/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Джек Райан

Красный Кролик

Том Клэнси

Было ли простым совпадением, что решение об устранении Папы Римского проходило под кодом 666? Глава Римско-католической церкви вспомнил о своих корнях, и решил обратиться с письмом к советскому руководству, чтобы помочь польскому народу в его борьбе с коммунистической тиранией. В ответ он должен был принять смерть. Но рано или поздно, даже у самого незначительного винтика государственной машины может пробудиться совесть. И офицер КГБ Олег Зайцев пошел на страшный риск, чтобы предупредить Запад о готовящемся покушении.

Том Клэнси «Красный кролик» Эксмо М 2006 5-699-14937-6 Tom Clancy «Red Rabbit»

Том Клэнси

Красный кролик

Как правило, герои — это самые обыкновенные люди.

 Генри Дэвид Торо

Самым важным в жизни человека является искусство посвятить душу добру или злу.

 Пифагор

Не познав порядков Небес, невозможно стать великим человеком.

 Конфуций

Посвящается Дэнни Оу и бойцам пожарного расчета 52

Пролог

Задний дворик

Самым страшным, решил Джек, будет учиться заново водить машину. Он уже купил себе «Ягуар» — надо помнить, что здесь это название произносится как «йе-гю-ар», — но оба раза, подходя к машине в автосалоне, Джек приближался к ней с левой, а не с правой стороны. Продавец не рассмеялся вслух, но Райан не сомневался, что ему очень хотелось. Хорошо хоть он по ошибке не сел на место пассажира, тем самым выставив себя полным идиотом. Надо будет постоянно держать в памяти: «правильная» сторона дороги — левая. Поток встречных машин придется пропускать, делая правый поворот, а не левый. Крайний левый ряд на автомагистралях — на шоссе, поправился Джек, — предназначается для самых медленно ползущих машин. Электророзетки на стенах все, как одна, кривые. Дом не подключен к центральному отоплению, несмотря на царскую сумму, которую пришлось за него выложить. Кондиционеров тоже нет, хотя в них, вероятно, в этих местах надобности не возникает. Здешний климат жарким никак не назовешь: когда столбик термометра поднялся до семидесяти пяти градусов по Фаренгейту, местные жители стали валиться прямо на улице с тепловыми ударами. У Джека мелькнула мысль, а как бы они чувствовали себя в вашингтонском климате. Судя по всему, песенка про «сумасшедших собак и англичан»1 осталась в прошлом.

Впрочем, могло бы быть еще хуже. Джек все же получил пропуск, который позволял закупать продукты в военном магазинчике на ближайшей авиабазе в Гринэм-Коммонс: так что, по крайней мере, гамбургеры будут те, что надо, и вообще все товары будут напоминать то, к чему он привык в супермаркете «Джайант» дома, в Мериленде.

Но все равно, еще так много диссонирующих ноток. Естественно, британское телевидение оказалось другим; разумеется, Джек особенно не надеялся, что у него будет возможность бездельничать перед голубым экраном, но малышке Салли требовалось получать ежедневную дозу мультиков. К тому же, даже когда читаешь что-то важное, фоновое сопровождение какой-нибудь совершенно дурацкой передачи действует по-своему успокаивающе. Телевизионные выпуски новостей были вполне сносными, а газеты оказались просто хорошими — в целом гораздо лучше, чем то, что Джек читал дома. И все же ему будет очень недоставать «По ту сторону»2. Оставалось надеяться, что комиксы будут в «Интернешнал геральд трибьюн». Можно будет покупать газету в киоске на железнодорожной станции. В любом случае, надо же будет следить за бейсболом.

Грузчики — носильщики, напомнил себе Райан, — деловито суетились под руководством Кэти. Дом оказался совсем неплохим, хотя и значительно меньше, чем их особняк на Перегрин-Клифф, который сейчас был сдан в аренду полковнику морской пехоты, преподававшему в Военно-морской академии. Хозяйская спальня выходила окнами на сад площадью четверть акра. Сотрудник агентства недвижимости особенно превозносил именно сад.

И действительно, здесь было что посмотреть. Судя по всему, предыдущий владелец проводил в саду много времени: все пространство было засажено розами, в основном алыми и белыми, вероятно, в честь династий Ланкастеров и Йорков. Между ними росли розовые розы, словно показывая, что эти две династии слились в Тюдоров, хотя эта династия оборвалась на Елизавете Первой — что, в конечном счете, привело к восшествию на престол новой династии, к которой Райан по определенным причинам питал самые теплые чувства.

И погода стояла на удивление хорошая. За те три дня, что провело здесь семейство Райанов, еще не было ни одного дождя. Солнце всходило очень рано, а заходило поздно; зато зимой, насколько было известно Райану, оно вообще не поднимается над горизонтом и сразу же садится. Кто-то из новых знакомых, с кем он успел сойтись в Государственном департаменте, предостерегал, что долгие ночи могут отрицательно сказываться на маленьких детях. В свои четыре года и шесть месяцев Салли еще попадала в эту категорию. Ну а вот пятимесячный Джек, вероятно, такие вещи просто не заметит. И, к счастью, спал малыш превосходно — кстати, именно этим он и занимался сейчас, под присмотром своей няньки Маргарет ван дер Беек, молодой рыжеволосой дочери методистского священника из Южной Африки. Маргарет пришла с отличными рекомендациями… после чего ее прошлое было досконально проверено полицией Большого Лондона. Кэти отнеслась к идее пригласить няньку без особого энтузиазма. Мысль о том, что ее ребенка будет воспитывать чужой человек, скрежетала ей по нервам, словно ноготь по стеклу; однако это был почитаемый местный обычай, и иногда, как, например, в случае с неким Уинстоном Спенсером Черчиллем, он приносил весьма неплохие результаты. Мисс Маргарет подобрало ведомство сэра Бейзила — и это при том, что то агентство, через которое искала работу она сама, имело официальную лицензию правительства ее величества. Что на самом деле ничего не значило, напомнил себе Джек. Перед отъездом в Великобританию он прослушал специальный курс. «Вероятному противнику» — британский термин, который уже начинал приживаться в Лэнгли, — уже не раз удавалось проникнуть в разведывательные службы Великобритании. ЦРУ считало, что Лэнгли пока что остается неприступным, однако Джек в этом сомневался. КГБ действует чертовски неплохо, а в мире повсюду полно алчных людей. Конечно, платят русские не слишком щедро, но некоторые люди готовы продать душу и свободу за сущие гроши. При этом они не вешают себе на шею табличку с броской надписью «Я ПРЕДАТЕЛЬ».

Из всех лекций самыми нудными были посвященные проблемам безопасности. В семье Джека этими вопросами занимался его отец, а сам он так и не научился мыслить соответствующими категориями. Одно дело искать веские доказательства среди потока мусора, текущего по разведывательным службам, и совсем другое — подозрительно коситься на всех коллег по работе, с которыми при этом необходимо сохранять приветливые, дружеские отношения. Джеку захотелось узнать, не относятся ли так же к нему самому… наверное, нет, пришел к заключению он. В конце концов, он заплатил все долги сполна. В доказательство этого у него на плече остались бледные, затянувшиеся шрамы, — а также кошмарные сны о той ночи на Чесапикском заливе, в которых оружие у Джека в руках упрямо отказывалось стрелять, несмотря на все его усилия. Эти сны до сих были наполнены отчаянными криками Кэти, проникнутыми тревогой и ужасом, звучащими у него в ушах. Он ведь одержал победу в той схватке, разве не так? Почему же в снах все предстает иначе? Наверное, об этом следовало бы поговорить с психотерапевтом, вот только, если послушать старых кумушек, к «мозговеду» нужно обращаться только тогда, когда окончательно спятил…

Салли кружила по всему дому, любуясь своей новой спальней, восхищаясь своей новой кроватью, которую собирали носильщики. Джек держался в стороне. Кэти решительно заявила, что он не годится даже для того, чтобы контролировать работу, не говоря уж о том, чтобы выполнить ее самому, — и это несмотря на то, что свой набор инструментов, без которого ни один американский мужчина не чувствует себя таковым, Джек достал из багажа в самую первую очередь. Разумеется, у носильщиков был собственный инструмент — и их также проверила британская разведка, чтобы какой-нибудь агент КГБ не установил в доме аппаратуру прослушивания. Старина, так не пойдет.

— Ну, где этот турист? — произнес голос с американским акцентом.

Райан вышел в прихожую, чтобы выяснить, кто это может быть…

— Дэн! Как поживаешь, черт бы тебя побрал?

— На работе у нас сегодня скукотища смертная, поэтому мы с Лиз решили наведать вас, посмотреть, как вы устроились на новом месте.

И, конечно же, за атташе американского посольства по юридическим вопросам неотступно следовала его красавица-жена, великомученица Святая Лиз, супруга сотрудника ФБР.

Подойдя к Кэти, миссис Мюррей дружески обняла и поцеловала ее, и женщины тотчас же отправились в сад. Кэти обожала розы, и Джек ничего не имел против. Все гены садоводства в семействе Райанов сосредоточились в отце Джека, который не передал сыну ничего.

Мюррей критически осмотрел своего друга.

— Выглядишь ты ужасно.

— Перелет был долгим, книга попалась нудная, — объяснил Джек.

— Разве ты не выспался в дороге? — удивленно спросил Мюррей.

— На борту самолета? — изумился Райан.

— А что в этом такого страшного?

— Дэн, когда плывешь на корабле, видно, что тебя держит. А про самолет этого никак не скажешь.

Мюррей прыснул.

— Тебе лучше поскорее привыкнуть к этому, дружище. Постоянно мотаясь в аэропорт имени Даллеса и обратно, ты быстро налетаешь очень много миль.

— Наверное, ты прав.

Как это ни странно, Джек, соглашаясь на новую работу, как-то совсем упустил это из виду. «Какой же я глупец,» — запоздало сообразил он. Ему придется летать в Лэнгли и обратно по меньшей мере раз в месяц — не лучшая перспектива для человека, который поднимается на борт самолета с большой неохотой.

— Как происходит переезд? Все в порядке? Ты знаешь, что этим ребятам можно верить. Старина Бейзил пользуется их услугами уже двадцать с лишним лет; моим друзьям из Скотленд-Ярда они тоже нравятся. Половина из них — бывшие полицейские.

И Мюррею не нужно было добавлять, что полицейские гораздо надежнее разведчиков.

— В ванной «жучков» нет? Замечательно! — заметил Райан.

За свое пока что очень непродолжительное знакомство с разведывательными службами Райан уже успел выяснить, что эта жизнь несколько отличается от преподавания истории в Военно-морской академии. Вероятно, «жучки» в ванной все же есть — вот только подключены они к ведомству Бейзила…

— Знаю. И у меня тоже проверяли. Но вот хорошая новость: со мной тебе придется общаться часто — если, конечно, ты ничего не имеешь против.

Райан устало кивнул, пытаясь сохранить на лице улыбку.

— Ну, по крайней мере, мне будет с кем выпить кружку пива.

— Здесь это национальный вид спорта. В пивных заключается больше сделок, чем в кабинетах. У англичан это что-то вроде сельского клуба.

— И пиво совсем неплохое.

— Гораздо лучше той мочи, что у нас дома. Тут я уже полностью обратился в новую веру.

— В Лэнгли мне сказали, что ты собираешь информацию для Эмила Джекобса.

— Есть немного, — кивнул Мюррей. — Не в обиду будет сказано, у нас это получается гораздо лучше, чем у вас, ребят из Управления. Оперативный отдел до сих пор не оправился от провала семьдесят седьмого года, и, на мой взгляд, в ближайшее время этого пока что не произойдет.

Райан вынужден был согласиться.

— Адмирал Грир придерживается такого же мнения. Боб Риттер умен — возможно, даже слишком умен, если ты понимаешь, что я хочу сказать, — но у него недостаточно друзей в Конгрессе для того, чтобы расширить свою империю так, как бы ему хотелось.

Грир занимал должность главного аналитика ЦРУ; Риттер возглавлял оперативный отдел. Они не слишком ладили друг с другом.

— Риттеру не верят так, как верят руководству разведывательно-аналитического отдела. Это все отголоски катастрофы с комиссией Черча3, случившейся десять лет назад. Понимаешь, Сенат, похоже, успел начисто забыть, кто возглавлял ту операцию. Босса причислили к лику святых, а тех, кто старался выполнить его приказы — правда, весьма неуклюже, — безжалостно распяли. Черт побери, это самое настоящее… — Мюррей остановился, подыскивая подходящее слово. — Немцы называют это «sweinerei»4. Точно перевести на английский это нельзя, но ты понял, что это означает.

Джек одобрительно крякнул.

— Да, это получше, чем наше «…новина».

Попытка физического устранения Фиделя Кастро, предпринятая во времена «Камелота»5 ЦРУ по указанию Генеральной прокуратуры, была словно позаимствована из арсенала Дятла Вуди6 с вкраплениями из «Трех бездельников»7: политики попытались сымитировать Джеймса Бонда, литературного героя, созданного провалившимся британским шпионом. Фильмы просто не имели ничего общего с реальным миром, как Райану пришлось выяснить на собственной шкуре, сначала в Лондоне, а затем в гостиной своего дома.

— Ладно, Дэн, скажи честно, как они, знают свое дело?

— Кто, британцы? — Мюррей пригласил Райана последовать за ним на лужайку перед домом. Что с того, что британская разведка проверила грузчиков — Мюррей ведь работал в ФБР. — Бейзил — специалист мирового класса. Вот почему он держится на своем месте так долго. В свое время он был блестящим оперативником, и именно он первым заподозрил что-то неладное в отношении Филби8 — и не забывай, что Бейзил в то время был лишь зеленым новичком. А сейчас он замечательно справляется с администраторскими обязанностями — у него очень гибкий и живой ум, какой встречается крайне редко. Все местные политики независимо от партийной принадлежности ему доверяют. Добиться этого было очень нелегко. Для британцев он сейчас что-то вроде того, кем был для нас когда-то Гувер9, но только без аспекта культа личности. Мне Бейзил очень нравится. Отличный парень; с таким приятно работать. И Бейзил очень любит тебя, Джек.

— Почему? — удивился Райан. — Я не сделал ничего особенного.

— У Бейзила чутье на настоящий талант. Он считает, что у тебя есть именно то, что нужно. Он просто без ума от той затеи, которую ты придумал в прошлом году для борьбы с утечкой информации — «Ловушка для канареек» — и, к тому же, совсем не помешало то, что ты заодно спас жизнь наследнику британского престола. В Сенчури-Хаузе тебя примут, как родного. Если ты оправдаешь возложенные на тебя надежды, тебя будет ждать блестящая карьера в разведке.

— Великолепно. — Однако сам Райан до сих пор сомневался, действительно ли хочет этого. — Дэн, ты не забыл, что я биржевой игрок, ставший преподавателем истории?

— Джек, все это осталось в прошлом. Смотри вперед, хорошо? В свое время ты очень неплохо разбирался в акциях, работая в «Меррил Линч»10, верно?

— Ну да, мне удалось заработать несколько долларов, — подтвердил Райан. На самом деле он заработал очень много долларов, и его портфель акций продолжал пухнуть. Там, дома, люди продолжали богатеть на Уолл-стрит.

— Ну а теперь настала пора тебе приложить свой ум к чему-то действительно важному, — предложил Дэн. — Не хочется тебя разочаровывать, Джек, но в разведке умных людей — раз два и обчелся. Уж мне-то это известно. Я сам в ней работаю. Полно тупиц, много относительно толковых людей, но настоящих звезд единицы, дружище. А у тебя есть все для того, чтобы стать звездой. Джим Грир в этом уверен. Как и Бейзил. Твое мышление не стиснуто никакими рамками. Как и мое. Вот почему я больше не гоняюсь за грабителями в Риверсайде или Филадельфии. И все же мне никогда не приходилось зарабатывать миллион зеленых, играя на бирже.

— Дэн, из того, что мне повезло, еще не следует, что я человек необыкновенный. Черт побери, Джо, папаша Кэти заработал столько, сколько мне не заработать за всю жизнь, но при этом он своенравный и упрямый сукин сын.

— Ну, ты сделал его дочь супругой почетного рыцаря.

Джек смущенно улыбнулся.

— Да, тут ты прав.

— Смею тебя заверить, Джек, здесь это откроет множество дверей. Англичане обожают титулы. — Мюррей помолчал. — Ну а теперь — как насчет пинты пива? Здесь, совсем рядом, есть одно замечательное заведение, «Цыганская мошка». А то этот переезд вас окончательно сведет с ума. Это еще хуже, чем строить новый дом.

Его рабочее место находилось на первом подземном этаже здания центрального управления: истинный смысл этой меры безопасности ему так и не объяснили, но, судя по всему, такое же подразделение имелось в штаб-квартире «главного противника». Там оно называлось «Меркурием» в честь посланника, к услугам которого прибегали боги, — очень уместное название, вот только в стране уже много лет не признавали никаких богов и ничего божественного. Все сообщения, пройдя через шифровальщиков, попадали к нему на стол, и он внимательно изучал их на предмет наличия кодовых слов, практически не обращая внимания на содержание. Затем документы направлялись в соответствующие подразделения соответствующим сотрудникам, которые уже принимали необходимые меры; после чего поступали ответные сообщения, и он пересылал их в другую сторону. Эти потоки подчинялись четкому графику: утром, как правило, сообщения бывали преимущественно входящими, а после обеда документы становились в основном исходящими. Самым утомительным, разумеется, было шифрование, потому что многие оперативные работники на местах пользовались своими личными шифровальными блокнотами. Вторые экземпляры этих блокнотов хранились в комнатах, которые располагались справа от его стола. Сидевшие в них шифровальщики пропускали через себя самые разнообразные секреты, начиная от любовных похождений итальянских политиков до точного распределения целей американской ядерной программы.

Как это ни странно, шифровальщики никогда не говорили о своей работе, о тех сообщениях, которые через них проходили, — как о входящих, так и об исходящих. Почему-то они относились ко всему этому с полным безразличием. Возможно, их как раз и отбирали с учетом этих психологических факторов — по крайней мере, его это нисколько бы не удивило. Это управление было создано гениями, но работать в нем должны были бездушные роботы. Если бы технический прогресс сделал возможным производство подобных роботов, можно не сомневаться, здесь не осталось бы живых людей, потому что у машин есть одно важное качество: можно не беспокоиться о том, что они значительно отклонятся от заданного пути.

Однако, машины не обладают способностью самостоятельно мыслить, а в его работе умение думать и запоминать считалось очень полезным; только при этих условиях ведомство могло эффективно действовать — а его деятельность была жизненно необходима. Оно являлось щитом и мечом государства, которому требовалось и то, и другое. А он был в нем чем-то вроде почтмейстера; он должен был помнить, что и куда было направлено. Разумеется, ему не было известно все; однако он знал гораздо больше большинства тех, кто работал с ним в одном здании: кодовые названия операций, места действий, и, достаточно часто, цели и задачи, поставленные перед исполнителями. Как правило, ему не были известны настоящие имена и лица оперативных работников, но он знал задания, которые они получали, знал кодовые имена завербованных ими агентов и, по большей части, он знал, какую информацию предоставляли эти агенты.

Он работал здесь, в этом управлении, уже девять с половиной лет. Он попал сюда в 1973 году, сразу же после того, как окончил механико-математический факультет Московского государственного университета. Его незаурядная голова была сразу же замечена кадровиками КГБ, охотившимися за талантами. Он весьма прилично играл в шахматы, и именно этим, наверное, объяснялась натренированная память — следствие анализа множества партий великих гроссмейстеров, что позволяло в самых разных позициях находить нужный ход. Он даже подумывал о том, чтобы превратить шахматы в дело всей жизни; однако несмотря на то, что занимался он ими усердно, по-видимому, этого все же было недостаточно. Борис Спасский, в то время сам еще только молодой шахматист, разгромил его вчистую, одержав шесть побед и в утешение позволив ему две партии свести вничью; и тем самым похоронил все его надежды на славу, успех в жизни… и возможность путешествовать. Сидя за столом в своем кабинете, он грустно вздохнул. Путешествия. Он также изучал и географию, и, закрыв глаза, мог явственно увидеть образы, в основном черно-белые: Большой канал в Венеции, улица Риджент-стрит в Лондоне, потрясающие пляжи Копакабана в Рио-де-Жанейро, склон горы Эверест, которую сэр Хиллари покорил тогда, когда сам он еще только учился ходить… все те места, которые ему никогда не суждено будет увидеть собственными глазами. Только не ему. Только не человеку, имеющему доступ к совершенно секретной информации. Нет, КГБ очень тщательно подбирал таких людей. Доверять нельзя было никому — этот урок был усвоен большой кровью. Что такого особенного в его стране, если многие стремятся бежать из нее? И в то же время миллионы отдали жизни, сражаясь за Родину… Он был избавлен от службы в армии благодаря своим успехам в математике, потенциалу в шахматах, но в первую очередь, наверное, потому, что его взяли на работу в дом номер два по площади Дзержинского. Вместе с этим пришли хорошая отдельная квартира площадью семьдесят пять квадратных метров в новом, современном доме. И воинское звание: всего через несколько недель после того, как ему исполнилось тридцать лет, он был уже произведен в старшие офицеры, что, в целом, было совсем неплохо. Кроме того, ему стали платить зарплату в инвалютных рублях, что давало возможность делать покупки в «Березках», так называемых «закрытых» магазинах, торгующих товарами производства западных стран, — и, что тоже немаловажно, без длинных очередей. Это сразу же оценила его жена. Вскоре он шагнет на первую ступень номенклатуры, станет чем-то вроде мелкого князька царских времен, и можно будет смотреть вверх на лестницу и гадать, как высоко он сможет подняться. Но, в отличие от князьков, своего положения майор Зайцев добился не родословной, а за счет своих личных качеств — что очень импонировало его чувству собственного достоинства.

Да, все, что он получил, он заработал своим трудом, и это было очень важно. Вот почему ему доверяли секреты, в частности, следующий: ему было известно про агента по кличке Кассий, американского гражданина, живущего в Вашингтоне и, судя по всему, имеющего доступ к ценной политической информации, которая была на вес золота для начальства с пятого этажа. Подобного рода сведения также нередко передавались специалистам Института Соединенных Штатов и Канады, который занимался анализом и изучением всей информации о Северной Америке.

Канада не представляла особого интереса для КГБ, если не считать ее роли в системе противовоздушной обороны Америки. Кое-кто из ведущих канадских политиков недолюбливал своего могущественного южного соседа, или, по крайней мере, так регулярно докладывал своему начальству резидент советской разведки в Оттаве. Зайцев нередко задумывался над этим. Вот поляки: возможно, они тоже не испытывают особой любви к своему восточному соседу, однако по большей части делают все, что им говорят, — об этом в очередной раз в прошлом месяце доложил с нескрываемым удовлетворением резидент в Варшаве, — чему был совсем не рад тот горячая голова, который стал лидером объединения независимых профсоюзов «Солидарность». Полковник Игорь Алексеевич Томашевский презрительно обозвал эти профсоюзы «контрреволюционным отребьем». Томашевский считался восходящей звездой, поскольку его должны были вскоре направить на Запад. А туда попадали лишь самые достойные.

А в это время, за две с половиной мили от Зайцева, Эд Фоули первым подошел к двери. Его жена Мэри Патрисия следовала за ним, держа за руку маленького Эдди. Голубые, широко раскрытые глаза мальчика горели детским любопытством, но даже малыш четырех с половиной лет уже понимал, что Москва — это совсем не сказочный «Диснейуорлд». Шок был сравним с ударом боевой секиры бога войны Тора. И все же родители Эдди утешали себя тем, что жизнь в Советском Союзе расширит его представление о мире. Впрочем, то же самое можно было сказать про них самих.

— Так-так, — неопределенно пробормотал Эд Фоули, окинув квартиру беглым взглядом.

Сотрудник консульской службы, живший здесь до этого, по крайней мере предпринял попытку привести квартиру в порядок, в чем ему, несомненно, помогла русская прислуга — ее предоставляло советское правительство, и эти люди работали очень прилежно… и на тех, и на других своих хозяев. Перед отлетом в Москву из аэропорта имени Кеннеди рейсом авиакомпании «Пан-америкен» Эда и Мери Пат подробно инструктировали в течение нескольких недель — нет, месяцев.

— Итак, это и есть наш новый дом, да? — подчеркнуто нейтральным голосом произнес Эд.

— Добро пожаловать в Москву, — приветствовал новоселов Майк Барнс, также сотрудник консульского отдела, быстро делавший себе карьеру в Государственном департаменте. На этой неделе он был в посольстве ответственный за встречу гостей. — Перед вами здесь жил Чарли Вустер. Отличный парень, сейчас он вернулся на «Туманное дно»11, греется на летнем солнышке.

— А здесь летом как? — поинтересовалась Мари Пат.

— Что-то вроде Миннеаполиса, — ответил Барнс. — Жары особой не бывает, и влажность терпимая. По правде говоря, и зимы в Москве не такие уж и суровые — я родом из Миннеаполиса, — объяснил он. — Разумеется, германская армия и Наполеон, возможно, с этим и не согласились бы, но, впрочем, никто и не говорил, что Москва — это Париж, верно?

— Да, меня предупредили насчет ночной жизни, — усмехнулся Эд.

Впрочем, он сам ничего не имел против этого. В Париже специалисты такого профиля никому не нужны. Назначение в Москву превзошло самые смелые ожидания Эда. Он смел мечтать разве что о Болгарии, но чтобы попасть в самое сердце зверя… Судя по всему, своей работой в Тегеране Эд произвел большое впечатление на Боба Риттера. Хвала господу, Мери Пат пришла пора рожать именно в тот момент. Они покинули Иран за сколько — кажется, меньше чем за три недели до захвата заложников12? Беременность протекала с осложнениями, и врач настоял на том, чтобы Мари Пат для родов возвратилась домой в Нью-Йорк. Вот уж точно, дети — это дар божий… К тому же, маленький Эдди стал урожденным ньюйоркцем, а Эду очень хотелось, чтобы его сын с рождения был болельщиком «Янкиз» и «Рейнджерс». Самым лучшим в назначении в Москву, помимо чисто профессиональной составляющей, была возможность увидеть своими глазами лучший хоккей в мире. К черту балет и симфоническую музыку. Русские дьяволы, проклятие, умеют гонять по льду шайбу. Жаль, что в России не понимают бейсбол. Вероятно, для «мужиков» эта игра слишком заумная. Питчеры, бэттеры, страйки — им это не осилить…

— Квартира не слишком большая, — заметила Мери Пат, глядя на приоткрытое окно.

Квартира находилась на шестом этаже. По крайней мере, шум транспорта не будет слишком донимать. Жилой квартал для иностранцев — своеобразное гетто — был обнесен стеной и охранялся. Русские утверждали, что делается это в целях безопасности, однако проблема уличной преступности в отношении иностранцев в Москве не стояла. Рядовым советским гражданам запрещалось иметь на руках иностранную валюту, которую, к тому же, все равно нельзя было потратить законным путем. Так что грабить на улицах американцев или французов не имело смысла; а спутать их с простыми москвичами не было никакой возможности: иностранцы выделялись среди них так же отчетливо, как павлины среди ворон.

— Привет! — В голосе, который произнес это слово, прозвучал английский акцент. Через мгновение показалось и цветущее лицо говорившего. — Мы ваши соседи. Найджел и Пенни Хейдок, — представился обладатель лица.

Ему было около сорока пяти лет; высокий, худой, преждевременно поседевшие редеющие волосы. Следом за ним появилась его жена, более молодая и красивая, чем он, вероятно, заслуживал бы, которая держала в руках поднос с сандвичами и бутылкой белого вина, чтобы отметить новоселье.

— А вы, должно быть, Эдди, — заметила золотоволосая миссис Хейдок.

Только сейчас Эд Фоули обратил внимание на ее просторный сарафан. Судя по округлому животу, она была уже на шестом месяце беременности. Значит, те, кто инструктировал чету Фоули, оказались правы во всех мелочах. Конечно, Фоули доверял ЦРУ, но опыт приучил его проверять все и вся, начиная от фамилий соседей по лестничной клетке и до того, исправно ли работает сливной бачок. «Особенно это верно в Москве,» — подумал он, направляясь в туалет. Найджел последовал за ним.

— Сантехника здесь довольно сносная, вот только чересчур шумная, — объяснил Хейдок. — Впрочем, никто не жалуется.

Эд Фоули нажал на рычажок, и действительно раздался громкий шум.

— Этот бачок починил я сам, — сказал Найджел. — Знаете, люблю все делать своими руками. — Затем гораздо тише: — Эд, ведите себя здесь очень осторожно. Повсюду проклятые «жучки». Особенно много их в спальнях. Судя по всему, эти треклятые русские любят считать наши оргазмы. Мы с Пенни делаем все, чтобы их не разочаровать.

Хейдок хитро усмехнулся. Что ж, в некоторые города ночные развлечения приходится привозить с собой.

— Вы провели в Москве уже два года?

Вода с шумным журчанием текла, казалось, бесконечно долго. Фоули захотелось приподнять крышку бачка и посмотреть, не заменил ли Хейдок обычное сливное устройство каким-то особенным приспособлением.

— Двадцать девять месяцев. Осталось еще семь. Скучать здесь не приходится. Не сомневаюсь, вас уже предупредили, что куда бы вы ни пошли, неподалеку обязательно будет ваш «друг». И русских ни в коем случае нельзя недооценивать. Ребята из Второго главного управления КГБ знают свое дело… — Наконец вода в бачке иссякла, и Хейдок переменил тон. — Вот душ — с горячей водой никаких проблем не бывает, зато ситечко душа гремит, как и в нашей квартире…

Демонстрируя свои слова, он открутил кран, и душ, естественно, загрохотал. У Эда мелькнула мысль: «А не разболтал ли его кто-нибудь специально?» Вполне возможно. Скорее всего, тот самый любитель все делать своими руками, который сейчас стоял рядом.

— Замечательно.

— Да, вам придется много работать именно здесь. «Примите душ вдвоем с другом и сэкономьте воду» — кажется, так говорят в Калифорнии?

Фоули рассмеялся — впервые с момента приезда в Москву.

— Да, совершенно верно.

Он присмотрелся к гостю внимательнее. Его несколько удивило, что Хейдок не стал ждать и представился в первый же день; впрочем, быть может, это было обратной стороной пресловутой английской щепетильности. В шпионском ремесле существует множество своих законов, а русские привыкли всегда строго придерживаться правил. Поэтому, посоветовал Боб Риттер, выбрось подальше какую-то часть учебников. Крепко держись за свою «крышу» и старайся по возможности производить впечатление тупого, сумасбродного американца. Кроме того, он сказал чете Фоули, что Найджелу Хейдоку верить можно. Он был сын сотрудника британской разведки, которого выдал не кто иной, как сам Ким Филби: сброшенный на парашюте над Албанией, бедняга спустился прямо в руки встречающих из КГБ. Маленькому Найджелу тогда не исполнилось и пяти лет, но он уже был достаточно взрослым, чтобы запомнить, каково терять отца. Вероятно, побудительные мотивы, которые двигали Найджелом Хейдоком, были даже более серьезными, чем в случае с Мери Пат. Даже более серьезными, чем его собственные, готов был признать после нескольких коктейлей Эд Фоули. Мери Пат ненавидела ублюдков так, как сам господь бог ненавидел грех. Хейдок не был резидентом, но он был главной ищейкой британской секретной службы в Москве и это многое говорило о нем. Директор ЦРУ судья Мур доверял англичанам: после случая с Филби они буквально вычистили свою внешнюю разведку огнем, более жарким, чем адский пламень, и заварили все щели, места возможной утечки. В свою очередь, Фоули доверял судье Муру и президенту Соединенных Штатов. В разведке это обстоятельство просто сводило с ума: доверять нельзя было никому — но надо было кому-то верить.

«Что ж, — подумал Фоули, проверяя рукой горячую воду, — никто и не говорил, что эта работа для нормальных людей.» Что-то вроде классической метафизики: вот это просто обстоит так, а не иначе.

— Когда сюда перевезут мебель?

— Как раз сейчас контейнер должны загружать в Ленинграде на трейлер. Русские будут его досматривать?

Хейдок пожал плечами.

— Проверьте всё, — предупредил он. Затем его тон смягчился. — Видите ли, Эдвард, никогда нельзя знать наперед, насколько досконально они будут работать. КГБ — огромная, бесконечно сложная бюрократическая машина — понять значение этого выражения можно будет только тогда, когда вы здесь увидите ее в действии. Возьмем, к примеру, «жучки», установленные у вас в квартире, — сколько из них работоспособны? Они ведь выпущены не «Бритиш телеком» и не Эй-Ти-энд-Ти. На самом деле, в этом проклятие России, а нам так только на руку, однако полагаться на это тоже нельзя. Когда за тобой идет хвост, нельзя определить, то ли это опытный специалист своего дела, то ли какой-нибудь бестолковый болван, который не сможет самостоятельно отыскать дорогу в туалет. Они все похожи друг на друга и одеваются одинаково. Если хорошенько разобраться, то же самое верно и в отношении нас, но русская бюрократическая машина настолько громоздкая, что она с большой вероятностью защитит некомпетентного — а может быть, и нет. Видит бог, у нас в Сенчури-Хаузе тоже хватает своих глупцов.

Фоули кивнул.

— В Лэнгли мы называем их разведывательно-аналитическим отделом.

— Совершенно верно. А мы своих — Вестминстерским дворцом, — заметил Хейдок, озвучивая свои собственные предубеждения. — Полагаю, мы уже проверили всю сантехнику.

Фоули закрутил кран, и мужчины вернулись в гостиную. Как выяснилось, Пенни и Мери Пат тоже уже успели познакомиться.

— Ну, дорогая, по крайней мере, горячей воды у нас будет достаточно.

— Рада это слышать, — ответила Мери Пат. Она повернулась к гостье. — А где вы покупаете продукты?

Пенни Хейдок улыбнулась:

— Я вам все покажу. Что-нибудь особенное можно заказывать через агентство в Хельсинки: товары великолепного качества, английские, французские, немецкие — даже американские, что касается соков и консервов. Скоропортящиеся продукты, в основном, финского происхождения, и, как правило, они очень хорошие, особенно баранина. Найджел, ты согласен, что финская баранина превосходная?

— Совершенно верно — она ничуть не уступает новозеландской, — согласился ее муж.

— Правда, говядина оставляет желать лучшего, — вмешался в разговор Майк Барнс. — Но раз в неделю мы получаем говядину из Омахи. Много отличной говядины — мы раздаем ее всем друзьям.

— Что правда, то правда, — вынужден был признать Найджел. — Мясо коров, которых всю жизнь кормили кукурузой, не сравнится ни с чем. Боюсь, мы уже успели к нему пристраститься.

— Хвала господу, у нас есть американские ВВС, — продолжал Барнс. — Американские военные самолеты доставляют говядину на все базы НАТО, и мы, к счастью, также числимся у них в списке. Конечно, мясо поступает замороженным, что хуже, чем свежее из супермаркета «Дельмонико», но все равно достаточно хорошее, чтобы напомнить о доме. Надеюсь, вы купите себе мангал. Жарить барбекю мы поднимаемся на крышу. Древесный уголь также приходится привозить из-за границы. Русский Иван никак не может взять это в толк.

Балкона в квартире не было, вероятно, для того, чтобы защитить жильцов от смрада дизельных выхлопов, висящего над городом.

— Как насчет того, чтобы заглянуть на работу? — спросил Фоули.

— Лучше воспользуйтесь метро, — посоветовал Барнс. — В Москве оно действительно замечательное.

— А машину ты оставишь мне? — с надеждой улыбнулась Мери Пат.

На самом деле именно на это они и рассчитывали. Именно это и ожидали, однако в их ремесле все то, что складывается удачно, воспринимается как приятная неожиданность — вроде как подарок под рождественской елкой. Ты всегда надеешься, что Санта-Клаус получит твое письмо, но полной уверенности никогда не бывает.

— Что ж, можете начинать учиться водить машину по этому городу, — сказал Барнс. — По крайней мере, машина у вас хорошая.

Предыдущий обитатель квартиры оставил после себя белый «Мерседес-280», машину действительно хорошую. На самом деле, даже слишком хорошую для своих четырех лет. Впрочем, легковых машин в Москве достаточно мало, к тому же, особые номера сразу же покажут, что «Мерседес» принадлежит американскому дипломату, что облегчит слежку. Можно не сомневаться, машина КГБ будет следовать за белым «Мерседесом» всюду, куда бы он ни направился. И опять же, английские традиции наоборот. Мери Пат придется учиться ездить по городу, словно жителю Индианаполиса, впервые попавашему в Нью-Йорк.

— Улицы широкие и пустые, — продолжал Барнс. — А заправка в трех кварталах отсюда, вот в эту сторону. — Он махнул рукой. — Огромная. Русские любят строить все на широкую ногу.

— Просто замечательно, — ответила Мери Пат, чтобы польстить Барнсу.

Она уже спряталась под маску миловидной, пустоголовой блондинки. Во всем мире почему-то считается, что красивые женщины обязательно должны быть глупыми, и к блондинкам это относится в первую очередь. И, черт побери, в конце концов, гораздо проще строить из себя дурака, чем умного, — что бы там ни утверждали голливудские звезды.

— А как насчет технического обслуживания машины? — поинтересовался Эд.

— Это же «Мерседес». Они практически не ломаются, — сказал Барнс. — В любом случае, в посольстве Западной Германии есть парень, который сможет починить все что угодно. Мы поддерживаем добрососедские отношения с нашими союзниками по НАТО. Кстати, вы любите европейский футбол?

— Игра избалованных барышень, — тотчас же ответил Эд Фоули.

— Эк вы резко выразились! — заметил Найджел Хейдок.

— Вот американский футбол — это игра для настоящих мужчин, — возразил Фоули.

— Совершенно глупая, бескультурная игра, изобилующая грубостью и заседаниями всяческих комиссий, — презрительно фыркнул англичанин.

Фоули усмехнулся.

— Давайте лучше сядем есть.

Все уселись за стол. Временная мебель оказалась вполне сносной — такую можно увидеть в захудалой гостинице в Алабаме. На кровати можно спать, и баллончик с инсектицидом, вероятно, расправился со всеми домашними насекомыми. Вероятно.

Сандвичи оказались вкусными. Мери Пат взяла стаканы и открыла кран…

— Настоятельно советую не делать этого, миссис Фоули, — остановил ее Найджел. — Бывает, что те, кто пил воду из-под крана, начинают жаловаться на боли в животе…

— Вот как? — Она закрыла кран. — Да, Найджел, меня зовут Мери Пат.

Наконец все были должным образом представлены друг другу.

— Хорошо, Мери Пат, — подтвердил Барнс. — Мы предпочитаем употреблять питьевую воду из бутылок. Водой из-под крана можно умываться, и если ее вскипятить в чайнике, она сойдет для приготовления кофе или чая.

— А в Ленинграде еще хуже, — продолжал Найджел. — Как мне говорили, у местных жителей выработался иммунитет, но у нас, иностранцев, может возникнуть расстройство желудка.

— А что насчет школы? — высказала вслух свое беспокойство Мери Пат.

— В американско-английской школе с детьми обращаются очень хорошо, — заверила ее Пенни Хейдок. — Я сама подрабатываю там. Ну а уровень обучения выше всяческих похвал.

— Эдди у нас уже читает, правда, дорогая? — с гордостью похвалился отец.

— Только «Кролика Питера» и другие детские сказки, но для четырех лет он читает очень прилично, — подтвердила остальным не менее довольная мать.

Тем временем Эдди, отыскав блюдо с сандвичами, уже что-то аппетитно жевал. Это была не его любимая копченая колбаса, но проголодавшиеся дети перестают привередничать в еде. К тому же, в надежном месте были припрятаны четыре больших банки с арахисовым маслом «Скиппи». Местный хлеб, по общим отзывам, был вполне приличный, хотя и уступал «чудо-хлебу», на котором росли американские дети. Кроме того, Мери Пат уложила в багаж хлебопечку, которая сейчас катилась в трейлере между Ленинградом и Москвой. Хорошая стряпуха, она особенно мастерски пекла хлеб и надеялась, что это станет ее пропуском в высший свет семейств посольских работников.

Совсем недалеко от того места, где они сидели, из рук в руки перешел один конверт. Курьер прибыл из Варшавы, и это письмо было направлено правительством его страны — точнее, одним правительственным ведомством для правительственного ведомства другой страны. Посланец был нисколько не рад порученному заданию. Он был коммунистом — непременное условие для такого ответственного поручения, — но, тем не менее, он оставался поляком, каковым являлся и тот человек, о котором шла речь в письме. И в этом была главная проблема.

На самом деле, это письмо было фотокопией оригинала, который всего три дня назад один человек лично принес в кабинет важной — очень важной персоны в Варшаве.

Тот, кому предназначалось это письмо, был знаком с посыльным, полковником польской разведки, — хотя и не испытывал к нему особо теплых чувств. Русские использовали своих западных соседей для самых различных задач. У поляков был природный дар к разведывательным операциям — по той же самой причине, что и у израильтян: обе страны были со всех сторон окружены врагами. К западу от Польши лежала Германия, к востоку — Советский Союз. Это крайне неблагоприятное обстоятельство привело к тому, что многие из самых талантливых и одаренных поляков посвящали себя разведке.

Адресату письма все это было хорошо известно. Больше того, ему уже было известно дословное содержание письма. Он узнал его еще вчера. Однако, его нисколько не удивила задержка. Польское правительство потратило сутки на то, чтобы осмыслить содержание письма и его значение, и лишь потом переправило его дальше, и адресат не был за это в обиде. Правительства всех стран мира брали по крайней мере одни сутки на изучение подобных вопросов. По самой своей природе люди, облеченные властью, были склонны к сомнениям и колебаниям, даже несмотря на то, что им было прекрасно известно: промедление является пустой тратой времени и сил. Однако даже марксизму-ленинизму было не под силу изменить человеческую природу. Печально, но факт. «Новый советский человек», как и «новый польский человек», оставался в конце концов просто человеком.

Немой спектакль, разыгрывающийся в кабинете, напоминал стилизованный балет в исполнении Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова. Хозяину кабинета даже казалось, что он слышит звуки оркестра. На самом деле он предпочитал классической музыке западный джаз, но в любом случае музыка в балете является лишь гарниром к основному блюду, системой, которая говорит танцорам, когда им надо дружно прыгать, подобно дрессированным собачкам. Разумеется, по русским меркам все балерины слишком худосочные, однако настоящие женщины были бы просто неподъемными для тех гномов, которые в балете именуются мужчинами.

Почему его мысли ушли в сторону? Хозяин кабинета вернулся на свое место, медленно опустился в кожаное кресло и развернул письмо. Оно было написано на польском языке, а он не умел по-польски ни читать, ни говорить. Однако к письму был приложен хороший русский перевод. Разумеется, хозяин кабинета заставит поработать над текстом своих переводчиков, а также двух — трех психологов, которые оценят душевное состояние автора и составят многостраничное заключение, — а ему придется с ним ознакомиться, хотя это будет пустой тратой времени. После этого он сам должен будет подготовить доклад, чтобы обеспечить свое политическое руководство — нет, он сам входил в высшее руководство страны, был равным среди равных, — информацией о всех этих дополнительных исследованиях, чтобы уже оно, в свою очередь, тратило время, вдумываясь в послание и оценивая его важность перед тем, как принимать решение об ответных действиях.

У председателя КГБ мелькнула мысль: сознает ли полковник польской разведки, какой малой кровью обошлось его собственное руководство. В конце концов, этим людям пришлось лишь переправить документ своим политическим хозяевам, свалить на них груз ответственности, заставив их предпринимать ответные шаги. Так поступают государственные чиновники во всем мире, независимо от политических взглядов и убеждений. Все вассалы одинаковы.

Оторвавшись от письма, председатель КГБ поднял взгляд на стоявшего перед ним офицера.

— Товарищ полковник, благодарю за то, что обратили мое внимание на эту мелочь. Пожалуйста, передайте от меня привет и наилучшие пожелания вашему начальству. Вы свободны.

Вытянувшись по стойке «смирно», полковник забавно, на польский манер козырнул, развернулся как на плацу и вышел за дверь.

Проводив его взглядом и дождавшись, когда за ним закроется дверь, Юрий Владимирович Андропов снова склонился над письмом и подколотым переводом.

— Значит, Кароль, ты нам угрожаешь, да? — Щелкнув языком, он покачал головой и тихо добавил: — Ты храбрый человек, но твои взгляды следует немного подправить, дорогой мой товарищ священник.

Председатель КГБ снова задумчиво оторвался от документа. Стены кабинета были увешаны произведениями искусства, по той же самой причине, по которой это делается во всех кабинетах: для того, чтобы избежать пустоты. Два писанных маслом полотна мастеров эпохи Возрождения, позаимствованных из коллекции какого-нибудь покойного царя или дворянина. Еще одна картина — портрет Ленина, и, нужно признать, довольно неплохой: бледное лицо и широкий лоб с залысиной, известные миллионам людей во всем мире. И рядом с ним заключенная в красивую рамку цветная фотография Леонида Ильича Брежнева, нынешнего генерального секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза. Этот снимок был ложью: на нем был изображен молодой и полный сил мужчина, а не дряхлый старик, который в настоящее время возглавлял Политбюро. Что ж, все люди стареют, однако в большинстве стран старики оставляют свои посты и с почетом удаляются на пенсию. Но только не в этой стране, подумал Андропов… и снова перевел взгляд на письмо. Впрочем, то же самое можно сказать и про этого человека. Его пост тоже пожизненный.

«Но сейчас дерзкий поляк намеревается изменить эту часть уравнения,» — подумал председатель Комитета государственной безопасности. И это очень опасно.

Опасно?

Возможные последствия были неизвестны, и уже одно это представляло значительную опасность. Коллеги Андропова по Политбюро — люди преклонного возраста, осторожные, пугливые, — отнесутся к этому так же.

Поэтому ему нужно будет не просто доложить об опасности. Он должен будет также представить пути эффективного решения проблемы.

На стене кабинета должны были бы висеть портреты двух людей, в настоящее время полузабытых. Одним из них был бы Железный Феликс — сам Дзержинский, основатель Чека, предшественницы КГБ.

Другим должен был бы быть Иосиф Виссарионович Сталин. Вождь в свое время поставил вопрос, имевший прямое отношение к той самой ситуации, с которой сейчас столкнулся Андропов. Это было в 1944 году. Сейчас — сейчас, вероятно, этот вопрос приобрел еще большее значение.

Ну, это еще надо будет посмотреть. И, напомнил себе Андропов, именно он будет тем самым человеком, которому предстоит принимать решение. Можно заставить исчезнуть любого человека. Эта мысль, мелькнувшая у него в голове, должна была бы его изумить, однако этого не произошло. Это здание, выстроенное восемьдесят лет назад в качестве величественного центрального управления страховой компании «Россия», повидало на своем веку много подобного, и его обитатели издавали приказания, которые влекли смерть многих и многих людей. В подвале совершались казни. Этому настал конец лишь несколько лет назад, когда центральное управление КГБ разрослось настолько, что его уже не смогло вместить даже это обширное здание, и оно выплеснулось на весь квартал до самого Бульварного кольца. Однако обслуживающий персонал до сих пор перешептывался о призраках, которые появлялись тихими ночами, пугая пожилых уборщиц с ведрами и швабрами, своими всклокоченными седыми волосами напоминающих ведьм. Правительство страны верило в духов и привидений не больше, чем в бессмертность человеческой души, однако вытравить подобные предрассудки из сознания простых крестьян было гораздо более сложной задачей, чем заставить интеллигенцию покупать многотомные собрания сочинений Владимира Ильича Ленина, Карла Маркса и Фридриха Энгельса, не говоря про высокопарные труды, приписываемые Сталину (которые, на самом деле, были написаны коллективом перепуганных авторов, что лишь еще больше усугубляло дело), которые, к счастью, в настоящее время читали лишь законченные мазохисты.

«Нет, — сказал себе Юрий Владимирович, — заставить людей поверить в марксизм оказалось совсем нетрудно.» Учение о светлом будущем начинали вдалбливать в детские головы еще в начальной школе, затем это дело продолжала пионерская организация, в старших классах эстафету подхватывал комсомол, и, наконец, лучшие из лучших становились членами партии и хранили партбилет «рядом с сердцем», в нагрудном кармане рубашки вместе с пачкой сигарет.

Но к этому возрасту люди уже начинали разбираться, что к чему. Политически грамотные коммунисты твердили о своих убеждениях на партийных собраниях потому, что это было необходимо для карьерного роста. Так же в точности умные царедворцы при дворе египетских фараонов падали ниц и прикрывали глаза от яркого сияния, якобы исходящего от лица венценосной особы, чтобы не ослепнуть, — они послушно поднимали руки, потому что фараон, живой бог, олицетворял собой власть и могущество, поэтому они покорно опускались на колени, отказываясь верить органам чувств и здравому смыслу, чтобы подниматься вверх по иерархической лестнице. То же самое происходило и сейчас. Сколько времени прошло с тех пор, пять тысяч лет? Можно будет свериться с учебником истории. Советский Союз взрастил плеяду ведущих мировых специалистов по истории Древнего мира и Средних веков, как и лучших антикваров, поскольку эти области исследований были практически полностью свободны от политики. События, имевшие место в Древнем Египте, произошли слишком давно и не имели никакого отношения с философским рассуждениям Маркса и к бесконечным бредням Ленина. Поэтому в этой области работали лучшие ученые. Многие также посвящали себя академической науке, потому что академическая наука не имеет партийной принадлежности, и у атома водорода нет политических пристрастий.

А вот в сельском хозяйстве они есть. И в промышленном производстве. Поэтому самые умные, самые одаренные держались подальше от этих областей деятельности, предпочитая заниматься политическими исследованиями. Потому что именно здесь можно было добиться максимальных успехов. При этом верить в коммунизм нужно было не больше, чем в то, что Рамсес Второй являлся живым сыном бога Солнца — или какого там еще бога, черт побери, от которого он якобы происходил. Юрий Владимирович не сомневался, что царедворцы прекрасно сознавали о многочисленных женах Рамсеса и его бесчисленном потомстве, что, в принципе, было не такой уж и плохой жизнью. Эквивалент классическим даче на Ленинских горах и летнему отпуску в Сочи. Значит, так уж ли переменился с тех пор мир?

В конце концов председатель Комитета государственной безопасности пришел к выводу, что за пять тысяч лет мало что изменилось. И его задача состояла в основном в том, чтобы стоять на пути перемен.

А это письмо грозит переменами, не так ли? То есть, это опасно, а значит, необходимо что-то предпринять.

Такое уже случалось в прошлом. Андропов решил, что такое может произойти и сейчас.

Ему не суждено было прожить долго, и он не узнал, что, принимая решение по данному вопросу, он запустил в действие силы, которые в конечном счете привели к закату его страны.

Глава первая

Рассуждения и мечты

— Джек, когда ты приступаешь? — тихо спросила Кэти.

Они лежали в кровати.

И Джек Райан был счастлив, что это их собственная кровать. Каким бы удобным ни был номер в нью-йоркской гостинице, домашнего уюта он в нем не чувствовал. К тому же, Джек был сыт по горло своим тестем, с его двухуровневой квартирой на Парк-авеню и бесконечно высоким самомнением. Ну хорошо, у Джо Маллера добрых девяносто миллионов в банке и пухлый портфель акций, который с приходом в Белый дом нового президента продолжает расти еще больше, но всему есть свои пределы.

— Послезавтра, — ответил Джек. — Впрочем, полагаю, можно будет заглянуть туда сегодня после обеда, просто чтобы осмотреться.

— А сейчас тебе надо выспаться, — заметила Кэти.

Джеку постоянно приходилось убеждаться в том, как плохо быть женатым на враче. От Кэти ничего не укроется. Нежное, любящее прикосновение сообщит ей температуру тела, частоту пульса и бог знает что еще, а сама она скрывает свое отношение к тому, что обнаружила, с мастерством профессионального игрока в покер. Ну, по крайней мере, иногда.

— Да, день выдался очень длинный.

В Нью-Йорке было около пяти вечера, но для Джека этот «день» продолжался значительно больше обычных двадцати четырех часов. Право, ему нужно научиться спать на борту самолета. И дело было вовсе не в том, что места оказались неудобными. Воспользовавшись своей кредитной карточкой, Джек превратил бесплатный билет, выданный на работе, в билет первого класса. Вскоре частые перелеты сделают подобные превращения в нечто автоматическое. «Да, замечательно,» — подумал Джек. Его будет знать в лицо обслуживающий персонал аэропортов «Хитроу» и имени Даллеса. Ну, по крайней мере, теперь у него есть новый черный дипломатический паспорт, и он может больше не беспокоиться по поводу таможенных досмотров. Формально Райан был приписан к посольству Соединенных Штатов в Лондоне. Здание посольства находилось на Гросвенор-сквер, прямо напротив того дома, где во время Второй мировой войны размещалась штаб-квартира генерала Эйзенхауэра. Вместе с этим назначением Райан получил статус дипломата, который сделал его особым человеком, имеющим возможность не обращать внимания на такие неприятные пустяки, как гражданские законы. Отныне Джек мог запросто провезти в Англию пару фунтов героина, и никто не имел права даже прикоснуться к его вещам без разрешения — которое он мог и не дать, ссылаясь на дипломатическую неприкосновенность и срочные дела. Ни для кого не представляло тайны, что дипломаты не утруждали себя общением с таможней ради таких мелочей, как духи для жен (или других особ женского пола) и выпивка для себя. Однако для Райана, оценивающего поступки людей с позиции католической морали, подобные прегрешения были простительными и никак не тянули на смертный грех.

Джек поймал себя на том, что у него начинают путаться мысли, это говорило о накопленной усталости, действующей на мозг. Кэти в таком состоянии ни за что не позволяла себе вставать за операционный стол. Разумеется, еще когда она, как начинающий врач, проходила практику в ординатуре, ее заставляли дежурить бесконечно долго — делалось это для того, чтобы научиться принимать правильные решения в самых неблагоприятных условиях, — но Джек порой задумывался, сколько больных приносится в жертву на алтарь подготовки врачей-новобранцев. Если юристам когда-либо удастся найти способ делать на этом деньги…

Кэти — доктор Каролина Райан, доктор медицинских наук, член американской коллегии хирургов, как гласила пластмассовая табличка на ее белом халате, — уже прошла эту фазу обучения. Ее мужу пришлось не раз тревожиться ночами о том, как она поедет домой на своем маленьком спортивном «Порше» после тридцати шести часов непрерывного дежурства в гинекологическом, педиатрическом или хирургическом отделении — сами по себе эти разделы медицины Кэти не интересовали, но она должна была узнать немного обо всем, чтобы закончить медицинский факультет университета имени Джонса Гопкинса. Ну, по крайней мере, ее знаний хватило, чтобы обработать мужу плечо в тот день перед Букингемским дворцом. Джек не умер от потери крови на глазах жены и дочери, что легло бы пятном несмываемого позора на всех, кто имел отношение к этому происшествию, и в первую очередь на англичан. «Любопытно, а меня представили бы к рыцарскому званию посмертно?» — усмехнувшись, подумал Джек. И тут, наконец, его глаза сомкнулись впервые за тридцать шесть часов.

— Надеюсь, ему там понравится, — заметил судья Мур на совещании высшего руководства Управления, которым завершался очередной день.

— Артур, наши кузены славятся своим гостеприимством, — напомнил Джеймс Грир. — Бейзил — хороший учитель.

Риттер ничего не сказал на это. Этот дилетант Райан удостоился большой — слишком большой, черт побери, славы для сотрудника ЦРУ, особенно если учесть, что он был из разведывательно-аналитического отдела. С точки зрения Риттера, отдел РА был лишь бесполезным хвостом, которым махал оперативный отдел. Ну да, Джим Грир хороший разведчик, и с ним приятно иметь дело, но он ни черта не смыслит в оперативной работе, а именно ей — что бы там ни говорил Конгресс — Управление и должно заниматься в первую очередь. Хорошо хоть Артур Мур, по крайней мере, это понимает. Но если сказать «оперативный сотрудник разведки» на Капитолийском холме, в разговоре с конгрессменами из финансово-бюджетного комитета, они сразу же отшатываются, словно Дракула от позолоченного распятия.

И все же Риттер решил заговорить.

— Как вы думаете, что ему доверят англичане? — высказал мучившую его мысль вслух заместитель директора по оперативной работе.

— Бейзил отнесется к нему, как к моему личному представителю, — подумав немного, сказал судья Мур. — То есть, англичане поделятся с Райаном всем тем, чем они делятся с нами.

— Артур, предупреждаю, англичане будут использовать Райана в своих целях, — предостерег Риттер. — Ему известно то, во что они не посвящены. Они попытаются выжать из него все. А Райан не сможет перед ними устоять.

— Боб, я лично проинструктировал его на этот счет, — успокоил его Грир.

Разумеется, зам по опер-работе это прекрасно знал, но у Риттера был прямо-таки настоящий талант придираться ко всем окружающим, если что-то выходило не так, как он хотел. У Грира мелькнула мысль, каково было быть матерью Боба.

— Боб, не надо недооценивать этого малыша. Он очень умен. Ставлю ужин с хорошим бифштексом в ресторане на то, что Райану удастся вытянуть из англичан больше, чем им из него.

— Считайте, что мы уже проспорили, — презрительно фыркнул зам по опер-работе.

— В «Снайдерсе», — продолжал подначивать зам по РА-работе.

Обоим заместителям директора очень нравился этот ресторан, расположенный за Ки-Бридж в Джорджтауне.

Судья Артур Мур, директор Центрального разведывательного управления, увлеченно следил за перепалкой своих заместителей. Грир знал, как накрутить Риттеру хвост, и заму по опер-работе почему-то никак не удавалось защититься от его нападок. Возможно, все дело было в акценте Восточного побережья, звучавшем в речи Грира. По убеждению техасцев вроде Боба Риттера (и самого Артура Мура), они на целую голову превосходили всех тех, кто говорил себе в нос, особенно за карточным столиком или за бутылкой бурбона. Сам судья считал себя выше подобных мелочей, однако наблюдать за этим со стороны было весьма занятно.

— Ну хорошо, ужин в «Снайдерсе», — заявил Риттер, протягивая руку.

Тут директор посчитал, что пора переходить к делу.

— Итак, можно считать, что с этим вопросом мы разобрались. А теперь, джентльмены, президент хочет услышать от меня, как будут развиваться события в Польше.

Риттер нисколько не обрадовался этому приказу. У него в Варшаве был хороший резидент, однако в распоряжении этого резидента имелись всего три оперативных работника, один из которых был еще зеленым новичком. Правда, им удалось выйти на очень осведомленного источника в аппарате правительства, плюс еще несколько осведомителей работали в министерстве обороны.

— Артур, поляки сами еще ничего не знают, — начал зам по опер-работе. — Они вынуждены возиться с этой своей «Солидарностью», а ситуация меняется с каждым днем.

— Артур, в конечном счете все сведется к тому, какая команда поступит из Москвы, — согласился Грир. — А Москва пока что тоже ничего не знает.

Сняв очки, Мур протер глаза.

— Да. Русские не знают, что делать, когда кто-то открыто выступает против них. Джо Сталин просто перестрелял бы всех, но у нынешнего советского руководства для этого кишка тонка, хвала господу.

— Коллегиальное руководство превращает всех в трусов, а Брежнев просто неспособен быть лидером. Насколько я слышал, его приходится водить под руки в туалет.

Разумеется, это уже было преувеличением, однако Риттеру было приятно сознавать, что советское руководство становится все более слабым и безвольным.

— А что нам говорит Кардинал? — спросил Мур, имея в виду самого высокопоставленного агента, завербованного в Кремле, — личного помощника министра обороны Дмитрия Федоровича Устинова.

Этого человека звали Михаил Семенович Филитов, однако для всех, кроме считанных людей из высшего руководства ЦРУ, он был просто Кардинал.

— По его словам, Устинов не ждет от Политбюро ничего толкового до тех пор, пока не появится лидер, действительно способный вести за собой. Леонид в последнее время сильно сдал. Это понимают все, даже простые люди с улицы. Нельзя ведь загримировать телевизионную картинку, правда?

— Как вы думаете, сколько еще ему осталось?

Все лишь молча пожали плечами, затем Грир все же решил ответить:

— Врачи, с которыми я беседовал, говорят, что Брежнев может свалиться завтра, а может протянуть еще пару лет. Они утверждают, что у него прослеживаются признаки болезни Альцгеймера, но только в самой слабой форме. По их мнению, его общее состояние указывает на прогрессирующую сердечно-сосудистую миопатию, к тому же, вероятно, усугубленную начальной стадией алкоголизма.

— Это общая беда всех русских, — заметил Риттер. — Да, кстати, Кардинал подтверждает предположения относительно проблем с сердцем и водки.

— Состояние печени имеет очень большое значение, — подхватил Грир. — А у Брежнева, боюсь, она не в самом лучшем виде, — добавил он, хотя это было сказано слишком мягко.

Мысль за него докончил Мур:

— Но убедить русского перестать пить не проще, чем заставить медведя гризли не гадить в лесу. Знаете, если что-нибудь когда-либо и повалит этот народ, так это неспособность установить законный порядок передачи власти.

— Ха, ваша честь, — хитро усмехнулся Боб Риттер, — полагаю, все дело в том, что у русских просто не хватает юристов. Быть может, стоит переправить им тысяч сто наших адвокатов.

— Русские не настолько глупы, чтобы согласиться на это, — подхватил зам по РА-работе. — Скорее они разрешат нам выпустить по ним несколько баллистических ракет «Посейдон». По крайней мере, вреда в этом случае будет значительно меньше.

— Ну почему люди относятся так пренебрежительно к моей уважаемой профессии? — спросил Мур, обращаясь к потолку. — Если кто-нибудь и спасет общественный строй Советского Союза, джентльмены, то только юрист.

— Вы так думаете, Артур? — спросил Грир.

— Нельзя построить рациональное общество без господства закона, а господство закона нельзя обеспечить без юристов, которые претворяли бы его в жизнь. — В прошлом Мур был верховным судьей апелляционного суда штата Техас. — Пока что у русских еще нет этих законов, раз Политбюро может расстрелять любого неугодного даже без видимости судебного разбирательства. Должно быть, это равносильно тому, чтобы жить в аду. Нельзя ни на что полагаться. Это все равно что Рим в правление Калигулы — любая прихоть императора имела силу закона. Проклятие, однако даже в Риме существовали хоть какие-то законы, которых должны были придерживаться и императоры. А про наших русских друзей нельзя сказать и этого.

Присутствующие не могли в полной мере осознать, насколько ужасающей была подобная концепция для директора. В свое время Мур был одним из лучших адвокатов-практиков штата, который славится своим юридическим сообществом, после чего сам стал судьей, по праву заняв место среди людей мудрых и справедливых. Подавляющее большинство американцев признавало верховенство закона так же свято, как и то, что расстояние между базами на бейсбольной площадке равняется ровно девяноста футам, и ни дюйма меньше. Однако, для Риттера и Грира гораздо важнее было то, что перед тем, как посвятить себя юриспруденции, Артур Мур был великолепным оперативным работником.

— Итак, черт побери, что мне докладывать президенту?

— Вся беда в том, Артур, — печально промолвил Грир, — что мы не знаем потому, что не знают сами русские.

Разумеется, это был единственный честный ответ, но все же директор взорвался:

— Проклятие, Джим, нам платят за то, чтобы мы знали!

— Все сведется к тому, насколько серьезно отнесутся русские к этой угрозе. Для них Польша — лишь покорная служанка, вассальное государство, готовое по первому приказу встать на задние лапки, — сказал Грир. — Русские контролируют то, что их народ смотрит по телевидению и читает в «Правде»…

— Но они не могут справляться со слухами, которые просачиваются через границу, — возразил Риттер. — А также с тем, что рассказывают солдаты, которые возвращаются домой, отслужив там — а также и в Германии, и в Чехословакии, и в Венгрии, и с тем, что передают по «Голосу Америки» и «Радио Свободная Европа».

Первая из этих двух радиостанций подчинялась ЦРУ напрямую, а хотя вторая и считалась независимой, в эту сказку никто не верил. Сам Риттер предоставлял большой объем материалов для обоих пропагандистских органов американского правительства. Русские относились к качественной агитации с уважением.

— Как вы думаете, насколько критической является по оценке русских ситуация? — поинтересовался вслух Мур.

— Всего два — три года назад они были уверены, что находятся на гребне волны, — объявил Грир. — Инфляция загнала нашу экономику на помойку, нам приходилось разбираться с энергетическим кризисом, потом еще добавился этот чертов Иран. А русские как раз тогда подбросили нам Никарагуа. Муральный дух нации опустился дальше некуда, и…

— Ну, слава богу, сейчас это все меняется, — закончил за него Мур. — Все стало с точностью наоборот? — спросил он.

Надеяться на это было бы чересчур смело, но в своей душе Артур Мур был оптимист — разве иначе он смог бы возглавлять ЦРУ?

— По крайней мере, Артур, мы движемся в нужном направлении, — сказал Риттер. — Русские этого еще не поняли. Надо сказать, они изрядные тугодумы. В этом их главная слабость. Все высшие шишки настолько скованы идеологией, что не видят ничего вокруг. Знаете, мы можем нанести этим ублюдкам удар — удар сильный, болезненный, — если досконально исследуем слабые места русских и научимся обращать их себе на пользу.

— Вы действительно так считаете, Боб? — спросил директор.

— Я так не считаю — я знаю наверняка, черт побери! — выпалил зам по опер-работе. — Они уязвимы, и что самое главное, русские до сих пор сами этого не понимают. Пора что-то делать. Теперь у нас президент, который поддержит нашу игру, если только мы придумаем что-нибудь действительно хорошее, куда он сможет вложить свой политический капитал. А Конгресс так его боится, что не осмелится встать у него на пути.

— Роберт, — сказал директор, — у меня такое ощущение, что у вас в рукаве что-то припрятано.

Задумавшись на мгновение, Риттер продолжал:

— Да, Артур, вы правы. Я ломал над этим голову с того самого времени, как одиннадцать лет назад меня перевели на административную работу. До сих пор я не записал на бумагу еще ни одной мысли.

Ему не нужно было объяснять, почему. Конгресс имел право выдать разрешение на выемку любого клочка бумаги, находящегося в этом здании, — ну, практически любого, — но проникнуть в человеческую голову было не под силу даже ему. Однако, возможно, наконец настало время раскрыть свои карты.

— В чем состоит голубая мечта Советов?

— Похоронить нас, — ответил Мур. Для этого ему не потребовался интеллект лауреата Нобелевской премии.

— Хорошо, а в чем состоит наша голубая мечта?

Ему ответил Грир:

— Нам не позволено мыслить подобными категориями. Мы хотим найти с русскими modus vivendi13. — По крайней мере, так утверждала «Нью-Йорк таймс», а разве эта газета не отражала голос народа? — Ну хорошо, Боб, не тяните, выкладывайте, что там у вас.

— Как нам нанести удар русским? — спросил Риттер. — И я понимаю под этим поразить ублюдков в самое сердце, причинить им невыносимую боль…

— Похоронить их? — уточнил Мур.

— А почему бы и нет, черт побери? — воскликнул Риттер.

— А это возможно? — спросил директор, заинтересованный тем, что мысли его заместителя направлены в эту сторону.

— Скажите, Артур, если русским дозволяется грозить нам своей большой пушкой, почему мы не имеем права отвечать им тем же? — Похоже, Риттер закусил удила. — Русские переправляют деньги различным группировкам в нашей стране, чтобы те пытались дестабилизировать политические процессы. Они устраивают по всей Западной Европе демонстрации, требующие от нас отказаться от программы развертывания тактического ядерного оружия, в то время как сами наращивают свой атомный потенциал. А мы даже не можем устроить утечку сведений об этом в наши средства массовой информации…

— Но если мы даже и сделаем это, газеты все равно ничего не напечатают, — заметил Мур.

В конце концов, средства массовой информации тоже не любят оружие массового поражения, хотя и готовы терпеть советские ядерные боеголовки, потому что они, по той или иной причине, не являются дестабилизирующим фактором. Директор испугался, что Риттер на самом деле хочет проверить, какое влияние имеют Советы на американские газеты и телевидение. Впрочем, если это действительно обстоит так, подобное расследование может принести только отравленные плоды. Средства массовой информации цепляются за собственные представления о честности и объективности с таким же упорством, с каким скупой держится за свои сокровища. Впрочем, Мур и без доказательств знал, что КГБ действительно обладает определенным влиянием на американскую прессу, потому что добиться этого было бы очень просто. Немного лести, немного утечки так называемых «секретов» — и человек уже становится «достоверным источником». Но отдают ли Советы себе отчет в том, насколько опасной может быть эта игра? Американские средства массовой информации все же имеют определенные незыблемые принципы, оскорблять которые равносильно шалостям со снаряженной бомбой. Малейший неверный шаг может дорого стоить. Никто из присутствующих в этом кабинете на седьмом этаже главной штаб-квартиры ЦРУ не питал особых иллюзий относительно интеллектуального потенциала русской разведки. Да, в ней действительно работали одаренные люди, прошедшие тщательную, всестороннюю подготовку, но и у КГБ были свои слабые места. Подобно обществу, которому он служил, Комитет государственной безопасности подходил к действительности с политическим шаблоном и преимущественно оставлял без внимания информацию, которая не вписывалась в эти тесные рамки. Вот как получалось, что после долгих, мучительных приготовлений, которые растягивались на многие месяцы, а то и годы, тщательно спланированная, сложная операция шла наперекосяк, потому что один из сотрудников приходил к выводу, что жизнь в стане врага не является такой плохой, какой ее изображают. Лучшим лекарством от лжи всегда была и остается правда. Только она обладает способностью дать хлесткую пощечину, и чем умнее человек, тем больнее ему приходится.

— Сейчас я хочу сказать не об этом, — заявил Риттер, удивив обоих своих собеседников.

— Ну хорошо, продолжайте, — приказал Мур.

— Нам необходимо досконально изучить все уязвимые места русских и нанести по ним удары — ставя перед собой цель пошатнуть основы всего государственного строя.

— Вы берете слишком высоко, Роберт, — заметил Мур.

— Боб, вы случайно не принимаете таблетки, раздувающие честолюбие? — ехидно поинтересовался Грир, хотя слова Риттера его озадачили. — Наши политические хозяева побледнеют от страха, услышав про такую глобальную цель.

— О, я все понимаю, — развел руками Риттер. — «Ах-ах, мы не должны ни в коем случае обижать русских, а то они нанесут по нам ядерный удар!» Послушайте, русские ни за что не начнут войну первыми. Поймите же, они нас боятся! Боятся гораздо больше, чем мы боимся их. Господи, они же боятся того, что происходит в Польше! Почему? Потому что в Польше свирепствует зараза, которую может подхватить их собственный народ. Эта зараза именуется «растущие требования». А растущие требования — это как раз то, чего не может удовлетворить советское руководство. Экономика Советского Союза в застое, она напоминает воду в омуте. Нам надо будет лишь дать небольшой толчок…

— «Нам достаточно будет лишь постучать в дверь, и все прогнившее сооружение рухнет», — процитировал Мур. — Такие слова уже говорились, но когда повалил первый снег, для бедняги Адольфа начались большие неприятности.

— Гитлер был полным идиотом, не читавшим Макиавелли, — с жаром возразил Риттер. — Сначала надо разгромить врага, затем его убить. Зачем предупреждать его о своих намерениях?

— Зато наши нынешние противники сами могли бы преподать старику Николо хороший урок, — согласился Грир. — Ладно, Боб, что именно вы предлагаете?

— Необходимо вести систематическое исследование всех слабых мест Советского Союза, имея перед собой цель использовать эти слабые места в собственных интересах. Проще говоря, мы будем изучать возможность ведения действий, направленных на причинение противнику максимальных неудобств.

— Черт побери, да мы и так именно этим и должны заниматься, — заметил Мур, сразу соглашаясь с концепцией, предложенной его заместителем. — Джеймс, а вы что скажете?

— У меня нет никаких возражений. Я могу собрать команду ребят, чтобы они высказали свои соображения.

— Но только привлеките к этому свежие головы, — настойчиво произнес зам по опер-работе. — От тех, кто уже просидел на этом месте штаны, мы не добьемся никаких новых идей.

Подумав немного, Грир кивнул.

— Хорошо, я подберу подходящих людей. Начинаем новый специальный проект. Как его назовем?

— Как вам нравится кодовое название «Инфекция»? — предложил Риттер.

— Ну а когда проект перерастет в операцию, она будет называться «Эпидемия»? — со смехом спросил зам по РА-работе.

Мур тоже усмехнулся.

— Нет, у меня есть другое название. «Маска красной смерти». Мне кажется, в данном случае Эдгар По будет как раз тем, что нужно.

— А на самом деле речь идет о том, чтобы подчинить разведывательно-аналитический отдел оперативному, не так ли? — высказал вслух свою мысль Грир.

Пока что ни о чем серьезном речь еще не шла: это была чисто теоретическая задача. Подобно тому владелец крупного концерна может изучать фундаментальные сильные и слабые стороны корпорации, которую, возможно, ему захочется прибрать к рукам… а затем, при благоприятном стечении обстоятельств, развалить на части. Нет, Союз Советских Социалистических Республик являлся центром приложения сил профессиональной деятельности этих людей, тем самым, чем Бобби Ли был для Потомакской армии14, чем в бейсболе «Бостон Ред сокс» является для «Нью-Йорк Янкиз». Победе над ним, какой бы привлекательной ни была эта мечта, увы, суждено оставаться именно этим — несбыточной мечтой.

И все же судья Артур Мур одобрительно относился к подобному образу мыслей. В конце концов, если стремления человека не превосходят его возможности, тогда, черт побери, для чего существует рай?

Около двадцати трех часов по московскому времени Андропов с наслаждением курил сигарету — надо сказать, американскую «Мальборо», — и потягивал водку, высококачественную «Старку», своим золотисто-коричневым цветом напоминающую американский бурбон. На проигрывателе крутился еще один американский продукт — грампластинка Луи Армстронга, исполняющего на трубе великолепный новоорлеанский джаз. Подобно многим русским, глава КГБ видел в неграх лишь что-то вроде обезьян-каннибалов, но американские негры создали свое собственное искусство. Андропов сознавал, что ему следовало бы быть поклонником Бородина или какого-нибудь другого русского композитора-классика, однако только наполненный жизненной энергией американский джаз задевал струну у него в душе.

Но музыка служила лишь фоном, помогающим думать. Густые брови Юрия Владимировича Андропова, нависшие над карими глазами, и квадратный подбородок выдавали смешение различных народов, однако разум его был чисто русским, то есть частично византийским, частично татарским, частично монгольским, сосредоточенным на достижении любыми путями своих целей. Последних у Андропова было много, но одна из них затмевала собой все остальные: он хотел стать главой Советского Союза. Страну необходимо срочно спасать, и Андропову, как никому другому, было известно, насколько серьезен груз накопившихся проблем. Одно из преимуществ председателя Комитета государственной безопасности заключалось в том, что для него практически не существовало никаких тайн — и это в государстве, изобилующем ложью, где ложь превратилась в высшую степень искусства. Особенно это было верно в отношении советской экономики. Командно-распределительная система, на которой стоял этот дряблый колосс, означала, что каждый завод — и каждый директор завода — имел перед собой четкий план, который требовалось выполнить во что бы то ни стало. Этот план мог быть реалистическим, а мог и не быть. Это не имело значения. Значение имело только то, что выполнение плана обеспечивалось драконовскими методами. Разумеется, не такими драконовскими, как раньше. В тридцатые и сороковые годы невыполнение пятилетнего плана запросто могло привести к смертному приговору, приведенному в исполнение в этом самом здании, потому что те, кто не мог выполнить план, объявлялись «вредителями», саботажниками, врагами народа, изменниками Родины — и это в стране, в которой государственная измена считалась самым тяжким преступлением.

Поэтому и наказание за подобные преступления было самым суровым: как правило, пуля 44-го калибра из старого револьвера «смит-вессон», закупленного царским правительством в Америке.

Как следствие этого, многие руководители промышленных предприятий усвоили, что если нельзя выполнить установки пятилетнего плана на деле, нужно выполнить их на бумаге и тем самым продлить себе жизнь, украшенную многочисленными привилегиями, обусловленными высокой должностью. А информация об истинном положении дел, как правило, терялась в запутанной бюрократической машине, доставшейся в наследство от царского режима и разросшейся при марксизме-ленинизме до исполинских размеров. Андропов сознавал, что и его собственное ведомство заражено тем же недугом. Он мог сказать какие-то слова, даже произнести их громовым голосом, но это еще совсем не означало, что они приведут к какому-либо реальному результату. Иногда все же это действительно происходило — надо сказать, в последнее время все чаще и чаще, потому что Юрий Владимирович завел личную книгу напоминаний и стал приблизительно через неделю проверять, как исполняются его распоряжения. И постепенно его ведомство начало меняться.

Но никуда нельзя было деться от того обстоятельства, что даже своими решительными мерами Андропову не удалось справиться со всеобщей пассивностью. С этим ничего не смог бы поделать и сам Сталин, восстань он из мертвых — а этого не хотел никто. Эта болезнь пробралась на самый верх партийной иерархии. Политбюро влияло на руководство страной не больше, чем правление колхоза «Рассвет». Взбираясь на вершину пирамиды власти, Андропов убеждался, что никто так и не научился заботиться об эффективности общего дела, в результате чего каждое действие сопровождалось многозначительным кивком или подмигиванием, подразумевавшим, что на самом деле все это совершенно неважно.

И поскольку в действительности никакого продвижения вперед практически не было, задача выявлять и исправлять все ошибки постепенно перешла к Андропову и подвластному ему ведомству. Если государственные учреждения не могут самостоятельно выдать то, что от них требуется, значит, КГБ похитит необходимые результаты у тех, у кого они имеются. Шпионское ведомство Андропова и его родной брат ГРУ, Главное разведывательное управление Министерства обороны похищали на Западе самые различные разработки в военной отрасли. «Мои люди действуют настолько эффективно, — мрачно подумал Андропов, — что, случается, советские летчики погибают от тех же самых конструктивных просчетов, от которых за несколько лет до этого гибли летчики американские.»

И в этом заключалась главная проблема. Как бы эффективно ни действовал КГБ, самые впечатляющие успехи лишь обеспечивали то, что Советский Союз отставал от Запада в лучшем случае на пять лет. Кроме того, Андропову и его агентам было не под силу похитить на Западе контроль качества производства, который делал возможным создание самых современных образцов вооружения. Андропов печально подумал: сколько раз его люди доставали в Америке и других западных странах новейшие технические разработки, после чего выяснялось, что советская промышленность просто не в силах их воспроизвести?

И именно это ему предстояло исправить в первую же очередь. В сравнении с этой задачей бледнеют мифические подвиги Геракла, подумал Андропов, гася сигарету. Преобразовать страну? На Красной площади в Мавзолее хранилась в качестве своеобразного коммунистического божества мумия Ленина, останки человека, преобразовавшего Россию из отсталого монархического государства в… в отсталое социалистическое государство. Советское правительство относилось с презрением ко всем странам, которые пробовали сочетать капитализм с социализмом — за одним маленьким исключением: КГБ пытался похищать все сколь-нибудь важное и у них. Запад редко бывал готов проливать кровь и тратить большие деньги для того, чтобы получить сведения о советском оружии — если только речь не шла о том, чтобы выявить его недостатки. Разведывательные службы Западных государств старались изо всех сил, запугивая свои правительства, представляя каждый новый вид советских вооружений сатанинским оружием разрушения. Однако на самом деле вскоре выяснилось, что советский тигр обут в свинцовые сапоги и ни за что не сможет поймать оленя, какими бы устрашающими ни казались его клыки. Какие бы оригинальные мысли ни приходили в голову советским ученым — а таких мыслей было немало — Запад крал их и надлежащим образом превращал в нечто действительно работоспособное.

Конструкторские бюро кормили обещаниями военное руководство и Политбюро. Они заверяли, что новые системы вооружения будут значительно лучше, вот только необходимо чуть увеличить финансирование… Ха! А тем временем этот новый американский президент занялся тем, чего не делали его предшественники: он стал кормить своего собственного тигра.

Исполин американской промышленности начал питаться свежим сырым мясом и производить в больших количествах все те образцы вооружения, что были разработаны в предыдущее десятилетие. Агенты КГБ докладывали, что моральный дух американской армии впервые за целое поколение стал расти. Маневры проводятся все чаще, боевая подготовка повышается, а качество новых видов вооружения…

…Впрочем, члены Политбюро все равно не верили Андропову, когда он говорил им об этом. Эти старики жили в полной оторванности от реальностей окружающего мира, который начинался за границами Советского Союза. Они свято верили, что весь мир более или менее похож на то, что существует здесь, в полном соответствии с политическими теориями Ленина — выдвинутыми шестьдесят лет назад! Как будто с тех пор мир нисколько не изменился! Юрия Владимировича охватила беззвучная ярость. Он тратит огромные средства на то, чтобы знать, что происходит в мире; потоки информации протекают через прекрасно подготовленных и опытных специалистов и в виде безукоризненно составленных докладов попадают к старикам, сидящим за длинным дубовым столом, — и те все равно не желают ничего слушать!

И вот теперь появилась еще одна проблема.

«Все должно будет начаться вот с чего,» — мысленно сказал себе Андропов, делая большой глоток «Старки». Достаточно лишь одного человека — при условии, что это будет тот самый человек. Которого будут слушать, которому будут верить. Подобным даром обладают немногие.

И именно их и следует опасаться…

Кароль, Кароль, ну почему ты доставил нам столько хлопот?

А если он воплотит в жизнь свою угрозу, это станет настоящей бедой. Письмо, присланное им в Варшаву, предназначалось не только для его местных приспешников — он обязан был понимать, куда оно попадет в конечном счете. Он человек совсем неглупый. Больше того, умом он не уступает всем тем политическим деятелям, каких только знал Юрий Владимирович. И действительно, нельзя было бы быть католическим священником в коммунистической стране и подняться на высочайшую вершину крупнейшей в мире церкови, если так можно выразиться, стать ее генеральным секретарем, не разбираясь в том, как действуют рычаги власти. С другой стороны, история его должности насчитывает уже почти две тысячи лет, если, разумеется, верить во всю эту чепуху, — впрочем, возможно, это действительно так. В конце концов, возраст римско-католической церкови является объективной реальностью, ведь так? Исторические факты есть исторические факты, но это не делает стоящую за ними религию чем-то большим, чем просто вера в мифические предания, как об этом выразился еще Карл Маркс. Юрий Владимирович никогда не думал, что в вере в бога больше смысла, чем в вере в Маркса и Энгельса. Но он понимал, что каждый человек должен во что-то верить, верить не потому, что это является истинным, а потому, что сама по себе вера является источником силы. Людям маленьким, слабым, которым нужно указывать, что делать, требуется верить во что-то большее, чем они сами. Примитивные дикари, живущие в непроходимых лесах, еще остающихся на планете, слышат в раскатах грома не только столкновение теплого и холодного воздуха, но и голос какого-то живого существа. Почему? Потому что они сознают, что в этом грозном мире они являются лишь слабыми, беззащитными песчинками, поэтому им кажется, что они смогут ублажить божество, повелевающее ими, принесенными в жертву поросятами или даже детьми, — и теперь уже те, кто отвечает за общение с богами, приобретают власть и могущество в обществе. Власть сама по себе лучше любых денег. В прошлом власть помогала сильным мира сего получать роскошь или женщин — в частности, один из предшественников Андропова на посту главы КГБ использовал ее для того, чтобы добиваться благосклонности любых женщин, точнее, девушек; однако Юрий Владимирович не был подвержен этому пороку. Нет, ему было достаточно власти как таковой. Ей можно упиваться, как наслаждается теплом кошка, греющаяся у огня, получая удовольствие лишь от того, что она рядом. Что может сравниться с этим — способность повелевать другими, дарить смерть или милость подданным, которые стремятся порадовать своего господина своей покорностью и раболепными признаниями его превосходства над ними.

Разумеется, власть — не только это. Власть необходимо как-то использовать. Нужно оставить свои следы на песке времени.

Неважно, плохие или хорошие, — главное, достаточно заметные, чтобы их нельзя было оставить без внимания. А в данном случае вся страна ждала, чтобы Андропов взял на себя бразды правления — потому что из всех членов Политбюро он единственный представлял себе, что необходимо делать. Он единственный сможет начертать курс, по которому пойдет Советский Союз. И если этот курс будет верным, его имя останется в истории. Юрий Владимирович понимал, что жить ему осталось недолго. В его случае всему виной была почечная недостаточность. Ему следовало бы воздержаться от водки. Однако с властью также приходит абсолютное право самому определять свою судьбу. Ни один человек не сможет указывать ему, как он должен себя вести. В глубине души Андропов понимал, что это не всегда бывает хорошо, однако сильные мира сего не прислушиваются к мелким людишкам, а Юрий Владимирович считал себя сильнейшим из сильных. Разве у него не хватит силы воли для того, чтобы изменить мир, в котором он живет? Разумеется, хватит, поэтому Андропов выпивал вечерами по две, а то и по три рюмки. Еще больше на официальных обедах. Советский Союз уже давно миновал ту фазу, когда государство управлялось одним человеком, — это закончилось тридцать лет назад со смертью Кобы, Иосифа Виссарионовича Сталина, правившего с беспощадной жестокостью, от которой сам Иван Грозный дрожал бы, как осиновый лист. Нет, подобная власть оказалась слишком опасной и для правителя, и для подданных. Сталин совершал ошибки чаще, чем принимал здравые решения, и какая бы польза ни была от последних, первые обрекли Советский Союз на постоянный откат назад — и, больше того, создав самую сложную и громоздкую бюрократическую машину в мире, Сталин, по сути дела, перекрыл для своей страны дорогу к прогрессу.

Но один человек, если это именно тот, кто нужен, сможет возглавить своих коллег по Политбюро, повести их правильным путем, а затем, избрав с их помощью новых членов, добиться поставленных целей, но только теперь уже не за счет всеобщего страха, а убеждением, авторитетом. И тогда, возможно, этому человеку удастся снова привести страну в движение, сосредоточив полный контроль в одних руках, как это обстоит во всех остальных государствах, но при этом добавив некоторой гибкости, необходимой для внедрения нового. Только таким путем можно будет прийти к «настоящему коммунизму» — увидеть «светлое будущее», которое, по заверениям Ленина, ждало «верующих».

Андропов не замечал противоречий в собственных рассуждениях. Подобно многим великим людям, он не видел того, что вступало в противоречие с его необъятным самомнением.

И, в любом случае, все возвращалось к Каролю и той опасности, которую представлял дерзкий поляк.

Юрий Владимирович сделал мысленную заметку к предстоящему утреннему совещанию. Надо будет оценить все возможные варианты. Члены Политбюро обязательно захотят узнать, как решать проблему, поставленную «Варшавским письмом», и все взгляды обратятся на Андропова. Ему необходимо знать, что ответить. Самым сложным будет не напугать до смерти стариков-консерваторов. В действительности эти с виду могущественные люди невероятно пугливы.

Постоянно пытаясь проникнуть в мысли своих противников, Андропов внимательно знакомился с бесчисленным количеством докладов своих агентов, талантливых сотрудников Первого главного управления. Странно, как много страха в этом мире, причем очень часто больше всего боятся те, в чьих руках сосредоточена невероятная власть.

Допив «Старку», Андропов решил, что на сегодняшний вечер водки хватит. Нет, причина страха заключается в том, что могущественные люди опасаются, а вдруг им не хватит власти? На самом деле, они не такие уж сильные. Подобно простым рабочим и колхозникам, члены Политбюро находятся под каблуком у своих жен. Они боятся потерять то, за что так алчно цепляются, поэтому всю свою власть используют в бесчестных махинациях, направленных на то, чтобы сокрушить возможных соперников. Даже Сталин, могущественнейший из деспотов, использовал свою власть в основном для устранения тех, кто мог бы покуситься на его трон. Поэтому великий Коба тратил энергию и силы на то, чтобы смотреть не вперед и по сторонам, а вниз. Он был похож на женщину на кухне, которая боится забравшуюся под платье мышь, а не на человека, обладающего волей и мощью, чтобы сокрушить кровожадного тигра.

Но у Андропова получится иначе? Да! Да, он сможет смотреть вперед, видеть будущее и прокладывать к нему дорогу. Да, он сможет заразить своей убежденностью слабых и безвольных людей, заседающих с ним за одним столом, возглавить их, повести за собой силой своей воли. Да, он подхватит знамя Ленина и других великих мыслителей, создателей учения, ставшего господствующим в стране. Да, он изменит судьбу Советского Союза и навечно останется в памяти великим человеком…

Но сначала необходимо, не мешкая, разобраться с Каролем и той угрозой, которую он представляет.

Глава вторая

Видения и горизонты

Кэти пришла в ужас от мысли, что ей придется вести машину, отвозя мужа на железнодорожную станцию. Увидев, как Райан подходит к машине слева, она, как и подобает американке, решила, что за руль сядет он, и заметно удивилась, когда он бросил ей ключи.

Педали, как обнаружила Кэти, были расположены так же, как и в американском автомобиле, потому что во всем мире у людей ведущая нога правая, даже несмотря на то, что в Англии левостороннее движение. Рычаг переключения передач находился на центральной панели, поэтому управляться с ним пришлось левой рукой. В том, чтобы выехать задом по мощенной кирпичом дорожке, не было ничего такого уж жуткого. Супругам одновременно пришла в голову мысль, а каково англичанам привыкать ездить по правой стороне, когда они прилетают в Америку или переправляются на пароме во Францию. Джек решил в самое ближайшее время спросить об этом за кружкой пива кого-нибудь из своих новых коллег.

— Только помни, что слева право, справа лево, а ехать надо по встречной полосе.

— Ладно, — недовольно пробурчала Кэти.

Она знала, что ей все равно придется учиться, и умом понимала, что начинать все равно когда-нибудь придется, хотя это сейчас обладало отвратительной способностью внезапно возникать из-под земли, словно партизан из засады. Дорога от дома проходила мимо одноэтажного здания, по виду приемной врача, мимо парка с качелями, на которые и купился Джек, выбирая жилье. Салли обожала качаться на качелях, и она обязательно заведет себе здесь новых друзей. Ну и малыш Джек получит возможность греться на солнце. По крайней мере, летом.

— Малыш, поворачивай налево. В Англии поворачивать налево просто, при этом ты не пересекаешь встречную полосу.

— Знаю, — ответила доктор Каролина Райан, недоумевая, почему Джек не заказал такси.

У нее еще была уйма работы по дому, а в уроке вождения она не нуждалась. Ладно, по крайней мере, машина, похоже, шустрая, обнаружила Кэти, надавив на педаль газа, ответом на что стало быстрое ускорение. Хотя, конечно, до ее старичка «Порше» далеко.

— Спустишься вниз — поворачивай вправо.

— Угу.

Ладно, она уж как-нибудь справится. Потом придется искать дорогу обратно, а Кэти терпеть не могла спрашивать, как проехать. Эта нелюбовь была следствием ее профессии врача: Кэти повелевала своим миром, словно летчик в кабине истребителя… И, поскольку она врач, ей категорически воспрещается поддаваться панике, не так ли?

— Здесь направо, — напомнил Джек. — Помни о встречных машинах.

В настоящий момент таковых не было, однако все это переменится, вероятно, как только Джек выйдет из машины. Он не завидовал жене, которой придется в одиночку привыкать водить в местных условиях, но самый надежный способ научиться плавать — прыгнуть в воду. Разумеется, если не утонешь. Впрочем, англичане — народ гостеприимный, и в случае необходимости кто-нибудь из здешних водителей, вероятно, просто проводит Кэти до дома.

Железнодорожная станция выглядела не более внушительно, чем надземная остановка метро в Бронксе: неказистое каменное сооружение с ведущими к путям лестницами и эскалаторами. Купив билет, Райан расплатился наличными, обратив внимание на объявление, в котором предлагались абонементы для ежедневных поездок. Затем он купил свежий номер «Дейли телеграф». Газета в глазах местных сделает его консерватором. Более либерально настроенные выбирают «Гардиан». Джек решил обойти вниманием бульварные издания с фотографиями обнаженных красоток. Это не то, чем следует любоваться сразу после завтрака.

Ему пришлось минут десять подождать поезд, подкативший практически бесшумно. Это было нечто среднее между американской междугородной электричкой и составом метро. У Райана был билет первого класса, поэтому он вошел в отдельное купе. Окно опускалось и поднималось с помощью кожаного шнурка, а дверь на петлях открывалась прямо на перрон, избавляя от необходимости идти через коридор. Сделав эти открытия, Райан сел и пробежал взглядом первую страницу газеты. Как и в Америке, около половины места было отведено внутренней политике. Райан прочитал две статьи, решив, что пора начинать знакомиться с местными обычаями. Если верить расписанию, до вокзала Виктория ехать меньше сорока минут. Не так уж плохо, и, как заверил его Дэн Мюррей, гораздо лучше, чем ехать на машине. К тому же, припарковать машину в Лондоне еще сложнее, чем в Нью-Йорке, да и к левостороннему движению еще надо привыкнуть.

Поезд катил достаточно мягко. Судя по всему, английские железные дороги находились в монопольном ведении государства, и на них не жалели средств. Кондуктор, проверяя билет, улыбнулся — несомненно, сразу же распознав в Джеке янки, — и направился дальше, предоставив Райану читать газету. Однако вскоре вниманием Джека завладел мелькающий за окном пейзаж. Повсюду обилие зеленой растительности. Англичане действительно любят ухаживать за своими садиками. Вытянутые в ряд домики, крытые черепицей, были размерами гораздо меньше, чем в Балтиморе, где прошло детство Райана, и — о господи! — улочки были очень узкие. Да, за рулем надо будет быть очень внимательным, в противном случае можно запросто въехать в чью-нибудь спальню. Что, наверное, будет уже чересчур даже для англичан, привычных к сумасбродствам заокеанских гостей.

День был солнечный; высоко в чистом, голубом небе проплывали белые пушистые облачка. Райану еще ни разу не приходилось бывать в Англии под дождем. Однако здесь они, судя по всему, нередки. На улице каждый третий прохожий держал сложенный зонтик. И многие были в головных уборах. Райан обходился без них с тех пор, как отслужил в морской пехоте. Он пришел к выводу, что между Англией и Америкой достаточно много отличий, чтобы это уже создавало определенные трудности. Конечно, общего тоже очень много, однако различия выскакивают из ниоткуда и больно кусаются, когда их меньше всего ждешь. Придется заново переучивать Салли переходить улицу. В свои четыре с половиной года девочка уже накрепко усвоила, в каком порядке надо смотреть в какую сторону. Один раз Джеку уже пришлось навещать свою малышку в больнице, и, видит бог, с него этого хватило на всю оставшуюся жизнь.

Теперь поезд громыхал по городу, через плотно застроенные кварталы. Железнодорожное полотно проходило по эстакаде. Райан огляделся по сторонам, ища знакомые ориентиры. Вот это справа, не собор ли Святого Павла? Если так, скоро уже вокзал Виктория. Джек сложил газету. Поезд замедлил ход, и — да, действительно, вокзал Виктория. Распахнув дверь купе с непринужденностью местного жителя, Райан вышел на платформу. Перрон был перекрыт рядом стальных арок, пространство между которыми было забрано стеклянными панелями, почерневшими от копоти паровозов, давным-давно канувших в лету… Однако стекла никто никогда не чистил. Или виной всему загрязнение атмосферы над Лондоном? Определить это было невозможно. Джек прошел вслед за остальными пассажирами к кирпичной стене, которая, похоже, обозначала зал ожиданий. И действительно, там его встретили обычные ряды газетных киосков и магазинчиков. Отыскав выход, Райан вышел на открытый воздух. Порывшись в карманах, он достал карту Лондона. Так, Вестминстер-Бридж-роуд. Идти пешком слишком далеко, поэтому Джек подозвал такси.

Сидя в машине, он оглядывался по сторонам, крутя головой словно турист, каковым больше не являлся. И вот, наконец, такси приехало.

Сенчури-Хауз, прозванный так потому, что здание располагалось по адресу Вестминстер-Бридж-роуд, дом 10015, представлял собой, на взгляд Джека, типичный образец архитектуры промежутка между мировыми войнами. Здание довольно высокое, каменная облицовка фасада… которая осыпалась! Вся стена была обтянута оранжевой пластиковой сеткой, несомненно, предназначенной для того, чтобы уберечь прохожих от обваливающихся плит облицовки. Вот те на! А может быть, стены долбят изнутри в поисках подслушивающих «жучков», установленных русскими? В Лэнгли об этом не сказали ни слова. Чуть дальше по улице располагался Вестминстерский мост, давший ей свое название, а напротив раскинулось здание Парламента. Что ж, по крайней мере, соседство приятное. Поднявшись по каменным ступеням к двустворчатым дверям, Джек вошел в тесную приемную глубиной не больше десяти футов, где его встретил поднявшийся из-за столика охранник в форме.

— Чем могу вам помочь, сэр? — учтиво поинтересовался он.

Англичане неизменно произносят эту фразу так, будто действительно горят желанием помочь. У Джека мелькнула мысль, не припрятан ли где-нибудь поблизости пистолет. В конце концов, меры безопасности здесь должны быть очень строгие.

— Здравствуйте, меня зовут Джек Райан. С сегодняшнего дня я у вас работаю.

На лице охранника мгновенно появилась почтительная улыбка.

— Добрый день, сэр Джон. Добро пожаловать в Сенчури-Хауз. Я сейчас позвоню наверх. — Повесив трубку, охранник добавил: — Сейчас к вам спустятся, сэр. Пожалуйста, присаживайтесь.

Не успел Джек прикоснуться к креслу, как во вращающихся дверях появилась знакомая фигура.

— Здравствуйте, Джек!

— Добрый день, сэр Бейзил!

Джек встал, протягивая руку.

— Не ожидал увидеть вас сегодня.

— Я решил дать Кэти возможность разобрать вещи. К тому же, она все равно меня до этого не допустит.

— Да, у нас, у мужчин, тоже есть свои ограничения, не так ли?

Сэр Бейзил Чарльстон приближался к пятидесяти; высокий и царственно худой, как однажды выразился один поэт, он обладал темно-каштановыми волосами, еще не тронутыми сединой. Его карие глаза ярко светились, а надетый на нем костюм, серая шерсть в белую «елочку», не отличался дешевизной. В целом глава службы разведки походил на преуспевающего лондонского банкира. И действительно, семейство Чарльстонов было тесно связано с финансами, однако Бейзил быстро пришел к выводу, что на этом поле ему не удастся полностью раскрыть свои способности, поэтому он решил посвятить знания, полученные в Кембридже, служению родине, сначала в качестве рядового оперативного сотрудника разведки, а затем уже как руководитель разведывательного ведомства. Джеку было известно, что Джеймс Грир, как и судья Мур, любили и уважали сэра Бейзила. Сам он познакомился с Чарльстоном в прошлом году, вскоре после своего ранения, и тогда же узнал о том, как высоко сэр Бейзил оценил изобретенную им «ловушку для канареек», именно после которой на Райана обратили внимание в Лэнгли. Судя по всему, сам Бейзил с помощью этого изобретения заткнул несколько очень неприятных протечек в собственном ведомстве.

— Пойдемте, Джек. Первым делом нужно вас как следует облачить.

Сэр Бейзил имел в виду не костюм Джека. Модель от Сэвайл-Роу16, стоимостью он не уступал костюму самого главы Службы внешней разведки. Нет, под этим приглашением подразумевался визит в отдел кадров.

Всю процедуру упростило присутствие Си, как неофициально именовалась должность Бейзила Чарльстона. Отпечатки пальцев Райана уже переправили из Лэнгли, и теперь осталось только сделать фотографию и наклеить ее на карточку-пропуск, отпирающую все электронные турникеты, подобные тем, которые установлены в штаб-квартире ЦРУ. Си проверил карточку в техническом турникете, установленном в лаборатории, и убедился, что она работает. После этого они с Джеком поднялись на лифте в просторный угловой кабинет главы ведомства.

Он оказался гораздо более вместительным, чем узкая, длинная комната, которой приходилось довольствоваться судье Муру. Из окон открывался вид на Темзу и Вестминстерский дворец. Директор Службы внешней разведки жестом предложил Райану удобное кожаное кресло.

— Итак, каковы первые впечатления? — спросил Чарльстон.

— Пока что ничего особенно болезненного. Кэти до сих пор еще не ездила в клинику, но Берни, ее руководитель в университете Гопкинса, говорит, что здешний главный врач — отличный парень.

— Да, у клиники Хаммерсмита неплохая репутация, а доктор Бирд считается лучшим глазным хирургом Великобритании. Встречаться с ним лично мне не приходилось, но, судя по отзывам, он замечательный человек. Рыбак, обожает удить форель в речках горной Шотландии. Женат, трое сыновей, старший — лейтенант в гвардейском Колдстримском полку.

— Вы и его проверили? — недоверчиво спросил Джек.

— Бдительность никогда не бывает чрезмерной, Джек. Не забывайте, кое-кто из наших кузенов по ту сторону Ирландского моря не слишком вас жалует.

— С этим будут какие-нибудь проблемы?

Чарльстон покачал головой.

— Крайне маловероятно. Помогая справиться с террористами из АОО17, вы тем самым, скорее всего, спасли жизнь кое-кому из Политического крыла Ирландской республиканской армии. Пока что тут еще не все ясно, но этим делом занимается служба безопасности. Мы с ней почти не общаемся — по крайней мере, в тех вопросах, которые имеют к вам прямое отношение.

После этих слов Джек наконец задал вопрос, который его давно мучил:

— Да, сэр Бейзил, а чем именно мне придется здесь заниматься?

— А разве Джеймс вам ничего не говорил? — удивился Чарльстон.

— Ничего определенного. Как я уже успел убедиться, он большой любитель сюрпризов.

— Что ж, деятельность объединенной рабочей группы будет в основном сосредоточена на наших советских друзьях. У нас есть несколько очень неплохих источников. Как и у вас, ребята. Идея состоит в том, чтобы поделиться друг с другом информацией и улучшить общую картину.

— Информацией. Не источниками, — заметил Райан.

Чарльстон понимающе улыбнулся.

— Полагаю, вам не нужно объяснять, что каждая разведка очень бережно относится к своим источникам.

Джеку это было хорошо известно. Больше того, он сам практически ничего не знал об источниках ЦРУ. Это были самые строго охраняемые тайны Управления, и, несомненно, здесь, в Англии все обстояло так же. Источники информации были живыми людьми, и одно неосторожное слово могло стоить им жизни. Разведывательные службы ценили источники в основном за ту информацию, которую они поставляли, а человеческая жизнь шла на втором месте — в конце концов, разведка была в первую очередь работой, — но рано или поздно руководство все же начинало думать об источниках, об их семьях, гадать, что они представляют из себя в жизни. «В основном, выпивка,» — подумал Райан. Особенно это было верно в отношении русских. Средний советский человек употреблял столько спиртного, что по американским меркам он считался бы алкоголиком.

— Здесь не возникнет никаких трудностей, сэр. Мне не известны ни фамилии, ни данные ни одного из источников ЦРУ в Советском Союзе. Ни одного, — подчеркнул Райан.

Это не совсем соответствовало истине. Разумеется, ему никто ничего не говорил, однако многое можно было определить по характеру передаваемой информации, по тому, как цитировал чужие слова источник, мужчина или женщина — в основном, это были мужчины, однако в некоторых случаях у Райана возникали сомнения. Эту захватывающую игру вели все аналитики, практически всегда только в своих мыслях, хотя иногда Райан высказывал кое-какие соображения своему непосредственному начальнику адмиралу Джиму Гриру. Как правило, зам по РА-работе лишь ограничивался предостережениями не рассуждать слишком громко, однако пару раз адмирал смущенно заморгал, и это открыло Райану значительно больше, чем хотел сообщить ему его начальник. Впрочем, Джек понимал, что его пригласили работать в Управление именно за его аналитические способности. Никому не было нужно, чтобы он отключал их, хотя бы на время. Как только поступаемая от источника информация становилась странной, это сразу же говорило о том, что с источником не все в порядке: его взяли или у него что-то случилось с головой.

— Однако, адмирала интересует один вопрос…

— Какой? — спросил глава Службы внешней разведки.

— Польша. Нам кажется, что там заваривается серьезная каша, и мы хотим узнать, насколько далеко все зайдет — то есть, каковы будут последствия.

— Нас тоже это очень волнует, Джек. — Задумчивый кивок. Об этом говорили многие — особенно газетчики в пивных на Флит-стрит. А у газетчиков тоже есть свои источники информации, и в некоторых случаях ничуть не хуже, чем у разведки. — И что думает по этому поводу Джеймс?

— Нам обоим пришло на память одно событие, случившееся в тридцатые годы. — Откинувшись на спинку кресла, Райан устроился поудобнее. — Я имею в виду профсоюз рабочих автомобильной промышленности. Когда отделение профсоюза создавалось на заводах «Форд», возникли большие неприятности. Очень большие. В итоге руководство «Форд» наняло громил, чтобы те хорошенько поработали с зачинщиками. Я помню снимки, сделанные — кем же? — Джек на мгновение задумался. — Кажется, Уолтером Рейтером? В общем, кем-то из известных фотографов. Они тогда были опубликованы в журнале «Лайф». Вот громилы разговаривают с организаторами профсоюза. На первых снимках противники улыбаются друг другу, как всегда бывает перед тем, как засучить рукава; затем начинается потасовка. И тут нельзя не задуматься о руководстве «Форда» — плохо уже то, что они допустили подобное в присутствии журналистов, но журналистов с фотоаппаратами? Черт побери, это уже просто выходит за всякие рамки.

— Да, суд общественного мнения, — согласился Чарльстон. — Это реальность, а современные технологии подняли все на новую ступень. И наших друзей по ту сторону колючей проволоки это беспокоит все больше и больше. Как вам известно, по вашу сторону океана только что начала работать телекомпания Си-эн-эн. Вполне вероятно, это преобразит весь мир. У информации существуют свои пути распространения. Слухи — это уже само по себе достаточно плохо. Их нельзя остановить, и они обладают способностью начинать жить собственной жизнью…

— Но зрительное изображение стоит тысячи слов, не так ли?

— Не знаю, кто первый сказал эти слова, но этот человек явно был не дурак. Особенно они верны в отношении движущегося изображения.

— Я предполагал, мы это используем…

— Ваше начальство относится к этому очень сдержанно. У меня более смелый подход. Совсем несложно попросить сотрудника посольства угостить пинтой пива какого-нибудь журналиста и в разговоре как бы случайно обмолвиться кое о чем. Про журналистов можно сказать одно: если время от времени подкидывать им приличный рассказ, они ведут себя очень пристойно.

— Сэр Бейзил, в Лэнгли прессу ненавидят. Я хочу сказать, ненавидят всеми фибрами души.

— Весьма устарелый подход. Но, с другой стороны, наверное, здесь у нас в руках больше контроля над средствами массовой информации, чем у вас в Америке. И все же, перехитрить журналистов совсем нетрудно, вы не находите?

— Я сам никогда не пробовал. Адмирал Грир говорит, что беседовать с журналистом — все равно что танцевать вместе с ротвейлером. Никогда нельзя быть твердо уверенным, то ли он оближет тебе лицо, то ли вцепится клыками в горло.

— Знаете, а ротвейлеры вовсе не такие уж плохие собаки. Просто надо их хорошо дрессировать.

«Англичане и собаки, — подумал Райан. — Британцы любят домашних животных больше, чем детей.» Сам он не слишком хорошо относился к крупным породам собак. Другое дело лабрадор вроде Эрни. Лабрадоры добрые и спокойные. Салли очень скучает по собаке.

— Итак, Джек, что вы думаете по поводу Польши?

— На мой взгляд, котел будет бурлить до тех пор, пока с него не слетит крышка, после чего начнется чертовская заварушка. Поляки не слишком усердно любят коммунизм. Черт побери, у них в армии есть священники! Крестьяне объединены в добровольные кооперативы, которые торгуют на рынке овощами и ветчиной. Самая популярная телепередача в Польше — «Коджак»18, ее показывают даже в воскресенье утром, чтобы удержать людей от посещения церкви. Это говорит о двух вещах. Во-первых, народ любит американскую культуру, а, во-вторых, правительство до сих пор боится католической церкови. Польское правительство очень шаткое, и все это прекрасно понимают. Конечно, то, что режим оставил определенные свободы, наверное, в краткосрочном отношении шаг довольно умный; однако фундаментальная проблема заключается в том, что режим является несправедливым в своей сути. А страна, в которой установлен несправедливый режим, не может быть стабильной, сэр. Какой бы сильной она ни казалась, изнутри она поражена гнилью.

Чарльстон задумчиво кивнул.

— Три дня назад в Чекерсе19 я информировал об этом премьер-министра и сказал ей приблизительно то же самое.

Директор Службы внешней разведки помолчал, принимая решение. Затем достал из стопки бумаг на столе папку и протянул ее Райану.

Гриф на обложке гласил: «Совершенно секретно». «Итак, — подумал Джек, — вот все и началось.» У него мелькнула мысль, не научился ли сэр Бейзил плавать, прыгнув с моста в Темзу, после чего он уверовал в то, что лучшего способа учиться плавать не придумаешь.

Раскрыв папку, Райан прочитал, что эта информация поступила от агента по кличке Королек. Определенно, он был поляком, и, судя по содержанию донесения, занимал высокое положение, но то, что он сообщал…

— Проклятие, — заметил Райан. — Этому можно верить?

— Источник очень надежный, Джек. Информация имеет код пятьдесят пять.

Под этим подразумевалось, что достоверность источника оценивалась в пять баллов по пятибалльной шкале, и то же самое было верно в отношении важности информации.

— Кажется, вы католик, Джек.

На самом деле Чарльстон это знал. Просто англичане привыкли формулировать свои мысли неопределенно.

— Колледж иезуитов в Бостоне, Джорджтаун20, а до того — монахини в пансионе Святого Матфея. Более убежденного католика трудно представить.

— Что вы думаете о новом папе римском?

— Первый не итальянец за четыре столетия, а то и больше: определенно, это что-то говорит. Услышав, что новым папой был избран поляк, я сначала решил, что это кардинал Вышинский из Варшавы — у этого человека мозг гения и хитрость лисицы. А о Войтыле я тогда даже не слышал, но из того, что я прочитал о нем с тех пор, следует, что это очень достойный гражданин. Хороший пастырь, хороший администратор, политически грамотен…

Райан умолк. Он обсуждал главу своей церкови словно обычного политического деятеля, однако его не покидало ощущение, что тут есть нечто большее. В данном случае речь шла о человеке, обладающем непоколебимой верой, которую не смогло бы расколоть или сдвинуть с места даже землетрясение. Другие такие же люди выдвинули его быть предводителем, голосом крупнейшей в мире церкови, к которой, так уж получилось, принадлежал и сам Райан. Этот человек не устрашится ничего; для него пуля наемного убийцы станет лишь ключом, отпирающим двери темницы, пропуском лично к господу богу. И этот человек чувствует руку господа во всех своих деяниях. Его нельзя запугать, заставить свернуть с пути, который он считает истинным.

— Если он действительно написал это письмо, сэр Бейзил, дело нешуточное. Когда оно было доставлено?

— Меньше четырех суток назад. Наш человек нарушил правила, переправив письмо так быстро, но его важность не вызывает никаких сомнений, вы согласны?

«Добро пожаловать в Лондон,» — подумал Райан. Он сразу же попал в воду. В огромный котел, в которых на карикатурах варят миссионеров.

— Ну хорошо, письмо было переправлено в Москву, так?

— По крайней мере, так утверждает наш человек. Итак, сэр Джон, что скажет по этому поводу русский Иван?

И этим вопросом сэр Бейзил Чарльстон разжег огонь под котлом, в который попал Джек.

— Этот вопрос имеет множество граней, — ответил Райан, как можно искуснее уклоняясь от прямого ответа.

Многого он этим не добился.

— Что-нибудь он же должен будет сказать, — заметил Чарльстон, сверля Райана своими карими глазами.

— Ну хорошо. Русским это не понравится. Они увидят в этом угрозу. Вопрос заключается в том, насколько серьезно они к ней отнесутся. Если они вообще поверят этому. Сталин, тот мог бы просто рассмеяться… а может быть, наоборот, предпринял бы какие-то решительные меры. У Сталина была обостренная форма мании преследования, не так ли? — Остановившись, Райан выглянул в окно. Не сгущаются ли на небе дождевые тучи? — Нет, определенно, Сталин как-нибудь ответил бы.

— Вы так полагаете?

Джек понял, что Чарльстон его оценивает. Это напоминало беседу с оппонентами на защите докторской диссертации в университете. Острый, как жало рапиры, ум отца Тима Райли, его дотошные, пытливые вопросы. Сэр Бейзил вел себя мягче, чем суровый, аскетический священник, однако экзамен не становился легче.

— Лев Троцкий не представлял для Сталина никакой угрозы. Его убийство стало следствием сочетания мании преследования и жестокости в чистом виде. Это было личное дело. У Сталина было множество врагов, и он никогда их не прощал. Однако у нынешнего советского руководства не хватит духа пойти на такое.

Чарльстон указал на виднеющийся за толстым стеклом Вестминстерский дворец.

— Мальчик мой, у русских хватило духа убить человека вот на этом самом мосту, меньше пяти лет назад…

— И им поставили это в вину, — напомнил хозяину кабинета Райан.

Тогда вмешались удача и английский врач, знающий свое дело, хотя не было никакого смысла спасать бедняге жизнь. Однако причина смерти все же была установлена, и уличные хулиганы оказались ни при чем.

— И что с того? Вы думаете, русские лишились из-за этой маленькой неприятности сна? — возразил Чарльстон. — А я уверен в обратном.

— И все же, в последнее время русские больше этим не занимаются — по крайней мере, насколько я слышал.

— О да, на такое они решаются только у себя дома, тут я с вами согласен. Вот только Польша для них — свой «дом», находящийся в сфере их влияния.

— Но ведь папа живет в Риме, а Ватикан не находится в сфере их влияния. В конечном счете все сведется к тому, сэр, насколько они будут напуганы. Отец Тим Райли из Джорджтауна, где я защищал докторскую диссертацию, твердил никогда не забывать о том, что все войны начинают напуганные люди. Они боятся войны, но еще больше боятся того, что произойдет, если война не начнется. Итак, как я уже говорил, вопрос сводится к тому, насколько серьезной посчитают угрозу русские и насколько серьезно они к ней отнесутся. Что касается первой части, я с вами согласен. Не думаю, чтобы речь шла о пустых обещаниях. Учитывая характер папы, то, через что ему довелось пройти, его личное мужество — нет, тут не может быть никаких сомнений. Так что угроза реальная. Но остается главный вопрос: как оценить то, насколько серьезной ее посчитают русские…

— Продолжайте, — мягко подтолкнул его директор Службы внешней разведки.

— Если у них хватит ума распознать истинный смысл этого письма… да, сэр, на их месте я бы очень встревожился… быть может, даже немного испугался. Хоть Советы и считают себя сверхдержавой, равной Америке, в глубине души они сознают, что их власть не является легитимной. Киссинджер21 читал нам в Джорджтауне лекцию… — Откинувшись назад, Джек закрыл глаза, восстанавливая в памяти то событие. — Он упомянул об этом в самом конце, говоря о характере советских лидеров. Брежнев показывал ему какое-то здание в Кремле, где должна была состояться последняя встреча с Никсоном. Так вот, он снимал со скульптур чехлы, показывая, что все начищено и вымыто в преддверии визита. А у меня тогда мелькнула мысль: зачем все это? Я хочу сказать, ведь в Кремле есть горничные и другая прислуга. Так зачем же было подчеркнуто показывать порядок Киссенджеру? Наверное, все дело в чувстве собственной неполноценности, какой-то фундаментальной уязвимости. Нам постоянно твердят, что русские — гиганты десяти футов роста, но я этому не верю. И чем больше я о них узнаю, тем менее грозными противниками они мне кажутся. Мы с адмиралом Гриром горячо спорили по этому поводу в течение последних двух месяцев. У русских огромная армия. Их разведывательные службы действуют первоклассно. Советский Союз большой. Большой, страшный медведь, как в свое время говорил Мухаммед Али, но, полагаю, вам известно, что Али дважды победил медведя22, не так ли?

На самом деле, за этими весьма витиеватыми рассуждениями скрывается простой ответ: «Да, сэр, на мой взгляд, письмо напугает русских.» Однако остается вопрос: напугает ли оно их в достаточной степени для того, чтобы предпринять какие-то действия?

Райан покачал головой.

— Возможно, да, однако в настоящий момент у нас недостаточно данных. Если русские все же решат нажать на красную кнопку, будем ли мы знать об этом заранее?

Чарльстон ждал, что он задаст ему этот вопрос.

— Конечно, надеяться на это надо, однако полной уверенности быть не может.

— За тот год, что я провел в Лэнгли, у меня сложилось впечатление, что наши знания о предмете в каких-то аспектах являются глубокими, но узкими, в других — обширными, но поверхностными. Я еще не встречал тех, кто чувствует себя уютно, анализируя информацию о Советском Союзе. Впрочем, это не совсем верно. Такие специалисты у нас есть, однако их выводы и заключения, по крайней мере, для меня, не являются надежными. Как, например, те материалы относительно экономики…

— Джеймс посвятил вас в это? — сэр Бейзил не смог скрыть свое удивление.

— В течение первых двух месяцев адмирал гонял меня по всем углам. Свой первый диплом я получил, окончив экономический факультет Бостонского колледжа. Экзамен на ДБ я сдал перед тем, как поступить на службу в морскую пехоту. ДБ — это дипломированный бухгалтер; у вас, в Англии это называется как-то по-другому. Затем, после службы в морской пехоте я неплохо проявил себя на фондовом рынке, а затем защитил докторскую диссертацию и занялся преподавательской деятельностью.

— Сколько вы точно заработали на Уолл-стрит?

— За время работы в «Меррил Линч»? О, что-то между шестью и семью миллионами. В основном, на акциях Чикагской и Северо-Западной железных дорог. Мой дядя Марио, брат матери, сказал, что работники собираются выкупить акции и попытаться снова сделать железную дорогу прибыльным предприятием. Присмотревшись внимательно, я пришел к выводу, что мне это нравится. Мои вложения вернулись в двадцатитрехкратном размере. Я пожалел, что не вложил больше, но в «Меррил Линч» меня научили быть в таких вопросах консервативным. Кстати, я никогда не работал в Нью-Йорке. Все это время я провел в балтиморском отделении. В любом случае, деньги по-прежнему вложены в акции, а фондовый рынок в настоящий момент выглядит очень стабильным. Я до сих пор время от времени поигрываю на нем. Занятие это очень увлекательное. Невозможно знать наперед, где встретишь удачу.

— Полностью с вами согласен. Да, кстати, если приглядите что-нибудь привлекательное, дайте мне знать.

— Комиссионные я с вас не возьму — но и никаких гарантий не дам, — пошутил Райан.

— К гарантиям я не привык, Джек, — только не в нашем проклятом ремесле. Я собираюсь ввести вас в рабочую группу, которая занимается Россией. Руководит ей Саймон Хардинг. Выпускник Оксфорда, докторская диссертация по русской литературе. Вы будете видеть почти все, что видит Хардинг — все, за исключением источников информации…

Райан остановил его, подняв руки.

— Сэр Бейзил, я не хочу ничего знать. Мне это не нужно, а лишняя информация не даст мне спокойно спать ночью. Мне нужны лишь голые факты. Я предпочитаю делать выводы самостоятельно. Этот ваш Хардинг умен? — подчеркнуто бесцеремонно спросил Райан.

— Очень умен. Вероятно, вам уже приходилось знакомиться с тем, что выходило из-под его рук. Это он проводил оценку личности Юрия Андропова, результаты которой мы передали вам два года назад.

— Да, я действительно ознакомился с ними. Согласен, работа была выполнена неплохо. Насколько я понял, этот Хардинг — дипломированный «мозговед»?

— Саймон действительно изучал психологию, но недостаточно для того, чтобы получить диплом. У него очень светлая голова. Жена у него художница, пишет картины. Очаровательная дама.

— Мне приступить к работе прямо сейчас?

— А почему бы и нет? Меня ждут дела. Пойдемте, я провожу вас.

Это оказалось совсем недалеко. Райан сразу же выяснил, что ему предстоит работать в кабинете, расположенном на последнем этаже. Для него это стало большим сюрпризом. В Лэнгли путь на седьмой этаж занимает долгие годы и нередко сопровождается карабканьем через окровавленные трупы. Джек рассудил, что кто-то считает его очень умным.

Кабинет Саймона Хардинга не производил особого впечатления. Два окна, выходящих на берег Темзы, застроенный двух— и трехэтажными кирпичными зданиями. Самому Хардингу было около сорока; бледный, светловолосый, с ярко-голубыми глазами. Он был в расстегнутом жилете — или, как его здесь называли, жилетке, — и в неказистом галстуке. Его стол был завален папками, окантованными полосатыми ленточками — единое обозначение секретных материалов.

— Вы, должно быть, сэр Джон, — сказал Хардинг, откладывая в пепельницу трубку из верескового дерева.

— Зовите меня Джеком, — поправил его Райан. — Право, мне как-то неловко выдавать себя за рыцаря. К тому же, у меня все равно нет коня и доспехов.

Джек крепко пожал руку своему новому коллеге. У Хардинга были маленькие, костлявые руки, однако его голубые глаза светились умом.

— Саймон, вручаю его твоим заботам.

Произнеся это напутствие, сэр Бейзил тотчас же ушел.

В кабинете уже был установлен дополнительный стол, подозрительно чистый, а перед ним — крутящееся кресло. Джек уселся в кресло, попробовал, удобное ли оно. Вероятно, в кабинете будет тесновато, но не слишком. На столе стоял телефон, а под ним в плоской коробке — шифратор, позволяющий вести закрытые разговоры. У Райана мелькнула мысль: это устройство надежно так же, как шифратор СТУ, которым он пользовался в Лэнгли? Английский Центр правительственной связи, расположенный в Челтенхэме, работал в тесном взаимодействии с АНБ23, и, возможно, внутри разных пластмассовых коробок находилась одинаковая начинка. Ему придется постоянно напоминать себе, что он находится в другой стране. Райан надеялся, что это будет не слишком сложно. Здесь все говорят как-то непривычно, с придыханием и растягивая гласные, однако американские фильмы и глобальное телевидение медленно, но верно подстраивают классический английский язык под его американскую разновидность.

— Бейзил говорил с вами о папе римском? — спросил Саймон.

— Да. Это письмо может стать настоящей бомбой. Сэра Бейзила очень интересует, как к нему может отнестись русский Иван.

— Нас всех это очень интересует, Джек. У вас есть какие-нибудь мысли?

— Как я только что сказал вашему начальнику, если бы в Кремле сейчас сидел Сталин, возможно, ему бы и пришла в голову мысль укоротить папе жизнь. Но даже в этом случае ничего определенного сказать было бы нельзя.

— По-моему, главная проблема в том, что хотя в Советском Союзе власть коллегиальная, Андропов занимает в Политбюро лидирующее положение, а он, судя по всему, сторонник более решительных мер.

Джек устроился в кресле поудобнее.

— Знаете, знакомые моей жены из университета Гопкинса пару лет назад летали в Россию. У Михаила Суслова диабетический ретинит сетчатки глаза, к тому же, он страдает сильной близорукостью; так вот, они как раз лечили ему зрение, а также обучали русских врачей новым методам. Кэти тогда еще училась в университете. Но Берни Кац был из тех, кто летал в Москву. Он возглавляет глазную клинику Уилмера. Первоклассный глазной хирург, человек замечательный во всех отношениях. По возвращении в Штаты Управление беседовало с Кацем и с остальными врачами. Вы не видели этот документ?

Глаза Хардинга зажглись интересом.

— Нет. А в нем есть что-нибудь любопытное?

— Одно правило из того, что я усвоил, будучи женат на враче, заключается в том, что я внимательно слушаю все, что Кэти рассказывает о людях. И я бы с огромным интересом послушал Берни. Этот документ стоит почитать. Во всем мире люди склонны быть откровенными с врачами, а врачи, как я уже говорил, умеют замечать то, что укрывается от обычных людей. Так вот, наши врачи нашли Суслова умным, любезным, деловитым, но подо всем этим скрывается человек, которому ни за что нельзя доверить в руки пистолет — или, точнее, нож. Ему было очень неприятно, что спасать его зрение пришлось американским врачам. Его совсем не радовало, что русские врачи сделать это не смогли. С другой стороны, наши офтальмологи говорили, что встретили их по высшему классу. Так что русские не такие уж и варвары, что в глубине души ожидал увидеть Берни — он еврей, его родители родились в Польше, кажется, еще тогда, когда она была частью царской России. Не хотите, чтобы я попросил Управление прислать этот доклад?

Хардинг помахал над трубкой зажженной спичкой.

— Да, мне бы очень хотелось. Русские — знаете, они странный народ. В некоторых отношениях поразительно культурные. Наверное, Россия — это единственное место в мире, где поэт может прилично зарабатывать на жизнь. Русские благоговейно чтут своих поэтов, и это восхищает меня в них, но в то же время… знаете, Сталин почти не проводил репрессии в отношении людей искусства, в частности, пишущей братии. Помню, один литератор прожил гораздо больше, чем можно было бы ожидать… Правда, и он в конце концов погиб в ГУЛАГе. То есть, цивилизованность русских имеет свои границы.

— Вы говорите по-русски? Мне так и не удалось осилить этот язык.

Британский аналитик кивнул.

— Русский язык великолепно подходит для художественной литературы, и в этом похож на древнегреческий. Он очень поэтичен, однако за всем этим скрывается такое варварство, от которого леденеет кровь. Русские предсказуемы во многих отношениях, особенно в принятии политических решений. А непредсказуемость их является следствием столкновения врожденного консерватизма с догматическим взглядом на мировую политику. Наш друг Суслов серьезно болен, у него проблемы с сердцем — насколько я понимаю, последствия диабета. Но тот, кто стоит за ним, — Михаил Евгеньевич Александров — это человек, сочетающий в равных пропорциях русский характер и марксизм с моральными принципами Лаврентия Берии. Александров ненавидит Запад лютой ненавистью. Не удивлюсь, если он советовал Суслову предпочесть полною слепоту помощи американских медиков — а ведь они с ним давние друзья. А еще этот Кац, как вы говорите, еврей? Это еще больше усугубило дело. Одним словом, очень неприятный тип. После смерти Суслова — а это, по нашим оценкам, произойдет в ближайшие несколько месяцев, — Александров войдет в Политбюро и возглавит идеологию. Он поддержит Юрия Владимировича во всех его начинаниях, вплоть до физического устранения его святейшества.

— Вы полагаете, все действительно может зайти настолько далеко? — спросил Джек.

— Может ли? Думаю, да.

— Хорошо. Это письмо было переправлено в Лэнгли?

Хардинг кивнул.

— Ваш резидент заходил за ним сегодня. Не сомневаюсь, у вас есть свои источники, и все же я не вижу смысла рисковать напрасно.

— Согласен. Знаете, если русский Иван решится пойти на такие крайние меры, расплата будет очень дорогой.

— Возможно, но русские видят все не в таком ключе, как мы, Джек.

— Знаю. Всему виной отсутствие воображения.

— Да, на это нужно время, — согласился Саймон.

— А чтение русской поэзии помогает? — поинтересовался Райан.

Сам он если и читал произведения русских поэтов, то только в переводе — а с поэзией, разумеется, знакомятся не так.

Хардинг покачал головой.

— Не слишком. Именно через стихи выражают свой протест некоторые диссиденты. Им приходится прибегать к окольным путям, чтобы все, кроме самых проницательных читателей, лишь восторгались лирическими восхвалениями облика любимой девушки, не замечая плач по свободе слова. Наверное, в КГБ целый отдел исследует стихи, выискивая в них скрытый политический контекст, на который никто не обращает никакого внимания до тех пор, пока вдруг кто-нибудь из членов Политбюро не придет к выводу, что сексуальное влечение прописано чересчур откровенно. Знаете, русские такие целомудренные… Странно, что в одних вопросах их моральные устои незыблемо твердые, а в других вообще отсутствуют.

— Ну, едва ли русских можно винить за то, что они осуждают «Дебби покоряет Даллас»24, — вставил Райан.

Хардинг едва не поперхнулся табачным дымом.

— Совершенно верно. Это никак не «Король Лир». Но русские ставят Толстого, Чехова и Пастернака.

Джек не читал никого из этих авторов, но сейчас был не тот момент, чтобы признаваться в этом.

— Что он сказал? — воскликнул Александров.

Андропову показалось, что эта вспышка гнева, хотя и ожидаемая, получилась несколько приглушенной. Впрочем, возможно, Александров повышал голос, лишь общаясь с большой аудиторией, или, что вероятнее, устраивая нагоняй подчиненным в Центральном комитете партии.

— Вот письмо и перевод, — сказал председатель КГБ, протягивая документы.

Будущий главный идеолог, взяв бумаги, внимательно ознакомился с ними. Он не хотел, чтобы гнев застилал ему глаза, заставляя пропустить мельчайшие подробности. Андропов, дожидаясь, пока Александров будет читать, закурил «Мальборо». Председатель КГБ отметил, что его гость не притронулся к предложенной водке.

— У святого отца чрезмерное честолюбие, — наконец заметил Александров, откладывая бумаги на кофейный столик.

— Готов с вами согласиться, — заметил Андропов.

В голосе его собеседника прозвучало удивление:

— Он считает себя неуязвимым? Не отдает себе отчет, какими последствиями чреваты подобные угрозы?

— Мои эксперты полагают, что это действительно его собственные слова, и они считают, что он не боится возможных последствий.

— Если дерзкий поляк жаждет мученической смерти, быть может, следует его уважить…

Александров многозначительно умолк, и даже по спине привыкшего ко всему Андропова пробежала холодная дрожь. Пора сделать гостю предостережение. Главная беда идеологов заключается в том, что их теории не всегда должным образом учитывают объективные реалии: болезнь, которую сами они по большей части не замечают.

— Михаил Евгеньевич, подобные действия нельзя осуществлять, повинуясь минутной прихоти. Политические последствия могут быть самыми серьезными.

— Нет, Юрий, ничего серьезного быть не может. Не может, — повторил Александров. — Но в чем я полностью согласен с вами, так это в том, что перед тем, как предпринять ответные действия, нам необходимо будет хорошенько подумать.

— А что считает товарищ Суслов? Вы уже говорили с ним?

— Мишка совсем плох, — без тени сожаления ответил Александров. Андропова это удивило. Его гость был многим обязан своему престарелому руководителю, но, впрочем, идеологи живут в своем собственном замкнутом мирке. — Боюсь, жить ему осталось недолго.

А в этом не было ничего удивительного. Достаточно было только посмотреть на Суслова во время заседаний Политбюро. Его лицо не покидало выражение безысходного отчаяния, какое бывает у тех, кто сознает, что их дни сочтены. Суслов хотел перед тем, как отойти в мир иной, навести порядок в мире этом, но понимал, что это выходит за рамки его возможностей — что стало для него неприятным сюрпризом. Неужели до Суслова наконец дошла та истина, что марксизм-ленинизм является ошибочным путем? Сам Андропов пришел к такому заключению лет пять назад. Однако о подобных вещах не говорят в Кремле, не так ли? Как и с Александровым.

— На протяжении стольких лет Михаил Андреевич был нашим товарищем и наставником. Если то, что вы говорите, правда, нам его будет очень не хватать, — торжественным тоном произнес председатель КГБ, преклоняя колено перед алтарем учения Маркса и его умирающим жрецом.

— Вы совершенно правы, — согласился Александров, вслед за хозяином кабинета надевая маску скорби.

Так поступали все члены Политбюро, потому что этого от них ждали, потому что так было нужно. А вовсе не потому, что это было правдой, хотя бы приблизительно.

Подобно своему гостю, Юрий Владимирович верил не потому, что действительно верил, а потому, что за этой демонстрацией веры стояло нечто реальное: власть. Председателю КГБ захотелось узнать, что скажет дальше его собеседник. Александров был нужен Андропову, но и Андропов был нужен Александрову, причем, возможно, в еще большей степени. Михаил Евгеньевич не обладал необходимым личным влиянием для того, чтобы стать генеральным секретарем Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза. Его уважали за теоретические знания, за преданность государственной религии, каковой стал марксизм-ленинизм, но никто из сидящих за столом в зале заседаний Политбюро не считал его достойным кандидатом в лидеры партии. С другой стороны, поддержка Александрова будет жизненно необходима тому, кто метит на эту должность. Подобно тому, как в Средние века старший сын получал титул и вступал во владения землями, а второй сын становился епископом местной епархии, Александров, как и до него Суслов, должен был обеспечить духовную — кажется, так называется это слово? — поддержку поднимающемуся на вершину власти. Древняя система сдержек и противовесов, но только более изощренная и сложная.

— Разумеется, когда придет время, место Суслова займете вы, — заметил Андропов, предлагая заключить союз.

Александров, разумеется, начал решительно возражать… по крайней мере, сделал вид:

— В Центральном комитете партии много достойных людей…

Председатель Комитета государственной безопасности махнул рукой, останавливая его.

— Вы самый мудрый и опытный, и вы пользуетесь максимальным доверием.

С чем Александров был полностью согласен.

— Я очень польщен вашими словами, Юрий. И все же, как нам быть с этим глупым поляком?

Сказано очень грубо. И это будет ценой союза. Для того, чтобы получить поддержку Александрова в борьбе за пост Генерального секретаря, Андропову самому надо будет упрочить позиции заместителя секретаря ЦК по идеологии, для чего придется… скажем прямо, сделать то, о чем Андропов уже и сам думал. То есть, никаких особых усилий не потребуется, не так ли?

Председатель КГБ придал своему голосу деловитую интонацию врача, описывающего необходимые методы лечения:

— Миша, осуществить подобную операцию будет очень непросто. Ее нужно тщательно спланировать, подготовить, соблюдая все меры предосторожности, а затем Политбюро должно будет одобрить ее с открытыми глазами.

— У вас уже есть какие-то мысли…

— У меня в голове множество мыслей, однако воздушные грезы — это еще не план. Для того, чтобы двинуться вперед, потребуется напряженная работа — и в результате мы лишь узнаем, осуществимо ли такое. Идти надо будет осторожно, останавливаясь после каждого шага, — предостерег Андропов. — И даже в этом случае нельзя давать никаких гарантий и обещаний. Это не кино. В реальном мире, Миша, все гораздо сложнее.

Он не мог прямо посоветовать Александрову не отходить слишком далеко от своей песочницы с игрушками и теориями, в реальный мир крови и неотвратимых последствий.

— Что ж, вы настоящий коммунист. Вы понимаете, какие высокие ставки в этой игре.

Этими словами Александров сообщил хозяину кабинета, что от него ждет Центральный комитет. Для Михаила Евгеньевича коммунистическая партия и ее идеология отождествлялись с государством — а КГБ был «щитом и мечом» партии.

Странно, поймал себя на мысли Андропов, но и этот папа-поляк, несомненно, так же относится к своей вере и своему видению мира. Но ведь его вера, строго говоря, не является идеологией, не так ли? «Что ж, в данном случае ее нужно рассматривать именно как таковую,» — сказал себе Юрий Владимирович.

— Мои люди внимательно присмотрятся к этой проблеме. Вы должны понимать, Миша, что мы не сможем сделать невозможное, но…

— Но разве есть что-либо невозможное для Комитета государственной безопасности Советского Союза?

Риторический вопрос с кровавым ответом. И очень опасным, гораздо более опасным, чем был способен понять этот теоретик.

Только сейчас до председателя КГБ дошло, как же они похожи. Его гость, неторопливо потягивающий золотисто-коричневую «Старку», беззаветно верящий в идеологию, которую невозможно доказать. И этот человек желает смерти другого человека, который также верит в то, что невозможно доказать. Какая странная ситуация. Поединок идеологий, причем обе стороны боятся друг друга. Боятся? Но чего боится Кароль Войтыла? Уж конечно, не смерти. Из его «Варшавского письма» это ясно без всяких слов. Напротив, он громко кричит, призывая смерть. Жаждет мученической гибели. У председателя КГБ мелькнула мысль: «Зачем человек может призывать сметь?» Для того, чтобы использовать свою жизнь или смерть в качестве оружия против врага. Разумеется, папа видит и в России, и в коммунизме своих врагов — в первом случае, по националистическим причинам, во втором, по своим религиозным убеждениям… Но боится ли он этих врагов?

«Нет, вероятно, не боится,» — вынужден был признаться самому себе Юрий Владимирович. Что усложняет стоящую перед ним задачу. Ведомство, которым он руководит, основано на страхе. Страх является источником власти, ибо человеком, не ведающим страха, невозможно манипулировать…

Но тех, кем нельзя манипулировать, можно всегда убить. Кто, в конце концов, сейчас вспоминает Льва Троцкого?

— Действительно невозможных вещей очень мало, — запоздало согласился председатель КГБ. — Остальные лишь являются очень трудными.

— Итак, вы изучите все возможности?

Андропов ответил осторожным кивком.

— Да, начиная с завтрашнего утра.

И колеса завращались.

Глава третья

Исследования

— Что ж, Джек Райан получил в Лондоне отдельный письменный стол, — сообщил адмирал Грир своим коллегам, собравшимся на седьмом этаже.

— Рад это слышать, — заметил Боб Риттер. — Вы полагаете, он знает, что делать с этим столом?

— Боб, почему вы так не любите Райана? — спросил зам по РА-работе.

— Ваш светловолосый мальчик слишком быстро поднимается по служебной лестнице. Когда-нибудь он с нее свалится, и будет много шума.

— Вы бы предпочли, чтобы я сделал из него обычную кабинетную крысу? — Джеймсу Гриру приходилось постоянно отражать нападки Риттера по поводу размеров и влияния разведывательно-аналитического отдела. — В вашей лавочке также есть несколько стремительно поднимающихся звезд. У этого малыша есть способности, и я намереваюсь дать ему возможность бежать вперед до тех пор, пока он не врежется в стену.

— Да, я уже слышу грохот, — проворчал зам по опер-работе. — Ну да ладно, какую из жемчужин короны ваш Райан собирается передать нашим английским кузенам?

— Ничего особенного. Оценку Михаила Суслова, которую составили наши врачи из университета Джонса Гопкинса, когда летали в Москву лечить ему зрение.

— У англичан до сих пор нет этих материалов? — удивился судья Мур.

Документ о состоянии здоровья престарелого советского лидера едва ли можно было отнести к категории совершенно секретных.

— По-моему, они их просто не запрашивали. Черт побери, судя по тому, что мы наблюдаем, Суслов все равно долго не протянет.

ЦРУ пользовалось самыми различными способами для определения состояния здоровья высокопоставленных советских деятелей. Самым распространенным было изучение фотографий или, что еще лучше, видеокадров с изображением тех, о ком шла речь. Управление привлекало к работе видных врачей — как правило, профессоров ведущих медицинских учреждений. И те на основании фотографий ставили диагноз пациентам, находящимся на удалении четырех тысяч миль. Подобный метод был далеко не идеальным, и все же это было лучше, чем ничего. Кроме того, американский посол после каждого посещения Кремля, возвращаясь в посольство, подробно излагал свои впечатления обо всем увиденном, каким бы незначительными они не казались. Директор ЦРУ постоянно пытался протолкнуть на пост посла в Советском Союзе профессионального врача, но это ему так и не удавалось. Зато оперативный отдел работал над тем, чтобы добывать образцы мочи видных зарубежных политических деятелей, поскольку анализ мочи является хорошим источником диагностической информации. Для этого пришлось установить необычное сантехническое оборудование в гостевой резиденции Блэр-Хауз, расположенной напротив Белого дома, где размещались приезжающие в Штаты иностранные лидеры. Кроме того, время от времени предпринимались попытки проникнуть в архивы врачей, лечащих сильных мира сего. Ну и, конечно, слухи: слухи имели огромное значение, особенно в этих стенах. Все объяснялось тем, что здоровье политического деятеля оказывало существенное влияние на то, какие решения он принимает. Трое мужчин, сидящих в этом кабинете, шутили между собой, что им неплохо бы взять на работу гадалку-цыганку, а то и двух. При этом они сходились во мнении, что результаты в этом случае были бы ничуть не менее точными, чем те, которые получали высокооплачиваемые профессиональные разведчики. В Форт-Миде25, штат Мериленд, проводилась еще одна операция под кодовым названием «Звездные ворота», для которой Управление задействовало людей, стоящих еще левее цыган; началось это в первую очередь потому, что Советский Союз также прибегал к услугам экстрасенсов.

— Насколько плох Суслов? — спросил Мур.

— Если судить по тому, что я видел три дня назад, он не дотянет до Рождества. Наши врачи говорят — острая сердечная недостаточность. Нам удалось раздобыть снимок, на котором Суслов глотает что-то похожее на таблетку нитроглицерина, что для Красного Майка очень плохой знак, — заключил Джеймс Грир, употребив прозвище, которое дали Суслову в ЦРУ.

— И его сменит Александров? Тоже тот еще фрукт, — лаконично заметил Риттер. — По-моему, их в младенчестве подменили цыгане — еще один Истовый жрец Великого бога Маркса.

— Роберт, не можем же мы все быть баптистами, — возразил Артур Мур.

— Вот это поступило два часа назад из Лондона по закрытой факсимильной связи, — сказал Грир, протягивая листы бумаги. Он приберег их напоследок. — Это может быть очень важным, — добавил зам по РА-работе.

Боб Риттер читал быстро на всех языках, которыми владел:

— Господи Иисусе!

Судья Мур ответил не сразу. «Как и подобает хорошему судье,» — подумал он. Секунд на двадцать позже зама по опер-работе:

— О боже… — Пауза. — Наши источники об этом пока ничего не сообщают?

Риттер неуютно заерзал.

— Артур, на это требуется время, а Фоули еще только устраивается на новом месте.

— Не сомневаюсь, мы услышим об этом от Кардинала.

Кодовое имя этого агента произносили вслух нечасто. В сокровищнице ЦРУ он был «Куллинаном»26.

— Обязательно услышим, если об этом заговорит Устинов, а он, не сомневаюсь, об этом заговорит. Если русские вздумают как-то отреагировать на это…

— А они вздумают, джентльмены? — спросил директор ЦРУ.

— Черт побери, такие мысли у них непременно появятся, — тотчас же высказал свое мнение Риттер.

— Это будет очень серьезный шаг, — более осторожно высказался Грир. — Вы полагаете, его святейшество полностью отдает себе отчет в том, что делает? Мало у кого хватит смелости подойти к клетке с тигром, открыть дверцу, а затем еще корчить хищнику рожи.

— Завтра я непременно покажу это президенту. — Мур на мгновение задумался. Еженедельная встреча в Белом доме была намечена на завтра, на десять часов утра. — Папский нунций покинул Вашингтон, не так ли?

Как выяснилось, заместители директора об этом не знали. Надо будет проверить.

— В любом случае, что бы вы ему сказали? — заговорил Риттер. — Можно не сомневаться, в Риме папу пытались отговорить от этого.

— Джеймс, а вы что скажете?

— В каком-то смысле это возвращает нас во времена императора Нерона, вы не находите? Можно сказать, папа угрожает русским своей собственной жизнью… Черт побери, неужели на свете действительно еще остались подобные храбрецы?

— Джеймс, сорок лет назад вы сами рисковали жизнью.

Во время Второй мировой войны Грир служил на подводных лодках, и сейчас он в торжественных случаях прикалывал на лацкан пиджака маленьких позолоченных дельфинов, эмблему подводного флота.

— Артур, мы на подводной лодке шли на разумный риск, а не предупреждали заказным письмом Тодзио27 о своем местонахождении.

— Ребята, у этого человека очень крепкая жизненная позиция, — выдохнул Риттер. — Впрочем, нам уже доводилось видеть нечто подобное. Доктор Кинг28 тоже никогда и ни перед кем не преклонялся, вы не согласны?

— И, думаю, Ку-клукс-клан представлял для него не меньшую опасность, чем КГБ для папы, — закончил его мысль Мур. — У духовенства другой взгляд на мир. Наверное, это именно то, что именуется «добродетелью». — Он подался вперед. — Ну хорошо, когда президент спросит, что я думаю по этому поводу — а он, черт возьми, обязательно спросит об этом — что я ему отвечу?

— Возможно, наши русские друзья решили, что его святейшество достаточно пожил на этом свете, — предложил Риттер.

— Это очень серьезный и опасный шаг, — возразил Грир. — Ни одно государственное ведомство не пойдет на такое.

— То, с которым мы имеем дело, пойдет, — заверил его зам по опер-работе.

— Боб, расплата будет страшной. И русские это понимают. Они все же шахматисты, а не игроки в рулетку.

— Это письмо загоняет их в угол. — Риттер повернулся к Муру. — Судья, полагаю, жизнь папы может оказаться под угрозой.

— Пока что слишком рано говорить об этом, — возразил Грир.

— Наверное, вы забыли, кто в настоящий момент возглавляет КГБ. Андропов истовый коммунист. Каким бы преданным он ни был делу партии, того, что мы называем моральными принципами, у него нет и в помине. Если русские испугаются или хотя бы просто встревожатся, они обязательно предпримут какие-то шаги. Папа швырнул им к ногам перчатку, джентльмены, — заключил заместитель директора по оперативной работе. — И русские могут ее поднять.

— Кто-либо из предшественников папы делал что-нибудь подобное? — спросил Мур.

— Отрекался от престола? Лично я не помню, — признался Грир. — Я даже не знаю, существует ли какой-либо механизм этого. Уверяю вас, это очень дерзкий вызов. Нам надо исходить из предположения, что папа не блефует.

— Да, — согласился судья Мур. — Об этом не может быть и речи.

— Папа остался верен польскому народу. Иначе и быть не может. Он же много лет был приходским священником. Крестил младенцев, заключал браки. Он знает этот народ. Для него это не безликая масса — он долго жил в Польше, исповедовал и отпевал ее людей. Это его народ. Вероятно, папа считает всю Польшу своим приходом. Разве он не будет хранить верность ее народу даже под угрозой собственной жизни? По-моему, ответ очевиден. — Риттер подался вперед. — И тут вопрос стоит не только в личном мужестве. Если папа отступится, Католическая церковь потеряет свое лицо. Нет, джентльмены, папа говорил совершенно серьезно. Он не блефует. Весь вопрос в том, черт возьми, что мы можем предпринять?

— Предостеречь русских? — поделился своей мыслью вслух судья Мур.

— Об этом нечего и думать, — ответил Риттер. — И вы сами все прекрасно понимаете, Артур. Если они задумают какую-то операцию, она будет более кровавой, чем деяния мафии. Как, на ваш взгляд, обстоят дела с безопасностью папы?

— Понятия не имею, — признался директор ЦРУ. — Мне известно разве что о существовании швейцарской гвардии, о том, что они носят старинные мундиры и вооружены алебардами… Интересно, им когда-нибудь приходилось вступать в дело?

— Кажется, приходилось, — подтвердил Грир. — Однажды на папу было совершено покушение, и швейцарцы сдерживали нападавших до тех пор, пока он не покинул город. Если не ошибаюсь, они почти все погибли.

— Однако сейчас швейцарцы, наверное, в основном позируют для фотографов и объясняют, как пройти в туалет, — недовольно пробурчал Риттер. — И все же они должны заниматься чем-то серьезным. Папа римский — слишком видная фигура, чтобы не привлекать внимания всяких полоумных. Формально Ватикан является суверенным государством. И он должен обладать какими-то государственными механизмами. Полагаю, мы можем предупредить кого надо…

— Это можно будет сделать лишь в том случае, когда у нас появится что-либо определенное, чего у нас пока что нет, не так ли? — напомнил Грир. — Предпринимая этот шаг, папа понимал, что тем самым поднимет большой переполох. Все имеющиеся у него службы безопасности и так предупреждены.

— Это также привлечет внимание президента. Рейган захочет узнать больше, захочет выслушать наши соображения. Господи, ребята, с тех самых пор, как президент произнес речь об «империи зла», с противоположной стороны реки в нашу сторону мечутся громы и молнии. Если русские все же сделают что-то, даже если нам не удастся поймать их за руку, президент взорвется, словно вулкан на острове Святой Елены. У нас, в Америке, почти сто миллионов католиков, и многие из них отдали свои голоса за Рейгана.

Джеймс Грир в свою очередь гадал, насколько вероятным является неконтролируемое развитие событий.

— Джентльмены, пока что у нас есть лишь полученная по факсу фотокопия письма, доставленного польскому правительству в Варшаву. Мы даже не можем сказать определенно, известно ли об этом письме в Москве. Москва до сих пор никак не отреагировала. Итак, мы пока что не можем сказать русским, что знаем про письмо. Следовательно, мы не можем предупредить их не делать поспешные шаги. Нам нельзя раскрывать свои карты. По той же причине мы не можем выразить папе римскому свое беспокойство. Если русский Иван решится на ответные действия, остается только надеяться, что один из людей Боба шепнет нам словечко. У Ватикана есть своя собственная разведывательная служба, и, как нам известно, довольно эффективная. Так что в настоящий момент мы имеем лишь весьма любопытную информацию, которая, вероятно, является истинной, однако даже это пока что не имеет подтверждения.

— То есть, вы предлагаете нам сидеть сложа руки и думать? — спросил Мур.

— А мы больше ничего не можем сделать, Артур. Русский Иван не отреагирует мгновенно. Такого никогда не бывает — особенно в вопросах, имеющих большое политическое значение. Боб, а вы что скажете?

— Да, вероятно, вы правы, — согласился зам по опер-работе. — И тем не менее президент должен обо всем узнать.

— Пока что данных слишком мало, — предупредил Грир. — И все же я с вами согласен. — На самом деле он понимал, что если не поставить президента в известность, а затем произойдет что-либо из ряда вон выходящее, им троим придется искать себе новую работу. — А если события в Москве получат дальнейшее развитие, нам необходимо будет узнать об этом до того, как произойдет что-то непоправимое.

— Замечательно, я так и скажу президенту, — согласился судья Мур.

«Мистер президент, мы внимательно следим за всем происходящим.» Как правило, подобного заверения оказывается достаточно. Позвонив секретарше, Мур попросил принести кофе. Завтра в десять часов утра он со своими заместителями встретится в Овальном кабинете с президентом, а после обеда состоится совещание с главами других специальных служб, Управления военной разведки и Агентства национальной безопасности, на котором каждый изложит всю ту интересную информацию, какая у него имеется. Вообще-то, эти встречи следовало бы устраивать в обратной последовательности, но именно такой распорядок был установлен.

Первый день на работе затянулся значительно дольше, чем он предполагал. Эд Фоули смог вырваться домой лишь под самый вечер. Особое впечатление на него произвело московское метро. Судя по всему, станции оформлял тот самый сумасшедший, который построил высотное здание Московского государственного университета, похожее на свадебный торт, — по всей видимости, этот архитектор был любимцем Джо Сталина, чьи эстетические вкусы тянули лишь на самую низкую оценку. Метро странным образом напоминало царские дворцы, интерпретированные законченным алкоголиком. После этих предварительных замечаний надо было признать, что в инженерном отношении метро было превосходным, хотя и несколько шумным. А с профессиональной точки зрения, столпотворение народа как нельзя лучше устраивало шпиона. Передать что-нибудь агенту, якобы случайно столкнувшись с ним в толпе, будет совсем не трудно. Надо только не растерять сноровку, но Эдвард Френсис Фоули собирался и дальше оттачивать свое мастерство. Он пришел к выводу, что Мери Пат здесь очень понравится. Для нее метро явится чем-то вроде «Диснейуорлда» для маленького Эдди. Огромное количество народа, и все говорят по-русски. Сама она владела русским просто прекрасно. Мери Пат говорила на литературном, образованном языке, который выучила на коленях у своего деда. Впрочем, ей пришлось поработать над собой, чтобы несколько снизить свои языковые стандарты. В противном случае ее способность к языкам выглядела бы достаточно странно для супруги младшего посольского работника.

Метро как нельзя лучше устраивало Фоули. Одна станция находилась всего в двух кварталах от американского посольства, а другая буквально за порогом дома, в котором он поселился. Поэтому даже самые бдительные шпики из Второго главного управления КГБ не сочтут чересчур подозрительным то, что Фоули часто спускается под землю — несмотря на общеизвестную любовь американцев к автомобилям. Эд озирался по сторонам не больше, чем обычный турист, и, как ему показалось, заметил лишь одного «хвоста». Вероятно, сейчас за ним следили несколько человек. Он — новый сотрудник посольства, и русским наверняка захочется проверить, не будет ли он рыскать и петлять в толпе, как шпион ЦРУ. Фоули решил вести себя как невинный американец, оказавшийся за границей. Впрочем, возможно, соглядатаи из КГБ не заметят никакой разницы. Все зависело от того, насколько опытным был приставленный к нему «хвост», а пока что не было никакой возможности это определить. Одно можно сказать точно: слежка за ним будет продолжаться минимум две недели. Как и за Мери Пат. Как и, возможно, за Эдди. Русские страдают манией преследования, но, с другой стороны, он едва ли может на это жаловаться, не так ли? Определенно, не может. Его работа состоит как раз в том, чтобы раскрывать самые строжайшие секреты Советского Союза. Он назначен новым резидентом в Москву, но ему необходимо сохранять полную скрытность. В этом состоял смысл нового плана Боба Риттера. Как правило, личность главного шпиона не являлась тайной для сотрудников посольства. Рано или поздно обжигались все, или провалив операцию, или на какой-нибудь другой ошибке. В чем-то это было сродни потере девственности: вернуть раскрытый секрет нельзя. Однако Управление очень редко использовало в оперативной работе сразу тандем мужа и жены, и Фоули усердно трудился на протяжении нескольких лет, создавая это прикрытие. Выпускник Фордхэмовского университета в Нью-Йорке, Эд Фоули был завербован еще в студенческие годы и после тщательной проверки, проведенной ФБР, устроился на работу в «Нью-Йорк таймс» корреспондентом по общим вопросам. Он написал кое-какие интересные материалы, но не слишком много, и через какое-то время ему тактично сообщили, что хотя редакция и не собирается выгонять его с работы, ему самому будет лучше перейти в какое-нибудь другое издание поменьше, где он сможет расцвести в полную силу. Правильно поняв намек, Фоули перешел в Государственный департамент на должность пресс-атташе, которая приносила приличный твердый заработок, но не имела никаких перспектив роста. Его работа в посольстве будет состоять в том, чтобы трепать языком с лучшими американскими журналистами-международниками из крупнейших периодических изданий и ведущих телекомпаний, устраивать им встречи с послом и другими ответственными сотрудниками посольства, а затем отходить в тень, не мешая им готовить свои важные репортажи.

Самая главная задача Фоули состояла в том, чтобы представлять себя человеком компетентным, но не больше того. Московский корреспондент «Нью-Йорк таймс» уже вовсю рассказывал коллегам, что у Фоули не хватило пороха, чтобы работать журналистом в «главной газете» Америки, а поскольку он еще слишком молод, чтобы заняться преподавательской деятельностью — еще одно поле деятельности, куда удаляются на покой бездарные журналисты, — он устроился на второе от конца место, став человеком на побегушках в правительстве. Задача Фоули заключалась в том, чтобы всячески подпитывать подобное снисходительное отношение к себе. Он знал, что агенты КГБ постоянно щиплют американскую журналистскую братию, выпытывая мнения о сотрудниках посольства. Лучшее прикрытие для шпиона состоит в том, чтобы производить впечатление человека недалекого и тупого, поскольку у недалеких и тупых не хватит ума, чтобы стать шпионом. За это открытие Фоули должен был быть благодарен Яну Флеммингу и фильмам, созданным под вдохновением от его опусов. Джеймс Бонд — очень умный парень. Что никак нельзя сказать про Эда Фоули. Нет, Эд Фоули — чиновник. Самое смешное заключалось в том, что русские, в чьем государстве на всех уровнях заправляли недалекие и тупые чиновники, с готовностью покупались на эту «крышу», словно фермеры из Айовы, только недавно оторвавшиеся от свинарников.

«В шпионском ремесле нет ничего предсказуемого… везде, кроме России,» — мысленно заметил московский резидент. Если на русских и можно было в чем-то положиться, так это в их полной предсказуемости. Каждый шаг был четко прописан в какой-то огромной книге, и все вели игру строго по правилам этой книги.

Войдя в вагон метро, Фоули обвел взглядом других пассажиров, обращая внимание на то, как они смотрят на него. Одежда выдавала в нем иностранца так же отчетливо, как сияющий нимб обозначал святого на полотне мастера эпохи Возрождения.

— Кто вы такой? — с удивлением услышал Фоули раздавшийся за спиной голос.

— Прошу прощения? — с сильным акцентом спросил по-русски он.

— А, вы американец.

— Да, вы правы. Я работаю в американском посольстве. Сегодня был мой первый день. Я совсем недавно приехал в Москву.

«Хвост» это или нет, Фоули понимал, что единственным правильным решением будет говорить правду.

— И как вам у нас нравится? — продолжал допытываться любознательный русский.

Судя по виду, государственный служащий, возможно, сотрудник контрразведывательного управления КГБ или журналист. А может быть, просто какой-нибудь чиновник из государственного учреждения, страдающий чрезмерным любопытством. Такие тоже встречаются. Интересно, решился бы обратиться к нему на улице простой советский гражданин? Фоули пришел к выводу, что вряд ли. Атмосфера страха и подозрительности, царящая в Советском Союзе, ограничила любопытство пространством, замкнутым в черепной коробке… но только на самом деле русским чертовски хочется узнать об Америке всё. Несмотря на постоянные призывы власти презирать и даже ненавидеть все американское, русские смотрят на Америку так, как Ева смотрела на яблоко.

— Метро произвело на меня огромное впечатление, — ответил Фоули, как можно естественнее оглядываясь по сторонам.

— А где вы живете в Америке? — раздался следующий вопрос.

— В Нью-Йорке.

— Вы любите хоккей?

— О да! Я с детства болею за «Нью-Йорк рейнджерс». Мне очень хочется посмотреть ваш хоккей. — Что полностью соответствовало правде. Коллективный хоккей в исполнении русских — это музыка Моцарта, перенесенная в спорт. — Как мне сегодня сказали, в посольстве есть хорошие билеты. Во Дворец спорта ЦСКА, — добавил Фоули.

— «Кони»! — презрительно фыркнул москвич. — Я сам болею за «Крылышки».

«А ведь он, похоже, говорит искренне,» — с удивлением отметил Фоули. Русские болельщики так же свято почитают свои любимые хоккейные команды, как и американские болельщики — свои бейсбольные клубы. Впрочем, среди сотрудников Второго главного управления КГБ наверняка тоже есть хоккейные болельщики. Выражение «осторожность никогда не бывает лишней» было особенно верно здесь, в России.

— Но ведь ЦСКА — чемпион, разве не так?

— Сопляки! Посмотрите, что с ними сделали в Америке!

— В Америке играют в более силовой — я правильно выразился? — хоккей. Вам наши игроки, наверное, кажутся драчунами, да?

Фоули специально ездил на поезде в Филадельфию, чтобы посмотреть тот матч. К его удовольствию, «Филадельфия флайерс» — больше известная как «Драчуны с большой дороги» — сбила спесь с заносчивых русских гостей. Филадельфийская команда даже прибегнула к своему секретному оружию: выпустила стареющую Кейт Смит с песней «Боже, благослови Америку», что для игроков стало трапезой, на которой подали гвозди и человеческих младенцев. Черт возьми, вот это была игра!

— Да, ваши ребята играют грубо, но они не изнеженные барышни. А армейцы, если посмотреть на то, как они катаются по льду и передают шайбу, считают себя балеринами из Большого театра. Приятно видеть, как их хотя бы изредка ставят на место.

— Ну, я помню Олимпиаду 80-го года, но, сказать по правде, это было просто чудо, что мы обыграли вашу великолепную команду.

— Чудо! Ха! Наш тренер спал! Все герои-игроки спали! А ваши подростки играли с душой и победили в честной борьбе. После этого провала Тихонова надо было расстрелять!

Да, этот человек говорит как настоящий болельщик.

— Я хочу, чтобы мой сын познакомился здесь с хоккеем.

— Сколько ему лет? — В глазах мужчины зажегся неподдельный интерес.

— Четыре с половиной, — ответил Фоули.

— Тот самый возраст, когда надо ставить на коньки. У нас, в Москве, для детворы масса возможностей покататься на коньках, правда, Ваня? — обратился мужчина к своему спутнику, следившему за разговором со смешанным чувством любопытства и беспокойства.

— Проследите, чтобы у него были высокие ботинки, — заметил тот. — В низких можно вывернуть щиколотку.

Ответ, характерный для русских. В этой стране, нередко грубой и безжалостной, забота о детях трогательно искренняя. Русское сердце, нежное и ласковое для детей, превращается для взрослых в ледяной гранит.

— Спасибо. Обязательно учту ваши слова.

— Вы живете в квартале для иностранцев?

— Совершенно верно, — подтвердил Фоули.

— Тогда вам выходить на следующей остановке.

— О, спасибо. Всего хорошего.

Направившись к двери, Фоули обернулся и дружески кивнул своим новым русским друзьям. «Интересно, это сотрудники КГБ?» — мелькнула у него мысль. Возможно, но точно это сказать нельзя. Окончательное решение можно будет принять только тогда, когда он где-нибудь через месяц снова столкнется с этими мужчинами в метро.

Эд Фоули не знал, что за всем этим разговором внимательно следил мужчина, стоявший всего в паре метров от него со свежим номером «Советского спорта» в руках. Этого человека звали Олег Иванович Зайцев. И вот майор Зайцев действительно работал в КГБ.

Выйдя из вагона метро, американский резидент вместе с толпой проследовал к эскалатору. Много лет назад движущаяся лестница подняла бы его к статуе в полный рост Сталина, но ее давно сняли и на ее место больше ничего не поставили. Прохлада ранней осени явилась приятным облегчением после духоты метро. Вышедшие на улицу люди закуривали вонючие папиросы и расходились в разные стороны. До стены, огораживающей квартал для иностранцев, было совсем недалеко. В будке дежурил милиционер в форме. Оглядев Фоули, он по качеству плаща определил, что перед ним американец, и пропустил его, не удостоив ни кивком, ни тем более улыбкой. Русские почти не улыбаются. Это обстоятельство поражало американцев, приезжающих в страну; внешняя угрюмость русских людей казалась иностранцам необъяснимой.

Олег Зайцев проехал еще две остановки, размышляя, следует ли ему подать рапорт о контакте с иностранцем. Сотрудники КГБ сообщали обо всех подобных встречах, отчасти доказывая свою преданность, отчасти демонстрируя постоянную бдительность в отношении даже простых граждан «главного противника», как в их ведомстве называли Соединенные Штаты. Но в первую очередь это было проявлением параноидальной мании преследования, качества, которое открыто поощрялось в КГБ. Однако по роду своих занятий Зайцев имел дело с огромным количеством бумаг, и он не видел необходимости творить еще один бессмысленный документ. Его рапорт лишь мельком просмотрят, в лучшем случае, с любопытством прочтут, после чего уберут в сейф, чтобы больше никогда не извлекать на свет божий. Олег Иванович слишком ценил свое время, чтобы тратить его на подобную чепуху. К тому же, он сам ведь даже не разговаривал с этим иностранцем, разве не так?

Выйдя из поезда на нужной остановке, Зайцев по эскалатору поднялся на улицу, на прохладный вечерний воздух и закурил «Дукат». Вкус у сигареты был отвратительный. Зайцев имел доступ в «закрытые» магазины и мог покупать французские, английские и даже американские сигареты, однако стоили они очень дорого, а его стесненные средства существенно уступали богатому выбору. Поэтому Олег Иванович закурил сигарету известной марки «Дукат», подобно многим миллионам своих соотечественников. Качество одежды Зайцева было чуть выше, чем у большинства его соратников, однако это почти не бросалось в глаза. По крайней мере, внешне он не выделялся из остальных. До дома, в котором жил Зайцев, от станции метро было два квартала пешком. Его квартира номер три находилась на втором этаже — американцы назвали бы этот этаж первым. Зайцева это вполне устраивало, так как он не рисковал свалиться с сердечным припадком, поднимаясь по лестнице пешком в случае поломки лифта, что происходило по крайней мере раз в месяц. Однако сегодня лифт работал. Пожилая женщина, совмещавшая обязанности дворника и консьержки, которая сидела в каморке на первом этаже, закрыла свою дверь. Открытая дверь говорила бы о каких-нибудь проблемах, о которых надо было предупредить жильцов. Значит, сегодня в доме ничего не сломалось. Еще не повод для праздника, но приятная мелочь, за которую надо благодарить бога или кого там еще, кто определяет прихоти судьбы. Докурив сигарету, Зайцев выбросил окурок в урну и прошел к лифту. Кабина ждала внизу с открытой дверью.

— Добрый вечер, товарищ Зайцев, — поздоровался лифтер.

— Добрый вечер, товарищ Гленко.

Лифтером работал инвалид, ветеран Великой Отечественной войны, чему свидетельством были многочисленные ордена и медали. По его словам, он служил в артиллерии. Вероятно, в настоящий момент Гленко был осведомителем и докладывал обо всех происшествиях в доме какому-то сотруднику КГБ, за что получал жалкие крохи в дополнение к пенсии, которую выплачивала ему Советская Армия. Взаимовыгодное сотрудничество. Закрыв двери, Гленко привел кабину в движение. Она плавно остановилась на втором этаже, и Зайцеву осталось пройти последние пять метров до двери своей квартиры.

Войдя в прихожую, он почувствовал запах вареной капусты — значит, на ужин будут щи. В этом нет ничего необычного. Щи являлись основным блюдом русской кухни, вместе с черным ржаным хлебом.

— Папа!

Нагнувшись, Олег Иванович подхватил маленькую Светлану. Девочка, с ангельским личиком и открытой улыбкой, была отрадой в жизни Зайцева.

— Ну, как поживает сегодня мой маленький зайчик?

Олег Иванович взял девочку на руки, и она чмокнула его в щеку.

Светлана ходила вместе со сверстниками в детский сад — еще не начальная школа, уже не ясли. Ее одежда вобрала в себя все яркие краски, какие только можно было найти в стране: в данном случае зеленое платьице, серые колготки и красные кожаные сандалии. Если и были какие-то преимущества в доступе в «Березки», так это то, что Зайцев мог покупать хорошие вещи своей девочке. В Советском Союзе нельзя было достать даже пеленок для новорожденных — матерям обычно приходилось перешивать их из старого постельного белья. А уж об одноразовых пеленках, которыми пользовался весь Запад, вообще речи не шло. Как следствие, родители стремились как можно раньше приучить малышей пользоваться туалетом. Маленькой Светлане, к огромному облегчению матери, это удалось несколько месяцев назад. Следуя на запах капусты, Олег прошел на кухню к жене.

— Привет, дорогой, — оторвавшись от плиты, сказала Ирина Богдановна.

На столе капуста, картошка, и, кажется, немного ветчины. Чай и хлеб. Водки пока что не было. Зайцевы спиртное употребляли, но знали меру. Как правило, они дожидались, когда Светлана ляжет спать. Ирина работала бухгалтером в универмаге ГУМ. Имея диплом Московского государственного университета, она по западным меркам считалась женщиной независимой, однако до полной эмансипации ей было далеко. На крючке у кухонного стола висела сетка-авоська, которую Ирина повсюду носила в своей сумочке. Куда бы она ни направлялась, Ирина всегда озиралась по сторонам, выискивая, нельзя ли купить что-нибудь, к столу или чтобы скрасить унылую квартиру. Любая покупка означала долгое стояние в очередях, но в Советском Союзе таков был удел всех женщин — вместе с готовкой для мужа, независимо от общественного положения, как его, так и ее. Ирина знала, что ее Олег работает в Комитете государственной безопасности, но она понятия не имела, чем именно он там занимается. Ей было известно лишь то, что он получал довольно приличную зарплату и изредка надевал военную форму — в самом ближайшем времени его ожидало очередное повышение в звании. Ирина рассуждала так: чем бы ни занимался ее муж, он со своей работой справляется, и с нее этого было достаточно. Дочь солдата, прошедшего в пехоте через всю Великую Отечественную войну, она хорошо училась в школе, но так и не смогла добиться того, к чему стремилась. У нее были способности к музыке, но недостаточные для того, чтобы поступить в консерваторию на отделение фортепиано. Ирина пыталась писать, но и здесь ей не хватило таланта, чтобы начать публиковаться. Довольно привлекательная, по меркам русских женщин она была худая. Ее каштановые волосы до плеч всегда были хорошо уложены. Ирина много читала, все, что только попадало ей в руки и стоило быть прочитанным, и с удовольствием слушала классическую музыку. Вместе с мужем они время от времени ходили в Большой зал консерватории имени Чайковского. Олег предпочитал балет, поэтому изредка они доставали билеты и в Большой театр, чему, как полагала Ирина, способствовала работа ее мужа в доме номер два на площади Дзержинского. Олег еще не занимал достаточно высокое положение, чтобы его приглашали на торжественные вечера с участием высших руководителей Комитета государственной безопасности. Ирина надеялась, что это произойдет, когда он станет полковником. А пока что они вели жизнь государственных служащих среднего уровня, с трудом сводя концы с концами на две зарплаты. Хорошей стороной было то, что время от времени Зайцевым выдавали приглашение в «закрытые» магазины КГБ, где, по крайней мере, можно было купить хорошие вещи для Ирины и Светланы. И, как знать, быть может, со временем они смогут позволить себе завести второго ребенка. Оба еще достаточно молоды, и маленький мальчик принесет в дом новую радость.

— Что у тебя сегодня было на работе интересного? — спросила Ирина.

Эти слова стали неизменной шуткой, которой она каждый день встречала мужа с работы.

— У меня на работе никогда не бывает ничего интересного, — отшутился в ответ Олег.

Да, лишь обычные сообщения агентам и от агентов, которые Зайцев раскладывал по соответствующим ячейкам, чтобы затем курьеры разнесли их по кабинетам верхних этажей, где размещались сотрудники, действительно заправлявшие делами Комитета. На прошлой неделе Зайцева приходил проверять очень серьезный полковник. В течение двадцати минут он ходил по кабинету, смотрел, читал, и за все это время ни разу не улыбнулся, не произнес дружеского слова, не задал ни одного вопроса. Важность этого проверяющего Зайцев определил только по тому, кто его сопровождал: полковник, начальник отделения, в котором работал Олег. Все замечания, которыми обменялись полковники, были сделаны слишком далеко, чтобы Зайцев мог что-то услышать — в этом отделении если и говорили, то шепотом, — к тому же, он был слишком хорошо вышколен и не проявлял никакого интереса.

И все же у любой подготовки есть свои пределы. Майор Олег Иванович Зайцев был слишком умен для того, чтобы полностью отключать свои мысли. И действительно, его работа требовала составлять самостоятельные суждения; однако Олег проявлял эти способности с такой осторожностью, с какой мышка пробирается через комнату, заполненную кошками. Явившись к своему непосредственному начальнику, Зайцев неизменно начинал с самых робких и застенчивых вопросов и всегда получал одобрение. У него был к этому особый дар. Его стало замечать начальство. Впереди засветило очередное звание, а вместе с ним прибавка к окладу, доступ в закрытые магазины и, постепенно, большая независимость — нет, это не совсем правильно. На самом деле, он лишь сможет вести себя чуть менее осторожно. Быть может, когда-нибудь наступит день, когда он даже осведомится, разумно ли посылать то или иное сообщение. «Нам действительно нужно именно это, товарищ начальник?» — частенько хотелось спросить Зайцеву. Разумеется, не ему было определять те или иные особенности предстоящих операций, но он мог — точнее, надеялся, что сможет в будущем самыми окольными путями интересоваться, правильно ли сформулирована директива. Так, например, Зайцев, ознакомившись с содержанием приказа, направленного агенту номер 457 в Рим, гадал, действительно ли его страна готова рисковать последствиями, неизбежными в случае неудачного исхода. И иногда последствия бывали катастрофическими. Всего два месяца назад через Зайцева прошло сообщение из Бонна, предупреждающее о том, что западногерманская разведка что-то заподозрила. Агент срочно запрашивал инструкции — и они были ему направлены: продолжать работу, не ставя под сомнение компетентность своего руководства. И тотчас же после этого агент пропал. «Его арестовали и расстреляли?» — гадал Олег. Ему были известны фамилии некоторых агентов, кодовые названия почти всех операций, многие цели и задачи, которые выполнял КГБ за рубежом. Но, самое главное, Зайцев знал клички сотен иностранцев, которые сотрудничали с Комитетом. Временами знакомство с донесениями напоминало чтение захватывающего шпионского романа. В некоторых агентах явно пропал литературный дар. Их сообщения разительно отличались от скупых коммюнике профессиональных военных. Нет, они пространно излагали душевное состояние завербованных агентов, передавали свое чувство в отношении информации и поставленных задач. Они напоминали авторов увлекательных познавательных брошюр, которые любыми силами пытаются выжать деньги из читателей. На самом деле Зайцев не должен был анализировать эту информацию, однако он был человек умный, и, кроме того, в каждом сообщении встречались различные коды, имеющие большое значение. Так, например, написанное с орфографической ошибкой третье слово могло означать, что агент скомпрометирован. Каждый агент имел свой собственный набор ключей, но Зайцев имел доступ ко всем. За свою работу Олег лишь дважды замечал подобные неточности, и один раз начальство приказало не обращать на них внимание, считая канцелярской опиской, — обстоятельство, поражавшее его до сих пор. Однако ошибка больше не повторялась, так что, возможно, речь действительно шла о сбое при расшифровании. В конце концов, как сказало руководство, агенты, прошедшие подготовку в Высшей школе КГБ, крайне редко допускают провалы. Они лучшие разведчики в мире, и их западные противники просто не могут быть настолько умны, ведь так? Майор Зайцев послушно кивнул, но затем записал свое замечание и, как хороший бюрократ, проследил за тем, чтобы оно оказалось занесено в архив.

«А что если его непосредственный начальник завербован какой-нибудь западной разведывательной службой?» — иногда размышлял Олег, как правило, сидя перед телевизором после нескольких рюмок водки. Подобная вербовка явилась бы ошеломляющим успехом. Во всем КГБ нигде нет единого списка всех сотрудников и агентов. Нет, строгое разделение по «отдельным квартирам» соблюдалось с двадцатых годов, а то и раньше. Даже сам председатель Андропов не имел доступа к подобной информации, чтобы в случае измены и бегства на Запад он не смог бы ее выдать. КГБ не доверял никому, и меньше всего своему собственному главе. И, как это ни странно, только тем, кто работал вместе с Зайцевым, было известно практически все, однако они не относились к тем, кто непосредственно разрабатывал операции. Эти люди считались лишь чем-то вроде операторов телефонного узла.

Но разве сам КГБ не пытался постоянно завербовать простых шифровальщиков иностранных посольств? Потому что эти люди, мелкие служащие, недостаточно грамотные и сообразительные, чтобы им доверить важную информацию, — но почему же им на самом деле так доверяют? Как правило, слабым звеном оказывались женщины — в конце концов, офицеров КГБ специально обучали их соблазнять. Зайцеву пришлось вдоволь насмотреться на подобные сообщения; в некоторых из них процесс соблазнения излагался в живописных подробностях, вероятно, для того, чтобы произвести впечатление на вышестоящее начальство своими ловкостью и преданностью советскому государству. Зайцев не видел ничего героического в том, чтобы укладывать в постель женщин и получать за это деньги, но, быть может, эти женщины настолько омерзительны, что выполнение мужских обязанностей является чем-то очень сложным.

А в конечном счете все сводилось к тому, подумал Олег Иванович, что простым рядовым исполнителям, одним из которых является он сам, порой доверяются секреты вселенских масштабов, разве это не смешно? Определенно, смешнее, чем щи, какими бы питательными они ни были. Так что даже советское государство доверяет немногим избранным, хотя концепция «доверия» так же далека от коллективного мышления, как Земля от Марса. И он сам — один из этих избранных. Что ж, одним из следствий этого насмешливого парадокса является красивое зеленое платьице, которое носит его дочь. Зайцев положил стопку книг на кухонный стул и усадил на них Светлану, чтобы та могла удобно есть. Алюминиевые столовые приборы были слишком велики для девочки, но, по крайней мере, они не были тяжелыми для ее крохотных ручек. Олегу до сих пор приходилось намазывать дочери бутерброды маслом. Хорошо хоть, он мог позволить себе покупать настоящее масло вместо маргарина.

— Сегодня по дороге с работы я увидела в том магазине кое-что очень милое, — заметила за ужином Ирина, как поступают все женщины, застав мужа в хорошем расположении духа.

Щи сегодня получились просто великолепные, а ветчина была польская. Значит, сегодня Ирина закупалась в «Березке». Ходить в «закрытые» магазины она начала всего девять месяцев назад, но сейчас уже недоумевала вслух, как могла раньше обходиться без них.

— Что же? — спросил Олег, отпивая грузинский чай.

— Бюстгальтеры. Шведские.

Олег усмехнулся. Аналогичные предметы одежды советского производства, казалось, создавались для крестьянок, кормивших грудью телят, а не детей, — для нормальных человеческих пропорций его жены они были слишком велики.

— Сколько? — спросил он, не отрываясь от тарелки.

— Всего по семнадцать рублей.

Олег не стал поправлять Ирину, что бюстгальтеры стоили по семнадцать инвалютных рублей. Инвалютный рубль обладал реальной ценностью. Теоретически его можно было даже обменять на «твердую» иностранную валюту, в отличие от обесцененных разноцветных бумажек, которыми выдавалась зарплата простым рабочим и колхозникам, лишь теоретически обладающими какой-то ценностью… что, если хорошенько подумать, в этой стране можно было сказать практически про все остальное.

— Какого цвета?

— Белые.

Вполне вероятно, в «Березке» были также черные и красные бюстгальтеры, но редко какая советская женщина могла решиться носить такое нижнее белье. Здешние люди очень консервативны в своих привычках.

Поужинав, Олег оставил жену на кухне, а сам с дочерью прошел в гостиную и включил телевизор. В выпуске новостей сообщалось о ходе уборочных работ. Как и во все предыдущие годы, героические колхозники ударными темпами убирали яровую пшеницу в северных областях, где короткое лето не позволяло расслабляться ни на минуту. Диктор радостно говорил, что урожай зерновых в этом году хороший. «Отлично, — подумал Олег, — значит, в эту зиму перебоев с хлебом не будет… наверное.» Никогда нельзя верить тому, что говорят по телевизору. Следующим сюжетом стал негодующий рассказ про размещение американского ядерного оружия в европейских странах-членах НАТО, несмотря на разумные требования Советского Союза отказаться от этого ненужного, дестабилизирующего и провокационного шага. Зайцеву было хорошо известно, что где-то в другом месте разворачиваются советские ракеты СС-20, однако это, разумеется, никаким дестабилизирующим шагом не было. Далее в вечерней программе шла передача «Служу Советскому Союзу», посвященная доблестной советской молодежи, проходящей службу в вооруженных силах. В сегодняшнем выпуске, что случалось крайне редко, должен был быть материал о советских солдатах, выполняющих «интернациональный долг» в Афганистане. Советские средства массовой информации очень нечасто обращались к этой теме, и Олегу хотелось узнать, о чем же они умалчивают. На работе в столовой часто заходили разговоры о войне в Афганистане. Зайцев предпочитал не столько говорить, сколько слушать, потому что сам он избежал службы в армии, о чем нисколько не сожалел. Олегу слишком много пришлось слушать о жестоких порядках, царящих в частях, и, кроме того, военная форма была очень некрасивой. Хватит с него и того, что ему изредка приходилось надевать мундир офицера КГБ. Зайцев внимательно смотрел передачу. Изображение сообщало то, что невозможно выразить никакими словами, и от его профессионально наметанного глаза не укрывались никакие мелочи.

— Знаешь, в Канзасе каждый год убирают урожай пшеницы, но об этом никогда не сообщается в вечернем выпуске новостей Эн-би-си, — заметил Эд Фоули, обращаясь к жене.

— Наверное, для русских накормить себя — это уже великое свершение, — ответила Мери Пат. — Ну, как на работе?

— Кабинет маленький.

Фоули развел руками, показывая, что ничего интересного не произошло.

Вскоре Мери Пат придется самой водить машину, проверяя, нет ли сигналов опасности. Здесь, в Москве, супруги Фоули должны были работать с агентом по кличке Кардинал, и это было самое важное задание. Советский полковник знал, что ему предстоит иметь дело с новым резидентом. Установить контакт будет очень непросто, но Мери Пат не боялась трудностей.

Глава четвертая

Знакомства

Когда Райан снял трубку аппарата закрытой связи, чтобы позвонить домой, в Лондоне было пять часов вечера, а в Лэнгли — только полдень. Ему придется еще долго привыкать к разнице во времени. Подобно многим, Райан обнаружил, что его рабочий день делится на две части. Утро больше подходило для переваривания информации, но обдумывать и принимать решения лучше было во второй половине дня. Рабочее время адмирала Грира распределялось так же, и Джек оказался оторван от распорядка дня своего шефа, что было плохо. Кроме того, надо будет привыкать к механике обращения с документами. Райан уже достаточно времени провел на государственной службе и знал, что это неизменно оказывается гораздо сложнее, чем можно было бы предположить.

— Грир слушает, — ответил голос, как только было установлено закрытое соединение.

— Говорит Райан, сэр.

— Как тебе понравилась Англия, Джек?

— Пока что здесь не было ни одного дождя. Кэти выходит на работу завтра утром.

— Как тебя встретил Бейзил?

— На гостеприимство пожаловаться не могу, сэр.

— Где ты сейчас?

— В Сенчури-Хаузе. Меня посадили в кабинет на последнем этаже вместе с одним парнем из русского отдела.

— Готов поспорить, что ты хочешь установить шифратор на свой домашний телефон.

— Вы совершенно правы, сэр.

Старый черт читает чужие мысли.

— Что-нибудь еще?

— Пока что ничего в голову не приходит, господин адмирал.

— Интересное что-нибудь было?

— Я еще только устраиваюсь на новом месте, сэр. Ребята из русского отдела, похоже, знают свое дело. Саймон Хардинг, тот парень, с которым я буду работать, весьма неплохо занимается политическим прогнозированием, — сказал Райан, радуясь, что в настоящий момент его соседа нет в кабинете.

Впрочем, быть может, телефон прослушивается… нет… только не переговоры кавалера ордена Виктории… хотя почему бы и нет?

— Как дети?

— Спасибо, сэр, все в порядке. Салли пытается разобраться в местном телевидении.

— Дети быстро осваиваются на новом месте. Гораздо быстрее взрослых.

— Господин адмирал, если у меня появится что-нибудь интересное, я сразу же дам вам знать.

— Отчет врачей из университета Гопкинса должен будет лечь к вам на стол завтра.

— Спасибо. Думаю, англичанам он понравится. Берни рассказал кое-что любопытное. А насчет письма папы римского…

— Что говорят наши кузены?

— Они обеспокоены. Как и я. На мой взгляд, его святейшество поднял очень большой переполох, и, если я не ошибаюсь, русский Иван должен будет на это отреагировать.

— А что думает сэр Бейзил?

— Если он что-то и думает, то не посвящает меня в свои мысли. Я пока что не знаю, какие козыри на руках у англичан. По-моему, они ждут дополнительной информации. — Джек помолчал. — С нашей стороны ничего нет?

— Пока что ничего, — последовал довольно резкий ответ.

Это было почти то же самое, что: «Ничего такого, о чем я могу тебе рассказать.» У Джека мелькнула мысль, а полностью ли доверяет ему адмирал Грир? Ну да, Грир испытывает к нему симпатию, но действительно ли он считает его хорошим аналитиком? Быть может, командировку в Лондон следует рассматривать если и не как лагерь подготовки новобранцев, то как второй заход на курсы повышения квалификации. Именно на этих курсах командование морской пехоты убеждалось, что молодые парни, только что получившие лейтенантские нашивки, действительно обладают всеми необходимыми качествами для того, чтобы вести подчиненных в бой. Эти курсы считались самыми сложными во всей морской пехоте. Райану тоже пришлось непросто, и все же он закончил их лучшим в классе. А может быть, ему просто повезло?… Джек слишком мало прослужил, чтобы выяснить это, по любезности вертолета Си-эйч-46, разбившегося в горах над островом Крит. Эта катастрофа до сих пор время от времени являлась Райану ночью в кошмарных снах. К счастью, его вытащили с того света сержант-комендор морской пехоты и военно-морской фельдшер, однако Джека охватывала холодная дрожь при одной лишь мысли о вертолетах.

— Джек, скажи, а ты сам что думаешь?

— Если бы обеспечение безопасности папы было возложено на меня, я бы задергался. Русские при желании могут вести очень грубую игру. Вот только я никак не могу оценить реакцию Политбюро — я хочу сказать, никто не знает, сколько пороху осталось в пороховницах этих стариков. Разговаривая с сэром Бейзилом, я сказал, что в конечном счете все сведется к тому, насколько сильно напугает русских угроза его святейшества, если ее можно считать угрозой.

— Джек, а ты сам чем ее считаешь? — спросил зам по РА-работе, находящийся на удалении 3400 миль.

— Сэр, мое мнение однозначно. На мой взгляд, с точки зрения русских слова папы римского являются в каком-то смысле угрозой.

— В каком-то смысле? И как же они к ним отнесутся?

Из Джима Грира получился бы дотошный преподаватель истории или политологии. Он смог бы по праву занять место в Джорджтаунском университете рядом с отцом Тимом.

— Виноват, господин адмирал. Для них это однозначно является угрозой. И как к таковой, они к этому и отнесутся. Однако, я не могу точно сказать, насколько серьезной сочтут русские угрозу. Они ведь не верят в бога. Для них «богом» является политика, а политика — это лишь процесс, а не система верований, что понимаем под этим определением мы.

— Джек, тебе необходимо научиться видеть окружающий мир глазами противника. Твои аналитические способности первоклассные, однако ты должен поработать над системой восприятия. Это не рынок акций, где тебе приходилось иметь дело с твердыми цифрами, а не с представлением о них. Говорят, у Эль-Греко был астигматизм, что искажало все его зрительные образы. И русские также смотрят на мир через другие линзы. Если тебе удастся добиться этого, ты станешь одним из лучших, но для этого твое воображение должно будет совершить огромный скачок. У Хардинга это получается очень неплохо. Научись у него заглядывать русским внутрь в голову.

— Вы знаете Саймона? — спросил Джек.

— Вот уже несколько лет я регулярно читаю его аналитические отчеты.

«Во всем этом нет ничего случайного, Джек,» — сказал себе Райан, испытав большее удивление, чем следовало бы. За сегодняшний день ему преподают уже второй важный урок.

— Я все понял, сэр.

— Мой мальчик, не делай вид, что ты удивлен.

— Так точно, сэр! — ответил Райан, как бравый новобранец.

«Больше эту ошибку я не совершу, адмирал.» И с этого момента Джон Патрик Райан стал настоящим разведчиком-аналитиком.

— Я обращусь в посольство, чтобы тебе на дом доставили СТУ. Надеюсь, ты разберешься, как с ним работать, — добавил зам по РА-работе.

— Да, сэр. Разберусь.

— Вот и отлично. У нас сейчас начинается обед.

— Да, сэр. Я свяжусь с вами завтра.

Положив трубку на рычажки, Райан достал из щели в телефонном аппарате пластиковую карточку. Карточка отправилась в карман пиджака. Райан взглянул на часы. Пора сворачиваться. Он уже убрал со стола все папки с секретными документами. В половине пятого в кабинет заглянула женщина с тележкой, в какой возят продукты в магазине, и забрала документы, чтобы отвезти их в архив. В этот момент в кабинет вернулся Саймон.

— Когда твой поезд?

— В шесть десять.

— Есть время, чтобы пропустить кружку пива. Не желаешь, Джек?

— Не откажусь, Саймон.

Встав, Райан вышел из кабинета следом за коллегой.

Всего в четырех минутах пешком в квартале от Сенчури-Хауза находилась «Лисица и петух», традиционная английская пивная. Возможно даже, чересчур традиционная: с массивными деревянными балками перекрытий и отштукатуренными стенами, она казалась осколком шекспировских времен. Хотя, наверное, это постарался архитектор, сделав все «под старину»: ни одно настоящее здание столько времени не продержалось бы, так? Внутри висело плотное облако табачного дыма; в зале было полно посетителей в костюмах и при галстуках. Определенно, солидное заведение. Наверняка многие из его завсегдатаев работают в Сенчури-Хаузе.

Саймон подтвердил догадку.

— Это наш водопой. И хозяин заведения в прошлом был одним из нас, однако сейчас он наверняка зарабатывает больше, чем смог бы когда-либо получать в нашей конторе.

Не спрашивая у Райана, Хардинг заказал две пинты горького «Тетли», которое тотчас же принесли. Затем он провел Джека к отдельному столику в углу.

— Ну, сэр Джон, как тебе у нас нравится?

— Пока что жаловаться нечего. — Джек пригубил пиво. — Адмирал Грир о тебе очень высокого мнения.

— И наш сэр Бейзил считает его умным стариком. Как работается под его началом? — спросил Хардинг.

— Отличный старикан. Он внимательно слушает и помогает думать самостоятельно. А если ты оступишься, Грир не станет топтать тебя ногами. Он предпочитает учить, а не стыдит ошибками, — по крайней мере, могу сказать за себя. Правда, кое-кому из старших аналитиков от адмирала порой здорово достается. Полагаю, я пока что для этого слишком мелкая фигура. — Райан помолчал. — Саймон, ты должен будешь стать здесь моим наставником?

Своим прямым вопросом Джек озадачил англичанина.

— Я бы выразился не совсем так. Я — специалист по Советскому Союзу. Ты же, насколько я понял, более широкого профиля, так?

— Тогда скажем, я буду твоим «подмастерьем», — предложил Райан.

— Ну хорошо. И что ты хочешь узнать?

— Как научиться думать, как русские?

Хардинг рассмеялся, поперхнувшись пивом.

— Мы все каждый день стараемся научиться этому. Тут главное помнить, что для русских все является политикой, причем не забудь, что политика — это призрачные идеалы. Особенно это верно в отношении России, Джек. Русские не могут производить реальную продукцию, вроде автомобилей и телевизоров, поэтому им приходится сосредоточить свои усилия на том, чтобы втиснуть все в политическую теорию, в высказывания Маркса и Ленина. И, разумеется, Ленин и Маркс весьма хреново разбирались в реальных вещах реального мира. Это сродни сошедшей с ума религии, но только вместо разящих молний и библейской чумы русские расправляются со своими отступниками, ставя их к стенке. При их точке зрения на мир все ошибки и неудачи являются следствием измены и вредительства. Их политическая теория не берет в расчет человеческую природу, а поскольку она истинна, словно Священное писание и, следовательно, никогда не может ошибаться, значит, что-то не так в человеческой природе. Логика, вывернутая наизнанку. Тебе когда-нибудь приходилось изучать метафизику?

— В Бостонском колледже, на втором курсе. Иезуиты вдалбливали ее нам целый семестр, — подтвердил Райан, сделав большой глоток пива. — Хотели мы того или нет.

— Так вот, коммунизм — это метафизика, безжалостно приложенная к реальному миру, и когда что-то не получается, виноваты квадратные затычки, не желающие входить в круглые отверстия. И бедным затычкам приходится очень несладко. Насколько тебе известно, Джо Сталин уничтожил около двадцати миллионов своих сограждан, отчасти следуя политической теории, отчасти просто из-за своего психического расстройства и кровожадности. Этот безумец дал новое значение понятию «мания преследования». И, видишь ли, когда государством правит сумасшедший, следующий извращенным законам, народу приходится дорого за это платить.

— Ну а нынешнее советское руководство насколько верно марксистской теории?

Задумчивый кивок.

— Хороший вопрос, Джек. А ответ заключается в том, что мы этого не знаем, черт побери. Все советские лидеры громогласно утверждают о стойкой приверженности марксизму-ленинизму, ведь так? — Хардинг задумчиво отпил пиво. — Но, думаю, на самом деле они верят только в то, что им выгодно. Впрочем, все зависит, о ком именно идет речь. Суслов, например, верит фанатично — но вот остальные? На мой взгляд, частично верят, частично нет. Полагаю, членов Политбюро можно сравнить с людьми, которые каждое воскресенье посещают церковь, и в конце концов это входит у них в привычку. В какой-то степени они по-прежнему верят, но в остальном давно разочаровались. Но вот во что они действительно верят, так это в то, что коммунизм в качестве государственной религии является источником их власти и положения. Поэтому для простых советских людей они должны притворяться, что верят, так как эта вера — единственное, на чем держатся их власть и положение.

— Интеллектуальная инерция? — высказал свою догадку вслух Райан.

— Совершенно верно, Джек. Первый закон механики Ньютона.

Какая-то часть Райана хотела возразить этому утверждению. В мире должно быть больше рассудка. Впрочем, так ли это? В каких правилах это сказано? И кто следит за тем, чтобы эти правила выполнялись? Неужели все выражается так просто? То, что Хардинг сейчас выразил меньше чем двумястами словами, является оправданием траты сотен миллиардов долларов, на которые создается оружие немыслимой разрушительной силы и миллионы людей надевают военную форму, чтобы быть готовыми по первому приказу устремиться вперед и сеять смерть и разрушения.

Однако человечество не может существовать без идей, хороших или плохих, и противостояние вот этой идеи и того, во что верил Райан, определяло реальность, в которой Райану приходилось работать, определяло систему верований тех, кто пытался убить его и его близких. И с этой реальностью необходимо считаться, не так ли? Нет, не существует никаких правил, предписывающих окружающему миру быть разумным и логичным. Люди сами решают, что разумно, а что нет. Значит, неужели весь мир определяется тем, с какой позиции его воспринимать? И все это является плодом мышления? Что же в таком случае есть реальность?

Но именно этот вопрос стоит в основе метафизики. Когда Райан проходил курс метафизики в Бостонском колледже, все это казалось ему чистой теорией, не имеющей никакой связи с реальностью. Райану с большим трудом удалось освоить эту науку в девятнадцать лет, и сейчас он приходил к выводу, что сделать это в тридцать два года будет ничуть не проще. Однако сейчас оцениваться результаты будут не отметками в зачетной книжке, а человеческой кровью.

— Черт возьми, Саймон, знаешь, было бы гораздо проще, если бы русские верили в бога.

— В таком случае, Джек, это была бы еще одна религиозная война, которые, если ты не забыл, тоже бывали очень кровавыми. Вспомни крестовые походы, противостояние одних концепций бога другим. Те войны также были очень жестокими и отвратительными. Кремлевское руководство уверяет себя и свой народ в том, что они находятся на гребне истории, несут совершенство человечеству. Наверное, они сходят с ума, видя, что их страна с трудом способна себя прокормить, и поэтому стараются не обращать на это внимание — однако очень нелегко не обращать внимание на недовольные позывы пустого желудка, ведь так? Поэтому советские лидеры всю вину сваливают на нас и на «вредителей» у себя в стране — изменников и саботажников. Этих людей сажают в тюрьмы и расстреливают. — Хардинг пожал плечами. — Лично я рассматриваю русских как еретиков, последователей лживого божества. Так проще. Я изучал советскую политическую теологию, однако это имеет очень ограниченную ценность, поскольку, как я уже говорил, в действительности очень многие в Советском Союзе не верят в сущность своей системы. В чем-то они мыслят как патриархальные русские крестьяне, чей взгляд на окружающий мир по нашим меркам всегда казался перекошенным. История России представляет собой такое запутанное месиво, что разобраться в ней с точки зрения западной логики практически невозможно. Русские всем своим естеством ненавидят любых чужеземцев. Ненависть эта имеет глубокие корни — по вполне объяснимым историческим причинам. Так, например, монгольские завоеватели достигли на западе берегов Балтийского моря, а немцы и французы стучали в ворота Москвы. Одним словом, русские — очень странный народ. Твердо я знаю только одно: ни один здравомыслящий человек не захочет им подчиниться. А жаль, однако. Русский народ породил множество великолепных поэтов и композиторов.

— Цветы, выросшие на свалке, — предложил Райан.

— Совершенно верно, Джек. Это ты точно подметил. — Достав трубку, Хардинг раскурил ее деревянной спичкой. — Ну, как тебе понравилось пиво?

— Превосходное. Гораздо лучше, чем у нас дома.

— Не представляю, как вы, американцы, можете его переваривать. А вот говядина у вас лучше нашей.

— Все дело в том, что мы кормим своих коров кукурузой. Как выясняется, мясо получается гораздо вкуснее, чем если они щиплют травку. — Райан вздохнул. — Мне еще долго придется привыкать к здешней жизни. Каждый раз, как только я начинаю чувствовать себя уютно, что-то жалит меня, словно змея, притаившаяся в высокой траве.

— Но у тебя ведь было меньше недели на то, чтобы освоиться в Лондоне.

— Мои малыши будут говорить по-английски странно.

— Культурно, Джек, культурно, — рассмеявшись, поправил его Хардинг. — Знаешь, вы, янки, здорово изуродовали наш язык.

— Да, это верно.

Еще немного времени — и он начнет называть бейсбол «раундерс», что в Англии является игрой для девочек, которые ни черта не смыслят в том, что такое хорошая подача.

Эд Фоули вдруг проникся лютой ненавистью к «жучкам», установленным у них в квартире. Каждый раз, когда они с женой бывали интимно близки, за ними подслушивал какой-нибудь болван из КГБ. Возможно, он-то был рад возможности передохнуть от рутинной слежки за предполагаемыми шпионами, но, черт побери, это же была личная жизнь супругов Фоули. Неужели для этих мерзавцев нет ничего святого? Эда с женой подробно проинструктировали насчет того, к чему они должны были быть готовы, и Мери Пат шутила по поводу этого в течение всего перелета через Атлантику — в конце концов, оснастить подслушивающей аппаратурой самолет невозможно. Мери Пат сказала, что им предоставится отличная возможность показать русским варварам, как живут настоящие люди, и тогда Эд рассмеялся, однако сейчас ему уже было совсем не смешно. Он чувствовал себя зверем в клетке зоопарка, на которого таращится любопытная публика. Интересно, будет ли КГБ вести учет того, как часто они с женой занимаются любовью? «Вполне возможно, будет» — подумал Эд. Чтобы сыграть на неладах в супружеской жизни и попытаться завербовать одного из них. Такие случаи уже бывали. Значит, надо будет заниматься этим регулярно хотя бы только для того, чтобы исключить даже возможность попытки вербовки, хотя подобное развитие событий теоретически несло в себе весьма интересные возможности… Нет, в конце концов решил Эд Фоули, это лишь принесет дополнительные осложнения его пребыванию в Москве, а в работе резидента и без того хватает своих проблем.

Только послу, военному атташе и подчиненным Фоули было позволено знать, кто он такой. Формально за разведку отвечал Рон Филдинг, чья задача состояла в том, чтобы извиваться, как червяк на крючке. Поставив свою машину на стоянку, Рон иногда оставлял солнцезащитный козырек опущенным или повернутым на девяносто градусов; иногда он вставлял в петлицу бутон и вынимал его, пройдя полквартала, словно подавая кому-то знак; или, лучше всего, Рон натыкался на случайных прохожих, изображая обмен информацией с агентом. Вероятно, подобные столкновения сводили контрразведчиков из Второго главного управления с ума: им приходилось гоняться за невинными москвичами, кого-то хватать, а к кому-то приставлять целую группу сотрудников, чтобы следить за каждым движением. В любом случае, КГБ приходилось распылять силы по пустякам, гоняться за призраками. И, что самое главное, действия Филдинга убеждали русских в том, что им приходится иметь дело с очень неуклюжим резидентом. Подобная уверенность позволяет чувствовать собственное превосходство, и со стороны ЦРУ это был очень умный шаг. Игра, которую вел Филдинг, значительно упрощала жизнь настоящим шпионам.

И все же Эда выводило из себя то, что спальня в квартире, по всей видимости, прослушивается. К тому же, он не мог противодействовать «жучкам» обычными методами, как, например, включать радио и разговаривать под его фон. Нет, он не мог себя вести как опытный разведчик. Ему нужно изображать из себя тупого, а для этого требуются ум, дисциплина и большая осторожность. Нельзя допускать никаких ошибок. Одна-единственная ошибка может стоить человеческой жизни, а у Эда Фоули была совесть. Для разведчика иметь совесть очень опасно, однако без нее тоже нельзя. Надо заботиться о своих агентах, иностранцах, работающих на тебя и поставляющих тебе информацию. У всех — ну, по крайней мере, почти у всех из них есть проблемы. И самая серьезная среди них — алкоголизм. Фоули был готов к тому, что все, с кем ему придется иметь дело, закладывают за воротник. Есть откровенные сумасшедшие. Большинство из завербованных хотело свести счеты — с начальством, с системой, со страной, с коммунизмом, со своими супругами, со всем извращенным миром. Немногие, очень немногие окажутся людьми привлекательными. Но Фоули лишен возможности выбора. Те, кто готов сотрудничать с Америкой, сами будут выходить на него. А ему придется играть картами, которые сдадут. Правила игры жесткие и жестокие. Его жизни ничто не угрожает. О да, и у него, и у Мери Пат могут возникнуть небольшие неприятности, но у обоих есть дипломатические паспорта, и любой серьезный конфликт будет означать то, что где-то в Штатах какой-нибудь достаточно высокопоставленный советский дипломат пострадает от рук уличных хулиганов — разумеется, не имеющих никакого отношения к правоохранительным органам. Дипломаты такого не любят и стараются избежать любыми способами; справедливости ради следует отметить, что русские придерживаются правил еще строже, чем американцы. Поэтому ни самому Фоули, ни его жене ничто не угрожает; однако его агентам в случае провала можно будет рассчитывать на снисхождение не больше, чем мышке, оказавшейся в лапах садиста-кота. В Советском Союзе к подозреваемым по-прежнему применяли пытки, допросы по-прежнему растягивались на долгие часы. Процессуальные порядки определялись сиюминутными прихотями правительства. А апелляционные жалобы сводились к тому, заряжен или не заряжен пистолет палача. Поэтому Фоули придется вести себя со своими агентами, кем бы они ни были — пьяницами, бабниками, уголовниками, — как со своими собственными детьми: менять им подгузники, подавать перед сном стакан воды, вытирать нос.

В общем и целом, размышлял Эд Фоули, игра чертовски сложная. И эти мысли никак не давали ему заснуть. Интересно, смогут ли русские это определить? Нет ли в стенах видеокамер наблюдения? Вот это уже точно будет извращением. Впрочем, в Америке подобные технологии еще отсутствуют, поэтому Фоули был уверен, что в Советском Союзе тем более такого быть не может. Скорее всего. Фоули напомнил себе, что среди русских достаточно очень умных людей, многие из которых работают в КГБ.

Больше всего его удивляло то, что жена спала рядом с ним сном праведника. Наверное, из нее получился разведчик лучше, чем из него. Мери Пат погрузилась в это ремесло, словно тюлень в морскую воду, сразу же бросившийся ловить рыбу. Но как же насчет акул? Эд считал для мужчины совершенно естественным тревожиться о своей жене, каким бы способным разведчиком она ни была. Просто такая забота заложена в каждом мужчине, точно так, как в женщинах заложены материнские инстинкты. В тусклом свете ночника Мери Пат казалась ангелом. Она сладко улыбалась во сне, рассыпав светлые волосы, тонкие, словно у ребенка, которые приходили в беспорядок сразу же, как только касались подушки. Для русских она была потенциальной шпионкой, но для Эдварда Фоули она являлась любимой женой, товарищем по работе и матерью его ребенка. Поразительно, как один и тот же человек может представлять собой совершенно разное в зависимости от того, кто на него смотрит, — при этом все впечатления будут соответствовать истине. С этой философской мыслью — господи, как же ему нужно было выспаться! — Эд Фоули наконец сомкнул веки.

— Ну, и что сказал президент? — спросил Боб Риттер.

— Нельзя сказать, что он ужасно обрадовался, — ответил судья Мур, чем нисколько не удивил своих собеседников. — Но президент понимает, что мы ни черта не можем поделать. Вероятно, на следующей неделе он произнесет речь о благородстве людей труда, особенно объединенных в профессиональные союзы.

— Хорошо, — проворчал Риттер. — Пусть он это скажет авиадиспетчерам.

Зам по опер-работе считался признанным мастером острого словца, хотя у него хватало здравого смысла различать, в каком обществе что можно говорить.

— Где президент собирается произносить эту речь? — спросил зам по РА-работе.

— В Чикаго, на следующей неделе. В городе проживает большое количество этнических поляков, — объяснил Мур. — Разумеется, президент упомянет о рабочих судостроительных верфей и напомнит, что он сам в свое время тоже возглавлял профсоюз29. Пока что я не ознакомился с текстом речи, но, думаю, это будет в основном ваниль с добавлением шоколадной крошки.

— А газеты напишут, что президент заигрывает с «синими воротничками», заручаясь их голосами на предстоящих выборах, — заметил Джим Грир.

Какими бы искушенными ни выставляли себя средства массовой информации, они могут усвоить только то, что им подносят на блюдечке с голубой каемкой. Да, среди журналистов масса умников, способных вести заумные политические дебаты, но они ни хрена не разбираются в том, как ведутся настоящие игры, до тех пор, пока их не посвящают в это на брифингах для прессы, предпочтительно, простыми нераспространенными предложениями.

— Кстати, а наши русские друзья обратят на это внимание? — спросил Риттер.

— Вероятно. В Институте США и Канады политическим прогнозированием занимаются умные люди. Ну а еще, быть может, кто-нибудь в приватной беседе в «Туманном дне» как бы мимоходом обмолвится о том, что мы с некоторой озабоченностью следим за развитием ситуации в Польше, поскольку в Соединенных Штатах живет большое количество выходцев из Польши. Пока что мы больше ничего не можем сделать.

— Итак, в настоящий момент нас беспокоит Польша, но не папа римский, — расставил точки над i Риттер.

— Нам ведь до сих пор еще ничего не известно, не так ли? — задал риторический вопрос директор ЦРУ.

— Русские не удивятся, почему папа не поставил нас в известность относительно своей угрозы?…

— Наверное, нет. Стиль письма позволяет предположить, что оно носит приватный характер.

— Не настолько приватный, чтобы Варшава не переправила его Москве, — возразил Риттер.

— Как любит говорить моя жена, это совершенно другое дело, — указал Мур.

— Знаете, Артур, иногда у меня от этой сложной системы вложенных друг в друга колес начинает болеть голова, — заметил Грир.

— В этой игре есть свои правила, Джеймс.

— Как и в боксе, но только там они гораздо более четкие.

— «Постоянно защищайся», — сказал Риттер. — И здесь это тоже правило номер один. Что ж, пока что мы никаких конкретных предостережений дать не можем, так? — Все молча покачали головами. Да, пока что никто не мог сказать ничего конкретного. — Артур, что еще сказал президент?

— Он хочет, чтобы мы выяснили, существует ли угроза жизни его святейшества. Если с папой что-либо произойдет, наш президент придет в ярость.

— Вместе с миллиардом с лишним католиков, — согласился Грир.

— Вы полагаете, русские могут связаться с североирландскими протестантами и уговорить их нанести удар? — хищно усмехнувшись, спросил Риттер. — Не забыли, они тоже не любят папу римского. Полагаю, сэру Бейзилу следует этим заняться.

— Роберт, по-моему, это уже чересчур смелое предположение, — подумав, возразил Грир. — Ирландцы ненавидят коммунизм не меньше, чем католиков.

— Андропов будет рассчитывать только на то, что имеет под рукой, — решил Мур. — Русские привыкли полагаться исключительно на себя. Если Андропов решит устранить папу, он воспользуется своими силами и попытается замести следы. Вот как мы об этом узнаем, если, упаси господи, дело зайдет настолько далеко. И если только возникнут подозрения, что он вынашивает подобные мысли, надо будет немедленно его отговорить.

— Так далеко дело не зайдет. Члены Политбюро слишком осмотрительны, — решительно заявил зам по РА-работе. — Для них подобный шаг будет чем-то чересчур откровенным. Хороший шахматист так не поступает, а шахматы до сих пор остаются национальной русской игрой.

— Расскажите это Льву Троцкому, — оборвал его Риттер.

— То была личная вражда. Сталин мечтал о том, чтобы зажарить его печенку с луком и съесть ее за обедом, — ответил Грир. — Ненависть имела чисто личные корни, и в политическом отношении убийство Троцкого абсолютно ничего не дало.

— Только не с точки зрения дяди Джо. Он искренне боялся Троцкого…

— Нет, не боялся. Ну да, вы возразите, что Сталин страдал паранойей, однако даже он мог отличить манию преследования от настоящего страха. — Грир понял, что сказал глупость, в то самое мгновение, как слова слетели с его уст. Ему пришлось поспешно заметать следы: — Но даже если Сталин боялся старого козла Троцкого, нынешнее сборище не такое. Да, члены Политбюро, в отличие от Сталина, не страдают манией преследования, но, и это гораздо важнее, у них нет и решительности Сталина.

— Джим, а вот тут вы ошибаетесь. «Варшавское письмо» является потенциальной угрозой политической стабильности в стране, а вот к этому советские лидеры отнесутся очень серьезно.

— Роберт, я понятия не имел, что вы настолько религиозны, — пошутил Мур.

— Я не религиозен, и русские тоже, однако письмо папы их встревожит. Думаю, очень встревожит. В достаточной ли степени для того, чтобы предпринять решительные меры? В этом я не уверен, но, черт побери, обсуждать такую возможность русские определенно будут.

— Это еще надо будет посмотреть, — возразил Мур.

— Артур, такова моя оценка ситуации, — настаивал на своем зам по опер-работе.

Его слова ясно дали понять, что эта проблема стала серьезной, по крайней мере, в кулуарах Центрального разведывательного управления.

— Боб, почему вы так быстро поменяли свою точку зрения? — спросил судья Мур.

— Чем больше я думаю обо всем этом с точки зрения русских, тем более серьезным мне это кажется.

— Вы уже наметили какие-то шаги?

Риттер смущенно поморщился.

— Пока что еще слишком рано взваливать на чету Фоули такое ответственное задание, но я собираюсь направить им кое-какие наводки, чтобы они, по крайней мере, начали думать в нужном направлении.

В вопросах оперативной работы все полностью полагались на Боба Риттера и его интуицию профессионального шпиона. Процесс получения информации от агента является, как правило, более простым и рутинным, чем постановка задачи агенту. Поскольку не без оснований считалось, что за каждым сотрудником посольства в Москве ведется слежка, постоянно или время от времени, было опасно заставлять кого-нибудь из них делать что-либо подозрительное. Особенно верно это было в отношении четы Фоули — поскольку они только что прибыли на новое место, КГБ внимательно следит за каждым их шагом. Риттер не хотел раскрывать их, причем у него была на то особая причина: выбор тандема муж-жена явился смелым шагом, и в случае неудачи отвечать придется ему лично. Азартный игрок, Риттер терпеть не мог проигрывать, а ставки в этой игре были особенно высоки. Он возлагал на пару Фоули очень большие надежды. Нельзя допустить, чтобы Эд и Мери Пат «засветились» всего на вторую неделю пребывания в Москве.

Собеседники Риттера промолчали, предоставив ему возможность управлять своей епархией так, как он считал нужным.

— Знаете, — заметил Мур, откидываясь на спинку кресла, — вот мы сидим здесь, лучшие, самые умные, самые информированные сотрудники государственных служб, и нам ни черта не известно о предмете, который может иметь очень большое значение.

— Совершенно верно, Артур, — согласился Грир. — Но надо уточнить: пока что мы ничего не знаем с определенной степенью достоверности. А это больше, чем может сказать кто бы то ни было еще, разве не так?

— Это именно то, что я хотел услышать, Джеймс.

Это означало, что все остальные, находящиеся за пределами этой комнаты, были вольны разглагольствовать на любые темы, но только не эти трое. Нет, им нужно быть осторожными во всех своих высказываниях, потому что окружающие склонны принимать любую их точку зрения за достоверный факт — чем она, как знали все те, кто работал на седьмом этаже, определенно не является. Если бы это было так, они бы нашли более прибыльный способ зарабатывать на жизнь — например, играли бы на бирже.

Взяв утренний выпуск «Файненшл таймс», Райан удобно развалился в кресле. Большинство людей предпочитает читать эту газету утром, но только не Джек. Утро надо оставлять для общих новостей, чтобы подготовиться к работе в Сенчури-Хаузе, — дома, в Америке, Райан в течение часа слушал бы в машине выпуски новостей по радио, поскольку разведка как раз и заключается в обработке информации. Но вот сейчас можно было расслабиться и почитать материалы о финансах. Английская газета по подаче материала довольно здорово отличалась от «Уолл-стрит джорнел», однако Райану это как раз очень нравилось — «Файненшл таймс» предоставляла возможность взглянуть на абстрактные проблемы под новым углом, после чего можно уже было применить свой опыт, приобретенный на американских фондовых биржах. Кроме того, она позволяла держаться в курсе событий. И здесь, в Великобритании, обязательно должны время от времени открываться возможности выгодных финансовых операций, и надо только вовремя их замечать. Если ему удастся провернуть что-нибудь интересное, можно будет считать, что командировка в Европу прошла не даром. Райан по-прежнему рассматривал свое временное пребывание в ЦРУ, как ответвление от основной дороги жизни, чья конечная цель пока что терялась вдалеке в туманной дымке. Свои карты он будет разыгрывать по мере того, как ему их будут сдавать.

— Сегодня звонил папа, — заметила Кэти, отрываясь от медицинского журнала.

Сейчас это был «Медицинский журнал Новой Англии», одно из шести изданий, на которые Кэти подписалась.

— И что хотел старик Джо?

— Просто хотел узнать, как мы здесь устроились, как поживают дети и все такое, — ответила Кэти.

«Обо мне не спросил ни слова?» — подумал Райан, даже не потрудившись озвучить этот вопрос вслух. Джо Маллер, первый вице-президент компании «Меррил Линч», крайне неодобрительно отнесся к тому, что его зять, весьма бесцеремонно умыкнув у него дочь, покинул мир финансов для того, чтобы сначала стать преподавателем, а затем играть в ищеек со шпионами и прочими государственными служащими. Джо относился с высокомерным презрением к государству и его прислужникам — называя их «непроизводительными потребителями» того, что делали он сам и его коллеги по бизнесу. Джек в принципе разделял взгляды тестя, однако кто-то должен был защищать мир от хищных, кровожадных тигров, и одним из этих людей был Джон Патрик Райан. Райан, как и любой нормальный человек, любил деньги, но для него они были не самоцелью, а лишь инструментом. Все равно что хорошая машина — она доставит тебя в новые, красивые места, однако, добравшись туда, ты не останешься в ней спать. Но Джо смотрел на жизнь иначе и даже не пытался понять тех, кто думал не так, как он. С другой стороны, он искренне любил свою дочь и никогда не попрекал Кэти тем, что она решила посвятить себя медицине. Впрочем, быть может, Джо Маллер считал заботу о больных подходящим занятием для девчонок, однако настоящие мужчины должны были зарабатывать деньги.

— Очень хорошо, дорогая, — сказал Райан, снова углубляясь в изучение «Файненшл таймс».

На его взгляд, экономика Японии становилась в последнее время все более неустойчивой. Правда, редакционная коллегия газеты была с этим не согласна, но ведь ей уже не раз приходилось ошибаться в прошлом.

А в Москве ночь выдалась бессонная. Юрий Владимирович Андропов значительно превысил свою дневную норму «Мальборо», но зато он выпил лишь одну рюмку водки, возвратившись домой с дипломатического приема у посла Испании — где только впустую потратил время. Испания вступила в НАТО, и испанская контрразведка в последнее время стала эффективно распознавать все попытки Андропова внедрить в правительство страны своего агента, что не могло не огорчать председателя КГБ. И он решил попробовать добиться успеха через королевский двор. В конце концов, придворные всего мира славятся своей болтливостью, а выборные органы власти, скорее всего, будут держать в курсе всего происходящего недавно восстановленного на престоле монарха, хотя бы ради того, чтобы к нему подлизаться. Поэтому Андропов пил сухое вино, чуть притрагиваясь к щедрым закускам, и вел пустые светские разговоры. «Да, лето в этом году превосходное, не так ли?» Порой он задумывался, стоило ли восхождение на самую вершину советской пирамиды власти, в Политбюро, постоянной нехватки времени, сопряженной с этой высокой должностью. Теперь Юрий Владимирович почти не имел возможности читать — лишь работа и бесконечные политические и дипломатические обязанности. Только сейчас он наконец понял, каково жить женщинам. Неудивительно, что все женщины постоянно пилят своих мужей и ворчат на них.

Однако у него из головы ни на минуту не выходило «Варшавское письмо».

«Если польское правительство будет продолжать и дальше проводить необоснованные репрессии в отношении собственного народа, я вынужден буду отречься от престола Святого Петра и вернуться к своему народу, чтобы быть вместе с ним в годину испытаний.»

Каков сукин сын! Угрожает сложившемуся мировому порядку. Интересно, это американцы посоветовали ему так поступить? Ни один из агентов КГБ не сообщил ничего подобного, однако полной уверенности не может быть никогда. Нынешнего американского президента ни в коем случае нельзя считать другом Советского Союза. Он постоянно ищет способы побольнее ужалить Москву — подумать только, это ничтожество осмелилось заявить, что Советский Союз является средоточием всего мирового зла! Ах ты долбанный актеришко! Боль укуса не смог смягчить даже вой протеста американских средств массовой информации и научного сообщества. А затем это обвинение подхватила Европа — что самое страшное, Восточная Европа. Интеллигенция восточноевропейских стран подняла голову, воодушевленная словами американского президента, что вызвало головную боль у всех контрразведывательных служб государств-сателлитов из Варшавского пакта. «Как будто у них и без того было мало дел,» — мысленно проворчал Юрий Владимирович, вытряхивая из красно-белой пачки очередную сигарету и прикуривая ее от спички. Он даже не слышал звучащей музыки, поскольку его мозг был занят всесторонним осмыслением информации.

Варшава должна будет раздавить этих контрреволюционеров-смутьянов из Данцига — как это ни странно, Андропов по старинке называл этот польский портовый город немецким наименованием, — пока правительство не потеряло полностью контроль над ситуацией.

Москва в самых прямых выражениях объяснила, что надо делать, и поляки умеют беспрекословно повиноваться. Присутствие на польской земле советских танков поможет им понять, что можно, а что нельзя. Если эту польскую «Солидарность» вовремя не остановить, зараза начнет расползаться дальше — на запад в Восточную Германию, на юг в Чехословакию… и на восток в Советский Союз? Этого нельзя допустить ни в коем случае.

С другой стороны, если польское правительство сможет подавить независимое профсоюзное движение, снова наступят тишина и спокойствие. «До следующего раза?» — подумал Андропов.

Если бы его взгляд на жизнь был чуть более широким, Юрий Владимирович, возможно, понял бы, в чем кроется фундаментальная проблема. Как член Политбюро, он был полностью огражден от всех самых нелицеприятных сторон жизни своей собственной страны. Андропов не испытывал недостатка ни в чем. К его услугам была самая изысканная еда, стоило лишь снять трубку телефона. Его просторная квартира была обставлена отличной, удобной мебелью и оснащена современной западногерманской бытовой техникой. Лифт в доме, в котором он жил, не выходил из строя никогда. На работу и с работы Андропова возил на машине личный шофер. Охрана постоянно следила за тем, чтобы к нему на улице не приставали хулиганы. Андропов был оторван от своего народа в такой же степени, в какой был оторван от простых мужиков царь Николай Второй, и, подобно людям, занимающим высокое положение, он свято верил, что данные условия жизни являются нормальными, хотя и понимал умом, что это далеко не так. Ведь те, кого он видит из окна своего кабинета, не голодают, смотрят телевизор и ходят в кино, радуются успехам советских спортсменов и даже имеют возможность приобрести личный автомобиль, разве не так? И за то, что председатель КГБ обеспечивает им все это, сам он имеет право наслаждаться чуть более высоким уровнем жизни. Это же совершенно естественно, не так ли? Разве он не работает более усердно, чем простые советские граждане? Тогда что же еще, черт возьми, нужно этим самым гражданам?

И вот теперь какой-то польский священник пытается низвергнуть весь этот порядок вещей.

«А ведь он может добиться своего,» — подумал Андропов. Сталин однажды задал свой знаменитый вопрос, поинтересовавшись, сколько дивизий имеет в своем распоряжении папа римский, но даже он, несомненно, должен был понимать, что в этом мире далеко не все могущество опирается на силу штыка.

Ну а если Кароль Войтыла все же действительно уйдет с папского престола, что тогда? Он постарается вернуться в Польшу. А что если польское правительство не пустит его обратно в страну — например, лишит его гражданства? Нет, тем или иным способом Войтыле обязательно удастся возвратиться в Польшу. Разумеется, и у Андропова, и у польских спецслужб есть свои агенты в католической церкови, однако всему есть свои пределы. А как сильно просочилась сама церковь в правоохранительные структуры? Это сказать никто не может. Поэтому любая попытка воспрепятствовать Каролю вернуться в Польшу, вероятно, обречена на неудачу, ну а если папа все же попадет в страну, это уже будет означать полную катастрофу.

Конечно, можно постараться использовать дипломатические контакты. Нужный сотрудник министерства иностранных дел может слетать в Рим и тайно встретиться с Каролем, чтобы попытаться убедить его отказаться от осуществления своей угрозы. Но какие карты можно будет использовать? В открытую пригрозить Войтыле смертью? Не пойдет. Подобный вызов явится, по сути дела, приглашением к мученичеству, за которым последует причисление к лику святых. Это лишь подтолкнет Кароля к решительным действиям. Для истинно верующего угроза станет приглашением в царство небесное, присланным самим дьяволом, и папа с готовностью поднимет перчатку. Нет, такому человеку нельзя угрожать смертью. Нельзя также грозить усилением репрессий в отношении польского народа — в этом случае Кароль поспешит еще быстрее вернуться на родину, чтобы выставить себя героем окружающему миру.

«Истинные масштабы угрозы, которую папа прислал в Варшаву, становятся видны лишь после всестороннего изучения проблемы,» — вынужден был признаться самому себе Андропов. И существует только один действенный ответ на нее: Каролю придется самому выяснить, существует ли бог.

«Существует ли бог?» — подумал Андропов. На этот вопрос на протяжении веков разные люди давали разные ответы, до тех пор пока Карл Маркс и Владимир Ленин не решили его раз и навсегда — по крайней мере, применительно к Советскому Союзу. «Нет, — сказал себе Юрий Владимирович, решив, что ему уже слишком поздно пересматривать свой собственный ответ на этот вопрос. — Нет, никакого бога нет.» Жизнь — это то, что есть здесь и сейчас, и вместе со смертью приходит конец всему, так что надо приложить все силы, чтобы прожить жизнь как можно плодотворнее, срывая все плоды, до которых можешь дотянуться, и строя лестницу, чтобы достать остальные.

Но Кароль пытается пересмотреть это незыблемое тождество. Он хочет тряхнуть лестницу — а может быть, дерево? Ответ на этот вопрос лежит слишком глубоко.

Развернувшись в кресле, Андропов налил в рюмку водку из графина и задумчиво пригубил ее. Кароль стремится насадить свою лживую веру, хочет встряхнуть самоё основание Советского Союза и его многочисленных союзников, пытается убедить народы в том, что лучше верить в бога, чем в коммунизм. Своими действиями он разрушает работу поколений, и этого нельзя допустить любой ценой. Но помешать Каролю нельзя. Как нельзя заставить его отступиться. Нет, дерзкого поляка надо остановить, раз и навсегда, окончательно и бесповоротно.

Сделать это будет непросто, и это будет сопряжено со значительным риском. Однако еще опаснее не делать ничего — опаснее для Андропова, для его коллег по Политбюро, для всей страны.

Поэтому Кароль Войтыла должен будет умереть. Первым делом надо составить план. Затем доложить о нем Политбюро. Прежде чем предлагать действие, необходимо четко его спланировать, чтобы гарантировать успех. Что ж, именно для этой цели и существует КГБ, не так ли?

Глава пятая

Сближение

Привыкший вставать рано, где-то в половине седьмого, Юрий Владимирович принял душ, побрился, оделся и сел завтракать. Его завтрак состоял из ветчины, омлета из трех яиц и толстого куска черного хлеба с датским маслом. Растворимый кофе был сделан в Западной Германии, как и бытовая техника на кухне. За завтраком Андропов ознакомился с утренней «Правдой», подборкой материалов из западной прессы, переведенных лингвистами КГБ, и отчетами, подготовленными за ночь в центральном управлении на площади Дзержинского и доставленных к нему на квартиру курьером в шесть часов утра. Сегодня ничего важного, подумал он, закуривая третью за утро сигарету и наливая вторую чашку кофе. Одна рутина. Вчера вечером американский президент не размахивал саблей, что является приятной неожиданностью. Возможно, он мирно задремал перед телевизором, как это частенько происходит с Брежневым.

Интересно, как долго Леонид еще сможет возглавлять Политбюро? Определенно, сам он на пенсию не уйдет. В этом случае его детям придется плохо, а удовольствие быть членами монаршей семьи Советского Союза слишком велико, чтобы они позволили своему отцу пойти на такой шаг. Коррупция поразила все общество. Сам Юрий Владимирович не был болен этим страшным недугом — больше того, он верил, что именно в этом и кроется корень всего зла. Вот почему нынешнее состояние дел казалось ему таким удручающим. Он может — он должен спасти страну, не дать ей рухнуть в пучину хаоса. «Конечно, если только я проживу достаточно долго, а Брежнев скоро умрет.» Определенно, здоровье Леонида Ильича ухудшалось с каждым днем. Ему удалось бросить курить — и это в семьдесят шесть лет, что, вынужден был признаться самому себе Юрий Владимирович, уже само по себе было впечатляющим, — но он впал в старческое слабоумие. Брежнев не мог долго сосредоточивать внимание на одном предмете, его постоянно подводила память. Временами он засыпал на важных совещаниях, к недовольству своих коллег. Однако его хватка за власть оставалась железной. В свое время сам Брежнев мастерски проведенными политическими интригами подстроил смещение Никиты Сергеевича Хрущева, и в Кремле никто не забыл эту пикантную подробность новейшей истории. Однако подобными уловками едва ли можно было свалить человека, который был сам искушен в них. Никто не смел даже предлагать Леониду удалиться на покой — если и не окончательно отойти от дел, то хотя бы передать часть своих чисто административных обязанностей другим, чтобы иметь возможность сосредоточиться на решении самых важных вопросов. Американский президент не так уж намного моложе Брежнева, но он ведет здоровый образ жизни, а может быть, все дело в его более крепкой крестьянской наследственности.

В подобные минуты раздумий Андропов ловил себя на том, как странно, что он сам выступает против коррупции подобного рода. Именно как таковую он воспринимал все это, но ему редко приходило в голову задаваться вопросом, а почему так происходит. В эти моменты Юрий Владимирович снова вставал на позиции учения Маркса, с которым расстался много лет назад, потому что даже ему требовалась какая-то морально-этическая опора, а ничего другого в его распоряжении не было. Как это ни странно, в этих вопросах марксизм и христианская религия сходились во мнении. Должно быть, это произошло совершенно случайно. В конце концов, Карл Маркс был иудеем, а не христианином, и вряд ли мог отвергать и громить религиозное учение, чуждое ему и его народу. Председатель КГБ решительно тряхнул головой, прогоняя все эти мысли. С него достаточно профессиональных забот.

Послышался осторожный стук в дверь.

— Войдите, — окликнул Андропов, по звуку поняв, кто это.

— Товарищ председатель, машина подана, — доложил начальник охраны.

— Благодарю вас, Владимир Степанович.

Встав из-за стола, Андропов надел пиджак и приготовился ехать на работу.

Четырнадцатиминутная дорога по центру Москвы прошла без каких-либо происшествий. Лимузин ЗИЛ ручной сборки внешне напоминал американскую машину «Чекер», какие используются в качестве такси. Он несся прямо посередине широких улиц, расчищенных сотрудниками московской милиции, чья задача заключалась исключительно в том, чтобы обеспечивать беспрепятственный проезд высокопоставленных государственных деятелей. Милиционеры торчали на перекрестках все дни напролет, в летний зной и в беспощадную зимнюю стужу, расставленные через каждые три квартала, и следили за тем, чтобы никакие посторонние машины не перегораживали проезжую часть. Дорога получалась быстрой и удобной, как перелет на вертолете, но гораздо более щадящей для нервов.

«Московский центр», как в разведках всего мира именовалось центральное управление КГБ, размещался в бывшем здании главного правления страховой компании «Россия». Судя по всему, это была очень могущественная и влиятельная компания, раз она выстроила подобный домище. Лимузин Андропова въехал через ворота во внутренний двор, прямо к массивным дубовым дверям, отделанным бронзой. Председателя встретили вытянувшиеся по стойке «смирно» дежурные в форме, сотрудники Девятого управления. Войдя в здание, Юрий Владимирович прошел к лифту, который, разумеется, специально ждал его, и поднялся на последний этаж. Его помощник всмотрелся в лицо своего шефа, как поступают ему подобные во всем мире, и, естественно, ничего не увидел: Андропов владел своими чувствами не хуже профессионального картежника. В коридоре последнего этажа за дверью в приемную секретаря на протяжении пятнадцати метров тянулась глухая стена. Это объяснялось тем, что отдельной двери в кабинет председателя не было. Вместо этого в углу приемной стоял шкаф для одежды, и именно внутри него была спрятана дверь. Эта хитрость восходила к эпохе Лаврентия Берии, возглавлявшего советские секретные службы при Сталине. Берия по необъяснимой причине панически боялся покушения на свою особу, чем и объяснялась эта странная мера безопасности, предусмотренная на тот случай, если отряду боевиков удастся проникнуть в самое сердце центрального управления НКВД. Андропов находил эти меры предосторожности театральными, однако они являлись чем-то вроде освященной временем традиции. И кроме того, это не переставало забавлять редких гостей председателя КГБ — в любом случае, потайная дверь уже давно перестала быть секретом для тех, кто допускался на последний этаж.

Распорядок дня Юрия Владимировича оставлял ему утром перед началом летучки пятнадцать свободных минут на просмотр свежих газет. Далее следовали совещания, намеченные за несколько дней, а то и недель вперед. Сегодня практически все они должны были быть посвящены вопросам внутренней безопасности, и только перед самым обедом сотрудник секретариата ЦК партии договорился о беседе касательно сугубо политических дел. «Ах да, ситуация в Киеве,» — вспомнил Андропов. Став председателем КГБ, Юрий Владимирович быстро пришел к выводу, что партийные проблемы бледнеют в сравнении с той богатой палитрой задач, которые приходится решать здесь, в доме номер два по площади Дзержинского. В уставе КГБ, насколько подобная организация могла иметь хоть какие-то ограничения, он назывался «щитом и мечом» коммунистической партии. Следовательно, теоретически его главная миссия состояла в том, чтобы бдительно присматривать за теми советскими гражданами, которые относятся к правительству своей страны без должного энтузиазма. Эти люди, окрыленные Хельсинской декларацией, причиняли все большую и большую головную боль. Семь лет назад Советский Союз подписал в столице Финляндии декларацию прав человека, и кое-кто, по-видимому, отнесся к этому совершенно серьезно. Что хуже, так называемые «борцы за гражданские свободы» постоянно привлекали к себе внимание западных средств массовой информации. Журналисты способны поднимать большой шум, а теперь на них уже нельзя хорошенько прикрикнуть — по крайней мере, на некоторых из них. Капиталистический мир почитает «свободную прессу» чуть ли не как божество и ждет, что так же в точности к ней будут относиться и все другие, хотя на самом деле ни для кого не секрет, что все журналисты являются в той или иной степени шпионами. Забавно видеть, как американское правительство в открытую запрещает своим разведывательным службам использовать в качестве прикрытия удостоверения журналистов. Все остальные шпионские ведомства в мире прибегают к этому без зазрения совести. Как будто американцы собираются соблюдать свои белоснежно чистые законы, которые были приняты только для того, чтобы остальные страны не возражали против дотошных корреспондентов «Нью-Йорк таймс», выпытывающих все их секреты. Просто абсурд какой-то. Абсолютно все без исключения иностранцы, приезжающие в Советский Союз, являются шпионами. Это ни для кого не секрет, и именно поэтому в составе КГБ имеется многочисленное Второе главное управление, чьей задачей является контрразведка.

Ну а проблема, из-за которой он целый час не мог заснуть вчера вечером, по сути является такой же, не так ли? Если заглянуть в корень. Юрий Владимирович нажал кнопку коммутатора внутренней связи.

— Да, товарищ председатель, — тотчас же ответил секретарь — естественно, мужчина.

— Попроси Алексея Николаевича заглянуть ко мне.

— Сию минуту, товарищ председатель.

Если верить часам на столе Андропова, прошло ровно четыре минуты.

— Здравствуйте, товарищ председатель.

Полковник Алексей Николаевич Рождественский из Первого главного — «иностранного» управления, опытный оперативный работник, много лет провел в Западной Европе, хотя еще ни разу не бывал в Западном полушарии. Талантливый разведчик, создатель разветвленной агентурной сети, он недавно перешел в центральный аппарат и стал советником Андропова по оперативной работе. Невысокий, не слишком красивый, Рождественский относился к тем людям, которые обладают способностью становиться невидимыми на улицах любого города мира, чем отчасти и объяснялся его успех.

— Алексей, у меня одна проблема теоретического плана. Насколько я помню, ты работал в Италии.

— Да, товарищ председатель, три года в римском отделении, под началом полковника Годеренко. Он по-прежнему наш резидент в Риме.

— И как он, знает свое дело? — спросил Андропов.

Выразительный кивок.

— Да, товарищ председатель, Годеренко — отличный оперативный работник. Создал в Риме хорошую сеть. Я многому у него научился.

— Насколько хорошо он знает Ватикан?

Рождественский недоуменно заморгал.

— А там особенно знать нечего. Да, у нас есть кое-какие контакты, однако серьезного внимания мы Ватикану никогда не выделяли. По очевидным причинам, внедрение в Католическую церковь является очень сложной задачей.

— Ну а через нашу Православную церковь? — спросил Юрий Владимирович.

— Там у нас тоже есть определенные контакты, и нам поступает кое-какая информация, но она крайне редко оказывается ценной. Как правило, все ограничивается слухами, но даже и тут мы не получаем ничего такого, что не могли бы получить через другие каналы.

— Насколько хорошо охраняется папа римский?

— Вы имеете в виду, как физическое лицо? — уточнил Рождественский, гадая, куда клонит председатель.

— Совершенно верно, — подтвердил Андропов.

Рождественскому показалось, что температура его крови понизилась на несколько градусов.

— Товарищ председатель, папа римский имеет личную охрану, которая осуществляет в основном пассивные меры безопасности. Его телохранители — швейцарцы, в штатской одежде, — а те шуты в маскарадных костюмах и полосатых штанах служат исключительно для показных целей. Разве что иногда схватят какого-нибудь чересчур пылкого верующего, опьяненного близостью к первосвященнику. Я даже не могу со всей определенностью утверждать, что они носят при себе оружие, хотя надо исходить из предположения, что они вооружены.

— Очень хорошо. Я хочу знать, насколько трудной является задача подойти к папе достаточно близко. Вы можете сказать что-нибудь на этот счет?

«Ага, вот оно что!» — подумал Рождественский.

— Есть ли у меня какой-то личный опыт? Нет, товарищ председатель. Находясь в Риме, я несколько раз посещал Ватикан. Как вы можете себе представить, там собраны потрясающие собрания произведений искусства, а это очень интересовало мою жену. Я водил ее в Ватикан раз десять. Там повсюду кишат священники и монашки. Должен признаться, я специально не присматривался к мерам безопасности, но ничего бросающегося в глаза нет, если не считать очевидных предосторожностей, направленных на борьбу с воровством и вандализмом. В музеях есть сторожа, чья основная обязанность, похоже, заключается в том, чтобы объяснять посетителям, где находится туалет. Сам папа живет в папских покоях, примыкающих к собору Святого Петра. Там я ни разу не был. Это не то место, к которому я проявлял профессиональный интерес. Насколько мне известно, наш посол время от времени бывает там в связи со своими дипломатическими обязанностями, но меня никогда не приглашали. Понимаете, товарищ председатель, я занимал должность торгового представителя и считался фигурой слишком низкого ранга, — объяснил Рождественский. — Вы говорите, что хотите знать, легко ли приблизиться к папе. Полагаю, под этим вы понимаете…

— На расстояние пять метров. Если можно, ближе, но минимум пять метров. «Дальность выстрела из пистолета,» — тотчас же догадался Рождественский.

— Лично я не располагаю всей необходимой информацией. Этот вопрос надо переадресовать полковнику Годеренко и его людям. Время от времени папа римский устраивает аудиенции верующим. Как на них попасть, я не знаю. Кроме того, папа иногда появляется на людях, с самыми различными целями. Я не могу сказать, кто определяет распорядок подобных мероприятий.

— Что ж, давайте выясним, — мягко предложил Андропов. — Докладывать будете непосредственно мне. Больше никому ни слова об этом.

— Слушаюсь, товарищ председатель, — вытянулся в струнку полковник, получив приказ. — Когда приступить?

— Немедленно, — самым спокойным тоном произнес Андропов.

— Я лично займусь этим, товарищ председатель, — заверил Рождественский.

У него на лице не отобразилось никаких чувств. Впрочем, их у Рождественского и не было. В подготовку офицеров КГБ не входило закаливание моральных принципов, по крайней мере, вне политики, где им, наоборот, предписывалось обладать непоколебимостью стали. Приказы вышестоящего начальства обладали силой воли всевышнего. В настоящий момент Алексея Николаевича беспокоили лишь возможные политические последствия предполагаемого события, по разрушительной силе сопоставимого с взрывом мощной ядерной бомбы. От Москвы до Рима больше тысячи километров, однако даже такого расстояния, наверное, окажется недостаточно, чтобы избежать радиоактивного заражения. Однако, политические вопросы не входили в компетенцию Рождественского, и он решительно выбросил из головы все эти вопросы — по крайней мере, на настоящий момент. В это время на столе председателя зазвонил коммутатор внутренней связи. Юрий Владимирович щелкнул правым тумблером в верхнем ряду.

— Да?

— Товарищ председатель, прибыл первый из тех, кому вы назначили встречу.

— Алексей, сколько тебе нужно времени? — обратился Андропов к Рождественскому.

— Думаю, хватит нескольких дней. Насколько я понимаю, вы хотите получить точную оценку. Исходя из каких данных?

— Нет, пока что лишь предварительные прикидки, — уточнил Юрий Владимирович. — Мы еще не собираемся ничего предпринимать.

— Будет исполнено, товарищ председатель. Я немедленно спущусь в центр связи.

— Замечательно. Благодарю, Алексей.

— Служу Советскому Союзу! — автоматически ответил Рождественский.

Полковник снова вытянулся по стойке «смирно», развернулся кругом через левое плечо и шагнул к двери. Выходя в приемную секретаря, ему, как и большинству людей, пришлось пригнуться. Затем Рождественский повернул направо и вышел в коридор.

«Итак, действительно, как приблизиться к папе римскому, этому польскому священнику?» — ломал голову Рождественский. По крайней мере, это был интересный теоретический вопрос. В КГБ работало великое множество ученых, вплоть до академиков, которые занимались изучением самых различных вопросов, от того, как физически устранить глав иностранных государств — что могло оказаться полезным в случае начала крупномасштабной войны — до того, как лучше выкрасть из какой-нибудь клиники историю болезни. Широкий спектр операций, проводимых КГБ, практически не знал границ.

Полковник Рождественский шел к лифтам, размышляя о задаче, поставленной председателем, однако по его лицу нельзя было ничего прочесть. Нажав кнопку, он подождал сорок секунд, и двери лифта открылись.

— В подвал, — распорядился Рождественский.

Каждым лифтом управлял лифтер. Кабина лифта представляла собой слишком соблазнительное место для устройства тайника, чтобы ее можно было оставлять без присмотра. В дополнение лифтеры были специально обучены следить за тем, чтобы никто никому ничего скрытно не передавал. В этом здании не доверяли никому. Оно хранило в себе слишком много секретов. Если во всем Советском Союзе и было какое-то место, куда противник хотел бы внедрить своего агента, так это сюда, поэтому все вели друг с другом какую-то зловещую игру в подозрительность, присматриваясь, прислушиваясь, пытаясь в каждом слове найти какой-то скрытый контекст. Разумеется, здесь, как и везде, люди заводили друзей. Они болтали с ними о женах и детях, о спорте и о погоде, советовались, покупать ли машину или дачу, если это были счастливчики, поднявшиеся на вершину служебной лестницы. Но никто и никогда не говорил о работе, кроме как со своими непосредственными коллегами, да и то только в специальных помещениях, предназначенных для подобных целей. Рождественскому даже в голову не приходило, что подобные режимные ограничения существенно снижали производительность труда и затрудняли эффективную деятельность ведомства. Осмотрительность, граничащая с тотальной подозрительностью, являлась составной частью религии, которую исповедовали в Комитете государственной безопасности.

Для того, чтобы попасть в центр связи, надо было пройти через особый контрольно-пропускной пункт. Взглянув на фотографию на пропуске, дежурный прапорщик молча махнул рукой, пропуская Рождественского.

Разумеется, полковнику уже приходилось бывать здесь достаточно часто, чтобы его знали в лицо все старшие операторы, и он, в свою очередь, знал их. Столы были расставлены так, чтобы между ними оставалось свободное пространство, и шум работающих телетайпов не позволял даже самому чувствительному слуху разобрать на расстоянии трех — четырех метров слова, произнесенные нормальным голосом. Это обстоятельство, как и практически все остальное в обустройстве центра связи, стало следствием многолетнего совершенствования мер безопасности, которые к настоящему времени приблизились к абсолютному идеалу. Правда, это не мешало специалистам с третьего этажа хмуро бродить по центру, выискивая малейшие погрешности.

Рождественский подошел к столу дежурного офицера центра связи.

— Доброе утро, Олег Иванович, — поздоровался он.

Оторвавшись от бумаг, Зайцев посмотрел на посетителя, уже пятого — хотя рабочий день еще только начался — пятого человека, отвлекавшего его от работы.

— Здравия желаю, товарищ полковник. Чем могу вам помочь? — вежливо поинтересовался он, обращаясь к старшему по званию.

— Специальное сообщение нашей разведке в Риме, лично резиденту. Полагаю, в данном случае надо будет воспользоваться одноразовым шифровальным блокнотом. И мне бы хотелось, чтобы вы лично занялись этим.

«А не поручали это шифровальщику,» — не стал добавлять Рождественский. Это достаточно неожиданное отступление от правил сразу же пробудило у Зайцева любопытство. Ему самому в любом случае придется ознакомиться с текстом. Но отстранение шифровальщика уменьшало вдвое число тех, кто прочтет конкретно это сообщение.

— Хорошо. — Майор Зайцев взял бланк формуляра и карандаш. — Диктуйте.

— Совершенно секретно. Срочно. Особая важность. Рим, резиденту полковнику Руслану Борисовичу Годеренко. Текст сообщения: Оцените возможности получения физического доступа к папе римскому и немедленно доложите. Подпись: Москва, центральное управление, председатель комитета. Это все.

— Все? — удивленно переспросил Зайцев. — А если полковник Годеренко захочет уточнить, что именно имеется в виду? Формулировка очень туманная.

— Руслан Борисович поймет все правильно, — заверил его Рождественский.

Он понимал, что Зайцев задал вопрос не из праздного любопытства. Использование одноразовых шифровальных блокнотов представляло достаточно сложную процедуру, поэтому сообщения, кодирующиеся таким способом, должны были быть сформулированы четко и подробно, чтобы исключить последующий обмен вопросами и уточнениями, которые могли бы скомпрометировать закрытый канал связи. Данное сообщение будет передано по телексу и противник однозначно его перехватит. По формату сообщения можно будет определить, что оно было закодировано с использованием одноразового шифровального блокнота и, следовательно, содержит какую-то важную информацию. А значит, над ним начнут биться американские и английские дешифровальщики, а этих мастеров своего дела следует опасаться. Проклятие, западные разведслужбы работают в тесном взаимодействии.

— Как прикажете, товарищ полковник. Сообщение будет отправлено через час. — Зайцев сверился с настенными часами, убеждаясь, что у него хватит времени. — Оно будет лежать на столе полковника Годеренко, когда тот придет на работу.

«Руслану потребуется минут двадцать на то, чтобы его расшифровать, — прикинул Рождественский. — Запросит ли он уточнений, как предположил Зайцев? Вероятно. Годеренко — человек осторожный, дотошный, у него тонкое политическое чутье. Даже несмотря на то, что под приказом стоит подпись Андропова, Руслан Борисович обязательно захочет выяснить, в чем дело.»

— Если придет ответ, сообщите мне сразу же, как только он будет расшифрован.

— Связь по данному вопросу осуществлять через вас? — спросил Зайцев, проверяя, что все понял правильно.

В конце концов, под сообщением, продиктованным полковником Рождественским, стояла подпись председателя КГБ.

— Совершенно верно, товарищ майор.

Кивнув, Зайцев протянул Рождественскому бланк формуляра сообщения, чтобы тот его заполнил и поставил свою подпись. В КГБ каждый шаг оставлял бумажный след. Получив обратно формуляр, Зайцев его проверил. Текст сообщения, отправитель, адресат, метод шифрования, исполнитель… да, все на месте, все графы заполнены, подпись есть. Майор поднял взгляд.

— Товарищ полковник, я немедленно займусь зашифрованием. Я свяжусь с вами, чтобы уточнить точное время передачи сообщения. — Кроме того, надо будет отправить копию текста в архив. Сделав последние отметки, Зайцев протянул полковнику написанный под копирку второй экземпляр. — Вот идентификационный код. Он также будет использоваться для ссылок до тех пор, пока вы не захотите его изменить.

— Благодарю вас, товарищ майор.

Полковник Рождественский вышел.

Олег Иванович снова взглянул на часы. Римское время отстает от московского на три часа. Десять — пятнадцать минут уйдет у резидента на расшифровку сообщения — Зайцев знал, как медленно ковыряются с шифровальными блокнотами оперативники, — еще какое-то время понадобится ему для того, чтобы осмыслить приказ, а что потом?… Зайцев мысленно заключил пари сам с собой. Римский резидент пришлет запрос с требованием разъяснений. Это ясно, как белый свет. Майор уже несколько лет занимался отправкой и приемом сообщений. Годеренко — человек осторожный, он любит, чтобы все было разложено по полочкам. Поэтому Зайцев оставил шифровальный блокнот в столе, чтобы быть готовым принять ответ. Он подсчитал: в сообщении было 246 символов, включая знаки препинания и пробелы. Жаль, что нельзя повозиться с ним, воспользовавшись одним из новеньких американских компьютеров, с которыми играются наверху. Однако нет смысла сожалеть о невозможном. Достав из ящика стола формуляр шифровальных блокнотов, Зайцев записал в него номер блокнота, в чем не было никакой необходимости, и направился в противоположный конец комнаты. Он и так знал на память номера почти всех блокнотов — наверное, это было следствие увлечения шахматами.

— Блокнот номер сто пятнадцать восемьсот девяносто, — сообщил Зайцев сотруднику, отгороженному толстым пуленепробиваемым стеклом, и протянул ему листок бумаги с цифрами.

Сотрудник, пожилой мужчина пятидесяти семи лет, как и почти все из тех, кто работал здесь, сделал несколько шагов до металлического стеллажа и нашел нужный блокнот. Блокнот представлял из себя скоросшиватель размером десять на двадцать пять сантиметров с вставленными перфорированными листами бумаги, количеством сотен пять, а то и больше. Текущая страница была отмечена закладкой.

Листы блокнота напоминали страницы обычного телефонного справочника, но только при ближайшем рассмотрении выяснялось, что буквы не образуют слов ни на одном известном языке, если только не чисто случайно. В среднем таких на странице встречалось два-три. На самой окраине Москвы, у Московской кольцевой автомобильной дороги, находилось здание того самого управления, к которому относился майор Зайцев, — Восьмого главного управления КГБ, отвечавшего за создание своих шифров и вскрытие чужих. На крыше здания была установлена очень чувствительная антенна, подключенная к телетайпной машине. Установленный между антенной и телетайпом приемник ловил случайный электромагнитный шум атмосферы и преобразовывал эти «сигналы» в точки и тире азбуки Морзе, которые прилежно распечатывал подключенный телетайп. Причем подобных машин было несколько, и они были перекрестно подключены друг к другу, и в результате случайный атмосферный шум, многократно накладываясь на себя, превращался в абсолютно бессмысленную белиберду. Именно на основе этой белиберды и изготавливались одноразовые шифровальные блокноты. Считалось, что последовательность знаков в них является совершенно случайной, посредством любых математических формул ее нельзя описать и, следовательно, дешифровать. Одноразовые шифровальные блокноты во всем мире считались самым надежным средством закрытия информации. Это было очень важно, поскольку американцы являлись общепризнанными мировыми лидерами в криптографии. Операция «Венона», осуществленная специалистами АНБ, позволила вскрыть советские шифры конца сороковых — начала пятидесятых годов, от чего до сих пор не могло до конца опомниться Восьмое управление. Однако самые надежные одноразовые блокноты были очень сложными и неудобными в использовании, даже в опытных руках майора Зайцева. Но тут уж ничего не попишешь. Сам Андропов пожелал узнать, как получить физический доступ к папе римскому.

И только сейчас до Зайцева дошло: получить физический доступ к папе? Зачем это может кому бы то ни было понадобиться? Уж конечно же, у Юрия Владимировича нет ни малейшего желания исповедоваться.

Что означает этот загадочный приказ, который ему необходимо передать?

Полковник Годеренко, резидент КГБ в Риме, очень опытный оперативный работник; в развернутой им агентурной сети работают итальянцы и граждане других государств. Годеренко передает в Москву информацию самого различного плана, как имеющую бесспорную ценность, так и просто любопытную, хотя последнюю потенциально можно использовать для компрометации влиятельных персон, падких на пагубные пристрастия. Интересно, этому пороку подвержены исключительно сильные мира сего, или же просто высокое положение дает им возможность предаваться таким развлечениям, о которых мечтают все, но позволить себе могут лишь немногие? Каким бы ни был ответ на этот вопрос, Рим — самый подходящий город для того, чтобы выяснить это. «Город цезарей, — подумал Зайцев, — иначе и быть не может.» Ему вспомнились книги по истории и географии, посвященные Риму и его эпохе, которые ему довелось прочесть, — в Советском Союзе и классическая история сопровождалась политическими комментариями, правда, в незначительном объеме. Политическая составляющая добавлялась ко всем аспектам жизни, и для людей мыслящих это было самым тяжелым испытанием, с которым многие не справлялись и искали спасения в пьянстве — что в СССР, конечно, едва ли можно было считать чем-то из ряда вон выходящим.

Ну да ладно, пора возвращаться к работе. Зайцев достал из верхнего ящика шифровальный циферблат. Внешне он чем-то напоминал наборный диск обычного телефона — колесо с отверстиями устанавливалось на букве, подлежащей зашифрованию, после чего поворачивалось так, чтобы совместиться с очередной буквой из шифровального блокнота. Сейчас Зайцев начал работать с двенадцатой строчки на 284-й странице. Эта ссылка будет указана в первой строчке сообщения, чтобы адресат на приемном конце понял, как из полученной по каналу связи галиматьи получить осмысленный текст.

Работа была очень трудоемкая, даже несмотря на наличие шифровального циферблата. Зайцеву приходилось выбирать очередную букву открытого текста, написанного на бланке формуляра, затем отыскивать соответствующую букву на отпечатанной странице шифровального блокнота, настраивать циферблат, после чего записывать результат. Он вынужден был каждый раз откладывать карандаш, крутить диск, снова брать в руку карандаш, проверять результат — в данном случае, дважды, — и начинать все сначала. (Шифровальщики, которые больше ничем не занимались, работали двумя руками, но Зайцеву так и не удалось освоить это искусство.) Занятие это было архинудным, едва ли подходящим для человека, окончившего механико-математический факультет московского университета. «Все равно, что проверять диктанты в начальной школе,» — мысленно проворчал Зайцев. У него ушло больше шести минут на то, чтобы зашифровать такое короткое сообщение. Он справился бы с работой быстрее, если бы ему разрешили воспользоваться помощью второго шифровальщика, однако это явилось бы нарушением правил, а правила были несокрушимо твердыми.

Затем, когда все было закончено, Зайцев вынужден был повторить весь процесс от начала и до конца, проверяя, что он не допустил ни одной ошибки, потому что любая ошибка приведет к неисправимому сбою на приемном конце. Если это все-таки произойдет, Олег Иванович с чистым сердцем свалит всю вину на оператора телетайпа — как, впрочем, поступал не он один. Еще четыре с половиной минуты упорного труда убедили Зайцева в том, что ни одной ошибки не сделано. Хорошо.

Поднявшись из-за стола, Зайцев направился в противоположный угол комнаты и через дверь попал в передающий центр. Стоящий там шум любого нормального человека мог свести с ума. Все телетайпы были очень старые — если честно, один из них был еще вывезен после войны из Германии; их грохот напоминал треск пулеметов, но только без бухания взорвавшихся пороховых зарядов. Перед каждым аппаратом сидел машинист-наборщик в форме — одни мужчины, сидящие прямо, словно изваяния, руки словно прикреплены к клавиатуре. Все были в изолирующих наушниках, чтобы оглушительный шум не свел их в психиатрическую лечебницу. Зайцев протянул зашифрованное сообщение старшему смены; тот, не сказав ни слова, — он тоже был в наушниках, — отнес листок к крайнему левому наборщику в последнем ряду и закрепил его на вертикальном пюпитре за клавиатурой. В верхней части листа был обозначен идентификационный код адресата. Наборщик набрал нужный номер и дождался пронзительного звонка телетайпа на противоположном конце — этот сигнал был рассчитан на то, чтобы проникать сквозь наушники, и все же он дополнительно сопровождался желтой лампочкой, вспыхнувшей на аппарате. После этого машинист стал набирать бессмысленный текст.

Зайцеву никак не удавалось понять, как наборщикам удается не сходить с ума. Человеческий рассудок стремится к четкому рисунку и здравому смыслу, но для того, чтобы набрать что-нибудь вроде «ЬКЯЛННЕТПТН», требовалось механическое внимание к мельчайшим подробностям и полное отрицание всего человеческого. Зайцев от кого-то слышал, что все наборщики великолепно играют на фортепиано, но он был уверен, что этого не может быть. Даже в самом диссонирующем музыкальном произведении обязательно присутствует хоть какая-то объединяющая гармония. Однако в тарабарской грамоте, полученной с помощью одноразовых шифровальных блокнотов, отсутствовало и это.

Через несколько мгновений наборщик оторвался от листа:

— Передача закончена, товарищ майор.

Кивнув, Зайцев вернулся к столу старшего смены.

— Если поступит любая информация с этим идентификационным номером, немедленно поставьте меня в известность.

— Слушаюсь, товарищ майор, — подтвердил старший смены, делая отметку в списке первоочередных дел.

Покончив с этим, Зайцев направился к своему столу, на котором громоздилась высокая гора документов, работа с которыми — занятие лишь немногим менее тупое, чем набор бессмысленных текстов, которым занимались роботы в соседнем зале.

Будильник запищал в пятнадцать минут шестого. Просыпаться в такое время человеку цивилизованному просто неприлично. Райан напомнил себе, что дома всего четверть первого ночи. Однако эта мысль не принесла облегчения. Сбросив с кровати одеяло, он встал и побрел в ванную. Им до сих пор еще надо привыкать и привыкать к новому дому. Бачок в туалете смывал так же, как дома, но вот раковина… «Какого черта, — недоумевал Райан, — вам нужно два крана, чтобы наполнять раковину водой, один для холодной, и один для горячей?» В Америке можно было просто подставить руки под струю воды, черт побери, но здесь приходилось сначала смешивать воду в раковине, а это существенно замедляло процесс умывания. Очень трудно было заставить себя начинать утро с того, чтобы посмотреть на свое отражение в зеркале. «Неужели я действительно выгляжу так погано?» — неизменно гадал Райан, возвращаясь из ванной в спальню, чтобы похлопать жену по плечу.

— Уже пора, дорогая.

Чисто женское недовольное ворчание.

— Да, знаю.

— Мне принести малыша Джека?

— Нет, пусть еще поспит, — отговорила его Кэти.

Вчера вечером этот молодой человек никак не желал угомониться и лечь спать. Так что сейчас, разумеется, у него не будет ни малейшего желания просыпаться.

— Как скажешь.

Джек направился на кухню. Для того, чтобы приготовить кофе, требовалось лишь нажать кнопку кофеварки, и с этой задачей Райан мог справиться самостоятельно. Как раз перед тем, как лететь в Великобританию, он познакомился с исполнительным директором одной молодой, но перспективной американской компании. Компания занималась продажей элитных сортов кофе, а поскольку Джек считал себя кофейным гурманом, он инвестировал в компанию сто тысяч долларов и купил себе кое-что из ее продукции. Никто не спорит, Англия — хорошая страна, но это не то место, куда следует приезжать истинным ценителям кофе. Хорошо хоть настоящий американский «Максвелл хауз» можно будет покупать на американской авиабазе; кроме того, надо будет договориться с этой новой компанией — кстати, называлась она «Старбакс», — чтобы ему прислали что-нибудь получше.

Райан мысленно взял это на заметку. Затем ему захотелось узнать, чем собирается кормить его за завтраком Кэти. И что с того, что она высококлассный хирург-офтальмолог, — Кэти считала кухню своей вотчиной. Мужу дозволялось лишь резать бутерброды и смешивать коктейли, но и только. Впрочем, это полностью устраивало Джека, для которого духовка была неизведанной землей. Плита в доме была газовая, как и у его матери, но только производства другой фирмы. Райан поковылял к входной двери, надеясь найти свежую газету.

Газета уже лежала в ящике. Райан подписался на «Таймс», в дополнение к которой покупал на вокзале в Лондоне «Интернешнал геральд трибюн». Затем он включил телевизор. Примечательно, что в пригороде, где они поселились, уже была развернута пробная система кабельного телевидения, и — о чудо! — в числе каналов была и новая американская служба новостей Си-эн-эн. Значит, Англия все же потихоньку становится цивилизованной страной. Райан как раз успел на спортивный выпуск и узнал результаты бейсбольных матчей. Вчера вечером «Ориолс» одержал верх над Кливлендом 5-4, уложившись в основное время. Сейчас игроки наверняка лежали в кровати, отсыпаясь после пива, выпитого после игры в баре гостиницы. Как отрадно это сознавать! Им предстоит давить подушку по меньшей мере еще восемь часов. В начале очередного часа ночная бригада Си-эн-эн в Атланте подвела итог событиям истекшего дня. Ничего примечательного. Состояние экономики по-прежнему оставалось нестабильным. Индекс Доу-Джонса уже некоторое время устойчиво полз вверх, однако уровень безработицы, как всегда, плелся сзади с большим отставанием, и то же самое можно было сказать про голоса избирателей из числа людей труда. Что ж, это побочные следствия демократии. Райану пришлось напомнить себе, что его взгляды на экономику, вероятно, отличались от взглядов тех, кто плавил сталь и собирал «Крайслеры». Отец Джека состоял членом профсоюза; правда, надо уточнить, что он был лейтенантом полиции и относился скорее к управляющему звену, чем к рабочему классу. Райан-старший на всех выборах неизменно голосовал за демократов. Сам Джек не был зарегистрирован ни в какой партии, так как предпочитал оставаться независимым. По крайней мере, это позволяло существенно уменьшить количество мусора, которое приходило по почте; и, к тому же, кому какое дело до результатов предварительных выборов30?

— Доброе утро, Джек, — сказала Кэти, входя на кухню.

На ней был розовый халат, весьма поношенный, что было удивительно, поскольку Кэти всегда очень придирчиво следила за своей одеждой. Райан не спрашивал, но, наверное, с этим халатом у нее были связаны какие-то приятные воспоминания.

— Привет, крошка. — Поднявшись из-за стола, Джек встретил жену первым поцелуем за день, который сопровождался довольно вялыми объятиями. — Газету?

— Нет, я лучше оставлю ее на поезд.

Открыв холодильник, Кэти начала что-то из него доставать. Джек отвернулся.

— Ты сегодня утром пьешь кофе?

— Конечно. У меня не запланировано на сегодня никаких операций.

Если бы бы Кэти предстояли операции, она воздержалась бы от кофе, чтобы кофеин не вызвал даже малейшую дрожь в руках. Когда ковыряешься в глазном яблоке, подобное недопустимо. Нет, сегодняшний день будет посвящен знакомству с профессором Бирдом. Берни Кац хорошо знал профессора и считал его своим другом, что говорило о многом. Кроме того, Кэти — великолепный глазной хирург, поэтому у нее не должно было быть никаких причин беспокоиться по поводу перехода в новую клинику под начало нового директора. И все же, с чисто человеческой точки зрения, такие переживания были вполне объяснимы, хотя Кэти и старалась изо всех сил не подавать виду.

— Как ты смотришь на яичницу с беконом? — спросила она.

— Разве мне позволяется отравлять организм холестерином? — удивленно спросил муж.

— Один раз в неделю, — величественным тоном ответила доктор Райан.

Так, понятно: завтра утром Кэти будет кормить его овсянкой.

— С превеликим удовольствием, малыш, — обрадованно произнес Райан.

— Я знаю, что на работе ты все равно набьешь желудок всякой гадостью.

— Moi?31

— Да, наверняка это будут круассаны со сливочным маслом. Кстати, ты знаешь, что в круассанах и так полно масла?

— Хлеб без масла — все равно что душ без мыла.

— Это ты мне расскажешь после того, как с тобой случится первый сердечный приступ.

— Во время последнего медицинского обследования содержание холестерина у меня было… каким?

— Сто пятьдесят два, — недовольно зевнула Кэти.

— Но ведь это очень неплохо? — продолжал настаивать ее муж.

— Терпимо, — согласилась она.

Однако у нее самой содержание холестерина было всего сто сорок шесть миллиграммов на моль.

— Спасибо, дорогая, — поблагодарил жену Райан, открывая «Таймс» на страничке редакционной почты. Письма редактору были просто обхохочешься, и качество языка на протяжении всей газеты значительно превосходило то, что можно найти в американской прессе. «Что ж, надо быть справедливым, — рассудил Райан, — в конце концов, именно здесь и родился английский язык.» Изящное построение фраз временами граничило с поэзией, и порой его грубый американский взгляд не мог распознать всех нюансов стиля. Впрочем, будем надеяться, со временем это обязательно придет.

Вскоре кухня наполнилась знакомыми звуками и аппетитным ароматом жареного бекона. Кофе — с молоком, а не со сливками, — оказался весьма приличным, и новости были не из тех, которые способны омрачить завтрак. В целом все было не так уж и плохо, если не считать только этот жуткий ранний час, хотя и тут худшее уже осталось позади.

— Кэти!

— Да, Джек?

— Я тебе уже говорил, что люблю тебя?

Она нарочито подчеркнуто взглянула на часы.

— Ты немного запоздал, но я спишу это на ранний час.

— Дорогая, что тебе предстоит сегодня на работе?

— О, буду знакомиться с людьми, осмотрюсь вокруг. В первую очередь надо будет познакомиться с медсестрами. Надеюсь, те, которых мне выделили, меня не разочаруют.

— Это так важно?

— В хирургии самое страшное — это бестолковая медсестра. Но считается, что персонал клиники Хаммерсмита знает свое дело, а на взгляд Берни, профессор Бирд — один из лучших специалистов в своей области. Он преподает в медицинских колледжах Хаммерсмита и Морфилдса. Они с Берни знакомы уже двадцать лет. Бирд часто бывал в университете Джонса Гопкинса, но мне почему-то так ни разу и не пришлось с ним встретиться. Тебе глазунью?

— Да, пожалуйста.

Послышался треск разбиваемых яиц. Как и Джек, Кэти верила только добрым старым чугунным сковородам. Пусть их сложнее отмывать, зато яичница получается гораздо вкуснее. Наконец послышался щелчок отключившегося тостера.

Спортивная страничка сообщила Райану все, что только можно было узнать о европейском футболе, — и больше почти ничего.

— Как вчера сыграли «Янкиз»? — спросила Кэти.

— Какое мне до этого дело? — бросил Райан.

Сам он вырос вместе с «Ориолс», Милтом Паппасом и Бруксом Робинсоном. Его жена была страстной болельщицей «Янкиз». Это создавало много проблем в супружеской жизни. Ну да, Мики Мантл неплохо обращается с мячом, и маму свою, наверное, тоже очень любит, — но он выходит на поле в полосатой форме. И этим уже все сказано. Отложив газету, Райан налил жене кофе и, чмокнув ее в щечку, протянул чашку.

— Спасибо, дорогой.

Кэти выложила яичницу на тарелку.

Яйца внешне выглядели немного другими, как будто куриц кормили оранжевой кукурузой и желтки получились такими яркими. Однако на вкус они были превосходными. Пять минут спустя Райан, сытый и довольный, направился в душ, освобождая кухню жене.

Через десять минут он выбрал рубашку — хлопчатобумажную, белую с планкой, — галстук в полоску и булавку, оставшуюся со времени службы в морской пехоте. Ровно в шесть сорок послышался стук в дверь.

— Доброе утро.

Это была Маргарет ван дер Беек, няня и по совместительству горничная. Она жила всего в миле от дома и приезжала на своей машине. Порекомендованная кадровым агентством, мисс ван дер Беек была тщательно проверена Службой внутренней безопасности. Уроженка Южной Африки, дочь священника, она была худенькой, миловидной и очень обаятельной. В руках у нее была большая сумочка. Ее огненно-рыжие волосы, заставляющие вспомнить напалм, намекали на ирландское происхождение, но в действительности ее родители были потомками южноафриканских буров. Ее акцент отличался от речи местных жителей, однако все равно резал Джеку ухо.

— Доброе утро, мисс Маргарет. — Райан махнул рукой, приглашая молодую женщину в дом. — Дети еще спят, но, думаю, они проснутся с минуты на минуту.

— Для пятимесячного малыша маленький Джек спит очень спокойно.

— Быть может, все дело в разнице часовых поясов, — высказал вслух свою мысль Райан.

Кэти решительно заявила, что маленькие дети от этого не страдают, но Джек в это не поверил. В любом случае, маленький негодяй — Кэти рычала на Джека каждый раз, когда он употреблял это слово, — вчера вечером лег спать только в половине одиннадцатого. Кэти пришлось гораздо труднее, чем Джеку. Он мог спать, не обращая внимания на крики. Она не могла.

— Нам уже пора идти, дорогая, — окликнул жену Джек.

— Знаю, — последовал ответ.

Вслед за этим появилась и сама Кэти с сыном на руках, а за ней шла Салли в желтой пижаме, расшитой забавными зайчиками.

— Привет, моя маленькая девочка.

Нагнувшись, Райан подхватил дочь на руки.

Улыбнувшись, Салли вознаградила отца, яростно стиснув его в объятиях. Для Райана до сих пор оставалось необъяснимой загадкой, как дети могут просыпаться в таком хорошем настроении. Возможно, все дело в каком-то родственном инстинкте, который требует от них убедиться, что родители рядом, — тот же самый инстинкт заставляет их улыбаться мамочке и папочке буквально с первых дней жизни. Какие малыши все-таки умные.

— Джек, подогрей бутылочку с питанием, — бросила Кэти, направляясь с малышом к пеленальному столу.

— Будет исполнено, доктор, — прилежно ответил сотрудник аналитической разведки.

Вернувшись на кухню, Джек достал бутылочку с молочной смесью, приготовленной еще вчера вечером, — еще при рождении Салли Кэти ясно дала понять, что это мужская работа. Подобно передвиганию мебели и выносу мусора — домашним обязанностям, заложенным в мужчинах на генетическом уровне.

Движения Райана были автоматическими, словно у солдата, который чистит свою винтовку: отвинтить крышку, перевернуть соску, поставить бутылочку в кастрюлю с водой, зажечь газ, подождать несколько минут.

Однако вскоре этим будет заниматься мисс Маргарет. Джек увидел, как к дому подъезжает такси.

— Малыш, машина уже подана.

— Хорошо, уже иду, — последовал обреченный ответ.

Кэти каждый раз с тяжелым сердцем расставалась с детьми, чтобы ехать на работу. Впрочем, вероятно, то же самое можно сказать про всех матерей. Джек нетерпеливо наблюдал, как жена сходила в ванную, чтобы вымыть руки, затем появилась в строгом сером костюме и серым туфлям с матерчатым верхом в тон ему. Понятно, Кэти хочет одним своим видом произвести о себе хорошее впечатление. Поцеловать Салли, чмокнуть малыша — и она направилась к двери, которую предупредительно распахнул перед ней Джек.

Такси было обыкновенным седаном «Ленд-ровер» — классические английские такси с высоким салоном, в котором мужчинам можно не снимать цилиндр, разъезжали только по Лондону, хотя изредка старые машины добирались и до провинции. Райан еще вчера договорился о том, чтобы машина заехала за ними утром. Водителем был некий Эдвард Бивертон, выглядевший на удивление бодро для человека, чей рабочий день начинался раньше семи часов утра.

— Доброе утро, — поздоровался Джек. — Эд, познакомьтесь с моей женой. Это и есть красавица доктор Райан.

— Здравствуйте, мэм, — улыбнулся водитель. — Насколько я понял, вы хирург.

— Совершенно верно. Офтальмолог…

Муж не дал ей договорить:

— Кэти разрезает глаза, а затем зашивает их снова. Вам следует как-нибудь посмотреть на это, Эдди. Зрелище просто очаровательное.

Водитель поежился.

— Благодарю вас, сэр, но я, пожалуй, откажусь.

— Джек говорит это лишь для того, чтобы собеседника стошнило, — объяснила водителю Кэти. — К тому же, сам он слишком большой трус и никогда не присутствовал на хирургических операциях.

— И совершенно правильно, мэм. Лучше направлять к хирургу других, чем попадать самому.

— Прошу прощения?

— Вы ведь служили в морской пехоте?

— Совершенно верно. А вы?

— А я — в парашютно-десантном полку. Там нас и научили: лучше наносить увечья другим, чем получать их самому.

— Большинство морских пехотинцев подпишется под этим обеими руками, дружище, — усмехнувшись, согласился Райан.

— А нас на медицинском факультете учили совсем другому, — улыбнулась Кэти.

В Риме часы были вперед на один час. Полковник Годеренко, формально второй советник советского посольства в Италии, приблизительно два часа в день посвящал выполнению дипломатических обязанностей, но основное время отнимала работа в качестве резидента КГБ. Должность это была очень хлопотная. Рим являлся одним из основных нервных узлов НАТО, городом, в который стекалась самая разнообразная информация политического и военного плана, добыча которой и составляла основу профессиональной деятельности Годеренко. В его распоряжении были шесть помощников, из которых для одних разведка была основным занятием, а другие лишь привлекались время от времени. Все вместе они обеспечивали работу сети из двадцати трех агентов-итальянцев (среди них был также один немец), которые поставляли в Советский Союз информацию, по политическим или меркантильным соображениям. Конечно, было бы гораздо лучше, если бы агентами двигали исключительно идеологические побуждения, однако в последнее время все это быстро уходило в прошлое. Боннскому резиденту приходилось работать в более благоприятной обстановке. Немцы оставались немцами, и многих из них можно было убедить, что предпочтительнее помогать своим этническим братьям из ГДР, чем сотрудничать с американцами, англичанами и французами, именующими себя «друзьями отечества». Для Годеренко и остальных русских немцы никогда не станут союзниками, каких бы политических взглядов они ни придерживались, хотя фиговый листок марксизма-ленинизма порой мог оказываться весьма полезным.

В Италии все обстояло по-другому. Память о Бенито Муссолини быстро стерлась, и местных «истинных» коммунистов интересовал больше не марксизм, а вино и спагетти — если, конечно, не брать в счет террористов из «красных бригад», но этих опасных бандитов едва ли можно было считать надежными политическими союзниками. На самом деле просто беспощадные дилетанты, хотя иногда и от них можно было получить какую-то выгоду. Годеренко время от времени устраивал легальные поездки членов «красных бригад» в Советский Союз, где они осваивали азы политических знаний и, что гораздо важнее, получали навыки диверсионной работы.

На столе перед полковником высилась стопка сообщений, пришедших за ночь, из которых верхним был скрученный листок телетайпа из центрального управления в Москве. Заголовок гласил, что это сообщение имеет особую важность. В нем также был указан номер шифровального блокнота: 115890. Блокнот хранился в сейфе в закутке за столом. Развернувшись в кресле, Годеренко опустился на колено и набрал ключевую комбинацию цифр, предварительно отключив электронную сигнализацию, блокирующую наборный диск. На это ушло несколько секунд. Сверху на блокноте лежал шифровальный циферблат. Годеренко всей своей душой ненавидел одноразовые шифровальные блокноты, однако они являлись такой же неотъемлемой частью его жизни, как и туалет. Вызывающей отвращение, но необходимой. Расшифровка сообщения заняла у полковника десять минут. Лишь когда работа была полностью завершена, до него дошел истинный смысл приказа. «Лично от самого председателя?» — подумал Годеренко. Подобно чиновникам среднего звена во всем мире, полковник не любил, когда его особа привлекала внимание высшего руководства.

«Папа римский? Черт побери, какое до него дело может быть Юрию Владимировичу? — Годеренко задумался. — Ах да, ну конечно. Тут речь идет не о главе Римско-католической церкви. Главное здесь — это Польша. Можно выслать поляка из Польши, но нельзя вырвать Польшу из сердца поляка. Это вопрос политический.»

Вот чем объясняется важность.

Однако Годеренко это совсем не обрадовало.

«Оцените возможности получения физического доступа к папе римскому и немедленно доложите», перечитал он. На профессиональном жаргоне КГБ это могло означать только одно.

«Папу хотят убить?» — подумал Годеренко. Это может стать политической катастрофой. Какой бы католической страной ни считалась Италия, итальянцы по природе своей люди не религиозные. Здесь государственной религией являлась скорее La dolce vita — сладкая жизнь. Итальянцы являются самой неорганизованной нацией в мире. Уму непостижимо, как их угораздило стать союзниками Гитлеровского рейха. Для немцев все должно быть in Ordnung, в строгом порядке, разобранное, разложенное по полочкам, в любой момент готовое к использованию. А итальянцы же могли содержать в надлежащем порядке лишь свои кухни и, возможно, винные погреба. А в остальном здесь царил полный хаос. Для советского человека первый приезд в Рим становился культурным потрясением, сравнимым с ударом штыка в грудь. Итальянцы нигде и ни в чем не признают никакой дисциплины. Достаточно только посмотреть на то, как они ездят по улицам. По физической и эмоциональной нагрузкам вождение машины по улицам итальянской столицы, наверное, сравнимо с управлением сверхзвуковым истребителем.

Однако все итальянцы обладают врожденным чувством такта и приличия.

Для них некоторые вещи просто неприемлемы. Итальянцы обладают коллективным чувством красоты, оскорбление которого может привести к самым тяжелым последствиям. Во-первых, подобная акция, возможно, скомпрометирует источники информации. Даже несмотря на то, что речь идет о наемниках, работающих за деньги… Но и наемники не пойдут против собственных религиозных убеждений, ведь так? У каждого человека есть свои жизненные принципы, даже — нет, поправил себя Годеренко, в особенности здесь. Поэтому политические последствия подобной операции, возможно, окажут крайне негативное воздействие на эффективность работы агентурной сети и затруднят вербовку новых агентов.

«Проклятие, так что же мне делать?» — ломал голову Годеренко. Полковник Первого главного управления КГБ, резидент, создавший успешно работающую агентурную сеть, он обладал определенной степенью гибкости своих действий. Кроме того, Годеренко был винтиком огромной и сложной бюрократической машины, и самый простой для него способ действия состоял в том, чтобы поступать так, как поступают чиновники во всем мире: тянуть, путать, препятствовать.

Для этого требовалась особая сноровка, но Руслан Борисович Годеренко знал все, что требовалось знать.

Глава шестая

Но не слишком близко

Новое всегда представляет для человека интерес, и в отношении хирургов это тоже справедливо. Пока Райан читал газету, Кэти смотрела, не отрываясь, из окна поезда. День снова был ясный и солнечный, и небо голубизной могло сравниться с глазами красавицы-жены Джека. Сам Райан уже успел более или менее запомнить дорогу, и однообразие неизменно навевало на него сонливость. Уютно устроившись в углу дивана, он почувствовал, как тяжелеют веки.

— Джек, ты собираешься заснуть? А что если мы пропустим нашу остановку?

— Мы приедем на вокзал, — объяснил муж. — Поезд не просто остановится там; он дальше никуда не пойдет. К тому же, никогда не стой, если есть возможность сидеть, и никогда не сиди, если есть возможность лежать.

— Кто сказал тебе эту чушь?

— Мой комми, — закрывая глаза, промолвил Джек.

— Кто?

— Филипп Тейт, сержант-комендор морской пехоты Соединенных Штатов. Он служил в том взводе, которым я командовал до тех пор, пока не погиб при катастрофе вертолета, — полагаю, служит до сих пор.

Райан до сих пор на каждое Рождество отправлял своему бывшему подчиненному поздравительную открытку. Если бы Тейт тогда сплоховал, хромая шутка о «гибели» Райана, возможно, была бы не так далека от действительности. Тейт и фельдшер второго класса военно-морского флота по имени Майкл Бернс зафиксировали Райану спину и тем самым по меньшей мере спасли его от травмы позвоночника, которая сделала бы его навсегда калекой. Бернс также получал открытку на Рождество.

Минут за десять до прибытия на вокзал Виктории Райан протер глаза и уселся прямо.

— Добро пожаловать в мир тех, кто не спит, — язвительно заметила Кэти.

— К середине следующей недели ты будешь вести себя так же.

Она презрительно фыркнула.

— Для бывшего морского пехотинца ты слишком ленивый.

— Дорогая, когда делать нечего, можно потратить это время с пользой для себя.

— Что я и делаю.

Кэти показала последний номер медицинского журнала «Ланцет».

— И о чем ты читала?

— Ты все равно не поймешь, — ответила она.

И это действительно было так. Познания Райана в биологии ограничивались лягушкой, препарированной в старшей школе. Кэти также проделывала эту операцию, но затем она, вероятно, зашила лягушку обратно и отпустила ее прыгать в болото. Кроме того, Кэти умела сдавать карты, как профессиональный банкомет из Лас-Вегаса, что не переставало поражать ее мужа каждый раз, когда он это наблюдал. Зато она совершенно не умела обращаться с пистолетом. Как, вероятно, и большинство врачей. А здесь, в Англии, огнестрельное оружие считалось чем-то нечистым даже полицейскими, из которых лишь некоторым позволялось носить его при исполнении служебных обязанностей. Забавная страна.

— Как мне добраться до клиники? — спросила Кэти, когда поезд, сбавляя скорость, застучал на стрелках, приближаясь к конечной остановке.

— В первый раз возьми такси. Потом можно будет ездить на метро, — предложил Джек. — Город незнакомый, потребуется какое-то время, чтобы в нем освоиться.

— Как тут народ, спокойный? — поинтересовалась Кэти.

Этот вопрос был вызван тем, что она родилась и выросла в Нью-Йорке, а затем работала в центре Балтимора, где приходилось постоянно держать ухо востро.

— Получше, чем тот, с которым тебе приходилось сталкиваться в клинике Гопкинса. Здесь огнестрельные ранения ты встретишь нечасто. И люди, все как один, очень вежливые. Как только понимают, что ты американец, все сразу же наперебой стремятся чем-нибудь угодить.

— Да, вчера в бакалейном магазине меня встретили очень любезно, — подтвердила Кэти. — Но, знаешь, здесь нигде нельзя достать виноградного сока.

— Господи, какая отсталая нецивилизованная страна! — воскликнул Джек. — Тогда придется покупать для Салли имбирное пиво местного производства.

— Ах ты болван! — рассмеялась Кэти. — Ты, наверное, забыл, что наша Салли жить не может без виноградного сока, а также без вишневого с витамином С. А здесь есть только черносмородиновый. Я побоялась его покупать.

— Да, и говорить она тоже научится странно.

Джек нисколько не переживал по поводу маленькой Салли. Дети умеют привыкать ко всему. Быть может, Салли даже сможет усвоить правила крикета. Если так, она объяснит эту непостижимую игру своему отцу.

— Господи, здесь курят абсолютно все, — заметила Кэти, когда поезд прибыл на вокзал Виктории.

— Дорогая, смотри на это, как на перспективный источник доходов всех врачей.

— Курение — это очень страшный и глупый способ губить здоровье.

— Да, дорогая, ты совершенно права.

Каждый раз, когда Джек выкуривал сигарету, дома ему устраивали грандиозный скандал. Что ж, в этом еще один недостаток иметь жену-врача. Разумеется, Кэти была права, и Джек это прекрасно понимал, но каждый человек имеет право хотя бы на один недостаток. За исключением Кэти. Если у нее и был хоть какой-то недостаток, она это мастерски скрывала.

Поезд остановился. Райан и жена встали и открыли дверь купе.

Выйдя из вагона, они влились в поток клерков, спешащих на работу. «Совсем как Центральный железнодорожный вокзал в Нью-Йорке, — подумал Джек, — но только народа чуть поменьше.» Вокзалов в Лондоне было несколько; они расползлись в разные стороны от центра, словно щупальца осьминога. Перрон был достаточно широким и удобным, и люди вели себя здесь гораздо вежливее, чем это когда-либо случится в Нью-Йорке. Час пик есть час пик, но английская столица обладала своеобразным налетом взаимной вежливости, которая не могла не нравиться. Даже Кэти вскоре обязательно будет восторгаться ей. Райан вывел жену на улицу к цепочке такси, застывших у обочины. Они подошли к первой машине.

— Клиника Хаммерсмита, — сказал водителю Райан.

Он поцеловал жену.

— Увидимся сегодня вечером, Джек.

Кэти умела в любой обстановке заставить его улыбнуться.

— Желаю тебе хорошо поработать, малыш.

С этими словами Райан направился в противоположную сторону. В глубине души он был очень недоволен тем обстоятельством, что Кэти была вынуждена работать. Его мать не работала ни одного дня в жизни. Отец Джека, подобно всем мужчинам своего поколения, считал, что кормить семью — задача мужчины. Эммету Райану было по душе, что его сын женился на враче, однако его шовинистические взгляды на положение женщины в семье каким-то образом передались Джеку, несмотря на то, что Кэти зарабатывала гораздо больше мужа, вероятно, потому, что хирурги-офтальмологи представляли большую общественную ценность, чем сотрудники аналитической разведки. Или, по крайней мере, так считал рынок. Что ж, Райан не может заниматься тем, чем занимается его жена, а она не может заниматься тем, чем занимается он, и с этим ничего не поделаешь.

Охранник в форме у входа в Сенчури-Хауз, узнав Райана, улыбнулся и приветливо помахал рукой.

— Доброе утро, сэр Джон.

— Здравствуйте, Берт.

Райан вставил карточку в щель. Дождавшись, когда замигает зеленый огонек, он прошел через турникет. Отсюда до лифта было всего несколько шагов.

Саймон Хардинг тоже лишь только что вошел в кабинет.

Обычный обмен приветствиями:

— Доброе утро, Джек.

— Привет, — проворчал Джек, направляясь к своему столу.

Его уже ждал большой конверт из плотной бумаги. Наклейка гласила, что конверт доставили из американского посольства на Гросвенор-сквер. Вскрыв конверт, Райан увидел, что это был отчет о состоянии здоровья Михаила Суслова, составленный врачами клиники Гопкинса. Пролистав страницы, Джек нашел одну подробность, о которой успел забыть. Берни Кац, дотошный и придирчивый даже для врача, оценивал диабет, которым страдал Суслов, как перешедший в опасную стадию, и предсказывал, что главному коммунистическому идеологу жить осталось недолго.

— Вот, Саймон, взгляни. Тут говорится, что главный коммуняка в действительности болен еще серьезнее, чем кажется.

— А жаль, — заметил Хардинг, принимая отчет, не переставая при этом возиться с трубкой. — Знаешь, Суслов — очень неприятный тип.

— Я тоже так слышал.

Следующими в папке лежали утренние сводки. Они имели пометку «Секретно», но означало лишь то, что содержимое этих сводок появится в газетах не раньше, чем через день-два. И все же это были весьма любопытные документы, потому что иногда в них указывались источники информации, а это говорило о том, насколько она достоверна. Примечательно, что далеко не вся информация, получаемая разведывательными службами, является достаточно надежной. Значительную ее часть можно охарактеризовать как политические сплетни, потому что этим грешат даже в высших властных структурах. Среди политиков, как и в любом другом месте, тоже есть немало завистливых и мстительных мерзавцев. Особенно в Вашингтоне. И, вероятно, в еще большей степени в Москве? Джек спросил об этом у Хардинга.

— О да, тут ты совершенно прав. В советском обществе так много зависит от статуса, и подковерная борьба бывает… знаешь, Джек, в каком-то смысле ее можно считать национальным видом спорта. Я хочу сказать, что и мы, разумеется, не безгрешны, но в России это принимает чудовищные масштабы. Должно быть, такие порядки царили при дворе средневековых властителей — каждый божий день людям приходится сражаться за свое общественное положение. Наверное, в главных государственных ведомствах идет смертельная борьба за выживание.

— И как это влияет на информацию, которая поступает к нам?

— Я нередко жалею о том, что во время учебы в Оксфорде не прослушал курс психологии. Конечно, у нас работают штатные психологи — как, не сомневаюсь, и у вас в Лэнгли.

— Да. Я знаком кое с кем из наших мозговедов. В основном, из своего отделения, но также из отделений "С" и "Т". Однако, на мой взгляд, мы не уделяем этому достаточного внимания.

— Что ты хочешь этим сказать, Джек?

Райан вытянулся в кресле поудобнее.

— Пару месяцев назад мне довелось побеседовать с одним из коллег Кэти из клиники Гопкинса по имени Соломон; он нейропсихиатр. Очень своеобразная личность. Светлая голова — профессор, заведующий отделением. Так вот, этот Соломон мало верит в то, что больных необходимо укладывать в койку и вести с ними беседы. Он считает, что большинство психических расстройств является следствием химического дисбаланса головного мозга. В свое время за подобную крамолу его едва не выгнали из клиники, но по прошествии двадцати лет выяснилось, что он был прав. Ну да ладно, я не об этом. Соломон заверил меня, что почти все политики в чем-то похожи на кинозвезд. Они окружают себя толпой лизоблюдов и подхалимов, которые нашептывают им на ухо сладкую лесть, — и через какое-то время начинают сами верить в это, потому что им очень хочется верить. Для них политика — увлекательная игра, в которой важен сам процесс, а не конечный результат. Они отличаются от нормальных людей. Политики не производят ничего реального: они только делают вид. В «По совету и с согласия»32 есть хорошая фраза: «Вашингтон — город, где, имея дело с людьми, приходится исходить не из того, кто они на самом деле, а из того, за кого они себя выдают.» Если эти слова справедливы в отношении Вашингтона, насколько более справедливы они должны быть в отношении Москвы? Там политикой является абсолютно все. Советские политические деятели имеют дело не с реальным миром, а с символами. Поэтому закулисные схватки должны быть в Москве особенно острыми, так? На мой взгляд, нас такое положение вещей касается с двух сторон. Во-первых, это означает, что значительное количество информации, которую мы получаем, является кособокой, потому что ее источники или не способны видеть действительность, даже когда она бросается на них и кусает за ноги, или, обрабатывая информацию, искажают ее, подстраивая под себя, — как сознательно, так и неумышленно. Во-вторых, это означает, что те, кто находится на приемном конце, сами не могут разобраться в этой информации, так что даже если мы определим, что есть что, нам все равно не удастся предсказать последствия, потому что эти люди сами не смогут решить для себя, как им с ней поступить, даже если они по какой-то счастливой случайности поймут, что все-таки означает эта чертовщина. Так что мы здесь вынуждены анализировать недостоверную информацию, которая, к тому же, будет ошибочно истолкована теми, для кого она предназначается. Итак, как, черт побери, можем мы предсказывать действия тех, кто сам толком не знает, что делать?

Губы Саймона, сжимающие трубку, растянулись в улыбке.

— Очень точно подмечено, Джек. Кажется, ты начинаешь разбираться в нашей работе. Строго говоря, очень немногое из того, что делают русские, имеет хоть какой-то смысл. Однако, их поведение, несмотря ни на что, предсказать не так уж сложно. Достаточно только решить для себя, какое решение будет разумным, а затем вывернуть его наизнанку. Работает без промаха, — со смехом закончил Хардинг.

— Но меня в словах Соломона больше беспокоит второй момент. Он сказал, что те, в чьих руках сосредоточена большая власть, могут быть очень опасными. Они не знают, когда остановиться, и не умеют использовать свою власть разумно. Полагаю, именно так началось вторжение в Афганистан.

— Совершенно верно, — с серьезным видом кивнул Саймон. — Русские находятся в плену своих собственных политических иллюзий и не могут отчетливо видеть дорогу вперед. Но самая большая проблема заключается в том, что у них в руках действительно сосредоточена страшная власть.

— В этом уравнении я что-то не понимаю, — признался Райан.

— Не ты один, Джек. Это и есть наша работа.

Пришла пора переменить тему:

— Насчет папы римского ничего нового?

— Сегодня пока что ничего нет. Если у сэра Бейзила что-нибудь появится, я должен буду узнать об этом до обеда. Ты по-прежнему беспокоишься?

Джек угрюмо кивнул.

— Да. Проблема в том, что даже если мы и обнаружим реальную угрозу, разве мы сможем что-нибудь сделать? Нельзя же будет прислать взвод морских пехотинцев, чтобы они взяли охрану папы в свои руки, ведь так? Он — публичная фигура, и поэтому очень уязвим.

— К тому же, такие люди, как он, не бегут от опасности, согласен?

— Я хорошо помню убийство Мартина Лютера Кинга. Проклятие, он знал, должен был знать, что на него нацелено оружие. Но не отступил ни на шаг. Не убежал, не спрятался. Этого просто не могли допустить его моральные принципы. И то же самое, дружище, будет и в Риме, и вообще везде, куда бы ни отправился папа.

— Считается, что движущуюся цель поразить сложнее, — заметил Саймон, однако в его словах не было убедительности.

— Только не в том случае, когда о каждом шаге известно наперед за месяц, а то и за два. Проклятие, если КГБ задумает расправиться с папой, я не вижу, чем мы сможем этому помешать.

— Разве что предостеречь его.

— Замечательно. Войтыла лишь рассмеется нам в лицо. Ты же сам понимаешь, что этим все и кончится. Последние сорок лет ему приходилось постоянно противостоять — сначала нацистам, затем коммунистам. Черт побери, разве этого человека можно чем-либо запугать? — Райан помолчал.

— Если русские решатся на это, кто нажмет кнопку?

— Я склонен думать, что такое важное решение будет приниматься на заседании Политбюро. Политические последствия такого шага будут настолько серьезные, что ни один член Политбюро, какую бы высокую должность ни занимал, не возьмет всю ответственность на себя. Не забывай, русские привыкли к коллегиальному руководству — никто не рискнет действовать в одиночку, даже Андропов, самый независимый из всех.

— Хорошо, что мы имеем в этом случае? Голосовать предстоит пятнадцати членам. Итого пятнадцать ртов, плюс близкое окружение каждого, члены семей, которые также могут узнать обо всем. Насколько хороши наши источники? Если решение будет принято, узнаем ли мы о нем?

— Очень тонкий вопрос, Джек. Боюсь, я не смогу на него ответить.

— Не сможешь, потому что не знаешь ответа или потому, что не имеешь права отвечать? — уточнил Джек.

— Джек, ты прав, у нас есть источники информации, о которых мне известно, но которые я не могу обсуждать с тобой.

Похоже, Хардинг смутился сам, произнося эти слова.

— Эй, Саймон, не бери в голову, я все понимаю.

У Джека у самого были свои секреты. Так, например, он не имел права произносить в Сенчури-Хаузе слова «Ключ к таланту». Сам Райан был посвящен в этот вопрос, имевший классификацию «Н-ин», то есть, не предназначающийся для ознакомления иностранцев, — хотя и Саймон, и уж определенно сэр Бейзил были наслышаны об этом. Джек находил подобное положение вещей противоестественным, поскольку оно в первую очередь закрывало доступ к информации людям, которые могли бы плодотворно ею воспользоваться. «Если бы так обстояли дела на Уолл-стрит, — недовольно проворчал про себя Джек, — вся Америка давно опустилась бы за черту бедности.» Людям или можно доверять, или нельзя. Однако в этой игре были свои правила, и Райан вынужден был их придерживаться. Такова была плата за допуск в этот клуб посвященных.

— Чертовски отличная штуковина, — пробормотал Хардинг, листая отчет Берни Каца.

— У Берни очень светлая голова, — подтвердил Райан. — Вот почему Кэти так нравилось работать под его руководством.

— Но ведь он офтальмолог, а не психиатр, разве не так?

— Саймон, при нынешнем уровне развития медицины каждый высококлассный специалист должен разбираться понемногу во всем. Я уже спрашивал у Кэти: диабетический ретинит, которым страдает Суслов, свидетельствует о серьезных проблемах со здоровьем. При диабете красные кровяные тельца скапливаются в уголках глаз, что обнаруживается при обследовании. Берни со своей командой частично исправили эту проблему — полностью ее исправить нельзя — и восстановили Суслову зрение на процентов семьдесят пять — восемьдесят, по крайней мере, достаточно, чтобы управлять машиной в светлое время суток. Однако они лечили симптом, а не причину. Ведь красные кровяные тельца скапливаются не только в уголках глаз, правда? То же самое происходит по всему организму. Берни считает, что Красный Майк загнется от почечной недостаточности или сердечно-сосудистых заболеваний самое большее через пару лет.

— А наши ребята считают, что Суслов может протянуть еще лет пять, — заметил Хардинг.

— Ну, я не врач. Если хочешь, можешь переговорить с Берни лично, однако все, что нужно, есть в этой папке. Кэти утверждает — о диабете можно сказать все, лишь заглянув в глаза.

— Сам Суслов знает, насколько он плох?

Райан пожал плечами.

— Хороший вопрос, Саймон. Такие вещи врачи своим пациентам не говорят, что особенно верно в отношении России. Полагаю, Суслова лечат политически надежные врачи с научным званием не ниже профессора. Здесь, у нас, это означало бы, что речь идет действительно о светилах медицины, знающих свое дело. А там…

Хардинг кивнул.

— Правильно. Вполне возможно, что эти коновалы знают работы Ленина лучше, чем работы Пастера. Ты когда-нибудь слышал о Сергее Королеве, главном конструкторе советских ракет? С ним связана одна очень некрасивая история. По сути дела, беднягу зарезали на операционном столе, потому что два главных хирурга терпеть не могли друг друга, и один не протянул другому руку, когда корабль дал течь. Для Запада, возможно, это и к лучшему, но Королев действительно был очень талантливым инженером, а погиб он в результате некомпетентности врачей.

— И кто-нибудь ответил за это? — спросил Райан.

— О нет, никто. Оба этих хирурга занимали слишком высокое положение и имели много влиятельных покровителей. Им ничего не грозит до тех пор, пока они не прирежут кого-нибудь из своих высокопоставленных друзей, а этого не произойдет никогда. Не сомневаюсь, оба прикрываются знающими молодыми врачами.

— Знаешь, чего не хватает России? Адвокатов. Сам я не очень-то жалую этих крючкотворов, готовых по любому поводу затаскать человека по судам, но, наверное, именно они заставляют людей ходить по струнке.

— В любом случае, на мой взгляд, Суслов скорее всего не знает о том, насколько он плох. По крайней мере, так считают наши медицинские консультанты. Согласно нашим данным, он по-прежнему пьет водку, а это ему категорически противопоказано. — Хардинг поморщился. — А займет место Суслова Александров, еще менее приятный тип, чем его шеф. Надо будет проследить за тем, чтобы обновить досье на него.

Он сделал пометку.

Что касается Райана, тот продолжил знакомиться с утренними материалами, после чего ему предстояло заняться основной работой. Грир хотел, чтобы Райан изучил работу высшего управленческого звена советской оборонной промышленности и разобрался, как функционирует эта отрасль экономики. Эти исследования Райану предстояло проводить совместно с Хардингом, используя как американские, так и английские данные. Подобное задание как нельзя лучше устраивало Джека, тяготеющего к академическому анализу. Возможно, после этого его заметят наверху.

Ответное сообщение поступило в 11:32. «В Риме работают быстро,» — подумал Зайцев, приступая к расшифрованию. Работа эта требовала некоторого времени, но как только она будет закончена, он сразу же позвонит полковнику Рождественскому. Майор взглянул на часы на стене. Желудок у него уже начинал недовольно ворчать, однако с перерывом на обед придется повременить: срочная работа не допускала отлагательств. Единственным приятным моментом было, пожалуй, то, что полковник Годеренко начал зашифрование с первой строчки страницы 285.

Совершенно секретно

Срочно

Особая важность

Москва, центральное управление, председателю КГБ

В ответ на исходящее сообщение номер 15-8-82-666:

Получить физический доступ к священнику не представляет труда, если не задаваться строгими временными рамками. Для подробного ответа на Вашу просьбу потребуются уточнения. Священник принимает участие в публичных действиях, о которых известно заблаговременно. Однако воспользоваться этими возможностями сложно, повторяю, очень сложно вследствие большого стечения народа, присутствующего на этих мероприятиях. Предпринимаемые меры безопасности оценить трудно без уточнений с Вашей стороны. Любые физические действия в отношении священника не рекомендуются, так как политические последствия этого будут крайне негативными. Скрыть происхождение сил, участвующих в операции против священника, будет очень трудно.

Резидент КГБ в Риме

«Итак, — подумал Зайцев, — резидент отнесся к этой затее без особого энтузиазма.» Интересно, прислушается ли Юрий Владимирович к совету профессионала, знакомого с положением дел лучше кого бы то ни было? Однако Зайцев понимал, что этот вопрос выходит за рамки его компетенции. Сняв трубку, он набрал номер.

— Полковник Рождественский слушает, — ответил резкий голос.

— Докладывает майор Зайцев из центра связи. Товарищ полковник, пришел ответ на сообщение «три шестерки».

— Уже иду, — сказал Рождественский.

Верный своему слову, полковник уже через три минуты проходил через контрольно-пропускной пункт. К этому времени Зайцев успел вернуть шифровальный блокнот в хранилище. Ответ Годеренко и расшифрованный текст сообщения он положил в конверт из плотной бумаги, который протянул вошедшему полковнику.

— Кто-нибудь, кроме вас, читал это? — первым делом спросил Рождественский.

— Никак нет, товарищ полковник, — ответил Зайцев.

— Очень хорошо.

Не сказав больше ни слова, полковник Рождественский вышел. Зайцев тоже встал из-за стола и направился в столовую обедать. Великолепная еда была одним из плюсов работы в центральном управлении.

По пути в столовую Олег Иванович заглянул в туалет, чтобы вымыть руки. У него из головы никак не выходил утренний обмен секретными сообщениями. Юрий Андропов хочет физически устранить папу римского, а резиденту в Риме это не по душе. Зайцев не должен был иметь никаких собственных взглядов. Он был лишь звеном в линии связи. Высшему руководству Комитета государственной безопасности и в голову не приходило, что у рядовых сотрудников могут быть собственные мысли…

…и даже совесть…

Встав в конец длинной очереди, Зайцев взял металлический поднос и столовые приборы. Он остановил свой выбор на поджарке из говядины с четырьмя толстыми ломтями черного хлеба и большом стакане чая. Кассирша взяла с него пятьдесят пять копеек. Те, с кем обычно обедал Зайцев, уже поели, поэтому Олег Иванович пристроился с краю к столу, за которым сидели незнакомые ему люди. Они оживленно обсуждали футбол, но он не принял участия в разговоре, погруженный в свои мысли. Поджарка оказалась очень вкусной, как и хлеб, горячий, только что из духовки. Единственное, что было плохо — в общем зале не было приличных столовых приборов, таких, какими могли похвастаться комнаты отдыха начальства на верхних этажах. Здесь были обычные алюминиевые ложки и вилки, которыми пользовались простые советские люди. В общем-то, есть можно было и такими, однако Зайцеву было очень непривычно орудовать этими легкими, как пушинка, приборами.

«Значит, — размышлял он, — я был прав. Председатель действительно собирается убить папу римского.» Зайцев не был человеком религиозным. За всю свою жизнь он ни разу не посещал церковь — если не считать походов в огромные соборы, после Октябрьской революции преобразованных в музеи. О религии Олег Иванович знал только то, что вбила ему в голову советская пропаганда в школе и университете. Однако кое-кто из его одноклассников признавался в том, что верит в бога, а Зайцев не донес на них — просто потому, что это претило его натуре. Сам он никогда особо не задумывался о главных вопросах жизни и смерти. Жизнь в Советском Союзе была по большей части ограничена днем сегодняшним, а также вчерашним и завтрашним. Экономические реалии просто не позволяли заглядывать далеко вперед. Простой советский гражданин не мог купить себе загородный дом, не мог мечтать о роскошной машине, не мог откладывать деньги на то, чтобы придумать что-нибудь необычное на отпуск. Навязав народу так называемый «социализм», правительство Советского Союза позволяло — а по сути дела, заставляло всех и каждого стремиться к одному и тому же, независимо от личных вкусов, то есть, вставать в длинную очередь, записываться в бесконечный список и ждать, когда назовут твою фамилию. При этом еще приходилось быть готовым к тому, что тебя грубо оттолкнет какой-нибудь партийный функционер, занимающей более высокое положение, — хотя нет, такие люди имели доступ к особым, привилегированным кормушкам. Жизнь Зайцева ничем не отличалась от жизни миллионов его сограждан: они чувствовали себя бычками, которых откармливают в телятнике. За ними относительно неплохо ухаживали и давали одну и ту же еду без изысков, в одно и то же время, изо дня в день. Куда ни кинь взгляд — везде серая однообразная рутина бесконечной вереницы похожих друг на друга дней, которая для Зайцева скрашивалась лишь сообщениями, проходившими через него. Он не должен был вникать в их содержание и уж тем более запоминать, но, не имея возможности ни перед кем высказаться, Олег Иванович размышлял над ними, погрузившись в уединение своего рассудка. Сегодня у него в голове оставался лишь один обитатель, упорно не желающий умолкнуть. Он носился, как хомячок в колесе, вперед и вперед, но неизменно возвращаясь на то же самое место.

Андропов хочет убить папу римского.

Зайцеву уже приходилось переправлять приказы о физическом устранении того или иного человека. Всего лишь несколько раз. КГБ постепенно отходил от этой практики. В последнее время участились провалы. Какими бы высокими ни были профессиональное мастерство и ловкость оперативных агентов, службы безопасности иностранных государств оказывались значительно умнее и более подготовленными. С бесконечным терпением они выжидали, словно затаившийся в засаде паук, ничем не выдавая себя, но стоило лишь КГБ пожелать смерти какого-то человека и заняться ее подготовкой, как тотчас же находились свидетели и улики, ибо на помощь шапки-невидимки, увы, можно было рассчитывать только в детских сказках.

Гораздо чаще через Зайцева проходили донесения о перебежчиках или тех, кто только подозревался в намерении переметнуться к врагу, — или, что было не менее страшно, о «двойных» агентах и сотрудниках, работавших на противника. Олег Иванович сталкивался с приказами, в которых тот или иной сотрудник отзывался домой для «консультаций», после чего, как правило, он уже не возвращался в страну. Какой именно удел ждал предателей на родине, никто точно не знал, — приходилось довольствоваться лишь слухами, от которых мурашки шли по коже. Одного офицера, заподозренного в измене, якобы живого бросили в печь крематория, чем в свое время занималось гестапо. Зайцев слышал, что эту жуткую расправу засняли на кинопленку: об этом ему поведали те, кто говорил с теми, кто видел тех, кто смотрел этот фильм. Однако сам Олег Иванович фильм не видел, как не видел его никто из его знакомых. Наверное, даже у жестокости КГБ есть свои пределы. Нет, в основном говорили про расстрелы — причем солдатам якобы приходилось стрелять по несколько раз, чтобы добить жертву, — или про выстрел из пистолета в затылок, чем в свое время развлекался сам Лаврентий Берия. А вот в эти рассказы верили все. Зайцев видел фотографии Берии, с которых буквально капала кровь. Да и Железный Феликс, несомненно, проделывал то же самое, попивая чаек с баранками. Именно при этом человеке понятие «беспощадность» приобрело новый, зловещий смысл.

И все же все сходились во мнении, хотя прямо об этом никто и не говорил, что Комитет государственной безопасности действует все более цивилизованно. Более тонко и изящно. Разумеется, предателей расстреливали, но только после суда, на котором им предоставлялась возможность объяснить свои поступки, а если они невиновны, доказать это. Оправдательных приговоров такие суды практически не выносили, но только потому, что государство преследовало исключительно тех, кто действительно был виновен. Следователи Второго главного управления КГБ считались самыми опытными в стране; и именно они внушали самый большой ужас. Считалось, что они никогда не ошибаются и их невозможно обмануть — и в этом они были равны богам.

Но только советское государство утверждало, что никаких богов нет.

Ну, значит, это обыкновенные люди, мужчины… и женщины. Всем было известно про так называемую «Воробьиную школу», где готовили агентов-женщин. Мужчины обычно говорили об этой школе с двусмысленными ухмылками и многозначительными взглядами. «Ах, как хорошо было бы попасть туда в качестве инструктора, или, еще лучше, инспектора!» — мечтали они. Да к тому же еще получать за это зарплату. Как не переставала повторять его Ирина, все мужчины — свиньи. «Но, — с сожалением подумал Зайцев, — наверное, неплохо время от времени становиться свиньей.»

Убить папу римского — но зачем? Он не представляет для Советского Союза никакой угрозы. Сам Сталин однажды пошутил: «Сколько дивизий есть в распоряжении папы римского?» Так зачем же убивать этого человека?

Даже резидент КГБ в Риме не советует это делать. Годеренко опасается политических отголосков. Сталин приказал убить Троцкого и послал в Мексику сотрудника КГБ, сознавая, что того за это преступление будет ждать длительное тюремное заключение. И сотрудник выполнил приказ, верный делу партии. Об этом героическом подвиге рассказывали слушателям Высшей школы КГБ, не забывая добавлять, что «в настоящее время мы больше не прибегаем к подобным методам.» Не называя прямо эти методы нецивилизованными. Да, действительно КГБ постепенно менял стиль работы.

Но так было до недавнего времени. До сегодняшнего дня. И даже резидент выступает против. Почему? Потому что не хочет, чтобы его ведомство — и его страна! — вели себя настолько нецивилизованно?

Или потому, что подобная акция станет более чем глупой? Потому что речь идет о чем-то неправом? Понятия «правый» и «неправый» были чуждыми для граждан Советского Союза. По крайней мере, в том смысле, в каком эти понятия воспринимались во всем остальном мире. Мораль в стране заменили соображения политической корректности. То, что служит интересам советской политической системы, достойно похвалы. Ну а все остальное… заслуживает смерти?

Но кто определяет, что есть что?

Люди.

Люди, не знающие моральных принципов в том смысле, в котором это понимают во всем мире. Для них не существует бога, который определил бы, где добро, а где зло.

И все же…

И все же в сердце каждого человека существуют врожденные понятия о добре и зле. Убить другого человека — это зло. На то, чтобы лишить кого-то жизни, нужны очень веские причины. Однако оценивают, взвешивают эти причины тоже люди. Тот самый человек, занимающий тот самый пост, обладающий достаточной властью, вправе принимать решение убить кого-то — почему?

Потому что так сказали Маркс и Ленин.

Именно так давным-давно определило правительство Советского Союза.

Намазав маслом последний кусок хлеба, Зайцев вытер им соус с тарелки.

Он сознавал, что подобные мысли являются опасными, очень опасными.

Советское общество не поощряло и, больше того, даже не допускало инакомыслия. Мудрость коммунистической партии не подвергалась критике.

И уж определенно не здесь. В столовой центрального управления КГБ никто и никогда не решался оспорить вслух правоту партии и отчизны, которой она служит. О да, изредка возникали споры по поводу тех или иных тактических приемов, но даже эти разговоры велись в рамках, более высоких и неприступных, чем кирпичные стены Кремля.

Зайцев размышлял о том, что моральные устои его родины были предопределены немецким евреем, прожившим почти всю свою жизнь в Лондоне, и сыном царского чиновника, который просто не очень-то жаловал царя после того, как его авантюрист-брат был казнен за попытку покушения на монаршую особу. Этот человек укрылся в самом капиталистическом из государств, в Швейцарии, а потом его переправили на родину немцы в надежде на то, что ему удастся свергнуть царское правительство, что позволит Германии одержать победу над своими противниками на Западном фронте во время Первой мировой войны. Все это мало напоминало великий план построения светлого будущего для всего человечества, начертанный божественной рукой, не так ли? Все то, что использовал Ленин в качестве модели преобразования своей страны — а через нее и всего мира, — он почерпнул из работ Карла Маркса, из работ его друга Фридриха Энгельса, а также из своих собственных взглядов на переустройство государства, главой которого он стал.

Единственным отличием марксизма-ленинизма от религии было отсутствие верховного божества. Обе системы требовали полного подчинения, обе утверждали о своей фундаментальной правоте. Но только советская власть проявляла себя, распоряжаясь жизнью и смертью людей.

Советское государство громогласно заявляло, что его основной задачей является деятельность на благо рабочих и крестьян во всем мире. Однако право решать, кого именно считать рабочими и крестьянами, присвоило себе высшее руководство страны, и эти люди жили в роскошных дачах и просторных, многокомнатных квартирах, разъезжали в машинах с личными водителями… и имели привилегии.

И какие привилегии! Зайцеву нередко приходилось пересылать сообщения о женском белье и косметике, которую заказывали для своих жен, дочерей и любовниц те, кто работал в этом здании. Эти вещи, которые не мог производить Советский Союз, как правило, переправлялись с Запада дипломатическим багажом. Номенклатура жаждала всего этого, а также западногерманских холодильников и газовых плит. Наблюдая за тем, как проносятся по центральным улицам Москвы большие шишки в правительственных ЗИЛах, Зайцев понимал, какие чувства испытывал в отношении царя Владимир Ленин. Монархи заявляли, что их власть ниспослана свыше. Лидеры партии заявляли, что они занимают свое высокое положение согласно воле народа.

Но только воля народа была тут ни при чем. В западных странах власть была выборной — и хотя «Правда» не переставала поносить демократические устои этих стран, выборы в них действительно были настоящими. Сейчас к руководству Англией пришла женщина с отталкивающей внешностью, а Америку возглавил престарелый фигляр-актер, но оба этих деятеля были избраны народами своих стран, а прежних руководителей выбор народа отправил в отставку. Обоих лидеров в Советском Союзе не любили, и через Зайцева прошло множество официальных запросов выяснить их психическое состояние и основополагающие политические взгляды; тревога, звучавшая в этих сообщениях, не вызывала сомнений, и сам Зайцев разделял ее. Однако какими бы отталкивающими и непредсказуемыми ни были эти лидеры, их выбрал народ. А вот советский народ определенно не выбирал нынешнюю когорту князьков, членов Политбюро, которые управляли страной.

И вот сейчас эти коммунистические князьки замыслили расправиться с польским священником, занявшим высший сан в Католической церкви. Но каким образом папа римский может угрожать родине? Под его началом нет никаких воинских формирований. Значит, он представляет собой политическую угрозу? Но как? Формально Ватикан является самостоятельным государственным образованием — однако государство, не располагающее военной мощью, это ничто. А если бога нет, то власть папы, какой бы она ни была, есть иллюзия, нечто такое же неуловимое, как дым от сигареты. А Советский Союз располагает самой мощной армией на земле, о чем постоянно твердят в телепередаче «Служу Советскому Союзу!», которую смотрят все от мала до велика.

Так зачем же убивать человека, не представляющего никакой угрозы? Неужели он способен заставить взмахом жезла расступиться океан или наслать на землю мор? Разумеется, нет.

«А убийство безобидного человека является преступлением,» — мысленно подвел итог своим размышлениям Зайцев. Впервые за все время работы в доме номер два по площади Дзержинского Олег Иванович дал волю своим мыслям, перешагнул запретную черту. Он задал себе вопрос и нашел на него ответ.

Конечно, было бы очень хорошо, если бы Зайцев мог поделиться с кем-нибудь своими соображениями, но, разумеется, об этом не было и речи. Это лишало его своеобразного предохранительного клапана, позволяющего разобраться в собственных чувствах и привести их к общему знаменателю. Законы и порядки Советского Союза вынуждали Зайцева вариться в собственном соку, снова и снова мусолить свои мысли до тех пор, пока они в конечном счете не выстраивались в строгом порядке, ведущем к единственному решению. И в том, что советское государство не одобрило бы это решение, была вина исключительно самого государства.

Пообедав, Зайцев допил чай и закурил сигарету, однако этот созерцательный акт нисколько не успокоил его душу. Хомячок по-прежнему беспокойно носился по колесу. Однако никто из находящихся в столовой этого не замечал. Тем, кто видел Зайцева, Олег Иванович казался обычным человеком, наслаждающимся в одиночестве послеобеденной сигаретой. Подобно всем советским людям, Зайцев умел скрывать свои чувства. Его лицо оставалось абсолютно непроницаемым. Он лишь время от времени смотрел на настенные часы, чтобы вовремя вернуться на рабочее место после обеденного перерыва — обычный государственный служащий, один из множества, работающих в этом здании.

А на последнем этаже все обстояло по-другому. Полковнику Рождественскому не хотелось отрывать председателя от обеда, поэтому он сидел у себя в кабинете, уставившись на медленно ползущие стрелки часов, и жевал бутерброд, не притрагиваясь к тарелке супа. Как и Андропов, Рождественский курил американские сигареты «Мальборо», более мягкие и качественные по сравнению с советскими. Страстью к хорошим сигаретам он заразился на оперативной работе за границей. Сейчас, являясь высокопоставленным сотрудником Первого главного управления КГБ, Рождественский имел возможность покупать «Мальборо» в специальном закрытом магазине в центральном управлении. Американские сигареты были дорогими даже для тех, кто получал зарплату в инвалютных рублях, но Рождественский пил дешевую водку, что отчасти уравнивало его затраты. Дожидаясь вызова к председателю, полковник гадал, как тот отнесется к ответу Годеренко. Руслан Борисович считался очень способным резидентом, осторожным и вдумчивым. Он занимал достаточно высокое положение, чтобы иметь возможность спорить с начальством, что и произошло сейчас. В конце концов, задача Годеренко состояла в том, чтобы отправлять в Москву достоверную информацию, и если у него возникали опасения, что та или иная операция может его скомпрометировать, он был просто обязан предупредить об этом. К тому же, в сообщении Андропова не было прямых приказов — лишь просьба оценить ситуацию. Так что, скорее всего, Руслан Борисович не навлечет на себя гнев Андропова. Однако председатель, возможно, рявкнет, а в этом случае выслушивать его гнев придется тому, кто находится под рукой, то есть ему, полковнику А. Н. Рождественскому. И ничего хорошего в этом не будет. Его положение одновременно внушало зависть и вызывало страх. Входя в ближайшее окружение председателя КГБ, Рождественский мог нашептывать ему на ухо, однако при этом он находился также и в непосредственной близости от его зубов. В истории КГБ были нередки случаи, когда кому-то приходилось отвечать за чужие ошибки. Однако в данном случае это было маловероятно. Хотя и, бесспорно, человек крутой, Андропов при этом был достаточно справедливым. И все же не было ничего хорошего в опасном соседстве с пробудившимся вулканом.

На столе у Рождественского зазвонил телефон прямой связи.

— Председатель готов вас принять, товарищ полковник, — сказал личный секретарь Андропова.

— Спасибо.

Встав, полковник прошел по коридору.

— Пришел ответ от полковника Годеренко, — доложил Рождественский, протягивая расшифрованное сообщение.

Пробежав сообщение взглядом, Андропов нисколько не удивился, и к нескрываемому облегчению Рождественского, не вышел из себя.

— Я так и предполагал. Алексей Николаевич, похоже, наши люди начисто растеряли дерзость и отвагу, ты не находишь?

— Товарищ председатель, резидент изложил вам свое профессиональное видение проблемы, — ответил полковник.

— Продолжай, — распорядился Андропов.

— Товарищ председатель, — начал Рождественский, тщательно подбирая слова, — операцию, подобную той, которую вы, по-видимому, рассматриваете, сопряжена с неизбежным политическим риском. Священник обладает значительным влиянием, каким бы иллюзорным оно ни было. Руслан Борисович беспокоится, что акция в отношении священника может отрицательно сказаться на его возможностях по сбору информации, а именно это, товарищ председатель, и является его основной задачей.

— Предоставь оценивать политический риск мне, а не полковнику Годеренко.

— Вы совершенно правы, товарищ председатель, однако именно он наш резидент в Риме, и его работа заключается в том, чтобы сообщать вам все, что он считает нужным. Если Годеренко не сможет выполнять свои задачи в полном объеме, это обернется для нас существенными потерями, как прямыми, так и косвенными.

— Насколько существенными?

— Предсказать заранее это невозможно. Агентурная сеть в Риме насчитывает несколько очень эффективно действующих агентов, собирающих о блоке НАТО разведывательную информацию политического и военного плана. Сможем ли мы обойтись без нее? Да, думаю, сможем, и все же этого лучше не допускать. Наличие человеческих факторов в значительной степени затрудняет прогнозирование. Вы же понимаете, что управление агентурной сетью — это не наука, а искусство.

— Ты мне уже говорил это, Алексей.

Андропов устало потер глаза. Рождественский отметил, что председатель выглядел сегодня каким-то осунувшимся. Неужели его снова донимает больная печень?

— Наши агенты — люди, а у каждого человека есть свои индивидуальные особенности. От этого никуда не деться, — наверное, в сотый раз объяснил Рождественский.

Могло быть и хуже; Андропов иногда все же прислушивался к тому, что ему говорили. Про большинство его предшественников нельзя было сказать и это. Вероятно, умение слушать объяснялось высоким интеллектуальным потенциалом Юрия Владимировича.

— Вот почему мне так нравятся технические средства разведки, — проворчал председатель КГБ.

Рождественский отметил, что эту фразу повторяли многие. Проблема состояла в том, чтобы перехватывать и дешифровывать сообщения, передаваемые по каналам связи. В области криптографии Запад намного опередил Советский Союз, даже несмотря на то, что КГБ удалось внедрить своих агентов в ведомства, отвечающие за защиту информации. В частности, американское АНБ и английский ЦПС постоянно работали над тем, чтобы взломать советские шифры, и — были опасения — время от времени им это удавалось. Вот почему КГБ вынужден был полагаться на одноразовые шифровальные блокноты, не доверяя больше ничему.

— Насколько это надежно? — спросил Райан у Хардинга.

— Мы считаем, Джек, что это достоверный документ. Частично он составлен по материалам открытых источников, но большую часть составляют данные, подготовленные для Совета министров. На таком высоком уровне русские уже предпочитают не лгать самим себе.

— Это еще почему? — раздельно произнес Райан. — Если во всех остальных местах это происходит сплошь и рядом?

— Но тут речь идет о конкретных вещах, об оружии, которое поставляется в армию. Если оно не поступит, это будет сразу же обнаружено, и возникнут вопросы. В любом случае, — продолжал Хардинг, смягчая свой тон, — самый важный материал в этой подборке связан с вопросами политики, а здесь ложью мало что добьешься.

— Возможно. В прошлом месяце я поднял большой шум у нас в Лэнгли, когда мне на глаза попался отчет о состоянии советской экономики, который должен был лечь на стол президенту. Я тогда заявил, что эта информация не может соответствовать действительности, но человек, подготовивший материал, высокомерно заявил, что то же самое видят на заседаниях члены Политбюро…

— И что ты на это ответил, Джек? — прервал его Хардинг.

— Саймон, я сказал, что эта информация просто не может быть правдой, для каких бы больших советских шишек она ни готовилась. Отчет был чушью от начала и до конца — что заставило меня гадать, каким образом, черт побери, Политбюро определяет политику, когда данные, на которых основываются решения, взяты из Зазеркалья, где блуждала Алиса. Знаешь, когда я служил в морской пехоте, нас пугали, что Иван Иванович — русский солдат — имеет рост десять футов. На самом деле это не так. Возможно, их много, но на самом деле они даже более мелкие, чем мы, потому что плохо питаются в детстве, и оружие у них хреновое. АК-47 — неплохой автомат, но я ни за что не променяю на него М-16. А автомат по своему устройству значительно проще переносной радиостанции. Поэтому я залез в данные ЦРУ и выяснил, что тактические радиостанции, которые используются в Красной Армии, это полное дерьмо. Так что в конце концов выяснилось, что я все же был прав. Итак, Саймон, подвожу итог: Политбюро лгут, когда докладывают о состоянии экономики. А уж если лгут этим людям, полагаться нельзя ни на что.

— И что в конечном счете сталось с отчетом для президента?

— Он все-таки попал к нему на стол, но с пятью страницами моего дополнения. Надеюсь, у президента хватило терпения добраться до них. Говорят, Рейган очень внимательно знакомится со всеми документами. Так или иначе, я только хочу сказать, что вся политика русских основана на лжи, и, возможно, нам следует подумать о том, как лучше постигать реалии их жизни. На мой взгляд, Саймон, советская экономика находится в полной заднице. Она просто не может функционировать так эффективно, как об этом говорят. В противном случае мы бы наблюдали позитивные перемены в продукции, которую выпускают русские. Однако ведь этого не происходит, не так ли?

— Как можно бояться государства, которое не может само себя прокормить?

— Совершенно верно, — кивнул Райан.

— Но во время Второй мировой войны…

— В 1941 году на Советский Союз напала страна, которую русские всегда недолюбливали, и при том Гитлер оказался настолько глуп, что не смог обратить себе на пользу недовольство советского народа своим собственным правительством. Он начал проводить на захваченных территориях расовую политику, которая, наоборот, толкнула русских обратно в объятия Джо Сталина. Так что в данном случае это сравнение неприемлемо. Советский Союз нестабилен в основе своей. Почему? Потому что это несправедливое общество, а стабильное несправедливое общество просто невозможно. Советская экономика… — Райан помолчал. — Знаешь, надо найти какой-нибудь способ использовать это в наших целях…

— Для чего?

— Для того, чтобы встряхнуть само основание Советского Союза, — предложил Райан. — Устроить небольшое землетрясение.

— Чтобы вся эта махина рухнула? — спросил Хардинг, удивленно поднимая брови. — Тебе неплохо было бы помнить, что у русских уйма ядерного оружия.

— Ну хорошо, замечательно, тогда мы постараемся подложить мягкую подстилку, чтобы падение не было таким болезненным.

— Чертовски любезно с твоей стороны, Джек.

Глава седьмая

Медленное кипение

Работа Эда Фоули в качестве пресс-атташе посольства не была слишком обременительной в смысле времени, которое требовалось на то, чтобы ласкать журналистов, как своих, американских, так изредка и чужих. Под чужими подразумевались корреспонденты «Правды» и других ведущих советских изданий. Фоули полагал, что все они являются штатными или внештатными сотрудниками КГБ — на самом деле, особой разницы между этим не было, поскольку Комитет государственной безопасности без зазрения совести использовал журналистскую «крышу» для своих оперативных работников. Как следствие, почти за каждым советским журналистом, работающим в Америке, бдительно присматривал агент ФБР, а то и два, — по крайней мере, тогда, когда в ФБР находились свободные агенты, что случалось совсем нечасто. Журналисты и оперативные сотрудники КГБ выполняли практически идентичные функции.

Фоули только что больно ущипнул некий Павел Курицын, корреспондент «Правды», — или профессиональный шпион, или человек, начитавшийся шпионских романов. Поскольку лучше строить из себя дурака и скрывать свой ум, Фоули, спотыкаясь, составлял корявые фразы по-русски, изображая нескрываемую гордость тем, что он овладел этим сложным языком. Курицын насмешливо предложил американцу побольше смотреть советское телевидение, чтобы быстрее освоить русский. После пресс-конференции Фоули быстро подготовил отчет для архивов ЦРУ, отметив, что от Павла Евгеньевича Курицына так и веяло душком сотрудника Второго главного управления, который сам обнюхивал его, добавив, что он, судя по всему, выдержал испытание. Разумеется, полной уверенности быть не могло. Насколько было известно Фоули, русские действительно прибегали к услугам тех, кто якобы умел читать чужие мысли. Он знал, что в Советском Союзе экспериментировали буквально во всех областях, в том числе и с так называемой способностью «видеть на расстоянии», что с его точки зрения было шагом назад от цыганок-гадалок. Тем не менее, в ответ Управление, к вящему недовольству Фоули, начало свою собственную программу. Для Эда Фоули то, чего нельзя было потрогать руками, не существовало. Однако чего только не придумают умники из разведывательно-аналитического отдела, чтобы утереть нос сотрудникам оперативного отдела — настоящим профессионалам ЦРУ, которым приходится изо дня в день выполнять свою нелегкую работу.

Достаточно уже одного того, что русский Иван имеет в посольстве глаза и, одному богу известно, сколько ушей — несмотря на регулярные зачистки здания сотрудниками отдела электронно-технической службы. (Один раз русским даже удалось поставить «жучок» в кабинете посла.) Прямо напротив здания находилась бывшая церковь, которую теперь использовал КГБ. В американском посольстве она была известна как церковь Святой Богоматери микроэлектроники, поскольку все старинное здание было напичкано ультракоротковолновыми передатчиками, нацеленными на посольство. Эти передатчики ставили помехи, не позволяя американской разведывательной аппаратуре прослушивать советские телефонные и радиорелейные линии. Уровень электромагнитного излучения поднимался до значений, опасных для здоровья, и для защиты от него здание посольства было оборудовано металлическими экранами, запрятанными под внутренней отделкой стен, которые отражали значительную часть попадавшей энергии на тех, кто находился напротив. В этой игре были свои правила, и русские более или менее их придерживались, хотя нередко правила оказывались начисто лишены смысла. Жители окрестных домов тихо роптали, протестуя против мощных ультракоротковолновых передатчиков у себя за окном, но ответом на их жалобы неизменно становилась возмущенная фраза «Кто, мы?», сопровождающаяся пожатием плечами. И дальше этого обычно ничего не шло. Врач посольства утверждал, что причин для беспокойства нет, — однако его кабинет находился в подвале, укрытый от излучений толстым слоем бетона и грунта.

Кое-кто утверждал, что можно запечь сосиску в тесте, просто оставив ее на некоторое время на подоконнике окна, выходящего на восток.

Во всем посольстве лишь двое знали настоящую роль Эда Фоули: посол и военный атташе. Первого звали Эрнст Фуллер. Внешне Фуллер напоминал иллюстрацию из книги об аристократии: высокий, стройный, с царственной гривой седых волос. В действительности он родился и вырос на свиноферме в штате Айова, получил стипендию на бесплатное обучение на юридическом факультете Северо-Западного университета, работал в руководстве крупных компаний и закончил карьеру в бизнесе исполнительным директором автомобильной корпорации. В перерыве Фуллер во время Второй мировой войны три года прослужил на флоте и в составе экипажа легкого крейсера «Бойс» участвовал в боях за остров Гуадалканал. Сотрудники московского отделения ЦРУ считали его серьезным «игроком», талантливым дилетантом.

Должность военного атташе занимал бригадный генерал Джордж Долтон. По профессии артиллерист, он легко находил общий язык со своими русскими коллегами. Долтон, неуклюжий медведь с копной курчавых черных волос, двадцать с лишним лет назад играл в футбол за команду академии Уэст-Пойнта и неплохо показал себя.

Фоули ждала встреча с обоими — официально, для обсуждения отношений с американскими журналистами. Соблюдать конспирацию приходилось даже внутри посольства.

— Ну, как привыкает к новому месту ваш сын? — спросил Фуллер.

— Скучает по мультфильмам. Перед тем, как отправиться сюда, я купил эту новую штуковину — знаете, видеомагнитофон «Бетамакс», и несколько видеокассет с мультиками, но хватило их ненадолго, а стоят они очень прилично.

— По советскому телевидению показывают собственный вариант похождений Койота-бродяги, — вмешался в разговор генерал Долтон. — Называется «Ну, погоди!» Конечно, до продукции «Уорнер бразерс» русским далеко, но все же это лучше, чем треклятая производственная гимнастика, которую крутят каждое утро. Девица-ведущая без труда могла бы муштровать новобранцев в учебном центре.

— Да, я вчера утром обратил на нее внимание. Она что, член олимпийской команды по тяжелой атлетике? — пошутил Фоули. — По крайней мере…

— Каковы первые впечатления? — остановил его Фуллер. — Есть какие-то неожиданности?

Фоули покачал головой.

— Меня подробно инструктировали, и все оказалось приблизительно таким, как я и ожидал. Похоже, куда бы я ни пошел, за мной следует «хвост». Как долго, по-вашему, это продлится?

— Ну, где-нибудь с неделю. Выйдите из посольства, прогуляйтесь, — предложил генерал Долтон, — а еще лучше, посмотрите за Роном Филдингом, когда он выйдет гулять. Он делает свое дело очень хорошо.

— У вас намечается что-нибудь крупное? — спросил посол Фуллер.

— Нет, сэр. В настоящий момент лишь плановые операции. Однако у самих русских происходит нечто очень серьезное.

— И что же? — спросил Фуллер.

— Они называют эту «операция ПАН». Аббревиатура от «Превентивное атомное нападение». Русские испугались, что наш президент шарахнет по ним ядерной бомбой, поэтому они засуетились и стараются любыми средствами выяснить его психическое состояние.

— Вы это серьезно? — спросил Фуллер.

— Абсолютно. Полагаю, русские чересчур серьезно отнеслись к гневной риторике президента.

— Действительно, мне в министерстве иностранных дел задавали очень странные вопросы, — задумчиво произнес посол. — Но я тогда списал все на обычную праздную болтовню.

— Сэр, мы вкладываем в вооруженные силы большие деньги, и русских это беспокоит.

— А сами они при этом закупили десять тысяч новых танков, и это совершенно нормально? — заметил генерал Долтон.

— Вот именно, — подтвердил Фоули. — Пистолет в моей руке — это оружие обороны, но пистолет в вашей руке — это оружие нападения. Наверное, все зависит от точки зрения.

— Вы уже видели вот это? — спросил Фуллер, протягивая документ, пришедший по факсу из «Туманного дна».

Фоули пробежал взглядом листок бумаги.

— Ого!

— Я ответил Вашингтону, что это письмо очень встревожит Советы. А вы что думаете?

— Полностью с вами согласен, сэр. Причем причин для тревоги будет несколько. Самое главное — это возможные волнения в Польше, которые могут распространиться на всю коммунистическую империю. Это одна из немногих областей, в которой русские способны мыслить долгосрочными категориями. Политическая стабильность для них sine qua non33. А что говорят в Вашингтоне?

— Директор Управления только что показал этот документ президенту, тот передал его государственному секретарю, и он сразу же переслал его мне по факсу с просьбой высказать свои соображения. А вы не можете погреметь в кустах, спугнуть дичь, выяснить, обсуждалось ли это письмо на Политбюро?

Подумав немного, Фоули кивнул.

— Можно будет попробовать.

Конечно, сделать это будет нелегко, но, в конце концов, в этом и состоит его работа, не так ли? Надо будет передать сообщения двум — трем агентам, но для этого они и существуют. Самое неприятное состояло в том, что для этого придется задействовать жену. Мери Пат не будет возражать — черт побери, она обожает играть в шпионов, — однако Эд всегда переживал, подвергая ее опасности. Наверное, всему виной мужской шовинизм.

— Каков приоритет этого задания? — спросил Фоули.

— Вашингтон очень заинтересован, — ответил Фуллер.

То есть, задание срочное, но не экстренное.

— Хорошо. Я займусь этим, сэр.

— Не знаю, какими активами вы располагаете в Москве — и не хочу знать. Для них это будет опасно?

— Сэр, здесь предателей расстреливают.

— Да, Фоули, это более жестоко, чем торговля автомобилями. Я вас понимаю.

— Проклятие, даже на Центральном плато34 было проще, — заметил генерал Долтон. — Русский Иван ведет игру по-крупному. Знаете, меня тоже спрашивают о здоровье президента, в основном, старшие офицеры, за коктейлем. То есть, русские действительно серьезно встревожились, да?

— Все говорит о том, — подтвердил Фуллер.

— Очень хорошо. Никогда не помешает сбить с противника самоуверенность, заставить его испуганно озираться по сторонам.

— Надо только следить за тем, чтобы не переусердствовать, — заметил посол Фуллер. Человек в дипломатии относительно новый, он относился к ней с большим уважением. — Хорошо, у вас есть для меня еще что-нибудь?

— С моей стороны пока что ничего, — ответил резидент. — Я до сих пор осваиваюсь на новом месте. Сегодня со мной встречался один русский журналист. Возможно, контрразведчик из КГБ, некий тип по фамилии Курицын.

— По-моему, он «игрок», — тотчас же подтвердил генерал Долтон.

— Мне так сразу же показалось. Подозреваю, он постарается проверить меня через корреспондента «Нью-Йорк таймс».

— Вы с ним знакомы?

— Да, его зовут Энтони Принс, — кивнул Фоули. — И фамилия ему как нельзя кстати35. Престижный Гротонский колледж, Йельский университет. Когда я еще работал в газете, нам с ним приходилось несколько раз встречаться. Он очень умен, но все же не в такой степени, в какой о себе мнит.

— Как ваш русский язык?

— Могу сойти за советского гражданина — ну а моя жена, та просто поэт. Она прекрасно владеет русским. Да, и еще одно. В дипломатическом квартале рядом со мной живут англичане. Хейдоки, муж Найджел, жена Пенелопа. Насколько я понял, они тоже «игроки».

— И серьезные, — подтвердил генерал Долтон. — Можете им доверять.

Фоули так и предполагал, однако убедиться наверняка никогда не лишне. Он встал.

— Ну хорошо, а теперь мне пора приступить к работе.

— Добро пожаловать в Москву, Эд, — сказал посол. — Когда обвыкнитесь, здесь не так уж и плохо. Через советское министерство иностранных дел можно доставать любые билеты в театры и на балет.

— Я предпочитаю хоккей с шайбой.

— С этим тоже не будет никаких проблем, — ответил генерал Долтон.

— Хорошие места? — спросил резидент.

— Первый ряд.

Фоули улыбнулся.

— Определенно, мне здесь понравится.

Мери Пат гуляла на улице с сыном. Увы, Эдди уже был слишком большим для того, чтобы возить его в коляске. А жаль. С помощью коляски можно было бы проделывать множество любопытных фокусов. К тому же, рассуждала Мери Пат, русские побоялись бы тревожить младенца и рыться в подгузниках — тем более, защищенных дипломатическим паспортом. Но сейчас она пока просто вышла на прогулку, осваиваясь в незнакомом городе, привыкая к незнакомым картинам и запахам. Это было самое сердце зверя, а сама она проникла в него вирусом — хотелось надеяться, смертельным. Урожденная Мария Каминская, она была внучкой конюшего дома Романовых. Общение с дедушкой Ваней наложило неизгладимый отпечаток на все ее детство. От него маленькая Маша с пеленок выучила русский, причем не тот, на котором разговаривали в Советском Союзе сейчас, а изысканный литературный язык дней минувших. Читая поэзию Пушкина, она плакала, и в этом в ней было больше русского, чем американского, поскольку русские веками почитали своих поэтов, в то время как в Америке они были низведены до написания текстов поп-песен.

На родине предков Маши Каминской было много достойного любви и восхищения.

Но только это ни в коей мере не относилось к правительству Советского Союза. Маше было двенадцать; она только входила в сладостную юность, когда дедушка Ваня рассказал ей историю цесаревича Алексея, наследника российского престола, — ребенка милого и доброго, по словам дедушки, но очень несчастного, больного гемофилией и поэтому болезненного и слабого. Полковник Иван Борисович Каминский, мелкопоместный дворянин, служивший в Императорском конногвардейском полку, обучал мальчика верховой езде, поскольку в ту эпоху этот навык был необходим для мужчины знатного происхождения. Ему приходилось быть очень осторожным; Алексея часто носил на руках матрос Императорского военно-морского флота, чтобы мальчик не упал и не разбился до крови; однако полковник Каминский блестяще справился со своей задачей, чем заслужил благодарность Николая Второго и императрицы Александры Федоровны. За время обучения цесаревич и его наставник сблизились, если и не как отец и сын, то как дядя и племянник. В самом начале Первой мировой войны дедушка Ваня ушел на фронт биться с германцами, но во время сражения в Восточной Пруссии попал в плен. В Германии, в лагере для военнопленных он встретил известие о революции. Ему удалось вернуться на родину, и он в рядах белогвардейцев сражался с большевиками. В 1918 году дедушка Ваня узнал о том, что узурпаторы расправились в Екатеринбурге со свергнутым императором и всей его семьей. Осознав, что дело контрреволюции обречено, он с огромным трудом покинул Россию и перебрался в Америку, где начал новую жизнь, омраченную неутихающей скорбью по невинно убиенным.

Мери Пат хорошо запомнила слезы, появлявшиеся в глазах дедушки каждый раз, когда он рассказывал ей о трагедии царской семьи, и с этими слезами ей передалась его неистребимая ненависть к большевикам. Правда, у нее самой это чувство было более приглушенным. Мери Пат не испытывала фанатичной злости, но когда она видела человека в военной форме или черный правительственный ЗИЛ, несущийся на партсобрание, она видела лицо врага, врага, которого необходимо победить. И то, что коммунизм является смертельным врагом Америки, ее нынешней родины, было лишь приправой к основному блюду. Если бы Мери Пат представилась возможность нажать кнопку, которая привела бы к крушению этой омерзительной политической системы, она сделала бы это без колебаний.

Поэтому назначение в Москву явилось для нее именно тем, о чем она всегда мечтала. Иван Борисович Каминский, рассказывая печальную историю царской семьи, тем самым завещал своей внучке цель в жизни и настойчивость добиваться ее. Для Мери Пат поступление на работу в ЦРУ было таким же естественным, как и причесывание соломенно-желтых волос.

И вот сейчас, гуляя по улицам Москвы, молодая женщина впервые в жизни по-настоящему поняла страсть своего дедушки к прошлому. Здесь все отличалось от того, к чему она привыкла в Америке, начиная от скатов крыш зданий до цвета асфальта под ногами. Больше всего Мери Пат поразили хмурые лица прохожих. На нее таращились все, ибо в своей американской одежде она выделялась среди простых москвичей, как павлин среди ворон. Кое-кто даже пытался улыбаться Эдди: несмотря на природную суровость, русские относились к детям неизменно ласково. Ради интереса Мери Пат обратилась к милиционеру, спрашивая у него, как пройти, и тот ответил ей очень любезно, поправив ошибки в произношении трудных слов. Ну хоть это-то хорошо. Мери Пат обратила внимание, что за ней шел «хвост», сотрудник КГБ лет тридцати пяти, державшийся от нее на расстоянии шагов пятьдесят и пытающийся оставаться незаметным. Его ошибка заключалась в том, что он отводил взгляд каждый раз, когда Мери Пат оборачивалась. Вероятно, так его научили — лицо не должно примелькаться объекту наблюдения.

Широкие улицы и тротуары оставались относительно свободными. Практически все советские граждане были в этот час на работе, а прослойка свободных женщин, которые прогуливались бы по магазинам или направлялись по светским делам, в Москве отсутствовала. Быть может, к этой категории можно было отнести разве что жен высокопоставленных партийных функционеров, но и только. Мери Пат отметила, что в этом они чем-то похожи на состоятельных американок, которые могут позволить себе не работать, — если такие еще остались. Ее мать, например, сколько помнила Мери Пат, работала всегда — больше того, она работала до сих пор. Однако в России женщины орудовали лопатами, в то время как мужчины сидели за рулем грузовиков. Они занимались тем, что заделывали выбоины в асфальте, однако полностью справиться с этой задачей им не удавалось никогда. «Впрочем, то же самое можно сказать и про Вашингтон, и про Нью-Йорк,» — подумала Мери Пат.

На улицах было много киосков, и она купила маленькому Эдди мороженое. У мальчишки разбегались глаза. Мери Пат чувствовала угрызения совести по поводу того, что ее сыну придется терпеть неудобства, связанные с пребыванием в чужой стране, а также с той миссией, которую выполняют его родители. С другой стороны, Эдди сейчас всего четыре года, и для него жизнь в Москве станет очень полезным опытом. По крайней мере, он выучит второй язык. А также научится любить свою родину — любить так, как не умеет ее любить почти никто из сверстников Эдди, оставшихся в Америке, — а это совсем неплохо, подумала Мери Пат. Итак, у нее есть «хвост». Насколько он хорош? Наверное, пора это проверить. Раскрыв сумочку, Мери Пат незаметно достала оттуда кусок бумажной ленты. Красной, ярко-красной. Завернув за угол, молодая женщина молниеносным, практически невидимым движением прилепила ленту к фонарному столбу и как ни в чем не бывало направилась дальше. Затем, пройдя ярдов пятьдесят, она обернулась, словно заблудившись… и как раз увидела, что сотрудник КГБ проходит мимо столба. Значит, он не заметил, что она выставила сигнал. Если бы «хвост» что-то увидел, он сейчас хотя бы посмотрел на столб… а чекист лишь просто продолжал следить за своей подопечной. С другой стороны, Мери Пат выбрала для прогулки совершенно непредсказуемый маршрут, и если бы «хвост» был не один, она бы это обязательно заметила. Если только, конечно, за ней не установлена настоящая слежка, однако это казалось маловероятным. У Мери Пат в работе еще ни разу не было провалов. Она прекрасно помнила все подробности подготовки на «Ферме», в учебном центре ЦРУ в Тайдуотере, штат Вирджиния. Мери Пат окончила курсы первой из группы; она знала, что из нее получился хороший оперативный работник, — и, больше того, знала, что никакой, даже самый хороший агент не должен забывать об осторожности. Ну а если соблюдать все меры предосторожности, можно «скакать на любом коне». Кстати, дедушка Ваня также научил ее ездить верхом.

Мери Пат подумала, что в этом городе ее и маленького Эдди ждет еще много приключений. Сначала надо будет дождаться, когда КГБ надоест следить за ней, после чего можно будет дать себе волю. Молодая женщина попыталась представить себе, кого еще ей удастся завербовать работать на ЦРУ в дополнение к уже имеющимся агентам. Да, она проникла в самое сердце чудовища, и ее задача состоит в том, чтобы нанести сукиному сыну кровоточащую рану.

— Хорошо, Алексей Николаевич, ты знаешь этого человека, — сказал Андропов. — Что мне ему ответить?

Ум председателя проявился в том, что он не поспешил одернуть резидента в Риме испепеляющим ответом. Только дурак топочет ногами на своих ближайших подчиненных.

— Полковник Годеренко просит более подробных указаний — он хочет определить масштабы предстоящей операции. И в этом ему надо помочь. Однако тут возникает вопрос: что именно вы задумали, товарищ председатель? У вас уже есть какие-то соображения на этот счет?

— Отлично, полковник, а ты сам что думаешь по этому поводу?

— Товарищ председатель, у американцев есть на этот счет одно выражение, которое мне очень нравится: это выходит за рамки моего должностного оклада.

— Ты хочешь сказать, что никогда мысленно не ставишь себя на мое место? — прямо спросил Юрий Владимирович.

— Если честно — нет. Я ограничиваюсь только тем, в чем разбираюсь, — то есть, оперативными вопросами. А в дебри политики я предпочитаю не забираться, товарищ председатель.

«Ответ умный, даже если и неискренний,» — отметил Андропов. Но полковник Рождественский не сможет ни с кем обсудить свои мысли на этот счет — потому что во всем КГБ, кроме их двоих, никто не посвящен в эту тайну. Конечно, его может пригласить на беседу какой-нибудь высокопоставленный сотрудник Центрального комитета партии, по приказу Политбюро, но такой приказ должен будет исходить практически наверняка лично от Брежнева. А это, решил Юрий Владимирович, в настоящей момент крайне маловероятно. Поэтому полковник Рождественский, как и любой подчиненный, будет переваривать в голове эти соображения, но, как профессиональный сотрудник КГБ, а не партийный работник, привыкший говорить с трибуны, он ни за что не выпустит их оттуда.

— Хорошо, давай полностью забудем о политической целесообразности. Считай это чисто теоретическим вопросом: как физически уничтожить главу Римско-католической церкви?

Рождественский замялся.

— Садись, — предложил подчиненному председатель КГБ. — Тебе уже приходилось планировать сложные операции. Не торопись, подумай, и выскажи все, что думаешь на этот счет.

Сев, Рождественский помолчал.

— Ну, во-первых, я бы попросил содействия у кого-нибудь более сведущего в таких вопросах. В центральном управлении есть такие люди. Но… поскольку вы предложили считать эту задачу чисто теоретической…

Не закончив свою фразу, полковник поднял взгляд и перевел его налево. Наконец он заговорил снова, медленно, тщательно подбирая слова:

— Перво-наперво, агентурную сеть Годеренко можно будет задействовать только для сбора информации — ведение наблюдения за целью и тому подобное. Ни в коем случае нельзя использовать наших людей в Риме для любых активных действий… Больше того, я бы посоветовал вообще не привлекать к активной части операции советских граждан.

— Почему? — спросил Андропов.

— Итальянская полиция работает очень профессионально, а для расследования преступления такого масштаба будут привлечены лучшие силы. Такое событие — обязательно найдутся свидетели. У каждого человека есть пара глаз и память. А у некоторых еще и интеллект. Предсказать подобные вещи наперед не представляется возможным. И хотя, с одной стороны, все эти соображения говорят в пользу снайпера, делающего прицельный выстрел с большого расстояния, такой подход укажет на операцию, подготовленную и осуществленную на государственном уровне. Снайпер должен будет иметь соответствующую подготовку и соответствующее оружие. То есть, это будет профессиональный солдат. А профессиональный солдат должен служить в какой-то армии. Ну а армия предполагает наличие суверенного государства — а какое суверенное государство заинтересовано в физическом устранении папы римского? — спросил полковник Рождественский. — Но вот действительно «черную» операцию проследить невозможно.

Закурив «Мальборо», Андропов кивнул. Он не ошибся в своем выборе. Полковник Рождественский знает свое дело.

— Продолжай.

— В идеале покушавшийся не должен будет иметь абсолютно никакого отношения к Советскому Союзу. Необходимо обеспечить это, потому что нельзя исключить возможность задержания. Задержание означает допросы. А на допросах рано или поздно начинают говорить практически все — по психологическим или физическим причинам. — Порывшись в кармане, Рождественский тоже достал сигарету. — Помнится, как-то я читал об одном убийстве, совершенном американской мафией…

И снова он умолк, устремив взгляд в стену, анализируя какую-то информацию в памяти.

— Да? — предложил председатель.

— Это убийство было совершено в Нью-Йорке. Один из главарей поссорился со своими соратниками, и было принято решение не просто убить его, но еще и обесчестить. Поэтому убийцей стал негр. Для мафии это является верхом позора, — объяснил Рождественский. — Так или иначе, убийца сразу же после покушения был застрелен другим человеком, предположительно, членом мафии, которому удалось беспрепятственно скрыться, — вне всякого сомнения, у него был помощник, это говорит о том, что преступление было тщательно подготовлено. Это убийство так и не было раскрыто. Оно было спланировано и осуществлено блестяще. Объект был уничтожен, как и покушавшийся. А настоящие убийцы, те, кто замыслили преступление, добились своей цели, завоевали признание в своих кругах и избежали наказания.

— Подлые бандиты, — пробормотал Андропов.

— Совершенно верно, товарищ председатель, однако и в этом случае безукоризненно осуществленная операция заслуживает того, чтобы присмотреться к ней внимательнее. Данный случай не полностью соответствует задаче, стоящей перед нами, потому что то убийство должно было выглядеть со стороны, как расправа мафии с отступником. Однако убийце удалось приблизиться к жертве в первую очередь потому, что он подчеркнуто не являлся членом мафии и не мог выдать заказчиков преступления. Именно этого и стремимся добиться мы сейчас. Разумеется, нам нельзя полностью скопировать ту операцию — так, например, устранение убийцы однозначно укажет на нас. Мы не можем повторить убийство Льва Троцкого. Тогда никто и не думал скрывать, кто именно стоит за расправой. А то преступление мафии, о котором я только что рассказал, было призвано стать чем-то вроде открытого предупреждения.

От Рождественского не ускользнуло то обстоятельство, что в действиях советского государственного органа просматривалась очевидная параллель с гангстерскими разборками. Однако для его практичного ума покушение на Троцкого и расправы мафии были лишь любопытными примерами различных тактических приемов решения одних и тех же задач.

— Товарищ председатель, мне необходимо время, чтобы полностью все обдумать.

— Даю тебе два часа, — великодушно согласился Андропов.

Встав, Рождественский вытянулся, развернулся кругом и вышел через гардероб в приемную секретаря.

Собственный кабинет полковника, разумеется, был значительно меньших размеров, но он был отдельным и также находился на последнем этаже. Окно выходило на площадь Дзержинского, памятник Железному Феликсу в центре и снующие вокруг него машины. Рождественский удобно устроился в крутящемся кресле за письменным столом с тремя телефонными аппаратами, потому что в Советском Союзе по какой-то причине отсутствовали внутренние телефонные коммутаторы. На столе также стояла пишущая машинка, которой Алексей Николаевич почти не пользовался, предпочитая вызывать стенографистку. Поговаривали, что Юрий Владимирович приглашал к себе в кабинет стенографисток не только для того, чтобы диктовать им сообщения, однако Рождественский в это не верил. Председатель КГБ был слишком большим эстетом, чтобы опускаться до такого. Андропов физически не переваривал коррупцию и все связанное с ней, что Алексею Николаевичу было по душе. Рождественскому было бы очень сложно оставаться преданным такому человеку, как Брежнев. Полковник очень серьезно относился к девизу своего ведомства, призванного служить щитом и мечом государства. Его задача заключалась в том, чтобы защищать Советский Союз и его граждан — а их действительно требовалось защищать, иногда от членов собственного Политбюро.

«Но какую опасность может представлять собой этот священник?» — спросил себя Алексей Николаевич.

Покачав головой, он сосредоточился на решении поставленной задачи. Рождественский предпочитал думать с открытыми глазами, просматривая мысли, словно кинопленку на невидимом экране.

В первую очередь следовало оценить физические особенности цели. Судя по фотографиям, папа отличается высоким ростом и предпочитает носить все белое. Трудно представить себе более удобную мишень. Передвигается он преимущественно в открытом автомобиле, что делает его еще более удобной мишенью, потому что машина двигается медленно, давая возможность верующим хорошенько рассмотреть понтифика.

Но кто будет стрелять? Только не сотрудник КГБ. И даже не советский гражданин. Может быть, эмигрант из Советского Союза. Под видом таких эмигрантов КГБ разбросал своих агентов по всем западным странам; многие среди них находились в резерве. Они жили своей жизнью, ожидая приказа начать действовать… вот только вся проблема заключалась в том, что многие из них обживались на новом месте и больше не отвечали на приказы или, что хуже, обращались в контрразведывательные органы своих стран. Рождественскому никогда не нравились подобные долгосрочные задания. Сотруднику КГБ было слишком легко забыть, кем он является, и превратиться в того, кем он должен был быть согласно легенде.

Нет, покушение должен будет совершить человек со стороны, не советский гражданин и не советский эмигрант, и даже не иностранец, подготовленный КГБ. Конечно, идеальным вариантом был бы отступник-священник или монах-расстрига, но только такие люди подворачиваются под руку в нужный момент лишь в западных шпионских романах. Реальный мир разведки редко предлагает столь удобные пути.

Итак, кем должен быть убийца? Не христианином? Иудеем? Мусульманином? Атеиста будет слишком легко связать с Советским Союзом, так что этот вариант не подойдет. Убрать папу римского руками иудея — вот было бы здорово! Еврей, представитель избранного народа. Лучше всего, гражданин Израиля. В Израиле немало религиозных фанатиков. Подобное решение возможно…но маловероятно. У КГБ есть свои люди в Израиле: среди советских граждан, эмигрирующих в эту страну, много агентов резерва. Однако контрразведывательные службы Израиля славятся своей эффективностью. Вероятность провала будет очень высока, а в такой операции провал недопустим. Следовательно, иудеев придется оставить в покое.

А что если какой-нибудь сумасшедший из Северной Ирландии? Определенно, протестанты ненавидят Римско-католическую церковь, и один из их вождей — Рождественский не смог вспомнить его фамилию, но рожа у него была словно с рекламы пива, — даже публично заявил, что желает смерти папе. Кажется, этот человек сам был священником. Но, как это ни печально, ирландские протестанты ненавидят Советский Союз еще больше, потому что их заклятые противники из Ирландской республиканской армии называют себя марксистами — с чем полковник Рождественский никак не мог согласиться. Если бы они действительно были марксистами, можно было бы, использовав рычаги партийной дисциплины, заставить одного из них осуществить операцию… но нет. Как бы мало ни было известно Рождественскому про ирландский терроризм, он понимал, что не могло быть и речи о том, чтобы кто-нибудь из этих людей поставил долг перед партией выше национальных убеждений. Каким бы привлекательным ни был этот вариант с чисто теоретической точки зрения, практическое его осуществление будет слишком сложным.

То есть, остаются мусульмане. Среди них множество фанатиков, имеющих такое же отношение к основам своей религии, как папа римский — к учению Карла Маркса. Ислам просто слишком необъятен и поэтому страдает болезнями больших размеров. Но если остановить свой выбор на мусульманине, где его найти? КГБ, как и другие страны коммунистической ориентации, действительно вел активную деятельность в государствах с мусульманским населением. «Гм, — задумался Рождественский, — а мысль эта очень неплохая.» Почти все сателлиты Советского Союза располагали собственными разведслужбами, которые в большей или в меньшей степени находились под пятой КГБ.

Лучшей из них была «Штази», разведка ГДР, блестяще вышколенная своим руководителем Маркусом Вольфом. Однако в Восточной Германии мусульман — раз два и обчелся. Поляки тоже знают свое дело, однако их ни в коем случае нельзя задействовать в этой операции. Католицизм слишком глубоко проник во все государственные структуры Польской Народной Республики — а это означало, что в них проник и Запад, хотя бы через вторые руки. Венгрия — опять же нет: там слишком сильны позиции католической церкви, а единственными мусульманами являются иностранцы, которые проходят обучение в лагерях подготовки террористов — а этих лучше не трогать. То же самое можно сказать и про Чехословакию. Румынию нельзя считать верным союзником Советского Союза. Ее правитель, хотя и непреклонный коммунист, в последнее время все чаще ведет себя как разбойник-цыган, которых когда-то было так много в его стране. Таким образом, остается одна… Болгария. Ну конечно. Болгария — сосед Турции, а Турция является мусульманской страной, но со светской культурой. В ней полно добротного гангстерского материала. И у болгар налажено много надежных путей через границу, которые предназначались якобы для переправки контрабанды, но в действительности использовались для сбора разведывательной информации о деятельности НАТО — чем занимался и Годеренко в Риме.

Итак, надо будет через резидента в Софии заставить болгар сделать всю грязную работу. В конце концов, у них перед КГБ давнишний должок. Старший брат помог болгарской службе безопасности расправиться с одним гражданином, сошедшим с пути истинного. Великолепно спланированная и проведенная операция на Вестминстерском мосту была лишь частично подпорчена крайне неблагоприятным стечением обстоятельств.

«Однако в этом тоже есть свой урок,» — напомнил себе полковник Рождественский. Вспомним то убийство мафиози, осуществленное его коллегами, — операция не должна быть слишком элегантной, чтобы это прямо указало на КГБ. Нет, нужно, чтобы она выглядела грубовато, словно гангстерская разборка. И даже в этом случае останется риск. У западных держав наверняка появятся какие-то подозрения, однако без прямых и даже косвенных улик, связывающих убийство папы римского с площадью Дзержинского, предать их огласке никто не решится…

«Окажется ли этого достаточно?» — спросил у себя Рождественский.

Итальянцы, американцы и англичане обязательно будут задавать себе вопросы. Будут шептаться, и, возможно, отголоски этого проникнут в средства массовой информации. Но имеет ли это какое-то значение?

Все зависит от того, насколько важна эта операция для Андропова и Политбюро, не так ли? Разумеется, риск будет, однако в большой политике постоянно приходится сопоставлять риск с важностью той или иной миссии.

Итак, резидентура в Риме займется наблюдением и сбором информации. Резидентура в Софии поручит болгарам нанять убийцу — вероятно, ему придется стрелять из пистолета. Подобраться так близко, чтобы использовать нож, настолько сложно, что этот вариант даже не следует рассматривать всерьез, а винтовку слишком трудно пронести скрытно, хотя, конечно, для подобной операции лучше всего подошел бы пистолет-пулемет. Ну а убийца не будет даже гражданином социалистического государства. Нет, его найдут в стране — члене НАТО. Это создаст дополнительные сложности, но не слишком большие.

Закурив новую сигарету, Рождественский мысленно прошелся взад и вперед по своим рассуждениям, высматривая ошибки, выискивая слабые места. Кое-что нашлось. Такое бывает всегда. Самой большой проблемой будет найти подходящего турка. В этом придется положиться на болгар. Насколько эффективно действуют их спецслужбы? Рождественскому еще ни разу не приходилось работать напрямую с болгарской разведкой, и он знал о ней только по отзывам. А отзывы эти были не слишком хорошими. Спецслужбы являлись отражением правительства страны, а болгарское руководство действовало более грубо и прямолинейно, чем Москва. Впрочем, Рождественский предположил, что это является следствием великодержавного русского шовинизма, проявляющегося в деятельности КГБ. Болгария в политическом и культурном плане была младшим братом России, поэтому в отношениях двух стран были неизбежны позиции старшего и младшего братьев. С другой стороны, от болгарской разведки потребуется только наличие удовлетворительных контактов в Турции, а это значит, что достаточно будет лишь одного хорошего специалиста, предпочтительно, обучавшегося в Москве. Таких найдется немало, и вся необходимая информация имеется в собственных архивах Высшей школы КГБ. Возможно, окажется даже, что софийский резидент лично знаком с этим болгарином.

«Похоже, решение этой теоретической задачи постепенно начинает приобретать форму,» — не без гордости отметил полковник Рождественский. Значит, он до сих пор не забыл, как спланировать хорошую операцию, несмотря на то, что уже давно превратился в кабинетного червя. Улыбнувшись, Рождественский загасил сигарету. Затем снял трубку белого телефона и набрал три единицы, номер кабинета председателя КГБ.

Глава восьмая

Кушанье

— Благодарю, Алексей Николаевич. В высшей степени интересный подход. Итак, как нам двигаться дальше?

— Товарищ председатель, пусть Рим держит нас в курсе относительно распорядка папы — по возможности, расписанного как можно дальше наперед. Мы не станем посвящать Годеренко в то, что готовится какая-то операция. Римская резидентура будет для нас исключительно источником информации. Когда придет время, можно будет воспользоваться одним из агентов для целей наблюдения, однако для всех будет лучше, если Годеренко будет знать лишь самый минимум.

— Вы ему не доверяете?

— Нет, товарищ председатель. Прошу прощения, я не хотел, чтобы у вас сложилось такое впечатление. Однако чем меньше известно Годеренко, тем меньше вопросов он станет задавать и тем меньше будет вероятность того, что он случайно даст одному из своих людей такое задание, которое может выдать подготовку операции. Мы подбираем наших резидентов за их ум, за способность видеть то, что скрыто от других. Если Годеренко что-то почувствует, возможно, профессиональный опыт подтолкнет его по меньшей мере начать наблюдение — а это может привести к срыву операции.

— Вольнодумство, — презрительно фыркнул Андропов.

— А разве можно иначе? — рассудительно заметил Алексей Николаевич. — Это та цена, которую приходится платить, имея в подчинении людей умных.

Юрий Владимирович кивнул. Он быстро усвоил урок, преподанный ему полковником Рождественским.

— Хорошо, согласен. Что-нибудь еще, полковник?

— Решающее значение, товарищ председатель, будет иметь расчет времени.

— Сколько может потребоваться на подготовку такой операции? — спросил Андропов.

— Никак не меньше месяца, а то и больше. Если только на месте уже нет нужных людей, на такое уходит гораздо больше времени, чем планируется, — объяснил Рождественский.

— Приблизительно столько же у меня уйдет на получение одобрения. Однако мы немедленно займемся проработкой оперативных вопросов, чтобы можно было бы приступить к выполнению сразу же, как только одобрение будет получено.

«Выполнение, — подумал Рождественский, — самое подходящее слово.»36 Однако даже ему этот каламбур показался слишком зловещим. К тому же, полковник обратил внимание, что Андропов сказал «как только», а не «если». Что ж, считается, что в настоящий момент Юрий Владимирович является самым могущественным членом Политбюро, и это полностью устраивало Рождественского. Что хорошо для Комитета, хорошо и для него лично, особенно после перехода на новую работу. Вполне возможно, на профессиональном небосводе засияют генеральские звезды, и это тоже не могло не радовать Алексея Николаевича.

— Как ты собираешься действовать дальше? — спросил председатель.

— Я бы немедленно отправил шифровку в Рим, чтобы рассеять страхи Годеренко и заверить его в том, что в настоящий момент он должен лишь выяснить расписание поездок папы, его появлений на людях и тому подобное. Далее, я бы связался с Ильей Бубовым. Он наш софийский резидент. Вы с ним знакомы, товарищ председатель?

Андропов порылся в памяти.

— Да, мы встречались на одном из приемов. Кажется, Бубовой страдает излишним весом?

Рождественский улыбнулся.

— Да, Илья Федорович постоянно бьется над тем, чтобы сбросить несколько лишних килограммов, но специалист он хороший. Бубовой провел в Болгарии уже четыре года и установил хорошие отношения с «Държавной сигурностью».

— Значит, он отрастил усы, так? — спросил Андропов, демонстрируя мимолетное чувство юмора, что с ним бывало крайне редко.

Русские частенько отчитывали своих юго-западных соседей за страсть к растительности на лице, которая, похоже, являлась национальной чертой болгар.

— Вот тут ничего не могу сказать, — признался Рождественский.

Чуждый к заискиваниям, он не добавил, что обещает выяснить это в самое ближайшее время.

— Какого содержания сообщение ты намерен послать в Софию?

— Ну, что оперативная необходимость требует…

Председатель остановил его.

— Не надо ничего писать. Пусть Бубовой прилетит сюда. Я хочу, чтобы все это хранилось в строжайшей тайне, а в том, что наш резидент прилетит в Москву для консультаций и вернется назад, не будет ничего странного.

— Слушаюсь. Заняться этим немедленно? — спросил Рождественский.

— Да. Не будем терять ни минуты.

Полковник встал.

— Я сейчас же отправлюсь в центр связи, товарищ председатель.

Юрий Владимирович проводил взглядом, как он вышел. «Один из положительных моментов КГБ заключается в том, — подумал Андропов, — что здесь приказания действительно выполняются. В отличие от Центрального комитета партии.»

Спустившись на лифте в подвал, полковник Рождественский направился в центр связи. Майор Зайцев сидел за письменным столом и, как обычно, разбирал бумаги, — если честно, ничем другим на работе он и не занимался. Полковник подошел прямо к нему.

— У меня есть еще два сообщения.

— Хорошо, товарищ полковник.

Олег Иванович протянул руку.

— Сначала я должен их написать, — уточнил Рождественский.

— Можете воспользоваться вот этим столом, товарищ полковник, — указал майор. — Меры безопасности те же самые?

— Да, в обоих случаях используйте одноразовые блокноты. Одна шифровка опять в Рим, другая резиденту в Софию. Срочно, — добавил полковник.

— Будет исполнено.

Протянув Рождественскому бланки, Зайцев вернулся к работе. Хотелось надеяться, сообщения не окажутся слишком длинными. Похоже, речь идет о чем-то очень важном, раз полковник пришел в центр связи, не успев подготовить текст. Судя по всему, у Андропова в заднем проходе зуд. Полковник Рождественский превратился в личного мальчика на побегушках председателя. Наверное, он, человек умный и опытный, имеющий право рассчитывать на пост резидента какой-нибудь крупной сети, должен считать ниже своего достоинства эту кабинетную работу в Москве. В конце концов, возможность посмотреть мир — один из немногих соблазнов, которые действительно мог предложить своим сотрудникам Комитет государственной безопасности.

Хотя сам Зайцев был невыездным. Олег Иванович знал слишком много, чтобы его можно было выпустить в Западную страну. А вдруг он не вернется? КГБ очень беспокоился по этому поводу. И только сейчас Зайцев впервые задумался, а почему? Этот вопрос явился для него откровением. Почему КГБ так боится возможных перебежчиков? Через Зайцева прошло немало сообщений, в которых открыто обсуждались подобные подозрения, внушающие тревогу, и он знал, что некоторых агентов отзывали в Москву для «разговора», после чего они больше не возвращались назад. Это все было прекрасно известно Зайцеву, однако по-настоящему задумался он над этой проблемой лишь полминуты назад.

Почему эти люди перебегали к врагу — потому что приходили к выводу, что у них в стране что-то плохо? Настолько плохо, что они решались на такой крутой поступок, как измена Родине? Зайцев запоздало осознал, что за всем этим может крыться что-то очень серьезное.

С другой стороны, Комитет государственной безопасности существует за счет предательства, разве не так? Сколько сообщений на этот счет пришлось прочитать Зайцеву — сотни? Тысячи? Граждане Западных государств — американцы, англичане, немцы, французы — работали на КГБ, передавая ту информацию, которая интересовала Советский Союз. Они ведь также предали свою родину, да? В основном, ради денег. Таких сообщений Зайцев тоже повидал немало — споры между центральным управлением и резидентами по поводу объемов денежных выплат. Олег Иванович знал, что Москва всегда очень скупо тратила средства, что, впрочем, и следовало ожидать. Завербованные агенты хотели получать американские доллары, английские фунты стерлингов, швейцарские франки. И настоящие деньги, наличные — все хотели, чтобы с ними расплачивались наличными. Никто не соглашался ни на простые рубли, ни даже на инвалютные. Несомненно, предатели доверяли только таким валютам. Они предавали свою родину за деньги, но только за деньги своей родины. Некоторые требовали за свои услуги миллионы долларов, хотя, разумеется, столько никто и никогда не получал. Максимальной суммой, с которой пришлось столкнуться Зайцеву, были пятьдесят тысяч фунтов, выплаченных за информацию об английских и американских военно-морских шифрах. «Интересно, а сколько Западные державы выложат за ту информацию, которая хранится у меня в голове?» — вдруг подумал Зайцев. Это был вопрос без ответа. Олег Иванович даже не мог его правильно сформулировать, не говоря уж о том, чтобы серьезно задуматься над ответом.

— Вот, готово, — сказал Рождественский, протягивая бланки с текстами сообщений. — Отправьте немедленно.

— Будет отправлено сразу же, как только я закончу с шифрованием, — заверил его Зайцев.

— И те же самые меры безопасности, — добавил полковник.

— Разумеется. Обоим сообщениям присвоить тот же идентификационный код? — спросил Олег Иванович.

— Совершенно верно, всем один и тот же, — ответил Рождественский, постучав пальцем по цифрам «666», выведенным в верхнем правом углу.

— Будет исполнено, товарищ полковник. Я немедленно займусь этим.

— И как только сообщения будут отправлены, доложите мне.

— Слушаюсь, товарищ полковник, — ответил Зайцев. — Номер вашего телефона у меня есть.

Олег Иванович понял больше, чем могли передать слова. Многое ему передали интонации, прозвучавшие в голосе Рождественского. Все это осуществлялось по прямому приказу председателя Комитета. Личное внимание Андропова свидетельствовало о том, что речь шла о деле огромной важности, а не просто об импортных трусиках для капризной дочери какого-нибудь партийного шишки.

Пройдя к архиву в противоположном конце центра, Зайцев заказал два шифровальных блокнота, один для Рима, другой для Софии, и, достав ширфовальный циферблат, тщательно зашифровал оба сообщения. На все про все ушло сорок минут. Сообщение полковнику Бубовому в Софию было простым: «Немедленно вылетайте в Москву для консультаций.» У Зайцева мелькнула мысль, не затрясутся ли у софийского резидента коленки, когда он получит такой приказ. Разумеется, полковник Бубовой не мог знать, что означает идентификационный код. Однако очень скоро он это узнает.

Остаток рабочего дня не принес для Зайцева ничего интересного. В шесть часов вечера Олег Иванович запер секретные документы в сейф и вышел из центра связи.

Обед в столовой Сенчури-Хауза оказался очень хорошим, однако по-британски своеобразным. Райан постепенно начинал привыкать к английской кухне, в первую очередь потому, что хлеб неизменно бывал бесподобным.

— Итак, твоя жена хирург?

Джек кивнул.

— Да, режет людям глаза. На самом деле теперь в некоторых случаях Кэти стала использовать лазер. Ее можно считать первопроходцем.

— Лазер? — удивился Хардинг. — Зачем?

— Потому что он может действовать как сварка. Например, лазер используется для прижигания прохудившихся кровеносных сосудов — именно это сделали Суслову. Кровь просочилась внутрь глазного яблока, поэтому наши хирурги проделали в нем маленькое отверстие и высушили всю жидкость — кажется, она называется водянистой влагой, — после чего с помощью лазеров «сварили» прохудившиеся сосуды. Если послушать, получается очень мерзкая штукована, ты не находишь?

Хардинг поежился, представив себе операцию на глазу.

— И все же, полагаю, это лучше, чем слепота.

— Да, я тебя понимаю. То же самое было тогда, когда наша Салли лежала в травматологическом отделении. Меня совсем не радовала мысль о том, что кто-то режет мою девочку.

Райан заново пережил весь ужас тех дней. У Салли до сих пор на груди и животе оставались шрамы, хотя и быстро затягивающиеся.

— Ну а ты сам, Джек? Тебе ведь тоже уже приходилось бывать под ножом хирурга, — заметил Саймон.

— Я все равно спал, а видеозаписей операций не делали. Но, знаешь, Кэти, вероятно, не отказалась бы посмотреть на все три.

— На три?

— Да, две мне сделали, еще когда я служил в морской пехоте. Сначала в лазарете на корабле, чтобы стабилизировать мое состояние, а потом вертолетом меня переправили в госпиталь в Бетесде. Слава богу, я почти все время проспал, но нейрохирурги сказали, что операции прошли не слишком успешно, и спина у меня продолжала болеть. Затем, когда я уже начал ухаживать за Кэти — нет, мы даже успели помолвиться друг с другом, за ужином в ресторане моя спина разболелась снова. Кэти устроила меня в клинику Гопкинса, и за меня взялся сам Сэм Роузен. Он меня и вылечил. Отличный парень, и чертовски хороший врач. Понимаешь, в том, чтобы быть женатым на враче, тоже есть свои плюсы. Кэти знакома со многими лучшими специалистами в мире. — Райан откусил большой кусок длинного французского батона с индейкой. Это было гораздо вкуснее гамбургеров в столовой ЦРУ. — В общем, вот вкратце приключения, продолжавшиеся три года, которые начались с крушения вертолета на Крите. А закончилось все нашей свадьбой, так что, полагаю, все обернулось к лучшему.

Достав кожаный кисет, Хардинг набил трубку и раскурил ее.

— Ну а как поживает твой доклад о советской военной промышленности?

Джек отставил пиво.

— Просто поразительно, насколько отвратительно идут дела у русских, особенно если сравнить их собственные внутренние данные с тем, когда нам удается заполучить в свои руки тот или иной образец военной техники. То, что они называют «контролем качества», мы бы назвали «собачьим дерьмом». В Лэнгли я знакомился с материалами о русских истребителях, которые стоят на вооружение ВВС, — в основном, мы получили их через израильтян. Так вот, детали не подходят одна к другой, черт побери! Русские даже не могут нарезать алюминиевые листы одинаковыми кусками. Я хочу сказать, любой учащийся ПТУ сделает лучше, иначе его вышвырнут из училища. Да, у русских есть талантливые ученые и инженеры, особенно в теоретических разработках, однако производственный процесс находится на таком примитивном уровне, что можно было бы ожидать большего от подмастерьев.

— Не во всех областях, Джек, — осторожно поправил его Хардинг.

— Совершенно верно, Саймон, и Тихий океан не весь голубой. Ну да, в нем разбросаны острова и атоллы. Мне это известно. Но подавляющая его часть — это голубая вода. Точно так же, в Советском Союзе подавляющая часть работ выполняется из рук вон плохо. Главная проблема советской экономической системы заключается в том, что она не вознаграждает людей за хорошую работу. В экономике есть высказывание: «Плохая оплата несовместима с качественной работой.» Это означает, что если не стимулировать хорошую работу, люди будут работать плохо. Так вот, в Советском Союзе все обстоит именно так, и для русской экономики это подобно раковой опухоли. То, что возникает в одном месте, вскоре распространяется на всю систему.

— И все же в некоторых областях русские добились очень высоких результатов, — возразил Хардинг.

— Саймон, балет Большого театра не нападет на Западную Германию. Как и советская олимпийская сборная по хоккею, — парировал Джек. — Возможно, высшее командование советских вооруженных сил очень компетентно, однако вооружение и снаряжение отвратительные, а среднее звено управления практически не существует. Без сержанта-комендора и командиров отделений я не смог бы эффективно использовать взвод морской пехоты, которым командовал, однако в Красной Армии сержанты, в том смысле, в каком их понимаем мы, отсутствуют. У русских есть немало достаточно грамотных офицеров — и, опять же, среди военных теоретиков у них встречаются величины мирового масштаба, — и рядовые солдаты, возможно, патриоты своей родины, но без должной подготовки на тактическом уровне их армия напоминает роскошный лимузин на спущенных колесах. Мощный двигатель работает, краска сверкает, но машина не может тронуться с места.

Хардинг сидел, задумчиво попыхивая трубкой.

— В таком случае, чего же мы опасаемся?

Джек пожал плечами.

— Русских чертовски много, и количество на определенном этапе перерастает в качество. Однако, если мы будем и дальше модернизировать свою армию, через какое-то время мы получим возможность пресекать любые действия русских. Если у нас появится соответствующее противотанковое оружие, наши солдаты будут хорошо подготовлены и командование будет грамотным, русский танковый полк превратится лишь в сборище самоходных мишеней. В общем, именно такое заключение, по-видимому, и будет содержаться в моем докладе.

— По-моему, пока что еще слишком рано делать какие-либо выводы, — предупредил своего нового американского друга Саймон.

Райану еще предстояло познакомиться с тем, как работает бюрократическая машина.

— Саймон, в свое время я зарабатывал деньги, играя на бирже. В этом деле можно преуспеть только в том случае, если заглядывать вперед чуть дальше, чем остальные, а это значит, нельзя терять время, дожидаясь последней крупицы информации. Я и так уже вижу, в какую сторону направляет меня то, чем я располагаю. Дела в Советском Союзе обстоят плохо и становятся еще хуже. Советские вооруженные силы являются выжимкой всего хорошего и всего плохого, что есть в их обществе. Только посмотри, насколько плохо у них получается в Афганистане. Я еще не видел ваших данных, но я ознакомился с тем, что есть в Лэнгли. Русским приходится очень туго. Их армия оказалась совершенно неготова к боевым действиям в горах.

— И все же, полагаю, в конечном счете они одержат победу.

— Возможно, — уступил Джек, — однако она им достанется очень дорогой ценой. У нас во Вьетнаме получалось значительно лучше. — Он помолчал. — А у вас, англичан, кажется, тоже не слишком приятные воспоминания об Афганистане, не так ли?

— Брат моего деда воевал там в 1919 году. По его словам, в Афганистане было гораздо хуже, чем на Сомме37. У Киплинга есть одно стихотворение, которое заканчивается советом солдату размозжить себе голову, только чтобы не попасть в плен к афганцам. Боюсь, кое-кому из русских, на свою беду, тоже пришлось усвоить этот урок.

— Да, афганцы — народ мужественный, но далекий от цивилизации, — согласился Джек. — И все же, думаю, победа будет за ними. У нас дома поговаривают о том, чтобы начать поставлять им самонаводящиеся зенитные ракеты «Стингер». Это позволит нейтрализовать русские вертолеты, а без них Иван столкнется с серьезной проблемой.

— Неужели «Стингеры» настолько эффективны?

— Сам я ими никогда не пользовался, но слышал о них только хорошее.

— Ну а русская «Стрела-2М»?

— Вообще-то, именно русские первыми выдвинули концепцию переносных зенитных комплексов, не так ли? Но в семьдесят третьем мы получили партию советских ЗРК от израильтян, и на наших специалистов они не произвели никакого впечатления. Опять же, русскому Ивану приходят в голову блестящие мысли, но он не может должным образом претворить их в жизнь. В этом их проклятие, Саймон.

— Тогда объясни мне успехи КГБ, — с вызовом спросил Хардинг.

— Это то же самое, что балет Большого театра и сборная по хоккею. В Комитет государственной безопасности вкладываются лучшие умы и огромные средства, и это дает определенную отдачу, — однако при этом русские шпионы постоянно перебегают к нам, разве не так?

— Тут ты прав, — вынужден был согласиться Саймон.

— А почему, Саймон? — спросил Джек. — Потому что русским вбивают в голову, что мы загниваем и движемся к краху, а когда они попадают сюда и оглядываются по сторонам, выясняется, что все не так уж плохо, правильно? Проклятие, у нас по всей Америке полно федеральных домов защиты свидетелей, в которых содержатся агенты КГБ. Они там преспокойно живут, смотрят телевизор, и мало у кого возникает желание вернуться на родину. Сам я никогда лично не встречался с перебежчиками, однако мне довелось прочитать множество протоколов допросов. Все русские говорят приблизительно одно и то же. Наша система лучше, чем их, и у них хватает ума увидеть разницу.

— У нас тоже есть на содержании агенты КГБ, — сказал Хардинг. Ему не хотелось признаваться в том, что и в России находится несколько перебежчиков-англичан — конечно, значительно меньше, и все же достаточно для того, чтобы быть головной болью Сенчури-Хаузу. — Джек, с тобой очень трудно спорить.

— Я просто высказываю правду, дружище. В конце концов, именно для этого мы здесь и нужны, разве не так?

— Теоретически так, — вынужден был признать Хардинг.

Англичанин пришел к выводу, что из этого Райана никогда не получится хороший государственный служащий, и он гадал, хорошо это или плохо. Американцы видят жизнь под другим углом, и сравнивать различные подходы к одной и той же проблеме двух шпионских ведомств, по крайней мере, любопытно. Райану предстоит еще многому учиться… однако, вдруг осознал Хардинг, американец и сам может преподать ему несколько неплохих уроков.

— Как идут дела с твоей книгой? — спросил он.

Райан недовольно поморщился.

— В последнее время я за нее почти не садился. Компьютер, правда, уже установил. Но после целого дня, проведенного здесь, сосредоточиться на работе очень нелегко, — а если я не смогу выкраивать время, книга так и не сдвинется с места. В глубине души своей я лентяй, — признался Райан.

— В таком случае, как же тебе удалось разбогатеть? — спросил Хардинг.

— А я также очень жадный. Гертруда Стайн38 выразилась по этому поводу так, приятель: «Мне довелось быть и бедной, и богатой. Быть богатой лучше.» Более справедливых слов придумать невозможно.

— Надо будет как-нибудь проверить это самому, — заметил английский государственный служащий.

«Ого, — подумал Райан. — Что ж, он в этом не виноват, правда?» Саймон достаточно умен для того, чтобы зарабатывать деньги в реальном мире, однако ему, похоже, это и в голову не приходит. Конечно, по большому счету совсем неплохо иметь такого умного человека в аналитическом центре Сенчури-Хауза, даже несмотря на то, что во имя государственных интересов приходилось жертвовать личным благосостоянием этого человека. Впрочем, работа эта важная и нужная, и Райан поймал себя на том, что сам он занимается тем же самым. Правда, у него было одно преимущество: он уже заработал достаточно денег и мог в любой момент, повинуясь минутному порыву, бросить эту работу и вернуться к преподавательской деятельности. А для большинства государственных служащих подобная независимость является чем-то недоступным… «Из-за чего, вероятно, страдает работа, которую они выполняют,» — подумал Джек.

Зайцев миновал многочисленные пропускные пункты. Охранники выбирали наугад из толпы сотрудников и тщательно обыскивали их, убеждаясь, что те ничего не выносят с собой. Однако подобные проверки — Зайцеву досталась своя доля — являлись слишком поверхностными, чтобы быть эффективными. Досадное неудобство, слишком нерегулярное, чтобы представлять действительную угрозу, — в среднем, где-то раз в месяц, зато после обыска в течение следующих пяти — шести дней можно было ни о чем не беспокоиться, потому что охранники помнили в лицо всех, кого подвергли обыску; и даже здесь существовал человеческий контакт, дружеские взаимоотношения между сотрудниками, особенно среди низшего звена, — своеобразная солидарность «синих воротничков», которая не могла не вызывать удивления. На этот раз Зайцев избежал личного досмотра и, выйдя на просторную площадь, направился пешком к станции метро.

Олег Иванович практически никогда не надевал военную форму — так предпочитали поступать почти все сотрудники КГБ, словно их профессия могла запятнать их в лице сограждан. Впрочем, Зайцев не скрывал, где он работает. Если его кто-нибудь спрашивал об этом, он давал честный ответ, и все расспросы, как правило, на этом заканчивались, потому что всем было известно, что о том, чем занимается Комитет государственной безопасности, вопросов задавать не следует. По телевидению время от времени показывали фильмы и сериалы про КГБ, некоторые из которых даже более или менее соответствовали действительности, хотя в них даже близко не раскрывались методы и приемы работы Комитета. Все зависело от воображения автора сценария, поэтому происходящее на экране порой не имело никакого отношения к реальности. В центральном управлении имелся даже небольшой специальный отдел, занимающийся консультированием; как правило, из фильмов что-то вырезалось, и очень редко добавлялись какие-то уточняющие моменты, так как могущественное ведомство было заинтересовано в том, чтобы внушать страх как советским гражданам, так и иностранцам. «Интересно, много ли простых граждан получает дополнительный приработок, выполняя функции осведомителей?» — подумал Зайцев. Сам он практически не сталкивался с такой информацией по долгу службы — она крайне редко уходила за границу.

Достаточно было того, что все-таки покидало пределы Советского Сюза. Скорее всего, полковник Бубовой уже завтра будет в Москве. Между Москвой и Софией регулярное авиасообщение «Аэрофлотом». Полковник Годеренко в Риме получил приказ не задавать лишних вопросов и ждать, а также в течение неопределенного промежутка времени переправлять в центр все сведения относительно распорядка папы римского. Андропов не потерял интерес к этой проблеме.

И вот теперь к этому будут привлечены болгары. Зайцева это очень насторожило. Сомнений быть не могло. Ему уже приходилось пересылать подобные сообщения. Болгарская Служба государственной безопасности являлась верным вассалом КГБ. Зайцеву это было хорошо известно. Он переправил достаточное количество шифровок — иногда через Бубового, иногда напрямую, — в которых приказывалось прервать чью-то жизнь. КГБ в настоящее время уже почти не занималось подобными операциями, но «Държавна сигурност» охотно бралась за них. Олег Иванович не сомневался, что в Службе есть небольшое подразделение сотрудников, обученных именно этому занятию и применяющих свои знания на практике. А поскольку идентификационный код сообщения имел суффикс «666», оно относилось к той же теме, что и первый запрос, направленный римскому резиденту. Значит, маховик продолжал крутиться.

Ведомство, в котором работал Зайцев, государство, гражданином которого он являлся, хочет убить этого польского священника, что, на взгляд Олега Ивановича, было недобрым делом.

Зайцев спустился на эскалаторе в подземную станцию, заполненную обычной толпой тех, кто возвращался с работы. Как правило, обилие народа действовало на него успокаивающе. Это означало, что Олег Иванович находится в своей среде, окруженный соотечественниками, такими же простыми людьми, как и он сам, работающими на благо родины. Но так ли это? «Как отнесутся все эти люди к тому, что замыслил Андропов?» Оценить это было крайне сложно. Как правило, в вагоне метро пассажиры молчали. Иногда кто-то беседовал со своим другом, но общие разговоры являлись редким исключением. Такое случалось разве что после какого-нибудь небывалого спортивного события, плохого судейства во время футбольного матча или особенно зрелищного поединка на хоккейной площадке. Все остальное время каждый оставался наедине со своими мыслями.

Состав остановился, и Зайцев протиснулся в вагон. Как всегда, свободных мест для сидения не оказалось. Ухватившись за поручень над головой, Зайцев продолжал размышлять.

«Интересно, а думают ли о чем-нибудь остальные пассажиры? Если думают, то о чем? О работе? Детях? Женах? Любовницах? О том, что накрыть на стол?» Определить это не было никакой возможности. Этого не мог сказать даже Зайцев — а ведь он постоянно встречался в метро с этими людьми, с одними и теми же, на протяжении многих лет. Ему были известны лишь некоторые имена — те, что он случайно услышал в разговоре. Нет, скорее, Зайцев мог бы сказать, кто болеет за какую команду…

Вдруг его больно кольнула мысль, насколько он одинок в этом обществе. «Сколько же у меня настоящих друзей?» — спросил себя Зайцев. Ответ на этот вопрос был убийственным. О да, разумеется, у него было много приятелей, с которыми можно поболтать. Олегу Ивановичу были известны самые сокровенные подробности относительно их жен и детей — но настоящие друзья, кому можно было бы открыть душу, с кем можно было бы обсудить эту тревожную ситуацию, у кого можно было бы спросить совета… Нет, таких у него не было. Что для Москвы было очень неестественно. Русские люди славились умением заводить близкую, крепкую дружбу. Порой люди посвящали своих друзей в самые страшные тайны, словно дерзко бросая вызов судьбе: а что если ближайший друг окажется осведомителем КГБ, а что если откровения обернутся отправкой в один из лагерей, наследников печально знаменитого ГУЛАГа? Однако по долгу своей службы Зайцев был лишен всего этого. Он никогда не осмеливался обсуждать свою работу даже с коллегами.

Нет, какими бы ни были проблемы, связанные с сообщениями серии «666», ему придется решать их самому. Этим нельзя поделиться даже с Ириной. Она может обмолвиться своим подругам в ГУМе, а это будет означать для него смертный приговор. Вздохнув, Олег Иванович осмотрелся по сторонам…

Опять он, тот самый сотрудник американского посольства, погруженный в чтение «Советского спорта», не обращающий внимание на происходящее вокруг. Американец был в плаще — синоптики предсказали дождь, который так и не материализовался, — но без шляпы. Плащ был распахнут, не застегнут на пуговицы, не перехвачен поясом. Американец находился от Зайцева меньше чем в двух метрах…

Повинуясь внезапному порыву, Олег Иванович сместился вдоль вагона, перехватив руку, лежавшую на поручне, словно разминая затекшие мышцы. Это движение приблизило его вплотную к американцу. И, повинуясь тому же порыву, Зайцев сунул руку в карман плаща. Там ничего не было — ни ключей, ни мелочи, только ткань. Однако Зайцев убедился, что он смог сунуть руку в карман американца и достать ее так, чтобы это никто не заметил. Олег Иванович отступил назад, оглядываясь по сторонам, пытаясь понять, обратил ли кто-нибудь внимание на его действия и вообще смотрит ли на него. Но нет… определенно, никому до него не было дела. Его поступок остался не замеченным никем, в том числе и самим американцем.

Эд Фоули, дочитывая заметку о хоккейном матче, даже не повел глазами. Если бы это происходило в Нью-Йорке или каком-либо другом городе на Западе, он принял бы случившееся за попытку обчистить его карманы. Как это ни странно, здесь, в Москве, Фоули не ожидал ничего подобного. Советским гражданам запрещалось иметь валюту западных стран, поэтому кража у американца не могла принести ничего, кроме неприятностей. И КГБ, который, вероятно, до сих пор продолжает наблюдение, тоже вряд ли имеет к этому какое-то отношение. Если бы чекистам вздумалось стащить у него бумажник, они бы использовали для этой цели команду из двух человек, как поступают профессиональные американские карманники: один отвлекает на себя внимание, а второй осуществляет собственно кражу. Таким образом можно обчистить практически любого, если только человек не находится настороже, а находиться настороже непрерывно не способен даже профессиональный шпион. Поэтому приходится прибегать к пассивным средствам защиты, как, например, одна — две резинки, натянутые на бумажник, — просто, но очень эффективно. Таким приемам, действенным, но не кричащим «это шпион!», обучают в центре в Тайдуотере. Полиция Нью-Йорка советует простым гражданам придерживаться тех же мер предосторожности на улицах Манхэттена, а Эд Фоули должен производить впечатление простого американца. Поскольку у него есть дипломатический паспорт и легальная «крыша», теоретически его персона является неприкосновенной. Естественно, это не относится к уличным грабителям; поэтому и КГБ, и ФБР время от времени прибегали к услугам тщательно обученных «уличных бандитов», нападавших на то или иное лицо, разумеется, оставаясь в строго продуманных рамках, чтобы ситуация не выходила из-под контроля. В сравнении с этим интриги при дворе императора Византии казались детскими шалостями, однако правила устанавливал не Эд Фоули.

И эти правила не позволяли ему проверить карман плаща или хотя бы подать вид, что он почувствовал, как туда наведалась чужая рука. Быть может, ему бросили записку — даже предложение сотрудничать. Но почему выбрали именно его? Его «крыша» считается надежной, как гарантии Федерального резервного банка, если только, конечно, кто-нибудь в посольстве не дошел чисто случайно до истины и не поделился своими догадками… но нет, даже в этом случае КГБ не стал бы так откровенно выдавать себя. По меньшей мере, за ним в течение нескольких недель вели бы наблюдение, чтобы установить возможные связи. Нет, КГБ ведет игру достаточно умело для таких грубых приемов. Следовательно, практически исключено, что в кармане плаща побывала рука сотрудника Второго главного управления. И карманника также можно сбросить со счетов. «В таком случае, что же это было?» — ломал голову Фоули. Для того, чтобы докопаться до истины, потребуется терпение, однако Фоули не надо было объяснять, что значит быть терпеливым. Он продолжал невозмутимо читать газету. Если кому-то от него что-либо надо, зачем отпугивать этого человека? По крайней мере, неизвестный будет тешить себя тем, какой он умный и ловкий. Очень полезно позволять людям чувствовать себя умными и ловкими. Это приведет к тому, что они будут совершать новые ошибки.

Проехав еще три остановки, Фоули вышел из метро. Он считал, что для его работы поездки на метро более продуктивны, чем личный автомобиль. «Мерседес» слишком бросался в глаза на московских улицах. Машина будет привлекать внимание и к Мери Пат, однако она была уверена, что это, наоборот, только будет ей на руку. Фоули считал, что у его жены великолепное чутье оперативного работника. Всем сотрудникам опер-отдела приходится рисковать. Но Фоули очень беспокоило, с какой готовностью идет на риск Мери Пат. Для него опасные игры с русскими были частью работы. Как выразился бы дон Вито Корлеоне: «Это бизнес, и тут нет ничего личного.» Но для Мери Пат это как раз было делом личным — из-за дедушки.

Она жаждала поступить в ЦРУ еще до того, как познакомилась с Эдом на студенческом съезде в Фордхэме. Затем они встретились уже в отделе кадров ЦРУ, а дальше все пошло стремительно. Мери Пат к тому времени уже прекрасно владела русским языком. Она без труда могла сойти за коренную россиянку. Больше того, Мери Пат умела менять произношение, подстраиваясь под говор уроженцев любого региона России. При необходимости она смогла бы выдать себя за преподавателя русской поэзии Московского государственного университета. При этом Мери Пат была красивой, а у красивых женщин есть одно неоспоримое преимущество по сравнению со всеми остальными людьми. В основе его лежит древнейший из предрассудков, гласящий, что люди с привлекательной внешностью обязаны быть хорошими и добрыми, что плохие люди должны выглядеть отвратительно, потому что они совершают отвратительные поступки. Особенно почтительно относятся к красивым женщинам мужчины; к остальным женщинам это относится в меньшей степени, поскольку они завидуют чужой красоте, но даже они ведут себя любезно, повинуясь врожденному инстинкту. Поэтому Мери Пат сходило с рук многое — поскольку она была просто молодой, красивой американкой, самовлюбленной блондинкой, а блондинок считают существами недалекими повсеместно, и даже здесь, в России, где они встречаются достаточно часто. К тому же, у русских блондинок, скорее всего, волосы были светлыми от природы, поскольку местная косметическая промышленность находилась где-то на уровне Венгрии девятнадцатого века и в парфюмерных магазинах не было ничего похожего на «Лондаколор». Нет, Советский Союз уделял скудное внимание нуждам женской половины населения, и это мысль привела Фоули к следующему вопросу: почему русские остановились всего на одной революции? В Америке кому-то пришлось бы дорого заплатить за то, что женщины лишились бы выбора одежды и косметики…

Состав метро остановился на нужной станции. Пробравшись к дверям, Фоули вышел на платформу и направился к эскалатору. Где-то на полпути наверх он не выдержал, уступая любопытству. Фоули почесал нос, словно борясь с подступившим желанием чихнуть, и достал из кармана пиджака платок. Вытерев нос, он убрал платок в карман плаща, который, как выяснилось, был пуст. Так что же все-таки произошло? Сказать это было невозможно. Еще одно случайное событие в жизни, состоящей из них?

Однако Эд Фоули был обучен не верить в случайные совпадения. Надо будет еще где-нибудь с неделю придерживаться того же распорядка и садиться на тот самый поезд метро, просто чтобы посмотреть, не последует ли продолжение.

Судя по всему, Альберт Бирд был опытным глазным хирургом. Он оказался старше Райана, и ниже его ростом. У него была бородка, черная, с намеками на проседь, — как обратила внимание Кэти, такие бородки в Англии не были редкостью. И еще у профессора Бирда были татуировки. Много татуировок. Кэти еще никогда не приходилось встречать столько. Профессор Бирд легко находил общий язык со своими пациентами, прекрасно знал свое дело, и, что немаловажно, пользовался полным доверием и любовью младшего медицинского персонала — что, как успела узнать Кэти, неизменно свидетельствовало в пользу врача.

Кроме того, Бирд оказался хорошим учителем, вот только Кэти уже знала почти все то, чему он мог ее научить, а уж в лазерах она точно разбиралась лучше него. Аргоновые лазеры в клинике Хаммерсмита были новыми, но все же не такими новыми, как в клинике Джонса Гопкинса. А первый лазер с излучателем на ксеноновой дуге, по которым Кэти считалась в клинике Гопкинса лучшим специалистом, здесь должны были установить только через две недели.

Кэти неприятно поразило общее состояние клиники. Здравоохранение в Великобритании находилось в ведении государства. Все было бесплатным — и, как и во всем мире, за все приходилось платить. Больничные палаты оказались гораздо более убогими, чем те, к которым привыкла Кэти, о чем она и не замедлила сказать.

— Знаю, — устало согласился профессор Бирд. — Однако это не первостепенная важность.

— Третья больная, которой я занималась сегодня утром, некая миссис Дувр, ей пришлось ждать своей очереди одиннадцать месяцев, ради того, чтобы я за двадцать минут оценила состояние катаракты. Господи, Альберт, у нас в Америке домашний врач этой женщины просто позвонил бы моей секретарше, и я приняла бы ее в течение трех — четырех дней. График работы в клинике Гопкинса у меня напряженный, но столько времени я всегда смогу выкроить.

— И сколько бы вы взяли с миссис Дувр?

— За такое обследование? О… ну, двести долларов. Поскольку я ассистент профессора в клинике Уилмера, мои услуги ценятся несколько дороже, чем у простого врача-ординатора, прикомандированного к клинике для специализации. — Кэти не стала добавлять, что она гораздо образованнее обычного врача-ординатора, у нее больше опыта и она работает значительно быстрее. — Миссис Дувр надо сделать операцию, чтобы устранить катаракту, — добавила она. — Хотите, я займусь этим?

— Операция будет сложной? — спросил Бирд.

Кэти покачала головой.

— Нет, совершенно обычная процедура. Часа полтора работы, учитывая преклонный возраст пациентки, но, как мне кажется, никаких осложнений быть не должно.

— Что ж, мы поставим миссис Дувр в очередь.

— И сколько ей придется ждать?

— Ну, поскольку операция не срочная… от девяти до десяти месяцев, — прикинул Бирд.

— Вы шутите! — недоверчиво произнесла Кэти. — Так долго?

— Обычный срок.

— Но ведь в течение этих девяти или десяти месяцев миссис Дувр из-за проблем со зрением не сможет водить машину!

— Зато ей не придет счет за операцию, — возразил Бирд.

— Замечательно. Старушка почти целый год не сможет читать газеты. Альберт, это ужасно!

— Такова наша система здравоохранения, — объяснил Бирд.

— Понятно, — сказала Кэти.

Однако на самом деле она ничего не понимала. Английские хирурги достаточно неплохо знали свое дело, однако они не выполняли и половины того, что делали в клинике Гопкинса Кэти и ее коллеги, — а она еще считала, что можно было бы вкалывать и более усердно. Конечно, работала Кэти много. Но она чувствовала, что нужна людям; ее работа состояла в том, чтобы восстанавливать зрение тем, кто нуждается в самом современном медицинском обслуживании, — а для Каролины Райан, доктора медицины, члена американской коллегии хирургов, это было сродни религиозному призванию. А здесь дело даже было не в том, что английские врачи были более ленивыми, чем их американские коллеги; просто сама система позволяла — нет, даже подталкивала их подходить к своей работе спустя рукава. Кэти оказалась в совершенно другом мире медицины, и этот мир произвел на нее не слишком отрадное впечатление.

И еще она не увидела в клинике Хаммерсмита томограф. Процесс компьютерной томографии был изобретен специалистами английской компании И-эм-ай, однако какая-то бестолочь в правительстве решила, что на всю Великобританию будет достаточно лишь несколько приборов, и в этой лотерее большинство клиник осталось без выигрыша. Компьютерная томография появилась всего за несколько лет до того, как Кэти поступила на медицинский факультет университета Джонса Гопкинса, однако за прошедшее десятилетие томограф в Америке стал такой же неотъемлемой частью медицины, как и стетоскоп. В настоящее время томографы имелись практически в любой американской клинике. Каждый такой аппарат стоил без малого миллион долларов, однако пациенты платили за пользование ими, и томографы окупались достаточно быстро. Самой Кэти снимать томограммы приходилось достаточно редко — например, когда она исследовала злокачественные опухоли рядом с глазом; однако, если в томографе возникала необходимость, обойтись без него нельзя было никак.

И еще в клинике Джонса Гопкинса влажная уборка полов осуществлялась каждый день.

Однако люди здесь нуждаются в том же самом медицинском обслуживании, а Кэти была врачом, и это, на ее взгляд, определяло все. Один из ее однокурсников по университету Джонса Гопкинса съездил в Пакистан и возвратился домой, имея такой опыт в патологиях глазных заболеваний, какой в американских больницах не приобретешь и за целую жизнь. Разумеется, он подхватил там также и амебную дизентерию, что гарантированно ослабило энтузиазм всех тех, у кого возникло желание последовать его примеру. Кэти успокоила себя тем, что здесь, по крайней мере, ей это не грозит. Если только, конечно, она не подцепит какую-нибудь заразу в ординаторской.

Глава девятая

Призраки

Пока что Райану никак не удавалось вернуться домой одним поездом с женой; он все время приезжал позже Кэти. По дороге домой он думал о том, что пора приниматься за книгу о Холси39. Работа была завершена уже процентов на семьдесят; все серьезные исследования остались позади. Теперь надо только изложить все на бумаге. Похоже, многие никак не хотят понять, что это и есть самое сложное; предварительная работа заключается лишь в поиске и установлении фактов. Гораздо труднее соединить разрозненные факты в связное, последовательное повествование, потому что человеческая жизнь никогда не бывает последовательной и связной, особенно если речь идет о таком пьянице и забияке, как Уильям Фредерик Холси-младший. Написание биографии является ничем иным, как опытом любительской психологии. Автор выхватывает наугад отдельные случаи из жизни своего героя, произошедшие с ним в разном возрасте, на различной стадии образования, однако ему никогда не могут быть известны те ключевые мелочи, из которых и состоит жизнь: драка в третьем классе школы или строгий выговор тети Хелен, старой девы, отголоски которого звучат до конца жизни, — потому что люди редко открывают друг другу такое. Подобные воспоминания были и у самого Райана, и некоторые из них появлялись и исчезали у него в сознании, подчиняясь случайному закону, — так, например, у него в памяти время от времени всплывали слова сестры Френсис Мери, которые она сказала ему, когда он учился во втором классе школы Святого Матфея. Талантливый биограф, кажется, обладает способностью воспроизводить такие вещи, однако порой на самом деле все сводится к чистой игре воображения, к переложению своих собственных воспоминаний на жизнь другого человека, а это, конечно же, уже… вымысел, а история не должна быть вымыслом. Впрочем, как и газетная статья, однако Райану по собственному опыту было известно, сколько так называемых «новостей» в действительности были сочинены с чистого листа. Но никто и не говорил, что писать биографию легко. Оглядываясь назад, Райан понимал, что его первая книга «Обреченные орлы» далась ему гораздо легче. Билл Холси, адмирал флота ВМС США, очаровал маленького Джека с тех самых пор, когда тот в детстве прочитал автобиографию знаменитого флотоводца. Холси не раз приходилось командовать кораблями в сражениях, и хотя у десятилетнего мальчишки это вызывало восторг, тридцатидвухлетнему мужчине это уже казалось определенно пугающим, потому что теперь Райан понимал те вещи, на которых Холси не останавливался подробно: адмиралу приходилось решать задачу со многими неизвестными, полагаться на разведывательные данные, не зная, откуда именно они были добыты, как именно получены, кто их анализировал и обрабатывал, как их передавали по каналам связи и перехватывал ли эти сообщения неприятель. Теперь Райан сам занимался тем же самым; чертовски страшно рисковать собственной жизнью, но гораздо страшнее рисковать жизнью других людей, знакомых или, что гораздо вероятнее, незнакомых.

Глядя на мелькающий за окном поезда английский пейзаж, Райан вспомнил шутку, которую слышал во время службы в морской пехоте: девиз разведывательных служб гласит: «Ручаемся вашей головой.» А теперь он сам занимался именно этим. Рисковал чужой жизнью. Теоретически от его оценок могла зависеть судьба всей страны. Ему требовалось быть абсолютно твердо уверенным в своей информации и в себе самом…

Но ведь абсолютной уверенности быть не может, ведь так? Райан презрительно высмеивал многие официальные доклады ЦРУ, с которыми ему довелось ознакомиться в Лэнгли, однако гораздо проще оплевывать чужую работу, чем самому добиваться лучших результатов. Книге об адмирале Холси, которая пока что существовала под рабочим названием «Моряк-воин», предстояло развеять многие общепринятые суждения, причем Райан шел на это сознательно. Он считал, что в некоторых областях общепринятые суждения не просто являются неточными, а вообще не могут соответствовать истине. Холси принимал правильные решения и в тех случаях, когда многочисленные критики, сильные задним умом, беспощадно обвиняли его в ошибках. И это было несправедливо. Судить Холси можно было только основываясь на той информации, которая имелась у него в распоряжении. Утверждать обратное было бы равносильно тому, что обвинять врачей, которые не смогли вылечить раковое заболевание. Эти умные и образованные люди сделали все что в их силах, но просто некоторые вещи до сих пор неизвестны; ученые бьются изо всех сил, пытаясь объяснять природу этих вещей, однако процесс познания требует времени. Так было всегда, так будет и впредь. А Биллу Холси было известно только то, что ему сообщили, а также то, что человек умный мог вывести на основе имеющейся у него информации, полагаясь на свой жизненный опыт и психологию противника. Однако даже в этом случае противник не стал бы по доброй воле содействовать своему собственному уничтожению, ведь так?

«Да, это моя работа,» — подумал Райан, рассеянно глядя в окно. Это были не просто поиски Истины, но нечто большее. Райан должен был воспроизводить мыслительные процессы других людей, объяснять их своему начальству, чтобы оно могло лучше понимать противника. Не имея специального образования, он брал на себя задачи психолога. В каком-то смысле это было очень увлекательно. Однако все выходило совершенно иначе, стоило лишь задуматься над значимостью стоящих задач, над возможными последствиями неудачи. Все сводилось к двум словам: «гибель людей». В школе подготовки морской пехоты в Квантико будущим офицерам вдалбливали в голову одно и то же: если ты совершишь ошибку, командуя своим взводом, кто-то из подчиненных не вернется домой к жене и матери, и тебе до конца дней своих придется нести на совести этот груз. В армейском ремесле к ошибкам прикреплены ценники с очень большими цифрами. Райану не довелось прослужить в армии достаточно долго, чтобы усвоить этот урок самому, но его успели помучить кошмарные сны тихими ночами, когда корабль качался на волнах Атлантики. Райан поделился своими страхами с сержантом-комендором Тейтом, но тот, в то время уже тридцатичетырехлетний «старик», в ответ лишь посоветовал помнить то, чему учили, доверять своему чутью и, перед тем, как что-либо сделать, думать, если на то есть время, — добавив, что это, как правило, оказывается непозволительной роскошью. И еще бывалый сержант посоветовал своему молодому командиру не беспокоиться, потому что для второго лейтенанта тот производил впечатление человека толкового. Райан запомнил это навсегда. Завоевать уважение сержанта-комендора морской пехоты очень нелегко.

Итак, у него есть мозги, чтобы оценивать разведывательную информацию и делать выводы, и он настолько храбр, что не боится под этими выводами подписываться. И все же он должен быть уверен в своей работе на все сто, прежде чем выдавать ее начальству. Потому что от этого действительно зависит жизнь других людей, не так ли?

Поезд замедлил скорость, подъезжая к платформе. Райан поднялся по лестнице к ждущим наверху такси. Судя по всему, водители знали расписание наизусть.

— Добрый вечер, сэр Джон!

Джек увидел, что это был Эд Бивертон, заезжавший за ним утром.

— Привет, Эд. Знаете, — сказал Райан, для разнообразия усаживаясь вперед, где было больше простора для ног, — на самом деле меня зовут Джек.

— Я не могу обращаться к вам по имени, — возразил Бивертон. — Как-никак, вы рыцарь.

— На самом деле, только почетный, не настоящий. У меня нет меча — только кортик, оставшийся со службы в морской пехоте, но он дома, в Штатах.

— И еще вы лейтенант, а я дослужился только до капрала.

— Зато вы прыгали с парашютом. Черт меня побери, если я когда-либо совершу подобную глупость.

— Всего двадцать восемь прыжков, — ответил таксист, отъезжая от станции. — И ни разу ничего не ломал.

— Даже щиколотку?

— Ну, один раз растянул связки, — объяснил Бивертон. — Понимаете, очень помогают высокие ботинки.

— А я до сих пор никак не могу научиться летать самолетами — и, черт побери, с парашютом я уж точно никогда не прыгну.

Нет, у Джека никогда не возникало желания служить в разведке. В этих подразделениях служили только те морские пехотинцы, у которых начисто отсутствовал страх высоты. Сам Райан на своей шкуре испытал, какими жуткими последствиями может обернуться простой облет побережья на вертолете. Эти мгновения до сих пор являлись ему в кошмарных снах — внезапное ощущение падения в пустоту, стремительно приближающаяся земля, — однако он неизменно просыпался до удара о землю, как правило, усевшийся в кровати, возбужденно озирающийся по сторонам, убеждаясь, что он не находится в том самом проклятом Си-эйч-46 с неисправным несущим винтом, который падает на скалы Крита. Настоящее чудо, что все морские пехотинцы из взвода Райана остались живы. Он сам был единственным, кто получил серьезную травму; остальные отделались ушибами и растяжением связок.

«Черт возьми, чем ты забиваешь голову?» — строго одернул себя Райан. Все это произошло больше восьми лет назад.

Такси подъехало к тупику Гриздейл-Клоуз.

— Вот мы и дома, сэр.

Райан расплатился с водителем, щедро оставив на чай.

— Эдди, меня зовут Джек.

— Вас понял.

Райан вышел из машины, сознавая, что в этом сражении ему никогда не одержать победу. Входная дверь в ожидании его возвращения была отперта. Снимая галстук, Райан направился на кухню.

— Папочка! — воскликнула Салли, бросаясь ему на шею.

Подхватив дочь, Джек стиснул ее в крепких объятиях.

— Ну, как поживает моя большая девочка?

— Просто замечательно.

Кэти стояла у плиты и готовила ужин. Опустив Салли на пол, Джек подошел к жене и поцеловал ее.

— Как тебе удается всегда возвращаться домой раньше меня? — спросил он. — В Америке все было наоборот.

— Профсоюзы, — объяснила Кэти. — Здесь все уходят с рабочего места строго вовремя, а это «вовремя» наступает гораздо раньше, чем у нас в клинике Гопкинса.

Она не стала добавлять, что дома весь персонал почти ежедневно задерживался на работе.

— Должно быть, хорошо работать так, как работают банкиры.

— Даже папа не уходит с работы настолько рано, но здесь никто не остается на рабочем месте ни одной лишней минуты. И обеденный перерыв продолжается целый час — причем половина этого времени проходит за стенами клиники. Зато, — сделала уступку Кэти, — обед так получается гораздо вкуснее.

— Чем угостишь на ужин?

— Спагетти.

Джек обратил внимание на кастрюлю с мясным соусом, фирменным блюдом Кэти. Он повернулся к длинному французскому батону на столе.

— А где малыш?

— В гостиной.

— Хорошо.

Райан направился в гостиную. Маленький Джек был в своем манеже. Малыш у