/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Зарубежный детектив. Фантастика. Мистика

Черное Воскресенье

Томас Харрис

Ливийские террористы планируют осуществить невероятный по своей жестокости «акт возмездия». Во время финальной игры суперкубка в Майами, на которой будет присутствовать сам президент США и еще восемьдесят тысяч зрителей, они собираются взорвать над стадионом громадный дирижабль, с которого будет вестись телесъемка матча. Агентам американских и израильских спецслужб предстоит совершить невозможное, чтобы остановить фанатиков-убийц.

Черное воскресенье НПО «Тулбытсервис» Тула 1993 5-85758-048-5 Thomas Harris Black Sunday

Томас Харрис

Черный сентябрь

Глава 1

Пока такси с дребезжанием преодолевало шесть миль прибрежного шоссе по пути из аэропорта в Бейрут, наступил вечер. Далиа Айад сидела сзади и смотрела, как белый средиземноморский прибой приобретает сероватый оттенок в меркнущем свете дня. Далиа думала об американце. Ей предстояло ответить на множество вопросов, так или иначе касающихся его.

Такси свернуло на Рю Вердан и осторожно двинулось к центру города, в Сабру — район, битком набитый палестинскими беженцами. Водитель не нуждался в указаниях. Он вгляделся в зеркальце заднего вида, потом погасил фары и въехал в тесный дворик возле улицы Джеб-эль-Накель. Во дворе было совсем темно. До слуха Далии доносился отдаленный шум транспорта и тикающий звук из-под капота, издаваемый остывающим мотором. Прошла минута.

Такси закачалось, когда разом распахнулись все четыре дверцы. Луч мощного фонаря ослепил шофера. Далиа почувствовала запах оружейного масла — ствол пистолета был в каком-нибудь дюйме от ее глаз.

Человек с фонарем приблизился к задней дверце такси, и пистолет убрали.

— Djinny, — тихо произнесла Далиа.

— Вылезайте и ступайте за мной. — Мужчина произносил арабские слова слитно и без пауз, на диалекте племени джабал.

В тихой бейрутской комнатушке Далию Айад ждало суровое судилище. Хафез Наджир — глава Джихазаль Расд, элитной группировки Организации освобождения Палестины, шеф ее боевой разведки, — сидел за письменным столом, уперевшись затылком в стену. Это был высокий мужчина с маленькой головой. Подчиненные тайком называли его богомолом. Одного его пристального взгляда бывало достаточно, чтобы повергнуть человека в тошнотворный страх.

Наджир был командиром «Черного Сентября». Слова «Положение на Ближнем Востоке» являлись для него пустым звуком. Его не удовлетворило бы даже возвращение Палестины арабам. Он верил лишь во вселенский пожар, в очистительный огонь, в который верила и Далиа Айад.

Верили в него и двое других мужчин, присутствовавших в комнате: Абу Али, командир бригад убийц, орудовавших в Италии и Франции, и Мухаммед Фазиль, специалист по взрывчатке и вдохновитель нападения на Олимпийскую деревню в Мюнхене. Оба входили в РАСД, мозговой центр «Черного Сентября». Более крупное партизанское движение палестинцев не признавало их в этом качестве, поскольку «Черный Сентябрь» для «Аль Фаттах» — все равно что похоть для тела.

Именно эта троица решила, что «Черный Сентябрь» должен нанести удар в США. Они рассмотрели и отвергли более полусотни задумок. А тем временем на израильские причалы в Хайфе рекой лилось американское оружие.

И вдруг решение нашлось. И теперь, если Наджир одобрит его, все будет зависеть от этой молодой женщины. Далии Айад.

Она бросила на стул свою джеллабу и посмотрела на соратников.

— Добрый вечер, товарищи.

— Добро пожаловать, товарищ Далиа, — ответил Наджир. Он не встал, когда она вошла в комнату. Не поднялись и двое других. За год, проведенный в Штатах, внешность Далии заметно изменилась. В своем брючном костюме она казалась настоящей «цыпочкой» и выглядела немного обезоруживающе.

— Американец готов. Я уверена, он сделает дело. Он одержим этой затеей.

— Насколько он уравновешен? — Казалось, Наджир читает ее мысли.

— В достаточной степени. Я его поддерживаю. Он очень зависим от меня.

— Это я понял из твоих сообщений. Однако наши шифры еще не отлажены. Остаются вопросы. Али?

Абу Али пристально взглянул на Далию. Она помнила его лекции по психологии в Американском университете Бейрута.

— Американец всегда выглядит вполне разумным? — спросил Али.

— Да.

— Но вы считаете его умалишенным?

— Внешняя разумность и разум как таковой — не одно и то же, товарищ.

— Возрастает ли его зависимость от вас? Бывает ли он временами враждебен к вам?

— Случается. Но последнее время уже не так часто.

— Он страдает половым бессилием?

— Говорит, что страдал со времени своего освобождения из плена в Северном Вьетнаме, но месяца два назад все восстановилось.

Далиа смотрела на Али. Мелкими четкими движениями и влажными глазами он напоминал ей африканскую виверру.

— Вы верите в свою способность излечить его от полового бессилия?

— Это не вопрос веры, товарищ. Тут дело во влиянии. Мое тело помогает сохранить это влияние. Если бы в этом мне больше помог пистолет, я бы воспользовалась пистолетом.

Наджир одобрительно кивнул. Он знал, что она говорит правду. Далиа помогала натаскивать трех японских террористов, которые нанесли удар в тель-авивском аэропорту Лод, пыряя ножами кого попало. Сначала этих японцев было четверо, но один сдрейфил во время подготовки, и Далиа в присутствии остальных троих буквально снесла ему голову с плеч очередью из «шмайссера».

— Как вы можете быть уверены, что у него выдержат нервы и он не сдаст вас американцам? — упорствовал Али.

— Ну, а если даже и так, что это им даст? Я — мелкая рыбешка. Они бы получили взрывчатку, но в Америке, как мы прекрасно знаем, и без того хватает пластиковых мин.

Эти слова предназначались Наджиру, и Далиа заметила, как тот резанул ее взглядом.

Израильские террористы почти всегда пользовались американской пластиковой взрывчаткой СИ-4. Наджир не забыл, как он вытаскивал тело своего брата из взлетевшей на воздух квартиры в Бандуме. Потому ему еще пришлось возвращаться туда, чтобы отыскать оторванные ноги.

— Американец обратился к нам потому, что ему нужна взрывчатка. Ты это знаешь, товарищ, — сказала Далиа. — Я и потом буду необходима ему, но для других целей... Мы не оскорбим его политических взглядов, поскольку у него их нет. Кроме того, слово «совесть» не применимо к нему в своем привычном смысле. Он не выдаст меня.

— Давайте взглянем на него еще раз, — предложил Наджир. — Товарищ Далиа, ты изучала его в определенных условиях. Позволь показать тебе этого человека при совершенно иных обстоятельствах. Али?

Абу Али водрузил на стол 16-миллиметровый кинопроектор и погасил свет.

— Мы получили это совсем недавно из одного источника в Северном Вьетнаме, товарищ Далиа. Однажды эту пленку показали по американскому телевидению, но это было до того, как вы вошли в боевой комитет. Сомневаюсь, что вы ее видели.

На стене показались номер и титры фильма, а из динамика послышался непонятный шум. Затем он сменился государственным гимном Демократической Республики Вьетнам, а квадрат света на стене превратился в выбеленную штукатуркой комнату, на полу которой сидели десятка два американских военнопленных. Потом показалось нечто вроде трибуны с микрофоном на ней. Высокий изможденный мужчина медленно приблизился к трибуне. На нем была мешковатая роба военнопленного, носки и плетеные сандалии. Одна рука его была засунута за пазуху робы, вторая прижата к бедру. Мужчина поклонился чиновникам, сидевшим у передней стены, повернулся к микрофону и вяло заговорил:

— Я Майкл Дж. Лэндер, старший лейтенант американских военно-морских сил. Я был взят в плен десятого февраля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, когда сбрасывал зажигательные бомбы на гражданский госпиталь близ Нин-Бина... близ Нин-Бина. Хотя доказательства моих военных преступлений бесспорны, Демократическая Республика Вьетнам не подвергла меня наказанию; мне дали возможность увидеть, какие страдания причинили стране американские военные преступники, подобные мне и многим другим... и многим другим. Я сожалею о содеянном мною. Я сожалею, что мы убивали детей. Призываю американский народ положить конец этой войне. Демократическая Республика Вьетнам не испытывает враждебности... не испытывает враждебности к американскому народу. Во всем виновата стоящая у власти военщина. Я стыжусь содеянного мною.

Оператор обвел камерой остальных военнопленных, сидевших, будто внимательные ученики на уроке, и старавшихся выглядеть смущенными. Закончился фильм исполнением национального гимна.

— Безграмотный текст, — заявил Али, английский которого был почти безупречен. — Полагаю, его рука была привязана к бедру.

Пока шел фильм, он пристально следил за Далией. Ее глаза на миг расширились, когда изможденное лицо Лэндера показали крупным планом. Все остальное время она сохраняла невозмутимое спокойствие.

— Сбрасывал зажигательные бомбы на больницу, — задумчиво проговорил Али. — Стало быть, у него есть опыт по этой части.

— Его захватили, когда он летел на спасательном вертолете. Он пытался выручить экипаж сбитого «фантома», — ответила Далиа. — Вы же видели мой доклад.

— Мы видели в нем лишь то, что тебе сказал сам Лэндер, — вставил Наджир.

— Он говорит мне только правду, он никогда не врет, — парировала она. — Я знаю. Ведь я прожила с ним два месяца.

— Во всяком случае, это не столь важно, — заявил Али. — Есть кое-что гораздо более интересное.

В последующие полчаса Али расспрашивал ее о самых интимных подробностях поведения американца. Когда это кончилось, Далии показалось, что в комнате стоит запашок. Ей вспомнился лагерь палестинских беженцев в Тире. Восьми лет от роду Далии пришлось складывать простыни — на них ночью стонали ее мать и человек, который принес им поесть.

Теперь допрос повел Фазиль. У него были грубые умелые руки механика с затвердевшими кончиками пальцев. Он подался вперед и поставил перед собой маленький рюкзачок.

— Этот американец когда-нибудь имел дело со взрывчатыми веществами?

— Только с минами и гранатами. Но он составил подробнейший проект, в котором, похоже, есть смысл, — отвечала Далиа.

— Так кажется тебе, товарищ. Возможно потому, что ты состоишь с ним в столь близких отношениях. Мы еще поглядим, сколько смысла в этом проекте.

В этот миг она пожалела, что американца нет с ними, что они не могут слышать, как он, медленно растягивая слова, постепенно раскладывает свой страшный проект по полочкам, сводя его к ряду четко и ясно поставленных задач и предлагая решение каждой из них.

Далиа глубоко вздохнула и заговорила о технических проблемах, которые надо разрешить, чтобы разом убить 80 тысяч человек, включая и нового президента Соединенных Штатов, убить на глазах у всей нации.

— Единственное ограничение — вес. Мы вынуждены будем обойтись шестью сотнями килограммов пластика. Дайте мне, пожалуйста, сигарету, бумагу и ручку.

Склонившись над столом, она нарисовала кривую линию, похожую на лук. Внутри этой "линии, чуть выше, она вывела вторую, таких же очертаний, но поменьше.

— Вот мишень, — объяснила Далиа, указывая на большую кривую. Потом перо переместилось к меньшей. — Используется принцип заряда определенной конфигурации. Он...

— Да, да, — сердито перебил Фазиль. — Наподобие большой мины Клеймора. С этим ясно. Какова будет плотность толпы?

— Они будут сидеть плечом к плечу, безо всякого прикрытия со стороны вот этой кривой. Я должна знать, может ли пластик...

— Товарищ Наджир скажет тебе, что ты должна знать, а чего не должна, — высокопарно заявил Фазиль.

Далиа невозмутимо продолжала:

— Я должна знать, будет ли взрывчатка, которую товарищ Ладжир сочтет нужным передать мне, расфасованными пластиковыми бомбами для уничтожения личного состава со стальной шрапнелью, как в мине Клеймора. Мне нужно, чтобы весь вес приходился на пластик. Сами контейнеры и шрапнель такого типа не годятся.

— Почему?

— Из-за тяжести, разумеется, — Далиа начинала тяготиться Фазилем.

— Но как же без шрапнели, товарищ? Если ты рассчитываешь на одну ударную волну, позволь сообщить тебе...

— Нет уж, товарищ, позволь мне кое-что тебе сообщить. Мне нужна твоя помощь, и я ее получу. Я не стану корчить из себя знатока, равного тебе. Тут не соревнования, и революция не терпит ревности.

— Скажи ей все, что она желает знать! — твердо приказал Наджир.

Фазиль тотчас же сказал:

— Пластик не будет начинен шрапнелью. Но что вы тогда используете?

— Снаружи заряда будет покрытие из нескольких слоев винтовочных пуль калибра сто семьдесят семь. Американец считает, что угол поражения по вертикали составит сто пятьдесят градусов, а горизонтальная арка — двести шестьдесят. Получается, что в среднем на каждого человека в зоне поражения приходится по три с половиной пули.

Глаза Фазиля расширились. Ему доводилось видеть американскую мину Клеймора размером со школьный учебник, которая выкосила широченную просеку в рядах наступающих солдат, а заодно и всю траву вокруг. А Далиа предлагает взорвать тысячу таких мин разом.

— Какой будет детонатор?

— Электрокапсюль с двенадцативольтной батареей, встроенной в бомбу. Система продублирована, есть автономная батарея и запал.

— Это все, — сказал техник. — Я закончил.

Далиа взглянула на него. Фазиль улыбался — то ли от удовольствия, то ли из страха перед Хафезом Наджиром — этого она сказать не могла. Что было бы, знай Фазиль о том, что большая кривая представляла стадион Тьюлейн, где 12 января будут сыграны первые 21 минута матча за бейсбольный суперкубок?

* * *

Далиа прождала в соседней комнате целый час. Когда ее вновь вызвали в кабинет Наджира, она застала командира «Черного Сентября» в одиночестве. Сейчас она все узнает.

В комнате горела только настольная лампа. Наджир, откинувший голову и прижавшийся затылком к стене, был окутан саваном мрака, но руки его оставались в круге света. Он поигрывал черным кинжалом коммандос. Когда он заговорил, голос его звучал очень тихо.

— Сделай это, Далиа. Убей их столько, сколько сможешь.

Внезапно он подался вперед, к свету, и улыбнулся так, словно вдруг почувствовал облегчение. Белые зубы сверкнули на фоне смуглой кожи. Казалось, он был почти весел. Наджир открыл маленький кофр техника и извлек оттуда статуэтку. Это была фигурка Мадонны, похожая на те, что выставляют в витринах лавочек, торгующих церковной утварью. Краска на ней была яркая и наложили ее явно в спешке.

— Взгляни на эту штуковину, — сказал он.

Далиа повертела фигурку в руках. Та весила примерно полкило и на ощупь была явно не гипсовой. По бокам виднелись тонкие рубцы, как будто фигурку не отлили, а отштамповали в форме. С нижней стороны подставки было написано: «Сделано на Тайване».

— Пластик, — объяснил Наджир. — Такой же, как американский СИ-4, только сделан далеко на востоке. В некоторых отношениях он лучше СИ-4. Во-первых, мощнее и мощность достигается за счет лишь очень незначительного снижения стабильности. Во-вторых, при нагревании выше пятидесяти градусов по Цельсию он становится очень податливым. Через две недели двенадцать сотен таких фигурок прибудут в Нью-Йорк на борту сухогруза «Летиция». В грузовой декларации будет указано, что их везут транзитом с Тайваня. Заказчик, человек по имени Музи, заберет их прямо с причала, после чего ты позаботишься о том, чтобы он не болтал.

Наджир встал и потянулся.

— Ты славно потрудилась, товарищ Далиа, и путь твой был долог. Сейчас ты отдохнешь вместе со мной.

У Наджира была просторная квартира, почти без мебели, на верхнем этаже дома 18 по Рю Вердан. Такая же, как у Фазиля и Али, живших на других этажах этого дома.

Далиа сидела на краю кровати в спальне Наджира и держала на коленях небольшой магнитофон. Наджир приказал ей подготовить пленку для бейрутского радио, которая пойдет в эфир после террористического акта. Далиа была обнажена, и Наджир, следивший за ней с кушетки, заметил, что она, говоря в микрофон, возбуждается все сильнее и сильнее.

"Граждане Америки, — вещала женщина, — сегодня палестинские борцы за свободу обрушили мощный удар в самое сердце вашей страны. Вы пережили этот кошмар по милости торговцев смертью, ваших же соотечественников, снабжающих оружием израильских живодеров. Ваши вожди оставались глухи к гласу бездомных. Ваши вожди закрывали глаза на зверства евреев в Палестине и сами вершили злодеяния в Юго-Восточной Азии. Стрелковое оружие, военные самолеты, сотни миллионов долларов — все это рекой течет из вашей страны в руки поджигателей войны, а тем временем миллионы ваших же сограждан голодают. Нельзя же обездоливать собственный народ!

Слушайте, американцы. Мы хотим побрататься с вами. Свержение грязных негодяев, которые правят вами, — ваш долг. А посему за каждого араба, погибшего от руки израильтянина, от рук арабов будет погибать американец. Разрушение еврейскими бандитами любой мусульманской или христианской святыни будет караться разрушением американских домов. — Лицо Далии раскраснелось, соски грудей затвердели. Она продолжала: — Надеемся, что нам не придется зайти еще дальше в нашей жестокости. Выбор за вами. Мы надеемся, что нам больше не придется отмечать начало каждого нового года кровопролитием и причинением страданий. Салям-алейкум".

Наджир стоял перед ней, и она протянула к нему руки как раз в тот миг, когда его халат соскользнул на пол.

* * *

В двух милях от комнаты, в которой меж смятых простыней лежали слитые воедино Далиа и Наджир, по волнам Средиземного моря тихо скользило маленькое израильское суденышко.

Оно легло в дрейф в тысяче метров к югу от Голубиного грота, и с борта выбросили плот. На него спустились двенадцать вооруженных мужчин. Они были в обыкновенных костюмах и при галстуках, сшитыми руками русских, французов и арабов. На ногах — туфли на рифленых подошвах. Ни у кого не было никаких документов, но у всех были суровые лица. И они уже не впервые наведывались в Ливан.

В свете месяца вода была дымчато-серой, поверхность моря слегка рябилась от теплого ветерка с суши. Восемь человек гребли, далеко откидываясь назад, чтобы гребки получались как можно длиннее. Так они прошли четыреста метров и очутились возле песчаного пляжа Рю Вердан. Было одиннадцать минут пятого, до рассвета оставалось 23 минуты, а через 17 минут город должна была окутать первая синяя предрассветная мгла. Пришельцы молча втащили плот на песок, прикрыли его холстиной песочного цвета и быстро зашагали по пляжу к Рю Рамлет-эль-Байда, где их ждали четверо мужчин с четырьмя автомобилями, контуры которых проступали на фоне огней туристских гостиниц на севере.

Они были уже в нескольких шагах от машин, когда ярдах в тридцати дальше по Рю Рамлет с визгом затормозил бело-коричневый «лендровер». Его фары осветили маленькую процессию. Два человека в рыжевато-коричневых мундирах выскочили наружу с изготовленными к стрельбе пистолетами в руках.

— Ни с места! Кто такие?

Послышались отрывистые хлопки, и из мундиров ливанских офицеров забили фонтанчики пыли. Полицейские рухнули на дорогу, прошитые девятимиллиметровыми пулями, выпущенными из «парабеллумов» с глушителями.

Третий офицер, сидевший за рулем «лендровера», попытался укатить прочь, но пуля разнесла ветровое стекло и раскроила ему череп, угодив точно в лоб. Машина врезалась в росшую у дороги пальму, труп полицейского швырнуло грудью на клаксон. Двое пришельцев опрометью бросились к «лендроверу» и оттащили тело назад, но в некоторых домах на набережной уже зажглись окна. Одно из них распахнулось, послышался сердитый оклик по-арабски:

— Что там творится, черт побери? Вызовите полицию, кто-нибудь!

Предводитель рейда, стоявший возле «лендровера», заорал в ответ хриплым пьяным голосом, тоже по-арабски:

— Куда подевалась Фатима? Если она тотчас же не спустится, мы уезжаем.

— Убирайтесь прочь, пьяные ублюдки, не то я сам вызову полицию!

— Алейкум-салам, сосед, ладно, ухожу, — откликнулся пьяный голос с улицы, и свет в окне погас.

Не прошло и двух минут, как «лендровер» с лежавшими в нем трупами скрылся в морских волнах. Две машины двинулись на юг по Рю Рамлет, а две другие свернули на Корнич-Рас-Бейрут и, проехав два квартала, снова повернули на север, на Рю Вердан.

Дом 18 по Рю Вердан охранялся круглые сутки. Один часовой стоял в подъезде, второй, вооруженный пулеметом, нес караул на крыше дома напротив. Сейчас он лежал за своим пулеметом, причудливо изогнувшись, с перерезанным горлом. Охранник из подъезда лежал на улице, куда он вышел, чтобы посмотреть, что за пьянчуги горланят песни.

Наджир уснул, и Далиа, тихонько высвободившись из его объятий, пошла в ванную. Она долго стояла под душем, наслаждаясь жгучими струями. Наджир был неважным любовником. Далиа улыбалась, натираясь мылом. Она думала об американце и поэтому не услышала топота ног в коридоре.

Наджир приподнялся на постели, когда дверь квартиры с треском распахнулась. Его ослепил луч фонаря.

— Товарищ Наджир! — настойчиво позвал мужской голос.

— Aiwa.

Ударил пулемет, и из тела Наджира фонтаном хлынула кровь. Пули отшвырнули его к стене. Убийца сгреб все, что было на столе Наджира, в сумку, и тут комната сотряслась от взрыва, прозвучавшего где-то в другой части здания.

Голая девушка, стоявшая в дверях, казалось, оцепенела от ужаса. Убийца направил ствол пулемета на ее мокрую грудь, палец его на спусковом крючке напрягся. Грудь у нее была прекрасная. Дуло пулемета дрогнуло.

— Прикрой срам, арабская потаскуха, — сказал убийца и, пятясь, вышел из комнаты.

Взрыв двумя этажами ниже повалил стену квартиры Абу Али. Его самого и жену убило мгновенно. Кашляя от пыли, убийцы двинулись к лестнице, но тут из квартиры в конце коридора появился какой-то тощий человек в пижаме и попытался было взвести курок полуавтоматического карабина. Но не успел. Его прошило очередью, и пули вбили обрывки пижамы прямо в тело. По коридору полетели клочья ткани.

Теснясь в дверях, убийцы вывалились на улицу, вскочили в машины и с ревом помчались на юг, к морю. В этот миг завыла первая полицейская сирена.

Далиа быстро натянула халат Наджира, схватила сумочку и спустя несколько секунд уже была на улицу. Она смешалась с толпой людей, высыпавших из всех домов квартала. Девушка отчаянно старалась собраться с мыслями, когда вдруг почувствовала, как чья-то рука крепко сжимает ее предплечье.

Это был Мухаммед Фазиль. Пуля оставила на его щеке кровавую борозду. Он зажимал рану галстуком, обмотанным вокруг головы.

— Что с Наджиром? — спросил он.

— Мертв.

— Думаю, и Али тоже. Я как раз выезжал из-за угла, когда его окно вышибло взрывом. Я стрелял по ним из машины, но... Слушай меня внимательно. Наджир отдал приказ. Твое задание должно быть выполнено. Взрывчатка в целости и сохранности и прибудет в срок. Автоматы тоже — твой «шмайссер» и АК-47, в разобранном виде, в ящике с запчастями для велосипедов.

Далиа посмотрела на него красными от дыма глазами.

— Они за это заплатят, — сказала она. — И заплатят десятитысячекратно.

Фазиль отвез ее в Сабру, в надежное место, где она могла пересидеть день. Когда стемнело, он на своем дребезжащем «ситроене» доставил ее в аэропорт. Чужое платье было велико ей на два размера, но Далиа слишком измучилась, чтобы думать об этом. В половине одиннадцатого вечера «Боинг-707» компании Пан-Ам уже ревел над Средиземным морем. Изнуренная Далиа погрузилась в сон раньше, чем огни арабского побережья по правому борту успели исчезнуть из виду.

Глава 2

Во время этих событий Майкл Лэндер занимался единственным делом, которое любил: он плыл на дирижабле фирмы Олдридж на высоте 800 футов над Ориндж Боул в Майами. Позади него в гондоле разместилась бригада с телевидения. Внизу, на переполненном стадионе, чемпионы мира «Дельфины Майами» вышибали дух из «Питтсбургских Металлургов».

Рев толпы почти заглушал треск рации над головой Лэндера. Зависнув над стадионом в жаркий день, он иногда испытывал ощущение, будто слышит запах толпы, а дирижабль, казалось, тянуло вверх горячим восходящим воздушным потоком, источаемым этими безмозглыми орущими телами. Было чувство, что поток этот грязный. Лэндер предпочитал полеты между городками. Тогда в дирижабле бывало чисто и спокойно.

Лэндер лишь изредка бросал взгляд вниз, на поле. В основном он следил за краем чаши стадиона и за воображаемой линией, которую провел от верхушки одного из флагштоков к горизонту. Это помогало держаться точно на высоте 800 футов.

Лэндер был превосходным летчиком и работал в очень трудной области воздухоплавания. Летать на дирижабле непросто. Почти нулевая «плавучесть» и огромная площадь поверхности — такой летательный аппарат окажется во власти ветров при неумелом управлении. Лэндер чувствовал ветер, как истый моряк, и обладал даром, каким обладают лишь лучшие воздухоплаватели — даром предвидения. Движения дирижабля цикличны, и Лэндер предсказывал их на два «хода» вперед, направляя громадного серого кита носом на ветер, подобно тому как рыба встает головой против течения, слегка опуская нос во время порывов и приподнимая в затишье. Тень от дирижабля накрывала половину поля. Когда в игре наступал перерыв, некоторые зрители смотрели вверх, а иные махали руками. Вид такой громады, подвешенной в прозрачном воздухе, завораживал их.

У Лэндера в мозгах был свой автопилот. Пока этот автопилот подсказывал, как удержать дирижабль на одном месте, Лэндер предавался размышлениям о Далии. О пушке на ее пояснице, о том, как приятно ощущать его ладонью. Об ее остреньких зубках. О вкусе меда и соли.

Он взглянул на часы. Далиа должна была вылететь из Бейрута домой час назад. Лэндер находил утешение лишь в двух предметах размышлений — Далии и воздухоплавании.

Его обезображенная шрамами левая рука мягко надавила на рычаг дросселя, потом он покрутил назад большое колесо набора высоты, расположенное рядом с креслом. Огромный воздушный корабль быстро пошел вверх. Лэндер заговорил в микрофон:

— Нора десять, ухожу от стадиона на круговой облет на высоте тысяча двести футов.

— Понятно, Нора десять, — бодро ответили с вышки в Майами.

Авиадиспетчеры и радиооператоры на башнях всегда любили болтать с пилотами дирижаблей и не лезли в карман за шуткой. Вообще у человека очень дружелюбное отношение к этой махине. Такое же, как, скажем, к медведю панде. Для миллионов американцев, видевших ее на спортивных состязаниях или ярмарках, дирижабль — это нечто громадное и доброе, медленно плывущий по небу приятель. Его почти всегда называют «слоном» или «китом». Никто ни разу не сказал про него «бомба».

Наконец матч завершился, и тень дирижабля (225 футов в длину) замелькала над многомиллионной вереницей машин, разъезжающихся от стадиона. Телеоператор и его помощник принайтовили свою аппаратуру и жевали бутерброды. Лэндеру частенько приходилось работать с ними.

Закатное солнце прочертило огненно-красную дорожку по воде. Дирижабль висел над заливом Бискейн. Потом Лэндер повернул на север и прошел в полусотне ярдов от пляжей Майами-Бич. Телевизионщики и бортовой механик пялились в бинокли на девушек в бикини. Кое-кто из купальщиков помахал рукой.

— Послушай, Майк! — заорал оператор Пирсон, уплетая бутерброд. — А Олдридж выпускает презервативы?

— Ага, — ответил через плечо Лэндер. — И их, и покрышки, и антиобледенители, и «дворники» для машин, и игрушки для ванн, и воздушные шарики, и нательные сумки.

— Тебе на этой работе презервативы бесплатно выдают?

— Еще бы! Один и сейчас на мне.

— А что такое «нательная сумка»?

— Просто большая резиновая сума, безразмерная. В ней темно. Дядя Сэм хранит в них презервативы. Увидишь такую где-нибудь, и сразу ясно, что он тут дурачился.

С Пирсоном можно будет договориться. Да и с любым другим из них.

Зимние вылеты дирижабля были редкостью. Обычно его ставили на прикол недалеко от Майами, в громадном ангаре, по сравнению с которым другие здания возле летного поля казались спичечными коробками. Каждую весну он летел на север со скоростью от 35 до 60 миль в час, в зависимости от ветра, делая остановки на ярмарках штата или во время бейсбольных матчей. Фирма Олдридж на зиму выделяла Лэндеру квартиру возле аэропорта Майами, но сегодня, загнав дирижабль в ангар и закрепив его, Лэндер сел на самолет, вылетавший в Ньюарк, и отправился к себе домой, в Лэйкхерст, штат Нью-Джерси. Неподалеку находилась и северная база дирижабля.

Когда Лэндера бросила жена, дом остался ему. В этот вечер в мастерской при гараже долго горел свет. Лэндер работал и ждал Далию. Он поставил на скамью жестянку и помешивал эпоксидную смолу, наполнявшую гараж резкой вонью. Рядом на полу лежала причудливая штуковина длиной в 18 футов. Это была опока, которую Лэндер соорудил из корпуса небольшой лодки, перевернув ее и разрезав вдоль по килю. Две половинки отстояли друг от друга на 18 футов и соединялись широкой дугой. При взгляде сверху опока напоминала громадную обтекаемую подкову. Лэндер мастерил ее несколько недель, трудясь в свободное от основной работы время. Теперь она была скользкой от смазки и совсем готовой. Тихонько насвистывая, Лэндер обкладывал опоку пропитанным смолой стекловолокном, заботливо разглаживая края. Когда эта оболочка затвердеет, он оторвет ее от опоки, и получится легкая гладкая корзина, которая отлично уместится под днищем гондолы дирижабля. В промежутке между половинками будет торчать его единственное посадочное колесо и антенна импульсного приемопередатчика. Несущая рама, которая будет вложена в корзину, сейчас висела на гвозде на стене гаража. Она была очень легкая и прочная, с двойным килем из труб, сделанных из сплава «Рейнольдс 5130» и ребер жесткости из того же материала.

Свой гараж на две машины Лэндер превратил в мастерскую, еще когда был женат, и перед отправкой во Вьетнам сделал здесь большую часть домашней мебели. То, что не понравилось жене, до сих пор громоздилось на стропилах под крышей — кресло, раскладной столик, садовая мебель. Флюоресцентные лампы горели ярко, и Лэндер трудился над опокой в бейсбольной кепочке. Он тихо насвистывал.

Один раз он прервал работу и глубоко задумался, но потом опять принялся разглаживать поверхность. Он ходил, высоко поднимая ноги, чтобы не порвать расстеленные на полу газеты.

В самом начале пятого зазвонил телефон. Лэндер снял отводную трубку.

— Майкл?

Его всегда заставала врасплох ее чисто английская манера проглатывать окончания слов, и сейчас он мысленным взором увидел телефонную трубку, утонувшую в ее темных волосах.

— Ну, а кто еще?

— Бабуся здорова. Я в аэропорту, буду позже, не дожидайся меня.

— Что...

— Майкл, мне не терпится увидеть тебя.

Послышались гудки отбоя.

Уже почти рассвело, когда Далиа свернула на подъездную дорожку у дома Лэндера. Света в окнах не было. Далиа побаивалась, но уже не так, как перед их первой встречей. Тогда у нее было чувство, что она в одной комнате со змеей, которая неизвестно где спряталась. Но, переехав к нему жить, Далиа сумела отграничить смертельно опасную часть его сущности от всего остального, и теперь у нее было ощущение, что они оба в одной комнате со змеей. Теперь Далиа могла сказать, где змея и спит ли она.

Далиа вошла в дом, производя больше шума, чем было нужно. Поднимаясь по лестнице, она тихонько напевала: «Ма-айкл... Майкл». Дом был безмолвен, и Далиа не хотела напугать Лэндера. В спальне стояла кромешная тьма. С порога Далиа заметила огонек сигареты, похожий на маленький красный глаз.

— Привет, — сказала она.

— Иди сюда.

Она двинулась на огонек. Ее нога задела дробовик, лежавший на полу возле кровати. Все было в порядке. Змея спала.

* * *

Лэндеру снились киты, и совсем не хотелось просыпаться. В его сновидений громадная тень дирижабля ВМС ползла внизу по ледяному полю, над которым он летел полярным днем. Был 1956 год, и Лэндер пролетал над полюсом.

Киты нежились в лучах арктического солнца и заметили дирижабль, лишь когда тот оказался почти над ними. Тогда они затрубили, их ласты подняли фонтаны водяной пыли, и киты скользнули под синий ледяной шельф. Глядя вниз из гондолы, Лэндер видел, как они зависли в воде, в холодном синем мире безмолвия.

Потом он оказался над полюсом, и компас взбесился. Солнечная активность мешала омнилучу. Флетчер стоял у колеса набора высоты, а Лэндер вел дирижабль только по солнцу. И они бросили на лед тяжелый гарпун с флагом.

* * *

— Компас, — бормотал он, вышагивая по дому, — компас...

— Омнилуч со Шпицбергена, Майкл, — сказала Далиа. Она знала об этом сне. Ей хотелось, чтобы ему почаще снились киты. Тогда с ним было легче. — Твой завтрак готов.

Лэндеру предстоял тяжелый день, а Далиа не могла сопровождать его. Она распахнула шторы, и комнату залил солнечный свет.

— Жаль, что ты должен ехать.

— И не говори. Но если имеешь пилотское удостоверение, за тобой следят в оба. Не явись я на собеседование, пришлют какого-нибудь чинушу из управления по делам ветеранов с вопросником. У них есть специальная форма. Там пишут, к примеру: «А. Каковы жилищные условия? Б. Производит ли объект впечатление подавленности?» Ну, все такое. И конца этому нет.

— Ты с этим справишься.

— Малейший намек на возможность срыва — и все, сидеть мне тогда на земле. А что будет, если чинуша заглянет в гараж? — Лэндер выпил свой апельсиновый сок. — Кроме того, хочу еще разок посмотреть на их чиновников.

Далиа стояла у окна. Солнце согревало ей щеку и шею.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ты хочешь знать, бешеный ли я сегодня? Нет, так уж вышло, что нет.

— Я совсем не об этом.

— Да уж, не об этом! Ладно, я просто зайду в маленький кабинетик с одним из этих типов, он закроет дверь и расскажет мне, что еще правительство собирается для меня сделать.

У Лэндера вдруг запульсировала кровь в висках.

— Ну, ладно. Так ты сегодня бешеный? Ты собираешься все испортить? Ты схватишь сотрудника управления и убьешь его, чтобы все остальные навалились на тебя? Тогда тебя посадят в камеру, и ты будешь заниматься онанизмом и распевать: «Благослови, Господь, Америку и Никсона».

Она ударила дуплетом. Прежде Далиа пробовала спускать эти курки по одному, а теперь решила посмотреть, как они подействуют вместе.

У Лэндера была острая память. Когда он бодрствовал, воспоминания заставляли его болезненно морщиться. Когда спал, они заставляли его вскрикивать.

* * *

Онанизм. Северо-вьетнамский охранник застает его за этим занятием в камере и заставляет дрочить перед строем.

«Благослови, Господь, Америку и Никсона». Написанный от руки плакат, который офицер ВВС поднес к иллюминатору С-141 на военно-воздушной базе Кларк-Филд на Филиппинах, когда пленники возвращались домой. Лэндер, сидевший по другому борту, прочитал плакат задом-наперед. Бумага просвечивала на солнце.

* * *

Он взглянул на Далию глазами-щелочками. Рот его приоткрылся, лицо стало вялым. Наступил опасный момент. Он нудно тянулся секунда за секундой. В солнечных лучах медленно клубилась пыль, она летала вокруг Далии и безобразного короткого дробовика возле кровати.

— Тебе нет нужды убивать их поодиночке, Майкл, — тихо сказала Далиа. — И заниматься тем, другим делом. Я хочу сама делать это для тебя. Я люблю это делать.

Она не врала. Лэндер всегда распознавал ее ложь. Его веки вновь разомкнулись, и мгновение спустя он уже не слышал стука собственного сердца.

* * *

Коридоры без окон. Майкл Лэндер шагает в затхлом воздухе правительственного учреждения. Охранники в синей форме проверяют свертки. У Лэндера свертков нет.

Девушка в приемной читает роман «Сиделка, на которой хочется жениться».

— Меня зовут Майкл Лэндер.

— Вы взяли номерок?

— Нет.

— Возьмите, — велит девушка.

Он взял кружок с цифрами с подноса возле стола.

— Какой у вас номер?

— Тридцать шестой.

— Как вас зовут?

— Майкл Лэндер.

— Инвалидность?

— Нет, я сегодня должен пройти собеседование. — Он протянул ей письмо из управления по делам ветеранов.

— Садитесь, пожалуйста. — Она повернулась к микрофону: — Семнадцатый.

«Семнадцатый» — болезненного вида молодой человек в виниловом пиджаке, пронесся мимо Лэндера и исчез в кабинке позади стола секретаря.

Примерно половина из пятидесяти кресел в приемной была занята. Тут сидели в большинстве своем люди молодые, которые в цивильном платье выглядели так же неряшливо, как прежде в униформе. Перед Лэндером уселся человек с лоснящимся шрамом над виском, который он тщился прикрыть волосами. Каждые две минуты он вытаскивал носовой платок и сморкался. У него было по платку в каждом кармане.

Мужчина сбоку от Лэндера сидел неподвижно, крепко вцепившись пальцами в бедра. Двигались только его глаза, беспрерывно следившие за каждым, кто проходил по комнате. Зачастую мужчине приходилось потрудиться, чтобы скосить глаза, поскольку голова у него не поворачивалась.

В хитросплетении комнатушек за конторкой приемной, в одном из кабинетов, Лэндера ждал Гарольд Пуг. Он был чиновником общей службы двенадцатого разряда и шел в гору. Свое назначение в отдел военнопленных Пуг сравнивал с «пером в шляпе». Получив эту работу, Пуг был вынужден прочитать немало литературы, в том числе и руководство консультанта по психиатрии при начальнике медицинской службы ВВС. В руководстве говорилось: «Человек, подвергавшийся жестоким притеснениям, изоляции и лишениям, неизбежно впадает в депрессию, порожденную жестокостями, обрушивавшимися на него в течение длительного времени. Вопрос лишь в том, когда и как она проявит себя».

Пуг хотел ознакомиться с руководствами, как только выкроит время. Послужной список, лежавший сейчас перед ним, выглядел внушительно. Поджидая Лэндера, Пуг еще раз просмотрел его.

«Лэндер, Майкл Дж. 0214278603. Корея, 1951; ВМС. Высшие оценки. Курс воздухоплавания в Лэйкхерсте, Нью-Джерси, 1954. Исключительно высокие оценки. Полеты над ледяными полями, полярная экспедиция ВМС, 1956. Переведен на административную работу, когда ВМС свернули программу использования дирижаблей в 1964 году. Тогда же подал прошение о вступлении в отряд вертолетчиков. Вьетнам. Две отправки. Сбит близ Донг-Хоя 10 февраля 1967 года. Шесть лет плена».

Пугу показалось странным, что офицер с таким послужным списком подал в отставку. Что-то тут было не так. Пуг вспомнил закрытые слушания в Конгрессе после возвращения военнопленных. Может быть, лучше не спрашивать Лэндера, почему он вышел в отставку.

Он взглянул на часы. Без двадцати четыре. Парень запаздывал. Пуг нажал кнопку настольного телефона, и девушка в приемной взяла трубку.

— Мистер Лэндер уже здесь?

— Кто, мистер Пуг?

Пуг спросил себя, нарочно ли она не расслышала имени.

— Лэндер, Лэндер. Один из особых случаев. Вам было велено прислать его ко мне, как только он объявится.

— Хорошо, мистер Пуг, я так и сделаю.

Девица вновь уткнулась в роман. Без десяти четыре ей понадобилась закладка, и она взяла со стола вызов Лэндера. Имя бросилось ей в глаза.

— Тридцать шесть... тридцать шесть. — Она позвонила в кабинет Пуга. — Мистер Лэндер пришел.

* * *

Пуга немного удивила наружность Лэндера. Тот выглядел очень подтянутым в своем кителе отставного капитана летчика. Взгляд его был прям и тверд. Пугу казалось, что ему придется общаться с людьми, у которых ввалились глаза.

Внешность Пуга совсем не удивила Лэндера. Он всю жизнь ненавидел чиновников.

— Прекрасно выглядите, капитан. Возвращение пошло вам на пользу.

— Пошло.

— Хорошо, наверное, вернуться к семье.

Лэндер улыбнулся, но улыбка не тронула глаз.

— Надо полагать, семья в порядке.

— Так они не с вами? Тут, кажется, сказано, что вы женаты. Дайте-ка посмотреть... да. Двое детей.

— У меня двое детей. Я разведен.

— Сожалею. Горман, тот, кто занимался вами до меня, оставил очень мало записей.

Горман не соответствовал занимаемой должности, и поэтому его повысили.

Лэндер не сводил с Пуга глаз. На губах его играла легкая улыбка.

— Когда вы развелись, капитан Лэндер? Надо навести порядок в бумагах, — Пуг был похож на корову, мирно пасшуюся у края болота и не подозревавшую, что из черных теней внизу за ней следят чьи-то глаза.

И тут Лэндер вдруг заговорил о том, о чем никогда не мог даже думать.

— Впервые она наставила мне рога за два месяца до моего освобождения. Когда парижские переговоры прервались из-за выборов, я полагаю. Но тогда она не довела дело до конца. Она ушла спустя год после моего возвращения. Не надо гримасничать, Пуг. Правительство делало все, что могло.

— Да, конечно, но, должно быть...

— Один морской офицер приезжал к Маргарет, несколько раз чаевничал с ней и давал советы. Вы, конечно, знаете, что существует шаблонная процедура подготовки жен военнопленных.

— По-моему, иногда...

— Он объяснил ей, что среди освобожденных высок процент гомосексуалистов и импотентов, чтобы она знала, чего ей ждать, понимаете?

Лэндер больше всего на свете хотел замолчать. Он должен замолчать!

— Лучше не будем...

— Он сказал ей, что дееспособность освобожденных военнопленных и их половая активность не выше пятидесяти процентов от среднего уровня. — Лэндер широко улыбнулся.

— Наверняка были и другие обстоятельства, капитан.

— О, конечно, она уже понемногу ходила на сторону, если вы об этом.

Лэндер рассмеялся. Он почувствовал привычный укол внутри. Опять запульсировало в висках. «Не убивай их поодиночке, Майкл. Сиди в камере, пой и занимайся онанизмом».

Лэндер закрыл глаза, чтобы не видеть, как пульсирует жилка на шее Пуга.

Пуг хотел было расхохотаться вместе с Лэндером, но почувствовал какую-то баптистскую обиду, услышав столь грубые и дешевые рассуждения о сексе. Он вовремя удержался от смеха. Это спасло ему жизнь.

Он снова взял папку.

— Вы получили инструктаж на этот счет?

Лэндер расслабился.

— Да, конечно. Какой-то психиатр из госпиталя Святого Альбана говорил со мной об этом.

— Если вам нужна еще консультация, я могу устроить.

Лэндер моргнул.

— Послушайте, мистер Пуг, вы, как и я, живете среди людей. Такое случается. Я, собственно, пришел просить возмещения вот за эту мелочь. — Он поднял искалеченную руку.

Пуг вновь обрел почву под ногами. Он вытащил из папки Лэндера формуляр 214.

— Поскольку совершенно очевидно, что вы не инвалид, придется поискать какой-нибудь способ, но... — подмигнул он Лэндеру, — мы о вас позаботимся.

Когда Лэндер вышел из здания управления по делам ветеранов, было половина пятого. Начинался вечерний час «пик». Обычный грязный манхэттенский день. Потная спина ощутила прохладу. Он стоял на ступенях и смотрел, как пестрые толпы тянутся к станции подземки на 23-й улице. Он не мог пойти туда же. Не хотел, чтобы его стиснули в поезде.

Изрядная часть работников управления удирала с работы пораньше. Дверь то и дело распахивалась и напоминала веер. Поток людей оттеснил Лэндера к стене. Ему хотелось драться. Внезапно нахлынули воспоминания о Маргарет. Он почти осязал ее, он чувствовал ее запах. И говорить об этом за фанерным столом! Надо о чем-нибудь подумать. Свисток чайника. Нет, ради бога, только не это. Он почувствовал холодную боль в толстой кишке и сунул руку в карман, где лежали пилюли лимотила. Нет, слишком поздно. Надо найти туалет, быстро. Он отправился обратно в приемную. Застоявшийся воздух льнул к лицу, как паутина. Лэндер был бледен, на лбу выступил пот. Он вошел в маленькую уборную. Единственная кабинка была занята, а снаружи ждал еще один человек. Лэндер развернулся и опять вышел в приемную. «Спазмы толстой кишки, — говорилось в его медицинской карточке. — Лекарств нет». Он сам открыл для себя лимотил.

Что же я не проглотил пилюлю заранее?

Человек, косивший глазами, следил за Лэндером, сколько мог. Теперь боль накатывала волнами, по рукам и плечам побежали мурашки. Лэндер зажал рот ладонью.

Толстая уборщица погремела ключами и впустила его в служебный туалет. Сама она осталась снаружи и не могла слышать этих неприятных звуков. Наконец Лэндер поднял голову и посмотрел на потолок из селотекса. От рвоты его бросило в слезы, и теперь они катились по лицу.

На миг он вновь оказался возле тропы, на корточках, под пристальным взглядом охранников, гнавших его форсированным маршем в Ханой.

* * *

Далиа весь день просидела над кредитными карточками Лэндера. Теперь она стояла на платформе и видела, как он сошел с поезда. Он спускался с подножки очень осторожно, и она поняла, что Лэндер боится сотрясения внутренностей.

Налив в бумажный стакан воды из фонтанчика, она вынула из сумочки пузырек. Вода приобрела молочный цвет, когда Далиа влила в нее болеутоляющее.

Лэндер заметил ее, лишь когда она подошла и протянула стакан. Вкус был, как у горькой лакрицы, губы и язык слегка онемели. Они не успели дойти до машины, а боль уже начала стихать под действием опиума. Через пять минут все прошло. Когда они добрались до дома, Лэндер рухнул на кровать и проспал три часа.

* * *

Лэндер проснулся странно настороженным. Он ничего не соображал. Сработали защитные механизмы, и мозг отбросил причинявшие боль образы, как теннисная ракетка отбрасывает мяч.

Чайник. Шея Лэндера напряглась. Спина чесалась, и он не мог дотянуться рукой до того места, где она чешется. Ноги дрожали.

В доме было совсем темно. Призраки плясали на самой границе светлого круга, отбрасываемого костром его воли. Потом, лежа на кровати, он заметил мерцающий огонек, ползущий вверх по лестнице. Далиа несла свечу, бросавшую на стену громадную тень девушки. На ней был темный халат до пола, полностью скрывавший фигуру; босые ноги ступали бесшумно. Теперь она стояла рядом с ним. В огромных черных глазах блестели крошечные точечки света от свечи. Далиа протянула руку.

— Пойдем, Майкл. Пойдем со мной.

Медленно пятясь по темному холлу и глядя Лэндеру в лицо, она вела его за собой. Ее черные волосы лежали на плечах. Полы халата обнажали белые босые ступни.

Они вошли в детскую, пустовавшую уже семь месяцев. В пламени свечи Лэндер увидел огромную кровать в конце комнаты и скрытые тяжелой драпировкой стены. Он почувствовал дух ладана, и на столике у кровати заплясал маленький синий язычок пламени спиртовки. Комната уже не была той, в которой Маргарет... Нет, нет, нет.

Далиа поставила свечу рядом со спиртовкой и легким как перышко прикосновением сняла с Лэндера пижамную куртку. Потом развязала шнурки штанов и опустилась на колени, чтобы снять их с него. Ее волосы коснулись его бедра.

— Ты сегодня был таким молодцом. — Она нежно толкнула его на кровать. Шелк под ним был прохладным, а от свежего воздуха слегка заболели гениталии.

Он лежал и смотрел, как Далиа зажигает две свечи в канделябрах на стенах. Она протянула ему тонкую трубку с гашишем и стала в изножье кровати. Тени от пламени свеч играли у нее за спиной.

Лэндер почувствовал, что проваливается в эти бездонные глаза. Он вспомнил, как ребенком лежал на траве ясными летними ночами и смотрел в небо, внезапно обретавшее и ширь, и глубину. Он смотрел вверх до тех пор, пока «верх» не перестал существовать и он не начинал свое падение к звездам.

Далиа сбросила халат и стояла перед ним нагая. От этого зрелища Лэндера пробрало до костей, а дух захватило так, что он поперхнулся воздухом, как в самый первый раз. Груди у Далии были крупные, и их форма напоминала купол, а не ковш. И между ними пролегала ложбинка, даже когда они не были заключены в бюстгальтер. Соски ее становились темнее, отвердевая. Тело было пышное, но не отталкивающе полное. Его изгибы и линии так и играли в мерцании свеч.

Лэндер почувствовал сладкое волнение, когда она повернулась, чтобы взять с подставки над спиртовкой чашу с оливковым маслом, и световые блики пробежали по ее телу. Сев на него верхом, Далиа начала втирать теплое масло в его грудь и живот; груди ее при этом слегка покачивались. Когда она наклонялась вперед, ее живот слегка округлялся, потом втягивался опять, открывая черный треугольник. Волосы были густые и мягкие, похожие на черный взрыв. Казалось, они так и норовят поползти вверх по ее животу. Лэндер почувствовал, как они касаются его пупка, и, посмотрев вниз, увидел в черных завитках первые капли ее сока, блестевшие будто жемчужины в пламени свечи.

Он знал, что будет купаться в этом соке, что тот согреет ему мошонку, что на вкус он — как подсоленный банан.

Далиа набрала в рот теплого оливкового масла и стала делать Лэндеру фелляцию. Она слегка кивала головой в такт пульсации его члена, заглатывая его все глубже и глубже. Ее волосы тепло укрывали тело Лэндера.

И ее широко поставленные глаза, похожие на глаза пумы и полные лунного света, ни разу не оторвались от его лица.

Глава 3

Воздух в спальне содрогнулся от звука, похожего на ленивый раскат грома, пламя свечей заколебалось, но слившиеся воедино Далиа и Лэндер не заметили этого. Звук был самый обычный: ночной рейс реактивного самолета из Нью-Йорка в Вашингтон. «Боинг-727», набирая высоту, прошел в шести тысячах футов над Лэйкхерстом.

Этой ночью он нес на борту охотника. Им был плечистый мужчина в рыжевато-коричневом костюме, сидевшем у прохода чуть позади крыла. Когда стюардесса собирала деньги за проезд, он протянул 50 долларов, и она нахмурилась.

— У вас нет ничего помельче?

— Два места, — ответил он, указывая на грузного мужчину, спавшего в кресле рядом. — Он и я.

Пассажир говорил с акцентом, но с каким — этого стюардесса определить не могла. Она решила, что он либо немец, либо голландец. Она ошиблась.

Это был майор Дэвид Кабаков из Моссад Алия Бет, израильской секретной службы. Он надеялся, что у трех мужчин, которые сидели по другую сторону прохода, найдутся купюры помельче, иначе стюардесса может запомнить их. Надо было позаботиться об этом в Тель-Авиве, подумал майор. Посадка в аэропорту Кеннеди была слишком короткой, и они не успели разменять деньги. Оплошность, конечно, пустяковая, но и она раздражала Кабакова. Он дожил до тридцати семи лет лишь потому, что почти не совершал ошибок.

Рядом с ним, запрокинув голову, тихонько похрапывал сержант Роберт Мошевский. За весь долгий перелет из Тель-Авива ни Кабаков, ни Мошевский ни разу не подали виду, что знакомы с тремя мужчинами, сидевшими чуть сзади, хотя знали их долгие годы. Все эти трое были рыжеволосы, с обветренными лицами. Они носили неброские мешковатые костюмы и принадлежали к подразделению, которое в Моссад называлось «командой тактического вторжения». В Америке их назвали бы «ударной группой».

За трое суток, прошедших с тех пор, как Кабаков застрелил в Бейруте Хафеза Наджира, ему почти не довелось вздремнуть. Он знал: сразу же по прибытии в американскую столицу надо будет делать подробный доклад. Ознакомившись с добычей, привезенной им из рейда против руководства «Черного Сентября», и прослушав магнитофонную запись, Моссад тотчас же взялся за дело. В американском посольстве наспех провели совещание, после чего Кабакова отправили в командировку.

На тель-авивской встрече американских и израильских разведчиков было четко и ясно сказано, что Кабакова посылают в Соединенные Штаты, чтобы помочь американцам определить, существует ли реальная угроза, и установить личность террористов, если удастся их обнаружить. Официальное предписание было предельно ясным.

Однако руководство Моссад дало Кабакову и дополнительные указания, столь же недвусмысленные и категоричные: остановить арабов любыми средствами, какие он сочтет нужным применить.

Переговоры о продаже Израилю добавочных партий реактивных «фантомов» и «скайхоков» достигли критической точки, и арабское давление усилилось. В частности, благодаря нехватке нефти на Западе. Израилю позарез нужны самолеты. В тот день, когда над пустыней не пронесется ни один «фантом», вперед двинутся арабские танки.

Крупный акт насилия в пределах Соединенных Штатов может пошатнуть баланс сил в пользу американских изоляционистов. Помощь Израилю не должна обходиться американцам слишком дорого.

Ни в американском, ни в израильском внешнеполитических ведомствах не знали о трех мужчинах, сидевших позади Кабакова. Они вселятся в квартиру неподалеку от национального аэропорта и будут ждать его вызова. Кабаков надеялся, что в этом не возникнет нужды. Он бы предпочел тихонько разобраться со всем лично.

Надеялся он и на то, что дипломаты не станут совать нос в его дела. Майор не доверял ни дипломатам, ни политикам, и это недоверие отражалось в грубоватых чертах его умного славянского лица.

Он считал, что беззаботные евреи умирают в молодости, а слабые попадают за колючую проволоку. Он был дитя войны. Перед самым немецким нашествием Дэвид бежал с родителями из Латвии. Потом он бежал от русских. Его отец сгинул в Треблинке. Мать отвезла Давида и его сестру в Италию, и этот переезд убил ее. На пути в Триест ее поддерживал какой-то внутренний огонь, который давал силы, но вместе с тем выедал плоть.

Теперь, спустя тридцать лет. Кабаков видел эту дорогу в Триест как бы рассеченной по диагонали покачивающейся в такт ходьбе рукой матери. Она шла вперед, ведя его за собой, и ее локоть, похожий на острую кнопку, торчал из дыры в отрепьях. Он помнил лицо матери, которое, казалось, чуть ли не пылало во тьме, когда она будила своих детей. Первые рассветные лучи вползали в траншею, в которой они спали.

В Триесте она передала детей на попечение сионистского подполья, перешла через улицу и упала замертво в дверях какого-то дома.

В 1946 году Дэвид Кабаков с сестрой очутились в Палестине, и их бегство кончилось. В десять лет от роду он уже был солдатом и оборонял шоссе Тель-Авив — Иерусалим.

Провоевав двадцать семь лет. Кабаков лучше многих других знал, сколь ценен мир. Он не испытывал ненависти к арабам, но полагал, что любые попытки вести переговоры с ООП — пустая трата времени. Именно так он и говорил, когда начальство обращалось к нему за советом, что случалось нечасто.

В Моссад он считался хорошим офицером-разведчиком, но его послужной список был блистателен, и ему слишком везло «в поле», чтобы засаживать его за письменный стол. На оперативной работе Кабаков рисковал свободой, следовательно, его не допускали в святая святых Моссад. Он так и оставался в исполнительном звене разведки, вновь и вновь нанося удары по оплотам ООП в Ливане и Иордании. Высшее руководство Моссад дало ему прозвище «Окончательное решение».

Но никто никогда не назвал его так в лицо.

Огни Вашингтона внизу завертелись колесом, когда самолет пошел к взлетной полосе национального аэропорта. Кабаков разглядел Капитолий, белевший в струящемся свете. Может быть, Капитолий и есть их цель? — подумал он.

Двое мужчин, ждавших в маленькой комнате для совещаний в израильском посольстве, внимательно оглядели Кабакова, вошедшего вместе с послом Йохимом Теллем. Сэму Корли из ФБР майор напомнил капитана рейнджеров в Форт-Беннинге, где он учился двадцать лет назад.

Фаулер из ЦРУ никогда не был на военной службе. Ему Кабаков показался похожим на бульдога. Оба разведчика изучили второпях собранное досье на израильтянина, но там говорилось в основном о Шестидневной и Октябрьской войнах. Это были старые ксерокопии из ближневосточного отдела ЦРУ и газетная вырезка: «Кабаков — тигр перевала Митла». Журналистика, одним словом.

Посол Телль, так и не снявший свой обеденный фрак, быстро представил их друг другу. В комнате наступила тишина, и Кабаков нажал кнопку своего маленького магнитофона. Раздался голос Далии Айад: «Граждане Америки...».

Когда запись кончилась, Кабаков заговорил, медленно и осторожно, взвешивая свои слова:

— Мы полагаем, что «Черный Сентябрь» готовит здесь террористический акт. На этот раз их не интересуют заложники, переговоры или театральная революционная показуха. Им нужно как можно большее число жертв. Они хотят, чтобы вам стало тошно. По нашему мнению, замысел уже полным ходом приводится в действие и эта женщина играет в нем ключевую роль. — Он помолчал. — Нам представляется вероятным, что она уже здесь.

— Значит, у вас есть сведения, подтверждающие то, что на пленке, — сказал Фаулер.

— Это подтверждается тем фактом, что нам известно об их намерении нанести здесь удар, и обстоятельствами, при которых была обнаружена пленка. Да и не первая это их попытка, — ответил Кабаков.

— Вы взяли пленку из квартиры Наджира после того, как убили его?

— Да.

— Перед этим вы не подвергали его допросу?

— Допрашивать Наджира было бы бессмысленно.

Сэм Корли заметил сердитое выражение лица Фаулера и взглянул на лежавшую перед ним папку.

— Почему вы думаете, что пленку записала та женщина, которую вы видели в квартире?

— Потому что Наджир не успел спрятать запись в надежное место, — отвечал Кабаков. — Он не был беспечным человеком.

— Но ему достало беспечности позволить вам убить себя, — ввернул Фаулер.

— Наджир продержался очень долго, — ответил Кабаков. — Достаточно долго, чтобы организовать удары в Мюнхене и аэропорту Лод. Слишком долго. Если сейчас вы не примете мер предосторожности, по воздуху залетают руки и ноги американцев.

— Почему вы думаете, что замысел воплотится теперь, когда Наджир мертв.

Корли поднял взгляд от газетной вырезки, которую изучал, и сам ответил Фаулеру:

— Потому что пленка была опасной уликой, и ее запись — наверняка, один из последних этапов подготовки. Приказ уже отдан. Я прав, майор?

Кабаков умел распознавать мастеров следственного дела. Корли выступал как его адвокат.

— Совершенно верно, — ответил он.

— Возможно, операция планировалась в другой стране, и сюда ее перенесли в самую последнюю минуту, — продолжал Корли. — Почему вы думаете, что женщина здесь?

— Квартира Наджира некоторое время находилась под наблюдением, — объяснил Кабаков. — Женщину не видели в Бейруте ни до, ни после нашего налета. Два языковеда из Моссад независимо друг от друга прослушали пленку и пришли к выводу: в детстве женщина изучала английский с помощью британцев, но последние год-два вращалась в американской языковой среде. Кроме того, в квартире найдена одежда американского производства.

— А может, она была просто курьером, прибывшим к Наджиру за последними указаниями, — предположил Фаулер. — Отвезти инструкции можно куда угодно.

— Будь она простым курьером, ей бы никогда не позволили увидеть лицо Наджира, — возразил Кабаков. — «Черный Сентябрь» построен по образцу пчелиных сот. В большинстве своем агенты знают только двух-трех других.

— Почему же вы не убили заодно и женщину, майор? — задавая этот вопрос, Фаулер не смотрел в лицо Кабакову. А если бы и смотрел, то очень скоро бы отвел глаза.

Посол впервые нарушил молчание.

— Потому что в то время убить ее не было причин, мистер Фаулер, — сказал он, — Надеюсь, вы не сожалеете о том, что майор поступил именно так?

Кабаков смежил и разомкнул веки. Эти люди не сознавали опасности. Они не встревожены. Мысленным взором он уже видел, как арабская броня с грохотом несется через Ситнайский полуостров, врывается в еврейские города, окружает их мирных жителей и гонит, будто стадо. А все потому, что нет самолетов. Потому, что американцы напуганы до тошноты. Потому, что он сохранил жизнь той женщине. Сотни одержанных им побед сейчас только расстраивали Кабакова. То, что он никак не мог знать, насколько важна роль этой женщины, отнюдь не оправдывало его в собственных глазах. Бейрутское задание не было выполнено безупречно.

Кабаков уставился на пухлую физиономию Фаулера.

— У вас есть досье на Хафеза Наджира?

— Он у нас фигурирует в списке офицеров ООП.

— Полное досье на него приложено к моему докладу. Взгляните на снимки, мистер Фаулер, они были сделаны на местах воплощения ранних замыслов Наджира.

— Зверствами меня не удивишь.

— Но такого вы не видывали, — Израильтянин возвысил голос.

— Хафез Наджир мертв, майор Кабаков.

— Однако зло не погребено вместе с ним, Фаулер. Если не найти эту женщину, «Черный Сентябрь» вымажет ваш нос в кишках.

Фаулер взглянул на посла, словно ожидая, что тот вмешается, но маленькие мудрые глаза Йохима Телля смотрели серьезно и сурово. Он явно был согласен с Кабаковым.

Когда майор заговорил снова, голоса его было почти не слышно:

— Вы должны поверить мне, мистер Фаулер.

— Смогли бы вы узнать ее снова, майор? — спросил Корли.

— Да.

— Если она окопалась здесь, зачем ей ехать в Бейрут?

— Ей было нужно нечто такое, чего нельзя достать тут. Нечто такое, что мог раздобыть для нее только Наджир. И чтобы получить это нечто, женщина должна была лично дать ему некоторые разъяснения и уточнения. — Кабаков понимал, что его речь звучит слишком туманно, и это несколько огорчало его. Он злился на себя и за то, что употребил слово «нечто» три раза подряд.

Фаулер раскрыл было рот, но Корли опередил его:

— Это не может быть стрелковое оружие.

— Тащить сюда стрелковое оружие — все равно что везти уголь в Ньюкасл, — угрюмо сказал Фаулер.

— Это либо снаряжение, либо доступ в другую ячейку «сот» или к важному агенту, — продолжал Корли. — Сомневаюсь, чтобы ей был нужен доступ к агенту. Насколько я знаю, египетская разведка здесь выглядит весьма жалко.

— Да, — подтвердил посол. — Наш посольский коридорный продает им содержимое моей корзинки для бумаг, а у их коридорного покупает то же самое. Мы наполняем наши корзины старой или подложной почтой, в их корзинах преобладают счета от кредиторов и реклама весьма необычных резиновых изделий.

Совещание продолжалось еще полчаса. Наконец американцы поднялись, собираясь уходить.

— Попытаюсь протащить это в повестку дня утреннего заседания в Лэнгли, — сказал Корли.

— Если хотите, я мог бы...

— Вашего доклада и пленки вполне достаточно, майор Кабаков, — перебил его Фаулер.

Американцы покинули посольство в начале четвертого утра.

— Ох, арабы наступают! — произнес Фаулер, когда они шагали к своим машинам.

— Что вы об этом думаете? — спросил Корли.

— Думаю, что завтра утром я бы вам не позавидовал, — ответил Фаулер. — И если тут пахнет скандалом, агентство будет держаться подальше. Хватит дурачиться в Штатах. — ЦРУ еще не оправилось после Уотергейта. — Если в ближневосточном отделе что-нибудь откопают, мы дадим вам знать.

— Чего это вы так ершились там, в посольстве?

— Устал я от этого, — сказал Фаулер. — Мы работали с израильтянами в Риме, Лондоне, Париже, один раз даже в Токио. Выявляешь какого-нибудь араба, ставишь их в известность, и что же? Они пытаются его перевербовать? Нет. Они следят за ним? Да, но лишь до тех пор, пока не узнают, с кем он дружит. А потом следует громкое «бу-ум!». Арабов сдувает как ветром, а ты остаешься с носом.

— Им не следовало присылать Кабакова, — проговорил Корли.

— Еще как следовало. Вы заметили, что там не было военного атташе Вайсмана. Мы оба знаем, что он выполняет задания разведки. Но он занят сделкой с «фантомами». Им совсем не хочется официально признавать, что между нею и этим делом есть связь.

— Вы завтра будете в Лэнгли?

— Буду, как не быть. Не допустите, чтобы вас отшлепали из-за Кабакова.

* * *

Каждый четверг, рано поутру, вся американская разведывательная братия проводит совещание в выложенной свинцовыми плитами комнате без окон — в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, штат Виргиния. Тут представлены ЦРУ, ФБР, Агентство национальной безопасности, военная контрразведка, Национальный комитет по разведке и советники по военной разведке Объединенного комитета начальников штабов. При необходимости приглашают узких специалистов. Повестка дня сводится не более чем к четырнадцати пунктам, время строго ограничено.

Корли говорил десять минут, Фаулер — пять, а представитель руководства бюро иммиграции и натурализации — и того меньше.

Тем временем в тесном кабинете Корли в штаб-квартире ФБР Кабаков ждал возвращения хозяина.

— Меня просили поблагодарить вас за приезд к нам, — сказал ему Корли. — Госдепартамент намерен выразить признательность послу. Наш посол в Тель-Авиве изъявит благодарность Йигалу Аллону.

— Милости прошу, но что вы намерены предпринять?

— Чертовски мало, — ответил Корли, раскуривая трубку. — Фаулер притащил кучу записей передач каирского и бейрутского радио. Все они, по его словам, представляют собой разнообразные угрозы, дальше которых дело не пошло. ЦРУ сейчас сопоставляет голоса на этих пленках с вашей.

— Моя запись — вовсе не угроза. Ее сделали, чтобы пустить в ход после удара.

— В ЦРУ проверяют свои источники в Ливане.

— В Ливане ЦРУ вынуждено глотать то же дерьмо, что и мы, поставляемое одними и теми же людьми, — сказал Кабаков. — Сведения, которые через два часа так и так попадут в газеты.

— Иногда и того быстрее, — ответил Корли. — Вы пока можете просмотреть снимки. У нас на заметке около сотни сочувствующих ООП, те, кто, по нашему мнению, участвуют в движении Пятого июля. Иммиграция и натурализация не афишируют этого, но у них есть дела на подозрительных арабов. Однако вам придется ехать в Нью-Йорк, чтобы ознакомиться с ними.

— Вы можете своей властью объявить общую тревогу по таможне?

— Я это уже сделал. На нее мы прежде всего и надеемся. Для крупного дела им, вероятно, придется ввозить бомбу из-за границы. Разумеется, если это бомба, — уточнил Корли. — За последние два года тут были три небольших взрыва, организацию которых связывают с движением Пятого июля. На воздух взлетели израильские представительства в Нью-Йорке. С тех...

— Один раз они использовали пластик и дважды — динамит, — вставил Кабаков.

— Совершенно верно. Вы в курсе дела, не так ли? Очевидно, тут они не смогут раздобыть достаточно много пластика, иначе не играли бы с динамитом, рискуя взлететь на воздух во время выделения нитроглицерина.

— В движении Пятого июля полно любителей, — сказал Кабаков. — Им Наджир не доверил бы такое дело. Заряды привезут сюда в упаковке, если уже не привезли. — Израильтянин поднялся и подошел к окну. — Итак, ваше правительство открывает для меня досье, велит таможенникам следить в оба за парнями с бомбами, и все?

— Извините, майор, но я не вижу, что еще мы можем сделать на основе имеющихся сведений.

— Америка могла бы попросить своих новых союзников в Египте надавить на Каддафи в Ливии. Он оплачивает деятельность «Черного Сентября». Ублюдок выдал им пять миллионов долларов из ливийской казны в награду за мюнхенское смертоубийство. Возможно, он отменит операцию, если Египет нажмет посильнее.

Полковник Муаммар Каддафи, глава Ливийского Революционного Совета, опять заигрывал с Египтом, стремясь заложить основы прочной власти. Сейчас он мог поддаться давлению египтян.

— Госдепартамент не будет в это вмешиваться, — сказал Корли.

— Американская разведка вообще не думает, что они могут ударить здесь, не так ли, Корли?

— Так, — устало ответил Сэм Корли. — Они считают, что арабы не осмелятся.

Глава 4

В этот миг сухогруз «Летиция» пересек двадцать первый меридиан, держа курс на Азорские острова и дальше на Нью-Йорк. В его нижнем носовом трюме, в запертом отсеке, лежали в серых клетях 1200 фунтов пластиковой взрывчатки.

Рядом с корзинами в кромешной тьме растянулся полубесчувственный Али Хассан. Вверх по его животу ползла большая крыса. Хассан пролежал так уже трое суток. Капитан Кемаль Лармозо пырнул его в живот стальным прутом.

Крыса была еще не очень голодна. Поначалу стоны Хассана пугали ее, но теперь раненый только судорожно и хрипло дышал. Крыса стояла на корке запекшейся крови и обнюхивала рану. Потом влезла Хассану на грудь.

Сквозь ткань рубашки Хассан чувствовал уколы коготков. Надо выждать. В левой руке Хассан сжимал короткий прут, который капитан Лармозо выронил, когда араб застал его врасплох возле клетей, а в правой — самозарядный «вальтер ППК». Хассан слишком поздно выхватил его. Теперь-то стрелять нельзя: кто-нибудь может услышать. Пусть предатель Лармозо, когда опять явится в трюм, думает, что Хассан мертв.

Нос крысы почти касался его подбородка, усы ее колыхались от судорожного дыхания человека.

Хассан размахнулся изо всех сил и почувствовал, как прут пронзает бок крысы. Коготки впились в тело, когда она отпрыгнула прочь, и Хассан услышал их дробный стук по стальному настилу. Крыса удирала.

Шли минуты. До Хассана донесся легкий шорох. Ему почудилось, что какая-то тварь возится в штанине. Раненый не чувствовал своего тела ниже пояса и был рад этому.

Теперь его неотступно преследовало желание покончить с собой. У Хассана хватило сил поднести «вальтер» к виску. Он убьет себя, как только появится Мухаммед Фазиль — так обещал себе Хассан. А до тех пор он обязан охранять ящики.

Хассан не знал, долго ли пролежал в темноте, но понимал, что на этот раз сознание вернулось к нему лишь на несколько минут, и попытался поразмыслить. До Азорских островов оставалось чуть больше трех суток плавания, когда он застал Лармозо возле ящиков. Мухаммед Фазиль не получил телеграмму от Хассана 2 ноября. Значит, у него будет двое суток, чтобы предпринять какие-то действия, прежде чем «Летиция» вновь выйдет в море. Азорские острова были последней остановкой перед Нью-Йорком.

Фазиль что-нибудь сделает, а уж я его не подведу.

С каждым оборотом престарелого винта «Летиции» палубный настил под головой содрогался. Глаза застилала багровая пелена. Хассан вслушивался в шум дизеля, и ему казалось, что это стучит сердце Аллаха.

В шестидесяти футах над трюмом в своей каюте отдыхал капитан Кемаль Лармозо. Он пил пиво «Саппоро» и слушал последние известия. Ливанская армия опять воевала с боевиками. Хорошо, думал Лармозо, пусть себе убивают друг дружку.

Ливанцы могли отобрать у него документы, а партизаны — жизнь. Когда он заходил в Бейрут, Тир или Тобрук, надо было подмазывать и тех, и других. Партизан — поменьше, вонючих ливанских таможенников — побольше.

Сейчас он перешел дорогу боевикам. Лармозо понял, что обречен с того мгновения, когда Хассан застал его возле ящиков. Фазиль и остальные начнут охотиться за ним, как только он вернется в Бейрут. Может, король Хуссейн чему-то научил ливанцев и они прогонят боевиков. Тогда ему придется подмазывать только одну сторону. Боевики надоели Лармозо до тошноты. «Ведите его туда, доставайте пушки, ни слова не говорить!» Однажды он обнаружил на покрытом водорослями корпусе «Летиции» магнитную мину со взведенным запалом. Она должна была взорваться, если бы он отказался выполнить требования партизан.

Лармозо был крупным волосатым мужчиной, от которого воняло так; что даже у матросов слезились глаза. Его койка провисла почти до самой палубы — настолько он был тяжел. Капитан зубами откупорил еще одну бутылку «Саппоро» и стал в задумчивости потягивать пиво, вперив взор в приклеенный к переборке разворот итальянского журнала, изображавший голую парочку.

Потом он поднял с палубы маленькую фигурку Мадонны и поставил ее себе на грудь. На фигурке, в том месте, где он скреб ее ножом, остались борозды. Лармозо не сразу понял, что это такое.

Капитан знал три места, где можно превратить взрывчатку в звонкую монету. Кубинские эмигранты в Майами, у которых денег куда больше, чем здравого смысла. В Доминиканской республике один парень платил бразильскими крузейро за все, что могло стрелять или взрываться. Третий возможный покупатель — правительство США.

Помимо вознаграждения, сделка с американцами могла принести и другие блага. Возможно, американская таможня забудет о предубеждении, с которым относится к нему.

Лармозо вскрыл клети потому, что хотел подцепить на крючок заказчика, Бенджамина Музи. Тот заплатил ему на удивление много, и капитану необходимо было знать, какова действительная стоимость контрабандного груза, чтоб высчитать, сколько еще можно заломить. Прежде Лармозо не заглядывал в грузы, заказанные Музи, но недавно до него дошли упорные слухи о том, что импортер сворачивает свои сделки на Ближнем Востоке. Для капитана это было чревато резким падением доходов. Может быть, Музи везет свой последний груз, и Лармозо хотелось выжать из него все что можно.

Он рассчитывал обнаружить особенно крупную партию гашиша, который Музи часто покупал у людей, близких к ООП. Но вместо гашиша капитан увидел пластиковую взрывчатку. А потом появился Хассан и, как дурак, полез за пистолетом. Пластик — штука серьезная, не то что обычная следка с наркотиками, когда приятели могут ограничиться взаимным шантажом.

Лармозо надеялся, что Музи уладит дело с партизанами и получит выгоду от продажи пластика. Но теперь, когда он вскрыл клети, заказчик будет в ярости.

Если Музи не захочет помогать, откажется оплатить молчание Лармозо и защитить его от боевиков, капитан оставит взрывчатку себе и продаст ее где-нибудь в другом месте. Лучше быть состоятельным беглецом, чем бедным. Но прежде надо оценить то, что имеешь и можешь продать, а заодно избавиться от этого мусора в трюме.

Лармозо знал, что серьезно ранил Хассана. Он ждал достаточно долго, тот уже успел умереть. Капитан решил, что сунет труп в мешок, прицепит груз в Понта-Делгада, когда на борту будет только рейдовая вахта, и утопит тело в глубоких водах, едва судно покинет Азорские острова.

* * *

В это день Мухаммед Фазиль каждый час заходил на бейрутский телеграф. Сначала он надеялся, что телеграмма Хассана с Азорских островов просто запаздывает. Прежде депеши всегда прибывали к полудню. Их было уже три — из Бенгази, Туниса и Лиссабона. Хассан посылал их по мере того, как сухогруз продвигался на запад. Слова в каждой телеграмме были разные, но означали одно и то же: взрывчатка в целости и сохранности. В следующей телеграмме должно было говориться: «Маме сегодня гораздо лучше. Хосе». В шесть пополудни, так и не получив телеграмму, Фазиль поехал в аэропорт. У него были документы на имя алжирского фотографа и аппарат, в котором лежал «магнум» калибра 357. Билет Фазиль на всякий случай заказал еще две недели назад. Она знал, что сможет попасть в Понта-Делгада к четырем часам следующего дня.

Капитан Лармозо сменил за штурвалом своего первого помощника рано утром 2 ноября, когда с борта «Летиции» уже можно было разглядеть вершину Санта-Марии. Обогнув с юго-запада маленький островок, он взял курс на север, к острову Сан-Мигел и порту Понта-Делгада.

Этот португальский городок, залитый лучами зимнего солнца, выглядел очень мило. Белые стены, красные черепичные крыши, вечнозеленые деревья между зданиями, почти такие же высокие, как местная колокольня. Дальше за городом начинались пологие предгорья, испещренные квадратиками полей.

Пришвартованная к пирсу «Летиция», казалось, заросла ракушками и водорослями больше, чем когда-либо. Ее выцветшее кольцо Плимсоля мало-помалу показалось из воды, когда команда выгрузила на берег партию отремонтированной сельхозтехники, и снова погрузилось после того, как на борт доставили ящики с бутылками минеральной воды.

Лармозо не волновался: в погрузке и выгрузке был задействован только кормовой трюм. В маленький запертый отсек носового трюма никто не сунется.

На второй день, пополудни, почти вся работа была закончена, и капитан отпустил команду на берег. Казначей выдал каждому ровно столько денег, сколько нужно на один вечер в баре и борделе.

Команда быстро зашагала по причалу, предвкушая вечерние удовольствия. У матроса, шедшего впереди, под ухом виднелась полоска крема для бритья. Моряки не заметили худощавого мужчину, стоявшего под колоннадой Национального банка Ультрамарине. Они прошагали мимо, и он пересчитал их.

Тишину на корабле нарушали только шаги капитана Лармозо. Он спустился в мастерскую при машинном отделении — тесную каморку, тускло освещенную лампочкой в проволочной сетке. Порывшись в куче железного хлама, капитан вытащил шатун с поршневым пальцем на конце. Палец рассыпался во время поломки дизеля прошлой весной недалеко от Тобрука. Шатун был похож на громадную стальную кость. Лармозо с трудом поднял его. Убедившись, что груз достаточно тяжел, чтобы увлечь тело Хассана на далекое дно Атлантики, Лармозо отволок шатун на корму в запер там в шкафчик вместе с мотком веревки.

Потом он взял с камбуза большущий холщовый мешок для мусора и отнес его через пустую кают-компанию к носовому сходному трапу. Накинув мешок на плечи, будто серапе, он двинулся по коридору. Капитан громко стучал ногами и насвистывал сквозь зубы. Внезапно сзади донесся тихий шорох. Лармозо замер и прислушался. Может, это старик, стоявший при якоре, расхаживает по палубе над головой? Лармозо шагнул в люк кают-компании, ступил на сходный трап и двинулся вниз по железным ступеням к носовому трюму. Но в трюм капитан не вошел. Вместо этого он громко хлопнул дверцей и прижался к переборке у подножия трапа. Он смотрел вверх, на люк, которым заканчивалась темная шахта со ступенями. Пятиразрядный «смит-вессон» в его громадной ладони казался детской игрушкой.

Дверца люка кают-компании распахнулись, и в проеме медленно появилась голова Мухаммеда Фазиля. Он был похож на ищущую добычу змею.

Лармозо выстрелил. В тесном пространстве, ограниченном стальными переборками, выстрел прозвучал невероятно громко. Пуля срикошетила от поручня. Капитан пригнулся, бросился в трюм и с грохотом задраил за собой люк. Он обливался потом, стоя в темноте, и зловоние его тела смешивалось с запахами ржавчины и машинного масла.

Медленные размеренные шаги. Человек спускался по трапу. Лармозо знал, что одной рукой Фазиль держится за поручень, а в другой у него пистолет, наведенный на закрытый люк. Капитан забился за клеть футах в двенадцати от дверцы. Время работало на него. Рано или поздно вернется команда. Лармозо лихорадочно соображал, какие отговорки и сделки можно предложить Фазилю. Нет, все бесполезно. У него осталось четыре патрона, и он убьет Фазиля, когда тот будет в проеме люка. Это решено.

На миг на трапе стало тихо. Потом рявкнул «магнум» Фазиля, пуля прошила люк, и через трюм полетели кусочки металла. Лармозо выстрелил в дверцу люка. Пуля 38-го калибра со специальной головкой оставила только вмятину в металле. Капитан стрелял без перерыва, потому что люк распахнулся, и на пороге возникла черная устремленная вперед фигура.

Выпуская последний патрон, Лармозо заметил, что он палит по диванной подушке, прихваченной Фазилем из кают-компании. Капитан побежал по темному трюму в носовой отсек. Он спотыкался и сыпал проклятиями.

Ему нужен был пистолет Хассана. Завладев им, Лармозо застрелит Фазиля.

Капитан бежал быстро для человека своей комплекции. К тому же, он хорошо знал трюм. Меньше, чем через полминуты он уже был у дверцы отсека и вставлял в скважину ключ. Вонь, которой его обдало изнутри, заставила капитана зажать рот ладонью. Ему не хотелось зажигать спичку, и Лармозо пополз по палубе, ощупью отыскивая в темноте Хассана. Он что-то бормотал себе под нос. Потом ударился о клети и ползком обогнул их. Его рука нащупала ботинок. Лармозо повел ладонью вверх по ноге, по животу. Пистолета за поясом не было. Он ощупал палубу слева и справа от Хассана, наткнулся на руку, почувствовал, что та шевелится. Но пистолет капитан обнаружил, только когда тот громыхнул перед самой его физиономией.

У Фазиля заложило уши, и лишь спустя несколько минут он услышал едва уловимый шепот, доносившийся из носового отсека:

— Фазиль... Фазиль...

Боевик направил в отсек луч своего маленького фонарика, и послышался топот крысиных лапок. Осветив кровавую маску, в которую превратилось лицо лежавшего навзничь мертвого Лармозо, Фазиль шагнул в отсек.

Он опустился на колени и взял в ладони обглоданное крысами лицо Али Хассана. Губы раненого зашевелились.

— Фазиль...

— Ты молодчина, Хассан. Я сейчас приведу врача.

Но Фазиль видел, что это бессмысленно. Истерзанному перитонитом Хассану уже ничем нельзя было помочь. Тем не менее Фазиль мог бы похитить какого-нибудь врача и силой привести его на борт «Летиции» за полчаса до отплытия. В открытом море, перед прибытием в Нью-Йорк, он мог бы прикончить эскулапа. Врач — самое меньшее из того, чего заслуживал Хассан. Это было бы по-человечески.

— Хассан, через пять минут я вернусь с аптечкой. Я оставлю тебе фонарь.

Ответом ему был едва слышный шепот:

— Исполнен ли мой долг?

— Да. Держись, старый друг, сейчас я принесу морфий, а потом приведу врача.

Он на ощупь пробирался по темному трюму к корме, когда за спиной громыхнул пистолет Хассана. Фазиль остановился, прижавшись головой к холодной стальной переборке.

— Вы за это заплатите, — прошептал он, обращаясь к людям, которых никогда не видел.

* * *

Старик из рейдовой вахты все еще лежал без чувств. На затылке его, куда пришелся удар Фазиля, набухла синяя шишка. Фазиль оттащил его в каюту первого помощника и уложил на койку, потом сел и задумался.

Сначала они планировали передать груз на бруклинском причале заказчику, Бенджамину Музи. Но как знать, может быть, Лармозо связался с Музи и совершил свое предательство с его помощью. Музи все равно надо убирать: он слишком много знает. Таможенники начнут расспрашивать, куда делся Лармозо. Похоже, никому на судне не известно, что за груз лежит в клетях. Ключи капитана так и остались в замке носового отсека. Теперь они лежали в кармане Фазиля. Взрывчатка не должна попасть в гавань Нью-Йорка, это совершенно ясно.

Первый помощник, Мустафа Фози, был человеком здравомыслящим и отнюдь не храбрым. В полночь, когда он вернулся на борт, Фазиль наспех побеседовал с ним. В одной руке боевик держал большой черный револьвер, в другой — две тысячи долларов. Сначала Фазиль спросил, как чувствует себя мать и сестра Фози, живущие в Бейруте, а потом заявил, что их здоровье в немалой степени зависит от согласия первого помощника сотрудничать с ним. Вопрос решился очень быстро.

* * *

Было семь часов вечера по времени восточного побережья, когда в доме Майкла Лэндера зазвонил телефон. Работавший в гараже хозяин снял трубку. Далиа помешивала краску в жестянке.

Судя по шумам на линии, звонили издалека. У говорившего был приятный голос, а окончания слов он проглатывал точно так же, как Далиа, на английский манер. Он попросил к телефону «хозяйку дома».

Далиа тотчас же взяла трубку и повела нудный разговор о родственниках и недвижимом имуществе. Беседа шла по-английски. Потом в течение двадцати секунд — на трескучем арабском жаргоне.

Далиа прикрыла трубку ладонью.

— Майкл, придется забирать пластик в открытом море. Ты можешь достать лодку?

Лэндер принялся лихорадочно соображать.

— Да. Назначай место встречи. Сорок миль к востоку от маяка Барнегат, за полчаса до заката солнца. Тогда мы завидим их еще при свете, а сблизимся уже в темноте. Если ветер будет больше пяти баллов, отложи встречу ровно на сутки. Скажи, чтобы груз был в свертках, которые под силу поднять одному человеку.

Далиа затараторила в трубку, потом повесила ее на рычаг.

— Вторник, двенадцатое число, — сказала она и с любопытством посмотрела на Лэндера. — Быстро же ты все придумал, Майкл.

— Да нет, не быстро, — ответил он.

Далиа уже давно поняла, что Лэндеру нельзя лгать. Это было так же бессмысленно, как вводить в компьютер наполовину ложные данные в надежде получить правильные ответы.

Кроме того, он не только умел распознавать ее ложь, но и чувствовал малейшее желание солгать. И теперь она радовалась тому, что с самого начала посвятила его в план доставки взрывчатки.

Он спокойно выслушал рассказ о том, что произошло на корабле, и спросил:

— Думаешь, Лармозо действовал с подачи Музи?

— Фазиль не знает. У него не было возможности расспросить Лармозо. Будем исходить из предположения, что да. Мы не можем позволить себе думать иначе, не правда ли, Майкл? Если Музи посмел заграбастать груз, прикарманить задаток и продать пластик где-нибудь еще, значит, он выдал и нас местным властям. Он должен был поступить так ради собственной безопасности. Но даже если и нет, все равно его придется убирать: ему слишком многое известно и он видел тебя. Он может тебя опознать.

— Так вы с самого начала хотели его убить?

— Да. Он не из наших. И он занимается опасным делом. Стоит властям припугнуть его, и кто знает, чего он наболтает. — Далиа поймала себя на том, что говорит слишком убежденно. — Для меня невыносима сама мысль о том, что этот человек может угрожать твоей безопасности, Майкл, — добавила она чуть мягче. — Ты ведь и сам не доверял ему, правда, Майкл? Весь этот план перегрузки в море ты разработал загодя, на всякий случай. Так, Майкл? Это просто удивительно.

— Да, удивительно, — отвечал Лэндер. — Вот что: Музи останется цел и невредим до тех пор, пока мы не завладеем пластиком. Если он побежал к властям просить защиты в связи с другими своими проделками или еще чем-то еще, засада будет на причале. Пока они уверены, что мы приедем в доки, едва ли им придет в голову выслать на корабль вертолет с нарядом полиции. Если убить Музи до прибытия судна, власти поймут, что мы не явимся на причал, и станут караулить нас на выходе в море. — Внезапно Лэндер впал в ярость. Кожа вокруг его губ побелела. — Значит, ваш дерьмовый главарь не сумел отыскать никого получше Музи!

Далиа и бровью не повела. Она не стала напоминать Лэндеру, что первым отправился к Музи он сам. Далиа знала, что вспышка угаснет, а злость ляжет в копилку ярости в душе Лэндера, когда он вновь вернется мыслями к стоящей перед ним задаче.

Он на миг прикрыл глаза.

— Тебе придется побегать по магазинам. Дай-ка мне карандаш.

Глава 5

Теперь, когда Хафез Наджир и Абу Али были мертвы, только Далиа и Мухаммед Фазиль знали, кто такой Лэндер. Но Бенджамин Музи раз видел его, поскольку служил первым связующим звеном между Лэндером, «Черным Сентябрем» и пластиковой взрывчаткой.

Главная трудность с самого начала как раз в том и заключалась, чтобы достать взрывчатку. Когда Лэндера озарило, когда он осознал, что именно хочет сделать, ему не пришло в голову, что может понадобиться помощь. Проделать все в одиночку — в этом ему виделась некая эстетика будущего действа. Но по мере вызревания замысла Лэндер, вновь и вновь вглядываясь в толпы зрителей под ним, решил: эти люди заслуживают чего-то большего, а не просто нескольких ящиков динамита, который он мог купить или украсть. Они достойны особого внимания: летящие наобум из разорвавшейся гондолы шрапнель, куски гвоздей и цепные звенья для них не годятся.

Зачастую, когда Лэндер лежал без сна, потолок его спальни заполняли обращенные к нему лица людей: рты разинуты, губы шевелятся, как колеблемые ветром цветы на лугу. Многие лица обретали черты Маргарет. А потом от его пылающих щек как бы отрывался громадный огненный шар; вертясь, будто Крабовидная туманность, он взлетал к этим лицам и испепелял их. Тоща Лэндер успокаивался и засыпал.

Он должен раздобыть пластик.

В поисках взрывчатки Лэндер дважды объехал всю страну. Он заглянул в три хранилища, пытаясь выяснить, можно ли украсть ее, и убедился, что это безнадежное дело. Тогда он отправился на завод, выпускавший напалм, клей и пластик, и увидел, что охрана там не хуже, чем в арсеналах, разве что значительно более мнительная. Нестабильность нитроглицерина делала невозможным выделение его из динамита.

Лэндер жадно просматривал газеты, выискивая статьи о терроризме, бомбах, взрывах. Гора вырезок в спальне росла. Он бы оскорбился, узнав, что ведет себя самым шаблонным образом, что во множестве спален психически больные люди точно так же собирают вырезки с ждут своего часа. Некоторые вырезки повествовали о событиях за границей — в Риме, Хельсинки, Дамаске, Гааге, Бейруте.

Как-то в середине июля, в одном из мотелей Цинциннати, в голову ему пришла мысль. В тот день он летал над ярмаркой и сейчас потихоньку напивался в баре. Время было позднее. В углу под потолком висел телевизор. Лэндер сидел почти рядом, уставясь в свой стакан. Большинство посетителей сидело к нему лицом, изогнувшись на табуретах и подняв глаза. Мертвенный свет экрана бликами пробегал по их физиономиям.

Внезапно Лэндер вздрогнул и насторожился. Выражения лиц телезрителей. В них что-то изменилось. Тревога. Гнев. Не то чтобы страх — ведь они были в безопасности, — но эти люди словно бы смотрели из окон своих хижин на волков. Лэндер взял свой стакан и перешел вдоль стойки на место, с которого мог видеть экран. «Боинг-747» лежал в пустыне, вокруг струилось дрожащее знойное марево. Нос самолета разнесло взрывом. Потом взорвалась середина фюзеляжа, и лайнер исчез в клубах дыма и пламени. Программа новостей представляла собой специальную подборку об арабском терроризме.

Очерк о Мюнхене. Кошмар в Олимпийской деревне. Вертолет в аэропорту. Приглушенная пальба. Падают израильские спортсмены, сраженные пулями. Посольство в Хартуме. Заколотые ножами американские и бельгийские дипломаты. Председатель ООП Ясир Арафат отрицает свою причастность к резне.

Опять Ясир Арафат — на пресс-конференции в Бейруте. Он с горечью обвиняет Англию и Штаты в том, что они помогают Израилю совершать налеты на партизан: «Когда мы отомстим, возмездие наше будет суровым», — говорит Арафат, и в глазах его, будто две луны, отражаются юпитеры. Изъявление поддержки со стороны полковника Каддафи, этого наполеончика, неизменного союзника и кормильца ООП: «Соединенные Штаты заслужили звонкую пощечину». И еще: «Господь, прокляни Америку».

— Мерзавцы, — произнес мужчина в бейсбольной куртке, сидевший рядом с Лэндером. — Шайка мерзавцев.

Лэндер громко расхохотался. Несколько выпивох повернулись к нему.

— Тебе смешно, парень?

— Нет. Уверяю вас, сэр, это вовсе не смешно. Мерзавец вы. — Лэндер положил на стойку деньги и вышел вон. Человек что-то кричал ему вслед.

Лэндер не знал ни одного араба. Он начал читать статьи об американских арабах, сочувствующих палестинцам, но посещение одного из митингов в Бруклине убедило его, что эти люди слишком прямолинейны, чтобы полагаться на них. Они обсуждали такие понятия, как «справедливость» и «права личности», призывая друг дружку писать петиции конгрессменам. Начни он выискивать тут боевиков, и к нему очень скоро подойдет полицейский в штатском платье, с прикрепленной к ляжке рацией.

Манхэттенские демонстрации палестинцев были ничуть не лучше. И возле зданий ООН, и на Юнион-Сквер Лэндер видел неполных два десятка арабских подростков, тонувших в море евреев.

Нет, ему нужен опытный и жадный жулик с хорошими связями на Ближнем Востоке. Такого он и отыскал. Имя Бенджамина Музи Лэндер узнал от знакомого летчика, привозившего с Ближнего Востока весьма любопытные пакетики, запрятанные среди бритвенных принадлежностей. Получателем их был Музи.

Контора его, расположенная на задах какого-то старого склада на Седгуик-стрит, выглядела мрачно. Лэндера провел в кабинет здоровенный смердящий грек. Его лысина поблескивала в тусклом свете лампочки, когда они пробирались через лабиринт ящиков.

Но дверь кабинета явно стоила недешево. Стальная, с двумя засовами и замками Фокса. Щель для почты находилась на уровне живота и запиралась изнутри металлической заслонкой.

Музи был тучен. Он с кряхтением снял со стула кипу накладных и жестом пригласил Лэндера сесть.

— Могу я предложить вам что-нибудь освежающее?

— Нет.

Музи прикончил бутылку минеральной воды «перье» и вытащил из ящика со льдом новую. Бросив в воду две пилюли аспирина, он сделал большой глоток.

— Вы сказали по телефону, что желаете говорить со мной чрезвычайно доверительно. Поскольку вы не назвались, я хочу знать, станете ли вы возражать, если я буду называть вас Хопкинсом?

— Отнюдь.

— Превосходно. Мистер Хопкинс, когда люди употребляют слово «доверительно», они обычно имеют в виду то или иное нарушение закона. Если и в данном случае речь идет об этом, я не буду вести с вами никаких дел. Вы меня понимаете?

Лэндер вытащил из кармана стопку купюр и положил ее на стол. Музи не притронулся к деньгам, даже не взглянул на них. Лэндер взял пачку и двинулся к двери.

— Минутку, мистер Хопкинс. — Музи взмахнул рукой.

Грек тотчас шагнул вперед и дотошно обыскал Лэндера. Взглянув на Музи, грек отрицательно покачал головой.

— Садитесь, пожалуйста. Спасибо, Салоп. Подожди снаружи.

Верзила вышел и прикрыл дверь.

— Салоп — гнусное имя, — заметил Лэндер.

— Да, только он этого не знает, — отвечал Музи, промокая физиономию носовым платком. Затем он подпер пальцами подбородок и выжидающе умолк.

— Как я понял, вы — человек, пользующийся влиянием во многих сферах, — начал Лэндер.

— Определенно.

— Может быть, посоветуете...

— Вы ошибаетесь, мистер Хопкинс. Имея дело с арабами, вовсе не обязательно без конца вращаться в арабских кругах, особенно с тех пор, как американцам стало недоставать коварства, чтобы придать такому общению пикантность. Этот кабинет не прослушивается. У вас тоже нет «жучка». Говорите, чего вы хотите.

— Я хочу, чтобы командиру разведки ООП передали письмо.

— А кто он, этот командир?

— Не знаю. Это вы можете выяснить. Говорят, в Бейруте вам доступно почти все. Письмо будет несколько раз запечатано хитрыми способами и должно попасть к адресату невскрытым.

— Да, надо полагать... — Музи прикрыл глаза, будто черепаха.

— Думаете, в письме будет бомба? — спросил Лэндер. — Нет, не будет. Я могу положить содержимое в конверт у вас на глазах, если вы станете следить за мной с расстояния не менее десяти футов. Вы сами заклеите конверт, потом я запечатаю его по-своему.

— Я имею дело с людьми, которых интересуют деньги. Те, кто лезет в политику, часто не платят по счетам или могут по глупости прикончить вас. Не думаю, чтобы...

— Две тысячи долларов — сейчас. Еще две — когда письмо благополучно попадет по назначению, — Лэндер опять положил деньги на стол. — И еще одно: я бы посоветовал вам открыть номерной банковский счет в Гааге.

— С какой целью?

— Чтобы положить на него побольше ливийских денег, если вы решите удалиться от дел.

Повисло долгое молчание. Наконец Лэндер нарушил его:

— Поймите, письмо с первого раза должно попасть по прямому назначению. Его нельзя пускать кружным путем.

— Я не знаю, чего вы хотите, и поэтому действую вслепую. Конечно, я могу навести кое-какие справки, но в таком деле даже это опасно. Вам известно, что ООП разбита на ячейки и никого к себе не подпускает.

— Передайте письмо в «Черный Сентябрь», — сказал Лэндер.

— Только не за четыре тысячи.

— Сколько же?

— Наведение справок — дело трудное и дорогостоящее, и даже в случае удачи нельзя наверняка...

— Сколько?

— За восемь тысяч, выплаченных немедленно, я сделаю все, что в моих силах.

— Четыре тысячи сейчас, четыре — потом.

— Восемь тысяч, и немедленно, мистер Хопкинс. Потом я вас не знаю. И вы больше никогда не придете сюда.

— Ну хорошо.

— Через неделю я намерен съездить в Бейрут. Письмо передадите мне перед самым отъездом. Можете принести его сюда вечером седьмого числа. Запечатаете в моем присутствии. Поверьте, я не собираюсь читать его.

В письме Лэндер давал свои подлинные имя и адрес и сообщал, что может оказать огромную помощь делу палестинцев. Он просил о встрече с представителем «Черного Сентября» в любой точке Западного полушария и прилагал чек на 1500 долларов на покрытие расходов.

Музи принял письмо и 8000 долларов с почти торжественной серьезностью. Его отличала верность данному делу, в том случае, если другая сторона соглашалась на запрошенную им цену.

Через неделю Лэндер получил открытку из Бейрута. На ней не было никакой подписи. Интересно, подумал Лэндер, может, Музи сам вскрыл письмо и таким образом узнал имя и адрес?

Прошло три недели. Лэндеру четырежды пришлось уезжать из Лэйкхерста. За последнюю неделю он дважды чувствовал слежку на пути от дома к аэродрому, но сказать что-либо наверняка было невозможно. В четверг 15 августа он совершал ночной рекламный полет над Атлантик-Сити. На огромных щитах, прикрепленных к дирижаблю, вспыхивала компьютерная реклама.

Когда Лэндер приземлился в Лейкхерсте и забрался в машину, он заметил засунутый за «дворник» клочок бумаги. Он ожидал увидеть рекламный листок и поэтому вылез из машины злой. Включив свет в салоне, он принялся изучать бумажку. Это был абонемент на посещение бассейна Макси возле Лэйкхерста. На оборотной стороне было написано: «Завтра в три часа дня. Если согласны, мигните фарами».

Лэндер оглядел темную стоянку. Никого не видно. Мигнув фарами, он покатил домой.

В Нью-Джерси много частных бассейнов, хорошо ухоженных и весьма дорогих, в которых оказывают самые разнообразные услуги. У Макси преобладала еврейская клиентура, однако, в отличие от других владельцев, он пускал к себе нескольких негров и пуэрториканцев, если не знал, что это за люди. Лэндер приехал без четверти три и переоделся в плавки в шлакоблочной кабинке, пол которой был покрыт лужицами воды. Солнце, резкий запах хлорки и шумливые дети — все это напомнило ему о трех временах, когда он с Маргарет и дочерьми приезжал купаться в офицерский клуб. После заплыва — бокал вина. Маргарет держит фужер за ножку сморщенными от воды пальцами, смеется и отбрасывает назад мокрые волосы, зная, что за ней наблюдают молоденькие лейтенанты.

Сейчас Лэндер чувствовал себя очень одиноко. Выходя из кабинки на прогретый бетон, он остро осознавал, насколько бледна его кожа и как изуродована рука. Все ценные вещи он сложил в проволочную корзину и сдал смотрителю, а пластмассовый номерок сунул в кармашек плавок. Бассейн имел неестественно синий цвет, а от солнечных бликов на воде резало глаза.

Бассейн как место встречи имеет массу преимуществ, думал Лэндер. Пушку или магнитофон сюда не протащишь, отпечатки пальцев тайком не снимешь.

Примерно полчаса он лениво плавал туда-сюда. В бассейне было человек пятнадцать детей с надувными морскими коньками всевозможных видов и трубочками для подводного плавания. Несколько молодых пар играли в салочки полосатым пляжным мячом, а мускулистый юноша возле бассейна натирался кремом для загара.

Лэндер повернулся на спину и медленно поплыл через глубокий конец бассейна, куда прыгали ныряльщики. Он следил глазами за маленьким облаком, когда вдруг почувствовал, как его колошматят чьи-то руки и ноги. Это была девушка в стеклянной маске. Она барахталась в воде и, похоже, глядела на дно бассейна, вместо того чтобы смотреть, куда плывет.

— Извините, — произнесла она, барахтаясь. Лэндер выдул воду из носа и поплыл дальше, ничего не ответив. Он пробыл в бассейне еще полчаса, потом решил уезжать и уже хотел выбираться, когда перед самым его носом вдруг всплыла девица в маске. Сняв ее, пловчиха улыбнулась.

— Это не вы потеряли? Я нашла его на дне. — Она протянула Лэндеру пластмассовый номерок.

Он посмотрел вниз, чтобы узнать, не вывернулся ли кармашек плавок наизнанку.

— Вам бы лучше проверить ваш бумажник, все ли на месте, — посоветовала девушка и снова скрылась под водой.

В бумажнике оказался чек, отправленный им в Бейрут. Вернув корзинку смотрителю, Лэндер возвратился к девушке в бассейн. Она обрызгивала водой двух маленьких мальчишек, но, увидев Лэндера, бросила их, и они жалобно заканючили. В воде она выглядела великолепно, и Лэндер, у которого замерзло все, что было закрыто плавками, почувствовал раздражение.

— Давайте побеседуем прямо здесь, мистер Лэндер, — предложила девушка и отплыла в то место бассейна, где вода почти доходила ей до груди.

— Вы хотите, чтобы я кончил прямо в плавки, и все это добро всплыло?

Девушка пристально смотрела на него. Пестрые точечки света плясали в ее глазах. Внезапно Лэндер положил искалеченную ладонь на ее плечо и уставился в лицо девушки, следя, не вздрогнет ли она. Единственной заметной реакцией была слабая улыбка. Он не увидел, что рука девушки медленно повернулась под водой тыльной стороной кверху, а пальцы согнулись, изготовившись к удару, если в этом возникнет необходимость.

— Можно называть вас Майклом? Мое имя — Далия Айад. Тут довольно удобное место для разговора.

— Надеюсь, вы довольны содержимым моего бумажника?

— Вам бы радоваться, что я порылась в нем. Не думаю, что вы захотели бы иметь дело с дурочкой.

— Как много вы знаете обо мне?

— Я знаю, чем вы зарабатываете на жизнь. Знаю, что вы были военнопленным. Вы живете один, читаете допоздна и курите весьма дрянную марихуану. Я знаю, что ваш телефон не прослушивается, по крайней мере, он не подключен к тем распределительным щитам, которые висят у вас в подвале или на столбе возле дома. Но я не знаю толком, чего вы хотите.

Рано или поздно ему придется об этом рассказать. Но такое нелегко выговорить, так вдруг и духу не наберешься. Кроме того, он не доверял этой женщине. Ну, ладно.

— Я хочу взорвать тысячу двести фунтов пластика над стадионом, где будет проходить матч за суперкубок.

Девушка взглянула на Лэндера так, будто он со стыдом признался, что страдает половым извращением, которое ей особенно по вкусу. Спокойное дружеское сочувствие, сдерживаемое возбуждение. Милости просим.

— Но у вас нет пластика, не так ли, Майкл?

— Так, — проговорил он и, отведя глаза, спросил: — Вы можете его раздобыть?

— Это зависит от обстоятельств. Вам нужно слишком много.

Лэндер повернулся к ней так резко, что из шевелюры брызнула вода.

— Не надо таких речей, не желаю слушать. Говорите прямо.

— Если вы убедите меня, что сумеете устроить взрыв, если я докажу своему командиру, что вы сумеете утроить взрыв и устроите его. Вот тоща я смогу достать и достану вам пластик.

— Хорошо, это справедливо.

— Но я должна все увидеть. Я хочу поехать к вам домой.

— Почему нет?

Но они поехали к Лэндеру не сразу. У него был ночной рекламный полет, и он взял Далию с собой. Вообще в ночные полеты пассажиров не брали, а сиденья снимали, чтобы освободить место для компьютера, управляющего восемью тысячами лампочек, укрепленных на боках дирижабля. Но, потеснившись, найти местечко было можно. Фарли, второй пилот, причинил всем кучу неудобств во время двух последних полетов, когда брал с собой свою флотскую подружку. И не ему было ворчать из-за необходимости пожертвовать креслом в пользу этой молодой женщины. И он, и оператор компьютера облизывались, глядя на Далию, и развлекались тем, что обменивались в корме гондолы похабными жестами, когда Далиа и Лэндер не смотрели на них.

Манхэттен внизу был похож на осыпанный бриллиантами корабль. Дирижабль пролетел над ним на высоте 2500 футов и нырнул вниз, к алмазному кольцу стадиона Ши, где шел вечерний матч. Бока оболочки превратились в сияющие экраны, по которым ползли буквы: «Если кошка захворала, позови ветеринара», «„Уинстон“ — вот это вкус...» Эта надпись оборвалась на середине, и оператор, бранясь, завозился с перфорированной лентой.

Потом Далиа и Лэндер смотрели, как наземная обслуга в Лэйкхерсте ставит дирижабль на прикол до утра. Особое внимание при этом уделялось гондоле. Люди в халатах вытаскивали оттуда компьютер и снова устанавливали кресла.

Лэндер показал Далии крепкий поручень, шедший вокруг основания кабины, потом отвел ее в корму гондолы, и они стали смотреть, как снимают турбогенератор, питавший лампочки. Этот генератор — тяжелое узкое устройство, похожее очертаниями на окуня и имеющее кронштейн под три болта, который очень пригодится им в будущем.

К ним подошел Фарли.

— Ребята, вы что, всю ночь торчите здесь?

Далиа глуповато улыбнулась ему.

— Тут так интересно!

— Еще бы! — Фарли хихикнул, подмигнул и ушел.

По пути домой Далиа раскраснелась, глаза ее горели.

Дома она первым делом дала понять, что не ждет никаких проявлений чувств со стороны Лэндера, но в то же время старалась ничем не выказать неприязни к нему. Вот мое тело, оно здесь, потому что мне так удобно, — казалось, говорила она всем своим поведением. Она просто терпела его чисто физически, но так тонко и умело, что этого не выразить по-английски. И она была очень кротка.

Но когда речь заходила о деле, все менялось. Лэндер сразу понял, что большие познания в технике не дают ему права задирать нос. Ему пришлось объяснять свой замысел в мельчайших подробностях, растолковывая значение терминов, если Далиа не соглашалась с ним, то в основном в тех случаях, когда речь заходила об отношениях с людьми, и он убедился, что он отлично разбирается в человеческой природе, а особенно — в поведении испуганного человека, подвергающегося давлению. Даже если Далиа категорически не соглашалась с Лэндером, она выражала свое несогласие только словами, без помощи жестов или мимики. И поза ее, и выражение лица свидетельствовали лишь о сосредоточенности.

Когда технические трудности были преодолены, хотя бы в теории, Далиа поняла, что самая большая опасность таится в неуравновешенности Лэндера. Он был похож на хорошо отлаженную машину, управляемую малолетним убийцей. Значит, ей придется все больше и больше поддерживать его. А в таком деле Далиа не могла все рассчитать заранее и вынуждена была полагаться на чутье.

Шли дни, и Лэндер мало-помалу начал рассказывать ей о себе, но лишь то, что не могло причинить ему боли. Иногда по вечерам, чуть подвыпив, он без конца жаловался на несправедливые порядки в ВМС, жаловался до тех пор, пока Далиа не вставала и не уходила далеко за полночь в свою комнату. Лэндер оставался один и начинал осыпать проклятиями телевизор. А как-то ночью, когда она сидела на краешке его кровати, Лэндер, словно в подарок, рассказал ей о том, как впервые увидел дирижабль.

Он был восьмилетним мальчишкой с покрытыми сыпью коленками. Стоя на голой глиняной игровой площадке сельской школы, он вдруг посмотрел вверх и увидел воздушный корабль. Тот был серебристый и медленно полз против ветра над школьным двором, рассыпая леденцы на маленьких парашютиках. Майкл бежал в тени дирижабля до самого конца двора; другие дети тоже бежали с ним, хватая леденцы. Потом они очутились у края вспаханного поля, и тень стала удаляться, волнами перетекая через борозды от плуга. Одетый в короткие штанишки Лэндер растянулся на поле, разодрав колени. Он снова поднялся на ноги и следил за дирижаблем, пока тот не исчез из виду. Ладошка мальчишка сжимала леденец и парашют.

Пока Лэндер увлеченно рассказывал, Далиа легла рядом с ним и потянулась, внимательно слушая. Он вернулся к ней с игровой площадки с выражением детского любопытства на лице, озаренном светом тех далеких дней.

После этого Лэндер избавился от стыда. Она услышала о его затаенных желаниях и прониклась ими как своими собственными. Она приняла его всем телом. Ожидания ее были скромны, но жалость она дарила щедро. Далиа не замечала его уродства, и Лэндер почувствовал, что может рассказать ей абсолютно все. Он изливал ей душу, говоря о том, о чем не мог говорить прежде, даже с Маргарет. Особенно с Маргарет.

Далиа слушала его с сочувствием и сосредоточенным интересом, ни разу не вызвав тревоги или неприязни, хотя уже научилась держать с ним ухо востро, когда он заговаривал на определенные темы. Потому что Лэндер мог ни с того ни с сего обозлиться на нее за душевные раны, нанесенные ему другими. Далиа должна была знать Лэндера, и она очень хорошо изучила его, лучше, чем бы то ни было.

Да, верно, она делала это, чтобы использовать Лэндера в своих целях, но найдется ли хоть один человек, который согласится выслушивать другого просто так? Далиа могла бы сделать для него очень много, не будь ее целью убийство.

Полная откровенность Лэндера и собственные логические выкладки Далии дали ей возможность заглянуть в его прошлое. И она поняла, как именно выковывалось его оружие.

* * *

Школа Уиллет-Лорэнс — деревенская школа между городками Уиллет и Лорэнс в южной Калифорнии, 2 февраля 1941 года:

«Майкл, Майкл Лэндер, выйди к доске и прочти свое сочинение. Бадди Айзв, прошу тебя, будь повнимательнее. И тебя тоже, Эткинс-младший. Рим пылает, а вы двое пилите себе на скрипочке. Через шесть недель экзамены, и класс будут делить на овец и коз».

Майкла приходится выкликать еще дважды. Он кажется, на Удивление, маленьким, когда шагает между партами. В школе Уиллет-Лорэнс нет специальной программы для одаренных детей, и Майкл просто перескакивает через классы. В восемь лет он учится уже в четвертом.

Бадди Айзв и Эткинс-младший на прошлой перемене развлекались тем, что окунали второклассника головой в унитаз. Теперь эти двенадцатилетки были воплощенное внимание, но сосредоточились они на Майкле, а не на его сочинении.

Майкл знает, что расплата грядет. Он стоит перед классом в мешковатых коротких штанишках (единственные на весь класс короткие штаны) и едва слышным голосом читает свое сочинение. И знает, что придется платить. Он надеется, что это случится на площадке для игр. Пусть лучше его поколотят, чем окунут в унитаз.

Отец Майкла — священник, а мать — большая шишка в комитете родителей и учителей. Его нельзя назвать милым привлекательным ребенком. Сам он думает, что в его внешности есть какой-то ужасный изъян. Сколько он себя помнил, его всегда переполняли страшные и непонятные чувства. Он еще не умеет отличать гнев от ненависти к самому себе. Майкл постоянно видит себя мысленным взором — неказистого маленького мальчика в коротких штанишках, — и это зрелище ненавистно ему. Иногда он смотрит, как другие восьмилетки играют в кустах в ковбоев. Майкл и сам несколько раз пробовал играть с ними, кричал «пиф-паф!», вытягивая палец, как ствол пистолета. Но при этом чувствовал себя дурачком. И остальные с полным правом могли говорить, что он не ковбой, коль скоро играет «без веры».

Он возвращается обратно к своим одноклассникам, которым по 11 — 12 лет. Они разбиваются на команды, чтобы поиграть в футбол. Майкл стоит среди них и ждет. Если тебя выберут последним — не беда, главное, чтобы выбрали вообще. И вот он один, между игроками двух команд. Его так и не приняли ни в одну, ни в другую. Он замечает, какая из команд взяла себе игрока последней, и направляется на противоположную половину поля. Майкл видит себя со стороны. Вот он шагает к игрокам; острые коленки торчат из-под коротких штанишек. Он знает, что мальчишки сбились в кучку, чтобы посудачить о нем. Они поворачиваются спиной. Майкл не умеет клянчить, чтобы его приняли в игру. Он бредет прочь, лицо его пылает. На этой красной глиняной площадке нет места, где можно укрыться от чужих глаз.

Майкл — южанин, значит, он глубоко привержен кодексу чести. Если тебя вызывают на бой, ты должен драться. Мужчина суров, силен, прям и честен. Он умеет играть в футбол, любит охотиться и не позволяет дурно говорить о женщинах, хотя в тесном кругу приятелей и сам обсуждает их, не стесняясь скабрезностей.

Когда ты — беззащитный ребенок, приверженность кодексу чести может тебя погубить.

Майкл научился не драться с двенадцатилетками, если этого можно избежать. Ему говорят, что он трус, и он верит. Он простак и еще не умеет это скрывать. Ему говорят, что он маменькин сынок, и Майкл считает, что это, должно быть, правда.

Вот он и дочитал перед классом свое сочинение. Он знает, как будет смердеть дыхание Эткинса-младшего. Учительница говорит Майклу: «Хороший гражданин своего класса», и не понимает, почему он отворачивается от нее.

* * *

10 сентября 1947 года, футбольное поле на задах школы Уиллет-Лорэнс.

Майкл Лэндер идет играть в футбол. Он уже десятиклассник, но родители не знают, что он выходит на футбольное поле. Майкл считает это своим долгом, он хочет полюбить футбол так же, как его одноклассники. Майклу любопытно, как он выглядит. Футбольная форма делает его, на удивление, неприметным; надевая ее, он не видит себя со стороны. В десятом классе уже поздновато начинать играть в футбол, и Майклу приходится многому учиться. Его удивляет то, что остальные ребята относятся к нему вполне терпимо. После нескольких дней жестоких захватов и задержек они поняли, что, хотя Майкл — игрок еще своем наивный, он способен кое-чего добиться и полон желания учиться у них. Для него настали хорошие времена. Уже неделю — одна лафа. Но лот родители узнают, что он играет в футбол. Они ненавидят безбожника тренера, который, по слухам, держит дома спиртное. Преподобный Лэндер теперь входит в школьный попечительский совет. Отец и мать подъезжают на своем «кайзере» к площадке для тренировок. Майкл замечает их, лишь когда слышит свое имя. Мать подходит к боковой линии поля. Она шагает по траве, не сгибая ног. Преподобный Лэндер ждет в машине.

«Снимай этот обезьяний наряд!»

Майкл делает вид, будто не слышит. Он играет крайнего защитника в младшей команде и участвует в свалках вокруг мяча. Он видит каждую травинку на поле. Перед ним — нападающий с красной царапиной на голени.

Мать шагает вдоль боковой линии, потом пересекает ее. Она все ближе. Двести фунтов холодной ярости.

«Я сказала: снимай этот обезьяний наряд и лезь в машину!»

В этот миг Майкл мог бы спастись. Он мог наорать на мамашу. Да и тренер выручил бы его, будь он попроворнее и не трясись так за свою должность. Майкл чувствует, что больше не вынесет взглядов ребят. Теперь ему уже не быть с ними.

Они переглядываются, и видеть выражение их лиц выше его сил. Он трусцой бежит к сборному домику, который служит им раздевалкой. За спиной слышатся смешки.

Тренеру приходится дважды повторять команду возобновить игру. «Маменькины сынки нам тут без надобности», — говорит он остальным.

В раздевалке Майкл не торопится. Он аккуратно складывает снаряжение на скамью, кладет сверху ключ от шкафчика. Внутри какая-то тупая тяжесть. По виду не скажешь, что он злится.

По пути домой на него так и сыплются оскорбления. Да, отвечает Майкл, он понимает, в какое неловкое положение поставил своих родителей. Он должен был подумать о них. И серьезно кивает, когда ему напоминают, что следовало бы поберечь руки: ведь ему предстоит играть на пианино.

18 июля 1948 года: Майкл Лэндер сидит на заднем крыльце родительского дома, убогого пастората при баптистской церкви в Уиллете. Он чинит газонокосилку. Ремонт косилок и электроприборов приносит ему небольшой доход. Сквозь сетку, которой обтянута дверь, Майкл видит отца. Тот растянулся на кровати, заложив руки за голову, и слушает радио. Думая об отце, Майкл прежде всего вспоминает его вялые белые руки и кольцо выпускника церковной школы в Камберленд-Мейконе, болтающееся на безымянном пальце. На юге, как и во многих других местах, церковь — чисто женский общественный институт. Мужчины терпят ее ради мира в семье. Здесь, в общине, преподобный Лэндер не пользуется уважением мужчин, потому что ни разу не вырастил урожай, не сделал ничего толкового. Проповеди его скучны и бессвязны, он сочиняет их, пока хор тянет гимн. Преподобный Лэндер проводит большую часть времени, составляя письма к девушке, которую он знал в колледже. Письма эти отец не отправляет, а запирает в жестяной ящик в кабинете. Открыть цифровой замок под силу и ребенку. Майкл уже несколько лет читает эти письма. Так, потехи ради.

Когда наступила половая зрелость, Майкл Лэндер очень изменился. В пятнадцать лет он высок ростом и тщедушен. Ценой значительных усилий ему удалось стать крепким троечником. Несмотря ни на что, он сумел сделаться вежливым и приветливым парнем. Майкл знает анекдот про лысого попугая и неплохо рассказывает его.

Веснушчатая семнадцатилетняя девчонка помогла Майклу понять, что он мужчина, и это принесло огромное облегчение. Ему много лет твердили, что он ущербный, а проверить это Майкл не мог.

Но когда Майкл Лэндер начал расцветать, какая-то часть его естества отделилась от него, так и оставшись холодной и настороженной. Это была та самая часть, которой Майкл ощущал невежество одноклассников. Та самая часть, которая в минуты грусти рисовала перед глазами яркий образ некрасивого маленького ученика; та самая часть, которая разверзала под его ногами ужасную бездну, когда он чувствовал, что его новому облику угрожает опасность.

Маленький ученик по-прежнему стоит во главе сонмища ненависти. Он знает ответ на все вопросы, и девиз его веры — «будьте вы все прокляты». В пятнадцать лет Майкл Лэндер — парень что надо. Опытный наблюдатель, возможно, и заметит немногочисленные внешние признаки чувств, владеющих им. Но сами по себе эти признаки не вызывают тревоги. Он не выносит, когда оспаривают его первенство. Он никогда не испытывал склонности к расчетливо-дерзостному поведению, которое помогает выжить большинству из нас. Он даже не мог играть в азартные игры, он не переносит их. Умозрительно Лэндер понимает, что такое умеренная агрессивность, но сам он на нее не способен. С эмоциональной точки зрения для него существует либо приятная атмосфера, в которой можно жить, ни с кем не соревнуясь, либо война не на жизнь, а на смерть, во время которой трупы оскверняют и предают огню. Золотой середины для него нет — только две эти крайности. А значит, нет и отдушины. И отраву глотал куда дольше, чем это под силу большинству людей.

Майкл уверяет себя, что ненавидит церковь, но при этом молится много раз на дню. Он убежден: молитва быстрее дойдет до Бога, если принять определенную позу. Лучше всего прижаться лбом к колену. Если возникает нужда сделать это на людях, Майкл должен придумать какую-нибудь уловку, чтобы никто ничего не заметил, уронить что-то под стул и нагнуться, чтобы достать обороненное. Если молишься, стоя на пороге или касаясь рукой дверного замка, молитва тоже оказывается более действенной. Он часто молится за людей, присутствующих в его воспоминаниях, в тех коротких вспышках, которыми память неоднократно обжигает его каждый день. Сам того не желая, не в силах остановиться, он ведет в часы бодрствования мысленные диалоги. Сейчас он тоже беседует сам с собой:

— Старая мисс Фелпс, которая работает во дворе учительской... Интересно, когда она уйдет на пенсию? Она уже давно в нашей школе.

— Ты что, хочешь, чтобы она сгнила от рака?

— Нет! Иисусе, прости меня, я не хочу, чтобы она сгнила от рака. Лучше уж пусть я первым от него сгнию (тут он стучит по дереву). Боже, дорогой отец мой, сделай так, чтобы я первым сгнил от рака.

— Ты хотел бы взять свой дробовик и выпустить ее старые невинные кишки?

— Нет! Нет! Иисусе, отец мой, нет, не хотел бы. Я хочу, чтобы она была цела, невредима и счастлива. Она такая, какая есть, и не может быть другой. Она хорошая, добрая женщина. С ней все в порядке. Прости, Господи, что я чертыхаюсь.

— Ты хотел бы сунуть ее голову под газонокосилку?

— Нет. Нет. Иисусе, избавь меня от таких мыслей.

— К черту Святого Духа!

— Нет. Я не должен так думать! Я не буду так думать! Это смертный грех. Не будет мне прощения. Я не стану думать «к черту Святого Духа». Ой, я опять так подумал!

Майкл заводит руку за спину, чтобы коснуться задвижки на двери. Потом прикладывается лбом к колену. И вновь начинает заниматься газонокосилкой. Ему не терпится закончить ремонт. Он собирается учиться на летчика, и ему нужны деньги.

* * *

Лэндер с самого детства любил разные механизмы и знал в них толк, но тяга к технике превратилась в страсть, только когда он открыл для себя машины, в которые можно влезть, такие, которые превращались в его телесную оболочку. Сидя внутри такой машины, он сливался с ней. Он представлял себе, что и сам действует как машина. И маленький школьник никогда не вставал перед его мысленным взором.

Первым его самолетом был «пайпер-каб». Лэндер взлетал на нем с земляной площадки, поросшей травой. Сидя за штурвалом, он совсем не помнил и не ощущал себя; он видел только, как маленький самолетик валится на крыло, теряет скорость, падает в пике. Тело Лэндера приобретало форму самолета, краса и мощь машины становились его красой и мощью. Он чувствовал, как самолет обдувает ветром. Он испытывал ощущение свободы.

Когда Лэндеру исполнилось шестнадцать, он поступил на службу в ВМС и уже не вернулся домой. После первого прошения его не приняли в летное училище, и всю Корейскую войну он прослужил ответственным за боезапас на авианосце «Корал Си». На фотографии в альбоме он запечатлен стоящим под крылом «Корсара» вместе с обслугой, а рядом — стеллаж с осколочными бомбами. Все ребята из обслуги сияют улыбками и обнимают друг дружку за плечи. Не улыбается только Лэндер. Он держит в руках запал.

1 июня 1953 года, незадолго до рассвета, Лэндер проснулся в казарме для младших офицеров в Лэйкхерсте, штат Нью-Джерси. Он прибыл к новому месту службы среди ночи, и чтобы стряхнуть остатки сна, ему понадобился холодный душ. Потом он тщательно и опрятно оделся. Лэндеру шла военно-морская форма, он любил ее, ему нравилось, как он выглядит в ней, нравилось то, что она лишает его индивидуальности. Службу Лэндер знал, и его приняли здесь как своего. Сегодня он явится на новое место и будет готовить к испытаниям взрыватели противолодочных глубинных бомб, срабатывающие под давлением. Лэндер умело обращался с боеприпасами и, подобно многим людям, в глубине души неуверенными в себе, любил разнообразное оружие.

Прохладным утром он шагал к складу боеприпасов, с любопытством разглядывая все то, чего он не мог видеть ночью, когда прибыл сюда. Вот гигантские ангары с дирижаблями. Двери ближайшего со скрежетом открываются. Лэндер взглянул на часы и остановился на тротуаре. Из ангара медленно выполз сначала нос, а потом и весь корпус. Это был ЗПГ-1, вмещавший миллион кубических футов гелия. Лэндер еще ни разу не стоял так близко к дирижаблю. Серебристый воздушный корабль длиной в 324 фута отражал огненные лучи восходящего солнца. Лэндер трусцой побежал по асфальтированной площадке перед ангаром. Наземная обслуга, будто пчелиный рой, суетилась под дирижаблем. Один из двигателей левого борта взревел, и в воздухе позади него повис клуб синего дыма.

Лэндеру вовсе не хотелось вооружать дирижабли глубинными бомбами, загонять их в ангары или выгонять на улицу. Он не видел ничего, кроме рычагов управления.

* * *

Он с легкостью сдал следующий конкурсный экзамен в офицерское училище. Жарким июльским днем 1953 года Лэндер занял первое место среди двухсот восьмидесяти младших офицеров. Это дало ему возможность самому выбирать будущую службу. Он выбрал дирижабли.

Развитие кинетического чувства при управлении движущимися механизмами пока не получило убедительного объяснения. Некоторых людей, наделенных этим даром, называют «самородками», но такой термин тут не годится. Майкл Хэйлвуд, великий мотогонщик, был самородком. Самородком была Бетти Скелтон, и это подтвердит любой, кто видел, как она исполняет «кубинскую восьмерку» на своем маленьком биплане. Лэндер тоже был самородком. Сидя за рычагами управления дирижаблем, он освобождался от бремени собственной личности и становился уверенным, решительным, неуязвимым. Когда он летел, его свободный разум просчитывал все возможные варианты, предвидел трудности и разрешал их заранее, одну за другой.

К 1955 году Лэндер стал одним из самых искусных воздухоплавателей в мире. В декабре его назначили помощником командира на серию опасных вылетов с базы морской авиации в Саут-Веймауте, штат Массачусетс. Пилоты изучали последствия обледенения в непогоду. Эти полеты принесли командирам дирижаблей кубок Хармона за 1955 год.

А потом — Маргарет. Лэндер встретил ее в январе в офицерском клубе Лэйкхерста, где его чествовали после массачусетских полетов. Начинался лучший год его жизни.

Двадцатилетняя миловидная девушка только что приехала из Западной Виргинии. Лэндер, купающийся в лучах славы, облаченный в свой великолепный мундир, сразил ее наповал. Странное дело: он оказался ее первым мужчиной, и хотя обучать Маргарет искусству любви было очень приятно, впоследствии, когда он начал думать, что она бывает близка с другими, это обстоятельство усугубило его горе.

Они обвенчались в церкви Лэйкхерста, на стене которой висела мемориальная доска, сделанная из обломка дирижабля «Акрон».

Во всем, что касается Маргарет и службы, Лэндер привык считать себя самым-самым. Он летал на своем большом, самом длинном, самом стройном дирижабле в мире. Он был женат на самой симпатичной в мире женщине. Как же непохожа была Маргарет на его мать! Порой, когда мать снилась ему, Лэндер просыпался и подолгу любовался Маргарет, видя, насколько она красивее.

У них было двое детей; летом они брали лодку и ехали на побережье Нью-Джерси. Это были хорошие времена. Маргарет не отличалась особой сметливостью, но мало-помалу до нее дошло, что Лэндер не совсем такой, каким она его считала. Маргарет нуждалась в постоянной поддержке, а он в своем отношении к ней бросался из крайности в крайность. Иногда бывал навязчиво заботлив, но если на службе или дома что-то шло не так, становился холодным, уходил в себя. Временами ее приводили в ужас вспышки его жестокости.

Они больше не могли обсуждать свои дела. Лэндер либо делался раздражающе сух, либо вовсе отказывался разговаривать. У них даже не было возможности разрядиться, помахав кулаками.

В начале шестидесятых Лэндер проводил много времени вне дома. Он летал на гигантском ЗПГ-ЗУ. При длине в 403 фута это был самый крупный из когда-либо построенных мягких летательных аппаратов. Сорокафутовая радарная антенна, вращавшаяся внутри оболочки, служила важным звеном системы раннего оповещения. Лэндер был счастлив и вел себя дома сравнительно сносно. Однако развитие наземной сети систем дальнего обнаружения понемногу сводило на нет оборонительную роль дирижаблей, и в 1964 году Лэндер как пилот мягкого летательного аппарата ВМС перестал существовать. Его отряд распустили, дирижабли разобрали, и он очутился на земле. Его перевели в управленцы.

Он стал относиться к Маргарет хуже, чем когда-либо. Часы, проводимые вместе, наполнились жгучим молчанием. По вечерам Лэндер выспрашивал, как она провела день. За Маргарет не было никакой вины, но он не верил в это. Лэндер стал пренебрегать ее телом, и к концу 1964 года Маргарет проводила дни уже не так целомудренно, как прежде. Но искала она не столько плотских утех, сколько тепла и дружеского участия.

Во время вьетнамской экспансии Лэндер попросился в отряд вертолетчиков, и его охотно приняли. Теперь его отвлекало учение. Он снова летал. Он делал Маргарет дорогие подарки. Ей было не по себе из-за этого, она испытывала неловкость. Но лучше уж пускай будет так, чем как раньше.

Последний отпуск Лэндера перед отправкой во Вьетнам они провели на Бермудах. И если в разговорах, которые вел Лэндер, было слишком много рассуждений о винтокрылых машинах, то по крайней мере он оказывал жене внимание, а порой даже давал доказательства своей любви. Маргарет откликнулась. Лэндеру казалось, что он никогда еще так не любил ее.

* * *

10 февраля 1967 года Лэндер в сто четырнадцатый раз отправился в спасательный полет с борта авианосца «Тикондерога» в Южно-Китайском море. Через полчаса после захода луны он завис над черным океаном против Донгхоя. Ему надлежало занять позицию в 15 милях от берега и ждать Ф-4 и «скайрейдеров», возвращающихся после налета. Один из «фантомов» был подбит. Пилот доложил, что правый двигатель выведен из строя и начинается пожар. Он попробует дотянуть до моря, а потом катапультируется вместе с напарником.

Сидя в наполненной грохотом кабине вертолета, Лэндер беспрерывно переговаривался с летчиком. Вьетнам лежал по левому борту — огромная черная масса в ночи.

— Динг ноль один, когда окажетесь над водой, включите для меня огни, если они у вас работают.

Лэндер мог отыскать экипаж «фантома» в воде и по их радиомаячку, но он хотел выиграть как можно больше времени.

— Мистер Диллон, — сказал он стрелку, — будем снижаться, держась вашим бортом к суше. Операторы сообщают, что поблизости нет наших кораблей. Любая лодка, кроме резиновой, вражеская.

— У меня второе возгорание, — загремел в наушниках голос пилота «фантома». — Кабина наполняется дымом. Мы прыгаем.

Пилот выкрикнул координаты и отключился, прежде чем Лэндер успел их повторить.

Он знал, что там сейчас происходит. Двое летчиков опускают на лицо брезентовые капюшоны, которые сдувает ветром. Потом они вылетают в холодную пустоту, кубарем вертясь в своих креслах. Кресла падают. Противный рывок и стремительный спуск сквозь тьму вниз, в джунгли.

Лопасти винта рассекали морской воздух. Лэндер направил большой вертолет к земле. У него был выбор: или дождаться воздушного прикрытия, пытаясь связаться с летчиками по радио, или идти прямо к ним.

— Вон, сэр, смотрите! — сказал второй пилот.

Примерно в миле от берега в глубине суши ударил огненный фонтан. «Фантом» взорвался в воздухе. Лэндер был над береговой линией, когда поступил сигнал радиомаяка. Он запросил воздушное прикрытие, но дожидаться не стал. Погасив огни, вертолет заскользил над двойным пологом леса.

На узкой ухабистой дороге мелькнул световой сигнал. У этих ребят хватило ума обозначить место приземления. Винт вполне умещался между стенами деревьев по сторонам дороги. Приземлиться и подобрать людей будет быстрее, чем подтягивать их по очереди на крюке.

Вниз, точно между деревьями. Пропеллер прибивает к земле траву на обочинах дороги. И вдруг ночь наполнятся оранжевыми вспышками, кабина превращается в решето, забрызганное кровью второго пилота. Вертолет бешено раскачивается; воняет горелой резиной.

* * *

Бамбуковая клетка была слишком коротка, и Лэндер не мог вытянуться в полный рост. Пулей ему раздробило руку, боль была страшная и не утихала ни на миг. Временами он бредил. Обработать рану было нечем, у его пленителей нашелся только стрептоцид из старой французской аптечки. Они вытащили из клетки тонкую планку и накрепко привязали ее к руке. В ране беспрерывно пульсировала боль. Трое суток продержав Лэндера в клетке, низкорослые жилистые солдаты погнали его на север, в Ханой. Они были облачены в заляпанные грязью черные робы и держали в руках чистенькие автоматы АК-47.

За первый месяц заточения в Ханое Лэндер ополоумел от боли в руке. Он сидел в одной камере со штурманом ВВС, бывшим преподавателем зоологии, по имени Йергенс. Тот накладывал на руку влажные повязки и пытался в меру сил утешить Лэндера, но Йергенс был в плену уже долго и сам пребывал в очень плачевном состоянии. Через тридцать семь суток после прибытия Лэндера Йергенс дошел до ручки. Он принялся орать в камере и никак не мог остановиться. Лэндер плакал, когда его увели.

Как-то днем, на пятой неделе плена, в камеру вошел молодой вьетнамский врач с маленькой черной сумкой. Лэндер шарахнулся прочь, но двое охранников схватили его и держали, пока врач вкалывал в руку обезболивающее. Облегчение было огромное, будто Лэндера окатили прохладной водой. Через час, пока он еще что-то соображал, ему предложили сделку.

Лэндеру объяснили, что здравоохранению Демократической Республики Вьетнам не под силу лечить даже своих раненых. Тем не менее к нему пришлют хирурга, ему будут давать обезболивающее. Но только если он подпишет признание в совершении военных преступлений. Лэндер понимал, что, если не подлатать кисть, превратившуюся в кровавое месиво, он может потерять и ее, и всю руку. И тогда уж ему больше не летать. Он не думал, что дома всерьез воспримут признание, подписанное при таких обстоятельствах. А если и воспримут, рука ему дороже любого доброго мнения. Действие анестезии ослабевало, и пульсирующая боль возвращалась в руку. Лэндер согласился.

Но он не был готов к тому, что произошло потом. Когда он увидел трибуну и комнату, набитую военнопленными, которые сидели, будто ученики в классе, когда узнал, что ему предстоит прочесть им свое признание, он буквально оцепенел.

Лэндера выпихнули в предбанник. Здесь чья-то провонявшая рыбой крепкая ладонь зажала ему рот, а охранник принялся выкручивать запястья. Лэндер был на грани обморока. Он неистово закивал головой, преодолевая сопротивление вонючей ладони. Тогда ему сделали еще один укол, а руку спрятали под куртку, от глаз подальше, и накрепко привязали.

Щурясь от яркого света, он читал свое признание под стрекот кинокамеры.

В первом ряду сидел похожий на ощипанного ястреба мужчина с лысой, покрытой шрамами головой. Это был полковник Ральф Де-Йонг, старший по чину офицер в лагере военнопленных. За четыре года плена полковник Де-Йонг провел 258 суток в одиночном заключении. Когда Лэндер дочитал свое признание, полковник Де-Йонг внезапно сказал так, что его было слышно всем, кто находился в комнате:

— Все это — ложь!

Двое охранников тотчас же набросились на него и выволокли вон. Лэндеру пришлось читать признание еще раз. Де-Йонг просидел в карцере сто дней на рисе и воде.

Северные вьетнамцы подлечили Лэндеру руку в госпитале на окраине Ханоя. Это было унылое здание, оштукатуренное изнутри; на выбитых окнах висели тростниковые шторы. Работу свою врачи сделали скверно. Красноглазый хирург, занимавшийся Лэндером, не имел достаточной квалификации, чтобы привести в порядок багрового кровавого паука, привязанного к его операционному столу. У него было совсем мало наркоза, но нашлась проволока из нержавейки. Хватило и перевязочного материала, и терпения. Мало-помалу рука снова начала действовать. Врач говорил по-английски и практиковался, беседуя во время работы с Лэндером. Разговоры были такие нудные, что Лэндер едва не сошел с ума.

Пока врач трудился, Лэндер отчаянно искал, чем бы ему отвлечься. Он был готов смотреть на что угодно, только не на свою руку. Наконец он увидел в углу операционной старый французский ресуситатор, который явно стоял без дела. Он приводился в действие электромотором постоянного тока, снабженным маховиком на эксцентрике, который надувал мехи. Задыхаясь от боли, Лэндер спросил врача, что стряслось с этим механизмом.

— Мотор сгорел, и никто не знает, как исправить.

Шаря взглядом по углам в надежде отвлечься от боли, Лэндер прочел врачу лекцию о якорях электромоторов и замене их обмоток. Лицо его было усеяно капельками пота.

— Вы могли бы отремонтировать его? — спросил доктор, сосредоточенно насупив брови. Он вязал крошечный узелок. Тот был не больше головы муравья. Не больше зубной пломбы. Больше, чем палящее солнце.

— Да. — Лэндер рассказал ему о катушках и медной проволоке. Многие слова ему так и не удалось выговорить до конца.

— Ну вот, — произнес врач, — пока довольно с вас.

Большинство американских военнопленных, по мнению командования армии США, вело себя достойно. Они годами ждали возвращения на родину, чтобы четким движением отдать честь, поднеся руку ко лбу. Глаза у них ввалились, но это по-прежнему были исполненные решимости, неунывающие люди, сильные личности, способные жить одной лишь верой.

Полковник Де-Йонг принадлежал к их числу. Когда он вышел из карцера и вновь стал во главе военнопленных, вес его не превышал сто срока фунтов. Глубоко ввалившиеся глаза горели красным огнем, будто глаза мученика, в которых отражается пламя костра. Полковник вынес свой приговор Лэндеру не сразу, а лишь когда увидел, как тот сидит в камере с мотком проволоки и чинит вьетнамский движок. Рядом с Лэндером стояла тарелка, на которой валялись рыбьи кости.

Де-Йонг распорядился, чтобы Лэндера бойкотировали в бараке. И он превратился в отверженного. С ним соглашался разговаривать только Йергенс, но того часто сажали в карцер — всякий раз, когда он начинал кричать и не мог остановиться.

Ослабленный ранением, терзаемый малярией, Лэндер чувствовал, как его личность вновь распадается на две столь не подходящие друг к другу половинки. С одной стороны — ненавидящий всех и ненавидимый всеми ребенок. С другой — мужчина, такой, каким Лэндер хотел бы быть, мужчина, образ которого он создал в своем воображении. Он опять начал вести мысленные диалоги, но теперь голос мужчины, голос разума звучал громче. Так он провел шесть лет. И чтобы ребенок в конце концов одержал верх и научил мужчину убивать, понадобилось нечто большее, чем тюрьма.

На Рождество, последнее Рождество, которое ему суждено было встретить в плену, Лэндеру вручили письмо от Маргарет. Она сообщала, что нашла работу. Дети здоровы. В конверте лежала фотография: Маргарет с дочерьми возле дома. Дочери подросли и вытянулись, Маргарет намного располнела. На земле перед ними лежала тень фотографа. Она была длинная и падала на Маргарет и детей. Лэндеру хотелось бы узнать, кто делал снимок. Он смотрел на эту тень чаще, чем на свою жену и дочерей.

* * *

15 февраля 1973 года Лэндера привезли в ханойский аэропорт, и он взошел на борт военного транспортного самолета Си-141. Санитар пристегнул его ремнем. Лэндер не смотрел в иллюминатор.

Полковник Де-Йонг тоже сидел в самолете, хотя узнать его было нелегко. Последние два года он подавал остальным пример неповиновения, поэтому ему сломали нос и выбили зубы. Теперь он подал всем пример презрения к Лэндеру. Если Лэндер и заметил это, то виду не показал. Изможденный, с болезненно-желтым лицом, он каждую секунду в страхе ждал приступа малярийного озноба. Военный врач, летевший с пленными, внимательно следил за ним. По проходу безостановочно сновала тележка с прохладительными напитками.

На борту было несколько офицеров, которых прислали побеседовать с военнопленными, если у них возникнет желание выговориться. Один из них сидел рядом с Лэндером. Лэндер не был расположен к беседе, и офицер указал ему на тележку со снедью. Лэндер взял бутерброд и надкусил его. Жевнув несколько раз, он выплюнул кусок в бумажный пакетик, а остаток бутерброда сунул в карман. Потом положил туда еще один.

Офицер начал было уверять его, что бутербродов много, но потом раздумал. Он похлопал Лэндера по руке. Никакой реакции.

Филиппины. База ВВС Кларк-Филд. Оркестр, командир базы. Все готовы к торжественной встрече. Телекамеры. Полковник Де-Йонг должен первым покинуть самолет. Он пошел к двери, увидел Лэндера и остановился. На миг лицо его исказилось от ненависти. Лэндер поднял на полковника глаза и быстро отвернулся. Его трясло. Де-Йонг открыл было рот, но тут черты его лица едва заметно смягчились, и он зашагал по проходу дальше, к солнечному свету и приветственным возгласам.

Лэндера отвезли в военно-морской госпиталь Сент-Альбан в Куинсе. Там он начал вести дневник, но надолго его не хватило. Писал он очень медленно и старательно. Лэндер боялся, что, если станет писать быстрее, перо выйдет из повиновения и выведет на бумаге что-нибудь такое, чего ему вовсе не хочется видеть.

Вот первые четыре записи из этого дневника:

"Сент-Альбан, 2 марта. Я на свободе. Последние восемь дней Маргарет ежедневно посещала меня. На этой неделе приезжала трижды. Она хорошо выглядит, но там, во Вьетнаме, я представлял ее совсем другой. У Маргатер такой вид, будто она все время удовлетворена. Два раза привозила девочек. Они и сегодня были тут. Просто сидели, глазели на меня и оглядывали палату. Я держал руку под простыней. Что им делать в больнице? Разве что ходить в кафе и пить кока-колу. Не забыть бы наменять мелочи, а то Маргарет пришлось им давать... Наверное, я кажусь им странным. Маргарет очень добра, терпелива, и девочки ее слушаются. Прошлой ночью мне опять снился Ласка, и сегодня я разговаривал с ними рассеянно. Маргарет приходится поддерживать беседу.

Сент-Альбан, 12 марта. Врачи говорят, что у меня тропическая малярия, поэтому я зябну так нерегулярно. Пичкают меня хинином, но он действует не сразу. Сегодня озноб начался, когда тут была Маргарет. У нее теперь короткая стрижка. Не очень похожа на себя, но пахнет приятно. Она держала меня, пока одолевал озноб. Она была теплая, но отворачивала лицо. Надеюсь, от меня не воняет. Может, дело в моих деснах? Боюсь, Маргарет что-нибудь прослышит. Надеюсь, она не видела фильм.

Добрые вести. Доктора считают, что моя рука повреждена только на десять процентов. Это не должно помешать мне летать. Рано или поздно придется показать руку Маргарет и детям.

Сент-Альбан, 20 марта. Йергенс лежит в палате дальше по коридору. Надеется вернуться на преподавательскую работу, но его дела плохи. По-моему, мы просидели вместе ровно два года. Он говорит, что 745 суток. Он тоже видит сны. Иногда Ласку. Не выносит, когда дверь палаты закрыта. Это его карцер доконал. Они не могли поверить, что он не нарочно орет в камере по ночам. Ласка кричал на него и звал генерала Смегму. По-настоящему Смегму звали капитан Леброн Нху, я должен это запомнить. Наполовину француз, наполовину вьетнамец. Они прижимали Йергенса спиной к стене и хлестали по щекам, а он говорил при этом:

«Многие виды растений и животных несут в себе летальные факторы, которые, если организм гомозиготный, прекращают свое развитие на определенном этапе, и особь погибает. Особенно примечательны в этом отношении желтые домовые мыши, mus musculus, которые никогда не дают породистый приплод. Тебе это должно быть интересно, Смегма (на этом месте они принимались тащить его вон из камеры). Если желтую мышь скрестить с какой-нибудь не-желтой, половина мышат получатся желтыми, а половина — не-желтыми (Йергенс хватается за решетку, и Ласка выходит из камеры, чтобы ударить его по пальцам), чего и следует ожидать от скрещивания желтого гетерозиготного животного с не-желтым гомозиготным, таким, как, к примеру, агути, или горбатый заяц, — маленький прожорливый тонколапый грызун, похожий на кролика, но имеющий уши меньшего размера. При скрещивании двух желтых особей в приплоде в среднем на две желтые особи будет приходиться одна не-желтая, тогда как ожидаемое соотношение — один чисто желтый или два гетерозиготных желтых на одного не-желтого (с пальцев Йергенса капает кровь, когда его, все еще орущего, волокут по коридору). Но дело в том, что гомозиготный желтый гибнет еще в утробе матери! Это ты и есть, Смегма. Ползучий гад с короткими кривыми ножками генетически проявляет себя так же, как желтая мышь».

За это Йергенс получил полгода карцера и лишился всех зубов из-за кормежки. Свою лекцию о желтой мыши он выцарапал на планках койки, и я часто перечитывал ее, когда его увели.

Но довольно с меня мыслей об этом. Нет, не довольно. Когда-нибудь потом я смогу повторить про себя эту лекцию, если меня одолеют всякие там думы. Надо будет поднять свой матрац и посмотреть: вдруг еще кто-нибудь в этом госпитале царапал на планках.

Сент-Альбан, 1 апреля 1973 года. Через четыре дня я могу ехать домой. Я уже сообщил Маргарет. Она попросит подменить ее на работе и заберет меня. Теперь, когда я поокреп, надо следить за своими нервами. Я вспылил сегодня, когда Маргарет сказала, что договорилась об обмене машины. Говорит, заказала универсал еще в декабре, так что теперь он готов. Не могла, что ли, потерпеть? Я бы заключил куда лучшую сделку. Говорит, продавец добился для нее каких-то особых условий. И вид у нее был чопорный какой-то.

Будь у меня угломер, нивелир, штурманские таблицы и бечевка, я мог бы и без календаря определять даты. В течение часа солнце светит прямо мне в окно. Деревянная решетка между оконными рамами отбрасывает на стену крестообразную тень. Измерив ее на стене и вычислив угол падения солнечных лучей, я мог бы узнать число, поскольку мне известно, на какой широте и долготе находится госпиталь".

* * *

Возвращение Лэндера нелегко далось Маргарет. Пока его не было, она начала устраивать новую жизнь, с новыми людьми, и теперь вынуждена была прервать это обустройство, чтобы принять его домой. Вероятно, она бросила бы Лэндера в 1968 году, вернись он тогда домой после первой отправки на фронт, но пока он был в плену, Маргарет не считала возможным возбуждать дело о разводе. Она старалась быть честной, и ей была невыносима сама мысль о том, чтобы оставить мужа, пока он болен.

Первый месяц прошел ужасно. Лэндер был очень нервозен, и пилюли не всегда помогали ему успокоиться. Он не мог выносить запертых дверей, даже ночью, и после полуночи рыскал по дому, убеждаясь, что они открыты. По двадцать раз на дню он залезал в холодильник, дабы увериться, что там вдоволь еды. Дети держались почтительно, но говорили с отцом о незнакомых ему людях.

Он шел на поправку и поговаривал о возвращении на службу. По сводкам в Сент-Альбан, за два первых месяца он прибавил в весе восемнадцать фунтов.

Но из бумаг генерального адвоката ВМС явствовало, что 24 мая Лэндера вызвали на закрытые слушания и предъявили обвинение в пособничестве неприятелю. Рапорт подал полковник Ральф Де-Йонг.

Согласно протоколам заседания, на слушаниях был показан отрывок из северо-вьетнамского пропагандистского фильма, после чего ответчик в течение четверти часа выступал с речью в свою защиту. Затем он и полковник Де-Йонг дали свидетельские показания.

Дважды в протоколе упоминалось, что, обращаясь к комиссии, обвиняемый называл ее членов «мама». Позднее военные юристы сочли эти выдержки следствием типографских ошибок при печатании протоколов.

Учитывая примерный послужной список обвиняемого, а также памятуя о том бесстрашии, с каким он бросился выручать экипаж сбитого самолета (что и привело к его пленению), возглавлявшие слушания офицеры были настроены весьма снисходительно. К протоколу подшит рапорт за подписью полковника Де-Йонга. В нем говорилось, что поскольку министерство обороны не хотело бы огласки сведений о недостойном поведении военнопленных, он готов отказаться от своих обвинений «ради более ощутимой пользы делу», но при условии, что Лэндер подаст в отставку.

Ему предложили выбор: либо отставка, либо военно-полевой суд. Лэндер боялся, что не выдержит еще одного просмотра фильма. К протоколу подшита копия его прошения об отставке из ВМС Соединенных Штатов.

Лэндер в оцепенении покинул зал слушаний. Ощущение было такое, будто ему оторвали руку или ногу. А ведь скоро придется все рассказать Маргарет. Она никогда не упоминала о фильме, но догадается, почему он попал в отставку. Он брел по Вашингтону, куда глаза глядят — одинокая фигура в ярком свете весеннего дня, в опрятном мундире, который ему уже никогда не носить. Перед мысленным взором пробегали кадры фильма — все до мельчайших подробностей. Только вместо робы военнопленного на нем почему-то оказались шорты. Лэндер присел на скамью возле Овальной площади. До реки и Арлингтонского моста было не так уж и далеко. Интересно, гробовщик сложит ему руки на груди? И можно ли в предсмертной записке попросить, чтобы здоровую руку поместили сверху? Не расползутся ли чернила на записке, которую найдут у него в кармане? Он смотрел на памятник Вашингтону, но не видел его. То есть видел, но так, будто тот стоял в конце какого-то тоннеля. Так видит предметы самоубийца. Монумент стоял в ярком светлом круге, будто мушка в перекрестье телескопического прицела. Какая-то штуковина вдруг попала в поле зрения и поползла через светлое круглое поле. Она была выше и чуть позади «перекрестья».

Серебристый воздушный корабль его детства, мягкий дирижабль фирмы Олдридж! Он слегка барсил, идя против ветра позади стальной иглы монумента, и Лэндер вцепился в край скамьи, будто в колесо набора высоты. Дирижабль разворачивался, все быстрее и быстрее по мере того, как его правый борт попадал под ветер. Слегка дрейфуя, он с рокотом прошел над головой Лэндера, и с ясного весеннего неба на него, казалось, снизошла надежда.

Компания Олдридж с радостью приняла Майкла Лэндера на работу. Если начальство и знало, что он в течение 98 секунд позорил с экрана свою страну, то никто ни словом не обмолвился об этом. По мнению компании, летал он превосходно, и это было вполне достаточно.

Чуть ли не полночи накануне пробного полета Лэндер трясся от волнения. Полная мрачных предчувствий Маргарет отвезла его на летное поле в каких-то пяти милях от дома. Но она тревожилась напрасно. Уже шагая к дирижаблю, Лэндер сделался другим человеком. Его вновь захлестнули давно забытые чувства. Они преисполнили Лэндера воодушевления, умиротворили сознание, уняли дрожь в руках.

Полет оказался для него чудодейственным лекарством. Для какой-то частицы его естества. Но разум Лэндера напоминал цеп. По мере того, как в нему возвращалась уверенность, та часть сознания, которой он эту уверенность впитывал, невольно придавала еще большую силу ударам, наносимым душе другой половиной разума. Осенью и зимой 1973 года унижение, пережитое в Ханое и Вашингтоне, терзало его мозг сильнее, чем когда-либо прежде. Контраст между самооценкой и тем, как с ним обошлись, становился все ярче, все непристойнее.

Уверенность в себе не могла поддержать его в черные часы. Он обливался потом, мучился кошмарами и оставался импотентом. И однажды ночью полный питаемой страданием ненависти ребенок шепнул взрослому мужчине:

— Сколько же еще ты заплатил за все это? Сколько еще? Маргарет мечется во сне, не так ли? Как ты думаешь, может, она малость поблудила, пока тебя не было?

— Нет.

— Дурень. Спроси ее.

— Мне нет нужды ее спрашивать.

— Рохля. Тупица.

— Заткнись.

— Пока ты визжал в своей камере, она тут обнимала одного ногами.

— Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет.

— А ты ее спроси.

Он спросил. Как-то холодным вечером в конце октября. Ее глаза наполнились слезами, она выбежала вон из комнаты. Есть ли за ней вина?

Лэндера начали терзать мысли о ее неверности. Он спросил аптекаря, продлевала ли Маргарет действие рецепта на противозачаточные пилюли последние два года. «Не вашего ума депо», — ответили ему. Лежа рядом с женой после очередного конфуза, он страдал оттого, что воображение зримо рисовало ему сцены ее совокупления с другими. Иногда этими другими были Бадди Айвз и Эткинс-младший. Один лежал на Маргарет, второй дожидался своей очереди.

Лэндер научился держаться подальше от жены, когда его охватывал гнев, а в душу закрадывалось подозрение. Часть вечеров он проводил, возясь в мастерской при гараже. В другие вечера пытался завязать с Маргарет непринужденный разговор, подробно выспрашивая, как она провела день и все ли в порядке у детей с учебой.

Маргарет ввело в заблуждение физическое выздоровление мужа и его успехи на службе. Она полагала, что он практически здоров, и уверяла: импотенция пройдет. Маргарет рассказала ему, что консультант из ВМС беседовал с ней об этом незадолго до возвращения Лэндера домой. Она так и сказала: импотенция.

Устроители первого весеннего турне дирижабля ограничились северо-востоком, и Лэндер мог жить дома. Второе турне должно было пройти вдоль восточного побережья до самой Флориды. Ему предстояло уехать на три недели. Накануне отъезда друзья Маргарет устраивали вечеринку, и чета Лэндеров получила приглашение. Лэндер был в добром расположении духа. По его настоянию они отправились в гости.

Милое общество состояло из восьми супружеских пар. Закуски и танцы. Лэндер не танцевал. Лоб его покрылся испариной, когда он скороговоркой рассказывал горстке взятых им в плен мужей про балансовую и амортизационную системы дирижаблей. Прервав лекцию, Маргарет повела мужа смотреть внутренний дворик. Когда он вернулся, разговор шел уже о профессиональном футболе. Лэндер опять взял слово, чтобы продолжить с того момента, на котором его прервали.

Маргарет танцевала с хозяином дома. Два раза. Во второй, когда смолкла музыка, хозяин на миг задержал ее руку в своей. Лэндер наблюдал за ними. Маргарет и хозяин тихо беседовали, и Лэндер знал, что разговор шел о нем. Он как раз объяснял устройство цепных шторок, а его слушатели, потупясь, смотрели в свои стаканы. Маргарет очень осторожна, подумал Лэндер. Но он видел, что она буквально упивается вниманием мужчин. Она будто всасывала его кожей.

По пути домой он молчал, бледный от ярости.

Наконец, когда они оказались у себя на кухне, Маргарет больше не смогла выносить его молчание.

— Почему бы тебе не начать орать и этим решить дело? — спросила она. — Давай же, говори, что у тебя на уме.

Котенок Маргарет вбежал на кухню и потерся о ногу Лэндера. Боясь, как бы муж не дал ему пинка, она подхватила котенка на руки.

— Скажи же, чем я тут занималась, Майкл. Мы прекрасно проводили время, не правда ли?

Она была так хороша! И уверена в своей красоте. Лэндер промолчал. Он быстро подошел к Маргарет и заглянул ей в лицо. Она не попятилась прочь. Он никогда не бил ее, не мог ударить. Схватив котенка, он бросился к люку машины для измельчения мусора. Когда Маргарет поняла, что он задумал, котенок уже был внутри. Она подбежала к люку, вцепилась в плечи Лэндера, и тут он включил машину. Она слышала визг до тех пор, пока ножи машины не добрались до внутренностей котенка, обрубив ему лапы и хвост. И все это время Лэндер неотрывно смотрел ей в лицо.

Крики Маргарет разбудили детей. Той ночью она спала в их комнате, а когда рассвело, услышала, что Лэндер уходит из дома.

Он послал ей цветы из Норфолка. Попробовал дозвониться из Атланты. Она не подошла к телефону. Он хотел сказать, что понимает всю беспочвенность своих подозрений, что они — плод больного воображения. Он отправил ей длиннющее письмо из Джексонвилла, в котором говорил, что сожалеет, что был жесток, несправедлив и безумен, что никогда больше не сделает ничего подобного.

На десятый день трехнедельного турне второй пилот подводил дирижабль к посадочной мачте, когда внезапно налетевший порыв ветра подхватил его и швырнул на грузовичок технического обслуживания. Оболочка лопнула. Дирижаблю предстояло провести на земле весь день и всю следующую ночь, пока не будет закончен ремонт. Лэндер не мог просидеть столько времени в своей комнате в мотеле, ничего не зная о Маргарет.

Он сел в самолет, отбывавший в Ньюарк. В Ньюарке, в магазине, где продавали домашних животных, купил милого персидского котенка. Домой он попал к полудню. Тут было тихо, дети уехали в лагерь.

Машина Маргарет стояла на дорожке. Чайник грелся на медленном огне. Лэндер хотел подарить ей котенка и попросить прощения, а потом они обнимутся, и она простит его. Он вытащил котенка из багажника, расправил ленточку у него на шейке и поднялся по лестнице.

Незнакомец полулежал на кушетке, а Маргарет прыгала на нем верхом, груди ее ходили ходуном. Они увидели Лэндера, только когда тот вскрикнул. Борьба была недолгой. Лэндер еще не окреп, а незнакомец был крупный и ловкий. И он был напуган. Дважды врезав Лэндеру по виску, он смылся вместе с Маргарет.

Лэндер сидел на полу, прижавшись затылком к стене. Из уголка разинутого рта текла струйка крови, в глазах — пустота. Свисток чайника заливался не меньше получаса. Лэндер не шевелился. Вода выкипела, и дом наполнился вонью горелого металла.

* * *

Когда боль и ярость достигают такой силы, что мозг уже не в силах справиться с ними, человек может вдруг испытать странное облегчение, но при этом какая-то часть его естества должна умереть.

Почувствовав, как умирает его воля, Лэндер ухмыльнулся страшной кровавой ухмылкой. Ему показалось, что воля вытекает из него через рот и нос вместе с тонкими струйками пара от дыхания. И тогда пришло облегчение. Все кончилось. О, все кончилось. Для половины его сознания.

Останки Лэндера еще будут дергаться, будто лапки лягушки, попавшей на сковороду, еще будут кричать, чтобы стало легче. Но никогда больше не вонзит он свои зубы в колотящееся сердце злобы. А злобе уже не вырвать из груди его бьющееся сердце и не вымазать им его лицо.

То, что осталось, могло жить, мирясь с яростью, потому что эта половина души была порождением ярости и ярость стала ее неотъемлемой частью. И буйно разрослась там, подобно сорняку.

Лэндер встал и умылся. Покинув дом и вернувшись во Флориду, он успокоился. Разум его был холоден, как кровь змеи. Никаких мысленных диалогов. Теперь в ушах звучал только один голос. Мужчина был собран, потому что мальчик нуждался в нем, в его сметливом разуме и умных пальцах, которые помогут и ему тоже испытать облегчение. А для этого нужно убивать, убивать, убивать, убивать. И умереть.

Лэндер еще не знал, что именно он сотворит, но когда ему пришлось несколько недель провисеть над набитыми до отказа стадионами, его осенило. А поняв, что он сделает, Лэндер начал искать средства для воплощения задуманного. Но раньше, чем он успел их найти, приехала Далиа. Она уже кое-что слышала о людях, пребывающих в подобном состоянии. А чего не слышала — до того во многом могла дойти своим умом.

Он был пьян, когда рассказывал Далии, как застал в доме Маргарет с любовником. После этого он впал в неистовство.

Далиа отключила его, ударив подушечкой ладони по голове чуть позади уха. Наутро Лэндер не помнил, что она ударила его.

Прошло два месяца, прежде чем Далиа почувствовала, что уверена в нем. Два месяца она слушала его, следила за тем, как он строит планы, смотрела, как он летает, лежала рядом с ним по ночам.

Обретя уверенность, Далиа рассказала все Хафезу Наджиру, и Наджир нашел, что план хорош.

А теперь, когда взрывчатка плывет по морю на борту сухогруза «Летиция», приближающегося к Соединенным Штатам со скоростью двенадцати узлов, весь проект может сорваться из-за предательства капитана Лармозо и, возможно, Бенджамина Музи. Может быть, Лармозо полез в ящики по указке Музи? Может быть, Музи решил прикарманить задаток, продать Далию и Лэндера американским властям, а пластик — кому-нибудь еще? Если так, они не могут рисковать и забирать взрывчатку с нью-йоркского причала. Они должны завладеть пластиком в открытом море.

Глава 6

С виду лодка была самая обыкновенная — 38 футов, стройная, рыболовно-спортивная, годная для плавания по узким заливам. Такими пользуются толстосумы, которым вечно не хватает времени. Каждые выходные флотилии похожих яхт устремляются на восток, наперерез волнам, неся на борту пузатых дядюшек в бермудских шортах. Они отправляются к глубоководным впадинам у побережья Нью-Джерси, где кормится крупная рыба.

В век лодок из стекловолокна и дюрали эта была построена из филиппинского красного дерева и имела двойную обшивку борта. Лодка была красивая, крепкая и стоила кругленькую сумму. Даже надстройка была деревянная, но это не сразу бросалось в глаза, потому что доски покрывала краска. Дерево, как известно, почти незаметно для радара.

В машинном отделении теснились два больших дизеля с турбонаддувом. Почти все пространство, отводимое на обычной яхте под камбуз и кают-компанию, здесь было принесено в жертву и отдано под дополнительные запасы топлива и воды. Едва ли не весь сезон владелец яхты гонял ее по Карибскому морю, доставляя по ночам гашиш и марихуану с Ямайки в Майами. Зимой лодка отправлялась на север и сдавалась напрокат, но только не рыболовам. Хозяин драл 2000 долларов в сутки плюс плату за стоянку, но зато не задавал никаких вопросов. Чтобы заплатить за стоянку, Лэндер выправил закладную на свой дом.

Лодка стояла в сарайчике, в самом конце ряда безлюдных причалов на Томс-Ривер, напротив залива Барнегат. Она была заправлена и готова к плаванию.

12 ноября, в 10 утра, Лэндер и Далиа подъехали к сарайчику на взятом напрокат фургоне. Шел холодный моросящий дождь, и на зимних причалах не было ни души. Лэндер открыл двойные створки ворот, обращенных к суше, и задом подогнал фургон к корме большой лодки.

Увидев ее, Далиа не смогла сдержать возглас, но Лэндер, проверявший список снаряжения, не обратил на нее внимания. Следующие двадцать минут они грузили на борт все, что нужно: бухты каната, тонкую мачту, 18-дюймовый обрез, два длинноствольных дробовика, мощную винтовку, маленький плотик с прикрученными по углам буйками, карты в дополнение к богатой коллекции, уже лежащей в шкафчике на борту, и несколько узелков, в одном из которых был их ленч.

Лэндер так закрепил снаряжение внизу, что даже при сильной тряске и опрокидывании лодки все осталось бы на месте. Он повернул выключатель на стене сарая, и большая створка ворот, выходивших к морю, со скрежетом поползла вверх. Сарай наполнился серым светом зимнего утра. Лэндер забрался на мостик и запустил двигатели, сначала левый, потом правый. В полумраке заклубился голубой дым. Лэндер переводил взгляд с одного прибора на другой, следя за тем, как прогреваются двигатели.

По его знаку Далиа отцепила кормовой конец и тоже влезла на мостик. Лэндер подал вперед рычаги заслонок, за кормой вскипела упругая волна. Выхлопные трубы были над водой. Лодка медленно выползла под дождь.

Когда она вышла из устья Томс-Ривер, Далиа и Лэндер отправились в нижнюю рулевую рубку, которая располагалась в отапливаемой каюте. Лодка двинулась по заливу в сторону Барнегата и открытого моря. Северный ветер поднимал легкую зыбь, с которой она справлялась без труда. Стеклоочистители лениво смахивали с ветрового стекла капли дождя. Других лодок в море видно не было. По левому борту в тумане лежала низкая песчаная коса, справа едва виднелась дымовая труба в устье Осетрового ручья.

Менее чем через час они добрались до устья залива Барнегат. Ветер сменился на северо-восточный, и здесь вздымалась крупная зыбь. Лэндер рассмеялся, когда первая высокая волна Атлантики ударила в нос лодки и разлетелась веером водяной пыли. Далиа и Лэндер вновь поднялись наверх, на мостик, чтобы пройти устье залива. Холодные брызги, будто иглы, кололи лицо.

— Дальше волны будут поменьше, — сказал Лэндер, видя, как Далиа вытирает лицо тыльной стороной ладони.

Она заметила, что ему хорошо. Лэндер любил чувствовать под ногами палубу. Его завораживало ощущение зыбкой стихии — когда внизу что-то текучее и при этом надежное, как скала. Лэндер мягко поворачивал штурвал, слегка меняя угол, под которым лодка пересекала волну, а кинестетическое чувство помогало ему определять нагрузки на корпус. Суша и справа, и слева была уже за кормой. По правому борту вспыхивал Барнегатский маяк.

Они вышли из полосы дождя и оказались с бледном свете зимнего солнца. Оглянувшись, Далиа увидела круживших за кормой чаек, белоснежных на фоне серых туч. Они летали точно так же, как над пляжем в Тире. Далиа помнила, как ребенком стояла там на теплом песке. Ее маленькие смуглые ножки торчали из-под изодранного подола платья.

Далиа слишком долго блуждала по странному лабиринту мыслей Майкла Лэндера, и теперь ее тревожил вопрос, как повлияет на их отношения присутствие Мухаммеда Фазиля, если, конечно, тот еще жив и ждет их со взрывчаткой за линией девяноста саженей. Ей придется наскоро переговорить с Фазилем: тот должен кое-что уразуметь, чтобы не совершить роковой ошибки.

Когда Далиа вновь повернулась лицом к открытому морю, Лэндер следил за ней со скамьи рулевого, придерживая штурвал одной рукой. От морского воздуха щеки Далии разрумянились, глаза заблестели. Она спрятала лицо в поднятый воротник овчиной куртки; «ливайс» обтягивали ее бедра. Далиа силилась сохранить равновесие на покачивающейся палубе. Лэндер, во власти которого теперь были два мощных дизеля, запрокинул голову и смеялся почти беспрерывно. Он был занят делом, которое делал прекрасно. Смех его звучал естественно, и это удивляло Далию: нечасто доводилось ей слышать его.

— Ты просто динамит, тебе это известно? — спросил Лэндер, протирая глаза костяшками пальцев.

Далиа посмотрела на палубу, потом вновь подняла глаза и улыбнулась.

— Поехали лучше достанем пластика, — сказала она.

Лэндер держал курс 110 градусов от магнитного полюса, почти не забирая к северу от востока. Когда колокол и гудок на Барнегатском маяке более точно сообщили ему направление ветра, он взял на 5 градусов севернее. Волны шли наискосок с левого борта, теперь они немного присмирели, и лодка, взрезая их форштевнем, почти не поднимала брызг. Где-то там, за горизонтом, бороздя зимнее море, ждал сухогруз.

Часа в три дня они сделали остановку, и Лэндер уточнил местонахождение лодки при помощи радиопеленгатора. Он сделал это пораньше, чтобы избежать помех и искажений сигнала, которые непременно имели бы место на закате солнца. Лэндер старался определить координаты как можно точнее. Он проделал это трижды и нанес все точки на карту, снабдив их маленькими четкими цифрами, отмечавшими расстояния и время пеленга.

Они с ревом неслись на восток, к точке, обозначенной на карте крестиком. Далиа пошла на камбуз и сварила кофе, чтобы запить прихваченные с собой бутерброды. Потом она освободила столик и прикрепила к нему полосками клейкой ленты хирургические ножницы, компрессы, три маленьких одноразовых шприца с морфином и один — с риталином. Вдоль ограждения столика она разложила лубки и тоже закрепила их лентой.

Они приближались к месту встречи. Морская трасса Барнегат — Амброз, шедшая с юга на север, была уже далеко за кормой. До заката солнца оставался час. Лэндер уточнил координаты, включив радиопеленгатор, и взял курс чуть севернее.

Сначала они увидели дым — грязное пятно на восточном горизонте. Потом под клубами дыма появились две крохотные точечки и, наконец, показалась надстройка сухогруза. Вскоре был виден уже весь корпус медленно идущего судна. Солнце стояло низко на юго-западе, прямо за спиной Лэндера. Он направил лодку к кораблю. Все шло точно по плану. Он должен был приблизиться со стороны солнца, чтобы осмотреть судно. А если на палубе засели стрелки с оптическими прицелами, их ослепит солнечный свет.

Сбросив обороты, Лэндер на малом, ходу повел спортивную лодку к обшарпанному сухогрузу; он разглядывал корабль в бинокль. На фалах левого борта взвились два сигнальных вымпела. Лэндер разглядел белый крест на синем поле, а под ним — алый рубин на белом поле.

— "М. Ф.", — прочел он вслух.

— Это значит «Мухаммед Фазиль».

До заката солнца оставалось сорок минут, и Лэндер решил этим воспользоваться. Поскольку поблизости не было видно ни одного судна, лучше рискнуть и перегрузить взрывчатку при свете дня. В темноте от сухогруза можно ждать любой пакости, а пока светло, они с Далией могут держать под прицелом леерные ограждения судна.

Далиа подняла вымпел с греческой буквой «дельта». Лодка подходила все ближе, вокруг ее выхлопных портов бурлила вода. Далиа и Лэндер натянули на головы чулки.

— Большое ружье, — потребовал Лэндер. Далиа вложила дробовик в его ладонь. Лэндер поднял ветровое стекло и приложил ружье на приборный щиток так, чтобы ствол нависал над носовой палубой. Это был автоматический «ремингтон» двенадцатого калибра, длинноствольный, с чековой сверловкой, заряженный нулевой картечью. Лэндер знал, что прицельный огонь из винтовки с борта движущейся лодки невозможен. Они с Далией много раз обсуждали это. Если Фазиль больше не командует на судне, и по ним станут стрелять, Лэндер откроет ответный огонь, а потом развернет лодку и уйдет в солнечное сияние. Далиа тем временем выпалит по сухогрузу из второго дробовика. Когда расстояние увеличится, она возьмет в руки винтовку.

— Не старайся в кого-нибудь попасть при такой качке, — сказал он ей перед отплытием. — Пусть у них посвистит над ухом, этого хватит, чтобы подавить их огонь.

И лишь произнеся эти слова, Лэндер вспомнил, что у Далии больше опыта обращения со стрелковым оружием, чем у него самого.

Сухогруз медленно развернулся и лег в дрейф почти параллельно волнам. С расстояния в 300 ярдов Лэндер заметил всего трех человек на палубе да одинокого впередсмотрящего высоко на мостике. Один из моряков подбежал к сигнальному фалу и чуть приспустил вымпелы в знак того, что «дельта» Лэндера опознана. Было бы проще воспользоваться радио, но Фазиль не мог одновременно находиться и на палубе, и в радиорубке.

— Вон он. Вон Фазиль, в голубой кепке, — сказала Далиа, опуская бинокль.

Когда Лэндер приблизился на сто ярдов, Фазиль заговорил с двумя моряками, стоявшими рядом с ним. Они подали за борт шлюпбалку и теперь застыли возле нее, взявшись руками за леерное ограждение. Лэндер поставил двигатели на холостой ход и отправился на корму, чтобы подготовить кранец правого борта, потом взял обрез и поднялся с ним на мостик.

Похоже, на корабле распоряжался Фазиль. Лэндер разглядел револьвер у него за поясом. Должно быть, это он приказал всем покинуть палубу, оставив только помощника капитана и одного из матросов. Хлопья ржавчины окрасились в оранжевый цвет в лучах заката. Лэндер подвел лодку к подветренному борту сухогруза, и Далиа бросила матросу конец. Моряк начал было крепить его к кнехту на палубе, но Далиа отрицательно покачала головой, потом кивнула. Матрос понял. Обведя трос вокруг кнехта, он бросил конец обратно в лодку.

Эту часть операции Далиа и Лэндер разрабатывали очень тщательно. Девушка закрепила трос на корме с помощью упругой рессоры. Теперь его можно было отдать в мгновение ока. Руль стоял в крайнем положении, и при работающих двигателях корма лодки вплотную прижималась к борту сухогруза.

Фазиль переложил взрывчатку в мешки, каждый весом 25 фунтов. Сорок восемь таких мешков грудой лежали рядом с ним на палубе. Лодка поднималась на мягкой волне с подветренного борта корабля, и перекладина крана терлась о корпус. С борта «Летиции» бросили веревочный трап.

— Помощник капитана спускается к вам! — крикнул Фазиль Лэндеру. — Он безоружен. Пусть помогает складывать пакеты.

Лэндер кивнул, и моряк перелез через борт. Было заметно, что он старается не смотреть на две зловещие фигуры в масках. Используя шлюпбалку в качестве миниатюрного подъемного крана, Фазиль и матрос подали вниз первую сетку с шестью мешками и автоматами, завернутыми в парусину. На палубе раскачивающейся лодки трудно точно рассмотреть, когда лучше всего снять груз с крюка. Один раз Лэндер и помощник капитана даже растянулись на ней.

В кубрике уже скопились двенадцать мешков, и перегрузку пришлось приостановить, чтобы отнести их на нос и сложить в каюте. Лэндер с трудом подавил соблазн разорвать мешок и взглянуть на содержимое. Взрывчатка казалась ему наэлектризованной. Подали еще двенадцать мешков, потом — следующую дюжину. Три человека в лодке обливались потом, несмотря на холод.

Крик впередсмотрящего на мостике был почти не слышен из-за ветра. Фазиль резко развернулся и прижал ладони к ушам, будто локаторы. Впередсмотрящий размахивал руками, указывая куда-то в сторону. Фазиль перегнулся через поручни и закричал:

— Какое-то судно приближается с востока. Пойду посмотрю!

Через пятнадцать секунд он уже был на мостике и вырывал У перепуганного впередсмотрящего бинокль. Фазиль тотчас же вернулся на палубу. Отпихнув прочь сетку с грузом, он заорал:

— Белая посудина с синей полосой на носу!

— Береговая охрана, — пробормотал Лэндер. — Какая дистанция? Далеко ли он?

— Примерно восемь километров. Быстро приближается.

— Опускай сетку! Проклятье.

Фазиль влепил оплеуху стоявшему рядом с там матросу и, схватив его за руки, заставил взяться за рычаг лебедки. Раздувшаяся от пластика сетка пролетела над водой и стремительно пошла вниз, тросы заскрипели в блоках. Сетка тяжело шлепнулась в кубрик, и ее быстро сняли с крюка.

На палубе сухогруза Мухаммед Фазиль повернулся к мокрому от пота матросу.

— Стань у поручней и держи руки так, чтобы я их видел.

Матрос вперил взгляд в горизонт и, казалось, затаил дыхание, когда Фазиль перелезал через фальшборт.

Стоявший в кубрике яхты помощник капитана не мог отвести глаз от Фазиля. Араб сунул ему пачку денег и, вытащив из-за пояса револьвер, коснулся дулом верхней губы моряка.

— Ты был молодцом. Молчание и здоровье — одно и то же. Ты меня понимаешь?

Помощник хотел кивнуть, но ему мешал револьвер под носом.

— Ступай с миром.

Моряк с проворством обезьяны вскарабкался по трапу. Далиа уже отдавала швартовы.

Вид у Лэндера был чуть ли не печальный. Мозг его анализировал все имеющиеся сведения, просчитывал возможности и вероятности.

С патрульного катера, приближавшегося со стороны противоположного борта сухогруза, их пока заметить не могли. Может быть, береговую охрану заинтересовало судно, легшее в дрейф. Или их навели. Сторожевой катер. В здешних водах их шесть. 82 фута в длину, два дизеля, 1600 лошадиных сил на винтах, скорость до 20 узлов. Радарная установка Сперри-Рэнд 5, команда из восьми человек. Один пулемет пятидесятого калибра и мортира калибра 81 миллиметр. Лэндеру пришла в голову мысль поджечь сухогруз. Это вынудит сторожевик остановиться и предложить помощь. Нет. Первый помощник заорет: «Держи пиратов!», поднимется шум, пришлют самолеты-разведчики, некоторые из них оснащены приборами, способными найти лодку по излучаемому двигателями теплу. Темнеет. Луна взойдет только через пять часов. Лучше попробовать удрать.

Все эти размышления заняли пять секунд.

— Далиа, собирай отражатель!

Лэндер открыл заслонки, и лодка прочертила пенную дугу, отваливая от сухогруза. Лэндер направил ее в сторону суши, до которой было сорок миль. Машина ревела на полных оборотах, веером разлеталась водяная пыль. Лодка неслась по умеренной волне. Даже с тяжелым грузом она развивала почти 19 узлов. У катера было небольшое преимущество в скорости. Лэндер постарался, чтобы сухогруз как можно дольше заслонял их от сторожевика. Он крикнул Фазию в кубрик:

— Настройся на две тысячи сто восемьдесят два килогерца!

Это была международная радиотелефонная аварийная частота и «частота вызова» для первого сеанса связи между кораблями.

Сухогруз был уже далеко за кормой, но вот появился катер. Он еще не миновал судно, однако шел быстро, поднимая форштевнем высокую волну. Глядя через плечо, Лэндер заметил, как катер слегка меняет курс. Теперь его нос смотрел прямо на лодку.

Фазиль поднялся по трапу, и его голова показалась в люке мостика.

— Они приказывают нам остановиться.

— В жопу их! Переключись на частоту береговой охраны. Она отмечена на шкале. Посмотрим, запросят ли они подмогу.

Потушив ходовые огни, лодка мчалась на запад, к закатному зареву. За кормой в последнем свете дня маячил грациозный белый форштевень и пенилась огромная поблескивающая волна. Катер береговой охраны несся, как терьер.

Далиа прикрепила неподвижный радарный отражатель к поручням мостика. Это было похожее на воздушного змея сооружение из металлических прутьев, которые она купила в магазине военно-морского снаряжения за двенадцать долларов. Отражатель трясся, когда лодка обрушивалась днищем на очередную волну.

Лэндер послал Далию вниз проверить, хорошо ли укреплено снаряжение. Лодку ждала изрядная встряска, и он не хотел, чтобы что-нибудь оторвалось.

Первым делом Далиа осмотрела кубрик, потом пошла к носу, в каюту, где хмурый Фазиль слушал радио.

— Пока ничего, — по-арабски сказал он. — Зачем нам радарный отражатель?

— Береговая охрана все равно заметила бы нас, — ответила Далиа. Ей пришлось кричать ему на ухо: в летящей вперед лодке было слишком шумно. — Когда их капитан поймет, что ему придется продолжать погоню и в темноте, он наведет на нас радар и станет следить, сохраняя, пока возможно, и визуальный контакт. Тогда он без труда различит наши очертания на своем экране, и темнота его не собьет. — Все это Лэндер объяснял ей долго и нудно. — С отражателем мы похожи на большую грузную посудину, и волны нее мешают видеть нас. Впечатление создается такое, будто лодка сделана из стали.

— Но...

— Слушай меня, — с жаром перебила его Далиа и посмотрела вверх, в сторону мостика. — Никакого панибратства со мной. Не смей ко мне прикасаться, понял? При нем ты должен говорить только по-английски. У него дома никогда не поднимайся наверх. Никогда не появляйся внезапно. Это нужно для пользы дела.

Лицо Фазиля было освещено шкалой приемника, зрачки горели в черных глазницах.

— Что ж, товарищ Далиа, раз для пользы дела... Пока он на что-то способен, буду его ублажать.

Далиа кивнула.

— Если не ублажишь, то очень скоро узнаешь, на что он способен, — сказала она, пробираясь на корму, но ветер подхватил и унес ее слова.

Стемнело. Лишь нактоуз на мостике тускло мерцал во мраке, и видел его один Лэндер. Он без труда разглядел зеленый и красный ходовые огни катера. Луч его мощного прожектора прорезал тьму. По оценке Лэндера, катер имел преимущество в ходе примерно в пол-узла и отставал на четыре с половиной мили. Фазиль забрался на мостик и стал рядом с Лэндером.

— Он радировал на таможню, сообщил о «Летиции». Говорит, что сам возьмет нас.

— Скажи Далии, что почти пора.

Они неслись к морской трассе. Лэндер знал, что с катера их не видно, но пограничники в точности повторяли за ним все повороты и виражи, когда он слегка менял курс. Ему казалось, что он чувствует их радар спиной. Хорошо бы поблизости оказалось несколько кораблей... Ага! По левому борту показались белые габаритные огни какого-то судна. Сухогруз, идущий на север, и с приличной скоростью. Лэндер немного изменил курс, чтобы прошмыгнуть под самым носом корабля. Мысленным взором он видел радарный экран сторожевого катера. Зеленый отсвет на лице оператора, внимательно следящего за громадным изображением сухогруза и маленьким контуром лодки. Оба изображения ярко вспыхивают всякий раз, когда их пересекает луч развертки.

— Приготовься! — крикнул Лэндер Далии.

— Идем, — сказала она Фазилю. Тот не стал ни о чем спрашивать. Вдвоем они вытащили маленький плот с поплавками из-под крепко привязанных мешков со взрывчаткой. Каждый поплавок представлял собой стальной бак на пять галлонов. В крышках были просверлены крошечные отверстия, а в днищах торчали обыкновенные краны. Далиа принесла из каюты мачту, а с мостика — радарный отражатель. Они прикрепили отражатель к верхушке мачты, а основание ее вставили в отверстие, высверленное в плотике. С помощью Фазиля Далиа привязала к днищу плота шестифутовую веревку, а второй ее конец прикрепила к тяжелому свинцовому грузилу. Подняв глаза, Далиа и Фазиль увидели, что огни сухогруза сияют уже почти над их головами. Нос корабля был похож на скалу. Лодка вихрем промчалась мимо.

Взяв севернее, Лэндер оглянулся, чтобы убедиться, что сухогруз заслоняет их от сторожевого катера. На экране радара все смешалось, изображения слились, и высокий борт судна загородил лодку Лэндера, не пропуская лучи. Лэндер прикинул расстояние до катера.

— Отверните краны наполовину, — приказал он и мгновение спустя остановил машину. — За борт его!

Далиа и Фазиль перевалили плавучую платформу через борт. Мачта неистово раскачивалась, но вот свинцовое грузило уравновесило ее, и радарный отражатель оказался высоко над водой. Когда Лэндер врубил полный вперед, сооружение закачалось снова. Погасив все огни, Лэндер направил лодку точно на юг.

— Оператор радара не поймет, что это такое, — сказал Фазиль. — Он может принять изображение отражателя за наше, или за какой-то новый объект. А может решить, что мы до сих пор идем под бортом сухогруза. Как долго эта штука продержится на плаву?

— При наполовину открытых кранах — четверть часа, — отвечала Далиа. — Когда катер подойдет, она уже погрузится.

— И тогда он отправится на север и догонит корабль, чтобы посмотреть, не прячемся ли мы за ним?

— Возможно.

— Он может видеть нас сейчас?

— Деревянную лодку, и на таком расстоянии? Либо почти не видит, либо не видит вовсе. Наш корпус даже не покрыт свинцовым суриком. К тому же корабль дает волну из-под винта, она тоже им помешает. И шум его машины нам на руку, если катер остановится, чтобы прислушаться. Мы еще даже не знаем, схватили ли они наживку.

Лэндер следил с мостика за огнями сторожевого катера. Он видел два высоких белых габаритных фонаря и красный ходовой огонь левого борта. Если катер повернет в их сторону, они увидят и зеленый фонарь его правого борта. Далиа теперь стояла рядом с Лэндером и тоже вглядывались в светлые точки. Только красная. А потом, по мере того, как увеличивалось расстояние, им удавалось рассмотреть лишь белые габаритные огни. Вскоре исчезли и они, только время от времени показывался сноп света от прожектора, когда катер взбирался на волну. Луч обшаривал пустое темное море.

Лэндер наконец осознал, что теперь их трое на мостике.

— Отличная работа, — похвалил Мухаммед Фазиль.

Лэндер не ответил.

Глава 7

У майора Кабакова покраснели глаза, и он был изрядно раздражен. Сотрудники нью-йоркской службы иммиграции и натурализации уже поняли, что мимо него надо ходить на цыпочках. Который уж день сидел майор в их конторе, изучая фотографии арабов, проживающих в Соединенных Штатах.

В толстых альбомах, громоздившихся на длинном столе слева и справа от Кабакова, насчитывалось 137 тысяч снимков и словесных портретов. Майор решил изучить все до единого. Если та женщина выполняет здесь шпионское задание, она первым делом позаботится о легальном прикрытии, в этом он был убежден. В делах «подозрительных арабов», которые тайком вела служба иммиграции, почти не было досье на женщин, и ни одна из них даже отдаленно не походила на девицу, виденную им в спальне Хафеза Наджира. По оценкам бюро иммиграции, на востоке страны жили примерно 85 тысяч арабов, проникнувших в Штаты нелегально за последние годы и не занесенных ни в какие картотеки. В большинстве своем они спокойно трудились на неприметных должностях, никого не трогали и редко попадали в поле зрения властей. Кабаков с тревогой подумал, что женщина, которую он ищет, может принадлежать к их числу.

Майор устало перевернул очередную страницу. Вот, пожалуйста, женщина. Кэтрин Галиб. Работает в Финиксе, присматривает за умственно неполноценными детьми. Пятьдесят лет. На столько и выглядит.

К Кабакову приблизился сотрудник службы.

— Майор, вас к телефону.

— Спасибо. Не трогайте эти чертовы альбомы, а то я потом не найду страницу.

Звонил Сэм Корли из Вашингтона.

— Как дела?

— Пока никак. Мне осталось взглянуть еще примерно на восемьдесят тысяч арабов.

— Я получил рапорт береговой охраны. Может, он и не имеет отношения к делу. Один из катеров заметил моторную яхту рядом с ливийским сухогрузом у побережья Нью-Джерси. Это было вчера пополудни. Когда катер приблизился, яхта улизнула.

— Вчера?

— Да. Катер участвовал в тушении пожара на каком-то корабле и возвращался домой. Сухогруз шел из Бейрута.

— Где он теперь?

— Задержан в Бруклине. Капитан пропал без вести. Подробностей пока не знаю.

— А что лодка?

— Улизнула, воспользовавшись темнотой.

Кабаков грубо чертыхнулся.

— Чего они тянули? Почему сразу не сообщили нам?

— Будь я проклят, если знаю, но тут уже ничего не поделаешь. Позвоню в бруклинскую таможню, они введут вас в курс.

* * *

Первый помощник и исполняющий обязанности капитана «Летиции», Мустафа Фози, битый час беседовал с таможенниками в своей маленькой каюте. При этом он размахивал руками. Воздух был сизым от едкого дыма турецких сигарет.

Да, яхта подошла к судну и попросила помощи. У них было на исходе горючее. Следуя морским законам, Фози помог яхтсменам. И лодку, и экипаж он описал весьма неопределенно, особо подчеркнув, что встреча имела место в нейтральных водах. Согласно международному морскому праву, «Летиция» является частью ливийской территории и находится под его, Фози, командованием с тех пор, как капитан Лармозо, к великому сожалению, свалился за борт.

Таможенникам вовсе не хотелось трений с ливийскими властями, особенно теперь, когда Ближний Восток в огне. Сведения, полученные от катера береговой охраны, не давали достаточных оснований для того, чтобы выписать ордер на досмотр судна полицией. Фози пообещал дать показания под присягой касательно несчастного случая с Лазморо, и таможенники, покинув судно, отправились совещаться в госдепартамент и министерство юстиции.

Фози выпил бутылочку пива из запасов покойного капитана и впервые за много дней сладко уснул.

* * *

Этот глубокий и низкий голос, казалось, звучит откуда-то издалека, вновь и вновь повторяя имя Фози. Что-то режет глаза. Фози проснулся и поднял руку, чтобы прикрыть их от слепящего луча фонарика.

— Добрый вечер, Мустафа Фози, — произнес Кабаков. — Пожалуйста, держите руки поверх простыни.

Здоровенный сержант Мошевский, маячивший за спиной Кабакова, включил свет. Фози сел в постели и сказал:

— О Аллах!

— Замри, — велел ему Мошевский, поднося к уху Фози острие ножа.

Кабаков взял стул, уселся рядом с конкой и закурил сигарету.

— Я буду признателен, если вы согласитесь спокойно побеседовать со мной. Вы не прочь поговорить без лишнего шума?

Фози кивнул, и Кабаков жестом велел Мошевскому отойти.

— А теперь, Мустафа Фози, я объясняю, как вы можете мне помочь, не подвергая себя опасности. Видите ли, я без колебаний убью вас, если вы откажете мне в содействии. Однако в случае вашего согласия для убийства не будет никаких причин. Очень важно, чтобы вы это поняли.

Мошевский нетерпеливо заерзал и подал свою реплику:

— Дай я сперва перережу...

— Нет, нет, — оставил его Кабаков, поднимая руку. — Понимаете ли, Мустафа Фози, когда имеешь дело не с такими умными людьми, как вы, часто приходится с самого начала втолковать им, что нежелание угодить мне чревато ужасной болью и увечьями, а готовность помочь, напротив, принесет сказочное вознаграждение. Мы с вами оба знаем, в каком виде обычно преподносится это вознаграждение. — Кабаков кончиком мизинца стряхнул пепел с сигареты. — В обычных условиях, прежде чем начать разговор, я бы позволил своему другу переломать вам руки. Однако вы ничего не потеряете, если расскажете нам, какие события произошли на этом судне. Ваш отказ помочь таможенникам будет упомянут в рапорте. Но ваше согласие помочь мне останется нашей с вами тайной. — Майор бросил на койку свое удостоверение. — Так вы мне поможете?

Фози взглянул на удостоверение, с трудом проглотил слюну и промолчал. Кабаков со вздохом поднялся на ноги.

— Сержант, я пойду подышу свежим воздухом. Возможно, Мустафа Фози захочет подкрепиться. Позовите меня, когда он вволю наглотается своего лакомства. — Он повернулся к выходу из каюты.

— У меня родня в Бейруте. — Фози едва сдерживал дрожь в голосе. Кабаков видел, как колотится сердце в его тщедушной голой груди.

— Разумеется, — сказал майор. — И им наверняка угрожали. Можете сколько угодно врать таможенникам, Фози, но не лгите мне. От меня вам нигде не спрятаться. Ни здесь, ни дома, ни в каком другом порту земного шара. Я уважаю и понимаю ваши родственные чувства. Я вас прикрою.

— Лармозо убил ливанец на Азорских островах, — начал Фози.

Мошевский не любил пыток и знал, что Кабаков тоже ненавидит их. Обыскивая каюту, сержант с трудом сдерживал улыбку. Каждый раз, когда Фози запинался и умолкал, Мошевский прерывал обыск и бросал на него свирепый взгляд, старательно выказывая разочарование по поводу запрета пощекотать Фози ножом.

— Опишите этого ливанца.

— Худощавый, среднего роста. На лице — покрытая коркой царапина.

— Что было в мешках?

— Не знаю. Аллах свидетель, не знаю. Ливанец набивал их, доставая что-то из ящиков в носовом трюме. Он никого и близко не подпускал.

— Сколько человек было в лодке?

— Двое.

— Опишите их.

— Один высокий и тощий, второй пониже. Они были в масках. Я струхнул и особо не приглядывался.

— На каком языке они говорили?

— Тот, что повыше, разговаривал с ливанцем по-английски.

— Тот, что пониже?

— Этот вовсе молчал.

— Это могла быть женщина?

Араб залился краской. Он очень не хотел признаваться в том, что испугался женщины. Такое просто немыслимо.

— Ливанец держал в руке пистолет, а вашим родным угрохали. Это и заставило вас помогать им, Фози, — мягко сказал Кабаков.

— Да, это могла быть женщина, — произнес наконец Фози.

— Вы видели ее руки, когда она брала мешки?

— Она была в перчатках. Но на затылке маска оттопыривалась. Может, из-за копны волос. Да еще эта ее задница...

— Задница?

— Она была круглая, понимаете? И шире, чем у мужчин. А может, это был толстый парень?

Порывшись в холодильнике, Мошевский взял бутылку пива. В углу за бутылкой стояла еще какая-то штуковина. Сержант вытащил ее и протянул Кабакову.

— Неужели капитан Лармозо исповедовал религию, атрибуты которой полагается держать в холодильнике? — спросил Кабаков, сунув под нос Фози исцарапанную ножом фигурку Мадонны.

Фози уставился на нее с непритворным изумлением и неприязнью, какую выказывают добрые мусульмане при виде ликов святых. Глубоко задумавшись, Кабаков понюхал статуэтку и поковырял ее ногтем. Пластик. И Лармозо это знал, хотя вряд ли имел представление о свойствах такой взрывчатки. Капитан полагал, что безопаснее всего держать ее в прохладном месте, чтобы статуэтка была такой же холодной, как пластик в трюме. Излишняя предосторожность, подумал Кабаков. Он повертел фигурку в руках. Если арабы взяли на себя труд так замаскировать взрывчатку, значит, первоначально они намеревались протащить ее через таможню.

— Дайте мне судовые документы! — сердито потребовал Кабаков.

Фози довольно быстро отыскал грузовую декларацию и счет за фрахт. Минеральная вода, разрешенные к вывозу кожи, столовая посуда... Ага, вот оно: три ящика скульптур тайваньского производства. Грузополучатель — Бенджамин Музи.

* * *

Стоя на мосту Бруклин Хайте, Музи смотрел, как «Летиция» медленно входит в гавань Нью-Йорка в сопровождении катера береговой охраны, и сыпал проклятиями на всех языках, которыми владел. Что же натворил этот Лармозо? Музи со всей возможной быстротой зашагал к телефонной будке, развив при этом скорость примерно две с половиной мили в час. Он передвигался, сохраняя достоинство, будто слон, и подобно слону на удивление грациозно переставлял ноги и любил ходить степенно. Но до степенности ли сейчас, когда творятся такие дела?

Габариты не позволили Музи втиснуться в будку. Стоя снаружи, он дотянулся до телефона и набрал номер поисково-спасательного отдела береговой охраны. Он назвался корреспондентом Эль-Диарио-ла-Пресна, и услужливый молодой человек из центра связи береговой охраны подробно ввел его в курс дела, пересказав радиограммы, касающиеся «Летиции», ее исчезнувшего капитана и погони за яхтой.

Музи проехал по магистрали Бруклин-Куинс над бруклинскими причалами. На пирсе возле «Летиции» стояли таможенники и сотрудники портовой полиции. Он облегченно вздохнул, когда не увидел ни на сухогрузе, ни на катере красного вымпела в форме ласточкина хвоста, означавшего, что на борту опасный груз. Либо взрывчатка еще не обнаружена, либо ее перегрузили с корабля на яхту. Если пластик на яхте, а это очень похоже на правду, значит, у него, Музи, есть еще немного времени до встречи с властями. Чтобы произвести инвентаризацию груза «Летиции» и обнаружить недостачу, понадобится не один день. Может быть, пока ему и вовсе нет нужды опасаться трений с законом? И все-таки Музи чувствовал, что пахнет жареным.

Где-то случился ужасный провал, и неважно, по чьей вине: шишки все равно посыплются на него. У Музи было четверть миллиона долларов, полученных от арабов и лежавших теперь в одном голландском банке. Люди, подрядившие его на это дело, не станут слушать никаких оправданий. Если они забрали пластик в море, значит, боятся, что Музи может предать или уже предал их. Что же наделал этот болван Лармозо? Впрочем, Музи знал, что ему все равно не дадут возможности доказать свою невиновность. «Черный Сентябрь» прикончит его при первом удобном случае. Вот и получится отставка в расцвете сил.

Из депозитного ящика в банке на юге Манхеттена Музи извлек солидную стопку денег и несколько банковских книжек. На одной из них красовалось название старейшего и престижнейшего голландского финансового учреждения. Судя по записям, на книжке лежало 250 тысяч долларов, внесенных единовременно и доступных только ему, Музи.

Он вздохнул. Как было бы здорово получить еще столько же после передачи пластика. Теперь боевики какое-то время будут держать под наблюдением банк в Голландии. В этом Музи был уверен. Ну и пускай. Он переведет счет куда-нибудь в другое место и заберет деньги.

Сейчас его больше всего волновали вещи, которых не было в этом запертом ящике. Паспорта. Он много лет держал их здесь, но после своей последней поездки на Ближний Восток оставил дома, совершив тем самым непростительный промах. Паспорта надо забрать. Потом он вылетит из Ньюарка в Сиэтл через Чикаго, а оттуда — через Северный Полюс в Лондон. Как называется заведение в Лондоне, где обедал король Фарук? Музи, большой поклонник вкусов и образа жизни Фарука, твердо решил выяснить это.

Он не собирался возвращаться в свою контору. Пусть допрашивают грека и дивятся его неосведомленности. Скорее всего, боевики следят за домом, но долго это не протянется. Теперь, когда взрывчатка у них в руках, им и без него есть чем заняться. Глупо было бы тотчас мчаться домой. Пускай думают, что он уже сбежал.

Музи вселился в вестсайдский отель, записавшись в книгу под именем Честерфилд Пардью. Остудив в раковине дюжину бутылок «перье», он почувствовал мимолетный нервный озноб. Ему захотелось сесть в сухую ванну и задернуть занавеску, но Музи боялся, что толстый зад застрянет в ванне, как это однажды случилось с ним в Атлантик-Сити.

Озноб прошел, и Музи прилег на кровать, скрестив руки на огромном, как курган, брюхе и хмуро уставившись в потолок. Дурак он, что связался с этими паршивыми боевиками. Все они худосочные, нескладные и ничем, кроме политики, не интересуются. Бейруте у него уже были неприятности, когда в 1967 году лопнул Инрабанк. Из-за этого он лишился части отложенного на старость, а то давно бы уже ушел на покой.

Он уже почти вернул свое, когда поступило это предложение от арабов. Вознаграждение за ввоз плacтика в cтpaну сделало бы его богачом. Вот почему он решил рискнуть. Ну что ж, хватит с него и половины этих партизанских денег.

Удалиться от дел. Уехать на маленькую роскошную виллу под Неаполем, нет крутых лестниц. Как давно он об этом мечтал!

Свой жизненный путь Музи начал юнгой на сухогрузе «Али Бей». В шестнадцать лет он уже так растолстел, что хождение по судовым трапам превратилось в пытку. Когда в 1938 году «Али Бей» зашел в Нью-Йорк, Музи хватило одного взгляда на этот город, чтобы немедленно списаться с корабля. Он бегло говорил на четырех языках, разбирался в арифметике и скоро нашел место кладовщика на бруклинских причалах. Его нанял на работу турок по имени Джахал Безир, отличавшийся почти сатанинским коварством. Во время второй мировой воины он нажил себе состояние на черном рынке.

Безир восхищался Музи, потому что никак не мог поймать его на воровстве. К 1947 году Музи уже вел все отчетные книги турка и со временем старик все больше полагался на него.

Старый турок сохранял ясность и живость ума, но все чаще начинал лопотать по-турецки, как в детстве. Переписку свою он тоже диктовал на этом языке, предоставляя Музи заботиться о переводе. Безир всегда читал эти переводы торжественно и придирчиво, но если писем оказывалось несколько, он иногда даже толком не понимал, которое из них держит в руках. Это озадачивало Музи. Зрение старика не подводило, он был далеко не дряхл, бегло говорил по-английски. Тайком проведя несколько опытов, Музи обнаружил, что Безир утратил способность читать по-писаному. Сходив в публичную библиотеку, Музи немало узнал об афазии. Да, старик болен именно этим. Музи долго размышлял о таком обороте дела, а потом начал потихоньку спекулировать валютой на биржах, не спрашивая согласия турка и ничего ему не говоря.

Послевоенные колебания курсов валют оказались на руку Музи. Был, правда, один прокол, когда картель спекулянтов выкинул на рынок военно-промышленные акции, а у Музи было десять тысяч сертификатов. Кошмар длился три дня, и все это время турок мирно похрапывал в своей спальне наверху. Музи потерял три тысячи долларов, но в те времена он уже вполне мог пережить такую утрату.

К радости Безира, Музи изобрел полый внутри швартовый трос, очень удобное приспособление для ввоза гашиша.

Когда турок скончался, дело унаследовали дальние родственники и загубили его. Музи остался с 65 тысячами долларов, нажитых биржевыми спекуляциями, и прекрасными связями среди контрабандистов. Этого было вполне достаточно, чтобы начать торговать всем, что могло обращаться в звонкую монету, за исключением сильнодействующих наркотиков. Его манили астрономические прибыли, которые мог принести героин, но Музи понимал, что быстрое обогащение — еще далеко не все. Он не хотел провести остаток жизни в тюрьме или спать по ночам в несгораемом шкафу. Музи не желал рисковать, и ему были не по нраву люди, занимавшиеся героином. Вот гашиш — совсем другое дело.

К 1972 году Джихаз-аль-Расд, отдел Организации Освобождения Палестины, уже вовсю вел торговлю гашишем. На многих полукилограммовых мешочках, приобретенных Музи в Ливане, красовалась их торговая марка — бедуин с пулеметом в руках. Именно через торговцев гашишем Музи передал письмо американца. Через них же ему предложили контрабандой ввести в Штаты пластик.

Последние месяцы Музи потихоньку отходил от торговли гашишем и постепенно сворачивал другие сделки на Ближнем Востоке. Он хотел бы делать это осторожно, чтобы в конце концов остаться вовсе без зацепок. Ему совсем не улыбалось нажить себе врагов, которые не дадут удалиться от дел и спокойно обедать на террасе виллы, выходящей фасадом к Неаполитанскому заливу. А теперь все это под угрозой из-за «Летиции». Возможно, боевики не совсем доверяли Музи именно потому, Что он сворачивал деятельность на Ближнем Востоке. Слухи об этом, должно быть, дошли и до Лармозо, и тот, разволновавшись, стал ждать удобного случая, чтобы прибрать дело Музи к рукам. Но чтобы не натворил Лармозо, он подложил арабам изрядную свинью.

Музи знал, что в Италии у него все будет в порядке. Надо было провернуть здесь, в Нью-Йорке, одно крупное дело, и тогда можно спокойно отправляться домой.

Лежа на кровати в мотеле в ожидании своего часа, Музи прислушивался к бурчанию в животе и воображал, будто обедает в «Лютес».

* * *

Кабаков сидел на свернутом в бухту садовом шланге и дрожал. Холодные сквозняки гуляли по сарайчику для инструментов на крыше склада, стены покрылись инеем, но в сарайчике можно было спрятаться и следить за домом Музи на противоположной стороне улицы. Сонный наблюдатель у окна в боковой стене развернул шоколадку и принялся грызть ее. Холодный шоколад крошился с тихим треском. И этот человек, и двое других из команды тактического вторжения приехали из Вашингтона на взятом напрокат фургоне по вызову Кабакова.

Утомительная пятичасовая поездка по платному шоссе была необходима: багаж команды наверняка возбудил бы любопытство работников аэропорта, попади он под рентгеновские лучи. Полуавтоматические карабины, снайперские винтовки, гранаты. Еще один член команды сидел на крыше напротив и чуть дальше по улице. Третий вместе с Мошевским дежурил в конторе Музи.

Сонный израильтянин предложил Кабакову шоколада, но майор покачал головой и продолжал разглядывать дом Музи в бинокль сквозь чуть приоткрытую дверь сарая. Кабаков гадал, верно ли он поступил, не сказав Корли и американским властям о Музи и фигурке Мадонны. Майор фыркнул. Разумеется, верно. В самом лучшем случае американцы позволили бы ему побеседовать с Музи в дежурке какого-нибудь полицейского участка в присутствии адвоката. А так он сможет поговорить с арабом при более благоприятных обстоятельствах. Если, конечно, другие арабы еще не убили его.

Музи жил на красивой зеленой улице в бруклинском квартале Коббл-Хилл, в буром кирпичном доме на четыре квартиры. Он занимал самую большую из них на первом этаже. Единственная дверь выходила на улицу, и Кабаков был уверен в том, что Музи воспользуется ею, если вообще придет домой. Судя по чудовищно большим костюмам в гардеробе, араб слишком толст, чтобы лезть в окно.

Кабаков надеялся быстро покончить с делом, если Музи наведет его на взрывчатку. А уж потом он все расскажет Корли. Взгляд покрасневших глаз майора упал на часы. Половина восьмого утра. Если сегодня Музи не явится, придется вести наблюдение, сменяя друг друга, чтобы люди могли поспать. Но Кабаков вновь и вновь убеждал себя, что Музи наведается домой. Его паспорта, выписанные на три разных фамилии, лежали в нагрудном кармане Кабакова. Он нашел их, бегло обыскивая спальню Музи. Было бы лучше дождаться хозяина в квартире, но майор знал, что самой большой опасности Музи подвергается на улице, и хотел иметь возможность прикрыть его.

Он вновь обвел взглядом окна напротив. В многоквартирном доме слева на одном из окон поднялись жалюзи. Кабаков напрягся. У окна стояла женщина в комбинации. Уже отворачиваясь, майор заметил у нее за спиной ребенка, сидевшего за кухонным столом.

На улице появились первые пешеходы. Бледные со сна, они спешили к автобусной остановке на Пэсифик-стрит в конце квартала. Это были обладатели проездных билетов. Кабаков открыл паспорта и принялся в пятидесятый раз изучать жирную физиономию Музи. У майора затекли ноги, он поднялся, чтобы размять их. Лежавшая рядом с ним рация щелкнула.

— Джерри Димплз, у передней двери с вашей стороны мужчина с ключами.

— Понятно, Димплз, — сказал Кабаков в микрофон.

Скорее всего, это сменщик ночного сторожа, безмятежно дрыхнущего на первом этаже склада. Мгновение спустя из рации опять послышался треск, и израильтянин, сидевший на крыше дальше по улице, сообщил, что ночной сторож выходит из здания. Сторож пересек улицу и зашагал к автобусной остановке. Теперь Кабаков видел его.

Майор повернулся к окнам, а когда снова посмотрел в сторону остановки, там стоял зеленый автобус, из которого вылезала домашняя прислуга. Крепкие женщины средних лет с хозяйственными сумками вперевалку зашагали вдоль квартала. У многих были славянские черты лица, как и у самого Кабакова. Они здорово смахивали на соседок майора, которых он помнил с детских лет. Поднеся к глазам полевой бинокль, Кабаков следил за женщинами. Толпа становилась все меньше; женщины одна за другой отходили в сторону и направлялись к домам, в которых служили. Сейчас они шли мимо дома Музи. Из самой гущи толпы выбралась дородная матрона и двинулась по дорожке к двери подъезда. Под мышкой она держала зонтик, а в каждой руке у нее было по хозяйственной сумке. Кабаков навел на женщину бинокль. Что-то было не так... Туфли. Слишком большие. А на пухлой голени — свежий порез от бритвы.

— Димплз Джерри, — сказал Кабаков в микрофон, — по-моему, эта толстуха и есть Музи. Иду в дом. Прикройте улицу.

Майор отложил в сторону винтовку и взял стоявшую в углу сарайчика кувалду.

— Прикрой улицу, — повторил он, обращаясь к сидевшему рядом мужчине, и стал с грохотом спускаться по железной лесенке, не думая о том, услышит ли его сторож. Майор быстро оглядел улицу и перебежал на другую сторону, держа кувалду так же, как держат винтовку в положении «к осмотру».

Дверь подъезда была не заперта. Кабаков остановился у квартиры Музи и напряженно прислушался, потом размахнулся кувалдой и изо всех сил обрушил ее на дверной замок.

Дверь распахнулась, кусок ее облицовки отлетел прочь. Не успели щепки упасть на пол, а майор уже был в квартире, и дуло его большущего пистолета смотрело на толстяка в женском платье.

Музи стоял в дверях спальни, держа в руках кипу бумаг. Его жирные щеки и двойной подбородок тряслись, а в устремленных на Кабакова тусклых глазах читался тошнотворный страх.

— Клянусь, я не делал...

— Повернитесь кругом, ладони на стену.

Кабаков дотошно обыскал Музи и вытащил из его дамской сумочки маленький пистолет. Потом майор прикрыл разбитую дверь и подпер ее стулом.

Музи мгновенно успокоился.

— Вы не возражаете, если я сниму этот парик? — спросил он. — А то голова чешется, знаете ли.

— Не возражаю. Садитесь. Димплз Джерри, — сказал майор в микрофон, — свяжитесь с Мошевским, пусть пригонит фургон.

Он извлек из кармана паспорта.

— Музи, вы хотите жить?

— Вопрос, разумеется, риторический. Позвольте полюбопытствовать, кто вы такой? Ордер вы не предъявили, но и не убили меня, а между тем ордер и пуля — как раз те визитные карточки, которые я сразу принимаю к сведению. Других не существует.

Кабаков протянул Музи свое удостоверение. Выражение лица толстяка ничуть не изменилось, но вычислительная машина в мозгу заработала на полную мощность, намечая линию поведения, поскольку Музи понял, что еще имеет шанс остаться в живых. Он молча ждал, сложив ладони поверх передника.

— Они уже заплатили вам, не так ли?

Музи заколебался. Ствол пистолета в руках Кабакова дернулся, зашипел глушитель, и пуля прошила спинку стула рядом с шеей араба.

— Музи, вы покойник, если откажетесь мне помочь. Они не оставят вас в живых. Задержавшись здесь, вы наверняка угодите в тюрьму. Для вас должно быть очевидно, что я — ваша единственная надежда. Предлагаю вам в первый и последний раз: расскажите мне все с начала до конца, а я посажу вас на самолет в аэропорту Кеннеди. Кроме меня и моих людей, никто не сумеет доставить вас к самолету живым и здоровым.

— Мне знакомо ваше имя, майор Кабаков. Я знаю, чем вы занимаетесь, и, полагаю, вероятность того, что вы сохраните мне жизнь, весьма и весьма мала.

— Выполняете ли вы обещания, которые даете своим деловым партнерам?

— Частенько.

— Я тоже. Надо думать, деньги палестинцев, или их изрядная часть, уже у вас. Расскажите мне все, а потом можете отправляться тратить их в свое удовольствие.

— Куда? В Исландию?

— Это уж ваша забота.

— Ну ладно, — угрюмо произнес Музи, — расскажу. Но я хочу вылететь из страны нынче же вечером.

— Согласен, если ваши сведения подтвердятся.

— Я не знаю, где находится пластик. Это истина. На меня выходили дважды, один раз здесь, потом в Бейруте. — Музи промокнул лицо передником, по его телу, будто тепло от выпитого бренди, разлилась волна облегчения. — Вы не против, если я возьму бутылочку «перье»? От такого разговора в глотке сохнет.

— Вам известно, что дом окружен.

— Поверьте, майор, бежать я не собираюсь.

Кухню от гостиной отделяла только сервировочная стойка, и Кабаков мог следить за Музи. Он кивнул.

— Сначала ко мне приходил американец, — сказал араб, стоя возле холодильника.

— Американец?!

Музи открыл дверцу. На какой-то миг он увидел бомбу, а в следующее мгновенье его разорванные на куски телеса врезались в стену кухни. Пол комнаты вздыбился, Кабаков кубарем перевернулся в воздухе. Из носа майора брызнула кровь, и он рухнул вниз. Вокруг падали обломки раскуроченной мебели. Темнота. От тишины звенит в ушах. Потом послышалось потрескивание пламени.

Первый звонок раздался в пять минут девятого. Диспетчер пожарной охраны сообщил: «Кирпичный дом на четыре квартиры, площадью 9400 квадратных футов. Горит все здание. Высылаю машину номер 224 с лестницей в 118 футов и автомобиль аварийной службы».

В полицейских участках затарахтели телетайпы, печатая следующее донесение: «12 число, 8 часов 20 минут. 76 участок сообщает о подозрительном взрыве и пожаре в доме 382 по Винсент-стрит. Двое пострадавших отправлены в больницу Кингс Каунти».

После двух щелчков каретка опять переместилась вправо, и из телетайпа полез лист с таким текстом: «8 часов 20 минут. В дополнение к предыдущему сообщению: один погибший, один раненый. Отправлен в госпиталь Колледж на Лонг-Айленд».

В коридоре больницы начальника пожарной охраны поджидали репортеры «Дейли Ньюс», "Нью-Йорк Таимо и «Ассошиейтед пресс». Наконец он вышел из палаты, багровый от ярости. С ним были Сэм Корли и один из заместителей главного врача. Пожарник прокашлялся.

— По моему мнению, взорвался газ на кухне, — сказал он, отводя глаза от фотоаппаратов. — Сейчас мы это проверяем.

— Как зовут пострадавших?

— Мы знаем только имя погибшего. Бенджамин Музи, — ответил начальник пожарной охраны, заглянув в листок. — В районном участке вам сообщат все сведения.

С этими словами он прошествовал мимо репортеров к выходу. Шея его на затылке побагровела и стала чуть ли не бурой.

Глава 8

Пластиковая мина, отправившая в четверг утром к праотцам Бенджамина Музи, едва не стоила руки самому Мухаммеду Фазилю, который подложил ее в холодильник. Фазиль допустил ошибку — хотя и не при установке детонатора, а нарвавшись на непредсказуемую реакцию столь же взрывоопасного Лэндера.

Во вторник, около полуночи, Лэндер, Фазиль и Далиа оставили яхту в условленном месте и в два часа ночи привезли пластик домой к американцу.

Далию все еще покачивало, когда она прошла на кухню и наспех состряпала ужин. Фазиль с жадностью набросился на горячую еду. Его лицо посерело от усталости. Лэндер ни на минуту не покидал пластик, и Далии пришлось нести ему ужин в гараж. Здесь на стуле лежал открытый чемодан, а на верстаке выстроились в ряд шесть Мадонн. Лэндер флегматично повертел в руках одну из статуэток, понюхал ее и даже попробовал на язык, решив, что это, должно быть, китайский или русский гексоген, смешанный с ТНТ[1] и синтетическим пластификатором. Голубоватое вещество с легким запахом садового шланга, забытого под палящим солнцем. Лэндер понимал, что нужно поторопиться, чтобы за шесть недель, оставшихся до розыгрыша Суперкубка, успеть закончить все приготовления.

Лэндер поставил статуэтку, принял из рук Далии тарелку и попытался влить в себя несколько ложек супа. Ложка тряслась в его пальцах, норовя расплескать содержимое. Пришел Фазиль. Лэндер наконец взял себя в руки и тяжело посмотрел на него и Далию. Фазиль бросил себе в рот таблетку амфетамина[2] и направился прямо к верстаку, но Далиа остановила его прикосновением руки.

— Майкл, — сказала она Лэндеру, — мне нужно полкило пластика. Я тебе говорила, для чего. — Далиа не высказывалась до конца — обычно так перебрасываются намеками с любовниками в присутствии посторонних.

— А почему бы вам просто не пристрелить его? — безразличным тоном поинтересовался Лэндер.

Охраняя пластик на сухогрузе, Фазиль провел целую неделю в постоянном напряжении, и сейчас его покрасневшие глаза недобро сощурились.

— Пристрелить! — передразнил он. — У тебя не просят совета — только дай пластик. — И араб двинулся к верстаку.

Лэндер метнулся к стеллажу, схватил электропилу и нажал на кнопку. Полотно пилы пронзительно взвизгнуло, пройдя в полудюйме от ладони Фазиля. Фазиль застыл на месте.

— Простите, мистер Лэндер, я... я не хотел вас обидеть. — (Так, так, осторожнее, осторожнее!) — Я обязан исключить всякие неожиданности, и поэтому нам нельзя устраивать перестрелку. Ничто не должно помешать выполнению вашего плана.

— Ладно, — буркнул Лэндер так тихо, что Далиа не расслышала его за воем электропилы. Он отпустил кнопку, и зазубренный диск через несколько секунд замер.

Лэндер взял нож и разрезал статуэтку надвое.

— У вас есть провод и детонатор?

— Да, благодарю.

— Понадобится аккумулятор. У меня есть лишний.

— Спасибо, не нужно.

Лэндер отвернулся к верстаку и больше не поднял головы даже когда Фазиль и Далиа завели мотор и отправились в его автомобиле на север, к Бруклину, чтобы организовать смерть Музи.

* * *

Первое сообщение о взрыве прозвучало в передаче Уорлд СиБиЭс «Ньюсрэдио 88» в четверг в 8.30 утра, а в 9.45 было названо имя погибшего. Дело сделано — разорвано последнее связующее звено между отправителями пластика и его получателем — Лэндером. Четверг начинался благоприятно.

Лэндер услышал шаги Далии. Она принесла ему в гараж чашку кофе.

— Хорошие новости, — сказал он.

Далиа, кусая мякоть персика, задумчиво прослушала краткую сводку последних известий.

— Хорошо бы поточнее установить имя раненого. Есть небольшая вероятность, что это грек.

— По поводу грека можно не волноваться, — ответил Лэндер. — Он видел меня всего однажды, мельком, и не слышал нашего разговора с Музи. А тот относился к нему пренебрежительно. Сомневаюсь, доверял ли он ему вообще.

Лэндер, оторвавшись от своей работы, смотрел, как Далиа, прислонившись плечом к стене, смакует сочный плод. Лэндеру нравилось наблюдать за ней, когда она, занимаясь чем-нибудь приятным, целиком отдавалась получению от жизни нехитрого удовольствия. Лэндеру тогда казалось, что и сама Далиа бесхитростна, уютна и нисколько не опасна; что он может, например, оставаясь незамеченным, обойти ее, словно медведь вокруг туриста, который при свете костра беспечно выгружает припасы из рюкзака. С тех пор как Далиа у него появилась, Лэндер не раз внезапно оборачивался к ней, думая перехватить злобный или коварный взгляд, заметить отвращение на лице, но она всегда оставалась одинаковой — раскованная поза и приветливая улыбка.

Далиа прекрасно видела все эти уловки, но никак на них не реагировала. Сейчас она будто бы с интересом следила, как Лэндер мастерит проволочный каркас. А на самом деле думала совсем о другом. Ее беспокоили взаимоотношения американца с Фазилем.

Фазиль проспал почти весь вчерашний день и сегодняшнее утро. Скоро он проснется и не станет скрывать торжество, узнав, как сработало его устройство. А ему следовало бы сдерживать свои эмоции. Жаль, что Фазиль закончил подготовку раньше 1969 года, когда в Ливан прибыли инструкторы-китайцы. Они могли бы поучить его искусству оставаться в тени, которому никто не обучал ни в Северном Вьетнаме, ни в Восточной Германии.

Длинные пальцы Лэндера ловко орудовали паяльником.

Вот и с Лэндером Фазиль однажды чуть не прокололся. Ошибка могла стать роковой, и Далиа должна быть уверена, что подобного не повторится. Нужно, чтобы Фазиль зарубил себе на носу: если он забудет об осторожности, кровавая развязка может наступить прямо здесь, в доме Лэндера. Быстрый, не знающий сомнений и жалости ум Фазиля для реализации замысла необходим, его физическая сила и взрывной темперамент очень пригодятся, когда придет пора прилаживать мину к дирижаблю, но Далии следует до поры держать их в узде.

Обычно Фазиль был старшим в террористической группе, но в подготовке теперешней миссии Далиа сыграла не менее важную роль, чем Хафез Наджир. Кроме того, Далиа знала подход к Лэндеру, а американец незаменим. Но с другой стороны, Хафез Наджир мертв, и Фазиль больше не боится его гнева. У Фазиля не очень-то прогрессивные взгляды на женщин. Жаль, что мы все не французы. Разница невелика, а как бы это все упростило.

Подобно большинству окультуренных арабов, Фазиль вел себя в обществе по двойному стандарту: общаясь в европейских или прозападно настроенных кругах, изъяснялся по-французски и был столь галантен, что большего не пожелал бы самый рьяный поборник равноправия. Но в мусульманской среде вновь заявлял о себе традиционный сексуальный шовинизм. По арабским понятиям, женщина — сосуд наслаждений, служанка и вьючное животное; ее собственное половое влечение не играет никакой роли — она должна находиться, как кобыла, в постоянной охоте и всегда исполнять любые желания жеребца.

Благодаря своим манерам Фазиль производил впечатление космополита, по политическим убеждениям казался радикалом, но в глубине души, насколько было известно Далии, недалеко ушел от своих предков и времен клиторотомии и инфибуляции[3] — кровавых обрядов, призванных предотвращать тот позор, которым способен наградить семью ребенок женского пола. Далиа всегда чувствовала легкую издевку в тоне араба, когда он употреблял по отношению к ней обращение «товарищ».

— Далиа. — Голос Лэндера вывел ее из задумчивости, что, впрочем, никак не отразилось на ее лице — это она умела. — Подай-ка мне остроконечные плоскогубцы.

Голос его был спокоен, руки не дрожали. Хороший признак, ведь им всем наверняка предстоит тяжелый день. Нельзя допустить, чтобы Фазиль затеял новую ссору по пустякам. В конце концов он достаточно разумен и предан делу, если даже не испытывает дружеских чувств к американцу. Далиа была уверена, что найдет в себе волю и решимость предотвратить возможные эксцессы, она верила в искренность и любовь Лэндера. И еще она верила в пятьдесят миллиграммов хлорпромазина[4], растворенного в его кофе.

Глава 9

Кабаков пробивался к сознанию, словно отчаянный ныряльщик сквозь толщу воды — к воздуху. В груди вдруг запылал огонь, руки сами собой потянулись к обожженному горлу, но кто-то железной хваткой стиснул его запястья. Кабаков понял, что находится в больнице. Он почувствовал под собой грубую больничную простыню и различил смутную фигуру человека, склонившегося над его постелью. Захотелось снова закрыть глаза, отозвавшиеся на свет жгучей резью. Он подчинился чужой воле и перестал дергаться. Надо расслабиться, подумал Кабаков, нельзя бороться и напрягаться, иначе можно истечь кровью. Он не впервые приходил в себя на больничной койке.

Мошевский ослабил хватку на его запястьях и повернулся к охраннику, дежурившему у дверей палаты. Израильтянин издал свой самый тихий, на какой только был способен, рык:

— Он приходит в себя. Передай доктору, чтобы шел сюда.

Живо!

Кабаков сжал и разжал сначала один кулак, потом другой, напряг мышцы и поочередно пошевелил пальцами правой ноги, затем то же самое проделал с левой. Мошевский чуть не рассмеялся с облегчением — Кабаков проверял, все ли у него на месте. Стало быть, дела не так уж плохи. Несколько раз в своей жизни Мошевский проводил такую же инвентаризацию.

Минута текла за минутой, Кабаков дрейфовал между тьмой забытья и светом госпитальной палаты, а Мошевский, матерясь сквозь зубы, поглядывал на дверь. Наконец появились доктор и вслед за ним сиделка. Доктор был молодой, на вид хлюпик, украшенный жидкими бачками.

Пока сиделка откидывала кислородный тент и снимала верхнюю простыню, натянутую на металлическую раму так, чтобы материя не касалась тела пациента, доктор изучил температурную карту. Потом оттянул Кабакову веки и посветил ему в глаза миниатюрным фонариком, вставленным в авторучку. Глаза были красные и обильно слезились. Сиделка закапала в них из пипетки, встряхнула термометр.

Доктор приложил стетоскоп к груди Кабакова, и кожа в месте прикосновения холодного металла чуть дрогнула. Бинты, которыми была закрыта вся левая сторона груди, мешали доктору. Он с профессиональным любопытством взглянул на тело Кабакова, изрубцованное старыми шрамами.

— Не будете ли вы так любезны отойти от света? — обратился доктор к Мошевскому.

Мошевский отступил и начал переминаться с ноги на ногу, потом наконец замер, уставившись в окно. Он вытянулся, будто на параде, и сохранял неподвижность до конца осмотра, после чего повернулся и вышел вслед за доктором в коридор.

— Ну, что? — встретил их резким вопросом человек в помятом костюме. Это был Сэм Корли.

Молодой врач раздраженно вскинул брови. Ошиваются тут всякие.

— Ах да, это вы из ФБР? — догадался он. — Дела обстоят следующим образом: у него слабая контузия и сломано три ребра. Ожог второй степени кожного покрова левого бедра. Кроме того, он надышался дымом, и у него небольшой отек легких и горловые спазмы. Разрыв пазухи. Вероятно, потребуется дренаж. ЛОР будет сегодня днем. Глаза и уши, на первый взгляд, в норме, хотя, я полагаю, ваш друг должен слышать постоянный звон в ушах — при контузии это нередкое явление.

— Директор госпиталя предупредил вас, что представителям прессы вы должны описать состояние этого пациента как критическое?

— Пусть директор описывает его состояние как ему угодно. Я же нахожу его средним либо даже удовлетворительным. У этого человека удивительно крепкий организм, хотя и здорово потрепанный.

— Но...

— Мистер Корли! Повторяю, пусть директор сам рассказывает газетчикам все, что вздумается, вплоть до того, что парень — беременный. Я не стану этого опровергать. Могу я полюбопытствовать, что с ним произошло?

— Кажется, взорвалась газовая плита на кухне.

— Ах да, конечно, так я и думал, — фыркнул доктор и зашагал прочь по коридору.

— Кто такой ЛОР? — спросил Мошевский.

— Врач-отоларинголог. Ухо, горло, нос. Кстати, я и не знал, что вы говорите по-английски.

— Говорю, но плохо, — смутился Мошевский и суетливо ретировался в палату, провожаемый недобрым взглядом Корли.

Кабаков проспал целый день. Когда кончилось действие успокоительного, его глазные яблоки начали двигаться под закрытыми веками, и ему приснился сон. Сон был цветным, ярко окрашенным, как при наркотическом опьянении. Кабаков увидел свою квартиру в Тель-Авиве. Зазвонил красный телефон. Кабаков попытался дотянуться до трубки, но не смог. Он запутался в груде одежды, сваленной на полу, и эта груда воняла кордитом[5].

Кабаков вцепился пальцами в простыню. Раздался треск полотна, и Мошевский рванулся из кресла, продемонстрировав прыть капского быка. Разжав кулаки Кабакова, он уложил его пуки вдоль туловища и с облегчением увидел, что разорвана лишь простыня, бинты же остались целы.

В голове Кабакова замелькали воспоминания, от них он проснулся и стал вспоминать дальше. Память возвращала все вперемешку, вне логической или временной последовательности, и он едва не свихнулся, пытаясь соединить воедино ускользающие обрывки событий.

С наступлением ночи убрали кислородный тент, а звон в ушах ослабел настолько, что Кабаков теперь мог внимать Мошевскому, который подробно доложил ему обо всем, что произошло после взрыва — о «скорой помощи», о фотографах и о представителях прессы, которых на время удалось ввести в заблуждение, но которые подозревали, что дело нечисто.

В общем, когда в палату впустили Корли, Кабаков уже был подготовлен и не ощутил волнения.

— Выкладывайте все о Музи! — процедил Корли, сдерживая бешенство.

Попытка говорить вызвала у Кабакова приступ надрывного кашля и саднящее жжение в легких. Он замотал головой и кивнул Мошевскому.

— Расскажи ему, — с трудом выдавил он.

Произношение Мошевского претерпело разительную метаморфозу, он делал явные успехи.

— Музи являлся импортером...

— Мать вашу, это мне известно! У меня есть найденные там документы. Говорите о том, о чем знали только вы.

Мошевский скосил глаза на Кабакова и, получив в ответ легкий кивок, начал с допроса Фози, рассказал о находке статуэтки Мадонны и проверке корабельных документов. Кабаков, преодолевая кашель, дополнил его слова сценой в квартире Музи. Не успели они закончить, как Корли присел к прикроватному столику и отдал по телефону серию распоряжений касательно «Летиции», ее экипажа и отправки на судно команды экспертов. Кабаков, услышав это, поспешно вставил:

— Прикажите там покруче обращаться с Фози в присутствии экипажа.

— Что? — Корли прикрыл ладонью трубку.

— Пусть пригрозят ему арестом за отказ сотрудничать и вообще немного тряхнут. Я его должник. У него семья в Бейруте.

— А он пожалуется, и мы окажемся в дураках.

— Он этого не сделает.

Корли отвернулся и еще несколько минут говорил по телефону.

— Да, Пирсон, а Фози вызовите ко мне...

— Пожиратель свинины, не брезгающий человечинкой, — пробормотал Мошевский.

— Именно так, — словно подтвердил Корли. — Вызвать ко мне, напомнить о его правах. Не задавайте ему слишком много вопросов, Пирсон, только вызовите. — Он повесил трубку. — Ладно, теперь о вас, Кабаков. Согласно докладу пожарных, из горящего дома вас вытащили два парня с сумками для гольфа. Парни случайно проходили мимо. — Корли остановился посреди палаты, крутя на пальце связку ключей. — Потом эти странные игроки в гольф, опять-таки случайно, уехали с места происшествия в крытом грузовике, как только прибыла «скорая». Забавный такой грузовичок, совершающий челночные рейсы по перевозке игроков некоего гольф-клуба, члены которого, как написано в полицейской сводке, говорят с забавным акцентом. Вроде вашего. Какого черта вас сюда занесло, Кабаков? Будете и дальше вешать мне лапшу на уши или как?

— Я сообщил бы вам потом, когда бы что-нибудь выяснил. — Кабаков отвечал осторожно, сдавленным голосом, но не собирался оправдываться.

— О да! Из своего поганого Тель-Авива. Отправив мне открытку, в которой выражалось бы сожаление по поводу недостатка достоверной информации.

Корли вперил взгляд в окно. Через минуту, когда снова повернулся, он был уже спокоен. Корли преодолел свой гнев и был готов к продолжению сотрудничества. Кабаков такую способность ценил очень высоко.

— "Американец", — задумчиво проговорил Корли. — Значит, он сказал: «Американец». К слову, Музи был почти чист перед законом. В полицейских картотеках за ним числится всего один арест за угрозу расправой, оскорбление действием и нарушение общественного порядка во французском ресторане. Обвинение спустили на тормозах.

— Осмотр дома мало что дал, — продолжал он после паузы. — Мина была пластиковая, немногим больше фунта весом. Мы полагаем, что контакты были вставлены в патрон для лампочки в холодильнике. Холодильник отключили от сети, прикрепили провода, потом дверцу закрыли и снова воткнули штепсель в розетку. Оригинально.

— Я о таком однажды уже слышал, — тихо, очень тихо заметил Кабаков.

— Теперь первым делом я намерен перевести вас в Бетесду, в военно-морской госпиталь. Там мы сможем обеспечить должную безопасность.

— Я не собираюсь...

— Ах, да! — Корли, будто спохватившись, вынул из кармана пиджака последний выпуск «Нью-Йорк пост» и развернул на третьей полосе. С нее глядела фотография раненого, снятая из-за плеча санитара «скорой помощи» в момент погрузки носилок в реанимобиль. Лицо Кабакова почернело от копоти, но черты были вполне различимы. — Репортеры назвали вас Кэбовым, место жительства и род занятий неизвестны. Разнюхали, сволочи. Полицейскому отделу информации мы заткнули пасть еще до того, как выяснили вашу личность. А Вашингтон драит мою задницу. Директор считает, что арабы могут опознать вас по этой фотографии и попытаются пришлепнуть.

— Великолепно! Устроим встречу, захватим одного живьем и потолкуем по-свойски.

— Нет. Только не здесь. Для этого пришлось бы эвакуировать целое крыло. Кроме того, если они, не дай Бог, преуспеют, от вашего трупа мне не будет никакого проку. Нам не нужен второй Иосиф Алон.

В 1973 году военно-морской атташе Израиля в Вашингтоне полковник Алон был застрелен убийцей-террористом по дороге в Чиви-Чейз, штат Мэриленд. Кабаков знал и любил Алона. Во время выноса из самолета гроба с телом полковника он стоял в Лодском аэропорту рядом с Моше Даяном[6]. Ветер вздувал знамя, которым накрыли крышку гроба.

— Арабы могли бы поручить дело тем же исполнителям, которые убили полковника Алона, — мечтательно предположил Мошевский, оскалив зубы в крокодильей улыбке.

Корли устало покачал головой.

— Это обычные наемные убийцы, и вам это известно. Не хватало нам стрельбы в госпитале. Как-нибудь в другой раз, если вам так неймется, можете хоть устроить митинг на ступенях миссии ОАР[7] и обличать палестинских террористов, облачившись в красный спортивный костюм. А сейчас мне приказано обеспечить вашу безопасность. — Он снова повернулся к Кабакову. — По словам врача, вам следует минимум неделю провести лежа на спине. Утром пакуйте свое подкладное судно — отправитесь в Бетесду. Прессе сообщим, что вас переводят в Сан-Антонио, в ожоговое отделение госпиталя Брук-Арми.

Кабаков прикрыл глаза. В Бетесде он попадет в лапы бюрократов. Они станут истязать его просмотром фотографий подозрительных арабских рож и не выпустят месяцев шесть. Только он вовсе не собирается в Бетесду. Ему ведь и нужно-то самую малость — чуть-чуть ухода, абсолютное уединение и нора, где можно на несколько деньков расслабиться и где некому будет за ним надзирать да командовать. Такое место Кабакову было известно.

— Корли, у меня возникла идея получше, как мне устроиться. Скажите, в полученных вами указаниях речь шла о конкретном месте?

— Нет, на меня просто возложили ответственность за вашу безопасность. И я обещаю: хотите вы этого или не хотите, вы будете в безопасности. — В его словах прозвучала невысказанная угроза, намек на то, что в случае отказа от сотрудничества госдепартамент мигом вытурит Кабакова обратно в Израиль.

— Что ж, тогда я попробую обеспечить ее самостоятельно. Утром вы сможете во всем сами удостовериться и, надеюсь, будете вполне удовлетворены.

— Я ничего не обещаю.

— Но вы хотя бы обещаете отнестись к этому беспристрастно? — Кабаков терпеть не мог упрашивать и выклянчивать.

— Посмотрим. А тем временем я расставил по этажу пятерых парней. Вижу, вам не дает покоя проигранный раунд, не так ли?

Кабаков ответил ему каким-то странным взглядом, и федеральный агент внезапно вспомнил, как в Мичигане, когда был мальчишкой, наткнулся в лесу на барсука, пойманного в капкан. Зверь кидался на него, пытаясь избавиться от впившихся в него зубьев тяжелой стальной пасти, и кость, торчащая из сломанной барсучьей лапы, рыхлила лесную подстилку. Глаза Кабакова были сейчас точь-в-точь как у того барсука.

Лишь только Корли покинул комнату, израильтянин попытался сесть, но, почувствовав головокружение, снова откинулся на подушку.

— Мошевский, позвони Рэйчел Боумен, — сказал он.

Телефон Рэйчел Боумен, доктора медицины, был внесен в телефонный справочник Манхэттена. Мизинцем — единственным пальцем, пролезающим в отверстия диска, — Мошевский набрал номер и попал в службу ответов. Доктор Боумен, сказали ему, уехала на три дня.

Мошевский отыскал ее домашний номер в манхэттенской адресной книге, и ему ответила та же телефонистка. Да, подтвердила она в ответ на его вопрос, клиенты оставляют им свои координаты. — А есть ли у них телефон, по которому можно связаться с доктором Боумен? — К сожалению, она не имеет права давать подобную информацию.

Мошевский попросил не вешать трубку и позвал из коридора стоящего там на страже фэбээровца. Тот назвал себя телефонистке и подождал, пока она проверит его личность.

— Доктор Боумен в Поконских горах, на горе Марри-Лодж, — наконец сообщил он. — Она предупредила службу ответов, что перезвонит из номера отеля. Это было вчера, но она до сих пор не дала о себе знать. Думаю, вы понимаете: раз она собиралась сама звонить из номера и не планировала давать свой телефон, это может означать, что доктор Боумен думала зарегистрироваться под чужим именем.

— Да, да, — прокашлял Кабаков.

— Небось трахаться поехала, — брякнул агент.

Что ж, подумал Кабаков, чего ты хотел, если за семь лет ни разу не удосужился позвонить?

— Как далеко отсюда это место?

— Часа три езды.

— Поезжай, Мошевский, привези ее.

* * *

В семидесяти милях от госпиталя, в Лэйкхерсте, штат Нью-Джерси, Майкл Лэндер возился с ручкой настройки телевизора. Хотя изображение было прекрасным — аппаратура Лэндера всегда работала безукоризненно, — он никогда не был доволен. Далиа и Фазиль не проявляли признаков нетерпения. Наконец Лэндер оставил телевизор в покое. Шестичасовая сводка новостей уже началась.

— ...Взрыв, прогремевший ранним утром в Бруклине, унес жизнь Бенджамина Музи, торговца импортными товарами. Второй человек, находившийся в квартире, тяжело ранен, — говорил комментатор. — Предлагаем репортаж, переданный с места происшествия Фрэнком Фризеллом.

Комментатор, ожидая, пока запустят пленку, с глуповатым видом уставился в камеру. Потом на экране, среди змеящихся пожарных кишок перед домом Музи появился Фрэнк Фризелл.

— Взрывной волной разворотило стену кухни. Незначительный ущерб причинен соседнему дому. На пожар приехало шесть пожарных машин с командой в тридцать пять человек. Только через полчаса с небольшим им удалось локализовать очаг пожара. Шестеро пожарных получили отравление продуктами горения; им оказана медицинская помощь.

Кадр сменился. Теперь оператор показывал стену дома с зияющей в ней дырой. Лэндер порывисто подался вперед, к экрану, пытаясь оценить на глаз мощность взрыва. Фазиль тоже пожирал глазами представшую картину.

Пожарные уже сворачивали свое снаряжение — телевизионная бригада, видимо, поспела к самому завершению операции. Фон снова поменялся; пошел кусок пленки, снятый у госпиталя. Какой-то смекалистый телередактор сообразил, что жертв несчастных случаев из 76 округа обычно отправляют в специально оборудованное отделение при госпитале Лонг-Айлендского колледжа, и, видимо, сразу после объявления тревоги послал одну из съемочных групп прямо туда. Группа опередила «скорую помощь», и вот на экране показались санитары, вытаскивающие носилки из машины. Двое покатили их к дверям, третий шел рядом, держа на весу бутылку с раствором для внутривенного вливания. Картинка задержалась — оператора, должно быть, оттеснило толпой, — потом камера вновь приблизилась к санитарам и двинулась параллельным курсом. Короткая заминка у дверей приемной реанимационного отделения, и — крупным планом закопченное лицо.

— Имя пострадавшего Дэвид Кэбов, — сообщил репортер, — адрес пока не установлен. Врачи определяют его состояние как крайне тяжелое. Раненый помещен в госпиталь при Лонг-Айлендском колледже.

— Это же Кабаков! — вскричал вдруг Фазиль. Он злобно оскалился и разразился потоком арабских ругательств.

Далиа побледнела, вспомнив Бейрут, черное дуло скорострельного карабина, изрыгающее страшный веер смерти, отлетающие плитки кафеля в ванной; она вспомнила Наджира, сползающего на пол по забрызганной кровью стене и тоже закричала, проклиная израильтянина.

— Говорите на английском! — Лэндеру пришлось повторить это дважды, прежде чем его услышали. — Кто это?

— Я не совсем уверена, — тяжело переводя дух, произнесла Далиа.

— А я уверен! — Фазиль, массируя переносицу, пытался взять себя в руки. — Это один еврейский ублюдок, трус, способный только на то, чтобы убивать по ночам. Он убивает направо и налево — женщин, детей, всех без разбору — ему все равно! Этот грязный еврей застрелил нашего командира, многих других и чуть не убил Далию.

Фазиль машинально провел пальцами по шраму на щеке, оставленному ему на память о бейрутском налете.

Главным мотивом Лэндера, побудившим его связаться с террористами, была ненависть, но ненависть эта зародилась в отравленном телесными и душевными муками мозгу — мозгу безумца. Лэндер не пытался определить, в чем разница, но подсознательно чувствовал, что с Фазилем дело обстоит иначе. Американца окатило столь мощной волной звериной ярости, что ему даже стало не по себе.

— Надеюсь, он не выживет, — сказал Лэндер.

— О да! — ответил Фазиль. — Он умрет.

Глава 10

Время приближалось к полуночи. Кабаков проснулся всего несколько часов назад. Госпиталь постепенно угомонился; из-за дверей доносились только шуршание одежды персонала, скрип подошв по вощеным полам да изредка старческие стоны больного из соседней палаты и его шамкающее «Господи Иисусе».

Лежа без сна и прислушиваясь к затихающим шумам. Кабаков, как не раз бывало прежде, погрузился в размышления о жизни. Больница почти во всех попавших в нее людях пробуждает воспоминания о детских несчастьях, неконтролируемую жалость к себе и желание плакать.

Кабаков не оценивал людей с точки зрения их храбрости или трусости, он вообще был бихевиористом[8]. Он полагал, что некоторые из множества достоинств, которые приписывались ему в его послужном списке, не существуют в принципе. Правда, подчиненные испытывали перед своим командиром нечто вроде благоговейного трепета, но это не служило для него источником гордости, а лишь помогало ими руководить. Слишком многие из них умирали на глазах у Кабакова.

Он знал, что такое мужество. Он мог бы определить это качество как способность делать, не рассуждая, то, что необходимо. Однако ключевым в этом определении являлось слово «необходимость», а отнюдь не «безрассудство». Кабаков знавал двух-трех человек, не ведавших страха. Все они были психопатами. Страх можно контролировать, его можно подавлять — в этом секрет хорошего солдата.

Майор рассмеялся бы в лицо тому, кто назвал бы его идеалистом, однако чувствовал в глубине душе тяготение к Богу. Прагматик во взглядах на человеческое поведение, Кабаков все-таки подспудно считался с божественным началом.

Он не был религиозен в обыденном понимании, был несведущ в иудейских обрядах и ритуалах, но всю жизнь помнил, что он еврей, и верил в Израиль. Свою работу Кабаков выполнял на совесть, а Шабат и Кашрут предоставлял талмудистам.

Кожа под бинтами на груди мучительно зудела. Кабаков эмпирически обнаружил, что, легонько ерзая, может облегчить свои страдания. Лучше было бы почесаться, но трение тоже помогало. Этот молокосос, доктор как-бишь-его, не удержался-таки от расспросов про его старые шрамы. Кабаков внутренне развеселился, вспомнив, как покоробило Мошевского любопытство доктора. Мошевский отбил у бедолаги охоту спрашивать, сурово ответив, что Кабаков был профессиональным мотогонщиком. Ложь была слишком явной — не настолько юн и неопытен этот эскулап, чтобы не отличить раны, заработанные при падении с мотоцикла, от огнестрельных и осколочных, которые Кабаков получил в бою за Мильту Пасс в 1956, за сирийские блиндажи близ Рафида в 1967 и в других, менее традиционных местах сражений, например, когда удавалось разворошить гнездо арабских террористов, — будь то на крыше отеля в Триполи или в критских доках, где пули превращали доски в сплошную щепу.

Нетактичный вопрос доктора пустил Кабакова по волнам воспоминаний, и он задумался о Рэйчел. Он вспоминал, лежа в темноте, как у них все началось.

* * *

9 июня 1967 года. Кабаков с Мошевским лежат на носилках перед полевым госпиталем в Галилее. Ветер со свистом задувает песок под брезент, и рев моторов заглушает стоны раненых. Военный хирург, как ибис, высоко задирая ноги, перешагивает через кучи соломы, используемые вместо коек, и занимается страшным делом сортировки раненых — на тех, кем стоит заниматься, и тех, кому уже вряд ли поможешь. Кабакова и Мошевского, попавших под ураганный огонь на Сирийских высотах, внесли внутрь шатра, ярко освещенного операционными лампами и аварийными фонарями. Игла вошла в тело, и от нее по мышцам стало растекаться онемение. Над Кабаковым склонились закрытые масками лица. С любопытством чужака косясь по сторонам, он слегка удивился, заметив, что рука, потянувшаяся за свежей парой стерильных перчаток, была женской. Врач-психотерапевт Рэйчел Боумен, постоянно проживающая при Синайском госпитале в Нью-Йорке, добровольно отправилась на войну работать полевым хирургом. Она извлекла пулю, застрявшую в ключице Кабакова.

Он набирался сил в одном из госпиталей Тель-Авива, когда Рэйчел пришла в его палату с послеоперационным обходом. Доктор Боумен оказалась привлекательной женщиной лет двадцати шести, с собранными в пучок темно-рыжими волосами. С самого начала обхода Кабаков не отводил от нее глаз. Ее сопровождали пожилой штатский врач и медсестра.

Медсестра откинула простыню. Доктор Боумен, не заговорив с пациентом, занялась его раной, надавливая пальцами на кожу вокруг нее. Потом рану осмотрел другой врач.

— Прекрасная работа, коллега, — похвалил он.

— Благодарю вас, доктор, но мне доверяют только простые случаи.

— Так это вы меня штопали? — спросил Кабаков.

Она посмотрела на него чуть смущенно, словно сейчас только его заметила.

— Да.

— У вас американский акцент.

— Я американка.

— Спасибо, что приехали к нам.

Неловкая пауза, блеск зрачков. Рэйчел покраснела.

— Спасибо, что вы дышите, — ответила она и вышла из палаты. На лице Кабакова отразилось недоумение.

— Ну, чего уставился, чудак-человек, — проворчал старик-врач. — Тебе понравилось бы, если бы тебя поблагодарили за то, что ты сегодня целый день был евреем? — И он на прощание похлопал Кабакова по руке.

Неделей позже Кабаков, облаченный в мундир, покидая госпиталь, столкнулся с Рэйчел на ступенях у входа.

— Доктор Боумен!

— А, майор Кабаков, рада вас видеть. Выписались? — Она не улыбалась. Ветер прилепил прядь волос к ее щеке.

— Не согласитесь ли вы со мной пообедать?

— Благодарю, но у меня мало времени. Я должна идти. — И она скрылась в дверях.

На две недели, пока Кабаков восстанавливал связь с агентурой вдоль сирийского фронта, он исчез из Тель-Авива. В это же время он предпринял один рейд за линию прекращения огня, отправившись безлунной ночью к месту дислокации сирийских ракетных установок советского производства, которые оставались там в нарушение достигнутого соглашения и, несмотря на присутствие наблюдателей ООН, продолжали угрожать израильтянам. Ракеты одновременно взорвались на своих пусковых столах, обезобразив склон холма громадной воронкой.

Получив предписание вернуться в город, Кабаков возобновил знакомства с несколькими прежними своими пассиями, и нельзя сказать, что они его разочаровали. Однако он не забыл о Рэйчел Боумен и опять начал искать встречи с ней. Рэйчел пропадала в операционной по шестнадцать часов в сутки. Ее уже допустили ассистировать при обработке черепно-мозговых травм. Уставала она зверски, в ноздри лез насквозь пропитавший одежду, неистребимый запах дезинфекции. Ей ничего не хотелось, но и спорить не было сил. В конце концов она уступила, и они начали встречаться возле госпиталя, чтобы торопливо перекусить в кафе по соседству.

Обстоятельства не способствовали быстрому сближению. Рэйчел замыкалась в себе, ничего не рассказывала о своем прошлом и старалась не касаться настоящего. Изредка, по вечерам, если на этот день не планировалось новых операций, они усаживались в парке на скамейку и потягивали бренди из походной фляжки. Утомленная Рэйчел бывала не с состоянии поддерживать оживленный разговор, но обоюдное молчание не вызывало в ней чувства неловкости. Ей было покойно и уютно ощущать в темноте рядом с собой рослую, мужественную фигуру Кабакова. Однако она упорно игнорировала любые приглашения зайти к нему домой.

Неожиданно этим свиданиям настал конец. Они, как обычно, сидели в парке, и Кабакову в сумерках показалось, хотя и не наверняка, что у Рэйчел глаза на мокром месте. Рэйчел и в самом деле готова была расплакаться. Только что закончилась безнадежная четырехчасовая операция, во время которой она в качестве специалиста по черепным травмам помогала нейрохирургу. На столе лежал семнадцатилетний араб с симптомами обширной субдуральной гематомы. Повышенное давление спинномозговой жидкости и наличие в ней следов крови не оставляли никаких сомнений в диагнозе. Последовало неизбежное кровоизлияние, и юноша умер. Угас у Рэйчел на глазах.

Кабаков, не ведая худого, решил поднять ее настроение байкой о скорпионе, забравшемся под нижнее белье танкисту-водителю, в результате чего один из сборных домиков из гофрированного железа был раздавлен в лепешку. Ожидаемой реакции Рэйчел не последовало.

— Вы о чем-то задумались? — спросил Кабаков.

Невдалеке по улице загромыхала колонна бронетранспортеров, и Рэйчел вынужденно повысила голос.

— Да, я думала. О том, что на вас одного, вероятно, работает как проклятый целый каирский госпиталь. Вы ведь, кажется, мастер заварить кровавую кашу? И занимаетесь этим даже во время перемирия, я не ошибаюсь? Вы да еще федаины.

— У нас не бывает перемирий.

— В госпитале поговаривают, что вы — суперкоммандос. Это правда? Отвечайте! — Рэйчел теряла выдержку, в ее голосе прорывались истеричные интонации. — Молчите? Я на днях бежала к себе в номер и услышала в холле ваше имя. Там был такой толстяк, второй секретарь какого-то посольства, хлестал водку с вашими офицерами. Он сказал, что, если наступит настоящий мир, вас придется пристрелить, как бешеного пса!

Вспышка гнева лишила ее последних сил, на Рэйчел вдруг навалилась страшная опустошенность. Зачем ей лезть во все это? — думала она, охваченная апатией. Но она чувствовала себя обязанной выговориться до конца.

— Тогда офицеры встали и один влепил толстяку пощечину. Потом... Потом они ушли, забыв про выпивку, — вяло закончила Рэйчел, опустив глаза.

Кабаков поднялся.

— Вам следует отдохнуть, доктор Боумен. Вредно так недосыпать, — сказал он и ушел.

Потом Кабаков на несколько месяцев погряз в кабинетной рутине. Его отозвали в Моссад, который лихорадочно оценивал вражеские потери в Шестидневной войне и вероятность повторного удара. Работа заключалась в проведении изматывающе однообразных опросов летчиков, сухопутных командиров и рядовых. Полученный материал кропотливо сопоставлялся с информацией, поступившей от агентуры в арабских странах, и суммировался, а сводки направлялись руководству для тщательного изучения. Кабаков стервенел от скуки, порой мозги его буксовали, и тогда он подолгу сидел в прострации в своей комнатушке.

Рэйчел Боумен редко вторгалась в его мысли. Он давно с нею не виделся и не звонил ей. Одно время его увлекли атлетические формы, распирающие гимнастерку некой сержантши-сабры[9]. Ей бы следовало быков объезжать без узды, и Кабаков пожелал окунуться в новые ощущения. Однако вскоре сабра была переведена в другое место, и он вновь остался без женской ласки, по горло заваленный бумажками.

Однажды он решил чуть-чуть встряхнуться и отправился на вечеринку. Вечеринка стала первым настоящим праздником после окончания войны. Ее устроили два десятка ребят из десантного подразделения, в котором служил Кабаков. Приглашенные — шумная компания военных в полсотни человек — забыв обо всем, предались буйному веселью. Ясноглазые, загорелые, почти все они были моложе Кабакова, но война уже опалила их юные лица, обострив черты и наделив взгляд несвойственной возрасту жесткостью. Теперь юность брала свое, горячила кровь и разглаживала скорбные морщины, как живительное солнечное тепло поднимает озимые злаки после утреннего заморозка. Женщины, сбросив надоевшую мешковатую униформу, заново привыкали к ярким блузкам, юбкам и сандалиям, и мужчины новыми, жадно-ласковыми глазами смотрели на боевых подруг. Разговоры о войне почти не возникали, никто не поминал имена погибших. Сегодня кадиш уже прочитан, хотя и не в последний раз.

Кафе для вечеринки сняли в предместье Тель-Авива, рядом с дорогой на Хайфу. Луна окрасила особняком стоящее здание в серебристо-голубые тона. Уже за триста ярдов до кафе, Кабаков услышал шум, превратившийся в настоящий грохот, когда джип затормозил и остановился у обочины. Музыку, гремевшую на полную железку, заглушали разгульные выкрики и взрывы хохота. На террасе и прямо перед кафе, под деревьями, танцевали пары.

Появление Кабакова, пробирающегося между танцующими, вызвало новое оживление, со всех сторон раздавались громкие приветствия знакомых. Молодые солдаты кивками головы показывали на него и что-то объясняли своим друзьям. Такая известность ему немного льстила, хотя он пытался не подавать виду и убеждал себя, что напрасно из него делают героя. Каждому на земле предопределено заниматься каким-то делом; Кабакову просто повезло — его способности в самый раз соответствовали тем заданиям, которые ему поручало командование. А молодежь еще не понимает, что многое зависит от слепого случая, и верит в разную дерьмовую чушь о героизме. К тому же его работенку никак не назовешь чистой.

При всем при том Кабаков не отказался бы появиться здесь вместе с Рэйчел, хотя наивно не признавался себе, что, думая об этом, не последнюю роль отводил эффекту, который могла бы произвести на спутницу устроенная ему встреча. Ах, чертова баба!

За длинным столом на краю террасы сидел Мошевский с какими-то развеселенькими девицами. Перед ними выстроилась батарея бутылок. Мошевский сыпал остротами из своего дешевого арсенала скабрезностей. Кабаков лишь усмехнулся про себя и огляделся. На вечеринке смешались самые разные чины, и никого не удивляло, что майоры пьют с сержантами, а кадровые военные пируют бок о бок с мобилизованными рядовыми резервистами. Дисциплина, позволившая израильтянам перевалить через Синай, крепилась взаимным уважением и духом патриотизма, и сейчас ее, подобно кольчуге, без опаски повесили на крючок в прихожей. В общем, вечеринка удалась на славу: люди еще больше сблизились и поняли друг друга, чему способствовали израильские вина и танцы, как в кибуцах.

Ближе к полуночи основательно уже нагрузившийся и яствами, и напитками Кабаков, развалясь в кресле в позе Нерона, предавался созерцанию забавно расплывчатой в его восприятии картины происходящего. В зубах у него торчала сигара, у виска — кем-то игриво заткнутый за ухо цветок. Вдруг он заметил Рэйчел. Она стояла под деревом на краю освещенной площадки и смотрела на танцующие пары, беззвучно подпевая. Теплый ветерок колыхал короткие рукава и подол ее простого платья. В воздухе, настоенном на букете вин и крепкого табака, мимолетно проносились тонкие цветочные ароматы.

Рэйчел тоже заметила Кабакова. Рядом с майором сидела незнакомая девица и что-то со смехом говорила, склоняясь дочти к самому его уху.

Рэйчел, обходя танцующих, нерешительно двинулась в их сторону. По дороге она подверглась внезапному нападению некоего зеленого лейтенантика, который сгреб ее в охапку и закружил в быстром танце. Когда музыка смолкла и мир перестал вертеться перед глазами Рэйчел, лейтенант исчез, а на его месте возник майор Кабаков. Рэйчел уже успела забыть, как он высок ростом.

— Дэвид, — начала она, глядя снизу вверх в его радостно ухмыляющееся лицо, — я хотела сказать, что...

— Что вам необходимо выпить? — блестя немного шальными глазами, продолжил Кабаков и протянул ей бокал.

— Нет. Я завтра улетаю домой. Мне сказали, что вы здесь, и я не могла уехать, не...

— Не потанцевав со мной? Разумеется, нет.

Рэйчел не танцевала уже много лет, с тех пор как провела свое лето в кибуце, но тут же забыла об этом, расслабилась, и ноги уже сами вспоминали нужные фигуры. Кабаков, обнимая ее одной рукой, держал в другой бокал, из которого они по очереди отпивали. Майор явно пользовался здесь определенными привилегиями: вино ему подливали прямо на ходу. Он поднял руку, которой обнимал ее, вытянул из тугой прически несколько заколок, и пышные волосы рассыпались по ее спине и плечам. Кабаков даже слегка опешил, столь бесподобно много их оказалось. Вино ударило Рэйчел в голову; страдания и увечья, постоянные спутники ее работы, как-то отдалились, отпустили сердце. Кабаков залюбовался смеющимся лицом в темно-рыжем обрамлении.

Неожиданно оказалось, что уже очень поздно. Стихло многоголосье вечеринки, большая часть гостей незаметно исчезла, лишь несколько пар продолжали танцевать среди деревьев. Музыканты кемарили на столиках у эстрады, а танцоры, тесно прижимаясь друг к другу, переминались под старую песню Эдит Пиаф, звучащую из музыкального автомата возле бара. Пол террасы усеивали сломанные цветы, обгорелые спички, кончики сигар; подсыхали пятна вина. Совсем молоденький солдат, водрузив загипсованную ногу на стул, подпевал певице, раскачивая рукой бутылку на столе. Был час, когда небо на востоке выцветает, а предметы теряют ночную зыбкость, окрашиваясь и твердея в предрассветном сумраке.

Рэйчел с Кабаковым еле-еле покачивались под музыку и наконец, истомленные, совсем остановились, не разнимая объятий. Кабаков прижался губами к влажной коже на шее Рэйчел, провел по ней языком. Она была солоноватая, словно от морской воды. Он чувствовал через одежду тепло гибкого тела, волнующий запах разгоряченной кожи касался ноздрей, проникал в нос, оседал в гортани горьковатым привкусом. Рэйчел чуть покачнулась и, удерживая равновесие, легонько отклонилась в сторону, скользнув бедром по его бедру, потом прильнула щекой к груди Кабакова, непонятно почему вспомнив, как в детстве прижималась вот так же к теплой и твердой лошадиной шее.

Они с трудом оторвались друг от друга и, касаясь бедрами, спустились с террасы. Кабаков успел прихватить со стола бутылку бренди. Взбираясь по тропинке по склону холма, Рэйчел мигом промочила ноги в росистой траве. Слух наполнила музыка свежей рассветной тишины. Глаза после бессонной ночи с неправдоподобной остротой различали мельчайшие детали окружающего пейзажа, каждый камень или выступ скалы, каждую былинку или ветку кустарника.

Сев на траву, они прислонились спинами к большому валуну, лицом к восходящему солнцу. Кабаков покосился на Рэйчел. Сейчас, в ярком свете утра, стали заметны тени усталости под ее глазами, обострившиеся скулы, поры на коже и крошечные веснушки, но от этого его вдруг охватило еще более жгучее желание. А время уходило.

Он запустил пальцы в ее густые волосы, притянул к себе, жадно припал к ее губам. Тянулись минуты, а он все не отпускал Рэйчел, и поцелуй все длился. Из зарослей выше по тропинке появилась какая-то парочка. Оба выглядели смущенными, отряхивая с одежды приставшие сухие веточки и листья. Спускаясь по склону, они едва не споткнулись о вытянутые ноги Кабакова но так и не были замечены.

— Дэвид, я в отчаянии, — сказала, оторвав наконец губы, Рэйчел. — Вы ведь знаете, я совсем не хотела, чтобы у нас это началось...

— В отчаянии?

— Точнее сказать, расстроена, встревожена.

— Хм. — Кабаков попытался придумать что-нибудь сдержанно галантное, потом мысленно усмехнулся. Рэйчел нравилась ему, к чему все эти проклятые дурацкие условности? Он снова начал: — Не будем лить слезы. Зачем забивать себе голову всякой чепухой? Лучше поедем в Хайфу. Я хочу, чтобы вы поехали со мной. Возьму недельный отпуск, а через недельку поговорим о вашем отъезде.

— Через недельку... Через недельку это может потерять смысл. Я должна вернуться в Нью-Йорк к своим обязанностям. Да и что изменится за неделю?

— Если мы недельку поскрипим кроватью, понежимся в постели, пожаримся на солнце и вообще побудем вместе, то многое может измениться.

Рэйчел порывисто отвернулась.

— Вы перевозбудились.

— Нисколько.

— А по-моему, наоборот, чересчур.

Кабаков улыбнулся. Рэйчел тоже улыбнулась. Наступило неловкое молчание.

— Вы вернетесь? — спросил он.

— Не скоро. Здесь мне больше нечего делать. Во всяком случае, пока снова не начнется война. Это для вас она не прекращалась, так ведь, Дэвид? Для вас она никогда не кончится.

Кабаков ничего не ответил.

— Странно, Дэвид: почему-то считается, что женщины должны уступать и отказываться от своих стремлений, если те мешают делам мужчин. Ведь мужчины Исполняют Свой Долг! Но моя работа по-настоящему необходима, я дорожу ею. И если я говорю, что это мой долг, если я тоже хочу исполнять его, значит, для меня это не менее важно, чем для вас военная форма. Нет, мы не поговорим об отъезде через недельку.

— Превосходно! — воскликнул Кабаков. — Ну, так идите же, исполняйте свой долг!

— Говорю же, вы перевозбудились.

— Вовсе нет.

— Ладно, Дэвид, спасибо за приглашение. Если бы можно было, я бы тоже пригласила вас в Хайфу. Или куда-нибудь в другое место. Поскрипеть кроватью, понежиться в постели... — Рэйчел помолчала, потом пробормотала сдавленно: — Прощайте, майор Дэвид Кабаков. Я буду о вас вспоминать, — И побежала вниз по тропинке, сама не замечая, что плачет.

Джип Рэйчел набрал скорость, и ветер превратил слезы в холодные бороздки на щеках, а потом высушил их без следа. Так было в Израиле, семь лет назад.

* * *

Прервав воспоминания Кабакова, в палату вошла медсестра. Он снова увидел спинку кровати, белые простыни, казенные стены. Медсестра поставила на столик бумажный стаканчик с пилюлями.

— На сегодня все, мистер Кэбов, до свидания. Завтра днем приду к вам опять.

Кабаков взглянул на часы. Вот-вот должен позвонить Мошевский из отеля в горах.

Сиделки ночной смены тянулись ко входу в госпиталь. Из автомобиля, припаркованного у тротуара на противоположной стороне улицы, за ними наблюдала Далиа Айад. Она засекла время и вскоре уехала.

Глава 11

Кабаков принимал в госпитале свои пилюли, а в это время Мошевский стоял на пороге ночного клуба «Бум-Бум-Рум» в отеле «Марри Лодж», мрачно взирая на посетителей. Три часа утомительной езды по дороге, ведущей через карликовые Поконские горы, покрытые слепящим снегом, привели его в дурное настроение. Как и следовало ожидать, имя Рэйчел Боумен в списках постояльцев не значилось. Не обнаружилось ее и среди публики, обедавшей в ресторане первого этажа, где метрдотель, обеспокоенный назойливым вниманием Мошевского к своим клиентам, трижды надоедал ему предложением провести к свободному столику.

Оркестр в «Бум-Бум-Рум» играл неплохо, хотя и гремел вовсю. По дороге сюда Мошевский переговорил с директором-распорядителем шоу и теперь следил, как круг от луча театрального прожектора скользил от стола к столу, ненадолго задерживаясь на каждом из них. Посетители недовольно отворачивались от яркого света, отмахивались, как от назойливой мухи.

Рэйчел Боумен со своим новоявленным женихом сидели за одним столиком с супружеской четой, с которой они познакомились уже здесь, в отеле. Рэйчел пришла к выводу, что отель со всех точек зрения отвратителен. Поконские горы оказались просто жалкими, никчемными холмами, публика вульгарна, обстановка — сплошная безвкусица. Руки многих посетителей поблескивали новенькими обручальными кольцами, парочки то и дело начинали миловаться, и все это отдавало пошлятинкой массового токования. Рэйчел же это угнетало еще и тем, что напоминало о ее собственном вроде бы согласии выйти замуж за молодого и многообещающего, но занудного, адвоката, сидящего сейчас рядом с ней. Нет, этот человек не сможет внести в ее жизнь ощущение счастья или хотя бы небольшого праздника.

Какой уж тут праздник, если они поселились в шестидесятидолларовом номере с аляповатой псевдовосточной мебелью, сварганенной бруклинскими умельцами, унылыми обоями и крашеным дощатым полом. Пыльные окна, похоже, открывались только летом — хозяева экономили на обогреве; в застойном воздухе пахло туалетом. В день приезда из сливного отверстия ванны торчал пук волос. Жених щеголял в халате и сетке для волос, а спать укладывался строго по распорядку.

Боже мой, думала Рэйчел, да ведь я-то ничем не лучше, раз нацепила на пальцы дурацкие эмалированные колечки.

Мошевский возник у столика, словно кашалот, вынырнувший из пучины морской перед утлым гребным суденышком. Он заранее выучил первые слова. Начать следовало с шутки.

— Кажется, доктор Боумен, мы с вами встречаемся исключительно на вечеринках. Вы помните меня? Мошевский. Шестьдесят седьмой год, Израиль... Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

— Простите, не припоминаю.

Мошевский рассчитывал, что заготовленного вступления будет достаточно, поэтому несколько растерялся, но, справившись с секундным замешательством, повторил:

— Роберт Мошевский. Израиль, тысяча девятьсот шестьдесят седьмой. — Он наклонился, демонстрируя свою физиономию. — Я лежал с майором Кабаковым в госпитале, а потом мы гуляли на вечеринке.

— Ах, да, конечно! Сержант Мошевский. Простите, не узнала вас в штатском.

Мошевский не совсем понял — ему послышалось слово «подштанники». Он недоуменно взглянул вниз, на свои брюки. Вроде бы все в норме.

Приятель Рэйчел разглядывал его с интересом.

— Марк Тобмен... Роберт Мошевский, мой старый знакомый, — представила их Рэйчел. — Пожалуйста, присаживайтесь, сержант.

— Да-да, прошу вас, — с долей сомнения подтвердил приглашение Тобмен.

— Какими судьбами?.. — Внезапно лицо Рэйчел напряглось. — С Дэвидом все в порядке?

— Почти.

Не втянуться бы в светскую болтовню, подумал Мошевский. Ему совсем недосуг здесь рассиживаться. Он наклонился к уху Рэйчел и пророкотал:

— Прошу прощения, но мне необходимо поговорить с вами конфиденциально. Это крайне важно и срочно.

Рэйчел положила ладонь на плечо жениха.

— Извини, Марк, надеюсь, это займет не более нескольких минут. Не беспокойся.

Через пять минут она вернулась, но только для того, чтобы отозвать Марка Тобмена, а еще десятью минутами позже адвокат уже сидел в баре один-одинешенек, тоскливо уткнувшись подбородком в кулак.

Мошевский гнал машину обратно в Нью-Йорк, доктор Боумен молча сидела рядом, а снежная крупка выбивала дробь по ветровому стеклу и, проносясь мимо, мелькала по бокам, словно трассирующие пули.

* * *

Значительно южнее ледяная крупка барабанила по крыше и стеклам лэндеровского пикапа. Далиа Айад вела его по аллее национального парка. Аллея была присыпана песком, но после поворота на семидесятую дорогу, ведущую на запад, к Лэйкхерсту, стало скользко, и скорость пришлось снизить.

До дома Лэндера Далиа добралась лишь к трем часам ночи. Она вбежала на кухню, где Лэндер варил кофе, и бросила на стол экстренный выпуск «Дейли Ньюс», развернутый на странице с фотографией. Отчетливый снимок не оставлял сомнений — лицо Кабакова. Ледяная крупка таяла в волосах Далии, и холодные капельки покалывали глаза Лэндера радужными искрами.

— Итак, это Кабаков. Что будем делать?

— А вот что, — вступил Фазиль, появляясь из комнаты. — Если до взрыва Кабаков успел обработать Музи, то он заполучил ваше описание. На Музи он, должно быть, вышел через сухогруз, а там мог узнать и мои приметы. Даже если ему пока не удалось установить мою личность, достаточно уже и того, что ему известно о моем существовании. А в Бейруте он видел Далию. Рано или поздно до него дойдет...

Лэндер с треском поставил чашку на стол, расплескав кофе.

— Не гони волну! Если бы полиция что-нибудь пронюхала то давно нагрянула бы сюда. Ты хочешь убрать его исключительно ради мести. Ведь это он грохнул вашего вождя, верно? Нафаршировал его кишки свинцовой начинкой?

— Он убил его во сне...

— Ну, народ! Всякий раз, когда я слышал о вас, арабах что-нибудь такое, меня всегда это поражало. Знаешь, почему израильтяне лупят вас с неизменным постоянством? Потому что у вас на уме одно возмездие, вы вечно пытаетесь расквитаться за прошлые обиды. Вот и сейчас ты готов рискнуть всей операцией только ради того, чтобы отомстить.

— Кабакова нельзя оставлять в живых! — злобно выкрикнул Фазиль.

— Э-э, да это не просто месть! Это еще и трусость. Ты боишься, что, если не прикончишь его, пока он раненый, беспомощный, так он сам как-нибудь среди ночи нанесет визит — на сей раз тебе!

У Фазиля пересохло в горле, потемнело в глазах. Слово «трусость» повисло в замершем воздухе, давящем вдруг разлившейся в нем предгрозовой наэлектризованной тишиной. Громадным напряжением воли Фазиль подавил в себе вспышку гнева. Арабу легче проглотить жабу, чем снести оскорбление. Далиа осторожно шагнула к кофейнику и, заслонив их друг от друга, прервала поединок горящих взглядов. Она налила себе кофе и осталась стоять, прислонившись бедром к выдвижному ящику кухонного стола, где хранились ножи для разделки мяса.

— Кабаков — их самый опытный агент, — хрипло произнес Фазиль. — Его, конечно, найдется кем заменить, но вряд ли это будет равноценная замена. Позвольте напомнить, мистер Лэндер, почему мы убрали Музи — он знал вас в лицо. Он видел вас и вашу... — Когда хотелось, Фазиль мог вести беседу по-восточному искусно. Он не взглянул на руку Лэндера, но выдержал паузу ровно столько, сколько тому понадобилось, чтобы домыслить его фразу, и как ни в чем не бывало поправился: — ...И слышал ваше произношение. Кроме того, все мы побывали в боях и у каждого из нас есть особые приметы. — Он провел пальцем по свежему шраму на щеке. Лэндер молчал. — Плюс ко всему он видел Далию. Интересно, смогут ли они раздобыть ее фотографию?

— Откуда?

— Моя фотография имеется в отделе регистрации иностранцев, проживающих в Америке, — сказала Далиа. — Правда, на ней я неплохо замаскирована. А вот в картотеке бейрутского Американского университета...

— Личные карточки студентов? Да брось ты, до этого им никогда не допереть...

— Они уже давно до этого доперли, Майкл. Моссадовцам известно, что нас часто вербуют в ливанских и кипрских университетах, поэтому они не раз выкрадывали оттуда документы. Иногда чья-нибудь фотография оказывалась у них раньше, чем человек был вовлечен в партизанское движение. Словом, они непременно будут там искать.

— В случае раскрытия личности Далии полиция повсюду разошлет ее фотографии, — прибавил Фазиль. — А ведь когда наступит срок нанесения удара, на каждом углу будет торчать по агенту спецслужб. Если, конечно, президент об этом позаботится.

— Позаботится, позаботится, можешь не сомневаться.

— Ну вот, — продолжал Фазиль. — Секретные агенты наводнят аэропорты, и у них на руках будут фото Далии и, видимо, мои. А возможно, и ваше словесное описание. И все благодаря тому, что мы упустим Кабакова.

— Но я не собираюсь рисковать ни тобой, ни Далией! — выпалил Лэндер. — Вас могут схватить, а мне самому идти в госпиталь, по-моему, глупо.

— В этом нет необходимости, — заметила Далиа. — Для чего придуманы мины с дистанционными взрывателями? Как раз такой-то мы и собираемся воспользоваться.

Она лгала.

* * *

Рэйчел пришлось предъявлять удостоверение дважды, когда она проходила через контрольно-пропускные пункты в госпитале Лонг-Айлендского колледжа. Наконец она в сопровождении Мошевского оказалась на нужном этаже.

Майор проснулся, услышав, как открылась дверь. Рэйчел пересекла сумрак палаты и, положив ладонь на лоб Кабакова, почувствовала щекочущие движения его ресниц.

— Это я, Дэвид, — сказала она.

Часов через шесть в госпиталь вновь заявился Корли. Близилось обычное время допуска посетителей, к обеспокоенные родственники с цветами в руках ворчали, читал вывешенное на дверях объявление об отмене на сегодня всех посещений. Мошевский караулил на кушетке возле палаты Кабакова, жуя гамбургер. Рядом с ним пристроилась девочка в кресле-каталке, одетая в пижаму, и тоже уплетала «Биг Мак».

— Спит? — осведомился Корли.

— Ванну принимает, — с набитым ртом ответил Мошевский.

— С добрым утром, — сказала девочка.

— С добрым утром. И когда закончит?

— Да сразу, как только сиделка отскребет щеткой всю грязь, — засмеялась девочка. — Это так щекотно! Вас когда-нибудь мыла сиделка?

— Не случалось. Мошевский, поторопите их, я должен...

— Не желаете ли кусочек гамбургера? — спросила девочка. — Это мы с мистером Мошевским посылали за едой. А то здесь все такое противное. А мистер Мошевский не дал мистеру Кабакову гамбургера, и поэтому мистер Кабаков сказал ему много разных плохих слов.

— Понятно. — Корли кивнул, кусая ноготь большого пальца.

— А я тоже обожглась, как мистер Кабаков!

— Очень жаль. Надо быть внимательнее.

Девочка потянулась рукой к кульку на коленях Мошевского, вынула горстку жареного картофеля и захрустела им. Корли нетерпеливо приоткрыл дверь палаты, просунул голову внутрь, что-то коротко сказал сиделке, потом снова затворил дверь, бормоча:

— Посмотрим, как она мигом...

— Я хотела приготовить обед и опрокинула на себя кастрюлю горячей воды, — гордо объявила девочка.

— Прошу прощенья?..

— Я говорю, стряпала и обожглась кипятком.

— О, я тебе очень сочувствую.

— Я рассказала об этом мистеру Кабакову, и знаете, оказалось, что с ним приключилась та же история. А я сказала ему, что больше всего несчастных случаев происходит на кухне.

— Мистер Кабаков? Ты с ним говорила?

— Ну, конечно. Мы смотрели из его окна на улицу, как там играли в софтбол. Оттуда видно площадку, которая перед школой, там ребята играют каждое утро. А из моего окна видны одни кирпичи, там такая стена, близко-близко. Еще он знает столько смешных вещей, хотите я вам какую-нибудь из них расскажу?

— Благодарю, не стоит. Он сам мне уже рассказывал.

— А у меня тоже есть такой тент над кроватью, как у мистера Кабакова, и я...

Дверь распахнулась, и в коридор вышла сиделка с мокрым полотенцем в руках.

— Милости прошу.

— Спасибо, — сказала девочка.

— Погоди-ка, Дотти, — пробасил Мошевский. — Останься пока со мной. Мы ведь еще не расправились с этими чипсами.

— Это не чипсы, а французская картошка, — поправила его Дотти.

Кабаков сидел в постели, привалившись к подушкам.

— С легким паром. Ну-с, наконец-то можно вернуться к нашим баранам. Мы получили ордер и произвели обыск на «Летиции». Яхту видели три члена экипажа, но никто из них якобы не запомнил ее номера. Мы соскоблили немного краски с того места, где она царапнула борт сухогруза. Уже отправили на анализ.

Кабаков сделал нетерпеливый жест, пытаясь вставить что-то свое, но Корли, не обращая на него внимания, продолжал:

— Наши специалисты беседовали с оператором, который сидел той ночью за пультом радиолокатора и пришли к выводу, что корпус яхты деревянный. Кроме того, мы знаем, что она весьма быстроходна. Судя по описанию звука мотора, можно предположить, что на ней установлены двигатели с турбонаддувом. Короче, типичная посудина контрабандистов. Рано или поздно мы ее найдем. Ведь на какой-то верфи ее строили, причем неплохо, и где-то она стоит на приколе.

— А что нового об американце?

— Ничего. В этой стране, смею заметить, полным-полно американцев. Сейчас работаем с командой сухогруза, пытаемся составить словесный портрет человека, который был на «Летиции», а потом смылся на яхте. Но дело продвигается туго. Матросы не знают стандартов, принятых в полиции для описания внешности, от них трудно добиться вразумительного ответа. «Глаза, говорят, как свинячья задница». Черт их разберет, что они имеют в виду. Я пришлю вам окончательный протокол, а вы попробуете вспомнить все о той женщине в Бейруте. Лаборатория колдует над статуэткой.

Кабаков кивнул.

— Так, теперь дальше. Я заказал санитарную машину на одиннадцать. В одиннадцать тридцать тронемся на военно-морскую авиабазу в Ла-Гардиа...

— Мистер Корли, мне бы хотелось поговорить с вами. Могу предложить другой вариант, — с порога обратилась к нему Рэйчел. Она была облачена в крахмально шуршащий, идеально чистый халат и держала в руках рентгеновские снимки и медицинскую карту Кабакова.

Корли досадливо поморщился. Кабаков опередил его возражения.

— Я давно уже мог бы находиться в израильском консульстве, — веско сказал он. — Там вы не добрались бы до меня так легко. Но ведь мы оба стремимся к сотрудничеству, так что давайте-ка, Корли, послушаем, что предлагает доктор Боумен.

Через полчаса Корли отправился к директору госпиталя. Тот вызвал к себе чиновника, отвечавшего за информацию для родственников пациентов и связи с внешним миром. Чиновник собирался пораньше улизнуть с работы перед уик-эндом, но ему пришлось задержаться, чтобы составить меморандум для радио и газет, отдать его дежурному у телефона и сделать запись в журнале состояния больных.

Около полудня позвонили с телевидения, запрашивая для шестичасового выпуска новостей сведения о жертвах и пострадавших в несчастных случаях. Дежурный, сверившись с меморандумом, сообщил телевизионщикам, что мистер Кэбов переведен в госпиталь Брук-Арми. Однако день оказался насыщен более интересными событиями, и эту информацию не пустили в эфир.

Всегда дотошная «Нью-Йорк Таймс»все-таки напечатала краткое сообщение о новом местонахождении раненого мистера Кэбова. Звонок из газеты оказался последним, и чуть позже меморандум отправился в мусорную корзину. Но вечерний выпуск «Таймс» поступил в продажу только в пол-одиннадцатого, когда было слишком поздно: Далиа уже находилась в пути.

Глава 12

Прогрохотав по мосту через Ист-Ривер, экспресс остановился у платформы Бороу-Холл, расположенной неподалеку от госпиталя Лонг-Айлендского колледжа. С поезда сошли одиннадцать ночных сиделок, заступающих на смену в полдвенадцатого, и поднялись по лестнице на улицу. Здесь их стало на одну больше. Оглядываясь по сторонам, они неплотной гурьбой двинулись по темному Бруклину. На улице было безлюдно, если не считать какого-то пьянчужки, маячившего в отдалении. Медсестры при его приближении уже за 25 ярдов до него стали крепче прижимать сумочки под мышками. Пьяница остановился и осоловело наблюдал за странной процессией, пока вся она не миновала его, оставив в воздухе шлейф ароматов мяты и всевозможных шампуней, которые, впрочем, оный господин был не в состоянии оценить, поскольку сам благоухал гораздо интенсивнее.

Показалось здание госпиталя. Свет в большинстве окон уже не горел. Где-то коротко взвыла сирена «скорой помощи», потом снова, на этот раз ближе.

— Ну, вот, сразу и за дело, — вздохнула смиренно одна из ночных сестер.

Охранник, сдерживая зевоту, открыл стеклянную дверь.

— Леди, прошу предъявить служебные удостоверения.

Леди начали недовольно рыться в сумочках в поисках пропусков штатных медсестер. Им редко приходилось сталкиваться со специальными мерами безопасности — обычно хватало бело-зеленых персональных карточек, носимых на груди, которые выдавал практикующим сиделкам университет штата Нью-Йорк.

Охранник скользнул взглядом по приготовленным документам, по лицам медсестер, но не внимательно, а так, словно собирался считать их по головам, потом, видно, махнул Рукой, и девушки рассеялись по холлу, исчезая в коридорах госпиталя в направлении своих постов. Одна из них поднялась этажом выше и свернула в дамскую комнату напротив грузового лифта. Как она и ожидала, в комнате оказалось пусто и темно.

Девушка щелкнула выключателем и подошла к зеркалу. Светлый парик сидел на голове безупречно, а обесцвеченные брови оправдывали потраченные на них усилия. Подушечки за щеками, округлившие лицо, и очки в модной оправе настолько изменили его пропорции, что признать в девушке Далию Айад было крайне сложно.

Повесив верхнюю одежду в шкафчик, она достала из внутреннего кармана пальто миниатюрный поднос и поставила на него две склянки, стаканчик с пилюлями, положила термометр, набор пластмассовых отмычек и накрыла все это салфеткой. Поднос, разумеется, предназначался для отвода глаз, а самая важная деталь снаряжения находилась в кармане форменного халата — там лежал шприц для подкожных инъекций, наполненный раствором хлористого калия в дозе, достаточной для того, чтобы вызвать остановку сердца быка.

Прикрепив заколками к волосам накрахмаленную белую шапочку, Далиа напоследок еще раз оценивающе взглянула на себя в зеркало. Мешковатый покрой костюма медицинской сестры не позволял постороннему судить о ее фигуре и, кроме того, скрывал плоский автоматический пистолет «беретта», засунутый за колготки. Осмотр удовлетворил Далию.

Шаги гулко разносились по пустынному коридору первого этажа, куда выходили двери административных кабинетов. Электрическое освещение из экономии было оставлено минимальное. Далиа шла вдоль дверей, всматриваясь в таблички. Бухгалтерия, архив, а вот и то, что она искала — отдел регистратуры с полукруглым справочным окошком.

Дверь запиралась на обыкновенный английский замок. Тридцать секунд возни с отмычками, и скошенный язычок замка сдвинут в сторону. Дверь беззвучно подалась внутрь. Далиа тщательно продумала все свои действия, и, хотя это противоречило инстинктивному желанию притаиться, она вместо того, чтобы воспользоваться фонариком, повернула выключатель. Загудели и одна за другой зажглись лампы дневного света.

Далиа подошла к объемистому гроссбуху на столе справок и раскрыла его с глухим стуком. На букву "К" в книге не было зарегистрировано никакого Кабакова. Неужели придется, обходя стороной посты дежурных, остерегаясь охранников и рискуя быть разоблаченной, заглядывать в каждую дверь? Стоп, стоп. Ведь дикторы теленовостей упоминали фамилию Кэбов, и в газетах напечатано так же. Ну-ка, посмотрим ниже... Вот он, в самом низу страницы! Кэбов Д. Местожительство — прочерк. Всех интересующихся направлять к дежурному администратору. Докладывать администратору госпиталя, охране и ФБР об интересующихся лицах. Телефон ФБР — LE 5-7700. 327-я комната.

Далиа перевела дух и захлопнула книгу.

— Как вы сюда попали?

Девушка вздрогнула от неожиданности, но тут же взяла себя в руки и спокойно подняла глаза на охранника, подозрительно уставившегося на нее через справочное окошко.

— Привет, — вместо ответа сказала она. — Хотите сделать доброе дело? Тогда помогите отнести этот талмуд наверх, ночному администратору, а то, боюсь, самой мне его по лестнице не дотащить. В нем фунтов десять.

— Как вы сюда попали? — повторил свой вопрос охранник.

— Ночной администратор дал мне ключ. — (Если охранник попросит показать ключ, придется его убить.)

— Ночью сюда никому не положено...

— О, Господи, я-то здесь при чем? Мне ведено принести — я и несу. Хотите — можете позвонить ему наверх и сказать, что нужно ваше разрешение. — (Если охранник попытается позвонить, придется убить его.) — Может быть, мне надо где-то расписаться? Пожалуйста, я распишусь, только мне об этом не сказали.

— Видите ли, тут за все отвечаю я и поэтому я обязан знать, кто где находится. Здесь никого не было, и вдруг вижу свет. Мне пришлось покинуть свой пост у входа, чтобы выяснить, кто пришел. А туда в любую минуту может кто-нибудь прийти, и мне тогда нагорит, понимаете? В следующий раз сначала подходите к посту, я вас отмечу, и дело с концом. О'кей?

— Разумеется. О'кей. Извините за причиненное беспокойство.

— Будете уходить — убедитесь, что дверь как следует заперта, и не забудьте погасить свет, ладно?

— Конечно, конечно.

Охранник кивнул и удалился.

В 327-й палате было тихо и темно, только свет уличного фонаря проникал сквозь щели в закрытые жалюзи, отчего белый потолок сделался полосатым. Привыкнув к темноте, можно было различить кровать с алюминиевой рамой сверху и натянутым на раму тентом. Под тентом, засунув в рот большой палец, глубоким детским сном спала Дотти Хершберг. Она целый день провела у окна своей новой палаты, глядя на мальчишек и девчонок, играющих перед школой за дорогой, и очень утомилась. Она уже привыкла к хождениям ночных сестер и даже не шевельнулась, когда дверь приоткрылась и на противоположной стене появилась расширяющаяся светлая полоса, которую медленно заслонила чья-то тень. Потом светлая полоса начала снова сужаться, и дверь тихо затворилась.

Далиа Айад стояла, прислонившись спиной к стенке и ждала, пока закончится аккомодация зрачков. Еще в коридоре, по темным щелям вокруг двери, она сделала вывод, что в палате нет никого, кроме пациента. Там же она обратила внимание на кушетку с сильно промятой кожаной обивкой — видимо, совсем недавно на ней лежал кто-то тяжелый.

Далиа открыла рот, дыхание стало тише, и прислушалась к другому дыханию. Снаружи послышались женские шаги. Сиделка подошла, остановилась, потом скрипнула дверь комнаты напротив. Далиа бесшумно шагнула к кровати с тентом. Она поставила поднос на сервировочный столик у изголовья кровати и вынула шприц из кармана. Удалив колпачок с иголки, она чуть нажала на поршень и тронула каплю, выступившую на кончике иглы.

Вколоть в любое место и сразу пережать сонную артерию... Далиа протянула руку, подушечками пальцев коснулась шеи спящего, провела по волосам, по коже на лбу. Кожа показалась гладкой и нежной. Где тут пульс? Вот он, но какой-то слабый. Далиа снова ощупала шею. Слишком тонкая. И волосы чересчур мягкие, и кожа нежная... Далиа спрятала шприц в карман халата и включила фонарик.

— Привет, — прошептала Дотти Хершберг, зажмурив глаза.

Похолодевшие пальцы Далии застыли на ее горле.

— Привет, — ответила террористка.

— Ой, у вас такой яркий свет, даже глазам больно. Вы хотите сделать мне укол? — Она с беспокойством посмотрела в лицо Далии, окрашенное мертвенным светом, отраженным от простыней.

Далиа погладила ее по щеке.

— Нет, нет, никакого укола. Как ты себя чувствуешь? Может, тебе чего-нибудь хочется?

— А вы ходите и проверяете, все ли спят?

— Ну да.

— Тогда зачем, если кто-то спит, вы его будите?

— Чтобы убедиться, что у больного все в порядке. Ну, а теперь снова засыпай.

— По-моему, это ведь даже глупо — будить кого-то, чтобы посмотреть, спит он или не спит.

— Ты давно у нас лежишь?

— Сейчас... Да, уже больше трех дней.

— И все время в этой палате?

— Нет, только с сегодня. Тут раньше был мистер Кабаков. А моя мама попросила, чтобы положили меня, чтобы я видела все из окна.

— А где теперь мистер Кабаков?

— Он уехал.

— Он был очень болен, и его увезли накрытого покрывалом?

— Вы что, думаете, мертвого? Нет, конечно! Они побрили ему голову, правда, не везде. Мы вчера вместе смотрели, как там, внизу, играют в мячик ракетками. А потом одна леди — она доктор — забрала его с собой. Не мяч, конечно, а мистера Кабакова. Наверное, его отпустили домой.

Выйдя из палаты, Далиа заколебалась. Она понимала, что продолжать поиски не следует. Нужно срочно покинуть госпиталь, иначе она попадется. Черт, нет! Надо остаться и довести начатое дело до конца.

Далиа несколько минут пряталась за холодильником, откуда был виден пост дежурной сестры. Старшая сестра, вся накрахмаленная, с серо-стальными крашеными волосами, блестя в полутьме коридора роговыми очками, торчала в кресле рядом со столиком дежурной и все обменивалась с ней вполголоса какими-то фразами. Целую ночь могут провести в пустой болтовне без конца и без начала, подумала Далиа с раздражением. Но наконец-то старшая сестра поднялась и продефилировала к лестнице на другие этажи.

Далиа в ту же секунду подошла к столу и начала просматривать алфавитный указатель. Ни Кэбова, ни Кабакова. Дежурная искоса поглядывала на нее, но ничего не сказала. Далиа подняла голову.

— Куда подевался пациент из триста двадцать седьмой?

— А кто там был?

— Мужчина средних лет.

— Я не в курсе. — Сестра пожала плечами. — Вы ведь, мне кажется, не работали у нас прежде?

— Да, я работала в госпитале Святого Винсента.

Далиа в некотором смысле сказала правду — свое удостоверение она выкрала во время пересменки в госпитале на Манхэттене. Ей следовало поспешить, невзирая на опасность вызвать подозрения дежурной.

— Если его перевели, то должны были сделать запись об этом, ведь верно?

— Вероятно, запись есть внизу, в картотеке регистратуры. Только там все сейчас заперто на замок. Но вообще-то, если его уже нет в этом журнале, то есть на нашем этаже, значит, скорее всего, его нет во всем нашем госпитале. Другие этажи — другие отделения. Возможно, перевели куда-нибудь в другое место.

— Подруги мне говорили, что вчера, когда он здесь был, тут все на ушах стояли.

— По правде сказать, все стояли на ушах несколько дней.

А вчера дошло до того, что одна дама, врач, явилась в три часа утра и потребовала его рентгенограмму. Пришлось подниматься и отпирать рентгеновский кабинет. Должно быть, этого больного увезли днем, когда меня не было.

— И кто была та дама?

— Понятия не имею. Она у нас никогда раньше не бывала. А тут вдруг приехала и сразу забрала эти рентгеновские снимки.

— Она за них расписалась?

— Да уж наверное. В рентгеновском всех всегда заставляют расписываться.

С лестницы послышались чьи-то шаги — старшая сестра возвращалась.

— Рентгеновский на четвертом? — живо спросила Далиа.

— На пятом.

Далиа вошла в кабину лифта. Она не видела, как изменилось лицо старшей сестры, когда дежурная что-то объясняла ей, кивая в направлении удалившейся любопытной новенькой. Старшая сестра мгновенно вспомнила, о чем всех предупреждали на позавчерашнем инструктаже, проведенном с персоналом перед заступлением на дежурство, и быстро подняла телефонную трубку.

— А ну, заткни свою вонючую пасть! — приказал полицейский офицер Джон Салливэн в стельку пьяному господину, пытавшемуся посредством наиболее емких выражений из обширного площадного лексикона сформулировать устное заявление о своих неотъемлемых правах гражданина.

Цицерон еле держался на ногах, и младший напарник Салливэна, который приволок его на временный пост в травмпункте, схватил бедолагу за шиворот скорее с целью противодействия его тяге к хождению на четвереньках, нежели для профилактики попытки к бегству. При этом коп, во избежание специфических неожиданностей, которыми грозила презрительно-высокомерная физиономиия господина, старался держаться как можно дальше от нее.

Запищал сигнал вызова по рации. Салливэн снял с ремня «лягушку» и нажал кнопку приема.

— Старшая сестра Эмма Райан сообщила о подозрительней особе, приходившей на третий этаж. Белая, блондинка, рост приблизительно пять футов семь дюймов, возраст двадцать пять — тридцать, одета в форму сиделки. Сейчас, возможно, направилась в кабинет рентгенодиагностики на пятом этаже, — сообщил диспетчер полицейского округа. — Охранник ждет вас у лифтов. Группа семь-один уже выехала.

— Ясно, десять-четыре, — ответил Салливэн, давая отбой. — Джек, пристегни этого придурка к скамейке, запри все лестничные площадки и жди, пока не прибудет группа семь-один. Я иду наверх.

Охранник ожидал перед открытым лифтом со связкой ключей.

— Вырубите все лифты, кроме первого, — распорядился Салливэн. — Поехали.

С замком рентгеновского кабинета трудностей у Далии не возникло. Она закрыла за собой дверь, пригляделась к громаде рентгеновского стола, к вертикальной кабине флюороскопа. Откатив в сторону один из свинцовых экранов, включила фонарик, осветивший матовую застекленную дверь. Рядом — шланг для бариевой взвеси, защитные очки и перчатки, висящие на крючке. Послышалась отдаленная сирена. «Скорая помощь» или полиция? Надо действовать расторопнее. Эта дверь в темную комнату — что там? Небольшой кабинет, стол, книга на столе. Так, какие-то шкафы, папки на полках — вероятно, картотека. Выдвижные ящики на роликах; внутри конверты со снимками.

Быстрые осторожные шаги в коридоре.

Посмотрим, что за книга. Скорее листать страницы. Вот — вчерашняя дата, номера медицинских карт, подписи. Нужно женское имя. Четыре утра! — по времени подходит. Рентгенограмма выдана доктору Рэйчел Боумен. Номер карты. Фамилия пациента отсутствует. Расписка лаборанта о возврате снимков отсутствует.

Шаги замерли снаружи перед дверью, звякнула связка ключей. Охранник поковырял в замочной скважине, первый ключ не подошел.

Парик и очки — долой, сунуть их за шкаф.

Тяжелая дверь открылась, задев передвижной свинцовый экран. В проем шагнули двое — рослый, плечистый полицейский впереди и охранник следом за ним.

Медсестра стояла лицом к освещенному экрану проектора, вглядываясь в увеличенное изображение грудной клетки. Полосы светотени, отбрасываемые на белый халат, пробежали по лицу девушки, когда она повернулась к вошедшим и увидела дуло направленного на нее «кольта».

— Вы что-то хотите, офицер? — спросила она и, сделав вид, что только теперь заметила пушку в руке полицейского, обеспокоенно вскинула брови. — Боже мой, что-нибудь случилось?

— Стойте где стоите, мэм!

Свободной рукой Салливэн нашарил на стене и повернул выключатель. Лабораторию залил яркий люминесцентный свет. Стали видны детали обстановки кабинета, терявшиеся в темноте. Полицейский быстро оглядел помещение.

— Что вы тут делаете?

— Изучаю снимок, как видите.

— Здесь есть кто-нибудь еще?

— Нет, сейчас нет. Одна сестра ушла несколько минут назад.

— Блондинка, примерно вашего роста?

— Кажется, да.

— Куда она ушла?

— Не имею представления. А в чем дело?

— Мы ее ищем.

Охранник заглянул в смежную комнату и вернулся, отрицательно качая головой. Полицейский пристально смотрел на Далию. Что-то в ее внешности настораживало, но он не мог определить, что именно. Следовало бы обыскать эту дамочку и отвести вниз к старшей сестре. Но сначала надо запереть весь этаж, а для этого придется связаться с напарником. Кроме того, ему всегда казалось, что от сиделок исходит некое сияние чистоты, и теперь было как-то не с руки сквернить своими не очень чистыми руками белоснежную униформу. Да еще не сесть бы в лужу с наручниками. Нацепишь их на девицу — после, не дай Бог, подначек не оберешься.

— Мэм, прошу вас пройти со мной, мы должны задать вам несколько вопросов. Это не отнимет много времени.

Далиа кивнула. Салливэн запихнул револьвер в кобуру, но не застегнул ее и, велев охраннику проверить все кабинеты по коридору, снял с пояса рацию.

— Шесть-пять, вызываю шесть-пять!

— Слышу тебя, Джон, — раздалось из коробки.

— Женщина в рентгеновской лаборатории утверждает, что нарушительница только что ушла отсюда.

— Тут все перекрыто. Думаешь, мне надо подняться? Я на площадке третьего этажа.

— Нет, я сам приведу ее на третий. Попроси старшую сестру не отходить далеко.

— Джон, она говорит, что в это время в рентгене никого не должно быть.

— Оставайтесь на месте, я приведу ее.

— Что она там плетет? — возмутилась Далиа. — Ну и память — как решето!

— Идемте.

Они направились к лифту. Салливэн шел сзади, глядя ей в спину и касаясь большим пальцем кобуры на поясе. Далиа зашла в кабину, потянулась к кнопкам. Двери закрылись.

— Третий? — спросила она.

— Я сам. — Салливэн поднял руку.

Рука Далии змеей скользнула к выключателю, и лифт погрузился в кромешную тьму. Зашаркали ноги, скрипнула кожа ремня или кобуры — одновременно со сдавленным стоном и ругательством, потом раздались глухие звуки ударов и отчаянные задыхающиеся хрипы. Над механической дверью, сменяя друг друга, мерцали на панели индикаторы этажей.

Напарник-полицейский озадаченно нажал на кнопку, подождал, пока лифт, проехавший мимо, поднимется снова.

Гул в шахте затих, и створки с рычанием разъехались в стороны.

— Джон? О, Господи, Джон!

Скрюченный офицер Джон Салливэн сидел в углу кабины. Стенки не позволяли ему завалиться на бок. Глаза почти выкатились из орбит, по подбородку стекала пена, а из шеи, раскачиваясь, словно бандерилья, свисал шприц.

В это время Далиа уже бежала коридором второго этажа, и светильники, как в туннеле, мелькали у нее над головой. Миновав удивленного санитара, террористка свернула за угол и попала в бельевую, где, мгновенно сориентировавшись, сдернула с плечиков и натянула на себя бледно-зеленый хирургический халат. Надела, подоткнув, волосы, такую же шапочку, на шею повязала марлевую повязку, потом выскочила, сбежала вниз по лестнице и направилась в дальнее крыло первого этажа, где находился травмпункт. Здесь она прошла, внешне спокойная, мимо нового поста возбужденных полицейских, лишь мельком взглянувших на нее. Их было трое, и все напоминали охотничьих псов, только и ждущих команды «апорт!», чтобы броситься за подранком в камыши. Перед травмпунктом, под доносящиеся из-за двери вопли раненого в поножовщине, рядком сидели в очереди на обработку легких телесных повреждений пострадавшие в драках помельче и прохаживались чьи-то мрачные родственники.

Маленькая, средних лет, пуэрториканка с выступающим животом тихо всхлипывала на скамье, пряча лицо в ладонях. Далиа подошла и присела рядом, полуобняв ее за плечи.

— No tenga miedo[10], — тихо произнесла она.

Пуэрториканка отняла руки и подняла глаза, показав отечное, Орехово-коричневое лицо. Золотой зуб сверкнул у нее во рту.

— А Хулио?

— С ним будет все в порядке. Пойдемте со мной. Погуляем пока неподалеку, вам не повредит вдохнуть свежего воздуха. Вы сразу почувствуете себя лучше.

— Но...

— Тс-с, делайте, как я говорю.

Она помогла женщине подняться, и та покорно поплелась рядом, переваливаясь на стоптанных туфлях и продолжая шмыгать носом.

— Я говорила! Сколько раз я ему говорила...

— Успокойтесь, не переживайте, вам вредно волноваться, — утешала ее Далиа, поглаживая по спине.

Она повела ее к запасному выходу, у которого пасся грузный, потный легавый в синем мундире.

— Почему он не пришел сразу домой, ко мне? Вечно он влезет в какую-нибудь драку.

— Ну-ну, все образуется. Мы сейчас погуляем в розарии...

Пуэрториканка вздыхала и беззвучно шевелила губами. Полисмен стоял как вкопанный, загораживая проход.

— Офицер, — обратилась к нему Далиа, — этой даме срочно необходимо на воздух. Не могли бы вы выйти с ней и последить несколько минут, пока она придет в себя.

«Дама» безвольно стояла, опустив голову и, похоже было, перестала что-либо воспринимать. Переносная рация потрескивала на стуле в нескольких шагах от полицейского. Теперь в любой момент могут объявить тревогу. Мертвый легавый — дело нешуточное.

— Я не имею права покидать пост, леди. Этот выход сейчас закрыт.

— В таком случае позвольте мне самой погулять с ней поблизости. Я опасаюсь, что здесь ей станет совсем плохо.

Беременная пуэрториканка вновь закрыла лицо руками; меж ее толстых коричневых пальцев потекли слезы. Полисмен, раздираемый долгом и состраданием, ладонью вытер сзади потную шею. На крупном, прорезанном морщинами лице отражалась тяжелая работа мысли. Подопечная Далии покачнулась и навалилась на нее всей своей тяжестью. Террористка едва устояла на ногах.

— Уф-ф! Как вас зовут?

— Доктор Виццини.

— Ладно, доктор, валяйте. — И полицейский толкнул дверь мощным плечом.

В лицо Далии пахнуло зимним холодом. Мигалка на легковом автомобиле освещала улицу красными вспышками. Бежать некуда — кругом полиция.

— Дышите глубже, — сказала Далиа. Пуэрториканка мало-помалу успокаивалась.

Перед ними остановилось желтое такси; из него вылез молодой парень — видимо студент или врач-стажер. Далиа помахала рукой таксисту, чтобы не уезжал, и обратилась к парню:

— Вы ведь идете в госпиталь, да?

— Точно.

— Будьте любезны, проводите туда вот эту даму, ладно? Заранее спасибо.

Кажется, проскочила! Теперь все зависит от таксиста и сообразительности легавых. Далиа попросила поднажать и откинулась на заднем сиденье, прикрыв глаза. А ведь благодаря моей заботе ей действительно стало легче, усмехнулась она про себя.

* * *

Полицейский офицер Джон Салливэн не был мертв — пока. Но жизнь в могучем теле чуть теплилась. Став на колени, напарник прижался ухом к его груди — сердце Салливэна еще билось, хотя и редко, неровно, чуть слышно. Полицейский сдвинул корпус раненого, аккуратно уложив его на пол, одновременно блокируя ботинком начавшие закрываться двери лифта.

Эмма Райан недаром работала старшей медицинской сестрой. В доли секунды оценив ситуацию, она молниеносно нажала на кнопку «Стоп» и крикнула дежурной, чтобы та вызвала бригаду реаниматоров, сама же опустилась перед пострадавшим и, бегло скользнув взглядом по его лицу, не мешкая, скинула халат, ловко свернула из него валик и подсунула под шею Салливэна, так, чтобы его голова была слегка запрокинута. После этого старшая сестра положила ему на грудь свои руки, покрытые с тыльной стороны ладоней коричневыми родимыми пятнышками, и ее круглая спина задвигалась вверх-вниз. Она проводила наружный массаж сердца, а полицейский, тоже обученный приемам оказания первой помощи, начал делать искусственное дыхание рот в рот.

Драгоценные секунды спасли человеку жизнь, но были потеряны для поимки преступницы.

Прибежала сиделка, толкая впереди себя каталку на колесиках. Вчетвером они подняли на нее грузного Салливэна; при этом Эмма проявила недюжинную силу и сноровку. Каталку покатили вперед, к грузовому лифту; старшая сестра уже на ходу выдернула шприц из шеи бесчувственного полицейского и вручила сиделке, сопроводив указанием найти доктора Филда и передать ему остатки жидкости на анализ. Дежурной сестре она велела взять у пациента пробу крови.

Смертоносная игла впилась в кожу Салливэна с левой стороны пониже уха, но не пошла вглубь, а снова проткнула кожу в сантиметре от первого прокола и вышла наружу. Теперь в этом месте краснели два пятнышка, как после змеиного укуса. Позже, когда полиция осмотрела место преступления, она обнаружила в лифте подсохшие белые потеки. Видимо, большая часть раствора не попала по назначению, а брызнула в стенку и стекла по ней, образовав на полу крошечную лужицу.

Через считанные минуты Салливэна подключили к аппарату искусственного дыхания и электростимуляции сердечной деятельности в отделении интенсивной терапии. Рядом стоял доктор Филд, вооруженный результатами анализов крови, раздумывая, какие препараты из богатого, всегда бывшего под рукой набора сильнодействующих средств окажутся наиболее эффективными в этом экстраординарном случае.

Салливэн останется жив — Филд просто заставит его жить.

Глава 13

Покушение на жизнь нью-йоркского полисмена — рискованное развлечение, которое можно сравнить разве что с попыткой загасить сигарету о дремлющую анаконду. Тронь кого-нибудь из копов и можешь не сомневаться, что против тебя встанут, как один, все лучшие силы городской полиции. Их рвение будет отнюдь не показным, а ярость непритворной. Стражи порядка никогда не прощают нападение на своего коллегу.

Если бы террористы ограничились только Кабаковым, реакция властей свелась бы в основном к традиционной форме: шумиха в газетах, грозные заявления министерства юстиции и пресс-конференция, на которой мэр города и начальник полиции пообещали бы приложить все возможные усилия для розыска преступников. А на практике несколько агентов, и без того обремененных грудой нераскрытых дел, получили бы дополнительное задание. Но игла, воткнутая в шею Джона Салливэна, в корне изменила ситуацию. Теперь каждый из тридцати тысяч полицейских во всех пяти районах Нью-Йорка готов был расшибиться в лепешку, лишь бы найти и наказать бандитов.

Невзирая на энергичные протесты Рэйчел, Кабаков очень скоро покинул больничную койку, установленную для него в гостевой комнате. Уже на следующий день он отправился в госпиталь навестить Салливэна. Тот видел террористку и к тому же, будучи детективом-профессионалом, мог составить ее портрет на фотороботе. Ярость, душившая Кабакова, была слишком сильна, чтобы спокойно отлеживаться и даром терять время.

Призвав на помощь в качестве консультантов охранника госпиталя и художника из полицейского управления, они с Салливэном быстро смонтировали портрет. Лицо на экране действительно весьма напоминало Далию Айад. В три часа дня, когда в полицейских участках заступила на дежурство очередная смена, каждый патрульный получил фотографию разыскиваемой. Этот же снимок был опубликован на второй странице дневного выпуска «Дейли Ньюс».

Полдюжины детективов из отдела идентификации вкупе с четырьмя сотрудниками иммиграционной службы тщательнейшим образом изучали картотеку арабов, проживающих в США. Но о связи между происшествием в госпитале и Дэвидом Кабаковым знали только высшие чины нью-йоркской полиции, несколько агентов ФБР, непосредственно занятых расследованием этого дела, да еще старшая медсестра Эмма Райан, которая умела держать язык за зубами.

Секретность соблюдалась по требованию вашингтонского начальства, опасавшегося возникновения паники и дипломатических осложнений. Быстрое обнаружение виновников казалось весьма проблематичным, а весть о террористах, безнаказанно разгуливающих по Нью-Йорку, вызовет бурю в прессе и только добавит трудностей. Поэтому полиция сообщила репортерам, что самозванка явилась в госпиталь, рассчитывая украсть хранившиеся там наркотики. Такая версия, хотя и не выглядела особо убедительной, все же позволяла отвязаться от газетчиков на два-три дня. Но этого было вполне достаточно: бурная жизнь гигантского города волей-неволей заставит средства массовой информации переключиться на другие события.

Далиа также возлагала немалые надежды на исцеляющее действие времени. Но ее держали в страхе не журналисты, а гнев Лэндера. Узнав об инциденте в госпитале и увидев фото в «Дейли Ньюс», американец пришел в бешенство, и был момент, когда она решила, что ей пришел конец. Но Лэндер не убил ее, а лишь запретил любые дальнейшие попытки устранить Кабакова. Побледневшая Далиа молча кивнула. Фазиль не вмешивался в разговор и с тех пор уже два дня почти не выходил из своей комнаты.

А для доктора Рэйчел Боумен потянулись удивительные дни, похожие на сон, — дни, когда в ее квартире выздоравливал раненый майор Моссад. Жилище Рэйчел всегда было опрятным и светлым, все здесь носило отпечаток педантичного, пожалуй, даже угнетающе неукоснительного порядка. И вдруг в этот стабильный, ухоженный мирок внезапно явился Кабаков — свирепый и окровавленный, словно ободранный кот после диких ночных драк на блестящей от дождя крыше. Казалось, будто с приходом Кабакова и Мошевского комнаты как-то съежились, а все вещи стали маленькими и хрупкими. К тому же оба израильтянина — крупные, массивные — двигались почти бесшумно. Последнее обстоятельство сперва обрадовало Рэйчел, но потом начало действовать ей на нервы. Так уж повелось, что в природе беззвучность и большие размеры — весьма зловещая комбинация; чаще всего они — верный признак смертельной угрозы.

Мошевский старался не докучать хозяйке, но приспособиться к ее вкусам так и не сумел. Несколько раз он совершенно неумышленно напугал Рэйчел до полусмерти, неожиданно возникая на кухне с подносом в руках. Тогда во избежание новых конфузов он стал покашливать, издалека оповещая о своем приближении. Но, кроме того, Мошевский разрывал ночную тишину громоподобным храпом. Это решило его участь. Не в силах терпеть круглосуточные невзгоды, Рэйчел выдворила Мошевского в соседнюю квартиру — тамошние жильцы были ее друзьями и, отправляясь в отпуск на Багамы, оставили ей ключи.

Кабаков послушно следовал всем требованиям и предписаниям Рэйчел; единственным случаем открытого неповиновения был его визит к Салливэну. В первые дни они почти не разговаривали — он казался угрюмым и подавленным, а Рэйчел считала излишним вторгаться в мысли своего пациента.

Шестидневная война не прошла бесследно для доктора Боумен, но перемены, происшедшие в ее характере, были скорее количественными, нежели качественными. Жизнь Рэйчел по-прежнему оставалась размеренной и, на посторонний взгляд, довольно однообразной. Она так и не вышла замуж — две ее помолвки закончились ничем, и она лишь смутно помнила тех немногих мужчин, с которыми встречалась в последующие годы. Людей, способных по-настоящему взволновать и увлечь ее, Рэйчел сознательно избегала. Поэтому теперь в памяти сохранились не лица и слова ее спутников, а только обеды в людных ресторанах да еще идиотские надписи, неизменно украшающие стандартные блюда, подаваемые в подобных заведениях.

Служебные обязанности превратились для Рэйчел в цель жизни, в главный козырь, позволяющий не утратить веру в себя. Помимо повседневной практики, у нее было много дополнительной добровольной работы. Она курировала выздоравливающих наркоманов, вела занятия с детьми с психическими отклонениями, помогала парализованным. В 1973 году, во время Октябрьской войны, Рэйчел каждый день по две смены ассистировала при операциях в нью-йоркском Синайском госпитале. Приобретенный там хирургический опыт мог оказаться очень полезным, доведись ей снова попасть в Израиль.

Она махнула рукой на попытки выглядеть моложе своих тридцати лет, отказалась от молодежного стиля в одежде и поведении и все больше входила в образ респектабельной еврейской матроны. «Блумингдейл», «Сакс», «Лорд энд Тейлор» постепенно сделались обычными целями ее субботних прогулок. Дома царил идеальный, раз и навсегда заведенный порядок, и Рэйчел платила непомерное жалованье приходящей прислуге, поскольку та научилась не только поддерживать чистоту, но и во всем следовать привычкам своей нанимательницы.

А теперь тут обосновался Кабаков. Он шлепал босиком из комнаты в комнату, даже не застегнув пижамы. Он шарил по книжным полкам, не переставая при этом грызть кусок салями. Взяв в руки какую-нибудь вещь, он никогда не клал ее на место; казалось, ему доставляет удовольствие вносить хаос и неряшливость в квартиру Рэйчел. Раздражало это несказанно.

Последствия его контузии уже не внушали Рэйчел особых тревог. Головокружения стали реже, а потом и вовсе прекратились. По мере того как он выздоравливал, их беседы становились все дольше и теплее, перерастая рамки безличных отношений между доктором и пациентом.

Кабакову нравилось общество Рэйчел. Разговаривая с ней, он чувствовал приятную необходимость шевелить мозгами, поскольку обсуждались вопросы, о которых он раньше почти не задумывался. Но ему нравилось и просто смотреть на нее — длинноногую, стремительную и очень миловидную. От природы Кабаков был довольно влюбчив, и профессиональное одиночество давалось ему нелегко. В конце концов Кабаков решился рассказать ей о своей миссии.

Выполнить это намерение оказалось не так-то просто — мешала многолетняя привычка скрывать мысли и обуздывать язык. Но все же здесь был особый случай. Ведь Рэйчел пришла к нему на помощь в трудную минуту, причем сделала это по собственной инициативе, не колеблясь и не задавая лишних вопросов. К тому же теперь она оказалась втянутой в дело; не исключено, что ей может грозить опасность, и лучше ей об этом знать. Кто-кто, а Кабаков не питал иллюзий по поводу истинных причин визита террористки в рентгеновскую лабораторию.

Его откровенность объяснялась не только сентиментальными побуждениями. Имелась и причина практического свойства: Рэйчел могла помочь советом. Не следовало пренебрегать ее ясным аналитическим умом. Возможно, в заговоре участвовал Абу Али, профессионал-психолог, и Рэйчел тоже психолог и психиатр. Среди террористов есть женщина, и Рэйчел — женщина. У нее прекрасная интуиция, она разбирается во всех нюансах человеческого поведения и к тому же, будучи американкой, может предвидеть ход мыслей своих соотечественников.

Кабаков умел перевоплощаться в араба и думать, как араб, но сумеет ли он думать и рассуждать по-американски? Да и есть ли вообще на свете какая-то специфически «американская» манера рассуждения? Личные впечатления Кабакова не подтверждали такую гипотезу; поступки и слова большинства людей в Штатах выглядели чертовски непоследовательными. Впрочем, это молодая страна и, возможно, со временем у них все-таки выработается собственный стиль.

Он говорил, а Рэйчел внимательно слушала, не переставая быстро и ловко перебинтовывать его обожженную ногу. Он рассказал о ячейке «Черного Сентября», которая скрывается в одном из северо-восточных штатов и готовит какой-то грандиозный теракт, раздобыв специально ради этого полтонны пластиковой взрывчатки. Он объяснил, что в интересах Израиля должен найти и остановить убийц. Потом, спохватившись. Кабаков торопливо добавил несколько слов о соображениях гуманности и общечеловеческой важности порученного ему дела.

Рэйчел давно уже закончила перевязку и теперь сидела на ковре, скрестив ноги и низко опустив голову. Кабаков говорил, обращаясь к пробору в ее блестящих темно-рыжих волосах. Изредка она поднимала глаза и что-нибудь уточняла, внимательно глядя ему в лицо.

Его удивила и обрадовала спокойная реакция Рэйчел — при всем уважении к ней Кабаков не ожидал, что она сохранит такую невозмутимость. Ведь, в сущности, он внес в эту опрятную квартиру пылающую головню, негасимое пламя ближневосточной войны. Но он был бы удивлен куда больше, узнав о чувстве, которое она испытала, слушая его рассказ: на нее снизошла не тревога, а огромное облегчение, радость врача, убедившегося, что больной действительно вне опасности.

Путаные и неопределенные ответы Кабакова на вопросы о том, что предшествовало взрыву и как он чувствовал себя в госпитале, его последующая замкнутость — все это мешало ей составить верное представление о серьезности полученной им черепной травмы и о возможных последствиях. А сейчас, спрашивая и слушая, она получала достоверную картину психического состояния пациента. Судя по всему, он был в полном порядке: не наблюдалось ни частичной амнезии, ни синдрома Корсакова, словом, ни одного из тех грозных признаков, которые свидетельствуют о необратимых нарушениях в головном мозге. Расспросы не вызывают раздражения, возбудимость нормальная, и эмоциональные реакции адекватны. В целом можно считать, что контузия на его психику не повлияла. Отрадно.

Довольная полученными результатами и сделанными выводами, Рэйчел отвлеклась от формы и сосредоточилась на содержании, на подробностях событий, излагаемых Кабаковым. Отныне он и Рэйчел были уже не пациентом и врачом, а равноправными партнерами и соратниками.

Кабаков завершил свой рассказ, назвав две проблемы, не отпускавшие его ни на миг уже несколько дней — кто этот американец и где террористы планируют нанести удар? Он умолк и тут же ощутил смутный стыд, как будто она увидела его плачущим.

— Сколько лет было Музи? — негромко спросила Рэйчел.

— Пятьдесят шесть.

— И его последние слова были: «Главный — американец»?

— Да, так он и сказал. — Кабаков не понимал, какую дополнительную информацию она собирается извлечь из этой детали.

— Хочешь услышать мое мнение?

Он кивнул.

— Я думаю, что ваш американец — мужчина старше двадцати пяти лет, белый, не еврей.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю, а предполагаю. Именно человека, описанного сейчас мной, скорее всего назовут просто «американцем». Вероятно, он не очень молод, иначе пожилой Музи воспринял бы его как «парня» или «мальчишку». А будь он евреем, латиноамериканцем, чернокожим или арабом, хотя и гражданином США, Музи сообщил бы об этом в первую очередь. В его глазах национальность наверняка определялась расой. Вы с ним говорили только по-английски?

— Да.

— Ну вот, видите. Если бы речь шла об американке, Музи сказал бы «женщина» или «американская женщина». В общем, слово «American», употребляемое в качестве существительного, в устах Музи могло обозначать только белого мужчину среднего возраста, к тому же не семита. Во всех других случаях «American» было бы прилагательным. Наверное, мои рассуждения кажутся вам чересчур академичными, но думаю, что я не ошибаюсь.

Восхищенный Кабаков связался с Корли и пересказал ему выводы Рэйчел.

— Что же, это сужает круг поисков примерно до сорока миллионов человек, — бодро заметил фэбээровец. — Ну, да ладно, хоть какая-то зацепка появилась, и то слава Богу.

Корли сообщил ему, что поиски лодки пока не принесли никаких результатов. Таможенники и нью-йоркская полиция уже проверили все верфи и пристани на Сити-Айленд, а их коллеги из Нассо и Суффолка тщательнейшим образом осмотрели каждую посудину на Лонг-Айленде. Полиция штата Нью-Джерси опросила всех судостроителей на побережье, агенты ФБР посетили лучших корабельных мастеров — таких, как легендарный Рибович, Трампи и Хаккинс. Не осталась без внимания ни одна верфь, но все было тщетно. Получить какую-либо информацию о беглой яхте не удавалось.

— Лодки-лодки-лодки... — задумчиво проговорила Рэйчел, узнав об этих безуспешных поисках.

Она занялась приготовлением обеда, а Кабаков, стоя у окна, смотрел невидящими глазами на залитый солнцем снег. Он упорно искал какую-нибудь параллель, которая позволила бы связать нынешнее дело с прежними. Самая верная параллель — сходство в технических деталях. Где и когда происходили подобные инциденты? Внезапно он вспомнил доклад — один из тысяч, прошедших через его руки за последние шесть лет. Там тоже упоминалось о бомбе, подложенной в холодильник, как и в доме Музи. Перед мысленным взором Кабакова возникла папка старого образца, прошитая по корешку. Значит, это случилось до 1972 года — позже в Моссад вообще отменили брошюровку документов, чтобы облегчить микрофильмирование... Потом разбуженная память преподнесла еще один сюрприз — он припомнил собственное творение, специальную инструкцию для коммандос, составленную несколько лет назад. В ней говорилось об установке и обезвреживании мин-ловушек и, в частности, о ртутных взрывателях[11]. Впоследствии пришлось выпустить специальное приложение, после того как федаины пристрастились к дистанционным взрывателям и прочим электронным штучкам.

Но о чем конкретно шла речь в том старом докладе? Промучившись с полчаса, Кабаков изнемог в борьбе со склерозом и начал составлять текущее донесение в штаб-квартиру Моссад. Тут-то его и осенило.

Сирия, 1971 год. Агент израильской разведки погиб при взрыве дома в Дамаске. Заряд был, как удалось установить, не особенно крупный, но холодильник разнесло на куски. Совпадение или тот же почерк?

Кабаков набрал номер израильского консульства и продиктовал телеграмму.

— В Тель-Авиве сейчас только четыре часа утра, — заупрямился дежурный связист. Видимо, ему хотелось проявить самостоятельность.

— А во всем мире осталось всего двести зулусов, мой друг, — елейным тоном ответствовал Кабаков. — Интересный у нас разговор, правда? Но боюсь, что так мы долго его не закончим. Отправьте-ка лучше телеграмму.

* * *

Не обращая внимания на холодную декабрьскую морось, Мошевский долго и придирчиво выбирал такси. Он пропустил мимо три «доджа» и наконец увидел то, что требовалось — большой пикап, медленно двигавшийся в плотном утреннем потоке машин. Его салон достаточно просторен, и Кабакову не придется сгибать забинтованную ногу. Памятуя об осторожности, Мошевский велел шоферу остановиться за полквартала от многоквартирного дома, где жила Рэйчел, и подождать. Через минуту появился Кабаков. Морщась от боли, он быстро проковылял к машине, плюхнулся на заднее сиденье рядом с Мошевским и назвал адрес израильского консульства.

Подчиняясь предписаниям доктора Боумен, он немного отдохнул за последние дни и теперь с удвоенной энергией стремился к действию. Конечно, связаться с консулом можно было и по телефону, но разговор требовал повышенной секретности. У Кабакова возник новый план, осуществимый лишь при дипломатической поддержке. Идея заключалась в том, чтобы по просьбе Тель-Авива госдепартамент США обратился за помощью к русским. Естественно, подобное предложение Кабаков мог сделать лишь при деятельном посредничестве консула Телля. Идти на поклон к Советам было крайне неприятно и унизительно, но исключительная важность дела заставляла забыть о профессиональной гордости.

Еще весной 1971 года КГБ организовал специальный отдел, занимавшийся техническим оснащением «Черного Сентября». Связующим звеном стала «Аль-фаттах», полевая разведка палестинских боевиков. По мнению Кабакова, КГБ вполне мог располагать информацией о готовящемся взрыве.

До сих пор русские помогали только врагам Израиля. Однако теперь, после заключения новых соглашений по разрядке между Востоком и Западом, их позиция в ближневосточном конфликте уже не столь непримирима, как прежде. А в вопросе о террористах, окопавшихся в США, КГБ способен пойти и на сотрудничество с американскими властями. Но обращение к Москве должно исходить от самих американцев. Роль Кабакова была сейчас чисто консультативной — он мог только рекомендовать израильскому правительству предпринять соответствующие шаги. Он всегда ненавидел кого-либо о чем-либо просить, но эту челобитную обязательно напишет сам, не перекладывая ответственность на консула. Кабаков решил поклясться, что пластик, доставленный террористами в США — советского происхождения. Плевать, так это на самом деле или нет. Скорее всего, американцы не станут разбираться и подтвердят его слова. Тогда русские волей-неволей будут вынуждены включиться в расследование.

Зачем такое огромное количество взрывчатки? По-видимому, арабам удалось обнаружить какую-то очень выгодную и легкодоступную цель на территории Соединенных Штатов. Но что же это за цель? Вот здесь-то и могла пригодиться помощь КГБ.

Надо полагать, сейчас ячейка «Черного Сентября» изолирована даже от партизанского руководства в Бейруте. Шумиха с фотографией наверняка заставила террористов затаиться и прервать все контакты с арабским миром. Следовательно, обнаружить их логово будет дьявольски трудно. А оно должно быть где-то поблизости, раз эти ребята так быстро среагировали после взрыва. И если бы Корли сделал ставку на госпиталь, они уже были бы схвачены. Проклятый сукин сын, чтоб он подавился своей чертовой трубкой!

Итак, какую акцию запланировал штаб «Черного Сентября»? Кто исполнители? Наджир? Наджир мертв. Женщина скрывается. Абу Али? Он тоже мертв. Собственно говоря, нет никаких данных о его причастности к этому теракту, но само допущение вполне правдоподобно. Али был одним из немногих, кому Наджир доверял. И еще Али был психологом. Зачем им понадобился психолог? Спросить об этом его самого уже не удастся.

Откуда взялся американец, кто он такой? Что за ливанцы доставили взрывчатку? Кто подложил бомбу в холодильник Музи? А женщина, приходившая в госпиталь по его душу — та же, которую он видел в Бейруте или другая?

Шофер вел такси дочти вплотную к тротуару, и тяжелый пикап ощутимо потряхивало на выбоинах и канализационных решетках. Комфортность езды оставляла желать лучшего, а когда впереди загорелся красный свет, машина затормозила так резко, что оба пассажира едва удержались на сиденье. Воспользовавшись остановкой, Мошевский вылез из такси и пересел на место рядом с водителем. Лицо израильтянина не выражало ничего, кроме тысячелетнего еврейского смирения.

— Трогай потише, — попросил он, когда красный свет сменился желтым. — Не дергай и не громыхай.

— Это почему же? Время — деньги, приятель, — возразил шофер.

Мошевский придвинулся к нему вплотную.

— Потому что только этим ты удержишь меня от желания сломать твою поганую шею — вот почему, — задушевно объяснил он, наклонившись к самому уху собеседника.

Кабаков молчал, глядя отсутствующим взором на нескончаемую нью-йоркскую толчею. Подумать только, полдень, а свет уже начинает убывать. Какой поразительный город! Город, в котором евреев больше, чем в Тель-Авиве, а то и во всем Израиле. Интересно, как себя чувствуют здесь еврейские эмигранты — те, что выгружаются с переполненных теплоходов, сплошной вереницей идущих от Эллис-Айленда? Многие из переселенцев теряют даже свои имена, когда полуграмотные чиновники иммиграционной службы царапают на въездных документах «Смит» или «Джонс». Теплоходы выбрасывают их в унылый день, на холодные камни города, где даром не дается ничего, кроме того, что они сами захотят дать друг другу. Разбитые семьи, одинокие люди.

А что бывает, если иммигрант умирает прежде, чем успеет устроиться, получить работу и вызвать из-за океана свою семью? Кто провожает его в последний путь, кто помянет его — соседи? А если он вообще остался один?

Тут внимание Кабакова привлекла пластмассовая Мадонна на приборной доске, и мысли разом вернулись к старым проблемам. Пластик. Закрыв глаза, он перенесся к истокам нынешней эпопеи — к той миссии в Бейруте, которая привела его в конце концов сюда, в недра «Большого Яблока»[12].

...На инструктаже перед рейдом им перечислили главарей «Черного Сентября», присутствие которых ожидалось во время встречи — Наджир, Абу Али и еще несколько человек. За именем каждого партизанского вождя стояло толстое досье, и все их Кабаков знал чуть ли не наизусть. Даже теперь, годы спустя, он отчетливо помнил эти стандартные папки, в алфавитном порядке расположенные на его рабочем столе.

Первым шел Абу Али. Абу Али, убитый в Бейруте. У него не имелось ни родственников, ни близких друзей, ни семьи — только жена, но и она умерла. Али остался один...

Оборвав собственную мысль. Кабаков забарабанил по прозрачной перегородке, отделявшей пассажирский салон от переднего сиденья. Мошевский обернулся и отодвинул плексигласовый щиток.

— Скажи ему, чтобы поторапливался.

— Значит, все-таки хотите побыстрее, — пробормотал водитель.

Мошевский дружески ухмыльнулся ему в ответ.

— Так я прибавлю ходу, — неуверенно произнес таксист.

* * *

Израильское консульство и миссия при ООН размещались в белом кирпичном здании на Второй авеню в Манхэттене. Система безопасности здесь была хорошо продуманной и соблюдалась весьма пунктуально. Кабакова продержали положенный срок в комнате ожидания, проверили, просветили и только после этого впустили внутрь. Он сразу же отправился в коммуникационный центр.

Компьютер зашифровал и передал его запрос относительно Абу Али, и меньше, чем через минуту из Тель-Авива пришло подтверждение приема телеграммы. Она запустила в действие сложный и довольно чувствительный механизм. Четверть часа спустя коренастый молодой человек покинул штаб-квартиру Моссад и выехал на авиабазу Лод. Ему предстоял полет на Кипр. Деловитый юноша очень спешил: в Никозии ему надлежало поменять паспорт и успеть на рейсовый самолет в Бейрут. В ливанской столице он первым делом зайдет в маленькое кафе и проведет несколько приятных минут за чашечкой ароматного кофе, разглядывая возвышающееся напротив здание полицейского управления. Где-то там, в камере хранения, пылится пронумерованная коробка с пожитками Абу Али. Теперь ее затребует один из друзей покойного.

* * *

Следующие полчаса Кабаков посвятил беседе с Теллем. Выслушав идею о маневре, который позволил бы заручиться помощью русских, консул не выразил ни малейшего удивления. Судя по всему, в этом мире уже не осталось вещей, способных поразить воображение Иоахима Телля.

Впрочем, не выразил он и восторга. Теплота, прозвучавшая в голосе при словах «До свиданья, мой друг», была, пожалуй, чуточку чрезмерной. Было ли это сочувствие или радость по поводу ухода визитера? Кабаков решил не углубляться в такой спорный вопрос.

Он захромал к выходу, и уже в дверях его окликнул молодой чиновник, сидевший у главного пульта правительственной связи. Пришел ответ с подробностями сирийского инцидента 1971 года.

Телекс сообщил, что взрыв произошел 15 августа. Он совпал по времени с резкой активизацией вербовочной деятельности «Аль-Фаттах». В Дамаске этой работой занимались следующие лица. Первый — Фахри аль-Амари. Он командовал отрядом, осуществившим удачное покушение на иорданского премьера Васти. Эпизод примечателен тем, что завершился несколько театральной сценой — все участники нападения сделали по глотку крови убитого министра. Как предполагает Моссад, нынешнее местонахождение Амари — Алжир. Данные уточняются.

Второй — Абдель Кадир, обстрелявший из гранатомета израильский школьный автобус. Организовал близ Шейх-Саада небольшой заводик по производству мин, при взрыве которого и погиб в 1973 году. Детали этого происшествия, добавил телекс, майор Кабаков, несомненно, вспомнит и сам, поскольку в то время как раз находился где-то неподалеку.

Третий — Мухаммед Фазиль, он же Юсуф Халиф, он же Саммор Туфик. Предполагаемый автор и организатор мюнхенской бойни. Этому человеку израильская разведка уже давно уделяла особенное внимание. Согласно полученным сообщениям, Фазиля видели в Сирии, и сейчас Моссад в экстренном порядке проверяло эту информацию. Имелись указания и на то, что последние три недели Фазиль прожил в Бейруте, благополучно ускользнув от опасности в день кабаковского рейда.

Фотографии Амари и Фазиля, говорилось далее в телексе, уже переданы в израильское посольство в Вашингтоне по спутниковой связи; негативы будут высланы в ближайшие часы. Кабаков поморщился. Упоминание о негативах могло означать лишь одно: снимки плохие, и едва ли их качество улучшится после электронной ретрансляции. Жаль, конечно, но все же лучше, чем совсем ничего. Теперь Кабаков даже раскаивался, что поторопился обратиться с просьбой насчет русских.

— Мухаммед Фазиль, — пробормотал Кабаков. — Да, приятель, похоже, намеченное шоу будет вполне в твоем стиле. Надеюсь, на этот раз ты пожаловал лично, собственной персоной.

Обратно в Бруклин он добрался на метро. Мошевский с тремя агентами-израильтянами отправился прочесывать кабблхиллские бары, надеясь, что в какой-нибудь забегаловке им удастся обнаружить следы грека, помощника Музи. ФБР уже поработало в этих краях, но люди Мошевского не походили на полицейских и могли раскопать что-то новенькое. К тому же они прекрасно вписывались в этническую пестроту здешнего района и говорили (точнее, больше подслушивали) на нескольких языках.

Тем временем Кабаков осматривал офис покойного. Он перерыл целую гору бумаг, но среди торговой документации не нашлось ни единого указания на ближневосточные контакты Музи. И, разумеется, тут не оказалось ни одной записи о таинственном американце.

Казаков мысленно матерился. Требовалась дополнительная информация — фамилия, кличка, название места, хоть что-нибудь. Если между Стамбулом и Аденским заливом есть человек, знающий о планах «Черного Сентября» в США, и Кабаков выяснит его имя, то остальное будет делом техники. Он похитит этого человека и вытряхнет из него правду или погибнет, пытаясь выполнить свой долг.

Однако пока весь улов свелся к обнаружению всего одной новой детали: Музи использовал по меньшей мере три независимых комплекта бухгалтерских книг. Интересное обстоятельство, но прямого отношения к террористам оно могло и не иметь. Уже поздно вечером, разбитый и разочарованный, он покинул контору и вернулся в квартиру Рэйчел.

* * *

Она не ложилась спать и ждала его. Сегодня доктор Боумен показалась ему какой-то иной. Глядя на нее, он вдруг позабыл об усталости. Однодневная разлука многое прояснила для них обоих.

Он обнял Рэйчел с тихой нежностью, удивившей в первую очередь его самого. С этой ночи они стали любовниками. Но и потом каждая их близость проходила под знаком странной, какой-то особенной доброты, словно они боялись спугнуть свою любовь неосторожным движением или словом.

— Глупая я, наверно, — сказала однажды Рэйчел, отдыхая в постели. — Я глупая, но мне это безразлично.

— Мне тоже совсем безразлично, глупая ты или нет, — ото звался Кабаков. — Хочешь сигарету?

Звонок Телля последовал рано утром, когда Кабаков принимал душ. Открыв дверь в ванную, Рэйчел окликнула густое облако пара. Бесшумно переступая босыми ногами, израильтянин прошел к телефону и взял трубку. Другой рукой он придерживал полотенце на бедрах. А доктор Боумен, уединившись у окна, сосредоточенно занялась своим маникюром.

Кабаков тревожился. При благоприятном решении о сотрудничестве с русскими консул не стал бы звонить ему в семь утра, да и вообще избрал бы более надежный способ связи. Не иначе какая-то неприятность.

Голос дипломата был, по обыкновению, спокоен и деловит.

— Майор, к нам поступил запрос относительно вашей особы. Из «Нью-Йорк Тайме». Их очень интересует инцидент на «Летиции», и я думаю, что вам следует приехать в консульство. Я освобожусь после трех. Это время вас устроит?

— Хорошо, я приеду.

Свежий номер «Таймс»уже принесли — он лежал на коврике перед входной дверью. Так, страница первая: «Израильский министр иностранных дел прибыл в Вашингтон на переговоры по Ближнему Востоку». (Надо бы потом прочесть.) «Стоимость жизни: Дженерал Моторс призывает вернуться к натуральной оплате труда». (Хм...) Страница вторая (ох, дьявол, вот оно!): «Израильские агенты пытали араба на территории США — заявляет ливанский консул в беседе с нашим корреспондентом Маргарет Финч».

Далее в статье сообщалось о моряке-ливанце с ливийского торгового судна, который был задержан таможенниками по обвинению в контрабанде. За неделю до его ареста на борт сухогруза поднялись двое неизвестных, назвавшихся израильскими офицерами. Они связали первого помощника капитана Мустафу Фози и подвергли его допросу с применением побоев и электрошока. Консул Юсуф аль-Амеди выражал гневное возмущение этим бандитским актом, добавляя, что не имеет ни малейшего понятия о целях визитеров. Комментировать обвинение, выдвинутое против Фози таможенниками, он отказался. В свою очередь, израильский представитель объявил всю эту историю вымыслом и «неуклюжей попыткой возбудить антиизраильские настроения в США». Здесь же приводилось свидетельство полицейского врача Джиллетта, который осматривал первого помощника и не обнаружил следов побоев или каких-нибудь других повреждений. Но Амеди стоял на своем, утверждая, будто один из нападавших — не кто иной, как майор Дэвид Кабаков, прикомандированный к израильскому посольству в Вашингтоне.

Скандал разгорелся нешуточный, на «Летицию» наложили арест, но, к счастью, таможенники помалкивали, и репортеры пока еще не успели связать взрыв в холодильнике Музи с перипетиями вокруг ливийского сухогруза.

* * *

— Вам официально приказано возвращаться домой, — заявил Телль.

Кабаков скривил губы. Он чувствовал себя так, словно консул ударил его ногой в живот.

Телль подвигал кончиком ручки бумаги у себя на столе. Выдержав паузу, он заговорил снова:

— Фози — гражданин Ливана, так что о его аресте в установленном порядке сообщили в ливанское консульство, которое обеспечило ему адвоката. Тот получает указания из Бейрута и может вить веревки из своего подзащитного. С другой стороны, судно ходило под ливийским флагом, следовательно, об инциденте уже извещен ливийский руководитель, досточтимый и высокообразованный полковник Каддафи. Значит, в курсе событий и «Аль-Фаттах». Я еще не видел показаний, автором которых считается Мустафа Фози, но не сомневаюсь, что они чрезвычайно живописны и содержат массу натуралистических подробностей. Вы его сильно помяли?

— Пальцем не тронул.

— Во всяком случае, ясно одно: ливанцы и ливийцы не успокоятся, пока вы не будете выдворены из США. Возможно, к их протестам присоединится Сирия. У Муаммара Каддафи хватит средств, чтобы оплатить услуги более чем одного арабского дипломата. Разумеется, никто из них, за исключением, быть может, самого Каддафи, не подозревает об истинной цели вашего пребывания в Америке.

— А как на это смотрит госдепартамент? — с трудом выдавил Кабаков.

— О, главное, что их заботит, — это избежать шума и унять арабов. По указанным соображениям, ваше присутствие в качестве официального представителя вооруженных сил Израиля выглядит отныне весьма нежелательным.

— Жирные идиоты! Они заслуживают... — оборвав фразу, он стиснул зубы.

— Как вам известно, майор, на этой неделе ООН приняла резолюцию, выдвинутую по инициативе Лиги арабских стран. В ней осуждается недавняя акция Израиля против партизанских лагерей в Сирии. В настоящее время нам не следует усугублять положение новым скандалом.

— А что, если я сложу полномочия и поменяю дипломатический паспорт на обычный? Буду действовать на свой страх и риск, а Тель-Авив сможет откреститься от меня, когда сочтет это необходимым.

Консул не слушал.

— Очень заманчиво, прости меня. Господи, предположить и такой вариант: арабы приводят в исполнение свой гнусный план, вся Америка в ярости, а в результате мы получим усиление военной помощи Израилю. Но ничего такого не произойдет, и мы оба, увы, прекрасно это понимаем. Здешняя публика расценит злодеяние террористов как следствие именно американо-израильского союза, как следствие того, что Соединенные Штаты ввязались в еще одну грязную войну. После Индокитая у них стойкая аллергия на вооруженное вмешательство. То же самое наблюдается и во Франции, и я не удивлюсь, узнав об акции «Аль-Фаттах» в Париже, если французы продадут нам свои «миражи». Все равно общественное мнение сложится не в нашу пользу.

Допустим, взрыв произведен где-то здесь. Что тогда? Арабские правительства в тысячный раз выразят громогласное возмущение действиями партизан, а Каддафи переведет на счета «Аль-Фаттах» еще несколько миллионов долларов.

Соединенные Штаты импортируют слишком много нефти, чтобы позволить себе серьезную размолвку с арабскими государствами. Поэтому, как ни печально, Вашингтон тоже предпочтет ограничиться угрозами в адрес «Аль-Фаттах», не затрагивая ее покровителей.

Если, невзирая на наши усилия, арабы осуществят свой замысел, то нам, конечно, несдобровать, но все же дело будет еще не совсем плохо. А вот если мы выйдем из игры, хоть бы и по настоянию госдепартамента, то в итоге мы же и окажемся виноватыми. Да, кстати. Американцы отказались запрашивать у русских какие-либо сведения, касающиеся войны на Ближнем Востоке. Как мне разъяснили в госдепартаменте, «Ближний Восток по-прежнему остается сферой конфликта между двумя системами», даже в условиях разрядки. Никакое сотрудничество здесь невозможно. ЦРУ не желает признаваться Советам, что неспособно самостоятельно раздобыть необходимую информацию. Но в любом случае, Дэвид, вы были правы, предприняв эту попытку.

А теперь — вот. Это также предназначается вам.

И Телль протянул ему телеграмму из штаб-квартиры Моссад.

В телеграмме сообщалось, что на следующий день после кабаковского рейда Мухаммеда Фазиля видели в Бейруте. Он был ранен в щеку, и описание раны соответствовало рассказу первого помощника капитана «Летиции».

— Мухаммед Фазиль — самый опасный из всех, — негромко произнес консул.

— Я не собираюсь...

— Подождите, подождите, Давид. Сейчас настало время для предельной искренности. Скажите, известен ли вам человек из Моссад или откуда-нибудь еще, который мог бы справиться с этим делом лучше, чем вы?

— Нет. — Кабаков хотел добавить, что без него «это дело» вообще не попало бы в поле зрения Моссад. Если бы он не захватил пленку в Бейруте, если бы не обшарил все закоулки на корабле и не проверил судовой журнал, если бы не застал врасплох Музи... Перечисление получилось бы слишком долгим, и он постарался вложить его в одно короткое слово «нет».

— Что ж, это совпадает с нашим мнением. — Тут на столе консула зазвонил телефон, и он взял трубку. — Да? Хорошо, через пять минут. — Телль повернулся к Кабакову. — Майор, не пройдете ли вы в конференц-зал на втором этаже? И подтяните, пожалуйста, узел галстука.

Воротничок рубашки врезался в шею, и Кабаков чувствовал себя так, словно его душили. Перед дверью конференц-зала он немного помедлил, стараясь овладеть собой и приготовиться к худшему. Сейчас военный атташе зачитает ему приказ об отправке домой. Тут уже не помогут ни ругань, ни уговоры. Но интересно, о каком это «нашем мнении» упомянул Телль? Как бы там ни было, спорить не приходится — приказ есть приказ. Он вернется в Израиль и, надо думать, без работы не останется. Скоро палестинские боевики в Сирии, и Ливане будут рады продать душу дьяволу, лишь бы он опять убрался за океан.

Кабаков толкнул дверь. Худощавый человек у окна обернулся.

— Входите, майор, — произнес министр иностранных дел Израиля.

Через четверть часа Кабаков прошел через вестибюль, тщетно стараясь подавить довольную улыбку. Служебный автомобиль быстро домчал его в аэропорт Кеннеди. Майор направился к терминалу авиакомпании Эл-Ал. До вылета рейса 601 Нью-Йорк — Тель-Авив оставалось двадцать минут.

Возле регистрационной стойки его уже подстерегала Маргарет Финч из «Таймс». Она сыпала вопросами, пока шел досмотр багажа, и не умолкала, даже когда Кабаков проходил проверку на металлоискателе. Он отвечал ей вежливо и одно сложно. Она проскользнула вместе с ним через турникет, по махав журналистским удостоверением перед носом у служащего, и не отставала до самого трапа самолета, точнее до его верхней ступеньки. Здесь рвение неутомимой журналистки натолкнулось на непреклонную твердость штатного охранника авиакомпании, и Кабаков был спасен.

Он миновал салон первого класса, затем «туристский» и оказался возле камбуза. Тут шла погрузка продуктов для предстоящего рейса: снизу, из фургона, только что поднялась клеть с запечатанными обедами. Обворожительно улыбнувшись молоденькой стюардессе. Кабаков шагнул на платформу подъемника и сразу очутился в непроглядной темноте фургона. Заурчал мотор, и шофер погнал машину обратно в гараж.

«Боинг» авиакомпании Эл-Ал медленно выруливал на взлетную полосу аэродрома. Объявленный персоной нон грата майор Кабаков был официально выдворен из Соединенных Штатов.

После недолгой езды фургон остановился. Выбравшись на свет, Кабаков огляделся по сторонам и, щурясь, направился к стоящему неподалеку автомобилю. За рулем горбилась массивная фигура Мошевского, а рядом попыхивал трубкой Корли.

Отныне следовало соблюдать особую осторожность. Если он провалится, МИД Израиля сядет в изрядную лужу. Кабаков вспоминал заключительную беседу в конференц-зале консульства и пытался сообразить, о чем говорили министр и госсекретарь США во время их совместного завтрака. Деталей, конечно, не узнать, но ясно, что ситуация разбиралась весьма подробно. Задача Кабакова не изменилась: он должен остановить террористов, но всю его команду, за исключением Мошевского выслали из страны на полном серьезе.

Теперь Кабаков являлся чем-то вроде тайного консультанта ФБР. Впрочем, некоторые из полученных им инструкций были такого свойства, что никак не могли стать предметом обсуждения на дипломатическом завтраке. Возможно, от него потребуются не только советы — в этом случае незачем заранее волновать воображение официальных лиц.

Напряженное молчание, царившее в автомобиле на пути в Нью-Йорк, первым нарушил Корли.

— Мне очень жаль, старина, что все так получилось.

— Я вам не старина, приятель, — спокойно ответил Кабаков.

Смутившись на миг, фэбээровец продолжал:

— Таможенники видели пластик и теперь с пеной у рта требуют немедленного ареста преступников. Мы должны найти их и задержать.

— Не волнуйтесь, Корли. Не берите в голову. Я здесь, чтобы помогать вам, старина. Вот, полюбуйтесь. — И он передал ему еще влажный снимок — один из нескольких, полученных в консульстве перед поездкой в аэропорт.

— Кто это?

Фотография, сделанная в полумраке какой-то дамасской забегаловки, не отличалась четкостью.

— Мухаммед Фазиль. Желаете взглянуть на его досье?

Корли быстро просмотрел несколько страниц и присвистнул.

— Вот это да! Мюнхен! И вы уверены, что он — один из них? Но команда «Летиции» нипочем не признает его, готов держать пари. Адвокат об этом позаботится.

— Опознание нам и не нужно. Читайте дальше. Фазиля видели в Бейруте на другой день после нашего рейда. Мы накрыли бы его вместе со всеми остальными, если бы знали, что он там будет. А так он отделался пулевым ранением в щеку. Но по словам Фози, у ливанца с сухогруза имелся свеженький шрам на щеке.

— Если вы достанете негативы, то мы смогли бы улучшить качество изображения, пропустив их через компьютер НАСА, — заметил Корли. Помолчав немного, он спросил: — С вами уже беседовал кто-нибудь из нашей конторы?

— Нет.

— Но ваши-то люди с вами разговаривали?

— "Мои люди" всегда говорят со мной, Корли.

— Я имею в виду, что теперь вы действуете через нас. Так мне, во всяком случае, дали понять. Вы помогаете нам своими идеями, а мы продолжаем работу. Правильно?

— Все правильно, старина.

Машина остановилась у здания консульства. Израильтяне вышли, а Корли сел за руль и уехал. Кабаков подождал, пока он скроется из вида, затем взял такси и назвал адрес Рэйчел.

— Он ведь все равно знает, где нас искать, — проворчал Мошевский, садясь в такси.

— Да, но я не хочу, чтобы этот ублюдок считал себя вправе заходить туда, куда ему вздумается, — равнодушно ответил Кабаков. Он уже не думал ни о Рэйчел, ни об агенте ФБР. Все его мысли занимал лишь один человек — Мухаммед Фазиль.

* * *

А Фазиль в это время лежал на диване в гостиной у Лэндера, лакомился шоколадом и размышлял. Страсть к швейцарскому шоколаду была одной из его маленьких слабостей. Он предпочитал не откусывать от плитки, а разминать ее в руках и затем слизывать с пальцев сладкую массу. Прежде, в боях и скитаниях на Востоке, ему приходилось по многу дней довольствоваться грубой и однообразной пищей федаинов, зато сейчас Фазиль мог вознаградить себя за перенесенные тяготы и лишения.

Внешне эмоциональный и пылкий, на деле он обладал холодным и невозмутимым рассудком. Но в ледяной глубине его души, невидимые постороннему глазу, корчились свирепые чудовища, стремительные и кровожадные, как ящеры первобытных морей. Фазиль разобрался в себе очень давно, еще в школьные годы, и тогда излишняя искушенность принесла ему одиночество.

Он не знал ни страха, ни милосердия, зато в полной мере изведал злобу. Кроме того, он обладал мгновенной реакцией, огромной физической силой и редкой выносливостью. Он был строен, довольно красив и в целом привлекателен — живое доказательство того, что физиогномика есть не более, чем лженаука.

Патологичность его натуры разгадывали лишь самые проницательные — или, наоборот, самые примитивные — из соратников. Большинство федаинов видело в нем кумира. Их восхищала его сообразительность и неизменная храбрость под огнем. Однако Фазиль так и не смог наладить дружеское общение с этими безграмотными дикарями, которые глодали баранину, сидя на корточках вокруг лагерного костра. При всех своих суевериях рядовые партизаны обладали инстинктивным чутьем, и при появлении Фазиля их охватывало смутное беспокойство. Под разными предлогами люди отходили прочь и, сохраняя почтительную вежливость, старались держаться от него подальше. Когда он встанет во главе полевых отрядов, эту проблему надо будет как-то решить.

И еще Абу Али. Тщедушный, но хитроумный психолог раскусил Фазиля окольным путем, использовав профессиональные методы. Как-то раз за чашкой кофе Али поведал ему одно из ранних воспоминаний своего детства: барашек, который бродил вокруг родительского дома, а потом невзначай поинтересовался детскими воспоминаниями Мухаммеда. Тот ответил, что помнит, как мать убивала цыпленка, сунув голову отчаянно бьющейся птицы в пламя очага. Уже договорив, Фазиль почуял ловушку, но сказанного не вернешь. Впрочем, маленький психолог не смог или не захотел очернить его в глазах лидера организации, Хафеза Наджира. Сам Наджир тоже был человеком со странностями.

Оба они погибли, и теперь в руководстве «Черного Сентября» образовалась брешь, которую Фазиль намеревался заполнить в недалеком будущем. Для этого требовалось его личное присутствие в Ливане, так что нужно поторапливаться, пока никто из второстепенных главарей не успел одержать победу в междоусобной грызне. У Фазиля имелись немалые шансы на лидерство, а после мюнхенского дела его авторитет значительно вырос. И разве не обнял его сам президент Каддафи во время чествования героев, уцелевших после Мюнхена? Правда, непосредственного участия в той акции Фазиль не принимал; правда и то, что президентские объятия, адресованные исполнителям, выглядели чуть более сердечными. Но изначальная идея принадлежала Фазилю, и он разрабатывал план всей операции. Наградой за успех явились пять миллионов долларов, выданные ливийским руководителем разведке «Аль-Фаттах».

Если теперешняя акция в Штатах пройдет удачно и Фазиль возьмет на себя ответственность за взрыв в Новом Орлеане, то его слава затмит славу жалкого идеалиста Гевары. Он, Мухаммед Фазиль, станет самым знаменитым партизаном в мире. Тогда можно будет рассчитывать на поддержку Каддафи в борьбе за контроль над «Аль-Фаттах» и всем «Черным Сентябрем». Конечно, ему придется вытеснить признанного старшего лидера — Ясира Арафата. Фазиль помнил, какая участь постигла всех, кто пытался заменить Арафата, и вовсе не собирался увеличивать список. Надо создать прочную базу, обеспечить тылы и лишь затем предпринять решительный шаг к захвату власти.

Ради достижения столь великой цели он должен сохранить свою жизнь. Поначалу Фазиль хотел повторить здесь мюнхенский вариант, взяв на себя только безопасную роль координатора. И не случись беды на «Летиции», он мог бы по-прежнему оставаться в Ливане. Фазиль не боялся смерти, не считал свою жизнь слишком ценной для общеарабского дела, чтобы жертвовать ею без крайней необходимости.

А уйти невредимым из Нового Орлеана будет очень нелегко, вероятнее всего — невозможно. По сути, ему с небольшой группой боевиков предстоит захватить и в течение нескольких минут удерживать аэропорт Лейкфронт. Лэндеру нужно время на то, чтобы укрепить заряд на корпусе гондолы. Сделать это в полете нельзя, значит, дирижабль должен быть пришвартован к причальной мачте. Минуту, от силы две, пока будет идти погрузка оборудования, Лэндер сможет дурачить наземный персонал аэродрома. Но потом кто-нибудь заметит неладное, и с этого момента не избежать стрельбы. Старт наверняка придется прикрывать огнем. А когда Лэндер со своей летающей бомбой взмоет в небеса, он, Фазиль, останется на летном поле в кольце врагов. Шансов прорваться будет чертовски мало.

Такой конец явно недостоин его способностей. Для подобной роли мог бы подойти Али Хасан, но он, к сожалению, уже мертв.

И пусть даже Фазиля не убьют сразу после взлета дирижабля — как быть дальше? Самым простым решением стал бы захват самолета и бегство в любую дружественную арабам страну. Но Лейкфронт — слишком маленький аэропорт, и там вообще нет дальних пассажирских рейсов. Конечно, можно угнать частный самолет и податься на Кубу, но еще неизвестно, к чему это приведет. Фидель Кастро не жалует воздушных пиратов. Американцы нажмут на все рычаги, и в конце концов его могут выдать. Куба слишком близка к побережью США, чтобы служить надежным укрытием.

Кроме того, частный самолет не даст ему важнейшего преимущества в виде пассажиров-заложников. Да и скорость у него невелика. Первый же истребитель, поднятый по тревоге с одной из береговых баз, отправит его на дно Мексиканского залива.

Он представил себе стремительные силуэты «фантомов», взрыв, едкий дым, заволакивающий кабину, а потом — страшный удар и воду, которая хлынет внутрь и раздавит Мухаммеда Фазиля. Нет, это слишком нелепая смерть.

Положение не особенно улучшится, даже если он сумеет проскочить через город и осуществить захват лайнера в международном аэропорту Нового Орлеана. Трансатлантических рейсов нет и там; следовательно, долететь до Ливии не удастся. Хотя у него будут заложники, необходимость дозаправки лишает смысла всю затею. Вторично подняться в воздух ему не дадут. Впрочем, даже первый этап представлялся очень сомнительным. Скорее всего, уже через минуту после взрыва движение на гражданских авиатрассах будет прекращено, и аэропорт блокирован.

Проанализировав имеющиеся варианты, Фазиль окончательно утвердился в решении покинуть Новый Орлеан до, а не после намеченной акции. Его настоящее место — в Бейруте, во главе новой армии бойцов, которых приведет к нему весть о триумфе в Штатах. А его гибель здесь была бы преждевременной и бесполезной.

Лэндер, по-видимому, достаточно квалифицирован, чтобы самостоятельно справиться с технической стороной дела, и он явно работает на совесть. Наблюдая за американцем, Фазиль убедился в его искренней готовности пожертвовать жизнью. Да и Далиа имеет на него достаточное влияние. Стало быть, от Фазиля требуется только одно: найти и завербовать пару надежных ребят, которые смогут заменить его в Лейкфронте. А он будет следить за ходом событий из Бейрута, и в руках у него будет не автомат, а всего лишь микрофон. После взрыва спутниковая связь передаст в Нью-Йорк его заявление, и мир узнает, кто был истинным руководителем дела. Можно будет даже устроить нечто вроде заочной пресс-конференции. Да, он станет самым грозным арабом на свете.

Все, что ему сейчас нужно — это несколько исполнителей, метких стрелков, которые приедут в аэропорт вместе с Далией и до последнего момента останутся в неведении о своей конечной роли. Решить проблему не так уж трудно, если только пошевелить мозгами. Он найдет таких людей и договорится с ними. Он проследит, чтобы гондола с разрывным зарядом была благополучно доставлена в Новый Орлеан, а потом уедет.

* * *

На взгляд Фазиля, изготовление гигантской бомбы продвигалось нестерпимо медленно. В свое время Лэндер запросил максимальное количество взрывчатки, соответствовавшее предельной нагрузке дирижабля в идеальных условиях. Он никак не ждал, что заказ будет выполнен на сто процентов, но это произошло. И теперь Лэндер задался целью полностью израсходовать полученный пластик.

Проблему могла подкинуть погода — погода в Новом Орлеане двенадцатого января. Грузоподъемность всякого дирижабля сильно зависит от метеообстановки. Сам по себе старт возможен при любой погоде, когда еще не отменяют матч, но дождь означает избыточный вес. А ведь в прошлом году в Луизиане выпало 77 дюймов осадков. Даже роса, оседающая на огромной оболочке баллона, тянет фунтов на семьсот, и на столько же уменьшается подъемная сила. Просчитав все лишний раз, Лэндер убедился, что с учетом веса шрапнели дирижабль будет загружен до теоретического предела. При ясной погоде можно получить некоторый выигрыш за счет нагрева гелия солнечными лучами, но под дождем он не взлетит вообще. Нельзя забывать, что к моменту старта на аэродроме уже будут греметь выстрелы. Значит, подъем обязательно нужно ускорить.

Поразмыслив, Лэндер решил сделать боевую часть составной, из отдельных секций. Тогда при необходимости одна из них сыграет роль балласта и останется на земле.

Жаль, что Олдридж не использует списанный цепеллин военно-морского флота. Лэндеру доводилось летать на этих огромных машинах. Они без труда тащили на себе по шесть тонн намерзшего льда. Когда воздушный корабль достигал теплых слоев атмосферы, ледяная скорлупа подтаивала, срывалась вниз и с грохотом падала в океан, подобно сверкающему водопаду. Но те гиганты в восемь раз больше, чем его дирижабль.

И при полной, и при частичной загрузке дирижабль должен быть идеально сбалансированным. Поэтому на каркасе вдоль оси гондолы необходимо разместить дополнительные подвижные грузы, которые можно закрепить в разных положениях. Это требовало времени, хотя и не столь значительного, как поначалу опасался Лэндер. До Суперкубка оставалось чуть больше месяца, и последние две недели этого срока придется посвятить полетам на другие матчи. Таким образом, в его распоряжении семнадцать рабочих дней — вполне достаточно для всех усовершенствований.

Он закрепил на верстаке отрезок толстой фибергласовой пластины, армированной металлической сеткой. Формой и размерами она напоминала книгу, но была слегка изогнута наподобие арбузной корки. Затем Лэндер осторожно нагрел небольшой кусок пластиковой взрывчатки, аккуратно раскатал его по форме пластины и ловко прилепил к выпуклой стороне. Сверху на взрывчатку легли три слоя прорезиненной ткани от чехла больничного матраца. А увенчали все сооружение четыре параллельных брезентовых полосы. Каждая из них щетинилась двумя с половиной сотнями острых ружейных дротиков 177 калибра. Эти дротики, подобные оперенным стальным стрелам, применявшимся во Вьетнаме, были плотно, один к одному, наклеены на брезент своими тупыми концами, «шляпками». Сейчас, на выпуклой поверхности, их острия чуть разошлись, напоминая железного ежа или фрагмент факирской кровати.

Кривизна несущей пластины, заряда и шрапнельного слоя была необходима для правильного рассеяния смертоносных игл. Здесь, на модели, их было 944 штуки; с расстояния в 60 ярдов они должны накрыть площадь в тысячу квадратных футов, сделав примерно по одной пробоине на каждый фут. Ни одно живое существо крупнее ящерицы, оказавшееся в этом секторе, не уцелеет — его пронзят несколько толстых игл, летящих быстрее винтовочной пули. Но это лишь испытательный образец. Готовая бомба, подвешенная к дирижаблю, будет в 317 раз больше и по массе, и по размерам. Ее взрыв пошлет в среднем по три с половиной дротика в каждого из 80985 человек на трибунах стадиона Тьюлэйн.

Фазиль появился в мастерской как раз в тот момент, когда Лэндер крепил к модели наружную оболочку — еще одну фибергласовую пластинку, толщина которой соответствовала корпусу гондолы.

Американец не проронил ни слова и продолжал свою работу.

Кинув быстрый взгляд на верстак, Фазиль испугался. Чтобы овладеть собой, он немного побродил по мастерской, всячески стараясь ни на что не наступать и ничего не задеть. Фазиль и сам был достаточно грамотным техником, он учился в ГДР, а потом еще и в Северном Вьетнаме. Сейчас, рассматривая полусобранную гондолу, он с удовольствием отметил продуманный рационализм всей конструкции.

— Этот материал довольно трудно сваривается, — заметил Фазиль, похлопав по трубкам из сплава Рейнольдса. — А у вас тут вроде бы нет никакого сварочного аппарата. Думаете взять его напрокат?

— Я позаимствовал кое-какое оборудование у компании, — неторопливо ответил Лэндер. — Только на уик-энд, разумеется.

— И напряжение каркаса получится слабоватым. Это, знаете ли, несколько самонадеянно... — Стремясь сохранить добрые отношения с американцем, Фазиль хотел сделать шутливый комплимент его мастерству. Но тот явно не собирался обмениваться любезностями со своим арабским коллегой.

— Если каркас слегка деформируется, то лопнет внешняя оболочка. Тогда кто-нибудь может заметить дротики, и едва ли мы снимем игрушку с грузовика. — Голос Лэндера был по-прежнему ровен и бесцветен.

— Я думал, вы уже закончили лепить пластик. У нас в запасе только месяц.

— Нет, не закончил. И сперва я должен еще кое-что проверить.

— Не могу ли я вам помочь?

— Можешь. Тебе известна бризантность[13] этого состава?

Фазиль сокрушенно покачал головой.

— Увы, нет. Это ведь новинка.

— А ты когда-нибудь видел, как он детонирует?

— Тоже нет. Мне только сообщили, что он гораздо сильнее, чем Си-4. Но зачем вам цифры, мистер Лэндер? Вы же побывали в квартире Музи, а там все, по-моему, очень наглядно...

— Да, я видел дыру в стене, но мне этого недостаточно. Ты знаешь, в чем состоит главная ошибка при изготовлении взрывных устройств осколочного действия? В том, что шрапнель размещается слишком близко к заряду. Взрыв дробит ее и превращает в пыль. Полагаю, тебе было бы полезно ознакомиться вот с этим руководством по минному делу. Почитай, а если попадутся непонятные места, скажи — я растолкую. Надеюсь, теперь ты понял важность моего вопроса. Просто я не хочу, чтобы все дротики разнесло на атомы прежде, чем они сдвинутся с места. Я не хочу обеспечивать клиентурой сотню клиник для глухих; цель у меня, как тебе известно, иная, и я должен знать, какой буфер необходим между зарядом и дротиком.

— Ну так используйте данные по противопехотным минам...

— Не годится. Я имею дело с гораздо большим расстоянием и несравненно большим количеством взрывчатки. Никто и никогда еще не делал осколочных бомб такого размера. Противопехотная мина величиной со школьный учебник, а эта — со спасательную шлюпку.

— Как она будет ориентирована в момент взрыва?

— Вдоль футбольного поля, над пятидесятиярдной линией. Высота ровно сто футов. Как ты мог заметить, контур каркаса повторяет очертания стадиона.

— И поэтому...

— И поэтому, дорогой Фазиль, я должен быть уверен, что дротики разлетятся веером, а не свалятся в кучу. Возможно, придется увеличить кривизну несущей поверхности. Все необходимые данные — и по части буферной прослойки, и насчет расстояния — мы получим, взорвав эту малютку. — И Лэндер похлопал готовое чудовище на своем верстаке.

— В ней же по меньшей мере полкило пластика!

— Да.

— Вы никак, не сможете взорвать эту штуку, не привлекая внимания полиции и ФБР.

— Смогу.

— И не успеете вы проверить результаты эксперимента, как нагрянут...

— Успею.

— Это просто... — Фазиль едва не сказал «безумие», но тут же осекся. — Это чрезвычайно рискованно.

— Не дрейфь, араб, — раздельно проговорил Лэндер.

— Можно взглянуть на ваши расчеты? — спросил Фазиль, надеясь вернуть беседу в более спокойное русло и как-нибудь урезоните полоумного янки.

— Пожалуйста. Но имей в виду, что образец не является уменьшенной копией гондолы. Профиль его поверхности гораздо проще, он задан лишь двумя кривыми.

— Да, я запомню, мистер Лэндер.

Фазиль решил воспользоваться помощью Далии. Когда девушка выносила из мастерской мусорное ведро, он вполголоса обратился к ней по-арабски:

— Убеди его. Мы же знаем, что эта штука отлично сработает. А затея с испытанием — неоправданный риск. Он все погубит.

— Эта штука может сработать небезупречно, — спокойно ответила Далиа. Говорила она на английском. — Все должно быть надежно проверено.

— Бомба совсем не обязана быть настолько совершенной.

— С его точки зрения — обязана. Да и с моей тоже.

— С точки зрения нашей миссии, она сработает вполне удовлетворительно, и ты это знаешь.

— Товарищ Фазиль, нажатие кнопки в гондоле станет последним действием в жизни Майкла Лэндера. Больше он уже никогда ничего не увидит — так же, как и я, если ему потребуется мое присутствие. Мы должны знать, что произойдет потом. Ты это понимаешь?

— Я понимаю одно: ты сейчас разговариваешь не как дисциплинированный фронтовой боец, а в точности как твой американский дружок.

— В таком случае, я скажу, что ты не слишком умен.

— В Ливане твои слова могли бы стоить тебе жизни.

— Отсюда далеко до Бейрута, товарищ Фазиль. Но если нам суждено снова увидеть Ливан, можешь убить меня, когда тебе будет угодно.

Глава 14

Доктор медицины Рэйчел Боумен сидела за столом в одной из комнат наркологического реабилитационного центра Южного Бронкса.

Все здесь навевало воспоминания. Эти светлые стены, украшенные наивными любительскими этюдами, не раз бывали свидетелями ее работы с опустошенными, отчаявшимися людьми, которым она старалась вернуть надежду и интерес к жизни. Среди пациентов и собеседников Рэйчел был когда-то и Эдди Стайлс; теперь, выбрав для встречи именно эту комнату, она надеялась, что сама обстановка, вызывавшая память о прошлых откровениях, поможет им сегодня быстро найти общий язык.

Ее мысли прервал легкий стук в дверь. Внешне Эдди почти не изменился: небольшого роста, щуплый, лысеющий человек с настороженным взглядом и порывистыми движениями. Сейчас он смущенно улыбался и мял в руках кепку. Свежий бритвенный порез, заклеенный пластырем, свидетельствовал о стремлении навести некоторый лоск и, следовательно, о серьезном отношении к предстоящему разговору.

— Садитесь, Эдди. Вы отлично выглядите.

— Лучше некуда, доктор Боумен.

— Как ваша новая работа на буксирах?

— Сказать по правде, малость скучновато. Но все же мне там нравится. Действительно нравится, понимаете, — быстро добавил Эдди. — Устроив меня туда, вы сделали доброе дело.

— Я никуда не устраивала вас, Эдди, а всего лишь попросила того человека обратить на вас внимание.

— Ну да, только без этого не видать бы мне нынешней работы как своих ушей. — Он помолчал. — А как вы, доктор? Вы теперь выглядите как-то иначе, чем прежде. Кажется... Похоже, вы чувствуете себя просто отлично. Ох, что я плету — совсем забыл, что разговариваю с врачом! — Он неловко засмеялся.

К удовольствию Рэйчел, в поведении Стайлса уже проглядывало нечто похожее на чувство собственного достоинства. Три года назад, в начале их знакомства, все было совсем по-другому. Он служил на траулере, и его арестовали при попытке провезти партию контрабандных сигарет. Только таким путем Эдди мог зарабатывать семьдесят пять долларов в день — сумму, необходимую для оплаты ежесуточной порции гашиша. За арестом последовало многомесячное пребывание в реабилитационном центре, и здесь он познакомился с доктором Боумен. Поддержка и участие Рэйчел помогли ему пережить страшный период «ломки» — пережить и выздороветь, хотя бывали минуты, когда он визжал от нестерпимой боли...

— Почему вы захотели встретиться со мной, доктор? То есть я, конечно, очень рад и все такое, но... поверьте, я чист.

— Я знаю, Эдди. Дело совсем в другом. Мне хотелось бы попросить у вас совета. — Рэйчел замялась, поскольку до сих пор никогда не пыталась использовать связи и возможности своих пациентов. Ее смущение не укрылось от Стайлса, и он насторожился, хотя и не до такой степени, чтобы совсем забыть об уважении и симпатии к доктору Боумен.

— Никаких усилий от вас не потребуется, — заверила Рэйчел, преодолев минутную неловкость. — Позвольте, я расскажу все по порядку, а там поглядим, что вы об этом думаете. Мне нужно разыскать одну лодку, Эдди. Причем не какую-нибудь, а вполне определенную, замешанную в одной неприятной истории.

Эдди немного расслабился, услыхав и, что ему не придется связывать себя конкретными обещаниями, слушал внимательно, но лицо его оставалось совершенно непроницаемым.

— Я ведь говорил вам, доктор, мое дело — буксирные суда. Вожу буксиры, а ничем другим не занимаюсь.

— Конечно, Эдди, и я в этом не сомневаюсь, поверьте. Но вы знакомы со многими моряками, и наверняка среди них есть и те, кто занимается не только легальным бизнесом. А у меня нет никаких связей в этих кругах, потому я и прошу вас о помощи.

— Мы всегда неплохо ладили друг с другом, верно?

— Да.

— И вы никогда никому не выбалтывали ту чепуху, которой успели наслушаться, пока я лежал на кушетке, верно?

— Никогда.

— О'кей. В таком случае объясните мне толком, в чем дело, и кто именно этим интересуется.

Рэйчел на миг заколебалась, но быстро сделала окончательный выбор. Правду так правду. И она сообщила ему то, что узнала от Мошевского.

— А знаете, полиция уже пыталась разнюхивать, — заметил Эдди, когда она умолкла. — Один тип заявился прямо к нам на борт и ну меня допытывать у всех на виду! Да уж, популярности мне этот разговор не прибавил. Потом они еще приставали к другим ребятам, хотели навести справки о моих знакомых.

— Но вы, конечно, послали их подальше?

Эдди смущенно ухмыльнулся, щеки его чуть порозовели.

— Да я и понятия не имел о вещах, которые их интересовали. Ну и, честно говоря, как-то мне не удалось сосредоточиться. Не было желания напрягать голову. Думаю, и остальные ребята на судне и на берегу смогли припомнить не больше моего.

Рэйчел Боумен промолчала, понимая, что излишняя инициатива с ее стороны может вызвать у него новый прилив подозрительности. А Стайлс в раздумье поправил воротничок, потер подбородок и опять сложил руки на коленях.

— Вы хотели бы потолковать с владельцем лодки, так? То есть не лично вы, доктор, а ваши друзья?

— Верно, Эдди.

— Только поговорить?

— Только поговорить.

— А если потребуется заплатить? Ради Бога, поймите меня правильно — я ведь не о себе, а о том парне. Я ваш должник, доктор Боумен, и благодаря вам кое-что зарабатываю, но этого может не хватить. Сами понимаете, люди мало что делают задаром, и...

— О деньгах не беспокойтесь, — торопливо произнесла Рэйчел.

— Так, ладно. Тогда расскажите мне еще разок, где береговая охрана впервые заметила эту лодку и как все происходило потом.

Рэйчел повторила свой рассказ, а он кивал и изредка задавал вопросы, уточняя ту или иную деталь.

— Ну что ж, доктора может, я и не сумею вам помочь, но кое-какие соображения у меня есть, — бодро заключил Эдди, окончательно уяснив себе последовательность событий. — Я послушаю, что говорят вокруг.

— Слушайте очень внимательно, Эдди.

— Да уж будьте уверены.

Глава 15

Потрепанный «джип» Гарри Логана неторопливо ехал вдоль решетчатой ограды, мимо выстроившихся шеренгами бульдозеров и вагонеток. Гарри завершал свой ежечасовой объезд территории Объединенной угольной компании, доверившей ему ответственную должность сторожа. Считалось, что он охраняет имущество компании от воров, защитников окружающей среды и прочих злоумышленников, но в действительности здесь никто никогда не появлялся, да и вообще по выходным на несколько миль вокруг не было ни одной живой души. Сейчас, убедившись, что все в порядке, Гарри собирался покинуть свой пост и улизнуть.

Он свернул на грунтовку, которая вела к зиявшему невдалеке огромному провалу открытой выработки, прорезавшей цепь невысоких Пенсильванских гор. «Джип» трясло на ухабах, позади клубилась рыжая пыль.

Карьер достигал уже восьми миль в длину и двух в ширину. Он неторопливо рос по мере того, как гигантские землеройные машины вгрызались в склоны окрестных холмов. Два крупнейших в мире экскаватора по двадцать четыре часа в сутки лязгали здесь своими ненасытными челюстями, затихая только по воскресеньям — президент компании отличался религиозностью и не допускал работы в праздничные дни.

А сегодня было как раз воскресенье, и унылое однообразие пустыни не нарушалось ничем, кроме пыльных вихрей, крутившихся меж холмов. Пользуясь безлюдьем, Гарри обычно устраивал себе небольшой приработок, мародерствуя в покинутых деревушках, которые оказались на пути карьера и подлежали скорому уничтожению.

Дома давно опустели, стекла выбиты, краска облупилась. В комнатах гулял ветер и пахло мочой. Владельцы забрали все, что считали ценным, но проницательный Гарри усматривал источники обогащения даже в старых водосточных трубах и желобах из листового свинца. А еще можно выдрать из стен медные провода, снять выключатели, отвинтить краны и распылительные головки от душа. Всю добычу Гарри сбывал своему зятю, торговавшему вторичным сырьем. В это воскресенье следовало потрудиться на совесть, поскольку между деревней и карьером осталось уже не более трехсот ярдов. Значит, через несколько недель прожорливые пасти экскаваторов поглотят постройки вместе с землей, на которой они стояли.

Логан загнал «джип» в гараж рядом с домом и выключил мотор. Сразу стало очень тихо, слышалось лишь монотонное завывание ветра в оконных проемах. Гарри вылез из машины и принялся за работу.

Он как раз грузил в багажник неплохо сохранившиеся стеллажи от книжного шкафа, когда издалека донеслось жужжание небольшого самолета. Логан посмотрел вверх. Через минуту из-за гряды холмов вынырнула красная четырехместная «Сессна», снизилась над деревней, сделала два круга и, заложив крутой вираж, пошла на посадку. Самолетик ловко и точно приземлился на грунтовую дорогу и покатился вперед, сбрасывая скорость и поднимая за собой густой шлейф пыли. Вскоре его заслонила роща, за которой он, видимо, и остановился.

Логан поскреб затылок. Потом задумчиво почесал зад. И чего им здесь надо? Не иначе, как инспектора из компании. Конечно, беспокоиться ему не о чем — он просто скажет, что проверяет, не поселился ли какой бродяга в покинутой деревне. Но все же лучше лишний раз продемонстрировать бдительность и первому осведомиться о правах и намерениях пришельцев. Придя к такому выводу, Гарри вошел в рощу и двинулся в ту сторону, где скрылся самолет.

Когда он увидел «Сессну», кабина была уже пуста, а колеса закреплены тормозными башмаками. Чуть левее, за деревьями, слышались голоса. Там, на краю поселка, стоял большой ветхий коровник, а перед ним расстилался заброшенный выгон. Гарри отлично изучил эти места и знал, что здесь не найти ничего, достойного внимания. Он сделал еще несколько шагов и, оставаясь незамеченным, начал разглядывать нежданных гостей.

Их оказалось трое — двое мужчин и девушка. Один, высокий парень в лыжной куртке и зеркальных очках, был, по-видимому, главным и распоряжался действиями остальных. Второй, пониже ростом, смуглый брюнет со шрамом на щеке, разматывал длинную веревку, отмеряя расстояние от коровника до какой-то точки на выгоне. Девушка установила там треножник с теодолитом, а высокий прильнул к окуляру, наблюдая, как человек со шрамом размечает краской стену сарая. Затем все трое собрались у треножника и вроде бы о чем-то заспорили. Логан решил, что пора вмешаться, вышел из-за деревьев и направился к странным визитерам.

Первым его приближение заметил черноволосый. Он что-то быстро сказал своим собеседникам, но сторож не разобрал слов, которые должны были решить его судьбу.

— Кто вы такие и что вам здесь надо? — сурово вопросил Гарри.

— Привет, — произнесла девица, одарив его лучезарной улыбкой.

— У вас имеется разрешение Объединенной угольной компании?

— Нет, мы не из компании, — ответил высокий.

— В таком случае вы не имеете права тут находиться. Это частное владение. Я затем и поставлен, чтобы никого сюда не пускать.

— Мы только хотели сделать несколько снимков, — миролюбиво объяснил парень в зеркальных очках.

— Тут нечего фотографировать, — упорствовал Логан.

— Очень даже есть чего, — решительно возразила девица. — Меня, например. — Она облизнула алые губы и с вызовом посмотрела на Гарри.

— Мы делаем фото для обложки одного издания, — продолжал высокий. — Знаете, из тех, которые принято называть очень смелыми...

— Значит, для какого-нибудь нудистского журнальчика? — спросил заинтересованный Гарри.

— Ну, мы предпочитаем называть их натуралистическими. Но, сами понимаете, такие съемки нельзя устраивать где придется.

— А то меня могут арестовать, — смеясь, пояснила девица. Она была настоящей красоткой — тут уж спорить не приходилось.

— Сейчас очень холодно для такого дела, — неуверенно заметил Логан.

— Видите ли, мы собираемся назвать наш снимок «Гусиная кожа».

Брюнет не принимал участия в разговоре. Пока шел спор, он достал откуда-то большую катушку с проводом и теперь разматывал его по направлению от треножника к краю рощи. Гарри это не понравилось.

— Ладно, не морочьте мне голову. Знать ничего не желаю о вашей чепухе. Начальство никогда не давало мне таких указаний, чтобы позволять тут кому-нибудь фотографироваться, неважно, в одежде или нагишом. Лучше забирайте свое барахло и катитесь отсюда подобру-поздорову.

Высокий парень вздохнул.

— Хотите заработать полсотни за полчаса? Немного поможете нам, и мы уберемся, словно нас здесь и не было.

Логан обдумал предложение.

— Ладно, валяйте. Только раздеваться я не стану.

— О, это не требуется, — поспешно заверил его высокий.

— Скажите, здесь поблизости есть еще люди?

— Да нет, на пять миль вокруг никого не сыщешь.

— Ну ничего, мы и с вами управимся как нельзя лучше. — Он протянул Логану пятидесятидолларовую купюру. — В чем дело? Моя рука вызывает такое отвращение?

— Нет, нет!

— Тогда почему же вы так уставились на нее?

Девушка, стоявшая рядом, поежилась.

— Я не потому, — сказал Логан. Он посмотрел в лицо высокого, но увидел лишь свое выпуклое отражение в его зеркальных очках.

— Вы двое тащите из самолета камеру, а мы с этим джентльменом все приготовим.

Черноволосый с красоткой удалились в направлении рощи.

— Как вас зовут?

— Логан.

— Отлично, мистер Логан. Будьте добры, найдите пару досок и положите их тут на траву, чтобы дама могла на них встать.

— Чего-чего?

— Положите сюда, возле коровника, несколько досок. Земля очень холодная, понимаете? К тому же мы хотим, чтобы ее ноги не были скрыты травой. Некоторым читателям очень нравятся именно ступни ног.

Пока Логан искал подходящие доски, высокий снял теодолит и укрепил на треноге какой-то продолговатый изогнутый предмет непонятного назначения. Потом обернулся и посмотрел на своего помощника.

— Нет, нет, не так. Кладите их одна на другую. Теперь встаньте на них, пожалуйста, а я посмотрю, все ли в порядке. Так, хорошо. Замрите на минуту, не двигайтесь. Проверим, попадаете ли вы в кадр. Вон они уже несут камеру... — Он сделал несколько шагов в сторону и исчез за деревьями.

Недоумевающий Логан, стоя на куче досок, поднял руку, собираясь почесать в затылке. В этот миг его мозг успел зарегистрировать слепящую вспышку, но грохота взрыва он так и не услышал. Два десятка стальных дротиков, летевших быстрее звука, пронзили и искромсали Гарри Логана, а взрывная волна швырнула наземь уже бездыханное тело.

Лэндер, Фазиль и Далиа подбежали к убитому.

— Превосходный фарш, — констатировал Фазиль. Он перевернул труп и осмотрел спину. Большинство дротиков прошло навылет.

Вот теперь и вправду пришло время заняться съемками. Все трое быстро щелкали аппаратами, фотографируя под разными углами изрешеченную и покосившуюся стену сарая. Лэндер зашел внутрь и сделал еще несколько снимков. Отсюда стена казалась чем-то вроде огромного дуршлага. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь сотни маленьких дырочек, покрыли его лицо сияющими веснушками.

— Вполне удовлетворительно, — донесся снаружи голос Фазиля.

Оставалось завершить дело. Они оттащили труп сторожа в коровник и, облив бензином, завалили его сухими бревнами. Лэндер, пятясь с канистрой в руках, наплескал бензина на дорожку перед дверью. Потом бросил горящую спичку. Языки пламени побежали вперед и исчезли в темноте, а через секунду послышался гулкий, тяжелый вздох — внутри коровника вспыхнули пары бензина. Бушующий огонь разом охватил всю постройку.

Стремительно набирая высоту, красная «Сессна» уносилась прочь, а далеко внизу от земли поднимался столб черного дыма.

— Как вы нашли такое удобное место, мистер Лэндер? — спросил Фазиль. Даже наклонившись к самому уху американца, он с трудом перекрикивал рев двигателя.

— Рыскал здесь прошлым летом в поисках динамита.

— Полиция прибудет скоро, как вы полагаете?

— Сомневаюсь. Они могут вообще ничего не заметить — тут ведь все время что-нибудь взрывают.

Глава 16

Эдди Стайлс сидел у окна закусочной нью-йоркского Аквариума. Когда он заметил со своего места Рэйчел Боумен, появившуюся внизу, в сорока ярдах от пингвиньего загончика, на душе у него стало тревожно. Беспокойство бывшего наркомана вызвала не доктор Боумен, а двое мужчин, пришедших вместе с ней. Эдди не понравилась их внешность. Слева от Рэйчел стоял настоящий Гулливер. Второй был пониже, однако внушал большее опасение. С виду спокойные, экономные движения выдавали матерого, уверенного в себе хищника. Он явно не относился к породе крутых низколобых парней с распирающей одежду мускулатурой, которых рэкетиры обычно нанимают для увещевания недобросовестных должников. Не понравился Эдди и острый, быстрый взгляд этого человека, будто вскользь брошенный вокруг, а потом вверх, где над акульим аквариумом проходил дощатый настил для зрителей. Его взгляд, чуть задержавшись на Кроличьем Острове, бегло, но цепко, ощупавший каждого, кто прохаживался по песку, имитирующему дюны, выдавал профессионала. Пока Эдди решал, как ему поступить, спутник доктора Боумен, завершив осмотр, казалось, потерял интерес к окружающему и принялся ходить перед нею взад-вперед, по-военному, сразу всей подошвой ставя ногу. Каждый раз, проходя мимо вольеры, откуда тянул к нему шею любопытный пингвин, он грозил ему пальцем.

Эдди уже пожалел, что назначил встречу в Аквариуме посреди недели. По воскресеньям здесь обычно толклось много народу, и это позволяло чувствовать себя незаметным.

Доктор Боумен дала Эдди слово, что он не будет ни во что замешан. До сих пор она никогда не лгала, и Эдди старался жить так, чтобы соответствовать тому представлению о себе, которое он получил благодаря ее помощи. Если уж Рэйчел начнет лгать, тогда на земле вовсе некому верить.

Эдди торопливо допил кофе и заспешил вниз по лестнице, огибая бассейн с сорокафутовым китом-убийцей. Элегантная черно-белая самка касатки подняла дыхало и шумно вздохнула, выпустив фонтанчик брызг. Представление шло полным ходом. Освещенный бледными лучами зимнего солнца молодой служитель стоял над бассейном на выступающем помосте и держал рыбину в вытянутой руке. Поверхность воды взбурлила вокруг спинного плавника китихи, пронесшейся по бассейну из конца в конец, и она, словно ракета, стартовавшая с подлодки, вылетела из-под воды, увлекая за собой шлейф пены. Касатка вытянулась в воздухе во весь свой великолепный рост и на мгновенье зависла в верхней точке траектории, чтобы аккуратно взять страшными треугольными зубами предложенное угощенье. Звук пушечного выстрела разнесся по Аквариуму, а водяной столб взметнулся, как при взрыве авиабомбы, когда китиха плашмя шлепнулась обратно в бассейн.

Восторженные крики и аплодисменты Эдди услышал, уже спустившись в нижнюю галерею, стена которой представляла собой ряд окон в таинственный подводный мир. Здесь царили сумрак и пустота. Свет проникал только сквозь сине-зеленую толщу воды из китового бассейна. Эдди заглянул туда сквозь толстое стекло. Касатка плавала кругами, бросая тень на пятнистое дно и жадно работала челюстями.

Несколько посетителей, все обремененные крикливыми отпрысками, спустившись вниз, присоединились к Эдди.

— Папа, мне ничего не видно!

Папаша решил посадить сынишку на плечи, но, в результате непредвиденного контакта макушки ребенка с низким потолком и последовавшего высокочастотного изъявления справедливого негодования, был вынужден отказаться от благой затеи и снова поставить его на пол.

— Привет, — услышал Эдди голос Рэйчел и обернулся.

Оба ее спутника стояли чуть поодаль, не глядя в его сторону. Их скромное поведение благотворно подействовало на настроение Стайлса. Убийцы подошли бы и встали вплотную с обеих сторон. Легавые тоже.

— Добрый день, доктор Боумен, — произнес он, кося глазами поверх ее плеча.

Оба типа подошли ближе.

— Эдди, познакомьтесь, это Дэвид и Роберт.

— Рад знакомству. — Эдди по очереди пожал им руки.

Слева под мышкой у гиганта под пиджаком выпирал предмет, в назначении которого трудно ошибиться. Наверняка и у второго, Давида, есть то же самое, только его пиджак скроен получше. И еще у него наросты на пальцевых суставах и ребро ладони жесткое, как наждак. Дело-то, кажется, и впрямь нешуточное, если его курируют такие ребята. Доктор Боумен, может, и мудрая и во многом сведущая женщина, но кой-каких вещей, видать, не знает, подумал Эдди.

— Доктор Боумен, можно поговорить с вами, э-э... с глазу на глаз, если вы не возражаете?

Отойдя подальше, он наклонился к самому ее уху. Детские визги создавали фон, гарантировавший от подслушивания.

— Скажите, доктор, вы действительно знаете, кто эти двое? То есть я понимаю — вы так думаете. Но как на самом деле? Доктор, я должен вас предостеречь: это явно очень крутые парни. Конечно, бывают разные крутые парни, но так получилось, что я разбираюсь в подобных вещах. Поверьте мне, доктор: они относятся к самым крутым из всех. Это не какие-нибудь там новички или любители, если вы понимаете, что я имею в виду. По мне, так они вовсе не похожи на легавых. Не пойму, что у вас с ними может быть общего. Если, конечно, они вам не родня или что-то в этом роде. Тогда, понятно, я все это зря говорю.

Рэйчел положила ему на руку свою ладонь и легонько сжала.

— Спасибо, Эдди. Я все хорошо поняла. Я очень хорошо и очень давно знакома с этими людьми. Они — мои друзья.

В это время в китовый бассейн запустили морскую свинью[14], которая, покуда касатка вновь показывала фокусы, принялась развлекаться тем, что припрятывала недоеденные куски рыбин в сливные отверстия. Огромная голова касатки показалась за стеклом. Китовый глаз с веселым любопытством разглядывал представителей единственного разумного вида, собравшихся в темной душной камере, дабы поглазеть на обитателей глубин.

— Тот парень, про которого я раньше узнал — а звать его Джерри Сэпп, — провернул несколько лет назад одно дельце, — рассказывал между тем Стайлс Кабакову. — И не где-нибудь, а на Кубе! Он вместе с двумя кубинцами из Майами подобрался к берегу возле самого Пуэрто-Кабанас, а там ведь, если вы слышали, все напичкано радарами! — Эдди поглядел на Рэйчел, повернулся к израильтянину. — Чего они там должны были взять или разгрузить — про то не скажу, не знаю. В общем, рванули они прямо через полосу прибоя на простых надувнушкax. Уж как там у них вышло — никому не ведомо, а только во Флориду тот парень не вернулся. Говорят, на обратном пути они наткнулись на патрульный катер и, убегая, сбросили в воду какой-то буй, чтобы обмануть пограничников. А потом их будто бы видели на Юкатане.

Кабаков слушал, барабаня пальцами по перилам ограждения. Китиха отдыхала на поверхности, выгнув огромный хвост.

— Черт, можно оглохнуть от этого визга, — сказал Эдди, — или с ума сойти. Пойдемте лучше в другое место.

Все четверо перешли в затемненную галерею перед бассейном с акулами и начали рассеянно наблюдать за длинными серыми тенями, безостановочно кружившими в глубине, и мелкими яркими рыбешками, суетившимися возле самых акульих пастей.

— Я все думал тогда, как этому малому удалось так близко проплыть около радаров. Разве кубинцы не должны были засечь его? А теперь вот вы тоже говорите, что этот ваш контрабандист утер нос береговой охране. Очень похожая история. Ну, я чуток поспрашивал в своей округе про того Сэппа. Словом, недели две назад он заглядывал в одну таверну, но с тех пор никто его не видел. У него есть моторная яхта, вроде как рыбачья, футов сорока длиной. Ее строил один китаец из Гонконга по имени Шинга Лю. Она вся целиком деревянная.

— А где он держит эту свою яхту? — спросил Кабаков.

— Да кто ж его знает? Может, и никто не знает. Правда, я боялся спрашивать напрямик, вы меня понимаете? Но зато я выяснил, что бармен из той самой таверны принимает записки для этого парня и, видимо, может сам с ним связаться. Ради выгодного дела почему не помочь?

— А какое дело счел бы выгодным этот ваш Сэпп?

— Трудно сказать. Ему, должно быть, шепнули, что объявлен розыск моторки, а уж если именно он принимал участие в том лихом трюке, то знает об этом наверняка. Ну, и даже если просто сдал посудину в аренду, то все равно мог настроиться на частоту береговой охраны и услышать все переговоры, так ведь?

— Так. А что вы предприняли бы на его месте, чтобы замести следы?

— Ну... понаблюдал бы денек издали за яхтой, убедился бы, что никто ее не пасет, а потом перекрасил бы в укромном местечке, намалевал бы другой регистрационный номер... Силуэт чуток изменил бы. Это ведь просто — достаточно малость нарастить борта или укрепить на палубе бочку. Так... Потом я пустился бы вдогонку за Золотой Регатой, которая вскоре финиширует на юге Флориды. Она сейчас проходит по каналу, — пояснил Эдди. — Эти толстосумы любят всякие такие развлечения.

— Понятно. А не подскажете ли вы какое-нибудь выгодное дельце, способное заставить Сэппа изменить свои планы? — попросил Кабаков. — Такое, чтобы потребовалась яхта.

— Смэк, — уверенно произнес Эдди и бросил виноватый взгляд в сторону Рэйчел. — Героин. Ну, скажем, перебросить из Мексики в Корпус-Кристи или Аранзас-Пасс на техасском берегу. На такое он может клюнуть. Хотя пришлось бы посудить ему задаток и переговоры вести крайне осторожно. Его сейчас очень легко спугнуть.

— Ну, что ж, Эдди, спасибо вам, — заключил Кабаков. — И, если вы сочтете возможным, прикиньте, не могли бы вы устроить нам встречу с этим человеком? Сверх программы.

— Я согласился на разговор с вами ради доктора, — буркнул Эдди и отвернулся к освещенному аквариуму, где скользили бесшумные акулы. — Но я не собираюсь становиться стукачом и больше ничего вынюхивать не стану.

— Встретимся в городе, Дэвид, — поспешно вмешалась Рэйчел и, взяв коротышку Стайлса под руку, повела его к выходу, беседуя о чем-то.

Кабакова несколько удивило проскользнувшее в ее взгляде осуждение.

* * *

Сэм Корли ничего не знал ни о Джерри Сэппе, ни о его яхте — Кабаков не спешил вводить его в курс дела, предпочитая заняться контрабандистом самостоятельно. Следовало тряхнуть Сэппа, не дав ему возможности воспользоваться своими конституционными правами.

Кабакову было в принципе наплевать на человеческие права и достоинство, если насилие приносило скорые плоды. Когда-то ему бывало слегка не по себе, если приходилось прибегать к тактике крутых мер, но все списывал ее неизменный успех. Он испытывал растущее презрение к паутине прав и гарантий, призванных защитить граждан от произвола властей, а на самом деле создающих зачастую непреодолимые препоны продуктивному следствию. Агент израильской разведки не страдал рефлексией и не пытался оправдывать свои действия высокой необходимостью, так называемым «общественным благом», ибо, веря в их пользу и безотказность, порой задумывался над тем, что при желании нетрудно оправдать подобной верой любые самые гнусные преступления, олицетворением которых служил Гитлер.

Израильтянин чувствовал, как за годы опасной и грязной работы загрубела и зачерствела его душа, сколько отметин и рубцов оставлено на сердце — столько же, сколько на теле. Всякий раз, когда на его пути вставали правовые ограничения, он, вскипая яростью и с растущим злорадством нарушая закон, совсем ничего не ощущал по отношению к жертвам своего произвола. Жертвы, правда, и сами никогда не относились к породе невинных овечек, но Кабаков считал это безразличие сродни онемению, растекающемуся холодным зимним утром вокруг старых ран.

Позже он понял, что был неправ: причина равнодушия крылась не в грязной работе, к которой привыкаешь, а в нем самом. Он понял это несколько лет назад близ Тиберии Галилейской. Кабаков тогда направлялся к сирийской границе инспектировать позиции войск и остановил свой «джип» у источника на склоне горы. Старый ветряной движок качал холодную воду из махонького колодца меж камней, и мерно вращающаяся ось с лопастями оглашала ясный воздух ленивым скрипом. Кабаков умылся и, подставив лицо легкому ветерку, стал наблюдать за стадом овец, щиплющих траву выше по склону. Тоскливый одинокий скрип, бурые скалы и безоблачное небо вызвали в нем приступ агарофобии. Он прислонился к «джипу» и тут заметил орла, парящего в вышине в восходящих потоках нагретого воздуха. Птица шевелила концевыми перьями на крыльях, словно пальцами, и ее тень быстро скользила по траве и камням. Орел не охотился — стояла зима, и в стаде не было ягнят. Но овцы тревожно блеяли, потому что хищник все кружил и кружил, то приближаясь к склону горы, то уходя в сторону. От этого казалось, что он летает не горизонтально, а в какой-то странно наклонной плоскости... У Кабакова закружилась голова, и он вдруг осознал, что цепляется за «джип», чтобы не упасть.

Вот тогда-то ему и пришло в голову, что орел нравится ему гораздо больше, чем овцы. Так для него было и останется всегда, и потому он никогда не будет праведником в глазах Господа. И Кабакова теперь только радовало, что ему не дано настоящей власти над другими людьми.

* * *

В квартире дома среди отвесных глыб Манхэттена израильский агент майор Дэвид Кабаков размышлял, на какую наживку лучше всего подцепить контрабандиста Джерри Сэппа. Раз он решил заняться этим сам, без помощи ФБР, нужно каким-то образом заставить смягчиться Эдди Стайлса — это сейчас единственный доступный выход на преступный мир в районе порта. Без Стайлса Кабакову придется отдавать эту ниточку Сэму Корли. Бывший наркоман должен помочь, если он действительно благодарен Рэйчел за то, что она вернула его к жизни.

— Нет, — жестко отказалась Рэйчел, выслушав Давида.

— Он сделает это, если ты его попросишь. Мы будем его постоянно прикрывать...

— И не подумает. Ты можешь смело выкинуть из головы эту мысль.

Вот так — каких-нибудь двадцать минут назад, такая теплая и разомлевшая после сна, она льнула к нему, и ее волосы щекотали его лицо и грудь, а теперь...

— Я понимаю — тебе не нравится, что мы хотим надавить на него, используя тебя, но будь я проклят...

Рэйчел перебила:

— Мне не нравится, что я использую его, не нравится, что ты используешь меня. И я тоже тебя использую, правда, иначе — я сама для себя пока не уяснила, в чем именно. Но то, что мы используем друг друга — еще куда ни шло. Мы хоть что-то от этого приобретаем. Однако Эдди это никоим образом не касается.

Она в самом деле прекрасна, думал Кабаков, видя, как краска гнева поднимается вверх от ее кружевной сорочки, заливая грудь и шею.

— Не могу, не хочу и не буду его ни о чем больше просить. Хочешь апельсинового сока?

— Да, спасибо:

Кабаков скрепя сердце отправился на поклон к Корли и, не называя источника, выложил ему всю информацию о Сэппе. Корли связался с ведомством по борьбе с распространением наркотиков и опасных препаратов, несколько часов провисел на телефоне, ведя переговоры с Мехико, два дня так и эдак мусолил идею о наживке и наконец вновь пригласил моссадовца в манхэттенский офис ФБР.

— Что там слышно о греке?

— Пока ничего, — ответил Кабаков. — Мошевский все еще разрабатывает кабаки. А как дела с Джерри Сэппом?

— По линии наркотиков сведения отсутствуют. На этом имени ни пятнышка. В досье береговой охраны тоже ничего. Он чист. Ох, уж эти досье. В них нет подробных описаний даже более крупных судов. Мы выяснили, чем была покрашена яхта, но это ровным счетом ничего не дало. Краска не специальная, устойчивая к морской воде, а обыкновенная нитроэмаль, которой везде навалом, и мы не сумеем проследить ее происхождение.

— Тогда поведайте, что вы решили с наркотиками.

— Я как раз собирался к этому перейти. Вот пакет с предварительной документацией. Вы, случаем, не следили по газетам за делом Крапфа — Мендосы в Чихуауа[15]? Ну, неважно, я тоже не вникал в детали. С семидесятого по семьдесят третий они ввезли в страну 115 фунтов героина. Место назначения — Бостон. Способ доставки товара придумали весьма хитроумный. Под тем или иным благовидным предлогом, якобы для выполнения разового поручения в Мексике, нанимали американского гражданина. Им было безразлично, мужчину или женщину, профессия и возраст тоже не имели значения, лишь бы у человека не было ни семьи, ни близких родственников. Его отправляли по туристической визе, а через несколько дней он становился жертвой сердечного приступа или несчастного случая. Тело, предварительно начиненное героином, возвращали в свинцовом гробу в Штаты. У шайки имелось даже помещение в Косумеле[16], сдаваемое внаем для проведения гражданских панихид. Кстати, как быстро у вас отрастают волосы!

— Не отвлекайтесь, пожалуйста.

— Какую мы можем извлечь из этого выгоду? Во-первых, получатель товара, один вполне респектабельный денежный мешок из Бостона, до сей поры оставлен на свободе и готов лезть из кожи вон, чтобы избежать принудительного сорокалетнего отдыха или хотя бы оттянуть его начало. Кроме того, мексиканская полиция тоже пока не тронула в Косумеле одного типа в надежде, что он еще пригодится. Я лучше умолчу, какая кара грозит в Мексике преступникам за соучастие в убийствах и торговлю наркотиками.

— Итак, насколько я понимаю, ваш человек должен закинуть удочку, подбросив Сэппу информацию о том, что требуется надежная посудина для переправки товара из Мексики в Техас, — раздумчиво сказал Кабаков. — И это будет выглядеть правдоподобно, поскольку прежний канал перекрыт. А если Сэпп клюнет и, связавшись с вашим агентом, решит все-таки его проверить, то получит подтверждение как из Бостона, так и из Мексики.

— Угу. Скорее всего, так он и поступит. Но когда объявится лично, он все равно будет соблюдать осторожность. Сэпп, судя по всему, тертый калач, вот что меня беспокоит. Арестовать его мы не можем — у нас нет почти никаких доказательств против него. Предъявить обвинение в соучастии на основе незаконного использования его яхты... Дерьмовенькое обвинение, а потребует затратить уйму сил и времени, чтобы его доказать. Словом, нам нечем по-настоящему пригрозить Сэппу, — вздохнул Корли.

«Ну, нет, очень даже есть чем», — мысленно ответил ему Кабаков.

В полдень Корли запросил санкцию окружного суда в Ньюарке на прослушивание двух телефонов, установленных в гриль-баре Суини в Эсбери-Парке. В четыре на этот запрос поступил отказ. У Корли, объяснил мировой судья, нет убедительных доказательств каких-либо противозаконных действий со стороны Суини, и его запрос основан на голословном анонимном заявлении. От себя судья добавил, что он сожалеет, но ничем не может помочь.

На следующий день в десять утра на автомобильную стоянку, примыкавшую к гриль-бару, протиснулся голубой фургон, за рулем которого восседала пожилая дама. Стоянка была забита машинами, и фургон, очевидно, в поисках свободного места, медленно катил вдоль нее. В машине, притулившейся возле телефонного столба с распределительной коробкой в тридцати футах от запасного выхода из заведения, за рулем дремал человек.

— Вот, Боже мой! Прямо здесь дрыхнет, — вслух возмутилась дама и вдавила кнопку звукового сигнала.

От резкого гудка человек, дремавший в машине, очнулся и с овечьей покорностью вывел автомобиль со стоянки на подъездную дорожку. Фургон въехал задом на освободившееся место. Человек вылез из кабины своей машины и обратился к даме:

— Леди, сдается мне, у вас спустило колесо.

— О, неужели?

Человек обошел фургон и встал около столба. Из щели под дверцей распределительного щитка высовывались два коричневых, незаметных на таком же фоне, проводка, оканчивающихся парой штырьков. Доброхот постучал ботинком по покрышке и ловко воткнул штыри в гнезда на крыле фургона.

— Извините, мадам, мне просто показалось из-за необычной формы колес. Все в порядке, ездить можно. — Он сел за руль и укатил.

В кузове фургона, развалясь на мягком стуле и сцепив руки на затылке, Кабаков курил сигару.

— Ни к чему постоянно сидеть в наушниках, — не оборачиваясь, заметил ему полноватый лысеющий молодой человек, следящий за лампочками на небольшой панели, похожей на коммутатор. Он оглянулся и повторил громче: — Слышите? Можете их пока снять. Как только телефон зазвонит или кто-нибудь снимет трубку, вот эта лампочка сразу загорится, и вы услышите зуммер. Могу предложить вам кофе. Будете? — Он наклонился к окошку в перегородке, отделявшей кузов от кабины водителя. — Мама, тебе налить кофе?

— Нет, — донесся голос спереди. — Смотри, не трогай там в сумке сэндвичи с огурцом. У тебя от них газы.

Мать Берни Байнера, перебравшаяся с водительского сиденья на место пассажира, вязала шаль. Ее сын считался лучшим частным специалистом по телефонной связи, а ее посильное участие в его бизнесе заключалось в вождении автомобиля и наблюдении за полицейскими, когда те маячили на горизонте.

— Нет, это неслыханно — опять она за свое. Вечно пилит меня и под видом заботы надзирает, как бы я не переел, — пожаловался Байнер. — И мне же еще приходится платить ей за это по одиннадцать сорок в час!

Загудел зуммер. Проворные пальцы Берни включили магнитофон. Кабаков снова надел наушники и услышал в них звонок телефона.

— Алло, бар Суини.

— Фредди? — раздался женский голос. — Прости, дорогуша, я сегодня не смогу прийти.

— Елки-палки, Френсис, это уже второй раз за две недели!

— Мне очень жаль, Фредди, но если бы ты знал, какие у меня колики в животе...

— Каждую неделю у тебя колики. Покажись врачу, детка. А кто тебя заменит — Арлена?

— Я уже звонила ей, но ее нет дома.

— Ладно, разыщи мне хоть кого-нибудь. Не могу же я одновременно стоять за стойкой и обслуживать столики.

— Я постараюсь, Фредди.

Кабаков услышал, как бармен повесил трубку и кто-то засмеялся на другом конце линии, прежде чем Френсис дала отбой. Придется запастись терпением, настраивал себя моссадовец, выпуская колечко дыма. Заведение Суини открылось всего полчаса назад, и, хотя осведомитель Корли к срочной записке для Сэппа присовокупил полусотенную бумажку для бармена, не стоит рассчитывать на слишком скорый результат. В записке сообщалось только, что наклевывается выгодное дельце и был приписан номер телефона на Манхэттене, по которому Сэпп может позвонить, чтобы проконсультироваться или сразу обо всем договориться. Бармен предупрежден, что продиктовать номер он может лишь самому Сэппу.

Однако, если владелец яхты позвонит по нему, Корли попытается заманить его на какую-нибудь встречу и все испортит. Кабакова это не устраивало, потому-то он и нанял Байнера, получавшего еженедельное жалованье в израильской миссии за проверку тамошних телефонных линий на предмет возможного прослушивания. Корли, разумеется, извещен об этом не был.

Приборная лампочка замигала, оповещая, что в баре кто-то снял трубку второго телефонного аппарата. В наушниках раздались звуки набора десятизначного номера, потом длинные гудки, оставшиеся без ответа.

Берни Байнер перемотал магнитную ленту и пустил ее в замедленном темпе, вслушиваясь в щелчки наборного диска.

— Код штата три — ноль — пять. Это Флорида. Номер: восемь — ноль — четыре — четыре — шесть — шесть — девять. Так, секундочку. — Он сверился с толстым справочником. — Ага, это где-то в районе Уэст-Пэлм-Бич.

Минуло еще полчаса, прежде чем коммутатор в фургоне просигнализировал о повторном звонке из бара. Снова были набраны те же десять цифр.

— Таверна «Волшебный Риф».

— Я звоню по поводу записки мистеру Сэппу. Он говорил мне, что в случае необходимости можно воспользоваться вашим номером.

— А кто говорит?

— Фредди Ходжес из гриль-бара Суини. Мистер Сэпп меня знает.

— Хорошо, что вы хотите ему передать?

— Передайте, чтобы связался со мной.

— Не уверен, смогу ли я его разыскать по телефону. Фредди Ходжес, говорите?

— Он помнит мой номер. Передайте ему, что дело важное, связано с бизнесом.

— Хм. Знаете, он, возможно, заглянет сюда часиков в пять-шесть. Иной раз появляется, хотя и не каждый день. Если увижу его, все передам.

— Важное дело; звонил Фредди из гриль-бара.

— Да-да, помню. — Щелчок. Собеседник бармена повесил трубку на рычаг.

Берни Байнер, запросив справочную Уэст-Пэлм-Бич, получил подтверждение — телефон с названным номером действительно установлен в «Волшебном Рифе».

Кабаков столь напряженно ловил каждую фразу подслушанного разговора, что на сигаре образовался двухдюймовый столбик пепла. Они с Мошевским опасались, что Сэпп пользуется чужим телефоном под вымышленным именем и сам абонент с ним не знаком, но все оказалось гораздо проще. Обыкновенная связь через кафе или бар. Теперь Сэппа легко выследить, и отпадает необходимость сложной и трудоемкой подготовки встречи с ним.

— Берни, вам придется продолжать прослушивание до тех пор, пока Сэпп не позвонит этому Фредди. Когда это произойдет, убедись получше и немедленно дай мне знать.

— А где будете вы?

— Во Флориде. Как только доберусь туда, сообщу телефон для связи.

Кабаков поглядел на часы. К пяти часам вечера он намеревался попасть в «Волшебный Риф». В запасе оставалось целых шесть часов.

* * *

Таверна «Волшебный Риф» в Уэст-Пэлм-Бич занимала построенное в дюнах здание из шлакобетона. Подобно большинству питейных заведений, возводимых на юге после с начала эпохи кондиционирования воздуха, в нем не было предусмотрено окон. Сначала в нем размещался пивбар «Шангала» с музыкальным автоматом и биллиардными столами для пула, шумным кондиционером и кусками льда в писсуарах. Потом все это ушло в прошлое вслед за сомнительной публикой. Интимные кабинки и затемненный бар начали привлекать богатых яхтсменов, плэйбоев с чековыми книжками и прочих любителей трущобной псевдоэкзотики. Бывшая «Шангала», перекрещенная в «Волшебный Риф», стала прекрасным местечком, посещаемым молодыми дамочками, ищущими забвения проблем своей супружеской жизни, и стареющими искательницами приключений в поисках молодого, крепкого телохранителя, который был бы не прочь расширить свой опыт, поддерживая спортивную форму на шелковых простынях.

Кабаков пил пиво. Взяв в аэропорту машину напрокат, они с Мошевским успели до пяти часов осмотреть четыре ближайших специально оборудованных стоянки для яхт, защищенных волноломами. Результаты казались обескураживающими. Берег Уэст-Пэлм-Бич представлял собой сплошное скопление катеров, лодок и яхт, большинство из которых подходило под определение спортивно-рыболовных. Искать среди них единственную — гиблое дело. Проще выследить владельца.

Через час, когда Кабаков уже начал терять надежду, в бар вошел коренастый детина лет тридцати пяти. Заказав еще пива, Кабаков попросил официанта наменять ему монеток и, подойдя к зеркальному автомату для продажи сигарет, изучил отражение нового посетителя. Тот был среднего роста, покрыт густым загаром, под трикотажной сорочкой перекатывались мускулы тяжелоатлета. Бармен поставил перед ним высокий стакан, придавив им клочок бумаги.

Детина в два глотка прикончил выпивку и направился к телефонной кабинке в углу. Кабаков рассеянно рисовал узоры на салфетке. Человек за стеклом кабинки зашевелил губами.

Зазвонил второй телефон на стойке. После второго звонка бармен снял трубку. Приложив ладонь к микрофону, он крикнул:

— Шерли Тейтум! Вас к телефону, — Он выжидательно огляд