/ Language: Русский / Genre:thriller_mystery,

Все Страхи Мира

Том Клэнси


thriller_mysteryТомКлэнсиВсе страхи мираruСергейСоколовRenarrenar@beep.ruEditPad Pro, FTools, ClearTXT2002-09-288D41681F-6D01-4253-B642-8D05A97F1F3B1.0

Том Клэнси

Все страхи мира

Возьмите, к примеру, отважного матроса, смелого летчика, храброго солдата, всмотритесь в них – и что вы обнаружите? Все их страхи.

Уинстон Черчилль

Оба претендента, с войсками, которые сопровождали их, встретились на поле у Камлана для переговоров. Стороны были вооружены до зубов и отчаянно боялись, что противник прибегнет к обману или какой-нибудь уловке. Переговоры шли гладко до тех пор, пока одного из рыцарей не укусила гадюка. Он выхватил меч, чтобы умертвить змею. Остальные воины заметили блеск обнаженного меча и тут же набросились друг на друга. Началась кровавая бойня. В летописи красноречиво указывается на то, что битва принесла массу ненужных жертв главным образом потому, что началась случайно и без подготовки.

Герман Кан. "О термоядерной войне"

Пролог

Сломанная стрела

"Подобно волку на овечье стадо". Описывая наступление сирийских войск на Голанские высоты, находящиеся в руках израильской армии, которое произошло в 14.00 по местному времени в субботу б октября 1973 года, большинство комментаторов неизменно вспоминают эту знаменитую строку лорда Байрона. Вряд ли приходится сомневаться в том, что именно это имели в виду сирийские офицеры – причем буквально, – когда окончательно разрабатывали оперативные планы, согласно которым на израильские позиции устремилось больше танков и артиллерийских установок, чем могли когда-то мечтать хваленые генералы Гитлера, командовавшие танковыми войсками.

Оказалось, однако, что "овцы", на которых натолкнулась сирийская армия в этот ужасный октябрьский день, больше походили на наделенных рогами баранов, возбужденных августовским гоном, чем на покорных животных, упомянутых в пасторальных строках. Сирийские войска в численном отношении превосходили две израильские бригады раз в девять, но это были отборные части армии Израиля. Седьмая бригада удерживала северную часть Голанских высот и почти не отступила со своих позиций, искусно выбранных, одновременно жестких и гибких. Отдельные укрепленные точки упрямо сопротивлялись, заставляя прорвавшиеся сирийские войска устремиться в ущелья, где их, рассекая, уничтожали подвижные группы израильских танков, что находились в засаде за Пурпурной линией. К тому времени, когда на фронт начали прибывать подкрепления, – на второй день боевых действий – бригада продолжала, хотя и с огромным трудом, удерживать оборонительные позиции. К вечеру четвертого дня сирийская танковая армия, которая вела наступление на позиции седьмой бригады, перестала существовать, и танки ее дымились перед ними.

Бригаде "Барак" ("Молниеносная"), удерживавшей южные высоты, повезло меньше. Здесь местность была не столь благоприятной для обороны, да и сирийское командование действовало более умело. Уже через несколько часов бригада оказалась рассеченной на части, и, хотя эти части, оторванные друг от друга, проявили себя подобно гнездам разъяренных змей, передовые отряды сирийских войск мигом устремились в образовавшиеся бреши к своей стратегической цели – Тивериадскому озеру. Дальнейшие события, которые развивались в течение последующих тридцати шести часов, оказались самым суровым испытанием для израильской армии с 1948 года.

Подкрепления, начавшие прибывать на второй день, сразу вступали в бой – закрывали бреши, перерезали дороги, даже останавливали отступление частей, которые, не выдержав отчаянного напряжения, впервые в истории Израиля обратились в бегство под напором наступающих арабов. И только на третий день израильтянам удалось сформировать мощный танковый кулак, который сначала окружил, а затем ликвидировал три глубоких прорыва сирийских войск. Тут же, без малейшей остановки, началось наступление. Яростная контратака отбросила сирийцев к столице их государства, и они оставили поле боя, усеянное обгоревшими танками и трупами своих солдат. К вечеру этого дня солдаты обеих израильских бригад услышали по радио послание своего Верховного командования: ВЫ СПАСЛИ НАРОД ИЗРАИЛЯ.

Так оно и было. Тем не менее за пределами Израиля – если не считать военные училища – эта эпическая битва как-то исчезла из людской памяти. В отличие от шестидневной войны 1967 года, когда стремительные операции на Синайском полуострове приковали к себе внимание, вызвав восхищение всего мира (переправа через Суэцкий канал, битва за "китайскую" ферму, окружение Третьей египетской армии), и это несмотря на возможность страшных последствий битвы за Голанские высоты, которая велась намного ближе к родной территории израильтян. И все-таки ветераны этих двух бригад помнят, как они стояли насмерть, а их офицеры пользуются заслуженной славой среди профессиональных военных, которые понимают, что умение воевать и храбрость, необходимые для победы в таком сражении, ставят битву за Голанские высоты в один ряд с Фермопилами, Бастонью и Глостер-Хилл.

Тем не менее в каждой войне случаются превратности судьбы, и октябрьская война 1973 года не была исключением. Как часто бывает в случаях героической обороны, самопожертвование двух бригад израильской армии оказалось в значительной мере излишним. Израильтяне не правильно истолковали разведданные, которыми располагали; приняв меры, основанные на полученной информации, всего на двенадцать часов раньше, они смогли бы осуществить заранее разработанные планы и перебросить в район Голанских высот необходимые подкрепления еще до начала наступления. Поступи израильтяне таким образом, героической обороны не потребовалось бы, равно как не было бы и таких людских потерь – понадобились недели, прежде чем подлинные их цифры стали известны гордому, но тяжело раненному народу. Если бы по получении разведданных меры были приняты сразу, сирийцев уничтожили бы еще до Пурпурной линии, несмотря на огромное количество их танков и артиллерии – а подобная война не приносит славы. Этот провал в деятельности разведки так и не получил должного объяснения. Неужели легендарный Моссад не сумел – до такой степени – разобраться в замыслах арабов? Или политическое руководство Израиля игнорировало переданные ему предупреждения? На этих вопросах тут же сосредоточилось внимание мировой прессы, особенно в связи с тем, что в ходе наступления египетские войска форсировали Суэцкий канал, прорвав хваленую линию Бар-Лева.

Такой же серьезной, но менее заметной оказалась существенная ошибка, допущенная несколько лет назад обычно всеведущим и наделенным даром предвидения Генеральным штабом израильской армии. Несмотря на свою огромную огневую мощь, израильские войска не были в достаточной мере оснащены ствольной артиллерией – особенно по стандартам, принятым советскими военными специалистами. Вместо массированных подвижных групп полевой артиллерии израильская армия полагалась в основном на минометы небольшой дальности действия и на истребители-бомбардировщики. В результате израильские артиллеристы, занявшие оборонительные позиции на Голанских высотах, количественно уступали сирийским в отношении двенадцать к одному и не могли противостоять сокрушительному огню на подавление, а потому не сумели обеспечить соответствующую поддержку своим войскам, находящимся под напором сирийских танков.

Как часто случается с большинством серьезных ошибок, последняя имела вполне разумные основания. Один и тот же истребитель-бомбардировщик, который только что нанес удар в районе Голанских высот, всего через час мог уже сеять смерть и разрушения у Суэцкого канала. ВВС Израиля были первыми военно-воздушными силами в мире, которые приняли во внимание "период оборачиваемости", Наземные команды обслуживания самолетов отличались превосходной подготовкой, неустанно тренировались и в результате действовали подобно механикам, обслуживающим гоночные автомобили во время соревнований. Их мастерство и быстрота действий фактически удваивали ударную мощь каждого самолета, превращая израильские ВВС в могучую силу, гибкую и одновременно обладающую изумительной эффективностью. До начала войны казалось, что каждый "Фантом" или "Скайхок" способен заменить дюжину полевых орудий.

Израильские военные специалисты не приняли во внимание то обстоятельство, что арабов вооружал Советский Союз и вместе с поставками вооружения СССР внушил им свои тактические военные доктрины. Готовясь к борьбе с воздушной мощью НАТО, которую советские специалисты всегда считали превосходящей по силе, они разработали систему противовоздушной обороны, основанную на ракетах "земля – воздух", которая ничем не уступала западным образцам. Советские военные специалисты рассматривали предстоящую войну между Израилем и арабскими странами как великолепную возможность испытать в деле как свое новейшее тактическое оружие, так и оборонительную доктрину. Они решили не упустить эту возможность. На вооружение арабских стран поступили такие противовоздушные ракеты, о каких не могли мечтать ни страны Варшавского договора, ни Северный Вьетнам. Это была цельная система взаимосвязанных ракетных батарей и радиолокационных установок, развернутая не только по фронту, но и в глубину, поддерживаемая подвижными зенитными ракетными установками, сопровождающими танковые колонны. Таким образом создавался "зонтик", под прикрытием которого наземные войска развивали наступление, не опасаясь ответного удара с воздуха. Эта система ПВО обслуживалась личным составом, который получил тщательную подготовку в большинстве своем в Советском Союзе, осваивая методы и приемы, используемые американскими ВВС во Вьетнаме; советские и арабские специалисты справедливо полагали, что израильские военно-воздушные силы будут во многом пользоваться американским опытом. Как стало известно позже, лишь эти солдаты и офицеры – из всех арабских войск – сумели выполнить поставленную перед ними задачу: в течение двух суток им удалось успешно бороться с самолетами Израиля. Если бы и наземные войска последовали их примеру, исход войны оказался бы иным.

Здесь, собственно, и начинается история происшедших далее событий. Положение на Голанских высотах было сразу признано крайне серьезным. На основании скудной и запутанной информации, поступающей из штабов двух бригад, потрясенных неожиданным и мощным ударом, Генеральный штаб пришел к выводу, что тактический контроль над ситуацией утрачен. Казалось, наступил тот самый кошмарный день, которого все боялись, – их застали врасплох, северные кибуцы под угрозой разрушения, старики, женщины и дети вот-вот погибнут под напором сирийских танков, катящихся по склонам Голанских высот. Первоначальная реакция офицеров Генерального штаба была едва ли не панической.

Однако опытные штабные специалисты всегда принимают меры, рассчитанные на возможность паники. Для страны, враги которой давно и решительно поклялись физически уничтожить ее, не существовало мер защиты, которые считались бы чрезмерными. Еще в 1968 году Израиль, подобно США и НАТО, пришел к выводу, что в крайнем случае придется прибегнуть к ядерному оружию. В 03.55 по местному времени 7 октября, всего через четырнадцать часов после начала боевых действий, приказ готовиться к "Операции Джошуа" был передан по телексу на базу ВВС недалеко от города Беершеба.

В то время у Израиля не было большого количества атомных бомб, и его правительство до сих пор отрицает, что располагает ядерным оружием. Однако, если бы и возникла такая потребность, нужды во множестве атомных бомб не было. На базе ВВС в Беершебе, в одном из бесчисленных подземных бункеров, где хранились боеприпасы, лежало двенадцать самых обычных предметов, внешне ничем не отличающихся от других бомб или сбрасываемых баков для горючего, которые подвешивают к истребителям-бомбардировщикам. Ничем, кроме серебристо-красных полосатых знаков по сторонам. У них не было стабилизаторов, да и вообще на обтекаемой поверхности из блестящего коричневого алюминия виднелись только едва заметные швы и несколько скоб для крепления под фюзеляжем самолета. Это совсем не случайно. Неопытный или невнимательный человек вполне мог принять, их за топливные баки или канистры напалма – а подобные предметы не заслуживают особого внимания. Однако каждый из них представлял собой атомную бомбу с плутониевым зарядом мощностью в 60 килотонн – вполне достаточной, чтобы уничтожить центр крупного города или тысячи солдат на поле боя или – после того как к ним будет прикреплена дополнительная оболочка из кобальта, хранящаяся отдельно, но в непосредственной близости – заразить на многие годы огромную площадь смертоносной радиацией.

Этим утром на базе в Беершебе царила лихорадочная активность. Резервисты все еще продолжали прибывать со всех уголков крошечной страны после отпусков, посвященных религиозным обрядам или свиданиям с семьями. Те, что несли боевое дежурство, слишком устали для сложной работы, которой являлось снаряжение истребителей-бомбардировщиков боеприпасами и другим смертоносным грузом. Даже резервисты не успели как следует выспаться. Группа технических специалистов, которым по соображениям безопасности ничего не было известно о том, с какими бомбами они имеют дело, занималась креплением атомных бомб под фюзеляжами эскадрильи истребителей-бомбардировщиков "Скайхок А-4"; за их действиями следили два офицера, в обязанности которых входило непрерывное наблюдение за ядерным оружием. Бомбы подкатывали под центральную часть фюзеляжа каждого из четырех самолетов, поднимали лебедкой и крепили за скобы. Те из наземных специалистов, кто еще не устал до полного изнеможения, могли заметить, что к бомбам не прикреплены хвостовые стабилизаторы и детонаторы. Если они и обратили на это внимание, то, без сомнения, пришли к выводу, что офицер, ответственный за эту часть операции, просто немного запаздывает – как запаздывало все в это холодное и мрачное утро. В носовой части каждой из бомб находилось электронное снаряжение. Само взрывное устройство и капсула с плутонием – известные под названием "физический контейнер" – были, разумеется, размещены внутри бомб. Израильские атомные бомбы в отличие от американских не были предназначены для использования в мирное время на самолетах, постоянно находящихся в воздухе при боевом дежурстве, поэтому у них не было сложных предохранительных устройств, которые устанавливают на американских ядерных бомбах техники комбината "Пентакс" недалеко от Амарилло в Техасе, где их собирают и готовят к использованию. Детонаторы израильских атомных бомб представляли собой два металлических цилиндра, один из которых крепился в носовой части, а другой входил в конструкцию хвостовых стабилизаторов. Хранились они отдельно. В общем эти бомбы, с точки зрения американских или советских военных специалистов, были весьма простыми и далекими от совершенства – подобно тому, как прост и несовершенен по сравнению с пулеметом пистолет. Однако вблизи пистолет не менее смертоносен, чем пулемет.

После установки носового детонатора и хвостовых стабилизаторов со вторым детонатором оставалось только закрепить специальную панель в кабине каждого истребителя-бомбардировщика и присоединить электрический провод с разъемом, ведущий из кабины к бомбе. Начиная с этого момента бомба передавалась в распоряжение молодого смелого летчика, задачей которого было сбросить ее при исполнении маневра, носящего название "петля идиота": при этом бомба падала по баллистической кривой, которая давала возможность – отнюдь не гарантированную – летчику и его самолету спастись после ее взрыва.

В зависимости от обстоятельств по получении санкции офицеров-наблюдателей начальник склада боеприпасов в Беершебе получил право "вооружить" бомбы, установив на них детонаторы. К счастью, этот офицер оказался разумным человеком – его отнюдь не привлекала мысль о том, что у него на взлетной полосе будут стоять четыре истребителя-бомбардировщика с атомными бомбами, готовыми к сбрасыванию, в то время как из-за горизонта в любую минуту может появиться самолет удачливого арабского летчика. Кроме того, он был глубоко верующим – и опасность, угрожавшая его стране этим зловещим утром, не пошатнула основ его веры, а потому, когда трезвые головы в Тель-Авиве одержали верх и оттуда поступила соответствующая команда, он с облегчением вздохнул и отменил "Операцию Джошуа". Опытные летчики, которым предстояло нанести атомный удар, вернулись в комнаты отдыха эскадрильи и постарались забыть о едва не выполненном задании. Начальник склада боеприпасов тут же приказал снять бомбы и отвезти в бункер.

Едва специальная группа, только что подвесившая атомные бомбы, о назначении которых представления не имела, к фюзеляжам "Скайхоков", – смертельно, невероятно усталая – принялась снимать их, чтобы отвезти обратно в подземный бункер, прибыли другие группы наземного обслуживания. Им поручили снарядить эти же самолеты ракетными снарядами "Зуни". Боевой приказ летчикам гласил: уничтожить танковые колонны сирийской армии, двигающиеся в секторе бригады "Барак" на Пурпурной линии от Кафр-Шамс. Две группы техников начали поспешно работать – одни снимали бомбы, не подозревая о том, что имеют дело с атомными зарядами ужасной силы, другие подвешивали на специальные крепления под крыльями противотанковые ракеты.

Разумеется, в это время на аэродроме в Беершебе было не четыре истребителя-бомбардировщика, а гораздо больше. Уже возвращались самолеты после утреннего налета на Суэцкий канал – вернее, возвращались те, которым удалось уцелеть. Разведывательный самолет РФ-4С "Фантом" был сбит, а сопровождавший его истребитель Ф-4Е "Фантом" зашел на посадку с топливом, бьющим струей из пробитого бака в крыле, и на одном двигателе – второй вывели из строя. Летчик уже передал по радио тревожное сообщение: их встретил огонь каких-то новых зенитных ракет, может быть, СА-6. Радиолокационные станции, наводящие на цель эти ракеты, не были зарегистрированы системой оповещения истребителя. Таким образом, разведывательный самолет не успел заметить летящие к нему ракеты, а истребитель сопровождения чудом увернулся от четырех зенитных ракет. Еще до того, как поврежденный самолет коснулся посадочной полосы, это предупреждение было передано в штаб ВВС. Израненный истребитель направили в тот сектор авиабазы, где стояли истребители-бомбардировщики "Скайхок". Пилот "Фантома" следовал за джипом, указывающим ему путь, к пожарным машинам, приготовившимся тушить горящее крыло. Но едва самолет остановился, лопнула шина на левом колесе шасси. Поврежденная стойка тоже подогнулась, и весь истребитель весом в 45 тысяч фунтов рухнул на асфальт, подобно посуде со стола, у которого подломились ножки. Авиационное топливо, бившее из крыла, вспыхнуло, и самолет охватило небольшое, но смертельно опасное пламя. В следующее мгновение начали рваться боеприпасы одной из 20-миллиметровых пушек. Послышался крик второго пилота, кабину которого лизали языки пламени. Пожарные под прикрытием водной завесы бросились на помощь, но ближе всех к горящему самолету оказались два офицера-наблюдателя. Они попытались спасти первого пилота и попали под смертельный град осколков от рвущихся боеприпасов. Тем временем один из пожарных спокойно поднялся ко второму пилоту и вынес его из пламени, обгоревшего, но живого. Остальные пожарники подобрали залитые кровью тела первого пилота и двух офицеров и погрузили их в машину "скорой помощи".

Истребитель, пылающий рядом, отвлек внимание техников, работавших со "Скайхоками". Бомба, подвешенная под фюзеляжем одного из них, – истребителя-бомбардировщика No 3 – из-за неловкого движения техника упала на асфальт и раздробила ноги другому, стоявшему у пульта подъемника. В результате неразбериха еще усилилась, и техники обеих групп вообще потеряли представление о том, чем занимались. Пострадавшего с переломами ног срочно отправили в госпиталь, а три снятых из-под фюзеляжей атомных бомбы доставили в бункер. Каким-то образом в суматохе, царившей на базе ВВС в первый день войны, никто не заметил, что одна из четырех тележек осталась пустой. Несколько мгновений спустя к самолетам подошли механики и занялись предполетной проверкой двигателей и механизмов, причем даже эта процедура была сокращена до минимума. От комнаты отдыха приехал джип, из которого выскочили четверо летчиков, каждый со шлемом в одной руке и полетной картой в другой – они спешили нанести удар по врагу.

– Что это? – бросил восемнадцатилетний лейтенант Мордекай Цадин. Друзья звали его Мотти – у него еще не исчезла юношеская неуклюжесть, свойственная такому возрасту.

– Похоже на топливный бак, – ответил механик – опытный специалист пятидесяти лет. Он был резервистом и в мирное время ремонтировал автомобили в своем гараже в Хайфе.

– Черт побери! – рявкнул пилот, весь дрожа от нетерпения. – Мне не нужен запасной бак, чтобы долететь до Голанских высот и вернуться обратно.

– Если хочешь, я сниму его, но для этого потребуется несколько минут, – предложил пожилой механик.

Мотти оглянулся по сторонам. Он был сабра, родился в Израиле, жил в северном кибуце и стал летчиком всего пять месяцев назад. Остальные пилоты уже сидели в кокпитах своих самолетов и затягивали пристяжные ремни. Сирийские танковые колонны рвались к дому его родителей, и внезапно юного лейтенанта охватил страх – его оставят на аэродроме и улетят без него, лишив возможности совершить первый боевой вылет.

– Ладно, снимешь после вылета. – Цадин взлетел по лестнице. За ним последовал механик, пристегнул ремни и проверил показания приборов.

– Все в порядке, Мотти! Только поосторожней.

– Приготовь чай к моему возвращению. – Юноша ухмыльнулся с ребяческой свирепостью. Механик хлопнул его по плечу.

– Ты уж только верни мне мой самолет, парень. Ну, мазельтов, желаю счастья.

Он спрыгнул на асфальт и убрал лестницу. Затем быстро осмотрел самолет, чтобы еще раз убедиться, что ничего не упустил. Мотти проворачивал двигатель, перевел дроссель в нейтральное положение, проверил указатели топлива и температуры. Все было в порядке. Он посмотрел на командира эскадрильи и поднял руку в знак готовности, опустил фонарь кабины, наконец взглянул на своего механика и махнул рукой на прощание.

По стандартам израильских ВВС в свои восемнадцать лет Цадин не был таким уж молодым пилотом. Еще четыре года назад его выбрали кандидатом за быстроту реакции и агрессивность, но ему пришлось бороться, чтобы стать летчиком в лучших военно-воздушных силах мира. Мотти любил летать, мечтал стать пилотом с того самого момента, когда еще ребенком впервые увидел тренировочный самолет БФ-109, который по иронии судьбы стал первым в ВВС Израиля. И ему нравился "Скайхок". Это был самолет для настоящего летчика, не то что электронное чудовище вроде "Фантома". А-4 походил на хищную птицу и повиновался малейшему движению его пальцев. И вот теперь Мотти предстоит первый боевой вылет. Он не испытывал ни малейшего страха. Ему и в голову не приходило опасаться за свою жизнь – подобно всем юношам, Мотти был уверен в своем бессмертии, а боевых пилотов выбирают по тому, что у них отсутствуют человеческие слабости.

И все-таки он запомнил этот день. Еще никогда ему не приходилось встречать такой прекрасный рассвет. Мотти испытывал какой-то сверхъестественный подъем, с небывалой остротой ощущал все вокруг: удивительный аромат кофе; свежесть утреннего воздуха в Беершебе; запах кожи и машинного масла в кокпите; атмосферные помехи в наушниках; ладони на ручках управления. Никогда ему еще не приходилось испытывать столько ощущений в один день, и Мотти Цадину не приходило в голову, что судьба не даст ему снова увидеть рассвет.

Четыре истребителя-бомбардировщика в четком строю вырулили в конец взлетной полосы "ноль один". Казалось, это хороший знак, что они взлетают на север, в сторону вражеских войск всего в пятнадцати минутах полета. По команде командира эскадрильи – ему был всего двадцать один год – все четыре пилота включили двигатели на полную мощность, освободили тормоза и поднялись в прохладный, спокойный утренний воздух. Через несколько секунд самолеты уже достигли высоты пять тысяч футов, и пилоты внимательно следили за курсом, чтобы не мешать гражданским самолетам, заходящим на посадку и взлетающим в международном аэропорту Бен-Гуриона, который в безумной жизни Ближнего Востока функционировал как ни в чем не бывало.

В наушниках послышались короткие команды: лететь рядом друг с другом, проверить показания приборов, двигатель, боеприпасы, электропитание – все, как во время тренировочных полетов. Следить за возможным появлением МИГов и своих самолетов. Не сводить глаз с прибора "свой – чужой" – он должен быть всегда зеленым. Пятнадцать минут полета от Беершебы до Голанских высот промелькнули в секунду. Мотти смотрел, напрягая зрение, пытаясь разглядеть вулканический утес, защищая который всего шесть лет назад погиб его старший брат. Он поклялся, что не даст сирийцам захватить эту скалу.

– Внимание: поворачиваем на курс "ноль сорок три". Цель – танковые колонны в четырех километрах от линии. Следите за ракетами "земля – воздух" и зенитным огнем.

– Внимание, говорит четвертый, – хладнокровно произнес Цадин. – Вижу танки "на тринадцать". Похожи на наших "Центурионов".

– У тебя острый глаз, четвертый, – послышался ответ капитана. – Это наши.

– Внимание, вижу запуск зенитных ракет! – послышался чей-то взволнованный возглас.

Глаза летчиков обежали горизонт в поисках угрозы.

– Черт! Ракеты "на двенадцать" у земли, поднимаются к нам!

– Вижу. Эскадрилья, разворот налево и направо – начали! – послышалась команда капитана.

Четыре "Скайхока" мгновенно разошлись по своим курсам. Примерно дюжина зенитных ракет СА-2 поднималась к ним в нескольких километрах со скоростью в три Маха. Ракеты также заметили их маневр и разделились налево и направо, но сделали это не лучшим образом: две, столкнувшись в полете, взорвались. Мотти завалил самолет на правый борт, потянул руль на себя, пикируя к земле. Черт бы побрал эти ракеты под крыльями – его "Скайхок" отчасти утратил маневренность. Отлично, теперь зенитные ракеты не попадут в него. Он выровнял самолет всего в ста футах от земли, продолжая лететь в сторону сирийцев со скоростью в четыреста узлов. Рев его двигателя пробуждал смелость в сердцах солдат осажденной бригады "Барак".

Мотти уже понял, что нанести сконцентрированный удар им не удастся, но это для него не имело значения. Он уничтожит сирийские танки – еще не знает какие, но и это неважно, – лишь бы они были сирийскими. В это мгновение Мотти увидел еще один А-4 л пристроился к нему в тот самый момент, когда тот устремился в атаку. Он посмотрел вперед и, заметив куполообразные очертания башен сирийских Т-62, даже не глядя, толкнул рычажки приведения противотанковых ракет в боевую готовность. Перед ним появился отраженный прицел.

– Ага, еще зенитные ракеты, на малой высоте, – послышался в наушниках по-прежнему спокойный голос капитана.

У Мотти дрогнуло сердце: множество ракет, небольших – может, это и есть СА-6, о которых его предупреждали? – мчались к нему над скалами. Он взглянул на экран – нет, аппаратура не сумела обнаружить эти мчащиеся навстречу ракеты. Электроника подвела его – лишь глаза обнаружили противника. Инстинктивно Мотти рванулся вверх, стараясь набрать высоту, необходимую для маневра. Четыре ракеты последовали за ним. До них пока три километра. Он резко завалил самолет на правый борт, затем нырнул вниз и повернул налево. Ему удалось обмануть три из четырех, но последняя следовала за ним неотступно. Мгновение спустя она взорвалась всего в тридцати метрах от его самолета.

Мотти показалось, будто "Скайхок" отбросило метров на десять в сторону. Он вцепился в штурвал самолета и сумел выровнять его над самой землей. Посмотрел по сторонам и похолодел от ужаса. Вся плоскость левого крыла была изрешечена осколками. Сигналы тревоги звучали в наушниках, приборы показывали, что конец близок: гидравлика на нуле, радиосвязь не работает, генератор тоже вышел из строя. Но Мотти все еще мог управлять самолетом вручную, а запуск ракет осуществлялся от запасного аккумулятора. И в это мгновение прямо по курсу в четырех километрах он увидел своих мучителей – весь комплекс СА-6 из четырех пусковых установок, диск радиолокатора на крыше фургона и тяжелый грузовик, полный ракет для перезарядки. Острые глаза пилота разглядели даже, что сирийцы пытаются подготовить батарею к очередному залпу и укладывают ракеты на направляющие пусковых установок.

В это мгновение на земле увидели его самолет, и началась дуэль, полная драматизма, несмотря на свою краткость.

Мотти осторожно отпустил штурвал самолета, содрогающегося от полученных повреждений, и поместил батарею в центр прицела. Под крыльями его истребителя-бомбардировщика висело сорок восемь ракет "Зуни", запускаемых залпами по четыре ракеты. Когда до батареи оставалось два километра, он нажал на кнопку пуска. Каким-то чудом сирийские ракетчики сумели запустить в него еще одну ракету. Гибель казалась неминуемой, однако зенитные ракеты СА-6 снабжены взрывателями, срабатывающими рядом с целью, и пролетающие мимо "Зуни" взорвали ее. Взрыв произошел в полукилометре от самолета и не причинил ему никакого вреда. Мотти свирепо улыбнулся под маской шлема. Четверка за четверкой ракеты срывались из-под крыльев его "Скайхока" и мчались к цели. И тут же Мотти открыл огонь из своих двадцатимиллиметровых пушек, поливая батарею снарядами, которые рвались среди людей и машин.

Третий залп попал точно в цель, затем еще три ракетных залпа. Мотти нажал на педаль, изменив направление полета, чтобы ракеты накрыли всю батарею. Противовоздушный комплекс превратился в ад рвущихся боеголовок, снарядов, топлива и запасных ракет. Прямо по курсу поднялся от земли гигантский огненный шар, и Мотти пролетел сквозь него с диким воплем радости – враг уничтожен, он отомстил за гибель товарищей.

Момент триумфа оказался коротким. Воздушный поток, мчащийся навстречу со скоростью четыреста узлов, срывал листы алюминия с левого крыла самолета. "Скайхок" начал терять управление, и, когда Мотти повернул домой, крыло развалилось окончательно. Самолет буквально распался в воздухе. Еще через несколько секунд юноша-пилот разбился о базальтовые скалы Голанских высот – не первый и не последний. Из четырех истребителей-бомбардировщиков ни один не вернулся на базу.

От зенитной батареи САМ-6 не осталось почти ничего. Все шесть грузовиков с установленными на них пусковыми рельсами, радаром и запасом ракет были уничтожены. Из девяноста человек обслуживающего персонала удалось обнаружить только обезглавленное тело командира батареи. Оба – сирийский офицер и юный израильский летчик – отдали жизни за свои страны, но, как случается слишком часто, эта жертва, которая в другое время и в другом месте удостоилась бы героических стихов Виргилия или Теннисона, осталась незамеченной. Три дня спустя мать Цадина получила телеграмму, из которой узнала, что весь Израиль скорбит вместе с ней, – слабое утешение для женщины, потерявшей двух сыновей.

У этой забытой истории, однако, осталось примечание. Атомная бомба, висевшая под фюзеляжем самолета, совершенно безвредная из-за отсутствия детонаторов, сорвалась с разваливающегося в воздухе истребителя-бомбардировщика и продолжила свой полет на восток. Она упала далеко от того места, куда рухнули горящие остатки самолета, в пятидесяти метрах от дома фермера-друза. Только через трое суток израильтяне обнаружили, что исчезла одна из атомных бомб, и лишь после окончания октябрьской войны им удалось восстановить подробности ее исчезновения.

И вот теперь перед израильтянами встала проблема, которую невозможно было разрешить даже тем из них, кто обладал богатым воображением. Бомба находилась где-то на сирийской территории – но где точно? Какой из четырех самолетов нес ее? Где он разбился? Израильтяне не могли обратиться к сирийцам с просьбой о поисках. А что сказать американцам, у которых они с немалой ловкостью сумели приобрести "специальный ядерный материал", причем обе стороны этот факт категорически отрицали?

Таким образом, атомная бомба лежала, погрузившись на два метра в грунт рядом с домом фермера, который, не подозревая о ее существовании, продолжал возделывать свое поле, тут и там усеянное камнями.

Глава 1

Самое длинное путешествие…

Арнолд ван Дамм распростерся в своем вращающемся кресле с элегантностью тряпичной куклы, небрежно брошенной в угол. Джек никогда не видел, чтобы на нем был пиджак, – разве что в присутствии президента, и то не всегда. Чтобы заставить Арни надеть смокинг на официальный прием, подумал Джек, понадобится присутствие агента Секретной службы с пистолетом в руке. Вот и сейчас воротник рубашки расстегнут и галстук болтается где-то внизу. Интересно, а вообще когда-нибудь его галстук бывает затянут и на месте? Рукава рубашки в синюю полоску, которую Арни купил в магазине Л. Л. Бима, были закатаны, а локти почернели от грязи, потому что он читал документы, опершись ими о свой письменный стол, заваленный множеством бумаг. Зато с посетителями он беседовал в другом положении. Если предстоял важный разговор, Арни откидывался на спинку кресла, а ноги клал на выдвинутый ящик стола. Ван Дамму едва исполнилось пятьдесят, но у него были редеющие седые волосы, а морщинистое лицо напоминало старую карту. Зато светло-голубые глаза были живыми и проницательными, и Арнолд ван Дамм никогда не упускал ничего, что происходило в поле их зрения – или за его пределами. Это качество было необходимым для руководителя аппарата Белого дома.

Он налил диетическую кока-колу в огромную кофейную кружку, на одном боку которой красовалась эмблема Белого дома, а на другом было выгравировано "Арни", затем посмотрел на заместителя директора Центрального разведывательного управления осторожным и одновременно дружеским взглядом.

– Не мучает жажда?

– С удовольствием выпил бы настоящей "колы" – если у тебя есть под рукой, – с усмешкой ответил Джек.

Левая рука ван Дамма исчезла из виду, а красная алюминиевая банка полетела по баллистической траектории, которая завершилась бы на коленях Джека, если бы он не поймал банку в воздухе. Сорвать кольцо при таких обстоятельствах было непросто, но Джек намеренно направил банку в сторону ван Дамма. Нравится он людям или нет, подумал Джек, но Арни знает, как себя вести. Положение, которое он занимает, не влияло на отношение к людям – если только это не вызывалось необходимостью. В данном случае такой нужды не было. Арнолд ван Дамм казался неприступным только для посторонних. В присутствии друзей притворяться не было смысла.

– Босс проявляет интерес к тому, что там у них происходит, – начал Арни.

– И я тоже. – В кабинет вошел Чарлз Олден, советник президента по национальной безопасности. – Извини, Арни, я опоздал.

– Не только вы, джентльмены, – ответил Джек Райан. – Нас это интересует ничуть не меньше. И за последние пару лет интерес не уменьшился. Хотите познакомиться с источником самой надежной информации, которую мы получаем оттуда?

– Конечно, – заметил Олден.

– В следующий раз, когда прилетите в Москву, разыщите большого белого кролика в жилете и с карманными часами. Если он пригласит вас в свою нору, не отказывайтесь и потом сообщите мне, что увидите там, – объяснил Райан с притворной серьезностью. – Послушайте, я не принадлежу к числу тех крайне правых идиотов, которые мечтают о возвращении холодной войны, но в то время мы по крайней мере знали, чего ждать от русских. Сейчас эти шельмецы начинают вести себя вроде нас. Никто не возьмется предсказать, какой фокус они выкинут завтра. Самое смешное состоит в том, что теперь я начинаю понимать, сколько неприятностей мы причиняли КГБ. Политическая обстановка там меняется каждый день. В настоящее время Нармонов является самым искусным политическим деятелем в мире, но всякий раз, когда он "берется за дело, начинается очередной кризис.

– Что он собой представляет, Джек? – спросил ван Дамм. – Ты встречался с ним.

Действительно, Олден был знаком с Нармоновым, а ван Дамм – нет, поэтому Джеку был понятен его интерес.

– Встречался, но всего лишь однажды, – предупредил Райан. Олден опустился в кресло и устроился поудобнее.

– Мы хорошо знакомы с твоим досье, Джек. И босс тоже. Черт побери, мне почти удалось убедить его проявить к тебе уважение. Две звезды за заслуги в разведке, эта подводная лодка, наконец, Бог мой, как ты провернул дело с Герасимовым! Я слышал, что в тихом омуте черти водятся, дружище, но мне и в голову не приходило, что это за черти. Немудрено, что Ал Трент считает тебя таким умным.

Вообще-то у Джека Райана было три звезды за заслуги в разведке – такая звезда является высшей наградой разведчику за оперативную деятельность, – но третья звезда и удостоверение, где указывалось, за что была выдана столь высокая награда, были заперты в секретном сейфе, и даже новый президент не знал и никогда не узнает о ней.

– Так что докажи нам это. Рассказывай, – закончил Олден.

– Дело в том, что Нармонов – редкий экземпляр политического деятеля. Лучше всего он проявляет себя во время кризиса. Мне приходилось встречать подобных врачей. Их очень мало – это врачи, которые оказывают помощь при авариях, катастрофах, трудятся в операционных, когда их коллеги "спекаются" и становятся бесполезными. Есть люди, которые прямо-таки расцветают в атмосфере напряжения и стресса, Арни. Он один из них. Не думаю, что это очень ему нравится, но Нармонов отлично справляется с трудностями в такой обстановке. Должно быть, у него поразительно крепкий организм – как у лошади…

– Свойство большинства политических деятелей, – заметил ван Дамм.

– Счастливцы. Но главный вопрос состоит все-таки в том, знает ли Нармонов, что нужно делать? Мне кажется, что ответ будет одновременно положительным и отрицательным. Думаю, он видит конечную цель, имеет – если уж быть точным – некоторое представление о том, какой должна стать его страна, но ему неизвестно, как добиться этого и что делать дальше, после достижения поставленной цели. Короче говоря, он смелый и целеустремленный человек.

– Значит, он нравится тебе. – Это был не вопрос, а констатация факта.

– Нармонов мог прикончить меня с такой же легкостью, с какой я открываю банку "колы", но не сделал этого. Пожалуй, – улыбнулся Райан, – это одна из причин, по которой он привлекает меня. Нужно быть дураком, чтобы не восхищаться им. Даже если бы мы были врагами, он внушал бы уважение.

– Ты считаешь, что мы не враги? – спросил Олден с кривой улыбкой.

– А как же иначе? – Райан изобразил притворное удивление. – Президент заявил, что вражда между нашими странами осталась в прошлом.

Руководитель аппарата Белого дома фыркнул.

– Политики рады поговорить – им только дай волю. Им за это и платят. Сумеет Нармонов достичь своей цели?

Райан посмотрел в окно. Его охватило отвращение – главным образом потому, что он не в состоянии был ответить на этот вопрос.

– Давайте посмотрим на это следующим образом: Андрей Ильич – самый гибкий и ловкий политический деятель за всю их историю. Но ему приходится балансировать, все время балансировать на туго натянутом канате, причем без страховки. Он, вне всякого сомнения, в совершенстве владеет этим искусством. Но помните, каким мастером был Карл Валленда? Его карьера закончилась, когда он превратился в кровавое пятно на тротуаре, потому что допустил ошибку в профессии, где нельзя допускать ни единой ошибки. Так вот, Андрей Ильич тоже балансирует на высоко натянутом канате. Удастся ли ему пройти весь путь без единой ошибки? Таким вопросом задаются все уже восемь лет! Мы считаем.., я считаю, что это ему удастся. Но.., ведь, черт побери, еще никогда никто не пробовал совершить что-либо подобное! Такой вопрос поставлен перед нами впервые, Арни. Даже в метеорологических прогнозах основываются на какой-то определенной информации. Лучшие специалисты по истории России – это Джейк Кантровиц в Принстоне и Дерек Эндрюз в Беркли, и сейчас их позиции диаметрально противоположны. Всего две недели назад мы беседовали с ними в Лэнгли. Лично я склонен больше верить Джейку, но наш старший специалист по России, отличный аналитик, считает, что прав Эндрюз. Так что платишь деньги и делаешь ставку. Это все, на что мы способны. А если тебе нравится непогрешимость, читай газеты.

Ван Дамм хмыкнул:

– Где произойдет очередной кризис?

– Хуже всего обстоит с национальным вопросом, – ответил Джек. – Ты и сам это знаешь – я мог бы не говорить об этом. Как произойдет распад Советского Союза – какие республики выйдут из его состава, – будет этот распад мирным или произойдет насильственным путем? Нармонов занимается этим вопросом ежедневно, но и события в этой сфере возникают каждый день.

– Именно об этом я твердил почти год. Когда события приобретут наибольшую остроту? – поинтересовался Олден.

– Кто знает? Я – тот самый человек, который предсказывал, что Восточной Германии потребуется не меньше года на воссоединение; мой прогноз был самым оптимистическим – и оказалось, что я ошибся на одиннадцать месяцев! Так что все конкретные даты – как мои, так и любого другого – не более чем догадки, взятые с потолка.

– Еще горячие точки? – спросил ван Дамм.

– Нельзя забывать о Ближнем Востоке… – Райан заметил, как загорелись любопытством глаза Арни.

– Нам хотелось бы предпринять кое-какие шаги в этом направлении.

– Желаю удачи. Ближним Востоком мы занимались с полуфиналов 1973 года, когда Никсон и Киссинджер проявили к нему интерес. С тех пор там стало поспокойнее, но главные проблемы не были решены, и рано или поздно все разгорится заново. Правда, и здесь есть положительные сдвиги – Нармонов не станет ввязываться в этот конфликт. Может быть, он захочет поддержать старых друзей, да и продажа им оружия приносит немалую выгоду; но, если произойдет взрыв, он не будет нажимать, как раньше. Ирак является хорошим примером. Нармонов, возможно, продолжит снабжать их оружием – я сомневаюсь в этом, хотя и не могу исключить такой вероятности, – но в случае нападения арабов на Израиль этим и ограничится. Никаких перемещений военных кораблей или приведения войск в боевую готовность. Я даже не уверен в его поддержке, если арабы просто захотят побряцать оружием. Андрей Ильич не устает повторять, что оружие, которое Советский Союз поставляет арабским странам, предназначено только для обороны, и мне кажется, что он убежден в этом, несмотря на все предупреждения из Израиля.

– Это надежная информация? – спросил Олден. – Госдеп утверждает обратное.

– Госдеп ошибается, – уверенно ответил Райан.

– Но и твой босс придерживается такой же точки зрения, – напомнил ван Дамм.

– В таком случае, сэр, при всем моем уважении я вынужден не согласиться с мнением директора ЦРУ.

– Вот теперь мне понятно, почему ты нравишься Тренту, – кивнул Олден. – Ты рассуждаешь не так, как полагается чиновнику. Не понимаю, как тебе удалось удержаться на своем посту так долго, если ты всегда говоришь то, что думаешь?

– Может быть, я представляю собой знамение будущего. – Райан засмеялся и снова посерьезнел. – А вы сами подумайте. Ему столько приходится заниматься этническими проблемами, что попытки играть активную роль влекут за собой не только выгоду, но и немалую опасность. Нет, он просто продает оружие за твердую валюту, да и то лишь в том случае, если все чисто на горизонте. Для него это только бизнес, не больше.

– Значит, если бы нам удалось отыскать способ разрядить ситуацию… – задумчиво произнес Олден.

– Думаю, он даже пойдет нам навстречу. В крайнем случае Нармонов останется в стороне и будет ворчать, недовольный тем, что его не пригласили принять участие. Но как мы сможем разрядить ситуацию?

– Нажать на Израиль? – предложил ван Дамм.

– Это глупо – по двум причинам. Бессмысленно давить на Израиль до тех пор, пока не будут решены вопросы его безопасности, а эти вопросы нельзя решить без урегулирования ряда проблем.

– И что это за проблемы?

– Именно благодаря им и возник ближневосточный конфликт. – И которые не замечает никто, подумал Райан.

– В своей основе это религиозные проблемы, но эти кретины верят в одно и то же! – проворчал ван Дамм. – Черт возьми, месяц назад я прочитал Коран и убедился, что там говорится то же самое, чему учат в воскресной школе!

– Это верно, – согласился Райан, – ну и что? Католики и протестанты верят, что Иисус Христос – сын Божий, но это не помешало событиям в Северной Ирландии. Безопаснее всего быть евреем. Христиане с таким увлечением убивают друг друга, что у них не остается времени на антисемитизм. Видишь ли, Арни, какими бы крохотными ни были различия между религиями с нашей точки зрения, им они кажутся настолько большими, что из-за этих различий стоит убивать друг друга. А ничего иного и не требуется, приятель.

– Пожалуй, ты прав, – неохотно согласился руководитель аппарата Белого дома. Он задумался. – Значит, дело в Иерусалиме?

– Ты угодил в самую точку. – Райан допил кока-колу, смял в кулаке банку и бросил ее в мусорную корзину ван Дамма – точное попадание, два очка. – Иерусалим – священный город для трех религий – можно назвать их тремя племенами, – но принадлежит лишь одной, которая воюет с другой – одной из двух оставшихся. Изменчивая обстановка в этом регионе говорит о том, что было бы неплохо ввести туда вооруженные войска, но чьи? Не забудь, не так давно обезумевшие сторонники ислама устроили побоище даже в Мекке! Итак, если разместить в Иерусалиме арабские войска, создастся угроза безопасности Израиля. А при теперешней ситуации, когда там израильская армия, арабы считают себя оскорбленными. Да, и не забудь про ООН! Это не понравится Израилю, потому что евреям не удалось там чего-либо добиться. Арабам же не нравится ООН потому, что там слишком много христиан. Нам же не понравится это потому, что в ООН нас не слишком любят. Единственная международная организация, обладающая каким-то влиянием, не пользуется доверием со стороны всех. Тупик.

– Президенту очень хочется предпринять что-то в этом направлении, – заметил руководитель аппарата Белого дома. Нам нужно предпринять что-то, чтобы создалось впечатление, что мы не бездействуем, пронеслось у него в голове.

– Ну что ж, когда президент в следующий раз встретится с папой римским, пусть попросит о вмешательстве свыше. – Непочтительная усмешка сразу исчезла с лица Райана.

Ван Дамму показалось, будто Джек решил, что не стоит плохо отзываться о президенте, который не нравится ему. Но он ошибался. Лицо Райана мгновенно утратило всякое выражение. Ван Дамм был недостаточно хорошо знаком с ним и потому не распознал взгляда полной концентрации.

– Одну минуту…

Ван Дамм усмехнулся. А ведь неплохая мысль встретиться с папой. Это всегда привлекает внимание общественности. Затем президент побывает на торжественном ужине в организации "Бнай Брит" и продемонстрирует этим, что одинаково хорошо относится ко всем религиям. По правде говоря, ван Дамму было отлично известно, что теперь, когда дети стали взрослыми, президент ходит в церковь лишь для соблюдения приличий. Это являлось одним из забавных моментов жизни. Советский Союз возвращался к религии, пытаясь восстановить общественные ценности, тогда как политически левые американцы отвернулись от нее давно и не собирались снова обращаться к религии, опасаясь обнаружить в ней именно те ценности, которые искали русские. Ван Дамм начал свою карьеру верующим левого толка, но двадцать пять лет практического опыта общения с правительством перевоспитали его. В настоящее время он не доверял идеологам обоих направлений одинаково страстно. Он относился к тем, кто искал решение проблем лишь там, где оно имеет шанс на осуществление. Ван Дамм очнулся, заметив, что размышления о политике увели его от обсуждения текущего вопроса.

– О чем задумался, Джек? – спросил Олден.

– Знаешь, мне пришло в голову, что все мы верим в одну книгу, правда? – произнес Райан, чувствуя, как у него в сознании формируется идея, постепенно выползающая из тумана.

– Ну и что?

– А Ватикан является настоящей страной, обладает дипломатическим статусом, но не имеет вооруженных сил… Они – швейцарцы, граждане нейтральной страны, ведь Швейцария даже не член Организации Объединенных Наций. Арабы пользуются швейцарскими банками и развлекаются там… Вот я и подумал, вдруг он согласится?.. – На лице Райана снова появилось отсутствующее выражение, и ван Дамм увидел, что где-то в глубине глаз разведчика словно зажглась электрическая лампочка. Всегда любопытно наблюдать за тем, как рождается идея; впрочем, не в том случае, когда не знаешь, в чем она заключается.

– Согласится? Кто согласится, на что? – в голосе руководителя аппарата Белого дома звучало раздражение. Олден, который знал Райана лучше, просто ждал.

Райан объяснил, что за мысль пришла ему в голову.

– Главное в том, что, по моему мнению, все эти неприятности в значительной степени возникли из-за обладания Святыми местами, верно? Я мог бы поговорить кое с кем у нас в Лэнгли. Ведь мы…

Арнолд ван Дамм откинулся на спинку кресла.

– У тебя надежные контакты? Ты собираешься встретиться с папским нунцием?

Райан отрицательно покачал головой.

– Нунций, кардинал Джианкатти, – хороший старик, но он здесь всего лишь номинальный представитель Ватикана. Ты и сам хорошо знаешь это, Арни, – пробыл в Вашингтоне достаточно долго. Когда хочешь посоветоваться с человеком, действительно обладающим влиянием, обращайся к отцу Райли в Джорджтаунском университете. Он был моим наставником, когда я защищал докторскую диссертацию. Мы – добрые знакомые. У отца Райли прямая связь с генералом.

– С кем?

– С генералом "Общества Иисуса"1. Это

испанец по имени Франсиско Алкальде. Вместе с отцом Тимом он преподавал в

римском университете святого Роберта Беллармине. Оба – историки, а отец Тим

– его неофициальный представитель в Вашингтоне. Ты не встречался с отцом Тимом?

– Нет. Он в самом деле заслуживает внимания?

– Несомненно. Один из лучших профессоров, с которым мне доводилось встречаться. Отличные связи здесь, в Вашингтоне, и в центре. – Райан усмехнулся, но ван Дамм не понял шутки.

– Ты берешься организовать обед с ним где-нибудь в тихом месте? – спросил Олден. – Не здесь, где-нибудь еще.

– Лучше всего – в клубе "Космос" в Джорджтауне. Отец Тим – один из его членов. Университетский клуб ближе, но…

– Отлично. Он умеет хранить секреты?

– Еще спрашиваешь, умеет ли иезуит хранить секреты? – Райан рассмеялся. – Ты, видно, не католик?

– Как скоро сможешь устроить встречу?

– Завтра или послезавтра – это достаточно скоро?

– Насколько он благонадежен? – неожиданно спросил ван Дамм.

– Отец Тим – гражданин США, и на него можно положиться. Но в то же самое время он священник и дал обет повиновения тому, кого, вполне естественно, считает властью, стоящей" выше конституции. Ему можно доверить что угодно, и он исполнит свой долг, только не надо забывать, в чем этот долг заключается, – предостерег Райан. – Да и приказам он не станет подчиняться.

– Хорошо, договорились насчет обеда. Похоже, мне нужно встретиться с ним в любом случае. Скажи, что я хочу познакомиться с ним, – сказал Олден. – И не откладывай. Я буду свободен для обеда завтра и послезавтра.

– Будет исполнено, сэр. – Райан встал.

* * *

Вашингтонский клуб "Космос" расположен на углу авеню Массачусетс и Флорида. Райан подумал, что бывшая городская резиденция Самнера Уэллса выглядит как-то одиноко без четырехсот акров ухоженных владений, конюшни чистокровных лошадей и, быть может, постоянно проживающей где-то рядом лисы, за которой хозяин охотится, но не слишком рьяно. У этой усадьбы никогда не было подобных владений, и Райан не понимал, почему ее бывшему хозяину пришло в голову строить дом в таком месте и в таком стиле – причем он был человеком, глубоко понимавшим природу и сущность американской столицы, а также скрытые процессы, происходящие здесь. Созданный в качестве клуба для интеллигенции – членство основывалось на положении в обществе, а не на размерах состояния, – "Космос" славился в Вашингтоне как место встречи эрудированных и высокообразованных людей, равно как отличался исключительно плохой кухней, что уже само по себе было немалым достижением для города, полного посредственных ресторанов. Райан провел Олдена в небольшой кабинет на втором этаже.

Отец Тимоти Райли, представитель "Общества Иисуса", ждал их за столом, сжимая в зубах вересковую трубку. Перед ним лежала раскрытая "Вашингтон пост". Рядом стоял стакан с недопитым шерри. Отец Тим был одет в мятую рубашку и куртку, которую тоже не мешало бы выгладить, а не в сутану священника, сберегаемую им для официальных церемоний и сшитую у одного из лучших портных на Висконсин-авеню. Однако белый накрахмаленный воротничок виднелся из-под куртки, и внезапно Джек понял, что он, несмотря на многие годы обучения в католической школе, так и не знает, из чего делают воротнички у священников. Из хлопковой ткани? Или целлулоида, как это было принято во времена его деда? Как бы то ни было, очевидная жесткость воротничка служила напоминанием о месте его владельца как в этом мире, так и в мире ином.

– Привет, Джек!

– Здравствуйте, святой отец. Познакомьтесь – Чарлз Олден, отец Тим Райли. – Обмен рукопожатиями, и пришедшие сели за стол. Появился официант, принял заказ и вышел, притворив дверь.

– Как новая работа, Джек? – спросил Райли.

– Многое стало более ясным, – признался Райан. Продолжать не имело смысла – священник и сам знал о проблемах, с которыми столкнулся Джек в Лэнгли.

– У нас возникла мысль о том, как изменить положение на Ближнем Востоке, и Джек сказал, что было бы неплохо обсудить все это с вами, – произнес Олден, сразу принимаясь за дело.

В этот момент открылась дверь и вошел официант, который принес коктейли и меню. Олден замолчал и вернулся к теме разговора через несколько минут.

– Интересная мысль, – заметил Райли, когда Олден изложил суть идеи.

– Как вы оцениваете все это? – спросил советник по национальной безопасности.

– Любопытно… – Священник замолчал.

– Вы считаете, что папа… – Джек остановил Олдена, сделав предостерегающий жест. Он знал, что, когда Райли размышляет, его нельзя торопить. В конце концов, Райли был историком, а эта профессия не терпит спешки, свойственной другим – например, врачам.

– Да, мысль ясная и простая, – заметил Райли через тридцать секунд. – Немалые трудности, правда, будут с греками.

– С греками? – удивился Райан. – Почему?

– В настоящее время наибольшие разногласия существуют с греко-ортодоксальной – или православной – церковью. Мы то и дело спорим с ними из-за самых тривиальных административных вопросов. Можешь себе представить, сейчас раввины и имамы поддерживают между собой более сердечные отношения, чем христианские священники. Это и есть одна из странных особенностей верующих – трудно предсказать, как они будут реагировать на что-то. Как бы то ни было, разногласия между католическим и православным христианством касаются в основном административных вопросов – под чьей опекой будет находиться та или иная святыня и тому подобное. Год назад в Вифлееме произошел целый скандал из-за того, кто будет проводить полуночную мессу в церкви Рождества Христова. Неприятно, правда?

– Вы утверждаете, что замысел неосуществим из-за того, что христианские церкви не могут…

– Я сказал, что могут возникнуть разногласия, доктор Олден. И совсем не утверждал, что замысел неосуществим. – Райли снова замолчал. – Вам придется урегулировать отношения всей тройки… Однако, принимая во внимание саму природу замысла, мне кажется, что все стороны согласятся сотрудничать между собой. Привлечь православную церковь придется в любом случае. У них отличные отношения с мусульманами.

– Неужели? – удивился Олден.

– Давным-давно, когда язычники, еще до наступления мусульманской веры, выгнали Мухаммеда из Мекки, его приютили монахи в монастыре святой Катерины в Синае – это православный храм. Они помогли ему в час нужды. Мухаммед был благородным человеком, и этот монастырь все это время находился под покровительством мусульман. Прошло более тысячи лет, и никто не нарушал спокойствия монастыря, несмотря на все ужасы, происходившие в регионе. Видите ли, у ислама можно многому поучиться. Мы, на Западе, часто не обращаем на это внимания из-за безумцев, называющих себя мусульманами – словно среди христиан не бывает таких же. Там широко распространены благородные традиции, а их ученость и образование вызывают уважение. Правда, у нас мало кто знает об этом, – заключил Райли.

– И больше никаких серьезных препятствий? – спросил Джек. Отец Тим рассмеялся.

– А Венский конгресс! Неужели ты забыл о нем, Джек?

– Что такое? – раздраженно выпалил Олден.

– Тысяча восемьсот пятнадцатый год. Все знают о нем! После окончательного урегулирования, которое последовало после завершения наполеоновских войн, швейцарцы были вынуждены пообещать, что прекратят экспорт наемников. Я уверен, однако, что мы сумеем дипломатично обойти это препятствие. Ах да, извините меня, доктор Олден. Дело в том, что охрана папы римского состоит из швейцарских наемников. В свое время и охрана французского короля была из швейцарцев – они все погибли, защищая короля Луи и королеву Антуанетту. То же самое едва не случилось однажды с охраной папы, но им удалось сдержать противника до того момента, пока небольшая группа швейцарских гвардейцев не вывезла святого отца в безопасное место – если не ошибаюсь, в замок Гандольфо. Швейцарские наемники были в свое время основным товаром, который поставляла Швейцария, и они внушали страх повсюду. Гвардейцы Ватикана служат сейчас, конечно, главным образом приманкой для туристов, но в свое время нужда в них была вполне реальной. Как бы то ни было, швейцарские наемники пользовались известностью и завоевали репутацию настолько свирепых, что специальная статья в документах Венского конгресса – того самого, что решил массу европейских проблем после войн Наполеона, – потребовала от швейцарцев торжественной гарантии, что отныне гражданам их страны запрещено воевать повсюду – кроме защиты своей родины и Ватикана. Но я уже сказал, что эта проблема не столь уж важная. Швейцарцы будут счастливы, если их пригласят принять участие в решении такой задачи. Это только поднимет их престиж в регионе, где так много денег.

– Конечно, – согласился Джек. – Особенно если мы снарядим их должным образом. Танки М-1, боевые машины Брэдли, сотовые сети связи…

– Брось, Джек, – упрекнул его Райли.

– Нет, отец, сама природа такой миссии потребует современного тяжелого вооружения – хотя бы для психологического воздействия. Нужно сразу показать, насколько серьезны наши намерения. После того как все убедятся в этом, остальные войска могут носить костюмы гвардейцев времен Микеланджело, вооружаться алебардами и улыбаться в объективы туристам – и все-таки понадобится держать под рукой "Смит-Вессон", чтобы побить четыре туза, особенно там.

Райли согласно кивнул.

– Мне нравится простота и элегантность этой идеи, джентльмены. Она пробуждает благородство. Все принимающие участие утверждают, что верят в Бога, хотя и называют Его разными именами – а мы взываем к ним от Его имени… Ведь именно в этом вся суть, не так ли? Город Бога. Когда вам нужен ответ?

– В общем-то здесь нет особой срочности, – ответив Олден. Райли понял, что он хочет сказать этим. Белый дом заинтересован в решении проблемы, но излишняя спешка может только повредить. С другой стороны, не следует и медлить. Короче говоря, нужен запрос по тайным каналам, неотложный и не привлекающий лишнего внимания.

– Ну что ж, все равно нужно обратиться наверх. Надеюсь, вы знаете, что Ватикан представляет собой самую древнюю бюрократию в мире – из числа непрерывно функционирующих.

– Именно поэтому мы просим вашей помощи, – подчеркнул Джек. – Генерал обладает достаточной властью, чтобы преодолеть все это дерьмо.

– Разве можно так говорить о князьях церкви, Джек! – Райли с трудом удержался от смеха.

– Я – католик, отец Тим, так что разбираюсь в этом лучше многих.

– Хорошо, я напишу ему пару строк, – пообещал Райли. Сегодня, добавил его взгляд.

– Без свидетелей, – напомнил Олден.

– Без свидетелей, – согласился Райли.

Десять минут спустя отец Тимоти Райли сидел в автомобиле, возвращаясь к себе в кабинет в Джорджтаунском университете, который находился совсем рядом. Его мозг уже лихорадочно трудился. Райан был прав относительно связей отца Тима и их важности. Райли составлял письмо на классическом греческом – языке философов, на котором никогда не говорили больше пятидесяти тысяч человек, но именно на нем отец Тим учил творения Платона и Аристотеля в Вудстокской семинарии в Мэриленде столько лет назад.

Войдя в кабинет, он попросил секретаря не соединять его по телефону ни с кем, запер дверь и сел за свой персональный компьютер. Сначала он вставил дискету, позволяющую пользоваться греческим алфавитом. Райли плохо печатал – когда в твоем распоряжении секретарь и компьютер, этот навык быстро исчезает, – и ему понадобился целый час, чтобы сочинить документ, удовлетворивший его. Он представлял собой письмо на девяти страницах, напечатанное через два интервала. Затем Райли выдвинул ящик стола и набрал несколько цифр на замке маленького, но надежного кабинетного сейфа, который был спрятан в шкафчике, на первый взгляд кажущемся картотекой. Здесь, как уже давно подозревал Райан, находилась шифровальная книга, тщательно написанная от руки молодым священником из ближайших сотрудников генерала "Общества Иисуса". Взглянув на шифровальную книгу, Райли не удержался от улыбки. Подобные вещи имеют так мало общего со священным саном. В 1944 году, когда адмирал Честер Нимитц высказал предположение кардиналу Спеллману, занимавшему должность верховного католического викария в вооруженных силах США, что было бы неплохо, чтобы на Марианских островах появился новый епископ, кардинал извлек свою шифровальную книгу и назначил нового епископа по радиоканалам связи американского Военно-морского флота. Подобно любой другой организации, католической церкви временами приходилось прибегать к надежному каналу связи, и шифровальная служба Ватикана функционировала столетиями. В данном случае ключом на сегодняшний день служил длинный отрывок из трактата Аристотеля "Бытие", из которого было удалено семь слов, а четыре искажены до неузнаваемости. Остальное было делом коммерческой шифровальной программы. Теперь Райли пришлось заново перепечатать письмо, которое он отложил в сторону. Наконец он выключил компьютер, полностью уничтожив все следы работы. Полученный текст Райли послал по факсу в Ватикан и уничтожил все предыдущие копии. На это ему потребовалось три нелегких часа, и после того, как Райли сообщил секретарю, что готов снова приступить к повседневной работе, стало ясно, что придется трудиться допоздна. В отличие от обычных бизнесменов Райли не пользовался ругательствами.

* * *

– Это мне совсем не нравится, – произнес Лири, глядя в бинокль.

– Мне тоже, – согласился Паулсон. Поле зрения в его телескопическом прицеле десятикратного увеличения было уже, но намного более четким.

Действительно, в создавшейся ситуации было мало приятного. ФБР преследовало его уже больше десяти лет. Причастный к убийству двух специальных агентов бюро и федерального чиновника, Джон Расселл (известный также как Мэтт Мерфи, Ричард Бертон и "Рыжий медведь") исчез в гостеприимных объятиях организации, именуемой "Союз воинов племен сиу". Джон Расселл мало напоминал воина. Родившись в Миннесоте, вдали от резервации индейцев сиу, он был мелким преступником до тех пор, пока не получил серьезный срок. Только в тюрьме он начал отождествлять себя с индейской нацией и создал собственный искаженный образ коренного американца – по мнению Паулсона, в этом образе было куда больше от Михаила Бакунина, чем от Кочизе или Тухухулзота. Присоединившись к еще одной группе, созданной в тюрьме, – Американскому индейскому движению – Расселл принял участие в полудюжине актов насилия, которые закончились гибелью трех федеральных агентов, и затем исчез. Рано или поздно, однако, преступники неизбежно допускают ошибку, и сегодня наступила очередь Джона Расселла. "Союз воинов" пошел на рискованный шаг: чтобы раздобыть деньги, взялся переправить наркотики в Канаду; и эти планы стали известны в ФБР, куда обратился подслушавший их осведомитель.

Все это происходило в призрачных развалинах бывшего фермерского городка в шести милях от канадской границы. Спецгруппа ФБР по спасению заложников – как обычно, здесь не было никаких заложников, которых надлежало спасать, – исполняла роль отборного подразделения по борьбе с терроризмом. Десять человек, входящие в состав группы, подчинялись своему руководителю Деннису Блэку, но общее руководство осуществлялось специальным старшим агентом ФБР, начальником местного отделения. Из-за этой путаницы пришел конец высокому профессионализму сотрудников бюро. Специальный агент Федерального бюро расследований, на территории которого действовала спецгруппа, разработал слишком сложный план засады. В результате операция началась неудачно и едва не закончилась катастрофой – три агента ФБР попали в госпиталь из-за автомобильной аварии и еще двое были эвакуированы с тяжелыми огнестрельными ранениями. Среди членов преследуемой банды тоже оказались потери – один убитый и второй, возможно, раненый, но точных сведений не было. Остальные преступники – трое или четверо, и это было неизвестно – укрылись в бывшем мотеле. А вот что было известно наверняка – в мотеле оказался исправный телефон или, что более вероятно, у преступников был с собой аппарат сотовой связи; как бы то ни было, они вышли на средства массовой информации. И вот теперь возникла такая феноменальная неразбериха, которой мог бы гордиться и сам Финеас Т. Барнум, великий мастер цирка. Руководитель местного отделения ФБР, пытаясь спасти остатки своей профессиональной репутации, решил прибегнуть к помощи средств массовой информации. Ему и в голову не пришло, что командовать группами телевизионных репортеров из таких далеких городов, как Денвер и Чикаго, совсем не так легко, как местными репортерами, недавними выпускниками школ журналистики. Профессионалы не любят, чтобы им давали приказы.

– Билл Шоу потребует себе завтра на ленч яйца этого парня, – негромко заметил Лири.

– А нам чем это поможет? – фыркнул Паулсон. – К тому же какие яйца? Думаешь, они у него есть?

– Ну, что видно? – донесся голос Блэка, говорящего по защищенному радиоканалу.

– Движение, но не можем никого опознать, – ответил Лири. – Слишком темно. Эти ребята, может быть, и глупы, но не сумасшедшие.

– Они потребовали телевизионного репортера и оператора с камерой. Специальный агент согласился.

– Деннис, а ты сказал… – Паулсон оторвался от объектива.

– Да, сказал, – ответил Блэк. – Он заявил, что сам руководит операцией. – Посредник из ФБР, врач-психиатр, накопивший немало опыта в делах подобного рода, прибудет лишь через два часа, и специальному агенту, начальнику местного отделения, хотелось попасть в вечерние новости. Блэк был готов задушить его, но это, разумеется, было невозможно.

– Жаль, что нельзя арестовать человека за глупость, – заметил Лири, закрыв ладонью микрофон. Итак, у этих мерзавцев пока нет лишь заложников, подумал он. Почему бы не предоставить им такую возможность? Посреднику будет о чем вести переговоры.

– Есть что для меня, Деннис? – спросил Паулсон.

– Инструкция о ведении огня вступает в силу – я принимаю на себя ответственность, – послышался ответ руководителя спецгруппы. – Репортер – женщина, двадцать восемь лет, блондинка, голубые глаза, рост примерно пять футов шесть дюймов. Оператор – чернокожий, очень темное лицо, рост шесть футов три дюйма. Я объяснил ему, где идти. Он не дурак и последовал нашему совету.

– Понятно.

– Ты уже сколько времени у винтовки? – спросил Блэк. В соответствии с инструкцией снайпер не может оставаться в полной готовности более тридцати минут, после этого наблюдатель и снайпер меняются местами. Деннис Блэк пришел к выводу, что кому-то нужно соблюдать правила.

– Минут пятнадцать, Деннис. У меня все в порядке.., да, вижу репортера и оператора.

Лири и Паулсон лежали совсем недалеко от дома, всего в ста пятнадцати ярдах от двери. Освещение было плохим. Через полтора часа солнце зайдет. День оказался ветреным. Через прерию, с юго-запада, проносились горячие порывы. Пыль ела глаза. Еще хуже было с ветром – он дул со скоростью сорока узлов и поперек линии огня. При таких условиях можно промахнуться на целых четыре дюйма.

– Группа захвата наготове, – сообщил Блэк. – Нам только что передали, что мы имеем право на самостоятельные действия.

– По крайней мере он не полный идиот, – отозвался Лири. Он так разозлился, что ему было наплевать, слышит его по радио местный агент или нет. Скорее всего слышит и не решается ответить.

На снайпере и наблюдателе были охотничьи комбинезоны. Им понадобилось два часа, чтобы занять эту позицию, зато сейчас они были практически невидимы – их пятнистый камуфляж сливался с низкими ветвистыми деревьями и высокой травой. Лири следил за приближением репортеров. Девушка, наверно, красивая, подумал он, хотя ее макияж сильно пострадает от резкого сухого ветра. Оператор с видеокамерой походил на футболиста из команды "Викингов", мощный и высокий, достаточно быстрый, чтобы защитить сенсацию года, нового полузащитника Тони Уиллса. Лири спохватился и потряс головой.

– На операторе – пуленепробиваемый жилет. Девушка отказалась. – Ну и глупая же ты, сука, подумал Лири. Уверен, Деннис предупредил вас, с какими мерзавцами имеете дело.

– Деннис сказал, что оператор – парень не дурак. – Паулсон приник к прицелу и повернул его. – Движение в дверях!

– Только бы никто не выкинул какого-нибудь фокуса, – пробормотал Лири.

– Объект номер один в поле зрения, – произнес Паулсон. – Расселл выходит из дома. Снайпер держит его на мушке.

– Видим, – послышалось эхо трех голосов одновременно. Джон Расселл был огромным мужчиной. Ростом шесть футов пять дюймов и весом не меньше двухсот пятидесяти фунтов. Когда-то его гигантское тело играло могучими мышцами, но теперь оно одрябло и разжирело. На нем были джинсы, однако торс – голый, головная повязка охватывала черные длинные волосы. На груди татуировка, отчасти исполненная профессиональными мастерами, но главным образом кустарная, сделанная в тюрьме. Расселл выглядел мужчиной, которого полицейские предпочитают встречать, держа в руке револьвер. Он двигался с ленивым высокомерием человека, готового нарушить правила в любую минуту.

– Объект номер один держит большой темно-синий револьвер, – произнес в микрофон Лири, оповещая всю группу. – Похоже, это крупнокалиберный "Смит"… Деннис, его поведение кажется мне странным…

– Чем? – послышался мгновенный ответ Блэка.

– Да, Майк прав, – заметил Паулсон, глядя на лицо Расселла в поле зрения прицела. Ему показалось, что глаза у того какие-то дикие. – Деннис, он принял большую дозу наркотиков! Немедленно отзови репортеров! – Но было уже поздно.

Паулсон держал голову Расселла в фокусе прицела. Теперь Расселл не был для него больше человеком. Он стал объектом, целью. Спецгруппа получила право на самостоятельные действия. По крайней мере руководитель местного отделения ФБР в этом отношении поступил правильно. Это значило, что, если события начнут развиваться в опасном направлении, спецгруппа могла предпринять такие действия, какие сочтет необходимыми старший агент. Более того, в соответствии с инструкцией о ведении огня права Паулсона как снайпера были определены совершенно четко. Если объект, по мнению снайпера, угрожает жизни другого агента или любого гражданского лица, его указательный палец нажмет с силой в четыре фунта три унции на спусковой крючок прецизионной винтовки, в телескопический прицел которой он сейчас смотрел.

– Только бы все вели себя спокойно, ради Христа, – прошептал снайпер. Его телескопический прицел системы "Юнертл" имел в поле зрения крест нитей и знаки для измерения расстояния до цели. Паулсон автоматически проверил расстояние и попытался ввести поправку на порывы ветра. Перекрестие прицела остановилось на голове Расселла, чуть вправо от уха – отличная убойная точка.

В происходящем у двери было что-то комичное и одновременно ужасное. Девушка-репортер улыбалась, поднося микрофон то к Расселлу, то к себе. Высокий оператор направлял на них видеокамеру, освещая мощным лучом лампы, работающей от батареи, что была закреплена у него на пояснице. Расселл говорил что-то гневно и убедительно, но ни Лири, ни Паулсон из-за воя ветра не слышали ни единого слова. Выражение его лица было злобным и ничуть не смягчилось в процессе разговора. Вот левая рука сжалась в кулак и пальцы правой, держащей револьвер, еще крепче стиснули рукоятку. Порывы ветра прижимали тонкую шелковую блузку к груди девушки, и было видно, что на ней нет бюстгальтера. Лири вспомнил, что Расселл, по слухам, любил женщин, предпочитая брать их силой. Но сейчас на его лице господствовала какая-то отрешенность. Выражения на нем менялись от равнодушия до страсти, что было результатом химически вызванной неустойчивости, усугубленной безысходностью – он не мог не понимать, что находится в ловушке ФБР и из нее нет выхода. Внезапно он успокоился, но это спокойствие было ненормальным.

Ну и кретин, снова подумал Лири про местного агента. Нужно всего лишь отойти от дома и ждать, когда они сдадутся. Положение стабилизировалось. Теперь они никуда не денутся. Можно вести переговоры по телефону и просто ждать…

– Тревога!

Левой рукой, свободной от револьвера, Расселл схватил девушку за плечо. Она попыталась вырваться, но ее сила была всего только маленькой частью силы индейца. Тут вмешался оператор. Он снял одну руку с видеокамеры. Оператор был сильным мужчиной и сумел бы, возможно, помочь девушке, но это движение вывело Расселла из себя. Его рука, сжимающая револьвер, шевельнулась.

– Цель, цель, цель! – произнес Паулсон в микрофон. Остановись, идиот, подумал он, ОСТАНОВИСЬ СЕЙЧАС ЖЕ! Он не мог допустить, чтобы рука с револьвером поднялась достаточно высоко. Паулсон лихорадочно оценивал ситуацию. Большой "Смит-Вес сон", судя по всему, сорок четвертого калибра. Выпущенные из него пули оставляют огромные кровавые раны. Возможно, объект всего лишь хотел подчеркнуть свои слова движением руки с револьвером, но Паулсон не знал – да и ему было все равно, – что это были за слова. Может быть, Расселл требовал от чернокожего оператора, чтобы тот не вмешивался; револьвер все еще был направлен, казалось, в его сторону, а не в сторону девушки, но он продолжал подниматься и…

Резкий щелчок винтовочного выстрела остановил время подобно мгновенной фотографии. Палец Паулсона нажал на спусковой крючок, словно по своей воле, но это было профессиональной реакцией снайпера. Винтовка ударила в плечо силой отдачи, и его рука уже поднялась к затвору, выбросила использованную гильзу и загнала новый патрон. В самый момент выстрела налетел порыв ветра, и пуля чуть сместилась вправо. Вместо того чтобы пробить середину головы Расселла, она ударила заметно впереди уха и, коснувшись лицевой кости, раскололась. В результате крошечного взрыва лицо объекта оторвалось от черепа. Нос, глаза и лоб исчезли в красном тумане. Нетронутым остался только рот, открывшийся в крике. Умирающий, но еще не мертвый, Расселл инстинктивно дернул за спусковой крючок револьвера, направленного в сторону оператора, и упал на девушку-репортера. Затем и оператор рухнул на землю, и осталась стоять лишь девушка, которая даже не успела отреагировать на кровь и человеческие ткани, хлынувшие ей на лицо и блузку. Рука Расселла поднялась к тому, что еще несколько секунд назад было его лицом, и он затих. Из наушников Паулсона доносился крик: "ВПЕРЕД, ВПЕРЕД, ВПЕРЕД!", но он не замечал его. Ствол со вторым патроном в патроннике снайпер направил на окно здания. Там показалось лицо. Паулсон узнал его по фотографиям. Это был второй объект, опасный преступник. И тут Паулсон увидел его оружие – по-видимому, старый "винчестер" с откидным затвором. Ствол "винчестера" начал высовываться из окна. Второй выстрел Паулсона оказался лучше первого – точно в лоб объекта номер два по имени Уильям Эймз.

Застывшее было время двинулось снова. Сотрудники группы захвата, одетые в черные комбинезоны "Номекс", защищенные нательной броней, бросились вперед. Двое оттащили в сторону репортера. Еще двое поступили так же с оператором, который все еще прижимал к груди видеокамеру "Сони". Еще один агент бросил в разбитое окно гранату, назначением которой было оглушить и ослепить находящихся внутри, а Деннис Блэк и трое остальных ворвались в дом через дверь. Выстрелов больше не было. Через пятнадцать секунд из наушников донеслось:

– Внимание, говорит старший. Обыск помещения закончен. Двое убитых. Объект номер два – Уильям Эймз. Объект номер три – Эрнест Тори, похоже, он умер раньше от двух ран в груди. Оружие собрано. Все в безопасности. Повторяю, в безопасности.

– Боже мой! – За десять лет службы в Федеральном бюро расследований это был первый случай для Лири, когда использовалось оружие.

Паулсон встал на колени, смахнул грязь с винтовки, убрал сошку, на которую опирался ее ствол, поднялся и пошел к зданию. Местный агент опередил его и встал рядом с трупом Расселла, сжимая в руке пистолет. Ему повезло, что лицо трупа было повернуто в сторону – вся кровь, что содержалась в теле Расселла, вытекла уже на потрескавшийся бетон тротуара.

– Отличная работа! – воскликнул он, обращаясь ко всем окружающим. Это была его последняя ошибка на протяжении дня, полного ими.

– Ах ты, безмозглый кретин! – Паулсон схватил его за рубашку и грохнул о стену здания. – Они погибли из-за твоей глупости! – Лири быстро протиснулся между ними и оттолкнул Паулсона от изумленного руководителя местного отделения. Из дома вышел Деннис Блэк. Лицо его было непроницаемым.

– Наведите порядок, – сказал он, уводя своих людей, пока не случилось что-нибудь еще. – Как дела у репортера?

Оператор лежал на спине, прижимая к глазу объектив камеры. Девушка-репортер стояла на коленях, сотрясаясь от приступов рвоты. Один из агентов уже вытер ей лицо, но дорогая шелковая блузка превратилась в кровавый ужас, который будет преследовать девушку в ночных кошмарах не одну неделю.

– А ты как? – спросил Деннис. – Да выключи этот чертов свет!

Он взял камеру, положил ее на землю и выключил яркую лампу. Оператор сел, покачал головой и потрогал больное место чуть ниже ребер.

– Спасибо за совет, приятель. Пошлю благодарственное письмо фирме, изготовившей этот жилет. Я действительно… – Он замолчал. Наконец оператор понял, что произошло, и впал в шок.

– Господи Боже ты мой, милосердный Господи! Паулсон подошел к фургону "шевроле" и уложил винтовку в жесткий чехол. Лири и еще один агент все время оставались рядом с ним, повторяя, что он поступил совершенно правильно. Они не отойдут от него до тех пор, пока Паулсон не преодолеет стресс. Снайпер застрелил уже не одного преступника, но все-таки, несмотря на то, что это были разные люди, убитые при различных обстоятельствах, убийство оставалось и о нем приходилось сожалеть. Вслед за настоящей перестрелкой не следует реклама.

Девушка-репортер переживала обычную истерию, следующую за тяжелой моральной травмой. Она сорвала блузку, забыв, что под ней обнаженная грудь. Один из агентов набросил ей на плечи одеяло и попытался успокоить. Начали прибывать новые группы телевизионщиков, причем большинство направлялись прямо к зданию. Деннис Блэк собрал свою группу, приказал агентам убрать оружие и оказать помощь гражданским лицам. Через несколько минут девушка-репортер уже пришла в себя. Она спросила, действительно ли была необходимость убивать преступников, затем узнала, что оператор получил пулю в живот и уцелел лишь благодаря жилету "второй шанс" – а ведь бюро рекомендовало надеть такие жилеты им обоим и она отказалась. У нее сразу наступила фаза бурной радости, эйфории, вызванная тем, что она осталась в живых и продолжает дышать. Скоро состояние шока опять вернется, но девушка показала, что она – отличная журналистка, несмотря на молодость и недостаток опыта, и уже узнала нечто важное. В следующий раз она будет прислушиваться к советам, и ночные кошмары только подчеркнут значение приобретенного урока. Не прошло и тридцати минут, как она стояла без посторонней помощи, одетая в запасную блузку, и, глядя в камеру, рассказывала о происшедшем более или менее спокойным, хотя и чуть напряженным голосом. Однако наибольшее впечатление на руководителей компании Си-би-эс, штаб-квартира которой находилась в Блэк-Рок, произведет видеозапись. Оператор получит благодарственное письмо от руководителя службы новостей, и есть за что – на пленке запечатлено все: драматические события, смерть, бесстрашная (и привлекательная) девушка-репортер. Этот сюжет станет главным событием вечерних новостей – в особенности, когда сам день не богат другими событиями, – а затем повторится во всех утренних передачах компании. И всякий раз комментатор будет предупреждать телезрителей о том, что последующие кадры могут оказать нежелательное воздействие на излишне чувствительных и нервных, исподволь оповещая всех, что далее последует нечто особенно интересное и впечатляющее. Поскольку пленка будет прокручена несколько раз, многие зрители получат возможность записать кадры на своих видеомагнитофонах. Одним из таких зрителей оказался глава "Союза воинов". Его звали Марвин Расселл.

Началось все достаточно невинно. Утром, когда он просыпался, болел желудок. Работа, которую приходилось выполнять, стала более утомительной. Да и чувствовал он себя не в своей тарелке. Тебе уже за тридцать, повторял он. Ты больше не юноша. К тому же он всегда был энергичным и бодрым. Может быть, это всего лишь простуда, вирусное заболевание, некипяченая вода, расстроенный желудок. Надо потерпеть, и все уладится. Он увеличил вес тренировочного рюкзака, носил винтовку с заряженным магазином. Скорее всего просто леность, последствия которой легко исправить. Уж в решительности ему не откажешь.

На протяжении месяца принятые им меры оказали благоприятное воздействие. Правда, к вечеру он чувствовал себя усталым, но это можно было объяснить лишними пятью килограммами, которые прибавились к нагрузке. Он был рад этой усталости, потому что она подтверждала его достоинства как бойца; перешел на простую пищу, заставил себя дольше спать. Результаты не замедлили сказаться. Мышцы болели ничуть не больше, чем до того момента, когда он заставил себя вести более напряженный образ жизни, и он отлично спал. То, что было трудно раньше, стало еще труднее, потому что он заставлял работать свое непослушное тело. Неужели ему не справится с каким-то микробом? Разве он не одерживал гораздо более значительные и важные победы? Такая мысль была даже не вызовом, а скорее поводом для улыбки. Как у большинства решительных и целеустремленных людей, вся его жизнь заключалась в соревновании между телом и умом – ум приказывал, тело сопротивлялось.

Однако плохое самочувствие не исчезло полностью. Хотя тело стало худощавым и мускулистым, боль и тошнота продолжали мучить его. Это вызывало раздражение, которое проявлялось сначала в шутках. Когда старшие коллеги обратили внимание на его плохое самочувствие, он назвал это утренней болезнью, что вызвало взрыв хохота, хриплого и грубого. Еще месяц он терпел, и затем ему стало ясно, что придется уменьшить вес амуниции, чтобы не отставать от товарищей. В первый раз за всю жизнь в его сознании появились смутные сомнения – подобно клочковатым облакам на ясном небе, неуверенность в себе. Шутки прекратились.

И еще месяц он заставлял себя выносить страдания, не ослабляя режима напряженной подготовки – если не считать часа дополнительного сна. Несмотря на это, его самочувствие ухудшалось – не то чтобы ухудшалось, просто ничуть не становилось лучше. Наконец, он вынужден был признать, что виной всему годы. В конце концов, он был всего лишь человеком, хотя и стремящимся к физическому совершенству. В этом нет ничего позорного, несмотря на все усилия не допустить ухудшения самочувствия.

Наконец, он начал ворчать, не в силах сдержаться. Товарищи понимали его и не упрекали. Каждый из них был моложе, чем он, многие служили под его руководством пять лет или дольше. Они чтили его за стойкость и выносливость, и если в этих качествах появились крошечные трещины, разве это могло иметь какое-то значение? Подобные слабости, не влияющие на имидж командира, просто говорили о том, что и он человек, а настойчивость, с которой он преодолевал их, вызывала в них восхищение. Кое-кто из товарищей советовал принимать домашние лекарства, однако один близкий друг заявил, что глупо не обратиться за помощью к одному из местных врачей – мужу его сестры, он был превосходным доктором, выпускником английского медицинского колледжа.

Врач действительно оказался превосходным. Сидя за столом в белоснежном накрахмаленном халате, он расспросил его о состоянии здоровья в прошлом, включая ранние недуги, затем провел предварительный осмотр. И не обнаружил ничего. Врач говорил о стрессе – хотя в лекциях на эту тему пациент ничуть не нуждался, – потом напомнил, что напряжение и стрессовые нагрузки накапливаются в течение многих лет и со временем начинают сказываться на здоровье людей, подверженных им. Он упомянул о необходимости хорошего питания, упражнений и о важности отдыха. Врач пришел к выводу, что плохое самочувствие является результатом множества причин, каждая из которых не имеет большого значения. Он не исключил вероятность незначительного, но неприятного заболевания кишечника и прописал лекарство. В заключение врач указал на то, что те пациенты, которые проявляют напрасную гордость и не следуют советам, поступают глупо. Пациент одобрительно кивал, во всем соглашаясь с врачом, завоевавшим всеобщее уважение. Ему самому приходилось произносить подобные речи, обращаясь к подчиненным, и все же он принял решение во всем поступать так, как советовал доктор.

В течение недели лекарство оказывало благотворное воздействие. Боли в желудке почти исчезли. Ему стало заметно лучше, но он отметил с растущим раздражением, что прежнее великолепное самочувствие так и не восстановилось. Или он ошибался? В конце концов, признался он самому себе, трудно помнить такие тривиальные вещи, как самочувствие сразу после пробуждения. Его сознание, ум и воля были устремлены на решение великих задач, достижение поставленных целей, так что тело само должно заботиться о себе и не мешать мозгу. Нечего беспокоить ум и отрывать его от работы. Мозг распоряжается, а тело должно повиноваться, вот и все. Ведь цель его жизни стала ясной и определенной раз и навсегда много лет назад.

Но ему все-таки пришлось снова обратиться к врачу. Тот провел более тщательное обследование. Он позволил доктору ощупывать свое тело, не возражал, когда врач взял кровь для анализа с помощью тонкой иглы вместо более жестоких инструментов, против использования которых он не стал бы возражать. Не исключено, сказал врач, что заболевание вызвано чем-то более, серьезным, скажем постоянным инфицированием. Существуют лекарства, излечивающие от таких инфекций. Например, у малярии, когда-то широко распространенной в этой местности, схожие симптомы, хотя и выраженные более резко. Есть немало болезней, серьезных и трудноизлечимых в прошлом, но сейчас легко поддающихся воздействию современной медицины. Он проведет анализы, обнаружит причину заболевания и вылечит своего пациента. Врач знал о цели его жизни и разделял его стремления, хотя и с большого и безопасного расстояния.

Через два дня он вернулся к врачу и сразу понял, что произошло нечто крайне серьезное. На лице доктора было такое же выражение, какое он часто видел на лице своего начальника разведки. Что-то неожиданное, нарушающее все планы. Врач начал объяснять, тщательно выбирая слова, стараясь найти такие выражения, чтобы не расстроить пациента. Тот, однако, потребовал прямого и ясного ответа. Он выбрал опасную дорогу в жизни и всегда добивался, чтобы к нему поступала четкая и надежная информация. Врач с уважением кивнул и ответил коротко, ясно и недвусмысленно. Пациент воспринял новость бесстрастно. Он привык к тому, что жизнь полна разочарований, знал, чем она заканчивается для каждого живущего на земле, и много раз сам содействовал ее скорейшему завершению. И вот теперь смерть стояла у него на пути. Ее нужно избежать, насколько это возможно, но конец придет – рано или поздно. Он спросил, что надо предпринять, и ответ доктора оказался более оптимистичным, чем он ожидал. Врач не попытался оскорбить его словами утешения; вместо этого он прочел мысли пациента и выложил перед ним одни факты. Следует предпринять определенные шаги. Они могут оказаться успешными, а могут и не дать результатов. Лишь время покажет. Важным фактором в его пользу является природная сила и выносливость, а также железная воля. Кроме того, напомнил врач, необходимо настроиться соответствующим образом. Пациент едва не улыбнулся, но сдержался. Лучше продемонстрировать бесстрашие стоика, чем оптимизм дурака. Да и что такое смерть? Разве он не подчинил всю свою жизнь достижению справедливости? Воле Бога? Разве он не принес свою жизнь в жертву великой и благородной цели?

Но именно тут и таилась загвоздка. Он не привык к неудачам. Он подчинил жизнь достижению этой цели и много лет назад принял решение, что его ничто не сможет остановить – ни опасность, угрожающая ему самому, ни смерть других, если это понадобится. На алтарь этой цели он положил все: свое будущее; мечты и устремления своих теперь уже мертвых родителей; образование, о котором они мечтали, надеясь, что он использует его на благо людей; семью, женщину, от которой у него могли быть сыновья, – все это он отверг ради труда и опасностей, ради абсолютной решимости достичь одной-единственной манящей цели.

Так что же теперь? Неужели все это пошло прахом? Неужели вся его жизнь не принесет результатов, не имела никакого значения? Разве может Бог оказаться настолько жестоким? Все эти мысли проносились в уме, тогда как лицо оставалось бесстрастным и равнодушным, а глаза смотрели настороженно. Нет, он не допустит этого. Бог не покинет его. Он, увидит великий сверкающий день – или по крайней мере будет свидетелем его приближения. Его жизнь не окажется потраченной понапрасну. Она и раньше имела смысл и будет иметь смысл в будущем. В этом он был убежден.

Исмаил Куати исполнит все предписания врача для того, чтобы продлить свою жизнь, чтобы попытаться одержать верх над гнездящимся внутри его организма врагом, коварным и подлым, как и те враги, что окружали его снаружи. Он удвоит усилия, до предела использует внутренние силы и выносливость, обратится к Богу за советом, будет ждать знака высочайшей воли. Он будет сопротивляться этому новому врагу с таким же ожесточением, бесстрашием и решительностью, с каким боролся против других врагов. Никогда в жизни он не просил милосердия – не попросит его и сейчас. Если у него на пути смерть, то гибель остальных людей значит еще меньше. Однако он не станет наносить слепые удары, поддавшись отчаянию. Он будет продолжать исполнять предначертание, ожидая, когда наступит тот счастливый миг, который, как учила его вера, обязательно придет еще до его смерти. Его решительность всегда подчинялась интеллекту. Именно поэтому действия Куати приносили свои плоды.

Глава 2

Лабиринты

Письмо из Джорджтауна прибыло в римскую канцелярию всего через несколько минут после отправления. Здесь, как и в любой другой бюрократической организации, ночной служащий (в разведывательных органах его называли бы дежурным офицером) просто положил его на стол соответствующего сотрудника и вернулся к своим занятиям, которые заключались в подготовке к экзамену по метафизическим трактатам Фомы Аквинского. На следующее утро ровно в семь молодой священник-иезуит Герман Шернер, личный секретарь Франсиско Алкальде, отца-генерала "Общества Иисуса", принялся разбирать почту, прибывшую за ночь. Факс из Америки оказался третьим сверху и сразу привлек внимание молодого священника. Шифрованные документы не были чем-то новым в его работе, но все-таки и не являлись каждодневным событием. Код, предшествующий посланию, указывал на имя его автора и срочность. Отец Шернер поспешно просмотрел остальную корреспонденцию и взялся за расшифровку.

Процедура являлась зеркальным отражением того, чем занимался отец Райли в Вашингтоне, только все было наоборот. Вдобавок Шернер отлично печатал. С помощью оптического сканера он перенес текст на персональный компьютер и включил программу дешифровки. Отклонения от текста, намеренно введенные для того, чтобы затруднить расшифровку, вызвали некоторые затруднения, но отец Шернер легко справился с ними, и расшифрованный экземпляр письма – все еще на классическом греческом языке, разумеется, – выскользнул из принтера. На все потребовалось только двадцать минут, тогда как Райли потратил три нелегких часа. Молодой священник сварил кофе для себя и своего патрона и, держа в руке вторую чашку, прочитал письмо. Как это поразительно, подумал Шернер.

Его преподобие Франсиско Алкальде был пожилым, но на удивление энергичным мужчиной. В свои шестьдесят шесть лет он неплохо играл в теннис и, по слухам, катался на лыжах с его святейшеством папой римским. Высокий и худой, ростом в шесть футов четыре дюйма, с густой гривой седых волос, ниспадающих на глубоко посаженные проницательные глаза, Алкальде был человеком изумительной образованности и интеллекта. Он блестяще владел одиннадцатью языками и, не стань священником, занял бы место лучшего специалиста по средневековой истории в Европе. Однако Франсиско являлся прежде всего священником, верховным главой иезуитов, и административные обязанности постоянно сталкивались с его стремлением преподавать и служить пастором в какой-нибудь отдаленной церквушке. Пройдет несколько лет, он оставит пост главы самого большого и мощного ордена римской католической церкви и опять вернется к любимому занятию – чтению лекций в университете, просвещению юных умов и будет покидать университетский кампус лишь затем, чтобы отслужить мессу в небольшом рабочем приходе, занимаясь там обычными человеческими заботами прихожан. Это, думал он, станет величайшим благословением в его жизни, переполненной разными событиями. Отец Алкальде не был идеальным человеком, и нередко ему приходилось выдерживать борьбу с собственной гордыней, все время сопутствующей его высочайшему интеллекту, стараясь – не всегда успешно – соблюдать смирение, так необходимое для выбранного им занятия. Что поделаешь, вздохнул он, совершенство – это цель, которой никогда не достигаешь, и тут же улыбнулся юмору ситуации.

– Гутен морген, Герман! – произнес Алкальде, входя в дверь.

– Бонжиорно, – ответил немецкий священник и тут же перешел на греческий:

– Сегодня утром есть кое-что интересное.

Кустистые брови Алкальде поползли вверх, когда он взглянул на послание и жестом пригласил секретаря войти в кабинет. Шернер, взяв кофейник, последовал за ним.

– Теннисный корт в нашем распоряжении с четырех, – сказал он, наливая кофе в чашку.

– Чтобы вы получили еще одну возможность унизить меня? – Поговаривали, что Шернеру неплохо стать теннисистом-профессионалом и передавать заработанные деньги "Обществу Иисуса", члены которого при вступлении в орден давали клятву бедности. – Ну ладно, от кого получено это послание?

– От Тимоти Райли из Вашингтона. – Шернер передал расшифрованный текст Алкальде.

Генерал ордена иезуитов надел очки и принялся за чтение. Так и не прикоснувшись к стоящей перед ним чашке, он прочитал письмо и начал читать его во второй раз. Ученость являлась его второй натурой, и Алкальде редко говорил о чем-нибудь, не обдумав предмет разговора.

– Поразительно. Я где-то уже слышал об этом Райане… Он не из разведки?

– Заместитель директора Центрального разведывательного управления США. Получил образование в наших учебных заведениях – Бостонский колледж и университет в Джорджтауне. Вообще-то он чиновник, но принимал участие в полевых операциях. Подробности неизвестны, но все операции закончились успешно. У нас собрано на него небольшое досье. Отец Райли самого высокого мнения о нем.

– Это очевидно. – Алкальде задумался. Дружеские отношения между ним и Райли поддерживались вот уже тридцать лет. – Он считает, что это предложение осуществимо. А каково ваше мнение, Герман?

– Потенциально – это прямо-таки дар Божий. – В словах Шернера не было и следа иронии.

– Действительно. Но оно потребует срочных и решительных мер. Какова позиция американского президента?

– Думаю, ему еще не сообщили об этом, но вот-вот сообщат. Возможно, вас интересуют особенности его характера? – Шернер пожал плечами. – Он мог бы иметь и побольше положительных качеств.

– У каждого из нас есть недостатки. – Алкальде не отрываясь смотрел на стену.

– Да, святой отец.

– Что намечено у меня на сегодня?

Шернер тут же зачитал расписание дня Алкальде.

– Хорошо.., свяжитесь с кардиналом Д'Антонио и передайте, что у меня есть нечто крайне важное. Постарайтесь как-нибудь урегулировать назначенные встречи. Это послание требует неотложных шагов. Позвоните Тимоти, поблагодарите от моего имени и скажите, что я взялся за дело.

В половине шестого Райан с трудом вынырнул из глубины сна. Утреннее солнце освещало оранжево-розовым сиянием ряды деревьев в десяти милях от дома, на восточном берегу Мэриленда. Его первым бессознательным желанием было плотно задернуть шторы. Кэти не едет сегодня в Больницу Хопкинса, вспомнил он, хотя на это потребовалось время, достаточное, чтобы пройти половину расстояния до ванной. Его следующим сознательным действием стало то, что, протянув руку, он достал две таблетки тиленола, который снимал головную боль, и проглотил их. Вчера он слишком много выпил, напомнил себе Райан, и так уже третий день подряд. Но разве у него был выбор? Засыпать становилось все труднее, несмотря на то что работать приходилось больше, и усталость…

– Проклятье, – пробормотал Райан, посмотрев в зеркало. Выглядел он действительно ужасно. Он повернулся и пошел босиком в кухню. Жизнь всегда становилась лучше после выпитой чашки кофе. При виде винных бутылок, все еще стоящих на столе, его желудок сжался в тугой болезненный шар. Полторы бутылки, снова напомнил он себе. Полторы, а не две. Он не мог выпить две полные бутылки. Одна была уже откупорена. В общем не так уж плохо. Райан включил автомат, готовящий кофе, и пошел в гараж. Там он сел в машину и поехал к воротам за утренней газетой. Еще недавно он пошел бы пешком, но, черт побери, для этого нужно одеться, попытался он убедить себя. Да, конечно, причина именно в этом. Радиоприемник в автомобиле был установлен на частоту станции, передающей одни новости, и Райан узнал, что произошло за ночь в мире. Результаты матчей по футболу и бейсболу. "Ориолес" проиграл снова. Вот ведь как плохо – а он обещал взять маленького Джека на стадион. Дал твердое обещание – после того как опоздал на игры Малой лиги. И теперь когда, спросил себя Райан, ты собираешься выполнить обещание? В следующем апреле? Проклятье.

Впрочем, сезон только начался. Даже занятия в школах не кончились. Он выполнит обещание, это точно. Райан бросил утренний выпуск "Вашингтон пост" на сиденье и поехал обратно к дому. Кофе был готов – первая хорошая новость наступившего дня. Райан налил чашку и решил обойтись без завтрака. Снова не завтракаешь утром, напомнила ему частица мозга. Это плохо. Желудок и без того в неважном состоянии, да и две чашки крепкого кофе не улучшат положение. Он уткнулся в газету, чтобы заставить замолчать этот внутренний голос.

Мало кто знает, какое значение разведывательные службы придают средствам массовой информации. Отчасти потому, что и те и другие занимаются поисками информации, и разведывательным службам не удалось завоевать монополию на умных сотрудников. Еще важнее то, подумал Райан, что газеты не платят за полученную информацию – их конфиденциальные источники передают сведения из чувства сознательности или негодования. Это, как правило, самая надежная информация – любой сотрудник разведки подтвердит. Да, именно гнев или принципиальность заставляет людей передавать особенно интересные сведения, это уж точно. И наконец, несмотря на то что в средствах массовой информации полным-полно лентяев, там немало умных и находчивых репортеров, привлеченных огромными заработками, занимаются сбором информации. Райан уже давно понял, какие разделы следует читать особенно внимательно, – в первую очередь это зависело от имени автора. Кроме того, он обращал внимание и на выходные данные.

Занимая пост заместителя директора ЦРУ, Райан знал, кто из руководителей службы новостей был сильнее и кто – слабее. Например, "Вашингтон пост" неизменно давала более надежную и интересную информацию по германским странам, чем его собственный отдел. Итак, на Ближнем Востоке все еще тихо. Ситуация с Ираком постепенно нормализуется. Наконец-то дела там урегулированы. Вот если бы удалось добиться чего-то с Израилем… Как было бы здорово, подумал он, восстановить спокойствие во всем регионе! И Райан считал, что такое возможно. Конфронтация между Востоком и Западом, появившаяся на свет еще до его рождения, отошла теперь в прошлое, стала предметом для историков, а кто мог поверить в это совсем недавно? Райан налил себе еще чашку кофе – похмелье давало ему на это право. И как быстро все произошло, всего за несколько лет – уже после его прихода в ЦРУ. Действительно, кто мог рассчитывать на такое?

А теперь происшедшее кажется настолько удивительным, что книги будут об этом писать на протяжении целого поколения, подумал Райан, никак не меньше. На следующей неделе в Лэнгли приезжает представитель КГБ, чтобы посоветоваться относительно промашки, допущенной во время парламентских дебатов. Райан рекомендовал не пускать его в Лэнгли – тем более, что поездка будет осуществляться в обстановке абсолютной секретности, – потому что на ЦРУ все еще работают русские, которые придут в ужас при известии о том, что КГБ и ЦРУ установили официальные контакты (что не менее справедливо и в отношении американцев, по-прежнему работающих на КГБ.., чего нельзя исключить, по-видимому). И приезжает не кто иной, как старый приятель Сергей Головко. Приятель, фыркнул Райан, открывая газету на спортивной странице. Недостаток утренних газет в том, что они никогда не сообщают результатов игр, проходивших накануне…

Возвращение в ванную было уже легче. Теперь Джек проснулся окончательно, хотя желудок продолжал протестовать против всего мира. Две таблетки лекарства, снижающего кислотность, как-то решили эту проблему, да и тиленрл уже начал действовать. Райан решил, что укрепит это воздействие еще двумя таблетками, уже на работе. К шести пятнадцати он принял душ, побрился и оделся, поцеловал все еще спящую жену, услышав в качестве благодарности еле слышное "х-м-м", и успел открыть дверь именно в тот момент, когда к воротам подкатил автомобиль. Райана продолжало беспокоить, что его шоферу приходилось вставать еще раньше, чтобы успеть заехать за ним. И еще больше его беспокоило то, кто сидел за рулем его лимузина.

– Доброе утро, док, – поздоровался Джон Кларк и улыбнулся. Райан открыл дверцу и сел рядом. Здесь было более просторно, можно вытянуть ноги, и он полагал, что оскорбит водителя, если сядет на заднее сиденье.

– Привет, Джон, – ответил Райан.

Что, опять вчера как следует поддал, док, а? – подумал Кларк. – Ну и дурак же ты! Для такого умного мужика ты ведешь себя поистине глупо. И, конечно, прекратил утренние пробежки? – Взгляд Кларка скользнул по животу Райана, туго обтянутому брючным ремнем. Ничего не поделаешь, узнаешь на своем опыте – как это узнал сам Кларк, – что работа до позднего вечера и слишком много спиртного годятся только для глупой молодежи. Джон Кларк превратился в идеал здоровой добродетели еще до того, как достиг возраста Райана. И это спасло ему жизнь, по крайней мере один раз.

– Ничего особенного за ночь, – произнес вслух Кларк, выезжая из ворот.

– Отлично. – Райан взял портфель с секретными документами и набрал шифр. Подождал, пока не вспыхнула зеленая лампочка, и открыл замок. Кларк оказался прав – ничего срочного в портфеле не было. К тому моменту, когда они проехали половину расстояния до Вашингтона, Райан успел прочитать все материалы и сделать несколько пометок.

– Собираетесь навестить сегодня Кэрол с детишками? – спросил Кларк, когда автомобиль проезжал по мэрилендскому шоссе No3.

– Да, это ведь сегодня?

– Сегодня.

Райан регулярно навещал Кэрол Циммер, уроженку Лаоса, вдову сержанта ВВС Бака Циммера, потому что, когда тот умирал, дал ему обещание заботиться о его семье. Мало кто знал об этом – еще меньше имели представление об операции, во время которой погиб Бак. Райан исполнял свое обещание не только регулярно, но и получал от этого огромное удовлетворение. Теперь семье Циммер – точнее, Кэрол – принадлежал магазин "7-одиннадцать", расположенный между Вашингтоном и Аннаполисом. Получаемый от него доход вместе с пенсией погибшего сержанта вполне обеспечивал семью, а созданный Райаном фонд гарантировал, что каждый из восьми детей получит высшее образование, когда вырастет, – подобно старшему сыну, уже закончившему колледж. На завершение всего процесса потребуется немало времени, потому что самый младший еще не вылез из пеленок.

– Эти хулиганы больше не возвращались? – спросил Джек. Кларк только посмотрел на него и ухмыльнулся. На протяжении первых месяцев, когда Кэрол купила магазин, несколько местных хулиганов слонялись вокруг него, отпугивая посетителей. Им не нравилось, что женщина лаосского происхождения с детьми от смешанного брака проживает в этом полугородском районе и управляет магазином. Кэрол долго терпела и сказала наконец Кларку. Джон встретился с парнями и предостерег их. Хулиганы, однако, оказались слишком глупы и не приняли предостережения всерьез. Скорее всего они приняли Кларка за полицейского, сменившегося с дежурства. Тогда Джон вместе со своим другом – испанского происхождения – взялся за них как следует. После того как главарь банды вышел наконец из больницы, ни, один из них не осмелился приблизиться к магазину. Местные полицейские отнеслись к расправе с пониманием, и оборот торговли в магазине немедленно возрос на двадцать процентов. Интересно, подумал Кларк, насколько зажило колено у главаря и будет ли он ходить? Возможно, после полученного урока он выберет другой путь – путь порядочного человека…

– Как ребятишки, Джон?

– Вы знаете, непросто, оказывается, привыкнуть к тому, что один из твоих сыновей учится в колледже, док. Да и Сэнди.., послушайте, док…

– Да, Джон?

– Извините, что я вмешиваюсь не в свои дела, но вы плохо выглядите. Лучше бы вести более спокойный образ жизни.

– Кэти говорит то же самое. – Джек подумал, а не стоит ли сказать Кларку, чтобы он не совал нос куда не следует? Нет, такое не говорят человеку вроде Кларка, к тому же близкому другу. Не говоря уже о том, что он прав.

– Врачи обычно дают хорошие советы, – напомнил Джон.

– Знаю. Дело в том, однако, что сейчас у нас большая нагрузка на работе. Кое-что происходит, и вообще…

– Упражнения куда лучше снимают напряжение, чем спиртное. Вы, док, один из самых умных людей, которых мне приходилось встречать. Так поступайте по-умному. Конец совета. – Кларк пожал плечами и устремил взгляд на шоссе, по которому мчались автомобили тех, кто хотел пораньше попасть на работу.

– Знаешь, Джон, если бы ты стал доктором вместо разведчика, твои советы были бы исключительно эффективными, – засмеялся Райан.

– Почему это?

– Судя по тому, как ты поступил с главарем хулиганов, мало кто из пациентов осмелился бы не последовать твоему совету.

– Я – самый мягкий и добрый человек из всех, что мне попадались, – запротестовал Кларк.

– Совершенно верно, Джон, никому не удалось дотерпеть до того момента, когда ты по-настоящему приходишь в ярость. Они умирают задолго до того, стоит тебе лишь стать слегка недовольным.

Именно поэтому Кларк и стал шофером Райана. Джек добился его перевода из управления секретных операций на должность агента по безопасности и охране. Кабот, заняв пост заместителя директора ЦРУ по разведке, сократил общее количество полевых агентов на двадцать процентов, причем первыми были уволены те, кто имел боевой опыт. Компетентность Джона Кларка была такова, что Райану не хотелось терять столь ценного агента. Он нарушил два правила ЦРУ и не обратил внимания на третье, чтобы достичь своей цели. В этом ему помогла Нэнси Каммингс, а также знакомый в управлении кадров. К тому же Джек чувствовал себя в безопасности под охраной Кларка, который успешно готовил молодых агентов в отделе безопасности и охраны, не говоря уже о том, что Кларк оказался превосходным водителем, и, как всегда, автомобиль спустился в подземный гараж вовремя.

Служебный "бьюик" замер на месте, отведенном Райану, и он вышел из автомобиля. Сунул руку в карман и достал оттуда связку ключей. Выбрал ключ к двери лифта для руководителей управления и через две минуты оказался на седьмом этаже, шагая по коридору в направлении своего кабинета. По традиции кабинет заместителя директора ЦРУ по разведке примыкает к нескольким узким и длинным комнатам, где размещается директор. Кабинет заместителя директора – узкий и поразительно скромный для человека номер два в главной разведывательной организации страны – выходит окнами на стоянку автомобилей, отведенную для посетителей Лэнгли. А за стоянкой виднеется сосновый бор, отделяющий ЦРУ от шоссе Джордж Вашингтон-паркуэй и долины реки Потомак. Райан оставил Нэнси Каммингс в качестве своего секретаря, поскольку высоко ценил ее деловые способности еще с того времени, когда исполнял обязанности заместителя директора ЦРУ. Кларк расположился в ее комнате, просматривая донесения, связанные с его обязанностями, и готовился к утреннему совещанию отдела – сегодня им предстояло выяснить, какая группа террористов сейчас наиболее опасна. На протяжении многих лет существования ЦРУ ни один из его руководителей не подвергался нападению, но прошлое мало заботило отдел безопасности и охраны. А вот будущее представляло немалый интерес, и даже ЦРУ не всегда было в состоянии правильно предсказать его курс.

Райан вошел в кабинет и увидел, что на письменном столе разложены материалы настолько секретные, что их нельзя было доверить даже портфелю с донесениями, который забирал с собой Кларк, выезжая за ним домой. Он опустился в кресло и начал готовиться к утреннему совещанию руководителей управлений, которое он вел вместе с директором ЦРУ. В углу кабинета стояла автоматическая машина, готовившая крепкий кофе, а рядом – чистая, но никогда не бывающая в употреблении чашка, принадлежавшая человеку, который вовлек его в деятельность ЦРУ, вице-адмиралу Джеймсу Гриру. Об этом неустанно заботилась Нэнси, и Райан никогда не начинал рабочий день, не вспомнив своего покойного босса. Итак, Джек потер руки, провел ладонями по лицу и принялся за работу. Что нового и интересного приготовил для него мир на сегодня?

* * *

Лесоруб, подобно большинству представителей его профессии, был высоким и сильным. Ростом шесть футов четыре дюйма и весом двести двадцать фунтов, раньше он играл в команде штата защитником, но потом вместо того, чтобы поступить в колледж, стал морским пехотинцем. Разумеется, он мог бы поступить в колледж, пронеслась мысль, получить спортивную стипендию в Оклахоме или Питтсбурге, но это не привлекало его. Он знал, что никогда не сможет навсегда покинуть Орегон, а после окончания колледжа ему пришлось бы сделать такой шаг. Возможно, стал бы профессиональным футболистом или превратился в чиновника, надел бы костюм. Хотелось ему этого? Нет. С самого детства он привык жить среди природы, на свежем воздухе. Сейчас он хорошо зарабатывал, жил со своей семьей в маленьком городке среди друзей, работал в трудных условиях, к которым привык, и имел заслуженную репутацию лучшего лесоруба в компании. Ему всегда поручали наиболее ответственную работу.

Он с силой дернул шнурок на большой, рассчитанной на двоих бензопиле. По его молчаливой команде помощник поднял с земли свой конец пилы одновременно с лесорубом. На стволе дерева уже была сделана зарубка топором. Они работали медленно и тщательно. Лесоруб следил за пилой, а его помощник наблюдал за деревом. Это было подлинное искусство, и он гордился тем, что валит деревья точно, не расходуя понапрасну ни дюйма ствола. Не то что парни на лесопилке. Правда, ему сказали, что эта "крошка" на лесопилку не пойдет. Сделав глубокий надпил, они вынули пилу и принялись за второй, даже не переводя дыхания. На этот раз им потребовалось четыре минуты. Теперь лесоруб напряг все свое внимание. Он почувствовал дуновение ветра и поднял голову, чтобы убедиться в том, что ветер дует именно в том направлении, как ему хотелось. Дерево, каким большим бы ни было, всего лишь игрушка для ветра – особенно когда пропил достиг середины.

Вершина дерева покачнулась.., пора. Он осторожно извлек пилу из ствола и махнул помощнику. Следи за моими глазами, за моими руками! Парень кивнул. Еще фут – и дело сделано. Они завершили работу очень медленно, хотя нагрузка на пилу ввиду этого была огромной. Ничего не поделаешь, сейчас наступает самое опасное. Наблюдатели следили за ветром и.., вот сейчас!

Лесоруб достал пилу из ствола и опустил ее на землю. Помощник понял его и попятился ярдов на десять, следуя примеру своего шефа. Оба не сводили глаз с основания дерева. Если оно дрогнет, это сразу предупредит их об опасности.

Но основание даже не шелохнулось. Как всегда, падение дерева начиналось медленно, как при замедленной съемке (именно это любили снимать энтузиасты "Клуба Сьерры", и лесорубу было понятно почему), так медленно, так мучительно медленно, словно дерево понимало, что умирает, и боролось со смертью, и теряло надежду, и скрип дерева походил на стон отчаяния. Действительно, подумал он, похоже на это – но перед ним всего лишь дерево! Надпил расширялся, и ствол начал клониться в сторону. Верхушка дерева двигалась сейчас очень быстро, но опасность заключалась в основании, и лесоруб напряженно следил за ним. Когда ствол прошел наклон в сорок пять градусов, дерево полностью отделилось от пня. В это мгновение ствол рванулся в сторону, соскользнул с пня фута на четыре – это походило на предсмертные судороги человека. И послышался шум. Нарастающий свист гигантской кроны, рассекающей воздух. Интересно, мелькнула мысль у лесоруба, с какой скоростью движется верхушка дерева? Может быть, со скоростью звука? Нет, вряд ли, не так быстро.., и тут ТРР-А-А-Х! – дерево рухнуло на землю и подпрыгнуло, но только чуть-чуть, после того как коснулось сырого грунта. И замерло. Теперь оно превратилось в бревно. Это всегда было печально – такое прекрасное, такое величественное дерево!

К удивлению лесоруба, к лежащему дереву подошел японский чиновник. Он коснулся ствола и пробормотал что-то, похожее на молитву. Это изумило лесоруба. Казалось, такое мог бы сделать только индеец. Как интересно, подумал он. Он не знал, что синтоизм – анимистическая религия, во многом сходная с религиозными обычаями первобытных американцев. Разговаривает с душой дерева? Гм-м. После этого японец подошел к лесорубу.

– Вы обладаете подлинным мастерством, – произнес маленький японец, вежливо поклонившись.

– Благодарю вас, сэр. – Лесоруб кивнул. Это был первый японец, с которым ему довелось встретиться. По-видимому, неплохой парень. И обращение с молитвой к дереву… Это признак благородства, пришло в голову лесорубу.

– Как жаль, что приходится убивать нечто столь величественное.

– Да, вы правы. Это верно, что его поместят в церковь, или как?

– Совершенно верно. У нас больше нет таких деревьев, и нам понадобилось четыре огромных балки – каждая по двадцать метров. Надеюсь, что из этого дерева получатся все четыре. – Японец взглянул на лежащего великана. – Традиция храма гласит, что все балки должны быть изготовлены из одного дерева.

– Думаю, получатся, – кивнул лесоруб. – Сколько лет храму?

– Тысяча двести. Старые балки были повреждены два года назад во время землетрясения и нуждаются в срочной замене. Если ничего не случится, эти балки простоят не меньше. Это – великолепное дерево.

Под наблюдением японского чиновника гигантский ствол распилили на части, которые с трудом, но все же поддавались транспортировке. Понадобилось немало специального оборудования, чтобы вывезти из леса подобное чудовище, компания "Джорджия-Пасифик" потребовала за эту работу огромные деньги. С этим никаких проблем не возникло. Японцы, выбравшие дерево, платили не моргнув глазом. Их представитель даже извинился за то, что не позволяет лесопилке "Джорджия-Пасифик" обработать дерево. Он объяснил, медленно и отчетливо, что это связано с религиозными обычаями и не должно оскорбить американских рабочих. Один из руководителей компании, присутствовавших при этом, кивнул. Для компании это уже не имело значения. Дерево принадлежало японцам. Они хотят, чтобы его двадцатиметровые отрезки подсохли и потом на борту американского корабля-лесовоза были переправлены через Тихий океан. Там, в Японии, бревна подвергнутся окончательной обработке руками искусных мастеров в соответствии с религиозными традициями – представитель "Джорджия-Пасифик" только изумленно мигнул, узнав, что вся работа будет проводиться вручную. Ни один из присутствующих не подозревал, что бревна так и не достигнут берегов Японии.

* * *

Термин "уполномоченный по улаживанию конфликтов" звучит весьма двусмысленно для сотрудника агентства по охране правопорядка, подумал Мюррей. Конечно, откинувшись на спинку своего кожаного кресла, он чувствовал тяжесть автоматического пистолета "Смит-Вессон" десятимиллиметрового калибра, пристегнутого к поясу. Его следовало бы оставить в ящике стола, но Мюррею нравилось ощущение того, что пистолет всегда при нем. На протяжении почти всей карьеры он пользовался револьверами, но теперь ему сразу пришлась по душе компактная мощь "Смита". И Билл понимал его. Впервые за многие годы директором Федерального бюро расследований стал полицейский, который начал свою карьеру с самого низа, борясь с преступниками. Более того, Мюррей и Шоу в молодости работали в одном подразделении. Билл Шоу проявил несколько более значительные административные способности, но никто не рискнул бы принять его за канцелярскую крысу, просиживающую штаны за столом. Впервые Шоу обратил на себя внимание руководства, когда ему удалось убедить сдаться двух вооруженных бандитов, ограбивших банк. Разумеется, ему никогда не приходилось применять оружие – вообще-то к оружию прибегало ничтожное количество агентов ФБР, – но он сумел убедить двух гангстеров, что без труда уложит обоих, если возникнет такая необходимость. Под бархатной внешностью интеллигента скрывался стальной характер и незаурядный ум. Именно поэтому Дэн Мюррей, помощник заместителя директора ФБР, с радостью работал в качестве личного представителя Билла Шоу в тех случаях, когда требовалось уладить какое-то опасное или особенно щекотливое дело.

– Как же нам поступить с этим парнем? – спросил Шоу, не скрывая отвращения.

Мюррей только что закончил докладывать о "Союзе воинов". Он отпил кофе и пожал плечами.

– Ты ведь знаешь, Билл, что он – настоящий гений, когда речь заходит о расследовании коррупции. Просто он ничуть не разбирается в настоящих полевых операциях (как в этом случае). К счастью, ничего страшного не произошло. – И тут Мюррей был совершенно прав. Средства массовой информации были настолько благодарны ФБР за спасение репортера, что отнеслись к случившемуся с поразительной лояльностью. Но что оказалось поистине изумительным, так это то, что ни одному журналисту не пришло в голову, что телевизионщикам вообще не следовало находиться рядом с бандитами. В результате они расхваливали, местного специального агента за то, что он позволил двум репортерам взять интервью у опасного преступника, а группу по борьбе с терроризмом – за спасение этих же репортеров в критической ситуации. Не в первый раз бюро удалось с триумфом выйти из почти катастрофического положения, да еще получить такие хвалебные отзывы в газетах и на телевидении. ФБР в большей степени, чем другие правительственные организации, ревностно относилось к своей репутации в глазах общественности, и трудность, с которой столкнулся Шоу, заключалась лишь в том, что увольнение специального агента Уолта Хоскинса может отрицательно повлиять на эту репутацию.

– Пойми, Билл, он многому научился, – настаивал Мюррей. – В конце концов, Уолт не такой уж дурак.

– Действительно, ему ловко удалось прихватить губернатора в прошлом году, – поморщился Шоу. Говоря по правде, Хоскинс проявил себя с лучшей стороны при расследовании дел, связанных с политической коррупцией. Благодаря его усилиям губернатор одного из штатов думал сейчас о смысле жизни в камере федеральной тюрьмы. Именно поэтому Хоскинса и выдвинули на должность специального агента – руководителя местного отделения. – У тебя есть конкретное предложение, Дэн? – спросил Шоу.

– Есть. Заместитель руководителя отделения в Денвере, – с лукавой улыбкой произнес Мюррей. – Это решит все проблемы. Хоскинс переходит из маленького отделения в крупное, играющее большую роль. В результате повышения он покидает командную структуру и снова начинает заниматься тем, в чем лучше всего разбирается; а если слухи, доходящие к нам о событиях в Денвере, соответствуют действительности хотя бы отчасти, у него там будет работы по уши. Предварительные данные, поступившие к нам относительно взяток, связанных с плотиной, указывают на огромный масштаб коррупции, Билл, – из рук в руки переходит двадцать миллионов долларов.

Шоу присвистнул.

– И все это за помощь одного сенатора и одного конгрессмена?

– Скорее всего это минимальная сумма. Последние сведения, которые мы получили, говорят, что подкуплены и те, кто кричал о вреде, причиняемом окружающей среде и природе, – как в правительственном агентстве, так и за его пределами. Кому другому мы сможем поручить распутать такое крупное дело? Уолт обладает нюхом на подобные штуки. Правда, он не может выхватить револьвер, не прострелив себе ногу, но у него нос настоящей ищейки! – Мюррей закрыл папку. – Как бы то ни было, ты поручил мне разобраться и сделать предложение. Вот я и говорю – пошли Уолта в Денвер или отправь на пенсию. Майк Делэни хочет вернуться – его сын поступает осенью в университет, и Майку хотелось бы стать преподавателем в академии. У тебя появляется вакансия. Все аккуратно, комар носа не подточит, но это зависит от вашего решения, мистер директор.

– – Спасибо, мистер Мюррей, – серьезно кивнул директор ФБР Билл Шоу и тут же широко улыбнулся. – Помнишь, как нашей единственной заботой было ловить бандитов? Я просто ненавижу эти административные проблемы!

– Может быть, нам не следовало ловить их так успешно, – согласился Дэн. – Мы все еще бродили бы по набережным Филадельфии, а вечерами пили бы пиво с полицейскими. И почему только люди так стремятся достичь вершины своей профессии? В итоге страдает твоя же жизнь.

– Ты рассуждаешь, как старый козел.

– А мы и есть два старых козла, – напомнил Мюррей. – По крайней мере в моих поездках меня не сопровождает охрана.

– Сукин ты сын, Дэн! – воскликнул Шоу, отхлебнул из чашки и пролил кофе на галстук. – Боже мой, Дэн, посмотри, что ты наделал!

– Это плохой знак, когда у мужчины льется изо рта, директор, – серьезно заметил Мюррей.

– Вон! Убирайся, пока я не разжаловал тебя в рядового полицейского.

– Только не это, мистер директор, только не это! – Мюррей перестал смеяться и стал почти серьезным. – Слушай, чем сейчас занимается Кении?

– Получил назначение на подводную лодку "Мэн". У Бонни в декабре будет ребенок. Вот что, Дэн.

– Слушаю, Билл.

– Это ты здорово придумал насчет Хоскинса. Мне нужно было выпутаться из этой ситуации как можно лучше. Спасибо.

– Не стоит благодарности, Билл. Уолт будет счастлив. Хотелось бы мне, чтобы все наши проблемы решались так же легко.

– Ты будешь следить за этим "Союзом воинов"?

– Я поручил это Фредди У ордеру. Думаю, через несколько месяцев все они будут в тюрьме.

Оба знали, что тогда будет ликвидирован еще один опасный очаг. Доморощенных террористических групп почти не осталось, и сократить их число на одну – крупный успех для этого года.

* * *

В пустынной прерии Дакоты забрезжил рассвет. Марвин Расселл, стоя на коленях на шкуре бизона, смотрел в сторону восходящего солнца. На нем были джинсы, и это составляло весь его наряд – он был голым до пояса и босым. Марвин был невысоким мужчиной – всего пять футов восемь дюймов, но мощи его тела позавидовали бы многие. Во время своего первого – и единственного – пребывания в тюрьме за вооруженное ограбление он познал пользу занятий атлетизмом. Началось это просто как попытка направить куда-то избыток энергии, переросло в убеждение, что в тюрьме лишь физическая сила может защитить человека, и стало, наконец, качеством, неразрывно связанным с воином народа сиу. Марвин весил, несмотря на средний рост, больше двухсот фунтов, и это были одни мышцы и сухожилия, ни унции жира. Его бицепсы походили на бедра иных мужчин. У него была талия балерины и плечи атлета, играющего на месте защитника в одной из команд Национальной футбольной лиги. Правда, у Марвина не все было в порядке с головой, но он не подозревал этого.

Жизнь жестоко обошлась как с ним, так и с его братом. Их отец был алкоголиком и работал лишь для того, чтобы получить немного денег, которые тут же переправлял в ближайшую лавку, где продавали спиртное. Горькими были воспоминания Марвина о детстве: стыд за постоянно пьяного отца и еще больший стыд за то, чем занималась мать, пока отец спал в соседней комнате. После возвращения семьи из Миннесоты в резервацию они питались на деньги, которыми правительство снабжало индейцев. Учителя, преподававшие в школе, давно отчаялись чему-нибудь научить детей. Жили они с братом в разных домах, построенных правительством, но они были одинаково голыми и негостеприимными. Ни один из братьев Расселл никогда не знал, что такое перчатка для бейсбола. Ни один из них не представлял себе, что такое Рождество – разве что неделя или две, когда не нужно было ходить в школу. Оба выросли в пустоте пренебрежения и с ранних лет научились сами заботиться о себе.

Сначала это было неплохо, потому что самостоятельность для индейцев сиу представляла собой образ жизни, однако всем детям нужно воспитание, а родители не могли воспитывать их. Мальчики научились метко стрелять и охотиться еще до того, как овладели букварем. Нередко обедом служило то, в чем были раны от пуль двадцать второго калибра. Почти всегда они сами готовили пищу. Марвин и его брат не были единственными индейскими детьми, жившими в нищете и забвении, но они, вне всякого сомнения, оказались на самом дне своего поселения, и, хотя кое-кто из детей сумел вырваться из резервации и найти иную дорогу в жизни, для братьев Расселл прыжок от нищеты к нормальной жизни был непреодолим. С того самого момента, когда они научились управлять автомобилем, – что произошло задолго до достижения возраста, разрешающего это, – братья садились в ржавый и ветхий пикап отца и отправлялись холодными ясными ночами за сто и более миль на поиски тех вещей, которыми не в состоянии были обеспечить их родители. Удивительным оказалось то, что их поймали при первой же попытке – это сделал другой индеец сиу с ружьем в руках. После жестокой порки, которую они выдержали как настоящие мужчины, и суровых наставлений они вернулись домой. Это оказалось для обоих превосходным уроком – начиная с этого момента они грабили только белых.

Прошло время, и их поймали снова, прямо на месте преступления, внутри сельского магазина. Братьям очень не повезло – в соответствии с законом любое преступление, совершенное на территории, принадлежащей федеральным властям, рассматривается как федеральное преступление. Однако им не повезло еще больше по другой причине – новый окружной судья оказался человеком, у которого сострадание перевешивало чувство проницательности. Получи братья суровый урок в этот момент, не исключено, что они избрали бы иной путь в жизни; вместо этого они отделались строгим предупреждением и их заставили присутствовать на лекциях о воспитании и правильном поведении. Весьма серьезная молодая женщина, только что получившая диплом Университета Висконсин, на протяжении месяцев убедительно объясняла, что им никогда не завоевать репутацию уважающих себя юношей, если они будут красть вещи, принадлежащие другим. Молодые люди, говорила она, обретут чувство собственного достоинства и гордость, если только займутся чем-нибудь стоящим. Выслушав цикл подобных лекций, они никак не могли понять, почему воины народа сиу допустили, чтобы над ними одержали верх эти белые идиоты. Отныне братья решили планировать ограбления более тщательно.

Оказалось, все-таки недостаточно тщательно, потому что женщина, читавшая им лекции, не могла дать братьям такие же знания, которые они получили бы в тюрьме. Год спустя их снова арестовали, на этот раз за пределами резервации, и приговорили к полутора годам тюрьмы, потому что они пытались ограбить оружейный магазин.

Время, проведенное в тюрьме, было самым страшным в их жизни. Юноши, привыкшие к просторам и звездному небу над головой, провели год в клетке, которая не годилась бы для барсука в зоопарке, причем в обществе людей, настолько свирепых и жестоких, что их раздутое представление о своей собственной жестокости и свирепости мгновенно лопнуло. В первую же ночь крики убедили их, что изнасилование не является преступлением, жертвами которого становятся одни женщины. В поисках защиты они тут же попали в объятия заключенных-индейцев, членов движения американских индейских народов.

Раньше братья Расселл не задумывались о своем происхождении. Подсознательно они чувствовали, наверно, что их соотечественники не обладают качествами, свойственными индейцам на экране телевизора, если телевизор был исправен. Возможно, братья испытывали стыд – каким бы смутным он ни был – оттого, что они всегда отличались от них. Они научились презрительно насмехаться над вестернами, в которых "индейские" актеры были главным образом мексиканцами или белыми и произносили фразы, написанные голливудскими сценаристами, представление которых о Диком Западе ничем не отличалось от их представления об Антарктике. Несмотря на это, даже из фильмов братья вынесли отрицательный образ тех, кем они были и из чьих корней родилась их жизнь. Движение американских индейцев изменило все это коренным образом. Во всем виноваты белые. Отстаивая идеи, представляющие собой мешанину модной антропологии, возникшей на восточном побережье, мыслей Жан-Жака Руссо, кое-чего почерпнутого из вестернов Джона Форда (что, в конце концов, представляет собой американское культурное наследие?) и не правильно понятой истории, братья Расселл пришли к выводу, что их предки отличались благородством, были идеальными воинами-охотниками, которые жили в гармонии с окружающей природой и своими богами. То обстоятельство, что коренные американцы вели такой же мирный образ жизни, как и европейцы (слово "сиу" на индейском диалекте означает "змея" и племя Расселлов получило такое наименование отнюдь не в знак любви и расположения), и начали скитаться по Великим равнинам лишь в последнее десятилетие восемнадцатого века, было каким-то образом упущено вместе с жесточайшими войнами между племенами. Жизнь в то время была намного лучше. Индейцы жили на своей земле как ее хозяева, охотились на буйволов, их образ жизни под чистым, усеянным звездами небом был здоровым и спокойным, а время от времени они сталкивались друг с другом в коротких героических войнах – нечто вроде рыцарских турниров. Даже пытки захваченных пленников объяснялись тем, что воины получали возможность продемонстрировать свой стоицизм и бесстрашие под взглядами восхищенных – пусть даже садистски настроенных – мучителей.

Каждый человек стремится к благородству духа, и не вина Марвина Расселла в том, что первая такая возможность была получена им от заключенных в тюрьму преступников. Он и его брат узнали о богах земли и неба, вера в которых жестоко подавлялась ложной религией белых. Они познакомились с братством широко раскинувшихся равнин, с тем, как белые дикари украли у индейцев то, что принадлежало им по праву, истребили буйволов, снабжавших их пищей, разделяли, подавляли, убивали и наконец заключили в резервации индейские племена, не оставив им ничего, кроме пьянства и отчаяния. Как это обычно случается со всякой успешной ложью, и в этой было немало правды.

Марвин Расселл приветствовал оранжевые лучи солнца, распевая что-то, что могло быть подлинным гимном небесному светилу, а могло и не быть – никто не знал теперь этого и он меньше всех. Однако пребывание в тюрьме не было полностью бесполезным делом. Он прибыл туда с уровнем образования ученика третьего класса, а вышел, уже овладев программой средней школы. Марвин Расселл не был тупицей, и не его вина, что он оказался преданным, стал жертвой школьной системы, которая отвела ему место неудачника еще до рождения. Он регулярно читал книги, особенно те, где говорилось об истории его народа. Строго говоря, не все книги. Его выбор отличался большой избирательностью. Всякий неблагоприятный отзыв о своем народе Марвин относил на счет предубеждения белых. Племена сиу не знали пьянства до их прихода, не жили в грязных деревушках и уж, конечно, не обращались плохо со своими детьми. Все это – выдумки белых.

Но как изменить существующее положение? – спросил Марвин у солнца. Сверкающий газовый шар был сегодня краснее обычного из-за пыли, которую поднимал ветер этим жарким сухим летом, и напомнил ему лицо брата, когда на экране застывали отдельные кадры, переданные службой новостей. Местная станция проделала с пленкой то, что не делала телевизионная компания. Каждый отдельный кадр трагедии замирал на телеэкране. Вот пуля ударяет в лицо Джона, далее два кадра, показывающие, как лицо его брата отделяется от головы. Затем ужасные последствия попадания пули. Выстрел из револьвера в руке Джона – черт бы побрал этого ниггера с его пуленепробиваемым жилетом! – и вверх взлетают руки, подобно чему-то из фильма Роджера Кормана. Марвин наблюдал за этим пять раз, и каждая, самая крошечная, подробность каждого кадра так прочно запечатлелась в его памяти, что теперь он никогда не забудет ее.

Еще один мертвый индеец. "Да, я видел хороших индейцев, – сказал однажды генерал Уильям Текумсе (настоящее имя коренного американца!) Шерман. – Они были мертвыми". Джон Расселл был мертв, убит, подобно многим индейцам, даже не получив возможности защищаться в честной схватке, как животное, которым считали белые коренного американца. Только более зверски, чем остальные. Марвин не сомневался в том, что выстрел был заранее рассчитан. Работает видеокамера. Эта сука-репортер в модной одежде. Ей захотелось узнать, как все обстоит на самом деле, и эти убийцы из ФБР решили помочь. Вроде кавалерии старых времен у Санди-Крик, Вундед-Кни, сотен других безымянных, забытых сражений.

И вот теперь Марвин Расселл смотрел на восходящее солнце, одного из богов его народа, и искал ответ. Здесь нет ответа, сказало ему солнце. На товарищей ты не можешь положиться. Джон умер, узнав об этом в последнюю минуту. Пытались раздобыть деньги с помощью наркотиков! И сами стали их жертвой. Как будто виски, которым белые уничтожили его народ, было недостаточно. А другие "воины" – люди из окружения, созданного белыми. Они даже не подозревали, что это окружение уже уничтожило их. Называли себя воинами сиу, хотя на самом деле были пьяницами, мелкими преступниками, не сумевшими добиться успеха даже в таком несложном деле. В редкой вспышке честности – разве можно обманывать перед лицом одного из своих богов? – Марвин признал, что они были хуже его. И брат Джон был хуже. Глупо вместе с ними стремиться к деньгам, связанным с наркотиками. Глупо и бессмысленно. Чего они сумели добиться? Убили агента ФБР и федерального чиновника, но это было в прошлом. А с тех пор? С тех пор они только говорили о том, когда наступит момент их славы, их звездный час. Но что это был за час? Чего они добились? Ничего. Резервация осталась на месте. Виски – тоже. И безнадежность. Разве кто-нибудь заметил их существование и дело их рук? Нет. Они добились одного – навлекли на себя гнев сил, продолжающих подавлять его народ. Теперь за "Союзом воинов" началась охота даже на территории резервации. Теперь они перестали быть воинами и превратились в животных, по следам которых мчались охотники. Но ведь именно сиу должны быть охотниками, напомнило ему солнце, охотниками, а не добычей.

Эта мысль взволновала Марвина. Он должен стать охотником. Белые должны бояться его. Когда-то все обстояло именно так, но теперь все изменилось. Он должен быть волком в овечьем стаде, но белые овцы стали такими сильными, что даже не подозревали о существовании волка. К тому же они прятались за спинами свирепых псов, которые не только охраняли стада, но и охотились за волками, причем настолько успешно, что именно волки, а не овцы, превратились в испуганных, загнанных, нервных существ, пленников своей резервации.

Вот почему он должен уехать отсюда.

Он должен разыскать братьев-волков, тех, для кого охота все еще оставалась успешной.

Глава 3

Единственная работа

Наступил день. Его день. Карьера капитана Бенджамина Цадина в национальной полиции Израиля была стремительной. Он стал самым молодым капитаном, единственный уцелевший из трех сыновей, сам отец двоих – Давида и Мордекая. И до самого недавнего времени находился на пороге самоубийства. Смерть любимой матери и тут же, в течение одной недели, исчезновение его прелестной, но неверной жены. Это произошло всего два месяца назад. Несмотря на то что он добился всего, к чему стремился, перед капитаном Цадином открылась перспектива пустой и бесцельной жизни. Его звание и большое жалованье, уважение подчиненных, незаурядный ум и хладнокровие в моменты напряженности и кризиса, военные заслуги, проявленные при нелегкой и опасной службе на границе, – все это было ничем по сравнению с пустым домом, где в каждом уголке таилось воспоминание. Несмотря на то что Израиль часто рассматривают как "еврейское государство", за этим скрывается тот упрямый факт, что всего лишь небольшая часть населения страны проявляет религиозную активность. Бенни Цадин, несмотря на уговоры матери, был равнодушен к религии. Скорее он наслаждался свободной жизнью современного гедониста и после своего бар-митцва не переступал порога синагоги. Он говорил и читал на иврите, потому что это был в необходимо – иврит – государственный язык Израиля, – однако традиции прошлого казались ему забавным анахронизмом, проявлением отсталости в жизни страны, которая во всем остальном была одной из самых передовых. Его жена только подчеркивала это. Он часто шутил, что религиозный энтузиазм в Израиле сравним с размерами купальных костюмов на его бесчисленных пляжах. Родившаяся в Норвегии, его жена Элин Цадин, высокая худая блондинка, походила на еврейку ничуть не больше, чем Ева Браун, – они часто так шутили между собой – и все еще любила хвастать своей фигурой, появляясь в самом крошечном бикини, а нередко и вообще только в его нижней половине. Их семейная жизнь была страстной и пылкой. Разумеется, он знал, что она любила посматривать по сторонам, да и сам не упускал возможности поразвлечься, но когда Элин внезапно бросила его и ушла к другому, он был потрясен. Больше того, обстоятельства случившегося поразили его настолько, что Бенни оказался не в силах плакать или умолять. Элин просто ушла и оставила его одного в пустом доме, наедине с несколькими заряженными пистолетами и автоматами, каждый из которых мог мгновенно избавить его от страданий. Только мысль о сыновьях остановила Бенни. Он не мог предать их, как предали его, не мог переступить чувство мужской гордости. Однако боль – нестерпимая, страшная – осталась.

Израиль слишком маленькая страна, чтобы в ней можно было хранить тайну. Тут же стало известно, что Элин ушла к другому мужчине, и эта новость быстро достигла полицейского участка капитана. Подчиненные увидели по осунувшемуся лицу и ввалившимся глазам командира, что он страдает. Некоторые из них задумались о том, когда в нем победит сила духа и Цадин станет прежним капитаном, но прошла неделя, и всем стало ясно, что нужно думать о другом – сможет ли он вообще перенести такой удар. Начиная с этого момента за дело взялся один из сержантов. Однажды вечером четверга он постучался в дверь дома, в котором жил капитан, и тот увидел, что вместе с сержантом пришел раввин Израэль Кон. В этот вечер Бенджамин Цадин снова обрел Бога. И не только это, подумал он, глядя на Цепную улицу старого Иерусалима, он снова познал, что значит быть евреем. То, что случилось с ним, – это Божья кара, не больше и не меньше. Наказание за то, что он не обратил внимания на слова матери, за нарушение супружеской верности, за разгульные вечеринки, которые он проводил вместе с женой и друзьями, за двадцать лет грязных мыслей и плохих поступков, которые он вершил, притворяясь образцовым офицером и командиром солдат и полицейских. Но сегодня он изменит все это. Сегодня он нарушит человеческий закон и искупит свои грехи перед Словом Божьим.

Было раннее утро дня, обещавшего стать обжигающе жарким, и сухой восточный ветер дул из аравийских пустынь. За капитаном выстроилось сорок полицейских, вооруженных автоматами, гранатами со слезоточивым газом и ружьями, что стреляли "резиновыми пулями", а если быть более точным – снарядами из эластичного пластика, которые легко сбивали с ног взрослого мужчину и при очень точном попадании могли остановить биение сердца в результате закрытой травмы. Полицейские были нужны капитану Цадину, чтобы допустить нарушение закона – начальники капитана отнюдь не это имели в виду, посылая сюда подразделение полицейских – и остановить вмешательство посторонних, готовых нарушить высший закон и не дать ему выполнить порученную задачу. В конце концов, раввин Кон воспользовался именно этим аргументом. Чей это закон? Это было метафизической проблемой, чем-то слишком сложным для простого полицейского офицера. Гораздо проще было другое, как объяснил ему раввин: место, где находился храм Соломона, представляло собой святыню, духовное прибежище иудаизма и евреев. Место на Храмовой горе было выбрано Богом, и если люди оспаривали этот факт, их возражения не имели значения. Наступило время для евреев вернуть себе то, что было дано им Господом. Сегодня группа из десяти консервативных раввинов-хасидов обозначит вехами участок, на котором будет сооружен новый храм в точном соответствии со Священным писанием. Капитану Цадину был отдан приказ помешать этому, не пропускать их через Цепные ворота, но он принял решение не повиноваться приказу. Полицейские выполнят его команды, защитят раввинов от арабов, которые могут явиться сюда с теми же намерениями, что и в отданном ему приказе.

Его удивило, что арабы прибыли сюда так рано. Животные, твари, которые убили Давида и Мотти. Его родители рассказывали своим сыновьям, что значило быть евреями в Палестине в тридцатые годы: нападки, ужас, зависть, открытая ненависть. Рассказывали о том, как англичане отказались защищать тех, кто сражался вместе с ними в Северной Африке, от тех, кто встал на сторону нацистов. Евреям нельзя было полагаться ни на кого, кроме самих себя и Бога, а чтобы сохранить веру в своего Бога, требовалось восстановить Его храм на скале, где Авраам заключил соглашение между своим народом и его Спасителем. Правительство либо не понимало этого, либо позволило вовлечь себя в политические игры, затрагивающие судьбу единственной страны в мире, где евреи чувствовали себя в полной безопасности. Его долг как еврея был выше этого, хотя он оставался в неведении еще совсем недавно.

Раввин Кон прибыл в назначенное время. Вместе с ним пришел раввин Элеазар Голдмарк, переживший Освенцим, с клеймом лагеря на руке – там он познал важность веры перед лицом самой смерти. В руках у них были колья для разметки и геодезическая рулетка. Они сделают разметку, и начиная с этого момента площадка будет охраняться посменно до тех пор, пока правительство не согласится очистить ее от мусульманской нечисти. Взрыв народного энтузиазма по всей стране и поток денег из Европы и Америки позволят завершить строительство через пять лет – и после этого уже никто не осмелится говорить о том, чтобы отнять эту землю у тех, кому завещана самим Богом.

– Черт побери, – пробормотал кто-то позади, но суровый взгляд заставил замолчать того, кто осмелился богохульствовать в этот судьбоносный момент.

Бенни кивнул двум раввинам, которые двинулись вперед. Полицейские последовали за своим капитаном в пятидесяти метрах за ними. Цадин молился о безопасности Кона и Голдмарка, хотя и знал, что они полностью примирились с угрожающей им опасностью, подобно тому, как Авраам примирился со смертью своего сына как условием Закона Божьего.

Однако вера, которая привела Цадина сюда, ослепила его и помешала принять тот очевидный факт, что Израиль действительно слишком маленькая страна для хранения секретов и что такие же, как он, евреи, его соотечественники, которые считали Кона и Голдмарка просто разновидностью иранских аятолл-фундаменталистов, знали о происходящем, и потому слухи распространились очень широко. На площади, у подножия Стены плача, толпились телевизионные репортеры и операторы. Кое-кто из них были в касках строительных рабочих, ожидая града камней, который, по их мнению, был неизбежен. Может быть, все это к лучшему, подумал капитан Цадин, следуя за раввинами к вершине Храмовой горы. Мир должен знать о том, что происходит. Бессознательно он ускорил шаг, чтобы приблизиться к Кону и Голдмарку. Несмотря на то что они готовы принять мученическую смерть, он должен охранять их. Правая рука скользнула к кобуре, и капитан проверил, не слишком ли туго она застегнута. Не исключено, что ему может понадобиться пистолет – и скоро.

Арабы заняли гору. С разочарованием Цадин увидел, как их много – как блох, как крыс, занявших место, отведенное вовсе не им. Неважно, лишь бы не мешали. Разумеется, они не сдадутся так просто, и Цадин знал это. Они пошли наперекор воле Господа.

Что-то захрипело в портативном приемопередатчике капитана, но он не отреагировал. Не иначе начальник желает узнать, почему он не выполнил его распоряжение, и приказывает сейчас же отступить. Нет, только не сегодня. Кон и Голдмарк бесстрашно шли к арабам, стоящим у них на пути. При виде такой смелости и веры у Цадина на глазах едва не выступили слезы. Пусть же Господь будет милосерден к ним, не даст им погибнуть. Позади капитана, не отставая, следовали около половины его полицейских – и не мудрено, ведь он сам перетасовал смены, собрав в эту тех, на кого мог положиться. Не оглядываясь назад, он знал, что они не прикрывались прозрачными щитами из лексана; слышались только щелчки снимаемых предохранителей. Как трудно ждать, как трудно предвосхитить, откуда обрушится первый град камней – вот-вот или в любой другой момент.

Господи Боже мой, пусть они живут, сохрани их и защити. Сжалься над ними, как ты сжалился над Исааком, молил Цадин.

Теперь он был всего метрах в пятидесяти от двух бесстрашных раввинов: одного, что родился в Польше, сумел выжить в ужасных концлагерях, где погибли его жена и ребенок, где он сумел каким-то образом укрепить дух и понять важность веры; и второго, что родился в Америке, приехал в Израиль, воевал, защищая эту страну, и только после этого вернулся к Богу, подобно тому, как это совсем недавно сделал сам Бенни.

Раввины были в десяти метрах от мрачных грязных арабов, когда все произошло. Только арабы видели, как безмятежны их лица, с какой радостью они встретили это утро, и только арабы видели шок и удивление на лице поляка и потрясение и боль на лице американца, когда раввины поняли, что им уготовила судьба.

По команде первый ряд арабов – одни юноши, долгое время стремившиеся к конфронтации, – сели на землю. Сто молодых мужчин позади последовали их примеру. Затем первый ряд принялся хлопать в ладоши. И петь. Бенни не сразу разобрал слова, хотя он знал арабский язык не хуже любого палестинца:

Мы все преодолеем,

Мы все преодолеем,

Мы все преодолеем – когда-нибудь.

Телевизионщики стояли сразу за полицейскими. Несколько репортеров изумленно рассмеялись, ощутив жестокую иронию происходящего. Одним из них был корреспондент компании Си-эн-эн Пит Фрэнке, который выразил общее мнение возгласом: "Вот сукины дети!". В это мгновение Фрэнке понял, что мир снова изменился. Он присутствовал в Москве на первом демократическом заседании Верховного Совета, в Манагуа – тем вечером, когда сандинисты проиграли выборы, в успехе которых не сомневались, и в Пекине наблюдал гибель богини Свободы. И вот теперь это? – подумал он. – Арабы наконец-то поумнели. Боже мой!

– Надеюсь, Мики, ты ведешь съемку?

– Они действительно поют то, что мне кажется?

– Чертовски похоже. Давай подойдем поближе. Руководителем арабов был двадцатилетний студент-социолог по имени Хашими Мусса. Его рука была навсегда повреждена израильской дубинкой, а половина чубов выбита резиновой пулей стрелка, который был особенно зол в тот день. Его храбрость была вне сомнений, он сумел убедительно доказать это. Десяток раз он смотрел в лицо смерти, пока наконец не утвердилось его положение вожака, но теперь он заставил людей прислушиваться к его словам, и ему удалось осуществить мысль, которую он вынашивал на протяжении пяти бесконечных лет терпения. Понадобилось три дня, чтобы уговорить их, затем ему невероятно, сказочно повезло: один из еврейских друзей, испытывающий отвращение к тирадам религиозных консерваторов собственной страны, слишком громко упомянул о планах на этот день. Возможно, это судьба, подумал Хашими, или воля Аллаха, а может, просто везение. Как бы то ни было, наступил момент, ради которого он жил пять лет, после того как пятнадцатилетним юнцом узнал о Ганди и Кинге, о том, как они победили, проявив простую пассивную смелость. Нелегко было уговорить товарищей, ведь это значило подавить их почти генетическую склонность к войне, но он одержал верх. И теперь его идея должна выдержать испытание.

Бенни Цадин увидел только одно – путь перекрыт. Раввин Кон сказал что-то раввину Голдмарку, но ни один из них не оглянулся в сторону полицейских – ведь повернуться назад означало признать поражение. Он никогда не узнает, были они потрясены видом сидящих арабов или испытали гнев. Капитан Цадин повернулся к своим полицейским.

– Газ! – скомандовал он.

Эта часть операции была спланирована заранее. Четверо, что сжимали в руках гранатометы со слезоточивым газом, были глубоко религиозными. Они опустили ружья и дали залп прямо в толпу. Гранаты со слезоточивым газом опасны, и было поразительно, что никто не пострадал. Через несколько секунд среди сидящих арабов появились облака серого дыма. Тут же, по команде, они надели защитные маски. В результате пение прекратилось, но хлопки и решимость остались прежними. Капитан Цадин пришел в ярость, когда восточный ветер подул в сторону его людей, унося облако газа от арабов. Затем руки в толстых перчатках схватили горячие гранаты и швырнули их обратно. Уже через минуту арабы сняли защитные маски, и теперь в их пении слышался смех.

Цадин отдал приказ стрелять резиновыми пулями. Шестеро полицейских с таким оружием на расстоянии пятидесяти метров могли обратить в бегство кого угодно. Первый залп оказался точным – пули поразили шестерых арабов, сидевших в первом ряду, причем двое из них вскрикнули от боли, а один упал. Однако никто не встал со своего места – за исключением тех, кто оттащил раненых в тыл. Следующий залп был нацелен не в грудь, а в голову, и Цадин с удовлетворением заметил, что одно из лиц взорвалось красным облачком.

Руководитель арабов – Цадин знал его по предыдущим столкновениям – встал и что-то скомандовал. Израильский капитан не расслышал слов, но смысл их ему тут же стал ясен. Пение усилилось. Последовал еще один залп. Кое-кто из полицейских был уже разъярен, догадался капитан, и одна из тяжелых пуль ударила точно в лоб того араба, который только что получил попадание в лицо. Его тело обмякло, словно в нем не было костей, и он свалился замертво. Это должно было предупредить Бенни, что ситуация вышла из-под его контроля, но он не обратил на это внимания. Более того, он стал терять контроль над самим собой.

Хашими не видел гибели своего товарища. Напряжение в этот момент достигло предела. На лицах обоих раввинов отразилось оцепенение. Он не мог видеть лиц полицейских, скрытых масками, но их действия ясно показывали, что они испытывают сейчас. И в этот миг, подобный удару молнии, он понял, что одерживает победу, и крикнул своим друзьям, чтобы они удвоили усилия. Перед лицом огня и смерти они выполнили его приказ.

Капитан Бенджамин Цадин сорвал с головы шлем и решительно пошел к арабам, миновав по пути раввинов, которые замерли в нерешительности. Неужели Божья воля не сумеет преодолеть беспорядочное пение каких-то грязных дикарей?

– Ну-ну, – пробормотал Пит Фрэнке, из глаз которого текли слезы от накрывшего репортера облака газа.

– Я снимаю, – не ожидая команды, ответил оператор и направил объектив видеокамеры на израильского офицера, приближающегося к арабам. – Сейчас что-то произойдет, Пит. Это парень вне себя от ярости!

Божей мой, подумал Фрэнке. Он сам был евреем, испытывал странное чувство единения с этой голой, но любимой землей; сейчас он снова понял, что перед его глазами вершится история, и начал уже сочинять те две или три минуты комментариев, которые будут наложены на пленку, снятую оператором для последующих поколений. Неужели, подумал он, ему еще раз дадут желанную премию "Эмми" за великолепное исполнение своих трудных и опасных обязанностей?

Все происходило стремительно, чересчур стремительно – капитан направился прямо к Хашими. Теперь руководивший арабами вожак уже знал, что один из его друзей мертв – его череп размозжило прямым попаданием резиновой пули, которая в принципе не должна убивать. Он молился про себя за душу своего товарища и надеялся, что Аллах оценит мужество, которое потребовалось для того, чтобы принять такую смерть. Оценит, обязательно оценит. Хашими не сомневался в этом. Ему было знакомо лицо израильского офицера. Цадин, его имя Цадин. Хашими уже не раз встречался с ним: еще один израильтянин, прячущийся за маской и лексановым щитом, с пистолетом в руке, не способный увидеть в арабах людей, человеческих существ. От мусульманина такие израильтяне ждут только брошенных камней или бутылок с зажигательной жидкостью. Но сегодня он встретится с чем-то иным, подумал Хашими. Сегодня Цадин встретит людей, полных мужества и решимости.

Бенни Цадин видел перед собой животное, нечто вроде упрямого мула, нечто вроде – чего? Он не был уверен, кто стоял перед ним, но это был не человек, не израильтянин. Арабы просто изменили тактику, вот и все, и эта тактика была трусливой, как у женщин. Неужели они думают, что могут встать на пути его прозрения? Подобно тому, как жена сказала ему, что уходит к другому мужчине, предпочитает спать с тем, кто лучше его, что он может оставить себе детей, что его угрозы избить ее всего лишь пустые слова, что он не способен и на это, не с его силами исполнять обязанности главы семьи. В его воображении возникло прелестное пустое лицо жены, и он не мог понять, почему не проучил ее, – вот она, стоит прямо перед ним, всего в метре, смотрит на него и улыбается, смеется над его неспособностью проявить мужество и видит, как пассивная слабость одерживает верх над силой.

Нет, такое больше не повторится.

– Прочь с дороги! – скомандовал по-арабски Цадин.

– Нет.

– Я убью тебя!

– И все равно не пройдешь.

– Бенни! – крикнул один из полицейских, лучше других оценивший ситуацию. Но было уже поздно. Для Бенджамина Цадина смерть двух его братьев, погибших от руки арабов, то, как от него ушла жена, и, наконец, эта толпа, не пропускающая его, – все это переполнило чашу. Одним движением он выхватил из кобуры пистолет и выстрелил Хашими в лоб. Юноша упал вперед, к его ногам, и пение внезапно прекратилось. Один из арабов попытался встать, но двое других, сидящих рядом, схватили его. Остальные начали молиться за убитых товарищей. Цадин направил дуло пистолета на одного из них, и хотя его палец нажал на спусковой крючок, что-то не дало ему – всего на какой-то грамм давления – произвести выстрел. Это были взгляды сидящих арабов, их мужество и что-то еще – не вызов, нет.., может быть, решимость.., и жалость, "потому что на лице Цадина отражалось страдание, выходящее далеко за пределы человеческой боли. Ужас за только что совершенное им проник в его сознание. Он нарушил свою веру, убил хладнокровно и намеренно, лишил жизни того, кто не угрожал ничьей жизни. Он – убийца. Цадин повернулся к раввинам, ища чего-то – и не зная чего. Когда Цадин отвернулся, пение возобновилось. Сержант Моше Левин подошел к нему и взял пистолет из руки капитана.

– Пошли, Бенни, уйдем отсюда.

– Что я наделал!

– Поздно. Пошли со мной.

Левин повел прочь своего командира, но затем все-таки обернулся и взглянул на происшедшее, на то, что они натворили этим утром.

Тело Хашими лежало там, где он упал, и кровь текла между булыжниками мостовой. Сержант понимал, что должен сказать что-то. Все должно было обернуться по-другому. Он приоткрыл рот и молча покачал головой. И в этот момент последователи Хашими поняли, что одержали победу.

* * *

Телефон Райана зазвонил в 2.03 местного времени. Он успел схватить трубку еще до второго звонка.

– Слушаю.

– Говорит Сондерс из оперативного центра. Включите телевизор. Через четыре минуты Си-эн-эн покажет что-то потрясающее.

– Что именно? – Рука Райана пыталась найти пульт дистанционного управления; наконец, он включил телевизор в спальне.

– Вы не поверите, сэр. Мы сняли передачу со спутника Си-эн-эн, Атланта сейчас посылает ее в сеть. Не знаю, как израильские цензоры пропустили такое. В любом случае…

– Хорошо, сейчас начинается. – Райан успел вовремя протереть глаза. Он заглушил звук, чтобы не разбудить жену. Впрочем, комментарии не требовались.

– Господи Боже мой…

– Так точно, сэр, этим сказано все, – согласился старший дежурный.

– Немедленно вышлите за мной машину. Свяжитесь с директором – пусть немедленно прибудет в Лэнгли. Позвоните дежурному офицеру в отделе связи Белого дома. Он сообщит кому надо. Нам понадобятся все заместители директора, руководители отделов Израиля, Иордании – черт возьми, вызывайте всех, кто связан с Ближним Востоком. Позаботьтесь, чтобы Госдеп не остался в неведении…

– У них есть свои…

– Знаю. Все равно, сообщите им. Никогда не полагайтесь на кого-то в таком деле, ясно?

– Так точно, сэр. Что еще?

– Еще? Пришлите мне четыре часа сна. – Райан положил трубку.

– Джек.., это было… – Кэти приподнялась в постели. Она успела увидеть повторение эпизода.

– Совершенно верно, милая.

– Что это значит?

– Это значит, что арабы нашли способ уничтожить Израиль. – Если только мы не придем к нему на помощь, промелькнуло в голове Райана.

* * *

Девяносто минут спустя Райан включил свою автоматическую кофеварку "Уэст Бенд", стоящую позади его стола, прежде чем взяться за бумаги, оставленные ночным персоналом. Сегодня ему понадобится немало кофе. Райан побрился в машине по дороге в Лэнгли, однако взгляд в зеркало убедил его, что качество бритья оставляет желать лучшего. Джек подождал, пока наполнится чашка, взял ее и направился в кабинет директора ЦРУ. У Кабота там сидел Чарлз Олден, советник президента по национальной безопасности.

– Доброе утро, – поздоровался доктор Олден.

– Доброе, – ответил заместитель директора хриплым голосом. – Только что в нем доброго? Президенту уже сообщили?

– Нет. Я не хочу беспокоить его, пока нам не будет известно что-то определенное. Поговорю с ним, когда он проснется – сразу после шести. Маркус, что ты думаешь сейчас о своих израильских друзьях?

– Что нам известно, Джек? – повернулся директор ЦРУ к своему заместителю.

– Стрелявший – капитан полиции, судя по нашивкам на мундире. Имя пока неизвестно, а следовательно, и его прошлое. Израильтяне заперли его где-то и молчат. На основании пленки можно заявить, что двое точно убиты и несколько человек, наверно, ранены. Наш представитель в Израиле не знает подробностей, кроме того, что произошло, а это видели и мы на пленке. По-видимому, никому не известно, где телевизионная группа, которая вела съемку. В момент случившегося на Храмовой горе у нас не было агентов, поэтому все наши заключения основаны только на средствах массовой информации. – Как всегда, хотелось добавить Райану, но он сдержался. Утро и без того выдалось тяжелое. – Храмовая гора оцеплена подразделениями израильской армии, никого не впускают и не выпускают. То же самое относится и к Стене плача. Это, по-видимому, произошло впервые. Наше посольство не делает никаких заявлений, ждут инструкций из Вашингтона. Другие посольства тоже. Из Европы пока не последовало никакой официальной реакции, но в течение часа, я полагаю, это изменится. Там начался рабочий день, и они получили ту же пленку по каналу своей "Службы новостей с неба".

– Сейчас почти четыре, – заметил Олден, устало взглянув на часы. – Пройдет еще три часа, и у людей, садящихся за завтрак, испортится настроение: с самого утра такое страшное зрелище. Джентльмены, мне кажется, что это вызовет взрыв негодования. Райан, вы собрали нас. Я помню, что вы говорили в прошлом месяце.

– Рано или поздно арабы должны были поумнеть и выбрать правильную тактику, – сказал Джек. Олден кивнул. С его стороны это очень любезно, отметил Райан, он упомянул то же самое в одной из своих книг несколько лет назад.

– , Мне кажется, Израиль выдержит и этот шторм, как всегда… Тут Райан прервал своего директора:

– Вы ошибаетесь, босс, – сказал он, понимая, что кто-то должен указать директору ЦРУ на суровые факты. – К данному случаю применимы слова Наполеона о физическом и моральном. Израиль во всем полагается на свою моральную правоту. Их характерной чертой является то, что они – единственная демократическая страна в регионе, носители справедливости. Эта концепция умерла три часа назад. Теперь они походят на Булла – кем бы он ни был – в Сельме, штат Алабама, только он прибегнул к пожарным шлангам. Узнав о случившемся, все защитники гражданских прав придут в ярость. – Джек помолчал, отпил кофе из чашки. – Все дело в элементарной справедливости. Когда арабы бросали камни и бутылки с зажигательной жидкостью, полиция могла говорить, что она прибегает к силе в ответ на силу. Но только не в данном случае. Оба убитых сидели и никому не угрожали.

– Но ведь случившееся – это поступок психически ненормального человека! – сердито воскликнул Кабот.

– Вы ошибаетесь, сэр. Выстрел из пистолета можно объяснить как поступок безумца, однако первая жертва была результатом попадания двух этих резиновых пуль из однозарядного ружья с расстояния в двадцать ярдов – двух прицельных выстрелов. Это – хладнокровное убийство, и его нельзя объяснить случайностью.

– Вы уверены в том, что он действительно мертв? – спросил Олден.

– Моя жена – врач, и она пришла к такому заключению. Его тело дернулось и сразу ослабло, что указывает, вероятно, на смерть от тяжелой черепной травмы. Израильтяне не смогут утверждать, что он споткнулся и упал на край тротуара. Это меняет все самым коренным образом. Если палестинцы не дураки, они увеличат ставки. Будут и дальше придерживаться такой тактики и ждать, пока не отзовется мировое общественное мнение. И если они поступят именно так, их выигрыш неизбежен, – закончил Джек.

– Я согласен с Райаном, – кивнул Олден. – Сегодня еще до обеда в ООН будет принята резолюция, осуждающая действия Израиля. Нам придется поддержать ее, и это покажет арабам, что ненасильственные действия являются лучшим оружием, чем камни. Какой тогда будет реакция Израиля?

Олден знал ответ и задал этот вопрос лишь для того, чтобы просветить директора ЦРУ. Райан взялся сформулировать ответ за своего директора.

– Сначала они прибегнут к обструкции. Сейчас они, наверно, ругают себя за то, что не сумели перехватить пленку, но это – запоздалая реакция. Происшедшее было почти наверняка незапланированным инцидентом, то есть, я хочу сказать, что правительство Израиля удивлено всем этим не меньше нас, иначе они сразу захватили бы телевизионщиков. В настоящее время этого полицейского капитана проверяют на предмет психической ненормальности. К обеду уже заявят, что он сумасшедший – черт побери, так наверно и есть – и что это был отдельный случайный поступок. Насколько успешной будет такая попытка оправдаться, трудно сказать, но…

– У них ничего не получится, – прервал его Олден. – Президенту придется выступить с заявлением не позже девяти утра. Мы не можем назвать происшедшее "трагическим случаем". Это – хладнокровное убийство невооруженного демонстранта официальным представителем государства.

– Послушай, Чарли, но это действительно трагическая случайность, – повторил Кабот.

– Может быть, но мы предсказывали такое в течение пяти лет. – Советник по национальной безопасности встал и подошел к окну. – Маркус, единственное, что сохраняло Израиль на протяжении последних тридцати лет, – это глупость арабов. Они или отказывались признать, что законность государства Израиль полностью основана на моральных принципах, или им было просто наплевать на это. Теперь Израиль оказался в безвыходном положении – с точки зрения этики. Если он – подлинно демократическое государство, уважающее права своих граждан, ему придется гарантировать арабам более широкие права. Но тогда будет нанесен серьезнейший ущерб его политической целостности, которая основывается на том, чтобы успокаивать собственных религиозных фундаменталистов – а тем в высшей степени наплевать на права арабов, правда? Но если израильтяне уступят религиозным фанатикам и прибегнут к обструкции, попытаются загладить случившееся, тогда Израиль не является демократическим государством и не может рассчитывать на политическую поддержку со стороны Америки, без которой ему грозит экономическая катастрофа или военное поражение. К нам применима та же дилемма. Наша поддержка Израиля основывается на его политической законности как действующей либеральной демократии, но эта законность больше не существует. Страна, чья полиция убивает безоружных людей, не обладает законностью, Маркус. Мы больше не сможем поддерживать Израиль, где происходят подобные трагедии, равно как не поддерживали таких диктаторов, как Сомоса в Никарагуа или Маркое на Филиппинах, или других самозваных правителей…

– Черт побери, Чарли! Израиль – не…

– Я знаю, Маркус. Израиль не относится к их числу. Никак не относится. Однако доказать это они могут лишь одним способом – измениться, осуществить то, что они все время провозглашали. Если они попытаются игнорировать общественное мнение, Израиль обречен. Они захотят опереться на свое политическое лобби и увидят, что оно больше не существует. Если дело зайдет настолько далеко, они поставят наше правительство перед еще более значительными трудностями, чем сейчас, и тогда придется подумать о том, чтобы открыто лишить их всяческой поддержки. Мы не можем пойти на это. Нужно найти другую альтернативу. – Олден отвернулся от окна. – Райан, ваша идея выдвигается теперь на первое место. Я беру на себя президента и Госдеп. Есть только один способ вытащить Израиль из кучи неприятностей – разработать план мирного урегулирования, который будет реально осуществимым. Свяжитесь со своим другом в Джорджтауне и передайте ему, что это перестало быть исследованием и стало проектом. Назовем его – проект "Паломничество". К завтрашнему утру мне понадобится план того, что нам нужно и как мы собираемся осуществить это.

– Придется работать очень быстро, сэр, – заметил Райан, – Тогда не буду вас задерживать, Джек. Если мы не предпримем самых срочных мер, один Бог знает, что может произойти. Вы знакомы со Скоттом Адлером из Госдепа?

– Встречались несколько раз.

– Он – правая рука Брента Талбота. Думаю, вам нужно встретиться с ним – после того как договоритесь со своими друзьями. Он прикроет ваш тыл с фланга Государственного департамента. Мы не можем ждать и надеяться, что их бюрократия будет двигаться достаточно быстро. Лучше упакуйте-ка чемодан, дружище, он вам понадобится. Мне нужны факты, позиции заинтересованных сторон и надежная – самая надежная – оценка всего этого, причем срочно. Наконец, эта операция должна быть чернее угольной шахты. – Последнее замечание относилось к директору ЦРУ. – Если мы хотим добиться успеха, ничто не должно просочиться.

– Будет исполнено, сэр, – ответил Райан. Кабот просто кивнул.

* * *

Джеку еще ни разу не приходилось бывать в столовой для преподавательского состава Джорджтаунского университета. Это показалось ему странным, однако он отбросил эту мысль и принялся за завтрак. Их столик был у окна, выходящего на автомобильную стоянку.

– Ты был прав, Джек, – заметил Райли. – Мое пробуждение оказалось не слишком приятным.

– Получили ответ из Рима?

– Им нравится такая идея, – ответил профессор Джорджтаунского университета.

– Насколько нравится? – спросил Райан.

– Ты так серьезно относишься к ней?

– Два часа назад Олден сказал мне, что теперь она выдвинулась на первое место.

Райли выслушал это сообщение и кивнул.

– Хотите спасти Израиль, Джек?

Райан не знал, содержится ли юмор в этом вопросе, да и его физическое состояние не располагало к веселью.

– Святой отец, я просто выполняю поручение – знаете, что-то вроде приказа?

– Мне знаком этот термин. Ты удивительно хорошо рассчитал время для осуществления такого намерения.

– Возможно, однако вопрос о заслугах и Нобелевской премии оставим на другой раз, ладно?

– Ешь свой завтрак. Мы еще успеем застать всех на своих рабочих местах, а вот выглядишь ты ужасно.

– Я и чувствую себя ужасно, – признался Райан.

– После сорока нужно кончать пить, – заметил Райли. – Достигнув этого возраста, становится трудно справляться с последствиями.

– Но вы-то не кончили, – напомнил Джек.

– Верно, но я – священник. Мне приходится пить. Итак, что тебе требуется?

– Если мы получим предварительное согласие всех главных сторон, можно будет приступить к серьезным переговорам, но эту часть уравнения понадобится решить как можно тише, не привлекая внимания. Президенту нужна быстрая оценка ситуации и способов ее решения. Этим я и занимаюсь.

– Согласится ли Израиль?

– Если не согласится, будет сидеть в говне – один. Извините меня, но именно так обстоят дела.

– Ты прав, разумеется, однако смогут ли они понять создавшееся положение?

– Святой отец, моя задача состоит в сборе и оценке информации. Все спрашивают меня, что ждет нас в будущем, но я не знаю этого. Мне известно лишь одно – то, что мы увидели по телевидению, может разжечь самый крупный огненный шторм после Хиросимы, и мы готовы приложить все усилия, чтобы не допустить пожара в целом регионе.

– Ешь. Мне нужно подумать, а самые лучшие мысли приходят мне в голову, когда я что-то жую.

Спустя несколько минут Райан понял, насколько хорошим был этот совет. Пища впитала кислоту в его желудке, образовавшуюся от нескольких чашек кофе, а энергия, полученная от этой пищи, даст ему силы на весь день. Не прошло и часа, как он снова сидел в автомобиле – на этот раз его путь лежал в Государственный департамент. К обеду он приехал домой и даже ухитрился немного поспать. Дома он собрал чемодан и вернулся в Белый дом, где принял участие в совещании, затянувшемся до поздней ночи. Олден действительно серьезно отнесся к решению проблемы, и обмен мнениями в его кабинете охватил массу вопросов. Еще до рассвета Джек выехал на базу ВВС Эндрюз и сумел позвонить жене из зала ожидания для особо важных пассажиров. Он надеялся взять сына на бейсбольный матч в течение уик-энда, но теперь для него уик-энда не будет. Наконец прибыл последний курьер из ЦРУ, Госдепа и Белого дома, который доставил две сотни страниц документов, и Джеку предстояло прочитать их во время перелета через Атлантику.

Глава 4

Земля обетованная

База американских ВВС в Рамштейне, на территории Германии, расположилась в окруженной лесом долине, что показалось Райану необычньм. Его представление о настоящем аэродроме рисовало картину ровного поля, протянувшегося до самого горизонта. Он знал, что это не имеет особого значения, но такая картина составляла для него одну из привычных прелестей воздушного перелета. На этой базе расположилось целое авиакрыло истребителей-бомбардировщиков Ф-16, и каждый из них находился в своем собственном ангаре-бомбоубежище, в свою очередь окруженном деревьями. Немцы вообще испытывают глубокую любовь ко всему живому в природе, что производит впечатление на всякого американского эколога. Здесь на удивление удачно совпали устремления любителей зеленых насаждений и военная необходимость. Заметить ангары с воздуха было практически невозможно, а те из них, что были построены французами, скрывали деревья, растущие прямо на их крышах, что было замечательно как с военной, так и с эстетической точки зрения. На базе находилось также несколько больших правительственных самолетов, в том числе приспособленный для высших чинов "Боинг-707" с надписью "Соединенные Штаты Америки" на борту, который тут называли "Мисс Свинка". Им пользовался для полетов по Европе командующий ВВС в этой части мира. Райан не мог удержаться от улыбки. Здесь стояло более семидесяти боевых самолетов, нацеленных на советские дивизии, которые теперь отводились с территории Германии. Эти истребители-бомбардировщики расположились на идеальной в экологическом отношении базе, и тут же было место стоянки "Мисс Свинки". Воистину безумный мир.

С другой стороны, когда летаешь самолетами ВВС, тебе гарантирован по-настоящему отличный приют. В данном случае Райана ожидал номер-люкс в отеле с весьма привлекательным названием "Кэннон"2. Полковник, командир базы, встретил Райана у трапа самолета "Гольфстрим" и тут же доставил в роскошный номер, где портативный бар содержал отличный набор спиртного, что помогло Джону преодолеть последствия стремительного перелета и смены часовых поясов: девятичасовой сон его был особенно крепок благодаря вниманию, которое он уделил содержимому бутылок. К тому же Райан ничего не потерял – местный телевизор работал всего на одном канале. Он проснулся в шесть утра по местному времени, обнаружив, что его внутренние часы почти совпадают с часами Рамштейна. Правда, тело ломило, он испытывал голод, зато почти уцелел после очередной схватки с продолжительным перелетом. По крайней мере так ему казалось.

Этим утром Джек не был расположен к пробежке – так он сказал самому себе. Да и, откровенно говоря, вряд ли он сумел бы пробежать полмили даже под дулом пистолета. Вместо этого Райан решил совершить энергичную прогулку. Скоро его стали то и дело обгонять местные любители утреннего бега. Большинство из них были пилотами – уж очень молодо и подтянуто они выглядели. Среди деревьев по сторонам дороги все еще висели обрывки утреннего тумана. Здесь было намного прохладнее, чем дома, и тихий воздух то и дело разрывал рев реактивных двигателей – "звук свободы", отчетливо слышный символ военной мощи, которая более сорока лет гарантировала мир Европе. Теперь, разумеется, этот звук вызывал в Германии недовольство. Отношения меняются столь же быстро, как и времена. Американская военная мощь выполнила свою задачу и превратилась в нечто, относящееся к прошлому – по крайней мере для немцев. Границы, рассекавшей Германию, больше не существовало. Вместе с ней исчезли сторожевые башни и колючая проволока, минные поля и заграждения. Вспаханная полоса земли, в течение жизни двух поколений остававшаяся нетронутой, – чтобы видны были отпечатки ног тех, кто пытался найти убежище на Западе, – засажена травой и цветами. Восточные районы, которые еще недавно беспрестанно фотографировали спутники, передавая снятое на землю для дешифровки и изучения, куда разведслужбы засылали своих агентов, тратя немалые деньги и рискуя человеческими жизнями, находились теперь во власти туристов с камерами. Приезжающие вместе с ними специалисты-разведчики были скорее потрясены, чем озадачены стремительными переменами, нахлынувшими подобно весеннему разливу. "Я знал, что был прав относительно данного расположения", – думали одни. "Боже, какую ошибку мы совершили, изучая этот район", – изумлялись другие.

Райан покачал головой. Ситуация была более чем поразительной. Вопрос двух Германий лежал в основе конфликта между Востоком и Западом еще до его рождения. Казалось, этот конфликт вечен и навсегда останется предметом докладов, разведывательных оценок и статей в прессе, объем бумаг на эту тему будет непрерывно расти, пока не заполнит весь Пентагон. И вот всем усилиям, всякому изучению микроскопических деталей, всем мелким разногласиям – всему пришел конец. Пройдет еще немного времени – и все это канет в Лету. Даже ученые-историки не смогут изучить все данные, считавшиеся когда-то такими важными, необходимыми, критическими, решающими, ради которых рисковали жизнью, а теперь превратившиеся в гигантское примечание к результатам второй мировой войны. База в Рамштейне стала частью прошлого. Она была предназначена для размещения самолетов, которые должны были очистить небо от русских истребителей-бомбардировщиков и нанести удар по наступающим дивизиям. Теперь эта база превратилась в дорогой анахронизм, и скоро в квартирах ее офицеров будут жить немецкие семьи. Интересно, как поступят с бетонными ангарами – вроде этого? Превратят в винные погреба? Здесь готовят прекрасные вина.

– Стоять! – Райан мгновенно остановился и взглянул в сторону, откуда донесся окрик часового. Это оказалась женщина – сотрудник службы безопасности ВВС. Скорее девушка, хотя ее автомат М-16 смотрел на него весьма серьезно, без всякой скидки на пол и возраст.

– Я что-то натворил?

– Удостоверение, пожалуйста. – Девушка была весьма привлекательной и действовала вполне профессионально. Кроме того, ее прикрывал другой часовой, стоявший за деревьями.

Райан передал ей свое удостоверение сотрудника ЦРУ.

– Первый раз вижу такое удостоверение, сэр.

– Я прибыл вчера вечером на самолете VC-20 "Гольфстрим". Остановился в отеле, комната 109. Позвоните полковнику Паркеру.

– У нас объявлена тревога, сэр, – девушка взяла в руку радио.

– Исполняйте свои обязанности, мисс, извините, сержант Уилсон. Мой самолет отправляется только в десять. – Джек оперся плечом о ствол дерева и потянулся. Утро было слишком прекрасным, чтобы беспокоиться о чем-то – даже если тебя держат на мушке двое вооруженных часовых, не подозревающих, кто ты такой.

– Слушаюсь. – Сержант Бекки Уилсон выключила радио. – Вас разыскивает полковник, сэр.

– Где мне повернуть на обратном пути, у "Кингбургера"?

– Совершенно верно, сэр. – Она вернула ему удостоверение и улыбнулась.

– Спасибо, сержант. Сожалею, что побеспокоил вас.

– Хотите, вас отвезут к полковнику, сэр? Вы очень ему нужны.

– Лучше уж прогуляюсь. А полковник подождет, он явился на службу слишком рано.

Райан повернулся и пошел обратно, оставив позади недоумевающую девушку-сержанта, которая пыталась понять, насколько важен этот человек, если заставляет самого командира базы сидеть у входа в отель "Кэннон". Райану понадобилось несколько минут, чтобы вернуться к отелю; ощущение пространства все еще не оставило его, несмотря на незнакомое окружение и смену шести часовых поясов.

– Доброе утро, полковник! – Райан перепрыгнул через ограду, отделяющую площадку для стоянки автомобилей.

– Я тут организовал маленький завтрак с сотрудниками аппарата командующего ВВС в Европе. Нам хотелось бы узнать вашу точку зрения на происходящие здесь события.

Джек рассмеялся.

– Просто великолепно! А мне хочется выслушать вашу точку зрения по тому же вопросу. – Он направился к своему номеру, чтобы переодеться. Почему они считают, что я знаю больше их? – подумал Райан. К моменту вылета самолета он действительно узнал четыре вещи, о которых не подозревал раньше: советские войска, покидавшие территорию того, что раньше было Восточной Германией, были крайне недовольны тем, что им приходилось передислоцироваться в районы, совсем для них неподготовленные и где их никто не ждал. Далее, части бывшей армии ГДР были еще более недовольны своим вынужденным увольнением, чем думали в Вашингтоне; возможно, у них оказались сочувствующие среди бывших сотрудников распущенной ныне службы безопасности – Штази. Наконец, хотя ровно дюжина членов "Фракции Красной армии" была арестована в Восточной Германии, по крайней мере столько же узнали о предстоящих арестах и исчезли до того, как за ними прибыла германская федеральная полиция. Райану сообщили, что именно этим и объясняется тревога на базе ВВС в Рамштейне.

Правительственный VC-20 "Гольфстрим" взлетел с аэродрома сразу после десяти утра и направился на юг. Бедные террористы, подумал Райан, посвятившие свою жизнь, силы и разум чему-то, что исчезало быстрее, чем германская территория позади. Они похожи на детей, у которых умерла мать. Никаких друзей. Они скрывались в Чехословакии и ГДР, не подозревая о приближающемся распаде обоих коммунистических государств. Где теперь искать им убежище? В России? Там их не примут. В Польше? А это уже совсем смешно. Мир изменился у них под ногами – и скоро изменится еще раз, задумчиво сказал себе Райан. Их оставшиеся друзья тоже станут свидетелями меняющегося мира. Может быть, станут, поправил он себя. Может быть…

* * *

– Привет, Сергей Николаевич, – произнес Райан, когда гость неделю назад вошел в его кабинет.

– Здравствуй, Иван Эмметович, – ответил русский, протягивая руку. Райан вспомнил, что последний раз они стояли так близко друг к другу на бетоне Шереметьевского аэродрома в Москве. Тогда у Головко в руке был пистолет. Для каждого из них это был не лучший день, но, как часто бывает, забавно вспоминать, чем все обернулось. Головко, который почти – хотя и неудачно – сумел предотвратить величайшее в советской истории бегство, занимал теперь пост первого заместителя председателя КГБ. Добейся он успеха, вряд ли ему удалось бы подняться столь высоко, но за то, что он так проявил себя – хотя его усилия кончились неудачей, – его заметил президент страны, и карьера стремительно двинулась вверх.

Личный телохранитель Головко расположился в кабинете Нэнси вместе с Джоном Кларком, а самого Головко Райан проводил к себе в кабинет.

– Ничего особенного. – Русский разочарованно обвел глазами голые стены. Только посреди одной Райан повесил довольно приличную картину, взятую в федеральном хранилище, и над вешалкой был прикреплен, разумеется, совсем не обязательный для государственного учреждения фотопортрет президента Фаулера.

– Зато у меня прекрасный вид из окна – не то что у тебя. Скажи, статуя Железного Феликса все еще стоит посреди площади?

– Пока стоит. – Головко улыбнулся. – Насколько я понял, твой директор куда-то срочно уехал?

– Да, президент решил, что ему нужно безотлагательно с ним посоветоваться.

– По какому вопросу? – На лице Головко появилась лукавая улыбка.

– Представления не имею, – пожал плечами Райан и тоже улыбнулся. По многим вопросам, подумал он.

– Мы оба оказались в нелегком положении, правда? Новый председатель КГБ тоже не был профессиональным разведчиком – по сути дела это не было чем-то необычным. Очень часто на посту председателя этой организации, пользующейся такой мрачной славой, появлялся партийный функционер, однако партия тоже уходила в прошлое, и Нармонов выбрал для этой должности ученого, специалиста по информатике. Предполагалось, что он вдохнет новую жизнь в главное шпионское агентство страны, сделает его более эффективным. Райан знал, что сейчас на столе Головко в его московском кабинете стоит персональный компьютер фирмы "Ай-би-эм".

– Сергей, я всегда говорил, что, если в мире восторжествует здравый смысл, у меня не станет работы. Посмотри, что происходит вокруг нас. Хочешь кофе?

– С удовольствием, Джек.

Через несколько минут гость удовлетворенно заметил, что кофе весьма хорош.

– Нэнси готовит его каждое утро. Итак, чем могу тебе помочь?

– Мне часто приходится слышать такой вопрос, но впервые в подобном заведении. – Из груди русского вырвался гулкий смешок. – Боже мой, Джек, тебе не кажется, что нынче происходит нечто похожее на наркотический сон?

– Нет, не кажется. Недавно я порезался во время бритья и не проснулся.

Головко пробормотал что-то по-русски, но Райан не разобрал слов. Впрочем, это не имело значения – переводчики доложат ему, когда примутся за обработку звукозаписи.

– Мне поручено отчитываться перед нашим парламентом о деятельности комитета. Твой директор благожелательно отнесся к нашей просьбе о совете.

– Что ты, Сергей Николаевич, никаких проблем, – не мог удержаться Райан. – Я готов знакомиться со всей информацией КГБ и буду счастлив дать совет относительно того, что докладывать парламенту и от чего воздержаться.

– Спасибо, Джек, но председатель может не понять нас. Покончив с шутками, они перешли к делу.

– Мы рассчитываем на принцип "услуга за услугу", – заметил Райан. Переговоры начались.

– И какая услуга вам требуется?

– Информация о террористах, которых вы раньше поддерживали.

– Мы не можем пойти на это, – покачал головой русский.

– Но почему?

– Ни одна разведывательная организация не может предать доверившихся ей людей и функционировать дальше.

– Вот как? Тогда скажи это Кастро во время очередной встречи, – заметил Райан.

– Ты набираешься опыта, Джек.

– Спасибо, Сергей. Мое правительство весьма благодарно вашему президенту за его недавнее заявление относительно терроризма. Черт побери, мне нравится Нармонов как человек, и ты знаешь это. Сейчас мы изменяем мир, дружище, перестраиваем его. Давай избавимся еще от нескольких неприятных проблем. Ты ведь сам был против того, чтобы твое государство поддерживало террористов.

– Почему ты сделал такой вывод? – спросил первый заместитель председателя КГБ.

– Сергей, ты – профессиональный разведчик. Трудно представить, чтобы ты одобрял действия неуправляемых преступников. Я, разумеется, придерживаюсь такой же точки зрения, хотя в моем случае большое значение имеет личное отношение к ним.

Райан откинулся на спинку кресла, и его лицо приняло холодное выражение. Он никогда не забудет Шина Миллера и других членов Армии освобождения Ольстера, которые совершили две серьезные попытки убить Джека Райана и его семью. Всего три недели назад, после нескольких лет юридических маневров, трех обращений в Верховный суд, после демонстраций и требований, чтобы губернатор Мэриленда и президент Соединенных Штатов помиловали преступников, Миллер и его сообщники один за другим вошли в газовую камеру в Балтиморе и через полчаса были вынесены оттуда – мертвыми. И пусть Бог сжалится над их душами, подумал Райан. Если у Него отсутствует отвращение к убийцам. Теперь одна глава в его жизни закрылась навсегда.

– А этот недавний инцидент?..

– С индейцами? Только подтверждает мою точку зрения. Эти "революционеры" торговали наркотиками ради денег. Эти люди, которых вы финансировали, обратятся против вас самих. Пройдет несколько лет, и у вас будет с ними куда больше неприятностей, чем когда-то у нас. – Это было совершенно точно, и оба понимали справедливость слов Райана. Комбинация терроризма с торговлей наркотиками вызывала все большую озабоченность русских. Свободное предпринимательство быстро развивалось в преступном мире России, что беспокоило как Райана, так и Головко.

– Итак, каким будет твой ответ? Головко задумался.

– Я поговорю с председателем. Он согласится.

– Помнишь, что я сказал в Москве два года назад? Зачем для ведения переговоров дипломаты, когда есть настоящие люди, способные сами решить все проблемы?

– Я ожидал цитату из Киплинга или что-то не менее поэтичное, – сухо заметил русский. – Так каковы же ваши отношения с конгрессом?

– Если говорить коротко – рассказывай правду, – усмехнулся Райан.

– Неужели мне понадобилось пролететь одиннадцать тысяч километров, чтобы услышать подобное объяснение?

– Выбери в своем парламенте нескольких человек, которым ты доверяешь, которые не разгласят полученную от тебя информацию и которым сам парламент доверяет и считает совершенно честными (вот это будет действительно трудно), и посвящай их во все, что, по твоему мнению, им следует знать. Тебе придется установить правила поля…

– Правила поля?

– Это – бейсбольный термин, Сергей. Он означает, что к каждому игровому полю применяется специфический набор правил. Глаза Головко сверкнули.

– Понимаю. Это – полезное выражение.

– Далее – каждый из них должен признать незыблемость правил и никогда не нарушать их. – Райан замолчал. Он заметил, что говорит назидательным тоном, а это было несправедливо по отношению к коллеге по профессии.

Головко нахмурился. Именно это будет самым трудным – никогда, ни при каких условиях не нарушать правила. Деятельность разведчика редко бывает четкой и определенной, а конспирация была одной из составляющих русской души.

– У нас все прошло успешно, – добавил Райан. Действительно ли успешно? – подумал он. Сергей знает, правда это или нет.., пожалуй, ему известно кое-что, недоступное для меня. Он мог бы сказать мне, есть ли у нас утечка закрытой информации в конгрессе после разоблачения Петера Гендерсона… Однако он знает и то, что мы сумели проникнуть во многие операции КГБ, несмотря на маниакальную страсть русских к абсолютной секретности. Да и они сами открыто признали это – утечка сотрудников КГБ на Запад подорвала десятки тщательно задуманных и великолепно подготовленных операций против Америки и других демократических государств. В России, как и в США, секретность была необходима не только для достижения успеха, но и для того, чтобы скрыть неудачу.

– В конце концов, главное – доверие, – добавил Райан после короткого молчания. – Члены вашего парламента – патриоты. Если им не нравится родина, почему они согласились мириться со всеми недостатками общественной жизни? У нас то же самое.

– Жажда власти, – тут же отозвался Головко.

– Нет, не у тех, с кем ты установишь хорошие отношения, не у самых умных. Разумеется, найдется несколько идиотов. В нашем конгрессе есть такие. Дуракам не угрожает опасность исчезновения как вида, их не надо заносить в "Красную книгу". Но всегда есть немало таких, кто понимает, что власть, которую приносит с собой правительственная служба, – всего лишь иллюзия. А вот долг перед нацией – всегда более весом. Нет, Сергей, в основном ты будешь иметь дело с такими же умными и честными людьми, как ты сам.

Головко кивнул в знак того, что понимает мнение коллеги-профессионала. Как он заметил несколько минут назад, Райан действительно приобрел опыт. Головко задумался над тем, что они с Райаном больше не противники. Соперники – пожалуй, но не противники. Теперь между ними установились отношения более прочные, чем чисто профессиональные.

Райан доброжелательно посмотрел на своего гостя, внутренне улыбнувшись тому, что сумел удивить его; В голове у него промелькнула мысль: вот было бы хорошо, если бы Головко выбрал для этих целей из числа парламентариев Олега Кирилловича Кадышева, проходящего в картотеке ЦРУ под кодовым именем "Спинакер". Кадышев, известный средствам массовой информации как один из самых блестящих ораторов и членов парламента – этой еще окончательно не оформившейся законодательной организации, пытающейся утвердиться и построить новое государство, – с общепризнанной репутацией умного, честного и порядочного человека, был на самом деле одним из лучших агентов ЦРУ, завербованным несколько лет назад Мэри Пэт Фоули. Игра продолжается, подумал Райан. Правила изменились. Мир тоже изменился. Но игра продолжается и, наверно, будет продолжаться всегда. При этой мысли Райан со смутным сожалением понял, что это правда. Но, черт побери, Америка всегда шпионила за Израилем – это называлось "следить за происходящим" и никогда – "проводить операцию". Бдительные конгрессмены на Капитолийском холме тут же позаботились бы о том, чтобы такая новость просочилась в прессу. Да, Сергей, тебе придется познакомиться с массой новых вещей!

Наступило время ленча. Райан прошел со своим гостем в столовую для руководящего состава ЦРУ, и Головко пришел к выводу, что там кормят лучше, чем в КГБ, чему Райан с трудом поверил. Русский также узнал, что с ним хотят встретиться высшие руководители ЦРУ. Начальники отделов и их заместители выстроились в ряд, пожимали Головко руку и фотографировались с ним. Наконец, прежде чем Головко спустился к своему автомобилю в специальном лифте, была сделана групповая фотография. А затем специалисты из научно-технического отдела вместе с сотрудниками отдела безопасности обшарили каждый дюйм каждого коридора и каждой комнаты, в которых побывали Головко и его телохранитель. Ничего не обнаружив, они проделали всю работу заново. И еще раз. И еще, пока не пришли к заключению, что Головко не воспользовался возможностью выкинуть какой-нибудь фокус. Один из сотрудников научно-технического отдела с горечью заметил, что жить в этом мире становится все скучнее.

* * *

Вспомнив это замечание, Райан улыбнулся. События развивались с поразительной быстротой. Он устроился в кресле и застегнул ремень безопасности. Его VC-20 приближался к Альпам, и воздух там мог оказаться неспокойным.

– Желаете газету, сэр? – послышался голос, на этот раз женский. Стюардесса оказалась прелестной, к тому же замужней и беременной. Райан почувствовал неловкость от того, что его обслуживает беременный сержант ВВС.

– Что у вас?

– "Интернэшнл геральд трибьюн".

– Давайте! – Райан взял газету – и открыл рот от удивления. Фотография оказалась на первой странице. Какой-то кретин переправил ее в газету. Вот они все – Головко, Райан, директора научно-технического, оперативного, разведывательного отделов, отдела кадров и архива – увлеченно обедают. Ни один из американцев не скрывался от репортеров, и их лица были известны, но все-таки…

– Не слишком удачная фотография, сэр, – улыбнулась женщина-сержант. Райан тоже засмеялся.

– Когда ждете пополнения, сержант?

– Еще пять месяцев, сэр.

– Ну что ж, надеюсь, ваш ребенок будет жить в гораздо лучшем мире, чем тот, в котором оказались мы с вами. А сейчас присядьте и отдохните. Я еще не достиг такой степени эмансипации, чтобы за мной ухаживала беременная женщина.

* * *

Газета "Интернэшнл геральд трибьюн" представляет собой совместное детище "Нью-Йорк тайме" и "Вашингтон пост". Это единственная газета в Европе, позволяющая путешествующим американцам следить за матчами любимых команд и самыми интересными комиксами, что позволило ей увеличить тираж и проникнуть в те страны, которые раньше входили в Восточный блок. Теперь в бывшие коммунистические страны хлынул поток американских бизнесменов и туристов, а вслед за ними попала и газета, удовлетворяющая их интересы. Местные жители тоже покупают ее – как средство улучшить свое знание английского языка, а также как источник информации о событиях, которые происходят в Америке, что представляет собой предмет острого любопытства для тех, кто хочет брать пример со страны, с детства являвшейся для них объектом ненависти. К тому же отличный источник информации – лучший из всех, что были раньше доступны в этих странах. Газету начали покупать так активно, что американская дирекция приняла меры, направленные на расширение круга читателей.

Одним из таких читателей был Гюнтер Бок. Он жил в Софии, столице Болгарии, после того как несколько месяцев назад в изрядной спешке покинул Германию – ее восточную часть, получив предупреждение от бывшего приятеля из Штази. Дело в том, что Бок вместе со своей женой Петрой был руководителем подразделения банды Баадер-Майнхоф, а после разгрома этой группировки западногерманской полицией перешел во "Фракцию Красной армии". Два ареста, произведенных федеральной полицией, спугнули его, и Бок вместе со своей семьей успел скрыться в Чехословакии, а потом переехал в ГДР, где и жил спокойно жизнью полупенсионера. У него были новые документы на другое имя, хорошая работа – он никогда там не показывался, но его служебные бумаги находились в полном порядке – in Ordnung. Он считал себя в безопасности. Ни он, ни Петра не сумели предугадать начала народного восстания, которое свергло правительство Германской Демократической Республики, но решили, что переживут эти перемены под прикрытием анонимности. Они не сумели предугадать также и штурма штаб-квартиры секретной службы госбезопасности ГДР – Штази, во время которого были уничтожены буквально миллионы документов. Однако очень много документов осталось. Среди тех, кто штурмовал Штази, было немало агентов Бундеснахрихтендинст – Западногерманского разведывательного управления, – которые находились в первых рядах и точно знали, какие комнаты им нужно громить. Прошло несколько дней, и люди из "Фракции Красной армии" начали таинственно исчезать. Сначала этим исчезновениям не придавали значения. Телефонная сеть в ГДР была настолько ветхой, что позвонить друг другу всегда казалось непросто, и по очевидным причинам бывшие сотрудники ФКА старались не жить рядом. Но когда еще одна семейная пара не явилась на заранее назначенный обед, Гюнтер и Петра заподозрили неладное. Было, однако, слишком поздно. Пока муж поспешно готовился к тому, чтобы увезти семью за границу, пятеро вооруженных до зубов коммандос выбили тонкую дверь квартиры Баков в Восточном Берлине. В квартире они обнаружили Петру, ухаживающую за одной из своих дочерей-близняшек, однако не проявили чувства сострадания при виде такой трогательной сцены. Всякое доброе чувство исчезало при воспоминании о том, что Петра убила трех западногерманских граждан, причем с исключительной жестокостью. Сейчас Петра находилась в тюрьме строгого режима, отбывая пожизненное заключение в стране, где этот термин означал, что преступник может покинуть тюрьму только в гробу – или не покинуть совсем. Двойняшек удочерила семья капитана полиции в Мюнхене.

Как странно, думал Гюнтер, что это причиняет ему такую боль. В конце концов, он – революционер, участвовал в заговорах и убивал ради достижения блистающей вдали цели. Просто абсурдно испытывать такую ярость из-за попавшей в тюрьму жены.., и утраты своих детей. Но у девочек были глаза и нос Петры, и они улыбались, завидев его. Гюнтер знал, что их не будут учить ненависти к нему. Девочкам даже не скажут, кем были он и Петра. Он посвятил свою жизнь делу, намного более значительному и величественному, чем простое телесное существование. Он и его коллеги приняли сознательное и обоснованное решение построить новый, более справедливый мир для простого народа и все-таки.., все-таки они с Петрой решили, тоже сознательно и обдуманно, принести в этот мир детей, которые узнают о том, на какие жертвы шли их родители, станут новым поколением Боков, пожнут плоды героических усилий своих родителей. И вот теперь Гюнтера охватила ярость из-за, того, что этому не суждено сбыться.

Но еще хуже было его замешательство. Он не мог примириться с происшедшим. Все это было Unmoglich, Unglaublich3. Народ, простой народ ГДР восстал подобно самим революционерам, отбросил в сторону свое почти совершенное социалистическое государство и решил вместо этого смешаться с эксплуататорским чудовищем, созданным империалистическими государствами. Их соблазнили автомобили "мерседес" и электронные аппараты "Блаупункт" и.., и что еще? Гюнтер Бок совершенно искренне не мог понять этого. Несмотря на природный интеллект, он не в силах был связать происшедшие события таким образом, чтобы они образовали какую-то четкую систему. Чтобы народ его страны, испытав на себе "научный социализм", решил, что эта общественная система нежизнеспособна и никогда не будет таковой, – подобный прыжок воображения был для Гюнтера невозможным. Он посвятил марксизму слишком значительную часть своей жизни, чтобы прийти к его отрицанию. В конце концов, если забыть о марксизме, кто он такой? Всего лишь преступник, обыкновенный убийца. Один лишь героический революционный облик выделял его деятельность из ряда уголовных деяний, ставил Гюнтера Бока выше бандитов. Однако теперь его революционные подвиги оказались небрежно отброшенными в сторону теми, кому он их посвятил. Понять такое было выше его сил. Unmoglich.

Что-то несправедливое заключалось в том, что сразу происходило столько невозможных событий. Когда Гюнтер раскрыл газету, купленную им в семи кварталах от квартиры двадцать минут назад, его внимание привлекла фотография на первой странице – именно к этому и стремился редактор.

ЦРУ ПРИНИМАЕТ ПОЧЕТНОГО ГОСТЯ ИЗ КГБ – гласила надпись под фотографией.

– Was ist das denn fur Quatsch?4 – недоуменно

пробормотал Гюнтер. "Произошло еще одно невероятное событие за невероятно

короткое время. Центральное разведывательное управление принимало у себя

первого заместителя председателя КГБ для обмена мнениями по "вопросам,

интересующим обе стороны", – так начиналась статья. "Две самые крупные

разведывательные империи в мире приняли решение, как сообщили нам из хорошо

информированных источников, обмениваться данными по ряду вопросов, включая

международный терроризм и торговлю наркотиками. ЦРУ и КГБ установят более

тесные отношения…"

Бок отложил газету и посмотрел в окно. Он знал, что такое быть предметом охоты. Это чувство знакомо всем революционерам. Он сам выбрал такой путь, выбрал вместе с Петрой и всеми своими друзьями. Перед ними виднелась ясная цель. Они противопоставят свою ловкость и мастерство ловкости и мастерству врагов. Силы света против сил мрака и реакции. Разумеется, силам света приходится убегать и скрываться, но это было второстепенной проблемой. Рано или поздно положение изменится – когда простые люди увидят свет истины и встанут на сторону революционеров. Правда, возникла маленькая проблема. Простые люди сделали иной выбор и решили присоединиться к врагам революции. А международное сообщество террористов столкнулось с трудноразрешимой проблемой – стало резко сокращаться количество темных мест, где могли укрыться силы света.

Гюнтер Бок выбрал Болгарию по двум причинам. Из всех стран бывшего Восточного блока эта страна была самой отсталой и потому сумела осуществить переход от коммунистического правления наиболее упорядоченным способом. Более того, во главе Болгарии по-прежнему стояли коммунисты, хотя и прикрывшись другими названиями, и страна все еще оставалась безопасной – или по крайней мере нейтральной. Болгарский разведывательный аппарат, из которого когда-то черпали наемных убийц руководители КГБ, пришедшие к выводу, что не стоит пачкать собственные руки, продолжал находиться под управлением прежних друзей. Друзей.., подумал Гюнтер. Однако болгары по-прежнему находились в рабской зависимости от русских повелителей – теперь уже скорее коллег, – и если КГБ действительно решил сотрудничать с ЦРУ… Количество надежных убежищ сократилось еще на порядок.

Гюнтеру Боку следовало испугаться при известии о возросшей для него опасности. Однако вместо этого лицо его покраснело от ярости и сердце учащенно забилось. Будучи революционером, он часто хвалился, что весь мир обращен против него, но всякий раз, говоря это, внутренне был убежден, что на самом деле положение иное. И вот его похвальба стала действительностью. Правда, ему все еще были известны места, где его примут и укроют. Но сколько таких мест? Когда его преданные друзья и товарищи по борьбе почувствуют перемены в мире и изменят свою позицию? Советский Союз предал мировой социализм, и следом за ним – немцы, поляки, чехи, венгры, румыны. Кто станет следующим?

Неужели они не понимают, что это ловушка? Да-да, настоящая ловушка, хитроумный заговор контрреволюционных сил. Ложь. Народы этих стран отказываются от того, что могло стать – должно было стать – идеальным общественным порядком, свободой от нищеты, строем упорядоченной эффективности, справедливости и равенства.

Неужели все это было ложью? Неужели это могло быть ужасной ошибкой? Значит, он и Петра убивали этих трусливых эксплуататоров напрасно?

Но ведь это не имеет значения, не так ли? Не для Гюнтера Бока и не в настоящий момент. Скоро по его следам снова кинутся ищейки. Еще одно безопасное место вот-вот превратится в охотничий заповедник. Если болгары все еще делятся секретами с русскими, если у русских есть несколько надежных агентов с правом доступа к соответствующим документам, не исключено, что его адрес и новое имя уже посланы в Вашингтон, откуда информация сразу поступит в штаб-квартиру БНД. Тогда через неделю он окажется в камере рядом с Петрой.

Петра, с ее каштановыми волосами и смеющимися голубыми глазами. Женщина, смелость которой не уступает смелости любого мужчины. Такая холодная к врагам и такая поразительно мягкая со своими друзьями. Какой прекрасной матерью стала она для Эрики и Урсулы, как образцово выполняла все порученные ей задания. Преданная бывшими друзьями, посаженная в клетку подобно дикому зверю. Мать, у которой украли детей. Его любимая Петра, товарищ, возлюбленная, жена, она верила в торжество их общего дела. И вот теперь его гонят еще дальше от нее. Неужели он не придумает способа изменить положение?

Сначала, однако, нужно скрыться. Бок отложил газету и навел порядок на кухне, затем уложил чемодан и вышел из квартиры. Лифт опять не работал. Он спустился с четвертого этажа по лестнице, вышел на улицу и сел в трамвай. Еще через полтора часа Гюнтер оказался в аэропорту. У него был дипломатический паспорт. В общем-то в чемодане, изготовленном в России, под матерчатой обивкой тщательно спрятано шесть паспортов. Будучи аккуратным человеком, Гюнтер Бок не оставлял ничего на волю случая, так что три паспорта имели номера подлинных паспортов других болгарских дипломатов: это обстоятельство было неизвестно Министерству иностранных дел, в архивах которого хранились соответствующие материалы. Это обеспечивало ему свободный доступ к самому важному союзнику международных террористов – воздушному транспорту. Еще до обеда его самолет развернулся на бетонной дорожке аэропорта и взлетел, направляясь на юг.

* * *

Самолет Райана приземлился на военном аэродроме недалеко от Рима перед самым полуднем по местному времени. По случайному совпадению он коснулся посадочной дорожки сразу вслед за другим VC-20B 89-го транспортного авиакрыла ВВС США, который всего несколько минут назад прибыл из Москвы. На поле аэродрома стоял черный лимузин, ожидающий оба самолета.

Когда Райан спустился по трапу, его приветствовал заместитель Государственного секретаря Скотт Адлер. На лице дипломата играла лукавая улыбка.

– Ну? – спросил Райан, стараясь перекричать шум аэропорта.

– Они согласны.

– Черт побери, – сказал Райан, пожимая руку Адлеру. – Сколько еще чудес можно ожидать в этом году?

– Сколько тебе надо? – усмехнулся Адлер. Он был профессиональным дипломатом и прошел все ступени русского отдела Государственного департамента. Он свободно говорил по-русски, отлично разбирался в политике – как прошлой, так и настоящей, а главное – понимал советских лучше всех в правительственных кругах, в том числе и русских.

– Знаешь, что было для меня самым трудным?

– Привыкать к тому, что теперь вместо "нет" слышишь "да"?

– Вот именно. Понимаешь, пропадает всякий интерес. Вообще дипломатия становится скучной, когда обе стороны проявляют здравый смысл.

– Ну что ж, то, что нам предстоит, точно окажется новым – и для тебя и для меня, – заметил Джек. Он обернулся и посмотрел на "свой" самолет, который готовили к срочному вылету. До конца поездки они с Адлером будут путешествовать вместе.

Черный лимузин тронулся с места и устремился к центру Рима. Как всегда, их сопровождала многочисленная охрана. "Красные бригады", почти уничтоженные несколько лет назад, снова взялись за дело; но даже если бы ситуация была спокойной, охрана была бы не менее серьезной – итальянцы оберегали важных гостей с особым тщанием. Рядом с шофером на переднем сиденье сидел охранник с автоматом "Беретта" наготове. Впереди черного лимузина ехали два автомобиля с вооруженной охраной и еще два – позади. Расчищали дорогу, ехали по бокам и замыкали стремительно летящий вперед кортеж столько мотоциклов, что их хватило бы для организации мотогонок. Машины мчались по древним улицам Рима с такой скоростью, что Джек пришел к выводу – полеты в самолете куда безопаснее. У него создалось впечатление, будто каждый итальянец, едва сев за руль автомобиля, считал себя участником гонок на первенство мира среди профессионалов. С чувством ностальгии он подумал, насколько безопаснее ездить в ничем не выделяющемся автомобиле с Кларком за рулем, причем всякий раз по другому маршруту. Правда, в его настоящем положении меры безопасности были одновременно церемониальными. Разумеется, было еще одно соображение…

– Если они хотят, чтобы с нами ничего не случилось, было бы куда лучше провезти нас тихо и незаметно, – пробормотал Райан.

– Успокойся, Джек. Всякий раз, когда я приезжаю сюда, повторяется одно и то же. Ты здесь впервые?

– Да. Первый раз в Риме. Жаль, что никогда раньше мне не удавалось побывать здесь – а ведь всегда хотелось. Понимаешь.., история и тому подобное.

– Действительно, этого здесь сколько угодно, – согласился Адлер. – Думаешь, мы сумеем кое-что добавить?

Райан повернулся и взглянул на спутника. Ему не приходило в голову, что приближается новая эпоха в истории мира – причем поворот может оказаться опасным.

– У меня другая работа, Скотт.

– Ты знаешь, что случится, если мы добьемся успеха.

– Откровенно говоря, я не задумывался над этим.

– Напрасно. Хорошие поступки не остаются безнаказанными.

– Ты имеешь в виду госсекретаря Талбота?..

– Нет, что ты. Мой босс здесь ни при чем.

Райан посмотрел вперед и увидел, как грузовик поспешно свернул на обочину. Полицейский, ехавший на мотоцикле на самом краю кортежа, не свернул в сторону даже на миллиметр.

– Я занимаюсь этим не ради награды. Просто мне пришла в голову хорошая мысль, вот и все. А сейчас всего лишь веду подготовительную работу.

Адлер недоуменно покачал головой, но промолчал. Боже мой, подумал он, как же ты сумел удержаться на службе в правительстве так долго?

Полосатые мундиры швейцарских гвардейцев были изготовлены по эскизам Микеланджело. Подобно красным мундирам британской гвардии, они представляли собой анахронизм давно ушедших времен, когда солдат одевали в яркую форму, чтобы их было легче отличать от противника. А сейчас полосатые мундиры швейцарских гвардейцев, подобно красным у их британских коллег, больше рассчитаны на привлечение туристов, чем для каких-либо практических целей. Как сами гвардейцы, так и их вооружение выглядят столь эксцентрично. Стражники Ватикана держат в руках алебарды – пугающие на вид топоры с длинными ручками, первоначально предназначенные для того, чтобы сражаться с конными рыцарями, закованными в латы. Нередко цель – сбросить рыцаря с коня – достигалась тем, что ужасные раны получали не рыцари, а кони; животным трудно обороняться от вооруженных воинов, а война – дело сугубо практическое. Рыцарь в тяжелых латах, оказавшийся на земле, уже не мог сопротивляться, и его умерщвляли с такой же легкостью, как чистят омаров, – ничуть не испытывая чувства сожаления. Многие почему-то считают средневековое оружие романтическим, придумал Райан, но в его предназначении ничего романтического не было. Современная винтовка пробивает дыры в телах своих жертв, тогда как средневековые мечи и алебарды рассекали их на части. И те и другие – орудия убийства, правда, убитых винтовочными пулями легче хоронить.

Швейцарские гвардейцы, впрочем, имели на вооружении и автоматы, изготовленные фирмой "СИГ". Далеко не все охранники Ватикана носят мундиры эпохи Возрождения, а после покушения на папу Иоанна Павла II многие из гвардейцев получили дополнительную подготовку по применению самого современного оружия, причем незаметно и не привлекая внимания, потому что владение оружием не соответствует тому образу Ватикана, который стремятся создать у своей паствы сами священники. Интересно, подумал Райан, какова позиция Ватикана относительно применения смертоносного оружия и доволен ли начальник охраны теми правилами, что требуют от него высшие сановники католической церкви, не понимающие серьезность опасности и необходимость решительных действий. И все-таки охрана делает все, что от нее зависит в пределах навязанных ограничений, ворча между собой и выражая свою точку зрения в удобное время, как все, кто отвечает за безопасность других.

Их встретил епископ, ирландец по имени Шеймус О'Тул, его рыжие волосы дико не соответствовали цвету рясы. Райан вышел из лимузина первым и потому сразу столкнулся с проблемой – следует ли ему целовать перстень на руке О'Тула или нет? Он вспомнил, что не встречал настоящего епископа со дня своей конфирмации – а это случилось много лет назад, когда он учился в шестом классе балтиморской школы. Епископ, однако, сразу решил проблему, стиснув руку Райана своей медвежьей лапой.

– Подумать только, мир полон ирландцев! – широко улыбнулся он.

– Кому-то нужно поддерживать в нем порядок, святой отец.

– Ну конечно, конечно! – Затем О'Тул пожал руку Адлера. Скотт был евреем и не собирался целовать чьи-либо перстни.

– Прошу следовать за мной, джентльмены.

Епископ О'Тул провел их внутрь здания, история которого легко заполнила бы три тома научных исследований плюс иллюстрированный путеводитель, посвященный искусству и архитектуре. Джек все же заметил два металлодетектора, через которые они прошли на третьем этаже. Детекторы были столь искусно замаскированы внутри дверных коробок, что сделали бы честь Леонардо да Винчи. Ничуть не хуже, чем в Белом доме, решил Райан. Действительно, заметил он, далеко не все швейцарские гвардейцы носят полосатые мундиры – несколько мужчин, прогуливающихся по залам и одетых в штатское, были слишком молодыми и подтянутыми для священников, но общее впечатление было чем-то средним между старинным музеем и монастырем. Служащие – священники и монахи – носили сутаны, а монахини, которых было тоже немало, были одеты в строгое монашеское платье, а не в полугражданскую одежду, как их сестры в Америке. Райана и Адлера попросили подождать в приемной – Джек решил, что это сделали для того, чтобы предоставить им еще одну возможность полюбоваться окружением, а не ради протокола. На противоположной стене висела мадонна кисти Тициана. Райан с восхищением смотрел на нее, пока епископ О'Тул пошел сообщить о прибытии высокопоставленных гостей.

– Интересно, – пробормотал Райан, – неужели ему никогда не приходило в голову написать картину поменьше? Адлер улыбнулся.

– Зато он умел схватывать выражение лица и ощущение мгновения, правда? Ну, ты готов?

– Да, – кивнул Райан. Он чувствовал, как его охватывала странная уверенность.

– Джентльмены! – О'Тул распахнул двери. – Прошу вас. – Они прошли через еще одну приемную. В ней были два стола для секретарей – оба пустовали – и впереди двустворчатые двери высотой, как показалось Райану, футов в четырнадцать.

Кабинет кардинала Джиованни Д'Антонио можно было бы использовать в Америке для балов или государственных приемов. Потолок его был украшен фресками, стены обиты голубым шелком, а древний паркет из драгоценных пород дерева устилали ковры, каждый из которых был достаточен для средней гостиной. Мебель, изготовленная по крайней мере пару столетий назад, была, по-видимому, самым поздним приобретением: парчовая ткань туго обтягивала подушки диванов и кресел на резных позолоченных ножках. По серебряному кофейному сервизу на столике они поняли, куда им следует сесть.

Кардинал встал и направился к посетителям, улыбаясь, словно король несколько веков назад при встрече с любимым министром. Д'Антонио был мужчиной невысокого роста и, судя по тому, что весил фунтов на сорок больше, чем следовало, обожал вкусно поесть. В кабинете пахло табаком, и Райан понял, что кардинал курит. Ему следовало бы давно расстаться с этой привычкой, потому что возраст кардинала стремительно приближался к семидесяти. Старое морщинистое лицо смотрело на Райана с достоинством, свойственным простым людям. У Д'Антонио, сына сицилийского рыбака, были лукавые карие глаза, говорящие о прямоте и искренности, от которых он не сумел полностью избавиться за пятьдесят лет служения церкви. Райан ознакомился с биографией кардинала и легко представлял себе, как тот вытаскивает сети рядом с отцом много лет назад. Вдобавок простота являлась полезным прикрытием для дипломата, которым и был старик – несмотря на высокий сан кардинала. Подобно многим представителям Ватикана, Д'Антонио блестяще владел несколькими языками и на протяжении тридцати лет успешно выполнял свои обязанности. Невозможность прибегать к вооруженной силе для перестройки мира стала всего лишь дополнительным импульсом к совершенствованию хитрости и поистине невероятной изворотливости. На жаргоне разведчика Д'Антонио был агентом высшего класса, чувствующим себя как дома в самой разной обстановке, всегда готовым выслушать собеседника или дать полезный совет. Стоит ли говорить, что сначала он повернулся к Адлеру.

– Так приятно опять встретиться с вами, Скотт.

– Обоюдное чувство, ваше преосвященство. – Адлер пожал протянутую руку и улыбнулся вежливой, улыбкой дипломата.

– А вы, должно быть, доктор Райан. Мы так много слышали о вас.

– Спасибо за доброе слово, ваше преосвященство.

– Садитесь, будьте так любезны. – Кардинал сделал знак в сторону кушетки такой изысканной красоты, что Райан опустился на нее с душевным трепетом. – Кофе?

– С удовольствием, ваше преосвященство, – ответил Адлер за себя и за Райана. Епископ О'Тул налил кофе, затем сел и приготовил блокнот. – Мы очень благодарны за то, что вам удалось так быстро найти время для беседы.

– Глупости. – Не без изумления Райан увидел, что кардинал сунул руку под сутану и достал портсигар. Крошечная гильотинка, на вид серебряная, но сделанная, по-видимому, из нержавеющей стали, отсекла кончик сигары, и Д'Антонио поднес к ней пламя золотой зажигалки. Он даже не извинился за то, что земные наслаждения не чужды высшим сановникам Ватикана. Не исключено, кардинал сделал вид, что отбрасывает свой высокий сан, дабы гости чувствовали себя свободно в этом роскошном кабинете. Впрочем, подумал Райан, Д'Антонио, наверно, просто лучше думал с сигарой в руке – как и Бисмарк.

– Вы знакомы с основными пунктами нашего предложения? – начал Адлер.

– Si. Должен заметить, что мне оно кажется очень интересным. Разумеется, вы знаете, что святой отец высказывал нечто подобное несколько лет назад.

Райан с удивлением посмотрел на кардинала. Он не знал этого.

– Когда я впервые услышал об этой идее, то составил доклад, в котором подчеркнул ее достоинства, – заметил Адлер. – Слабой стороной является неспособность обеспечить безопасность, однако теперь, после войны в Персидском заливе и поражения Ирака, у нас появилась такая возможность. Кроме того, вы понимаете, разумеется, что наше предложение не совсем…

– Мы согласны с вашим предложением, – прервал его Д'Антонио, по-королевски махнув рукой с дымящейся сигарой. – Неужели возможна иная позиция?

– Именно это, ваше преосвященство, мы и хотели услышать. – Адлер взял со стола чашку кофе. – У вас нет никаких замечаний?

– Вы увидите, какую гибкость мы готовы проявить, пока между активными участниками процесса сохраняется добрая воля. Если все стороны находятся в равном положении, мы согласны с этим предложением полностью и безоговорочно. – Старые выцветшие глаза сверкнули. – Но вы уверены, что можете гарантировать равенство для всех сторон?

– Мы уверены в этом, – серьезно ответил Адлер.

– И мне так кажется – в противном случае все мы всего лишь шарлатаны. Как отнесется к этому Советский Союз?

– Они не станут вмешиваться. Более того, мы рассчитываем на их поддержку. Впрочем, с теми трудностями, которые они испытывают…

– Да, вы правы. Они только выиграют от стабилизации обстановки в регионе, от расширения рынков и укрепления доброй воли в мире.

Поразительно, думал Райан. Просто невероятно, как обыденно восприняли люди изменения в мире. Словно их ожидали. Но это не так. Они были внезапными для всех. Если бы кто-то предсказал нечто похожее десять лет назад, его сочли бы ненормальным.

– Совершенно верно. – Заместитель государственного секретаря поставил чашку на стол. – Теперь, что касается сообщения… Еще один широкий взмах сигарой.

– Разумеется, вы хотите, чтобы выступил святой отец.

– Вы читаете мои мысли, – заметил Адлер.

– Просто я еще не выжил из ума, – ответил кардинал. – Как вы относитесь к тому, чтобы что-то просочилось в прессе?

– Нам бы не хотелось этого.

– Для нас это просто, но у вас? Кто посвящен в эти события?

– Очень немногие, – впервые открыл рот Райан. – И пока все идет хорошо.

– Но на следующем этапе? – Д'Антонио не был посвящен в то, каким будет следующий этап, хотя это было очевидно.

– Могут возникнуть затруднения, – осторожно заметил Райан. – Посмотрим, как будут развиваться события.

– Мы со святым отцом будем молиться за успех этого предприятия.

– Может быть, на этот раз ваши молитвы возымеют действие, – сказал Адлер.

* * *

Еще через пятьдесят минут VC-20B взлетел с аэродрома и начал набирать высоту, затем повернул на юго-восток, пересекая Италию на пути к очередному месту назначения.

– Бог мой, как стремительно развиваются события, – заметил Райан, когда погас сигнал, предупреждающий о необходимости застегнуть ремни и воздержаться от курения. Свой ремень он, разумеется, не расстегивал. Адлер закурил сигарету и выдохнул дым в сторону иллюминатора.

– Джек, в делах такого рода нужно или делать все как можно быстрее – или дело срывается. – Он повернулся к Райану, и на его лице появилась улыбка. – Такое случается редко, но все-таки случается.

Стюард – на этот раз мужчина – подошел к ним и вручил распечатку документов, только что принятых телефаксом самолета.

– Что это? – недовольно заметил Райан. – Что такое?

* * *

Не все жители Вашингтона имеют время читать газеты – по крайней мере не все газеты. Для сотрудников правительственных агентств, которым нужно следить за тем, что пишет пресса, готовится краткое изложение наиболее интересных статей в виде бюллетеня, рассчитанного на внутреннее потребление и называющегося "Ранняя птичка". Утренние выпуски всех основных американских газет доставляются в Вашингтон первыми же рейсами авиакомпаний, и еще до рассвета их просматривают и извлекают ту информацию, которая имеет отношение к правительству. Такие материалы вырезают, снимают ксерокопии и рассылают в тысячи организаций, где сотрудники повторяют этот процесс и выбирают те статьи, что представляют особый интерес для их руководителей. Подобный процесс особенно сложен в Белом доме, сотрудники которого по роду своей работы интересуются всем.

Доктор Элизабет Эллиот занимала должность специального помощника президента по национальной безопасности. Ее непосредственным начальником был доктор Чарлз Олден, чья должность именовалась точно так же, но без приставки "специальный". Элизабет, или Лиз, которую называли также Э.Э., была одета в модное полотняное платье. Современная мода требовала, чтобы одежда женщин, занимающихся своей карьерой, была скорее женственной, чем мужеподобной. Объяснялось это тем, что, поскольку даже самые тупые мужчины были способны отличить себя от женщин, не требовалось скрывать правду. А правда заключалась в том, что доктор Эллиот была привлекательной женщиной и любила одеваться так, чтобы подчеркнуть это еще больше. Высокая – пять футов и восемь дюймов – со стройной фигурой, сохранившейся в результате длительного рабочего дня и скудной пищи, она воспринимала как оскорбление должность, при которой ей приходилось подчиняться доктору Олдену. К тому же Чарли Олден был выпускником Йельского университета. Элизабет же до самого последнего времени занимала пост профессора политических наук в Беннингтоне, и сознание того, что Йельский университет считался более престижным, вызывало у нее негодование.

В настоящее время работа в Белом доме была легче, чем у их предшественников всего несколько лет назад – по крайней мере в сфере национальной безопасности. Президент Фаулер не требовал, чтобы с самого утра его информировали по этим вопросам. Ситуация в мире стала намного спокойнее, чем раньше, и президенту основное внимание приходилось уделять внутриполитическим вопросам. Информацию по положению в стране можно было получить из утренних телевизионных новостей – Фаулер так и делал, наблюдая одновременно за экранами двух и более телевизоров. Это некогда приводило в ярость его жену и ставило в тупик помощников. В результате доктор Олден приезжал в Белый дом только часов в восемь или даже чуть позже, получал необходимую информацию и после этого, в половине десятого, докладывал президенту. Фаулер не любил выслушивать информацию от сотрудников ЦРУ. Таким образом, Элизабет была вынуждена приезжать в Белый дом сразу после шести утра, знакомиться с депешами, читать поступившую информацию, выслушивать дежурных офицеров ЦРУ (ей они тоже не нравились), а также их коллег из Госдепа и Министерства обороны. Ей также приходилось просматривать "Раннюю птичку" и помечать наиболее интересные места для босса, почтенного доктора Чарлза Олдена.

Подумать только, возмущалась она, приходится выполнять обязанности самой рядовой секретарши с куриными мозгами!

По ее мнению, Олден был человеком, полным противоречий. Либерал, преследующий жесткую линию, бабник, отстаивающий права женщин, добрый и отзывчивый мужчина, получающий, по-видимому, удовольствие от того, что может распоряжаться ею. Элизабет не принимала во внимание его достоинств: Олден был, вне всякого сомнения, проницательным наблюдателем, обладающим поразительным даром предвидения, автором двенадцати книг, каждая из которых являлась содержательной и заглядывала далеко вперед. Все это не имело значения. Он занимал должность, предназначенную для нее. Еще в то время, когда Фаулер был всего лишь кандидатом без особых шансов на успех в президентской гонке, ей обещали пост помощника по национальной безопасности. Компромисс, в результате которого Олден оказался в своем кабинете в Западном крыле Белого дома, а она – в подвале, был всего лишь одним из многих политических маневров, которыми пользуются политики, чтобы нарушить данное ими слово и затем наспех извиниться. Вице-президент поставил условием назначение своего сторонника на пост помощника по национальной безопасности – и добился своего. В результате один из его людей оказался в кабинете на главном этаже, а Лиз посадили в эту самую престижную из темниц. В качестве благодарности вице-президент стал одним из видных членов команды Фаулера и приложил массу усилий во время предвыборной компании, что, по мнению многих, и склонило чашу весов в пользу президента. Вице-президент сумел убедить Калифорнию голосовать за Фаулера, а без Калифорнии Дж. Роберт Фаулер все еще занимал бы пост губернатора Огайо. И теперь Элизабет сидела в крошечном кабинете размером двенадцать на пятнадцать футов в подвале Белого дома, исполняя обязанности то ли секретаря, то ли помощника этого проклятого йельца, который раз в месяц выступал по телевидению и водил дружбу с главами государств, тогда как она была чем-то вроде его фрейлины.

Настроение у доктора Элизабет Эллиот этим утром было обычным, то есть отвратительным, и любой из сотрудников Белого дома с готовностью подтвердил бы это. Она встала и направилась в кафетерий Белого дома за очередной чашкой кофе. От крепкого кофе ее настроение делалось только хуже – она почувствовала это и заставила себя улыбнуться. Такой улыбки никогда не видели охранники, которые проверяли у нее пропуск каждое утро при входе в западные ворота. Ну и что? В конце концов это всего лишь полицейские, а полицейские не вызывали у нее никакой симпатии. В кафетерии сотрудников аппарата Белого дома обслуживали стюарды из Военно-морского флота, единственным достоинством которых было то, что большинство из них принадлежали к национальным меньшинствам, главным образом филиппинцам. Элизабет считала это позорным пережитком того периода, когда Америка была колониальной державой и эксплуатировала другие страны. Секретарши и другой обслуживающий персонал работали в Белом доме, как правило, в течение длительного времени и к политике не имели никакого отношения. Влиянием в Белом доме пользовались те, кто занимался политикой, поэтому все то очарование, которое удавалось мобилизовать Элизабет, она сохраняла для них. Агенты секретной службы наблюдали за ее передвижениями с таким же – если не меньшим – интересом, какое уделили бы собаке президента. Впрочем, собаки у президента не было. Как агенты, так и обслуживающий персонал, обеспечивающий бесперебойное функционирование Белого дома, равнодушно следили за тем, как приезжают сюда люди, имеющие о себе такое высокое мнение. Они смотрели на Элизабет Эллиот как на очередную выскочку, вознесенную к вершине власти волной политических амбиций, понимая, что рано или поздно все эти временщики уедут, а они, профессионалы, знающие и любящие свое дело, останутся и будут исполнять обязанности в соответствии с принятыми обязательствами. Кастовая система Белого дома существовала уже очень долго, и каждая прослойка смотрела на другую свысока.

Элизабет вернулась к своему столу, поставила чашку и потянулась. Вращающееся кресло было удобным – вообще здесь уделялось немалое внимание комфорту и удобству персонала, намного большее, чем в Беннингтоне, – однако бесконечные недели, когда приходилось рано вставать и работать допоздна, сказывались на ее самочувствии, отнюдь не улучшая характер. Элизабет не раз давала себе слово, что займется физическими упражнениями, как это делала раньше. По крайней мере будет совершать прогулки. Многие сотрудники пользовались частью обеденного перерыва, чтобы прогуляться по улице. Более энергичные совершали пробежки. Некоторые девушки из обслуживающего персонала, особенно молодые и одинокие, делали пробежки вместе с военными, работавшими в Белом доме. По-видимому, их привлекали короткая стрижка и упрощенное мышление, свойственные профессии военных. Но у Элизабет Эллиот для этого не оставалось времени, поэтому она ограничивалась тем, что потягивалась всем телом и лишь затем опускалась в кресло, бормоча ругательства себе под нос. Декан одного из факультетов самого престижного американского колледжа для женщин – и вот ей приходится исполнять обязанности секретарши какого-то проклятого йельца! Однако ворчание не слишком помогает, и она вернулась к работе.

Элизабет просмотрела уже половину бюллетеня и открыла новую страницу, держа наготове желтый фломастер, которым помечала особо интересные места. Статьи в "Ранней птичке" были расположены неровно, что вызывало раздражение у специального помощника, привыкшей к аккуратности и патологически не выносившей беспорядка. Страница начиналась с маленькой заметки из "Хартфордского вестника". Заголовок гласил: "ИСК О ПРИЗНАНИИ ОТЦОВСТВА ОЛДЕНА". Чашка кофе, которую Элизабет взяла со стола, замерла, так и не коснувшись ее губ. Что?

"На этой неделе мисс Марша Блюм обратилась в суд Нью-Хейвена с исковым заявлением, в котором утверждает, что отцом ее недавно родившейся дочери является профессор Чарлз В. Олден, бывший декан факультета политологии Йельского университета, занимающий в настоящее время должность советника президента Фаулера по национальной безопасности. Утверждая, что на протяжении двух лет она сожительствовала с доктором Олденом, мисс Блюм, готовящаяся к защите докторской диссертации по истории России, добивается от Олдена уплаты алиментов…"

– Похотливый старый козел, – пробормотала Элизабет. Сомневаться в этом не приходилось. Эта мысль пронеслась у нее в голове, подобно ослепительной вспышке молнии. Конечно, Олден не сможет оспаривать этого. Любовные похождения Олдена уже были предметом насмешливых заметок в "Вашингтон пост". Чарли не пропускал ни одной юбки – или брюк – и вообще любой одежды, внутри которой находилась женщина.

Марша Блюм… Еврейка? Похоже. Этот идиот трахал одну из своих аспиранток. Устроил ей ребенка. Интересно, почему она не сделала аборт? Готова побиться об заклад, что эта Блюм быстро ему надоела, он бросил ее, а та настолько разозлилась…

Боже мой, но ведь сегодня Олден вылетает в Саудовскую Аравию…

Нельзя этого допустить…

Вот кретин. Даже не предупредил о возможном скандале, не сказал ни единого слова. Да, конечно, в противном случае мне стало бы известно. Подобные тайны остаются секретами до тех пор, пока их не упоминают в сортире. А что если ему самому не было известно об этом? Может быть, эта Блюм разозлилась на него до такой степени, что?.. На лице Элизабет появилась ядовитая усмешка. Вполне могла.

Эллиот подняла трубку телефона.., и задумалась. Звонить президенту в спальню – нарушение всяких правил. Особенно если из случившегося ты получаешь прямую выгоду.

С другой стороны…

Что скажет вице-президент? В конце концов, Олден – его креатура. Но вице-президент в высшей степени нетерпим в вопросах морали. Разве он не предупреждал Олдена, чтобы тот не увлекался охотой за юбками? Точно, предупреждал, три месяца назад. Итак, Чарли совершил худший политический грех – его поймали за руку. Впрочем, даже не за руку, а за другую часть тела. Элизабет хихикнула. Трахать одну из аспиранток! Ну и дурак! А теперь он советует президенту, как лучше руководить государством. Элизабет с трудом удержалась от хохота.

Насколько велик политический ущерб для администрации Фаулера?

Феминистки прямо-таки озвереют. Они не обратят никакого внимания на глупость этой самой Блюм, не пожелавшей избавиться от нежеланного – нежеланного ли? – ребенка. В конце концов, стоит ли говорить об этом? Он) сделала выбор – и точка. Для сторонниц феминистского движения все было до смешного просто: какой-то кобель воспользовался слабостью одной из сестер, а сейчас занимает одну из высших должностей в администрации президента, который на словах поддерживает женщин.

Сторонники запрещения абортов тоже выразят негодование.., и, может быть, еще яростнее. Совсем недавно им удалось добиться кое-чего разумного – по мнению Элизабет, их успех был поистине удивительным. Двое весьма консервативных сенаторов предложили законопроект, который принудит "незаконных отцов" оплачивать воспитание своих детей. Этим неандертальцам наконец-то пришло в голову, что после запрещения абортов кому-то придется взять на себя расходы по содержанию незаконнорожденных детей. Более того, эта компания увлеклась морализмом и крыла администрацию Фаулера за массу других промахов. Для этих чокнутых консерваторов Олден окажется еще одним безответственным развратником, белым – что еще лучше – и входящим в правительство, которое они ненавидели.

Элизабет обдумывала различные аспекты проблемы еще несколько минут, стараясь быть беспристрастной, пытаясь встать на место Олдена. Как он поступит? Будет отрицать, что это его ребенок? Генетическое тестирование сразу опровергнет его отрицания, да и вряд ли Олден решится на такое. Если он признает ребенка своим.., совершенно очевидно, что он не сможет жениться на девушке (в статье указывался ее возраст – всего двадцать четыре года). Уплата алиментов будет означать признание отцовства, а это грубейшее нарушение академических традиций, отношений между профессором и аспиранткой. Действительно, не принято, чтобы профессор спал со своей ученицей. То, что это случалось сплошь и рядом, не имело отношения к делу. В университетских кругах действовало то же правило, что и среди политиков, – главное, чтобы тебя не поймали. То, над чем можно было посмеяться, рассказывая анекдоты в преподавательской среде, становилось позором в глазах широкой общественности.

Итак, Чарли уходит, и момент для этого…

Элизабет решительно набрала номер телефона в спальне президента.

– Прошу к телефону президента. Это доктор Эллиот. Наступила тишина – агент Секретной службы спрашивает у президента, возьмет ли он трубку. Боже мой, внезапно подумала Элизабет, только бы я не застала его в сортире! Но сейчас было уже поздно беспокоиться об этом.

Рука убрана с микрофона трубки, и Элизабет услышала жужжание электрической бритвы президента, потом его хриплый голос:

– Что случилось, Элизабет?

– Господин президент, у нас тут небольшая проблема и мне кажется, что вам следует ознакомиться с ней немедленно.

– Прямо сейчас?

– Да, сэр. Она может оказаться потенциально опасной для администрации. Надо вызвать и Арни.

– Это не связано с предложением, которое…

– Нет господин президент. Нечто совершенно иное. Мне не до шуток. Эта проблема может перерасти в нечто крайне серьезное.

– Ну хорошо, поднимайтесь ко мне через пять минут. Надеюсь, я успею почистить зубы. – Образец президентского юмора.

– Через пять минут, сэр.

Послышались гудки. Элизабет медленно положила трубку. Через пять минут. Она рассчитывала на более продолжительное время. Элизабет достала из стола косметичку и поспешила в ближайший туалет. Быстрый взгляд в зеркало.., нет, сначала нужно избавиться от последствий утреннего кофе. Легкая боль в желудке подсказала ей, что неплохо проглотить таблетку, снижающую кислотность. Приняв необходимые меры, Элизабет взглянула на лицо и волосы. Сойдет, решила она. Надо только подновить макияж на щеках…

Элизабет Эллиот, доктор философских наук, вернулась, с трудом переставляя негнущиеся ноги, в свой кабинет. Ей потребовалось еще тридцать секунд, чтобы восстановить самообладание. Затем она взяла со стола "Раннюю птичку" и направилась к лифту. Кабина была уже наготове, и двери открыты. Внутри стоял агент Секретной службы, приветливо улыбающийся этой высокомерной суке только потому, что он был неисправимо вежлив, даже по отношению к таким людям, как Э.Э.

– Куда?

На лице Элизабет появилась очаровательная улыбка.

– На президентский этаж, – сказала она удивленному агенту.

Глава 5

Перемены и охранники

Райан расположился в апартаментах посольства США, отведенных для особо важных гостей, ожидая, когда передвинутся стрелки часов. Он заменил доктора Олдена, который должен был нанести визит в Эр-Рияд, но, поскольку предстояла встреча с принцем, а принцы не любят менять время своих аудиенций, Райану пришлось сидеть и ждать, глядя на часы, того момента, когда самолет с Олденом на борту мог бы приземлиться в аэропорту. Через три часа Райан устал от телевизора, транслирующего программы со спутника, и решил прогуляться в сопровождении телохранителя, который старался казаться незаметным. В любом другом случае Райан воспользовался бы услугами телохранителя в качестве гида, но только не сегодня. Сейчас ему хотелось не думать ни о чем серьезном. Это был его первый визит в Израиль, и Райан предпочел остаться наедине со своими собственными впечатлениями, думая о том, что увидел на экране телевизора.

На улицах Тель-Авива было жарко – но еще жарче, разумеется, будет там, куда он скоро отправится. По улицам спешили толпы – люди делали покупки или занимались бизнесом. Здесь и там виднелись полицейские. Их было много, хотя и не больше, чем в других странах. Удивляло появление гражданских лиц с автоматами "Узи" – это возвращались с очередного занятия резервисты израильской армии. Подобное зрелище потрясло бы американцев, выступающих против оружия в руках лиц, не принадлежащих к армии или полиции (или, наоборот, согрело бы сердца тех, кто поддерживал право владения оружием). Райан решил, что появление на улицах вооруженных граждан резко сокращает уровень преступности в стране. Он знал, что количество обычных преступлений в Израиле крайне невелико. Однако число взрывов бомб, подложенных террористами, и Других малоприятных акций не сокращалось. Более того, положение неуклонно ухудшалось. Впрочем, в этом не было ничего нового.

Святая земля, подумал он, священная для христиан, мусульман и евреев. История сурово обошлась с ней – издавна она находилась на перекрестке дорог между Европой и Африкой, с одной стороны (Римская, Греческая и Египетская империи), и Азией – с другой (вавилоняне, ассирийцы и персы); а одним из непреложных фактов военной истории является то, что перекрестки дорог постоянно оспариваются одной из враждующих сторон. Возникновение христианства и семь веков спустя рождение ислама не оказали значительного влияния на ход событий, хотя и несколько перераспределили силы, а также придали большее религиозное значение перекресткам, переходившим из рук в руки на протяжении уже трех тысячелетий. И войны стали от этого только ожесточеннее.

Сейчас просто думать об этом с циничной усмешкой. Первый крестовый поход, который начался в 1096 году, – впрочем, Райан не был полностью уверен в дате – был вызван главным образом излишком людей. Рыцари и аристократы отличались страстностью, и в результате у них рождалось больше потомков, чем могли прокормить замки, имения и соборы. Сын аристократа не мог, разумеется, заниматься землепашеством подобно рядовому крестьянину, и тем из них, кто уцелел от болезней детства, приходилось искать занятие. Так что, когда папа Урбан II призвал христиан освободить гроб Господень от власти неверных, для них появилась возможность начать агрессивную войну для завоевания земель, важных для их религии, и одновременно заполучить и владения крестьян, а также занять важные торговые пути на Восток, облагая пошлиной купцов. Какая из целей выдвигалась на первое место, зависело от каждого конкретного случая, но все они имели немалое значение. Интересно, подумал Джек, сколько разных ног прошло по булыжникам этих улиц и каким образом они примирили свои личные, коммерческие и политические устремления с мнимо религиозной целью. Несомненно, то же самое относилось и к мусульманам, поскольку в течение трехсот лет, прошедших после смерти Мухаммеда, ряды правоверных, несомненно, пополнились массой корыстных лиц подобно тому, как случилось у христиан. Между двумя враждующими сторонами оказались евреи – те из них, кто не был изгнан римлянами, или те, кто успел вернуться обратно. Можно предположить, что в начале второго тысячелетия христиане относились к евреям более жестоко; это менялось с тех пор, и не раз.

Как кость, бессмертная кость, из-за которой дерутся бесконечные стаи голодных собак.

Однако причиной, из-за которой кость оставалась на месте и привлекала к себе собак – столетие за столетием, была история, которую олицетворяла эта земля. Здесь родились и жили десятки исторических лиц, включая Сына Божьего, в которого верила католическая душа Райана. Далеко превосходя значение географического положения этой земли, важность узкого моста между континентами и культурами, существовали мысли, идеалы и надежды, жившие в сознании людей, каким-то образом воплотившись в песках и камнях этого поразительно непривлекательного клочка земли, который любить-то могли только скорпионы. По мнению Джека, в мире существовало пять великих религий и всего лишь три из них вышли за пределы места своего рождения. Эти три религии возникли на расстоянии нескольких миль от города, по улице которого он сейчас шел.

Таким образом, именно здесь, конечно, велись войны.

Подобное богохульство потрясало. Тут родилось единобожие, не правда ли? Начиная с евреев, оно было развито христианами и затем мусульманами, но возникла-то вера в единого Бога здесь и ни в каком другом месте. Евреи – название "израильтяне" казалось ему слишком странным – защищали свою веру на протяжении тысячелетий с упрямой свирепостью, продолжая существовать, несмотря на все нападки анимистов и язычников, и выдержав затем самое суровое испытание от рук тех, религии которых развились на представлениях, созданных ими. Такое казалось несправедливым – что говорить, оно и было несправедливым, – однако религиозные войны были самыми варварскими. Если люди вставали на защиту самого Бога, они могли поступать, как считали нужным. Ведь их противники в таких войнах выступали против Бога, а это было ужасно и отвратительно. Оспаривать власть самой высшей Власти – ну что ж, в этом случае каждый солдат считал себя карающим мечом Господа. Ничто не сдерживало воинов. Кары, направленные против врагов-грешников, были заранее и полностью оправданы. Насилие, убийство, грабеж – все самые гнусные человеческие преступления становились чем-то более значительным, чем просто справедливым, превращались в обязанность, святое Дело, вершителям которого отпускались все грехи. Им не то что платили за совершаемые ими ужасные поступки, не то чтобы они грешили из любви к греху – нет, им внушали, что им простится буквально все, ибо Господь на их стороне. Даже в могилу их сопровождало искупление. В Англии рыцари, принимавшие участие в крестовых походах, находили покой под плитами с изображением воина, у которого были скрещены ноги – знак священного крестоносца, – чтобы во все века было известно, что они защищали гроб Господень, орошая свой меч кровью детей, убивая всех, кто попадался им на глаза, насилуя и грабя, похищая все то, что не было надежно закреплено в земле. И это относилось ко всем. Евреи были в основном жертвами, но и они не упускали случая взмахнуть мечом, потому что все люди похожи друг на друга в своих достоинствах и пороках.

Уж не иначе мерзавцы получали огромное удовольствие от всего этого, мрачно подумал Джек, следя за тем, как полицейский разбирается с транспортным происшествием на оживленном перекрестке. Но ведь и тогда жили по-настоящему добрые, честные люди. Как поступали они? О чем думали? Интересно, что думал о происходящем сам Бог?

Но Райан не был священником, раввином или имамом. Он был заместителем директора ЦРУ и находился здесь, исполняя долг перед своей страной, собирая и передавая полученную информацию. Райан огляделся по сторонам и выкинул из головы историю.

Люди вокруг были одеты легко, чтобы противостоять томительной жаре, и толкотня на улицах напоминала ему Манхэттен. У многих на плече висели портативные радиоприемники. Райан прошел мимо ресторана со столиками, стоящими прямо на тротуаре, и увидел не менее десятка человек, слушавших новости, которые передавались каждый час. Джек улыбнулся. Они так похожи на него! Когда он ехал в машине, радиоприемник был постоянно настроен на волну станции, непрерывно передающей новости. Глаза прохожих все время двигались, осматривая происходящее вокруг. Ощущение настороженности было таким, что Райану понадобилось несколько секунд, чтобы понять его. Подобно глазам его телохранителя – все время смотрят по сторонам в поисках опасности. Ну что ж, у них есть оправдание. Трагедия на Храмовой горе вызвала вспышку насилия, но такой вспышки ждали: Райана ничуть не удивило, что те, на кого он смотрел, не сумели осознать, что более серьезная угроза таится в отсутствии насилия. Израиль страдал близорукостью, которую было нетрудно понять. Его жители, окруженные странами, стремящимися стереть Израиль с лица земли, возвели паранойю до уровня искусства, а национальная безопасность превратилась в навязчивую идею. Спустя тысячу девятьсот лет после Масады и изгнания евреев из родной страны они вернулись обратно, на священные для них земли, спасаясь от порабощения и геноцида, и в результате.., навлекли на себя то же самое. Разница заключалась лишь в одном – теперь меч был в их руках и, они знали, как пользоваться им. Однако и это вело в тупик. Войны должны заканчиваться миром, но их войны не заканчивались совсем. Они прекращались, прерывались – и не более. Мир для Израиля оставался всего лишь передышкой, необходимой для того, чтобы похоронить павших и подготовить новое поколение бойцов. Евреи сумели избежать почти полного уничтожения от рук христиан, положившись на свою способность одержать верх над мусульманскими народами, которые тут же выразили готовность закончить то, что начал Гитлер. И Бог думал, наверно, о том же, как и во времена крестовых походов. К сожалению, пересекать море посуху и останавливать движение солнца на небе возможно лишь в Ветхом завете. Теперь люди сами должны были решать свои проблемы. Однако далеко не всегда они занимались тем, чем надлежало. Когда Томас Мор написал свою "Утопию", где нарисовал государство, граждане которого вели высоконравственный образ жизни, он дал книге и государству одно и то же название. "Утопия" переводится как "место, которого нет". Джек покачал головой и повернул за угол еще на одну улицу, вдоль которой выстроились оштукатуренные, выкрашенные в белое здания.

– Здравствуйте, доктор Райан.

Стоящий перед ним мужчина был пожилым – за пятьдесят – ниже Джека и коренастее. С бородой, аккуратно подстриженной, но припорошенной сединой, он скорее походил на кого-то из военачальников ассирийской армии Тиглатпаласара, чем на еврея. Меч или булава выглядели бы вполне уместно у него в руке. Если бы не улыбка на его лице, Райану захотелось бы иметь рядом с собой Джона Кларка.

– Привет, Ави. Ну и встреча!

Генерал Авраам Бен-Иаков занимал должность заместителя директора Моссада – израильского управления внешней разведки и был, таким образом, коллегой Райана. До 1968 года он служил в армии, где занимался специальными операциями в десантных войсках. Затем его способности оказались слишком заметными даже для войск специального назначения, и Рафи Эйтан добился перевода Ави в Моссад. Их дороги – Иакова и Райана – не однажды пересекались за последние годы, но всякий раз в Вашингтоне. Райан уважал Бен-Иакова как превосходного разведчика. Он не знал, что думает о нем его израильский коллега. Генерал Бен-Иаков умело скрывал свои чувства и мысли.

– Что нового в Вашингтоне, Джек?

– Все, что мне известно, я видел по каналу Си-эн-эн в посольстве. Пока ничего официального, и даже если бы я и знал что-нибудь, ты знаком с правилами лучше меня. Нельзя ли где-нибудь перекусить, Ави?

Райан не сомневался, что встреча была заранее подготовлена. Через две минуты, пройдя сто ярдов, они расположились в задней комнате семейного ресторанчика, где их надежно прикрывали телохранители. Бен-Иаков попросил принести две бутылки "Хайнекена".

– Tуда, куда ты направляешься, пива не купишь.

– Дешевый фокус, Ави, очень дешевый, – упрекнул его Райан, отпив из бутылки.

– Насколько мне известно, ты летишь вместо Олдена в Эр-Рияд.

– Каким образом человек вроде меня сможет где-нибудь заменить доктора Олдена?

– Ты начнешь там переговоры в то же самое время, как и Адлер с нами. Нас очень интересует, о чем пойдет речь.

– В этом случае остается всего лишь немного подождать.

– Даже никакого намека – от одного профессионала другому?

– Особенно это касается профессионалов, Ави. – Джек снова поднес бутылку к губам и жадно глотнул холодного пива. Он уже обратил внимание на то, что меню ресторана было на иврите. – Придется заказывать тебе, Ави… – Подумать только, какой идиот! Меня дурачили и раньше, но еще никогда до такой степени, подумал Райан.

– Олден. – Это не было вопросом. – Мы с ним одного возраста. Уж ему-то следует знать, что опытные женщины не только более надежны, но и не нуждаются в обучении. – Терминология Ави звучала профессионально даже при обсуждении интимных вопросов.

– Он мог бы уделить больше внимания своей жене. Бен-Иаков ухмыльнулся.

– Я вечно забываю, что ты – католик.

– Дело не в этом, Ави. Какому сумасшедшему требуется больше одной женщины в жизни? – спросил Райан с каменным лицом.

– Ему конец. Такова оценка нашего посольства. – Но что это значит? – подумал израильтянин.

– Возможно. Однако никто не спрашивал моего мнения. А я испытываю глубокое уважение к нему. Он дает президенту хорошие советы. Прислушивается к нашей точке зрения и в тех случаях, когда не согласен с Управлением, обычно ссылается на разумную причину. Шесть месяцев назад он указал мне на мой собственный промах. У него блестящий ум. Но ему не следовало развлекаться таким образом… Однако мы все не без недостатков. И все-таки потерять работу из-за того, что не сумел сохранить штаны застегнутыми… – Причем все это в такой момент, подумал Райан в приступе негодования.

– Таких людей нельзя держать на правительственной службе, Джек. Они слишком легкая добыча для шантажистов.

– Русские перестали заниматься медовыми ловушками.., а ведь девушка оказалась еврейкой, Ави, не так ли? Уж не твоих ли рук дело?

– Доктор Райан! Неужели вы считаете меня способным на подобное? – Умей медведь смеяться, его смех весьма походил бы на похохатывание Ави Бен-Иакова.

– Ты прав, Ави. Это не твоя операция – ведь Олдена не пытались шантажировать. – Райан произнес эту фразу особенно четко. Глаза генерала сузились.

– Мы не имели никакого отношения к делу Олдена. Ты считаешь нас сумасшедшими? Теперь его место займет доктор Эллиот! Райан впервые подумал об этом. Проклятье…

– Да-да, доктор Эллиот – твой друг и наш тоже, – подчеркнул Ави.

– Скажи, Ави, за последние двадцать лет тебе часто приходилось не соглашаться с мнением своих министров?

– Ни разу, разумеется.

Райан фыркнул и осушил бутылку.

– Ты тут что-то говорил по поводу отношений между профессионалами?

– Мы делаем одно дело. Иногда нам везет и к нашему мнению прислушиваются.

– И нередко в этих случаях ошибаемся мы…

Генерал Бен-Иаков не сводил пристального взгляда с Райана. Да, он приобретает опыт и становится все более зрелым. Ави действительно испытывал глубокое уважение к Райану – и как к человеку, и как к профессионалу, однако личные симпатии почти не играют роли в профессии разведчика. Происходило нечто крайне важное. Скотт Адлер побывал в Москве. Оба – Адлер и Райан – нанесли визит кардиналу Д'Антонио в Ватикане. Первоначально планировалось, что Райан останется с Адлером в Тель-Авиве и поможет ему во время переговоров с израильским Министерством иностранных дел, но поразительный промах Олдена изменил все.

Ави Бен-Иаков был блестяще информированным человеком даже для офицера разведки. На вопрос, является ли Израиль самым надежным союзником Соединенных Штатов на Ближнем Востоке, Райан дал двусмысленный ответ. Такое можно ожидать от историка, решил Ави. Какой бы ни была позиция Райана, большинство американцев считали Израиль своим верным другом, и в результате израильтяне получали больше информации о том, что происходит внутри американского правительства, чем любая другая страна, – даже больше англичан, связанных с американскими разведывательными службами официальным соглашением.

Эти источники сообщили офицерам разведки Бен-Иакова, что причиной происходящего является Райан. В это было трудно поверить. Джек был очень умен и почти не уступал, например, Олдену, но Райан сам четко определил свою роль – он слуга, а не хозяин, занимается осуществлением политики, а не ее формированием. Вдобавок американский президент не испытывал к Райану особо теплых чувств и даже не скрывал этого от своих ближайших помощников. Ходили слухи, будто Элизабет Эллиот ненавидит его. Причиной было что-то, происшедшее во время выборов: резкое слово или воображаемая обида. Ну что ж, высшие чины правительства отличались повышенной чувствительностью, это известно. Не то что мы с Райаном, подумал генерал Бен-Иаков. Как он, так и Райан не раз смотрели смерти в глаза, и это, возможно, связывало их. Им не нужно было придерживаться одинаковой точки зрения по всем вопросам. Они уважали друг друга.

Москва, Рим, Тель-Авив, Эр-Рияд. Что это может значить?

Скотт Адлер был верным помощником государственного секретаря Талбота, искусным профессиональным дипломатом. Но Талбот исключительно умен. Может быть, президент Фаулер сам по себе и не отличался особенным блеском, но он подобрал великолепных министров и советников. За исключением Эллиот, напомнил себе Ави. Талбот использовал своего заместителя Адлера для самой важной подготовительной работы, и когда сам Талбот вступал в переговоры, Адлер всегда находился рядом.

Разумеется, самым поразительным было то, что ни один из осведомителей Моссада не мог сообщить о происходящем ничего конкретного. "Что-то важное на Ближнем Востоке. Что – неизвестно… Я слышал, что Джек Райан из ЦРУ как-то с этим связан…" Вот и все.

Такое могло вывести из себя, но Ави привык к этому. Разведка являлась игрой, в которой тебе никогда не открывают все карты. Его брат был детским врачом и сталкивался с аналогичными проблемами. Больной ребенок редко говорит о том, что с ним. Конечно, брат может задавать вопросы, делать анализы, прощупывать…

– Джек, мне нужно что-то сказать своим начальникам, – произнес генерал Бен-Иаков умоляюще.

– Брось, Ави. – Райан повернулся и сделал знак, чтобы ему принесли еще бутылку пива. – Лучше расскажи, что там у вас случилось на Храмовой горе?

– Капитан был – как и сейчас – психически ненормальным. В госпитале пришлось постоянно следить за тем, чтобы он не покончил с собой. Незадолго до этого от него ушла жена, он попал под влияние религиозного фанатика и… – Бен-Иаков пожал плечами. – Смотреть на случившееся было ужасно.

– Ты совершенно прав, Ави. Надеюсь, ты понимаешь, в какой политической ситуации вы оказались?

– Джек, мы решали подобные проблемы на протяжении…

– Я так и думал. Ты – опытный разведчик, Ави, но сейчас ты не понимаешь, что происходит. Совсем не понимаешь.

– Тогда просвети меня.

– Я не это имел в виду, и ты знаешь, что я хотел сказать. Происшедшее на Храмовой горе навсегда изменило положение, генерал.

– Изменило в каком смысле?.

– С этим тебе придется подождать. Я тоже подчиняюсь приказам.

– Твоя страна угрожает нам?

– Угрожает? Этого никогда не случится, Ави. Разве такое возможно? – Райан подумал, что ему нужно быть сдержаннее. Передо мной умный человек, напомнил он себе.

– Вы не имеете права диктовать нам, какую политику выбирать. Джек с трудом удержался от резкого ответа.

– Ты хочешь выпытать что-то у меня, Ави, но тебе все-таки придется подождать. Мне очень жаль, что твои люди в Вашингтоне не сумели ничего выведать, но я просто не имею права.

Бен-Иаков изменил тактику.

– Видишь, Джек, я плачу за твой ленч, а ведь моя страна куда беднее твоей.

Джек рассмеялся, выслушав упрек, произнесенный так жалобно.

– Да и пиво здесь отличное. К тому же, как ты сам сказал, там, куда я направляюсь, пива не купишь. Если я действительно направляюсь туда, куда ты думаешь…

– Пилот твоего самолета представил маршрут полета, как полагается по закону. Я проверил.

– Вот и говори после этого о секретах. – Джек взял из рук официанта новую бутылку "Хайнекена" и улыбнулся ему. – Ави, прошу тебя, потерпи. Неужели ты думаешь, что мы хотим ослабить безопасность твоей страны?

Да! – подумал генерал, но произнести этого вслух он, разумеется, не мог. Он просто промолчал. Но подобный маневр не обманул Райана, и теперь он изменил ход разговора.

– Я слышал, что ты стал дедушкой.

– Да. Дочь добавила мне седины в бороду. Теперь у нее своя дочь. Ее зовут Ли.

– Даю тебе слово, Ави: Ли вырастет в стране, которой ничто не угрожает.

– И кто позаботится об этом? – спросил Бен-Иаков.

– Те же, кто занимались этим и раньше. – Райан поздравил себя за удачно выбранный ответ. Генералу была отчаянно нужна хоть какая-то информация, и Райан сожалел, что это проявилось так очевидно. Ничего не поделаешь, даже лучшие из нас оказываются иногда загнанными в угол, подумал он.

Бен-Иаков напомнил себе, что досье на Раи та нуждается в обновлении. К следующей встрече он будет осведомлен о нем куда лучше. Генерал не относился к числу людей, которые любили проигрывать.

* * *

Доктор Чарлз Олден сидел у себя в кабинете и смотрел по сторонам. Конечно, время покинуть Белый дом еще не наступило. Его отставка нанесет ущерб администрации Фаулера. Само прошение об отставке, уже подписанное, было датировано концом месяца. Но все это лишь для соблюдения приличий. Начиная с сегодняшнего дня от него не требовалось исполнять обязанности. Разумеется, он будет участвовать в совещаниях, читать документы, составлять записки, однако информировать президента придется Элизабет Эллиот. Президент был вежлив, но, как всегда, холоден. "Мне очень жаль терять тебя, Чарли, очень жаль, особенно сейчас, но я не вижу иного выхода…" Несмотря на переполнявшую его ярость, Олден сумел сдержаться во время разговора в Овальном кабинете. Лишь один Арни ван Дамм проявил достаточно человеческих чувств, чтобы заметить:

"Черт побери, Чарли!" Несмотря на испытываемое им недовольство из-за того, что политическая репутация его босса несколько пострадает вследствие случившегося, ван Дамм по крайней мере продемонстрировал сочувствие и какую-то мужскую солидарность. Но не Боб Фаулер, защитник бедных и беспомощных.

Но еще хуже проявила себя Лиз, эта высокомерная молчаливая сука с таким красноречивым взглядом. Теперь все его заслуги, все успехи, которых ему удалось добиться, будут отнесены на ее счет. Она знала это и уже купалась в лучах славы.

Объявление о его отставке будет сделано завтра утром. Информацию об этом уже передали прессе. Только кем? Эллиот, пожелавшей продемонстрировать свое удовлетворение? Арни ван Даммом, старающимся уменьшить ущерб, понесенный администрацией? Одним из дюжины других?

Переход от власти к забвению происходит в Вашингтоне быстро. Смущенное выражение на лице секретарши. Натянутые улыбки остальных чиновников в Западном крыле Белого дома. Однако забвение наступает только после вспышки гласности, когда объявляют о событии, – подобно ослепительному свету взорвавшейся звезды, закату видного представителя администрации предшествует шум фанфар. Этим занимаются средства массовой информации. Телефонная трубка была снята с аппарата и лежала на столе. Утром, когда он вышел из дома, его ждали два десятка репортеров с камерами и включенными прожекторами, зная заранее, каким будет ответ еще до первого вопроса.

А эта глупая стерва! С ее коровьими глазами, коровьим выменем и широкими коровьими бедрами. Но и он хорош – сделать такую глупость! Профессор Чарлз Олден сидел в своем дорогом кресле и смотрел на свой дорогой стол. Его голова разрывалась от боли, которую он отнес за счет стресса и ярости. В этом он был прав. Но Олден не заметил, что давление крови у него почти вдвое превысило нормальное. Он также упустил из виду, что в течение последней недели не принимал лекарство, прописанное ему для лечения гипертонии. Подобно типичному профессору, он постоянно забывал о повседневных вещах, и в то же время его блестящий ум справлялся с самыми трудными проблемами.

Вот почему это застало его врасплох. Нестерпимая боль возникла в затылке, в кольце Уиллиса, представляющем собой кольцевой сосуд, снабжающий мозг кровью. Этот сосуд был предназначен природой переносить кровь ко всем участкам головного мозга, являясь запасным на случай закупорки тех сосудов, которые с годами переставали функционировать. Таким образом он нес огромное количество крови. Двадцать лет повышенного артериального давления, в течение которых Олден принимал прописанное ему лекарство лишь тогда, когда вспоминал о предстоящем медицинском осмотре у своего врача, усугубленные стрессом от гибели карьеры, причем позорной гибели, привели к разрыву кровеносного сосуда в правой стороне головы. То, что раньше было головной болью, превратилось в саму смерть. Олден широко открыл глаза и обхватил руками голову, словно пытаясь удержать ее от распада. Но было уже поздно. Разрыв расширялся, и сосуды теряли все больше крови. Это одновременно лишало важные участки головного мозга кислорода, необходимого для его нормального функционирования, и повышало внутричерепное давление до такой степени, что другие клетки мозга, сжатые до предела, отмирали.

Уже парализованный, Олден не терял сознания в течение длительного времени, и его блестящий ум регистрировал происходящее с поразительной четкостью. Он утратил способность двигаться и знал, что смерть совсем рядом. Я был так близок к цели, думал он, пока умирающий мозг напрягал все силы, чтобы обогнать смерть. Тридцать пять лет – чтобы оказаться здесь. Все эти книги, семинары, молодые талантливые студенты. Лекции, дискуссии, кампании. Сколько усилий – и вот я здесь. Казалось, стоит протянуть руку, и я достигну чего-то значительного, ради чего стоило жить. Боже милосердный! Умереть сейчас, на пороге будущего! Но он понимал, что умирает, что с этим надо смириться. Он надеялся, что его простят. Все-таки он был не таким уж плохим человеком, верно? Он так старался сделать мир лучше, так отчаянно старался, и вот, когда осталось совсем немного.., до чего-то такого важного… Для всех было бы лучше, если бы такое случилось с ним, когда он влезал на эту глупую корову.., и еще лучше, подумал он в последний момент просветления, если бы его преподавательский талант, его интеллект были единственным…

О смерти Олдена узнали так поздно из-за его увольнения и позорной отставки. При обычных условиях секретарша звонила бы ему каждые несколько минут – а сейчас на это ушел почти час. Она отвечала на все адресованные ему звонки и не подзывала его к телефону. Впрочем, это все равно не имело бы значения, хотя секретарша будет чувствовать себя виноватой на протяжении нескольких недель. Наконец, уже собираясь уходить домой, она решила, что должна предупредить об этом своего бывшего босса. Нажала на кнопку внутренней связи и.., не получила ответа. Нахмурившись, она подождала и вызвала Олдена снова. Молчание. Она встала, подошла к двери и постучала. Внутри царила тишина. Тогда секретарша открыла дверь и закричала так громко, что ее услышали агенты Секретной службы, дежурившие у дверей Овального кабинета на другом конце здания. Первой прибежала Элен Д'Агустино, одна из личных телохранителей президента, которая прогуливалась по коридору, чтобы размяться – она засиделась.

– Черт побери! – воскликнула она и "Смит-Вессон" мгновенно оказался у нее в руке. Никогда в жизни Элен не приходилось видеть столько крови – она вытекала из правого уха Олдена и накапливалась лужей на поверхности стола. Элен тут же объявила тревогу по своему портативному радиопередатчику. По-видимому, решила она, пуля попала в голову. Ее острый взгляд обежал кабинет, следуя за дулом револьвера. Окна целы. Она бросилась вперед. Да, комната пуста. Что же случилось?

Тут же ее левая рука протянулась к сонной артерии, чтобы проверить у Олдена наличие пульса. Разумеется, пульса не было, но в соответствии с правилами она была обязана убедиться в этом. За пределами кабинета все выходы из Белого дома были закрыты, агенты стояли с револьверами наготове, посетители замерли там, где их застала тревога. Группа агентов обшаривала все здание – от чердака до подвала.

– Боже мой! – заметил Пит Коннор, войдя в кабинет Олдена.

– Осмотр закончен, – послышалось в наушниках. – Здание в порядке, ничего не обнаружено. Ястреб в безопасности. – "Ястреб" было кодовым наименованием президента для агентов Секретной службы. В нем проявлялся свойственный им едкий юмор, игра слов как на фамилии президента (Фаулер – птицелов), так и на ироническом несоответствии с проводимой президентом политикой.

– "Скорая" прибудет через две минуты! – сообщение из центра связи. Была вызвана именно "скорая помощь", потому что это быстрее, чем вызов вертолета.

– Успокойся, Дага, – посоветовал Коннор. – Думаю, у него кровоизлияние в мозг.

– С дороги, быстро с дороги! – Это появился военный врач. Агенты Секретной службы обучены приемам первой помощи, но в Белом доме всегда есть группа медицинского персонала, и врач сумел прибыть на место происшествия первым, опередив остальных. В руке у него был чемоданчик, который обычно носят врачи, но на этот раз он даже не раскрыл его. На столе было слишком много крови, и на поверхности она начала уже свертываться. Врач принял решение не прикасаться к телу – не исключено, что Олден пал жертвой преступления, и агенты Секретной службы объяснили ему, как поступать в таких случаях, – кровь вытекла главным образом из правого уха, хотя и из левого показалось несколько капель. Посмертная бледность уже покрыла те части лица, которые были видны. Диагноз был очевиден.

– Он мертв, умер, по-видимому, примерно час назад. Кровоизлияние в мозг. Удар. Он страдал гипертонией?

– По-моему, да, – ответила агент Д'Агустино после короткого раздумья.

– Понадобится вскрытие, чтобы убедиться в причине смерти, но умер он именно от этого.

Тут же в кабинет Олдена вошел другой врач, капитан ВМС. Он подтвердил диагноз коллеги.

– Говорит Коннор, передайте "скорой", чтобы не слишком торопились. "Паломник" мертв, и смерть наступила скорее всего от естественных причин. Повторяю, "Паломник" мертв, – произнес старший агент в радиопередатчик.

Посмертное вскрытие установит, конечно, много обстоятельств. Вероятность отравления. Возможное заражение пищи или воды. Однако все это в Белом доме подвергалось непрерывному контролю. Д'Агустино и Коннор обменялись взглядами. Да, Олден страдал от повышенного кровяного давления, и день выдался для него дьявольски тяжелый. Может быть, самый тяжелый в жизни.

– Ну, как дела? – Головы присутствующих повернулись в сторону двери. Вошел "Ястреб", сам президент, окруженный тесным кольцом телохранителей. И доктор Эллиот вслед за ним. Д'Агустино подумала, что теперь им придется изобрести для нее новое кодовое наименование – может быть, "Гарпия" будет подходящим. Элен не любила стерву. Никто из группы личных телохранителей президента не испытывал к ней теплых чувств. Но им платили не за то, чтобы они любили ее, и если уж говорить откровенно, и не за то, чтобы любили президента.

– Он мертв, господин президент, – объяснил врач. – Похоже, кровоизлияние в мозг.

Президент выслушал доктора без видимой реакции. Агенты Секретной службы напомнили себе, что он был рядом с женой в течение многих лет, когда она боролась с тяжелой формой склероза и наконец умерла, пока он все еще занимал пост губернатора Огайо. Это, должно быть, притупило в нем человеческие чувства, думали они, надеясь, что дело обстоит именно так. Он научился скрывать эмоции. И действительно, президент покачал головой, по его лицу пробежала гримаса боли. Все. Он отвернулся.

На его месте появилась Лиз Эллиот, посмотревшая через плечо одного из агентов. Элен Д'Агустино внимательно следила за ее лицом.

Дага знала, что Эллиот любила макияж, и заметила, как побледнела новый помощник президента по национальной безопасности, несмотря на румяна. Д'Агустино понимала, что картина была действительно ужасной – словно на стол вылили ведро красной краски.

– Боже мой! – прошептала доктор Эллиот.

– С дороги, дайте пройти! – послышался чей-то голос. Это был агент Секретной службы с носилками. Ему пришлось оттолкнуть в сторону Лиз Эллиот. Дага заметила, что доктор Эллиот все еще не пришла в себя от потрясения; ее глаза тупо смотрели перед собой, и лицо оставалось смертельно бледным, поэтому она никак не отреагировала на грубый толчок. Может быть, она считает себя сильной личностью, подумала специальный агент Д'Агустино, однако на самом деле она совсем не такая сильная. При этой мысли Элен почувствовала удовлетворение.

Дрожат колени, верно, Лиз? Элен Д'Агустино, всего месяц назад закончившая академию Секретной службы, вела скрытое наблюдение, когда объект – фальшивомонетчик – заметил ее и по какой-то непонятной причине выхватил большой автоматический пистолет. Ему даже удалось выпустить в нее одну пулю. Этим, однако, все и закончилось. Элен заслужила прозвище "Дага" – кинжал – тем, что выстрелила в него из своего "Смит-Вессона" и всадила все три пули вплотную одна к другой на расстоянии тридцати семи футов, подобно тому как привыкла выбивать десятки в картонной мишени на стрельбище. После этого ее не преследовали никакие кошмары. Ей даже ничего не снилось. Вот почему Дага была одним из членов команды пистолетчиков Секретной службы, когда они одержали верх над элитой армии, стрелками-коммандос группы "Дельта". Дага обладала железными нервами, а вот Лиз Эллиот не могла с ней сравниться, какой бы высокомерной ни казалась. Смелости не хватает, дамочка? Специальному агенту Элен Д'Агустино в этот момент даже не пришло в голову, что Лиз Эллиот отныне занимает должность главного советника Ястреба по национальной безопасности.

* * *

Их встреча была спокойной, первая встреча такого рода на памяти Гюнтера Бока. Никакой неистовой риторики, которую так любят солдаты революции. Его старый товарищ по оружию, Исмаил Куати, обычно пламенный оратор, произносящий речи на пяти языках, сегодня выглядел необычно тихим, заметил Бок. Исчезла его свирепая улыбка. Размашистые жесты, которыми он сопровождал разговор, стали более сдержанными, и Бок подумал, что Куати чувствует себя, по-видимому, не слишком хорошо.

– Я был опечален, когда услышал о том, что случилось с твоей женой, – сказал Куати, заговорив о личных проблемах.

– Спасибо, мой друг. – Бок решил не выдавать своих чувств. – По сравнению с тем, что пришлось вынести твоему народу, это не так уж важно. Когда ведешь борьбу, неудачи неизбежны.

Но в данном случае неудач было больше, чем обычно, и оба знали это. Их лучшим оружием всегда была надежная разведывательная информация. Но источники Бока больше не приносили плодов. На протяжении многих лет "Фракция Красной армии" получала разведывательные данные отовсюду – от своих сторонников внутри правительства ФРГ, из спецслужб Восточной Германии, от всех организаций Восточного блока, находящихся на службе у своего общего повелителя – КГБ. Несомненно, значительная часть этой информации поступала из Москвы через каналы меньших государств – этого требовали политические соображения, и Бок никогда не интересовался ими. В конце концов, мировой социализм сам по себе является борьбой, требующей множества тактических маневров. Являлся, поправил он себя.

Теперь все это исчезло, вся помощь, на которую он мог рассчитывать. Разведывательные службы стран Восточного блока набросились на своих революционных товарищей подобно стае злых псов. Чехи и венгры в самом буквальном смысле слова продавали информацию о них Западу! Восточная Германия отдала все во имя общегерманского сотрудничества и братства. Восточная Германия – Германская Демократическая Республика – перестала существовать. Теперь она превратилась всего лишь в придаток капиталистической Германии. Что касается русских… Та помощь; которую они получали от Советского Союза, поступавшая по разным каналам, никогда не прямо, кончилась, и, может быть, навсегда. После краха социализма в Европе все их источники в различных правительственных агентствах арестованы, перевербованы и стали двойниками или просто перестали поставлять информацию, потеряв веру в социалистическое будущее. В мгновение ока лучшее и самое эффективное оружие революционных бойцов Европы оказалось выбитым у них из рук.

К счастью, здесь ситуация оставалась иной – иной для Куати. Израильтяне были не только жестокими, но и глупыми. Бок и Куати понимали, что единственное в мире, что остается неизменным, – это неспособность евреев пойти на политические уступки. Они были таким же грозным противником на поле боя, как и безнадежно беспомощным в мирное время. К этому нужно прибавить их способность диктовать такую политику своим собственным повелителям, словно мир им совершенно ни к чему. Бок не так уж хорошо разбирался в истории мира, но ему казалось, что никогда раньше не было прецедента подобному поведению. Продолжающееся восстание арабов, проживающих в Израиле, и палестинцев, порабощенных на оккупированных территориях, подобно кровоточащей язве разъедало душу Израиля. Израильская полиция и внутренние органы безопасности, способные когда-то без труда проникать в организации арабов, борющихся за освобождение, теперь сталкивались с растущими трудностями. Причина заключалась в том, что широкая поддержка восстания все более укреплялась в душах их противников. По крайней мере Куати продолжал руководить операциями. Какой бы ни была тактическая ситуация. Бок завидовал ему. Эффективность противника была еще одним преимуществом Куати, нарушающим все правила. Уже на протяжении жизни двух поколений разведка Израиля вела необъявленную войну против арабских борцов за свободу. В течение этого времени слабые и глупые погибли от пуль агентов Моссада. Те, кто уцелел, подобно Куати, были наиболее приспособленными, сильными, умными, преданными бойцами, что в точности соответствовало закону естественного отбора, открытому Дарвином.

– Что вы делаете с доносчиками? – спросил Бок.

– Как раз на прошлой неделе обнаружили одного. – На лице Куати появилась жестокая улыбка. – Перед смертью он сообщил нам имя офицера, с которым поддерживал связь. Теперь мы следим за офицером.

Бок кивнул. Раньше они просто убили бы израильского офицера, но теперь Куати многому научился. Установив за ним слежку – очень тщательную и периодически прерывающуюся, – они смогут, наверно, опознать и других осведомителей.

– А русские?

Реакция на этот вопрос была резкой.

– Свиньи! Они отказались оказывать нам помощь. Мы остались одни. Впрочем, нам и раньше никто не помогал. – На лице Куати отразились редкие для сегодняшнего вечера эмоции, которые тут же исчезли, и чувства араба снова скрыла маска усталости и равнодушия.

– Мне кажется, ты устал, мой друг.

– Это был длинный день. И для тебя тоже. Бок позволил себе зевнуть и потянуться.

– До завтра?

Куати кивнул, встал и проводил гостя в его комнату. Перед тем как расстаться на ночь. Бок пожал ему руку. Они знали друг друга почти двадцать лет. Куати вернулся в гостиную, затем вышел наружу. Часовые были на месте и не смыкали глаз. О" поговорил с каждым из них, как всегда, потому что преданность основывалась на внимании к нуждам людей. После этого отправился спать. Перед отходом ко сну нашел время для вечерней молитвы. Его немного беспокоило то, что друг и соратник Гюнтер принадлежал к числу неверных. Несмотря на то что Бок был смелым, умным и преданным делу революции, он не был верующим, и Куати не понимал, как можно вести борьбу без этого.

Вести борьбу? А ведет ли он борьбу на самом деле, подумал Куати, ложась спать. Усталые руки и ноги смогли, наконец, отдохнуть, и хотя боль в них не уменьшилась, по крайней мере она изменилась. Боку пришел конец, не так ли? Было бы куда лучше для него, если бы Петра погибла от рук германских коммандос. Они, должно быть, хотели убить ее, но, судя по слухам, ворвавшись в квартиру увидели, что она кормит грудью своих детей. Мужчина не может убить женщину в таком положении. Куати, несмотря на его ненависть к израильтянам, не смог бы сделать этого. Это было бы оскорблением самого Бога. Петра, подумал он и улыбнулся в темноте. Однажды он взял ее, когда Гюнтер был далеко. Петра чувствовала себя одинокой, а сам он был полон ликования после успешной операции в Ливане – они убили израильского советника, скрывавшегося в рядах христианской милиции, – так что в течение двух жарких часов они делили революционную страсть.

Знает ли об этом Гюнтер? Рассказала ему Петра или промолчала?

Может быть, и рассказала. Это не имело значения. Бок был другим человеком, не таким, как араб, для которого подобное стало бы кровной обидой. Европейцы вообще удивительно равнодушно относятся к подобному. Это изумляло Куати, но в мире было много странных вещей. Бок – настоящий друг. В этом он не сомневался. В душе Гюнтера горело такое же чистое и жаркое пламя, как и у самого Куати. Жаль, что события в Европе сделали жизнь его друга такой невыносимой. Его женщина в тюрьме. Дети украдены и переданы другой семье. При одной мысли об этом кровь леденела у него в жилах. Они поступили глупо, что решили иметь детей. Сам Куати не был женат и редко бывал в компании женщин. В Ливане десять лет назад – столько европейских девушек, некоторые совсем молоденькие. Он вспоминал их с грустной улыбкой. Такие страстные, стремились продемонстрировать свою преданность общему делу, вели себя так, как не решится ни одна арабская девушка. Он знал, что они наслаждались его телом точно так же, как он получал удовольствие от них. Но тогда Куати был моложе и в нем пылал страстный огонь молодости.

Эти чувства остались в прошлом. Интересно, вернутся ли они когда-нибудь? Хотелось бы. Но больше всего он надеялся на то, что хоть немного оправится и у него хватит сил для последнего дела.

Врач сказал, что лечение проходит успешно, что Куати переносит его намного лучше остальных. Если он всегда испытывает усталость, если время от времени его застигают приступы тяжелой рвоты – он все равно не должен отчаиваться. Это нормально – нет, даже нормальное положение вещей не бывает таким хорошим. Во время каждого визита доктор заверял его, что есть надежда на полное выздоровление. Это не просто слова, которые говорит каждый врач, чтобы ободрить своего пациента, сказал ему доктор на прошлой неделе. У него действительно дела идут неплохо и есть отличные шансы. Куати был уверен – самое важное знать, ради чего живешь. У него есть цель. Именно это, подумал он, придает мне сил.

* * *

– Как у вас дела?

– Продолжайте действовать, – ответил доктор Кабот по закрытой спутниковой линии. – У Чарли произошло кровоизлияние в мозг. – Наступила пауза. – Может быть, это лучшее, что могло случиться с беднягой.

– Лиз Эллиот заняла его должность?

– Да.

Райан крепко сжал губы, словно только что принял особенно горькое лекарство. Он взглянул на часы. Кабот встал сегодня особенно рано, чтобы связаться с ним и передать инструкции. Нельзя сказать, что он был в особенно приятельских отношениях со своим боссом, но важность предстоящей миссии заставляла его забыть об этом. Может быть, то же самое будет и с Э. Э., подумал Райан.

– Ну что ж, босс, я вылетаю через девяносто минут, и мы начнем переговоры одновременно в соответствии с планом.

– Счастливо, Джек.

– Спасибо, директор. – Райан нажал кнопку выключения линии на специальном телефонном аппарате, вышел из центра связи и вернулся к себе в комнату. Чемодан был уже приготовлен. Оставалось одно – повязать галстук. Плащ Райан перекинул через плечо. Надевать его он не стал – слишком жарко, а там, куда он летит, еще жарче. Там ему придется ходить в костюме. От него этого ожидали – одно из странных правил поведения при официальных переговорах: максимальная степень неудобства для достижения соответствующего уровня хорошего тона. Райан взял чемодан и вышел из комнаты.

– Сравним время на наших часах? – Адлер ждал его в коридоре с улыбкой на губах.

– Боюсь, Скотт, в этом нет необходимости.

– И все-таки в этом есть смысл.., какой-то.

– Пожалуй. Ну, мне пора. Нужно успеть на самолет.

– Без тебя он не улетит, – напомнил Адлер.

– Одно из преимуществ правительственной службы, верно? – Райан посмотрел в обе стороны коридора. Он был пуст, хотя Джека не оставляла мысль, что израильтяне установили здесь подслушивающие устройства. Но если и так, то музыка, льющаяся из динамиков, заглушит их жучки.

– Как ты думаешь?

– Равные шансы.

– Ты действительно такой оптимист?

– Да, – улыбнулся Адлер. – Это именно то, что требовалось.

Тебе пришла в голову отличная мысль, Джек.

– Не только мне. Да никто и не поставит это мне в заслугу. Даже не узнают.

– Но мы-то знаем. Ну, за работу.

– Сообщи мне о результатах. Счастливо, Скотт.

– Думаю, что "мазельтов" подходит больше. – Адлер пожал руку Райану. – Мягкой посадки.

Посольский лимузин доставил Райана прямо к трапу самолета, двигатели которого уже работали. Им немедленно дали разрешение на взлет, и самолет оторвался от дорожки менее чем через пять минут после того, как Райан расположился в его салоне. VC-20 устремился на юг, вдоль вытянувшегося Израиля, похожего очертаниями на кинжал, затем через залив Акаба и в воздушное пространство Саудовской Аравии.

Как всегда, Райан смотрел в иллюминатор. Он еще раз подумал о том, что ему предстояло выполнить, но все это было отработано неоднократно в течение прошлой недели, и потому его мозг не спеша пробегал по основным пунктам переговоров, пока Райан глядел на проносящийся далеко внизу пейзаж. Воздух был чист, небо безоблачно, и самолет летел над голой пустыней из песка и камней. Если приземистые кусты и придавали ей какой-то цвет, они были слишком малы, чтобы различать их по отдельности, и в целом создавалось впечатление небритого лица. Джек знал, что большая часть Израиля выглядит именно так, не исключая Синая, где происходили все ожесточенные танковые сражения, и не мог понять, почему люди умирают, защищая такую землю. Но люди сражались за нее на протяжении почти всего периода своего существования на планете. Первые настоящие войны велись здесь – и не прекращались. По крайней мере пока.

Эр-Рияд, столица Саудовской Аравии, находится почти в самом центре страны, которая по размеру равняется территории Соединенных Штатов к востоку от Миссисипи. Правительственный самолет быстро снизился прямо к посадочной дорожке, поскольку воздушное движение здесь не было особенно оживленным. Погода была отличной, поэтому пилот плавно зашел на посадку в международном аэропорте Эр-Рияда. Еще через несколько минут самолет подкатил к грузовому вокзалу, и стюард распахнул передний люк.

После двухчасового пребывания в прохладном кондиционированном воздухе самолета Джеку показалось, что на него пахнуло жаром раскаленной печи. Температура в тени превышала 45 градусов – но тени не было. Солнечные лучи отражались от бетонной поверхности аэродрома, как от зеркала, причем с такой силой, что жгли лицо. Райана встречали советник-посланник посольства США и группа телохранителей. Через несколько секунд он сидел внутри очередного посольского лимузина.

– Как долетели? – спросил заместитель посла.

– Неплохо. Все подготовлено?

– Да, сэр.

Приятно, когда тебя называют "сэр", подумал Джек.

– Ну что ж, за работу.

– Я получил указание проводить вас до самой двери.

– Совершенно верно.

– Вам, наверно, будет интересно, что никто из прессы к нам не обращался. Вашингтон сохраняет происходящее в полной тайне.

– Часов через пять все изменится.

Эр-Рияд выглядел чистым городом, хотя и резко отличался от западных столиц. Контраст с израильскими городами был поразителен. Почти все здесь казалось новым. Всего в двух часах, но зато самолетом. Этот город никогда не был перекрестком цивилизаций, как Палестина. Древние торговые пути далеко обходили Аравию с ее свирепой жарой. Несмотря на то что прибрежное рыболовство и торговые города процветали на протяжении тысячелетий, кочевые народы внутри полуострова вели полуголодное существование, вместе их удерживала только вера в ислам, которая в свою очередь основывалась на святых городах Мекке и Медине. Две вещи изменили все это. Англичане во время первой мировой войны использовали этот регион, чтобы отвлечь силы Оттоманской империи от тех районов, где она могла бы принести гораздо больше пользы своим союзникам – Германии и Австро-Венгрии. И затем, в тридцатые годы, здесь открыли нефть, причем в таком огромном количестве, что нефтяные месторождения Техаса сразу отступили на второй план. После этого сначала изменился арабский мир, а вслед за ним произошли перемены во всем остальном мире.

С самого начала отношения между народами Саудовской Аравии и Западом были весьма деликатными. Саудовцы все еще представляли собой удивительную смесь примитивного и современного. Некоторые племена полуострова всего на одно поколение ушли от кочевой жизни, мало чем отличающейся от жизни в бронзовый век. В то же время существовали замечательные традиции Корана, последователи которого вели суровый, но одновременно поразительно справедливый образ жизни, которые удивительно походили на талмудические традиции иудаизма. Эти племена за короткое время привыкли к богатству, настолько колоссальному, что оно потеряло смысл. "Утонченный" Запад смотрел на них, как на комических прожигателей жизни, тогда как на самом деле они представляли собой всего лишь новых претендентов на место в длинном ряду стремительно разбогатевших наций, среди которых были и Соединенные Штаты. Райан, сам разбогатевший совсем недавно, поглядывал на некоторые здания с сочувствием. Люди со "старыми" деньгами – которые они унаследовали от своих бесцеремонных предков, чьи грубые манеры постарались как можно быстрее забыть, – всегда чувствовали себя неловко в компании тех, кто не получил в наследство, а заработал сам свое состояние. Так обстояло с отдельными лицами, и точно так же относились к нациям. Саудовцы и их арабские братья все еще учились искусству быть единой нацией, не говоря уже о том, как освоить качества богатого и влиятельного народа, однако этот процесс был интересным и увлекательным как для них самих, так и для их друзей. Часть преподанных им уроков была простой и легкой, зато другая часть оказалась тяжелой и жестокой, особенно за последнее время – от их северных соседей. Но арабы усваивали эти уроки в основном успешно, и теперь Райан надеялся, что следующий шаг окажется не слишком трудно осуществимым. Нация становится великой, помогая другим народам достигнуть мира, а не демонстрируя свою военную или экономическую мощь. Чтобы понять это, Америке потребовалось пройти путь от Джорджа Вашингтона до Теодора Рузвельта, чья Нобелевская премия украшает комнату в Белом доме, названную его именем. На это ушло почти сто двадцать лет, подумал Райан, когда автомобиль повернул и замедлил ход. Тедди получил Нобелевскую премию за посредничество в урегулировании крохотного пограничного конфликта, а сейчас мы обращаемся с предложением помочь нам ликвидировать самый опасный очаг напряженности в цивилизованном мире после всего лишь пятидесяти лет действующей государственности. По какому праву позволяем мы себе смотреть свысока на этих людей? Церемония прибытия лиц, уполномоченных своими правительствами, следует правилам таким же деликатным и одновременно нерушимым, как хореография балета. Автомобиль – раньше экипаж – прибывает и останавливается. Должностное лицо – раньше им был ливрейный слуга – открывает дверь. Официальный представитель ждет, полный достоинства, пока гость не выйдет из автомобиля. Гость – если он вежлив, а Райан был вежлив – благодарит кивком слугу. Другое должностное лицо, уже более высокого ранга, сначала приветствует гостя, затем подводит его к официальному представителю. По обеим сторонам дорожки выстроены солдаты – в данном случае это были вооруженные, одетые в военную форму гвардейцы. По очевидным причинам фотографы отсутствовали. Такие церемонии всегда удобнее проводить при температуре ниже сорока градусов, но под навесом была по крайней мере тень. Райана подвели к официальному представителю, ожидавшему его.

– Добро пожаловать в нашу страну, доктор Райан. – Принц Али бин Шейк протянул ему крепкую руку.

– Спасибо, ваше высочество.

– Пройдем внутрь?

– С радостью, сэр. – Скорее, пока я не растаял, подумал Райан. Али провел Райана и заместителя посла внутрь дворца, и здесь дипломат оставил их наедине. Это был действительно дворец – в Эр-Рияде много дворцов, потому что здесь столько принцев королевской крови, – однако Райан подумал, что этот будет правильнее назвать "рабочим" дворцом. По своим размерам он был меньше английских, в которых довелось побывать Райану, и к своему удивлению он заметил, что этот дворец чище. Возможно, это объяснялось более чистым и сухим воздухом региона по сравнению с влажной, с примесью копоти атмосферой Лондона. Кроме того, в нем действовали кондиционеры. Температура внутри помещения вряд ли превышала тридцать градусов, что показалось Райану вполне сносным. Принц был в ниспадающих одеждах, платок на голове удерживала пара колец (или как они там называются, Райан не знал). Слишком поздно он подумал о том, что следовало всем этим поинтересоваться. Правда, сюда должен был прилететь Олден. Чарли знаком с этой частью мира намного лучше его – но Чарли Олден умер, и Джеку пришлось взять это поручение на себя.

В Государственном департаменте и ЦРУ Али бин Шейк считался принцем без портфеля. Он был выше ростом, моложе и худощавее Райана. Судя по имеющимся сведениям, он исполнял обязанности советника короля Саудовской Аравии по вопросам, связанным с иностранными делами и деятельностью спецслужб. По-видимому, Саудовская разведка – подготовленная и обученная англичанами – докладывала ему о собранной информации, но и это было неопределенно – еще одно наследие англичан, относящихся к тайнам куда более серьезно, чем американцы. Несмотря на то что досье на принца Али было весьма толстым, оно состояло главным образом из общих сведений. Принц получил образование в Кембридже, стал армейским офицером и продолжал изучать военное дело в Ливенуорте и центре подготовки в Карлайле, в Соединенных Штатах. В Карлайле принц был самым молодым офицером в своем классе – получил звание полковника в двадцать семь лет, судя по всему, положение принца королевской крови содействовало успешной карьере – и закончил обучение третьим из группы офицеров, в которой первая десятка получила назначение на должности командиров дивизий или равные им. Армейский генерал, рассказывавший Райану об Али, отзывался о своем однокашнике как о молодом человеке с высоким интеллектом и удивительными способностями командира. Али сыграл исключительную роль, когда во время войны с Ираком потребовалось уговорить короля принять американскую военную помощь. Его считали серьезным государственным деятелем, всегда готовым быстро принять решение, но в то же время способным еще быстрее выразить свое неудовольствие – несмотря на изысканные манеры, – стоило только ему прийти к выводу, что его время тратится напрасно.

Райан сразу увидел вход в кабинет принца – у дверей стояли два офицера. Третий распахнул их, низко поклонившись, когда принц в сопровождении Райана вошел в кабинет.

– Я много слышал о вас, – словно мимоходом бросил Али.

– Надеюсь, ничего плохого, – ответил Райан, стараясь чувствовать себя непринужденно.

Али повернулся и посмотрел на него с лукавой улыбкой.

– У нас немало общих друзей в Англии, сэр Джон. Вы по-прежнему хорошо стреляете из пистолета?

– К сожалению, не всегда хватает времени на тренировки, сэр.

Али жестом пригласил Райана сесть.

– Есть вещи, для которых нужно всегда находить время. Они опустились в кресла и приступили к серьезному разговору. Вошел слуга с серебряным подносом, налил кофе и исчез.

– Я искренне сожалею о случившемся с доктором Олденом. Такой умный человек – и так глупо кончил… Пусть же Бог смилуется над его душой. В то же самое время мне давно хотелось встретиться с вами, доктор Райан.

Джек отпил кофе из чашки. Кофе был густым, горьким и невероятно крепким.

– Спасибо, ваше высочество. Хочу также поблагодарить вас за то, что вы согласились принять меня вместо человека, занимавшего намного более значительный пост в нашем правительстве.

– Наиболее успешные переговоры в дипломатической сфере часто начинаются неофициально. Итак, чем могу служить? – Али улыбнулся и откинулся на спинку кресла. Пальцы его левой руки поглаживали бородку. Глаза были темными и жесткими, и, хотя они смотрели на гостя приветливо, атмосфера в кабинете сразу стала деловой.

Он действительно не любит терять время, подумал Райан.

– Моя страна хотела бы выяснить возможность.., то есть представить общие контуры плана, направленного на уменьшение напряженности в этом регионе.

– С Израилем, разумеется. Насколько я понимаю, в данный момент Адлер ведет аналогичные переговоры с израильтянами?

– Совершенно верно, ваше высочество.

– Да, это решительный шаг, – заметил принц с интересом и улыбнулся. – Продолжайте, прошу вас.

– Само собой разумеется, нашим основным мотивом в этом плане является сохранение безопасности государства Израиль, – начал Джек. – Еще до того, как мы с вами родились, Америка и другие страны не предприняли почти никаких мер, чтобы не допустить уничтожения шести миллионов евреев. Моя страна испытывает глубокое чувство вины за этот позорный поступок.

Прежде чем ответить, Али серьезно кивнул головой.

– Мне так и не удалось понять это. Может быть, вы могли бы действовать более успешно, но стратегические решения, принятые Рузвельтом и Черчиллем, были сделаны добросовестно и с лучшими намерениями. А вот случай, когда корабль, полный евреев, отказались принять в портах накануне начала войны, относится к совершенно иной категории. Мне кажется поразительным, что ваша страна отказалась предоставить политическое убежище этим изгнанникам. Строго говоря, однако, никто не предполагал, что может произойти в ближайшем будущем – ни евреи, ни христиане, – а когда все это стало ясным, Гитлер захватил практически всю Европу, и вы уже не могли непосредственно вмешаться в развивающиеся события. К этому времени ваши руководители пришли к выводу, что лучше и проще всего положить конец бойне – это выиграть войну как "можно быстрее. Такое решение представляется логичным. Разумеется, они могли придать политическую окраску операции по "окончательному решению" еврейской проблемы – насколько я помню, именно так называлось происходящее в Германии, но они решили, что с практической точки зрения такой шаг будет малоэффективен. Глядя в прошлое, можно признать, что это оказалось, возможно, не правильным шагом, однако принятое решение не имело целью злой умысел. – Али задумался, давая возможность Райану глубже понять исторический урок. – Как бы то ни было, мы понимаем и условно принимаем причины, заставившие вашу страну стремиться к сохранению государства Израиль. Наше одобрение – как вы сами отлично понимаете это – зависит от вашего признания прав других народов. Эта часть мира не населена одними евреями и дикарями.

– Вот на этом и основывается наше предложение, сэр, – ответил Райан. – Если мы сумеем выработать формулу, при которой признаются все права этих народов, согласитесь ли вы принять план, при котором Америка станет гарантом безопасности Израиля? – Джеку не пришлось, затаив дыхание, ждать ответа на свой вопрос.

– Разумеется. Разве мы не заявляли об этом ясно и недвусмысленно? Какая другая страна, кроме Америки, может гарантировать мир? Если вам понадобится разместить в Израиле войска, чтобы его жители чувствовали себя в безопасности, если вы считаете необходимым заключить договор, чтобы официально закрепить эту гарантию, мы готовы принять это, но что будет с правами арабов?

– Как, по вашему мнению, следует отнестись к этим правам? – спросил Джек.

Принц Али был потрясен таким вопросом. Разве в задачу Райана не входило представить американский план? Он едва не впал в ярость, но сдержался. Али был слишком умен для таких скоропалительных выводов. Он понял, что это отнюдь не ловушка, а коренной поворот в американской политике.

– Доктор Райан, вы умышленно задали этот вопрос, и все-таки он является риторическим. По моему мнению, ответ на него должны дать вы сами.

На изложение Райану потребовалось три минуты.

Али печально покачал головой.

– Мы, доктор Райан, возможно, и будем готовы принять это предложение, но израильтяне никогда не согласятся с ним, даже если мы одобрим его, или, точнее, они отклонят его именно по той причине, что мы согласимся. Им следовало бы принять его, но они не сделают этого.

– Но является ли наше предложение приемлемым для вашего правительства, сэр?

– Мне, разумеется, придется ознакомить с ним остальных министров, но я считаю, что наш ответ будет положительным.

– У вас нет никаких возражений?

Принц поднес ко рту чашку и выпил кофе, затем направил свой взгляд на стену, над головой Райана.

– Мы могли бы предложить несколько иных формулировок, но ни одна из них не меняет сути вашего плана. Мне представляется, что переговоры по этим маловажным вопросам завершатся легко и быстро, поскольку не затрагивают проблем, касающихся других заинтересованных сторон.

– Кто, по вашему мнению, может стать представителем мусульманской стороны?

Али наклонился вперед.

– Мне легко ответить на ваш вопрос. Тут ни у кого не может быть сомнений. Имам мечети Аль-Акса Ахмед бин Юсуф является выдающимся ученым и лингвистом. С ним советуются по вопросам теологии ученые исламского мира. Сунниты, шииты – все прислушиваются к его мнению по этим проблемам. К тому же он родился в Палестине.

– Неужели это так просто? – Райан на мгновение закрыл глаза и с облегчением вздохнул. Значит, он оказался прав. Юсуфа нельзя назвать человеком умеренных политических взглядов, и он призывал к уходу Израиля с Западного берега. Но он одновременно осуждал терроризм с теологических позиций. Юсуф не был идеальным кандидатом, но если он устраивал мусульман, то вполне годился в качестве их представителя.

– Меня удивляет ваша уверенность, доктор Райан, – покачал головой Али. – Я бы даже сказал – излишняя уверенность. Я готов признать, что ваш план является более справедливым, чем рассчитывали я или мое правительство, но ему не суждено осуществиться. – Али замолчал и посмотрел прямо в глаза Райану. – Теперь мне придется спросить себя, являлось ли это вообще серьезным предложением или просто чем-то рассчитанным на видимость беспристрастия.

– Ваше высочество, президент Фаулер выступает перед Генеральной Ассамблеей Организации Объединенных Наций в следующий четверг. Там он представит именно этот план, без всяких изменений, четко и ясно. Мое правительство уполномочило меня пригласить ваше правительство принять участие в официальных переговорах в Ватикане.

Принц был настолько изумлен, что прибегнул к чисто американскому выражению.

– Вы действительно считаете, что удастся осуществить такую штуку?

– Ваше высочество, мы готовы сделать как возможное, так и невозможное, чтобы попытаться.

Али встал и подошел к своему письменному столу. Там он снял телефонную трубку, нажал кнопку и быстро заговорил на языке, совершенно непонятном Райану. Джека охватило внезапное ощущение нереальности происходящего. На арабском языке, как и на иврите, пишут справа налево вместо того, чтобы писать слева направо, и Райан не мог понять, как справляется с этим мозг.

Черт побери, подумал он, это действительно может осуществиться!

Али положил трубку и повернулся к гостю.

– Думаю, настало время встретиться с его королевским величеством.

– Так быстро?

– Одним из преимуществ нашей формы правления является то, что, если один министр хочет встретить другого, ему требуется всего лишь позвонить дяде или двоюродному брату. У нас правительство одной семьи. Надеюсь, ваш президент привык держать свое слово.

– Речь для ООН уже написана. Я сам видел ее. Он надеется обезоружить этим выступлением израильское лобби. Президент готов сделать такой шаг.

– Мне пришлось быть свидетелем их силы, доктор Райан. Даже когда мы сражались бок о бок с американскими солдатами, защищая свою страну, они отказывались предоставить нам снаряжение, необходимое для обеспечения нашей безопасности. Вы полагаете, что теперь это изменится?

– Советский коммунизм умер. Варшавский договор утратил силу. Исчезло столько вещей, что влияли на судьбу мира, в котором я вырос, исчезло навсегда. Настало время избавиться от остатков напряженности на земном шаре. Вы спрашиваете: сумеем ли мы добиться своего? А почему нет? Единственным постоянным фактором в человеческом существовании является движение вперед, сэр. – Джек подумал, что он берет на себя невероятно много, будучи настолько уверенным в своей правоте. Интересно, как справляется со своей задачей Скотт Адлер в Иерусалиме? Адлер не привык бить кулаком по столу, но умел настаивать на своем. Такого не происходило с израильтянами в течение столь продолжительного времени, что Джек не знал, когда это делали – или пытались сделать – в прошлом. Но президент твердо встал на этот путь. Если израильтяне попытаются остановить процесс урегулирования, они могут неожиданно убедиться в своем одиночестве.

– Вы забыли упомянуть Бога, доктор Райан.

– Нет, ваше высочество, – улыбнулся Джек. – В этом все дело, правда?

Принцу Али тоже захотелось улыбнуться, но он сдержался. Время для этого еще не настало. Он сделал жест в сторону двери.

– Автомобиль ждет нас.

* * *

В Пенсильвании, на нью-камберлендском армейском складе, где хранились знамена и флаги всех американских воинских подразделений, начиная с времен Революции, бригадный генерал и профессиональный хранитель положили на стол пыльное полковое знамя, принадлежавшее когда-то Десятому кавалерийскому полку армии США. Вполне возможно, подумал генерал, что частицы пыли на знамени сохранились с последнего похода полковника Джона Грирсона против апачей. Это знамя снова вернется в полк. Им будут пользоваться очень редко – может быть, раз в год. Но по его образцу будет изготовлено новое знамя. Странным казалось то, что подобное происходило именно сейчас – в годы сокращения воинских частей формировалось новое подразделение. Генерал не возражал против этого. Десятый кавалерийский полк прошел славный боевой путь, однако Голливуд не уделил ему внимания, которого он заслуживал. Так, был снят всего один фильм о Черных полках. Десятый кавалерийский полк был одним из четырех полков – это были Девятая и Десятая кавалерийские и Двадцать четвертая и Двадцать пятая пехотные части, – которые сыграли видную роль в завоевании Запада. А полковое знамя восходит к 1866 году. В центре знамени изображен буйвол, потому что индейцы, воевавшие против Десятого кавалерийского полка, считали, что их волосы походят на грубую шерсть американского бизона. Чернокожие солдаты принимали участие в победе над Джеронимо и спасли молодого Тедди Рузвельта во время атаки на холм Сан-Хуан. Это было известно генералу. Пришло время должным образом оценить их заслуги, и, если президент руководствовался политическими соображениями, отдавая такой приказ, какое это имеет значение? Невзирая на политику, у Десятого кавалерийского полка славное прошлое."

– Мне понадобится неделя, – сказал хранитель склада. – Я лично займусь этим. Боже мой, что подумал бы Грирсон, если бы узнал о техническом снаряжении и вооружении своих "буйволов"!

– Действительно, это впечатляет, – согласился генерал. Несколько лет назад он командовал Одиннадцатым механизированным кавалерийским полком. Этот полк все еще находился в Германии, хотя, по мнению генерала, скоро его перебросят домой. Однако историк был прав. Со 129 танками, 228 бронетранспортерами, 24 самоходными орудиями, 83 вертолетами и личным составом в пять тысяч солдат и офицеров современный механизированный кавалерийский полк представлял собой скорее усиленную бригаду, способную быстро передвигаться и наносить мощные удары.

– Где будет их база?

– Формироваться полк будет в Форт-Стьюарте. Что произойдет потом, не знаю. Может быть, послужит пополнением Восемнадцатого воздушно-десантного корпуса.

– Значит, окрасим их в коричневый цвет?

– Наверно. В конце концов, полк воевал в пустыне, правда? – Генерал пощупал знамя. Да, конечно, все еще чувствовались песчинки в ткани – из Техаса, Нью-Мексико и Аризоны. Он подумал: а могли ли солдаты, следовавшие за этим знаменем, предположить, что их полк возродится заново? Может быть.

Глава 6

Маневры

Церемония передачи командования в военно-морском флоте, которая мало изменилась со времени Джона Пола Джонса, завершилась точно по расписанию в 11.24. Ее провели на две недели раньше, чем предполагалось, чтобы дать возможность капитану, оставляющему командование, быстрее приступить к исполнению своих обязанностей в Пентагоне, от которых он с удовольствием бы отказался. Капитан первого ранга Джим Росселли провел подводную лодку "Мэн" через восемнадцать заключительных месяцев ее строительства на верфях "Электрик боутс дивижн" фирмы "Дженерал дайнемикс" в Гротоне, штат Коннектикут: спуск на воду, период окончательного снаряжения, испытания, проводимые самой фирмой, затем ходовые испытания, ввод в строй, первое пробное плавание, окончательное пробное плавание, день испытательных запусков ракет рядом с Порт-Канаверал; прошел на ней через Панамский канал и доставил подводную лодку на базу ракетоносцев в Бангоре, штат Вашингтон. После этого ему оставалось выполнить последнее задание – лодка должна была провести свое первое оборонительное патрулирование в Аляскинском заливе; конечно, "Мэн" был огромным подводным кораблем, но на языке моряков все-таки оставался "лодкой". Теперь патруль закончился, и сейчас, через четыре дня после возвращения в порт, Росселли порывал свои связи с подводной лодкой, передав командование сменщику – капитану первого ранга Гарри Риксу. Разумеется, на самом деле все было несколько сложнее. Ракетные подлодки, начиная с самой первой атомной подводной лодки "Джордж Вашингтон", – уже давно превратившейся в бритвенные лезвия и другие не менее полезные потребительские товары – имели две полные команды, называемые "синей" и "золотой". Смысл этого заключался в том, чтобы ракетные подлодки проводили больше времени в море. И хотя содержание двух команд оказалось дорогим, эффективность подлодок сразу возросла. Теперь ракетные подводные лодки класса "Огайо" в среднем больше двух третей времени находились в море, осуществляя патрулирование, продолжающееся семьдесят дней с перерывами в двадцать пять дней для снаряжения и переоснащения. Поэтому Росселли на самом деле передал Риксу половину командования гигантской подлодкой и полное командование "золотым" экипажем, который сейчас уходил с корабля, освобождая его для "синего" экипажа – именно этот экипаж и будет вести следующий патруль.

После окончания церемонии Росселли последний раз удалился в свою каюту. Он был "опорным" командиром подлодки, и ему принадлежали некоторые особые сувениры нового корабля. Среди них отрезок палубной тиковой доски с просверленными отверстиями для игры в крибидж – владение этой доской являлось частью традиции. То, что командир после одной неудачной попытки больше никогда в жизни не играл в крибидж, не имело значения. Эти традиции не были такими же старыми, как капитан Джон Пол Джонс, но оставались твердыми и нерушимыми, как и полагается традициям. Его бейсбольная фуражка с яркой надписью золотыми буквами "Опорный командир" составит часть постоянной коллекции Росселли, равно как и мемориальная доска с именем подлодки, фотография с подписями всей команды и различные подарки от верфи "Электрик боутс".

– Боже мой, как мне хотелось бы получить один из них! – заметил Рикс.

– Действительно, они очень привлекательны, капитан, – ответил Росселли с печальной улыбкой. Да, жизнь была так несправедлива. Разумеется, лишь самым лучшим офицерам поручали такие задания, которые выполнял он. Росселли командовал атакующей подлодкой "Гонолулу" и на протяжении двух с половиной лет поддерживал ее репутацию стремительного и удачливого судна. Затем ему передали "золотой" экипаж подлодки "Текумсе", и там он снова проявил себя с лучшей стороны. Третье и наиболее необычное командование по необходимости оказалось коротким. Его задачей было наблюдать за окончанием строительства корабля в Гротоне, затем подготовить подлодку для ее первого настоящего командира и экипажа. Сколько времени он командовал подлодкой на плаву? Сто дней? Что-то около того. Он едва успел как следует познакомиться с красавицей.

– Ты сам затрудняешь себе расставание, Росси, – напомнил командир группы подлодок капитан первого ранга (ставший уже кандидатом в контр-адмиралы) Барт Манкузо.

Росселли попытался отшутиться:

– Эй, Барт, между нами, макаронниками, говоря, пожалей меня.

– Знаю, пайзан. Расставаться всегда нелегко. Росселли повернулся к Риксу.

– У меня еще никогда не было такого экипажа. Первый помощник станет отличным командиром – когда придет его время. Корабль в идеальном состоянии. Все системы в полном порядке. Можно не заниматься переоснащенном – напрасная трата времени. Единственное, что вызывает нарекания, это электропроводка в буфетной кают-компании. Какой-то электрик еще на верфи перепутал кабели, и на рубильниках стоят не правильные наименования. В соответствии с правилами придется переделать проводку, вместо того чтобы переставить наименования на рубильниках. Вот и все. Ничего больше.

– Двигатель?

– В отличном состоянии, как сама машина, так и обслуживающий персонал. Ты видел результаты проверки предохранительных систем реактора, правда?

– Да, – кивнул Рикс. Подлодка закончила испытания предохранительных систем реактора с почти идеальными результатами, а это было святая святых атомного сообщества.

– Сонар?

– Мы получили лучшее на флоте оборудование – еще до того, как оно начало поступать на остальные корабли. Нам помог один из твоих старых сослуживцев, Барт, доктор Рон Джонс. Сейчас он работает в "Соносистемз" и даже провел неделю в плавании. Лучевой анализатор функционирует как в сказке. Нужно бы пригладить кое-что в торпедном отсеке, но совсем немного. Думаю, они сумеют сократить время еще на тридцать секунд. Там молодой командир. Между прочим, в торпедном отсеке все ребята молодые. Еще не успели сработаться, хотя и так они ненамного хуже, чем парни на "Текумсе". Будь у меня чуть больше времени, я привел бы их в полный порядок.

– Ничего страшного, – удовлетворенно заметил Рикс. – Черт побери, Джим, мне ведь тоже нужно заниматься чем-то. Сколько контактов тебе удалось установить во время патрулирования?

– С одной подлодкой класса "Акула" – "Адмирал Лунин". Три раза засекал его, ни разу не ближе шестидесяти тысяч ярдов. Вряд ли ему удалось услышать нас. "Адмирал Лунин" так и не повернулся в нашу сторону. Однажды мы сохраняли контакт в течение шестнадцати часов. Там была удивительно спокойная вода, ну и, – Росселли улыбнулся, – я решил следить за ним подольше, с большого расстояния, разумеется.

– Сразу видно командира атакующей подлодки, – усмехнулся Рикс. Сам он всю жизнь плавал на ракетоносцах, и поведение Росселли ему не нравилось. Ну и что? Сейчас не время для критики.

– Действительно, ты собрал немало данных о нем, – вмешался Манкузо, чтобы показать, что он не возражает против действий Росселли. – Хорошая лодка, а?

– "Акула"? Очень хорошая. И все-таки недостаточно хорошая, – ответил Росселли. – Однако меня ничто не будет беспокоить до тех пор, пока мы не научимся следить за этими красавицами. – Он ткнул большим пальцем в сторону палубы "Мэна". – Однажды на "Гонолулу" я попытался угнаться за Ричи Сейцем на "Алабаме", и он ускользнул от меня. Это была моя единственная неудача. Думаю, что Господь Бог сможет найти "Огайо" в океане, но для этого и ему понадобится немало везения.

Росселли совсем не шутил. Атомные ракетные подлодки класса "Огайо" не просто не издавали лишнего шума во время подводного плавания. Уровень шума, излучаемого ими, был даже ниже фоновых звуков океана – что-то вроде шепота во время концерта рок-музыки. Чтобы заметить их, нужно было подплыть к ним почти вплотную, однако на этот случай у подлодок класса "Огайо" были лучшие в мире сонарные системы. Для своих ракетоносцев Военно-морской флот США сделал все возможное. В контракте с фирмой, взявшей на себя строительство подлодок этого класса, оговаривалась предельная скорость не ниже 26 – 27 узлов. Уже первый ракетоносец достиг скорости 28,5 узлов, а "Мэн" во время ходовых испытаний развил 29,1 благодаря новой и удивительно обтекаемой суперполимерной краске. Его винт с семью лопастями позволял развивать скорость почти в 20 узлов без малейшего намека на шумную кавитацию, а реактор почти во всех режимах работал на естественной конвекционной циркуляции, что исключало нужду в потенциально шумных насосах. В этом классе подводных лодок маниакальное стремление военно-морского флота свести шум до минимума достигло своей вершины. Даже лопасти миксера в камбузе были покрыты винилом, чтобы не допустить касания металла о металл. Ракетоносцы класса "Огайо" были такими же аристократами среди подводных лодок, как автомобили "роллс-ройс" среди машин. Росселли повернулся к Риксу.

– Ну что ж, Гарри, теперь она твоя.

– Ты не смог бы передать ее мне в лучшем состоянии, Джим. Пошли, клуб "О" все еще открыт. Я угощу тебя пивом.

– Идем, – ответил бывший командир внезапно охрипшим голосом.

Они вышли из каюты и направились к трапу. Члены экипажа выстроились вдоль коридора, чтобы последний раз пожать руку Росселли. К тому моменту, когда он подошел к трапу, у него на глазах выступили слезы, при спуске на пирс слезы скатывались по щекам. Манкузо понимал чувства Росселли. На его месте он испытывал бы то же самое. Хороший командир всегда питает к своему кораблю и экипажу подлинную любовь, а для Росселли положение было особым. Он командовал несколькими подводными лодками – больше чем сам Манкузо, – и потому оставлять последнюю оказалось особенно трудно. Теперь для Росселли оставалась только штабная работа. Отныне он будет командовать всего лишь письменным столом и больше никогда не станет командиром военного корабля, не займет пост, равный для морского офицера разве что престолу. Разумеется, он будет плавать на кораблях, давать оценку действиям их командиров, проверять идеи и тактическое мышление – но с этого момента он превратится только в гостя, которого терпят по необходимости и никогда не считают желанным. Наиболее неприятным станет то, что отныне ему придется избегать посещения корабля, которым командовал, чтобы экипажу не пришло в голову сравнивать его стиль со стилем нового командира, подрывая таким образом авторитет капитана. Подобная ситуация, подумал Манкузо, походила, наверно, на прощание эмигрантов с родиной – как это было с его предками, последний раз оглядывающимися на берега Италии, зная, что больше никогда не вернутся сюда и что жизнь их изменилась бесповоротно.

Все три офицера разместились в служебном автомобиле Манкузо, чтобы ехать на прием в офицерский клуб. Росселли положил на пол свои сувениры, достал носовой платок и вытер слезы. Как это несправедливо! Оставить мостик такого корабля, чтобы превратиться в какого-то телефониста в штабе морских операций. Должность в объединенном комитете начальников штабов! Черт бы побрал эту должность! Росселли высморкался и задумался над береговой службой, где пройдет остаток его карьеры морского офицера.

Манкузо отвернулся, уважая чувства соратника.

Рикс недоумевающе покачал головой. Стоит ли проявлять такие эмоции. Он уже думал о том, что сделать в первую очередь. Значит, торпедный отсек еще не сумел добиться быстроты, положенной по нормативам? Ничего, он примет меры! А первый помощник – мастер своего дела. Гм… Какой командир не любит похвалить своего помощника? Если этот Росселли считает, что помощник уже готов занять пост капитана, это значит, что сам помощник чувствует свою силу и не станет с готовностью выполнять приказы. Риксу уже приходилось встречаться с такими. Им нужно напомнить, кто хозяин на корабле. Рикс знает, как сделать это. Но были и хорошие новости, самые лучшие – атомный реактор в полном порядке. Рикс был воспитан в традициях военно-морских сил, одержимых заботой об атомном реакторе. Командир группы ракетоносцев Манкузо слишком равнодушно относится к этому вопросу, подумал Рикс. Так же, как, наверно, и Росселли. Допустим, предохранительные системы реактора выдержали испытание – ну и что? На его корабле БЧ-5 должна быть готова к таким испытаниям каждый день! Одной из проблем подлодок класса "Огайо" является то, что системы работают слишком хорошо и надежно, поэтому команда воспринимает это как нечто само собой разумеющееся. И особенно после успешных испытаний предохранительных систем реактора. Самодовольство – предвестник катастрофы. А эти парни, командовавшие атакующими подлодками, и их глупый склад ума! Преследовать подлодку класса "Акула"! Даже на расстоянии шестидесяти тысяч ярдов – только безумец пойдет на подобный риск. Понимает ли он, что делает?

Сам Рикс придерживался лозунга сообщества командиров ракетоносцев: мы прячемся с гордостью (менее вежливая интерпретация этого же лозунга звучала так: морские цыплята). Но чего стыдиться? Если тебя не могут найти, никто не причинит тебе вреда. Ракетоносцы не должны искать неприятностей. Задача этих судов заключалась в том, чтобы избегать их. Если уж на то пошло, атомные ракетоносцы не предназначены для ведения боевых действий против других кораблей. Рикса поразило, что Манкузо не выразил своего неудовольствия тем, что Росселли рисковал своим кораблем.

Все-таки это придется принять во внимание. Манкузо не сделал выговора Росселли, даже похвалил.

Манкузо командовал группой ракетоносцев, одним из которых был "Мэн". Он был награжден двумя медалями за безупречную службу. Разумеется, несправедливо, что прирожденному командиру ракетоносца приходится подчиняться кретину, привыкшему командовать атакующими подлодками, но что поделаешь? Манкузо, судя по всему, нравились агрессивные капитаны – а ведь именно он будет составлять доклад о профессиональном соответствии командира его должности. В этом и заключалось зерно истины, правда? Рикс был честолюбив. Ему хотелось занять пост командира группы ракетоносцев, затем провести некоторое время в Пентагоне, получить далее звезду контр-адмирала, назначение командующим соединения подлодок – было бы неплохо переехать в Пирл-Харбор, потому что ему нравились Гавайские острова, – затем еще некоторое время в Пентагоне… Рикс был человеком, который наметил свою карьеру еще до того, как стал лейтенантом. И пока он в точности следовал Морскому уставу, точнее, любого другого офицера, и не свернет с избранного им пути.

Вот только он не предполагал, что получит в начальники бывшего командира атакующих подлодок. Придется перестроиться. Ну что ж, он и на это способен. Если русская "Акула" попадется ему во время очередного патрулирования, он поступит точно так, как поступил Росселли, – только, разумеется, более эффективно. У него не будет другого выхода. Манкузо ожидает от него именно такого поведения, и Рикс понимал, что он соревнуется с командирами тринадцати других ракетоносцев. Чтобы стать командиром группы подлодок, ему нужно оказаться лучшим из четырнадцати. А чтобы оказаться лучшим, придется проделать то, что произведет впечатление на командира группы. Итак, решено – чтобы его карьера и дальше развивалась столь же успешно, как и предыдущие двадцать лет, он должен предпринять некоторые шаги, новые и странные для него. Риксу не хотелось бы делать этого, но ведь нужно заботиться о своей карьере, правда? Он знал – наступит время и когда-нибудь в углу его кабинета в Пентагоне будет висеть адмиральский флаг. Таково его предназначение, и ради него Рикс готов перестроиться. Вместе с адмиральским флагом он получит штаб, лимузин с шофером, личное место для стоянки автомобиля на акрах асфальтовых площадок вокруг Пентагона и дальнейшее стремительное продвижение наверх, в результате которого, если ему повезет, он окажется в кабинете Управления морскими операциями – или, еще лучше, на посту директора Морских реакторов, который, хотя формально и уступает посту директора Управления, но автоматически влечет за собой восемь лет исполнения обязанностей. Рикс знал, что он более пригоден именно для такой должности. Директор Морских реакторов устанавливает стратегию развития всего ядерного сообщества ВМС. Именно им подписываются правила. Подобно тому как Библия открывает путь спасения для евреев и христиан, устав и правила эксплуатации морских реакторов прокладывают дорогу к адмиральским погонам. Рикс всегда следовал уставу и правилам. Он был блестящим инженером.

* * *

Дж. Роберт Фаулер показал, что человеческие качества не чужды и ему, подумал Райан. Совещание проводилось на жилом этаже Белого дома, потому что система кондиционирования воздуха в Западном крыле ремонтировалась, и обжигающие лучи солнца, врываясь сквозь окна Овального кабинета, делали пребывание в нем невозможным. Вместо этого они разместились в верхней гостиной, той самой, где во время проведения "неофициальных" ужинов для пятидесяти – или что-то в этом роде – гостей, которые любил президент, выстраивалась очередь к буфету за закусками. Старинные кресла стояли вокруг большого обеденного стола в комнате, стены которой были расписаны фресками, изображающими исторические сцены. Более того, совещание проводилось в неофициальной атмосфере. Фаулер так и не смог привыкнуть к требованиям, которые предъявляла к нему должность президента. Когда-то он был федеральным прокурором, затем адвокатом, защищавшим преступников в суде, наконец, с головой погрузился в политику. Таким образом, вся его жизнь протекала в рабочей обстановке, где предпочитали носить развязанные галстуки и закатывали до локтя рукава рубашек. Райану казалось очень странным, что, несмотря на все это, президент был холоден и строг в своих отношениях с подчиненными. И уж совсем странным было то, что он вошел в комнату, держа в руках спортивный раздел газеты "Балтимор сан", который президент предпочитал спортивным разделам всех столичных газет. Президент Фаулер был отчаянным футбольным болельщиком. Первые товарищеские игры Национальной футбольной лиги стали уже достоянием истории, и теперь он рассчитывал шансы команд в наступающем сезоне. Заместитель директора ЦРУ пожал плечами и решил остаться в пиджаке. Джек знал, что у президента сложный и противоречивый характер, а поступки таких людей обычно непредсказуемы.

Ради этого совещания президент заранее предпринял шаги, чтобы изменить намеченный распорядок дня. Он сел во главе стола прямо под вентиляционным отверстием, откуда вырывался поток прохладного воздуха, и даже улыбнулся присутствующим, которые размещались вокруг стола. Слева от Фаулера сидел Дж. Деннис Банкер, министр обороны. Перед тем как занять этот пост, он был исполнительным директором фирмы "Аэроспейс инкорпорейтед", а еще раньше – летчиком-истребителем и совершил сотню боевых вылетов в начале вьетнамской войны. Затем Банкер ушел с военной службы и основал компанию, которую Превратил в гигантский концерн с многомиллионным оборотом, охвативший южную часть Калифорнии. Когда Фаулер пригласил его занять пост министра обороны, Банкер отказался от всех коммерческих дел и сохранил под своим контролем только одно предприятие – футбольную команду "Нападающие из Сан-Диего". Во время его утверждения Конгрессом было немало шуток по этому поводу – ходили слухи, что президент назначил Банкера на пост министра обороны именно из-за его любви к американскому футболу. Банкер составлял исключение в администрации Фаулера – по своим политическим взглядам являлся "ястребом", знающим специалистом в вопросах обороны, так что к его мнению прислушивались профессиональные военные. Хотя Банкер оставил ВВС в звании капитана, он имел три креста за проявленную храбрость – неоднократно пробивался на своем Ф-105 к центру Ханоя. Деннис Банкер повидал жизнь. С капитанами он мог беседовать по тактическим вопросам, а с генералами – обсуждать стратегию. Его уважали как военные, так и политические деятели, а такое было редкостью.

Рядом с Банкером сидел Брент Талбот, государственный секретарь. Бывший профессор политологии в Северо-западном университете, Талбот в течение ряда лет был другом и союзником президента. Ему было семьдесят лет и со своими роскошными седыми волосами, окаймляющими его бледное умное лицо, Талбот выглядел не столько ученым, сколько старомодным джентльменом – правда, у него имелось поразительно развитое чувство, когда следует нанести решающий удар. Много лет Талбота приглашали участвовать в президентском совете по иностранным делам, а также в бесчисленном множестве других комиссий. Наконец он занял пост, где мог сам формировать политику в отношениях с иностранными государствами. Талбот не проявлял особой симпатии к политическим деятелям и вот теперь, после стольких лет, ему удалось сделать ставку на Фаулера – и выиграть. Нужно отдать ему справедливость – Талбот обладал даром предвидения. Изменения в отношениях между Востоком и Западом показали государственному секретарю, что представилась историческая возможность изменить лицо мира, и он захотел, чтобы его имя было связано с этими переменами.

Справа от президента занял место Арнолд ван Дамм, руководитель его аппарата. В конце концов, это было совещание, посвященное политическим проблемам, и совет по этим вопросам был исключительно важен. Рядом с ван Даммом сидела Элизабет Эллиот, новый помощник президента по национальной безопасности. Райан заметил, что сегодня она выглядела подчеркнуто строго и была одета в дорогое платье с тонким дымчатым шарфом, повязанным на красивой стройной шее. Справа от нее разместился Маркус Кабот, директор ЦРУ, начальник Райана.

Менее важные участники совещания занимали, разумеется, места в стороне от сильных мира сего. Райан и Адлер сидели у дальнего конца стола, подальше от президента. Кроме того, отсюда им было хорошо видно главных участников совещания, что являлось немаловажным, когда они начнут излагать свою точку зрения.

– Думаешь, настало твое время, Деннис? – обратился президент к своему министру обороны.

– Ничуть в этом не сомневаюсь, – кивнул Банкер. – Мне пришлось долго ждать, однако с двумя новыми линейными мы точно пробьемся в Денвер в этом году.

– И там встретитесь с "Викингами", – заметил Талбот. – Скажи, Деннис, у тебя было право выбора. Почему ты не воспользовался этим и не пригласил Тони Уиллса?

– У меня уже есть три хороших полузащитника. Теперь мне были нужны линейные, а этот парень из Алабамы – просто чудо.

– Ты пожалеешь об этом, – покачал головой государственный секретарь. Тони Уиллс был студентом Северо-западного университета, членом студенческой футбольной команды звезд, стипендиатом Родса, обладателем премии Хайсмана. Именно он почти в одиночку восстановил славу футбольной команды своего университета. К тому же Уиллс был любимцем Талбота. По общему мнению, он являлся исключительно одаренным молодым человеком, и уже начались разговоры о его политической карьере. Райану это казалось преждевременным, даже в быстро меняющейся политической атмосфере Америки. – Он еще покажет тебе – уже в третьей игре футбольного сезона. И затем при розыгрыше суперкубка, если твоя команда сумеет добраться до финала, в чем я сомневаюсь, Деннис.

– Посмотрим, – фыркнул Банкер.

Президент, раскладывающий перед собой бумаги, засмеялся. Лиз Эллиот – Райан заметил с расстояния в двадцать футов – безуспешно пыталась скрыть неодобрение. Она уже аккуратно разложила перед собой бумаги, приготовила ручку, чтобы делать заметки в случае необходимости, и с нетерпением ждала, когда закончится этот бесцельный, пригодный для мужской раздевалки, но уж никак не для Белого дома разговор. Ну что ж, она добилась своего – получила пост, к которому стремилась, если даже для этого и потребовалась смерть человека, занимавшего его раньше. Райан теперь знал все подробности происшедшего.

– Откроем наше совещание, пожалуй, – произнес президент Фаулер. Наступила тишина. – Мистер Адлер, расскажите нам, что происходило во время вашей поездки?

– Спасибо, господин президент. По моему мнению, почти все проблемы решены. Ватикан полностью согласен с нашим предложением и готов принять у себя участников переговоров в любое время.

– Какова была реакция Израиля? – спросила Лиз Эллиот, чтобы продемонстрировать свое знание предмета.

– Можно было ждать лучшего, – бесстрастно заметил Адлер. – Они примут участие в переговорах, но я ожидаю серьезное сопротивление с их стороны.

– Насколько серьезное?

– Они примут все меры, чтобы уклониться от твердого согласия. По их мнению, в нашем предложении есть что-то подозрительное.

– Этого следовало ожидать, господин президент, – заметил Талбот.

– А как восприняли это саудовцы? – Фаулер глянул на Райана.

– По моему мнению, сэр, они примут его. Принц Али проявил настоящий оптимизм. Мы провели целый час у короля, и его реакция была осторожной, но в целом позитивной. Больше всего их беспокоит позиция Израиля. По их мнению, израильтян, не согласятся с этим предложением, какое бы давление на них Ди оказывали. В этом случае Саудовская Аравия может оказаться в двусмысленном положении. Но если не принимать этого во внимание, саудовцы проявили готовность согласиться с проектом предложения и принять участие в его осуществлении. Они предложили кое-какие изменения – я указал это в своем отчете. Как вы сами могли убедиться, господин президент, ни одно из них не вызывает опасений. Более того, две поправки будут способствовать улучшению плана.

– Русские?

– Ими занимался Скотт, – ответил госсекретарь Талбот. – Они полностью согласны, однако тоже считают, что Израиль может возражать. Позавчера президент Нармонов прислал нам телеграмму. В ней говорится, что это предложение соответствует политическому курсу его государства. Они готовы подтвердить свою готовность ограничить продажу вооружений в этом регионе исключительно нуждами обороны.

– Неужели? – воскликнул Райан.

– Видишь, одно из твоих предсказаний уже не сбылось, правда? – усмехнулся директор ЦРУ.

– О чем вы там говорите? – спросил президент.

– Дело в том, господин президент, что продажа оружия в этом регионе – настоящая дойная корова для Советов. Сокращение поставок оружия означает для них потерянные миллиарды в твердой валюте – а сейчас они нуждаются в ней, как никогда раньше.

– Я действительно не ожидал этого. – Райан откинулся на спинку кресла.

– Кроме того, они хотят, чтобы в переговорах принимали участие и их представители. Мне это видится приемлемым. Ограничение продажи оружия – если мы сумеем продвинуться до этого пункта договора – явится дополнительной статьей, касающейся только Америки и Советов.

Лиз Эллиот улыбнулась Райану. Она предсказала вероятность подобного шага Советов.

– В качестве компенсации русские хотят помощи в виде поставок сельскохозяйственных товаров и торговых кредитов, – продолжал Талбот. – Должен сказать, это кажется мне очень выгодным. Помощь русских в осуществлении нашего плана исключительно важна. С другой стороны, имеет для них немалое значение. Таким образом, выигрывают обе стороны. К тому же у нас избыток пшеницы, она только занимает место в хранилищах.

– Значит, единственный камень преткновения – позиция Израиля? – Президент Фаулер обвел глазами сидящих за столом. Все участники совещания согласно закивали. – Насколько она непреодолима?

– Джек, – повернулся Кабот к своему заместителю, – как реагировал на это Авраам Бен-Иаков?

– Накануне моего вылета в Саудовскую Аравию мы с ним обедали. Он выглядел весьма расстроенным. Мне неизвестна его позиция. Я был не настолько откровенен, чтобы он мог предупредить свое правительство и…

– Что значит "не настолько", Райан? – резко прервала его Эллиот.

– Это значит, что я ничего ему не сказал, – ответил Райан. – Посоветовал подождать дальнейшего развития событий. Разведывательным службам такое не очень нравится. Думаю, он чувствовал, что что-то происходит, но так и не узнал ничего определенного.

– Когда я рассказал им о нашем предложении, они выглядели крайне удивленными, – поддержал Адлер Райана. – Они явно чего-то ждали, но не того, что я им преподнес.

Госсекретарь подался вперед.

– Господин президент, на протяжении двух поколений Израиль жил с мыслью, что только он и никто больше несет ответственность за собственную национальную безопасность. Это превратилось у израильтян почти в манию – они верили в это, хотя ежегодно мы поставляли им огромное количество вооружений и обеспечивали деньгами. Так что официальная политика израильского правительства опирается на такое представление, как на реальность. Их неотступно преследует страх – боязнь, что, доверив свою безопасность доброй воле иных стран, они станут уязвимыми и не смогут защитить себя в нужный момент.

– Слушать все это уже надоело, – холодно заметила Лиз Эллиот.

Не надоело бы, если бы шесть миллионов твоих соплеменников превратились в дым крематориев, подумал Райан. Господи, неужели нас уже не трогает память об истреблении, которому подвергли евреев?

– Полагаю, мы все единодушны в том, что двусторонний договор между Соединенными Штатами и Израилем получит единодушное одобрение Сената, – произнес Арни ван Дамм, впервые взяв слово.

– Насколько быстро мы сумеем развернуть необходимые воинские формирования на территории Израиля? – поинтересовался президент.

– С того момента, как вы нажмете кнопку, сэр, для этого потребуется примерно пять недель, – ответил министр обороны. – Уже сейчас формируется Десятый механизированный кавалерийский полк. В общем-то это часть, обладающая мощью тяжелой бригады. Она способна разбить – точнее уничтожить – любую бронетанковую дивизию арабов. Кроме того, мы добавим – для вида – подразделение морской пехоты, а после того, как договоримся о базировании наших кораблей в Хайфе, у нас в восточной части Средиземного моря почти неотлучно будет находиться авианосная группа. А вместе с авиакрылом истребителей-бомбардировщиков Ф-16, базирующимся на Сипилии, – это мощная сила. К тому же и военным такое не может не понравиться. Они смогут готовить войска на большой территории. Мы станем пользоваться нашей базой в пустыне Негев точно так же, как и Национальным центром подготовки в Форт-Ирвине. Нет лучшего способа поддерживать на высоком уровне боевую подготовку, чем постоянная и непрерывная тренировка. Разумеется, на это потребуются немалые ассигнования, но…

– Но мы готовы пойти на это, – перебил его спокойным голосом Фаулер. – Решение ближневосточной проблемы стоит любых денег, и у нас не возникнет трудностей с выделением средств при рассмотрении этого вопроса в конгрессе, не правда ли, Арни?

– Всякий конгрессмен, который попытается возражать, навсегда поставит точку на своей карьере, – уверенно ответил начальник аппарата президента.

– Значит, все дело в том, чтобы преодолеть сопротивление израильтян? – спросил Фаулер.

– Совершенно верно, господин президент, – ответил Талбот за всех присутствующих.

– Итак, как лучше всего убедить их? – Вопрос президента был чисто риторическим. Ответ был очевиден. Правительство Израиля, находящееся сейчас у власти, подобно предыдущим правительствам на протяжении последних десяти лет, представляло собой неустойчивую коалицию нескольких политических групп с различными интересами. Стоило Вашингтону подтолкнуть его – и оно рухнет. – Какова позиция остального мира?

– Страны НАТО не станут возражать. – Раньше, чем Талбот успел открыть рот, ответила Эллиот. – Остальные страны – члены ООН согласятся с нами, исламский мир последует их примеру. Если Израиль станет сопротивляться, он окажется в полной изоляции.

– Мне бы не хотелось оказывать на Израиль слишком сильное давление, – заметил Райан.

– Это не входит в вашу компетенцию, доктор Райан, – ответила Эллиот сладким голосом. Несколько лиц повернулись в его сторону, глаза кое-кого недовольно сузились – никто не поддержал Райана.

Наступила неловкая тишина.

– Вы совершенно правы, доктор Эллиот, – произнес наконец Райан. – Однако не менее справедливо и то, что слишком явное давление окажет воздействие, противоположное тому, на которое рассчитывает президент. Кроме того, существуют еще и моральные соображения.

– О моральной стороне дела, доктор Райан, мы позаботимся, – сказал президент. – Здесь все просто: в этом регионе было достаточно войн, и пришло время положить им конец. Наш план рассчитан именно на это.

"Наш план", отметил про себя Райан. Глаза ван Дамма дрогнули, но он промолчал. Джек понял, что в этой комнате он в одиночестве – таком же, на которое президент собирался обречь Израиль. Наклонив голову, он посмотрел в свои записи. Подумаешь, "моральная сторона дела", пронеслась у него гневная мысль. Просто желание оставить отпечатки своих ног в песках времени, стремление создать политический капитал, представив себя Великим Миротворцем. Но сейчас не время быть циником, и хотя план больше не принадлежал Райану, он утешался тем, что его осуществление принесет немалую пользу миру.

– Допустим, нам придется оказать на них давление, – произнес президент Фаулер тихим голосом. – Как? Ничего жесткого, просто послать им четкий и ясный сигнал.

– На следующей неделе мы собирались направить Израилю крупную партию запасных частей для военно-воздушных сил. Они заменят радиолокационные системы на всех истребителях-бомбардировщиках Ф-15, – заметил министр обороны Байкер. – Есть и другие поставки, но радиолокационные системы представляют для них наибольший интерес. Мы сами устанавливаем эти совершенно новые приборы. То же самое относится и к системам запуска ракетных снарядов на самолетах Ф-16. В вопросах обороны страны израильтяне больше всего полагаются на военно-воздушные силы. И если мы – по техническим причинам – задержим названные поставки, они сразу поймут, что от них требуется.

– И это можно осуществить без лишнего шума? – спросила Эллиот.

– Мы дадим им понять, что скандал не поможет, – произнес ван Дамм. – Если речь президента на заседании Ассамблеи ООН будет хорошо принята – а этого следует ожидать, – у нас появится возможность обезоружить израильское лобби в нашем конгрессе.

– Может быть, есть смысл смягчить обстановку и предложить им более крупные поставки оружия вместо того, чтобы выводить из строя системы, уже находящиеся у них на вооружении. – Это была последняя попытка Райана.

Эллиот тут же оборвала его:

– Мы не можем позволить себе подобное.

– Вряд ли удастся выделить дополнительные ассигнования на оборону из нашего бюджета, даже ради помощи Израилю, – согласился с нею ван Дамм. – У нас просто нет денег.

– Мне бы хотелось предупредить их заранее – если мы действительно собираемся давить на них, – заметил государственный секретарь.

– Нет. Если нужно, чтобы они поняли, следует сделать это решительно и без колебаний, – качнула головой Лиз Эллиот. – Им нравится сила. Они поймут.

– Отлично. – Президент сделал последнюю пометку у себя в блокноте. – Итак, храним полное молчание до речи на будущей неделе. Я внесу в нее изменения и приглашу израильтян принять участие в официальных переговорах через две недели в Риме. Мы дадим им понять, что либо они соглашаются с планом, либо последствия окажутся тяжелыми для них. И подчеркнем, что на этот раз это не блеф. Дабы они поняли, что от них требуется, сделаем так, как рекомендует министр обороны Банкер, и неожиданно. Есть еще замечания?

– Если что-то просочится?.. – тихо спросил ван Дамм.

– Как обстоят дела в Израиле? – Эллиот посмотрела на Скотта Адлера.

– Я сказал им, что проблема в высшей степени щекотливая, но…

– Брент, свяжись по телефону с их министром иностранных дел и предупреди его, что, если они поднимут шум до моего обращения к делегатам ООН, их ждут серьезные неприятности.

– Хорошо, господин президент."

– Что касается лиц, принимавших участие в этом совещании, отсюда никакой информации просочиться не должно. – Замечание президента было явно адресовано тем, кто сидел у дальнего конца стола. – Совещание закончено.

Райан собрал бумаги и вышел в коридор. За ним тут же последовал Маркус Кабот.

– Когда ты научишься не открывать рот, Джек?

– Послушайте, директор, если мы надавим на них слишком сильно…

– То добьемся своего.

– По-моему, это – неверный и глупый шаг. Да, мы добьемся своего. Пусть на это уйдет несколько лишних месяцев, но они все равно согласятся. Бессмысленно угрожать им.

– Президент хочет, чтобы все было сделано в соответствии с его пожеланиями. – Кабот повернулся и пошел прочь.

– Хорошо, сэр, – ответил Джек ему в спину.

Дискуссия была закончена.

В коридор вышли остальные. Талбот кивнул Райану и подмигнул. Никто больше даже не посмотрел в его сторону. Потом Адлер о чем-то пошептался со своим боссом и подошел к Райану.

– Удачная попытка, Джек. Несколько минут назад тебя едва не вышвырнули с твоего поста.

Эти слова изумили Райана. Неужели в его обязанности не входит говорить то, что он думает?

– Послушай, Скотт, если мне нельзя выражать свою…

– Да, нельзя. Нельзя возражать президенту – по крайней мере этому. Твое положение в правительстве недостаточно высоко, чтобы убедить его в том, что он ошибается. Брент хотел было сказать именно это, но ты опередил его – и проиграл. Более того, заставив президента занять непримиримую позицию, ты не оставил Талботу возможностей маневрировать. Так что в следующий раз лучше помолчи.

– Спасибо за поддержку. – В голосе Райана прозвучала обида.

– Да пойми же, Джек, ты сам все испортил. Ты высказал правильные соображения, но выбрал ошибочную форму. Пусть это будет тебе уроком. – Адлер помолчал. – Между прочим, босс высоко оценил твою деятельность в Эр-Рияде. Если научишься молчать, когда требуется, сказал он, цены тебе не будет.

– Ну что же, и на том спасибо. – Адлер был совершенно прав, и Райан понимал это.

– Ты сейчас куда?

– Домой. Сегодня мне нечего делать в Управлении.

– Тогда поехали с нами. Брент хочет поговорить с тобой. Пообедаем у меня в кабинете. – Адлер повел Райана к лифту.

* * *

– Ну, а ваше мнение? – спросил президент, все еще сидя за столом.

– Мне кажется, что все развивается как нельзя лучше, – ответил ван Дамм. – Особенно если удастся осуществить это перед выборами в конгресс.

– Да, завоевать еще несколько мест было бы недурно, – согласился Фаулер. Первые два года его администрации прошли тяжко. Проблемы с бюджетом, усугубленные экономическими трудностями, которые никак не могли выровняться, усложнили осуществление его программ. В результате его стиль управления страной сопровождался в основном не восклицательными, а вопросительными знаками. Предстоящие выборы в конгресс, намеченные на ноябрь, станут первым пробным камнем и продемонстрируют, насколько новый президент популярен – или непопулярен – в стране. Первые результаты опроса населения оказались крайне неопределенными. Традиционно партия президента обычно теряла несколько мест в конгрессе, но Фаулер не мог себе этого позволить. – Жаль, конечно, что придется оказать давление на израильтян, но…

– С политической точки зрения это окажется выгодным.., если удастся заключить договор.

– Удастся, – откликнулась Эллиот. – Надо только не опоздать, и тогда к шестнадцатому октября договор будет утвержден сенатом.

– Ты очень честолюбива, Лиз, – заметил Арнолд. – Ну ладно, мне пора за работу. Если позволите, господин президент…

– До завтра, Арни.

Фаулер подошел к окнам, выходящим на Пенсильвания-авеню. Обжигающие волны августовского зноя колыхали воздух над тротуарами и мостовыми. На противоположной стороне улицы, в сквере Лафайета, виднелись два лозунга сторонников антиядерного движения. Фаулер недовольно фыркнул. Неужели эти глупые хиппи не понимают, что атомные бомбы ушли в историю? Он повернулся к своему помощнику по национальной безопасности.

– Пообедаешь со мной, Элизабет?

– С удовольствием, Боб, – улыбнулась доктор Эллиот своему боссу.

* * *

От увлечения брата наркотиками осталась только одна полезная вещь – деньги. Он оставил после своей смерти почти сто тысяч долларов – в старом потрепанном чемодане. Марвин Расселл взял деньги и переехал в Миннеаполис, где купил хорошую одежду, пару приличных чемоданов и билет. Среди многих полезных навыков, которые он приобрел в тюрьме, было то, как должным образом изменить не только имя, но и весь свой образ. Сейчас у него было три варианта, включая паспорта, о которых не было известно полиции. Кроме того, в тюрьме его научили, как стать незаметным. Купленные им костюмы были приличными, но не бросались в глаза. Он приобрел билет на рейс, который, по его расчетам, будет полупустым, и сэкономил таким образом пару сотен долларов. Оставленные братом деньги – 91 тысяча 545 долларов – нужно было растянуть на длительное время, а он знал, что жизнь там, куда он направляется, дорогая. В то же время жизнь там и очень дешевая, хотя и не в финансовом выражении. Однако давным-давно Марвин понял, что воин должен быть готовым и к этому.

Во Франкфурте он сделал пересадку и полетел на юг. Будучи умным и дальновидным человеком, Марвин однажды, года четыре назад, принял участие в чем-то вроде международной конференции. Ради этого он принес в жертву один из своих паспортов и созданный соответственно ему образ. На этой конференции Марвину удалось установить несколько полезных контактов, но самое главное – он узнал, как в случае необходимости связаться с нужными ему людьми. Международное сообщество террористов отличается крайней осторожностью и недоверием. И понятно почему – ведь против них сконцентрировали свои силы все организации правопорядка. Он так и не узнал, насколько ему повезло: из троих, с кем он сумел установить контакт, за одним давно следили, а еще двоих – членов "Красных бригад" – незаметно арестовали вскоре после конференции. Однако Расселл воспользовался одной из явок, еще продолжавших функционировать. Этот контакте? направил его в Афины на встречу за ужином, где его подвергли проверке и допустили к дальнейшему прохождению по тайным каналам. Расселл поспешно вернулся в свой отель – местная пища ему не нравилась – и сел, терпеливо ожидая звонка. Сказать, что он нервничал – значит не сказать ничего. Несмотря на всю свою природную осторожность, Марвин знал, насколько он уязвим. У него не было даже карманного ножа, чтобы защитить себя – путешествовать с оружием было слишком опасно, – и любой полицейский, опознавший его, мог без труда пристрелить Марвина. Что, если канал, по которому его направили, находится под наблюдением полиции? Если это так, то его арестуют прямо в отеле – или заманят в хитро поставленную ловушку, из которой ему вряд ли удастся спастись живым. Европейские полицейские далеко не так строго соблюдают конституционные права, как их американские коллеги, – но эта мысль исчезла едва возникнув. Разве агенты ФБР проявили милосердие к его брату?

Проклятье! Еще один воин племени сиу погиб, пристреленный как собака. Ему не дали даже спеть предсмертную песнь. Но они заплатят за это. Однако лишь в том случае, подумал Марвин Расселл, если он останется в живых.

Он сидел у окна в темной комнате – свет Марвин выключил – и следил за транспортом на улице в ожидании, когда зазвонит телефон, и настороже на случай появления полицейского автомобиля. Как заставить их заплатить за смерть брата и другие несчастья, причиненные его племени? – думал он. Расселл не знал этого да и не особенно беспокоился. Лишь бы ему поручили что-нибудь важное. Деньги он уложил в пояс. Но тут Марвина подвела его атлетическая фигура – толстый пояс с деньгами трудно спрятать на тонкой мускулистой пояснице. Однако Расселл понимал, что он не может позволить себе расстаться с деньгами – что тогда станет он делать? Следить за тратой денег было непросто. Марки в Германии, драхмы здесь… К счастью, билеты на самолет он покупал за доллары. Именно по этой причине Расселл старался летать на американских авиалиниях и совсем не потому, что ему нравился звездно-полосатый флаг на хвостовом стабилизаторе авиалайнеров. Зазвонил телефон. Расселл поднял трубку.

– Слушаю.

– Завтра, в половине десятого, возле отеля, с чемоданом, готовый к полету. Понятно?

– В половине десятого, ясно. – На противоположном конце линии трубку положили раньше, чем он успел произнести что-то.

– Хорошо, – пробормотал Расселл. Он встал и подошел к кровати. Дверь была заперта на два оборота, предохранительная цепочка на месте, а ручку двери Расселл подпер стулом. Он сел и задумался. Если это ловушка, его захватят прямо перед отелем – или увезут в машине и арестуют потом, чтобы не привлекать внимания прохожих. Но уж, конечно, не захотят договариваться о встрече и потом врываться в отель и ломать дверь. Наверно, не захотят. Трудно сказать, как мыслят полицейские, правда? Поэтому он лег спать не раздеваясь, в джинсах и поясе с деньгами вокруг талии. В конце концов, ему надо опасаться и воров…

Здесь солнце встало так же рано, как и дома. Как только первые оранжевые лучи заглянули в окна, Расселл проснулся. Приехав в отель, он попросил, чтобы его разместили в номере с окнами на восток. Он помолился солнцу и приготовился к отъезду. Завтрак Расселл заказал заранее, и его доставили в номер – это стоит несколько лишних драхм, но какое это имеет значение? Он уложил те немногочисленные вещи, которые достал из чемодана, и к девяти уже был готов и очень нервничал. Если с ним что-нибудь случится, то это произойдет в ближайшие тридцать минут. Не исключено, он умрет еще до обеда, – в чужой стране, далеко от духов своего племени. Вернут ли его тело для погребения в Дакоту? Вряд ли. Он просто исчезнет с лица Земли. Действия, которые он приписывал полицейским, ничем не отличались от тех, которые предпринял бы он сам, но разумная тактика воина соответствовала тактике его противника, правда? Расселл расхаживал по комнате, глядя из окна на автомобили и уличных торговцев. Любой из них, продающий безделушки или кока-колу туристам, может запросто оказаться полицейским. И не один, скорее десяток. Полицейские не любят честные схватки, верно? Они стреляют из засады и нападают, лишь когда их намного больше.

9.15. Цифры на электронных часах выскакивали то быстро, то медленно, в зависимости от того, как часто Расселл оборачивался, чтобы посмотреть на них. Пора. Он взял чемоданы и не оглядываясь вышел из комнаты. До лифта было всего несколько шагов, и кабина прибыла так быстро, что тревога Расселла только усилилась. Через минуту он был в вестибюле. Отклонил помощь посыльного и сам донес чемоданы до стойки портье. Оставалось только расплатиться за завтрак, и он отдал положенные драхмы. До половины десятого было еще несколько минут, и он подошел к газетному киоску. Что происходит в мире? Марвин ощущал странное чувство любопытства, странное потому, что он жил в крохотном мире, состоящем из опасностей, ответных действий и маневров. Что такое мир? – спрашивал он себя. Миром для него было то, что он видел в данную минуту, сфера пространства, ограниченная его чувствами. Дома Расселл видел далекий горизонт и огромный купол неба над ним. А вот здесь действительность была ограничена стенами и простиралась всего на сотню футов от одного горизонта до другого. Внезапно его охватило острое чувство беспокойства. Он знал, что такое быть объектом охоты, и попытался справиться с этим чувством. Посмотрел на часы – 9.28.

Расселл подошел к стоянке такси, не зная, что делать дальше. Он остановился, поставил чемоданы на тротуар и с деланной небрежностью оглянулся по сторонам. Это потребовало от него немалых усилий – он знал, что в это мгновение на него могут быть направлены дула автоматов. Неужели он погибнет подобно Джону? Пуля пробьет ему голову, неожиданно, без всякого предупреждения, и он рухнет на асфальт и умрет, как животное, без всякого достоинства, присущего человеку. От такой мысли ему стало дурно. Расселл сжал свои могучие руки в тугие кулаки, чтобы они не дрожали. К нему приближался автомобиль, и водитель смотрел на него. Наконец-то! Расселл поднял чемоданы и пошел к машине.

– Мистер Дрейк? – Это было имя, под которым сейчас путешествовал Расселл. Водитель был не тот мужчина, которого он встретил за ужином. Ему стало ясно, что он имеет дело с профессионалами, каждый из которых выполняет свое поручение. Это был хороший знак.

– Да, это я, – ответил Расселл с улыбкой, похожей на гримасу.

Шофер вышел из машины и открыл багажник. Расселл уложил туда чемоданы, затем, подойдя к дверце, сел на сиденье рядом с водителем. В случае западни он успеет задушить его и таким образом чего-то достигнет.

В пятидесяти метрах позади в старом "опеле", раскрашенном под такси, сидел сержант полиции Спиридон Папаниколау. С роскошными черными усами, жуя ватрушку, он меньше всего походил на полицейского. В "бар дачке" машины лежал небольшой автоматический пистолет, но Папаниколау, подобно большинству европейских полицейских, не был хорошим стрелком. Его настоящим оружием была камера "Никон", спрятанная под сиденьем. Сейчас он выполнял задание Министерства общественного порядка и вел наблюдение. У него была фотографическая память на лица – камера применялась для удобства тех, кто не отличался талантом, которым Папаниколау по праву гордился. Исполняемая им работа требовала бесконечного терпения, но у него терпения было в избытке. Всякий раз, когда полицейскому начальству становилось известно о возможном нападении террористов в районе Афин, Папаниколау отправлялся на охоту в окрестности отелей, аэропортов и причалов. Он был не единственным полицейским, выполняющим подобные задания, но зато справлялся с ними лучше других. Папаниколау обладал настоящим нюхом на террористов, подобно тому как его отец обладал нюхом на места, где лучше всего ловится рыба. Кроме того, он ненавидел террористов. Он ненавидел всех преступников во всем их разнообразии, но террористов – особенно, и Папаниколау выходил из себя, когда правительство то и дело меняло свое отношение к этим мерзавцам, то позволяя им оставаться в Греции, то выгоняя прочь. Папаниколау считал, что этим убийцам не место в его древней и благородной стране. Сейчас правительство опять изменило политику и потребовало изгнать их из Греции. Неделю назад поступило сообщение о том, что кого-то из Народного фронта освобождения Палестины вроде бы видели неподалеку от Парфенона. Четыре агента из группы Папаниколау находились в аэропорту. Еще несколько проверяли причалы, а вот сам он любил следить за отелями. Ведь останавливаться где-то надо. Они никогда не выбирали лучших, чтобы не выделяться. И не жили в плохих – мерзавцы любили определенную степень комфорта. Средненькие, удобные семейные пансионаты в переулках, среди множества путешественников студенческого возраста, чей непрерывный поток – то входили, то уходили – затруднял обнаружение какого-то определенного лица. Но у Папаниколау были глаза отца. Он мог опознать человека на расстоянии семидесяти метров, посмотрев на него всего полсекунды.

А у водителя "фиата" было знакомое лицо. Папаниколау не мог припомнить имя этого человека, но знал, что уже где-то видел его. Может быть, в досье на "неизвестных", на одной из сотен фотографий, постоянно присылаемых из Интерпола и из военной контрразведки, сотрудники которой жаждали крови террористов, в то время как правительство то и дело срывало их планы. Это была страна Леонидаса и Ксенофана, Одиссея и Ахилла. Греция – Эллада для сержанта – родина древних героев, страна, где родились свобода и демократия, – совсем не место, где иностранные подонки могут безнаказанно убивать…

А вот кто с ним? – подумал Папаниколау. Одет по-американски… Правда, странные черты лица. Быстрым движением он поднял камеру, до предела увеличил изображение и сделал три снимка, затем снова спрятал камеру под сиденье. "Фиат" тронулся с места… Ну что же, посмотрим, куда они направляются. Сержант включил на своем такси сигнал "занято" и выехал с места стоянки.

Расселл поудобнее устроился на сиденье. Он решил не пристегиваться. Если понадобится выскочить из машины, ремень будет только лишним препятствием. Водитель знал свое дело, умело вел машину в оживленном транспортном потоке. И молчал. Это устраивало Расселла. Он наклонил голову и посмотрел вперед, пытаясь увидеть ловушку. Затем американец окинул взглядом салон автомобиля. Оружия не видно, никаких следов микрофонов или радиооборудования. Разумеется, это еще ничего не значило, но он решил все-таки посмотреть. В конце концов Расселл притворился, что хочет отдохнуть, и повернулся так, чтобы смотреть вперед, через ветровое стекло, и назад – в зеркало на правом борту машины. Сегодня его охотничий инстинкт был напряжен до предела. Опасность угрожала отовсюду.

Водитель "фиата", казалось, вел машину без определенной цели. Разумеется, Расселлу было трудно утверждать это с уверенностью. Улицы Афин строились еще до появления колесниц, и более поздние уступки колесному транспорту не сумели превратить Афины в Лос-Анджелес. Несмотря на то что автомобили на улицах были крохотными, движение транспорта превратилось в одну, едва двигающуюся огромную пробку. Расселлу хотелось поинтересоваться, куда они едут, но он знал, что спрашивать не имеет смысла. Он не сумеет отличить правдивый ответ от обмана, и, даже если получит правдивый ответ, скорее всего ничего не поймет. Плохо это или хорошо, но ему придется подчиниться выбранному для него курсу. Расселл не чувствовал себя от этого спокойнее, однако отрицать правду значило лгать себе, и он не мог пойти на это. Единственное, что ему оставалось, – это сохранять бдительность. Расселл так и поступил.

Они едут в аэропорт, подумал Папаниколау. Вот это действительно удача. Вдобавок к полицейским из его группы там находятся по крайней мере двадцать полицейских других служб, вооруженных пистолетами и автоматами. Так что все будет просто. Несколько полицейских, одетых в штатское, подойдут к ним вплотную, а когда двое вооруженных полицейских в форме пройдут мимо и привлекут внимание сидящих в "фиате", можно будет взять их – ему нравился этот американский эвфемизм – спокойно и не поднимая шума. Отведем их в боковую комнату аэропорта, чтобы убедиться, что они собой представляют, а если сержант ошибся, что ж, расхлебывать кашу – обязанность капитана. Извините, заявит капитан, но ваша внешность похожа на описание, полученное нами от… – ему придется придумать, на кого удобнее возложить вину, может быть на французов или итальянцев. Сами понимаете, как важно следить за безопасностью международных воздушных рейсов. Затем билеты этих двоих – если их заподозрили напрасно – будут обменены на первых класс. Почти всегда все обходилось без скандала.

А вот если лицо принадлежало тому, кого подозревал Папаниколау, это будет для сержанта третий террорист, задержанный в этом году. Может быть, даже четвертый. Только потому, что его спутник одет как американец, совсем не значит, что он на самом деле приехал из США. Четверо за восемь месяцев – нет, даже за семь, поправил себя Папаниколау. Не так уж плохо для несколько эксцентричного полицейского, предпочитающего работать в одиночку. Папаниколау решил немного приблизиться к "фиату". Ему не хотелось потерять такую "ценную" рыбку в городском транспорте Расселл насчитал множество такси. Они перевозят в основном туристов или тех, кому не хочется управлять машиной в такой каше… Как странно! Он не сразу понял почему. Ну конечно! В этом такси не горит знак на крыше, а внутри сидит один водитель. У незанятых машин знак включен, а если такси везет пассажиров, то знак выключается. По-видимому, включенный знак – примета свободного такси, решил он. Но у этой машины – единственной среди многих – свет не горел. Водитель "фиата" ехал не торопясь и свернул направо на улицу, что вела, казалось, к настоящему шоссе. Большинство такси не сделало этого поворота, а вот машина с выключенным знаком на крыше последовала за ними. Расселл не знал, едут ли они сейчас в сторону музеев или торговых центров.

– Нас ведут, – спокойно заметил он. – Может быть, кто-то из твоих друзей прикрывает нас сзади?

– Нет. – Водитель мгновенно взглянул в зеркало заднего обзора. – Какой из них, по-твоему?

– Это не "по-моему", приятель. Я знаю точно. Такси в пятидесяти ярдах от нас, грязно-белого цвета, с выключенным знаком на крыше. Тип машины мне не известен. Тебе следовало быть повнимательнее. – Неужели это и есть ловушка? – подумал Расселл. Убить водителя не составит труда. Невысокий парень с тонкой худой шеей – свернуть ее ему будет не сложнее, чем куренку.

– Спасибо. В самом деле, я промахнулся, – ответил водитель, тоже заметив сопровождающее их такси. Кто это может быть? Посмотрим. Он сделал неожиданный поворот. Такси последовало за ними.

– Ты прав, дружище, – задумчиво произнес водитель. – Как тебе удалось заметить его?

– Я привык замечать все, что происходит вокруг меня.

– Понятно.., это меняет наши планы. – В голове водителя проносились разные варианты. В отличие от Расселла он знал, что никакая ловушка им не угрожает. Хотя он не сумел проверить, что на самом деле представляет собой его пассажир, ему было ясно, что никакой полицейский или агент спецслужб не предупредил бы о хвосте. Скорее всего не предупредил бы, поправился он. Однако есть способ убедиться в этом с полной уверенностью. Водитель тоже был разгневан на греков. Один из его товарищей исчез с улицы Пирея в апреле и появился в Англии через несколько дней. Сейчас он находится в тюрьме Паркхерст на острове Уайт. Было время, когда они действовали в Греции относительно безнаказанно, пользуясь этой страной как надежным перевалочным пунктом. Водитель понимал, что не следовало осуществлять здесь настоящие террористические операции – надежное убежище и место, откуда совершались вылазки в другие страны, было слишком ценным, чтобы его не оберегать как зеницу ока, – но это не уменьшало гнева против греческой полиции.

– Не исключено, что нам понадобится принять кое-какие меры.

– У меня нет оружия.

– Я вооружен. Но мне не хотелось бы прибегать к оружию. Ты сильный?

Вместо ответа Расселл левой рукой сжал колено водителя.

– Достаточно. Ты убедил меня, – бесстрастно произнес водитель. – Если ты повредишь мне колено, я не смогу вести машину. Тебе уже приходилось убивать?

– Да, – ответил Расселл. Он еще никогда не убивал человека, но ему приходилось убивать множество других живых существ. – Это будет нетрудно.

Водитель кивнул и увеличил скорость, направляясь к окраине города. Ему нужно найти…

Папаниколау нахмурился. Они больше не ехали в сторону аэропорта. Хорошо, что он не остановился и не предупредил о прибытии. Ничего страшного. Сбавив скорость, он скрылся за другими автомобилями. Яркая окраска выделяла "фиат" среди машин, и, когда движение еще поредеет, он будет следить за ним издалека. Может, они едут к убежищу террористов. Тогда нужно быть предельно осторожным. Зато и полученная информация окажется весьма ценной. Узнать адрес места, где скрываются террористы, – лучше и не придумаешь. Затем сюда прибудет группа захвата или служба контрразведки установит слежку за домом, чтобы опознать все больше и больше подозреваемых, а потом захватит сразу трех или даже больше мерзавцев. Вот когда он получит награду и продвинется по службе. Ему снова пришло в голову, что следовало бы сообщить по радио о том, что он занят, – но что именно сообщить? Папаниколау понимал, что в азарте преследования пока он может передать лишь одно – он увидел знакомое лицо. Но как вспомнить имя? А вдруг глаза обманули его? Вдруг это лицо кого-то совсем другого, скажем, обычного преступника?

Спиридон Папаниколау ворчал про себя, проклиная судьбу и свое невезение, но его опытные глаза неустанно следили за "фиатом". Они въехали в старую часть Афин, пронизанную узкими улочками. Это не был престижный район для богатых, здесь проживали рабочие. Узкие извилистые улицы сейчас были почти пустыми. Тот, кто работал, находился сейчас на службе. Домашние хозяйки разошлись по магазинам. Дети играли в парке. К тому же в это время года много отпускников уезжают отдыхать на острова, так что улицы были пустыми более обычного. Внезапно "фиат", затормозив, свернул вправо в один из бесчисленных переулков.

– Ты готов?

– Да.

Автомобиль на мгновение остановился. Расселл уже снял пиджак, думая, а не ловушка ли это, наконец. Впрочем, теперь это уже не имело значения. Что будет – то будет. Он сжимал и разжимал могучие ладони, направляясь по улице назад.

Сержант увеличил скорость, чтобы побыстрее достичь поворота. Если они скроются в лабиринте этих переулков, ему придется быть совсем рядом, чтобы следить за ними. Ничего не поделаешь – может быть, его заметили. Тогда он вызовет помощь по радио. В конце концов, работа полицейского соткана из случайностей. Как только сержант приблизился к перекрестку, он увидел в переулке мужчину. Тот стоял и читал газету. Это не один из тех, за кем следил Папаниколау, – без пиджака, правда, лицо повернуто в сторону и поза напоминает какого-то киноактера. При этой мысли сержант даже улыбнулся – но улыбка тут же исчезла. Он заметил, что "фиат" остановился всего в двадцати метрах и задним ходом двигается к нему. Сержант нажал на тормоза и начал было поворачивать голову, глядя назад, чтобы развернуть машину, как к его лицу протянулась рука. Он инстинктивно поднял руки, пытаясь защищаться, но опоздал. Одна мощная ладонь схватила его за подбородок, другая опустилась на затылок. Руки нападавшего резко повернули его голову – и сержант увидел американца. Но увидел его лишь на миг – шейные позвонки громко хрустнули, и этот звук дал понять полицейскому, что он мертв, словно в него попала пуля. В последнее мгновение он узнал лицо – у мужчины были действительно странные черты, как у артиста, как у артиста, как у…

Расселл отскочил в сторону и махнул рукой. "Фиат" рванул вперед, затем резко подал назад и врезался в такси. Голова таксиста безвольно качнулась на сломанной шее. Он уже мертв, подумал Расселл. Надо убедиться. Наклонившись к таксисту, он попытался нащупать пульс. Шейные – да и спинные – позвонки сломаны. Расселл подбежал к "фиату". Опускаясь на сиденье, он улыбнулся про себя. Как просто…

– Он мертв. Поехали отсюда!

– Ты уверен?

– Я сломал ему шею, как спичку. Не сомневайся. Совсем несложно, хлипкий мужичонка.

– Хочешь сказать, вроде меня? – Водитель повернулся к Расселлу и усмехнулся. Ему, разумеется, придется бросить машину, однако эйфория спасения и убийства противника была сейчас его главным чувством. К тому же он нашел товарища – надежного и достойного.

– Как тебя зовут?

– Марвин.

– А меня – Ибрагим.

* * *

Речь президента была триумфальной. Он знает, как обращаться к слушателям, подумал Райан, когда в зале заседаний Генеральной Ассамблеи раздались аплодисменты. На лице президента появилась благодарная, хотя не без холодка улыбка, когда он поклонился собравшимся делегатам из ста шестидесяти – или более того – стран. Телевизионные камеры показали крупным планом израильскую делегацию, чьи аплодисменты оказались не столь восторженными, как у делегатов арабских государств: судя по всему, израильтян не успели подробно информировать о происходящем. Советская делегация превзошла себя и присоединилась к тем, кто аплодировал стоя. Райан нажал на кнопку дистанционного управления и выключил телевизор еще до того, как комментатор службы новостей Эй-би-си начал излагать содержание выступления президента. Черновик речи лежал у Райана на столе, и он делал пометки у себя в блокноте. Несколько минут назад по телексу передали приглашения Ватикана всем заинтересованным министерствам иностранных дел. Они пришлют своих представителей в Рим через десять дней. Проект договора был подготовлен. Стремительные шаги, предпринятые втайне от всех горсткой послов и их патронов-чиновников, информировали остальные правительства, чего следует ожидать, и результатом стало всеобщее одобрение. Израильтяне знали об этом. Было разрешено просочиться кое-каким сведениям – в желательных, разумеется, направлениях. А если они все-таки будут сопротивляться – ну что же, Банкер приостановил отправку крупной партии запчастей для израильских ВВС, и израильтяне были настолько потрясены этим, что еще не успели прореагировать. Если уж быть более точным, их предупредили, чтобы они никак не реагировали, если хотят получить новые радиолокационные системы. Израильское лобби в конгрессе уже начало действовать – у него были свои источники на разных уровнях американского правительства, – и конгрессмены, занимающие наиболее ответственные посты, получили осторожные запросы. Однако Фаулер двумя днями раньше собрал лидеров конгресса и сообщил им о своих планах. В результате предварительные наметки гласили, что План Фаулера будет принят весьма благожелательно. Председатель Комитета по иностранным делам сената и его ведущие члены обещали, что проекты обоих договоров будут одобрены в течение недели. Это действительно может произойти, подумал Райан, и на Ближнем Востоке может наконец наступить мир. Во всяком случае шаги, предпринятые Соединенными Штатами, не нанесут никакого ущерба. Подтверждением тому – вся репутация Америки, которую она заслужила во время столь рискованной войны в Персидском заливе. Арабы рассматривают американские намерения как коренное изменение в политике США – это действительно было резким поворотом, в результате которого американцы решили приструнить израильтян. Израиль придет к аналогичной точке зрения, но для них это не соответствовало действительности. Мир на Ближнем Востоке будет гарантирован единственным возможным способом – военной и политической мощью Америки. Конец конфронтации между Востоком и Западом сделал это возможным, и Америка вместе с остальными крупными государствами решила продиктовать условия справедливого мира. Не совсем так, поправил себя Райан, мы собираемся продиктовать то, что нам кажется условиями справедливого мира. Боже мой, надеюсь, это осуществится.

Для этого достаточно поздно, конечно. В конце концов, План Фаулера был его, Райана, идеей. Нужно было разорвать заколдованный круг, найти выход из ловушки. Америка оказалась единственной страной, которой верили и те и другие, чего удалось добиться пролитой кровью американцев, с одной стороны, и огромными денежными субсидиями – с другой. Америка вынуждена гарантировать мир, и этот мир должен основываться на чем-то, похожем на справедливость для всех заинтересованных сторон. Уравнение было одновременно простым и сложным. Его принципы можно выразить в одном коротком параграфе, а вот методы осуществления займут целую книгу. Финансовые затраты – законы, делающие их возможными, – легко пройдут через конгресс, несмотря на солидные размеры ассигнований. Саудовская Аравия принимает на себя четверть необходимых затрат – этого удалось добиться четыре дня назад государственному секретарю Талботу. В обмен на это саудовцы смогут купить еще одну партию самого современного оружия, чем займется Деннис Банкер. Талбот и Банкер исполнили свои роли поистине блестяще, подумал Райан. Несмотря на все недостатки президента, два наиболее важных члена его администрации – два близких друга – представляли собой лучшую команду в правительстве, которую приходилось видеть Райану.

На прошлой неделе они принесли немалую пользу своей стране и ее президенту.

– Да, похоже, что это осуществляется, – тихо произнес Райан в одиночестве своего кабинета. – Может быть, может быть, может быть… – Он посмотрел на часы. Примерно через три часа у него уже будет информация по этому вопросу.

Куати нахмурившись смотрел на экран своего телевизора. Неужели такое возможно? История отрицала это, однако…

Однако саудовцы прекратили снабжать их деньгами, соблазнившись помощью, оказанной Америкой в их войне против Ирака. К тому же его организация сделала ставку на проигравшую лошадь. Они уже испытывали недостаток денег, хотя заранее сделали капиталовложения из тех средств, которые получили на протяжении жизни предыдущего поколения. Их швейцарские и другие европейские банкиры обеспечивали непрерывное поступление денег, и недостаток средств был скорее психологическим, чем действительным, но для арабского мышления психологическое является действительным – точно так же, как для любого знающего политика.

Ключом всей проблемы – Куати понимал это – было то, решатся ли американцы оказать подлинное давление на сионистов. До сих пор они никогда не шли на такой шаг. Они позволили израильтянам совершить нападение на американский военный корабль и убить американских моряков – и простили их еще до того, как скончалась последняя жертва нападения. Военные в Америке вынуждены бороться за каждый доллар в своем собственном конгрессе, а в то же время эта безвольная организация политических проституток спешит удовлетворить любую просьбу Израиля и обеими руками сует евреям оружие. Никогда раньше Америка не решалась давить на Израиль. В этом и заключалась разгадка того, почему он существует до сих пор, не так ли? Пока на Ближнем Востоке нет мира, у него есть цель – уничтожение еврейского государства. Без этого…

Однако проблемы Ближнего Востока возникли до его рождения. Они могут исчезнуть, но только тогда…

А сейчас для него наступил момент истины, подумал Куати, осторожно вытягивая ноги и руки, которые причиняли ему все больше боли. Какие перспективы уничтожения Израиля все еще оставались у него? Уничтожить еврейское государство с помощью внешней силы невозможно. Пока Америка поддерживает евреев, а арабские государства не могут объединиться…

А что русские? Проклятые русские, которые встали, как голодные собаки, после окончания речи Фаулера.

Их план осуществим. Эта мысль была для Куати ничуть не менее страшной, чем первый диагноз его заболевания раком. Он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Что если американцы все-таки окажут давление на Израиль? Если русские поддержат этот абсурдный план? Если израильтяне отступят под оказанным на них давлением? А палестинцы согласятся на уступки со стороны Израиля? Тогда американский план может осуществиться. Сионистское государство будет существовать и дальше. Палестинцам понравится жизнь в новой стране. Возникнут условия мирного сосуществования.

Это значит, что он бесцельно прожил свою жизнь. Что все, ради чего он напрягал силы, все жертвы, которые он принес, не испытанные им радости жизни – все это пропало даром. Его бойцы за свободу в течение жизни целого поколения боролись и умирали ради дела, которому теперь не суждено стать реальностью.

Его предали соотечественники-арабы, чьи деньги и политическая поддержка имели такое значение для борцов за освобождение.

Предали русские, которые вдохновляли его и снабжали оружием с момента зарождения движения.

Предали американцы – да-да, американцы, потому что лишили его противника, против которого он боролся.

Предал Израиль – заключив что-то похожее на справедливый мир. Этот мир не был, конечно, справедливым. Пока на арабской земле жив хотя бы один сионист, справедливости не будет.

Неужели его предали и палестинцы? Вдруг они примут это? Откуда взять тогда преданных борцов за свободу?

Значит, его предали все?

Нет, Бог не допустит этого. Бог милосерден и освещает путь преданным вере.

Нет, такого не может произойти. Это невозможно. Слишком много проблем нужно решить, чтобы этот адский план стал реальностью. Разве было мало попыток установить мир в этом регионе? И чем они кончились? Даже переговоры между Картером, Садатом и Бегином в Америке, когда американцы с помощью угроз заставили своих мнимых союзников пойти на серьезные уступки, рухнули после того, как Израиль наотрез отказался рассмотреть проблему справедливого урегулирования прав палестинцев. Нет, теперь Куати не сомневался в своей правоте. Может быть, ему не следовало полагаться на русских и даже на саудовцев. И уж он никак не мог полагаться на американцев. Но на Израиль Куати мог положиться всегда. Евреи слишком упрямы, слишком высокомерны, слишком близоруки для того, чтобы понять, что их единственная надежда на прочную безопасность заключается только в справедливом мире. Ирония происшедшего стала настолько очевидной для Куати, что он не удержался от улыбки. Это, по-видимому, воля Бога – его движение будут защищать его злейшие враги. Всегда можно положиться на еврейское высокомерие и упрямство. Оно не позволит Израилю принять план американцев. И если это необходимо для того, чтобы война продолжалась, то ирония такого факта может означать только одно – дело, ради которого борются и умирают люди Куати, действительно является святым.

* * *

– Нет, никогда я не соглашусь на такой позор! – воскликнул министр обороны. Зрелище было впечатляющим даже для него. Министр ударил по столу кулаком с такой силой, что опрокинул стакан с водой, и образовавшаяся лужа начала стекать ему на колени. Он сделал вид, что не замечает этого, его разъяренные голубые глаза обежали комнату заседаний совета министров.

– Ну, а если Фаулер действительно выполнит свою угрозу?

– Мы погубим его карьеру! – ответил министр обороны. – Это в наших силах. Нам не впервой наставлять американских политических деятелей на путь истинный.

– А вот дома нам это удается далеко не всегда, – заметил министр иностранных дел, громким шепотом обращаясь к своему соседу.

– Что?

– Я сказал, что в данном случае, Рафи, это может оказаться невозможным. – Давид Ашкенази поднес ко рту стакан с водой и сделал несколько глотков. – Наш посол в Вашингтоне передает, что, по их сведениям, План Фаулера находит широкую поддержку в конгрессе. В прошлый уик-энд посол Саудовской Аравии в Вашингтоне устроил роскошный прием для руководства конгресса. По нашим сведениям, прием прошел весьма успешно. Верно, Ави?

– Совершенно верно, господин министр, – отозвался генерал Бен-Иаков. Его начальника сейчас не было в Израиле, и он говорил от имени Моссада. – Саудовская Аравия и остальные "умеренные" арабские государства готовы покончить с объявленным ими состоянием войны еще до полного признания нашего государства, через некоторое – неопределенное – время установить с нами дипломатические отношения, а также покрыть часть расходов по содержанию американских войск и самолетов – плюс, хочу добавить, полностью оплатить расходы по содержанию здесь сил поддержания мира и – подчеркиваю – финансировать реконструкцию экономики наших палестинских друзей.

– Как можно отклонить подобное предложение? – сухо осведомился министр иностранных дел. – Вас удивляет одобрение американского конгресса?

– Это обман! – возразил министр обороны.

– Если это обман, то исключительно ловкий, – заметил Бен-Иаков.

– Ты веришь этой брехне, Ави? Ты? – Бен-Иаков столько лет назад командовал у Рафи Манделя лучшим батальоном на Синайском полуострове.

– Не знаю, Рафи. – Заместитель директора Моссада никогда раньше так остро не осознавал, что говорить от имени босса совсем непросто.

– Как вы оцениваете обстановку? – спросил премьер-министр спокойным голосом. По-видимому, он решил, что кому-то следует вести себя спокойно.

– Американцы совершенно искренни, – ответил Ави. – Их готовность предоставить гарантии – заключить договор о взаимопомощи на случай нападения и разместить войска – доказывает это. Сугубо с военной точки зрения…

– За оборону Израиля отвечаю я! – рявкнул Мандель. Бен-Иаков обернулся и смерил взглядом своего бывшего командира.

– Рафи, ты всегда был рангом выше меня, но и мне довелось убивать врагов, и ты хорошо это знаешь. – Ави помолчал, ожидая, пока остальные члены кабинета оценят его слова. Когда он снова заговорил, его голос был спокойным, размеренным и бесстрастным – Ави хотел, чтобы его рассудок одержал верх над эмоциями, которые ничуть не уступали чувствам Манделя:

– Американские военные подразделения представляют серьезную силу. Они увеличат ударную мощь наших ВВС примерно на двадцать пять процентов, а их механизированный полк превосходит по силе нашу лучшую бригаду. Более того, я не вижу, как смогут американцы отказаться от выполнения своих обязательств. Чтобы случилось такое… – наши друзья в Америке никогда не допустят этого.

– Нас бросали в беде и раньше, – напомнил Мандель ледяным тоном. – В обороне страны мы должны полагаться только на себя.

– Рафи, друг мой, – произнес министр иностранных дел, – и что это нам дало? Мы с тобой сражались рядом, причем не только в этой комнате. Неужели нашей борьбе не будет конца?

– Лучше уж никакого договора, чем плохой договор!

– Полностью согласен, – кивнул премьер-министр. – Но насколько плох этот договор?

– Мы все читали его проект. Я хотел бы предложить некоторые изменения в его тексте, но мне кажется, что пришло время стремиться к миру, – ответил министр иностранных дел. – Поэтому я советую принять План Фаулера с определенными условиями. – И он перечислил эти условия.

– Ты считаешь, Ави, что американцы согласятся с этим?

– Они будут жаловаться на увеличение расходов, однако наши друзья в конгрессе поддержат нас – понравится это президенту или нет. Они признают наши исторические уступки и разделят желание Израиля чувствовать себя в безопасности внутри своих границ.

– Тогда я ухожу в отставку! – выкрикнул Мандель.

– Нет, Рафи, я не допущу этого. – Премьер-министр уже устал от этого спектакля. – Если ты подашь в отставку, порвешь все связи. Когда-нибудь ты можешь снова пожелать занять этот пост, но ты никогда его не получишь, если сейчас выйдешь из состава кабинета.

Мандель покраснел.

Премьер-министр окинул взглядом присутствовавших.

– Итак, какова точка зрения правительства?

* * *

Прошло сорок минут, пока на столе Райана зазвонил телефон. Он поднял трубку, заметив, что это была прямая линия, непосредственно соединявшая его с абонентом.

– Райан. – Около минуты он молча слушал, делая заметки. – Ясно. Спасибо.

Затем заместитель директора ЦРУ по разведке встал, прошел через приемную, где сидела Нэнси Каммингс, и свернул налево в более просторный кабинет Маркуса Кабота. Директор отдыхал на диване в дальнем углу. Подобно своему предшественнику судье Артуру Муру, Кабот любил иногда выкурить сигару. Ботинки его стояли рядом, а он уткнулся в папку с полосатой лентой по краям. Еще один секрет в здании, полном секретов. Папка опустилась, и появилось лицо директора с дымящейся сигарой, похожее на круглый розовый вулкан.

– Что случилось, Джек?

– Мне только что позвонил наш друг из Израиля. Они примут участие в римской встрече, правительство решило согласиться с условиями договора, внеся некоторые изменения.

– Что за изменения?

Райан передал лист бумаги с пометками. Кабот прочитал.

– Вы с Талботом оказались правы.

– Если бы только я дал ему возможность самому высказать эту точку зрения.

– Неплохо, ты предсказал все поправки, кроме одной. Кабот встал, сунул ноги в ботинки, подошел к столу и поднял телефонную трубку.

– Скажите президенту, что я хочу встретиться с ним в Белом доме после его возвращения из Нью-Йорка. Нужно пригласить Талбота и Банкера. Передайте президенту, что план принят. – Он положил трубку и посмотрел на Райана, стараясь улыбнуться с сигарой в зубах подобно Джорджу Паттону. Впрочем, насколько Джек помнил, Пат-тон совсем не курил. – Ну как?

– Сколько времени понадобится для окончательного заключения договора?

– Принимая во внимание предварительную работу, которую проделали вы с Адлером, и завершающую стадию, осуществленную Талботом и Банкером?.. Гм. Думаю, пару недель. Так быстро, как это получилось с Картером в Кэмп-Дэвиде, на этот раз не выйдет – слишком много профессиональных дипломатов принимают участие. Однако через четырнадцать дней президент сможет отправиться на своем Боинге-747 в Рим для подписания документов.

– Мне ехать с вами в Белый дом?

– Не надо, сам справлюсь.

– Хорошо. – Этого следовало ожидать. Райан вышел из кабинета через ту же самую дверь.

Глава 7

Город Бога

Камеры были установлены. Транспортные самолеты ВВС "С-5В Гэлакси" погрузили самые современные телевизионные трейлеры на военно-воздушной базе Эндрюз и доставили их в аэропорт Леонардо да Винчи. Готовились не столько к съемкам церемонии подписания – если удастся достичь этого этапа, беспокоились комментаторы, – сколько к тому, чтобы, как выражались остряки, передавать шоу, предшествующее этой церемонии. Полностью дискретное оборудование с высочайшей разрешающей способностью, которое только что начало выпускаться электронными компаниями, должно было, по мнению продюсеров, отлично передать зрителям красоты шедевров живописи, украшающих стены Ватикана, подобно тому как деревья наполняют национальные парки. Местные плотники и специалисты, прилетевшие из Атланты и Нью-Йорка, работали круглые сутки, сооружая специальные помещения, из которых поведут передачи лучшие комментаторы. Все три телевизионные компании передавали утренние программы новостей из Ватикана. Кроме того, сюда прибыли Си-эн-эн, Эн-эйч-кей, Би-би-си и почти все остальные телекомпании мира, которые боролись между собой за место на гигантской площади, что простерлась перед собором, строительство которого, начатое в 1503 году архитектором Браманте, продолжили Рафаэль, Микеланджело и Бернини. Непродолжительный, но яростный дождь залил водой из соседнего фонтана временное помещение, откуда вел свои репортажи комментатор "Немецкой волны", в результате произошло короткое замыкание, и аппаратура стоимостью в сто тысяч марок вышла из строя. В конце концов представители Ватикана начали протестовать, заявив, что на площади не останется места для желающих присутствовать при историческом событии – за успех которого они молились, – но менять что-либо было уже слишком поздно. Кто-то вспомнил, что в древнем Риме здесь находился огромный цирк – Circus Maximus, и все сошлись во мнении, что сейчас они присутствуют при самом грандиозном цирковом представлении последних лет. Правда, в римском цирке проводились главным образом гонки колесниц.

Телевизионщики прекрасно чувствовали себя в Риме. Группы, обслуживающие передачи "Сегодня" и "Доброе утро, Америка", могли на этот раз вставать до неприличия поздно, тогда как обычно просыпались раньше разносчиков газет, – они начинали здесь свои передачи после ленча (!!!) и заканчивали их, когда оставалось еще достаточно времени для посещения магазинов, после чего отправлялись ужинать в какой-нибудь из многочисленных тут прекрасных ресторанов. Исследовательские группы каждой телекомпании копались в справочниках, разыскивая сведения об исторических местах вечного города, таких, например, как Колизей (один книжный червь докопался, что его правильнее было бы называть амфитеатром Флавия), где римляне восхищенно аплодировали зрелищам, заменявшим им американский футбол: ожесточенная схватка, борьба насмерть, человек против человека, человек против зверя, зверь против христианина и прочие комбинации. Однако внимание всех телевизионных компаний сфокусировалось на Форуме. В свое время тут и Цицерон, и Сципион встречались, прогуливались и беседовали со своими сторонниками и противниками, и сюда столетиями стекались посетители. Рим, вечный город, мать гигантской империи, снова обрел важную роль на мировой арене. И в центре его – Ватикан, всего горстка акров, но тем не менее суверенное государство. "Сколько дивизий у папы римского?" – процитировал один телевизионный комментатор высказывание Сталина и затем принялся говорить о том, что христианская церковь с ее ценностями пережила марксизм-ленинизм и оказалась настолько прочной, что Советский Союз решил установить дипломатические отношения со Святейшим престолом и советская служба вечерних новостей "Время" располагается всего в пятидесяти ярдах от помещения, откуда комментатор ведет сейчас передачу.

Особого внимания удостоились еще две религии, представители которых принимали участие в переговорах. Во время церемонии прибытия папа римский вспомнил событие, имевшее место вскоре после возникновения ислама. Католические епископы прибыли в Аравию, чтобы выяснить, кто такой Мухаммед и что он затевает. После первой же теплой встречи старший из епископов спросил, где он и его спутники могли бы, отслужить мессу. Мухаммед тут же предложил им воспользоваться мечетью, в которой они находились. "В конце концов, – заметил пророк, – разве это не Божий дом?" Святой отец оказал такую же любезность израильтянам. В обоих случаях более консервативные священники испытывали определенную неловкость, однако Святой отец рассеял все сомнения в речи, произнесенной – весьма характерно для него – на трех языках:

– Во имя Бога, которого мы знаем под разными именами, но который един для всех, мы предлагаем гостеприимство нашего города всем людям доброй воли. У всех нас много общих религиозных традиций. Все мы верим в Бога, милосердного и справедливого. Мы верим в духовную природу человека. Мы верим в высочайшую ценность духовного начала и в проявление этого начала в милосердии и братстве. Мы шлем самые лучшие пожелания нашим братьям из дальних стран и молимся за то, чтобы их вера нашла путь к справедливости и миру, к которым все наши вероисповедания устремляют нас.

– Н-да, – заметил один телекомментатор, выключив микрофон, – мне начинает казаться, что этот цирк – дело серьезное.

Этим, разумеется, телевизионное освещение происходящих событий не кончилось. В интересах справедливости, равновесия, полемики, надлежащего понимания возможных последствий и продажи рекламного времени телекомпании включили в свои передачи выступление руководителя еврейской военизированной организации, который во всеуслышание напомнил о высылке евреев из Иберии Фердинандом и Изабеллой, о черных сотнях российского императора и, естественно, об уничтожении миллионов евреев Гитлером. На последнем он остановился особо в связи с объединением Германии и в заключение сказал, что евреи не такие идиоты, чтобы довериться кому бы то ни было, кроме оружия в собственных сильных руках. Аятолла Дарейи, религиозный глава Ирана и заклятый враг всего американского, проклял из Кума всех неверных, обрекая каждого из них в отдельности и всех вместе на вечное пребывание в аду, лично им созданном для этой цели. Однако перевод этого пламенного выступления затруднил его понимание для американцев, так что недвусмысленные проклятья аятоллы пропали даром. Самозваный "христианин, вдохновленный Богом", с юга Америки получил львиную долю эфирного времени. Сначала он проклял римскую католическую церковь как олицетворение Антихриста, а затем повторил свое знаменитое утверждение, что Бог не может даже услышать молитвы евреев, не говоря уже о неверных мусульманах, которых он обозвал магометанами в качестве дополнительного, хотя и излишнего, оскорбления.

Однако почему-то на всех этих демагогов не обратили внимания – вернее, не обратили внимания на высказанные ими точки зрения. Телевизионные компании затопило тысячами звонков от рассерженных зрителей, требовавших, чтобы эти фанатики впредь не появлялись на экранах. Такая реакция массовой аудитории привела в восторг руководителей телекомпаний. Это означало, что зрители снова включат тот же канал в надежде увидеть там очередное оскорбление общественной морали. Ханжа с американского Юга тут же заметил, что количество пожертвований сократилось. Бнай Брит поспешило осудить высказывания излишне откровенного раввина, а глава Лиги исламских наций, сам видный священнослужитель, объявил фанатичного имама еретиком, сославшись на слова пророка, которого он и процитировал. Чтобы уравновесить все эти высказывания, телекомпании обеспечили соответствующий комментарий, продемонстрировав таким образом свое стремление к беспристрастности, успокоив одних зрителей и приведя в ярость других.

Уже на следующий день одна из газет обратила внимание на то, что тысячи корреспондентов, аккредитованных на конференции, называют ее "Кубком мира" – из-за круглой формы, которую имеет площадь святого Петра. Наиболее наблюдательные сообразили, что это объясняется бессилием репортеров, которым требовалось рассказывать о происходящем, а рассказывать-то было нечего. Меры безопасности, принятые на конференции, оказались поразительно строгими. Участники, приезжающие в Ватикан и уезжающие оттуда, пользовались военными самолетами и базами ВВС. Репортеров и фотографов с длиннофокусными объективами старались не подпускать к месту действия, да и вообще передвижения участников конференции осуществлялись главным образом в темное время суток. Швейцарские гвардейцы, несмотря на мундиры эпохи Возрождения, не позволяли проскочить мимо себя даже мыши, и назло репортерам, когда произошло нечто значительное – министр обороны Швейцарии воспользовался отдаленным входом, – никто его не заметил.

Опрос общественного мнения во многих странах показал, что почти все надеются на успех конференции. Мир, уставший от противостояния, в приливе эйфории и чувства облегчения от недавних изменений в отношениях между Востоком и Западом, поверил каким-то образом, что успех вполне возможен. Комментаторы предостерегали от излишнего оптимизма, указывали на то, что в новейшей истории не было более сложной проблемы, однако люди во всем мире молились на сотне языков в миллионах церквей за успешное завершение последнего и наиболее опасного конфликта на планете. К чести телекомпаний, они сообщили миру и об этом.

Профессиональные дипломаты, а среди них были и закоренелые циники, которые не бывали в церкви с детских лет, почувствовали на себе такую тяжесть ответственности, какой не испытывали никогда прежде. Отрывочные сообщения, поступающие от хранителей музеев и служащих Ватикана, говорили об одиноких полуночных прогулках по нефу собора святого Петра, разговорах на балконах ясными звездными ночами, продолжительных беседах некоторых участников конференции со Святым отцом. И ни о чем больше. Высокооплачиваемые телекомментаторы смущенно поглядывали друг на друга. Сотрудники печатных изданий тщетно старались раздобыть хоть какую-нибудь хорошую идею, чтобы использовать ее в своих статьях. Впервые после марафонских переговоров Картера в Кэмп-Дэвиде столь важная конференция проходила при столь скудном освещении.

И мир ждал, затаив дыхание.

* * *

На голове старика была красная, отороченная белым феска. Мало кто сохранял свою характерную одежду, но этот старик жил в соответствии с древними обычаями предков. Жизнь была нелегким испытанием для друзов, и единственное утешение он нашел в религии, которую исповедовал в течение своих шестидесяти шести лет.

Друзы являются членами религиозной секты на Ближнем Востоке. Их вера соединяет некоторые аспекты ислама, христианства и иудаизма. Секта друзов была основана в одиннадцатом веке Аль-Хакимом би-Амрилахи, египетским калифом, считавшим себя живым воплощением Бога. Друзы живут в основном в Ливане, Сирии и Израиле, занимая шаткое положение в обществе всех трех государств. В отличие от израильских мусульман им разрешают служить в вооруженных силах еврейского государства – обстоятельство, которое не укрепляет доверия к сирийским друзам в правительстве их страны. И хотя некоторые друзы сумели занять командные должности в сирийской армии, они хорошо помнят, что один друзский офицер в звании полковника был расстрелян после войны 1973 года за то, что его полк вынужденно отступил со стратегически важного перекрестка. Несмотря на то что с чисто военной точки зрения он проявил себя бесстрашным и умелым командиром и ему даже удалось сохранить порядок в уцелевшей части своего полка, потеря перекрестка стоила сирийской армии двух танковых бригад, и в результате полковника расстреляли.., за то, что ему не повезло, и, возможно, потому, что он оказался друзом.

Старый фермер не знал всех подробностей этого случая, но и того, что было ему известно, оказалось достаточно. Тогда сирийские мусульмане убили друза, и его смерть была не последней. Поэтому старик не доверял никому ни из сирийской армии, ни из правительства Сирии. Это не значило, однако, что он испытывал теплые чувства к Израилю. В 1975 году дальнобойное израильское орудие 175-миллиметрового калибра обстреляло район, где он жил, в поисках сирийского склада боеприпасов и осколком случайного снаряда была смертельно ранена его жена, с которой он прожил тридцать лет. В результате к его многочисленным страданиям прибавилось одиночество. То, что являлось для Израиля исторической неизбежностью, для этого простого фермера стало непосредственным и смертельно опасным фактом жизни. Судьба решила, что ему предстоит жить между двумя армиями, причем каждая из них рассматривала его существование как раздражающее ее неудобство. Старик был человеком, который ничего не ждал от жизни. У него был небольшой участок земли, где он вел хозяйство, несколько овец и коз, примитивный дом, построенный из камней, убранных им со своего поля, где их валялось в избытке. Он хотел одного – чтобы ему позволили жить. Когда-то он считал, что запрашивает у судьбы совсем немного, однако шестьдесят шесть бурных лет доказали, что он глубоко ошибается. Старик всю жизнь молил своего Бога о милосердии, о справедливости, о простых радостях – он знал, что никогда не сумеет выбраться из нищеты, – которые сделали бы его существование и существование его жены хоть чуть-чуть более сносным. Но и этого не произошло. Из пятерых детей, которых родила ему жена, совершеннолетия достиг лишь один, и тот был призван в сирийскую армию перед войной 1973 года. Его сыну повезло куда больше, чем всей их семье: когда снаряд, выпущенный из израильского танка, попал в его БТР-60, силой взрыва юношу выбросило из люка, и он выжил, потеряв только один глаз и руку. Выздоровев, он женился, у него появились дети, у его отца – внуки, а сам он вел умеренно обеспеченную жизнь торговца и ростовщика. Это был не такой уж крупный подарок судьбы, но по сравнению со всем остальным, а также с жизнью его отца такое существование было благом.

Старик-фермер выращивал овощи и пас свое маленькое стадо на усеянном скалами поле неподалеку от сирийско-ливанской границы. Он не трудился с настойчивостью и упорством, не добивался чего-то, и назвать его жизнь даже борьбой за существование было бы преувеличением. Жизнь для него превратилась в привычку, которую он был не в силах нарушить, в бесконечную череду дней, приносивших все большую усталость. Каждой весной его овцы ягнились, и старик тихо молился, чтобы ему не дожить до дня, когда придется забивать их, и одновременно испытывал возмущение при мысли о том, что эти кроткие и глупые животные могут пережить его.

Наступил еще один рассвет. У старика не было будильника, да он и не нуждался в нем. Светлело небо, и колокольчики его овец и коз начинали звенеть. Он открыл глаза и снова почувствовал, как болит все его тело. Старый крестьянин вытянулся на постели, затем медленно встал. В течение нескольких минут он умывался, соскребал седую щетину с лица, ел черствый хлеб, запивая его крепким сладким кофе, и начал, наконец, трудовой день. Он старался ухаживать за своим огородом с утра, пока дневная жара еще не стала невыносимой. У него был довольно большой огород, он продавал овощи на ближайшем рынке, а деньги расходовал на покупку товаров, которые считал "роскошью". Но даже и такой труд становился для старика непосильным. От работы в огороде болели руки и ноги, пораженные артритом, а попытки не пустить овец и коз в огород, чтобы животные не съели и не потоптали нежные ростки, были еще одним проклятием в его жизни. Но овец и коз старик тоже продавал на рынке – без вырученных за них денег он давно бы голодал. Говоря по правде, старый крестьянин работал усердно, питался не так уж и плохо и, не будь он таким одиноким, мог бы питаться куда лучше. Однако одинокая жизнь превратила его в скрягу. Даже инвентарь у него был старым. Он взял мотыгу и поспешил в поле, пока солнце еще не поднялось высоко над горизонтом, чтобы выполоть сорняки, каждое утро снова появляющиеся среди овощей. Если бы только удалось обучить козу, думал он, повторяя мечты своего отца и деда. Козу, которая ела бы сорняки, не трогая овощи, – да, это было бы прекрасно. Но коза ничуть не умнее комка земли – разве только хочет набезобразничать и причинить хозяину неприятности. Как всегда, старик начинал работать в одном и том же углу огорода. Три часа он непрерывно поднимал и опускал мотыгу, выпалывая сорняки вдоль одного ряда растений и переходя затем на другой. Он трудился с неустанной энергией, равномерно взмахивая мотыгой, словно опровергая свой возраст и усталость.

КЛИНК!

На что он наткнулся? Крестьянин встал и вытер пот со лба. Закончив только половину утренней работы, он уже устал и предвкушал отдых, который проведет, ухаживая за овцами… Нет, это не камень. Он разгреб мотыгой землю и.., а, вот оно что.

Многие удивляются тому, что на пахоте постоянно появляются камни. Фермеры во всем мире шутят по этому поводу с того самого момента, как начали возделывать землю. Каменные изгороди вдоль дорог Новой Англии подтверждают существование этого на первый взгляд таинственного явления. Причиной всему является вода, которая просачивается в почву после дождей. Зимой пропитанная влагой почва замерзает, становится твердой и расширяется. В результате расширения она выталкивает находящиеся в ней предметы наверх, потому что на этом пути они встречают меньшее сопротивление. Таким образом камни появляются на поверхности, и происходит странный процесс – камни растут на полях. Это в особенности свойственно Голанскому району Сирии, потому что почва здесь подвергалась влиянию недавних вулканических явлений, а зимы тут холодные и морозные – на удивление многим.

Но это был не камень.

Он разгреб землю мотыгой и увидел, что перед ним металлический предмет песочно-коричневого цвета. Ну конечно, тот день. Тот самый день, когда его сын…

Что же ему делать с этой проклятой штукой, подумал крестьянин. Разумеется, это бомба. Он не был настолько глуп, чтобы не понимать этого. А вот как она попала сюда, это, конечно, загадка. Старик никогда не видел, чтобы самолеты – сирийские ли или израильские – сбрасывали бомбы поблизости от его фермы. Но какое это имело значение? Главным было то, что бомба существует и отрицать этого нельзя. Для крестьянина коричневый предмет мог вполне сойти за валун, слишком тяжелый, чтобы он мог вытащить его и отнести на край поля, и такой большой, что пересекал два ряда моркови. Он не боялся бомбы. Она не взорвалась в момент падения, а значит, была неисправна. Настоящие бомбы падают с самолетов и разрываются в момент удара о землю. А эта всего лишь вырыла небольшую воронку, и старик засыпал ее на следующий день, даже не подозревая о ранении сына.

Почему бы ей не остаться под землей, на глубине двух метров, как это было в момент падения, подумал старый крестьянин. Но в его жизни все шло наперекосяк. Не правда ли? Если что-то могло причинить ему неприятность, так оно и происходило. Крестьянин не мог понять, почему Бог относится к нему с такой жестокостью. Разве он не молился каждый день, разве не соблюдал суровые традиции друзов? Ведь он никогда не стремился к чему-то. Тогда за чьи грехи приходится ему расплачиваться?

Ничего не поделаешь. Бессмысленно задавать подобные вопросы, когда ты уже стар. Сейчас ему нужно было просто трудиться. Старик взмахнул мотыгой и продолжил прополку, встав на край бомбы для удобства, а затем стал двигаться дальше вдоль ряда. Через день-два приедет его сын, чтобы отец повидал своих внуков, поиграл с ними – единственная оставшаяся у старика радость в жизни. Он посоветуется с сыном. Его сын служил в армии и разбирается в подобных вещах.

Эта неделя была из тех, которые ненавидят государственные служащие. Нечто важное происходило в другой временной зоне. Разница во времени составляла шесть часов, и Джеку казалось очень странным, что он чувствует себя таким усталым, хотя никуда и не улетал из Вашингтона.

– Ну, как там у них дела? – спросил Кларк с водительского сиденья.

– Лучше не придумаешь, – ответил Джек, просматривая документы. – Саудовцы и израильтяне сумели договориться вчера по некоторым вопросам. И те и другие хотели внести в текст изменения, а потом оказалось, что эти изменения идентичны. – Джек рассмеялся. Наверняка это произошло случайно – в противном случае обе стороны изменили бы свои позиции.

– Представляю, какое было замешательство! – Кларку пришла в голову та же мысль, и он захохотал. Было еще темно, и единственное, что говорило в пользу того, как хорошо рано вставать, так это пустынные дороги. – Тебе действительно понравились саудовцы?

– Сам-то ты бывал там?

– Ты имеешь в виду помимо войны? Много раз, Джек. Из Саудовской Аравии мы засылали агентов в Иран в семьдесят девятом и восьмидесятом годах. Так что я провел там много времени, даже научился языку.

– И тебе понравилось там? – спросил Джек.

– Очень. Подружился с одним парнем, майором в их армии – разведчиком вроде меня. У него не хватало опыта полевых операций, но теоретически он здорово подготовлен. Умный мужик, понимал, что ему нужно многому научиться, и прислушивался, когда я с ним разговаривал. Два раза приглашал меня к себе домой. У него было двое сыновей – забавные мальчуганы. Один сейчас летает на истребителях. Странно, как они обращаются со своими женщинами, правда? Сэнди бы там не понравилось. – Кларк замолчал, выехал на левую полосу и обогнал грузовик. – С профессиональной точки зрения из кожи вон лезли, чтобы сотрудничать потеснее. Короче говоря, то, что я видел, мне понравилось. Непохожи на нас – ну и что? В мире живут не одни американцы.

– А израильтяне? – спросил Джек, запирая портфель с секретными документами.

– Приходилось работать и с ними, один или два раза – нет, больше, главным образом в Ливане. Сотрудники их спецслужб – настоящие профессионалы, правда, очень высокомерные. Но у тех, с кем мне приходилось встречаться, есть для этого все основания. Своеобразное мышление, как в осажденной крепости, – или мы их, или они нас. Впрочем, это легко объяснимо. – Кларк повернулся к Райану. – В этом-то вся загвоздка, верно?

– Что ты имеешь в виду?

– Отучить их от этого будет непросто.

– Ты прав. Мне хотелось бы, чтобы они взглянули на сегодняшний мир и увидели перемены, происшедшие в нем, – проворчал Райан.

– Ты должен понять их, док. Они – все до единого – мыслят, как солдаты на передовой. Чего же хотеть от них? Да вся их страна – что-то вроде зоны, открытой для свободной охоты. Потому-то они и рассуждают, как мы на фронте во Вьетнаме. Существует лишь два типа людей – наши и все остальные. – Джон Кларк покачал головой. – Простое мышление, направленное на выживание. Израильтяне мыслят таким образом потому, что не могут мыслить по-другому. Нацисты уничтожили миллионы евреев, и мы ничего не сделали, чтобы помешать этому, – может быть, из-за того, что в то время обстановка была такой. С другой стороны, не думаю, чтобы мы встретились с большими трудностями, если бы действительно захотели покончить с Гитлером. Короче говоря, я согласен, что им не следует смотреть только под ноги – однако нужно помнить, что мы требуем от израильтян очень многого.

– Может быть, тебя следовало взять с собой, когда я беседовал с Ави, – заметил Джек, зевая.

– Генерал Бен-Иаков? Говорят, он упрямый и серьезный мужик. Подчиненные уважают его – это свидетельствует о многом. Жаль, меня не было с тобой, босс, но две недели, проведенные за рыбалкой, поставили меня на ноги.

Даже солдатам на передовой дают отдохнуть, подумал Райан.

– Согласен, мистер Кларк.

– Знаешь, док, сегодня после обеда мне придется съездить в Квантико и подтвердить свою квалификацию по стрельбе из пистолета. Не обижайся, но и тебе не мешало бы расслабиться. Хочешь, поедем вместе? У меня для тебя приготовлена отличная "беретта".

Джек задумался. Предложение было заманчивым. Даже очень заманчивым. Но у него столько работы…

– Извини, Джон, нет времени.

– Слушаюсь, сэр. Вы перестали следить за собой, пьете слишком много и выглядите как дерьмо, доктор Райан. Это моя точка зрения.

Примерно то же самое сказала мне вчера Кэти, подумал Райан, но Кларк не подозревает, как все плохо. Джек смотрел в окно на проносящиеся мимо огни в домах. Там просыпались государственные служащие.

– Ты прав, Джон. Мне действительно нужно заняться этим, просто сегодня нет времени.

– Может, завтра? Пробежимся во время обеденного перерыва?

– У меня обед с начальниками управлений, – уклончиво ответил Райан.

Кларк замолчал и сосредоточил внимание на управлении машиной. Боже мой, когда этот сукин сын поймет, что с ним происходит? Ведь он такой умный человек – и позволяет себе сгореть на работе.

* * *

Президент проснулся и увидел у себя на груди копну растрепанных светлых волос и тонкую женскую руку. Несомненно, такая картина в момент пробуждения более чем приятна. Почему я заставил себя ждать так долго, подумал он. Она ясно давала понять, что ничего не имеет против, на протяжении нескольких лет по крайней мере. Ей за сорок, но она стройна и красива, устроит любого мужчину, а президент был мужчиной с мужскими потребностями. Его жена Мариан боролась с болезнью много лет, упорно не сдавалась тяжелому склерозу, который в конце концов отнял ее жизнь, но прежде жестоко расправился с веселой, очаровательной, умной и жизнерадостной личностью, светом его жизни, вспомнил Фаулер. Его характер был создан главным образом ее усилиями, и он тоже умирал вместе с Мариан тяжелой, мучительной смертью. Он знал, что это результат воздействия защитного механизма. Столько мучительных бесконечных месяцев. От него требовалась сила, он должен был обеспечить жену стоическим резервом энергии, без которого она умерла бы намного раньше. Однако в результате Боб Фаулер превратился в автомат, утратил человеческие эмоции. Нормальный человек не обладает бесконечным запасом сил, индивидуальности и мужества, и по мере того как из Мариан вытекала жизнь, сам он тоже терял что-то – какие-то чувства, свойственные нормальному человеку. И возможно, не только чувства, признался себе Фаулер.

Удивительным было то, что в результате он превратился в настоящего политического деятеля. На протяжении своих лучших лет на посту губернатора и во время президентской кампании Фаулер предстал перед избирателями как спокойный, бесстрастный, уравновешенный человек. Именно такие качества и хотели видеть американцы у своего президента – к изумлению ученых мужей, предсказателей или всякого рода других комментаторов, которые считали, что знают все, но так и не захотели убедиться в этом сами. Немалую помощь оказало и то, что его предшественник вел себя во время избирательной кампании до удивления глупо, однако Фаулер считал, что он одержал бы победу в любом случае.

В результате, войдя в Белый дом почти два года назад, он стал первым президентом – после, кажется, Кливленда? – без жены. И не только без жены, но и без обаяния индивидуальности. Авторы газетных передовиц дали ему прозвище – президент-технократ. То, что он был юристом, для средств массовой информации не имело, по-видимому, никакого значения. Как только им удалось найти для него простое прозвище, с которым соглашались все, они превратили его в правду независимо от того, соответствовало оно действительности или нет. Ледяной человек.

Если бы только Мариан была жива и видела это. Уж она-то знает, что он не сделан изо льда. Все еще оставались люди, помнящие, каким когда-то был Боб Фаулер – страстным адвокатом в суде, защитником гражданских прав, бичом организованной преступности. Человеком, который очистил город Кливленд. Правда, ненадолго, поскольку все подобные победы, как и в политике, преходящи. Он помнил рождение каждого из своих детей, гордость отцовства, любовь жены к нему и к двум детям, тихие ужины в освещенных свечами ресторанах. Он вспомнил, как встретил Мариан на футбольном матче между школьными командами и ей понравился матч не меньше, чем ему. Тридцать лет семейной жизни, начавшейся, когда они оба еще учились в колледже, и три последних года, превратившихся в непрерывный кошмар, – болезнь, впервые проявившаяся у Мариан, когда ей еще не было и сорока, через десять лет приняла трагическое течение и закончилась наконец смертью, которая так долго не наступала, но пришла слишком быстро. К этому времени он так измучился, что был не в силах даже пролить слезы. А потом – годы одиночества.

Теперь, возможно, одиночеству пришел конец.

Слава Богу, что у нас есть Секретная служба, подумал Фаулер. В губернаторском особняке в Колумбусе эта новость быстро стала бы всеобщим достоянием. Но не здесь, не в Белом доме. У входа в его спальню стояли два вооруженных агента, а в зале – армейский офицер с кожаным портфелем, который именовали мячом – название, не слишком нравившееся президенту, однако есть вещи, которые не в силах изменить даже он. Как бы то ни было, его помощник по национальной безопасности могла спать с ним в одной постели и сотрудники Белого дома будут хранить эту тайну. Это, по мнению Фаулера, было поразительным.

Он посмотрел на любовницу. Элизабет была, без сомнения, красива. Ее кожа выглядела бледной, потому что работа не позволяла ей проводить достаточно времени под солнцем, но он предпочитал женщин с бледной нежной кожей. Одеяло и простыни сползли в ноги после страстных объятий предыдущим вечером, и ее спина оказалась открытой его взгляду; кожа была такой гладкой и мягкой. Фаулер чувствовал ее сонное дыхание на своей груди и тяжесть левой руки, обнимавшей его. Он провел ладонью по ее спине, услышал в ответ "хм-м-м" и почувствовал, как она крепче прижалась к нему.

Раздался осторожный стук в дверь. Президент накрыл себя и Элизабет одеялом и кашлянул. Через пять секунд дверь отворилась и в спальню вошел сотрудник Секретной службы с подносом, на котором стояли кофейник, чашки и лежало несколько распечаток документов. Он поставил поднос на столик и удалился. Фаулер знал, что он не мог целиком положиться в таком деле на обычных служащих Белого дома, но Секретная служба представляла собой американский вариант преторианской гвардии. Агент, который принес поднос с утренним кофе, никак не выдал своих чувств и всего лишь поздоровался со своим боссом, как называли его все агенты Секретной службы. Их преданность президенту была почти рабской. Хотя агенты Секретной службы вербовались из образованных мужчин и женщин, как правило, они просто смотрели на вещи, и Фаулер понимал, что в мире всегда есть место для подобных людей. Часто те, кто обладает высокой квалификацией и профессиональной подготовкой, должны выполнять приказы и решения своих начальников. Агенты Секретной службы, никогда не расстающиеся со своими револьверами, давали клятву охранять президента, даже если для этого понадобится прикрывать его своим телом, – этот маневр назывался на их слэнге "схватить пулю", – и Фаулера изумляло, что такие умные люди могут заставить себя выполнить что-то настолько самоотверженно глупое. Но он не протестовал – это делалось ради его благополучия. То же самое можно сказать и об их благоразумии и надежности. Иногда шутили, что такой обслуживающий персонал трудно найти. Это соответствовало истине: чтобы получить подобных слуг, необходимо стать президентом.

Фаулер протянул руку и налил себе чашку кофе. Делать это одной рукой было неловко, но он справился. По утрам он пил черный кофе. Сделав первый глоток, президент нажал на кнопку дистанционного управления и включил телевизор, настроенный на канал Си-эн-эн. Как всегда, главной новостью – там уже перевалило за два часа дня – был Рим.

– М-м-м… – Элизабет повернула голову, и ее волосы упали ему на грудь. Она всегда просыпалась медленнее его. Фаулер провел пальцем по ее спине, и Элизабет прижалась к нему в последний раз перед тем, как открыть глаза. И сразу в панике подняла голову.

– Боб!

– Да?

– Кто-то заходил сюда! – Она показала на поднос с чашками. Ей было ясно, что Фаулер не выходил из спальни за кофе.

– Налить тебе кофе?

– Но. Боб…

– Послушай, Элизабет, агенты, стоящие у двери, знают, что ты со мной. Разве мы скрываем что-то ужасное? Да и от кого скрываем?

Черт побери, здесь, наверно, полно микрофонов. – Никогда раньше он не говорил этого. Он не был уверен, установлены микрофоны в его спальне или нет, и не хотел задавать вопросов. Но этого следовало ожидать. Профессиональная мания преследования Секретной службы не позволяла агентам доверять Элизабет или кому-нибудь другому – кроме президента. Поэтому, попытайся она убить его, телохранители хотели знать об этом, чтобы распахнуть дверь и ворваться в спальню с револьверами наготове – ворваться и спасти "Ястреба" от его любовницы. Скорее всего микрофоны все-таки были установлены. Может быть, и видеокамеры? Нет, камер, наверно, не было, но подслушивающие устройства скрывались где-то наверняка. Фаулеру эта мысль показалась даже несколько возбуждающей, хотя авторы передовиц никогда в это не поверили бы. Только не Ледяной человек.

– Боже мой! – Такая мысль не приходила Лиз Эллиот в голову. Она приподнялась, и ее обнаженная грудь колыхнулась перед его глазами. Однако Фаулер не был сторонником утренних развлечений. Утро предназначалось для работы.

– Я ведь президент, Элизабет, – напомнил Фаулер, когда она разжала свои объятия. Тут и ей пришла в голову мысль о скрытых видеокамерах, и она поспешно накинула одеяло. Фаулер улыбнулся, подумав, насколько все это глупо. – Налить тебе кофе? – повторил он.

Элизабет Эллиот едва не хихикнула. Она лежит в кровати президента совершенно голая, а у двери спальни стоят вооруженные охранники. А Боб к тому же впустил кого-то в комнату! Это просто невероятно. Интересно, накрыл ли он ее одеялом? Ей захотелось спросить об этом, но затем она удержалась от вопроса, опасаясь, что он продемонстрирует свое несколько искаженное чувство юмора, которое бывает наиболее забавным, когда Фаулер добавляет к нему немного жестокости. И все-таки… Разве у нее когда-нибудь был такой хороший любовник, как он? Первый раз – столько лет назад, но тогда он был таким терпеливым, таким.., почтительным. С ним было так легко иметь дело. Эллиот улыбнулась про себя. Его можно было заставить поступать именно так, как ей хотелось, когда хотелось, и он повиновался с такой готовностью, потому что ему нравилось доставлять наслаждение женщине. Интересно, почему? – подумала Элизабет. Может быть, он хочет, чтобы его вспоминали. В конце концов он – профессиональный политик, а все они мечтают, чтобы в учебниках истории о них осталось хоть несколько строк. Ну что ж, он добился своего, так или иначе. Каждый президент оставляет след в истории, помнят даже Гранта и Хардинга, а сейчас происходит такое… Но даже в отношениях с женщинами ему хотелось, чтобы его помнили, и потому он поступал так, как требовала она, – если только у женщины хватало ума попросить.

– Сделай погромче, – сказала Лиз. И с удовольствием заметила, что Фаулер тотчас исполнил ее просьбу. Ему так хочется угодить ей, даже в этом. Тогда почему он впустил в спальню какого-то лакея с кофе? Так трудно понять этого человека. Он уже читал телефаксы, полученные из Рима.

– Знаешь, милая, похоже, что все пройдет успешно. Ты уже приготовилась к отъезду, Элизабет?

– Почему ты так уверен?

– Саудовцы и израильтяне сумели договориться вчера вечером по одному важному вопросу.., так считает Брент. Боже, это просто удивительно! Он провел отдельные совещания с обеими сторонами, и обе предложили одинаковые поправки.., тогда Брент принял меры, чтобы они не узнали об этом, – просто ходил из одной комнаты в другую и передавал, что поправка, возможно, окажется приемлемой.., затем совершил еще один тур и сообщил, что обе стороны согласились! Ха-ха! – Фаулер шлепнул ладонью по странице. – Брент действительно умеет работать. А этот Райан умен! Меня он тоже раздражает своим самомнением, но его идея…

– Перестань, Боб! В этой идее ничего нового. Райан просто повторил мысли, которые многие высказывали на протяжении ряда лет. То, что сказал Райан, оказалось новым для Арни, но ведь ты знаешь, что интересы Арни ограничиваются оградой Белого дома. Хвалить Райана за это – все равно что утверждать, будто он сумел организовать для тебя красивый закат.

– Пожалуй, – согласился президент. Вообще-то он считал, что в концепции заместителя директора ЦРУ было нечто большее, но ему не хотелось спорить с Элизабет. – И все-таки он неплохо поработал в Саудовской Аравии, помнишь?

– Если бы он научился молчать, то был бы куда полезнее. Хорошо, он неплохо провел переговоры с саудовцами. Но это вряд ли станет великой страницей в американской внешней политике, правда? Вести переговоры – его работа. Брент и Деннис – вот кто по-настоящему отличились, совсем не Райан.

– Пожалуй, ты права. Именно они сумели дать правильное направление конференции… Брент пишет, что понадобятся еще три дня, может быть, четыре. – Президент передал Элизабет пачку документов. Ему нужно было вставать и готовиться к рабочему дню, но перед этим он провел рукой по выпуклости под простыней, чтобы показать…

– Перестань! – игриво хихикнула Лиз. Он послушно убрал руку. Чтобы смягчить удар, она наклонилась для поцелуя и получила ответный в полном объеме, не исключая дурного запаха изо рта.

* * *

– Какого черта? – спросил водитель грузовика на пункте погрузки. Четыре огромных трейлера стояли один за другим в стороне от штабелей леса, готового к отправке в Японию. – Когда я приезжал сюда в прошлый раз, они уже стояли здесь.

– Готовятся к отправке в Японию, – ответил диспетчер, просматривая погрузочную ведомость шофера.

– Тогда почему их не отправляют?

– Это – необычный груз. Японцы заплатили за то, чтобы бревна полежали вот так, оплатили трейлеры и все остальное. Ходят слухи, что бревна будут служить балками для церкви или храма – или чего-то вроде этого. Да ты присмотрись – они обвязаны цепями. Не только цепями – и шелковой веревкой, но именно цепи крепят их вместе. Мне говорили, это что-то вроде традиции храма. Погрузить их на корабль в таком виде будет нелегко.

– Платить за арендованные трейлеры только для того, чтобы бревна лежали в одном специальном месте? Да еще так крепить их цепями. Боже мой! У них больше денег, чем мозгов, верно?

– Тебе-то какое дело? – ответил диспетчер, которому надоели одни и те же вопросы всякий раз, когда в его кабинет заходил какой-нибудь водитель.

А бревна лежали на трейлерах. По-видимому, думал диспетчер, их хотели немного подсушить. Но если собирались поступить именно так, то до конца не сумели все продумать. Лето оказалось самым влажным – причем в районе, отличающемся осадками. Поэтому бревна, пропитанные влагой еще тогда, когда было повалено само дерево, просто впитывали еще больше воды от дождя, все время лившего на лесосклад. Кроме того, влага проникала внутрь бревен через обнаженные капилляры обрезанных на лесосеке веток. Сейчас бревна стали, наверно, еще тяжелее, чем в тот момент, когда повалили дерево. Может быть, их следовало накрыть брезентом, подумал диспетчер. Но тогда влага так никогда и не испарится. К тому же было сказано, чтобы бревна просто лежали на трейлерах. Вот и сейчас шел дождь. Двор лесного склада превращался в настоящее болото, а колеса грузовиков и автопогрузчиков только разбивали его поверхность. Впрочем, может быть, у японцев были свои планы, как высушить и обработать бревна. В соответствии с их распоряжениями по-настоящему выдержать бревна здесь было нельзя. В конце концов, это их деньги, подумал диспетчер. Даже когда бревна будут грузить на лесовоз "Джордж Макриди", они окажутся на палубе – ведь их будут грузить в последнюю очередь. А уж на палубе они станут еще более влажными, в этом можно не сомневаться. Тогда с ними нужно будет обращаться особенно осторожно, решил диспетчер. Если бревна окажутся в реке, они вряд ли смогут плавать на поверхности.

* * *

Крестьянин знал, что его внуки тяготились нищетой и отсталостью своего деда. Они сопротивлялись, когда он обнимал их и целовал, да и, наверно, не хотели ехать сюда. Впрочем, он не обижался на них. Сегодня у детей не было такого уважения к старшим, как у его поколения. Может быть, такова цена более широких возможностей, открывающихся перед ними. Нарушался непрерывный цикл веков. Жизнь крестьянина мало отличалась от жизни десяти поколений его предков, а вот его сын жил уже лучше, несмотря на увечья, и его дети будут жить еще лучше. Мальчики гордились своим отцом. Стоило их одноклассникам начать насмехаться над верой друзов, как они заявляли, что их отец воевал с ненавистными сионистами, был ранен и даже убил нескольких израильтян. Сирийское правительство все-таки не оставалось совсем равнодушным к раненым ветеранам. Сын крестьянина занимался своим скромным бизнесом, и правительственные чиновники не докучали ему – а ведь обычно мелкие бизнесмены немало страдали от бюрократов. Женился он довольно поздно, что для этого региона было необычным. Его жена была достаточно привлекательной женщиной и оказывала уважение свекру – что, возможно, объяснялось ее благодарностью за то, что старик никогда не проявлял желания переселиться к сыну. Крестьянин очень гордился своими внуками – крепкими, здоровыми и упрямыми мальчиками, какими им и следовало быть в таком возрасте. Его сын тоже гордился детьми и преуспевал в своем деле. Вместе с отцом он вышел на поле после обеда. Сын посмотрел на огород, который когда-то полол, и почувствовал угрызения совести при мысли о том, что его старый отец все еще работает здесь каждый день. Но разве он не предлагал ему переселиться в город и жить вместе с семьей? Ведь он ему и деньги хотел дать, но отец отказался. Может быть, у него мало нажитого, но упрямой гордости хватает.

– В этом году огород выглядит очень неплохо.

– Да, прошли дожди, – согласился отец. – Появилось много ягнят. Это был хороший год. А как дела у тебя?

– Лучше не бывает. Мне бы не хотелось, чтобы ты так много работал, отец.

– А! – Старый крестьянин махнул рукой. – Другой жизни я не знаю. Здесь мои корни.

Какое мужество, с восхищением подумал сын. Мужество и настойчивость. Несмотря ни на что, старик безропотно переносит все. Он не смог обеспечить сына, зато передал свою стойкость и мужество. Когда юноша пришел в себя, он лежал, израненный и оглушенный, на Голанских высотах, в двадцати метрах от дымящихся обломков бронетранспортера. Он мог бы просто закрыть глаза и умереть, с выбитым глазом и окровавленным обрубком левой руки, который врачи потом удалили. Конечно, он мог сдаться и умереть, но юноша знал, что его отец поступил бы по-другому. Поэтому он встал и прошел шесть километров до пункта "скорой помощи" батальона, принес с собой винтовку и согласился на операцию лишь после того, как доложил о случившемся. Его наградили за проявленное мужество, а командир батальона оказал ему помощь и облегчил жизнь – дал немного денег, чтобы солдат мог открыть маленькую лавку, и позаботился о том, чтобы местные власти относились к ветерану с уважением. Да, полковник дал ему деньги, а вот мужество он унаследовал от своего отца. Жаль, что старик отказывается от всякой помощи.

– Сын, мне нужен твой совет. Это было что-то новое.

– Конечно, отец.

– Пошли, я покажу тебе что-то. – Старый крестьянин вывел сына в огород, туда, где росла морковь. Затем он ногой очистил землю с…

– Стой! – испуганно выкрикнул сын, взял отца за руку и оттащил назад. – Боже мой, сколько времени лежит она в огороде?

– С того самого дня, когда ранили тебя, – ответил старик. Рука сына непроизвольно поднялась к пустой глазнице, которую закрывала черная повязка, и на мгновение, полное ужаса, перед ним пронеслись события того страшного дня Ослепительная вспышка, взрывная волна, выбросившая его из бронетранспортера, дикие крики товарищей, гибнущих в пылающей машине. Это – дело рук израильтян. Они убили его мать, а теперь сделали это!

Но что упало в огород отца? Он приказал старику оставаться на месте, а сам вернулся, чтобы взглянуть повнимательнее. Он шел с крайней осторожностью, словно пересекал минное поле. В армии он служил в саперной части, и хотя его подразделение придали пехоте, их задачей было заложить мины. Бомба, лежащая перед ним, была огромной; похоже, весом в тысячу килограммов. Несомненно, израильская – он узнал по цвету. Он повернулся и посмотрел на отца.

– Значит, она лежит здесь с того времени?

– Да. Она тогда ушла глубоко под землю, и я засыпал воронку. Должно быть, поднялась на поверхность из-за морозов. Ты думаешь, она опасная? Она ведь неисправная?

– Отец, такие бомбы никогда не выходят из строя полностью. Она очень опасна. И так велика, что в случае взрыва уничтожит дом и тебя вместе с ним!

Старый крестьянин презрительно махнул рукой.

– Если она хотела взорваться, то взорвалась бы сразу, как упала.

– Это не правда! Ты должен послушаться меня. Не подходи к этой ужасной бомбе!

– Как же тогда обрабатывать огород? – Логика крестьянина была проста.

– Я приму меры, чтобы ее убрали. Тогда ты сможешь спокойно заниматься огородом. – Сын задумался. Действительно, с удалением бомбы возникает немало проблем. В сирийской армии не было квалифицированных саперов, способных разряжать невзорвавшиеся бомбы. Сирийцы просто взрывали их на месте падения. Такой метод был исключительно прост и надежен, но его отец не переживет уничтожения своего дома. Предположим, старик выдержит и этот удар. Тогда придется забрать его к себе, а жена будет очень недовольна этим. Построить же новый дом будет невозможно – как он сумеет помочь отцу, работая всего лишь одной рукой? Значит, бомбу надо убрать – но кто возьмется за эту работу?

– Обещай мне, что не будешь входить в огород! – сурово потребовал сын.

– Разумеется, я сделаю все, как ты скажешь, – ответил отец, хотя вовсе не намерен был исполнять приказы сына. – Когда ее заберут?

– Не знаю. Мне понадобится несколько дней.

Старый крестьянин кивнул. Может быть, он все-таки последует советам сына – по крайней мере не будет приближаться к невзорвавшейся бомбе. Она, конечно, мертвая, что бы там ни говорил его сын. Старик хорошо разбирался в судьбе. Если бы бомба хотела убить его, это бы уже свершилось. Какое еще несчастье обошло его стороной?

* * *

На следующий день репортеры смогли, наконец, взяться за работу. Появился объект, представляющий интерес для аудитории. На автомобиле средь бела дня прибыл Димитриос Ставракос, патриарх Константинопольский, – он наотрез отказался лететь на вертолете.

– Монахиня с бородой? – произнес оператор в микрофон, включив максимальное увеличение. Швейцарские гвардейцы вскинули алебарды в знак приветствия, и епископ О'Тул проводил почетного гостя внутрь. Ворота захлопнулись.

– Грек, – тут же заметил комментатор. – Представитель греческой православной церкви, епископ, наверно. Интересно, что ему здесь надо?

– А что нам известно о Греческой православной церкви? – спросил продюсер.

– Они не подчиняются папе римскому. Их священники могут иметь жен. Один раз израильтяне бросили православного священника в тюрьму, по-моему, за то, что он снабжал арабов оружием, – услышали все в своих наушниках чьи-то размышления.

– Выходит, греческие православные священники уживаются с арабами, но независимы от папы римского? Какие у них отношения с израильтянами?

– Не знаю, – признался продюсер. – Было бы неплохо познакомиться с этим поближе.

– Таким образом, сейчас в эти переговоры вовлечены четыре религиозные группы.

– Я думаю вот о чем. Принимает ли Ватикан в этом активное участие или просто предложил воспользоваться своей территорией в качестве нейтральной? – спросил комментатор. Подобно большинству известных комментаторов, он чувствовал себя как рыба в воде, лишь когда на электронном экране, невидимом для зрителей, появлялся текст, который он читал.

– А раньше такое случалось? Если кому-то требуется нейтральная территория, для этого пользуются Женевой, – заметил оператор. Женева ему нравилась.

– Что тут произошло? – В будку вошла одна из сотрудниц исследовательской группы. Продюсер рассказал ей.

– Нельзя ли прокрутить ленту еще раз? – попросила сотрудница.

Техники повторили церемонию прибытия автомобиля, записанную на видеомагнитофон.

– Димитриос Ставракос. Он патриарх Константинополя, то есть Стамбула, Рик. Глава всех православных церквей, что-то вроде папы римского для католиков. Греческая, русская и болгарская православные церкви имеют своих глав, но все подчиняются патриарху. Что-то в этом роде.

– Их священнослужителям разрешают жениться – это правда?

– Насколько я помню, священникам это разрешается.., но начиная с епископа или выше, приходится соблюдать безбрачие…

– Жаль, – заметил Рик.

– Именно Ставракос возглавлял битву с католиками относительно церкви Рождества Христова в прошлом году – и, по-моему, одержал верх. Это привело нескольких католических епископов в ярость. Но почему он здесь?

– Вот мы и ждем от тебя ответа на этот вопрос, Энджи! – воскликнул комментатор.

– Поспокойнее, Рик, ведь у тебя повышенное давление. – Энджи Мирилес устала от пререканий с телезвездами, у которых разреженное пространство вместо мозгов. Она помолчала, отхлебнула кофе из чашки, задумалась и торжественно заявила:

– Думаю, мне все ясно.

– Тогда, может быть, поделишься с нами?

* * *

– Добро пожаловать! – Кардинал Д'Антонио поцеловал Ставракоса в обе щеки. Жесткая борода делала такую церемонию не очень приятной, но что поделаешь… Затем кардинал отвел патриарха в зал заседаний. Вокруг стола сидели шестнадцать человек, одно кресло пустовало. Ставракос занял его.

– Мы признательны вам, что вы согласились присоединиться к нам, – обратился к нему госсекретарь Талбот.

– Разве можно отказаться от подобного приглашения? – ответил патриарх.

– Вы ознакомились с основными материалами? – Пакет с документами был доставлен патриарху курьером.

– Это – далеко идущая идея, – осторожно произнес Ставракос.

– Согласны ли вы с ролью, которая вам отводится договором? События развиваются чересчур быстро, подумал патриарх. Но…

– Да, – просто ответил он. – Мне требуется полная власть над всеми христианскими святынями. Если нет возражений против этого, я готов присоединиться к соглашению.

Д'Антонио удалось сохранить бесстрастную маску на лице. Он заставил себя несколько раз глубоко вздохнуть и поспешно вознес молитву, прося о божественном вмешательстве, но потом так и не сумел понять, последовало оно или нет.

– Уже слишком поздно рассматривать такое радикальное требование. – Головы участников повернулись в сторону говорящего. Это был Дмитрий Попов, первый заместитель министра иностранных дел Советского Союза. – Кроме того, будет опрометчивым стремиться к односторонней выгоде после того, как все присутствующие здесь пошли на столь значительные уступки. Неужели вы захотите помешать достижению всеобщего согласия лишь на основе собственных стремлений?

Ставракос не привык выслушивать такие прямые упреки.

– Вопрос о христианских святынях не является основным в нашем соглашении, ваше святейшество, – заметил госсекретарь Талбот, обращаясь к патриарху. – Нас не может не разочаровать, однако, что вы оговариваете свое участие какими-то предварительными условиями.

– Может быть, я не совсем разобрался в присланном мне материале, – ответил Ставракос, отступая перед натиском. – Не могли бы вы разъяснить, каков будет мой статус?

* * *

– Ни в коем случае, – фыркнул комментатор.

– Почему? – ответила Анджела Мирилес. – Разве может быть иное объяснение?

– Это уж слишком.

– Действительно, кажется невероятным, – согласилась Мирилес, – но иного объяснения у нас нет.

– Поверю только в том случае, если увижу своими глазами.

– Может быть, и не увидишь. Ставракос не испытывает особенно теплых чувств к римской католической церкви. Их ссора в прошлое Рождество была весьма неприятной.

– Тогда почему мы не сообщили о ней?

– Да потому, что были слишком заняты разговорами о снижении спроса на рождественской распродаже, – бросила Мирилес и подумала про себя: Боже, какой идиот!

* * *

– Значит, будет создана отдельная комиссия? – Это совсем не нравилось Ставракосу.

– Митрополит хочет направить своего представителя, – заметил Попов. Дмитрий Попов все еще верил в Маркса больше, чем в Бога, однако русская православная церковь была русской и участие русского представителя в соглашении должно быть реальным, хотя и будет касаться маловажных вопросов. – Должен признаться, что ситуация представляется мне странной. Неужели мы задержим принятие соглашения из-за споров, какая христианская религия является более влиятельной? Мы приехали сюда, чтобы разрядить напряженность, которая может привести к войне между евреями и мусульманами. А на пути решения этой потенциально опасной проблемы стоят христиане? – Попов говорил, глядя в потолок. Слишком уж театрально, подумал Д'Антонио.

– Этот вопрос, не имеющий прямого отношения к делу, лучше всего оставить на рассмотрение специального комитета христианского духовенства, – позволил себе наконец высказать свою точку зрения кардинал Д'Антонио. – Перед лицом Бога даю вам слово, что разногласия между нашими исповеданиями закончатся раз и навсегда!

Уже слышали это и не раз, напомнил себе Ставракос, – но все-таки… Все-таки почему он позволил себе быть таким мелочным? Он также напомнил себе о том, чему учит священное писание и что он верит каждому его слову. Я ставлю себя в дурацкое положение – перед католиками и русскими! Он вспомнил вдобавок, что турки едва терпят его присутствие в Стамбуле – Константинополе! – а принятие соглашения предоставит ему возможность завоевать колоссальный престиж для всех православных церквей и укрепит его положение как патриарха.

– Прошу извинить меня. Прошлые инциденты, достойные сожаления, оказали слишком большое влияние на мое здравомыслие. Да, я поддерживаю это соглашение и верю, что мои братья сдержат свое слово.

Брент Талбот откинулся на спинку кресла и мысленно вознес свою благодарственную молитву. Вообще-то молитвы не входили в ежедневный обиход государственного секретаря, но здесь, в этом окружении, разве можно поступить иначе?

– В таком случае мы достигли согласия по всем вопросам. – Талбот обвел взглядом сидящих за столом и увидел, что одна за другой их головы склоняются в утвердительном кивке – одни с энтузиазмом, другие в знак того, что вынуждены согласиться. Но все до единого высказали свое одобрение. Итак, согласие достигнуто.

– Мистер Адлер, когда документы будут готовы для парафирования? – спросил Д'Антонио.

– Через два часа, ваше преосвященство.

– Ваше высочество, – произнес Талбот вставая, – ваши преосвященства, господа министры, мы успешно завершили нашу работу.

Как ни странно, присутствующие не сразу поняли, чего они добились. Переговоры продолжались довольно долго, и, как это всегда бывает с подобными переговорами, процесс их проведения превратился в действительность, а цель стала чем-то отдельным. Теперь они внезапно оказались там, куда стремились, и это чудо стало для них чем-то нереальным. Действительно, результаты, которых им удалось достигнуть, превзошли ожидания даже этих людей, исключительно опытных в деле разработки и достижения внешнеполитических целей. Участники встали вслед за Талботом, и это движение, чувство облегчения от выпрямленных ног изменили их способность к восприятию окружающего мира. Один за другим они начали понимать, чего добились. Что еще более важно, начали понимать, что действительно решили эту сложнейшую задачу. Произошло невозможное.

Давид Ашкенази обошел вокруг стола и приблизился к принцу Али, который представлял свою страну на этих переговорах. Подойдя к нему, он протянул руку. Рукопожатия оказалось недостаточно.

Принц обнял министра.

– Бог свидетель, отныне между нами мир, Давид.

– После всех этих лет, – произнес бывший израильский танкист. Еще лейтенантом Ашкенази принимал участие в боях за Суэц в 1956 году, уже капитаном дрался в 1967-м, и его резервный батальон пришел на помощь бригадам, оборонявшимся на Голанских высотах в 1973-м. Оба были удивлены разразившимися аплодисментами. Израильтянин неожиданно разрыдался, что его невероятно смутило.

– Не надо стыдиться слез, Давид. Твое личное мужество всем нам хорошо известно, – постарался успокоить его Али. – Кто, как не солдат, должен участвовать в заключении мира?

– Столько погибших. Такие молодые люди – юноши с обеих сторон, Али. Такие юные…

– Но теперь этому пришел конец.

– Дмитрий, твоя помощь была исключительно полезна, – обратился Талбот к своему русскому коллеге, стоявшему у другого конца стола.

– Поразительно, каких результатов можно достигнуть, когда мы готовы пойти навстречу друг другу, не так ли?

Талбот выразил ту же мысль, что пришла в голову Ашкенази:

– Мы потеряли целых два поколения, Дмитрий. Сколько времени потрачено напрасно.

– Да, но потерянное время уже не вернуть, – покачал головой Попов. – Хорошо, что нам хватило ума не терять больше. – На лице русского появилась лукавая улыбка. – В такой момент на столе должна быть водка.

Талбот кивнул в сторону принца Али.

– Не все здесь переносят спиртное.

– Господи, как они живут без водки? – улыбнулся Попов.