/ / Language: Русский / Genre:child_tale / Series: Муми-тролли

Опасный канун

Туве Янссон

Повесть-сказка «Опасный канун» — одна из большой серии сказок о Муми-троллях и их друзьях всемирно признанной финской сказочницы Туве Янссон, пишущей на шведском языке. Читатели познакомятся с удивительным Муми-семейством — Муми-троллем, Муми-мамой и Муми-папой, и их друзьями, узнают о том, для чего они разводят костер у моря и затевают волшебство в канун Иванова дня; о том, что театр — это самое важное место на свете, потому что там показывают, какими вы могли бы быть и какие вы есть на самом деле.

Туве Янссон

Опасный канун

Глава первая,

о кораблике из коры и огнедышащей горе

Муми-мама сидела на ступеньке на самом солнцепёке и оснащала кораблик из коры.

«Насколько мне помнится, у галеаса два больших паруса сзади и несколько маленьких треугольных спереди у бушприта», — думала она.

Смастерить руль было трудненько, а вот трюм — пара пустяков. Муми-мама сделала малюсенькую крышечку из коры, и, когда наложила её на дырочку, крышечка точь-в-точь села на своё место и её тоненькие стенки плотно прилегли к палубе.

«Это на случай бури», — сказала она самой себе и с облегчением вздохнула.

Подле неё на ступеньке, подтянув колени к подбородку, сидела дочь Мимлы и смотрела на её работу. Она глядела, как Муми-мама укрепляет мачты штагами из булавок с разноцветными стеклянными головками. Концы мачт расцветились красными вымпелами.

— Для кого это? — благоговейно спросила дочь Мимлы.

— Для Муми-тролля, — ответила его мама и стала выбирать подходящий трос для якоря в своей корзинке для рукоделия.

— Не толкайся! — раздался тоненький голосок из корзинки.

— Дорогая моя, — сказала Муми-мама, — твоя сестрёнка опять забралась в мою корзинку для рукоделия. Она запутается в иголках.

— Ми! — строго сказала дочь Мимлы и попыталась вызволить сестру из клубка ниток. — Сейчас же выходи!

Но крошка Ми лишь ещё глубже забилась в корзинку и целиком и полностью исчезла в клубке ниток.

— Как досадно, что она умеет делаться совсем маленькой, — посетовала дочь Мимлы. — Никогда не знаешь, где её искать. А может, ты смастеришь кораблик из коры и для неё? Тогда она сможет плавать кругами в бочке для дождевой воды, и я по крайности буду знать, где она.

Муми-мама рассмеялась и достала из сумки кусок коры.

— Как по-твоему, выдержит такой кораблик крошку Ми? — спросила она.

— Ну конечно, — ответила дочь Мимлы. — Но надо сделать из коры ещё и маленький спасательный пояс.

— Можно мне разрезать клубок? — крикнула крошка Ми из корзинки.

— Ради бога, — сказала Муми-мама. Она сидела, любовалась своим галеасом и думала про себя, не забыла ли чего.

Тем временем, пока она держала кораблик в руках, откуда ни возьмись припорхнула большая пушинка сажи и села на палубу.

— Тьфу! — сказала Муми-мама и сдула её.

Но тут же прилетела другая пушинка и села ей прямо на нос. Весь воздух был полон ими. Муми-мама поднялась и вздохнула.

— Ах, сколько неприятностей от этой огнедышащей горы, — сказала она.

— Огнедышащей горы? — с интересом спросила крошка Ми и высунулась из корзинки.

— Да, здесь неподалёку есть гора, которая начала извергать огонь, — объяснила Муми-мама. — И сажу. Она вела себя смирно, пока я не вышла замуж, а теперь, стоило мне вывесить бельё для просушки, она вновь зафыркала, и теперь всё станет чёрным…

— Всё сгорит! — радостно воскликнула крошка Ми. — Весь ваш дом, и ваш сад, и игрушки, и младшие братья и сестры, и их игрушки!

— Чепуха, — ласково сказала Муми-мама и, смахнув с носа сажу, пошла искать Муми-тролля.

Внизу под косогором, правее деревьев, между которыми был подвешен гамак Муми-папы, находилось окнище[1], полное светло-коричневой воды. Дочь Мимлы без конца твердила, что в середине оно бездонное, и, возможно, была права. Края окнища поросли травой с глянцевитыми широкими листьями. На них хорошо было отдыхать стрекозам и водяным паукам, а под ними с важным видом сновали туда-сюда какие-то букашки-растопыры. Ещё ниже сверкали золотом глаза лягушки, и иногда можно было мельком видеть её загадочных сородичей, которые жили в тине в самом низу.

Муми-тролль лежал на своём обычном месте (вернее, на одном из своих обычных мест), свернувшись калачиком на жёлто-зелёном мху и осторожности ради поджав под себя хвост.

С серьёзным и довольным видом он смотрел в воду, прислушивался к шелесту стрекозиных крыльев и навевающему дремоту гудению пчёл.

«Это для меня, — думал он. — Для меня это, для меня. Каждое лето она делает первый кораблик из коры тому, кого больше всех любит. Правда, она иногда отдаёт кораблик кому-нибудь другому, чтобы не было обидно. Если вон тот водяной паук заскользит к востоку, тогда ялика не будет. А если направится на зал ад, ялик будет такой малюсенький, что в руки-то боязно взять».

Водяной паук медленно двинулся на восток, и на глаза Муми-тролля навернулись слёзы.

В это мгновение зашуршала трава, и из-за её метёлок выглянула его мама.

— Эй, — сказала она. — У меня есть кое-что для тебя.

И она осторожно опустила на воду галеас. Он горделиво закачался на волнах над своим отражением и принялся уверенно лавировать так, как будто никогда ничего другого не делал.

Муми-тролль сразу увидел, что мама забыла про ялик.

Он ласково потёрся носом об её нос (ощущение было такое, как если бы он потёрся лицом о белый бархат) и сказал:

— Вот здорово-то, ты такого никогда ещё не делала.

Они сидели рядышком на мху и смотрели, как галеас пересёк на парусах окнище и причалил к листу травы.

Тут они услышали, как вдали у дома дочь Мимлы кличет свою маленькую сестрёнку. «Ми! Ми! — кричала она. — Горюшко ты моё луковое! Ми-и-и! Приди только домой, я оттаскаю тебя за волосы».

— Она снова куда-то запряталась, — сказал Муми-тролль. — Помнишь, было раз, мы нашли её в твоей сумке?

Муми-мама кивнула. Она сидела, погрузив нос в воду, и разглядывала дно внизу.

— Там что-то мерцает, — сказала она.

— Это твой золотой браслет, — сказал Муми-тролль. — А может, кольцо с ноги фрёкен Снорк. А что, я хорошо придумал, правда?

— Ужас как хорошо, — сказала Муми-мама.

— Теперь мы всегда будем держать наши украшения в коричневой родниковой воде. Они выглядят там куда красивее.

А дочь Мимлы стояла на лестнице Муми-дома и надрывалась от крика. Крошка Ми сидела и смеялась в одном из своих бесчисленных потайных местечек, и её сестра знала это.

«Ей бы поманить меня мёдом, — думала Ми. — А когда я приду, она поколотит меня».

— Послушай, Мимла, — сказал Муми-папа из кресла-качалки. — Если ты будешь так кричать, она никогда не придёт.

— Я кричу лишь для очистки совести, — с важным видом объяснила дочь Мимлы. — Когда мама уезжала, она сказала, что вот, мол, оставляю младшую сестру на твоё попечение, и если ты не сумеешь её воспитать, то и никто не сумеет, потому что с самого начала ею никто не занимался.

— Ну, тогда понятно, — сказал Муми-папа. — Ладно, кричи себе на здоровье. — Со стола, накрытого к завтраку, он взял кусок торта, воровато оглянулся и окунул его в сливочник.

Стол был накрыт на пять персон, шестая тарелка стояла под столом на веранде — дочь Мимлы утверждала, что там она чувствует себя самостоятельнее.

Тарелка Ми, естественно, была совсем крохотная, и стояла она в тени вазы с цветами в самой середине стола.

Тут по садовой дорожке галопом примчалась Муми-мама.

— Не принимай близко к сердцу, дорогая, — сказал Муми-папа. — Мы поели в чулане.

Муми-мама, пыхтя, взобралась на веранду и, остановившись, оглядела накрытый к завтраку стол.

Вся скатерть была черной от сажи.

— Охохонюшки, сказала она. — Ну и жарища. И пропасть сажи. От этой огнедышащей горы одни неприятности.

— Если бы она располагалась чуть поближе, мы, быть может, обзавелись бы пресс-папье из настоящей лавы, — мечтательно произнёс Муми-папа.

Вот уж было жарко так жарко!

Муми-тролль продолжал лежать у большого окнища воды и смотрел на небо — оно было совершенно белое и казалось серебряным блюдом. Слышно было, как внизу на побережье перекликаются морские птицы.

«Надвигается гроза», — сонно подумал он и поднялся со мха. И как всегда при перемене погоды, в сумерках или при необычном освещении в нём проснулась тоска по Снусмумрику.

Снусмумрик был его лучший друг. Разумеется, Муми-тролль страшно любил и фрёкен Снорк, но дружить с девочкой было совсем не то.

Снусмумрик был спокойный нравом и знал кучу всяких вещей, но не болтал попусту. Лишь иногда рассказывал он о своих путешествиях, и тогда ты чувствовал себя таким гордым, словно Снусмумрик посвящал тебя в члены какого-то тайного общества. Когда выпадал первый снег, Муми-тролль всегда погружался вместе со всеми в зимнюю спячку. А Снусмумрик уходил бродяжить на юг и возвращался в Муми-дол не ранее следующей весны.

А этой весной он не вернулся.

Муми-тролль начал ждать его, как только проснулся от зимней спячки, но ничего не сказал другим. Когда птичьи стаи потянули над долом и стаяли островки снега, до последнего державшиеся на северных склонах, им овладело беспокойство. Так долго Снусмумрик ещё никогда не запаздывал. Наступило лето, и место палатки Снусмумрика у реки сплошь заросло и стало зелёным, как будто никто никогда там не жил.

Муми-тролль всё ещё надеялся, но уже не так истово, без укоризны и чуть-чуть устало.

Однажды фрёкен Снорк заговорила об этом за обеденным столом.

— Почему Снусмумрик так запаздывает в этом году? — спросила она.

— А что? Он, может, и вовсе не придёт, — сказала дочь Мимлы.

— Его, должно быть, съела Морра! — крикнула крошка Ми. — А может, он провалился в какую-нибудь дыру и расплющился в лепёшку!

— Тсс… — поспешно сказала Муми-мама. — Уж Снусмумрик-то всегда сумеет выкарабкаться из беды.

«Ну а вдруг? — думал Муми-тролль, шагая вдоль по берегу речки. — Ведь есть же на свете и морры, и полицейские. А также пропасти, куда можно свалиться. Можно замёрзнуть насмерть и взлететь на воздух, упасть в море и подавиться костью, и бог знает что ещё. Большой мир полон опасностей. Там нет у тебя знакомых, которые знают, что ты любишь, чего боишься. И вот теперь Снусмумрик блуждает там в своей старой зелёной шляпе… А ещё там есть сторож в парке, его заклятый враг. Опасный, опасный враг…»

Муми-тролль остановился у моста и с мрачным видом уставился на воду. И тут чья-то лапа легонько тронула его за плечо. Муми-тролль подскочил и обернулся.

— А, это ты, — сказал он.

— Мне так скучно, — сказала фрёкен Снорк, умоляюще глядя на него из-под чёлки.

На голове поверх ушей у неё был венок из фиалок; всё утро она проскучала. Муми-тролль хмыкнул приветливо и несколько рассеянно.

— Не поиграть ли нам? — спросила фрёкен Снорк. — Не поиграть ли нам в ту игру, где я несравненная красавица и ты похищаешь меня?

— Я что-то не в настроении, — ответил Муми-тролль.

У фрёкен Снорк поникли уши, тогда он поспешно потёрся носом об её нос и сказал:

— В такую игру, где ты становишься несравненной красавицей, играть излишне, потому что ты и так несравненная красавица. Давай я похищу тебя завтра.

Июньский день проскользнул, настали сумерки. Но жара не спадала.

Горячий сухой воздух был полон кружащихся хлопьев сажи, и вся Муми-семья приуныла, притихла, утратила свою обычную общительность. В конце концов Муми-мама надумала уложить всех спать в саду. Она постелила всем в приятных местечках тут и там и у каждого спального места поставила лампу, чтобы никто не чувствовал себя в одиночестве.

Муми-тролль и фрёкен Снорк свернулись калачиком под кустами жасмина. Но сон не приходил.

Это была необычная ночь, тихая какой-то жуткой тишиной.

— Ах, как жарко, — жалобным голосом промолвила фрёкен Снорк. — Я всё ворочаюсь, ворочаюсь с боку на бок, так что простыня становится какой-то неприятной и в голову лезут печальные мысли!

— И со мной то же самое, — ответил Муми-тролль.

Он сел и выглянул в сад. Все остальные, казалось, спали, и лампы спокойно горели у их постелей.

Внезапно жасминовые кусты сильно встряхнуло.

— Видел? — спросила фрёкен Снорк.

— Ничего, они снова успокоились, — сказал Муми-тролль.

И в этот самый момент лампа опрокинулась на траву, цветы вздрогнули, а по земле медленно поползла узкая трещина. Она ползла, ползла и наконец исчезла под матрацем. Потом стала шире. В неё посыпались земля и песок, а зубная щётка Муми-тролля вдруг скользнула прямо в чёрные недра земли.

— Щётка была совсем новая! — воскликнул Муми-тролль. — Синяя. Ты видишь её?

Он сунулся носом к трещине и поглядел.

И тут трещина с лёгким толчком сомкнулась.

— Щётка была совсем новая! — озадаченно повторил Муми-тролль. — Синяя.

— Ты лучше подумай о том, что было бы, если б тебе прищемило хвост! — утешила его фрёкен Снорк. — Тебе пришлось бы просидеть здесь до конца своих дней.

Муми-тролль аж подскочил.

— Пошли, — сказал он. — Уляжемся на веранде.

Перед домом стоял Муми-папа и принюхивался. В саду беспокойно шумело, взлетали стаи птиц, чьи-то крошечные ножки торопились уйти прочь по траве.

Крошка Ми высунула голову из подсолнухов у крыльца и весело крикнула:

— Ну, сейчас начнётся!

Внезапно где-то в недрах земли, под самыми их ногами, глухо пророкотало. Было слышно, как попадали кастрюли на кухне.

— Что, уже пора завтракать? — впросонках крикнула Муми-мама. — Что это?

— Ничего, дорогая, — ответил Муми-папа. — Это просто шевелится огнедышащая гора. (Подумать только, сколько пресс-папье из лавы…)

Тут проснулась и дочь Мимлы. Все вместе стояли они возле перил на веранде и смотрели.

— А где она, эта гора? — спросил Муми-тролль.

— На маленьком острове, — ответил Муми-папа. — На маленьком чёрном острове, где ничего не растёт.

— Ты не думаешь, что она хоть чуть-чуточку опасна? — прошептал Муми-тролль и сунул свою лапу в лапу папы.

— Ну ещё бы! — радостно ответил Муми-папа. — Конечно, она немножко опасна.

Муми-тролль восхищённо кивнул.

И тут они услышали гул.

Он надвигался издали с моря, поначалу каким-то неясным бормотанием, а потом перешёл во всё возрастающий грохот.

А затем в светлой ночи они увидели, как что-то чудовищно огромное вознеслось над верхушками леса, и это что-то росло и росло, отороченное белой шипящей каймой по самому верху.

— Теперь, я полагаю, лучше перейти в гостиную, — сказала Муми-мама.

И не успели они перетащить свои хвосты через порог, как речная волна с шипением накрыла Муми-дом и всё вокруг погрузилось в кромешный мрак. Дом чуть-чуть покачнулся, но не потерял равновесия, ибо это был очень хороший дом. Потом мало-помалу мебель пустилась вплавь по гостиной. Всей семьёй они поднялись на верхний этаж, уселись и стали ждать конца непогоды.

Такого ненастья не бывало со дней моей юности, радостно возвестил Муми-папа и зажёг свет.

Ночь была полна тревоги, за стенами снаружи потрескивало и поскрипывало, тяжёлые водяные валы вздымались к самым ставням.

Муми-мама с рассеянным видом села в кресло-качалку и начала раскачиваться.

— Это конец света? — с любопытством спросила крошка Ми.

— Не иначе, — сказала дочь Мимлы. — Побудь паинькой, если успеешь, ведь все мы, похоже, очень скоро окажемся на небесах.

— На небесах? — переспросила крошка Ми. — Неужто нам суждено попасть на небеса?

Тут что-то тяжёлое ударилось о стену дома, свет мигнул.

— Мама, — прошептал Муми-тролль.

— Да, мой родной? — отозвалась Муми-мама.

— Я забыл кораблик из коры в окнище.

— Он непременно отыщется завтра, — сказала Муми-мама. Она вдруг перестала раскачиваться и воскликнула. — Как же это могло со мной случиться!

— Что? — вздрогнув, спросила фрёкен Снорк.

— Ялик, сказала Муми-мама. — Я забыла про ялик. У меня всё время было такое ощущение, что я забыла что-то очень важное.

— Он там, наверху, возле вьюшки, — возгласил Муми-папа.

Он без конца бегал в гостиную измерять уровень воды. Все смотрели на лестницу, ведущую в гостиную, и гадали, что не намокло.

— Гамак взяли? — вдруг спросил Муми-папа.

Взять гамак никому не пришло в голову.

— Это хорошо, — сказал Муми-папа. — Гамак был кошмарного цвета.

Плеск воды вокруг дома нагонял сонливость, и все члены семьи один за другим сворачивались калачиком на полу и засыпали. Но прежде чем потушить свет, Муми-папа поставил будильник на семь.

Ибо ему было до чёртиков любопытно, что же произошло там снаружи.

Глава вторая,

о том, как ныряется после завтрака

Наконец вернулось утро.

Оно разгоралось узкой полоской, которая долго искала ощупью горизонт, прежде чем осмелилась подняться выше.

Погода стояла ясная и тихая.

Однако волны плескались возбуждённо и беспорядочно у новых берегов, которые никогда раньше не видели моря. Огнедышащая гора, которая всё перевернула вверх дном, успокоилась. Она устало вздыхала и лишь время от времени попыхивала в небо пеплом.

В семь часов зазвонил будильник.

Муми-семейство разом проснулось и ринулось к окну. Крошку Ми подняли на подоконник, и дочь Мимлы держала её в подоле, чтобы она не вывалилась. Весь мир преобразился.

Не стало ни жасмина, ни сирени, не стало ни моста, ни самой реки.

Лишь часть крыши дровяного сарая торчала из бурлящей воды. На ней, уцепившись за конёк, сидела немногочисленная, дрожащая от холода компания всякого лесного народца.

Все деревья вздымались прямо из воды, а горные цепи вокруг Муми-дола разъединились на россыпь островов.

— Мне больше нравилось, как было прежде, — сказала Муми-мама и, припудрившись, взглянула на солнце, которое выбиралось наверх из всего этого запустения, красное и огромное, словно луна в конце лета.

— И никакого тебе утреннего кофе, — констатировал Муми-папа.

Муми-мама посмотрела в сторону лестницы, ведущей в гостиную; лестница уходила в беспокойно плескавшуюся воду. Муми-мама подумала о своей кухне, представила себе обегавшую плиту закраину, где стояла банка с кофе, и попыталась вспомнить, не забыла ли она завернуть крышку. Она вздохнула.

— Может, я нырну за ней? — сказал Муми-тролль, который думал о том же.

— Ты не сумеешь надолго задержать дыхание, милое дитятко, — опечаленно сказала его мама.

Муми-папа посмотрел на них.

— Мне часто приходило на ум, — сказал он, — что можно рассматривать комнату с потолка, а не с пола.

— Ты считаешь… — восхищённо начал Муми-тролль.

Папа кивнул, исчез в своей комнате и вернулся с буравом и узенькой пилкой.

Все сгрудились вокруг него и с интересом наблюдали, как он работает. Муми-папе, возможно, казалось чуточку жутковатым пилить пол в собственном доме, но вместе с тем он испытывал глубокое удовлетворение.

И вот немного погодя Муми-маме представилась возможность впервые обозреть свою кухню сверху. Как зачарованная глядела она в слабо освещённый светло-зелёный аквариум. Там на дне она видела плиту, столик для мытья посуды, помойное ведро. А все стулья и стол плавали хороводом под потолком.

— Страх как забавно, — сказала Муми-мама и расхохоталась.

Она хохотала до того самозабвенно, что ей пришлось усесться в кресло-качалку, ибо увидеть свою кухню под таким углом придаёт силы.

— Как хорошо, что я опорожнила помойное ведро! — сказала она, вытирая слезы. — И позабыла принести его в кухню!

— Ну, я ныряю, мама, — сказал Муми-тролль.

— Запретите ему, миленькая, миленькая Муми-мама, — боязливо попросила фрёкен Снорк.

— Нет, зачем же? — сказала Муми-мама. — Раз он считает, что это щекочет нервы…

Муми-тролль постоял с минуту, стараясь дышать как можно спокойнее.

Затем нырнул.

Он подплыл к чулану и открыл дверь. Вода внутри была белая от молока с примесью брусничного варенья тут и там. Несколько ковриг хлеба проплыло мимо него, за ними следовала стайка макарон. Муми-тролль ухватил маслёнку, изловил мимоходом ковригу белого хлеба и обогнул плиту, чтобы взять мамину банку с кофе. Затем поднялся под потолок и глубоко перевёл дух.

— Нет, вы только взгляните, я таки завернула крышку! — радостно воскликнула Муми-мама. — Вот так экспедиция! А ты можешь захватить ещё и кофейник с чашками?

У них никогда ещё не было такого щекочущего нервы завтрака.

Они взяли стул, на котором никто не любил сидеть, и пустили его на дрова, чтобы сварить кофе. Сахар, к сожалению, весь растворился, зато Муми-тролль нашёл взамен банку сиропа. Муми-папа ел мармелад прямо из банки, а крошка Ми просверлила буравом целую ковригу, и никто не обратил на это внимания.

Время от времени Муми-тролль нырял в кухню, чтобы спасти что-нибудь ещё, и тогда вода плескалась по всему помещению.

— Сегодня я не буду мыть посуду, — весело возвестила Муми-мама. — И кто знает, быть может, теперь я вообще никогда больше не буду её мыть? Но, голубчики вы мои, может, вы попробуете поднять сюда и меблировку, не дадите ей испортиться?

Между тем солнце снаружи припекало всё сильнее, волнение на море улеглось.

Лесной народец на крыше дровяного сарая мало-помалу развеселился и начал выказывать недовольство беспорядком в природе.

— На мамином веку никогда не случалось ничего подобного, — сказала одна мышь, расчёсывая хвост. — Это недопустимо! Но, разумеется, времена меняются, распустилась молодёжь.

Одна крошечная козявка придвинулась ближе к остальным и с жаром сказала:

— Не думаю, что это молодёжь подстроила такую большую волну. Мы наверняка слишком малы для этого и можем развести волну разве что в ведре, в горшке или в раковине. Ну и в стакане воды.

— Она подсмеивается надо мной, — сказала мышь и нахмурилась.

— Да нет же, — сказал один серьёзный зверок. — Я размышлял и размышлял всю ночь напролёт. Как может получиться такая большая волна ни с того ни с сего? Наверняка кто-нибудь дул изо всех сил! Это, понимаете ли, заинтриговало меня, и я думаю, либо…

— Позвольте спросить, как вас зовут? — перебила его мышь.

— Хомса, — ответил серьёзный зверок, нисколько не рассердившись. — По-моему, если бы мы разобрались, почему и как это произошло, тогда эта большая волна показалась бы нам вполне естественной.

— Естественной! — возмущённо пропищала одна маленькая толстая миса. — Хомса ничего не понимает! Вся моя жизнь пошла прахом, да-да, вся! Позавчера кто-то сунул шишку в мой ботинок — это в насмешку, что у меня большой размер, вчера мимо моего окна прошёл один хемуль и многозначительно усмехнулся. А нынче ещё и это!

— Неужели эта огромная волна прокатилась единственно для того, чтобы подразнить Мису? — уважительно спросила одна малявка.

— Ну да, — сказала Миса, давясь слезами. — Кто позаботится обо мне, да ещё что-то сделает для меня? Ну а насылать волну…

— А может, шишка с сосны упала? — услужливо высказал предположение Хомса. — Если, конечно, это была сосновая шишка. Но ведь может статься, шишка-то была еловая. Какого размера ботинки ты носишь? Уместится в них еловая шишка?

— Я и так знаю, что у меня большой размер, — с горечью пробормотала Миса.

— Я просто хочу объяснить, — сказал Хомса.

— Речь идёт о чувствах, — сказала Миса. — А чувства не поддаются объяснению.

— Да, да, — удручённо сказал Хомса.

К этому времени мышь причесала хвост и сосредоточила всё своё внимание на Муми-доме.

— Они продолжают спасать свою мебель, — сказала она и вытянула шею. — Я вижу, обивка дивана превратилась в лохмотья. А ещё: они позавтракали! Господи, ну до чего же некоторые заботятся только о себе. Фрёкен Снорк сидит и причёсывается, а мы тем временем тонем. И, Господи помилуй, сейчас они потащат диван на крышу просушиваться. А вот они поднимают флаг! Клянусь хвостом, некоторые воображают о себе невесть что!

Муми-мама перегнулась через перила балкона и прокричала:

— Доброе утро!

— Доброе утро! — рьяно откликнулся Хомса. — Можно, мы придём к вам в гости? Или ещё слишком рано? Тогда во второй половине дня?

— Приходите немедля, — сказала Муми-мама. — Я люблю утренних гостей.

Хомса выждал немного, пока к ним не подплыло, уставившись корнями в небо, достаточно большое дерево. Он придержал его хвостом и спросил:

— Вы пойдёте со мной в гости?

— Нет, спасибо, — сказала мышь. — Это не для нас! Такой непутёвый дом!

— Меня не приглашали, — угрюмо сказала Миса.

Она увидела, как Хомса отчалил и дерево заскользило по воде. Охваченная внезапным чувством покинутости, Миса сделала отчаянный прыжок и крепко уцепилась за сучья. Хомса без единого слова помог ей вскарабкаться на ствол.

Они медленно подплыли к крыше веранды, шагнули внутрь через окно.

— Добро пожаловать! — сказал Муми-папа. — Разрешите представить. Моя жена. Мой сын. Фрёкен Снорк. Дочь Мимлы. Крошка Ми.

— Миса, — сказала Миса.

— Хомса, — сказал Хомса.

— Вы дефективные! — сказала крошка Ми.

— Знакомство состоялось, — объявила дочь Мимлы. — Ну а теперь помалкивай в тряпочку, ведь это настоящий визит.

— Сегодня у нас немножко не прибрано, — сказала в своё оправдание Муми-мама. — А гостиная, к сожалению, под водой.

— О, пожалуйста, не беспокойтесь, — сказала Миса. — Отсюда открывается такой прекрасный вид. Да и погода тоже такая тихая и чудесная.

— Ты это серьёзно? — удивлённо спросил Хомса.

Миса густо покраснела.

— Я вовсе не собиралась врать, — сказала она. — Я просто подумала, это звучит так изысканно.

Наступила пауза.

— Здесь тесновато, — стесняясь, сказала Муми-мама. — Но, во всяком случае, это приятное разнообразие. Я словно увидела нашу мебель совсем в другом свете… Особенно если она стоит вверх дном! А вода стала такая тёплая. Всё наше семейство, видите ли, очень любит плавать.

— Ах, вот как! В самом деле? — учтиво осведомилась Миса.

Снова наступила пауза.

И тут внезапно раздался звук журчащего ручейка.

— Ми! — строго сказала дочь Мимлы.

— Это не я, — сказала крошка Ми. — Это море вливается в окно.

И она была совершенно права. Вода стала вновь подыматься.

Через подоконник перехлестнула маленькая волна. Потом ещё одна. И вот на ковёр хлынул целый водопад.

Дочь Мимлы поспешно сунула свою маленькую сестрёнку в карман и сказала.

— Вам чудовищно везёт, если вся ваша семья так любит плавать!

Глава третья,

о том, как знакомятся с домом и с привидениями

Муми-мама сидела на крыше с сумкой, корзинкой для рукоделия, кофейником и семейным альбомом в охапке. Время от времени она отодвигалась от кромки прибывающей воды: она терпеть не могла, чтобы хвост намокал. В особенности сейчас, когда она принимала гостей.

— Но мы не сможем спасти всю обстановку гостиной, — сказал Муми-папа.

— Дорогой мой, — сказала Муми-мама, — к чему стол без стульев или стулья без стола? И что за радость от кровати без бельевого шкафа?

— Ты права, — согласился папа.

— И очень хорошо, когда есть зеркальный шкаф, — мягко сказала Муми-мама. — Ты же знаешь, как приятно посмотреться в зеркало утром. К тому же, — продолжала она после небольшой паузы, — на диване так чудесно лежать и размышлять после полудня.

— Нет, обойдёмся без дивана, — категорически возразил Муми-папа.

— Ну как хочешь, любовь моя, — ответила Муми-мама.

Мимо них проплывали вывороченные с корнями кусты и деревья. Проплывали повозки, деревянные корыта, экипажи, садки для рыбы, какие-то мостки и колья — всё либо пустое, либо густо облепленное пострадавшими от наводнения. Однако все эти предметы были слишком малы и не могли служить обстановкой для гостиной.

Но вот Муми-папа сдвинул шляпу на затылок и воззрился на устье долины. Со стороны моря подплывала какая-то диковина. Солнце светило Муми-папе в глаза, и он не мог разглядеть, следует ли её опасаться, но во всяком случае это было что-то большое, до того большое, что могло составить целых десять гостиничных меблировок для семей побольше, чем его.

Сначала это выглядело огромной тонущей банкой. Потом приняло вид лодки, вставшей торчмя.

Муми-папа обернулся к своим домашним и сказал:

— Думаю, мы спасёмся.

— Разумеется, спасёмся, — отозвалась Муми-мама.

— Я сижу здесь и ожидаю наш новый дом. С нами ничего не случится, ведь не жулики же мы.

— Ну, не скажи! — воскликнул Хомса. — Я знаю плутов, которым неведома опасность.

— Им, бедняжкам, должно быть, живётся так скучно, — сказала Муми-мама.

Но вот диковину подогнало поближе. На первый взгляд это было что-то вроде дома. Вверху на куполообразной крыше виднелись два золотых лица, одно из них плакало, другое смеялось. Прямо под этими двумя гримасничающими лицами было полукруглое помещение, тёмное и всё затянутое паутиной. Огромная волна явно смыла и унесла с собой целую стену. По обе стороны зияющей пустоты висели красные бархатные портьеры, их концы уныло полоскались в воде.

Муми-папа с любопытством вглядывался в это сумрачное помещение.

— Есть кто-нибудь дома? — осторожно спросил он.

Ответа не последовало. Слышно было, как от волнения на море хлопают незапертые двери да комки пыли перекатываются по голому полу.

— Надеюсь, им удалось спастись от бури, — озабоченно сказала Муми-мама. — Бедная семья! Интересно, какие они из себя? Собственно говоря, это ужасно — лишить их дома на такой манер…

— Любовь моя, — сказал Муми-папа. — Вода прибывает.

— Да-да, — ответила Муми-мама. — Пожалуй, мы переселимся туда.

Она шагнула в свой новый дом и огляделась.

— Они были немножко неряшливы, — сказала она. — Ну да кто не неряшлив? А ещё: они копили всякое старьё. Очень жаль, что одна стена выпала, но, разумеется, сейчас, летом, это не так страшно…

— Где мы поставим стол из гостиной? — спросил Муми-тролль.

— Вот здесь, посредине, — ответила его мама.

Она почувствовала себя гораздо спокойнее, когда тёмно-красная, украшенная кистями обстановка гостиной собралась вокруг неё. Эта странная комната сразу стала уютной, и Муми-мама, довольная, уселась в кресло-качалку и начала размышлять о гардинах и небесно-голубых обоях.

— Теперь от моего дома остался только флагшток, — мрачно сказал Муми-папа.

Муми-мама похлопала его по лапе.

— У нас был великолепный дом, — сказала она. — Намного лучше, чем этот. Но пройдёт чуточку времени, и ты увидишь, что всё тут в точности так, как в прежнем.

(Дорогие читатели, Муми-мама глубоко ошибалась. Ничто тут не станет в точности так, как в прежнем, потому что дом, который им достался, был совсем необычный, и жила в нём совсем необычная семья. Больше я ничего не скажу.)

— Может, флаг следовало бы спасти? — спросил Хомса.

— Нет, пусть остаётся как есть, — ответил Муми-папа. — В этом есть что-то этакое гордое, сам не знаю что.

Тихо плыли они вдоль по долине. Но ещё и с перевала между Одинокими Горами они видели, как флаг радостно машет им, словно веха, поднимаясь над водой.

Муми-мама накрыла стол для вечернего чая в своем новом доме.

Чайный стол выглядел как-то одиноко в большой чужой гостиной. На страже вокруг него стояли стулья, зеркальный шкаф и ещё бельевой, но дальше за всем этим комната тонула во мраке, тишине и пыли. Однако удивительнее всего был потолок, под которым повесили уютную гостиную лампу с бахромой из красных кистей. Он терялся в таинственных тенях, он шевелился и трепетал, что-то большое, не понять что, колыхалось там взад и вперёд в лад с покачиванием дома на волнах.

— На свете столько непонятного, — сказала сама себе Муми-мама. — Но почему, собственно, всё должно в точности совпадать с твоими обычными представлениями?

Она пересчитала чашки на столе и обнаружила, что забыла взять с собой мармелад.

— Ах, какая досада, — сказала она. — Уж мне ли не знать, что Муми-тролль любит к чаю мармелад. И как это я могла забыть про мармелад?

— А что, если прежние жильцы этого дома тоже забыли взять свой мармелад? — услужливо высказал предположение Хомса. — А что, если его было трудно упаковать? Или, может, его оставалось в банке так мало, что не стоило и брать?

— А что, если и вправду попробовать отыскать их мармелад? — с сомнением сказала Муми-мама.

— Я поищу, — сказал Хомса. — Должен же у них быть где-то чулан.

И он шагнул в темноту.

В середине комнаты на полу одиноко стояла дверь. Хомса порядка ради прошёл в неё и с удивлением обнаружил, что она бумажная и что на обратной её стороне нарисована изразцовая печь.

Потом взобрался по лестнице, которая кончалась прямо в воздухе.

«Не иначе как надо мною подшучивают, — подумал Хомса. — Но я не нахожу в этом ничего забавного. Дверь непременно должна куда-то вести и лестница тоже должна куда-то вести. Весёленькая тут пойдёт жизнь, если Миса начнет вести себя как Мимла, а Хомса как хемуль».

Повсюду был хлам. Какие-то чудные леса из картона, ткани и дерева — вероятно, вещи, которые надоели прежним жильцам, и они не удосужились вынести их на чердак либо вовсе не доделали до конца.

— За чем ты отправился? — спросила дочь Мимлы, выныривая из шкафа, не имевшего ни полок, ни задней стены.

— За мармеладом, — ответил Хомса.

— Тут есть всё что угодно, — сказала дочь Мимлы, — так почему бы не быть и мармеладу? Тут, похоже, жила ужасно оригинальная семейка.

— Мы видели одного из них, — с важным видом возвестила крошка Ми. — Только он не хотел, чтобы на него смотрели.

— Где? — спросил Хомса.

Дочь Мимлы показала в тёмный угол, загромождённый хламом до самого потолка. Тут же, прислонясь к стене, стояла пальма, уныло шурша бумажными листьями.

— Мошенник! — прошептала крошка Ми. — Он только о том и думает, чтобы убить всех нас!

— Не обращай внимания, — запинаясь сказал Хомса.

Он подошёл к открытой маленькой двери и осторожно принюхался.

Он заглянул в узкий коридор, который поворачивал и исчезал в таинственном мраке.

— Наверное, чулан где-нибудь здесь, — сказал Хомса. Они шагнули в коридор и увидели несколько дверей.

Дочь Мимлы вытянула шею и с трудом стала разбирать по складам надпись на одной из них.

— «Рек-ви-зит», — прочла она. — Реквизит.

Лучше имени для мошенника и не придумаешь. Хомса собрался с духом и постучал. Они ждали, но Реквизита, очевидно, не было дома.

Тогда дочь Мимлы толкнула дверь.

Они никогда не видели такого множества вещей зараз: полки от пола до потолка, а на них всё, что вообще может стоять на полках в пёстрой, ошеломляющей неразберихе. Огромные чаши с фруктами теснили игрушки, лампы и фарфор; железные доспехи терялись среди цветов и музыкальных инструментов, чучел птиц и книг, телефонов и вееров, вёдер и глобусов, ружей и картонок для шляп, часов и почтовых весов…

Крошка Ми спрыгнула на полку с плеча своей сестры, посмотрелась в зеркало и крикнула:

— Глянь-ка! Я стала ещё меньше! Я совсем не вижу себя!

— Это не обычное зеркало, — объяснила дочь Мимлы. — Поверь мне, ты существуешь.

Хомса искал мармелад.

— Быть может, сойдёт варенье? — спросил он, поковырявшись в одной банке.

— Раскрашенный гипс, — сказала дочь Мимлы. Затем взяла яблоко и надкусила.

— Дерево, — сказала она.

Крошка Ми рассмеялась.

Однако Хомса был озадачен. Всё вокруг представляло сплошную видимость, было не тем, чем казалось, манило к себе яркими красками, а протянешь лапу — окажется, что это бумага, дерево или гипс. Золотые короны не были приятно тяжёлыми, цветы бумажные, скрипки без струн, ящики без дна, а книгу невозможно было раскрыть.

Уязвлённый в самое своё честное сердце, Хомса глубоко задумался, что бы всё это могло значить, но так ни до чего и не додумался. «Быть бы чуть-чуть посмышлёнее, — размышлял он. — Или хоть на несколько недель старше».

— Мне это нравится, — сказала дочь Мимлы. — За всем этим ровно ничего нет.

— В самом деле? — спросила крошка Ми.

— Да, — весело ответила её сестра. — Только не задавай таких глупых вопросов.

В это мгновение раздалось фырканье. Громкое и презрительное. Все трое испуганно уставились друг на друга.

— Ну, я пойду своим путём, — пробормотал Хомса. — Всё это действует на меня удручающе.

Тут из гостиной послышался звук как от падения чего-то тяжёлого и с полок взметнулось живописное облако пыли. Хомса схватил меч и бросился в коридор. Они услышали крик Мисы.

В гостиной было совершенно темно. Что-то большое и мягкое шлёпнулось на лицо Хомсы. Закрыв глаза, он вонзил свой деревянный меч прямо в невидимого врага. Раздался треск как от разрываемой ткани, и, когда Хомса набрался духу открыть глаза, он увидел в дыру перед собой дневной свет.

— Что ты сделал? — спросила дочь Мимлы.

— Убил Реквизита, — трясясь от страха, ответствовал Хомса.

Дочь Мимлы рассмеялась и шагнула через дыру в гостиную.

— А что сделали вы? — спросила она.

— Мама потянула за шнур! — возвестил Муми-тролль.

— И тогда с потолка упало что-то ужасно-ужасно большое! — крикнула Миса.

— А в гостиной вдруг появился ландшафт, — объяснила фрёкен Снорк. — Сперва мы подумали — настоящий. Ну а потом шагнули прямо сквозь лужайку.

Дочь Мимлы огляделась вокруг.

Она увидела очень зелёные берёзы, отражавшиеся в очень глубоком озере.

Лицо Хомсы с облегчением выглядывало из травы.

— Ахтимнешеньки, — сказала Муми-мама. — Я-то думала, это шнур от занавески, а тут вдруг всё валится тебе на голову. Подумать только, что кого-нибудь могло раздавить. Ты нашёл мармелад?

— Нет, — ответил Хомса.

— Так или иначе, мы всё равно будем пить чай, — сказала Муми-мама. — А тем временем полюбуемся на пейзаж. Он замечательно красивый. Только бы демонстрировал себя поспокойнее.

Она начала разливать чай.

И как раз в это мгновение раздался смех. Это был язвительный и, похоже, старческий смех, и исходил он из тёмного угла с бумажными пальмами.

— Чему вы смеётесь? — спросил Муми-папа после продолжительного молчания.

Молчание тянулось и тянулось.

— Не выпьете ли чашку чая? — робко спросила Муми-мама.

Угол безмолвствовал.

— Это, должно быть, кто-то из прежних жильцов, — сказала она. — Почему он не выходит познакомиться с нами?

Они долго выжидали, но ничего не происходило, и Муми-мама сказала:

— Чай остынет, дети, — и начала готовить бутерброды. И вот, когда она резала сыр на кусочки, да так, чтобы всем досталось поровну, на крышу обрушился бурный ливень.

Поднялся ветер и безутешно завыл в углах.

Они посмотрели наружу и увидели солнце, оно безмятежно опускалось в блещущее море.

— Здесь что-то не так, — взволнованно сказал Хомса.

И тут поднялась буря. Слышно было, как огромные волны ударяют в дальний берег, льёт дождь — но снаружи погода стояла по-прежнему чудесная. И вот грянул гром. Он глухо гремел, он приближался, белые молнии замелькали в гостиной, и раскаты грома один за другим гремели над Муми-семьёй.

Солнце заходило тихо и спокойно.

И тут пол начал вращаться. Вначале он кружился медленно, затем стал набирать скорость, так что чай заплескался в чашках. Стол, стулья и всё Муми-семейство скользили по кругу, как на карусели, и точно так же скользили по кругу зеркальный шкаф и бельевой.

Кружение прекратилось так же внезапно, как и началось.

Гром, молнии, дождь и ветер тоже прекратились.

— Ну и в чудной же мир мы попали, — сказала Муми-мама.

— Это всё невзаправду! — воскликнул Хомса. — облаков-то ведь не было. Да и молнии целых три раза ударяли в бельевой шкаф и не разбили его! Ну а дождь и ветер и что всё закружилось, так это…

— А ещё этот, что смеялся надо мной! — воскликнула Миса.

— Ладно, теперь всё позади, — сказал Муми-тролль.

— Надо быть очень, очень осторожными, — сказал Муми-папа. — Это опасный дом с привидениями, тут может случиться всё что угодно.

— Спасибо за чай, — сказал Хомса. Он подошёл к краю гостиной и вперился в темноту. «Они совсем не такие, как я, — подумал он. — Они чувствуют, различают цвета, слышат звуки и вращаются вместе с полом, но что именно они чувствуют, видят, слышат и почему они вращаются — над этим они нисколько не задумываются».

Вот исчез в воде краешек диска солнца.

И в эту самую секунду вся гостиная озарилась светом.

Муми-семья удивлённо подняла глаза от чашек с чаем. Над ними сверкала дуга из лампочек, поочерёдно красных и синих. Они обрамляли вечернее море, словно венком из звёзд, и было очень красиво и приветно. На полу тоже обозначился круг света.

— Это для того, чтобы никто не упал в море, — высказала предположение Муми-мама. — Как всё-таки хорошо устроена жизнь. Однако сегодня случилось столько волнующего и удивительного, что я немножко устала. Поэтому, полагаю, мне пора на покой.

Но прежде чем натянуть одеяло на нос, она поспешно прибавила:

— Разбудите меня непременно, если произойдёт что-нибудь новое!

Позже вечером маленькая Миса пошла побродить у кромки воды. Она увидела, как луна восходит и начинает свою одинокую прогулку в ночи.

«Она как я, — печально подумала Миса. — Совсем одинокая и такая же круглая».

Она почувствовала себя такой заброшенной и беззащитной, что из глаз её невольно потекли слезы.

— Чего ты плачешь? — спросил Хомса.

— Не знаю, плакать так отрадно, — ответила Миса.

— Но ведь плачут обычно от горести, от печали, — возразил Хомса.

— Да вот… луна, — неопределённо сказала Миса и высморкалась. — Ну, словом, луна, ночь и грусть…

— Ну-ну, — сказал Хомса.

Глава четвёртая,

о тщеславии и о том, как опасно спать на деревьях

Прошло несколько дней.

Муми-семья начала привыкать к своему удивительному дому. Каждый вечер, точно в закатный час, зажигались красные лампочки. Муми-папа обнаружил, что в дождливую погоду красные бархатные портьеры можно задёргивать, а под полом есть маленький чулан. Он имел куполообразную крышу и находился внизу, у самой воды, так что провизия была на холодке. Но самым чудесным открытием было то, что на потолке было полно картин, ещё более красивых, чем та, с берёзами. Их можно было поднимать и опускать как угодно. И самой любезной сердцу была картина, изображавшая веранду с выпиленным лобзиком узорочьем, она напоминала о Муми-доле. В сущности говоря, все они были бы совершенно счастливы, если бы не пугались так страшно всякий раз, когда жуткий смех прерывал их разговор. Этому некто, который фыркал на них и никогда не показывался, Муми-мама взяла за обычай ставить плошку с обедом в тёмный угол с бумажными пальмами, и обед всегда аккуратно поедался.

— Во всяком случае, это кто-то застенчивый, — сказала она.

— Это кто-то, который ждёт, — сказала дочь Мимлы.

Однажды утром Миса, дочь Мимлы и фрёкен Снорк сидели и причёсывались.

— Миса должна изменить причёску, — сказала дочь Мимлы. — Прямой пробор ей не идёт.

— Чёлка ей тоже не пойдёт, — сказала фрёкен Снорк и взбила мягкие волосы между глаз. Она слегка подровняла кисточку хвоста и извернулась посмотреть, лежит ли пушок на спине так, как положено.

— Хорошо чувствовать себя сплошь покрытой пушком? — спросила дочь Мимлы.

— Очень, — довольная, ответила фрёкен Снорк. — А ты, Миса, пушистая?

Миса не ответила.

— У Мисы должна быть взбитая причёска, — сказала дочь Мимлы и начала укладывать волосы в пучок.

— Или сплошь в маленьких локонах, — сказала фрёкен Снорк.

Миса вдруг топнула ногой.

— А ну вас с вашим дрянным пушком! — крикнула она со слезами в голосе. — Всё-то вы знаете! А ведь на фрёкен Снорк даже платья нет. Я никогда, никогда не буду ходить без платья, лучше умереть, чем ходить без платья!

Миса разразилась рыданиями и бросилась через всю гостиную в коридор. Рыдая, бежала она в потёмках всё дальше и дальше и вдруг стала как вкопанная. Ей сделалось ужасно страшно. Она вспомнила тот жуткий смех.

Маленькая Миса перестала плакать и ощупью боязливо пошла назад. Она всё искала и искала дверь в гостиную, и чем дольше искала, тем страшнее ей становилось. Наконец она нашла дверь и торкнулась в неё.

Но дверь эта не вела в гостиную. И комната была совсем другая. Слабо освещённая, с длинным рядом голов. Отрубленных голов на страшно длинных и тонких шеях, с необычайно пышными волосами. Все они смотрели в стену. «А если они уставятся на меня? — в смятении подумала Миса. — Представь себе: если они уставятся на меня?..»

Она так испугалась, что не смела пошевелиться и лишь как зачарованная смотрела на золотисто-жёлтые, чёрные, рыжие локоны.

Между тем фрёкен Снорк, помрачневшая, сидела в гостиной.

— Не ломай себе голову из-за Мисы, — сказала дочь Мимлы. Она вечно волнуется по пустякам.

— Но она права, — пробормотала фрёкен Снорк и поглядела на свой живот. — Мне надо платье.

— Нет, — сказала дочь Мимлы. — Не будь дурочкой.

— Но у тебя-то есть платье, — возразила фрёкен Снорк.

— Так то ведь я, — беззаботно сказала дочь Мимлы. — Послушай, Хомса. Должна ли фрёкен Снорк ходить в платье?

— Да, если она зябнет без него, — ответил Хомса.

— Нет, нет, постоянно, — заявила фрёкен Снорк.

— Или в дождь, — сказал Хомса. — Но тогда, пожалуй, разумнее будет раздобыть плащ.

Фрёкен Снорк потрясла головой. Некоторое время она стояла как бы в раздумье, затем сказала:

— Я пойду и устрою всё с Мисой.

Она взяла карманный фонарик и вышла в маленький коридор.

Коридор был пуст.

— Миса! — тихо позвала фрёкен Снорк. — Мне нравится твои прямой пробор, да, да…

Но Миса не отвечала. Фрёкен Снорк увидела узенькую полоску света, пробивавшуюся в щель приоткрытой двери, и толкнула дверь.

В комнате сидела Миса с совершенно новыми волосами.

Длинные жёлтые локоны, навитые на штопор, обрамляли её озабоченное лицо.

Маленькая Миса посмотрелась в зеркало и вздохнула. Она взяла другие красивые волосы, рыжие и буйные, и натянула их так, что чёлка пришлась по самые глаза.

Получилось невесть что. Под конец Миса трясущимися руками взяла локоны, которые она оставила напоследок и которые больше всего ей нравились. Роскошные, угольно-чёрные, украшенные мелкими золотистыми блёстками. Затаив дыхание, примеривала она их на голове и так, и этак. Некоторое время Миса рассматривала себя в зеркале, затем так же медленно сняла с себя локоны, села и вперилась взглядом в пол.

Фрекен Снорк бесшумно выскользнула назад в коридор.

Она поняла, что сейчас Миса больше всего хочет остаться наедине с собой.

Но фрёкен Снорк не вернулась к остальным. Она пошла дальше по коридору, ибо почуяла какой-то манящий и интересный запах — запах пудры. Кружок света от маленького карманного фонаря блуждал вверх и вниз по стенам и наконец остановился на магическом слове «Гардероб». «Платья, — прошептала фрёкен Снорк. — Одеяния!» Она нажала на дверную ручку и вступила в комнату. «О, как чудесно, — выдохнула она из себя. — О, как красиво!»

Платья, платья, платья. Они висели бесконечными рядами, сотнями, одно вплотную к другому, насколько хватал глаз — блестящая парча, лёгкие облака тюля и лебяжьего пуха, цветастый шёлк и тёмно-красный бархат, а поверх сверкали, словно гирлянды лампочек, разноцветными красками блёстки, отбрасывая быстро перебегающие лучики.

Фрёкен Снорк приблизилась к платьям ошеломлённая и стала перебирать их. Она набрала их полную охапку и прижала к носу, к сердцу. Платья шуршали, пахли пылью и духами, обволакивали её своим мягким множеством. У фрёкен Снорк вдруг подкосились ноги, она упала и некоторое время постояла на голове.

— Это для того, чтобы немножко успокоиться, — прошептала она самой себе. — Надо успокоиться, иначе я лопну от счастья. Их слишком много…

Перед обедом Миса сидела в углу гостиной и горевала.

— Эй, — сказала фрёкен Снорк и подсела к ней.

Миса покосилась на неё, но ничего не ответила.

— Я выходила наружу поискать себе платье, — начала рассказывать фрёкен Снорк, — нашла несколько сот и ужасно рада.

Миса издала звук, который мог означать что угодно.

— А то, может, и целую тыщу! — продолжала фрёкен Снорк. — Я всё рассматривала и рассматривала, всё примеряла и примеряла и всё больше опечаливалась.

— Ну да? — отозвалась Миса.

— Да, это было поразительно, — сказала фрёкен Снорк. — Видишь ли, их было слишком много. Я бы ни в жизнь не успела осмотреть все до одного и решить, какое самое красивое. Я прямо-таки испугалась. Вот если бы там было всего два платья, тогда бы я сумела выбрать покрасивее.

— Так было бы гораздо лучше, — чуть более радостным голосом согласилась Миса.

— И вот я взяла и убежала от них всех, — заключила фрёкен Снорк.

Некоторое время они сидели молча и смотрели на Муми-маму, которая накрывала стол к обеду.

— Подумай, — сказала фрёкен Снорк, — подумай, какая семья жила тут до нас! Тыща платьев! Вращающийся пол, картины на потолке и полный гардероб всякой всячины! Бумажная мебель и собственный дождь. На что это похоже, по-твоему?

Миса подумала о красивых локонах и только вздохнула.

А позади Мисы и фрёкен Снорк, из кучи пыльного хлама за бумажной пальмой, на них глядели два маленьких, внимательных, блестящих глаза. Глаза эти смотрели на них с пренебрежением, затем взгляд их пробежал дальше по обстановке гостиной и остановился на Муми-маме, которая сервировала стол. Они сделались ещё чернее, нос под ними наморщился и беззвучно фыркнул.

— Кушать подано! — крикнула Муми-мама, взяла тарелку для каши и поставила её на пол под бумажной пальмой.

Все прибежали дружно и уселись вокруг обеденного стола.

— Мама, — сказал Муми-тролль и потянулся за сахаром, — мама, ты не думаешь, что… — Он осёкся, и сахарница с громким стуком упала на стол. — Посмотрите! — шепнул он.

Все обернулись и посмотрели.

Из тёмного угла появилась какая-то тень. Что-то серое и помятое протащилось по полу гостиной, заморгало от солнца, пошевелило усами и враждебно уставилось на Муми-семейство.

— Я Эмма, — высокомерно сказала старая театральная крыса, — и я хочу довести до вашего сведения, что терпеть не могу каши. Вот уже третий день как вы едите кашу.

— Завтра будет молочный суп, — робко сказала Муми-мама.

— Терпеть не могу молочного супа, — ответила Эмма.

— Вы не подсядете к нам? — сказал Муми-папа. — Мы думали, дом совсем покинут и поэтому…

— Дом! — прервала его Эмма и фыркнула. — Дом! Никакой это не дом.

Она, прихрамывая, подошла к столу, но присаживаться не стала.

— Может, она сердится на меня? — прошептала Миса.

— А что ты сделала? — спросила дочь Мимлы.

— Ничего, — пробормотала Миса в тарелку. — Мне просто так кажется. Всегда кажется, будто кто-то на меня сердится. Будь я самой замечательной мисой на свете, всё было бы иначе…

— Ну, раз это не так, не о чем и говорить, — сказала дочь Мимлы с полным ртом.

— А что, ваша семья спаслась? — сочувственно спросила Муми-мама у Эммы.

Эмма не отвечала. Она глядела на сыр… Она протянула лапу и сунула сыр в карман. Затем её взгляд проблуждал дальше и остановился на маленькой оладье.

— Это наше! — крикнула крошка Ми, подпрыгнула и уселась на оладью.

— Что за манеры! — укоризненно сказала дочь Мимлы. Она отодвинула в сторону сестру, почистила щёткой оладью и спрятала под скатерть.

— Милый Хомса, — поспешно сказала Муми-мама. — Сбегай, погляди, не осталось ли у нас в чулане что-нибудь для Эммы.

Хомса со всех лап бросился исполнять просьбу.

— Чулан! — воскликнула Эмма. — Чулан! Суфлёрская будка у вас чулан, сцена — гостиная, а кулисы — картины! Занавес — занавеска, реквизит — какой-то дядька! — Эмма побагровела, нос её наморщился чуть ли не до самого лба. — Я рада! — воскликнула она. — Я рада, что мастер сцены Филифьонк (мир праху его) не может вас видеть! Вы ничего не смыслите в театре, и даже больше чем ничего: вы понятия не имеете, что это такое!

— Там только совсем старая салака, — доложил Хомса. — А может, просто маленькая селёдка.

Эмма выхватила рыбу у него из лап и с высоко поднятой головой направилась в свой угол. Она долго шебаршилась там в разном хламе, потом достала большую метлу и принялась рьяно подметать пол.

— А что это такое — театр? — тревожно прошептала Муми-мама.

— Не знаю, — ответил Муми-папа. — Звучит так, будто всякий знает.

Вечером гостиная наполнилась сильным запахом цветущей рябины. Под потолком заплескали крыльями птицы, охотясь на пауков, а крошке Ми на ковре гостиной повстречался большой опасный муравей. И сами не заметив как, они заплыли в лес.

Всей семьёй овладело величайшее волнение. Они забыли о своём страхе перед Эммой и, болтая и размахивая хвостами, собрались у воды.

Дом пришвартовали у высокой рябины. Муми-папа крепко привязал фалинь к своей палке и воткнул палку прямо в крышу чулана.

— Не смейте портить суфлёрскую! — крикнула Эмма. — Вам здесь что, театр или проходной двор?

— Должно быть, театр, раз вы так утверждаете, — смиренно ответил Муми-папа. — Но мы просто не знаем, что такое театр.

Эмма молча уставилась на него. Потом покачала головой, пожала плечами, громко фыркнула и продолжала подметать пол.

Муми-тролль стоял и смотрел вверх на рябину. Рой пчёл и шмелей гудел вокруг белых цветов, а ствол, красиво изгибаясь, образовывал округлую развилину, как раз впору, чтобы спать, если ты маленький.

— Ночью я буду спать на этом дереве, — вдруг сказал он.

— Я тоже, — подхватила фрёкен Снорк.

— И я! — крикнула крошка Ми.

— Мы спим дома, — решительно сказала дочь Мимлы. — На дереве могут быть муравьи, и если тебя укусят, ты распухнешь и станешь больше апельсина.

— А я и хочу стать большой, я и хочу стать большой! — крикнула крошка Ми.

— Будь пай-девочкой, — сказала её сестра, — не то явится Морра и заберёт тебя.

Муми-тролль по-прежнему стоял у рябины, разглядывая зелёный шатёр листвы. Всё было так, как дома в Муми-доле. Он начал насвистывать себе под нос, размышляя, где бы достать верёвочную лестницу.

Тут на всех парах прибежала Эмма.

— Перестань свистеть! — крикнула она.

— Почему? — спросил Муми-тролль.

— В театре свистят при провале, — низким голосом сказала Эмма. — Вы даже этого не знаете.

Продолжая бормотать себе что-то под нос и размахивая метлой, она потащилась в темноту. Все в растерянности глядели ей вслед, и на мгновение у них испортилось настроение. Но потом про всё позабыли.

Когда настал час отходить ко сну, Муми-мама устроила на рябине постель. Затем набила съестным маленькую корзинку для завтрака, Муми-тролль и фрёкен Снорк должны были распочать её завтра утром.

Всё это время Миса не спускала с неё глаз.

— Да, вот было бы хорошо хоть разочек поспать на дереве, — наконец сказала она.

— А что тебе мешает? — спросила Муми-мама.

— Меня никто не приглашал, — угрюмо ответила Миса.

— Возьми подушку, малышка Миса, и полезай к ним наверх, — сказала Муми-мама.

— Нет, теперь мне уже расхотелось, — сказала Миса и пошла восвояси. Потом села в углу и расплакалась.

«Почему всё бывает вот так? — думала она. — Почему всё всегда складывается для меня так печально и сложно?»

А Муми-мама всю ночь не могла сомкнуть глаз.

Она лежала, прислушиваясь к бульканью воды под полом, и у неё кошки скребли на сердце. Она слышала, как Эмма, бормоча себе под нос, ходит взад и вперёд у стен дома. В глубине леса кричала какая-то неведомая зверюшка.

— Муми-папа, — прошептала она.

— Мм… — ответил он из-под подушек.

— У меня кошки скребут на сердце.

— Всё будет хорошо, вот увидишь, — пробормотал Муми-папа и снова заснул.

Муми-мама полежала некоторое время, глядя на лес. Но мало-помалу сон сморил её, и в гостиной воцарилась ночь.

Прошло, должно быть, не более часа.

Затем по полу промелькнула тень и остановилась у чулана. Это была Эмма. Изо всех своих старушечьих сил и со страшной злостью она выдернула палку Муми-папы из крыши «чулана» и забросила далеко в воду и палку, и фалинь.

— Так испортить суфлёрскую! — пробормотала она себе под нос, схватила мимоходом с чайного стола банку с сахаром, сунула её в карман и отправилась на своё обычное спальное место.

Освободившись от швартовых, дом тотчас поплыл по течению. Светящаяся гирлянда из синих и красных лампочек ещё какое-то время мерцала среди стволов деревьев.

Затем она исчезла, и лес озаряло лишь пепельно-белое сияние луны.

Глава пятая,

о том, что бывает, когда свистят в театре

Фрёкен Снорк проснулась оттого, что замёрзла. Её чёлка насквозь промокла. Туман ковровыми дорожками стлался между деревьев, дальше всё бледнело и исчезало за серой стеной. Отсыревшие стволы деревьев были угольно-чёрными, но мох и лишайник на них посветлели и повсюду вырисовывались красивыми розовыми узорами.

Фрёкен Снорк ещё глубже зарылась головой в подушку, не желая оторваться от приятного сна. А снилось ей, что её нос стал совсем маленьким, таким чудесным. Но заснуть ей не удалось.

Она вдруг почувствовала: произошло что-то неладное.

Она вскочила в постели и огляделась.

Вокруг деревья, туман, вода. И никакого дома. Дома нет, они всецело предоставлены самим себе.

Некоторое время она сидела молча.

Затем наклонилась и осторожно потрясла Муми-тролля.

— Защити меня, — прошептала она, — мой милый, защити меня!

— Это что, новая игра? — впросонках спросил Муми-тролль.

— Нет, это взаправду, — сказала фрёкен Снорк, глядя на него тёмными от страха глазами.

Кап-кап — грустно капало вокруг в чёрную воду. За ночь с цветов осыпались все лепестки. Было холодно.

Они долго сидели неподвижно, тесно прижавшись друг к другу. Фрёкен Снорк тихо плакала в подушку.

Наконец Муми-тролль поднялся и машинально запустил руку в корзинку с завтраком, висевшую на сучке.

Она была полна бутербродов в аккуратных свёртках из шёлковой бумаги, по два разных бутерброда в свёртке. Он разложил их рядком друг за другом, но есть не хотелось.

Тут он увидел, что мама что-то написала на свёртках. На каждом стояло: «Сыр», или: «Только масло», или: «Дорогая колбаса», или: «С добрым утром!». На последнем она написала: «Это от папы». Внутри была банка с паштетом из омара, которую папа приберегал с весны.

На мгновение Муми-троллю подумалось, что всё не так страшно, как кажется.

— Съешь свои бутерброды, тогда и плачь, — сказал он. — Мы будем пробираться через лес. Да расчеши немного чёлку, я люблю смотреть на тебя, только когда ты красивая!

Целый день карабкались Муми-тролль и фрёкен Снорк с дерева на дерево, пробираясь через лес. Только под вечер они впервые увидели зелёный мох. Просвечивая под водой, он мало-помалу поднимался к поверхности и становился твёрдой сушей.

О благодать снова стоять на земле и погружать лапы в славный мягкий мох! Лес тут был еловый. Повсюду вокруг в вечерней тишине куковали кукушки, под массивными елями плясали рои комаров. (К счастью, комару не под силу прокусить кожу Муми-тролля.)

Муми-тролль во весь рост растянулся на мху. Голова у него шла кругом от беспокойной воды, которая струилась и струилась мимо.

— Я играю в такую игру, будто ты похитил меня, — прошептала фрёкен Снорк.

— Так оно и было, — ласково ответил Муми-тролль. — Ты ужасно кричала, но я всё равно тебя похитил.

Солнце зашло, но в июне не бывает сколько-нибудь заметной темноты> Ночь была светлая, полная грёз и волшебства.

В глубине леса под елями сверкнула искра, вспыхнул огонь. Это был крохотный костёр из хвои и сучков, и можно было разглядеть множество маленьких букашек-таракашек, которые силились закатить в огонь еловую шишку.

— Они отмечают костром канун Иванова дня, — сказала фрёкен Снорк.

— Да, — печально отозвался Муми-тролль. — Мы совсем забыли, что сегодня канун Иванова дня.

Их охватила тоска по дому. Они встали и пошли дальше в лес.

Об эту пору дома, в Муми-доле, у Муми-папы обычно был сготовлен яблочный сидр. Костёр накануне Иванова дня зажигался всегда у моря, и вся мелюзга, проживавшая в лесу и долине, приходила посмотреть на него. Дальше по берегу и на островах зажигались другие костры, однако костёр Муми-семьи всегда был самый большой. Когда он разгорался вовсю, Муми-тролль обычно нырял в тёплую морскую воду, ложился на мёртвую зыбь и плыл, глядя на него.

— Он отражался в море, — сказал Муми-тролль.

— Да, — отозвалась фрёкен Снорк. — А когда он прогорал, мы набирали девять видов цветов, клали их на подушку, и все наши мечты сбывались. Только пока их собираешь, да и потом тоже, нельзя вымолвить ни единого слова.

— А ты вправду мечтала? — спросил Муми-тролль.

— Конечно, — ответила фрёкен Снорк. — И всё время о чём-нибудь приятном.

Еловый лес вокруг них редел, перед ними вдруг открылась низина. Лёгкий ночной туман заполнял её, словно молоко чашку.

Муми-тролль и фрёкен Снорк боязливо остановились на опушке. Они увидели маленький домик; печная труба и столбы ворот были обвиты гирляндами из листвы.

Тут в тумане прозвенел колокольчик. Затем воцарилась тишина, потом колокольчик прозвенел вновь. Но ни дым не поднимался из трубы, ни лампа не светилась в окне.

Тем временем, пока всё это происходило, на борту плавучего дома выдалось очень беспокойное утро. Муми-мама отказалась от еды. Она сидела в кресле-качалке и беспрерывно повторяла:

— Бедные дети, бедное моё Муми-дитя! Один-одинёшенек на дереве! Отыщет ли он теперь путь домой? Вы только представьте себе: вот наступает ночь, кричат совы…

— Закричат-то они только в августе, — утешил её Хомса.

— Не всё ли равно, — плакала Муми-мама. — Всегда найдётся кто-нибудь страшный, кричать-то.

Муми-папа озабоченно разглядывал дыру в крыше чулана.

— Моя вина, — сказал он.

— Не кори себя, — сказала Муми-мама. — Твоя палка была такая старая и гнилая, кто же мог знать. Уж наверное они отыщут путь домой!

— Если только их не съели, — сказала крошка Ми. — Муравьи, поди, так их искусали, что они стали что твой апельсин.

— Поди поиграй, не то останешься без десерта! — сказала дочь Мимлы.

Миса облачилась в чёрное.

Она уселась в углу и сладко плакала.

— Ты и вправду так горюешь по ним? — сочувственно спросил Хомса.

— Нет, самую малость, — ответила Миса. — Я просто ловлю случай, чтобы поплакать!

— Ну-ну, — сказал Хомса, так, видно, ничего не поняв.

Он попытался установить, как произошло несчастье. Осмотрел дыру в крыше чулана и пол гостиной. Единственное, что он обнаружил, был люк под ковром. Люк вёл прямо в чёрную булькающую воду под домом. Хомсу это очень заинтересовало.

— Не мусоропровод ли это? — сказал он. — Или плавательный бассейн? А может, так задумано для того, чтобы сбрасывать туда врагов?

Но никто не стал ломать над этим голову. Одна только крошка Ми легла на живот и уставилась на воду.

— Да, наверно для врагов, — сказала она. — Отличный потайной люк для больших и маленьких мошенников!

Весь день пролежала она у люка, высматривая мошенников, но — как жаль! — не увидела ни одного.

Никто не упрекал Хомсу впоследствии.

Это случилось как раз перед полуднем.

Эмма не показывалась всё утро и не выходила даже поесть.

— Уж не захворала ли она, — предположила Муми-мама.

— Нет! — сказала дочь Мимлы. — Просто она натаскала столько сахару, что теперь только на нём и живёт!

— А ты, миленькая, всё же сходи посмотри, не захворала ли она, — усталым голосом сказала Муми-мама.

Дочь Мимлы пошла в угол, где спала Эмма, и сказала:

— Муми-мама спрашивает, нет ли у тётеньки рези в желудке от всего того сахару, который тётенька натаскала?

Эмма ощетинилась всеми своими усами.

Но не успела она ответить, как весь дом содрогнулся от страшного толчка и пол стал стоймя.

Хомса покатился кубарем в лавине обеденных тарелок, а все картины, затрепыхавшись, свалились с потолка и разом погребли под собою гостиную.

— Сели на мель! — крикнул Муми-папа, полузадушенный бархатными портьерами.

— Ми! — крикнула дочь Мимлы. — Где ты? Отвечай!

Однако крошка Ми не могла ответить, если б даже и захотела.

Ибо через люк в полу она скатилась прямёхонько в чёрную воду.

Внезапно раздался какой-то ужасный, квохчущий звук. Это смеялась Эмма.

— Ха, — сказала она. — Это вам за то, что вы свистите в театре!

Глава шестая,

о том, как мстить парковому сторожу

Будь крошка Ми чуть побольше, она бы непременно утонула. Но она легко, как пузырь, проскочила водовороты и, фыркая и отплёвываясь, поднялась на поверхность. Она держалась на воде как пробка, и течение стремительно уносило её всё дальше и дальше.

— Чудно, — сказала сама себе крошка Ми. — То-то удивится моя сестра.

Она огляделась и увидела тарелку для торта и корзинку для рукоделия Муми-мамы. Чуть поколебавшись (ибо на тарелке ещё оставалось несколько кусков торта), она выбрала корзинку и забралась в неё.

Она долго исследовала содержимое корзинки и без зазрения совести разрезала несколько клубков ниток. Затем свернулась калачиком в клубке ангорской шерсти и заснула.

А корзинка плыла себе и плыла. Её уносило всё дальше в залив, туда, где сел на мель их дом, её закачало в тростнике, и, наконец, она застряла в тине. Но крошка Ми не проснулась и тогда, когда течением принесло рыболовный крючок и он зацепился за корзинку Крючок дёрнулся раз, леса натянулась, и корзинка стала осторожно подтягиваться к берегу.

Дорогие читатели, приготовьтесь к сюрпризу. Случайности и совпадения — вещи удивительные. Ничего не зная ни друг о друге, ни о том, что сталось с другим, Муми-семейство и Снусмумрик оказались в одном и том же заливе в самый канун Иванова дня. Да, это был Снусмумрик собственной персоной, в своей старой зелёной шляпе. Вот он стоит на берегу и смотрит на корзинку Муми-мамы.

— Клянусь шляпой, это какая-то крошка мимла, — сказал он и вынул изо рта трубку. Он поворошил Ми вязальной спицей и приветливо сказал: — Не бойся!

— Я муравьев и тех не боюсь! — вскочив, ответила Ми.

Они стали присматриваться друг к другу.

Когда они виделись в последний раз, Ми была такая маленькая, что её едва можно было разглядеть, поэтому неудивительно, что они не узнали друг друга.

— Эге, — сказал Снусмумрик и почесал у себя за ухом.

— Сам ты эге! — сказала Ми.

Снусмумрик вздохнул. Он был в отлучке по важным делам и вдобавок надеялся побыть немного в одиночестве, прежде чем возвратиться в Муми-дол. И вот, оказывается, какая-то распустёха мимла сунула ребёнка в корзинку для рукоделия и пустила вплавь по воде.

— Где твоя мама? — спросил он.

— Её съели, — соврала крошка Ми. — У тебя найдётся что поесть?

Снусмумрик повёл трубкой в сторону. Над его бивачным костром тихо булькала кастрюлька с горохом. Поблизости стояла другая, с горячим кофе.

— Но ты небось только молоко и пьёшь? — сказал он.

Крошка Ми презрительно фыркнула. Не моргнув глазом она опрокинула в себя целых две чайные ложки кофе и закусила их целыми четырьмя горошинами.

Снусмумрик залил костёр водой и проговорил:

— Вот это да!

— Теперь мне опять хочется спать, — сказала крошка Ми. — Лучше всего мне спится в карманах.

— Вот оно что, — сказал Снусмумрик и сунул её в карман. — Главное, ты знаешь, чего хочешь.

Клубок ангорской шерсти она забрала с собой.

А Снусмумрик побрёл дальше по прибрежным лугам.

Та огромная волна выдохлась у входа в залив, и, ничем не потревоженное, лето здесь блистало во всей своей красе. Единственное, чем сказалось здесь извержение вулкана, были тучи пепла и великолепные тёмно-красные закаты, которыми так часто любовался Снусмумрик. Он ничего не знал о том, что приключилось с его друзьями в Муми-доле, и думал, что они мирно посиживают себе на веранде и празднуют середину лета — Иванов день.

Иногда он думал о том, что Муми-тролль заждался его. Но прежде чем возвратиться, он должен крупно поквитаться с парковым сторожем.

А сделать это можно только в ночь на Иванов день.

Тогда завтра ничто больше не будет связывать его.

Снусмумрик достал губную гармошку и начал наигрывать старый напев Муми-тролля «Эй, зверятки, завяжите бантиком хвосты!».

Крошка Ми тотчас проснулась и выглянула из кармана.

— Эту песенку я знаю! — воскликнула она и запела пронзительным комариным голоском:

Эй, зверятки, завяжите бантиком хвосты!
У всех хемулей короны и венцы.
Хомса будет танцевать, когда зайдёт луна.
Не тужи и пой, малютка Миса, допоздна.
Красные тюльпаны, сгрудившись толпой
Вокруг дома Мумрика, качают головой.
Перед ликом солнца тихо ночь уйдёт,
Свою шляпу Мимла так и не найдёт.

— Откуда ты её знаешь? — удивлённо спросил Снусмумрик. — Слова почти все верны. Ты прямо-таки чудо-дитя.

— В этом можешь не сомневаться, — ответила крошка Ми. — А ещё у меня есть секрет.

— Секрет?

— Да, секрет. Насчёт грозы, которая вовсе не гроза, и насчёт гостиной, которая кружится. Но я тебе ничего не скажу.

— У меня тоже есть секрет, — сказал Снусмумрик. — Он в моём рюкзаке. Пройдёт немного времени — и ты увидишь его. Но прежде я должен расквитаться с одним мошенником по одному старому делу!

— Мошенником? Большим или маленьким? — спросила крошка Ми.

— Маленьким, — ответил Снусмумрик.

— Это хорошо, — сказала крошка Ми. — Разбираться с маленькими мошенниками куда легче.

Довольная, она вновь залезла в клубок шерсти, и Снусмумрик осторожно пошёл дальше вдоль длинной ограды.

Там и сям на ограде висели объявления:

ВХОДИТЬ НА ТЕРРИТОРИЮ ПАРКА СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ

Сторож парка и сторожиха жили вместе, и, разумеется, в парке. Они подстригали и обрезали все деревья под кружок или четырёхугольник, и все дорожки в парке были прямые как палка. И если только какая-нибудь травинка осмеливалась подняться чуть выше остальных, её тотчас срезали, и ей приходилось снова расти изо всех сил.

Вокруг этих-то травяных ковров и стояла высокая ограда, и повсюду можно было прочесть надписи большими чёрными буквами, что то-то и то-то запрещено.

В этот ужасный парк каждый день приходили двадцать четыре понурых малыша, по той или иной причине забытые либо заблудившиеся. Это были косматые дети леса, они не любили ни парк, ни песочницу, в которой, хочешь не хочешь, полагалось играть, а им так хотелось лазать по деревьям, стоять на голове, бегать по траве…

Но этого не понимали ни парковый сторож, ни сторожиха: они сидели по сторонам песочницы и караулили их.

Что было делать малышам? Охотнее всего они бы закопали обоих в песок, но этого они не могли, потому что были слишком малы.

К этому-то парку и пришёл Снусмумрик с крошкой Ми в кармане. Крадучись пошёл он вдоль ограды, высматривая своего давнего врага сторожа.

— Как ты намерен с ним обойтись? — спросила крошка Ми. — Повесить, сварить или сделать из него чучело?

— Нагнать страху! — сказал Снусмумрик и ещё крепче стиснул трубку в зубах. — На свете есть лишь одно существо, которое я терпеть не могу, и это здешний парковый сторож. Я хочу порвать все объявления о том, что запрещено!

Снусмумрик порылся в рюкзаке и извлёк большой мешок, полный маленьких блестящих семечек.

— Что это? — спросила крошка Ми.

— Семена хатифнаттов, — ответил Снусмумрик.

— Вот как? — удивилась крошка Ми. — А разве хатифнатты рождаются из семян?

— А как же, — сказал Снусмумрик. — Только вся штука в том, что в землю их бросать надо в ночь на Иванов день.

И он начал осторожно бросать семена на травяной ковёр между стойками ограды. Крадучись обошёл он вокруг весь парк и посеял хатифнаттов где только мог (очень разреженно, чтобы не запутались в своих лапах, когда взойдут). Но вот мешок опустел, и Снусмумрик уселся и стал ждать.

Солнце уже заходило, но не переставало пригревать, и хатифнатты начали расти.

Там и сям на гладко причёсанном травяном ковре стали появляться маленькие белые пятнышки, похожие на головки шампиньонов.

— Посмотри на этого, — сказал Снусмумрик. — Ещё минута — и над землёй покажутся его глаза!

И совершенно верно: через минуту под белой макушкой показались два круглых глаза.

— Новорождённые, они особенно наэлектризованы, — сказал Снусмумрик. — Смотри, вот вылезают руки!

Теперь хатифнатты росли аж с треском. Но парковый сторож ничего этого не замечал: он не спускал глаз с малышей.

Повсюду вокруг на травяном ковре хатифнатты выскакивали сотнями. Теперь в земле у них оставались только ноги. По парку потянуло запахом серы и жжёной резины. Парковая сторожиха принюхалась и сказала:

— Чем это пахнет? Дитятки, от кого из вас пахнет?

Тут над землёй стали бить слабые электрические разряды. Парковый сторож забеспокоился и начал переминаться с ноги на ногу. Пуговицы на его мундире тихо потрескивали.

Внезапно сторожиха вскрикнула и подпрыгнула на скамье. Дрожащим пальцем она указала на травяной ковёр. Хатифнатты выросли до натуральной величины и кишащей толпой со всех сторон устремились к сторожу, привлечённые наэлектризованными пуговицами на его мундире. В воздухе мелькали маленькие молнии, пуговицы трещали всё сильнее и сильнее. Уши сторожа вдруг начали светиться, волосы заискрились, потом заискрился нос — и в мгновение ока парковый сторож засветился сам собой!

Как сверкающее солнце отпрянул он к воротам парка, преследуемый полчищем хатифнаттов.

Его жена уже перелезала через ограду. Одни лишь дети леса с удивлённым видом продолжали сидеть в песочнице.

— Стильно сработано, — сказала малютка Ми, на которую всё это произвело глубокое впечатление.

— Ага! — сказал Снусмумрик и пробрался к своей шляпе. — А теперь мы сорвём все объявления, и каждая былинка сможет расти, как ей вздумается!

Всю свою жизнь Снусмумрик страстно мечтал срывать вывески, запрещавшие ему всё самое любимое, и теперь он прямо-таки весь дрожал от рвения и ожидания. Он начал с «Курить воспрещается». Потом накинулся на «Сидеть на траве воспрещается». Потом набросился на «Смеяться и свистеть запрещается», а потом пошло путём всего земного и «Запрещается прыгать через скакалку».

Маленькие дети леса глядели на него и удивлялись всё больше и больше.

Мало-помалу они поверили в то, что он хочет их спасти. Они оставили песочницу и сгрудились вокруг него.

— Идите домой, — сказал Снусмумрик. — Идите, куда хотите!

Но они не уходили, а неотступно следовали за ним. Когда последний щит с надписью был повергнут и Снусмумрик вскинул на спину свой рюкзак, они пошли за ним.

— Брысь, малявки! — сказал Снусмумрик. — Ступайте домой к своим мамам!

— А может, у них их нет, — сказала крошка Ми.

— Но я не привык иметь дело с детьми! — испуганно воскликнул Снусмумрик. — Я даже не знаю, люблю ли я их!

— Зато они любят тебя! — с ухмылкой заметила крошка Ми.

Снусмумрик опасливо озирал безмолвное толпище окруживших его почитателей.

— Мало мне хлопот с тобой, — сказал он. — Ну да ладно. Идите за мной. Только знайте: идти придется быстренько.

И Снусмумрик пошёл дальше по полям и лугам, ведя за собой двадцать четыре серьёзных малыша и мрачно размышляя о том, что он будет делать, когда они проголодаются, промочат ноги или у них начнутся рези в желудке.

Глава седьмая,

о том, как опасна ночь на Иванов день

В пол-одиннадцатого ночи на Иванов день, как раз тогда, когда Снусмумрик построил шалаш из еловых веток для своих двадцати четырёх малышей, Муми-тролль и фрёкен Снорк стояли в другом месте леса и прислушивались.

Бой часов, который они слышали во тьме, затих. Лес спал, и маленькая избушка грустно глядела на них своими чёрными окнами.

А внутри избушки сидела Филифьонка и слушала, как тикают часы и проходит время. Она то и дело подходила к окну и выглядывала в светлую ночь, и тогда звенел маленький колокольчик на кончике её островерхой шапочки. Обычно колокольчик взбадривал её, но вечером настраивал на ещё более тоскливый лад. Она вздыхала и ходила взад-вперёд по избушке, то усаживаясь, то снова вставая.

Она поставила на стол тарелки, три рюмки и букет цветов, а на очаге у неё лежала оладья, совершенно почерневшая от ожидания.

Филифьонка взглянула на часы, на гирлянды над дверью, на себя в зеркало — и, упав грудью на стол, заплакала. Шапочка съехала ей на нос, так что колокольчик прозвенел одним-единственным печальным «динь-динь», и слёзы медленно покатились в пустую тарелку.

Не так-то легко быть филифьонкой.

И тут в дверь постучали.

Филифьонка вскочила, поспешно высморкалась и открыла дверь.

— О, — разочарованно сказала она.

— Счастливой ночи на Иванов день! — сказала фрёкен Снорк.

— Спасибо, — смешавшись, ответила Филифьонка, — спасибо, спасибо, это очень любезно с вашей стороны. Счастливой ночи на Иванов день.

— Мы пришли только спросить, не показывался ли здесь за последнее время этакий большущий дом — иначе говоря, театр, — сказал Муми-тролль.

— Театр? — недоверчиво переспросила Филифьонка. — Нет, совсем наоборот, что-что, только не это, хочу я сказать.

Наступила короткая пауза.

— Ну что ж, тогда двинули дальше, — сказал Муми-тролль.

Фрёкен Снорк посмотрела на накрытый стол, на гирлянды над дверью.

— Надеюсь, вы на славу справите праздник, — любезно сказала она.

Тут всё лицо Филифьонки сморщилось, и она опять заплакала.

— Не будет у меня никакого праздника! — всхлипнула она. — Оладья сохнет, цветы увядают, часы идут, но никто не приходит. Они не приходят ни разу в год! У них нет никаких родственных чувств!

— Не приходит кто? — участливо спросил Муми-тролль.

— Ну они, дядя и его жена! — воскликнула Филифьонка. — Я на каждый Иванов день посылаю им приглашение, а они никогда не приходят.

— А вы попробуйте пригласить кого-нибудь другого, — посоветовал Муми-тролль.

— У меня нет больше родственников, — возвестила Филифьонка. — Но разве это не долг — приглашать в праздник родственников на обед?

— Стало быть, сама-то ты не находишь в этом удовольствия? — спросила фрёкен Снорк.

— Разумеется, нет, — устало ответила Филифьонка, садясь за стол. — Мой дядя и его жена совсем не из приятных особ.

Муми-тролль и фрёкен Снорк подсели к ней.

— А может, встреча с тобой и их не радует? — спросила фрёкен Снорк. — Ну а что, если пригласить нас, не сойдём ли мы за приятных особ?

— Что вы говорите? — удивлённо сказала Филифьонка.

Видно было, что она думает. Внезапно островерхий конец её шапочки стал потихоньку подниматься, колокольчик весело зазвенел.

— Стало быть, — медленно произнесла она, — мне вовсе не обязательно их приглашать, раз ни мне, ни им это не доставит удовольствия?

— Нет, абсолютно нет, — сказала фрёкен Снорк.

— И никому не будет ни тепло, ни холодно, если я буду справлять праздник с кем хочу до конца своих дней? Пусть даже не с родственниками?

— Никому не будет ни тепло, ни холодно, — подтвердил Муми-тролль.

Филифьонка аж просияла от облегчения.

— Всё так просто? — сказала она. — О, как прекрасно. Мы справим такой весёлый Иванов день, какого я никогда не справляла, ещё как справим! Милые вы мои, это что-то прямо-таки захватывающее, с вашего позволения я присоединяюсь!

Однако празднование Иванова дня оказалось гораздо более захватывающим, чем Филифьонка могла мечтать.

— Бокал за папу и маму! — провозгласил Муми-тролль и осушил свою рюмку. (А Муми-папа как раз в это время сидел в ночи на борту театра и осушал бокал в честь своего сына. «За возвращение Муми-тролля домой, — торжественно провозгласил он. — За фрёкен Снорк и крошку Ми!»)

Все были сыты и веселы.

— А теперь надо зажечь костёр в честь Иванова дня, — сказала Филифьонка, погасила лампу и сунула в карман спички.

Снаружи небо было всё ещё светлое, и можно было различить каждую травинку на лугу. За верхушками елей, там, где зашло и улеглось ненадолго солнце, светилась красная полоска в ожидании следующего дня.

Они пошли через безмолвный лес и вышли на прибрежный луг, где ночь была посветлее.

— Как чудно пахнут ночью цветы, — сказала Филифьонка.

Над лугами тянуло слабым запахом жжёной резины. Травинки потрескивали, словно наэлектризованные.

— Это запах хатифнаттов, — удивлённо сказал Муми-тролль. — Но ведь в это время года они обычно выходят в море под парусами?

Тут фрёкен Снорк обо что-то споткнулась.

— «Прыгать через скакалку запрещается», — прочла она. — Какая глупость! Смотрите, тут полно надписей, на которые никто не обращает внимания.

— Как чудесно: всё дозволено! — воскликнула Филифьонка. — Такая ночь! А не сжечь ли нам все эти объявления? Не запалить ли нам из них костёр в честь Иванова дня?!

Костёр в честь Иванова дня разгорался. С рёвом набросился он на объявления «Петь запрещается», «Рвать цветы запрещается», «Сидеть на траве запрещается»…

В больших чёрных буквах весело потрескивало, снопы искр взметались к бледному ночному небу. Густой дым клубами валил над лугами и полями, белыми завесами повисал в воздухе. Филифьонка пела. Она танцевала на своих тонких ножках вокруг костра и расшвыривала веткой пылающие угли.

— Конец дядюшке, — распевала она. — Конец его жене! Конец, конец! Бимбелибамбелибу!

Муми-тролль и фрёкен Снорк, довольные, сидели рядышком и смотрели в огонь.

— Как ты думаешь, что сейчас делает моя мама? — спросил Муми-тролль.

— Разумеется, справляет праздник, — ответила фрёкен Снорк.

Доски с надписями рухнули, взметнув фейерверк искр, и Филифьонка закричала ура.

— Меня скоро потянет в сон, — сказал Муми-тролль.

— Теперь нужно сорвать двадцать видов цветов, так, что ли?

— Да, двадцать, — сказала фрёкен Снорк. — И обещать, что не произнесёшь ни единого слова.

Муми-тролль с торжественным видом кивнул. Он сделал множество жестов, означавших: «Спокойной ночи, утром увидимся!» — и тихонько пошёл прочь по мокрой от росы траве.

— Я тоже хочу рвать цветы, — сказала Филифьонка и, довольная, вся в саже, подпрыгивая, вышла из клубов дыма. — Я буду участвовать во всех ваших фокусах! Ты знаешь какие-нибудь?

— Я умею проделывать один страшно жуткий фокус в ночь на Иванов день, — прошептала фрёкен Снорк. — Только он невыразимо жуткий.

— Ночью я отваживаюсь на всё! — сказала Филифьонка и лихо зазвенела своим колокольчиком.

Фрёкен Снорк огляделась. Затем наклонилась и прошептала Филифьонке на ухо:

— Сперва надо пройти семь кругов вокруг самой себя, немножко бормоча себе под нос и топая в землю ногами. Потом надо дойти задом наперёд до колодца и заглянуть в него. И тогда увидишь в воде своего суженого.

— А как его оттуда достать? — спросила изумлённая Филифьонка.

— Тьфу! Это будет его лицо, разумеется, — сказала фрёкен Снорк. — Его дух! Но сперва надо набрать двадцать видов цветов. Раз, два, три — и знай: если ты теперь произнесёшь одно-единственное слово, ты никогда не выйдешь замуж!

Костёр медленно затухал, распадаясь на раскалённые угли, над полями и лугами потянул утренний ветерок. Фрёкен Снорк и Филифьонка собирали свои таинственные букеты, время от времени поглядывали друг на друга и смеялись, потому что это не было запрещено.

Но вот они увидели колодец.

Филифьонка запрядала ушами.

Фрёкен Снорк кивнула, её мордашка побледнела.

Они тотчас забормотали себе под нос и стали описывать круги вокруг самих себя. На седьмой круг ушло больше всего времени, потому что теперь они не на шутку боялись. Но раз уж ты затеял волшебство по случаю Иванова дня, то должен его продолжать, иначе может случиться всё что угодно.

С учащённо бьющимся сердцем они задом наперёд подошли к колодцу и остановились.

Фрёкен Снорк взяла Филифьонку за лапу.

Солнечная полоса на востоке расширилась, дым от костра в честь Иванова дня окрасился в розовый.

Они поспешно повернулись и заглянули вниз, в воду. Они увидели самих себя, увидели край колодца и светлеющее небо.

Они ждали, дрожа всем телом. Ждали долго.

И вдруг — нет, это слишком страшно описывать, — вдруг они увидели, как чья-то большущая голова вынырнула в воде из-за их отражений.

Голова эта принадлежала Хемулю.

Сердитому и очень толстому Хемулю в полицейской фуражке!

Как раз в тот момент, когда Муми-тролль срывал свой двадцатый цветок, он услышал страшный крик. Он подскочил и, обернувшись, увидел большущего Хемуля. Тот стоял и потрясал в одной руке фрёкен Снорк, в другой Филифьонкой.

— Теперь вы все трое попадёте в кутузку! — крикнул Хемуль. — Проклятые поджигатели! Попробуйте отпереться, что это не вы сорвали все щиты с надписями и сожгли их! Попробуйте отпереться, если сможете!

Но, разумеется, этого они не могли. Ведь они дали зарок, что не произнесут ни единого слова.

Глава восьмая,

о том, как пишутся пьесы

Представьте себе, что было бы, если бы Муми-мама, проснувшись утром Иванова дня, узнала о том, что Муми-тролль сидит под арестом! И представьте себе, что было бы, если бы кто-нибудь мог поведать дочери Мимлы, что её младшая сестрёнка лежит и спит в построенном Снусмумриком шалаше из еловых веток, забравшись в клубок ангорской шерсти.

Они ничего не знали, но они надеялись. Разве им не приходилось влипать в диковинные истории почище тех, в какие влипали знакомые им семьи, и всё оканчивалось благополучно?

— Крошка Ми сумеет постоять за себя, — сказала дочь Мимлы. — Я больше беспокоюсь за того, к кому она прицепится!

Муми-мама выглянула наружу. Шёл дождь.

«Только бы они не простудились», — подумала она и осторожно села в кровати. Она была вынуждена делать это осторожно, потому что после того, как они сели на мель, пол сильно накренился, и Муми-папе пришлось прибить гвоздями почти всю мебель. Хуже всего было во время еды: тарелки постоянно съезжали на пол и почти всегда разбивались, когда их пытались прибить гвоздями. У всех было такое ощущение, будто они совершают бесконечное восхождение на гору. Поскольку они постоянно ходили, ставя одну ногу чуть выше другой, Муми-папу беспокоило, что ноги у них начнут расти разной длины. (Хотя Хомса полагал, что ноги сравняются, если их обладатели немножко походят в другом направлении.)

Эмма, как обычно, только и делала, что подметала.

Она с трудом продвигалась по полу снизу вверх, гоня мусор вперёд от себя. Когда она проходила полпути, весь мусор сползал вниз, и ей приходилось начинать всё сначала.

— Не практичнее ли гнать мусор в обратную сторону? — услужливо осведомился Муми-папа.

— Нечего шляться тут всяким и учить меня подметать, — ответила Эмма. — Я подметаю так с того самого дня, как вышла замуж за мастера сцены Филифьонка, и намерена подметать так до конца своих дней.

— А что, ваш муж ещё жив? — осведомилась Муми-мама.

— Он умер, — ответила Эмма исполненным достоинства голосом. — Ему на шею грохнулись железные жалюзи. И шея, и жалюзи сломались.

— О бедная, бедная Эмма! — воскликнула Муми-мама.

Эмма порылась в кармане и достала пожелтевшую фотокарточку.

— Вот как выглядел Филифьонк в молодости, — сказала она.

Муми-мама взглянула на фотографию. Мастер сцены Филифьонк сидел на фоне нарисованных пальм. У него были большие усы, а рядом стоял некто с омрачённым видом, в маленькой шапочке на голове.

— Ах, какой у него стильный вид, — сказала Муми-мама. — И картину у него за спиной я тоже узнаю.

— Задник для «Клеопатры», — холодно заметила Эмма.

— Эту молодую даму зовут Клеопатра? — спросила Муми-мама.

Эмма схватилась за голову.

— «Клеопатра» — это название пьесы, — устало сказала она. — А молодая дама возле Филифьонка его жеманная племянница Филифьонка. Очень неприятная племянница! Каждый год присылает нам приглашения на Иванов день, но я остерегаюсь отвечать ей. У неё одно на уме — протыриться в театр.

— И вы не открываете ей? — укоризненно спросила Муми-мама.

Эмма выставила перед собой метлу.

— Сил моих больше нет, — сказала она. — Вы ничего не смыслите в театре. Нисколечко, а то и того меньше. Ну да хватит об этом.

— А не могли бы вы, Эмма, немножечко объяснить мне, что такое театр, — робко попросила Муми-мама.

После недолгих колебаний Эмма решила оказать любезность.

Она уселась на край кровати возле Муми-мамы и сказала:

— Театр — это не гостиная и не проходной двор. Театр — это самое важное на свете, потому что там показывают, какими вы могли бы быть и какими хотели бы быть, если бы посмели, и какие вы есть на самом деле.

— Воспитательный дом! — испуганно воскликнула Муми-мама.

С выражением бесконечного терпения Эмма покачала головой, взяла клочок бумаги и трясущейся рукою нарисовала для Муми-мамы театр. Она объяснила, что к чему, и надписала, чтобы Муми-мама не забыла. (Иллюстрация находится здесь, в книге.)

Эмма объясняла, а все остальные подошли и стали вокруг.

— Вот так было здесь, когда мы ставили «Клеопатру», — рассказывала Эмма. — Зал (это совсем не то, что ваши залы) был полон, и все молчали, так как была премьера (это означает, что пьесу показывают в первый раз). Я, как обычно, зажгла огни рампы на закате и, прежде чем поднялся занавес, постучала три раза в пол сцены. Вот так!

— Зачем? — спросила дочь Мимлы.

— Для эффекта, — ответила Эмма, и в её маленьких глазках сверкнул огонёк. — Удары судьбы, понимаете ли. Занавес поднимается. Красный прожектор освещает Клеопатру — публика глубоко вздыхает…

— А Реквизит тоже там был? — спросил Хомса.

— Реквизит — это место, — объяснила Эмма. — Помещение, где хранится всё необходимое для игры на сцене. Примадонна была чудо как хороша и мрачна…

— Примадонна? — спросила Миса.

— Ну да, это самая главная из актрис. Она всегда играет самую лучшую роль и всегда получает всё, что хочет. Но упаси меня бог…

— Я хочу быть примадонной, — прервала её Миса. — Но я хочу играть печальную роль. Такую роль, в которой надо кричать и плакать.

— Тогда ты должна играть в трагедии, в драме, — сказала Эмма. — И умереть в последнем акте.

— Да! — воскликнула Миса с пылающими щеками. — Подумать только: преобразиться совсем в другое существо, чем ты есть! Никто больше не скажет: «Вот идёт Миса». Все будут говорить: «Посмотрите на эту мрачную даму в красном бархатном платье… Это великая примадонна… она, наверное, много страдала».

— Ты будешь играть у нас в пьесе? — спросил Хомса.

— Я? Играть в пьесе? У вас? — прошептала Миса, и на глаза у неё навернулись слёзы.

— Тогда я тоже хочу быть примадонной, — сказала дочь Мимлы.

— А что вы будете играть? — спросила Эмма.

Муми-мама взглянула на Муми-папу.

— Ты наверняка сумеешь написать пьесу с помощью Эммы, — сказала она. — Ведь ты писал мемуары, а рифмовать, пожалуй, не так уж трудно.

— Нет, пьесу я написать не сумею, — сказал Муми-папа и покраснел.

— Сумеешь, сумеешь, милый, — сказала Муми-мама. — А мы все вместе выучим её наизусть, и все придут поглядеть на нас, когда мы будем играть в театр. Масса народу, всё больше и больше, и все говорят, как они польщены знакомством с тобой, и в конце концов Муми-тролль тоже услышит об этом и найдёт дорогу домой. Все возвратятся домой, и всё будет хорошо! — заключила Муми-мама и захлопала от радости в ладоши.

Все в нерешительности переглянулись.

Потом поглядели на Эмму.

Она замахала лапами.

— Разумеется, это будет нечто несусветное, — сказала она. — Но если вы непременно хотите нарваться на фиаско, могу дать вам несколько советов. Так, между прочим, когда у меня выпадет свободный час.

И Эмма продолжала рассказывать о том, как играют в театр.

К вечеру Муми-папа закончил пьесу и прочел ее остальным. Никто не прерывал его, и когда он кончил, воцарилась мёртвая тишина.

Наконец Эмма сказала:

— Нет. Нет-нет. Нет и ещё раз нет.

— Неужели такая плохая? — удрученно спросил Муми-папа.

— Из рук вон, — ответила Эмма. — Послушайте:

Я вовсе не боюся льва,
Их в день я убиваю два.

Это звучит ужасно.

— Я решительно хочу, чтобы был лев, — угрюмо сказал Муми-папа.

— Он должен писать гекзаметром! Гекзаметром! Без рифмы.

— Что ты разумеешь под гекзаметром? — спросил папа.

— Ну, это примерно так: тамтаратамтаратамтаратамтаратамтара, — объяснила Эмма.

Муми-папа просиял.

— Значит, так: страх мне неведом ничуть, льву я главу отсекаю? — спросил он.

— Это уже лучше, — ответила Эмма. — Перепиши всё гекзаметром. И помни: в приличной трагедии в добром старом стиле все должны состоять в родстве друг с другом.

— Но как же они могут так злиться друг на друга, раз они родственники? — осторожно спросила Муми-мама. — И нет ни одной принцессы? И нельзя ли, чтобы всё окончилось хорошо? Так печально, когда живые существа умирают.

— На то она и трагедия, дорогая, — сказал Муми-папа. — Кто-то должен умереть в конце. Скорее всего, все, кроме одного, а может, и этот один тоже. Так сказала Эмма.

— Хочу умереть в конце, и мир праху моему, — сказала Миса.

— А можно я буду тем, кто убивает Мису? — спросила дочь Мимлы.

— Я-то полагал, что Муми-папе следовало бы написать детективный роман, — разочарованно сказал Хомса. — Что-нибудь в таком духе, где всех подозревают, так что получаешь массу превосходных путеводных нитей, дающих пищу для размышлений.

Муми-папа с оскорблённым видом встал и собрал свои бумаги.

— Если вам не нравится моя пьеса, можете написать свою, — сказал он.

— Дорогой мой, — сказала Муми-мама. — Мы полагаем, она превосходна. Разве не так?

— Конечно, конечно, — в голос сказали все.

— Вот видишь, — сказала Муми-мама. — Она всем понравилась. Ты только чуточку измени содержание и манеру. А уж я позабочусь, чтобы никто тебе не мешал и чаша с карамельками была у тебя под рукой, пока ты работаешь!

— Ладно уж, — сказал Муми-папа. — Но лев непременно будет!

— Разумеется, лев будет, — подтвердила Муми-мама.

И вот Муми-папа засел за работу. Никто не разговаривал, не смел шелохнуться. Как только страница была готова, он зачитывал её. Муми-мама всё время пополняла чашу с карамельками. Все были взволнованы и полны ожидания.

Ночью засыпали с трудом.

Эмма ощущала прилив жизненных сил в своих старых ногах и не могла думать ни о чём, кроме как о генеральной репетиции.

Глава девятая,

об одном несчастном папе

В тот самый день, когда Муми-папа писал свою пьесу, а Муми-тролль угодил под арест, Снусмумрик проснулся от шума дождя в своём шалаше из еловых веток. Очень осторожно, чтобы не разбудить своих малышей, а было их двадцать четыре, он выглянул наружу и увидел мокрый лес.

Совсем близко росли красивые зелёные папоротники на ковре из звездчаток, но Снусмумрик с горечью подумал о том, что лучше бы вместо них здесь росла репа.

«Наверное, всякий папа чувствует себя так, — подумал он. — Чем я их сегодня накормлю? Крошке Ми не так уж много бобов и надо, ну а эти заведомо слопают целый рюкзак!»

Он обернулся и посмотрел на детей леса, спавших во мху.

«Того и жди, что схватят насморк от дождя, — мрачно подумал он про себя. — И это ещё не самое худшее. Я не могу придумать ничего, чем бы позабавить их. Курить они не хотят. Мои рассказы их пугают. Стоять на голове целыми днями у меня нет времени: тогда я не поспею в Муми-дол до конца лета. Ах, если бы заботы о них взяла на себя Муми-мама! Муми-тролль! — с чувством внезапной признательности подумал он. — Мы опять будем купаться при луне, а потом сидеть и болтать в гроте…»

Тут одному из малышей приснилось что-то страшное, и он закричал. Все остальные проснулись и закричали за компанию.

— Так-так-так, — сказал Снусмумрик. — Прыг-скок! Глянь-погляди!

Это не помогло.

— Ты вовсе не кажешься им весёлым дяденькой, — объявила крошка Ми. — Последуй примеру моей сестры, скажи им: если не замолчите, я убью вас! А после этого попроси прощения и дай им карамелек.

— И это поможет?

— Ещё как! — сказала крошка Ми.

Снусмумрик приподнял свой шалаш из еловых веток и забросил его в можжевеловый куст.

— Вот как надо поступать с домом, в котором ты жил, — сказал он.

Дети леса разом умолкли и наморщили носы под моросящим дождём.

— Дождь идёт, — сказал один.

— Хочу есть, — сказал другой.

Снусмумрик с беспомощным видом посмотрел на крошку Ми.

— Постращай их Моррой! — предложила она. — Моя сестра всегда так делает.

— И ты становишься паинькой? — спросил Снусмумрик.

— Разумеется, нет! — сказала крошка Ми и расхохоталась.

Снусмумрик вздохнул.

— Ну-ну! — сказал он. — Вставайте, вставайте. Поторопитесь, и тогда вы кое-что увидите!

— Что именно? — спросили малыши.

— Так, кое-что… — неопределённо сказал Снусмумрик и помахал в воздухе лапой.

— Да ты сам не знаешь, — сказала крошка Ми.

Они шли и шли.

А дождь всё лил и лил.

Дети леса чихали, теряли башмаки и спрашивали, почему им не дают бутербродов. Некоторые ссорились друг с другом и затевали драки.

Один набил полный нос хвои, другой укололся о ежа.

Снусмумрик уже почти начал жалеть сторожиху в парке. Посадив одного малыша на шляпу, двоих на плечи и взяв двоих под мышки, он шёл, мокрый и несчастный, спотыкаясь о кустики черники.

И тут, когда ему стало совсем невмоготу, перед ними открылась прогалина. Посреди стояла маленькая избушка — труба и столбы калитки были увиты гирляндами из увядших листьев.

Снусмумрик, едва держась на подкашивающихся ногах, прошёл к двери избушки, постучался и стал ждать.

Никто не открывал.

Он опять постучался. Никакого ответа. Тогда он распахнул дверь и вошёл в избушку. Дома никого не было. На столе стояли увядшие цветы давно остановившиеся часы. Он отстранил от себя детей и подошёл к холодному очагу. На нём лежала оладья. Он прошёл в чулан. Малыши безмолвно следили за ним глазами.

Некоторое время всё было тихо. Потом Снусмумрик вернулся с бочонком бобов и поставил его на стол.

— Теперь вы будете есть бобы, пока не станете поперёк себя шире, — сказал он. — Потому что мы ненадолго остановимся тут и успокоимся, и я узнаю, как зовут каждого. Зажгите мне трубку!

Малыши, как один, бросились зажигать трубку.

Немного погодя в очаге уже горел огонь, все платьица и штанишки висели для просушки. Посреди стола стояло большое блюдо дымящихся бобов, а снаружи, с монотонно серого неба, лил дождь.

Они слушали, как капли шелестят по крыше и в очаге потрескивают дрова.

— Ну, как вы себя чувствуете? — спросил Снусмумрик. — Кто хочет играть в песочнице?

Дети леса посмотрели на него и засмеялись.

Затем они налегли на коричневые бобы Филифьонки.

Сама же Филифьонка сидела под арестом за вызывающее поведение и не подозревала, что у неё гости.

Глава десятая,

о генеральной репетиции

Шла генеральная репетиция пьесы Муми-папы, и все лампы горели, хотя до вечера было далеко.

За обещание получить бесплатные билеты на премьеру бобры поставили театр на почти ровный киль, но сцена всё равно имела лёгкий наклон, и это пусть не сильно, но всё же давало себя знать.

Перед сценой висел занавес, красный и таинственный, перед ним покачивалась на волнах маленькая флотилия лодок с любопытствующими. Они ждали уже с восхода солнца и захватили с собой обед, ведь генеральные репетиции всегда тянутся бесконечно долго.

— Мама, а что это такое — генеральная репетиция? — спросил один ежонок в одной из лодок.

— Это когда тренируются в самый последний раз, чтобы быть в полной уверенности, что всё сделано так, как надо, — объяснила ежиха. — Завтра будут играть пьесу по-настоящему, и тогда нужно будет платить за просмотр. А сегодня просмотр бесплатный, для бедняков вроде нас с тобой.

Но за занавесом отнюдь не были уверены в том, что всё сделано так, как надо. Муми-папа сидел и переписывал пьесу.

Миса плакала.

— Мы же сказали, что хотим умереть в конце обе! — заявила дочь Мимлы. — Почему только её должен съесть лев? Невесты льва, сказали мы. Помнишь?

— Хорошо, хорошо, — нервничая, отозвался Муми-папа. — Лев съест тебя, потом Мису. Только не мешайте мне, я стараюсь выдерживать гекзаметр!

— А как обстоит дело с родством? — озабоченно спросила Муми-мама. — Вчера дочь Мимлы была замужем за твоим отлучившимся сыном. А теперь за ним замужем Миса, а я её мама? А дочь Мимлы незамужняя?

— Я не хочу быть незамужней, — быстро вставила дочь Мимлы.

— Они должны быть сёстрами! — в отчаянии воскликнул Муми-папа. — Стало быть, дочь Мимлы твоя невестка. То бишь моя невестка. То бишь твоя тётка.

— Так не пойдёт, — сказал Хомса. — Если Муми-мама — твоя жена, то твоя невестка не может быть её тёткой.

— А не всё равно! — сказал Муми-папа. — Не получается пьесы!

— Не волнуйтесь, — сказала Эмма с удивительным пониманием. — Всё устроится. В конце концов публика ходит в театр не для того, чтобы что-то уразуметь.

— Эмуля, дорогая, — сказала Муми-мама. — Платье для меня слишком тесное… Всё время лопается на спине.

— Запомните, — сказала Эмма с полным ртом английских булавок, — не следует радоваться, когда она войдёт и скажет, что её сын осквернил свою душу ложью!

— Хорошо, обещаю быть унылой, — сказала Муми-мама.

Миса читала свою роль. Внезапно она отбросила бумагу и крикнула:

— Это слишком весело! Это мне вовсе не подходит!

— Тихо, Миса, — строго сказала Эмма. — Начинаем. Освещение готово?

Хомса зажёг жёлтый прожектор.

— Красный! Красный! — крикнула дочь Мимлы. — Мой выход — при красном свете! Почему он все время даёт не тот свет?

— Все так делают, — хладнокровно заметила Эмма. — Вы готовы?

— Я не знаю своей роли, — пробормотал Муми-папа в полнейшей панике. — Я не помню ни единого слова!

Эмма похлопала его по плечу…

— Это тоже так полагается, — сказала она. — все в точности так, как и должно быть на генеральной репетиции.

Она три раза топнула в пол сцены, и снаружи у лодок наступила полная тишина. С радостной дрожью во всем своём старом теле она подняла занавес.

Удивлённый шёпот донёсся со стороны малочисленных зрителей.

Большинство из них никогда прежде не бывали в театре.

Они увидели скалистый пейзаж при красном освещении. Чуть правее зеркального шкафа (который был задрапирован чёрным покрывалом) сидела дочь Мимлы в тюлевой юбке и с венком из бумажных цветов на узле волос.

Некоторое время она с интересом смотрела на зрителей внизу у рампы, потом начала непринуждённой скороговоркой:

Ночью умру я. Невинность моя
вопиет громко к небу.
В кровь обратилося море и в пепел —
весенняя зелень.
Юности свежесть мой лик источает,
как роза, прекрасен.
Страшной, жестокою смертью погибну
в суровой пустыне.

Тут из-за кулис вдруг послышался, певуче и звонко, голос Эммы:

Роковая ночь,
Роковая ночь,
Роковая ночь!

Затем слева вышел Муми-папа в небрежно накинутом плаще, повернулся лицом к публике и дрожащим голосом продекламировал:

Узы дружбы, родства — всё рвётся,
коль долг меня призывает.
Ах, лишусь ли короны своей
в пользу сестры моей внука?..

Муми-папа заметил, что прочёл неверно, и поправился:

Ах, лишусь ли короны своей
в пользу сестры моей внучки?

Муми-мама высунулась из-за кулис и прошептала:

— Так ли? Должна ль мне корону отдать сестрица невестки?

— Да, да, да, — сказал Муми-папа. — Через это я перескакиваю.

Он сделал шаг в сторону дочери Мимлы — она пряталась за зеркальным шкафом — и сказал:

— Вострепещи, о неверная мимла, и слушай, как ужасный лев в ярости сотрясает свою клетку и рычит от голода на луну!

Тут наступила долгая пауза.

— …от голода на луну! — громче повторил Муми-папа.

Ничего не произошло.

Он повернулся налево и спросил:

— Почему лев не рычит?

— Я не могу рычать, прежде чем Хомса не подымет луну, — сказала Эмма.

Хомса высунулся из-за кулис.

— Миса обещала сделать луну, да так и не сделала, — сказал он.

— Хорошо, хорошо, — поспешно сказал Муми-папа. — Миса может сейчас же выходить, потому что, не знаю, как у других, а у меня пропало настроение.

Миса медленно вышла на сцену в красном бархатном платье. Она долго стояла, прикрыв лапами глаза, и входила во вкус, как это — быть примадонной.

Это было чудесно.

— О, какая радость, — тихо прошептала Миса, неверными шагами подошла к рампе и протянула руки к публике.

Хомса в комнате освещения включил аппарат, создающий ветер.

— У них что, есть пылесос? — спросил ежонок.

— Тихо! — сказала ежиха.

Миса начала мрачно декламировать:

— О, как сердце взыграет в тот миг, как глава твоя треснет…

Она сделала порывистый шаг, наступила на подол платья и полетела через рампу вниз, в лодку ежа.

Зрители закричали ура и подняли Мису на сцену.

— Не принимайте близко к сердцу, барышня, — сказал один пожилой бобёр, — и немедля отрубите ей голову!

— Кому? — удивлённо спросила Миса.

— Сестре вашей внучки, разумеется, — поощрительно сказал бобёр.

— Они всё поняли не так, — прошептал Муми-папа Муми-маме. — Будь добра, поскорее выходи на сцену!

Муми-мама поспешно подобрала юбки и вынырнула на сцену с приветливым, чуть застенчивым выражением на лице.

— О пустыня, скорей спрячь лицо: дурное известье несу я! — радостно возвестила она. — Отбыл коварно твой сын, ваши души во лжи погрязают.

Роковая ночь,
Роковая ночь,
Роковая ночь! —

пропела Эмма, словно на обедне.

Муми-папа с беспокойством смотрел на Муми-маму.

— Введите льва, — подсказала она.

— Введите льва, — повторил папа. — Введите льва, — неуверенно сказал он ещё раз. И наконец громко крикнул: — Давайте льва!

За сценой раздался громкий топот. И наконец вышел лев.

Его составляли два бобра — один был в передних лапах, другой в задних. Публика радостно загоготала.

Лев помедлил, подошёл к рампе, раскланялся и отошёл на середину сцены.

Публика захлопала в ладоши и начала подаваться до дому.

— Это ещё не конец! — крикнул Муми-папа.

— Дорогой мой, — сказала Муми-мама, — они опять заявятся завтра. Эмма говорит, премьеры никогда не проходят хорошо, если на генеральной репетиции не бывает какой-нибудь маленькой неудачи.

— Верно, она это говорила, — успокоенный, сказал Муми-папа. — Во всяком случае, в нескольких местах они всё же смеялись! — радостно добавил он.

Миса отошла в сторонку, чтобы унять сердцебиение.

— Они аплодировали мне! — прошептала она про себя. — Ах, я так счастлива. Никогда, никогда ещё я не была так счастлива.

Глава одиннадцатая,

о том, как надувают надсмотрщиков

На следующее утро рассылались программы. Всякого рода птицы облетали залив и сбрасывали театральные афиши. Яркие афиши (нарисованные Хомсой и дочерью Мимлы), падая, кружили над лесом, над пляжем, над лугами, над водой, над крышами домов и садами.

Одна из афиш, порхая, опустилась возле кутузки прямо перед Хемулем, который сидел в полудрёме на солнышке, надвинув на глаза полицейскую фуражку.

Он сразу заподозрил, что в афише заключено тайное сообщение арестантам, и алчно подобрал её.

В данный момент у него было три арестанта — больше, чем когда-либо с тех пор, как он учился на надсмотрщика. Вот уже примерно два года ему не приходилось ни над кем надзирать, поэтому легко представить себе, как он дорожил арестантами.

Короче, Хемуль водрузил на нос очки и прочел программу вслух для себя. «Премьера!!!» прочёл он.

НЕВЕСТЫ ЛЬВА, ИЛИ РОДСТВЕННЫЕ УЗЫ

Драма в одном акте Муми-папы

Участники:

Муми-мама, Муми-папа, дочь Мимлы, Миса и Хомса.

Хор:

Эмма

Плата за вход:

всё съестное.

Начало вечером на закате, если не будет ветра или дождя, окончание в обычный час, когда укладывают детей спать. Представление прямо посреди Залива Елей.

Лодки берутся напрокат у хемулей.

Театральное управление

— Театр, — задумчиво произнёс Хемуль и снял очки. В его заскорузлой душе мелькнуло слабое воспоминание из поры детства.

Да, тётка однажды взяла его с собой в театр. Что-то такое о принцессе, спящей в розовом кусте. Это было очень красиво, ему понравилось. И он вдруг решил снова побывать в театре.

Но кто тем временем будет караулить арестантов?

Он не знал ни одного свободного хемуля. Бедняга надсмотрщик раскидывал мозгами и так и этак. Он с трудом протиснул нос в железную клетку, стоявшую в тени за его спиной, и сказал:

— Я не прочь сходить сегодня вечером в театр.

— Театр? — откликнулся Муми-тролль и навострил уши.

— Да, «Невесты льва», — сказал Хемуль и сунул программу в клетку. — Да вот ума не приложу, кого мне посадить караулить вас.

Муми-тролль и фрёкен Снорк взглянули на театральную афишу, взглянули друг на друга.

— Это наверняка пьеса о принцессах, — с сожалением сказал Хемуль. — А я так давно не видел принцессы!

— Тогда ты непременно должен пойти посмотреть, — сказала фрёкен Снорк. — Неужели у тебя нет родственника, который оказал бы тебе любезность и покараулил нас?

— Есть. Моя двоюродная сестра, — сказал Хемуль. — Но она слишком любезна. Она может выпустить вас.

— А когда нас должны казнить? — вдруг спросила Филифьонка.

— Чушь, никто не собирается вас казнить, — смутившись, сказал Хемуль. — Вы должны просидеть в клетке до тех пор, пока не признаетесь в том, что вы натворили. Тогда вам придётся сделать новые щиты и написать «воспрещается» пять тысяч раз.

— Но ведь мы ни в чём не виноваты… — начала было Филифьонка.

— Ну-ну-ну, — сказал Хемуль. — Это я уже слышал. Все так говорят.

— Послушай, — сказал Муми-тролль. — Ты всю свою жизнь будешь жалеть, если не побываешь сегодня в театре. Там наверняка будут принцессы. Невесты льва.

Хемуль лишь пожал плечами и вздохнул.

— Будь же благоразумен, — стала уговаривать его фрёкен Снорк. — Приведи сюда свою двоюродную сестру, мы поглядим на неё. Любезный надзиратель — это всё же лучше, чем никакой.

— Ладно уж, — угрюмо сказал Хемуль, встал и зашагал между кустами.

— Вот видите! — сказал Муми-тролль. — Помните, что нам снилось в ночь на Иванов день? Лев! Большущий лев, которого укусила в лапу крошка Ми! Что они натворили там дома?

— Мне снилось, будто я обзавелась массой новых родственников, — сказала Филифьонка. — Это было ужасно! Как раз в то время, когда я избавилась от старых!

Но вот Хемуль вернулся.

Он привёл с собой ужасно маленькую и худую Хемульшу, вид у неё был испуганный.

— Ты уверена, что сумеешь укараулить их? — спросил он.

— А они кусаются? — шёпотом спросила маленькая Хемульша — по-видимому (на взгляд Хемуля), явно неудавшаяся особь своей породы.

Хемуль фыркнул и протянул ей ключ от клетки.

— Ещё как, — сказал он. — Они перекусят тебя пополам — хруп-хруп, — если ты выпустишь их. Ну, я пошёл переодеваться. Пока.

Как только он исчез, маленькая Хемульша начала вязать, бросая боязливые взгляды на клетку.

— Что это будет? — приветливо спросила фрёкен Снорк.

Маленькая Хемульша вздрогнула.

— Не знаю, — боязливо прошептала она. — Я просто успокаиваюсь, когда вяжу.

— А ты не сможешь сделать из этого тапочки? Очень уж цвет подходящий, — сказала фрёкен Снорк.

Маленькая Хемульша взглянула на вязанье и задумалась.

— У тебя нет знакомого, у которого мёрзнут ноги? — спросила Филифьонка.

— Есть, подруга, — ответила маленькая Хемульша.

— У одной моей знакомой тоже мёрзнут ноги, — общительно продолжала Филифьонка. Это жена моего дяди, она работает в театре. Говорят, там ужасный сквозняк. Это страшно — работать в театре!

— Здесь тоже дует, — сказал Муми-тролль.

— Моему двоюродному брату следовало бы задуматься над этим, — робко сказала маленькая Хемульша. — Если вы немного подождёте, я свяжу вам тапочки.

— Мы умрём, прежде чем они будут готовы, мрачно сказал Муми-тролль.

Лицо маленькой Хемульши выразило озабоченность, и она осторожно подошла к клетке.

— Что, если я накрою её шерстяным одеялом, — сказала она.

Они пожали плечами и, дрожа, теснее прижались друг к другу.

— Неужели вы и вправду настолько простыли? — со страхом в голосе спросила маленькая Хемульша. Фрекен Снорк гулко кашлянула.

— Может статься, чашка чая со смородинным соком спасла бы меня, — сказала она. — Кто знает.

Маленькая Хемульша долго колебалась. Она прижала вязанье к носу и смотрела на них.

— Если вы умрёте… — сказала она дрожащим голосом. — Если вы умрёте, мой двоюродный братец обрадуется, что вас не надо больше караулить, так ведь?

— Похоже на то, — сказала Филифьонка.

— И всё же я должна снять с вас мерки для тапочек.

Они яростно закивали головами.

Тогда маленькая Хемульша открыла клетку и робко сказала:

— Может, выпьете по чашке горячего чая? Со смородинным соком. А тапочки получите, как только они будут готовы. С вашей стороны было так мило напасть на мысль о тапочках. Это придаёт вязанию больше смысла, надеюсь, вы понимаете меня?

Итак, они пошли на чай домой к маленькой Хемульше.

Она изъявила настойчивое желание испечь для них лепёшек. На это ушла уйма времени, начало смеркаться, так что под конец фрёкен Снорк встала и сказала:

— Нет, нам всё-таки надо идти. Ужасно большое спасибо за чай.

— Какая жалость, что вас снова следует посадить в кутузку, — извиняющимся тоном сказала маленькая Хемульша и сняла ключ с гвоздя.

— А мы и не собираемся снова садиться в кутузку, — возразил Муми-тролль. — Мы собираемся домой в театр.

На глаза маленькой Хемульши навернулись слёзы.

— Мой двоюродный братец будет ужасно огорчён, — сказала она.

— Но мы же совершенно ни в чём не виноваты! — воскликнула Филифьонка.

— Почему же вы сразу об этом не сказали, — с облегчением произнесла маленькая Хемульша. В таком случае вы, разумеется, должны идти не в кутузку, а в театр. Но, быть может, лучше всего, если я пойду с вами и объясню все моему двоюродному братцу.

Глава двенадцатая,

об одной драматической премьере

Между тем как маленькая Хемульша потчевала их у себя дома чаем, театральные афиши продолжали порхать над лесом. Одна из них опустилась на прогалину и приклеилась к свежеосмолённой крыше.

Двадцать четыре малыша в мгновение ока взобрались на крышу за афишей. Каждому из них хотелось вручить программу Снусмумрику, и поскольку программа была напечатана на тонкой бумаге, она быстро превратилась в двадцать четыре совсем маленькие программы (кроме того, несколько клочков попало в дымовую трубу и сгорело).

— Тебе письмо! — кричали дети леса и скользили, соскакивали и скатывались с крыши.

— Ох уж эти мне малыши! — сказал Снусмумрик, который стоял и стирал их чулки у угла дома. — Как же вы позабыли, что мы просмолили крышу сегодня утром? Неужели вы хотите, чтобы я оставил вас, бросился в море или убил вас?

— Как не так! — закричали малыши и потянули его за полу пальто. — Прочти письмо!

— Вы хотите сказать, письма, — промолвил Снусмумрик и вытер мыльную пену о волосы ближайшего малыша. — Ну ладно, ладно. О чем же оно, это интересное письмо? — Он разложил на траве смятые клочки бумаги и попытался сложить в единое целое то, что уцелело от театральной афиши.

— Читай вслух! — потребовали дети леса.

— «Драма в одном акте, — прочел Снусмумрик. — „Невесты льва“ или… похоже, здесь не хватает клочка. Участники: всё съестное… (ай-яй-яй)… вечером на зака… (закате)… если не будет ветра или дождя (здесь читается хорошо)… ычный… ей… ска… (нет, не прочесть)… посреди Залива Елей».

— Так-так, — сказал Снусмумрик, поднимая глаза.

Это не письмо, маленькие мои монстры, это театральная афиша. Похоже, кто-то даёт спектакль сегодня вечером в Заливе Елей. Почему это должно происходить на море, ведомо одному покровителю зверят. Быть может, для развития действия нужны волны?

— А дети на спектакль допускаются? — спросил самый маленький из детей леса.

— А лев настоящий? — закричали другие. — Когда отправляться? Прямо сейчас?

Снусмумрик поглядел на них и понял, что их непременно надо сводить в театр.

«Быть может, я могу заплатить за вход для всех нас бочонком бобов, — озабоченно думал он. — Если хватит остатка — ведь немалую часть мы уже съели… только мне не поверят, что все двадцать четыре мои собственные… Мне будет немножко неловко… И чем я накормлю их завтра утром?!»

— Ты не рад, что мы идём в театр? — спросил самый маленький из малышей и ткнулся носом в его шт Ужасно рад, мой миленький, — сказал Снусмумрик. — А теперь мы должны постараться стать чистыми. По крайней мере чище, чем мы есть. У вас есть носовые платки? Ведь мы идём смотреть драму.

Платков у них не было.

— Ну ладно, — сказал Снусмумрик. — Можете сморкаться в нижние юбки. А то и прямо в платье.

Солнце уже почти коснулось горизонта, когда Снусмумрик наконец-то управился со всеми штанишками и платьицами. Разумеется, много смолы так и не отошло, но по крайней мере было видно, что он старался изо всех сил.

Очень волнуясь, с торжественным видом они отправились в путь к Заливу Елей.

Снусмумрик шёл впереди с бочонком бобов в охапку, за ним попарно шествовали дети леса, аккуратно причёсанные на прямой пробор, идущий от бровей до самого хвоста.

Крошка Ми сидела на шляпе Снусмумрика и пела. На ней был передничек из прихватки для кофейника, так как позже к вечеру могло посвежеть.

Внизу у берега моря воздух был насыщен напряжённым ожиданием премьеры. Весь залив был полон вёсельных лодок, которые плыли по направлению к театру.

Любительский оркестр хемулей играл на плоту у самой рампы, залитой светом.

Был тихий, приятный вечер.

Снусмумрик взял напрокат лодку за две горсти бобов и направился к театру.

— Мумрик! — сказал самый старший из малышей, когда они уже проделали полпути.

— Ну что? — сказал Снусмумрик.

— У нас есть для тебя подарок, — сказал лесной малыш и покраснел до ушей.

Снусмумрик перестал грести и вынул изо рта трубку.

Самый старший из малышей показал ему какой-то смятый комок неопределённого цвета, который он до тех пор прятал у себя за спиной.

— Кисет для табака, — невнятно произнёс он. — Мы все вместе тайно расшили его!

Снусмумрик принял подарок, заглянул в него (это была одна из старых шапочек Филифьонки) и понюхал.

— Там малиновый лист, чтобы курить его по воскресеньям! — гордо воскликнул самый младший из малышей.

— Кисет превосходный, — согласился Снусмумрик. — А табак страх как хорош, чтоб курить по воскресеньям.

Он обнял всех малышей и поблагодарил.

— Я не вышивала, — сказала крошка Ми, сидевшая на шляпе. — Я только подала идею!

Лодка плавно скользнула к рампе театра, и Ми удивлённо наморщила лоб.

— Неужели все театры такие? — спросила она.

— Думаю, что да, — ответил Снусмумрик. — Когда начинается представление, они раскрывают эту портьеру, и тогда надо сидеть тихо-тихо. Не бросайтесь в воду, если случится что-нибудь страшное. А когда всё кончится, надо похлопать в ладоши, чтобы показать, что представление вам понравилось.

Дети леса сидели совершенно притихшие и смотрели во все глаза.

Снусмумрик осторожно огляделся по сторонам: никто и не думал смеяться над ними. Все взоры были устремлены на подсвеченный занавес. Один только пожилой Хемуль подгрёб к ним и сказал:

— Будьте любезны — плату за вход.

Снусмумрик приподнял бочонок с бобами.

— Это за всех? — спросил Хемуль и начал пересчитывать малышей.

— А что, мало? — с беспокойством спросил Снусмумрик.

— Полагается вернуть вам немного, — сказал Хемуль и зачерпнул целый ковш бобов. — Справедливость есть справедливость.

Но вот оркестр умолк и раздались аплодисменты.

Стало совершенно тихо.

В мёртвой тишине за занавесом послышались три твёрдых удара в пол.

— Мне страшно, — прошептал самый младший из детей леса и вцепился Снусмумрику в рукав пальто.

— Держись за меня, и всё будет хорошо, — сказал Снусмумрик. — Вот видишь, они убирают портьеру.

Перед безмолвными зрителями открылся скалистый пейзаж.

Справа сидела дочь Мимлы в тюле, с бумажными цветами.

Крошка Ми перегнулась через край шляпы и сказала:

— Чтоб мне провалиться, если это не моя старшая сестра!

— Ты в родстве с дочерью Мимлы? — изумлённо спросил Снусмумрик.

— Да ведь я без умолку болтала тебе о своей сестре, — сердито сказала Ми. — Ты что, совсем меня не слушал?

Снусмумрик смотрел на сцену. Его трубка потухла. Он увидел, как Муми-папа вышел слева и прочёл что-то чудное о множестве родственников и одном льве.

Крошка Ми вдруг соскочила к Снусмумрику на колени и взволнованно сказала:

— Почему Муми-папа сердится на мою сестру? Не надо, чтобы он ссорился с моей сестрой!

— Тихо-тихо, ведь это только в пьесе так, — с отсутствующим видом ответил Снусмумрик.

Он увидел маленькую толстую даму в красном бархате, она говорила, что ужасно рада, но в то же время имела такой вид, словно была почему-то зла.

Кто-то ещё, незнакомый ему, всё время в глубине сцены кричал: «Роковая ночь!»

Удивляясь всё больше и больше, Снусмумрик увидел, как на сцену вышла Муми-мама.

«Что творится со всей Муми-семьей, — думал он. — Конечно, у них всегда были завиральные идеи, но выдумать такое! Теперь того и жди, что Муми-тролль тоже выйдет на сцену и начнёт декламировать что-нибудь такое-эдакое».

Но Муми-тролль не выходил. Вместо него на сцену вышел лев и громко зарычал.

Дети леса подняли крик и чуть не опрокинули лодку.

— Это глупо, — сказал Хемуль в полицейской фуражке, сидевший в соседней лодке. — Это вовсе не похоже на чудесную пьесу, которую я видел в юности. Про принцессу, спавшую в розовом кусте. Этих я совсем не понимаю.

— Ну-ну-ну, — обратился Снусмумрик к своим объятым ужасом детям. — Лев сделан из старого покрывала на кровать, только и всего!

Но они не верили. Они видели, что лев по всей сцене гоняется за дочерью Мимлы. Крошка Ми кричала как зарезанная.

— Спасите мою сестру! — кричала она. — Убейте льва!

И вдруг отчаянным прыжком вскочила на сцену, подскочила ко льву и укусила его в заднюю лапу своими маленькими острыми зубами.

Лев вскрикнул и распался надвое.

Зрители увидели, как дочь Мимлы подняла крошку Ми и та поцеловала её в мордочку, и отметили также, что актёры говорят уже не гекзаметром, а нормальным языком. Они ничего не имели против, ибо теперь наконец стало понятно, о чём речь.

В пьесе рассказывалось о том, как некто был унесён огромной волной, пережил много ужасного и потом нашёл путь домой. И все были вне себя от радости, и настал час варить кофе.

— Я полагал, они сыграют лучше, — сказал Хемуль.

Снусмумрик начал подымать всех детей леса на сцену.

— Привет, Муми-мама! — радостно крикнул он. — Не возьмёшь ли на себя заботу обо всех этих малышах?

Пьеса становилась всё веселее и веселее. Вся публика мало-помалу вскарабкалась на сцену и приняла участие в действии путём уничтожения съестной платы за вход, которая громоздилась на столе гостиной. Муми-мама, избавившись от тягостных юбок, бегала взад и вперёд и раздавала чашки с кофе.

Оркестр заиграл «Вхождение хемулей».

Муми-папа весь сиял от успеха, а Миса была не менее счастлива, чем на генеральной репетиции.

Внезапно Муми-мама остановилась посреди сцены и уронила чашку с кофе.

— Он идёт, — прошептала она, и всё затихло вокруг.

Осторожные гребки веслом приближались к ним из темноты. Звенел маленький колокольчик.

— Мама! — крикнул кто-то. — Папа! Я возвращаюсь домой!

— Ну и ну, — сказал Хемуль. — Да это же мои арестанты! Хватайте их скорее, не то они сожгут театр!

Муми-мама кинулась к рампе. Она увидела, как Муми-тролль уронил весло в воду, когда поворачивал лодку. В растерянности он пытался грести одним веслом, но лодка лишь вертелась на месте. На корме сидела маленькая тощая Хемульша приятной наружности и кричала что-то, но никто не обращал на неё внимания.

— Беги! — крикнула Муми-мама. — Тут полиция!

Она не знала, что натворил её Муми-тролль, но была совершенно уверена, что он во всём прав.

— Хватайте моих арестантов! — кричал большущий Хемуль. — Они сожгли все объявления и устроили так, что парковый сторож сам собой засветился!

Публика, некоторое время пребывавшая в недоумении, решила, что пьеса продолжается. Зрители оставили чашки с кофе и ринулись к рампе поглядеть, что там творится.

— Хватайте их! — злобно кричал Хемуль.

Зрители зааплодировали.

— Постойте, — спокойно сказал Снусмумрик. — Тут какое-то недоразумение. Ведь это я разорвал надписи. И правда ли, что парковый сторож всё ещё светится?

Хемуль повернулся и вперился взглядом в Снусмумрика.

— Вы только подумайте, какая дешевизна для паркового сторожа, — беспечно болтал Снусмумрик, а сам тем временем потихоньку подвигался к рампе. — Никаких счетов за электричество! А ещё он, пожалуй, сможет зажигать трубку сам о себя и варить яйца у себя на голове…

Хемуль не произнёс ни слова. Он лишь медленно надвигался на Снусмумрика, расставив свои большущие лапы, примериваясь схватить его за шиворот. Всё ближе и ближе надвигался он, вот он приготовился к прыжку, и в следующее мгновение…

Вращающаяся сцена с невероятной быстротой пришла в движение. Они услышали смех Эммы, но на этот раз не презрительный, а радостный, ликующий.

Всё произошло так быстро, что зрителям было трудно уследить за ходом событий. Все разом потеряли равновесие и повалились друг на друга, сцена продолжала вращаться, а двадцать четыре лесных малыша набросились на Хемуля и вцепились зубами в его мундир.

Снусмумрик прыжком тигра перескочил через рампу и угодил прямо в одну из пустующих лодок. Лодка Муми-тролля опрокинулась от сильной зыби, и фрекен Снорк, Филифьонка и маленькая Хемульша поплыли к театру.

— Браво! Браво! Da capo![2] — кричали зрители.

Как только Муми-тролль поднял голову над водой, он повернулся и поплыл к лодке, где сидел Снусмумрик.

— Привет! — сказал он, хватаясь за борт. — Страшно рад тебя видеть!

— Привет, привет! — ответил Снусмумрик. — А ну живей в лодку, и вот посмотришь, как надо удирать от полицейских!

Муми-тролль перевалился через борт в лодку, и Снусмумрик начал выгребать из залива с такой силой, что вода забурлила за кормой.

— Прощайте, мои детки, спасибо за помощь! — крикнул он. — И блюдите себя в чистоте и опрятности, не влезайте на крышу, пока смола не просохнет!

Хемулю наконец удалось избавиться от вращающейся сцены, детей леса и зрителей, кричащих ура и засыпающих его цветами. Сыпля ругательствами, он сел в лодку и ринулся в погоню за Снусмумриком.

Но он опоздал: Снусмумрик исчез в ночи.

Всё стало как-то по-особенному тихо.

— Вот ты и пришла, — спокойно сказала Эмма, глядя на мокрую Филифьонку. — Только не думай, что театр — это сплошной танец на розах.

Глава тринадцатая,

о наказании и награде

Долго грёб Снусмумрик, не говоря ни слова. Муми-тролль глядел на отрадные очертания его на фоне ночного неба, на клубы дыма от его трубки, поднимающиеся в спокойном воздухе. «Теперь всё будет хорошо», — думал он.

Крики и аплодисменты у них за кормой делались всё тише и тише, и наконец стали слышны лишь гребки вёслами.

Берега исчезли во тьме.

Собственно говоря, разговаривать им не хотелось. Ещё не хотелось. Спешить было некуда: впереди долгое лето, сулящее исполнение всех надежд. А сейчас они были под впечатлением их драматической встречи, переживаний этой ночи и опасного побега. С них довольно, настроение не следует нарушать. Описывая дугу, они повернули к берегу.

Муми-тролль понял, что Снусмумрик хочет сбить преследователей со следа. Свисток Хемуля пронзительно звучал вдали во мраке, ему вторили другие.

Когда лодка скользнула в окаёмку камыша, под деревья, взошла полная луна.

— Теперь ты должен внимательно слушать, что я тебе расскажу, — сказал Снусмумрик.

— Да, — сказал Муми-тролль, и дух приключений с шумными взмахами крыльев промчался над ним.

— Ты вернёшься обратно к семье, — сказал Снусмумрик. — Возьми с собой всех, кто хочет опять домой в Муми-дол, и возвращайся сюда. Пусть не берут с собой никакой мебели. И поторопитесь двинуться в путь, прежде чем хемули поставят надзирателя над театром. Они такие. Не мешкай в пути и ничего не бойся. Ночи в июне всегда опасны.

— Да, — послушно сказал Муми-тролль.

Он немного подождал, потом, так как Снусмумрик ничего больше не говорил, вылез из лодки и берегом отправился назад.

Снусмумрик уселся на корме и осторожно выбил пепел из трубки. Наклонившись, он выглянул из-под ветвей деревьев. Хемуль твердо держал курс в открытое море. Его было отчётливо видно на лунной дорожке.

Снусмумрик тихо рассмеялся и начал набивать трубку.

Вода наконец-то начала мало-помалу убывать. Свежевымытые пляжи и долины стали медленно выходить на солнечный свет. Первыми вылезали деревья. Они покачивали свои ещё не совсем проснувшиеся вершины над поверхностью воды и потягивались ветвями, желая узнать, всё ли они сохранили после катастрофы. Те, что сломались, спешили пустить новые побеги. Птицы искали свои прежние места ночёвок, а выше на откосах, откуда вода уже стекла, жители лугов и лесов расстилали на траве постельные принадлежности для просушки.

Как только вода начала убывать, все заторопились домой. Они плыли то на вёслах, то под парусами, днём и ночью, а когда вода полностью исчезла, брели пешком по направлению к тем местам, где жили прежде.

Возможно, они могли бы найти новые места, получше прежних, за то время, пока долина была морем, но их тянуло на старые.

Когда Муми-мама сидела рядом с сыном на кормовой скамье с сумкой в охапке, она вовсе не думала об обстановке гостиной, которую с соизволения Эммы оставила в театре. Она думала о своём саде и гадала, разгребло ли море его песчаные тропинки так же чисто, как разгребала она сама.

И вот Муми-мама начала узнавать местность. Они шли на вёслах по проходу к Одиноким Горам, и она знала, что за следующим поворотом увидит утёс, который сторожит вход в Муми-дол.

— Мы едем домой, домой, домой! — распевала крошка Ми на коленях у своей сестры.

Фрёкен Снорк сидела на носу и глядела вниз на подводный ландшафт. Как раз сейчас лодка скользила над лугом, и местами цветы с шорохом тёрлись о киль.

Жёлтые, красные и синие, смотрели они вверх сквозь воду и тянулись к солнцу. Муми-папа грёб длинными, ровными гребками.

— Как вы думаете, веранда осталась выше уровня воды? — спросил он.

— Похоже, одни только мы плывём туда… — сказал Снусмумрик и бросил испытующий взгляд через плечо.

— Дорогой мой, — сказал Муми-папа. — Мы давным-давно оставили позади себя хемулей!

— Не будьте слишком в этом уверены, — сказал Снусмумрик.

Посреди лодки виднелся какой-то странный бугор, накрытый купальным халатом. Он шевелился. Муми-тролль осторожно потрогал тот конец бугра, где была голова.

— Ты не хочешь вылезти на солнышко? — спросил он.

— Нет, спасибо, здесь так хорошо, — ответил мягкий голос из-под купального халата.

— Она совсем не дышит свежим воздухом, бедняжка, — озабоченно сказала Муми-мама. — Вот уже три дня так сидит.

— Маленькие хемули страшно робкие, — шёпотом объяснил Муми-тролль. — Думаю, она вяжет. Тогда она чувствует себя гораздо увереннее.

Но маленькая Хемульша вовсе не вязала. Она не покладая лап писала в тетради в чёрной коленкоровой обложке. «Запрещается, — писала она. — Запрещается, запрещается, запрещается…» Пять тысяч раз. Ей доставляло удовольствие заполнять таким образом страницы.

«Как всё-таки хорошо быть любезной», — спокойно думала она.

Муми-мама сжала лапу Муми-тролля.

— О чём ты задумался? — спросила она.

— О детях Снусмумрика, — ответил Муми-тролль. — Неужели все они и вправду станут актёрами?

— Часть из них — да, — ответила Муми-мама. — Бездарных усыновит и удочерит Филифьонка. Видишь ли, её хлебом не корми — лишь бы были родственники.

— Они будут тосковать по Снусмумрику, — печально заметил Муми-тролль.

— Ну, разве что на первых порах, — сказала Муми-мама. — Но он думает навещать их каждый год и посылать письма ко дню рождения. С фотографиями.

Муми-тролль кивнул.

— Это хорошо, — сказал он. — И Хомса, и Миса… Ты видела, как обрадовалась Миса, когда ей разрешили остаться в театре?

Муми-мама рассмеялась.

— Да, Миса была счастлива. Она всю свою жизнь будет играть в трагедиях и всё время преображаться в новые лица. А Хомса станет мастером сцены и будет счастлив не меньше её. Разве не приятно, когда твои друзья находят себя?

— Да, — сказал Муми-тролль. — Ужасно приятно.

В этот миг лодка остановилась.

— Мы крепко засели в траве, — сказал Муми-папа, перегнувшись через борт. — Теперь придётся идти по воде.

Все вышли из лодки и пошли дальше.

Маленькая Хемульша прятала под одеждой что-то такое, за что она явно боялась, но никто ни о чём её не спрашивал.

Идти было трудно, так как вода доходила до пояса. Но дно было хорошее: мягкая трава без камней. Местами попадались возвышенности, и цветущие пучки растений словно плавали на воде райскими островами.

Снусмумрик замыкал шествие. Он был неразговорчивее обычного, всё время оглядывал себя и прислушивался.

— Я съем твою старую шляпу, если они не отстали! — сказала дочь Мимлы.

Но Снусмумрик лишь головой покачал.

Проход начал сужаться. В тесных расщелинах в стенах скал мелькнула знакомая зелень Муми-дола. Крыша с весело развевающимся флагом…

Вот завиделся поворот реки и окрашенный в синий цвет мост. Кусты жасмина уже зацвели!

Путники шли так быстро, что вода бурлила вокруг них, и они возбуждённо болтали о том, чем им придётся заняться, как только они прибудут домой.

Внезапно пронзительный свист как нож прорезал воздух.

В мгновение ока проход закишел хемулями — впереди, позади, повсюду.

Фрёкен Снорк спрятала голову за плечом Муми-тролля. Никто не произнёс ни слова. Так чудовищна была мысль: вот почти добрались до дома и схвачены полицией.

Знакомый Хемуль подошёл к ним и остановился перед Снусмумриком.

— Ну что-о? — сказал он.

Никто не отвечал.

— Ну что-о? — повторил Хемуль.

Тут маленькая Хемульша со всей стремительностью на какую была способна, выступила вперед навстречу своему двоюродному брату, сделала книксен и протянула ему тетрадь в чёрном коленкоровом переплёте.

— Снусмумрик раскаивается и просит прощения, робко сказала она.

— Это я, — начал было Снусмумрик.

Большущий Хемуль взглядом заставил его замолчать, открыл тетрадь в коленкоровом переплёте и начал считать. Он считал долго. Пока он считал, вода опустилась до самых ступеней. Наконец он сказал:

— Всё верно. Здесь пять тысяч раз написано «Запрещается».

— Но… — начал было Снусмумрик.

— Будьте любезны, ничего не говорите, — попросила его маленькая Хемульша. — Мне было приятно, правда-правда мне было приятно.

— Но объявления! — сказал ее двоюродный брат.

— А может, достаточно будет, если он поставит несколько объявлений вокруг моего огорода? — спросила Муми-мама. — Скажем: «Просим всякую мелюзгу оставить нам немного салата»?

— Что ж… можно и так… это ничуть не хуже, — растерянно произнёс Хемуль. — В таком случае я обязан вас отпустить. Но чтоб больше этого не было.

— Да, — послушно ответили они.

— А тебе, наверное, придётся вернуться домой, — продолжал Хемуль, сурово глядя на свою двоюродную сестрёнку.

— Да, если ты не сердишься на меня, — ответила она. Затем повернулась к Муми-семье и сказала: — Ужасное спасибо за заказ на вязанье. Вы получите тапочки, как только они будут готовы. По какому адресу их послать?

— Достаточно указать: «Муми-дол», — сказал Муми-папа.

Последний кусочек пути они бежали бегом. Прямо по пригорку, между кустов сирени, к лестнице. Здесь Муми-семья остановилась и стояла безмолвно, надолго растянув вздох облегчения и уверенности в себе и испытывая, как это — снова быть дома. Всё было как прежде.

Красивые перила веранды, над которыми работали лобзиком, не развалились. Подсолнух уцелел. Бочка для дождевой воды уцелела. А гамак был до того промыт речной волной, что наконец-то приобрёл приятный цвет. Одна-единственная лужа всё ещё отражала небо и представляла собой прекрасное место для купания крошки Ми.

Всё было так, как будто ничего не случилось и никакая опасность не грозила ниоткуда.

Однако садовые дорожки были сплошь усыпаны ракушками, а крыльцо окружено венцом из красных водорослей.

Муми-мама возвела глаза на окно гостиной.

— Дорогая моя, погоди входить туда, — сказал Муми-папа. — А если всё же войдёшь, то закрой глаза. Я сделаю новую мебель для гостиной, такую, чтобы она как можно больше походила на старую. С кисточками, с красным бархатом, со всем, со всем.

— Я не стану закрывать глаза, — бодрясь, отвечала Муми-мама. — Единственное, чего мне будет не хватать, это настоящей вращающейся сцены. А ещё я почти уверена, что в этот раз мы сможем купить набивной бархат!

Вечером Муми-тролль сошёл вниз к палатке Снусмумрика пожелать ему спокойной ночи.

Снусмумрик сидел на берегу речки и курил.

— Теперь тебе всего хватает? — спросил Муми-тролль.

Снусмумрик кивнул:

— Всего.

Муми-тролль потянул носом воздух.

— Ты начал курить новый сорт табака? — спросил он. — Отдает малиной. Это хороший сорт?

— Нет, — ответил Снусмумрик. — Я курю его только по воскресеньям.

— И верно! — удивлённо сказал Муми-тролль. — Ведь сегодня воскресенье. Ну ладно, пока, я пошёл на боковую!

— Пока, пока! — сказал Снусмумрик.

Муми-тролль прошёл дальше к коричневому горшку за деревом, к которому был привязан гамак, и поглядел в воду. Да, драгоценности были на месте.

Он стал шарить в траве, что-то отыскивая. Потребовалось некоторое время, чтобы найти кораблик из коры. Кораблик запутался бакштагом в листве, но был цел и невредим. Даже крышка маленького люка была на своём месте над трюмом.

Муми-тролль пошёл обратно через сад к дому. Вечер был прохладный и мягкий, мокрые цветы благоухали как никогда.

Его мама сидела на крылечке и ждала.

С довольным видом она держала что-то в лапах.

— Ну-ка отгадай, что это такое? — спросила она.

— Ялик! — сказал Муми-тролль и засмеялся.

Не оттого, что подумал о чём-то особенно весёлом, а оттого, что был ужасно счастлив.