/ / Language: Русский / Genre:foreign_detective, foreign_adventure, adv_history, detective

Гробница судьбы

Том Харпер

В закоулках лондонского Сити скрывается банк Монсальват – неприметная, но очень богатая и влиятельная организация. Когда бедная студентка Элли Стентон получает из него письмо с приглашением на работу, она хватается за такой роскошный шанс. Но вскоре девушка понимает, что хранилища банка скрывают больше, чем просто сокровища и ценные бумаги, а саму ее наняли вовсе не благодаря деловым навыкам. Эта история началась восемьсот лет назад, когда безвестный рыцарь бросил вызов зловещей организации, сеющей раздор и играющей королями, словно пешками. Тайная война за власть над судьбами народов идет уже много веков, и Элли была обречена сразиться в ней еще до того, как родилась…

Литагент «Эксмо»334eb225-f845-102a-9d2a-1f07c3bd69d8 Харпер, Том. Гробница судьбы Эксмо Москва 2014 978-5-699-74321-6

Том Харпер

Гробница судьбы

Посвящается Джейн Конуэй-Гордон

лучше, чем пальцем в глаз

– Честное слово, – сказал сэр Гиромелант. – Твои истории вызывают у меня изумление. Это настоящее удовольствие – слушать, как ты рассказываешь их, словно менестрель или трубадур. Ты прирожденный бард. И все же поначалу я принял тебя за рыцаря и решил, что ты совершил великие подвиги.

Кретьен де Труа. «Персиваль»

Tom Harper

The Lazarus Vault

Copyright © Tom Harper 2010

© Сахацкий Г.В., перевод на русский язык, 2012

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Глава 1

Лондон

Элли убеждала себя, что ей вовсе не нужна эта работа. Она только что поступила в докторантуру по предмету, о котором могла разве что мечтать. До сих пор ее жизнь была простой и унылой, а теперь Элли вступила в новый, волшебный мир. После девяти месяцев учебы в Оксфорде, в окружении всей этой красоты – горгулий, бельведеров и аккуратно постриженных лужаек – ей все еще приходилось щипать себя, дабы удостоверяться, не сон ли это. У нее был куратор, уважающий ее научные изыскания, парень, который обожал ее, и мать, которая едва не лопалась от гордости, рассказывая соседям об успехах своей дочери.

Но все это не помешало Элли встать в шесть часов серым, пасмурным утром, натянуть колготки, слишком толстые для мая, и твидовую юбку, купленную специально для собеседования, и отправиться на автобусе в Лондон по автостраде М-40. У Мраморной Арки она вышла из автобуса, спустилась в метро и втиснулась в вагон, словно зубная паста из тюбика, удивляясь, как люди способны выдерживать подобное каждый день. Она крепко прижала сумку к животу. Внутри находились бутылка воды, сэндвич, который предполагалось съесть на обратном пути домой, и письмо, отпечатанное на листе толстой бумаги кремового цвета со штампом геральдического знака вверху. В нем-то и заключалась причина ее поездки.

Директор, мистер Вивиан Бланшар, будет рад, если вы сможете посетить его с целью обсуждения ваших потенциальных карьерных возможностей в банке «Монсальват»…

Поезд нырнул в туннель. У нее на спине выступили капельки пота. Спертый воздух в вагоне был насыщен запахами тел и дешевой парфюмерии. Элли стало дурно и уже не хотелось никуда ехать.

Выйдя на улицу на станции Бэнк-стейшн, девушка тут же почувствовала опасность, витавшую в воздухе. У дверей Английского банка собралась толпа демонстрантов, скандировавших лозунги и размахивавших потрепанными флагами. Полицейские лошади били асфальт массивными копытами и обнажали зубы. Всадники напряженно всматривались в толпу поверх щитов, через матовые козырьки своих шлемов. В руках они держали резиновые дубинки, подобно рыцарям, изготовившимся к схватке. Сверху, из стеклянных башен, за происходящим наблюдали акулы капитализма, соглашаясь друг с другом в том, что именно за это они и платят налоги.

Элли попыталась миновать митингующих, но ее все же несколько раз толкнули, и она едва не выронила сумку. Полицейский смерил девушку взглядом с головы до ног и решил, что она не представляет угрозы. В твидовой юбке и шерстяном жакете, она не очень походила на демонстрантку, как и любой другой обитатель Сити. Дорого наряженные манекены в витринах забаррикадированных магазинов смотрели на нее с презрением, застывшим на неподвижных лицах. Элли уже жалела, что здесь оказалась.

– Смотрите, куда идете! – раздался возмущенный возглас.

Элли шла прямо на человека – одного из протестовавших. Худое, изможденное лицо, обрамленное длинными, спутанными волосами, пристальный взгляд, неровные зубы. Его тенниска выглядела так, будто он не снимал ее несколько недель. Надпись на транспаранте, который он нес на плече, гласила: «Капитализм убивает нас».

– Извините, – девушка попыталась обойти его, но он преградил ей путь.

– Опасные времена, голубушка, – мужчина подался вперед. – Нужно соблюдать осторожность, понимаете, что я имею в виду? Необходимо вырубить мертвые деревья, остановить разложение, прежде чем двигаться дальше. Искоренить болезнь.

От него пахло отбросами недельной давности. Элли отпрянула назад, но толпа вновь прижала ее к нему.

– Общество гибнет, – демонстрант возвысил голос, и на его губах выступила слюна. – Этот мир поражен болезнью, и она убивает всех нас. Посмотрите вокруг. Гибнут деревья и пчелы. Уровень океана поднимается, но в нем нет рыбы. Это катастрофа.

Элли посмотрела на часы. У нее совсем не было времени.

– Извините, но…

– Нет, вы должны выслушать меня!

В сторону Элли потянулась рука с темными, похожими на когти ногтями. По всей видимости, он хотел схватить ее за руку. Девушка рванулась в сторону, его пальцы смогли лишь зацепиться за ремешок ее сумки, и та упала с ее плеча. И в этот момент Элли, должно быть, закричала.

В ту же секунду за спиной мужчины что-то взметнулось вверх, и он с воплем повалился на колени. Сзади стоял полицейский в поблескивающем желтом жилете с резиновой дубинкой в руке. Вероятно, он некоторое время наблюдал за ними в ожидании предлога, для того чтобы вмешаться. В одно мгновение двое других полицейских заломили демонстранту руки за спину и оттащили его в сторону.

Элли начала, запинаясь, благодарить полицейского, но тот резко оборвал ее.

– Уходите отсюда! – крикнул он – Здесь опасно!

С лицом, искаженным гримасой гнева под матовым козырьком шлема, он выглядел еще более устрашающе, чем участники митинга.

Элли вцепилась в сумочку и стала прокладывать себе путь сквозь толпу.

Спустя несколько секунд она испытала угрызения совести. У демонстранта не было дурных намерений. Наверное, ей следовало запомнить номер на значке полицейского на тот случай, если этот человек решит подать жалобу. Она оглянулась, но полицейский уже растворился в боевых порядках желтых жилетов.

Разгоряченная и возбужденная, Элли опоздала на десять минут. Столкновение с демонстрантом потрясло ее, но не оно одно послужило причиной ее задержки. Девушка заблудилась. На карте, которую она посмотрела перед поездкой, то место, где находился банк, обозначалось большим серым прямоугольником. В реальности этот квартал представлял собой лабиринт узеньких дорожек и аллей, извивавшихся вокруг старых домов и заканчивавшихся тупиками, упираясь в глухие стены. И когда она уже была готова сдаться, перед ней из вымощенной булыжником аллеи выросло старинное каменное здание с узкими окнами и маленькими башенками по углам.

Рядом с особняком стоял сверкающий черный «Ягуар». Как он сюда попал? Едва Элли приблизилась к машине, из салона выскочил водитель в фирменной фуражке и открыл заднюю дверцу, словно только и ждал ее. Однако дверцу он открыл вовсе не для нее. По ступенькам лестницы спустился мужчина в костюме в тонкую полоску и синем галстуке. Не прошло и мгновения, как он уже устроился на заднем сиденье. Водитель захлопнул за ним дверцу, сел за руль, и «Ягуар» тронулся с места. Элли вынуждена была прижаться к стене, чтобы не оказаться под колесами. Автомобиль пронесся мимо нее и скрылся за углом, но девушка успела на долю секунды заметить в окне знакомое лицо, склонившееся над содержимым красного кожаного портфеля.

Элли взглянула на здание банка. Над дверями красовалась чугунная вывеска с изображением окаймленного щитом орла с раскрытым клювом, державшего в когтях копье. Это изображение было продублировано на матированной стеклянной двери, а также на латунной табличке, висевшей на стене в приемной.

Секретарь с кислым лицом, чем-то похожая на орла с таблички, смотрела на нее с недовольным видом. Девушка порылась в сумке и достала из нее письмо.

– Элли Стентон. Я пришла поговорить… с Вивианом Бланшаром.

Секретарь подняла телефонную трубку и объявила посетительницу скрипучим голосом, напоминавшим скрежет металла по стеклу.

– Он будет через минуту.

В приемной не было ни одного стула. И девушке ничего не оставалось, как приткнуться возле стола секретаря. Элли так и не смогла справиться с раздиравшим ее любопытством.

– Человек, который только что вышел, – это не…?

Сотрудница банка поджала губы.

– Мы никогда не обсуждаем наших клиентов.

Элли покраснела. Не потеряла ли она уже свой шанс? Возьми себя в руки, – сказала она себе. – Тебе не нужно ничего доказывать. Это они пригласили тебя.

Тишину нарушил телефонный звонок. Секретарь говорила в трубку, не сводя глаз с Элли.

– Вы можете подняться.

Офис Вивиана Бланшара находился на шестом этаже, откуда через заднее окно открывался неповторимый вид на старую часть города. Но Элли даже не заметила этого. Банкир, заполнявший все пространство комнаты, радостно приветствовал ее, извинился за то, что заставил себя ждать, и предложил кофе. Его бившая фонтаном энергия ошеломляла и подавляла. Пожимая ей руку, он слегка притянул ее к себе и наклонился вперед, словно собирался поцеловать.

– Очень приятно, – пробормотала в ответ Элли.

Бланшар предложил ей сесть на обтянутый кожей мягкий диван, затем извлек из ящика стола толстую сигару и серебряный нож, весьма экономно обрезал кончик сигары и достал зажигалку.

– Вы не возражаете?

Элли, еще не успев прийти в себя, покачала головой. Он не был похож ни на кого из тех людей, которых ей до сих пор доводилось встречать. Все в нем было преувеличенным и изысканным: высокий рост, широкие плечи, шикарный серый костюм, сидевший на нем, словно боевые доспехи, пышная грива зачесанных назад серебристых волос, резкие черты лица, орлиный нос и колючий взгляд сверкающих глаз. Запястье его левой руки украшали часы «Картье». Галстук «Гермес», туфли (хотя Элли и не могла знать об этом) были сшиты вручную парижским обувщиком, изготавливавшим всего сотню пар в год. В довершение всего в его речи присутствовал едва уловимый иностранный акцент.

– Спасибо за то, что пришли, Элли. Я могу вас так называть? – не дожидаясь ответа, Бланшар продолжил: – Я извиняюсь, если наш подход кажется вам излишне… таинственным.

– Да, меня не каждый день приглашают на собеседование по поводу работы, на которую я никогда не претендовала.

– К тому же в компанию, о которой вы никогда не слышали, не так ли? – Бланшар выпустил облако дыма в сторону висевшей над камином картины маслом, изображавшей рыцаря и представлявшей собой копию работы одного из прерафаэлитов.

Отрицать это не было никакого смысла. К кому бы Элли ни обращалась, никто не слышал об этом банке. Правда, у них имелся сайт в интернете, но это, скорее всего, было лишь данью современности: одна страничка, содержавшая геральдический знак и телефонный номер. В службе трудоустройства университета информация об этой фирме отсутствовала. Все сведения, почерпнутые в сети, сводились к нескольким сделанным мимоходом ссылкам в «Файнэншл Таймс» и паре упоминаний в «Экономисте». Складывалось впечатление, будто этот банк избегает любого упоминания о своем существовании.

– Слышала, но очень немногое.

– Это вполне объяснимо, – Бланшар добродушно улыбнулся, обнажив зубы. – Осторожность – одна из наших главных добродетелей. Мы тщательно заботимся о неприкосновенности своей конфиденциальной информации.

– Мне известно, что банк был основан в шестнадцатом веке приехавшим из Франции купцом по имени Сен-Лазар де Моргон, – добавила Элли. – Следовательно, он является одним из первых в Англии и одним из двух или трех старейших банков в Европе. В эпоху Реформации он разбогател на операциях с доходами от упразднения монастырей. К восемнадцатому веку стал первым среди банков, финансировавших правителей европейских стран, готовившихся начать военные действия.

Бланшар наклонил голову, отдавая должное глубине ее познаний.

– В двадцатом веке он пережил войны и депрессии, будучи небольшим, но влиятельным коммерческим банком, обслуживавшим состоятельных частных лиц и их компании. Сейчас организация остается одной из последних, кого не поглотил очередной крупный международный конгломерат. Пока.

Бланшар внимательно слушал Элли, на его сигаре образовался толстый слой пепла. Он стряхнул его в хрустальную пепельницу и сделал глубокую затяжку. Его лицо выражало удовольствие.

– Не думаю, что львиная доля этой информации когда-либо содержалась в общедоступных источниках.

Элли почувствовала, что краснеет под его пристальным взглядом.

– Просто меня разобрало любопытство, когда я получила ваше письмо.

Любопытство по поводу того, что банк, о котором никто никогда не слышал, хочет взять на работу девушку, о которой никто никогда не слышал, не имеющую ни опыта, ни желания работать в Сити. Она два дня рылась в грудах пожелтевших документов и рассыпающихся книг, пытаясь выяснить, существует ли вообще банк «Монсальват».

– В том, как мы вышли на вас, нет большого секрета. Помните вашу дипломную работу, получившую премию?

Премию Спенсера. Элли никогда не слышала об этой премии, пока однажды руководитель не принес в ее комнату в общежитии анкету. Она отправила свою дипломную работу по почте и тут же забыла об этом. Через три месяца на ее имя пришло письмо с поздравлениями и чеком на пятьсот фунтов.

– Мы выплачиваем эту премию от имени одного из наших клиентов. Время от времени с его разрешения мы выбираем среди конкурсантов людей, которые могут представлять для нас интерес.

Элли почти физически ощущала на себе его взгляд. Она невольно сжалась и отвела глаза в сторону, вновь принявшись рассматривать картину над камином. На заднем плане была изображена привязанная к дереву женщина в прозрачной сорочке. Рыцарь наполовину обнажил меч, хотя было непонятно, для чего – то ли чтобы освободить от пут пленницу, то ли чтобы бросить вызов врагу, находившемуся за пределами полотна. Элли вдруг подумала, действительно ли это копия.

Бланшар откинулся на спинку кресла.

– Позвольте мне рассказать вам, что мы сегодня собой представляем. Мы – необычная фирма. Я бы сказал, исключительная. Некоторые называют нас старомодными, и, в определенном смысле, они правы. Но мы отдаем себе отчет в том, что для того, чтобы сохранять независимость, нам необходимо постоянно опережать наших конкурентов. Самые современные методы, самое прогрессивное мышление. Новая мебель в старом доме.

Его речь изобиловала метафорами. Возраст массивного стола из темного дерева, за которым он сидел, составлял по меньшей мере триста лет. Его вполне могли сделать в одном из упраздненных монастырей, за счет которых обогатился банк «Монсальват».

– Наши клиенты в большинстве своем представляют старые капиталы – некоторые поистине берут свое начало из глубины веков. Наши клиенты понимают, что деньги не должны быть вульгарными. Им требуются банкиры, хранящие их с определенной…

– Осторожностью? – предположила Элли.

– Эстетикой.

Девушка согласно кивнула, хотя в действительности ничего не поняла.

– Нуворишей – арабов, американцев и прочих – мы оставляем другим. У евреев имеются собственные банкиры.

От взгляда Бланшара не ускользнуло выражение недоумения, хотя Элли тщетно пыталась его согнать со своего лица.

– Я знаю, говорить так неполиткорректно, но это фактически корректно. А деньги не допускают ничего иного, кроме фактов.

Бланшар вновь стряхнул пепел с сигары.

– Я уже говорил вам, мы – исключительная компания. Мы не владеем собственными крупными активами и не инвестируем крупные суммы денег от своего имени. Наше богатство заключено в умах и сердцах наших сотрудников. Исключительных сотрудников. Таких, как вы.

Элли сидела на огромном диване в неудобной позе, сжав колени.

– Вы думаете, я льщу вам? Я мог бы дать объявления в лучших университетах, и через неделю получил бы пять сотен безупречных резюме. Все было бы одно и то же: одно и то же образование, одни и те же дипломы, одно и то же мышление. Все они будут работать хорошо, но только в рамках системы, призванной обеспечивать им достижение успеха. Что касается вас, Элли, вы достигли успеха за пределами этой системы. И в этом ваша исключительность. Эти другие, они думают, будто жизнь – игра, происходящая по определенным правилам, с ведением счета и с участием арбитров, использующих свисток, когда кто-то бьет им между ног. Мы с вами думаем иначе.

Бланшар открыл лежавшую на столе папку и вынул из нее два листа, очень похожих на ее личное дело. Как они попали к нему?

– Расскажите мне о себе.

– А почему бы вам не рассказать мне обо мне?

Элли поразила смелость произнесенных ею слов. Вероятно, ей действительно не нужна эта работа. Но Бланшар не выглядел оскорбленным. Она почему-то чувствовала, что его не возмутит ее ответ.

– Элеонор Кэрис Стентон. Родилась 22 февраля 1987 года в Ньюпорте, Южный Уэльс. Ваша мать выполняла разную работу на производственных предприятиях, ваш отец… – Бланшар пожал плечами. Элли не видела, чтобы он читал все это по бумажке. – В школе вы добились замечательных результатов. Вам предложили учебу в Оксфордском университете со стипендией, но вы предпочли ничем не примечательную местную политехническую школу. Вас так напугал Оксфорд? Его привилегированность и элитарность? Вы боялись, что вас будут воспринимать как нуждающуюся?

– Нет. Даже с теми деньгами, которые мне предлагали, я не смогла бы позволить себе туда поехать.

– Опасение – это не так уж и плохо, – заметил Бланшар. – Те, кто считает, что им нечего бояться, как правило, ничего не достигают.

Элли отнюдь не была уверена, что это действительно так.

– Тем не менее в конце концов я поступила в Оксфорд.

– В самом деле. Диплом с отличием по истории Средневековья. Вы могли бы пройти любую последипломную программу обучения в стране, но предпочли добиваться докторской степени. Немногие сделали бы такой выбор. У вас не было соблазна заняться чем-то, что приносит хорошие деньги, и тем самым вырваться из своей социальной среды?

Элли напряглась. Не слишком ли он бесцеремонен? Или, может быть, он испытывает ее? Она посмотрела банкиру прямо в глаза, и ей показалось, что в них мелькнула улыбка. Ублюдок.

– Деньги – не единственный способ вырваться из своей социальной среды, – это было все, что она могла сказать.

Бланшар кивнул, покачиваясь в кресле.

– Скудость идей, это вы имеете в виду?

– Что-то в этом роде.

– Но идеям свойственна собственная ограниченность. Академическая башня из слоновой кости – это эхо-камера, зеркальный зал. Вы смотрите на мир сквозь стекло и со временем понимаете, что видите только себя. Разве это может удовлетворить вас?

Здесь опасно. Элли неожиданно вспомнила слова полицейского.

– Мне очень льстит ваше приглашение, – с уверенностью произнесла девушка. – Но я твердо намерена получить докторскую степень, а до этого еще три с половиной года. Боюсь, в данный момент я не могу все бросить.

Она репетировала эту фразу в автобусе, подбирая нужный тон – не резкий и вызывающий, но и не оставляющий никаких сомнений. Подобный тому, каким обычно девушка говорит парню во время свидания, что не собирается идти к нему домой.

На лице Бланшара появилось скучающее выражение.

– Вы раньше не работали в банковской сфере?

Элли не сразу поняла, что он имеет в виду. Это было так давно.

– Всего лишь временная работа летом. Совсем другое дело. Двенадцать часов в неделю в местном строительном обществе[1], коричневые ковры и стены, отделанные штукатуркой с каменной крошкой. Единственными обладателями старых капиталов здесь были пенсионеры.

– Чем привлекала вас эта работа?

Элли с удивлением посмотрела на банкира.

– Прошу прощения?

– Почему не бар или не магазин одежды, куда обычно устраиваются на временную работу молодые женщины?

– Я решила, что мне следует познакомиться с обратной стороной монеты.

Я хотела увидеть, откуда берутся деньги. Хотела подержать их в руках, ощутить себя их обладательницей, пусть всего лишь на мгновение.

Семья все время нуждалась в средствах, и Элли ненавидела бедность. Память навсегда запечатлела отчаяние в глазах матери, когда та приходила с ночной смены, выражение ужаса на ее лице при каждом стуке в дверь. Девочка испытывала счастливое чувство каждый раз, когда им приходилось внезапно уезжать из дома со своим скудным скарбом. И остро ощущала социальную несправедливость, глядя на хорошо одетых одноклассников с лэптопами и мобильными телефонами, тогда как ей приходилось одеваться в магазинах секонд-хенда. В университете лэптопы и мобильные телефоны трансформировались в автомобили и квартиры, тогда как Элли жила над бедной забегаловкой, сидела над учебниками до поздней ночи, вдыхая запах дешевого жира, а в свободное время подрабатывала всюду, где только могла найти работу, получая мизерную зарплату.

– Позвольте мне вкратце рассказать вам о нашей политике вознаграждения за труд, – прервал ее воспоминания Бланшар. – Будучи маленькой фирмой, мы прекрасно понимаем, что должны платить служащим больше, нежели платят наши конкуренты. – Он взял серебряный нож и стряхнул прилипшие к его лезвию крошки табака. – К счастью, у нас глубокие карманы. В качестве стартовой зарплаты мы предлагаем семьдесят пять тысяч фунтов, и, кроме того, вы можете рассчитывать на бонус, составляющий десять-пятнадцать процентов. Со временем процент бонуса возрастает.

У Элли отвисла нижняя челюсть. Ее не заботило то, что Бланшар видит это. Неужели он сказал – семьдесят пять тысяч фунтов? Сумма гранта на ее программу по соисканию докторской степени составляла восемь тысяч, и для нее это были огромные деньги. Ее знакомые по университету, устроившиеся в крупнейшие юридические фирмы Лондона, не получали и половины этого. Элли знала это, поскольку они месяцами бахвалились своими зарплатами.

– Мы понимаем, что в Лондоне жить нелегко, – продолжал Бланшар, – и поэтому стараемся помогать в переходный период. В течение первого года вы можете занять квартиру, принадлежащую компании. Район Барбикан, тридцать девятый этаж. Изумительный вид из окна.

Элли задумчиво кивнула. Семьдесят пять тысяч фунтов.

– Разумеется, мы обеспечим вас всем необходимым для работы – лэптоп, мобильный телефон последней модели, если для вас это имеет значение. Субсидия на приобретение одежды.

Элли машинально потерла дешевую ткань своей юбки и представила себя в нарядах, которые она видела в витринах модных магазинов.

– Мы не предоставляем автомобиль, поскольку он вам не понадобится. Ездить по Лондону – настоящее мучение. В случае необходимости вас будет обслуживать наш водитель. И большинство ваших поездок будут за границу.

– Их будет много?

– Наши клиенты живут по всей Европе – Швейцария, Италия, Германия, ну и, конечно, Франция. Иногда они приезжают в Лондон, но обычно предпочитают, чтобы мы ездили к ним.

Элли лишь однажды выезжала за пределы Великобритании. Тогда ей было восемнадцать, она только что сдала экзамены. Полугодовых накоплений от работы по субботам хватило на неделю в испанском хостеле, пропахшем канализационными стоками.

– Естественно, мы обеспечиваем максимально возможный комфорт – бизнес-класс и хорошие отели.

– Я уверена…

Бланшар прервал ее взмахом серебряного ножа.

– Элли, будем честны друг с другом. В большинстве случаев собеседование основывается на лжи. Кандидат лжет по поводу того, какой он замечательный и трудолюбивый, а представители компании лгут по поводу того, какое это счастье – работать на них и какую блестящую карьеру можно при этом сделать. Кончается все тем, что они держат его на бумажной работе до тех пор, пока он не ослепнет, а затем выставляют за порог.

Элли молча слушала. Дым сигары Бланшара вызывал у нее головокружение.

– У нас не так. Мы тщательно выбираем того, кто нам нужен, и, заполучив его, стараемся удержать. Для нас вы инвестиция – в потенциале стоящая миллионы. Как в случае с любой инвестицией, мы будем помогать вам, увеличивать вашу стоимость. Да, работа непроста. Будут долгие рабочие дни, а иногда и вечера, но можете мне поверить, это гораздо интереснее всего того, чем вам приходилось заниматься прежде. Вы будете лично общаться с могущественнейшими и умнейшими людьми в Европе, и они будут выслушивать вас. С уважением и благодарностью. Поскольку вы будете представлять банк «Монсальват», и поскольку они будут видеть в вас родственную душу. Как видим мы.

Бланшар сцепил ладони и наклонился вперед, перегнувшись через стол.

– Элли, мы очень хотим, чтобы вы работали у нас. Что нужно сделать, чтобы вас уговорить?

Глава 2

Иль-де-Пеш, 1142 г.

Мы плывем убивать графа дождливым утром. От капель дождя на ровной глади моря расходятся круги, наползая друг на друга и образуя замысловатые узоры. Наши плоские лодки скользят по воде, разрушая эту благородную вязь. Днище настолько тонкое, что я ощущаю под ним воду, как наездник может чувствовать лошадиную плоть через седло.

Наши лодки чуть больше коракла[2]. В определенном смысле мы – пилигримы. Кожа головы зудит в том месте, где Малегант прошлой ночью выбрил мне своим охотничьим ножом ложную тонзуру. Там, где грубая шерсть рясы не натирает кожу, по ней бегают мурашки. Неделю назад мы раздели группу монахов, которых застигли врасплох на дороге вблизи Ренна. Швы впиваются в плечи: мы несколько шире среднего монаха. И к тому же под рясами у нас кольчуги.

Над морем поднимается туман. Он обволакивает нас, пустой белый гобелен на стенах нашего мира. Эта бухта насчитывает три сотни островов, но все они скрыты от наших глаз. Погода для нас просто идеальна. Черные лодки на фоне темного моря будут почти невидимы для дозорных. И даже если они заметят нас, тетивы их луков уже размокли под дождем. Малегант говорит, что в этом проявляется Божья воля, и мы смеемся, оценив шутку.

Нас восемь человек, и у каждого на лезвии меча имеются метки по меньшей мере дюжины сражений. Наши руки в крови, наши лица в шрамах. Мы не из тех, кого хочется встретить на дороге – в чем убедились те самые монахи. Но все мы боимся Малеганта. Он выше любого из нас на голову, и все в нем черное: волосы, глаза, камень в рукоятке меча, орел с раскрытым клювом, нарисованный на щите. Даже кольчуга у него изготовлена из черного сплава.

Малегант достает охотничий нож и разрезает свою рясу от шеи донизу, как будто вспарывает тело. Так будет легче сбросить с себя маскировку, когда начнется битва. Все мы делаем то же самое. Звук разрываемой ткани нарушает тишину, царящую над морем.

Впереди среди тумана появляется тень. Я слышу, как вода плещется о берег. Тень увеличивается в размерах, нависая над нами. Жалобно кричит выпь. На скале, вплотную подступающей к морю, высится замок. Мы подплываем достаточно близко, и я различаю ракушки, украшающие пунктирными линиями стены. Из воды торчат палки, отмечающие расположение плетеных ловушек для лобстеров.

Мы направляем лодки на птичий крик и обнаруживаем вал, спускающийся от ворот замка к морю. Ворота открыты: рядом с ними стоит монах-картезианец в рясе цвета тумана. Крик выпи исходит из его рта, к которому он прислонил ладони.

Он опускает руки, открывая свое молодое и чистое лицо, и я замечаю, что он, как никто из нас, похож на монаха.

– Они что-нибудь заподозрили? – спрашивает Малегант. Даже голос его черен, как сажа.

Картезианец качает головой.

– Граф молится в своей часовне.

Мы соскакиваем в воду, не осмелившись вытаскивать лодку, поскольку это неизбежно создало бы шум. Я высвобождаю свой меч от обертки. Убитые нами монахи имели при себе книги, а пергамент не пропускает воду. Я бросаю листы в воду и наблюдаю, как они уплывают прочь. Дождь пытается утопить их.

– Сторожи ворота, – бросает Малегант картезианцу. – Когда начнется схватка, ни один из них не должен уйти.

Он завязывает пояс слабым узлом поверх рясы. Рукоятка меча выпирает внизу живота, и со стороны это выглядит неприлично и одновременно смешно. Мы натягиваем на головы капюшоны и цепочкой проходим в ворота.

Еще только начинает светать, но в замке уже кипит жизнь. Грумы выносят из конюшни дымящиеся ведра с навозом и вываливают их содержимое во дворе кухни. Слуги выметают стебли тростника из большого зала и относят их к печи пекарни, чтобы сжечь. Где-то кричат соколы, которым сокольничие дают свежее мясо. Женщина в белом платье стоит на балконе, перегнувшись через перила. Я поворачиваю голову, чтобы рассмотреть ее через отверстие капюшона, но она окутана туманом и похожа на эфемерного ангела.

На мгновение мне кажется, что это Ада. Мне чудится, будто я вижу красный шнурок, стягивающий сзади ее волосы, темные глаза, лучащиеся смехом, и брошь на шее – мой подарок.

Не смотри, молю я ее. Где бы ты ни была, отведи глаза. Не может быть и речи о том, чтобы просить ее помолиться за меня.

Эта женщина – не Ада. Я натягиваю капюшон, чтобы не видеть ее.

Часовня представляет собой сложенное из камня темное и мрачное здание, примыкающее к скале. Множество ног за бесчисленное количество лет отполировали его пол. В задней стене устроено сводчатое окно, выходящее на море. На его стекле три красных круга, похожие на раны. Под окном располагается алтарь с двумя подсвечниками, каждый на две свечи, и рака – все из золота.

Граф стоит перед алтарем на коленях. Он совсем не такой, каким я его себе представлял: худощавый, с седыми, редеющими волосами и пунцовыми щеками. Он читает Библию, лежащую на низком аналое, в то время как два ряда монахов – настоящих – стоят друг против друга и поют литургию над его головой.

Помилуй меня, Господи, грешника.

У меня кружится голова. Как бы мне хотелось изменить свою судьбу. Малегант идет большими шагами через помещение часовни, сбрасывая на ходу рясу с плеч. Кончик его меча прикасается к плечу графа, словно он посвящает его в рыцари. Когда голова графа поворачивается в его сторону, наш предводитель улыбается ему.

Лезвие меча рассекает ключицу графа и достигает легкого. Кровь бьет фонтаном, голова болтается из стороны в сторону, подобно свиному пузырю на веревке. Малегант упирается ботинком в спину мертвеца и извлекает из его тела меч. Граф валится вперед, и по страницам Библии струится кровь. Один из монахов подбегает к алтарю и накрывает раку своим телом, но Малегант перерезает ему горло и оттаскивает труп в сторону.

Сзади нас раздаются крики и топот. Слишком поздно, стражи графа проспали смертельную угрозу. Малегант берет раку и поднимает ее вверх, словно чашу. Его лицо светится триумфом, в то время как остальные рубят оставшихся монахов.

А я? Я знаю, что должен вытащить меч и сделать то, ради чего меня наняли. По крайней мере, защитить себя. Но мною овладевает некая высшая сила. Я вспоминаю клятву, данную мной полжизни назад.

Защищать церковь, своего господина, невинных и слабых.

Как я дошел до такого?

Глава 3

Люксембург

Лемми Маартенс всегда знал, что его работа – самая легкая на свете. Он работал банковским инспектором в налоговой службе и любил шутить, что самой трудной задачей в течение рабочего дня является выбор заведения для ланча. Но сегодня его работа не казалась ему такой уж легкой. Сегодня ему пришлось попотеть.

– Хотите еще кофе?

Секретарь в очередной раз принесла кофейник. Лемми толкнул чашку через стол, поскольку не хотел, чтобы она видела, как у него дрожат руки. Чашка была из тонкого фарфора – «Виллерой энд Бош». Лемми прочел это, перевернув блюдце, когда секретарь вышла из кабинета.

– Менеджер будет незамедлительно, – прозвучал голос секретаря.

На протяжении всей своей жизни Лемми был уверен в том, что мир дает ему меньше, чем должен. Его работа, предусматривавшая общение с представителями международных финансовых кругов, лучащимися богатством и высокомерием, только укрепляла эту уверенность. Ему хотелось иметь дорогой немецкий автомобиль, какой он видел на парковке, итальянский костюм, в каких проходили мимо него люди в коридорах. И он был убежден, что заслуживает всего этого.

Поэтому Лемми и решил найти подработку. В других странах государственные чиновники, контролировавшие банковскую систему, за взятки закрывали глаза на всевозможные махинации. В Люксембурге закрывать глаза было для него чуть ли не официальной должностной инструкцией. Но ему также платили за благоразумие – и это было предметом определенных договоренностей. Ничего серьезного, но если вы хотели узнать, не испытывает ли компания-конкурент трудности с оплатой труда своих служащих или не разоряется ли ее дочерняя компания и нельзя ли ее приобрести, Лемми мог выяснить это для вас. Это приносило ему в месяц, помимо зарплаты, кругленькую сумму в десять тысяч евро, скрываемую в надежном месте, где никто не мог бы ее найти. Но этот заработок каждый раз доставался ему потом, если не кровью.

Он еще раз прочитал надпись на настенной табличке. Банк «Монсальват». Даже в период работы в министерстве он не слышал о такой компании, но это его не удивило. В Люксембурге действовало около полутора сотен финансовых учреждений, привлеченных низкими налогами и тем, что местные чиновники, контролирующие банковскую систему, не задают слишком много вопросов. Физическое присутствие большинства из этих банков ограничивалось табличкой с названием и телефонным номером.

Из внутренней двери вышла женщина. Она была одета в узкую серую юбку и белую блузку с расстегнутым воротом. Ей было под пятьдесят, но дважды разведенный Лемми сумел оценить ее стройную фигуру и властную красоту.

– Кристин Лафарж, – она протянула ему руку. – Я менеджер этого офиса. Мы не ожидали кого-либо из вашего департамента именно сегодня.

– Выборочная проверка, – успокоил ее Лемми. – Чистая формальность. Перемена климата, так сказать. Мы должны демонстрировать свою активность.

Ее глаза прищурились.

– Ваш директор обычно оказывает нам любезность, предупреждая нас о проверке по телефону, дабы мы могли подготовить документы.

Лемми положил руки на стол в надежде на то, что она не заметит, как они дрожат.

– Могу лишь принести свои извинения.

Секретарь принесла нужную ему распечатку – перечень счетов. Лемми просмотрел его и сделал вид, будто выбрал один наугад.

– Вот этот.

Брови миссис Лафарж поползли вверх.

– Это один из самых ценных наших счетов. Если клиент узнает, что вы изучаете его деятельность, он… – она задумалась, подбирая подходящее выражение. – Он посчитает себя оскорбленным.

В деликатном мире банковской сферы Люксембурга это было самое недвусмысленное предупреждение, какое сотрудница банка могла сделать. Отвяжись. В другое время Лемми тут же извинился бы за явную ошибку и попросил бы другой счет, возможно, тот, который предложила бы сама сотрудница банка. После трех часов демонстрации тщательной проверки он заверил бы ее в том, что все в порядке.

Но люди, пославшие сюда Лемми, платили за его работу немалые деньги. Он сцепил пальцы рук, и его лицо приобрело жесткое выражение.

– Боюсь, я вынужден настаивать. Наши процедуры… – Маартенс возвел очи горе, представ в образе покорного служителя высших сил.

– Конечно, – это было все, что могла сказать миссис Лафарж. – Сейчас вы получите документы. А я проинформирую наш головной офис в Лондоне.

Лемми с улыбкой поблагодарил ее за любезность, стараясь не демонстрировать свои кривые зубы и удивляясь, почему у него так сухо во рту.

Лондон

В первый день на свою новую работу Элли явилась с опозданием, совершенно измученная. Пелена серых облаков давила сверху на город, обволакивая его жарой и сыростью до такой степени, что все в нем сделалось липким. Девушка планировала приехать в Лондон предыдущим вечером, но осталась в Оксфорде и полночи спорила с Дугом о том же, о чем они спорили все лето. В конце концов Элли закрылась в спальне и, проплакав еще час, уснула. Спустя, как ей показалось, несколько минут прозвонил будильник.

Как же ей не хотелось вставать! Даже сейчас, когда она поднималась по лестнице к дверям банка, ее душа стремилась обратно. В новом костюме и туфлях она ощущала себя неловко и глупо. Эта одежда была слишком нарядной и одновременно убогой. Элли была готова к тому, что секретарь даст ей от ворот поворот.

Тебе там не место.

Из всего, что сказал ей Дуг, это было самое обидное.

Секретарь доложила о ней по телефону. Элли не расслышала ответ.

«Он наверняка забыл, – подумала она. – Или передумал».

Ей придется вернуться в Оксфорд, к Дугу, и признать свою ошибку. Девушка почти желала, чтобы так все и вышло.

– Элли.

В приемной появился Бланшар. Одним непрерывным движением он пожал ей руку, хлопнул по плечу и наклонился, чтобы поцеловать в щеку.

– Добро пожаловать в «Монсальват», – банкир взял ее под локоть и повел в сторону лифта. – Я очень рад, что вы поступили к нам. Добрались нормально?

– Нормально, – эхом отозвалась Элли.

Она вновь испытала головокружение, попав под непреодолимое влияние харизмы Бланшара. Вероятно, потому что очень устала.

Бланшар извинился за то, что ее квартира не была подготовлена прошлым вечером.

– Электрик делал новую проводку, и работа слишком затянулась. Но сейчас все в полном порядке. Мой водитель отвезет вас после работы. Как провели лето? Чему-нибудь научились?

– Я узнала очень многое.

Благодаря любезности потенциальных работодателей Элли провела восемь недель в июле и августе в сельском доме в Дорсете, в летнем лагере, где были организованы курсы обучения для будущих инвестиционных банкиров.

– Мы получили отзыв, – продолжил Бланшар. – Они сообщили, что выпускной экзамен вы сдали лучше всех в классе.

Элли пожала плечами, залившись краской. Всю жизнь ей приходилось трудиться усерднее других, чтобы добиваться своих целей. Она имела мало общего с остальными студентами, в большинстве своем воспринимавшими курсы как продолжение учебы в частных школах и колледжах, которые они не так давно закончили. Пока они пили в баре и флиртовали, Элли сидела в своей комнате над книгами. Так она поступала всегда.

Бланшар испытующе посмотрел на нее.

– Вероятно, вы не очень много общались с другими учащимися. Возможно, они казались вам не такими, как вы.

Элли в недоумении уставилась на него, не понимая, каким образом он сумел прочитать ее мысли.

– Но вам следует научиться общаться с людьми. Наша работа – это не сдача экзаменов и изучение правил. Разумеется, от вас потребуется и это, но одного этого недостаточно. Вам придется иметь дело с этими людьми. Не потому, что они вам нравятся, а потому, что однажды они окажутся по другую сторону стола во время переговоров. И тогда вам будут известны их слабости.

В его тоне слышались холодность и безжалостность охотника. Элли вспомнила слова Дуга: «Эти люди – хищники. При первых признаках слабости они разорвут тебя на части». В ответ Элли обвинила его в мелодраматизме.

– Ну, вот мы и на месте.

Бланшар открыл дверь и пропустил ее в маленький кабинет квадратной формы. Элли, изучавшей историю Средневековья, он напомнил монашескую келью. Пол был выложен темными деревянными досками, стены слепили яркой белизной. Посредине стояли старый, потрескавшийся стол и обитое кожей кресло. За креслом располагался шкаф с картотекой. На столе не было ни компьютера, ни телефонного аппарата – только стопка папок с бумагами.

– Я попросил секретаря принести документы по некоторым из крупных проектов, осуществлением которых мы в настоящее время занимаемся. Вы должны ознакомиться с ними, прежде чем начнете общаться с клиентами.

– Когда это произойдет?

Бланшар пожал плечами.

– Может быть, завтра. Наша работа непредсказуема. Я уже говорил: это не то, чему можно научиться по книгам. В течение шести месяцев вы будете исполнять обязанности моего личного помощника. В силу специфики моих функций вы будете работать не с конкретным клиентом, а по мере необходимости с различными проектами. Некоторые задачи покажутся вам рутинными или бессмысленными, другие будут иметь чрезвычайно большое значение. В случае их успешного выполнения вы приобретете редчайшие знания.

Он явно собирался сказать что-то еще, но в этот момент, приоткрыв дверь, в комнату заглянула женщина средних лет.

– Звонит миссис Лафарж.

Бланшар кивнул.

– Прошу прощения, Элли. Через несколько минут придет Дестриер и вручит вам ваши пропуска, ключи и аппаратуру. Он отвечает за безопасность нашей фирмы. Этот человек настоящий параноик, но за это мы ему и платим. Отнеситесь к нему с юмором.

Задержавшись в дверях, он обернулся и обдал Элли взглядом, от которого девушка остолбенела.

– Помните, Элли, мы выбрали вас. Теперь вы одна из нас.

После ухода Бланшара Элли села за стол и воззрилась на стопку папок. Самые современные методы, самое прогрессивное мышление. Так сказал Бланшар во время собеседования. Но даже старинные библиотеки Оксфорда выглядят современнее, чем этот кабинет.

Она решила посмотреть содержимое шкафа с картотекой, но он оказался закрытым. В ее столе имелся выдвижной ящик. Элли открыла его, ожидая найти там гусиное перо и чернильницу. Вместо этого она увидела две прямоугольные коробки из глянцевого пластика, похожего на полированный базальт. Одна была размером с колоду карт, вторая походила на книгу в твердом переплете. В пыльном ящике они выглядели как артефакты инопланетной цивилизации.

На них не было никакой маркировки. Элли взяла меньшую из коробок, чтобы рассмотреть ее. После того, как она провела ладонью по поверхности, та неожиданно засветилась, и на ней появилась красная надпись: «введите пароль».

– Когда вы дотрагиваетесь до находящихся здесь предметов, следует соблюдать осторожность.

Элли уронила коробку. С глухим стуком она упала на стол, светясь, словно раскаленный уголь. В дверном проеме стоял человек – высокий, широкоплечий, с лицом, которое, по всей видимости, когда-то было симпатичным, но сейчас несло на себе следы бурной жизни. Когда он двигался, ткань его серого костюма переливалась. Из-под ворота рубашки виднелся завиток татуировки, а в левом ухе сверкала золотая пуссета.

Мужчина подошел к столу и взял выпавшую из рук Элли пластиковую коробку.

– Дестриер, – представился он. – Никогда не видели раньше мобильный телефон?

– У моего кнопки.

– Выбросьте его, – у него был мягкий голос с едва уловимым акцентом. – Это ваш новый лучший друг. Ваш пароль содержится в текстовом сообщении в телефоне. Запомните его и никогда не записывайте. Если забудете или сочтете, что он стал чьим-то достоянием, приходите ко мне.

Дестриер набрал номер на клавиатуре, появившейся под полосой. На панели высветились символы.

– Зеленая кнопка – звонок, красная – отбой. Он может делать и другие вещи. Мы покажем вам позже. Компания оплачивает мобильную связь без каких-либо ограничений, поэтому можете звонить по личным делам, сколько вам заблагорассудится. Это для нас дешевле, нежели выяснять, кто что кому сказал. То же самое относится и к компьютеру.

Дестриер достал из ящика вторую коробку и опять ввел номер. Элли услышала щелчок. Крышка компьютера поднялась на невидимых шарнирах, обнажив клавиатуру и экран.

– Это лэптоп, – произнесла она и тут же сникла под взглядом Дестриера.

– Вот ваши карты, – он достал из кармана пиджака картонный бумажник и положил его на стол. – Кредитная карта компании. Верхнего предела нет, но мы отслеживаем ваши расходы. Неограниченные траты в личных целях по этой карте не допускаются. А это пропуск для входа в здание. Прикладывайте его к считывающему устройству, куда бы вы ни шли. Если вам не полагается находиться в том или ином помещении, вы не сможете туда попасть. В частности, не пытайтесь проникнуть на седьмой этаж. Это запрещено.

Он взгромоздился на стол и склонился над ней. Элли, сидевшая в кресле, отодвинулась назад.

– Мы относимся к безопасности очень серьезно. Вся ваша компьютерная деятельность, электронная почта, телефонные звонки, приходы и уходы будут контролироваться.

– Разумеется, – Элли согласно кивнула, подумав при этом, за кого они ее все-таки принимают.

– Все наши компьютеры снабжены программами, которые не позволят вам причинить ущерб нашей безопасности. Даже случайно. – Дестриер положил перед ней лист бумаги. – Подпишите в подтверждение того, что вы ознакомлены с данными положениями, осознаете их смысл и согласны с ними.

Элли достаточно долго смотрела на лист, дабы продемонстрировать, что она воспринимает все это всерьез, после чего поставила подпись.

Люксембург

К 16:15 Лемми выяснил то, что хотел знать его клиент. Он потел так, что его рубашка промокла насквозь. Его волосы были всклокочены, и в минуту раздумий он машинально дергал за них. Но эти испытания стоили заработанных им в тот день денежных средств.

Лемми посидел еще полчаса для пущей видимости, затем собрал свой портфель и закрыл за собой дверь. Он отыскал свой автомобиль на подземной автостоянке на Пляс де Мартир, и у него сразу поднялось настроение. Серебристый «Ауди», его маленькая слабость. Не самая классная модель, ничего такого, что могло бы вызывать зависть или подозрение коллег, но вполне приличный вариант. Лемми воспринимал его как первый взнос в грядущее благосостояние, перспективу светлого будущего.

Он завел двигатель и включил кондиционер, чтобы остудить липкое от пота лицо. В бардачке у него имелась фляжка с шотландским виски пятнадцатилетней выдержки, и Лемми отпил несколько глотков – еще одна слабость. Откинув голову на кожаный подголовник, он закрыл глаза и включил стереосистему. Хватит. Нужно сделать перерыв на несколько месяцев. В конце концов, сколько бы ни платил ему этот клиент, никакие деньги не способны компенсировать такой стресс. Тем более что острой необходимости в деньгах он в данный момент не испытывал.

Расслабляющий эффект виски почти полностью улетучился, когда он услышал легкий стук в окно. Его глаза открылись, и при виде Кристин Лафарж вызванный неожиданностью страх уступил место смятению.

Найдя на ощупь нужную кнопку, он опустил стекло и сунул фляжку в бардачок. В салон ворвалась струя аромата дорогой парфюмерии.

– Я что-нибудь забыл?

Возьми себя в руки.

Женщина улыбнулась, обнажив ровные зубы.

– Я просто хочу извиниться за то, что утром была несколько резкой с вами, – сотрудница банка приблизила голову к окну. – Меня удивил ваш визит. На нас сейчас оказывается такое давление.

– Это настоящее проклятье современного мира, – посочувствовал ей Лемми.

– Я понимаю, вы выполняете свою работу, – пальцы ее руки, покоившейся на кромке опущенного стекла, свисали вниз и касались кончиками его рукава.

До Лемми начало доходить, что он может получить незапланированный бонус за свою работу.

– Может быть, я угощу вас чем-нибудь?

Кристин рассмеялась.

– Было бы неплохо.

Она открыла дверцу и, сев на пассажирское сиденье, расправила юбку – так, чтобы были видны ее ноги. В салоне отчетливо пахло виски.

Пристегнув ремень безопасности, Кристин откинулась на спинку сиденья. Она поймала взгляд Лемми, украдкой брошенный на ее глубокое декольте, и улыбнулась.

Все складывалось как нельзя лучше.

Лондон

Телефон Элли зазвонил в пять часов. На пластиковой панели без кнопок она не сразу нашла место, куда следует нажать, чтобы ответить.

– Автомобиль мистера Бланшара ожидает вас, – услышала она в трубке голос секретаря.

Элли закрыла папку и взяла свою сумку. Когда она заглянула в кабинет Бланшара, тот разговаривал по телефону. Продолжая внимательно слушать собеседника, он улыбнулся ей в знак прощания.

Темно-синий автомобиль был огромным. Он занимал почти все пространство узкой аллеи. Водитель открыл ей дверцу, и она утонула в мягком сиденье из белой кожи. Элли чувствовала себя неловко – как ребенок, попавший в магазин, полный дорогих и хрупких вещей. В центре рулевого колеса был изображен крылатый герб с буквой «В», и ей пришло в голову, что она может быть аббревиатурой «Bentley».

– Поступили к нам на работу, мадам? – спросил водитель.

Элли сжалась. Никто прежде не называл ее «мадам». Она кивнула.

– Наверное, всех доставляют домой в первый день работы.

Она заметила улыбку в зеркале заднего вида.

– Немногих, мадам.

– Элли.

С привычной легкостью он повернул в конце аллеи, хотя девушке показалось, что автомобиль должен был врезаться в стену. Когда они выехали на проезжую часть и влились в транспортный поток, она выглянула из окна и увидела толпы офисных служащих, сновавших в обе стороны по Кинг-Уильям-стрит. Большинство из них не замечали «Бентли» или, в лучшем случае, едва удостаивали его взглядом. Только один мальчик лет десяти, одетый во фланелевые шорты и мешковатую красную рубаху, остановился среди толпы словно завороженный и с наивным восхищением взирал на мощный автомобиль. Элли помахала ему рукой. Ей казалось невероятным, что в Сити могут существовать дети. Мальчик на ее приветствие не ответил.

– Он не мог вас видеть, – пояснил водитель, – стекла тонированы.

Элли откинулась назад, чувствуя себя сконфуженной.

Автомобиль остановился у подножия башни – одной из трех, торчащих из бетонной крепости Барбикана, северного бастиона города. Элли выбралась из салона, прежде чем водитель успел открыть ее дверцу, и подумала, не было ли это невежливо с ее стороны.

– Похоже, кто-то встречает вас, – сообщил он.

Сначала Элли никого не заметила, ища глазами фигуру в костюме, поскольку решила, что это, должно быть, кто-нибудь из банка. Она узнала его, только когда юноша двинулся в ее сторону. Вельветовая куртка, наполовину заправленная льняная рубашка с расшитым воротником, курчавые темные волосы и вечерняя тень на лице.

– Дуг?

Ее голос прозвучал жестче, чем она ожидала. Дуг олицетворял собой Оксфорд, ее прошлое, ее сомнения. Она не хотела его видеть здесь. По крайней мере, сегодня.

Улыбка медленно сползла с его лица.

– Я звонил в банк. Твой босс дал адрес. Я… я хотел извиниться, – он бросил взгляд на «Бентли» и попытался изобразить безразличие. – Хороший автомобиль. Это часть твоего социального пакета?

– Пока нет, – Элли приподнялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. – Извинение принято.

За спиной Дуга она увидела водителя, ждущего, чтобы отдать ей связку ключей.

– Тридцать восьмой этаж. Вы найдете там все, что вам нужно.

Элли казалось, что лифт слишком медленно ползет вверх. Они с Дугом стояли в противоположных углах кабины. Вчерашняя ссора еще не была забыта.

– Ты уверен, что приехал извиниться? – спросила Элли. – Не спасать и не увозить меня силой обратно в Оксфорд?

Дуг поднял руки, выражая тем самым миролюбие.

– Я просто хотел удостовериться, что у тебя все в порядке.

Они вышли из кабины лифта. С минуту Элли перебирала связку в поисках ключа от входной двери.

Когда дверь открылась, они замерли на пороге. Внутреннее убранство квартиры в этой брутальной башне, вознесшейся над Лондоном на стометровую высоту, напоминало интерьер французского замка: симфония темного дерева и тяжелых тканей, позолоченных орнаментов с завитками и лакированных поверхностей. Стены, словно в музее, были увешаны картинами в затейливо украшенных рамах – кроме одной стены, полностью стеклянной. Сгущались сумерки. Простиравшийся внизу город, насколько хватало глаз, уже светился мириадами огоньков. Элли не знала Лондон настолько хорошо, чтобы определить все его основные ориентиры, но она смогла различить здание Парламента и собор святого Павла.

– Взгляни-ка сюда, – Дуг рассматривал позолоченную тумбочку из черного дерева. – Думаю, это Людовик XIV. Семнадцатый век. А это кресло как будто привезли из Версаля.

Элли в изумлении бродила по квартире, не осмеливаясь ни до чего дотрагиваться. В спальне она обнаружила огромную кровать высотой почти по пояс, с каркасом из орешника, который вполне мог бы служить в качестве лодки. Свисавший над ней балдахин напоминал шатер. Окна выходили на восток, и из них были видны башни Кэнэри Уорф и лента Темзы, тянувшаяся за темный горизонт.

Девушка вздрогнула, почувствовав на плече чью-то руку. Но это был всего лишь Дуг. Толстый ковер заглушил звук его шагов. Он наклонился и провел носом по ее шее. Затем снял с нее куртку, расстегнул пуговицы тонкой блузки и повел ее к кровати.

– Может быть, ты и была права, – прошептал он. – Может быть, все и не так плохо.

Глава 4

Иль-де-Пеш, 1142 г.

Граф все еще стоит на коленях перед алтарем, но его голова лежит в паре ярдов от тела. Вокруг растекаются струйки крови. Тело отчаянно нуждается в недостающей плоти. Стражи графа замерли у дверей часовни, они, судя по всему, потрясены увиденной картиной. Часовня превратилась в настоящую бойню.

Я вспоминаю мальчика, стоящего на коленях перед другим алтарем, в другом месте, очень далеком отсюда. В другом мире.

Как я дошел до такого?

Уэльс, 1127 г.

Я опускаюсь на колени перед епископом. Кожа головы зудит в том месте, где мне этим утром выбрили тонзуру, тело чешется от прикосновения грубой шерстяной рясы, которую меня заставили надеть. В колени вонзаются холодные, острые камни пола.

За происходящим наблюдает целая толпа. В первом ряду располагаются брат Ральф, отец, его мажордом и вавассоры[3] и аббат монастыря Сент-Дэвида, надеющийся, что я однажды отдам его монастырю часть своего наследства. За ними стоят мать и сестры, где-то вдалеке – слуги, крепостные, их жены и дети. Пятьдесят или шестьдесят душ, зависимых от моего отца. Он разрешает их споры, защищает их дома и собирает с них налоги. Не все из них благодарны ему за это. Я чувствую их злобные взгляды, словно ножи, вонзающиеся мне в спину. Я – их враг.

Я знаю, хотя и не понимаю, почему это так. Они – валлийцы, бритты, а я – норманн. Но я родился здесь, как и мой отец. Моя нога никогда не ступала на землю Нормандии. Разумеется, я слышал предания о том, как герцог Вильгельм потребовал корону Англии у узурпатора Харольда; о том, как мой прапрадед Энгерранд сражался с ним при Гастингсе и убил семнадцать англичан; о том, как мой дед Ральф последовал за графом Клэром в Уэльс и был вознагражден землями, которыми ныне владеет мой отец. Мне нравятся эти истории о рыцарях и битвах. Я постоянно докучаю просьбами брату Освальду, монаху, занимающемуся моим образованием, пересказать их. Он предпочитает предания о святых и Иисусе.

В том возрасте мне не приходило в голову, что у этих преданий существует обратная сторона. Что каждый раз, когда мои предки обнажали мечи и доставали копья, они обрушивались на предков тех, кто сейчас стоит в церкви в задних рядах и буравит меня недобрым взглядом.

Толстая золотая цепь с синим камнем на шее епископа нависает надо мной, когда он возлагает ладонь мне на лоб. Я смотрю на камень и стараюсь не плакать. Мне не хочется быть священником. Мне хочется быть рыцарем, как Ральф. Я уже умею сражаться деревянным мечом и скакать на коне по лугу вдоль реки. Но у рыцарей большие расходы: нужно покупать коней, сбрую, оружие, доспехи, содержать все это в хорошем состоянии, а также оплачивать и кормить грумов и оруженосцев. У священников расходов гораздо меньше. Отец говорит, что рыцарь извлекает прибыль только во время войны, а священник – круглый год.

Епископ наклоняется вперед. От него пахнет луком.

– Готов ли ты принести эти священные клятвы? Готов ли отвергнуть мирские соблазны и обратиться к Христу?

Огромным усилием воли мне удается подавить желание оглянуться назад. Я знаю, что Ральф смотрит сейчас на меня, и надеюсь, что он гордится мной.

– Воздерживаться от пролития крови.

Я сжимаю в кулак ладонь правой руки, обагренную кровью. На заре я проверял силки, которые мы с Ральфом расставили в лесу. В один из них попался дикий голубь. Я свернул ему шею.

– Хранить целомудрие.

Я с готовностью клянусь, хотя и не знаю, что это означает. Мне восемь лет.

– Питер Камросский, Церковь объявляет тебя принадлежащим ей.

В эту ночь я лежу на матрасе между собакой и моим братом и произношу шепотом клятвы. Они кажутся исполненными большого смысла. Впервые со мной обращались как со взрослым. Мне не нравится жизненный путь, избранный для меня, но я обещаю Богу соблюдать данные Ему клятвы.

Я и представить себе не могу, что со временем нарушу каждую из них.

Глава 5

Лондон

Элли взлетела наверх по ступенькам лестницы. Двери с матовыми стеклами раздвинулись перед ней, и ей пришло в голову, что в Средние века их приняли бы за волшебные. На этот раз она не заблудилась, но все равно явилась на работу позже, нежели планировала. Вырваться из объятий огромной кровати в ее новом жилище оказалось делом очень непростым, тем более что Дуг использовал всевозможные ухищрения, чтобы удержать ее там подольше.

Девушка поприветствовала секретаря кивком головы, подошла к лифту и замерла в недоумении, не найдя кнопки.

– Воспользуйтесь своим пропуском.

Из-за ее спины протянулась рука с блестящей золотой запонкой в манжете рукава рубашки и вставила карту в отверстие, находившееся рядом с лифтом. Элли полуобернулась.

– Вы новая сотрудница?

– Элли.

– Деламер.

Она уже обратила внимание на то, что в «Монсальвате» никто не называет друг друга по имени независимо от возраста. Деламер был слишком молод для такой манеры общения. У него были темные глаза, кожа землистого цвета, а губы постоянно растягивались в виноватой улыбке, будто он чего-то стеснялся. Его темные волосы были подернуты сединой на висках, хотя он выглядел ненамного старше Элли.

– Вы работаете в отделе мистера Бланшара? – спросила она.

Деламер рассмеялся.

– Все здесь работают на Бланшара. Я состою в юридической службе. Скука страшная.

Они вместе вошли в кабину лифта. Деламер нажал кнопку третьего этажа, а затем, не спрашивая, кнопку шестого этажа для Элли. Она посмотрела на табло и вспомнила слова Дестриера. Не пытайтесь попасть на седьмой этаж. Это запрещено.

– А кто работает на седьмом этаже? – спросила девушка как можно более небрежным тоном.

Деламер, казалось, слегка вздрогнул и принялся теребить свой галстук.

– «Монсальват» – необычное место. Половину времени вы понятия не имеете, кто чем занимается, даже человек, работающий рядом с вами. Нас это сводит с ума, но Бланшар настаивает. Говорит, так надо для безопасности.

Колокольчик лифта возвестил о прибытии к месту назначения. Деламер вновь вставил карту в отверстие, чтобы открыть двери кабины.

– Судя по всему, безопасности здесь придается большое значение, – заметила Элли. – Кого они боятся, грабителей?

– Бланшар любит говорить, что банк может потерять нечто большее, нежели деньги. Старое здание, подобное этому, хранит множество тайн.

Двери начали закрываться. Деламер просунул между ними руку, затем взглянул на нее с улыбкой, в которой сквозила странная печаль.

– Пожалуй, вы не похожи на тех девушек, которых они обычно отбирают.

Эти слова неприятно поразили Элли. Она почувствовала, что вот-вот расплачется, и едва сдержала слезы. Это определенно положило бы конец ее карьере. Деламер, казалось, понял, что сказал лишнее.

– Я уверен, у вас все будет хорошо, – поспешил успокоить он ее. – Только будьте осмотрительны.

По всей видимости, он хотел что-то добавить, но сделать это ему не дали закрывшиеся двери. На сей раз он не стал препятствовать их плавному движению.

Когда Элли поднялась на шестой этаж, она уже пришла в себя в достаточной степени, чтобы не разрыдаться при виде первого же коллеги. Идиотка, сказала она себе. Разумеется, ты не похожа на них.

Ей все же еще требовалось немного времени, чтобы окончательно успокоиться и предстать перед Бланшаром в лучшем виде. Она пересекла пустой коридор и оперлась о подоконник. Здание банка имело замкнутый центральный двор, подобно школе или тюрьме. Элли стояла у внутреннего окна, выходившего в этот двор. На противоположной крыше голубь чистил клювом перья.

Это натолкнуло ее на мысль. Прижав нос к стеклу, она посмотрела вниз и пересчитала этажи здания. Первый, второй, третий, четвертый, пятый, шестой – но дальше была лишь плоская крыша.

Седьмой этаж отсутствовал.

Девушка тряхнула головой, словно для того, чтобы избавиться от наваждения. Старое здание, подобное этому, хранит множество тайн. Элли достала из сумки платок и вытерла глаза, дабы ни одна предательская слеза не могла ее выдать. Теперь она была готова к встрече с банкиром.

Бланшара не было на месте. Он оставил на ее столе записку с извинениями на листе кремового цвета, со штампом герба банка вверху. Его почерк был весьма причудлив – не очень разборчивый викторианский курсив. Бумага впитала его запах: взяв лист, Элли ощутила цветочный аромат с легкой горчинкой. За ночь стопка папок на ее столе выросла на несколько сантиметров.

Она ввела свой пароль в компьютер и открыла его. В закрытом положении разделительная полоса между крышкой и корпусом была неразличима. На угольно-черной поверхности не было никакой маркировки – только отпечатки ее пальцев. Элли запустила программу электронной почты, как показал ей Дестриер.

93 новых сообщения.

Но ведь я только приступила к работе. За исключением Бланшара, имена отправителей были ей незнакомы.

Неожиданно без стука открылась дверь. В кабинет вошел человек в синем костюме и розовой рубашке и водрузил на стол Элли еще три папки. У него были мешки под глазами и одутловатое лицо со следами злоупотребления алкоголем. Его волосы, разделенные на прямой пробор, густо смазанные гелем, были зачесаны назад и торчали кустиками в разные стороны.

– Локтвайте, – пролаял он. – К ланчу мне нужны по две копии каждого документа.

Без лишних слов он повернулся на каблуках и вышел.

Элли посмотрела на гору папок на столе, затем перевела взгляд обратно на экран компьютера.

99 новых сообщений.

Элли снова почувствовала, как кровь прилила к ее щекам. Успокойся, сказала она себе. Однако ее пульс лишь участился. Думай.

Ксерокс находился в специальном помещении дальше по коридору. Он был выключен. Элли потеряла несколько драгоценных минут, пытаясь открыть его, пока не заметила отверстие считывающего устройства. После того, как она вставила туда карту, на панели загорелись красные огоньки, а затем из-под крышки начал пробиваться зеленый свет, по мере того как аппарат с урчанием возвращался к жизни, словно дракон, пробуждающийся в пещере.

Кто бы ни собирал документы в эти папки, он явно не предполагал, что их будут копировать. Большинство листов были соединены скрепками, многие имели нестандартные размеры. Среди них попадались небольшие записки и тонкие листки копировальной бумаги, способные вылететь из аппарата при малейшем дуновении. Элли попыталась пристроить компьютер с краю, чтобы начать просматривать сообщения по электронной почте, не прерывая копирование документов, но у нее ничего не получилось. Аппарат пожирал и выплевывал листы быстрее, чем она успевала вкладывать и убирать их. Через двадцать минут закончилась первая папка, а она в третий раз перечитывала один и тот же абзац одного и того же сообщения.

– Что вы здесь делаете?

В дверях стоял Бланшар с сигарой во рту. Небольшая кучка пепла у его ног свидетельствовала о том, что он некоторое время наблюдал за ней. Он был явно рассержен.

– Кто поручил вам заниматься этим?

– Кажется, его зовут Локтвайте.

– Захервелл. Локтвайте – это клиент. Здесь же написано.

Бланшар указал на наклейку на папке. Схватив ее, он стремительно вышел из комнаты. В тот момент, когда Элли, подхватив компьютер, выскочила вслед за ним, он находился уже в своем кабинете, посередине коридора. Из его раскрытых дверей до ее слуха доносилась гневная лекция о надлежащем использовании ресурсов. Спустя минуту Бланшар вновь появился в коридоре.

– Идемте со мной.

Через открытую дверь она увидела человека, чье имя было не Локтвайте, стоявшего у стола. За время, что они не виделись, его лицо приобрело еще более красный цвет. Когда она проходила мимо, он пронзил ее убийственным взглядом.

Бланшар направился к лифту.

– За последнее время в нашей профессии изменилось многое, но некоторые пережитки прошлого сохраняются у нас до сих пор. Ретрограды будут постоянно осложнять вам жизнь. По их мнению, женщина может быть только секретаршей. Таков образ их мышления, и с этим ничего не поделаешь. Поэтому вы должны оказывать им сопротивление. Приучите их к мысли, что они не имеют права вам приказывать. Язык силы – единственное, что они понимают.

Они спустились в вестибюль.

У входа в здание стоял автомобиль Бланшара.

– Мы опаздываем на встречу, – и тут банкир увидел смущенное выражение на лице Элли и сокрушенно щелкнул языком. – Вы не прочитали сообщения в вашей электронной почте?

Люксембург

Некогда этот город получил название Гибралтара северной Европы. Замок, воздвигнутый графом Зигфридом в Темные Века на скалах, высящихся над двумя глубокими оврагами, за восемь веков своего существования сделался благодаря человеческой изобретательности совершенно неприступным. Теперь большинство стен сохранились лишь в воспоминаниях, а то, что осталось, постепенно растаскивали туристы. Лучшими оборонительными сооружениями города являлись невидимые бастионы, защищавшие его банки, – сложные законы и абсолютная конфиденциальность. Они и обеспечивали безопасность хранящимся там богатствам.

Но оборонительные рвы остались. Там разбили парк, в то время как транспортное сообщение осуществлялось над ними – по старинному виадуку и мосту Адольфа. Именно по этому мосту дождливым сентябрьским вечером прогуливались и о чем-то спорили два человека. Один – высокий мужчина в черном пальто и в такой же темной фетровой шляпе, какие даже в Люксембурге уже лет сорок назад вышли из моды. Она отбрасывала на его лицо густую тень. Второй, ниже ростом и коренастее, был одет в бесформенный синий макинтош, совершенно не подходивший к его фигуре. У него не было ни головного убора, ни зонта. Его мокрые волосы прилипли к голове и свисали вниз, а капли дождя катились по щекам, словно пот.

– Почему вы перенесли встречу? – спросил высокий.

Лемми Маартенс смахнул со лба капли воды. Его трясло.

– Мне показалось, что за мной следят.

Его высокий собеседник огляделся по сторонам. Они шли в одном направлении с движением, и передние фары проезжавших автомобилей освещали лишь их спины. В ста метрах позади них брел человек в белой полиэтиленовой накидке, какие обычно покупают застигнутые непогодой туристы, изучавший промокшую карту. Он напоминал привидение. В двадцати метрах впереди сидел на куске картона бездомный, завернувшийся в одеяло. Если не считать их, мост был безлюден.

Лемми кивнул головой в сторону человека с картой.

– Вы не думаете, что он наблюдает за нами?

– Не беспокойтесь, – человек в черном ускорил шаг.

Лемми еще раз оглянулся, словно ждал чьего-то появления.

– Что вам удалось найти?

В тоне вопроса прозвучали нотки волнения, граничившего с отчаянием. Маартенс, прекрасный знаток человеческих слабостей, отчетливо увидел открывшуюся ему возможность.

– Сначала деньги.

Его собеседник не стал спорить. Он достал из внутреннего кармана пальто конверт и протянул его налоговому агенту. «Боже, коричневый конверт, – подумал Лемми, – эти люди совершенно лишены воображения». Он потер его между большим и указательным пальцами, оценивая толщину стопки лежащих внутри купюр.

Обычно Лемми предпочитал электронные переводы. С помощью интернета он мог легко манипулировать деньгами, заставляя их появляться и исчезать в течение нескольких секунд. С наличностью было больше возни. Однако такая сумма стоила усилий. Когда расстояние между ними и бездомным сократилось до двух метров, Лемми остановился и вскрыл конверт. Если он и испытывал стыд, пересчитывая столь крупную сумму в присутствии человека, чье единственное богатство заключалось в чашке из пенополистирола у его ног, то не показывал этого.

– Там все, как договаривались, – сказал его спутник. – Пойдемте.

Лемми обернулся. Как и прежде, в сотне метров позади них человек в белом дождевике силился рассмотреть карту при свете уличного фонаря.

– Вам-то не пришлось рисковать карьерой, приходя туда, – проворчал Лемми.

Рядом с ними у обочины остановился черный мини-фургон с номером транспортной компании на боку.

– Вы, кажется, промокли, – крикнул им водитель через открытое окно со стороны пассажирского сиденья. – Вас не подбросить куда-нибудь?

– У нас все в порядке, – ответил клиент Лемми.

Но оказалось, что это не совсем так. Неожиданно задняя дверца мини-фургона открылась, и из него выпрыгнули трое мужчин в трикотажных рубашках и черных джинсах, в то время как четвертый с пистолетом в руке остался внутри. Человек в черном среагировал мгновенно. Он не стал оказывать сопротивление, а тут же бросился к парапету моста, намереваясь перепрыгнуть через него. Однако все было продумано. В то же самое мгновение на него прыгнул бездомный и обхватил за ноги. Собеседник Лемми изо всех сил пытался вырваться, цепляясь за парапет руками и дергая ногами, но все было тщетно. Люди из мини-фургона оторвали его от парапета. Один из них достал шприц и сделал ему укол в шею. Его тело сразу обмякло и замерло на асфальте. Двое загрузили свою жертву в мини-фургон. Сквозь открытую дверцу Лемми заметил пару стройных женских ног в ярко-красных туфлях, обладательница которых сидела на заднем сиденье.

Третий поднял лежавшую на асфальте фетровую шляпу и швырнул ее внутрь автомобиля. Затем он впервые взглянул на Маартенса.

– Чистая работа, – произнес он.

Лемми смотрел на него с ужасом. Лицо человека было обезображено шрамами, по шее вилась уходящая под воротник татуировка. В ухе торчал золотой гвоздик.

– Разумеется, вы ничего не видели.

Лемми кивнул. Он сообразил, что до сих пор держит конверт открытым.

– Я могу оставить это себе?

Человек пожал плечами.

– Конечно.

Внезапно сильные руки обхватили Лемми сзади, прижав его руки к туловищу. Не успел он набрать в легкие воздух, чтобы крикнуть, как его подтащили к парапету, подняли вверх и перебросили через него. Пролетев пятьдесят метров, он упал в бетонный канал – все, что осталось от реки Петруссе. Люди, включая бездомного, сели в мини-фургон и уехали. Турист в белом дождевике исчез.

Тело Лемми обнаружил спустя полчаса французский бизнесмен, совершавший пробежку по парку. У полиции не заняло много времени установление его основных данных – имя, адрес, род занятий. При нем был найден конверт с купюрами по пятьсот евро, который он продолжал сжимать в руке. В ходе дальнейшего расследования выяснилось, что он ездил на немецком седане и что в его распоряжении находились документы, касающиеся ряда счетов в банках Каймановых островов, Лихтенштейна и Швейцарии. Факт визита Лемми в банк «Монсальват» днем ранее был отмечен, но признан не имеющим отношения к его гибели.

Проезжавший мимо водитель сообщил, что видел остановившийся на мосту мини-фургон и потасовку, в которой участвовали несколько человек. Однако транспортная компания, якобы владеющая этим автомобилем, привела доказательства того, что ни одна из ее машин не находилась в указанное время в этом месте и что описанные свидетелем люди не принадлежали к числу ее служащих.

Спустя два дня в газетах появилась небольшая заметка о том, что Лемми Маартенс, уважаемый сотрудник министерства финансов, покончил с собой, прыгнув с моста Адольфа. Он не оставил никакой записки. Полицейские выдвинули предположение, будто он находился под воздействием сильного стресса, вызванного финансовым кризисом и недавней волной банкротств банков. Возможно, он возлагал на себя ответственность за это. Согласно единодушному мнению его коллег, он был предан своему делу.

Глава 6

Уэльс, 1128 г.

Можно завоевать Уэльс, но нельзя победить валлийцев. Как говорил мой отец, все дело в земле: конные рыцари не могут преследовать мятежников в горах, лесах и болотах. Моя мать тоже считает, что все дело в земле – но имеет в виду другое.

Моя мать – бретонка, а значит, кузина бриттов, которые вспахивают поля и валят лес для моего отца. Она говорит, что Бретань похожа на Уэльс, что это такое же дикое царство на краю света. В этих местах границы между мирами становятся призрачными и проницаемыми. В Англии и Нормандии скалы – это скалы, а деревья – это деревья, либо это железо и дрова. В Уэльсе каждая скала и каждое дерево может скрывать в себе дверь в волшебную страну. Однажды, играя на берегу моря, рядом с устьем реки, я увидел мерцающую стену воздуха, словно смотрел сквозь огонь. В другой раз я приложил ухо к расщелине между скал и услышал смех, доносившийся из глубины.

В прошлом августе в поле сгорели три стога сена, принадлежавшие моему отцу. В октябре кто-то проник в конюшню и повредил подколенное сухожилие его боевому коню. Отцу пришлось перерезать коню горло. Когда он выходил из конюшни с руками по локоть в крови, я в первый и последний раз заметил в его глазах слезы. Он обвиняет разбойников, но слуги за его спиной шепчутся, будто это проделки эльфов.

Моя мать знает много историй про эльфов. Иногда, когда отец выпивает чуть больше обычного, она достает свою маленькую арфу и поет баллады, в то время как я сижу у огня, а собаки вылизывают жир в очаге. Иногда мы вместе с ней сидим на травянистом берегу реки под ивой. Больше всего мне нравятся те, что начинаются словами: «Давным-давно, когда Артур был королем…»

Я спрашиваю мать, когда Артур был королем. Она хмурится и повторяет, что это было давным-давно. Я спрашиваю брата Освальда, который обучает меня истории. Это было до герцога Вильгельма? До Александра? До царя Соломона? Я думал, брат Освальд поколотит меня и расскажет очередную историю об Иисусе и святом Давиде, но он, пожевав свое тростниковое перо, объясняет мне, что Артур был потомком Энея и Брута и жил около шестисот лет назад, во времена святого Давида, когда римляне уже ушли, а о норманнах тут еще никто не слышал. Он сообщил, что Артур убил великана на горе святого Михаила и обрел такую силу, что даже разрушил Рим. Некоторые люди, шепчет он мне на ухо, говорят, будто он не умер, а просто спит в пещере и вернется в Британию, когда та будет больше всего в нем нуждаться.

При этих словах взгляд брата Освальда светлеет. Затем он что-то вспоминает и отсылает меня к моим занятиям.

Я сижу на солнце и слушаю мать.

– Давным-давно, когда Артур был королем, один рыцарь отправился на охоту. Он выследил белого оленя, начал преследовать его и очутился в глубине леса. Неожиданно в вечернем воздухе раздался крик, от которого его конь в страхе встал на дыбы. Он пришпорил коня, помчался среди деревьев и в скором времени выехал на поляну. На ней росло дерево, к его стволу была привязана девушка, самая красивая из тех, кого он когда-либо встречал. На ней были простые белые одежды. Ее густые волосы были настолько белоснежными, что даже Светловолосая Изольда выглядела бы рядом с ней замарашкой.

– Кто такая Светловолосая Изольда? – спрашиваю я.

– Я расскажу тебе эту историю, когда ты повзрослеешь, – ответила мать и продолжила: – Рыцарь вытащил меч, чтобы разрезать путы и освободить девушку. Но как только он спешился, земля задрожала под ударами приближавшихся копыт. Девушка застонала.

– Тебе лучше бежать, – сказала она ему. – Это скачет сэр Малиант, нечестивый рыцарь. Он держит меня в плену. Если он увидит тебя здесь, то непременно убьет.

– Клянусь честью, я никогда не бежал ни от одного человека, – ответил рыцарь и, оседлав лошадь, помчался навстречу врагу.

Их копья согнулись, словно луки, и сломались. Они вытащили мечи и обрушили их друг на друга с такой яростью, что трескалось дерево, ломалось железо, и оба коня пали замертво. Единоборство продолжалось до тех пор, пока все доспехи противника рыцаря не оказались разбитыми. Наконец он сшиб с врага шлем и поверг его на землю. Тот запросил пощады, но девушка потребовала его голову, и рыцарь подчинился. После мощного удара голова нечестивца упала наземь. Не обращая внимания на свои раны, рыцарь приблизился к девушке и перерезал сковывавшие ее путы.

– Благодарю тебя, рыцарь, – произнесла она. – Ты уберег меня от печальной судьбы. Какую награду ты хочешь получить?

– Что-нибудь на память и, может быть, поцелуй.

Красавица рассмеялась.

– Я дам тебе кое-что лучше этого, – и, подав ему руку, подвела героя к другой стороне дерева. – Это то, что нечестивый рыцарь хотел получить от меня.

Рыцарь ничего не заметил. Тогда девушка показала ему дупло, отодвинув в сторону кусок коры, и внутри он увидел лестницу из корней дерева, уходившую спиралью в глубь земли.

– Это мое королевство, – пояснила девушка. – Давай спустимся вниз, и ты получишь свою награду.

Но рыцарь заколебался, ибо он понял, что спасенная им незнакомка была волшебницей, и ему пришло на ум, что он не знает, какие несчастья его поджидают в ее владениях.

– Не бойся, рыцарь. Ты сможешь вернуться оттуда, когда пожелаешь. Но ты должен пообещать, что перед тем, как покинуть меня, оставишь там все найденное тобой. В моем замке хранятся огромные богатства, и многие люди пытались украсть их.

Рыцарь поклялся и последовал за колдуньей вниз по лестнице. Он не был разочарован, ибо королевство оказалось именно таким, каким описывала его девушка. Она владела величественным замком с большим залом и галереями, и каждая его комната была заполнена сокровищами. Слуги перевязали его раны и поднесли ему золотой кубок с вином и оленью ногу, приправленную жгучим перцем. И рыцарь подумал, что никогда прежде не бывал в столь чудесном месте. Он оставался там год и один день. Вечерами он пировал и предавался наслаждениям с хозяйкой, а днем охотился и никогда не возвращался с пустыми руками, поскольку в замке имелись собаки, никогда не терявшие след, а его стрелы всегда точно поражали цель. Однако со временем ему наскучил вечный праздник, и он решил вернуться в свой собственный мир. Перед возвращением он захватил с собой прекрасный кубок из чистого золота, инкрустированный драгоценными камнями. И хотя эта чаша выглядела скромно по сравнению с остальными сокровищами замка, рыцарь, тем не менее, считал ее самой красивой вещью, какую он когда-либо видел.

– У нее столько богатств, она наверняка не заметит отсутствия этого кубка, – сказал он себе. – А при дворе Артура мне не поверят, если я не принесу доказательство моего пребывания здесь.

Рыцарь спрятал кубок под одеждой и поднялся по лестнице к дуплу дерева. Спустя год он наконец увидел солнечный свет и вдохнул воздух своего мира. Но в этот самый момент земля затряслась, дупло захлопнулось, лестница из корней превратилась в труху, и он полетел вниз. Подойдя к замку, он увидел, что башни рухнули, а комнаты с сокровищами опустели.

Колдунья встретила его в большом зале. Ее глаза напоминали кусочки льда, а кожа была белой, как кость.

– Ты нарушил клятву, – произнесла она, – и уже никогда не покинешь мое королевство.

Ведьма заключила его в темницу. Отныне любая пища приобретала у него во рту вкус пепла, и ни один напиток не мог утолить его жажду.

– Продолжай, – прошу я. – Что произошло дальше? Как рыцарь от нее сбежал?

Мать откладывает арфу в сторону и складывает руки на коленях.

– Никак. Он нарушил слово и не смог вернуться в этот мир.

Я не сумел рассказать эту историю так же хорошо, как это делала моя мать. Наверное, потому что она мне не нравится. На мой взгляд, всегда можно вернуться назад.

Глава 7

Лондон

Первая неделя работы в банке показалась Элли самой длинной в ее жизни. В пятницу вечером она заказала пиццу и съела ее в кровати, постаравшись не испачкать томатным соусом шедевр столярного искусства XVIII века. Она проспала двенадцать часов, но тем не менее, проснувшись, все еще ощущала усталость. Лежа в кровати с компьютером и телефоном, она доделывала то, что не успела закончить в течение недели, и наблюдала за облаками, висевшими над Лондоном. Дуг уехал на конференцию в Нотингем, и если раньше это огорчило бы ее, то сейчас стало облегчением.

В четыре часа дня Элли поняла, что умирает от голода. С большой неохотой поднявшись с кровати, она влезла в рубашку и джинсы. После пяти дней, проведенных в юбке и тесном пиджаке, ей хотелось расслабиться в удобной, свободной одежде. Спустившись на лифте с тридцать восьмого этажа, она с удивлением вдохнула ароматы города. Улицы Лондона были пусты. Офисные здания казались вымершими. Ей потребовалось полчаса, чтобы найти открытый продовольственный магазин, где она купила коробку кукурузных хлопьев, пакет молока, чипсы и шоколадку. Элли хотела было прогуляться до Темзы и собора святого Павла, но не слишком-то знакомый город вызывал у нее страх. Протиснувшись сквозь толпу меломанов, собравшихся возле концертного зала Барбикан, где скоро должно было начаться вечернее представление, она вернулась домой. К воскресному вечеру число необработанных сообщений в ее электронной почте сократилось до полудюжины. Она написала один отчет о приватизации государственной доли в банке и второй – о бельгийском конгломерате, собиравшемся приобрести компанию по производству цемента. Она узнала множество новых терминов, таких как левередж, синергия и оптимизация капитала. У девушки было ощущение, будто она студентка, сдающая экзамен по иностранному языку, который едва понимала. И на следующее утро все должно было начаться сначала.

В понедельник на столе Элли лежали только две папки. Она не имела понятия, кто положил их туда: Бланшар? секретарь? – и откуда этому человеку было известно, какие именно документы ей потребуются для работы в этот день. Не снимая пальто, она пробежала глазами заглавные страницы папок. До нее быстро дошло, как важно иметь хотя бы смутное представление о предстоящей работе.

Элли явилась на работу рано, преодолев путь до банка под осенним дождем. Вечером должен был приехать Дуг, и ей хотелось вернуться домой не слишком поздно. По дороге она зашла в супермаркет и купила в мясном отделе два бифштекса из вырезки, а потом потратила полчаса на поиск в интернете рецепта их приготовления. Они обошлись ей в тридцать фунтов – недельный бюджет расходов на питание в Оксфорде.

Здание банка было почти пустым, но когда она вошла в кабинет Бланшара, чтобы отдать ему отчеты, его куртка уже висела на спинке кресла. В воздухе ощущался его запах вперемешку с дымом от сигары. На столе лежала папка в красной кожаной обложке с тисненной золотом надписью. Ее шнурки были покрыты чем-то, напоминавшим засохшую кровь. Сургуч?

Надпись на папке гласила: Лазарь.

– Что вы делаете? – Голос Бланшара за ее спиной прозвучал неожиданно и резко. Элли повернулась к нему, стараясь не выглядеть виноватой. Его мощная, выдающаяся вперед нижняя челюсть слегка обвисла, губы растянулись в хищной улыбке. – С вас капает прямо на ковер.

Бланшар стоял вплотную к ней, почти касаясь ее тела. Банкир поднял руку и заправил ее мокрый локон волос за ухо.

– Вы сейчас похожи на мокрую мышь.

– У меня не было с собой зонта. – Из окна тридцать восьмого этажа дождь не казался слишком сильным, но Элли промокла насквозь почти сразу, как только вышла из дома. – Я долго не могла найти автобусную остановку.

– А вы когда-нибудь слышали о таком виде транспорта, как такси? – В голосе ее руководителя прозвучало изумление.

Элли сжалась. Ей не пришло в голову воспользоваться такси.

Она старалась спрятать глаза, и ее взгляд случайно уперся в пятно на манжете белоснежной рубашки Бланшара. Она тут же повернула голову, но от орлиного взора банкира ничто не могло ускользнуть.

– Что такое?

– Ничего, – Элли смутилась, – у вас на манжете рубашки пятно крови. – Бланшар молчал. – Я подумала, знаете ли вы об этом.

– Я порезался во время бритья, – он не взглянул на пятно, – послушайте, Элли, в нашей профессии внешний вид имеет большое значение. Встречают по одежке. Я понимаю, вам потребуется время, чтобы познакомиться со всеми премудростями этой работы. Но, пожалуйста, старайтесь не подводить нашу компанию, – на его лице заиграла холодная улыбка. – Думаю, мы платим вам достаточно для того, чтобы вы могли позволить себе приобрести зонт. И, может быть, даже ездить на такси.

Несмотря на то, что мокрая одежда прилипла к ее коже, Элли почувствовала, как ее захлестнула горячая волна стыда.

– Я не думала, что мне придется сегодня встречаться с клиентами.

– Никогда не знаешь, что с тобой может случиться в течение дня, – Бланшар окинул ее взглядом, словно раздевая глазами, – здесь недалеко от Кинг-Уильям-стрит есть магазин мужской одежды, но у них найдется кое-что и для вас. Отправляйтесь туда и купите по кредитной карте все, что вам нужно. Я пока посмотрю ваши отчеты. Если потратите меньше тысячи фунтов, очень меня разочаруете.

Элли молча кивнула.

– И постарайтесь уложиться в час. У нас назначена встреча. Все материалы на вашем столе.

Элли читала документы из папок, стоя перед зеркалом, пока пожилой продавец производил необходимые замеры. В соседнем магазине продавались товары из кожи. Там она приобрела пару туфель и сумку. Пусть теперь Бланшар говорит все, что ему угодно.

Завод автоматических систем Розенберга занимал ветхое здание бывшей фабрики, расположенное к востоку от Вулвича, недалеко от Темзы. После похода по магазинам Элли выглядела на тысячу фунтов. Ее раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, ей было дурно, и все из-за того, что она потратила за один раз столько денег, с другой стороны – у нее кружилась голова при мысли, что она может позволить себе подобное сумасбродство. Ее обновки были безупречны. Каждый раз, когда шелковая подкладка юбки касалась ноги или гладкий шов куртки обтягивал плечи, ее переполняла уверенность в себе.

Ознакомившись с документами из папок, она выяснила, что компания была основана в 30-е годы XX века эмигрировавшим из России евреем и производила системы управления и контроля для машиностроительной промышленности. Элли не знала, что это означает, но была точно уверена, что это не имеет никакого значения. Одни производят вареные бобы, другие – космические спутники, это всего лишь детали, объяснял ей Бланшар. У них есть капитал, у них есть долги, у них есть держатели акций и обязательства. А главное – они имеют цену.

В данном случае держателем акций был старик, сын основателя компании, и такой же по-русски упрямый. После трех часов, проведенных в зале для переговоров за чаем из пластиковых чашек, они нисколько не продвинулись в деле выяснения его цены. В Бланшаре, казалось, проснулся охотничий дух. Ему очень хотелось заключить эту сделку. Он уговаривал и льстил, настаивал и угрожал. Время от времени банкир вскакивал с кресла и принимался мерить комнату широкими шагами или наклонялся вперед и слушал с полузакрытыми глазами, как старик стучал кулаком по столу и в сотый раз приводил свои аргументы. Рядом с неуступчивым и непоколебимым стариком молча сидел его сын – угрюмый, темноглазый мужчина лет сорока с небольшим.

– Наследование имущества из поколения в поколение – основа семьи, – в очередной раз повторил старший Розенберг. – Главная обязанность отца состоит в том, чтобы соблюдать этот принцип. Мы довели численность персонала до оптимального уровня, приобрели новое оборудование, упорядочили систему снабжения, сделали все, что нам советовали сделать консультанты. Наша компания старая, но во всех отношениях современная. Такой она была всегда, и такой ее унаследует мой сын.

Когда они вышли на улицу, Бланшар был явно в дурном расположении духа.

– Черт бы подрал этот принцип наследования имущества из поколения в поколение, – бросил он в ярости. – Вы видели его сына? Будь у него возможность, он продал бы компанию в пять секунд. Но он трус и никогда не осмелится сказать об этом отцу.

Элли быстро перелистала документы.

– Старику, должно быть, под восемьдесят. Сколько он еще сможет протянуть?

– Прожить? Очень долго.

– Я не имела в виду…

– Если сделка не будет заключена в течение следующих двух недель, все потеряет смысл, мы потеряем клиента и соответственно лишимся гонорара. Пропадут втуне наши усилия и десятки часов, потраченных нами на подготовку этой сделки. И все из-за упрямого старика и запуганного ребенка.

– Старик тоже запуган, – вырвалось у Элли неожиданно для нее самой, хотя она именно так и считала.

Она выросла в окружении страха. Страха потерять работу, жилье, достоинство. Ей были хорошо известны его признаки: фальшивая гордость, наигранная бравада и бегающий из угла в угол взгляд.

– Чего же он боится? – спросил Бланшар. – Своего сына?

– Своей уязвимости. – Взгляд Элли был устремлен в спинку водительского сиденья. Она лихорадочно соображала. – Не сына, его он контролирует. Но у него явно какие-то проблемы в бизнесе. Каждый раз, когда мы заговаривали на эту тему, он тут же уходил от ее обсуждения.

– Выясните, что это за проблема. – В голосе Бланшара послышалось оживление, и он явно вдохновился идеей новой сотрудницы. – Разузнайте все об этой компании, все, что мы упустили. Это нужно сделать к среде.

Вернувшись в свой кабинет, Элли отключила мобильный телефон и приступила к изучению документации по заводу Розенберга: счета, клиенты, продукция. Она достала тетрадь с записями, сделанными ею во время обучения на курсах, и отыскала там описание характерных признаков низкой производительности подразделений, утечки наличности в зарубежных филиалах, неэффективных инвестиций. У Розенберга не было ничего подобного. Он управлял компанией по старинке, как его отец.

Мы довели численность персонала до оптимального уровня, приобрели новое оборудование, упорядочили систему снабжения, сделали все, что нам советовали сделать консультанты. В голосе старика слышались горечь, обида гордого человека, которому говорят, как следует управлять принадлежавшей ему компанией. И все же здесь было что-то еще.

За окном опускались сумерки. Начали гаснуть огни в больших башнях здания банка. В глазах Элли плыли цифры.

И тут она нашла, что искала. Одна строчка в счете, не более того. Ничего определенного – просто предположение, конец нити, которую она могла бы распутать.

Осторожный стук в дверь прервал ход ее мыслей. Она в раздражении подняла голову, но это был всего лишь ночной сторож.

– Я пробовал звонить, но ваш телефон отключен, – произнес он извиняющимся тоном, – вас внизу ждет какой-то мужчина, говорит, вы должны были встретиться с ним час назад.

Дуг. Элли неслышно выругалась. Она совсем забыла.

– Скажите ему, я сейчас спущусь.

Девушка собрала папки и положила их в сумку. Придется поработать еще после ужина, хотя Дуг наверняка будет недоволен. Проходя мимо кабинета Бланшара, она увидела, что у него все еще горит свет. Однако когда она попробовала открыть дверь в его кабинет, та оказалась заперта.

Дуг ждал ее в вестибюле. Одного взгляда на его лицо было достаточно для того, чтобы понять, что он вне себя от ярости.

– Пожалуйста, извини, – Элли обняла его и поцеловала в губы, – очень важная и срочная работа.

– Никаких проблем. – Дуг старался быть снисходительным, но не мог скрыть своего крайнего неудовольствия. Он осмотрел ее с ног до головы, думая, что бы ему такое сказать. – Замечательно выглядишь.

– Я купила новую одежду. – Элли уже начала ощущать ее как свою собственную, хотя ни за что не сказала бы ему, сколько ей пришлось за нее заплатить. – Пойдем.

Она взяла его за руку и прижалась к нему. Они почти не разговаривали. Дуг все еще злился. Элли все еще мысленно рылась в документах Розенберга.

Они уже вышли из лабиринта маленьких улочек, когда Элли вспомнила, что оставила бифштексы в холодильнике на шестом этаже.

– Мне нужно вернуться. Я забыла наш ужин в офисе.

– Купим что-нибудь по пути.

– Нет.

Потратить тысячу на одежду и беспокоиться по поводу бифштексов стоимостью тридцать фунтов.

– Это нечто особенное. Подожди, я быстро.

Ее каблуки застучали по асфальту. У здания банка она увидела белый мини-фургон. Два человека в черных джинсах и черных пальто вытащили через заднюю дверцу большой ящик размером с гроб и занесли в здание. На мгновение ей показалось, что она стала свидетельницей ограбления банка. Но потом до нее дошло, что инвестиционные фирмы не грабят. К тому же ночной сторож, целый и невредимый, спокойно сидел за своим столом.

– Что это привезли? – спросила Элли, ожидая прибытия лифта.

Не отрывая глаз от своего кроссворда, сторож лаконично ответил:

– Посылку для мистера Бланшара.

Однако стрелка на старомодном табло свидетельствовала о том, что лифт находится на седьмом этаже.

Глава 8

Уэльс, 1129 г.

Мой дом – это замок. Не такой, как в Пемброке или Карнарвоне, с их каменными стенами и высокими башнями. Наш замок возведен главным образом из грязи: земляной вал, увенчанный частоколом, окружающим группу строений из глины и дерева. И амбар, и главное здание покрыты соломой, и их трудно отличить друг от друга. Зимой, когда льют дожди, двор превращается в болото. Отец называет это крепостным рвом, а мать рассказывает нам историю о рыцаре, выросшем в озере.

Этой весной отец нанял фламандского инженера для строительства сторожевой башни. Тот заострил колья частокола и заделал в нем бреши, пробитые скотом зимой. В округе снова неспокойно: в Бранденноге был убит человек. Никто не верит, что этому когда-нибудь придет конец. Валлийцы щепетильны в вопросах чести и любят воевать. Ральф говорит, что нам в замке ничто не угрожает, но отец, судя по всему, так не считает. Он говорит, что когда ты находишься за стенами замка, враги знают, где тебя искать.

Я думаю: если наши овцы способны проломить частокол, что же говорить о валлийцах?

В Уэльсе дождливая погода обычное дело, но я заметил, что дождь всегда идет в последний день весны. Отец и Ральф ушли прошлым вечером и пока не вернулись. Брата Освальда вызвали в монастырь, и я отвел своего коня в лес. Думаю, я мог бы проехаться по полям, где работают крепостные, но особой спешки нет. Деревья цветут, на кустах пробиваются листья, ласковые лучи солнца освещают утопающие в буйной зелени луга. Я спешиваюсь, иду босиком по траве, нежно щекочущей ноги, и отпускаю повод коня, давая ему возможность свободно пастись.

Я захватил с собой дротик и развлекаюсь тем, что метаю его в деревья. Брат дразнит меня, говоря, что дротик – это валлийское, а следовательно, неблагородное оружие. Ральф говорит, что сражаться копьем можно, только держа его в руке и нанося им удары. Но Уллуч, пастух отца, научил меня обращаться с дротиком, и я могу сбить птицу с ветки одним броском.

Сегодня я не целюсь в птиц. Их песни освещают лес. Мое сердце выпрыгивает из груди от счастья. Я не хочу портить его кровопролитием. Каждый бросок уводит меня все дальше от дома, но это ничего. Я всегда смогу найти дорогу назад, и мой послушный конь не забредет слишком далеко.

Среди деревьев слышатся странные звуки, напоминающие барабанную дробь. Я крадусь на эти звуки, припадая к земле и сжимая в руке дротик. Все отчетливее становится звон металла – колокольчиков или цимбал. Из историй матери мне известно, что эльфы любят музыку, и мне кажется, что еще мгновение, и я их встречу.

Я осторожно выглядываю из-за гнилого пня и вижу их: пять вооруженных рыцарей едут верхом через лес. Это не эльфы, хотя под лучами солнца они похожи на ангелов. Они едут без всякой дороги. Ветви дубов и грабов шлепают по их доспехам, копья задевают щиты, кольца кольчуг звенят при соприкосновении друг с другом. Какое великолепное зрелище! Я страстно хочу стать рыцарем.

Мне хочется поприветствовать их, но что-то останавливает меня. Почему они едут вдали от дороги? Почему они снаряжены так, будто собираются вступить в битву? Я вжался в сырую землю. В плаще из оленьей шкуры и с дротиком в руке я похож на маленького валлийца, а в последнее время много говорят о том, что на рыцарей устраиваются засады. Я не хочу, чтобы они по ошибке приняли меня за врага.

Рыцари проезжают мимо. За ними среди деревьев пробирается группа воинов. В своих коричневых кожаных кольчугах и серо-зеленых туниках они почти невидимы. Они не разговаривают и не смеются, как это обычно делают идущие по дороге люди. Некоторые из них вооружены луками, другие топорами, третьи копьями. Тетивы луков натянуты, лезвия топоров не зачехлены, копья в боевом положении. И я понимаю, что они намереваются в скором времени вступить в сражение. Отряд движется вдоль реки.

Мне хорошо известно, куда держит свой путь река. Она течет в сторону отцовского замка.

Я крадусь, перехожу на бег, затем скачу верхом, прекрасно понимая, что не успею опередить врагов. Мне виден дым, поднимающийся от соломенных крыш, – отец всегда говорил, что они не годятся для замка. Сторожевая башня не спасла нас. И тогда я забираюсь на вершину холма и смотрю в сторону моего дома. Луга и море мерцают сквозь завесу дыма. Битва проиграна. Рыцари застали нас врасплох. Ворота открыты, и защитники замка даже не успели схватить оружие. Некоторые из них сражаются вилами и деревянными топорами, другие уже лежат замертво. Один отбивается серпом от конного рыцаря. С ужасом я узнаю в нем отца.

Моя старая кобыла – не боевой конь. Я сбежал по склону холма, поскальзываясь и спотыкаясь на кочках. Никто из врагов не видит меня, а если кто и заметил, то скорее всего думает, что я один из них. Я перехожу мост через реку и беспрепятственно оказываюсь за воротами. Дым ест мне глаза. Битва, по всей видимости, близится к концу – пешие воины уже приступили к грабежу, но в дальнем углу, под сваями недостроенной сторожевой башни, защитники замка продолжают оказывать сопротивление. Два конных рыцаря напирают с двух сторон на человека, отбивающегося от них кривым ножом.

Это Ральф.

Я бегу в их сторону. Ральф не видит меня. Он бросается на одного из рыцарей и делает выпад. Тот парирует удар щитом и выбивает нож из руки моего брата. Второй пронзает его копьем, и он падает в грязь.

Я кричу. Рыцарь оборачивается, и в этот момент я бросаю в него дротик.

Хотя я меток, но мне, десятилетнему мальчику, еще недостает силы. Дротик вонзается в щит рыцаря, подобно стреле. Тот смеется, вытаскивает его и швыряет в грязь. Он направляет коня в мою сторону и, очевидно, решает – пронзить меня копьем или просто втоптать в грязь. Я хватаю тлеющую головешку, которая еще совсем недавно была балкой, и изо всех сил машу ею перед собой.

Второй рыцарь подъезжает к своему предводителю и трогает его за руку.

– Посмотри на его голову, – он заметил мою тонзуру. – Грех убивать монаха.

– И безумие оставлять в живых сына, – это слова предводителя, огромного человека, ростом выше главного здания замка. Хотя, может быть, это плод воображения десятилетнего мальчика. У него на шлеме забрало, и поэтому мне не видно его лицо. Я смотрю на него не мигая, поскольку знаю, что если не отводить взгляда от человека, который тебя убивает, то потом я смогу явиться к нему как призрак.

Только позже я понял, что он говорил по-французски. В этот же момент я ничего не замечаю. Предводитель все еще размышляет, убить меня или нет. Его конь роет землю копытом. Боевые кони не приучены стоять на месте во время битвы.

Откуда-то доносятся звуки рожка. Я не знаю, кто трубит, но эта музыка явно адресована предводителю. Он отвязывает от седла свой рожок и трубит в ответ. Шум битвы постепенно стихает.

Предводитель неожиданно пришпоривает коня. Животное прыгает вперед и несется на меня. Я знаю, что должен отскочить в сторону, но не могу двинуться с места. Вероятно, мне хочется умереть. Земля сотрясается подо мной, словно готова разверзнуться и поглотить меня. Я закрываю глаза и жду смерти.

Но тут все успокаивается, и конь оказывается позади меня. Я даже не пошевелился. До меня дошло, что я все еще держу тлеющую головешку. Наверное, в последний момент конь отвернул в сторону от огня. Я уже никогда не узнаю, пощадил меня рыцарь или мне просто повезло. Если я когда-нибудь встречу его, непременно убью.

Второй рыцарь проезжает мимо. Он толкает меня тупым концом копья в ребра, и я падаю на землю. К тому моменту, когда я поднимаюсь на ноги, битва подходит к концу.

Я бреду к воротам и вижу врагов, гонящих через мост наш скот и лошадей и волокущих наши вещи, какие только можно унести. Один тащит под мышкой утку, другой держит перед собой стопку серебряных тарелок, которую венчает кубок.

За ними бежит моя мать с криком, разрывающим мою душу. Уже на мосту она догоняет рыцарей. Один из них поворачивается, делает неуловимое движение, и мать падает на землю. Впечатление такое, будто с ней случился обморок, но она больше никогда не поднимется на ноги. Мой отец мертв, сначала пронзенный копьем, а затем обезглавленный. Мой брат Ральф погиб рядом с ним. Бродя среди пепелища, я вижу, как к моим родным подлетают вороны и грачи, чтобы выклевать глаза. Я в ярости бросаюсь на птиц, но они не особенно боятся меня. Отбежав на несколько шагов и спрятавшись за сломанный плуг, они машут крыльями и ждут своего часа. Не осталось ни одного дома, где можно было бы спрятать тело Ральфа, и я рою могилу для него прямо рядом с его телом.

Валлийцы любят враждовать и готовы мстить за оскорбление, нанесенное их роду сто лет назад. Они кровожадны и безжалостны. Вероятно, живя среди них, я перенял свойственную им свирепость. Я поклялся отомстить.

Отныне я старший сын в семье, и поэтому имею право и даже обязан стать рыцарем.

Глава 9

Восточный Лондон

В то утро над Лондоном висел туман. Уличные фонари все еще горели, создавая иллюзию зари и отбрасывая свет на мощеные аллеи и кирпичные стены складских зданий. Если бы не огоньки систем сигнализации на фронтонах, можно было бы подумать, что это городской пейзаж столетней давности.

Элли стояла среди груд коробок, доходивших ей до пояса, и жалела, что у нее нет перчаток. Вчерашний дождь превратил картон в бесформенную массу, которая при прикосновении расползалась. Пахло сыростью и мочой, под ногами хлюпала грязь. Вверху на стене висела потрескавшаяся табличка с надписью «Завод автоматических систем Розенберга».

Аккуратно, словно имея дело со средневековыми пергаментами, а не с мусором на заднем дворе заводского здания, Элли отделяла коробки друг от друга, отыскивая написанные на них имена, и заносила их в блокнот. Некоторые имели телефонные номера и адреса сайтов в интернете, и она записывала также и их дрожащими липкими пальцами.

Закончив, она обошла здание завода и направилась к кафе, расположенному через улицу, напротив проходной. Когда официантка-китаянка принесла ей яичницу, уже занималось утро. В кафе заходили рабочие, чтобы позавтракать или выпить чашку чая, и девушка внимательно прислушивалась к их разговорам. Если кто-то из них и видел ее днем ранее, они едва ли узнали бы в ней молодую женщину, приехавшую в «Бентли» и одетую в костюм стоимостью в тысячу фунтов. Этим утром она стянула волосы в тугой конский хвост и надела спортивный костюм, к которому не прикасалась с тех пор, как уехала из Ньюпорта. На ее лице не было ни следа косметики. Интересно, подумала Элли, не выглядела бы она именно так, если бы не уехала из дома, не поступила в Оксфорд, не написала эссе для конкурса на премию Спенсера и не привлекла внимание Вивиана Бланшара.

Она просидела в кафе бо́льшую часть утра, делая вид, будто читает «Сан», и наблюдая за подъезжавшими и отъезжавшими фурами. В одиннадцать часов она выпила свою последнюю чашку кофе и пошла на автобусную остановку, чтобы отправиться на запад. Дома она приняла душ и выскребла грязь из-под ногтей. В своих вчерашних обновках она выглядела восхитительно, но не дурной ли это тон – носить одно и то же два дня подряд? Бланшар наверняка обратит на это внимание.

– Я все думал, соизволите ли вы явиться сегодня, – сказал он ей, когда Элли наконец добралась до работы. Часы показывали уже половину первого, и в его голосе явственно прозвучало раздражение. Девушка не обратила на это никакого внимания.

– Я кое-что выяснила, – объявила она. – Вчера Розенберг сказал, что они «упорядочили систему снабжения», помните? Они зашли слишком далеко. Среди компонентов производимой ими продукции имеется логическая плата, и ею их снабжает только один поставщик. Они целиком и полностью зависят от него.

Бланшар откинулся на спинку кресла и затянулся сигарой. Элли уже знала эту его манеру: раздразнить показным безразличием, а затем внезапно проявить интерес.

– Как вам это удалось?

– Счета. В прошлом году они потратили на закупки этих компонентов на четверть меньше, чем в позапрошлом, но объем продаж их продукции остался на прежнем уровне. Я съездила на завод и произвела там разведку. В мире существуют только две компании, которые производят эти логические платы, и коробки только одной из них поступают на этот завод.

Бланшар рассматривал висевшую на стене картину с беспомощной девушкой, привязанной к дереву.

– Они могут застраховаться на тот случай, если система снабжения даст сбой.

– Сумма их страховых взносов не изменилась, – Элли едва сдерживала волнение. – Старик ничего им не сказал. Он ездит без страховки и молится, чтобы не попасть в аварию. Я сделала несколько телефонных звонков.

Представляясь покупателем из конкурирующей фирмы и трясясь от страха быть разоблаченной, но упоминать об этом было ни к чему.

– Ему потребовалось бы полгода для того, чтобы договориться с новым поставщиком, а компания не располагает наличностью, которая позволила бы ей оставаться на плаву в течение этого времени.

Элли замолчала и почувствовала, что ее бьет дрожь. Только сейчас она начала понимать, какая сила движет Бланшаром.

– И вы предлагаете?..

– Купить также и поставщика. Он принадлежит частной акционерной компании, несущей большие убытки. Они будут счастливы заключить с вами сделку. Затем слить две компании в одну, и тогда это новое предприятие станет вполне жизнеспособно.

Бланшар сцепил пальцы рук и пристально посмотрел на Элли, словно его новая сотрудница была произведением искусства, которое ему предстояло оценить. Его сигара догорала в пепельнице.

– Элли, это хорошо. В самом деле, очень хорошо. Наш клиент будет доволен, когда я расскажу ему.

Когда я расскажу ему. Элли постаралась не выдать своего разочарования. Тем не менее это не ускользнуло от внимания Бланшара.

– Я не собираюсь красть вашу славу, Элли. Отнюдь. Однако я должен незамедлительно послать вас с поручением в Люксембург. Один из наших клиентов хочет приобрести долю в одной тамошней компании. Это сложная операция, поскольку имеются и другие претенденты. В данный момент мы проводим проверку чистоты этой сделки. Я хочу, чтобы вы изучили их документацию и посмотрели, нельзя ли раскопать что-нибудь такое, что повлияло бы на ее стоимость – что-нибудь, что они скрывают от нас.

В Люксембург? Что скажет Дуг?

– Когда нужно ехать?

Бланшар взглянул на часы.

– Через десять минут вас заберет автомобиль и отвезет в аэропорт. Для вас забронирован номер в «Софитель». Боюсь, это не лучший отель в Люксембурге, но там остановились другие претенденты. Возможно, вам удастся познакомиться с ними. К сожалению, у вас нет времени для сборов. Купите все, что вам нужно, в аэропорту или уже на месте. Нашего люксембургского менеджера зовут Кристин Лафарж. Она окажет вам помощь.

Элли встала и направилась к двери, но на полпути остановилась.

– Почему сделка с Розенбергом должна быть осуществлена в столь короткие сроки? Я не могу этого понять.

Бланшар улыбнулся.

– Я рад, что у нас еще остались кое-какие секреты от вас, Элли. Через месяц правительство объявит об изучении возможности строительства терминала распределения грузов в Вулвиче. Это крупная инфраструктурная инвестиция. Стоимость завода Розенберга удвоится. Еще через полгода правительство примет решение о строительстве, и она удвоится еще раз.

Банкир говорил об этих грядущих событиях с такой уверенностью, будто обладал способностью заглядывать в будущее. Элли вспомнила министерский «Ягуар», который она видела у здания банка в день собеседования.

Бивший из нее фонтан адреналина иссякал, и в ее душе поселилось чувство вины. Она думала об упрямстве старика и грузе поколений, лежавшем на его плечах.

– Полагаю, это принесет пользу бизнесу, – сказала она с надеждой.

Бланшар загасил сигару в пепельнице.

– Очень большую пользу.

Спустя три часа Элли приземлилась в аэропорту Люксембурга. Ей с трудом верилось, что этот день начался для нее среди полусгнивших картонных коробок. Она прошла пограничный контроль, и ей не нужно было дожидаться выдачи багажа. Девушка прошла в зал прилетов и сразу нашла человека, державшего табличку с ее именем. Ему пришлось бежать, чтобы поспевать за ней.

– Сюда, пожалуйста.

Он подвел ее к длинному черному «Мерседесу», вальяжно припаркованному поперек двух двойных желтых полос. Задняя дверь автомобиля открылась, и навстречу Элли вышла женщина – стройная, элегантная и безупречная. На ней был серый костюм «Шанель», в ушах поблескивали бриллианты. Она обняла Элли за плечи и расцеловала в обе щеки.

– Меня зовут Кристин Лафарж. Добро пожаловать в Люксембург. Вивиан рассказал мне о вас буквально все. Он говорил в самых хвалебных тонах. Полет был не слишком утомительным? Воздушные путешествия сегодня – такая тоска.

За всю свою жизнь Элли второй раз летела на самолете – и первый раз с бесплатным питанием и напитками, не говоря уже о комфорте. Она ответила, что все было прекрасно. «Мерседес» тронулся, и Элли принялась с любопытством рассматривать пригороды Люксембурга.

– Очень жаль, что все произошло так неожиданно. Наши проверки продвигаются очень медленно, и один мой сотрудник уже нашел работу в другом месте. Вивиан обрисовал вам ситуацию?

– Я ознакомилась с документами в самолете. Холдинг «Талуэт», горнодобывающий и химический концерн. Люксембургское правительство имело в нем долю, от которой пыталось избавиться. В окончательном списке остались два претендента, и в настоящее время они судорожно ищут «грязное белье», прежде чем окончательно определиться с ценой. У них осталось две недели.

Они ехали по окраине города, мимо стандартных коробок многоквартирных домов с неоновыми вывесками. Элли ожидала увидеть нечто более интересное.

– В документах мало что говорилось о нашем претенденте, – нерешительно произнесла она.

– Компания «Сен-Лазар». Это наш крупнейший клиент и к тому же держатель акций банка «Монсальват». Поэтому мы так заинтересованы в успехе.

Наконец они въехали в центр города. Дорога перетекла в широкий бульвар, обрамленный красивыми зданиями в стиле неоклассицизма, затем побежала вдоль края глубокого и обширного оврага, поросшего деревьями. Перед глазами Элли предстали дома, цеплявшиеся за крутые склоны. Над ними высились офисные здания из стекла и бетона, стоявшие напротив каменных бастионов. Заходящее солнце освещало валы, подчеркивая их средневековый колорит.

Элли покинула автомобиль напротив отеля «Софитель». Из дверей тут же вышел портье, чтобы взять ее багаж, но у нее ничего не было, кроме черной сумки, купленной в аэропорту вместе с туалетными принадлежностями и комплектом нижнего белья.

– Вивиан сообщил мне, что у вас не было времени собрать багаж, – Кристин прищелкнула языком, – это моя вина. Завтра я покажу вам магазины, где можно купить одежду, – она окинула Элли по-матерински оценивающим взглядом. – Я думаю, вы сможете подобрать себе что-нибудь подходящее. Но сейчас вы наверняка устали после перелета. В вашем телефоне есть мой номер, так что звоните, если вам что-то понадобится. Надеюсь, отель оправдает ваши ожидания.

Если бы у нее не было опыта проживания в Барбикане, Элли сочла бы свой номер самым роскошным жилищем, какое она когда-либо видела. Одна кровать была больше всей ее спальни в Оксфорде. Полотенца в отделанной мрамором ванной были чуть ли не размером с простыню. Элли заказала по телефону джин с тоником, закрыв глаза на его цену, и вышла на балкон. Окна ее номера выходили на овраг, на его противоположной стороне прилепился старый город. Она могла любоваться шпилями и башнями герцогского дворца на фоне зеленого парка. Вид открывался поистине сказочный.

Эта красота вызвала у нее ощущение одиночества. Элли подумала о Дуге. Она пыталась дозвониться ему перед отъездом, но его телефон был выключен – по всей видимости, он был в библиотеке. Ведь ему даже невдомек, что она находится в Люксембурге! Элли взяла телефон и задумалась. Неограниченное количество звонков, говорил Дестриер. Интересно, распространяется ли это на звонки из-за границы.

Так или иначе, телефон Дуга оставался выключенным. Библиотека работала до восьми – по люксембургскому времени до девяти, и Дуг вполне мог оставаться там до закрытия. Когда-то это их объединяло.

Элли разделась и залезла в ванну. Джин согрел ее, и она почувствовала легкую дремоту. Она позвонит Дугу через час или два, а пока понежится в ванне.

Шестью этажами ниже и на расстоянии километра по Бульвар де ла Петруссе ехал «Мерседес». Сзади, утопая в мягком кожаном сиденье, находилась Кристин Лафарж и разговаривала по телефону.

– Она прилетела. Очень милая девочка, Вивиан. Я поняла, почему она вам так нравится. Но вы уверены, что она для этого подойдет?

Она выслушала рассказ Бланшара о сделке с заводом автоматических систем Розенберга и улыбнулась.

– Похоже, у вашей кошечки имеются коготки. Вам доставили мою посылку?

– Дестриер отправил ее на седьмой этаж.

– Надеюсь, он получил, что хотел.

– Он очень педантичен. Но будьте осторожны, Кристин. Будут и другие. Присматривайте за Элли.

Глава 10

Нормандия, 1132 г.

Я лежу на матрасе и слушаю ночь. У меня болит все тело: кисти рук – от упражнений с мечом, грудь и плечи – от физической нагрузки, руки – от чистки доспехов других людей, заключающейся в извлечении щеткой мусора из мелких отверстий между кольцами. От меня пахнет потом, маслом, кровью и соломой.

Минуло три года с тех пор, как я пересек море, выворачивая наизнанку желудок, когда нас трепал шторм. Я поступил на службу в качестве оруженосца при дворе Ги де Отфорта. Он кузен моего дяди. Дядя послал меня сюда, чтобы я научился навыкам рыцаря. Нас здесь с полдюжины, одни из Англии, другие из Нормандии. На мой взгляд, Ги хороший человек, но ему до нас мало дела. Нас собрали вместе, словно помет щенков, чтобы мы рычали и кусали друг друга, пока каждый не найдет свое место.

Мне здесь плохо. Когда я приехал, другие ребята сразу принялись дразнить меня за мой акцент и тонзуру. Они называли меня «монахом» и «валлийцем», крали мою еду и бросали мою одежду в отхожее место. Первые несколько месяцев я часто плакал, но потом научился скрывать свои чувства. Теперь, даже если я наг, у меня есть доспехи.

История норманнов была известна мне еще до моего приезда сюда: как они, подобно чуме, покоряли все, что попадалось им на пути. Сначала свое собственное герцогство, затем Сицилию, Англию, Антиохию. Теперь я понимаю, почему. Нормандия – отнюдь не тихое, безопасное место: все их королевство представляет собой сплошной передний край боевых действий – с бретонцами на западе, с анжуйцами и пуатевинцами на юге, с французами на востоке и с фламандцами на севере. Владения Отфорта находятся на севере, в особенно неспокойной области, на границе с Фландрией. Это край суровых людей. Ги де Отфорт – коренастый мужчина с грудью колесом, кремень, выступающий над поверхностью известняковой нормандской земли. Он легко вспыхивает, если его задеть.

Мажордома при дворе Ги зовут Горнемант. Его герб представляет собой щит, разделенный на четыре части, все разных цветов. Он похож на облачение шута, и мы так и зовем его владельца. По иронии судьбы, это мрачный, жестокий человек, который никогда не улыбается. У него седая борода цвета стали и жесткий взгляд. Вместе с герцогом Робертом и Армией Бога он участвовал в крестовом походе и был свидетелем падения Иерусалима. Мы часто просим его рассказать нам об этом, но он никогда не соглашается. Его лицо суровеет, и он начинает моргать, как будто песчинка палестинской пустыни все еще находится в его глазу.

Горнемант отвечает за наше обучение. Изо дня в день он показывает нам, когда следует натягивать поводья и когда нужно пришпоривать коня; как держать щит, чтобы он покоился на конской шее, и как метать копье, чтобы оно не отскакивало от противника. Он наблюдает за нашими тренировками по фехтованию на деревянных мечах и показывает нам, как мы должны обращаться с настоящим оружием: этот удар едва оцарапает руку противника, этот проткнет его насквозь или снесет ему голову. Изредка он позволяет нам скакать галопом по фруктовому саду и поражать копьями подвешенные к яблоням пузыри или взбираться по ветвям на деревья и прыгать на пробегающего внизу коня. Это мои любимые дни. В остальное время мы тренируемся друг на друге. Перед занятиями мы надеваем стеганую одежду, служащую нам доспехами.

Если бы все ограничивалось обучением владению оружием, моя жизнь была бы вполне сносной. Но на меня возложены и другие обязанности. Я должен одевать и раздевать моего господина Ги, подавать ему блюда за столом, резать для него мясо, наполнять кубок. К тому же мне приходится соперничать за выполнение этих обязанностей – все оруженосцы стремятся добиться этой привилегии, дабы привлечь к себе внимание господина. День начинается ранним утром, когда он просыпается, и заканчивается поздним вечером, когда Ги отходит ко сну. После этого еще нужно заниматься собственными делами – зашивать прорехи в стеганых доспехах, предварительно набивая их как можно большим количеством тряпок, в надежде на то, что завтра будет не так больно; стирать одежду, чистить решетку. Другие оруженосцы имеют собственных слуг, но дядя говорит, что у него нет денег на слуг для меня. В конце концов, ему приходится перестраивать замок моего отца. Думаю, он собирается построить его из камня.

Лежа в постели, я рассказываю самому себе истории, чтобы заснуть. У меня всегда один и тот же противник – черный рыцарь ростом с дом. Я встречаю его на поляне, в лесной чаще, на болотистой пустоши. Я ломаю его копье, пробиваю его щит и доспехи и, в конце концов, одним ударом отрубаю ему голову и водружаю ее на шест.

Я всегда побеждаю его. Но он возвращается в моих снах и берет надо мной верх.

Ги имеет сына по имени Джоселин. Он на два года старше меня. Если бы не он, мне было бы не так плохо. Ги холоден и тверд, как закаленная сталь, но его сын все еще пребывает в плавильном тигле, горячем, как окружающее его пламя. Его настроение меняется с дуновением ветра, точно так же, как железо вспыхивает и тускнеет под мехами. Прикосновение к нему таит в себе опасность.

Вне всякого сомнения, Джоселин является вожаком нашей собачьей стаи. Подобно всем вожакам, он утверждает свою власть за счет слабейшего – меня. Он подбивает других ребят издеваться надо мной. Однажды он спрятал в моей постели крысу. В другой раз, когда я уже в течение двух часов рисовал вепря на одном из щитов Ги, он, проходя мимо, опрокинул на него банку с краской, уничтожив тем самым все мои труды. Если я добиваюсь каких-либо успехов, несколько слов, небрежно брошенных им, способны убедить меня в их незначительности. Когда же я совершаю промах, а это со мной случается часто, он долго напоминает мне о нем.

Я ненавижу всех других ребят, но больше всего Джоселина.

Единственное мое утешение в редкие свободные минуты – книги. Это еще один повод для насмешек надо мной. Капеллан Ги должен обучать нас основам чтения и письма, но большинство ребят игнорируют его уроки или угрожают ему своими деревянными мечами. У меня нет нужды в этих науках – я уже образованнее, чем требуется для того, чтобы стать рыцарем. Тем не менее я посещаю его занятия. Он дает мне книги. Не молитвенники и требники, а сборники историй. Однажды, когда я спас его от жестокой шутки, которую собирался сыграть над ним Джоселин, он в благодарность вручил мне чрезвычайно редкую книгу. Ее страницы истерты прикосновениями множества рук, переплет истрепался, но записанные в ней слова проливаются бальзамом на мою душу. Ее автора зовут Овидий, а содержащиеся в ней истории представляют собой причудливое переплетение мифов и фантазий. Удивительно, что я никогда не слышал их и что они до сих пор не стали всеобщим достоянием. Думаю, даже моя мать не знала их.

Однажды вечером я лежу на своем матрасе и читаю, и в этот момент входит Джоселин. История настолько захватывает меня, что я не замечаю его прихода, пока книга неожиданно не вылетает у меня из рук, и при этом отрывается уголок страницы. Возмущенный, я вскакиваю, но мой враг уже выбегает из двери. Если я не догоню его, он наверняка бросит книгу в выгребную яму или ров. Я бегу за ним, потрясая своим деревянным мечом, по коридору, вниз по винтовой лестнице и через двор. Стадо гусей тревожно гогочет, когда я врываюсь через дверь в зал – и врезаюсь в чью-то спину.

Для Джоселина этот человек слишком велик. Это может быть слуга, расстилающий на полу свежий тростник, но слуги не носят шерстяные пальто, отороченные мехом. Мужчина оборачивается в гневе. Он привычен к столкновениям на поле битвы, но не в собственном замке.

Запинаясь, я прошу прощения:

– Джоселин украл мою книгу.

Ги переводит взгляд на своего сына:

– Это так?

Джоселин, стоящий у очага, переминается с ноги на ногу. Его лицо заливает краска. Он смущен тем, что отец не принял сразу же его сторону, – и рассержен.

Он говорит с вызовом:

– Может быть, ты хочешь, чтобы я опустился на колени, принес ему клятву верности и стал его вассалом?

– Я хочу, чтобы ты вернул ему книгу.

– Если он хочет получить ее назад, то пусть за нее сражается.

Он на шесть дюймов выше меня, шире в плечах и сильнее. Когда мы с ним вступаем в поединок на тренировках, он всегда одерживает победу. Но на поле боя противника себе не выбирают. Я поднял свой деревянный меч.

Джоселин хватается за него, выкручивает его из моей руки и бросает в очаг.

– Если хочешь сражаться со мной, сражайся как мужчина.

Горнемант идет в оружейную комнату и приносит два маленьких круглых щита и два старых меча, железных и чрезвычайно тяжелых. Острия и лезвия мечей затуплены, но они способны сломать шею благодаря одному лишь своему весу. Другие ребята отодвигают столы и забираются на них. Слуги забывают о своих делах и собираются в задней части зала. Один из них пытается заключить пари, но никто не делает ставки. Исход схватки не вызывает сомнений.

Мы смотрим друг на друга, стоя в разных концах зала. Джоселин бросается на меня. Я отражаю удар щитом, и моя рука немеет. Я слишком оглушен, чтобы предпринять контратаку, и делаю шаг назад, в то время как мой противник продолжает наступать. На его лице видна ухмылка, которую мне так отчаянно хочется стереть. Я отклоняюсь влево и делаю выпад вперед. Он думает, что я целюсь в его руку, держащую меч, и поворачивается ко мне. Вместо этого я бью его плоской стороной лезвия, словно дубиной, по лицу.

Из его рассеченной губы сочится кровь. Я хотел сломать ему нос, но, по всей вероятности, выбил зуб. Некоторые из зрителей издают возглас удивления. Горнемант хмурится. Если бы я совершил подобное во время тренировки, он назвал бы меня валлийским дикарем и ударил бы.

Джоселин выплевывает сгусток крови. Его глаза пылают дикой яростью, но он умеет контролировать себя. С ужасающей силой он бьет краем щита по моему мечу и отталкивает его в сторону. Я оказываюсь без защиты. Он наносит три сильных удара по моим ребрам, затем бьет головкой эфеса в живот.

Нет смысла сопротивляться – это причинит мне еще большую боль. Я подгибаю ноги и падаю на пол. Джоселин готовится нанести еще один удар. Такое впечатление, будто он собирается сломать мне шею, но тут вмешивается его отец. Он берется рукой за лезвие.

– Достаточно.

Дай мне дротик, думаю я, и ты пожалеешь об этом.

Это была не последняя схватка между мной и Джоселином. Но в другой раз мечи были острее – а последствия катастрофическими.

Глава 11

Люксембург

– Где ты находишься?

Голос Дуга звучал глухо и невнятно. Последовала долгая пауза, и Элли уже решила, что связь прервалась.

– Извини. Мне послышалось, будто ты сказала, что находишься в Люксембурге.

– Мне объявили о командировке за десять минут до отъезда. Я пыталась дозвониться до тебя, но ты не отвечал.

– Они что, гестапо? Нельзя так обращаться с людьми.

– Я знаю, это безумие. Но таким образом здесь работают все.

В трубке послышался зевок.

– Отель хотя бы хороший?

Элли бросила взгляд на дизайнерские обои и телевизор на стене с диагональю метр с четвертью.

– Хороший.

– Ну, тогда ладно. Ты знаешь, где я провел ночь?

– Я думала, ты вернулся в Оксфорд.

– Я всю ночь просидел в кресле в вестибюле твоей башни в Барбикане. Пытался связаться с тобой раз двадцать. Потом звонил в банк, в колледж – на тот случай, если ты вернулась туда. Уже хотел было идти в полицию.

– Я заснула, – ответила Элли.

Вчерашним вечером, приняв ванну, она легла в постель и стала ждать, когда Дуг выйдет из библиотеки. В конце концов, в шесть тридцать утра ее разбудил телефонный звонок, который она не заказывала.

– И хорошо ты спала? – В его голосе отчетливо прозвучали саркастические нотки.

– Послушай, мне очень жаль, что так получилось. Клянусь, я компенсирую тебе это. Мы с самого начала знали, что будет нечто подобное.

– Поэтому-то я тебе и не советовал делать это.

– Обещаю, все уладится, – Элли бросила взгляд на часы. – Мне нужно идти.

– Сейчас только шесть часов утра.

– В Люксембурге уже семь. Я позвоню тебе вечером.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю.

Его голос стал более отдаленным.

– Это все равно что ты шагнула за дверь, и я больше для тебя не существую. Ты в своем мире, а я нигде.

– Я компенсирую тебе это, – повторила Элли.

– Я возвращаюсь в Оксфорд. Ты знаешь, где найти меня, когда вернешься в Англию, и если я тебе все еще нужен.

– Я люблю тебя, – сказала она, но он уже повесил трубку.

В учебнике Элли проверка чистоты сделки определялась как тщательное изучение документации приобретаемой компании с целью выявления материальных фактов, касающихся ее финансового положения. Проверяй и только потом покупай – так называл это преподаватель на курсах. По мнению Элли, это было примерно то же самое, что запускать руку в стог сена и затем смотреть, сколько иголок в нее впилось.

Холдинг «Талуэт» занимал одно из величественных зданий из стекла и бетона, высившееся над ущельем и находившееся на той же улице, что и отель. Виды из него должны были открываться потрясающие, но Элли не довелось полюбоваться ими. Как только она пересекла порог холдинга, привратник тут же отвел ее, словно заключенную, в комнату без окон. Вокруг пластикового стола, заваленного папками и заставленного чашками с кофе, стоявшего в дальнем углу помещения, сидели пять человек из группы «Монсальвата» и стоял один свободный стул. В другом углу располагались представители банка-конкурента. Вся комната была загромождена металлическими стеллажами с ящиками, папками, дисками и бумагами – внутренностями компании, предназначенными для тщательного анализа и проверки перед заключением сделки. Они так плотно примыкали друг к другу, что между ними не было места для прохода. Шкафы опирались на колесики и управлялись дистанционно, перекатываясь по полу и, подобно волшебным дверям, открывая доступ к нужной полке.

У Элли возникло ощущение, будто она попала в земное отделение ада. Спустя час ей захотелось с криком выбежать из комнаты. Но дверь была закрыта и охранялась ковыряющимся в зубах привратником. Когда наступило время ланча и угрюмая девушка принесла сэндвичи и напитки, Элли была готова отдать всю свою зарплату, лишь бы выбраться на свежий воздух. Все ее коллеги были из местного отделения «Монсальвата». Они почти не замечали ее и переговаривались между собой на люксембургском диалекте. Представители конкурирующей компании проявили к ней больше внимания. Особенно один из них, худой мужчина с седоватым конским хвостом и в галстуке, узел которого свисал значительно ниже воротника рубашки. Элли натыкалась на его взгляд каждый раз, когда поднимала голову. Уже во второй половине дня она столкнулась с ним в коридоре, возвращаясь из туалета. Девушка попыталась проскользнуть мимо с улыбкой на лице, но он преградил ей путь.

– Леховски, – представился мужчина, вынул из кармана пачку жевательной резинки и предложил ей. – Я должен извиниться, если вам показалось, что я слишком пристально смотрел на вас, но, кроме вас, в той комнате взглянуть не на что.

Элли нередко слышала подобные комплименты на протяжении всей своей жизни – и в южном Уэльсе, и в Оксфорде. Ей было известно, что в ее внешности нет ничего сверхъестественного, но она обладала некой аурой, порой пугавшей ее саму. Это свойство ее внешности – порой она и сама не могла дать ему определение – производило на мужчин должное впечатление. Это потому, что ты выглядишь доброй, говорила ей мать, всегда с некоторым ехидством. Как бы то ни было, Элли до сих пор не могла привыкнуть к такой реакции некоторых мужчин.

– У нас еще много работы, – проговорила она и предприняла еще одну попытку пройти вперед, но Леховски стоял, как скала. От него пахло одеколоном, по всей вероятности, приобретенным в аэропорту. Его аромат в сочетании с запахом мяты изо рта был неприятно приторным.

– Вы остановились в «Софитель»?

У Элли упало сердце. Бланшар говорил, что другие претенденты тоже живут там. Возможно, вам удастся познакомиться с ними.

Она неохотно кивнула.

– Может быть, мы сегодня увидимся в баре. Люксембург вечерами похож на кладбище, но я знаю места, где можно неплохо провести время.

Элли показалось, что она вечно будет стоять в коридоре, пока не даст утвердительного ответа. Девушка изобразила на лице вымученную улыбку.

– Это будет замечательно.

Лондон

Как и весь Сити, здание банка «Монсальват» росло и расширялось в течение столетий. В нем можно было выявить отдельные предметы и определить их возраст – камень XII века, до сих пор несущий на себе следы резца; кирпич XVIII века, обожженный в печах Саутуарка; современная стальная балка, изготовленная с помощью компьютера, – но в целом оно представляло собой единый комплекс, суммарный итог истории.

В одном из его самых старых и темных уголков на полу лежал человек. Его руки и ноги были скованы цепями, а кандалы, в свою очередь, были соединены друг с другом. Поэтому пленнику приходилось согнуться, чтобы хоть как-то уменьшить боль, и он напоминал сломанную марионетку. Он не мог пошевелить ни одной конечностью без того, чтобы не двигались все остальные, – и это причиняло ему невыносимые страдания. Его руки были сломаны. Ноги были изрезаны и покрыты засохшей кровью. Единственные чистые участки кожи находились там, где к его телу прикрепили электроды.

Но он так и не сказал ни слова. Они использовали все имевшиеся в их арсенале методы, но не смогли сломать его. Пленник был предан своему делу и не выдал им то, чего они хотели добиться.

Распахнулась дверь. В проеме, в ореоле бледно-оранжевого света, появился кряжистый человек со сломанным носом и татуировкой, выползавшей из-под воротника. Лицо из ночных кошмаров.

– Давай попробуем еще раз.

Когда он вошел в комнату, в его руке тускло блеснул нож.

– Расскажи мне о Мирабо.

Люксембург

Элли ушла в шесть тридцать, последней из группы «Монсальвата». Она собрала свои папки за пятнадцать минут до этого, но сидела и ждала, пока Леховски не скроется за стеллажами, после чего выскользнула из комнаты. Уже опускались сумерки. Осенний холод бодряще пощипывал ей щеки. Девушке не хотелось возвращаться в отель, и она направилась через мост Адольфа в старый город. Далеко внизу, невидимая, трепетала на ветру полицейская заградительная лента.

Кристин Лафарж так и не позвонила ей, и Элли решила, что их прогулка по магазинам не состоится. Ничего страшного. Она бродила по улицам, разглядывая ярко освещенные окна и прохожих. Названия многих сетевых магазинов и закусочных фастфуда были ей хорошо знакомы – их можно встретить в любом крупном городе. Тем не менее, заполненные людьми, говорившими на другом языке, они ощущались как иностранные.

По мере того как она продвигалась все дальше на восток, в старейшую часть города, огни и прохожие постепенно будто растворялись в сгущающихся сумерках. Мощеные улицы здесь были уже, стены выше, а окна располагались на большой высоте, словно обитатели этих домов с недоверием относились к окружающему миру. Сквозь легкий туман проступали остатки старинных фортификационных сооружений: короткий тупой обломок бастиона, торчавший вверх, словно человеческая рука, арка ворот над дорогой.

Холод становился все более пронизывающим, а Элли была одета в легкую куртку. Девушка достигла подножия холма – небольшой район, в овраге, дома с остроконечными треугольными крышами высились над маленькой речкой. Она была не уверена, что сможет перейти на другую сторону, поэтому повернулась и пошла назад. И тут Элли краем взгляда заметила мужскую фигуру.

На мосту у подножия холма смутно вырисовывался мужчина в пластиковом плаще с капюшоном на голове, хотя никакого дождя не было. Неизвестно, как долго он там стоял.

«Ты находишься посреди большого города в сердце Европы, – сказала она себе. – Конечно, вокруг будут другие люди».

Правда, сейчас, кроме неизвестного мужчины, рядом с Элли не было никого, и ей показалось, что яркие огни на вершине холма были далеки, словно огни пролетающих самолетов.

Незнакомец поднял голову. Казалось, он смотрит прямо на нее, хотя из-за тени, отбрасываемой капюшоном, определить это было невозможно. Он поднял руку словно в знак приветствия. Капюшон раздулся и стал похож на крыло летучей мыши. Медленно и осторожно, подобно ребенку, крадущемуся, чтобы поймать кошку, он начал приближаться к ней.

Элли повернулась и бросилась обратно вверх по склону холма, к огням и людям. Ее туфли совсем не подходили для бега: каблуки скользили и раскачивались на неровностях булыжной мостовой. Она скинула их и побежала в одних чулках, чувствуя, как влага проникает между пальцев ног. Вокруг никого не было. Миновав арку, девушка устремилась вдоль развалин бастиона, пока не оказалась на площади, зажатой между смутными очертаниями зданий какого-то министерства. Элли обернулась и тут поняла, что ее никто не преследует: не слышно звуков приближающихся шагов, не видно тени, скользящей по стенам.

Она попыталась сориентироваться. Где находится отель? Отсюда до него было наверняка не больше полукилометра, но Элли не могла идти пешком. Бок свело судорогой, ступни горели, ноги болели.

И тут он появился опять.

Она не могла поверить своим глазам. Он появился из воздуха, словно привидение, и направился через площадь в ее сторону. Призрачный белый плащ развевался на ветру.

Сознание Элли затуманилось. Она понимала одно: это невозможно. Просто немыслимо. Как можно убежать от человека, который способен забраться на холм в мановение ока?

Она побежала.

– Подождите, – послышался голос за спиной.

Элли продолжала бежать. Мимо пустой сторожевой будки, за угол здания и вдоль безлюдной аллеи. В дальнем ее конце показались огни уличных фонарей и свет фар автомобилей, проезжавших по бульвару Рузвельта. Ей нужно было во что бы то ни стало оказаться на бульваре. Треск, напоминавший звук выстрела, отразился от стен эхом. Неужели у этого человека оружие? Разве привидениям нужно оружие? Спустя секунду она поняла, что это упала на мостовую одна из ее туфель. Она не стала подбирать ее.

Наконец она достигла бульвара. Из-за поворота выехало такси с зажженными фарами. Элли бешено замахала руками и бросилась на заднее сиденье.

– «Софитель».

Ей пришлось повторить название отеля три раза, прежде чем водитель понял ее. Он не хотел ее везти, поскольку до отеля было всего несколько сотен метров, и она впустую потратила бы деньги. Тогда Элли сунула ему в руку купюру в двадцать евро, и он перестал спорить. Когда автомобиль тронулся, она оглянулась назад. Морось затуманила стекла окон. Автомобильные фары слепили ей глаза. И все же ей казалось, что под уличным фонарем в конце аллеи находится мужская фигура в плаще, хотя поверить в это мог лишь сумасшедший.

Элли попросила таксиста сделать круг по центру города, прежде чем он высадит ее у отеля. Она прижимала лицо к стеклу, но так ничего больше не заметила. Войдя в здание отеля, она поспешила через вестибюль к лифтам. Ей хотелось одного: оказаться в постели за запертой дверью. Хотя, возможно, привидение могло проходить сквозь стены.

– Ну, вот и вы.

На ее плечо легла рука. Она хотела закричать, призывая на помощь охранников, полицию, кого угодно. Они не могли схватить ее в публичном месте. Но оказалось, что она не способна издать ни звука.

– Вы ушли с работы без меня, – послышался обиженный голос.

Это был Леховски, и уже без галстука. Может быть, привидение – это он? Для этого он недостаточно высок. К тому же, судя по исходившему от него запаху, он провел вечер в баре. Леховски смерил ее взглядом сверху вниз, очевидно, полагая, что в результате она почувствует себя сексуальной, но это лишь вызвало у нее дрожь.

– Что случилось с вашими туфлями?

Элли заставила себя улыбнуться.

– Я всего лишь натерла ноги. Я поднималась сюда из долины.

– Вам следовало воспользоваться лифтом.

Элли прекратила попытки обойти его.

– Каким лифтом?

– Общественным. Он поднимает из долины в город. Прямо к зданию центрального архива. – Он рассмеялся, обдав ее очередной волной алкогольных паров с примесью запаха мяты. – Жители этого города такие ленивые. Может быть, завтра покатаемся на нем вместе? А сейчас я угощу вас, как обещал.

Он слегка стукнул ее по локтю. Но Элли бежала по улицам Люксембурга, спасая свою жизнь, вовсе не для того, чтобы потом позволить загнать себя в угол такому зануде, как Леховски. Она сделала шаг в сторону, быстро обошла его сбоку и нырнула в раскрывшиеся двери лифта прежде, чем он успел ее остановить.

– Может быть, в другой раз, – бросила она через плечо.

Глава 12

Англия, 1135 г.

Мать Джоселина – жена моего господина Ги – умерла несколько лет назад. Это то, что объединяет нас с Джоселином, хотя и не сближает.

Ги решил жениться вторично. Я иногда злорадно думаю: может быть, он настолько разочаровался в своем отпрыске, что хочет попробовать еще. Но в действительности Джоселин будет идеальным наследником. Он будет держать в узде своих вассалов и арендаторов; он будет с энтузиазмом взимать с них десятину и налоги; случись война, он будет энергично сражаться за своего герцога и, вероятно, завоюет его расположение и новые земли.

Но Ги не может ждать войны в качестве предлога для расширения своих владений. У Джоселина три сестры, и им в скором времени понадобится приданое. Мой господин уже давно положил глаз на земли на противоположном берегу реки: хорошие пастбища, густые леса, охотничьи угодья, плодородные поля. Все это принадлежит семейству Бешам, но его представители редко там бывают. В настоящее время их интересы сосредоточены главным образом в Англии, и для них весьма обременительно плыть через море каждый раз, когда один из их арендаторов требует справедливости или когда сюда решает нанести визит сам король. У них имеется дочь, и они намереваются подарить ей земли в Нормандии в качестве части приданого. Посыльные приезжают в Англию с предложением, возвращаются с ценой, еще раз подвергаются риску в море, переплывая его с ответным предложением. Ги владеет двумя фермами в Беркшире, арендную плату за которые он никогда не видит: они тоже становятся частью сделки.

Наконец условия брачного договора согласованы. Мажордом Горнемант плывет в Англию за невестой Ги. Он берет с собой четырех рыцарей, трех грумов, шестерых слуг, дворецкого, повара и меня.

Я уезжал из Англии мальчиком с выбритой на голове тонзурой. Сейчас мне шестнадцать лет, и я в определенном смысле мужчина. Мои волосы давно отросли, хотя товарищи продолжают называть меня монахом. У меня уже имеется вполне достойная борода. Я никогда не буду таким же высоким и крепким, как Джоселин, но время от времени он проигрывает мне в тренировочных боях. Одерживая такую победу, я каждый раз чувствую, что на один шаг приблизился к отмщению.

Мы сходим на берег в Дувре, небольшом городке в устье реки. Над нами возвышаются туманные очертания скал. Я видел Англию только во время своего отъезда в Нормандию, и то сквозь слезы. Но совершенно очевидно, что это богатая страна. Король Генрих занимал трон около тридцати лет, и царивший в эту эпоху мир способствовал процветанию этой страны. В Виндзоре я встречаю своего дядю. Он одет в алый плащ и мантию, подшитую горностаем, только что поставленную из мастерской меховщика. Когда он облокачивается на стол, на нем остаются следы мела.

Он потчует меня языками жаворонков, каплунами, вином, привезенным из Бургундии, и рассказывает, что король назначил нового смотрителя в замок моего отца. Я не знаю точно, но догадываюсь, что дядя тем или иным образом извлек для себя пользу из этого назначения. Ясное дело, мне никогда не получить своего наследства.

– Дай же на тебя посмотреть, – говорит он с подозрительной веселостью, хотя я провел здесь уже целый день. – Ты стал настоящим мужчиной и теперь можешь жить вполне самостоятельно.

Мне понятно, что он имеет в виду. Я вырос, и он снимает с себя всякую ответственность за мою судьбу. Другими словами, он избавляется от меня.

Опустив глаза в тарелку, я бормочу:

– Я пока всего лишь оруженосец.

– Скоро ты станешь рыцарем.

– А как насчет людей, которые убили моего отца?

Дядя неловко ерзает на стуле. Раз в год я пишу ему письма с отчетом о своих успехах и всегда задаю этот вопрос. Он ни разу не ответил на него.

– Их невозможно найти. Не было свидетелей.

– Я все видел.

Дядя вытирает губы салфеткой.

– Уэльс – опасное место, там многие погибают от рук убийц, и не всех преступников удается привлечь к ответственности.

Впоследствии я часто буду думать, что это означает. Не содействовал ли дядя убийству собственного брата? Вполне вероятно. Уэльс – опасное место, там многие погибают от рук убийц. Организовать очередное убийство не столь уж трудное дело – а люди, заколовшие моего отца, говорили на французском, а не на валлийском.

Из Виндзора мы поднимаемся вверх по Темзе до Уоллингфорда и затем поворачиваем на запад. Путь занимает три дня, но это приятное путешествие. По ночам еще морозит, а утром опускается весенний туман. Солнечные лучи, падающие с кремового апрельского неба, окрашивают землю в густой золотистый цвет. Ветви деревьев на склонах холмов все в почках. Я никогда не наблюдал столь гармоничный и умиротворяющий пейзаж.

Семейство Бешам обитает в укрепленном замке, расположенном в обширной долине к западу от Уонтиджа. За последние десятилетия этот симпатичный дом, как и его обитатели, утратил свое военное назначение. Более поздние пристройки практически полностью скрывают от глаз солидную крепость, находящуюся в центре. Насыпь вокруг башни в обрамлении огородов уже не выглядит такой же грозной, как прежде. В свое время строитель замка отвел реку, чтобы создать ров, но впоследствии с помощью системы плотин были устроены рыбные запруды.

В этот вечер мы ужинаем карпом и форелью, фаршированной виноградом с местных виноградников. Уолтеру Бешаму нет особой нужды производить на нас впечатление, ведь от этого брака больше выигрывает Ги, нежели он. Его младшую дочь зовут Ада, и он может в любой момент, если понадобится, отправить ее в аббатство. В большом зале устанавливается стол и собирается все семейство, чтобы ублажать нас. В галерее менестрель перебирает струны своего псалтериона[4].

За столом для меня места нет. Я стою в складках тяжелой драпировки и периодически наполняю чашу Горнеманта или его тарелку. Одновременно с этим я внимательно слушаю присутствующих и наблюдаю за происходящим, стараясь ничего не упускать из вида.

В результате я, по всей вероятности, первым из всех замечаю невесту Ги. Прежде чем поднять вуаль с ее лица, Уолтер выжидает, когда в желудках его гостей оказываются первые два блюда и вино затуманивает их взор. Пока слуги очищают тарелки, я бросаю взгляд в сторону скрытой за портьерой двери и вижу, как из нее украдкой выглядывает девушка и рассматривает людей, прибывших за ней. Все, что я могу разглядеть в полумраке зала – блеск драгоценных камней в ее волосах и на шее. Позже она мне скажет, что я смотрел прямо ей в глаза, не осознавая этого.

Псалтерион смолкает. Невеста Ги входит в зал, и сидящие за столом обращают к ней взоры. Перед собой она несет серебряное блюдо, смиренная, словно служанка. Однако она прекрасна, благородна и богато одета. Ее сопровождают два оруженосца. В их руках канделябры, чей свет затмевает огни свечей за столом и создает сияющий нимб вокруг их госпожи. Кожа девушки цвета слоновой кости, волосы словно отлиты из золота, драгоценности сверкают подобно ярким звездам.

Я потрясен. В тот момент, когда входит дочь Бешама, у меня возникает впечатление, будто зал наполняется светом, столь ярким, что меркнут огни свечей – как меркнут звезды при появлении солнца. Теперь мне ясно, какие чувства испытывали рыцари и странники из историй моей матери в момент встречи с их своенравными дамами и чаровницами.

Реакция Горнеманта, сидящего в конце стола, носит более деловой характер. Для него звезды отнюдь не померкли. Он оценивает девушку с практической точки зрения – как повар оценивает дичь, принесенную с охоты. Подойдет ли она его господину? Будет ли Ги доволен? Стоит ли она поместий в Беркшире?

Она ставит на стол свое блюдо с жареной миногой в собственном соку и делает реверанс. Мажордом ее отца разрезает рыбу на части, которые затем раскладывает на куски хлеба, в то время как Горнемант задает ей несколько банальных вопросов. Девушка сдержанно отвечает на них, потупив взор. Я наблюдаю за другими рыцарями. Они не в силах поверить в удачу Ги. Даже если бы невеста была похожа на кобылу, он взял бы ее замуж ради земельных владений. А так…

Ада Бешам делает реверанс и удаляется. Свечи остаются, но свет уходит вместе с ней. Под предлогом, будто мне нужно принести еще вина, я следую за ней во двор. Она стоит, прислонившись к стене, запрокинув голову, и смотрит в звездное небо. Из ее рта в холод ночи вырываются облачка пара. Через окно кухни я вижу, как повара готовят сладкий пирог в форме вепря, символа Ги. Но здесь, кроме нас двоих, никого нет.

– Когда ты станешь леди Отфорт, рыбу за тебя будут носить слуги.

Ада Бешам смеется.

– Мой отец говорит: мужчинам важно знать, что женщина умеет подавать блюда.

Ее голос глубже, чем я ожидал. Он очень мелодичен. Ада смотрит на меня, словно ожидая, что я скажу что-нибудь еще, но неожиданно все известные мне слова растворяются в моей голове.

Она спрашивает:

– Как долго ты служишь у Ги де Отфорта?

– Шесть лет.

– Какой он человек?

Мне хочется говорить о ней, а не о своем господине.

– Неплохой.

Ада пристально смотрит на меня. На мгновение мне кажется, что она разочарована, но потом я понимаю, что ей хочется знать больше. Она нуждается в успокоении, ей нужно увериться в том, что ее везут за море не на съедение чудовищу.

– Он хороший человек – возможно, добрый и мягкосердечный – маловероятно. Симпатичный.

Девушка улыбается. Интересно, чувствует ли она, что это ложь?

– А его сын?

Ада смотрит мне прямо в глаза. Я соображаю, что бы такое солгать ей, на сей раз о Джоселине, и не могу ничего придумать. Ее глаза как будто призывают меня говорить правду.

– Он свинья.

Она смеется. Я рад, что сказал это. Между нами будто протянулась ниточка доверия.

– Меня зовут Питер.

– Ада.

Теперь, когда она находится совсем близко, я вижу, что ее волосы вовсе не сияют, как солнце. Это всего лишь уловка парикмахера: в ее прическу вплетены золотые нити. Девушка машинально тянет себя за прядь и морщится, уколовшись об одну из шпилек, удерживающих локоны. На кончике ее пальца выступает капелька крови. Ада зажимает палец губами и высасывает кровь. Я смотрю на ее губы и дрожу всем телом: на меня снисходит озарение. У меня небольшой опыт общения с женщинами, если не считать того, что одна посудомойка разрешает мне развязывать ее корсаж и трогать грудь в дровяном сарае Ги. Только сейчас я понимаю, что чувствовали мужчины из сказок моей матери и почему рисковали жизнью ради любви к даме.

– Я должна идти. Моей матери, наверное, не терпится узнать обо всем, – Ада улыбается. – Спасибо за то, что назвал себя. Теперь я знаю, что в Отфорте у меня будет по крайней мере один друг.

– Наверняка больше, чем один, – бормочу я.

Я наблюдаю за тем, как Ада Бешам скрывается за дверью в освещенном коридоре. Чаровница исчезает: безутешный рыцарь остается в одиночестве на склоне холма. Я вспоминаю, как она сосет свой палец, ее рубиновые губы и светящуюся кожу.

Она уколола меня – и в это мгновение я понимаю, что причиненная ею рана не заживет никогда.

Глава 13

Люксембург

– Я кое-что выяснила.

Элли прикрыла рукой трубку телефона. Она стоит около эстрады на Пляс д’Арм, высматривая в толпе человека в белом плаще. Последние десять дней она провела главным образом в комнате базы данных холдинга и в своем номере, прибавив в весе и потратив огромную сумму на билеты, чтобы ходить в кинотеатр на плохие фильмы. Элли даже не заглядывала в бар, опасаясь, что там ее подстерегает Леховски.

– «Талуэт» имеет дочернюю компанию в Румынии, у нее могут быть крупные долги. Я выяснила это совершенно случайно – в счетах ничего нет. Один из их директоров ушел в знак протеста против того, каким образом осуществляется управление компанией. По какой-то причине копия его письма оказалась в папке с личными документами.

– Остальные это видели?

– Не думаю.

Нет, судя по тому, как посыпались, словно опавшие листья, бумаги, когда она открыла папку.

– Вы можете забрать это письмо?

Элли подумала об охраннике с тусклыми глазами, все время читавшем журналы скабрезного содержания, и поверхностной проверке сумки в конце рабочего дня. Самую большую опасность представлял Леховски.

– Наверное.

– Попробуйте, – голос Бланшара звучал спокойно.

Элли прикрыла трубку телефона еще плотнее, дабы в нее не проникали звуки трубы уличных музыкантов, доносившиеся с расположенной сзади эстрады.

– Еще одно. Вам не встречалась в папках, которые вы просматривали, ссылка на Мирабо?

Это слово показалось Элли знакомым. Может быть, статья бюджета? Однако ее голова настолько была забита именами и цифрами, что она не могла вспомнить. Девушка уже усвоила, что Бланшару ничего нельзя говорить без твердой уверенности.

– Кажется, нет. А что это такое?

– Это не столь важно. Когда вы вернетесь в Лондон?

Процедура проверки чистоты сделки была почти завершена.

– Я вылетаю завтра вечером и в понедельник буду в офисе.

– Отличная работа, Элли. Вы снова превзошли саму себя. Наш клиент будет очень доволен. У вас есть планы на эти выходные?

Один из уличных артистов принялся бить в огромный барабан.

– Простите?

– Мишель Сен-Лазар – наш клиент – пригласил меня в Шотландию на охоту. Я подумал, не захотите ли вы поехать со мной. Ему будет чрезвычайно интересно познакомиться с вами.

На мгновение Элли представила горы, озера, леса, бревенчатое шале, теплые блики огня, негу в кровати с пологом под стеганым пуховым одеялом. Она прикусила губу.

– Я обещала Дугу, что приеду в Оксфорд.

– Тогда, конечно, вы должны отправиться именно туда. – Голос Бланшара моментально приобрел деловой тон. Может быть, он обижен или разочарован?

По всей вероятности, ему безразлично.

– Увидимся в понедельник.

Оксфорд

Сидя в поезде, который вез ее по долине Темзы в Оксфорд, Элли наблюдала быстро сменявшие друг друга пейзажи за окном. Поля покрывала осенняя дымка, солнце на ярком октябрьском небе заливало все вокруг золотистыми лучами. Листья на деревьях сворачивались в трубочки. Этой ночью будут заморозки.

Субботним утром вагон был почти пустым. Элли разглядывала попутчиков: мать с двумя дочерями; мужчина с пластиковым пакетом, рекламирующим антикварные книги; двое студентов, самозабвенно обсуждающие Канта и Хайдеггера. Девушка была невидима для них, что вполне ее устраивало.

Сегодня у Дуга была тренировка по регби, и она сказала ему, чтобы он не приезжал на вокзал. Тем не менее она испытала разочарование, не увидев в толпе встречающих знакомого лица. Теперь каждый раз, оказавшись в Оксфорде, Элли испытывала чувство тревоги. Она прожила здесь всего девять месяцев, пока не приняла предложение банка «Монсальват» – достаточно для того, чтобы освоиться в городе, но недостаточно для того, чтобы он стал родным. Элли никак не могла избавиться от неприятного ощущения некой незавершенности.

Ей потребовалось десять минут, чтобы дойти до жилища Дуга – небольшого домика рядом с конюшней близ Эшмолина, предоставленного ему колледжем. У нее все еще имелся ключ, и она воспользовалась им. В коридоре стояла пара грязных ботинок для игры в регби. Сверху доносились звуки текущей воды. Гостиная была полна книг, стоявших на полках и лежавших на подоконниках. После трех недель, проведенных на головокружительных высотах в башнях из стекла и бетона и шикарных отелях, этот непритязательный интерьер казался ей жалким и убогим. Стены были усеяны пустыми отверстиями от дрели, словно пробоинами от пулеметных очередей. Краска над дверной коробкой облупилась, на старом ковре виднелись проплешины. Раньше она всего этого не замечала.

Элли поднялась по лестнице и открыла дверь ванной без стука. Дуг стоял под душем. Его лицо раскраснелось от холодного воздуха и горячей воды, темные волосы прилипли к щекам, лбу и шее. Как и в первую ночь, которую они провели вместе, Элли поразило его сильное мускулистое тело и ласковые руки.

Он открыл глаза и вздрогнул.

– Тренировка закончилась поздно. Я собирался встретить тебя на вокзале.

– Я же сказала, чтобы ты не беспокоился.

– Ты ведь знаешь, я никогда тебя не слушаю, – Дуг ухмыльнулся и протянул ей кусок мыла. – Не поскребешь ли мне спину?

Потом они отправились по тропинке вдоль берега реки в сторону Эбингтона, держась за руки. Мимо них проносились гребцы, шлепая по воде веслами. Влажный воздух был насыщен запахом прелой листвы. Впервые с момента начала работы в «Монсальвате» Элли почувствовала, что вновь может вздохнуть полной грудью.

– Как продвигается твоя работа? – Элли долго не решалась задать Дугу этот вопрос. Первые шесть месяцев отношений они с увлечением говорили о карьерных устремлениях, теперь же старались избегать этой темы.

– Хорошо, – Дуг нахмурился. – В самом деле, хорошо. На прошлой неделе я вдруг получил письмо от какого-то парня из Шотландии – миллионер-отшельник или что-то в этом роде. Он прочитал одну из моих статей о раннем средневековом рыцарском романе и захотел со мной встретиться.

Элли с удивлением взглянула на друга.

– Из Шотландии?

– Мы встретились в Лондоне. В его клубе, – в последнем слове прозвучала легкая ирония. – Огромный дом недалеко от Пэлл-Мэлл. Множество викторианских бюстов, глубокие кожаные кресла и ни одной женщины, если не считать ту, что принимает в вестибюле пальто. Старик-хозяин ждал меня, сидя в кресле на колесиках, подключенный к чему-то вроде аппарата искусственного дыхания. Не сказав ни слова, он положил на стол кожаную папку. При нем был помощник – высокий парень в длинном черном пальто, похожий на сотрудника похоронного бюро. Первым делом он заставил меня подписать соглашение о конфиденциальности – которое, между прочим, я нарушаю, рассказывая тебе об этом. Он сообщил, что старик недавно кое-что нашел на чердаке своего дома и решил, что это может представлять интерес.

– И что же было в этой папке?

– Лист формата А4, – Дуг улыбнулся, заметив выражение разочарования на лице собеседницы. – Тем не менее на нем была написана поэма на старофранцузском языке, судя по всему, созданная в двенадцатом или тринадцатом веке. Помощник моего работодателя добавил, что сделал копию с пергамента. Рукопись якобы все это время валялась на чердаке. Я прочитал текст. Прежде мне никогда не доводилось встречать подобного.

Его тон был довольно будничным, но Элли прекрасно понимала, что это значит. Если эта поэма была незнакома Дугу, стало быть, она, скорее всего, никогда не была опубликована.

– Разумеется, я захотел увидеть оригинал, но он сказал, что пергамент хранится в банковской ячейке. Я спросил, не видел ли его кто-нибудь еще. Он ответил, что нет, поскольку пергамент был найден на чердаке. Ему неизвестно, как долго он там пролежал. Они дали мне копию и попросили сообщить, что я об этом думаю.

Тем временем они приближались к плотине в Сэндфорде. Надпись на красной табличке, прикрепленной к сваям на реке, гласила «Впереди опасность». Несмотря на солнце и теплое пальто, Элли почувствовала, что ее бьет дрожь.

Дуг взглянул на часы.

– Нужно возвращаться домой. Я пригласил на ужин Аннабел и Марка.

Элли постаралась не выдать своего разочарования. Она сжала его руку.

– Я думала, мы сможем побыть сегодня вдвоем.

– Я пригласил их сто лет назад. Мы прекрасно проведем вечер.

Аннабел, женщина с постоянно растрепанными волосами, всегда производила впечатление, будто она слегка удивлена, оказавшись в ХХI веке. Марк принадлежал к категории людей, которые приезжают в Оксфорд с определенными стереотипами и делают все возможное для того, чтобы им соответствовать. Он был единственным среди знакомых Элли, кто носил галстук. Кроме того, он являлся куратором Элли по докторантуре.

– Марк – это ужасно. Он наверняка до сих пор не простил мне то, что я работаю в банке.

– Он всегда справляется о твоих успехах и желает тебе всего наилучшего, – Дуг устремил взгляд на птичье гнездо, устроенное среди ветвей дерева. – Как и все мы.

– Моя жизнь меня вполне устраивает, и, пожалуй, я ни в чем не нуждаюсь…

– Я просто вспомнил, как тебя отправили в Люксембург без всякого предупреждения. Судя по всему, тебе там пришлось не очень сладко. Я подумал, может быть…

Дуг замолчал. Потом переломил ветку, которую держал в руках, пополам и бросил половинки в воду.

– Может быть, мне лучше вернуться в Оксфорд? Это ты хотел сказать? – В душе Элли начинала закипать холодная ярость. – Я только что способствовала принятию решения по заключению сделки на семьсот миллионов евро. Я зарабатываю больше, чем ты, Марк и Аннабел вместе взятые.

– В жизни существуют не только материальные ценности, – голос Дуга был спокоен. – Ты талантливый ученый. Стоит ли растрачивать свой талант на выполнение функций винтика в машине по производству денег?

– А глотая пыль в библиотеке, я его не растрачу? – Элли вспомнила свою первую встречу с Бланшаром. Университет – это эхо-камера, зеркальный зал. – Я живу в реальном мире, занимаюсь реальными вещами, зарабатываю реальные деньги.

– Цифры в компьютере отнюдь не реальны.

Девушка опять погружалась в кошмар бесконечных споров, которые они вели летом, и Элли до недавнего времени была уверена, что после ее переезда в Лондон этот этап отношений они уже прошли и больше к этому никогда не вернутся.

– Ничего не изменишь, – сказала она решительным тоном. – Я это я, и другой быть не могу.

– Ты не…

Кошмар всегда заканчивался одинаково: Элли начинала плакать, пыталась убежать от Дуга, а тот в свою очередь уговаривал ее никуда не ходить. Но не сейчас. Под ее ногами трещали опавшие сухие ветки. Она так ни разу и не оглянулась, пока не свернула с дорожки, зная, что Дуг не будет ее преследовать. Он будет ждать ее дома, и спустя некоторое время она вернется. Они будут с недоверием смотреть друг на друга, словно две настороженные собаки, потом сделают вид, будто все забыто. До следующего раза.

Когда Элли наконец оглянулась, она увидела, что за ней быстрыми шагами идет невысокий мужчина с красным от напряжения лицом. На нем были зеленые резиновые сапоги и такая же зеленая куртка с многочисленными карманами, набитыми всевозможными рыболовными снастями. Однако удочки в его руках не было.

Тропинка постепенно сходила на нет, а заросли по обочине становились все гуще. Элли остановилась и отступила в сторону, чтобы пропустить незнакомца. Но мужчина тут же остановился в паре метров и приподнял руку, словно узнал девушку.

Элли замерла на месте. Она прежде никогда не видела его лица, но его поза была ей очень знакома.

– Элли Стентон?

Она не могла бежать, поскольку тропинка была очень грязной, к тому же путь к отступлению преграждали ветви деревьев и кусты ежевики. Вокруг никого не было видно.

– Кто вы? – Голос Элли был слабым и испуганным, словно она была маленькой девочкой, заблудившейся в лесу.

Мужчина вынул из бокового кармана что-то блестящее. Элли была готова закричать, но оказалось, что это всего лишь металлическая фляжка. Он отвинтил колпачок и протянул ей фляжку.

– Судя по вашему виду, вам лучше выпить.

– Нет, спасибо, – Элли не смогла сдержать дрожь в голосе.

Странный незнакомец сделал большой глоток и завинтил колпачок. В нем не было ничего угрожающего: невысокий рост, полноватая фигура, спутанные светлые волосы, ярко-синие глаза и румяные щеки, идеально гармонировавшие с его рыболовным облачением. Выпил он с явным удовольствием.

– За вами трудно угнаться.

На реке зажужжала моторная лодка. Элли подумала, не позвать ли ей на помощь, но двигатель работал так громко, что наверняка заглушил бы ее крик. Сидевшая на носу лодки маленькая девочка помахала ей рукой.

Нужно поддержать разговор.

– Это вы были в Люксембурге?

– Да.

– Вы воспользовались лифтом, чтобы подняться на холм раньше меня.

Он бросил взгляд на свои короткие ноги.

– Иначе я не смог бы вас догнать.

– Почему вы не позвонили мне в отель, если хотели поговорить со мной?

– Это было невозможно. Они могли это с легкостью отследить.

Его непринужденная манера общения вернула Элли в реальность и позволила ей немного расслабиться. Она посмотрела на торчавшие из карманов его куртки крючки и блесны. Может быть, он сумасшедший?

– Я знаю, что произвожу впечатление безумца. Но на вашей новой работе вы подвергаетесь огромной опасности.

Здесь опасно. Она внимательнее вгляделась в его лицо, пытаясь понять, не принимал ли он тогда участие в демонстрации в Лондоне. Больше ей ничего в голову не приходило.

– Как вы думаете, почему они разрешают вам использовать ваш мобильный телефон для личных звонков? Они вас прослушивают, Элли. Постоянно. И следят за вами, когда у них есть такая возможность.

– Зачем?

– Они не те, за кого себя выдают. За фасадом современного инвестиционного банка скрывается средневековая сердцевина, сущность которой составляют мракобесие и зло. Загляните как-нибудь в их подвал. Им что-то нужно, и они используют вас, чтобы это получить.

Элли почувствовала, что ей сейчас станет дурно.

– Почему вы говорите мне все это?

– Потому что…

– Элли!

Пока он говорил, мир Элли сжался до крошечной сферы, ограниченной глиной под ногами, водой и деревьями. Место вне времени. Теперь, когда она увидела бегущего к ней Дуга с развевающимися полами длинного пальто, это ощущение пропало.

– Прости. Ты права – мне не следовало так себя вести. Я позвонил Марку и Аннабел и отменил встречу. Мы пойдем домой, откроем бутылку вина и посидим вдвоем.

Дуг заглянул в лицо девушки и увидел выражение почти физического страдания и смятения, отнеся это на свой счет. Он ободрал руку о куст ежевики, и на ней выступили капельки крови.

– Элли, пожалуйста, прости меня.

Она поцеловала Дуга, но только затем, чтобы он замолчал, и украдкой посмотрела через его плечо на тропинку. Странный незнакомец исчез. Дуг проследил за ее взглядом и слегка отпрянул назад.

– Что это за тип, который с тобой разговаривал? Он не сделал тебе ничего плохого?

– Он просто спросил дорогу.

Его вполне устроила эта ложь. Он взял Элли под руку и повел ее обратно в сторону Оксфорда. Она старательно делала вид, будто их ссора была единственной причиной ее расстроенного вида. Синее небо бороздили тонкие гребни розовых облачков. Из лесной чащи доносилось уханье совы.

Никогда она еще не чувствовала себя такой потерянной.

Глава 14

Нормандия, 1135 г.

Горнемант видит, что я уже на грани. Он говорит, я слишком яростен на тренировках и порою теряю голову. Во время схваток я необуздан и часто проигрываю, что вызывает у меня еще бо́льшую ярость. По словам Горнеманта, это происходит со всеми оруженосцами, которым приходится слишком долго ждать посвящения в рыцари. Он полагает, что мне нужно принять участие в войне, чтобы меня смогли заметить. Но Бог милостив: в этом году весь христианский мир пребывает в спокойствии. Я мог бы взять Крест и отправиться воевать за Иисуса в Святую Землю, но у меня нет денег для такого путешествия.

И к тому же, если сказать по правде, я хочу остаться в Отфорте. Я готов терпеть любые тяготы, лишь бы время от времени видеть Аду. Лишившись этой возможности, я бы впал в отчаяние. Во время ужина я могу стоять сзади стола моего господина Ги часами, лишь бы быть рядом с ней. Если она говорит со мной, я ношу ее слова с собой, словно сокровище, заключенное в моем сердце. Если она игнорирует меня, я вне себя от горя. Тогда я вспоминаю все сказанное и сделанное мною по отношению к ней, что могло бы ее обидеть. Доводя себя этими мыслями до безумия, я не перестаю задаваться вопросом: простит ли она меня когда-нибудь. На следующее утро Ада улыбается мне или касается рукой моей руки, когда я помогаю ей сесть на лошадь, и в моей душе вновь вспыхивает надежда.

Я понимаю, что обманываю себя. Ада ни о чем не подозревает. Она пришла бы в ужас, узнав мои мысли. Ни один из нас никогда не предал бы Ги – моего господина, ее супруга. Но в настоящее время я не в силах отказаться от своей мечты, разрушить эти волшебные чары.

Августовский день, безоблачное небо. Весь мир размяк от жары. Мы, облаченные в доспехи, тренируемся до полного изнеможения под руководством Горнеманта. У меня совершенно мокрые волосы и руки, липкие от сосновой смолы, которой я их натираю, чтобы меч не выскальзывал из ладоней. От меня пахнет потом, лошадью, кожей и маслом. Скоро кровь в моих жилах закипит от жары.

Я снимаю доспехи и одежду и ныряю в ручей, протекающий рядом с яблоневым садом. На деревьях начинают созревать первые яблоки, но их некому рвать. Все работники собирают в полях урожай. Ги уехал смотреть новую мельницу, которую купил на приданое Ады. Если не считать птиц, я здесь, наверное, единственное живое существо.

Искупавшись и смыв пот, я, обнаженный, растягиваюсь на траве. Под жгучими лучами солнца мое тело быстро высыхает. Вокруг головы вьются пчелы. Перед глазами пляшут черные пятна.

Мне хочется есть. Я натягиваю чистую одежду и иду вдоль ручья в поисках зрелых яблок и, может быть, грибов. Не сделав и двадцати шагов, я вижу Аду сидящей на берегу в простом зеленом платье. Я не заметил, как она появилась. Интересно, как долго она находится здесь и не видела ли…

Чтобы скрыть смущение, я рассматриваю кусты на другом берегу ручья. Я вижу переплетенные ветви орешника и жимолости и спрашиваю:

– Ты знаешь о них историю?

Ада качает головой.

– Они росли на могилах Тристана и Изольды. Король Марк трижды сжигал их, но орешник и жимолость каждый раз вырастали вновь.

Ада ложится на живот и смотрит на свое отражение в воде.

– Это похоже на конец истории. Расскажи мне ее начало.

Я мог бы и не утруждать себя купанием, ибо потею сейчас сильнее, чем под доспехами. Мне следует идти и выполнять работу, приготовленную для меня Горнемантом. Я не верю, что способен на такую смелость.

Приблизившись к ней, как мне представляется, на почтительное расстояние, я сажусь на берег.

– Давным-давно, когда королем был Артур…

Слова служат ключом, запирающим мою тревогу. Они успокаивают меня. Я чувствую, что могу продолжать. Моя мать никогда не рассказывала мне эту легенду, но я много раз слышал ее в зале замка Ги. Удивительно, что ее не знает Ада.

Все трубадуры, которых я слышал, расходились в своих версиях, и у меня имеется своя собственная.

– Тристан был рыцарем из Лайонесса, состоящим на службе у своего дяди, короля Корнуолла Марка.

В моем представлении Марк – толстый болван в плаще из меха горностая, который оставляет следы мела на столе.

– Марк послал его в Ирландию, чтобы он привез его невесту, белокурую Изольду, которая считалась самой красивой девушкой во всей Британии.

Уголком глаза я вижу, как Ада наматывает на палец локон золотистых волос. Видит ли она Изольду такой, какой представляю ее я – с голубыми глазами и ямочкой на подбородке, лежащей на берегу ручья среди ромашек?

– Мать Изольды была колдуньей. Дабы брак ее дочери был счастливым, она сварила любовный напиток и вручила его служанке Изольды, которая должна была напоить им новобрачных перед их первой ночью. Но во время плаванья из Ирландии Тристана обуяла жажда. Он нашел бутылку и отпил из нее, решив, что это вино. В этот момент в каюту вошла Изольда и попросила налить ей тоже, не зная, что это за напиток.

– А где же была служанка? – интересуется Ада, лукаво улыбнувшись.

– В легенде об этом ни слова. Тристан и Изольда встретились взглядами и тут же без памяти влюбились друг в друга. Им казалось, что все вокруг исчезло и в целом мире остались лишь они одни.

Я стараюсь не смотреть на Аду и не знаю, что она сейчас делает. У меня же кружится голова. Солнце обжигает мою кожу. Скорей всего, после тренировки я выпил слишком много пива. Мне отчаянно хочется, чтобы она поняла, чтобы она отбросила все условности и была искренна со мной, чтобы для нее исчезло все вокруг…

Ада обрывает лепестки маргаритки и бросает их в воду.

– Наверное, это было сильное зелье.

– Когда они достигли Корнуолла, Изольда вышла замуж за короля Марка. Но в брачную ночь она выскользнула с супружеского ложа, чтобы быть с Тристаном, а своей служанке велела лечь рядом с королем. Тот в темноте не заметил подмены. До наступления рассвета Изольда вернулась на свое законное место.

– Это ужасно. Такое бесчестье.

– Она стала рабой зелья. Они оба были его рабами.

Я стараюсь защитить влюбленных. В воде ручья замерла коричневая форель, повернувшись против течения. Рыбка едва шевелит плавниками, удерживаясь на одном месте. Так же и я заставляю себя противостоять могучей силе увлекающего меня потока.

– Со временем любовники все больше утрачивали осторожность. Поползли слухи. Советники доложили королю, что ему наставляет рога его собственный племянник. Марк устроил западню. Однажды, когда Изольда отошла ко сну, он поручил слуге рассыпать на полу возле ее кровати муку.

– Очень находчиво.

– Изольда заметила это и предупредила Тристана. Но его любовь была столь сильна, что он был не способен сопротивляться ей. Одним прыжком он преодолел расстояние от двери до полога Изольды.

– Разве это любовь? Больше похоже на похоть.

Мои щеки заливает румянец. Вне всякого сомнения, она имеет гораздо больше опыта в этой области, нежели я. Неожиданно моя история представляется фальшивой, как плохо настроенная арфа. Меня охватывает смущение. Я отворачиваюсь в сторону.

– Продолжай, – мягко просит Ада. – Я хочу знать, чем все закончилось.

– Во время прыжка у Тристана открылась рана, которую он получил в последней битве. Из нее на пол пролились три капли крови. Обнаружив их на следующее утро, Марк приказал схватить любовников. Тристан был заточен в башне на краю высокой скалы. Ему удалось раздвинуть прутья решетки на окне и спрыгнуть вниз. Поскольку Тристан был невинен, Бог позаботился о том, чтобы он остался невредим.

Брови Ады ползут вверх. Она отнюдь не считает Тристана невинным.

– Оруженосец нашел его и привел ему лошадь. В тот самый момент, когда король распорядился отправить на костер свою жену, Тристан ворвался верхом во двор, перерезал путы Изольды, поднял ее и посадил в седло. Они ускакали в лесную чащу, где люди Марка не смогли их отыскать.

– И?

– И потом они долгое время жили счастливо.

Ада бросает в меня камешек.

– Ложь. Это не тот конец, что я слышала в замке.

Это не тот конец, который знаю и я. Получив рану отравленным копьем, Тристан лежал, страдая и ожидая корабль под белыми парусами. На нем должна была прибыть Изольда, чтобы исцелить возлюбленного. Она прибыла слишком поздно и умерла над его бездыханным телом. Но я не хочу рассказывать это летним днем, насыщенным запахом жимолости.

Я бросаю камешек в Аду:

– Бард волен выбирать, как закончится его легенда.

Глава 15

Лондон

– Интересующий нас холдинг владеет тридцатью пятью процентами акций румынской горнорудной компании, которая в настоящее время привлечена к суду за масштабное загрязнение мышьяком бассейна Дуная.

Элли отхлебнула воды. У нее сильно пересохло во рту. Она сидела в конференц-зале за овальным столом, из-за которого на нее взирали с десяток людей. Они составляли правление банка «Монсальват»: монохромный конклав белых мужчин в черных костюмах, с седыми волосами и серыми суровыми лицами. Алый галстук Бланшара был единственной яркой точкой в зале – как будто вандал плеснул краской на дагерротип. Одни неотрывно смотрели на нее из-под полузакрытых век, другие делали время от времени какие-то записи. Остальные разглядывали ее так, будто она предлагалась им в меню.

– Эти акции не фигурируют ни в одном из их опубликованных отчетов, поскольку в соответствии с законодательством Люксембурга такая доля в акционерном капитале не считается контрольным пакетом. Но в соответствии с румынским законодательством, являясь крупнейшими акционерами, они несут ответственность по любому причиненному ущербу.

– Другим претендентам известно об этом? – спросил плешивый мужчина с пятнами на голом черепе, он при каждом слове выстреливал капельками слюны.

– Не думаю. Единственная ссылка на это содержится в письме, обнаруженном мною в личной папке, и я знаю точно, они ее не открывали.

– Письма там больше нет, – добавил Бланшар.

Элли съежилась. Она вспомнила, какой испытывала страх, что оно зашелестит или выпадет из-под пояса ее юбки, когда проходила мимо охранника, покидая комнату, где велась проверка документации. Если мужчины в зале и догадались, что она сделала, это, похоже, их ничуть не смутило.

– Каковы шансы обвинительного вердикта? – выпалил финансист с длинным лицом и выступающими скулами, сидевший в дальнем конце стола.

– Румыния находится под сильным давлением со стороны Европейского союза, требующего от нее строгого соблюдения принципов защиты окружающей среды. В Бухарест вылетела группа видных экспертов из Германии, которые твердо намерены добиться обвинительного вердикта. Если они выявят причастность холдинга «Талуэт», он станет весьма привлекательной целью с политической точки зрения. Поскольку речь пойдет не о местной фирме, это будет предупреждение на международном уровне.

– Сколько?

На лице Элли отразилось недоумение.

– Прошу прощения?

– Какова цена вопроса?

– Судя по опыту аналогичных дел последнего времени, сумма штрафа может составить несколько сотен миллионов евро.

– А для того, чтобы устранить эту проблему?

– Я не…

И в этот момент поднялся Бланшар, больше всего похожий на кобру, приготовившуюся к броску.

– Спасибо, Элли. Я полагаю, вы предоставили нам всю информацию, в которой мы нуждаемся. – Протянув руку, он провел ее к двери. – Вы отчитались очень хорошо. На членов правления чрезвычайно трудно произвести впечатление.

Означало ли это, что она произвела на них впечатление? В это было трудно поверить, если вспомнить их каменные лица.

– Теперь мы поручаем вам другое дело. Вы найдете папки у себя на столе.

Элли прошла по коридору в свой офис и тяжело опустилась в кресло. На ее столе, словно по волшебству, выросла новая стопка папок. Один их вид вызвал у нее приступ дурноты. Бо́льшую часть последних сорока восьми часов она занималась подготовкой отчета и страшно устала. Но это хотя бы позволило ей отвлечься от других проблем.

Зазвонил телефон. Она взглянула на высветившиеся на дисплее цифры, похожие на руны. Как вы думаете, почему они разрешают вам использовать ваш мобильный телефон для личных звонков?

– Как ваши дела?

Это был Деламер, юрист, которого она встретила у лифта на второй день работы.

– Мне удалось выжить, спасибо. – Именно Деламер посвятил ее в тонкости европейского закона о корпорациях. – Я у вас в долгу.

– Как насчет ланча?

Элли взглянула на экран компьютера. Тридцать восемь новых сообщений – вдобавок к паре сотен, которые она едва успела прочитать во время подготовки отчета. И эти новые папки. Девушке показалось, что за несколько минут, пока она сидела, стопка стала выше, хотя это было невозможно.

– Когда вы в последний раз ели?

Элли задумалась.

– Кажется, вчера во второй половине дня я ела пиццу…

– Понятно. Вы отправляетесь со мной.

Деламер привел ее в старомодное кафе, расположенное на аллее неподалеку от Корнхилла. На висевшей над входом вывеске был изображен черный гриф над красным крестом. Внутри Элли обнаружила мраморный бюст, взиравший с хозяйским видом на тяжелые столы и обитые материей стулья, выглядевшие так, будто их не меняли с XIX века.

– Боюсь, здесь меню, как в пансионе, – сообщил Деламер, и Элли кивнула, как будто знала, что едят в пансионах.

Она заказала рыбу с картофельными чипсами и бокал воды. Деламер заказал бифштекс, пудинг с почками и бутылку красного вина. Официант, не спрашивая, налил вино в два бокала.

– Ваше здоровье, – Деламер поднял свой бокал, – Элли Стентон. Очень немногие представляют отчет правлению, проработав всего несколько месяцев в нашем банке. Вероятно, Бланшар видит в вас что-то особенное.

Элли покраснела и пригубила бокал.

– А вы давно работаете в банке?

– Полтора года. Полсрока позади, – заметив удивленный взгляд Элли, он добавил: – При найме на работу «Монсальват» заключает со служащим трехлетний контракт. Платит огромные деньги, а затем вышвыривает – правда, на хорошую должность в какую-нибудь крупную компанию. Полагаю, Бланшар говорил вам об этом?

Элли была уверена, что нет. Она неуверенно улыбнулась.

– Ну и как вам эта работа?

– Нелегкая, – ответила девушка и, смутившись, поспешно добавила: – Но зато хорошо оплачиваемая.

– Нелегкая, это точно, – согласился Деламер, не заметив ее смущения. – «Монсальват» – необычное место. Ходят слухи, будто подвал банка битком набит сокровищами. Вам известно, что вплоть до XVII века ювелиры выступали в роли банкиров? Им приходилось иметь мощные подвалы, дабы у них была возможность предлагать своим клиентам надежное место для хранения их ценностей. Человек приносил золотую чашу или тарелку ювелиру, и тот запирал ее в подвале.

– Вы думаете, эти вещи до сих пор хранятся там?

– А почему бы и нет? Здание перестраивалось бесчисленное количество раз, но фундамент никогда не трогали. Оно было возведено на месте старого храма тамплиеров. Кто знает, что хранится в их подвалах?

Деламер вновь поднял свой бокал, на сей раз не столь бодро:

– За семейство де Моргонов, наших выдающихся основателей.

Элли чокнулась с ним без всякого энтузиазма.

– Вы слышали о де Моргонах? Они были норманнами и, по всей вероятности, жили здесь со времен Завоевания. У них была железная хватка. Вы знаете Мишеля Сен-Лазара?

– Я слышала это имя.

– Ему принадлежит компания, наш клиент. Он потомок Сен-Лазара де Моргона – и все еще имеет долю в банке.

Им принесли заказ. Элли впилась зубами в рыбу, в то время как Деламер начал резать ножом бифштекс.

– Я защищал диссертацию по норманнам. Ужасные люди. Прежде чем завоевать Англию, они захватили Сицилию. Вы знали об этом? Существует теория, согласно которой мафия сформировалась на их феодальных структурах. Они тоже занимались рэкетом. – Деламер насадил почку на нож и помахал им в воздухе. – Во главе их стоял король, затем шли бароны, что-то вроде капитанов, далее рыцари и так далее. Они занимались тем, что вымогали у крестьян деньги в обмен на защиту, чтобы иметь возможность жить, ни в чем себе не отказывая. Все основывалось на насилии. Время от времени вспыхивали полномасштабные войны.

Он взял бутылку и наполнил бокал Элли до краев. Девушка с ужасом заметила, что во время разговора выпила почти все свое вино.

Они не те, за кого себя выдают.

– Вы думаете, «Монсальват» имеет отношение к криминалу? – спросила она, понизив голос.

– Да нет, бог с вами.

Лицо Деламера раскраснелось от вина. Он говорил громким шепотом, что лишь привлекало внимание других посетителей.

– Я говорю лишь о подходе. «Droit de seigneur» – право на власть.

Элли сделала очередной глоток. Она старалась не встречаться взглядом со своим собеседником.

– Мы носим костюмы вместо доспехов и идем в бой с компьютерами вместо копий. Но менталитет остался неизменным. Люди, подобные Бланшару, скачут по полям, грабя и вымогая. Мы с вами являемся оруженосцами. Мы носим за ними их доспехи, ухаживаем за их лошадьми, затачиваем их мечи и надеемся, что однажды встанем в один ряд с ними.

Губы Деламера искривились в печальной улыбке.

– Извините. Не стоило пить в середине дня. Слушайте, что вы делаете сегодня вечером?

Элли чувствовала такую усталость, что с трудом уловила подтекст в этом вопросе. Она попыталась изобразить улыбку и усилием воли подавила приступ тошноты.

– Я должна позвонить своему другу.

Однако когда она вечером набрала телефон Дуга, тот так и не взял трубку. Элли оставила сообщение и стала ждать ответного звонка. Дул сильный осенний ветер, завывая, словно стая волков. В стекла окон барабанили капли дождя. Она прочитала последние сообщения по электронной почте, потом принялась смотреть телевизор, но никак не могла сосредоточиться. В половине одиннадцатого она позвонила еще раз и опять не получила ответа. В его доме имелся стационарный телефон, которым он никогда не пользовался. Она раскопала его номер и позвонила по нему. Казалось, долгим гудкам не будет конца.

Наконец в трубке раздался голос:

– Алло?

Голос был женским. Мягким и немного нервным, словно его обладательница только что пережила небольшую личную драму.

– Можно попросить Дуга?

– Сейчас я его позову.

Пока Дуг шел к телефону, в ее голове пронеслась сотня вопросов. Она слышала в трубке смутное бормотание, снявшее некоторые из вопросов и поставившее другие.

– Элли?

– У тебя все в порядке? – Судя по его голосу, это было далеко не так.

– Все нормально. Я собирался позвонить тебе, как только уйдет полиция, но они никак не уходят.

Элли похолодела.

– Что?!

– Ко мне в дом проникли взломщики. Забрали лэптоп, телефон, телевизор. Перевернули все вверх дном. Наверное, думали, я храню какие-то ценности. Самое неприятное, украли паспорт. Я должен был завтра лететь во Францию.

– Во Францию?

Элли сжала трубку телефона. У нее возникло ощущение, будто она общается с миром, который перестала узнавать.

– Это связано с поэмой, о которой я тебе рассказывал. Рукопись находится в Париже, и я хотел посмотреть на нее.

Голос на заднем плане что-то произнес, но Элли не удалось разобрать ни слова.

– Они предлагают мне написать заявление. Я должен идти.

– А кто снял трубку?

– Люси, одна из моих студенток. Она принесла мне свое эссе и увидела разбитое окно.

Я была одной из твоих студенток, подумала Элли.

– Я должен идти, – повторил Дуг и добавил слегка смущенно: – Я люблю тебя.

– А я тебя.

В течение следующего месяца мир Элли ограничивался дождем и цифрами. Цифрами на бумаге, на дисплее телефона, на экране компьютера, которые она использовала в процессе работы над документами, переданными ей Бланшаром. Вечером, когда девушка приходила с работы, и утром, когда она собиралась обратно в банк, за окнами ее квартиры висела пелена дождя, и ей ничего не оставалось, как созерцать мир через эту серую влажную муть. Казалось, это не кончится никогда. По ночам ей снились окна на экранах, экраны на окнах, и ручейки цифр, струящиеся по ним вниз, собирающиеся под ними в лужицы. Иногда Элли просыпалась с залитым слезами лицом. Однажды она проснулась в четыре часа утра с мыслью, будто дождь затопил весь Лондон и ей одной удалось спастись на своем тридцать восьмом этаже.

Погода всем действовала на нервы. Она отражалась даже на обычно безупречных манерах Бланшара. Банкир приходил в ярость из-за малейшей ее ошибки. Отчеты Элли возвращались назад, испещренные пометками, сделанными красными чернилами. После работы у нее хватало сил только на то, чтобы добраться на такси домой, поужинать на скорую руку и рухнуть в кровать. По крайней мере, Элли больше ни разу не видела человека с тропинки. Поначалу она часто думала о его предостережении, но со временем забыла о нем. Она не рассказывала об этом никому, и уж конечно Дугу, который и без того относился к ее новой работе с подозрением.

Элли стала бояться ночных телефонных звонков. То из-за погоды, то из-за разделяющего их расстояния они с Дугом никак не могли встретиться. Он съездил в Париж, получив новый паспорт, но о результатах своей поездки ничего ей не говорил. Однажды во время разговора с ним она услышала на заднем плане женский голос и потом всю ночь не спала, выходя из себя от злости и предаваясь безрадостным размышлениям. Когда на следующий день Элли потребовала у Дуга объяснений, он сказал, что в это самое время по радио транслировали пьесу, и назвал ее параноиком.

Однажды, в четверг, в начале ноября, Бланшар пригласил Элли на ланч. Судя по всему, к нему хотя бы отчасти вернулось хорошее расположение духа. Банкир сказал, что ей не мешает поправиться, и почти по-отечески ущипнул ее за щеку. Когда они вышли из здания, к ее удивлению, его автомобиля нигде не было видно.

– Здесь за углом есть ресторан. Прогулка пойдет вам на пользу.

Бланшар открыл зонт и по-рыцарски предложил ей руку. Элли старалась примериться к его широкому шагу, не забывая при этом обходить лужи. Группа детей из местной школы установила на мостовой соломенное чучело и собиралась поджечь его. Элли удивилась, подумав, как они смогут сделать это под дождем.

Бланшар привел ее в «Кок де Аржен», дорогой ресторан, расположенный напротив Английского Банка, – панели из орешника и красные кожаные кресла. Элли заказала копченый окорок и жареный инжир. Бланшар попросил принести ему нечто под названием Marennes d’Olйron, а к нему еще и Imperial Al Baeri. Пока он изучал винную карту, Элли заглянула украдкой в меню. Marennes оказались устрицами, а Imperial Al Baeri – икрой, стоившей 118 фунтов за пятьдесят граммов.

Элли отложила меню в сторону и отвернулась, чтобы скрыть свое потрясение. Из окон было видно здание с конусообразной крышей и обрамляющим ее садом – таким же промокшим, как и весь остальной Лондон. А у окна сидел человек с портфелем на коленях, чье лицо она была бы счастлива никогда больше не видеть.

Она схватила Бланшара за руку.

– Видите вон того человека? Я его знаю.

– Это Сити. Я имел дело с большинством людей, находящихся сейчас в этом зале, – банкир откинулся назад, давая возможность официанту налить в бокалы шампанское. – Пол Роджер. Любимое шампанское Черчилля.

– Его зовут Леховски, – выпалила Элли. – Он занимался проверкой чистоты сделки во время моей работы в Люксембурге.

На лице Бланшара отразилось удивление.

– Он не предлагал вам переспать с ним?

Этот вопрос вызвал у Элли крайнее смущение. Она залилась краской и никак не могла придумать, что сказать в ответ. Чтобы выиграть время, девушка сделала большой глоток шампанского. Бланшар смотрел на нее в упор, не отводя глаз.

– У Леховски специфическая репутация. В мире банковских инвестиций он известен как «трясина». Знаете, однажды он предложил выдать Кристин Лафарж всю защитную стратегию своего клиента, если она с ним переспит.

Официант принес закуски. Элли сидела в неловком молчании, пока расставлялись тарелки и раскладывались салфетки и приборы. Бланшар не обращал на эти манипуляции ни малейшего внимания.

– Как она поступила?

Бланшар выдавил на устрицы сок из лимона, затем взял раковину и опрокинул ее содержимое в рот. Он облизнул губы и улыбнулся – так плотоядно, что Элли снова залилась краской.

– Кто знает? Но на следующий день у Кристин был этот документ, и мы успешно осуществили поглощение.

Леховски стоял в противоположном конце зала и жевал резинку. Элли испугалась, что он может заметить ее, но его взгляд был устремлен на пожилого человека с небрежно постриженными седыми волосами и резкими чертами лица, направлявшегося в его сторону. Они обменялись рукопожатием. Леховски жестом руки пригласил старика сесть.

– Кто это?

Бланшар вдруг проявил неподдельный интерес к столику Леховски.

– Его зовут Лазареску. Он судья из Румынии. Прибыл в Лондон на конференцию.

Темные глаза Бланшара с вызовом смотрели прямо в глаза Элли. Тщательно подбирая слова, она сказала:

– Я думала, мы отказались от сделки с холдингом «Талуэт».

Бланшар довольно улыбнулся.

– Руководство Сен-Лазар очень внимательно изучило ваш отчет. В конце концов они решили, что холдинг имеет слишком важное стратегическое значение, чтобы можно было отказаться от сделки.

Он намазал икру на кусок тоста и затолкал его в рот. Элли попыталась сосчитать икринки, чтобы узнать, сколько стоит каждая из них.

– Это ставит нас в неудобное положение. Мы знаем, что компания стоит меньше, чем можно представить, но наши конкуренты не имеют об этом никакого понятия. Предложив правильную цену, мы проиграем.

За столиком у окна портфель от ног Леховски перекочевал к ногам судьи.

Бланшар проглотил очередную устрицу и запил ее глотком шампанского.

– Вас познакомили на курсах с гипотезой эффективного рынка? На идеальном рынке цена актива будет отражать всю имеющуюся информацию о его будущих перспективах. Все, что мы делаем – корректируем неэффективность рынка.

– Я думала, что на неэффективности рынка и делается прибыль.

Бланшар понимающе кивнул.

– Вы проделали блестящую работу, Элли. Я знаю, вы не хотите, чтобы компания досталась нашим врагам. Но – c’est la guerre[5]. Иногда нам приходится жертвовать пешкой, чтобы захватить короля.

Интересно, подумала Элли, какой шахматной фигурой является для Бланшара ее скромная персона?

– У вас есть планы на сегодняшний вечер?

Этот вопрос застиг девушку врасплох.

– У меня есть два билета в оперу, а мой клиент не сможет пойти. Вагнер, «Тристан и Изольда». Вы знаете это произведение?

Элли покачала головой. Опера, как и икра, не входила в меню Ньюпорта.

– Это одно из самых возвышенных творений. Может быть, самое потрясающее произведение искусства из когда-либо созданных на земле. Тенор, исполнявший заглавную партию на премьере, умер спустя две недели после выступления. Композитор был так напуган, что запретил все дальнейшие представления до конца своей жизни.

– Звучит угрожающе.

Элли произнесла эти слова только потому, что не могла придумать ничего более умного.

– Музыка переносит вас в другой мир – мир, где царит одержимость, в мир, где нет границ. Иногда оттуда трудно вернуться, – Бланшар взмахнул рукой, подзывая официанта. – Разумеется, если у вас другие планы…

Элли встретилась глазами с пристальным взглядом начальника и выдержала его. Она все еще была зла из-за Леховски. Да и оперу она никогда особенно не любила. Но мысль о еще одном одиноком вечере в ее башне с проверкой электронной почты и ожиданием неизбежной ссоры с Дугом повергла девушку в ужас.

Она допила шампанское.

– Во сколько начинается представление?

Перевал Бреннер, Австрия

Двое мужчин сидели в кафе сети «Растхоф» на автобане, наблюдая за тем, как грузовики натужно взбираются на перевал. Они называли друг друга Гарри и Джордж, хотя и не придавали особого значения этим именам. Джордж – высокий, худой, сутулый, с седой бородой и седыми курчавыми волосами. Гарри – ниже ростом и шире в плечах, с взъерошенными светлыми волосами и добродушным и как будто извиняющимся выражением лица. Последний был занят изучением итальянской газеты трехдневной давности. Рядом с одной из статей был написан перевод, отнюдь не облегчавший чтение.

– Они могут через него выйти на нас? – спросил Гарри, оторвавшись от газеты.

– Во всяком случае, будут пытаться. У итальянской полиции и без того много дел, скорее всего, запишут как смерть по естественным причинам.

Лицо Джорджа исказила гримаса. Оба они прекрасно знали, что в смерти их друга не было ничего естественного. Подробности трагедии излагались в газете с усталой бесстрастностью: ожоги, сломанные кости, травматическая ампутация, шрамы, образовавшиеся еще при жизни.

– Он наверняка сдал им Мирабо. Других вариантов не остается.

Джордж отхлебнул кофе.

– Вся эта операция была ошибкой. Мы только навели их на след. Сен-Лазар теперь не остановится, пока не вывернет эту компанию наизнанку.

– Сначала он должен ее купить.

– Мы будем бороться с ним.

Джордж высыпал второй пакетик сахара в свой кофе.

– В этом нам может помочь Дрекслер, может быть, и Куниг. Мы сделаем все возможное.

– Они тоже постараются.

Некоторое время они молчали. На автобане очередной грузовик взобрался на перевал и прибавил скорость, направляясь к итальянской границе.

– А как насчет Элли Стентон?

Гарри внимательно осмотрел ногти.

– Дело трудное. Они нещадно эксплуатируют ее. Вечера она обычно проводит дома. Даже не ходит на работу пешком.

– Она рассказала Бланшару о вашей встрече в Оксфорде?

Гарри пожал плечами:

– Не думаю.

– Мы должны заполучить ее. Предоставь ей немного информации. Если бы она смогла проникнуть в подвал…

– Я думал, мы договорились не предпринимать больше никаких попыток, – спокойно произнес Гарри.

Но, похоже, Джордж не услышал его.

– Где она сейчас?

Лондон

По просторному залу, среди длинных столов, бродила женщина в белом открытом платье. Лампы испускали тусклый, дымчатый свет; по всей вероятности, дело было поздним вечером или ранним утром. Идя вдоль столов, женщина проводила рукой по их поверхности, словно это прикосновение пробуждало воспоминания. Выглядела она потерянной.

Элли расположилась в обитом бархатом кресле. Новое платье, купленное этим вечером, плотно облегало тело. Освещенная лампами женщина в белом, немного поколебавшись, направилась в сторону сцены, полого опускавшейся в оркестровую яму.

Впоследствии Элли обнаружила, что не может вспомнить с точностью последовательность событий этого вечера. У нее сохранились воспоминания – яркие, живые – но они были бессвязными, словно вырванные из книги и перепутавшиеся страницы. Время, проведенное в театре, пролетело как сон. Женщина в белом, мужчина в черном, и любовь, какую способна выразить только музыка. Напиток в чаше, который должен был убить их, вместо этого зажег их сердца любовью. Или же Тристан полюбил лишь потому, что был уверен в своей немедленной смерти? Шампанское в холле, девушки, торговавшие цветами, затем терраса на крыше, туристы и уличные артисты внизу, полная луна над Лондоном. Во время второго акта рука Бланшара скользнула по подлокотнику ее кресла и легла ей на бедро. Она отчетливо ощутила его горячее прикосновение сквозь тонкий шелк платья. Возлюбленные, отдавшиеся во власть ночи, поскольку они не могли выносить яркого света дня, не заботящиеся о той боли, которую они причиняют тем, кого любят не так сильно. Верный, оставленный без внимания друг: Осторожно, осторожно. Скоро ночь сменится днем. И музыка, гораздо более красивая, нежели Элли могла себе вообразить. Обволакивающая, захлестывающая, словно океанские волны, всесокрушающая.

Элли уходила из театра в состоянии оцепенения. Она была совершенно обессилена и в то же время отчаянно хотела слушать еще. Бланшар рассказал ей, что этот хорошо известный феномен в мире оперы называется «упоение Тристаном». Отчасти она была рада узнать, что подобное происходило не только с ней, отчасти негодовала по этому поводу. Переполнявшие ее эмоции были настолько сильны, что она не могла подавить искушение поделиться ими.

На Флорал-стрит их, словно верный пес, ждал «Бентли». Бланшар открыл перед своей сотрудницей дверцу.

– Не хотите заехать ко мне? Это недалеко.

Мир Элли снова сузился. Ее прошлое и будущее сжались и сконцентрировались в единой точке опоры. Любое движение могло нарушить баланс непоправимым образом. Она чувствовала на языке сладкий вкус шампанского и ощущала сильный аромат собственных духов. Взглянув на Бланшара, она хотела найти у него сочувствие, но увидела лишь сосредоточенность и решимость.

Осторожно, осторожно, скоро ночь сменится днем.

Они ехали по Шафтесбери авеню, мимо театральной публики, расходившейся после представления. Многие держали над головами сувенирные тенниски и полиэтиленовые пакеты, защищаясь от дождя. Автомобиль свернул на Пикадилли, где промокшие люди толпились на крытых автобусных остановках, затем автомобиль въехал в Мэйфэр и остановился у ярко освещенной аркады отеля «Кларидж».

Элли напряглась. На мгновение чары рассеялись.

– Вы, кажется, сказали, что мы едем к вам домой.

– Это и есть мой дом. Я здесь живу.

Элли ничего не сказала. Из вестибюля вышел привратник и, держа над ними зонт, проводил их внутрь здания. Она увидела, как Бланшар что-то сунул ему в карман, и подумала, ежедневно ли он проделывает это или нет. В вестибюле все сверкало золотом. За фортепьяно сидел мужчина в белом пиджаке и играл вариации на темы произведений Коула Портера и Гершвина. Консьерж кивнул Бланшару и почтительно улыбнулся Элли. Огни светильников в хрустальных канделябрах отражались от пола в черно-белую клетку, отполированного, словно зеркало.

Звезды блаженства с улыбкой светят вниз.

Апартаменты Бланшара находились на четвертом этаже – тускло освещенный мир тяжелых тканей, дорогой, изысканной и элегантной мебели. Он достал из холодильника бутылку шампанского и налил два бокала. Холодная жидкость обожгла язык. Элли залпом выпила шампанское. Бокал некуда было поставить, и она выронила его на покрытый ковром пол. За спиной Бланшар выключил свет. На мгновение у нее возникло головокружительное ощущение, будто она находится одна в безграничном пространстве.

Руки Бланшара, на удивление мягкие, оказались на ее плечах, и ее платье упало на пол. Он наклонился и поцеловал Элли в шею, в то время как его ладони уверенно скользили по ее бедрам и груди.

Элли опустилась на постель. Их окутала тьма.

Глава 16

Нормандия, 1135 г.

Октябрь приносит с собой дожди. Вода размывает дороги, разводы ржавчины на железе и портит корм для скота. Из сырой древесины невозможно разжечь костер и изготовить осадные машины. В этом году больше не будет войн, а отсутствие новых войн означает отсутствие надобности в новых рыцарях. Наступит долгая зима, наполненная сожалениями и негодованием, стуком капель о крышу и ссорами, грозящими перерасти в драку.

Все оруженосцы были разочарованы, но никто не испытывал этого чувства так остро, как я. Мне все труднее ждать. Ждать посвящения в рыцари, ждать отмщения, ждать Аду. Надежда, расцветшая летом, увяла. Теперь я стою за спиной своего господина Ги у стола и хмуро смотрю перед собой. Я все еще придумываю предлоги для того, чтобы встретиться с Адой во дворе или коридоре, – ничего не могу с собой поделать. Но когда я вижу ее, то становлюсь бесцеремонным, вплоть до грубости, а потом всегда жалею об этом. Хуже того, судя по всему, ее это не беспокоит.

Как-то, проходя мимо комнаты Ги, я слышу голос Ады. Я задерживаюсь, скрытый непроницаемой зимней тьмой, и, к своему удивлению, слышу, как произносится мое имя.

– Не оставляй меня с Питером. Если мне нужен сопровождающий, пусть им будет Джоселин.

В открытое окно врывается ветер и распахивает дверь. У меня холодеет на сердце. Я крадусь дальше по коридору, чтобы иметь возможность видеть Ги и Аду через дверной проем. Она стоит перед ним на коленях и зашнуровывает его кожаную перчатку. Эта сцена представляется мне неприличной.

– Мне нужно, чтобы Джоселин был рядом со мной. Питер смотрит на меня так, как будто я упала через дымоход.

Ги гладит ее волосы. Его руки совершают неуклюжие движения, словно он расчесывает лошадиную гриву.

– Он послушен и надежен. С ним ты будешь в безопасности.

Меня осеняет: он боится доверить свою жену собственному сыну.

Ада поднимается с колен и отворачивается, явно разочарованная, и добавляет одними губами: «Как хочешь».

Если мы не можем воевать друг с другом, мы бьемся с животными. Охота позволяет поддерживать на должном уровне крепость рук и меткость глаз в течение зимы. Она также отвлекает нас от шалостей. Обычно я наслаждаюсь ею, но не сегодня. Слова Ады пронзают мое сердце подобно ножу – тем более что они были произнесены в приватной обстановке и совершенно искренне. Я хочу, чтобы меня забрала Леди Смерть.

Но если Отфорт чему-то и научил меня, так это скрывать свои чувства. Когда мы собираемся во дворе, я полностью сосредоточен на выполнении своих задач. Я застегиваю плащ, седлаю лошадь Ады, затягиваю подпругу и нагрудные ремни. Я изображаю на лице удивление, когда Ги приказывает мне сопровождать ее. Нет никакой опасности. С нами будут сразу четыре ее фрейлины.

Мы едем верхом по лесу. Один из лесников видел вепря, и Ги хочет украсить им свой стол. Среди кустов рыскают гончие, вынюхивая след, за ними псари ведут на прочных поводках мастиффов, которые напоминают мне Джоселина.

Небо затягивают облака. Вновь собирается дождь, но это не останавливает Ги. Двое из фрейлин Ады возвращаются в замок. Мы все больше углубляемся в чащу. Этот лес непохож на леса Уэльса. Деревья здесь реже, а полосы пустошей и кустарников шире.

Мы выезжаем на одну из таких пустошей, где гончие берут след. Порыв сильного ветра поднимает волнами траву. Я не чувствую вепря, но я чувствую в воздухе дождь. Спущенные с поводков гончие бросаются в сторону линии деревьев, окаймляющей пустошь. Ги пришпоривает лошадь и мчится за ними. За ним следуют Джоселин, Горнемант и остальные слуги. Я остаюсь с Адой и ее фрейлинами и наблюдаю за кавалькадой. У кромки леса она рассеивается. При такой погоде может потребоваться несколько часов, чтобы загнать вепря.

По кистям моих рук начинают барабанить крупные капли дождя. Небо, кажется, готово обрушиться на землю. Я показываю рукой в сторону ближайших деревьев.

– Нам следует укрыться под ними.

Ада кивает, не глядя на меня. Судя по всему, ей хочется вернуться в замок. Мы направили лошадей к деревьям. Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, не изменили ли охотники своего намерения. Слышатся раскаты грома.

Мы находимся на полпути до одинокого бука, когда ярко сверкает молния. Она обжигает воздух. Гром заглушает треск дерева. Я слышу его только тогда, когда срезанная молнией тяжелая ветвь падает в траву к моим ногам.

Мой конь с громким ржанием подается назад, и от меня требуется вся сила и весь опыт, чтобы удержать его. Пока я усмирял своего коня, остальные разбежались. Я вижу одного из них, скачущего вверх по склону холма без всадника. Другой и вовсе исчез из вида.

Впереди, сквозь завесу дождя, мне удается различить кобылу Ады, углубляющуюся в лес.

Я мчусь за ней легким галопом, не обращая внимания на хлещущие меня мокрые ветви. Похоже, лошадь Ады скачет по какой-то тропе, хотя я не знаю, куда она ведет. Все, что я вижу, – мелькание плаща между деревьями, по этому клочку материи я и ориентируюсь. Мы подминаем под себя тонкие деревца, огибая дубы, сосны и ели. Склон холма становится круче, под копытами моего коня попадается все больше камней. Это замедляет бег животных. Теперь Ада находится от меня всего в нескольких десятках шагов. Если бы она была оленихой, я рискнул бы выстрелить в нее.

Ада выезжает на поляну и останавливается. Дождь стучит по тощим деревьям. Груда изрезанных скал составляет зловещий задний план. Я соскакиваю с коня и бегу к ней, чтобы взять уздечку. Я шепчу в ухо лошади, чтобы успокоить ее, затем поднимаю глаза и смотрю на Аду.

– Ты не ранена?

– Нет.

Она дрожит, ее глаза сверкают. Я смотрю на скалы и нахожу место, где нависающий сверху выступ образует некое подобие пещеры. В историях моей матери это была бы дверь в иной мир; здесь же это всего лишь укрытие от дождя. Я привязываю лошадей к ели, ослабляя поводья, и присоединяюсь к Аде, расположившейся под выступом. Над нами грохочет гром. Не похоже, чтобы гроза близилась к концу.

– Это продлится недолго.

Ада не отвечает. Она сидит, обняв колени и глядя на потоки дождя. Такое впечатление, будто она погружена в глубокие раздумья. Я накидываю ей на плечи свой плащ, избегая прикасаться к ней. Ее промокшее насквозь платье прилипло к телу и подчеркивает его формы. Я стараюсь не замечать этого.

– О чем ты думаешь?

– О том, что я хотела бы изменить.

Я ерзаю, пытаясь устроиться удобнее на каменистой земле. Разгоряченная скачкой кровь все еще пульсирует в моих жилах. Это побуждает меня говорить вещи, которые при других обстоятельствах я не осмелился бы произнести.

– Я действительно смотрю на тебя так, как будто ты упала через дымоход?

Я не готов к гневной реакции на этот вопрос. Пострадавшей стороной я считал себя. Теперь же мне приходится защищаться.

– Я проходил мимо вашей двери.

– Ты не понимаешь. И действительно, ты смотришь на меня именно так.

Мне кажется, что Ада начинает плакать. Плащ соскальзывает с ее плеч, но когда я хочу вновь набросить его, она чуть ли не бьет меня.

– Ты обращаешься со мной как с преступницей.

– А ты смотришь на меня как на раба.

– Каждый раз, когда я встречаюсь с твоим взглядом, я чувствую себя так, будто совершила что-то непростительное.

– Так что же ты от меня хочешь?

Она молчит, закрывает глаза. Мне кажется, она собирается сказать нечто столь ужасное, что коренным образом изменит наши отношения.

Ада медленно наклоняется ко мне и целует меня в губы.

Я лежу, опершись на локти, и настолько ошеломлен, что теряю равновесие и соскальзываю назад. Ее глаза расширяются: она думает, что я отстраняюсь от нее из-за испытываемого к ней отвращения. Я протягиваю к ней руку, чтобы удержать ее. Я хочу лишь успокоить ее, хочу, чтобы она поняла меня, но мое неловкое движение приводит к тому, что она оказывается на моей груди. А может быть, она делает это намеренно. Я чувствую вес ее тела и его формы под промокшим платьем.

Что происходит потом, я помню с большим трудом. Она целует меня в щеки, губы, шею. Она прижимает меня к сырой земле, пропускает сквозь пальцы мои волосы. Она развязывает корсаж, и я погружаю лицо в ее груди. Я перекатываюсь и оказываюсь сверху, оцарапав спину о низко нависающую скалу. Я снимаю с нее юбки, и она нежно направляет меня внутрь себя.

Вновь звучат раскаты грома, но мы не обращаем на них никакого внимания. Завеса дождя скрывает нас от окружающего мира. Я чувствую запах камня, дерева и сырой земли. Я ощущаю телом ее влажную кожу. Мне кажется, будто я слышу звуки охотничьего рога, и подаюсь назад, но Ада говорит, что это трещат на ветру деревья, и притягивает меня к себе.

В конце концов я понимаю смысл песен поэтов. Границы окружающего мира раздвигаются и исчезают. Мы не желаем знать никого и ничего, кроме друг друга.

Глава 17

Лондон

– Где ты была вчера вечером?

Услышав голос Дуга, Элли ощутила, как по ее спине пробежал холодок.

– Я ходила в оперу.

Она стояла в очереди на регистрацию, с тоской в душе выслушивая удивленные вопросы Дуга и отвечая ему заранее придуманной ложью. Она понимала, что должна испытывать чувство вины, однако – несмотря на совершенное предательство – необходимость лгать лишь вызывала у Элли раздражение.

– Меня пригласил один клиент. Было довольно скучно. Представление длилось почти пять часов. Я просто забыла включить телефон, когда вышла из театра.

Объявление по репродуктору заглушило конец ее истории, словно сам аэропорт стыдился за нее.

– Меня послали в Брюссель. По всей вероятности, я задержусь там на уик-энд. Мне нужно встретиться с несколькими людьми.

Элли подождала, пока затихнет громогласный голос диспетчера.

– Объявляют посадку на мой рейс, – еще одна ложь. – Я позвоню, когда прилечу на место.

– Хорошо.

Среди ночи Элли проснулась и прокралась в ванную. Она ополоснула водой лицо и принялась рассматривать свое тело в зеркале. Ванную заливал лунный свет, и ее кожа сливалась с мрамором стен. Она чувствовала себя опустошенной. Руки и ноги были ватными. Любовь Бланшара была похожа на массированное наступление – не только на ее тело, но и на все ее существо. Нежно, деликатно он один за другим преодолевал рубежи ее обороны, пока она не отдалась на волю чувств и не оказалась целиком в его власти. Это было ужасно, и в то же время она испытала настоящий экстаз, ощущение полного исступления. Даже воспоминание об этих моментах заставляло ее трепетать.

Когда она вернулась, в спальне уже горел свет. Бланшар полусидел на кровати, отклонившись назад и опершись головой о подушки. Его глаза скользнули по ее обнаженному телу, и в них вспыхнуло восхищение. К своему удивлению, Элли отметила, что наслаждается ощущением власти, которой ее наделяет красота. Она свернулась калачиком под пуховым одеялом рядом с ним и положила голову ему на плечо, продев пальцы сквозь седую шерсть на его груди.

На шее Вивиана была цепочка с маленьким золотым ключиком. Он снял с себя все, кроме этой цепочки. Элли взяла его в руку и внимательно изучила. Зубцы были настолько тонки и затейливы, что казалось, они непременно сломаются, если ключ вставить в замок и повернуть. Он имел форму креста, а в середине сверкал красный камень.

– От какого замка этот ключ?

– От моего сердца. – Мягко, но решительно Бланшар отнял у нее ключ, положил ее руку обратно на свой живот и, погладив девушку по волосам, продолжил: – Тебе нужно завтра лететь.

Элли отпрянула назад и уставилась на него, натянув одеяло на плечи.

– Вовсе не из-за того, что произошло между нами этой ночью. Это ничего не меняет. Ничего, что касается работы, – добавил Бланшар. – Между нами возможно все. Если ты захочешь.

Элли больше не знала, чего она хочет. Но Бланшар ждал ответа, и, судя по всему, для него это имело большое значение. Она кивнула.

– Ты нужна мне, Элли. Ты необычный человек. Вместе… – он дунул, словно выпуская дым от воображаемой сигары, – вместе мы можем сделать очень многое. Мы хорошо подходим друг другу.

Он взял ее за руку и притянул к себе.

– Может быть, ты думаешь, будто я каждый вечер привожу сюда молодую красивую женщину. Может быть, ты думаешь, для меня это ничто – или, наоборот, слишком, и я смущен и стыжусь произошедшего. Ничего подобного. Я люблю тебя, Элли. Если в банке кто-то будет что-то говорить, мне это совершенно безразлично. Но ты молода и новичок. Если твои коллеги будут завидовать, это может причинить тебе боль.

Он наклонился вперед и, прижав телом к матрасу, поцеловал ее в щеку. Элли положила ему руки на грудь и оттолкнула его. Болтавшийся на цепочке ключик щекотал ей кожу между грудей.

– Как насчет?.. – она скорчила гримасу.

– Я чист.

– Я не имею в виду… просто я не принимала таблетки.

Двумя неделями ранее Элли была так занята, что забывала принимать таблетку три дня подряд. Это ее не особенно беспокоило, поскольку они с Дугом не виделись.

– Со мной тебе не нужно предохраняться.

Вивиан протянул руки и обнял ее.

Брюссель

Элли вспомнила, что Джозеф Конрад однажды назвал Брюссель «побеленной гробницей города». После проведенных там двух дней, посвященных изучению счетов небольшого промышленного концерна, она чувствовала себя так, будто сама шагнула в могилу. Узкие улицы, внушительные дома с жалюзи на окнах, низкие облака, постоянный запах дождя. Лица бельгийцев похожи на запертые двери. Элли отдала бы все, чтобы уехать на уик-энд домой. Но возвращение в Англию означало встречу с Дугом, объяснение и прощание, а она еще не была готова к этому. Необходимо сделать это с глазу на глаз, говорила она себе. Он ничего не сказал после того, как она перестала заканчивать разговоры с ним фразой «я люблю тебя». Интересно, думала она, обратил ли он на это внимание.

В субботу утром Элли заказала завтрак в номер, решив весь день провести в постели с книгой. Если нельзя сбежать из Бельгии, можно, по крайней мере, внушить себе, будто она не существует.

Едва выйдя из душа, она услышала стук в дверь. Девушка быстро натянула халат и открыла дверь, внезапно ощутив приступ голода. Но оказалось, что это не посыльный с завтраком. Коридор был пуст, если не считать лежавшей у порога газеты, которую она не заказывала. Она подняла ее, чтобы выбросить в корзину для мусора, как вдруг почувствовала, что внутри лежит что-то твердое и тяжелое.

Между ее страницами оказался путеводитель по Брюсселю. Наверное, подумалось ей, это подарок. Однако из буклета торчал сложенный вдвое лист желтоватой бумаги.

С растущим беспокойством Элли вынула лист и развернула его. Это была отдельная страница из газеты «Ивнинг Штандарт» от 19 февраля 1988 года. Среди новостей давно минувших дней была помечена звездочкой расположенная внизу маленькая колонка.

ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ В ТУННЕЛЕ ПОДЗЕМКИ

Сегодня на центральной линии подземки был серьезно нарушен порядок движения вследствие того, что в туннеле между станциями «Бэнк» и «Ливерпуль-стрит» поезд сбил человека.

Официальные представители Лондонской подземки выразили удивление по поводу того, что человек смог проникнуть так далеко в туннель, с учетом ночных работ по очистке и регулярного движения поездов с раннего утра. На записях, сделанных установленными на станциях камерами слежения, не выявлено, каким образом ему удалось проникнуть в туннель и остаться незамеченным охранниками на платформах. Руководитель пресс-службы Лондонского метро заявил: «К счастью, подобные инциденты происходят крайне редко. Туннели представляют собой опасное место. Посторонние ни в коем случае не должны пытаться туда попасть. Этот трагический случай лишний раз свидетельствует об их опасности».

Погибший был идентифицирован как Джон Херрин, 36 лет, Рединг, Беркшир.

Вся дрожа, Элли села на кровать. В этой статье не было ничего ужасного, за исключением давней трагедии. Она никогда не слышала о Джоне Херрине. Ее поразила дата, которую она так часто видела высеченной золотыми буквами на черной гранитной плите, лежащей на склоне всегда сырого холма близ Ньюпорта.

В память об ЭНЕЮРИНЕ СТЕНТОНЕ

12 мая 1949 г. – 19 февраля 1988 г.

Элли пролистала путеводитель в поисках указаний на то, кто мог прислать его ей. Некоторые иллюстрации были подчеркнуты цветным карандашом или помечены звездочкой на полях. Пометки выглядели свежими.

Чтение в постели откладывалось на неопределенный срок. Она отдернула портьеры, наполнив комнату тусклым осенним светом, и быстро оделась. Ее ждали достопримечательности города.

«Каждая прогулка по Брюсселю должна начинаться с Гран-пляс». Эта строка в путеводителе была подчеркнута и помечена звездочкой, поэтому Элли отправилась в указанное место. Она искренне восхитилась ратушей со шпилем XV века и барочными зданиями с аллегорическими статуями Бережливости, Благочестия, Справедливости и других добродетелей, которые жители города себе приписывали. Она увидела Дом Лебедя, где Карл Маркс написал «Манифест коммунистической партии» и где теперь размещался ресторан с первыми блюдами по тридцать евро.

Элли потратила час на осмотр Королевского музея изящных искусств, дольше всего задержавшись в залах с полотнами Босха и Брейгеля, помеченных в путеводителе. Несколько раз она замечала стоявшего сзади нее человека в желтовато-коричневом пальто, но он каждый раз тут же отворачивался, делая вид, будто в нем внезапно проснулся интерес к живописи. Достигнув зала с работами Магритта, девушка почти уговорила себя подойти к этому человеку и спросить, не он ли подбросил ей путеводитель. Но к этому моменту ему, по всей видимости, уже наскучило искусство, и он растворился среди посетителей музея.

Элли перекусила в кафе, отмеченном в путеводителе, безуспешно пытаясь избавиться от ощущения, что все это полное безумие. Она внимательно наблюдала за другими посетителями, ожидая, что кто-нибудь из них подойдет к ее столику, представится и даст объяснение. Никто не подошел. В путеводителе было отмечено еще одно место, но оно находилось довольно далеко, и сначала она решила не ехать туда. Однако любопытство взяло свое, и она заставила себя сесть в трамвай и отправиться по длинному проспекту, окаймленному рядами деревьев, в тихий пригород Тервурен.

Королевский музей Центральной Африки располагался в величественном здании с куполом, напоминавшем мавзолей. Это было место вне времени, аномалия в ткани истории. Построенное в качестве памятника тщеславию короля Леопольда, здание было открыто в тот самый год, когда его порочная политика в Конго стала претить даже его соотечественникам. В 1960-х годах подули ветры перемен, достаточно сильные, чтобы вырвать Конго из рук бельгийцев, но недостаточно сильные, чтобы смести пыль со старых коллекций музея. Львы и слоны стояли в стеклянных ящиках в том порядке, в каком их установили убийцы. Единственным свидетельством жестокости бельгийских колонизаторов в Конго, которое удалось отыскать Элли, была небольшая сноска с неловкими оправданиями в подписи к одному экспонату, установленному в галерее в дальнем конце здания. Она опять вспомнила Конрада и попыталась представить размеры прибыли, полученной банком «Монсальват» от эксплуатации природных богатств Африки.

– Ужас, – пробормотала она себе под нос.

– Ну вот, мы снова встретились.

Невысокий коренастый мужчина со спутанными волосами, стоявший возле ящика со слоновьими бивнями, смотрел на нее с извиняющимся выражением на лице. Хотя Элли была готова к подобной встрече, она тем не менее испытала шок. Ей пришло в голову, что он специально выжидал, пока она окажется в самом дальнем и самом малолюдном уголке музея.

– Я буду кричать, – предупредила она.

– Пожалуйста, не надо.

Он сделал шаг назад и поднял руки, как будто она направила на него пистолет. Это немного успокоило девушку.

– Зачем вы подбросили мне эту газетную статью?

Он бросил взгляд в окно на зеленую лужайку и серое небо и предложил:

– Пойдемте, прогуляемся.

Лондон

В доме № 46 по Ломбард-стрит не было ничего примечательного, если не принимать во внимание крышу. Пять его этажей занимали страховая компания, кадровое агентство, сотрудники которого употребляли термин «исполнительный поиск», торговая фирма и небольшое консультационное бюро. Но крыша была усеяна невидимым с улицы лесом антенн, тарелок и мачт. Они дрожали на ветру, улавливая доступную им информацию.

Если бы вы проложили путь сквозь путаницу холдинговых компаний и трестов в поисках владельцев дома, то со временем пришли бы – через Лихтенштейн, Монако, Люксембург и остров Джерси – почти туда же, откуда начали путешествие. И если бы вы проложили путь сквозь путаницу электрических кабелей в подвале здания, они провели бы вас под землей и привели бы в то же самое место – в темную комнату на шестом этаже старого здания, наполненного жужжанием электроники, которое стоит сзади Кинг Уильям-стрит, в ста метрах от отправного пункта. В этой комнате вы могли бы увидеть двух мужчин, рассматривающих на одном из множества установленных здесь мониторов карту, испещренную красными линиями, похожими на детские каракули.

– Это слишком легко, – заметил Дестриер. – В прежние времена нам потребовалось бы шесть человек для организации слежки – автомобили, переодевание и прочее. Теперь же мобильный телефон сообщает нам о каждом ее шаге, и в этом даже нет ничего незаконного.

Бланшар внимательно посмотрел на карту.

– Она хорошо погуляла.

– Все туристические достопримечательности, – Дестриер прикоснулся к экрану, и изображение карты исчезло. Теперь красные линии напоминали спутанный клубок струн с выходящей из него нитью. – В данный момент она находится в музее Африки.

– Покажите мне разбивку по времени.

Дестриер нажал кнопку. Внешний вид линий вновь изменился. Они разбухали или сжимались в зависимости от продолжительности времени, проведенного в данном месте: тонкие полоски там, где проходила Элли Стентон, широкие прямоугольники там, где она останавливалась перед экспонатами в музеях. Эти узоры напоминали разбрызганную кровь.

– Она слишком долго находится в музее Африки.

– Может быть, ей нравится рассматривать чучела животных.

Бланшар не сводил глаз с экрана.

– У вас там имеются люди?

– Двое парней следовали за ней сегодня утром в течение двух часов по художественной галерее. Насмотрелись картин с толстыми женщинами и больше ничего. Потом убрались восвояси. Малокультурные люди. Куниг находится в городе. Сен-Лазар сказал, что он более важен.

– Как насчет телефонных звонков?

– Их было немного.

– Она звонила в Оксфорд?

– Один раз, ночью. Разговор длился пятнадцать минут.

– Вы слушали?

Дестриер взглянул на него с некоторым лукавством.

– Она ничего не сказала ему о ночи в опере, если вас интересует именно это.

Бланшар никак не отреагировал на это замечание.

– Продолжайте за ней слежку.

Брюссель

От здания музея к искусственному озеру спускались несколько террас правильных геометрических форм. Под ногами хрустел гравий, покрывая туфли Элли белой пылью. По крайней мере, здесь были люди: гуляли семьи с детьми и собаками, вышедшие подышать воздухом в субботний вечер. Элли выжидающе молчала. Но ее спутник, похоже, тоже был не очень расположен к беседе. Он тяжело шагал, держа руки в карманах пальто и время от времени бросая быстрые взгляды через плечо.

– Кто вы? – не выдержала Элли.

Его лицо просветлело. Казалось, он был рад, что ему не пришлось начинать разговор. Элли пришло в голову, что он нервничает не меньше ее.

– Можете называть меня Гарри.

– Вы шпион?

Он на мгновение задумался.

– Только не в политическом смысле. Я принадлежу к группе, в которой высоко ценится секретность.

– Вроде масонов?

– Вовсе нет.

Гарри помолчал, изучая свое отражение в водной глади озера.

– Я хотел подойти к вам еще в художественной галерее, но там за вами следили.

Элли недоверчиво взглянула на него.

– Кто это за мной следил?

– Ваши работодатели.

– Ну, конечно. Средневековая сердцевина все время шпионит за мной, – повторила Элли его слова и повернулась к собеседнику: – Зачем вы подбросили мне эту газетную статью?

– Я решил, что вам следует знать правду, – он поднял голову. – Джон Херрин – ваш отец. Энеюрин Стентон и Джон Херрин – одно и то же лицо.

– Мой отец погиб в автомобильной катастрофе, – глухо проговорила Элли.

– Так сказала вам ваша мать.

Они повернули налево и пошли вдоль прямоугольного озера. Здесь были одни лишь прямые линии – горизонтальные берега пруда, бегущая параллельно тропинка, перпендикулярные стволы тополей.

– Какова ваша версия?

– В основном та же, что изложена в газете. Его сбил поезд в туннеле подземки. Мгновенная смерть.

Элли почувствовала, что у нее кружится голова.

– Может быть, мы присядем?

– Лучше, если мы не будем оставаться на месте, – Гарри бросил взгляд через плечо. – Он погиб, пытаясь проникнуть в здание банка «Монсальват».

– Так вы грабители банков?

– Люди из «Монсальвата» хранят в своем подвале нечто, принадлежащее нам, – нечто, украденное ими давным-давно. Ние Стентон погиб, пытаясь возвратить это. А теперь вы у них работаете, – Гарри изобразил удивление. – Совпадение или нет?

– И что с того? Вы организовали конкурс, чтобы я попала туда? Думали, я открою подвал, чтобы вы могли проникнуть туда и забрать то, что вам нужно?

– Мы не имеем к этому конкурсу никакого отношения.

Они прошли мимо маленького мальчика, кормившего уток хлебом. Птицы расталкивали и топили друг друга, чтобы завладеть как можно большим количеством кусков. Гарри взглянул на часы.

– У нас не так много времени. Вы сейчас работаете над поглощением холдинга «Талуэт», – это прозвучало не как вопрос, а как утверждение. – Кто-нибудь упоминал при вас о Мирабо?

– Нет.

– А о счете Лазаря вам что-нибудь известно?

Элли вспомнила красную папку, которую она видела на столе Бланшара.

– Нет.

– Пожалуйста, подумайте, Элли. Это гораздо более важно, нежели вы можете себе представить.

– Важно для кого?

Тонкая льдинка, поддерживавшая ее веру в то, что она может играть в эту игру, как будто в ней есть какой-то смысл, рассыпалась на тысячу кусочков. Элли опять столкнулась с тем, о чем не хотела думать.

– По вашим словам, за мной следят, но, кроме вас, я никого за этим не заметила. Вы рассказываете безумные истории о моем отце, которые не могут быть правдой. Я не знаю, кто вы, но если увижу вас еще раз, обязательно позову полицию. И расскажу все Бланшару.

– Если вы сделаете это, то больше никогда не увидите никого из нас.

– Я и не хочу вас больше видеть.

– Не зарекайтесь. Мы вам можем понадобиться.

Гарри сунул ей в руку визитку и поспешно ретировался. На карточке не было ни имени, ни логотипа – только номер телефона и сделанная от руки надпись: Если не будет ответа, оставьте сообщение для Гарри от Джейн.

– Вы думаете, я воспользуюсь этим? – крикнула она ему вслед.

Человек, называвший себя Гарри, не обернулся.

Элли хотела было порвать визитку на части или швырнуть ее в воду. Избавиться от этого человека навсегда.

Однако, немного поразмыслив, она сунула ее в карман.

Глава 18

Нормандия, 1135 г.

Когда мы выезжаем из леса, уже начинают опускаться сумерки. Дождь перестал, облака уплыли к горизонту и зловеще нависают над заходящим солнцем. Ада едет впереди меня на полкорпуса лошади, как и подобает супруге моего господина. Мы молчим. Нас обуревают чувства, которые невозможно выразить словами.

Когда мне казалось, что Ада ненавидит меня, я страстно желал прочитать ее мысли. Теперь, когда мне кажется, что она любит меня, отсутствие уверенности в этом почти невыносимо. Меня терзают сомнения. Не сожалеет ли она о том, что произошло между нами? Не изменила ли она свое мнение обо мне? Думает ли она о своем муже?

Мысль о Ги угнетает меня. Неожиданно то, что мы сделали, представляется мне не осуществлением мечты, а непростительной ошибкой.

Я все еще размышляю об этом, когда слышится лязг стали. Он доносится из рощи, раскинувшейся островком посредине поля.

– Подожди здесь.

Я пришпориваю коня и скачу через поле. Земля под копытами белая, поскольку она перемешана с пеплом от сожженной стерни. Я не могу найти дорогу через кустарник, поэтому спешиваюсь и прокладываю себе путь через заросли шиповника и ежевики. Уже настолько темно, что я едва вижу ветви, но уже отчетливо слышны звуки схватки. Искры освещают небольшую поляну среди леса. Я смутно различаю две фигуры, попеременно делающие выпады в сторону друг друга и отступающие назад, словно танцоры. Один из них – рыцарь в полных доспехах со щитом и мечом. Его противник одет лишь в коричневую тунику и подбитую мехом мантию. У него даже нет меча. Он отчаянно отбивает атаки рыцаря с помощью прямого охотничьего ножа.

Это Ги.

Сцена напоминает травлю медведя собакой – с той лишь разницей, что у медведя отсутствуют когти. Ги хромает из-за раны на бедре. Он не может бежать. Ударом меча рыцарь выбивает нож из ослабевшей руки Ги, и он улетает в кусты. Мой господин беззащитен.

Он стоит спиной ко мне и не видит меня. Я могу легко скрыться в зарослях. Ги ранен и безоружен, он уже не выйдет живым из этой рощи. Ада станет вдовой и сможет выйти замуж, за кого захочет.

Эти мысли молнией проносятся в моей голове. Что это – дьявольское искушение или божье воздаяние за те страдания, которые я претерпел за свою недолгую жизнь? Но мне не суждено узнать, каковым в конечном счете оказался бы мой выбор. Рыцарь делает выпад, Ги отступает в сторону, поворачивается, поднимает голову и замечает меня. Видит, вне всякого сомнения, ибо у него столь сильно меняется выражение лица, что даже его противник замечает это. Быстро, словно крыса, рыцарь поворачивается ко мне.

Я готов к схватке, хотя вооружен одним лишь ножом. Я хватаю его, но чувствую рукой только ткань. На поясе, где он должен быть, его нет. Собственно говоря, нет и самого пояса. Должно быть, я потерял его в лесу. Ужас бессилия парализует меня.

Рыцарь смущен. По всей вероятности, он принял меня за пажа или крестьянина, случайно оказавшегося на поле битвы. Он колеблется – то ли убить меня сейчас, то ли потом, когда будет покончено с Ги.

Мой господин делает движение. Рыцарь, зная, что он представляет реальную угрозу, поворачивается к нему и поднимает щит.

Моя нога ощущает лежащий на земле камень. Оставаясь незамеченным, я нагибаюсь и подбираю его. Он размером с яблоко и удобно помещается в моей руке. С выработанной годами сноровкой я бросаю его в голову рыцаря.

Меткости мне не занимать. Камень попадает ему в нижнюю часть затылка, непосредственно под край шлема. Он не падает, но явно оглушен и пошатывается. Это только и нужно Ги. Он бросается вперед, вырывает из руки рыцаря меч и приставляет ему к горлу.

– Кто тебя подослал?

Рыцарь не отвечает. Вероятно, он все еще не пришел в себя. Ги так не считает. Он берет меч за лезвие и с силой бьет рыцаря рукояткой по лицу. Из сломанного носа брызжет кровь.

– Кто?

Рыцарь что-то бормочет, но я не могу ничего разобрать. Как и Ги.

– Этхолд? – переспрашивает он.

Рыцарь кивает и сгибается пополам. Он плюется кровью. Ги делает шаг назад. Я вспоминаю, чему меня учил Горнемант: никогда не убивай рыцаря, который сдается; всегда помни о выкупе.

Отвлеченный своими мыслями, я едва успеваю заметить движение. Раздается свист рассекаемого воздуха, затем слышатся хлюпающие звуки. Я вижу, как Ги извлекает меч из горла рыцаря, и слышу, как капли крови падают на покрытую палой листвой землю. Мой господин вытирает лезвие меча о свою мантию. Он смотрит на меч, затем на меня. На одно ужасное мгновение мне кажется, что он собирается убить меня на месте.

Он хмурится и засовывает меч за пояс.

– Где твой нож?

– Я потерял его в лесу.

Я не смею встретиться с Ги взглядом, но он поворачивается и идет прочь.

– Вы сделаете меня рыцарем? – кричу я ему вслед.

Этот вопрос дерзок, но ведь я только что спас ему жизнь и не готов встретить в ответ свирепый, полный ненависти взгляд, которым он меня наградил мгновение назад.

– Ты спас меня, бросив камень. Любой мальчишка, когда-нибудь охотившийся на голубей, мог бы сделать то же самое.

Мы находим моего коня на краю полосы кустарника. Не спрашивая, Ги садится в седло и едет вперед. Я, спотыкаясь, бреду за ним по выжженному полю. Когда мы достигаем дороги, у меня сердце уходит в пятки: там, где я оставил Аду, ее нет. В грязи на дороге видны следы копыт, и это, я надеюсь, означает, что она отправилась обратно в замок. К счастью, Ги ничего не замечает.

Впоследствии я понимаю, почему он был столь неблагодарен по отношению ко мне – и почему убил рыцаря, тогда как мог получить за него выкуп. Будучи тщеславным человеком, Ги не хотел, чтобы кто-то знал, как близок он был к гибели.

Глава 19

Лондон

– Ты когда-нибудь слышала о человеке по имени Джон Херрин?

Элли прикрывала трубку рукой, хотя дверь ее номера была закрыта. Каким бы бредом она ни считала темные намеки и утверждения Гарри, ей очень не хотелось звонить из офиса. Но мать в последние дни ложилась спать так рано, что в другое время ее было трудно застать бодрствующей.

– Как ты сказала?

Голос матери был усталый и старческий, хотя она еще не достигла пенсионного возраста. Возможно, виной тому были свист и хрип на линии, напоминавшие помехи в диапазоне коротких волн радиоэфира. Придется ей в свой следующий приезд поставить об этом в известность сотрудников телефонной компании.

Элли повторила фамилию по буквам.

– Возможно, он был знаком с отцом.

– А… – послышался вздох, похожий на шелест листьев ивы на ветру, каждый раз, когда разговор заходил об отце, мать реагировала подобным образом. – У Ние было так много друзей, я их знала не очень хорошо. В те времена все было иначе.

Элли глубоко вздохнула.

– Когда отец… умер, это ведь была автокатастрофа, не так ли? Никто тогда не высказывал никаких подозрений?

Последовала долгая пауза.

– Это было так давно, – мать решила больше не говорить на эту тему. – Когда ты приедешь домой, Элеонор?

– Скоро, – Элли почувствовала угрызения совести. – Очень много работы. Но на Рождество я обязательно буду дома.

– А Дуглас?

– У него все в порядке.

– Он тоже приедет на Рождество?

Элли прикусила губу.

– Не знаю.

– Было бы очень хорошо. Вы так хорошо смотритесь вместе.

После разговора с матерью Элли вошла в главную систему банка и отыскала счет компании «Спенсер Фаундейшен». Она запомнила ее название по чеку, который они прислали ей, когда она выиграла конкурс на лучшее эссе. Полвечера она с наслаждением прикасалась к твердому кусочку бумаги, символизировавшему благосостояние, и с восхищением рассматривала напечатанный в углу герб. Тогда она впервые услышала о банке «Монсальват». Элли даже подумывала, не оставить ли его себе вместо денег в качестве трофея. Но, в конце концов, пятьсот фунтов – это пятьсот фунтов.

На экране появилась информация о счете. Элли принялась внимательно ее изучать.

За всю историю компания осуществила лишь две сделки. В марте прошлого года были переведены пятьсот фунтов в электронном виде. Спустя два месяца они были изъяты в виде чека, выписанного на имя Элли Стентон. С тех пор этот счет никто не трогал.

Так откуда взялись эти деньги? По префиксу Элли определила, что это еще один счет «Монсальвата». Она открыла его, чтобы ознакомиться с деталями.

«Леграндж Холдинг». Информация об этом сете была более насыщена фактами. Это был непрерывный поток приходов и расходов. Но поскольку деньги путешествовали во всех направлениях, они, судя по всему, исходили из одного источника. И этим источником была английская инвестиционная компания «Сен-Лазар».

Элли почувствовала, как у нее забилось сердце, хотя в ее действиях не было никакого криминала. Она нажала кнопку, чтобы посмотреть счет «Сен-Лазар».

ДОСТУП ЗАКРЫТ

В комнате запахло дымом сигары. Элли подняла голову. Прислонившись к двери, стоял Бланшар и наблюдал за ней с обычным для него непроницаемым выражением лица. Как долго он находится здесь?

– Я не слышала, как вы постучали.

Стараясь выглядеть как можно более беспечной, Элли небрежным движением закрыла открытое на экране окно.

– Ты была так сосредоточена. Я не хотел мешать.

– Я просто устала.

На секунду она представила, что рассказывает ему все – про Гарри, Брюссель, Джона Херрина. Все, что она хотела от Бланшара – чтобы он ее обнял и успокоил. Гарри был не более чем фантазером, безумцем, стремившимся поживиться с ее помощью и за ее счет.

Однако в его истории было нечто такое, что побудило ее отогнать от себя эти мысли. Не голые факты, представлявшиеся невероятными, а сопутствующие им явления. Молчание матери при упоминании имени Джона Херрина. Счета «Спенсер Фаундейшен». Секреты, скрывавшиеся за словами ДОСТУП ЗАКРЫТ.

Бланшару нельзя ничего говорить, пока не убедишься в достоверности.

Видя задумчивое выражение на ее лице, банкир решил, что Элли действительно устала.

– Наверное, тебе нужно отдохнуть. Я зашел спросить, не хочешь ли ты сегодня вечером поужинать со мной. Правда, будут присутствовать наши клиенты, – добавил он извиняющимся тоном, – но они вполне цивилизованные люди.

Казалось, его взгляд пронзает ее насквозь, и он видит, как сердце стремится вырваться у нее из грудной клетки. Элли понимала, что ей не следует соглашаться. В течение всех трех недель, проведенных в Брюсселе, она убеждала себя в том, что это было помрачение рассудка, и о том, что случилось, нужно как можно быстрее забыть. Но Бланшар пробуждал в ней животный инстинкт, затмевавший все доводы разума.

– С удовольствием.

Произнеся это, Элли уже знала, что она сначала заедет домой, переоденется и захватит с собой ванные принадлежности. На всякий случай.

Услышав звуки шагов в коридоре, Бланшар отвел от нее свой пронзительный взгляд. Дверной проем заполнила крупная фигура Дестриера. Он с такой яростью посмотрел на Элли, что та подумала, не совершила ли она что-нибудь страшное.

– У вас найдется для меня пара минут? – спросил он Бланшара.

– Они добрались до нее.

Дестриер мерил шагами свой офис. Он был зол. Его лицо заливал пот, хотя кондиционер поддерживал в помещении постоянную температуру двадцать градусов, а мониторы заливали ее прохладным умиротворяющим светом.

– Она пыталась получить доступ к счету компании «Сен-Лазар».

– Ну и что? Она работает над их сделкой.

– Взгляните на последовательность ее поиска, – Дестриер показал на экран. «Спенсер Фаундейшен», холдинг «Леграндж», «Сен-Лазар». Мисс Стентон следует за деньгами. Кроме того, она только что звонила своей матери, чего почти никогда не делает, и задавала ей странные вопросы.

Он нажал кнопку. Комнату заполнил голос Элли, звучавший из скрытых динамиков – настолько естественно, что казалось, она в этот момент говорила в микрофон.

«Когда отец… умер, это ведь была автокатастрофа, не так ли? Никто тогда не высказывал никаких подозрений».

– С чего это она вдруг заинтересовалась событиями давно минувших дней?

– Я полагаю, это входит в ваши обязанности – находить ответы на подобные вопросы, – язвительно заметил Бланшар.

– Нетрудно догадаться, кто подбросил ей информацию. Но каким образом и когда, совершенно непонятно.

– Я приказал вам следить за ней.

– Вы также приказали мне делать это осторожно, чтобы не вызвать у нее подозрений. Она неглупа и сразу бы заметила чересчур плотную опеку. Один из моих ребят решил, что она его вычислила в художественной галерее в Брюсселе.

Дестриер задумался на секунду.

– У нас имеется устройство, которое можно установить в ее телефон, и оно будет функционировать как микрофон. Оно будет действовать даже при выключенном телефоне. Правда, эта штука быстро сажает аккумулятор, и мисс Стентон может заметить, что что-то не так.

Бланшар кивнул.

– Устанавливайте. Включайте это устройство, когда она задерживается где-то хотя бы на пять минут, отсутствуя в офисе и дома, и вы не видите ее.

– И ночью тоже? – Дестриер взглянул на него с лукавой усмешкой, но Бланшар предпочел этого не заметить.

– Ночью в особенности.

– Если вас это интересует, она еще ничего не говорила своему другу, – сообщил Дестриер вслед Бланшару, направившемуся к двери.

Оксфорд

Она сказалась больной и хотела отменить встречу. Хотя это был его день рождения, к которому Дуг готовился несколько недель, Элли почти убедила себя, что для него самого будет лучше, если она не приедет. Однако это было бы непростительной трусостью. Единственным утешением для нее в этой ситуации оставалось сознание того, что Дуг не знает о ее чудовищном предательстве. Нанесение ему обиды, пусть даже неизмеримо меньшей, стало бы непереносимой пыткой для нее самой. Поэтому она все-таки поехала.

Во вторую неделю декабря Оксфорд превратился в призрак. Студенты разъехались по домам, увезя с собой шум, самоуверенность и беззаботность, свойственную только молодости. Им на смену приехали абитуриенты-вундеркинды, надеявшиеся на то, что однажды университет будет принадлежать только им. Испытывая жажду общения перед нелегкими испытаниями, они сбивались в группы по двадцать-тридцать человек и бродили по улицам. Пять лет назад Элли была на их месте. Она вглядывалась в лица молодых людей и пыталась определить, кем они станут.

Дуг догадывался, что что-то не так. Она то и дело ловила на себе его тревожный взгляд. Он раз десять спросил ее, как она себя чувствует. Элли вымучивала улыбку и отвечала, что все в порядке, просто у нее было много работы. Потом он перестал спрашивать, но озабоченное выражение так и не исчезло с его лица. Каждый раз, когда Дуг открывал рот, даже для того, чтобы прочистить горло, она сжималась от страха. У тебя появился кто-нибудь? Ты изменяешь мне? Но он так и не задал эти вопросы.

В субботу вечером она привела Дуга в ресторан на Бэнбери-роуд, чтобы отпраздновать его день рождения. В студенческие годы Элли пару раз заглядывала в ресторанное меню, и указанные там цены вызывали у нее смех. Теперь же они казались ей вполне умеренными. Зал ресторана располагался внутри зимнего сада и был украшен китайскими фонариками. Элли он казался поистине волшебным местом. Дуг чувствовал себя не в своей тарелке. Он явно напрягся, когда официантка стала расстилать на его коленях салфетку, и сидел так, пока она не ушла. Когда она подходила к их столику, чтобы подлить в бокалы вина, он тут же замолкал, о чем бы ни шел разговор, и опускал глаза в тарелку. Элли же едва замечала ее.

Дуг попытался заказать себе ризотто, самое дешевое блюдо в меню. Элли настояла на бифштексе и бутылке вина Сен-Эмильон, которое она пила за одним из ужинов с Бланшаром.

– У тебя же сегодня день рождения, – напомнила она. – Мы должны отметить его как следует.

Она протянула ему небольшую коробочку и стала наблюдать за тем, как он ее открывает.

– Часы.

Это были часы «Омега», приобретенные ею в магазине беспошлинной торговли брюссельского аэропорта. Дуг без особого энтузиазма снял свои часы и примерил подарок.

– Не нужно было, – пробормотал он. – Старые еще нормально работают.

Элли вспомнила, что эти часы ему подарил отец по случаю окончания колледжа.

– Время от времени в жизни нужны перемены.

Для нее, испытывавшей чувство вины, даже это простое замечание было исполнено двойного смысла. Она съежилась. Интересно, заметил ли это Дуг?

Нельзя испортить ему день рождения.

Он поднял бокал.

– Очень рад тебя видеть.

– С днем рождения!

Они осторожно чокнулись, словно боясь что-то разрушить.

– Я думал о Рождестве, – сказал Дуг. – Понятно, уже поздно, но, может быть, мы могли бы уехать, снять где-нибудь коттедж. Возможно, даже за границей. Колледж предоставил мне стипендию для поездки в Париж, и у меня еще остались кое-какие деньги. Полагаю, ты можешь себе позволить это, – он перегнулся через стол и закрыл ее ладонь своей рукой. – Мы смогли бы провести хотя бы немного времени вместе.

Элли заерзала в кресле. Я сплю с другим. Ей захотелось выкрикнуть эти слова так громко, чтобы стеклянные стены разбились вдребезги, рухнула крыша и уютное тепло зимнего сада растворилось в ночи.

– Я обещала маме провести Рождество с ней.

Когда наступит Рождество, ты больше не захочешь меня видеть, подумала она.

Для Элли было невыносимо видеть разочарование на его лице – суррогат тех чувств, которые он испытал бы, узнав о ее измене.

– Может быть, в феврале, на нашу годовщину.

Нельзя испортить ему день рождения.

Дуг потирал пальцами металлический браслет своих новых часов, словно он вызывал у него зуд.

– Как идет твоя работа? – спросила Элли, чтобы сменить тему.

Его лицо просветлело.

– Очень хорошо. Помнишь поэму, о которой я тебе говорил? Я послал владельцу пергамента, старику в инвалидном кресле, некоторые свои соображения, и они ему очень понравились. Он пригласил меня в Шотландию, чтобы я мог увидеть оригинал. Предложил оплатить мне билет на поезд и другие расходы.

– Когда ты едешь?

– Я уже съездил. В прошлый уик-энд. Он сказал, что я могу взять с собой свою подругу, но ты была в Брюсселе или еще где-то.

Постоянные упреки. Каким-то образом Элли черпала в них силу. Так ей было легче обдумывать свои дальнейшие действия.

– Ну и как поездка?

– Изумительно. Тебе следовало бы увидеть это место. Я дважды менял поезда, сначала в Эдинбурге, потом в Инвернессе. На станции меня встретил помощник старика на «Ленд Ровере», и мы еще около часа ехали по горам. Только я подумал, что мы заблудились, как за очередной грядой показался замок на вершине скалы, высившейся над лесом. Он был сооружен примерно в XIV веке. Замок до сих пор окружает ров, хотя в XVIII веке, когда там разбивали сады, его пытались засыпать.

Официантка принесла их заказ.

– Было уже почти темно, когда мы добрались туда. Помощник ввел меня в просторный средневековый зал с подбалочниками, стенами, увешанными гобеленами, и камином. Представляешь, там можно было припарковать автомобиль. Посредине стоял стол в окружении двадцати стульев, и один из них был предназначен специально для меня. Мистер Спенсер не мог разделить со мной ужин и должен был присоединиться ко мне уже после.

Дуг заметил удивленное выражение на лице Элли.

– Мистер Спенсер – это тот самый старик в инвалидном кресле. Вообще, атмосфера там жутковатая. На стенах развешаны около сотни оленьих голов, и мне все казалось, что будто они внимательно наблюдают за мной. К тому же на стол подали оленину. После ужина в зал вкатился Спенсер в своем инвалидном кресле. Его сопровождал помощник с кожаным чемоданчиком в руках. Там и находился лист пергамента с текстом поэмы.

– Это и был подлинник?

Дуг отрезал кусок бифштекса.

– Я не специалист, но этот пергамент показался мне аутентичным. На нем были видны следы воздействия кислоты. Я поинтересовался, не проводилась ли экспертиза, и помощник сообщил, что, как было установлено, пергамент относится к XII веку. Представляешь! Мистер Спенсер отказался от почерковедческой экспертизы, поскольку не хотел, чтобы кто-то прочитал поэму. Вполне логично. Я сказал, что мало смыслю в палеографии, но текст определенно принадлежит к этому периоду.

– Так что ему было нужно от тебя?

– Мистер Спенсер полагает, что поэма таит в себе загадку. По его мнению, в ней зашифровано местонахождение спрятанных сокровищ или что-то в этом роде, – Дуг округлил глаза, – по крайней мере, так сказал помощник. Старик за все время не произнес ни слова. Только сидел, не вынимая изо рта респиратора.

Элли наполнила бокалы вином.

– И что ты думаешь по этому поводу?

– Рукопись действительно таит в себе загадку, но она не имеет никакого отношения к спрятанным сокровищам, – Дуг наклонился через стол, сжав бокал в руке. – Вопрос в том, кто написал ее.

По лицу Дуга было видно, что у него имеется на этот счет чрезвычайно вдохновляющая его идея. Девушка смотрела на него широко раскрытыми глазами.

– И?

– Я не могу тебе сказать.

Она положила руки на стол.

– Почему?

Дуг виновато улыбнулся.

– Мне очень хотелось бы, но я подписал соглашение о конфиденциальности. – Дуг наклонил голову в сторону соседнего столика, за ним сидела группа хорошо одетых молодых людей и девушек, они громко разговаривали и смеялись. Понизив голос, он шутливо добавил: – Никогда не знаешь, кто может тебя подслушать.

Они слушают вас, Элли. Постоянно.

Неожиданно чугунные решетки и стеклянные стены зимнего сада показались ей клеткой. Элли поежилась. Дуг ничего не заметил.

– Я полночи изучал пергамент. Поэма включает всего восемь строк, но я хотел запомнить каждую деталь, каждый завиток. Я впитал ее в себя. Утром экономка забрала у меня пергамент, свернула в трубку и унесла. Помощник отвез меня обратно на станцию, и я вернулся в Оксфорд, – он встряхнул головой и задумчиво добавил: – Иногда я спрашиваю себя, не приснилось ли мне все это.

Рассказ о поездке в Шотландию явно улучшил Дугу настроение. Его скованность испарилась. С неподдельным энтузиазмом он принялся за свой бифштекс. Вино в бутылке очень скоро закончилось. Когда официантка убрала со стола тарелки и спросила, не желают ли они десерт, Элли взглянула на Дуга и увидела на его лице знакомую многозначительную улыбку.

– Пожалуйста, счет.

Впоследствии Элли поняла, что это была непростительная ошибка. Ей следовало сказать ему правду. Она никак не могла выбрать подходящий момент. В ту ночь они спали вместе, впервые за многие недели. Когда воскресным утром она проснулась, Дуг уже готовил на кухне завтрак. Они прогуливались по университетскому парку, побледневшему от мороза и зимнего солнца, и каждый раз, когда Элли набиралась смелости для решительного объяснения, все вокруг казалось настолько прекрасным, что ей не хотелось портить этот день. Возможно, это происходило потому, что их отношения почти закончились, но Дуг уже давно не казался ей таким близким, как сейчас. Все ее чувства были обострены. Элли отчетливо ощущала его запах, когда прижималась к нему на парковой скамейке, и прикосновение его губ, когда он целовал ее. Они весело смеялись, сидя в баре за бокалом глинтвейна. Все это напоминало ей первые недели, проведенные вместе с ним. Элли вернулась в Лондон, так ничего и не сказав ему.

Возвращаясь в понедельник после работы в Барбикан, она увидела стоявший у обочины «Бентли». Водитель опустил стекло.

– Мистер Бланшар хотел узнать, не согласитесь ли вы поужинать с ним сегодня.

Элли ответила без малейших колебаний:

– Подождите, я только захвачу с собой кое-что.

Следующим вечером было то же самое. Когда в среду «Бентли» у ее дома не оказалось, Элли охватила паника. Весь вечер она перебирала в памяти события этого дня, гадая, чем могла не угодить Бланшару. Но в четверг, как потом и в пятницу, автомобиль был на привычном месте.

В скором времени Элли поняла, что стала… кем же? Любовницей Бланшара? Он не был женат, и ее отношения с Дугом фактически закончились. Его подругой? Это слово звучало нелепо применительно к Бланшару, который, по всей видимости, не имел подруги лет с двадцати пяти, если ему вообще было когда-нибудь двадцать пять. Представить этого человека без возраста молодым было чрезвычайно трудно.

Потом Элли остановилась на определении «возлюбленная». Оно было изысканным, что ей нравилось, и слегка старомодным, как сам Бланшар. К тому же оно точно отражало их отношения. Сколько бы ни было ужинов, концертов, встреч с клиентами, суть этих отношений проявлялась там, где они начались, – в спальне.

А возможно, она была для него чем-то бо́льшим, нежели просто возлюбленной. Иначе Бланшар вряд ли вызвал бы ее в следующий понедельник к себе и взял с собой на седьмой этаж.

Глава 20

Нормандия, 1135 г.

Из-за сильного дождя деревянная крыша замка протекает. В камине тлеют угли, зал заполняется удушливым дымом. Ги в раздражении ходит взад и вперед, в то время как Горнемант, Джоселин и полдюжины рыцарей, которых ему удалось созвать, стоят в почтительном ожидании. Я тоже стою, опершись спиной о гобелен, и понимаю, что должен сосредоточить внимание на том, о чем они собираются вести разговор, но могу думать лишь про Аду. Мне известно, что она вернулась в замок, целая и невредимая, и я не могу побороть желания видеть ее. Я вспоминаю мягкую кожу ее грудей, вкус ее губ, ее роскошное тело. В ярости от того, что не в силах удовлетворить свою страсть, я сжимаю кулаки.

Ги ведет речь об Этольде дю Лорьере, своем соседе. Я никогда не видел его, но много слышал. Если у Ги пропадает овца, сгорает стог сена или кто-то крадет плуг, он обвиняет в этом Этольда. Вполне вероятно, что Этольд то же самое говорит о Ги.

– Пока мы охотились, они напали на Массиньи, – сообщает Горнемант. Массиньи – деревня, расположенная неподалеку от границы владений Ги. – Они убили трех человек и еще дюжину увели с собой.

Ги ударяет ладонью по колонне. Он отнюдь не скорбит. Его не может заботить жизнь нескольких крестьян. Он возмущен причиненным ему ущербом – как моральным, так и материальным. Теперь ему придется платить выкуп за пленных, и если он не выкупит их, крестьяне задумаются, не поменять ли им господина.

– Если он хочет войны, он ее получит.

Это небольшая, но жестокая война. Она приносит много страданий, хотя и не так много смертей. Трудно убивать, когда рука промерзла до кости, рубаха промокла насквозь, и меч затупился от покрывшей его ржавчины. Об этом никогда не сочинят захватывающую историю. Иногда мне приходит в голову мысль, не я ли навлек на Ги эти несчастья – не является ли эта война Божьим наказанием за мой грех. Однако это не удерживает меня от дальнейших прегрешений. Очень трудно поддерживать любовную связь в замке, находящемся в состоянии войны, – события непредсказуемы, коридоры многолюдны, все настороже. Но нам удается это делать. Каждая встреча проходит стремительно, хотя страх перед разоблачением добавляет горечи в наши встречи. Иногда Ада плачет и говорит, что больше так не может. Я прижимаю ее к себе и рассказываю ей о том, как сильна моя любовь к ней.

Оставшись один, я вспоминаю наши встречи. Они происходят в конюшне, за грудой сена, в ее спальне, когда Ги отсутствует, в кладовой в задней части башни, где вокруг мешков с зерном бегают мыши. Мы встречаемся в перерывах между сражениями этой невидимой войны, которая ведется против всего мира. Я вспоминаю прикосновение ее тела и чувствую свои раны.

Война заканчивается в марте.

Туманное утро. Мир зажат между зимой и весной. Голые деревья как будто плывут в тумане. Восходящее солнце золотит небо. Мы втроем едем верхом по лугу на склоне холма, охраняя наши земли от людей Этольда. Но в таком тумане враги могут проехать мимо в сотне метров и остаться невидимыми для нас.

Впереди едет Джоселин. В нескольких шагах следуем за ним мы с Уильямом, одним из оруженосцев. Я и Джоселин никогда не будем друзьями, но со временем мы научились игнорировать друг друга. Мы полностью вооружены, за исключением шпор, вручением которых ни одного из нас еще не удостоили. Вес доспехов уже давно привычен, они стали второй кожей. Я благодарен стеганой куртке, согревающей мое тело.

Джоселин останавливается и внимательно изучает следы копыт на земле. Ночью шел дождь, и эти следы были свежими.

– Всего один, – бормочет Уильям.

Джоселин бросает на него уничтожающий взгляд.

– Только если он ехал на лошади с десятью ногами. Посмотри, как близко расположены следы. Они ехали друг за другом, чтобы скрыть свою численность.

Мы едем по следу вниз по склону холма. Наши противники переправляются через реку, стараясь сохранять тот же четкий строй в воде, хотя это и трудно, как трудно взбираться на уже утоптанный берег. По следам мы определяем, что их пять или шесть. Судя по глубине следов, всадники обладают большим весом.

– Нужно возвратиться и предупредить Ги.

Теперь моя очередь испытать на себе презрение со стороны Джоселина.

– Предупредить о том, что кто-то оставил следы на его земле? Ему потребуется нечто более существенное, нежели эта ерунда.

Внизу, в долине, туман гуще, чем на склоне холма, но я знаю, что в нескольких сотнях метров вверх по реке, за ее поворотом, находится деревня. Это часть земель Ады. Теперь они принадлежат Ги. Этольд давно зарится на них из-за мельницы. Если бы он мог продавать муку вместо зерна, поставляемого ему арендаторами, то получал бы больше денег и приобретал бы новые земли. У него четверо сыновей и тщеславная молодая жена, и он нуждается в расширении своих владений.

Мы привязываем наших лошадей к ивам и пробираемся вверх по реке к деревне, затем переправляемся на другой берег по плотине. Обычно мельник взимает с путешественников плату за использование ее в качестве моста, но сейчас здесь никого нет. Мы проползаем по скользким доскам, под нами пенится вода.

Деревня тянется вдоль ухабистой дороги. Она состоит из деревянных домов под соломенными крышами, опускающимися так низко, что они почти касаются земли. Крадясь от дома к дому, мы добираемся до маленькой церкви с окружающей ее крытой галереей. Когда-то мать рассказывала мне, что такие галереи возводили для того, чтобы устраивать могилы в сухом месте. Теперь же покойники мокнут на церковном дворе, а галерея служит приютом для торговцев, бродяг, монахов и молодых любовников. Этим утром она пуста. Все жители деревни согнаны на треугольный луг перед церковью и стоят там под присмотром четырех конных рыцарей. Они обнажили мечи. Пятый, облаченный в красный плащ и с красным щитом, держит перед ними речь.

Джоселин дергает меня за рукав.

– Этольд, – шепчет он мне. – Возвращайся в Отфорт и приведи сюда отца.

Я дрожу, но уходить не желаю.

– Пошли Уильяма.

Джоселин хмурится, но здесь не место для споров. Уильям двумя годами моложе меня, с длинными рыжими волосами и лицом, похожим на сыр. Он сделает все, что ему прикажут.

– Скачи в замок. Скажи Ги, что Этольд находится здесь всего с четырьмя рыцарями. Приведи его сюда как можно быстрее.

Уильям крадется назад. Прячась за церковной стеной, мы с Джоселином слушаем, что говорит наш недруг. Все, что нам видно, – конус его шлема и острие его копья.

– Отныне все налоги вы платите мне.

Этольд гарцует на лошади перед жителями деревни. Мы видим, как перемещается его шлем над церковной стеной. Вероятно, кто-то из крестьян что-то неожиданно спрашивает, поскольку шлем застывает на месте, и Этольд кричит:

– Ги де Отфорт больше не ваш господин. Разве он может защитить вас?

Копье поднимается вверх и опускается вниз. До нас доносятся ворчание и крик. Должно быть, он ударил им какого-то несчастного по голове.

– Где мельник?

Слышно, как, шаркая ногами, расступается толпа.

– Теперь ты мой арендатор. За снабжение мукой моего врага Ги де Отфорта твоя мельница конфискуется.

Я помню мельника, поскольку видел его раньше. Это пожилой человек с седыми волосами и белоснежной кожей – как будто мука проникла в каждую его пору. Он говорит громко и отчетливо:

– Мельница является моим наследственным имуществом. Она всегда принадлежала нашей семье.

– До этого момента.

– Что же унаследует мой сын? – В голосе мельника звучат нотки отчаяния.

– Твой сын? Это он? – шлем слегка поворачивается и наклоняется вперед. – Это правда, что ты беспокоишься по поводу своего наследства?

Я не слышу ответа. Этольд тоже.

– Говори.

– Да.

– Да?..

– Да, мой господин.

– То-то.

По всей видимости, Этольд раздумывает. Затем я едва успеваю заметить, как его копье совершает полуоборот и исчезает из вида. Раздаются женские крики. По толпе прокатывается глухой ропот, но рыцари Этольда приближаются к крестьянам, и ропот стихает. Только крики, переходящие в бурные рыдания, доносятся до нас. Словно у кого-то разрывается сердце.

– Теперь тебе не нужно беспокоиться по поводу своего наследства.

Шлем движется в сторону. Острие копья поднимается над церковной стеной вновь, оно обагрено кровью.

Один за другим жители деревни подходят к Этольду и приносят ему присягу на верность. Я не вижу, а лишь представляю, как они становятся на колени в грязь рядом с истекающим кровью телом. Над деревней повисает пелена страха. Крестьяне боятся не столько Этольда, сколько Ги. Через месяц или через год он победит в этой войне, после чего будет также гарцевать перед ними на лошади, требуя принесения присяги на верность, и очередной отец потеряет сына ради устрашения остальных.

Пол галереи скрипит. Беззубый человек в обвисшей шапке заглядывает внутрь ее и в ужасе смотрит на нас. Я подношу палец к губам, и мы машем ему руками, призывая его молчать.

Но его колени уже испачканы грязью после принесения присяги на верность Этольду. Он знает, как угодить своему новому господину.

– Это сын Ги!

Мы мчимся по дороге в сторону мельницы. Копыта разрывают землю у нас за спиной. Я бегу так быстро, что мое сердце выпрыгивает из груди, но доспехи висят на теле тяжким бременем. Передо мной появляется река. Стук копыт отдается в моих ушах. Мы перебегаем плотину по предательски ненадежным доскам так быстро, что не успеваем упасть в воду. Сзади раздается лязг копья о камень, и я оборачиваюсь.

Рыцари Этольда останавливаются у края воды. Река слишком быстрая, а плотина не смогла бы выдержать их веса. Им придется спуститься вниз по течению к броду, а это даст нам время, чтобы уйти от погони.

Но брод находится не так далеко, и мы, отвязывая наших лошадей от ив, теряем драгоценные минуты. Мы скачем по следам Уильяма вверх по склону холма из тумана в направлении Отфорта. Перед нами открытая пустошь, удобная для верховой езды.

Сзади до нашего слуха доносятся звуки рога. Обернувшись, я вижу пятерых всадников, преодолевающих вершину холма. Они появляются из тумана, словно волны из моря. Острия их копий сверкают в солнечных лучах. Этольд видит Джоселина. Он знает, что если захватит его, то поставит Ги шах и мат.

И мне известна моя роль в этой шахматной партии. Я – прорвавшаяся вперед пешка, защищающая более уязвимые фигуры. Я встаю в стременах и наклоняюсь вниз. Конская грива бьет мне в лицо. Что-то пролетает по воздуху справа от меня – стрела. Я скачу с такой скоростью, что едва не обгоняю ее. Они не могут пробить мои доспехи, но могут ранить коня. Я бью его по бокам ногами, хотя он и без того мчится изо всех сил.

Передо мной появляется невысокая стена. Мой конь преодолевает ее без особого труда, но скачущий сзади конь Джоселина не столь удачлив. Я слышу его крик и звук падения. Обернувшись, я вижу черного коня, корчащегося на земле и бьющего копытами воздух. Рядом с ним лежит Джоселин.

Для принятия решения у меня есть лишь доля секунды, и я действую без колебаний. Я с удовольствием посмотрел бы, как конь Этольда втаптывает Джоселина в грязь, но Ги никогда не простил бы мне это. Я натягиваю поводья, разворачиваюсь и мчусь в сторону наших преследователей. Подняв копье, я целюсь в самого маленького из них. Рыцарь вытаскивает из ножен меч и пришпоривает коня.

Это отнюдь не похоже на тренировочную схватку в саду замка. Здесь яблони не качаются на ветру, и все происходит в два раза быстрее. Ветер выбивает слезы из моих глаз. Я ощущаю в ладони твердое шершавое древко. Мой противник поднимает щит. Я целюсь в него копьем и вспоминаю все, чему учил меня Горнемант.

Я проскакиваю мимо – и промахиваюсь. Непонятно, почему. Может быть, это трусость? Может быть, я оробел в решающий момент и провалил свой первый экзамен на звание рыцаря? У меня нет времени на размышления. Передо мной следующий противник. Он не ожидал, что я прорвусь. Его щит висит за спиной, меч покоится в ножнах.

Я не намерен промахиваться еще раз. Подняв копье, я прицеливаюсь прямо в его открытое лицо. Горнемант не одобрил бы это – он говорит, что нужно целиться в тело, самую крупную цель – но я хочу не сбросить врага с лошади, а убить его.

На сей раз я ничего боюсь. Мое копье туго входит в живую плоть и застревает там. Извлечь его не представляется возможным. Я вынужден отпустить древко, иначе вылетел бы из седла. Моя рука дрожит и немеет, и только позже я понимаю, что острие копья прошло сквозь череп и уткнулось в заднюю часть шлема. Я разворачиваю коня и смотрю назад.

Рыцарь валится в седле вперед, копье все еще торчит из его головы, подобно клюву цапли. Теперь я вижу рисунок на щите, прикрепленном к спине, – красное поле и белая полоса. Это герб Этольда.

Остальные рыцари прыгают с лошадей, бросают на землю оружие, срывают с себя шлемы. Я думаю, гибель Этольда потрясла их. Затем я вижу дюжину рыцарей, скачущих в нашу сторону. Возглавляет кавалькаду Ги на своем гнедом коне, за ним развевается его знамя. Он выпрыгивает из седла и бежит к Джоселину, который стонет и трет голову. Он будет жить – по крайней мере, столько, сколько потребуется, чтобы рассказать историю о том, как я его спас.

Теперь Ги наверняка произведет меня в рыцари.

Глава 21

Лондон

– Пойдем со мной.

Не было никакого предупреждения, никаких комплиментов, которые он обычно говорил, оценивая ее платье или прическу. По его тону ничего нельзя было понять. Элли даже не успела рассмотреть выражение его лица, поспешив вслед за ним в кабину лифта. Выйдя из своего кабинета, она краем глаза заметила на ковре возле двери кучку пепла и подумала: интересно, сколько времени простоял здесь Бланшар.

Они постоянно слушают вас, Элли.

В лифте он вынул из кармана карту-ключ и вставил ее в небольшую щель, которую Элли никогда раньше не замечала. На панели высветилась кнопка седьмого этажа.

– Нажми ее.

Элли повиновалась. Возможно, она ожидала этого, но кнопка оказалась более упругой, нежели другие, как будто она была сделана из другого материала или к ней был подключен отдельный механизм. Лифт начал двигаться – не вверх, а вниз. Лампочки на панели мерцали, показывая его прохождение по шахте. Второй этаж… первый… подвал 1… подвал 2… и вдруг – седьмой этаж.

– Не все находится там, где ты ожидаешь это найти.

Лифт задрожал и остановился. В тот самый момент, когда открылись двери, на Элли словно дохнуло само время. Она ощутила сырой, темный запах чего-то, что здесь хранилось веками. Интересно, на какой глубине они находятся? Лампа в кабине лифта выхватила из темноты квадрат пола, выложенного каменной плиткой. Все остальное тонуло во мраке.

Неожиданно все вокруг вспыхнуло ярким светом. Как только Бланшар вышел из кабины лифта, загорелись скрытые фонари, осветившие небольшую квадратную комнату, заключенную между старинными каменными стенами. В стенах были вырезаны полки. Казалось, даже камень должен был проседать под тяжестью лежавших на них сокровищ: тарелки и кубки, супницы и подносы, чаши и канделябры. Они сверкали, распространяя по полу захлестывавшие друг друга волны серебристого и золотого цвета.

Ослепленная этим блеском, Элли машинально двинулась к полкам. Она потянулась к тарелке, украшенной рельефным изображением сошедшихся в поединке рыцарей. Бланшар перехватил ее руку, сжав запястье.

– Не прикасайся здесь ни к чему. Каждый предмет снабжен сигнальным устройством.

– Откуда все это взялось?

– Невостребованные активы. Мы собираем это столетиями.

Посреди комнаты стояли четыре каменные колонны, поддерживавшие сводчатый потолок. В центре между ними располагался постамент, на котором стоял золотой кубок в стеклянном ящике, подсвечиваемый фонарями. Это был единственный предмет в комнате, защищенный стеклом, хотя Элли не могла понять, в чем состоит его особая ценность.

Бланшар ослабил галстук, расстегнул воротник, засунул руку под рубашку и снял с шеи тонкую цепочку с золотым ключом. Он подошел к кубку. Свирепые каменные лица – странные чудовища из легенд – украшали четыре угла постамента. Бланшар вставил в рот одного из них – рогатого змея – ключ и повернул его.

Элли ничего не увидела. Бланшар сделал шаг в сторону и убрал ключ под рубашку.

– За твоей спиной.

Элли обернулась. Двери лифта все еще были открыты, но вместо задней стенки с зеркалом появилась массивная дубовая дверь. Они снова вошли в лифт. Бланшар вынул тот же ключ и вставил его в замочную скважину. Черный железный замок выглядел слишком старым и массивным для блестящего золотого ключа. Где-то на уровне подсознания Элли отметила, что на сей раз Бланшар повернул ключ по часовой стрелке, будто запирая замок.

Дверь распахнулась без скрипа – ни единого признака ржавчины на петлях. Банкир пригласил Элли войти.

Девушка переступила порог и замерла, покачиваясь в темноте, словно былинка на ветру. Она вытянула вперед руку, ощупывая темноту в поисках возможных препятствий, и ничего не почувствовала. Однако ее рука, должно быть, пересекла какой-то невидимый луч. Зажглись скрытые фонари, как до этого в комнате, осветив длинную галерею с низким сводчатым потолком. Два ряда квадратных колонн делили ее на три коридора на всю длину. Здесь не было ни полок, ни сокровищ. В нишах боковых стен располагались железные двери, как в печах для выпечки хлеба. На каждой из них был изображен свой герб.

– Здесь покоились останки монахов. – Бланшар говорил почти шепотом, будто души монахов все еще присутствовали здесь. – При переоборудовании подвалов мы убрали кости.

Элли испытала острый приступ жалости, и ей даже показалось, будто до ее слуха доносятся стенания непогребенных мертвых. Ее начала бить мелкая дрожь. Здесь, в недрах города – очень древнего, несмотря на все небоскребы и оптоволоконную связь, – представить подобное было довольно легко.

Она обернулась.

– Зачем вы привели меня сюда?

– Я хотел, чтобы ты поняла, в какие глубины уходит история банка. «Монсальват» занимает это место на протяжении пяти столетий. Ты слышала историю о том, что этот дом был возведен на руинах здания ложи тамплиеров?

Элли кивнула.

– А здание ложи было построено на фундаменте норманнской церкви, которая, в свою очередь, имела подвал, сооруженный еще саксами. – Бланшар кивнул на кирпичную кладку, а затем на располагавшиеся ниже более мелкие, грубо обработанные камни, – на каком месте они строили, кто знает? Здесь время неотделимо от пространства.

Бланшар провел девушку дальше, где между каменными плитами пола еще сохранилась древняя мозаика.

– Мы думаем, эта мозаика имеет римское происхождение. Разумеется, ни один археолог никогда здесь не был.

В двух третях длины галереи ее под прямым углом пересекал второй коридор. Элли поняла, что, должно быть, он отражал форму церкви, которая некогда высилась над ним. Она попыталась вспомнить расположение коридоров «Монсальвата» и понять, сколько осталось от древнейших планов здания, похороненных под современной планировкой.

Что же связывало современную историю банка с прошлым? По предположению Элли, это был железный люк, расположенный в полу в дальнем, восточном конце. Она увидела в тусклом свете изображенный на нем герб банка – хищного орла с копьем в когтях. Приближаясь к одному из склепов в стене, Бланшар постарался обойти этот люк. Он явно испытывал к нему нечто похожее на священный трепет. Произведя несколько быстрых движений по поверхности, он повернул ручку и открыл склеп. Приподнявшись на цыпочках, Элли заглянула через его плечо, но ничего не увидела.

– Существует и другая причина, почему я привел тебя сюда.

Бланшар достал из склепа небольшую кожаную коробку и протянул ей. Элли развязала кожаную ленточку, и коробка раскрылась на две половинки, словно птица, распластавшая крылья. Между ними на подушечке из грубой шерсти лежало золотое кольцо с красным камнем размером с лесной орех.

– Я хотел, чтобы оно стало твоим.

Для ее безымянного пальца оно оказалось слишком большим, но идеально подошло к среднему пальцу. Элли воззрилась на матовый отблеск золота на фоне своей белой кожи и огонь, пылавший внутри рубина. Внутри у нее все оборвалось. Неужели он?..

– Это отнюдь не предложение руки и сердца, – проговорил Бланшар таким тоном, словно для него подобные вещи были сущей банальностью, – это старинное кольцо, принадлежащее моему роду. Оно освящает наши привязанности, приносит нам удачу, – он улыбнулся. – Это кольцо власти.

Комната наполнилась ревом, будто долго спавший дракон проснулся в своем логове и обнаружил, что часть его запасов похищена. Стены сотрясались. Элли в ужасе прильнула к Бланшару. Он обнял ее и ухмыльнулся.

– Центральная линия подземки проходит совсем недалеко отсюда. Когда в девятнадцатом веке прокладывали туннель, мы приложили все усилия, чтобы изменить его направление, дабы он не прошел через наш подвал. Как любит говорить мистер Сен-Лазар, настоящее всегда вторгается в прошлое и наоборот.

Вивиан наклонился и поцеловал Элли. Прикосновение его холодных губ вызвало у нее дрожь, но его язык был влажным и теплым. Она ощутила во рту вкус табака. Бланшар притянул ее к себе и сжал в объятиях.

– Тебе понравилось кольцо?

Элли подняла руку, наслаждаясь тяжестью драгоценности.

– Даже не знаю, что сказать.

– Я не буду говорить тебе, когда оно было сделано. Но ты должна беречь его.

Дверь подвала зазвенела, словно колокольчик, когда Бланшар закрыл ее. Он взял Элли за руку, повел обратно к лифту и вдруг остановился.

– Министерство финансов Люксембурга объявит о решении по поводу «Талуэт» на следующей неделе, двадцать второго декабря. Мишель Сен-Лазар пригласил меня провести Рождество в его доме в Швейцарии. Он спрашивал, не захочешь ли приехать и ты.

Он сказал это как бы между прочим, но пристальный взгляд не оставлял сомнений в его решимости добиться от нее согласия. Элли почувствовала себя экзотической бабочкой, распятой на булавке коллекционера.

– Для меня это значило бы очень многое, – Бланшар отбросил свою обычную отстраненность, и его слова прозвучали так, как будто они приносили ему боль. – Рождество в Альпах – это настоящее волшебство. Разделить его с тобой было бы… идеально.

Элли никогда не видела снежного Рождества. Она подумала о своем обещании, данном матери, и о том, как та расстроится из-за того, что опять не увидится с дочерью. Но взгляд Бланшара обладал гипнотической силой и способностью подчинять своей воле всех, на кого он был обращен. Все другие обязательства показались ей не столь важными. Девушка поймала себя на том, что уже сочиняет отговорку для матери.

Люксембург

Рождество высветило немецкую часть Великого герцогства. На Пляс д’Арм, в сердце города, гигантская ель возвышалась над красочным рынком, заполнившим каждый уголок площади. Деревянные палатки, украшенные лампочками и искусственным снегом, предлагали пестрый набор ярко окрашенных сластей, неприлично длинных колбасок, рождественских картинок и орнаментов. Пар, поднимавшийся над чанами с глинтвейном, перемешивался в воздухе с ароматами пряников и жареного лука, со звуками рождественских хоралов, ярмарочной музыки и смеха.

В конференц-зале министерства финансов единственной уступкой празднику была стоявшая в дальнем углу пластиковая елка с несколькими старыми елочными игрушками. Никто не обращал на нее никакого внимания. Здесь не было улыбок, только суровые лица и почти физически ощущаемая атмосфера напряженного ожидания. Присутствовали Бланшар, Кристин Лафарж и несколько банкиров, с которыми Элли встречалась при проведении проверки чистоты сделки. Через проход она увидела Леховски, челюсти которого ходили вверх и вниз, пережевывая очередную резинку.

Ведущий призвал собрание к порядку. Сотрудники министерства – полные люди с редеющими волосами, в блестящих костюмах – сидели за длинным столом, перегородившим переднюю часть зала. Никто не смотрел на них. Все взоры были устремлены на металлический ящик с двумя висячими замками, стоявший на кафедре.

Ведущий пригласил представителей двух конкурирующих сторон подойти к кафедре. Леховски и Кристин Лафарж по очереди подошли к ящику и открыли каждый свой замок. Ведущий поднял крышку и перевернул ящик вверх дном. На стол выпали два запечатанных конверта.

Председатель комиссии вручил по конверту двум его членам, сидевшим рядом с ним. Они вскрыли конверты и зачитали буквы, написанные на содержавшихся в них листках, затем обменялись конвертами. Лица присутствующих выражали ожидание. Председатель взял оба письма и ознакомился с их содержанием. Элли вертела на пальце кольцо Бланшара. Она не думала, что будет так нервничать.

Председатель включил свой микрофон.

– Победителем стала компания «Сен-Лазар групп» с ценой триста сорок семь миллионов евро.

После этих слов члены команды банка «Монсальват» дружно вскочили на ноги, аплодируя и поздравляя друг друга. По другую сторону прохода Леховски и его банкиры сидели с каменными лицами людей, потерпевших поражение в игре и подозревающих, что с ними играли не по правилам.

Члены комиссии по приватизации тоже выглядели недовольными. Они не могли понять, почему предложенная цена оказалась столь низкой.

– Отличная работа, Элли. Без тебя мы не смогли бы добиться этого.

Бланшар поцеловал девушку в губы, несмотря на то, что их окружало такое количество людей и проходило официальное мероприятие. Судя по всему, он был счастлив. Удивленная и смущенная Элли поймала на себе взгляд Кристин Лафарж, на лице которой играла понимающая улыбка. Она вспомнила рассказ Бланшара о Кристин и Леховски. Интересно, подумала она, не были ли когда-нибудь любовниками Бланшар и Кристин. Неожиданно для нее эта мысль вызвала в ее душе ревность.

В тот момент, когда Бланшар обратился к председателю комиссии с небольшой речью, Кристин взяла ее за руку.

– Вивиан сказал мне, что вы собираетесь на Рождество в замок Мишеля Сен-Лазара в Мон-Валуа?

Элли кивнула.

– Вам очень повезло. Это сказочное место.

В этот вечер Элли выпила шампанского больше, чем за всю предшествующую жизнь. Команда «Монсальвата» перемещалась из бара в бар, из отеля в отель. Они были словно единым организмом, к ним присоединялись новые лица, которых Элли никогда прежде не встречала, в то время как знакомые исчезали, чтобы материализоваться вновь через пару остановок в барах в компании очередных прихлебателей. Когда они с Бланшаром вернулись в свой номер в отеле, часы показывали начало четвертого. Вивиан заказал еще шампанского, после чего задался целью продемонстрировать, что все это никак не отразилось на его мужских достоинствах. Элли удалось заснуть только около пяти. В восемь раздался телефонный звонок от портье. Когда она открыла глаза, Бланшар, свежевыбритый и полностью одетый, стоял перед зеркалом и повязывал галстук.

– Во сколько вылетает наш самолет?

– Как только мы доберемся до аэропорта.

Аэропорт был забит людьми, разъезжавшимися на рождественские каникулы, – в основном гастарбайтерами, стремившимися успеть вернуться на родину до Рождества. Элли подумала, что, если бы ей пришлось стоять в очереди на регистрацию больше пяти минут, она упала бы в обморок. Но Бланшар провел ее мимо толпы к неприметной двери без таблички в задней части терминала. За этой дверью оказался совсем другой аэропорт с дружелюбным персоналом и без очередей. Сотрудник иммиграционной службы взглянул в их паспорта и пожелал им счастливого Рождества. Сотрудник службы безопасности донес их багаж до выхода на посадку. Они поднялись по лестнице и оказались на борту небольшого реактивного самолета.

Элли никогда прежде не летала на таком самолете. Восемь роскошных кожаных кресел были совсем не похожи на традиционные сиденья. Ремни безопасности располагались таким образом, что их не было видно. Элли рухнула в кресло и вскоре уснула под шум турбин и звуки голоса Бланшара, разговаривавшего по телефону по-французски.

В Лозанне, прямо на взлетно-посадочной полосе, их ждал черный «Рендж Ровер». Они сели в салон, их вещи положили в багажник, и прежде чем Элли успела осознать это, автомобиль уже мчался по шоссе в сторону гор.

– Мы не должны предъявлять паспорта или проходить таможенный контроль? – поинтересовалась она.

– У мистера Сен-Лазара существует договоренность со швейцарскими властями.

Элли не удивилась. По сведениям журнала «Форчун», он занимал седьмое место в списке богатейших граждан Швейцарии. Несмотря на ее участие в проверке чистоты сделки, это было практически все, что она знала о нем. Из баз данных «Кто есть кто» и «Лексис-Нексис», а также интернета о нем можно было узнать лишь то, что он пользуется репутацией щедрого благотворителя и безжалостного рейдера, покупающего и продающего компании по всей Европе. Несколько лет назад в журнале «Экономист» была опубликована статья под заголовком «Кто такой Мишель Сен-Лазар?». В ней, в частности, говорилось: «Скрытая за стеной подставных компаний и кросс-холдингов, компания «Сен-Лазар» считается одной из крупнейших частных компаний Европы. Однако ее владелец Мишель ведет настолько отшельнический образ жизни, что некоторые утверждают, будто его уже давно нет в живых». Его единственная фотография, которую Элли удалось отыскать, была пятидесятилетней давности. С черно-белого снимка на нее смотрел плейбой послевоенного поколения, нежащийся на пляже. Нигде не было ни единого упоминания о его связях с банком «Монсальват».

«Рейндж-Ровер» свернул с магистрали на извилистую дорогу, уходящую все выше и выше. В отдалении показались горные пики. Вскоре начали появляться небольшие белые пятна во впадинах и расщелинах, со временем сменившиеся сплошными заснеженными полями, простиравшимися вдаль, насколько хватало глаз. У Элли слепило в глазах. Она пожалела, что не запаслась солнцезащитными очками. В серой, унылой атмосфере Лондона ей не пришло это в голову.

Автомобиль свернул опять, на сей раз на грунтовую дорогу, ведущую через лес. В окне замелькали деревья, нависавшие над глубокой пропастью, на ее дне бурлила и пенилась река. Поежившись, Элли повернула голову в другую сторону, но гора, еще недавно видневшаяся в противоположном окне, исчезла. Они ехали по узкому хребту. Элли с тревогой посмотрела в переднее окно, пытаясь разглядеть какие-нибудь признаки жилья, но низкое зимнее солнце светило ей прямо в глаза. Единственное, что ей оставалось, это надеяться на то, что водитель знает эту дорогу и видит, куда едет.

Колеса «Рейндж-Ровера» прогрохотали по мосту и въехали через ворота с торчавшими вверху зубьями поднятой решетки во двор дома Мишеля Сен-Лазара.

Кристин Лафарж называла этот дом «шато́». Бланшар определял его как «шале́». В действительности это был замок. Он стоял на скале, высившейся на краю хребта, наполовину отделенной от отрога горы узким ущельем. Доступ к нему осуществлялся исключительно по деревянному мосту. Со всех сторон, кроме этой, его стены обрывались в лежавшую внизу долину с высоты ста метров. Выбеленные стены замка были почти невидимы на фоне снега. Его черные крутые крыши, казалось, парили в облаках.

Все это Элли увидела только на следующее утро. Сейчас она получила лишь смутное представление о высоких стенах и величественных башнях, гордо взирающих на нее сверху вниз. Из помещения, которое некогда служило конюшней, выбежали слуги, чтобы забрать их багаж. Не успели они выйти из автомобиля, как дворецкий поднес им чаши с дымящимся глинтвейном. Солнце светило через арку западной стены, отражаясь от снега и наполняя двор светом.

Слуга в темном костюме сопроводил их вверх по спиральной лестнице, затем вдоль длинного коридора, напоминавшего галерею музея. Его стены были увешаны копьями и щитами, и чучелами голов животных. Но в комнате было тепло, пол устилал толстый ковер, на окнах висели тяжелые портьеры, у стены стояла массивная кровать под кружевным пологом. Элли выглянула из окна на укутанную в снежное одеяло долину, и у нее возникло ощущение, будто она попала в сказку.

– Тебе нравится?

Бланшар остановился прямо посреди комнаты. Элли показалось, что он шагнул прямо с висевшего на стене гобелена, и только мгновение спустя она заметила, что рядом с ним находится дверь, ведущая в соседнюю спальню. Она обвила руками его талию и, заглянув в глаза, спросила:

– Разве нам нужны две комнаты?

– Иногда неплохо иметь свое собственное пространство, – банкир наклонился вперед и обнял девушку, – но чтобы это длилось не слишком долго, Мишеля сегодня нет дома. Мы будем развлекаться самостоятельно.

Элли радостно кивнула. Через его плечо она увидела голову волка, закрепленную над дверным проемом. Его пасть была оскалена, глаза смотрели прямо на нее.

Она зажмурилась.

Глава 22

Нормандия, 1136 г.

Я преклоняю колени перед Ги и отчетливо ощущаю холод каменного пола. Лезвие тщательно начищенного меча на алтаре отражает пламя свечей. Моя кожа ощущает гладкое прикосновение льняной рубашки. Горнемант вдалбливал мне в голову рыцарскую символику с первого дня моего пребывания в Нормандии. Белый цвет символизирует чистоту и закон Божий, который мне предстоит защищать.

Белый цвет обнаженной кожи в лунном свете. В ночной тьме, когда мне надлежало нести караул, я прокрался к кладовой замка. Она была расположена рядом с фруктовым садом. Там меня ждала Ада. Было довольно холодно, но в пылу страсти мы не замечали этого, и скоро рубаха уже еле держалась на моем поясе, а ее корсет был расшнурован. Теперь нас ничего не разделяло. Воздух в комнате был насыщен сладким запахом прошлогодних яблок и ароматом сидра – хотя в бочках уже почти ничего не осталось.

После того, как был утолен первый порыв страсти, мы так и не встали с куска мешковины, расстеленного на холодном полу. Сквозь зарешеченное окно светила луна, отбрасывая на спину Ады тень. Я гладил ее кожу, смахивая с нее перекрещенные прутки призрачного рисунка, и тут услышал, как она плачет. Слезы текли по ее щекам, а я пытался утешить любимую.

– У нас все будет хорошо, – прошептал я ей на ухо.

Горнемант оказывается у меня за спиной и закрепляет на плечах красный плащ поверх белой рубашки. Красный цвет символизирует кровь, которую я пролью на службе у своего господина.

Ада пролила кровь вчера, порезав палец, и оставила несколько пятен на белой шерсти моей туники. Меня обуял страх. Через несколько часов я должен был стоять в часовне, на глазах у всей челяди. Ада прокралась в кухню и принесла оттуда уксус. Она протерла им пятна, и от них почти ничего не осталось.

Мои бедра стягивает узкий пояс, надетый поверх рубашки. Горнемант говорит, что он должен служить мне напоминанием о необходимости избегать плотских грехов. Я ослабляю его, и он слегка опускается, закрывая то место, где находилось самое заметное из пятен. Когда священник доходит до той части клятвы, где говорится о непорочной жизни, я надеюсь, что он не посмотрит вниз.

Ты клянешься всемогущим Богом защищать церковь, твоего господина, а также беззащитных от могущественных.

Я повторяю клятву. Ги поднимает меч с алтаря и держит его над моей головой, пока священник произносит благословение. На секунду в моем сознании возникает картина, как Ги перерезает мечом горло рыцарю в роще и струя крови обагряет палую листву. Если бы он знал, что я сделал с Адой, он перерезал бы мне горло здесь же, в часовне. Вместо этого он вкладывает меч в ножны и вешает его мне на пояс. После этого Горнемант прикрепляет к моим башмакам позолоченные шпоры.

Мои гетры коричневы – цвет пыли. Это удел каждого мужчины – и гордого, и смиренного. В эти дни мне отнюдь не чужды пыль и земля. Пыль на каменных плитах пола в кладовой, пыль на соломе в конюшне, сырая земля под скалой, где мы впервые поцеловались. Золотые кольца или шпоры, которые мы, земные существа, носим, дабы подчеркнуть свое благородство, означают не более чем пустое тщеславие. Эти шпоры даже не мои, они одолжены на один день. Завтра они будут железными.

Ги ударяет меня ладонью по плечу.

– Прими этот удар в память о Нем, кто посвятил тебя в рыцари.

Меня не нужно учить символике, я прекрасно знаю, что все это означает. Это означает, что отныне я рыцарь.

Горнемант подозревает меня. На прошлой неделе он рассказал мне длинную историю о фламандском графе. Один из рыцарей спал с женой графа. Застав их вдвоем, вельможа приказал своим слугам высечь его, а потом подвесить за ноги над выгребной ямой и опустить туда головой, чтобы он захлебнулся в нечистотах. Горнемант многозначительно смотрит на меня.

– Господин должен доверять своим рыцарям во всем, как он доверяет своей правой руке.

В Библии говорится: «Если твоя правая рука оскорбляет тебя, отрежь ее». Мы оба знаем это.

Я хочу, чтобы Ги мог доверять мне. Я хочу быть верным своей клятве. Я думал, что связи с Адой можно положить конец, что обладание ею когда-нибудь полностью удовлетворит мое желание. С самого начала нашего знакомства моя любовь была для меня кровоточащей раной, которая со временем не заживала, а причиняла еще большие страдания. Теперь чем чаще я обладаю ею, тем сильнее мое желание быть с нею неразлучно. Вместо того чтобы быть благодарным за наши поспешные короткие встречи, я негодую, когда мы не видимся. Вечерами, когда я вижу, как Ги выходит с ней из зала и сопровождает ее в спальню, мне хочется схватить канделябр и ударить его в глаз.

Ярость делает меня безрассудным. На прошлой неделе один из грумов застиг нас врасплох в конюшне, куда он принес жнейку. К счастью, петли двери конюшни скрипят. Мы успели одеться и разыграли целый спектакль, как будто я показываю Аде новорожденного жеребенка. Тем не менее среди слуг поползли сплетни. Я знаю, что должен держать себя в узде и давать волю своей страсти только тогда, когда мы находимся в полной безопасности. В следующий раз мы дожидаемся, когда Ги уезжает в свои отдаленные владения с визитом к одному из арендаторов. Мы встречаемся в сторожевой комнате северной башни. После гибели Этольда Ги перестал выставлять там дозорного, и к тому же комната запирается изнутри.

Я прихожу туда первым. На безоблачном ночном небе сияет полная луна. Вся комната залита ее серебристым светом, проникающим через бойницы и отражающимся от головок копий, сложенных на стенных полках. Я расстилаю на полу плащ и жду.

По мерцанию пламени свечи в щелях дверного проема я понимаю, что Ада поднимается по лестнице. Ступеньки слишком круты и неровны, и она не решается ступать по ним в темноте. На ней лишь белоснежная рубашка и мантия, подбитая мехом сурка.

Свеча, которую она держит в руке, освещает комнату, словно маяк. Я гашу огонь пальцами, крепко прижимаю ее к себе и целую в губы. Она не отвечает на мой поцелуй. В ней чувствуется какая-то скованность, отстраненность. Я отступаю назад.

– Что с тобой?

Она стоит совершенно неподвижно и, освещенная лунным светом, похожа на статую. Каменная Ада. Это напоминает мне историю о том, как Тристан вырезал из дерева подобие Изольды в пещере, чтобы у него была возможность любоваться ею, когда они оказались в разлуке.

– Мы должны прекратить это.

Наверное, Тристан был мудр. Статуя никогда не сказала бы такое. Я боялся услышать эти слова с момента моего первого прикосновения к ней.

– Почему?

Мой вопрос звучит по-детски наивно.

– Разумеется, из-за Ги.

– Ты любишь его?

Мне хорошо известно, что она его не любит.

– Он мой муж.

Меня оскорбляет не столько слово «муж», сколько слово «мой». Я не могу смириться с мыслью о том, что она принадлежит Ги.

Ада протягивает ко мне руку, пытаясь утешить, но я отвожу ее в сторону. Ей не удастся так легко избавиться от меня.

– Это не может продолжаться, – настаивает моя возлюбленная. – Ты что, убьешь его? Будешь сражаться со всеми его рыцарями и вассалами, бросишь вызов всему миру, чтобы мы могли любить друг друга? Это невозможно. К этой истории нельзя написать счастливый конец. Если ты любишь меня, отпусти.

Если я люблю ее? Пусть приходит Ги, бьет меня, топит в реке, сжигает на костре. Я буду сражаться за нее до последнего вздоха. Никто и никогда не сможет запретить нам любить друг друга.

Со стороны лестницы доносится какой-то шум. Я смотрю на дверь – Ада не заперла ее. Я двигаюсь к ней, но успеваю преодолеть лишь половину разделяющего нас расстояния, как она с треском распахивается. На пороге появляется мужская фигура с горящим факелом в левой руке и обнаженным мечом в правой. Пламя факела слепит мне глаза.

– Питер?

Это Джоселин.

Глава 23

Мон-Валуа, Швейцария

Рождественским утром Элли проснулась обнаженной под теплым шерстяным одеялом. Находившийся рядом с ней Бланшар еще спал. Она ощущала теплый воздух в промежутке между их телами и прислушивалась к его дыханию. Он спал тихо, как кот, – ни храпа, ни бормотания. Через окно в комнату струился холодный, яркий солнечный свет. Со двора доносился шум хозяйственных работ, звучавший здесь, по всей очевидности, всегда, на протяжении нескольких столетий. Она подумала, что никогда еще не была так счастлива.

Ее взгляд натолкнулся на волчью голову над дверью, и Элли отвернула голову в сторону. Это движение разбудило Бланшара. Он придвинулся к ней, поцеловал в губы, затем перегнулся вниз, сунул руку под кровать и достал небольшой сверток в золотистой бумаге.

– С Рождеством, Элли.

Она села в кровати и раскрыла сверток, разрезав бумагу ногтем. Это была книга с золотым гербом на алой кожаной обложке.

– Еще один сюрприз из ваших невостребованных активов?

– Она принадлежала семье Сен-Лазара. Мишель продал ее мне.

Книга была старинной. В Оксфорде Элли часто приходилось иметь дело с рукописями, и ей был хорошо знаком запах пергамента. Она открыла ее.

Le Conte du Graal[6].

Под заглавием на титульном листе присутствовала надпись, сделанная знакомым каллиграфическим почерком Бланшара:

В подарок Элли, великий роман.

Она не могла поверить, что он сделал надпись на древнем пергаменте. Когда она прикоснулась к этой странице, в ее воображении молнией пронеслась история книги: работник, выделывающий телячью кожу, пока она не становится толщиной с бумажный лист; мальчик, вскарабкавшийся на дерево и, защищаясь от укусов насекомых, снимающий гнездо орехотворок, чтобы добыть из него кислоту, необходимую для высушивания чернил на странице; писец, затачивающий тростниковое перо и затем старательно копирующий текст, сидя за наклонной доской. И теперь на этом шедевре искусства значится ее имя.

Бланшар прочитал обуревавшие ее эмоции по выражению лица.

– Прошлое некогда было настоящим, Элли. История – это лишь пересказ моментов настоящего, когда-либо наступавших. Те, кто жил в прошлом, имеют полное право на обладание им. Ты жила и владела этой книгой. Значит, ты тоже часть ее истории.

Элли принялась рассматривать первую страницу. Почерк был очень мелким, всего несколько миллиметров в высоту. Текст располагался тремя колонками, и страница начиналась с заключенной в рамку буквицы. Она напоминала перечень или указатель. Только при внимательном рассмотрении текста можно было понять, что это поэтическое произведение.

– Тебе знакомо имя Кретьен де Труа?

– Я слышала его на лекциях в университете.

– Это первый и величайший из авторов рыцарских романов. Он превращал народные сказки и легенды в поэзию для королей.

– Спасибо, – Элли перекатилась на другой бок и прижалась к Бланшару всем телом, покрывая его лицо поцелуями, – а я купила для тебя всего лишь пару носков.

Пока Бланшар принимал душ, Элли позвонила матери. Она знала, что должна чувствовать себя виноватой, но этим рождественским утром ей категорически не хотелось испытывать отрицательных эмоций. Долгие гудки раздавались целую минуту, но мать так и не сняла трубку. Она вспомнила, в Уэльсе время отстает от среднеевропейского на час, и мать, должно быть, в церкви.

Элли с сомнением взглянула на дверь ванной. Оттуда все еще доносился звук падающей воды. Она терпеть не могла звонить Дугу в присутствии Бланшара, но иногда это было неизбежно. Ей приходилось откровенно лгать, и это было невыносимо. Еще она терпеть не могла то, как Бланшар в эти минуты смотрел на нее – никаких признаков ревности или смущения, лишь едва заметная усмешка. Возможно, будучи французом, он считал такую ситуацию вполне нормальной.

Дуг ответил сразу, как будто ждал ее звонка.

– С Рождеством, любимая.

– С Рождеством.

– Как там в Уэльсе?

Не прозвучала ли в его вопросе язвительная нотка? Может быть, это ловушка? Догадался он или нет?

– Хорошо. Мама ушла в церковь, я чищу картошку.

Я лгу тебе в последний раз, мысленно пообещала Элли. Несколько недель после его дня рождения пролетели как в тумане. Теперь наступило Рождество, и она не хотела портить праздник. В январе она наконец объяснится с ним. Самый худший месяц: Янус, двуликий бог, глядящий вперед и назад. Она все расскажет ему на Новый год.

– Как погода? Снег выпал?

Элли стала лихорадочно соображать, что ответить. Нужно было проверить погоду в Уэльсе в интернете.

– Наверное, такая же, как и у тебя.

Шум воды в ванной стих.

– Кажется, вернулась мама. Мне нужно идти.

Она с нетерпением ждала конца разговора, глядя на дверь ванной и моля бога, чтобы она не открывалась как можно дольше.

– Я люблю тебя.

Едва она успела выключить телефон, как из ванной вышел Бланшар в халате. Он вопросительно взглянул на девушку.

– Ты разговаривала с кем-нибудь?

– С мамой.

Бланшар открыл дверцу гардероба и снял с вешалки рубашку.

– Поднимайся. Нам еще нужно заработать рождественский обед.

Спустившись вниз по лестнице, Элли увидела во дворе с десяток мужчин и женщин. Высокие, неотразимо красивые, в меховых шапках, твидовых куртках и башмаках для верховой езды – они производили впечатление пришельцев из иного мира. Интересно, подумала она, кто это – тоже гости Сен-Лазара или члены его семьи? Бланшар поприветствовал их и представил им Элли. Она не запомнила ни одного имени. Ее интересовал Мишель Сен-Лазар, но его среди этих людей не было. Кавалькада «Ленд Роверов» спустила их с горы и доставила к лугу, заросшему деревьями и обрамленному живой изгородью. Там уже стоял еще один «Ленд Ровер» с открытым багажником. Из салона доносился тонкий щебет. Его источником была клетка. В ней сидела, вцепившись острыми когтями в деревянную перекладину, довольно крупная птица. На ее груди, будто украшения, блестели ярко-белые перья, широкие крылья были сложены, кривой клюв напоминал клинок абордажной сабли. Не нужно было иметь хоть какие-то познания в орнитологии, чтобы понять, какую смертельную угрозу таит в себе этот хищник. К тому же птица была прикована к клетке цепью.

Бланшар достал длинную кожаную перчатку, доходившую до локтя, надел ее на руку и зашнуровал свободной рукой. Бормоча ласковые слова, он отсоединил цепь от перекладины и закрепил ее конец на запястья. Птица прыгнула на его вытянутую руку и принялась чистить клювом перья. Помощник – сокольничий? – надел на птичий клюв маленький кожаный чехол и застегнул его на шее.

– Она прекрасна! – сказала Элли. – Столько благородства.

– Это сокол-сапсан. Соколиная охота всегда была подлинным занятием королей.

Бланшар вытащил приманку, привязанную к концу длинной веревки, и взял ее в правую руку.

– Для ее тренировок требуются бесконечное терпение и тугой кошелек.

Банкир зашагал через поляну, пригласив с собой Элли. К ним присоединилась черная собака, в то время как остальные гости следовали за ними на некотором расстоянии, прихлебывая кофе из чашечек, которые раздал им водитель «Ленд Ровера». К хвосту сокола был привязан колокольчик, звонивший при каждом его движении.

Посреди луга они остановились. Бланшар снял чехол и отсоединил цепь. Сокол огляделся, дергая головой. Некоторое время человек и птица сохраняли полную неподвижность. Их фигуры были отчетливо видны на фоне белого поля. Зазвенев колокольчиком и захлопав крыльями, сокол взлетел с руки Бланшара. Его крыло коснулось лица Элли. Он стремительно взмыл ввысь и оказался над маленькой рощицей в конце поля.

– Он что-то увидел.

Из кармана меховой шубы Бланшар достал какую-то коробочку, похожую на миниатюрный радиоприемник, и включил его. Устройство начало издавать высокие звуки с определенной периодичностью. Когда он направил его в сторону птицы, громкость звуков усилилась.

– У него на ноге закреплен радиомаяк. Если мы потеряем сокола из виду, это устройство поможет найти его.

Сокол парил на месте, развернувшись против ветра и расправив крылья. Подняв голову, Элли смотрела в небо. Воздух был настолько прозрачен и чист, что она могла рассмотреть черные перья под крыльями, белое пятно на груди и крючковатый клюв. Ей даже казалось, что она видит глаза сокола, сканирующие воздух. Он выжидал. И неожиданно камнем бросился вниз, скрывшись среди деревьев.

– Бежим! – крикнул Бланшар.

Спустя мгновение они мчались по полю, увязая в глубоком снегу. Свист ветра, скрип снега, лай собак. Они перелезли через ограду и направились в сторону рощи. Бланшар махнул рукой вправо.

– Деревья препятствуют прохождению сигнала. Нам лучше держаться на расстоянии друг от друга.

Элли с трудом пробиралась по снежной целине через подлесок, преодолела узкий ручей, споткнулась о корни поваленного дерева и уткнулась в ствол березы.

Задыхаясь, девушка остановилась и положила руки на бедра, чтобы унять боль от неожиданно возникшей судороги. Толстые ветви трещали под тяжестью налипшего на них снега. Пропела малиновка. Слева раздался отдаленный лай. И где-то впереди, не так далеко…

Звон колокольчика, словно в санной упряжке.

Двигаясь медленнее, нежели до этого, Элли продиралась между деревьями. Звон колокольчика сделался громче. Она заглянула за куст. Сокол с видом триумфатора вцепился в дикого серого гуся. Бедная птица пластом лежала на снегу, разметав его, словно взрыв снаряда. А сокол, издавая мяукающие звуки, выклевывал у своей добычи сердце. Элли смогла заметить, что единственным свидетельством убийства были три капли крови, окропившие снег рядом с телом гуся.

Элли неотрывно смотрела на птиц. Внезапно она почувствовала головокружение. Она никогда не видела такого белого снега, и у нее возникло впечатление, будто капли крови поднялись над его поверхностью и поплыли у нее перед глазами.

До ее слуха донеслись звуки другого колокольчика. Они показались ей незнакомыми, и она не сразу поняла, что это звонок ее мобильного телефона. Она вытащила его из кармана.

– Элеонор? Это миссис Томас из № 96.

Девушка не сразу смогла понять, кто это. Но потом вспомнила маленькую женщину с круглым лицом и терьером. Она жила неподалеку от ее матери. Но почему она звонит ей?

– Я постучала, но вас не было дома. Номер вашего телефона я нашла в сумочке вашей матери. Я не знала, где вы – здесь, или отмечаете Рождество где-нибудь еще… Это такой удар, такой ужас.

Она забормотала, что ей нужно как можно быстрее приехать. Элли не могла отвести взгляда от того, как сокол вырывает клювом куски плоти из тела жертвы.

– Что случилось?

Миссис Томас начала говорить о карете «Скорой помощи», о больнице, о врачах. Для Элли ее слова имели не больше смысла, чем мяуканье сокола.

– О чем речь? – пробормотала она.

Но тут она все поняла.

С ветвей посыпался снег, когда на поляну, тяжело ступая, вышел Бланшар. Он держал радиоприемник так, будто это был пульт дистанционного управления, направляя его на сокола. Он смотрел на него с радостью, граничившей с восторгом, потом заметил Элли.

– Что случилось?

Голос, доносившийся из-за гор и моря, произнес ей в ухо: это твоя мать.

Самолет Сен-Лазара находился в Вене на ремонте. Взлетно-посадочные полосы были занесены снегом. Элли провела ночь в аэропорту и улетела первым утренним рейсом на самолете бюджетной авиакомпании, заполненном шумными семьями и возвращающимися с горных курортов лыжниками.

Салон был окрашен в нестерпимо яркие цвета. Пахло потом, застарелым кремом от загара и свежим пивом. В двух рядах позади кресла Элли ребенка стошнило прямо в проход. В аэропорту Бристоля ей пришлось целый час ждать багаж.

В этот рождественский день железнодорожное сообщение было полностью парализовано. Элли взяла такси от аэропорта до Ньюпорта – шестьдесят пять километров, которые стоили ей почти сто фунтов. Она смотрела в окно на усталый город, на редкие башни небоскребов, высившиеся над линией горизонта, и громоздкие попытки украсить город уличным искусством. Она не была здесь с тех пор, как начала работать в «Монсальвате», и успела забыть, насколько сер ее родной город.

Попасть в больницу даже в качестве посетителя представляет целую проблему – как будто единственный способ облегчения человеческих страданий заключается в том, чтобы максимально усложнить людям жизнь.

Больница Роял Гвент не была исключением из правил. Едва Элли переступила ее порог, как оказалась пленницей совершенно нелепых правил и абсолютно немыслимой и неуместной иерархии, свойственной разве только Византии. Даже архитектурное решение больницы, казалось, было призвано сбивать с толку. Она вспомнила, как в подвале Бланшар говорил о превращении времени в пространство. К тому моменту, когда Элли с большим трудом отыскала нужную ей палату в отделении реанимации, где лежала ее мать, и время, и пространство сжались в светящуюся пустоту.

Ее мать лежала в углу четырехместной палаты. Ее койка была отгорожена ширмой. Над ее кроватью имелось окно – правда, из него можно было увидеть лишь кирпичную стену. Но бедная женщина не видела и этого. Ее глаза были закрыты. Элли с тревогой взглянула на мать и на первый взгляд даже не смогла уловить асимметрию лица, вызванную инсультом. Все тело больной было утыкано иглами и трубками, а мониторы отражали в режиме реального времени все изменения, происходившие у нее в организме.

Элли села на стул, достала коробку швейцарского шоколада, купленную в аэропорту, и положила ее на прикроватный пластиковый столик.

– Она сейчас не может есть.

На лице высокого врача играла улыбка, оскорбившая Элли.

– Что с ней случилось? – Голос девушки сорвался, и она почувствовала, что близка к нервному срыву. – Я ее дочь.

– В рождественское утро она пошла в церковь. После окончания службы она собралась поставить свечку и упала.

Элли мысленно представила эту сцену. Серая строгость церкви Святого Давида, викарий которой никогда не позволял ставить рождественскую елку. Седовласые дамы – в основном там всегда присутствовали дамы – пьют рождественский шерри, когда новость облетает их, словно стая перепуганных птиц. Сквозь толпу протискивается отец Эванс и призывает к спокойствию. В церковный двор въезжает карета «Скорой помощи». Сколько времени можно прождать «Скорую помощь» рождественским утром?

– Ее привезли прямо сюда. В сознание она еще так и не приходила.

– Она?..

Элли не смогла закончить вопрос. Ее разум восстал, отказываясь допускать возможность страшных последствий.

– Не знаю. Симптомы внушают определенную надежду. Все зависит от того, имеются ли у нее скрытые повреждения.

Он имеет в виду повреждения мозга, уныло подумала Элли и посмотрела на лицо матери, его тонкие черты и глубокие морщины. И в этот момент она отметила, что сейчас, насколько она помнила мать, та выглядела более умиротворенно, чем когда-либо прежде.

Врач бросил взгляд на настенные часы.

– Ее поместили в самое лучшее место. Мы позаботимся о ней должным образом, это я вам обещаю.

Элли не знала, сколько времени она просидела рядом с матерью. Врач сказал, что разговор может пойти ей на пользу, и поэтому она говорила. Запинаясь, зачастую со слезами, и честно – как она ни за что не осмелилась бы говорить, если бы мать могла ее слышать. Она рассказала ей о Дуге и его поэме, о Бланшаре и подаренном им кольце, о городах, в которых побывала, и отелях, где останавливалась. Она описала сказочный замок Сен-Лазара, мертвого гуся и ярко-красные капли крови на снегу. До нее вдруг дошло, как мало в ее жизни было событий и впечатлений, не связанных с банком. Иногда девушка на какое-то время погружалась в себя, не замечая, что в эти моменты ее сбивчивые рассказы замирали на полуслове.

Время посещений подошло к концу. Элли шла по коридорам больницы, таща за собой чемодан на колесиках, словно груз вины. Я должна была быть здесь. Перед тем как покинуть палату, она нашла в сумочке матери связку ключей. Ей не оставалось ничего другого, как отправиться домой.

Эту ночь она провела в постели матери. Проснувшись, она первым делом позвонила в больницу. Никаких изменений, все осталось по-прежнему. Поскольку было воскресенье, посещения были разрешены только во второй половине дня. Она долго рылась в чемодане, пока среди непрактично-формальной одежды не нашла джинсы и джемпер. В доме было холодно, и вода в душе оказалась ненамного теплее льда.

Вспомнив, что наверху находится бак, она отцепила от крюка на потолке лестницу и вскарабкалась по ней. Табличка, приколоченная гвоздями под стропилом, свидетельствовала о том, что балки не выдержат ее веса – хотя, возможно, только потому, что все пространство до самой крыши было заставлено коробками. Бак с горячей водой, по всей видимости, располагался где-то сзади, и добраться до него не было никакой возможности.

С упавшим сердцем Элли потянула на себя ближайшую к ней коробку. Связывавшая ее старая лента совсем рассохлась и при первом прикосновении к ней порвалась, словно рисовая бумага. Коробка раскрылась, из нее посыпались на пол листы бумаги и фотографии.

Элли хотелось плакать от отчаяния. На секунду она представила, как оставляет это холодное, лежащее в руинах прошлое, идет в центр города и снимает номер в отеле. Но что-то в куче старых документов на полу привлекло ее внимание. Это была фотография матери. Длинные прямые волосы, а юбка настолько коротка, что Элли невольно передернула плечами. Она никогда не видела ее такой молодой. Мать стояла перед кафедральным собором, обняв за плечи мужчину с красивыми чертами лица, который повернул голову, вопросительно глядя в сторону, как будто в момент съемки что-то отвлекло его внимание.

Энеюрин Стентон. Элли стразу узнала мужчину, хотя за всю свою жизнь видела его всего лишь на полудюжине снимков. Она перевернула фотографию и увидела надпись, сделанную мелким, аккуратным почерком матери.

Брессаноне, Италия – март 1987 г.

Насколько ей было известно, мать никогда не выезжала за границу, у нее даже не было паспорта.

Ею овладело любопытство. Она начала рыться в коробках, рассматривая бумаги. Это напомнило о том, как она проверяла бумаги по сделке в Люксембурге. Теперь же она пыталась проверить чистоту незавершенной жизни. В действительности, двух жизней, ибо среди банковских балансов и счетов за электричество присутствовали зримые свидетельства прошлого Элли: фотографии, учебники, дневники, рисунки, картины, табели, школьные концертные программы. А между ними, в свою очередь, пунктиром проходила третья жизнь, хотя она определяла первые две: удостоверение уволенного из армии, старый полис страхования жизни, почтовые открытки с континента. Элли даже и представить себе не могла, что ее отец так много путешествовал. Погода стоит прекрасная. Видел немало красивых вещей. Особая удача мне здесь не сопутствует. Люблю тебя. Ние.

Девушка взглянула на часы. Первый час – скоро нужно будет отправляться в больницу. Элли оставила мысль добраться до бака с горячей водой и настроилась на ледяной душ. В коробке, содержимое которой она изучала, оставалась еще связка бумаг. Сверху, стянутое резинкой, лежало нечто, похожее на неиспользованный авиабилет. Элли вытащила его, заинтересовавшись, почему не состоялся полет.

Билет был на рейс компании «Бритиш Эйрвейз» из Лондона в Мюнхен на 20 февраля 1988 года.

Ей стало грустно, поскольку она поняла, почему билет остался неиспользованным.

Энеюрин Стентон: 12 мая 1949 г. – 19 февраля 1988 г.

Правда, имя, напечатанное на билете, было не Энеюрин Стентон, а Джон Херрин.

Глава 24

Нормандия, 1136 г.

Джоселин стоит в дверях, держа в руке горящий факел, который плюется языками пламени и шипит, словно демон. Его лицо искажено яростью.

Он поднимает меч. Ада стоит ближе к двери, и я боюсь, что он зарубит ее, чтобы добраться до меня. Мною управляет инстинкт. Я хватаю с полки копье и бросаюсь на него. Он уклоняется от удара, как учил нас Горнемант. Но острие копья пронзает складку его туники и отбрасывает его к лестнице. Он скатывается вниз по ступенькам, и его меч звенит, как оброненная монета. Пламя факела исчезает внизу.

Я обнимаю Аду за плечи и прижимаю к себе, стараясь успокоить ее и чтобы она поняла, что с этого момента она зависит от меня.

– Если ты останешься здесь, Ги убьет тебя.

Она кивает. Я беру ее за руку и веду за собой вниз по лестнице, выставив вперед тупой конец копья. Мы находим Джоселина лежащим на нижней лестничной площадке. Из раны на его голове сочится кровь. Я не останавливаюсь, чтобы проверить, мертв он или нет. Должно быть, кто-то услышал шум.

Но тревогу пока еще никто не поднял. Мы спускаемся вниз и крадемся через двор к конюшне. Я нахожу грума, спящего в стойле, и бужу его. Он смахивает с лица солому.

– С Джоселином произошел несчастный случай – упал в темноте с лестницы. Мне нужно ехать к Ги. Оседлай моего коня и серую кобылу.

Я выхожу из конюшни и бегу к воротам, в то время как Ада идет к себе, чтобы собраться в дорогу. Я рассказываю ночному стражу ту же полуправду, и мы отворяем ворота, достаточно широко, чтобы между створками мог проехать конь. Я смотрю на замок и думаю, придет ли Ада. Что, если она передумает?

Появляется Ада, облаченная в дорожный костюм и плащ, с небольшим узелком за спиной. Какие бы чувства ни обуревали ее, она умело скрывает их. Ее лицо скрыто под капюшоном. Я не могу догадаться, о чем она думает. Она вкладывает в мою ладонь что-то холодное и острое.

– Не забудь.

Мои шпоры. Грум пристегивает их к моим башмакам. Он с изумлением смотрит, как Ада садится на серую кобылу. Не задумался ли он, почему в замке так темно и так спокойно, если с Джоселином случилось такое несчастье?

– Она должна быть со своим мужем.

Мы выскальзываем за ворота. Дорогу нам освещает луна. Ритмичное покачивание в седле успокаивает мои нервы. Ада едет рядом. Она откидывает капюшон, и ее волосы рассыпаются по спине. Я всматриваюсь в поле, где проходили наши тренировки с мечом и устраивались учебные бои. Мы проезжаем мимо сада, где я рассказывал Аде историю о Тристане, и амбаров, где мы с ней встречались по ночам. Мне кажется странной мысль о том, что я больше никогда не увижу этих мест. Они составляли мой мир в течение шести лет.

Я чувствую себя свободным, но понимаю, что это иллюзия. Перед моим мысленным взором возникает искаженное яростью лицо Джоселина. Если он жив, ничто не остановит его в стремлении нас догнать.

Глава 25

Ньюпорт, Южный Уэльс

В больнице ничего не изменилось, кроме персонала. Две санитарки перестилали кровать ее матери, поворачивая ее то в одну сторону, то в другую сторону, словно труп. Элли не видела этого, она ждала за ширмой. Табличка на стене напомнила ей о необходимости отключить мобильный телефон. По крайней мере это позволит сэкономить заряд аккумулятора. Последние нескольких недель он садился на удивление быстро.

Когда санитарки ушли, Элли заступила на дежурство. Она принесла с собой старые почтовые открытки, найденные на чердаке, и читала их вслух в надежде, что мать все же слышит ее и вспоминает более счастливые времена. Интересно, каким был ее отец, подумала она. Для нее он всегда являлся источником страданий матери. Странно, что они были счастливы вместе. Как и большинство детей, она не могла представить, что ее родители существовали без нее.

В воскресенье больница закрывалась рано. Элли была почти рада этому, одновременно испытывая угрызения совести. Она впервые попала в эту больницу всего сутки назад, но уже устала от нее, ее вымотал тусклый свет и вынужденное безделье. Неужели матери суждено провести здесь остаток жизни?

Вернувшись домой, Элли снова полезла на чердак. Она еще раз отыскала авиабилет, почти надеясь, что он ей пригрезился. Но имя на нем было напечатано то же самое. Джон Херрин.

Теперь, уже зная, что следует искать, она провела систематическое обследование чердака. Ее уловом стали старый школьный атлас с обозначенными маршрутами путешествий отца с указаниями дат, корешки билетов и квитанция на получение денег в иностранной валюте. Она искала что-нибудь, связанное с именем Джон Херрин и лондонской подземкой, какие-нибудь ссылки на коренастого мужчину по имени Гарри. Во время работы в библиотеках над диссертацией она научилась отключать аналитическую часть мозга, чтобы регистрировать информацию, не оценивая и не выявляя взаимосвязи между фактами. Только когда все будет собрано, тогда она сможет понять и оценить все, что так ее интересовало.

В половине первого ночи работа была завершена. Наконец-то она смогла пройти к баку с горячей водой. Ее одежда пропахла пылью, руки зудели от асбестовой изоляции. Элли отыскала кран на баке, после чего долго стояла под душем, пока не закончилась горячая вода. В холодильнике она нашла банку консервированного супа и сырные бисквиты, и только сейчас поняла, что за целый день она так ни разу и не поела. И только после этого она приступила к изучению найденных документов.

Начала она с атласа. Через карту Европы на развороте страниц бежали пунктирные линии, обозначавшие маршруты путешествий, совершавшихся каждые два-три месяца с 1984 по 1987 год. Крайним пунктом на востоке являлся Стамбул, на западе – Сантьяго-де-Компостела, но большинство линий были сосредоточены вокруг городов на Рейне и Сене – там, где Франция и Германия столетиями противоборствовали друг с другом, вовлекая в свою тектоническую конфронтацию маленькие государства вроде Бельгии и Люксембурга. Еще одна пунктирная линия тянулась вдоль Альп – от северной Италии к южной Франции. Несколько других концентрировались в Швейцарии, вокруг Лозанны.

Затем настала очередь авиабилета на имя Джона Херрина, к которому она добавила счет из отеля и заявление в Сомерсет Хаус с просьбой об оформлении дубликата свидетельства о рождении – и то, и другое было подписано тем же именем.

Далее следовало письмо, напечатанное на толстой бумаге кремового цвета, приглашавшее Джона Херрина на собеседование по поводу занятия вакансии во вторник, 22 ноября 1987 года. Развернув письмо, Элли не поверила своим глазам.

Директор, мистер Вивиан Бланшар, будет рад, если вы сможете посетить его с целью обсуждения ваших потенциальных карьерных возможностей в банке «Монсальват».

Лондон

Элли не думала, что кто-то до сих пор пользуется телефонами-автоматами. Однако наряду с Клиффом Ричардом и хересом «Харвис Бристоль Крим» они продолжали существовать. Она была чрезвычайно рада этому обстоятельству, увидев стеклянную будку на углу Мургейт и Лондон-Уолл. Ей было хорошо известно, что «Монсальват» имеет возможность отслеживать звонки по ее мобильному телефону – она подписывала свое согласие на это. Еще две недели назад она и вообразить не могла, что ее телефонные разговоры способны вызывать их интерес.

После многочисленных долгих гудков включился автоответчик. Элли смотрела на карточку, которую дал ей Гарри в Брюсселе, – телефонный номер и написанная от руки строчка: Если не будет ответа, оставьте сообщение для Гарри от Джейн.

– Привет, Гарри, это Джейн.

Элли стала думать, что бы ей такое сказать, но в голову ничего не приходило. «Позвоните мне». Но он не может звонить на ее мобильник, а дома у нее стационарного телефона не было.

Проехал автомобиль, обдав будку светом фар. Элли отвернулась. Неужели это «Бентли»? Она попыталась рассмотреть машину, но увидела лишь два красных огонька, грозно взиравших на нее.

Она бросила взгляд на часы. Справочная в больнице закрывалась через десять минут. В надежде, что за ней никто не наблюдает, она вышла из будки и вытащила мобильный телефон. Мягкий голос, такой же знакомый и неземной, как говорящие часы, сообщил ей те же самые новости, которые она слышала в течение недели. Никаких изменений.

Ей оставалось лишь ждать.

В Сити январь напоминал затянувшееся новогоднее похмелье: медленно плетущиеся дни, длинные перерывы на ланч и ранние уходы с работы. Даже младшие аналитики отправлялись домой еще до восьми. Но в «Монсальвате» жизнь била ключом: звонили телефоны, приходили сообщения по электронной почте, в коридорах толпились люди. Элли узнала причину этого, когда после Нового года, в пятницу, Бланшар вызвал ее в свой офис.

– Как дела у твоей матери? – первым делом спросил он ее.

– Состояние стабильное. Все еще без сознания.

Элли избегала смотреть ему в глаза. Каждый вечер, возвращаясь в Барбикан, она с ужасом думала, не ждет ли ее рядом с домом «Бентли». Но автомобиль так ни разу и не появился. Бланшар как будто чувствовал ее нежелание общаться с ним. Даже на работе в последнее время они почти не виделись.

– Тебя устраивает, как за ней ухаживают? У нее есть все необходимое?

– Абсолютно.

– У нее есть родные, кто мог бы навещать ее?

– Нет.

Бланшар принялся теребить запонку.

– Я беседовал с одним своим другом, врачом. Возможно, он один из четырех или пяти лучших в мире невропатологов. У него частная больница неподалеку от Харлей-стрит. Он готов принять твою мать, если ты захочешь.

Элли покачала головой.

– Очень любезно с вашей стороны, но ничего не получится. У матери нет медицинской страховки.

– Лечение оплатит банк, – Бланшар наклонился вперед через стол и так пристально посмотрел на нее, что Элли не смогла отвести взгляд. – Я знаю, ты не хочешь благотворительности. И я не стал бы заниматься ею. Но ты должна сделать все возможное, чтобы поставить мать на ноги. Когда она выйдет из комы, ей потребуется интенсивная терапия. Система здравоохранения – это бездушная машина. Одна жизнь для них ничего не значит. Особенно зимой. В Лондоне твоя мать сможет получить более качественное лечение.

Элли не спорила, поскольку знала, что он прав. Но и согласиться не могла – не из гордости, а из-за страха. Если бы мать перевезли в Лондон и положили в больницу Бланшара, она оказалась бы целиком и полностью в его власти.

Бланшар неправильно истолковал ее сомнения и продолжал убеждать:

– Ты забываешь, что я тоже заинтересован в этом. Мне не хочется, чтобы ты понапрасну страдала. Ты ведь не собираешься провести полжизни в поезде между Лондоном и Ньюпортом. Для твоей матери будет лучше, если ты будешь навещать ее каждый день. Мне говорили, присутствие родных и близких способствует выходу из комы.

При этих словах банкир взял позолоченный нож для вскрытия писем, воткнул его острием в столешницу и принялся вращать.

– К тому же работа есть работа. Я понимаю, мыслями ты со своей матерью. Но ты нужна мне здесь и сейчас.

Элли молчала.

– Мишель Сен-Лазар был очень доволен результатом тендера в отношении «Талуэт». Сама компания не испытывает подобных чувств. Руководство холдинга отказывается принимать нашего человека в состав правления и предоставлять нам доступ к ее деятельности. Поэтому Мишель решил взять холдинг под полный контроль.

– Недружественное поглощение?

– Это будет грандиозная битва. Акциями компании владеют правительства Франции и Германии. Если французы согласятся продать нам свои акции, то немцы не согласятся; если согласятся немцы, то будет против французская сторона. По всей вероятности, ни те, ни другие не захотят заниматься совместным бизнесом с нами, поскольку каждая сторона будет считать нас троянским конем другой. В сумме на них приходится сорок процентов акций. Это осложняет ситуацию для нас. Но Мишель полон решимости. В этом деле мы рассчитываем на тебя, Элли. Состояние твоей матери может оставаться без изменений месяцами, и твоя жизнь не должна останавливаться из-за этого на столь долгий срок. Она продолжается. – Бланшар снова принялся играть с ножом. – Тебе будет весьма затруднительно работать в «Монсальвате», если твоя мать останется в Ньюпорте.

Спустя неделю Элли получила ответ. Послание было спрятано так надежно, что она едва не пропустила его. Оно было вложено в бесплатную газету, которую ей вручили на улице, когда она шла домой. Распространитель слегка ткнул газетой ей в грудь, и когда девушка взялась за нее, удерживал ее несколько секунд, вынудив тем самым Элли взглянуть на него. На его голове была желтая бейсболка с длинным козырьком, но ей удалось рассмотреть под ним лицо Гарри с обычным для него встревоженным выражением. Спустя мгновение он повернулся и сунул газету другому прохожему. Она высматривала Гарри и на следующий день, но его уже не было.

Спустя два дня она вышла из автобуса на Фулхэм-роуд и прошла назад до угла, проверяя, не следят ли за ней. Олд-Черч-стрит – гласило послание. Никакой старой церкви Элли на этой улице не увидела – только антикварный магазин и кирпичная стена, исчезавшая за углом. Правда, там был давно заброшенный церковный двор. Элли заметила его со второго этажа автобуса, за стеной, к которой она сейчас приближалась.

На проржавевшей зеленой двери в стене давно облупилась краска. Казалось, ею не пользовались долгие годы, но когда девушка толкнула ее, она открылась почти беззвучно. Войдя в нее, она увидела ряды осевших в землю надгробных памятников, похожих на неолитические монументы.

– К сожалению, нам не удалось найти более веселое место.

При других обстоятельствах вид одинокой фигуры в тени заброшенного кладбища обратил бы Элли в бегство. Гарри стоял, прислонившись к стене, где пассажиры автобуса не могли его заметить. Он сделал жест рукой, подзывая ее к себе.

– Вы пытаетесь напугать меня?

Он покачал головой.

– Вы не представляете, как трудно было устроить эту встречу. Бланшар контролирует каждый ваш шаг за пределами офиса. Такое впечатление, будто он раньше вас знает, куда вы собираетесь пойти.

– Это совсем несложно. Утром я еду в офис, вечером возвращаюсь домой.

Элли задумалась, стараясь вспомнить неожиданные совпадения и незнакомых людей, встречаемых ею изо дня в день. Гарри больше всего походил на вежливого и обходительного безумца. Тем не менее ей приходилось верить ему.

Сейчас у Элли было слишком мало времени, поэтому она сразу же приступила к делу.

– Расскажите о моем отце. Он работал в «Монсальвате»?

Гари оторвал клочок мха от надгробного креста, обнажив белый камень. Его палец сделался черным.

– Он не получил там работу. В Брюсселе я говорил вам, что принадлежу к некой тайной организации. Назовем ее братством, хотя мы ничего не имеем против женщин. Мы ведем войну против «Монсальвата». И эта битва то затухает, то вспыхивает вновь уже почти девять столетий.

Изумлению Элли не было границ.

– Но ведь «Монсальват» существует всего лишь с XVI века, – это все, что пришло ей на ум после такой ошарашивающей информации.

– Ну, это касается только банка. На самом деле история этой компании начинается куда раньше. Сен-Лазар де Моргон, основатель банка, был потомком норманнского полководца по имени Лазар де Мортен. Даже по стандартам Средневековья это был еще тот негодяй.

– Почему мой отец хотел получить там работу?

– Он был разведчиком. Помните, я говорил, что он погиб при попытке проникнуть в подвал?

– Такое не забывается.

– Девятьсот лет назад Лазар де Мортен украл кое-что, принадлежавшее нашему братству. Насколько нам известно, это до сих пор хранится в «Монсальвате».

Элли вспомнила, как содрогались стены подвала, когда мимо прогремел поезд подземки. Она представила, как из-за угла появляются огни локомотива. В их лучах возникает человеческая фигура. Никаких шансов избежать гибели. Скрежет стали, искры, удар. Иногда, когда она засиживалась на работе допоздна и в офисе стояла тишина, ей казалось, будто от исходящего снизу грохота сотрясается пол.

– «Монсальват», в какую бы личину он ни рядился в современном мире, в действительности представляет собой феодальное хозяйство. Мишель Сен-Лазар – король, Бланшар – его верный мажордом. Кроме того, он племянник Сен-Лазара. Вы знали об этом?

Элли покачала головой.

– Сен-Лазар не может иметь детей. После одной из наших встреч он остался инвалидом.

Гарри рассеянно крутил пуговицу на своем пальто.

Элли вдруг вспомнились слова Бланшара, сказанные после вечера в опере. Со мной тебе не нужно предохраняться. Она подумала об этих стариках – они имеют столько денег, столько власти и в то же время лишены самого главного в жизни.

– А как насчет холдинга «Талуэт»? Какое отношение они имеют к вам?

– Никакого. Они являются именно тем, чем представляются, – европейский промышленный концерн средней руки. Судьбе было угодно, чтобы они завладели тем, что принадлежит нам.

Элли вспомнила его расспросы в Брюсселе, а также телефонный разговор с Бланшаром во время проведения проверки чистоты сделки.

– Мирабо.

– Вам не обязательно знать, что это такое. Сен-Лазар каким-то образом пронюхал об этом. Узнав о его намерении завладеть холдингом «Талуэт», мы послали человека выяснить, что именно ему известно.

Элли заметила, как на одном из могильных камней шевельнулась тень. Наверное, она была не так уж сильно утомлена, раз испугалась. Но оказалось, что это всего лишь белка.

– Нас постигла неудача. Один человек погиб, второго схватили. Его тоже уже нет в живых.

– Кто схватил? Бланшар? Сен-Лазар?

Гарри пожал плечами.

– Не имеет значения. Есть у Бланшара прихвостень, который, по всей вероятности, делает всю грязную работу, – один мерзавец по имени Дестриер.

– Я встречалась с ним.

По Фулхэм-роуд проехал автобус. Освещенные окна второго этажа, казалось, парили в ночи. Проплывающие мимо пассажиры не подозревали о том, что происходит в темноте за кирпичным забором.

– Зачем Бланшар пригласил меня на работу? – спросила Элли.

– Мы не знаем. По нашему мнению, он не знал о вашем существовании, в противном случае мы лучше заботились бы о вашей безопасности. Мы не предполагали, что вы будете замешаны во всем этом. Но теперь, когда вы… Дьявол.

Пуговица его пальто, которую он крутил, оторвалась. Гарри с сожалением смотрел на нее.

– На прошлое Рождество оно еще было новым.

Элли не было дела до его пальто, как не было дела до рыцаря, жившего девятьсот лет назад, и братства, стремившегося сокрушить банк.

– Что вы от меня хотите?

Никогда не задавайте вопрос, если вы не знаете ответ, учили ее на курсах перед поступлением на работу в «Монсальват». Но ответы всегда известны. Даже во время разговора с миссис Томас по телефону из Швейцарии она знала, что происходит. Это все равно что слышать во вдохе слова, которые будут произнесены при выдохе.

– Мы хотим, чтобы вы проникли в подвал.

– Что там находится?

Гарри положил пуговицу в карман.

– Вы не поверите мне, если я вам скажу.

– Вы хотите, чтобы я рисковала жизнью, и отказываетесь говорить, ради чего?

– Я не могу, – Гарри сунул руки в карманы. – Когда эта вещица будет у вас в руках и вы окажетесь в безопасности – я вам все покажу.

– Но мой отец знал, что это такое.

– Ваш отец посвятил этому свою жизнь.

Элли попробовала притвориться, будто еще не приняла решение.

– Вы сказали, что не хотели, чтобы я ввязывалась в это.

Она не раз отмечала, что у Гарри зачастую бывает виноватый вид: опущенные вниз уголки рта, поникший взгляд. Но сейчас в его голосе прозвенел металл.

– Вы уже ввязались, и я пытаюсь вас вытащить.

Глава 26

Франция, 1136 г.

Следующие два месяца – самые счастливые в моей жизни.

Мы направляемся на юг, во владения короля Франции. Опасности подстерегают нас всюду, но, по крайней мере, люди Ги тоже не будут чувствовать себя в безопасности. Через два дня мы продаем своих коней. Для меня это настоящий удар, поскольку мне приходится отказываться от статуса, завоеванного совсем недавно. Но кони слишком узнаваемы, и мы привлекаем к себе слишком много взглядов. Мы могли бы сойти за рыцаря и его даму, но люди стали бы интересоваться, где наши слуги и багаж, и запомнили бы нас.

Странствуя пешком, мы почти невидимы. Когда весна сменяется летом, на дороги христианского мира высыпают тысячи людей. Можно пройти от Кентербери до Компостелы и при этом никогда не оставаться в одиночестве. После первой недели, в течение которой я постоянно оборачиваюсь, чтобы посмотреть, не видны ли клубы пыли, поднимаемые преследующими нас всадниками, в моей душе поселяется покой. По дороге в обоих направлениях движутся толпы людей, и чем больше глаз видят нас, тем меньше замечают.

Наша внешность претерпевает изменения. Я отращиваю волосы и бороду. Красоту Ады трудно спрятать, но через два месяца ее кожа становится грубее и темнее. Мы представляемся мужем и женой и живем соответствующим образом. Нам так долго приходилось скрывать свои чувства, что сейчас мы испытываем радость оттого, что теперь можем проявлять их открыто. Это кажется мне справедливым и честным. Иногда я забываю, что у Ады имеется настоящий муж.

Она никогда не говорит о нем, но каждый раз, когда мы проходим мимо церкви, выражение ее лица напоминает мне о данном ею Богу обете. Она все еще чувствует себя связанной им, как бы я ни хотел избавить ее от него.

Переставая быть детьми, мы сперва желаем, чтобы мир был другим – чтобы раны заживали, не оставляя шрамов, чтобы каждая любовь была первой, чтобы прошлые грехи отпускались после одной-единственной исповеди. Я усвоил истину еще в юности: мы не можем сбросить с себя наши грехи и сожаления, а лишь накапливаем их, и несем это бремя вплоть до самой смерти. Лучшее, что мы можем сделать, – научиться жить в согласии с самими собой, примиряясь с прошлым.

В храме Богоматери в Труа я дарю Аде деревянную брошь, изображающую двух птиц, пьющих из одной чаши. Я не могу жениться на ней, но встаю на колени и обещаю всегда любить и защищать ее.

Но лето близится к концу. Однажды я понимаю, что на дороге уже не так многолюдно, как неделю назад. Теперь легче найти место на паломнических постоялых дворах и в богадельнях. Очереди у ворот городов не такие длинные. Путешественники начинают возвращаться домой, чтобы собрать урожай, стереть пыль с башмаков и сделать запасы на зиму. Вопросы, поиск ответов на которые я откладывал на будущее, становятся неотложными. Если все идут домой, куда пойдем мы? Чем мы будем жить? Мы растягивали деньги, вырученные от продажи лошадей, так долго, как только могли, но они почти кончились. Ада умеет шить и ткать, но это умеет каждая женщина. Я умею только воевать.

В конце августа я наконец нахожу ответы на насущные вопросы. Мы находимся в Бургундии, неподалеку от Дижона. С каждым днем сумерки опускаются все раньше и раньше. Мы подходим к постоялому двору. Обычно мы избегаем их из-за дороговизны, но весь день идет дождь, и прошлую ночь нам пришлось спать под кустами. Войдя в дверь, я вижу высокий синий щит с золотой звездой, прислоненный к стене. Поторговавшись с хозяином о плате за ночлег и еду, я интересуюсь, чей это щит.

– Этьена де Луза.

Он указывает пальцем на заднюю комнату. Из-за двери за ширмой доносятся смех и пение.

– Граф Дижонский едет на трехдневный турнир в Ла-Роше.

Хозяин уходит по своим делам. Ада хватает меня за запястье. Она понимает, о чем я думаю.

– Это слишком опасно.

– Никто меня не узнает. Мы далеко от Нормандии.

Но она имеет в виду не это.

– Рыцари часто гибнут во время турниров.

Мне это известно. На турнирах не используются тупые лезвия и наконечники. Тем не менее на следующее утро после споров с Адой, продолжавшихся всю ночь, я стою во дворе конюшни, куда выходит Этьен де Луз, чтобы оседлать своего коня.

Сразу видно, что он не воин. Во-первых, он облачен в доспехи, а настоящий воин бережет силы для сражения. Его сверкающая кольчуга состоит лишь из одного слоя колец, а его тонкий меч в украшенных драгоценными камнями ножнах сломается на сильном ветру. Правда, его спутники выглядят вполне достойно.

Я подхожу к нему.

– Мне сказали, что ты набираешь людей для участия в турнире в Ла-Роше.

Он меряет меня взглядом, затем поворачивается к своему мажордому, желая услышать его мнение. Граф высокомерен, но сознает свои недостатки и слабости.

Явно опытный мажордом проявляет ко мне интерес.

– Что ты умеешь?

Я окидываю двор взглядом и замечаю ласточку, сидящую на краю крыши и выклевывающую из соломы насекомых.

– Дайте мне копье.

Мажордом протягивает мне копье. Я беру его, взвешиваю в руке, отыскиваю положение равновесия. Конечно, это не валлийский дротик, но ничего, сойдет.

Я делаю полшага назад и бросаю копье. Оно попадает ласточке в грудь, проходит насквозь и вонзается в соломенную крышу. Белые перья обагрены кровью. На Этьена и мажордома это производит сильное впечатление.

Ги сказал бы, что это едва ли можно назвать рыцарским искусством. Но на турнире значение имеет только число побежденных противников.

– Ты можешь сделать это, сидя верхом?

Я не говорю ему, каким образом ласточка оказалась на крыше – что я поймал ее ночью в конюшне и привязал нитью к стропилу, что я точно вымерил расстояние. Бард не обязан посвящать слушателей во все детали.

– Дай мне лошадь, и я покажу тебе, на что способен.

Глава 27

Лондон

Если бы не события, последовавшие за этим месяцем, это время оказалось бы самым тяжелым в жизни Элли. Она поднималась каждое утро в пять, спустя полчаса уже сидела за своим рабочим столом, жуя хлебец из дробленого зерна и переваривая последние новости. В восемь встречалась с Бланшаром и другими членами группы и затем в течение двенадцати часов участвовала в заседаниях и селекторных совещаниях, отправляла и принимала сообщения по электронной почте, работала с документами. Каждый вечер в девять такси отвозило ее в частную клинику, где она проводила час у постели матери. Здесь не было никаких ограничений для посещения больных. Затем другое такси доставляло ее домой, где она просматривала сообщения, пришедшие на ее телефон, и иногда, в случае необходимости, работала еще до двух или трех часов ночи.

Элли жила во тьме, в мире постоянной ночи, где, как ей казалось, никогда не спала. Она опять начала ходить на работу пешком, даже несмотря на дождь, чтобы хотя бы десять минут побыть на свежем воздухе. В скором времени она уже знала людей, встававших так же рано, как и она: дворника, подметавшего тротуар на углу Гришем-стрит; водителя автомобиля, доставлявшего утренние газеты, который всегда сигналил, проезжая мимо; продавца газет, поднимавшего ставень своего киоска, но этот человек избегал сталкиваться с ней взглядом. Иногда Элли вспоминала, что нужно соблюдать осторожность, и тогда оглядывалась, чтобы посмотреть, не идет ли кто за ней, внимательно изучая тени в дверных проемах.

Элли чувствовала себя туго натянутым полотном, на котором чужие люди пишут свои желания. Порой ей казалось, что ее разорвут на части. Она не могла уйти от Бланшара, пока ее мать лежала в его больнице, и не могла игнорировать Гарри. С Дугом у них была полная неопределенность. Он узнал от нее о болезни ее матери гораздо позже, чем должен был, поскольку ей пришлось сочинять целую историю, чтобы скрыть факт своего пребывания в Швейцарии на Рождество. Он хотел приехать, чтобы навестить ее мать, но Элли ему не позволила. Она понимала, что Дуг обиделся – он заговорил об их отношениях, – но тем не менее настояла на своем. После этого он звонил раз в неделю, чтобы справиться о состоянии матери, и больше ее ничем не беспокоил. Звонки были настолько формальными, настолько выверенными, что она иногда думала, не настал ли момент окончательно порвать с ним и забыть обо всем.

Бланшар начал давать ей новые, весьма необычные поручения. Однажды вечером она отправилась в Уоппинг, чтобы опустить толстый конверт в почтовый ящик на стене офисного здания. Спустя два дня в газете, не замеченной прежде в проявлении интереса к проблемам бизнеса, появилась статья о финансовом директоре британского отделения холдинга «Талуэт». В этой статье, озаглавленной «Не в меру резвый банкир», приводилось описание его развлечений в Сохо, о чем явно не подозревала его жена. И вся эта грязная информация была подкреплена фотографиями и свидетельствами очевидцев. Банкир было пригрозил судом, но очень скоро вышел в отставку, чтобы уделять больше времени семье.

В другой раз Элли целое утро просидела в вестибюле отеля в Найтсбридже в ожидании попечителя известного пенсионного фонда. Когда он вошел в здание, она последовала за ним в кабину лифта. К моменту достижения восьмого этажа он уже был обладателем нового, довольно увесистого портфеля «Гуччи». Через неделю его фонд объявил о том, что использует свои акции для голосования в пользу поглощения холдинга «Талуэт» компанией Сен-Лазара.

Элли не задумывалась о последствиях того, что делала. Для нее имело значение лишь одно: что способствовало поглощению и что препятствовало ему. Причинно-следственные связи не занимали ее, как и вопросы добра и зла. Она слишком устала.

По крайней мере ей не нужно было много разъезжать. Головной офис холдинга и львиная доля бизнеса компании располагались на континенте, но, по иронии судьбы, ее основные акционеры находились в Лондоне. Случилась лишь одна командировка, и, как в большинстве случаев, совершенно неожиданно. Однажды во второй половине дня в ее офис ворвался Бланшар. Элли никогда не видела его таким разъяренным.

Он знает, подумала она. О Гарри, Ньюпорте, обо всем.

Она пошелестела бумагами, стараясь выглядеть невозмутимой.

– Что произошло?

– Белый рыцарь, – Бланшар хлопнул ладонью по лежавшей на ее столе папке. – Что тебе известно о «Кенинг Групп»?

Элли собралась с мыслями.

– Частная акционерная компания. Занимается главным образом объектами инфраструктуры и средствами связи.

– Они сделали выгодное предложение нашему холдингу. Их руководство настроено решительно – даже правительство Германии может поддержать это предложение. Один немецкий политик полагает, будто мы олицетворяем неприемлемый глобальный капитализм, – на этих словах лицо Бланшара исказила гримаса.

– Это не имеет никакого смысла, – Элли нахмурилась. – Мы уже предлагаем больше, чем показывают цифры прироста капитала. «Кенинг Групп» не располагает дополнительными ресурсами для создания синергии, и если это предложение поддержит немецкое правительство, оно не позволит им уволить рабочих или разделить компанию. Какой для них в этом прок?

– Это отнюдь не совпадение, Элли. У Мишеля Сен-Лазара имеются враги, и один из них внушил руководству «Кенинг Групп» эту идею. Мы должны срочно отправляться в Париж.

– Мне казалось, ее головной офис находится во Франкфурте.

– С ними говорить бесполезно. Они хотят сыграть в белого рыцаря. Ты знаешь, как проще всего остановить скачущего в атаку рыцаря?

Элли воззрилась на Бланшара, даже не стараясь скрыть недоумения.

– Убить его коня.

С тихим урчанием «Бентли» двигался по Коммершиэл-роуд в сторону Лаймхауза. На шоссе было довольно свободно, но Бланшар велел водителю ехать окольным путем. Оторвавшись от своего лэптопа, Элли с удивлением увидела в окне длинную вереницу складских помещений.

– Разве это дорога в аэропорт?

Бланшар пробормотал что-то по поводу дорожных работ. Элли вернулась к работе. Когда она вновь подняла голову, автомобиль стоял в тупике, в лабиринте промышленной зоны. Она решила, что водитель повернул не в ту сторону, но Бланшар внимательно смотрел в окно, словно чего-то ожидая.

Элли проследила за его взглядом, устремленным на витки колючей проволоки поверх забора. За ним простирался пустырь, усеянный грудами битого кирпича и скрученных стальных балок, – все, что осталось от сгоревшего склада. Порывы ветра поднимали хлопья пепла, словно пожар все еще продолжался, хотя было видно, что он произошел неделю назад. Подпалины на стенах соседних зданий были уже закрашены. В задней части пустыря сохранилась табличка с надписью «Лоджикал Компонентс» – памятник потерпевшей крах компании.

Это название показалось Элли знакомым. Она вспомнила гордого старика, отвергавшего предложение Бланшара о продаже компании, поскольку он мечтал, чтобы она перешла по наследству его сыну, который не желал заниматься этим бизнесом. Вспомнила о том, что компания Розенберга упорядочила цепочку своих поставщиков в целях повышения собственной конкурентоспособности. Вспомнила о том, как на территории завода рылась в куче картонных коробок в поисках логотипов. «Лоджикал Компонентс» – логичный выбор».

– Это компания, поставлявшая схемы компании Розенберга. А точнее, она была их единственным поставщиком.

– Их завод сгорел три месяца назад. Без этих плат Розенберг не смог продолжить производство своей продукции. Заказчики прекратили с ним сотрудничать, банк отказал ему в кредите. Он уже собирался объявить о банкротстве, и мы сделали ему последнее предложение. Разумеется, цена была снижена. Компания почти ничего не стоила.

Элли стоило большого труда посмотреть ему в глаза.

– Зачем вы привезли меня сюда?

– Это была твоя первая сделка. Я думал, тебе хочется узнать, чем она завершилась.

Элли окинула взглядом пепелище и представила языки пламени, пожирающие здание.

– Это сделали вы?

– Конечно, нет, – губы Бланшара раздвинулись в улыбке, обнажив зубы. Он как будто приглашал ее поспорить с ним. – Ну а если бы это сделал я – что в этом плохого? В принципе, компания – это сумма ее активов. Совокупность ценностей. Предположим, я отдаю распоряжение нашему торговому подразделению занять агрессивную позицию по отношению к некой корпорации. У них имеются трудности с реализацией продукции. На рынке распространяется соответствующий слух, и их положение еще более усугубляется. В течение нескольких минут я обесцениваю активы компании на сотни миллионов фунтов. Все абсолютно законно. Теперь предположим, я уничтожаю активы в форме зданий и производственного оборудования, а не в форме денег. Так в чем же разница? Только в том, что я использую огонь вместо телефонного звонка.

– Это противозаконно.

– Никто не умер. Мы испытываем сентиментальную привязанность к материальному имуществу, но оно представляет собой не что иное, как воплощение богатства. А богатство – это материал капитализма. Мы создаем его или разрушаем. Мы работаем, чтобы получить его, и лишаем его своих врагов.

– И что дает вам все это богатство? – Голос Элли прозвучал громче, чем она того хотела. Бланшар посмотрел на нее с удивлением.

– Власть, разумеется.

Париж

Элли всегда хотела увидеть Париж, но не при подобных обстоятельствах. Самолет приземлился в темноте. Спустя полчаса они неслись на лимузине по шоссе. Она чувствовала, что ее нервы на пределе. Каждый раз, оглядываясь назад, она видела черный «Рейндж Ровер» с тонированными окнами, который, как ей казалось, неотступно преследует их. Однажды, когда между ними попыталось втиснуться такси, двигатель машины взревел, и он рванулся вперед, чтобы закрыть брешь, чуть не ударив такси. Водитель такси едва успел отвернуть в сторону.

– За нами кто-то следует?

Бланшар повернул назад голову и улыбнулся.

– Дестриер нанял няньку. По его словам, здесь имеется группа анархистов, высказывавших в наш адрес угрозы. Ничего страшного, но Дестриер волнуется. Иногда он напоминает мне заботливую бабушку.

Когда лимузин остановился у отеля «Ритц» на Пляс Вандом, «Рейндж Ровер» растворился в потоке автомобилей. Передавая им ключи, портье сообщил: «Мистер Леховски ждет вас в апартаментах Элтона Джона».

У Элли похолодело внутри.

– Теперь он консультирует «Кенинг Групп»?

– Вполне логичный выбор. Он уже знает компанию изнутри, поскольку пытался купить ее.

– Разве это этично?

– Это эффективно.

Апартаменты Элтона Джона отличались бо́льшим вкусом, нежели ожидала Элли. Теплый свет, мягкие переходы всевозможных розовых оттенков и цвета слоновой кости. Каблуки ее туфель утопали в толстом ковре. Леховски ожидал их в гостиной. Через открытую дверь Элли увидела широкую кровать под розовым балдахином.

– Вы выглядите как всегда прекрасно, Элли, – сделал он ей комплимент. – Выпьете что-нибудь?

– Только воды.

Он поднял трубку розового телефона и сделал заказ.

– Неожиданная встреча. Ваш помощник отказался сообщить мне что-либо по телефону, но, полагаю, вы приехали в связи с холдингом «Талуэт»? Вы хорошо поработали в Люксембурге. Нас очень разочаровала неудача. Наше предложение было всего на пять миллионов евро меньше вашего. Он внимательно посмотрел на Бланшара. – Но, вероятно, вы тогда уже знали об этом.

Спустя сверхъестественно короткий промежуток времени официант принес напитки – минеральную воду для Элли, бренди для Бланшара и виски «Джек Дэниэлс» для Леховски.

– Да, мы приехали в связи с «Талуэт», – подтвердил его предположение Бланшар.

Леховски выплюнул жевательную резинку.

– Неофициально?

– Зависит от того, как договоримся, – Бланшар вынул из кармана нож и обрезал кончик сигары. – «Кенинг Групп» не извлечет никакой выгоды, приобретя «Талуэт». Элли, изложите суть дела.

Стараясь быть как можно более лаконичной, девушка обрисовала ситуацию. Леховски слушал, хотя, как показалось Элли, его больше волновала ее грудь, чем слова.

– И даже если «Кенинг Групп» приобретет компанию, мы будем владеть десятью процентами акций. Вы увидите, что мы можем быть весьма неприятным акционером.

– Я думал, этой долей владеет «Сен-Лазар Групп».

Бланшар стукнул рукой по столу.

– На этот счет у нас единое мнение.

– Как всегда.

– «Кенинг Групп» не располагает акциями, которые они могли бы предложить, поэтому им придется платить деньгами. На этом рынке только дурак может себе позволить такое. И он вдвойне дурак, если отягощен долгами в связи с обслуживанием.

Последовала пауза. Леховски отхлебнул виски. Бланшар выдохнул облако дыма.

– Ну, ладно, – Бланшар принялся рассматривать одну из висевших на стене картин. На ней был изображен космический корабль причудливой формы. – В детстве я любил астрономию. Орион, Пегас, Андромеда – мог нарисовать любое созвездие. Тогда космос будоражил воображение. А сейчас, судя по всему, в этой сфере больше бюрократизма, чем героизма. Вы слышали об аппарате НАСА, запущенном на Марс?

Леховски покачал головой.

– Аппарат размером с пылесос, но они потратили на его создание больше, чем вы или я потратили бы на приобретение целой компании. Десять лет подготовки, три года полета в космическом пространстве, и в итоге столкновение с планетой при скорости четыреста пятьдесят километров в час. Знаете, почему?

Если Леховски и знал, он не хотел лишать Бланшара удовольствия блеснуть эрудицией.

– Потому что проектировщики сделали расчеты в сантиметрах, а запрограммировали посадочный модуль в дюймах.

Оба мужчины рассмеялись. Элли переводила глаза с одного на другого, пытаясь понять, куда клонит ее начальник.

– Есть еще одна история, которую вы, вероятно, знаете, – продолжал Бланшар. – Об одной немецкой частной акционерной фирме, которая вознамерилась приобрести венгерского застройщика. Они открыли книги и провели проверку чистоты сделки. Составили балансы, разработали модели, произвели оценки – все по книгам. В конечном счете приобрели компанию за немалые деньги – очень уж им хотелось проникнуть на процветающий венгерский рынок. А потом, – Бланшар улыбнулся, – выяснилось, что цены на активы, заплаченные в евро, были рассчитаны в форинтах.

Он снова рассмеялся. На сей раз Леховски не разделил его веселья.

На конце сигары Бланшара образовался длинный цилиндр пепла. Он стряхнул его в пепельницу и отхлебнул бренди.

– Конечно, это всего лишь история. Я рассказал ее только потому, что Мишель Сен-Лазар всегда хотел распространить свою деятельность на венгерский рынок. Если у кого-нибудь из ваших клиентов имеются активы, от которых они хотят избавиться, он охотно обсудит с ними условия продажи.

Леховски сидел совершенно неподвижно – словно кот, наблюдающий за птицей на дереве. Элли показалось, что у него дрожит челюсть.

– Сколько готов потратить Сен-Лазар?

– Двести-триста миллионов евро. Разумеется, он рассчитывает на прибыль от «Талуэт», которая пойдет на финансирование этой сделки.

Леховски допил виски. Элли вновь наполнила бокал из бутылки, предусмотрительно оставленной официантом на столе. Выполнение функций официантки было, похоже, единственной причиной ее присутствия.

– Поделюсь с вами секретом, – проговорил Леховски, которому, видимо, удалось вновь обрести самообладание. – Руководство «Кенинг Групп» не хочет приобретать этот злосчастный холдинг. Они делают это только потому, что так постановил совет директоров. Но в действительности совет директоров не заинтересован в этой сделке. Там есть один человек, господин Дрекслер, который навязывает ее им. К несчастью, он занимает должность председателя. Убедить их изменить свое решение очень трудно. Это можно сделать, но потребуется личная просьба.

– Ваш банк получит комиссионные.

– Да, мой банк.

– Три процента – это около шести миллионов евро. Если вы организуете эту сделку, львиная доля этой суммы ляжет в ваш карман. Вы, вне всякого сомнения, сможете позволить себе новый «Порше».

– Вообще-то я предпочитаю «Астон Мартин». Коллеги называют меня извращенцем, но мне нравятся английские автомобили.

Леховски залпом допил виски. Когда Элли приблизилась к нему с бутылкой, чтобы опять наполнить бокал, он держал его так, что ей пришлось низко склониться перед ним. Его колено коснулось ее ноги.

– Я романтик, Бланшар. Предпочитаю английские автомобили немецким и американский бурбон шотландским виски. А также теплую постель холодной.

Он с улыбкой взглянул на Элли. На мгновение показалось, будто даже дым застыл в воздухе. Элли с выражением отчаяния на лице повернулась к Бланшару, но не нашла сочувствия в его глазах. Он поднялся с кресла.

– Думаю, мне пора спать. Сегодня был длинный день, – он улыбнулся Элли, – я оставлю вас, чтобы вы обсудили детали соглашения.

Леховски поднялся, чтобы пожать руку банкиру.

– Я должен извиниться, – сказал он Элли. – Надеюсь, вы дождетесь моего возвращения.

Бланшар задержался, подождав, пока Леховски выйдет из комнаты.

– Этот человек никогда не играет в белого рыцаря, – заметил он.

Сигарный дым разъедал глаза Элли и вызывал слезы. Она испытывала чувство дурноты.

– Вы действительно?..

– Делай то, что нужно делать.

Лондон, аэропорт Сити

Телефон Бланшара начал звонить в тот самый момент, когда они спустились по трапу самолета. Он приложил трубку к уху, некоторое время слушал, улыбался, потом произнес несколько слов и отключил телефон.

– Это звонили из офиса. Руководство «Кенинг Групп» только что выпустило пресс-релиз с сообщением об отказе от участия в торгах. Они говорят, что сейчас рыночные условия неблагоприятны. Совет директоров «Талуэт» соберется завтра, и все полагают, что они объявят о согласии с нашим предложением. Не знаю, как тебе удалось этого добиться.

Он обнял Элли за талию и наклонился, чтобы поцеловать, но она выскользнула из его объятий.

– Вас интересует, спала ли я с ним?

– Конечно, – Бланшар с серьезным видом посмотрел девушке прямо в глаза. – Я мужчина, и мне не чуждо чувство ревности. Ты для меня очень многое значишь. Но личное это личное, а бизнес это бизнес. А в бизнесе доля безжалостности достойна восхищения.

Он наклонил голову, ожидая ее ответа.

– Я не спала с ним. Сказала, что нахожу его привлекательным, но знаю, что о нем говорят. Сказала, что если лягу с ним, а он потом разорвет соглашение с нами, никто больше не будет воспринимать меня всерьез. Сказала, что он сможет обладать мною только после заключения сделки.

На губах Бланшара промелькнула улыбка восхищения.

– Учти, он сделает все возможное, чтобы ты выполнила то, что обещала, – предостерег он ее.

Я не собираюсь этого дожидаться.

Элли позволила ему поцеловать себя, когда они ждали автомобиль у входа в аэропорт. Очутившись в салоне, она достала из сумочки телефон и включила его. Даже за то время, что она провела в воздухе, ей пришло несколько десятков сообщений по электронной почте. Она читала их, вполуха слушая разглагольствования Бланшара о необходимости отпраздновать успех и по поводу того, где сейчас можно заказать столик.

– Когда контракты будут подписаны, весь банк будет отмечать это событие, – донесся до нее голос банкира. – А сегодня мы это сделаем вдвоем, только ты и я.

В последнем сообщении говорилось, что ее ждет голосовое послание. Элли набрала указанный номер и приложила трубку к уху.

– Наверное, это Леховски с приглашением поужинать, – со смехом заметил Бланшар. Он погладил лежавшую на ее щеке прядь волос и опять наклонился, чтобы поцеловать. Однако что-то в ее лице остановило его.

– Что случилось?

Глава 28

Торси, Франция, 1136 г.

Говорят, когда сходятся две шеренги всадников, сотрясается земля. Если вы один из всадников, то не замечаете этого, поскольку сотрясается весь ваш мир. Всхрапы коней, покачивание копий, скрип кожи, скрежет доспехов. Некоторые рыцари еще привязывают к шлемам плюмаж, он так красиво развевается на ветру. Это глупое тщеславие: лишний раз давать противнику за что схватиться.

Но сейчас все спокойно. Смолкли барабаны и трубы. Стихла толпа. Я сижу в седле, ощущая, как задняя лука упирается мне в спину. Холодный ветер шевелит флажок на кончике моего копья. Лошади бьют копытами и храпят. На противоположной стороне поля перед помостом выстроены в шеренгу около двух сотен конных рыцарей. Помост покрыт куском ткани, она трепещет на ветру, создавая впечатление, что шатается само сооружение.

Герольд подает команду: «laciez»[7]. Четыре сотни людей надевают на головы шлемы. Я завязываю под подбородком ремешок. Из-под забрала я рассматриваю противоположную шеренгу, отыскивая знамя Ги де Отфорта. Это уже стало для меня ритуалом. Мы находимся вдали от Нормандии, но рыцари проделывают большой путь ради участия в турнирах.

Мой взгляд натыкается на нечто знакомое – не то оттенок синего цвета, не то форма. Шеренга стоит слишком далеко, и рассмотреть отчетливо не представляется возможным. Тем более этот герб периодически закрывает колышущееся на ветру полотнище другого знамени. Но в моей душе поселяется тревога. Обычно у нас бывает достаточно времени, чтобы расспросить герольдов, кто находится на противоположной стороне, но на этот раз мы задержались в дороге из Пуатье и прибыли только прошлой ночью.

Звучит труба. Мы бросаемся вперед.

Это мой пятый турнир в составе отряда Этьена. На первом турнире я захватил трех рыцарей и пятерых коней. Четырех коней Этьен продал, а пятого, гнедого, отдал мне. Только я начал привыкать к нему, как его потерял – уже на следующем турнире. Это произошло во время первой атаки. Копье попало прямо в центр моего щита, и я вылетел из седла. К счастью, на поле битвы остался только конь.

После этого удача сопутствовала мне. Ада говорит мне, чтобы я соблюдал осторожность, что меньше всего мне нужна репутация, но если поворачиваться спиной к противнику во время сражения, пусть и не настоящего, каковым является турнир, то рискуешь оказаться на земле.

– Ты хочешь, чтобы я трусливо бежал от других рыцарей, а не встречал их лицом к лицу? – спрашиваю я ее.

Ада ничего не отвечает, но я читаю ответ на ее лице:

– Если бы ты любил меня, то бежал бы.

Я не знаю, как объяснить ей, что эти вещи несовместимы. Я люблю ее – но должен сражаться.

Первая атака кончается для меня благополучно. Однако я все еще испытываю тревогу, и в этом виноваты герб и знамя, замеченные мною вначале. Но все это действо называется турниром потому, что настоящее испытание начинается после команды «tournez». Поворачивайтесь. Любой дурак, имеющий хоть каплю храбрости, может рискнуть и броситься в первую атаку. Истинным же испытанием характера является вторая атака в обратном направлении, когда ваше копье превратилось в расщепленный обломок, когда рядом с вами уже не мчатся товарищи в сомкнутой шеренге, колено в колено. Остановить скачущего галопом коня, развернуть его и заставить броситься в новую атаку – очень нелегкая задача. Если вы замешкаетесь, противник, повернувшийся быстрее, будет иметь преимущество.

Я поворачиваюсь и скачу назад, стараясь не отставать от товарищей. Знамени нигде не видно. На этом поле нет затупленного оружия: если я встречу Джоселина, убить его не составит труда.

Ко мне приближается на полном скаку рыцарь на гнедом коне. Я забываю о знамени и вынимаю из ножен меч. Вторая атака всегда таит в себе больше опасностей. Ни вы, ни ваша лошадь не сконцентрированы так, как во время первой атаки. Именно тогда случаются самые тяжелые ранения: вы не можете достаточно высоко держать щит, некстати отвязывается какой-нибудь из доспехов, в решающий момент оступается усталый конь.

Я пришпориваю коня и погружаюсь в пучину сражения.

Сегодня у нас выдался хороший день. К тому времени, когда протрубил рог, мы захватили дюжину пленных, в том числе сына смотрителя замка, за которого дадут хороший выкуп. У меня болит все тело, хотя это не идет ни в какое сравнение с тем, что будет завтра. Над глазом царапина от обломка копья, а в остальном одни лишь синяки.

И все же мне не по себе. Я весь день искал глазами знамя, замеченное мною перед турниром, но так и не нашел его. После второй атаки сражение распалось на серию схваток и поединков, постепенно захвативших все турнирное поле. Мне приходилось держаться вблизи своего отряда. Я не мог подвергать себя риску, оставаясь один.

Я убеждаю себя в том, что ничего страшного нет. Многие рыцари сражаются под синими знаменами – и даже если это был Джоселин, он мог сломать свое копье о мой щит и при этом не узнать меня. Однако мне хочется как можно быстрее вернуться в лагерь и найти Аду.

Палатка пуста, ее там нет. Этьен со своими людьми отправился на пир в замок графа, но один из грумов сидит у костра и пьет вино, которое мы взяли в качестве выкупа за одного бургундского рыцаря.

– Где Ада?

Он вытирает капли вина с губ.

– Она пошла на встречу с торговцем лошадьми в часовню Святого Себастьяна, возле леса.

Почему не на лошадиный рынок? Я спешно иду между рядами палаток с опущенной головой, следя за тем, чтобы не зацепиться шпорами за веревки, и неожиданно наталкиваюсь на молодого оруженосца. Отпрянув назад, я бормочу извинения и только тогда вижу его лицо. Ниспадающие рыже-каштановые локоны до плеч, опущенные уголки губ, круглые, словно у младенца, щеки.

– Уильям?

– Питер?

Он явно не в восторге от нашей встречи. Сцепив руки под плащом и вывернув их, он стоит и не знает, что сказать.

– Рад снова видеть тебя, – я растягиваю губы в улыбке, а сам судорожно соображаю. Что ему известно? Кому он может рассказать?

– Ты на службе у другого рыцаря?

Он качает головой.

– Я здесь с Джоселином.

Мне следует убить его – перерезать горло и утопить тело в канаве. Но мы прожили рядом целых шесть лет: вместе обучались, тренировались, играли, шутили и сражались. Он мне не враг.

Я кладу ему руки на плечи и вынуждаю посмотреть мне в глаза.

– Где я могу найти Джоселина?

Уильям стоит, опустив голову, и что-то бормочет себе под нос. Я напрягаю слух и различаю слова, которые уже слышал пять минут назад.

– В часовне Святого Себастьяна.

Часовня стоит на краю поля со скирдами сена. Рядом с ней располагается обнесенный стенами склеп. Я подъезжаю к часовне верхом, вооруженный и в шлеме. Поблизости никого не видно.

Вечерний воздух разрывают звуки рыданий. Я еду в направлении этих звуков, огибая стену церковного двора, к тому месту, где к ней вплотную подступает лес.

Ада привязана к дереву. Из одежды на ней лишь рубашка, изодранная в клочья. Ее кожа покрыта кровоподтеками, а на руках видны следы ожогов, судя по всему, оставленных прикосновениями раскаленного кончика меча.

Ее глаза раскрыты – крошечные источники света на фоне сумеречной бездны.

– Питер?

Я соскакиваю с коня и бегу к ней, выхватив меч, чтобы перерезать ее путы.

– Уходи.

Это ее последние слова, обращенные ко мне, и лучше бы она не произносила их. Я хочу запомнить ее голос таким, каким он был всегда, – полным жизни и чувства. Не этот хриплый и исполненный болью шепот.

Слева от меня бренчит упряжь. Я поворачиваю голову. Из тени леса выезжает верхом рыцарь в окружении четырех или пяти пеших человек с копьями. Один из них подбегает к моему коню и хватает уздечку.

– Что ты с ней сделал?

– Не то, что ты думаешь. Во всяком случае, пока.

Я не вижу лица Джоселина, но узнаю его по голосу. В нем звучит торжество.

– Она все еще принадлежит моему отцу, хотя и предалась блуду с тобой. Возможно, когда он разберется с ней, отдаст ее мне. А когда разберусь с ней я, отдам, что останется, ребятам с конюшни на забаву.

Как жаль, что я спешился. Как жаль, что я приехал на этот турнир. Как жаль, что я не убил Джоселина тогда в башне.

– Отпусти ее. Отпусти ее, и я в твоем распоряжении.

Он смеется.

– Мне выбирать не приходится.

Эти слова побуждают меня действовать. Мысленно я переношусь в зал замка Ги, где сражаюсь из-за украденной книги. Я знаю, что не могу одержать над ним верх – он на коне и полностью вооружен, но это не имеет значения. Я поднимаю меч и бросаюсь на своего врага. Один из его людей приседает и кидает в меня копье. Я инстинктивно наклоняюсь.

Копье со свистом пролетает над моей головой. Я оборачиваюсь, хотя уже знаю, что увижу. Копье пронзает грудь Ады, прикалывая ее к дереву. Она хватается за древко, пытаясь вытащить его. Ей не хватает сил. Ее руки слабеют, хотя и продолжают держаться за древко, голова безвольно падает на грудь. Из раны струится кровь, стекая по телу и орошая землю у ног.

Даже Джоселин не хотел этого. Его удивление на долю секунды отстает от моей ярости. Я подлетаю к нему, преодолевая последние метры. Он вынимает ногу из стремени и выбивает у меня меч, но я хватаю его за руку и впиваюсь в нее зубами. Затем берусь за лезвие меча и вытягиваю его из ослабевшей руки Джоселина. Мои пальцы порезаны, и я роняю меч. Он хочет вытащить висящий за спиной щит, чтобы ударить меня им по голове, но его лямки цепляются за луку седла. Я повисаю на его ноге, пытаясь выдернуть его из седла. Моя рука сжимает что-то – его шпору. Я отрываю ее и вонзаю ему, словно это нож, в незащищенное место ноги, чуть выше колена.

Он кричит. Я готов и дальше бить его шпорой, пока он не истечет кровью. Но в этот момент испуганный конь трогается с места, и мой яростный удар, направленный в его ногу, приходится в конский бок.

Оглушительно заржав, конь встает на дыбы. Его копыта молотят воздух совсем близко от моего лица. Бедное животное подается назад. Я протягиваю руки, чтобы схватить Джоселина, и в этот момент конь бьет меня копытом в грудь. Я падаю на землю, конь скачет прочь.

Я вижу, как двое из людей Джоселина бегут за ним, а двое других стоят в нерешительности. Они могли бы легко убить меня, но не знают – может быть, я нужен их хозяину живым.

Крики и стук копыт в опускающихся сумерках помогают им принять решение. По лугу скачут всадники с факелами в руках. Они зовут меня.

Слуги Джоселина растворяются в лесу, как только Этьен и его люди оказываются на поляне. Хорошо, что у них факелы, а то они могли бы проехаться прямо по мне.

– Питер?

Они с изумлением и ужасом смотрят на пригвожденную к дереву Аду, ее рубашку, пропитанную кровью, которая в свете факелов кажется черной. Все они любили ее.

Я становлюсь на колени, и меня рвет. Этьен кладет мне руку на плечо, пытаясь успокоить меня, но мне не нужно его сочувствие, и я сбрасываю его руку с плеча.

Он думает, что спас меня. Но Ада мертва, мои мать, отец и брат мертвы, а те, кто убил их, остались безнаказанными. Я потерял всех, кого любил.

Ничто теперь не может спасти меня, кроме мести.

Глава 29

Ньюпорт, Южный Уэльс

Судя по тому, что Элли прослушала в сообщении, ее мать умерла в то самое время, когда она летела где-то над Ла-Маншем. Девушка и представить не могла, что ей может быть так плохо. Она должна была находиться в этот момент у постели матери, а не парить в облаках.

Дуг на похороны не приехал. Она послала ему сообщение с этой новостью на мобильный телефон, но потом игнорировала все его звонки и сообщения с вопросом о времени похорон. Бланшар тоже не приехал, хотя прислал своих представителей – двух мужчин в черном «Мерседесе». Они припарковали автомобиль на обочине дороги в крематорий, не выключив двигатель. Хотя дождь еле накрапывал, стеклоочистители работали непрерывно, словно они хотели отчетливо видеть все происходящее через ветровое стекло. Элли даже подумала, не пригласить ли их внутрь зала, чтобы они имели возможность выполнить свою работу надлежащим образом, без всяких ухищрений. Там было достаточно много свободных стульев.

Миссис Томас сказала несколько слов о том, какой доброй была миссис Стентон, из стоявшего в углу проигрывателя зазвучал хор, исполнивший «Men of Harlech», и гроб опустился в печь. Присутствовавшие на погребальной церемонии отправились в кафе на углу улицы. Никто там долго не задержался. Когда в половине третьего миссис Томас взяла на руки своего терьера и объявила, что ей нужно забрать внука из школы, низкие облака уже предвещали ранние сумерки.

Миссис Томас расцеловала Элли в обе щеки и обняла.

– Будь осторожна, – сказала она напоследок. – Ты теперь осталась одна, и тебе придется жить самостоятельно.

Элли вернулась домой и достала кое-что с чердака. И хотя она знала, что еще раз обязательно переступит порог этого дома, хотя бы для того, чтобы продать его, но тем не менее попрощалась с ним. На всякий случай. Девушка выключила свет и отопление, заперла все двери. Рядом с ее домом на узкой улице черный «Мерседес» не без труда въезжал задом на парковочную площадку. Элли подождала, пока он вклинится между двух других автомобилей, после чего вышла из дома и поспешила на станцию. Она знала, что они отыщут ее, но прежде она сможет воспользоваться таксофоном. После трех звонков она повесила трубку.

Я в пути.

Лондон

На вокзале Пэддингтон она взяла такси и поехала в «Кларидж». Было всего семь часов, но Бланшар наверняка еще нескоро вернется из офиса. Формальности поглощения «Талуэт» оказались весьма сложными. Последние два дня команда юристов работала круглосуточно, оккупировав все свободные уголки в помещениях здания «Монсальвата».

Элли лежала на кровати и думала, что ей делать. Открыв графин с бренди, она плеснула в него жидкость из склянки, которую ей дал Гарри. С висевших на стене картин на нее смотрели неоперившиеся рыцари и хрупкие дамы, изображенные на фоне темных лесов или печальных полей. Ее удивило, почему Бланшар отдал предпочтение этим романтизированным, викторианским версиям средневекового искусства. Все-таки он принадлежал к древнему роду и мог бы выбрать более достоверные образцы.

Бланшар явился в одиннадцать, распространяя вокруг себя запах кофе и сигарного дыма.

– Тебе нужно было позвонить. Я тут же приехал бы.

Первый раз, насколько она помнила, он выглядел нерешительным и не знал, что сказать. Он сел на кровать рядом с ней и развязал галстук.

– Ну, как все прошло?

– Это были похороны моей матери.

А ты что ожидал?

Бланшар взял графин с бренди и плеснул напиток в два бокала.

– Это пойдет тебе на пользу.

Элли даже и не посмотрела в сторону бренди.

– Если ты хочешь побыть сегодня вечером одна…

– Нет.

Она поднялась, взяла его за плечи и толкнула на кровать. Стоя перед ним, она сняла с шеи ожерелье, вынула из ушей серьги и положила украшения на тумбочку. Затем без всякого притворного стеснения, словно в примерочной магазина или раздевалке спортзала, сняла с себя жакет, юбку и блузку. Бланшар лежал на кровати, наблюдая за ней и потягивая бренди. Прежде чем расстегнуть и снять бюстгальтер, она закрыла ему рукой глаза.

Свет в комнате был тусклым. Уголком глаза она увидела отражение изгибов своего обнаженного тела в зеркале. Ее волосы цвета воронового крыла ниспадали на спину, груди выглядели твердыми и упругими. Она была похожа на одну из восторженных девушек с картин прерафаэлитов, принадлежавших Бланшару. Хватит ли у нее мужества сделать то, что она должна? Впервые в жизни она чувствовала себя совершенно одинокой. Как ни странно, это облегчало ее задачу.

Бланшар начал расстегивать пуговицы своей рубашки.

– Нам не нужно…

Она забралась на кровать и оседлала его, встав на колени. Ее волосы коснулись его лица.

– Ты мне нужен.

Между ними еще никогда не было ничего подобного, Элли переполняли самые разные эмоции – ярость, горе, чувство вины, страх, ненависть – и эта взрывоопасная смесь вызвала настоящую бурю. Она разомкнула его губы неистовым поцелуем. Царапая и кусая, она чуть ли не насильно принудила его войти в себя, а после принялась скакать на нем, издавая стоны, громко всхлипывая и совершенно не заботясь о том, что ее могут услышать в коридоре или на улице. У Бланшара оргазм произошел раньше, чем у нее, но она заставила его продолжать до тех пор, пока не наполнила комнату криком. Элли упала на него, прижав к кровати, и разрыдалась, хотя и не могла понять, что послужило причиной этих слез. Их лица находились так близко друг от друга, что его лицо тоже стало мокрым. Бланшар крепко обнял Элли и заговорил о том, как он любит ее. Впервые за все время их знакомства ей показалось, что в его голосе промелькнули нотки страха.

Она не знала, сколько времени длилось это безумие. В порыве страсти они опрокинули настольные часы. Услышав, что дыхание Бланшара стало ровным и ритмичным, она поднялась с кровати и огляделась.

Его лицо было абсолютно спокойным. Золотой ключик на цепочке был, как всегда, на месте.

Элли подышала на руки, чтобы их согреть, затем осторожно взяла ключ и подняла его. Какая-либо застежка на цепочке отсутствовала, и ей пришлось снять ее через голову.

Случайно цепочка задело ухо банкира, и он шевельнулся, пробормотав что-то во сне. Элли застыла на месте. Если он поймает ее за этим занятием, то наверняка убьет. Она ждала, не смея вздохнуть.

Сдобренный снотворным бренди сделал свое дело. Бланшар спал беспробудным сном. Завладев ключом, Элли осторожно поднялась с кровати. Она быстро оделась – не в то, в чем была на похоронах, а в джинсы и плотно облегающий джемпер. Затем, порывшись в вещах Бланшара, отыскала карточку доступа и вытащила запонки из рукавов его рубашки.

Взяв свой рюкзак, она на цыпочках вышла из комнаты. Ее часы показывали половину первого ночи. По словам Гарри, действие снотворного длится около восьми часов, но она решила, что безопаснее рассчитывать на шесть. А ей предстояло сделать многое.

Впервые за неделю окна банка не были освещены. Сотрудники и юристы разошлись наконец по домам. Пол вестибюля был усеян фольгой и проволокой пробок от бутылок шампанского. Это свидетельствовало об успехе. Даже сторож, похоже, позволил себе расслабиться, поскольку его нигде не было видно. Элли открыла дверь с помощью карточки доступа Бланшара и сразу же направилась к лифту.

Установленная в верхнем углу фойе камера слежения зафиксировала ее вторжение. Запись была мгновенно передана на шестой этаж, где компьютер проанализировал ее и соотнес лицо вошедшей с данными карточки, использованной для открытия двери. Элли поднялась на шестой этаж на полминуты позже своего изображения и вошла в офис Бланшара. Компьютер, стоявший дальше по коридору, зафиксировал и этот факт. Она достала из рюкзака маленький лэптоп, купленный за наличные на Тотэнхем-корт-роуд, и с помощью отвертки извлекла из запонок Бланшара пластинки с перламутровой инкрустацией, под которыми располагались тонкие платы размером с пятипенсовую монету.

– В них спрятаны видеокамеры? – спросила она Гарри, когда он передавал ей устройства. Они стояли за ширмой примерочной в магазине одежды на Оксфорд-стрит.

– Рукав заслонял бы объектив камеры. Это устройство представляет собой комбинацию гироскопа и акселерометра. Оно определяет характер движений, дистанцию и направление, а программное обеспечение соотносит эти данные с клавиатурой, что позволяет выяснить, какие клавиши он нажимает.

Элли с сомнением посмотрела на маленькие запонки.

– Звучит как научная фантастика.

– Сегодня подобные устройства применяются всюду – в мобильных телефонах, лэптопах, музыкальных плеерах. – Гарри смущенно улыбнулся. – Вообще-то мы извлекли их из контроллера видеоигры.

– И вы хотели этим меня успокоить?

Девушка засунула ноготь под плату, извлекла ее из корпуса и подсоединила к компьютеру с помощью штекера, который вручил ей Гарри. На экране открылось окно с изображением телефонной клавиатуры. Спустя секунду вспыхнули виртуальные кнопки, и сверху появились цифры номера.

918193

Она приподняла картину, за которой находился сейф.

Вопреки популярной среди сотрудников «Монсальвата» шутке Дестриер не ночевал в здании банка. Он жил в псевдотюдоровском особняке в Эссексе, рядом с шоссе А-12. Он делил этот дом с двумя родезийскими риджбеками и теми, кто соглашался, за деньги или бесплатно, делить с ним постель. В ту ночь это была худая девушка с пустыми глазами и совершенно плоской грудью. Она выглядела не старше тринадцати лет, хотя в агентстве его заверили, что она уже достигла совершеннолетия. Какими бы импульсами Дестриер ни руководствовался, он отдавал себе отчет в том, что сделают с ним работодатели, если станет известно о его связи с несовершеннолетней.

И теперь его телефон вибрировал в темноте. Он поискал его рукой на прикроватной тумбочке, протер глаза и уставился на дисплей.

ВТОРЖЕНИЕ, ТРЕВОГА

Он постучал пальцем по дисплею, чтобы узнать подробности.

Карта 0002 >> несоответствие лица

Ему не нужно было заглядывать в реестр, чтобы узнать, кому принадлежит карта под этим номером. Он посмотрел на появившееся внизу изображение. Эта сука Стентон. Все подозрения, сомнения, тревоги, страхи, мучившие его последние шесть месяцев, мурашками поползли по его коже.

Спокойно, сказал он себе. Ему было известно, что она этой ночью трахает Бланшара. Стоны, доносившиеся через вмонтированный в ее телефон микрофон, все еще звучали в его ушах, когда он занимался тем же самым со своей новой знакомой, но в отличие от Стентон она была вялой и безынициативной.

Возможно, она перепутала карточки. Возможно, Бланшар послал ее за чем-нибудь в офис.