Томас Костейн (1885-1965) — известный американский писатель, профессиональный журналист. Его первый роман вышел в 1942 году, и с тех пор он полностью посвятил себя историческим исследованиям. Костейн написал десятки произведений, которые переведены на многие языки. Роман «Черная роза» повествует о событиях XIII в., происходивших в Англии и на Востоке: главный герой спешно покидает Оксфорд и направляется ко двору Хубилай-хана, где его ждет жизнь, полная приключений.
1945 ru en О. Юмашева Black Jack FB Tools 2006-08-14 http://lib.aldebaran.ru/ OCR: Mobb Deep, spellcheck: Black Jack 39A80F84-4E14-44D3-A4CC-354399B1B775 1.0 Костейн Т. Собрание сочинений в 3 томах. Том 1. Черная роза Терра — Книжный клуб М. 2005 5-275-01161-X, 5-275-01164-4 Thomas B. Costain The Black Rose 1945

Томас КОСТЕЙН

ЧЕРНАЯ РОЗА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мои предыдущие книги основывались на описании жизни исторических личностей, то есть тех людей, которым удалось добиться удивительных свершений, но чьи деяния были почти полностью забыты. Я начал писать «Черную розу», пытаясь напомнить о трех гигантах. Один из них был королем Англии, причем, как мне кажется, великим английским монархом, — это Эдуард I, которого иногда называют законником. Его страстное желание покорить Шотландию несколько омрачает память о нем, но он остается человеком, преданным благородной и серьезной цели, с его именем связано введение парламентского правления.

Вторая замечательная личность — это монгольский завоеватель, о котором кратко упоминается в исторических хрониках, где его называют Баян Стоглазый. Он покорил Китай для Хубилай-хана и провел множество блестящих военный кампаний. Время завесило плотной пеленой забвения эти страницы истории, и сквозь нее можно различить только неясные очертания агрессивной военной политики Баяна. Но я абсолютно уверен, что если бы военным историкам представилась возможность изучить его военные операции, они весьма высоко оценили бы подобное военное искусство.

Третья личность — Роджер Бэкон. Интерес к этому удивительному монаху-францисканцу возрос с годами и в настоящее время почти превратился в культ, поэтому здесь мне нечего сказать, разве что лишний раз подтвердить, что он был, вероятно, величайшим ученым.

Следует также отметить, что все эти удивительные люди жили примерно в одно время и резко выделялись в эпоху средневекового мракобесия. Поэтому я решил создать такое произведение, где бы важную роль играли все три эти личности.

Но сочиненный мною роман не желал оставаться в строгих исторических рамках. Живя своей жизнью, он закусил удила и позволял мне лишь изредка являть читателям моих фаворитов, впрочем, хотя эти яркие личности появляются на страницах романа не часто, их свершения диктуют направление всего повествования.

Само повествование выросло из легенды исключительно романтической и притягательной, которую можно найти в очень старых английских хрониках. Я постарался сделать нетрадиционной концовку книги, но сейчас, в самом начале, не собираюсь об этом рассказывать. Могу только отметить, что сюжет связан с английским крестоносцем, впоследствии ставшим отцом Томаса Бекета, и девушкой с Востока, знавшей всего два слова по-английски. Конечно, это всего лишь легенда, но мне она показалась слишком интересной, чтобы оставить ее пылиться в старинных фолиантах. Я позаимствовал эту легенду и использовал в своем романе.

Следует заметить, что рассказ о заточении детей в замке Булейр основан на исторических хрониках Шотландии. О нем вкратце упоминает сэр Вальтер Скотт в «Сказках дедушки».

Заранее хочу отвести от себя возможную критику и заявить, что не нафантазировал в сцене строительства корабля в Арсенале Венеции. Правдивые записи свидетельствуют о том, что срочные нужды войн с Турцией заставили жителей Венеции построить корабли за один день и что именно им пришла в голову идея «конвейера», но, конечно, они его так не называли. Они построили великолепные суда — огромные деревянные галеры с двумя рядами весел, с выступавшими надстройками и большим размахом парусов. Совершенно ясно, что скорость не является изобретением нашего времени.

Для того чтобы написать эту работу, мне пришлось прочитать великое множество книг. С некоторыми из них я почти не расставался: это три тома «Чингисхана» Гарольда Лэма, «Поход варваров», «Крестовые походы», несколько версий повествований о Марко Поло, набросок Агнес Стрикленд о королеве Элнор из книги «Жизни английских королев», множество очерков о Китае, великолепный перевод Перл Бак «Все люди братья». Без этих и многих других книг, которые просто невозможно перечислить, я бы не смог предоставить подробную картину удивительно интересного времени.

Томас Костейн

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1. ОКСФОРД

1

Темнело, но Ингейн до сих пор не появлялась. Неужели Ниниан ошибался? Днем начал клубиться туман, по крышам Оксфорда настойчиво стучал дождь. Уолтер стоял у входа в церковь Святого Мартина; он очень волновался, что может пропустить процессию, и поэтому постоянно выбегал на улицу и промок до костей.

Зазвонили колокола церкви. Обычно их звон чудесным образом действовал на Уолтера, когда кончался день в Оксфорде. Что-то витало в воздухе старого седого города, и казалось, что раздавались удивительно торжественные звуки. Они сильно влияли на настроение людей. Иногда звон казался громким и зовущим в бой. Он мог быть радостным и взволнованным, и на сердце становилось веселее. Временами звуки доносились медленно, с грустью напоминая о ненужности земной жизни. Но чаще всего звуки были приятными и быстрыми, как свист крыльев ласточки, и от ощущения неземного счастья в горле Уолтера вставал комок.

Сегодня, когда Уолтер считал удары, он чувствовал только нетерпение. Четыре часа! Действительно ли Ингейн едет из Лондона с отцом или это еще одна глупая шутка Ниниана? Уолтер начал подозревать последнее, но не посмел уйти с «вахты». Он не видел Ингейн почти два года, а Ниниан намекал, что она вскоре выйдет замуж. Из университета он вернется домой не ранее чем через два года, и если он сейчас не увидит девушку, то может так случиться, что он ее никогда уже более не увидит.

К нему подошел нищий с голыми мокрыми ногами и лицом, посиневшим от холода. По привычке он начал гнусавить: «Добрый сэр, подайте копеечку!» — и протянул деревянную чашу для подаяний. Но потом повнимательнее взглянул на промокшего до нитки студента, стоявшего у входа, и насмешливо рассмеялся.

— Господи, студент! — громко воскликнул нищий. — Наверно, это мне следует бросить тебе монетку, голодный птенец!

Прошел еще час. Уолтер не переставая дрожал от холода. Он решил, что никто в такую погоду не поедет в Тресслинг. Юноша стал себя уговаривать, что ему лучше сесть заниматься. Ему столько предстояло выучить! За последние полчаса он не увидел ни единого пешехода. Кругом царила полная тишина, которую нарушал только звук капель.

Вдруг у него замерло сердце. Откуда-то с востока послышался перестук копыт, и примерно дюжина всадников разорвала тишину. Увидев забрызганную грязью карету, поскрипывающую в конце процессии, Уолтер перестал сомневаться. Мать Ингейн была инвалидом и всегда путешествовала в карете.

Юноша не желал, чтобы его обнаружили, и плотнее прижался к колонне. Но его заметил сквайр, ехавший впереди. Он натянул поводья и спросил резким и надменным голосом:

— Эй, парень, где поворот на Челтнем-роуд?

Уолтер начал ему быстро отвечать, не выходя из тени, но в этот момент к сквайру подъехал другой всадник. Под тяжелым меховым капюшоном зеленел шарф и сверкали самые прелестные в мире синие глаза. Это была Ингейн!

— Уолтер из Герни! — воскликнула девушка. В ее голосе, как всегда, слышалась насмешка. — Добрый Уолтер, что ты здесь делаешь? Может, ты так задержался, потому что погружен в молитвы? Тебе давно пора вернуться к книгам.

— Мне сказали, что вы минуете Оксфорд по пути из Лондона, — ответил студент.

— И ты ждал под дождем, чтобы увидеть меня? Было ясно, что девушка довольна услышанным.

Рукой в перчатке она отвела в сторону сползавший шарф и улыбнулась юноше.

— Мне твое внимание весьма лестно. Сэр клирик, подобная преданность более подходит тем, кто желает принять клятвы рыцарства.

Отец остановился с ней рядом и нахмурился, глядя на Уолтера. Лорд Тресслинга постоянно был навеселе, он дрожащей рукой вытер влагу со лба.

— Этот щенок из Герни! — произнес он, откинув голову назад, и громко захохотал. — Хорошенькая встреча! Можешь кое-что передать своему деду. Скажи этому старому скряге, что он зря теряет время. — Лорд Тресслинга обратился к дочери: — Дитя мое, сколько мне повторять, чтобы ты не унижалась подобным образом? Ты не должна замечать этого незаконнорожденного парня.

В Уолтере взыграла гордость, и он спустился по ступенькам вниз на улицу.

— Происхождение людей в Герни гораздо благороднее, чем в Тресслинге, милорд. Наша земля нам принадлежит более пяти столетий.

Лорд Тресслинга снова захохотал:

— Кукарекай погромче, молодой петушок. Ты не можешь сказать, что у тебя в венах течет благородная кровь. Дочь моя, поехали. Если мы будем ехать всю ночь, то вскоре прибудем в Тресслинг.

— Матушка плохо себя чувствует, — запротестовала Ингейн. — Ей следует передохнуть хотя бы ночью!

— Нас и так задержала эта отстающая карета, — ответил отец. — Мне надоело, что постоянно запаковывают и распаковывают вещи, вся эта суета из-за одеял и простыней, горячих травяных отваров и порошков! Я уже сказал, что мы продолжим путь!

Он повернулся к Уолтеру, чтобы сказать ему напоследок гадость.

— Парень, тебе повезло, что со мной нет моих слуг, в особенности Гуллена, чтобы он вбил в тебя чувство уважения. Посторонись!

Уолтер больше не мог сдерживаться:

— Я не боюсь Черного Гуллена и вас, вор из Тресслинга! Сквайр его не слышал, потому что уже двинулся вперед. Но Ингейн напряженно выпрямилась в седле и гордо откинула назад головку. Ножкой в меховом башмачке она сердито ударила по боку лошади.

— Прощай, парень с холмов! — воскликнула девушка. Парень с холмов! Уолтер был вне себя от возмущения. Его всегда волновал тот факт, что в Герни осталось немного холмистой бесплодной земли, и еще его мучило некое темное облачко, связанное с его рождением.

Он хотел резко ответить девушке, но в этот момент Ингейн вдруг неожиданно сказала:

— Уолтер, ты весь промок, и твой плащ слишком тонкий для такой погоды. Тебе следует немедленно переодеться в сухую одежду.

Юноша не пошевелился до тех пор, пока жалобно скрипящая и покачивающаяся на выбоинах карета не проследовала мимо него. Ингейн пропала из вида, и Уолтер снова поднялся по лестнице и вошел в церковь.

Алтарь был освещен, и священник находился в дальней части нефа. Уолтер сел на ближайшую скамью. Он был настолько расстроен, что потерял счет времени.

Юноша прекрасно понимал, что его преданность Ингейн не имела будущего. Дед Уолтера сражался вместе с Симоном де Монфором против старого короля Генриха, чтобы все соблюдали Великую Хартию[1] . Они проиграли сражение при Ившеме, где был убит великий граф Симон, и после этого большинство земель Герни были конфискованы и в качестве награды отданы лорду Тресслинга, сражавшемуся на стороне короля, хотя, как ходили слухи, он не очень хорошо проявил себя в битвах. С тех пор прошло более восьми лет. Это были очень трудные времена для его деда. Но Тресслинг в эту пору процветал. С годами усилилась ненависть между двумя семействами. Уолтеру, конечно, приходилось держать в тайне свою любовь к наследнице враждебного им дома. Он отправлялся в дальние прогулки туда, где мог издали увидеть девушку. Чаще всего он бывал в церкви Тресслинга. И там не отрывал жадного взгляда от ее прелестного профиля. Иногда Ингейн ездила на коне, держа перчаткой ястреба, и могла приостановиться, чтобы пошутить с Уолтером. Он блаженствовал в такие моменты. Юноша ценил эти мгновения и снова и снова повторял ее слова и носил в сердце ее улыбки, как рыцари носили розетки любимой дамы на наконечниках своих копий и пик. Однажды через доверенного слугу он передал девушке записку. В записке бурлила молодая страсть, ее переполняли надежды и мечты Уолтера. Он поклялся Ингейн в вечной преданности. Когда они встретились в следующий раз, он никак не мог поверить, что она с трудом прочитала половину записки. Девушка обвиняла в этом неразборчивый почерк и совсем не винила себя в недостатке знаний. Уолтера это обидело, потому что он старался изо всех сил, когда писал ей записку.

Сейчас ему яснее чем прежде стала понятна безнадежность его привязанности, но со слепым оптимизмом молодости, которая вопреки всем фактам будет продолжать цепляться за соломинку, он успокаивал себя, повторяя ее последние слова. Уолтер всегда нравился Ингейн, хотя она обращалась с ним весьма снисходительно, и сейчас она доказала свою симпатию, показав, что ее волнует то, что он промок до нитки. Если бы дела обстояли по-иному! Если бы земли Герни простирались так же далеко, как до покорения Англии норманнами. Если бы…

Что это сказал ее отец?

«Передай старому скряге, что он зря тратит свое время».

Это может означать только одно. После коронации Эдуарда I многие конфискованные имения возвращались прежним владельцам. Дед Уолтера постоянно направлял королевским министрам петиции с просьбами пересмотреть его дело, и в семье всегда надеялись, что к ним вернутся многие акры Герни. Наверно, отец Ингейн уверен, что этого не случится. Возможно, он затеял путешествие в Лондон именно с этой целью.

Уолтер подумал, что ему следует написать об этом деду, но потом решил, что не смеет нарушать правило, не позволявшее ему напрямую обращаться к старику.

В то время все люди испытывали сильные религиозные чувства, и Уолтер опустился на колени и начал тихо молиться:

— Милостивый наш Небесный Отец и добрый святой Эйдан, к кому я так часто обращался, дайте мне возможность доказать свою преданность. Если даже преграды между нами никогда не исчезнут, пусть она будет думать обо мне лучше.

2

Темная ночь быстро опускалась над капающими карнизами Оксфорда, когда юноша покинул церковь. Он побежал по переплетающимся дорожкам позади церкви Святого Марч тина. Казалось, что его подгонял страх. i

Удивительно, но студенты и преподаватели университета не боялись наступления ночи. Дома все было по-другому. Они жили в тени многих страхов в Герни. Но самое ужасное, все были уверены, что темнота — время дьявола. Следя, как садилось солнце за неровной цепочкой дубов, Уолтер нередко ощущал, как у него сжимается сердце, и он почти был уверен, что сейчас увидит там, на горизонте, кончики рогов дьявола. С наступлением темноты крестьяне быстро бежали с полей, как будто за ними по пятам мчались с воплями ведьмы. Отец Климент начинал бешено звонить в колокол, и часто видели, как он с помощью святой воды пытался изгнать демонов темноты, принесенных ветром. Все вздыхали с облегчением, когда ставни оказывались крепко заперты, Агнес Малкинсмейден приносила ужин и эль, благодаря которому люди начинали успокаиваться.

Уолтера больше всего на свете радовал первый крик петуха утром. В старом доме снова поселялась уверенность. Можно было слышать отрывки песен и веселое посвистывание, когда слуги и крестьяне кончали одеваться и холодной водой пытались прогнать остатки сна у колодца рядом с кухней. Начиналось время Бога, и все в мире было прекрасно.

Но здесь, в Оксфорде, с наступлением темноты жизнь принимала другие очертания. Студенты затягивали покрепче ремни на верхней свободной одежде, чтобы скрыть кинжалы, которые были у них пристегнуты к поясу вместо чернильниц. В воздухе царил дух приключений. Студентам хотелось развлечься с девицами из таверны или вступить в драку с горожанами. Проходя по узким улицам города, студенты перекликались со своими друзьями и иногда призывали друзей на помощь. Тогда студенты выбегали из ближайших таверн, пивных и темных мансард, чтобы помочь братьям в нужде. Казалось, население Оксфорда любило темноту, но это было не из-за того, что они перестали бояться дьявола. Они приходили к причастию такие же пристыженные и волновались, как и остальные грешники. Наверно, все дело было в том, что покров темноты помогал им позабыть о собственной молодости и вести себя как нахальные и уверенные в себе люди, каковыми они себя считали.

Уолтер редко отправлялся погулять со своими однокурсниками. Ему всегда хотелось лишний раз позаниматься. Он едва мог дождаться тех дней, когда его знание латыни и греческого, арабского и иврита, которыми он овладевал с таким трудом, могут помочь ему на практике. Со времен крестоносцев взоры людей, желавших заработать деньги, всегда устремлялись к Востоку. Уолтеру не терпелось услышать звон монет в карманах. Он мечтал о том времени, когда Ингейн не будет глядеть на него сверху вниз и перестанет его оскорблять.

Он не водил компанию с приятелями, потому что для него был болезненным вопрос о его рождении. Друзья считали его весьма колючим парнем. Уолтеру не нравилось то, что он был непопулярен среди студентов, но он ничего не мог с этим поделать. Когда они одевались, чтобы отправляться на ночные развлечения, ему хотелось сказать: «Подождите меня, друзья. Я совсем не такой плохой парень, каким вы меня считаете». Но он подавлял этот импульс и говорил себе: «Ты им не нужен, и они тебе это ясно показали. Глупец, где же твоя гордость?»

Уолтер фанатично обожал Оксфорд, но не был там счастлив.

Дойдя до общежития, он узнал, что опоздал на ужин. Разочарование несколько уменьшилось, когда он почувствовал запах рыбы, которую Джайлс опять подавал на стол. Судя по запаху, рыба была несвежей. Может, после ужина кто-то из студентов притащит что-нибудь поесть в их комнаты наверху. Но Уолтер тут же подумал, что если они даже это и сделают, то не пригласят его в свою компанию.

Уолтер собирался сесть заниматься и прочесть святого Ансельма, но спальню наверху наполняли голоса, читающие вслух. Юноша подумал: может, стоит сказать, что во Франции и в других просвещенных странах считается недостатком образования, если человек не может читать про себя. Вдруг он заметил, что Ниниан снимает с крючка подбитый мехом плащ. Ниниан мог носить эту дворянскую одежду, потому что его отец был губернатором на границе с Уэльсом. Отец Уолтера граф, но сам он был вынужден носить простой плащ.

Ниниан подошел к Уолтеру:

— Эй, Ублюдок, мне нужно поговорить с тобой, но я не хочу, чтобы нас слышали эти простофили. Пошли на улицу.

Все в Ниниане раздражало Уолтера: и его представление, что он выше всех на свете, и то, как он проглатывал слова, и слабость нижней челюсти, и самое главное — то, как он относился к Ингейн.

— Я только что пришел и весь промок. Ты и сам это видишь. Через час потушат свечи, а мне еще нужно позаниматься.

— Можешь надеть мой второй плащ, — проворчал Ниниан. — Это новая вещь, и обращайся с ней поаккуратнее. — Он надменно покосился на Уолтера: — Ублюдок, тебе следует последить за манерами.

— Меня они вполне устраивают, а других это не касается.

Сыну губернатора было трудно смириться с тем, что кому-то наплевать на его желания. Он потер подбородок и продолжал хмуриться.

— Ты меня злишь, как мозоль на пятке. Но ты — благородного рода, и в этом все дело. Если пойдешь со мной, — добавил он более спокойно, — я поговорю с Джайлсом, и он нам даст что-нибудь поесть.

Это полностью меняло дело, потому что Уолтер был очень голоден.

— Кусок холодной говядины? — спросил Уолтер Ниниана. Тот кивнул и позвенел монетками в кошельке.

— Говядина или баранина — что он сможет достать. А я, так и быть, заплачу за булочку. — Ниниан понизил голос: — Я хочу поговорить с тобой об Ингейн.

Уолтер швырнул мокрый плащ в угол и надел предложенный ему красивый модный плащ Ниниана. У него никогда не было такой красивой, модной и новой одежды, и Уолтер невольно приосанился, потуже запахнув меховой воротник.

— Как я завидую твоему росту, — недовольно заметил Ниниан. — И почему у тебя должен быть такой нос с горбинкой, как у норманнов, и светлые волосы? Если бы я был на тебя похож, Ингейн относилась бы ко мне гораздо лучше!

Они начали спускаться по внутренней лестнице, которая служила дополнительной гордостью обитателей Баттербамп-холла, потому что в большинстве домов в Оксфорде лестницы находились снаружи. Ниниан принялся рассказывать Уолтеру о своих бедах:

— Должен признаться, что недавно получил новости, которые меня беспокоят. Мы с Ингейн кузены, и оба наши семейства решили, что мы поженимся. Конечно, для меня это весьма важно. Ингейн будет владеть землями Тресслинга, и потом, она довольно привлекательная и живая девушка. У меня нет столько земель, но мне принадлежат поместья-маноры Барле с материнской стороны и хорошие леса на границе. Естественно, я не нищий. Но сейчас, — голос у него стал взволнованным, — до меня донеслись слухи, что ее пьяный старик переменил планы. Он вздумал поймать рыбку пожирнее и покрупнее. Что бы ты сделал на моем месте, Ублюдок? У тебя умная голова, хоть ты такой упрямый. Мне известно, что ты терпеть не можешь хозяина Тресслинга. Я ценю твое мнение. Ты бы отправился к старому пьянице потребовать удовлетворения собственных прав?

Уолтер заволновался из-за неприятного известия гораздо больше, чем легкомысленный Ниниан.

— Кто другой претендент на руку Ингейн? — спросил он.

— Я точно не знаю. В Тресслинге об этом стараются не болтать. — Он пытался бодриться. — Но я кое-кого подозреваю и не собираюсь отходить в сторону.

Подходя к выходной двери, они услышали за собой звуки шагов взволнованного господина Маттиаса Хорнпеппера. Надзиратель Холла был кругленьким, небольшого роста человечком с длинным унылым носом и неизменным выражением печали на лице. Он был постоянно озабочен своими обязанностями, и поэтому вне зависимости от времени года никто не видел его без капель пота на лбу.

Надзиратель Хорнпеппер нервно откашлялся:

— Кхе-кхе! Господин Ниниан, мне нужно с вами поговорить!

Ниниан пробормотал:

— Чего хочет от меня этот сальный торопыга? — Он повернулся к классному надзирателю: — Я уже ухожу и не могу с вами сейчас поговорить, господин Хорнпеппер, и должен вам заметить, что вы мне здорово надоедаете, господин Хорнпеппер. Мне кажется, нам требуется новый классный надзиратель.

Господин Хорнпеппер робко заметил:

— На вас поступила серьезная жалоба.

— Что происходит с этим нахальным человеком? — начал возмущаться Ниниан. — Я плачу ему десять пенсов в неделю, хотя мне известно, что остальные дают ему не более восьми пенсов. Мало того, что он меня просто грабит, он еще постоянно докучает своими жалобами…

— Должен вам сказать… что это по поводу девушки. На вас жалуется служащий университета.

Ниниан был поражен, и его водянистые серые глазки загорелись огнем протеста.

— Как выясняется, — продолжал господин Хорнпеппер, — вы вели себя непозволительным образом, если только мне будет позволено так выразиться. А девица оказалась настолько глупой, что… кхе-кхе… ждет от вас ребенка.

Ниниан никак не мог прийти в себя от удивления, а потом нахальная и довольная улыбочка расплылась по длинному желтоватому лицу. Было ясно, что он очень доволен.

— Клянусь святым Фрайдесвайдом, это интересные новости. Отец будет мной гордиться. Он часто говорил, что мужчина не является мужчиной, если он не зачал шестерых ублюдков на стороне.

— Нас ждет скандал, ужасный скандал! — запротестовал Хорнпеппер. — У бедняги Томаса Тавенера лицо было белым как мел, когда он говорил мне об этом. Он обожает дочку и не сможет пережить позора, который вы навлекли на нее.

— Позора! — воскликнул Ниниан. — Разве вам не ясно, как ей повезло? В ее ребенке будет течь благородная кровь. Мой отец позаботится о том, чтобы они не бедствовали, когда на свет появится ублюдок.

Уолтер с трудом сдерживался, чтобы не схватить нахала за глотку. Люди произносили слово «ублюдок» так же просто, как пожелания «Доброе утро» или «Бог вам в помощь», но он сам никогда не мог спокойно его слышать. Каждый раз, когда Уолтера обзывали, он вспоминал бледное лицо матери и то сложное положение, в котором она жила в Герни. И приходил в ярость.

Ниниан увидел, что они не одни. За дубовой перегородкой послышался громкий хохот, и голос Хэмфри Армстронга из западного графства сказал:

— Так, наш высокородный Ниниан получил взбучку! Хэмфри подошел к ним. Он носил круглую шляпу, что указывало на то, что он бакалавр гуманитарных наук. Хэмфри широко ухмылялся. Обычно Армстронга называли Ужасно Деспотичный Хэмф, и он был признанным лидером Холла. С ним было несколько студентов — Роб Винтер из Фенса, Людер Фицберг из Ирландии и другие.

Надзиратель страшно расстроился.

— Юные сэры, юные сэры! — восклицал он. — Я не подозревал, что нас слышали посторонние люди! Не следует об этом болтать. Мы должны позаботиться о добром имени Холла.

— Мы не станем болтать, — проворчал Армстронг. Хотя мне кажется, что о нас станут думать лучше, если всем станет об этом известно.

Остальные студенты согласно закивали. Уолтер понял по их взглядам, что у будущего папаши прибавилось авторитета в их глазах.

— Клянусь святым Кристофером! — сказал Ужасно Деспотичный Хэмф, хлопнув Ниниана по спине. — Вот он — ястреб среди желторотых цыплят, и никто из нас об этом не догадывался!

— Если это будет мальчик, ты сможешь его отдать королю, — предложил ирландец, хитро взглянув на Уолтера. — Кажется, так нужно поступать с незаконнорожденными сыновьями, хотя некоторые предпочитают вообще от них отказываться.

Чтобы показать, что их отношение к Ниниану изменилось, они предложили отправиться все вместе и стали разбирать плащи. Туман уже рассеялся, и только под ногами хлюпала грязь.

— Куда пойдем, проказник? — спросил Хэмф, снова хлопая Ниниана по спине. — Сегодня ты имеешь право заказывать музыку и, конечно, платить за нее! Ха-ха-ха!

Ниниан был вне себя от счастья.

— Пойдем к Тимоти Две Мелодии, — громко вскричал он, — Тимоти споет для нас, и мы прикажем, чтобы нам в эль добавили фенхель[2].

Таверна «Тимоти Две Мелодии» была переполнена, когда они туда прибыли. Там собирался обеспеченный народ из университетов. Кроме того, в таверну любили заглядывать клирики из Пеквотер-Инн, Сент-Мэрис Энтри, Лиденпорч-холл и Сарацине-Хед. Сначала Уолтер решил, что все изучали тривиум[3], состоящий из грамматики, риторики, логики и латыни, но потом увидел одного легиста-правоведа, который не переставая болтал о налогах и других тоскливых вещах, которые могут ему пригодиться, когда он станет настоящим законником. У очага сидел священник. Полы его сутаны были поддернуты на коленях. С первого взгляда его можно было принять за священника из часовни — он был толстым и не обращал внимания на собственную внешность. Подобные священники должны были только молиться в часовне за упокой души умерших людей, оставивших им для этого деньги.

— Этот отбиватель поклонов Небесам забирает у нас все тепло, — проворчал Хэмф.

В то время в Оксфорде было модным выражать непочтительность к духовным лицам.

— Просто неприлично иметь такую жирную спину, как у него. Вы только представьте себе, сколько он проглотил хорошей баранины и вылакал эля, чтобы отъесть подобную! Почему он не находится там, где больше всего нужен, и не читает молитвы за бедную душу, чтобы помочь ей поменьше жариться в аду?!

Ниниан обратился к Тимоти:

— Хозяин, подай нам эль на семерых и не забудь в каждую кружку бросить фенхель!

Тимоти пел в другом конце помещения и не обратил на них никакого внимания. Он сильнее забренчал по струнам и продолжал петь. Он исполнял новую мелодию, ее припев брал за душу:

— Уедем в Китай. Прощай, прощай!

К юношам подошла его дочь Дервагилла. Это была разбитная девица с большой грудью. Она спасалась от неприятных ухаживаний тем, что в открытую хвасталась своей распущенностью и грубила ненужным ей ухажерам. Девица уперла руки в боки, насмешливо глянула на Ниниана и заявила:

— Значит, тебе нужен эль и фенхель. Будь повежливее, иначе получишь бородавки в рожу. — Она повернулась к остальным студентам и прошептала: — Если он когда-нибудь попадет со мной в постель, я ему переломаю спину, этому тощему ржущему лошаку!

Легист продолжал болтать о том, что станет делать молодой король Эдуард, когда вернется из крестового похода.

— Наконец у нас будет настоящий король. Он подпустит блох под хвосты гордых баронов! Их власть кончится, и на земле у нас воцарятся мир и покой!

Мир и покой на земле, где власть короля была абсолютной и он пытался свести все права людей к нулю! Уолтер подумал, что парень, видимо, не в себе, если мелет подобную чепуху!

— Если на земле воцарятся мир и покой, как тогда законники будут зарабатывать себе на пропитание? — спросил он.

Хэмф Армстронг сказал легисту, чтобы тот не обращал внимания на Ублюдка, потому что он постоянно со всеми спорит.

Уолтер не стал возражать. Он просто встал и отошел в другой конец комнаты, где нашел себе место на деревянной скамье. Ему не следует принимать участие в подобных разговорах. Новый правитель обладал всеми королевскими качествами Плантагенетов. Тут Уолтер не станет с ними спорить: он был храбр и обидчиво горд. Король был высокий, с пламенным взглядом и золотистыми кудрями. Короли Плантаге-неты были красивыми мужчинами. Но Эдуард убил Симона де Монфора при Ившеме, великого графа Монфора, боровшегося за права народа, а его отец, старый король, забрал земли Герни. Уолтер не будет клясться в вассальной преданности Эдуарду I.

Он попытался поймать взгляд Ниниана в надежде, что тот присоединится к нему и они продолжат разговор. Что это за неприятная история об Ингейн? Жирная рыбка, болтающаяся на крючке! Это могло значить только одно — что лорд Тресе-линга спланировал брак для своей дочери и наследницы!

Уолтера никогда не волновали притязания Ниниана. Но было бы интересно узнать побольше о новом кандидате в женихи. Когда он вспоминал о браке Ингейн, казалось, что в сердце у него поворачивался кинжал.

Ниниан продолжал хмуриться над кружкой эля и не взглянул на Уолтера. Что случилось с этим парнем? Он забыл, зачем они сюда пришли?

Легист наконец закончил свою нудную болтовню. Священник из часовни повернулся и подмигнул честной компании.

— Страждущая душа умершего быстро направляется в ад, — заметил он. — Мне следует поспешить и прочитать молитвы. Мне неплохо живется на оставленное им золото, и, наверно, не стоит заставлять его поджариваться слишком долго…

Уолтер внезапно выпрямился на жесткой лавке. На улицах послышались громкие крики. Перебивая шум толпы, раздался громкий сигнал, на который реагировали все студенты, где бы они в этот момент ни находились.

— Surgite! Surgite!

— Вставайте! Поднимайтесь!

Уолтер проворно вскочил на ноги и ухватился за нож, подвешенный на поясе. Армстронг так резко поднялся, что свалил священника, который упал на спину и болтал ногами, как перевернутый кверху лапками жук. Ниниан запротестовал:

— Это не наше дело.

На него никто не обратил внимания. Все выскочили на улицу и громко завопили:

— Студенты! Клирики!

3

Студенты Оксфорда будут долго вспоминать и рассказывать о потасовке, которая произошла сырым вечером в 1233 году от Рождества Христова. Уолтер всегда вспоминал это побоище, потому что тогда он познакомился с Тристрамом.

Уолтеру не раз приходилось принимать участие в небольших стычках с городской охраной, но он сразу понял, что на этот раз это нечто иное. Студенты бежали по Квин-стрит, пока не достигли Квадривиума, где сходились пять дорог. Там находилось множество караульных. Двоих их. товарищей-студентов захватила стража. Им завязали за спиной руки и натянули на голову мешки из-под муки. Эти двое несчастных продолжали бороться, но их усилия ни к чему не приводили.

Ночной дозор был настроен весьма воинственно и мрачно и вооружен до зубов. На плечах караульные тащили крепкие пики, а на головах у них были надеты железные шлемы. Из-за ощетинившихся алебард они насмешливо поглядывали на подкрепление студентов, и даже звук подбитых гвоздями подошв по булыжной мостовой, казалось, говорил об их решительности. Некоторые горожане забрались на колокольню церкви Святого Мартина и громко оскорбляли клириков и швыряли в них камни.

Легист сообщил:

— У них в руках Джек Паншон и Рик Стендлек.

— Они оба неплохие парни, — сказал Хэмф Армстронг, который сразу возглавил отряд студентов. — И к тому же студенты третьего-четвертого курсов. Что они сделали?

— Я слышал, что была ссора в Блю Болдрике, — ответил ему легист. — Все началось из-за жареного гуся. Они его съели, а потом заявили, что кошельки у них пусты. Хозяин поклялся, что изметелит парней, но Джек схватил вертел, на котором жарилось мясо, и разбил им хозяину голову. Мне говорили, — продолжал он с завистью, — что это было потрясающее сражение!

— Что они собираются сделать с Джеком и Риком?

— Отвести их на Гриндитч.

— Чтобы повесить? — поражение воскликнул Хэмф. — Мы не подчиняемся городским властям! Об этом всем прекрасно известно.

— Дозору об этом также прекрасно известно, — мрачно согласился с ним легист. — Поэтому на этот раз они не собираются дожидаться легальной процедуры. Они хотят, чтобы Джек и Рик поплясали в воздухе, а все рассуждения о том, кто прав и кто не прав, будут потом. Мне кажется, мы не сможем для них ничего сделать.

Хэмф взглянул на сверкающее кольцо из наконечников алебард, которые удерживали студентов на расстоянии, и покачал головой:

— Невозможно ничего сделать. Если мы попытаемся на них напасть, они нас наколют на пики, как селедку.

Студенты все прибывали к Квадривиуму. Уолтер был уверен, что им удастся спасти товарищей просто потому, что студентов было больше, чем караульных. Он крикнул Хэмфу:

— Я считаю, что мы не можем спокойно позволить им повесить наших товарищей. Клянусь святым Эйданом, нам следует объединиться! Мы можем прорвать их оборону.

— И ты отправишься впереди всех?

— Да, но нам нельзя зря терять время. Хэмф нахмурился и начал оправдываться:

— Ублюдок, ты знаешь, что я никогда не уклоняюсь от сражения. Но Рику и Джеку не поможет, если нам распорют животы алебардами.

К ним подошел Ниниан. Он глядел совсем «кисло» и спросил недовольным тоном:

— Почему они не отправились в церковь Святого Джайл-са и не попросили убежища?

— У них не было такой возможности, — сказал Уолтер. — Поэтому мы должны попытаться им помочь, Хэмф. Тебе вскоре предстоит сражаться за право называться рыцарем. Сейчас тебе представляется удобный шанс проверить свою храбрость.

— Это означает смерть, — вздрогнул Ниниан. Хэмф с ним мрачно согласился.

— Это не станет благородным поступком. Что тебе известно о рыцарстве, Ублюдок?

— Трусы! — заорал на них Уолтер.

Начали прибывать подкрепления горожан, и стало ясно, что они настроены так же решительно, как дозор.

Началось обычное сражение между горожанами и студенчеством с применением дубинок и тяжелых палок. Уолтер понимал: пока идет сражение, караульные уведут отсюда Рика и Джека. Они уже двинулись по боковой улочке и успели отойти довольно далеко, так что слова капитана были еле слышны:

— Дорогу королевской справедливости!

Уолтер последовал за ними и через мгновение услышал, что кто-то идет за ним. Он был уверен, что это студент. Парень был таким высоким, что Уолтер едва доставал ему головой до плеча. Он начал злиться, потому что гордился собственным ростом.

— Ты — Уолтер из Герни, так? — спросил его студент.

— Да, а тебя как зовут?

— Тристрам Гриффен. Я из тех же краев, что и ты. Ты обо мне никогда не слыхал, но мой отец — мастер по изготовлению луков из Сенкастера.

Было слишком темно, чтобы рассмотреть незнакомца, но Уолтеру понравился его голос. Он был достаточно уважительным, как положено сыну мастера по изготовлению луков, но в нем также были слышны решительные нотки. Если парень и был студентом, то учился вольнослушателем. Настоящие студенты презирали вольнослушателей, потому что у них не было денег, чтобы жить в университетских общежитиях, и им приходилось искать себе жилье в мансардах и чердаках города.

— Я видел Нэта Гриффена во время соревнований. В Англии нет лучшего лучника, — сказал Уолтер.

— Ну, он никогда себя лучшим не считал. Но… мне кажется, было время, когда он мог стрелять из лука лучше многих в Англии. Сейчас он постарел и руки у него стали слабыми.

Уолтер посмотрел на своего спутника:

— Тристрам Гриффен, могу поклясться, что ты и сам хорошо стреляешь из лука.

— Ты прав, я действительно неплохо стреляю, но не надеюсь, что когда-либо смогу стать равным своему отцу.

— Ты рассуждаешь весьма скромно, — решил Уолтер и добавил: — Почему я никогда тебя прежде не видел?

— Я — вольнослушатель и живу в мансарде переплетчика на Шейдьярд-стрит. Ты меня видел, но, наверное, не можешь этого помнить.

Юноша сказал это без оттенка уничижительности или горечи. Он просто констатировал факт.

Они проходили мимо дома, хозяин которого вышел с фонарем, чтобы посмотреть, что же происходит на улице. При свете фонаря можно было различить великолепную широкоплечую фигуру Тристрама Гриффина. У него были жесткие светлые волосы и приятные серые глаза. Тристрам застенчиво улыбнулся, как будто не был уверен, что Уолтеру понравилась его фамильярность.

Уолтер тоже ему улыбнулся. Он с трудом заводил друзей, но сейчас, как только с ним заговорил, он был уверен, что станет дружить с сыном лучника, несмотря на разницу в их социальном положении. В нем чувствовалась прямота, доброта и истинная крепость духа.

Уолтер понял, что вольнослушатель очень беден. Его потертый плащ сшит из грубой ткани. Короткие панталоны доходили до колен, а ниже виднелись голые посиневшие ноги. Тяжелые башмаки были черного цвета, что означало его низкий социальный статус.

«Ну и что? — решил Уолтер. — Он мне нравится больше остальных студентов из общежития в Холле».

— Если мы рискнем, то можем их спасти, — заметил Тристрам, кивком головы показав на идущих впереди охранников. — Я бы предпочел, чтобы в ребрах у меня свистел ветер, чем видеть, как бедняги студенты станут болтаться на дереве, как спелые груши!

— Я с тобой полностью согласен, — сказал Уолтер. — Но поможет ли нам кто-нибудь? Мне кажется, что остальные предпочитают поднимать шум, но не действовать.

— Если мы начнем, к нам может присоединиться много народу.

Тристрам остановился и стал снимать плохонький плащ. Он его аккуратно свернул, отошел в сторону и положил сверху на столб коновязи перед домом с темными окнами. Потом нагнулся, нашел булыжник и придавил им сверху плащ.

— У меня он единственный, — объяснил он со смущенной улыбкой. — Я предпочту, чтобы мне сломали пару костей, но не переживу зиму без теплой одежды.

Народу на улице становилось все больше, и караульным пришлось замедлить движение. Капитан размахивал коротким мечом и продолжал громко возмущаться:

— Дорогу правосудию, болваны! Вольнослушатель засучил рукава и спросил:

— Ты готов, Уолтер из Герни?

— Готов!

Уолтеру казалось, что сердце у него сейчас выскочит из груди. Им предстояло опасное приключение, и он понимал, что может не выйти из него живым.

— Обмотай плащ вокруг руки, — посоветовал ему сын лучника. — Это может тебе послужить вместо щита. Не стоит рисковать, чтобы твое брюхо пронзили пикой.

— Но у тебя же нет плаща! — закричал Уолтер. Тристрам уже начал действовать. Он быстро и энергично ринулся вперед и так ударил капитана, что у того резко откинулась назад голова в железном шлеме. Громадная лапа схватила осевшего капитана за горло, другая обхватила его под коленками. Тристрам с усилием поднял тело капитана над головой, а затем швырнул его на остальных дозорных. Двое из них свалились на землю, образовалась брешь, Тристрам быстро ринулся туда и вскоре нарушил ряды караульных.

Уолтер пытался следовать за ним. Он даже не понял, что выкрикивает боевой клич крестоносцев: «Божья воля!» Он позабыл обмотать плащ вокруг руки, но противники сражались, стоя так тесно друг к другу, что теперь это не имело значения. Уолтер не знал, присоединились к ним остальные студенты или нет, потому что продолжал биться с одним из караульных. Это был сильный парень и дрался, как дикая кошка.

Все произошло очень быстро, но схватка была напряженной. Как только прорвали ряды дозора, оказавшиеся поблизости студенты начали атаковать караульных. Они дрались с таким удовольствием и яростью, и их было слишком много. Вскоре они заняли все пространство внутри кольца алебард. Караульные дрогнули. Все сражались на близком расстоянии друг к другу, поэтому караульные не могли воспользоваться алебардами.

Уолтер продолжал драться с упорным противником и до тех пор не замечал, что битва окончена, пока Тристрам не пришел к нему на помощь. Он схватил дозорного сзади за горло и небрежным жестом швырнул на край дороги.

— Джек и Рик свободны, — громовым голосом прокричал Тристрам, чтобы его слышали все вокруг. По лицу у него струилась кровь, но казалось, он не чувствовал раны и радостно улыбался Уолтеру. — Они уже отправились к ректору университета. Так для них будет безопаснее, чем скрываться в церкви Святого Джайлса.

Прибыл Хэмф Армстронг, и ему каким-то образом удалось снова подтвердить звание лидера. Большинство студентов выстроились за ним, и послышалось приказание прекратить свалку и побыстрее убираться отсюда. Студенты гордо зашагали по улице, запев старую песню крестоносцев «Старик с гор».

— Хэмф будет гордиться совершенным нами подвигом, — горько заметил Уолтер.

Ему никто не ответил. Уолтер посмотрел назад и увидел, что Тристрам отстал на несколько шагов. Он растерянно смотрел на коновязь, где оставил плащ. Булыжник валялся рядом, но плащ исчез.

— Украли! — воскликнул Тристрам. Лицо у него стало цвета воска.

Его плащ был таким потрепанным, и Уолтеру казалось, что из-за этого не стоит так расстраиваться. Он сказал приятелю:

— Тристрам, за десять пенсов ты сможешь купить себе другой плащ.

— Десять пенсов? У меня есть как раз десять пенсов. Но я должен продержаться на них до конца года!

Уолтер был поражен.

— Ты хочешь сказать, что должен прожить на такую крохотную сумму?

— Да, это не так просто, но я смогу прожить на эти деньги. Многие в Оксфорде живут на пенни в неделю. Разве тебе это не известно?

— Я знаю, что многие вольнослушатели должны брать работу, чтобы продолжить здесь учебу.

— Да, чтобы подработать немного денег. Но не стоит так волноваться. Никто из нас еще не умер. — Он улыбнулся Уолтеру. — Мне приходится немного труднее, чем остальным, потому что нужно кормить еще кое-кого. У меня есть ручной барсук.

— Барсук? И ты держишь его у себя дома?

— Он мне достался во время травли барсуков. Собаки вытаскивали его из ящика три раза, и я понял, что следующее нападение он не выдержит. Ему переломали передние лапы, и из пасти лилась кровь. Барсук был наполовину прирученный, и мне… Ну, может, мне это показалось, что зверь молил меня о помощи. Это очень жестокий спорт, и я не мог спокойно стоять и смотреть, как убивают беззащитное животное. Я попросил, чтобы хозяева оттащили своих собак. Вокруг меня началась ругань, и мне пришлось ударить букмекера, а потом удалось забрать у них умирающее животное. — Тристрам снова улыбнулся. — Это храбрая самочка, я назвал ее Боадиция.

— Но где же ты ее держишь?

— В своем углу на чердаке. Она почти не может передвигаться из-за сломанных лапок. Я приношу ей все, что могу достать съедобного. Когда я на чердаке, она всегда ползает за мной и спит рядом на соломе.

У Уолтера в кошельке было пусто, и ему, чтобы получить очередную сумму, требовалось посетить отца Френсиса. Он заведовал казной в колледже Святого Фрайдесвайда и выдавал Уолтеру два шиллинга первого числа каждого месяца.

— Ты сейчас богаче меня на целых десять пенсов, — признался он Тристраму.

— Я не прошу мне помочь, но мне придется обойтись без плаща!

— Но ты пострадал, освобождая наших товарищей, начал протестовать Уолтер. — Мы должны собрать деньги, чтобы компенсировать тебе потерю.

— Ничего, я обойдусь. — Тристрам покачал головой, а потом улыбнулся: — Может, мне повезет и зима будет мягкой.

Студенты почти все покинули улицу, и Уолтер почувствовал, что им не стоит тут больше оставаться, потому что горожане мрачно на них поглядывали.

— Они нас могут избить, — шепнул он Тристраму. — Нужно быстрее убегать отсюда.

Они заспешили прочь. Сын лучника принялся мрачно рассуждать:

— Этот Таунли, капитан дозора, родственник переплетчика книг, у которого я живу. Это скверная парочка. Боюсь, что меня ждут неприятности.

— Тогда тебе лучше не возвращаться сегодня домой. — Уолтер стал рассуждать. Он не имел права вести вольнослушателя в общежитие. На это существовал строгий запрет. Он поколебался, а потом сказал: — Я не могу тебя привести к нам в общежитие. Что ты будешь делать?

— Я уже как-то ночевал в свинарнике и могу проделать это еще раз, — спокойно ответил Тристрам.

— Для меня это что-то новенькое.

Они стояли перед таверной, и из приоткрытой двери на улицу сочился свет. Тристрам прищурился и взглянул в лицо Уолтеру, чтобы понять, что тот имеет в виду.

— Клянусь распятием, это очень благородная мысль. Но не стоит этого делать. Я могу о себе позаботиться, а тебе нужно отправиться в общежитие и спокойно выспаться на своей постели.

— Мы были в драке вместе, и если я не могу провести тебя через запертые двери Батгербамп-холла, то хотя бы могу переночевать с тобой на свежем воздухе. И не стоит об этом спорить, Тристрам Гриффен.

Они наконец нашли сухое место под внешней лестницей дома на границе еврейского гетто. Ветер нанес туда горку опавших листьев. Уолтер снял с себя теплый плащ, и они вдвоем прикрылись им.

Уолтеру даже начала нравиться сложившаяся ситуация.

— Во всех этих домах в окнах вставлено стекло, — прошептал он Тристраму. — А наше общежитие граничит с гетто, и некоторые из парней с удовольствием проводят целые вечера, подглядывая за девицами, расхаживающими по комнате без юбок. Как раз больше всего этим грешит хозяин плаща. Надеюсь, что он выглянет и увидит, как помогает нам его прекрасный плащ.

Что-то прошелестело в листьях у ног Уолтера, и он быстро подтянул под себя ноги. Не так-то легко будет здесь проспать всю ночь.

— Я думаю, — сказал Тристрам после долгой паузы, — что тебе интересно, что делает сын лучника в Оксфорде. Может, это даже покажется чересчур вызывающим. Но ты, наверное, знаешь, что в университете учится много сыновей простых людей.

Как только они встретились, Уолтер начал обдумывать один очень важный для него вопрос.

— Я не могу понять, какую пользу тебе принесет образование, — заметил он. — Конечно, тебе хочется многого добиться в жизни, но, чтобы стать членом гильдии торговцев, образование не обязательно. А кроме этого, что еще открыто для тебя? Ты же не собираешься вступить в ряды духовенства?

Тристрам покачал головой:

— Конечно нет. Меня не привлекает перспектива надеть на себя коричневую рясу и надвинуть на лоб капюшон! Меня тянет к себе земля, но ее у меня нет и не будет. Я бы хотел строить корабли, и я занимаюсь у брата Роджера Бэкона.

— Роджер Бэкон! — Уолтер сел и присвистнул от удивления.

У него для этого имелись серьезные причины. За границей Роджер Бэкон был весьма уважаем за мудрость и ученость; но в Оксфорде над ним издевались, хотя в то же самое время и побаивались. Многие твердо верили, что он продал душу дьяволу и за это ему открылись все секреты черной магии. Когда он проходил по улицам города, матери быстро зазывали детей домой и крепко запирали двери домов, чтобы на ребенка не упала даже его тень. В университетских кругах его обвиняли во многих грехах. Иногда он читал лекции на английском языке, а не на латыни, и это считалось самым ужасным отступлением от устоявшихся правил.

— Считают, — сказал Уолтер, помолчав, — что все, кто посещает его лекции, закончат путь на перекрестке, и из сердца у них будет торчать осиновый кол.

— Брат Бэкон, — серьезно ответил ему Тристрам, — учит правде о мире, в котором мы живем. Я узнаю у него о навигации и ветрах, приливах и звездах. Как изготавливать некоторые вещи, плавить металл и правильно вести подсчеты. Мне прекрасно известно, что считается, что арифметику лучше оставить евреям и менялам, а астрономия нужна только магам. Но если я собираюсь строить хорошие корабли, все эти знания для меня просто необходимы.

Уолтер был поражен и расстроен.

— Я никогда не думал об этом. Меня всегда убеждали в том, что так называемые науки — весьма неопределенны и сплошь одна теория, они не имеют отношения к реальности, и еще что в науке отсутствует логика.

— Я не так уж много знаю, — ответил Тристрам, — и уверен, что ты знаешь гораздо больше меня. Тебя, Уолтер из Гер-ни, в Оксфорде очень ценят как прилежного студента и уважают. Но я твердо знаю одну вещь. В науках нет ничего неопределенного. Наоборот, науки весьма точны и основаны на фактах, на доказанных фактах…

— Ты хочешь сказать, что логика, на которой основано все наше учение, не построена на фактах?

— Я никогда не изучал логику, но кажется, что она состоит из логических рассуждений, основанных на мечтах и ложных представлениях умерших философов.

— Мои учителя называют это бесконечной ересью, — заявил Уолтер, употребив выражение, которое так часто повторяли в Оксфорде, что оно грозило навязнуть на зубах. — Меня учили тому, что реальность принадлежит сфере абстрактной мысли. Человек меняется, но все человеческое неизменно. Материальные вещи преходящи, и они не имеют важного значения. В будущем станет необязательно путешествовать, и поэтому сейчас нет смысла строить суда. Нам следует только изучить установленные вечные истины, правду о человечестве, переданную нам знаменитыми мыслителями прошлого.

— Ты не обидишься, если я скажу тебе, что это все не что иное, как бесконечная чепуха?

Ветер переменился и теперь задувал под лестницу. Наносимые ветром струи дождя мочили им лицо. Уолтер попытался защитить лицо и подтянуть окаймленный мехом плащ, но тогда оставались непокрытыми ноги. Он изо всех сил старался не дрожать. Но, несмотря на все неудобства, ему было интересно продолжить спор с Тристрамом.

— Какая удивительная ночь. Тристрам Гриффен, ты мне очень нравишься. Мне раньше никогда не приходило в голову, что два человека из разных социальных слоев могут стать близки и интересны друг другу.

— Мы родились так далеко друг от друга, как ад и рай, — заявил сын лучника. — Наверно, в том, что мы чувствуем и во что верим, тоже должна быть такая же огромная разница. Меня поражает, что ты разговариваешь со мной как с равным себе человеком.

Уолтер захохотал:

— Прости меня, но должен сказать, что я раньше не встречал простого человека, чьи мнения были бы мне настолько интересны. Мне всегда казалось, что простолюдины просто не способны сформировать собственное мнение. У меня в голове все перемешалось. Клянусь святым Эйданом, мне кажется, тебе удалось выучиться в Оксфорде более важным вещам, чем мне.

— Как ни странно, но Бог награждает разумом простых людей и даже вольнослушателей.

Они сели рядышком и прикрылись плащом. Уолтер чувствовал, что от дождя у него намокли волосы. На них сильно капало с шаткой лестницы.

Тристрам продолжил:

— Я хочу предложить тебе кое-что. Мне лучше завтра там не показываться, но ты можешь спокойно отправиться на лекцию Роджера Бэкона. Ты займешь там мое место. Послушай его, и, может, что-то для тебя прояснится.

Уолтер подумал, потом согласился:

— Я приехал в Оксфорд, чтобы учиться, и, может, мне стоит разок послушать лекцию этого удивительного монаха. Я сделаю так, как ты мне предложил. Если только переживу эту ночь, — добавил он, дрожа от сырости и холода.

4

Большинство университетских занятий проходили в городских церквах, но некоторым из учителей приходилось искать другие помещения — в гостиницах или даже в частных домах. Следуя объяснениям Тристрама, Уолтер подошел к высокому дому из камня в восточном приходе. Нижний этаж здания состоял из одной большой комнаты. Когда юноша вошел туда, там уже было очень много народу. Студенты сидели на покрытом тростником полу, подобрав колени, чтобы было куда поставить чернильницу, перо и пергамент. В комнате не горел огонь, и, найдя себе местечко в углу, Уолтер плотнее закутался в плащ, чтобы поменьше мерзнуть.

Он видел, что почти все студенты были очень бедно одеты, в помещении не было ни единого человека в плаще, отделанном мехом. Его окружали коротко остриженные затылки и серьезные лица. На юношу никто не обратил внимания.

Уолтер сидел в углу, поэтому почти не мог рассмотреть Роджера Бэкона. Когда тот вошел в класс, ему удалось увидеть лишь выбритую макушку и коричневый капюшон. Уолтер почувствовал, что начинает сильно волноваться. Студенты вокруг него сразу выпрямились, послышалось шуршание тростника на полу и тихие шаги босых ног по сухой соломе. Ему казалось, что эти звуки громким эхом отдаются у него в голове.

— Сегодня я прочитаю лекцию на английском языке, — начал брат Бэкон. У него был густой музыкальный голос. — Мне это кажется оправданным, потому что сегодня мы поговорим о науках и некоторых удивительных вещах, на которые мне удалось взглянуть издалека, как вы иногда смотрите на звезду. Кажется, что вы можете ее коснуться, достаточно только протянуть руку. Но все равно вы понимаете, что она находится на недосягаемом расстоянии, далеко на великих дорогах Вселенной. Рассуждая о науках — даже тех, что касаются материй, которые можно демонстрировать в доказательство истины, — лучше всего говорить простым языком, чтобы не извратить смысл в процессе обсуждения. Поэтому я расскажу вам удивительные истории, используя язык, на котором мы беседуем с друзьями, отправляясь в дорогу, или разговариваем во время еды. Тем не менее мне придется начать с одной известной вам латинской фразы. — Он заговорил громче. Существует выражение «Credo ergo cognosce» — «Я верю, следовательно, знаю». Это выражение как будто стало Словом Божьим, и поэтому ему нужно следовать безоговорочно. Мои дорогие юные друзья, позвольте выразить в этом сомнение. Я считаю эту фразу абсолютно неправильной, и вместо этого говорю: «Cognosce ergo credo» — «Я знаю, поэтому верю».

Он на мгновение замолчал. Уолтер приподнялся, и ему удалось рассмотреть этого смелого монаха. У Роджера Бэкона было серьезное, сильно вытянутое лицо с крючковатым носом и тяжелой нижней челюстью. Казалось, он мало чем отличается от любого монаха-францисканца, если бы вы не видели его глаза. Его глубоко посаженные глаза были такие же коричневые, как и надетая на нем ряса. Они излучали смелый и неспокойный свет души этого человека.

«Он совершенно не похож на мага или болтуна», — решил Уолтер.

— Если мы желаем о чем-то узнать, — продолжал монах, — нам следует освободить наш ум от паутины старого учения и пыли догм. Когда вы все это проделаете, вам будет легко понять истину. Она находится рядом с нами. Она в воздухе, которым мы дышим; в жизни, пульсирующей вокруг нас; в естественных законах, повелевающих нашими самыми простыми действиями. Законы природы спрятаны не в забытых или запретных книгах. Мы не сможем их постигнуть, если станем бормотать всяческие заклинания. Мы их постигнем, только если станем наблюдать и понимать истину и причины того, что мы видим вокруг… Давайте рассмотрим такой простой пример, как использование лука, — сказал Бэкон после паузы. — Вы пускаете стрелу. И она взвивается в небо. Сила, посылающая стрелу в цель, находится в руке лучника. Надеюсь, никто из вас в этом не сомневается? Но думали ли вы о том, что источник силы остается в руке в то время, пока стрела продолжает свой полет? Значит, силу можно передавать чему-либо? Но можно ли сказать также, что существует разная степень силы? Да, потому что есть более сильные люди и их руки. Можно предположить, что есть такие руки, которые могут с такой силой выпустить стрелу, что она поднимет повозку с земли. Да, даже если там будут сидеть люди в кольчугах и с оружием в руках, эта повозка полетит, как стрела по воздуху!

Это уже было самое настоящее колдовство. Уолтеру следовало выслушать подобные рассуждения с насмешкой, того требовали обстоятельства, но он чувствовал только возбуждение и удивление. Неужели это может быть колдовством, спрашивал он себя, если Бэкон рассуждает так логично? Ему приходилось слышать об умных машинах, разрушавших стены городов с помощью катапультированных ими громадных камней. Он продолжал думать: «Это, конечно, не черная магия. Когда-нибудь нам удастся открыть новые источники силы, и тогда повозки станут летать по воздуху. Вот бы мне удалось прожить так долго и увидеть это и даже быть среди тех, кто станет летать в этих повозках!»

Он был абсолютно уверен, что переменил мнение не под действием черной магии. Роджер Бэкон звал его с собой в новый мир — место, где творились удивительные чудеса и дули свежие ветры, светил поразительный чистый свет, где были известны тайны времени и пространства и творились чудные свершения.

Учитель рассказал им о стекле и о способах его применения. Когда накладывалось одно вогнутое стекло на выпуклое, случались странные явления.

— Когда-нибудь, — сказал Бэкон, — будет можно увидеть весь пролив из Дувра до Кале. Вы сможете различить на другом берегу деревья и людей, прохаживающихся под этими деревьями, и даже песчинки, по которым ступают люди.

Постепенно разговор перешел к теме постоянного эксперимента. Бэкон придавал этому огромное значение.

— Мы не должны ни во что верить на слово и не раз, а дважды, трижды или даже более раз проверять все на опытах. Мы также не должны строить нашу веру на основе другой веры, пока не будем убеждены, что первая вера является безусловной истиной.

В качестве примера он рассказал им об удивительном начатом эксперименте. Он работал с некоторыми веществами и пришел к результатам, в которые было трудно поверить. Этих результатов Бэкон достиг, постоянно меняя составляющие опыта и сам метод его ведения. Дойдя до этого, Роджер Бэкон сделал паузу и внимательно посмотрел на них. Глаза у него горели.

— Берем семь частей селитры и очищенный нитрат. Добавим к смеси три части серы и пять частей углей орешины, а потом все подожжем…

Уолтеру стало не по себе. Какой странный секрет им открывают. Описывая все обычными словами!

— …И все начинает полыхать и взрываться, как мир в День гнева. Вокруг все дрожит, как земля во время землетрясения. Когда дым улетучится и замрет последнее эхо, на этом месте не останется ничего, даже крошки пепла, чтобы заполнить ушко тонкой иголки.

В комнате наступила тишина. Уолтер понимал, что все собравшиеся на лекцию были так же поражены, как и он сам.

— Как можно использовать этот странный закон природы? Хотелось бы мне это знать! Если бы с глаз моих спали покровы темноты, чтобы у меня появилась возможность заглянуть в будущее, когда изобретенный мною порошок станет широко использоваться людьми! К тому времени более умные смогут контролировать и использовать его огромную мощь. Мне кажется, что порошок можно применять, чтобы разрушать стены зданий и горы, для того чтобы было легче прокладывать дороги. В одном я уверен: порошок также станут применять и во время войн. — Бэкон помолчал, как бы не желая продолжать. — Я боюсь, что люди поймут, как следует концентрировать его мощь и направлять силу удара по своему желанию, чтобы поражать тех, кто стоит на пути взрыва. Мне иногда хочется порвать свои записи и позабыть все проделанные опыты. Может, человечество будет мне благодарно за это, меня страшит то, как люди станут использовать разрушительную силу этого вещества. Я предвижу будущие страдания человечества.

Уолтер был настолько поражен услышанным, что следующая часть лекции прошла мимо него. Ему представлялись удивительные военные машины с поднятыми над камнями бастионов стволами, похожими на ужасные головы драконов. Они изрыгали смерть, изобретенную Роджером Бэконом. Уолтер ни на секунду не сомневался, что все, что им сообщил монах, правда; когда юноша смог сосредоточиться на словах лектора, Бэкон уже перешел к другой теме.

Он рассказывал о далекой стране под названием Китай. Страна лежала далеко на востоке. Уолтеру было известно об этом. Все говорили, что это край несметных богатств. Уолтер сразу навострил уши.

— Как бы мне хотелось, чтобы у меня были молодые ноги, которые несли бы меня по пескам пустыни через высокие горы, и чтобы мое мужество соответствовало величию подвига, — говорил Бэкон. — Китай — древняя земля, и она гордится своими знаниями. Я не удивлюсь, если все новое, о котором я вам только что рассказывал, уже применяется в Китае. Возможно, у них имеются летающие повозки, зеркала, приближающие к нам далекие объекты, и, может, они давно изобрели взрывчатый порошок. Если им все это известно, то возможно, они выдумали еще много удивительных и полезных вещей. И самое главное, это сказочно богатая страна. По дорогам идут слоны, нагруженные золотом, а торговцы развешивают нитки жемчуга перед лавками. — Он глубоко вдохнул и покачал головой. — Как ужасно жить в темноте и понимать, что за стеной свет, который ты ищешь!

Когда Уолтер возвращался домой, студенты выходили из пристройки к монастырю Святого Фрайдесвайда. Они дружески его приветствовали, и один парень крикнул ему:

— Ублюдок, ты хорошо дрался вчера!

В первый раз после его приезда в Оксфорд Уолтер почувствовал внимание окружающих, и ему было очень приятно. Один из студентов подбежал к юноше и быстро сказал:

— Говорят, что ректор вне себя и из тебя хотят сделать козла отпущения. Из тебя и вольнослушателя. Наверно, вам с ним лучше на некоторое время покинуть Оксфорд.

В другое время эти новости сильно расстроили бы Уолтера. В конце года он должен был участвовать в схоластическом диспуте в университете и после этого стал бы считаться студентом четвертого курса. Уолтер изо всех сил стремился к этому. Сейчас, когда у него было такое прекрасное настроение, плохие новости не сильно его расстроили.

— Думаю, что ты прав. Нам лучше убраться отсюда. Но по другой причине. На белом свете есть другие, более интересные дела, чем зубрить тексты из старых книг.

Пока он слушал Роджера Бэкона, у него начала формироваться смелая идея, но только сейчас она приняла окончательную форму: «Мы можем отправиться в Китай!» Уолтер почти бежал в Батгербамп-холл. «Я не желаю жить в темноте! — уговаривал он себя. Мне нужно знать, что находится по другую сторону стены».

Эконом Джайлс встретил его у входа в общежитие с мрачным лицом.

— У меня для вас очень плохие новости, — причитал он, качая головой. — Очень печальные новости. Надеюсь, что вы нас не покинете, добрый господин Уолт. Но он мне сказал…

— Кто тебе что сказал?

Джайлс кивнул в сторону трапезной:

— Я сказал, чтобы он ждал вас здесь. Господин Хорнпеп-пер будет сердиться, потому что этот человек был по колено в грязи, и мне пришлось заставить его немного почиститься. Он сказал, что провел в пути всю ночь.

Крестьянин терпеливо ждал Уолтера в трапезной. Когда юноша туда вошел, крестьянин повернулся к нему, и Уолтер увидел у него на шее железное кольцо с выбитым на нем именем хозяина. На рукаве был изображен красный геральдический крестик Булейра.

— Ты Уолтер из Герни? — невнятно спросил крестьянин.

— Да.

Уолтер почувствовал, что сейчас услышит неприятные новости, и нетерпеливо ждал слов гонца.

— Меня послал Саймон Ботри. Тебе тотчас следует возвратиться со мной. Твой отец, уважаемый граф Лессфорда, и мой хозяин лежит мертвым в Булейре.

5

Уолтер отправился наверх, чтобы собрать свои скромные пожитки, и дважды спотыкался на лестнице. Спальня наверху была пустой. Юноша опустился на ближайшую койку и обхватил голову руками. Его отец умер! Его не должно было это волновать, потому что он слишком редко видел отца. Уолтер начал вспоминать их редкие встречи и был поражен, поняв, что помнит каждое сказанное отцом слово.

В первую их встречу он был очень мал. Ему в то время было лет пять или шесть. Тогда Герни было огромным преуспевающим владением. Его дед был чистокровным саксом, и его уважали местные жители.

Слуга вез мальчика в Сенкастер, посадив его к себе на седло. Малыш очень волновался, потому что это было его первое долгое путешествие. Слуга зашел в таверну, чтобы выпить эля, и оставил мальчика стоять на каменной ступеньке у входа. Мальчик постукивал ножкой по камню и мечтал о том времени, когда у него ноги станут длинными и он сможет сам ездить на коне. В это время по дороге скакали несколько всадников. Звякали уздечки, звенели шпоры, скрипела кожа. Впереди скакал удивительно красивый всадник с прямой спиной. Мальчик не мог отвести от него восхищенных глаз. Он решил, что это один из героев-саксов, о которых рассказывают древние легенды. По плечам у него вились длинные золотые кудри, а глаза были ярко-синие и смелые, как у ястреба.

Всадник подъехал к коновязи и с интересом взглянул на крохотную фигурку. Уолтер смутился и крепко вцепился в обтрепанный край синей куртки.

— У тебя на рукаве вышит раскидистый красный дуб Герни, — сказал всадник, глядя на кусочек фетра на рукаве куртки Уолтера. — Как тебя зовут, парень?

— Уолтер из Герни, милорд.

Всадник молчал и, улыбаясь, разглядывал Уолтера.

— Так, значит, ты — Уолтер из Герни, — повторил он. — Уолтер, ты крупный паренек для своего возраста. Но так и должно было быть. Мне кажется, что ты… Нет, не стоит дальше продолжать… Уолтер из Герни, ты мне кажешься приятным мальчиком.

Уолтер был так смущен, что не поднимал головы и поэтому мог хорошо рассмотреть сапоги этого удивительного всадника. Они были высокими и очень красивыми, изготовлены из хорошей черной кожи, с загнутыми носами. Но самое интересное было то, что на них был изображен орнамент из пересекающихся линий, а в каждом квадратике сидел желтый леопард. Казалось, что он был живым — с сердитым оскалом и поднятой для удара лапой. Уолтер решил, что у него будут такие же сапоги, когда он вырастет.

— Ты не хочешь со мной прокатиться? — неожиданно спросил его красивый всадник.

Мальчик поднял голову. Всадник улыбался ему и похлопывал рукой по луке седла. Малыш был очень застенчивым, но понимал, что не стоит отказываться от поездки на такой чудесной лошади. Он стеснительно кивнул головкой. Всадник склонился с седла и быстро поднял мальчика одной рукой наверх. У Уолтера даже перехватило дыхание от неожиданности.

Они поскакали по дороге. Уолтер думал о том, какой сильный этот человек.

«Может, это сам король Артур вернулся, чтобы сбросить норманнов в море?»

Ему рассказывали о том, что это когда-нибудь случится.

— Малыш, у тебя есть собственный конь?

— Нет, милорд. Но мне его обещали, как только я немного подрасту. Вилдеркин сказал мне об этом.

— Вилдеркин? Ах да, это сенешаль твоего деда. — Всадник долго молчал. — Твоя мать здорова?

— Иногда она здорова, милорд. Но чаще всего болеет, и мне не позволяют ее видеть.

— Уолтер, мне жаль это слышать.

Милорд опять надолго замолк и задумался. Когда он снова заговорил, казалось, что он это сделал, чтобы просто нарушить тишину.

— У тебя есть собаки?

— Да, милорд. — О собаках малыш мог долго рассказывать. — В Герни много хороших собак. Сотни собак, и у меня есть своя собственная собака, но она уже старая. Когда-то ее называли Бед, но я ее называю Слаб. Мне не нравилось ее прежнее имя.

— Она отзывается на эту кличку?

— Конечно, милорд. Если она не станет на нее отзываться, я побью ее палкой. Собака меня слушается.

— Ты играешь в какие-нибудь игры? Ну, в салочки или в прятки?

— Нет, милорд, мне не с кем играть.

Милорд спрашивал его очень о многом. Читает ли он молитвы и учат ли мальчика чему-либо? Потом незнакомец спросил малыша, счастлив ли он? И Уолтер ответил, что он счастлив, но ему жилось бы еще лучше, если бы его дед разговорился с ним. Незнакомец так резко дернул поводья, что конь поднялся на задние ноги, и мальчик вылетел бы из седла, если бы всадник вовремя его не подхватил. Прошло некоторое время, прежде чем возобновился разговор.

— Твой дед очень строгий человек, Уолтер. Со мной он тоже не разговаривает.

Мальчику это показалось весьма странным.

— Почему он не разговаривает с вами, милорд?

36

— Он считает, что я ему нанес огромный вред. И… боюсь, что он прав.

Уолтер продолжал думать: «Он не может быть королем Артуром, потому что король никогда не наносит людям вреда». Вслух он сказал:

— Дед никогда не разговаривает с моей матерью. Слуги говорят, что он поклялся никогда не разговаривать ни с нею, ни со мной. Еще они говорят, что теперь он жалеет об этой клятве, но не может ее нарушить. Мне приятно думать, что иногда ему хочется со мной поговорить. Я бы поговорил с дедом о своей будущей лошади. И мне нужен новый лук.

Всадник снова тихо заговорил с мальчиком, и Уолтер понял, что милорд страдает.

— До меня доходили слухи, что он не разговаривает с твоей матерью, но я считал это сплетнями. Уолтер, мне неприятно слышать, что все это правда. — Незнакомец вздохнул. — Я вижу, что ваш слуга закончил пить эль и ищет тебя. Может, он думает, что я тебя украл. Я бы с удовольствием это сделал, но нам нужно возвращаться.

Уолтер уже освоился с незнакомцем, и ему стало грустно, когда они вернулись к таверне. Незнакомец осторожно поставил мальчика на камень и улыбнулся ему:

— Прощай, мой мальчик.

— Прощайте, милорд. — Уолтеру не хотелось, чтобы человек уезжал, пока он не узнает что-нибудь об этих красивых сапогах. — Милорд, у вас такие красивые сапоги. Это ведь леопарды, не так ли?

— Да, Уолтер. Это сапоги из Испании, где жила жена нашего доброго принца Эдуарда.

— Когда я вырасту, у меня будут точно такие же сапоги.

— Когда ты вырастешь и сможешь надеть такие сапоги, — тихо произнес всадник, — я пришлю тебе пару, Уолтер, чтобы доказать тебе мою любовь.

Прошло несколько лет, прежде чем Уолтер увидел его во второй раз. Это случилось пятнадцатого июня, в тот день мальчика здорово побил Вилдеркин по приказу деда. Мальчик не сделал ничего дурного, но существовало правило, по которому мальчиков по определенным дням секли, чтобы они лучше запоминали события, происходившие в эти дни.

Пятнадцатого июня было днем принятия Великой Хартии, и поэтому в девять часов Вилдеркин всегда отводил Уолтера за кухню и отвешивал палкой из терновника пятнадцать ударов по заду.

Обычно Вилдеркин сек его не сильно, потому что считал, что мальчиков следует бить только в том случае, если они в чем-то виноваты, но в этот раз он применил силу, сказав:

— Молодой хозяин Уолтер, ты действительно украл в кухне булочку с коринкой. А кто подложил змею в постель старика Вилла на прошлой неделе?

Уолтер возмутился побоями и убежал из дома. Он был очень зол и не думал о том, куда идет. Очнувшись, он увидел, что отшагал целую милю по владениям Булейр. Наверно, все его чувства можно было прочитать у него на лице, потому что, когда он встретил отца — к тому времени ему стало известно, кем ему приходится красивый незнакомец, так как об этом постоянно сплетничали слуги в Герни, — отец его остановил и спросил:

— Уолт, что случилось?

— Ничего, милорд, — сдержанно ответил ему Уолтер. Сверкающие синие глаза понимающе улыбались.

— Ничего? Уолт, неужели ты считаешь, что я поверю, что у тебя всегда такое мрачное лицо? Расскажи мне, в чем дело? Кто тебя обидел?

— Никто меня не обидел, милорд.

Он уже понимал, что случилось с его матерью, и был настроен против милорда и не пытался скрыть от него это чувство.

Лорд Булейр сразу все понял. Брови у него поднялись и губы искривила усмешка.

— Тебе известно о моей вине, и поэтому ты плохо обо мне думаешь. Я тебя не осуждаю. Я поступил нехорошо, и меня нельзя за это похвалить. Мне очень жаль, что мы не можем быть друзьями, Уолт, но у меня имеются кое-какие планы. — Он помолчал, а потом спросил мальчика: — Я могу что-то сделать для тебя?

— Ничего, милорд. Обо мне хорошо заботятся.

— Твой дед стал добрее к тебе и… твоей матери?

— Я не собираюсь обсуждать личные дела с незнакомыми людьми.

— Уолт, мы с тобой не чужие. — Милорд не сводил с мальчика взгляда. — Тебе известно, что я — твой отец?

Уолтер чуть не разрыдался, и ему пришлось собрать волю в кулак, чтобы не показать свои слезы. Он кивнул головой:

— Да, милорд. Мы стыдимся этого и никогда в Герни не говорим на эту тему.

— Ты сильно вырос, мой мальчик, и вскоре тебе будут впору сапоги, которые я тебе обещал.

Уолтер выпрямился и провел рукой по глазам.

— Мне они не нужны. Когда я стану взрослым, дед купит мне прекрасные сапоги из красной кожи!

— Значит, так тому и быть!

Лорд Лессфорда засмеялся и начал натягивать перчатки. Во время разговора Уолтер разглядывал отца, потому что его теперь интересовала красивая одежда. Перчатки лорда Лессфорда были самыми модными. Они были сделаны из мягкой кожи, и у них все пальцы были выкроены отдельно. Уолтер никогда прежде не видел такой красоты. Плащ отца был сшит из чудесной материи под названием «балдахин», потому что ее доставляли из Багдада, который иногда называли именно так. Портупея была богато украшена и отделана вышивкой, и мальчик не мог оторвать от нее взгляда. К бархатной шляпе были прикреплены пышные синие перья, и они выгодно подчеркивали яркий цвет его синих глаз.

Лорд медленно и неуверенно заговорил:

— Уолтер, мы с тобой встречаемся абсолютно случайно. Кто знает, может, нам больше никогда не придется встретиться! Но я хочу, чтобы ты кое-что знал, и скажу тебе об этом сейчас. — Он опять надолго замолчал. — Ты сейчас еще очень молод и не можешь понять все сказанное мною до конца. Я хочу тебя попросить кое о чем. Я хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал и запомнил мои слова. Ты можешь мне это обещать?

— Да, милорд.

— Сын мой, — сказал граф, глядя куда-то вдаль, — я не стану тебе хвастаться, но я — храбрый человек. У меня на плаще был Крест, и я сражался с иноверцами. Никто не станет отрицать, что я хорошо владел копьем. Но… — ему было трудно продолжать, — в некоторых делах мне не хватает решительности. Когда ты вырастешь, то поймешь, что я пытаюсь тебе сказать. Мне кажется, сильные люди часто проявляют слабость по отношению к окружающим. Это правда, и мне очень жаль, что я не могу сопротивляться желаниям тех, кто день за днем пытается навязать мне свою волю. Я словно воск в сильных руках. Я совершал поступки, о которых сожалею, потому что вовремя не сказал «нет!» и не повторял этого слова. Я… я по своей слабости не сделал того, что было правильным, справедливым и благородным.

В голосе у него слышалась такая горечь, что Уолтер взглянул на отца. Ему показалось, что у того сейчас выступят слезы на глазах. Отец все еще смотрел вдаль, и мальчик не видел выражения его лица.

— Я не сделал всего, что хотел сделать для тебя, сын мой. Я был слаб, очень слаб! — Он еще помолчал, а потом продолжил покаяние: — Уолтер, тебе может показаться, что я говорю тебе чушь. Но помни, что ты мне обещал, и не забывай сказанные мною слова. Когда ты подрастешь и станешь разбираться в жизни, может, тебе удастся кое-что понять и ты не будешь меня так сильно осуждать. Я на это надеюсь, Уолтер, сын мой. Прощай!

В последний раз Уолтер видел отца перед отъездом в Оксфорд. До Герни дошли слухи, что преподобный епископ Ан-сельм будет произносить проповедь в Сенкастере. Уолтер решил, что там будет присутствовать Ингейн, и хотел посетить службу.

Дорога из Герни до Сенкастера была длинной. Уолтер решил сократить путь и отправился по лесу. Трава пружинила у него под ногами, и ему было приятно шагать пешком. Но когда он добрался до города, то был весь пропыленный, и ему пришлось долго отмываться в ручейке, смахивать пыль с башмаков и выбивать куртку и панталоны ореховым прутиком.

Когда он вошел в церковь, было уже поздно. Как и ожидалось, в церкви было полно народу. Прежде чем поискать для себя место, Уолтер окинул взглядом дубовые лавки. Ингейн не было на службе. Юноша расстроился, но семейство из Бу-лейра присутствовало на мессе. На местах, отведенных для лорда Лессфорда, он заметил золотистые кудри отца. Волосы его жены-нормандки были прикрыты золотой сеткой, она едва доставала ему до плеча. С другой стороны сидел Эдмонд, их сын и наследник.

Уолтер давно не видел Эдмонда и почти всю службу глазел на его затылок. Эдмонд был слабым юношей и совсем не походил на отца. Он был темноволосым, тощим, с желтоватой кожей. О нормандской крови свидетельствовало постоянное настороженное выражение его взгляда. Теперь Эдмонд сильно вырос и начал немного выравниваться, но Уолтер с удовольствием заметил, что он оставался все еще весьма хилым парнем и у него был нездоровый цвет лица.

Служба продолжалась, и Уолтер понял, что на него обращают внимание окружающие. Ему стало неудобно. Люди, сидевшие впереди, поворачивали назад головы, улыбались и перешептывались. Он не мог понять, почему привлекает к себе внимание, и решил, что новый синий костюм, сшитый для него по приказанию матери, плохо на нем сидит. Но он не мог с этим согласиться, потому что гордился новым нарядом и желал, чтобы в нем его увидела Ингейн. Может, он плохо вымыл лицо? Или люди считали нахальством, что незаконнорожденный сын великого графа сидит так близко от него?

Сидевший с ним рядом парень повернул голову, и сразу стала ясна причина волнения собравшихся. Это был плотный юноша. На нем был надет металлический нагрудник и солереты [4]. Было видно, что он служит в тяжелой кавалерии замка: на рукаве у парня был вышит красный крестик. На голове вилась непослушная копна светлых волос, а нос имел гордую, горбинку, как у хозяина замка. Глаза были синие, как летнее небо! Черты графа были выражены настолько ярко, что Уолтер в первый раз понял, что он не единственный внебрачный сын графа Рауфа. Людям было над чем посмеяться: рядышком расположились два внебрачных сына графа, и ни один из них не подозревает о существовании «братца»! Уолтер так расстроился, что не слышал ни единого слова проповеди.

Он не стал разглядывать своего нового брата. Как только народ начал расходиться, он выбежал одним из первых из церкви. Ему хотелось побыстрее скрыться отсюда, чтобы избежать новых унижений.

На улице Уолтер остановился позади зарослей тиса — здесь он мог наблюдать за людьми, но его самого не было видно. Он оставался там, пока все семейство графа и его приближенные из замка не проследовали мимо. Отец казался задумчивым и смотрел на небо, как будто предвкушал соколиную охоту и не собирался поразмышлять по поводу прослушанной проповеди. Большинство людей называли его жену Нормандской женщиной. Он привез ее из крестового похода, и богатство жены помогло процветанию замка Булейр. Она шагала рядом с графом, как властная хозяйка. Женщина была небольшого роста и довольно плотная, с черными бровями и огромным носом. Никто не мог назвать ее красавицей. Эдмонд был на три года моложе Уолтера. Он вышагивал с весьма гордым видом, и Уолтеру было неприятно смотреть на него. Мальчик был одет в красивую одежду из ткани коричневого цвета, но панталоны морщились на тощих коленках.

Уолтер подумал про себя: «У сына-ублюдка прямые ноги и настоящие мужские плечи. Видит ли мой отец, что его законный наследник — тощий, некрасивый, трусливый и заносчивый парень?»

Уолтер сразу отправился в обратный путь. У него было тоскливо на сердце, и ему так и не удалось встретиться с Ингейн. Кроме того, его самолюбию был нанесен сокрушительный удар. Юноше предстояло отшагать домой восемнадцать миль, а он сильно натер себе ноги.

6

И вот теперь Рауф из Булейра, граф Лессфорда, умер.

Уолтер продолжал сгорбившись сидеть на краю постели, и его раздирали противоречивые чувства. Он вспоминал о том, что сказал отец во время второй встречи: «Сын мой, я не сделал для тебя всего, что желал сделать».

И он еще добавил: «Когда ты станешь старше, то многое поймешь и не будешь так сильно меня осуждать».

Теперь Уолтер кое-что понимал. Правду говорили люди: отец был под каблуком у своей Нормандской жены. Юноша пытался как-то привести в порядок свои мысли и был уверен только в одном: сейчас, когда его отец был мертв, он не станет его осуждать.

Джайлс коснулся его плеча, и Уолтер вздрогнул.

— Молодой мастер Уолтер, — сказал эконом, — кое-кто хочет вас видеть. Я сказал ему подождать у задней двери. Я думаю, что это вольнослушатель и ему не стоит подниматься наверх.

Уолтер быстро вскинул на плечо узелок. Внизу начался шум, и он понял, что его сокурсники возвратились из университета. Издали казалось, что шум, пронизывавший все комнаты, производили стаи гусей. Уолтер слышал, как кто-то воскликнул: «Клянусь святым Винвалоу, какой же жуткий день!»

У студентов было модно выбирать для своих клятв самых малоизвестных святых, но никто из его знакомых не клялся этим аббатом шестого столетия, Уолтер понял, что среди студентов был кто-то, кого он не знал. Не нужно, чтобы Тристрама кто-либо видел.

Снова на землю опустился мокрый густой туман. Тристрам терпеливо ждал у задней двери и совершенно промок.

— Я ухожу отсюда, — сказал он. — Наверное, я не должен был заходить сюда. Но мне хотелось кое-что сказать тебе. — Тристрам тяжело дышал, как будто бежал всю дорогу. — Я подрался со своим хозяином и боюсь, что ему здорово досталось. Я покончил с Оксфордом.

— Ты вернешься домой в Шейдьярд? Тристрам кивнул головой.

— Мне, конечно, не стоило возвращаться в мансарду, но я думал о бедном животном. Его будет некому кормить, поэтому я собрал немного пищи и принес барсуку, чтобы он мог просуществовать несколько дней. Когда я поднялся на чердак, — он пытался проглотить комок, прежде чем смог продолжить, — барсук был мертв. Хозяин отыгрался на бедном хромом животном. Он разбил барсуку голову, возле него валялась окровавленная линейка. — Обычно добрые глаза Тристрама сейчас горели от ярости. — Я отправился за ним вниз. Хозяин увидел меня и попытался защищаться. Я напал на него, а его жена колотила меня по спине утюгом. Ее крики привлекли внимание соседей, и мне пришлось побыстрее оттуда убираться. — Он грустно посмотрел на Уолтера и добавил: — Надеюсь, что я не очень сильно его покалечил.

— Я тоже уезжаю, — сказал Уолтер. — И очень рад, что ты избил этого негодяя, Трис. Мы отправляемся вместе.

Глава 2. ГЕРНИ

1

Дождь прекратился на рассвете, и лучший друг людей — солнце подняло голову над горизонтом. На его широком золотом лице сияла улыбка, и казалось, что солнце говорило: «Подбодритесь, бедные земляные черви, пробирающиеся сквозь темноту и сырость. Я снова с вами и прогоню дьявола с лица земли».

В воздухе пахло осенью. По обеим сторонам извивающейся дороги стояли деревья в ярко-красно-коричневом наряде. Юноши увидели Герни, уверенно раскинувшийся в изгибе Франклин — Крик.

Уолтер сразу заметил, что в поместье что-то не так, и начал волноваться. У конюшен он обнаружил стада небольших черных свиней.

«А где же лошади?» — с тревогой спросил он себя.

Уолтеру стало не по себе при мысли, что расходы на его обучение в Оксфорде привели к усилению экономии и развалу хозяйства поместья.

Когда они подошли поближе, его ждал еще один неприятный сюрприз. Ранее перед домом был тисовый парк, но сейчас там была огромная свалка. Уолтер смотрел на новое подтверждение бедности, и сердце его сильно билось. В высокой куче валялись ржавые щиты, сломанные пики, ненужная конская упряжь и колеса повозок.

— Святой Эйдан, — шептал юноша, качая головой, — мой дед сошел с ума? Здесь был чудесный парк. Моя мать так гордилась им. У нас росли четырехсотлетние тисы. Сейчас от них не осталось и следа!

— Может, твой дед их продал, — заметил Тристрам. — Аббатства обычно хорошо платят за тисовые деревья!

Дополняя картину, повсюду сновали куры — они рылись в дорожной пыли, сидели на кольях частокола и недовольно кудахтали сверху. Даже подъемный мост, лежавший на земле среди остатков проржавевших цепей, был покрыт птичьими перьями. Уолтер увидел, что вода во рву была покрыта плававшей там соломой и заросла грязными водорослями. Он почувствовал себя страшно униженным.

Вилдеркин впустил друзей в дом. Он выглядел довольным и спокойным. Под одеждой у него обрисовывалось круглое брюшко, и было ясно, что дома люди не голодали. Уолтер заметил, что сенешаль сильно постарел. У него слезились глаза, и на щеках и носу выступили красные прожилки. Старику уже близилось пятьдесят, а в те времена это была уже старость.

— Привет, мастер Уолтер! — обрадовался он. — Мы ждали тебя позже. Тебе передали послание?

— Да, Вилл. Человек из Булейра пришел в Оксфорд, чтобы сообщить мне все. Его послал Саймон Ботри.

— Его послал Саймон Ботри? — Старик был поражен. — Интересные новости. Саймон — законник у графа. Может, он оставил тебе землю?

Земля! После конфискации это слово у них дома все произносили с такой страстью и желанием. Земля была единственным источником процветания и давала возможность жить в комфорте и безопасности. Как было страшно не иметь земли!

— Старик Вилл, мне известно ровно столько, сколько и тебе!

Они вошли в прихожую с низко нависшими балками. На них пахнуло затхлым и непроветренным воздухом. Неужели дом находится в таком же запустении, как и двор?

— Старик Вилл, — спросил Уолтер, касаясь грубой тканой одежды сенешаля, — что у вас случилось? Все мне кажется в таком запустении. Кругом воняет свиньями, курами и гниющим дерьмом. Что за куча мусора в бывшем тисовом парке?

— Мы пытаемся продержаться. Вот что я вам скажу, мастер Уолтер, — мрачно ответил Вилдеркин. — Почему вам не нравится то, что мы делаем, чтобы как-то прокормиться? У нас осталось несколько акров неплодородной земли, а прокормить следует двенадцать мужчин, и четырех женщин, и еще двух мальчишек-вилланов, и эту шлюху-молочницу. Вы бы не стали возражать против свиней и кур, если бы знали, что нам хорошо за них платят на рынках Лондона. Да, мы продаем наши продукты в Лондоне. Что касается брошенных металлических изделий, то за них со временем мы тоже получим деньги.

Уолтер услышал голос деда, который звал сенешаля:

— Вилдеркин, где ты, мошенник? Уолтер быстро спросил:

— Как могут люди покупать сломанные пики и ржавые щиты?

— Вот это самое удивительное, — радостно заявил сенешаль. — Два человека ищут везде ржавые щиты и тому подобное. Они платят за них очень мало, но когда сюда заглядывают оружейники и хотят купить металл, чтобы потом его переплавить, дело обстоит совершенно по-иному. Ясно? К нам приехал Стивен Литтлстивен из Лондона. Сейчас трудно найти подходящий для оружейников металл…

— Но… Но… — Уолтер был в таком ужасе, что никак не мог продолжить расспросы. — Ты хочешь сказать, что дед стал торговать металлом? Он — человек, посвященный в рыцари?

Вилдеркин насмешливо рассмеялся:

— Посвященный в рыцари! Мастер Уолтер, рыцари так же голодают, как и обычные люди! Могу вам сказать только одно: мы зарабатываем деньги честным путем. Конечно, сам милорд Алфгар не принимает в этом участия, он только планирует и ведет записи в книгах. — Тут Вилдеркин вздохнул: — Правду сказать, мне больше нравится торговать металлом, чем свиньями. Встречаясь со мной, люди зажимают нос и спрашивают: «Чем тут воняет?»

Глаза Уолтера привыкли к темноте, и он увидел, что в прихожей ничего не изменилось. В холле почти не было мебели, но зато на стенах висели старинные щиты и оружие. Из холла можно было пройти в главный зал, где стояли козлы и столы, оставшиеся после вчерашнего ужина. На стенах торчали погасшие факелы, и Уолтер слышал, как собаки бродили, шурша по подвядшему тростнику, разбросанному по полу.

Вилдеркин внимательно оглядел юношу.

— Ты сильно вырос, — сказал он. — Похоже, что ты стал выше на два дюйма. Мне не очень нравится, что ты так сильно похож на него. Мне кажется, в тебе мало проявилась кровь Герни. — Он вдруг крепко схватил Уолтера за руку. — Тебе известно, что его убили в Гилламс-Спинни? Стрела пронзила его прямо в сердце.

Слова сенешаля были для Уолтера таким ударом, что он несколько мгновений молчал и не отводил взгляда от старика. Он не стал задавать вопросы рабу из Булейра.

— Убит?! — пораженно повторил он. — Наверное, это был несчастный случай. У милорда Лессфорда не было врагов!

Вилдеркин покачал головой:

— Этого никто не может знать точно, мастер Уолтер. Ты говоришь, что у него не было врагов? А как мы относились к лорду Лессфорда здесь, в Герни? Его жена в этом не сомневается. Она уверена, что его убил браконьер, охотившийся в Гилламс-Спинни.

— Возможно, но это все-таки может быть и несчастным случаем. Ты помнишь смерть короля Руфуса?

Но по лицу сенешаля можно было догадаться, что он рассказал не обо всем. Он продолжал качать головой и, казалось, не спешил расставаться с тайной.

— Давай, старик Вилл! — воскликнул Уолтер. — Выкладывай. Расскажи все, что ты слышал.

— Вдова не пожелала ждать правосудия короля. Ей ничем не угодишь, и она вздумала сама отомстить за смерть своего господина. К ней привели всех, кто выпустил стрелы после захода солнца на землях Булейра. Среди них, мастер Уолтер, было шесть приличных людей, у которых были семьи. Их никто ни в чем не мог упрекнуть. Несчастных выстроили перед ней, и она их обвинила в убийстве своего господина. Она их так гневно отчитывала, что даже ее собственные слуги повесили головы при ее словах. Этих людей стали пытать, но никто из них ни в чем не признался, и тогда она снова потребовала, чтобы они предстали перед ней. Мастер Уолтер, в это трудно поверить, но она приказала их повесить на дереве прямо пред замком!

— Всех? Повесили шестерых невинных людей? Кто-нибудь из них… был из Герни?

— Нет, никого. Нам повезло, что мой племянник Джек был… — Вилдеркин внезапно замолчал. — Мастер Уолтер, забудьте то, что я сказал. И потребуйте, чтобы этот парень держал язык за зубами.

— Неужели ничего не могли сделать? Вилдеркин медленно кивнул:

— Все были страшно возмущены, и кое-кто начал болтать разное… Вы можете не беспокоиться, когда весть об этом дойдет до Лондона, у вдовы будут серьезные неприятности.

Тристрам побелел, выслушав слова Вилдеркина, а потом сказал:

— Когда-нибудь простые люди Англии восстанут и положат конец подобным преступлениям!

— Простые люди? — переспросил старый слуга. Простые люди всего боятся после Ившема. Они начали выступление, но вскоре многие из них болтались на виселице. Что касается вдовы, то рассказывают, что она хвастается тем, что сотворила. Она говорит, что принесла нам «нормандское правосудие!» — Он снова схватил Уолтера за руку. — Тебе не следует туда идти! Если ты появишься в замке Булейр, эта дьяволица повесит тебя рядом с остальными. Она тебя ненавидела. Ты не должен об этом забывать!

2

Прежде чем отправиться к хозяину, который его нетерпеливо звал, Вилдеркин сказал Уолтеру:

— Мастер Уолтер, вы сейчас сможете повидать леди Хильд.

Уолтеру очень повезло, потому что мать почти все время плохо себя чувствовала, и Уолтер не был уверен, что ему удастся ее посетить перед тем, как он отправится в Булейр.

Более десяти лет леди Хильд редко покидала свои покои и только иногда спускалась вниз на ужин или с наступлением темноты прохаживалась по саду. Когда она присутствовала на ужине, то сидела на возвышении рядом с отцом, но они никогда не разговаривали друг с другом.

Уолтер постоянно думал о том, что мать жила затворницей, потому что жизнь потеряла для нее привлекательность. У нее была большая комната в башне, но это помещение было плохо приспособлено для того, чтобы человек в нем находился безвыходно. С трех сторон башню обдували ветра и освещало солнце, а это значило, что летом там бывало страшно жарко, а зимой — холодно. Мать пытались убедить поменять комнату, но все было безуспешно. Она нежно улыбалась сыну, когда Уолтер старался ее уговорить, и повторяла, что привыкла к ней и что ей тут нравится жить. Юноша знал истинную причину ее упрямства. Из восточного окна мать могла далеко видеть все окрестности и главную башню Булейра!

Одиночество матери разделяла ее служанка Вульфа. Это была пожилая женщина с напряженным и замкнутым выражением лица. Уолтеру казалось, что этой женщине неведомы теплые чувства — она никогда не улыбалась и не отвечала на шутки. Но Вульфа была преданна хозяйке и постоянно находилась с ней рядом. Вульфа покидала комнату, только когда было что-то нужно для леди Хильд. Она все делала очень быстро и бесшумно и постоянно воевала с остальными слугами.

Уолтер постучал в дверь, и ему открыла Вульфа. Она не улыбнулась юноше, но слегка поклонилась, и ему почудилось, что он слышит, как хрустят ее коленные суставы.

— Леди Хильд уже встала и сможет принять мастера Уолтера, — тихо сказала Вульфа.

Он услышал восклицание матери:

— Уолтер, это ты, сын мой?!

Мать сидела на кресле с плетенным из камыша сиденьем у окна, откуда было видно Булейр. Она хотела подняться, чтобы обнять сына, но Вульфа просто пришла в ужас.

— Нет, нет, миледи! Вы не должны вставать! Даже и не пытайтесь! У вас так мало сил, миледи!

Темные глаза матери улыбались Уолтеру из-за плеча служанки, как бы говоря: «Прости, сын мой, что я не встаю. Ты видишь, как обстоят дела».

Уолтер стоял, не сводя взгляда с матери. Он был поражен и потрясен. Мать выглядела великолепно. Волосы у леди Хильд поседели, но кожа оставалась свежей и молодой. На бледном лице глаза казались огромными. У нее были очень тонкие черты лица. Мать была похожа на святую, высеченную на стене собора. На леди Хильд было платье из тонкой материи, и пеплум был красиво задрапирован на шее.

Уолтера поразила еще одна вещь. Он думал, что мать будет сильно страдать, но она держалась удивительно спокойно и даже казалась счастливой.

— Сын мой, — сказала она, беря его за руку и указывая на кресло рядом. — Тебе известно, что он ушел от нас? Когда Вульфа рассказала мне об этом, я подумала, что все кончено. Его смерть казалась несправедливой. Он был таким храбрым, сильным и прекрасным! Но сейчас мне все представляется более понятным. Уолтер, он не был счастлив, а теперь он обрел мир и покой. Я чувствую, что теперь он мне очень близок, и поэтому понимаю, что все к лучшему — что это воля Божья. До твоего прихода, Уолтер, я сидела тут, смотрела на небо и вспоминала… Я вспоминала о многом, и я счастлива.

Она продолжала говорить тихим голосом. Уолтер с трудом понимал мать, потому что она вспоминала о неизвестных ему вещах. Мать держала в руках его руку, они сидели рядышком, и она шепотом делилась с ним своими самыми приятными воспоминаниями. Уолтер огляделся вокруг и увидел, что, пока его не было, Вульфа кое-что поменяла в комнате. Кровать матери, покрытая красно-фиолетовой накидкой, была настолько высокой, что Вульфа могла спать под ней на подстилке. На старой полке в углу стояли не белые, а красные свечи. Напротив кровати висел гобелен. Вульфа так искусно его зачинила, что Уолтер не смог найти давно знакомые порванные места. Казалось, комната стала более веселой и приветливой.

— Сын мой, ты так напоминаешь мне его! — прошептала мать. — Я тобой очень горжусь. Уолтер, в университете ты станешь ученым человеком. Твой отец мало разбирался в ученых предметах, и ты его в этом превзойдешь.

Мать с удовольствием вспоминала о том, что происходило до его рождения. Уолтер ничего об этом не знал и перестал ее внимательно слушать. Он подумал, насколько важна была эта комната в его жизни. Здесь он родился, хотя его дед был против этого, и эта комната была его настоящим домом в течение нескольких лет. Здесь он впервые увидел Ингейн.

В то время Ингейн было восемь лет, а он был на три года старше ее. Только что произошла конфискация земель, и оба семейства — Герни и Тресслинга ненавидели друг друга. В Герни рассказывали множество историй о своенравной маленькой красавице, и к ней также плохо относились, как и к ее наглому отцу. Если бы не случай, Уолтер никогда бы ее не увидел.

Это был очень холодный день в середине зимы. Снег лежал огромными сугробами, дул пронзительный ветер с запада. Ингейн позволили поехать покататься, или же она вообще не подумала спрашивать позволения. Последнее кажется наиболее вероятным. Ее сопровождал один только паж, парень с бледным лицом. Он служил в этих краях недавно и не имел понятия о вражде, существовавшей между двумя семействами. Когда его юная госпожа закоченела от холода, паж постучал в ворота Герни и попросил разрешения обогреться и отдохнуть. Леди Хильд приютила девочку и пригласила ее в свои покои, где горел огонь в камине. Леди Хильд усадила Ингейн у огня и приказала Вилдеркину принести горячее молоко с корицей. Уолтер тоже был в комнате. Он не сводил взгляда с прелестной живой девочки с задорным взглядом ярко-синих глаз на маленьком замерзшем личике. Он надеялся, что и ему тоже предложат молока.

Уолтер запомнил, что поверх платья на ней была накинута туника красивого синего цвета. Было заметно, что ее переделали из платья взрослой женщины, но в этом не было ничего удивительного. Даже в самых зажиточных семействах одежду передавали от взрослых — детям и от богатых людей — бедным. Уолтеру казалось, что цвет туники полностью совпадал с цветом глаз девочки и одежда ей очень шла. Головку девочки плотно облегал капюшон из горностая, завязывавшийся под подбородком шнуром из синего бархата.

Даже в юном возрасте у Ингейн был острый и непочтительный язычок. Она свободно разговаривала с леди Хильд, что было удивительно для такой маленькой девочки, и часто громко хохотала. Ингейн разогрелась от горячего молока, щечки ее порозовели, глаза засверкали. Уолтеру никогда в жизни не приходилось видеть такой прелестной девочки, и не было ничего странного в том, что он был ею совершенно покорен.

Девочка с любопытством рассматривала комнату и временами поглядывала на Уолтера. Было похоже, что ей не очень понравилось то, что она увидела, потому что она сказала, скривив чудесные губки:

— Дом такой маленький. Он не такой красивый, как Трес-слинг.

— Ты права, — ответила леди Хильд. — По сравнению с Тресслингом или Булейром дом кажется очень бедным.

— Наш замок — самый большой во всем мире. В нем шесть башен.

Уолтеру хотелось возразить ей, потому что девочка сказала неправду. В замке Тресслинг было всего две башни, и он с трудом удержался, чтобы не поспорить с Ингейн.

— У моего отца сто лучников и пятьдесят всадников тяжелой кавалерии.

Тут уж Уолтер не мог больше сдерживаться.

— В Тресслинге всего двадцать лучников и только десять всадников, — вмешался он.

Девочка холодно взглянула на него, и Уолтер пожалел, что произнес эти слова.

— У этого мальчика очень дурные манеры, — заметила Ингейн. Потом она задала вопрос матери: — Как называется ваш дом?

— Герни. Это очень старый дом. Нам известно, что он стоял еще во времена великого короля Альфреда.

— Короля Альфреда? Я никогда не слышала о короле Альфреде. — Девочка задумалась. — Теперь я вспомнила, как отец говорил о Герни. У вас нет лучников и конных всадников. Вы — саксы.

— Да, дитя мое, мы саксы.

— И мы этим гордимся! — воскликнул Уолтер.

— Ну, — сказала, помолчав, Ингейн. Она не сводила взгляда с Уолтера. — Тут уж ничего не поделаешь, правда? Вы мне понравились. А как зовут этого мальчика?

— Его имя Уолтер.

— Значит, он Уолтер из Герни. Мне нравится его имя. У него всегда локоны или вам приходится завивать ему волосы? Мои волосы вьются от природы.

— У Уолтера волосы вьются сами.

— Вы знаете, — сказала девочка, опять помолчав, — он очень похож на кузена моего отца, графа Лессфорда. Как вы считаете, он будет таким же красивым, как и граф, когда вырастет? Мне все же кажется, что ему следует причесаться.

Потом Уолтер видел девочку довольно часто. Ингейн иногда снисходила до того, чтобы поговорить с ним, и, несмотря на высокомерный тон, мальчик чувствовал, что он ей нравится. После встречи с ней Уолтер всегда грустил, потому что она ясно давала понять, что не считает его себе ровней. Но вопреки этому встречи с Ингейн были светлыми моментами в его скучном и неярком детстве.

— Уолтер, — сказала мать, — теперь, когда твоего отца больше нет, мне кажется, что я должна рассказать тебе все. Ты должен все знать.

Уолтер взволнованно посмотрел на мать и подумал о том, как с годами ухудшается ее память. Она ему рассказывала о себе и об отце много раз, и каждый раз это был один и тот же вариант. Уолтеру эта история была известна до малейших деталей. Он поднялся, потому что следовало выполнить обычный ритуал. Вульфы уже не было в комнате. Он проверил все двери — открывал их и закрывал, чтобы убедиться, что за ними никто их не подслушивает, — и даже подошел к окнам.

Когда мать начала рассказывать давно знакомую историю, юноша выслушал ее с новым интересом, надеясь, что после смерти отца она сможет рассказать сыну что-то новое.

— Твой дед был против нашей любви. Против Рауфа и меня. Рауфу было двадцать два года, а мне еще не исполнилось шестнадцати лет. Мы оба были знатного рода, я была наследницей Герни, поэтому наш брак мог быть равным. Но Рауф был из семьи захватчиков-норманнов, а во мне текла чистая кровь англосаксов. Отец ничего не желал слышать о нашем браке. Он поклялся, что его дочь никогда не выйдет замуж за иностранца. Можешь себе представить, что он называл моего Рауфа иностранцем! Как и его отец, Рауф родился в Булейре, и до этого многие поколения их семейства тоже жили там. Но отец ненавидел норманнов и никогда не смог их простить за поражение в битве при Гастингсе. — Мать глубоко вздохнула. — Но потом пожаловали монахи с крестом. Они требовали еще одного крестового похода, чтобы помочь доброму королю Людовику Французскому. Я помню, как они установили деревянный крест высотой в тридцать футов и подожгли его. Туда пожаловали люди изо всех окрестных мест, и один священник рассказывал нам о том, что он видел в Святой Земле. Мне хотелось подняться и кричать, как это делали мужчины, что Гроб Господень не может больше оставаться в руках еретиков! Я радовалась, когда Рауф один из первых выступил вперед и поцеловал крест. Если бы он этого не сделал, я бы не смогла продолжать его любить! Я вместе со всеми громко пела песню «Старик с гор». В тот день более двух сотен наших мужчин приняли клятву крестоносцев.

Как всегда, в этом месте наступила длительная пауза. Мать пока не сказала Уолтеру ничего нового, и он почувствовал, как в нем зрела неприязнь к крестовым походам. Их было слишком много, и они принесли людям столько страданий. Уолтеру хотелось рассказать матери, что в Оксфорде студенты непочтительно отзывались о крестовых походах. Желавшие участвовать в них не считались образцом для рыцарского подражания. В университете даже употребляли выражение «он хочет побыстрее удрать подальше от жены в крестовый поход». Никто не желал выслушивать рассказы возвратившихся крестоносцев. Все они походили друг на друга. Крестоносцев даже стали называть «старыми кувшинами» и болтали, что головы у крестоносцев набиты арабскими блохами. Порой про человека, побывавшего в плену, говорили: «У него на заднице выжжен крест». Именно так сарацины клеймили пленных христиан.

Мать продолжила свой рассказ:

— Они были такими смелыми и добрыми, эти молодые люди, поклявшиеся завоевать Священный Город. Они маршировали с крестами в руках, и на их лицах было выражение преданности святому делу. Мы понимали, что, наверно, вернется один из пяти, потому что так бывало и раньше. Люди умирали от жажды и голода, или их убивали во время сражений. Если кто-то попадал в руки сарацинов, то их ждала еще худшая участь. Часть пленных превращали в рабов или живьем сажали на кол. Им оставалось так мало жить, и они были такими молодыми! — воскликнула мать. Голова у нее склонилась, и она опять погрузилась в молчание. — Спустя девять месяцев после их отъезда в наших окрестностях родилось восемнадцать детей, и ты, сын мой, стал одним из восемнадцати. На остальных детей никто не обращал внимания, потому что такие вещи случались и раньше. Но я была из хорошего семейства; вокруг было столько сплетен и пересудов, что сначала я думала, что умру от стыда. Но я всегда верила: когда Рауф возвратится, мы с ним поженимся. Ему должно было повезти, потому что так желал наш Господь и Пресвятая Дева Мария. Поэтому я выдержала упреки отца и ходила с гордо поднятой головой. — Последовала еще одна традиционная пауза. — Рауф вернулся только через четыре года. Когда он приехал сюда, то привез с собой жену!

Так всегда кончался рассказ матери. Но сейчас она страстно его продолжила. Уолтер никогда не видел ее в подобном состоянии.

— Если бы он знал о тебе, сын мой, он никогда бы не женился на ней! — На бледных щеках у матери показались красные пятна. — Я никак не могла ему об этом сообщить. Рауф был в жутких долгах. Ему пришлось заложить земли, чтобы собрать денег на поход, а по дороге назад его судно потерпело кораблекрушение возле одного греческого острова. Его захватили и потребовали выкуп, как это сделали германцы с королем Ричардом. Его родственники в Нормандии и ее близкие родственники заплатили за него. Поэтому Рауф женился на ней и остался на год в Нормандии, а потом вернулся сюда со своей уродливой женой-нормандкой и болезненным сыном. Уолтер, мой мальчик, если бы он знал о твоем существовании, он обязательно выплатил бы свои долги и выполнил данные мне обещания.

— Как ты можешь быть в этом уверена, мама?

Уолтер видел, как мать устала, но она торжественно ответила ему:

— Он сам мне об этом сказал. Да, Уолтер, он приезжал повидаться со мной. Это было, когда твой дед уезжал из дома. Мы с ним долго разговаривали, и он был таким грустным и подавленным. Он мне сказал, если бы он знал обо всем, то, вернувшись домой, расстался бы с Булейром, если бы возникла такая необходимость. Его здесь не было четыре года, и он думал, что я решила, будто он погиб. Иногда ему казалось, что мне надоело ждать и я вышла замуж за кого-то другого. Уолтер прервал мать:

— Ты мне раньше не рассказывала о том, что он приезжал к тебе. Мне кажется… кажется, что это меняет дело.

— Да, сын мой. Все становится абсолютно по-другому. Я уверена, что не прожила бы так долго, если бы не видела его. Но он приехал ко мне! И он мне сказал… — Мать взяла руку Уолтера и приложила ее к своей щеке. — Он сказал мне, что любил только меня. Меня всегда утешала мысль об этом!

— Мама, я хочу вам кое о чем рассказать, — признался Уолтер. — Я с ним тоже разговаривал. Он мне сказал, что считает себя слабым человеком и легко поддается влиянию. Теперь я понимаю, что он пытался передо мной оправдаться.

В комнате наступила тишина, и мать шепотом спросила: — Я никогда не видела его жену. Какая она? Сын гневно произнес:

— Она — Нормандская женщина, и этим все сказано! Она всем желает верховодить! Она жестокая, твердокаменная и жадная!

— Какая у него была тяжелая жизнь!

— Мама, — с напряжением спросил Уолтер, — вы уверены, что он женился бы на вас, если бы все сложилось по-иному? И тогда я был бы его законным сыном?

— Да, сын мой, я в этом уверена.

— Вы думаете, что он предпочел бы вас своей законной жене и я стал бы его наследником?

— Уолтер, — серьезно ответила мать, — никогда не сомневайся в том, что в глубине сердца Рауф всегда считал меня своей законной женой и он всегда хотел бы иметь такого сына, как ты. Никогда, никогда в этом не сомневайся!

Уолтер бьи счастлив, он почувствовал облегчение. Он про себя подумал: «Теперь я смогу с любовью вспоминать о нем». Вернулась Вульфа и тихо подошла к госпоже:

— Леди Хильд, вы слишком долго разговаривали. Теперь вам нужно прилечь. Обопритесь на меня, миледи. — Она говорила очень спокойно, но Уолтер почувствовал, что служанка намекает на то, что пора бы ему покинуть мать.

Леди Хильд откинулась назад в кресле. Ее глаза закрылись, и Уолтер заметил, что она вся дрожала.

— Миледи, вы слишком устали! — воскликнула Вульфа. — Я уверена, что вам необходимо отдохнуть. — Она быстро обратилась к Уолтеру: — Мастер Уолтер, вам лучше уйти.

Служанка проводила его до двери и прошептала:

— Ей становится все хуже, припадки случаются все чаще. Я вижу, как она слабеет.

Мать в кресле выпрямилась и посмотрела на сына и служанку. Было ясно, что она их не узнает.

— Вульфа! — пронзительно закричала леди Хильд. — Что ты говоришь и что собираешься сделать? — Ее голос стал еще пронзительнее. — Иди сюда, Вульфа! Кто этот мужчина?

3

Уолтер никогда не знал, что дела у его матери обстоят так худо. После всего увиденного он погрузился в глубокую депрессию, и Тристрам отправился с ним прогуляться, надеясь, что усталость изменит его настроение. Они ходили по земле, которая радовалась богатому урожаю и была окрашена в густые цвета осени. Землю с такой любовью обрабатывали трудолюбивые руки, что все казалось прекрасным. Это была земля спокойной красоты, шпили небольших церквушек походили на поэмы, написанные в небесах. И эту красоту оскорбляли свинарники и куча мусора в Герни.

Когда они вернулись домой, на землю спустились сумерки. Переходя через подъемный мост, юноши услышали грохот закрывающихся ставен. В главном зале собрались домашние. Дневную работу завершили и возвели барьеры против поползновений зла. Воздух наполнял запах пищи. Люди повторяли шуточки о парнях из «иниверситета» и о том, что, когда Уолтер закончит обучение, у него будет выбрита макушка, как у монаха.

Уолтер с нетерпением ожидал сигнала к ужину, но это не было связано с его аппетитом. На платформе стоял стол, покрытый хорошей льняной скатертью. В центре стояло кресло его деда. Оно было очень красивым — с балдахином и сияющими медными подлокотниками. По обе стороны от кресла деда стояли кресла пониже. Юноша спрашивал себя: может, запрет на общение с дедом был наконец снят? Неужели ему позволят сидеть среди его семейства? Юноша так сильно страдал из-за своего положения изгоя, что в тот момент избавление от унижений стало бы для него величайшим подарком.

Но его надеждам было не суждено осуществиться. Вил-деркин сказал ему недовольным тоном:

— Сегодня у нас гости, мастер Уолтер. Милорд Алфгар, как обычно, потребовал, чтобы все лучшее было выставлено на стол. Милорд очень гордый человек. Если бы вы видели, как мы много расходуем запасов из кладовых!

Уолтер горько вздохнул. Как глупо было надеяться на то, что дед смягчится. Наверное, ему никогда этого не дождаться. Юноша был настолько опечален, что его не утешало красивое убранство зала. На каждом конце стола на платформе стояли два ценных кубка деда. По обычаю, ценным кубкам давались названия, и один из кубков назывался «Любимый Джон», а второй — «Бернар из Клерво». Уолтер знал, что дед обязательно расскажет гостям историю этих кубков. На столах стояли серебряные кувшины и высокий канделябр с подставками для многих свечей. Действительно, сервировой стола можно было залюбоваться.

В нижней части зала расставляли козлы так, чтобы они вместе с главным столом образовали букву «Т». Вилдеркин взял серебряную солонку, кивнул Уолтеру и поставил ее на некотором расстоянии от того места, где соприкасались столы. Это значило, что старый компромисс остается в силе. Уолтер всегда сидел ближе к главному столу; это было выдумкой деда, который не позволял мальчику находиться за основным столом, но не желал его унижать и не сажал внука вместе со слугами.

Уолтер увидел, что друг против друга были поставлены два кресла, что напротив него будет сидеть Тристрам.

Когда дед вошел в зал, Уолтер понял, что тот не уважал своих гостей, несмотря на то что к ужину тщательно подготовились. Алфгар из Герни снисходительно махнул рукой, приглашая гостей занять свои места. Один из них был толстым коротышкой в серой тунике со свиноподобным лицом. Выражая мнение хозяина, Вилдеркин насмешливо шепнул на ухо Уолтеру:

— Это Сокман из Таскера. Прошлой весной у нас весной в свинарнике свирепствовала оспа, и подобные ему Сокманы из Таскера среди наших свиней помирали каждый день.

Вторым гостем был толстый священник. Он низко надвинул на голову капюшон, как будто ему было холодно в доме. Вилдеркин опять поделился информацией с Уолтером:

— Это священник из Гетерби. Требуется три монаха, чтобы взвалить его на спину мула. Беззубая старая змея!

Алфгар из Герни хорошо выглядел, и Уолтер заметил, что у него тоже появился живот, а коротко постриженные усы стали совсем белыми. На голове почти не осталось волос, и высокий лоб блестел, как после тщательного мытья. Он, как всегда, был хорошо одет, и на шее висела тяжелая золотая цепь.

Уолтер был удивлен, когда в дверях появилась леди Хильд. Казалось, она полностью пришла в себя. Тристрам пораженно взглянул на нее и шепнул:

— Твоя мать — красавица. Она похожа одновременно на королеву и на святую.

Мать обратилась к Уолтеру:

— Надеюсь, ты пригласишь своего друга из Оксфорда, чтобы мы могли с ним побеседовать после ужина.

Тристрам покраснел и не знал, что ей ответить. Он посмотрел на Уолтера в надежде, что тот ему что-то подскажет. Юноша был настолько взволнован, что на лбу у него выступил пот. Уолтер поднялся и поклонился матери, и Тристрам последовал его примеру. От смущения его поклон не был особо изящным. Леди Хильд тоже поклонилась им и сказала:

— Вы оба такие высокие юноши. Уолтер, мне кажется, что твой друг еще выше тебя.

Вульфа надела на мать широкое платье из венецианской зеленой парчи и к поясу красиво приколола розы. Чтобы обновить платье, на рукавах от манжета до локтя рядами были нашиты пуговицы, как предписывала последняя мода. Седые волосы были заплетены в косы и красиво уложены на голове. Уолтер с радостью подумал, что Тристрам прав: мать выглядела как королева и в то же время — как святая.

Служанка принесла семейную Библию и положила ее рядом с леди Хильд. Леди Хильд очень гордилась этой Библией, потому что книга была снабжена толкователем текстов и украшена чудесными рисунками, выполненными терпеливыми руками монахов. Она так ею гордилась, что иногда прибегала к небольшому обману. Леди Хильд не могла читать, но выучила наизусть многие отрывки из книги и рассказывала их, держа перед собой книгу. Ей было не важно, что она говорила по-английски, а в Библии текст был написан на латыни.

Агнес Малкинсмейден разносила пищу, ей помогала молочница, девица с потным лицом и огромными колыхающимися бедрами.

Даже после предупреждения сенешаля Уолтер был поражен тем, сколько перемен блюд стояло на столе. Девушки подносили говядину, оленину, грудки выпи и вальдшнепа, поджаренные до такой степени, что кожица у них стала коричневой и хрустящей. На столе стояло блюдо с маленькими свиными колбасками, окруженными черным пудингом. Для семейства готовила Агнес, она умела приготовить чудесные соусы и приправы. Она не любила пользоваться перцем, гвоздикой и фенхелем, привезенными с Востока, как было модно в то время. Вместо этого она употребляла старые английские пряные травы — базилик, лаванду, кориандр и майоран. Она поставила последнее блюдо на стол и произнесла слова, как это было всегда, когда семейство ужинало без посторонних:

— Да благословит нашу трапезу Бог и Пресвятая Дева Мария.

Дед взглянул на Уолтера, и у него потеплел взгляд. Казалось, он без слов приветствует внука. Потом он положил на ломоть хлеба большой кусок говядины и приказал, чтобы его кубок из рога наполнили вином. Его синие глаза на первый взгляд были такими мягкими, но не следовало обманываться по этому поводу. Сейчас они ярко сверкали. Ему захотелось проявить свою ученость, хотя Уолтер знал, что он мало учился. Господин Алфгар кивнул старому священнику и процитировал Горация: «Смерть берет нас за ухо и говорит: „Пей, потому что я пришла за тобой“». Священник был слишком стар и боялся смерти, поэтому ему страшно не понравился подобный тост. Сокман из Таскера был поражен тем, что они не подняли тост за здоровье короля, и заявил, пытаясь спасти положение:

— Наш юный правитель обещает восстановить наши права и дать нам справедливость, как при нашем великом короле Альфреде.

— Брось пустую болтовню, Сокман, — оборвал его хозяин дома. — Во всех нас течет чистая кровь саксов, и я могу с вами разговаривать прямо. Подобные разговоры начинаются только для того, чтобы ни о чем не беспокоиться. Мы живем в годы «законников». Хитроумные нормандцы с развязными языками и гладкой речью могут нас заворожить словами, а сами найдут, каким образом посильнее приковать нас цепями.

— Мне хочется верить в благие намерения молодого короля, — слабо запротестовал Сокман.

Хозяин отрицательно покачал головой. Он разрезал пропитанный мясной подливой ломоть хлеба на мелкие кусочки и бросал их в блюдо для подаяния нищим, стараясь при этом не замаслить руки. На блюде уже лежало множество хрящей и крылышек птицы. Завтра нищие получат много лакомых кусочков.

— Я объясню тебе твою ошибку. (Уолтер знал, что это любимая фраза старика.) Мы не должны ждать ничего хорошего от этого короля. Он — нормандец, и вот тебе ответ на твой вопрос. Я неоднократно повторял это людям, которым, подобно тебе, не следует верить сладкой лжи наших правителей. — Дед опять покачал головой. — Меня, к сожалению, никто не слушает. Как только умер старый король, я сказал…

Уолтер слышал старика, рассказывающего, что же сказал король, и подтверждавшего, что он был всегда прав, но внук не следил за рассуждениями деда. Он увидел, что мать открывает Библию и у нее остекленел взгляд.

— Я вижу озеро непрекращающегося огня! — внезапно произнесла леди Хильд. — Приближается день, когда Бог в гневе обрушится на нас.

Все окаменели, и даже свиные глазки Сокмана с ужасом посмотрели на леди Хильд.

Люди жили в постоянном страхе и знали, что вскоре свершится Второе Пришествие. Обычно каждый человек в конце дня смотрел на небо на западе и думал, есть ли там какие-либо признаки того, что Бог за ним придет еще до наступления утра.

Алфгар не обратил внимания на слова дочери. Он отрезал себе куски желтого сыра и начал рассказывать о стоящих кубках. — Уважаемый священник, — обратился к нему дед, — хочу, чтобы вы обратили внимание на кубок «Любимый Джон». Это очень старая вещь. Она принадлежала леди Хильд, в честь которой назвали мою дочь. Видите, какая искусная работа! Мне кажется, что его изготовили греки, и, наверное, мастер жил в Антиохии. Форма кубка также подтверждает его древнее происхождение. Он изготовлен в виде вазы с двумя ручками по бокам. Пятое столетие, а вы как думаете?

У священника была в руках целая тушка фазана. Он пробормотал:

— Несомненно, — и продолжал жевать.

— Отрадно думать, что изображенная на кубке фигура апостола рассказывает нам о том времени, когда он находился на острове Патмос и начал предсказывать будущее. Взгляните, лицо у него осунулось из-за поста, а глаза ярко горят…

Из-под стола раздался громкий визг. Там из-за кости подрались собаки. Алфгар прервал лекцию и резко крикнул:

— Чомпер! Брифф! Четвинд!

Вилдеркин снял со стены копье и начал энергично шуровать под скатертью. Шум прекратился.

— Теперь взгляните на этот кубок, — продолжал хозяин, показывая на кубок «Бернар из Клерво». — Он не такой старый, но я его очень ценю, потому что его когда-то держал в руках великий святой, в честь которого назвали этот кубок.

Леди Хильд продолжала что-то тихо бормотать, но разобрать ее слова было невозможно. Она подняла голову и взглянула на Уолтера, было понятно, что она не узнает сына. Потом она отчетливо произнесла:

— Небеса разрывались, как пергамент, и горы и острова менялись местами. Короли на земле прятались в пещерах и в горах. Настал Великий День гнева!

— Я не могу спорить со святым словом, — улыбнулся Алфгар. Он обратился к Вульфе, стоявшей за креслом госпожи: — Она устала. Отведи леди Хильд наверх, в ее покои. — Затем он снова повернулся к гостям: — Может, нам допить вино и сыграть в бирюльки? Предупреждаю, я хорошо играю, и поэтому для ваших кошельков будет лучше, если мы назначим низкие ставки.

4

Тристрам спал в комнате Уолтера на охапке соломы. Он сразу заснул, пока еще не успели погасить сальный фитиль. Тристрам широко раскинул длинные ноги. Когда Уолтер проснулся на рассвете, то увидел, что за ночь он не пошевелился и лежал в той же позе.

Они позавтракали, и в этот момент пришел Вилдеркин, чтобы сообщить, что дед вызывает Уолтера к себе в рабочую комнату. Уолтеру было строго-настрого приказано никогда не входить туда. Комната располагалась в темном коридоре под внутренней лестницей, и там было всего одно окно с железной решеткой. Оно выходило на ров, и его было видно только поверх частокола и больше ниоткуда. Мальчиком Уолтер часто залезал на частокол, заглядывал в окно и гадал, что же находится в этой комнате. Он гадал: может, его дед занимается колдовством и потому все держит в секрете?

Когда он пришел, деда не было в комнате, и поэтому Уолтеру удалось все разглядеть. Он был разочарован — помещение оказалось небольшим и плохо обставленным, с глиняным полом. Вся мебель состояла из стола и кресла, и еще там была жаровня, где слабо тлели угли. На стене висели полки с документами. В комнате не было ничего таинственного, и в ней было неуютно.

В сопровождении Вилдеркина вошел хозяин Герни, одетый в серого цвета платье с отделкой из меха. Уолтер в первый раз осознал, что дед не был высоким человеком. Алфгар сел в кресло и положил ухоженные руки на стол. Он заговорил, четко формулируя фразы.

— Вилдеркин, — сказал он, взглянув на внука и отводя взгляд в сторону, — мне нужно кое-что сказать. Я все серьезно обдумал и не желаю, чтобы меня прерывали. Если Уолтер пожелает что-то сказать, он должен, как всегда, обратиться к тебе. Я когда-то дал клятву, и теперь ее негоже нарушать. С этим все согласятся. Я желаю пояснить все изменения, которые произошли в Герни. Все, что я делаю, — это нарушение традиций рыцарства. Я с этим согласен. Я больше всех переживаю, что Герни оказался в подобном положении. — Дед помолчал и слабо улыбнулся: — Конечно, легче болтать о голоде, чем вытерпеть его. Хотя многие могут заявить, что лучше помереть с голоду, чем следовать моему плану.

Он сплел пальцы на животе и перекинул ногу на ногу, /олтеру были видны его красивые, отделанные мехом сапоги. — Я мог бы сказать, что нам приходится очень туго, так как гго величество король решил забрать у меня земли, и мы больше не могли зарабатывать на жизнь выращиванием зерна, овощей и так далее. Рыцарь не имеет права делать ничего, кроме благородного использования оружия, он может лишь контролировать своих людей и давать советы королю. Но у меня есть около двух десятков людей, которые зависят от меня, и я должен им обеспечить какую-то пищу, потому что никто из них не желает голодать. Их не связывают рыцарские традиции, и у них нормальные животы, жаждущие пищи. У меня есть дочь, за которой необходим особый уход… Наверно, ей осталось недолго пожить с нами. Я многое испробовал. Я унижался и постоянно подавал петиции королю, в которых просил вернуть мне хотя бы часть земли. Я даже предлагал свои услуги королю, считая, что мой опыт и здравый смысл смогут принести ему пользу. Мне ясно далги понять, что мне не видеть земли как собственных ушей и что в моих услугах не нуждаются. Поэтому для меня оставалось только одно. Я даже не стану повторять, как мне все это противно. В моих венах течет лучшая кровь в Англии, и я всегда гордился своими правами и привилегиями и пытался принять испытания с достоинством. Надеюсь, что все, кто от меня зависит, думают так же.

Уолтер слушал деда очень внимательно, и им овладело искреннее раскаяние. Он понял, что дед сделал единственно возможное в данных обстоятельствах. Юноше следовало понять, что занятие торговлей раздражало деда больше, чем его самого.

— Вилдеркин, мне хочется сказать, — заметил Уолтер, несмотря на приказ деда не прерывать его, — что я прекрасно понимаю положение милорда Алфгара и считаю, что он поступил мужественно и по-рыцарски.

Старик довольно улыбнулся:

— Хорошо сказано. Теперь я хочу поведать о своих планах на будущее. Я обладаю логическим умом, и если пришел к решению, то выполню его весьма энергично. Равные мне по положению люди или те, кто раньше были мне ровней, теперь смотрят на меня сверху вниз, и мне ничего не стоит заработать их полное презрение. Я приказал, чтобы мне приготовили бочки для сырной закваски и лопасти для перемешивания этой массы. Я собираюсь переделать подвал и приспособить его для изготовления желтого сыра. Я всегда считал его лучшим из сыров. Я думаю производить сыр в больших количествах и продавать его в Лондоне по приличной цене. В этом будет и двойная польза, потому что свиньи станут толстеть на обрате. У меня осталось несколько акров сада, и мы начнем производить сидр. Прекрасный крепкий сидр по рецептам владельцев Герни. Я буду скупать в округе яблоки, и мы сможем делать много сидра.

— Вилдеркин, могу я задать один вопрос? — поинтересовался Уолтер. — Нельзя ли перетащить старый металл подальше от дома?

— Я теперь стал торговцем и должен быть хорошим торговцем, как раньше был примерным рыцарем. Правильно, металл можно складывать по другую сторону пруда, и тогда он не будет так сильно бросаться в глаза. Но как мы сможем тогда следить за тем, чтобы жуликоватые негодяи не украли у нас самые ценные вещи? Нет, нет! За все требуется платить! Металлолом останется на том же месте, а сыроварню поместим в подвале, чтобы ею было легче заниматься, даже если придется дышать противным запахом сычужного сыра. — Старик повернулся и твердо посмотрел на внука, погрозив ему пальцем. — Вилдеркин, вот тут-то он и ошибается, — радостно захихикал дед. — Горечь всегда следует подсластить. И никогда не надо противоречить логике.

Уолтер неохотно подумал: «Дед прав. Я не имею права спорить с ним».

— И вот еще что, Вилдеркин, — продолжал дед более оживленно. — Нам нужно обсудить и другие проблемы. Мне говорили, что Уолтеру не стоит идти в замок Булейр на похороны, но я так не считаю. Эта нормандская женщина не посмеет выказать к нему ненависть. В этом я абсолютно уверен.

— Я ее не боюсь, — ответил Уолтер.

— Если даже существует какой-то риск, он должен идти. — Алфгар уставился на стол, и Уолтер понимал, что он пытается что-то обдумать. — Дело касается завещания. Мне кажется, Уолтеру что-нибудь оставят. Конечно, нелегко в этом признаваться, но… он сын умершего, и ему нельзя было ничего не оставить. Я надеюсь… — он сделал паузу и вздохнул, — что ему завещают какую-нибудь землю. Нам она так нужна! Мы смогли бы распорядиться ею с толком!

— Я имею право на какую-то долю, — заявил Уолтер. — Вилдеркин, если меня не упомянули в завещании, я не стану скандалить. Не желаю перед ними унижаться!

— Хорошо сказано. Мне нравится его сила духа, Вилдеркин. Но нам не следует слишком уж гордиться и показывать самолюбие. Конечно, он имеет право на эти прекрасные земли, и поэтому нам придется поступиться гордостью и взять то, что дают.

Старик протянул руку и достал с полки документ. Он старался читать его таким образом, чтобы, кроме него, никто не мог увидеть написанного. Алфгар низко нагнулся к документу, потому что зрение у него уже было неважным, и внимательно просмотрел начертанные там цифры.

— Дела в Герни сейчас не так плохи. Хотя пока мы не можем откладывать деньги, — заявил он, подняв голову, — Мы должны экономить и заставлять людей много и хорошо работать. Но следует признать, что наши дела понемногу улучшаются.

Старик положил документ на полку, взглянул на Уолтера и улыбнулся. Это была теплая и любящая улыбка. Уолтер был поражен. Дед улыбался ему так в первый раз.

— Вилдеркин, он хороший парень, и мне он всегда нравился, хотя я никак не мог это проявить. Я горжусь им. Он не виноват в том, что его отец был слабым человеком и нарушил самые священные рыцарские клятвы. — Дед наклонился и коснулся руки Уолтера. — Вилдеркин, я пришел к правильному решению и оставлю ему все, что у меня есть.

Глава 3. БУЛЕЙР

1

Караульный впустил Уолтера в барбикан [5] замка Булейр, но подозрительно отнесся к человеку, пришедшему в замок пешком.

— Ты говоришь, что за тобой посылал Саймон Ботри? Как тебя зовут?

— Уолтер из Герни.

Караульный ухмыльнулся и пальцем показал на подъемный мост.

— Входи, тебя можно узнать по носу с горбинкой. Пусть тебя кто-нибудь проводит к Саймону Ботри.

Ботри нашли в темном помещении, выдолбленном в толстой стене у будки привратника. Свет с трудом проникал через узкое зарешеченное отверстие, служившее вместо окна. Ботри что-то писал при свете свечи. Он шевелил губами и не сразу поднял голову, когда Уолтер вошел в каморку. У него были светлые косящие глаза, а кожа на лице была такой же серой и безжизненной, как пергамент, по которому он водил пером.

— Значит, ты пришел, — пробормотал он, так внимательно изучая Уолтера, что на лице у него можно было прочитать подозрение. Юриста постоянно кусали блохи, поэтому он постоянно скреб тощие ребра. — Чего же ты ждешь, Уолтер из Герни?

— Я пришел, потому что вы меня вызвали, и не думал о том, чего же мне ждать, — возмущенно ответил Уолтер. — У меня есть одно желание — попрощаться с покойным отцом.

— Ты упомянут в завещании, поэтому решили, что следует тебя позвать сюда. — Ботри взял документ и собирался продолжить работу, но передумал и снова положил листы на стол. Он заговорил резким высоким голосом: — Уолтер из Герни, тебе тут не рады. В этом ты можешь не сомневаться. Тебе лучше не попадаться на глаза миледи. Я тебя предупреждаю, что тебе ни в коем случае не следует появляться на службе в церкви. Сегодня днем в церкви в деревне Булейр будет церковная служба, а вторая служба для членов семейства состоится позже здесь, в часовне.

— Разве я не являюсь членом семейства?

— Конечно нет. Даже и не мечтай об этом, юный сэр. Я могу тебе дать совет — не высовывайся и постарайся не попадаться на глаза миледи. Ты, наверное, слышал, что она обладает решительным характером и ты ей не нравишься. — Он закашлялся и плюнул на каменный пол. — Спроси отца Николаса.

На стене караульной сторожки висела траурная табличка с гербом, как это было принято, чтобы показать, что в замке скорбят по поводу тяжелой утраты. Уолтер проследовал сюда, во внешний двор замка, где сияло солнце и люди были заняты делами. Он прежде никогда не вступал за стены замка. Юноша огляделся, и у него полегчало на душе, потому что во время долгого пути его одолевали мрачные мысли. Множество построек тесно стояли в ряд у стены лицом к главной каменной башне, которая отделяла внешний двор от внутреннего. Это все были хозяйственные постройки — конюшни, курятник, мастерская, кузница, сарай для хранения корнеплодов, винокурня и лесопилка, небрежно построенные из дерева, кроме конюшни, возведенной из камня, с большим количеством готических подпорок.

Во дворе царило оживление, как на улицах Лондона. Уолтеру было интересно понаблюдать за людьми. Его поразили веселые шуточки и громкие разговоры. Несколько конников играли в бильярд в дальнем конце двора и громко хлопали киями по деревянным шарам, посылая их по утоптанной глине двора с такими же громкими воплями. Жонглер был занят трудным делом, пытаясь жонглировать тремя ножами, одновременно шагая на ходулях. Обычно похороны привлекали разных бродячих фокусников и жонглеров, и, наверно, во дворе было много его товарищей. Сапожник из замка, у которого на рукаве было изображено шило над крестом, сцепился с кузнецом, и в воздухе неслись страшные оскорбления.

— Эй, Гарри, кошачье дерьмо! — орал сапожник. — Ты говоришь, что я сшил тебе плохие башмаки, ты, чертово отребье! Я объясню тебе все как есть. Я не могу шить башмаки на ноги, напоминающие копыта мула!

— Что?! Ты, старая тухлятина! — вопил кузнец. Его лицо побагровело от ярости. — Если бы наш хозяин не лежал в гробу, я бы согнул тебя в подкову для того самого мула, икающий болван!

Двое солдат бросали кости, сидя на земле. Уолтер смотрел на них, в это время подошла служанка и неожиданно схватила кости, хитро подмигнула, спрятала кости под шарф, прикрывающий грудь, и побежала прочь, мелькая юбками. Один из солдат бегом пустился за ней, и парочка исчезла за главной башней.

— Шлюха. — выругался другой солдат, с усмешкой подбрасывая оставшуюся кость.

Уолтер обратился к нему:

— Где я могу найти отца Николаса?

— Где тебе искать отца Николаса? Это интересный вопрос, — ухмыльнулся солдат, подышав на кость. — Но на него трудно ответить. Он сегодня занят, как кошка на горячей крыше, и поймать его трудно, как ветер. Но стоит только упомянуть о черте, и он тут как тут.

Из конюшни вышел молодой священник. В руках у него был лист пергамента, и он горячо говорил кому-то, кто шел следом:

— Надо постараться, Флендерс, и найти место. Сейчас еще одна группа людей пересекает подъемный мост, и тебе придется поставить в конюшне двух коней, трех небольших лошадок и мула священника.

Увидев Уолтера, отец Николас сразу подошел к нему. У священника было приятное лицо с прямым носом и живыми карими глазами, которые все еще сверкали после спора.

— Еще один гость! — сказал он. — Сын мой, кто ты такой?

— Я —Уолтер из Герни. Саймон Ботри сказал, чтобы я нашел вас.

Священник с интересом стал вглядываться в лицо Уолтера, потом улыбнулся и коснулся его руки.

— У вас есть полное право находиться здесь. Вижу, что вас не слишком ласково приветствовали в замке, я должен исправить положение. — Отец Николас нахмурился: — Если я принял священные обеты, то это не значит, что я могу творить чудеса. Неужели мне придется узнавать все о прибывших и пытаться их успокоить? Мне передали список, в котором не записано больше половины гостей, а теперь выясняется, что запасов подготовлено слишком мало. Где мне вас устроить на ночь, сын мой? В данный момент я не могу вам этого сказать. Может, мне удастся найти местечко, чтобы поставить лишнюю койку в одной из укрепленных башен.

— Что бы вы для меня ни сделали, я всем буду доволен. Мне только обязательно нужно попрощаться с отцом.

В карих глазах отразилось понимание.

— Конечно, сын мой. Я сейчас провожу вас в часовню. Уолтер пошел за ним к двери главной башни замка. Через узкие щели в стенах внутрь почти не попадали солнечные лучи. Когда у Уолтера привыкли глаза к полумраку, он понял, что они стояли в большом помещении. Арочную крышу поддерживали круглые колонны, как в крипте — подземной часовне. Обычно это помещение использовалось под караульню. Вдоль стен располагались каменные скамьи. На них валялись кольчуги и стальные шлемы. Повсюду лежало и висело различное оружие. В центре стояли козлы, на которых тоже громоздились горы оружия. Пики и копья висели на крюках, вбитых в побеленные стены. На стенах так же висели мишени, чтобы метать в них дротики. От колонны до колонны были натянуты веревки, и на них болтались вымпелы. Повсюду были нацарапаны грубые, неприличные рисунки.

В помещении находился молодой человек, обнаженный до пояса. Он протирал стальной ремень и тонким тенорком фальшиво напевал: «Веселая Мод была разгульной девицей». Уолтер не понял, почему святой отец остановился возле юноши и посмотрел назад, как бы приглашая Уолтера тоже обратить на него внимание. Все объяснилось, когда солдат поднял голову. Это был тот самый парень, который сидел рядом с ним в церкви в Сенкастере.

— Хью, почему ты остался здесь? — возмущенно поинтересовался священник. — Ты что, хочешь заболеть, сидя тут в сырости без рубахи? Скоро наступит зима, теплой погоды больше не будет.

— Я готовлюсь к процессии. — Солдат продолжил полировать пояс. — Отец Ник, уже поздно, а у меня еще много работы.

— Мне кажется, что тебе не стоит идти в процессии, Хью, я как раз собирался просить Дженнигса, чтобы он освободил тебя от этого.

Солдат посмотрел на него, как ребенок, и славно улыбнулся:

— Но мне так хочется шагать с остальными, отец Ник. Я должен сегодня все делать хорошо. Я долго полировал кольчугу, и сейчас она блестит, как стекла в храме. Вы можете увидеть свое отражение в моем шлеме. Да, я сегодня буду парень хоть куда! У меня даже есть новый плащ и… — Его глаза искрились от возбуждения. — Плащ сделан из красной шерсти. Красной! Отец Ник, что вы скажете по этому поводу? Они всегда смеялись надо мной, называя Ублюдком, и спрашивали: «Кто твой отец?» Бог их накажет, и я им всем сегодня покажу. Они узнают, кто мой отец… Отец Ник!

Когда они отошли от парня, отец Николас сказал Уолтеру:

— Сын мой, пусть это тебя не тревожит. Все писцы, готовящие списки для Судного дня, не смогут сосчитать всех незаконнорожденных детей в Англии.

— Кто его мать?

— Служанка с кухни. Она помогала готовить соусы, и просто удивительно, откуда милорд узнал ее. Она была довольно хорошенькой шлюшкой, если не забывала вымыть лицо, но с умишком у нее было туговато. Она умерла во время родов. — Он стал серьезным. — Вы внимательно посмотрели на беднягу Хью? Он внешне так похож на отца, но с мозгами у него не все в порядке, и ведет он себя как малое дитя.

Уолтер помедлил, но потом задал еще один вопрос:

— Здесь еще много таких детей?

— Ты хочешь сказать, много ли наплодил твой отец внебрачных наследников? — Казалось, что священника поразил подобный вопрос. — Сын мой, а как ты думаешь? Покойный граф был солнышком в небе для замка Булейра, и он умел обходиться с женщинами. Ты можешь здесь увидеть несколько крестьянских лиц с горбатыми норманнскими носами. Сын мой, каждый граф ведет себя таким образом в своих поместьях.

Уолтер больше не стал ничего спрашивать. Они продолжали идти по караульне, и их шаги громким эхом отдавались под арками. Они прошли через усеянную медными гвоздями дверь во внутренний двор. Уолтер был поражен тем, что он был не таким обширным, как внешний двор, и там не кипела такая же бурная деятельность. Но это было можно понять. Свободное пространство занимали важные здания замка — Главный холл, церковь и высокие башни бастионов со всех сторон. Кроме того, там располагались плацы и дорожки. Все это окружали такие высокие каменные стены, что дневной свет с трудом проникал внутрь двора. Булыжники под ногами были скользкими, потому что из окон выливали на улицу не только содержимое ночных горшков.

Старый метельщик с метлой и ведром пытался расчистить весь мусор. Он что-то напевал хриплым голосом. На одном рукаве у него был вышит выцветший крест. Это был старый крестоносец, но ему пришлось взяться за такую унизительную работу.

Двое крепостных тащили корзину с грязной одеждой; сверху лежал детский чепчик и шутовской колпак. Один говорил:

— Шесть священников, отпускающих грехи! И все набивают свои мерзкие животы лучшим вином и хорошей едой. Если бы я был уверен, что графы и им подобные будут регулярно помирать, я бы и сам стал отпускать грехи!

— И прямиком отправился бы в ад после смерти, — возмущенно возразил ему другой слуга. — Мне хватает собственных грехов, чтобы я еще брал на себя чужие грехи, и всего-то за золотую монету и глоток хорошего вина!

По обеим сторонам двери в часовню прямо на камне были вырезаны геральдические щиты Лессфорда. Над дверью находилось огромное окно из цветного стекла. Там был изображен Моисей с Неопалимой Купиной. Священник повернул ключ и пригласил Уолтера войти внутрь.

— Отец Николас, — сказал Уолтер, ставя ногу на ступеньки, — я что-то не вижу дерева, на котором болтались бы плоды не по сезону! Я специально смотрел, пытаясь найти это дерево по пути сюда.

Лицо у священника помрачнело.

— Тела сняли и похоронили вчера. Пусть они покоятся с Богом!

— Нормандская справедливость! — возмущенно воскликнул юноша.

Отец Николас сделал ему знак и прошептал:

— Говори потише! Окружающие строения образуют здесь как бы колодец, и голоса хорошо слышны повсюду. Никогда не знаешь, кто нас может слушать. — Отец Николас помолчал, а затем напряженно заметил: — Меня кормят и поят в Булей-ре. Я уважал графа и хорошо ему служил. Я не только был его духовным наставником, но, смею надеяться, и его другом. Как только его похоронят, я отряхну пыль Булейра со своих сапог!

— Вы очень смелый и справедливый человек.

— Что касается тебя, Уолтер из Герни, то мне хочется дать тебе совет. Ты должен оставаться до завтра, пока не прочтут завещание. Но потом побыстрее покинь замок! Не спи слишком крепко и обязательно запри получше дверь!

Часовня была небольшой, но крыша располагалась высоко, и поэтому помещение казалось большим. Юноша сразу почувствовал, что из-за тишины и мрачной обстановки ему стало не по себе. Он стоял у входа и не мог двинуться дальше, пытаясь привыкнуть к свету факела, горящего в зажиме на стене рядом с ним. Уолтер не сводил глаз с усыпальницы и гроба перед нею. Гроб окружали горящие свечи высотой с корабельную мачту. Они горели уже пять дней, но все равно достаточно ярко освещали черное покрывало, поверх которого лежал его отец.

Уолтеру почудилось, что он слышит какие-то звуки. В боковых приделах кто-то тихо шаркал ногами, и казалось, что это шевелились стоявшие вдоль стен черные монументы, изображавшие покойных графов Лессфорда в своих каменных кольчугах. До юноши доносились звуки с высоко расположенного ряда окон, слабо освещающих хоры. По спине пробежали мурашки.

Звуки становились громче, и Уолтер был уверен, что слышит голоса. Но это были странные, нечеловеческие голоса. Звучали такие высокие ноты, которые не могло воспроизвести человеческое горло. Может, это были молитвы по умершему в исполнении небесного хора?

Юноша сделал несколько шагов вперед, для устойчивости держась за шишечки на спинках стоящих рядами скамеек. Потом он заспешил, и его каблуки звонко щелкали в темноте. Казалось, что такие земные звуки были здесь не к месту. Вокруг продолжали звучать неземные голоса, и он был уверен, что глаза умерших лордов по обеим сторонам прохода следили за ним из мраморных глазниц и упорно сверлили его спину.

Задыхаясь, Уолтер наконец подошел к гробу. Поняв, что он не один в часовне, юноша засмущался. Рядом с телом отца сидела фигура, закутанная в черное с головы до ног. На него взглянуло измученное белое лицо под черной вуалью. Такая же белая рука сделала жест, означающий, что его присутствие тут нежелательно.

Уолтер видел ее только раз, но сразу узнал Нормандскую женщину. При свете свечей ему удалось рассмотреть, что под густыми бровями сверкали настороженные глаза. На губах застыло выражение страдания и мрачной решимости. Она никогда не была привлекательной, а сейчас выглядела как статуя мщения.

Юноша с удивлением заметил, что на шее у нее на цепочке свисала огромная прозрачная шпинель. Он подумал, что, может быть, это подарок ее умершего мужа.

Женщина его узнала, поднялась и встала так, чтобы не позволить ему подойти поближе к гробу отца. Увидев перед собой вдову, Уолтер перестал бояться. Юноша не смотрел на нее, он пристально вглядывался в спокойное белое лицо отца, четко вырисовывающееся на фоне черного покрывала и щита, поднятого в изголовье.

Рауфа из Булейра обрядили в шелковую мантию, вышитую золотыми нитями. Рядом с ним лежал железный шлем из Бордо, к которому были прикреплены белые ленты. Тут же находилась дорогая кольчуга из Неаполя и тяжелый меч. Сильные руки отца, выглядевшие теперь такими белыми и тонкими, были сложены на груди.

Сейчас, когда его ясные и жесткие глаза были закрыты, он казался добрым и даже стал красивее, чем был в жизни. Глядя на четкую линию хищного носа и красивый рот, Уолтер так разволновался, что ему хотелось плакать из-за того, что жестокая смерть рано настигла его отца.

Он не желал нарушать молчание, но против воли начал шептать:

— Отец, мне так хотелось еще раз увидеть тебя и сказать… Он закрыл рот. То, что он собирался сказать отцу, нельзя было произносить вслух, когда с ним рядом стояла эта Нормандская женщина. Она зло произнесла:

— Ты должен уйти! У тебя нет права находиться здесь! Уолтер не отводил взгляда от отцовского лица.

— Я имею полное право быть здесь, — заявил юноша. — Он был моим отцом. Мне не позволяли с ним видеться, пока он был жив, но сейчас, когда он умер, мне никто не помешает побыть с ним!

— Дверь была закрыта, — сказала вдова, — кто тебя сюда впустил?

Он впервые взглянул ей в лицо. Огромный нос, сильно выделявшийся на худом напряженном лице, подергивался от возбуждения.

— Думаешь его повесить? — спросил Уолтер. — Как ты сделала с шестерыми невинными? Ты хочешь привести нам еще примеры нормандского правосудия?

Вдова яростно затрясла поднятыми вверх руками.

— Убирайся отсюда! — приказала она. — Если ты не уйдешь, клянусь, я тебя тоже прикажу повесить! Я не стану терпеть твое нахальство, беспородный наглец! У тебя даже нет нормального имени!

Уолтер едва удержался, чтобы не объяснить этой женщине, как называется то, что она уже натворила, но вовремя понял, что это бесполезно и что нельзя обмениваться оскорблениями в присутствии покойника.

— У меня есть весьма почетное имя, и я им горжусь! И мне не нужно другого, хотя мне известно, что отец был бы счастлив исправить принесенное им зло. Ты не сможешь сказать ничего, что бы могло отнять у меня то, что я о нем знаю, что у него было на сердце.

— Саксонский щенок! Как ты смеешь делать вид, что тебе может быть известно о том, что было на сердце у милорда? Я, и только я, знаю об этом!

Уолтер перестал отвечать ей, у него возник в горле комок. Юноша понимал, что разрыдается, если станет ей возражать или еще задержится здесь. Ему не хотелось, чтобы она догадывалась о его слабости. Он повернулся и поспешил к двери.

— Прощай, отец. Если бы только все сложилось по-иному! Я был бы твоим признанным сыном, и мы бы жили все вместе ты?М оя мать и я. Если бы все так случилось, может, ты был бы до сих пор жив, а моя мать была бы в твердой памяти и здравом рассудке. А эта ненавистная Нормандская женщина оставалась бы у себя дома, за морями, далеко от Булейра!

Уолтер ясно осознал, что всегда любил своего отца.

2

Уолтер не знал, куда ему идти в этом странном городе, ограниченном стенами замка. Он случайно куда-то свернул и вышел на узкую улочку. Со стороны главной башни послышался звон колокола. Из дверей стали появляться люди, они шли в одном направлении. Это были солдаты, домашние слуги, лучники, музыканты. На многих из них был надет железный воротник, что свидетельствовало о том, что они были рабами в замке. Уолтер отправился вместе со всеми.

В арке, ведущей из внутреннего двора во внешний, он снова встретил отца Николаса. Когда юноша рассказал о своей стычке с хозяйкой замка, священник сокрушенно покачал головой.

— Зачем ты с ней разговаривал? — спросил он. — Я боюсь себе представить, что она может с тобой сделать. Ты… ее смертельно оскорбил. Уолтер из Герни, можешь быть абсолютно уверен, что она не успокоится, пока не отплатит тебе по-своему. Нужно позаботиться о том, чтобы сегодня ты ей не попадался на глаза!

Священник сказал, что Уолтеру лучше всего выйти из замка через заднюю потерну[6]. Он повел юношу в другой конец двора, где располагались служебные здания и сараи для хранения солений. Они вошли в темный коридор. Там сильно пахло приправами и душистыми травами. Проходя через высокую арку, Уолтер увидел огромное помещение, которое, казалось, не имело границ. Повара замка готовили пред открытым огнем бесконечные кушанья. Ему показалось, что там действовала целая армия поваров, поварят и разных помощников, одетых в белые одеяния и размахивающих разделочными ножами и поварешками. Главные повара спорили по поводу того, как следует жарить целые бараньи ноги и тушки птиц на вертелах. Они все время что-то приказывали принести, и поварята буквально сбивались с ног, пытаясь им угодить, бегали в кладовку, где хранилось мясо и другие продукты, приносили глиняные горшочки, противни.

Уолтер понимал, что все подсобные помещения были другими и отличались по размерам и по духу от красивого мира Главного холла, где на стенах висели гобелены и чудесные вышивки и с галереи звучала нежная музыка. За парадным фасадом замка скрывались убогость и грязь. Все работы были так плохо организованы, что все постоянно шло наперекосяк. Уолтер понял кое-что из этого, когда заглянул в огромную кухню, но пройдет еще немного времени, прежде чем юноша поймет, что и сама система, создававшая высокие каменные замки и вонючие трущобы, жалко приютившиеся под их стенами, тоже действовала не очень-то гладко и слаженно.

Отец Николас и Уолтер спустились вниз по винтовой лестнице и оказались в затхлом проходе. Далее они пройти не могли: путь им преграждала дубовая дверь. Вокруг никого не было, а дверь была заперта на засов с другой стороны. Священник постучал по деревянному щиту, который, видимо, висел именно для этого. К ним поспешил трясущийся человечек небольшого роста, весь покрытый пылью и мукой. Он крикнул им ровным, без интонаций голосом глухого человека:

— Что вам нужно?

— Мельник, нам нужно пройти в потерну, — нетерпеливо ответил ему отец Николас.

В полутьме можно было различить часть замковой мельницы. Каменные жернова неторопливо перемалывали зерно, и постоянный ручеек раздробленного зерна сыпался через отверстие верхнего камня.

— Я не могу одновременно делать два дела! — возмутился мельник. — Отец Ник, вы сами знаете, что это невозможно. Мне все время повторяют: «Мука! Мели еще больше муки!» — и все для того, чтобы хватило муки для этих наглых гостей. Но почему тогда они не пришлют ко мне ни одного ленивого, зачатого в грехе лодыря из караульни, который хотя бы следил за дверью?! Нет, нет. Они все нужны, чтобы показывать себя там, наверху, и поэтому мельнику Хэлу приходится самому следить за дверью.

— Хэл, внимательно посмотри на этого парня, — приказал ему священник. — Ему нужно будет возвратиться ночью, и он постучит условным стуком. Три быстрых удара и два медленных. Вот так! — Он постучал в дверь, демонстрируя Хэлу условный сигнал. — Ты запомнишь? Три быстрых удара и два медленных!

— Ему не стоит возвращаться после полуночи. — Мельник посмотрел на Уолтера. — После полуночи сюда никто не сможет войти. Да, отец Ник, я запомню. — Мельник кивнул головой и повторил сигнал, постучав кольцом от ключей по двери. — Три быстрых удара и два медленных. Я не забуду.

Уолтер покинул замок и перебрался через ров по переброшенному бревну вяза. Узкая потерна во внешней стене была почти незаметна. Юноша очутился в довольно большом аптекарском огороде, окруженным высокой живой изгородью.

Далее простирался общественный выгон, заросший зеленой травой. Там иногда собирался люд, чтобы посостязаться в сражении на мечах, пиках и т. д. Здесь же проходила извилистая дорога в деревню Булейр. Уолтер думал, что на ней будет много народу, и был поражен, обнаружив, что дорога была почти пуста. Ему встретилось несколько человек, выглядевших весьма мрачно. Они стояли близко друг к другу и тихо разговаривали, не обращая никакого внимания на бродячих фокусников и жонглеров.

Рядом со сказителем, который, присев на обрубок бревна, пересказывал легенду о добром короле Боргабеде, собралось не более дюжины равнодушных людей. Жонглеру, которого он видел в замке, также не повезло. Даже танцовщик на проволоке, которому обычно достается больше всего внимания публики, сейчас не мог надеяться, что ему станут хорошо бросать монетки.

Уолтер бесцельно бродил среди этих людей. У него было подавленное настроение. К нему приблизился невысокий человек с согнутой спиной, подмигнул и тихо сказал:

— Следуйте за мной, милорд, — и сразу быстро зашагал прочь. Уолтер не мог понять, почему ему кто-то желал передать поручение подобным образом, но старался не отставать, не выпуская из виду перышко на шапке этого человека. Он повел его к позолоченным осенью деревьям, и в двадцати ярдах под прикрытием деревьев юноша увидел Тристрама, стоявшего у дуба.

Уолтер никак не мог понять, в чем тут дело.

— Я думал, что ты в Сенкастере. Тристрам медленно кивнул головой.

— Я был там и повидался с отцом, — медленно произнес он. — И вернулся сюда, как только с ним поговорил. Уолтер, мне предстоит кое-что сделать, и делать это нужно как можно скорее.

Уолтер с удивлением отметил, что его приятель из Оксфорда поменял поношенную одежду, и сейчас на нем была надета новая и очень красивая куртка лучников с алой перевязью. Через плечо у Тристрама висел большой лук в его рост. Висевший на боку колчан был наполнен стрелами.

Уолтер собрался похвалить Тристрама за его наряд, но потом обратил внимание, что лицо под зеленой шапочкой лучника было грустным и решительным. Видимо, случилось нечто очень серьезное.

— В чем дело, Трис?

Он взглянул в лицо другу. Глаза Тристрама обычно были спокойными даже в трудные минуты. Сейчас они сверкали от ярости и возмущения. Трис попытался что-то сказать, но не смог. Уолтер видел, что рука в перчатке теребила перевязь.

— Скажи мне, Трис, какое у тебя горе?

— Мой брат, единственный брат Питер, был одним из шестерых! — Тристрам потерял контроль над собой, и по щекам потекли слезы страдания. — Бедный милый малыш Питер! Он старше меня на три года, но он был небольшого роста и не очень сильный. Мне всегда приходилось присматривать за ним. Он был честным и верным парнем, и у него было нежное сердце. Конечно, он мог погубить несколько птичек в лесах Булейра, но могу поклясться, что он не имел никакого отношения к смерти лорда Лессфорда.

Уолтер приблизился к Тристраму и обнял его за вздрагивающие плечи.

— Трис, друг мой, мне так грустно это слышать. Но будь спокоен, правосудие свершится. Нормандская женщина заплатит за свои грехи. Слуги короля со временем об этом побеспокоятся.

Тристрам выпрямился и холодно заметил:

— Справедливость не может ждать королевских слуг. Ты разве не слышал, что она не успокоилась, убив мужчин?

— Мне известно только то, что рассказал нам Вилдеркин. После конфискации земель мы мало общаемся с остальными жителями графства, и в Герни сплетни почти не доходят.

— Она захватила их жен и детей, — воскликнул Тристрам, — и держит их в подвалах замка! Питер женился очень рано, у него есть трехлетний сын. Его жена и ребенок схвачены вместе с остальными.

— Мне об этом ничего не было известно. В это трудно поверить, но, после того как я ее увидел, я знаю, что она способна на любое злодейство.

— Почему она их держит? Может, хочет получить от одной из женщин то признание, которого не добилась от мужчин? — Тристрам попытался взять себя в руки. — Конечно, теперь никто не сможет оживить убитых. Наверно, ее наказание должно быть в руках Божьих и власти короля. Но она не имеет никакого права удерживать семьи казненных ею людей. Их следует освободить как можно быстрее.

— Шериф… — начал Уолтер.

— Шериф! — горько воскликнул Тристрам. — Это жалкий трус! Он боится власти Булейра и ничего не станет делать. Мы в этом абсолютно уверены. Нет, Уолтер, пришло время установить собственный закон.

— Что ты собираешься делать?

— Я выбираю путь, который воздвигнет между нами непреодолимый барьер. Поэтому я хотел тебя повидать прежде, чем стану предпринимать какие-либо шаги. Мне хочется, чтобы ты знал, как для меня горьки некоторые обстоятельства. Ты знатного происхождения, а я из простых людей. Но ты пригласил меня в свой дом, как будто я тебе ровня. Уолтер, я никогда этого не забуду. И сейчас… мы можем оказаться по разные стороны. Тебе, как и всем остальным, противно то, что она сделала, но граф был твоим отцом, и тебе не может понравиться восстание простолюдинов. Ты нас осудишь. Мне с этим бороться бессмысленно, я прошу только одного — уважать ту тайну, с которой я поделился с тобой.

— Но ты ничего не сможешь добиться, — начал протестовать Уолтер. — Ты знаешь, сколько народу охраняет замок? Что могут поделать твои стрелы против каменных стен? Трис, не стоит это начинать. Если даже случится чудо и ты выведешь оттуда своих родственников, за тобой потом станут охотиться, и ветви всех деревьев будут склоняться под тяжестью качающихся на них тел повешенных. Трис, друг мой, в любом случае они тебя повесят!

— Придется рискнуть. — Тристрам коснулся лука. — Тебе известна убойная сила большого лука? Послушай меня, Уолтер. У нас есть оружие, которое еще никому не знакомо. Английские лучники могут победить любую армию Европы еще раньше, чем они приблизятся к нам настолько, чтобы поразить своими дамскими арбалетами. Большим луком пользуются простые люди Англии, и мы сможем одолеть с их помощью всех храбрых рыцарей. Наши лучники все такие же сильные парни, как я, и если мне удастся их объединить, то они легко разгромят гарнизон Нормандской женщины. Мы захватим их врасплох, Уолтер. Можешь не сомневаться.

Не так легко расставаться с устоявшимися понятиями о жизни. Уолтер был уверен, что сын лучника мечтает о несбыточном, и он искренне попытался удержать Тристрама от ошибки.

— Должны быть другие пути. Нужно послать к вдове делегацию и потребовать, чтобы она отпустила пленников. Если она поймет, что вас поддерживает все графство, ей придется прислушаться к голосу разума.

— Это уже сделали, но она отказалась их принять.

— Тогда следует изложить суть дела перед крупными землевладельцами, они сумеют ее уговорить не совершать еще одной ошибки.

— Милорд Тресслинга был слишком пьян и не смог выслушать людей, пожаловавших к нему вчера. Шериф — просто ищущий спокойствия глупец, который всего боится. Остальные все в Лондоне. — Тристрам с горечью покачал головой. — Пленники умрут от голода, прежде чем суд примет справедливое решение. Поэтому мы вынуждены сами насаждать закон. Уолтер, я хочу попросить тебя кое о чем. Не возвращайся в замок!

— Но мне нужно завтра присутствовать при чтении завещания.

— Послушай меня, — вскричал Тристрам, — возвращайся сразу в Герни! Я не хочу… чтобы у моего лучшего друга застряла в горле стрела.

— Ты сказал, что тебе придется рискнуть. Мне придется сделать то же самое.

Воцарилась тишина, а потом Тристрам грустно произнес:

— Значит, все будет так, как я сказал: мы находимся по разные стороны. Мне очень жаль, что все кончится подобным образом.

Он отступил назад и снял перчатку из толстой кожи. Уолтер увидел, что к ней прикреплена роговая прокладка, чтобы защитить кисть и предплечье от ударов натянутой тетивы. На перчатке красными нитками были вышиты слова: «Иисус направит мою стрелу в цель».

Друзья крепко пожали друг другу руки. Уолтеру хотелось сказать Тристраму на прощанье что-нибудь приятное.

— Трис, у тебя красивый наряд. Клянусь, я бы тебя не узнал.

— Это все вещи моего отца. Он уже стар и дал клятву никогда больше не пользоваться луком, поэтому он мне все отдал.

Юношам было неловко из-за разницы взглядов, и они старательно отводили друг от друга глаза.

— Мой отец надевал эти перчатки в Ившеме, и Иисус точно направлял его стрелы, — гордо заметил Тристрам. — Может, он сделает то же самое и для меня.

Тристрам повернулся, чтобы Уолтер смог получше рассмотреть красоты отцовского подарка. Куртка была не только красивой, но и весьма практичной. У нее были металлические манжеты, и за ними было можно спрятать все, что необходимо лучнику — нож, напильник, большой кремний, кусок смолы и даже точильный камень.

— Этот лук — самый лучший из всех изготовленных отцом. Он давно хотел мне его отдать. Лук обладает убойной силой, но им удобно управлять, и балансировка идеальная. У меня есть три дюжины стрел. Одни сделаны из ивы, а другие — из рога. Я молю Бога, чтобы он мне подсказал, как лучше ими воспользоваться.

Они попрощались рукопожатием, глядя в глаза друг другу.

— Прощай, Трис, желаю удачи.

— Прощай, Уолт, и пусть благословит тебя Бог. Уолтер следил, как высокая фигура Тристрама исчезает среди стволов деревьев.

— Возможно, я его больше никогда не увижу, — вслух произнес он.

Раньше Уолтер хотел посмотреть на похоронную процессию, но, после того как ему не позволили принять в ней участие, он передумал.

Юноша повернул направо и целый час бродил по берегам Ларни. Его израненные нервы успокаивало непрестанное тихое журчание неглубокой речушки, перекатывающейся по камешкам.

«Будь что будет, — думал юноша, — но мне нужно вернуться в Оксфорд и закончить учебу. Я должен это сделать ради деда, он так много потратил на меня денег».

Если развернуть торговлю с Востоком, то на этом можно сделать целое состояние, и Уолтер будет вынужден привыкать к подобному образу жизни. Он прекрасно понимал, что рыцарство было не для него, незаконнорожденного сакса из семейства, попавшего в немилость короля. Ему придется довольствоваться малым.

Юноша еще раз обдумал, каков будет результат действия Тристрама, и вновь убедился, что они только приведут к открытому конфликту. Люди графства слишком хорошо помнили, что было после поражения при Ившеме, и не станут принимать участие в деле, обреченном на провал. Тристраму придется отказаться от своего плана. А тем временем найдут способ освободить несчастных пленников. Уолтер решил поговорить с отцом Николасом и уговорить его попытаться повлиять на Нормандскую женщину, чтобы она перестала мстить.

3

Кортеж возвратился из церкви к тому времени, когда Уолтер пришел на сельский общий выгон. Он видел, как последние всадники наклоняли головы в шлемах с черным плюмажем, проезжая под аркой ворот. Уолтер ничего не ел с раннего утра и был очень голоден. Он отправился в кухню, где жарились тушки ягнят, чтобы попасть в желудки ожидающих этого гостей.

— Ешьте досыта! — сказал повар, отрезая куски аппетитного мяса с жирных ребер. — Эти господа не захотели это есть. Что ж, пусть остаются голодными, чертовы притворщики. Нам больше останется!

Караульный в воротах пропустил Уолтера, ничего не спросив. Он сразу отправился во внешний двор, надеясь найти там отца Николаса. Ему сказали, что ужин будет в Большом холле и что молодой священник будет там присутствовать. Ужин затянется надолго. Более часа Уолтер следил, как солдаты играли в кости. У них были оживленные лица, когда они, сидя на корточках, встряхивали кости в руках и выкрикивали ставки. Потом юноше с трудом удалось найти дорогу во внешний двор.

В Большом холле был удивительно большой эркер, выходящий во внутренний двор прямо напротив главной башни. Эркер пропускал на двор свет. Юноша слышал из холла звуки горнов и труб, струнных инструментов. Рядом с эркером находилась часовня, построенная, как следовало из надписи над дверью, Адамом из Лессфорда, участвовавшим в первом крестовом походе. Уолтер подумал о том, читают ли здесь молитвы. Граф Адам был кровожадным и злым человеком, и молитвы ему не помешают. Часовня была небольшой, с красивым входом и двумя окнами. Разноцветные стекла в церкви всегда навевали юноше странные ощущения. Ему казалось, что синий цвет окон напоминает о том, как бьется крылами ангел, летя по вечернему неспокойному небу.

К Уолтеру подошел мрачный мужчина в грязной куртке и сказал:

— Отойди, мы сейчас начнем.

Уолтер повиновался и отошел вправо, где едва была видна дверь, утопленная в камнях башни.

Но оказалось, что он продолжал мешать мрачному человеку.

Мужлан свирепо плюнул и оттолкнул его двумя руками, пробормотав:

— Убирайся, бестолочь! Иначе я тебе сейчас дам как следует, не будь я Джек Далди!

Уолтер посмотрел на него с неприязнью и любопытством. Он знал, что Джек Далди был главным тюремщиком Лессфорда и репутация у него была страшной. Хотя при жизни графа ему не удалось продемонстрировать свое искусство владения орудиями пытки. Уолтер постарался отодвинуться от него подальше, так что его почти скрывал угол стены башни. Но и отсюда пространство под эркером прекрасно просматривалось. Он видел, как старый сенешаль переставлял наверху канделябры. После этого старик открыл настежь окно эркера, низко поклонился и отошел назад. Гости подходили к окну и пытались занять самое удобное место.

Сначала эта суета не предвещала ничего особенного. Гости смотрели вниз, как зрители во время кукольного представления. Уолтеру показалось, что скоро он станет свидетелем неприятного зрелища.

«Сейчас покажут еще один пример „нормандского правосудия“», — подумал Уолтер.

Нормандская женщина стояла у самого окна и внимательно смотрела вниз. На ней было черное платье с длинными рукавами и высоким меховым воротником, на фоне которого лицо казалось бледнее обычного.

Джек Далди открыл дверь, ведущую в башню, и оттуда появились двое караульных. Они тащили за собой человека небольшого росточка с бледным как мел лицом под копной волос цвета пакли. Было видно, что он трясся от страха, и железный воротник у него на шее двигался при каждом его движении. Они дошли до середины двора, и караульные поставили человека на колени.

— Барт Линкин, миледи, — сказал Джек Далди.

— Приступайте, — скомандовала вдова.

Далди поднял дубину с железным наконечником над головой и с силой опустил ее на спину коленопреклоненного человека. Уолтер видел, как тот задрожал от боли, но не издал ни звука. Его били по шее и ребрам и даже по голове. Тело несчастного дергалось от боли, но он смог сдерживаться, пока ему не отвесили дюжину ударов. Потом он громко вскрикнул и упал на камни мостовой. Казалось, что это обрушилось безвольное огородное пугало. Далди взглянул на вдову.

— Продолжай, — приказала Нормандская женщина, — ему было приказано отпустить двадцать ударов.

Тело оставалось неподвижным, но экзекуция продолжалась. Жертва попыталась отползти и жалобно просила милосердия. Когда был нанесен последний удар, человек перестал кричать, а только жалобно всхлипывал. Далди взял ведро воды и вылил ее на избитого. Барт Линкин вздрогнул, но не смог подняться. Караульные подняли его и потащили к дверям башни.

— Сначала отведите его во внешний двор, — приказала хозяйка замка. — Я хочу, чтобы его все видели. Люди должны понимать, какое их ждет наказание за непокорную болтовню.

Люди наверху не отходили от окна.

«Неужели они ждут следующих наказаний?!» — подумал Уолтер. Он боялся, что не выдержит подобного зрелища.

Флегматичный Далди не стал смывать кровь с каменной мостовой и притащил длинное корыто из свинарника. Он свалил туда два ведра пищевых отходов — немного хлеба, куски сала, хряща и вонючие, подгнившие овощи. Далди выпрямился и не оглядываясь сказал:

— Открывай и выпускай!

Дверь подземной камеры отворилась. Некоторое время из нее никто не показывался, а потом вышел очень маленький мальчик. Он озирался, как маленький испуганный зверек, и замирал после каждого шага. У него было изорвано платье, грязное лицо и руки очень грязные. Спереди на курточке можно было различить кровавое пятно.

— Еда, — хрипло объявил Далди. — Угощайся, парень! На то, что случилось дальше, было невозможно смотреть без ужаса. Малыш увидел корыто и рванулся вперед. Он упал на колени и двумя руками начал хватать месиво, а затем стал торопливо глотать его. Он чавкал, как поросенок, и не переставал жалобно рыдать.

«Бедный малыш умирает от голода», — подумал Уолтер.

В этот момент послышался шум, и, толкаясь и отталкивая друг друга, выбежали на свет Божий дети. Они были самого разного возраста, наверно, до двенадцати лет, девочки и мальчики. Все они были такими же грязными и измученными, как и первый малыш. Они толкались у корыта, словно выводок поросят, стараясь оказаться поближе к пище. Дети постоянно перемещались, и их было трудно пересчитать, но Уолтер решил, что их было не менее двадцати. Пищи на всех не хватало, и дети дрались, отпихивая друг друга от корыта и вырывая еду из рук. Если кому-то доставался кусок, ребенок побыстрее старался его проглотить.

Уолтер был уверен, что это были дети шестерых казненных. Позади юноши из стены выступало железное кольцо, утопленное в камне, и он изо всех сил вцепился в него.

«Успокойся! — приказал он себе. — Нельзя тебе сейчас ни во что вмешиваться. Погоди!»

Борьба за пищу продолжалась. Несколько младших детей пострадали в драке и теперь горько плакали в сторонке. Одному из малышей вообще не удалось подобраться к корыту. Он тер грязными ручонками глаза и тихо рыдал. Уолтер был уверен, что это племянник Тристрама.

Уолтер взглянул вверх, на окно. Ему показалось, что далеко не всем было по нраву это зрелище. Некоторые гости отошли от окна, но вдова оставалась на месте и не сводила глаз со сцены внизу. Похоже, ей было приятно видеть страдающих детей.

Когда еда кончилась, Далди стал загонять оставшихся голодными детей обратно в подвал. Они пытались расцарапать его и громко требовали еще пищи. Ему пришлось позвать двух помощников, чтобы загнать детей внутрь. Когда скрылся последний ребенок и за ними захлопнулась дверь, только тогда вдова отошла от окна.

Уолтер подошел к Далди, который убирал двор.

— Ты все еще здесь? Вот как! — проворчал через плечо тюремщик. — Жаль, я этого не знал, а то бы кулаками прогнал тебя отсюда.

— Я должен был получше узнать, что такое «нормандское правосудие», — сказал Уолтер.

Тюремщик подозрительно уставился на него:

— Я тебя не знаю, но, если у тебя в башке есть хоть капля ума, ты послушаешься совета Джека Далди и быстро уберешься отсюда.

— Сколько уже времени они без пищи?

— С тех пор как их притащили сюда. Не смотри на меня так. Я всего лишь выполняю приказ. Я наказываю взрослых и каленым железом ставлю им клеймо на задницу. Меня это не волнует. Но мне не нравится, когда так обращаются с детьми. Конечно, я дурак, что разговариваю с незнакомцем. Ты видел, что случилось с Бартом Линкином. Он слишком много болтал. Здесь безопаснее постоянно держать язык за зубами.

— А где матери этих детей? Далди насторожился:

— Я не скажу тебе больше ничего. Отправляйся по своим делам. Она может узнать, о чем мы с тобой разговаривали.

Уолтер повернулся и пошел прочь.

4

Уолтер решил, что ему лучше покинуть замок через заднюю потерну. Мельник вышел на его стук и внимательно посмотрел на юношу в мерцающем свете факела над дверью.

— Ты очень бледный, — сказал мельник.

— Я тут кое-что видел.

— Если бы ты был не из благородных, я бы предложил тебе выпить со мной кружечку.

— Я с удовольствием присоединюсь к тебе, — с благодарностью ответил Уолтер. — Видишь ли, благородное происхождение спорно, и с этим ничего не поделаешь. Мельник, меня мучают сомнения. Я перестал быть уверен в тех вещах, которые мне всегда казались правильными и справедливыми. Неужели люди, стараясь нанести друг другу вред, делают это по велению Божьему?

Они сидели и мирно потягивали эль, а потом Уолтер задал вопрос:

— Есть ли в этих краях простой человек, который знает, что вокруг происходит, можно ли на него положиться и храброе ли у него сердце?

Мельник ответил сразу:

— Да, это Камус Хэрри. У него постоялый двор «Лабберс Хед» в Литгл-Таммитг. Это в трех милях отсюда. Тебе точно нужен Камус Хэрри.

Уолтер поблагодарил и поднялся.

— Сколько ты еще будешь работать? — спросил он.

— До полуночи. Когда вернешься, стучи погромче. Я уже стар и быстро засыпаю.

Уолтер вышел из потерны, и его окутала чернильная темнота. Он отправился в том направлении, которое указал ему мельник Хэл, чтобы отыскать Тристрама в пивной «Лабберс Хед».

В одном окошке пивной горел огонек, и в его свете Уолтер мог различить на перемычке двери пентаграмму, отгоняющую злых духов. Внутри на деревянных скамьях сидели полдюжины крестьян. Они негромко переговаривались. Хозяин был крепко сбитым мужчиной с дружелюбным взглядом и перебитым носом. Он тотчас же подошел к Уолтеру:

— Если тебе нужно где-то переночевать, у меня есть свободное место.

— Мне есть где переночевать, — ответил Уолтер.

В комнате стало тихо, и все глаза обратились на юношу. Уолтер почувствовал, что отношение к нему сразу переменилось.

— Итак, — сказал Хэрри, перестав улыбаться, — тебе не нужен ночлег. Может, хочешь выпить эля и съесть кролика? Он как раз поджаривается на вертеле.

— Хозяин, я не голоден.

— Зачем ты тогда пришел сюда так поздно? Уолтер заговорил потише:

— Мне нужно найти Тристрама Гриффена, и как можно скорее. Ты не знаешь, где его можно отыскать?

Люди в комнате зашевелились. Несколько человек поднялись со скамьи и подошли к хозяину, не сводя взгляда с пришельца. Один из них вытащил нож.

— Кто этот парень? — грубо спросил он.

— Нет, я с ним сам разберусь, — заметил хозяин. — Я его знаю. Это внук скряги из Герни.

— Так он еще и благородного происхождения! — воскликнул грубиян. — Хэрри, мне это не нравится.

Хэрри поднял вверх руки:

— Спокойно. Не стоит сразу начинать ссору. Ну, сэр студент, честно отвечайте мне, зачем вам нужен Тристрам Гриффен?

— Мне нужно передать ему кое-что важное. — Уолтер огляделся. Его окружали враждебные лица, и он добавил: — Наверное, будет лучше, если я вам все расскажу. Это делу не повредит, и все равно все графство узнает об этом утром.

Юноша стал рассказывать о том, что видел в замке. Люди мрачно его слушали, а потом все разом вскочили на ноги, проклиная вдову и хватаясь за ножи. Они уже его не опасались. Вокруг слышались голоса, что нужно немедленно отправляться в замок.

— Поднимай постояльцев, — крикнул один из посетителей хозяину. — Пусть они все встают. Этой ночью нам пригодится любая пара рук.

— Вот ведьма, — сказал Хэрри, когда Уолтер закончил рассказ. Он внимательно посмотрел в глаза юноше, и Уолтер заметил, как дрожала его рука, пощипывающая тощую бородку. — Ты все это видел сам, Уолтер из Герни?

— Собственными глазами. Клянусь Иисусом, что рассказал вам правду.

— Но ты нам еще не объяснил, почему ты ищешь Тристрама Гриффена.

— Мы с ним друзья, и мне известно, что он собирается сделать.

— Ты собираешься ему помогать?

Уолтер ответил не сразу. Если он ответит положительно, то предаст класс, к которому принадлежит по рождению. Это станет отрицанием прав и привилегий, в которых он прежде не сомневался. Он колебался совсем недолго, а потом твердо сказал:

— Если у нас в венах течет кровь, а не водица, то после того, что я видел сегодня, любой честный человек попытается уничтожить замок и разнести его по камешку.

— Но ты сын умершего графа, и ты собираешься помогать Трису?

— Я готов помочь. Хэрри подвел итог:

— Молодой сэр, ты все правильно сказал, и я тебе верю. Теперь все займите свои места. — Он сделал паузу. — Мы ждем, когда сюда придет Тристрам. Он будет здесь с минуты на минуту.

В следующие полчаса предлагалось множество разных планов нападения на замок. Уолтер уселся в уголке, храня молчание, потому что до прибытия Тристрама его положение оставалось шатким. Хозяин нетерпеливо выслушал разные варианты.

Наконец он проговорил:

— Я принимал участие в крестовых походах и должен вам сказать, что не следует начинать нападение, не имея четкого плана. Я видел немало осад, и стеньг Булейра не падут, как стены Иерихона, при звуке ваших труб. Стены замка высокие и крепкие. У Нормандской женщины много воинов, защищающих замок. Поэтому помолчите и выслушайте человека, у которого на плаще был нашит крест. Мы должны разработать план, а не нестись в замок очертя голову.

Уолтер вступил в разговор:

— Я могу вам помочь.

Хозяин подмигнул остальной компании:

— Давай рассказывай, сэр студент. Что ты выучил в университете такого, что неизвестно старым солдатам и людям, свободно бродящим по лесу?

— Нужно собрать основные силы в лесу, что расположен перед главным входом в замок. А дюжина мужчин отправится со мной к задней западной потерне. Мы подойдем к караульным у входа, обезоружим их и поднимем решетку. Тогда основные силы смогут прорваться в замок.

— Прекрасный план, — широко улыбнулся хозяин. — Но ты кое о чем не рассказал. Во что мы будем играть? В бирюльки или еще во что-то?

Потрепанный мужик, прилегший на лавку, громко захохотал и с силой ударил себя по ляжке.

— Вот ты и поставил благородного лорда на место, — радовался он.

Хэрри был доволен реакцией на шуточку, и поэтому, когда он вновь заговорил, голос его подобрел.

— Почему ты считаешь, что мы сможем проникнуть через западную потерну?

Уолтер поколебался, а потом ответил:

— Нам не придется применять там силу. Если мы туда доберемся до полуночи, нам откроют дверь. Существует договоренность об особом сигнале.

— Так! — оживился хозяин. — Это другое дело! Почему ты не сказал, что мы можем рассчитывать на помощь внутри замка? Клянусь святыми, если это правда, мы их достанем!

В этот момент появился Тристрам. Увидев Уолтера, он остановился в дверях, а затем медленно подошел к другу:

— Что это значит, Уолтер? Почему ты здесь?

— Я должен принять участие в том, что случится сегодня ночью. У меня открылись глаза, Трис, и я понял, что ты прав. Справедливость больше не может ждать.

Лицо Тристрама осветилось радостью. Он обнял Уолтера и погладил его по спине.

— У тебя есть сердце, Уолтер, но я не надеялся, что ты будешь с нами. Теперь мы станем действовать вместе. Но через секунду он нахмурился: — Но это не твое дело, Уолтер. Зачем тебе рисковать с нами? И что скажет твой дед? Ты рискуешь своей долей наследства в Булейре. Я должен знать, подумал ли ты об этом?

— Когда ты услышишь мой рассказ, — заявил Уолтер, — то перестанешь задавать вопросы.

— Рассказы могут подождать, — вмешался хозяин пивной. Он подошел к двери кухни и позвал: — Бесс! Венди! Наглые девки, поднимите свои ленивые толстые задницы и принесите нам поесть! — Он оглядел присутствующих и сказал: — Надо наполнить животы перед тем, как заняться серьезной работой!

До полуночи пришлось прождать еще час. Хэрри напоследок еще раз повторил инструкции:

— Трис проследит за тем, чтобы люди из Тресслинга и Сенкастера ожидали у главных ворот замка. Остальные отправятся со мной. Трис, ты жди сигнала. Он даст тебе знать, что все идет по плану. Это будет звук моего горна. Я повторю его два раза. Когда вы его услышите, начинайте нападение и орите во все горло. Если сигнала не будет, оставайтесь на месте и ждите, пока я не пришлю к вам кого-нибудь. — Он помолчал, а затем серьезно продолжил: — Теперь хочу вас всех предупредить. Одержим мы победу или нет, в любом случае для нас начнутся серьезные неприятности. Нас попытаются переловить поодиночке. Поэтому намажьте лица грязью, да наложите ее побольше, так чтобы нас было трудно опознать. И помалкивайте — даже в пылу сражения. Мы можем все оказаться на виселице. Перед началом битвы помолитесь и попросите Сына Небесного помочь нам в нашем начинании. Каждый должен проглотить щепотку земли, чтобы напомнить себе, что все мы смертны. Мы всегда так делали, когда я был крестоносцем.

Хэрри повел людей. У него был факел, и он низко опустил его к земле, чтобы всем было видно, куда ставить ногу. Когда люди миновали примерно половину пути, Уолтер увидел впереди крохотную светящуюся точку и решил, что это, наверное, огонь караульных в башне Булейра. Огонек был слишком маленьким, и юноша подумал: может, караульные позабыли его потушить, а может, они просто заснули. Но так или иначе это могло пойти на пользу нападавшим.

Хэрри рассчитал время так, чтобы они могли прибыть к задней потерне одновременно с людьми из близлежащих деревень. Они пересекли общественный выгон и остановились у живой изгороди.

— Оставайтесь здесь, — приказал Хэрри. — Мне нужно проверить, готовы ли наши друзья.

Ждать пришлось довольно долго. Уолтер сильно волновался — он боялся, что мельник ляжет спать. В темноте рядом с ним раздался тихий голос:

— Мы готовы. Трис привел к воротам своих людей. К нам присоединились тридцать человек из Эшли-Баззарда, а с юга идут люди из Энгстера.

Уолтер расслышал, как их лидер осторожно приближался в темноте. Он последний раз инструктировал собравшихся.

Уолтер оглянулся: он чувствовал вокруг себя движение и слабые звуки. Вдалеке поблескивали слабые огоньки. К ним идет помощь! Уолтер посмотрел в другую сторону и увидел, что в руках крестьян тускло горят факелы. Через десять минут можно было заметить приближающиеся со всех сторон огни. Они ярко выделялись на фоне чернильного неба. Их могут увидеть караульные на стенах. Уолтер ожидал, что со стен донесутся звуки тревоги. Потом он услышал, как хозяин харчевни шепнул ему прямо в ухо:

— Уолтер из Герни, пора двигаться. Подавай сигнал в потерну.

Внешняя потерна была закрыта и заперта. Уолтер громко стукнул три раза, а затем последовали два медленных стука. Никакого ответа. Может, мельник заснул или закончилась его смена? Это был очень неприятный момент.

Юноша постучал еще раз. Нет ответа. Внутри стояла полная тишина. Он уже отчаялся, как вдруг услышал, что кто-то начал возиться с задвижкой.

— Ты опоздал, — ворчал мельник, пытаясь что-то разглядеть в полной темноте. — Где ты шлялся? Сейчас слишком холодно, чтобы таскаться по бабам. Теперь скажи пароль.

— Пароль? — переспросил Уолтер. — Я скажу тебе кое-что другое. Нормандское правосудие!

Мельник поднял фонарь повыше, и в это мгновение два человека выскочили вперед и прижали его руки к телу. Третий выхватил у него фонарь, а четвертый крепко зажал ему рот. Оправившись от удивления, мельник начал яростно сопротивляться. Во время потасовки он поскользнулся и упал в ров, увлекая за собой одного из «воинов». Худшего места для вынужденного купания не придумаешь. Уборные замка располагались под мельницей, отходы по трубам поступали наружу и по камням стекали в ров.

Хэрри перешел ров по бревну вслед за Уолтером и отдал приказание:

— Если мельник посмеет поднять шум, когда вынырнет, проломите ему голову!

В зажиме на стене тускло тлел факел. Уолтер взял его в руки и повел людей мимо хозяйственных построек. Вокруг царили темнота и безмолвие. Факелы были укреплены на стенах на определенном расстоянии, и, наверное, где-то находились и караульные. Когда они достигли внутреннего двора, то увидели, что еще светятся несколько окон, выходящих во двор. Из одного окна доносилось пение мужского хора. Там пели «Кукушечка громко кукует». Песня звучала так слаженно, что стало ясно, что ее исполняли настоящие певцы. Видимо, некоторые из гостей до сих пор продолжали пировать.

Хэрри тихо шепнул:

— Хороший хор, но посмотрим, как они запоют чуть попозже.

Уолтер почувствовал страшное возбуждение. Они попали в замок и теперь, наверное, удастся довести до конца план. Его план! Они смогут освободить несчастных заложников!

«Что бы она подумала о негодяе без имени, если бы обо всем знала!» — подумал юноша.

В домике у ворот горели огни. Но никого рядом не было. Они осмотрелись, пораженные такой беспечностью.

— Так всегда бывает, когда всем заправляет женщина, — заявил хозяин пивной. — Когда был жив твой отец, все было по-другому.

Из небольшой комнатки привратника до них донесся громкий храп. Хэрри отправился на разведку и вернулся с широкой ухмылкой.

— Перепились все до единого. Стиви, Робин, Энгист, быстро сюда! Заткните им глотки да свяжите покрепче! — Хэрри обратился к Уолтеру: — Нам повезло, сэр студент! Похоже, весь замок здорово перебрал поминального вина!

Они отправились к главным воротам и наткнулись на поднятый мост и массивную опущенную подъемную решетку, преградившие им путь. По обе стороны решетки свисали тяжелые цепи, и казалось, что человеческие руки не смогут с ними справиться.

— Когда я был крестоносцем, то узнал, как управляются с этими механизмами, — уверенно заявил хозяин харчевни. — Они действуют двояко: поднимаете решетку — и тут же опускается мост. Дайте-ка осмотреться. Здесь должны быть два рычага. Их надо побыстрее освободить из зажимов, а дальше все пойдет как по маслу.

Пока он с помощью двух крепких парней тянул за цепи, Уолтер не сводил взгляда с внутреннего прохода. Там в полной готовности расположились два лучника. Успеют ли они опустить мост до того, как прозвучит сигнал тревоги? Огромный замок пока выглядел таким мирным. Уолтер слышал поскрипывание и грохот цепей и тихие приказания Хэрри. Потом Хэрри повысил голос, и Уолтер подумал: «Они не сумеют опустить мост, и мы окажемся здесь в ловушке и погибнем как крысы!»

Их присутствие могли обнаружить с минуты на минуту.

— Все! — наконец выдохнул Хэрри.

Уолтер оглянулся и увидел, что мост начинает двигаться и острые зубцы в основании подъемной решетки уже поднялись на несколько футов. Мост опускался, и вокруг разносился скрежет металла.

Хэрри прополз под решеткой и выбежал на опускающийся мост, чтобы под его весом он двигался побыстрее. Хэрри сразу открыл ворота укрепленной башни, и Уолтер увидел, как он схватил горн, висевший у него на поясе.

Прозвучали два резких сигнала, и юноша бросился к внутреннему проходу, чтобы, если понадобится, оказать посильную помощь расположившимся там лучникам. Один из них показал на огонь, появившийся в главной укрепленной башне — кипе[7].

— Слишком поздно, — ухмыльнулся лучник, доставая крепкую стрелу из колчана. — Через две минуты здесь будет множество наших людей. Замок наш, и мы должны благодарить за это тебя, сэр студент!

Вокруг раздались крики «Святой Георг! », и по мосту затопали сотни бегущих ног. Уолтер оглянулся и увидел, что впереди всех мчится Тристрам. Он на бегу подбрасывал в воздух и снова ловил большой лук. В следующее мгновение открылась дверь кипа, и оттуда выскочили солдаты замка. Они на ходу прилаживали кольчуги. А некоторые даже протирали глаза. Один из лучников поднял лук и быстро прицелился.

— Нет, нет! — закричал Уолтер. — Когда они нас увидят, то сдадутся без боя.

Он опоздал. Лук зазвенел, и стрела, пролетев небольшое расстояние, вонзилась солдату в шею. Солдат пытался пробежать через двор, но сила удара откинула его назад. Секунду он покачивался на каблуках. А потом рухнул на землю, неловко подвернув одну ногу. Из шеи прямо в небо торчала стрела.

— Он даже не почувствовал, что его сразило, — похвастался удачливый стрелок, доставая другую стрелу из колчана. — Ребята, это был хороший выстрел. Я отомстил за бедного Марка Гитинга, моего родственника, которому пришлось плясать в воздухе по приказанию мерзкой вдовы.

Второго выстрела уже не последовало, потому что вокруг бесновались и громко орали люди с черными лицами. Они сразу захватили двор. Солдаты замка отложили пики с таким удовольствием, что стало ясно, что они не собираются сражаться за Нормандскую женщину.

Показался Хэрри. У него кровоточила одна рука — он содрал кожу, пытаясь побыстрее справиться с цепями моста. Он остановился рядом с Уолтером в арочном проходе.

— Мы победили! — громко крикнул он, чтобы его слышали все нападающие. — За все годы, что я был крестоносцем, никогда не видел, чтобы крепость так легко сдавалась. И не погиб не единый человек.

— Один погиб! — воскликнул Уолтер.

Возбуждение схлынуло, и ему стало грустно. Он посмотрел на тело убитого, распростертое на булыжниках. Его окружали мрачные товарищи. У убитого были светлые волосы. Он был очень молод и одет в красный плащ.

Из башни, где находились покои хозяев замка, на переговоры пожаловали три человека. Двое из них были рыцари, они были весьма подавленны. Они выглядели очень забавно, потому что поверх свободных рубах, в которых они спали, были нацеплены пояса с мечами. Третьим был Саймон Ботри — бледный, как снятое молоко. Они предложили лидерам крестьян встретиться с ними в Большом холле, но Хэрри не согласился на это. Он сказал, что переговоры будут происходить так, чтобы все их слышали. Трио пришлось выйти во внешний двор, где их ждал хозяин харчевни.

— Мы пришли от имени хозяйки Булейра, — заявил один из рыцарей. — А она действует от имени наследника, который еще слишком молод, чтобы управлять замком. Во-первых, мы желаем узнать причину вашего неслыханного вторжения.

Во дворе воцарилась тишина, и все глаза обратились к Хэрри.

— Вы скоро об этом узнаете. Мы пришли, чтобы освободить жен и детей шести невинно пострадавших. Их казнили по приказу женщины, которую вы называете владелицей замка. Мы не собираемся мстить за этих шестерых, хотя вполне могли бы сделать это. Графиню следовало бы повесить. (Раздались громкие крики, и стало ясно видно настроение толпы.) Да, если бы захотели, то могли ее повесить, и я с большим наслаждением надел бы ей петлю на шею! Но это приведет к еще большему кровопролитию, и когда все кончится, то останется еще больше вдов и детей без отцов. Поэтому мы будем ждать королевского правосудия, в надежде, что король нам в этом не откажет. — Хэрри помолчал. — Мы не какие-то бандиты и воры, а английские йомены… Когда мы покинем этот замок, то с собой ничего не прихватим. Даже ни крошки пищи для тех несчастных, кого вы мучили в своих вонючих подвалах. Вы не имели права их здесь держать, и мы требуем, чтобы их тотчас же освободили!

— Я уверен, — начал Саймон Ботри, — что графиня ваше требование рассмотрит…

— Послушай, ты, наглый хитрец! — воскликнул Хэрри. — Нам не нужно, чтобы кто-то обдумывал наши требования. Хватит проволочек и пустых рассуждений! Даем вам пять минут, чтобы привести заложников! За каждую просроченную минуту мы станем вешать по одному человеку на башнях. И начнем с вас, господин законник. Клянусь Богом, который все слышит, ты станешь плясать, как кукла, если не поспешишь!

Шеи Саймона Ботри не коснулась веревка, потому что до назначенного срока оставалась еще минута, когда последний заложник показался из подвала. Некоторых женщин пришлось нести на руках: их пытали на дыбе, чтобы вырвать признание вины их мужей. Об этом узнали гораздо позже. Если бы это стало известно сразу, то ничто не спасло бы Джека Далди и его помощников от виселицы!

Дети были настолько слабы и напуганы, что не понимали, что с ними происходит. Чтобы отвезти несчастных домой, в повозки запрягли лошадей из конюшни, предварительно положив на дно солому, чтобы людям было удобнее лежать.

Уолтер никогда не забудет, как они покидали замок. Радостные йомены шли по мосту, размахивая над головами факелами. Впереди гордо шагал Хэрри. Из Герни не было никого, потому что туда не дошел призыв о помощи, и Уолтер вместе с Тристрамом уходил с жителями Сенкастера. Ему было приятно видеть, как шагали простые крестьяне. Нормандской женщине объяснили, что думают англичане о справедливости и правосудии!

Многие несли с собой то оружие, с помощью которого, как говорил Тристрам, можно было покорить весь мир. В тот момент, наблюдая за крепкими и сильными людьми, в это поверил и Уолтер.

Передние ряды свернули к лесу, от факелов струился такой сильный свет, что можно было различить стебельки соломы, плавающей во рву, и даже поворот дороги в ста ярдах впереди, где каменный мост пересекал Ларни. Кто-то запел песню «Сыны Иова». Это была подходящая песня для марша.

Ее подхватили все крестьяне:

Иов в язвах тихо напевал,
Он не перестал бескорыстно трудиться
для короля Небес. Мы все сыны Иова!

Уолтеру казалось, что вместе с ними под сенью деревьев шагали тени великих свободолюбивых людей. Давно умершие саксонские герои сопротивления нормандской агрессии видели, как сегодня расправились с обитателями замка. Наверно, они тоже торжествуют и радуются вместе с крестьянами Сен-кастера, Литтл-Таммитга и Энгстера!

Люди продолжали петь и Уолтер зашагал в такт маршу.

Господь помог разбить врагов Иова
И дал его людям новые стрелы.
Мы все сыны Иова!

Уолтер шел последним и тоже запел вместе со всеми:

Норман, Сокман, Чапман, молитесь!
Шагают сыны Иова!

5

Уолтер и Тристрам ночевали в копне сена, так как боялись, что в харчевню ночью могут пожаловать солдаты замка. Уолтер пробудился первым, сел, потянулся и посмотрел в ясное октябрьское небо. Тристрам сразу проснулся и потряс головой, как бы отгоняя от себя ненужные сны.

— Сегодня днем Нормандская женщина почувствует кислый вкус во рту, — усмехнулся Тристрам.

Воспоминание о победе развеселило юношей, и они принялись бороться в сене, словно парочка выросших школьников, перебрасываясь модными фразами студентов Оксфорда:

— Держись, ты, оксфордский идиот!

— А ты-то какой грамотный и старательный студент! Ну просто всезнайка!

— Что нам теперь делать? — спросил Тристрам, когда они угомонились. — Мне нужно убираться отсюда как можно быстрее. Уолтер, ты тоже можешь оказаться в опасности.

— Я иду в Булейр!

Тристрам пытался отговорить друга, но ничего не смог с ним поделать. Уолтер твердил: его туда позвали и он должен быть в замке, а потом будь что будет. Юноша полагал, что никто не подозревает о его участии в ночной вылазке. Друзья договорились встретиться позже днем. Уолтер тщательно умылся в ручье, почистил грязную одежду и отправился в замок. Оглянувшись назад, он увидел, как Тристрам поедал сорванный на ближайшем поле турнепс, сидя рядом со стогом сена.

Хорошо еще, что ему удалось так тщательно помыться и почиститься, потому что вскоре он услышал позади себя стук копыт. Юноша резко отскочил в сторону и приготовился при необходимости спрятаться в лесу.

Это была Ингейн. Девушка всегда вставала рано, чтобы понежиться в лучах ласкового солнышка. Уолтер видел, что с ее перчатки слетел прирученный сокол. Девушку сопровождал сквайр, он пытался позвать сокола обратно, не переставая свистеть и размахивать над головой приманкой — чучелом ястреба с алыми перьями. Удравшая птица кувыркалась и летала кругами по небу. Ингейн замедлила галоп и резко и чисто свистнула. У нее на шее был надет меховой воротник, а волосы поддерживала сетка из золотых ниток, чтобы их не разметал веселый ветер. У Уолтера от радости сердце чуть не выскочило из груди.

Сокол наконец решил вернуться. На лапках у птицы были привязаны крохотные серебряные колокольчики, они весело звенели, когда птица пристраивалась на перчатке Ингейн. Девушка надела ей на голову ярко-красный, вышитый золотой ниткой колпачок, к которому было прикреплено пышное перо. Колпачок этот стоил гораздо больше, чем простой человек мог заработать за несколько лет!

— Саладин! Ах, ветреный Саладин! — ласково приговаривала Ингейн. — Ты такая непослушная птица. Тебя не научили послушанию!

Тут девушка увидела Уолтера. Она натянула поводья и глядела на него дружелюбно, но насмешливо. Она всегда при встречах так смотрела на Уолтера.

— Уолтер из Герни, — сказала Ингейн, гордо откинув назад головку, — ты знаешь, что пересек границу нашего владения? Может, ты теперь занимаешься браконьерством, чтобы на столе у вас в Герни подавалось мясо?

— А вам известно, — начал отвечать ей юноша, ненавидя Девушку за то, что она смотрит на него сверху вниз и всегда с ним так снисходительна, но в то же время любя ее за прелестную фигурку и личико, — вам известно, что в прежние времена это все принадлежало Герни? Вы, норманны, были во Франции такими же браконьерами, вороватыми морскими волками и не имели собственной земли, а мои предки владели всем Тресслингом и Булейром?

— Твои предки? — Она гордо тряхнула головкой. — Ты, наверно, позабыл, что сам наполовину нормандец?!

— Нет, я этого никогда не забываю, — ответил юноша после неловкой паузы.

Девушка поняла, как он был обижен, и сразу изменилась. Она улыбнулась Уолтеру такой теплой улыбкой, что казалось, солнце стало сиять еще ярче. Он всегда терял голову от ее улыбки.

— Уолт, мне не следовало так разговаривать с тобой. Я всегда говорю резкости, а потом жалею об этом. Но мне придется сказать тебе еще одну неприятную вещь: я выхожу замуж, Уолтер, — грустно добавила Ингейн.

— Ниниан сообщил мне об этом.

Уолтер постоянно с ужасом ждал этого мгновения. Он не сомневался, что это неизбежно, но всегда надеялся на чудо: а вдруг ему повезет… И вот наконец последний удар. Она выходит замуж, а ему, незаконнорожденному сыну графа Лес-сфорда, любившему ее так сильно, теперь кажется, что никогда он не будет счастлив на этом свете.

— Ты не слышал, что я сказала?

— Слышал. За кого ты выходишь замуж?

Уолтеру было нелегко задать ей этот вопрос: ему чудилось, что, как только он узнает имя счастливого соперника, все вокруг переменится. Из-за этого ему не хотелось знать никаких деталей. Девушка колебалась.

— Это будет достойный брак. Все так думают. Мой дядя Рауф договорился обо всем с моим отцом перед смертью. Понимаешь, граф Лессфорда получил двести сорок семь поместий во времена покорения Англии, но не все земли остались в семействе. Наши первые земли в Тресслинге являются частью тех прежних земель.

Сначала он не придал значения ее словам. Он представлял себе дома саксов, пострадавших в то время. Нет ничего удивительного, что саксы испытывали ненависть к норманнам и она не проходила все эти годы!

— Этот брак поможет восстановить почти все владения Булейра, — продолжала Ингейн. — Это очень мудрое соглашение!

Уолтер наконец понял, в чем дело, и не сводил с девушки взгляда, не желая верить услышанному.

— Ты хочешь сказать, — наконец вымолвил он, — что выходишь замуж за Эдмонда?

— Почему бы и нет? Разве для меня это не лучшая партия? И мы с ним дальние родственники. А потом я стану графиней Лессфорда.

Уолтер не смел на нее взглянуть.

— Я всегда понимал, что это невозможно, но так сильно тебя желал, что все остальное казалось мне не важным. — Юноша пришел в ярость. — Ты знаешь, что, возвращаясь из крестового похода, мой отец потерпел кораблекрушение, и семейство его будущей жены заплатило за него выкуп. Только поэтому он и женился на этой женщине. Если бы судно не затонуло, я стал бы графом Лессфорда. — Юноша взглянул ей прямо в глаза. — И теперь из-за этого ты выходишь замуж за Эдмонда, а не за меня!

Уолтер подошел поближе и взялся за уздечку. Он никогда прежде к ней не приближался и сейчас чувствовал, что ее красота ослепляет его, как солнце в разгар дня.

— Ты говоришь о том, что могло бы случиться, — заметила Ингейн. Потом она улыбнулась, и ему следовало навеки запомнить эту улыбку. Ее глаза стали огромными, и их уголки поднимались к вискам. Казалось, они излучали тепло. Уголки губ тянулись вверх.

— Ингейн, подожди меня! — воскликнул юноша. — Я много занимаюсь, чтобы набраться знаний и заработать себе почетное место в мире. Когда-нибудь у меня будет земля, много земли. Я добьюсь для себя честного имени, и ты сможешь его носить с гордостью. Я тебе клянусь, что все так и будет! Подожди меня, хотя бы немного!

— Это разговоры мальчишки-школьника, — ответила Ингейн. Вдруг голос у нее стал нежным: — Прости, Уолтер, но тут ничего не поделаешь. Все уже решено, и мой отец не позволит откладывать свадьбу. Уолтер, ты мне всегда нравился и тебе об этом известно. Но я понимала, что у нас нет будущего.

— Ингейн, послушай меня. Я скоро вернусь, и, может, тогда твой отец даст нам свое согласие. Тебе еще рано выходить замуж. Погоди год или два, я прошу об этом.

Ингейн снова улыбнулась и протянула к нему руку в перчатке:

— Уолтер, подойди поближе.

Он повиновался, и она нагнулась к нему так, что их лица оказались совсем близко. Они крепко держались за руки.

— Ты такой высокий и красивый, — шепнула девушка, — и нравишься мне так сильно, что даже представить себе не можешь! Если бы… Если бы нам представилась возможность! — Ингейн вздохнула и еще крепче сжала пальцы Уолтера. — Мне хотелось бы выйти замуж за тебя, а не за Эдмонда. Уолтер, этого никогда не случится, и наши желания здесь ни при чем!

Девушка отняла руку и выпрямилась в седле. Уолтер взглянул на нее и понял, что между ними существует непреодолимая дистанция. Это было бескрайнее расстояние между знатной леди и незаконнорожденным отпрыском дома саксов. Им не было суждено никогда сблизиться. Ингейн тронула коня каблучком.

— Когда ты вернешься, я уже стану графиней Лессфорда, и, видимо, мы больше никогда не увидимся. Но я… надеюсь, что ты меня не забудешь, Уолтер.

— Я никогда тебя не забуду! — воскликнул юноша. — Клянусь, ты навсегда останешься в моей памяти!

Девушка быстро удалилась. Так всегда случалось между ними: несколько слов и улыбок — кокетливых, насмешливых и даже добрых, а потом она улетала от него, как шаловливый ветерок. На этот раз, наверное, она исчезла навсегда.

6

Уолтер разглядывал на стенах зала рисунки на библейские сюжеты. Они были выполнены темперой, и в них чувствовалась опытная рука художника. Можно было рассмотреть тщательно выписанные подписи: «Соломон и его женщины», «Ученик Христа Петр», «Тайная вечеря». Конечно, это не мог нарисовать какой-нибудь бродячий художник. Отец Уолтера нанял опытных монахов, чтобы они писали эти сцены из Библии, и можно не сомневаться, что он им хорошо заплатил за это.

Как только Уолтер прибыл в замок, его проводили в не очень большую, но прекрасно обставленную комнату. На стенах под рисунками были драпировки из алого с золотом бархата. На скамьях, стоявших вдоль стен, лежали подушечки, украшенные перламутровыми пуговицами. На полу был разостлан испанский ковер. Юноша понял, что Нормандская женщина привезла в Булейр огромные богатства.

Сначала Уолтер оставался в комнате один. Он так глубоко задумался, что не сразу заметил, что здесь, кроме него, появились еще люди, и был поражен, услышав раздраженный голос Саймона Ботри:

— Гатер, почему ты обращаешься ко мне? Ты, а не я должен об этом беспокоиться.

Рядом с законником стоял сенешаль, который открывал окно эркера вчера вечером.

— Но нужно что-то делать, — протестовал старик. — Мне запрещено разговаривать с леди Матильдой, а вы говорите, что сейчас необходимо потратить все наличные деньги, чтобы оплатить расходы. Если вы не найдете для меня денег, как тогда я смогу заплатить по счетам? Сорок семь домашних слуг ничего не получали в течение месяца, к ним можно приплюсовать тридцать лучников. Нет, теперь их осталось двадцать девять, потому что Хью убили прошлой ночью. Человек, раздающий милостыню, заявил, что его кошелек пуст. Отец Гутид написал длинный список того, что следует привезти из Лондона. Что мне делать, если нет денег?

— Обойдись без них. Люди, служащие в замке, могут подождать, — заявил Саймон Ботри.

— Но у нас запасов пищи всего на один день, — продолжал настаивать расстроенный сенешаль.

В этот момент в комнате появились другие люди. Саймон Ботри отмахнулся от старика и занял место за столом, стоявшим в другом конце помещения. Уолтер не двинулся со своего места. Он увидел, что на столе стояли разные дорогие вещи — блюда, ювелирные украшения, кубки, служебники, семейная Библия. Видимо, в соответствии с завещанием здесь станут раздавать реликвии покойного.

В комнату вошла вдова в сопровождении Эдмонда, и все встали. Эдмонд на всех поглядывал гордо, как новый хозяин. Он опустился рядом с адвокатом за стол. Мать села с другой стороны.

Уолтеру не предложили сесть поближе, и он оставался в дальнем конце комнаты. Он был поражен, увидев вдову отца.

Казалось, что Нормандская женщина постарела за ночь, она выглядела очень усталой и была в плохом настроении. Возможно, она понимала, что предстоящая церемония означала конец того, что она ценила больше всего в жизни. Она не взглянула на Уолтера, но он не сомневался, что ей известно о его присутствии.

Саймон Ботри разгладил лежавший перед ним документ и начал читать:

— «Я, Рауф, граф Лессфорда и владелец поместья Булейр и других нижеперечисленных земель, заявляю, что это мое последнее пожелание…»

Сначала прочли распоряжение о приданом вдовы и распределении главных поместий. В бумаге были перечислены все фермы и поместья, отходящие Эдмонду. Уолтер думал, что адвокат никогда не закончит их зачитывать. Он прислушивался к монотонному голосу Ботри и все сильнее жаждал получить хотя бы клочок земли. Его устроил бы самый крохотный надел, лишь бы это была плодородная, зеленая земля и там можно было бы пасти скот и засевать ее пшеницей. Ему мечталось пропустить ее всю сквозь пальцы и с душой обрабатывать. Тогда он смог бы исправить ошибку собственного рождения и завести себе нормальный дом. Только если вы владеете землей, то можете занимать достойное положение и быть уважаемым человеком. Уолтер не хотел ничего особенного, но отец, видимо, понимал его желание и мог для него кое-что сделать.

Он был так увлечен собственными рассуждениями и расстроен сообщенной ему Ингейн новостью, что мало обращал внимания на дальнейшие перечисленные Ботри пункты. Отец был щедр к своим бедным родственникам и оставлял им приличные денежные суммы и разные ценные вещи. Уолтер как во сне слышал упоминания о пожертвованных кроватях с балдахинами, серебряных мисках, чашах, подносах, кубках, гобеленах и коврах из Азии. Все это так щедро раздаривалось, что на старообразном лице Эдмонда показался румянец возмущения. Уолтер понимал, что его сводный братец полностью унаследовал жадность и скупость норманнов.

Наконец Уолтер услышал собственное имя.

— «Всем известно, что у меня имеется незаконнорожденный сын, которого зовут Уолтер из Герни. Я к нему хорошо отношусь, и меня волнует его положение. Указанному Уолтеру из Герни я завещаю мой лучший кубок под названием „Исцелитель Лука“…

Кубок стоял на столе перед Ботри. Это был высокий кубок из хрусталя и золота с прекрасным рисунком. Видимо, покойный очень ценил его. И он завещал его Уолтеру! «Я к нему хорошо отношусь». Эти слова все время звучали в голове Уолтера. В горле у него застрял комок: ему так давно хотелось услышать эти слова — чтобы отец признал его сыном и сказал о своей любви к нему!

— «… Мои черные сапоги из испанской кожи…» Сапоги лежали на столе рядом с кубком. Это была пара с желтыми леопардами, которые были на графе в день их первой встречи. Значит, он все помнил!

Но юноша не получил земли. Ботри продолжал:

— «Далее я отдаю своего незаконнорожденного сына на милость короля и надеюсь, что его королевское величество найдет ему достойную должность у себя при дворе. Я уверен, что Уолтер из Герни станет верно и преданно служить своему королю всю жизнь…»

Уолтер был в таком шоке, что сначала не все ясно понимал. Ему даже в голову не приходило, что отец последует старому правилу и отдаст его на службу королю.

«Отец небесный, — подумал юноша, — неужели я не ослышался?»

Гордость, которую он испытывал, когда слышал предварительные пункты завещания, сразу исчезла. Его передали, как какого-то раба, в руки короля, к которому он не испытывал ни любви, ни верности! Рука взметнулась — к горлу, как будто он уже почувствовал на нем железный ошейник рабства.

Уолтер повторял себе, что не станет служить при дворе молодого короля, убившего великого графа Симона и разгромившего его войска. Он принадлежал сам себе, и ни один человек, а тем более отец, который никогда раньше не признавал его собственным сыном и ничего для него не сделал, не сможет распоряжаться его судьбой. «Я отдаю моего незаконнорожденного сына!..» Черная волна унижения окатила юношу. Настал конец его надеждам. С ним желали поступить как с нечаянно зачатым сыном посудомойки!

Он очнулся возле стола, даже не заметив, как пересек комнату, и не обращая внимания на недружелюбные взгляды собравшихся. Он дотянулся до кубка и взял его в руки.

— Мой отец ценил этот кубок, — сказал юноша. — Завещав его мне, он оказал мне честь. Видно, что он запомнил, как я когда-то сказал, что хотел бы иметь такую же пару сапог. Я с радостью принимаю эту чашу и сапоги.

— В завещании вы больше не упоминаетесь, — заметил адвокат. — Вам лучше вернуться на место и не перебивать никого, пока не будет закончено чтение завещания.

Уолтер не собирался покоряться:

— Мне нужно сказать еще кое-что. Я не собираюсь мириться с тем, что мой отец желает отдать меня на службу королю. Я — свободный человек, и мое будущее касается только меня, и больше никого.

— Граф желал оказать тебе честь, — заявил адвокат, — и позаботился о твоем будущем.

— Честь! — воскликнул Уолтер. — Для меня в этом нет никакой чести. Разве англичанин станет служить королю, который ясно дал понять, что не собирается действовать в соответствии с Великой Хартией?!

— Это измена! — возмутился Саймон Ботри. Все его поддержали.

— Нет, это не измена. — Уолтер больше не желал сдерживаться. — Если измена и есть, так со стороны тех, кто нарушил положения Великой Хартии. Хартия превыше желания любого короля!

— Тебя за это повесят! — хором закричали собравшиеся.

— Если меня захотят повесить, то придется долго меня искать!

Уолтер повернулся и выбежал из комнаты, захватив кубок и сапоги.

Глава 4. ЛОНДОН

1

На третью ночь после того, как они покинули окрестности Булейра, на них обрушился жуткий дождь и промочил их до нитки. Но все-таки после всех бед им улыбнулась судьба. Утром, когда мощные струи поливавшего их потока воды несколько ослабели, юношам удалось найти небольшое суденышко с рваными парусами и одним веслом, которое валялось на боку у реки. Было ясно, что его вынесли на берег, сорвав с ненадежной привязи, порывы ветра.

— Господь послал нам его на помощь, — торжественно заявил Трис. — Я сумею им управлять. Нам будет удобнее и безопаснее добираться до Лондона по воде, чем тащиться по краю дороги и каждый раз, завидев, что приближается всадник, прятаться в кустах.

У них не было с собой ни пенни, и они уже два дня тайком пробирались к Лондону. Юноши не сомневались, что в графстве разразился скандал. Резкие высказывания Уолтера на церемонии прочтения завещания могли навлечь на него страшную беду. К тому же Камус Хэрри рассказал им, что Тристрама считают зачинщиком нападения на замок. Они отправились в Лондон, считая, что там им будет легче скрыться. Друзья решили, что если возникнет необходимость, то они смогут найти в порту какой-либо корабль и покинуть страну.

Эти два дня дались им нелегко. Они ели яблоки и груши, украденные ночью из садов, тянувшихся вдоль дороги. Кроме того, они съели парочку полуприготовленных уток, подстреленных Тристрамом из лука. Одну ночь они проспали в стогу сена, но на вторую ночь ничего подходящего для ночлега не нашли и приютились под живой изгородью. Они были грязные и голодные. И настроение у них было хуже некуда.

Найденное суденышко привело их к другой находке. А это, в свою очередь, толкало друзей к великим приключениям. Три-страм неважно справился с управлением лодки, и волна окатила Уолтера с ног до головы. Он вычерпал все, что натекло, с днища и вылил воду из сапог. Ему не хотелось надевать мокрые сапоги, но ночной воздух был таким сырым и пронизывающим, что он мог простудиться, если бы остался босиком. Уолтер решил примерить завещанные ему отцом сапоги.

Они лежали в мешке вместе с кубком и были прикрыты старой одеждой. Уолтер их достал неохотно, потому что думал примерить сапоги в более подходящей обстановке.

Он надел один сапог и понял, что он ему точно по размеру. Но второй сапог никак не налезал на ногу. Уолтер почувствовал какой-то комок в мыске. Он вытащил этот комок, и оказалось, что это кусок пергамента, сложенный в несколько раз и тщательно обвязанный ниткой. Было слишком темно и поэтому невозможно разобрать, что там написано, но юноша был уверен, что на листке пергамента было для него послание. Что же там написано?

Уолтер позвал Тристрама и сказал ему о находке и своих соображениях по этому поводу.

— Может, это письмо твоего отца. — Тристрам был так занят борьбой с непослушной лодкой, что говорил отрывисто. — Уолтер, люди судачили… что он очень боялся жены… Может, он хочет извиниться за то, что так мало тебе оставил?

Как только небо немного посветлело, Уолтер вытащил пергамент из кармана. На записке значилось: «Моему сыну». Буквы были дрожащими, и их почти невозможно было разобрать. Внутри находилось краткое послание, написанное тем же нетвердым почерком. Граф не был большим грамотеем и очень редко писал письма, поэтому друзьям пришлось немало потрудиться, чтобы понять, что же он желал сказать сыну. Вот что им удалось прочесть:

«Эту записку, дорогой Уолтер, сразу отнеси Джозефу, который живет в Лондоне в доме с вывеской „Меритоттер“. Он мне прислуживал во время крестового похода, и служил хорошо и честно. После нашего возвращения я помог ему заняться… (чем занимался Джозеф, юноши не смогли разобрать), потому что он желал остепениться. Ему повезло в жизни. Мой честный и верный Джозеф единственный человек, которому я могу доверять. Он знает, что следует делать. Твой любящий отец Рауф из Булейра».

После оглашения завещания Уолтер находился в ужасном расположении духа. Тут была и уязвленная гордость, и уверенность, что весь мир враждебен к нему. Но сейчас, после того как он прочитал записку отца, настроение начало улучшаться.

— Трис, по-моему, ты прав, — сказал Уолтер дрожащим голосом. — Записка обещает нам лучшее будущее.

Трис тоже повеселел, он улыбнулся другу:

— Я думал о том, как мы будем жить в Лондоне, не имея ни единого пенни. Джозеф из «Меритоттера», наверно, нам поможет или хотя бы приютит и накормит нас.

— О нем хорошо отзываются, — заметил Уолтер и радостно добавил: — Трис, взгляни, как стремительно бегут облака.

99

Вскоре ветер очистит от туч все небо и быстро доставит нас в Лондон. Через час мы увидим солнце. До этого мне казалось, что солнце уже никогда не появится на небе, а сейчас на душе стало полегче.

2

Джозеф торговал зерном. Его дом был высоким и не новым и формой почему-то напоминал рождественскую елку. Спереди на доме было укреплено подъемное устройство, а шаткая скрипучая лестница снаружи позволяла взобраться наверх. Вывеска «Меритоттер» была недавно покрашена и выглядела весьма забавно.

Сам Джозеф был небольшого роста, и у него заметно выделялось круглое брюшко. Волосы были совершенно седыми, но на лице было совсем мало морщин.

Под густыми бровями весело поблескивали живые глазки.

Джозеф встретил друзей у входа.

— Я вас узнал по носу с горбинкой, — сказал он Уолтеру. — Если вы не сын моего хозяина, тогда я не Джозеф Моль.

— Меня зовут Уолтер из Герни.

— Ага, значит, это вы. — Бывший слуга отца начал пристально его рассматривать, вытирая пыльные руки о верхнее платье. — Юный сэр, я вас не ждал так быстро. Как поживает мой добрый хозяин граф Рауф из Булейра?

— Мой отец умер, — сообщил Уолтер.

Джозеф не сводил с него взгляда, как бы не желая верить услышанному.

— Умер! — воскликнул Джозеф. — Мой граф мертв! Юный сэр, мне это так больно слышать. В последний раз я получил от него весточку месяц назад. Он передал, что приедет в Лондон и повидается со мной. Когда он бывал в Лондоне, он меня всегда навещал. — Старик вытер слезы. — Мастер Уолтер, я был очень привязан к лорду Рауфу, и мне… не хочется верить в то, о чем вы мне рассказали.

— Он умер девять дней назад. — Уолтер поколебался, прежде чем продолжить. — Я собирался рассказать кое-что о том, как погиб отец. И я вам все расскажу, но только не здесь…

— Да, мастер Уолтер. Входите, входите. Меня так расстроили наши новости, что я ничего не соображаю.

Торговец провел их в комнату, занятую ларями с зерном. В ней так приятно пахло хлебом. Он пригласил гостей сесть на стулья, а сам прислонился к ларю. На лице у него застыло выражение грусти и жалости.

Джозеф не мог найти нужных слов и только качал головой.

Он внимательно выслушал рассказ Уолтера о том, как нашли тело отца и что за этим последовало.

— Лорд Рауф никогда не пожелал бы этого! — возмутился Джозеф, когда ему поведали о шестерых повешенных крестьянах. — Миледи очень жестокая и злая женщина. Мне это прекрасно известно. Она не хотела, чтобы милорда окружали англичане. Я бы никогда не оставил милорда, если бы не она! С самого первого дня я старался держаться от нее подальше.

Когда Уолтер рассказал ему о нападении на замок, добрые глаза Джозефа загорелись мстительным огнем.

— Это был храбрый поступок! — воскликнул он. — Я сам из Энгстера, там живут многие мои родственники. И пострадать мог любой из них!

— С нами были в замке люди из Энгстера, — добавил Тристрам.

Уолтер не стал подробно описывать, что они с Тристра-мом принимали самое активное участие в этом нападении. Джозеф быстро взглянул на них.

— Я ждал, когда вы мне об этом расскажете, и не сомневался, что вы оба принимали в этом участие. Молодцы, парни! Вам из-за этого пришлось удрать в Лондон?

Уолтер кивнул головой:

— Мы вынуждены будем на некоторое время покинуть страну.

— В Лондоне вам ничто не грозит, — уверенно заявил Джозеф. — Я обо всем с удовольствием позабочусь. Лондон подобен морю. Если вы попадете сюда, вас никто не сможет найти и многие с радостью окажут вам помощь.

На стене висело множество сувениров со времен крестовых походов. И в том числе его кольчуга. Она была так отполирована, что сверкала, как стекло. Рядом находилась грубая льняная рубаха, которую надевали под кольчугу. Здесь же был острый меч, который боялись сарацины, и железные стремена, и праща. Кроме того, там были развешаны разные интересные предметы, привезенные с Востока, включая изогнутую саблю и защитный нагрудник из красной кожи. Джозеф увидел, что юноша не сводит глаз с его военной выставки. И довольно улыбнулся:

— Это были лихие денечки, когда я следовал за лордом Лессфорда во время войн на Востоке. Мы прислуживали лор-ДУ вдвоем. С нами еще был Уолт Стендер. Он всегда сражался рядом с милордом. О, я, конечно, тоже принимал участие в сражениях, но мне больше приходилось заботиться о пище и ставить палатки. И еще я ухаживал за конями, этими беднягами. Мой храбрый Уолт! Он родился и жил в Лондоне. Он прекрасно владел мечом, не хуже любого посвященного рыцаря.

— Он погиб?

— Точно не знаем. Может, его взяли в плен. Если это так, то я молюсь, чтобы милосердный Бог помог ему быстро распрощаться с жизнью. Мы не были на Востоке до конца крестового похода. Французы под командованием доброго короля Людовика покинули войска за год до того, что случилось потом, и мы участвовали только в пограничных стычках. Мы не добились выдающихся побед, но стычки были горячими и кровавыми. Я увидел, как упал Уолт, когда мы ринулись за визжащими темными дьяволами. Господи, помилуй его душу! Он был хорошим товарищем и славным солдатом.

Наступила тишина, и Уолтер достал из кармана пергамент.

— Нам не хочется причинить вам неприятности, — сказал он, — поэтому я расскажу, почему мы сюда пожаловали. А потом мы вас покинем. Я покажу вам эту записку.

— Юный сэр, вам придется прочитать ее мне. Я хорошо считаю в уме, но что касается письма, то могу только поставить крест вместо подписи.

Уолтер громко прочитал записку. Бывшего слугу растрогали слова лорда Рауфа о нем, и он вытер глаза рукой.

— Я горжусь, что он обо мне так хорошо отзывался, — заметил Джозеф. — Уолтер из Герни, пойдемте со мной наверх, и я передам вам инструкции лорда Рауфа, которые он мне оставил четыре года назад.

Джозеф отправился к двери, и Уолтер последовал за ним. Они начали было подниматься по внешней лестнице, но в это время со двора, расположенного вблизи дома, прибежали два маленьких мальчика. Они громко кричали:

— Дед! Мы поставили ловушку, и, может, у нас к ужину будут дикие утки!

— Ах, мои непоседы! — сказал дед. — Вам пора знать, что дикие птицы не летают в таком загрязненном воздухе Лондона. Здесь в вашу ловушку могут попасть только крысы. И потом, вы забыли о хороших манерах. Разве вы не видите, что у меня гости?

Они с Уолтером поднимались по скрипящим ступенькам. Торговец зерном оглянулся с усмешкой:

— Мне повезло, что у меня такие хорошие внуки. У меня целый отряд маленьких баловников. Их двенадцать, ни больше ни меньше!

— И все живут с вами?

— Да, к сожалению. Не то что мне не нравится, что они живут со мной. Нет. Дело в том, что мне жаль их родителей. Моя хорошенькая малышка Венси умерла от чахотки, а ее муж заразился от нее. Потом мой милый Ник, который всегда бродил по улицам о чем-то задумавшись, не обратил внимания на крик «Поберегись!». Его затоптал конь храмовника. У меня остался только Конанд, он помогает мне в торговле. Его жена Элспи принесла нам много детей. Так что сейчас у меня двенадцать внуков, и еще один на пути, чтобы была чертова дюжина!

Наверху сжался в комочек третий мальчик. Он был моложе бойкой парочки, которую они видели внизу. Малыш прикрыл голову сплетенными руками. Услышав шаги, он не поднял головы.

— Джилли! — воскликнул дед. — Парень, что ты тут делаешь?

Ребенок с облегчением взглянул на деда.

— Я думал, что за мной пришел великан с мешком, полным змей, — дрожащим голосом прошептал он. — Хэрри и Тоби сказали, что он явится сегодня и заберет с собой всех маленьких мальчиков, которых ему удастся поймать.

— Я им надаю как следует по заднице, — сказал Джозеф, ласково погладив лохматую головку внука. — Великан сегодня не явится. Но ты не бойся, если он даже и придет, я с ним справлюсь. Не волнуйся, мой малыш Джилли. Я срублю ему голову так же легко, как срывают головку мака!

— Да, дедушка, я тебе верю. Но я боялся, что великан сможет меня сразу поймать.

— Беги вниз и поиграй с Хэрри и Тоби. Мои внуки не должны бояться великанов.

Он ласково подтолкнул мальчика к лестнице.

— Это Гилберт, второй сынок моей Венси. Он обычно очень веселый и шустрый паренек. Вы заметили, что я не сказал, что вообще не бывает великанов, которые охотятся за маленькими мальчиками? Пусть он думает, что они существуют. Если он станет опасаться великанов, жизнь будет для него более острой.

Они вошли в комнату, расположенную в задней части дома. Половина помещения была занята мешками с зерном и семенами, занимавшими все пространство до потолка. В другой стояла огромная кровать. Джозеф заметил, что Уолтер был поражен размерами кровати, и объяснил ему, что он ее сделал сам.

— Жена умерла несколько лет назад. Если бы она была жива, то помогала бы управляться с внуками. Их становилось все больше, и я не знал, что с ними делать. Я построил еще две такие кровати. Шесть мальчиков спят на этой постели — Хэрри, Тоби, Джозеф, Тимоти, Джилли и малыш Джон Простофиля. Другая стоит в нижней комнате, и на ней спят шесть девочек. Какой же стоит шум, когда они все укладываются спать!

— Но я видел только мальчиков, — заметил Уолтер, — и Даже подумал, может, у вас нет внучек!

— Что ты! У меня есть полдюжины маленьких болтушек! Они сейчас учатся шитью, а когда закончат, начнут порхать, как стайка хорошеньких бабочек!

Джозеф извинился, что ему приходится хранить зерно прямо в доме, и начал передвигать мешки, пока не нашел небольшой мешок в самом низу. Он поставил его у кровати. Джозеф раскрыл складной нож, который носил на поясе, и положил его рядом с мешком.

— Я придумал, что лучше всего хранить секрет именно здесь, — довольно улыбнулся Джозеф. — Четыре года назад милорд Рауф дал мне кое-что на сохранение, я это спрятал в зерне, и никто ничего с тех пор не видел. Ты найдешь здесь то, что я должен был передать, когда настанет время. Уолтер из Герни, распори мешок. Не бойся. Потом мои парни соберут зерно.

Он еще раз подмигнул юноше и покинул комнату. Уолтер слышал, как он сказал малышам:

— Ребята, не стоит так шуметь.

Содержимое мешка рассыпалось на кровати, и Уолтер нащупал в зерне небольшой мешочек. Он был сшит из бархата и крепко завязан кожаной тесемкой. На нем был вышит крест Булейра. Юноша приподнял мешочек и услышал звон металла. Он опустил мешочек на квадратики покрывала и несколько секунд глядел на него сияющими глазами.

— Четыре года назад! — прошептал Уолтер. — Отец, ты позаботился обо мне еще четыре года назад!

Юноша понимал, что в мешочке находилось золото, но в этот момент его не интересовал размер неожиданного дара. Он гордился тем, что отец его не обидел, и его перестали обижать чисто символические подарки и желание отца отдать его на службу королю. Почему отец решил таким образом обеспечить его будущее, оставалось для юноши неясным, но теперь это не имело никакого значения.

— Он старался обо мне позаботиться, — снова и снова повторял Уолтер. Глаза его сверкали оттого, что теперь он был уверен в отцовской любви. Ему показалось не важным разочарование, которое он почувствовал, выслушав условия завещания. И юноше было стыдно, что он так долго горько осуждал за это умершего отца.

Когда он развязал тесемку, из мешка плавно полились золотые монеты. Фунты новые и сияющие, с ровными краями. Десять, двадцать, великое множество. Они гордо позванивали и, казалось, подмигивали ему золотистыми лучиками обещания безопасности и богатства. Уолтер попытался сложить монеты кучками по десять штук, но у него так дрожали пальцы, что кучки разваливались и ему приходилось все начинать сначала. Прошло какое-то время, прежде чем все монеты были сложены в кучки и пересчитаны. Четыре сотни фунтов! Это целое состояние!

Уолтер не сомневался в том, как он распорядится деньгами. Но он позволил себе немного помечтать. Он вообразил себя на прекрасном коне с богатой упряжью, на котором ему было бы не стыдно предстать перед Ингейн. На шляпе развевался пышный плюмаж, а в руках он держал прекрасный меч. Шпоры позвякивали во время движения коня.

Уолтер представил, как он без позволения входит в кабинет деда и им не будет нужен Вилдеркин, чтобы вести прямой разговор. Он выкладывает на стол деньги, чтобы возможно было выкупить некоторые земли Герни. Уолтер поклялся, что обязательно так и сделает, но сейчас он не посмеет возвратиться в Герни, придется действовать по-иному.

Уолтер так погрузился в приятные мысли, что не заметил, как внутренняя дверь немного приоткрылась и показался маленький мальчик, который изучал его сквозь щелочку. Потом малыш тихонько закашлялся, и Уолтер посмотрел на него.

— Так, и как же тебя зовут?

— Я Джон, самый младший из всех, меня называют Джон Простофиля.

— Старшие тебя не обижают? Они с тобой не играют, потому что ты младше всех?

— Да, они со мной не играют. — Потом малыш гордо тряхнул головкой: — Они ко мне хорошо относятся, только когда дедушка рядом. Он им может как следует надавать, если они не позволят мне играть с ними. Иногда он разрешает мне сидеть рядом с собой за столом и тогда дает самые лучшие кусочки. Я считаю, что он меня любит больше всех остальных ребят.

— Джон, тебе не стоит так думать. Твой дед такой человек, у которого не могут быть любимчики. Он очень справедливый и честный. Джон, ты не сбегаешь вниз и не попросишь подняться сюда твоего дедушку и моего друга?

Когда Тристрам и Джозеф вошли в комнату, Уолтер показал им золото, лежащее на кровати.

— Это мое наследство, — гордо сказал он. — Оно хранилось здесь четыре года, и его берег самый честный человек на свете. Мой отец знал, что делал, когда отдавал его Джозефу!

Джозеф был поражен тем, как Уолтер нахваливал его.

— Милорд Рауф всегда мне доверял. — Затем Джозеф прочистил горло и добавил: — Наверно, вам интересно, почему он так сделал? Уолтер из Герни, тебе следует знать, что его жена никогда не давала ему забыть о том, что после возвращения с войны именно ее золотом были оплачены все его долги. Ей были известны условия его завещания, и она никогда бы не согласилась, если бы он решил тебе что-то оставить. Отец твой был слабым человеком, и он… он боялся вспышек ее гнева. Он сэкономил эти деньги потихоньку от нее.

— Джозеф, мне нужно написать расписку в том, что я получил деньги.

Джозеф рассмеялся:

— Перо и чернила? Но я всего лишь бедный торговец зерном, а не клерк.

Тристрам не сводил взгляда с кусочка золота.

— Уолт, это целое состояние. Я мало разбираюсь в денежных делах, но мне кажется, что на это ты сможешь купить весь Булейр!

— Нет. Но мне кажется, что этих денег хватит, чтобы выполнить мой план. Джозеф, как ты считаешь, могут ли два человека на эти деньги добраться до Китая?

Бывший слуга отца был ошеломлен:

— До Китая? Юный сэр, ни один христианин никогда не отправлялся так далеко. Это самое огромное расстояние, а по дороге могут встретиться огнедышащие драконы и злые волшебники.

— Придется пренебречь драконами и волшебниками, но нам хватит на дорогу?

Джозеф спокойно кивнул головой:

— Конечно, на эти деньги можно отправиться в любую часть света. Но вам следует быть осторожнее, чтобы никто не подозревал, что вы везете с собой золото. Грабители есть везде, а люди Востока так коварны и хитры! Могу поклясться, что их нужно бояться больше, чем драконов!

Уолтер обратился к Тристраму:

— У меня созрел план, и мне хочется воспользоваться этим золотом, чтобы заработать огромное состояние. Это сделать лучше всего в сказочном Китае. Трис, мы оба можем заработать деньги. И к тому же я хочу повидать чудеса Востока! Эту мысль мне внушил великий человек Оксфорда — Роджер Бэкон. Мы должны познать тайны Китая и привезти их с собой в Англию. Здесь Роджер Бэкон знает, как их можно будет применить на практике. Мы станем знаменитыми людьми. Ты, наверно, догадываешься, что у меня есть и еще одна причина, чтобы отправиться в путешествие. — Уолтер помолчал. — Ну, Трис, ты поедешь со мной?

Тристрам недоверчиво смотрел на юношу.

— Уолтер, это долгое путешествие. Мне хотелось бы знать, Уолт, понимаешь ли ты до конца, что ты задумал? — Он улыбнулся. — Ты думаешь, что я отпущу тебя одного в такое путешествие? Нет, Уолт, я отправился бы с тобой, даже если за душой у нас не было ни единой монетки! Уолтер радостно хлопнул его по спине:

— Верный друг. Я ведь знал, что ты мне не откажешь. Я ни секунды не сомневался в твоем ответе. — Потом он начал поддразнивать Триса: — Ну ты и идиот. Ты всегда готов на любой риск и не думаешь о том, что это тебе принесет и как защитить себя от всяческих бед. Хорошо, мы отправляемся в путешествие вместе. Дорогой Тристрам, твой большой лук поможет нам устлать всю дорогу в Китай скелетами драконов!

— Я вижу, что вас не отговорить, — заметил Джозеф. — Пора поесть. Вы должны мне оказать честь и отведать нашей еды. Но предупреждаю, что еда самая простая и вокруг будет страшный шум. Двенадцать молодых языков никогда не перестают болтать.

— Но мы тебя тоже должны предупредить, — заявил Уолтер, — что не страдаем отсутствием аппетита и не ели уже три дня. Мы вполне можем у вас здесь все подчистить, а у вас и так слишком много ртов, которые нужно кормить. Джозеф, я понимаю, что вам приходится нелегко. Мне бы хотелось оставить каждому по золотой монете. Что ты на это скажешь? Ты так долго хранил для меня эти деньги.

— Нет, нет! Я горжусь этим, милорд Уолтер. Нет, я вполне нормально зарабатываю, занимаясь торговлей зерном. Когда я умру, для каждого из внуков кое-что останется. И еще у них останется наше честное имя. О чем еще можно мечтать?

Наступила тишина.

— Да, у них останется честное имя! — воскликнул Уолтер. — Джозеф, мне кажется, о большем они и не могут мечтать. Я прекрасно знаю, как бывает мучительно, когда не имеешь честного имени.

Юноша расчувствовался и начал рассказывать об истинных причинах его грандиозных планов, о которых он вначале умолчал:

— Я помню, как меня всегда называли Ублюдком и относились так, как будто я ничего не чувствовал. Мой дед никогда не разговаривал со мной. Я видел отца всего три раза, и мне не позволили проводить его до могилы. Трис, ты видел, как обстоят дела в Оксфорде и с чем мне пришлось там сталкиваться. Я отправляюсь в Китай, — страстно продолжал юноша, — потому что только так мне удастся все переменить. Говорят, что Китай — это богатая страна, можно подбирать на улицах золото. Очень скоро я смогу вернуться с полными карманами золота. У меня будет не только золото, но и рубины и изумруды! Я стану знаменитым, и люди будут относиться ко мне с уважением. Они перестанут надо мной смеяться и называть меня Ублюдком! Я куплю себе землю и получу уважаемое имя. Может даже, я поеду домой, чтобы потребовать себе девушку, которую люблю, — добавил Уолтер помолчав.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Тристрам отвернулся, но было понятно, что он сочувствует своему приятелю. Уолтер поднял сумку, которую положил на кровать, и вытащил оттуда кубок.

— До отъезда мне нужно еще кое-что сделать. Я должен послать деньги в Герни, чтобы там хорошо ухаживали за матерью. Джозеф, ты мне поможешь? Мне не стоит появляться в Лондоне или Герни. — Он осторожно положил кубок на постель.

— Я никогда в жизни не видел более прекрасной вещи! Вы только посмотрите, какая тут искусная работа. Кубок очень старый, и я уверен, что его изготовили на Востоке. — Джозеф осмотрел кубок, он заметил, что на нем укреплены небольшие рубины и изумруды и что горлышко украшено богатой резьбой и чеканкой.

— Как ты думаешь, сколько он стоит?

— Мне кажется, очень дорого, — ответил Джозеф. — Но вы же не собираетесь его продавать?

Уолтер покачал головой:

— Конечно нет. Отец завещал кубок мне. Но его невозможно везти с собой. Может, мне отдать его под залог на хранение какому-либо из купцов из Ломбардии? Джозеф, ты не можешь поинтересоваться, сколько мне могут за него дать?

— Конечно, я постараюсь как следует поторговаться. Вы хотите, чтобы полученные деньги я отправил в Герни?

— Сначала ты оставишь для каждого из твоих внуков по десять шиллингов. Джозеф, я настаиваю на этом. Нужно, чтобы мать узнала о моих планах, но я не могу появиться сейчас дома.

— Вам будет лучше отплыть не из Лондона, а из другого порта, — посоветовал Джозеф. — Мой кузен торгует с французами. Он отплывает из Портсмута в Брест. Я попрошу, чтобы он доставил вас во Францию.

Уолтер его поблагодарил и улыбнулся Тристраму:

— Кажется, мы уже готовы к путешествию. У тебя при мысли об этом сердце не бьется сильнее? Мое готово выскочить из груди, а ноги рвутся маршировать под мелодию «Старика с гор». — Он вытащил кожаные сапоги из сумки и поднял их вверх. — Этот подарок отца я возьму с собой и надену сапоги, когда буду при дворе Хубилай-хана.

3

Было уже темно, когда Уолтер посетил священника, который отвечал за казну в колледже Святого Фрайдесвайда. Он оставил Тристрама на постоялом дворе на окраине города, надеясь быстро покончить со всеми делами.

— Уолтер из Герни, — сказал отец Франциск, не спеша проверяя бухгалтерские книги, — у вас баланс в девятнадцать шиллингов и семь пенсов. Это немалые деньги, молодой человек. Вы хотите забрать все?

— Да, отец Франциск, я покидаю Оксфорд, — ответил Уолтер.

— Так всегда бывает, — вздохнул священник. — Смерть вашего отца графа изменила ваши планы. Когда у человека появляется собственность, он считает, что дальше ему учиться ни к чему. Нам приходится надеяться на младших сыновей и бедных карликов, желающих повыше подняться в обществе. — Он строго посмотрел на Уолтера: — Сын мой, оставайтесь скромным и благоразумным теперь, когда выходите в огромный мир.

Уолтеру стало полегче на душе, когда он отправился по второму делу в этом сером городе, который был так мил его сердцу.

Какая-то женщина показала ему путь к Южному мосту, где жил Роджер Бэкон, а потом быстро перекрестилась и пробормотала молитву. Юноша подумал о том, что место, где жил этот человек, имело запущенный вид. Дом полуразвалился, и юноше казалось, что на него сквозь темные глазеющие окна смотрят подозрительные глаза.

Его стук разнесся странным эхом по темной башне, ему пришлось постучать еще раз, прежде чем он услышал приглашение:

— Входите, входите!

Винтовая лестница была вделана в толщу каменной стены. Юноша чего-то подождал, а потом начал подниматься.

Уолтер был уверен, что все слухи об отце Бэконе были сплетнями старых бабок, но все равно вздрагивал при каждом шорохе и побоялся поднять глаза вверх в темноту, где растворялись сверкающие звезды.

Как только он вошел в комнату, из которой послышался голос, у него сразу отлегло от сердца. Роджер Бэкон сидел в кресле, и перед ним лежала рукопись. На тарелке была еда — кусок хлеба, большая луковица и маленький ломтик сыра. Комната была такой же пустой, как келья. Там стояло кресло, на котором сидел хозяин, в углу — складная постель, застланная соломой, а у стены — шкафчик. В нем было полно книг и манускриптов. Уолтер внимательно взглянул на книги, потому что такое количество их ошеломило даже студента Оксфорда.

— Итак, сын мой?

Уолтер в первый раз видел Роджера Бэкона вблизи. Его поразило благородство его лица. Оно было настолько необычным, что можно было назвать его прекрасным. Конечно, дело было не в правильности его черт. Нос священника был кривым, над ним нависал удивительно высокий лоб, а губы были поразительно изогнуты. Уолтер решил, что самыми прекрасными в его лице были глаза — большие и темные. Это были удивительные глаза. Они притягивали к себе и держали в своей власти. В лице этого странного священника не было ничего чисто английского, оно не походило на лицо обычного человека. Казалось, что его место было среди мудрецов, проделавших удивительное ночное путешествие на верблюдах, или среди людей, которые принимали участие в совещании на горе Олимп.

— Две недели назад я присутствовал на ваших занятиях, хота и не являюсь вашим студентом. Я запомнил все, что вы нам рассказывали, особенно о Китае. Я хочу вам сказать, что отправляюсь туда.

— Сын мой, тебе известно, что ни единый человек, посмевший туда отправиться, до сих пор не вернулся? — Вопрос прозвучал очень строго, но потом Бэкон так славно улыбнулся, что Уолтер немного расслабился.

— Я уверен, что мои длинные ноги смогут привести меня обратно домой, — ответил Уолтер.

Бэкон о чем-то задумался.

— Когда мне было столько же лет, сколько и тебе, я сам мечтал о том, чтобы отправиться в Китай. Мне до сих пор этого иногда хочется, хотя я твердо уверен, что никогда не смогу повидать эту страну. Если бы я владел магией, которую мне приписывают люди, — у него засверкали глаза, — я бы использовал ее власть, чтобы перенеслись через моря и пустыни и сразу бы очутиться в Китае. Как было бы чудесно узнать все секреты из уст мудрецов!

Уолтер предложил ему:

— Может, мне попытаться узнать для вас то, что было бы вам интересно?

— Сын мой, почему ты решил рисковать собственной жизнью? Мне кажется, что ты знатного происхождения и у тебя впереди может быть много интересного. Наверно, в Англии тебя ждет спокойная и обеспеченная жизнь!

— Наоборот, моя жизнь может очень быстро закончиться, и это будет неприятный конец.

Уолтер рассказал Бэкону о событиях, произошедших в Булейре, и даже повторил свои слова, когда он отказался служить королю.

Бэкон очень внимательно слушал его.

— Мне мало что известно о нашем молодом короле, — наконец сказал он. — О нем говорят, что он совершает множество разных ошибок, но он тебе не простит этих слов, когда узнает о них. Я согласен, что тебе хотя бы на время стоит покинуть королевство. — Бэкон немного подумал, а потом продолжил: — Действительно, если ты покинешь Англию, почему бы тебе не отправиться в Китай? Дорога на Восток не более опасна, чем пути-дороги в Европе. Конечно, неприятно говорить об этом, но самые опасные разбойники — в христианском мире. Не надо забивать себе голову драконами и шестиглавыми чудовищами. Их просто не существует на свете.

Бэкон встал с кресла и отправился к шкафчику. Он пошарил за книгами, и послышался звук отодвигающейся панели. Из тайника монах достал карту.

— Я уверен, что ты ожидал чего-то другого, — заметил монах, расправляя карту на колене. — Ты, наверно, думал, что я тебе покажу восточные магические книги, при виде которые непосвященных настигнет смерть. Какая глупость! Как могут буквы, самое большое достижение человечества, вызывать смерть? Я никогда не видел подобных книг и сомневаюсь, что они существуют на самом деле. Я уверен, что Симон Маг и Мерлан просто дурили людей. Мне известно, что люди думают, будто я провожу время, сжигая желчные пузыри рыбы вместе с деревом алоэ, из-за чего могут возникнуть землетрясения и тому подобные вещи. Сын мой, я занимаюсь наукой, интересуюсь только доказанными фактами. Если ты хочешь мне как-то помочь, выбрось из головы всяческую чушь. Мне не нужны заклинания и разные волшебства Востока, меня интересуют практические открытия, сделанные там, и как их использовать. — Бэкон наклонился вперед, и глаза его загорелись удивительным огнем. — Я уверен, что многие дурные вещи, которые происходят на свете, — например, жестокость, грязь, неграмотность — могут со временем быть вылечены с помощью знаний, которых можно добиться, изучая закону природы. Мирские беды нельзя излечить иным способом. Давай я покажу тебе карту, — более спокойным тоном добавил Бэкон. — На ней отражен известный и изученный мир Востока, начиная от Константинополя до земли Престера Джона, которая, как считают, граничит с Китаем. Здесь отмечен лучший маршрут туда: от Антиохии до Вавилона, а затем в Ихлан, который обычно называют Персией. Далее путь идет в жаркие страны к северу от Снежных гор. Я дам тебе эту карту, потому что она одна из самых точных карт, существующих в настоящее время, хотя ее рисовали руки мусульманина. — Он улыбнулся. — Как религиозные верования могут сделать нас слепыми к истине! Люди Востока — язычники, и поэтому нам кажется, что они не могут лучше нас владеть искусством рисовать точные карты. В рамках своих знаний они действительно очень точны. С другой стороны, мы, христиане, изготавливаем карты, как сказочники изобретают сказки для детей. Меня могут до конца жизни продержать в темном подземелье за подобные слова, сын мой!

Карта была нарисована на плотном пергаменте. Она была старой, но прекрасно сохранилась. По ней было легко проследить линии шелкового пути, «географические» пункты были четко отмечены. Уолтер с благодарностью сложил карту и спрятал ее под тунику.

Роджер Бэкон наклонился вперед и внимательно посмотрел на юношу. У него опять поменялось настроение.

— Я могу прочесть по твоему лицу, — тихо сказал он. — Теперь я уверен, что ты доберешься до Китая и тебе удастся вернуться назад. Сын мой, тебя ждет удивительная судьба! — Казалось, что он вглядывался в далекое будущее. — Перед моим взором такое синее небо, которого я никогда в жизни не видел. Это синева, пронизанная отблеском огня. На троне сидит человек, его несут четыре слона. Тысячи людей с мудрыми и серьезными лицами следуют за ним. Я ясно вижу тебя. Ты едешь верхом на низенькой лошадке, и на поясе у тебя кривая сабля. На шее на цепочке висит роскошный камень. Я вижу удивительные храмы и слышу звон отдельных колоколов.

Уолтер тоже начал приходить в возбуждение. Он слушал Бэкона затаив дыхание, а монах продолжал, волнуясь, повествовать о странных видениях, мысленно представавших перед ним. Он описывал поразительно яркую страну, где жили странные люди, и воображал все новые сцены и звуки.

Через некоторое время голос угас. Роджер Бэкон вздохнул и провел рукой по лицу, а потом выпрямился в кресле.

— Я не помню, что я тебе рассказал. У меня иногда случаются подобные припадки, и я не могу объяснить, что все это значит. Может, все, что я видел, — это правда и ее мне позволил увидеть мудрый Бог, который сам ограничил наши чувства, чтобы мы могли постигать только близкие предметы и события. Но это может оказаться полной чушью, похожей на пузырьки пены, возникающей, когда корабль разума начинает подымать якорь. Я уверен только в одном: этот мой удивительный дар, проявляющийся так редко, не связан с детской магией заклинаний, произносимых над горящими кишками лягушек и разных душистых трав, собранных в полнолуние.

Он опять провел рукой по глазам и заговорил нормальным голосом:

— Теперь, сын мой, мы должны потолковать о более практических вещах. Присоединяйся к моей скромной трапезе, и пока мы будем есть хлеб с луком, я объясню, что тебе следует узнать, когда ты достигнешь царства Хубилай-хана.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 5. АНТИОХИЯ

1

Два высоких англичанина решили не ехать в Иерусалим на мулах и ослах, как это делали многие пилигримы, памятуя о том, как прибыл туда Иисус. Прежде чем вступить в Святой Город, они зашли в конюшню. Там можно было за высокую цену взять напрокат лошадей. Уолтер узнал, что хозяин конюшен был греком, и юноше захотелось проверить свое университетское знание классического языка на простом человеке. Кроме того, может, грек поможет друзьям и подскажет им дорогу в Китай. Уолтер страшно обрадовался, когда стало ясно, что он может объясниться на греческом.

Узнав, что они собираются отправиться на Дальний Восток по морю, грек покачал головой.

— Гораздо быстрее и безопаснее добираться по суше, — сказал он. — Послушайтесь моего совета, молодые люди, и отправляйтесь к Антемусу из Антиохии. Он вам может помочь. — Глазки у него предательски замаслились. —и Не забудьте ему сказать, что вас послал Александр с Дороги Йоппа.

— Он, наверное, сдерет с нас очень много?

Хозяин лошадей так громко захохотал, что группа пилигримов, медленно продвигавшаяся по пыльной дороге, повернула к ним головы.

— Антемус живьем снимет с вас кожу, — радостно захихикал он.

— Тогда зачем вы нас к нему посылаете? Мы бедные люди, и у нас нет денег, чтобы набивать ими кошелек этого Антему-са из Антиохии.

Грек показал на стену, где большими красными буквами было написано двойное «А».

— Это место принадлежит Антемусу, — объяснил он. — Мне ничего не достается из прибылей. Когда вы прибудете в Иерусалим, то на многих стенах увидите знак «АА». Такие знаки можно встретить и в окрестностях города. Я уверен, что если бы он посмел, то приказал бы написать свои буквы и на Гробе Господнем. Вы увидите эти метки на переметных сумках на верблюдах каждого каравана, пересекающего пустыню. Антемус, — он плотно сцепил руки, — контролирует торговлю с Востоком также крепко, как я сжимаю руки. Он самый богатый человек в мире! Уолтер засмеялся:

— Тогда нам следует держаться подальше от хватки вашего жадного Антемуса.

Грек беспрестанно покачивал головой, выражая этим восхищение, зависть и страх.

— Вам придется идти к нему, хотите вы этого или нет. Иначе вам никогда не удастся добраться до далекой земли. Вместе с его караваном можно безопасно достичь любой точки, потому что он пользуется влиянием во всех странах. К тому же он платит откуп бандам грабителей в пустыне.

— Мы с другом готовы подвергнуться опасностям, — заявил Уолтер. — Мы понимаем, что добраться до Китая будет не так легко, как доехать до Оксфорда. Мы обязательно найдем купцов, которые доставят нас туда за разумную плату.

Грек отрицательно качнул темноволосой головой:

— Мой совет вам, юные пилигримы: даже не пытайтесь найти никого другого. Если вы не желаете принимать условия Антемуса, отправляйтесь домой, предварительно поклонившись святыням города. — Он ухватил Уолтера за рукав, как бы стараясь убедить его. — Если вы присоединитесь к кому-то, вам не удастся далеко уйти. Он об этом позаботится. Ночью вы услышите дикие крики, и банда страшных дьяволов пустыни обрушится на ваш лагерь. После этого вы уже никогда и ничего не услышите!

— Кажется, вы твердо решили заработать на нас свою долю прибыли!

Но хозяин конюшни не обратил внимания на упрек:

— Если вы к нему пойдете, он мне даже не скажет доброго слова. Послушайте меня. Как вы думаете, что случится с тем неразумным, который решит давать напрокат коней, как это делаем мы? Когда-нибудь утром его найдут с перерезанным от уха до уха горлом. Если вы покупаете священные реликвии в Иерусалиме, то можете быть уверены, что доходы от этого осядут в карманах моего хозяина. — У грека резко искривилось лицо. — Это такой отвратительный гад! Но всем приходится обращаться к нему.

— Хорошо, — сказал Уолтер, помолчав. — Я могу вам обещать только одно — что мы отправимся в Антиохию и повидаем его до нашего отъезда.

— Не забудьте ему напомнить обо мне, — еще раз сказал грек. — Похоже, в последнее время он мной недоволен.

2

Вход во владения Антемуса был весьма внушительным. Уолтер остановился на зеленых мраморных ступенях и сказал Тристраму:

— Возможно, через этот портал мы входим с страну великих приключений.

Тристрам с трудом выдерживал жуткую жару Востока. Его лицо стало напоминать сморщенную обгоревшую кожаную маску. Красивая куртка лучника была настолько грязной и пыльной, что нельзя было определить ее первоначальный цвет. Петушиное перышко на шапочке поникло, и девиз на перчатках стал почти неразличим.

Тристрам не был настроен так уверенно, как Уолтер.

— Я вынужден повторить, что сомневаюсь, стоило ли нам появляться здесь. Человек, который добывает деньги, спекулируя на святынях, кажется мне очень дурным.

— Если мы с ним не свяжемся, то у нас не будет шансов достигнуть Китая. Он, наверное, снимет с нас подвязки, но все равно надо попробовать. Что касается самого Антемуса, он, наверно, редкий негодяй, но в нем должны быть черты гения.

Тристрам недовольно покачал головой:

— Уолт, он явно слуга дьявола, и тем, кто с ним имеет какие-либо дела, становится очень худо!

Друзья постучали, и перед ними открылась дверь. Их встретил небольшого роста человек с жидкими усами. В носу у него было украшенное драгоценными камнями кольцо. На голове надет красный тюрбан и не очень чистая туника, завязанная на шее огромным бантом.

Он обратился к ним на непонятном языке. Потом попробовал второй язык — с тем же результатом. Мужчина покачал головой и сделал третью попытку на латыни:

— Юные господа, что вы желаете?

Тристрам плохо знал латынь, и объясняться пришлось Уолтеру:

— Мы желаем поговорить с Антемусом из Антиохии. Мы прибыли с Запада и хотим попасть в Китай. Может, он поможет нам отправиться туда с одним из его караванов.

— В Китай! — Глаза у человечка стали совсем круглыми, и в его лице появилось нечто кошачье. — Это просто поразительно. Я сам собираюсь в Китай. Вы — христиане, и мы должны путешествовать вместе. — Выражение его лица изменилось, и он добавил серьезным тоном: — Но я — священник-несторианин, отец Теодор из Исфахана. Я понимаю, что вы можете меня воспринимать с неприязнью и неодобрением.

Юноши с недоумением взглянули друг на друга. Им было известно, что несторианство — это азиатская ветвь Святой Церкви, а больше они ничего не знали. Они не успели задать ни одного вопроса — отец Теодор пригласил их войти внутрь и приказал потному черному великану закрыть двери.

— Вы нас презираете, — продолжил он, униженно покачивая головой. — Это правда, что мы имеем семь тайн и не поддерживаем целибат. У некоторых из нас есть даже несколько жен. Вы должны понять, — быстро добавил священник, — у меня самого нет жены. Не то чтобы я верю в целибат священников. Нет, нет, я просто следую собственным принципам. Можно сказать, что до сих пор ни одна молодая девица не привлекла моего внимания.

Они стояли в саду, изуродованном и затоптанном копытами верблюдов. Сейчас он был пуст, но ноздри неприятно щекотал сильный животный запах. Уолтер разглядывая высокую арку входа во дворец, красивые плитки пола и хрустальный шар, раскачивающийся на золотой цепи, и размышлял о контрасте между внешней красотой и коммерческой приниженностью двора.

Отец Теодор задал им вопрос:

— Правда, что истинным желанием последних крестоносцев было не стремление освободить Гроб Господень, а набраться силы и разрушить Несторианскую церковь?

— Единственная цель крестовых походов, — заявил, смеясь, Уолтер, — выбить мусульман из Иерусалима. Почти никто из тех, кто был крестоносцем, ничего не слышали о несторианстве.

Они вошли в огромный зал. Он был таким пустым и высоким, что каждый звук отдавался эхом. Отец Теодор невольно понизил голос.

— Но многие говорят абсолютно другое. Мы наслышаны об амбициозных планах ваших пап. Но им не удастся их осуществить. Мы ближе к святой правде, чем вы, и нас никогда не смогут разгромить. — Отец Теодор помолчал, а потом добавил: — Я попрошу, чтобы вас принял Кирьос Антемус. Я служу у него толмачом и знаю многие языки. Поймите меня правильно, таким образом я пытаюсь побыстрее добраться до Китая. Моя миссия состоит в том, чтобы проповедовать там истинную веру.

Нижний этаж дворца был полностью отдан под торговлю. Они миновали покои, заполненные различными грузами и товарами. Там были всевозможные панцири и кольчуги, а также оружие, начиная от крепких кожаных щитов монгольских всадников до огромных сверкающих мечей и сабель. Они были настолько острыми, что могли перебить любую кость, их изготавливали в Дамаске. В комнатах хранились хрупкий восточный фарфор, обливные из красной глины изделия пустынь, выделанная кожа из Марокко, позолоченные служебники, драгоценные четки и католические требники, реликвии из святых мест. Юноши видели бесконечные кипы тончайших дорогих тканей, тяжелого бархата, струящихся шелков, в нити которых, казалось, было вплетено расплавленное золото теплых небес, велюр и парчу, настолько тяжелую, что казалось, одежды из нее могут сами стоять на полу без поддержки. Везде царил аромат приправ и пряностей, которые тешили вкус европейцев, — гвоздики, имбиря, мускатного ореха, корицы и жгучего красного перца.

Уолтер подтолкнул Тристрама и возбужденно прошептал ему:

— Это наш первый взгляд на богатства Востока! Наверное, это действительно страна молока и меда! В моей крови бушует любовь к Востоку!

Ему очень хотелось бы поподробней рассмотреть удивительные товары, но отец Теодор торопил их, продолжая болтать высоким и внятным голосом, привыкшим читать молитвы. Они подошли к большой комнате, где ожидало много народу. Это были красивые апартаменты с богатой мебелью. Эти покои походили на приемную императора. Кресла и кушетки были сделаны из бронзы и покрыты огромным количеством ярких мягких подушек. Кругом стояли столики на трех ножках, тоже из бронзы, а на них — подносы с аппетитными свежими фруктами. К потолку были прикреплены вентиляторы. Они беззвучно вращались и посылали потоки прохладного воздуха по всему помещению.

Уолтер посмотрел на крупного человека с восточной внешностью. Он сидел в кресле, которое под ним казалось хрупким и очень неустойчивым. Его борода была разделена на три части, а волосы заплетены в косички и закручены за ушами. Он уставился на вновь пришедших, и чудилось, что у него сейчас глаза выскочат из орбит от злости. На нем был великолепный костюм — пурпурная туника, вышитая золотыми нитями, пояс в форме змеи и высокие алые сапоги с золотыми стрелами по бокам.

— Это великий человек из страны маньчжу, где правят императоры Сун, — прошептал отец Теодор, заметив, с каким интересом смотрел на этого человека Уолтер. — Его пригрел Хубилай-хан, потому что он мог давать информацию во время войны против маньчжу. Его зовут Лю Чунг, а прозвище — Птица, Устилающая Перьями Гнездо.

— В Китае идет война?

Священник утвердительно кивнул головой:

— Хубилай-хан поклялся покорить всю страну. Пока ему удалось добиться весьма малого успеха. Правильно говорят, что сражаться с китайцами — все равно, что бить кулаком пуховую подушку. Вы не встречаете сопротивления, но подушка сразу принимает прежнюю форму. Поэтому великий хан послал за Баяном.

— Кто такой Баян?

— Вы не слышали о Баяне Стоглазом? — По голосу священника можно было понять, что этому никто не может поверить. — Он один из самых великих полководцев в мире. Баян — монгол. Моя страна находилась под монгольским игом много лет; он командует армиями Ильхана. Его солдаты говорят, что от него ничего невозможно скрыть — изгиб дороги через милю, пылинку на наконечнике стрелы и так далее. Поэтому его называют Баяном Стоглазым. Хубилай-хан на время позаимствовал его у Персии. Он покидает Марагу, нашу новую столицу, примерно через два месяца.

Услышав эти новости, Уолтер насторожился.

— Этот Баян поедет с большим сопровождением, не так ли? — поинтересовался он. — Он, видимо, будет двигаться очень быстро.

Отец Теодор широко развел руки:

— Да, это будет огромный караван, путешествующий по пустыне. Вскоре в Марагу отправится Антемус, забрав с собой подарки для полководца и Хубилай-хана. Они просто великолепны. — Священник помолчал, а потом тихо добавил: — Молодой человек, вы даже не можете представить, как трудно подбирать дары для Великого хана. Он требует, чтобы ему всегда дарили девять раз по девять вещей, людей и т. д. Когда дело касается красивых женщин…

— Женщин? Антемус посылает ему женщин? Стеклянные глазки священника разгорелись.

— Конечно. Такие дары Хубилай-хан ценит превыше всего. Для него собирали со всего света восемьдесят одну самую прелестную девушку. Мне повезло — удалось увидеть некоторых из них. Молодые люди, из Египта едут сказочные красавицы с загадочными и нежными, как у олених, глазами. Из Греции — нераскрытые бутоны фуксии, кусочки жидкого золота в образе гордых черкешенок, веселые быстрые стрекозки из Грузии с волшебными улыбками и красивыми пухлыми бедрами! После этого подарка Антемус получит все, о чем мечтает!

— Что может купец из Антиохии получить ценного во время войны в Китае? — спросил Уолтер. — Разве война не мешает торговле?

— Нет, нет! Антемус всегда смотрит в будущее и понимает, что будут богатые трофеи. Когда армия Баяна захватит вражеские города, ему в руки попадут накопленные веками сокровища. Антемус желает, чтобы ему позволили везде продавать эти трофеи, вплоть до крупных городов Европы. Тогда Хубилай-хан сможет оплатить ведение войны. О прибылях для Антемуса я не говорю! Молодые люди, их будет невозможно подсчитать!

Уолтер слушал его и размышлял. Затем взволнованно шепнул Тристраму:

— Мы оказались здесь в подходящее время и сможем заработать много денег. Как хорошо, что мы прежде всего решили повидать Антемуса.

Издалека прозвучали громкие удары гонга. Отец Теодор посчитал, сколько их было, и кивнул молодым англичанам:

— Я должен идти — меня вызывают. Оставайтесь здесь, я постараюсь, чтобы он вас принял, когда будет свободное время.

Юноши уселись и стали ждать. Уолтер перевел Трису, что сказал ему священник. Великан Лю Чунг не сводил с них глаз. Потом протянул руку, взял с ближайшего блюда какой-то плод и начал его поедать. Крупные красные ягоды винограда он глотал прямо с косточками. Он захватывал финики уголком губ и сразу же выплевывал косточки. Громко чавкая, жевал гранаты, персики, сливы. Через несколько минут блюдо опустело. Великан не менял выражения лица и не сводил взгляда с молодых европейцев.

Уолтер начал разглядывать других людей, находившихся в этой комнате. Он обратил внимание на женщину, сидевшую рядом с Лю Чунгом. Она было такой жирной, что казалось, стоит ей двинуться, и ее алые одежды тут же лопнут. У нее были рыжие волосы, и Уолтер подумал, что для женщины-азиатки это странный цвет волос. Широкое, как у мастиффа, лицо было густо нарумянено на скулах и свисало вниз толстыми складками.

— Трис, — шепнул Уолтер приятелю, — эта странная парочка может вполне сойти за бога войны и его спутницу — чуму.

Тристрам все время волновался:

— Мне все это не очень нравится. Армии монголов — послушные слуги дьявола. Ты хочешь отправиться с ними? Было бы лучше сражаться на противоположной стороне.

Уолтер помолчал.

— Отправимся мы с этим Баяном Стоглазым или нет, он все равно разметает армии китайцев, как ветер развевает по воздуху пустую шелуху. Почему бы нам не постараться что-то получить для себя? Мы можем это сделать, не терзая себя излишними сомнениями.

— Уолт, ты считаешь, что нам не о чем беспокоиться?

— Неужели ты думаешь, что вместо этого нам следует искать чашу Грааля? — Уолтер решительно покачал головой. — Все замки, где живут благородные рыцари христианского мира, заполнены военными трофеями. Англичане забирали их у французов. Французы — у испанцев и итальянцев. В каждом замке Европы имеются трофеи после крестовых походов, и далеко не все они взяты в городах сарацинов. — Юноша пристально взглянул на друга, как бы пытаясь его в чем-то убедить. — Мы не нарушим благородных законов, если добудем себе некоторую долю богатств из восточной страны. Мы не можем оставаться чистыми и неподкупными рыцарями… Если только на свете действительно существует подобный тип людей.

— Трис, мы должны немного подправить наше положение, и мне нужно найти средства, чтобы купить землю. — Уолтер еще помолчал, а потом добавил: — Я не собираюсь возвращаться в Англию до тех пор, пока у меня не будет достаточно денег, чтобы купить хороший дом. Я не желаю оставаться Уолтером, Ублюдком из Герни. Лучше я стану скитаться по всему миру и буду вынужден добывать деньги различными более сомнительными средствами, чем следовать за монгольскими армиями.

— Ты действительно так считаешь?

— Я постоянно думаю об этом. И дай Бог, чтобы у меня была возможность все совершить вовремя!

— Ты сильно влюблен в наследницу Тресслинга? Уолтер мрачно кивнул головой:

— Да, и помоги мне Бог. Я все время мечтаю о ней.

В дверях показался отец Теодор и поманил их рукой:

— Антемус сейчас вас примет. У него хорошее настроение. Он даже ругал меня всего лишь отвратительным блошиным мешком. Обычно он меня обзывает мерзкими именами и даже обвиняет в ужасных деяниях. Вам повезло, молодые люди, что он сегодня в хорошем расположении духа.

— Кто эта женщина? — спросил Уолтер, когда они покинули комнату. — Она мне кажется такой отталкивающей.

Красный тюрбан священника кивнул, подтверждая полное с ним согласие.

— О ней можно говорить только самое плохое. Она торгует женским телом, и Антемус нанял ее, чтобы она сопровождала девушек, которых он отправляет в подарок Хубилай-хану. Весьма сложно следить за восьмьюдесятью одной женщиной, но Хучин Бабаху может с этим справиться. Вам, наверно, будет интересно узнать, что вся партия девушек полностью сформирована. Антемус только что выбрал последнюю. Он посылает в подарок хану самую прекрасную из своих сестер.

— Сестру! — воскликнул Уолтер.

Отец Теодор с удивлением уставился на него:

— Почему бы и нет? Посылая императору свою родственницу, он оказывает ему самое большое уважение!

— Но он же отправляет ее в рабство, — продолжал протестовать юноша. — Я никак не могу поверить в то, что кто-то может совершить такую чудовищную вещь.

— Если ей удастся понравиться хану, она проживет всю жизнь как в сказке. Ее зовут Мариам, и мне известно, что она действительно красавица. Она должна понравиться хану.

— Но ее спросили, желает ли она туда ехать? Маленький священник гадко захихикал.

— Женщины всегда должны выполнять желания главы семейства. Странные у вас идеи! Для Антемуса одна сестра ничего не значит, потому что у него останется еще десять сестер! У его отца было много жен, и, кроме того, она ему всего лишь сводная сестра. — Он хитро понизил голос: — Говорят, что многие сомневаются в том, кто был ее настоящим отцом. Кажется, женщинам прислуживал раб. — Он вновь замолчал. Так обычно на Востоке начинали передавать грязные сплетни. — Это был солдат из Европы, которого захватили во время сражения у Иерусалима. Он был высоким и очень красивым, и многие женщины не сводили с него глаз. Это всем известно. Нельзя точно сказать, была ли одной из них мать девушки, но старик Александр, отец Антемуса, предпринял обычные шаги и приказал убить раба!

Юношам постоянно по самым различным поводам приходилось сталкиваться с разнящимся друг от друга западным и восточным подходом к вещам и образам мышления, и когда они вошли в покои, где их должен был принять Антемус, смешение чувств и ощущений достигло своего апогея.

Покои находились в центре дворца, и кресло хозяина стояло прямо под отверстием в крыше, откуда задувал прохладный ветерок. В остальной части комнаты стояла удушающая жара. Кресло хозяина, наверное, когда-то было троном для одного из местных правителей. На его спинке драгоценными каменьями была выложена корона. Одна ножка кресла отломалась, и его подпирала металлическая палка. Стены и полы комнаты покрывали великолепные ковры. Перед креслом располагалась стойка, на которой были вывешены образцы тканей, предназначенных для продажи.

Антемус не обратил на друзей никакого внимания. Это был весьма толстый молодой человек с круглой лысой головой и круглым же белым лицом, на котором под тяжелыми веками тускло светились темные глаза. На нем были богатые одежды. Белая туника с облегающими рукавами, расшитыми сложным жемчужным орнаментом, покрывала его от шеи до ног. Поверх туники был надет алого цвета паллий из роскошного материала. Он застегивался на шее и достигал пола. Его задняя часть была подобрана и перекинута через руку. Даже пурпурные башмаки расшиты драгоценными камнями.

В углу красивая девушка с черными как ночь волосами в жаровне жарила каштаны. Она очистила один каштан, окунула его в смесь меда и молодой корицы, потом на крохотных ножках подошла к Антемусу и осторожно положила лакомство ему в рот. Антемус, сопя от удовольствия, начал его перемалывать крупными белыми зубами.

Закончив жевать каштан, он взглянул на посетителей и что-то тихо сказал священнику, который с довольной ухмылкой перевел друзьям:

— Он спрашивает: «Что хотят от меня собаки европейцы?»

— Я немного говорю по-гречески, — вступил в беседу Уолтер. — Мы можем сэкономить время, если я стану разговаривать с ним сам.

Купец перевел на него взгляд сонных глаз.

— Удивительно, что варвар может разговаривать на единственно цивилизованном языке, — пробурчал он. — Ты кто? Наполовину священник, как этот маленький раб, низкое животное?

— Я изучал греческий в университете Оксфорда, — ответил ему Уолтер. Он произносил слова очень медленно, чтобы его было легче понять. — Мы с моим другом собираемся ехать в Китай, и нам сказали, что Кирьос Антемус посылает туда специальный караван. Мы подумали, что можем его сопровождать.

— Вы готовы много заплатить?

— Мы бедные студенты и ничего не сможем заплатить. Но мы сумеем быть вам полезны. Мой друг — великий лучник и будет помогать охранять караван.

Антемус враждебно взглянул на Тристрама.

— На сумму, на которую будет съедена пища этим огромным быком, я смог бы нанять дюжину охранников. — Он посмотрел на Уолтера: — А что ты можешь делать? Прежде чем ты дашь мне ответ, я хочу, чтобы ты понял, что каждая минута моего времени должна приносить доходы, и я их получу, даже если мне придется раздеть вас догола и в таком виде выбросить на улицу. Торопитесь, не то придется платить очень много.

— Ни один европеец не был в Китае или не смог возвратиться оттуда живым, — сказал Уолтер. — Если мы это совершим, то нас примут при любом дворе — и мы будем там рассказывать разные истории о наших приключениях. Кроме этого, мы могли бы упомянуть о разных сокровищах, которые вы желаете продавать. Я предлагаю вам, чтобы мы стали торговыми агентами перед королями и богачами в Европе.

Девушка вернулась с другим каштаном, и Антемус принялся задумчиво его жевать.

— У меня есть агенты повсюду, — ответил он. — Евреи, ломбардцы… Они все в этом хорошенько поднаторели. Что неискушенные люди, вроде вас, смогут сделать такого, что не делают опытные агенты?

Уолтер улыбнулся, поняв, что плац, о котором он подумал, когда при нем впервые упомянули во йну, уже начал будоражить ум купца.

— Неужели необходимо все выражать словами? Ваши агенты требуют от вас часть доходов. Вы станете платить нам самую малость по сравнению с тем, что вам приходится платить ломбардцам.

Антемус вытер губы пухлой белой рукой.

— У тебя на плечах рассудительная голова, молодой ястреб, но мне нужно еще подумать. — Он внезапно поинтересовался: — Какими языками вы владеете?

— Вы слышите, что я говорю по-гречески.

— Очень плохо.

— Я хорошо говорю по-латыни и по-французски и даже знаю немного арабский язык. — Уолтер подумал: «Какое счастье, что я учил языки в университете».

Антемус пустился в рассуждения;

— Вы себе представляете, сколько мне будет стоить соответствующим образом экипировать вас для визитов в королевские дворы в Европе? Прежде всего, придется дать вам множество восточных слуг, чтобы подтвердить правдивость вашего рассказа. Вам следует иметь красивую одежду и раздавать всем подарки. Все это будет стоить целое состояние. — Он стал жадно грызть третий каштан. — И все ваши обещания я должен принимать на веру!

Уолтер был занят разговором, но от него не укрылось, что девушка вилась слишком близко от него и хитро поглядывала блестящими черными глазками. Купец тоже обратил на это внимание. Он резко выбросил руку и сильно хлопнул девушку по пухлой заднице:

— Ты смеешь заигрывать с кем-то, кроме меня, наглая бездельница? Подойди и посмотри мне в глаза! Как ты считаешь, что мне представляется? Я вижу твое жирное маленькое тельце, распятое в жарких песках, и по нему ползают муравьи. Тысячи муравьев, и каждый из них желает тебя! Так я наказываю девушек, которые интересуются другими мужчинами. Так будет с тобой в следующий раз. А теперь убирайся!

Девушка, рыдая, выбежала из комнаты. Антемус продолжил расспросы:

— Откуда вы явились?

— Из Англии.

— Англия! Страна великого рыцаря Ричарда Львиное Сердце! У нас еще был два года назад ваш Эдуард Длинноногий, он расправлялся с сарацинами, как настоящий солдат. У вас, англичане, крепкие руки, но слабые головы. Интересно знать, сможет ли англичанин служить Антемусу так, как тому потребуется?

— Мы должны будем это доказать.

Купец внимательно взглянул на друзей.

— Реклама моих товаров принесет мне слишком небольшой доход, даже если принять во внимание эту игрушку, которую твой друг-переросток носит на плече. Я получу деньги другим способом. — Он покачал головой, как будто» все еще сомневаясь в правильности принятого решения. — Через несколько дней я посылаю вперед караван в Марагу. Вы отправитесь с этим караваном. Должен вас предупредить: в караване женщины, не вздумайте ими интересоваться. Весьма неприятно окончить жизнь в качестве корма для муравьев.

3

Им приказали оставаться в помещении. Антемус сейчас занимался другими делами, и друзья отошли к окну и сели. Их закрывала от остальных людей очень высокая абака — мозаичная панель.

— Ну что? — взволнованным шепотом спросил Трис.

— Мне кажется, что мы с ним договорились.

— Мы едем с первым караваном. — У Уолтера было хорошее настроение. — Трис, нам так повезло. Мы отправимся в Китай и не будем ничем рисковать. Из огнедышащих драконов нам встретился только сам Антемус.

— Я не понял ни слова из того, что он говорил, но он мне сильно не нравится. Мы можем ему доверять?

Уолтер покачал головой:

— Это жестокое, расчетливое животное. Но мне удалось его убедить, что мы ему пригодимся. А это все, что нужно для подобных ему людей.

Тристрам заерзал на скамье. Ему было неудобно высказать другу то, что он собирался.

— Уолт, я надеюсь, что ты не ошибаешься. Ты все время был не в себе с тех пор, как мы прибыли на Восток. Ты так занят собственными планами, что больше ничего не замечаешь. Даже когда мы рассматривали святыни, ты размышлял о чем-то другом. Так же было, когда мы взошли на Масличную гору и видели места, где ступали ноги нашего Спасителя. Из Иерусалима ты стремился вперед, в Антиохию, и я заметил, что ты злился, если нам приходилось задерживаться даже в святых местах. Уолт, так нельзя. Я должен сказать тебе это, хотя понимаю, что тебе это может не понравиться.

Уолтер помолчал, а потом согласно кивнул головой:

— Действительно, мне было жаль тратить время на посещение святынь. Трис, мне неловко об этом говорить, но ты абсолютно прав — я не в себе! Я не в силах сопротивляться влечению, кто-то постоянно шепчет мне на ухо: «Вперед! Поспеши! Времени мало, а вам нужно сделать так много! Ты можешь опоздать. Торопись! » И потому я думаю только об этом.

— Уолт, тебе следует немного расслабиться. Я понимаю, как велики твои цели. Но все в руках Божьих! Если тебе удастся выполнить все, что задумал, то это только потому, что Он так пожелал.

— Я все понимаю! Я повторял себе эти слова много раз, но мой внутренний голос продолжает меня подталкивать вперед.

— Ты, пожалуйста, не думай, что я тебя осуждаю. Если я и стал допытываться о монголах, так это не потому, что не желал отправляться с ними. Как ты решил, так мы и сделаем. Я тебе во всем доверяю и не стану спрашивать или сомневаться в правильности принятого тобой решения. Пойми, что я всегда с тобой согласен.

Уолтер взял друга за руку.

— Мы с тобой равные партнеры в любом начинании. Трис, ты всегда должен прямо высказывать свои сомнения. Дружище, я знаю, какая у тебя трезвая голова. Ты правда сомневаешься в правильности выбранного пути? Давай высказывайся, старина, ничего не скрывай!

Тристрам ответил:

— Меня волнует только то, что у тебя в голове и на сердце. Ты считаешь, что все планы исполнятся, если ты будешь изо всех сил стараться их осуществить. Уолт, тебе нужно немного успокоиться, и тогда я всем сердцем стану тебе помогать и отправлюсь с радостью с тобой в дальнюю дорогу. И, если понадобится, буду сражаться под командованием Баяна Стоглазого.

Тристрам внимательно наблюдал за тем, что происходило в комнате во время их беседы. Вдруг он широко раскрыл глаза от удивления. Уолтер повернулся и увидел, как через внутреннюю дверь в покои вошла девушка. Она остановилась, не сводя взгляда с толстого Антемуса, сидящего в кресле. Тристрам шепнул:

— Взгляни, Уолт. Это, наверное, сестра, о которой нам рассказывал священник. Она потрясающая красавица!

Уолтер мельком взглянул на девушку. Он продолжал обдумывать их разговор. Ему показалось, что девушка очень маленького роста. На ней был надет прямой длинный наряд. Уолтер обратил внимание на ее поразительные черты: волосы черные, кожа имела оливковый оттенок, но глаза были ярко-синими.

Антемус недовольно промолвил:

— Мариам, я не звал тебя.

— Я знаю, но тем не менее я пришла, потому что узнала, что ты собираешься со мной сделать.

Антемус громко позвал отца Теодора:

— Ты, чахлая крыса, быстро приведи сюда эту китаянку. Скорее!

Купец сердито заговорил с девушкой. Она медленно двигалась по комнате и наконец подошла к нему. Если бы Уолтер не следил так внимательно за Антемусом, чтобы лучше понять своего будущего хозяина, он бы понял, что девушка проявила удивительную храбрость перед лицом злобного братца. Она отвечала брату тихо и настойчиво, но потом протестующе повысила голос. Казалось, что девушка сейчас расплачется, но она гордо держала головку и пыталась не показывать страха.

— Пытается ему сопротивляться, — шепнул Тристрам. — Надеюсь, что она сможет его переубедить.

Насмешливое лицо Антемуса не давало повода для подобных надежд. Он нетерпеливо перебирал украшения и враждебно смотрел на сестру.

Когда отец Теодор возвратился с китаянкой, спор уже вели три человека. Было видно, что девушка испугалась ужасной внешности Хучин Бабаху и сначала даже не находила нужных слов. Уолтер заметил, как она отшатнулась, когда украшенные множеством колец пальцы рыжей женщины ухватили ее за плечо. В этом не было ничего удивительного: маленькие блестящие глазки на широком раскрашенном лице спокойно оценивали девушку, словно рабыню во время рыночных торгов.

Разговор шел на незнакомом Уолтеру языке. В нем было много горловых звуков, и позже он узнал, что это смесь языков, используемая людьми из караванов во время путешествий по Азии.

Девушка опять повысила голос. В ответ на слова китаянки она воскликнула что-то — тут и без перевода было ясно, что она выражает несогласие. Хучин Бабаху сказала ей что-то, что означало «Да! Да!». Девушка отрицательно замотала головой, а китаянка разразилась страстной и длинной тирадой.

Антемусу все надоело.

— Хватит болтать, — сказал он по-гречески. — Я уже все решил. Отправляйся к себе и будь готова к отъезду.

Мариам гордо тряхнула головкой и отчетливо произнесла:

— Я тоже все решила. Я никуда не поеду — лучше убью себя!

— Ты будешь мне повиноваться, несносная упрямица! — раздраженно воскликнул Антемус. Он привстал с кресла, схватил ее за плечи и начал сильно трясти. — Тебе пора понять, что я все равно все сделаю по-своему! Интересно, ты когда-нибудь поумнеешь? Ты меня понимаешь или нет?

Он разозлился еще больше и стал еще энергичнее трясти бедную девушку. Она пыталась вырваться. Но он крепко ухватил сестру за плечи.

— Пусти меня, слышишь?

У Антемуса от злости побагровело лицо, но он не разжал рук.

— Я тебя отпущу, только когда ты мне дашь обещание больше не сопротивляться, — задыхаясь прокричал он. — Не раньше.

— Неужели мы станем на это смотреть и ничего не сделаем? — прошептал Тристрам. Его рука скользнула к кинжалу, подвешенному на поясе.

Друзья не успели ничего предпринять — девушка подняла юбку, и показалась обнаженная нога в красной сандалии. Она изо всей силы ударила коленом в пухлый живот Антемуса. Он задохнулся и не мог проронить ни звука. Лицо у него побелело, и он беззвучно опустился на пол. Ноги и руки Антемуса бессильно повисли, и он стал напоминать рыбу, выброшенную прибоем на песок. К тому же Антемус ударился головой о ножку кресла и оставался без движения несколько мгновений. К тому времени, когда он пришел в себя, девушка ускользнула через внутреннюю дверь.

Отец Теодор подбежал к англичанам.

— Мне кажется, вам лучше уйти отсюда, прежде чем он придет в себя, — пробормотал он. — Подождите меня снаружи.

Приемная опустела. Молодые люди посмотрели друг на друга и засмеялись.

— Наш новый хозяин на редкость гнусный человек, — тихо сказал Тристрам. Он перестал улыбаться и взволнованно поинтересовался: — Как ты думаешь, что он с ней сделает?

— Ничего особенного, — ответил Уолтер. — Он ею слишком дорожит как ценным товаром. Если я правильно понимаю характер нашего дражайшего Антемуса, он никогда не будет портить ценных вещей.

— Она проявила силу воли, — заметил Тристрам. — Мне… Мне она очень понравилась.

— Да, она смелая девушка. Ты считаешь, что она красивая? Мне не удалось ее рассмотреть.

— Она самая красивая девушка из тех, кого я видел.

Уолтеру женская красота виделась по-другому. Он подходил к эталону с точки зрения своих представлений о прекрасной белокурой Ингейн.

— Мне она показалась слишком темноволосой, — заметил Уолтер. — И у нее весьма странная прическа… По-моему, это неженственно так коротко стричь волосы.

— А мне нравится. Может, именно так носят волосы на Востоке.

— Я заметил одну вещь, — ухмыльнулся Уолтер, — у нее очень маленькая ножка, и она знает, как ею пользоваться.

Минут через пятнадцать к ним присоединился отец Теодор.

— Антемус просто рвет и мечет, — сказал священник, вытирая пот с лица концами банта на шее. — С ним невозможно сладить, он решил сразу же отправить Мариам. Первый караван трогается утром, и вы должны быть к этому времени готовы. — Он с уважением посмотрел на Уолтера: — Молодой человек, вы, кажется, понравились Антемусу. Он уверен, что вы ему можете пригодиться, и отдал приказание, чтобы вас снарядили для путешествия. Я пока остаюсь здесь и поеду вместе с ним во втором караване. Без меня, — гордо заявил маленький человечек, — ему будет плохо. А пока я должен научить вас, как изъясняются на языке караванов. У нас есть только одна ночь, чтобы что-то вложить вам в голову.

Когда они вышли во двор, солнце уже спешно покидало небо. Англичане были поражены, как скоро тут день сменялся ночью. На увитых виноградом стенах удлинялись тени, и так было во всех знаменитых садах Антиохии. На землю опускался тихий вечер, воздух стал прохладнее. Было слышно, как в отдалении звонили колокола.

— Вам не будет трудно запомнить необходимые фразы, — сказал священник. — На этом наречии объясняются многие из тех, кто путешествует по «шелковому пути» и ведет переговоры на базарах. Правда, это наречие в последние годы сильно изменилось. Монголы правят континентом, и теперь люди стали использовать множество монгольских слов. У этого языка нет названия, но я его называю «би-чи», что означает «я-ты». — Он помолчал, а затем добавил: — В нем присутствуют и китайские слова. Вам следует знать, что северная часть Китая находится под монгольским владычеством. Уолтер сказал:

— Вам придется давать урок мне, потому что мой друг позабыл всю латынь. Я потом сам стану его учить языку караванщиков. — Он взволнованно спросил: — Что сделал с сестрой Антемус?

Священник сделал небрежный жест руками:

— Ее накажут. Антемус обязательно сделает это.

— Наказание будет суровым? Моего друга и меня очень беспокоит ее судьба.

— Вам не о чем волноваться. Антемус позаботится, чтобы ей не нанесли большого ущерба, хотя ему, конечно, хочется наказать ее побольнее. Ни одна из остальных сестер не может отправиться вместо нее. Все они толстые и очень смуглые. Антемус прекрасно понимает, что хану не нужны жирные и некрасивые женщины. Нет, нет, маленькой Мариам повезло. Ей просто сильно надерут задницу! — Он хитро ухмыльнулся: — У нее такая хорошенькая маленькая попка, круглая и мягкая, как у курочки!

Тристрам не понимал, о чем они беседуют. Он коснулся руки Уолтера.

— Я верю, что ее отец был рабом-христианином, — проговорил он. — Уолт, ты глядел ей в лицо? У нее синие глаза. Знаешь, о чем я думаю? Это, должно быть, английские глаза.

4

— Да подарит вам Бог небеса обетованные! Этот мальчишка будет вашим слугой, — сказал отец Теодор, подталкивая вперед небольшого роста парнишку с блестящим, улыбающимся черным лицом под громадным грязным тюрбаном.

Мальчишка ударил себя рукой в грудь и произнес:

— Би — Махмуд ибн-Ассулт.

— Его так зовут, — объяснил священник. — Махмуд — славный парень. Я сам выбрал его для вас. Он хороший работник и может украсть все, что вам понадобится. Он родом с берегов Красного моря, и мне кажется, что в нем есть абиссинская кровь.

— Но зачем нам нужен слуга? — спросил Уолтер.

— Вы когда-нибудь навьючивали верблюда? — начал волноваться священник. — Вам когда-нибудь приходилось привязывать его на ночь? Вы умеете воровать? Нельзя путешествовать вместе с караваном и не воровать то, в чем вы нуждаетесь. Будьте уверены, если Антемус дает вам слугу, то вам без него не обойтись. Берите мальчишку и скажите спасибо.

В мальчишке явно текла африканская кровь: нос у него был приплюснутый, губы — толстые. Его кожа была темной не только под влиянием солнца пустыни. Глаза сверкали, и он нахально стоял, уперев руки в бока, что так не вязалось с суровым достоинством кочевых племен. Казалось, что он пытался объяснить своим новым хозяевам: «Вы мне нравитесь, и я буду хорошо вам служить».

Священник похлопал по плечам Уолтера и Тристрама и громко воскликнул:

— Мастер Уолт! Мастер Тристрам! Махмуд с трудом повторил:

— Массер Уотер. Массер Твисс. — Потом он снова ткнул себя в грудь и широко улыбнулся: — Би — Махмуд ибн-Ассулт.

Отец Теодор что-то сказал ему на гортанном наречье. Мальчишка развернулся и исчез на переполненной народом площади. Они стояли возле разрушенных стен Антиохии, которые еще не восстановили после последнего нападения египетских войск. Все кругом кипело и шумело — люди готовились к выходу каравана.

Уолтер показал верблюдов, на которых были белые украшения из кожи и синие, как небо, страусиные перья.

— Значит, женщины отправятся вместе с нами? — спросил он.

— Да, все до одной. Второй караван будет двигаться очень быстро.

— А как насчет его сестры?

— Она поедет сегодня, как и было решено раньше.

— Значит, она согласилась? Священник скривил тубы:

— Ей пришлось согласиться. А вы чего ожидали? Антемус велел обнажить ее и сам отпустил ей дюжину ударов. Он приказал, чтобы на расправу смотрели все ее сестры, потому что понимал, что это унизит ее больше порки. Она не проронила ни звука.

— Что он говорит? — спросил Тристрам.

Уолтер боялся, что друг сейчас взорвется, и мрачно ответил, что расскажет все попозже.

— Ты такой угрюмый.

— Мы еще посчитаемся с Антемусом из Антиохии. Но займемся этим позже.

В этот момент вернулся Махмуд, было видно, что он был чем-то расстроен. Мальчишка напоминал побитую собаку с поджатым хвостом. Лоб у него был нахмурен, а в глазах стояла вселенская скорбь. Даже его нелепый огромный тюрбан, казалось, съежился от обиды. Он начал что-то темпераментно рассказывать священнику.

— Все обстоит так, как я и ожидал, — сказал отец Теодор. — Антемус пожадничал. Махмуд говорит, что он выделил вам старую, всю в дырах, палатку, все ваши вещи хуже, чем у последних нищих. Вам дали трех верблюдов, ужаснее которых просто не сыскать на белом свете.

— Мы не можем ни на что жаловаться, — с трудом выговорил Уолтер. — Все-таки он нам кое-что дал.

Священник насмешливо улыбнулся:

— Да, господа, он не пожелал раскошелиться. Вот ваши верблюды.

Ухмыляющийся араб вел через переполненную народом площадь трех верблюдов, держа их за поводок, протянутый через ноздри животных. Уолтер в верблюдах не разбирался, но даже он мог сказать, что это были самые больные, старые, бесполезные и злобные создания, которые когда-либо шествовали по пескам пустыни. Проводники остальных животных отходили в сторону, чтобы пропустить жалкие создания. Они радостно хлопали друг друга по спине и дико хохотали, представляя себе, как эти христианские псы будут путешествовать на них. Даже отец Теодор был доволен выходкой.

— Я их узнал, — начал насмешничать священник. — Молодые сэры, их знают все погонщики. Первого кличут Заратуштра. С виду это просто мешок гремящих костей, но он из них самый сильный. Потом следует Елена. Хотя, — мерзко захихикал коротышка, — нельзя сказать, чтобы мужчины стали за нее сражаться. У Елены есть мерзкая привычка кусать колени того, кто на ней едет. Она терпеливо ждет, когда всадник зазевается, ее зубы словно иголки, дорогие сэры. Последнего зовут Дулаху, что значит Певец. Вы будете слушать всю ночь. — Он громко заорал, подражая верблюду: — У-у-унк! У-у-унк! Вы не сможете заснуть, пока к этому не привыкнете.

Тристрам не понял ни слова, но ему все стало ясно, когда он увидел тощих и грязных животных. Он схватил лук и с треском опустил его на смеявшихся зевак. Какому-то человеку здорово досталось по ноге, он завопил от боли и, хромая, поспешил прочь. Остальные последовали его примеру, испугавшись гнева высокого белого мужчины.

— Если бы Антемус был здесь, я таким же образом наказал бы и его, — заявил Трис. Его лицо покраснело от ярости. — Уолт, неужели мы должны мириться с этим? Я предпочту идти пешком, чем ехать на этих блохастых созданиях.

— Вы вскоре перемените свое мнение, — предупредил его священник.

На площади стали появляться девушки. Они были одеты в белые наряды, их лица и фигуры скрывали густые сетки. Уолтер смотрел на них и думал, что это словно собрались афинские девушки, которых посылают на съедение ненасытному критскому Минотавру. Но молодой человек видел, что эти вскормленные в гареме девушки не были опечалены своим будущим. Они без умолку болтали и время от времени громко хохотали.

Вела девиц Хучин Бабаху. Она шагала, твердо и тяжело ставя ноги, и вертела головой во все стороны. Уолтер понял, что она ищет повод для жалоб. Рыжая остановилась и показала на верблюдов в белых уздечках, что-то сказав пронзительным голосом Лю Чунгу. Уолтер смог в ее тираде различить только два слова: «Би абаху…»

— Я хочу! Я хочу! — передразнил ее отец Теодор. — Она всегда что-то хочет. Из-за этого она заработала свое прозвище — Старуха Я Хочу! Она нас всех замучила своими постоянными капризами.

— Сестра Антемуса здесь? — спросил Уолтер. Священник кивнул головой:

— Она поедет сразу за старухой. Это самая красивая из всех девушек, и, кроме того, она — его сестра, поэтому и поедет во главе процессии. Вот она. Та самая, которая сейчас садится на верблюда.

Погонщики ругались и заставляли животных опускаться на колени, а девушки садились в седла. Было невозможно отличить одну от другой, потому что все они скрывались под густой сеткой. Уолтер с облегчением перевел дух. Видимо, девушка не очень пострадала.

Люди на площади засуетились еще сильнее. Всадник-монгол поднял руку вверх и направил коня к проему в стене, где когда-то находились ворота. Хучин Бабаху опустилась в паланкин, и процессия женщин в белом потянулась за ее лошадью. Караван тронулся в путь.

— Быстро! Быстро! — Казалось, отец Теодор заразился всеобщей горячкой. — Вы поедете в хвосте процессии, но нужно быть готовыми.

Тристрам улыбнулся другу:

— Ну, чем быстрее мы начнем путешествие, тем быстрее оно закончится! Поехали! — Он перекинул ногу через горб Заратуштры. — Мне только не нравится, что над нами потешаются эти свиньи язычники.

— Не волнуйся, Трис, — сказал Уолтер, карабкаясь на Елену и подозрительно глядя, не делает ли она попытки укусить его. — Мы уезжаем из этого города. Когда мы вернемся обратно, то будем скакать на чистокровных арабских скакунах. Думай о будущем, так будет легче все вынести!

Но это было трудное и тяжелое испытание. Зеваки подождали, пока они присоединятся к процессии, и разразились хохотом и насмешками. Они складывались пополам от приступов смеха и орали:

— Собаки! Псы!

Мальчишки собирали с земли гнилые овощи и забрасывали ими ненавистных христиан. Потом в ход пошел верблюжий помет и камни.

Уолтер нагнул голову и показал жестом Махмуду, ехавшему за ним, чтобы тот проехал вперед. В них со всех сторон летели камни, и всем троим пришлось низко склониться к горбам животных.

— Крестоносцы! Крестоносцы! — вопила толпа, приводя себя в религиозный экстаз.

Они услышали, как им кричал отец Теодор:

— Прощайте, молодые сэры. Не грустите, мы свидимся снова!

— Антемус из Антиохии, — бормотал Уолтер, — ты когда-нибудь за это поплатишься.

Глава 6. МАРАГА

1

— В лагерь пожаловал гонец, — сказал Уолтер, дрожа от холода. — Он явился от Баяна Стоглазого. Видимо, нам не удастся посмотреть Марагу.

Триетрам поднялся с сиденья в юрте:

— Что случилось?

— Мы опаздываем, а Баян желает быстро двигаться дальше. Мы должны присоединиться к его основному каравану на перекрестке дорог в нескольких милях от городских ворот и сразу начнем двигаться на восток. Гонец сказал, что второй караван из Антиохии тоже будет там к этому времени — через два дня пути. Говорят, Баян в ярости из-за того, что ему придется везти с собой женщин.

Трис начал расхаживать по юрте и бить себя кулаками, пытаясь немного согреться. Ему было трудно понимать разговор на «би-чи», и только Уолтер сообщал ему все новости во время путешествия.

— Погиб еще один верблюд. Они не могут переносить холод высокогорья. Заболели несколько девушек. А у старухи течет из носа и болит жирный живот.

— Я никогда раньше так не замерзал, — заметил Трис. Уолтер нахмурился. Нос у него посинел от холода.

— Персы считают, что вся земля поделена на семь зон с различным климатом. Сами они находятся в четвертой зоне, а она — самая идеальная. Идеальная! Две недели назад мы задыхались в пыли пустыни, а теперь того и гляди замерзнем и покончим счеты с жизнью. Но мы все равно продвигаемся вперед.

— Ты все еще хочешь ехать как можно скорее? Уолтер серьезно ответил:

— Да, меня тянет вперед.

Темнело очень быстро. И Махмуд выбивался из сил, чтобы поскорее все приготовить к отдыху.

Юрта у них была все та же — старая развалина, которую им выделил патрон, но Махмуд нашел где-то крепкие подпорки и починил каждую дырку. Он это делал днем, пока ехал верхом на верблюде Певце, и вечером после ужина. Кроме того, ему удалось где-то найти кусок ярко-синего шелка, который все монголы использовали для подкладки юрт. Правда, Уолтер и Трис не стали у него допытываться, откуда такая «находка». Но зато теперь они отдыхали с некоторыми удобствами и даже с намеком на роскошь.

Через некоторое время маленький слуга позвал их на трапезу, и англичане поспешили откликнуться на его призыв. Махмуд под халат подложил кусок ткани из верблюжьей шерсти, а в сапоги для тепла постелил соломы. Он спросил их на «би-чи», нравится ли им пища.

— Все нормально, маленький мошенник, — ответил Уолтер, а потом тихо добавил: — Ты у нас самый искусный воришка во всем караване.

Триетрам достал из котелка кусок курицы и со вздохом заметил:

— Как ты думаешь, с ней все в порядке?

— С твоей прелестной Мариам? Я о ней ничего больше не слышал.

Уолтер видел ее всего лишь однажды за две недели, после того как они покинули Антиохию. Тристраму не удалось ее повидать ни разу.

Как-то днем над линией горизонта неожиданно появился желто-серый туман. Послышались крики: «Песок! Песок!» Они раздавались со всех сторон. Все кругом перемешалось, и слуги принялись спешно ставить юрты и подгребать к ним песок, чтобы как-то защититься от бури. Помогать стали даже некоторые из девушек.

Тристрам подсоблял Махмуду, а Уолтер отправился на выручку тем, кто нуждался в этом. Облако приближалось с огромной скоростью. И нельзя было терять ни секунды. Уолтер изо всей силы забивал колья палаток тупым концом копья; казалось, что его спина сейчас переломится. Время от времени он посматривал на небо: оно потемнело перед бурей, и со страшным шумом проносился ветер. Ему никогда не приходилось видеть ничего подобного, и молодой человек сразу вспомнил все истории о таинственных и враждебных силах Востока.

Юрты для женщин были быстро поставлены и соответствующим образом защищены от натиска бури, уже готовой выплеснуть на людей свою ярость. Уолтер собирался уже бежать к себе, но тут увидел, что рядом с ним продолжает работать одна из девушек. В этот момент она взглянула на него. На ней было короткое покрывало, и молодому человеку показалось, что это была сестра Антемуса. Вместо того чтобы бежать к остальным девушкам, она что-то серьезно сказала ему. Юноша ее не понял, и тогда она заговорила на наречье караванщиков, коснулась груди и произнесла:

— Би — Мариам.

Когда он ответил: «Би — Уолтер», — девушка была поражена. Она удивленно повторила:

— Уолтер? — Было похоже, что его имя что-то для нее значит. Потом она улыбнулась и воскликнула: — Уолтер! Лун-дун! — И радостно повторяла: — Уолтер! Лун-дун!

Вокруг жутко ревел ветер, лицо кололи острые песчинки, но они продолжали смотреть друг на друга. Уолтер прокричал по-гречески, стараясь, чтобы она расслышала его в этом шуме:

— Лондон? Что тебе известно о Лондоне?

— Мой отец… — остальные звуки поглотил сумасшедший вой ветра.

Молодой человек подошел к ней поближе и, держа плащ так, чтобы защитить ее от уколов песка, спросил:

— Ты хочешь сказать, что твой отец был родом из Лондона? И его звали Уолтер?

Девушка энергично закивала головой:

— Да, да! Кто ты? Скажи мне, ты приехал из Лун-дуна?

— Я — англичанин.

Девушка приблизилась к нему и коснулась его руки. Она говорила так быстро, что Уолтер не понимал ее, но ему удалось различить одно слово: «Помоги!» Несмотря на неистовую песчаную бурю, она откинула покрывало, и Уолтер заметил, что глаза у нее полны слез. Девушка снова повторила:

— Помоги!

В этот момент к ним, спотыкаясь, подошел охранник и грубо схватил девушку за руку. Он что-то крикнул англичанину, продолжая тащить девушку к остальным женщинам. Через мгновение они скрылись из вида в плотной пелене разбушевавшегося песка. Уолтер побежал к своей юрте.

Ему потребовалось почти пятнадцать минут борьбы с яростными порывами ветра, чтобы добраться до палатки. Когда он был наконец внутри, то, задыхаясь, сказал Тристраму:

— Трис, я должен тебе сообщить поразительные новости.

— В чем дело? Уолт, я уже решил, что ты пропал, и так испугался!

— Ты был прав. Эта девушка наполовину англичанка, — запыхавшись, проговорил Уолтер. — Я тебе все расскажу, как только выплюну песок изо рта.

Уолтер начал рассказ:

— Я видел девушку, и мы с ней поговорили, наверно, с минуту. Ее отец был англичанин, и его звали Уолтер. Он из Лондона. Вот и все, что ей удалось мне сообщить, кроме того, что ей срочно требуется помощь. Трис, ты как считаешь, это мог быть слуга моего отца Уолтер Стендер? Помнишь, о нем рассказывал Джозеф?

У Триса просветлело лицо.

— Возможно, тебе удалось узнать правду. Конечно, в крестовых походах принимали участие тысячи воинов по имени Уолтер, но вполне возможно, что это был как раз Уолт Стендер. — Трис быстро подсчитал: — Твой отец был здесь в пятьдесят четвертом. Если Стендера захватили в плен… Да, все сходится. Но дело не в этом. В девушке течет английская кровь. Вот о чем я думаю. Уолт, мы должны ей как-то помочь.

Уолтер был с ним согласен:

— Да, нам следует об этом подумать. Но что мы сможем сделать? Ты же видишь, как сильно охраняется лагерь девушек. Если даже нам удастся ее оттуда вызволить, то куда мы ее потом денем?

— Может, у нас появится какой-нибудь шанс, — уверенно заявил Тристрам. — Если такого шанса не будет, нам следует что-то придумать.

После этого разговора они занялись осторожными расспросами, но новой информации не прибавилось. Охране строго-настрого было приказано девушек не обсуждать, но по лагерю все равно ползли слухи о том, что делалось в шатрах за шелковыми занавесками. Все знали, что одна горячая девица-южанка, поссорившись из-за пустяка с черкешенкой, ударила ее кинжалом.

Ни для кого не было секретом, что ссоры происходили почти все время и девушек пороли каждый день. Но ни разу в этой связи не было упомянуто имя Мариам.

Греясь у огня, англичане обсуждали встречу Уолтера с девушкой в день песчаной бури.

Тристрам грустно покачал головой:

— Я все время об этом размышляю и придумал сотню планов, как ее спасти. Но все они ничего не стоят. Уолт, это сводит меня е ума. Ей предстоит худшая, чем рабство, жизнь, и мы ей ни в чем не можем помочь.

— Я тоже думаю об этом, и с тем же результатом. Одно меня утешает: скоро мы соединимся с основными отрядами, и Баян не даст воли этим монголам. Они проявляют к женщинам опасный интерес, я боюсь, как бы они не натворили бед.

— Пусть только посмеют — мы будем за этим следить, — заявил Трис. Он, как обычно, занимался своим луком. Отполировав его и проверив натяжение тетивы, он ласково похлопал по гладкому дереву. — Если что, то я буду рад помочь. Было бы неплохо выпустить несколько стрел в их лоснящиеся от жира морды!

Уолтер покачал головой:

— Монголы слишком опасны. Эти глупые евнухи их не смогут остановить. Если они разойдутся, то старая сводня доставит хану множество изнасилованных красавиц!

Махмуд нараспев сообщил, что к ним кто-то пожаловал.

Это был Лю Чунг. Он во время путешествия управлял всем лагерем и, по слухам, имел ото всего прекрасные доходы.

Лю Чунг был пышно наряжен в вышитый шелком халат с очень длинными рукавами, скрывавшими кончики пальцев. Платок из золотистой ткани прикрывал его уродливую голову. Днем он обычно носил сапоги с каблуками, но сейчас он надел вышитые золотом мягкие туфли из красной кожи.

Китаец медленно произнес:

— Недостойный Лю Чунг хочет кое-что сообщить могущественным лордам с Запада.

Уолтер жестом показал ему на подстилку и зажег каменную монгольскую лампу, повесив ее на крюк, вделанный в центральный шест, поддерживающий каркас юрты. В лампе ярко горело масло. Лю Чунг внимательно оглядел синюю подкладку юрты и одеяла, постеленные на свежих веточках тамариска, и одобрительно покачал головой:

— У великих лордов с Запада действительно хороший слуга.

— Хороший, но у него всегда много дел.

Посетитель молча переваривал информацию. Потом он довольным тоном отметил:

— Чудесно. Вам нужен второй мальчишка. Ваш покорный слуга об этом позаботится.

Уолтер спросил:

— Что привело к нам уважаемого Лю Чунга? Огромный китаец встал и опустил войлочный клапан палатки, потом нагнулся к молодым людям и шепнул:

— Это большой секрет. Благородные лорды должны об этом молчать.

— Вы можете на нас положиться.

— Одно лишнее слово… — Лю Чунг сделал жест, как бы вонзая в грудь нож. Потом прошептал: — Я разговаривал с маленькой Черной Розой.

Уолтер знал, что черной розой называли самую ценную восточную пряность — гвоздику, и спокойно ждал дальнейших разъяснений. Лю Чунг попытался улыбнуться:

— Я говорю о девушке, которая отличается от остальных. Она очень смелая, и от нее исходит пряный запах, как от черной розы. Остальные, — презрительно заметил китаец, — вообще безвкусны, как молодые кабачки.

— Которую из них имеет в виду великий Лю Чунг?

— Прекрасную сестру уважаемого Антемуса. — Китаец поклонился. — Ей грозит серьезная беда. Она храбрая девушка, но часто плачет по ночам. Ее покорный слуга обещал ей помочь. В Мараге. — Он тихо спросил: — А благородные лорды ей помогут?

Уолтер был поражен и не мог поверить тому, что жадный Лю Чунг замешан в весьма опасном и неприбыльном деле. Он внимательно посмотрел на гостя и решил, что никогда прежде не видел более вероломного и хитрого выражения лица. Он долго молчал, а потом сказал:

— Что мы можем сделать?

— Немного. Вполне возможно, что благородные лорды даже не догадаются, что они оказали какую-то помощь. Ваш глупый собеседник просто просит благородных лордов быть готовыми.

— Леди просила, чтобы мы ей помогли?

— Да, молодой лорд. Она скакала, чтобы Лю Чунг сходил к вам. — Он напустил на себя еще больше таинственности. — Другие люди помогут в Мараге. Все уже готово. Лю Чунг и благородные лорды получат много денег.

— Никакой платы! — резко возразил Уолтер. Они не могли оставить женщину в беде, но молодой человек прекрасно понимал, что события могут помешать его собственным планам и представляют для них страшную опасность. Несмотря на это, он заметил: — Мой друг и я окажем помощь. Ответь, что мы должны делать?

Лю Чунг ухмыльнулся:

— Хорошо. Я все передам девушке. Пока больше ничего не стану говорить.

Уолтер возмутился:

— Как мы можем помочь, если нам ничего не известно?

— Ждите и верьте недостойному Лю Чунгу. — Великан поклонился и направился к выходу, но вдруг остановился и протянул к ним руку. — Мы завтра будем в городишке, и там есть рынок рабов. Лю Чунг купит второго мальчишку для благородных лордов. — Он пошевелил пальцами. — Антемус за него заплатит. Но, может, благородные лорды…

Молодые люди поняли его жест, и Уолтер стал недовольно рыться в кошельке, прикрепленном к поясу. Он вытащил золотой динар и неохотно опустил его в жадную ладонь.

— Хорошо! — выдохнул Лю Чунг. — Помните: молчание! Когда он ушел, Трис спросил:

— Что хотел этот разбойник?

— Давай пройдемся и поговорим на улице.

Они вышли под темное ночное небо. Недавно прошла буря, и песок был весь испещрен желобками, словно на нем небесными иглами был нанесен удивительный узор.

— Нам выпал шанс, которого мы ждали, — сказал Уолтер. Он медленно шел, хлопая себя по телу руками, чтобы согреться. Он подробно передал разговор с Лю Чунгом. — Я не уверен, что эта птичка, устилающая гнездышко перьями, не лживый предатель. Откуда нам знать, что он не получил денег от противной стороны и не расскажет все Антемусу?

— Придется рискнуть, — заявил Тристрам. — Клянусь Богом, я не побоюсь этого!

— Не очень приятно погибать медленной смертью. Они отрубают по суставу каждый день, начиная с пальцев. Обычно проходит неделя, прежде чем человек истечет кровью. — Уолтер содрогнулся, но потом взял себя в руки и улыбнулся другу: — Но я с тобой согласен. Мы должны ей помочь!

Тристрам задумчиво протянул:

— Когда она отсюда уедет, мы не будем с ней. Но вопрос в том, сможем ли мы оставаться после этого в караване?

Уолтер тоже об этом думал и пытался рассчитать, хватит ли золота, спрятанного за поясом, если придется добираться в Китай одним.

— Трис, я не уверен, что мы сами сможем достичь Китая. Для нас есть только один путь. Если нам удастся сохранить шкуры, то придется покинуть караван. Ты должен вернуться домой. Для этого у нас еще есть деньги. Я тебя втравил в это дело и теперь настаиваю, чтобы ты возвращался. Что касается меня, я отправлюсь на юг и попытаюсь доплыть до Китая морем.

Тристрам засмеялся:

— Ты думаешь, я тебя брошу? Нет, Уолтер, мы будем продолжать путешествие вдвоем. По морю мы тоже можем добираться вдвоем.

— Но нам нужно расстаться, — продолжал настаивать Уолтер. — Восток в моей крови! Я должен попасть в эту удивительную страну, или мне никогда не видать покоя. Но тебя втягивать в это дело совершенно незачем.

— Мы бы сюда не попали, если бы ко всему подходили с точки зрения здравого смысла. Я больше ничего не желаю слышать. Мы продолжим путь вместе.

Они зашагали молча, потом Уолтер воскликнул:

— Ну ты и идиот! Хорошо. Все решено. Остаемся вместе, мой упрямый осел. Мне повезло, что у меня такой друг!

Небесный Пешеход, как они начали называть луну, проведя столько времени в компании кочевников, уже был высоко в небе, когда они после прогулки вернулись в палатку. Махмуд заканчивал дневные дела и дочиста вытирал котелок пучком волос из лошадиного хвоста, тихонько мурлыча свою единственную песню. Он сказал англичанам, что она называется «Я ехал на верблюде с бородой Пророка».

Мальчишка радостно приветствовал своих хозяев:

— Добрые господа, вы припозднились.

Вспомнив об обещании, данном Лю Чунгом, Уолтер сказал:

— Махмуд очень много работает. Мы купим второго мальчишку ему в помощь.

— Нет второго мальчишку! — Мальчик был обеспокоен и возмущен. — Вам нужен только один мальчик — Махмуд ибн-Ассулт! Другие мальчишки — плохие. — Он все сильнее злился и провел пальцем от уха о уха: — Второй мальчишка придет — я перережу ему горло!

— Хорошо, мы подумаем. Доброй ночи, Махмуд.

Тристрам заснул, едва успев растянуться на ложе из ароматных веток. Уолтер никак не засыпал и пытался обдумать все трудности, маячившие у них впереди. Махмуд тоже не спал. Уолтер слышал, как он крутился на подстилке за занавеской, отгораживающей часть палатки.

— Массер не спит?

— Нет, Махмуд.

— Пожалуйста, массер, — горестно сказал мальчишка, — Махмуд любит работать. Махмуд любит добрых хозяев. Пожалуйста, не нужно другого мальчишку!

2

Небо было холодным и серым в свете медного закатного солнца. Северный ветер резал лица и руки, словно острым ножом. Но население лагеря позабыло обо всех неудобствах. Два самца верблюда отвязались и начали свирепое сражение, которое собравшиеся вокруг зрители приветствовали громкими криками.

Уолтер остановился подальше от зрителей и тоже наблюдал битву самцов. Верблюды были покрыты длинной пушистой зимней шерстью. Они пытались ухватить друг друга крупными желтыми зубами и отчаянно брыкались. Шум, поднятый зрителями, почти заглушал крики животных. Уолтер решил, что его это мало интересует, и уже собрался уходить, как вдруг произошло странное событие, которое отвлекло всех от этой сцены.

Из-за шелковой занавески, скрывающей их от чужих глаз, на животных смотрели девушки. Внезапно один из шестов пошатнулся, и часть прозрачной стены упала вперед, увлекая за собой девушек. Пронзительный визг отвлек зрителей, мужчины, увидев женские руки и ноги, болтающиеся в воздухе, запрыгали от возбуждения. Евнухи тут же ринулись туда, чтобы поставить шесты на место и помочь подняться девушкам. За ними сразу пошла Хучин Бабаху. Она была настолько зла, что позабыла надеть рыжий парик, так что все могли видеть белую лысину, слегка прикрытую отдельными прядями седых волос.

Уолтеру показалось, что вот сейчас начнутся те беды, которых он так опасался. Никто уже не обращал внимания на злобно визжащих верблюдов, все собрались, чтобы поглазеть на таинственных красавиц, которых они провожали через пустыню. Вокруг раздавался страшный шум и хихиканье, а девушек срочно загоняли в палатки. Через несколько мгновений они оказались снова за занавеской.

Уолтер удивился, увидев Лю Чунга у входа в их палатку, расположенную на краю лагеря. Рядом с ним стоял парнишка с лицом цвета красного дерева, закутанный до самого носа в грязный войлочный халат. Войлочная шапка была низко надвинута на лоб.

Гигант, глядя на него сверху вниз, проговорил, не поворачивая головы в огромном барашковом воротнике:

— Второй мальчишка, благородный лорд. Он маленький, но проворный. Зовут Мустафа.

— Умелый Лю Чунг сделал все быстро.

— Ветер удачи дул у моего крыльца, — заявил китаец. — Мальчишка замерз и напуган. Ему лучше сразу отправиться в палатку.

— Махмуд! — позвал Уолтер.

Темнокожий парнишка мрачно стоял у палатки, хотя обычно у него на лице сияла улыбка. Он медленно, волоча ноги, подошел к хозяину.

— Махмуд, это — второй мальчик, Мустафа. Отведи его в палатку и покорми.

Махмуд не двинулся с места. Потом он двинулся к палатке, показав рукой мальчишке, чтобы тот следовал за ним.

— Массер, этот мальчишка плохой. Он — слабый. Видишь, какие тощие ноги и слабая спина.

— Махмуд, делай, что тебе говорят, — сурово сказал Уолтер. Махмуд пошел побыстрее.

— Ты, второй парень, пошли, — пробормотал он, а потом сказал через плечо хозяину: — Если второй мальчишка голодный, пусть сам ищет себе пищу.

Мустафа поднял голову и взглянул на Уолтера. Тот был поражен. На темном лице сверкали удивительные светлые глаза!

Лю Чунг захихикал:

— Благородный сэр, все сделано очень быстро. Уолтер с трудом пришел в себя:

— Ты ее забрал во время этой суматохи? Великан кивнул головой:

— Если нет ветра удачи, используй большой ветер. Твой покорный слуга заплатил погонщику, чтобы тот отпустил верблюдов. И постарался, чтобы прутья были плохо закреплены. — Он радовался собственной сообразительности. — Большой ветер выполнил работу. Купил мальчишку-раба на рынке и привел его сюда, чтобы его могло видеть как можно больше народу. Но мальчишка уже отправился домой. Многие видели, как он пришел, но никто не видел его уходящим. Все будут думать, что это один и тот же мальчишка. Никто ни о чем не догадается.

— Надеюсь, — серьезно ответил Уолтер.

Тристрам вышел из палатки, когда к ней приблизились две маленькие фигурки. Он дал им пройти.

— Я вижу, что мы обзаводимся слугами. Уолтер поманил его к себе:

— Ты внимательно посмотрел на нашего второго мальчика?

— Да, но, по-моему, они похожи.

Уолтер перевел его слова китайцу, и тот радостно развел руками.

— Если Длинный ничего не заметил, то и остальные тоже ничего не поймут.

— Трис, если бы ты присмотрелся внимательнее, то увидел бы, что у второго мальчика, как ты говоришь, «английские глаза».

Тристрам повернулся и громко свистнул.

— Уже? — У него заблестели глаза. — Клянусь Богом, я очень рад. Ты уже знаешь, что дальше? Что мы должны делать?

— Пока не знаю.

Лю Чунг оглянулся и жестом предложил Уолтеру подойти к нему поближе.

— Завтра мы доберемся до того места, где нас ждет благородный Баян, — хрипло проговорил он. — Когда молодые люди с Запада отправятся в его лагерь, мальчишка должен идти с ними. Вот и все. — Он помахал рукой. — Мальчишка удерет, и его больше никто никогда не увидит. Все так просто.

— Но куда она… этот мальчишка пойдет?

— В Марагу, где живет ее старый дядя. Ему не нравится уважаемый Антемус, и он примет беглянку. Как я уже сказал, все очень просто.

У Уолтера стало легче на душе от такого несложного плана.

— Трис, нам не придется изображать из себя героев, — обратился он к другу. — Ты, наверно, будешь разочарован, но должен признаться, что я очень доволен. Девушке легко удастся исчезнуть, и на нас не падет ни тени подозрения. Мы сможем продолжить путешествие вместе с отрядом Баяна.

К тому времени, когда Лю Чунг покинул их, из небольшого отверстия на крыше юрты показался дымок. Значит, Махмуд начал готовить ужин.

— Мне совсем не нравится, что ей придется действовать самой, — заметил Трис, когда Уолтер рассказал ему о разработанном плане действий. — Она может не добраться до дяди, и что тогда ей делать? Мы сами должны отвести девушку в Марагу, чтобы с ней ничего не случилось.

— Да, и нарушим все планы? Нас кто-нибудь увидит, и тогда можно будет обнаружить связь между нами и ею. — Уолтер обнял друга за плечи. — Мой дорогой верный друг, выбрось это из головы. И не сомневайся, что Лю Чунг уже все тщательно обдумал. Мы не должны им помешать.

Тристрам вздохнул:

— Наверно, ты прав.

Махмуд суетился у котелка. Настроение у него повысилось. Он громко отдавал приказания:

— Второй мальчишка, подкинь в огонь еще верблюжьего помета. Тафа, скорей принеси воды!

Его помощник не поднимал опущенного лица и старался хорошо выполнять все указания Махмуда. Девушка сняла войлочный кафтан. Под ним были чистые одежды и широкие белые шальвары. Но шапка осталась на голове, чтобы ее было труднее узнать.

— Массер, будем есть похлебку, — заявил Махмуд. — Молодой барашек. Ребрышки очень жирные. Я добавил в воду кунжутного масла. Массер, так будет очень хорошо.

Они только что плотно поели и отдали котелок Махмуду и его помощнику, чтобы те тоже подкрепились. Внезапно кто-то резко откинул кусок ткани, служивший вместо двери, и показалось желтое лицо с раскосыми глазами. Человек быстро вошел в палатку, обдав молодых людей неприятным запахом прогорклого сала. За ним следовал Лю Чунг, виновато покачивая головой.

— Убежала одна из девушек, — сказал Лю Чунг. — В лагере волнуются и обыскивают все юрты.

Монгол не собирался церемониться и начал осмотр. Он даже шарил грязными руками под одеялами. Потом злобно взглянул на друзей:

— Христианские псы! Ваши лица походят на брюхо дохлой рыбы. Вы отравляете воздух. — Он повернулся к китайцу и спросил: — Четверо?

— Четверо, — повторил китаец, сверяясь со списком в руках. — Правильно, но девушки здесь нет.

Монгол продолжал подозрительно приглядываться к находившимся в палатке людям, и Лю Чунг сказал:

— Ортух, ты считаешь, что девушка станет скрываться в палатке безбожников?

Глыба вонючего жира выдавила из себя: «Нет!» — и плюнула в котелок, прежде чем покинуть юрту.

Лю Чунг на мгновение задержался, чтобы вымолвить с усмешкой:

— Это неблагодарная девушка, раз она покинула лагерь. Махмуд не обратил внимания на плевок, продолжая есть, но его помощника передернуло, и он прошептал:

— Мустафа не голоден.

Маленький слуга взглянул на него поверх куска баранины, в который он запустил острые белые зубы.

— Второй мальчишка, тебе нужно много есть, иначе у тебя не будет сил для работы.

Уолтер позвал:

— Подойди сюда, Мустафа.

Девушка подошла к нему. Места в палатке было не много, и их колени соприкасались. Уолтер тихо начал разговаривать с ней по-гречески, моля Бога, чтобы Махмуд не понял, что он общается с «мальчишкой» не на наречье караванных троп.

— Вы меня узнали, когда я разговаривал с вами во время песчаной бури?

— Да, мой добрейший и благороднейший рыцарь. (Уолтер знал, что греки используют в речи преувеличенные комплименты.) Поэтому я послала Лю Чунга к вам за помощью.

— Вы тогда мне что-то говорили о Лондоне. Ваш отец был англичанин?

— Англичанин? — По громадным синим глазам на темном лице было видно, что ей незнакомо это слово. — Я не понимаю, что это — «англичанин».

— Мы с моим другом — англичане. Если ваш отец был из Лондона, он тоже, видимо, был англичанином. Вы сказали, что звали его Уолтер. Это был Уолтер Стендер?

Казалось, что она слыхала это имя, но она покачала головой:

— Не знаю, мой добрейший благодетель.

— Вы в этом уверены? Подумайте. Это очень важно. Девушка вновь замотала головой:

— Мне известно только, что его звали Уолтер. Он был крестоносцем, и его взяли в плен. Старый Александр, муж моей матери, купил его на рынке рабов.

— Где это было?

— Мне кажется, в Алеппо. После смерти Александра Анте-мус переехал в Антиохию. Старик Александр был очень богат, но Антемус стал еще богаче.

— Мне нужно еще кое о чем вас расспросить, но подождем, пока заснет Махмуд.

Девушка внезапно протянула вперед руку и коснулась пряди волос молодого человека. Дома он регулярно подстригал волосы, и они достигали ему до ушей. Но с тех пор, пока они жили на Востоке, волосы у него сильно отросли и стали длинными, как у отца, и завивались золотистыми локонами.

— Я никогда не видела у мужчин подобных волос, — шепнула девушка. — Они необычного цвета.

— У большинства англичан светлые волосы. У моего друга они тоже светлые.

Девушка взглянула на Тристрама. Он внимательно смотрел на них, не сводя с девушки серых глав. Постоянное солнце пустыни выбелило кончики его русых волос, и они также висели густыми прядями у него по плечам. Девушка ему улыбнулась, понимая, что молодой человек хорошо к ней относится.

— Да, — она повернулась к Уолтеру, — но они не такие, как у вас. Вы мне напоминаете бога Солнца.

Махмуд закончил трапезу. Он поднялся и бодро сказал:

— Второй мальчишка, пора чистить котелок.

Девушка поднялась и принялась за дело. Она терла котелок чистой тряпицей, а не предложенным ей конским хвостом.

— Кажется, ей ничего не известно об отце, — сказал Уолтер. — Но абсолютно ясно, что она наполовину англичанка. Сомневаюсь, чтобы мы могли что-то еще узнать о ней.

— Этого достаточно. Мне бы хотелось… — Тристрам колебался. — Мне бы хотелось быть уверенным, что ей удастся добраться до Англии. Но, наверно, это невозможно.

В палатке укрепили второй занавес, чтобы отгородить местечко для второго мальчишки. Палатка была небольшой, и когда Тристрам сразу заснул, как обычно сложив руки на груди и разбросав в стороны сильные мускулистые ноги, Уолтеру осталось совсем мало места. Махмуд тоже засыпал очень быстро. Мальчишка, видимо, страдал от хронического насморка и во сне довольно громко храпел.

Мариам шевелилась за занавеской, и Уолтер решил подождать, чтобы быть уверенным, что Махмуд не может их подслушать. Он придвинулся к занавеске и шепнул:

— Мариам.

Она сразу ответила:

— Да, мой добрейший покровитель.

Он начал с ней разговаривать, тщательно подбирая греческие слова. Уолтеру это было нелегко, потому что он изучал классический язык, а беседовать с девушкой приходилось на обычном диалекте.

— С тобой все в порядке?

— Да.

— Мы беспокоимся о тебе. Тебе не страшно? Я имею в виду завтрашний день.

Девушка ответила не сразу:

— Немного, но вам не стоит волноваться. Лю Чунг обо всем позаботился, меня встретят. Мы разработали подробный план действий.

— Ты доверяешь Лю Чунгу?

— Ему хорошо заплатили. — Девушка помолчала, и молодому человеку стало ясно, что у нее самой были сомнения в честности китайца. — Я отдала ему кольцо с прекрасным изумрудом. Когда я буду у дяди, он получит много денег.

— Ты хочешь остаться у дяди?

— У меня нет иного выбора. Я его никогда не видела, но надеюсь, что он добрый человек. Говорят, что он ненавидит Антемуса. Он весьма стар и живет в огромном доме из мрамора с семью молодыми женами. И он богат. — Она помолчала, потом со странной гордостью добавила: — Но он не так богат, как Антемус.

— Ты мне больше ничего не сможешь рассказать о своем отце?

— Я его никогда не видела, добрейший Уолтер. Он умер незадолго до моего рождения. Когда стало известно, что моя мать его любит, отца засекли до смерти. — Она говорила об этом так равнодушно, как люди рассказывают о прежних трагических событиях, которые перестали будоражить их воображение. — Мать умерла, когда я была маленькой девочкой. Я плохо ее помню, но она научила меня этим двум словам — Уолтер и Лун-дун.

Уолтер слышал, как она повернулась.

— Наверно, ей было грустно жить после того, что случилось. Но мне больше ничего не известно. Никто не желал разговаривать со мной об этом. Старый Александр был очень суровым человеком, почти таким же, как Антемус.

— У тебя отцовские глаза.

— Да, — радостно подтвердила девушка. — Все так говорят. Люди смеются надо мной, но я горжусь этим. — Вдруг у нее вновь поменялось настроение, и она злобно добавила: — Мои сестры называли меня заморской свиньей и всякими другими прозвищами. А я плевала в их противные черные глаза! Я их ненавидела!

— Всех? Никто не был добр к тебе?

— Никто. — Она заговорила громче и очень презрительно: — Они все жирные, хитрые, жадные и жестокие! Только и думают о будущих мужьях. Ничего, им еще достанутся «прекрасные мужья»! — Опять пауза, и она грустно продолжила: — Эти девушки тоже такие же. Они постоянно болтают о мужчинах. И почти все рады, что их посылают в Китай.

— У тебя нет среди них подруг?

— Только одна. Она из Константинополя. Мне ее очень жаль, потому что она обязательно понравится хану. У нее чудесные нежные глаза и великолепные волосы, к тому же она соответствует необходимым размерам. — Девушка помолчала, а потом еще тише прошептала: — Нас всех измеряли, потому что этот ужасный император так приказал. Следили за нами во время сна, чтобы узнать, не храпим ли мы, и не пахнет ли у нас изо рта. Мне это все так унизительно! И эта старуха! Она не сводила с меня глаз! Она за мной подглядывала, шпионила и все время оценивала. Она… Она нас учила отвратительным вещам.

Уолтер быстро сказал:

— Тебе пора спать.

— Я боюсь спать. Она постоянно мне снится. Иногда мне кажется, что мне от нее никуда не деться. — Потом послышался ее благодарный шепот: — Как я могу выразить вам свою признательность? Вы и ваш высокий друг так добры ко мне и вы такие храбрые! Я горжусь, что мой отец был англичанином.

Махмуд перестал храпеть и повернулся на другой бок.

— Твой дневной начальник просыпается. Доброй ночи, Мариам.

Уолтер пробудился рано и обнаружил, что ночью разделявшая их занавеска упала. Юноша сел.

Через верхнее отверстие палатки пробивался солнечный свет. Ему были слышны крики верблюдов и брань погонщиков. Начинался трудный и важный для всех день.

Занавеска упала на спящую девушку, но лицо ее было открыто. В полумраке палатки Уолтер изучал ее черты. Даже под толстым слоем грязи они были четкими и изящными. Короткие тугие черные локоны подчеркивали молодость девушки.

— Клянусь святым Эйданом, Трис был прав, — прошептал Уолтер. — Она удивительно хорошенькая.

3

Горы Сахунда, среди которых располагалась Марага, простирались далеко к северу.

Тристрам дернул за уздечку своего верблюда, чтобы он подошел поближе к Елене. Юноша смотрел прямо вперед. Это была ошибка, зловредное животное воспользовалось его рассеянностью и тут же укусило его за коленку.

— Проклятая тварь! — завопил Трис, ударив ее по носу луком. — Уолт, почему бы тебе не научить ее вести себя прилично?

— Верблюда ничему невозможно научить. У меня искусаны обе ноги.

Тристрам показал вперед:

— Видно какое-то движущееся пятно. Прямо пред нами, на линии горизонта. Наверно, это Баян со своим отрядом.

Уолтер уперся в горб животного и приподнялся в седле, чтобы что-то разглядеть над качающейся головой животного.

— Я вижу. Это похоже на огромный лагерь, — возбужденно сказал он.

Когда они приблизились к перекрестку, то увидели человека на маленькой лошади, который у всех что-то спрашивал. Заметив трех жалких верблюдов, он поприветствовал всадников. Это был отец Теодор.

— Мы вас здесь ждем целый день! — воскликнул священник. — Великий Баян очень недоволен. Боюсь, что он не захочет больше ждать.

Отец Теодор был в бараньем тулупчике и шапке из бараньего же меха, но лицо посинело и осунулось от холода. Было ясно, что у него для них есть множество новостей.

— Антемус не поведет караван, — объявил отец Теодор. — Ему сообщили об этом сегодня утром. Можете себе представить, дорогие господа, в какой он ярости! Но я поеду. Его глазки сверкали от радости. — Сам орхон берет меня в качестве толмача. Жаль, что мы не поедем вместе с вами.

У Уолтера сильно забилось сердце.

— Вы хотите сказать, что нас тоже оставляют здесь?

— А вы что ожидали, мой юный студент? Какая от вас польза Баяну? — Он кивнул головой. — Вы остаетесь с Анте-мусом. Еще не решено, отправится он за нами или нет. В данный момент он больше всего хочет развернуться и двинуться в Антиохию. Мой вам совет — держитесь от него подальше. Он изрыгает пламя, как дракон, и отдал приказ высечь всех своих слуг.

— А как насчет девушек?

— Они отправятся с нами. Баян прекрасно понимает здоровый аппетит Сына Неба[8] . Он не станет ему мешать. — Священник ухватился за уздечку Елены, но сразу убрал руку, когда она попыталась его укусить. — Я слышал, что леди Мариам удалось бежать. Это правда?

— Нам известно только одно — весь лагерь обыскивали прошлой ночью. Надеюсь, это правда и им никогда не удастся ее поймать.

Священник опустил голову и прошептал:

— Я тоже надеюсь на это.

Он увидел две фигурки на третьем верблюде и поинтересовался:

— Юные студенты, а это кто?

— Это еще один слуга. Лю Чунг решил, что нам он необходим, и купил его на рынке рабов.

— Антемус должен будет за него заплатить?! Чаша гнева прольется на вас.

Верблюды, на которых ехали женщины, остановились, и их окружило кольцо охраны. Видимо, решили, что лучше не подпускать их ближе к основному лагерю. Проезжая мимо, Уолтер обратил внимание, что Хучин Бабаху вылезла из паланкина и взволнованно разговаривала с Лю Чунгом. Одна рука у нее нервно перебирала длинную нитку бус из янтаря, провалившуюся в долину между огромными холмами грудей. Маленький черный раб держал над ней зонтик, чтобы защитить от порывов ледяного ветра. Другой раб пытался разжечь стоявшую на земле бронзовую жаровню.

Отец Теодор радостно захихикал:

— Старая жирная греховодница пытается придумать, как обелить себя после побега девушки. Ей здорово достанется за то, что той удалось ускользнуть.

Подскакали несколько монгольских всадников и закружились вокруг. Они громко вопили и привставали на скрипящих красных кожаных седлах, с силой вращая над головами короткие изогнутые мечи. Уолтер был очень расстроен крушением планов, но с интересом наблюдал за всадниками. Восток предстал перед ними по-новому. Это была особая магия воинственной страны, околдовавшей его. Он почувствовал это, когда впервые увидел Джоппу, задыхающуюся в дикой жаре и полную необычных запахов и зрелищ. Эта магия овладевала им все сильнее, пока он следил за степными всадниками, которые считались лучшими воинами в мире. Он обратил внимание, что у них у всех были с собой трофеи, доставшиеся во время крестовых походов. К седлам крепились распятия или служебники. На кожаных ремешках у седел висели шлемы христиан. Некоторые из всадников подстилали выделанную кожу, живьем содранную с крестоносцев. У одного узкоглазого всадника была с собой чаша, изготовленная из черепа. Ясно, что когда-то он находился на плечах христианина.

Затем произошло то, на что оба англичанина взирали, потеряв способность даже шевельнуться от ужаса. Монголы сделали большой круг около каравана, а потом на огромной скорости вплотную пронеслись мимо людей. Один из всадников нагнулся с седла и набросил веревочную петлю на мальчика с зонтиком. Когда его подняли с земли на седло, мальчишка завопил от ужаса.

Ему обвязали вокруг пояса веревку, один всадник бросил болтающего руками и ногами мальчишку в воздух, а другой с громким хохотом подхватил его. Мальчик взлетал в воздух, изо всех сил молотя руками и ногами, его ловил следующий скачущий демон. Игра становилась все ожесточеннее, монголы шатались в седлах от смеха и пытались скорее подхватить мальчишку. Тот даже не мог кричать, потому что от быстрого движения у него перехватило дыхание. Природа смилостивилась над ним. После нескольких бросков у мальчика вяло повисла голова — он, наверно, потерял сознание.

Вскоре один из ухмыляющихся всадников решил поймать мальчишку на меч, поставленный плашмя, и развлечение закончилось. Под тяжестью мальчика меч перевернулся, и острие перерезало веревку. Тело упало на землю с отвратительным звуком и несколько раз перекатилось по песку.

Конь на всем скаку раздавил ему голову и растоптал неподвижное тело. Черный мальчишка валялся на песке, как грязный мешок с тряпьем. Хохочущий отряд всадников возвратился в лагерь.

У Уолтера так тряслись руки, что он выпустил уздечку. Он взглянул на Тристрама. Тот был белым как мел. Они пытались что-то сказать друг другу, но не могли вымолвить ни слова.

Уолтер почувствовал на губах соленый вкус слез, злость пыталась бороться с ужасом и страхом.

— Все, что нам рассказывали об этих дикарях, — истинная правда, — еле-еле проговорил он. — Мне всегда казалось, что в этих историях все здорово преувеличено. Трис, они не люди, это просто настоящие дьяволы.

— Я — трус! — воскликнул Тристрам, дрожащей рукой пытаясь вытереть с лица пот. — Я хотел выпустить в них стрелы, но не мог двинуть рукой. Клянусь Богом, я никогда себе этого не прощу! Я сидел в седле, как перепуганная девица, и позволил им погубить ребенка на наших глазах!

— Но мы… мы ничего не могли сделать. Эти дьяволы… — Уолтер с трудом подбирал слова. — Они несутся как ветер. Мне кажется, тебе не удалось бы как следует прицелиться.

Внезапно Уолтер перегнулся через горб верблюда и слабо простонал:

— Меня мутит…

Весь караван пребывал в таком же ужасе, и прошло много времени, прежде чем кто-либо смог пошевелиться. Потом толстый евнух подошел с лопатой и насыпал кучку песка над крохотным телом.

Через некоторое время караван отправился в путь. Уолтер обратился к другу:

— Мы должны кое-что обсудить.

Тристрам ничего не ответил. Он ехал, низко опустив голову, лицо у него было бледное и растерянное.

— Эти монголы — они не люди. По крайней мере, мы не так представляем себе человеческие создания. Они живут согласно кодексу под названием Уланг-Ясса. Их учат тому, что они высшая раса и могут и должны презирать, обманывать, шельмовать и убивать всех остальных людей. Этот кодекс возник во времена Чингисхана, когда он начал покорять Азию. Они нас ненавидят. Трис, ты меня слушаешь? (Тот молча кивнул.) Мы должны уяснить себе одну вещь. Мы находимся в стране, которую они полностью контролируют. Они правят всей Азией от Персии до океана, омывающего Китай. Их так много, как песка в море, и любой из этих миллионов с удовольствием убьет нас. Если мы скажем им слово, они ответят ударом, а на удар — смертью. Нам нужно ходить неспешно, как можно меньше разговаривать и позабыть про свою гордость. Это ужасно, но у нас нет иного выхода.

— И чего же мы достигнем, заплатив такую высокую цену? Уолтер собрался с духом:

— Я не могу повернуть обратно и буду следовать вперед. Мне представилась возможность, и она стоит любого риска и даже жертвы. Дружище, я, наверно, кажусь тебе сумасшедшим, но, клянусь святым Эйданом, я отправляюсь в Китай!

Трис вздохнул:

— Мне кажется, что я с тобой согласен. Да, Уолт, мы должны двигаться вперед и достичь нашей цели.

4

Два часа они вчетвером пытались укрыться за лежащими верблюдами от порывов ледяного северного ветра, неотрывно следя за тем, что происходит в основном лагере, и все никак не могли прийти в себя от страха. Каждую секунду можно было ждать любой дикой выходки от этих сумасшедших степных всадников. Над главной юртой высоко вился флаг Монгольской Орды. Ветер трепал девять конских хвостов и изображение белого ястреба. Этот фантастический символ подходил для расы, привыкшей к дальним и быстрым передвижениям. Вокруг главной юрты стояли остальные круглые войлочные шатры. Неподалеку располагались палатки с яркими шелковыми вымпелами, красными буквами значилось: «АА».

Время от времени Уолтер смотрел на высокий замок, возвышавшийся над отдаленными стенами Марат. Ему было интересно разглядывать горы, виднеющиеся к западу от города.

Вершина горы была расчищена так, чтобы на ней можно было уместить храм, сверкавший в лучах полуденного солнца. Как странно, подумал Уолтер, обнаружить храм в этой части света. Он не мог поверить, что властелин этих кочевников-убийц построил здание, откуда было можно наблюдать за звездами.

— Если бы у нас в Англии правил мудрый король, — сказал он Трису, — у нас была бы подобная обсерватория для Рождера Бэкона. Но боюсь, что вместо этого его поместят в темную подземную камеру.

Тристрам ничего не ответил — он был занят тем, что изучал профиль Мариам. Махмуд постарался сделать так, чтобы она сидела подальше от хозяев. Девушка не принимала участия в разговорах, но Уолтер постоянно ощущал на себе ее взгляд.

Тристрам взглянул на солнце:

— Сейчас, наверно, три часа. Удивительно, что ничего не происходит.

Вдруг в лагере поднялась суматоха, и всадники устремились на запад, в открытую степь. За ними бросились пешие. В воздухе раздавались громкие крики. Англичане не понимали, в чем тут дело. Что еще придумали эти непредсказуемые монголы?

Уолтер почувствовал чью-то руку, нетерпеливо теребившую его за рукав. Махмуд придвинулся к нему, и в глазах у него было отчаяние.

— Добрый массер, — прошептал он, — они станут убивать других черных мальчишек?

— Махмуд, с этими людьми никогда нельзя сказать наверняка. Мне кажется, что сейчас не стоит бояться, потому что они решили показать, как хорошо владеют оружием. Может, они станут стрелять из луков в цель.

— Массер, Махмуд бояться. Махмуд не хочет так умирать! Догадка Уолтера подтвердилась через несколько минут, когда их отыскал отец Теодор. Он закутался в тулуп до самых глаз.

— Мы тронемся только утром, — сказал он. — Чтобы удержать своих головорезов от дальнейших бед, Баян приказал устроить скачки и соревнования по стрельбе из луков. Я вам советую присоединиться ко мне и посмотреть на состязания. Обещаю, что вы увидите такое, что задрожите и испугаетесь за безопасность вашего гордого западного мира.

— Они будут стрелять из луков! — воскликнул Тристрам. Он поднял руку вверх: — Ветер стихает. Сейчас слишком холодно, чтобы можно было легко поражать цели, но посмотрим, что они умеют делать. Мне всегда хотелось поглядеть, как действуют их самострелы. Ну, — он улыбнулся и погладил свой большой лук, — интересно, смогут ли они сравниться с нашими лучниками. Клянусь Богом, мне хочется показать им чудеса английского большого лука.

— Даже и не думай, — быстро возразил Уолтер. — Лучше всего, чтобы на нас никто не обращал внимания. Мне нравится, как моя голова сидит на плечах, и я не желаю, чтобы ее использовали в качестве бильярдного шара.

Тристрам виновато покачал головой:

— Наверно, они не обрадуются, если я стану стрелять лучше их. Господи, Уолт, вот бы под ногами у нас была английская земля, и росли деревья, и мягкое солнышко пригревало наши спины! Если бы рядом стояли парни в зеленых куртках и следили за честными состязаниями!

Уолтер вдруг заволновался — куда-то пропала Мариам. Он был уверен, что за секунду до того, как поднялся шум, она была рядом и поплотнее запахивала на себе войлочную накидку.

— Трис, девушка куда-то делась.

Все мысли о соревновании сразу вылетели у Тристрама из головы. Он взглянул на проходивших мимо людей. Это были арабские купцы в огромных разноцветных тюрбанах, украшенных драгоценными камнями или переливающимися огромными перьями; шаманы с жестокими и хитрыми лицами под коническими головными уборами; монголы в войлочных шляпах. Они очень спешили, быстро переставляя короткие кривые ноги. Иногда среди них встречались воинственные люди пустынь в сверкающих кольчугах. На поясе у них были прикреплены бряцающие мечи. Бежало множество нищих. Они так закутались от холода, что не стало видно их ран и язв, которые они обычно охотно демонстрировали, чтобы им не забывали подавать милостыню. Шли женщины. Некоторые из них были в покрывалах, но многие открыли лица, чтобы привлечь к себе внимание. Мариам нигде не было видно.

— Наверно, она ушла, — вздохнул Тристрам. — Таков был план. Да позаботится о ней Господь, чтобы она благополучно достигла своей цели.

— Она даже не попрощалась с нами. — Уолтер почувствовал обиду. — Разве нельзя было сказать нам «прощай!»?

— Я уверен, что ей тоже было неприятно так поступать, — ответил Тристрам. — Уолт, я наблюдал за ней. Ей всегда было трудно скрывать свои эмоции, поэтому она решила покинуть нас потихоньку. Мы не должны сомневаться в том, что она нам благодарна за помощь.

Уолтер почувствовал огромное облегчение. Приключение закончилось, и они могут спокойно заниматься собственными делами.

— Мы для нее сделали все, что смогли, — сказал он. — Как только закончатся состязания, нужно отправляться в Марагу и узнать: может, какой-то из караванов идет на восток. Но сначала мне придется поговорить с Антемусом.

— Если мы будем в Мараге, — радостно подхватил Тристрам, — то сможем удостовериться, что она благополучно добралась до родственника. Должен признаться, что у меня станет на душе полегче. Она тебе сообщила, куда собирается пойти?

— Сегодня утром я разговаривал с ней, и она сказала, что ее дядю зовут Михаил Такагало. — Уолтер неуверенно покачал головой. — Нам следует быть очень осторожными. Анте-мус может сообразить, куда она отправилась. Если мы появимся в доме ее дяди, этот жирный негодяй поймет, в чем дело. Прежде чем предпринять какие-то шаги, нужно посоветоваться с Лю Чунгом.

Когда они оказались на равнине, там уже начались конные скачки. Наблюдая, как яростно соревновались бешеные всадники, англичане перестали думать о постороннем. От старта до финиша монголы скакали на сумасшедшей скорости. Узкие глазки сверкали на желтокожих лицах, раздавался воинственный клич степей. Лошадки были некрупными, но очень быстрыми, и казалось, что им передался азарт всадников.

После окончания скачек началась борьба. Участники были профессионалами. Огромные глыбы мышц и жира. Они оголялись до пояса, но было незаметно, что они чувствуют холод. Соперники стояли лицом друг к другу— Затем они выступали вперед и отходили назад, крепко топая ногами в такт постоянным выкрикам: «Ниге! Хоир! Горба!» (Один! Два! Три!) При слове «Горба!» соперники бросались вперед, пытаясь отвлечь внимание противника и подловить его на неправильном движении. Если они обхватывали друг друга руками, начиналась трудная борьба. Они толкали и пихали противника, громко хрюкали и орали от напряжения. Сражение заканчивалось, только когда один из борцов оказывался без сознания на земле.

Монголы не сводили взгляда с борцов. Они вертелись в седлах и неистово вопили:

— Хису! Хису! ( Кровь! Кровь!)

— Неужели они никогда не насытятся кровью? — спросил Уолтер.

Потом начали устанавливать цели для соревнования лучников, и зрители образовали две длинные линии. Было ясно, что стрельба из луков — главное событие соревнований. Всадники не переставали спорить и заключали между собой пари. Тристрам сильно волновался и щелкал тетивой лука.

— Посмотрим, посмотрим, — сказал он. — Они отметили короткую дистанцию. Неужели их маленькие игрушки больше ни на что не способны? Уолт, это же работа для женщин!

Уолтер понимал, что для англичан это действительно короткая дистанция. Но все равно было интересно наблюдать за искусством степных лучников. Они стреляли с седел. Сначала с неподвижного коня. Стук стрел, попавших в цель, походил на звук капель дождя, барабанивших по деревянной крыше.

Когда эти соревнования были закончены и все участники разобрались с заключенными пари, всадники стали стрелять, мчась к цели на полной скорости. Конечно, точность попадания сразу снизилась, но тем не менее лучники проявили высокое мастерство.

Это было потрясающее зрелище. С дикими криками стрелок на ходу пытался развернуть коня, из-под копыт с грохотом сыпались комья замерзшей земли. Если он попадал в цель, вокруг звучали громкие возгласы одобрения. Если промахивался, зрители начинали издеваться над ним.

Когда была выпущена последняя стрела, Тристрам крепко ухватил Уолтера за руку.

— Уолт! — умоляюще сказал он.

— Да?

— Я не могу сдерживаться. Неужели мы позволим этим диким животным, горластым убийцам детей, думать, что они лучшие лучники в мире? Уолт, у меня руки чешутся! Я себе никогда не прощу, если не продемонстрирую большой лук. — Трис тяжело дышал, его обычно спокойные глаза сверкали, руки дрожали. Молодой человек закинул лук на плечо. — Мы должны это сделать ради Англии! — воскликнул он.

Уолт не успел оглянуться, как Тристрам выбежал к стартовой линии, держа большой лук на вытянутой руке в знак того, что он желает принять участие в соревновании.

Зрители уже начали расходиться, но быстро вернулись. Они не ожидали подобного вызова, и на некоторое время монгольские всадники словно застыли в седлах. Потом те, кто был поближе к Тристраму, соскочили с коней и сгрудились вокруг него. Один монгол протянул руку и вырвал лук у англичанина.

Тристрам не стал отнимать лук, но было видно, что он с трудом сдерживается.

Лук передавали из рук в руки, все трогали полированную поверхность и пронзительными голосами удивлялись отсутствию рога и металла. Было ясно, что они считали лук негодной игрушкой.

Один из монголов взял лук и стал его натягивать. Это было очень трудно, и он старался изо всех сил. Сальная морда перестала ухмыляться: дикарь был поражен. Он бросил бы лук на землю, если бы Тристрам не подскочил к нему и не вырвал лук у него из рук. Он толкнул монгола, и тот полетел на песок.

Уолтер сильно волновался. Вдруг он услышал резкий приказ, отданный собравшимся вокруг Тристрама. Он не видел, кто это сделал, но голос был очень властным. Лучники, начавшие теснить Тристрама, отшатнулись от него. Через несколько секунд через толпу к Уолтеру пробрался отец Теодор. Было видно, что священник обеспокоен.

— Высокий парень будет стрелять. Это приказ. Скажи ему об этом.

— Все будет по-честному?

— Ему никто не станет мешать. Но если он выстрелит не лучше остальных, то лук сломают о его голову. Юный сэр, они будут пытаться причинить ему как можно больше вреда! Можете быть уверены, что они постараются выбить ему мозги!

У Уолтера сжалось сердце. Раньше его никогда не охватывал такой ужас. Уже много недель Тристрам не тренировался и, видимо, не сможет так точно поразить цель. Кроме того, тетива ослабела, потому что он ее давно не подтягивал.

До сих пор ветра почти не было, но сейчас он начинал дуть с прежней силой. Тристрам обязательно проиграет. Уолтер был в этом уверен, но прекрасно понимал, что обратного пути уже не было.

— Чем же все это закончится?

Уолтер встал рядом с другом. Что бы им ни грозило, они должны выстоять вместе.

— Постарайся побить их, — сказал он Тристраму.

— Хорошо! — Казалось, Тристрам ничего не боялся. Он был абсолютно спокоен и уверен в себе.

— Не волнуйся, Трис. Ты будешь стрелять ради Англии. Нет! Ради славы и чести всего христианского мира!

Тристрам коснулся перчатки там, где был почти полностью выцветший девиз.

— Иисус, направь мою стрелу в цель! — взволнованно проговорил он.

— Не забудь о ветре, — предостерег его Уолтер. — Похоже, он начинает крепчать.

Тристрам внимательно посмотрел на цель.

— Я не смогу повторить их трюки, но я покажу им, как далеко может лететь моя стрела.

Он улыбнулся и жестом попросил отодвинуть цель подальше. Цель оттащили примерно на двадцать ярдов. Трис вновь показал, чтобы ее отнесли еще дальше. Так повторялось три раза. Каждый раз мишень отодвигали все дальше и дальше, пока она не оказалась на расстоянии в два раза дальше прежнего. Уолтер в ужасе наблюдал за перемещениями. Он не сомневался, что все закончится очень плохо, но боялся что-либо сказать Трису. Он опасался, что рука друга дрогнет, если Трис станет заранее думать о проигрыше.

Уолтер решил, что сейчас мишень находится от них в трехстах ярдах. Он знал, что сильный лучник может послать стрелу на это расстояние, но точно в цель не попадет. «Он не помешался?» — подумал Уолтер в панике.

Тристрам понял, что творилось в душе друга.

— Все или ничего, — холодно заметил он. — Если мне удастся преподать им урок, он будет очень наглядным. Ну, дружище, готовься.

Длинные ряды наблюдателей шумели от волнения. Монгольские лучники подогнали поближе своих коней. Все ждали чуда.

В воздухе пробегали заряды напряжения. Монголы были поражены смелостью европейца, когда тот попросил подальше отодвинуть мишень, но собирались воспользоваться любой его ошибкой.

— Господь наш на небесах, — тихо молился Уолтер, — обрати внимание на твоего храброго слугу Тристрама Гриф-фена. Пусть руки у него будут крепкими, а глаза — зоркими. Придержи ветер, чтобы его стрела попала в цель!

Трис поставил ногу на отметину и осторожно начал натягивать тетиву. Казалось, лук с радостью узнал верную и знакомую руку. Уолтер видел, что руки у Триса не дрожали.

Ветер раздувал войлочные плащи всадников и шевелил плюмажи на тюрбанах торговцев. Трис решил переждать и сделал шаг назад. Как бы отвечая на тихую мольбу Уолтера, ветерок прекратился. Лучник воспользовался передышкой и снова выступил вперед. Он поднял лук и прицелился. Левая рука отпустила стрелу.

Стрела полетела с громким, свистящим звуком и понеслась прямо туда, куда направил ее Тристрам, а потом стала постепенно забирать вверх, описывая красивую дугу. Стрела неслась с удивительной скоростью. Затаив дыхание, Уолтер наблюдал за ее полетом. Цель казалась такой крохотной и располагалась так далеко, что он не надеялся, что тонкая стрела найдет себе там место для отдыха.

Произошло чудо. Раздался слабый звук «пинт!», и на белой мишени показалась черная черточка.

Толпа разразилась воплями. Уолтер подпрыгнул высоко в воздух. Напряжение разрядилось криками радости:

— Святой Георгий! Святой Георгий поддержал Англию! Он подбежал к другу и крепко его обнял. По щекам Уолтера текли слезы.

— Трис! Старина! Тебе нет равных. Никто не смог бы повторить этот выстрел. Твой отец был бы очень горд за тебя.

Тристрам улыбнулся, и было видно, как напряжение начинает спадать.

— Это был счастливый выстрел, — выдохнул Трис. — Уолт, я не ожидал, что смогу это сделать. Мишень была слишком далеко. Я не знаю, зачем я это сделал. Что-то заставляло меня просить, чтобы ее отнесли подальше. Может, мне в это время вспоминались оскорбления, которые нам пришлось сносить. Я знал, что должен доказать этим дикарям, что англичане кое-чего стоят.

— Ты спас нам жизнь, — сказал Уолтер. У него до сих пор дрожали ноги.

Монгольские всадники окружали их в мрачном молчании. Никто из них не похвалил выстрел.

К ним приблизился высокий мужчина на великолепной черной лошади, и всадники расступились.

Вновь прибывший был просто великолепен. На нем была накидка из черных соболей с длинными рукавами, прихваченная поясом из нефритовых пластин. На голове высокая войлочная шляпа, какую обычно носили монголы, но из нее торчало яркое павлинье перо и были прикреплены золотые украшения. Черный конь красиво смотрелся в красной узде, и, когда он двигался, на нем позвякивали серебряные украшения. Человек приблизился к англичанам и внимательно посмотрел на них блестящими и не такими уж раскосыми глазами. Они были у него круглые и карие, и в них светился ум. Нос у него был изогнутым, как у сокола.

Мужчина подозвал отца Теодора и что-то ему приказал. Тот кивнул головой в знак согласия и подошел к Уолтеру:

— Он спрашивает, можете ли вы изготовить такие же луки? Тристраму перевели вопрос, и он утвердительно кивнул:

— Только нужно подобрать подходящее для этого дерево. Наверно, его будет не так легко найти. Что касается изготовления лука, отец научил меня этому мастерству.

— Баян сказал, что подходящее дерево можно найти на севере, откуда он родом. Он также интересуется, могут ли молодые англичане научить его людей управляться с этими луками?

Кажется, дела стали складываться в их пользу, и Уолтер решил сам дать ответ:

— Да, мы сможем научить лучников. Но он должен понимать, что стрелять из новых луков могут только те воины, у которых такие же сильные руки, как у моего друга. И мало у кого такие острые глаза, как у Триса. Возможно, они не смогут стрелять так же далеко и точно, как Трис.

— Он это понимает. Можно ли с помощью этого лука сделать подряд несколько быстрых выстрелов?

— Можно сделать три выстрела за время, которое потребуется, чтобы подготовить самострел к одному выстрелу. С помощью больших луков можно обстрелять целый отряд воинов с самострелами.

Священник все передал всаднику на черном коне. Казалось, что тому понравились ответы. Он с удовольствием разглядывал длинные ноги и широкие плечи Тристрама. Потом перевел взгляд на Уолтера и что-то спросил у толмача.

— Он хочет знать, можешь ли ты так же стрелять из волшебного лука?

Уолтер отрицательно покачал головой:

— Нет, отец Теодор, скажи ему, что я знаю несколько языков, пишу четким почерком и могу ему пригодиться.

Когда всадник услышал ответ, на лице у него появилась улыбка, и он сказал несколько слов. Священник тоже начал улыбаться.

— Он спрашивает, умеешь ли ты играть в шахматы?

В общежитии колледжа в Англии был неполный набор шахмат, изготовленный из дерева. Студенты иногда играли в них, заменяя пропавшие фигурки кусочками сланца, на которых были написаны названия пропавших фигур. Уолтер вполне прилично играл в шахматы.

— Да, я умею играть в шахматы.

Всадник снова улыбнулся и что-то резко приказал, потом дал инструкции священнику, легким прикосновением руки развернул коня и поскакал в сторону лагеря. Два монгола отошли от мрачных зрителей и поспешили к друзьям, смешно ковыляя на коротеньких кривых ногах.

— Вам повезло, господа студенты, — заявил священник, словно они получили хорошие новости благодаря его усилиям. — Дальше вы отправитесь вместе с караваном. Когда наступит время, вы начнете тренировать отряд лучников. Позаботьтесь о том, чтобы для них был готов волшебный лук. Это приказ. Эти люди сопроводят вас в лагерь.

— Но мы не собираемся никуда удирать! — воскликнул Уолтер.

— У вас все будет новое, — продолжал, как бы не слыша его, священник. — У вас будут кони и молодые сильные верблюды для ваших слуг и поклажи. Вам предоставят просторную и теплую юрту, и вы продолжите путешествие со всеми удобствами.

Один из караульных грубо сказал: «Худелху!», что, видимо, было приказанием трогаться. Тристрам закинул лук на плечо и пошел.

Уолтер поспешил за ним, но сначала задал один вопрос, хотя был полностью уверен в ответе:

— Кто этот человек на черном коне?

— Это Баян Стоглазый, — сказал отец Теодор.

5

— Массер, люди у юрты, — весело доложил Махмуд. — Один сказал, что сотрет меня в порошок, если я попытаюсь удрать! Второй, который позади юрты, грозился прибить меня гвоздями к кресту, потому что я прислуживаю христианам. Но Махмуд их не боится. Великий полководец сказал, Махмуд тоже пойдет. Эти люди у юрт не посмеют коснуться Махмуда.

Новая юрта была просто великолепной. Это было высокое округлое сооружение из войлока с подкладкой из синего шелка. По сравнению со старой блохастой юртой это был настоящий дворец. Махмуд очень гордился новым приобретением и начал все показывать хозяевам.

— Смотри, — сказал он, касаясь руки Уолтера, — на основном шесте не один крюк, а целых шесть. Гляди, какая красивая шелковая подкладка. А вот кольца, чтобы на ночь можно было вешать занавес.

— Махмуд, мы заживем как короли, — заметил Уолтер. Махмуд хотел продолжить показ всяческих чудес новой палатки и приподнял занавес в задней части юрты, где хранились котелки, ящички с приправами и другие кухонные принадлежности. Он взглянул туда, потом быстро отошел, и занавес упал. Мальчишка пошел к выходу, не глядя в глаза Уолтеру, как будто что-то скрывая. Уолтер сразу заподозрил неладное, а потом просто пришел в ужас. Он уселся, прижавшись спиной к центральному шесту, и, глядя на занавес, позвал:

— Мариам! Ответа не было.

— Можешь выйти. Мне кажется, что тебе там не очень удобно.

Занавес качнулся, и в щель показалось лицо девушки. Потом она вышла с видом напроказившего школьника и скромно уставилась в землю.

— Ты не смогла найти тех людей, которые должны были проводить тебя в Марагу? — спросил Уолтер.

Мариам покачала головой.

— Я видела дядю, — грустно ответила она. — Он сам явился за мной. Мы с ним поговорили, и потом… Потом я от него удрала. — Она повысила голос. Было видно, что девушка очень переживает. — Уолтер, я его испугалась! Он очень похож на Антемуса, только старше и более жестокий! Я ни о чем не думала, просто убежала. Это был порыв. Когда я его увидела, то страшно перепугалась и побежала прочь, даже не понимая, что делаю. Я скрылась от него в толпе, но не знала, куда мне идти. И пришла к вам.

— Откуда ты узнала, что это наша юрта?

— Я не могла найти старую юрту и отправилась к одному из слуг Антемуса. Этот старый слуга всегда хорошо ко мне относился и даже иногда помогал. Он сказал, что теперь это ваша юрта.

Уолтер начал размышлять о том, что же им делать дальше. Его охватил ужас из-за внезапного возвращения девушки. Она все поняла и упала перед ним на колени.

— Господин Трис меня не узнал, — робко сказала она. — Всем известно, что у вас два черных мальчишки, и люди подумают, что я один из них. Меня никто не найдет.

— Тебя пока никто не подозревает, но ты ведь пряталась всего один день. Нам дальше не может так везти!

— Да! Да! Нам повезет! — Девушка крепко сжимала Уолтеру руку и умоляюще смотрела ему в глаза. — Пока я пряталась за занавеской, я все время думала об этом. Никому в голову не придет искать меня в караване. Антемус не поедет с караваном, а остальных это не интересует. Уолтер, меня никто не увидит. Этим людям вы не нравитесь, потому что вы — христиане, и они не станут с вами общаться. Вы всегда должны будете ехать позади всего каравана и ставить палатку на ночь за пределами лагеря. Мне будет нетрудно скрываться от людей. Конечно, придется быть очень осторожной. Нельзя разговаривать с другими слугами. И если поблизости появится кто-нибудь, я должна низко наклонять голову.

— Твои синие глаза легко могут тебя выдать.

— Я всегда буду смотреть в землю и надвигать на лицо шапку. Пожалуйста, Уолтер, вы — моя единственная надежда!

В это мгновение появился Тристрам. Увидев Мариам, он буквально превратился в соляной столб. От удивления он открыл рот, потому что, конечно, не ожидал ее здесь снова увидеть. В глазах у Триса засветилась радость, и он начал хохотать и громко хлопать себя по ляжке.

— Мариам! — воскликнул Трис. — Ты у нас! Клянусь святым Кристофером, я очень рад! Мне было не по себе, когда я думал о том, что ты одна отправилась в Марагу! Я так переживал, когда тебе пришлось оставить нас!

Девушка не понимала, о чем говорил Трис, но видела радость в его глазах. Мариам поднялась и подбежала к юноше, взяла его за руку и воскликнула:

— Господин Тристрам, ты мне рад. Я это вижу. О, пожалуйста, уговори господина Уолтера, чтобы он мне позволил остаться.

Тристрам улыбнулся Уолтеру и спросил:

— Что она говорит, Уолт? Кажется, она очень волнуется, бедняжка. Я не знаю, что ты по этому поводу думаешь, но я очень рад ее снова видеть. Это точно! Я могу сказать, что ей не следует идти к своему дяде Михаилу Такагало. Его имя свидетельствует о том, что он жестокий и к тому же мошенник. Кроме того, он не настоящий ее дядя. Все эти жадные греки не одной с ней крови. Девушка — англичанка. Уолт, мы не можем оставить ее в беде!

Уолтер считал так же, но у него были серьезные соображения против того, чтобы оставить девушку в лагере.

— Трис, они найдут ее здесь, — мрачно сказал он. — Мы не можем подвергать ее жизнь угрозе попасть в лапы этих негодяев.

— Нам не следует останавливаться там, где ее могут узнать. Почему бы нам не отправиться в путь одним? У тебя еще сохранилось золото. Мы сможем прибыть в Китай раньше каравана.

Уолтер засмеялся:

— Трис, ты не заметил охрану перед нашей юртой? У нас нет ни единого шанса. Баян об этом побеспокоился.

— Тогда нам придется путешествовать с караваном и принять на себя риск. Разве мы этого побоимся? Сегодня я тоже рисковал. Нет — мы вместе рисковали. Я заметил, как ты встал рядом со мной. Пусть они все изжарятся в аду! Мы были до сих пор вдвоем. Теперь нас будет трое.

Мариам рыдала, крепко держа Триса за рукав. Уолтер поднялся и подошел к ним.

— Хорошо, Трис. Мы попытаемся добраться до Китая. Все втроем.

Мариам повернулась и посмотрела на молодого человека. Он говорил по-английски, но она уловила смысл по изменившемуся выражению его лица. Девушка продолжала рыдать, но теперь это были слезы облегчения. Она упала на колени и стала целовать Тристраму руку, восклицая:

— Благодарю! Благодарю тебя! Тристрам сильно покраснел.

— Хватит. Перестань. Не стоит меня благодарить подобным образом. — Он радостно улыбнулся Уолтеру: — Она так счастлива, бедняжка! Уолт, нам нужно хорошо с ней обращаться, и мне кажется, что мы должны что-то придумать, чтоб взять ее с собой в Англию.

Мариам поднялась, желая поблагодарить и Уолтера. Он повернулся и, отойдя в другой конец палатки, стал с интересом рассматривать бронзовую арабскую лампу. Он опять почувствовал себя чужим. Это чувство было знакомо ему с детства, и теперь оно снова вернулось. Уолтер думал, что девушка всегда будет сравнивать его отношение с поведением Триса и что он перед ней предстал слишком осторожным и равнодушным. Уолтер попытался оправдаться перед собой: ведь кто-то должен думать о практических вещах.

Мариам робко последовала за ним и проговорила:

— Уолтер, я хочу тебя поблагодарить.

— Тебе следует за это благодарить моего друга, а не меня.

— Нет, нет! — воскликнула девушка. — И тебя тоже. Я от всей души тебе благодарна.

— Так, ну, значит, все решено, — громко сказал Тристрам.

Мариам начала вытирать глаза.

— Теперь мне нужно приниматься за работу, — сказала она. — Мой суровый начальник скоро вернется и захочет узнать, почему не горит огонь и не почищены котелки. — Девушка улыбнулась. — Добрые хозяева, я постараюсь быть для вас хорошим слугой.

Махмуд, вернувшись, застал Мариам за работой и подозрительно взглянул на нее:

— Второй мальчишка останется? Массер, ты обещал, второй мальчишка уйдет. А потом я его увидел за занавеской.

— Махмуд, второй мальчишка останется. Махмуд мрачно усмехнулся:

— Махмуд будет много его загружать работой. Второй мальчишка будет много делать. — Он повернулся к Мариам: — Тафа, быстро бери тряпку, нужно чистить котелок!

Чтобы отвлечь слугу, Уолтер принялся хвалить палатку. У Махмуда глаза засверкали от гордости. Он снова начал хвастаться новой юртой. Он сказал, что в ней будет всегда тепло, потому что наверху нет отверстия, через которое может входить холодный воздух. Уолтер внимательно изучал конструкцию из моржовых шкур, которые можно было отстегивать, когда людям в юрте требовался свежий воздух. Шкуры не затемняли свет, потому что их так хорошо выскребли, что они стали почти прозрачными.

Уолтер все еще продолжал изучать устройство юрты, когда охранник открыл внешний занавес и презрительно доложил:

— К христианским псам пришел толстый купец.

Это был Антемус. Он вошел внутрь, закутанный до ушей в накидку из мохнатой лошадиной шкуры. Лицо покраснело от холода. За ним следовала скромная маленькая девушка, неся в обеих руках какие-то коробки. Она жутко замерзла, но была такой хорошенькой. Купец мрачно кивнул и уселся рядом с Тристрамом, вытеснив того с подстилки толстым задом. Девушка пристроилась рядом с хозяином и начала открывать ящички, где лежали различные лакомства.

— Я с вами не поеду, — печально заявил Антемус. Его самолюбие пострадало так сильно, что на некоторое время он погрузился в мрачное молчание. — Я ничего не могу сделать, чтобы этот упрямый монгол изменил свое решение. Но вы можете быть уверены, что я предпринял кое-какие меры. Я могу добиться своего с помощью агентов, которые могут влиять на Сына Неба. Я вполне обойдусь без этого наглого Баяна и жалею лишь о том, что сделал ему раньше слишком много подарков. Надеюсь, что придет день, когда Сын Неба выжжет все его сто глаз! — Он, прищурившись, взглянул на Уолтера. — Мне нужно, чтобы вы доставили мои письма. Одно из них китайскому купцу в Ханбалык. Вам придется подчиняться его приказаниям и выполнять все его поручения. Вам все ясно?

— Абсолютно.

Антемус откинул полу одежды и стал шарить за пазухой замерзшими пальцами. Потом он достал письмо на куске ткани, перевязанное нитками.

— Это письмо Кунг Лаингу, живущему в предместье Хан-балыка. Его прозвище Тигр, Который Тихо Мурлычет. Надеюсь, мне не надо предупреждать молодого петушка из Англии, что с ним лучше не шутить и никогда ему не возражать. — Антемус вытащил второе письмо. — Если вы окажетесь в Кинсае [9] , главном городе императора Сун, то доставите письмо очень богатому купцу по имени Сун Юнг. Его часто называют «Огонь из Черных Облаков». Вы также должны повиноваться и его приказам. — Антемус гордо добавил: — Не переоценивайте богатство этих восточных купцов. Я могу купить и перепродать любого из них.

Уолтер взял оба письма и спрятал их под одеждой.

— Я четко выполняю ваши инструкции, — сказал он. — Я надеюсь добраться до Кинсая и приложу к этому все усилия.

Антемус достал из коробки сласти и принялся громко жевать.

— Вам известно, что одна из девушек, которых я посылаю ко двору императора, вчера удрала?

— Я слышал, что это ваша сестра. Антемус задумался.

— Вы рады, что она удрала. Я слышу радость в вашем голосе, но припомню вам это, когда придет время расплачиваться за все. Я Смогу сэкономить на этом много денег и даже начинаю радоваться вместе с вами.

Уолтер промолчал. Продолжая поглощать сладости, купец посмотрел на Тристрама.

— Я слышал, что этот бык дал монголам урок в стрельбе из лука. — Антемус визгливо засмеялся. — Это приятная весть. Но запомните, что они никогда не забывают обиду или оскорбление. Следите за тем, чтобы больше их не злить. Я должен быть уверен, что вы доставите мои письма.

— Мы уже решили вести себя как можно тише и осторожнее.

— Хорошо. Попридержите языки и не позволяйте вашей паршивой европейской гордости взять верх над осторожностью. — Он продолжал сопеть и хрустеть сластями. — Что касается моей неблагодарной и непослушной сестры, то я все равно до нее доберусь. Она не сможет уйти далеко, тем более при такой погоде. Сейчас Марагу обыскивают мои люди. Они осматривают и все блошиные деревушки в окрестностях города. Девчонка окажется у меня в руках.

В задней части юрты темная рука, которая усердно начищала котелок, на мгновение остановилась, а потом с прежней энергией продолжила свое занятие. Уолтер с облегчением заметил, что Мариам старалась держаться от них подальше и не поднимала голову.

— Вам, наверное, будет неприятно узнать, — продолжал Антемус, — что ее постигнет ужасное наказание.

Уолтер все еще молчал. Неожиданно лицо купца, которое в теплой юрте приняло обычный цвет, снова стало меняться. Кожа вокруг глаз покраснела, потом краснота расползлась по широкому лицу, как тлеющий огонь. Он не сводил с Уолтера свирепого взгляда.

Тихим высоким голосом он медленно проговорил:

— Вы даже не можете себе представить, что ее ждет…

— Надеюсь, что вам не удастся ее найти, — сказал Уолтер.

— И таким образом вы мне демонстрируете осторожность, которую обещали соблюдать. Придется взять с вас еще больше денег.

В палатке воцарилась тишина. Антемус с трудом поднялся на ноги. Он так сильно навалился на худенькую девушку, что та едва устояла на ногах.

— Пошли! — скомандовал он ей, внимательно оглядывая палатку. — У вас очень хорошая новая юрта. Баян не пользуется глазами, чтобы сэкономить деньги своего господина. У вас работают два мальчишки. За них заплатит ваш благородный Баян, а не я. — Он помолчал. — Я еще не заработал на вас ни одной самой маленькой монетки. Не сомневаюсь, что у вас имеется собственное золото. Давайте заключим сделку. Я продам вам женщину.

— У нас нет золота, чтобы заключать сделки с таким мудрым купцом, как Антемус из Антиохии.

— Я вам продам одну женщину за такую смешную цену, что ничего на ней не заработаю. Вы оба очень молоды, и вам необходима женщина, тем более что путешествие продлится долго. Я вас предупреждаю: не связывайтесь с монголками. Это просто дьяволицы. К тому же они еще и царапаются.

— Ничего, мы постараемся обойтись без женщин. Антемус понял, что ему не удастся уговорить их, и вздохнул.

— Вы, англичане, такие жадные, — пожаловался он.

Монголы не оценили захваченные трофеи. Прежние хозяева юрты оставили на крюке плетеный пояс. Он был сильно загрязнен, но среди разноцветных шнуров в него была вплетена золотая нить, и, кроме того, на нем была красивая пряжка из нефрита. Собираясь уходить, Антемус увидел пояс. Без лишних слов он сдернул пояс с крюка и запихнул его под плащ. На прощанье он пробормотал:

— Не забывайте, что мои люди за вами следят.

— Ему все же удалось на нас заработать, — смеясь, заявил Уолтер.

Караван отправился в путь на следующее утро, лишь только первые лучи солнца показались на востоке. Студенты никогда не забудут этого зрелища: длинной вереницей всадники поднимались попарно вверх по склону, пропадая в бледно-красных лучах на фоне густого фиолетового неба. Они что-то пели. В центре длинной процессии шли верблюды, а за ними — носилки для женщин. Казалось, что им никогда не будет конца. Дальше двигалось странное сооружение, Уолтер сразу обратил на него внимание. Оно немного напоминало закрытую карету — такие иногда можно было встретить на дорогах Англии. Но это сооружение было двухэтажным и покрашено в ярко-красный цвет. По краям были нарисованы черные драконы и белые тигры. Уолтер был поражен, увидев фигуру феи с золотыми крыльями и протянутой вперед рукой. Фея стояла на самом верху кареты. Как бы ни качалась и ни кренилась по плохой дороге карета, рука феи всегда указывала в определенном направлении.

Священник объяснил назначение этого странного прибора:

— Эта карета сделана в Китае. Рука феи всегда указывает на юг, поэтому люди не сбиваются с правильного курса. В пустыне из-за постоянных ветров и перемещающегося песка часто невозможно найти дорогу и определитель направления всегда может пригодиться. Никто не знает его секрета, кроме старого китайца, который едет внутри повозки. Но это еще не все. В конце каждого ли — трети мили — раздается удар гонга. — Священник с сомнением покачал головой. — Я могу сказать только одно: там внутри помещается дьявол.

Уолтер подумал про себя: «Об этом стоит рассказать брату Бэкону».

Когда пришло их время пристраиваться в конец процессии, молодые люди гордо сидели на хороших конях с новой упряжью и звенящими украшениями, На головах лошадей были синие плюмажи. Тристрам улыбнулся своей застенчивой милой улыбкой и сказал другу:

— Уолт, теперь никто не станет над нами смеяться, и я смогу поднять голову от земли.

— Нам надо благодарить за такую перемену твой сильный лук.

— Прощай, Заратуштра! После того как тебя не стало с нами, воздух стал чище.

Им также выделили трех верблюдов. Один должен был тащить пожитки, а два остальных предназначались для слуг. Уолтер оглянулся и вздохнул с облегчением, увидев, что Ма-риам выполняет обещание и сидит на верблюде с опущенной головой.

— Уолт, твое желание исполнится. За этой грядой — Китай! — воскликнул Тристрам.

Глава 7. СНЕЖНЫЕ ГОРЫ

1

Ужин был закончен, и собаки грызлись снаружи из-за выброшенных костей, как вдруг послышался голос отца Теодора. Он просил позволения войти в юрту.

Он вошел внутрь, низко кланяясь; лицо у него светилось улыбкой.

— Вам выпала великая честь, — сказал он Уолтеру. — Великий орхон желает сыграть с вами в шахматы. — Потом священник взволнованно спросил: — Надеюсь, что господин студент помылся? Нельзя, чтобы от вас пахло конем и потом в присутствии Баяна.

— Я всегда моюсь перед едой, — обиженно заявил Уолтер.

— Хорошо, — кивнул священник и внимательно оглядел юношу. — Люди из христианского мира редко моются. Говорят, что от крестоносцев жутко воняло.

Перед юртой орхона в ночном ветерке трепетали десять конских хвостов. Часовой у входа отступил в сторону, тихо пробормотав:

— Да постигнет отвратительная смерть всех сынов матерей-безбожниц!

Перед входом на шнурках висели войлочные изображения различных животных и богов. Когда Уолтер входил в юрту, они мягко коснулись его лица. Внутри было очень светло из-за четырех ламп, подвешенных на бронзовых цепях. Баян только что принял ванну, и слуга выносил деревянное корыто, из которого на медвежью шкуру, застилавшую пол, выплескивалась грязная вода. Полководец удобно устроился в кресле с тремя ножками. Его халат в красный цветочек не прикрывал голых ног. Уолтер удивился, какие у него маленькие ноги, но потом понял, что монголы из поколения в поколение проводят жизнь в седле и, конечно, это отразилось на физическом облике их расы.

Перед военачальником стоял складной столик, на котором была расстелена карта. Он взглянул на Уолтера и что-то сказал отцу Теодору приятным голосом.

— Благородный господин Баян не желает разговаривать с вами на «би-чи», — объяснил священник. — Поэтому я буду выступать в роли переводчика. Он вас приветствует и предлагает сесть.

Прислонившись спиной к центральному шесту юрты, сидел слуга. Он громко храпел, но тут же проснулся и поставил второе кресло напротив хозяина. Баян засучил широкие рукава халата. Было видно, что он с удовольствием предвкушает игру. Он показал на огромного персидского кота, торжественно восседавшего на столе.

— Благородный господин спрашивает, не мешает ли молодому человеку присутствие его старого любимца Буугра.

— Нет, нет, — ответил Уолтер. — Скажите ему, что я люблю кошек, а этот кот удивительно красив.

Кот не мигая уставился на юношу огромными янтарными глазами. Баян тоже очень внимательно изучал Уолтера, и тому стало неприятно от этих взглядов.

— Господин спрашивает, разбирается ли его гость в военной тактике?

Уолтер покачал головой:

— Я так мало в этом смыслю, что не посмею выразить свое мнение по этому поводу в присутствии великого Баяна.

Баян довольно кивнул крупной головой. Но тем не менее начал высказывать свои соображения, базируясь на изучении лежавшей перед ним карты, а священник негромко переводил:

— Мы называем страну маньчжу Желтой Подушкой, — сказал Баян, ведя пальцем по границе. — Она бесформенная, мягкая и податливая. Армии Великого хана желают покорить маньчжу и забрать все пограничные провинции на юге, применяя тулугму— внезапную атаку с флангов. Но им это никогда не удается. — В его глазах светилась хвастливая монгольская гордость. Он говорил так быстро, что отец Теодор начал нервничать и поближе придвинулся к нему, чтобы успеть понять смысл высказанного, но все равно с трудом справлялся с задачей и стал заикаться. — У меня есть другой план. Он не является секретом, потому что с самого начала кампании все станет понятно.

Уолтер внимательно слушал хозяина, рассматривая при этом убранство юрты. В ней было столько вещей, что он удивился, как слуги умудряются все складывать и упаковывать каждый день. Было даже большое зеркало. Баян был весьма тщеславный человек, и это качество проскальзывало в каждом его жесте и слове. Кроме того, в юрте стоял большой сундук, еще один стол, где лежали карты, и широкий помост, на котором спал полководец. Слуга снова прислонился к шесту и захрапел громче прежнего. В воздухе витали соблазнительные ароматы, и время от времени колыхался занавес у задней стенки. Уолтер понял, что в юрте находилась женщина.

— Желтая Подушка, — продолжал Баян, — подобна осьминогу, протягивающему свои щупальца во всех направлениях. Если отрезать ему одно щупальце, то на его месте вскоре вырастет другое. Но если нанести удар по голове и пронзить жизненно важный орган, то щупальца сразу обмякнут, а потом вообще отпадут. — Баян наклонился вперед. Его удивительные глаза сверкали. — Те, кто последует за армиями Баяна, увидят, как те спустятся вниз по реке Хан, пересекут могучую Янцзы, а затем прямо отправятся в Кинсай. Когда Кинсай падет, будет легко покорить маньчжу. Я не стану сражаться против людей, нет, только с географией. Мне кажется, что император Сун в Кинсае не помнит Чингисхана. Ему нравится смотреть, как его женщины обнаженными купаются в императорских прудах, и на этом заканчиваются все его интересы. Его министры трусливы и продажны и уверены, что с их великой страной ничего не может случиться. Они ничего не смыслят в войне и считают, что если надеть на солдат страшные маски, то враги сразу их испугаются. — Баян закинул голову назад и громко захохотал: — Они сами помрут от ужаса, когда монголы наводнят Кинсай!

Он замолчал, хлопнул в ладоши и что-то приказал опять проснувшемуся слуге. Тот убрал со стола карту и поставил набор шахмат из слоновой кости. Уолтер с удивлением взглянул на них. Он с трудом узнавал фигуры, к которым привык. Там было четыре высоких слона с золотыми паланкинами на спине. Это были великолепные старинные шахматы, но было видно, что с ними весьма небрежно обращаются. Фигурки были грязные и засиженные мухами.

— Великий господин Баян всегда делает первый ход, — заявил отец Теодор.

Полководец сделал быстрое движение рукой, и его пешка начала сражение. Такое начало было новым для Уолтера, и он раздумывал целую минуту, прежде чем сделал ответный ход. Баян с кошачьей фацией быстро переставлял фигуры. Он сразу начал наступление, и его атака была так хорошо спланирована, что Уолтеру оставалось только обороняться. Он пытался играть как можно лучше, внимательно обдумывая каждый ход. «Только бы я хорошо сыграл, — подумал юноша. — Я должен постараться, чтобы он послал за мной еще раз».

Конечно, ему был заранее известен финал игры, но англичанин храбро и упорно сопротивлялся, и Баяну несколько раз приходилось пересматривать свою тактику, прежде чем он добился победы. Уолтер понял, что Баян ожидал от него именно этого. Баян оживился, он с удовольствием пил кобылье молоко из серебряной чаши и часто смеялся. Вдруг кот резко протянул лапу и сбросил фигурку с доски. Баян громко захохотал.

— Мой умница старик Буугра! — воскликнул он. — Он взял фигуру, которой я хотел сделать следующий ход. Может, он хотел мне подсказать? Или напоминал, что я его давно не гладил по голове?

Кот не дал понять, чего же ему хочется. Он свернулся в клубок и больше не обращал на них никакого внимания.

Они сыграли три раза, и каждый раз заканчивалось победой полководца. Баян хлопнул в ладоши, и слуга убрал доску. Монгол о чем-то быстро заговорил.

— Он говорит, что вы ему понравились, — перевел отец Теодор. — Еще он сказал, что вы — красивый парень и что он никогда прежде не видел таких волос. Он уверен, что вы пользуетесь огромным успехом у женщин. Что касается шахмат, то вы играете вполне прилично и он и впредь будет с вами играть. — Священник добавил от себя: — Вам повезло, что в караване нет никого, кто мог бы играть лучше вас.

Баян зевнул, потянулся и отдал какой-то приказ.

— Мы должны его покинуть, — произнес священник и поклонился так низко, что чуть не упал ничком.

Уолтер тоже поклонился и последовал за отцом Теодором. Священник тихо засмеялся:

— Он послал за женщиной. Кажется, сегодня он будет развлекаться с татаркой. Он называет ее Джуулем Сибуу, что значит Мягкая Птичка.

Уолтер вернулся в палатку в хорошем настроении. Ему удалось завоевать расположение командующего армией Ху-билай-хана.

«Мне кажется, — подумал он, — что все потихоньку налаживается».

2

У них в юрте чувствовалось напряжение. Уолтер был уверен, что Мариам симпатизировала Трису. Он всегда жил в изоляции от людей, и сейчас ему это было особенно неприятно. Когда Трис входил в юрту, девушка бежала к нему, и на ее темном личике светилась улыбка. Они не могли переговариваться друг с другом, но кивали головой, и было ясно, что они нравились друг другу.

Мариам сторонилась Уолтера, и казалось, что она его даже немного побаивалась. Иногда он резко поворачивал голову — она всегда смотрела на него, но юноша не мог понять выражение ее лица. И каждый раз она сразу отводила глаза.

«Наверное, я не умею заводить друзей», — горько думал юноша.

Когда девушка начала обучать Тристрама наречию, на котором объяснялись в лагере, стало еще хуже. Уолтер был рад, что она взялась заниматься с Трисом: он сам пытался это делать, но ничего не вышло. Трис говорил, что иностранные слова не приживаются в его голове и не желают туда заходить, как строптивая лошадь не желает заходить в новую конюшню. Друзья несколько раз брались за уроки, но потом по обоюдному согласию оставили это. Когда за дело принялась Мариам, Уолтер почувствовал себя очень одиноким.

Первый урок состоялся, пока он играл в шахматы с Баяном. Когда Уолтер вернулся в юрту, девушка сидела, подобрав под себя ноги, перед высоченным Трисом, и ее лицо было преисполнено решимости. Она показывала ему на различные предметы и называла их на «би-чи», повторяла несколько раз, а потом просила, чтобы юноша повторил.

— Хамар — сказала она, касаясь пальцем носа. Когда они выучили это слово, она произнесла: — Готол, — и показала на башмак на своей ножке, и Уолтер обратил внимание, что это была очень маленькая ножка. Следующим словом было «хоруу» — девушка подняла вверх палец.

Тристрам старался изо всех сил. Он повторял слова и пытался их запомнить. Лицо у него было напряженным.

Мариам оказалась терпеливым учителем. Она могла сказать: «Нет, нет, господин Трис, не так!» Или же, наоборот, радовалась удаче. Она улыбалась молодому человеку и иногда хлопала в ладоши. При этом Трис тоже начинал радостно улыбаться.

— Как у него дела? — спросил Уолтер.

Казалось, Мариам обрадовалась тому, что Уолтер ее заметил.

— У него есть успехи. Он очень усидчив и старается изо всех сил.

— Когда я пытался его учить, у него ничего не получалось. Мариам засмеялась:

— Так и должно было быть. Мужчины — плохие учителя. Уолтер уселся в другом конце палатки и начал за ними наблюдать.

«Интересно, какая она без этой грязи и краски на лице?» — подумал молодой человек. Он не мог вспомнить лицо девушки, ведь до этого им приходилось видеть ее лишь мельком.

Он зевнул. Мариам, видимо, наблюдала за ним, потому что сразу поднялась.

— Ты устал. Урок закончен.

— Нет, нет, — запротестовал Уолтер. — Продолжайте. Я так хорошо тут сижу.

Но Мариам отказалась:

— Пока хватит. У нас впереди еще будет много уроков. — Девушка взглянула на него и, подавив вздох, отвела глаза. — Мне иногда кажется, что вы жалеете, что я… здесь и учу Триса словам…

Теперь уроки продолжались каждый вечер, и Уолтер чувствовал себя наблюдателем и никогда не принимал в них участия. Сначала это казалось ему нормальным, но затем он стал возмущаться. Он вспомнил университет — там он тоже почти всегда был в стороне от своих товарищей.

«Почему со мной всегда так случается? — спрашивал он себя. — И сейчас все повторяется сначала. Они явно показывают, что я им не нужен. Наверно, это моя вина. Я и впрямь необщительный парень, как говорили в Оксфорде».

Ему больше всего не нравилось, что он стал меньше разговаривать с Трисом. Ему никогда не приходило в голову, что между ним и его первым настоящим другом может возникнуть какая-то преграда. Он понимал, что в этом не было вины Мариам, но тем не менее обвинял именно ее.

«Она вечно лезет не в свое дело! — говорил он себе, наблюдая за ними. — Не надо было ей позволять стать для нас чем-то большим, чем слуга».

Мариам, видимо, поняла, что он о ней думает, и стала его сторониться. Когда урок заканчивался, она неизменно говорила: «Доброй ночи, господин Уолтер», — и опускала за собой занавес, не взглянув на юношу.

Он понял, что девушка несчастна, когда как-то в середине урока она встала и подошла к нему, оставив Триса запоминать слова.

— Уолтер, — шепнула она с мольбой в голосе. — Мне кажется, что ты на меня сердишься. Что я сделала?

— Я на тебя не злюсь, — сказал ей Уолтер, прекрасно понимая, что фальшивит. — У меня просто плохое настроение. Вот и все!

— Боюсь, что вам было бы лучше, если бы меня здесь не было.

Он запротестовал:

— Слышала, что говорил здесь Антемус, поэтому абсолютно ясно, что тебе лучше оставаться здесь. Если бы ты отправилась в Марагу, он легко отыскал бы тебя там и вернул обратно в караван. Но… я понимаю твои сомнения, потому что меня тоже волнует собственная безопасность.

Девушка пристально взглянула ему в глаза, а потом прошептала:

— Нет, нет. Пожалуйста, не волнуйся, Уолтер. Я всегда буду вам за все благодарна. — Мариам улыбнулась и схватила обе его руки. — Урок закончен. Ты должен посидеть с нами. Я кое-что придумала, что может тебя развлечь. Идем, я предскажу тебе судьбу.

Она за руку вывела Уолтера на середину юрты, где сидел Тристрам. Усевшись рядышком и подобрав под себя ноги, она начала рисовать пальцем круги на земле. Потом достала из пояса кости.

Мариам оживилась.

— Мы этому научились у персов, это гаданье называется Хердар. Так они называют ангела-хранителя. Все восточные женщины верят в это и всегда обращаются к Хердару, когда хотят узнать о своем будущем. — Мариам улыбнулась Уолтеру: — Что бы ты хотел узнать, добрый массер?

Он еще не полностью оттаял и поэтому проговорил:

— Почему бы тебе не узнать о собственной судьбе? Похоже, что девушка была не прочь это сделать. Она ответила, что ее интересует одна вещь.

— Но это тайна, я тебе ничего не скажу.

Мариам взяла в руки кости, закрыла глаза и несколько раз повторила:

— Хердар! Хердар!

Через некоторое время она кивнула головой и шепнула:

— Хердар меня слушает. — И после паузы снова: — Хердар прислушался ко мне. — И вдруг воскликнула: — Хердар станет говорить! — и бросила кости на начерченные на земле круги.

Мариам склонила голову и принялась изучать послание на повернутых кверху поверхностях костей и место, куда они упали. После долгого молчания она коснулась пальцем внешнего круга и спросила:

— Он указывает на север, не так ли?

— Да, там север.

Девушка удивилась и вновь углубилась в изучение.

— Твое желание исполнится? — поинтересовался Уолтер.

— Я в этом не уверена. Здесь одно противоречит другому. — Девушка покачала головой. — По-моему, Хердар пока не хочет, чтобы я все знала.

— Есть у тебя какое-нибудь очень сильное желание?

— Да, — прошептала Мариам. — Мне очень этого хочется. — Затем она решительно сказала: — Уолтер, теперь твоя очередь. О чем ты хочешь спросить Хердара?

Несмотря ни на что, Уолтеру было интересно.

— Мне удастся добраться до Китая? И могу ли я сделать все, что запланировал?

Девушка положила ему в руку кости и сжала пальцы:

— Ты должен бросить их сам. Сначала потряси. Закрой глаза и загадай желание. Но только желание должно быть очень сильное. Иногда судьба может улыбнуться и тогда позволит достигнуть цели. — Уолтер повиновался, и девушка прошептала: — Уолтер, я надеюсь, что все будет так, как ты хочешь.

Мариам начала разглядывать брошенные кости.

— Да, вы доберетесь до Китая, — наконец сказала она. — Это абсолютно точно, потому что здесь видно поднимающееся солнце. Вы благополучно доберетесь обратно домой, потому что вот это, видишь, означает: «Нацеленная правильно стрела обязательно поражает цель». Все, что связано со стрелой, — это Англия. — Вдруг девушка нахмурилась. — Я не очень уверена в остальном. Уолтер, ты точно знаешь, что хочешь здесь найти? Вот это… Это самое главное, потому что имеет золотой ободок. Так вот тут говорится: «Познай собственное сердце». Может, здесь ты найдешь то, о чем до сих пор мало думал, а потом только поймешь, что жаждал этого больше всего на свете.

— Я знаю, чего хочу, — заявил Уолтер. — И ни в чем не сомневаюсь!

— Хорошо, — вздохнула Мариам. — Боюсь, что больше Хердар пока ничего не скажет.

Спокойную жизнь в юрте нарушало еще одно обстоятельство. Махмуд не желал мириться с тем, что появился второй слуга, и начал спекулировать своим положением. Он наваливал на плечи Мариам все больше работы. Обычно Махмуд кричал рано утром:

— Вставай скорее, лентяй! Зажигай лампы. Массер не может одеваться в темноте!

Вечером он командовал:

— Ты, Тафа! Ставь котелок на огонь. Поспеши, или Махмуд как следует пройдется палкой по твоей спине.

Он стал заставлять девушку грузить тяжелые вещи на верблюдов, на что у нее просто не хватало сил.

Уолтера очень беспокоило подобное положение, потому что он понимал, что девушке трудно с этим справляться. Как-то он проверил ее руки и увидел, что, несмотря на мозоли, они оставались нежными, значит, раньше Мариам никогда не занималась физическим трудом.

— Нужно поговорить с этим мошенником Махмудом, — решил Уолтер. — Он обленился и навалил на тебя слишком много работы. — Юноша обратил внимание, что ногти у нее грязные и обломанные. — Ты ни на что не жалуешься, но я понимаю, как тебе тяжело. Этого черного негодяя следует выпороть!

Девушка призналась, что действительно ей приходится нелегко.

— Но, пожалуйста, ничего не говори Махмуду. Я обещала быть хорошим слугой и сдержу свое слово. — Она грустно улыбнулась. — Спасибо, Уолтер, что ты волнуешься из-за меня.

Через несколько дней, войдя в юрту, юноша обнаружил, что она рыдает: Махмуд заставил ее выполнять непосильную работу. Девушка постаралась скрыть слезы и продолжала трудиться.

— Мариам, — сказал Уолтер, — мне очень жаль тебя, и я могу заставить Махмуда выполнять всю работу. Но пойми, мы должны скрывать, что ты у нас. Если ты перестанешь работать, люди могут заподозрить неладное. Ты понимаешь, что ни я, ни Тристрам не можем выполнять физическую работу, иначе над нами будут издеваться!

— Я понимаю. — Девушка перестала бороться со слезами и снова зарыдала: — Я так сильно устаю. Иногда я просто ненавижу Махмуда и готова его убить.

— Я сейчас с ним поговорю. Так не может продолжаться. Девушка отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она, вытирая слезы рукавом грязной туники. — Уолтер, этого нельзя делать. Мне приятно, что ты меня жалеешь, но Махмуд ничего не должен подозревать. Я справлюсь и буду подчиняться этому наглому мальчишке — сыну погонщика верблюдов, страдавшего от трахомы!

Уолтер не удержался и захохотал, а потом ласково погладил девушку по спине. Она на мгновение прильнула к нему.

— Мне не стоило говорить этого! — воскликнула она. — Английская леди не может себе позволить разговаривать подобным образом! Уолтер, мне так хочется стать настоящей английской леди!

В тот момент Уолтер не смог найти Махмуда. Когда позднее Уолтер вернулся в юрту, он услышал внутри какую-то возню. До него доносились раздраженные голоса и крики боли. Молодой человек быстро откинул клапан юрты и увидел, что Мариам и Махмуд дрались. Они царапали друг друга и грязно ругались.

— Прекратите! — крикнул Уолтер, пытаясь их разнять. — Махмуд, я тебя выпорю. Мариам, перестань. Вставайте, вы оба!

Мариам перекатилась на бок и села, не переставая рыдать от злости.

— Наглый раб. Я ему тоже сильно наподдала — уже больше не могла терпеть.

Девушка прекратила бушевать, и на лице появилась слабая улыбка. Она поднялась и отошла в сторону. Потом сказала Уолтеру:

— Простите. Ты теперь будешь обо мне плохо думать, потому что я дала обещание и тут же его нарушила. Уолтер, я не сдержалась, потому что он меня ударил.

— Тафа меня укусил, — возмутился Махмуд. — У второго мальчишки зубы как у гадюки!

Уолтер повернулся к Мариам, но слова застряли у него в горле. Во время сражения широкая брючина разорвалась от бедра до ступни. В других обстоятельствах ему было бы приятно, что в разрезе виднелась стройная красивая нога, но сейчас он обратил внимание только на удивительный цвет кожи. Нога была белая-белая!

Он быстро сделал знак девушке. Мариам взглянула вниз и сразу поняла грозящую ей опасность. Она стянула края ткани и бегом бросилась за занавес. Но было уже поздно. Уолтер увидел, как расширились глаза Махмуда, и понял, что мальчишка вскоре сложит «два плюс два». Махмуд перестал всхлипывать.

«Теперь уже нечего скрывать», — подумал Уолтер.

Он подошел к Махмуду и сел с ним рядом.

— Тебе нравятся твои хозяева? — спросил он мальчишку.

— Да, массер Уолтер, — ответил мальчик. — Махмуд любить добрый массер!

— Ты хочешь, чтобы они попали в беду? Ты хочешь, чтобы их убили, как того черного мальчишку?

— Нет, нет, массер.

— Ты умеешь хранить секреты?

Белки огромных глаз сверкали на черном лице.

— Да, массер, — прошептал мальчик.

— Этот второй мальчишка… Он совсем не мальчишка, — тихо сказал Уолтер. — Это леди, очень важная леди. Ее везли в Китай, но она не желает туда отправляться. Поэтому она убежала и пришла к нам. Ты понял, кто она такая?

Круглые глаза завращались.

— Да, массер. Да, массер.

— Если кто-то узнает, что она здесь, нам всем будет очень худо. Очень худо, Махмуд. Всем нам… и даже тебе. Махмуд, нам всем придется отвечать. Нас убьют. Тебе это понятно?

— Да, массер. — Махмуд так испугался, что с трудом выговаривал слова.

— Теперь внимательно меня послушай. Мы должны жить по-прежнему. Знатная леди будет ходить с черным лицом, и все будут считать ее вторым слугой. Это значит, что ей придется выполнять кое-какую работу, чтобы ни у кого не возникло никаких подозрений. Махмуд, она не очень сильная и не должна выполнять слишком много работы. Ты все понял?

— Да, массер.

— Ты не должен никому ни о чем говорить. Не говори ни слова другим слугам. Помни, Махмуд, если что-нибудь станет известно, то убьют и тебя!

Мальчик решительно выпрямился.

— Махмуд слишком занят, чтобы болтать с другими слугами. Махмуд станет делать всю работу. — Вдруг на лице у него отразился ужас, и он виновато промолвил: — Массер! Махмуд ударил знатную леди. Махмуд ее кусал и царапал! Махмуд следует выпороть!

— Да, Махмуда следует выпороть. Но, — Уолтер подошел к центральному шесту, к которому крепился остов юрты, и снял с крючка красивый кожаный пояс, который он купил на базаре в Антиохии, — но сначала я его награжу. Махмуд — хороший мальчик. Это твое.

На испуганном лице показалась слабая улыбка. Мальчик взял пояс и бережно погладил его дрожащими пальцами, потом крепко прижал к груди.

— Такой красивый пояс для Махмуд! О массер! Махмуд счастлив! Махмуд гордится!

— Помни только одно — никакой болтовни. И не хвастайся перед другими мальчишками в лагере. Болтун всегда может принести огромную беду!

Мальчик энергично закивал головой.

— Если Махмуд болтать, массер вырежет ему язык. — Вспомнив, насколько велика его вина, он снова испугался. — Массер, Махмуд подошел сзади к знатной леди и ударил ее крюком по божественной заднице.

Тристраму было приказано как можно чаще показывать свое искусство в стрельбе из лука. Сейчас он вернулся усталый, но довольный и со вздохом повесил лук на крюк центрального шеста.

— Они жужжали, как пчелы, когда я за минуту три раза попал в цель. Мне повезло. Наверно, глаза становятся зорче.

— Трис, — небрежно сказал Уолтер, — с нами сегодня будет ужинать Мариам Стендер.

— Мариам Стендер! Ты считаешь, что она его дочь? Но почему… — Удивление у него на лице сменилось на понимающий взгляд. — Что-то случилось? Уолт, секрет выплыл наружу?

— Да, Махмуду все известно. — Уолтер рассказал другу все, что случилось, и потом добавил: — Теперь между собой мы можем перестать притворяться, и она станет есть вместе с нами.

Тристрам был вне себя от счастья:

— Я очень рад. Мне всегда было не по себе, когда ей приходилось доедать остатки пищи вместе с этим мошенником. Но как насчет ее имени, Уолт? Тебе удалось что-то узнать о ее прошлом?

— Нет. Я уверен, мы никогда ничего не узнаем. Тайна ее происхождения погребена в прошлом. Но я почему-то всегда думаю о ней как о Мариам Стендер, и мы должны попытаться что-то для нее сделать.

3

Прошла неделя, а погода не улучшалась. Как-то утром Уолтер проснулся рано и начал разжигать огонь. Он сидел рядом с медленно разгоравшимся пламенем и смотрел на прямой столб белого тумана, который пробивался через щель наверху и указывал на огонь, словно небесные лучи, которые он видел в иллюстрированных служебниках. Он услышал позади себя шорох и повернул голову. Ему улыбалась Мариам, вся в облаке темных, спутанных после сна кудряшек.

Он с ужасом заметил, что лицо у нее сильно посветлело с тех пор, как она впервые попала к ним.

— Краска почти сошла! — воскликнул юноша. Девушка кивнула головой.

— Я так и подумала, но у меня нет зеркала, поэтому я не была в этом уверена. Посмотри, — девушка протянула к нему руки. — Они тоже стали гораздо светлее.

— Надеюсь, что никто этого не заметил. Тебе нужно наложить краску, прежде чем выйти наружу.

— Но у меня нет краски. Ее накладывал на меня Лю Чунг. — Девушка попыталась его утешить: — Меня все равно никто не видит, поэтому ничего страшного, что посветлела. К нам никто не заходит.

Она была права, потому что все их презирали. Они самые последние следовали за караваном и на ночь ставили юрту поодаль от лагеря. Отец Теодор был единственным, кто связывал их с жизнью лагеря. Да время от времени Уолтер играл в шахматы с командующим. Священник сообщал им сплетни и не смотрел на слуг. Хитрый Лю Чунг не желал неприятностей и не появлялся рядом с их юртой.

— Они относятся к нам, как будто мы безносые, — заметила Мариам, имея в виду прокаженных.

— Подойди сюда, мне нужно внимательно поглядеть на тебя.

Девушка повиновалась, села рядом и повернула к нему лицо, чтобы Уолтер мог ее рассмотреть.

— Клянусь святым Эйданом, ты такая хорошенькая! — воскликнул юноша.

На щеке у Мариам появилась ямочка.

— Господин Уолтер, я так долго ждала, когда же наконец вы заметите это.

Тристрам сел и потер глаза.

— Что случилось? — спросил он.

— Наш второй слуга скоро станет белокожим, — сказал Уолтер, вставая с подстилки. — Мне придется сходить к Лю Чунгу, чтобы он покрасил Мариам перед отъездом.

К счастью, Лю Чунг рано проснулся. Уолтер отыскал его рядом с повозкой, указывающей направление. Он разговаривал через дверь с крохотным и очень старым китайцем. Уолтер с любопытством взглянул на хранителя тайны. Он был настолько немощен, что его трясущаяся голова, казалось, сейчас провалится через ворот зимней одежды и пропадет навсегда.

Когда они отошли в сторону, Лю Чунг спросил:

— Уважаемый студент попал в беду?

— Бедный студент уже много времени находится в опасности, но славный Лю Чунг не пожелал его навестить.

Осторожно озираясь, великан поинтересовался:

— Что собирается с ней сделать молодой студент?

— Ничего иного, как только везти ее с собой и дальше. Лю Чунг прекрасно это понимает.

Лю Чунг прошептал:

— Ее можно было бы отправить назад с караваном, следующим на запад. Но это будет стоить очень дорого, а кошелек Лю Чунга пуст, как бочка с солониной к концу войны.

Уолтер покачал головой:

— Разве Лю Чунг доверяет караванам и людям, путешествующим на запад? Ему прекрасно известно, что они продадут девушку на первом же рынке рабов.

Великан сделал другое предложение:

— В жизни часто происходят несчастные случаи… Опорный шест может упасть на голову Мустафы, или у него начнутся боли в животе и он умрет. Мальчишку Мустафу похоронят, и тайна не будет раскрыта.

Уолтер начал поигрывать с кинжалом.

— Выслушай меня, Птичка, Устилающая Перышками Гнездышко! С Мустафой ничего не должно случиться! Только попробуй что-нибудь выкинуть, и у тебя в брюхе окажутся острия двух кинжалов. Теперь, когда разговор пошел в открытую, я хочу, чтобы Лю Чунг знал: хранители Мариам ему не верят. Кроме того, одному из них удалось завоевать благоволение господина Баяна, поэтому Лю Чунг ничего не добьется, если попытается рассказать ему наш общий секрет.

Лю Чунг задумался, а потом кисло усмехнулся:

— Если у тебя испачканы обе руки, не стоит мыть только одну. Уважаемому студенту не о чем беспокоиться. Твой покорный слуга желает только одного — держаться подальше от всех неприятностей.

— Но ему их не избежать, если Лю Чунг нам сейчас не поможет.

Уолтер рассказал ему о новом затруднении. Великан согласно кивнул головой и сказал, что меры следует предпринять немедленно, чтобы скрыть цвет кожи беглянки Мариам. Он собирался отправиться за краской, но Уолтер задержал его.

— Лю Чунг может уговорить старика, чтобы мне позволили заглянуть внутрь повозки, указывающей направление? — спросил он.

— Сейчас вокруг мало народу: еще очень рано. Может, тебе разрешат заглянуть внутрь, но сначала мне необходимо поговорить с моим старым другом.

Он передал старику несколько монет, и рука, больше похожая на птичью лапку, поманила Уолтера внутрь повозки.

Молодой человек быстро повиновался и очутился в темной дыре, жутко вонявшей потом и старостью. Кроме того, там стоял удивительно едкий запах, и Уолтер решил, что это был запах какого-то наркотика. В повозке было так тесно, что старый китаец спал на куче грязных тряпок под столом, занимавшим более половины пространства. Когда глаза юноши привыкли к полутьме, Уолтер увидел на столе белую чашу, заполненную водой. На поверхности плавала игла, длиной примерно в пятнадцать сантиметров. Сквозь воду было видно, что на дне чаши начертаны две прямые линии, пересекающиеся под прямым углом. Стрелка указывала вдоль одной из линий.

— Тинг-нан-Чинг, — дрожащим голосом пропел старик китаец.

Позже Уолтер узнал, что так по-китайски называлась намагниченная игла.

Англичанин был поражен. Это, наверно, был компас, о котором рассказывал Бэкон в Оксфорде. Игла слегка подрагивала, но не сходила с главного направления. Над столом находился деревянный рычаг с ручкой, и на нем были изображены странные символы.

Уолтер решил, что смотритель компаса направлял ручку в соответствии с направлением иглы, так чтобы рука фигурки наверху всегда показывала на юг! Неужели все настолько просто? Молодой человек был уверен, что кое-что понял, и ему было жаль, что он не в состоянии подробно расспросить старого китайца.

«Все равно необходимо подробно обо всем разузнать, — подумал Уолтер. — Когда я вернусь домой, я должен все в деталях рассказать Бэкону, и тогда он сделает компас, который будут использовать во время плавания английские суда»,

Он не очень понял назначение второго рычага, находящегося в полу. Рычаг был так приспособлен, что любое его движение колебало гонг, укрепленный рядом с рычагом, и он начинал звучать. Вдруг юношу осенило: это был гонг, звонивший в конце каждого пройденного ли.

«Кажется, — подумал Уолтер, — рычаг соединен с одним из колес. Заранее рассчитали, сколько поворотов колеса составляют один ли, и потом рычаг сдвигается, и звонит гонг».

Впоследствии Уолтер удостоверился, что его догадка была абсолютно правильной.

Старику не терпелось побыстрее от него избавиться, и Уолтер неохотно покинул повозку. Он был настолько взволнован открытием, что, только подойдя к своей юрте, вспомнил, в каком сложном положении они очутились. К этому времени юрту разобрали и начали упаковывать вещи. Мариам сидела на верблюде, и Уолтер с облегчением заметил, что у нее опять лицо и руки потемнели.

Взбираясь на крупного хорасанского коня, Тристрам сказал Уолтеру:

— Она плакала, когда ей на лицо снова нанесли краску. Тихо, Саргон. Спокойно, мой мальчик. Она сказала, что не хочет опять становиться такой уродиной.

— Приходится выбирать: или плохо выглядеть, или снова оказаться в руках Хучин Бабаху…

По дороге Тристрам заметил:

— Я рад, что ты к ней переменил отношение.

— Она мне всегда нравилась. Тристрам гордо улыбнулся:

— Я делаю успехи в изучении языка и даже могу уже с ней объясняться. Она постоянно задает мне множество вопросов.

— О чем?

— Об Англии. О жизни там и о людях. Ее очень интересуют английские женщины. И конечно, она меня расспрашивает о тебе.

— Что она хочет знать обо мне? Тристрам слегка покраснел.

— Боюсь, что она из меня вытянула все, что мне известно о леди Ингейн. Ты, конечно, ничего не замечаешь, но ты ей очень нравишься. Она надолго замолчала и загрустила, когда я ей рассказал о твоей преданности леди Ингейн.

— Зачем ты это сделал? — Уолтер разозлился, но в то же время его это забавляло. — Трис, ты не должен из симпатии к девушке ей все выбалтывать. Ты же знаешь, что она, в общем-то, язычница. Я уверен, что ее даже не крестили.

— Я все понимаю, — глубоко вздохнул Трис. — Но она такая, смелая. Она… мне сильно нравится.

— Тристрам Гриффен, держи эмоции в узде, — засмеялся Уолтер. — Представляешь, что будет, если такой бравый парень привезет себе жену с Востока.

Тристрам грустно ответил:

— Я никогда об этом не думал. Кроме того, Уолт, ей нравишься ты, а не я.

4

Не успели улучшиться отношения между Уолтером и их гостьей, как возникли новые осложнения.

Вечером в их домике из войлока парила удивительная суета. Мариам что-то мурлыкала, делая свою работу, потом исчезла за занавеской, приказав Махмуду:

— Махмуд, быстро подай горячую воду!

Махмуд ответил ей так, что было ясно, что между ними наконец установились должные отношения:

— Да, великая леди, скоро будет много воды.

Он вылил в чашу почти всю приготовленную воду.

— Таффи пользуется новой краской для лица, — ответил Тристрам на удивленный взгляд Уолтера. — Лю Чунг принес утром. Она сделана из угля и какого-то жира, и ее можно смывать на ночь. Таффи очень довольна.

— Таффи?

— Ну да… — Трис покраснел. — Махмуд ее называет Тафа, а я стал звать ее Таффи. Мне кажется, что это прозвище ей подходит.

Они слышали плеск воды, потом раздался вскрик, и из-за занавеса выглянула Мариам, держа в руках зеркальце.

— Посмотрите, оно мне так было нужно! Молодые люди захохотали, и Уолтер сказал:

— Взгляни на себя.

Девушка обнаружила зеркало в самый разгар омовений, и около глаза и на кончике носа у нее еще оставались черные пятна. Увидев свое отражение, она нетерпеливо топнула ножкой и снова скрылась за занавеской.

Уолтер посмотрел на Махмуда, который быстро готовил ужин.

— Махмуд!

— Да, массер. Еда скоро готов, массер. Хорошая еда.

— Махмуд, ты украл зеркало?

Широкое лицо слуги расплылось в улыбке.

— Махмуд нашел стекло.

— Махмуд зеркало не нашел. Чье оно?

Мальчик склонил голову над котелком и принялся энергично его помешивать.

— Не знаю. Знатной леди нужно зеркало. Махмуд видеть, и Махмуд взять.

Тристрам засмеялся, и из-за занавески тоже послышалось приглушенное хихиканье.

— Ничего смешного, — сказал Уолтер. — Это дорогое зеркало, оно оправлено в серебро. Его владелец заставит обыскать весь лагерь. Мы не можем рисковать, чтобы они нашли у нас ворованную вещь.

Наступила пауза, потом Мариам произнесла:

— Это мое зеркало.

— Боюсь, что это уже не важно. Новая владелица начнет искать зеркало, как будто оно и раньше принадлежало ей. Махмуд, тебе придется отнести его туда, где взял.

Тристрам выяснил, о чем идет речь, и покачал головой:

— Уолт, его могут поймать. Сделанного не вернешь, не стоит лишний раз рисковать. Нам нужно его куда-нибудь спрятать.

Мариам протянула руку с зеркалом из-за занавески и сказала:

— Возьмите, разбейте его или выбросите. Мне оно больше не нужно.

Махмуд взял зеркало и вскарабкался по центральному шесту, а потом сунул зеркало под одну из шкур, которую откинули, чтобы в юрту поступал свежий воздух.

— Вот, массер, — спокойно сказал мальчишка, слезая на землю, — теперь стекло никто не найдет.

— Если начнут обыскивать юрты, нам может не поздоровиться, — не сдавался Уолтер. — Если они придут сюда сейчас, то найдут второго слугу с очень светлой кожей, и тогда нам всем конец!

— Я могу зачернить лицо в несколько секунд, — возразила Мариам.

— Тебе лучше это сделать сразу, чтобы быть готовой к любой неожиданности. — Девушка жалобно застонала, но он твердо сказал: — Ты должна это сделать. Нам нельзя зря рисковать.

Наступила тишина, и Уолтер обратился к Махмуду:

— А ты прекрати воровать. Тебе все ясно? Мальчик указал на котелок:

— Махмуд ворует приправы для еды. Массер не хочет вкусной пищи?

— Это совершенно другое дело. В лагере все постоянно воруют пищу, и никто не обращает на это внимания.

— Конечно, это другое дело! — воскликнула Мариам со слезами в голосе. — Массер Уолтер любит вкусно покушать, но я могу быть похожей на чучело, потому что у меня нет зеркала.

Уолтер подумал про себя: «Мы неправильно называем ее Черной Розой — у нее в характере слишком много „перчика“.

Им пришлось есть одним, без Мариам. Когда Тристрам ее позвал на ужин, она грустно ответила, что не голодна. Уолтер снова забеспокоился:

— Нет, нет, тебе нельзя плакать, потому что краска размажется. Пожалуйста, возьми себя в руки.

Теперь Мариам упорно молчала.

Вдруг раздались чьи-то шаги.

Уолтер и Трис с тревогой переглянулись.

— Трис, моли Бога, чтобы беда миновала, — проговорил Уолтер.

К счастью, это был отец Теодор, который звал Уолтера идти играть в шахматы с Баяном. Уолтер быстро поднялся со вздохом облегчения и потянулся за плащом.

Священник первый покинул юрту. Уолтер остановился у выхода.

— До свидания, Таффи. Девушка ответила ему не сразу:

— До свидания. Ты был прав, нам следует быть осторожными. Ты считаешь меня неблагодарной? Мне очень стыдно, Уолтер.

Он много раз играл в шахматы с Баяном, но ему запомнилась партия в этот вечер, потому что перед игрой у него состоялся важный разговор с полководцем.

Баяна очень интересовали события и обычаи в христианском мире, и он задавал множество вопросов. Уолтер решил, что ему необходимо научиться объясняться не только на «бичи», поэтому пытался понять смысл вопросов до того, как их ему переводил отец Теодор. Священника никогда не приглашали сесть, и ему в течение долгого времени приходилось переминаться с ноги на ногу. Он не успевал перевести и половины вопроса, как Уолтер уже начинал отвечать на него. Баян благожелательно кивал головой, понимая, что юноша делает попытки выучить язык.

— Иногда люди с Запада проявляют удивительное недомыслие, — сказал Баян. — Уже сто лет вы сражаетесь, стараясь вырвать Иерусалим из рук сарацинов. Вас много раз побеждали, но вы всегда возвращаетесь обратно, воспеваете Бога и погибаете во славу Его. Я никогда не был в Иерусалиме, но говорят, это паршивый город — переполненный людьми, грязный, там тучи мух, и к тому же он расположен между двух невысоких холмов. Я не понимаю, зачем он вам нужен, ведь город не имеет военного значения. — Баян удивленно покачал головой. — И так у вас во всем. Один Бог, одна вера, один Папа. Даже одна жена. В христианском мире жизнь слишком скучна.

Уолтер был поражен тем, как плохо думали о крестоносцах восточные народы. Его учили, что крестоносцы — храбрые рыцари в сверкающих доспехах, сражающиеся за самое святое дело. Ему было неприятно видеть, что противники считают их бандой убийц и оккупантами, которые мешают людям жить и грабят их города ради непонятной цели. Более того, они их считают дикими и грязными грабителями, которые с большей смелостью сражаются за трофеи, чем за Иерусалим. После множества войн их все ненавидели.

— Вы ошибаетесь, — серьезно попытался ответить Уолтер. — у нас одна вера, и мы всегда настроены мирно, наши сердца полны надежды. Мы любим одну женщину, поэтому эта любовь бесценна и является самым чистым и прекрасным чувством после любви к Богу.

— В насилии нет ничего прекрасного, — заявил Баян. — Всем известно, что крестоносцы часто грешили именно этим.

— Конечно, за священное дело не всегда сражаются только достойные люди, — заметил Уолтер. — У нас есть множество королей, — продолжал гость, — а не один, как у вас. В христианском мире говорят на разных языках, и англичане не понимают испанцев, итальянцев или германцев. В разных странах существуют разные законы, а не единый кодекс, типа Уланг-Ясса.

Баян сразу перешел в нападение, как он обычно делал, когда замечал на доске ненужную пешку или незащищенного короля:

— Ваше единство касается только не важных вещей. У нас один правитель, один язык и один кодекс законов. Именно поэтому сегодня мы правим всей Азией. Завтра мы покорим весь мир. Когда белый сокол пролетит над всеми вашими городами, чем вам сможет помочь ваш Бог, который смотрит на вас откуда-то из-за облаков? Как вы будете желать одну женщину, когда все остальные красавицы станут удовлетворять желания победителей? — Он довольно усмехнулся: — Вы, христиане, совершенно непрактичны. Все ваши верования похожи на легкую паутину, которую мы смахнем одним движением конского хвоста! Уолтер спросил:

— Значит, вы собираетесь завоевать Европу? Баян уверенно ответил:

— После того как мы захватим Китай и переделаем его, как нам это будет нужно, мы последуем по дороге Сабутая на Запад, и на этот раз мы не повернем назад. Англичанин, может, нам с тобой придется встретиться на твоем острове.

Возвращаясь в юрту, Уолтер начал размышлять о том, что он не был верен своим обещаниям, хотя и сказал Баяну, что все христиане держат слово. Весь день он вспоминал привлекательное личико Мариам, которое увидел утром.

— Ингейн, мне, наверное, не удастся оставаться твоим вер-.ным рыцарем! — громко сказал он. — Я должен оставить мечты.

5

В течение многих недель караван с каждым днем проходил все больше и больше. Монголы постоянно скакали вдоль колонны и орали на отстающих: «Худелху! Худелху!» Это значило: «Вперед! Быстрее!» Сам Баян старался поскорее прибыть на место. Уолтер понял это, когда вечером играл с ним в шахматы.

— Англичанин, теперь во время любой остановки можно будет менять усталых лошадей на свежих, — сказал он однажды. — Все готовятся к войне. Сын Неба удивляется, что Баян так медленно продвигается вперед. — Он нахмурился, разглядывая фигурки на доске. — Это все из-за слабых женщин! Мне хочется вообще избавиться от них.

Командующий легко выиграл партию, и у него улучшилось настроение.

— Англичанин, ты мне нравишься, и я хочу дать тебе какой-нибудь пост. Когда идут переговоры с маньчжу, то всегда туда и обратно ездят гонцы. Ты мне мог бы пригодиться. — Он внимательно посмотрел на Уолтера и согласно кивнул головой. — Ты высокий, у тебя хорошие манеры. Надо как следует тебя нарядить и украсить драгоценными камнями, как бога индусов, и, когда понадобится, послать в Кинсай.

Кинсай! Уолтер так разволновался, что почти не спал всю ночь. Он поднялся на рассвете и выглянул наружу, чтобы посмотреть, какая погода. Вчера они весь день ехали среди азиатских тополей, а сейчас далеко на юге он увидел горы. У юноши перехватило дыхание.

Эти горы были весьма впечатляющими. Их белые вершины сливались с холодной синевой неба, и они совсем не походили ни на родные пригорки Англии, ни на враждебные холмы Палестины. Казалось, что эти высоченные горы соединяют землю с волшебными заоблачными странами. Поражало их молчание. Уолтер подумал, что от этих вершин могли бы отдаваться эхом могучие звуки неведомых существ.

— Снежные горы! — сказал он вслух.

— Они так прекрасны! — послышалось сзади. Мариам, закутавшись в одеяло, вышла из юрты следом за ним. Уолтер взглянул на девушку и увидел, что кожа у нее была сейчас натурального цвета, напоминая белизну слоновой кости. Мариам, широко раскрыв глаза, любовалась представшей перед ними картиной. Глаза были главной чертой ее сердцевидного лица. Оно сужалось от широких скул к нежному подбородку с ямочкой.

— Прекрасны! — повторил Уолтер и вдруг с удивлением понял, что думал не столько о Снежных горах, сколько о Мариам. Таким образом он случайно открыл для себя две поразительные вещи: ему впервые довелось увидеть такие неправдоподобные горы и никогда еще в жизни он не встречал девушки прекраснее, чем Мариам.

Девушка дрожала от холода и повернулась, чтобы вернуться в юрту.

— Вечером тебя ждет сюрприз! — пообещала она.

Прежде чем караван отправился в путь, монголы совершили любопытный обряд. Они выстроились в два длинных ряда. Кони стояли неподвижно. Всадники протянули руки к Снежным горам и начали хором что-то выкрикивать. Их неприятные пронзительные голоса страшили Уолтера, он весь похолодел.

Когда обряд закончился, юноша развернул свою кобылу и поспешил занять свое место в конце колонны. Догнав отца Теодора, Уолтер натянул поводья.

— Что это значит? — спросил он. Несторианский священник вздрогнул.

— Это что-то вроде примитивной молитвы, — объяснил он. — Они говорили, что им суждено покорить весь мир и что, когда придет время, они отправятся в богатую теплую страну за горами. Они сожгут города Индии и убьют их жителей, в особенности мужчин, а в лоно женщин посеют свое семя, чтобы со временем эта раса тоже стала монгольской. Я уже слышал об этом обычае, у меня от этого мурашки бегут по коже. К ним подъехал всадник и зло заорал:

— По местам! Клянусь сгнившим лицом мертвого крестоносца, вы так всегда копаетесь и всем давно надоели!

— Они к нам относятся как к паршивым собакам, — заскулил отец Теодор.

Когда вечером Уолтер вошел в юрту, он невольно ожидал чего-то необычного. Махмуд готовил еду и что-то тоненько напевал. Он так широко ухмылялся, что казалось, у него сейчас лицо разделится надвое. Тристрам тоже улыбался и качал головой, как бы говоря: «Погоди немного!»

— Что здесь происходит? — спросил Уолтер, усаживаясь перед огнем.

— Сегодня нас станут удивлять: Таффи собирается принарядиться, — ответил Трис.

— Принарядиться? — Уолтер сразу начал волноваться. — Во что она собирается наряжаться? Махмуд опять что-то украл?

— Нет, кажется, она прихватила одно платье, когда сбежала. Она сказала, что явится перед нами во всей красе, как королева.

— Тогда Махмуду придется постоять снаружи, карауля нас. Монголы всегда лезут в юрту без разрешения. Они могут прийти к нам прямо сейчас, и как мы тогда сможем объяснить им присутствие у нас королевы?

Друзья слышали, как девушка возилась за занавеской. Она была очень взволнованна и, занимаясь туалетом, напевала отрывки песенок. Один раз она вздохнула и произнесла вслух:

— О, если бы у меня была хоть капелька пудры для лица, чуть-чуть крема и мои лучшие духи! — Наконец она объявила: — Я готова. Склоните головы перед ее величеством королевой!

Белая ручка откинула занавес, и девушка вышла на середину юрты.

Уолтер утром видел ее, но все равно не был готов к происшедшей в ней перемене. У Мариам ярко сияли глаза. Она поклонилась молодым людям и медленно повернулась, чтобы они могли получше ее разглядеть и полюбоваться прекрасным платьем. На ней была белая туника, поверх которой она надела облегающее синее платье из чудесной шелковой ткани с разрезом до колен. Поверх этого великолепия была накинута золотистая накидка с прекрасной вышивкой. Из воротника накидки, словно стебель экзотического цветка, белела стройная шея, с которой свисал на цепочке волшебный темный сапфир.

Тристрам пожирал ее глазами, которые блестели от восхищения.

— Я тебе говорил, что она прекрасна, — задыхаясь, сказал он. — Она просто восхитительна!

— Ты прав, я ее раньше не рассмотрел как следует, — согласился Уолтер.

— Ты знаешь, мне ее хочется назвать королева Мариам, — заметил Тристрам.

Они переговаривались по-английски, и девушка спросила: