватым видом и черепашкой в руке.

— А, здравствуйте, господин Достаб.

Все в городе знали Себе-Рублю-Руку Достаба — поставщика подозрительно свежих святых мощей, подозрительно несвежих прогорклых леденцов на палочках, начиненных песком фиников и других давно просроченных продуктов. Он в некотором роде представлял собой стихийную силу, вроде ветра. Никто не знал, откуда он приходит и куда уходит на ночь. Но на рассвете он уже был на месте и вовсю продавал липкие сласти паломникам. Большинство паломников появлялись в городе впервые, и у них не было самого необходимого для общения с Достабом, а именно — опыта предыдущих встреч с ним. Здесь, на площади, нередко можно было увидеть паломника, пытающегося с достоинством расклеить челюсти. Впрочем, жрецы торговлю Достаба только поощряли. Многие наиболее фанатичные паломники, проделав полный опасности путь в тысячу миль, были вынуждены подавать прошения на языке жестов.

— Прекрасный получится суп. Не хочешь ли прикупить на десерт шербета? — с надеждой в голосе спросил Достаб. — Всего один цент за склянку, и учти: это только ради тебя — я, можно сказать, руку себе отрубаю…

— А это что за дурак? — поинтересовался Ом.

— Я вовсе не собираюсь ее есть, — торопливо произнес Брута.

— Что, хочешь обучить ее каким-нибудь фокусам? — ухмыльнулся Достаб. — Рискованные переползания через горящий обруч и всякое такое?

— Избавься от него, — велел Ом. — Тресни по башке, а труп спрячь за статуей.

— Заткнись, — огрызнулся Брута, снова начиная испытывать некоторые неудобства от разговора с тем, кого никто больше не слышит.

— А вот грубить не надо, — обиженно произнес Достаб.

— Это я не тебе, — пояснил Брута

— А кому? Черепахе? — язвительно спросил Достаб.

Брута выглядел виноватым.

— Моя старуха-мать тоже иногда разговаривала с гербилом, — продолжал Достаб. — Домашние животные прекрасно снимают стрессы. Ну и чувство голода, разумеется.

— Этот человек врет, — вмешался Ом. — Я могу читать его мысли.

— Можешь?

— Что могу? — переспросил Достаб и косо посмотрел на Бруту. — А если ты даже и не съешь ее, будет чем занять время. Ехать-то долго.

— Ехать куда?

— В Эфеб. С тайной миссией. Будут какие-то переговоры с безбожниками.

В принципе, Брута ничему не удивился. В замкнутом мирке Цитадели новости распространялись, как лесной пожар после засухи.

— А, — безразлично откликнулся он. — Ты об этом.

— Говорят, сам Б'ей Реж едет, — добавил Достаб. — И еще этот, как его, сирый кардинал.

— Дьякон Ворбис — очень милый человек, — возразил Брута. — Он был очень добр ко мне, даже попить дал.

— Не может быть… Впрочем, это не важно. Лично я против него ничего не имею, — поспешил заверить юношу Достаб.

— Почему ты до сих пор разговариваешь с этим идиотом? — влез Ом.

— Он… мой друг, — ответил Брута.

— Жаль, у меня нет такого друга, — мечтательно промолвил Достаб, посчитав, что слова были обращены к нему. — С такими друзьями врагов у тебя просто не будет. Может, ты возьмешь кишмиш в сахаре? Или леденцов-напалочников?

В опочивальне Бруты спали еще двадцать три послушника — поскольку иерархи церкви придерживались твердого убеждения, что отдельные опочивальни поощряют греховность. Человеку неискушенному данное утверждение могло показаться весьма и весьма спорным, потому что, если как следует поразмыслить, самые разнообразные грехи более присущи как раз компании. Однако эти самые размышления и считались наистрашнейшим грехом. Люди, предоставленные самим себе, рано или поздно начинают предаваться глубоким раздумьям, тогда как всем известно, что глубокие раздумья приостанавливают рост. И одной из причин такой приостановки является отрубание ваших ног.

Поэтому Брута был вынужден удалиться в сад — под аккомпанемент божественных воплей, доносящихся из его кармана, куда Великий Бог Ом был засунут вместе с мотком шпагата, садовыми ножницами и пригоршней семян.

Наконец Великого Бога вытащили.

— Послушай, — сказал Брута, — пользуясь удобной возможностью, хочу сообщить тебе, что я был избран для выполнения крайне важного задания. Я отправляюсь в Эфеб на переговоры с безбожниками. И меня выбрал сам дьякон Ворбис. Он — мой друг.

— А кто он такой?

— Главный эксквизитор. Обеспечивает… надлежащее поклонение тебе.

Ом уловил нерешительность в голосе Бруты и сразу вспомнил решетку. И творившееся под ней…

— Он пытает людей, — холодно заметила черепашка.

— Нет, нет! Этим занимаются инквизиторы. Их можно только пожалеть, потому что, как рассказывал брат Нюмрод, они работают очень много и за низкую плату. Нет, эксквизиторы просто… решают вопросы. Как говорит брат Нюмрод, нет инквизитора, который не мечтал бы стать эксквизитором. Вот почему они готовы работать в любое время. Иногда они работают по нескольку дней подряд и даже не спят.

— Пытки… — задумчиво пробормотал Великий Бог.

Нет, такой человек, как тот, которого он видел в саду, не станет марать руки ножом. Предоставит заниматься этим другим людям. У Ворбиса другие методы.

— Они избавляют людей от скверны и ереси, — пояснил Брута.

— Но люди… не всегда… выживают в процессе?

— Это не имеет значения, — убежденно произнес Брута. — То, что происходит с нами в этой жизни, в действительности все это нереально. Да, иногда бывает немножко больно, но это неважно. Зато после смерти ты значительно меньше времени проведешь в преисподней.

— А если эксквизиторы ошибаются? — спросила черепашка.

— Они не могут ошибаться, — возразил Брута. — Их направляет рука… твоя рука… твоя передняя нога… вернее, твоя лапка…

Черепашка мигнула единственным глазом. Она вспомнила жар солнца, свою беспомощность и лицо человека, наблюдавшего за происходящим не с жестокостью, нет, куда хуже — с интересом. Кто-то наблюдает за чьей-то смертью только для того, чтобы узнать, сколько времени займет весь процесс. Это лицо Ом никогда не забудет. И разум, стальной сгусток разума.

— И все-таки, предположим, они ошибутся, — продолжала настаивать черепашка.

— Я не слишком силен в теологии, — ответил Брута, — но в завете Урна все объяснено предельно ясно. Эти люди хоть в чем-то да виноваты, иначе ты, в своей мудрости, не направил бы к ним квизицию.

— Правда? — Ом продолжал вспоминать то лицо. — Значит, они сами виноваты в том, что их пытают? И я действительно так сказал?

— «В жизни нас судят по тому, какие мы в смерти…» Урн Третий, глава VI, стих 56. Бабушка рассказывала мне, что после смерти люди предстают перед тобой, и они должны пересечь ужасную пустыню, а ты взвешиваешь их сердца на каких-то весах, — промолвил Брута. — Если сердце человека тяжелее перышка, ты отправляешь грешника в ад.

— Вот те на, — удивилась черепашка, а потом добавила: — Парень, а тебе не приходило в голову, что я не могу заниматься всем этим и одновременно бродить здесь с панцирем на спине?

— Ты можешь делать все, что захочешь, — возразил Брута.

Ом внимательно посмотрел на него.

«Он действительно верит. Он не умеет врать».

Сила веры горела в Бруте ярким огнем.

А потом правда ударила Ома так, как земля бьет черепаху, выпущенную из орлиных когтей.

— Ты обязан взять меня с собой в Эфеб.

— Я сделаю все, как ты велишь, — кивнул Брута. — И ты покараешь их огненным мечом и железными копытами?

— Очень может быть, — ответил Ом. — Но ты должен взять меня с собой.

Он пытался скрыть свои самые сокровенные мысли, чтобы Брута ничего не услышал. «Только не оставляй меня здесь!»

— Но ты можешь попасть туда значительно быстрее, если я оставлю тебя в Цитадели, — продолжал Брута. — В Эфебе живут одни нечестивцы. Чем быстрее он будет очищен, тем лучше для всех. Ты можешь перестать быть черепахой, налететь на них огненным ветром и уничтожить эту страну.

Ом думал об огненном ветре, а черепашка думала о бескрайних просторах пустыни, о чириканье и грустных вздохах богов, которые угасли до обычных джиннов и голосов в воздухе.

Боги, у которых не осталось верующих…

Ни одного. Даже одного верующего — и то достаточно.

Боги, которых оставили…

А что касается пламени веры, горящего в Бруте… Целый день Великий Бог Ом бродил по Цитадели, и за весь день ему удалось найти только одного верующего.

Б'ей Реж пытался помолиться.

Он давно уже не пробовал этим заниматься.

Да, конечно, были восемь обязательных ежедневных молитв, но, когда на землю спускалась чернильная ночь, вместе с ней приходили мысли: генерал-иам прекрасно понимал, что такое эти обязательные молитвы. Привычка. Возможно, удобная пауза для размышлений. А еще — метод измерения времени.

Молился ли он когда-нибудь по-настоящему? Открывал ли душу и сердце чему-то вне себя или над собой? Наверное, да. Быть может, когда был молодым. Он даже не помнил, когда это было. Кровь смыла все воспоминания.

Он сам во всем виноват. Иначе быть не может. Он уже бывал в Эфебе. Столица, возведенная из белого мрамора на скале, что нависала над синим Круглым морем, даже понравилась ему. А еще он посещал Джелибейби, этих безумных жителей речной долины, которые верили в богов со смешными головами и помещали своих мертвых в пирамиды. Он бывал даже в Анк-Морпорке, на другом берегу моря; жители этого города верили в любого бога, пока у него или у нее были деньги. Да, в Анк-Морпорке были целые улицы, на которых теснились всевозможные храмы, словно карты в колоде. И никто никого не пытался сжечь — пожары, конечно, случались, но только в тех случаях, которые считались нормальными для Анк-Морпорка. Никто никого не трогал, каждый сам выбирал себе свой рай и свой ад, куда и направлялся той тропой, которая ему больше нравилась.

Сегодня он выпил слишком много вина. Обнаружь его тайные запасы квизиция, он бы через десять минут оказался на пыточном станке.

Да, в этом старине Ворбису не откажешь. Когда-то, давным-давно, квизицию можно было подкупить, но не сегодня. Главный эксквизитор вернулся к основам. В нынешние дни царила демократия острых ножей. А наиболее активно иски ереси велись на высших уровнях церкви. Ворбис объяснил все крайне ясно: выше по дереву — тупее пила.

О, куда же ушла та старая, добрая вера…

Он снова закрыл глаза, но продолжал видеть то рога на крыше храма, то фрагменты предстоящей бойни, то… лицо Ворбиса.

Ему понравился тот белый город.

Даже рабы там были довольны жизнью. Обращение с рабами подчинялось определенным правилам. Некоторые поступки по отношению к ним были запрещены. Рабы даже имели собственную цену.

О Черепахе он узнал именно там — и уловил в этом здравый смысл. «Вроде все разумно, — подумал он тогда. — Имеет смысл». Смысл, не смысл, а подобные размышления приведут его прямиком в преисподнюю.

Ворбис все о нем знает. Иначе и быть не может. Шпионы эксквизитора повсюду. Жаль Сашо, он принес немалую пользу. Интересно, сколько Ворбису удалось из него вытянуть? Неужели он все рассказал?

Ну конечно, а как же еще? Он наверняка все рассказал.

Что-то внутри Б'ей Режа оборвалось.

Генерал-иам посмотрел на висевший на стене меч.

А почему бы и нет? Все равно ему уготованы вечности вечностей в огненных преисподних…

И это знание в некотором роде дарует свободу. Когда самое меньшее, что с тобой могут сделать, — это все, что угодно, самое большее уже не кажется столь ужасным. Если его собираются сварить, как ягненка, почему бы не быть зажаренным, как барану?

Генерал-иам с трудом поднялся на ноги и после пары попыток снял ножны со стены. Покои Ворбиса неподалеку, если, конечно, он сумеет подняться по лестнице. Один удар, и все будет кончено. Он мог разрубить Ворбиса пополам без малейшего усилия. А потом… возможно, потом ничего не случится. Где-то живут люди, разделяющие его взгляды. В любом случае можно спуститься к конюшням, а к рассвету его ищи-свищи. Может, ему даже удастся добраться до Эфеба, пересечь пустыню…

Он протянул руку к двери, попытался нащупать ручку.

Та повернулась сама собой.

Дверь приоткрылась, и Б'ей Реж в страхе отшатнулся.

За ней стоял Ворбис, лицо его, озаренное мерцающим светом масляной лампы, выражало мягкую озабоченность.

— Прошу простить меня за столь поздний визит, господин, — промолвил эксквизитор. — Но мне показалось, что нам просто необходимо поговорить. О завтрашнем дне…

Меч выпал из руки Б'ей Режа.

Ворбис наклонился вперед.

— Что-нибудь не так, брат?

Он улыбнулся и вошел в комнату. Два инквизитора в капюшонах скользнули следом.

— Брат, — повторил Ворбис.

И закрыл дверь.

— Ну, как тебе там? — участливо осведомился Брута.

— Буду греметь, как горошина в горшке, — проворчала черепашка.

— Могу добавить соломы. И смотри, что еще принес.

Пучок зелени упал на голову Ома.

— Взял на кухне, — пояснил Брута. — Шелуха и капустные листы. Я их украл, а потом подумал, что это ведь не может считаться воровством, раз я взял их для тебя…

Дурной запах полусгнивших листьев явно свидетельствовал о том, что Брута совершил преступление, когда овощи находились уже на полпути к помойке, но Ом ничего не сказал. Не сейчас.

— Все верно, все верно… — только и пробормотал он.

Должны быть другие, утешал он себя. Обязательно. За городом. А здесь все извращенно и неестественно. Но… перед Великим Храмом собралось столько паломников. Это были не просто сельские жители, то были самые преданные из самых преданных. Целые деревни складывались деньгами, чтобы послать сюда паломника, который бы помолился за всех. Но пламени веры не было. Был страх, благоговейный ужас, было страстное желание, была надежда. Все эти эмоции имеют свои запахи. Но пламени веры не было.

Орел бросил его недалеко от Бруты. Спустя некоторое время он… очнулся. Первые смутные воспоминания касались того, как он жил в образе черепахи. А сейчас он помнил, как был богом. На каком расстоянии от Бруты эти воспоминания начнут затухать? В миле от мальчика? В десяти? Как это произойдет? Почувствует ли он, как из него уходят знания, как он вновь превращается в жалкую рептилию? Но, возможно, останется часть, которая будет помнить — всегда и безнадежно…

Великий Бог Ом содрогнулся.

Ом сидел в плетеном коробе, висевшем на плече Бруты. Там и в лучшие времена было не слишком удобно, а сейчас короб часто трясся, поскольку Брута пританцовывал от утреннего морозца.

Некоторое время спустя появились конюхи, ведущие лошадей. Кое-кто одарил Бруту странным взглядом. Ну а Брута всем улыбался. Это показалось ему лучшим поведением в такой ситуации.

Он уже начинал испытывать голод, однако оставить свой пост не смел. Ему приказали стоять здесь. Но потом донесшиеся из-за угла звуки заставили его таки сделать несколько шагов, чтобы выяснить, что там происходит.

От площади его отделяло крыло здания, и похоже было, что там готовится к походу еще один отряд.

О существовании верблюдов Брута знал. В деревне, где жила его бабушка, была пара этих животных. Но здесь, как ему показалось, собрались сотни верблюдов, и все они выражали недовольство, словно плохо смазанные насосы, и воняли как тысячи промокших половиков. Среди верблюдов ходили люди в джелибах и периодически лупили животных палками, что является наиболее надежным и не раз апробированным методом общения с верблюдами.

Брута подошел к ближайшему животному. Мужчина привязывал к горбу бурдюки с водой.

— Доброе утро, брат, — поздоровался Брута.

— Отвали, — ответил мужчина, не оборачиваясь.

— Пророк Бездон говорит нам (глава XXV, стих 6): «Горе тому, кто поганит свой рот проклятиями, ибо слова его не что иное, как пыль», — нравоучительно промолвил Брута.

— Правда? Тогда бери его с собой и отваливайте оба, — равнодушно ответил мужчина.

Брута замялся. Формально мужчина только что заработал гарантированное место в тысяче преисподних и месяц или два пристального внимания квизиции, но, присмотревшись, Брута заметил, что разговаривает с членом Божественного Легиона: из-под накидки воина торчал меч.

А легионеры, как и инквизиторы, пользовались особыми уступками. Частые близкие контакты с нечестивцами влияли на их разум и подвергали их души смертельной опасности. Брута решил проявить великодушие.

— Куда же вы отправляетесь со всеми этими верблюдами в такое чудесное утро, брат?

Воин затянул веревку.

— Скорее всего, в ад, — ответил он с мерзкой ухмылкой. — Вслед за тобой.

— Правда? А по словам пророка Ишкибля, для поездки в преисподнюю человеку не требуется ни верблюд, ни лошадь, ни мул. Он может въехать туда на своем языке. — В голосе Бруты послышались нотки неодобрения.

— А никто из старых пророков не говорил, что всякие любопытные придурки заслуживают хорошего удара по уху? — осведомился легионер.

— «Горе тому, кто поднимет руку свою на брата, поступая с ним аки с Безбожником», — процитировал Брута и добавил: — Это Урн. Наставления XI, стих 16.

— «Отваливай побыстрее и забудь, что видел нас здесь, иначе не миновать тебе беды, друг мой», — откликнулся легионер. — Сержант Актар, глава I, стих 1.

Брута нахмурился. Такого пророка он что-то не припоминал.

— Уходи отсюда, — раздался в его голове черепаший голос. — Неприятности нам совсем ни к чему.

— Надеюсь, поездка будет приятной, — вежливо произнес Брута. — Куда бы вы ни направлялись.

Он вернулся на свое прежнее место.

— Насколько я могу судить, этому человеку суждено провести долгое время в преисподней исправления, — пробормотал Брута.

Бог благоразумно промолчал.

Группа путешественников в Эфеб уже начала собираться. Брута стоял по стойке смирно и старался никому не мешать. Он увидел с дюжину воинов на лошадях, но в отличие от погонщиков верблюдов эти были одеты в надраенные кольчуги и желто-черные плащи, которые легионеры надевают только в особо торжественных случаях. Бруте показалось, что выглядят они очень впечатляюще.

Наконец к нему подошел один из конюхов.

— Что ты здесь делаешь, послушник? — спросил он.

— Отправляюсь в Эфеб.

Конюх еще раз смерил его взглядом и усмехнулся.

— Неужели? Да ты даже обряд посвящения еще не прошел! И ты едешь в Эфеб?

— Ага.

— С чего это ты взял?

— Потому что я так сказал ему, — раздался за спиной у конюха голос Ворбиса. — И вот он здесь, согласно моим пожеланиям.

Бруте хорошо было видно лицо конюха. Выражение его стремительно изменилось — так масляная пленка растекается по поверхности лужи. Потом человек развернулся, словно ноги его были приколочены к гончарному кругу.

— Мой господин Ворбис, — пролепетал он льстиво.

— И ему нужен конь, — сказал Ворбис.

Лицо конюха пожелтело от ужаса.

— С превеликим удовольствием. Лучший, что найдется в конюшне…

— Мой друг Брута всего-навсего скромный служитель Ома, — ответил Ворбис. — Ему достаточно обыкновенного мула. Правда, Брута?

— Я… я не умею ездить верхом, мой господин, — смущенно произнес Брута.

— На муле может ездить каждый, — успокоил Ворбис. — И на него легко забраться, когда упадешь. Итак, мне кажется, все в сборе.

Он вопросительно поднял бровь на сержанта стражи, который тут же отрапортовал:

— Ждем только генерала-иама Б'ей Режа, господин.

— А, сержант Симони, не так ли?

Ворбис обладал кошмарной памятью на имена. Он помнил буквально всех. Сержант немного побледнел, затем твердо отдал честь.

— Так точно! Мой господин!

— Мы выступаем без генерала-иама Б'ей Режа.

Буква «н», входящая в слово «но», появилась было на губах сержанта, но тут же исчезла.

— У него возникли другие дела, — пояснил Ворбис. — Очень важные и неотложные. Заниматься которыми может только он сам, лично.

Когда Б'ей Реж открыл глаза, все вокруг было серым.

Он видел комнату вокруг себя, но только смутно — в виде каких-то воздушных граней.

Меч…

Он уронил меч, но, наверное, клинок будет нетрудно найти. Генерал-иам сделал шаг вперед и, почувствовав слабое сопротивление вокруг лодыжек, посмотрел вниз.

А вот и меч. Но пальцы генерала-иама прошли прямо сквозь рукоять. Как будто Б'ей Реж был пьян, но пьян он не был. Но и трезвым он тоже не был. Вдруг он ощутил… необычайную ясность мыслей.

Он обернулся и посмотрел на то, что задержало на миг его движение.

— О, — выразился Б'ей Реж.

— ДОБРОЕ УТРО.

— О.

— СНАЧАЛА ВСЕГДА ВОЗНИКАЕТ ЛЕГКОЕ СМУЩЕНИЕ МЫСЛЕЙ. ТАК ПРОИСХОДИТ СО ВСЕМИ.

К своему ужасу, Б'ей Реж увидел, как высокая черная фигура в плаще повернулась и шагнула прочь сквозь серую стену.

— Подожди!

Из стены высунулся череп в черном капюшоне.

— Да?

— Ты ведь Смерть?

— НЕСОМНЕННО.

Б'ей Реж собрал все, что осталось от достоинства.

— Я тебя знаю, мы неоднократно встречались!

Смерть долго смотрел на него.

— ЧТО-ТО НЕ ПРИПОМИНАЮ.

— Уверяю тебя…

— ТЫ ВСТРЕЧАЛСЯ С ЛЮДЬМИ. ЕСЛИ БЫ ТЫ ВСТРЕТИЛСЯ СО МНОЙ… МЫ БЫ СЕЙЧАС НЕ РАЗГОВАРИВАЛИ.

— Но что теперь со мной будет?

Смерть пожал плечами.

— ТЕБЕ ЛУЧШЕ ЗНАТЬ, — ответил он и исчез.

— Подожди!

Б'ей Реж бросился на стену и, к своему величайшему удивлению, почувствовал, что она для него не препятствие. Он оказался в пустом коридоре. Смерти нигде не было.

А потом он понял, что это вовсе не тот коридор, который он помнил так хорошо — с вечными тенями и песком под ногами.

В конце того коридора не было свечения, которое сейчас притягивало его, как магнит притягивает железные опилки.

Неизбежному невозможно сопротивляться. Рано или поздно ты все равно попадешь туда, где тебя уже ждет это самое неизбежное.

Так и случилось.

Б'ей Реж вышел сквозь свечение в пустыню. Небо было черным и усыпанным крупными звездами, но черный песок, уходивший в никуда, был тем не менее ярко освещен.

Пустыня. После смерти — пустыня. Пустыня. И никаких тебе преисподних. Может, еще есть надежда?

Он вспомнил песню из далекого детства. Странно, но она повествовала вовсе не о муках. Никто в ней не корчился под железными копытами. И рассказывала она не об Оме, ужасном в своей ярости. То была простая домашняя песня, внушающая неподдельный ужас своим постоянным повторением:

И ты пойдешь по наводящей грусть пустыне…

— Где я? — спросил он хрипло.

— ЗДЕСЬ НЕТ ПОНЯТИЯ «ГДЕ», — ответил Смерть.

Пойдешь по ней совсем один…

— А что в конце пустыни?

— СУДИЛИЩЕ.

И никто не пройдет ее за тебя…

Б'ей Реж оглядел бесконечный унылый простор.

— И я пойду по ней совсем один? — прошептал он. — Но в песне говорится, что это поистине ужасная пустыня…

— НЕУЖЕЛИ? ВПРОЧЕМ, МНЕ ПОРА, Я НЕСКОЛЬКО ЗАДЕРЖАЛСЯ ЗДЕСЬ…

Смерть исчез.

Б'ей Реж по привычке глубоко вздохнул. Может, ему удастся отыскать пару камней. Маленький — чтобы взять в руку, а большой — чтобы спрятаться за ним, пока он будет поджидать Ворбиса…

Эта мысль пришла ему в голову тоже по привычке. Месть? Здесь?

Он улыбнулся.

«Прояви благоразумие. Ты же был легионером. Это просто пустыня. Сколько ты их пересек в свое время?

И ты выжил, познавая их. В самой безжизненной пустыне обитают целые племена. Они умеют слизывать воду с теневой стороны барханов и все такое прочее… Такие пустыни они считают своим домом. Посели их на огороде, и они решат, что ты сошел с ума…»

В голове мелькнуло некое давно слышанное изречение: пустыня — это то, что у тебя в голове, не то, что вокруг. Итак, очистим мысли и…

«Здесь нет места для лжи. Нет места притворству. Так всегда в пустынях. Остаешься только ты — и то, во что ты веришь.

А во что я всегда верил?

Я верил, что, если человек в общем и целом живет правильно, не в соответствии с тем, что твердят жрецы, а в соответствии с тем, что ему кажется пристойным и честным, в конце концов все обернется к лучшему».

Несколько запутанно для жизненного кредо. Но пустыня разом стала выглядеть более привлекательной.

Б'ей Реж отправился в путь.

Мул был невысоким, а ноги Бруты — длинными. При желании юноша мог встать и пропустить животное под собой.

Порядок процессии был не совсем таким, каковым мог представить его непосвященный. Сержант Симони и его легионеры ехали впереди, по обе стороны дороги.

За ними следовали слуги, чиновники и мелкие жрецы. Ворбис ехал позади всех, как и подобало эксквизитору, следящему за своим стадом.

А Брута ехал рядом. Впрочем, от такой чести он бы с радостью отказался. Брута относился к тем людям, которые потеют даже в морозный день, и пыль прилипала к нему, словно вторая песчаная кожа. Но Ворбис, казалось, получал какое-то извращенное удовольствие от его компании. Иногда он даже задавал ему вопросы:

— Слушай, Брута, сколько, по-твоему, миль мы уже прошли?

— Четыре мили и пять эстадо, господин.

— А откуда ты знаешь?

Ответа на этот вопрос у него не было. Откуда он знает, что небо голубое? Знает, и все тут. Невозможно думать о том, как ты думаешь. Это словно открывать сундук ломом, который заперт внутри самого сундука.

— И сколько времени это у нас заняло?

— Чуть больше семидесяти девяти минут.

Ворбис рассмеялся. Честно говоря, Брута не понял причину его смеха. Для него загадка состояла не в том, каким образом он все помнит, а в том, каким образом другие умудряются столько забыть.

— Твои предки обладали столь же блестящим даром?

Молчание.

— Они тоже все-все помнили? — терпеливо переспросил Ворбис.

— Не знаю. Я помню только бабушку. И у нее была… хорошая память. На некоторые вещи.

Особенно на проступки.

— И хорошее зрение и слух.

То, что она могла видеть и слышать через две стены, казалось ему просто феноменальным.

Брута осторожно повернулся в седле. В миле позади над дорогой поднималось облако пыли.

— А вон и остальные легионеры, — заметил он невзначай.

Его слова, казалось, поразили Ворбиса. Возможно, впервые за несколько лет кто-то посмел обратиться к нему столь непосредственно.

— Остальные? — уточнил он.

— Сержант Актар и его люди. Всего девяносто восемь верблюдов, навьюченных бурдюками с едой, — перечислил Брута. — Я видел их перед тем, как мы выступили.

— Ты их не видел, — сказал Ворбис. — Они не с нами. И ты должен забыть о них.

— Слушаюсь, господин.

Снова просьба совершить невозможное…

Через несколько минут облако пыли сместилось с дороги и начало подниматься по пологому склону, ведущему вглубь пустыни. Некоторое время Брута тайком наблюдал за ним, а потом поднял глаза на небеса.

В небе упорно кружила какая-то точка.

Он поспешно прикрыл ладонью рот.

Но Ворбис все же расслышал его вздох.

— Тебя что-то беспокоит, а, Брута?

— Я вспомнил о Господе, — не задумываясь ответил он.

— О Господе мы всегда должны помнить. Помнить и верить, что Он сопровождает нас в этом нелегком пути.

— Конечно, он нас сопровождает, — ответил Брута, и абсолютная убежденность юноши заставила Ворбиса улыбнуться.

Брута прислушался, ожидая услышать ворчливый внутренний голос, но — тишина. На мгновение ему в голову пришла ужасная мысль: черепашка вывалилась из короба и… Но короб все так же давил на плечо.

— И мы должны нести в себе уверенность, что Господь пребудет с нами в Эфебе, среди тамошних безбожников.

— Вряд ли он нас там оставит, — ответил Брута.

— Грядет пришествие очередного пророка. Мы должны быть готовы, — продолжил Ворбис.

Облако пыли достигло вершины бархана и исчезло в безмолвных просторах пустыни.

Брута пытался забыть о нем, но с таким же успехом можно было пытаться опустошить опущенное под воду ведро.

В пустыне еще никому не удавалось выжить. Виной тому были не только бесконечные барханы и безумная жара. В самом ее центре, куда не забредали даже самые безумные кочевники, обитали ужасы ужасные. Океан без воды, голоса без ртов…

Впрочем, ближайшее будущее Бруты содержало в себе достаточно ужасов…

Он уже видел море раньше, хотя омниане море не поощряли. Возможно потому, что преодолеть пустыню значительное труднее, чем переплыть море. Пустыни не дают людям разбежаться. Но иногда препятствие в виде пустыни становилось проблемой, и тогда приходилось путешествовать по морю.

Иль-дрим представлял собой несколько жалких лачуг вокруг каменной пристани, у которой стояла трирема под священным знаменем. Путешественники от церкви были, как правило, людьми весьма высокопоставленными, а Церковь предпочитала путешествовать с шиком.

Забравшись на очередной бархан, отряд остановился.

— Мы стали мягкими, Брута. Изнеженными, испорченными, — сказал Ворбис.

— Да, господин Ворбис.

— И открытыми для пагубного влияния. Это море, Брута. Оно омывает нечестивые берега, служит источником крамольных мыслей. Люди не должны путешествовать, Брута. Истина содержится в центре. Чем дальше ты от него уходишь, тем больше ошибок совершаешь.

— Да, господин Ворбис.

Ворбис вздохнул.

— Во времена Урна мы плавали в одиночку на лодках из шкур и попадали туда, куда посылали нас Господь и ветер. Вот как должен путешествовать поистине святой человек.

Крохотная искра неповиновения, разгоревшаяся в Бруте, сообщила, мол, ради того, чтобы твои ступни и морские волны разделяли две надежные палубы, она бы, пожалуй, пошла на риск совершить пару-другую ошибок.

— Я слышал, Урн однажды доплыл до острова Эребос на мельничном жернове, — промолвил Брута для поддержания разговора.

— Нет ничего невозможного для сильного в вере, — ответствовал Ворбис.

— А ты попробовал зажечь спичку об желе?

Брута замер. Не может быть, чтобы Ворбис не услышал этот голос!

Голос черепашки, казалось, раскатился по всем окрестностям.

— Это что еще за козел?

— Пошевеливайтесь, — велел Ворбис. — Нашему другу Бруте не терпится подняться на борт.

Он послал лошадь вперед.

— Где мы? Кто это такой? Здесь жарко, как в аду, можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю.

— Я не могу сейчас разговаривать! — прошипел Брута.

— Эта капуста воняет, как какое-то болото! Я хочу салата! Немедленно дай мне листочек!

Лошадей выстроили вдоль пристани и начали по одной заводить на судно. Короб на плече Бруты принялся бешено раскачиваться. Брута заозирался с виноватым видом, но никто не обращал на него внимания. Не замечать Бруту было довольно просто. Существовали тысячи занятий куда более привлекательных, чем наблюдение за Брутой. Даже Ворбис оставил его и сейчас разговаривал с капитаном.

Брута нашел себе место на остроконечной корме, где одна из мачт с парусом загораживала его от случайных взглядов. Потом с некоторым страхом он открыл короб.

— Орлов поблизости нет? — раздался из недр панциря осторожный вопрос.

Брута посмотрел на небо.

— Нет.

Из панциря высунулась голова.

— Ты… — начала черепашка.

— Я не мог разговаривать! — попытался оправдаться Брута. — Вокруг было слишком много народу. А ты разве… разве ты не можешь брать слова прямо у меня из головы? Ты же должен уметь читать мысли.

— Мысли смертных совсем другие, — отрезал Ом. — Думаешь, слова в голове возникают как на небе? Ха! С таким же успехом можно искать смысл в куче отбросов. Намерения — да. Эмоции — да. Но не мысли. Если зачастую ты сам не знаешь, о чем думаешь, почему это должен знать я?

— Потому что ты — Бог, — резонно ответил Брута. — Бездон, глава LVI, стих 17: «Он знает о мыслях смертного, и нет от Него секретов».

— Бездон — это тот, у которого были гнилые зубы?

Брута повесил голову.

— Послушай, — сказала черепашка. — Я — это я. И я не виноват, если люди думают иначе.

— Но ты же знал о моих мыслях… Там, в саду… — пробормотал Брута.

Черепашка несколько помедлила с ответом.

— Тогда было совсем по-другому, — наконец сказала она. — Это были… не мысли. Это была вина.

— Я верую в Великого Бога Ома и Справедливость Его, — сказал Брута. — И буду продолжать верить, что бы ты там ни говорил и кем бы ты ни был.

— Приятно слышать, — горячо поддержала черепашка. — Придерживайся этих убеждений и дальше. Кстати, где мы находимся?

— На корабле, — ответил Брута. — В море, и нас болтает.

— Мы плывем в Эфеб на корабле? А чем пустыня вам не угодила?

— Ни один человек не может перейти пустыню. В ее сердце не выживает никто.

— Но я-то там выжил.

— Плавание займет всего пару дней, — успокоил Брута, и его желудок сжался, хотя судно едва отошло от пристани. — Говорят, Господь…

— …То есть я…

— …Послал нам попутный ветер.

— Я посылал? О да, послал. В общем, доверься мне. И не волнуйся, море будет гладким, как мельничный поток.

— Я имел в виду мельничный пруд! Мельничный пруд!

* * *

Брута словно прилип к мачте.

Некоторое время спустя рядом с ним на бухту троса опустился матрос и с интересом посмотрел на юношу.

— Можешь ее отпустить, святой отец, она сама прекрасно стоит.

— Море… Волны… — пробормотал Брута, стараясь не открывать рот, хотя блевать уже было нечем.

Матрос задумчиво сплюнул.

— Ага, — кивнул он. — Наверное, они такой формы, чтобы лучше гармонировать с небом.

— Но корабль весь трещит!

— Это ты точно подметил.

— То есть… то есть это не шторм?

Матрос вздохнул и удалился.

Через какое-то время Брута рискнул отпустить мачту. Никогда еще ему не было так плохо.

И дело было не только в морской болезни, он не понимал, где находится. А Брута всегда знал, где находится. Место, где он находится, и существование Ома были единственными несомненными фактами в его жизни.

Этим он походил на черепах. Понаблюдайте, как передвигается черепаха, и вы заметите, что периодически она останавливается, словно запоминает пройденный путь. Где-то в множественной вселенной наверняка существуют маленькие приборы передвижения, контролируемые электрическими разумными двигателями под названием «черепахи».

Брута всегда знал, где находится, — он помнил, где был до этого, постоянно подсчитывал шаги и подмечал все ориентиры. Внутри его головы находилась особая нить памяти, которая, если обратно подключить ее к тому, что управляет ногами, заставила бы Бруту пятится назад по дорогам жизни к самому месту рождения.

Лишившись контакта с землей, эта нить оборвалась.

Ома в коробе принялось швырять из стороны в сторону и подбрасывать — это Брута неверными шагами двинулся к лееру.

Всем, за исключением юного послушника, казалось, что судно резво несется по волнам, а погода для морского путешествия стоит самая благоприятная. В кильватере — где бы это ни было — кружили морские птицы. Справа от судна из воды выскочила стайка летучих рыб, спасаясь от назойливого внимания дельфинов. Брута смотрел на серые силуэты, проскакивающие под килем, — это был мир, где никогда ничего не нужно считать, ничего не нужно делать…

— А, Брута, — привел его в чувство голос Ворбиса. — Кормишь рыб, как я посмотрю.

— Нет, господин, — ответил Брута. — Мне очень плохо, господин.

Он обернулся.

Сержант Симони — мускулистый молодой человек с непроницаемым лицом настоящего профессионального солдата — стоял рядом с каким-то человеком, в котором Брута с трудом узнал «главного морского волка» — хотя, возможно, эта должность называлась как-то по-другому. Тут же стоял улыбающийся эксквизитор.

— Это он! Это он! — раздался в голове Бруты панический вопль черепашки.

— Кажется, наш молодой друг не очень хороший моряк, — заметил Ворбис.

— Это он! Я его сразу узнал!

— Господин, я бы предпочел вообще никогда не становиться моряком, — сказал Брута.

Короб весь затрясся от яростных прыжков.

— Убей его! Срочно найди что-нибудь острое! Сбрось его за борт!

— Пойдем с нами на нос, Брута, — пригласил Ворбис. — Судя по словам капитана, нам предстоит увидеть много интересного.

На лице капитана застыла глупая улыбка человека, попавшего между молотом и наковальней. И тем, и другим Ворбис владел в совершенстве.

Брута потащился за ними.

— В чем дело? — рискнул шепнуть он.

— Это он! Лысый! Сбрось его за борт!

Ворбис полуобернулся, увидел смущенное лицо Бруты и улыбнулся:

— Уверен, это значительно расширит наш кругозор.

Он повернулся к капитану и указал на крупную птицу, скользящую над гребнями волн.

— Альбатрос бесцельный, — с готовностью пояснил капитан. — Летает от самого Пупа до самого Кра…

Он осекся. Но Ворбис с видимым удовольствием наслаждался видом.

— Он меня перевернул на самом солнцепеке. Ты только посмотри на его мысли!

— От одного полюса мира до другого, — неловко закончил слегка вспотевший капитан.

— Правда? — спросил Ворбис. — Но зачем?

— Никто не знает.

— За исключением Господа, конечно, — сказал Ворбис.

Лицо капитана стало болезненно желтым.

— Разумеется. Несомненно.

— Брута! — орала черепашка. — Ты меня слышишь?

— А вон то? — спросил Ворбис.

Моряк проследил за его вытянутой рукой.

— О. Летучие рыбы, — быстро ответил он. — Хотя на самом деле летать они не умеют. Просто набирают скорость, выскакивают из воды и какое-то время планируют в воздухе.

— Одно из чудес Божьих, — кивнул Ворбис. — Бесконечное многообразие, правда?

— О да! — Волна облегчения пробежала по лицу капитана, словно шеренги дружественной армии.

— А там, внизу? — спросил эксквизитор.

— Морские свиньи, они же дельфины, — ответил капитан. — Похожи на рыб.

— Они всегда так плавают вокруг корабля?

— Часто. Особенно в водах Эфеба.

Ворбис склонился над леером и на некоторое время замолк. Симони смотрел на горизонт, лицо его было совершенно неподвижным. Это пробило брешь в разговоре, которую капитан по своей глупости попытался заполнить:

— Они будут плыть за кораблем несколько дней.

— Удивительно.

Еще одна пауза, ловчая яма тишины, готовая поглотить мастодонтов необдуманных слов. Раньше эксквизиторы орали на людей и напыщенными речами пытались выбить из них признание. Ворбис никогда так не поступал. Он просто выкапывал глубокие ямы тишины и ждал.

— Наверное, им это нравится, — сказал капитан и нервно взглянул на Бруту, который тщетно пытался заглушить черепашьи вопли, заполнившие его голову.

Со стороны юноши подмоги ждать не приходилось.

Но тут ему на помощь неожиданно пришел Ворбис.

— Должно быть, это очень удобно в дальних путешествиях, — предположил он.

— Гм. Да? — не понял его капитан.

— С точки зрения снабжения продовольствием, — пояснил Ворбис.

— Мой господин, я не совсем…

— Это то же самое, что иметь походную кладовую.

Капитан улыбнулся:

— Нет, господин, мы их не едим.

— Правда? На мой взгляд, они выглядят вполне питательно.

— Да. Но есть старинное предсказание, мой господин…

— Предсказание?

— Говорят, что души моряков после смерти становятся…

Перед капитаном разверзлась бездна, но словесная инерция — ужасная штука, ей невозможно сопротивляться.

Тишину нарушали только волны, далекие всплески дельфинов и сотрясающий небеса стук сердца капитана.

Ворбис прислонился к лееру.

— Впрочем, — улыбнулся он, — все это не более чем предрассудки, не правда ли?

— Конечно, — ухватился за эту спасительную соломинку капитан. — Обычные моряцкие байки. Если услышу еще хоть раз, выпорю виновного как…

Ворбис посмотрел куда-то поверх его уха.

— Эй, ты! Да, я к тебе обращаюсь.

Один из матросов кивнул.

— Принеси-ка мне гарпун.

Матрос посмотрел на своего капитана, после чего поспешно удалился.

— Но, гм… но ваше преосвященство… э… а… вряд ли вам пристало утруждать себя подобным занятием, — попытался вмешаться капитан. — А… э… Гарпун — очень опасное оружие в неумелых руках. Можно серьезно пораниться и…

— Уверяю, я даже пальцем его не коснусь, — успокоил капитана Ворбис.

Капитан повесил голову и протянул руку за гарпуном.

Ворбис похлопал его по плечу.

— А затем, — сказал он, — мы славно пообедаем. Верно, сержант?

Симони отдал честь:

— Как прикажете, господин.

— Вот именно.

Брута лежал на спине среди тросов и парусов где-то под палубой. Было жарко и воняло так, словно здесь сконцентрировался весь воздух, который когда-либо бывал в трюмах кораблей.

Целый день Брута ничего не ел. Сначала он слишком плохо себя чувствовал, а потом… как-то не захотелось.

— Жестокое отношение к животным совсем не означает то, что он… плохой человек, — высказал он свое мнение, хотя по тону было понятно, что он сам не верит в свои слова.

Дельфин был таким маленьким…

— Он перевернул меня на панцирь, — напомнил Ом.

— Да, но люди главнее животных, — возразил Брута.

— Этой точки зрения часто придерживаются именно люди.

— Глава IX, стих 16 Книги… — начал было Брута.

— Да кого волнует, что говорится в этих твоих книжках?! — завопила черепашка.

Брута был потрясен.

— Но ты же сам не исключение! Ты ни разу не говорил ни одному из своих пророков о том, что люди должны быть добры с животными! — воскликнул он. — Во всяком случае, ничего подобного я не припоминаю. Даже когда ты был… больше! Ты хочешь, чтобы люди были добры с животными вовсе не потому, что это животные. А потому, что одним из них можешь быть ты.

— Неплохая идея!

— Кроме того, ко мне он проявил доброту. Хотя не должен был.

— Ты так думаешь? Именно так ты и думаешь! А ты видел мысли этого человека?

— Конечно нет! Я не умею видеть мысли!

— Не умеешь?

— Нет! Люди не…

Брута замолчал. Судя по всему, Ворбис это умел. Ему достаточно было одного взгляда на человека, чтобы понять, какие именно нечестивые мысли он прячет. Такой же была бабушка Бруты.

— Да, люди этого не могут. Мы не умеем читать мысли.

— Я не имею в виду читать, я имею в виду видеть, — сказал Ом. — Видеть их форму. Мысли читать невозможно, с таким же успехом можно пытаться прочесть реку. Но увидеть их форму очень легко. Взять, к примеру, ведьм — именно этим они и снискали себе славу.

— «Путь ведьмы да усеян будет терниями», — важно произнес Брута.

— Урн? — уточнил Ом.

— Именно. Вот видишь, ты помнишь. Ты сам ему это сказал.

— Ничего подобного я не говорил, — с горечью произнесла черепашка. — А угадать было нетрудно. Элементарная логика.

— Как скажешь, — согласился Брута. — Я по-прежнему считаю, что ты не можешь быть Омом. Бог не стал бы отзываться так о Своих Избранных.

— Я никогда никого не избирал, — возразил Ом. — Они сами себя избрали.

— Если ты действительно Ом, тогда перестань быть черепахой.

— Говорю же, я не могу! Думаешь, я не пробовал? Три года! Все это время мне казалось, что я — простая черепаха.

— А может быть, так оно и есть. Может, ты и в самом деле черепаха, которая думает, что она бог.

— Нет. Оставь философию в покое. Начнешь так думать и додумаешься до того, что ты — бабочка, которой кажется, будто она прыщ. Нет. Когда-то все мои мысли были только о том, сколько мне предстоит проползти до ближайшего растения со свежими листочками и чтоб они росли пониже, а затем вдруг… Вдруг в мою голову хлынули все эти воспоминания. О том, что было до того, как меня угораздило застрять в этом мире. И только посмей сказать, что я — обычная черепаха, которая слишком много о себе возомнила!

Брута замялся. Он понимал, что спрашивать о таком нечестиво, но ему не терпелось узнать, что это были за воспоминания. Кстати, а так ли нечестивы подобные расспросы? Если учесть, что рядом сидит сам Господь и разговаривает с тобой, можно ли произнести что-то действительно нечестивое? Почему-то подобные опасения будто бы пропадали — когда Бог находится на облаке или где-то там еще, ты куда больше боишься оскорбить его.

— Насколько я помню, — сказал Ом, — я намеревался стать большим белым быком.

— Топчущим безбожников, — кивнул Брута.

— Такое в мои изначальные планы не входило, хотя, несомненно, кое-кого следовало бы хорошенько потоптать. Или быком, или лебедем. В общем, кем-то величественным. А через три года я очнулся, и оказалось, что все это время я был черепахой. Полагаю, ниже падать некуда.

«Аккуратно, осторожно… Тебе нужна его мощь, но не следует открываться ему до конца! Главное, не рассказывай ему о своих подозрениях!»

— А когда ты стал думать… вернее, когда все это вспомнил? — с жаром поинтересовался Брута.

Забывчивость казалась странным и захватывающим феноменом, примерно так же другие люди относятся к идее полета при помощи обыкновенных взмахов руками.

— На высоте двухсот футов над твоим огородом, — ответил Ом. — Не совсем подходящее место, чтобы обрести разум, должен тебе признаться.

— Но как такое могло случиться? Как ты мог забыть, что ты — Бог? — упорно не понимал Брута. — Ведь настоящий Бог может перестать быть черепахой в любой момент!

— Сам не знаю, — соврал Ом.

«Если он обо всем додумается, мне конец, — подумал он. — Один шанс из миллиона. Если я ошибусь, все, назад к жизни, где счастье — это листик, до которого сумел дотянуться».

Часть его вопила: «Я бог! Такие мысли мне не пристали! Зависеть от обычного человечка — какой позор!»

Но другая часть, которая прекрасно помнила, что такое три года в образе черепахи, шептала: «Нет. Ты должен. Если хочешь подняться обратно. Он тупой и бестолковый, в его огромном рыхлом теле нет ни капли амбиции. И именно с ним тебе выпала участь работать…»

Часть бога говорила: «С Ворбисом было бы проще. Рациональнее. Такой ум способен на все!»

«Он перевернул меня на спину!»

«Нет, он перевернул на спину черепаху».

«Да. Меня!»

«Нет. Ты — бог».

«Ага, бог. Застрявший в облике черепахи».

«Если бы он знал, что ты — бог…»

Но Ом еще помнил увлеченность, горящую в серых глазах Ворбиса, за которыми скрывались мысли, неотвратимые, как падающий стальной шар. Он никогда не наблюдал подобных мыслей у обычного прямоходящего существа. Ворбис был способен перевернуть на спину бога только ради того, чтобы посмотреть, а что из этого получится, нисколечки не задумываясь о последствиях, он мог перевернуть целую вселенную — так, ради того, чтобы узнать, а что произойдет, когда вселенная будет валяться на спине, суча лапками в воздухе.

Но работать предстояло с Брутой, отличавшимся проницательностью меренги. И если Брута узнает…

Или если Брута вдруг умрет или погибнет…

— Ты как себя чувствуешь? — участливо осведомился Ом.

— Плохо.

— Залезай под парус, — строго велел Ом. — Нам только простуды не хватало.

«Должен же быть кто-то еще, — думал он. — Не может быть, чтобы он единственный…»

Конец мысли был настолько ужасен, что Ом попытался выбросить его из головы — но ничего не вышло.

«…Верил в меня.

Действительно в меня. А не в какую-то там пару золотых рогов. И не в огромное величественное здание. Не в страх перед раскаленным железом и ножами. Не в уплату храмовых податей, которые ты обязан платить, потому что так надо. А только в тот факт, что Великий Бог Ом действительно существует.

И этот единственный верующий человек связался с другим человеком, самым гнусным из тех, кого я встречал. С человеком, который убивает только ради того, чтобы полюбоваться на смерть. Этот человек чем-то похож на орла, если такое вообще возможно…»

До ушей Ома донеслось какое-то бормотание.

Брута лежал на палубе лицом вниз.

— Что ты там делаешь? — спросил Ом.

Брута повернулся к нему.

— Молюсь.

— Это хорошо. А зачем?

— Будто ты не знаешь!

— О…

Если Брута вдруг умрет…

Черепаший панцирь вздрогнул. Если Брута вдруг умрет… Черепашка явственно услышала, как свистит в ушах ветер горячей, безмолвной пустыни.

Пустыни, в которую уходят все мелкие боги.

Откуда приходят боги? И куда они уходят?

Попытка ответа на этот вопрос была предпринята религиозным философом Кууми Смельским в книге «Эго-Видео Либер Деорум», что в грубом переводе на простонародный язык означает: «Боги: Справачник Наблюдателя».

Люди утверждают, что Высший Разум просто обязан быть, иначе откуда взялась вселенная, а?

Кууми Смельский соглашался: да, Высший Разум обязан существовать. Но в связи с тем, что вселенная, мягко говоря, представляет собой хаос, напрашивается вывод, что Высший Разум вряд ли создал ее сам. Иначе, учитывая его всемогущество, он создал бы ее много лучше, вложил бы больше мысли. Возьмем в качестве случайного примера устройство обычной ноздри — разве так делают? Если выразить данную мысль другими словами, существование плохо собранных часов доказывает существование слепого часовщика.

Достаточно оглядеться, чтобы понять, насколько широк простор для всевозможных усовершенствований.

Из всего вышесказанного можно сделать вывод, что вселенную в спешке создавала какая-то мелкая сошка, пока Высший Разум был занят другими делами. Подобным же образом по всей стране на офисной копировальной технике размножаются протоколы какой-нибудь «Ассоциации бойскаутов».

Таким образом, говорит Кууми Смельский, несколько опрометчиво направлять молитвы Создателю, потому что это может только привлечь его внимание, и тогда точно не миновать беды.

Тем не менее вокруг существует достаточное количество богов помельче. Согласно теории Кууми, боги возникали, росли и процветали только потому, что в них верили. Сама вера служит пищей богам. На ранней стадии развития, когда человечество жило первобытными племенами, вероятно, существовали миллионы и миллионы богов. Сейчас их число ограничено самыми могущественными; например, местные боги грома и любви стремятся объединиться, словно капельки ртути, точно так же маленькие примитивные племена стремятся объединиться в большие примитивные племена с более мощным и сложным оружием. Боги все могут объединяться. И все боги начинают с малого. Но с возрастанием числа верующих растет и бог. И уменьшается тоже пропорционально этому числу. Все это похоже на большую игру с лестницами и змеями.

Богам нравятся игры — при условии, что выигрывают они.

Теория Кууми Смельского была основана на старой доброй ереси познания, которая имеет тенденцию появляться в множественной вселенной повсеместно, где люди поднимаются с колен и начинают думать дольше двух минут подряд (а некоторая извращенность подобных теорий объясняется тем, что когда резко поднимаешься, какое-то время мир перед глазами плывет). Всякие ереси познания имеют обычай крайне расстраивать священнослужителей, которые выражают свое неудовольствие вполне традиционными методами.

Прознав о теории Кууми, омнианская церковь постаралась провести его по всем городам своей церковной империи, дабы продемонстрировать явную ущербность его доказательств.

Однако городов было много, всюду не поспеешь, поэтому философа пришлось порубить на очень мелкие кусочки.

По небу неслись рваные облака. Паруса трещали на ветру, и до Ома доносились возбужденные крики матросов, пытавшихся увести судно от шторма.

Шторм обещал быть сильным — даже по моряцким стандартам. Волны венчали белые гребни пены.

Брута мирно храпел в своем гнездышке.

Ом прислушался к матросам. Эти люди не привыкли к сложным логическим построениям. Кое-кто убил дельфина, и все понимали, что это означает. Это означает, что начнется сильный шторм. Это означает, что корабль потерпит крушение и утонет. Причина-следствие. Много хуже, чем какая-то женщина на борту. И куда хуже, чем альбатросы.

Интересно, умеют ли сухопутные черепахи плавать, подумал Ом. Морские могут, в этом он был совершенно уверен. Но у тех сволочей имеется специальный панцирь.

Было бы слишком просить (если б даже было кого), чтобы тело, предназначенное для ковыляния по пустыне, обладало какими-то гидродинамическими свойствами, отличными от тех, которые необходимы, чтобы камнем пойти на дно.

Ах да. Об этом можно не беспокоиться. Он еще бог. Значит, у него есть права.

Ом соскользнул с бухты троса, осторожно подполз к краю раскачивающейся палубы и прижался панцирем к какой-то деревяшке, чтобы иметь возможность смотреть на бушующие волны.

А затем заговорил голосом, не слышным обычным смертным.

Некоторое время ничего не происходило. Потом одна из волн поднялась выше других и принялась расти. Вода устремилась вверх, словно заливая невидимую форму. Это был гуманоид — но только потому, что так волне захотелось. С таким же успехом море могло принять форму водосточной трубы или брандспойта. Море всегда было могущественным. В него верит огромное количество народу. Но оно редко отвечает на мольбы.

Водяной силуэт поднялся до уровня палубы и приблизился к Ому.

Потом появилось лицо и открылся рот:

— Ну?

— Приветствую тебя, о Королева, — начал было Ом.

Водянистые глаза уставились на него.

— Всего лишь мелкий божок… Как ты посмел вызвать меня?

Ветер завывал в такелаже.

— У меня есть верующие, значит, я имею право.

Пауза длилась недолго. Потом Морская Королева ответствовала:

— Один верующий.

— Один или много — не имеет значения, — возразил Ом. — У меня есть права.

— И что же ты требуешь, маленькая черепашка? — вопросила Морская Королева.

— Спаси наш корабль, — откликнулся Ом.

Королева промолчала.

— Ты должна выполнить мою просьбу, — указал Ом. — Таковы правила.

— Но я могу назвать цену, — напомнила Морская Королева.

— Да, таковы правила.

— И она будет высокой.

— Я отплачу сполна.

Колонна воды начала оседать в море.

— Я подумаю.

Ом смотрел вниз на белые волны. Корабль качался, заставляя его скользить по палубе. Передней лапкой Ом ухватился за какую-то доску, край панциря занесло, и задние лапки беспомощно заерзали над водой.

А потом Ом сорвался.

Но в самый последний момент к нему метнулось нечто белое, и он недолго думая изо всех сил вцепился в эту штуковину челюстями.

Брута закричал и вскинул руку с болтавшимся на пальце Омом.

— А кусаться-то зачем?

Корабль налетел на волну и бросил юношу палубу. Ом откатился в сторону.

Поднявшись на ноги, вернее на четвереньки, Брута увидел окруживших его матросов. Когда на палубу накатилась очередная волна, двое членов команды схватили его под локти.

— Что вы делаете?

Они, стараясь не смотреть юноше в глаза, тащили его к лееру.

А где-то около шпигата — во всяком случае, эта штуковина так и напрашивалась, чтобы ее назвали шпигатом — Ом кричал Морской Королеве:

— Таковы правила! Правила!

Бруту держали уже четыре матроса. Ому мерещилось, что грохот моря начало окутывать безмолвие пустыни.

— Подождите, — взмолился Брута.

— Поверь, ничего личного, — сказал один из матросов. — Нам совсем не хочется это делать.

— Вот и мне тоже, — кивнул Брута. — Это как-нибудь помогает разрешить ситуацию?

— Море желает чью-нибудь жизнь, — отозвался самый старый и опытный матрос. — Ты оказался ближе всех. Ну, берите его за…

— Могу я хотя бы примириться со своим Богом?

— Что?

— Если вы собираетесь меня убить, могу я хотя бы помолиться Господу напоследок?

— И вовсе мы тебя не убиваем, — возразил матрос. — Тебя убьет море.

— «Рука, совершившая деяние, повинна в преступлении», — процитировал Брута. — Урн, глава LVI, стих 93.

Матросы переглянулись. В такое время вряд ли стоит настраивать против себя каких бы там ни было богов. Корабль покатился вниз с гребня очередной волны.

— У тебя есть десять секунд, — наконец ответил самый старый моряк. — И это ровно на десять секунд больше, чем у многих на моей памяти.

Брута лег на палубу, причем в значительной степени ему в этом помогла ударившая в борт волна.

К своему удивлению, Ом вдруг услышал молитву. Слов он не различал, но сама молитва очень походила на зуд в мозгу.

— Не проси меня ни о чем, — пробормотал он, пытаясь подняться. — Все, что можно, я уже сделал…

Корабль шлепнулся вниз…

…В тихое море.

Шторм все еще свирепствовал, но корабль находился ровно посередине широкого круга абсолютно спокойной воды. Молнии, бившие в море, окружали их словно прутья огромной клетки.

Круг постепенно принялся удлиняться, и корабль теперь скользил по узкому мирному каналу, а по бокам вздымались серые стены шторма в милю высотой. Над головами бушевал электрический огонь.

А потом все исчезло.

Позади в море удалялась серая гора. Они слышали, как постепенно затихает гром.

Несколько неуверенно, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы уравновесить несуществующую качку, Брута поднялся на ноги.

— Вот теперь я… — начал было он.

Он был один. Матросы разбежались и попрятались.

— Ом? — позвал Брута.

— Я здесь.

Брута вытащил своего Бога из кучи водорослей.

— А говорил, что ничего не можешь сделать! — укоризненно воскликнул он.

— Это не я… — Ом замолчал.

«Расплата грядет, — подумал он. — И цена будет высокой. Другой она быть не может. Морская Королева — богиня. В свое время я разрушил несколько городов. Священный огонь и всякое такое. Цена обязана быть высокой — иначе не будут уважать».

— В общем, я кое с кем договорился, — неопределенно выразился он.

Приливные волны. Затопленный корабль. Пара городов, исчезнувших под водой. Что-то вроде этого. Нет уважения — нет страха, а если тебя не боятся, как ты заставишь людей верить в тебя?

Правда, есть некоторая несправедливость. Один человек убил дельфина. Конечно, Морской Королеве все равно, кого бросят за борт, — точно так же, как ему было все равно, какого именно дельфина убьют. Вот где кроется несправедливость — ведь это Ворбис во всем виноват. Он заставил людей сделать то, что они не должны были делать, и…

«О чем это я думаю? Перед тем как стать черепахой, я знать не знал, что такое „несправедливость“…»

* * *

Открылись крышки люков. На палубу вылезли люди, подошли к лееру. Нахождение на палубе во время шторма связано с риском быть смытым за борт, зато как приятно выйти на нее после нескольких часов пребывания в трюме вместе с испуганными лошадьми и страдающими морской болезнью пассажирами.

Шторм убрался восвояси. Корабль рассекал волны, подгоняемый попутным ветром, над головой распростерлось ясное небо, а море было лишено жизни, словно выжженная солнцем пустыня.

Потянулись бедные на события дни. Большую часть времени Ворбис проводил внизу.

К Бруте команда относилась с осторожным уважением. Такие новости распространяются быстро.

Берег представлял собой сплошную вереницу дюн, иногда встречались солончаки. Жаркое марево повисло над землей. Не было видно ни единой морской птицы. Исчезли даже те, которые всегда сопровождали корабль и питались объедками.

— И никаких тебе орлов, — с довольством констатировал Ом.

Что тут еще сказать?

Ближе к вечеру четвертого дня безрадостную панораму берега нарушили вспышки света высоко в дюнах. Они появлялись в каком-то определенном ритме. Капитан, лицо которого выглядело так, будто сон не всегда был его регулярным ночным товарищем, подозвал Бруту.

— Его… ваше… в общем, дьякон приказал мне ждать этого сигнала. Пойди и позови его немедленно.

Каюта Ворбиса находилась рядом с днищем, воздух здесь был густым, как разбавленный сироп. Брута постучал в дверь.

— Войдите[5].

Иллюминаторов в каюте не было. Ворбис сидел в темноте.

— Да, Брута.

— Капитан послал меня за вами, господин. Какое-то свечение в пустыне.

— Хорошо. А теперь, Брута, слушай внимательно. У капитана есть зеркало. Ты попросишь его у него.

— Э… А что такое зеркало?

— Дьявольский и запретный прибор, — ответил Ворбис, — который мне приходится использовать для богоугодного дела. Капитан наверняка будет все отрицать. Но человек с такой аккуратной бородкой и крошечными усиками отличается самовлюбленностью, а самовлюбленный человек просто обязан иметь зеркало. Итак, возьми его. Встань на солнце и направь зеркало так, чтобы солнечный свет отражался в пустыню. Ты понял меня?

— Нет, господин.

— Неведение — твоя защита, сын мой. Потом возвращайся — расскажешь, что ты увидел.

Ом дремал на солнышке. Брута подыскал ему уютное местечко на самом конце кормы, где Ом мог нежиться без риска быть увиденным командой. Впрочем, матросы пребывали в сильном нервном напряжении, поэтому особо не шатались по судну в поисках неприятностей.

Черепашка видит сны…

…Возраст которых превышает миллионы лет.

То было время сновидений. Еще не сформировавшееся время.

Мелкие боги щебетали и жужжали, наводняя все пустынные места, холодные места и глубокие места. Они кишели в темноте, не имея памяти, но ведомые надеждой и жаждой одной единственной вещи, которой жаждут все боги, — веры.

В глубоком лесу не было средних деревьев, были только гигантские, кроны которых целиком закрывали небо. Внизу, во мраке, света хватало только для мхов и папоротников. Но когда такой гигант падал, оставляя после себя свободное место… сразу начиналось состязание между растущими рядом деревьями-великанами, которые надеялись расширить свои владения, и чахлыми молодыми деревцами, которые стремились побыстрее вырасти.

Впрочем, иногда ты должен сам освободить себе пространство.

От пустыни до леса было очень далеко. Безымянный голос, которому предстояло стать Омом, дрейфовал на границе пустыни и всячески пытался сделать так, чтобы его услышали среди прочих бесчисленных голосов, чтобы его не затолкали в самый центр. Он мог летать так миллионы лет, потому что у него не было ничего, чем измеряют время. А были у него лишь надежда и определенное чувство присутствия вещей. И еще голос.

А потом настал день. В некотором смысле то был первый день. Ом знавал этого пастуха долгое вре… в общем, какой-то срок. Отара подходила все ближе и ближе. Дожди здесь шли редко. Корма было мало. Голодные рты толкали голодные ноги все дальше в горы, в поисках небольших проплешин до сей поры отвергаемой пожухлой травы.

Это были овцы, возможно, самые тупые животные во всей множественной вселенной, за исключением разве что уток. Но даже их примитивный мозг не улавливал божий глас — просто овцы никогда никого не слушают.

Однако был еще ягненок. Он чуть отбился от отары, а Ом позаботился о том, чтобы он еще больше отстал. Обошел вокруг камня. Направился вниз по склону. Свалился в расщелину.

Его блеяние привлекло мать.

Расщелина была хорошо скрыта от глаз, и овца, забравшись в нее, удовольствовалась тем, что нашла своего ягненка. Она не видела никакой причины блеять, даже когда пастух стал бродить по скалам, звать ее, ругаться и молить. У пастуха была сотня овец, и его готовность провести несколько дней в поисках одной из них могла бы показаться удивительной, но эта сотня была у него как раз потому, что он относился к тем людям, которые готовы потратить несколько дней на поиски одной-единственной овцы.

Голос, которому предстояло стать Омом, ждал.

Был вечер второго дня, когда он спугнул выводок куропаток, гнездившихся рядом с расщелиной, и случилось это как раз в тот момент, когда рядом проходил пастух.

Чудом это можно было назвать с большой натяжкой, но для пастуха и этого было достаточно. Он сложил пирамидку из камней и на следующий день привел к расщелине всю отару. Потом пастух прилег отдохнуть в полуденный зной, и Ом заговорил с ним, заговорил внутри его головы.

Три недели спустя с подачи жрецов Ур-Гилаша, который тогда являлся главным богом этой местности, пастух был забит камнями. Но жрецы опоздали. У Ома уже насчитывалась сотня верующих, и число их постоянно росло…

Всего в миле от той расщелины паслось стадо коз. Лишь незначительная неровность местности стала причиной того, что первым человеком, услышавшим голос Ома и давшим ему представление о людях, был пастух овец, а не коз. Эти люди смотрели на мир по-разному, и вся история могла бы получить другое продолжение.

А все потому, что овцы глупы, и их надо погонять, а козы умны, и их надо вести.

«Ур-Гилаш… — думал Ом. — Ах, какие это были времена… Когда Урн и его последователи ворвались в храм, разрушили алтарь, а жриц выбросили в окно на растерзание диким собакам, что было правильным решением вопроса…» А потом были громкие причитания, топот множества ног, и последователи Ома разожгли костры среди полуразрушенных стен Гилаша, как предрек пророк — и хотя свое пророчество он сделал всего за пять минут до этого, как раз когда люди отправились искать дерево для растопки, все согласились, пророчество — это пророчество, и никто не говорил, что надо ждать непонятно сколько времени, дабы оно сбылось.

Великие времена, великие дни. Каждый день свежие новообращенные. Расцвет Ома был неотвратим…

Он внезапно проснулся.

Старина Ур-Гилаш. Кажется, он отвечал за погоду. Да. Нет. Или он был одним из обычных гигантских богов-пауков? Что-то вроде того. Интересно, что с ним произошло?

«А что произошло со мной? И как это произошло? Висишь себе в астральных плоскостях, плывешь по течению, наслаждаешься ритмом вселенной, думаешь, что все эти, ну вы понимаете, люди свято веруют в тебя там, внизу, иногда спускаешься, чтобы расшевелить их немножко, а потом вдруг бац!.. И ты черепаха. Это все равно что войти в банк и узнать, что все твои денежки ухнули благодаря проискам какого-то афериста. Ты спускаешься вниз в поисках удобного ума, а оказываешься черепахой, и совершенно нет силы, чтобы перестать таковой быть.

Три года жизни, когда смотришь снизу вверх буквально на все…»

Старый Ур-Гилаш? Наверное, болтается где-нибудь в виде ящерицы с одним единственным отшельником-верующим. А скорее всего, его сдуло в пустыню. Для мелкого божка один-единственный шанс и то невероятное везение.

Что-то было не так. Правда, Ом не мог ткнуть пальцем, что именно, — и не только потому, что у него не было этого самого пальца. Боги поднимаются и опускаются, как кусочки лука в кипящем супе, но на этот раз все было по-другому. На этот раз что-то пошло не так…

Он вытеснил Ур-Гилаша. И поделом ему. Закон джунглей. Но ему-то никто не угрожал…

А где Брута?

— Брута!

Брута считал вспышки света с берега.

— Как удачно, что у меня оказалось зеркало, правда? — с надеждой в голосе спрашивал его капитан. — Надеюсь, его преосвященство не поставит мне это в вину, ведь оно пришлось так кстати…

— По-моему, он считает иначе, — ответил Брута, не сводя глаз со вспышек.

— Вот и мне так кажется, — уныло согласился капитан.

— Семь, а потом четыре.

— Я попаду в квизицию, — пожаловался капитан.

Брута уже собирался сказать: «Так возрадуйся же тому, что душа твоя наконец очистится», — но передумал. Сам не зная почему.

— Э-э, сочувствую, — промолвил он вместо этого.

Маска удивления на мгновение скрыла печаль капитана.

— Обычно вы говорите что-нибудь об очищении души, которому так способствует квизиция, — сказал он.

— Очистить душу никогда не мешает.

Капитан внимательно следил за его лицом.

— Знаешь, а он ведь плоский, — тихо промолвил он. — Я плавал по Краевому океану. Он — плоский, и я видел Край. И движение. Не Края, а там, внизу. Мне могут отрубить голову, но она… она движется!

— Но для тебя она скоро может перестать двигаться, — ответил Брута. — На твоем месте, капитан, я бы более тщательно выбирал себе собеседников.

Капитан наклонился ближе.

— И все-таки Черепаха Движется! — прошипел он и бросился бежать.

— Брута!

Вина заставила Бруту резко выпрямиться, так изгибается пойманная на крючок рыбешка. Он быстро обернулся и облегченно вздохнул. Это был не Ворбис, а всего лишь Бог.

Он прошлепал к мачте. Ом свирепо взирал на него единственным оком.

— Да?

— Ты совсем меня забросил, — изрекла черепашка. — Понимаю, ты очень занят… — И добавила язвительно: — Мог бы хотя б разок помолиться.

— Утром я тебя навещал. Пошел к тебе, сразу как проснулся, — возразил Брута.

— Я голоден.

— Вчера вечером ты съел кожуру целой дыни.

— А кто съел дыню, м-м?

— Это не он, — сказал Брута. — Он ест только черствый хлеб и запивает его простой водой.

— А почему он не ест свежий хлеб?

— Потому что ждет, когда тот зачерствеет.

— Ага, так я и думал, — кивнула черепашка. — Очень логично.

— Ом?

— Что?

— Капитан только что сообщил мне нечто странное. Он сказал, что мир — плоский и у него есть Край.

— Да? Ну и что?

— Но, то есть мы-то знаем, что мир — круглый, ведь…

Черепашка мигнула.

— Это не так, — сказала она. — Кто сказал, что мир — круглый?

— Ты сам и сказал, — ответил Брута и добавил: — В Первой Книге Семикнижья, если ей, конечно, можно верить.

«Раньше я никогда не ставил это под сомнение, — подумал он. — Во всяком случае, никогда так не говорил».

— Почему капитан вдруг решил рассказать мне об этом? — спросил он. — Нормальной беседой это не назовешь.

— Говорю тебе, этот мир создал не я, — вздохнул Ом. — Зачем мне было это делать? Он уже был создан. Но если б я и создал мир, то круглым бы его ни за что не сделал. Люди стали бы с него падать. И все море вылилось бы до дна.

— Не вылилось бы, если бы ты приказал ему остаться.

— Ха! Вы только послушайте его!

— Кроме того, сфера — это идеальная форма, — не сдавался Брута, — потому что в книге…

— Не вижу ничего особенного в сфере, — пожала плечами черепашка. — Если подумать, черепаха — вот идеальная форма.

— Идеальная форма для чего?

— Ну, во-первых, это идеальная форма для морской черепахи. Если бы она имела форму мяча, то постоянно выпрыгивала бы на поверхность, как какой-нибудь пузырь.

— Говорить, что мир — плоский, это ересь, — указал Брута.

— Возможно, но это правда.

— И он действительно покоится на спине гигантской черепахи?

— Он действительно там покоится.

— В таком случае, — торжествующе сказал Брута, — на чем стоит сама черепаха?

Черепашка непонимающе уставилась на него.

— Ни на чем она не стоит, — наконец фыркнул Ом. — Ради всего святого, это морская черепаха. Она плывет. Именно для этого черепахи и предназначены.

— Я… э… думаю, я лучше пойду, доложу Ворбису о том, что увидел, — пробормотал Брута. — Если его заставлять ждать, он становится чересчур спокойным. Зачем я тебе был нужен? После ужина постараюсь принести тебе что-нибудь перекусить.

— Ты как себя чувствуешь? — участливо спросила черепашка.

— Очень хорошо, спасибо.

— Питаешься нормально и все такое прочее?

— Да, спасибо.

— Очень рад это слышать. А теперь беги. Я просто хотел сказать, я ведь твой Бог, как-никак, — крикнул Ом вслед убегающему Бруте. — И ты мог бы навещать меня почаще!

— И молиться погромче. Мне надоело напрягаться, чтобы тебя расслышать! — уже во весь голос проорал он.

* * *

Ворбис все еще сидел в своей каюте, когда запыхавшийся Брута постучал в его дверь. Ответа не последовало. Подумав немного, Брута решил войти.

Никто не видел, чтобы Ворбис читал. Он писал, это было очевидно, хотя бы по знаменитым Письмам — впрочем, этого тоже никто не видел. Оставаясь один, он проводил время, уставившись в стену или лежа ничком в молитве. Ворбис умел унижать себя в молитве так, что позы одержимых жаждой власти императоров выглядели по меньшей мере раболепными.

— Гм, — смущенно произнес Брута и попытался закрыть дверь.

Ворбис раздраженно махнул рукой и встал. Он даже не стал отряхивать пыль с рясы.

— Знаешь, Брута, — сказал он. — В Цитадели не найдется ни единого человека, который посмел бы прервать мою молитву. Квизиции боятся все. Кроме тебя, как мне кажется. Ты боишься квизиции?

Брута смотрел в черные зрачки глаз с черными белками. А Ворбис глядел на круглое розовое лицо. Лица людей, говорящих с эксквизитором, обычно принимали особое выражение. Они становились тупыми, лишенными всяких чувств и немного блестели, поэтому даже эксквизитор-недоучка легко мог прочесть на них плохо скрытую вину. Брута выглядел запыхавшимся, но паренек почти всегда таким выглядел. Это было просто поразительно.

— Нет, господин, — ответил он.

— Нет?

— Квизиция защищает нас, господин. Так писал Урн, глава VII, стих…

Ворбис склонил голову набок.

— Я знаю, что он писал. Но ты когда-нибудь задумывался, что квизиция ведь может и ошибаться?

— Нет, господин.

— Но почему нет?

— Не знаю, господин Ворбис. Просто никогда не задумывался.

Ворбис сел за маленький письменный стол, который представлял собой доску, откидывающуюся от стены каюты.

— И ты прав, Брута, — кивнул он. — Потому что квизиция ошибаться не может. Все идет так, как того желает Бог. Невозможно представить, чтобы мир развивался по-другому, верно?

В сознании Бруты на мгновение всплыл образ одноглазой черепашки.

Брута никогда не умел врать. Истина порой казалась столь непостижимой, что он не видел причин еще больше усложнять ситуацию.

— Так учит нас Семикнижье, — пробормотал он.

— Если есть наказание, всегда есть преступление, — продолжал Ворбис. — Иногда они меняются местами, и преступление следует за наказанием, но это лишь доказывает предвидение Великого Бога.

— Так всегда говорила моя бабушка, — машинально произнес Брута.

— Правда? Расскажи мне еще об этой поразительной женщине.

— Она всегда порола меня по утрам, так как, по ее мнению, в течение дня я обязательно совершу что-нибудь, заслуживающее порки.

— Вот оно, наиболее полное понимание природы человека, — согласился Ворбис, подпирая голову ладонью. — Если бы не ее пол, этот маленький недостаток, из нее получился бы превосходный инквизитор.

Брута кивнул. О да, несомненно.

— А теперь, — промолвил Ворбис тем же мерным голосом, — расскажи, что видел в пустыне.

— Э… Было шесть вспышек, затем пауза, длившаяся пять ударов сердца. Затем восемь вспышек. Еще одна пауза, и еще две вспышки.

Ворбис задумчиво кивнул.

— Три четверти, — подвел итог он. — Хвала Великому Богу. Он опора и поводырь в трудные времена. Можешь идти.

Брута и не надеялся на то, что ему объяснят значение вспышек, поэтому не стал ни о чем расспрашивать. Вопросы задает квизиция. Именно этим она и знаменита.

На следующий день судно обогнуло мыс, вошло в Эфебскую бухту, и город появился перед ними белой кляксой, которую время и постоянно сокращавшееся расстояние вскоре превратили в ослепительно белые дома, усыпавшие гору.

Сержант Симони не отрывал от города глаз. За время путешествия Брута не обменялся с легионером и парой слов. Дружба между духовенством и военными не поощрялась; среди легионеров наблюдалась явная тенденция к нечестивости…

Команда начала подготовку к заходу в порт, Брута снова был предоставлен самому себе и мог внимательно понаблюдать за сержантом. Большинство легионеров не отличалось аккуратностью и грубо относилось к младшему духовенству. Симони был другим. Кроме всего остального он просто сиял. Его нагрудник слепил глаза. А кожа была такой, словно ее чистили щеткой с мылом.

Сержант стоял на носу, пристально наблюдая за приближающимся городом. Необычно было видеть его без Ворбиса. Где бы ни находился Ворбис, сержант всегда стоял рядом, рука на мече, внимательно осматривая все вокруг… в поисках чего?

И всегда молчал, если к нему никто не обращался. Брута попытался проявить дружелюбие.

— Выглядит очень… белым, правда? — спросил он. — Город. Очень белый. Да, сержант Симони?

Сержант медленно повернулся и посмотрел на Бруту.

Взгляд Ворбиса наводил ужас. Ворбис смотрел прямо в голову, искал скрытые там грехи, а вы сами интересовали его только в качестве их носителя. Но взгляд Симони был пронизан чистой, простой ненавистью.

Брута сделал шаг назад.

— О… Прошу прощения, — пробормотал он и уныло отошел к корме, чтобы не попадаться легионеру на глаза.

А вскоре легионеров станет еще больше…

Эфебы уже ждали их. Солдаты выстроились на набережной и держали оружие так, словно ждали от вновь прибывших чего угодно, только не мирных переговоров. Солдат было много.

Брута тащился следом за остальными, а в голове его зудел черепаший голос:

— Итак, эфебы хотят мира, верно? — спрашивал Ом. — А вот мне так не кажется. Не похоже, что мы будем диктовать свои условия побежденной, сломленной армии. Скорее, это мы получили взбучку и не желаем ее повторения. И, по-моему, это мы просим мира. По крайней мере, у меня создается такое впечатление.

— В Цитадели все говорят, что мы одержали славную победу, — возразил Брута.

Он только что открыл в себе способность разговаривать, почти не шевеля губами. Ом, казалось, понимал его слова, как только они достигали голосовых связок.

Впереди за дьяконом тенью следовал сержант Симони, подозрительно рассматривавший каждого эфебского стражника.

— Самое смешное, — продолжал Ом, — кто-кто никогда не кричит о славных победах, так это победители. Потому что именно они видят, на что похоже поле битвы после ее окончания. Славными победами хвастаются только побежденные.

Брута не знал, что и сказать.

— Что-то не похоже на речь бога, — вымолвил он наконец.

— Это черепашьи мозги все портят.

— Что?

— Ты что, ничего не понимаешь? Тела предназначены не только для того, чтобы содержать твой мозг. Форма влияет на мышление. Во всем виновата эта вездесущая морфология.

— Что?

Ом вздохнул:

— Если я не сосредоточиваюсь, то начинаю думать как типичная черепаха.

— То есть медленно?

— Нет! Все черепахи крайне циничны. Всегда ожидают самого худшего.

— Почему?

— Ну, не знаю. Наверное, горький опыт подсказывает.

Брута разглядывал Эфеб. По обе стороны дипломатической колонны маршировали стражи в шлемах с перьями, похожими на хвосты испуганных лошадей. С обочины на гостей смотрели несколько граждан Эфеба. Выглядели они удивительно похожими на сограждан Бруты, а не каких-то там двуногих монстров.

— Они — люди, — удивился он.

— Пятерка тебе за сравнительную антропологию.

— А брат Нюмрод говорил, что эфебы едят человеческое мясо, — вспомнил Брута. — А он никогда не лжет.

Маленький мальчик задумчиво разглядывал Бруту и самозабвенно ковырялся в носу. Если это и был демон в человеческом обличье, то актером он был превосходным.

Вдоль дороги через равные промежутки стояли постаменты со статуями. Брута раньше никогда не видел статуй, за исключением, конечно, статуй семиархов, но эти были совсем другими.

— Кто это? — спросил Брута.

— Ну, пузатый в тоге — это Тувельпит, Бог Вина. В Цорте его называют Смимто. Та девка с прической — Богиня Любви Астория. Полная дура. А вон тот страшный — Бог-Крокодил Оффлер. Но этот парень не местный, клатчский, однако, прослышав о нем, эфебы решили, что он им вполне подходит. Обрати внимание на зубы. Хорошие зубки. Классные зубки. А та с прической, похожей на змеиную яму…

— Ты говоришь так, словно они настоящие.

— Они и есть настоящие.

— Нет бога, кроме тебя. Ты сам сказал это Урну.

— Я несколько преувеличил. Но они, конечно, не так хороши, как я. Тоже мне бог — все время сидит и играет на флейте или гоняется за доярками! Я бы не назвал такое поведение божественным. А ты бы назвал? Лично я — нет.

Дорога круто поднималась, огибая каменистый холм. Казалось, большая часть города была построена на каменистых выступах или выдолблена в самой скале, таким образом внутренний пол одного жилища являлся крышей другого. Дороги скорее напоминали низкие ступени, не представлявшие никаких неудобств для людей или ослов, но убийственные для повозок. Эфеб был городом пешеходов.

Люди наблюдали за процессией молча, как и статуи богов. В Эфебе богов было не меньше, чем в иных городах — крыс.

Брута взглянул на лицо Ворбиса. Эксквизитор смотрел прямо вперед. Интересно, что он видит…

Все вокруг было настолько странным и незнакомым!

И, разумеется, дьявольским. Хотя каменные боги нисколько не походили на демонов, Брута словно наяву услышал голос брата Нюмрода, говоривший, что именно это и делает их еще более демоническими. Грех подкрадывается к тебе, прикинувшись волком в овечьей шкуре.

У одной из богинь, как заметил Брута, были серьезные проблемы с одеждой; если бы ее увидел брат Нюмрод, он бы сразу поспешил куда-нибудь в уединенное место, чтобы отдохнуть там чуток.

— Это Петулия, Богиня Продажного Расположения, — пояснил Ом. — Почитается дамами ночи — ну и любого другого времени суток, если ты меня понимаешь.

Брута в изумлении открыл рот.

— У них и для крашеных распутниц есть специальная богиня?

— А почему нет? Очень набожные люди, понимаю. Любят они… это, того… в общем-то, кто не прочь полюбоваться на… Послушай, вера есть вера, и разбрасываться ей не стоит. Какая-никакая, а специализация. Безопасность… Минимальный риск, гарантированный доход. Возьмем, к примеру, бога, покровительствующего салату. Я не имею в виду, что все боги просто мечтают стать покровителями салата. Ты просто находишь деревню, занимающуюся выращиванием салата, и зависаешь там. Боги грома приходят и уходят, но именно к тебе обращаются люди при каждом нашествии салатной мушки. Нужно отдать… гм… должное Петулии. Она нашла хорошую нишу на рынке и заполнила ее.

— А что, Бог Салата действительно существует?

— А почему он не должен существовать? Можно быть богом чего угодно, главное — чтобы как можно больше людей в тебя верили…

Ом резко замолчал — интересно, понял ли Брута то, что он случайно сказал? Но голова Бруты была занята другими мыслями.

— Это неправильно. Нельзя так относится к людям, ведь… Ой.

Брута наткнулся на спину одного из поддьяконов. Отряд остановился, потому что остановился эфебский эскорт, но в основном потому, что по улице бежал человек.

Он был довольно стар и во многих аспектах напоминал жабу, которую долго-долго высушивали. Что-то в его облике заставило бы вас вспомнить словечко «шустрый», но в настоящий момент скорее всего напрашивались описания «в чем мать родила» и «промокший до костей», причем оба понятия полностью соответствовали действительности. Правда, он был в бороде. Такую бороду, как была у него, можно легко использовать как плащ-палатку.

Нисколечки не смущаясь, человек пронесся по улице и затормозил у гончарной лавки. Гончара явно не взволновал тот факт, что к нему обращается какой-то голый и мокрый тип. На самом деле никто на улице не обращал на человечка ни малейшего внимания.

— Будь добр, горшок номер девять и веревку, — рявкнул старик.

— Сию секунду, господин Легибий.

Гончар достал из-под прилавка полотенце. Старик с рассеянным видом принял его. У Бруты сложилось впечатление, что подобное происходит не в первый раз.

— А также рычаг бесконечной длины и надежную точку опоры, — продолжил Легибий, вытираясь.

— У меня есть только то, что ты видишь, господин. Горшки и обычные хозяйственные товары, аксиоматические механизмы сейчас в дефиците.

— А кусочек мела у тебя имеется?

— Остался с прошлого раза, — ответил гончар.

Старичок взял мел и принялся чертить на ближайшей стене треугольники. Потом взгляд его случайно упал вниз.

— Почему на мне нет одежды? — осведомился он.

— Мы снова принимали ванну? — спросил гончар.

— Я оставил одежду в ванне?

— Думаю, когда ты был в ванне, тебе пришла в голову очередная замечательная идея, — подсказал гончар.

— Правильно! Правильно! Мне пришла в голову прекрасная идея, как перевернуть мир! — воскликнул Легибий. — Простой принцип рычагов. Должен работать идеально. Осталось только уточнить технические детали.

— Замечательно. Зимой можно будет туда, где теплее, — согласился гончар.

— Могу я одолжить у тебя полотенце?

— Оно и так твое, господин Легибий.

— Правда?

— Ты забыл его здесь в прошлый раз. Помнишь? Когда тебе в голову пришла идея устройства маяка?

— Чудесно, чудесно. — Легибий завернулся в полотенце и провел на стене еще несколько линий. — Замечательно. Я пришлю кого-нибудь забрать стену.

Он обернулся и, казалось, только что заметил омниан, присмотрелся и пожал плечами.

— Гм-м, — только и сказал он и зашагал прочь.

Брута подергал за плащ одного из эфебских солдат.

— Прошу прощения, но почему мы остановились?

— Мы обязаны уступать дорогу философам, — пояснил солдат.

— А кто такой философ? — спросил Брута.

— Тот, у кого хватило ума подыскать себе непыльную работенку, не связанную с подъемом тяжестей, — раздался голос в его голове.

— Безбожник в поисках справедливой участи, которой он, несомненно, заслуживает, — ответствовал Ворбис. — Выдумщик заблуждений. Они слетаются в этот проклятый город, как мухи на навозную кучу.

— На самом деле все дело в климате, — пояснила черепашка. — Сам подумай. Если у тебя есть склонность выпрыгивать из ванны и бежать по улице каждый раз, когда в голову приходит блестящая идея, вряд ли ты захочешь жить в холодном климате. Если бы такие люди жили в холодном климате, они бы давно вымерли. Обычный естественный отбор, не более. Эфеб знаменит своими философами. Это даже лучше, чем уличный театр.

— Что лучше — толпа стариков, бегающая по улицам без одежды? — едва слышно произнес Брута, когда колонна двинулась дальше.

— Вроде того. Проводя все свое время в раздумьях о проблемах вселенной, о менее значительных вещах ты просто забываешь. Например, о штанах. Девяносто девять из ста идей оказываются совершенно бесполезными.

— Почему же никто не додумался надежно запереть их где-нибудь? — спросил Брута. — Лично мне кажется, что они никакой пользы не приносят.

— Потому что сотая идея, — сказал Ом, — обычно бывает гениальной.

— Что?

— Видишь ту высокую башню на скале?

Брута поднял глаза. На самом верху башни металлическими полосами был закреплен сверкающий на солнце большой диск.

— Что это? — прошептал он.

— Причина, по которой у Омнии больше нет флота, — ответил Ом. — Вот почему так полезно иметь под рукой нескольких философов. Они размышляют себе на тему «Истина — это красота, или красота — это истина?» или «Производит ли шум падающее в лесу дерево, если никто его не слышит?», а потом, когда ты уже решишь, что они вообще вот-вот обслюнявятся, один из них и говорит этак невзначай: «Интересной демонстрацией принципов оптики будет размещение на высоком месте тридцатифутового параболического зеркала, способного направлять солнечные лучи на вражеский флот». Философам приходят в голову удивительные идеи. А незадолго до этого в целях демонстрации принципа рычага было изобретено замысловатое устройство, способное метать шары горящей серы на расстояние в две мили. А до этого, насколько я помню, было придумано какое-то подводное судно, которое втыкало в днища кораблей заостренные бревна.

Брута снова посмотрел на диск. Из речи Ома он понял не больше трети.

— Так оно производит или нет? — наконец спросил он.

— Что производит? Кого производит?

— Шум. Дерево. Если упадет, когда никто его не слышит?

— А кого это волнует?

Процессия подошла к воротам в стене, которая окружала скалу, как повязка окружает голову. Эфебский капитан остановился и развернулся.

— Глаза… посетителей… должны быть завязаны, — провозгласил он.

— Это оскорбительно! — закричал Ворбис. — Мы явились к вам с дипломатической миссией!

— Это не мое дело, — ответил капитан. — Мое дело лишь объявить: «Если вы собираетесь войти в эти ворота, ваши глаза должны быть завязаны». — Можете не завязывать глаза. И оставаться снаружи. Но если вы все же хотите оказаться внутри, то войти вы сможете только с повязкой на глазах. В этом и заключается этот, как его, жизненный выбор.

Один из поддьяконов что-то прошептал Ворбису на ухо. Затем тот провел краткое совещание с командиром омнианских легионеров.

— Хорошо, — согласился он наконец. — Мы повинуемся принуждению.

Повязка была очень мягкой и абсолютно светонепроницаемой. Потом Бруту взяли за руку и повели…

…Десять шагов по коридору, потом пять шагов налево, потом вперед по диагонали и три с половиной шага налево, направо сто три шага, три ступени вниз, семнадцать с четвертью оборотов, девять шагов вперед, один шаг налево, девятнадцать шагов вперед, пауза три секунды, два шага вправо, два шага назад, три с половиной оборота, ожидание одна секунда, три ступени вверх, двадцать шагов направо, пять с четвертью оборотов, пятнадцать шагов налево, семь шагов вперед, восемнадцать шагов направо, семь ступеней вверх, по диагонали вперед, пауза две секунды, четыре шага направо, тридцать шагов вниз под уклон в метр на каждые десять шагов, семь с половиной оборотов и шесть шагов вперед…

…«И какой во всем этом смысл?» — недоумевал юноша.

Повязку сняли, и он обнаружил себя в просторном дворе, облицованном каким-то белым камнем. В глаза било яркое, отражающееся отовсюду солнце. Брута зажмурился.

Двор был окружен лучниками. Стрелы были направлены вниз, но позы лучников предполагали, что в любую секунду луки могут быть переведены в горизонтальное положение.

Здесь их ждал еще один лысый человек. Казалось, Эфеб обладает бесконечным запасом тощих лысых мужчин в тогах. Этот мужчина улыбался, но только одними губами.

«Никому мы не нравимся», — подумал Брута.

— Полагаю, вы простите нас за эти незначительные неудобства, — промолвил тощий. — Меня зовут Аристократ. Я — секретарь тирана. Убедительная просьба оставить все оружие здесь.

Ворбис выпрямился во весь рост. Он был на голову выше эфеба. Его обычно бледное лицо побледнело еще больше.

— Но мы имеем право сохранить наше оружие! — воскликнул он. — Мы — посланцы в чужеземное государство!

— И тем не менее мы не какие-то там варвары, — мягко возразил Аристократ. — Здесь вам оружие не потребуется.

— Не варвары? — переспросил Ворбис. — А кто сжег наши корабли?!

Аристократ поднял руку.

— Этот вопрос будет обсуждаться в другое время. Я должен исполнить приятную обязанность показать вам ваши комнаты. Уверен, после столь длительного путешествия вам захочется отдохнуть. Вы имеете право ходить в пределах дворца где захотите. Если вы вознамеритесь заглянуть туда, где ваше присутствие нежелательно, стражники быстро и тактично сообщат вам об этом.

— А покинуть дворец мы можем? — холодно вопросил Ворбис.

Аристократ пожал плечами.

— Ворота охраняются, только когда идет война, — сказал он. — Если запомнили дорогу, можете ей воспользоваться. Но должен вас предупредить, что праздные прогулки по лабиринту вряд ли разумны. Наши предки отличались достойной сожаления подозрительностью и по причине этой врожденной недоверчивости установили множество ловушек, которые мы исключительно из уважения к традициям содержим в смазанном и взведенном состоянии. А сейчас не соблаговолите ли последовать за мной?…

Омниане старались держаться вместе, пока Аристократ показывал им дворец. Здесь было много фонтанов. Много садов. Тут и там люди сидели маленькими группками и не занимались ничем, кроме разговоров. Эфебы, казалось, имели весьма смутное представление о понятиях «снаружи» и «внутри» — за исключением, конечно, опоясывающего дворец лабиринта, призванного четко определять разницу между этими словами.

— Опасность поджидает нас здесь на каждом углу, — тихо произнес Ворбис. — Любой человек, нарушивший дисциплину или вступивший в общение с местным населением, обязан будет объяснить свое поведение инквизиторам. И подробно.

Брута посмотрел на женщину, наполнявшую из колодца кувшин. Ничего воинственного в ее действиях он не углядел.

Он снова испытывал странное чувство раздвоенности. На поверхности находились мысли Бруты, которые полностью соответствовали образу мыслей, одобряемому Цитаделью. Это было гнездо безбожников и нечестивцев, мирская сущность которого служила плодородной почвой для инакомыслия и ереси. Несмотря на яркий солнечный свет, в действительности здесь правили тени.

Но несколько ниже расположились мысли Бруты, который наблюдал за Брутой изнутри…

Ворбис выглядел здесь чужим. Он был слишком резок и неприятен. И Бруте хотелось узнать побольше о городе, где гончар нисколько не удивляется, когда к нему подбегает голый и мокрый человечек и начинает чертить треугольники на стенах его лавки. Брута чувствовал себя большим пустым кувшином. А всякая пустая вещь требует наполнения.

— Это все твои проделки? — шепнул Брута.

Сидящий в коробе Ом посмотрел на форму мыслей Бруты и попытался быстренько что-нибудь придумать.

— Нет, — откликнулся он.

Это, по крайней мере, было правдой. Случалось ли такое раньше?

Неужели так оно и было тогда, в первые дни? Вероятно. А сейчас все было таким смутным, таким расплывчатым. Он не помнил сами мысли, помнил только их форму. Все было окрашено в яркие цвета, все росло не по дням, а по часам, он сам рос, мысли и разум, их вырабатывавший, развивались с одной скоростью. Неудивительно, что он забыл те времена. Это все равно как огонь пытался бы вспомнить форму языков пламени. Но ощущение — это он еще помнил…

С Брутой он ничего такого не делал. Брута делал все сам. Он начинал мыслить благочестиво. Начинал становиться пророком.

Эх, посоветоваться бы с кем-нибудь… С кем-нибудь понимающим.

Но он же в Эфебе, не так ли? В стране, где люди зарабатывают на жизнь тем, что пытаются все и вся понять.

Омниан разместили в небольших комнатах, расположенных вокруг центрального внутреннего двора. В центре двора бил фонтан и росла небольшая группа приятно пахнувших сосен. Легионеры подталкивали друг друга локтями. Люди считают, что солдаты думают только о сражениях, но серьезные профессиональные солдаты куда чаще думают о еде и теплом местечке для сна — потому что эти две вещи крайне редко встречаются в достатке, тогда как сражений хватает с лихвой.

В комнатушке Бруты стояли ваза с фруктами и блюдо с холодным мясом. Но это потом, сначала нужно позаботиться о ближнем. Он вытащил Великого Бога из короба.

— Здесь есть фрукты, — сказал он. — А что это за ягоды?

— Виноград, — ответил Ом. — Из него делают вино.

— Ты уже упоминал это слово. Что оно значит?

Снаружи раздался крик.

— Брута!

— Это Ворбис. Нужно идти.

Ворбис стоял в центре своих покоев.

— Ты что-нибудь ел? — грозно вопросил он.

— Нет, господин.

— Фрукты и мясо, Брута. А сегодня — постный день. Нас пытаются оскорбить!

— Гм. Может, они не знают, что сегодня — постный день? — осмелился высказать свое мнение Брута.

— Невежество — тот же грех, — заявил Ворбис.

— Урн, VII, стих 4, — машинально определил Брута.

Ворбис улыбнулся и похлопал Бруту по плечу.

— Ты просто ходячая книга, Брута. Семикнигус прямоходякус.

Брута уставился на свои сандалии.

«Он прав, — подумал он. — Я совсем забыл о том, какой день сегодня. По крайней мере, не хотел вспоминать об этом».

А потом он услышал эхо собственных мыслей: «Это самые обычные фрукты, мясо и хлеб, не более. Не более того. Постные дни, скоромные дни, дни всевозможных пророков, сытные дни… кому это надо? Богу, у которого сейчас одна проблема — как бы дотянуться до еды?

Может, он перестанет хлопать меня по плечу?»

Ворбис отвернулся.

— Я должен напомнить об этом другим? — спросил Брута.

— Нет. Уверен, нашим посвященным в сан братьям напоминание не потребуется. Что же касается легионеров… думаю, вдали от дома некоторое отклонение от норм вполне допустимо.

Брута вернулся в свою комнатушку.

Ом по-прежнему сидел на столе, поедая глазами дыню.

— Я чуть было не совершил страшный грех, — сообщил ему Брута. — Чуть было не съел фрукты в день, когда их есть запрещено.

— Ужас, просто ужас, — пробормотал Ом. — Отрежь-ка мне дыни…

— Но ведь сегодня нельзя!

— Можно, можно… Режь.

— Но именно фрукт некогда породил все те пагубные страсти, которые с тех пор терзают наш мир, — возразил Брута.

— Фрукт способен породить только излишнее скопление газов в кишечнике, — ответил Ом. — Режь дыню, говорю.

— Ты меня искушаешь!

— Не искушаю, а даю разрешение. Специальное освобождение от обета! Да разрежешь ты наконец эту проклятую дыню или нет?!

— Только епископ или выше может даровать освобо… — начал было Брута, но вовремя остановился.

Ом свирепо смотрел на него.

— Ага. Вот именно, — кивнул он. — А теперь разрежь, пожалуйста, дыню. — Его тон немного смягчился. — Если тебе так хочется, я могу назвать эту дыню буханкой хлеба. Так уж случилось, что я — единственный бог в пределах прямой досягаемости. Поэтому могу называть все, как захочу. Это хлеб. Правильно? А теперь режь эту проклятую дыню!

— Буханку, — поправил его Брута.

— Ее самую. И очисти мою дольку от семечек.

Брута с опаской разрезал дыню.

— А теперь ешь быстрее, — велел Ом.

— Чтобы Ворбис нас не увидел?

— Чтобы как можно скорее отправиться на поиски какого-нибудь философа, — откликнулся Ом. Его рот был набит дыней, но Брута отлично слышал все его слова. — Знаешь, в пустыне иногда встречаются дикие дыни. Но не такие большие как эта. Маленькие такие, зеленые. Кожура дубовая, настоящая кора. Ни за что не прокусишь, поэтому долгие годы я вынужден был есть мертвые листья, выплюнутые всякими дикими козами, а рядом росли дыни… У дынь должна быть тонкая кожура. Запомни это.

— На поиски философа? — переспросил Брута.

— Правильно. Ты должен найти человека, который умеет думать. И кто поможет мне перестать быть черепахой.

— Но… Я могу понадобиться Ворбису.

— Ты просто отправился на прогулку. Нет проблем. И поторопись. В Эфебе есть и другие боги. Я не хочу с ними встречаться. Во всяком случае, в таком виде.

Брута испытывал легкую панику.

— Как же я найду философа?

— В этом-то городе? Брось наугад камень, тот, в кого ты попадешь, и будет философом.

Лабиринт Эфеба был очень древним и хранил в себе сто одно чудо, которое только можно сотворить при помощи скрытых пружин, острых как бритва ножей и падающих плит. Ни один проводник не знал лабиринт от начала и до конца, проводников было аж шестеро, и каждый отвечал за свою одну шестую часть лабиринта. Раз в год устраивались состязания — после внесения в конструкцию ловушек очередных изменений. Состязание состояло в определении наиболее опасной секции лабиринта. Специальные судьи определяли победителя, которого ждал небольшой приз.

Без проводника самому удачливому человеку удалось пройти по лабиринту девятнадцать шагов. Примерно. Его голова прокатилась еще семь шагов, но это, наверное, не считается.

В каждой точке перехода была установлена небольшая камера. Ловушек здесь не было, зато наличествовал маленький бронзовый колокольчик. Эти камеры представляли собой своего рода залы ожидания, где посетителей передавали другому проводнику. Над наиболее замысловатыми ловушками были предусмотрены смотровые окна — проводники не меньше других любят посмеяться.

Впрочем, Брута и не заметил никаких ловушек. Погруженный в собственные мысли, он прошлепал по тоннелям и коридорам, распахнул ворота и вышел наконец на свежий вечерний воздух.

Вечер был насыщен цветочными запахами. В сумерках порхали ночные бабочки.

— Но как выглядят эти философы? — спросил Брута. — То есть когда не принимают ванну.

— Они очень много думают, — пояснил Ом. — Ищи кого-нибудь с напряженным лицом.

— А может, у человека просто запор, — возразил Брута.

— Ну, здесь все в какой-то мере философы, так что на тебя не обидятся…

Их окружал город Эфеб. Лаяли собаки. Где-то мяукала кошка. Над городом царила смесь разнообразных приятных звуков, показывающих, что здесь живут самые обычные люди.

Вдруг чуть дальше по улице с треском распахнулась дверь, и раздался звук разбиваемой о чью-то голову большой амфоры для вина.

Тощий старик в тоге поднялся с булыжников, на которые только что приземлился, и с яростью уставился на дверь.

— Я тебе говорю, а ты слушай: ограниченный интеллект не может путем сравнения получить абсолютную истину, потому что, будучи по природе своей неделимой, истина исключает понятия «более» или «менее», — таким образом, ничто, кроме истины, не способно быть точным мерилом этой самой истины. Вот гады…

— Сам гад, — отозвался кто-то изнутри здания.

Старик, не обращая на Бруту ни малейшего внимания, с трудом выковырял из мостовой булыжник и задумчиво взвесил его в руке.

Поднявшись, он решительно нырнул в дверь. Из здания донеслись яростные вопли.

— Философы… — сказал Ом.

Брута осторожно заглянул в дверь.

Внутри две группы практически одинаковых мужчин в тогах пытались разнять двух своих коллег. Эта сцена повторялась миллионы раз в самых разных забегаловках множественной вселенной — оба потенциальных соперника рычали, гримасничали и пытались вырваться из рук своих друзей, но старались, конечно, не слишком, потому что нет ничего хуже, чем вырваться-таки из этих рук и оказаться в центре круга наедине с помешанным, который намеревается залепить тебе промеж глаз булыжником.

— Да, — подтвердил Ом. — Вот это настоящая философия.

— Но они же дерутся!

— Полный и свободный обмен взглядами, не более.

Присмотревшись повнимательнее, Брута уловил некоторую разницу между дерущимися. У одного была борода короче и очень красное лицо, и он яростно грозил пальцем другому.

— Ты обвинил меня в клевете! — орал он.

— Ни в чем я тебя не обвинял! — не менее громко орал другой.

— Обвинял! Давай, расскажи всем, что ты мне наговорил!

— Ничего такого я не говорил! Просто предположил, чтобы обозначить возникший парадокс. Если Зенон Эфебский заявляет, что все эфебы — лжецы…

— …Видите, видите?! Он снова за свое!

— …Да ты дослушай… Но Зенон сам эфеб, и это означает, что он — тоже лжец, таким образом…

Зенон предпринял отчаянную попытку освободиться. Четверо других философов потащились за ним по полу.

— Ну, парень, сейчас я тебя приложу!

— Прошу прощения… — попытался привлечь к себе внимание Брута.

Философы замерли, а потом повернулись к Бруте. Они несколько расслабились, раздался хор смущенных покашливаний.

— Вы в самом деле философы? — спросил Брута.

Тот, кого назвали Зенон, сделал шаг вперед, поправляя тогу.

— Верно, — сказал он. — Мы действительно философы. Мы думаем, значит, мы существую.

— Существуем, — машинально поправил его неудачливый выдумщик парадоксов.

Зенон быстро повернулся:

— Я уже вот посюда сыт тобой, Ибид! — взревел он и снова взглянул на Бруту. — Мы существуем, значит, мы существую, — заявил он уверенно. — Именно так…

Несколько философов с интересом переглянулись.

— Это действительно любопытно, — изрек один из них. — Свидетельством нашего существования является факт нашего существования, ты это хочешь сказать?

— Заткнись, — велел Зенон не оборачиваясь.

— Вы здесь что, дрались? — спросил Брута.

На лицах собравшихся философов отразились разные степени потрясения и ужаса.

— Дрались? Мы? Мы же философы! — с пафосом воскликнул потрясенный Ибид.

— Подумать только! — покачал головой Зенон.

— Но вы… — начал было Брута.

Зенон махнул рукой:

— Просто оживленный спор.

— Тезис плюс антитезис равняется истерезис, — добавил Ибид. — Обязательная проверка вселенной. Молотом интеллекта по наковальне фундаментальной истины…

— Заткнись, — перебил Зенон. — Чем можем помочь, молодой человек?

— Спроси у них о богах, — подтолкнул его Ом.

— Э… Мне хотелось бы узнать побольше о богах, — сказал Брута.

Философы переглянулись.

— О богах? — переспросил Зенон. — Боги нас не интересуют. Ха! Пережитки устаревшей системы вероисповедания.

По ясному вечернему небу прокатились раскаты грома.

— Кроме, конечно, Слепого Ио, что повелевает громами, — не меняя тона, произнес Зенон.

Небо распорола вспышка молнии.

— И Кубала, Бога Огня.

Задрожали стекла от порыва ветра.

— Бог Ветра Плоскостопий тоже неплохой парень, — отозвался Зенон.

В воздухе материализовалась стрела и воткнулась в стол рядом с рукой Зенона.

— А Посланец Богов Федекс велик во все времена, — поспешил заметить Зенон.

В дверях появилась птица. По крайней мере, это существо чем-то напоминало птицу. Фут ростом, черно-белое, с изогнутым клювом и выражением на морде, подразумевающим, что самое плохое в жизни с существом уже случилось.

— Что это? — спросил Брута.

— Пингвин, — раздался в его голове голос Ома.

— Богиня Мудрости Патина? О, одна из лучших, — сказал Зенон

Пингвин каркнул на него и уковылял во тьму.

Философы выглядели несколько смущенными.

— А Фургул, Бог Снежных Лавин? — спросил Ибид. — Где находится линия снегов?

— В двухстах милях от нас, — ответил кто-то.

Философы немного подождали. Ничего не произошло.

— Пережиток устаревшей системы вероисповедания.

Стена ледяной белой смерти не спешила обрушиться на Эфеб.

— Глупая персонификация силы природы, — сказал один из философов уже несколько громче.

Все явно расслабились.

— Примитивное поклонение.

— Не дал бы за него и ломаного гроша.

— Простая рационализация неизвестного.

— Ха! Грубый вымысел, пустая болтовня устрашения слабых и глупых!

Слова уже готовы были сорваться с языка Бруты, и он не сдержался:

— А здесь всегда так холодно? Я почему-то начинаю замерзать.

Философы разом отодвинулись подальше от Зенона.

— Хотя, если подумать, — сказал Зенон, — одного у Фургула не отнять, очень отзывчивый бог. Любит пошутить, как и всякий хороший… человек.

Он быстро огляделся. Спустя некоторое время философы успокоились и, казалось, совсем забыли о Бруте.

Только сейчас он смог по-настоящему осмотреть зал. В таверну он попал впервые в жизни, а это была именно таверна. Вдоль одной из стен тянулась стойка, а позади нее располагались обычные для эфебских забегаловок украшения: ряды кувшинов для вина, стеллажи с амфорами и веселые изображения весталок на картонных коробочках для соленого арахиса и козьего вяленого мяса, пришпиленных к стене в надежде на то, что в мире найдутся люди, которые начнут в массовом порядке скупать коробочки с орехами только ради того, чтобы посмотреть на картонный сосок.

— Что это такое? — прошептал Брута.

— Откуда я знаю? Выпусти меня, тогда скажу.

Брута открыл короб и вытащил черепашку. Слезящийся черепаший глаз осмотрел зал.

— О, типичная таверна, — подвел итог Ом. — Замечательно. Закажи мне блюдце того, что все здесь пьют.

— Таверна? Здесь пьют алкоголь?

— Очень на это надеюсь.

— Но… но… Семикнижье не менее семнадцати раз категорически призывает нас воздержаться от…

— Понятия не имею почему, — перебил его Ом. — Видишь человека, который протирает кружки? Просто подойди к нему и скажи: «Дай-ка мне…»

— Но вино делает разум человеческий бесплодным, так сказал пророк Урн. И…

— Повторяю еще раз! Я никогда не говорил ничего подобного! А теперь скажи этому человеку…

Но тут человек сам заговорил с Брутой. Словно по волшебству, он возник напротив него с другой стороны стойки, все еще протирая свою кружку.

— Добрый вечер, господин. Что желаешь?

— Я хотел бы выпить воды, — отчетливо произнес Брута.

— А для черепашки?

— Вина! — раздался голос Ома.

— Не знаю… — протянул Брута. — А что обычно пьют черепахи?

— Те, что живут у нас, обычно пьют молоко с крошками хлеба, — ответил хозяин таверны.

— И у вас здесь много черепах? — спросил Брута, стараясь не обращать внимания на отчаянные вопли Ома.

— Очень полезное с философской точки зрения животное. Обгоняет метафорические стрелы, побеждает зайцев на бегах… Крайне полезное животное.

— Гм… Но у меня… у меня совсем нет денег, — смущенно признался Брута.

Хозяин чуть наклонился к нему:

— Знаешь, что я скажу… Декливитий только что поставил всем выпивку. Он и не заметит.

— Хлеб и молоко?

— О, спасибо, большое спасибо.

— У нас здесь все собираются, — сказал бармен откидываясь назад. — Стоики. Циники. Циники любят выпить. Эпикурейцы. Сохастики. Анамаксандриты. Эпистемологи. Перипатетики. Синоптики. Все виды. Я лично всегда придерживался следующего мнения, — он взял очередную кружку и принялся ее протирать, — для создания мира все пригодятся.

— Хлеб и молоко! — заорал Ом. — Ты еще ощутишь на себе гнев божий, это я тебе обещаю. А теперь спроси у него о богах.

— Слушай, — нерешительно промолвил Брута, потягивая воду из кружки, — кто-нибудь из них разбирается в богах?

— С этим лучше обратиться к священнослужителю, — ответил бармен.

— Нет, я имею в виду… Кто такие боги… Как они появляются… В этом кто-нибудь разбирается? — спросил Брута, стараясь подстроиться под манеру речи хозяина таверны.

— Боги это не одобряют… — ответил тот. — Здесь уже случалось такое, когда кто-нибудь пропустит пару-другую кружечек. Космические размышления о том, существуют ли боги. А в следующий момент крышу пробивает молния. Ба-бах — и пара дымящихся сандалий. И еще записка: «Да, мы существуем». Подобные случаи отбивают всякий интерес к метафизическим размышлениям.

— Хлеб даже не свежий, — пробурчал Ом, погрузив нос в блюдце.

— Да нет, я знаю, что боги существуют, — поспешил развеять сомнения Брута. — Просто мне хочется побольше узнать о них.

Хозяин пожал плечами.

— Тогда отойди-ка вот от этих бутылок — они очень дорого стоят. А вообще, какая разница. Ничего не меняется — хоть сто лет пройдет, хоть двести.

Он взял очередную кружку и принялся ее полировать.

— Ты тоже философ? — удивился Брута.

— Пристает. Через какое-то время, — ответил хозяин таверны.

— Молоко кислое, — возмутился Ом. — Говорят, в Эфебе демократия. Черепахи здесь имеют право голоса?

— Вряд ли я найду здесь то, что ищу, — осторожно заметил Брута. — Э-э, прошу прощения, господин Продавец Напитков?

— Да?

— Что это за птица вошла сюда, когда упомянули Богиню, — он попытался вспомнить незнакомое слово, — Мудрости?

— Здесь есть небольшая проблема, — сказал хозяин. — Возникла небольшая путаница.

— Что-что?

— Это был пингвин.

— Это самая мудрая птица из всех?

— Нет, совсем нет, — пожал плечами хозяин таверны. — Чем-чем, а мудростью не славится. Среди птиц стоит на втором месте по непонятности. Говорят, умеет летать только под водой.

— Тогда почему же?…

— Мы неохотно говорим об этом, — откликнулся хозяин. — Людей это огорчает. Проклятый скульптор, так перепутать… — добавил он едва слышно.

У другого конца стойки философы опять затеяли драку.

Хозяин снова наклонился к Бруте:

— Сомневаюсь, что ты здесь чего-нибудь добьешься, если у тебя нет денег. Беседы с философами стоят недешево.

— Но… — начал было Брута.

— А есть еще расходы на мыло и воду. На полотенца, мочалки, пемзу, соли для ванн. Все суммируется.

Из блюдца раздалось бульканье, и украшенная молочными усами голова Ома повернулась к Бруте.

— У тебя что, совсем нет денег? — осведомился он.

— Совсем.

— Мы кровь из носу должны найти философа, — решительно заявила черепашка. — Я в нынешнем моем состоянии просто не могу думать, а ты вообще этого не умеешь. Нам нужно найти такого человека, который занимается этим постоянно.

— Конечно, можно попробовать обратиться к старому Дидактилосу… — предложил хозяин таверны. — Дешевле не бывает.

— Он что, пользуется самым дешевым мылом? — спросил Брута.

— Думаю, абсолютно не опасаясь впасть в противоречие, — важно промолвил хозяин, — можно сказать, что он вообще не пользуется мылом.

— Понятно, большое спасибо, — кивнул Брута.

— Спроси, где живет этот человек, — потребовал Ом.

— А где я могу найти господина Дидактилоса? — уточнил Брута.

— Во внутреннем дворе дворца. Рядом с библиотекой. Мимо него не пройдешь. Главное — доверься своему обонянию.

— Мы только что прибыли… — начал было Брута, но внутренний голос подсказал, что эту фразу заканчивать не стоит. — В общем, мы пойдем, — сказал он.

— Не забудь черепашку, — напомнил хозяин таверны. — Отличный суп из них получается.

— Да обратится все вино твое в воду! — пронзительно завопил Ом.

— И оно обратится? — спросил Брута, когда они вышли в ночь.

— Нет.

— Объясни еще раз, зачем мы ищем именно философа?

— Я хочу вернуть былую силу.

— Но все и так в тебя верят!

— Верующие в меня люди могут разговаривать со мной. И я им отвечаю. Не могу взять в толк, что же такое случилось. В Омнии ведь никаким другим богам не поклоняются?

— У нас такое не разрешается, — ответил Брута. — За этим следит квизиция.

— Ага, трудновато опуститься на колени, если у тебя их нет.

Брута остановился посреди пустынной улицы.

— Я тебя не понимаю!

— И правильно. Пути богов неисповедимы.

— Квизиция не дает нам сбиться с пути истинного! Она трудится во славу церкви!

— И ты в это веришь? — усмехнулась черепашка.

Задумавшись, Брута вдруг понял, что былая уверенность куда-то подевалась. Он открыл рот и тут же закрыл его — сказать было нечего.

— Пойдем, — ласково, как только мог, промолвил Ом. — Нам пора возвращаться.

Ом проснулся посреди ночи. С той стороны, где стояла кровать Бруты, доносился какой-то шум.

Брута снова молился.

Ом с любопытством прислушался. Молитвы… Когда-то их было так много… Так много, что молитву отдельного человека он не смог бы разобрать, даже если бы захотел, но это не имело никакого значения, потому что главным был этот космический шелест тысяч молившихся, веривших. А какая разница, что говорится в молитве?

Люди! Они жили в мире, где трава оставалась зеленой, цветы регулярно превращались во фрукты — но что именно производило на них наибольшее впечатление? Плачущие статуи. Вино, сделанное из воды! Обычный квантомеханический тоннельный эффект — это случилось бы в любом случае, если ты готов подождать несметное количество лет. Как будто превращение солнечного света в вино при помощи виноградной лозы, времени и энзимов менее впечатляюще и происходит повсеместно!

Но сейчас он лишен способности исполнять даже самые примитивные трюки, которыми владеет любой плохенький божок. Молния с силой искры на кошачьей шерсти — такой вряд ли кого поразишь. А в свое время он бил крепко и наверняка… Тогда как в нынешние дни Ом мог разве что пройти сквозь воду и накормить одного-единственного человека.

Молитва Бруты была мелодией флейты в мире тишины.

Ом выждал, когда послушник замолчит, высунул лапки из панциря и, покачиваясь, двинулся навстречу рассвету.

Эфебы, ходившие по внутренним дворам дворца вокруг омниан, вели себя точь-в-точь так, будто охраняли неких крайне опасных заключенных. Это лишь самую малость не дотягивало до оскорбления.

Брута видел, что Ворбис просто вскипает от ярости. Вена на виске лысого черепа эксквизитора нервно подрагивала.

Словно почувствовав на себе взгляд Бруты, Ворбис обернулся.

— Кажется, сегодня ты как-то неважно себя чувствуешь, а, Брута? — заметил он.

— Прошу прощения, господин.

— Заглядываешь во все углы. Что ты ищешь?

— Нет, ничего. Просто интересно. Здесь все так необычно.

— Вся так называемая мудрость Эфеба не стоит и единственной строчки из последнего абзаца Семикнижья.

— А почему бы нам не изучить труды безбожников, дабы встретить ересь во всеоружии? — спросил Брута и сам удивился собственной смелости.

— О, крайне убедительный аргумент, его инквизиторы слышали много раз, хотя зачастую не совсем отчетливо.

Ворбис сердито уставился на затылок шедшего впереди Аристократа.

— От внимания ереси до сомнений в признанной истине всего один шаг, Брута. Ересь частенько бывает увлекательной. В этом и состоит ее опасность.

— Да, господин.

— Ха! Они высекают запретные статуи, но даже это не могут сделать правильно.

Брута не был специалистом, но и он заметил, что слова Ворбиса соответствуют истине. Сейчас, когда новизна прошла, статуи, украшавшие каждую нишу дворца, стали казаться менее привлекательными. Только что они миновали статую с двумя левыми руками. У следующей одно ухо было больше другого. И дело было вовсе не в том, что кто-то задался специальной целью высечь уродливых богов. Согласно первоначальному замыслу, они должны были выглядеть привлекательно, но скульптор со своей задачей не справился.

— Кажется, это женщина держит в руках пингвина, — заметил Ворбис.

— Это Патина, Богиня Мудрости, — машинально ответил Брута и только потом понял, что произнес эти слова вслух. — Я… я просто слышал, как кто-то упоминал ее имя, — поспешил добавить он.

— Ну конечно, — ответил Ворбис. — Какой у тебя, однако, тонкий слух…

Аристократ остановился у массивной двери и кивнул делегации.

— Господа, — провозгласил он, — тиран примет вас незамедлительно.

— Ты должен запомнить все до единого слова, — шепнул Ворбис.

Брута кивнул.

Двери распахнулись.

В мире существует великое множество правителей, которых именуют не иначе как Мудрейший, Верховный, Его Высочество Того, Их Величество Сего. И только в маленьком государстве, где правитель выбирался обыкновенными людьми и мог быть снят по первому желанию народных масс, — только в этом государстве люди звали своего повелителя тираном.

Эфебы считали, что каждый человек должен обладать правом голоса[6].

Выборы в тираны проводились каждые пять лет — кандидат должен был доказать свою честность, проявить ум и здравомыслие, а также убедить всех, что именно он заслуживает народного доверия. Однако каждый раз сразу после выборов выяснялось, что народный избранник на самом деле сумасшедший бандит, который понятия не имеет о взглядах обычного философа, бродящего по улицам в поисках полотенца. Спустя пять лет история повторялась, одного сумасшедшего сменял другой, и можно было только дивиться, как умные люди способны повторять одни и те же ошибки.

Кандидатов в тираны отбирали при помощи черных или белых шаров, опускаемых в специальные амфоры, которые прозвали урнами. Наверное, это и дало толчок к появлению хорошо известного комментария касательно чистоты политики.

Тираном оказался толстый человечек на тощих ножках, который производил впечатление яйца, отложенного вверх ногами. Человечек сидел в своем кресле посреди мраморного зала, вокруг были раскиданы свитки и какие-то бумажные листы. Ножки его не доставали до мрамора, лицо было розовым. Аристократ что-то прошептал ему на ухо, и тиран поднял голову.

— А, омнианская делегация, — сказал он, и улыбка пробежала по его лицу, словно ящерица по камню. — Прошу всех садиться.

Он снова опустил взгляд.

— Я — дьякон Ворбис из квизиции Цитадели, — холодно произнес Ворбис.

Тиран поднял взгляд и наградил его еще одной, такой же стремительной улыбкой.

— Знаю, знаю, — кивнул он. — Зарабатываете на жизнь пытками? Не стесняйтесь, дьякон Ворбис, присаживайтесь. И ваш молодой друг, который словно что-то потерял, тоже пусть присаживается. И все остальные. Служанки сейчас принесут виноград и закуски. Обычно так случается. Остановить их практически невозможно.

Перед троном тирана были расставлены скамьи. Омниане сели. Ворбис предпочел остаться стоять.

Тиран кивнул.

— Что ж, как хотите, как хотите…

— Это возмутительно! — рявкнул Ворбис. — К нам относятся…

— Значительно лучше, чем вы относились бы к нам, — мягко прервал его тиран. — Сидеть или стоять — это ваше дело, ваше святейшество, вы в Эфебе. Можете даже встать на голову, мне до того не будет никакого дела, только не думайте, будто я поверю в то, что, если бы я прибыл в Цитадель в поисках мира, мне бы позволили нечто иное, кроме как ползать перед вами на животе, вернее на том, что от него осталось. В общем, стойте, сидите, главное — помолчите немножко, я сейчас закончу.

— Что закончите? — спросил Ворбис.

— Мирный договор, — ответил тиран.

— Но мы как раз прибыли его обсуждать.

— О нет, — ящерица улыбки снова пробежала по его лицу. — Вы прибыли его подписать.

Ом глубоко вздохнул и двинулся дальше.

Лестница была довольно крутой, и он прочувствовал каждую ступеньку, пока катился по ней, по крайней мере, слава богам, что, прибыв вниз, он упал на брюхо.

Ом заблудился, правда куда предпочтительнее заблудиться в Эфебе, чем оказаться в подобном положении в Цитадели. По крайней мере, здесь нет таких зловещих подвалов.

— Библиотека, библиотека, библиотека…

Брута говорил, что в Цитадели тоже есть библиотека. Он даже описал ее, так что Ом примерно знал, что искать.

Внутри должна быть по меньшей мере одна книжка.

Мирные переговоры проходили не слишком успешно.

— Вы напали на нас! — утверждал Ворбис.

— Я бы назвал это обороной на упреждение, — возразил тиран. — Мы видели, что произошло с Истанзией, Бетреком и Ушистаном.

— Они познали истину Ома!

— Ага, — согласился тиран. — Видимо, в итоге они ее все-таки познали.

— И сейчас являются достойными членами Империи.

— Ну да, — снова согласился тиран, — в этом мы не сомневаемся, но предпочитаем вспоминать их такими, какими они были. Перед тем как вы послали им свои письма, заковывающие разум людей в кандалы.

— Это направило их на правильный путь, — изрек Ворбис.

— Кандальные Письма, — промолвил тиран. — Кандальные Письма к Эфебам. Забудьте Ваших Богов. Будьте Покорны. Учитесь Бояться. Не хватало только нам, проснувшись как-то утром, обнаружить на своей лужайке перед домом пятьдесят тысяч вооруженных легионеров.

Ворбис откинулся назад.

— Но чего вы боитесь? — спросил он. — Здесь, в вашей пустыне, с вашими… богами? Глубоко в душе вы должны осознавать, что ваши боги изменчивы, как барханы, и…

— О да, — кивнул тиран. — Это мы осознаем. И это говорит только в их пользу. О барханах нам известно все. Тогда как ваш Бог — это скала, а о скалах нам тоже все известно.

Ом ковылял по булыжной мостовой, стараясь держаться в тени, насколько это было возможно.

Сплошные тенистые дворики… У входа в очередной такой дворик бог остановился и прислушался.

До него донеслись голоса. Вернее, один голос, вздорный и визгливый, который с легкостью перекрывал крики конкурентов.

То был голос философа Дидактилоса.

Несмотря на то, что этот человек стал наиболее цитируемым и популярным философом всех времен, уважением у своих коллег Дидактилос Эфебский не пользовался. Они считали, что он сделан из другого материала. Он недостаточно часто принимал ванну, вернее, если говорить другими словами, не принимал ее никогда. И философствовал он совсем не о том, о чем нужно. И интересовался он неправильными темами. Опасными темами. Других философов больше занимали вопросы: «Истина — это красота, или красота — это истина?» или «Каким образом наблюдатель влияет на окружающую его действительность?» В то время как Дидактилос пытался решить знаменитую философскую головоломку, выражалась которая примерно следующим образом: «Да, но если честно, зачем все это, я серьезно — зачем?!»

Его учение представляло собой смесь трех знаменитых школ: циников, стоиков и эпикурейцев, и он суммировал все три учения в своей знаменитой речи: «Этим уродам ни на йоту нельзя верить, и с этим ничего не поделаешь, поэтому давай выпьем. Мне двойную, если ты угощаешь. Спасибо. И пакетик орешков. Ее левая ягодица почти открыта, говоришь? Тогда два пакетика!»

Особо известны принадлежащие его перу «Размышления»:

«Это все тот же чудной старый мир. Но смех — вот основа всего. И поэтому я говорю: „Нил иллегитимо карборундум“. Эксперты всего не знают. Или не позволяй этим гадам тебя сожрать. Тем не менее где бы мы оказались, если бы были одинаковыми?»

Ом двинулся на голос и в результате выполз из-за угла, оказавшись во внутреннем дворике.

У дальней стены стояла огромная бочка. Рядом валялся всякий мусор: разбитые амфоры из-под вина, обглоданные кости. Пара дощатых пристроек с покатыми крышами должна была создавать впечатление жилища. Это впечатление закрепляла надпись, сделанная мелом на доске, что была приколочена к стене сразу над бочкой.

Она гласила:

ДИДАКТИЛОС и Плимянник

Философы-практологи

Оспорить Можно Все

«Мы Думаем За Вас»

Посли 6 часов вечера — спецрасценки.

Свежые Аксиомы Каждый День

Перед бочкой маленький мужчина, облаченный в тогу, которая была белой примерно тогда же, когда все континенты представляли собой единое целое, пинал ногами человечка, съежившегося на земле.

— Ленивый мерзавец!

Юноша попытался сесть.

— Дядя, честно…

— Стоило отвернуться на полчаса, как ты заснул прямо на работе!

— На какой работе? У нас никого не было после того крестьянина, господина Пилоксия, что пришел на прошлой неделе, и…

— Откуда ты знаешь? А ты откуда это знаешь? Пока ты тут храпел, куча людей, нуждающихся в персональной философии, могла пройти мимо!

— …И то он расплатился с нами какими-то маслинами.

— Да, и я выручу за них хорошие деньги!

— Дядя, они все гнилые.

— Чепуха! Раньше ты утверждал, что они зеленые!

— Ну да, а должны быть черными.

Голова черепашки моталась из стороны в сторону, как у зрителя, наблюдающего за теннисным матчем.

Юноша наконец поднялся с земли.

— Сегодня утром заходила госпожа Двуось, — сказал он. — Заявила, что пословица, которую ты придумал для нее на прошлой неделе, перестала работать.

Дидактилос задумчиво почесал голову.

— Какая именно?

— Ты придумал для нее «Перед рассветом всегда темней всего».

— Не вижу здесь никакой ошибки. Чертовски хорошая философская фраза.

— А она заявила, что лучше себя от нее не почувствовала. Как бы то ни было, всю ночь ее мучила больная нога, поэтому она глаз не сомкнула. Ну и решила проверить, как оно, перед рассветом. Так вот, сразу перед рассветом оказалось вполне приемлемо, ничего не темно, поэтому она пришла сказать тебе, что пословица не соответствует истине. И нога ее по-прежнему отмирает. Но я предложил ей выбрать на замену что-нибудь другое. Она взяла «Смех все лечит».

Дидактилос немного повеселел.

— Эту втюрил, да?

— Сказала, что попробует эту, и дала целого вяленого кальмара. А еще сказала, что мне бы не помешало получше питаться.

— Правда? Ты делаешь успехи. Значит, об обеде можно не беспокоиться. Вот видишь, Бедн, я же говорил, что все у нас получится.

— Я бы не назвал одного вяленого кальмара и коробку липких маслин хорошим доходом, о учитель. Мы здесь уже две недели философствуем.

— За изречение для того сапожника, старика Гриллоса, мы получили целых три обола.

— Ничего мы не получили, он вернул изречение. Жене не понравилась расцветка.

— И ты вернул ему деньги?

— Да.

— Что, все?

— Да.

— Не стоило это делать. Слова же изнашиваются, надо было хоть что-то себе оставить. И что это было за изречение?

— «Мудрая ворона знает, куда идет верблюд».

— Я много трудился над этим изречением.

— Он сказал, что не понимает его смысла.

— А я ничего не понимаю в сапожном деле, но могу же определить, какие сандалии хорошие, а какие — нет.

Ом заморгал единственным глазом. Потом присмотрелся к формам мыслей находившихся перед ним людей.

Форма мыслей Бедна, который, судя по всему, и являлся тем самым «плимянником», была нормальной, хотя и переполненной окружностями и углами. Но мысли Дидактилоса пузырились и сверкали, словно клубок электрических угрей в кипящей воде. Ому не приходилось видеть ничего подобного. Мыслям Бруты, чтобы встать на место, требовалась целая вечность, процесс был похож на столкновение гор. В то время как мысли Дидактилоса гонялись друг за другом со свистом. Неудивительно, что он лыс, — волосы, скорее всего, выгорели изнутри.

Ом наконец нашел мыслителя.

И, судя по всему, дешевого.

Великий Бог перевел взгляд на стену над бочкой. Величественные мраморные ступени вели к бронзовым дверям, над которыми металлическими буквами, вставленными в камень, было написано: «LIBRVM».

Он слишком долго смотрел на эти буквы. Рука Бедна схватила его за панцирь, и он услышал голос Дидактилоса:

— Ух ты, я слышал, из них получается неплохой суп…

Брута съежился.

— Вы забили камнями нашего посланника! — кричал Ворбис. — Безоружного человека!

— Он сам навлек на себя эту беду, — ответил тиран. — Аристократ присутствовал при том происшествии. Он может все рассказать.

Высокий старик поднялся и кивнул.

— Согласно традиции, на рыночной площади имеет право выступать любой… — начал он.

— И быть забитым там камнями? — прервал его Ворбис.

Аристократ поднял руку.

— Таким образом, — продолжил он, — на рыночной площади каждый может говорить все, что угодно. Кроме того, у нас есть и другая традиция, называемая свободой выслушивания. К сожалению, когда людям не нравится выступление, они могут пускать в ход… э-э… довольно веские аргументы.

— Я тоже был там, — вступил в разговор другой советник. — Ваш жрец поднялся на возвышение, и сначала все шло прекрасно, потому что люди смеялись. Но потом он сказал, что Ом — единственный настоящий Бог, и тут все замолчали. А когда он сбросил с постамента статую Тувельпита, Бога Вина, тогда-то все и началось.

— Вы намекаете, что его поразила молния? — спросил Ворбис.

Ворбис больше не кричал, голос его стал спокойным, лишенным всяких чувств. Наверное, именно так разговаривают эксквизиторы, невольно подумал Брута. Когда инквизиторы заканчивают свою работу, начинают говорить эксквизиторы…

— Э-э, нет. Его поразила амфора. Понимаете, как оказалось, среди слушателей присутствовал сам Тувельпит.

— Стало быть, с точки зрения ваших богов, избить ни в чем не повинного человека — это нормально?

— Ваш миссионер заявил, что людей, которые не верят в Ома, ждут вечные мучения. Должен сказать, что толпа посчитала эти его слова оскорбительными.

— И начала швырять в него камни…

— Пара-другая мелких булыжников. Они хотели всего-навсего унизить его. И то камни пошли в дело только после того, как кончились овощи.

— Так в него и овощами бросались?

— Только когда закончились тухлые яйца.

— А когда мы пришли, чтобы выразить протест…

— По-моему, шестьдесят кораблей — это нечто большее, нежели обычный протест, господин Ворбис, — вмешался тиран. — Кроме того, мы вас уже не раз предупреждали. Каждый находит в Эфебе то, что ищет. Готовьтесь к новым набегам на свои берега. Мы сожжем все ваши корабли. Если вы не подпишете вот это.

— А как насчет права беспрепятственного хода через Эфеб? — спросил Ворбис.

Тиран улыбнулся.

— Через пустыню? Мой господин, если вы сумеете пересечь эту пустыню… В общем, я дарую вам это право.

Тиран отвернулся от Ворбиса и посмотрел на небо, видневшееся между колонн.

— А сейчас, как вижу, время близится к полудню, — заметил он. — Становится все жарче. Очевидно, вам с коллегами есть что обсудить. Мы выдвинули столько… э-э… интересных предложений. Могу я предложить встретиться еще раз на закате?

Ворбис, казалось, обдумывал предложение.

— Думаю, — наконец произнес он, — наше обсуждение продлится несколько дольше. Как насчет завтрашнего утра?

Тиран кивнул.

— Как вам будет угодно. Дворец находится в полном вашем распоряжении. Здесь имеются превосходные храмы и произведения искусства — если вы изъявите желание их осмотреть. А если вам захочется перекусить, скажите об этом первому же рабу.

— Раб — эфебское понятие. У нас в Оме нет такого слова, — гневно ответил Ворбис.

— Мне об этом известно, — кивнул тиран. — Полагаю, у рыб тоже нет слова, обозначающего воду. — Он опять улыбнулся быстрой улыбкой. — Еще есть бани и, конечно, библиотека. Великое множество достопримечательностей. Вы — наши гости.

Ворбис склонил голову.

— Молю Бога о том, чтобы когда-нибудь вы стали моим гостем.

— Представляю, какие достопримечательности будут мне показывать, — усмехнулся тиран.

Вскочив на ноги, Брута опрокинул скамью и покраснел от смущения.

«Но все ведь было не так! — думал он. — Брат Мурдак… По словам Ворбиса, его сначала били до полусмерти, а потом пороли, покуда он совсем не испустил дух. Брат Нюмрод говорил, что видел тело собственными глазами, а он не мог лгать. Какая жуткая кара — он ведь только проповедовал! Люди, способные на такое, достойны… жесточайшего наказания. А. еще они держат рабов. Заставляют людей работать против их воли. Обращаются с ними как с животными. Даже своего правителя они называют тираном!

Но почему?…

Почему я этому не верю?

Почему я уверен, что все это неправда?

И что он имел в виду, говоря о том, что у рыб тоже нет слова, обозначающего воду?»

Омниан то ли отконвоировали, то ли довели до их покоев. В своей комнатушке на столе Брута увидел другую вазу с фруктами, немного рыбы и хлеб.

Какой-то человек подметал пол.

— Гм… — смущенно произнес Брута. — Ты — раб?

— Да, хозяин.

— Должно быть, это ужасно.

Человек оперся на метлу.

— Ты прав. Это ужасно. Просто ужасно. Знаешь, у меня всего один выходной день в неделю.

Брута, никогда не слышавший слова «выходной» и не имевший ни малейшего понятия, что оно означает, неуверенно кивнул.

— А почему ты не убежишь? — спросил он

— Уже убегал, — ответил раб. — Один раз добежал до самого Цорта. Но мне там не понравилось. Вернулся. Теперь каждую зиму убегаю на две недели в Джелибейби.

— И каждый раз тебя привозят обратно?

— Ха! Если бы! Он жалкий скряга, этот Аристократ! Приходится самому возвращаться. Просить, чтобы меня подвезли, и все такое прочее!

— Ты возвращаешься сам?

— Да. За границей хорошо гостить, а не жить. Как бы то ни было, ходить в рабах мне осталось всего четыре года, а потом я свободен… А свободный человек имеет право голосовать. И содержать рабов. — Его лицо напряглось от усилия, когда он продолжил перечисление, загибая пальцы: — Вообще, рабы обеспечиваются трехразовым питанием, один раз — обязательно мясом. Один выходной день в неделю. Разрешенные две недели побега каждый год. Я не чищу плиты, не поднимаю тяжести и подвергаюсь насмешкам только по согласованию.

— Да, но ты не свободен! — воскликнул совершенно сбитый с толку Брута.

— А в чем разница?

— Э-э… ну, когда ты свободен, у тебя вообще нет, как это, выходных. — Брута почесал в затылке. — И кормят тебя реже.

— Правда? Тогда я лучше откажусь от свободы, спасибо большое.

— Э… Слушай, ты здесь черепаху не видел? — спросил Брута.

— Нет. А я убрал везде, даже под кроватью.

— Может, ты видел каких-нибудь черепах в округе?

— Что, черепахи захотелось? Говорят, из них получается вкусный…

— Нет, нет. Все в порядке.

— Брута!

Это был голос Ворбиса. Брута поспешил во двор и, постучавшись, вошел в комнату дьякона.

— А, Брута…

— Да, господин.

Ворбис, поджав ноги, сидел на полу и смотрел на стену.

— Ты так молод и впервые попал в другой город. Наверное, ты хотел бы многое посмотреть.

— Да?

Ворбис снова говорил своим эксквизиторским голосом, монотонным и спокойным, похожим на тупую полоску стали.

— Можешь отправляться куда угодно. Но внимательно смотри по сторонам, Брута. И ко всему прислушивайся. Ты — мои глаза и уши. И память. Узнай все об этой стране.

— Э-э, мне правда можно выйти отсюда, господин?

— Я произвожу впечатление человека, говорящего неправду?

— Нет, господин.

— Иди же. И наполни себя знаниями. Возвращайся к закату.

— Э… я что, могу пойти даже в библиотеку?

— А? Ах да, библиотека. Библиотека, которую здесь собрали. Конечно. Набита бесполезными, опасными и пагубными знаниями. Я вижу это словно наяву, Брута. Можешь себе это представить?

— Нет, господин Ворбис.

— Невинность — вот твой щит, Брута. Да, во что бы то ни стало попади в библиотеку. На тебя ее чары не подействуют.

— Господин Ворбис?

— Да?

— Тиран сказал, что с братом Мурдаком не сделали ничего такого…

Тишина развернулась на всю опасную длину.

— Он солгал, — ответил наконец Ворбис.

— Да.

Брута ждал продолжения. Однако Ворбис молча буравил взглядом стену. «Интересно, что он там такое увидел?» — подумал Брута. Когда стало понятно, что ждать продолжения бесполезно, он сказал:

— Спасибо, господин.

Но прежде чем выйти, юноша сделал шаг назад, быстро наклонился и заглянул под кровать дьякона.

«Вероятно, он попал в беду, — думал Брута, торопливо шагая по дворцу. — Такое впечатление, что здесь все сами не свои до черепах».

Он заглядывал буквально в каждый уголок — в то же время старательно избегая фресок с изображениями обнаженных нимф.

Вообще-то, Брута знал, что женщины несколько отличаются от мужчин. Деревню он покинул в возрасте двенадцати лет, когда многие его сверстники были уже женаты. Омнианство поощряло ранние браки — в качестве профилактического средства от греха, и все равно греховными считались любые действия, которые были связаны с частями человеческой анатомии, расположенными между шеей и коленями.

«Жаль, я не обладаю достаточными знаниями, чтобы спросить у своего Бога, что здесь такого греховного», — подумал Брута.

«Хотя вряд ли Бог обладает достаточными знаниями, чтобы внятно ответить на мой вопрос…»

Но куда же подевалась черепашка?

«Он не звал меня, — думал Брута. — Я бы услышал. Значит, еще есть надежда, что его пока не сварили».

Один из рабов, занятый полировкой статуи, объяснил ему, как пройти в библиотеку. Брута тяжело побежал по проходу между колоннами.

Когда он наконец добежал до дворика, расположенного у входа в библиотеку, то увидел там толпу философов, которые, вытянув шеи, старались что-то рассмотреть. А потом услышал обычную перебранку, свидетельствующую о том, что философский спор находится в самом разгаре.

На сей раз спор шел о следующем…

— Ставлю десять оболов, что она это не повторит!

— Ты говоришь о деньгах? Такое не каждый день услышишь, Зенон.

— Да. И сейчас ты с ними распрощаешься.

— Дядя, перестань. Это всего лишь черепаха. Наверное, это какой-то черепаший брачный танец…

Все затаили дыхание. Потом раздался общий вздох.

— Вот!

— И это ты называешь прямым углом?!

— Кончай! Посмотрел бы я, какой бы угол у тебя получился — в подобных-то обстоятельствах!

— А что она сейчас делает?

— Кажется, проводит гипотенузу.

— И это гипотенуза? Она же волнистая.

— Никакая она не волнистая. Черепаха проводит ее прямо, это тебя шатает из стороны в сторону.

— Ставлю тридцать оболов на то, что квадрат ей не осилить!

— Ставлю сорок, что она его сделает.

Снова пауза, затем возбужденные крики.

— Да!

— А по-моему, больше похоже на параллелограмм, — раздался капризный голос.

— Послушай, уж квадрат-то я всегда отличу. И это квадрат.

— Хорошо! Удваиваю ставку. Бьюсь об заклад, двенадцатиугольник ей окажется не по зубам.

— Ха! Только что ты говорил, что ей не осилить семиугольник.

— Я удваиваю. Двенадцатиугольник. Что, боишься? Чувствуешь себя ощипанной курицей с плоскими ногтями? Ко-ко-ко!

— Мне стыдно брать твои деньги…

Очередная пауза.

— Десять граней? Десять граней? Ха!

— Я же говорил, все это ерунда! Кто-нибудь слышал о черепахе, разбирающейся в геометрии?

— Очередная глупая идея, а, Дидактилос?

— А я сразу говорил. Самая обычная черепаха…

— Говорят, из них получается вкусный…

Толпа философов распалась и прошла мимо Бруты, не обратив на юношу ни малейшего внимания… Он увидел круг влажного песка, исчерченный геометрическими фигурами. Среди них сидел Ом. Чуть поодаль стояла пара крайне неряшливых философов, подсчитывавших монеты.

— Ну, Бедн, как наши дела? — спросил Дидактилос.

— Поднялись на пятьдесят два обола, о учитель.

— Вот видишь. С каждым днем мы зарабатываем все больше. Жаль, что она до двенадцати считать не умеет. Отрежь ей одну лапу, сварим похлебку.

— Отрезать лапу?!

— С черепахами так и следует поступать, не есть же ее всю сразу…

Дидактилос вдруг заметил пухлого паренька с красным лицом и косолапыми ногами, который стоял у входа во дворик.

— Тебе чего? — спросил он.

— Эта черепаха умеет считать до двенадцати, — вдруг промолвил юноша.

— На этой скотине я только что потерял целых восемьдесят оболов! — воскликнул Дидактилос.

— Все верно, зато завтра… — Взгляд парня затуманился, словно он повторял только что услышанные слова. — …Завтра ты сможешь поднять ставки три к одному.

Дидактилос в изумлении открыл рот.

— Бедн, — окликнул он, — дай-ка мне эту черепаху.

Ученик философа наклонился и очень аккуратно поднял Ома.

— Знаешь, — задумчиво промолвил Дидактилос, — я сразу заметил в этом создании что-то необычное. Смотри, сказал я Бедну, вот наш обед на завтра, а он сказал, нет, она хвостом рисует на песке геометрические фигуры. Геометрия и черепаха… обычно это несовместимые вещи.

Своим единственным глазом Ом посмотрел на Бруту.

— Мне ничего не оставалось делать, — объяснил он. — Только так можно было привлечь его внимание. Зато теперь он не отстанет от меня — из чистого любопытства, а за любопытством обычно следуют сердца и умы.

— Он — Бог, — сказал Брута.

— Правда? И как его зовут? — спросил философ.

— Не говори, только не говори этого! Нас услышат местные боги!

— Не знаю, — соврал Брута.

Дидактилос перевернул Ома.

— И все-таки Черепаха Движется, — задумчиво произнес Бедн.

— Что? — не понял Брута.

— Учитель написал книгу, — сказал Бедн.

— Ну, не совсем книгу, — скромно возразил Дидактилос. — Скорее свиток. Настрочил небольшой труд.

— В котором говорится, что мир плоский и плывет по пространству на спине у гигантской черепахи? — уточнил Брута.

— Ты читал ее? — Дидактилос внимательно посмотрел на Бруту. — Ты — раб?

— Нет, — ответил Брута, — я…

— Только не называй своего имени! Назовись писцом или еще кем-нибудь!

— …Писец, — едва слышно произнес Брута.

— Ну да, — кивнул Бедн, — я так сразу и подумал. Характерный мозоль на большом пальце от пера. И чернильные пятна на рукавах.

Брута посмотрел на большой палец левой руки:

— Я не…

— Извини, — усмехнулся Бедн. — Ты, видимо, пользуешься левой рукой?

— Обеими. Но не слишком хорошо, как говорят.

— А, — сказал Дидактилос. — То есть ты можешь зайти как справа, так и слева.

— Что?

— Он имеет в виду, что для тебя еще не все потеряно, — быстро перевел Ом.

— О да, — Брута вежливо прокашлялся. — Послушай… Я ищу философа. Разбирающегося в богах.

И замолчал.

Так и не дождавшись никакой реакции, Брута осторожно поинтересовался:

— Надеюсь, ты не считаешь, что боги — это пережитки устаревшей системы вероисповедания?

Дидактилос, все еще поглаживая Ома по панцирю, покачал головой.

— Нет. Не люблю, когда вокруг меня лупят молнии.

— Не мог бы ты прекратить все время его переворачивать, он только что сказал, что ему это не нравится.

— Если разрезать черепаху напополам, по кольцам можно определить ее истинный возраст, — заявил Дидактилос.

— Гм, чувства юмора у него тоже нет.

— Судя по речи, ты — омнианин.

— Э, да.

— Прибыл на переговоры?

— Я скорее молчу, чем говорю.

— И что же ты хочешь узнать о богах?

Брута, казалось, прислушался к некоему внутреннему голосу.

— Как они появляются, — наконец ответил он. — Как растут. Что происходит с ними потом.

Дидактилос передал черепашку Бруте.

— Такие размышления стоят денег, — предупредил он.

— Когда закончатся те пятьдесят два обола, мы заплатим еще, — пообещал Брута.

Дидактилос усмехнулся.

— Похоже, ты и сам способен мыслить, — сказал он. — У тебя хорошая память?

— Ну, не совсем хорошая.

— Правда? Хорошо. Пойдем-ка в библиотеку. У нее заземленная медная крыша. Боги ненавидят, когда о них треплются.

Дидактилос наклонился и поднял с земли ржавую лампу.

Брута посмотрел на огромное белое здание.

— Это и есть библиотека? — спросил он.

— Ага, — ответил Дидактилос. — Именно поэтому над дверью крупными буквами написано «LIBRVM». Но что я объясняю? Ты же у нас писец…

Эфебская библиотека — до того как сгорела — была второй крупнейшей библиотекой на Диске.

Конечно, не такой большой, как библиотека Незримого Университета; просто та библиотека благодаря своему магическому характеру обладала некоторыми преимуществами. К примеру, ни в одной другой библиотеке не было такого полного собрания ненаписанных книг, то есть книг, которые обязательно были бы написаны, если бы автора сразу после написания первой главы не съел аллигатор. Атласы воображаемых мест. Словари иллюзорных слов. Справочники наблюдателей за невидимыми событиями. А эти дикие энциклопедии, что содержались в Затерянном Читальном Зале? Библиотека Незримого Университета была столь огромна, что искажала действительность и открывала входы в другие библиотеки где угодно и когда угодно…

И она была совсем не похожа на Эфебскую библиотеку, где хранились всего четыреста или пятьсот томов. Многие из которых были изданы в виде свитков — чтобы уберечь читателя от необходимости звать раба каждый раз, когда нужно перевернуть страницу. Каждый том хранился в специальном, предназначенном только для него одного, отделении. Книги не должны храниться слишком близко друг к другу, так как они начинают взаимодействовать странно и непредсказуемо.

Солнечные лучи пронзали тени и казались такими же осязаемыми, как колонны.

Брута не мог не обратить внимание на странную конструкцию проходов, хотя она, пожалуй, была самой незначительной достопримечательностью библиотеки. Между рядами каменных полок на высоте двух метров были прибиты деревянные планки, поддерживавшие более широкие доски непонятного предназначения. Нижние стороны досок испещряли грубые, вырезанные из дерева изображения.

— Библиотека, — объявил Дидактилос.

Он поднял руку и провел пальцами по доске над головой.

И тут до Бруты дошло.

— Так ты — слепой?

— Верно.

— Но ты зачем-то взял лампу.

— Все нормально, не бойся, масла в ней нет, — успокоил Дидактилос.

— Лампа, которая не светит, для человека, который не видит?

— Да. Работает отлично. В философском смысле, конечно.

— И ты живешь в бочке?

— Сейчас очень модно жить в бочке, — пояснил Дидактилос, быстро шагая вперед и периодически касаясь кончиками пальцев деревянных узоров над головой. — Большая часть философов так живут. Демонстрируют презрение и пренебрежение ко всему мирскому. А Легибий свою бочку превратил в сауну. Говорит, такие поразительные мысли в голову приходят…

Брута огляделся. Свитки торчали из своих гнезд, будто кукушки из часов.

— Здесь все так… Никогда не встречал настоящего философа, — несколько сбивчиво промолвил он. — Вчера вечером…

— Следует запомнить, что в этих местах существуют три основных подхода к философии, — сказал Дидактилос. — Расскажи ему, Бедн.

— Есть зенонисты, — быстро ответил Бедн, — которые говорят, что мир сложен и беспорядочен. Есть ибидиоты, которые утверждают, что мир изначально прост и развивается в соответствии с определенными фундаментальными правилами.

— И есть я, — встрял Дидактилос, доставая свиток с полки.

— Учитель говорит, что мир в основном стар и смешон.

— И в нем вечно не хватает выпивки, — добавил Дидактилос.

— Боги… — вполголоса пробормотал он, и достал еще один свиток. — Ты хочешь узнать все о богах? Вот «Мышления» Зенона, вот «Банальности» старика Аристократа, вот глупые от первой до последней строчки «Отвлечения» Ибида, а также «Гимметрии» Легибия и «Теологии» Иерарха…

Пальцы Дидактилоса так и танцевали по полкам…

В воздух поднимались клубы пыли.

— И все это книги? — спросил Брута.

— О да. Здесь их всякая сволочь пишет.

— И люди могут их читать?

Вся жизнь Омнии подчинялась одной книге. А здесь были… сотни трудов…

— Ну, конечно, могут, если захотят, — пожал плечами Бедн. — Но сюда почти никто не заходит. Эти книги предназначены не для чтения. Скорее для написания.

— Мудрость веков, так сказать, — откликнулся Дидактилос. — Если хочешь доказать, что ты настоящий философ, ты обязан написать книгу. Потом ты бесплатно получаешь свиток и официальную философскую тогу.

В центре залы стоял большой каменный стол, освещаемый лучами солнца. Бедн развернул часть свитка. В золотистом свете заиграли яркие цветы.

— «О Прероде Растений» Оринжкрата, — пояснил Дидактилос. — Шестьсот растений и их использование…

— Как красиво, — прошептал Брута.

— Именно, в этих целях растения тоже можно использовать, — подтвердил Дидактилос. — О чем, кстати, совсем позабыл старина Оринжкрат. Молодец. Бедн, покажи-ка ему «Бестиарий» Филона.

Был развернут еще один свиток. Множество изображений животных, тысячи непонятных слов.

— Но… рисовать животных… это неправильно… Разве у вас не запрещено…

— Здесь собраны изображения практически всех живых тварей, — пояснил Дидактилос.

Искусство входило в список вещей, которые в Омнии крайне не одобрялись.

— А эту книгу написал сам Дидактилос, — сказал Бедн.

Брута посмотрел на изображение черепахи. На ней стояли… «Слоны, это слоны», — услужливо подсказала ему память, навсегда запечатлевшая мельком просмотренный бестиарий. …На спине у черепахи стояли слоны, которые держали большое, с горами и океаном, гигантским водопадом обрушивающимся с края…

— Как такое может быть? — удивился Брута. — Мир на спине черепахи? Почему все постоянно твердят мне об этом? Это не может быть правдой!

— Расскажи это мореплавателям, — хмыкнул Дидактилос. — Любой из них, кто хоть раз плавал в Краевой океан, знает, что наш мир — плоский. Зачем отрицать очевидное?

— Да нет же! Мир — это идеальная сфера, вращающаяся вокруг сферы Солнца. Так говорится в Семикнижье. И это… логично. Так и должно быть.

— Должно? — переспросил Дидактилос. — Ничего не знаю о том, что должно быть, а что — нет. «Должно» — это слово философами не применяется.

— А… это что такое? — Брута указал на окружность, расположенную сразу под изображением черепахи.

— Это карта, — пояснил Бедн.

— Карта мира, — добавил Дидактилос.

— Карта? А что такое карта?

— Это такая картинка, которая показывает, где ты находишься, — объяснил Дидактилос.

Брута в изумлении уставился на карту:

— А откуда ей-то об этом знать?

— Ха!

— Боги, — подсказал Ом. — Мы пришли сюда, чтобы расспросить его о богах.

— И это все правда? — спросил Брута.

Дидактилос пожал плечами:

— Может быть, может быть. Мы — здесь и сейчас. А все остальное — лишь догадки. Во всяком случае, я так считаю.

— То есть ты сам не знаешь, правда это или нет?

— Я думаю, что это может быть правдой, — ответил Дидактилос. — Но могу ошибаться. Быть философом — это значит сомневаться.

— О богах, о богах с ним поговори… — еще раз подтолкнул Ом.

— Боги… — едва слышно произнес Брута.

Его разум был словно охвачен огнем. Люди пишут все эти книги, а сами ни в чем не уверены, сомневаются. Вот он — уверен, и брат Нюмрод — уверен, а уверенностью дьякона Ворбиса вообще можно гнуть подковы. Уверенность — та же скала.

Теперь он понимал, почему при разговоре об Эфебе лицо Ворбиса серело от ненависти, а голос напрягался, будто натянутая проволока. Если истина вдруг перестает существовать, что остается? Эти самодовольные старикашки, посвятившие всю свою жизнь разрушению опор мира, могут предложить одну лишь неуверенность. И они этими гордятся?

Бедн стоял на небольшой стремянке и перебирал свитки на полках. Дидактилос сидел напротив Бруты, не сводя с него своих невидящих глаз.

— Тебе это не понравилось, верно? — спросил философ.

Брута ничего не ответил.

— Знаешь, — сказал Дидактилос почти небрежно, — говорят, что у слепых людей, подобных мне, очень хорошо развиты другие чувства. Только это неправда. Таким образом эти сволочи хотят искупить свою вину. Подобные сплетни избавляют их от обязанности испытывать к нам жалость. Но когда ты не можешь видеть, ты начинаешь учиться слышать. Прислушиваешься, как люди дышат, какие звуки производит их одежда.

Появился Бедн с очередным свитком.

— Не нужно было так… — голосом полным страданий произнес Брута. — Все это… — продолжить он не смог.

— Об уверенности я знаю все, — произнес Дидактилос, и в голосе его не было прежней легкости и раздражительности. — Я прекрасно помню, как отправился в Омнию, когда еще не был слепым. Это было до того, как вы закрыли границы и запретили людям путешествовать. И в этой вашей Цитадели я лично видел, как толпа забила камнями человека в яме. Ты когда-нибудь наблюдал подобное?

— Это обязательное действие, — пробормотал Брута. — Чтобы душа очистилась от греха и…

— О душе я ничего не знаю. На эту тему я стараюсь не философствовать, — прервал его Дидактилос. — Могу сказать только, что зрелище было ужасным.

— Состояние тела не…

— Нет, я говорю не о том бедняге, что сидел в яме, — снова перебил его философ. — А о людях, бросавших камни. Они были полностью уверены. Уверены в том, что в яме сидят не они. Это было написано на их лицах. И они были этому так рады, что бросали камни изо всех сил.

Бедн стоял рядом и явно испытывал некую нерешительность.

— Я достал «О Религии» Абраксаса, — сказал он.

— А, Уголек Абраксас. — Дидактилос явно повеселел. — Молния поражала его уже раз пятнадцать, а он все не сдается. Если хочешь, можешь взять этот труд, почитаешь ночью. Но никаких пометок на полях, разве что очень интересное встретишь.

— Вот оно! — воскликнул Ом. — Прощайся с этим идиотом и пошли быстрей!

Брута развернул список. Даже картинок не было. Сплошные неразборчивые буквы, строка за строкой.

— Он исследовал этот вопрос долгие годы, — промолвил Дидактилос. — Ходил в пустыню разговаривать с мелкими божками. Разговаривал с некоторыми нашими богами. Храбрец. Утверждает, что боги любят, когда поблизости ошивается какой-нибудь атеист. Есть на ком сорвать злость.

Брута развернул свиток дальше. Пять минут назад он был готов признаться в том, что не умеет читать. Сейчас это признание не вытянули бы из него даже лучшие инквизиторы. Он старался держать свиток так, чтобы сложилось впечатление, будто чтение — это его конек.

— А где он сейчас? — спросил он.

— Поговаривают, год или два назад кто-то видел рядом с его домом пару дымящихся сандалий, — пожал плечами Дидактилос. — Наверное, чересчур перегнул палку.

— Думаю, — осторожно промолвил Брута, — мне пора уходить. Прошу прощения, что отнял у тебя столько времени.

— Не забудь принести свиток обратно, когда закончишь с ним работать, — напомнил Дидактилос.

— А в Омнии люди всегда так читают? — поинтересовался Бедн.

— Как?

— Вверх ногами.

Брута схватил черепашку, свирепо взглянул на Бедна и как можно величественнее покинул библиотеку.

— Гм… — буркнул Дидактилос и забарабанил пальцами по столу.

— Это его я видел вчера в таверне, — сказал Бедн. — Уверен в этом, учитель.

— Но омниане живут во дворце.

— Ты прав, учитель.

— А таверна находится снаружи.

— Да.

— Стало быть, по-твоему, он взял и перелетел через стену?

— Я абсолютно уверен, что это был он, учитель.

— Тогда… может, он приехал позже? И еще не успел попасть во дворец?

— Это единственное объяснение, учитель. Хранителей лабиринта подкупить невозможно.

Дидактилос треснул Бедна лампой по затылку.

— Глупец! Я уже предупреждал тебя о вреде подобных заявлений.

— Я хотел сказать, что их очень нелегко подкупить, о учитель. Всего золота Омнии здесь будет явно не достаточно.

— Вот это больше похоже на правду.

— Как ты думаешь, учитель, эта черепашка действительно бог?

— Если это так, Омнии грозят большие беды. Бог у них достаточно сволочной тип. Ты когда-нибудь читал старика Абраксаса?

— Нет, учитель.

— Очень хорошо разбирался в богах. Настоящий специалист. Правда, от него всегда воняло паленой шерстью. Вот она, врожденная стойкость.

Ом медленно полз по строчке.

— Перестань ходить взад-вперед. Я не могу сосредоточиться.

— Как люди могут так говорить? — спросил Брута у пустоты. — Они ведут себя так, будто на самом деле рады, что ничего не знают! Все время узнавать новое, ранее неизведанное!.. Они похожи на детей, с гордостью показывающих мамам содержимое ночных горшков!

Ом отметил лапкой место.

— Они заняты познанием, — пояснил он. — Этот Абраксас был мыслителем, здесь нет никаких сомнений. Даже я не знаю многое из того, что здесь написано. Садись!

Брута повиновался.

— Хорошо, — кивнул Ом, — а теперь слушай! Ты знаешь, откуда боги получают свою власть?

— От людей, в них верящих, — ответил Брута. — Миллионы людей верят в тебя.

Ом немного помедлил с ответом.

«Ну ладно… Мы — здесь и сейчас. Рано поздно он и сам все поймет. Поэтому…»

— На самом деле они в меня не верят, — сказал Ом.

— Но…

— Такое случалось и раньше, — продолжала черепашка. — Много-много раз. Тебе известно, Абраксас нашел Потерянный Город Ии? А в нем очень странные изваяния. По его словам, вера постоянно смещается. Люди начинают с веры в бога, а заканчивают верой в структуру.

— Я не понимаю.

— Тогда позволь мне объяснить это другими словами. Я — твой бог, верно?

— Да.

— И ты обязан мне повиноваться.

— Да.

— Хорошо. А теперь возьми камень и убей Ворбиса.

Брута не пошевелился.

— Ты меня слышал? — уточнил Ом.

— Но он… он… квизиция…

— Теперь ты понимаешь, что я имею в виду, — хмыкнула черепашка. — Сейчас ты больше боишься его, чем меня. Вот здесь Абраксас говорит: «Вакруг Бога фармируется Абалочка из малящихся, Циримоний, Сданий, Жрицов и Властей, и в канце канцов Бох Умерает. И эта может остатся незамеченым…»

— Это неправда!

— Думаю, что как раз это — правда. А еще Абраксас говорит, что существует моллюск, живущий по такому же принципу. Его раковина все время растет, становится все больше, моллюск теряет способность перемещаться и умирает.

— Но… но… это значит… вся церковь…

— Да.

Брута пытался обдумать эту идею, но она не поддавалась восприятию в силу своей колоссальности.

— Но ты же не умер, — сказал он наконец.

— Едва не умер, — поправил Ом. — И знаешь, что еще? Ни один из других мелких богов не пытается посягать на мои права. Я когда-нибудь рассказывал тебе о старом Ур-Гилаше? Нет? Он был богом до меня в той местности, которая потом стала Омнией. Не слишком хорошим. В основном богом погоды. Или богом змей. Кем-то вроде этого. Хотя понадобились годы, чтобы избавиться от него. Войны и все остальное. Вот я и задумался…

Брута ничего не сказал.

— Ом по-прежнему существует, — промолвила черепашка. — Я имею в виду оболочку. Тебе нужно только сделать так, чтобы люди поняли.

Брута по-прежнему молчал.

— Ты можешь стать следующим пророком, — сказал Ом.

— Не могу! Все знают, что следующим пророком будет Ворбис!

— Да, но ты будешь официальным пророком.

— Нет!

— Нет? Но я твой Бог!

— А я — мой я. Я — не пророк. Я даже писать не умею. Не умею читать. Никто не станет меня слушать.

Ом осмотрел его с головы до ног.

— Честно говоря, я бы тебя тоже не избрал… — признался он.

— Все великие пророки обладали даром предвидения! — воскликнул Брута. — Даже если они… даже если ты не разговаривал с ними, у них было что сказать. А что могу сказать я? Ничего! Что я могу сказать?

— Ну, к примеру, верьте в Великого Бога Ома, — предложила черепашка.

— А что еще?

— Что ты имеешь в виду?

Брута мрачно посмотрел в сторону двора, на который уже опускались сумерки.

— Верьте в Великого Бога Ома, иначе вас поразит молния, — сказал он наконец.

— Звучит неплохо.

— Неужели говорить всегда нужно именно так, а не иначе?

Последние лучи солнца отражались от стоявшей в центре двора статуи. Она чем-то напоминала женщину с пингвином на плече.

— Патина, Богиня Мудрости, — ткнул пальцем Брута. — Та, что с пингвином. Но почему именно с пингвином?

— Не имею представления, — поспешил ответить Ом.

— В пингвинах ведь нет ничего мудрого, верно?

— Нет, как мне кажется. Если не считать, конечно, того факта, что они не живут в Омнии. Очень мудро с их стороны.

— Брута!

— Это Ворбис, — сказал Брута и встал. — Оставить тебя здесь?

— Да. Тут еще остался кусочек дыни, то есть хлеба…

Брута вышел в сумерки.

Ворбис сидел на скамье под деревом и был неподвижен как статуя.

«Уверенность, — подумал Брута. — Раньше с этим не было проблем. Но теперь такой уверенности нет».

— А, Брута… Ты будешь сопровождать меня на прогулке. Пойдем подышим вечерним воздухом.

— Да, господин.

— Тебе понравилось в Эфебе, — сказал Ворбис.

Он редко задавал вопросы, их вполне заменяло утверждение.

— Было… интересно.

Ворбис положил одну руку на плечо Бруты и встал, опираясь второй рукой на посох.

— И что ты обо всем этом думаешь? — спросил он.

— У них много богов, и никто не обращает на них внимания, — пожал плечами Брута. — Они ищут неведение.

— И, уверяю тебя, находят его в избытке, — согласился Ворбис.

Он указал посохом в ночь.

— Пройдемся.

Из темноты доносились чей-то смех, грохот кастрюль. В воздухе густо пахло вечерними цветами. Тепло дня, накопившееся в камнях мостовой, делало ночной воздух похожим на ароматный суп.

— Эфеб выходит на море, — промолвил Ворбис. — Видишь, как он построен? Весь город находится на склоне холма, обращенном к морю. Но море изменчиво. Из моря еще ни разу не появлялось ничего постоянного. А наша драгоценная Цитадель обращена к пустыне. Но что там такое?

Брута машинально повернулся и посмотрел на нависшую над крышами домов черную массу пустыни.

— Я видел вспышку света, а потом еще одну. На склоне.

— О, свет истины, — улыбнулся Ворбис. — Пойдем же ему навстречу. Прогуляемся к лабиринту, Брута. Ты знаешь дорогу?

— Мой господин?

— Да, Брута.

— Я хотел бы задать один вопрос…

— Задавай.

— Что произошло с братом Мурдаком?

Он уловил секундную нерешительность в ритме ударов посоха по булыжникам мостовой. А потом эксквизитор сказал:

— Истина, мой добрый Брута, похожа на свет. Что тебе известно о свете?

— Он исходит от солнца. От луны и звезд. И от свечей, и от ламп.

— И так далее, — сказал Ворбис, кивая. — Конечно. Но есть свет другого вида. Свет, который заполняет даже самые темные места. Так должно быть. Если бы этого метасвета не существовало, как бы мы увидели темноту?

Брута ничего не ответил. Рассуждения дьякона показались ему слишком философскими.

— То же самое можно сказать об истине, — продолжал Ворбис. — Некоторые понятия кажутся истинными, имеют все признаки истины, но в действительности истиной не являются. Настоящую истину иногда приходится защищать лабиринтом лжи.

Он повернулся к Бруте:

— Ты меня понимаешь?

— Нет, господин Ворбис.

— Я пытаюсь объяснить тебе, что все воспринимаемое нашими органами чувств не является фундаментальной истиной. Все увиденное, услышанное и сделанное плотью является лишь тенью более глубокой реальности. Это следует четко осознавать, если хочешь добиться успеха в церкви.

— Но сейчас, господин, я знаю только тривиальную истину, истину, находящуюся на поверхности, — промолвил Брута.

Он ощущал себя так, будто бы балансирует на краю пропасти.

— Так мы все начинали, — мягко заметил Ворбис.

— Так эфебы убили брата Мурдака или нет? — настаивал Брута.

Он уже занес ногу над бездной.

— Я объясняю тебе, что в глубинном смысле истины они сделали это. Своей неспособностью воспринять его слова, своей непримиримостью они, несомненно, убили его.

— Но в тривиальном смысле истины, — промолвил Брута, подбирая слова с тщательностью, подобной той, с которой работает инквизитор в глубинах Цитадели, — в тривиальном смысле брат Мурдак умер в Омнии, потому что умер он не в Эфебе, где над ним просто посмеялись, однако потом возник страх, что некоторые люди в церкви могут не понять глубинного смысла истины, вот и распустили слух, будто эфебы убили его в тривиальном смысле, таким образом предоставив вам и другим, понимавшим порочность Эфеба, основание для поиска… надлежащих путей возмездия.

Они прошли мимо фонтана. Стальной наконечник посоха дьякона мерно стучал в ночи.

— Тебя ждет блестящее будущее в церкви, — ответил наконец Ворбис. — Наступает время восьмого пророка. Время экспансии и огромных возможностей для тех, кто истинно служит Ому.

Брута смотрел в пропасть.

Если Ворбис прав и свет, делающий тьму видимой, существует, то в пропасти той живет тьма, непроницаемая для любого света. Тьма, очерняющая свет. Он подумал о слепом Дидактилосе и лампе.

А потом вдруг услышал собственные слова:

— С людьми, подобными эфебам, перемирие невозможно. Условия любого договора нельзя считать обязательными, если таковой договор заключен между людьми, подобными эфебам, и теми, кто исповедует глубинную истину.

Ворбис кивнул.

— Кто сможет противостоять нам, когда с нами — Великий Бог? Знаешь, Брута, ты меня поражаешь.

Из темноты донеслись смех и перебор струн какого-то музыкального инструмента.

— Пир, — насмешливо произнес Ворбис. — Тиран пригласил нас на пир! Я, конечно, послал туда часть делегации. Даже их генералы участвуют в ней! Считают себя в полной безопасности, думают, лабиринт защитит их от всего, — так черепаха считает себя в полной безопасности под защитой своего панциря, не понимая, что это тюрьма. Вперед!

Из темноты появилась внутренняя стена лабиринта. Брута прислонился к ней. Где-то вверху забряцало оружие совершавшего обход часового.

Ворота в лабиринт были распахнуты настежь. Эфебы не видели причин запрещать сюда доступ. Проводник по первой шестой части лабиринта тихо посапывал на скамье. Мерцала свеча, и в нише висел бронзовый колокольчик, при помощи которого потенциальные путешественники могли вызвать проводника. Брута скользнул мимо.

— Брута?

— Да, господин?

— Проведи меня через лабиринт. Я знаю, что ты это можешь.

— Господин…

— Это приказ, Брута, — ласково произнес Ворбис.

«Никакой надежды нет, — подумал Брута. — Это приказ».

— Главное — следовать за мной шаг в шаг, господин, — прошептал он. — И не отставать ни на шаг.

— Да, Брута.

— Если я без видимой причины стану обходить какое-то место на полу, значит, его нужно обойти.

— Да, Брута.

«Может быть, мне стоит где-нибудь ошибиться? — подумал Брута. — Нет, я давал обет и должен его сдержать. Нельзя просто взять и перестать повиноваться. Весь мир может измениться, если допустить такие мысли…»

Он отдался во власть своего обычно спящего ума. Дорога через лабиринт разматывалась в его голове словно светящаяся нить.

…По диагонали вперед и три с половиной шага направо, шестьдесят три шага налево, пауза две секунды… в том месте, где свист стали в темноте сообщил о том, что проводник придумал что-то новенькое, возможно даже получил за это приз… три ступени вверх…

«Я мог бы убежать вперед, — думал он, — мог бы спрятаться, а он свалился бы в яму, попал в западню… а потом я мог бы пробраться в свою комнату, и никто бы ни о чем не догадался…»

Мог бы…

…Вперед девять шагов, один шаг направо, девятнадцать шагов вперед, и два шага налево…

Впереди показался свет. Нет, не свет луны сквозь щели крыши, но желтый свет лампы, который то затухал, то разгорался по мере приближения проводника.

— Кто-то идет, — прошептал Брута. — Скорее всего, один из проводников!

Ворбис исчез.

Брута в нерешительности замер посреди коридора, в то время как свет все приближался и приближался.

— Это ты, Номер Четыре? — раздался старческий голос.

Свет наконец появился из-за угла. Наполовину освещенный старик подошел к Бруте и поднял свечу к его лицу.

— А где Номер Четыре? — спросил он, заглядывая за спину Бруты.

Из бокового прохода за спиной старика выступила фигура. На мгновение мелькнуло странно миролюбивое лицо Ворбиса, затем Брута заметил, как дьякон повернул и дернул рукоять посоха. Острый металл сверкнул в свете свечи.

А потом свет погас.

— Веди дальше, — раздался голос Ворбиса.

Весь дрожа от страха, Брута повиновался. Ступив вперед, он почувствовал под сандалией чью-то откинутую руку.

«Бездна, — подумал он. — Посмотри Ворбису в глаза — и увидишь в них бездну. А в ней и себя вместе с ним.

Я должен все время помнить о фундаментальной истине».

Больше проводников они не встретили. Спустя всего несколько миллионов лет им в лица дохнул холодный ночной ветерок, и Брута вышел под звездный свет.

— Молодец. Дорогу к воротам ты помнишь?

— Да, господин Ворбис.

Дьякон закрыл лицо капюшоном.

— Иди.

Улицы освещали факелы, но Эфеб был не тем городом, что бодрствует в темноте. Пара случайных прохожих не обратила на них никакого внимания.

— Бухта охраняется, — равнодушно заметил Ворбис. — Но дорогу со стороны пустыни… все знают, что пустыню еще никому не удавалось пересечь. Уверен, ты тоже это знаешь, Брута.

— Но сейчас я начинаю подозревать, что мои знания не соответствуют истине.

— Именно так. А… ворота. Насколько помню, вчера часовых было двое?

— Я видел двоих.

— А сейчас — ночь, и ворота закрыты. Тем не менее должен быть ночной сторож. Жди меня здесь.

Ворбис исчез в темноте. Через какое-то время до Бруты донесся приглушенный разговор. Брута смотрел прямо перед собой.

Разговор сменился глухой тишиной. Брута начал считать про себя.

«После десяти возвращаюсь.

Еще десяток, и все.

Хорошо, пусть будет после тридцати, и потом я точно…»

— А, Брута. Пошли.

Брута проглотил свое сердце и медленно повернулся.

— Но я ничего не слышал, — только и смог выдавить он.

— Я хожу тихо.

— Ну что, есть ночной сторож?

— Уже нет. Помоги мне открыть засовы.

В главных воротах была небольшая калитка. Оцепеневший от ненависти Брута отодвинул засов. Дверь распахнулась, даже не скрипнув.

Снаружи были только свет далекого крестьянского хозяйства и густая темнота.

А потом эта темнота хлынула в ворота.

* * *

Как пояснил немного позже Ворбис, все дело — в иерархии и в неспособности эфебов мыслить соответственно.

Ни одна из армий не способна пересечь пустыню. Но, может быть, маленький отряд способен пройти четверть пути и оставить запас воды. И сделать так несколько раз. А другой маленький отряд, использовав оставленные запасы, продвинется дальше, быть может до половины, — и тоже оставит запас. А еще один маленький отряд…

На это ушли месяцы. Треть легионеров умерла от жары и жажды, от диких животных и еще от чего-то очень плохого, от жуткого, что хранит пустыня…

Только изощренный мозг Ворбиса мог разработать подобный план.

И разработать его заранее. Люди уже умирали в пустыне, когда брат Мурдак отправился читать свои проповеди. Путь через пустыню был уже проторен, когда омнианский флот горел в Эфебской бухте.

Только мозг Ворбиса мог разработать план возмездия задолго до нападения.

И часа не прошло, как все кончилось. Фундаментальной истиной стал тот факт, что у горстки дворцовых стражников Эфеба не было ни малейшего шанса.

Выпрямившись, Ворбис сидел в кресле тирана. Время шло к полуночи.

В залу ввели кучку эфебских граждан во главе с самим тираном.

Некоторое время он перебирал какие-то бумаги, потом поднял голову с выражением легкого изумления на лице, словно и не подозревал, что перед ним, под прицелом арбалетов, стоят порядка пятидесяти человек.

— А… — промолвил он, и на губах его мелькнула улыбка.

— Итак, — продолжил Ворбис, — мне очень приятно заявить, что теперь мы имеем возможность пренебречь мирным договором. В нем отпала необходимость. К чему болтать о мире, если войны больше нет? Эфеб становится епархией Омнии. Споры закончены.

Он бросил документ на пол.

— Через несколько дней в бухту войдет наш флот. Пока дворец в наших руках, сопротивления не будет. Как раз в эту минуту разбивают ваше дьявольское зеркало.

Он скрестил пальцы и обвел взглядом группу эфебов.

— Кто его построил? — спросил он.

Тиран поднял на него глаза.

— Это была эфебская конструкция.

— А, — понимающе произнес Ворбис. — Демократия. Совсем забыл. Тогда кто… — он подал знак легионеру, который немедленно передал ему пакет, — …написал вот это?

На мраморный пол был брошен экземпляр «Де Келониан Мобиле».

Брута стоял рядом с троном, там, где ему было приказано стоять.

Он заглянул в бездну и превратился в нее сам. Все вокруг происходило в каком-то удаленном круге света, окруженном тьмой. Мысли быстро сменяли ли друг друга.

Знает ли сенобиарх? Кому-нибудь еще известно о двух видах истины? Кто еще знает, что Ворбис вел войну сразу за обе армии, словно играл в солдатики? Порочны ли действия, если они направлены на дальнейшее процветание?…

…На дальнейшее процветание бога, который сейчас ходит в облике черепахи. Бога, в которого верит только Брута?

К кому обращается Ворбис во время молитвы?

Сквозь бурю мыслей Брута услышал спокойный голос Ворбиса:

— Если написавший это философ откровенно не сознается в содеянном, вас всех предадут огню. И не сомневайтесь в правдивости моих слов.

Толпа зашевелилась, и раздался голос Дидактилоса:

— Пропустите! Вы же его слышали! В любом случае… я всегда хотел это сделать…

Отпихнув пару слуг, из толпы, гордо держа над головой пустую лампу, вышел философ.

Он немного замешкался, оказавшись на свободном месте, потом медленно повернулся лицом к Ворбису. Сделал несколько шагов вперед и вытянул перед собой руку с лампой, словно критически рассматривая дьякона.

— Гм-м, — наконец изрек он.

— Так это ты… преступник? — спросил Ворбис.

— Несомненно. Меня зовут Дидактилос.

— Ты что, слепец?

— Только в том, что касается зрения, мой господин.

— Тем не менее ты носишь с собой лампу, — заметил Ворбис. — Наверняка в каких-нибудь своих злокозненных целях. Или ты скажешь, что так ищешь честного человека?

— Не знаю, мой господин. А может, вы мне скажете, как выглядит такой человек?

— Я должен казнить тебя на месте, — промолвил Ворбис.

— Разумеется.

Ворбис указал на книгу.

— Эта ложь, эта клевета… Этот соблазн, призванный сбить людей с пути истинного познания. Неужели ты и сейчас посмеешь заявить, — он отпихнул книгу ногой, — что мир — плоский и плывет в пустоте на спине гигантской черепахи? Посмеешь заявить об этом здесь, стоя передо мной?

Брута затаил дыхание.

История затаила дыхание вместе с ним.

«Защити свою веру, — подумал Брута. — Один единственный раз, пусть хоть кто-нибудь выступит открыто против Ворбиса. Я не могу. Но кто-нибудь…»

Он почувствовал, что взгляд его переходит на Симони, который стоял по другую сторону от кресла Ворбиса. Сержант, казалось, был изумлен и словно бы чем-то зачарован.

Дидактилос выпрямился во весь рост. Он повернулся, и его слепые глаза скользнули по Бруте. Лампу он по-прежнему держал в вытянутой вперед руке.

— Нет, — сказал он.

— В то время как каждый честный человек знает, что мир представляет собой сферу, идеальную сферу, которая вращается вокруг сферы солнца, как Человек вращается вокруг центральной истины Ома, — не обращая внимания на его ответ, продолжал Ворбис, — а звезды…

Брута наклонился к дьякону, сердце его готово было выпрыгнуть из груди.

— Мой господин? — прошептал он.

— Что? — рявкнул Ворбис.

— Он сказал «нет».

— И это правильно, — подтвердил Дидактилос.

Какое-то время Ворбис сидел совершенно неподвижно. Потом зашевелилась его челюсть, словно он репетировал слова, перед тем как их произнести.

— Ты отказываешься от своих слов? — наконец спросил он.

— Пусть будет сфера, — кивнул Дидактилос. — Не вижу никаких проблем. Стало быть, были приняты специальные меры, чтобы никто не падал. А солнце может быть другой, еще большей сферой, которая расположена далеко от нас. Тебе как больше нравится — чтобы Луна вращалась вокруг мира или Солнце? Я бы посоветовал, чтобы вращался мир. Более иерархично и является превосходным примером для всех нас.

Брута видел то, чего не видел никогда в жизни. Ворбис выглядел сбитым с толку.

— Но ты написал… заявил, что мир покоится на спине гигантской черепахи! Ты даже дал ей имя!

Дидактилос пожал плечами.

— А теперь передумал, — объяснил он. — Кто вообще о таком слышал? Чтобы черепаха длиной десять тысяч миль плыла в космической пустоте? Какая глупость! Честно говоря, мне теперь даже думать об этом не хочется.

Ворбис закрыл рот. Потом открыл его снова.

— Вот, значит, как ведут себя эфебские философы? — промолвил он.

Дидактилос снова пожал плечами.

— Так ведут себя настоящие философы, — поправил он. — Всегда нужно быть готовым принять новые идеи, учесть новые доказательства. Правильно? А ты представил нам столько новых аргументов… — Жест его охватил, конечно, совершенно случайно, окруживших комнату лучников. — …Для раздумья. А я всегда признаю сильные аргументы.

— Твоя ложь уже отравила мир!

— Что ж, я напишу другую книгу, — спокойно произнес Дидактилос. — Сам прикинь, как это будет выглядеть. Гордый Дидактилос признает аргументы омниан. Полный разворот. Гм? Кстати, с твоего разрешения, господин, я понимаю, у тебя сейчас много работы, надо столько всего сжечь, столько всего разграбить, я удаляюсь в свою бочку немедля и начинаю работать над книгой. Вселенная сфер. Шарики прыгают по космосу. Гм. Да. С твоего разрешения, господин, я опишу больше шариков, чем ты можешь себе представить…

Ворбис проводил его взглядом.

Брута заметил, что дьякон уже поднял было руку, дабы подать сигнал стражникам, но потом опустил ее.

Ворбис повернулся к тирану.

— И это вы называете… — начал было он.

— Эй, ты!

Лампа вылетела из двери и разбилась вдребезги о череп Ворбиса.

— И все-таки… Черепаха Движется!

Ворбис вскочил на ноги.

— Я… — закричал он, но в следующее мгновение взял себя в руки, и раздраженно махнул паре стражников. — Поймайте его. Немедленно. И… Брута?

Брута едва слышал его из-за стука крови в ушах. Дидактилос оказался лучшим мыслителем, чем он думал.

— Да, господин?

— Возьмешь отряд легионеров и отведешь их в библиотеку, а потом, Брута, ты сожжешь библиотеку.

Дидактилос был слеп, но вокруг было темно. В то время как его преследователи отличались прекрасным зрением, вот только видеть было нечего. Кроме того, они не провели всю свою жизнь на извилистых, неровных, ступенчатых улицах Эфеба.

— …Восемь, девять, десять, одиннадцать, — бормотал философ, бегом поднимаясь по темным ступеням и ныряя за угол.

— Черт, ой, это была моя коленка, — бормотали стражники, свалившись в кучу на середине лестницы.

Одному из них наконец удалось добраться до верха. В свете звезд он различил тощую фигуру, несущуюся с сумасшедшей скоростью по улице. Он поднял арбалет. Старый дурак даже не думал петлять…

Идеальная цель.

Запела тетива.

Лицо стражника изумленно вытянулось. Арбалет выпал из его рук, разрядился при ударе о булыжники, стрела попала в статую и куда-то отлетела рикошетом. Стражник посмотрел на оперение стрелы, торчавшей из его груди, после чего перевел взгляд на вышедшую из тени фигуру.

— Сержант Симони? — прошептал он.

— Извини, — пожал плечами Симони. — Правда, извини, но Истина важнее.

Легионер открыл было рот, чтобы высказать свою точку зрения на истину, но тяжело осел на землю.

Он открыл глаза.

Симони уходил. Все выглядело более светлым, хотя по-прежнему было темно. Неожиданно он научился видеть в темноте. Все цвета стали оттенками серого. А булыжники под руками каким-образом превратились в грубый черный песок.

Он поднял взгляд.

— ВСТАТЬ, РЯДОВОЙ ИХЛОС.

Он послушно поднялся. Он перестал быть солдатом — анонимной фигурой, используемой для преследований и убийств, призрачным эпизодическим актером в жизни других людей. Теперь он стал Дерви Ихлосом, тридцати восьми лет, относительно безгрешным с точки зрения общего положения дел и безвозвратно мертвым.

Бывший легионер неуверенно поднес руку к губам.

— Ты — судья?

— НЕ Я.

Ихлос смотрел на уходившие в никуда пески. Он инстинктивно понимал, что нужно делать. Он был менее утонченным, чем генерал-иам Б'ей Реж и обращал внимание на песни, которые слышал в детстве. Кроме того, у него было преимущество. Он был еще менее религиозным, чем генерал-иам.

— СУДИЛИЩЕ ЖДЕТ В КОНЦЕ ПУСТЫНИ.

Ихлос попытался улыбнуться.