Зло становится все сильнее, все могущественнее. Слишком черны людские души, слишком многие мечтают о власти и богатстве – и готовы, во имя достижения собственной цели, служить ЛЮБОМУ ГОСПОДИНУ. Даже – Сноходцу Джеганю, чья армия захватывает все новые и новые земли – и почти не встречает сопротивления. КТО окажется столь чист душой, что не поверит в заманчивые посулы Тьмы? Только – юная сестра легендарного Ричарда Сайфера Дженнсен. Единственная, кому удалось ускользнуть от клинков наемных убийц. Та, перед которой лежит полный опасностей путь в сердце Д'Хары – ибо только там сможет она познать Седьмое Правило Волшебника.
ru en Nike Nike nike@sendmail.ru Far manager, Colorer plugin for Far, perl, hands http://aldebaran.ru Sergius (s_sergius@pisem.net) E822BCD2-AB08-43B8-9EFE-B4FC3D99333A 1.0

СЕДЬМОЕ ПРАВИЛО ВОЛШЕБНИКА

ИЛИ СТОЛПЫ ТВОРЕНИЯ

КНИГА I

Глава 1

Ощупывая карманы мертвеца, Дженнсен Даггет наткнулась на то, чего никак не ожидала найти здесь. Широко раскрыв глаза, она озадаченно смотрела на четкие печатные буквы, и холодный ветер шевелил ее волосы. Бумажный листок сложили дважды, превратив в маленький аккуратный квадратик. Дженнсен зажмурилась, словно надеялась, что, пока она не видит бумагу, слова исчезнут, подобно ночному призраку. Но они оставались на месте, разборчивые и реальные.

Хотя Дженнсен и знала, что мысль эта глупа, ей показалось, что мертвый солдат наблюдает за ее действиями. Не проявляя внешне своих эмоций, она украдкой взглянула в его глаза. Они были тусклыми и неподвижными. Говорят, покойники выглядят, как спящие Этот не был похож на спящего. Его бледные губы были плотно сжаты, лицо – как восковое. На могучей шее багровело пятно.

Конечно, он не наблюдал за ней. Он вообще ни за кем теперь не наблюдал. Но поскольку голова его была повернута в сторону Дженнсен, было похоже, что он на нее смотрит.

Вверху, на каменистом утесе за спиной, голые ветви стукались друг о друга. Словно бряцали кости… Казалось, и лист бумаги в дрожащих руках Дженнсен тоже громыхает на ветру. Сердце ее, и так учащенно бившееся, заколотилось еще сильней.

Дженнсен похвалила себя за смелость и попыталась успокоиться. Попросту она позволила своему воображению зайти слишком далеко… Но ведь раньше ей никогда не приходилось видеть мертвеца, человека, который столь неправдоподобно неподвижен. Человека, который не дышит. Это просто ужасно! Дженнсен судорожно глотнула, пытаясь сдержать собственное бурное дыхание.

Ей не нравился этот мертвый взгляд, поэтому она встала, приподняла подол длинных юбок и обошла вокруг тела. Потом тщательно сложила листик бумаги по уже имеющимся сгибам и положила себе в карман. Ей еще придется побеспокоиться об этом. Дженнсен знала, как мать отреагирует на эти два слова на листе.

Намереваясь завершить поиски, она вновь присела около мертвеца на корточки. Теперь, когда его лицо было повернуто в другую сторону, казалось, будто он оглядывается назад, на тропу, с которой сорвался. И удивляется тому, что оказался на дне скалистой пропасти со сломанной шеей.

На плаще мертвеца не было карманов. Зато к его ремню были приторочены два подсумка. В одном находилось машинное масло, точильный камень и ремень для правки бритв. Другой подсумок был наполнен вяленым мясом. И ничего, что могло бы подсказать имя погибшего.

Знай он местность так же хорошо, как Дженнсен, он бы воспользовался длинным путем вдоль подножия утеса, а не тропой, проходящей по вершине, где пятна черного льда делали дорогу в это время года предательски опасной. Даже если бы он пожелал спуститься с тропы в пропасть, было бы умнее пройти по лесу, несмотря на густую чащобу и бурелом.

Но что случилось, то случилось!.. Вот бы найти вещь, которая могла бы подсказать его имя. Тогда, может быть, удастся отыскать его родственников или знакомых. А они бы захотели узнать, как он погиб…

Дженнсен изо всех сил старалась держаться за эту никчемную идею, потому что это придавало ей чувство безопасности. Но против своей воли опять стала размышлять, что же делал здесь погибший. Разумеется, тщательно сложенный лист бумаги говорил обо всем слишком очевидно. Однако ведь могла же быть и другая причина!

Если бы Дженнсен могла обнаружить эту причину!..

Надо проверить его карманы. А для этого придется немного отодвинуть его руку.

– Милостивые духи, простите меня, – прошептала она и взялась за мертвую плоть.

Негнущаяся рука мертвеца сдвинулась с большим трудом. Дженнсен с отвращением поморщилась. Он был холодным, как земля, на которой лежал, как редкие дождевые капли, падавшие со свинцового неба. В это время года перед таким резким западным ветром почти всегда шел снег. Сменяющие друг друга изморось и туман наверняка сделали заледенелую тропу еще более скользкой. Доказательством тому был мертвый человек.

Дженнсен понимала, что если останется здесь дольше, то наверняка попадет под приближающийся зимний дождь. Она хорошо знала, что люди в такую непогоду рискуют своей жизнью. По счастью, дом ее находился не слишком далеко. И если она задержится, обеспокоенная мать скорее всего придет за дочкой. Однако Дженнсен не хотелось, чтобы мать тоже промокла под дождем.

Она ждет рыбу, которую Дженнсен сняла с удочек, заброшенных в проруби на озере. Сегодня попалась целая связка рыбы. Сейчас рыба лежала с другой стороны от мертвеца…

Его не было здесь раньше, иначе бы Дженнсен наверняка обнаружила тело по дороге к озеру. Глубоко вздохнув, чтобы укрепить свою решимость, она заставила себя вновь взяться за поиски. Она представила, как в далеком краю неизвестная женщина ждет этого красивого великана, беспокоясь – в безопасности ли он, тепло ли ему, сухо ли…

Женщина не зря беспокоится.

Дженнсен не хотелось бы, чтобы кто-нибудь сказал матери, что ее дочь упала с утеса и разбилась… Нет, мать поймет, если дочь задержится немножко, чтобы выяснить, кто этот погибший. Дженнсен снова задумалась. Да, мать сможет понять, но вряд ли захочет, чтобы Дженнсен находилась рядом с одним из этих солдат. Правда, он мертв и не мог сейчас никому причинить зла – ни ей, ни матери…

Еще больше мать обеспокоится, когда Дженнсен покажет ей, что написано на листке бумаги.

Дженнсен знала, что именно надежда найти объяснение и подвигнула ее на поиски. Она отчаянно хотела, чтобы нашлось какое-нибудь объяснение. И насущная необходимость в этом удерживала ее рядом с мертвым телом, хотя больше всего ей хотелось сейчас убежать домой.

Если она не отыщет ничего, объясняющего присутствие солдата здесь, то будет лучше всего спрятать тело с надеждой, что никто никогда его не найдет. Даже пусть разразится дождь, ей следует спрятать его как можно быстрее. Тогда никто никогда не узнает судьбу солдата.

Она заставила себя засунуть руку в карман его брюк до самого дна. Бедро мертвеца было, как дерево. Пальцы Дженнсен торопливо захватили горсть мелких предметов. Судорожно вздохнув от страха, она вытащила сжатый кулак, низко склонилась в сгущающейся темноте и раскрыла ладонь, чтобы посмотреть. Сверху был кремень, костяные пуговицы, маленький моток веревки и сложенный носовой платок. Дженнсен пальцем сдвинула веревку и кремень. Под ними оказалась горсть монет – серебряных и золотых. Дженнсен тихо присвистнула, увидев такое богатство. Она никогда не думала, что солдаты могут быть настолько богаты, но у этого человека было пять золотых марок и большое число серебряных. По любым стандартам это был настоящий капитал. И серебряные пенни (не медь, а настоящее серебро!) казались незначительными рядом с золотыми монетами, хотя, видимо, и они одни составляли сумму большую, чем та, что Дженнсен потратила за все свои двадцать лет жизни.

Ей пришло в голову, что она впервые в жизни держит в руках золотые – и даже серебряные – марки.

А еще мелькнула мысль, что ее действия очень смахивают на мародерство.

И не было в карманах никакого пустячка, так или иначе связанного с неизвестной женщиной. И ничего не поясняло, кем был погибший солдат.

Дженнсен снова поморщилась, когда ей пришлось исполнить очередную неприятную обязанность – положить вещи назад, в карман. Несколько серебряных монет выскользнуло у нее из руки. Она подняла их с влажной, мерзлой земли и заставила себя вернуть на место.

Пролить свет на личность погибшего мог его заплечный мешок. Но на нем распростерлось тело, и Дженнсен не была уверена, что хочет заглянуть туда, тем более что там могут оказаться одни лишь припасы. Все самое ценное он скорее всего носил в карманах. Как листок бумаги…

Она решила, что осталось осмотреть оружие и амуницию. На солдате были прочные кожаные доспехи, прикрытые темным плащом и мундиром. На бедре висел зловеще острый меч в потрепанных ножнах из черной кожи. Посередине меч был сломан – несомненно, в результате падения с тропы.

Взгляд Дженнсен остановился на ноже, прикрепленном к ремню. Увидев нож, она похолодела, но тут же вспомнила, что владелец его мертв. Рукоять ножа, поблескивающая в полумраке, привлекла ее внимание прежде всего. Дженнсен была уверена, что ни один обычный солдат не должен иметь столь искусно выделанного ножа. Это явно один из самых дорогих ножей, которые она видела в своей жизни.

На серебряной рукояти была затейливо выгравирована буква “Р”.

Как же все-таки красива эта вещь!

С юного возраста мать учила дочь обращению с ножом. Как было бы хорошо, окажись у матери такой нож!..

“Дженнсен”.

Она вскочила.

Не сейчас! Милостивые духи, не сейчас! Не здесь…

“Дженнсен”.

Дженнсен принадлежала к числу людей, которые мало что не любят в жизни, но этот голос она не любила.

И она проигнорировала его, как и всегда, заставив свои пальцы ощупывать тело. Проверила кожаные ремни. Нет ли в них потайных мест?.. Увы, нет. И мундир простого покроя, без карманов…

“Дженнсен”.

Она стиснула зубы.

– Оставь меня, – произнесла она вслух, но тихо. Дженнсен.

На этот раз голос прозвучал по-другому. Будто был не в голове, как это казалось обычно.

– Оставь меня в покое, – простонала она.

“Сдавайся”, – прозвучал безжизненный невнятный голос.

Дженнсен подняла голову и увидела, что глаза мертвеца пристально смотрят на нее.

Первый порыв завывающего ветра, предвестника холодного дождя, обрушился на нее. Словно ледяные пальцы духов начали ласкать лицо…

Сердце Дженнсен бешено застучало. Она задышала прерывисто и скрипуче. Словно шелк цеплялся за сухую кожу… Взгляд широко раскрытых глаз был устремлен на лицо мертвого солдата. А потом она отскочила, поскальзываясь на мелких камнях.

С ее стороны так вести себя было глупо, и она это знала. Человек мертв. Он не смотрит на нее. Он просто не может смотреть на нее. Его немигающий взгляд мертв. Он сейчас, как связка снулой рыбы. Рыбины ни на что не смотрят. И он не смотрит. Это ей только кажется.

Но даже если его глаза мертвы, она будет глядеть на него, чтобы убедиться, что он на нее не смотрит…

“Дженнсен”.

Над высоким гранитным утесом раскачивались на ветру сосны. Оставшиеся без листвы клен и дуб размахивали своими скелетообразными ветвями, но Дженнсен ничего вокруг не видела. Она не сводила глаз с мертвеца. И прислушивалась, не раздастся ли голос.

Однако губы мертвеца были неподвижны. Дженнсен знала, что так и должно быть. Голос раздавался в ее голове.

Лицо погибшего по-прежнему было повернуто в сторону тропы, откуда он упал, хотя сейчас Дженнсен казалось, что оно обращено в ее сторону. И она крепко сжала рукоять своего ножа.

“Дженнсен”.

– Оставь меня. Я не сдамся.

Она никогда не понимала, почему голос желает, чтобы она сдалась. Он был с нею всю ее жизнь, но никогда ничего не объяснял. И в этой двойственности она находила успокоение.

Как будто отвечая на ее мысли, голос раздался вновь:

“Откажись от своей плоти, Дженнсен”.

Дженнсен не могла вздохнуть.

“Откажись от своей воли”.

Она в ужасе сглотнула. Он никогда не говорил так раньше – чтобы она могла понять все слова.

Она едва различала этот голос, когда засыпала. Он звал ее издали, безжизненным шепотом. Он произносил разные фразы – она знала это, но никогда не могла различить ничего, кроме собственного имени да пугающего короткого призыва сдаться. Это слово всегда звучало более отчетливо, чем остальные. Она всегда слышала его и не могла расслышать других слов.

Мать говорила, что это голос мужчины, который почти на протяжении всей жизни хотел убить Дженнсен. Мать говорила, что он хотел замучить ее.

“Джен, – обычно говорила мать. – Все в порядке. Я здесь, с тобой. Он не причинит тебе никакого вреда”.

Дженнсен не хотелось перекладывать этот груз на мать, и часто она не рассказывала той, что снова слышала голос.

Но даже если он не мог причинить ей зла, это мог сделать обладатель голоса, если найдет ее. И как никогда Дженнсен захотелось очутиться в защищающих объятиях матери.

Когда-нибудь он придет за нею. Они обе знали, что так случится. Пока же он посылал к ней голос. Во всяком случае, так считала мать.

Поскольку такое объяснение пугало, дочь предпочитала думать, что она – сумасшедшая. Ведь если Дженнсен не в себе, значит, голоса не существует.

– Что случилось?

Дженнсен задохнулась от крика и развернулась, выхватывая нож. Полуприсела и широко расставила ноги, готовая броситься на неведомого противника. Ведь сейчас это не был бесплотный голос. Какой-то человек шел оврагом по направлению к ней. Ветер завывал вокруг, да еще ее отвлекло тело мертвеца, поэтому она и не услышала, как человек приблизился.

Он выглядел очень крепким и находился уже совсем рядом, так что она поняла – удрать не удастся, он с легкостью ее догонит.

Глава 2

Увидев ее реакцию, человек остановился:

– Я не хотел вас напугать.

Голос его оказался достаточно приятным.

– И тем не менее вы меня напугали!

Хотя капюшон плаща незнакомца был опущен и Дженнсен не могла отчетливо видеть его лицо, похоже, он, как большинство других людей, заинтересовался ее рыжими волосами.

– Да, я заметил… Прошу прощения!

Она не изменила защитной позы в знак того, что принимает его извинения; наоборот, бросила быстрый взгляд по сторонам, проверяя, нет ли с незнакомцем того, кто незаметно подкрадывается сейчас сзади…

Будучи застигнутой врасплох подобным образом, она чувствовала себя невероятно глупо. В глубине души Дженнсен знала, что никогда не будет находиться в полной безопасности. И дело совсем не в тайном голосе. Малейшая неосторожность способна в любой момент привести ее к концу. От мысли, как легко это может произойти, девушка почувствовала себя брошенной на произвол судьбы. Если этот человек смог подойти и застать ее врасплох среди бела дня, то мечта о том, что когда-нибудь ее жизнь будет принадлежать только ей самой, просто безнадежна.

Тёмная поверхность вздымающейся вверх скалы блестела под дождем. Овеваемый ветрами овраг пустынен – только девушка и двое мужчин. Один мертв, другой жив. Еще будучи маленьким ребенком, Дженнсен не имела привычки представлять себе зловещие лица, скрывающиеся в сени леса. Вот и сейчас промежутки среди деревьев были пусты…

Мужчина остановился в дюжине шагов от нее. Судя по позе, остановил его вовсе не страх перед ножом в руке девушки. Просто он опасался вызвать у нее еще больший испуг. Он неотрывно смотрел на нее, казалось, задумавшись о чем-то своем. Но скоро отвлекся от изучения ее лица, непонятно почему вызвавшего столь пристальный интерес.

– Я могу представить себе, почему женщина пугается внезапно подошедшего незнакомца. Я хотел пройти мимо, чтобы не тревожить вас, но увидел лежащего на земле парня. И подумал… Может быть, вам нужна моя помощь, подумал я, и помчался сюда.

Темно-зеленый плащ облегал на ветру его мускулистую фигуру. Потом ветер задрал полы плаща, и Дженнсен разглядела под ними хорошо скроенную простую одежду. Лицо под капюшоном было едва различимо, но незнакомец явно и старательно улыбался. Впрочем, улыбка его была данью вежливости, не больше.

– Он мертв… – других слов у Дженнсен не нашлось.

Она не привыкла разговаривать с незнакомцами. Она не привыкла говорить с кем бы то ни было, кроме своей матери. Она не была уверена в том, что именно говорят в данных обстоятельствах.

– Мне очень жаль… – Незнакомец слегка вытянул шею, пытаясь разглядеть человека, лежащего на земле, но ближе не подошел.

Дженнсен подумала о немалой тактичности человека, который старается не приближаться к девушке, видя, что та явно нервничает. И ей стало неприятно, что она выдала свои чувства. Раньше ей казалось, что никто не сможет прочесть ее мысли по выражению лица. Незнакомец перевел пристальный взгляд с мертвеца на нож Дженнсен, а потом на ее лицо:

– Полагаю, у вас была на это причина.

На секунду озадаченная, она в конце концов уловила смысл сказанного и выкрикнула:

– Я не убивала его!

Мужчина пожал плечами:

– Прошу прощения! Отсюда мне трудно судить, что случилось.

Дженнсен обнаружила, что все еще держит нож направленным в сторону незнакомца, почувствовала себя неловко и опустила руку с оружием.

– Я не хочу, чтобы вы… подумали, что я сумасшедшая. Вы просто напугали меня до смерти.

Его улыбка стала искренней.

– Понимаю. Я не в обиде… Ну, и что же здесь произошло?

Дженнсен махнула свободной от оружия рукой в сторону утеса:

– Я думаю, он упал оттуда. У него сломана шея. Во всяком случае, я так думаю. Я только что обнаружила его. И не вижу никаких других следов.

Пока Дженнсен возвращала нож в ножны, прикрепленные к поясу, незнакомец рассматривал утес.

– Хорошо, что я пошел по низу, а не по верхней тропе.

Дженнсен наклонила голову, как бы приглашая его подойти к мертвецу.

– Я тут искала… то, что помогло бы понять, кто он такой. Я подумала, что, может быть, мне следует… сообщить кому-нибудь. Но я ничего не нашла.

Мужчина направился к ней, его ботинки скрипели на крупном гравии. Он опустился на колени с другой стороны мертвого тела. Наверное, ему казалось предусмотрительным сохранить между собой и женщиной с ножом немного пространства, чтобы не нервничала она так сильно.

– Похоже, вы правы. Видно, что он находится здесь, по крайней мере, несколько часов.

– Я сегодня уже проходила мимо этого места. Вот мои следы. И вокруг больше нет ничьих следов. – Дженнсен махнула рукой в сторону своего улова. – Когда я шла на озеро, чтобы проверить удочки, его здесь не было.

Незнакомец вытянул шею, чтобы лучше разглядеть застывшее лицо:

– Есть какая-нибудь идея, кто это?

– Нет. Не имею понятия. Ясно только, что он – солдат.

Мужчина поднял на нее глаза:

– А что за солдат, как вы думаете?

Дженнсен нахмурилась:

– Что за солдат?.. Он солдат Д’Хары. – Она присела на корточки, чтобы посмотреть незнакомцу в глаза. – А вот откуда вы прибыли, если не узнаете д’харианского солдата?

Незнакомец просунул руку под капюшон и потер шею:

– Я просто странник, проходящий мимо.

По голосу было ясно, что он устал, да и выглядел он усталым.

Его ответ озадачил Дженнсен.

– Где бы я в жизни ни была, я еще не встречала человека, который бы не узнал д’харианского солдата! Как их можно не узнать?

– Я впервые в Д’Харе.

– Это невозможно. Д’Хара занимает большую часть мира.

На этот раз он улыбнулся не в силах скрыть, насколько его рассмешили слова незнакомки.

– Да неужели?!

Дженнсен почувствовала, как жар прилил к лицу, и поняла, что сильно покраснела от неведения, которое обнаружила.

– А что, на самом деле это не так?

Он покачал головой:

– Не так. Я издалека, с юга. Это за пределами Д’Хары.

Она в изумлении смотрела на него, и от ее досады и следа не осталось, когда она поняла, что может означать это удивительное известие. Возможно, в конце концов ее мечта не так уж невероятна?..

– А что вы делаете здесь, в Д’Харе?

– Я ведь сказал. Странствую.

Голос незнакомца звучал совсем утомленно. Дженнсен хорошо знала, что странствия могут быть очень и очень изматывающими.

– Я знаю, что это д’харианский солдат, – сказал странник более серьезным тоном. – Вы не так поняли меня. На самом деле я интересовался, откуда этот солдат? Из местного ли он полка? Где базируется полк? Шел ли он на побывку домой? Или просто выпить в город? А может, он – разведчик?

Дженнсен сразу встревожилась:

– Разведчик?.. И что же он разведывает в своей собственной стране?

Мужчина посмотрел вверх, на низкие темные тучи:

– Не знаю. Я просто спросил, не знаете ли вы что-нибудь о нем.

– Конечно, не знаю. Я на него только что натолкнулась.

– Эти д’харианские солдаты опасны? Я имею в виду, они доставляют неприятности простым людям? Обычным путникам, которым случается проходить здесь?..

Дженнсен пыталась избежать его вопрошающего взгляда.

– Я… я не знаю. Думаю, наверное, они могут быть опасны.

Она боялась сказать слишком много, но не хотела, чтобы он попал в беду из-за того, что она сказала слишком мало.

– А как вы полагаете, что мог делать в этих краях одинокий солдат? Солдаты ведь не часто ходят в одиночку.

– Не знаю. Почему вы считаете, что простая женщина должна знать о военных делах больше, чем бывалый странник? Неужели у вас нет собственных идей? Может, он и в самом деле просто шел домой, на побывку. Может, он думал о своей девушке и потому не смотрел на дорогу. Может, он поскользнулся и упал именно поэтому.

Незнакомец еще раз потер шею, будто она болела.

– Извините, похоже, я плохо соображаю. Я слегка притомился. Наверное, от этого в голове туман. Наверное, поэтому я не знаю, как быть с вами.

– Со мной? Что вы имеете в виду?

– Видите ли, дело в том, что любой солдат приписан к какому-нибудь подразделению. Другие солдаты знают, где должны находиться их товарищи. Солдаты просто так где попало не ходят. Они не какие-нибудь охотники-одиночки, что могут исчезнуть, и никто этого не заметит.

– Или путники-одиночки?

Незнакомец слегка усмехнулся, и от этого выражение его лица смягчилось.

– Или путники-одиночки. – Ухмылка пропала. – Все дело в том, что другие солдаты будут искать пропавшего. И если натолкнутся на его тело, то сюда придут войска, чтобы никто не мог покинуть эти края. И всем, кого схватят, начнут задавать вопросы. Из того, что я слышал о д’харианских солдатах, ясно: они умеют задавать вопросы. И они захотят знать все подробности о всяком, кого станут допрашивать.

У Дженнсен все внутри сжалось от нарастающего ужаса. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы д’харианские солдаты задавали вопросы ей или матери. Вся эта история с мертвым солдатом может закончиться очень плохо.

– Но разве есть шансы… – Дженнсен не договорила.

– Я всего лишь хочу сказать, что мне бы не хотелось, чтобы друзья этого парня пожаловали сюда и решили отомстить за его смерть. Они ведь могут посчитать, что это вовсе не несчастный случай. Гибель товарища всегда вызывает бешеную ярость у солдат. Здесь нас оказалось двое. И мне бы не хотелось, чтобы солдаты обвинили нас с вами в его смерти.

– Вы считаете, что они могут схватить невинного человека?

– Не знаю, но, судя по моему опыту, часто именно так и происходит. Когда они в ярости, они всегда находят козла отпущения.

– Но они не могут обвинить нас. Вас здесь даже не было, а я только шла проверить удочки.

Странник оперся локтем о колено и, наклонившись над мертвецом, придвинулся к Дженнсен.

– А этот солдат, занятый делами великой Д’Харианской империи, увидел прогуливающуюся красивую женщину и так загляделся на нее, что поскользнулся и свалился со скалы.

– Я не прогуливалась…

– Да я вовсе так не думаю. Просто хочу показать, и чем эти люди обвинят вас, если захотят этого.

Дженнсен такое обвинение и в голову не могло прийти, но поскольку речь шла о д’харианских солдатах, ничего нельзя исключать. Кроме того, она отметила еще одну вещь. Никогда прежде ни один мужчина не называл ее красивой. Ее сердце тронула странная легкая дрожь, и это было очень неожиданно и совершенно неуместно. Она помолчала, поскольку не имела ни малейшего представления, как отвечать на комплимент. К тому же ее вновь охватила сильнейшая тревога.

– Если они найдут его, – продолжал мужчина, – то непременно соберут всех в округе и будут долго и упорно допрашивать.

Все эти ужасные предположения казались Дженнсен все более и более возможными. Внезапно перед ней угрожающе замаячило весьма незавидное будущее.

– И что же нам делать?

Незнакомец на мгновение задумался:

– Ну, если они, появившись здесь, не найдут его, то у них не будет никаких причин допрашивать людей. Они просто отправятся на поиски в другое место. – Он поднялся и огляделся. – Земля слишком тверда, чтобы выкопать могилу. – Он опустил капюшон пониже, чтобы защитить глаза от тумана, и указал на подножие утеса неподалеку. – Вот подходящее место. Здесь глубокая и, похоже, подходящая по размеру расселина. Мы могли бы положить его туда и засыпать гравием и валунами. Это – единственный способ похорон в такое время года.

“И, наверное, это – больше, чем погибший заслуживает”, – подумала Дженнсен.

Ей хотелось как можно скорее бросить все и уйти, но поступать так было неразумно. Ведь она и сама перед появлением незнакомца обдумывала, как спрятать тело. Пожалуй, лучше всего принять его предложение. Тогда будет менее вероятно, что труп вытащат из-под камней. Ведь не только солдаты, но и звери не смогут обнаружить останки.

Пока она судорожно взвешивала различные возможности, незнакомец решил, что девушка вообще не согласна с его планом, и принялся мягко уговаривать ее:

– Он мертв, с этим уже ничего не поделаешь. Произошел несчастный случай. Зачем доводить дело до того, чтобы несчастный случай испортил нам жизнь? Ведь мы ничего плохого не сделали. Нас здесь даже не было, когда все произошло. Похороним его и будем жить, как жили.

Дженнсен стояла молча. Наверное, мужчина прав в том, что солдаты, натолкнувшись на мертвого товарища, примутся допрашивать народ в округе. Имеется предостаточно причин волноваться по поводу мертвого солдата и без этой угрозы.

Она снова вспомнила листок бумаги, найденный у погибшего. И уже одно только это было достаточно веской причиной для тревоги.

Если листок бумаги означает именно то, о чем она подумала, допросы станут только началом последующих тяжелых испытаний.

– Я согласна, – сказала она. – Если это необходимо, давайте спрячем его побыстрее.

Незнакомец улыбнулся, как показалось ей, с большим облегчением. Затем он стянул капюшон, обнажая голову и знак уважения к женщине.

Дженнсен была поражена: он был всего лет на шесть-семь старше ее, не больше, но его коротко стриженные волосы оказались совершенно седыми. Она разглядывала мужчину с тем же интересом, с каким люди изучали ее рыжие волосы. Глаза его оказались голубыми – такими же, как у нее, Дженнсен. И у отца ее, говорят, были точно такие… Сочетание коротких седых волос и голубых глаз было необычным, и тем не менее девушке показалось, что ничего иного и быть не может.

Незнакомец вновь поднял капюшон и протянул ей руку:

– Меня зовут Себастьян.

Поколебавшись мгновенье, она протянула руку в ответ.

Между ними по-прежнему лежал мертвый солдат, но теперь Дженнсен не боялась. Странник был, без сомнения, сильным человеком, однако не стал демонстрировать ей мощь рукопожатия, как поступило бы большинство мужчин. Девушку удивило, что рука его оказалась неестественно теплой.

– А свое имя вы мне скажете?

– Меня зовут Дженнсен Даггет.

– Дженнсен, – произнес он с удовольствием.

Она почувствовала, как лицо ее снова залилось краской. Себастьян, казалось, не заметил смущения девушки. Он подхватил мертвеца под руки и потянул тело в сторону расселины. Солдат был могучего телосложения. Смерть превратила его в огромный груз, и Себастьяну приходилось нелегко.

Чтобы помочь, Дженнсен уцепилась за плечо солдата. Себастьян ухватился за другое плечо, и теперь дело пошло быстрее. Мертвец был для девушки столь же устрашающим, как и при жизни, но она не давала страху побороть себя и, задыхаясь, тянула, и тянула, и тянула…

Перед тем как столкнуть солдата в щель, которая должна была стать его последним приютом, Себастьян, тяжело дыша, перевернул тело. Дженнсен впервые увидела на мертвеце короткий меч, на перевязи, перекинутой через плечо, прямо под мешком. Раньше меч не было видно, потому что солдат лежал на нем.

К портупее на пояснице был прикреплен боевой топор с лезвием в форме полумесяца. Разглядев, насколько хорошо вооружен солдат, Дженнсен встревожилась еще больше. Солдат регулярных войск не носит так много оружия. У солдат регулярных войск не бывает таких ножей.

Себастьян стягивал с солдата лямки заплечного мешка. Потом снял с перевязи меч и отложил в сторону. Отстегнул портупею и кинул ее на меч.

– Ничего примечательного, – сказал он, быстро осмотрев мешок.

Мешок был отправлен туда же, где лежали портупея и меч. А Себастьян начал проверять карманы мертвеца. Дженнсен хотела спросить, зачем он это делает, но вспомнила, что и сама проделала то же самое. Она еще больше встревожилась, когда Себастьян положил все вещи назад, кроме денег. Обкрадывать мертвеца казалось девушке совсем бессердечным.

Себастьян протянул деньги ей.

– Что вы делаете? – спросила она.

– Возьмите. – Он сделал настойчивый жест. – Какую пользу они принесут лежа в земле? Деньги нужны, чтобы облегчать страдания живым, а не мертвым. Или вы полагаете, что добрые духи спросят с него плату за переход в вечность?

Мертвец был д’харианским солдатом, и Дженнсен полагала, что для него у Владетеля найдется в запасе что-нибудь менее приятное.

– Но… это не мое…

Себастьян нахмурился, неодобрительно глядя на нее:

– Считайте, что это частично возмещает все ваши страдания.

Дженнсен похолодела.

Откуда он знает?.. Они с матерью всегда были так осторожны…

– Что вы имеете в виду?

– Вы сегодня до смерти перепугались из-за этого парня. Испуг сократит вашу жизнь на несколько лет.

Дженнсен, наконец, с облегчением вздохнула. Пора бы и перестать, разговаривая с людьми, ожидать от них самое худшее.

И, когда Себастьян вложил ей деньги в руку, она больше не сопротивлялась.

– Хорошо. Однако вам причитается половина за помощь. – Она вернула ему три золотые марки.

Странник сжал руку девушки, вдавив монеты в ее ладонь:

– Нет, они ваши.

Дженнсен задумалась.

Эти деньги – немалая подмога в трудный час…

– У моей матери тяжелая жизнь, – сказала она. – Я отдам их ей.

– Надеюсь, они помогут вам обеим. И пусть их помощь станет последним деянием этого человека.

– У вас руки горячие. – Дженнсен заглянула страннику в глаза и вдруг поняла, в чем дело. Он кивнул, подтверждая ее догадку:

– У меня небольшой приступ лихорадки. Началось сегодня утром. Когда мы покончим с этим делом, я доберусь до ближайшего города и хорошенько отдохну в сухом помещении. Мне просто нужен отдых, чтобы восстановить силы.

– В таком состоянии вы не дойдете сегодня до города.

– Чепуха!.. Я быстро хожу. Я привык к походам.

– Я тоже, – сказала Дженнсен, – и у меня дорога в город занимает почти целый день. Осталась всего пара светлых часов, а мы еще не закончили наше дело. Даже на лошади сегодня уже не добраться до города.

Себастьян вздохнул:

– И тем не менее я попытаюсь.

Он встал на колени, перевернул солдата на бок и отстегнул его нож. Ножны из черной тонкой кожи были в тон рукояти, украшенной серебром и какой-то сложной эмблемой.

Продолжая стоять на коленях, Себастьян протянул нож девушке.

– Глупо хоронить такое прекрасное оружие. Он ваш. Это много лучше той рухляди, что вы мне показали.

Дженнсен стояла ошеломленная и смущенная.

– Нет, его должны взять вы.

– Я возьму все остальное. Это больше соответствует моим правилам. А нож ваш. По правилу Себастьяна.

– По какому еще правилу Себастьяна?

– Красота принадлежит красоте.

От столь явного комплимента Дженнсен снова покраснела. Однако нож вовсе не был красотой. Себастьян даже не понимал, сколько уродства крылось за этой вещью…

– Не знаете, что может означать буква “Р” на рукояти?

Еще как знаю, хотела сказать Дженнсен. Она и в самом деле слишком хорошо знала, что “Р” означает. Эта буква и была воплощением всего уродства в мире.

– Сокращенно “Дом Рала”.

– Дом Рала?

– Лорд Рал – правитель Д’Хары, – сказала Дженнсен, короткой фразой объясняя весь кошмар случившегося.

Глава 3

К тому времени, когда они спрятали тело мертвого д’харианского солдата, руки у Дженнсен уже тряслись от усталости. Влажный холодный ветер пронизывал одежду и, казалось, ножом резал тело. Уши, нос и пальцы просто заледенели.

Однако мертвый человек был наконец-то похоронен под грудой мелких камней и валунами, которых у подножия утеса было великое множество. Зверье теперь не сможет откопать тело, и пиршеству червей ничто не помешает. Себастьян произнес над могилой несколько простых слов, прося Создателя встретить душу уходящего в вечность человека. Он не стал просить благословения, и Дженнсен тоже промолчала. Она разровняла камни ногой и толстой веткой, критически осмотрела место и успокоилась, поняв, что никто не заподозрит здесь присутствие могилы. Даже если мимо пройдут солдаты, они никогда не узнают, что один из их товарищей нашел здесь последний приют. У них не возникнет повода допрашивать местных жителей, разве лишь спросят они, не встречался ли кому-нибудь солдат. И солгать будет достаточно просто, и любой проглотит эту ложь…

Дженнсен прижала руку ко лбу Себастьяна. Ее опасения подтвердились.

– Вы весь горите.

– Зато мы все сделали. И я смогу отдохнуть без волнений о том, что солдаты настигнут меня, вытащат из постели и примутся допрашивать, угрожая мечами.

Дженнсен беспокоил вопрос, где он собирается ночевать. Мелкий дождь стал крупным. Похоже, скоро он превратится в ливень. Небо полностью заволокло темными тучами, и дождь будет лить без остановки всю ночь. Себастьяна промочит до костей, и его лихорадка только обострится. Такой зимний дождь легко может убить человека, если у того нет надежного укрытия.

Она наблюдала за странником, прилаживающим к поясу портупею. Он не стал крепить топор на пояснице, как обычно носят солдаты, а привесил справа, сбоку. Проверив остроту лезвия, остался доволен. Короткому мечу нашел место на ремне у левого бедра. Все оружие оказалось в таком положении, чтобы в случае необходимости до него было легко дотянуться. Потом Себастьян плотно запахнул свой зеленый плащ. И снова стал выглядеть, как обычный путник. Дженнсен подозревала, что это впечатление обманчиво. У Себастьяна были какие-то секреты. Он особо и не таился, готов был их раскрыть. Дженнсен же всеми силами пыталась скрыть свои тайны.

Себастьян очень ловко обращался с мечом, он явно не раз держал его в руках. Девушка могла оценить это, потому что сама без усилий обращалась с оружием, а такое мастерство приходит лишь с опытом и при непрерывных тренировках. Некоторые матери учили своих дочерей шить и готовить. Мать Дженнсен считала, что шитье не спасет дочь. Нож тоже вряд ли спасет, но все же в большей степени, чем иголка с ниткой.

Себастьян поднял заплечный мешок мертвого солдата и открыл его.

– Поделим припасы?

– Нет, – сказала Дженнсен, поднимая связку рыбы. – Припасы и мешок должны взять вы.

Он кивнул, соглашаясь. Завязал мешок, оценивающе глянул на небо.

– Пожалуй, мне пора идти.

– Куда?

Он прикрыл отяжелевшие веки:

– У меня нет определенной цели путешествия. Просто странствую… Думаю, пройдусь еще немного, а затем буду искать какой-нибудь приют.

– Дождь зарядил на всю ночь, – сказала Дженнсен. – Любой местный житель знает это.

Он улыбнулся:

– Думаю, вы ошибаетесь.

Однако в его глазах отразилось то, что ждало его впереди, и он принимал это с явной неохотой. Тем не менее он смахнул пот со лба тыльной стороной ладони, пригладил влажные пряди седых волос и натянул на голову капюшон.

– Ну, берегите себя, Дженнсен Даггет. Передавайте привет вашей матери. Она воспитала прекрасную дочь.

Дженнсен улыбнулась с признательностью и только кивнула в ответ. Стоя лицом к влажному ветру, она смотрела, как Себастьян повернул в другую сторону и пошел через покрытую гравием большую осыпь. Нависающие скалы, покрытые наледями, возвышались вокруг, теряясь в вышине среди низких серых туч, скрывавших сами горы.

Как жаль, что так ненадолго пересеклись в этой огромной стране пути двух людей, всего лишь на короткое трагическое мгновение, когда подошла к концу жизнь третьего человека!.. Как жаль, что они снова разойдутся и исчезнут в бесконечном забвении жизни!..

У Дженнсен сильно забилось сердце, и стук его отдавался в ушах. Она слушала, как под ногами Себастьяна стучат друг о друга камни, и смотрела, как тот, ступая широким шагом, растворяется в серой мороси. Она судорожно пыталась решить, как ей поступить. Неужели всегда придется прятаться от людей? Неужели всегда придется лишать себя даже таких вот небольших поступков, которые составляют саму жизнь? Неужели придется делать это из-за преступления, которого она не совершала? Сможет ли она когда-нибудь осмелиться и пойти на риск?

Она знала, что сказала бы мать. Но мать горячо любила Дженнсен и поэтому не будет к ней строга…

– Себастьян ?!

Он обернулся через плечо, ожидая, что она скажет.

– Если вам негде укрыться, вы вряд ли доживете до утра. Мне бы не хотелось, чтобы вас убил приступ лихорадки.

Он стоял, глядя на нее, между ними по-хозяйски расположилась пелена дождя.

– Мне бы тоже не хотелось этого. Я постараюсь во что бы то ни стало найти какое-нибудь укрытие.

Прежде чем он сделал шаг, Дженнсен вскинула руки и махнула рукой в другую сторону. Пальцы ее тряслись, но вовсе не от усталости.

– Вы могли бы пойти ко мне домой.

– Ваша мать не будет против?

Ее мать… Да она просто будет в ужасе. Она бы никогда не позволила незнакомцу остаться на ночлег в их доме. Она бы не смогла глаз сомкнуть всю ночь, окажись поблизости чужой… Но если Себастьян останется без укрытия, он может умереть. Мать Дженнсен не пожелала бы такого этому человеку. У матери было доброе сердце. Именно эта доброта была причиной того, что она так опекала дочку.

– Домик у нас маленький, но есть пещера, где мы держим скотину. Если вы не против, то можете спать там. В пещере вовсе не так плохо, как может показаться. Я иногда там сплю, когда дома мне кажется тесно. Я бы развела для вас костер. Будет тепло, и вы отдохнете… Ведь вам это просто необходимо.

Он, похоже, не хотел принимать приглашение. Тогда Дженнсен подняла связку рыбы.

– Мы можем накормить вас, – сказала она, чтобы предложение зазвучало еще заманчивее. – У вас, по крайней мере, будет хорошая еда и отдых в тепле. Я думаю вам требуется и то, и другое. Вы мне помогли. Давайте и я вам помогу.

Он благодарно улыбнулся ей:

– Вы – добрая женщина, Дженнсен. Если ваша мать позволит, я приму приглашение.

Она откинула полы своего плаща, показывая нож в ножнах, заткнутый за пояс.

– Мы предложим ей этот нож, она оценит его по достоинству.

Себастьян улыбнулся по-доброму и весело – такой приятной улыбки Дженнсен еще никогда не видела.

– Не думаю, что двум женщинам, умеющим обращаться с ножом, придется трястись от страха перед незнакомцем, которого самого трясет в лихорадке.

Об этом уже успела подумать и Дженнсен, но не подала виду.

Она надеялась, что мать посмотрит на предстоящее таким же образом.

– Значит, решено. Пойдемте, пока дождь совсем не разошелся.

Себастьян ускорил шаг, пытаясь поспевать за ней. Она взяла у него из рук мешок погибшего солдата и повесила на свое плечо. У Себастьяна был собственный заплечник да еще обретенное оружие. В теперешнем состоянии ему было достаточно и такого груза.

Глава 4

– Подождите здесь, – тихо попросила Дженнсен. – Я пойду скажу ей, что у нас гость.

Себастьян тяжело опустился на выступ скалы, который служил удобным сиденьем.

– Вы просто скажите ей, что я говорил. Скажите, я пойму, если она не захочет оставлять на ночлег незнакомца. Я понимаю, что это совсем не беспочвенный страх.

Дженнсен устремила на него спокойный взгляд и произнесла с расстановкой:

– У нас с матерью есть причина не бояться посетителей.

Это не была бравада, и по тону он понял. Впервые, с момента встречи, в обычно спокойном взгляде его голубых глаз промелькнула неуверенность – этакая тень напряженности, которой не проявлялось, даже когда Дженнсен осматривала при нем нож. Девушка видела, как он ломает голову, пытаясь понять, какую опасность она может собой представлять, и губы ее тронула улыбка.

– Не беспокойтесь! Только тем, кто хочет причинить нам зло, опасно находиться здесь.

Он поднял руки, показывая, что сдается:

– Ну, тогда я здесь в такой же безопасности, как дитя в материнских руках.

Дженнсен оставила Себастьяна дожидаться на уступе скалы, а сама пошла вверх по извилистой тропе, мимо нависающей ели. Ступая по перевитым корням, как по ступеням, она поднималась к дому, который располагался в сени дуба на небольшом горном выступе. Поросшая травой площадка в более погожие дни была залита солнцем. Здесь было достаточно места для выпаса козы и нескольких уток и цыплят. Позади дома находилась крутая скала, не дававшая незваным гостям возможности подобраться с этой стороны. Единственным подходом к дому служила тропа, по которой поднималась сейчас девушка.

На случай угрозы мать с дочерью высекли в скале хорошо спрятанные ступеньки – сзади, у кромки узкой скалы. Далее извивающаяся тропинка уходила в сторону, пересекая оленьи тропы, и вела через ущелье и дальше. Эта потайная тропа была почти недоступна, по ней было невозможно пройти, если не знать точного маршрута в лабиринте возвышающихся скал, расселин и узких карнизов над краем ущелья. А кроме того, мать с дочерью позаботились, чтобы ключевые части маршрута были укрыты буреломом и специально посаженными кустами.

С юных лет Дженнсен с матерью часто переезжали и никогда не задерживались долго на одном месте. Здесь, однако, они ощущали себя в безопасности и прожили уже больше двух лет. Ни один путник ни разу еще не обнаружил их укрытие в горах – как случалось в других местах, где им довелось жить, – а жители Бриартона, ближайшего к ним города, никогда не осмеливались заходить в темный, пугающий лес так далеко.

Почти нехоженая тропа вокруг озера, с которой упал солдат, была от них на таком же расстоянии, как любая другая тропа. Только один раз Дженнсен с матерью побывали в Бриартоне. Едва ли кто-нибудь вообще знал, что они живут среди непроходимых гор, вдали от пахотных земель. Кроме случайной встречи с Себастьяном, Дженнсен никогда никого не видела вблизи своего дома. Это было самое безопасное место, которое когда-либо у них с матерью было, и девушка уже осмеливалась считать его своим домом.

С шестилетнего возраста Дженнсен преследовали. Несмотря на все меры предосторожности, которые предпринимала ее мать, несколько раз они были близки к тому, чтобы их поймали. Преследователь не был обычным человеком, его не сковывали традиционные методы поисков. Дженнсен знала, что сова, наблюдающая с высокой ветви за тем, как она пробирается по горной тропе, вполне может быть его глазами. Как только Дженнсен добралась до дома, ей навстречу вышла мать с наброшенной на плечи накидкой. Они с дочерью были одного роста, у матери были такие же густые волосы, но скорее каштановые, чем рыжие. Ей еще не исполнилось тридцати пяти, и она была для Дженнсен одной из самых красивых женщин, а ее фигурой залюбовался бы сам Создатель. В других обстоятельствах вокруг матери вились бы бесчисленные ухажеры, готовые отдать за нее выкуп, как за королеву. Однако насколько прекрасным было ее лицо, настолько же любящим – сердце, и она, чтобы защитить свою дочь, отказалась от всего на свете.

Иногда Дженнсен начинала жалеть себя, вспоминая, чего в ее жизни не было из того, что могло бы быть. Но она тут же вспоминала мать, которая отказалась от всего этого по доброй воле и ради своей дочери… Больше всего мать была похожа на ангела-хранителя во плоти.

– Дженнсен! – Мать кинулась к ней и обняла за плечи. – О-о, Джен, я уже начала волноваться. Где ты была? Я уже собиралась искать тебя, я уже решила, что с тобой приключилась беда.

– Так оно и было, мама, – сказала Дженнсен.

Мать на мгновенье замерла, затем, не задавая никаких вопросов, обняла дочь. После дня, наполненного пугающими событиями, объятия матери были для Дженнсен как чудодейственный бальзам. Наконец, по-прежнему успокаивающе обнимая дочь за плечи, мать потянула ее в дом.

– Заходи внутрь, надо обсохнуть. Я вижу, у тебя отличный улов. Мы пообедаем, и ты хорошенько мне все расскажешь.

Дженнсен замедлила шаг:

– Мама, я не одна.

Мать остановилась, внимательно вглядываясь в лицо дочери и пытаясь понять, насколько серьезно случившееся.

– Что ты имеешь в виду? Кто с тобой? Дженнсен махнула рукой в сторону тропы:

– Он там, внизу. Я велела ему подождать. Я сказала, что спрошу, можно ли ему поспать в хлеву…

– Что? Остаться здесь, у нас? Джен, о чем ты только думала? Мы не можем…

– Мама, послушай меня. Пожалуйста!.. Сегодня случилось ужасное. И Себастьян…

– Себастьян?

Дженнсен кивнула:

– Этот человек, которого я привела… Себастьян помог мне. Я натолкнулась на солдата, сорвавшегося с верхней тропы над озером.

Лицо у матери стало пепельным. Она молчала.

Дженнсен набрала побольше воздуха и продолжила рассказ:

– Я обнаружила мертвого д’харианского солдата в ущелье, под верхней тропой. Других следов вокруг не было – я посмотрела. Он был настоящий великан, вооруженный с ног до головы. Боевой топор, меч у пояса, меч па перевязи…

Мать наклонила голову и пристально посмотрела на дочь:

– Ты мне что-то не договариваешь, Джен.

Дженнсен не хотела рассказывать все, пока не объяснится насчет Себастьяна, но, похоже, мать читала все в глазах и улавливала по голосу. От листочка бумаги, лежавшего в кармане Дженнсен, исходила ужасная угроза, и два слова, написанные на нем, звучали в ее голове набатом.

– Мама, пожалуйста… Дай, я расскажу тебе все по-своему?

Мать погладила Дженнсен по щеке:

– Ну что же, расскажи. И если так надо, то – по-своему.

– Я обыскивала солдата, пыталась найти что-нибудь важное. И кое-что нашла. Но потом этот человек, путник, случайно заметил меня… Извини, мама, я была напугана… Солдат лежал там, и я обнаружила кое-что у него в карманах и вела себя не так осторожно, как следовало бы. Я знаю, что вела себя глупо…

Мать улыбнулась:

– Нет, дитя мое, все мы не без греха. Нет идеальных людей. Мы все когда-нибудь совершаем ошибки. Это не означает, что ты глупа. Не говори о себе так.

– Ну, я почувствовала себя так глупо, когда он что-то сказал, и я обернулась, а он уже стоял рядом. Но я держала нож наготове…

Мать одобрительно кивнула, улыбнувшись дочери.

– Он потом понял, что тот человек разбился насмерть. Он… его зовут Себастьян… он сказал, что если мы просто оставим солдата здесь, то скорее всего его найдут другие и начнут нас всех допрашивать и могут обвинить в том, что погиб их товарищ…

– Похоже, этот Себастьян знает, о чем говорит.

– Я тоже так подумала. Я еще раньше сама хотела похоронить мертвого солдата, постараться его спрятать. Но он был такой огромный… Я бы никогда не смогла оттащить его в расселину. Себастьян предложил мне захоронить тело. Вместе мы смогли перетащить его и скатить в глубокую щель в скале. Мы очень хорошо прикрыли его сверху. Я наносила гравия, а Себастьян положил наверх несколько тяжелых валунов. Никто не найдет солдата.

Мать выглядела более успокоенной.

– Это было мудрое решение.

– Прежде чем мы похоронили его, Себастьян решил, что надо взять все ценное. Не оставлять же гнить без пользы в земле!

Мать вопросительно подняла брови:

– Ну, и взял он что-то?

Дженнсен кивнула. Она сунула руку в карман, где не было листа бумаги, вытащила деньги и переложила в руку матери.

– Себастьян настаивал, чтобы я взяла все. Здесь золотые марки. Он не хотел брать их себе.

Мать смотрела на состояние, лежащее в ее руке, затем бросила взгляд на тропу, где ждал Себастьян. И склонилась ближе к Дженнсен:

– Джен, раз он пришел с тобой, то, может быть, считает, что сможет забрать деньги, когда ему заблагорассудится. Он изобразил из себя щедрого человека, завоевал твое доверие, но от денег не отходит, чтобы, в конце концов, забрать их.

– Я тоже думала над такой возможностью.

Тон матери смягчился, она с сочувствием сказала:

– Джен, это не твоя вина. Я всегда держала тебя взаперти, и ты просто не знаешь, какими могут быть люди.

Дженнсен отвела взгляд от умных глаз матери:

– Видимо, такие люди бывают. Но я не думаю, что Себастьян такой.

– А почему нет? Дженнсен оглянулась:

– У него лихорадка, мама. Он болен. Он уходил, не попросившись на ночлег. Он распрощался со мной. Он очень устал, и его трясет в лихорадке, и я побоялась, что он умрет под дождем. Я его остановила и сказала, что, если ты не будешь против, он сможет спать в пещере со скотиной, где, по крайней мере, тепло и сухо. – Помолчав мгновенье, Дженнсен добавила: – Он сказал, что если ты не захочешь, чтобы рядом находился чужак, то он не обидится и пойдет своим путем.

– Да? Он в самом деле так сказал?.. Ну, Джен, этот человек либо очень честен, либо очень хитер. – Мать устремила серьезный взгляд на дочь. – Что он за человек, как ты считаешь?

Дженнсен сцепила пальцы рук перед собой:

– Честное слово, не знаю. Я думала о том же самом… – Потом она вспомнила слова странника. – Он сказал, что хочет, чтобы у тебя было вот это. Тогда тебе не надо будет бояться чужаков, нашедших приют в твоем доме.

Дженнсен вытащила из-за пояса нож в ножнах и протянула матери. Серебряная рукоять блеснула в тусклом желтоватом свете, исходящем из окна.

Мать смотрела на нож в изумлении, потом медленно подняла его обеими руками на уровень глаз и прошептала:

– Милостивые духи…

– Я знала, – заметила Дженнсен. – Я чуть не завизжала от страха, когда увидела его. Себастьян сказал, что это – чудесное оружие. Он хотел, чтобы ты взяла нож. Себе он оставил короткий меч и топор. Я обещала отдать тебе этот нож. И он сказал, что это поможет тебе чувствовать себя в безопасности.

Мать задумчиво покачала головой:

– Я вовсе не чувствую себя в безопасности, зная, что человек с таким оружием был совсем близко от нас. Джен, мне это совсем не нравится. Совсем!..

По глазам матери Дженнсен видела, что теперь та обеспокоена вовсе не приведенным в дом чужестранцем.

– Мама, Себастьян болен. Можно ему остаться в пещере? Я постаралась убедить его, что мы ему не более опасны, чем он нам.

Мать взглянула на нее, хитро улыбнувшись:

– Умная девочка…

Обе знали, что могут выжить, только действуя сплоченно, роли каждой были отработаны, и не требовалось все подробно обсуждать.

Потом мать вздохнула, словно с грустью признавала, как много ее дочь теряет в жизни. Она нежно провела рукой по волосам Дженнсен.

– Все в порядке, дитя мое, – сказала она. – Мы позволим ему переночевать.

– И покормим его. Я сказала ему, что он получит горячий ужин за то, что помог мне. Мать улыбнулась:

– Ну, тогда будет ему и ужин.

Наконец она вытащила нож из ножен. Внимательно осмотрела его со всех сторон, изучая гравировку. Проверила остроту лезвия, затем – балансировку ножа. Покрутила его в тонких пальцах, чтобы иметь полное ощущение от вещи, и снова взвесила в руках, примеряясь к оружию. Наконец она положила нож на раскрытую ладонь, разглядывая украшенную орнаментом букву “Р”. Дочь не могла даже представить, какие ужасные мысли и воспоминания проносились у матери в голове, пока та молча рассматривала эмблему, представляющую династию Рала.

– Милостивые духи, – прошептала мать едва слышно.

Дженнсен ничего не сказала. Она все поняла. Это была не красота. Это была уродливая вещь, полная зла.

– Мама, – прошептала Дженнсен, когда, казалось, прошла вечность, а мать по-прежнему рассматривала рукоять ножа. – Уже почти стемнело. Можно я позову Себастьяна и потом отведу его в пещеру?

Мать вернула лезвие в ножны, и с этим движением, казалось, исчезли болезненные видения и воспоминания.

– Да, полагаю, будет лучше, если ты приведешь его. А я приготовлю рыбу и принесу кой-какие травы, которые ослабят лихорадку и помогут ему уснуть. Жди здесь, пока я не выйду, и не своди с него глаз. Мы поедим снаружи. Я не хочу, чтобы он входил в дом.

Дженнсен кивнула. Потом тронула руку матери, словно не хотела отпускать. Надо было сказать еще кое о чем. Как жаль, что придется сделать это. Дженнсен всей душой не хотелось причинять матери боль, но никуда не денешься.

– Мама, – сказала она чуть слышно. – Нам надо уходить отсюда.

Мать изумленно взглянула на дочь.

– Вот что я нашла у д’харианского солдата. – Дженнсен вынула из кармана листок бумаги, расправила и протянула на раскрытой ладони.

Взгляд матери застыл на записке, состоящей всего из двух слов.

– Милостивые духи!..

Это было все, что мать смогла произнести. Потом она обернулась, посмотрела на дом и обвела взглядом горы. Глаза ее внезапно наполнились слезами. Дженнсен знала, что мать относилась к этому их жилью, словно к родному дому.

– Милостивые духи… – опять прошептала мать, не в силах сказать что-нибудь еще.

Дженнсен подумала, что мать не выдержит такого напряжения и от бессилия разрыдается. Сама Дженнсен еле-еле сдерживала слезы. Однако ни та, ни другая не заплакали.

Мать пальцем потерла под глазами и снова взглянула на Дженнсен. И все-таки не выдержала – короткий скрипучий выдох, мгновенное, тут же подавленное рыдание.

– Это ужасно, дитя мое…

Сердце Дженнсен разрывалось от жалости. Все, что недополучила в своей жизни она, мать недополучила вдвойне. И за себя, и за дочь. А кроме того, маме всегда приходилось быть сильной.

– Мы уйдем, как только начнет светать, – сказала мать словно о само собой разумеющемся. – От ночного похода под дождем не будет ничего хорошего. Нам придется искать новое место для укрытия. На этот раз он подобрался слишком близко.

Глаза Дженнсен переполнялись слезами.

– Мне так жаль, мама, – с трудом произнесла она. – Я приношу тебе одни неприятности. – Она не выдержала: горькие слезы хлынули из глаз. – Прости меня! Жаль, что тебе никак от меня не избавиться. – Дженнсен смяла в кулаке записку.

Мать обхватила ее руками, прижала голову рыдающей дочери к своей груди.

– Нет, дитя мое, нет. Никогда не говори так. Ты – мой свет в окошке, моя жизнь. Все беды нам причиняют другие люди. Ты не должна чувствовать себя виноватой из-за того, что они – воплощение зла. В тебе для меня вся радость жизни. Я бы отдала тебе все на свете и в тысячу раз больше, кабы могла. И была бы очень, очень счастлива. Дженнсен сейчас радовалась, что у нее никогда не будет детей. Ведь у нее нет такой силы, как у матери. Однако через минуту-другую она решительно высвободилась из объятий:

– Мама, Себастьян явился издалека. Он сам об этом сказал. Он говорит, что пришел из мест, расположенных на пределами Д’Хары. Есть такие места, другие страны. Он их знает. Разве это не удивительно? Разве не чудесно, что в мире есть место, которое не принадлежит Д’Харе?

– Но ведь эти земли находятся за пограничным барьером, который не пересечь.

– Да?.. А как же он тогда оказался здесь? Он-то смог пройти, иначе бы его здесь не было.

– А что, Себастьян… Он живет в одной из тех стран?

– Он сказал, что пришел с юга.

– С юга? Не представляю, как такое может быть. Ты точно помнишь его слова?

– Да! – Дженнсен уверенно кивнула. – Он сказал про юг. Он упомянул об этом мимоходом. Я сама не уверена, что такое возможно, но вдруг это и в самом деле так? Мама, а может, он станет нашим проводником. Может быть, если мы попросим, он выведет нас из этой кошмарной страны!

Мать была человеком вполне трезвым, но Дженнсен видела, что она начала обдумывать эту дикую идею. Значит, не так уж все несбыточно – коли мама обдумывает подобную возможность. Неужели Дженнсен удалось найти что-то стоящее, что поможет спасти их?..

– Но с какой стати он будет помогать нам? – сказала мать.

– Не знаю. Я даже не знаю, заинтересует ли его наша просьба и что он захочет взамен. Я его не спрашивала. Я не осмелилась об этом говорить, пока не расскажу тебе. Потому отчасти я и привела Себастьяна сюда – чтобы ты сама могла расспросить его. Я так боялась упустить шанс… А вдруг это действительно возможно?

Мать снова оглядела дом. Построенный из бревен, которые они сами ошкурили, состоящий всего из одной комнаты, он был крошечным, но теплым, уютным и сухим. Было страшно даже подумать о том, что в самый разгар зимы предстоит сниматься с места. Но альтернатива оказаться схваченными была гораздо хуже. Даже Дженнсен знала, что произойдет, если их поймают. Перед смертью им предстоят долгие пытки и мучения.

Наконец мать собралась с силами:

– Ты все правильно продумала, дитя мое. Не знаю, будет ли толк, но мы поговорим с Себастьяном. Бесспорно только одно: надо уходить. Нельзя и мечтать остаться здесь до весны, раз они совсем близко. Уходим на рассвете.

– Мама, а если Себастьян не захочет увести нас из Д’Хары?.. Куда мы в таком случае пойдем? Мать улыбнулась:

– Дитя мое, мир велик. Мы с тобой – всего лишь два неприметных человека. И опять просто исчезнем. Я знаю, это нелегко, но ведь мы с тобой вместе. И мы увидим новые места, новые земли… Ступай, веди сюда Себастьяна, а я пойду готовить ужин. Нам надо хорошенько поесть.

Дженнсен торопливо поцеловала мать в щеку и припустилась вниз по тропе. Снова накрапывал притихший было дождь. Среди деревьев было так темно, что девушка едва различала тропу.

Деревья вокруг казались ей д’харианскими солдатами, широкоплечими, могучими, пугающими. Она знала, что теперь, когда она увидела вблизи мертвого солдата, ее будут преследовать кошмары.

Себастьян все еще сидел на уступе, дожидаясь ее. Когда Дженнсен подбежала к нему, он встал.

– Мама сказала, все в порядке. Вы можете спать в пещере со скотиной. Она уже начала готовить рыбу. Она хочет с вами познакомиться.

Себастьян был настолько утомлен, что не мог выразить никакой радости, но ему удалось выдавить из себя подобие улыбки. Дженнсен схватила его за запястье и потянула за собой. Себастьяна продолжало трясти и лихорадить. Но руки у него стали еще теплей. Дженнсен шала, что именно так и проявляется лихорадка. Человек дрожит, хотя горит внутри огнем. Но она была уверена, что скоро он придет в себя – от еды, трав и сна в тепле.

Не была она уверена в одном: согласится ли он помочь.

Глава 5

Коза Бетти внимательно смотрела на них из своего загона, испуганным блеянием выражая недовольство по поводу вторжения в ее владения.

Дженнсен набрала соломы из убежища Бетти и отнесла в сторону, для незнакомца. Потом ласково почесала за ушами встревоженной козы, похлопала по коричневой волнистой шерсти на круглых боках и дала полморковки. Бетти сменила испуг на бурную радость и принялась махать коротким, торчащим вверх хвостом. Себастьян снял плащ и заплечный мешок, но не расстался с поясом, на котором крепилось его новое оружие. Потом он отстегнул из-под заплечника свернутый спальник и расстелил его на соломенной подстилке. Несмотря на настойчивые уговоры Дженнсен, сидящей на коленях у входа в пещеру и подготавливающей углубление для костра, странник не ложился.

Он принялся помогать ей с разведением огня, и она в свете из окна – домик находился совсем рядом, на другой стороне лужайки – увидела, как струится с его лица пот. Себастьян безостановочно остругивал ножом ветку, и перед ним уже образовалась пышная груда стружек. Потом несколько раз ударил железом по кремню, выбивая искры на подготовленную груду. Потом прикрывал их руками и легонько дул на медленно разгорающееся пламя, а потом перенес запылавшие стружки под лучину для растопки. Огонь с треском побежал по сухим лучинкам. От загоревшихся веток заструился приятный аромат.

Дженнсен собиралась сбегать в дом и принести немного горячих углей, но Себастьян разжег костер прежде, чем она предложила сделать это. По тому, как он дрожал, девушка могла представить, насколько ему хочется тепла. Из дома доносился запах жарящейся рыбы, и когда время от времени стихал ветер, Дженнсен различала шкворчание масла на сковороде.

Цыплята отпрянули от разгорающегося пламени в глубь пещеры, затаились в тени. Бетти стояла с навостренными ушами, надеясь, что ей дадут еще морковку, и то и дело начинала помахивать хвостом.

Когда-то в далеком прошлом пещера образовалась из-за того, что отколовшийся кусок скалы выпал, подобно расшатавшемуся гигантскому зубу, и вонзился в нижнюю часть склона, а на его прежнем месте осталось сухое гнездо. Теперь у подножия скалы вокруг скатившихся валунов густо выросли деревья. Пещера уходила вглубь всего на двадцать футов, но скала над входом защищала от непогоды, словно навес, и внутри всегда оставалось сухо. Дженнсен была высокого роста, но потолок пещеры позволял ей стоять прямо, только кое-где приходилось наклоняться. Поскольку Себастьян был лишь немногим выше ее, ежик его волос, казавшихся янтарно-оранжевыми при свете костра, также не задевал потолка. Когда странник пошел за сложенными в глубине сухими дровами, цыплята заквохтали, но быстро успокоились.

Дженнсен присела на корточки возле костра, спиной к дождю, и протянула руки к потрескивающему огню.

Себастьян сделал тоже самое по другую сторону. После дня, проведенного в холоде и сырости, тепло костра казалось роскошью. Дженнсен хорошо знала, что рано или поздно зима нагрянет со всей яростью. И сейчас уже на улице было холодно и неуютно, но будет еще хуже.

Девушка пыталась не думать о том, что придется покинуть дом. Уже в тот момент, когда она увидела записку, она знала, что предстоящего не избежать.

– Вы голодны? – спросила она.

– Умираю от голода, – сказал Себастьян, предвкушая рыбу на ужин с не меньшим нетерпением, чем Бетти – морковку.

Да и у Дженнсен от запаха рыбы заурчало в животе.

– Это хорошо. Мама всегда говорит, что когда у больного появляется аппетит, дела идут на поправку.

– Через день-другой я буду в полном порядке.

– Да, отдых пойдет вам на пользу. Мы никогда и никого еще не оставляли здесь. Но поймите, нам надо принять меры предосторожности.

По глазам Себастьяна она увидела, что тот ничего не понял. Тем не менее он пожал плечами, признавая ее благоразумие.

Дженнсен достала из ножен свой нож. Он не шел ни в какое сравнение с изящным оружием погибшего солдата.

У ножа Дженнсен была простая рукоять, сделанная из оленьего рога, и тонкое лезвие, отточенное, как бритва. Девушка быстро сделала небольшой надрез на внутренней стороне своего левого предплечья. Себастьян, нахмурившись, запротестовал, но она строго глянула на него, и он застыл на месте, с растущим интересом наблюдая, как Дженнсен вытирает обеими сторонами лезвия алые капли крови, сочащиеся из раны. С вызывающей решимостью она посмотрела гостю в глаза, а затем повернулась к нему спиной и прошла к выходу пещеры, туда, где дождь увлажнил землю.

Опустившись на корточки и чувствуя на себе взгляд Себастьяна, Дженнсен начертила намоченным в крови ножом большой круг, затем четырьмя быстрыми движениями нарисовала квадрат, углы которого касались круга. И почти не прерывая линии, изобразила меньший круг, вписанный в квадрат.

Рисуя фигуру, она тихо бормотала молитвы, прося добрых духов помочь движениям ее руки. Похоже, она все делала правильно. Себастьян мог услышать ее голос, но вряд ли различал слова.

Вдруг ей пришло в голову, что все это напоминает голоса, которые ей иногда чудились. А когда она чертила внешний круг, то услышала голос, шепотом звавший ее по имени.

После молитвы она открыла глаза и нарисовала восьмиконечную звезду, лучи которой пронзали оба круга и квадрат. Считалось, что лучи представляют собой дар Создателя, поэтому, рисуя восьмиконечную звезду, Дженнсен всегда нашептывала молитву, которая произносилась в благодарность за дары.

Когда она закончила обряд и подняла глаза, перед нею стояла мать, будто возникшая из тени или материализовавшаяся из рисунка. В свете пламени мать была похожа на образ духа неземной красоты.

– Молодой человек, вы знаете, что означают эти рисунки? – спросила она еле слышным голосом.

Себастьян неотрывно смотрел на нее, как обычно смотрели все впервые видящие. Потом он отрицательно покачал головой.

– Это называется Оберег Милосердия. Эти фигуры рисовали тысячу лет люди, наделенные магическим даром, – говорят с момента создания мира. Внешний круг означает начало вечного существования подземного мира – мира Владетеля мертвых. Внутренний круг – продолжение мира живых. Квадрат представляет собой разделяющую оба мира завесу смерти. Время от времени он касается обеих сущностей. Звезда – дарованная Создателем магия, простирающаяся сквозь жизнь и пересекающая мир мертвых.

Костер потрескивал и шипел, мать Дженнсен возвышалась над ним, словно некая призрачная фигура. Себастьян молчал.

– Моя дочь нарисовала Оберег Милосердия, чтобы охранять вас и ваш сон сегодня ночью. Есть еще один Оберег Милосердия – перед дверью в дом.

На какое-то время повисло молчание, а потом она продолжала:

– С вашей стороны было бы очень неразумно пересекать знаки без нашего согласия.

– Я понял, госпожа Даггет.

При свете костра лицо гостя оставалось бесстрастным. Потом голубые глаза повернулись в сторону Дженнсен, слабая улыбка тронула губы, хотя выражения лица оставалось серьезным.

– Вы удивительная девушка, Дженнсен Даггет. Полная загадок… Сегодня я буду спать в безопасности.

– Вот и хорошо, – сказала мать, – кроме ужина, я принесла травы, которые помогут вам уснуть.

Держа в одной руке миску, полную жареной рыбы, другой рукой она взяла Дженнсен за локоть, подвела к костру и усадила рядом с собой, напротив Себастьяна. Судя по серьезному выражению его лица, женщины достигли своей цели.

Мать взглянула на Дженнсен и улыбнулась ей так, чтобы гость не видел. Дженнсен все сделала верно.

Протянув Себастьяну миску с рыбой, мать сказала:

– Я хочу поблагодарить вас, молодой человек, за то, что вы сделали сегодня для Дженнсен.

– Меня зовут Себастьян, с вашего позволения.

– Да, Дженнсен мне говорила.

– Я помог с удовольствием. На самом деле это была помощь и мне самому. Мне бы совсем не хотелось, чтобы за мной охотились д’харианские солдаты.

– Возьмите вот этот кусок сверху. Он с травами, которые помогут вам уснуть, – заметила мать.

Себастьян проткнул ножом указанный кусок. Дженнсен взялась за другой, предварительно вытерев лезвие ножа об юбку.

– Дженнсен говорит, вы не из Д’Хары. Гость взглянул на хозяйку:

– Верно.

– Мне, честно говоря, трудно в это поверить. Границы Д’Хары непроходимы. За всю мою жизнь никто не смог преодолеть их. Как же вам удалось?

Зубами Себастьян снял с ножа кусок рыбы. Чтобы остудить, погонял воздух между зубами. Прожевав рыбу, взмахнул лезвием ножа:

– Сколько времени вы находитесь здесь, в глубоком лесу? Без людей, без новостей… Очень давно, я полагаю. Тогда ясно, почему вы не знаете, что с некоторых пор барьер снят.

Мать с дочерью восприняли эту ошеломляющую новость, в которую трудно было поверить, молча. И так же молча начали представлять открывающиеся перед ними возможности.

Впервые за всю жизнь побег стал казаться Дженнсен приемлемым. Невыполнимая мечта всей их жизни вдруг оказалась на расстоянии одного путешествия. Раньше они странствовали, чтобы спрятаться. Теперь, казалось, в этих странствиях, наконец, будет поставлена точка.

– Себастьян, – сказала мать. – Почему вы помогли сегодня Дженнсен?

– Я люблю помогать людям. Ей нужна была помощь. Я понял, насколько она напугана, хотя солдат и был мертв. – Странник улыбнулся Дженнсен. – Она очень мила. Я хотел ей помочь. А кроме того, – добавил он, – я не очень жалую д’харианских солдат.

Хозяйка жестом указала на миску с рыбой. Приподняв миску, гость подцепил ножом еще один кусок.

– Госпожа Даггет, я ведь очень скоро засну. Почему бы вам просто не сказать, что у вас на уме?

– За нами охотятся д’харианские солдаты.

– Почему?

– Эта история заняла бы целую ночь. В зависимости от того, чем эта ночь закончится, вы сможете, вероятно, услышать суть, но сейчас важно одно: нас преследуют. И больше Дженнсен, чем меня. Если солдаты поймают нас, она будет убита.

Уста хозяйки вымолвили последнюю фразу легко и просто.

Однако Себастьян подумал, что теперь убить Дженнсен будет совсем не просто. И тому, кто попытается, наградой станет смерть. Он взглянул на девушку:

– Мне бы это едва ли пришлось по вкусу.

– Ну, значит, у всех нас вкусы совпадают, – тихо проговорила мать.

– Вот почему вы так дружны, и у вас всегда при себе ножи…

– Именно, – сказала мать.

– Я не совсем понимаю… – Себастьян вновь взглянул на Дженнсен. – Вы опасаетесь, что солдаты найдут вас. Но д’харианские солдаты – не такая уж редкость. Я видел, как вы были сегодня напуганы. Почему именно этот солдат напугал вас так сильно?

Дженнсен положила в костер толстую ветку, радуясь тому, что разговор ведет мать. Бетти заблеяла, требуя морковки или хотя бы чуточку внимания. Курицы ворчливо квохтали из-за света и шума.

– Дженнсен, – сказала мать. – Покажи Себастьяну бумажку, которую ты нашла у погибшего солдата.

Ошеломленная Дженнсен дождалась, пока мать не посмотрела в ее сторону. Они обменялись взглядами, и дочь поняла, что мать намерена использовать шанс, но для этого надо рассказать страннику хоть что-нибудь.

Тогда девушка вытащила смятый лист бумаги из кармана и протянула его Себастьяну:

– Я нашла его у д’харианского солдата. – У нее перехватило дыхание от воспоминания о жутком мертвеце. – Буквально за секунду перед тем, как вы появились.

Себастьян развернул листок, расправив его между большим и указательным пальцами, настороженно взглянул на обеих женщин. Потом повернул бумагу к огню, чтобы разглядеть написанные на ней слова.

– Дженнсен Линди, – сказал он, прочитав записку. – Я не понял. Кто такая Дженнсен Линди?

– Я, – сказала Дженнсен. – По крайней мере, какое-то время была.

– Какое-то время? Не понимаю.

– Так меня звали, – пояснила Дженнсен. – Этим именем я пользовалась несколько лет назад, когда мы жили далеко на севере. Мы часто переезжали, чтобы нас не могли схватить. И каждый раз меняем имена, чтобы сложнее было напасть на наш след.

– Значит… Даггет тоже не подлинное имя?

– Нет.

– Ну и какова же тогда ваша настоящая фамилия?

– А это история на всю следующую ночь. – По тону матери было понятно, что она не намерена обсуждать эту тему. – Сейчас имеет значение одно: у солдата сегодня была эта бумажка. И ничего не может быть хуже.

– Но вы же сказали, что больше не используете это имя. Здесь вы под именем Даггет. Никто тут не знает никакой Линди.

Мать наклонилась к Себастьяну. Дженнсен знала, что она смотрит на него так, что тот сразу почувствует себя неуютно. Мать умела заставлять людей нервничать, когда смотрела на них напряженным, пронизывающим взглядом.

– Да, мы пользовались этим именем там, далеко на севере, но у солдата было записано именно оно, и он находился здесь, всего в нескольких милях от нашего дома. Это означает, что каким-то образом он связал старое имя с нами, с двумя женщинами, спрятавшимися в горах, в удаленном от людей месте. Как-то он это связал… Хотя точнее будет сказать – не он, а человек, который охотится за нами. Тот человек нашел эту связь и послал солдата за нами. И теперь они ищут нас здесь.

Себастьян выдержал ее взгляд и, подумав, глубоко вздохнул:

– Я понимаю, что вы имеете в виду. – Он снова начал жевать кусок рыбы, снятый с кончика ножа.

– Вместе с этим мертвым солдатом должны быть и другие, – сказала мать. – Похоронив его, вы выиграли для нас время. Они не знают, что с ним случилась беда. Нам крупно повезло. Мы все еще на несколько шагов опережаем их. И должны использовать это преимущество, чтобы исчезнуть прежде, чем они затянут петлю. Нам придется уходить утром.

– Вы уверены? – Гость обвел вокруг ножом. – Вы здесь неплохо спрятались. Живете в изоляции, в укрытии… Я бы никогда вас не нашел, если бы не встретил Дженнсен рядом с мертвым солдатом. Как они смогут вас найти? У вас дом, место здесь хорошее.

– Живем – это единственное, что имеет значение из всего вами сказанного. Я знаю человека, который выслеживает нас. Он не успокоится. Если мы останемся здесь, рано или поздно он нас найдет. Мы должны бежать, пока это возможно.

Мать вытащила из-за пояса нож мертвого солдата, который принесла ей Дженнсен. По-прежнему не вынимая его из ножен, она покрутила его, показывая Себастьяну.

– Эта буква “Р” на рукоятке означает “Дом Рала”. Нашего преследователя. Такое великолепное оружие он бы не преподнес самому обыкновенному солдату. Я не хочу пользоваться ножом, который был подарком от злодея.

Себастьян взглянул на нож, но не взял его. Он посмотрел на женщин так, что у Дженнсен все похолодело внутри. Взор странника пылал безжалостной решимостью.

– Там, откуда я родом, есть одно поверье… Если ты используешь нечто, принадлежащее твоему врагу или полученное от него, это – лучшее против него оружие.

Дженнсен никогда не слышала о таком поверье.

Мать не шелохнулась. Нож все еще лежал в ее руке.

– Я не…

– Вы сами выбираете оружие против него. Или вы предпочитаете быть жертвой?

– Что вы хотите сказать?

– Почему вы не убьете его?

Дженнсен в изумлении открыла рот. Мать, казалось, не была так сильно удивлена.

– Мы не можем, – сказала она убежденно. – Он – могущественный человек. Его охраняет бессчетное число людей, от простого солдата до людей, владеющих магией. А мы просто две обыкновенные женщины.

Себастьяна не растрогала ее жалостливая речь.

– Он не остановится, пока вас не убьет. – Странник взмахнул запиской, наблюдая, как женщина не сводит с нее глаз. – Вот доказательство. Он никогда не остановится. Почему вы не убьете его прежде, чем он убьет вас и вашу дочь? Или ваш выбор – стать очередным трупом, который войдет в его коллекцию?

– А как вы предлагаете нам убить лорда Рала? – с пылом спросила мать.

Себастьян выудил из миски еще один кусок рыбы.

– Для начала следует оставить у себя этот нож. Он гораздо лучше того, что есть у вас. Используйте вещь, принадлежащую противнику, чтобы бороться с ним. То, что вы, проявляя слабость, не хотите брать оружие, лишь на руку ему.

Мать сидела неподвижно, словно окаменев. Дженнсен никогда не слышала, чтобы кто-нибудь говорил подобное. Речь Себастьяна возымела на нее такое воздействие, что наставила ее совсем по-другому посмотреть на давно известные вещи.

– Я должна признать, что в ваших словах есть резон, – сказала мать. Голос ее смягчился, в нем слышалась боль и, похоже, сожаление. – Вы открыли мне глаза. Во всяком случае, до некоторой степени. Я не согласна, что мы должны пытаться убить его, поскольку слишком уж хорошо его знаю. Такая попытка будет равносильна самоубийству или вовсе закончится исполнением его цели. Однако я оставлю нож у себя и воспользуюсь им, чтобы защитить себя и дочь. Спасибо вам, Себастьян, за то, что говорили без обиняков и не обиделись на то, что я не хотела поначалу слушать вас.

– Я рад, что вы хотя бы оставите у себя нож. – Себастьян зубами стянул со своего ножа очередной кусок рыбы. – Надеюсь, он вам поможет. – Тыльной стороной ладони гость отер пот со лба. – Если ради спасения вы не хотите убить его, то что тогда намерены делать? По-прежнему бегать от противника?

– Вы сказали, что барьер снят. Я намерена уйти из Д’Хары. Мы попытаемся устроиться в другой стране, где Даркен Рал уже не сможет нас преследовать.

– Даркен?.. – Себастьян взглянул на нее, вонзая нож в новый кусок рыбы. – Даркен Рал мертв.

Дженнсен, всю жизнь спасавшуюся бегством от этого человека и бессчетное число раз просыпавшуюся среди кошмаров, в которых ее преследовали голубые глаза, наблюдающие за нею из каждого угла (а то и прыгающие на нее, и нет спасения, потому что ноги во сне будто не твои, и не удрать, и не спрятаться, и не защититься!), будто громом поразило. Раньше она каждый день жила с мыслью, что именно сегодня – тот день, когда он, наконец, поймает ее. Она представляла это тысячу раз, а затем тысячу раз воображала, каким ужасным пыткам он ее подвергнет. И не было дня, чтобы она не молилась милостивым духам, чтобы они освободили ее от преследователя и его безжалостных неумолимых приспешников…

Только сейчас она поняла, что считала этого человека почти бессмертным. Как бессмертно само зло…

– Даркен Рал мертв? Этого не может быть, – произнесла Дженнсен, и слезы хлынули у нее из глаз.

Ее переполнило дикое – до колотья в сердце! – ощущение сбывшейся, наконец, надежды… и в то же время необъяснимое ужасное предчувствие беды.

Себастьян кивнул:

– Это точно. Уже около двух лет, как я слышал.

– Тогда значит… значит… – Дженнсен никак не могла выразить появившуюся у нее надежду словами, – значит, он больше нам не угрожает? – Она помолчала, собираясь с мыслями. – Но, если Даркен Рал мертв…

– Теперь лордом Ралом стал сын Даркена, – сказал Себастьян.

– Его сын? – Дженнсен почувствовала, как надежды ее рушатся под натиском мрачной угрожающей силы.

– Лорд Рал нас преследует, – сказала мать, ее голос звучал сильно, спокойно и бесстрашно. Было ясно, что она не поддалась исступленной надежде. – Лорд Рал – он и есть лорд Рал. Он есть и был всегда. И будет всегда.

“Мама права, – подумала Дженнсен. – Лорд Рал будет всегда. Он бессмертен, как само зло”.

– Его зовут Ричард, – сказал Себастьян. – Он теперь лорд Рал.

Ричард Рал… Что ж, Дженнсен знала теперь новое имя своего преследователя.

И внезапно все ее существо захлестнула жуткая мысль. Ведь раньше голос говорил: “Сдавайся!” и произносил ее Имя да эти иностранные, причудливые слова, которые она не понимала. Теперь же он требовал, чтобы она отдала свою плоть, свою волю. И если это был голос преследователя, как говорила мать, тогда новый лорд Рал должен быть даже более могущественным, чем тот злодей, его отец. Мелькнувшая на миг надежда спастись стремглав умчалась, оставив после себя бесконечное мрачное отчаяние.

– Этот человек… Ричард Рал… – мать пыталась разобраться во всех ошеломляющих известиях, – он получил власть… он стал лордом по наследству? Когда умер его отец, да?

Себастьян наклонился вперед, неожиданно в его голубых глазах вспыхнула глубоко таившаяся ярость.

– Ричард Рал захватил власть и стал лордом, убив своего отца. И если вы полагаете, что он представляет собой меньшую угрозу, чем его отец, то позвольте рассказать вам все… Именно Ричард Рал разрушил барьер.

Услышав такое, Дженнсен в замешательстве всплеснула руками:

– Но ведь это дает возможность тем, кто хочет бежать из Д’Хары, осуществить свои желания!

– Нет, он уничтожил древний барьер для того, чтобы его тираническое правление простиралось в земли, до которых не смог добраться его отец. – Себастьян ударил себя в грудь сжатым кулаком. – Он хочет не что-нибудь, а мою родную страну! Лорд Рал – сумасшедший! Ему мало власти над Д’Харой. Он жаждет господства над всем миром.

Мать Дженнсен отвела глаза и неотрывно смотрела на пламя, глубоко опечаленная.

– Я всегда думала… вернее, надеялась, что, если Даркен Рал умрет, то, быть может, у нас появится шанс. Но записка, которую Дженнсен нашла сегодня, говорит о том, что сын намного опаснее отца и что я тешила себя пустыми иллюзиями. Даже Даркен Рал никогда не подбирался к нам так близко.

Дженнсен, шагнув от забрезжившей надежды к полному отчаянию, впала в оцепенение и почувствовала себя еще более напуганной. Но еще больше ее ранило отчаяние, появившееся на лице матери.

– Я оставлю себе нож, – повторила мать. И Дженнсен поняла, как сильно та боится нового лорда Рала и насколько ужасающе выглядит положение дел.

– Правильно, – сказал Себастьян.

Тусклый свет, льющийся из окон дома, отражался в разбухших от дождя лужах у входа в пещеру, а моросящий дождь рассекал отражение на тысячи искр, словно это были слезы самих добрых духов. Через день-другой скопление луж заледенеет. Но на морозе передвигаться будет легче, чем под дождем.

– Себастьян, – сказала Дженнсен. – Как вы считаете, мы можем убежать из Д’Хары? Может быть, нам отправиться в вашу страну, чтобы это чудовище нас не настигло?

Себастьян пожал плечами:

– Может быть… Но пока это чудовище живо, найдется ли где-нибудь место, до которого не смогут дотянуться его хищные лапы?

Мать засунула за пояс великолепный нож и сложила на коленях руки, сцепив пальцы в замок.

– Спасибо вам, Себастьян, – сказала она. – Вы нам очень помогли. Необходимость постоянно скрываться, к сожалению, обрекла нас на полное неведение. Вы, по крайней мере, нас немного просветили.

– Мне жаль, что новости оказались не слишком хороши.

– Правда есть правда. Она помогает нам понять, что нужно делать. – Мать улыбнулась. – Вот Дженнсен всегда была из тех, кто во всем искал правду. Я никогда ничего от нее не скрывала. Выжить можно только с помощью правды. Все очень просто.

– Если вы не хотите попытаться его убить, то, может быть, сможете придумать какой-нибудь способ заставить нового лорда Рала потерять интерес к Дженнсен?

Мать покачала головой:

– В этой истории слишком много всего намешано. Мы просто не успеем рассказать ее сегодня. Ясно одно – он никогда не успокоится и не остановится. Вы даже не представляете, на что способен пойти лорд Рал… любой лорд Рал, чтобы убить Дженнсен.

– Если дело обстоит так, то вы, вероятно, правы. Может быть, вам и вправду стоит бежать.

– А вы помогли бы нам… вернее, ей… убежать из Д’Хары?

Себастьян перевел взгляд с матери на дочь:

– Если смогу, попробую. Но я ведь сказал уже: спрятаться негде. Если хотите когда-либо стать свободными, вы должны убить его.

– Я не наемный убийца, – сказала Дженнсен, не столько из чувства протеста, сколько ощущая слабость перед лицом грубой силы. – Я хочу жить. По своей природе я не могу убивать. Я буду защищаться, но не думаю, что получится какой-либо толк, если я вознамерюсь убить кого-нибудь. Просто у меня не получится ничего путного. Вот он – убийца по натуре. Я же не такая.

Себастьян холодно взглянул на нее. На его седых волосах играли красные блики от костра, создавая голубым глазам причудливое обрамление.

– Вы бы удивились, узнав, на что способен человек, если у него есть соответствующий мотив.

Мать протестующе подняла руку, чтобы прекратить этот разговор. Она была человеком дела и не привыкла терять драгоценное время на построение несбыточных планов.

– Для нас самое важное – уйти отсюда. Приспешники лорда Рала слишком близко. В этом все дело. Судя по этому ножу и вашим рассказам, мертвый, которого вы нашли сегодня, был частью квада.

Себастьян нахмурился:

– Как вы сказали?

– Квад – это команда из четырех убийц. Во время карательных акций, если цель труднодостижима или представляет собой сверхценность, работают четыре квада. Дженнсен и труднодостижима, и представляет собой сверхценность.

Себастьян опер руку о колено:

– Для человека, спасающегося бегством и годами прячущегося в укрытии, вы кажетесь слишком осведомленной. Вы уверены, что с этими квадами все обстоит именно так?

В глазах матери плясали огоньки от костра. Голос ее зазвучал, как будто издалека:

– В молодости я жила в Народном Дворце. И в свое время видела этих людей. Даркен Рал использовал их для охоты на людей. Безжалостность квад превосходит все мыслимые пределы.

Себастьян выглядел встревоженным.

– Ну, вижу, вы все это знаете лучше меня. Тогда утром мы уходим. – Он потянулся и зевнул. – Ваши травы уже начали действовать, а чертова лихорадка совсем меня изнурила. Надо хорошенько выспаться сегодня ночью. А утром я помогу вам уйти из Д’Хары и выведу вас к дороге в Древний мир. Если вы хотите, конечно…

– Хотим. – Мать встала. – Вы тут доедайте рыбу. – Она прошла мимо, с любовью погладив нежными пальцами макушку Дженнсен. – А я пойду соберу вещи. Уложу то, что мы способны унести.

– Я помогу тебе, – сказала Дженнсен. – Только сделаю земляной валик вокруг костра.

Глава 6

Дождь усилился. Он рваным занавесом свесился со скалы над входом в пещеру. Дженнсен почесала Бетти за ухом, пытаясь утихомирить ее. Но коза не переставала блеять. Она и всегда-то была неспокойной. А сейчас и вовсе пребывала в смятении. Видимо, чувствовала, что предстоит поход. А может быть, просто переживала, что мать Дженнсен ушла в дом. Бетти любила ее и, бывало, бегала за нею повсюду, как собачонка. Бетти была бы безмерно счастлива, кабы ей позволили спать в доме.

Себастьян, насытившись, завернулся в плащ. Веки гостя уже слипались, хотя он старался не спать и следил за тем, как Дженнсен делала валик вокруг костра. Он поднял голову и нахмурился, глядя на топчущуюся рядом козу.

– Бетти угомонится, как только я уйду в дом, – сказала Дженнсен.

Уже в полусне Себастьян что-то ей ответил, но из-за дождя Дженнсен не расслышала. Однако решила, что это не столь важно, и переспрашивать не стала.

Страннику необходимо выспаться. Она зевнула. Несмотря на все тревоги этого дня и беспокойство по поводу дня завтрашнего, монотонный шум дождя усыплял и ее.

Ей не терпелось расспросить гостя о том, что находится за пределами Д’Хары, но она пожелала ему спокойной ночи, хотя и сомневалась, что он услышал ее. У нее еще будет достаточно времени на расспросы. Мать, наверное, уже ждет ее, чтобы вместе разобраться с вещами. Вещей у них было немного, но что-то все равно придется оставить.

Слава богу, этот неуклюжий д’харианский солдат обеспечил их деньгами как раз в тот момент, когда они нуждаются. Денег хватит на покупку лошадей и запасов, и это поможет им выбраться из Д’Хары. Незаконнорожденный сын другого незаконнорожденного сына в непрерывной цепи бастардов, сам того не желая, он помог им в тот самый момент, когда собирался схватить их.

Жизнь – ценный дар. И Дженнсен просто хотела, чтобы они с матерью жили. Где-то за далеким темнеющим горизонтом их ждала новая жизнь.

Девушка накинула плащ на плечи. Натянула капюшон, но, похоже, дождь был настолько силен, что она промокнет прежде, чем добежит до дома. Вот бы на рассвете, в честь начала путешествия, небо прояснилось! Тогда они смогут увеличить дистанцию между собой и преследователями. Дженнсен убедилась, что Себастьян спит непробудным сном, и порадовалась за него. Ему надо хорошенько выспаться. Она испытывала благодарность к жизни за то, что среди мучений и несправедливости он, хотя бы, появился здесь.

Она подняла миску с оставшейся рыбой, прикрыла ее полой плаща и, набравшись духу, нырнула в шумные потоки дождя. У нее тут же перехватило дыхание от обрушившегося холода, и она, шлепая по лужам, помчалась к дому.

Она бежала целую вечность. Сквозь мокрые ресницы тусклый свет от лампы и очага, видный из окна, казался одним сливающимся пятном. Не глядя перед собой, Дженнсен настежь распахнула дверь и вбежала внутрь дома.

– Холодно, как в сердце у Владетеля! – крикнула она матери.

И, наткнувшись на какую-то плотную стену, которой здесь никогда не было, задохнулась.

Через миг, придя в себя, она подняла глаза и увидела, как поворачивается чья-то широкая спина, как тянется к ней, Дженнсен, огромная ручища. Ручища сумела ухватить ее за плащ. Но тяжелый шерстяной плащ тут же слетел с ее плеч, а выскользнувшая из него Дженнсен стала падать навзничь. Миска с грохотом стукнулась об пол, завертелась, словно взбесившийся волчок. Дверь с шумом захлопнулась за секунду до того, как девушка спиной врезалась в нее. Переведя дыхание, Дженнсен попыталась понять, что происходит.

“Дженнсен”.

Ужас!..

“Сдавайся”.

Безумие!..

Квадратное лицо мужчины было четко высвечено пламенем очага. Мужчина рванулся в ее сторону. Монстр с мокрыми волосами, свисающими, как плети… Натянутые сухожилия и напряженные от ярости мускулы…

Нож, зажатый в кулаке Дженнсен, взметнулся как хлыст, отчаянный ужас придал ей решимости.

Она закричала от неимоверного усилия и панического страха. Нож вонзился мужчине в голову, сбоку. Наткнувшись на скулу, лезвие с треском сломалось посередине. Голова мужчины от удара дернулась. Хлынувшая кровь мгновенно залила его физиономию.

И он тут же с размаха обрушил свою мясистую руку на лицо Дженнсен. Та отлетела и ударилась о стену. Руку пронзила боль. Но девушка вскочила и обо что-то споткнулась. Снова упала. И обнаружила рядом с собой другого огромного человека, очень похожего на мертвого солдата, похороненного сегодня.

Сознание Дженнсен выхватывало обрывки увиденного, она по-прежнему пыталась разобраться, что происходит. Откуда явились эти люди? Как оказались в доме?

Девушка с усилием поднялась. Огромный человек, за ногу которого она запнулась, лежал неподвижно, привалившись к стене. Его мертвые глаза смотрели прямо на Дженнсен. Рукоять с буквой “Р” торчала из-под его уха, искрясь, отражала пламя очага. Острие ножа вышло с другой стороны бычьей шеи. На убитом была мокрая красная рубаха.

“Сдавайся”.

Похолодев от ужаса, она увидела еще одного мужчину. Тот явно направлялся к ней.

Сжимая сломанный нож, Дженнсен с трудом поднялась на ноги, повернулась в сторону новой угрозы. Чуть в стороне она увидела мать. Какой-то человек держал ее за волосы. Повсюду была кровь.

Казалось, происходящее – сон.

И в этом кошмарном сне она увидела на полу отрубленную руку матери – раскрытая ладонь, обмякшие пальцы, алые колотые раны…

“Дженнсен”.

Все ее существо охватила паника. Она слышала собственные пронзительные крики. Разбрызганная по полу кровь блестела в пламени очага.

Какое-то вращательное движение поблизости отвлекло Дженнсен от крови, но было уже поздно. Один из мужчин набросился на нее, отшвырнул к стене. Она не могла вздохнуть от боли, пронзившей грудь.

“Сдавайся”.

– Нет!!! – Ее голос ей самой показался нереальным.

Она ударила наотмашь сломанным ножом, распоров нападающему руку. Тот взвыл диким голосом, разразился грязными проклятьями.

Человек, державший мать, оттолкнул ее и устремился к дочери. Дженнсен с бешенством размахивала ножом, направляя колющие удары в сторону окружавших ее людей. Со всех сторон к ней тянулись руки, делали стремительные выпады. Огромная лапища ухватила ее руку с ножом, но Дженнсен не выпустила оружия.

“Сдавайся”.

Дженнсен, задыхаясь, всхлипнула. Она продолжала сражаться с дикой яростью. Она пинала врагов ногами и кусалась. Нападавшие проклинали ее. Наконец один из них сдавил стальными пальцами ее горло.

Дыхания не стало… Не стало дыхания…

Дженнсен изо всех сил пыталась – и не могла вздохнуть. Боль пронзила ее виски.

Человек презрительно улыбался, по-прежнему сжимая девичье горло. Его щека, располосованная ее ножом, зияла открытой раной ото рта до уха, из нее струилась кровь. Сквозь зияющую рану были видны блестящие, залитые красным зубы.

Дженнсен по-прежнему не могла сделать ни вдоха, ни выдоха.

Другой противник с размаху ударил ее в живот. Дженнсен лягнула его ногой. Он схватил ее за щиколотку прежде, чем она успела нанести еще один удар.

Перед глазами начало крутиться, но она еще различала происходящее.

Один человек мертв… Двое держат ее… Мама лежит на полу…

Потом поле обзора сузилось до размеров черного тоннеля. В груди пекло огнем. Было так больно. Так больно…

Все звуки вдруг стали приглушенными…

Но она услышала глухой удар и треск ломающихся костей.

Человек, душивший ее, пошатнулся, его голова резко дернулась.

Дженнсен не могла понять, что происходит. Сжимающая ее горло рука обмякла, и Дженнсен смогла судорожно вздохнуть. Голова душителя свесилась вперед. Из шеи его торчал топор с лезвием в форме полумесяца, разворотившим позвоночник. Душитель падал ничком, и ручка топора раскачивалась из стороны в сторону. А на месте душителя стоял теперь Себастьян – седоволосое воплощение ярости.

Последний противник выпустил руку девушки и выхватил измазанный в крови меч. Себастьян опередил его.

А Дженнсен опередила Себастьяна.

“Сдавайся”.

Она закричала. Это был звериный, дикий, несдерживаемый крик ужаса и ярости. Искореженным ножом, который по-прежнему оставался в ее руке, Дженнсен рубанула шею мужчины.

Поломанное лезвие вспороло шею противника до кости, прорвало артерию, перерезало мышцы. Мужчина дико закричал, рванулся назад и стал падать спиной на дальнюю стену. Казалось, поток хлынувшей из шеи крови приостановился, на миг зависнув в воздухе. Замах Дженнсен был так силен, что она едва не упала следом за противником. Но раскинула руки, удержалась.

Короткий меч Себастьяна, мелькнул, словно молния, и с сокрушительной силой вонзился в бочкообразную грудь противника, довершая дело.

Через мгновение Дженнсен, оскальзываясь на крови, карабкалась по телам убитых врагов. Перед собой она видела только мать, полусидящую на полу, прислонившись к дальней стенке. Мать смотрела на дочь, а та заходилась в крике и не могла остановиться.

Окровавленная мать прикрыла веки; словно собралась заснуть. Потом глаза ее снова открылись, в них вспыхнула радость. На ее лице, на щеках и шее виднелись запекшиеся кровавые полосы. Но она улыбалась своей прекрасной улыбкой, глядя на приближающуюся Дженнсен.

– Дитя мое… – прошептала она.

Дженнсен не могла заставить себя замолкнуть и перестать дрожать. Она не смотрела на жуткие кровавые раны. Она видела только материнское лицо.

– Мама… Мама… Мама…

Левой рукой мать обняла дочь. Правой руки – не было. Именно в ней она держала нож в начале схватки.

Рука, обнимавшая Дженнсен, была, как всегда, любовью, спокойствием, укрытием…

Мать слабо улыбнулась:

– Дитя мое… ты все сделала правильно. Теперь, послушай меня…

Себастьян старался обмотать жгутом то, что осталось от правой руки матери, пытаясь приостановить хлещущую кровь. Мать видела только Дженнсен.

– Я здесь, мама. Все будет хорошо. Я здесь. Мама, не умирай! Не умирай! Держись, мама! Держись!!!.

– Слушай… – голос был тих, как дыхание.

– Я слушаю, мама, – сказала Дженнсен плача. – Я слушаю.

– Я ухожу… Я пересекаю завесу… и ухожу к милостивым духам.

– Нет, мама, не надо! Ну, пожалуйста, не надо!!!

– Ничего не поделаешь, дитя мое… Все хорошо… Милостивые духи позаботятся обо мне.

Дженнсен обеими руками обхватила лицо матери, пытаясь разглядеть ее сквозь льющиеся от бессилия слезы, и захлебнулась рыданиями:

– Мама… не оставляй меня одну… Не оставляй меня… Пожалуйста… пожалуйста, не надо… О, мама, я люблю тебя.

– Я тоже люблю тебя дитя… – Голос матери чуть окреп. – Больше всего. Я научила тебя всему, что умела. Слушай.

Дженнсен кивнула, боясь пропустить хоть одно драгоценное слово.

– Милостивые духи забирают меня. Ты должна это понять. Когда я уйду, это тело больше не будет мною. Мне оно больше не понадобится. Это совсем не больно. Совсем. Разве это не чудо? Я – с милостивыми духами. Ты должна сейчас быть сильной и оставить то, что больше не будет мною.

– Мама… – Дженнсен могла только рыдать от муки да держать в руках лицо, которое любила больше, чем саму жизнь.

– Он придет за тобой, Джен. Беги. Не оставайся с этим телом, которое уже не будет мною, когда я уйду с милостивыми духами. Поняла?

– Нет, мама. Я не могу оставить тебя. Я не могу.

– Ты должна. Не рискуй своей жизнью для того, чтобы похоронить это бесполезное тело. Это будет глупо. Тело – не я. Я – в твоем сердце и с милостивыми духами. Это тело – не я. Поняла, дитя мое?

– Да, мама. Не ты. Ты будешь с милостивыми духами. Не здесь.

Мать кивнула головой, которую Дженнсен держала в руках.

– Умница… Возьми тот нож. Я отправила им одного в другой мир. Это стоящее оружие.

– Мама, я люблю тебя… – Дженнсен и хотела бы найти другие слова, но их не было. – Я люблю тебя.

– И я люблю тебя… Вот почему ты должна бежать, дитя мое. Я не хочу, чтобы ты бесполезно потратила жизнь на то, что больше не я. Твоя жизнь слишком ценна. Беги, Джен. Или он настигнет тебя. Беги… – Ее глаза устремились в сторону Себастьяна. – Ты поможешь ей?

Себастьян, стоявший рядом, кивнул:

– Клянусь, помогу.

Мать снова перевела взгляд на Дженнсен и улыбнулась:

– Я всегда буду в твоем сердце, дитя… Всегда… Я буду любить тебя… Всегда…

– О мама, ты знаешь, я тоже буду любить тебя. Всегда!

Мать улыбалась, глядя на свою дочь. Дженнсен пальцами ласкала прекрасное лицо. Пролетел всего один миг и минула целая вечность, пока мать смотрела на дочь. Пока дочь не осознала, что мать уже ничего не видит в этом мире. Захлебываясь в рыданиях, обуреваемая ужасом, Дженнсен упала на тело матери. Все кончилось. Сумасшедший бесчувственный мир перестал для нее существовать.

Дочь протягивала руки к матери, а ее тянули назад.

– Дженнсен! – говорили ей прямо в ухо. – Мы должны сделать то, что она хотела.

– Нет! – простонала она. – Пожалуйста, нет… Ее нежно тянули назад.

– Дженнсен, делайте, как она просила. Мы должны. Дженнсен кулаками замолотила по залитому кровью полу:

– Нет!

Мир кончился.

– Нет. Пожалуйста, нет. Этого не может быть.

– Джен, мы обязаны уйти.

– Вы уходите, – рыдала Дженнсен. – А мне все равно. Я сдаюсь.

– Нет, Джен, вы не сдадитесь. Вы не можете сдаться.

Себастьян обхватил ее и поднял, поставил на подкашивающиеся ноги. Полубесчувственная Дженнсен не могла даже пошевелиться. Все вокруг было нереальным. Все было как сон. Мир рассыпался в прах.

Поддерживая под руки, Себастьян встряхнул ее:

– Дженнсен, мы обязаны уйти отсюда. Она повернула голову и посмотрела на мать:

– Мы что-то должны сделать… Пожалуйста… Что-то надо сделать…

– Да, мы должны. Мы должны уйти прежде, чем здесь появятся остальные…

Его лицо было мокрым. Она подумала, что дождь не перестал. Как будто наблюдала за собой с огромного расстояния, и все ее мысли казались бредовыми.

– Дженнсен, послушайте меня…

Мать недавно говорила… Это было так важно…

– Слушайте меня. Мы должны отсюда выбраться. Ваша мать была права. Мы должны идти.

Себастьян подошел к заплечному мешку, стоявшему на столе в другом конце комнаты. Дженнсен осела. Ее колени глухо ударились об пол. В сердце была пустота, только тлели уголья страшной муки, от которой она не могла избавиться. Почему все должно быть так несправедливо?

Она поползла в сторону спящей матери. Мама не могла умереть. Она не могла! Дженнсен слишком любила ее, чтобы она посмела умереть.

– Дженнсен! Горевать будем позже! Мы обязаны отсюда убраться!

За открытой дверью хлестал дождь.

– Я ее не оставлю!

– Она принесла себя в жертву ради вас. Не делайте так, чтобы ее героический поступок пропал зря. – Себастьян заталкивал в мешок все, что попадало под руку. – Вы должны сделать, как она сказала. Она любит вас и хочет, чтобы вы жили. Она велела вам бежать. А я поклялся помочь. Мы должны уйти прежде, чем нас схватят.

Дженнсен уставилась на дверь. Раньше она была закрыта. Дженнсен помнила, как ворвалась в дом и захлопнула ее. А теперь дверь распахнута. Может быть, щеколда сломалась?..

Огромная тень выступила из дождя, двинулась к двери и ввалилась в дом. Могучий человек смотрел прямо на Дженнсен.

Смертельный ужас сковал все ее тело.

Человек двинулся в ее сторону. Сначала медленно, потом все быстрее и быстрее.

Дженнсен увидела нож с буквой “Р”, торчащий из шеи мертвого солдата. Нож, который мать велела забрать с собой. Нож был близко. Мать потеряла руку – и свою жизнь, – чтобы убить врага…

Мужчина, похоже, не заметивший Себастьяна, бросился на Дженнсен. А она рванулась за ножом. Липкие от крови пальцы охватили рукоять. Обработанный металл было удобно удерживать в руке. В нем было искусство и функциональность полезной вещи. Смертоносное искусство…

Скрежеща зубами, Дженнсен вырвала лезвие из мертвой плоти и перекатилась по полу.

Прежде чем новый враг настиг ее, Себастьян с рыком вонзил ему в затылок топор. Солдат рухнул на пол рядом с Дженнсен, мускулистая рука навалилась на ее тело.

Дженнсен закричала и, извиваясь, выползла из-под руки, а темная лужа крови уже разливалась под головой убитого. Себастьян потянул девушку за руки, поднял.

– Соберите все, что хотите взять с собой, – приказал он.

Дженнсен двинулась через комнату, медленно, словно во сне. Мир сошел с ума. Возможно, и она, наконец, сошла с ума.

Голос в ее мозгу зашептал на странном языке. Она заметила, что прислушивается к нему, даже почувствовала успокоение от его слов.

“Tu vash misht. Tu vask misht. Grushdeva du kalt misht”.

– Мы должны идти, – сказал Себастьян. – Соберите то, что желаете взять с собой.

Дженнсен не могла думать. И не знала, что делать. Она заблокировала голосу доступ в свои мысли и приказала себе делать то, что велела мать.

Она подошла к комоду и начала собирать вещи, которые они всегда брали в походы. Сложила их в заплечный мешок, побросала сверху травы, пряности и сушеную еду. Положила щетку для волос и маленькое зеркальце.

Потом начала собирать одежду матери. Тут рука ее застыла, пальцы задрожали. В голове по-прежнему царила пустота, и Дженнсен двигалась, как выдрессированное животное, делая то, чему ее когда-то научили.

Она быстро оглядела комнату, и мысли ее проснулись.

Итак, здесь четыре мертвых д’харианца. Плюс еще один – утром. То есть всего пять. Это квад плюс один. Где же трое остальных? В темноте снаружи дома? На деревьях? Поджидают в темном лесу? Ждут, чтобы привести ее к лорду Ралу, который пытками доведет ее до смерти?

Себастьян обеими руками взял ее за запястье:

– Дженнсен, что вы делаете?

Она поняла, что втыкает нож в воздух перед собой.

Она равнодушно пронаблюдала, как Себастьян вынимает нож из ее кулака и вкладывает в ножны, как вешает ножны на ее пояс. Потом он подхватил плащ, который сорвал с нее громадный д’харианский солдат, когда она провалилась в этот кошмар.

– Поторопитесь, Дженнсен! Быстро берите все, что хотите.

Себастьян обшарил мертвых, вынимая деньги и засовывая в свои карманы. Потом отстегнул все четыре ножа. Ни один из них не был так хорош, как тот, что висел теперь на поясе Дженнсен, тот, с причудливой буквой “Р” на рукояти, тот, которым воспользовалась мать.

Тем не менее Себастьян запихал все четыре ножа в боковой кармашек заплечника и опять попросил Дженнсен поторопиться. Пока он отстегивал понравившийся ему меч у одного из солдат, Дженнсен подошла к столу. Набрала пригоршню свечей, затолкала их в свой мешок. Себастьян повесил меч на пояс, в компанию к остальному своему оружию. Дженнсен собрала посуду для готовки пищи и пару мисок, засунула все в заплечник. Она не вполне сознавала, что именно берет с собой – подбирала то, что попадалось на глаза.

Себастьян поднял мешок Дженнсен, продел ее правую руку в лямку, как будто перед ним была тряпочная кукла. Затем просунул левую руку в другую лямку и накинул Дженнсен на плечи плащ. Надвинул ей на голову капюшон и подоткнул под него выбившиеся рыжие волосы. Затем взял в руку заплечный мешок матери и, резко дернув, высвободил из черепа солдата свой топор. Прикрепив ручку топора к поясу, он подтолкнул Дженнсен к двери.

– Хотите взять что-нибудь еще из дома, пока мы не ушли?

Дженнсен оглядывалась через плечо, назад, на мать, лежащую на полу.

– Она ушла, Дженнсен, Милостивые духи сейчас заботятся о ней. Теперь она смотрит сверху на вас и улыбается.

Дженнсен подняла на него глаза:

– Правда? Вы думаете – это так?

– Да. Она сейчас в лучшем из миров. Она велела нам уходить отсюда. Нам надо делать так, как она велела.

В лучшем из миров… Дженнсен ухватилась за эту мысль. Ее мир держался только на страданиях.

Она двинулась в сторону двери, следом за Себастьяном, переступая через окровавленные тела, через раскинутые руки и ноги. Она была слишком напугана, чтобы обращать внимание на что-либо, сердце ее слишком болело, чтобы полниться какими-нибудь чувствами. Казалось, в голове у нее все перемешалось. Она всегда гордилась тем, что отличается способностью четко мыслить. Куда же девалось ее здравомыслие?

Уже под дождем Себастьян потянул ее за руку к спускающейся вниз тропинке.

– Бетти, – сказала она, упираясь. – Мы должны взять Бетти.

Себастьян напряженно посмотрел на тропу, затем на пещеру.

– Не думаю, что нам стоит сейчас заботиться о козе. Но вот свои вещи мне взять надо.

Дженнсен увидела, что он стоит под проливным дождем без плаща, уже промокнув до костей. Ей пришло в голову, что не одна она потеряла способность трезво мыслить. Себастьян настолько настроился на спасение бегством, что едва не забыл собственные вещи. Это означало бы для него смерть. А она не может позволить ему умереть!..

И Дженнсен кинулась назад, в дом, не откликаясь на отчаянные призывы Себастьяна. Оказавшись внутри, она подбежала к деревянному ящику возле двери, в котором хранились две накидки из овечьей шкуры, свернутые и связанные, приготовленные на случай, если им с матерью придется спешно бежать.

Себастьян, стоя в дверном проеме, смотрел на нее с нетерпением, но не сказал ни слова, когда увидел, что она делает.

Потом они ринулись к пещере.

Огонь все еще потрескивал. Бетти ходила по хлеву и дрожала, но не блеяла – как будто знала, что произошло ужасное.

– Обсушитесь немного, – сказала Дженнсен.

– У нас нет времени! Мы должны уходить. Остальные могут явиться в любой момент.

– Вы замерзнете и умрете, если не обсушитесь. И в побеге не будет смысла. Мертвый – он везде мертвый.

Проявленная способность здраво рассуждать удивила ее саму.

Дженнсен положила на солому свернутые в рулон накидки из овечьей шкуры и занялась развязыванием узлов.

– Это нас убережет от дождя, но сначала надо обсохнуть, иначе вы не сможете согреться.

Себастьян кивал, соглашаясь, дрожал не переставая и потирал руки над костром. Разумность слов Дженнсен, наконец, дошла до его сознания. А та удивлялась, как ему удалось сделать то, что он сделал, при таком приступе лихорадки и принятых снотворных травах.

Страх всему причиной, догадалась она. Страх, доводящий до исступления…

Это было ей понятно.

У нее болело все тело. Было много ушибов, да еще кровоточило плечо. Рана не была опасной, но неприятно пульсировала. Состояние ужаса, в котором находилась Дженнсен во время схватки, утомило и опустошило ее. Хотелось просто лечь и заплакать, но ведь мать велела уходить отсюда. Сейчас только слова, сказанные матерью, подвигали Дженнсен на какие-то действия. Без этих команд она бы просто не смогла двигаться. И теперь просто делала то, что велела мать.

Бетти продолжала тревожиться. Чтобы быть поближе к Дженнсен, коза пыталась перебраться через загородку. Пока Себастьян склонился у костра, Дженнсен пыталась завязать веревку вокруг шеи Бетти.

Они дадут возможность Бетти отблагодарить их. Ведь костер в такую сырую погоду вряд ли разожжешь. А с козой они могут приютиться в любой сухой яме, под уступом скалы или под упавшими деревьями. Бетти даст им обоим тепло, и они не погибнут от холода. Бетти то и дело посматривала в сторону дома. Уши козы стояли торчком – она внимательно прислушивалась. Дженнсен понимала причину такого поведения: Бетти беспокоилась о женщине, которой почему-то не было с ними. Дженнсен собрала с полки всю морковь и желуди, распихав их в карманы и заплечные мешки.

Когда Себастьян обсох, они надели свои шерстяные плащи. А сверху добавили накидки из овечьей шкуры. Дженнсен взяла в руку веревку, которую привязала к Бетти, и они начали свое путешествие. Себастьян направился к тропе, по которой пришел сюда.

Дженнсен схватила его за руку:

– Они могут поджидать нас внизу.

– Но нам ведь надо выбраться отсюда…

– У меня есть путь получше.

Некоторое время он внимательно смотрел на нее через разделявшую их пелену ледяного дождя, а затем безо всяких возражений последовал за нею в неведомое.

Глава 7

Оба Шолк схватил курицу за шею и вытащил из гнезда. В его огромном кулаке голова курицы выглядела крошечной. Другой рукой он выудил из углубления в соломе теплое коричневое яйцо, осторожно положил в корзину к другим яйцам.

Назад класть курицу он не стал. Ухмыльнулся, поднял ее на уровень своих глаз, глядя, как она крутит головой в разные стороны, а клюв ее то открывается, то закрывается. Потом приблизил губы и дунул изо всех сил прямо в открытый клюв.

Курица издала квохчущий звук, забила крыльями, обезумев и пытаясь вырваться из похожего на тиски кулака. Из горла Обы вырвался утробный рокочущий смех.

– Оба! Оба, где ты?

Голос матери раздался совсем близко от сарая. Оба тут же сунул птицу назад, в гнездо. Испуганно кудахча, курица вспорхнула на шесток. А Оба поспешил к двери.

Неделю назад прошел редкий для зимы ливень. День спустя вода в водоемах замерзла, а дождь превратился в снег. Снег повсюду запорошил лед, и ступать по нему теперь стало опасно. Тем не менее, несмотря на свой рост, Оба без особого труда проходил по наледи. Он был горд тем, что имеет легкую походку.

Хотя дело не только в походке. Для человека важно не допустить, чтобы притупился мозг, чтобы медленно соображалось.

Оба был уверен: важно узнавать новые вещи. Необходимо расти и использовать то, чему обучился. Ведь именно так люди взрослеют. Вот хотя бы, к примеру, взять сарай и дом… Они представляют собой единое помещение, изготовленное из мазанки – перевитые ветви покрыты смесью глины, соломы, навоза и помета. Но внутри дом и сарай разделены каменной стеной. Оба сделал стену из принесенных с поля плоских серых камней. Он научился этому, наблюдая, как сосед укладывает камни по краю своего поля. Такая стена была самой настоящей роскошью – ведь почти в ни в одном хозяйстве каменных стен не имелось…

Мать по-прежнему пронзительным голосом звала его, и он попытался вспомнить, что такое мог натворить. Мысленно просмотрел список каждодневных домашних забот, которые она возложила на него, и не смог припомнить ни одного не сделанного дела. По природе он не был забывчив, а кроме того, все его обязанности повторялись изо дня в день. Все, что надо сделать в сарае, давно сделано, и у матери нет причин спускать на него всех собак.

Впрочем, разве можно оградить себя от ее сокрушительного гнева. Ведь она вполне могла придумать ему такую работу, в которой раньше попросту не возникало необходимости.

– Оба! Оба! Ну сколько раз я должна тебя звать!

Он мысленно представил себе ее маленький злобный рот, кривящийся, когда она произносит его имя. Ведь мать считает, что он обязан появляться в тот самый миг, как только она позовет. У этой женщины голос, от которого порвется даже крепкая веревка.

Оба прошел боком, чтобы не задеть плечом боковую дверь. Повсюду пищали крысы, шмыгали у него из-под ног. Наверху сарая был сеновал, а внизу размещались дойная корова, две свиньи и два быка. Корова все еще находилась в сарае. Свиней выпустили к дубу, где они могли выискивать под снегом желуди. Быков Оба видел через большую дверь – они паслись во дворе.

Мать стояла на холмике из замерзшего навоза, уперев руки в бока. Из ее ноздрей вырывались клубы пара. Словно дым у разъяренного огнедышащего дракона…

Мать была женщиной крупной, широкой и в плечах, и в бедрах. Короче, широкой во всех местах. Даже лоб у нее был широким.

Оба слышал от людей, знававших ее в молодости, что раньше она была привлекательной женщиной. И в самом деле, когда он был еще мальчиком, у нее было несколько поклонников. Однако шли годы, и постоянная борьба за существование привела к тому, что красота ее увяла, лицо превратилось в мешанину глубоко прочерченных временем морщин и обвисших складок кожи. Давно уже перестали захаживать ухажеры.

По черной с наледью земле Оба прошел внутрь хлева и, держа руки в карманах, встал перед матерью. Она огрела его по плечу увесистой палкой:

– Оба!

Он вздрогнул, и она саданула его еще три раза, с каждым ударом произнося:

– Оба!.. Оба!.. Оба!..

Несколько лет назад такая трепка оставила бы на его теле синяки и шишки. Но теперь он был слишком крупным и сильным, чтобы испытывать боль от ударов палки. Это злило мать еще больше. А у него начинали гореть уши от злости, с которой она произносила его имя. Со своим маленьким злобным ротиком она напоминала Обе паука. Черную вдову…

Он ссутулился, стараясь казаться поменьше.

– Что случилось, мама?

– Где ты болтаешься, когда тебя мать зовет? Ее лицо скривилось. Когда-то пухлое, как слива, теперь оно превратилось в мятый сухой чернослив.

– Оба – ты бык. Оба – ты осел. Оба – ты придурок. Где ты был?

Оба поднял руку, защищаясь от очередного удара палкой.

– Я собирал яйца, мама. Собирал яйца.

– Посмотри на этот бедлам! Тебе никогда не приходило в голову прибрать здесь, прежде чем тот, у кого хватает мозгов, скажет тебе об этом?

Оба огляделся, но не увидел ничего, что могло бы так завести ее. Работы всегда находилось предостаточно. Из-под бревен в стойлах высовывали свои носы крысы, их усики шевелились, когда они принюхивались, глядя на людей черными бусинками глаз и слушая своими маленькими ушками.

. Он обернулся на мать, но спрашивать не было смысла. Она всегда будет недовольна, в любом случае.

Мать ткнула пальцем на землю у себя под ногами:

– Посмотри сюда. У тебя никогда не появлялось мысли убрать этот навоз? Как только придет оттепель, он потечет под стену и в дом, где я сплю. Ты думаешь, я кормлю тебя за то, что ты бездельничаешь? Тебе не кажется, что за свое проживание здесь надо отрабатывать, ты, ленивый придурок? Да-да, Оба, ты просто придурок!

Этим словом она уже обзывала его не раз. Оба удивлялся иногда, что мать остановилась на одном уровне и не учится ничему новому. Когда он был маленьким, ему казалось, что у нее непревзойденный дар читать мысли и такой острый язык, что она может ранить его словами. Сейчас, когда он вырос, ему стало иногда казаться, что дар читать мысли и язык ее тоже стали менее внушительными. И вообще, не является ли ее власть над ним чем-то… искусственным, иллюзией? Подумаешь, пугало со злобным маленьким ртом!..

И все же у нее еще имелись какие-то особые приемы, при помощи которых она превращала его в полное ничтожество. И кроме того, она была его мать. А человеку следует почитать свою мать. Это – самое важное из того, что обязан знать человек. Она хорошо преподала ему этот урок.

Оба не представлял себе, что можно сделать еще какую-то работу, помимо той, что делал. Он работал от восхода до заката. Он был горд тем, что не ленив. Он был человеком действия. Он силен и работает за двоих. Он все делает лучше, чем кто-либо из известных ему людей. С мужчинами у него не было никаких проблем. Однако женщины обескураживали его. Он никогда не знал, что делать, когда поблизости оказывалась женщина. Он был таким большим, но при женщинах ощущал себя ничтожным…

Оба шаркнул ногой по темной скользкой куче под ногами, оценивая эту твердую, как камень, массу. Желудки животных знали свое дело; навоз замерзал прежде, чем он успевал его убрать; за долгую холодную зиму слой нарастал за слоем… Время от времени Оба разбрасывал поверху солому, чтобы ступать было безопаснее. Ему вовсе не хотелось, чтобы мать поскользнулась и упала. Но проходило совсем немного времени, и снова солома покрывалась заледеневшей жижей, и приходила пора настилать новую…

– Мама, все кругом замерзло.

Он всегда вычерпывал грязь с пола, как только она размораживалась и появлялась возможность ее подцепить. Весной, с потеплением, когда хлев заполняли жужжащие мухи, он запросто снимал грязь целыми слоями. Но не сейчас. Сейчас она представляла собой спаянную воедино, твердую массу.

– Вечно эти оправдания! Разве не так, Оба? Для своей матери ты находишь только оправдания. Ты, никому не нужный выродок…

Она сложила руки на груди, сердито глядя на него. Оба не мог говорить неправду, не мог притворяться, и она хорошо знала об этом.

Оба пристально оглядел темный хлев и увидел тяжелую стальную лопату-черпак, прислоненную к стене.

– Я все уберу, мама. Возвращайся домой прясть, а я хорошенько вычищу весь хлев.

Он не очень представлял себе, как отскрести твердую замерзшую грязь, но знал: придется сделать это.

– Начинай прямо сейчас, – рявкнула мать. – Используй остаток дня. Когда стемнеет, я хочу, чтобы ты сходил в город, к Латее, за лекарством для меня.

Теперь он знал, почему она искала его в хлеву.

– Колени снова болят, – пожаловалась она, как бы желая оборвать все возможные возражения с его стороны.

Он никогда не возражал. Хотя и желал бы. А она всегда знала, о чем он думает.

– Сегодня ты начнешь в хлеву, а завтра можешь убирать грязь повсюду, пока все не вычистишь. А до конца дня ты должен сходить мне за лекарством.

Оба потянул себя за ухо и уставился в пол. Он совсем не хотел видеть Латею, женщину с этими снадобьями. Он ее не любил. Она всегда смотрела на него, как на ничтожного червяка. Она была злобной, как фурия. А что еще хуже, она была колдуньей. Тот, кого Латея не любила, непременно подвергался страданиям. Все боялись Латеи, поэтому Оба не чувствовал себя в своей нелюбви к ней одиноким.

– Я схожу, мама. Я принесу лекарство. И ты не беспокойся, я начну отдирать эту грязь, сделаю все, как ты сказала.

– Мне приходится растолковывать тебе каждую мелочь, да, Оба? – Мать прожгла его взглядом. – Не понимаю, какой смысл растить такого бесполезного выродка, – добавила она чуть слышно. – Мне бы следовало в самом начале прислушаться к совету Латеи.

Обе часто доводилось слышать, что ей жаль себя, что ухажеры больше не приходят, что никто так и не захотел жениться на ней… Оба был проклятием, которое она несла, сожалея о содеянном. Незаконнорожденный сын с самого начала доставлял ей одни хлопоты. Не будь Обы, она, может быть, смогла бы заполучить себе мужа, который обеспечил бы ее…

– И чтобы никаких глупостей в городе… Не задерживайся там.

– Не буду, мама. Мне очень жаль, что у тебя сегодня так болят колени.

Она снова огрела его палкой:

– Они бы так не болели, если бы не надо было пасти большого тупого быка, приглядывая, чтобы он делал, что следует.

– Да, мама.

– Ты яйца собрал?

– Да, мама.

Она с подозрением оглядела его, затем сунула руку в кармашек льняного передника и вытащила монетку.

– Скажи Латее, чтобы она тебе тоже сделала средство. Может быть, мы сможем избавить тебя от зла Владетеля. Если удастся изгнать из тебя зло, может быть, ты не будешь таким никчемным.

Время от времени мать искала средство от того, что она называла его “греховной натурой”. Она пробовала разные снадобья. Когда он был мал, она часто заставляла его пить жгучий порошок, который смешивала с мыльной водой. Затем она запирала Обу в загон в хлеву, надеясь, что зло не захочет там сгореть, что вылетит из запертого в неволе земного тела.

В том загоне не было перегородок, как в стойлах у животных. Загон был сделан из плотно пригнанных друг к другу досок. Летом там было жарко, как в духовке. Когда она заставляла Обу принимать жгучий порошок, а затем тащила его за руку в загон и запирала там, мальчик чуть не умирал от страха: а вдруг она не выпустит его или никогда не даст попить воды?.. И он радовался, когда она приходила бить его – ведь для этого приходилось выпускать пленника, – и он визжал от радости, а она своими побоями пыталась заставить его замолчать…

– Ты купишь у Латеи мое лекарство и средство для себя. – Мать держала в руках маленькую серебряную монету, злобно прищурив глаза. – И не трать ничего на женщин.

Он знал, что, говоря о женщинах, она насмехалась над ним.

У Обы не доставало смелости заговаривать о чем-либо с женщинами. Он всегда покупал только то, что говорила ему мать. И никогда еще не тратил деньги на что-нибудь постороннее – он боялся гнева матери.

Он очень не любил, когда она велела ему не тратить деньги зря. Ведь он никогда их зря и не тратил. При этом у него возникало ощущение, что она пытается заставить его думать так, как он никогда не собирался. У него возникало чувство вины, хотя он и не делал ничего плохого. И это превращало любые его мысли в преступление, даже если преступных мыслей у него не было.

Он потянул себя за ухо, которое уже пылало.

– Я их не потрачу, мама.

– И оденься поприличнее. Не как безмозглый бык. Мне уже и так за тебя стыдно перед людьми.

– Хорошо, оденусь, мама. Посмотришь.

Оба сбегал в дом, принес фетровое кепи и коричневую шерстяную куртку. В такой одежде было не стыдно пойти в Греттон, находящийся в паре миль на северо-запад. Мать наблюдала, как он повесил вещи там, где они не запачкаются, пока он не соберется в город.

Совковой лопатой Оба начал счищать твердую, словно камень, грязь. Стальная лопата звенела, будто колокол, каждый раз, когда он с рыком вгрызался в замерзшую землю. Осколки черного льда, как от взрыва, разлетались во все стороны, забрызгивали штаны. Каждый из них был всего мельчайшей песчинкой, вырванной из темной горы грязи.

Обе предстояла долгая работа. Но он ее не боялся. Времени у него было в избытке.

Мать несколько минут наблюдала за ним из дверного проема, чтобы удостовериться, что он работает в поте лица. Оставшись довольной тем, как идет дело, она исчезла, оставив придурка размышлять о предстоящем посещении Латеи.

“Оба”.

Оба замер.

Крысы, снова вернувшиеся в норки, тоже затихли. Их черные глазки наблюдали за тем, как он наблюдает за ними.

Оба услышал, как за матерью закрылась дверь. Мать, прядильщица, отправилась прясть шерсть. Господин Тачман приносил ей шерсть, из которой она пряла нити для его ткацкого станка. Жалкая плата за такой труд поддерживала существование матери и ее незаконнорожденного сына.

“Оба”.

Оба хорошо знал этот голос. Он его слышал с тех пор, как помнил себя. Матери он никогда о нем не говорил. Она бы разозлилась и решила, что его зовет Владетель зла.

Она бы заставила его глотать еще больше настоев и снадобий. Он стал слишком большим, чтобы его можно было запереть в загоне. Но он еще не настолько вырос, чтобы его нельзя было заставить пить снадобья Латеи. Когда одна из крыс прошмыгнула мимо, Оба наступил ей на хвост.

“Оба”.

Крыса издала короткий писк. Маленькие лапки засеменили в попытке удрать. Маленькие когти заскреблись по черному льду.

Оба наклонился и схватил толстое, покрытое мехом тельце. Он неотрывно смотрел на усатую мордочку. Голова крысы крутилась из стороны в сторону. Черные глазки-бусины наблюдали за человеком.

Эти глаза были наполнены страхом.

“Сдавайся”.

Оба подумал о том, что жизненно необходимо изучать новые вещи.

И с быстротою лисицы откусил крысе голову.

Глава 8

Дженнсен неотрывно смотрела на буйную толпу, устроившись в углу, который показался ей наиболее безопасным. Себастьян разговаривал с хозяйкой таверны, опершись на деревянную стойку. Хозяйка была крупной женщиной, устрашающе хмурой, и выглядела так, словно давно привыкла к неприятностям и готова преодолеть любую новую беду.

Комната была полна людей, в основном мужчин, и это были веселые мужчины. Некоторые бросали кости или играли в другие игры. Кто-то занимался перетягиванием рук. Почти все пили, обменивались шутками, и раскаты хохота сотрясали столы.

Смех для Дженнсен звучал как оскорбление. В ее мире не было места радости. И не могло быть!..

Минувшая неделя осталась в памяти неким смутным пятном. Или прошло уже больше, чем неделя? Дженнсен не могла точно вспомнить, как долго длилось их путешествие. Да и какое это имело значение?

Дженнсен была непривычна к обществу. Люди для нее всегда представляли опасность. Группы людей вызывали тревогу – тем более посетители таверны, шумящие, пьющие, играющие в азартные игры. Заметив ее, стоявшую у стены, они тут же забыли шутки и перестали кидать кости. Встретив устремленные на нее пристальные взгляды, Дженнсен снова надела капюшон плаща, спрятав густые кудри. Этого движения хватило, чтобы посетители таверны снова занялись каждый своим делом.

Рыжие волосы Дженнсен притягивали взгляды людей как магнитом, особенно тех, кто был суеверным. Рыжие волосы встречались достаточно редко, так что сразу вызывали подозрение. Люди начинали тревожиться, не обладает ли рыжеволосая девушка даром. А может быть, она и вовсе колдунья?..

Дженнсен, встречаясь с людьми глазами, использовала их страхи. Раньше такое поведение было ей защитой и зачастую лучшей, чем нож.

После того как посетители таверны отвернулись от нее, возвратившись к напиткам и игре в кости, девушка снова посмотрела в сторону стойки. Коренастая хозяйка таверны разглядывала ее, Дженнсен.

Впрочем, женщина тут же перевела глаза на Себастьяна. Тот задал ей еще один вопрос. Хозяйка склонилась ближе. За несмолкаемым рокотом разговоров, шуток, заключаемых пари, веселых здравиц, проклятий и смеха Дженнсен не слышала их беседу. Себастьян кивнул в ответ на слова женщины, которые та сказала ему едва ли не в ухо. Потом она показала пальцем поверх своих гостей, явно указывая направление.

Себастьян выпрямился, вытащил из кармана монету и положил ее на стойку. Взяв монету, хозяйка выдала ему ключ. Себастьян взял ключ со стойки, протертой бессчетным количеством кружек и рук, поднес ко рту свою кружку и явно пожелал женщине удачи.

Подойдя к краю стойки, он склонился к Дженнсен так, чтобы она могла его услышать, и жестом показал на кружку:

– Уверены, что вам не хочется выпить?

Дженнсен отрицательно помотала головой. Себастьян перевел взгляд на посетителей таверны. Те опять занимались своими делами.

– Хорошо, что вы опять надели капюшон. Увидев ваши волосы, хозяйка словно онемела. А потом язык у нее развязался.

– Хозяйка ее знает? Она все еще живет здесь, в Греттоне, как говорила мама?

Себастьян сделал большой глоток, наблюдая, как катящийся кубик принес победителю кучу громких поздравлений.

– Хозяйка рассказала мне, где ее найти.

– А комнаты удалось снять?

– Только одну. – Себастьян сделал еще один большой глоток и увидел ее реакцию. – Да оно и лучше на всякий случай быть вместе. Я думаю, вдвоем мы будем в большей безопасности.

– Я бы предпочла спать с Бетти. – Поняв как это прозвучало, Дженнсен смущенно отвела взгляд и добавила: – Чем в таверне, я имею в виду. В месте, где так много людей, мне бы лучше быть одной. Я бы чувствовала себя в лесу в большей безопасности, чем здесь, в помещении. Я не имела в виду…

– Я понимаю, что вы имели в виду. – В голубых глазах Себастьяна пряталась улыбка. – Вам пойдет на пользу поспать в помещении. Ночь будет тяжелой. А Бетти совсем неплохо в конюшне.

Человек, содержавший конюшню, был немного удивлен, когда его попросили принять на ночь козу, но лошадям соседство коз нравилось, и он согласился.

В ту, самую первую ночь Бетти, наверное, спасла им жизнь. Себастьян бы со своей лихорадкой, по крайней мере, точно не выжил…

Но Дженнсен нашла сухое место под выступом скалы. В нише оказалось достаточно места для всех. Потом Дженнсен нарезала и набросала еловых ветвей, чтобы холод камня не лишил их остатков тепла. Спутника Дженнсен уложила на ветки, легла рядом сама и уложила Бетти. В результате коза закрывала доступ холоду и давала им тепло, и у них получилась сухая теплая постель…

Дженнсен постаралась в ту ночь не думать о несчастьях. Она даже почувствовала облегчение, когда Себастьян сумел заснуть. К утру в его болезни наступил кризис.

Но наступившее утро стало первым в новой безрадостной жизни без матери.

Не один день Дженнсен преследовала мысль о том, что она оставила тело матери, что мать оказалась брошенной. Ужасающая кровавая схватка возвращалась к Дженнсен в кошмарах. Днем она то и дело принималась рыдать, и сердце ее разрывалось от муки. Жизнь казалось пустой и бессмысленной.

Однако они сумели спастись. Инстинктивное стремление к жизни – как и понимание, что мать пожертвовала собой ради дочери, – заставляли Дженнсен держаться. Временами она жалела, что так труслива, что не может принять смерть и единым махом покончить со всем этим. Но ужас от того, что ее преследуют, заставлял девушку передвигать ноги. И тем не менее приходили иногда мгновения, когда она чувствовала совершенно яростную жажду жить и желание не допустить, чтобы все жертвы матери оказались напрасными…

– Нам надо поужинать, – сказал Себастьян. – У них есть телячье жаркое. А потом, может быть, вам лучше выспаться в теплой постели, а уж потом встретиться со своей старой знакомой. Пока вы будете спать, я покараулю.

Дженнсен покачала головой:

– Нет. Давайте навестим ее сейчас. Мы сможем выспаться позже.

Она видела, как люди ели густое жаркое из деревянных мисок, но ее совсем не привлекала мысль о еде.

Себастьян внимательно посмотрел спутнице в лицо и понял, что ее не отговорить от принятого решения. Тогда он осушил кружку и поставил на стойку:

– Это недалеко. Мы как раз в нужном районе города.

На улице в наступающих сумерках Дженнсен спросила:

– Почему вы решили остановиться здесь, в этой таверне? Были ведь более приятные места, и люди там не выглядели такими… грубыми.

Голубые глаза Себастьяна ощупали здание, темные дверные проемы, аллеи, а пальцы коснулись плаща на уровне рукояти меча – это давало уверенность в своих силах.

– Грубая толпа задает меньше вопросов. Особенно таких, на которые мы не хотим отвечать.

Он казался Дженнсен человеком, который привык избегать всяческих вопросов о себе.

Девушка ступала вдоль узкой канавы по замерзшей колее, следуя к дому женщины, которую едва помнила. Она упорно цеплялась за надежду, что эта женщина поможет ей. По-видимому, у матери были веские причины не ходить больше к этой женщине, но Дженнсен ничего не приходило в голову, кроме желания найти у нее помощь.

А помощь Дженнсен была необходима. Судя по тому, что пятеро врагов мертвы, следует предположить, что преследователей было, по крайней мере, два квада. Это означало, что за ней все еще охотятся трое убийц. А может быть, и больше. И даже если сейчас охотников на нее поблизости нет, то скоро они наверняка появятся.

Им тогда удалось бежать из дома по тайной тропе – видимо, солдаты не знали о ней, – и таким образом они с Себастьяном временно успели уйти на безопасное расстояние. Дождь, наверное, сделал и доброе дело, смыв следы. Возможно, они спаслись и им ничего больше не грозит. Но преследовал Дженнсен сам лорд Рал, а значит, не менее возможным было и то, что убийцы мистическим образом, шаг за шагом, приближаются к ней. После кровавого столкновения в своем доме Дженнсен ощущала ужас от одной только мысли, что это может повториться…

На пустынном перекрестке Себастьян указал направо:

– Вот эта улочка.

Они проходили мимо темных домов, у которых не было окон и которые, по-видимому, вполне могли использоваться как склады. Похоже, никто на этой улице не жил. Скоро дома остались позади. Деревья, безлистые от жестоких ветров, словно сбились впереди в кучу.

– Судя по словам хозяйки, – сказал Себастьян, – дом находится там, у той группы деревьев.

Дорога выглядела так, словно ею почти не пользовались. Слабый свет из отдаленного окна едва пробивался сквозь голые ветви дуба и ольхи. Свет вовсе не выглядел радушным приглашением – скорее как свет тлеющего костра, советующий неосторожному путнику держаться подальше.

– Почему бы вам не подождать здесь? – сказала Дженнсен. – Может быть, будет лучше, если я пойду одна?

Она давала Себастьяну повод не ходить с ней. Большинство людей не хотят связываться с колдуньями. Дженнсен сама бы с радостью не делала этого, будь у нее хоть малейший выбор.

– Я пойду с вами.

Себастьян проявлял явное недоверие ко всему, связанному с магией. То, как его глаза разглядывали темный дом среди ветвей и кустов, выдавало, что он храбрится, пытается не показать своего страха…

Дженнсен выругала себя за то, что посмела даже помыслить подобное. Ведь Себастьян сражался с д’харианскими солдатами, которые не только превосходили его габаритами, но и числом. Он мог тогда остаться в пещере и не рисковать своей жизнью. Он мог запросто удрать от этой бойни. Его страх перед магией только доказывает, что он здравомыслящий человек. Дженнсен больше, чем кого-либо, понимала боящихся магии.

Они сошли с дороги и двинулись по узкой тропе, среди деревьев. Под ногами скрипел снег. Себастьян опасливо оглядывался по сторонам, в то время как все внимание Дженнсен было направлено на сам дом. За этим небольшим участком вздымался вверх по склону лес. Дженнсен решила, что только те, у кого была в этом острая необходимость, осмелились бы пройти к этой двери по лесу.

Но раз колдунья живет в такой близости от города, значит, она из тех, кто помогает людям, кому люди доверяют. Вполне возможно, что жители общины ценят и уважают эту женщину. Хотя бы как целительницу, посвятившую жизнь другим. И ее не надо бояться…

Ветер взвыл в деревьях, склонившихся вокруг. Дженнсен постучала в дверь. Себастьян изучал лес с обеих сторон дома. Вдали, позади, огни домов указывали обратный путь.

Пока они ждали, Дженнсен тоже вперила взгляд в окружающую тьму. Ей представились наблюдающие за нею из темноты глаза, и волосы у нее на затылке зашевелились.

Дверь наконец приоткрылась, но ровно настолько, чтобы можно было разглядеть гостей.

– Да? – послышался женский голос.

Дженнсен едва различала черты лица женщины, но та вполне могла разглядеть Дженнсен при свете, вырвавшемся из приоткрытой двери.

– Вы – Латея? Колдунья?

– А что?

– Нам сказали, что здесь живет Латея-колдунья. Если это вы, то нельзя ли нам войти?

Дверь шире не приоткрылась. Дженнсен запахнула поплотнее свой плащ – не столько от холодного ночного воздуха, сколько от не слишком теплого приема. Неотрывный взгляд женщины переместился на Себастьяна, затем вновь вернулся к Дженнсен.

– Я не повитуха. Если вы хотите выбраться из беды, в которую попали, в этом я не могу помочь. Идите к повитухе.

Дженнсен помертвела:

– Но мы здесь не для этого!

Женщина какое-то время пристально разглядывала двух чужаков у дверей своего дома.

– Тогда что за лекарство вам нужно?

– Не лекарство, а… заклинание. Я уже встречалась однажды с вами. Мне нужно заклинание, которое вы наложили на меня… когда я была ребенком.

– Когда? – Женщина нахмурилась. – И где?

Дженнсен откашлялась:

– В Народном Дворце. Когда я там жила. Вы помогли мне, когда я была маленькой.

– Помогла тебе в чем? Говори же, девушка!

– Помогли… спрятать меня. Каким-то заклятьем, я думаю. Я тогда была совсем маленькая, поэтому я точно не помню.

– Спрятать тебя?

– От лорда Рала.

Наступило молчание.

– Вы помните? Меня зовут Дженнсен. Я тогда была совсем ребенком. – Дженнсен скинула с головы капюшон, так, чтобы женщина смогла увидеть ее рыжие кудри.

– Дженнсен?.. Я не могу вспомнить тебя, но волосы твои помню. Не часто встретишь такие волосы.

У Дженнсен отлегло от сердца и поднялось настроение.

– Это было давно. Я так рада, что…

– Я не имею дела с такими вещами, – оборвала ее женщина. – И никогда не имела. Я не накладывала на тебя чары.

Дженнсен онемела от изумления. Она не знала, что сказать. Она была уверена, что именно эта женщина когда-то накладывала на нее заклятие.

– Теперь уходите прочь. Оба. Дверь начала закрываться.

– Подождите, пожалуйста. Я вам заплачу. Дженнсен залезла в карман и поспешно вынула монету. Только протянув ее в приоткрытую дверь, она увидела, что это золото. Женщина некоторое время разглядывала монету, вероятно, раздумывая, стоит ли опять вовлекать себя в страшное преступление высшего разряда, хотя перед ней и было сейчас небольшое состояние.

– Теперь вспомнили? – спросил Себастьян. Женщина перевела взгляд на него:

– А ты кто?

– Просто друг.

– Латея, мне снова нужна ваша помощь. Моя мать… – Дженнсен не могла заставить себя произнести неизбежное и начала по-другому: – Я помню, как моя мать рассказывала мне о вас и как вы однажды помогли нам. Я в то время была совсем ребенком, но помню, что на меня накладывали чары. Их сила с годами иссякла. Мне вновь нужна ваша помощь.

– Но ты обратилась не по адресу, не к тому человеку. Кулаки Дженнсен сжались. У нее больше не было никаких слов. Она смогла придумать только одно.

– Латея, пожалуйста. Я просто схожу с ума. Мне нужна помощь.

– Она предложила вам приличную сумму денег, – вмешался Себастьян. – Если вы еще раз скажете, что мы обратились не к тому человеку, я полагаю, нам придется сберечь это золото для нужного нам человека.

Латея хитро улыбнулась ему:

– О, я сказала, что она обратилась не к тому человеку, но я не сказала, что не могу заработать предложенные деньги.

– Я не понимаю, – сказала Дженнсен, придерживая плащ у горла, поскольку ее била дрожь.

Латея некоторое время пристально смотрела на гостей, словно желала удостовериться, что они внимательно слушают ее.

– Вы ищете мою сестру Алтею. Я – Ла-тея. Она – Ал-тея. Именно она помогла вам, а не я. Твоя мать, видимо, спутала имена, или ты запомнила неверно. Эта ошибка в свое время была частой. Тогда мы были вместе. Мы с Алтеей одарены по-разному. Именно Алтея помогла тебе и твоей матери, а вовсе не я.

Дженнсен оцепенела от разочарования. Впрочем, она не чувствовала себя побежденной. Существовала еще тоненькая ниточка надежды.

– Пожалуйста, Латея, не могли бы мне на этот раз помочь вы? Вместо сестры?

– Нет. Я ничего не могу сделать для тебя. Я слепа в таких случаях. Только Алтея может видеть дыры в мире. А я не могу.

Дженнсен не знала, что это значит – дыры в мире.

– Слепа … в моем случае?

– Да. Я сказала тебе, что не умею. А теперь уходи! – Женщина начала закрывать дверь.

– Подождите! Пожалуйста! Можете хотя бы сказать, где живет ваша сестра?

Колдунья снова взглянула на полное ожидания лицо Дженнсен:

– Это опасное дело…

– Это – дело, – сказал Себастьян голосом холодным, как ночь вокруг. – И золотая марка – цена его. За марку мы хотя бы должны узнать, где сможем найти вашу сестру.

Латея обдумала услышанное, затем таким же холодным голосом, каким только что говорил Себастьян, сказала:

– Я не хочу ничего общего иметь с делами такого рода. Понятно? Ничего общего! Если Алтея делает такое – это ее беда. Спросите в Народном Дворце.

Дженнсен стало казаться, что она помнит путешествие к женщине, живущей не очень далеко от дворца. Она тогда думала, что это Латея, но должно быть, там жила ее сестра Алтея…

– Но не можете ли вы сказать еще что-нибудь? Где она живет, как мы можем ее найти?

Себастьян положил руку на дверь прежде, чем женщина успела закрыть ее.

– Все это – слишком жалкие сведения. За предложенную плату нам причитается больше.

– Невелика плата за то, что я уже сказала вам. Я дала информацию, которая вам нужна. Если моя сестра хочет испытывать судьбу, ее дело. А вот в чем я не нуждаюсь за любую плату, так это в неприятностях.

– Мы не хотели доставить вам неприятности, – сказала Дженнсен. – Нам только необходима помощь. Если вы не можете помочь, мы благодарим вас за имя вашей сестры. Мы будем искать ее. Но есть еще кое-какие важные вещи, которые я бы хотела узнать. Не могли бы вы сказать…

– Если у вас есть хоть какое-то благоразумие, вы оставите Алтею в покое. Такие, как ты, только приносят нам вред. А теперь вон от моей двери, не то я напущу на вас кошмары.

Дженнсен посмотрела на ее лицо, выглянувшее из тени.

– Кошмар на нас уже наслали, – сказала она и двинулась прочь.

Глава 9

Чувствуя себя модно одетым, Оба шел в своем кепи и коричневой шерстяной куртке по узким улочкам, напевая мелодию, которую услышал, проходя мимо таверны. Перед поворотом на дорогу, ведущую к дому Латеи, ему пришлось пропустить проезжающего мимо всадника. Уши коня повернулись в его сторону. Когда-то у Обы тоже была лошадь, и он любил ездить верхом, но мать решила, что они не могут позволить себе держать лошадь. Более практичным было иметь быков – они делали больше работы, – но с ними особо не подружишься.

Оба шел по темной дороге, и под его ботинками скрипел снег. Навстречу ему прошла какая-то пара. Наверное, тоже ходили к Латее за снадобьем. Женщина настороженно взглянула в его сторону. На темной дороге это было естественно, а кроме того, Оба знал, что некоторых женщин его вид просто пугает. Мужчина, шедший рядом с нею, встретился с Обой глазами – хотя мало кто из мужчин смотрел на него…

Их взгляды напомнили Обе о крысе. Он ухмыльнулся при воспоминании о том, как узнает новые вещи. Кажется, мужчина и женщина подумали, что он смеется над ними. Тогда Оба приподнял перед леди свое кепи. Она в ответ чуть улыбнулась. Это была добрая, ничего не значащая улыбка – так Обе часто улыбались женщины. А он сразу начинал чувствовать себя шутом…

Пара растворилась во тьме. Оба же, засунув руки в карманы куртки, повернул к дому Латеи. Он терпеть не мог ходить туда в темноте. Колдунья сама по себе пугала его, а ночной поход к ней вызывал еще больший страх…

Оба судорожно вдохнул прохладный зимний воздух. Он не боялся оказать сопротивление грубой силе, но знал, что беспомощен перед колдовством. Он знал, в какое жалкое состояние повергает его снадобье Латеи. Оно прожигало Обу, входя в него и исторгаясь вон. Зелье не только вызывало боль, от него Оба терял власть над собой, а после ощущал в себе что-то звериное. Это было так унизительно.

Он слыхал истории о людях, которые разозлили колдунью. Их постигла ужасная кара – лихорадка, слепота, медленная, намеренно мучительная смерть. Один человек сошел с ума и голым бросился в болото. Люди говорили, что он каким-то образом разозлил колдунью. Его нашли погибшим от укуса змеи, он весь распух и стал багровым; тело его плавало среди осклизлых водорослей.

Оба не мог вообразить, что должен был сделать этот человек, чтобы заслужить от колдуньи такую судьбу. Ведь он должен был знать об опасности и остерегаться этой старой сварливой бабы.

Иногда Обу преследовали кошмары о том, что при помощи своего колдовства она может сделать с ним. Во власти Латеи было пронзить его тысячью копий. И даже содрать мясо с костей. Или сварить его глаза прямо в голове. А то и сделать так, чтобы его язык распух, и тогда он подавится и задохнется, испытав страшные мучения…

Он поспешил к дому колдуньи. Раньше начнешь, раньше закончишь… Оба уже хорошо знал об этом.

Подойдя к двери, он постучал:

– Это Оба Шолк. Мать прислала меня за лекарством.

Ожидая ответа, он наблюдал, как его дыхание облачком поднимается к небу. Дверь наконец открылась, и Латея принялась разглядывать его. Он подумал, что колдунья могла бы посмотреть на него, и не открывая двери. Иногда, когда он ждал, пока Латея смешает снадобья, к ней приходили, и она запросто открывала дверь. Однако, если приходил Оба, она всегда сначала разглядывала его в щелку.

– Оба.

Ее голос был такой же постный, как и выражение лица. Она открыла дверь, впуская его. Осторожно, проявляя уважение, Оба ступил внутрь. Он осматривался, хотя хорошо знал это место. Он следил за тем, чтобы не быть с ней слишком напористым.

Латея не испытывала к нему ни капли страха и запросто подтолкнула его плечом, понукая пройти в комнату.

– Опять у твоей матери колени? – спросила она, захлопывая дверь, из которой шел холодный воздух. Оба кивнул, уставившись в пол:

– Она говорит, что они очень болят и ей надо бы вашего лекарства. – Он знал, что придется сказать и об остальном. – Она также попросила прислать… чего-нибудь и для меня.

Латея улыбнулась своей обычной хитрой улыбкой:

– Что-нибудь для тебя, Оба?

Оба знал – ей прекрасно известно, что он имеет в виду. Он всегда приходил только за двумя снадобьями: одним для матери, другим – для него. Ей, однако, нравилось, чтобы он это говорил. Латея была омерзительна, как зубная боль.

– Какое-нибудь средство для меня тоже. Так сказала мама.

Лицо колдуньи приблизилось к нему. Она разглядывала его. Коварная ухмылка все еще кривила ее рот.

– Средство от зла. – Ее голос перешел в шипение. – Так ведь, Оба?.. Мамаша Шолк хочет, чтобы ты принес именно это?

Оба прокашлялся и кивнул. Он чувствовал свое ничтожество и снова уставился в пол.

Взгляд Латеи задержался на нем. Оба забеспокоился. Что было в этой умной голове, какие дьявольские мысли, какие мрачные планы?..

Наконец она пошла за компонентами для составления снадобий. Они хранились в высоком шкафу с выдвижными ящиками. Грубо сделанная сосновая дверца шкафа скрипнула, когда колдунья потянула за нее. Потом она прижала бутыли к груди и понесла их к столу в середине комнаты.

– Она не бросает своих попыток, правда, Оба? – голос стал монотонным, словно колдунья разговаривала сама с собой. – Она по-прежнему пытается, хотя ничего не меняется.

Масляная лампа на установленном на козлах столе осветила целый ряд бутылей. Колдунья выставляла их одну за другой, подолгу держа каждую перед глазами.

Она раздумывала. Наверное, о том страшном месиве, которое должна намешать для него на этот раз. А может, о том, какое болезненное состояние она навлечет на него на сей раз, пытаясь искоренить живущую в нем таинственную злую силу.

Дубовые поленья в камине полыхали ярким желто-оранжевым пламенем, распространяя вокруг сильный жар и хорошо освещая комнату. У Обы и матери посреди комнаты находилась яма для костра. Ему очень нравилось, что дым из камина у Латеи уходит вверх по дымоходу, а не зависает в комнате прежде, чем выйти через маленькое отверстие в крыше. Обе нравился настоящий камин, и он думал, что дома следует сделать такой же. Каждый раз, приходя к Латее, он изучал, как устроен камин. Очень важно узнавать новое…

Поэтому он поглядывал и на Латею, видя, как она наливает жидкости из бутылей в банку с широким горлом. Добавив очередную жидкость, она разбалтывала смесь стеклянной палочкой. Наконец, удовлетворенная результатом, она налила лекарство в маленькую бутылку, закрыла пробкой и вручила бутылочку гостю:

– Это для твоей матери.

Оба передал ей монету. И осмелился вздохнуть лишь после того, как она взяла монету узловатыми пальцами, бросила в карман и снова вернулась к столу. Там она молча подняла несколько бутылей, изучая их содержимое при свете огня.

Обе не нравилось разговаривать с Латеей, но от ее молчания ему становилось совсем неуютно. Ничего путного для разговора в голову не приходило, но надо было хоть что-то сказать…

– Мама будет довольна лекарством. Она надеется, что оно поможет ее коленям.

– И надеется излечить сына, не так ли? Оба пожал плечами, сожалея, что затеял этот пустой разговор.

– Да, госпожа.

Колдунья глянула через плечо:

– Я уже говорила мамаше Шолк… Я сомневаюсь, что от этого будет какой-нибудь толк.

Оба тоже так думал, поскольку не верил, что ему требуется лечение. В детстве он думал, что мать все знает лучше и не будет давать ему лекарство, если оно не требуется, однако с тех пор многое изменилось. И мать больше не казалась Обе такой мудрой.

– Она ведь должна заботиться обо мне. И она все время старается, чтобы было лучше.

– А может быть, она надеется, что это лечение поможет ей избавиться от тебя?

Латея произнесла последнюю фразу бездумно, продолжая возиться с бутылями.

“Оба”.

У Обы голова пошла кругом. Он не мигая смотрел в спину колдунье. До сих пор такая идея никогда не приходила ему в голову. Неужели Латея надеялась, что ее средство избавит мать от бастарда?.. Мать хаживала к Латее в гости. Может быть, они обсуждали это?..

Неужели он, как недоумок, верил, что эти две женщины желают ему добра, а все было наоборот?.. Может, они издавна вынашивали планы отравить его?

Ведь если с ним что-то случится, матери больше не надо будет содержать его. Она часто ругалась, что он много ест. Время от времени она заявляла, что ей приходится работать не столько на себя, сколько на него, и именно из-за него она не может скопить денег. А если бы она откладывала деньги, которые приходится годами тратить на его лечение, то сейчас бы уже жила в уютном домике.

Но ведь если с ним что-то произойдет, матери придется самой выполнять всю работу…

А может, обе женщины хотели убить его просто по злобе?..

Может быть, они не продумали все, как поступил бы Оба. Мать часто удивляла его своим простодушием.

Оба наблюдал, как на жидких волосах колдуньи мерцает отраженный свет.

– Сегодня мама сказала, что ей следовало бы сделать то, что вы советовали с самого начала.

Латея, наливавшая густую коричневую жидкость в банку, обернулась через плечо:

– Значит, теперь она считает так?

“Оба”.

– А что вы советовали маме с самого начала?

– Разве это не ясно?

“Оба”.

В его жилах застыла кровь, когда он все понял.

– Вы советовали ей убить меня!

Он еще никогда не говорил так прямо. Еще ни разу он не осмеливался перечить колдунье – слишком боялся ее. Но на этот раз слова были произнесены помимо его воли – таким же образом, как звучали в его мозгу голоса, и он заговорил о возможном убийстве прежде, чем успел подумать, разумно ли это.

Латею он удивил больше, чем себя. Она с сомнением застыла у своих бутылей, пристально глядя на него. Словно он переменился у нее на глазах… А может, так оно и было?..

Он вдруг понял: ему очень нравится ощущение, когда говоришь то, что думаешь.

Он никогда не видел раньше, чтобы Латея запиналась. Может быть, потому что чувствовала себя в безопасности, ходя вокруг да около предмета разговора – это была безопасность в тени слов, которые не выносились на дневной свет.

– Именно это вы всегда хотели сделать, Латея, правда? Убить выродка?

На худом лице колдуньи появилось жалкое подобие улыбки.

– Все не так, как тебе кажется, Оба. – Надменность и замедленность речи испарилась из ее голоса. – Все не так. – Она обращалась к нему теперь как к мужчине, а не как к незаконнорожденному щенку, которого лишь терпела. Голос ее звучал почти любезно. – Женщинам иногда лучше живется без новорожденного. Это не такое уж злодейство, когда ребеночек – еще младенец. Они ведь не настоящие люди…

“Оба. Сдавайся”.

– Вы имеете в виду, это было бы проще?

– Конечно, – сказала она, с готовностью хватаясь за его слова. – Это было бы проще.

– Вы хотите сказать, что было бы легче… – Голос Обы зазвучал вдруг с такой силой, какой он и сам не ожидал. – Легче, пока они не выросли и не стали достаточно сильными, чтобы оказать сопротивление?

Новые способности, вырвавшиеся наружу, удивили его самого.

– Нет, нет, я вовсе не это хотела сказать…

Однако он считал, что колдунья хотела сказать именно это. В голосе Латеи зазвучало уважение, новое и совершенно непривычное ему отношение; она заговорила поспешно, почти суетливо:

– Я только имела в виду, что это легче, пока женщина не полюбила ребенка, пока он не стал личностью. Настоящим человеком с разумом. Это легче в младенчестве, а иногда для матери и вовсе самый лучший выход.

Оба непрерывно узнавал новое, но никак не мог сложить эти сведения в единую картину. Он чувствовал, что новое понимание имеет глубокий смысл, что он, Оба, на пороге важных открытий.

– Как это может быть самым лучшим? Латея перестала наливать жидкость и поставила бутыль на стол:

– Ну-у… иногда, когда рожаешь младенца, начинается жизнь, полная лишений и для матери, и для ребенка. Иногда это лучше для обоих, правда…

Она быстро подошла к шкафчику.

А вернувшись с новой бутылью, встала с другой стороны стола, чтобы больше не находиться к нему спиной. Лекарство для него смешивалось из порошков и жидкостей. Что это за вещества, Оба не знал. Бутыль, которую принесла Латея, содержала одно из редких веществ, которые были ему знакомы, – сушеные корни горных роз. Они помогали от лихорадки и были похожи на коричневые сморщенные кружочки с рисунком в виде звезды посередине. Латея часто добавляла ему в снадобье один такой кружочек. На этот раз она насыпала целую пригоршню корня, раздробила его и погрузила крошки в приготавливаемое лекарство.

– Лучше для обоих? – спросил Оба.

Ее пальцы, казалось, что-то ищут.

– Да, иногда. – Было похоже, что колдунья больше не хочет говорить об этом, но не знает, как завершить разговор. – Иногда младенец приносит такие тяготы, что женщина не может их вынести. Эти лишения только подвергают опасности ее собственную жизнь и жизнь других детей.

– Но у мамы больше не было детей.

Латея какое-то время помолчала.

“Оба. Сдавайся”.

Он прислушался к этому голосу, изменившемуся вдруг и ставшему гораздо более ясным.

– Не было… Но все равно ты был ей в тягость. Женщине трудно в одиночку растить ребенка. Особенно ребенка… – она прикусила язык и продолжала: – Я только хочу сказать, что это было трудно.

– Но ведь она справилась. Я считаю, вы были не правы. Правда же, Латея? Вы были не правы. Не мама, а вы. Мама хотела меня.

– И она никогда не вышла замуж. – Латея разозлилась. Вспышка гнева вновь раздула тлевшее в ее глазах пламя высокомерия и властности. – Может, если бы… может, выйди она замуж, и у нее бы появился шанс иметь нормальную полную семью вместо единственного…

– Выродка?

На этот раз Латея не ответила. Она, похоже, уже жалела, что вышла из себя. Злобный блеск в ее глазах потух. Чуть дрожащими пальцами она положила на ладонь щепотку сушеных бутонов, поспешно перетерла их в кулаке и опустила в лекарство. Потом взяла голубую бутыль и сквозь ее содержимое посмотрела на пламя очага.

Оба сделал шаг к столу. Латея подняла голову. Ее глаза встретились с его взглядом.

– Милостивый Создатель… – прошептала она, глядя ему в лицо.

Он понял, что она говорит сама с собой.

– Порой, когда я смотрю в эти голубые глаза, я словно вижу его.

Оба нахмурился.

Из рук колдуньи выскользнула бутыль, глухо ударилась об стол, прокатилась по нему, упала на пол и разбилась.

“Оба. Сдавайся. Откажись от своей воли”.

Это было внове. Голос раньше никогда не говорил такого.

– Вы ведь хотели, чтобы мать убила меня, правда, Латея?

Оба сделал еще один шаг в направлении стола. Латея помертвела:

– Стой где стоишь, Оба.

В ее глазах жил страх. В маленьких крысиных глазках…

Это определенно было новым. Оба познавал все новые и новые вещи. Он увидел, как руки Латеи, орудие колдуний, поднимаются… Тогда он остановился и насторожился, весь обратившись во внимание.

“Сдавайся, Оба, и ты станешь непобедим”.

Это было абсолютно новым и попросту ошеломляло.

– Я думаю, вы хотите убить меня своими снадобьями, правда, Латея? Вы хотите, чтобы я умер.

– Нет, нет! Это не правда. Клянусь, это не так!

Оба снова шагнул вперед, слушая, что пообещает ему голос.

Руки Латеи взметнулись вверх, когтистые пальцы осветились ожившими бликами огня. Колдунья пустила в ход магию.

– Оба, – голос ее окреп, сделался более уверенным. – Стой, где стоишь!

“Сдавайся, Оба, и ты станешь непобедим”.

Оба шагнул вперед и почувствовал, как его бедро задело стол. Банки зазвенели. Одна из них закачалась. Латея молча смотрела на нее. Банка некоторое время раскачивалась из стороны в сторону, потом треснула, развалилась и расплескала по столу густую алую жидкость.

Лицо Латеи исказилось от ненависти. Она с силой выбросила в сторону Обы когтистую руку.

Раздался грохот, похожий на раскат грома, за ним последовала вспышка, залившая на мгновение комнату белым сиянием. Оба увидел желто-белый нож из пламени, метнувшийся в его сторону. Как посланная убить его молния… И ничего не ощутил.

Но за спиной его, в деревянной стене, появилась выжженная огнем дыра размером с человека, в темноту ночи полетели пылающие щепки. Огонь, шипя, гас на снегу.

Оба коснулся своей груди, куда Латея направила всю колдовскую силу. Крови не было. Он невредим. Ему показалось, что колдунья удивлена не меньше его. Она смотрела, широко раскрыв глаза.

Неужели он всю свою жизнь боялся этого пугала?!.

Латея пришла в себя быстро. Опять лицо ее исказилось – на этот раз от усилия, – она вновь воздела руки.

В воздухе сформировались голубые змееподобные шипящие линии, запахло паленой шерстью. Латея бросила ладони вперед, посылая к Обе разящую колдовскую силу, означающую немедленную смерть, силу, которой не может противостоять ни один человек…

Но голубой свет лишь опалил стену за его спиной, и Оба опять не почувствовал никакой боли.

Он усмехнулся.

И снова Латея замахала руками, но на этот раз прибавила к взмахам какие-то отрывочные слова, произносимые шепотом, так, что Оба не мог их расслышать. Перед ним вспыхнул столб света, принялся извиваться в воздухе, словно сверхъестественная гадюка. Без сомнения, это тоже была смерть…

Оба поднял руки. Извивающийся луч начал издавать потрескивание. Оба коснулся луча пальцем и ничего не почувствовал. Это походило на разглядывание чего-то, находящегося в другом мире. Вернее, и здесь, и не здесь.

А еще было похоже, будто он, Оба… непобедим?..

Колдунья издала вопль ярости, и ее руки вновь взметнулись вверх.

С быстротой мысли Оба схватил ее за горло.

– Оба! – взвизгнула она. – Оба! Нет! Пожалуйста!

Это было что-то новое. Он никогда раньше не слышал, чтобы Латея говорила “пожалуйста”.

Сильно сжав руками ее шею, он перетащил старуху через стол. Бутыли раскатились, попадали на пол. Некоторые крутились, некоторые раскалывались, как яичные скорлупки.

Оба сомкнул пальцы на свисающих прядями волосах. Латея вцепилась в него руками, отчаянно пытаясь использовать свою колдовскую силу. Она хрипло выкрикивала слова, которые, наверное, являлись ключом к ее колдовской власти.

Оба не различал слов, но понимал их скрытый смысл.

Он сдался, но стал непобедимым. Он видел, как она выпустила всю свою ярость, и теперь высвобождал свою.

Он швырнул ее на пол. Рот ее широко раскрылся в безмолвном крике.

– Почему ты хотела, чтобы мать избавилась от меня?

Округлившиеся огромные глаза были устремлены на того, кто вызывал сейчас у Латеи ужас: на Обу. Всю свою жизнь она наслаждалась тем, что вызывала ужас у других. И вот теперь весь этот страх вернулся к ней.

– Почему ты хотела, чтобы мать избавилась от меня?

В ответ раздались только прерывистые хрипы.

– Почему? Почему?

Оба разодрал на ней платье. Из карманов дождем посыпались на пол монеты.

– Почему?!

Он вцепился в белую сорочку, которую колдунья носила под платьем, сорвал ее и вновь отшвырнул Латею, на сей раз в сторону двери. Она полетела, раскорячив костлявые руки и ноги. Обвисшие груди болтались, как сморщенное коровье вымя. Могущественная ведьма сейчас была нагой и совершенно ничтожной.

Наконец, она смогла исторгнуть из себя дикий вибрирующий низкий вопль и поползла к порогу. Сжав зубы, Оба схватил ее за волосы и рывком поставил на ноги. А потом, будто таран, вбил ее в шкаф с зельем. Дерево раскололось в щепки. Каскадом рушились бутылки. Он схватил одну и грохнул ею об угол шкафа.

– Почему, Латея? – Он приставил горлышко разбитой бутылки к ее животу. – Почему?

Она визжала все пронзительней. Он опустил осколок ниже.

– Почему?

– Пожалуйста… О, милостивый Создатель… Пожалуйста, нет!

– Почему, Латея?

– Потому что ты, – взвыла она, – незаконнорожденный сын этого монстра, Даркена Рала.

Оба замер. Сведения были ошеломляющими. Если это, конечно, правда…

– Маму принудили. Она мне говорила. Она говорила, что отцом был какой-то мужчина, которого она не знала.

– Она знала его. Она работала во Дворце, когда была юной. У твоей матери были громадные груди и не менее громадные планы в те давние дни. Но планы оказались плохо продуманы. Она не понимала, что удержит этого человека не дольше, чем на одну ночь. Ведь у него имелось бессчетное количество женщин – и тех, кто стремился оказаться рядом с ним, и тех, кто оказался с ним не по своей воле.

Это определенно было чем-то новым. Даркен Рал был раньше самым могущественным человеком на земле. Неужели в его, Обы, венах течет кровь благородных Ралов. От этого предположения у него закружилась голова. Если ведьма говорит правду…

– Моя мать должна была остаться в Народном Дворце, если она зачала сына от Даркена Рала.

– Но ты не истинный наследник, обладающий даром.

– И все же, если я был его сыном…

Невзирая на боль, она сумела изобразить на физиономии улыбку, которая говорила, что он для нее – не больше чем грязь.

– Ты не имеешь дара. Такие, как ты, были для него мусором. Он их всех безжалостно уничтожал, когда обнаруживал. Он бы замучил вас с матерью до смерти, если бы узнал о тебе. Как только твоей матери это стало ясно, она убежала.

Оба был потрясен. В голове его царил полный сумбур. Он подтянул к себе колдунью.

– Даркен Рал был могущественным чародеем. Если сказанное тобой – правда, он, в таком случае, должен был преследовать нас. – Оба опять швырнул ее о шкаф. – Он бы преследовал меня. – Оба встряхнул ее, пытаясь получить ответ. – Он бы преследовал.

– Он и преследовал… Просто он не мог видеть дыры в мире.

Глаза колдуньи почти выкатились из орбит. Из правого уха сочилась кровь. Ее хрупкое тело не могло противостоять силе Обы.

– Что? – Оба решил, что Латея заговаривается.

– Только Алтея может…

Она действительно начала болтать ерунду. Оба раздумывал, что из сказанного ею могло быть правдой.

Ее голова запрокинулась.

– Мне следовало… спасти нас всех… когда у меня был шанс… Алтея заблуждалась…

Он встряхнул колдунью, пытаясь заставить сказать больше. Красная слизь запузырилась из ее носа. Несмотря на понукания и удары, несмотря на то, что он тряс ее, Латея не произнесла больше ни одного слова. Он поднял ее, от его тяжелого, горячего дыхания колыхались пряди жидких старушечьих волос, он заглядывал в ее опустевшие глаза.

Он узнал от нее все, что мог.

Он вспомнил жгучие порошки, которые ему приходилось пить; вспомнил зелья, которые она для него составляла; вспомнил дни, проведенные в загоне; вспомнил, когда его выворачивало наизнанку…

И взвыл, поднимая костлявую женщину над головой.

А потом, рыча от ярости, саданул ее о стену.

Вопли Латеи были как хворост для костра его мести. Он просто упивался ее беспомощностью и мучениями.

Он поднял колдунью с пола и швырнул на стол, сломав и стол, и ее кости. С каждым ударом она становилась все более вялой и все более окровавленной. А потом и вовсе лишилась чувств.

Но ярость Обы только начинала разгораться.

Глава 10

Дженнсен не хотела возвращаться в таверну, но было темно и холодно и не оставалось ничего иного. Латея не пожелала отвечать на вопросы, и Дженнсен потеряла всякое присутствие духа.

– Что будем делать завтра? – спросил Себастьян.

– Завтра?

– Ну, вы все еще не против, чтобы я помог вам бежать из Д’Хары, как просила ваша матушка?

Дженнсен и сама не знала, что делать. Обдумав слова Латеи, она теперь была совсем не уверена, что необходимо бежать.

Они двигались по сухому снегу все дальше и дальше, и девушка рассеянно посматривала вверх, в темное ночное небо.

– Если бы мы побывали в Народном Дворце, у меня могли бы появиться какие-то идеи, – сказала она, размышляя вслух. – А кроме того, есть надежда, что Алтея мне поможет.

Конечно, идти в Народный Дворец было очень и очень опасно. Но ведь куда бы Дженнсен ни побежала, колдовские силы лорда Рала все равно будут преследовать ее. Алтея же, вероятно, могла помочь.

Кто знает, вдруг она каким-нибудь образом сумеет спрятать Дженнсен от преследователя, и та сможет начать новую жизнью?..

Похоже, что Себастьян серьезно задумался над ее словами, его дыхание клубилось на холодном ветру.

– Значит, отправимся в Народный Дворец. И найдем Алтею.

Он не предлагал аргументов против этой затеи, не пытался отговаривать Дженнсен, и та почувствовала себя не очень спокойно.

– Народный Дворец – не просто самое сердце Д’Хары, это еще и дом лорда Рала.

– Тогда он скорее всего и не ожидает увидеть вас там?

Ожидает или нет, но они отправятся прямо в логово врага! Ни один хищник не упустит, когда в его лапы попадает добыча. Они будут беззащитными перед его оскаленной пастью…

Дженнсен оглянулась на еле различимую в темноте фигуру:

– Себастьян, а что вы делаете в Д’Харе? Мне кажется, это место вам совсем не нравится. Почему вы странствуете по местам, которые вам не нравятся?

Она увидела, как он улыбнулся под своим капюшоном.

– Неужели это так заметно?

Дженнсен пожала плечами:

– Я и раньше встречала путешественников. Они рассказывали о местах, где побывали, о том, что удалось увидеть. О чудесах. О красивых долинах. О видах, от которых захватывает дух. О потрясающих городах… Вы же не рассказываете ни о том, где были, ни о том, что видели.

– Вы хотите правду? – спросил он, и лицо его на этот раз было серьезным.

Дженнсен отвела глаза. Ей внезапно стало неловко – сует нос не в свое дело! Особенно, если учесть, что сама многое не договаривала…

– Прошу прощения. Я не имею права задавать такие вопросы. Забудем об этом.

– Ничего страшного. – Он посмотрел на нее, криво ухмыльнувшись. – Я не думаю, что вы из тех, кто донесет на меня д’харианским солдатам.

Сама мысль об этом была ей отвратительна.

– Нет, конечно.

– Лорд Рал и его Д’Харианская империя хотят править миром. Я пытаюсь предотвратить это. Я, как уже говорил, с юга. Меня послал наш предводитель, император Древнего мира, Джегань Справедливый. Я – стратег императора Джеганя.

– Значит, вы человек с большой властью, – в изумлении прошептала Дженнсен. – Человек высокого чина. – Ее удивление быстро сменилось робостью. Она с трепетом пыталась угадать, насколько важная перед нею персона. И спутник поднимался в ее воображении все выше и выше. – Как же мне теперь к вам обращаться?

– Себастьян.

– Но вы – важный человек. А я – никто.

– Э-э, нет, Дженнсен Даггет. Лорд Рал не стал бы охотиться за никем.

Дженнсен почувствовала странное и неожиданное чувство неловкости. Она не испытывала любви к Д’Харе, но все же ей было неприятно узнать, что Себастьян здесь для того, чтобы принести вред ее стране. Укоры совести смутили ее. В конце концов лорд Рал послал людей, которые убили ее мать. Лорд Рал охотится за Дженнсен, желает ей смерти…

Но ведь только лорд Рал хочет, чтобы она умерла, а вовсе не люди ее страны. Горы и реки, широкие долины и деревья всегда давали ей приют и пищу. Дженнсен никогда еще не приходили в голову такие мысли – что можно любить свою родину, но ненавидеть тех, кто управляет ею.

Тем не менее, если Джегань Справедливый победит, она, Дженнсен, будет свободна от преследователей. Если будет побеждена Д’Хара, то и лорд Рал будет побежден – и окончится правление злых людей. И можно, наконец, жить своей собственной жизнью.

Дженнсен почувствовала себя ужасно глупо. Как открыто Себастьян говорит с нею!.. Ей стало стыдно, что она себе подобной открытости не позволяла, не объяснила, кто она и почему лорд Рал ведет на нее охоту. Конечно, всего она и сама не знала, но одно ясно: Себастьяну придется разделить ее участь, если их схватят вместе. Пока она привыкала к этой мысли, стало ясно и другое: почему Себастьян готов отправиться в Народный Дворец, почему он не возражает против такой опасной экспедиции. Будучи стратегом императора Джеганя, Себастьян, вероятно, больше всего на свете мечтает пробраться в логово врага…

– Вот мы и пришли, – сказал Себастьян.

Дженнсен подняла глаза и увидела перед собой дощатый фасад таверны. Металлическая кружка, свисающая со скобы у них над головами, скрипя, раскачивалась на ветру. В таверне пели и плясали, и звуки веселья рвались наружу, в покрытый снегом ночной город.

Когда они вошли в таверну, Себастьян обнял Дженнсен за плечи, защищая от любопытных глаз, и повел к лестнице в дальнем углу. Казалось, людей в зале стало больше, чем он мог вместить.

Не задерживаясь, путешественники быстро поднялись по лестнице. В начале тускло освещенного коридора Себастьян открыл ключом дверь справа. Вошли внутрь. Себастьян тут же подкрутил фитиль в масляной лампе, стоящей на маленьком столе. Рядом с лампой обнаружились кувшин и тазик, а возле стола – скамейка. Чуть в стороне находилась высокая кровать, криво застеленная темно-коричневым одеялом.

Комната была лучше домика, который пришлось оставить, но Дженнсен она не понравилась. Одна стена закрыта грязным крашеным полотном. Оштукатуренные стены в пятнах и засижены мухами. Поскольку комната находилась на втором этаже, единственный путь из нее проходил через таверну. Дженнсен был противен запах в комнате – смесь табачного дыма и мочи. Ночной горшок под постелью не убран. Пока Дженнсен вытаскивала кой-какие вещи из заплечного мешка и ополаскивала руки и лицо, Себастьян спустился вниз. К тому времени, как девушка закончила умываться и причесываться, он вернулся, неся две миски с бараньим рагу, хлеб и кружки с элем. Ели при дрожащем свете лампы, сгорбившись над столиком и сидя на короткой скамье совсем близко друг к другу.

На вкус рагу оказалось совсем не таким аппетитным, каким выглядело. Дженнсен выбрала кусочки мяса, но оставила бесцветные, безвкусные, мягкие овощи. Съела она и черствый хлеб, обмакивая его в соус. Эль девушка отдала своему спутнику, запивая пищу водой. Она не привыкла пить эль. По запаху он казался ей похожим на масло от лампады. Себастьяну же он, судя по всему, нравился.

Когда закончили есть, Дженнсен принялась мерить шагами комнату – словно прокладывала тропинку в дощатом полу. Так обычно Бетти топталась в своем загоне. Голубые глаза Себастьяна следовали за ней от кровати до занавешенной полотном стены и обратно.

– Почему бы вам не лечь и не поспать немного? – сказал он мягко. – Я буду охранять вас.

Дженнсен чувствовала себя загнанным животным. Она посмотрела, как он сделал большой глоток эля из кружки, и спросила:

– Что же мы будем делать завтра?

Причина была вовсе не в том, что ей не нравились таверна и комната. Ее мучили угрызения совести. И она не дала своему спутнику времени ответить.

– Себастьян, я должна рассказать вам, кто я такая. Вы были со мною честны. Я не могу оставаться с вами и подвергать опасности вашу миссию. Я ничего не знаю о тех важных вещах, которые вы делаете. Но находиться рядом со мной – огромный риск. Вы и так уже помогли мне больше, чем я могла рассчитывать, больше, чем я осмелилась бы попросить.

– Дженнсен, я рискую уже тем, что нахожусь здесь, в стране моего врага.

– Вы – человек высокого ранга. Важный человек. – Дженнсен потерла руки, пытаясь разогреть заледеневшие пальцы. – Если вас поймают, когда вы будете со мной… ну, я просто не вынесу этого.

– Я рискую уже тем, что нахожусь здесь, – повторил Себастьян.

Дженнсен его не слушала:

– Я не была честна с вами… Нет, я не лгала, но не сказала того, что должна была давным-давно сказать. Вы слишком значительный человек, чтобы рисковать, даже не зная, почему за мной гонятся, почему случилось то нападение у нас в доме… – она с трудом проглотила комок в горле, – и почему моя мать погибла.

Себастьян ничего не ответил. Он просто дал ей время собраться и рассказать все, что она хотела. С момента встречи – когда он не стал подходить близко, чтобы не испугать ее, – он всегда оставлял ей пространство, в котором она чувствовала себя в безопасности. И заслуживал гораздо большего, чем она могла дать ему взамен.

Наконец Дженнсен перестала мерить шагами комнату и посмотрела сверху вниз, в его голубые глаза – такие же, как у нее самой или у ее отца.

– Себастьян, лорд Рал… покойный лорд Рал… Даркен Рал… Он был моим отцом.

Он выслушал это известие, внешне никак не проявив свои чувства. Она не могла догадаться, о чем он думает. Потом он пристально посмотрел на нее, так же спокойно, как в те минуты, когда она рассказывала ему о горах или о Бетти, и она почувствовала себя в полной безопасности.

– Моя мать работала в Народном Дворце. Она входила в штат дворцовой прислуги. Даркен Рал… он ее заметил. Лорду позволительно иметь ту женщину, которую он захочет.

– Дженнсен, не надо…

Она протестующе подняла руку, заставляя его замолчать, потому что спешила высказаться, пока у нее хватает смелости. Всегда жившая с матерью, она теперь жутко боялась остаться одна. Она боялась, что он оставит ее, но ей надо было рассказать ему все.

– Маме было четырнадцать лет. – Дженнсен начала рассказ, изо всех сил стараясь сохранить спокойствие. – Она была еще слишком молода и не разбиралась ни в жизни, ни в людях. Вы видели, как она красива. И в юном возрасте она уже была красива, она созрела раньше, чем многие ее сверстницы. У нее была прекрасная улыбка, и она была полна невинной жаждой жизни. Конечно, это глупо, но в ее возрасте и положении, при полном незнании жизни, полагаю, все, принадлежащее к миру знатных людей, казалось ей великолепным.

Себастьян молчал, и Дженнсен была благодарна ему за это молчание.

– Ее готовила женщина из числа дворцовой челяди, бывшая старше ее по возрасту. Маму выкупали, причесали волосы, как у настоящей леди, и одели в прекрасное платье. Когда ее привели к нему, он поклонился и нежно поцеловал ее руку, руку служанки. Он был во всех смыслах так красив, что мог бы посрамить великолепные мраморные статуи. Она пообедала с ним в огромном зале, они ели экзотическую пищу, которой прежде ей не доводилось пробовать. Они сидели за длинным обеденным столом только вдвоем, им, впервые в ее жизни, прислуживали слуги. Он был очарователен. Он отпускал комплименты ее красоте и грации. Он наливал ей вина, сам лорд Рал. Когда она наконец осталась с ним наедине и поняла, почему оказалась здесь, она была слишком испуганной, чтобы сопротивляться. Конечно, даже не подчинись она ему безропотно, он бы все равно сделал, что хотел. Даркен Рал был могущественным чародеем. Он легко мог быть и жестоким, и обаятельным. Он мог очаровать любую женщину без малейшего труда. Впрочем, ему только стоило потребовать. Те же, кто сопротивлялся, подвергались пыткам и погибали.

Себастьян продолжал молчать. Дженнсен перевела дух и продолжила:

– У мамы никогда не возникало и мысли о сопротивлении. Несмотря на все тревоги, эта жизнь в центре такого великолепия и такой власти, вероятно, показалась ей очень интересной. Потом она превратилась в ужас, но мама переносила все молча. Это не было насилием в том смысле, что ее взяли против ее воли, приставив к горлу нож, но тем не менее это было преступлением. Жесточайшим преступлением. – Дженнсен не смотрела в голубые глаза Себастьяна. – Он делил ложе с моей матерью некоторое время, а затем она ему надоела, и он перешел к другим женщинам. У него было столько женщин, сколько хотелось. Даже в столь юном возрасте моя мать прекрасно понимала, что ничего для него не значит. Она знала: он просто берет, что желает, на такой срок, на какой желает, и, когда она ему надоест, он тут же забудет ее. Она вела себя, как служанка, напуганная, не знающая жизни, молодая служанка, которая понимает одно: нельзя сопротивляться мужчине, для которого закон – собственные желания. – Теперь Дженнсен не осмеливалась взглянуть на Себастьяна. И тихим голосом закончила историю: – Я была концом этого короткого испытания в маминой жизни и началом иного, гораздо более тяжелого испытания.

Дженнсен никогда еще никому не рассказывала эту жуткую, ужасную правду. Она словно выпачкалась в грязи. Ее поташнивало. Но больше всего она страдала от того, через что пришлось пройти матери, от ее погубленной молодой жизни.

Мать никогда не рассказывала всю историю целиком, как только что сделала Дженнсен. Дочь соединяла обрывки и образы всю свою жизнь, пока в ее сознании не возникла полная картина. И девушка не поведала Себастьяну всех деталей – истинные размеры того ужаса, который испытала мать от Даркена Рала, остались неупомянутыми. А главным ужасом было то, что Дженнсен, родившись, стала каждодневным напоминанием своей матери о тех ужасных Днях, о которых та полностью даже не рассказывала.

Когда Дженнсен взглянула сквозь навернувшиеся слезы на Себастьяна, тот стоял совсем рядом. Кончиками пальцев он коснулся ее щеки. Никогда и никто еще с такой нежностью не касался ее.

Дженнсен вытерла слезы:

– Женщины и дети ничего не значили для него. Лорд Рал уничтожал всех отпрысков, которые не имели магического дара. Поскольку он покорил многих женщин, то и детей от этих союзов очень много. Его интересовал только один, наследник, единственный ребенок, который имеет дар.

– Ричард Рал, – сказал Себастьян.

– Ричард Рал, – подтвердила она. – Мой сводный брат.

Ричард Рал, сводный брат, который преследовал ее, как до того преследовал отец… Ричард Рал, сводный брат, который послал квады, чтобы убить ее… Ричард Рал, сводный брат, который подослал убийц, погубивших ее мать…

Но почему? Она не была угрозой Даркену и еще в меньшей степени – новому лорду Ралу. Это был могущественный чародей, командовавший армиями, легионами людей, имеющих дар, и прочими бесчисленными сторонниками. А она?.. Она была одинокой девушкой, которая мало кого знала и хотела лишь одного – мирно жить своею жизнью. Едва ли она представляла угрозу для его трона…

Впрочем, подробности ее истории вряд ли кого-нибудь удивят. Все знают, что любой лорд Рал живет по своим собственным законам. Никто бы не стал сомневаться в рассказе Дженнсен, но, с другой стороны, никого бы эта история сильно и не задела. От слушателей можно было бы ожидать, что они перемигнутся и подтолкнут друг друга локтями: вот как живут сильные мира сего, из которых Даркен Рал был самым могущественным…

Внезапно вся жизнь Дженнсен сузилась до двух вопросов: почему ее отец, человек, которого она никогда не знала, так страстно желал убить свою дочь? И почему его сын, Ричард, ее сводный брат, а теперь лорд Рал, также нацелен на то, чтобы убить сестру?

Этому не было никакого объяснения.

Какую угрозу может она представлять подобной силе?

Дженнсен проверила нож, висящий на поясе – с эмблемой Дома Рала, – удостоверившись, что лезвие свободно выходит из ножен. Замок издал приятный щелчок, когда она вернула нож на место. Потом Дженнсен взяла плащ, лежавший на постели, и накинула его на плечи.

Себастьян провел рукой по своим стриженым волосам, наблюдая, как она одевается.

– Что вы намерены делать?

– Я скоро вернусь.

Он потянулся за своим оружием и плащом:

– Хорошо. Я с вами.

– Нет, оставьте меня, Себастьян. Вы достаточно рисковали ради меня. Я намерена пойти одна. Вернусь, когда закончу.

– Закончите что?

Она поспешила к дверям:

– То, что должна!

Себастьян стоял в центре комнаты, уперев руки в бока и явно сомневаясь, что ее стоит слушаться. Дженнсен быстро захлопнула за собой дверь и побежала по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки и желая выскочить из таверны прежде, чем он передумает и последует за ней.

Толпа внизу веселилась, как и раньше. Не обращая внимания на играющих в азартные игры, танцующих и смеющихся мужчин, Дженнсен устремилась к выходу. Однако дойти до двери не успела: какой-то бородач обхватил ее рукой за талию и увлек в толпу. Тихий крик Дженнсен утонул в шуме и гаме.

Она прижала левую руку к поясу. Бородач кружил ее в танце, держа за правую руку. Дженнсен попыталась дотянуться рукой до капюшона, чтобы открыть свои рыжие волосы и напугать незваного кавалера, но не могла освободиться: он схватил ее уже за обе руки. Она не могла ни открыть волосы, ни вытащить нож. И лишь учащенно, в испуге, дышала.

Мужчина пересмеивался со своими товарищами, кружа ее под музыку и держа крепко, чтобы не упустить. Его глаза были полны веселья, а не угрозы, но Дженнсен знала: причина только в том, что она пока не оказывала ему сопротивления. А как только он обнаружит, что дама танцует против воли, его поведение явно изменится.

Он снял руку с талии Дженнсен и закружил ее, как волчок. Сейчас, когда кавалер сжимал своими мозолистыми пальцами лишь одну ее руку, у Дженнсен появилась надежда вырваться. Левой рукой она попыталась нащупать нож, но он был под плащом и до него было не дотянуться.

Толпа хлопала в такт мелодии, выводимой трубами и барабанами Когда Дженнсен повернулась и сделала шаг в сторону, другой мужчина обхватил ее за талию так сильно, что чуть не вышиб из нее дух. Он выхватил ее руку у первого парня, и шанс откинуть капюшон был потерян.

Она оказалась дрейфующей в море мужчин. Рядом мелькали несколько других женщин, в основном девушки-служанки. Одни танцевали с желанием, другие подключались к танцам ненадолго и удалялись с ловкостью водомерок. Дженнсен не понимала, как они проделывали этот трюк, ей грозило утонуть среди бушующих волн из передававших ее друг другу кавалеров. Заметив боковым зрением дверь, она внезапно вырвалась из рук очередного танцора. Он не ожидал такого, и все остальные мужчины начали смеяться над упустившим свою даму парнем, восприняв ее сопротивление с гораздо большим благодушием, чем она себе представляла. Некоторые и вовсе поздравляли ее с освобождением.

Как ни странно, мужчина, от которого она вырвалась, не обозлился.

– Спасибо, моя прекрасная дева за изящный танец! – Он поклонился ей. – Это большая милость с вашей стороны для такого неуклюжего неумехи, как я. – Он усмехнулся и подмигнул ей, а затем вместе со всеми вновь принялся хлопать в такт музыке.

Дженнсен стояла ошарашенная, осознав, что никакой опасности и не было. Эти люди просто развлекались и вовсе не желали ей зла. Ни один не позволил себе непристойного прикосновения и не сказал грубого слова. Они лишь смеялись да танцевали с нею. Тем не менее она стремительно направилась к двери.

Но прежде чем она успела выйти, чьи-то руки снова обхватили ее за талию. На этот раз Дженнсен попыталась вырваться.

– Не знал, что вы любите танцы!

Это был Себастьян. Дженнсен сразу успокоилась и позволила ему вывести себя из таверны.

За дверью стояла темная ночь, холодный воздух принес облегчение. Дженнсен сделала глубокий вдох, счастливая от того, что не чувствует больше запахи эля, табака и потных мужских тел.

– Я ведь сказала, что вы должны предоставить мне возможность сделать это самой.

– Сделать что?

– Я собираюсь к Латее. Останьтесь здесь, Себастьян. Пожалуйста!

– Хорошо… Если скажете, почему не хотите, чтобы я пошел с вами.

Она подняла руку:

– Себастьян, вы важный человек, и я ужасно переживаю, что вы из-за меня в опасности. Это моя проблема, не ваша. Моя жизнь, она… Я не знаю. У меня нет жизни. А у вас – есть. И я не хочу, чтобы вы запутались в моих сложностях. – Она сделала пару шагов по твердому насту. – Просто подождите здесь.

Однако он сунул руки в карманы и двинулся следом:

– Дженнсен, я – взрослый человек. Не надо решать за меня, что мне следует, а что не следует делать, ладно? Она, не ответив, свернула на пустынную улицу.

– Скажите, зачем вы идете к Латее?

Она остановилась на обочине, рядом с нежилым домом, недалеко от поворота к дому Латеи.

– Себастьян, много лет я спасаюсь бегством. Моя мать провела лучшую часть своей жизни, убегая от Даркена Рала и пряча меня. Она умерла, спасаясь от его сына Ричарда. Но ведь это за мной гнался Даркен Рал, меня он хотел убить. А теперь за мной гонится Ричард Рал, а я так и не знаю, почему… Меня уже тошнит от всего этого. Моя жизнь – это сплошной побег и сплошной страх. Это все, что я делаю. Это все, о чем я думаю. В этом вся моя жизнь – сбежать от человека, который пытается убить меня, опередить его на шаг и остаться жить.

Он не стал с ней спорить.

– Так для чего же вы идете к колдунье?

Дженнсен просунула руки под плащ, сцепила их, чтобы согреться. Она неотрывно смотрела вперед, на темную дорогу, ведущую к дому Латеи, закрытую кружевным балдахином из голых ветвей. Ветки терлись друг о друга, скрипели и издавали стонущие звуки.

– Недавно я убежала даже от Латеи. Я не знаю, почему лорд Рал охотится за мной, а она знает. Я побоялась настоять, чтобы она рассказала мне. Я собиралась оправиться в Народный Дворец и найти ее сестру, Алтею, надеясь, что если я смиренно встану у ее дверей, она сжалится и поможет мне… А если она не поможет? А если она выгонит меня? Что тогда? Ведь мне идти во Дворец – опаснее некуда. И ради чего? Ради шаткой надежды, что кто-то согласится помочь одинокой девушке, за которой гоняются силы всей нации во главе с выродком-убийцей, сыном чудовища?.. Разве вы не понимаете? Если я перестану принимать “нет” в качестве ответа и смогу настоять, чтобы Латея рассказала мне, тогда, возможно, и не придется совершать опасный поход в сердце Д’Хары. Тогда я смогу покинуть страну. Тогда, впервые в жизни, я стану свободной. Но я чуть не потеряла этот шанс, потому что и Латею я тоже боялась. В общем, мне до смерти надоело бояться.

Себастьян стоял, раздумывая, какой выбор будет лучше.

– Давайте просто уйдем. Позвольте мне вывести вас из Д’Хары, если вы действительно этого хотите…

– Нет… Нет, пока я не выясню, почему лорд Рал хочет убить меня.

– Дженнсен, какая, в сущности, разница…

– Нет! – Ее кулаки сжались. – Нет, пока я не выясню, почему пришлось погибнуть моей матери.

Она чувствовала, как горькие слезы скатываются по ее щекам, как застывают на холоде. Наконец, Себастьян кивнул.

– Я понимаю. Идемте к Латее. Я помогу вам получить у нее ответ. Может быть, потом вы согласитесь уйти из Д’Хары, туда, где будете в безопасности.

Она вытерла слезы:

– Спасибо вам, Себастьян. Но вы ведь должны сделать здесь какое-то дело, правда? Я не могу больше отвлекать вас на мои проблемы. Это – моя забота. Живите своей жизнью. Он улыбнулся:

– Духовный вождь нашего народа, брат Нарев, говорит, что самое важное дело в жизни – помогать тем, кто нуждается в помощи.

Эта фраза подняла настроение Дженнсен, хотя ей уже казалось, что ее ничего не может взбодрить.

– Похоже, он – замечательный человек.

– Это точно.

– Но вы находитесь на службе у своего вождя, Джеганя Справедливого, так ведь?

– Брат Нарев является близким другом и пастырем императора Джеганя. Оба сочли бы, что я должен помочь вам, я в этом уверен. В конце концов, лорд Рал – и наш враг тоже. Лорд Рал принес несчастье многим людям. Они оба, брат Нарев и император Джегань, настояли бы на том, чтобы я помог вам. Так обстоят дела.

Дженнсен задохнулась от счастья и ничего больше не сказала. Она позволила Себастьяну обхватить себя за талию. Шагая с ним в тишине ночи, она прислушивалась к мягкому звуку шагов и скрипу сухого снега у них под ногами.

Латея должна помочь. Дженнсен постарается, чтобы она помогла.

Глава 11

Обе очень не хотелось останавливаться, но он знал, что пора. Ему надо возвращаться домой – мать будет злиться, если он слишком задержится в городе. Кроме того, он больше не мог получить от Латеи никакого удовольствия. Она принесла ему все радости, которые когда-либо могла дать.

Было просто упоительно, пока все продолжалось. Безгранично упоительно!.. И он смог узнать много нового. Животные просто не могут дать такие ощущения, какие он получал от Латеи. Конечно, как умирает человек, во многом похоже на то, как умирает животное, но в то же время была разница. И какая!.. Оба теперь знал это.

Кто может знать, о чем думает крыса? Если крысы вообще думают… Но люди могут думать. Их ум можно увидеть в их глазах, и ты все понимаешь. И знаешь, что они думают настоящими человеческими мыслями – не какими-нибудь цыпляче-кроляче-крысиными! – их взгляд говорит об этом. И это так возбуждало. А каким восторгом было стать свидетелем суда над Латеей! Особенно, когда он дождался того единственного, самого впечатляющего момента, той окончательной муки, когда ее душа покидала тело, и Владетель мертвых забирал ее в свои владения.

Да, животные тоже вызывали у него восторг, несмотря на то, что в них не было человеческого начала. Он испытывал громадное наслаждение, пригвоздив животное к забору или стене хлева и сдирая с них кожу, пока они еще были живыми. Но у них не было души. Они просто… умирали.

Латея тоже умерла, но это породило совершенно новые ощущения.

Латея заставила его так ухмыляться, как он раньше никогда не ухмылялся.

Оба открутил верх лампы, вынул фитиль и разбрызгал масло по полу, на сломанный стол и вокруг шкафа с лекарствами, который валялся опрокинутый в центре комнаты.

Он знал, что не может просто так оставить старуху здесь, чтобы ее обнаружили в подобном виде, хотя сделал бы это с большим удовольствием. Но это вызовет слишком много вопросов. Особенно, если увидят ее такой…

Он взглянул на нее.

Нет, в этом было что-то пьянящее. Он представлял, как приятно будет послушать рассказы людей обо всех мрачных деталях чудовищно жестокой смерти, которая постигла Латею. Сама мысль о том, что человек сумел уничтожить могучую колдунью таким устрашающим способом, вызовет сенсацию. Люди захотят узнать, кто это сделал. Для части народа он станет героем-мстителем. Вокруг будет стоять гул разговоров о случившемся.

Как только появится весть о муках, постигших Латею, и о ее страшной смерти, сразу распространятся сплетни, от которых всех будет трясти как в лихорадке. И это будет забавно.

Разобравшись со светильником, он вспомнил о ноже. Нож лежал там, где его и оставили, около перевернутого шкафа. Оба водрузил пустую лампу на груду обломков и наклонился за ножом. Да, получилась настоящая бойня. Нельзя сделать омлет, не разбивая яиц, говорила его мать. Она часто так говорила. На этот раз ее поговорка очень подходила к случаю…

Одной рукой Оба поднял любимый стул Латеи и поставил его в центре комнаты, а затем принялся очищать лезвие о сшитое из лоскутков покрывало, лежавшее на стуле. Он слышал, что колдовство способно приносить беды самыми необычными способами. К примеру, колдунья может состоять из какой-нибудь ужасной колдовской крови, которая, подобно кислоте, разъест любую сталь…

Он огляделся. Не-а, обычная кровь, как у всех. Разве лишь очень много… Да, это будет большая сенсация, это будет захватывающе!

Вот только плохо, что придут солдаты и начнут задавать вопросы. Эти солдаты невероятно любопытны. Они станут повсюду совать свои носы, это так же точно, как то, что корова дает молоко. Они могут все испортить своими вопросами. И наверняка не смогут оценить получившийся омлет.

Не-а, все же лучше, если дом Латеи сгорит. Это, конечно, не вызовет сенсации и не принесет такого развлечения, как убийство, но зато и подозрений не будет. А без подозрений не будет солдатских вопросов. У людей вечно горят дома – особенно зимой. Полено, например, выкатится из камина, разбросав угли; искра выстрелит в занавеску; свеча выгорит и упадет. И дом заполыхает – будьте-нате!

Такое происходит постоянно. И ничуть это не подозрительно – пожар в разгар зимы. Со всем этим пусканием искр и огня, колдунья невольно навлекла на себя пожар. Удивительно еще, что дом не загорелся раньше. Старуха сама себе создавала угрозу.

Конечно, кто-нибудь может увидеть пламя, но будет уже слишком поздно. Огонь разгорится так, что из-за сильного жара никто не сумеет подойти к дому. А если сразу пожар не заметят, то и вообще ничего не останется. Кроме пепла…

Оба испустил горестный вздох. Жаль, конечно, что этот жуткий пожар, который обвинят в гибели Латеи, не даст насладиться сплетнями об убийстве, но тут уж ничего не поделаешь.

Оба много узнал о пожарах. У них сгорело несколько домов. И заживо сгорали звери. Это было раньше, когда они жили в других городах и еще не переехали в это место.

Оба любил наблюдать, как горят дома, любил слушать пронзительный визг животных. Звук раздуваемого ветром огня в горящем здании наполнял его ощущением власти. Ему нравилось, когда в полнейшей панике прибегали люди. Они всегда выглядели ничтожными рядом с тем, что создал он, Оба. Они боялись пожара. Иногда люди криками созывали всех тушить огонь: мужчины выплескивали ведра воды на пламя или сбивали его одеялами, но это никогда не могло остановить пожар, зажженный Обой. Ведь он не был неумехой. Он всегда все делал хорошо. И хорошо знал, что делает…

Закончив, наконец, очищать и доводить до блеска свой нож, Оба бросил окровавленное покрывало на пропитанные маслом щепки у перевернутого дверцами вниз шкафа.

То, что осталось от Латеи, было пригвождено к полу рядом со шкафом. Колдунья, не мигая, смотрела в потолок. Оба усмехнулся. Скоро здесь не останется потолка, в который можно смотреть. И глаз, чтобы видеть, тоже не останется. Ухмылка Обы стала шире.

И тут он заметил, как на полу возле Латеи что-то блестит. Он наклонился. Это была золотая монета. Оба никогда раньше не видел золотых марок. Она, должно быть, выпала из кармана Латеи, вместе с другими. Оба сунул золотую монету себе в карман, куда раньше положил остальные подобранные с пола монеты. А еще он нашел у старухи под тюфяком пухлый кошелек. Латея сделала его богатым. Кто же знал, что колдуньи бывают такими состоятельными!..

Некоторые из этих монет были заработаны матерью Обы, а затем заплачены за ненавистное ему лечение. И вот теперь они вернулись назад. Справедливость все-таки торжествует…

Пора заканчивать с этим делом. Оба шагнул к камину. И застыл на полпути: снаружи от чьих-то шагов захрустел снег.

Шаги приближались. Кто-то явно направлялся к дому колдуньи. Кто бы мог так поздно явиться к Латее? Это просто неприлично! Неужели они не могут подождать со своим лечением до утра? Неужели не могут дать отдохнуть бедной старой женщине? Некоторые люди думают только о себе.

Оба схватил кочергу, прислоненную к камину, быстро подцепил горящие дубовые поленья и выволок на облитый маслом пол. Масло, щепки, простыни и лоскутное покрывало тут же занялись пламенем. Огонь завыл, как голодный волк. Густой белый дым заклубился вокруг погребального костра Латеи. Оба бросился к отверстию в стене, которое колдунья, словно специально для его удобства, проделала при помощи своей магии. Тогда она хотела его убить.

Она еще не знала, что он стал непобедимым.

Себастьян резко остановил Дженнсен, схватив ее за руку. Девушка повернулась и увидела его лицо в тусклом свете, льющемся из единственного окна. Сполохи этого оранжевого света, отражаясь, плясали в глазах Себастьяна. Разглядев выражение его лица, Дженнсен поняла, что следует молчать.

Себастьян бесшумно вытащил меч и бесшумно прошел к двери. В этом скользящем натренированном движении сразу было видно профессионала, человека, привычного к подобным делам.

Он склонился к окну, стараясь заглянуть в него, но не ступить в глубокий снег под окном. Потом обернулся и прошептал:

– Пожар…

Дженнсен бросилась к нему:

– Скорее! Она могла заснуть. Мы должны ее предупредить.

Себастьян раздумывал всего мгновение, затем рванулся к двери. Дженнсен следовала за ним. Она не сразу разобралась в том, что увидела. В комнате плясали языки оранжевого пламени, которые отбрасывали чудовищные тени на стены. В зыбком свете все казалось ирреальным, явившимся не из мира сего.

Потом она смогла кое-что разглядеть, и все стало более чем реальным. Задыхаясь от дыма и запаха лампадного масла, она увидела растопыренные пальцы женской руки, торчавшей из-за лежащего на полу шкафа. Решив, что упавший шкаф придавил старуху-колдунью, Дженнсен бросилась на помощь.

Когда она обогнула шкаф, перед ней предстало то, что осталось от Латеи.

Дженнсен словно пригвоздили к полу. Она не могла пошевелиться, не могла даже отвести своих широко открытых глаз. Она почувствовала тошнотворную вонь, идущую от окровавленной плоти. Тогда Дженнсен, наконец, смогла открыть рот, но рванувшийся из ее души мучительный крик был едва слышен в шуме набиравшего силу рычащего пламени.

Себастьян быстро взглянул на то, от чего она не могла отвести глаз, но для него останки Латеи были всего лишь одной деталью из множества других.

Дженнсен перевела взгляд на своего спутника и по его отточенно-выверенным движениям поняла, что он насмотрелся таких вещей, и его увиденная здесь картина далеко не так задевает, как ее.

“Дженнсен”.

Пальцы Дженнсен плотно сомкнулись на рукояти ножа. Она ощущала ладонью резной орнамент, завитки, впадинки и острия, составлявшие букву “Р”. Сдерживая подступившую рвоту, она выдернула лезвие из ножен.

“Сдавайся”.

– Они были здесь, – прошептала она. – Д’харианские солдаты были здесь.

В глазах Себастьяна она увидела удивление или замешательство, но не более того.

Он нахмурился, снова оглядевшись вокруг:

– Вы в этом уверены?

“Дженнсен”.

Она не обратила внимания на раздававшийся в ее голове голос мертвеца и мысленно вернулась к человеку, которого они встретили на дороге после первого посещения колдуньи. Он был крепким, светловолосым, миловидным, как большинство д’харианских солдат. В тот раз она не подумала, что перед нею солдат. Но разве он не мог быть солдатом?

Нет, вряд ли… Он, кажется, испугался встреченных людей больше, чем они его. Солдаты так себя не ведут.

– А кто же еще? Мы ведь не видели всех. Это, наверное, оставшаяся часть квада. Они, видимо, как-то вышли на наш след.

Себастьян все еще не отрывал взгляд от разгоравшегося пламени, которое захватывало все больше и больше добычи.

– Думаю, вы, похоже, правы.

“Сдавайся”.

– Себастьян, мы должны выбираться отсюда, иначе окажемся следующими. – Дженнсен схватила спутника за рукав и попыталась вытащить из дома. – Они должны быть близко отсюда.

Он не поддался:

– Но как они могут узнать?

– Милостивые духи!.. Лорд Рал – чародей. Как он узнает обо всем? Как он нашел мой дом?

Себастьян все еще осматривал щепки и обломки, разгребая их мечом. Дженнсен опять потянула его за рукав.

– Ваш дом, – сказал он, нахмурившись. – Да, я понял, что вы имеете в виду.

– Мы должны выбраться отсюда прежде, чем нас схватят!

Он кивнул, успокаивая ее:

– Куда вы хотите отправиться?

Они выбрались наружу и посмотрели в открытый дверной проем, на набирающий силу пожар.

– Теперь у нас нет выхода, – сказала Дженнсен. – Латея была единственной ниточкой. Теперь нам придется идти в Народный Дворец. Придется искать ее сестру Алтею. Она – единственный человек, знающий все ответы. Она тоже колдунья и единственная, кто видит дыры в мире. Что бы это ни значило…

– Вы уверены, что хотите именно этого?

Дженнсен подумала о голосе. Как холодно и безжизненно он звучал в голове!.. Это удивило ее. Она не слышала его со дня гибели матери.

– А разве у меня есть выбор? Если я хочу узнать, почему лорд Рал стремится убить меня, почему он убил мою мать, почему за мной охотятся, то надо отыскать Алтею. Я должна идти.

Себастьян быстро увлек ее за собой, в холодную тьму ночи.

– Нам лучше вернуться в таверну и собрать вещи. Тогда мы сможем выйти рано.

– Боюсь, они подошли вплотную и могут устроить ловушку именно в таверне. У меня есть мамины деньги. У вас – те, что вы взяли у убийц. Мы можем купить лошадей. Придется уезжать прямо сейчас. Надеюсь, никто не заметил, как мы сюда приходили.

Себастьян спрятал меч в ножны. Он обдумывал возможности, его дыхание облачком клубилось в морозном воздухе.

Потом он оглянулся назад.

– Из-за пожара, по крайней мере, не останется никаких свидетельств того, что здесь произошло. Это нам на руку. Никто нас не видел, когда мы приходили сюда в первый раз, поэтому не будет причин задавать нам вопросы. Никто не узнает, что мы были здесь снова. У них не будет причин искать нас.

– Надо скорей выбираться отсюда, прежде чем все обнаружится и все попадут под подозрение, – сказала Дженнсен. – Прежде чем солдаты начнут расспрашивать о чужаках, остановившихся в городе.

Себастьян взял ее за руку:

– Хорошо. Тогда давайте поспешим.

Глава 12

Поразительностей становилось все больше и больше. Ночь принесла много нового, одно за другим, одно за другим…

Спрятавшись за углом дома, Оба услышал весь разговор этих двоих. Поначалу он был уверен, что они бросятся Латее на помощь. Конечно, огонь уже вряд ли можно потушить, но Обу охватил страх, что мужчина и женщина вынесут старуху из дома – и таким образом станут свидетелями убийства. Все могло сложиться так, что эта вредная колдунья вырвется из пламени, чтобы опять мучить его. И это после всех его трудов!..

Однако мужчина и женщина решили оставить Латею в огне. Они тоже надеялись, что огонь скроет обстоятельства старухиной гибели. Даже голоса их звучали по-воровски. Кроме всего прочего, женщина говорила о деньгах своей матери и о деньгах, украденных мужчиной. Это звучало подозрительно.

Конечно, они могли случайно найти золото или серебро и забрать найденное. Но разве они прожили в тяжелом труде всю жизнь, как он, Оба? Разве их заставили всю жизнь страдать от кошмара, вызванного проклятыми зельями Латеи?..

Он, Оба, взял деньги, принадлежащие ему по праву. И теперь его даже возмущало то, что он почти оказался в компании с обычными ворами. Этой ночью одна поразительность следовала за другой.

Живительно, как однообразно текла его жизнь – день за днем, месяц за месяцем, год за годом походили один на другой, как две капли воды. И за одну ночь все переменилось. Сначала в нем появилась неукротимость. И едва обнаружив, что в его венах течет кровь Рала, он тут же сбросил оковы со своей настоящей сути. И вот теперь случайно появившаяся парочка помогла ему скрыть подробности старухиной смерти. Поразительность шла за поразительностью!

Он все еще не мог оправиться от шока, вызванного этой ошеломляющей новостью: он – сын Даркена Рала. Вот ведь как все повернулось! Он, Оба Шолк, стал отныне важной персоной, личностью голубых кровей, человеком благородного происхождения. Он размышлял, сможет ли он воспринимать себя как Обу Рала. Получается, что он фактически, оказался принцем!..

Эти размышления ставили его в тупик. К сожалению, мать воспитала его простолюдином, и он почти ничего не знал о том, какое положение и титул по праву принадлежат ему.

А еще он понял, что мать обманывала его. Она скрыла происхождение собственного сына, ее плоти и крови.

И плоти и крови Даркена Рала. Она была злопамятной завистницей и не хотела, чтобы Оба узнал о своем величии. Как это было похоже на нее!.. Она всегда пыталась сломить его. Сука!..

Дым, выползающий из открытой двери, больше не пах маслом для ламп. Теперь оттуда несло горящим мясом. Глянув в дверной проем, Оба ухмыльнулся: рука Латеи, чернея в пламени, торчала над шкафом, словно посылала ему последний привет из мира мертвых.

Оба прокрался по снегу к толстому дубу, за которым можно спрятаться, и проследил, как парочка торопливо бежит по тропинке меж деревьев по направлению к дороге.

Когда они скрылись из виду, он пошел по следам, оставаясь невидимым. Оба был слишком крупным парнем, чтобы прятаться за деревьями, но в темноте это было не трудно.

Он был озадачен и обеспокоен некоторыми обстоятельствами встречи. Его удивляло, что эта парочка, вместо того чтобы кинуться колдунье на помощь, сбежала. Женщине особенно не терпелось исчезнуть – похоже, смерть Латеи навела ее на мысль, что тут могут быть еще какие-то люди.

Квады, сказала она. И это Обу тоже беспокоило.

Он имел неясное представление о квадах. Какие-то убийцы, выполняющие задания самого лорда Рала. Их подсылают к важным людям. Или особо опасным. Теперь Обе казалось, что неизвестные были особо опасными людьми, а не просто обыкновенными воришками.

Оба услышал имя женщины – Дженнсен.

Новое воспоминание заставило его воспрянуть духом: у Латеи была сестра, которую звали Алтея. Еще одна вредная колдунья!.. И эта Алтея могла видеть дыры мира. Вот и еще одно новое, еще одна поразительность. Латея сама ему об этом сказала. Покуда он тут предается раздумьям, старая волшебница уже общается с духами мира смерти, а возможно, и с самим Владетелем подземного мира…

Но если все так повернулось, то значит, старуха говорила правду.

Каким-то образом получилось, что и Дженнсен, и Оба оказались тем, что Латея называла “дыры мира”. Звучало весомо. Дженнсен была чем-то похожа на него, Обу. Каким-то образом они были связаны, и это его завораживало.

Ему хотелось разглядеть ее получше. Их первая встреча произошла в темноте. Во второй раз он увидел ее в тусклом и мерцающем свете разгорающегося пожара. К тому же, она почти сразу отвернулась, поэтому ему пришлось довольствоваться этим кратким мигом. Но и за мгновение он успел увидеть, что она была замечательной и прекрасной молодой женщиной.

Он в очередной раз спрятался за деревом, прежде чем пересечь открытое заснеженное пространство. Люди, такие, как Дженнсен, как Оба… дыры мира… имели большое значение. За важными людьми посылали квады, важные люди были особенно опасны для лорда Рала. Латея сказала, что если бы тот узнал о существовании Обы, то обязательно захотел бы уничтожить его.

Оба не знал, можно ли верить Латее. Старуха завидовала всякому, кого считала более значительным, чем она сама. Однако сейчас Оба вполне мог оказаться в опасности, сам того не подозревая: кто помешает квадам охотиться и на него?.. Конечно, подобная мысль любому показалась бы притянутой за уши, но в свете событий этой ночи такое вполне могло иметь место. Важный человек, человек, страстно желающий узнать новое, не может пропустить столь важные сведения, не попытавшись дать им должного объяснения!..

И Оба старался связать воедино все, что узнал. Задача была достаточно сложной, и он хорошо понимал это. Чтобы сложить такую головоломку, следовало принять в расчет абсолютно все. Перебегая к следующему дереву, он решил: вероятно, стоит пойти в таверну и получше разглядеть Дженнсен и Себастьяна – мужчину, сопровождавшего ее.

Несмотря на то, что парочка постоянно оглядывалась, в темноте Обе было не трудно следовать за ними незамеченным. А когда они скрылись за домами, стало еще легче. Из-за угла дома Оба увидел поток света, вырвавшийся на дорогу из открывшейся двери, над которой раскачивалась на ветру металлическая кружка.

Смех и музыка неслись из-за двери, как будто там праздновали кончину колдуньи. Жаль только, никто не знал о том, что Оба – герой, освободивший всех от ужаса, отравляющего им жизнь. Если бы люди знали об этом, они бы поставили ему бесплатную выпивку.

У Обы никогда не было возможности зайти в таверну и пропустить рюмочку-другую. Не было у него денег на это. А теперь были. Он провел очень тяжелую ночь, но за это время стал другим человеком. Богатым. Он вытер нос рукавом куртки и подошел к двери. Вот и для него наступило время зайти в манящий уют и заказать выпивку. Если кто и заслужил подобное, так это он, Оба Рал.

* * *

Дженнсен подозрительно разглядывала лица в таверне. Ей все еще было не по себе от воспоминаний о том, что сделали с Латеей. Этой ночью Дженнсен везде мерещились чудовища. Какой-то мужчина смотрел ей вслед, и в его глазах искрилась радость, а не смерть. Но можно ли угадать свою судьбу прежде, чем станет слишком поздно? Ей ужасно хотелось бежать, перепрыгивая через две ступеньки.

– Спокойно, – прошептал Себастьян, решив, похоже, что она на пределе. Возможно, так оно и было. Он потянул ее за руку: – Постарайтесь не вызывать подозрений.

Они пошли спокойно, ступенька за ступенькой, двигаясь размеренным шагом, как направляющаяся в свою комнату парочка. Наверху Дженнсен прорвало: она заметалась по комнате, перебирая вынутые из заплечных мешков вещи, перекладывая их, закрепляя ремешки и пряжки. Себастьян, который проверял оружие, казался совершенно безразличным к тому, что случилось с Латеей. Дженнсен в очередной раз убедилась, что ее нож свободно вылетает из ножен.

– Вы уверены, что не хотите поспать?.. Латея никому ничего не могла сказать – она не знала, что мы остановились здесь, в таверне. Лучше отправиться в путь завтра, после отдыха.

Она пристально посмотрела на него, закидывая за спину мешок.

– Хорошо, – согласился Себастьян и поймал ее руку. – Спускайтесь медленно. Если побежите, люди тут же заинтересуются вами.

Он находился на вражеской территории. И, будучи профессионалом, знал, как надо поступать, чтобы не вызвать подозрений. Поэтому Дженнсен кивнула:

– Что я должна делать?

– Всего лишь спускайтесь по лестнице, как будто собрались немного выпить или послушать музыку. Потом идите к двери. Только не привлекайте внимание, не бегите. В конце концов, мы просто собрались навестить друга или родственника… Не нужно удивлять людей чем-то необычным. Люди не запоминают обыкновенного. Они запоминают только то, что странно выглядит. Сконфузившись, она снова кивнула:

– Боюсь, что у меня плохо получится. Мне слишком сильно хочется бежать. Всю свою жизнь я бегала, пряталась, но ни разу не было, как сейчас, когда они оказались так близко. Я почти чувствую их дыхание у себя за спиной.

Себастьян улыбнулся своей теплой улыбкой, которая так шла ему.

– Вы не обучены навыкам поведения на вражеской территории. Но я и не ожидал, что вы будете все знать. Я вам вот что скажу… Мне еще не приходилось встречать женщину, которая бы так хорошо держалась в такой ситуации. Вы все делаете правильно, поверьте мне.

Дженнсен почувствовала себя чуть лучше, поняв, что не ведет себя как полная дура. Но это Себастьян умел придать ей уверенность, снять напряжение; при его поддержке она становилась способной выполнить то, о чем даже не догадывалась. Он не лишал ее возможности принимать решения и всячески потом поддерживал их. Редкий мужчина мог так относиться к женщине!..

Спускаясь в последний раз по лестнице, она мимолетом глянула в сторону двери, ведущей на улицу, и вдруг почувствовала себя утопающей, жаждущей последнего глотка воздуха. Несмотря на привычку считать людей опасными, она знала теперь, что это не так. И ей было не по себе от мысли, что она плохо о них думала. Там, где раньше ей представлялись воры и убийцы, теперь были фермеры” ремесленники, рабочие, собравшиеся за дружеским столом, чтобы отдохнуть после работы.

Однако этой ночью бродили где-то рядом и убийцы. После того, что сделали с Латеей, в этом не было сомнений. Дженнсен и в голову не приходило, что кто-то может быть столь жестоким. И теперь она знала, что если ее поймают, то сделают с нею то же самое, прежде чем позволят умереть.

При воспоминании об ужасной картине, которую пришлось сегодня увидеть, на Дженнсен навалился приступ тошноты. Она сдержала слезы, но ей немедленно надо было на свежий воздух, в пустоту ночи.

Пробираясь сквозь толпу, они наткнулись на огромного мужчину. Взглянув в его красивое лицо, Дженнсен вспомнила: это был человек, которого она видела сегодня на дороге, ведущей к домику Латеи.

– Добрый вечер! – Он приветственно поднял шляпу и улыбнулся.

– Добрый вечер! – ответила Дженнсен и заставила себя улыбнуться в ответ.

Похоже, это получилось у нее правдоподобно, обыкновенно. Хотя ей самой вовсе так не казалось…

Тем не менее он уже не боялся ее, как было в прошлый раз. Его движения стали более уверенными. И Дженнсен с надеждой подумала, что на него так подействовала ее улыбка.

– Глядя на вас, я решил, что вам стоит выпить. Дженнсен нахмурилась, не сразу догадавшись, о чем это он, и мужчина перевел взгляд на Себастьяна:

– У вас же носы красные от холода. Давайте я куплю вам эль, сегодня такая студеная ночь!

Опередив Себастьяна, готового было согласиться, она отказалась:

– Спасибо, не надо. Нам надо идти… Нас ждут кое-какие дела. Но мы вам очень благодарны за приглашение. – Она заставила себя снова улыбнуться. – Спасибо!

Мужчина пристально смотрел на нее, и она занервничала. Самым странным было то, что и она с решимостью смотрела в его голубые глаза, сама не осознавая причины такого поведения. В конце концов она отвела взгляд, кивком пожелала громиле спокойной ночи и продолжила свой путь к двери.

– Он не показался вам знакомым? – прошептала она Себастьяну.

– Показался. Мы видели его на улице, когда шли к дому Латеи.

Дженнсен оглянулась, всматриваясь в толпу:

– Так оно и есть.

Она была уже возле самой двери, когда мужчина, почувствовав ее взгляд, обернулся. Их глаза встретились, и он улыбнулся. И как будто все люди в таверне исчезли. На лице громилы играла улыбка вежливости, но Дженнсен бросило в холод, и все вокруг зазвенело, как бывало всегда, когда она слышала в голове тот, мертвый голос. В чувстве, которое вызвал взгляд мужчины, было что-то пугающе знакомое. Как будто она видела его в глубоком сне, который полностью позабыла, а сейчас моментально вспомнила. И это его появление в реальной жизни заставило ее вздрогнуть…

С облегчением она вышла в ночь. Они поспешили по заснеженной улице, и Дженнсен пришлось закрыть капюшоном плаща лицо, защищаясь от резкого ветра. Ее бедра обжигало холодом. Хорошо, что конюшня была недалеко, но Дженнсен знала, что там будет лишь краткая передышка. Им предстояла длинная холодная ночь, но выбора не было. Слишком близко были люди Ричарда Рала…

Себастьян пошел разбудить хозяина, а Дженнсен протиснулась в конюшню. Фонарь, свешивающийся с потолка, давал достаточно света, и она направилась к стойлу, где эту ночь проводила Бетти. Здесь не было ветра, от тел лошадей шло тепло, вокруг царил сладкий запах сена и опилок, и было уютно, как на небесах.

При виде Дженнсен коза жалобно заблеяла, как будто боялась, что ее здесь оставят одну. Дженнсен опустилась на одно колено и обняла Бетти, от чего та радостно завиляла смешным хвостиком. Дженнсен ласково поглаживала ее шелковые ушки, а Бетти стояла, прикрыв глаза. Лошадь из соседнего стойла положила голову на перегородку, словно хотела лучше разглядеть свою соседку.

Дженнсен поглаживала жесткую шерстку на крутом боку Бетти.

– Хорошая девочка, – приговаривала она. – Я тоже рада тебя видеть, Бетти.

Дженнсен было десять, когда родилась Бетти. Коза была единственным другом ее детства и за время, проведенное вместе, терпеливо выслушала сотни историй обо всех страхах девочки. А когда у козы стали пробиваться рожки, Дженнсен, в свою очередь, приходила к своей верной подруге почесать их. Бетти практически ничего не боялась, за исключением одного – расставания.

Дженнсен рылась в своем заплечном мешке, пока ее пальцы не нащупали морковку. Вечно голодная коза пританцовывала от нетерпения, а ее хвостик подрагивал в предвкушении угощения. И наконец, пожевывая морковку после тяжких мук непривычной разлуки, она потерлась макушкой о бедро Дженнсен.

Лошадь в соседнем стойле, глядя светлыми умными глазами, мягко заржала и помотала головой. Дженнсен улыбнулась и дала лошади морковку, похлопав по лбу, украшенному белой звездочкой.

С улицы донеслись голоса, и Дженнсен поняла, что пришел Себастьян с хозяином конюшни, оба притащили седла.

Они положили свою ношу на загородку стойла Бетти. Коза все еще побаивалась Себастьяна и беспокойно отступила на несколько шагов назад.

– Простите, помешал встрече подруг, – сказал хозяин, указывая на козу.

– Спасибо за заботу! – Дженнсен почесала у Бетти за ухом.

– Невелика забота. Ночь-то еще не кончилась, – мужчина переводил взгляд с Себастьяна на Дженнсен. – Почему вы собрались ехать ночью? И зачем вам покупать лошадей? Особенно в такой час…

Дженнсен похолодела. Она не ожидала, что ей придется отвечать на вопросы, и не приготовила заранее ответы.

– Это из-за моей матери, – спокойно ответил Себастьян. Его взгляд подтверждал сказанное. – Мы получили известие, что она тяжело заболела. Я не уверен, что мы успеем. И я не прощу себе, если… Нет, я думаю, мы приедем вовремя. Иначе и быть не может.

Подозрительное выражение на лице мужчины исчезло. Дженнсен поразилась, насколько убедителен был Себастьян. Она попыталась повторить его уверенный взгляд.

– Понимаю, сынок. Извини, не знал. Чем я могу тебе помочь?

– Каких лошадей вы можете нам продать?

Мужчина поскреб небритый подбородок:

– Козу оставите?

Себастьяново “да” и “нет” Дженнсен прозвучали одновременно. Хозяин удивленно переводил взгляд своих больших черных глаз с одного на другую.

– Бетти нас не задержит, – сказала Дженнсен. – Она не будет отставать.

Себастьян моментально сориентировался:

– Я думаю, коза пойдет с нами. С разочарованным видом хозяин показал на лошадь, которую Дженнсен чесала за ухом.

– Расти уже познакомилась с вашей козой. Продам ее, она не хуже других. Ты высокая, она тебе подойдет.

Дженнсен кивнула в ответ. Бетти, будто понимая, о чем идет речь, проблеяла свое слово.

– У меня есть сильный гнедой конь, как раз для твоего веса. Хочу предложить его тебе вместе с Расти.

– Почему ее зовут Расти? [Rusty – ржавый (англ.) (Прим.переводчика)] – спросила Дженнсен.

– Здесь сейчас темно и плохо видно, но она целиком рыжая, с белым пятном на лбу.

Расти кивнула Бетти. Коза ответила ей, лизнув в морду, на что лошадь мягко фыркнула.

– Значит, Расти, – сказал Себастьян. – А другая? Конюх почесал щетину и кивнул головой в знак согласия:

– Пойду приведу Пита.

Когда они вернулись, Пит приветственно обнюхал плечо Расти. Дженнсен это понравилось. В ситуации, когда опасность крадется по пятам, она совсем не хотела, чтобы ко всем прочим испытаниям добавилось еще одно – скакать на лошадях, враждебно настроенных друг к другу. Все правильно: два человека торопятся по делам. Ведь при смерти мать…

К тому же скачка на лошади с закрытыми попоной коленями обещала быть более комфортной, чем путешествие пешком. На лошади будет тепло, и ночь пройдет более сносно. Для Бетти, привыкшей постоянно отвлекаться по сторонам – естественно, на все съестное, – у них была приготовлена длинная веревка.

Дженнсен не знала, сколько Себастьян заплатил за лошадей и упряжь, да это и не волновало ее. Это были деньги убийц, и ей хотелось от них отделаться. Единственное, что имело для нее значение – быстрее уехать.

Хозяин конюшни придержал тяжелую дверь, и они выехали в холод ночи. Лошади, обрадованные возможностью поразмяться, несмотря на позднее время, энергично двинулись по улице. Повернув голову, Расти удостоверилась, что Бетти бодро трусит за ними по обочине.

Прошло немного времени, и они оставили позади последнее городское строение. Редкие облака ползли по небу, то и дело загораживая восходящий месяц, однако он светил достаточно ярко, чтобы превратить покрытую снегом дорогу в шелковую ленту, скользящую меж темных деревьев.

Неожиданно веревка натянулась. Дженнсен посмотрела через плечо, ожидая увидеть, что коза пытается дотянуться до молодой веточки. Но все оказалось по-другому: Бетти сопротивлялась дальнейшему движению, упиралась, пританцовывая, ее копытца оставляли в снегу глубокие рытвины.

– Бетти, – грубо прошептала Дженнсен, – ну же, вперед! Что такое? Вперед!

Что такое для лошади – вес козы? И Бетти потащилась по заснеженной дороге, несмотря на все свои протесты.

В тот момент, когда лошадь Себастьяна, переступив, чуть толкнула Расти, Дженнсен поняла, в чем дело. Они догоняли шедшего по дороге мужчину. Его темная одежда сливалась с тенями деревьев, поэтому они и заметили его не сразу. Лошади не любят сюрпризов, и Дженнсен похлопала Расти по шее, дав понять, что мужчину не стоит бояться. Однако Бетти ничто не убеждало, и она постоянно меняла направление движения, насколько позволяла веревка.

Дженнсен, наконец, разглядела путника. Это был тот самый крупный блондин, с которым они столкнулись в таверне, предложивший угостить их выпивкой. Проезжая мимо, Дженнсен остановила на мужчине свой взгляд. Как бы холодно сейчас ни было, ей почудилось, будто приоткрылась дверь в бесконечно стылую вечную ночь преисподней. Незнакомец и Себастьян на ходу обменялись кратким приветствием. Поравнявшись с мужчиной, Бетти ринулась вперед, натянув веревку и стремясь как можно быстрее увеличить расстояние между ними.

“Grushdeva du kalt misht”.

Дженнсен прерывисто вздохнула, как после приступа удушья, и обернулась, глядя широко раскрытыми глазами на мужчину. Ей показалось, будто эти слова произнес он. Но это было невозможно: странные слова звучали у нее в голове.

Себастьян ничего не заметил, а она не стала ему рассказывать, чтобы он не принял ее за сумасшедшую.

С полного согласия козы Дженнсен пришпорила лошадь. Перед тем, как скрыться за поворотом, она в последний раз обернулась. В лунном свете было видно, как странный мужчина, глядя на нее, ухмыляется.

Глава 13

Когда мать позвала его, Оба скидывал с сеновала охапки сена.

– Оба! Где ты? Спускайся!

Оба скатился с лестницы и быстро стряхнул с одежды солому, приводя себя в порядок, прежде чем предстать перед сердитым взглядом.

– Что случилось, мама?

– Где мои лекарства? И твои тоже? – Ее свирепый взгляд скользнул по полу. – Я вижу, ты до сих пор все еще ковыряешься с сеном. Я не слышала, как ты пришел домой вчера вечером. Что тебя задержало? Посмотри на этот столб в ограде! Ты до сих пор его не закрепил? Что ты делал все это время? Неужели я должна напоминать тебе о каждой мелочи?

Оба не знал, на какой из вопросов ему следует отвечать в первую очередь. Мать всегда так поступала, сбивая его с толку, прежде чем он ответит ей. Если он говорил, запинаясь, она оскорбляла и высмеивала его. Но после всего случившегося прошлой ночью ему казалось, что при встрече с матерью он будет чувствовать себя более уверенно. Однако при свете дня перед матерью, похожей на грозовую тучу, перед ее свирепой атакой, он привычно ощущал себя униженным, маленьким и никчемным. Вернувшись домой, он почувствовал себя большим. Важным. А теперь как будто съеживался. Ее слова по капле убивали в нем силу.

– Знаешь, я был…

– Ты бездельничал! Вот что ты делал – бездельничал! Я жду здесь лекарство, у меня болят колени, а мой сын Оба-придурок пинает камни на дороге, забыв, зачем я его послала.

– Я не забыл…

– Тогда где мои лекарства? Где?!

– Мама, я не принес их…

– Я это знала! Я знала, что ты потратишь деньги, которые я тебе дала. Я работала, как лошадь, а ты потратил их на женщину! Ты распутничал, вот чем ты занимался, распутничал!

– Но, мама, я не тратил их на женщину.

– Тогда где мои лекарства? Почему ты не принес их, как я тебя просила!

– Я не смог, потому что…

– Ты говоришь, что не смог, придурок! Тебе только и нужно было сделать, что сходить к Латее…

– Латея мертва.

Ну вот, он сказал это. Все было кончено, и к тому же при свете дня.

Мать широко раскрыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Никогда раньше ему не приходилось видеть ее столь немногословной, столь потрясенной. Ее челюсть просто отвисла. Обе это понравилось.

Он достал из кармана монету, которую решил вернуть, чтобы мать видела: он не истратил ее деньги. Не нарушая столь редкое в этом доме молчание, он передал монету ей.

– Латея… мертва… – Мать уставилась на монету, лежащую на ладони. – Что значит мертва? Она заболела?

Оба покачал головой. В нем росла уверенность – вместе с цепочкой воспоминаний о том, что случилось с Латеей, как он поступил с мерзкой старухой.

– Нет, мама, ее дом сгорел, а она погибла в огне.

– Ее дом сгорел… – Брови матери поползли навстречу друг другу. – Откуда ты знаешь, что она умерла? Латея не из тех, кого можно застать врасплох при пожаре. Она – колдунья.

Оба пожал плечами:

– Когда я пришел в город, услышал шум. Люди бежали к дому Латеи. Ее дом был охвачен пламенем. Вокруг собралась огромная толпа, но огонь был столь силен, что не было никакой возможности что-либо спасти.

Последнее было до некоторой степени правдой. Он вышел из города и направился домой, потому что посчитал: если до сих пор никто не обнаружил пожар, то, возможно, его не обнаружат и до утра. Он не хотел быть тем, кто первым закричит “Пожар!” Исходя из случившегося, это могло показаться подозрительным, в особенности с точки зрения его матери. Она была чертовски подозрительной женщиной (одна из ее отвратительных черт!). И Оба собирался рассказать ей историю, которая подойдет к любому пожару: пылающие руины, обгорелое тело…

Однако, возвращаясь домой – чуть позже того, как Дженнсен и ее попутчик Себастьян обогнали его, – он услышал крики людей, возвещавших о пожаре в доме Латеи. Оба бежал по темной дороге вместе с остальными. Так что причин подозревать его в чем-либо не было.

– Возможно, Латея избежала огня, – голос матери звучал так, будто она пыталась убедить скорее себя, чем его. Оба покачал головой:

– Я остался, надеясь, как и ты, мама. Я знаю, ты бы хотела, чтобы я помог ей, если у нее беда. Я хотел сделать все от меня зависящее. Поэтому и опоздал домой.

Это, впрочем, тоже было правдой лишь частично: он стоял вместе с толпой, глядя на огонь, прислушиваясь к разговорам. Он жадно впитывал догадки, сплетни, предположения.

– Она – колдунья. Огонь не может застать врасплох такую женщину.

Мать высказала подозрение. Оба это заметил.

– Когда огонь горел уже не очень сильно, мужчины забросали его снегом и смогли пробраться через дымящиеся деревяшки. И нашли кости Латеи.

Оба вынул из кармана обгорелую кость, протянул матери. Она глядела на это безжалостное доказательство, но так и не взяла его. Удовлетворенный произведенным эффектом, Оба положил свое сокровище обратно в карман.

– Она находилась в центре комнаты, одна рука поднята над головой, будто она пыталась пробраться к двери, но задохнулась от дыма. Люди говорят, что от дыма люди падают, и тогда огонь берется за дело. Видимо, это и произошло с Латеей. Ее свалил дым. И когда она лежала на полу, огонь спалил ее до конца.

Мать пристально смотрела на него, губы ее маленького подлого рта были плотно сжаты. В первый раз ей было нечего сказать. Оба прочитал ее взгляд, в нем не было ничего хорошего. Он мог сказать, что у нее в мыслях. Вернее – кто… Ублюдок, сын Даркена Рала, почти королевских кровей. Она пошла прочь, ее руки, зловеще сжатые в кулаки, медленно скользнули вниз.

– Я должна идти прясть для господина Тачмана. А ты убери с пола весь этот бардак, слышишь меня?

– Хорошо, мама.

– И еще почини столб, прежде чем я вернусь и увижу, что ты целый день пробездельничал.

Несколько дней Оба потратил на то, чтобы отчистить с пола смерзшийся навоз, но мало продвинулся в своем деле. Холод стоял такой, что слой льда только нарастал. Казалось, от него никогда не избавишься, это все равно что раскалывать гранитные глыбы или не слушать распоряжение матери.

У Обы было много домашней работы, и он не мог ее не делать. Он поправил столб и починил петлю на двери хлева. Животным тоже следовало уделить внимание, а еще требовалось переделать сотню небольших дел.

Во время работы он обдумывал конструкцию камина. Его можно будет пристроить к стене между домом и сараем, раз она уже существует. Мысленно он уже подносил к ней камни, строя подобие очага. Он уже присмотрел большой камень, который можно использовать в качестве пода. И все это он тщательно посадит на известковый раствор. Когда Оба что-нибудь обдумывал, он вкладывал в это всего себя. И никогда не оставлял начатое на половине.

Внутренним зрением он рисовал, как будет удивлена и счастлива его мать, когда увидит, что он построил. И тогда она поймет, что сын заслуживает уважения. Наконец-то она узнает, что он – стоящий человек. Но до постройки камина ему предстояло выполнить еще много другой работы.

А пока перед ним маячила знакомая работа. Поверхность смерзшегося навоза напоминала поле битвы. Она была испещрена дырами, выбоинами, где он пытался обнаружить слабое место – воздушную пробку или вмерзшую солому, – чтобы отколоть хотя бы кусок. Когда раздавался треск и возникала трещина, его наполняла уверенность, что ему наконец удастся расколоть эту внушительную ледяную могилу, но каждый раз его постигало разочарование. Оба не ленился, хотя скалывать слой за слоем, понемногу, стальной лопатой, было очень долго.

Неожиданно ему пришло в голову, что человек такой значимости, как он, не должен терять время на столь грязную работу. С трудом можно представить, что уборка навоза может быть занятием человека, который в будущем станет кем-то вроде принца. В конце концов, он знал, что является важной персоной. Человеком, в жилах которого течет кровь Рала. Прямым потомком, сыном человека, управляющего Д’Харой – Даркена Рала. Во всей округе нет человека, который бы не слышал о Даркене Рале, отце Обы.

Так или иначе, он поставит свою мать перед фактом, который она от него тщательно скрывала. Но пока он не мог придумать, как провернуть это дельце, не открывая ей, что Латея бросила ему в лицо эти сведения перед тем, как он вышиб из нее дух.

Запыхавшись от очередной чрезвычайно мощной атаки на смерзшийся навоз, Оба отдыхал, положив запястья на рукоять лопаты. Несмотря на холод, по его спутанным светлым волосам тек пот.

– Оба! – В сарай зашла мать. – Стоишь, болван, бездельничаешь, ни о чем не думаешь… Что ты за человек? Оба, ты придурок?

Она остановилась. Ее узкий рот сморщился, а нос, казалось наполз на него.

– Мама, я всего лишь перевожу дыхание, – Оба показал на пол, усеянный обломками льда, доказательствами его напряженных усилий. – Мама, я же работал, в самом деле.

Она не посмотрела на пол. Она пристально смотрела на него. Он ждал, уже зная, что ее занимает нечто большее, чем смерзшийся навоз. Он всегда заранее знал, когда она собирается отыграться на нем, чтобы он почувствовал себя дерьмом – как то, на котором он стоял. Из темных щелей и скрытых нор вокруг маленькими черными глазками глядели на них крысы.

Критически обведя его взором, мать достала монету. Она держала ее между большим и указательным пальцами, что должно было означать не стоимость, а значение этой монеты.

Оба был немного озадачен. Латея мертва. Поблизости больше нет ни одной колдуньи; никто из знакомых не мог приготовить лекарство для матери или для него. Он покорно протянул ладонь.

– Посмотри на нее, – скомандовала мать, бросив монету ему на руку.

Оба вынес монету на свет и тщательно ее изучил. Он знал: мать ждет, что он увидит нечто необычное, но ничего особенного не видел. Поворачивая монету, он время от времени посматривал на мать. Потом так же тщательно изучил и вторую сторону монеты, но так ничего и не заметил.

– Да, мама?

– Ничего необычного, Оба?

– Нет, мама.

– У нее нет царапины на ребре.

Оба на мгновение задумался, а потом снова осмотрел монету, теперь уже более внимательно разглядывая ребро.

– Нет, мама.

– Это та монета, которую ты мне вернул.

Оба кивнул головой. У него не было причин отрицать это.

– Да, мама. Это монета, которую ты мне дала для Латеи. Но я же сказал тебе, что Латея погибла в огне, и я не смог купить лекарство. Вот поэтому я и вернул тебе монету.

Раскаленный взгляд матери готов был испепелить его, но голос прозвучал поразительно холодно и спокойно.

– Это не та монета, Оба. Оба ухмыльнулся:

– Да нет же, мама.

– У монеты, которую я тебе дала, на ребре была царапина. Вот здесь я ее пометила.

По мере того, как мысли проносились у Обы в голове, улыбка медленно сползала с его лица. Он пытался придумать, что бы такое сказать, чтобы она поверила. Не мог же он ответить, что положил монету в карман, а потом достал и вернул другую – ведь у него никогда не было собственных денег.

Мать прекрасно о том знала, она бы и не позволила ему иметь их. Она думала, что он, придурок, обязательно их потратит.

Но сейчас у него были деньги. Судьба так распорядилась, что он заполучил все деньги Латеи. Он вспомнил, как в спешке собирал монеты, выпавшие из карманов колдуньи, включая и ту, которой только что с нею расплатился. А когда откладывал монету, чтобы вернуть матери, то и не подозревал, что она пометила ту, которую дала ему. И, к сожалению, вернул ей совсем другую.

– Мама, ты уверена? Может, ты всего лишь собиралась пометить монету… Может, ты забыла.

Она медленно покачала головой:

– Нет, Оба. Я специально пометила ее. Так что если бы ты потратил ее на выпивку или женщин, я бы об этом узнала. Пошла бы, нашла ее и узнала все, что ты делал.

Пронырливая сука!.. Не верить собственному сыну!.. Что это за мать, в конце-то концов!..

Какие у нее могли быть доказательства, помимо исчезнувшей малюсенькой царапины на ребре монеты? Никаких!

– Но, мама, ты скорее всего ошибаешься. У меня нет денег, ты ведь знаешь. Откуда же у меня может быть другая монета?

– Вот это я и хотела бы знать, – ее глаза были пугающими.

Он с трудом переводил дыхание под ее пронзительным испытующим взглядом. Однако голос ее по-прежнему оставался спокойным:

– На эти деньги я велела тебе купить лекарства.

– Но как я мог это сделать?! Латея умерла. И я вернул тебе монету.

Она стояла перед ним с такой уверенностью, будто это дух мщения прибыл из мира мертвых. Или дух Латеи вернулся, чтобы поговорить с убийцей. Но Оба не верил в такую возможность. Назойливая колдунья хотела убить его. А мать, скорее всего, пытается отнять у него недавно обретенное ощущение собственной важности.

– Ты знаешь, почему я назвала тебя Обой?

– Нет, мама.

– Это древнее д’харианское имя. Ты знал об этом, Оба?

– Нет, мама. И что же оно значит?

– Оно имеет два смысла: слуга и король. Я назвала тебя Обой в надежде, что когда-нибудь ты станешь королем. Или же, в противном случае, ты будешь хотя бы слугой Создателя. Придурки редко становятся королями. И ты никогда не будешь королем. Это была просто глупая мечта новоиспеченной матери… Значит, остается слуга. Кому ты служишь, Оба?

Оба прекрасно знал, кому он служит. И потому он должен стать непобедимым.

– Где ты взял эту монету, Оба?

– Я же сказал тебе, мама… Я не мог купить тебе лекарство, потому что Латея погибла при пожаре в собственном доме. Возможно, твоя метка стерлась, пока монета лежала у меня в кармане.

Казалось, она обдумывала его слова:

– Ты уверен, Оба?

Он кивнул в надежде, что ее мысли наконец-то уйдут от подмены монеты.

– Конечно, мама. Латея умерла. Поэтому я и вернул тебе монету. Я не смог купить лекарство. Мать подняла бровь:

– Да, Оба?

Она медленно вытащила руку из кармана платья. Он не видел, что у нее в руке, но почувствовал облегчение, думая, что наконец-то обвел ее вокруг пальца.

– Да, мама. Латея умерла, – ему понравилось, как он сказал это.

– И ты не смог купить лекарство… Ты ведь не должен врать своей маме, не так ли, Оба?

– Так, мама, – он выразительно кивнул головой.

– Тогда что это? – Она повернула руку и показала бутылку с лекарством, которую Латея дала ему прежде, чем он разделался с нею. – Я нашла это в кармане твоей куртки, Оба.

Оба уставился на бутылку. Все-таки проклятая колдунья отомстила ему. Следовало убить ее сразу же; до того, как она дала ему эту предательскую бутылку с лекарством. Он совершенно забыл, что положил ее той ночью в карман куртки, намереваясь выбросить в лесу по дороге домой. Однако то новое и важное, что он тогда узнал, заставило его совершенно позабыть об этой чертовой бутылке.

– Думаю… Думаю, это должна быть старая бутылка…

– Старая бутылка? Да она же полная! – Голос матери напоминал лезвие бритвы. – И как это тебе удалось заполучить бутылку с лекарством у женщины, которая умерла, и дом которой сгорел? Как, Оба? И каким образом ты вернул другую монету, а вовсе не ту, которую я тебе дала, чтобы расплатиться? Каким образом? – она шагнула к нему – Каким, Оба?

Оба отступил. Он глаз не мог отвести от этого проклятого зелья. И не мог встретить свирепый взгляд матери. Он знал, что под этим несущим смерть взором у него из глаз брызнут слезы.

– Ну, я…

– Что “ты”, Оба? Что “ты”, грязный развратный придурок? Ты – гнусное лживое ленивое ничтожество! Ты – жалкий подлый ублюдок, Оба Шолк.

Оба поднял глаза. Он был прав – она пыталась заставить его наткнуться на ее смертоносный взгляд.

– Меня зовут Оба Рал, – ответил он.

Она даже не вздрогнула. И он понял, что она специально приводила его в бешенство, чтобы выдал себя. Это было частью ее плана. И имя “Рал” само по себе выдало, как Оба узнал его, рассказало матери обо всем.

Оба похолодел. Мысли путано носились в голове, как крысы, которым наступили на хвост.

– Духи прокляли меня, – сказала мать, обдавая его дыханием. – Я должна была сделать то, что Латея мне советовала. Я должна была освободить всех нас. Ты убил ее! Ты, отвратительный ублюдок! Ты, презренный лжец…

Оба замахнулся лопатой, вложив в это движение всю свою силу и мощь. И сталь зазвенела, как колокол, ударившись о череп матери.

Та осела, как мешок с зерном, уроненный на землю.

Оба быстро отскочил, опасаясь, что она бросится вперед, быстро, как паук, и схватит его за лодыжку своим маленьким ртом. Он был уверен, что она в состоянии так поступить. Подлая сука!..

Как ужаленный, он ринулся вперед и стал наносить удары, один за другим, в этот ненавистный лоб, в этот ненавистный нос, в этот ненавистный рот… Одним ударом он выбил ей зубы, и она уже не могла по-паучьи схватить. Он часто представлял ее паучихой. Черной вдовой…

Звон стали повис в прозрачном воздухе сарая, медленно, очень медленно замирая. А потом тишина тяжелым покрывалом окутала все вокруг.

Оба спокойно стоял с поднятой к плечу лопатой, в любой момент готовый нанести новый удар. И внимательно смотрел на мать. Чуть розоватые слезы вытекли из ее глаз, прямо на смерзшийся навоз.

И тогда, в припадке безумия от ужаса и ярости, Оба прыгнул вперед и снова стал наносить удары. Раз за разом он поднимал лопату и опускал ей на голову. Лязгающие звуки ударов стали о кость эхом отдавались в сарае. Крысы, наблюдавшие за происходящим своими крошечными черными глазками, россыпью бросились по своим норам.

Оба, шатаясь, повернулся, чтобы глотнуть недостающего воздуха. Тяжело дыша, он смотрел, как мать распласталась на куче смерзшегося навоза. Ее руки были широко раскинуты, как будто она молила об объятьях. Трусливая сучка!.. Будто к чему-то готовится. Или пытается что-то исправить. Распростерлась с объятиями, словно этим можно загладить все его годы, проведенные в рабстве…

Теперь ее лицо было другим. На нем появилось странное выражение. Крадучись, Оба подошел поближе, чтобы рассмотреть. Ее череп был раздроблен, как брошенная о землю спелая дыня.

Это было так странно, что Оба с трудом смог собрать свои мысли: мама… ее голова… разбитая дыня…

Для большей уверенности он ударил ее снова. Раз, другой, третий… Затем отступил на безопасное расстояние, держа наготове лопату. А вдруг вскочит и начнет опять кричать на него!.. Это будет в ее духе. Подлюга сумасшедшая!..

В сарае было тихо. Он увидел пар от собственного дыхания, расплывающийся в морозном воздухе. Пара от дыхания матери не было. И грудь ее не двигалась. Алая лужа вокруг ее головы медленно просачивалась сквозь навоз. Некоторые выбоины, над которыми он недавно усердно трудился, были полны жидким содержимым этой странной головы, похожей на стукнутую об землю дыню.

Поняв, что мать больше не будет говорить ему гадости, Оба почувствовал себя увереннее. Возможно, она, не будучи достаточно умной, пошла на поводу у Латеи, которая внушала ей ненависть к собственному сыну. Две женщины правили его жизнью. Он был всего лишь беспомощным слугой этих двух гарпий. К счастью, наконец он стал непобедимым и освободил себя от обеих.

– Ты хочешь знать, мама, кому я служу?.. Я служу голосу, сделавшему меня непобедимым. Голосу, который помог мне избавиться от тебя!

Матери было нечего сказать. Наконец-то, впервые за долгое время, ей нечего было сказать!..

Оба усмехнулся.

Потом вытащил свой нож. Теперь он стал другим, новым человеком. Человеком, преследующим интеллектуальные интересы. Конечно, когда они появляются… И сейчас он решил посмотреть: что такое любопытное и необычное может оказаться внутри его сумасшедшей матери.

Обе нравилось узнавать новое.

Кушая замечательный завтрак – яичницу, поджаренную на очаге, который он начал строить для себя, – Оба услышал, как во двор въехал фургон. Это произошло спустя неделю после того, как его гнусная мамаша в последний раз открыла рот.

Оба подошел к двери, с треском распахнул ее и остановился, продолжая кушать и разглядывая зад только что подъехавшего фургона. Оттуда слез мужчина.

Это был господин Тачман, обычно привозивший шерсть. Мать пряла, а господин Тачман ткал из этих ниток. Последнее время Обу занимало столько нового, что он совершенно забыл о нем. Оба взглянул в угол, чтобы проверить, сколько ниток было уже готово. Оказалось, что мало. С краю стояли тюки шерсти, ожидая своей очереди. Увы, с последнего привоза до печального конца мать успела слишком мало!..

Оба не знал, что делать. А господин Тачман уже стоял возле двери, заглядывая внутрь дома. Это был высокий мужчина, худой, с большими ушами и крупным носом. Оба знал, что господин Тачман нравился его матери. Наверное, ему удавалось отсосать яду из ее зубов. И немного смягчить ее. Это была интересная теория, о ней стоило впоследствии немного подумать.

– Доброе утро, Оба! – Глаза господина Тачмана, которые всегда казались Обе странно-жидкими, обшаривали дом. – Где твоя мать?

Бегающие глазки гостя привели Обу в состояние тревоги. Он так и стоял с яичницей в руках, пытаясь сообразить, что же делать и что сказать. Взгляд господина Тачмана остановился на очаге.

Оба с трудом сохранял непринужденный вид, напоминая себе, что он уже не прежний Оба, что он – важный человек. Такие люди не бывают неуверенными. Важный человек ловит момент и доказывает собственное величие.

– Мама? – Оба поставил тарелку и взглянул на очаг. – Она куда-то вышла.

С каменным лицом господин Тачман задержал на Обе свой взгляд:

– Ты слышал о Латее? Что нашли у нее дома?

В этот момент Оба размышлял о том, насколько рот гостя был похож на рот его матери. Такой же узкий, предательский…

– Латея? – Оба со свистом втянул в себя кусок яичницы, застрявший между зубами. – Она же умерла. Что там можно найти?

– Если точнее, то можно сказать, что не нашли. Денег. У Латеи были деньги, и все об этом знали. Но в доме их не нашли.

Оба пожал плечами:

– Может, они сгорели? Расплавились?

Господин Тачман скептически крякнул:

– Может, да. А может, и нет. Ходят слухи, что они исчезли до пожара.

Оба почувствовал раздражение от того, что людям обязательно нужно лезть куда не следует. Неужели им больше не о чем думать? Почему им мало собственных проблем? Они должны радоваться тому, что ведьмы больше нет, и оставить все на своих местах, а не копаться в пепле. Как дятлы… Долбят и долбят. Как стадо гусей среди крупы… Проныры вонючие!

– Я скажу маме, что вы заходили.

– Мне нужны нитки, которые она спряла. И я привез ей еще шерсти. Я тороплюсь, меня люди ждут.

Целый отряд женщин трудился на этого мужчину. Интересно, давал ли он им когда-нибудь возможность перевести дух?

– Вы знаете, боюсь, что у мамы не было времени…

Господин Тачман снова уставился на очаг, только на этот раз более пристально. Теперь его лицо выражало не любопытство, а гнев. Человек, привыкший управлять людьми, более энергичный, чем Оба, он чувствовал себя уверенно при любых обстоятельствах. Перешагнув через порог, он прошел на середину комнаты, все еще глядя на очаг.

– Что это? – он показывал рукой на очаг. – Что это? О боже всемилостивый!..

Оба гордился своим новым очагом. Разглядывая другие очаги, он сообразил, как они устроены. Конечно, труба еще не была достроена, но он уже использовал ее. В ней он видел большую пользу…

Наконец Оба увидел, на что именно показывал господин Тачман.

На мамину челюстную кость…

Ну вот, случилась нечто потрясающее. Оба не ждал посетителей, а тем более любопытных вонючих проныр. Неужели то, что люди прядут для этого типа пряжу, дает ему право совать нос в их дома?

Господин Тачман медленно пятился к двери. Оба знал, что он не станет молчать об увиденном. Ведь этот сплетник готов болтать с каждым, кто будет слушать о пропавших деньгах Латеи. А они, после всего случившегося, принадлежали Обе. Сколько лет он мучился! И вот положил мучениям конец! Да можно сказать, что он эти деньги заработал!..

Ясно, господин Тачман разболтает о том, что увидел в очаге, и обязательно возникнут вопросы. Каждый захочет сунуть свой нос и узнать, кому принадлежит кость. Сразу начнут беспокоиться о его матери, примерно так же, как они бегали вокруг колдуньи.

Оба-новый, человек действия, не мог этого допустить. Оба стал важным человеком. В конце концов, в его жилах течет кровь Рала. Важный человек действует – решает возникшие проблемы сразу. Быстро. Эффективно. Твердо.

Оба схватил господина Тачмана за горло, не давая ему сбежать. Тот защищался решительно. Он был высокий и жилистый, но уступал Обе в силе и скорости.

Когда, сопя от усилий, Оба вонзил нож в живот гостя, господин Тачман широко открыл рот. Его глаза, обычно такие прозрачные и любопытные, теперь были круглы и полны ужаса.

Потом Оба положил господина Тачмана на землю. Впереди его ждала тяжелая работа. Но Оба никогда не боялся работы. Сначала надо покончить с болтливым пронырой. Далее решить, что делать с фургоном. Скорее всего люди придут его искать. Жизнь Обы становилась все более удивительной.

Господин Тачман принялся звать на помощь. Оба вонзил нож в мякоть под его подбородком. И нагнулся, наблюдая агонию.

На самом деле Оба ничего не имел против господина Тачмана, пусть даже этот человек был грубым и вечно командовал. Просто все это касалось старой ведьмы. Она продолжала усложнять Обе жизнь. Наверняка она передала послания с того света матери, а потом и господину Тачману. Сука!.. Потому мать и видела все в черном свете. А теперь явился этот пронырливый болтун, господин Тачман. Они были, как стая саранчи, как чума. Оба знал: все происходит только из-за того, что он стал важной фигурой.

Очевидно, наступило время перемен. Ему нельзя было здесь оставаться, среди проныр, которые наверняка будут доставать его своими вопросами. Так или иначе, он слишком важен, чтобы оставаться в этой никчемной местности.

Господин Тачман все еще хрипел. Что ж, настало время несчастному вдовцу встретиться с сумасшедшей матерью Обы и мерзкой колдуньей.

А Обе пришло время принять свою новую жизнь, жизнь важного человека, и переехать в лучшие края.

И в этот момент он вдруг осознал, что никогда ему больше не придется ходить в сарай и глядеть на кучу замерзшего навоза, который он так и не смог вычистить совковой лопатой. Этому не помогла даже многословная настойчивость его сумасшедшей матери. И попытайся он сделать эту работу киркой, все получилось бы наверняка быстрее.

Вот и еще одна неожиданность…

Глава 14

Сосредоточенно согнувшись над рабочим столом, Фридрих Гилдер осторожно обмахивал кисточкой из овечьей шерсти только что позолоченную поверхность, проверяя ровность покрытия. Маленькая резная фигурка, изображающая птичку, получилась безупречной.

За окном мягко стучал по стеклу дождь. Был полдень, однако крадущиеся по небу серые тучи принесли с собой сумрак.

Фридрих смотрел сквозь дверной проем из передней, в которой работал, и любовался хорошо знакомыми, изящными движениями жены, бросающей камешки на Милосердие. Много лет назад он покрыл позолотой линии Милосердия – фигуры, состоящей из восьмиугольной звезды, квадрата и двух кругов, вписанного и описанного. Милосердие могло бы оказаться бесполезным, нарисуй его не так. Ведь истинное Милосердие должен рисовать тот, кто обладает даром.

Фридриху доставляло радость делать для жены все, что могло бы скрасить ей жизнь, – ведь именно ее присутствие делало прекрасной жизнь самого Фридриха. Он считал, что ее улыбку позолотил сам Создатель…

Женщина, явившаяся к ним в дом за предсказанием, неожиданно наклонилась, поглощенная видом того, как складывается ее судьба. Если бы люди могли на самом деле видеть судьбу, они бы не ходили к Алтее. Однако судьбу они не видели, и им оставалось увлеченно наблюдать за тем, как катятся камешки, пущенные длинными тонкими пальцами его жены по доске с Милосердием.

Нынешняя посетительница, очень славная женщина средних лет, вдова, уже дважды пользовалась услугами Алтеи, правда, несколько лет назад. Занятый своей работой, Фридрих рассеянно слушал, как она рассказывала Алтее о семи взрослых детях, уже создавших семьи и живших неподалеку, и о первом внуке, который должен был вот-вот родиться.

Однако сейчас ее внимание занимал не внук, а горсть камешков.

– Снова? – удивилась она. – Они показывают одно и то же.

Алтея молчала. Фридрих полировал только что положенную позолоту, прислушиваясь к знакомым звукам: жена снимала камешки с доски.

– И часто они повторяются? – спросила женщина, переводя взгляд широко раскрытых глаз с Милосердия на лицо Алтеи.

Алтея снова не ответила. От волнения посетительница терла пальцы так сильно, что Фридрих заволновался, как бы она не содрала кожу.

– Что это значит?

– Тише, – сказала Алтея, пересыпая камешки с руки в руку.

Фридрих никогда не слышал, чтобы его жена была так неразговорчива с человеком, обратившимся к ней за помощью.

Камешки стучали, как кости. Женщина терла пальцы, ожидая своей участи. И снова семь камешков покатились по доске, разглашая священные тайны судеб.

Со своего места Фридриху не было видно, как они располагаются на доске. После стольких лет, проведенных вместе, он редко наблюдал за работой жены – именно за самими камнями, – однако с интересом следил за Алтеей. Он посмотрел на ее щеку, на которую волной спадали все еще золотые волосы, и улыбнулся.

Женщина тяжело задышала:

– Снова!.. Госпожа Алтея, что это все значит? – в ее голосе уже явно звучало мрачное предчувствие.

Алтея, сидевшая на брошенной на пол подушке, подогнув сухие ноги и опершись на руку, в конце концов отвела взгляд от камней и взглянула на женщину:

– Это означает, Марджери, что ты – очень сильная духом женщина.

– Я? Сильная духом? Об этом говорит один из тех двух камней?

Алтея кивнула:

– Да.

– А остальные? Они же не показывают ничего хорошего. Это все к худшему.

– Я как раз и собиралась рассказать тебе: камень, следующий за первым при каждом броске, – тоже сильный дух. Но это сильный духом мужчина.

Марджери снова внимательно посмотрела на камни. Ее пальцы непроизвольно зашевелились.

– Но ведь оба… – она показала движением руки, – оба выбираются… оттуда. Чтобы выйти за внешний круг. В подземный мир. – Она впилась пристальным взглядом в лицо Алтеи.

Алтея, взявшись за колени, скрестила парализованные и практически бесполезные ноги перед собой. В этой позе она могла сидеть на подушке прямо.

– Нет, нет, моя дорогая. Совсем нет. Разве ты не видишь? Все хорошо. Двое сильных духом идут вместе и по жизни, и после нее. Это наилучший из возможных вариантов предсказания.

Марджери снова бросила на доску беспокойный взгляд:

– Это правда, госпожа Алтея? Вы думаете, это к лучшему?

– Конечно, Марджери. Соединяются двое сильных духом.

Марджери поднесла палец к нижней губе, опять остановив взгляд на Алтее.

– Кто же он тогда? Кто этот загадочный человек, с которым я должна встретиться?

Алтея пожала плечами:

– Еще рано что-либо утверждать. Но камни говорят, что ты встретишь мужчину, – она подняла скрещенные указательный и средний пальцы, – и вы будете крепко связаны друг с другом. Поздравляю, Марджери! Похоже, счастье, которое ты ищешь, очень близко.

– Когда же?

И снова ответ был неопределенным.

– Слишком рано что-либо утверждать. Камни говорят “будет”, но не говорят “когда”. Может, завтра, а может, в следующем году. Важно главное: ты, Марджери, скоро встретишь мужчину, который будет к тебе очень хорошо относиться. Держи глаза открытыми. Не прячься дома, а то пропустишь его.

– Но ведь камни говорят…

– Камни говорят, что он сильный, что он открыт тебе, но не жестко фиксируют события. Будь и ты открыта ему, когда он придет в твою жизнь, или он пройдет мимо, так и не заметив тебя.

– Хорошо, госпожа Алтея. – Голос Марджери звучал все убежденнее. – Я буду открыта. Я буду готова к тому, что он появится в моей жизни, я его увижу, и он заметит меня, так, как предсказали камни.

– Вот и хорошо.

Женщина порылась в кожаном кошельке, висящем на поясе, и достала монету. Обрадованная замечательными предсказаниями своей судьбы, она с улыбкой передала ее Алтее. Почти сорок лет Фридрих наблюдал, как работает с камнями Алтея. И за все это время она ни разу не сказала неправды.

Женщина стояла, протягивая руку:

– Вам помочь, госпожа Алтея?

– Спасибо, дорогая, Фридрих чуть позже мне поможет. Я еще хочу посидеть возле доски.

Женщина улыбнулась. На лице ее жила мечта о новой жизни, ожидающей ее впереди.

– Ну, хорошо. Мне пора в путь, пока не наступила ночь. – Она поклонилась и скользнула в переднюю. – До свидания, господин Фридрих!

Дождь по-прежнему важно стучал в стекло. Небо покрывало их местечко серым колпаком. Фридрих встал из-за стола:

– Я провожу вас, Марджери. Вы не одна поедете обратно?

– Зять ждет меня на краю каньона. И лошади там. – У двери Марджери остановилась и сказала, показывая на стол, где лежало его произведение: – Что за прелесть вы сделали!

Фридрих улыбнулся:

– Надеюсь, покупатель во Дворце согласится с вами.

– Да, конечно же, конечно. Вы делаете замечательные вещи. Все так считают. Те, у кого есть поделка, созданная вашими руками, – счастливчики.

На крючке у двери висел ее плащ из кожи ягненка. Надевая его и накидывая на голову капюшон, она улыбалась, переполняемая страстным желанием встречи с незнакомцем. Ее ждала долгая обратная дорога, но Марджери думала вовсе не о ней…

Фридрих посоветовал размечтавшейся женщине не сходить с тропы и быть внимательной у выхода из каньона. Она отвечала, что запомнила все советы, и обещала скрупулезно следовать им.

Он глядел ей вслед, покуда Марджери не растворилась в туманной дымке. Когда он, ежась от непогоды, закрыл дверь, в доме сразу же наступила тишина. А снаружи гортанно грохотал гром, будто выражая свое недовольство этой тишиной.

Фридрих засуетился около жены:

– Дорогая, давай я помогу тебе сесть в кресло.

Алтея собрала камешки. И снова они застучали в ее руках, как кости кладбищенских скелетов. И почему-то она, всегда такая внимательная к другим, не ответила на его слова. И почему-то снова бросила свои камни – уже после ухода посетительницы. Помимо предсказаний, она бросала камни только в тех случаях, когда что-то оказывалось недопонятым.

Фридрих хорошо знал, как это ее утомляет. Предсказывая, она неизменно теряла силы и становилась как бы обособленной от мира. И не желала более ничего.

Но сегодня чувствовалась какая-то недосказанность. Алтея взмахнула кистью руки и бросила камни на доску с теми же легкостью и изяществом, какие были свойственны Фридриху при работе с воздушными золотыми лепестками. Остроконечные, темные, разные по форме камешки с шорохом покатились по доске, по позолоченному Милосердию.

За долгие годы, проведенные вместе, Фридрих десятки тысяч раз видел, как она бросает свои камни. Множество раз он, как и посетители, пытался понять закономерность расклада. И никогда у него не получалось. А у Алтеи – всегда.

Она видела смысл там, где простой смертный видел лишь случай. В явившемся ей расположении камешков она видела смутные знаки, расшифровать которые могла лишь колдунья. Ведь это были магические образы…

Даже само действие – бросок камней – невозможно провести каждый раз одинаково. Падающие камни затрагивают силы, говорящие лишь с колдуньями, с теми, кто имеет дар. По случайному узору Алтея могла прочитать энергетический поток, текущий сквозь мир жизни и даже, как опасался Фридрих, сквозь мир смерти, хотя она никогда и не говорила об этом.

И хотя они были очень близки душой и телом, в этом заключалось единственное, что они в своей жизни не могли разделить.

Снова камни покатились по доске. Один остановился точно в центре. Два – на противоположных сторонах квадрата, там, где он касался внешнего круга. Еще два закончили свое движение там, где квадрата касался внутренний круг. Два последних легли и вовсе за внешним кругом, символизирующим преисподнюю. Вспыхнула молния, спустя несколько секунд раздался удар грома. Фридрих недоверчиво смотрел на доску. Его поразило то, что брошенные случайным образом камни остановились в тех же точках Милосердия. Он никогда не видел, чтобы они повторяли свое прежнее расположение.

Алтея тоже внимательно смотрела на доску.

– Ты видела когда-нибудь подобное? – спросил он.

– Боюсь, да, – со вздохом сказала она, сгребая камни грациозными пальцами.

– Неужели? – Он был уверен, что вспомнил бы столь необычный факт. – И когда же это было?

Алтея опять перемешивала камни в ладонях.

– Четыре предыдущих броска. Этот был пятым. Каждый камень ложится точно на то же самое место, которое занимал в прошлый раз.

И снова она кинула камни на доску.

В этот момент небо, казалось, разверзлось. На крышу обрушились потоки дождя. Дом словно вздрогнул. Фридрих невольно глянул на потолок и только потом посмотрел, как катятся по доске камни.

Движение первого завершилось точно в центре Милосердия.

Сверкнула молния…

Остальные камни – один за другим – остановились на тех же местах, что и в прошлый раз.

– Шесть подряд, – бурно вздохнув, сказала Алтея. Грянул гром…

– Шесть подряд, – повторила Алтея. Фридрих не знал, кому она это сказала – ему или себе.

– Но первые четыре броска были для той женщины, Марджери. Ты ведь ей предсказывала.

Даже для него самого последние слова прозвучали скорее как оправдание, а не аргумент.

– За предсказанием приходила Марджери, – произнесла Алтея. – Но из этого вовсе не следует, что камни отвечали ей. Камни решили, что предсказание предназначено для меня.

– И что это значит?

– Пока ничего, – ответила жена. – Просто еще рано. Пока это не больше чем грозовая туча на горизонте. Камни еще могут сказать, что гроза нас минует.

Фридрих наблюдал, как она собирает камни, и его не отпускало предчувствие близкой опасности.

– Достаточно, дорогая, тебе нужно отдохнуть. Почему ты не хочешь, чтобы я помог тебе подняться? Давай, я приготовлю поесть.

Он смотрел, как она сбросила с доски последний камень – тот, что лежал в центре.

– Отложи их ненадолго. Я приготовлю тебе горячий ароматный чай.

Никогда раньше он не думал о камнях как о чем-то зловещем. Теперь ему казалось, что камни каким-то образом навлекают на них с Алтеей опасность.

Он не хотел, чтобы она снова делала бросок.

Он опустился на пол рядом с нею:

– Алтея…

– Тише, Фридрих, – сказала она, и в ее ровном голосом не было ни раздражения, ни упрека, только необходимость.

Дождь забарабанил по крыше с новой силой. Каскады ревущей воды вырывали в земле промоины. Темноту за окном прорезали редкие вспышки молнии.

Фридриху казалось, что шорох камней звучал, как голоса говорящих с Алтеей мертвых. Впервые за всю совместную жизнь он почувствовал к лежащим в ее руках семи камням неясную ненависть. Как к любовнику, пришедшему, чтобы отнять ее…

Сидя на своей подушке, Алтея вновь бросила камни на Милосердие. Они опять покатились по доске, и она снова, наблюдала за ними, напряженно, молча, с непонятным смирением. И они остановились на тех же местах. Наверное, она удивилась бы, упади они иначе.

– Семь, – прошептала он. – Семь раз по семь камней.

Гулко ударил гром, будто выразил досаду духов преисподней.

Фридрих опустил руку на плечо жены. Что-то входило в их дом, что-то вторгалось к ним в жизнь. Фридрих не видел ничего, но знал, что оно уже здесь. Он почувствовал смертельное изнеможение, как будто тяжесть прожитых лет разом навалилась на него, сразу же состарив. Ему показалось, что он ощутил малую толику того, что Алтее приходится ощущать каждый раз. И это была вовсе не усталость после предсказания…

Он вздрогнул при мысли о неизбежности постоянной жизни в столь эмоционально насыщенном пространстве. Его мир, работа по золоту, казались столь простыми и счастливыми, полными неведения о бурных водоворотах действующих вокруг сил.

Наихудшим было то, что он не мог защитить жену от невидимой угрозы. В этой ситуации он был беспомощным.

– Алтея, что это все значит?

Она не шевельнулась. Долго глядела на темные камни, лежащие на доске. И только потом выдохнула:

– Идет тот, кто слышит голоса.

Вспыхнула молния, злобно, ослепительно, залила комнату мерцающим светом. И тут же навалился ошеломляющий мрак. Гром саданул так, что затряслась земля. А через миг оглушительным рокотом отозвалось эхо.

Фридрих не выдержал:

– Ты знаешь, кто именно?

Алтея приподнялась, погладила его руку, все еще лежащую на ее плече, натянуто улыбнулась, глядя в окно.

– Ты говорил о чае. От этого дождя мне стало холодно. Я бы с удовольствием выпила немного чая.

Фридрих перевел взгляд с ее лица на камни. По какой-то причине она не собиралась отвечать на его вопрос. По крайней мере – сейчас. Тогда он задал другой вопрос:

– Почему камни падали так странно, Алтея? Что это может означать?

Молния ударила где-то рядом. Удар грома был таким, будто раскололся не воздух, а огромный камень. Дождь снова злобно застучал по стеклам.

Наконец, Алтея отвернулась от окна, за которым бушевал Создатель, и повернулась к доске. Дотянувшись, она коснулась указательным пальцем центрального камня.

– Создатель? – предположил Фридрих, прежде чем она успела назвать имя.

– Лорд Рал.

– Но звезда представляет собой Создателя, его дар.

– На Милосердии – да. Но не забывай, что это предсказание. Это разные вещи. Предсказание всего лишь использует Милосердие, и камень в центре представляет кого-то, обладающего Его даром.

– Тогда это может быть кто угодно, – сказал Фридрих. – Любой, кто обладает даром.

– Нет. Линии, идущие от восьми углов звезды представляют то, как дар проходит через жизнь, через завесу между мирами и за пределами внешнего круга, в преисподней. Этот дар не спутаешь ни с чем: магия обоих миров, мира жизни и мира смерти, положительного и отрицательного. Этот камень в центре пересекается с ними обоими.

Фридрих снова посмотрел на камень в центре Милосердия:

– Но почему именно лорд Рал?

– Потому что только он за последние три тысячи лет обладает обоими аспектами дара. До тех пор, пока он не обрел свой дар полностью, ни один камень никогда не ложился на это место. Ни один не смог. Два года прошло с тех пор, как он сменил своего отца. И он задает вопросы, ответы на которые несут в себе только страдания.

– Но, помню, в прошлом году ты говорила мне, что Даркен Рал тоже использовал обе стороны дара.

Всматриваясь в темные воспоминания, Алтея качнула головой:

– Он использовал отрицательные силы, но не по праву рождения. Он предлагал Владетелю преисподней чистые детские души в обмен на его помощь. Даркену Ралу приходилось зарабатывать возможность использования этих сил, причем весьма и весьма ограниченно. А этот человек, этот лорд Рал родился, обладая обеими сторонами дара. Как те, что жили в древности.

Фридрих не мог понять, что за опасность он почувствовал. Он помнил тот день, когда новый лорд Рал пришел к власти, достаточно отчетливо. Фридрих находился во Дворце, когда произошло великое событие. Он продавал свои позолоченные резные поделки, когда увидел нового лорда Рала, Ричарда.

Такие моменты запоминаются на всю жизнь. Это был третий Рал в жизни Фридриха. Фридрих ясно помнил, как новый лорд Рал, высокий, сильный, со взглядом хищника, широким шагом двигался по Дворцу. Казалось, он одновременно и принадлежал этому миру, и не принадлежал. В руках он держал легендарный меч, который не видели в Д’Харе со времени, когда Фридрих был еще мальчиком.

Новый лорд Рал шел по коридорам Народного Дворца вместе со стариком (люди говорили, волшебником) и высокой женщиной. Женщина с роскошными длинными волосами, одетая в белое атласное платье, привнесла пышность и великолепие во Дворец, который в сравнении с нею казался блеклым.

Ричард Рал и женщина, похоже, были увлечены друг другом. Фридрих понял это по особенному взгляду, каким они смотрели друг на друга. Преданность и верность в серых глазах мужчины и зеленых глазах той женщины были так глубоки, что ошибиться было невозможно…

– А что насчет других камней? – спросил он.

Алтея жестом указала на внешний круг Милосердия, куда осмеливались попадать только лучи от Дара Создателя, на два камня, лежащих в мире мертвых.

– Это те, кто слышит голоса, – сказала она.

Фридрих кивнул головой, убедившись, что его подозрения оказались обоснованными. Во всем, что было связано с магией, ему не часто удавалось угадать правду, за исключением тех случаев, когда она была очевидной.

– А остальные?

Голос Алтеи был похож на дождь:

– Это защитники.

– Они защищают лорда Рала?

– Они защищают всех нас.

И Фридрих увидел, как слезы покатились по ее обветренным щекам.

– Умоляю, – прошептала она, – чтобы у них хватило сил, иначе Владетель заберет всех нас.

– Ты хочешь сказать, что только эти четверо смогут защитить нас?

– Есть еще и другие, но эти четверо имеют определяющее значение. Без них все будет потеряно.

Фридрих облизал губы, чувствуя страх за судьбу этих четырех стражей, идущих против Владетеля мертвых.

– Алтея, а ты не знаешь, кто они?

Она повернулась и обвила его руками, прижавшись лицом к его груди. Это детское движение всю жизнь трогало сердце Фридриха, и оно таяло от любви к ней. Мягко и нежно он обнял ее, будто защищая и успокаивая. Хотя на самом деле он ничего не мог сделать, чтобы защитить жену от надвигающихся событий.

– Ты не отнесешь меня на кресло, Фридрих?

Он кивнул, поднимая ее на руки. Ее сухие, бесполезные ноги слегка покачивались.

Женщина, обладающая силой, способной вызвать жару или дождь посреди зимы, нуждалась в его немудреной помощи – отнести ее на кресло.

Она любила его, Фридриха, простого человека, не обладающего даром.

Мужчину, который любил ее.

– Ты не ответила на мой вопрос, Алтея!

Ее руки еще крепче сжали его шею.

– Один из четырех камней-защитников, – прошептала она, – это я.

Фридрих повернулся и, широко раскрыв глаза, посмотрел на доску, где все еще лежали камни. И рот его широко раскрылся: он увидел, как один из четырех раскрошился в порошок.

Алтее и смотреть было не нужно.

– В числе четырех была моя сестра, – сказала она. Фридрих убаюкивал ее на руках, а она плакала от горя.

– А теперь нас осталось трое.

Глава 15

Дженнсен выбралась из людского потока, текущего по южной дороге. Прижавшись к Себастьяну, она пряталась за его широкой спиной от ветра. Часто ей хотелось просто свернуться калачиком на замерзшей обочине и заснуть. Живот сводило от голода. Когда Расти начинала волноваться, Дженнсен, овладевая ситуацией, перехватывала поводья ближе к удилам. Бетти держалась поближе к бедру Дженнсен, ища поддержки. Коза стерла копыта, и иногда движущаяся мимо толпа начинала ее злить. Тогда Дженнсен поглаживала толстый бочок козы, и Бетти тотчас принималась помахивать хвостиком. Она смотрела снизу вверх на Дженнсен, высовывала язык, чтобы быстро лизнуть в морду Расти, а затем приседала, пытаясь прилечь на ногах Дженнсен.

Рука Себастьяна, будто защищая, лежала на плече девушки. Он смотрел на фургоны, телеги и людей, движущихся по направлению к Народному Дворцу. Грохот проезжающих фургонов, людской говор и смех, шарканье подошв и стук лошадиных копыт – все смешивалось в однородный гул, иногда прорезаемый звяканьем металла и ритмичным скрипом колес. Все это тонуло в облаке пыли, запах еды смешивался с потом людей и животных, оставляя на языке Дженнсен мерзкий привкус.

– О чем вы думаете? – тихим голосом спросил Себастьян.

Далеко впереди холодный рассвет заливал отвесные скалы огромного плато пылающим розовым светом. Казалось, скалы поднимаются на тысячи футов над Азритскими равнинами, но человек заставил их подняться еще выше.

Это был город, лежащий на плато, – тысячи крыш, огороженных внушительными стенами, объединенные в огромный конгломерат. Возвышающиеся над городом мраморные сооружения уже освещало низко стоящее зимнее солнце.

Мать увезла Дженнсен отсюда, когда та была еще маленькой. И память детства, жившая в ней, не подготовила ее взрослое восприятие к роскоши Дворца. Сердце Д’Хары стояло над бесплодной равниной гордо, благородно и торжествующе. На ее величие ложилось тенью только одно: это был родовой замок лорда Рала.

Дженнсен провела рукой по лицу, на мгновение закрыв глаза и пытаясь отогнать стучащую в виски боль – признак близости лорда Рала.

Путешествие получилось трудным и изматывающим. Когда они останавливались вечером на ночлег, Себастьян под покровом темноты ходил на разведку, а Дженнсен начинала разбивать лагерь. Несколько раз спутник приносил пугающие новости: преследователи находились очень близко. Несмотря на усталость и слезы разочарования, приходилось собирать вещи и вновь пускаться в путь…

– У нас была причина прийти сюда, – сказала Дженнсен. – И теперь не стоит терять мужество.

– Это последняя возможность его потерять, – заметил Себастьян.

Дженнсен вглядывалась в его внимательные голубые глаза, в которых и без слов читался ответ: снова броситься в движущийся по дороге людской поток. Бетти вскочила на ноги, внимательно наблюдая за толпой и все сильнее прижимаясь к левой ноге Дженнсен. Себастьян встал с другой стороны.

Пожилая женщина, сидящая в телеге, спросила Дженнсен:

– Помочь продать козу, дорогая?

Дженнсен держала в одной руке и веревку, к которой была привязана Бетти, и повод Расти, а другой придерживала капюшон плаща, защищаясь от порывов холодного ветра. Улыбнувшись, она отрицательно покачала головой. Женщина улыбнулась в ответ и поехала дальше. И тут Дженнсен увидела на телеге объявление: “Продажа колбасы”.

– Госпожа! А сейчас вы колбасу продаете?

Женщина остановила лошадь, повернулась, сняла крышку с кастрюли, плотно завернутой в тряпки и одеяла, и вынула из нее кольцо жирной колбасы.

– Свежая, только сегодня сваренная. Будете покупать? Пенни серебром, и мы разойдемся.

Дженнсен решительно кивнула головой, и Себастьян вручил женщине требуемую сумму. Та разрезала кольцо надвое и дала половину Дженнсен. Колбаса была чудесно-теплой. Девушка” проглотила несколько кусков, практически не жуя. Наконец-то появилась возможность утолить этот жуткий голод. И только теперь она смогла оценить вкус колбасы.

– Восхитительно! – заявила она торговке. Та улыбнулась, казалось, даже не удивившись комплименту. И тогда Дженнсен спросила:

– Вы, случайно, не знаете женщину по имени Алтея?

Себастьян украдкой бросил взгляд на людей, шагающих рядом. Торговка, совсем не удивленная вопросом, наклонилась к Дженнсен:

– Вам требуется предсказание?

Недолго мучаясь сомнениями, Дженнсен решила, что будет лучше подтвердить предположение собеседницы.

– Да, именно так… Вы не знаете, где ее можно найти?

– Дорогая, саму Алтею я не знаю, но знакома с ее мужем, позолотчиком Фридрихом. Он приезжает во Дворец продавать свои поделки.

Похоже, что большинство людей, поднимающихся по дороге, собирались продавать свои товары. Дженнсен смутно помнила, что Дворец и в ее детские годы был оживленным торговым центром: каждый день толпы людей продавали там все, что угодно – от еды до ювелирных изделий. В большинстве городов, возле которых Дженнсен жила в последующие годы, был специальный рыночный день. Однако в Народном Дворце торговля шла каждодневно. Как-то мать брала ее, собираясь купить съестное, а однажды они ходили за материалом на платье.

– Не могли бы вы нам подсказать, как найти дом этого Фридриха?

Женщина указала прямо на Дворец:

– У Фридриха небольшая палатка на рынке. На самом верху. Думаю, вам потребуется приглашение, чтобы встретиться с Алтеей. Советую поговорить с Фридрихом.

Себастьян положил руку на плечо Дженнсен и спросил, перегнувшись через нее:

– Наверху?

Женщина кивнула:

– Наверху, во Дворце. Сама я туда не пойду.

– А где же вы продаете колбасу? – спросил он.

– Я езжу вдоль дороги, продавая ее путникам, спешащим во Дворец или возвращающимся оттуда. Если вы собираетесь встретиться с мужем Алтеи, имейте в виду, что вам не разрешат проехать туда верхом. И козу нельзя будет с собой взять. Там есть привязи для лошадей, на которых ездят солдаты и государственные служащие, однако фургоны с товарами и путники имеют право въезжать только по восточной дороге с другой стороны скалы. Здесь же вам проехать наверх не разрешат. Тут разрешено только солдатам.

– Хорошо, – сказала Дженнсен. – Нам надо поставить животных в стойло, раз уж мы собираемся искать мужа Алтеи.

– Фридрих не часто там появляется. Если вы его встретите, считайте, вам повезло. Большой удачей будет просто поговорить с ним.

Дженнсен проглотила еще один кусок колбасы:

– А вы не можете точно сказать, будет ли он сегодня? По каким дням он приходит торговать?

– К сожалению, дорогуша, не знаю. – Женщина завязала под подбородком развязавшийся красный платок. – Я его вижу то тут, то там. Больше ничего не могу вам сказать. Несколько раз я продавала ему колбасу: он брал ее для жены.

Дженнсен смотрела на вырисовывающийся в дымке Народный Дворец.

– Думаю, нам лучше пойти взглянуть.

У нее бешено заколотилось сердце. Она заметила, как пальцы Себастьяна забегали по плащу, нащупывая рукоять меча. Со своей стороны, и она непроизвольно провела рукой по бедру, удостоверившись в том, что нож на месте. Дженнсен надеялась, что они задержатся во дворце ненадолго. Узнают, где живет Алтея, и продолжат свой путь. Чем скорее, тем лучше… Интересно, здесь сейчас лорд Рал или воюет на родине Себастьяна?..

Дженнсен сочувствовала людям, оказавшимся под властью лорда Рала – человека, у которого нет ни капли милосердия.

Во время путешествия она попросила Себастьяна рассказать о его родине. Он поделился с нею убеждениями и чаяниями людей Древнего мира, их искренностью и честностью, их страстным стремлением к Свету Создателя. Себастьян с волнением в голосе рассказывал о возлюбленном духовном лидере Древнего мира, брате Нареве. Брат Нарев учит тому, что забота о благополучии окружающих не только обязанность, но и священный долг всех людей. Раньше Дженнсен и представить не могла, что существуют места, где живут столь сострадательные люди.

Себастьян рассказывал, что Имперский Орден героически выдерживает натиск захватчиков, во главе которых стоит лорд Рал. Дженнсен как никто другой понимала, что значит бояться этого человека. Именно из-за этого страха она опасалась оказаться во Дворце. Если лорд Рал там, его силы будет вполне достаточно, чтобы обнаружить ее близкое присутствие…

Ровная колонна солдат в кольчугах и темных кожаных доспехах, выехав из Дворца, двинулась в противоположном направлении. Их оружие – мечи, топоры, пики – грозно сверкали в лучах утреннего солнца. Дженнсен опустила глаза и старалась не смотреть на проезжавших мимо солдат. Она опасалась, что ее выделят из толпы по взгляду, будто так они могли распознать только им одним видимый знак. Натянув капюшон плаща, она прикрыла рыжие волосы, чтобы они не привлекали нежелательного внимания.

Ближе к большим воротам, ведущим на плато, толпа стала гуще. К югу от скал все вокруг было заполнено торговцами, сидящими в палатках, образовывавших временные улицы. Новоприбывшие останавливались там, где могли найти жилье. Несмотря на холод, казалось, все находятся в прекрасном настроении – шла бойкая торговля.

Д’харианские солдаты, похоже, были вездесущи. Все как на подбор – высокие, широкоплечие, в одинаковых кожаных доспехах, кольчугах, шерстяной одежде. Все вооружены, по меньшей мере, мечом, но у многих есть еще и топоры, булавы с шипами или ножи. Солдаты были бдительны, но без причины не обращали на торговцев никакого внимания.

Торговка колбасой, прощаясь с Дженнсен и Себастьяном, пожелала им всего наилучшего, свернула с дороги и поставила телегу рядом с тремя мужчинами, стоявшими возле винных бочонков и маленького столика. По всей видимости, это были братья – с одинаковыми крупными скулами, широкоплечие, с взъерошенными светлыми волосами.

– Найдите человека, у которого сможете оставить лошадей, – напутствовала колбасница Дженнсен и Себастьяна.

У многих из тех, кто встал здесь лагерем, имелись животные, и, казалось, было легче договориться здесь, чем подниматься ко дворцу. Некоторые с громкими криками продирались сквозь толпу. Возможно, торговля у них шла лучше, чем у тех, кто стоял на месте. Многие, похоже, и вовсе не собирались заходить внутрь Дворца. Наверное, их привлекало сюда меньшее количество стражников и представителей власти.

Себастьян незаметно оценивал ситуацию. По его взгляду Дженнсен поняла, что он подсчитывает количество солдат. Другим могло бы показаться, что он просто разглядывает публику, приценивается к товарам, но Дженнсен видела, что его внимание приковано к огромным воротам между высокими каменными колоннами.

– Что будем делать с животными? – спросила она. Себастьян жестом указал на один из загонов с лошадьми:

– Можно оставить их там.

В дополнение к опасности, которой девушке грозила близость человека, пытающегося ее убить, Дженнсен совершенно не нравилась здешняя толпа. Одно дело – пристроить Бетти в городе, и совершенно другое – оставить друга детства в таком месте.

Кивком головы она указала на людей, сторожащих загон для скота. В потрепанного вида одежде они очень азартно играли в кости.

– Разве можно доверить животных таким людям? Они запросто могут оказаться ворами, мы же не знаем. Может, вы останетесь с лошадьми, а я поищу мужа Алтеи?

Себастьян оторвался от наблюдения за солдатами:

– Джен, по мне, так совсем не нужно разделяться в такой ситуации. Я совсем не хочу, чтобы вы шли туда одна. Она увидела решимость в его глазах.

– А если мы попадем в беду? Вы действительно думаете, что мы сможем пробить себе дорогу обратно?

– Нет. Думайте головой и не теряйте чувство юмора. Раз я завел вас в такую даль, то не позволю вам идти туда одной.

– А если они попытаются схватить нас?

– Если дело дойдет до этого, то силой мы оттуда не выберемся. Тут важно уметь напугать, чтобы люди дважды подумали о том, насколько ты опасна. И тогда дело не дойдет до драки. Нужно блефовать.

– Но я совсем не умею это делать.

Он чуть улыбнулся:

– У вас все прекрасно получается. Вы прекрасно блефовали в первую ночь, с Оберегом Милосердия.

– Но это получилось потому, что там были только вы и моя мать. В городе, где такое скопление народа, совсем другое дело.

– А что вы сделали в таверне, когда показали хозяйке свои рыжие волосы?

Дженнсен никогда не думала о своем тогдашнем поведении с такой точки зрения. Ей казалось, что все было скорее жестом отчаяния, чем сознательным обманом.

Почувствовав, что Бетти почесалась макушкой о ее ногу, Дженнсен слегка шлепнула ее по уху.

В это время мужчины бросили игру в кости, чтобы принять лошадей от приезжих. Девушке не понравилось, как мужчины управлялись с лошадьми – не твердой рукой, а хлыстом.

Дженнсен вглядывалась в толпу, пока не высмотрела знакомый красный платок. Она намотала покрепче веревку с Бетти и двинулась сквозь толпу, потянув за собой и Расти. Удивленному Себастьяну ничего не оставалось, как быстро двинуться за ней.

Когда Дженнсен подошла, торговка в красном платке расставляла кастрюльки с колбасой.

– Госпожа!

Торговка щурилась на солнце.

– Да, дорогая! Еще колбаски? – Она подняла крышку. – Они такие вкусные, правда?

– Замечательные… Но я бы хотела узнать, не можете ли вы присмотреть за нашими лошадьми и козой? Мы заплатим.

Женщина закрыла крышку:

– Животные? Но я же не конюх, моя дорогая.

Дженнсен, держа веревку и повод в одной руке, положила другую на край телеги. Бетти сложила ножки и прилегла около колеса.

– Я думаю, вам понравится моя коза. Бетти – замечательная и не доставит вам беспокойства.

Перегнувшись через край телеги, женщина улыбнулась:

– Ее зовут Бетти? Ну, хорошо, я пригляжу за ней.

Себастьян дал женщине серебряную монету:

– Если бы я смог оставить у вас и лошадей, я был бы уверен, что они в хороших руках.

Женщина внимательно обследовала монету, а потом – достаточно критически – и Себастьяна.

– А как долго вы будете отсутствовать? Когда я продам свои колбасы, мне нужно будет возвращаться домой.

– Не долго, – сказала Дженнсен. – Мы хотим найти человека, о котором вам говорили, – Фридриха.

Себастьян бесцеремонно показал на монету, которую женщина все еще держала в руке.

– Когда мы вернемся, в благодарность за то, что вы присмотрели за нашими животными, я дам вам еще одну. А если мы вернемся после того, как вы продадите вашу колбасу, то я дам вам две за причиненное беспокойство.

Женщина подумала немного и кивнула:

– Ну, тогда я согласна. Я буду продавать колбасу здесь. Привяжите козу к колесу, и я не спущу с нее глаз, пока вы не вернетесь. – Она показала рукой куда-то назад. – А лошадей привяжите рядом с моей. Моей девочке понравится компания.

Бетти быстро взяла небольшую морковку из рук Дженнсен. Расти тут же толкнула девушку в плечо, напоминая о себе. Пришлось угостить и ее, а еще одну Дженнсен дала Питу, чтобы и он не чувствовал себя позабытым.

– Если вы меня потеряете, просто спросите Ирму, колбасницу.

– Спасибо, Ирма! – Дженнсен погладила ушки Бетти. – Я надеюсь на вашу помощь. Мы вернемся раньше, чем вы думаете.

Они смешались с толпой, текущей по направлению к огромному плато, и Себастьян обнял девушку за талию. А когда они двинулись к зияющей глотке дворцовых ворот, до Дженнсен донеслось жалобное блеяние оставленной Бетти.

Глава 16

Солдаты в отполированных до блеска нагрудниках с острыми, как бритва, пиками молча изучали людей, проходящих между высокими колоннами. Когда Дженнсен и Себастьян оказались рядом с ними, девушка опустила голову и постаралась двигаться в ногу с другими людьми, бредущими между рядами солдат. Видимо, они не привлекли к себе особого внимания, потому что никто не бросился хватать ее.

Огромный, похожий на пещеру вход был отделан светлым камнем. У Дженнсен появилось ощущение, что они входят в большой зал, а не в пробитый в толще горы тоннель, ведущий на плато. Путь освещали шипящие факелы в укрепленных на стенах железных подставках. В воздухе висел аромат горящей смолы, зато было тепло – сюда не проникал зимний холодный ветер.

По сторонам находились ряды вырезанных в камне помещений. Наиболее простые представляли собой просто проемы, отделенные лишь невысокой стенкой, за которой продавцы торговали своими товарами. Стены большинства небольших комнат были украшены цветными тканями или раскрашенными досками, кругом властвовало радушное гостеприимство. Похоже, здесь каждый мог основать свой магазинчик. Торговцы наверняка платили арендную плату за помещения, зато работали в сухом и теплом месте, где посетители задерживались с гораздо большей охотой, чем на продуваемом всеми ветрами уличном рынке.

Оживленно болтающие между собой люди стояли около сапожника, ожидая, когда он починит их обувь; другие направлялись за элем, хлебом или миской дымящегося тушеного мяса. Чуть в стороне монотонно зазывал покупателей в свою лавку человек, продающий пирожки.

В одном месте женщинам делали прически, завивали волосы, прикалывали к ним украшения из кусочков цветного стекла. В другом – делали макияж и красили ногти. В третьем – продавали красивые ленты, из которых можно было смастерить цветок для украшения наряда. Цветок выглядел почти как настоящий. По количеству такого рода лавок Дженнсен догадалась, что во время визита во Дворец многие хотели выглядеть как можно лучше – чтобы на них там обратили внимание.

На Себастьяна, похоже, все это произвело не меньшее впечатление, чем на Дженнсен. Они остановились возле прилавка, рядом с которым не было посетителей. Улыбающийся продавец расставлял на прилавке оловянные кружки.

– Не подскажете нам, сударь, где можно найти позолотчика Фридриха?

– Здесь, внизу, он не бывает. Такие искусные изделия обычно продают ближе к вершине.

Они продвигались по подземному проходу, и рука Себастьяна вернулась на место, обхватив Дженнсен за талию. Его близкое присутствие успокаивало девушку, красивое лицо было рядом, и на сей раз он улыбался ей. Взъерошенные белые волосы выделяли его из толпы. В голубых глазах было собрано множество ответов на загадки огромного мира, который она никогда не видела. С этим мужчиной Дженнсен почти забыла боль от потери.

Массивные железные двери стояли открытыми, пропуская проходящую толпу. Их вид вызывал неуверенность: если двери закроют, люди останутся внутри, как мыши в мышеловке. Широкие мраморные ступени цвета выгоревшей соломы с белыми прожилками вели на огромные лестничные площадки, обрамленные массивными каменными балюстрадами. Здесь начали появляться деревянные двери, украшенные изысканной резьбой. Побеленные коридоры были хорошо освещены лампами, снабженными отражателями, и тут пропадало ощущение того, что находишься внутри горы.

Казалось, лестницы были бесконечными. Часто они расходились по разным направлениям. С некоторых площадок открывались просторные коридоры, способные пропустить толпы людей.

Все это походило на освещенный сотнями светильников город вечной ночи. Тут и там на пути попадались изящные каменные скамейки, на которых можно было отдохнуть. На некоторых этажах встречались небольшие магазинчики, в которых продавали хлеб, сыр, мясо. Иногда возле магазинчиков стояли столы и скамейки. Здесь было уютно и даже романтично.

Некоторые проходы перегораживались огромными дверями. Возле дверей стояли стражники, и все это походило на казармы. В одном месте Дженнсен бросился в глаза серпантин для всадников.

Детские воспоминания давали Дженнсен весьма смутное представление об этом городе. Теперь ей, очарованной новыми видами, он представлялся дворцом чудес.

От подъема по ступенькам и тоннелям у нее устали ноги, и она догадалась, почему многие предпочитают торговать на равнине. Из разговоров она поняла, что людям, чтобы вести тут свой бизнес, приходится здесь же снимать и жилье.

Выйдя в конце концов на дневной свет, Дженнсен и Себастьян были вознаграждены за усилия. Над мраморным залом возвышались три ряда балконов, обрамленных колоннами, поддерживающими арки. Воздушные застекленные окна пропускали свет, создавая яркий коридор, не похожий ни на что из увиденного Дженнсен раньше. Ее глубоко поразило представшее перед глазами чудо. Себастьян, казалось, тоже был потрясен.

– Как смогли люди построить такой Дворец? – прошептал он. – Зачем им это понадобилось?

У Дженнсен не нашлось ответа. Несмотря на чувство глубокого отвращения, которое она питала к правителям своей страны, вид Дворца наполнял ее благоговейным трепетом. Дворец был построен людьми, обладающими фантазией и дальновидностью, выходящей за пределы ее понимания.

– В то время, как весь мир в нужде, – пробормотал Себастьян, – Дом Рала завел себе мраморный памятник.

Дженнсен подумала, что не только лорд Рал, но многие тысячи людей извлекают из существования дворца выгоду – представители всех слоев общества, начиная от Ирмы, торговки колбасой. Впрочем, Дженнсен была слишком удивлена, чтобы ломать над всем этим голову.

Коридор тут был обрамлен рядами магазинов, расположенных под балконами. Некоторые были открытыми, в таких сидело по одному торговцу или ремесленнику. Другие – застекленные, разукрашенные, с дверями и вывесками. Обычно в них работало по несколько человек. Разнообразие ремесел было ошеломительным. Здесь стригли, лечили зубы, рисовали портреты, шили одежду, продавали все, что душе угодно, начиная от товаров повседневного пользования и приправ и заканчивая бесценными духами и ювелирными изделиями. Ароматы от яств были восхитительны, а от их вида кружилась голова.

Занятая поиском лавки позолотчика, Дженнсен обратила внимание на двух женщин в коричневой кожаной униформе. У каждой были длинные светлые волосы, заплетенные в косу. Девушка сжала руку Себастьяна и потащила его в боковой коридор. Не говоря ни слова, она тащила его за собой, стараясь идти не очень быстро, чтобы не вызывать подозрений, но в то же время по возможности скорее скрыться с их глаз.

Добравшись до первого из огромных столбов, окаймляющих одну из сторон зала, она юркнула за него. Если люди и смотрели в их сторону, то могли увидеть всего лишь, как парочка села на скамейку около стены. Они пытались вести себя как обычно. Статуя обнаженного мужчины, стоявшего опершись на копье, чуть наклонившись, смотрела на них сверху вниз.

Они осторожно высунулись из-за колонны. Дженнсен наблюдала, как две одетые в кожу женщины проследовали через перекресток. Их взгляды – холодные, пронизывающие, умные, изучали людей по обеим сторонам. Это были глаза женщин, которые могли мгновенно и безжалостно решить судьбу человека – сделать выбор между жизнью и смертью.

Заметив, что одна из женщин обратила свой взгляд в их сторону, Дженнсен откинулась за колонну, вжавшись в стену. И с облегчением посмотрела на их спины, когда женщины удалились по главному коридору.

– Что все это значит? – спросил Себастьян, когда она перевела дыхание.

– Морд-Сит.

– Что?

– Эти две женщины – Морд-Сит.

Себастьян осторожно бросил вслед женщинам удивленный взгляд, но те были уже далеко.

– Я практически ничего о них не знаю. Разве что это особенная стража…

Дженнсен поняла, что ему – иностранцу – неоткуда было узнать о Морд-Сит.

– Это очень особенная стража. Думаю, они – персональная охрана лорда Рала. Морд-Сит защищают его и даже более того. Они выпытывают информацию у людей, имеющих дар.

Он попытался прочитать нечто в ее глазах:

– Вы говорите о людях, владеющих обычной магией?

– Любой магией. Даже о ведьмах. И даже о волшебниках.

Он скептически взглянул на нее:

– Волшебник управляет очень сильной магией. Он может запросто уничтожить этих женщин.

Мать рассказывала Дженнсен о Морд-Сит, о том, как они опасны и что ей следует избегать их любой ценой. Мать никогда не пыталась скрыть от дочери природу смертельных угроз…

– Нет. Морд-Сит обладают силой, с помощью которой могут присваивать чужую магию. От Морд-Сит невозможно сбежать, пока она сама тебя не отпустит.

Себастьян удивился:

– Что значит: присваивать чужую магию? Это бессмысленно! Что они могут с ней сделать? Ведь это чужая сила… Это все равно что вырвать у соседа зубы, а потом пытаться жевать ими.

Дженнсен провела рукой по волосам под капюшоном, поправляя выбившиеся локоны:

– Я не знаю, Себастьян. Говорят, что они перенаправляют магию человека против него самого. Дарить их – значит, дать им в руки оружие.

– А почему мы должны их бояться?

– Они способны не только выпытывать информацию у наделенных даром врагов лорда Рала, но и могут причинить боль кому угодно. Вы видели, какое оружие они несли?

– Нет, никакого оружия я у них не видел. Они несли всего лишь маленький красный стержень.

– Это их оружие. Оно называется эйджил. Они носят его на цепочке, висящей на запястье, чтобы оно всегда было под рукой. Это магическое оружие.

Себастьян обдумал то, что узнал, но, похоже, ясности ему это не прибавило.

– И как они пользуются этим эйджилом?

Скептицизм в его голосе сменился на более спокойные интонации. Он опять выполнял задание, на которое его послал Джегань, анализируя полученные сведения.

– Я плохо разбираюсь в предмете, но из всего услышанного ранее могу заключить, что одно лишь прикосновение эйджила приносит невообразимые страдания: от перелома костей до мучительной смерти. Иногда смерть бывает мгновенной. Морд-Сит сама решает, насколько сильной должна быть боль и должна ли последовать смерть.

Некоторое время Себастьян снова обдумывал ее слова. Потом спросил:

– Почему же вы так боитесь их? Если всего лишь слышали о них, откуда у вас такой страх?

Теперь уже она недоверчиво смотрела на него:

– Себастьян, лорд Рал охотится за мной всю мою жизнь. Эти женщины – его персональные убийцы. Как вы думаете, им будет приятно доставить меня к своему хозяину?

– Думаю, да.

– По крайней мере, сейчас они в коричневом. Красную униформу они надевают при особой опасности или когда идет преследование. На красной коже не так видна кровь.

Себастьян приложил ладони к глазам, а потом взъерошил волосы:

– Вы живете в кошмарной стране, Дженнсен Даггет.

“Дженнсен Рал”, – мысленно поправила собеседника девушка, как всегда испытав жалость к себе. – “Дженнсен по матери, Рал – по отцу”.

– Вы думаете, я не знаю этого?

– А что, если эта колдунья не захочет помочь вам?

Она сняла нитку с колена:

– Тогда я не знаю.

– Он настигнет вас. Лорд Рал никогда не оставит вас в покое. Вы никогда не будете свободной…

Он не договорил, но она поняла, как он хотел закончить: “…если только не убьете его”.

– Алтея должна помочь мне, – сказала Дженнсен со слезами на глазах. – Я так устала бояться, я так устала убегать.

Себастьян мягко опустил руку ей на плечо:

– Понимаю.

Никакое другое слово в этот момент не было для нее более важным. Но она смогла только кивнуть в знак признательности. Он заговорил более пылко:

– Дженнсен, у нас есть женщина, наделенная даром, как Алтея. Она принадлежит к секте сестер Света, живущих в Древнем мире, во Дворце Пророчеств. Когда Ричард Рал завоевал Древний мир, он разрушил Дворец. Говорят, это было прекрасное, особенное место, но это Рала не остановило. Теперь сестры нашли убежище у императора Джеганя, помогая ему. Возможно, и наша колдунья сможет помочь вам.

Она смотрела в его заботливые глаза.

– Правда? Может, те, кто скрывается у императора, и смогут помочь мне спрятаться… Но мой сводный брат всегда на полшага позади, ожидая, что я оступлюсь, и тогда он сможет этим воспользоваться. Себастьян, я не думаю, что нужно искать в такой дали. Алтея уже однажды помогла мне спрятаться от лорда Рала. Я должна убедить ее помочь мне снова. Если она не поможет, боюсь, у меня больше не останется шанса.

Себастьян снова наклонился к ней и ответил с уверенной улыбкой:

– Мы найдем Алтею, а ее магия поможет вам спрятаться.

Почувствовав себя лучше, девушка улыбнулась ему в ответ.

Убедившись, что Морд-Сит ушли далеко, Дженнсен и Себастьян вернулись в зал, чтобы продолжить поиски Фридриха. Каждый из них некоторое время занимался расспросами, прежде чем Дженнсен нашла человека, знающего позолотчика. Окрыленные надеждой и следуя полученным указаниям, они двинулись в глубь Дворца.

Там, на перекрестке двух больших коридоров, они с удивлением обнаружили тихую площадь с квадратным бассейном, наполненным темной водой. Бассейн был обложен не мрамором, а черепицей. На четырех колоннах лежал купол с отверстием, сквозь которое было видно небо. Зимой отверстие покрывали стеклянными панелями. Свет, проходящий через скошенные грани, играл на черепичном обрамлении и водной глади.

В бассейне, в стороне от центра (Дженнсен почему-то показалось, что справа) стоял темный неровный камень с небольшим колоколом наверху. В центре такого оживленного места это было восхитительно тихое пристанище.

Вид площади с колоколом моментально вызвал у Дженнсен поток воспоминаний. Когда колокол зазвонил, она вспомнила, что люди приходят в такие места склониться перед лордом Ралом и пропеть молитву в его честь. Она предполагала, что такое почитание – единственная цена, которую следует заплатить за разрешение пребывать в его Дворце.

Люди сидели на низком парапете вокруг бассейна, приглушенно разговаривая и наблюдая за золотыми рыбками, скользящими в темной воде. Даже Себастьян на несколько минут остановился. Потом они продолжили свой путь.

Повсюду были посты стражников. Скорее всего, они располагались в ключевых местах. Командиры караулов ходили по залам, наблюдая за людьми, останавливая некоторых и заводя разговоры. О чем они спрашивали, Дженнсен не знала, но увиденное взволновало ее страшно:

– А что мы скажем, если они спросят нас?

– Лучше не говорить ничего, кроме того, что необходимо.

– А что необходимо?

– Расскажите им, что мы фермеры с юга. Фермеры живут обособленно и часто ничего не знают, кроме дел своей фермы. Поэтому, даже если мы и не знаем чего-то, наше незнание не вызовет подозрений. Мы приехали посмотреть Дворец и сделать небольшие покупки. Например, хотим купить приправы.

Дженнсен встречала фермеров и не думала, что они столь несведущи, как об этом говорил Себастьян.

– Фермеры выращивают и собирают травы, – сказала она. – Я не думаю, что они поедут во Дворец за приправами.

– Ну, чтобы купить одежду… Например, вы хотите купить одежду для ребенка.

– Ребенка? Какого еще ребенка?

– Вашего ребенка. Вы – моя жена и недавно обнаружили, что беременны.

Дженнсен почувствовала, как вспыхнуло ее лицо. Она не могла сказать, что беременна. Это могло привести к последующим расспросам.

– Ну, хорошо. Мы фермеры, приехали, чтобы купить всякие мелочи – травы и все такое. Редкие травы, которые у нас не растут.

В ответ он лишь искоса взглянул на нее и улыбнулся. Его рука вернулась к ней на талию, сразу сметая все ее проблемы.

За следующим перекрестком они свернули направо, в большой зал. Тут по стенам тоже стояли лавки. Дженнсен сразу бросилась в глаза палатка, над которой висела позолоченная звезда. Умышленно или нет, но звезда была восьмиугольная, как на Милосердии. Дженнсен достаточно часто рисовала ее, чтобы быть в этом уверенной.

Вместе с Себастьяном она бросилась к палатке. С бьющимся сердцем увидела там один лишь пустой стул, но ведь было утро, и она решила, что, возможно, Фридрих еще попросту не пришел. Соседний ларек тоже был закрыт.

Дженнсен остановилась около палатки, в которой продавались кожаные маски.

– Вы не знаете, позолотчик сегодня откроется? – спросила она мужчину, работавшего там.

– Извините, не знаю, – ответил тот, не отрываясь от работы: он обрезал украшения хорошо заточенным ножом, – я здесь недавно.

Дженнсен поспешила к следующей открытой палатке – там продавали покрывала с вышитыми цветными картинами. Повернувшись к Себастьяну, она хотела позвать его, но тот уже наводил справки в ларьке неподалеку.

Женщина за низким прилавком вышивала на квадрате из грубой ткани голубой ручей. Позади нее, на полках, лежали подушки, украшенные подобными картинами.

– Госпожа, вы не знаете, откроется ли сегодня позолотчик?

Женщина улыбнулась в ответ:

– Извини, вряд ли смогу тебе точно сказать.

– Жаль, – расстроенная столь неутешительными новостями, Дженнсен раздумывала, что же предпринять дальше. – А вы не знаете, когда, по крайней мере, он вернется?

Женщина проколола ткань иголкой, добавив к ручейку еще один стежок.

– Нет, и этого не могу сказать. Последний раз я его видела неделю назад, и он сказал, что скорее всего некоторое время его не будет.

– А почему? Вы не знаете?

– Точно не могу сказать, – женщина вытянула длинную нитку из ручья. – Иногда он остается дома, работая над изделиями. Ведь, чтобы оправдать время, потраченное на поездку во Дворец, надо сделать их немало.

– А вы не знаете, где он живет?

Женщина взглянула на нее из-под сомкнутых бровей:

– А зачем тебе?

Дженнсен лихорадочно задумалась. И воспользовалась тем, что узнала от Ирмы:

– Мне требуется предсказание.

– Вот как, – сказала женщина, делая новый стежок. Ее сомнения постепенно рассеивались. – Тогда тебе нужна Алтея?

Дженнсен кивнула головой:

– Моя мама водила меня к Алтее, когда я была маленькой. Потом моя мама… ушла. И мне бы очень хотелось снова побывать у Алтеи. Я думаю, мне станет легче, если она мне предскажет.

– Жаль твою маму, дорогая. Я поняла, что ты имеешь в виду. Когда я потеряла свою, мне тоже было очень тяжело.

– Вы не могли бы мне помочь найти дом Алтеи?

Женщина отложила вышивку и подошла к невысокой стене перед ее палаткой.

– Ближайший путь к дому Алтеи – все время на запад, по заброшенной земле.

– Через Азритские равнины?

– Да. Отправляешься на запад, до гор. Обогнешь самую высокую, покрытую снегом гору, на противоположной ее стороне повернешь на север, спустишься в каньон и на другом его конце окажешься в противном болотистом краю. Именно там живут Алтея и Фридрих.

– На болоте? Но сейчас же зима.

Женщина пригнулась и тихо произнесла:

– Да, говорят, даже зимой. Болото Алтеи – гнусное местечко. Некоторые говорят, что оно сотворено вовсе не природой. Ну, ты ведь понимаешь, о чем я говорю…

– Волшебное, да?

– Так говорят.

Дженнсен благодарно кивнула и повторила дорогу:

– На запад, за самой высокой покрытой снегом горой повернуть на север, через каньон до болота.

– Отвратительный и опасный край. – Женщина почесала подбородок большим наперстком. – И туда не следует ходить без приглашения.

Дженнсен быстро огляделась, собираясь сделать знак Себастьяну, но рядом его не было.

– А как получить приглашение?

– Большинство спрашивают у Фридриха. Я видела, как они приходили, договаривались и уходили, даже не посмотрев на его товар. Думаю, он спрашивает Алтею, примет ли она их, и в следующий раз, когда Фридрих приходит торговать, они получают приглашение. Некоторые приносят письма, адресованные его жене. Некоторые приезжают сюда и ждут. Я слышала, что иногда он встречает их и проводит к Алтее. Некоторые после долгого ожидания возвращаются ни с чем, так и не получив приглашения. Однако никто не осмеливается прийти незваным. По крайней мере, никто не возвращался и не рассказывал об этом, если ты понимаешь, что я имею в виду.

– То есть вы считаете, что мне следует просто пойти туда и подождать? До тех пор пока она или ее муж не выйдут и не пригласят?

– Думаю, так. Но Алтея вряд ли придет. Говорят, она никогда не выходит из своего болота. Ты можешь дождаться Фридриха здесь. В конце концов он явится продавать свои изделия. Он никогда не отсутствует дольше месяца. Я бы сказала, что он пожалует во Дворец самое большее через пару недель.

Недель!.. Как можно оставаться на одном месте неделями, если люди лорда Рала ведут охоту. Судя по всему, у Дженнсен нет даже дней, не говоря уж о неделях.

– Большое спасибо за помощь! Думаю, вернусь завтра. Вдруг он появится.

Женщина улыбнулась, села и снова принялась за свою вышивку.

– Наверно, так оно и лучше. – Она подняла глаза. – Было грустно узнать о твоей маме, дорогая. Это тяжело, я знаю.

Дженнсен кивнула, на глаза ее навернулись слезы, ответные слова застряли в горле. Печальная картина пронеслась перед ее глазами. Тот солдат… везде кровь… ужас, исходящий от него… мать, распростертая на полу… Усилием воли Дженнсен отогнала страшную картину, чтобы не задохнуться от тоски и гнева.

Нет, ей нельзя ждать, надеясь на приглашение, – люди лорда Рала идут за ними по пятам. Последнее время Дженнсен стала терять веру в себя. Ведь Латею убили. Убийство может и повториться. Ей нужно добраться до Алтеи прежде, чем это сделают преследователи, и, по крайней мере, рассказать ей о сестре, предупредить, если больше ничего нельзя сделать…

Дженнсен глазами разыскивала Себастьяна. Он не мог далеко уйти. Наконец она увидела его спину в широком коридоре. Себастьян стоял возле палатки, в которой продавали серебряные украшения.

Не пройдя и двух шагов, девушка застыла на месте: в коридор ворвались солдаты и окружили Себастьяна. Один из солдат аккуратно приподнял кончиком меча полу плаща, обнажая весь его арсенал. Дженнсен продолжала стоять на месте. Она была слишком напугана, чтобы что-то предпринять.

Полдюжины блестящих остроконечных пик тут же нацелились на Себастьяна. Из многочисленных ножен выскочили мечи. Из людей, стоявших поблизости от Дженнсен, кто-то убежал, а кто-то повернулся, чтобы поглазеть на происходящее. Стоя в центре круга из д’харианских солдат, Себастьян развел руки, всем своим видом показывая, что сдается.

“Сдавайся”.

И тут же на площади прозвенел колокол.

Глава 17

Долгий звук колокола, созывающего людей на молитву, отдавался эхом в углах похожего на пещеру зала. Два здоровенных солдата схватили Себастьяна под руки и потащили прочь. Остальные окружили их плотным кольцом, бряцая оружием – не столько с целью запугать пленника, сколько показывая, что не допустят никаких попыток освободить его. Дженнсен беспомощно наблюдала за происходящим. Ей сразу стало ясно, что стражники готовы к любой неожиданности и ни перед чем не остановятся. Похоже, они приняли Себастьяна за члена некоей тайной группировки, намеревавшейся захватить Дворец.

Дженнсен замечала, что у некоторых мужчин-посетителей тоже было с собой оружие. В основном, мечи… Может, дело в том, что у Себастьяна его слишком много и оно слишком разнообразно, да к тому же еще и спрятано под плащом?.. Но ведь зимой не ходят без плаща! И он ничего не сделал, никому не причинил зла!

Дженнсен едва не бросилась к солдатам с просьбой отпустить арестованного, однако побоялась, что в такой ситуации ее тоже заберут.

Те, кто поначалу удрал от греха подальше, теперь вернулись. Беспорядочное движение толпы постепенно становилось направленным: люди шагали в сторону площади. Торговцы закрывали лавки и присоединялись к остальным. Никто теперь не обращал внимания ни на Себастьяна, ни на солдат. Колокольный звон все еще висел в воздухе, смех и разговоры затихали, переходили в полный уважения шепот.

Дженнсен охватила паника. Солдаты уводили Себастьяна все дальше. Его седые волосы выделялись на фоне темных доспехов. Девушка не знала, что предпринять. В случившемся была жуткая ошибка. Они ведь с Себастьяном пришли сюда лишь для того, чтобы найти золотых дел мастера. Ей хотелось завизжать во весь голос…

“Дженнсен”.

Дженнсен, невзирая на прущий на нее людской поток, пыталась не потерять Себастьяна из виду. Что-либо предпринимать она по-прежнему боялась.

А потом в ее душе родился стыд. Ведь Себастьян так много сделал для нее. Он рисковал своей жизнью, чтобы ее спасти… Но что она могла предпринять?

“Сдавайся”.

То, что солдаты делали с Себастьяном, с нею, с невинными людьми, было несправедливо. Пробиваясь сквозь страх, внутри Дженнсен поднималась ярость.

“Tu vash misht”.

Он же ей очень нужен…

“Tu vask misht”.

Себастьян попал в беду…

“Grushdeva du kalt misht”.

Слова разжигали огонь ярости все ярче.

Люди наталкивались на Дженнсен – она начала протискиваться сквозь толпу, пытаясь следовать за уводящими Себастьяна солдатами. Стон вырвался у нее сквозь сжатые зубы, но это был стон ярости. Все было несправедливо. Она хотела, чтобы они остановились.

“Просто остановитесь, – просила она мысленно. – Остановитесь…”

Собственная беспомощность так же приводила ее в ярость. Ей до смерти надоела беспомощность. Если они не остановятся, если будут идти дальше, это приведет ее в полное бешенство.

“Сдавайся”.

Рука Дженнсен скользнула под плащ. От прикосновения к холодной стали она почувствовала радость. Пальцы сжались, обхватив рукоять ножа. Рельефный узор эмблемы впивался в плоть.

Оказавшийся поблизости стражник осторожно подтолкнул Дженнсен, разворачивая в другую сторону, туда, куда устремлялись остальные.

– Площадь для молебна находится в той стороне, госпожа.

Фраза была облечена в любезную форму, но сутью был приказ идти вместе со всеми.

Дженнсен в ярости посмотрела ему в глаза. Она видела сейчас глаза того, мертвого солдата. Она видела других солдат – у себя в доме, мертвых на полу, тех, что подходили к ней, тех, что грубо хватали ее… Она видела резкие жесты на фоне алой блестящей крови…

Они со стражником, не отрываясь, смотрели друг на друга, и Дженнсен вновь нащупала нож, проверила, как он выходит из ножен…

Чья-то рука подхватила ее под локоть и потянула за собой:

– Сюда, моя дорогая. Я покажу тебе, куда идти.

Дженнсен моргнула. Эта была та женщина, что совсем недавно объясняла ей, как пройти к дому Алтеи. Женщина, которая находилась во Дворце ублюдка и убийцы и вышивала мирные пейзажи с горами и ручейками…

Дженнсен удивленно смотрела на нее, не понимая, чему та улыбается, что ей надо. Все вокруг казалось Дженнсен непонятным. Ясно она понимала одно – ей страстно хочется сейчас выдернуть из ножен лезвие…

Она даже не сразу сообразила, почему не может шевельнуть рукой, предположив поначалу, что находится под воздействием каких-то колдовских чар. И лишь потом обнаружила, что женщина по-матерински обняла ее – так крепко, что Дженнсен не могла обнажить нож. Пришлось упереться, сопротивляясь…

В глазах женщины тут же появилось предостережение.

– Никто не пропускает молитву-посвящение, дорогая. Никто!.. Позволь, я покажу тебе, где это.

Стражник, нахмурившись, наблюдал, как Дженнсен поддалась на уговоры и позволила женщине увести себя. Их тут же подхватил людской поток, направлявшийся на площадь, стражник остался позади. Дженнсен взглянула в ласковые глаза своей спутницы.

Весь мир, казалось, уплывал куда-то. Голоса вокруг Дженнсен слились в единый гул, который прерывали умноженные эхом, пронзительные вопли – там, в ее доме…

“Дженнсен”.

Знакомый голос, четкий и резкий, прорвался сквозь рокот толпы, привлек внимание. Дженнсен слушала, настороженно, стараясь уловить его тон.

“Откажись от своей воли, Дженнсен”.

Слова обретали внутренний смысл.

“Откажись от своей плоти”.

Казалось, ничто больше не имело значения. Никакие ухищрения, что она испробовала в своей жизни, не принесли ей ни спасения, ни безопасности, ни мира. Наоборот, казалось, теперь все потеряно…

– Вот мы и пришли, дорогая, – сказала женщина. Дженнсен огляделась вокруг:

– Что?

– Вот мы и пришли.

Женщина потянула ее за рукав, и Дженнсен почувствовала, что ее колени коснулись покрытого изразцами пола. Повсюду были люди. Впереди, в самом центре зала, находился квадратный бассейн с водой. Она хотела одного – услышать голос.

“Дженнсен. Сдавайся”.

Голос сделался резким, требовательным. Он раздувал пламя ее злости, ярости, гнева.

Дженнсен наклонилась вперед, задрожала в приступе бешенства. Где-то в глубине ее сознания, совсем далеко, звучал этот дикий, ужасный голос. И хотя там же, в глубине, таился и запрет прислушиваться к нему, ярость лишала ее контроля над собой.

“Сдавайся!”

Изо рта у нее вытекла ниточка слюны, повисла, оборвалась… Тяжелое дыхание вылетало из полуоткрытого рта… По лицу катились слезы, падали на изразцовый пол… Она то и дело шмыгала носом. Дыхание стало учащенным. Глаза открылись так широко, что она почувствовала резь. Все тело сотрясалось, словно она пребывала в темном холоде ночного одиночества. И эту дрожь было не унять.

Люди глубоко кланялись, прижимая ладони к изразцовому полу. Она же хотела вытащить свой нож.

И страстно желала услышать голос.

– Магистр Рал ведет нас.

Нет, это бы не тот голос. Это люди вокруг нараспев и в один голос произносили слова молитвы. Они кланялись все ниже и ниже, пока не начали касаться лбами пола. Какой-то стражник прошел близко, и она, стоя на коленях, тоже склонилась, упирая руки в пол и не в силах сдержать стон.

Трясясь и судорожно вздыхая, дюйм за дюймом, Дженнсен склонялась до тех пор, пока не дотронулась лбом до пола.

– Магистр Рал учит нас. Это было совсем не то, что она желала. Она желала услышать голос. Она просто вожделела этого. А еще – достать свой нож. Ей хотелось крови.

– Магистр Рал защищает нас, – ритмично произносили люди.

Прерывисто, судорожно передергиваясь, Дженнсен заглатывала воздух, словно пила ненависть. И желала услышать голос и отправить на свободу лезвие своего ножа. Но руки ее упирались в изразцовый пол. Она желала услышать голос.

Но слышала только распевную молитву.

– В свете твоем мы благоденствуем. Милость твоя хранит нас. Униженно склоняемся мы пред мудростью твоей. Мы живем только, чтобы служить тебе. Наши жизни принадлежат тебе.

Начали смутно припоминаться слова, которые Дженнсен знала в детстве, когда жила во Дворце. Маленькой девочкой она произносила их нараспев. Когда мать с дочерью спаслись от лорда Рала бегством, она сделала эти слова запретными.

И вот теперь, когда она нестерпимо хотела услышать голос, требовавший сдаться, почти непроизвольно, дрожащими губами, она начала повторять слова молитвы. Как будто это делал за нее кто-то другой…

– Магистр Рал ведет нас. Магистр Рал учит нас. Магистр Рал защищает нас. В свете твоем мы благоденствуем. Милость твоя хранит нас. Униженно склоняемся мы пред мудростью твоей. Мы живем только для того, чтобы служить тебе. Наши жизни принадлежат тебе.

Ритм произносимых слов наполнил огромный зал, и хотя людей было много, словно бы один голос гулко отдавался в стенах. Дженнсен напряженно прислушивалась, желая услышать другой голос, который был неразлучен с ней столько, сколько она помнила себя. Но этого голоса не было.

И Дженнсен перестала сопротивляться, ее увлек общий порыв. Она отчетливо слышала, как вместе с толпой повторяет слова:

– Магистр Рал ведет нас. Магистр Рал учит нас. Магистр Рал защищает нас. В свете твоем мы благоденствуем. Милость твоя хранит нас. Униженно склоняемся мы пред мудростью твоей. Мы живем только для того, чтобы служить тебе. Наши жизни принадлежат тебе.

Дженнсен снова и снова, вместе со всеми, повторяла слова молитвы. Снова и снова, останавливаясь только, чтобы набрать в грудь воздуха. Снова и снова, снова и снова, без поспешности и суеты. Распевная молитва заполнила все ее сознание. Мелодия манила, призывала, разговаривала с ней. И уже ничего не было больше в сознании Дженнсен. Молитва заполняла ее настолько, что для каких-либо других размышлений попросту не осталось места.

Это как-то успокоило ее.

Мимо протекало время, случайное, ничем не примечательное, не имеющее значения…

Каким-то образом эта тихая ритмичная молитва принесла ей чувство умиротворенности. Так, наверное, чувствовала себя Бетти, когда она успокаивала козу, почесывая у той за ушком: Дженнсен еще сопротивлялась этому ощущению, но мало-помалу пение затягивало ее.

Теперь она понимала, почему это называлось молитвой-посвящением.

Невзирая на случившееся, она чувствовала себя лишенной бурных эмоций, в душе ее царил полный покой и торжественное ощущение великой сопричастности.

И она перестала сопротивляться. Она без напряжения шептала, давая молитве возможность избавить ее от остатков боли. И в конце концов почувствовала себя свободной от чего бы то ни было…

Сквозь застекленное отверстие в зал ворвалось солнце, и на Дженнсен упало сияние солнечных лучей. Ощущение было – словно в материнских объятиях. Тело казалось невесомым. Это сияние напомнило Дженнсен, что когда-то именно так она и представляла себе милостивых духов.

Прошло еще мгновение, и часы молитвенного пения завершились.

Дженнсен разогнулась, медленно, оттолкнувшись от пола, села. И разрыдалась, неожиданно для себя самой.

– Эй, что случилось?

Над ней возвышался солдат. Женщина-вышивальщица обхватила Дженнсен рукой за плечи, спокойно объяснила:

– Недавно она потеряла мать.

Солдат переминался с ноги на ногу и выглядел совсем смущенным.

– Прошу прошения, госпожа. От всего сердца сочувствую вам и вашей семье.

Дженнсен увидела по его голубым глазам, что он абсолютно искренен в своих чувствах.

Она ошеломленно молчала, наблюдая, как он повернулся к ней спиной и отправился дальше по маршруту патрулирования, один из убийц, работающих на лорда Рала, огромный, мускулистый, затянутый в кожаную форму. Сочувствие в доспехах…

Знай он, кто она такая, он бы безо всякого сочувствия передал ее в руки тех, кто позаботился бы, чтобы она умерла только после мучительных, длительных пыток.

Дженнсен уткнулась в плечо соседки и снова зарыдала. Ей так не хватало матери, что она едва могла вынести это.

А теперь её душу переполнял еще и ужас из-за судьбы Себастьяна.

Глава 18

Дженнсен поблагодарила вышивальщицу и, только отойдя в глубь зала, поняла, что даже не знает, как зовут эту женщину. Впрочем, это было не столь важно. У обеих были матери. Обе понимали друг друга и сочувствовали друг другу.

Теперь, когда молебен закончился, покидающие Дворец люди снова превращались в толпу. По всему залу раздавался смех. Шум гулко отдавался от мраморных стен и колонн. Люди возвращались к своим заботам, к покупкам, торговле, болтовне. Стражники патрулировали зал, а дворцовые слуги, в основном одетые в светлые одежды, занялись своими обычными делами. В одном месте рабочие ремонтировали петли огромной дубовой двери, ведущей в боковой коридор.

Появились уборщицы, начали деловито убирать пыль, протирать пол, оттирать до блеска стены. Когда-то мать Дженнсен была одной из таких женщин, которые должны были работать в помещениях Дворца, закрытых для публики, в официальных залах, где решались дела государственной важности, где находился чиновничий аппарат и обслуживающая его дворцовая прислуга. И, конечно, в комнатах лорда Рала.

Сознание Дженнсен после молитвы было настолько ясным, словно она долго проспала и полностью отдохнула. Эта необычайная бодрость позволила ей принять быстрое решение.

Дженнсен отправилась назад, тем путем, каким пришла сюда. Терять время теперь было нельзя. Люди, живущие в Народном Дворце, с любопытством разглядывали с балконов толпу тех, кто пришел полюбоваться великолепным сооружением. Дженнсен старалась не обращать внимания на окружающих, сосредоточившись на том, чтобы держать себя в руках. Себастьян предупреждал ее, чтобы она ни в коем случае не бежала и не привлекала к себе внимания. Однако опасность оказалась столь велика, что его схватили, хотя он вел себя очень осторожно. Если поведение Дженнсен вызовет у кого-то подозрение, солдаты наверняка остановят ее. А если солдаты остановят ее и поймут, кто она такая…

Дженнсен всем сердцем хотела, чтобы Себастьян вернулся. Подстегиваемая страхом за него, она быстро шла через зал. Она обязана вызволить его до того, как с ним сделают что-нибудь ужасное. Она понимала, что Себастьян сейчас пребывает в смертельной опасности.

Если его начнут пытать, он может не выдержать пыток. Если он скажет им, кто с ним пришел во Дворец, его предадут смерти. От одной мысли о том, что Себастьяна могут казнить, колени у Дженнсен подкашивались. Под пыткой люди могут признаться в чем угодно, оговорив и себя, и кого угодно. Если его решат пытать, он обречен. И, представив на миг, как Себастьяна пытают, Дженнсен почувствовала подступившую тошноту и головокружение. Нет, она просто обязана вызволить его!..

Но для этого ей необходима помощь волшебницы. Если Алтея наложит на Дженнсен защитное заклятие, нужно попытаться освободить Себастьяна. Алтея должна помочь. Дженнсен ее убедит. Ведь жизнь Себастьяна висит на волоске…

Она добралась до знакомой лестницы. Поток людей все еще вливался во Дворец. Некоторые шли, шумно отдуваясь от усилий при подъеме. Но кое-кто уже спускался. Стоя на верхней площадке, Дженнсен оперлась рукой о мраморную балюстраду и осторожно огляделась, проверяя, не идет ли и не наблюдает ли кто за ней. Некоторые люди посматривали на нее, но не дольше, чем на других. Делающие обход стражники находились на значительном расстоянии.

Дженнсен ступила на лестницу.

Она полагала, что спускаться будет легко, но уже после ста ступенек обнаружила, что это очень утомительно. Ноги заныли. Она решила, что если уж нельзя бежать, то не стоит и останавливаться – только таким образом она сможет сберечь время.

На площадках между пролетами она срезала углы. Когда никто не смотрел, она перешагивала через две ступени. Когда ей надо было миновать боковые коридоры, она старалась спрятаться за соседями – в этих местах располагались караулы стражников. Люди сидели на скамейках, ели хлеб и пироги с мясом, пили эль, разговаривали с друзьями…

Им и в голову не могло прийти, что рядом находится сводная сестра лорда Рала.

Дженнсен продолжала шагать. Ноги ее дрожали от безостановочного спуска. Мышцы уже горели огнем, но она не давала себе отдыха. Наоборот, добавляла шагу, как только возникала такая возможность. На пустой лестничной площадке между двумя пролетами, где никого не оказалось, она даже побежала. Но сразу замедлила ход, когда мимо прошла молодая пара, держась за руки, склонив друг к другу головы, перешептываясь и пересмеиваясь.

Наконец Дженнсен добралась до очередной площадки и устремилась дальше. Воздух становился все холоднее. Площадку густо облепили стражники – словно мухи в хлеву весной. Один из них посмотрел Дженнсен прямо в глаза и улыбнулся. Поразившись, она на мгновенье замешкалась, но тут же поняла, что он улыбается ей, как мужчина – приглянувшейся женщине, а вовсе не как убийца – жертве. И улыбнулась в ответ, вежливой, радушной улыбкой, однако не настолько открытой, чтобы создалось впечатление, будто его поощряют к ухаживанию. Дойдя до следующей площадки, она оглянулась. Стражник стоял, опершись на перила, и наблюдал за ней. Он снова улыбнулся и на прощание помахал рукой.

Дженнсен, не в силах больше сдерживать свой страх, рванулась вперед, перепрыгивая сразу через две ступеньки, а потом побежала по очередному залу, мимо небольших лавок, где продавали еду, броши и кинжалы, украшенные изящным орнаментом. Она бежала мимо сидящих на каменных скамьях, установленных возле мраморной балюстрады, дальше, к следующей лестнице, пока не осознала, что люди изумленно смотрят на нее. Тогда она с невозмутимым видом перешла на шаг, пытаясь создать впечатление, что мчалась только из-за свойственной юным живости. Эта тактика сработала. Люди, мгновение назад разглядывавшие ее, приходили к выводу, что мимо них пронеслась не беглянка, а девушка, у которой просто чудесное настроение. Они отворачивались и возвращались к своим делам. Обрадованная удачей, Дженнсен периодически использовала этот прием и сумела выиграть еще немного времени.

Тяжело дыша, она, наконец, добралась до похожего на пещеру входа, где, потрескивая, горели факелы. Здесь было слишком много стражников, поэтому она замедлила шаг и пристроилась вплотную за немолодой четой, чтобы ее приняли за их дочь. Пара бурно обсуждала шансы приятеля заняться во Дворце распродажей париков. Женщина считала это многообещающей задумкой. Мужчина полагал, что не найдется достаточного количества желающих продать свои волосы, и все закончится полным крахом.

Дженнсен не могла представить себе более бессмысленного разговора в ситуации, когда в плен захвачен человек и его скоро начнут пытать…

Никто из супругов не заметил ее. Они шли, склонив головы, совсем медленным шагом. Цепкие взгляды стражников скользнули по их фигурам. У самого выхода ветер задувал так сильно, что у Дженнсен перехватило дыхание. После длительного пребывания в помещении она была вынуждена зажмуриться от яркого дневного света. Как только они очутились на рыночной площади, она свернула в сторону и пошла искать Ирму, торговку колбасой.

Вытягивая шею, она старалась обнаружить красный шарф в рядах прилавков. Все, что казалось ей раньше великолепным, теперь, после посещения Дворца, выглядело откровенно убогим. За всю свою жизнь Дженнсен не видела ничего подобного Народному Дворцу. Ей трудно было понять, как в этом прекрасном месте могло существовать такое уродство, как Дом Рала.

К ней приблизился какой-то уличный торговец.

– Не интересуют ли леди заклинания? Удача-то наверняка требуется.

Дженнсен продолжала идти.

– Есть особые магические заклинания. За пенни серебром плохого не предложат.

У торговца дурно пахло изо рта.

– Не надо, спасибо.

Он отодвинулся в сторону, но совсем недалеко.

– Всего одно серебряное пенни, миледи. Дженнсен подумала, что еще чуть-чуть, и она отдавит ему ноги.

– Спасибо, не надо. Оставьте меня в покое, пожалуйста.

– Тогда одно медное пенни…

– Нет!

Дженнсен отпихивала торговца локтем всякий раз, когда он, беспрерывно твердя о заклинаниях, пытался схватить ее за руку. А потом, шаркая ногами, забежал вперед, оглянулся и скривил физиономию в ухмылке.

– Очень хорошие заклинания, миледи. Дженнсен попыталась обойти его и, вытянув шею, снова обвела взглядом торговые ряды.

– Удача непременно будет с вами.

– Я сказала: нет! – Едва не споткнувшись о ногу торговца, она не выдержала и отпихнула его. – Пожалуйста, оставьте меня в покое!

Мимо прошел пожилой человек, и уличный торговец тут же увязался за ним. Дженнсен с облегчением вздохнула. Она слушала, как затухает вдали его голос, и думала об иронии происходящего: ей предлагают колдовской обряд, а она отвергает, потому что спешит найти другого человека, который совершит колдовской обряд…

Наконец она наткнулась на стол с винными бочонками и резко остановилась. Трое братьев были тут. Один наливал вино в кожаный бурдюк, а двое других выволакивали полный бочонок из фургона. Но место рядом с ними, где располагалась раньше торговка колбасой, оказалось пустым. Дженнсен почувствовала, что сердце ее готово выскочить из груди. У Ирмы остались лошади, у Ирмы была Бетти. Впав в панику, она схватила за руку одного из братьев:

– Вы не скажете мне, где Ирма?

Он посмотрел на нее, сощурившись от солнца:

– Продавщица колбасы? Дженнсен кивнула:

– Да. Где она? Она не могла уйти так рано. Ей надо было распродать свой товар. Мужчина усмехнулся:

– Она сказала, что наше вино помогает ей быстрее продавать колбаски.

Дженнсен стояла, широко раскрыв глаза:

– Так она уже ушла?

– Да, ушла. И ее колбаски помогли нам в продаже вина. Люди предпочитают запивать пряные колбаски из козлятины добрым вином.

– Из чего колбаски? – прошептала Дженнсен, не веря своим ушам.

Улыбка мужчины погасла.

– Что случилось, госпожа? Вы выглядите так, словно вас только что похлопал по плечу гость из загробного мира.

– Она продавала колбаски из козлиного мяса? Он кивнул с озабоченным видом:

– Да, среди прочих. Я их все попробовал, но особенно мне понравились те, что из козлятины, со специями. – Он кивнул на своих братьев. – Джо больше всего понравились говяжьи, а Клейтону – свиные. А по мне, так лучше всего из козлятины.

Дженнсен затрясло.

– Где она? Я должна найти ее!

Мужчина почесал затылок, растрепав свои светлые волосы.

– Прошу прощения, не знаю. Она часто приходит сюда с колбасками. Хорошая женщина, всегда улыбнется, каждому найдет доброе слово.

Дженнсен почувствовала, как стынущие от холода слезы бегут у нее по щекам.

– Но где же она? Где живет? Я должна найти ее. Мужчина схватил Дженнсен за руку, словно боялся, что она сейчас упадет.

– Извините, госпожа, но я не знаю. А в чем дело?

– У нее мои животные. Мои лошади. И Бетти.

– Бетти?..

– Моя коза. И лошади. Мы заплатили ей, чтобы она посторожила животных, пока мы не вернемся.

– О-о! – Мужчина нахмурился, у него явно не было для Дженнсен хороших новостей. – Мне очень жаль. У нее так бойко шла торговля, что колбаски быстро закончились, а обычно на то, чтобы все продать, она тратит целый день. Она еще тут с нами посидела, и мы довольно долго разговаривали. А потом она сказала, что ей пора домой.

Дженнсен судорожно пыталась понять, что делать дальше. Она находилась в полнейшем замешательстве. Казалось, все вокруг мчится, вращаясь, с невероятной скоростью. Но нет ничего, кроме одиночества.

– Пожалуйста, – сказала она, и голос ее дрогнул от сдерживаемых слез, – не могу ли я нанять у вас лошадь?

– Нашу лошадь? А как же мы отгоним фургон домой? Кроме того, у нас не верховые лошади. Нет ни седел, ни стремян…

– Пожалуйста! У меня есть золото. – Дженнсен полезла за кошельком. – Я могу заплатить.

Однако кошелька на месте не оказалось. Дженнсен откинула полы плаща.

На поясе, рядом с ножом, были только короткие кусочки ремешков, начисто срезанные.

– Мой кошелек… Моего кошелька нет. – У нее перехватило дыхание. – Мои деньги…

Мужчина печально смотрел, как она трогает обрезки на своем поясе.

– Здесь рыщет множество подлых людей, так и норовят что-нибудь украсть…

– Как же так? Мне же надо!

Он молчал. Дженнсен оглянулась, пытаясь найти торговца заклинаниями. В мозгу, как вспышка, пронеслось воспоминание. Торговец хватал ее за руку, подталкивал. А на самом деле в это время срезал кошелек. Она даже не помнила, как он выглядел – разве лишь плечи были обсыпаны перхотью. Ей тогда совсем не хотелось смотреть ему в лицо, встречаться с ним глазами.

– Нет… – застонала она. – Нет, пожалуйста, нет! – Она тяжело села на землю рядом с прилавком. – Мне нужна лошадь. Милостивые духи, как мне нужна лошадь!

Мужчина торопливо наполнил чашку вином и присел перед плачущей Дженнсен на корточки.

– Вот, выпейте.

– У меня больше нет денег, – только и смогла она вымолвить сквозь рыдания.

– Бесплатно. – Торговец вином сочувственно улыбнулся, обнажив в улыбке ровные белые зубы. – Это поможет. Выпейте до дна.

Два других брата, Джо и Клейтон, тоже светловолосые, стояли за прилавком, держа руки в карманах и сочувственно склонив головы, смотрели, как их брат успокаивает Дженнсен.

Он поднес чашку прямо ко рту рыдающей девушки, пытаясь заставить ее выпить. Часть вина пролилась на подбородок, немного попало в рот, и ей пришлось проглотить его.

– Зачем вам нужна лошадь? – спросил мужчина.

– Я должна добраться до дома Алтеи.

– Алтеи? Старой колдуньи?

Дженнсен кивнула, вытирая вино с подбородка и слезы со щек.

– Вы приглашены к ней?

– Нет, – призналась Дженнсен. – Но мне туда надо.

– Зачем?

– Это вопрос жизни и смерти. Мне нужна помощь Алтеи, иначе может погибнуть один человек.

Согнувшись перед ней и все еще держа в руках чашку, мужчина отвел взор от ее глаз и взглянул на рыжие кольца волос, выбивающиеся из-под капюшона. Постоял так, упираясь левой рукой о колено, выпрямился и вернулся к своим братьям, а Дженнсен тем временем старалась перестать плакать.

Справиться со слезами оказалось тяжело. Бетти была ее другом, помощницей и некоей связью с погибшей матерью. Дженнсен отдала бы сейчас все на свете, только бы увидеть, как Бетти приветливо помахивает торчащим вверх хвостиком.

Тем не менее надо было брать себя в руки. Плачем она ничего не добьется. Надо что-то делать. Здесь, рядом с дворцом лорда Рала, помощи не найдешь, а теперь еще и денег нет. И нет рядом Себастьяна, на которого только и можно было бы надеяться. Наоборот, теперь его жизнь зависела от того, что она предпримет. Нельзя сидеть, жалея себя. Она не имела представления, как вызволить Бетти, но в еще меньшей степени она представляла, как помочь Себастьяну. Это было самое важное, именно это ей и предстояло сделать. А она тут теряет драгоценное время!..

Дженнсен сердито вытерла слезы с лица, а затем приставила руку козырьком ко лбу, защищаясь от солнца. Она долго находилась во Дворце, и скорее всего уже близился вечер. Приняв в расчет положение солнца на небе в это время года, она сообразила, где находится запад. Будь с ней Расти, можно было бы передвигаться быстрей. А были бы деньги, можно было бы нанять или купить другую лошадь…

Впрочем, какой смысл тосковать по тому, чего не воротить. Придется собраться с силенками и идти пешком…

– Спасибо за вино, – сказала Дженнсен светловолосому торговцу вином, который нервно суетился у прилавка, не переставая смотреть на нее.

– Не за что, – сказал он, опуская глаза. Она двинулась прочь, и тут торговец, похоже, набрался храбрости.

– Подождите! – Он вышел из-за прилавка и взял Дженнсен за руку. – Что вы намерены делать?

– У меня нет выбора. Надо идти. От моего похода к дому Алтеи зависит жизнь человека.

– Что это за человек? Что могло случиться, чтобы его жизнь зависела от колдуньи Алтеи?

Дженнсен взглянула мужчине прямо в небесно-голубые глаза и осторожно высвободила руку. Этот крупный и сильный человек, с мощной челюстью и крепкими мускулами, напоминал ей людей, которые убили мать.

– Прошу прощения, но я не могу говорить об этом.

Дженнсен придержала капюшон у горла, защищаясь от налетевшего холодного ветра, и снова отправилась в путь. Однако не успела она сделать и дюжины шагов, как мужчина в два прыжка нагнал ее и снова осторожно взял за руку.

– Послушайте, – сказал он тихо, когда она нахмурилась, – у вас ведь нет никаких припасов?

Дженнсен нахмурилась еще больше и с трудом подавила слезы, понимая всю отчаянность своего положения.

– Все пропало вместе с нашими лошадьми. Все теперь у колбасницы. Кроме моих денег – они у карманника.

– Значит, у вас вообще ничего нет. – Это был не вопрос.

– У меня есть я, и я знаю, что должна делать.

– И вы намерены отправиться к Алтее, зимой, пешком, без пищи?

– Я прожила в лесу всю свою жизнь. Я справлюсь.

Дженнсен попыталась выдернуть руку, но он не отпустил.

– Наверное, так оно и есть, да только Азритские равнины – это не леса. Там не из чего сделать укрытие. Нет ни хворостинки, чтобы разжечь костер. Когда солнце сядет, станет холодно, как в сердце у Владетеля. У вас ничего нет. Чем вы собираетесь питаться?

На этот раз она все-таки вырвала руку:

– У меня нет выбора. Вы можете не понять это, но существуют вещи, которые ты просто обязан делать, даже если будет риск для твоей жизни. Иначе просто нет смысла жить.

И прежде, чем он смог остановить ее снова, Дженнсен рванулась вперед и растворилась в потоке людей, движущихся меж прилавками. Она проталкивалась сквозь толпу, проходила мимо людей, которые продавали еду и питье. Глядя на прилавки, она вспомнила, что ела сегодня всего один раз – колбасу утром.

Однако мысль о том, что Себастьян и вовсе может не дожить до своей следующей еды, заставила ее прибавить шагу.

Она свернула в первый же ведущий на запад проход между прилавками. Южное зимнее солнце светило ей с левой стороны, и она вспоминала тот солнечный свет во Дворце, во время молитвы, свет, который так был похож на материнские объятия.

Глава 19

Дженнсен пробиралась сквозь толпу на рыночной площади, представляя себе, что проходит между деревьями в лесу, где она чувствовала себя как дома. Именно там ей хотелось бы сейчас очутиться, в тихом родном лесу, вместе с матерью смотреть на Бетти, мирно пощипывающую молодые побеги… Некоторые люди бросали любопытствующие взгляды в сторону Дженнсен, но она шла быстрым шагом, не поднимая головы.

Ей не было дела до окружающих – она ужасно беспокоилась за Бетти. Колбаснице Ирме требовалось козлиное мясо. Она определенно хотела купить Бетти. Бедная козочка, наверное, была напугана тем, что ее забрала какая-то незнакомая женщина. Но сколь бы Дженнсен ни была обеспокоена судьбой Бетти, желание найти и вернуть козу на втором плане. Прежде всего надо спасти Себастьяна.

Все вокруг напоминало ей, что она голодна. Люди готовили себе на кострах, разведенных из дров, которые они явно принесли сюда с собой. На сковородках скворчало масло с чесноком и специями. В воздухе витал запах жарящегося мяса. От этих чудесных запахов кружилась голова и сосало под ложечкой.

Но как только возникали мысли о пище, Дженнсен думала о Себастьяне. Каждый момент промедления с ее стороны мог означать для него еще один удар плетью, еще одно ранение ножом, еще одну сломанную кость… Еще один миг мучений. Не удивительно, что он пришел сюда с тем, чтобы помочь в борьбе против Д’Хары.

А потом еще более ужасающая мысль потрясла ее: она вспомнила Морд-Сит. Где бы ни доводилось Дженнсен с матерью странствовать, никого люди не боялись так сильно, как этих Морд-Сит. Их способность причинять боль и страдания вошла в легенды. Говорили, что по эту сторону от руки Владетеля любая Морд-Сит не имела себе равных.

Что если д’харианцы привлекут к пыткам одну из этих женщин? Пусть даже Себастьян и не обладает искусством колдовства, для них это не имеет значения. Человек далекий от магии, как Себастьян, для любой Морд-Сит окажется коротким кровавым развлечением…

Толпы людей все редели, и скоро Дженнсен достигла границы рынка. Она подошла к последней лавчонке, где торговал долговязый человек, продававший кожаную упряжь и подержанные принадлежности для повозок. Весь товар был навален на телегу, за которой уже простиралось открытое безлюдное пространство. Бесконечная вереница людей двигалась по дороге на юг. Вдали были видны проселки, ответвляющиеся на юго-запад и юго-восток. Ни одна дорога не вела на запад.

Несколько человек взглянули на Дженнсен, когда она отправилась в ту сторону, куда клонилось солнце. Однако никто за ней не последовал, и Дженнсен почувствовала облегчение, когда поняла, что осталась одна. Пребывание среди людей, как она всегда и опасалась, принесло только несчастья. Рыночная площадь в скором времени осталась позади. Дженнсен просунула руку под плащ, нащупала вселяющий уверенность нож. Он был теплым. Будто живое существо, а не серебро со сталью…

По крайней мере, вор взял только деньги. Если бы ей дали возможность выбирать, она и предпочла бы остаться с ножом. Всю свою жизнь она прожила, не имея большого количества денег, – ведь они с матерью всем обеспечивали себя сами. Но нож среди средств к существованию играл немаловажную роль. Человеку нужны деньги, если он живет во дворце. Если же ты живешь в лесу, тебе необходим нож, и ей никогда в жизни не доводилось иметь ножа лучше, чем этот…

Дженнсен задумчиво коснулась пальцами рельефных завитков у буквы “Р” на рукояти. И подумала, что некоторым людям нож, пожалуй, нужен, даже если они живут во дворце.

Она обернулась и с облегчением обнаружила, что следом никто не идет. Дворец казался отсюда совсем небольшим, а люди – медленно движущимися муравьишками. Как приятно было находиться вдали от этого места!.. Впрочем, Дженнсен знала, что туда еще придется вернуться. Если она намерена освободить Себастьяна…

Чтобы хоть на время защититься от ледяного ветра, она пошла спиной вперед, внимательно оглядывая громоздящиеся со всех сторон скалы и мощную каменную стену, окружающую дворец. Отсюда хорошо была видна дорога, по которой они с Себастьяном прибыли во дворец. Через ущелье, пересекающее дорогу, был перекинут мост. Сейчас он был поднят. Проникнуть во Дворец – если у вас нет туда приглашения – было весьма и весьма трудно. Дженнсен надеялась, что попасть на прием к Алтее будет попроще. Где-то там, в этом сложном комплексе дворцовых зданий, находился сейчас захваченный в плен Себастьян. Интересно, считает ли он, что его бросили на произвол судьбы?..

Дженнсен начала шепотом произносить молитву милостивым духам, прося их не лишать его надежды. А еще лучше, чтобы добрые духи каким-то образом дали Себастьяну знак о том, что она собирается вызволить его из плена…

Устав идти спиной вперед, она развернулась. Идти сразу стало труднее. Дженнсен захлебывалась от сильного ветра. А иногда он швырял ей в глаза песок.

Земля вокруг была совершенно высохшая, пейзаж – унылый. То тут, то там среди рыжины пробивались пятна темно-коричневого цвета, словно сюда набросали крепкой чайной заварки. Растительность попадалась редко, и в основном это были низкорослые чахлые растения с темными и ломкими стеблями.

На западе возвышалась зубчатая гряда гор. Одна из вершин в центре, похоже, была покрыта снегом, но против солнца рассмотреть что-либо было трудно. И совершенно невозможно было представить расстояние до нее: слишком непривычной для Дженнсен была местность. Ясно одно – до гор идти как минимум несколько часов. А то и несколько дней. Хорошо хоть, не придется тащиться по снегу, как на пути в Народный Дворец!..

Была и еще одна проблема: даже зимой человеку нужна вода. Конечно, в болоте воды будет предостаточно. Но и до болота неизвестно сколько шагать. И Дженнсен еле слышно, шепотом, попросила духов, чтобы путь оказался как можно короче, пусть даже дорога пролегает через болота. Хотя, конечно, болота – не то место, где бы она хотела сейчас оказаться…

И тут сквозь ветер до нее донесся какой-то грохот. Она обернулась и увидела далеко позади столб пыли. Вскоре Дженнсен разглядела, что в ее сторону направляется какая-то повозка.

Девушка быстро осмотрела местность вокруг, пытаясь обнаружить местечко, где можно спрятаться. Ей пришло в голову, что ее преследует долговязый мужчина с рынка. Наверное, он решил дождаться, пока она останется в полном одиночестве, и напасть на нее.

Она бросилась бежать. Поскольку повозка приближалась со стороны Дворца, Дженнсен рванулась на запад, к горной гряде. Воздух был настолько холоден, что обжигал горло. Вокруг простиралась ровная долина, и не было ни одной рытвины, где можно спрятаться. Дженнсен сосредоточила внимание на горах впереди и продолжала мчаться к ним, напрягая все свои силы, хотя уже понимала, что горы находятся слишком далеко…

И остановилась.

До чего же глупо она себя ведет! Ведь лошадей все равно не обгонишь…

Дженнсен согнулась, опершись руками в колени, пытаясь выровнять дыхание и наблюдая, как приближается повозка. Если кто-то решил напасть на нее, то бежать, выбиваясь из сил, попросту неразумно.

А может, за нею и вообще не гонятся… Может, кто-то возвращается домой и знать не знает, что она шагает впереди. Ведь она-то заметила повозку только по шуму да поднятой пыли.

Но тут Дженнсен пронзила мысль, от которой она похолодела: а вдруг за ней скачет какая-нибудь Морд-Сит, которая пытками успела добиться признания от Себастьяна?.. Может быть, претерпевая невыносимые муки, он уже выдал имя своей спутницы. Ведь он все знал о ней. Он знал, что Даркен Рал – ее отец. Он знал, что Ричард Рал – ее сводный брат. Он знал, что она собирается идти к колдунье за помощью.

Может, они пообещали ему, что прекратят пытки, если Себастьян выдаст ее… Может, мчащаяся сзади повозка полна ухмыляющихся д’харианских солдат, готовящихся схватить ее… Может, кошмар только должен начаться… Может, пришел день, которого она страшилась всю свою жизнь…

Она боялась даже помыслить о том, что будет, если кто-то начнет методично с хрустом ломать ей кости.

Жгучие слезы выступили на глазах, и Дженнсен сунула руку под плащ, проверяя, как выходит из ножен нож. Она слегка выдвинула его, затем задвинула назад, услышав вселяющий уверенность металлический щелчок, когда нож вернулся в ножны. И пошла вперед, ожидая, когда же ее нагонит повозка.

Минуты ползли медленно. Девушка изо всех сил старалась держать себя в руках и мысленно вспоминала уроки матери по обращению с ножом. Дженнсен находилась в одиночестве, но не была беспомощной. Она знала, что надо делать.

Конечно, если в повозке слишком много людей, то ее уже ничто не спасет. Ведь в родном доме эти люди схватили ее, и не окажись рядом Себастьяна…

Когда она снова обернулась, повозка уже неслась прямо на нее. Дженнсен чуть расставила ноги и приоткрыла полы плаща, чтобы суметь быстро выхватить нож. Неожиданная атака может стать ее союзником, единственным из тех, кого она сейчас может призвать под свои знамена…

Повозка подъехала ближе. В ней находился крупный светловолосый мужчина.

Он осадил лошадей, мелкие камни брызгами разлетелись из-под колес, поднялась пыль. А когда пыль улеглась, Дженнсен разглядела смущенную кривую улыбку. Это был тот человек с рынка, что торговал рядом с Ирмой и дал Дженнсен выпить вина. Он был один.

Не уверенная в его намерениях, Дженнсен заговорила резким тоном, по-прежнему держа руку наготове.

– Что вы здесь делаете?

Он все еще улыбался.

– Я приехал сюда, чтобы отвезти вас.

– А где же ваши братья?

– Они остались там, на рынке.

Дженнсен ему не поверила. У него не могло быть причины отвозить ее куда бы то ни было.

– Спасибо, но, думаю, вам лучше вернуться. – Она снова тронулась в путь.

За спиной послышался глухой стук: мужчина спрыгнул с повозки. Дженнсен тут же повернулась к нему лицом.

– Послушайте… – он помялся. – Я никогда не смогу чувствовать себя спокойно…

– Почему?

– Я никогда не прощу себе, что позволил вам отправиться на верную смерть. А без еды и воды так оно и будет… Вы сказали, что существуют такие вещи, которые делать необходимо, иначе жить вообще не стоит. У меня не будет мира в душе, если вы отправитесь на верную смерть. – Его настойчивость сменилась нерешительностью, и он продолжал почти умоляюще: – Забирайтесь в повозку, я отвезу вас.

– А как же ваши братья? Ведь вы не соглашались дать мне лошадь, потому что вам надо было возвращаться домой.

Он засунул большие пальцы за пояс:

– Знаете, мы сегодня заработали кругленькую сумму. Джо и Клейтон решили немного поразвлечься там, возле Дворца. А все потому, что Ирма продавала свои колбаски рядом с нами. – Он пожал плечами. – Она помогла нам хорошо заработать, и это дает мне возможность помочь вам. Ведь она забрала ваших лошадей и припасы. Думаю, подвезти вас – это самое малое, чем я могу помочь. Ну, как бы слегка возместить ваши потери… Всего-навсего отвезу вас. Это ведь не рисковать жизнью или что-нибудь в этом роде. Просто чуть-чуть помогу, как пытаюсь помогать всем, кто в этом нуждается.

Конечно, Дженнсен нужна была помощь, но она очень боялась довериться незнакомому человеку.

– Меня зовут Том, – сказал он, словно прочитав ее мысли. – Я буду благодарен, если вы позволите мне помочь вам.

– Что вы имеете в виду?

– Ну… вы же сказали… существуют вещи, которые нужно делать, даже если будет риск для жизни… чтобы в жизни было больше смысла. – Он украдкой взглянул на рыжие кудри под ее капюшоном, а потом добавил торжественным тоном. – Таким образом, я выражу вам… благодарность, если сделаю что-нибудь в этом роде.

Она отвела взгляд первой:

– Меня зовут Дженнсен. Но я не…

– Тогда поехали! У меня есть немного вина…

– Я не люблю вино. От него хочется пить. Он пожал плечами:

– Есть и вода, сколько хотите. А еще я захватил с собой пирог с мясом. Клянусь, он еще теплый, если вы возьметесь за него прямо сейчас.

Дженнсен изучающе смотрела в его глаза, голубые, как у ее отца-выродка. Однако в глазах этого человека была простодушная искренность. И его улыбка была застенчивой, а вовсе не наглой.

– Неужели у вас нет жены, к которой надо возвращаться?

На этот раз Том покраснел, опустил глаза и уставился в землю:

– Нет, госпожа. Я не женат. Я много разъезжаю и не могу представить, чтобы какая-нибудь женщина согласилась на такую жизнь. Кроме того, постоянные разъезды не дают мне возможности завести знакомство достаточно долгое, чтобы начать помышлять о женитьбе. Когда-нибудь, конечно, я постараюсь найти женщину, которая захочет разделить со мной жизнь, такую женщину, которая заставит меня улыбаться, такую, которой я буду по нраву.

Дженнсен была удивлена тому, что вопрос вызвал у него такое чувство стыда. По-видимому, смело заговорив с ней, он преодолел природную робость. И хотя он был по натуре человеком приветливым, но, оказывается, болезненно застенчив. Робость этого сильного человека перед нею, одинокой девушкой, успокоила Дженнсен, и ее страх пропал.

– Если это не причинит ущерба вашим делам и заработку…

– Не причинит, – перебил он. – Нисколько! – Он махнул рукой в сторону рыночной площади. – Мы сегодня получили хорошую прибыль и можем позволить себе немного отдохнуть. Мои братья не возражали. Мы много разъезжаем и покупаем всякие товары, которые попадаются… если цена выгодная… не только вино, но и ковры, а весной – цыплят, а потом перепродаем. И для братьев немного отдохнуть от всего этого будет только на пользу.

Дженнсен кивнула:

– Пожалуй, я воспользуюсь вашей помощью, Том.

Он сразу посерьезнел:

– Конечно! Ведь на карту поставлена жизнь человека. – Том взобрался на повозку и протянул руку. – Осторожней, госпожа!

Она ухватилась за эту огромную лапу и поставила ногу на железную ступеньку:

– Меня зовут Дженнсен, Том.

– Да, вы уже говорили, госпожа. – Он бережно усадил ее на сиденье, вытащил откуда-то несколько одеял и несмело положил ей на колени.

Дженнсен расправила одеяла и с признательностью улыбнулась, почувствовав, как сразу стало тепло. Том тут же извлек из повозки сверток, ухмыльнулся своей смущенной кривой ухмылкой и вручил Дженнсен завернутый в белую тряпицу пирог. Пирог и в самом деле все еще был теплым. Следом появился кожаный бурдюк с водой.

– Если предпочитаете, можете ехать сзади. Я взял с собой кучу одеял, чтобы вы не замерзли. Сзади вам будет удобнее, чем на деревянном сиденье.

– Мне пока и здесь хорошо, – не согласилась Дженнсен. – Когда я верну свои вещи и деньги, я заплачу вам. Том взялся за вожжи:

– Да, если вы так хотите. Но я вовсе не настаиваю.

– Да, я так хочу, – сказала Дженнсен, и повозка, качнувшись, тронулась в путь.

Вскоре Том свернул к северу.

К Дженнсен тут же вернулись все ее подозрения:

– Что вы делаете? Куда я, по-вашему, направляюсь?

Он посмотрел на нее с немалым удивлением:

– Вы ведь говорили, что хотите добраться до дома Алтеи, не так ли?

– Да, но мне говорили, надо двигаться на запад… – И Дженнсен объяснила, как собиралась идти.

– Ага, – сказал он, выслушав. – Так тоже можно, но потратите целый лишний день.

– Зачем же тогда эта женщина рассказывала мне про дорогу, которая займет больше времени?

– Наверное, потому что именно таким путем ходят к Алтее те, кто не спешит.

– А зачем они ходят путем, который занимает больше времени?

– Люди ходят так, потому что боятся болота. Длинный путь тоже приведет вас к дому Алтеи, и не надо будет забираться в трясину. Вероятно, это был единственный путь, известный той женщине. Но так будет быстрее.

Дженнсен пришлось ухватиться за поручни, чтобы удержаться, так как полупустую повозку, предназначенную для перевозки тяжелых грузов, сильно раскачивало на рытвинах. Том оказался прав: на деревянном сиденье было слишком жестко.

– А разве мне не следует бояться болота? – наконец спросила она.

– Полагаю, следует.

– Тогда почему же мы должны ехать этим путем? Том бросил быстрый взгляд на ее волосы:

– Вы сказали, на карту поставлена человеческая жизнь. – В его голосе не осталось и следа былой робости. – Эта дорога займет намного меньше времени, мы срежем крюк. Проблема лишь в том, что на пути будет болото.

– А разве преодоление болота не займет больше времени?

– Поверьте мне, вы выиграете целый день. То есть в оба конца сбережете два дня.

Дженнсен не любила болота. Вернее, она не любила тварей, которые жили в болотах.

– Это намного опасней?

– Вы бы не отправились в путь без припасов, если бы это не было делом жизни или смерти. Раз вы готовы были рискнуть своей жизнью, значит, хотели выиграть побольше времени. Конечно, я могу отвезти вас и более безопасным путем. Решайте сами, но это будет на два дня дольше.

– Да, вы правы. – От лежавшего на коленях Дженнсен пирога с мясом веяло уютной теплотой. Как было приятно взять его в руки!.. Наверное, этот Том заботливый человек, раз захватил с собой пирог. – Спасибо вам, Том! Вы подумали даже о том, как затратить меньше времени. Он снова глянул на нее:

– Чья жизнь в опасности?

– Одного моего знакомого.

– Должно быть, он – хороший знакомый.

– Да… Если бы не он, меня бы давно уже не было в живых.

Том промолчал.

Фургон катился в сторону от темной полосы гор, виднеющихся вдали. Дженнсен с тревогой размышляла о том, что может обнаружиться в болоте. Но еще сильнее она беспокоилась о Себастьяне. Что с ним будет, если она не получит помощь от Алтеи как можно скорее?

– Долго это? – спросила она. – Долго нам добираться до болота?

Спутник сконфуженно посмотрел на нее:

– Простите, Дженнсен, но точно я не знаю. Я никогда раньше не бывал у Алтеи.

– Ну, хотя бы примерно…

– Думаю, дорога не займет больше одного дня туда и одного дня обратно, но это только мои предположения. Ну и то время, что вы пробудете там, у Алтеи. – Он опять смутился. – Я провожу вас до самого ее дома.

Дженнсен вдруг пришло в голову, что будет лучше, если Том не узнает, кто она такая и что ей надо от колдуньи. Иначе желание помочь улетучится у него в одно мгновенье.

Но причина, почему ему не стоит идти к Алтее, должна быть очень обоснованной, иначе у него могут появиться подозрения.

Она помотала головой:

– Я думаю, будет лучше, если вы останетесь с лошадьми. Если вы будете ехать всю ночь, вам понадобится отдых, чтобы быть готовым отправиться назад, когда я вернусь. Это сбережет нам время.

Поразмыслив над ее словами, он кивнул:

– В этом есть смысл. Но все же я мог бы…

– Нет. Я очень вам признательна за все, что вы для меня делаете, но я не могу вам позволить рисковать своей жизнью, как рискую я. Самая лучшая помощь будет, если вы окажетесь готовы отправиться назад, как только я вернусь.

Ветер трепал светлые волосы спутника, пока он обдумывал ее слова.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я рад помочь хотя бы в этом. А куда вы направитесь от Алтеи?

– Снова во дворец, – сказала Дженнсен.

– Тогда, если удача нас не покинет, я привезу вас во Дворец послезавтра.

Для Себастьяна это означало три дня ожиданий. Впрочем, она не знала, есть ли у него эти три дня. Или три часа. Или даже три минуты.

Однако, поскольку существовал хоть какой-то шанс, что он все еще жив, то она должна отправиться в болото.

Несмотря на опасения по поводу предстоящего ей дела, Дженнсен отдала должное пирогу, который оказался необычайно вкусным. Конечно, она была настолько голодна, что для нее сейчас показалась бы вкусной даже болотная тина.

– Луна появится довольно скоро после заката, – сказал Том. – Значит, будет хорошо видно, и я смогу ехать ночью. Сзади полно одеял. Когда стемнеет, вам надо перебраться туда и хорошенько выспаться перед завтрашним днем. Утром я тоже смогу соснуть, пока вы сходите к Алтее. А когда вернетесь, я опять смогу ехать всю ночь и доставлю вас прямо к Дворцу. Надеюсь, что таким образом мы выиграем много времени.

Дженнсен сидела, покачиваясь в такт с движением повозки, рядом с человеком, которого встретила совсем недавно и который спешил помочь тому, кого даже не знал.

– Спасибо вам, Том. Вы – добрый человек.

Он ухмыльнулся:

– Моя мама всегда так говорила.

Когда она откусила еще кусок пирога, он добавил:

– Я надеюсь, что лорд Рал думает так же. Вы скажете это ему, когда увидите его, ладно?

Дженнсен не знала, что он имеет в виду, но переспросить побоялась. Раздумывая над ответом, она продолжала жевать: полный рот служил оправданием ее молчания. Ляпнув невпопад, можно запросто навлечь на себя беду. Жизнь Себастьяна – слишком большая ставка. В конце концов Дженнсен решилась улыбнуться и подыграть. И, проглотив кусок, сказала:

– Конечно.

По легкой, но гордой улыбке, от которой приподнялись уголки рта Тома, она поняла, что ее ответ оказался удачным.

Глава 20

Внезапно глазам стало больно. Дженнсен закрылась рукой от яркого света и почувствовала, как Том шевелит одеяла, лежащие рядом с нею. Она потянулась и зевнула, а потом, поняв, наконец, почему лежит в повозке и где они находятся, села и огляделась.

Фургон стоял у самого края поросшего травой луга. Сзади возвышалась отвесная скала серого цвета, в трещинах и расселинах которой росли стойкие невысокие кусты, кривые и почти стелящиеся по ее поверхности. Дженнсен перевела взгляд выше. Вершина скалы терялась в серой мгле. У подножия ее расстилалась полоса буйной растительности.

Том умудрился каким-то образом провести повозку по этим крутым горам, Две его крупные тягловые лошади все еще стояли не распряженные и пощипывали сухую траву под копытами.

Впереди, за лугом, простиралась мрачная местность, заросшая раскидистыми деревьями, обвитыми плетьми винограда и свисающими лишайниками. Странные крики, щелканье, посвист исходили из-под зеленого навеса этих деревьев-великанов.

– И это в середине зимы… – только и смогла произнести Дженнсен.

Том доставал из повозки мешки с кормом.

– Неплохо было бы провести здесь время, – он кивнул головой в сторону буйной растительности, – окажись то, о чем рассказывают люди, неправдой. Держу пари, тогда наверняка бы нашелся кто-нибудь, желающий прогуляться тут. Но если здесь и ходил кто-то, то только в случае, если его затащило сюда какое-нибудь кошмарное существо.

– Вы имеете в виду, что здесь водятся чудовища или что-нибудь в этом роде?

Том облокотился на край повозки, наклонившись к Дженнсен, совсем близко.

– Дженнсен, – сказал он тихо. – Я не из тех, кто любит пугать женщин. Когда я был мальчишкой, другие парни обожали совать извивающуюся змею под нос девчонкам, просто, чтобы послушать, как те визжат. Я так никогда не делал. Я не пытаюсь вас запугать. – Он помолчал и продолжил: – Но у меня сердце будет не на месте, если я позволю вам уйти и вы не вернетесь. Может быть, все разговоры о здешних местах – сплошное вранье… не знаю: я здесь никогда не ходил. Я знаю одно: никто никогда не ходил сюда без приглашения. Люди говорят, не вернешься. Вы – единственная, кто явился в эти места без приглашения.

Дженнсен судорожно глотнула и кивнула, не зная, что ответить. Во рту было кисло.

Том откинул назад упавшую на лоб прядь:

– Я просто хотел сказать вам все, что сам об этом знаю. – Он взял мешки с кормом и пошел к лошадям.

О чем бы ни шла речь, оно в болотах обитает. Но Дженнсен надо идти туда, вот и весь сказ. У нее нет выбора. Если она желает свободы Себастьяну, надо идти. Если она хочет освободиться от лорда Рала, надо идти.

Она просунула руку под плащ и дотронулась до рукояти ножа. Конечно, Том прав, но он не знает главного: она вполне способна защитить себя.

И вообще она – Дженнсен Рал!

Дженнсен скинула с себя одеяла и выбралась из этой постели на колесах, шагнув, как на ступеньку, на спицу заднего колеса. Том возвращался, неся бурдюк.

– Попьете? Это вода.

Дженнсен обнаружила, что ей и в самом деле хочется пить. Потом увидела, как Том отирает пот со лба, и только тут поняла, что здесь жарко. Похоже, ни одно уважающее себя, полное чудовищ болото не позволит себе покрыться льдом…

Том достал из телеги сверток, развернул его:

– Позавтракаете?

Дженнсен улыбнулась, увидев пирог с мясом.

– Вы – удивительно заботливый человек! И очень добрый.

Он ухмыльнулся, вручая ей пирог, и принялся распрягать лошадей.

– Не забудьте, что обещали сказать лорду Ралу, – проговорил он, не оборачиваясь.

Она тут же поспешила перевести разговор в другое русло:

– Вы будете здесь? Я имею в виду, когда вернусь? Вы будете ждать меня?

Он снял ремни с крупа лошади, обернулся и внимательно посмотрел на нее:

– Я ведь дал вам слово, Дженнсен. Я не оставлю вас одну.

Он произнес это так, словно давал клятву.

Она с признательностью улыбнулась:

– Вам надо выспаться, Том. Вы ведь ехали всю ночь.

– Я попытаюсь.

Она откусила кусок пирога. Пирог был холодным, но вкусным и очень сытным. Она жевала и рассматривала стену зелени за лугом, а потом оценивающе глянула в хмурое небо.

– Интересно, какое сейчас время суток?

– Солнце час как поднялось, не больше, – сказал Том, проверяя упряжь. Он махнул в сторону, откуда они приехали. – До того, как мы попали в эту низину, мы катили по верху, над этим туманом и изморосью. А там было солнечно.

“Странно, – подумала Дженнсен. – Здесь полумрак и пасмурно. И больше походит на час до рассвета. И трудно поверить, что где-то недалеко светит солнце…”

Покончив с пирогом и отряхнув крошки с ладоней, Дженнсен встала, ожидая, когда Том отстегнет уздечку от одной из лошадей. Животные были крупными, серого окраса, с черными гривами и хвостами. Дженнсен никогда не видела таких больших лошадей. Отстегивая упряжь, Том любовно поглаживал их, и они, радостно помахивая хвостами, приветствовали знакомую ласку. Но уши их были насторожены и развернуты в сторону болота.

– Мне, пожалуй, пора. Не стоит терять время. Он только кивнул в ответ.

– Спасибо вам, Том! Вдруг мне не представится случая поблагодарить вас… Спасибо за помощь! Немного людей смогло бы сделать то, что сделали вы.

На его лице снова мелькнула белозубая улыбка.

– Любой захотел бы помочь вам. И я рад, что это удалось мне!

За его словами что-то скрывалось, но Дженнсен не поняла, что именно. Впрочем, ее сейчас беспокоили более серьезные вещи…

Она повернулась в сторону болота. Оттуда раздавались странные крики, им отвечало эхо. Трудно было даже вообразить, насколько велики деревья, поскольку их вершины терялись в тумане. Сквозь дымку виднелись плети винограда и другие вьющиеся растения, покрывавшие стволы деревьев, словно пытались побороть их и повалить на землю.

Дженнсен искала глазами какую-нибудь тропу, но обнаружила горную гряду, спускающуюся к краю луга, словно позвоночник какого-то огромного чудовища. Это было мало похоже на тропу, но с этого места вполне можно было начать путь. В конце концов Дженнсен всю жизнь прожила в лесу и могла найти проходы там, где их никто бы не обнаружил. В этом месте не было троп. Здесь не ступала ничья нога. Что ж, значит, ей придется самой искать дорогу.

Дженнсен отвела глаза от болота и наткнулась на взгляд Тома.

Он улыбнулся ей, не скрывая восхищения ее намерениями.

– Да хранят вас добрые духи! Да не оставят они вас!

– И вас тоже, Том. Поспите немного. Когда я вернусь, нам надо будет спешить назад, во Дворец. Он склонил голову:

– Как прикажете, госпожа…

Она улыбнулась странной торжественности его манер и направилась к темнеющей впереди мрачной низине.

Здесь тоже было тепло. Влажность оказалась такой сильной, словно какое-то существо желало вытолкнуть всех непрошеных посетителей прочь. С каждым шагом становилось все темнее. И тишина была такой же густой, как влажный воздух, и сквозь полумрак изредка раздавались раскатистые звуки, которые, замирая вдали, еще больше усиливали впечатление полной тишины и огромного, лежащего впереди пространства.

Дженнсен шла по каменистому выступу, спускаясь все ниже и ниже. Ветви деревьев с обеих сторон склонялись, отягощенные нависшими на них плетьми винограда. Кое-где ей приходилось приседать, чтобы пролезть под ними. В других местах ветви приходилось отодвигать. Сквозь застывший, словно мертвый, воздух до нее доносился запах разложения.

Обернувшись, она увидела тоннель света, и в центре этого светового круга виднелся силуэт крупного мужчины, упершего руки в бока и глядящего в ее сторону. Впрочем, он вряд ли мог разглядеть ее в полумраке. И тем не менее не сводил глаз.

Дженнсен так и не смогла решить, как она относится к нему. В этом человеке было невозможно разобраться. Он казался добросердечным, но она никому не доверяла. Кроме Себастьяна…

Снова и снова она оглядывалась назад и начинала понимать, что выбрала единственно возможный вход в болото. Луг отсюда виделся, как небольшой уступ в склоне спускающейся в трясину горы. Под лугом склон был усеян растениями, которые цеплялись за скалу и старались выбраться наверх.

Набравшись решимости, Дженнсен глубоко вздохнула и продолжила спуск. Кое-где были видны пугающие провалы. А в одном месте с обеих сторон зияла сплошная тьма, словно Дженнсен шла по тонкому каменному тросу, перекинутому над всем миром. Напрягая зрение, она смотрела вниз, в глубину, и представляла себе Владетеля преисподней, ожидающего от нее неосторожного шага…

Скоро она осознала, что многие деревья представляют собой древние дубы, поднимающиеся с уступов утеса. То, что она по ошибке принимала за стволы, оказалось их верхними ветвями. Дженнсен никогда не видела таких огромных деревьев. Ее страх сменился богобоязненным изумлением. По мере того как она спускалась, ветви тянулись слой за слоем. В отдалении, на развилках ветвей, были видны гнезда, огромные кучи из прутьев и стеблей, перевитые мхом и лишайником. И трудно было представить, какие птицы могли поселиться в таких внушительных гнездах. Ясно было одно: это хищные птицы.

Когда она наклонялась, перед ней открывался вид, который был скрыт слоями спускавшегося вниз зеленого балдахина. Это был мир, скрытый от посторонних глаз, который до этого не открывался ни одному человеку. Неяркий свет едва осмеливался проникнуть так далеко вниз. Сверху спускались ветви винограда. Беззвучно парили птицы. Вдали раздавались звериные крики, которых она никогда не слышала.

Это место казалось первозданным и пугающим и в то же время отличалось какой-то мрачной красотой. Дженнсен вообразила, что она в саду загробного мира, греется здесь в лучах вечности. У Владетеля должно быть холодно, но вечный свет Создателя питает и обогревает добрые души…

В какой-то степени болото напоминало ей Д’Хару – такое же темное, пугающее, опасное, но и до боли прекрасное. Как нож за поясом – уродство Дома Рала, но и красота!..

Деревья вокруг цеплялись за скалистый склон похожими на когти корнями, словно боялись, что их могут вырвать. Древние сосны, давно уже погибшие, покоились на ветвях соседних деревьев, которые обнимали их, словно пытаясь помочь. Встретилось Дженнсен старое дерево, лежащее поперек дороги, словно оплывшее: древесина повторяла все изгибы и неровности каменного выступа. Под ногой она рассыпалась, киша насекомыми.

Сверху, из ветвей, за девушкой наблюдала сова. По земле маршировали отряды муравьев, неся ha себе маленькие сокровища влажного леса. Коричневые жуки, большие, жесткие, блестящие, ползали по древесному мусору.

Дженнсен провела свою жизнь в лесу и видела все: от огромных медведей до новорожденных оленят, от птиц до жуков, от летучих мышей до тритонов. Ей встречались твари, которые вызывали у нее беспокойство: змеи, медведицы с медвежатами… Но она хорошо знала этих зверей. Большинство из них боялись людей и стремились скрыться, поэтому обычно не пугали ее. Но кто знает, что за твари могут рыскать в этой тьме и сырости! Какие у них могут быть ядовитые клыки! Какие волшебные чудовища способны обитать возле пристанища колдуньи!..

Она видела пауков, жирных, черных и мохнатых; медленно загребая лапами сырой воздух, они плавно опускались на нитях откуда-то сверху и исчезали в зарослях папоротника. Несмотря на то, что было тепло и влажно, Дженнсен плотнее завернулась в плащ и надвинула на голову капюшон.

Укус паука мог быть не менее смертелен, чем укус какого-нибудь крупного зверя. Если ты мертв, то причина не имеет значения. Владетель мертвых не проявляет милосердия из-за того, что яд исходит от кого-либо мелкого и незначительного. Объятия Владетеля увлекают в темную вечность всех, кто попадает в его владения, и не имеет значения причина смерти…

Хотя Дженнсен чувствовала себя на природе как дома, она смотрела вокруг широко раскрытыми глазами, и пульс ее учащенно бился. Каждая ветвь винограда, каждая былинка, которых она касалась, могли таить в себе угрозу, и девушка то и дело вздрагивала.

Ей чудилось, будто повсюду притаилась смерть…

Наконец спуск окончился ровной площадкой. Здесь царили буйная поросль мха, разлагающаяся древесина и переплетенные друг с другом корни.

Среди них Дженнсен смогла разглядеть кость ноги. Кость была покрыта пышной зеленой плесенью, но общие очертания были узнаваемы. Какому зверю могла принадлежать кость, Дженнсен не знала. Она надеялась, что кость не человечья.

На пути начали попадаться островки грязи, которая, похоже, кипела. Вязкие пузыри темно-коричневого цвета лопались, выбрасывая тяжелые густые капли и выпуская пар. В углублениях с кипящей грязью не было никакой растительности. В некоторых местах грязь затвердела в виде скоплений небольших конусов, от которых поднимались желтоватые испарения.

Дженнсен осторожно выбирала дорогу среди переплетенных корней, между испускающих пар отверстий и бурлящей грязи, по-прежнему направляясь туда, в темноту, на дно. Вскоре вместо участков с грязью стала попадаться стоячая вода. Сначала это были лужицы, в которых бурлило и шипело от извергающихся едких испарений. Как только горячие источники остались позади, воды стало больше. А потом появились настоящие пруды, окруженные высоким тростником, который тянулся вверх до туч, образованных крошечными танцующими мошками.

Наконец, темная вода заняла все вокруг. Стволы мертвых деревьев торчали из нее, как стражи, охраняющие эти полные зловонного гниения топи. Короткие и протяжные крики зверей проносились над болотом. В некоторых местах, прямо у берега, где к воде склонялись ветви, росла ряска, манящая неосторожных схожестью с травой, по которой, казалось, можно легко пройти. Но среди ряски виднелись чьи-то глаза, внимательно наблюдавшие, как Дженнсен проходит мимо.

Мшистая поверхность под ногами стала похожа на губку, а потом опустилась под воду. Сначала Дженнсен видела дно всего лишь в нескольких дюймах от гладкой, как стекло, поверхности, но постепенно становилось все глубже, и вскоре дно совсем исчезло в темноте. И было видно, как в этой темноте плавно скользят какие-то еще более темные создания. Дженнсен ступала с корня на корень и пыталась удерживать равновесие, не касаясь руками стволов, которые часто оказывались очень скользкими. Ступать в воду она попросту не осмеливалась.

С каждым шагом расстояние между выступающими на поверхность корнями увеличивалось, и в животе Дженнсен все сжималось от страха. Она была полна сомнений, туда ли идет. В конце концов она остановилась и наклонилась, прищурившись, разглядывая, что там, впереди. Сквозь дымку, кустарники и ветви винограда она разглядела подъем земли и сухой проход.

Глубоко глотнув душный воздух, Дженнсен выставила ногу, пытаясь дотянуться до следующего корня. И не смогла достать его. Наклонилась и еще сильнее потянулась вперед, но поняв, что не дотянется, выпрямилась и замерла, обдумывая свои дальнейшие действия. Можно прыгнуть на ближайший широкий корень. Это будет не слишком сложный прыжок. Вот только что станется с нею, если она поскользнется и упадет в воду?..

Дженнсен содрогнулась.

Однако сколько можно торчать тут, на одном месте?.. Если она прыгнет и удачно приземлится на тот корень, оттуда уже легко будет перескочить прямо на берег.

Она схватилась за гладкий, тонкий ствол и снова прикинула расстояние. Да, далековато, но другого пути нет. Если она хорошо оттолкнется, то перепрыгнуть сможет.

Дженнсен глубоко вдохнула и, сдавленно вскрикнув от напряжения, сильно оттолкнулась от дерева, взлетев над водной гладью. Как только она приземлилась на нужный корень, он поплыл в сторону. Через мгновение толстое холодное кольцо охватило ее икру, а другое бичом обвилось вокруг колена.

Все произошло так быстро, что какая-то часть Дженнсен все еще искала корень, а другая уже пыталась высвободиться. Опора явно уходила из-под ног. Дженнсен инстинктивно потянулась за ножом, но тварь подбросила ее в воздух и попыталась с силой ударить об воду. Дженнсен раскинула руки и сумела схватиться за какие-то ветки поблизости, мокрые, корявые, но на ощупь – настоящее дерево.

Вода под ней вспенилась.

И Дженнсен обнаружила себя в объятиях огромной змеи.

Глава 21

Живые кольца обхватили ее, заставляя отцепиться от ветвей, и перекинули на спину. Дженнсен закричала, отчаянно пытаясь ухватиться за какую-нибудь опору. И это ей удалось: она снова развернулась, схватившись за корни сначала одной, а затем и другой рукой.

Голова змеи вынырнула из глубин и осторожно двинулась к животу Дженнсен, словно исследуя сопротивляющуюся добычу. Такой огромной змеи девушка в жизни не встречала. Тело твари было покрыто переливающейся зеленой чешуей, мерцающей в тусклом свете. По всей длине вспыхивали сверкающие полосы света. Черные линии прочерчивали голову, наискось от свирепых желтых глаз, от чего она казалась надевшей маску. Темно-зеленая голова скользнула по груди Дженнсен, приближаясь к ее лицу. Мелькнул красный язык.

Крича, Дженнсен отпихнула голову в сторону. В ответ мускулистое тело сжалось, затягивая девушку на глубину. Уцепившись пальцами за корни, Дженнсен изо всех сил пыталась вырваться, но змея была слишком сильной.

Тогда Дженнсен принялась пинать змею свободной ногой, но тварь тут же обхватила и ее. Кольца сжимались и по-прежнему тянули Дженнсен вглубь. Девушка захлебнулась и закашлялась, пытаясь перебороть охватывающую ее панику.

Ей было необходимо достать нож. Однако тогда придется отпустить корни. А если она отпустит их, тварь утащит ее в черную воду и утопит.

Значит, надо освободить одну руку. Это все, что ей сейчас требуется. Она сможет достать нож и одной рукой. Но змея волнообразными движениями опутывала ее, уже добравшись до пояса, и Дженнсен в панике все крепче цеплялась за корни.

Однако деваться было некуда. С отчаянной решимостью Дженнсен оторвала от корней правую руку и принялась засовывать ее под плащ. Мокрая одежда сбивалась в комки, и рука то и дело застревала. К тому же, змеиные кольца уже сомкнулись вокруг грудной клетки, и скоро нечем станет дышать.

Дженнсен вдохнула, напрягая живот, и попыталась просунуть пальцы под змею, но ничего не получилось: тяжелое тело рептилии стискивало ее все сильнее и сильнее. А потом ушлая тварь расслабила на мгновение одно кольцо и тут же пригвоздила правую руку Дженнсен, да так, что та и пошевелить ею не могла.

Однако левой она все еще крепко держалась за корень. Тем не менее положение резко ухудшилось. Змея была столь сильна, что становилось ясно: рано или поздно она оторвет руку Дженнсен от корня. Да еще сдерет всю кожу с пальцев.

И такой момент наступил. Невзирая на все свои усилия, Дженнсен почувствовала, что пальцы соскальзывают с корня. Слезы уже разъедали ей глаза, она поняла, что выбора не остается, и отпустила корень.

Казалось, она погружается в темные глубины целую вечность… Наконец ступни коснулись дна, она с силой оттолкнулась от него, и через мгновение опять оказалась на поверхности. Похоже, тварь решила, что справилась с жертвой, и на миг ослабила захват. Дженнсен только того и надо было – она успела схватиться за серебряную рукоять…

Когда широкая голова с мелькающим тонким красным языком снова приблизилась к ее лицу, Дженнсен коснулась кончиком лезвия нижней челюсти змеи. Тварь тут же застыла, будто понимала, какую угрозу для нее представляет это острие. Обе замерли, неотрывно глядя друг на друга.

В битве наступила пауза. Дженнсен лежала на спине, а змея обвилась вокруг нее. Дженнсен не могла освободиться от живой удавки: руки ее были слишком слабы, да и сама она была измучена. Но лезвие и в слабой руке остается лезвием, тонким, острым, способным распороть все, кроме железа и камня…

Желтые глаза внимательно наблюдали за ней. Дженнсен не знала, ядовита ли змея. Ее клыков она еще не видела. И совсем не была уверена, что успеет отреагировать, если клыки устремятся к ее лицу…

– Прости меня за то, что я наступила на тебя, – сказала она, хотя и не верила, что тварь сможет понять ее; она, скорее, разговаривала сама с собой. – Мы обе друг друга испугались.

Змея словно окаменела, по-прежнему наблюдая за противницей. Ее язык не высовывался изо рта. Голова, приподнятая на несколько дюймов кончиком ножа, наверняка ощущала его остроту. Возможно, тварь восприняла нож в качестве клыка соперницы. Если у врага есть ноги, то почему не может быть внешних клыков?.. Дженнсен не знала, что сейчас творится в змеином мозгу, она понимала одно – с таким существом в борьбу лучше не вступать.

Ведь она находилась в воде, во владениях змеи и вне своей привычной среды. Есть ли у нее нож или нет, результат все равно непредсказуем. Даже если она убьет змею, мертвая тварь одним своим весом утянет Дженнсен на дно. Нет, если возможно, лучше расстаться без борьбы.

– Уползай, – прошептала она, сохраняя полную серьезность. – Ну же!.. Или мне придется убить тебя. – Она приподняла острием ножа голову змеи, чтобы быть понятой наверняка.

И почувствовала, что змея ослабила захват. В ногах началась пульсация. Дюйм за дюймом, голова змеи отодвигалась. Чешуйчатые кольца расслабились и начали соскальзывать с тела и ног Дженнсен. Та почувствовала буйную радость, но рука с ножом следовала за головой змеи, готовая при малейшей угрозе ударить изо всей силы. Наконец, змея скользнула в глубину.

Освободившись от этой жуткой тяжести, Дженнсен вскарабкалась на твердую землю. Она стояла на четвереньках, зажав в кулаке рукоять ножа, стараясь выровнять дыхание и успокоить бившую ее нервную дрожь. У нее не было ни малейшего представления о том, что подумала змея и могло ли сработать такое поведение в другое время и в другом месте. Главное, оно сработало на этот раз!..

Дженнсен прошептала молитву признательности добрым духам. Если они действительно сыграли какую-то роль в ее спасении, то и она не хотела оставаться неблагодарной.

Тыльной стороной дрожащей ладони Дженнсен отерла слезы, а потом встала на подкашивающиеся ноги. Потом обернулась и посмотрела на черную воду, неподвижно лежащую под нависшими ветвями. Вспомнила, как все произошло. И поняла, что глубина здесь всего три-четыре фута. И если бы она осторожно шла по мелководью, а не пыталась прыгнуть на корень, оказавшийся змеей, все могло бы обойтись без таких неприятностей…

Нет уж, на обратном пути надо будет вырезать себе палку и переходить мелководье вброд, заранее прощупывая путь перед собой, чтобы быть уверенной, что больше не наступишь на змею.

Все еще стараясь отдышаться, Дженнсен повернулась спиной к темной воде. Невзирая ни на что, она должна добраться до жилища колдуньи, и чего тут стоять и тратить время, жалея себя! Себастьян нуждается в ее помощи, а вот она в собственной жалости вовсе не нуждается!

И она двинулась в путь, мокрая до нитки. Впрочем, здесь было так же тепло, как и в начале пути. По крайней мере, от холода не умрешь…

Вокруг по-прежнему было болото, но переплетающиеся корни и выступающие из воды кочки были достаточно прочными, чтобы выдержать ее вес. Только совсем небольшие участки земли были покрыты водой, да и там было мелко. Тем не менее Дженнсен ступала осторожно, внимательно рассматривая притопленные корни – не скрываются ли под ними змеи. Она знала, что водяные змеи обычно самые опасные. Ядовитая змея длиной всего в один фут вполне может убить человека. Как и у пауков, размер не имеет значения, если яд смертелен…

Потом местность изменилась. Здесь из трещин в земле поднимался пар. Желтая корка покрывала отверстия, из которых шли испарения. Запах оказался просто удушающим, и Дженнсен пришлось искать обходной путь. Тропа была полна колючек и поросла густой растительностью.

Девушка смогла отрезать ножом самые толстые ветви и пустилась вперед, мимо возвышающейся сбоку отвесной скалы. Следуя по узкому ущелью, она обогнула небольшой пруд. Его поверхность то и дело покрывалась рябью, поскольку под водой за Дженнсен следовало какое-то существо. Она держала нож наготове, на случай, если существо выпрыгнет из воды. В конце концов она не выдержала – расшатала и выдернула из земли камень, и бросила этот камень в воду. Однако неведомое существо продолжало следовать за ней, пока она не дошла до конца пруда и не забралась на более высокий участок земли, по которому вышла к каким-то густо разросшимся растениям с широкими листьями.

Казалось, она идет по полю кукурузы. В стороне, за стеной растений, ей почудилось некое неторопливое движение. Она не знала, что там могло быть, да после всего случившегося сегодня ей и не хотелось узнавать, и она прибавила шагу. Вскоре она уже бежала через густую поросль, уклоняясь на бегу от стеблей и подныривая под ветки.

Здесь деревья снова росли близко друг к другу, и ей снова пришлось ступать по переплетению корней. Казалось, они будут тянуться бесконечно. Продвижение вперед было мучительно медленным. День находился в самом разгаре. Когда Дженнсен подошла, наконец, к открытому пространству, она просто понеслась вперед, чтобы сберечь время. Она уже находилась на болоте не один час.

Том считает, что на дорогу через болото и обратно уйдет день. Но она находилась здесь уже так долго, что начала беспокоиться, не пропустила ли дом колдуньи. В конце концов, размеры этой трясины оценить трудно. Она легко могла проскочить мимо дома и не заметить его.

Что делать, если она не сможет найти дом? Ее вовсе не прельщала идея ночевать на болоте. Трудно даже вообразить, какие существа могут появиться здесь ночью. Она понимала, что костер тут вряд ли удастся развести. Ее охватывал страх от одной только мысли, что она может остаться здесь без света, безо всякой надежды на то, что появятся луна и звезды…

Наконец, Дженнсен оказалась на берегу широкого озера и остановилась, чтобы отдышаться. Толстенные деревья торчали, словно столбы, поддерживающие зеленый тент. Над озером было немного светлее. Справа стеной возвышалась гора, которую меньше всего можно было принять за тропу.

Осмотрев берег слева, Дженнсен обнаружила следы. Подбежала ближе и встала на колено, разглядывая отпечатки в мягкой почве. Это определенно были следы человека, но достаточно давние. Дженнсен последовала по следам вдоль берега и в некоторых местах нашла рыбью чешую. Растительность у озера была буйной и густой, но у самой кромки озера находилась полоса травы и сухой земли. Полоса могла служить тропинкой, а следы вселяли надежду.

По следам Дженнсен прошла к дальнему краю тихого озера, обнаружила в густой ивовой роще протоптанную тропинку и поднялась на возвышенность. Внимательно осмотрев открывшуюся поляну, она заметила вдали, за деревьями, зарослями кустарника и виноградными плетьми, стоящий на холме дом. Из трубы поднимался дым, который смешивался с туманом вокруг.

В пепельно-серой мгле темнеющего вокруг болота льющийся из окна и похожий на золотую драгоценность свет казался маяком для заблудившихся, находящихся в отчаянии, забытых и беззащитных. Увидев конечную цель своего похода, Дженнсен заплакала от облегчения. Это вполне могли быть слезы радости, если бы ее не привела сюда жестокая необходимость…

Дженнсен торопливо пошла по тропинке мимо ив и дубов, мимо зарослей травы и оплетенного виноградом кустарника и скоро добралась до дома. Дом был выстроен на фундаменте из камня, сложенном без всякой известки. Стены были сделаны из кедровых бревен. Крыша нависала не только над домом, но и над неширокой галереей, которая тянулась вдоль всей стены. От галереи к озеру вели ступени.

Перепрыгивая сразу через две ступеньки, Дженнсен поднялась к галерее, прошла по ней и приблизилась к двери, по краям которой стояли колонны из двух широких бревен, которые поддерживали простой, но приветливо выглядящий вход. От этой двери, от широких ступеней крыльца уходила ровная, хорошо утоптанная тропа. Этим путем приходили люди, у которых было приглашение посетить колдунью. После пути, пройденного Дженнсен, этот казался проезжей дорогой.

Не теряя времени, Дженнсен постучала. Раз, другой, третий…

Наконец дверь распахнулась внутрь. В проеме, с удивлением глядя на гостью, стоял пожилой человек. Волосы его все еще были довольно густыми. Впрочем, седых волос было много больше, чем темно-каштановых. Одет он был не как охотник или житель болот, а как ремесленник: коричневые брюки были чистыми и незаношенными, из плотной дорогой ткани. На зеленой рубашке блестели пятна золота.

Это явно был позолотчик Фридрих.

Его проницательные глаза осматривали гостью не менее внимательно, он сразу заметил рыжие волосы под капюшоном.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он. Глубокий голос хорошо соответствовал его облику, но доброжелательностью не отличался.

– Я пришла повидать Алтею, если можно. Его глаза осмотрели тропу за спиной Дженнсен, затем опять остановились на ее лице.

– Как ты добралась сюда?

Судя по тому, каким подозрительным взглядом он ее окинул, девушка поняла, что у него имеется способ определить, с какой стороны подходит к дому гость. Дженнсен знала такого рода приемы: они с матерью использовали их, чтобы никто не смог подкрасться к ним незамеченным.

Дженнсен махнула рукой вдоль галереи:

– Я пришла другим путем, из-за озера.

– Никто не может прийти из-за озера, даже я. – Его черная как смоль бровь поднялась, он не желал больше слушать ее. – Ты лжешь.

Дженнсен опешила:

– Нет. Я пришла тем путем. Мне необходимо увидеть вашу жену.

– Тебя сюда не приглашали. Ты должна уйти. И на этот раз тебе не стоит сходить с тропы. А теперь уходи!

– Но от этого зависит жизнь человека. Я должна…

Дверь с грохотом захлопнулась прямо перед лицом Дженнсен.

Глава 22

Дженнсен стояла, не шевелясь. Она не знала, что делать. Она была слишком поражена, чтобы предпринять что-либо.

Изнутри донесся женский голос:

– Кто там, Фридрих?

– Ты ведь знаешь, кто это был. – Голос Фридриха был совсем не похож на тот, каким он разговаривал с Дженнсен. Теперь он был нежным, дружелюбным, звучал с уважением.

– Ну так впусти ее.

– Но Алтея, ты не можешь…

– Впусти ее в дом, Фридрих. – Хотя тон не был резким, было ясно, что жена ругает мужа.

Дженнсен почувствовала, как в душе волной пронеслось облегчение. Целая цепь аргументов, почему ей требуется войти в дом, уже зарождавшаяся в голове, тут же рассыпалась. Дверь открылась, на этот раз гораздо медленнее.

Фридрих внимательно смотрел на нее. Это не был человек, секунду назад потерпевший поражение, которого только что отчитали, это был человек, решивший с достоинством подчиниться судьбе.

– Пожалуйста, Дженнсен, входи, – сказал он более доброжелательным голосом.

– Спасибо вам, – сказала Дженнсен очень тихо, немного удивившись тому, что он знает ее имя, и слегка обеспокоившись этим.

Входя за ним в дом, она примечала все вокруг. Несмотря на то, что на улице было тепло, здесь потрескивал в камине огонь, который придавал воздуху приятный запах, а самому дому – уют. Мебель была простая, но добротно сделанная и украшенная резными узорами. В большой комнате было два маленьких окошка, на противоположных стенах. В передней Дженнсен заметила инструменты, аккуратно разложенные на рабочем столике, установленном возле окна.

Она совершенно не помнила этот дом. Она помнила, как приходила к дому Алтеи, но в воспоминаниях остались дружеские лица, а не сам дом. Однако предметы, украшавшие стены, казались знакомыми. Детям такие вещи всегда тешат взор. Повсюду были резные птички, рыбы и звери: они или висели на стене, или стояли на полочках.

Некоторые украшения были раскрашены, некоторые оставлены без окраски, однако перья, чешуя или мех у них были вырезаны так тщательно, что казалось: тут живут настоящие звери, волшебным образом превратившиеся в деревянных. Зеркало, доходящее до самого пола, было в раме с резными звездами, на которых чередовались лучи, покрытые золотом и серебром. Около камина лежала на полу большая красная с золотом подушка.

Внимание Дженнсен привлекла квадратная доска со знакомым изображением Милосердия. Рядом – небольшие камешки, сложенные кучкой. На красивом стуле с высокой спинкой сидела маленькая женщина с большими, темными глазами, которые на фоне золотистых волос, тронутых сединой, выглядели очень выразительно. Волосы обрамляли лицо и спускались по плечам. Руки покоились на резных подлокотниках, а длинные тонкие пальцы касались завитка, которым заканчивалось резное украшение.

– Я – Алтея. – Голос был нежным, но в нем звенел металл властности.

Навстречу гостье женщина не встала. Дженнсен решила начать с любезностей:

– Госпожа, пожалуйста, простите меня за то, что я врываюсь без приглашения и так неожиданно.

– Может быть, и без приглашения, но не так уж неожиданно, Дженнсен.

– Откуда вы знаете мое имя?

Дженнсен слишком поздно поняла, насколько глупо прозвучал ее вопрос. Женщина была колдуньей. И только одному Создателю известно, что она может узнать при помощи своей колдовской власти.

Алтея улыбнулась:

– Я тебя помню. Таких, как ты, не забывают…

Улыбка ей очень шла.

Дженнсен не была уверена, что поняла хозяйку, но все же сказала:

– Спасибо.

Улыбка Алтеи стала шире, вокруг глаз появились морщинки.

– О духи, как ты похожа на свою мать! Если бы не эти рыжие волосы, я бы решила, что перенеслась в то время. В последний раз я видела ее, когда она была в том возрасте, как ты сейчас. – Колдунья подняла руку, показывая ладонью: – А ты была вот такого роста.

Дженнсен почувствовала, что становится такой же красной, как ее волосы. Мать была настоящей красавицей, и Дженнсен не верилось, что ее можно сравнить с такой привлекательной женщиной.

– И как дела у матери?

От внезапно нахлынувшего страдания Дженнсен глотнула:

– Моя мать… мать ушла из жизни. – Она опустила глаза – Ее… ее убили…

– Мне очень жаль, – сказал стоявший за спиной Фридрих. Он сочувственно положил ей руку на плечо. – Я искренне сочувствую тебе. Я знал ее, немного, еще во Дворце. Она была чудесной женщиной.

– Как это случилось? – спросила Алтея.

– В конце концов они напали на наш след.

– Напали на ваш след? – Бровь Алтеи поднялась вв