/ / Language: Русский / Genre:sf,child_sf,child_education, / Series: Фаэтон

Наложница Императора

Татьяна Семенова

Трое друзей-студентов — два молодых парня и девушка — случайно стали обладателями секретного прибора, позволяющего путешествовать в прошлые жизни. Рискнули испытать его и оказались в средневековой Франции. Об этом первая книга проекта — «Монсегюр». Во второй — «Дочь Нефертити» — хозяева прибора начинают преследовать наших героев, и те просто вынуждены скрываться... в Древнем Египте. Им повезет, они опять вернутся и уже сами не захотят ни в какую далекую эпоху: устали, набегались. Но так уж выйдет — они вновь провалятся в прошлое. Теперь — в Китай конца XIX века. У власти — последняя в истории, маньчжурская династия. Ребята сразу станут свидетелями убийства, ниточки от которого потянутся к императорскому дворцу. Расследование начинается... И конечно, как и в предыдущих романах, читателя ждет не только захватывающий сюжет, но еще масса интересных и полезных сведений, в первую очередь из истории, а также других наук: физики, химии, психологии, астрономии, биологии.

ru ru Black Jack FB Tools 2005-12-01 CA77D6F2-56D6-4BP3-8CB7-0CD59AEFC419 1.0 Семенова Т. Наложница императора Фаэтон 2005 5-902937-01-9

Татьяна СЕМЕНОВА

НАЛОЖНИЦА ИМПЕРАТОРА

Глава 1

ТОМИТЕЛЬНОЕ ОЖИДАНИЕ

Ещё не рассвело, и в комнате императрицы Цыси было сумрачно. Только крохотные огоньки свечей, стоявших на высоких треножниках, наполняли помещение мягким светом. Их блики таинственно переливались на дорогой атласной занавеске с великолепной вышивкой. Занавеска эта отделяла комнату от алькова — большой ниши, с трех сторон увешанной полками, где стояли любимые вещи императрицы — книги, редкие изделия из нефрита и самый ценный предмет — шкатулка из лакированного дерева, инкрустированная перламутром. Она открывалась маленьким ключиком, который Цыси всегда носила с собой, а внутри лежали пожелтевшие от времени свитки.

Среди множества красочно расшитых подушек, пестревших на большой кровати, Цыси предпочитала одну, набитую чайными листьями. Императрица была уверена, что если спать только на ней, это благотворно повлияет на зрение. Другая подушка, наполненная сухими цветами, тоже была необычной — со сквозным отверстием в середине, к которому во время сна императрица прислоняла ухо, что, по её мнению, позволяло слышать даже самые отдалённые шорохи, и никто не мог незаметно приблизиться к ней. Высоко над кроватью был прикреплён деревянный каркас, от него спускались вниз занавески из белого крепа с красивыми вышивками. На занавесках висело множество шёлковых мешочков, наполненных ароматными травами.

Сейчас это великолепное ложе пустовало. И не было рядом прислуги: двух евнухов, двух молодых служанок и двух старых, в обязанности которых входило охранять сон Владычицы Поднебесной в течение всей ночи. Однако в этот раз Цыси не собиралась спать вовсе, поэтому ко всеобщему удивлению выпроводила свою «ночную охрану».

Для Великой императрицы наступила решающая ночь, и непривычная тишина в её покоях была гнетущей, даже зловещей. Время тянулось медленно-медленно, и казалось, что эта ночь будет длиться вечно.

Цыси молча сидела в своём любимом сандаловом кресле и нервно перебирала чётки с резными бусинами из слоновой кости и нефрита. Рядом, на низенькой табуреточке расположился Ли Ляньин, приближённый евнух императрицы, которому Цыси всецело доверяла, считая его своей правой рукой. Ли Ляньин имел четвёртый ранг, для евнухов — высший, однако императрица пообещала ему пожаловать второй. Не сейчас: князья, высшие сановники, да и императрица Цыань были бы недовольны, ведь это не вписывалось в рамки закона. А законы предков почитали все. Никто и никогда не осмеливался пренебрегать ими. В общем, сейчас Цыси не могла оказать евнуху эту милость, но потом… потом, как только станет полноправной и единовластной хозяйкой Поднебесной… Тогда Ли Ляньин получит всё, что заслужил, если, конечно, поможет ей осуществить главную, тайную, заветную мечту — уничтожить посмертный указ императора Сяньфэна, в котором властитель Китая «даровал самоубийство своей драгоценной наложнице Ланьэр».

Этот указ не давал ей покоя вот уже почти двадцать лет. Он как дамоклов меч висел над нею. Любой её неверный шаг мог привести к обнародованию страшного документа. А это означало — смерть и конец всему! Конец всему, чего она достигла за эти годы.

Сколько сил было потрачено, чтобы добиться того положения, которое она занимает сейчас! Подумать только: из драгоценной наложницы она превратилась в Великую Императрицу. Однако это был лишь первый шаг. Цыси требовался не только титул, но и власть. Согласно заветам предков, звание Великой Императрицы не давало права управлять империей, а являлось лишь почётным титулом. Мало того, по законам Поднебесной женщины вообще не могли управлять страной! Но разве это было препятствием для такой женщины, как Цыси!.. Да, любая другая не имела права на власть, но только не она. Цыси была из той породы людей, которые всегда добивались своей цели, даже если это казалось невозможным.

Онареально управляла Поднебесной и управляла уже почти двадцать лет. Правда, вместе с императрицей Цыань, законной женой умершего императора Сяньфэна. Это не нравилось Цыси, но она вынуждена была мириться с тем, что стоит у власти не одна. Что она могла поделать? Виной всему был этот злосчастный посмертный указ Сяньфэна, который хранился у Цыань в тайнике. И та могла в любую минуту обнародовать документ, если б только заподозрила: бывшая драгоценная наложница что-то затевает против неё. Не будь этого указа, Цыси давно бы устранила Цыань.

Итак, самая заветная мечта Цыси — раздобыть и уничтожить злополучный указ. Ведь пока он существует, спокойно спать нельзя. Хорошо ещё, что документ лежал у Цыань, а не у князя Гуна, брата Сяньфэна. Если бы император оставил указ Гуну, тот, скорее всего, воспользовался бы им сразу после смерти брата. А для Цыань указ был лишь охранительной грамотой и давал возможность контролировать Цыси. Цыань понимала, что не способна править одна. Она не слишком хорошо разбиралась в политике и не была достаточно жестокой, чтобы устранять все препятствия на своём пути. Цыань вполне устраивало, что Цыси всем верховодит, но всё же остаётся на ступень ниже её. Конечно, она знала, что это положение вещей не устраивает бывшую драгоценную наложницу, но знала и другое: Цыси ничего не может с этим поделать…

Цыси долго мирилась с необходимостью делить трон со второй императрицей, тем более что реальная политическая власть всё же была у неё. Но времена изменились. Появилась опасность потерять влияние при дворе.

Некоторое время назад Цыси заболела, причём болезнь её оказалась весьма продолжительной. Она вынуждена была отойти от руководства страной. Тогда Поднебесной стала управлять, казалось бы, ни на что не способная Цыань.И что удивительно, у неё это неплохо получилось. Цыань, конечно, пользовалась советами князя Гуна и других влиятельных персон, но сам факт, что она занялась политикой, очень обеспокоил Цыси. Вдруг Цыань, осознав, что может обойтись без Цыси, обнародует указ Сяньфэна да и устранит соперницу?

Этого нельзя было допустить.

За долгие двадцать… да, почти двадцать лет, Цыси привыкла и к самой власти, и к наличию второй императрицы, которая практически не вмешивалась в политику, однако сейчас… Она могла в одночасье потерять всё. «Надо убрать её с дороги пока не поздно. Но сначала —уничтожить указ, — думала Цыси. — Как же узнать, где она хранит его?»

На помощь пришёл хитроумный Ли Ляньин — посоветовал переманить одного из евнухов Цыань на свою сторону. Для этого понадобилось немало средств и сил, но дело того стоило. Подкупленный евнух проследил за хозяйкой и выяснил, где находится тайник. Оставалось лишь проникнуть в покои Цыань и завладеть документом. Однако произошло непредвиденное. Вторая императрица узнала о планах соперницы.

«Скорее всего, — думала Цыси, — кто-то из моих евнухов предал меня. Ничего, я вычислю его, и он будет умирать долго и мучительно».

А Цыань, не долго думая, предпочла обезопасить себя, передав тайный указ Сяньфэна на сохранение надежному человеку. Своего самого доверенного евнуха она решила под покровом ночи послать к князю Гуну, дом которого находился за пределами Императорского города.

И об этом решении Цыань никто, кроме их троих, не должен был знать. Всё делалось в строжайшей тайне. Но… у императрицы Цыси повсюду «свои глаза и уши». О том, что Цыань пошлёт ночью евнуха к князю, ей стало известно ещё вечером. И она решила перехватить указ. Ли Ляньин подобрал надёжного, смелого и ловкого евнуха по имени Ван Лу, которому прямо там, на улице, в ночной тиши, велено было убить евнуха Цыань и, завладев указом, вернуться во дворец. За эту услугу Ван Лу пообещали много денег и продвижение по службе.

Именно сейчас Цыси ждала его возвращения. Нервы её были на пределе. За окном уже теплился рассвет, а Ван Лу всё не было…

Императрица взглянула на Ли Ляньина. «Если я стану единовластной императрицей, этот евнух получит второй ранг, будет носить на шапке красный шарик и разноцветное перо — он заслужил, — думала Цыси. — И пусть все эти сановники и князья лопнут от злости. Я, только я буду полноправной хозяйкой! И сама перепишу законы предков и буду поступать, как считаю нужным. Я ведь сама „предок“ для всех…» — и она улыбнулась.

Хитрый и льстивый евнух Ли Ляньин называл императрицу «почтенным предком» или «старой Буддой», и это грело душу Цыси. Слово «старый» не являлось оскорбительным, наоборот, оно лишь подчёркивало уважение.

Ли Ляньин пользовался безграничным покровительством императрицы. Ему даже разрешалось сидеть в её присутствии. Он беззастенчиво брал взятки у сановников и придворных и в результате так разбогател, что его личному состоянию могли позавидовать даже некоторые великие князья императорской крови.

Цыси бросила взгляд на окно и прервала молчание:

— Почти рассвело. Почему так долго нет вестей от Ван Лу? Сколько прошло времени?! Если ему не удастся перехватить указ… — она прищурила глаза и процедила сквозь зубы: — Я казню вас всех! Вы же ни на что не годитесь!

Ли Ляньин опустил глаза и робко ответил:

— Старая Будда не должна волноваться.

— Как я могу не волноваться?! — почти выкрикнула Цыси с гневом. — Я почти двадцать лет не могу спокойно заснуть!

Она встала с кресла, и евнух, тут же вскочив, бросился на колени перед ней и уткнулся лбом в пол.

— Почтенная Будда гневается, — трепеща, произнёс он.

Впрочем, это был показной трепет. Ли Ляньин совсем не боялся владычицы — наоборот, императрицу иногда пугало его слишком сильное влияние при дворе. И всё же, будучи влиятельным лицом, он знал своё место. Помнил, что по законам властительница могла в любой момент казнить его. Да и характер у неё не из мягких: любая провинность или оплошность могла обернуться трагедией для евнуха. Тем более в последнее время — Цыси пребывала в дурном расположении духа, и все евнухи трепетали перед ней. Ляньин, быть может, единственный, не боялся гнева императрицы. Он был нужен ей! Особенно сейчас! И прекрасно понимал это. Но… не подавал виду, старался в нужный момент «трепетать» перед Цыси, демонстрируя преданность, покорность и страх. Ведь только намекни Цыси, насколько ты силён и независим… И думать не хотелось, что может случиться.

Императрица не умела просто казнить. Она показывала всем: перешедший ей дорогу или просто недостаточно почтительно отнесшийся к ней, должен умирать очень долго и страшно мучительно. Её любимой поговоркой было: «Тому, кто мне хоть раз испортит настроение, я испорчу настроение на всю жизнь».

Евнух молча стоял на коленях, упёршись лбом в пол. Выдержав почтительную паузу, будто собираясь с силами, он тихо произнёс:

— Ожидание всегда томительно. Надо набраться терпения. Ван Лу — надёжный и смелый человек. Он единственный, кому можно было доверить такое важное дело!

— Моё положение крайне опасно… особенно сейчас, — с волнением произнесла императрица. — Этот указ не должен существовать! Ты что не понимаешь, что Цыань может лишить меня власти! В последнее время она вообще стала слишком недоверчивой. Особенно, когда узнала о моих намерениях.

Ли Ляньин, не смея поднять глаз на императрицу, произнёс ещё более робко:

— Старая Будда не должна так беспокоиться. По моему глупому разумению, императрица Цыань не слишком мечтает о единоличной власти.

— Да что ты понимаешь в этом! — раздражённо ответила Цыси. — Цыань заодно с князем Гуном, и он внушает ей, что вполне можно справиться без меня.

Ли Ляньин, ещё немного поколебавшись, всё же решил высказаться:

— Почтенная Будда слишком отдалила от себя князя Гуна, вот он и ищет поддержки у Цыань.

Цыси гневно взглянула на него.

— Князь Гун вечно критиковал мою политику. Он хочет перемен. Он хочет, чтобы эти варвары-европейцы заполонили всю империю! Но стране не нужны все их новшества. Ты посмотри, князь Гун организовал школу иностранных языков. Зачем? Если варвары хотят общаться с нами, пусть учат наш язык. Зачем нам знать их языки? Он хочет, чтобы в академии «Лес Кистей» преподавали иностранные науки! Это значит, что учащиеся должны отвлекаться от изучения философских трудов наших великих учёных. Мы столько веков жили без этих варваров, а теперь — ты посмотри, что происходит — они повсюду!

— Да, — промолвил Ли Ляньин, — времена изменились. После событий двадцатилетней давности — захвата Пекина иностранцами, мы вынуждены считаться с ними.

Цыси недовольно посмотрела на Ли Ляньина и решила взять реванш:

— А ты не забыл, как одиннадцать лет назад казнили Ань Дэхая, моего самого доверенного евнуха? — и она строго взглянула на Ли Ляньина. — Кто был инициатором? Князь Гун и Цыань. Я тогда ничем не могла помочь Ань Дэхаю. Не сомневайся, если князь Гун и Цыань встанут у власти, тебя ждёт такая же участь.

Ли Ляньин молчал, уткнувшись лбом в пол. Он помнил казнь Ань Дэхая, и ни минуты не сомневался, что удостоится той же участи, если его покровительницу отстранят от власти. Впрочем, Ань Дэхай хоть и был приближённым Цыси и весьма влиятельным лицом при дворе, всё же не имел такой власти, как Ли Ляньин.

Цыси, походив немного и успокоившись, снова села в кресло.

— Встань! — приказала она евнуху. — Можешь сесть рядом.

— Разве раб посмеет? — прошептал Ли Ляньин и снизу вверх взглянул на госпожу.

Она смотрела на него пристальным взглядом, который для простого евнуха не сулил бы ничего хорошего. Однако Ли Ляньин принял правила игры и, соблюдая почтительность, опять упёрся лбом в пол. Цыси отвернулась и ненадолго задумалась.

— Нужно послать человека вслед Ван Лу, — через некоторое время произнесла она. — Что-то у меня тревожно на сердце.

Евнух, не отрывая головы от пола, произнёс:

— Если Ваше Величество так взволнованы, разрешите рабу вашему пойти и всё разузнать.

Императрица опять задумалась. Отпускать Ли Ляньна за пределы Императорского города ей не хотелось. А вдруг он понадобится ей здесь? Цыси охватило беспокойство. В голову всё время лезли тревожные мысли: «Что, если Ван Лу не удалось убить доверенного евнуха императрицы Цыань и отобрать у него указ Сяньфэна? Что, если указ уже у князя? И если опасения справедливы… Это самое страшное, что может случиться! Князь Гун, завладев документом, явится на рассвете во дворец и обнародует его…»

Императрица вздрогнула от такой мысли и прикрыла глаза. Никто не должен был видеть её испуганной, даже самый доверенный слуга.

«Князь Гун, князь Гун, — повторяла про себя императрица. — Ох, не надо было мне лишать его звания главы Государственного совета! Хотя, — она с сомнением покачала головой, — он вполне мог устроить государственный переворот. Он силён, очень силён… Может, прав Ли Ляньин, и надо было всё-таки перетянуть его на свою сторону? Но как? Он очень независим… А теперь ещё и заодно с императрицей Цыань, которая мешает мне, очень мешает, — Цыси поморщилась. — И зачем Сяньфэн оставил ей этот указ?… Ведь он так любил меня…»

Она открыла глаза и опять взглянула на распластавшегося Ли Ляньина. Затем отвернулась и, слегка прищурившись, с досадой подумала: «Надо же так оплошать: этот злосчастный указ был почти у меня в руках! И откуда Цыань узнала, что мне всё известно про тайник?.. Какой она оказалась сообразительной и расторопной! За ней и не замечали этого. Ладно, евнух её далеко не уйдёт. Ван Лу — человек опытный. И как только я получу указ, Цыань сразу станет не опасной. Ишь, всё время держать меня в страхе! — Цыси плотно сжала губы. — Этого я никому не прощаю!»

А Ли Ляньин всё так же стоял на коленях, упёршись лбом в пол. Императрица ещё раз поглядела на окно. Там, за восточным горизонтом, уже явственно светлело. Она решительно повернулась к евнуху:

— Иди в город, только будь осторожен. Где живёт князь Гун, ты знаешь. Возьми с собой для надёжности ещё двоих, — она встала и прошлась по комнате. — Не надо было отпускать одного Ван Лу. Хоть он и ловок, но всяко бывает… Вот уж совсем светло (это было легким преувеличением), а его всё нет. Заставляет меня волноваться. Если не выполнил приказа, — она яростно сверкнула глазами, — не будет ему пощады!

Ли Ляньин встал и, пятясь, направился к двери.

— Да, вот ещё что, — остановила его Цыси. — Усиль охрану у моих дверей… Мало ли что, — уже про себя добавила она. — И вели принести мне трубку. Да поторопи их! Вечно доводят меня своей нерасторопностью. Что за евнухи пошли! Кто их учит?

Ли Ляньин низко поклонился и, всё так же пятясь, вышел из покоев Императрицы.

Цыси, оставшись одна, стала вглядываться в полумрак за окном. Тёмные ветви деревьев слегка подрагивали в утренней дымке, словно с нетерпением ожидали первых солнечных лучей. На одной из веток, нахохлившись, сидела маленькая птичка. Она мирно дремала, покачиваясь в такт лёгкому ветерку, и казалась совершенно безмятежной. Цыси задумчиво посмотрела на эту маленькую птичку, уютно устроившуюся в густой кроне платана, и невольно вспомнила строчки давно забытых стихов:

Вы видели,
Как птицу гонит страх? 

От коршуна
Спасается в силках! 

Добыче рад
Жестокий птицелов, 

Но юный муж,
Печален и суров. 

Он разрезает сеть
Своим мечом — 

Вот иволга
В просторе голубом: 

Прижалась к небу,
Снова вниз летит, 

Над юношей кружа,
Благодарит.[1]

У дверей раздался шум. Цыси вздрогнула и обернулась. Это был один из евнухов. Опустившись на колени, он отбил земной поклон.

— Ваш раб принёс трубку, — тихо сказал евнух и, не вставая, протянул небольшой серебряный поднос, украшенный драконами, на котором лежала трубка, набитая табаком.

Цыси подошла, взяла трубку и вернулась в своё любимое кресло. Евнух на коленях подполз к императрице, чиркнул спичкой[2], зажёг бумажку и поднёс к трубке. Цыси закурила, затем сделала евнуху знак удалиться. Тот послушно встал и попятился к двери, не забывая при этом низко кланяться.

Императрица откинулась на удобную спинку и прикрыла глаза. Ароматный дым будил воспоминания…

Глава 2

ЧТО ТАКОЕ ПАСТОФОБИЯ

«Двадцать семь лет назад молоденькая маньчжурка по имени Ланьэр, что в переводе означало „орхидея“, впервые вступила в Запретный город. Тогда ей было восемнадцать. И в числе шестидесяти специально отобранных маньчжурских девушек её направили на смотрины в императорский дворец. Лишь двадцать восемь самых красивых и достойных станут наложницами императора, и каждой из них присвоят соответствующий ранг.

Юная Ланьэр, а именно так звали когда-то Цыси, принадлежала к старинному знатному роду. Отец её имел второй ранг и служил таможенным инспектором. Он не был богат, но всё же родители обеспечили должное образование детям. Тяжёлые времена для семьи наступили, когда отец Цыси умер. Овдовевшая мать и трое детей влачили жалкое существование. Нет, они не умирали с голоду — просто не имели достаточных средств жить так, как живут другие знатные маньчжуры. А ведь именно маньчжуры составляли в Поднебесной правящий класс уже несколько столетий подряд.

Ещё в 1644 году воинственные северные племена маньчжуров завоевали Китай и провозгласили императором одного из сыновей своего хана…»

— Эй, что ты читаешь? — спросил Ваня у Анюты, пробежав глазами весь этот странный текст. — Причём здесь Китай? Ты же хотела посмотреть, что есть в Интернете о царице Анхесенамон.

— Да там столько всего! И ничего по делу. Вот я случайно и ушла по ссылке на Китай.

— Случайно? На Китай?! — не поверил Саша. — Это какая-то ерунда… Вань, о чём мы с тобой только что говорили?

Ваня посмотрел на приятеля непонимающе.

— Все, — сказал Саша, — нам пора отдыхать. Одна сидит посреди улицы и читает в Интернете про Китай, другой не помнит, о чём мы говорили минуту назад… Ребята, вы хоть знаете, что мы уже добрых полчаса здесь топчемся. А наши преследователи, между прочим, наверняка времени не теряют.

— Вот! — воскликнул Ваня, — именно об этом мы с тобой и говорили! Анюта послушала нас, послушала, да и заскучала. Потом взяла у меня «Фаэтон» и сказала, что просто заглянет в свою почту. А сама полезла в Интернет…

— Ребята, — ещё раз напомнил Саша. — Вообще-то у нас времени очень мало.

— Слушай, Ветров, — Аня, наконец, отвлеклась от чтения, — ты как всегда красиво говоришь, но мы ведь ещё не решили, куда нам спешить. Ясно, что спешить надо, а куда — неизвестно. Правда, смешно?

— Очень, — сказал Ваня. — Знаешь, как моя бабушка говорит? Каб не мой дурак, так и я б смеялась.

— Действительно не весело, — согласился Саша. — От этих двоих мы оторвались. Но завтра… (или уже сегодня?) придут другие. Обязательно придут. Теперь в Секретной Лаборатории о нас знают всё. Домой — нельзя, к ближайшим друзьям и родственникам — тоже. Куда мы от них спрячемся? Только в прошлое. Опять в прошлое…

— А смысл? — грустно улыбнулся Ваня.

— Ну, еще один тайм-аут. Ещё одна возможность подумать, где настоящий выход. Ведь мы же не хотим остаться там навсегда. Значит, любой побег в прошлое — это лишь временное решение проблемы.

— Оно даже не временное, — поправил Ваня, — оно вневременное. Возвращаться-то будем всякий раз сюда же, то есть к разбитому корыту.

— Не скажи, — вдруг возразила Аня, — какие-то минуты и здесь проходят, а главное, мы каждый раз стареем на несколько дней и, хочется верить, умнеем. Так что после тысячи путешествий…

— Действительно! — Ваня был настолько поражён этой мыслью, что даже перебил девушку. — Насчёт ума не уверен, а что не молодеем — это точно. Представляете, возвращаемся вечером домой к родителям — у них часа два прошло — а мы уже древние старцы… Во, жуть-то!

— Никакой жути, — философски заметил Саша. — Они нас просто не узнают. Потом решат, что мы пропали без вести. И это будет правда. Мы ведь и сами себя не узнаем после тысячного путешествия. Что уж там говорить о каких-то преследователях из Секретной Лаборатории. Нужны мы им будем — престарелые ветераны хроноплавания!

— Мрачноватый юмор, — прокомментировал Иван без тени улыбки. — А если всерьез, тысячу бросков в прошлое мы точно не потянем при таких нагрузках. Тут как на войне, год за три идет. А то и больше. Сотни экспедиций вполне хватит, чтобы превратиться в полную рухлядь.

— Ребята, — прошептала Аня испуганно, — а вам не кажется, что мы — это уже не мы?

— В каком смысле? — не понял Ваня.

— Во всех. Думаем по-другому, чувствуем по-другому, наверно, и выглядим по-другому… Давайте больше не полетим. Не надо.

Ваня пожал плечами:

— Ну что, прямо сейчас идём в милицию? Или сначала перекусим?

— Не знаю, — покачала головой Аня, совершено не обращая внимания на ироничный тон Ивана. — По мне, так куда угодно, лишь бы не в прошлое.

— Слушайте, это какая-то новая болезнь — пастофобия, — выдал Ваня.

— Чего-чего? Страх перед зубной пастой, что ли?

— Боязнь прошлого, — пояснил Ваня свой неологизм. — Past — по-английски «прошлое».

— А при чем здесь английский? Медицинские термины должны быть на латыни. Правда, Саш?

— Ну, извини, — сказал Ваня, — не знаю я латыни. Скажи как правильно, эскулап!

— Да ладно тебе, я же не в медицинском учусь, я врач-самоучка. Откуда мне знать, как по латыни будет прошлое?

— Пастофобия, щёткофобия!.. — разозлилась Аня. — Нашли себе игрушку. Вы там развлекаетесь, в прошлом, а меня всё время убить норовят. Я не хочу больше. Почему каждый раз меня?

— Досрочный ответ! — выпалил Ваня. — Потому что ты — слабое звено.

— Что?! Я вот тебе сейчас дам «слабое звено»!

Она вытащила у Ивана из сумки веревочную лестницу и стала хлестать его по голове. Лестница была довольно тяжелой и жесткой.

— Ой, — кричал Ваня, прикрываясь руками, — больно! Не надо! Я имел в виду слабый пол!.. Правда, больно! Ой! Ты что? В смысле прекрасный пол. Слышишь? Ой! Просто ты так прекрасна, что все к тебе пристают…

— Прекратите, — сказал Саша, уставший смотреть на это безобразие. — Раньше вы только ругались, а теперь уже дерётесь. Давайте, правда, решим, что делать. Пока у нас ещё есть время.

Анюта бросила лестницу обратно в сумку, села на лавочку, нахмурилась. Ваня пригладил кудри и, тяжело дыша, произнёс:

— Подведём итоги. Первое. Мы не знаем, где генетик спрятал документы. А именно документы нам и нужны.

— Нет, — возразил Саша, — если это первое, второго можно не вспоминать. Давайте перечислим, что у нас в активе.

— Пожалуйста, — сказала Аня. — Мы знаем Эллу Вениаминовну — фактически приёмную мать Сергея. Мы знаем его научного руководителя — Александра Петровича Зорина.

— И оба уверяют, что Сергей погиб! — добавил Саша. — Но! Вам не кажется, что этот Зорин знает больше, чем говорит?

— Согласен, — кивнул Ваня. — Чего стоил один его вопрос: «Если б Сергей был жив, вы бы вернули ему „Фаэтон“?

— Вот и я о том же! — сказал Саша. — И, наконец, встреча в кафе…

— Понимаю, к чему ты клонишь, — оживился Ваня. — Мы оставили телефоны Зорину, а позвонил этот незнакомец и практически потребовал вернуть ему «Фаэтон». С какой стати?

— Вот такой наглый тип попался, — предположила Аня.

— Да уж не настолько он наглый… — проговорил Саша с улыбкой.

У Ани словно пелена с глаз упала:

— Вы думаете это оживший генетик?

— Очевидно, — кивнул Ваня, опережая Сашу и немного рисуясь. — Погиб-то он странно: дурацкая авария, труп, обгоревший до неузнаваемости…

— И доблестная служба безопасности Секретной Лаборатории дала себя так примитивно обмануть? — усомнилась Аня. — Они же гнались за Сергеем, когда его машина взорвалась. Выходит, сами не знали, за кем гонятся! Не может быть. В кафе был какой-нибудь друг генетика или, наоборот, враг.

— С которым Зорин в сговоре? — подколол Саша.

— Всё может быть, — неуверенно произнесла Аня.

— О чём тут спорить, когда можно взять и проверить эту гипотезу, — осенило Ваню.

— Как это? — удивилась Аня.

— У Эллы Вениаминовны наверняка есть фотография Сергея.

— Гениально! — восхитился Саша. — Сколько сейчас времени? Не поздно ещё отправиться к пожилой тётушке?

— Какая разница? — резонно заметил Ваня. — Тут такие дела, что и среди ночи вломиться не грех.

— А потом? — спросила Аня с тоскою.

— Потом видно будет. Встреча с сотрудниками Секретной Лаборатории абсолютно неизбежна. Так нам бы хоть что-то узнать про документы…

— Иван совершенно прав, — согласился Саша. — Нет у нас других вариантов.

Глава 3

ЗАПРЕТНЫЙ ГОРОД

Пекин, Столица Поднебесной, с давних пор делился на Внутренний и Внешний город. Во Внешнем обитали простые китайские жители, а Внутренний был совершенно особенным. Он состоял из трёх городов, расположенных один внутри другого, причём каждый из них был обнесён высокой кирпичной стеной. Посреди Внутреннего города находился Императорский город, а в самом центре Императорского — Запретный. Уже в Императорский город простому смертному входить категорически запрещалось. Главным же входом в него служили Ворота Небесного Спокойствия. Собственно, эти Ворота выглядели как несколько входов в тёмно-красной кирпичной стене: один большой и четыре малых. Над всеми пятью возвышалась величественная надвратная башня с крышей, покрытой глазурованной черепицей и украшениями в виде небольших изваяний зверей, защищавших Главный вход в Императорский город от злых духов. Перед Воротами Небесного Спокойствия восседали два огромных каменных льва. В дни торжественных церемоний возле этих ворот обнародовались императорские указы. И кроме императора, здесь могли проходить лишь высшие сановники, спешащие на доклад к властителю в Запретный город.

Императорский город включал в себя и великолепные парки с озёрами, и храмы. Особенно пышным был храм предков, куда в праздничные дни император приходил поклониться и принести жертвы своим великим отцам и дедам. А огромные парки, раскинувшиеся между озёрами, служили прекрасным местом для отдыха. В тенистых платановых рощах и сам император, и его придворные спасались от летней жары.

Голубоватые с бирюзовым оттенком заросли бамбука украшали берега, а по краю водоёмов грациозно плавали красные лотосы. Эти необыкновенные, просто божественные ночные цветы всплывали и распускались всегда на закате, и озеро становилось чарующе прекрасным. Но как только первые лучи солнца касались водной глади, лотосы закрывались, а потом медленно уходили под воду. Жители Поднебесной считали их волшебными цветами, самыми древними созданиями, возникшими из первородного океана, некогда покрывавшего всю землю. А ещё считалось, что красный лотос — это цветок Будды, который приносит счастье и дарует молодость.

Вьющиеся дорожки между павильонами отдыха в Императорском городе по обеим сторонам были украшены клумбами разнообразных благоухающих цветов.

Сад поражал своей переменчивостью и постоянством движения, каждый день он был неповторим: одни краски и запахи уступали место другим, меняясь день за днём, от сезона к сезону.

Здесь были и осенние хризантемы, рассаженные вокруг пышных кустов жасмина, которые начинали цвести ранней весной. Почти сразу же, как опадали последние хризантемы, яркие жёлто-медовые бутоны жасмина[3] появлялись из-под снега, и сияли, как первые вестники весны. Распускаясь, они наполняли воздух ароматом тропических цветов.

Следом за жасмином зацветал гамамелис — ажурный, раскидистый кустарник. Ещё до распускания листьев, ветви гамамелиса становились сплошь усеяны ярко-жёлтыми слегка душистыми цветами и только к середине мая разворачивались зелёные листья, которые осенью окрашивались в нарядный сочно-лимонный цвет.

Зимой распускались и нарциссы («сюй-зянь») или водяные бессмертники, как их называли китайцы. Густо посаженные цветы, как сказочные жёлтые и белые острова, вдруг появлялись из-под снега, и это означало, что наступил Новый год. Нарциссы и назывались новогодними цветами. Они символизировали любовь и счастливый брак. Так, если нарцисс зацветал до Нового года — это означало счастье в будущем году.

Но вот наступала весна и приносила с собой в сад яркие краски и благоухающие ароматы: зацветали жимолость, вишня, миндаль, ранние розы, фиалки, примула…

На смену весенним цветам приходили летние: пионы, орхидеи, розы, магнолии, гортензии, гвоздики, лилии…

Рододендроны, густые кустарники, загорались ярко-розовыми цветами в июле, а затем шла очередь Ароматных олив — этих божественных деревьев, в тени которых, по легенде, священный заяц приготовил эликсир жизни. Их кремово-белые цветы распускались в конце лета и заполняли всё вокруг сладким запахом, похожим на запах жасмина…

А в самые холодные периоды года клумбы пестрели неувядающими цветами из разноцветного шёлка, сделанными столь искусно, что их было невозможно отличить от настоящих.

Излюбленным местом всех императоров был Павильон Успокоения Сознания. Выглядел он как сад в саду, своего рода «внутренний сад», обнесённый невысокой стеною. Здесь, в тиши платанов, среди густых тёмно-зелёных сосен, стройных кипарисов, голубоватых зарослей бамбука и великолепных благоухающих цветов императоры прогуливались, пили чай или вдохновенно сочиняли стихи.

А на одном из озёр Императорского города раскинулся Нефритовый остров, где величественно возвышалась Белая Пагода, построенная ещё в XVII веке после визита Далай-ламы. Возле Белой Пагоды расположились два буддийских храма: Источник Доброты и Храм Вечного Спокойствия. Внутри каждого из них торжественно восседала статуя Будды, которому все эти годы поклонялись императоры и его приближённые. Тут же, на тихом и безмятежном острове возвели Павильон Пяти Драконов с открытой галереей. Прямо с неё любили удить рыбу императорские придворные.

У жителей Поднебесной существовало поверье: тот, кто пьёт утреннюю росу, может продлить годы своей жизни. Поэтому на берегу одного из озёр возвышался столб, на котором были высечены изображения драконов, а сверху стояла статуя с широким плоским сосудом, куда собиралась роса для императорского бессмертия.

Бесчисленные парки, храмы, аллеи, павильоны Императорского города были по-настоящему хороши для поклонения богам, для уединённых размышлений, вообще, для восстановления душевного равновесия, и конечно же, для изысканных развлечений императора и придворных.

Напомним, однако, что Императорский город являлся лишь «предисловием», «прелюдией», внешним обрамлением того главного места, где постоянно обитал император и его челядь.

От ворот Небесного Спокойствия протянулась широкая Императорская дорога, вымощенная каменными плитами. Она и вела в Запретный город, находившийся в самом центре Императорского.

Запретный город был обнесён стеной высотою в десять метров и окружён глубоким рвом шириною в пятьдесят два метра, заполненным водой. По четырём углам крепостной стены красовались башни в традиционном китайском стиле. А внутри город состоял из дворцов, соединённых друг с другом галереями, тенистыми двориками, великолепными садами и парками. О входе туда простому смертному и мечтать не приходилось. Обыкновенный человек даже краем глаза не мог взглянуть на всю эту пышную роскошь, меж тем императорский двор обслуживали несколько тысяч евнухов, наложниц, рабынь и служанок, и эти люди уже не считались простыми смертными.

Главным входом в Запретный город служили Южные Ворота — богато украшенные, высотою в тридцать восемь метров. Над ними высилась величественная Башня пяти фениксов под двухъярусной крышей. Когда император направлялся в Храм Неба или в Храм Земли, то на этой башне били в барабан. Когда же входил в Храм предков — звонили в колокола.

С балкона Южных Ворот император ежегодно объявлял новый лунный календарь, а также имена лучших кандидатов, заслуживших право сдавать экзамен на государственные посты. Кандидаты проходили под средней аркой Южных Ворот, где в другие дни мог пройти лишь сам император.

От арки к главному дворцовому сооружению — Павильону Высшей Гармонии — вёл «императорский путь», выложенный огромными каменными плитами. Перпендикулярно ему текла Золотая река — искусственный канал, бравший своё начало из глубины дворцовых построек и окаймлявший Запретный город полукругом. По берегам канала тянулись извилистые перила из драгоценного нефрита. Вошедший в Южные Ворота должен был пересечь Золотую реку по одному из пяти мраморных мостиков. Потом, миновав довольно большую площадь, он попадал к Воротам Высшей Гармонии, а, пройдя через них, оказывался на огромной площади, где его взору открывалось стоявшее на возвышении, словно взлетающее к небу и поистине грандиозное здание-дворец — Павильон Высшей Гармонии. Это был только один из трёх главных дворцов, соединённых между собой. За ним располагался Павильон Совершенной Гармонии, а дальше — Павильон Сохранения Гармонии. Перед самым первым дворцом установлены были три изваяния: бронзовая черепаха, символ долголетия; бронзовый журавль — символ мудрости; и каменная мера для взвешивания риса — символ справедливости.

Павильон Высшей Гармонии привлекал внимание своей жёлтой двухъярусной крышей, ослепительно сиявшей на солнце. А вообще это была тронная и приёмная палата — один огромный зал с множеством колонн. Площадь его составляла больше двух тысяч квадратных метров. Шесть центральных колонн с позолотой, украшенные изображениями драконов, символизировали императорскую власть. Потолок был расписан богато и красочно. В глубине зала на высоком постаменте находился трон императора с эмблемой дракона. К нему вели мраморные ступени и со всех сторон окружали символические фигуры животных, высокие курильницы для благовоний и красивые напольные вазы. В этом павильоне император принимал высших сановников и иностранных гостей. Ещё Павильон Высшей Гармонии служил для особо торжественных церемоний. Здесь проходили празднования Нового года, праздник урожая, праздник дракона и другие.

Во втором дворце — Павильоне Совершенной Гармонии велась подготовка ко всем этим церемониям. А третий — Павильон Сохранения Гармонии служил для торжественных трапез, и там же проводились государственные экзамены на высшую учёную степень в присутствии самого императора.

Получение учёной степени являлось началом карьеры государственного чиновника. Этот путь сулил богатства и почести. Всего учёных степеней было четыре, и для получения каждой из них требовалось сдать государственные экзамены. К ним допускались все, не зависимо от возраста и положения. Исключение составляли лица, чьи предки занимались недостойными профессиями. Например, сыновья цирюльников и актёров не имели права принимать участия в экзаменах. Женщины, разумеется, тоже.

Первая ученая степень присваивалась в главном городе округа, вторая — в главном городе провинции, третья и четвёртая — только в Пекине. Экзаменуемый должен был знать наизусть все древние классические книги и комментарии к ним — трактаты по философии. Ни о какой математике, физике, астрономии не было и речи. Китайские учёные никогда не изучали этих предметов даже в школе — зубрили только классические философские труды. На государственных экзаменах кандидат должен был написать сочинение-рассуждение. В качестве тем выбирались изречения древних. Например: «Если я хочу быть добродетельным, то добродетель приблизится ко мне». Или: «Искренность — это путь к Небу». Кандидат излагал собственные мысли по теме, а также мысли великих. Соискателей было много, и не все получали на экзаменах высший бал. Самые лучшие обретали степень и занимали должность соответственно ей. Чтобы получить самую высшую степень, кандидаты по традиции сдавали экзамены в Павильоне Сохранения Гармонии. Темы для сочинений выбирал лично император.

Павильон Сохранения Гармонии являлся последним из трёх дворцов, служившим для официальных церемоний. Дальше, за Воротами Небесной Чистоты в самом центре располагались жилые покои императора и его приближённых. Первый дворец, прямо напротив ворот, имел название Павильон Небесной Чистоты и являлся канцелярией императора. Здесь заслушивались доклады, решались повседневные дела. Следующий дворец — Павильон Соприкосновения Неба и Земли. В нём стояли ларцы, обшитые жёлтым шёлком, где хранились императорские печати. Тут же проводились аудиенции.

И наконец, последний дворец центральной части — Павильон Земного Спокойствия — состоял всего из нескольких комнат. В одной из них была спальня императора и императрицы, в другой — небольшой храм; ещё в одном зале проводились важнейшие церемонии, например, бракосочетание императора.

За тремя дворцами начинался Императорский сад, а с восточной и западной сторон располагались покои наложниц императора, его детей, вдовствующих императриц и, конечно же, ещё одни покои самого властителя. В восточной части Запретного города находились: Павильон Радостных Звуков, где проходили спектакли, Павильон Отдыхающей Старости, некоторые другие дворцы, соединённые между собой галереями и проходами; восхитительные парки с фонтанами и тенистыми деревьями, беседки и прочие сооружения. Во дворцах Запретного города всё просто дышало роскошью: великолепно раскрашенные потолки, обитые шёлком стены, сверкающие полы, всевозможные вазы тончайшей работы, изящные символические скульптуры животных, мебель, инкрустированная золотом и многое-многое другое.

Всего в Запретном городе насчитывалось 9999 разнообразных помещений. Конечно, число было не случайным. Согласно легендам, у самого Небесного императора имелось десять тысяч комнат, поэтому земной император не мог позволить себе иметь столько же или больше.

Днём в Запретном городе кипела жизнь. Сановники, князья, высокопоставленные гости приходили к властителю Поднебесной с визитами или докладами. Но как только наступали сумерки, все они должны были покинуть Запретный город. Кроме императора и его малолетних сыновей во дворцах не оставалось ни одного настоящего мужчины. Лишь многочисленные евнухи, являющиеся «ушами, клыками и зубами» императора, выполняли роль стражей и надзирателей. Как только последний посетитель покидал Запретный город, во всех уголках слышались громкие голоса дежурных евнухов: «Опустить засовы! Запереть замки!» Запретный город тут же погружался в тишину и лишь иногда, если кто-нибудь из евнухов хотел войти в пустой дворцовый зал, раздавался громкий крик: «Открываем зал!» Лишь после этого, евнух мог войти туда. Всё это делалось для того, чтобы ненароком не встретиться со злым духом, ведь императорские дворцы просто «кишели злыми духами». Во время праздников евнухи совершали специальный обряд задабривания злых духов, населявших дворцовые залы, с тем, чтобы они помогли им избежать наказаний и побоев со стороны хозяев. Подносили всевозможные кушанья: соевые лепёшки, вино, куриные яйца, фрукты, а иногда даже целые туши свиней и баранов.

В Запретном городе евнухи были повсюду: они прислуживали царствующим особам и по ходу одевания, и во время обеда, и на прогулках, постоянно охраняли и развлекали их, а также драили полы, ходили с мухобойками и даже играли в императорском театре. Тем из евнухов, кто не достиг более высокого положения, приходилось очень туго. За любую провинность их жестоко наказывали и могли даже убить. Жизнь евнуха не стоила ничего! Другое дело — главные евнухи. Эти имели большое влияние при дворе и являлись доверенными лицами царствующих особ. Сановники, приходившие на доклад к императору, первым делом бежали к доверенному евнуху, осыпая его всевозможными подарками, чтобы тот замолвил за них словечко.

Евнухи большей частью были выходцами из бедных семей. Во дворце молодых делали учениками старых, более опытных евнухов и платили начинающим совсем маленькое жалование. Меж тем почётные евнухи, достигшие больших высот, частенько имели собственные дома в пределах Внутреннего города, собственных слуг, и экипажи. Иногда они даже усыновляли детей, но только из своего рода.

А помимо евнухов, в императорских дворцах работало ещё более десяти тысяч служанок и рабынь. Это они в основном убирали комнаты, стирали бельё, готовили, словом, так же, как и евнухи, находились в услужении у императорской семьи, наложниц и фрейлин.

Глава 4

ВОСКРЕСШИЙ ИЗ МЁРТВЫХ

Элла Вениаминовна открыла дверь и с улыбкой на лице встретила ребят, как будто давно ждала их.

— Рада вас видеть, молодые люди, — сказала она, и в искренности её никто не усомнился.

Такой уж она была человек: если говорит, что рада видеть незваных гостей, значит, действительно рада. Она ребятам ещё при первой встрече понравилась. И они ей тоже: хорошо воспитанные, эрудированные, очень неглупые. А Ваня, влюбленный в поэзию Пушкина, особенно запомнился Элле Вениаминовне.

— Что-то случилось? — спросила она после паузы. — Вы, кажется, немного взволнованы?

Вот она истинная тактичность интеллигентного человека: «немного взволнованы»! Да они влетели к ней едва не насмерть перепуганные, совершенно потерянные, стояли теперь, нелепо косились друг на друга и не знали, с чего начать.

— Ну, хорошо, — пришла на помощь Элла Вениаминовна, — я сейчас приготовлю чай — тогда и поговорим. Проходите в комнату.

Оставшись втроем, ребята стали торопливо шептаться, словно карикатурные злодеи-заговорщики из какого-нибудь старого фильма.

— Может, ей рассказать всё как было? — предложил Ваня.

— Нет, она обидится, узнав, что в первый раз мы её обманули, — возразила Аня. — Чушь какую-то наплели тогда. А сейчас что скажем? «Извините, Элла Вениаминовна, мы Вам в прошлый раз голову морочили, а на самом деле вместе с дневником Сергея обнаружили на развалинах дома машину времени и немножко попользовались ею, ну, совсем малость, из чистого любопытства…» Так, что ли?

— А почему нет? — сказал Ваня. — Где тут обман? Мы просто кое-чего не договаривали.

— Где обман? А то, что жизнь Сергея интересовала нас вовсе не потому, что совесть замучила? — все больше заводилась Аня. — Якобы мы хотели дневник вернуть ему или его учителю, а на самом-то деле документы искали на «Фаэтон». Вот и всё!

— За нами гоняются люди из Секретной Лаборатории, — пробурчал Ваня, — нас, может быть, убьют завтра, а ты всё боишься кого-то обидеть…

— Мне стыдно! — совсем уже громко сказала Аня. — Дневник надо было отдать Зорину, а такой чудесной женщине, как Элла Вениаминовна, следовало сразу говорить правду…

Чудесная женщина с подносом в руках стояла за спиной у разоткровенничавшейся девушки.

Ваня ткнул Аню в бок, а Саша сделал страшные глаза и запоздало подал знак легким кивком.

«О, ужас! Она всё слышала!» — пронеслось у Ани в голове.

Элла Вениаминовна меж тем выставила на стол уже знакомые друзьям фарфоровые чашки с китайскими драконами, хрустальную сахарницу, небольшое блюдо с конфетами и печеньем и присела на краешек дивана как раз напротив Ани. Тишина сделалась такой, словно всем одновременно заложило уши. Но хозяйка квартиры совершенно невозмутимо, с добрейшей улыбкой разлила чай и, взглянув Ане прямо в глаза, произнесла:

— Вы пейте, пейте, это очень вкусный сорт.

Аня дрожащими руками взяла чашку, попыталась поднести к губам, но, поняв, что может разлить, а то и разбить её, поставила обратно. А Саша схватил свой чай и начал пить торопливо, обжигаясь и охая, будто умирал от жажды (собственно, так и было). Ваня учёл ошибки товарищей — с достоинством сделал один глоток и принялся накладывать сахар. Ложечка оказалась какой-то круглой, нестандартной, юноша сбился со счёту и в задумчивости всё сыпал и сыпал песок в чашку, пока чай не начал переливаться в блюдце. Элла Вениаминовна внимательно наблюдала за ним, не произнося ни слова.

— Просто восхитительный чай! — решился нарушить молчание Иван. — Давненько я не пил такого.

— А, по-моему, вчера мы пили у Вас точно такой же, — решил исправить ситуацию Саша, но, кажется, сделал только хуже.

— Вообще-то, — сказала Аня, — настоящие гурманы пьют этот чай совсем без сахара.

Она вдруг начала смеяться. Однако, никем не поддержанная, так же внезапно замолчала.

Пора было уходить от чайной темы, и первой это сделала Элла Вениаминовна:

— Вы как-то изменились со вчерашнего дня, друзья мои. Лица у вас загорели не по погоде. Неужели все втроем ходите в солярий? Да и волосы ваши…

— А что такое с нашими волосами? — Саша всполошился не на шутку, инстинктивно хватаясь за голову.

— По-моему, в них песок.

— Да, действительно, песок, — согласился Саша, растерянно обтряхивая свои пальцы.

И тут Ваня бросился грудью на амбразуру:

— Так мы занимаемся экстремальным спортом — скоростным спуском по склонам песчаных карьеров, знаете, на Шелепихинской набережной…

— Всё, — перебила его Аня, — хватит врать.

Ещё раз мёртвая тишина накрыла их, а потом Элла Вениаминовна спросила заботливо и мягко:

— Так что вас привело ко мне?

Ребята переглянулись, и, как обычно в таких случаях, инициативу взял в свои руки Саша.

— Элла Вениаминовна, у нас к Вам всего одна маленькая просьба. Она может показаться странной… Вы не могли бы нам показать…

— Фотографию Сергея? — довершила за Сашу Элла Вениаминовна.

Саша был сражён, да и остальные тоже: «Как она догадалась? — пронеслось у них в головах. — Она что, мысли читает?!»

— Так вам нужна фотография Сергея? — переспросила Элла Вениаминовна.

Саша откашлялся, понемногу приходя в себя, и проговорил:

— Нужна, конечно, нужна, Только теперь у нас уже две просьбы: мы хотим понять, как вы узнали о цели нашего прихода.

— Да я всё про вас знаю, — тяжко вздохнула Элла Вениаминовна.

— Что — всё?! — буквально хором спросили ребята.

— Знаю, что вы нашли прибор для перемещения во времени, который вынес из лаборатории Сергей. Знаю, что использовали его и, похоже, неоднократно. Знаю, что разговаривали с Зориным, а потом встречались с неизвестным человеком в кафе на Арбате. И, наконец, я догадываюсь, что теперь вы хотите выяснить, а не Сергей ли это был.

Ребята смотрели на пожилую женщину со страхом и восторгом одновременно.

— Вы — агент Секретной Лаборатории? — испуганно выдохнула Аня.

Элла Вениаминовна улыбнулась.

— Нет, я даже в милиции не работаю. И могу вас успокоить: в этой квартире нет подслушивающих устройств и потайных дверей, из которых через минуту выйдут мои коварные сообщники, чтобы схватить вас.

Аня смутилась, поняв, что сморозила глупость, а Ваня совсем уж собравшийся что-то сказать, тоже почёл за лучшее промолчать.

— Когда вы пришли ко мне вчера, — продолжила Элла Вениаминовна, — и рассказали про дневник Сергея, я ещё ничего не знала. Естественно, я вам поверила…

— Мы просто не решились рассказать вам всю правду, — стал оправдываться Саша. — Честно говоря, втянуть вас в эту историю казалось не совсем порядочным.

— Да я вас и не виню. Вы поступили вполне логично. Так вот, слушайте дальше. Сегодня днём, незадолго перед вашим приходом, ко мне пришёл… Сначала я даже не узнала его, но как только он произнёс первое слово… В общем, это был Сергей. Господи! Как я обрадовалась, я вам передать не могу! Я же была уверена, что он погиб, — Элла Вениаминовна прикрыла лицо рукой, пряча навернувшиеся слёзы. — В общем, это он мне всё и рассказал.

— Та-а-ак, — протянул Ваня, и все замолчали ещё на добрую минуту.

Но эта новая тишина была уже вполне комфортной, наполненной обычными звуками: дыханием, скрипом стульев, тиканьем настенных часов (почему их не было слышно раньше?), постукиванием чайных ложечек… Словом, можно было спокойно подумать.

— Но погодите, — стал допытываться Саша как самый рассудительный и въедливый из всех. — Если я правильно помню, Сергей был в машине, когда за ним гнались люди из Секретной Лаборатории, потом машина перевернулась и взорвалась. Так? И в ней нашли обгорелый труп. Разве это был не Сергей? — спросил Саша.

— Конечно, нет. Теперь-то я знаю, что Сергей жив. Значит, это был другой человек. Понимаете, Сергей в машине ехал не один. А их служба безопасности не знала, что в машине двое. Ну, не видели они, как этот, второй садился в машину, а стёкла были затемнённые. Когда же машина падала под откос, именно Сергея выбросило наружу, и он, без сознания пролежал в кустах до утра. Следов никаких не обнаружили, потому что ночь была, и дождь лил без перерыва, да и не особо искали. Ведь обгоревший труп из машины по ряду признаков опознали именно как тело Сергея Борисова. А настоящий Сергей, придя в себя, остановил на шоссе грузовик и добрался до ближайшего райцентра. Там ему и оказали первую помощь. К счастью травмы были не такими, чтобы обращаться в больницу, и обошлось без предъявления документов. Некоторое время он скитался по окрестным деревням, лишь спустя месяц тайком вернулся в Москву. Объявился у Зорина, рассказал ему всё, и Александр Петрович согласился отвезти его на свою дачу.

Элла Вениаминовна сделала паузу, и Саша счёл возможным вклиниться:

— Простите, а вам не кажется, что вся эта история какая-то очень неправдоподобная?

— Да, в общем-то, нет, — пожала плечами Элла Вениаминовна. — В его рассказе не хватало многих деталей, но я не настолько любопытна, чтобы выяснять их.

— Но, по-моему, — настаивал Саша, — в истории этой гораздо больше вопросов, чем ответов.

— И главный вопрос, — подхватила Аня, — почему он решил скрыться навсегда от Секретной Лаборатории?

— Это как раз понятно, — махнул рукой Ваня. — Мы же ещё в его дневнике читали. На базе «Фаэтона» Сергей задумал создать «анти-Фаэтон», блокирующий волны машины времени и не дающий запустить её никому, этакий «волногаситель».

— Наивная мечта, — усмехнулся Саша грустно. — На любой его волногаситель можно придумать новый генератор, не боящийся этих блокировок. Помните, Зорин вполне убедительно нам объяснил, что джинна обратно в бутылку не загонишь, то есть любое изобретение по сути неотменяемо.

— Помню, — сказала Аня, — но мне кажется, что в данном случае всё гораздо сложнее. Ведь сама идея путешествия в прошлые жизни принадлежит Сергею. Может, никто кроме него, и правда, не сможет включить машину времени, если Сергей найдет способ её отключить.

Ваня поглядел на Аню с удивлением, почти с восхищением — высказанная ею мысль была неожиданной и глубокой. Но Элла Вениаминовна, похоже, не слишком вслушивалась в разгоревшуюся между ребятами теоретическую дискуссию. Ей хотелось дать молодым людям чисто практические советы.

— Я вам не сказала одну важную вещь, — поведала она. — Сергей вынужден был прервать свои научные разработки после одного события: с ним связался некий человек. Как он это сделал, остаётся загадкой, ведь Сергей тогда скрывался ото всех, даже служба безопасности Секретной Лаборатории не знала, где он. А незнакомец знал и предложил продать прибор вместе с документами за огромные, просто астрономические деньги. Сергей, конечно же, отверг предложение. Более того, он повторно пришел к выводу, что следует уничтожить и сам прибор, и диск с документацией. И особенно неприятно поразил его тот факт, что загадочный человек был хорошо осведомлён обо всём, что делается в Секретной Лаборатории. Сергей проанализировал ситуацию и понял: либо сам руководитель Лаборатории Роман Каюмов ведёт двойную игру, либо враги и конкуренты проникли уже в святая святых каюмовского хозяйства. Оба варианта представлялись одинаково скверными. И прятаться дальше становилось просто невозможно. Уж лучше попытаться выяснить, кто же это на него вышел. Сергей сделал вид, что принимает предложение и договорился о встрече за городом. Пресловутый незнакомец подсел к нему где-то по дороге, вот тут-то Сергей и заметил, что за его машиной неотступно следует другая. Тогда он не смог узнать преследователей и лишь много позже выяснил, что его пытались настигнуть именно сотрудники Секретной Лаборатории. Ну, а чем закончилась эта погоня, вы уже знаете…

— Так, значит, в автокатастрофе погиб этот неизвестный? — спросил Саша.

— Именно так, — кивнула Элла Вениаминовна, — всё удивительным образом совпало в пользу Сергея, и он решил не воскресать. Конечно, его беспокоила эта странная ситуация: ведь у погибшего могли быть друзья, единомышленники. Должны были быть. Но проходили дни и недели, а никто Сергея не искал. Вот тогда он и рискнул вернуться в Москву.

— И давно он вернулся? — вяло поинтересовался Саша. На самом деле его гораздо больше волновало другое: давно ли в последний раз объявлялись преследователи Сергея, ведь эти люди угрожали теперь и троим юным авантюристам.

— Да уж не меньше недели. Сергей пришёл и всё мне рассказал. Он сразу понял, что вы на Зорина вышли через меня. Он так же сказал, что вы обязательно придёте ко мне ещё раз — захотите выяснить, с кем встречались в кафе. А спросить-то особо и не у кого. Только у Зорина или у меня. Но вряд ли вы стали бы обращаться к Зорину. Сергей был просто уверен, что вы придёте сюда, и попросил, чтобы я рассказала вам всю правду. Вы должны осознать, какая опасность вам грозит. Он имел в виду не только агентов Секретной Лаборатории!

— И что же нам делать? — спросил Саша в полной растерянности, столь не характерной для него.

— Чтобы обезопасить себя, — стала рассуждать Элла Вениаминовна, — вы хотите получить от Сергея документы на «Фаэтон».

— Да, — сказал Ваня. — Во всяком случае, хотели до недавнего времени. По-моему, не отстанут они от нас, пока не получат документы.

— А Сергей, в свою очередь, не хочет сообщать службе безопасности, что он жив, — продолжила Элла Вениаминовна. — Мечтает, чтобы вы вернули ему «Фаэтон». Как разрешить это противоречие?

— Пусть он нам вернёт документы, а мы отдадим их Секретной Лаборатории, — предложил Саша. — Так и они про Сергея не узнают, и мы отделаемся «лёгким испугом».

— Эх, — вздохнула Элла Вениаминовна. — Именно это я и предложила Сергею.

— И что же? — спросили ребята хором.

— А ничего. Он промолчал. Но я по глазам поняла, что он не принимает такого варианта. Наверно, продолжает надеяться на создание «анти-Фаэтона». Несмотря ни на что.

— И тогда наш прибор перестанет работать, — начал рассуждать Ваня. — У Секретной Лаборатории вся техника тоже выйдет из строя, диск со своей уникальной информацией Сергей уничтожит, бесценные сведения останутся только в его голове, и все будут вынуждены идти к нему на поклон. Вот тут он и обнародует, что на самом деле жив. Я правильно понимаю?

— Почти, — сказал Саша язвительно. — Только мы до этого счастливого момента не доживём. Нас раньше убьют.

— Да ну вас, ребята! — сказала Анюта, — я не верю, что все так мрачно.

— И правильно, — поддержала Элла Вениаминовна, — Ведь Сергей хочет с вами встретиться и обсудить положение дел. Возможно, вы вместе и придёте к правильному решению.

— Он опять будет сам звонить нам? — спросил Ваня.

— Лучше вы позвоните Зорину. Сергей сейчас там.

— Хорошо, — сказал Саша. — Можно воспользоваться вашим телефоном? Поверьте, я не пытаюсь сэкономить. Просто все наши мобильники скорее смогут засечь…

— А вы молодец, Александр, — ответила Элла Вениаминовна, — мне бы и в голову не пришло.

Саша вытащил мобильник, пролистал записную книжку и пошёл набирать номер на стареньком дисковом аппарате в соседней комнате.

— Ну? — с нетерпением выпалили Аня и Ваня, когда он вернулся за стол.

— Через три часа, то есть в одиннадцать Сергей будет ждать нас на Крымском мосту, — затем он обратился к Элле Вениаминовне: — Можно мы пока у вас посидим? К себе-то нам совсем нельзя.

— Понимаю, — добродушно кивнула хозяйка. — Располагайтесь как дома, устали, наверно. Поспите, а я вас разбужу, когда необходимо …

— Слушайте! — вдруг переполошилась Аня. — Обязательно надо позвонить родителям, что мы задержимся. Мои, например, сотрут меня в порошок, если не предупредить их. Они всегда очень переживают, когда я поздно возвращаюсь.

— Мои тоже переживают, — сказал Ваня.

— И мои, — поддакнул Саша. — Вообще-то мы их не видели больше пяти дней… А расстались только сегодня утром…

— Какой интересный парадокс получился, — усмехнулась Аня. — Ну, ладно! Я пошла звонить.

— Мы следующие, — сказали ребята.

Все три разговора были предельно лаконичны, и уже через десять минут они лежали, кто на диване, кто на креслах и спали как убитые.

А когда Элла Вениаминовна разбудила их, Аня вдруг сказала:

— Мне снился Китай. Всё так ярко, как наяву. Опять эта императрица…

— Про которую ты в Интернете читала? — решил уточнить Ваня. — Беда…

А Саша только молча пожал плечами.

Глава 5

ЦВЕТУЩАЯ ВЕТКА СЛИВЫ

…Ещё в 1644 году воинственные северные племена маньчжуров завоевали Китай и провозгласили императором одного из сыновей своего хана. С этого момента и начала править маньчжурская династия Цин, что в переводе означало «чистая», «светлая». Полное её название звучало ещё красивее — Да Цин, то есть «великая и чистая». Это был своего рода девиз правящей маньчжурской династии. По древней традиции все императоры назывались не собственными именами, а девизом правления. Как только император вступал на престол, уже никто не смел произносить и писать его прежнее имя. И вот, когда в 1644 году первый представитель маньчжурской династии взошёл на трон, он сразу издал соответствующий указ:

«…Я, получив одобрение Неба, и в соответствии с его волей, объявляю Небу, что взошёл на трон Империи, избрал для неё название Да Цин, а девиз моего правления Шуньчжи…».

Шуньчжи означало «благоприятное правление». С тех пор правитель Поднебесной и носил это имя. Последующие императоры тоже выбирали себе девиз правления. Так в 1851 году вступивший на престол И Чжу выбрал себе девиз правления Сяньфэн, что означало «всеобщее процветание».

Символом власти всех императоров династии Цин служил дракон — по-китайски «лун». На государственном гербе маньчжурских правителей изображали дракона с четырьмя лапами и пятью когтями на каждой лапе. Императора отождествляли с этим драконом и даже называли «император-дракон». Его лицо именовали «ликом дракона», глаза — «очами дракона», детей — «чадами дракона». Всё, чем пользовался император — одежда, посуда, украшения — обязательно носило печать дракона. И все стены во дворце пестрели его изображениями.

Так же династия Да Цин провозгласила свой царственный цвет — жёлтый. И никто, кроме императора и членов его семьи не смел носить одежду жёлтого цвета и пользоваться жёлтыми предметами обихода. А у императора жёлтым было всё: стены внутренних покоев, крыша дворца, паланкин, в котором он передвигался, стулья, обшитые соответствующим шёлком, занавески и даже фарфоровая посуда.

Со дня завоевания Китая северными племенами, все маньчжуры имели привилегированное положение в империи, а китайцы должны были подстраиваться под них. Новые правители ввели обязательное ношение косы — как знак подчинения маньчжурскому дому. Всё мужское население Поднебесной должно было с детства отращивать косу на затылке. Волосы вокруг обычно сбривали или стригли очень коротко.

Вся страна была разделена на восемнадцать провинций, которые в свою очередь делились на области, округа и уезды. Провинцией управлял губернатор, разумеется, маньчжур. Китайские чиновники могли претендовать лишь на второстепенные роли, получали ранг не выше четвёртого, хотя, в последнее время бывали исключения. Кроме того, чиновнику-китайцу не разрешалось пользоваться печатью. Ну, а все высшие государственные посты доставались, исключительно маньчжурам. Императорский двор состоял только из маньчжуров, за исключением евнухов, которые наоборот были только китайцами (маньчжуры не имели право оскопляться). Так же в императорском дворце можно было встретить служанок-китаянок, и некоторым из них даже удавалось стать наложницами императора. Но это было то самое исключение из общего правила, и довольно редкое. А вообще, даже наказания за всевозможные преступления — и те для маньчжуров были более гуманны. Кроме того, под страхом смерти маньчжуры не имели права вступать в брак с китайцами. Это считалось величайшим преступлением. Что и говорить, в то время маньчжурам в Китае приходилось куда лучше, чем китайцам, хотя, казалось бы, именно китайцы живут у себя дома.

В императорский гарем набирались только маньчжурки, не старше двадцати лет и знатного происхождения. Гарем «обновлялся» каждые три года, и к концу правления количество наложниц достигало почти тысячи.

Участь наложниц, не удостоенных внимания Сына Неба, была горька. В отдалённых уголках Запретного города, всеми забытые и покинутые, они вели образ жизни монашек. Лишь очень немногим удавалось заслужить внимание императора. Когда император умирал, наложницы не могли выйти замуж или возвратиться к своим родителям. Вот почему многие знатные маньчжуры неохотно отдавали своих дочерей в императорский гарем. Оставаясь дома, их дочери могли выйти замуж, иметь много детей и быть по-настоящему счастливыми.

Когда объявлялся набор наложниц, особенно заботливые отцы прятали своих дочерей или срочно выдавали их замуж. Вообще, знатные маньчжуры должны были добровольно вносить своих дочерей в списки претенденток для императорского гарема, но не все исполняли этот долг добросовестно. Зная об этом, евнухи рыскали по всему городу и высматривали достойных маньчжурок. По закону они имели право заходить в каждый дом и проверять, есть ли там молодая девушка.

И вот, весной 1852 года был обнародован указ, повелевавший маньчжурским девушкам прибыть во дворец. Самые достойные из них должны были занять место в императорском гареме Сяньфэна.

И Чжу, вступивший на престол под девизом Сяньфэн — «всеобщее процветание» — был четвёртым сыном императора Даогуана (в переводе «целенаправленное и блестящее»). В 1851 году Даогуан умер, оставив трон своему девятнадцатилетнему сыну. Женой И Чжу была Цыань. Это имя означало «милостивая и спокойная», и надо сказать, что оно очень подходило ей.

Выждав положенное время траура по усопшему императору, Сяньфэн объявил о наборе наложниц в свой гарем.

Мать Ланьэр, подумав хорошенько, решила направить свою дочь на «смотрины». В последнее время их семья очень нуждалась, у них даже не хватало денег платить прислуге.

«А вдруг моей дочери повезёт, и император приблизит её к себе? — думала она. — Даже если этого не случится, лучше жить взаперти в хороших условиях, чем бедствовать на свободе». Однако Ланьэр долго не соглашалась на предложение матери. Ей хотелось, как, впрочем, и всем девушкам, выйти замуж за красивого юношу, родить детей и жить в семье долго и счастливо. Тем более что совсем недавно, гуляя в Парке Безмятежности, она встретила…

Юноша сидел в маленькой беседке, увитой плющом, и что-то усердно записывал. Рядом на небольшом столике стояла маленькая чернильница и небольшой стаканчик с кистями. Погружённый в раздумье, он не заметил приближающуюся девушку. Ланьэр, не смея нарушить его покой, подошла к беседке потихоньку и оказалась за спиной юноши. Преисполненная любопытства, она заглянула сквозь тонко переплетённые прутья. Молодой человек, увлечённо писал, по-прежнему не замечая её. Ланьэр стала вглядываться в красиво выведенные иероглифы и успела прочесть не так много, но уже по первым строкам поняла: юноша пишет стихи.

Предо мной облака
Чистоты неземной.

К ним хотел бы хоть раз
Прикоснуться рукой 

Я хотел бы взлететь
Высоко-высоко,

Как мечты улететь
Далеко-далеко. 

Но вдруг ветер подул
И унёс облака, 

И исчезли мечты…
И так будет всегда?[4]

Ланьэр не успела пробежать по строкам дальше: юноша, почувствовал её присутствие и обернулся.

— Прекрасные стихи, — тихо произнесла девушка, щёки её зарделись румянцем.

Молодой человек, которого звали Лю Чанг, улыбнулся и отложил кисть.

— Я очень рад, что они понравились тебе, — сказал он и взглянул ей в глаза.

Ланьэр отвернулась.

— Я ещё не успел закончить, — продолжил Лю Чанг, не сводя с девушки глаз.

Ланьэр отломила ветку распустившейся сливы, и, вдохнув благоуханный аромат цветка, произнесла несколько смущённо:

— А ты мог бы написать стихи про цветущую сливу?

Юноша поднялся, обошёл беседку и, встав рядом, попросил у неё ветку сливы.

— Ты хочешь, чтобы я написал стихи именно об этой ветке, сорванной прекрасной незнакомкой?

Ланьэр не нашлась, что ответить, и совсем смутилась, краснея на глазах. Лю Чанг внимательно наблюдал за ней. Всё в этой девушке было гармонично-прекрасным: красивые чёрные брови, разбегающиеся, как два соболя; тёмные, как спелые вишни, глаза; алые, как сок граната, губы; стройное, гибкое, как ива, тело. Её роскошные чёрные волосы, собранные в изящную причёску и заколотые ажурными золотыми шпильками, были украшены бледно-розовой орхидеей, сделанной из тонких шёлковых лоскутков. В своём ярком весеннем наряде, расшитом цветами и с этой божественной орхидеей в волосах, она казалась неземной феей, явившейся из сада Вечной Весны.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Ланьэр.

— Красивое имя.

— А тебя как зовут?

— Лю Чанг или просто Чанг. А почему ты гуляешь здесь одна?

— Я люблю гулять одна, — ответила Ланьэр. — Здесь так чудесно, что не хочется ни с кем разговаривать, хочется просто бродить, любуясь совершенством природы.

— Я тоже люблю одиночество, — сказал юноша. — Хорошо думать, размышлять и писать стихи, когда ты один.

— А я тебе не помешала? — встревожилась Ланьэр.

— Нет, что ты! — поспешил он заверить её. — Наоборот! Я так рад встрече с тобой. Знаешь, что? Приходи завтра сюда же. Я напишу стихи про эту цветущую ветку сливы.

Ланьэр быстро взглянула в глаза юноше и тут же опустила взор.

— Хорошо, я приду, — она наградила его ещё одним совсем коротким взглядом и… убежала.

Придя домой, Ланьэр только и мечтала: вот бы поскорее наступило завтра! Она ничего не могла делать — всё валилось из рук. Мать, заметив это странное состояние, спросила:

— Уж не заболела ли ты, дочка?

— Нет, со мной всё хорошо, — ответила девушка и как-то странно улыбнулась.

Целую ночь Ланьэр не могла заснуть. Образ незнакомого юноши стоял у неё перед глазами. «Какой у него красивый голос, — вспоминала она. — Как он говорит, как смотрит! Этот взгляд — такой нежный и глубокий!». Она всё думала, думала и думала о нём… И даже не заметила, как наступил рассвет. Весенние лучи проникли в комнату, залив её своим золотистым сиянием. Сейчас Ланьэр казалось, что всё вокруг стало каким-то волшебным, необычным. Даже привычная мебель в комнате — и та как-то посвежела, а весенние цветы, умело подобранные в красивые букеты, казались особенно ароматными и яркими.

Наступившее утро тянулось безумно долго, словно время нарочно потекло медленнее. Ланьэр бесцельно прохаживалась по маленькому внутреннему дворику, и мысли её были далеко-далеко.

Наконец, солнце поднялось высоко над горизонтом. Ланьэр надела свой самый лучший наряд — ярко-красный халат с чудесной вышивкой: разноцветные шёлковые цветы были разбросаны по всей поверхности одежды, а между ними порхали ажурные бабочки, тоже вышитые шёлком. Яркими пятнами на халате красовались большие круговые узоры из пионов, гвоздик и бабочек, сплетённые в «бесконечный узел». Низ платья и широкие рукава были окаймлены разноцветным волновым узором. В довершение Ланьэр надела изящные башмачки на высоком каблуке, тоже расшитые шёлковыми цветами.

— Ты куда так разоделась? — спросила мать.

— Да так, — смутившись, ответила Ланьэр. — Решила прогуляться по парку.

Мать подозрительно посмотрела на дочь, но ничего не сказала.

Ланьэр вышла за ворота и быстро-быстро пошла в сторону парка Безмятежности. Она прошла Жемчужную улицу, свернула на Цветочную и вскоре вышла к воротам Изящного слога. За воротами открывался парк, где в удивительной тиши, стремясь к уединению, проводили время учёные и поэты. Здесь гармонично сочетались искусственные холмы вокруг прудов, яркие цветы и причудливые деревья с естественными изгибами стволов и ветвей. Созерцая красоту парка, люди обретали покой и отдыхали от городской суеты. Сладкозвучные цикады нежно трещали, как бы вторя вдохновенным поэтам, мысленно декламирующим стихи. Неожиданные детали, вроде каменных россыпей или скал, вдруг возникающих на пути, будили воображение. Большие клумбы, пестрящие разнообразными цветами, придавали парку особую прелесть и наполняли его чудными ароматами. И каждый цветок имел свой символический смысл. Пион считался царём цветов и символизировал весну, хризантема была символом долгой жизни, лотос — средоточием чистоты, а нарцисс — любимым новогодним цветком, в чьих нежных бутонах как бы таилось будущее счастье. Цветок зимней сливы, распускавшийся ранней весной, знаменовал собою обновление, а бамбук являлся неизменным символом верной дружбы и стойкости. Наконец, персик олицетворял бессмертие.

Учёные мужи слагали стихи о чудесной красоте мира, придавая каждой строчке особый, таинственный смысл. И нередко в парке проводились своего рода состязания. Мастера собирались в уединённом месте и упражнялись в искусстве «трёх совершенств». Один делал рисунок, другой сочинял к нему стихи, третий каллиграфически выписывал иероглифы.

Но не только ученые и поэты проводили здесь своё время. Приходили и самые обыкновенные жители столицы, чтобы предаться размышлениям, восстановить душевное равновесие или просто полюбоваться совершенством природы.

Ланьэр летела как на крыльях по дорожкам парка, причудливо извивающимся меж небольших рощ и зарослей бамбука, и вскоре оказалась у заветной беседки.

Лю Чанг ждал её, держа в руках цветущую ветку сливы и скрученный в трубочку лист бумаги. Ланьэр замедлила шаг и, ступая уже совсем тихо, вошла в беседку. Юноша поднялся ей навстречу и, подойдя совсем близко, ощутил дивный цветочный аромат. От юной красавицы просто веяло весной. Вся она словно светились изнутри, глаза мерцали загадочно, как звезды, а лёгкий румянец придавал её удивительному лицу сходство с нежнейшими лепестками орхидеи.

— Не хочешь ли ты прогуляться по парку? — спросил он.

Ланьэр кивнула и, выйдя из беседки, они направились к пруду. У самого водоёма, обрамлённого клумбами весенних цветов, девушка спросила:

— Ты написал стихи о сливе?

Юноша молча протянул ей лист, скрученный в трубочку.

— Давай присядем, — предложила Ланьэр.

Они опустились на красивую резную скамейку, и девушка развернула бумагу. Автор смущенно потупил взор, пальцы его нервно вертели цветущую ветку сливы. Ланьэр читала про себя:

Белоснежная зимняя слива
Здесь повсюду в садах расцвела. 

И как сон, неземное виденье,
В сад прекрасная фея вошла 

В своём ярком весеннем наряде,
Шелестя расписною парчой, 

Лёгкой поступью нежно ступая,
По траве, опьянённой весной. 

Своей бархатной нежною ручкой
Сорвала она ветку в саду. 

И как будто заплакав от боли,
Слива вздрогнула, чуя беду. 

Всколыхнулись цветочные тени,
Осыпая к ногам белизну.

Белый цвет, словно искорки снега,
Закружился в весеннем саду.[5]

Ланьэр свернула листок со стихами и посмотрела на юношу. Тот робко взглянул в её глаза и вдруг увидел в них слёзы.

— Почему ты плачешь?

— Эта ветка сливы для тебя… как живая… Зачем я сорвала её? — прошептала девушка.

Лю Чанг улыбнулся и нежно погладил её по руке.

— У тебя доброе и чуткое сердце. Ты… — он немного замялся, — ты прекрасна в своём великодушии.

Теперь Ланьэр смутилась, но не стала отворачиваться. Преодолев робость, прямо спросила:

— Можно я оставлю эти стихи себе?

— Конечно, — ответил он. — Если б не ты, вряд ли я смог бы их написать.

— А скажи, — спросила девушка, — ты много знаешь стихов?

— Много, — кивнул он.

— Почитай мне, пожалуйста, — попросила она. — Ну, например, твоего самого любимого поэта.

— Хорошо, — согласился он охотно. — Ты слышала о Цао Чжи, жившем много-много веков назад?

— Расскажи мне о нём, — уклончиво ответила Ланьэр.

И юноша начал рассказывать.

Цао Чжи родился в сто девяносто втором году и был четвёртым сыном полководца Цао Цао. Времена тогда были суровые. Некогда могущественная Ханьская империя, просуществовавшая больше четырёхсот лет, постепенно разваливалась под напором крестьянских восстаний. Самое крупное из них — восстание «жёлтых повязок» — по существу, решило судьбу империи. Наступил момент, когда уже ничто не могло спасти её. Она развалилась, а на руинах образовались три независимых царства: царство Вэй во главе с Цао Цао, царство Шу и царство У. Как это обычно бывает, все три государства постоянно воевали друг с другом, и поэт Цао Чжи, сын теперь уже царя Цао Цао был свидетелем этих войн.

Цао Чжи увлекался поэзией с детства. В десять лет он знал уже великое множество стихов и начал писать сам. Отец очень гордился своим сыном и даже хотел передать ему трон, но неожиданно умер и власть получил Цао Пи.

Старший брат ненавидел младшего, и не только за то, что отец хотел оставить тому престол, но и просто из зависти к его поэтическому таланту. Ненависть была столь велика, что распространилась и на друзей поэта. Цао Пи казнил их всех, впрочем, самого Цао Чжи не посмел, а надумал отправить в далёкую ссылку. Но перед этим император в присутствии всех придворных решил испытать талант поэта, тайно надеясь, что брат не сможет выполнить заданные условия. Он велел ему пройти семь шагов и за это время сложить стихи. Ослушание грозило страшной карой. Но Цао Чжи выполнил приказ и сложил свои знаменитые «Стихи за семь шагов».

Однако ссылка оказалась для поэта не лучше, чем смертная казнь. Согласно императорскому указу Цао Чжи не полагалось подолгу находиться ни в одной из провинций, он должен был всё время скитаться, совершая многотрудные переходы.

И всё же трудности не сломили Цао Чжи. В своих скитаниях он много думал о будущем Китая, мечтал об объединении, писал письма брату, а после его смерти — следующему императору, просил, чтобы его приняли в столице и выслушали. Но письма оставалось без ответа.

— Цао Чжи умер в сорок лет, — завершил свой рассказ Лю Чанг, — так и не встретившись с императором. Неудивительно, что почти все его стихи пронизаны грустью, тоской, печалью одиночества. Перед самой смертью он написал прекрасные стихи о бессмертии. Хочешь, я прочту их?

— Хочу, — ответила Ланьэр.

— Открылись мне
Небесные врата, 

Из перьев птиц
Я надеваю платье; 

Взнуздав дракона,
Мчусь я неспроста 

Туда, где ждут меня
Мои собратья. 

Я линчжи[6] рву
В восточной стороне, 

В краю бессмертных,
У границ Пэнлая[7]

Ты снадобье прими,
Сказали мне, 

И будешь вечно жить,
Не умирая.[8]

Ланьэр попросила Лю Чанга прочесть ещё какие-нибудь стихи Цао Чжи, и тот вдохновенно читал, позабыв обо всём на свете, видя перед собой только лицо юной красавицы. А она вслушивалась в тихий, волнующий голос и думала о том, что уже никогда не сможет позабыть его. Тонкая трепетная душа молодого человека вдруг раскрылась перед нею как ладонь, на которой, словно подарок, лежало его сердце. Подобными образами были полны стихи древнего поэта, смысл которых так глубоко понимал читавший их юноша, и Ланьэр, как зачарованная, не могла оторвать от него взгляда и всё слушала, слушала, не двигаясь, не решаясь вздохнуть, боясь, что вдруг неосторожно порвёт эту тончайшую душевную нить, неожиданно связавшую их так крепко. А он читал и читал ей стихи, пытаясь донести всё то, о чём думал, чем жил, чем дышал, и голос его очаровывал, манил, уносил в страну грёз и мечтаний…

Несколько раз юноша всё-таки прерывался и спрашивал, что думает Ланьэр по поводу того или иного стихотворения. Она начинала размышлять вслух со всей пылкостью и искренностью. И молодой человек иногда спорил с ней, но чаще соглашался…

Так сидели они долго-долго. Как будто само время остановилось, не решаясь спугнуть чарующий и неуловимый момент единения душ. Всё вокруг затихло, замерло, только нежный ветерок, запутавшийся в ветвях цветущей сливы, украдкой скользил по изумрудным листьям и плавно покачивал их в такт стихам. И словно откуда-то из далёкой, волшебной страны доносился ласковый, волнующий голос:

…В тёмном небе луна поднялась,
Встрепенулись цветочные тени 

И явилась любимая мне
Вместе с шелестом чутких растений…

Сколько же всё-таки времени прошло? Да разве это главное? Для них было важно лишь одно — они нашли друг друга.

Он предложил ей немного покататься на лодке. Ланьэр согласилась. Лёгкая лодочка кружила их по весеннему пруду; и широкие листья лотоса качались на воде; и гордые утки отплывали в сторону, лишь только завидев непрошеных гостей; а другие маленькие весёлые птички водили шумный хоровод над их головами.

Беседа влюблённых становилась всё более эмоциональной, и если над водной гладью вдруг раздавался звонкий девичий смех, даже деловитые утки встревожено взлетали и начинали кружиться над лодочкой вместе с остальными пернатыми.

А уж когда юноша Лю Чанг узнал, что Ланьэр любит петь, девушке пришлось продемонстрировать свой восхитительный голос. Из многих песен и оперных арий она выбрала одну, и юноша, замер, очарованный. Мелодичные звуки разливались над поверхностью воды, и даже птицы затихли, будто прислушиваясь к этому голосу, такому чистому, мягкому и дурманящему, словно весенний цветок.

Солнце клонилось к западу. Тени деревьев удлинились, цветы начали закрываться, как бы говоря влюблённым: пора, пора…

— Мы встретимся завтра? — с нетерпением спросил юноша.

— А ты хочешь, чтобы мы встретились? — кокетливо опустила глаза Ланьэр.

— Конечно! Давай опять в нашей беседке. Я принесу цитру и стану играть для тебя, а ты будешь петь.

— А я сделаю рисунок к твоим стихам о сливе, — улыбнулась Ланьэр.

— Я буду ждать тебя завтра, — прошептал юноша и взял её за руку. — Когда ты уйдёшь, я буду думать о тебе… и мечтать, — ещё тише добавил он.

Ланьэр смутилась вдруг и, высвободив руку, побежала прочь из парка.

Она бежала по узким улочкам города и прохладный вечерний ветер обдувал её раскрасневшиеся щёки. Она улыбалась и напевала что-то, и прохожие удивлённо оборачивались и спрашивали друг друга: «Почему она бежит и смеётся?» А Ланьэр не обращала внимания, она просто не видела никого. От избытка чувств ей хотелось бежать, бежать, бежать… и петь.

Дома она аккуратно разложила лист со стихами на небольшом столике, развела чернила и достала свои лучшие кисти. Самой толстой кисточкой размыла фон в уголке листа, а затем, взяв другую, тоненькую, принялась старательно вырисовывать каждую мельчайшую деталь.

На фоне горного пейзажа одиноко стояла цветущая слива, одна ветка у неё была надломлена, и землю вокруг усыпали маленькие белые соцветия.

Ланьэр посмотрела на свой рисунок, хотела ещё что-то добавить, но тут же подумала, что лишние детали только отвлекут внимание и нарушат гармонию пейзажа.

Она оставила рисунок сохнуть, а тем временем открыла небольшой сундучок, где лежали всевозможные лоскутки от старых нарядов. Выбрав самый красивый — из плотного синего шёлка, Ланьэр принялась мастерить мешочек для этого драгоценного свитка со стихами. Сидя у окна, она вышивала разноцветными шёлковыми нитками на синем фоне маленькую мифическую птицу Феникс, приносящую счастье. Вышивала долго и усердно. А когда совсем стемнело, продолжила вышивать при свечах и всё время тихо напевала какие-то песенки.

Младшая сестра, увидев старшую за работой, не преминула спросить:

— Для чего это?

— Я потом тебе расскажу, — загадочно улыбнулась Ланьэр. — Лучше иди спать, а то спугнёшь мою птицу счастья, — и звонко рассмеялась.

Полночи просидела она за работой, чтобы закончить именно сегодня, а назавтра показать результат юноше.

И вот ровно в полдень она снова отправилась в Парк Безмятежности. Душа её пела от счастья. А у заветной беседки юноша, держа в руках цитру, что-то тихо наигрывал и уже шёл ей навстречу.

— Целую ночь не мог заснуть, — тихо сообщил он, взяв её за руку. — Всё время думал о тебе… Знаешь, я принёс кое-что, — и он протянул письмо.

Ланьэр хотела развернуть его, но Лю Чанг попросил:

— Только не читай сейчас. Ладно? Лучше потом.

— А что там? — взволнованно спросила девушка.

— Это стихи… для тебя, — добавил он.

— Твои?

— Да, мои…

И щёки его зарделись румянцем.

— Хорошо, я прочту это дома, — сказала Ланьэр, садясь на скамейку. — Я тоже кое-что принесла…

И она протянула юноше синий шёлковый мешочек с вышитой на нём птицей Фениксом.

— Там, внутри свиток с твоими стихами, — объяснила она. — Я сделала к ним рисунок.

— А это ты сама вышивала?

— Сама, — опустила глаза Ланьэр.

— Очень, очень красиво, — сказал он. — Ты не только поёшь прекрасно. У тебя и руки золотые!

Ланьэр улыбнулась и покраснела. Они оба всё время краснели и улыбались. И это было так здорово!

Юноша развернул листок и долго смотрел на красивый пейзаж с одинокой сливой.

— Ты очень тонко чувствуешь настроение. Молодец! Это удивительно милый рисунок.

— Но я не отдам его тебе, — сказала Ланьэр с улыбкой. — Посмотрел — и хватит. Ведь ты подарил мне эти стихи.

— Конечно, я помню, — поспешил ответить он. — Ну, а ты помнишь, что обещала подарить мне?

Ланьэр удивлённо подняла брови. Юноша взял в руки маленькую цитру, прикоснулся к ней чуткими пальцами, и нежные, грустные звуки заполнили собою беседку, опутанную плющом, и казалось, будто его тонкие вьющиеся стебли звенят вместе со струнами.

— Ты обещала спеть, — сказал юноша, не прерывая игры.

Ланьэр рассмеялась счастливая, а потом запела, и её дивный голос разлетелся по всем уголкам сада…

Потом наступили сумерки, юноша проводил девушку до её улицы и как-то грустно, словно предчувствуя беду, спросил:

— А завтра ты придёшь?

— Почему ты вдруг опечалился? — спросила Ланьэр.

— Не знаю, — ответил он. — На душе неспокойно. Не обращай внимания. Просто мне не хочется отпускать тебя.

— Но мы же увидимся завтра, — рассмеялась Ланьэр.

— Ты только обязательно приходи, — с нажимом произнёс Лю Чанг и посмотрел ей в глаза. — Ты придёшь?

— Конечно, приду, — кивнула она и опустила глаза. — Мне тоже не хочется расставаться. Но ведь завтра будет уже завтра, — улыбнулась она. — Ночь пролетает так быстро… и утро тоже.

— Для меня это будет самая длинная ночь на свете, — сказал юноша.

— Для меня — тоже, — тихо прошептала Ланьэр.

Дома она сразу побежала в свою комнату. Хотелось побыстрее прочесть письмо. Но едва присела на стул, раздались шаги, и вошла мать. Девушка быстро спрятала письмо в широкий рукав и встала.

— Я хочу с тобой серьёзно поговорить, дочка. Садись, разговор будет долгий.

Ланьэр ещё никогда не видела свою мать такой серьёзной и озабоченной.

— Ты знаешь, что в императорский дворец набирают наложниц? — начала она.

— Да, я что-то слышала об этом, — ответила девушка.

— Так вот, сегодня к нам в дом приходили двое и спрашивали меня о дочерях.

Ланьэр испуганно взглянула на мать, ощутив холодок, пробежавший по телу.

— Я сказала, что у меня две дочери и одну из них я готова отправить на «смотрины» в императорский дворец.

Она сделала паузу и внимательно поглядела на Ланьэр. Та бледная, как полотно, сидела не шелохнувшись.

— Что с тобою? — обеспокоилась мать. — Уж не заболела ли?

— Нет, я не заболела, — тихо прошептала Ланьэр, и ей показалась, что это не она, а кто-то другой ответил на вопрос: голос, чужой и незнакомый, звучал как будто издалека.

— Я подумала, — продолжила меж тем мать, — что на «смотрины» должна пойти ты.

В голове Ланьэр эхом отозвалось: «Ты, ты, ты, ты…» Она смотрела на мать странными, пустыми глазами, и в голове стучало, как колокол: «Ты, ты, ты…»

— Эй, ты слышишь меня? — окликнула мать. — Да что с тобой?

Смысл слов доходил медленно. Ясно одно: она больше никогда не увидит того юношу.

— Нет! Нет! — закричала она так громко, что мать испугалась. — Я не могу! Не могу!!!

Ланьэр вскочила и выбежала во двор.

Там она горько плакала, закрыв лицо руками. Потом вдруг почувствовала, как чья-то рука мягко опустилась на её плечо, и обернулась.

— Дочка, — ласково произнесла мать, — не надо так убиваться. Ты сможешь жить во дворце, в настоящей роскоши! А мы как живём? Нет даже прислуги. Если ты попадёшь туда, а я уверена, что попадёшь, ты понравишься императору. Он приблизит тебя, даст для начала титул, ну, хотя бы шифу — младшей наложницы, и ты сможешь жить припеваючи, ни о чём не думать. Наконец, ты сможешь помогать всем нам, а ведь мы так нуждаемся!

— Но я не хочу во дворец, — опять заплакала Ланьэр. — Я не хочу быть даже драгоценной наложницей!

— Да ты что, дочка?! — удивилась мать. — Если ты станешь драгоценной наложницей, это будет великое счастье для нас. О таком мечтают все девушки. Ты будешь ходить в дорогих шёлковых одеждах, у тебя будет множество слуг, тебе будут подавать на обед сотни блюд, у тебя будет целая гора драгоценностей и тебе ничего — ничего! — не придётся делать. Но даже если ты не станешь драгоценной наложницей, а получишь лишь титул младшей наложницы или драгоценного человека, всё равно у тебя будет почти всё это. Ты не представляешь, какое счастье жить во дворце, ни о чём не заботясь!

— Я не хочу такого искусственного счастья! — выкрикнула Ланьэр. — Я хочу счастья земного, с любимым человеком!

— Послушай, дочка, — погладив её по голове, сказала мать, — если император полюбит тебя, никакое земное счастье не сможет сравниться с этим. А я уверена, что такую прекрасную девушку, как ты, он не оставит без внимания!

— Но почему, почему я должна идти во дворец? Не лучше ли послать мою младшую сестру? — слезы так и текли из глаз Ланьэр.

— Твоя младшая сестра Дафэн не так хороша, как ты. Она не сможет занять достойного места при дворе. И ведь ты сама знаешь: если император обойдёт девушку вниманием, ей будет очень тяжело. А ты у меня такая красавица, такая талантливая, такая умная!.. Император непременно заметит тебя. Ты многого добьёшься! Ну, не упрямься, лучше подумай хорошенько. Ты можешь спасти нас всех от нищеты.

— Всё равно, — упрямо повторила Ланьэр, — я всех вас очень люблю и хочу, чтобы мы жили хорошо, но я не пойду во дворец. Я не могу! Уж лучше я умру.

— Да ты что! — в сердцах закричала мать. — Думай, что говоришь! Если ты любишь нас, значит, не причинишь страданий.

— Это вы хотите причинить страдания мне! — ещё громче заплакала Ланьэр.

— Ладно, успокойся, — смягчилась мать. — Давай поговорим об этом завтра. Иди в дом. Я приготовила тебе хороший ужин… И вот ещё что. Завтра придут почтенные господа из дворца, чтобы посмотреть на тебя! Ты должна хорошо выглядеть, — и мать ушла в дом.

Ланьэр закрыла лицо руками. Она уже даже плакать не могла. Всё, участь её решена. Все мечты рухнули в одночасье…

Она сидела так долго-долго. Уже солнце скрылось за горизонт, и стали проглядывать звёзды, но для Ланьэр жизнь просто кончилась…

Когда на улице стало совсем темно, дверь тихо отворилась, на пороге стояла Дафэн.

— Сестрёнка, — позвала она, — иди в дом, уже поздно.

Ланьэр вздрогнула и, встав со своего места, медленно пошла. У себя в комнате она взяла со стола письмо юноши и дрожащими руками развернула бумажный лист. Сердце её бешено стучало, глаза наполнились слезами.

Ты, как дымки мираж,
Как волшебный цветок; 

Ты, как сказочный сон,
Как морской ветерок. 

Стан твой гибок, как ива,
А взгляд, как волна 

Захлестнул мою душу,
Надеждой пьяня. 

Белоснежной рукой
Ты срываешь цветок, 

И уже в волосах
Засверкал огонёк. 

Южным ветром хочу
На мгновение стать, 

Чтобы к милой прильнуть
И тихонько обнять. 

Заскользить в волосах,
Мягко тронув цветок, 

Пробежаться волной,
Не сорвав лепесток. 

И одежды шелка
Всколыхнуть… замереть… 

Прикоснуться к руке,
Снова в небо взлететь. 

Но вернуться опять,
Вновь вдохнуть аромат 

Золотого цветка,
Что в твоих волосах. 

Или, может быть, стать мне
Одной из ветвей, 

Чтоб коснуться одежды
Любимой моей. 

Или в небе ночном
Загореться звездой, 

И с вершины смотреть,
Любоваться тобой. 

Замерцать в глубине
Твоей нежной души, 

Отразиться в глазах
Мягким блеском звезды. 

Лёгкой прихотью ветра
Деревья шуршат,

И играет на солнце
Их дивный наряд. 

Трепет мысли заветной
Стихом зазвенел. 

Я мечтаю о счастье!
Его я воспел! 

Счастье, стой, не спеши!
Погоди уходить!

Ведь с любимою рядом
Мечтаю я быть![9]

Ланьэр горько плакала. Она читала и перечитывала стихи, написанные для неё, и слёзы всё капали и капали на аккуратно иероглифы, оставляя на них следы безутешного горя. Ей казалось, что вместе со слезами уходит сама её жизнь. Она чувствовала себя птицей, которой подрезали крылья. Она уже никогда не сможет летать, а будет лишь медленно угасать, тоскуя о небе.

«Для чего жить? — думала Ланьэр. — Я не хочу жить без своего любимого. Я никогда не смогу забыть его».

Прочтя в последний раз его стихи, она бережно свернула листок и убрала в тот же шёлковый мешочек, где лежало стихотворение о цветущей сливе. Ланьэр с тоскою посмотрела на птицу Феникса, и ей почудилось, что роскошные крылья счастья как-то поникли, а глаза потускнели, словно птица плакала вместе с нею и объясняла: её заветные мечты и надежды теперь никогда не осуществятся, и эта нежная любовь, так внезапно вспыхнувшая в сердце, зачахнет, как сорванный и брошенный на землю цветок.

Ланьэр подошла к кровати и легла, прижав заветные стихи к груди. Она пролежала всю ночь, не сомкнув глаз. Она знала, что больше не увидит любимого. Никогда. И эти стихи — единственное, что останется в память о нём, в память о её светлой и чистой любви.

Глава 6

ОПЯТЬ ТУДА, НЕ ЗНАЮ КУДА

Они вышли из метро на «Парке культуры» и сразу поняли, что страшно хотят есть. У Эллы Вениаминовны было как-то неудобно совершать опустошительный набег на холодильник, там ограничились чаем, а теперь в ближайшей круглосуточной палатке накупили хотдогов, сладких булок и кока-колы. Налетевший с реки влажный порывистый ветер был по-осеннему холодным и неприятно хлестал в лицо. Конечно, жевать на таком сквозняке не слишком аппетитно, причём было ясно, чем выше поднимешься на мост, тем ветер будет сильнее.

— Ну и местечко для встречи! — проворчал Иван.

— Место как раз неплохое, — объяснил Саша, пряча лицо в воротник и яростно кусая мягкую булку. — Здесь народу почти нет, особенно в такое время.

— Да, — согласился Ваня, запивая хотдог колой и жмурясь то ли от удовольствия, то ли от очередного порыва ветра. — Это тебе не стеклянный Киевский, по которому экскурсанты толпами бродят. Тут раздолье для самоубийц, — добавил он, мрачно хихикнув. — Встал на парапет — прыг! — и порядок. Никто не помешает.

Аня сердито ткнула его в бок.

— Ребята, мне не нравится ваш настрой, — возмутилась она. — У нас всё слишком серьезно, чтобы позволять себе подобные шуточки: когда смерть ходит рядом, о ней не говорят с такой небрежностью. Лучше подумайте, как будем уговаривать Сергея.

— А я уже придумал: давайте сдадим этого генетика агентам Секретной Лаборатории — и делу конец, — предложил Ваня то ли всерьёз, то ли не очень. — Пусть крокодилы жрут друг друга. А с нас тогда уже взятки гладки.

— Ты что, ку-ку?! — Аня покрутила пальцем у виска, она не принимала такого варианта даже в шутку. — Мы же сами затеяли всю эту возню с «Фаэтоном», а теперь — в кусты? И отдать на растерзание человека, который фактически подарил нам уникальную возможность путешествовать во времени?! Вань, ну ты хорош гусь, ничего не скажешь! Кто первый включил прибор, когда мы с Сашей просили этого не делать? Вот ты и отвечай за всё, а не спихивай на генетика.

— Да ладно тебе, — буркнул Ваня. — Пошутить нельзя?

— У тебя шутки идиотские, — насупилась Аня.

А Саша, шедший чуть впереди, остановился и, обернувшись к ним, строго произнёс:

— Шутить, и правда, нельзя, Вань, потому что просто не время. Генетик Борисов тоже за всё ответит. Ведь мы не похищали у него прибора. Мы подобрали ничей, брошенный им «Фаэтон» и ничего не обязаны никому возвращать. Но в этой истории всё очень непросто. И главное, этот Сергей Борисов… Он сумасшедший. Я помню его глаза. Да и все его поступки слишком далеки от нормальной логики. Сейчас мы должны учитывать это.

— Ты хочешь сказать, что он, например, попытается сбросить нас с моста? — испуганно спросила Аня, противореча самой себе, то есть явно накликивая беду.

— Пусть попробует, — усмехнулся Ваня, инстинктивно напрягаясь и оценивая свою спортивную форму.

— На самом деле, и такое не исключено, — пожал плечами Саша. — Одно вам скажу: всего не предусмотришь. И сейчас главное — не паниковать, не делать преждевременных выводов и готовиться быстро принимать решения по ситуации.

Они уже дошли до середины моста и в растерянности остановились.

— Будем ждать, — сказал Саша и, повернувшись к реке, стал смотреть на тёмную маслянистую воду.

Ваня, добровольно взявший на себя функции наблюдения и охраны, поглядывал то в сторону центрального входа в парк, то в противоположную, откуда они пришли.

Анюта достала монетку и бросила в Москву-реку.

— Это чтобы сюда вернуться? — спросил Ваня.

— Нет, — ответила девушка. — Это чтобы никогда больше не путешествовать во времени.

Ваня ухмыльнулся, но промолчал, а Саша решил помечтать:

— Знаете, чего мне сейчас хочется? Прийти домой, залезть в ванну, и чтобы, пока я там отмокаю, отец пожарил яичницу…Вы же знаете, как я люблю яичницу! У меня десятка полтора любимых рецептов, и я сам умею готовить, но у отца получается вкуснее. Потом я бы как следует выспался, а утром…

— А утром проснулся и начал писать мемуары, — смеясь, закончила Аня.

— А что? — улыбнулся Саша. — Неплохая идея.

— И у нас есть вещественные доказательства, — включился в разговор Ваня, — из которых получится отличный иллюстративный материал.

— Стойте! — осенило вдруг Сашу. — А почему мы не догадались привезти из прошлого фотографии? Ань, у тебя же телефон с камерой.

— Я пробовала, — виновато призналась Аня.

— И что?! — в один голос спросили ребята.

— Ничего не вышло. Там, в прошлом наши телефоны вообще не работают, как будто полностью обесточиваются. Я испугалась и не сказала вам про это.

— Чего испугалась? — не понял Ваня.

— Ну а вдруг из-за моих экспериментов мы не смогли бы вернуться, — предположила Аня.

— Какая чепуха! — возмутился Ваня.

— Не знаю, не знаю, — задумался Саша. — Казалось бы, чем отличается блок питания «Фаэтона» от аккумулятора в мобильнике, а видишь, как странно выходит… Всё очень не просто с этими перемещениями во времени.

— Кто у нас физик? — подколол Ваня. — Вот ты и разбирайся. А мы программисты — люди конкретные. Работает машина — пожалуйста, напишем для неё программу. Не работает — отнесём в ремонт, а сами возьмём другую. Короче, я понимаю так: те, кто программировал «Фаэтон», вписали туда запрет на фотографирование в прошлом. Ну и ладно. Зато из древности можно барахлишко тащить в наше время. Этим надо пользоваться поактивнее. Вот я, например, какой меч, приволок из средневековой Франции! Помните, что на нём написано? Я вам переводил.

— Помню, — ответила Аня с вызовом. — «В сражении те всего более подвергаются опасности, которые сильнее других одержимы страхом».

— Хорошо сказано, — оценил Саша. — И главное, актуально…

— Постойте, постойте! — вспомнил вдруг Ваня. — Но это же один из афоризмов Бернарда Шоу! Ну да, он так и сказал: «Опасность всегда угрожает тем, кто её боится».

— Ты хочешь сказать, — улыбнулся Саша, — что мы там не первые были в тринадцатом веке и надпись на мече сделали ещё какие-нибудь пришельцы из будущего?

— Да нет, скорей уж это Шоу пересказал древний афоризм.

— А я думаю, — резюмировала Аня, — что все эти гениальные мысли просто носятся в воздухе, и никто их не крадёт друг у друга.

— Ну а на той шкатулочке, которую подарил твой средневековый воздыхатель, тоже была написана какая-нибудь гениальная мысль? — Ваня как всегда не удержался и задал свой вопрос, ехидно прищурившись.

— Опять ты за своё, — вздохнула Анюта и показала Ване кулак. — В любом случае этот подарок не может быть приобщён к Сашкиным мемуарам, он слишком личный. Это память о несбывшемся счастье.

— О, как красиво! — съязвил Ваня и тут же выдал экспромт:

Эта память о несбывшемся счастье,

Как тоска по ушедшим навеки.

Моё сердце разорвано на части…

Граждане, помогите калеке!

— Дурак, — сказала Аня, впрочем, вполне беззлобно.

Иван посмотрел ей в глаза и проговорил с подчеркнутой назидательностью:

— Между прочим, в нашей эпохе тоже есть достойные представители мужской половины человечества.

Аня усмехнулась и спросила впрямую:

— Себя, что ли, имеешь в виду?

— Ну, например. Чем я хуже твоего средневекового рыцаря?

Аня даже растерялась от такой откровенности. Потом нашлась:

— У тебя характер вредный.

— У меня? — возмутился Ваня. — Да у меня самый лучший в мире характер!

— А кто всё время ко мне цепляется? — спросила девушка с весёлой улыбкой.

Она не обижалась сегодня, она не злилась! И Ваня был просто счастлив, и такое вдохновение накатило, казалось, он может непрерывно говорить стихами:

— Ну, это просто вредная привычка,

А всем известно, за окно её не бросишь.

Но в остальном я просто ангел, как обычно,

И стать архангелом могу, коль ты попросишь.

Я с недостатками в себе готов бороться,

Но их так мало, пусть останется хоть что-то,

Им оттенять достоинства придётся —

Вот, лишь такая у меня забота.

Понимаешь, — он всё-таки перешел на прозу, — без недостатков скучно. Ларошфуко, например, утверждал, что пороки входят в состав добродетелей, как яды в состав лекарств… Красиво сказано, правда?

— Правда, — согласилась девушка.

Она смотрела на Ваню удивленно и почти восторженно, словно впервые увидела его. Здесь, на мосту, на фоне ночного города, он вдруг стал каким-то совсем другим. Анюта в смущении поправила свои длинные русые волосы. Жест был абсолютно бессмысленным, потому что очередной порыв ветра тут же спутал их снова.

«Какая она сейчас красивая!» — думал Ваня.

«Какой он сегодня странный!» — думала Аня.

Лица их раскраснелись то ли от ветра, то ли совсем по другой причине…

— Эй! — окликнул их Саша. — Там какой-то человек идёт. Не генетик ли это?

Аня обернулась и несколько секунд вглядывалась в полумрак.

— Нет, — сообщила она, — этот бородатый и толстый.

А когда вновь посмотрела на Ивана, удивительная магия того неуловимо прекрасного момента уже растворилась. На смену хрупкому и мимолетному чувству пришло ощущение неловкости. И неловкость эту легче всего было спрятать за дежурной шуткой.

— Саш, ты не знаешь, что с ним? Меня настораживает чрезмерно галантное поведение этого гражданина.

— А ты не веришь, что он просто вступил на праведный путь?

— Ну, если так… — И она обратилась к Ване: — У тебя есть шанс стать достойным представителем мужской половины человечества.

Ваня широко улыбнулся:

— У меня есть много шансов,

Сам себе завидую!

Спел бы парочку романсов…

Опаньки! А вот и он. Ребята, внимание!

Так никто и не узнал, с чем будет срифмовано слово «завидую». Ваня был очень горд, что всё-таки именно ему довелось первым заметить генетика и предупредить друзей. Впрочем, никакой агрессивности Сергей Борисов не проявлял. Во всяком случае, пока.

— Добрый вечер, — тихо произнёс он. — Как я понял, Элла Вениаминовна, рассказала вам обо мне.

— Да, — подтвердил Саша.

— И что вы думаете делать? — пошёл в наступление Сергей.

Саша оказался не готов к такому прямому вопросу и лишь неуверенно пожал плечами.

— Если честно, мы ещё не решили, — сбивчиво начал объяснять Ваня. — Нам нужен диск с информацией, которой владеете только вы. Точнее, он нужен вашим бывшим коллегам, иначе они не отвяжутся от нас, а мы хотим, чтобы нас оставили в покое, потому что они, то есть мы…

Ваня окончательно запутался и замолчал.

— Как-то странно вы рассуждаете, — проговорил Сергей. — Присвоили себе чужой прибор, а теперь и документы на него требуете.

— А знаете, как это называется? — предпринял контратаку Ваня. — Вор у вора дубинку украл. Вы тоже вынесли «Фаэтон» из лаборатории не по приказу начальника.

— Но я работал над ним несколько лет, — невольно начал оправдываться Сергей вместо того, чтоб просто одернуть юного наглеца.

— Не только вы над ним работали, — Ваня решил развить свой успех.

— В любом случае у вас не было права распоряжаться «Фаэтоном», — тут же добавила Аня.

— Не говоря уже о том, что вы просто выкинули прибор на помойку, — добил генетика Саша.

— Стоп, ребятки, стоп! — совершенно затюканный Борисов схватился руками за голову, словно пытаясь закрыться от реальных ударов. — Я мог бы очень долго рассказывать о мотивах своих поступков. Но здесь не время и не место. Вы понимаете, что мы с вами просто не о том говорим.

— Давайте говорить о том, — согласился Саша. — Вернёмся к нашей проблеме. Вы знаете, что нужно делать?

— В самых общих чертах — да, — ответил Сергей. — Но, прежде всего, разрешите мне взглянуть на прибор. Всё ли с ним в порядке?

— Будьте уверены, — сказал Ваня, — ваш любимый прибор даже не чихнул ни разу, перемещаясь из холода в жару и обратно.

— Ценю ваше остроумие, и всё-таки, разрешите мне взглянуть на дисплей — слишком долго объяснять неспециалистам, что именно я хочу проверить. Или у вас нет с собой «Фаэтона»?

— Не давай ему — отнимет, — сказала Аня Саше на ухо таким громким шепотом, что можно было услышать на другой стороне моста.

— Не беспокойтесь, девушка, — вымученно улыбнулся Борисов. — Только из ваших рук. Поймите, наконец, для вас это ещё важнее, чем для меня. Если там слетели некоторые настройки, уже следующее путешествие в прошлое может стать последним. В смысле необратимым. Честное слово! И потом, вас же трое, а я один. Чего вы боитесь?

— Мы ничего не боимся, — ответила Аня. — И вообще, мы не собираемся никуда путешествовать.

— Не верю, — сказал Сергей.

— Ваша фамилия не Станиславский? — поинтересовался Ваня.

Борисов тяжко вздохнул, но он уже чувствовал, что понимание почти достигнуто. И не ошибся.

— Ладно, — произнёс Саша, — собственно, мы же встретились для того, чтобы действовать сообща. Если не уступить в самом начале, о чём можно договориться потом?

И он достал прибор. Иван поднял крышку, одновременно внимательно следя за каждым движением Сергея.

— Давайте так, — предложил Саша, — Вы трогаете либо клавиатуру, либо мышь, но только одной рукой. Вторую держите за спиной. Доверие доверием, но извините, всё это слишком серьезно…

— Я вас понимаю, я понимаю вас, — бормотал себе под нос Сергей, действительно проверяя какие-то настройки.

Ваня напряженно щурился, разглядывая нагромождение окошек, цифр, хитрых значков и силился вникнуть в смысл происходящего. Но всё-таки это был не компьютер, а прибор для перемещения во времени и загадочного оказывалось больше, чем понятного.

— Ну, всё в порядке? — спросил он, наконец, нетерпеливо.

— Да, — сказал Сергей. — Кажется, да.

— Что значит «кажется»?

— Я запустил тестовую программу. Чтобы получить окончательный ответ, потребуется некоторое время.

— Понятно, — кивнул Ваня.

— Сейчас не стоит выключать прибор.

— Я догадался, — сказал Ваня, — а долго ждать?

— Минут пять или шесть, думаю, не больше, — успокоил Борисов, поглядев на экран.

— Как раз успеем решить, как нам выбраться из сложившейся ситуации.

Сергей покосился на Ивана, пытаясь понять, шутит юноша или говорит всерьез. И как всегда, это было непросто.

— Мы, тут посоветовались, — продолжил Ваня, — и решили, что Ваша затея с блокирующим устройством — полная утопия. Лучше верните всё в лабораторию. Вы их всё равно не остановите — только себе и нам жизнь портите.

— А вот позвольте с вами не согласиться! — запальчиво начал Сергей. — Уж позвольте мне — на правах человека, который чуточку больше вашего разбирается в данном предмете. Я буду пытаться остановить этот процесс. Потому что я знаю, зачем. И знаю, как. И уверяю вас, это вполне реально. А главное, если этого не делать, они просто погубят мир. Да, я вынес «Фаэтон» наружу. И так же может вынести его любой другой. Потом каждый захочет изменить вселенную с пользой для себя. В итоге вселенная просто исчезнет. Вы это понимаете?

— Не понимаю и понимать не хочу, — сказала Аня. — Я не верю в эти киношные страшилки. Нас волнуют сейчас не глобальные проблемы, а наши собственные жизни. Из-за этих документов нас чуть не убили. Мы хотим, чтобы Вы вернули их, тогда можно и о судьбах мира поговорить.

— То есть вы хотите вернуть «Фаэтон» в Секретную Лабораторию? — констатировал Сергей.

— Вот именно, — ответили ребята хором.

— Только вместе с документами, — добавил Саша, — иначе смысла нет.

Сергей внимательно посмотрел на них.

— Глупость какая-то получается. Вас совершенно не волнует будущее цивилизации? А ваше собственное будущее?

— А чего такого нехорошего Вы видите в нашем будущем? — вкрадчиво поинтересовался Ваня.

— Ну, как вариант, уголовная ответственность за всё вами содеянное, — мягко проговорил Сергей. — Или простые внутренние разборки без суда и следствия. Я лучше знаю этих людей и смогу помочь вам, если мы будем действовать согласованно.

— Что Вы, собственно, предлагаете? — поинтересовался Ваня.

— Ну, для начала я предложил бы вместе отправиться в прошлое — только там у нас будет возможность спокойно поговорить.

— Нет, — сказала Аня, — это исключено.

— Ну, тогда я вам не завидую, — проговорил Сергей.

— Мы Вам — тоже, — отпарировал Ваня. — Мы будем вынуждены рассказать людям из Секретной Лаборатории о том, что Вы живы и документы у Вас.

Сергей погрустнел:

— Жаль, ребята, я думал, вы разумные люди. Вы на что вообще рассчитывали? Что я приду сюда с документами и вот так запросто отдам их?

— А почему бы и нет? — спросил Ваня. — Верните документы и мы окажем Вам встречную услугу — потребуем от руководства Секретной Лаборатории восстановить Вас в прежней должности. Я уверен, они пойдут на это.

Сергей нервно рассмеялся.

— Благодарю за заботу, это очень трогательно, но вы право же, ещё дети. Наивные дети. Вы не знаете этих людей. Я для них враг. А врагов не прощают, их уничтожают.

— И Вы предлагаете нам союз, — ухмыльнулся Ваня, — чтобы и нас вместе с вами уничтожили. Очень мило с вашей стороны. Спасибо.

— Вы ничего не поняли, друзья мои. Вы тоже для них враги. Уже давно. И ни я, ни вы изменить этого уже никак не сможем. Мы просто обречены выживать вместе. И чем быстрее вы это осознаете, тем лучше. Единственный выход — отправиться в прошлое и вернуться оттуда с готовым «анти-Фаэтоном». Вот тогда условия будем диктовать мы.

Ребята переглянулись. Саша выразительно поднял брови и округлил глаза: «Мол, я же говорил, он сумасшедший». Ваня покосился на экран, потом на часы.

— По-моему, там уже высветились результаты теста, — сказал он.

Сергей пригляделся к цифрам на дисплее, деловито пощелкал клавишами и вдруг присвистнул:

— Ох, и ни фига себя!

— Что такое? — всполошился Саша.

— Перерасход критического ресурса в системе общего контроля на шестьдесят восемь процентов, — объяснил Сергей.

— И что это значит? Говорите, быстро! — потребовал Ваня.

Но тот словно и не слышал его. Генетик внимательно смотрел куда-то за спины ребят. Все трое стремительно обернулись. Двое в одинаковых костюмах решительной походкой двигались вдоль парапета прямо к ним.

— И с другой стороны — тоже, — прошептал Ваня, ощущая, как страх сковывает все его движения.

Сомнений быть не могло: на случайных прохожих эти профессионалы походили не больше, чем ванты Крымского моста на детали конструктора «Лего». Третья, самая многочисленная «группа захвата» расположилась напротив — их разделяла теперь только проезжая часть, по которой проносились довольно редкие в этот час автомобили.

— Всё, — объявил Сергей, — вариантов у нас с вами не осталось.

И в тот же миг он резко выбросил вперёд левую руку, которую до этих пор честно держал за спиной. Ваня окаменевшими от страха пальцами вцепился в «Фаэтон», Саша по определению делал то же, так как с самого начала именно он держал в руках прибор. Ни тот, ни другой уже не понимали, какой смысл не отпускать от себя машину времени, а главное они не знали, что именно собирается делать генетик. Может быть, поэтому Сергей совершенно беспрепятственно схватил руку Анюты и быстро вдавил её палец в специальную выемку «Фаэтона».

Уже в следующую секунду капля Аниной крови инициировала анализатор прибора, а тот в свою очередь сканер и генератор, на экране возникла так хорошо знакомая им всем надпись:

«ХОТИТЕ ЛИ ВЫ ПОСЕТИТЬ СВОЮ ПРОШЛУЮ ЖИЗНЬ?»

И рядом два окошечка — «ДА» и «НЕТ»

Конечно, Аня почувствовала укол, конечно, она пыталась сопротивляться, но это было бесполезно. Сергей оказался тренированным человеком, возможно, со спецназовской выучкой, да и желание его отправиться в прошлое было просто неистовым, сметающим все на своём пути. Ваня успел подумать о том, что от анализа крови на ДНК до ответа «ДА», выбранного, разумеется, тоже Сергеем прошло невероятно мало времени — намного меньше, чем в предыдущих двух случаях, когда в прошлое отправлялись они сами, по собственной инициативе. «Вот, оказывается, какие настройки менял в приборе этот хитрец!»

Белый туман уже окутывал их, стремительно отделяя в очередной раз от привычного мира своей эпохи и бросая в далёкую неизвестность. «Живы остались, и слава богу», — утешил сам себя Ваня. «Куда теперь?» — с тоскою думал Саша, глядя на сотрудников Секретной Лаборатории, опасливо замерших на мосту в нескольких метрах от лихих путешественников во времени. Сергей мысленно праздновал свою победу, но понимал, что победа эта пиррова: ему ещё предстояло налаживать отношения с ребятами там — в далёком, чужом, враждебном мире. И только Аня уже знала, куда они отправляются. И может быть, именно ей было тяжелее всех в тот момент.

Глава 7

ФЕЯ РЕКИ ЛО

В начале лета 1852 года шестьдесят девушек из знатных маньчжурских семей предстали перед придирчивым взором матери императора Сяньфэна. Среди них была и Ланьэр.

Девушки медленно шли мимо трона, на котором сидела именно мать Сяньфэна. Право выбора наложниц по традиции предоставлялось ей. Сам же император наблюдал за происходящим со стороны.

Обычно, перед китайскими правителями полагалось стоять на коленях, но для девушек, набираемых в императорский гарем, делали исключение. В коленопреклонённых позах было бы трудно разглядеть их достоинства и недостатки.

Мать императора тщательно всматривалась в кандидаток. Наконец, когда последняя из них прошла мимо трона, вдовствующая императрица сделала знак главному евнуху и тот, быстро приблизившись, опустился на колени. Повелительница начала произносить имена, евнух подходил к каждой из названных и вручал небольшой нефритовый жезл — специальный символ, означавший, что девушку выбрали, отныне она — императорская наложница. Все осчастливленные такой честью трижды становились на колени и девять раз ударялись головой об пол.

Другие, кому нефритовых жезлов не вручили, утешались шёлковыми нарядами. Их либо назначали служанками во дворце, либо милостиво отпускали, но при этом налагали запрет: ни одна не имела права выходить замуж вплоть до двадцатилетнего возраста, да и потом должна была спрашивать соизволения на замужество у местных властей. И надо сказать, далеко не все это соизволение получали.

Итак, из шестидесяти претенденток лишь двадцать восемь получили нефритовые жезлы. Каждой даровали титул. Одним — «цзю бинь», то есть старшие наложницы, другим только «шифу» — младших наложниц.

Вообще, в гареме императора все девушки строго делились на ранги. Самой старшей была императрица или главная жена Сына Неба. Она носила титул «хуань хоу». Далее шли главные наложницы — «фу жень». Их могло быть не более четырёх, и они в свою очередь делились на ранги: драгоценная наложница — «гуйфэй», добродетельная — «шуфэй», нравственная — «дэфэй» и талантливая — «сяньфэй». Эти четыре главные наложницы стояли на первой, высшей ступени. И, конечно, самым почётным среди них был титул «драгоценной наложницы». Вторую ступень занимали девять старших наложниц — «цзю бинь». На третьей стояли двадцать семь младших наложниц — «шифу», которые делились на три ранга по девять человек в каждом. Дальше, шли уже не наложницы, а просто гаремные девушки — «юй ци». Их могло быть достаточно много, и они все тоже подразделялись на ранги. Самую последнюю ступень занимали дворцовые служанки «гун нюй». Они считались низшими существами во дворце. Эти могли быть и китаянками, и на более высокие титулы претендовать не смели.

Выборы, в которых участвовала Ланьэр, могли принести девушкам лишь титулы старших и младших наложниц. Императрица и главные наложницы не выбиралась, так как уже были у Сяньфэна. Впрочем, со временем всё могло перемениться. Император вправе был удостоить любую из девушек более высокого титула, вплоть до главной наложницы. Но как заслужить его внимание? Это было очень не просто.

Тысячи прекрасных женщин окружали Сына Неба, и каждая изо всех сил старалась понравиться ему, пускала в ход все известные средства обольщения. А нынешние фаворитки, пытаясь удержать императора при себе, шли на самые невероятные ухищрения. Замечая, что император обратил свой взор на другую, они при помощи евнухов, которых, естественно, подкупали, начинали буквально сживать со света новую пассию Сына Неба. Любыми способами ухитрялись они опорочить перед государем свою соперницу, и даже иногда, подкараулив её в укромном месте, жестоко избивали.

В общем, получить своё «место под солнцем» было очень и очень трудно. А для новенькой, только что попавшей в императорский гарем, где все «вакантные места» давно заняты и ревниво охраняются, это было трудно вдвойне.

Итак, Ланьэр вошла в число отобранных наложниц, правда, получила невысокий ранг. Все признавали, что она очень хороша собой, но среди кандидаток были и куда более яркие красавицы, поэтому юную Ланьэр зачислили в императорский гарем лишь младшей наложницей.

Как раз подошло время, когда императорский двор переезжал в летнюю резиденцию Юаньминьюань в двадцати километрах к северо-западу от центра Пекина, где император всегда проводил наиболее жаркие месяцы.

Ланьэр и с нею несколько служанок поместили в самый отдалённый павильон резиденции, куда почти никто из дворцовой челяди не заглядывал. А император находился во дворце, и путь до него от места, где жила Ланьэр, был не близок. Правда, иногда он выезжал в своём жёлтом паланкине в местечко под названием Павильон Воды и Чистого Цветения — это уже совсем рядом, — но никогда Сын Неба не заглядывал в уединённую обитель младшей наложницы Ланьэр. Не потому, что она ему не нравилась — просто он не помнил о ней. Окружённый сотнями красавиц, он наслаждался их любовью и даже не догадывался, что где-то в дальнем уголке Парка Радости и Света живёт ещё одна прекрасная девушка, тоже отобранная для него. Много их было, таких наложниц по всем уголкам летней резиденции!

Ланьэр сначала очень тосковала. Вся роскошь императорского дворца совсем не радовала её. Ни прекрасные наряды, которые она получила как наложница, ни дорогие украшения, ни изысканные блюда… Она всё никак не могла забыть своего юношу. Даже во сне с отчётливостью яви представал перед ней любимый образ Лю Чанга. Сердце её не желало привыкать к разлуке, и невысказанные слова, полные горечи, проливались слезами. Иногда часами сидела она в задумчивости возле маленького пруда и печально смотрела на диких гусей, мирно плавающих парами. Она завидовала им. Завидовала их свободе! Никто не распоряжался их жизнью, их выбором…

Когда же подступали сумерки, Ланьэр садилась у окна и смотрела на звёзды, пыталась вычитать на бескрайнем небосводе тайные знаки судьбы, подсказку себе и утешение. Она вглядывалась в эту чёрную бездну и думала: вроде всё как прежде, только звёзды кажутся такими одинокими и холодными, совсем другими, и радость созерцания исчезла куда-то, потому что сама она стала совсем другой…

«Прежней Ланьэр нет и никогда уже не будет, — однажды поняла она, и эта мысль, словно мгла, окутала её сердце. — Ничего не осталось от той счастливой жизни. И возврат в неё невозможен».

Впрочем, была одна вещь, соединявшая её с прошлым — изящная шкатулка, сделанная из лакированного дерева и украшенная перламутром, а в ней… С замиранием сердца Ланьэр доставала синий шёлковый мешочек, развязывала его, вынимала два свёрнутых листа бумаги со стихами, потом долго читала их, перечитывала и так же бережно убирала обратно…

Но время шло, и Ланьэр стала понимать, что жизнь её может пройти впустую. «Ради чего я пожертвовала своим счастьем? — спрашивала она себя. — Чтобы вот так и жить никем не замеченной и никому не нужной? Я должна быть сильной! Я должна получить взамен простого земного счастья, от которого меня заставили отказаться, нечто другое…» Такие мысли посещали её всё чаще, и всё больше она уверялась в их правоте.

И вот в одно прекрасное утро Ланьэр проснулась другим человеком. «Всё, — решила она, — я должна во что бы то ни стало привлечь внимание императора, сделать так, чтобы он полюбил меня. Сложно? Ещё бы! Ведь он пока даже не знает о моём существовании».

Ланьэр долго обдумывала план действий и вскоре пришла к мысли, что никто, кроме евнухов не сможет ей помочь. Перво-наперво, нужно было сделать так, чтобы император хотя бы увидел её. Но как этого добиться, если он даже не появляется в её тихом уединённом месте? «Надо уговорить евнухов, чтобы они пронесли паланкин императора мимо моего жилища, а дальше я уж постараюсь привлечь его внимание, — думала Ланьэр. — Но евнухов уговорить просто так не удастся. Надо их подкупить». Пришлось достать все деньги, скопленные за это время, ведь ей платили небольшое жалование. Зато уговоры получились недолгими. Евнухи обещали, что при удобном случае пронесут паланкин императора через то место, где она живёт.

Ланьэр серьёзно готовилась к встрече. Она украсила свой дом цветами, попросила служанок принести тушь, кисть и бумагу, чтобы упражняться в каллиграфии и рисовании. Она решила сделать красивые фонарики, разрисовать их цветами и развесить по всему дому и саду. И, конечно, она собиралась петь. У неё был действительно чудесный голос, этим стоило воспользоваться.

И вот настал долгожданный момент встречи с Сыном Неба. С самого утра к ней в дом пришёл один из евнухов, в обязанности которого входило сопровождать императора на прогулки. Он сообщил, что, возможно, сегодня она сможет увидеть Сяньфэна. «Будет очень жаркий день, — сказал евнух, — и я посоветую императору отдохнуть в роще у водоёма, что рядом с твоим домом. Мы пронесём паланкин мимо твоего жилища. Смотри, не упусти шанс!» Ланьэр поблагодарила евнуха и сказала, что если он выполнит обещанное, получит ещё денег. Тот усмехнулся и вышел. «Вряд ли у этой красотки что-то получится, — подумал он. — Вокруг императора вьётся столько прекрасных фей, одна другой лучше… Но всё-таки, надо дать ей шанс, а то ведь так и просидит здесь всю жизнь в одиночестве, ни разу не увидев Сына Неба».

Ланьэр с самого утра стала украшать сад. На шёлковых ленточках подвесила разноцветные фонарики из бумаги с цветами и птицами. Придирчивым взглядом осмотрела клумбу перед домом и осталась вполне довольна своим новым шедевром. Дело в том, что, заранее готовясь к встрече, она решила удивить Сына Неба: посадила цветы на клумбе таким образом, что получился иероглиф «счастье». Это было восхитительно — «счастье» из цветов, благоухающих дивным ароматом.

После осмотра своих владений, Ланьэр позвала служанку.

— Принеси мне самое лучшее платье, самые изысканные украшения и самые лучшие духи, — приказала она.

Служанка сразу поняла, что Ланьэр готовиться к чему-то очень важному, бросилась к большому сундуку, стоявшему в углу комнаты, и стала доставать яркие наряды. Не зная, какое платье больше понравится госпоже, она принесла несколько. Ланьэр выбрала ярко-красный халат, расшитый цветами. Затем служанка принесла белые чулки, красные шёлковые подвязки с узорами, синие шаровары и атласные туфли на высокой подошве; умастила тело госпожи цветочными духами, помогла одеться и занялась её причёской. С волосами Ланьэр она провозилась долго, но результат получился великолепный: золотые ажурные шпильки, усыпанные жемчугом, поддерживали сложную причёску, а живые душистые орхидеи, аккуратно приколотые к волосам, притягивали взгляд и очаровывали. Теперь оставалось только надеть украшения: нефритовый браслет, золотое ожерелье и несколько колец с жемчугом.

Как только всё было закончено, Ланьэр вышла во двор и выбрала красивое тенистое место недалеко от дома.

— Принеси сюда небольшую скамеечку, — приказала она служанке.

После недолгих приготовлений Ланьэр уселась в ожидании. Место было выбрано удачно: дорожка, по которой понесут паланкин, находилась чуть в стороне, так что император не сразу заметит её. Служанку она послала вперёд — предупредить, когда появится Сын Неба. Сама же села в пол-оборота — нарочно, чтобы не видеть приближающегося паланкина. Всё было продумано до мелочей. Как только служанка заметит жёлтое пятно в листве, тут же даст знак, и Ланьэр начнёт петь своим дивным голосом. Император не сразу увидит её, ведь место, где будет сидеть девушка, скрыто деревьями. Он будет слышать только её волшебный голос. Но Сяньфэн даже не догадается, что поют для него. А она будет петь, делая вид, что и впрямь это всё случайно.

«Пусть будет как в сказке, — думала Ланьэр. — Я превратила сад вокруг дома в красивое волшебное место. Особенно цветочную клумбу, — и она улыбнулась. — Таинственная невидимая певица, чей нежный голос разливается по всему саду… Эту певицу он обязательно захочет увидеть. И всё должно быть естественно. Я, как будто не знаю, что он проедет этой дорогой, просто пою в своём саду, не замечая ничего вокруг. Император не догадается, что всё это подстроено. Я стану для него таинственной феей!»

Ланьэр знала, что делала. Она видела, когда ещё только попала во дворец, как наложницы кокетничают с императором. Их ужимки были такими неестественными, показными, а Сын Неба не обращал на них внимания — он привык к этому.

«Со мной всё будет по-другому, — решила Ланьэр. — Зачем все эти глупые средства обольщения? Я сделаю так, что император попадёт в волшебную страну грёз и сам будет действующим лицом. Это ему наверняка понравится!»

Едва она начала обдумывать план действий, перед глазами всплыла картинка последней встречи с Лю Чангом. Гуляя по парку Безмятежности, он читал ей стихи Цао Чжи о фее реки Ло. Старинная легенда рассказывала про таинственную женщину Ми-фэй — дух реки Ло. Ми-фэй была настолько прекрасна, что если кому-нибудь хоть раз посчастливилось увидеть её, человек уже никогда не мог забыть дивного образа. Ланьэр помнила восторженные глаза юноши, когда он рассказывал о фее реки Ло, строки из поэмы он произносил просто с упоением:

… «Пойдём скорей! — сказал вознице я, —
Ты видишь, там, вдали?
Что за виденье дивное? Красавица какая?
Но, может, снится это мне?» 

… «Какая издали она?» — спросил возница.
— Она, как солнце ясное, светла,
Что в тонкой дымке утренней встаёт!
А если взглянешь на неё вблизи —
Свежо сверкает пламя красоты,
Как лотос из зелёной тени вод,
Где вся прохлада притаилась!
Гармония — вот истинный закон
Той красоты, что в небе зародилась.[10]

Ланьэр сразу поняла, что должна стать такой же таинственной феей для императора.

И вот, всё готово. Долгожданный день настал.

Ланьэр сидела на скамеечке в тени деревьев и с нетерпением ждала Сына Неба.

Прошло не так много времени, когда она увидела, как служанка машет руками. «Помогите мне, боги!» — прошептала Ланьэр, подняв глаза к небу, глубоко вздохнула и запела своим дивным голосом.

По извилистой дорожке восемь евнухов несли жёлтый паланкин императора Сяньфэна. Услышав мелодичные звуки, император сделал знак евнухам, чтобы те остановились. Евнухи замерли, ожидая дальнейших распоряжений. Сын Неба молчал, прислушиваясь к чудесному голосу.

— Кто это так красиво поёт? — спросил он главного евнуха.

Тот посмотрел вокруг, пожал плечами и ответил:

— Я никого не вижу.

Император удивлённо поднял брови и опять прислушался. Нежный звук песни завораживал и манил его.

— Эта таинственная певица где-то здесь, — через некоторое время произнёс он. — Опустите паланкин, я сам поищу обладательницу чудесного голоса.

Евнухи опустили паланкин. Император, ступив на землю, огляделся и заметил клумбу с цветами перед домом.

— Посмотри, — сказал он главному евнуху, — здесь выложено цветами слово «счастье». Какие умелые руки сделали это? Потрясающе! Я никогда не видел ничего подобного.

Затем, взглянув на цветные фонарики, развешанные на деревьях, восхищённо произнёс:

— Как красиво они разрисованы! Кто это сделал?

— Наверное, хозяйка этого дома, — предположил евнух.

— Какое чу?дное место! — восхитился император. — Почему вы не доложили мне о нём?

Главный евнух встал на колени и пролепетал:

— Да простит неразумного раба Десятитысячелетний господин, это место слишком далеко от ваших покоев.

Но император не обратил внимания на слова евнуха, он прислушивался к голосу, доносящемуся откуда-то из рощи. Таинственная певица исполняла уже другую песню, и её голос звучал всё так же прекрасно. Император замер, пленённый волшебными звуками.

— Стойте здесь! — приказал он евнухам. — Я сам найду её, — и направился в рощу.

Ланьэр краем глаза наблюдала за ним. Скрываясь в тени деревьев, она пела самые красивые песни, которые знала. Она старалась изо всех сил, ни на минуту не прерывая пения, боясь нарушить очарование созданной ею сказки.

Император, следуя голосу, углубился в рощу и, наконец, увидел девушку. Она сидела спиной к нему и, казалось, не замечала ничего вокруг. А только всё пела и пела так чудесно, что Сяньфэн не решался окликнуть её. Он стоял и слушал, и её неземной голос проникал в самое сердце, волновал, околдовывал, дурманил его.

«Божественная фея», — думал он.

Ланьэр закончила песню и уже хотела начать новую, но из рук её нечаянно упал цветок. Она наклонилась, чтобы поднять его, но вдруг увидела Сына Неба, сделала испуганное лицо и, низко опустив голову, бросилась на колени перед императором. Она трепетала то ли от радости, то ли от страха, ещё не до конца веря, что задуманное ею свершилось.

Сяньфэн подошёл к девушке, и та потихоньку взглянула на него, но тут же в страхе опять склонила голову.

— Как тебя зовут, — спросил император.

— Ваша рабыня Ланьэр, — робко ответила она.

— Ты хорошо поёшь.

Ланьэр ещё ниже опустила голову. Тщательно подбирая слова, она всё время помнила, что, общаясь с императором, не имеет права употреблять местоимение «я»:

— Ваша рабыня счастлива, что песня понравилась Десятитысячелетнему господину.

— Встань, — ласково произнёс император, — я хочу посмотреть на чудесную певицу.

Ланьэр встала. Её лицо загорелось румянцем, а глаза засветились. Она чувствовала себя странно. Ей казалось, что всё вокруг замерло. Так случается, когда перед грозой на миг затихает природа: ни ветерка, ни шелеста листьев, а между тем в воздухе ощущается напряжение, тревога, ожидание. Сейчас решалась её судьба, и сердце замерло, в предчувствии «приговора». Понравится ли она?

Сяньфэн внимательно рассматривал девушку. Его взгляд скользил по волосам, лицу, плечам…

«А она хорошенькая, — думал он. — Почему я раньше не видел её?.. И как славно она поёт! Интересно, сама ли она украсила свой сад?»

Ланьэр из-под опущенных ресниц напряжённо следила за Сыном Неба. Только сейчас она смогла как следует рассмотреть его. Он был молод и внешне приятен. И хотя чувствовалась в нём изнеженность и капризность, лицо выражало в первую очередь достоинство и спокойствие. Изысканная одежда подчёркивала его высочайшее положение.

На жёлтом халате императора — четыре вышитых золотых дракона: один на груди, другой на спине, ещё два — на плечах. Поверх халата — длинные бусы из жемчуга. На голове — маленькая круглая шапочка, украшенная тремя золотыми драконами, расположенными друг над другом. И на каждом драконе — по четыре жемчужины: три одинаковые и одна более крупная.

Ланьэр испытывала мучительную тревогу — минуты ожидания тянулись нескончаемо долго. Император молчал, изучая её надменным, горделивым взглядом. Ещё мгновение и она убежала бы: невозможно выдержать такое напряжение — словно огонь разливался внутри неё.

Наконец, Сяньфэн проговорил:

— Это ты посадила цветы так, что получился иероглиф «счастье».

— Да, — каким-то не своим голосом ответила Ланьэр.

— И ты разрисовала фонарики?

— Да, — ответила она, ещё не понимая, что её ждёт.

Сяньфэн неожиданно сделал шаг навстречу и оказался так близко, что Ланьэр почувствовала пряный аромат его волос. Голова у неё закружилась, а ноги стали ватными. Император взял из её рук цветок и, повертев в руках, произнёс:

— У тебя много талантов. Я хочу поговорить с тобой. Только давай пройдём в дом, здесь слишком жарко.

Сказав это, он повернулся и направился к своему паланкину.

Ланьэр была счастлива! Она просто не верила своему счастью. Всё как во сне.

— Пусть принесут в дом сладости и фрукты, — обратился Сяньфэн к главному евнуху. — Я буду отдыхать сегодня здесь.

Ланьэр буквально влетела в дом и приказала служанке подать чаю.

Император Сяньфэн провёл у своей младшей наложницы почти весь оставшийся день. А вечером, вернувшись во дворец, он вызвал главного евнуха.

— Эта девушка очень умна, талантлива и умеет развлекать интересной беседой. Я думаю, нынешний ранг слишком низок для неё. Повелеваю перевести её в старшие наложницы. И… — император улыбнулся, — завтра после обеда я буду отдыхать там же.

— Воля Десятитысячелетнего господина будет исполнена, — сказал евнух и, отбив девять земных поклонов, удалился.

Глава 8

КИТАЙ И ЗАМОРСКИЕ ВАРВАРЫ

Император каждый день навещал свою новую фаворитку. Он так привязался к ней, что не хотел расставаться ни на минуту. Ланьэр была горда и счастлива. Она великолепно играла роль сказочной феи, и Сяньфэн забыл о своих прежних увлечениях.

У Ланьэр появилось множество служанок и евнухов, которые исполняли любое её желание. Евнухи, служившие императору, и прежде не обращавшие на неё особого внимания, теперь толпились около наложницы, докладывали о каждом шаге Сына Неба и всячески угождали новой фаворитке. Она быстро привыкла командовать. Власть, вдруг обретённая, стала смыслом её жизни. Уже ничто не могло заставить Ланьэр отказаться от власти. И всё же возлюбленная императора испытывала тревогу, лучше других понимая призрачность своего величия. Она напрягала все силы, стараясь удержать то, что было даровано ей прихотью судьбы.

Да, положение наложницы не так прочно, как хотелось бы. Император мог в любой момент оставить прежнюю фаворитку и обратить свой взор на новую. Это очень беспокоило Ланьэр.

Дабы избежать участи покинутой возлюбленной, она решила пресекать все попытки других наложниц обольстить императора, и для этого развернула целую шпионскую сеть. В обязанности евнухов, прислуживающих ей, входила, в частности, и слежка за особо «ненадёжными» наложницами.

Как только какая-нибудь из них, попавшись на глаза императору, осмеливалась улыбнуться ему или пококетничать, об этом сразу становилось известно Ланьэр. Ну, а дальше… Дальше она расправлялась с соперницами беспощадно, не оставляя им ни малейшей надежды на внимание Сына Неба. Вплоть до того, что приказывала евнухам безжалостно избивать «нахальную обольстительницу» бамбуковыми палками, а сама смотрела на эти истязания и улыбалась, наслаждаясь властью и безнаказанностью. Конечно, это не относилось к наложницам более высокого ранга — их она не имела права тронуть. Но в пределах своего ранга и ниже могла действовать сколь угодно жестоко. Например, гаремных девушек по малейшему подозрению Ланьэр иногда просто забивали до смерти.

Император сначала не догадывался о жестокостях, чинимых его любимой наложницей, но даже потом, когда слухи об этом стали доходить и до него, не нашел в её поведении чего-то слишком предосудительного — так, нормальное проявление ревности. Видя, что все проделки Ланьэр сходят ей с рук, наложницы, евнухи и служанки стали побаиваться фаворитки. Девушки более низких рангов старались теперь избегать императора, чтобы, не дай бог, он не оказал им знаков внимания. А некоторые, на которых Ланьэр уже положила глаз, подкупали евнухов и бежали из дворца или даже совершали самоубийства.

Любимая наложница императора ревностно охраняла свою власть, стараясь стать по-настоящему незаменимой. Даже когда Сын Неба решал политические вопросы, она стремилась быть рядом. Ланьэр расспрашивала его о политике и порою давала весьма толковые советы, правда, с предельной осторожностью, не навязывая собственного мнения.

А надо сказать, что Сяньфэн не очень любил заниматься государственными делами. В отличие от своего отца императора Даогуана, он был слабым политиком, его больше интересовали женщины и развлечения. И когда Ланьэр стала проявлять интерес к делам государственным, он воспринял это спокойно. А императрицу Цыань, жену Сяньфэна, политика вообще не интересовала, она в эти дела не вмешивалась. Ну, приблизил к себе император старшую наложницу — ну, и ладно, значит, так надо.

Государственные чиновники замечали, как маленькая Ланьэр постепенно прибирает императора к рукам, но тоже ничего не предпринимали, потому что, в сущности, наложница не отрывала Сына Неба от государственных дел, а даже наоборот, всячески пыталась убедить его серьёзно заняться политикой. Знатные вельможи поначалу и предположить не могли, для чего это нужно Ланьэр. Но любимая наложница знала, что делает. Она хотела не только эфемерной любви Сына Неба, которая могла в любой момент растаять, она мечтала о большой, настоящей власти, планировала стать «правой рукой» императора в решении всех вопросов и руководить Поднебесной, как говорили, «из-за опущенной занавески».

С того момента, как Ланьэр всерьёз увлеклась политикой, император стал больше времени уделять государственным делам, чем весьма обрадовал своих министров. В стране начинались массовые беспорядки в огромных масштабах, и нужно было очень внимательно отнестись к этому.

Собственно, ещё при Даогуане в провинциях Южного Китая активно действовало тайное общество «Небо и земля», занимавшееся антиманьчжурской пропагандой. Оно призывало народ к свержению династии Цин, к установлению китайского правления и обрело немало сторонников. Антиправительственная пропаганда дала обильные всходы.

Хун Сюцюань, сын простого крестьянина, имевший склонность к наукам, был родом из тех мест, где общество «Небо и земля» вело активную деятельность. Шести лет его отдали в школу, и он успешно её закончил. Семья надеялась, что сын сдаст экзамены на учёную степень и получит чиновничий ранг. Однако ему не повезло. Юноша трагически переживал случившееся, и на почве нервного расстройства впал в горячку, сопровождавшуюся бредом и галлюцинациями. Во время болезни было ему видение — некий старец, сидя на троне, вручал ему меч, украшенный драгоценными камнями. Это видение юноша очень хорошо запомнил и, поправившись, решил разобраться в сути дела. Изучал священные книги, даже обратился к христианским трактатам. Некоторые из них были переведены на китайский. В результате Хун Сюцюань пришёл к выводу: явился ему христианский Бог Отец и направил на путь истинный, то есть избрал исполнителем Завета Божьего, а именно: освободить людей и основать на земле Царство Небесное. Конечно, Бог Отец для Хун Сюцюаня был ни кем иным, как «тянь-чжу» — Хозяином Неба и совмещался с привычным китайским представлением о Небесах.

Хун Сюцюань основал «Общество поклонения Небесному Владыке», которое быстро набирало силу. Новый лидер сплотил вокруг себя немало сторонников, и те готовы были идти на край света за своим вождём, имевшим весьма серьезные амбиции. Например, создать новое государство — Тайпин тяньго, что означало «Небесное государство великого благоденствия», и самому стать его правителем. Число участников тайпинского движения росло невиданными темпами. И в 1851 году было официально объявлено о начале восстания и образовании нового государства Тайпин тяньго. Конечно же, основной целью восставшие считали свержение маньчжурской династии.

Они создавали вооружённые отряды и с боями продвигались на север. Восстание приняло поистине грандиозные масштабы. В 1853 году, как раз в то время, когда Ланьэр только-только почувствовала вкус к власти, тайпины захватили Нанкин и сделали его столицей нового государства. Практически полстраны уже было под их контролем. Сложившаяся ситуация обеспокоила высоких государственных чиновников. Правительственные войска терпели поражение за поражением: в отличие от недавно созданной и хорошо организованной армии тайпинов, они держались на одном энтузиазме, а подготовка была слабой, вооружение — отвратительным, и вдобавок — полный развал в руководстве.

Былое могущество маньчжурской армии, или как её называли — восьмизнамённой цинской армии[11], завоевавшей Китай, Монголию, Тибет и другие территории, не внушало теперь никакого страха. Блестящее боевое прошлое осталось далеко позади. Некогда могущественная армия Поднебесной существовала как бы отдельно от тех, кого защищала. Правительство совсем не заботилось о своих солдатах. К примеру, ни о какой форме и речи не шло. Единственное, что отличало военного от простого крестьянина — это нашивка на спине и груди: большие круги с иероглифом «солдат». А в остальном — те же шаровары, свободная куртка и соломенные сандалии. Некоторые, правда, умудрялись доставать где-то сапоги. В общем, никто не думал ни об одежде, ни о гигиене — мылись солдаты не чаще раза в неделю, а то и раз в месяц. Казармы были маленькие, тесные и практически никогда не убирались. Каждый получал малюсенькое жалование, на которое должен был покупать себе еду и одежду. Поварами выступали по очереди. Денег, конечно, не хватало, и поэтому солдаты нахально брали всё из окрестных лавок, никому не платя. Тут надо пояснить, что военнослужащие в Китае без всяких ограничений расхаживали по городам и окрестным сёлам, так как в свободное от занятий время были предоставлены сами себе — никакого надзора со стороны офицеров.

Понятие «строевая подготовка» у китайцев вообще отсутствовало. Их никогда не учили маршировать и ходить строем. Некоторые вовсе не знали, где у них правая нога, а где левая. Китайские солдаты всегда ходили так, как им хочется. И всё же, для вступления в ряды китайского войска, нужно было сдать экзамен. Будущему солдату вменялось в обязанность легко управляться с мечом, щитом и луком, а так же показывать свою силу в подъёме тяжестей. И тут военные преуспели… Но, к их несчастью, прошли те времена, когда исход боя решался в рукопашной, а прекрасное владение мечом было основой для победы. Наступила эра огнестрельного оружия и новой тактики ведения боя, а китайская армия так и жила по старинке, хотя в её арсенале уже появились ружья.

Впрочем, и ружья они носили не как европейские солдаты, а так — на плече, как лопаты, совершенно не воинственно. Были они не у каждого солдата, и, как правило, очень плохого качества: некоторые стреляли не туда, иные вообще не стреляли. И всё это из-за продажных чиновников, готовых за взятки купить вместо ружей что угодно — хоть и впрямь простые лопаты. Короче, оружие считалось не самым главным для солдата, зато у каждого уважающего себя воина имелся веер. Его затыкали за воротник, чтобы не мешал при ходьбе, а в жаркую погоду, защищаясь от солнца, раскрывали и укрепляли над головой — обматывали косой ручку. Ещё китайский солдат непременно носил с собой бамбуковую трубку, которую закуривал в свободное время. И, конечно же, обязательным атрибутом был зонтик, спасающий от дождя. Без зонтика воин просто ронял свой авторитет в глазах толпы.

Когда китайские военные подразделения занимались передислокацией и путь их к новому месту назначения лежал через город или деревню, лавочники и прочие торговцы впадали в настоящую панику. Они спешно сворачивали лотки, закрывали магазинчики и убегали, ведь всем известно: китайский солдат вправе забрать бесплатно еду, одежду, вещи — всё, что необходимо. Если же солдатам негде было переночевать, они останавливались, как правило, в храмах — якобы под защитой богов. Правда, после их ухода, храм выглядел, словно хлев, и пахло там далеко не фимиамом. Солдаты под сводами храма ели, пили, курили, играли в карты, совершенно не смущаясь священных статуй. Это было в порядке вещей.

Словом, дисциплина в китайской армии практически отсутствовала. И трудно — ох, как трудно! — было воевать с более организованным врагом. Не спасало владение мечом и даже луком, так как противник избегал ближнего боя и норовил всё чаще применять огнестрельное оружие.

Воинская доблесть среди китайцев не пользовалась особым уважением. Если кто и отличался, то исключительно в целях продвижения по службе. Каждый солдат мечтал стать генералом, но при этом категорически не хотел жертвовать своей жизнью во имя Родины. Многие китайцы любили цитировать своего мудреца Менцзы: «Любящие войну заслуживают величайшего наказания. Человек, утверждающий, что он может собрать войско, и что он искусен в сражении — величайший преступник». Ну, и как можно с такими мыслями стать отважным солдатом? Иные командиры первыми убегали с поля боя, подавая пример солдатам. А ведь ход сражения зависел именно от боевого духа командного состава.

Тайпинский вождь Хун Сюцюань сразу понял, что одолеть врага можно только с помощью организованной, хорошо управляемой армии.

А маньчжурское правительство ещё десять лет назад должно было задуматься над проблемами армии и принять действенные меры. Ведь именно тогда китайские войска потерпели сокрушительное поражение в первой «опиумной» войне с англичанами. За десять лет можно было перевооружить и обучить своё войско, однако маньчжуры не сделали никаких выводов.

Первая «опиумная» война началась при императоре Даогуане в 1840 году, и причиной её стал именно опиум. Наркотик этот был известен в Китае ещё с VIII века, но использовался тогда лишь в медицине. Однако уже с XVIII века, с периода оккупации Тайваня голландцами, стало известно и о других свойствах опиума. К концу XVIII века он превратился в серьёзную общественную проблему. Именно опиум, как самый удобный и прибыльный товар, избрали англичане главным предметом своего экспорта в Китай.

Веками китайцы совершенно не стремились ни с кем торговать. Вели замкнутый образ жизни, старались не пускать к себе иностранных купцов. Многовековая изолированность привела к тому, что они вообще не принимали ничего иностранного. Мало ли что там предлагают заморские торговцы! Китайцы могут полностью обеспечить себя сами. Рынок Поднебесной империи не принимал ни английского сукна, ни даже индийского хлопка. А иностранцам очень хотелось торговать с Китаем. Но чем же их заинтересовать? Только опиумом.

В 1757 году английская Ост-Индская компания захватила в Индии районы, производящие опиум, и стала продавать его в Китай. В обмен на опиум английские купцы получали шёлк-сырец, чайный лист и серебро. Неподалеку от китайских берегов, в районе Гуанчжоу, они устроили плавучие склады, где и хранился опиум.

В самом Китае ввоз опиума неоднократно запрещался императорскими указами. Но указы не исполнялись. Во время правления Даогуана опиум курили уже более двух миллионов человек. Это было настоящим бедствием!

В 1838 году Даогуан собрал императорский совет и, наконец, всерьёз поднял острейшую проблему. Одни предлагали легализовать торговлю опиумом и таким образом увеличить доходы казны. Другие требовали положить конец распространению великого зла.

Император решился на жёсткие меры. Послал в провинцию Гуанчжоу генерал-губернатора Линь Цзесюя, отличившегося тем, что в своих провинциях Хунань и Хубэй он почти полностью искоренил употребление опиума. Линь Цзесюй был вызван ко двору и за двенадцать аудиенций сумел убедить императора в эффективности своих мер. В конце 1838 года он получил назначение в качестве особоуполномоченного от императорского двора в провинцию Гуандун — именно там, в районе Гуанчжоу были сосредоточены главные склады наркотика. Товар конфисковали и публично сожгли.

Однако все эти меры не разрядили ситуацию, а только ещё больше накалили её. Европейцы, понесшие колоссальные убытки, возмутились и преисполнились решимости взять реванш. В ноябре 1839 года произошло крупное столкновение между английскими военными судами и кораблями военно-морского флота Китая. Формально ни одна из сторон не объявляла о начале войны. Англичане требовали компенсации за убытки и разрешение торговать опиумом. Правительство Китая не уступало. Тогда в 1840 году английский флот, в состав которого входило двадцать боевых кораблей, направился в сторону Пекина. Несколько прибрежных городов были взяты очень быстро, а когда английские корабли подступили к Нанкину и начали готовиться к штурму, Пекинское руководство убедилось в бесполезности дальнейшего сопротивления. В 1842 году в Нанкине был подписан мирный договор. На его основании Великобритании уступили Гонконг, открыли пять китайских портов для торговли и ещё уплатили контрибуцию. Вопрос об опиуме не был затронут вообще. Торговлю им не узаконили, но продолжали вести на прежних основаниях. Таким образом, англичане получили то, к чему стремились — доступ на китайский рынок на выгодных для себя условиях. А китайцы потерпели полное фиаско.

Сразу после поражения китайских войск в первой «опиумной» войне были сделаны слабые попытки реорганизовать армию по европейскому образцу, но это не привело ни к каким результатам. И всё потому, что китайцы очень негативно относились ко всему иностранному и к самим иностранцам, называя их не иначе, как «варвары», «дикари» или «взбунтовавшиеся вассалы».

И вот через десять лет, прошедшие от конца первой «опиумной» войны, маньчжурское правительство вновь осознало несостоятельность своей армии. Войска не могли справиться даже с восставшими тайпинами.

1853 год для маньчжурского императора Сяньфэна выдался очень напряжённым. Практически весь бассейн реки Янцзы был охвачен восстанием. Тайпины захватили Нанкин и приближались к столице. Надо было что-то предпринимать. Правительственные войска терпели поражение за поражением, и даже некоторые солдаты переходили под знамёна тайпинов.

Чиновники докладывали Сяньфэню о тяжёлой ситуации, и тот пришёл в ярость, узнав, что маньчжурские полководцы проигрывают.

— Надо что-то предпринять, — жаловался он Ланьэр.

— Десятитысячелетний господин должен просто назначить новых генералов, более способных, — ответила наложница. — Лучше, чтобы они были уроженцами тех мест, где будут воевать. И ещё надо привлечь на нашу сторону могущественные китайские кланы. Им тоже, наверно, не по вкусу тайпинские вожди, которые отберут у них все богатства и приравняют к обычным простолюдинам. Тайпины хотят построить Царство с равными правами для всех. Богатым китайцам это совсем не нужно, — она немного подумала и продолжила: — А ведь среди китайской знати наверняка найдутся способные военачальники.

— Не думаю, что Государственный совет будет в восторге. Китаец, управляющий маньчжурскими войсками?! Немыслимо! Такого ещё не было, — император пожал плечами.

— Сын Неба вправе сам устанавливать законы, — сказала Ланьэр.

Сяньфэн улыбнулся. Ему понравилась эта мысль.

— Ещё можно попросить о помощи иностранцев, — продолжила Ланьэр. — У них сильные военные командиры и хорошее оружие.

Сяньфэн задумался.

— Да, может быть, это и неплохой шаг, — через некоторое время проговорил он. — Они согласятся, потому что тайпины, придя к власти, наверняка отберут у них Гонконг, который мы отдали по договору 1842 года, и не разрешат торговать во многих портовых городах.

Такие разговоры вёл император со своей наложницей, посвящая её во все государственные дела и, надо сказать, всякий раз оставался вполне доволен её советами.

Через некоторое время с разрешения маньчжурского правительства могущественными китайскими кланами была создана армия ополченцев под командованием китайских военачальников. Руководил этой армией Цзэн Гофань, весьма способный и талантливый китаец. Он отличался особой жестокостью и считал, что чем больше будет убито бунтовщиков, тем лучше. Его армия называлась «Хунаньские молодцы». Дальше, император обратился за помощью к иностранцам, и те направили к нему генерала Гордона, который так всё организовал и так обучил китайских солдат, что воинство под его командованием получило громкое имя — «Вечно побеждающая армия».

После всех этих мероприятий, тайпины начали сдавать позиции. «Вечно побеждающая армия» Гордона и армия «Хунаньских молодцов» Цзэна Гофаня одерживали победу за победой, в результате восстание было подавлено.

Ланьэр осталась очень довольна тем, что император позволяет ей принимать участие в решении государственных вопросов и даже просит у неё совета. Но Сын Неба почему-то всё не давал ей высшего титула — «драгоценной наложницы». И это по-настоящему беспокоило её. Был только один способ получить титул и закрепиться у власти окончательно — родить от императора ребёнка. Дело в том, что у императрици Цыань не могло быть детей, а император Сяньфэн очень хотел иметь наследника.

И вот то, чего так хотела Ланьэр, сбылось. В 1856 году у неё родился сын — Цзайчунь. Сяньфэн был счастлив. Не меньше была счастлива и Ланьэр. Сын Неба, наконец-то, присвоил ей титул «драгоценной наложницы», и она, приобрела особое положение во дворце — положение матери будущего императора. Правда, младенцем она совсем не занималась — для этого существовало множество нянек и кормилиц.

Ланьэр жила в Западном дворце Запретного города. Восточный дворец, более почётный, занимала законная жена Сяньфэна — императрица Цыань. Конечно, Ланьэр предпочла бы жить в восточном дворце, но пока её устраивали и западные апартаменты, тем более что влияния на императора у неё было значительно больше, чем у Цыань. А соответственно и власти во дворце становилось всё больше. Она активно занималась государственными делами, Сяньфэн не препятствовал этому — наоборот, почти полностью доверился своей драгоценной наложнице. Министры, видя такое положение вещей, шли с докладами к Ланьэр, и та подписывала бумаги или накладывала резолюции. А Сяньфэн только ставил императорскую печать на указах. Некоторые знатные князья и министры начали проявлять недовольство этим. Особенно воинственно был настроен министр по налогам Су Шунь, очень хитрый и талантливый чиновник. Так же недолюбливал наложницу и князь Гун, брат Сяньфэна. Су Шунь и Гун были весьма дальновидными политиками.

Су Шунь, всё-таки склонный к консерватизму, выступал за постепенные реформы, в то время как Гун являлся сторонником самых активных действий. И всё же оба прекрасно понимали, что государство, в том виде, в каком оно было, очень скоро ожидает крах. Стране требовались реформы, особенно в области образования и военного дела. Не менее важно было налаживать дипломатические отношения с иностранными державами, по мощи превосходившими Китай.

Однако Ланьэр была против реформ, а к иностранцам относилась очень негативно. Она постоянно внушала императору не предпринимать никаких попыток сближения с варварами и ратовала за то, чтобы Китай оставался закрытой державой. Но, по сути дела, это было уже нереально. Су Шунь и Гун отлично всё понимали. Иностранцы, несмотря на сопротивление, «вползли» в Китай и развернули активную деятельность, выгнать их из страны не представлялось возможным. Свою силу и превосходство они уже показали в первой «опиумной» войне — зачем же опять ссориться с «заморскими варварами»?

Тем не менее, драгоценная наложница никак не хотела, чтобы император налаживал отношения с иностранными державами.

— Они не знают наших церемоний! Им не ведома учтивость! Они все нервные и бестактные. Разговаривают громко, двигаются резко и суетливо. Если наш народ начнёт перенимать их поведение, будет просто ужасно! — спорила она с князем Гуном, — И потом, иностранцы так отвратительно коверкают китайский язык — единственный универсальный язык, достойный изучения! А как они танцуют? Эти омерзительные ужимки! А наряды их женщин? Платья без рукавов, с открытой шеей! А как они общаются друг с другом? Мне рассказывали, что они целуются при встрече! Это же верх неприличия! А их врачи! Пичкать своих больных какими-то гадкими пилюлями! Говорят, эти пилюли они делают из глаз китайских детей… И ещё: они так кичатся своими изобретениями, а ведь на самом деле всем обязаны нашим учёным. Все открытия, которые они якобы совершили, сделаны с помощью наших мудрецов, додумавшихся до них ещё тогда, когда иноземцы были дикарями. Наши учёные дали им семена, из которых выросла их наука. И мы должны признать себя их учениками?! Это недопустимо!..

Ланьэр совершенно не желала перемен, хотя и была не прочь воспользоваться услугами «заморских варваров», например, для подавления восстаний.

А Князь Гун наоборот упрямо пытался подвигнуть Сяньфэна на реформы и говорил о необходимости сближения с другими государствами.

— Их послы настаивают на аудиенции у вашего величества, — говорил он, обращаясь к Сяньфэню, — но не хотят выполнять ритуал «коу-тоу»[12] перед Сыном Неба. Иностранцы считают это унизительным для себя, говорят, что у своих правителей не совершают челобитных. Может, стоит пойти им на уступки и назначить только три низких поклона без коленопреклонения?

Ритуал «коу-тоу» был извечным камнем преткновения между послами и правительством Поднебесной. Дело в том, что император Китая считал себя владыкой всего мира и соответственно к другим государствам относился как к вассальным княжествам. «Я, — говорил он о себе, — почтительно получив на то соизволение неба, правлю как государь китайцами и иноземцами». Принятый в Китае дипломатический этикет являлся поистине унизительным для гостей. Послов заставляли отбивать земные поклоны, стоя на коленях и ударяясь лбом об пол, не только перед императором, но и перед входом во дворец и даже перед пустым троном. Если послы отказывались, их не допускали к императору, а то и вовсе выгоняли из страны. Всё это мешало установлению нормальных дипломатических отношений.

Например, в 1809 году русский царь направил в Китай посольство во главе с графом Головкиным. Китайские представители остановили его в Монголии и предложили Головкину отрепетировать, как он будет себя вести перед Сыном Неба. К стене комнаты прикрепили табличку с именем императора, и русский посол должен был приближаться к ней на четвереньках, а на его спину, на специальной подушечке следовало положить верительную грамоту от русского царя. Головкин, естественно, отказался от унизительного ритуала. Тогда китайские представители вернули русскому посланнику все привезённые им подарки и запретили въезжать в Пекин.

Ланьэр, присутствуя при разговоре императора Сяньфэна и князя Гуна о «коу-тоу», искренне возмутилась:

— Да как эти заморские варвары смеют требовать нарушения наших традиций? А что, если глядя на них, и наши придворные вздумают не выполнять положенного этикета! Почему мы должны идти на уступки? Ведь это они живут здесь и торгуют на нашей земле!

— Но их сила велика, — возразил князь Гун. — Они не такие уж и варвары, как принято считать. Если вспомнить войну 1842 года, когда мы заплатили им огромную контрибуцию и отдали Гонконг, станет ясно, что их надо опасаться. Лучше не вступать с ними в конфликт.

Но император Сяньфэн больше слушал свою драгоценную наложницу. И результат такой политики не заставил себя ждать.

В 1856 году, когда война с тайпинами была в самом разгаре, а счастливая Ланьэр наслаждалась своей новой ролью, разгорелся второй конфликт с иностранными государствами. Неумелая политика Китая привела к печальным последствиям. Первая «опиумная» война получила своё продолжение.

Поводом для обострения послужил инцидент с британским судном «Эрроу». Китайская патрульная служба арестовала двенадцать моряков, обвинив их в пиратстве. Англичане выступили с протестом, настаивали на неприкосновенности флага и всего, что находится под ним. Китайцы упорно не желали ничего гарантировать, и тогда английский адмирал перешёл к активным действиям. Началась новая необъявленная война, получившее название второй «опиумной». Англичане захватывали прибрежные форты, китайцы сжигали фактории иностранных купцов, грабили их. Следом произошло несколько убийств английских солдат и даже попытка отравления целого гарнизона мышьяком, подмешанным в хлеб. Маньчжурское правительство не предпринимало никаких действий, чтобы остановить насилие.

Начав военные действия против Поднебесной, англичане заручились поддержкой других европейских стран. Главным союзником стала Франция. Предлогом для её участия в войне послужило убийство французского миссионера в провинции Гуанси. Дипломаты пытались всеми способами «достучаться» до властей, чтобы прекратить нападения на иностранных граждан, но маньчжурское правительство будто не слышало их. Местные власти также не предпринимали никаких действий и вообще, заняв уклончивую позицию, тянули время. В результате, иностранцы, видя, что переговоры невозможны, начали захватывать форты и города.

Вот когда маньчжурское правительство, наконец-то осознало серьёзность угрозы, и в 1858 году всё же решилось на переговоры. Иностранцы выдвинули очень жёсткие требования: открытие для международной торговли ещё одиннадцати портовых городов; получение права на свободное перемещение по Китаю и свободную миссионерскую деятельность; выплата контрибуции Англии и Франции; и последнее требование: узаконить ввоз опиума. Заодно и другие государства, державшие нейтралитет в этой войне, выдвинули свои требования. Так, США запросили тех же прав, что и Англия с Францией, за исключением контрибуции, а Россия затронула очень важный для себя вопрос территориального разграничения на Дальнем Востоке.

Споры между китайцами и русскими об огромных территориях в бассейне Амура велись давно. Генерал-губернатор Восточной Сибири граф Николай Муравьёв, воспользовавшись моментом, начал вести переговоры с китайской стороной и добился согласия на то, что граница пройдёт по Амуру, причём земли по левому берегу реки будут принадлежать России, а по правому — Китаю. Уссурийский же край оставили в совместном владении впредь до решения этого вопроса.

Китайское правительство вроде и согласилось на все требования иностранных держав, заключив соглашения, да только подписать их должен был в Пекине император Сяньфэн. Представители китайской стороны требовали прибытия делегаций в столицу исключительно по суше и в сопровождении незначительного эскорта. Однако европейцы, зная коварство китайцев, всё же отправились на переговоры с внушительной эскадрой. И оказались правы: китайцы, воспользовавшись небольшим перерывом в войне, укрепили города близ Пекина и подтянули туда войска. В планах маньчжурского правительства было не допустить ратификации соглашений. Иностранцев встретили мощным артиллерийским огнём. Десант, высаженный недалеко от Пекина, был разгромлен, несколько кораблей потопили. Западным державам пришлось отступить. Но они не собирались сдаваться — наоборот, решили подготовить широкомасштабную акцию.

Летом 1860 года англо-французские войска без особых предупреждений двинулись к Пекину. Эскадра насчитывала более семидесяти боевых судов. Китайцы потерпели сокрушительное поражение, и маньчжурское правительство опять вступило в переговоры. Представлял его князь Гун. Но едва начавшийся мирный процесс был снова прерван арестом части иностранной делегации, причём некоторые из арестованных впоследствии скончались в китайской тюрьме от пыток или не вынеся тяжёлых условий. Европейцы были крайне возмущены арестом парламентариев. Мало того, пришло известие, что император вместе с государственным советом бежал из столицы в Жэхэ, что в двухстах пятидесяти километрах к северо-востоку от Пекина. И наконец, перед самым отъездом Сяньфэн обнародовал указ, предписывающий истреблять «заморских варваров»: за голову каждого иностранца назначалась крупная сумма денег. Эта беспрецедентная акция вызвала бурю гнева у европейцев. И тут уже сухопутные англо-французские войска двинулись к столице. На их пути в двадцати километрах от Пекина стоял Императорский летний дворец. Желая отомстить китайцам за вероломный действия, главнокомандующий европейцев отдал приказ о разграблении. В результате Летний дворец, содержавший несметные сокровища, был разрушен почти до основания.

Подступив к Пекину, «иноземные варвары» выдвинули требования о выдаче пленных и немедленной сдаче города, иначе грозили штурмом и разрушением. Всем в столице было известно, что 1 октября в 12 часов дня иноземцы начнут атаковать, если городские ворота не будут открыты. Власти решили открыть ворота. Однако англичане и французы были так раздражены вероломным захватом парламентариев, что хотели уничтожить и дворцы Запретного города, так же, как летнюю резиденцию. Они выдвинули князю Гуну ультиматум, в котором требовали удовлетворения за убийства пленных и уплаты контрибуции. Обстановка накалилась до предела и если бы русский посланник генерал Игнатьев не поспешил предотвратить столкновение, Запретный город просто стёрли бы с лица земли. Игнатьев выступил в роли посредника между воюющими сторонами и мастерски провёл переговоры в русском подворье, где жили миссионеры из России. Из всех иностранцев только они и оставались в Пекине во время этих событий, остальные покинули город, боясь расправы.

Китайские сановники во главе с князем Гуном явились в русское подворье, чтобы выслушать советы и наставления генерала Игнатьева.

Итак, теперь пекинскому правительству уже ничего не оставалось — только подписать договор, по которому китайская сторона выплатила огромную контрибуцию и узаконила ввоз опиума, причём пошлину на него сделали значительно меньше, чем на китайский чай и шёлк, ввозимые в Англию. К тому же китайская сторона разрешила пребывание послов иностранных держав в Пекине, уступила часть территорий англичанам, открыла одиннадцать портовых городов для торговли, возвратила собственность христианских церквей, разрешила миссионерство, дала китайцам право эмигрировать, которого жители Поднебесной никогда до этого не имели. Надо сказать, что Игнатьев проявил себя, как дипломат высочайшего класса. Китайские сановники называли его спасителем отечества и вообще всячески старались выразить свою благодарность. Конечно, русский генерал воспользовался этим, и в результате после ухода из столицы иностранных войск был заключён тот самый дополнительный русско-китайский договор по поводу Амурского и Уссурийского краёв. Граница с Китаем прошла по китайскому берегу Амура, что более чем удовлетворило русское правительство.

Сразу после вывода иностранных войск из Пекина, императорский двор не спешил покинуть Жэхэ. Сяньфэн был болен, а в 1861 году умер, вернее, «обрушился подобно горе». Лишь о простом человеке говорили «умер». О министрах и сановниках — «пришли к концу», о других чиновниках — «оставили почётные места», а император мог лишь «обрушиться подобно горе».

Перед смертью он назначил регентский совет из восьми человек во главе с Су Шунем, который должен был править Поднебесной, пока наследник не достигнет совершеннолетия. А будущему императору на тот момент ещё не исполнилось и шести лет. Во время церемонии возведения Цзайчуня на престол ему был присвоен девиз правления Тунчжи, что означало «совместное правление».

Знаменитый указ о даровании самоубийства своей драгоценной наложнице Сяньфэн передал на хранение непосредственно жене — императрице Цыань. Кто его надоумил написать этот указ, осталось загадкой. Возможно, он сам принял такое решение…

Ланьэр, узнав об указе, пришла в неописуемую ярость. Утешало её одно: всё-таки указ находится у Цыань. «Она не воспользуется им, — думала драгоценная наложница, — потому что я нужна ей. Ведь Су Шунь может захватить власть и сместить моего сына, он вполне способен на это, и тогда неизвестно, что ждёт Цыань. Скорее всего, Су Шунь избавится от неё… и от меня, конечно, тоже. Так что противостоять Су Шуню могу только я. Нет, он не отнимет у меня власти! Уж я об этом позабочусь».

Глава 9

ВСЁ ПОД КОНТРОЛЕМ?

По экрану большого ЖК-монитора бежали всё более частые цветные полосы. Они дрожали, ширились, переплетались и в итоге абсолютно закрыли собою изображение. Начальник Секретной Лаборатории Роман Рафаэлевич Каюмов нахмурился и отодвинул в сторону бесполезную теперь мышь. Он бы решил, что это какой-то новомодный вирус, если б его компьютер не находился в одной сети со всеми «Фаэтонами». В том числе и с самым первым, который сейчас, как кошка у Киплинга, гулял где-то сам по себе. Подобный эффект, условно названный «виртуальные хронопомехи», уже наблюдался несколько раз, однако с такою силой — впервые.

«Как жаль, что Андрей Звонков теперь не с нами, — с тоской подумал Рафаэлич о своём старом друге — недавно уволившемся из Лаборатории физике. — Ведь именно он занимался всякими побочными эффектами в виртуальной реальности».

«Впрочем, что значит, не с нами? — Одёрнул сам себя начальник лаборатории. — Он же не умер, в конце концов!»

Каюмов набрал мобильный номер Андрея.

— Привет, — сказал он, как будто они расстались вчера. — Хочу с тобой посоветоваться.

— Привет. Всегда рад помочь. Машину новую решил покупать или разводиться надумал? — Звонков был настроен игриво.

— Дурацкие шутки, Андрей. Мне нужен твой совет по работе. Очень серьезный совет.

Повисла пауза.

— И вот так, в открытом эфире ты собираешься это всё обсуждать?

— Андрей, ты тоже заболел шпиономанией? Я прекрасно знаю все службы, которые могут писать наши с тобой разговоры, и буду долго смеяться, если они что-нибудь поймут в них.

— Ну, хорошо. Что случилось? — посерьёзнел Звонков.

— Помехи в локальной сети вышли практически на максимум.

— Так, а сколько «летчиков» одновременно «в воздухе»?

— Да в том-то и дело, что всего один! Правда, их там четверо. Расстояние небольшое — чуть больше века. И, главное — это наша самая первая машина…

— Всё, не объясняй, достаточно, — перебил Звонков. — Вы с ума сошли! Там же перерасход критического ресурса в системе общего контроля процентов на семьдесят. Больше двух третей в любом случае.

— И чем это может грозить? — спросил Каюмов, чувствуя, как нехороший холодок крадётся у него по спине.

— Н-ну… для этой машины — последняя гастроль, — приговорил Звонков. — Хотя, конечно, если перенастроить блок дефлекторного…

— Погоди! Они смогут вернуться?

— Не знаю, кто такие «они», но вернутся, обязательно вернутся, не дергайся! Только больше на этом «Фаэтоне» никуда не летайте.

— Понял, спасибо, Андрей! Я потом тебе перезвоню.

Рафаэлич разорвал связь и одной кнопкой вызвал начальника службы безопасности генерала Круглова.

Тот вошел так быстро, словно стоял за дверью. Или просто показалось, потому что задумался? Вид у генерала был странный. Нет, никто не требовал от сотрудников носить военную форму или парадный костюм, но всё-таки, как говорится, положение обязывает. А тут темная рубашка без галстука, халат зеленый, как у хирурга, а в руках почему-то паяльник и кусок провода — ни дать, ни взять, электрик до пенсии дорабатывает.

Однако спрашивать о всякой ерунде было некогда, и Каюмов задал другой вопрос:

— Николай, узнай-ка у Игната, за сколько он домчит отсюда до Крымского моста?

Круглов глянул на часы и, подумав ровно секунду, ответил:

— Ночью? За десять минут. И спрашивать нечего. Но там полно наших людей, Рафаэлич, всё под контролем. Они доставят их сюда как только, так сразу.

— Ты не понял, — стал объяснять Каюмов. — Я хочу сам поехать на Крымский мост.

— А-а-а, — удивился Круглов, — ну… в таком случае… — он замялся.

— Поехали, — решительно вставая, сказал Каюмов.

— Что, и я тоже? Вот в таком виде?

— Да, — кивнул Рафаэлич с совершенно серьезным лицом. Лучше в таком, чем с опозданием. И позвони своим орлам, чтобы ждали нас.

Уже в машине, Круглов спросил:

— Рафаэлич, я давно догадывался, что ты над этими ребятишками какие-то эксперименты ставишь, а если они последний этап не выдержат?

— В каком смысле? — не понял Каюмов.

— Ну, вернётся сейчас вместо них в белом облачке один наш доблестный генетик или вообще непонятно кто и что?

— Типун тебе на язык!

— Извини, не прав, — осекся Круглов. — Ну, а если всё в порядке?

— Тогда обещаю, ты будешь первым свидетелем наших исторических переговоров, — улыбнулся Рафаэлич.

Глава 10

ВЕЛИКАЯ ИМПЕРАТРИЦА

После смерти императора Сяньфэна, императрица Цыань получила титул Великой императрицы, а вот драгоценной наложнице этот титул не полагался. Но всё же не прошло и дня после кончины императора, как Ланьэр стала Великой императрицей и сменила своё имя на Цыси. И уже Цыси сообщила всем, будто император Сяньфэн лично издал указ о том, что после его смерти драгоценная наложница Ланьэр должна носить титул Великой императрицы, так как является матерью наследника. На самом деле этот указ она написала собственноручно, а потом просто ненадолго завладела печатью императора.

Но даже получив титул, Ланьэр, точнее, теперь Цыси всё равно оставалась на ступеньку ниже Цыань. По этикету она должна была каждое утро приходить к Цыань и желать ей доброго утра, что ужасно раздражало Цыси. Но она ничего не могла с этим поделать. Единственный путь к возвышению — это власть.

Став Великой Императрицей, Цыси мечтала только о власти, ведь сам по себе титул права на власть не давал. Почётный титул — и всё. Его всегда получали жёны покойных императоров. Владыкой оставался император или (при не достигшем совершеннолетия наследнике) регентский совет из знатных сановников. По маньчжурским законам женщина не могла править Империей.

Вот только Цыси это совершенно не смущало.

«Что такое титул, если ты не имеешь власти? — думала Цыси. — Я должна править!»

А реально правил регентский совет во главе с Су Шунем. Обе императрицы оказались не у дел. Правда, Цыань, в отличие от Цыси, совсем не стремилась к власти, просто боялась Су Шуня, который обладал огромной силой при дворе. Он сплотил вокруг себя всех родственников, назначив их на ответственные посты. Того и гляди, мог случиться государственный переворот. Цыси понимала это и спешила воспользоваться ситуацией.

— Су Шунь становится опасным, — объясняла она Цыань. — Он захватил власть при дворе, и думаю, готовит переворот. Наверняка он задумал сместить моего сына с престола.

— Да, — согласилась Цыань. — Он ведёт себя, как хозяин Поднебесной и совершенно не оказывает нам должного почтения.

— Су Шунь под любыми предлогами пытается задержать нас в Жэхэ, а сам, как Владыка Поднебесной, обосновался в Запретном городе. Мы даже не знаем, что происходит в стране. Все сановники идут с докладами к нему.

— Может, попросить совета у князей Гуна и Чуня? — предложила Цыань.

— Очень хорошая мысль! — обрадовалась Цыси. Она сама хотела склонить к этому Цыань. — Нужно послать кого-нибудь из надёжных евнухов и передать князьям, чтобы они, не мешкая, приехали к нам.

Цыси всё делала с дальним прицелом. Под предлогом грозящего переворота она просто намеревалась убрать регентский совет, как таковой, и хотела сама стать регентшей при малолетнем наследнике. Правда, по закону, матери не могли быть регентшами. Но Цыси и этот закон не устраивал.

Разговаривая с князьями Гуном и Чунем, она открытым текстом предложила убрать Су Шуня, чтобы защитить права малолетнего императора Тунчжи. В этот раз князь Гун выступил на её стороне: смещение Су Шуня было ему на руку. Су Шунь, фактически узурпировавший власть, мешал не только Цыси. Так что план переворота был разработан до мелочей. Только действовать следовало осторожно, дабы не спугнуть всесильного регента.

Чтобы въехать в Запретный город без всяких подозрений, императрицы и князья выбрали подходящий момент — день похорон императора Сяньфэна. Весь двор отправился в столицу, сопровождая гроб с прахом покойного. Князья Гун и Чунь охраняли процессию вместе с вооружённым отрядом. А прибыв в столицу, императрицы сразу приказали арестовать Су Шуня и весь регентский совет, объявив, что те хотели сместить законного императора Туньчжи с трона. В результате, Су Шунь был обезглавлен, а остальным членам совета даровали самоубийство.

После всех этих событий Цыань и Цыси уже, как полноправные хозяйки, обосновались в Запретном городе.

Теперь Цыси оставалось лишь получить право на регентство. Конечно, она добилась и этого — вопреки закону. Впрочем, такое же право получила и Цыань.

Да, две Великие императрицы-регентши — Цыси и Цыань правили Поднебесной. И всё же мечта драгоценной наложницы осуществилась. Очень многие решения она могла принимать совершенно самостоятельно, пока её сыну Тунчжи не исполнится восемнадцать. А это случится ещё нескоро…

В двадцать шесть лет Цыси наконец-то почувствовала себя счастливой. Власть её была практически неограниченна. Уже не надо было править «из-за опущенной занавески». Она официально владела государственной печатью и от имени малолетнего императора подписывала бумаги, издавала указы, казнила и миловала по своему усмотрению. Высшие чиновники спешили к ней с докладами и, зная властолюбивый характер Великой Императрицы, очень боялись её прогневать. Цыси окружали более тысячи евнухов и около пяти тысяч служанок, исполнявших любое её желание. Придворные буквально трепетали перед ней. А льстивый евнух Ань Дэхай, любимец Цыси, стал называть императрицу «Старой Буддой» или «почтенным предком» и это очень нравилось ей. Она любила, когда к ней обращались с наивысшим почтением или желали десять тысяч лет жизни, как императорам.

Во всевозможной, просто невероятной роскоши Цыси не хотела знать меры. Особенно это было заметно в день её рождения, который с каждым годом отмечался всё более пышно. Праздник длился по нескольку недель. Придворные и чиновники несли ей дорогие подарки, и она внимательно разглядывала каждый предмет. Если подарок оказывался, по её мнению, не слишком достойным, она брала дарителя на заметку и при удобном случае могла либо понизить его в ранге, либо вообще сослать в дальнюю провинцию. Всем подаркам императрица вела счёт и даже завела для этого специальную книгу, куда главный евнух записывал, когда, кем и как был преподнесён тот или иной подарок.

В комнате, соседствующей со спальней, лежали украшения Цыси. Три стены от пола до потолка были заставлены полками, на которых стояло немыслимое число пронумерованных коробок, покрытых чёрным лаком. В них и хранились всевозможные драгоценности, которые любила носить императрица, причём каждое изделие, будь то заколка для волос или браслет, подходило только к определённому наряду. Например, в коробке номер тридцать пять хранилась заколка в виде аиста, сделанного из жемчуга и обрамленного серебром. Её Цыси прикалывала к волосам, только когда надевала халат цвета морской волны, расшитый белыми аистами и украшенный жемчугом и нефритом. Поверх халата непременно надевалась короткая розовая безрукавка, тоже расцвеченная вышитыми аистами. И обязательно в дополнении к наряду Цыси выбирала носовой платок и туфли всё с теми же аистами. Она была очень щепетильна в этом вопросе…

Коробок с драгоценностями насчитывалось около трёх тысяч только в одной комнате. В другой, которую бессменно охраняли евнухи, их было ещё больше.

Императрица Цыси очень любила спектакли. Согласно обычаю, первого и пятнадцатого числа каждого месяца во дворце устраивались театральные представления. А в честь дня рождения спектакли шли по нескольку дней подряд. В Павильоне Радостных Звуков была сооружена открытая сцена, состоявшая из трёх ярусов. На каждом актёры, — разумеется, все мужчины — играли одну и ту же пьесу совершенно синхронно. Театральному искусству учились и евнухи, самые талантливые входили в состав дворцовой труппы. Практически все пьесы во дворце являлись операми. У Цыси был прекрасный голос, она с детства любила петь и знала множество арий, поэтому, тонко чувствовала малейшую фальшь или ошибку в исполнении, и в таких случаях крайне раздражалась, останавливала спектакль и отчитывала актёров.

Покой императрицы охраняло огромное число евнухов и служанок. Цыси очень боялась покушений и заговоров, и возле её спальни бессменно дежурила вооружённая охрана. Все, кто прислуживал ей, обязательно следили друг за другом. Например, когда молоденькие служанки массировали императрице ноги перед сном, другие, сидя тут же, наблюдали за ними, чтобы, не дай бог, те не причинили вреда. За наблюдающими служанками следили евнухи, за евнухами — фрейлины… И все вместе ужасно боялись её гнева, ведь за малейшую провинность грозило наказание.

Если причёсывающая служанка неосторожным движением вырывала волосок из её головы, Цыси приказывала евнухам бить негодницу бамбуковыми палками. Кстати, у Великой императрицы для подобных целей существовал специальный мешок, где хранились бамбуковые палки любых размеров. Этот мешок всегда и повсюду носили за императрицей евнухи. Цыси была очень жестока к слугам. Избиение по любому поводу — обычное дело. Причём если провинившегося били недостаточно сильно, она приказывала дать палку избитому, и слуги менялись местами … Так могло продолжаться до бесконечности, пока оба не падали окровавленные на пол.

Избиение было не единственным средством наказания. Доходило и до ужасных пыток с отрезанием частей тела, и до экспериментов с различными ядами. В комнате у Цыси имелся специальный ящичек с множеством пузырьков и коробочек, содержащих смертоносные порошки, пилюли и жидкости. Ей доставляло огромное удовольствие наблюдать, как действует та или иная отрава.

Придя к власти, Цыси в полной мере наслаждалась своим величием, могуществом, вседозволенностью. Сановники и слуги оказывали ей наивысшее почтение, строго соблюдая все церемонии. Например, подавая чай, евнухи принимали совершенно определённую позу: двумя руками подняв чашку на уровень своей правой брови, медленно подходили к императрице, вставали на колени и только тогда протягивали чашку. При этом, если чай вдруг оказывался слишком горячим или, наоборот, остывшим, Цыси гневно кричала на евнуха или приказывала избить его палками.

Чтобы не допустить заговора и держать всех в повиновении, хитрая императрица натравливала чиновников друг на друга. А чтобы быть в курсе событий, происходящих во дворце и за его пределами, ввела систему непрестанной слежки. Все следили и все доносили императрице. Что бы ни происходило, Цыси узнавала об этом первой. И никто из слуг не смел ничего делать без её ведома, все, абсолютно все находились под её бдительным контролем. К примеру, фрейлины императрицы могли попасть в свои покои, только пройдя мимо веранды императрицы, что было сделано по личному приказу Цыси. О своих фрейлинах она хотела знать всё.

И всё же, обладая огромной властью, Цыси побаивалась императрицы Цыань и князя Гуна. Она могла бы развернуть свою деятельность ещё шире, но посмертный указ Сяньфэна, дарующий ей самоубийство, не давал Великой императрице покоя ни днём, ни ночью. Её жизнь могла в любой момент оборваться, вот и приходилось всё делать с оглядкой.

Да и князь Гун, хоть и помог ей прийти к власти, всё же недолюбливал Цыси и, прежде всего, потому, что она противилась реформам, хотя последние войны с иноземцами показали всю несостоятельность китайской армии.

Гун настаивал на реорганизации армии и сферы образования по европейскому образцу, он приводил в пример поднимающуюся на ноги Японию и предлагал ввести в классическую программу обучения европейские науки, в том числе математику и иностранные языки. Возглавляя Государственный совет, князь Гун имел большое влияние при дворе. Многие поддерживали его, но не хотели вступать в открытый конфликт с императрицей Цыси. И всё-таки, как ни противилась она, князю Гуну удалось создать в Пекине первую школу иностранных языков.

Неприязнь к Гуну со стороны Цыси всё накапливалась. Она уже мечтала вывести его из Государственного совета, но никак не могла найти предлог. Да и Цыань поддерживала князя. Чувствуя это благосклонное отношение, Гун вёл себя достаточно независимо, чем жутко раздражал Цыси. Когда же Гун и Цыань приказали казнить любимого евнуха Цыси Ань Дэхая — за слишком развязное поведение при дворе, Цыси просто пришла в ярость… Но она ничего не могла сделать. Пока тот в открытую брал взятки у сановников и непочтительно относился к князьям императорской крови, было ещё полбеды, но когда он выехал за пределы столицы, что категорически запрещалось евнухам… В общем, казнили его по закону.

Следующее столкновение с князем Гуном произошло, когда Цыси захотела восстановить Парк Радости и Света в летней резиденции, разрушенной англо-французскими войсками. Князь выступил категорически против, справедливо ссылаясь на то, что восстановление летней резиденции потребует слишком много средств.

— Не лучше ли эти средства вложить в перевооружение армии? — предложил он. — К тому же, мы выплатили огромную контрибуцию английскому и французскому правительству, наша казна изрядно похудела.

Но никакие доводы не могли убедить императрицу. Её вообще несильно волновали чужое мнение и состояние государственной казны. Тогда в спор вступила Цыань и поддержала Гуна. Цыси, скрипя зубами, уступила, но затаила серьёзную обиду. Её очень раздражало, когда кто-то перечил ей…

Прошли годы. Императору Тунчжи исполнилось семнадцать лет. Перед тем, как занять место Дракона, он должен был жениться. Императрица Цыань настояла на том, чтобы женой его стала Алутэ, прекрасная умная девушка из хорошей семьи. А Цыси была против этой кандидатуры.

— Алутэ слишком самостоятельна, чересчур умна и образованна, — возражала Цыси. — Она будет сильно влиять на молодого императора.

Цыси отлично понимала, что юная Алутэ вполне может настроить Тунчжи против матери, и не хотела терять власть. Ей требовалось полное подчинение императора.

В 1873 году император Тунчжи принял правление в свои руки. Но продолжалось оно недолго — чуть больше года. В 1875 году юноша неожиданно заболел и вскоре скончался. Чем именно болел император, тщательно скрывалось, и причины смерти не стали достоянием гласности. Поговаривали, что Цыси намеренно не давала сыну лекарства, чтобы тот побыстрее умер, или ещё как-то способствовала его смерти. Общеизвестно одно: потеряв сына, Цыси вовсе не выглядела расстроенной. Её занимало совсем другое — Алутэ ждала ребёнка, который был совершенно не нужен императрице.

— Если Алутэ родит сына, она сама станет регентшей при нём, — говорила Цыси своему новому фавориту евнуху Ли Ляньину.

— Но сейчас трон свободен, и можно воспользоваться этим. Пока Алутэ не родила, следует назначить нового императора, — посоветовал Ли Ляньин.

Цыси в спешном порядке собрала Государственный совет и предложила выбрать нового императора. Совет стал предлагать своих кандидатов, но Цыси настояла на четырёхлетнем сыне князя Чуня, женой которого и, соответственно, матерью нового императора была младшая сестра Цыси. Князь Чунь очень не хотел, чтобы его сын становился императором, он элементарно боялся, что Цыси убьёт его. Тем не менее, решение приняли. Сын князя Чуня стал императором, и прозвучал девиз его правления — Гуансюй, что означало «блестящее наследие».

Чтобы сохранить за собой регентство, Цыси объявила, что Гуансюй является наследником не Тунчжи, а самого императора Сяньфэна. И теперь, когда трон занял четырёхлетний мальчик, Цыси могла ещё четырнадцать лет править Поднебесной. Правда, по-прежнему, вместе с Цыань.

Что же до вдовы Алутэ, то Цыси не стала ждать рождения ребёнка. Довольно скоро молодая женщина вдруг умерла от голода. Как? Почему? Так и осталось загадкой. Свои тёмные делишки Цыси умела проворачивать тихо, не оставляя следов — никто, ни в чём не мог её обвинить.

Глава 11

ПОДАРОК СУДЬБЫ

Над восточным горизонтом забрезжил рассвет, лениво, будто ещё не отошёл от ночной дремоты. Предвестник торжественного восхода — тонкая яркая полоска возле самой земли — не спешила расширяться, и всё равно небо над ней неумолимо розовело. Белый туман, сменивший черноту ночи, тихо клубился, таял, и, ложась на землю, превращался в хрустальные капельки росы.

Наконец, отчётливо проступила узкая улочка — монотонные серые стены кирпичных заборов, а за ними утопающие в зелени невысокие дома с изогнутыми крышами.

Унылое однообразие этих бесконечных заборов, скрашивалось лишь многоцветием ворот — каждый сам выбирал для них краску и придумывал резной орнамент. Общими для всех оставались тяжелые засовы и портреты богов-покровителей.

Тишина стояла кругом. Город ещё спал. Ни одного случайного прохожего, ни одного звука…

Через каких-нибудь два часа всё здесь переменится до неузнаваемости. В шуме, криках и жаркой толкотне растворится даже воспоминание об этой утренней идиллии. Откроются лавки, мастерские, цирюльни, хлебопекарни, харчевни, чайные. Уличные разносчики будут кричать, звенеть бубенцами, стучать в колотушки, дудеть в маленькие медные трубы, щёлкать трещотками или бить в барабаны, зазывая покупателей. На тачках и телегах, в лотках и корзинах крестьяне повезут свой товар: овощи, сладости, зелень и прочую снедь. В чайных домах начнутся театральные представления, а любители посидеть за карточным столом или азартно пошвырять кости, оккупируют игорные заведения.

Продавец сладостей известит о своём появлении ударом в небольшой гонг, и дети, да и взрослые тоже, дружно ринутся раскупать все эти вкусные штучки: засахаренные маленькие яблочки, орешки, разнообразные фигурки, слепленные из разваренного подслащённого риса, фруктовое желе, сладкие стручки гороха и, конечно же, сушёные фрукты. У этих же продавцов можно будет купить игрушки из дерева и папье-маше, хлопушки, фейерверки, а также искусственные цветы из бумаги и шёлка.

И чего только ни увидишь на этих торговых улицах: всевозможные полезные для дома железки, оловянные и латунные тарелки, книги, дешёвые украшения, фальшивые косы для мужского населения Поднебесной, и конечно, зонтики — непременный атрибут китайского туалета.

Немного в стороне от вещевых рядов усядутся продавцы животных, главным образом, птиц: маленьких и больших, певчих и молчаливых, и обязательно в круглых деревянных клетках. Ни один китаец не пройдет мимо них равнодушно. Эта необыкновенная страсть, эта безграничная любовь к пернатым поистине в крови у каждого жителя Поднебесной. И со своими любимцами возятся они как с малыми детьми: выгуливают, чтобы птички дышали свежим воздухом, в холодное время укутывают клетку тёплым ватным чехлом, в общем, холят их и лелеют. А некоторые, особо заботливые хозяева, носят своих питомцев повсюду, даже если отправляются на деловую встречу.

Но не только мелких беззащитных пташек предлагают уличные торговцы. Продают здесь и хищных кречетов или соколов, предназначенных для охоты. Причём охотиться любят простые китайцы, а что до знатных особ, то считают они занятие это ниже своего достоинства. Ведь охота с хищными птицами — не развлечение, а способ прокормить себя, и значит, удел бедных.

Ещё здесь продают собак, вернее, маленьких собачек, приобретаемых исключительно для забавы. А стоят зверьки совсем не дёшево, поэтому доступны лишь состоятельным гражданам.

Но, пожалуй, самый необычный, зато очень популярный у китайцев товар — это сверчки. Их продавец вынесет в большой корзине и будет чинно прохаживаться туда-сюда. Сверчки для жителей Поднебесной — не просто насекомые, а музыканты и спортсмены. Тот, кто любит маленьких, «певчих» сверчков, обязательно будет кормить их и даже устроит в своем жилище для насекомых отдельный маленький домик. Весёлое стрекотание будет отгонять злых духов и услаждать слух домочадцев. У других же пользуются спросом большие «боевые» сверчки. Такой боец, одержавший несколько побед, ценится очень дорого.

Бои сверчков — одно из главных национальных развлечений. Ареной служит блюдечко. Сверчков перед боем щекочут соломинкой, вызывая раздражение, а затем выкладывают на блюдце. Те с яростью бросаются друг на друга и сражаются до тех пор, пока один из них не перевернется на спину. Ставки бывают очень крупными, и хозяин неоднократного победителя может стать настоящим богачом.

Иногда с самого утра среди торговцев появляются странствующие кукольные театры, фокусники и акробаты. Но представления прямо на улицах они дают достаточно редко. Богатые горожане приглашают артистов во двор своего дома, и уже там, за массивными воротами, разворачиваются целые спектакли: кукольные комедии с деревянными игрушками, подвешенными на верёвочках; выступления дрессированных обезьян, мышей и даже медведей.

А для публики, которой не довелось посмотреть кукольный театр, найдутся и другие развлечения. Например, можно послушать уличных рассказчиков, зарабатывающих таким способом на хлеб. Чинно восседая на невысокой табуреточке под большим зонтиком и пытаясь перекричать уличный шум, рассказчик поведает вам старинные легенды, комические истории или басни. Если чтец попадётся громкоголосый, красноречивый, с хорошей дикцией и мимикой, толпу он соберёт быстро и, соответственно, количество денег, брошенных в деревянную миску, стоящую перед актёром, будет весомым.

Чуть дальше, уже на следующей улице, откроются магазинчики и лавки для богатых с яркими вывескам и громкими названиями, например, «Изысканные ткани» или «Изящные украшения», которые, конечно, привлекут взор прохожих. С одной стороны улицы находятся магазины тканей, где продавцы выставят напоказ великолепные китайские шелка, с другой — антикварные лавки, там можно будет купить старинные вазы, скульптуры и древние манускрипты. Дальше замелькают магазинчики обуви, шляп, зонтиков и прочих товаров. Бедные горожане будут только глазеть на них, не смея даже притронуться…

Но когда солнце начнёт клониться к закату, оживлённые улицы снова опустеют. Жители поспешат домой, закроют лавки, чайные и харчевни, а все незавершённые дела отложат на завтра. Никто не выйдет из дома поздно вечером или ночью без крайней необходимости. С давних времён этот обычай твёрдо закрепился в Поднебесной. Если кого обнаружат ночью на улице, значит, это непременно вор. Что и говорить, китайцы очень боятся темноты, потому что в темноте рыщут злые духи, приносящие вред человеку…

Однако злого духа можно и обмануть. Даже если он сумеет проникнуть через ворота во двор, то обязательно упрётся в стенку с магическими надписями, стоящую прямо напротив входа. При виде этой специальной ширмы, злой дух обязательно повернёт обратно. Если же он захочет пролезть в дом через крышу, то и там его ждут преграды. На сине-зелёных круто загнутых крышах, покрытых черепицей, имеются свои магические надписи, изображения и фигурки, отпугивающие нечисть. Да и сами дворики устроены так, чтобы злой дух непременно запутался в лабиринтах. Никаких прямых дорожек и аллей! Добраться до садиков, прудиков, беседок, летних открытых павильонов, а тем более домов можно, лишь пройдя витиеватой тропинкой со всевозможными мостиками и арочками. И злой дух, задумавший пробраться в места обитания людей, будет долго плутать по извилистым дорожкам, а в итоге обязательно заблудится.

Когда же сумрак ночи рассеется и злой дух уйдёт, жители Поднебесной опять смогут спокойно выйти из своих домов и заниматься повседневными делами…

Сейчас, в это раннее утро, злые духи, едва завидев зарю торопливо, как обычно, уходили в свои подземные жилища. Из темноты в начале лёгкими силуэтами начали проступать дома, сады, здания, храмы, дворцы. Ещё немного, и день окончательно вступит в свои права. Как всегда. Казалось бы.

И всё же это утро было не совсем обычным. В воздухе чувствовалось какое-то напряжение, какое-то слабое движение, лёгкое-лёгкое волнение…

Загадочное мерцание появилось неожиданно, точно возникло из ниоткуда. Мягко осветив улицу, оно стало превращаться в белый туман. Потом туман рассеялся и оставил после себя четыре человеческие фигуры…

Ваня, Саша и Аня очнулись и растерянно завертели головами, осматривая незнакомое место. Сергей, опустив голову, молча стоял рядом.

— Куда это мы попали? — прошептал Ваня.

— Не знаю, — так же тихо произнёс Саша и, повернувшись к Сергею, сквозь зубы произнёс: — Зачем Вы включили «Фаэтон»?

— У меня не было другого выхода, — еле слышно ответил Сергей.

Ваня схватил его за грудки и со злобой прошипел:

— Что значит не было другого выхода? Могли бы просто убежать. Зачем Вы включили прибор? Мы уже устали путешествовать во времени. Эта постоянная нервотрёпка!.. Надолго ли нас ещё хватит? А Вы, наверно, вознамерились свести нас в могилу? — и он угрожающе приблизился вплотную к генетику.

Тот счёл последний вопрос риторическим и проговорил задумчиво:

— Вряд ли я смог бы убежать. Они всё равно бы меня поймали. Теперь, когда знают, что я жив, — и он в отчаянии махнул рукой. —Всё это из-за вас. Воскрешение не входило в мои планы, — голос Сергея становился всё громче. — Даже если б я мог убежать, пришлось бы опять скрываться, прятаться по углам. Разве это жизнь?!

— Не надо орать на всю улицу, — грубо оборвал Ваня. — Если честно, нам наплевать на Вашу жизнь. Не надо было красть машину времени! Жили бы себе спокойно. А теперь и нас втянули во всё это. Между прочим, не забывайте: мы тоже на прицеле у Секретной Лаборатории. В наше последнее путешествие в Древний Египет мы отправились не от хорошей жизни, иначе… кердык! — и он чиркнул ладонью по горлу.

— Что Вы такое говорите, молодой человек! — чуть не застонал генетик, багровея от злости. — Это я вас втянул в это дело?! Да Вы в своём уме? Вы «Фаэтон» получили по наследству от вашей бабушки? Или от любимого дяди?

— Мы его нашли в развалинах дома, — жёстко сказал Ваня. — Брошеный. Ничей. И значит, вправе были считать своим. В общем, разговор короткий: отдавайте документы, которые Вы прячете. Секретная Лаборатория интересуется нами только из-за них. Отдавайте документы, иначе… — он сжал кулаки и снова шагнул к Сергею.

Саша решил прекратить этот бессмысленный разговор. Сейчас не время. Надо хоть разобраться, куда их занесло. В какой век? В какую страну? Он в задумчивости потёр лоб и тяжело вздохнул:

— Давайте все успокоимся. — И добавил после паузы: — Зря Вы затащили нас в прошлое. На мосту было темно, вряд ли эти типы из Секретной Лаборатории разглядели Ваше лицо. Действительно, надо было просто бежать, а мы бы реально прикрыли Вас — они бы и не поняли, кто это.

— Ну, допустим. А вы…, — начал он и замялся.

— Что — мы? — прищурившись, спросил Ваня. — Хотите сказать, сдали бы Вас?

— Да, — буркнул Сергей.

Ваня не нашёлся, что ответить — только пожал плечами и отошёл в сторону. Ведь если откровенно, он и сам не знал, как бы они поступили.

— А где «Фаэтон»? — спросил вдруг Саша.

— У Анюты в руках.

Все подошли к Ане и взглянули на экран прибора. На нём горела знакомая надпись:

«ВОЗВРАТ В СВОЁ ВРЕМЯ НАСТУПИТ ЧЕРЕЗ 55 ЧАСОВ».

— Ага, — прикинул Саша, — нам здесь торчать два дня и семь часов.

Он взял из рук девушки машину времени, аккуратно закрыл и убрал в сумку. Потом спросил у Сергея:

— Значит, мы попали в Вашу прошлую жизнь?

— Нет, — покачал головой тот.

— Как это? — удивился Саша.

— Что за ерунда?! — Ваня опять начал заводиться. — Ведь Вы же нажимали на кнопки! Зачем обманывать?

— Я не обманываю, — объяснил Сергей. — Мы попали в прошлую жизнь вашей подружки.

Саша и Ваня одновременно повернулись к девушке. А та молча смотрела куда-то вдаль отрешённым взглядом. Видно было, что в голове её мелькают, путаются отрывочные воспоминания, которые так трудно собрать в единую картинку. Оба уже знали, как это бывает. Аня словно и не слышала их, поглощённая своими мыслями. Саша подошёл к ней, слегка коснулся руки, и девушка вздрогнула от неожиданности.

— Это правда? Мы в твоей прошлой жизни?

Аня задумчиво покивала, почти не поворачивая головы.

— Но как это получилось?! — выкрикнул Ваня, вновь наскакивая на Сергея.

Тот молчал.

— Мы требуем объяснений, — Иван сдерживался уже из последних сил, и генетик понял, что говорить придётся.

— Мне выпал последний шанс перехитрить судьбу. И я решил, что если окажусь в своей прошлой жизни, там будет очень сложно жить.

— Что?! — уставился на него Ваня. — В каком это смысле?

Сергей устало вздохнул и разъяснил им, как детям:

— Вы что, правда, не понимаете? Я же не собираюсь возвращаться обратно.

Ребята переглянулись, ошарашенные этой информацией.

— Я останусь здесь, а вы вернётесь обратно, — продолжил Сергей. — В своём времени у меня нет шансов на победу. А жить и постоянно трястись, думая о встрече со своим генетическим двойником… Даже после того, как вы покинули бы моё прошлое и вернулись домой, оборвав связь времён, я всё равно боялся бы этой встречи с предшественником. Ведь никто не проверял, опасно ли это. Никто ещё не оставался в собственном прошлом. Вот я и решил выбрать надёжный вариант с помощью вашей девушки.

— Хорош гусь! — проворчал Ваня. — Мало того, что на других ему наплевать, так ведь и себя не жалеет. Вы даже не знаете, куда попали! Что если здесь вообще невозможно жить современному человеку?

— Посмотрим, — ответил Сергей. — Жить где угодно лучше, чем умереть. А вы, авантюристы юные, объясните-ка мне, почему люди из Секретной Лаборатории оказались вместе с нами на мосту.

— Откуда мы знаем, — пробурчал Ваня обиженно. — Хотя… — он на секунду задумался. — Мы были у Эллы Вениаминовны и звонили родителям, чтобы те не волновались…

— Телефоны прослушивались! — выдохнул Саша. — Точно!

— Остальное элементарно, — продолжил Ваня. — Они послали людей и вели нас от самого её дома.

Сергей задумался.

— Может быть, — с сомнением сказал он.

Но ребята уже думали о другом, всё внимательнее приглядываясь к Анюте.

— Ты поняла, наконец, куда мы попали? — спросил Ваня.

Аня молчала.

— Мы где-то на востоке, — оглядевшись, предположил Саша. — Смотри какие причудливые крыши за этим забором. Да и ворота с восточным орнаментом. Скорее всего, Япония. Или Китай. А может быть, Тайланд. Я угадал? — обратился он к Ане.

— Тс-с-с, — приложив палец к губам, прошептала девушка. — Мне кажется, я слышу шаги.

Все дружно притихли. И действительно, вдалеке послышались чьи-то торопливые шаги. Мелькнул тёмный силуэт. Человеческая фигура явно двигалась в их сторону, но как-то странно…

— Спрячемся от греха подальше! — шепнула Аня и решительно потащила всех к воротам. — А то, не дай бог, нас схватят и поволокут в тюрьму. Здесь не принято разгуливать по ночам.

Ворота находились в углублении кирпичной стены. Учитывая утренний полумрак, тут можно было укрыться.

— Интересно, что за тип идет сюда? — зашептал Саша. — Очень странная походка: качается, как пьяный.

— Тихо ты! — еле слышно прошелестела Аня, в отчаянии прикрывая Саше рот.

Все четверо стояли теперь, замерев и вжавшись в ворота. А странный человек двигался прямо на них. Лицо его было неестественно бледным, ноги заплетались и, казалось, что он вот-вот упадёт.

— Ну, точно, пьяный, — не сдержался Ваня.

Аня показала ему кулак.

Последние несколько метров странный персонаж шёл, уже держась за стену. А, дойдя до ворот, вздрогнул от неожиданности, как-то протяжно вскрикнул и упал к ногам четырёх путешественников во времени.

— Мы его напугали до смерти, — наклонившись над телом, испуганно произнесла Аня.

Саша и Ваня принялись осматривать лежащего.

— Не дышит, — констатировал Саша, — По-моему, мёртв.

Затем он взглянул на свои руки и быстро отскочил в сторону.

— Ты чего? — перепугалась Аня.

Саша медленно вытянул руки. Ладони были в крови.

И все ещё раз застыли, не в силах оторвать глаз от распростёртого тела.

— Ты уверен, что он мёртв? — сдавленным голосом спросила Аня.

— Уверен, — ответил Саша и опять посмотрел на свои руки.

— На, возьми, — Аня поспешно вытащила из сумочки носовой платок.

Саша долго вытирал дрожащие руки. Весь платок перепачкал, а ладони всё равно оставались липкими… Это было ужасно! Нет, он не страдал брезгливостью — просто от этих окровавленных рук веяло первобытным, неуправляемым страхом. С чем-то подобным они уже сталкивались в предыдущих путешествиях в прошлое, но ещё ни разу смерть не подкрадывалась так близко.

— Похоже, его ударили ножом, — выдавил из себя Саша бесцветным голосом. — Вот почему он так странно шёл…

— А направлялся наверняка к одному из этих домов, только дойти не смог, — начал рассуждать Ваня.

— Может, и дошёл бы, если б не мы: умер-то, считайте, от страха, — Сергей высказал ту же мысль, что и Аня. Но если у девушки это был эмоциональный всплеск, то у него прозвучало как упрёк.

— Нам некуда было спрятаться, — Аня словно попыталась оправдаться. — А человек, вероятно, подумал, что мы злые духи… или, в лучшем случае, воры. Я же говорила, в Поднебесной не принято разгуливать по ночам.

— Где-где? — переспросил Ваня.

— В Китае, — ответила девушка.

— Та-ак, — протянул Саша, — значит, я правильно догадался. Еще по крышам. А уж когда этого увидал… — Он посмотрел на узкоглазое и плоское лицо мертвеца. — И что нам теперь с ним делать?

— Давайте поскорее уйдём отсюда, а то ещё подумают, что это мы его убили, — предложил Ваня.

— Разумно, — согласился Сергей.

— Нет, подождите, — решительно возразила Аня. — Сначала надо выяснить, кто он такой.

— Зачем? — удивился Ваня.

— Вы что, забыли? — возмутилась девушка. — Человек попадает в свою прошлую жизнь в момент, являющийся поворотным или критическим в судьбе его предшественника. Возможно, тому, кем ты был в прошлой жизни, угрожает опасность, возможно, он стоит на пороге смерти, или, наоборот, готовится очень важное событие, которое в корне переменит жизнь к лучшему. Как это называется? Резонанс торсионных полей? Именно к такой точке и «притягивается» путешественник во времени. Мы же всегда попадали в прошлую жизнь в судьбоносный момент жизни предшественника. Здесь и сейчас это убийство как-то связано с моим двойником.

— Мне очень не нравится такой знак судьбы, — медленно произнёс Ваня. — Тем более, надо побыстрее смываться.

— Смыться мы всегда успеем, — Саша неожиданно принял сторону Ани. — Тут же пока никого нет, мы одни. Что если этого человека нам и впрямь послала судьба?

Он повернулся к девушке:

— А кем была здесь твоя предшественница? Может, ты помнишь конкретно этого человека? — Саша показал на мертвое тело.

Анюта не спешила с ответом, и Ваня в нетерпении спросил:

— Ты хоть что-то вспомнила из той своей жизни?

— Да, — кивнула девушка как-то мрачно, — только многие моменты пока в тумане. Нужно время, чтобы всё восстановить в памяти… Да вы же знаете, как это бывает. Позже обсудим. Ладно? А то сейчас станет совсем светло, люди начнут выходить из домов. Если застанут нас около трупа, беды не избежать. Давайте быстро разберёмся, что это за человек и почему его убили.

— И как мы это выясним? — скептически усмехнулся Ваня. — Кто-то из нас ясновидящий? И потом, даже если мы что-то узнаем… — он выдержал солидную паузу, обведя взором присутствующих. — Давайте договоримся, как и прежде, что вмешиваться в историю не будем. Предельная осторожность — наш главный принцип. Так?

— Конечно, мы ничего не будем менять, — заверила Аня. — Но вспомните выводы, сделанные в последнем путешествии. Никогда не получается просто сидеть сложа руки и наблюдать. Раз уж попали в этот отрезок времени, значит, автоматически должны влиять на всё, совершать какие-то поступки. Важно только гармонично влиться в общий исторический процесс. А вообще, ни один человек, не может быть просто созерцателем чужой жизни. Находишься здесь, значит, ты часть этого времени.

— Ты повторяешься, уже всё и так ясно, — перебил Ваня. — Если судьба подсунула нам этот труп, значит, неспроста.

А Сергей слушал и как специалист не мог скрыть своего удивления столь грамотным подходом юных путешественников во времени. «А ребята очень сообразительны. Жаль, что они отказались быть в моей команде».

— Займёмся расследованием? — предложил Саша.

Ваня пожал плечами и наклонился к лежащему

— Просто глядя на него, ничего сказать не могу. У этих монголоидов даже возраст определить трудно. Мы, в конце концов, не ясновидящие. А причина убийства… Может, это вор?

— Нет, — покачала головой Аня. — По одежде это совсем не вор.

— Но ты же сама сказала, что по ночам здесь шатаются только духи или воры. На духа этот тип не слишком похож. А вор вполне мог украсть чужую одежду — на то он и вор.

— Нет, ты не понимаешь, у тебя европейская логика, — начала объяснять Аня. — Надеть одежду, не соответствующую твоему социальному статусу, да ещё преспокойненько разгуливать в ней — за это просто могут казнить!

— Казнить?! Ну и порядочки! — воскликнул Ваня.

— Что ты орёшь? Говори тихо, — шикнула девушка.

Ваня прикрыл рот рукой, сделал страшное лицо и демонстративно огляделся. Вокруг по-прежнему никого не было.

— В Китае всё жёстко регламентировано, — быстро говорила Аня. — Так повелось испокон веков. Все жители делятся на ранги. И каждый может носить одежду только своего ранга. Этот человек — не простолюдин. У тех всё скромнее: короткая тёмная хлопчатобумажная кофта и широкие шаровары, обмотанные тесьмой возле щиколотки. Люди побогаче надевают ещё халат и безрукавку, но тоже из хлопка. А шёлковые халаты могут носить лишь высокие чины. А у него шёлковый синий халат с вышивкой на груди. Это какой-то государственный чиновник.

— О, как! — прошептал Ваня. — И откуда ты это знаешь?

— Дурацкий вопрос! — рассердился Саша.

А девушка продолжала почти скороговоркой излагать друзьям сведения, всплывавшие у неё из глубин памяти:

— Если человек находится на государственной службе, он получает жалование от государства. Чиновники бывают военные и гражданские. На халатах военных чиновников на груди или спине нашивки, изображающие животных. А гражданские носят изображения птиц. У этого как раз птица. Присмотритесь к рисунку. Это дикий гусь. Значит, гражданский чиновник четвёртого ранга. Чиновники подразделяются на ранги, которых всего девять, как у военных, так и у гражданских. Самый высокий и почётный — первый ранг. У военных это — единорог на халате, у гражданских — белый журавль.

— Столько информации по одной лишь одежде! Здорово! — восхитился Ваня. — А ты точно всё это помнишь?

— Само собой. Могу даже перечислить по рангам всех птиц и животных, если сомневаешься, — с лёгкой обидой произнесла Аня. — Первый ранг — белый журавль и единорог, это я уже говорила. Второй — золотой фазан и лев, третий — павлин и пантера, четвёртый — дикий гусь и тигр, пятый — белый фазан и чёрный медведь, шестой — белая цапля и пятнистый медведь, седьмой — утка и леопард, восьмой — перепел и тюлень, девятый — сорока и носорог.

— Очуметь! — сказал Саша. — А мы никуда не торопимся?

Аня метнула в него сердитый взгляд и присела на корточки перед убитым.

— Вот дураки! Вам же всё это пригодится, — прошептала она. — Теперь смотрите сюда. Видите эту конусообразную фетровую шапку? Шарик на ней тоже имеет большое значение. У первого ранга, например, шарик рубиновый, у второго — коралловый…

— А у этого — синий. И что? — спросил Ваня.

Аня будто не слышала вопроса и продолжала внимательно разглядывать все детали.

— Перо на шапке тоже синее, — сказала она, наконец.

— Да хоть серо-буро-малиновое в крапинку! Ты объяснишь, в чём дело? — настаивал Ваня.

— Синие перья и шарики носят евнухи, — ответила девушка тихо.

— Это которые?.. — Ваня замялся, подыскивая слова.

— Да, это которые уже не совсем мужчины, — кивнула Аня. —Евнух, достигший четвёртого ранг — важная птица, потому что для евнухов — это максимум. А вообще, они здесь имеют большое влияние при дворе. Некоторые становятся доверенными лицами правителей и высших сановников и, тем самым, получают немалую власть. Их называют «клыками и зубами» императора. Я просто уверена, что конкретно этот евнух — очень значительная фигура.

— Вот так! Опять мы в самом центре мировых событий, — Ваня забылся и сказал это очень громко.

— Да тихо ты! — цыкнула на него Аня. — Говори шёпотом. Знаешь, какое здесь эхо?

Ваня виновато закивал и выдавил из себя еле слышно:

— Евнух, значит, говоришь. Это в какое же время мы попали? Опять до нашей эры?

— Нет, — покачала головой Аня. — Точную дату я сейчас не назову — осмотреться надо. Но думаю, мы где-то между 1880 и 1890 годом.

Сначала Ваня решил, что девушка шутит, потом на всякий случай уточнил:

— Это XIХ век? И в Китае всё ещё евнухи?

— Да, Китай очень долго оставался закрытой страной, и здесь соблюдали все древнейшие законы. Правда, именно в эту эпоху, в которую мы попали, Поднебесная понемногу выходит из своей замкнутости, хоть и не по своей воле. Империю, фактически, осадили иностранные купцы. Но об этом сейчас некогда. Вернёмся к нашему мертвецу…

Аня так легко произнесла эту фразу! Похоже, она уже осваивалась со своим китайским прошлым.

— Итак, — начала рассуждать девушка, по-новому вглядываясь в убитого, — этот евнух зачем-то вышел ночью из императорского дворца и… был убит. Интересно кем? И за что?

— А откуда ты знаешь, что он вышел именно оттуда? — спросил Саша.

— Так ведь евнухов может иметь только император, который живёт, как известно, в своём дворце — это раз. А во-вторых, евнухам запрещается покидать столицу.

— И сколько евнухов может иметь император? — вдруг включился в разговор Сергей.

Аня посмотрела на него удивленно, будто увидела впервые, и не сразу ответила:

— Насколько я помню, во дворце их было больше трёх тысяч.

— Так ты жила в императорском дворце? — изумился Ваня.

— Да, но об этом после. Я поняла, что нужно проверить! — и она аккуратно двумя пальчиками раздвинула полы шёлкового халата убитого.

Широкая нижняя кофта с длинными рукавами была подпоясана кожаным ремнём, который тоже соответствовал четвёртому рангу — украшали его четыре золотых пластинки, инкрустированные серебром. К поясу был пришит кожаный чехол для ножа, однако нож отсутствовал. Все остальное лежало: огниво, игла для распутывания памятных узлов, веер из сандалового дерева и даже украшающие пояс нефритовые подвески никто не тронул.

«Странно, — подумала Аня. — Почему нет ножа?».

Дальше её взгляд упал на предмет, заткнутый за пояс — еще один плотный чехол. В таких обычно держали бумаги, скрученные в свиток. Аня быстро выдернула чехол из-за пояса убитого и передала ребятам.

— Что это? — дружно выдохнули они, слегка опешив.

— Вероятно, здесь какое-то важное письмо, — прошептала она. — Раз евнух вышел из дворца ночью, значит, это было срочное и секретное поручение. Он мог быть доверенным лицом императорской особы… И ещё. Не исключаю, что именно из-за этого документа его и убили. Евнух нёс его человеку, живущему в одном из этих домов. А здесь обитают знатные горожане.

— Думаешь, убили из-за этой бумаги? — недоверчиво переспросил Саша.

— А из-за чего ещё? — пожала она плечами.

— Нелогично! — резко возразил Сергей на правах старшего. —Тогда почему убийца не взял письмо? Скорее уж обыкновенные разбойники на него напали.

— Не думаю, — упорствовала Аня. — Все украшения: кольца, амулеты, сандаловый веер — всё на месте, даже нефритовые подвески… А про письмо убийца мог просто не знать, выполнил свою работу и убежал.

— Тогда за письмом придёт заказчик убийства. И очень скоро, — невесело предположил Ваня.

— Слушайте! Так можно до чего угодно договориться! — вскипел Сергей. — Воров спугнули, и они дали дёру, не успев ничего взять…

— Правильно, — сказала Аня, — чего гадать-то! Лучше я прочту, что там написано.

Ваня решительно открыл чехол, вытащил свиток и протянул его Ане со словами:

— Надеюсь, ты вспомнила не только устный язык, но и эти… как их… иероглифы.

Аня развернула свиток и стала читать, сосредоточенно шевеля губами. Ребята замерли и смотрели во все глаза: понимает или только делает вид?

Наконец, Аня окинула всех взглядом и тут же спрятала глаза. В них была нескрываемая тревога, смешанная со страхом.

— Что там? — насторожился Саша. — На тебе лица нет. Не тяни, Анюта!

Девушка скрутила свиток и отдала обратно Ване.

— Это императорский указ, — голос её дрожал и срывался. — В нём написано, что «Сын Неба, Владыка Поднебесной, Великий император, Всемирный монарх и господин Вселенной царствующей династии Да Цин, правящий под девизом Сяньфэн, дарует самоубийство своей драгоценной наложнице Ланьэр».

Все трое вытаращили глаза, как плохие актёры, изображающие удивление.

— А короче можно? — попросил Саша. — Самую суть.

— Император дарует самоубийство своей наложнице.

— Что значит «дарует самоубийство»? Я всё равно ничего не понял, — признался Ваня.

— Ну, это такой вид казни для высокопоставленных особ. Указ означает, что Ланьэр должна умереть, — пояснила Аня.

— Бред какой-то, — проворчал Ваня. — Надо порвать эту бумажку — и делу конец. Глядишь, и спасём жизнь этой несчастной наложнице.

Ваня не то чтобы всерьез, но вполне натурально изобразил, как он уничтожает указ, и Аня, мгновенно подскочив к приятелю, выхватила бесценный свиток и спрятала его к себе в сумку.

— Ты чего? — не понял Ваня. — Не хочешь уничтожить жестокий указ и спасти невинную жизнь.

Анины глаза превратились в щёлочки — yже китайских, и она проговорила сквозь зубы:

— Откуда ты знаешь, что она «невинная»?

— Конечно, не знаю, — пожал плечами Ваня. — Просто к незнакомым людям отношусь доброжелательно. И потом, наложницы — девушки несчастные и бесправные. Разве не так?

— Ты ничего-ничегошеньки не знаешь! — чуть не застонала Аня. — Ланьэр, к твоему сведению, уже давно не наложница, а Великая императрица Цыси. Ланьэр — это её прежнее имя, данное при рождении. Тоже мне, нашёл невинную девушку!

— Ладно, чего ты завелась? — обиженно сдал назад Ваня. — Объясняй тогда, что делать с этим указом, раз уж так много знаешь.

— Это указ двадцатилетней давности, — опять начала Аня от «царя-косаря». — Цыси была драгоценной наложницей императора Сяньфэна. А он умер в 1861 году…

Ваня уже немного увлекся этими рассказами в эмоциональном изложении Анюты, а более практичный Саша начал всерьез беспокоиться. Вести беседы об истории Китая, стоя над трупом важной персоны посередь Пекина — занятие довольно сомнительное. А Сергей и вовсе озирался по сторонам всё более затравленно.

— …указ действителен до сих пор, — рассказывала Аня. — Дата его свидетельствует, что бумага составлена перед самой смертью Сяньфэна. А все указы императора, особенно предсмертные, исполняются всегда, они не имеют срока давности. Если указ обнародовать, ныне здравствующая императрица Цыси должна будет умереть.

— Вот это сильно! — восхитился Иван. — А что, Сяньфэн так ненавидел свою драгоценную подругу?

— Император Сяньфэн очень любил свою драгоценную наложницу, — не обращая внимания на полушутливый тон вопросов, сказала Аня. — Она родила ему сына, наследника престола. Но, зная её властолюбивый и жестокий характер, он, вероятно, решил, что будет лучше, если Ланьэр покинет этот мир следом за Сыном неба… И, между прочим, самоубийство — очень гуманная смерть. Вы и не представляете себе, какие жуткие казни устраивают здесь! Европейская инквизиция — «детский лепет» в сравнении с ними.

И она поморщившись, отвернулась.

— Интересная штука получается, — пробормотал Ваня. — Цыси жива, и, как я понял, здравствует уже двадцать лет. Наверно, она выкрала его давным-давно и думать забыла о пресловутой казни.

— Тогда откуда он выплыл теперь? — резонно спросил Сергей, смирившийся с тем, что, не закончив разговора, они отсюда всё равно не уйдут. — Цыси, завладев указом, сразу бы уничтожила его. Нет, ребята, тут что-то не так! Кто-то бережно хранил этот документ много лет, а теперь отправил его с евнухом другому человеку. Что вы нам скажете по этому поводу, Анна?

— Дайте ещё немного подумать, — растерялась девушка. — У меня в голове каша.

— Но ты уверена, что этот указ следует оставить у себя? — Саша как всегда выделил главное.

— Да. Пусть пока лежит у меня, — твердо сказала Аня. —Уничтожать нельзя — это точно.

— Есть ещё один важный вопрос, — рискнул встрять Сергей, — Аня, вы хоть знаете, в какую сторону нам лучше пойти?

Аня махнула рукой — вряд ли указывая сторону, скорее, просто не желая отвечать на вопрос.

— Погодите, Сергей! — начал сердиться Саша. — Убежать от опасности важно, но ещё важнее — не изменить историю. Может быть, правильнее будет оставить всё как есть? Вложить указ обратно за пояс евнуху и уйти? Анюта, подумай ещё раз! Что мы с этой бумагой будем делать?

— Нет, — упрямо заявила девушка. — Вы просто ещё не можете понять. А я уже многое вспомнила. И не отдам этот указ никому! Вдруг его подберёт какой-нибудь бродяга? Да вы что! Мы уже нарушили ход истории. Теперь наша миссия — всё исправить. Мы же всегда занимали активную позицию. По-другому нельзя. А эта вещь имеет своего хозяина. Его-то и следует найти.

— Ты что-то слишком смелая стала, — сказал Ваня и подозрительно посмотрел на девушку. — Зачем тебе всё это? Добровольно ввязываться в политические интриги? Нет уж, с меня Египта хватило! Это всё опасно для жизни. А тут ещё жуткие казни и пытки — сама говорила. Я не хочу стать жертвой.

— Успокойся, — ответила Аня холодным, незнакомым голосом. — Обещаю, что лично тебя я ни во что впутывать не буду.

— Спасибо, утешила, — криво ухмыльнулся Ваня. — Так мы тебя и отпустили куролесить тут в одиночку. Конечно, я буду с тобой, и Саша — тоже. Правда, Ветров? Но всё-таки, не слишком ли много мы берём на себя?

— Давай так, — рассудил Саша, — мы попали сюда практически в момент убийства евнуха. Это знак, мимо которого мы не сможем пройти.

— А жаль! — вздохнул Ваня. — Я бы не хотел во всё это впутываться, — и он повернулся к Сергею, ища поддержки. — Вы согласны со мной?

Но Сергей не успел ответить, потому что вдалеке послышались шаги.

— Бежим! Быстрее! — скомандовал Саша.

— Направо, в соседний переулок! — успела подсказать Аня.

Сергей бежал первым. Ваня и Саша замыкали группу, не обгоняя друг друга: они оба хотели непременно видеть Анюту, потому что очень тревожились за неё.

Глава 12

ТАИНСТВЕННЫЕ ТЕНИ

Императрица Цыси положила трубку на столик и, наконец, вышла из задумчивости. Странное ощущение: будто вся долгая жизнь за один миг пронеслась у неё перед глазами.

Цыси медленно поднялась с кресла и подошла к алькову. Откинув атласную занавеску, вошла внутрь ниши, взяла с полки небольшую шкатулку из лакированного дерева, инкрустированную перламутром. Маленьким ключиком, который всегда носила с собой, отперла крышку, взяла в руки пожелтевший свиток и аккуратно развернула его…

Ты, как дымки мираж,
Как волшебный цветок; 

Ты, как сказочный сон,
Как морской ветерок…

Глаза её наполнились слезами. «Вот оно, счастье, — думала Великая императрица. — Разве может власть и богатство сравниться с простым земным счастьем?»

Цыси всегда с болью в сердце вспоминала три самых счастливых дня своей юности. Даже сейчас, спустя почти двадцать лет, она бы бросила всё: роскошь, могущество, славу, чтобы хоть на мгновенье вернуться в то безмятежное время и увидеть любимого юношу, которого она так и не сумела забыть…

Ещё в самом начале своего возвышения при дворе, Ланьэр попросила императора Сяньфэна, чтобы тот разрешил ей встретиться со своей сестрой Дафэн. Сестра пришла во дворец, и Ланьэр, выбрав удобный момент, спросила её:

— Ты помнишь тот день, когда меня отправили на смотрины?

— Конечно, — ответила Дафэн. — Очень хорошо помню.

— А после? К нам в дом никто не приходил?

Сестра удивилась вопросу.

— Кого ты имеешь в виду? К нам многие приходили.

Ланьэр немного замялась, не решаясь спросить впрямую о юноше по имени Лю Чанг. А Дафэн посмотрела на неё пристально и вдруг сама всё поняла.

— Я догадалась, о ком ты спрашиваешь. На следующий день после твоего отъезда к нам пришёл молодой человек, спрашивал о тебе и, когда узнал, что ты теперь наложница императора, ужасно расстроился. У него было такое лицо… будто ему стало плохо. Я пригласила его в дом и напоила чаем.

— Что он говорил? — взволнованно спросила Ланьэр.

— Он был так расстроен, что уже ничего не мог говорить.

Ланьэр тяжело вздохнула.

— Ах, да, — вспомнила сестра, — ещё через день он принёс письмо и попросил передать его тебе.

Ланьэр порывисто схватила Дафэн за руку.

— Оно у тебя с собой? — выпалила она.

— Нет, — сказала сестра. — Честно говоря, я совсем забыла о нём.

Ланьэр очень расстроилась.

— Вряд ли мне удастся упросить императора об ещё одной встрече с тобой, — произнесла она горестно.

— Давай я передам письмо с каким-нибудь евнухом, — предложила Дафэн.

— Ты что! — испугалась Ланьэр. — Даже не вздумай! Евнухи могут донести императору.

— Да, наверное, это действительно опасно, — Дафэн пожала плечами. — Но ты не расстраивайся. Как только появится возможность снова прийти сюда, я принесу письмо… Обязательно, — добавила сестра.

Ланьэр улыбнулась и тихо произнесла:

— Для меня это очень важно.

— Я понимаю, — так же тихо ответила сестра.

Ланьэр получила это письмо спустя несколько лет, когда уже стала драгоценной наложницей. Император Сяньфэн души в ней не чаял и старался исполнять все её просьбы. Например, когда Ланьэр узнала, что у князя Чуня умерла жена, то сразу попросила императора, чтобы тот женил своего брата на её сестре. Сяньфэн не мог отказать, состоялась свадьба. Дафэн стала Великой княгиней Чунь и теперь могла чаще видеться с Ланьэр. Обещания своего она не забыла и однажды принесла то самое письмо.

Ланьэр долго не решалась развернуть заветный листок. Руки дрожали, в глазах всё плыло от подступающих слёз. С замиранием сердца начала она читать первые строки:

Легко ль надежду сохранить,
Когда судьбы порвалась нить?! 

На что посетуешь, коль жизнь
Теченье хочет изменить! 

Пытаюсь я стихи сложить,
Утешить сердце хоть на время. 

Смогу ли я тебя забыть?
Разлуку вынести сумею? 

Мне чудятся шаги твои
Чуть ветер зашумит в ветвях. 

Твой нежный голос слышу я
Чуть птица запоёт в ветвях. 

Как поздней осенью листва,
Слезинки падают в тиши… 

Смотрю в ночное небо я,
Луна — тень отнятой души? 

А сердце, как осколки звёзд?
Разбилось в тысячу кусков!

Мечтаю только об одном —
Заснуть и не проснуться вновь…[13]

Ланьэр читала письмо и, уже не пытаясь сдержаться, горько плакала.

— Но почему? Почему всё так случилось? — шептала она.

Княгиня Чунь ласково гладила её, пытаясь утешить. А Ланьэр вдруг перестала плакать и, схватив сестру за руку, выпалила:

— Может, мне убежать?

Дафэн испуганно замахала руками, оглядываясь по сторонам: вдруг кто-то услышал неосторожно брошенные слова.

— Ты, сестрёнка, пользуешься при дворе такими привилегиями — никому и не снилось! — прошептала Дафэн. — Куда тебе бежать? Гоняться за призрачным счастьем? Да ведь сам император без ума от тебя!

— Ты ничего не поняла, — устало произнесла Ланьэр. — И, наверно, никогда не поймёшь. К чему всё это, — она обвела рукой свои роскошные покои, — если в сердце пустота?

— Разве тебе не нравится император? — вновь озираясь по сторонам, зашипела Дафэн. — Он молод и очень привлекателен.

— Конечно, он мне нравится, — вздохнула Ланьэр и отвернулась: какой смысл говорить на эту тему с Дафэн?

И будто прочитав её мысли, сестра осторожно проговорила:

— Знаешь, мне неловко было говорить тебе это, но письмо, которое ты держишь в руках, я прочла. Меня встревожил тогда наш разговор, я отыскала свиток дома и не удержалась. Ты не обижаешься?

— Ну, что ты, конечно, нет, — ответила Ланьэр.

— Зато я многое поняла. Возможно, мы с матерью разрушили твою жизнь. Но почему ты не говорила об этом раньше?

— И что бы изменилось? — горько улыбнулась Ланьэр.

— Я бы поговорила с матерью, — твёрдо заявила сестра.

— О чём? — ещё печальнее усмехнулась Ланьэр. — Матушка тогда уже всё решила. Её невозможно было переубедить.

— А я бы попробовала! — запальчиво, но уже с ноткой сомнения сказала Дафэн.

Ланьэр промолчала, возникла пауза.

— Знаешь, — сообщила Дафэн немного погодя, — я ведь узнала о судьбе этого юноши.

— И что же? — Ланьэр попыталась выглядеть равнодушной.

— Он сдал экзамены на учёную степень и уехал в далёкую провинцию.

— Женился, наверное, — печально предположила Ланьэр, — теперь у него много детей и он счастлив в семье.

— Если честно, не знаю. До того, как уехать, он не был женат. Ему предлагали нескольких достойных невест, он отверг все предложения, и уехал один.

— Значит, он действительно меня любил, — вздохнула Ланьэр и разрыдалась.

Прошло много лет. Цыси стала Великой императрицей. Бескомпромиссная, неустанная борьба за место под солнцем и превратила когда-то нежную и милую девушку в жестокую, своенравную, хитрую и самовлюблённую женщину, обладавшую почти неограниченной властью и вызывавшую у всех вокруг панических страх. Но где-то в глубине души она мечтала стать прежней Ланьэр. Вот почему довольно часто открывала потайной шкафчик с заветной шкатулкой, брала в руки свитки со стихами и читала, читала, читала… Её лицо преображалось: делалось мягким, добрым, каким-то таинственно волшебным. Императрица погружалась в мир сказочных грёз и удивительных иллюзий. Может, лишь в эти минуты она и становилась собой в полной мере и была счастлива?

Цыси вытерла слёзы, убрала свиток в шкатулку, закрыла секретер. Лицо её сразу приняло жёсткое выражение, словно Великая императрица одним лёгким движением поменяла маску. Какая же она на самом деле: та, которая читала письма, или та, перед которой все трепещут? О, она сама уже не знала этого!..

Императрица подошла к окну. Утреннее солнце весело играло на листве деревьев, шумно щебетали птицы, радуясь новому дню. И Цыси долго стояла, наблюдая за их безмятежным порханием.

Послышался голос евнуха:

— Открываем двери!

Так всегда кричали, если кто-нибудь хотел войти.

Цыси отошла от окна и села в кресло. В комнату вошёл Ли Ляньин, встал на колени и принялся отбивать поклоны.

— Хватит кланяться! — прикрикнула на него Цыси. — Сейчас не время для церемоний. Говори, что узнал!

Евнух на коленях подполз к креслу Великой Императрицы и, уткнувшись лбом в пол, тихо произнёс:

— Ван Лу убит.

— Что?! — подскочила Цыси.

Ли Ляньин закрыл от страха глаза.

— Отвечай, мерзкий раб! Что произошло?

Евнух заговорил дрожащим, срывающимся голосом:

— Ваш раб и ещё двое евнухов обнаружили недалеко от улицы «почтенных вельмож» мёртвое тело Ван Лу. Его убили ножом. Чуть подальше, почти у самых ворот князя Гуна мы увидели мёртвое тело евнуха императрицы Цыань. По всему было видно, что между ними произошла драка. Ван Лу напал на евнуха императрицы Цыань и тот, защищаясь, убил Ван Лу. Сам же евнух императрицы получил тяжёлое ранение в грудь, отчего и скончался, не дойдя до дома князя Гуна.

— А указ Сяньфэна? — блеснула глазами Цыси.

— Ни у того, ни у другого указа найти не удалось.

— Как это?! Куда он мог деваться?!! Вы хорошо искали?!! — в ярости кричала Цыси.

— Ваши рабы облазили всё кругом, но ничего не обнаружили, — пролепетал евнух.

— Мерзавцы! — прошипела Цыси. — Ну, ничего этим глупым евнухам поручить нельзя! Ван Лу взялся за дело и не выполнил его. Я прикажу разрубить его тело на сотни кусков. Пусть душа его мучается в загробном мире! А тебя, — и она пнула ногой Ли Ляньина, — я прикажу избить палками так, что ты не сможешь ни сидеть, ни лежать очень долго.

Ли Ляньин уткнулся лбом в пол и дрожал, как осиновый лист. Он понимал, что когда Цыси в гневе, она, действительно может сделать с ним всё что угодно.

Цыси ходила по комнате, нервно перебирая чётки.

— И где теперь указ? — задала она вопрос Ли Ляньину. — Отвечай!

— По глупому разумению раба, — пролепетал Ли Ляньин и посмотрел на императрицу, — этот указ не попал в руки князю Гуну. Евнух императрицы Цыань умер, не дойдя до его дома.

— И в чьих же руках теперь этот указ?

— Не знаю, — честно признался Ли Ляньин. — Но когда ваши покорные рабы подходили к месту, где лежало тело евнуха императрицы Цыань, то заметили удаляющиеся тени.

— Какие ещё тени?

— Тени людей или духов, — пояснил он.

— Что ты несёшь! — возмутилась императрица. — Каких ещё духов!

— Духов, которые бродят по ночам, — сказал евнух.

— Не болтай всякий вздор! — одёрнула Цыси. — Духи не охотятся за указами. Раз его не было ни у того, ни у другого, значит, взял кто-то третий. Кто мог знать о наших планах?

— Никто! Никто не мог знать о наших планах, — твёрдо заявил Ли Ляньин.

— Здесь все подсматривают и подслушивают друг за другом, — возразила Цыси. — Я не могу быть уверена ни в ком! Указ мог взять даже ты! — и она грозно посмотрела на евнуха.

Ли Ляньин ударился лбом об пол.

— Ваш раб безгранично предан старой Будде! — воскликнул он. — Чем раб провинился перед Вами?! Разве раб посмел бы сделать такое, что может навредить Великой императрице?!

— Не знаю, насколько ты предан мне, — сказала Цыси, — но чтобы я поверила тебе, ты должен разыскать похитителей. Сдаётся мне, что эти «тени» неспроста оказались именно в том месте, где вы нашли евнуха Цыань.

— Раб сделает всё, чтобы найти похитителей!

— Сколько вы видели теней? — спросила Цыси.

— В темноте было плохо видно, раб не разобрал. Может, их было двое, а может, трое.

Цыси задумалась: «Если их было несколько, тем более это не случайный прохожий. Неужели кто-то ещё охотится за указом? Кто же это?»

— Нижайше прошу Великую императрицу не беспокоиться так сильно, — робко посмотрев на Цыси, сказал Ли Ляньин, — ведь ваш раб уже приказал евнуху Цынь Чжуну проследить за подозрительными тенями. Пока не могу знать, выследил он их или нет, но, очень надеюсь, что он выполнит свой долг и не испугается духов.

— Да я уверена, что это не духи, — гневно проговорила императрица. — Но ты всё сделал правильно, и это ещё раз убеждает меня в твоей верности, — и она пристально посмотрела в глаза Ли Ляньину.

— Готов пожертвовать жизнью ради Великой императрицы! — воспрянул духом евнух.

— Когда вернётся Цынь Чжун, приведи его в павильон Изысканной Изящности, — сказала Цыси. — Я буду там после аудиенции и сама расспрошу его о тех, за кем он следил. Если же он упустил их, велю его казнить.

— На то Ваша небесная воля, — покорно произнёс Ли Ляньин и опять уткнулся лбом в пол.

— Можешь идти, — разрешила императрица. — И вели подать мне завтрак.

Ли Ляньин хотел, было, задать вопрос, надо ли подавать паланкин госпоже, с тем чтобы отправляться в Восточные апартаменты императрицы Цыань с пожеланиями доброго утра, но вовремя прикусил язык. Сам догадался, что Цыси явно не расположена сегодня выполнять этот ритуал почтительности.

Он молча встал, поклонился низко и, пятясь, направился к двери.

Глава 13

О ЧЁМ НЕ ЗНАЮТ, ТОГО НЕ ЖЕЛАЮТ

— Эй, кажется, за нами никто не гонится! — сообщил Ваня, сбавляя темп бега.

Все четверо, запыхавшись, остановились посреди узкой улицы.

— Давайте отойдем куда-нибудь в сторону, а лучше присядем, хотя бы на землю, — предложил Сергей. — Надо перевести дух и определиться, что мы делаем дальше. Ходить наугад, тем более бегать по городу нельзя — это плохо кончится.

Безусловно, Сергей был прав.

Аня огляделась по сторонам в поисках безопасного места.

— Мы на улице Нефритовых украшений. Там в конце есть переулок. Пройдя через него, окажемся в небольшом парке, где и передохнем.

— Пошли, — одобрил Саша.

Через несколько минут, они уже сидели в маленькой беседке, окружённой густой растительностью.

— Уютненько, — констатировал Ваня. — А главное, мы скрыты от посторонних глаз. Всяких духов, — добавил он с улыбкой — Ведь только они здесь и шастают по ночам.

— Да, Ань, похоже, ты всё-таки ошиблась, — сказал Саша. — От кого же мы тогда удирали?

— Вообще-то, здесь по ночам ходить не принято, — пожала плечами Аня. — Возможно, это были какие-нибудь бродяги.

— Ладно, бог с ними, — махнул рукой Ваня. — Что делать-то будем? Нам здесь куковать два с половиной дня. Может, попросимся к кому-нибудь на постой?

— Да, — поддержал друга Саша, — не будем же мы всё это время ходить по улицам. Просто необходимо какое-нибудь пристанище. Можно тут постучаться к кому-нибудь и попросить, чтобы приютили на время.

Аня покачала головой.

— Никто не пустит, — сказала она. — Здесь не любят иноземцев. Китайцы уверены, что чужаки отбирают у них душу или наводят порчу. А детям вообще запрещено подходить к иностранцам. У нас, например, пугают детей Кощеем Бессмертным или Бабой Ягой, а здесь — «заморским чёртом». Они искренне верят, что иноземцы воруют детей и делают из их органов свои лекарства.

— Бр-р-р, — передёрнулся Ваня. — Какая дремучая жуть!

— Ну, не в моде тут гостеприимство, — развела руками Аня. — В иноземца могут даже запустить камнем исподтишка, а уж нехорошими словами обзовут непременно.

— Какими, например? — поинтересовался Ваня.

— «Фань-гуй», «вай-и» или «ян-гуйцзы», то есть «варвар», «заморский дьявол» и так далее. Это ещё самые мягкие, — пояснила Аня.

— У них, значит, дикость средневековая, а варвары — мы? — сказал Ваня обиженно. — Потрясающая логика! Пусть только брякнут что-нибудь подобное — сразу в лоб!

— Не вздумай даже, — замахала руками Аня. — Могут посадить в тюрьму, а оттуда ты уже живым не выйдешь. Знаешь, какие здесь пытки? Похлеще, чем у инквизиторов.

— Не может быть. О средневековой Европе я знаю больше, чем ты, — лицо у Вани сделалось серьезным, даже мрачным.

— Но ты не знаешь Китая, — печально усмехнулась девушка. — Хочешь испытать на себе, чтобы почувствовать разницу? Давай я лучше расскажу вкратце, а ты послушай. Для начала тебя поколотят бамбуковыми палками, да так, что кожа будет висеть клочьями. Это обычная судейская практика, которая помогает подсудимому припомнить все обстоятельства дела или, по крайней мере, изобрести их. В глазах китайского суда обвиняемый — значит, уже виновный, участь его предрешена заранее.

Так вот, вернёмся к пыткам. После битья бамбуковыми палками, ты обязательно вспомнишь, что обокрал какого-нибудь китайца, и тогда тебе наденут широкую шейную колодку из дерева, в ней будет очень трудно доставать руками до лица. Например, чтобы поднести пищу ко рту, тебе придётся исполнять акробатические трюки: вытягивать шею, как жираф, или изгибаться в неестественной позе, так что кости захрустят. Ну, а если какая-нибудь муха сядет на нос, ты научишься так двигать лицом, такие рожи строить, что нормальному человеку в кошмарном сне не приснится. Ещё веселее будет, когда захочется спать, ведь с этой колодкой ни голову откинуть, ни самому лечь… Да и тюремное помещение не вызовет у тебя восторга. В маленькой зловонной клетушке с земляным полом вместе с ещё пятнадцатью, скажем, заключенными ты будешь сидеть на гнилой соломе, которая кишит отвратительными насекомыми. Но и это ещё цветочки. Чтобы выбить нужные показания, судьи применят и более изощренные пытки: сжимание колодками щиколоток, поджаривание, кипячение, сдирание полос кожи, скручивание ушей…

— Хватит, — прервал её Саша. — По-моему, ты слишком увлеклась.

— Но я ещё про казни не рассказала, — Аня обиженно надула губки. — Про них тоже знать надо. Четвертование, например, или казнь в бочке с известью…

— А может не надо, — усомнился Саша. — По-моему, Иван уже передумал махать руками на улицах.

— Да я и не собирался, — сказал Ваня. — Просто пошутил. Но про бочку с известью, так уж и быть, расскажи.

— Думаешь, мне самой приятно всё это описывать? Просто я хочу, чтоб вы сразу поняли, куда мы попали. Это очень серьёзно, — добавила она. — Так вот. Преступника ставят в большую бочку, выше его роста, на дне которой негашёная известь и один на другом шесть-семь кирпичей, собственно, человек на них и стоит босыми ногами. Голова просунута в отверстие в крышке, руки связаны за спиной. Осуждённый стоит так целый день — просто в ожидании. Потом из-под его ног вынимают один кирпич и наливают на дно немного воды. Известь начинает кипеть и разъедать ноги преступника. Ещё через день вынимают следующий кирпич — осуждённый уже стоит на цыпочках, — опять подливают воды и так до последнего кирпича. В результате у человека постепенно растворяются ноги в кипящей извести, и он, лишаясь опоры, оказывается подвешенным за шею.

— Кошмар, — сказал Ваня. — И кто-нибудь доживает до последнего кирпича?

— К сожалению, многие доживают, — подтвердила Аня. — Человек — существо живучее. Китайцы хорошо это знают и любят казнить медленно и жестоко. Причём смотреть на муки, осуждённого приходят толпы зевак. И, кстати, если китайцу предлагают на выбор быть обезглавленным или подвергнуться самой мучительной казни, но сохранить голову, он предпочитает последнее.

— Это ещё почему? — спросил Саша.

— А у них считается, что после смерти невозможно жить без головы. Обезглавленный дух обречён на страшные муки: не сможет есть, не сможет найти жену в Подземном царстве, и друзей у него там тоже не будет. Кто же захочет общаться с человеком без головы? Все будут шарахаться от него, неприкаянного и ненавистного.

— Оригинальная постановка вопроса, — оценил Ваня. — Во всём мире рубили головы направо-налево, то есть казнили без мучений. А здесь, значит, нарочно придумали такой загробный мир, что человек согласен мучиться, лишь бы остаться с головой.

— Дикая логика! — поддержал Саша. — Я не хочу быть китайцем.

— Да-а, — протянул Ваня. — И они ещё называют европейцев варварами!

— Круг замкнулся, — подколол Саша. — Сейчас Оболенский заявит, что отметелит любого, кто назовёт его варваром, а Анюта будет снова объяснять, почему этого делать нельзя.

— Я уже чувствую, что объяснять придется ещё не один и не два раза, — вздохнула Аня. — Вы главное поймите. Китай слишком долго был абсолютно закрытой страной, иноземцев сюда пускали крайне редко и с большой осторожностью. А жестокие законы установили тысячелетия назад. Китайцы так чтят память своих предков, что никогда не меняют законов. Поменять закон —значит пренебречь традициями, стать преступником, варваром. Законы предков для них незыблемы.

— Ну, хорошо, — сказал Саша. — Это я усвоил. Но причём тут иностранцы? Они что, тоже обязаны подчиняться местным традициям? Их тоже подвергают пыткам? Я всегда думал, что иностранец обладает определённой неприкосновенностью.

— Здесь скорее наоборот, — ответила Аня. — Правда, в последнее время к иностранцам стали относиться немного лучше, во всяком случае, с оглядкой — после того, как англичане с французами практически захватили Пекин.

— Кажется, это называлось «опиумной войной», — вспомнил Саша. — Я где-то читал.

— Правильно, — кивнула Аня. — В общем, иностранцев теперь в Пекин пускают. Но каких? Либо это купцы, либо сотрудники посольств, либо проповедники-миссионеры — все находятся под защитой своего флага, но всё равно стараются держаться вместе. А мы? Приблудные какие-то. Случись что, некому будет и вступиться. За какую категорию себя выдавать?

— Тяжелый случай, — констатировал Ваня. — Мы здесь одиноки, как ветер в поле. Давайте примкнём к какой-нибудь миссии.

— А у тебя есть верительная грамота, одинокий ты наш? — спросила Аня.

Ваня почесал в затылке и грустно сказал:

— Я могу только сразу в лоб.

Никто даже не улыбнулся.

— Послушайте, — вступил в разговор генетик, ставший здесь, на китайской земле совсем немногословным. Все с надеждой повернулись к нему: всё-таки человек с опытом и постарше, значит, должен решить проблему. — Давайте попробуем обратиться в посольство или к миссионерам. Да, у нас нет официальной грамоты, но можно сказать, что мы её потеряли или, что нас ограбили по дороге. Логично?

— Логично, — сказала Аня. — Только не в посольство. Там будут дотошно всё выспрашивать. А вот в духовную миссию, пожалуй, обратиться можно… Погодите, я сейчас вспомню, где располагается русская духовная миссия, — девушка прикрыла лицо ладонями, чтобы лучше сосредоточиться и через некоторое время уверенно сообщила: — Место называется Северным подворьем. Это в северо-восточной части Пекина, недалеко от городской стены.

— А отсюда очень далеко? — полюбопытствовал Ваня.

— Да, в общем, нет, — прикинула Аня. — Мы должны успеть ещё до начала шумного рабочего дня. Надо только как следует продумать, кем представляться.

— Да наврём чего-нибудь. Мол, отстали от торгового каравана, отошли ненадолго водички попить и опоздали к последнему верблюду, — Ваня был в своём репертуаре.

— Мне не нравится твой легкомысленный настрой, — пожурила Аня.

— Не обращайте внимания, — посоветовал Сергей, — это у него защитная реакция на опасность. А вариант с караваном, конечно, не проходит: тут их мало, и миссионеры, наверняка, в курсе торговых дел с Китаем. Надо придумать ситуацию, при которой мы оказались в Пекине почти случайно. Понимаете, чем ближе к правде, тем лучше.

— Тогда мы просто путешественники, — предложил Саша.

— Как Афанасий Никитин, что ли? — хихикнул Ваня. — Он тоже один, без всяких сопровождающих и царских грамот отправился искать Индию.

— Это какая-то новая версия, — улыбнулся Саша. — Афанасий Никитин снарядил два корабля и присоединился к каравану посла Ширванского ханства, который возвращался домой из Москвы. Никитин рассудил, что одному путешествовать небезопасно, а у посла была охранительная грамота. Правда, за долгую дорогу он потерял и товары, и самого посла, так что до Индии добрался уже налегке и в одиночку…

— Вот видишь, — поймал его на слове Ваня. — Всё-таки в одиночку и без всяких охранительных грамот. Я всё правильно сказал!

— Да хватит вам спорить! — одернула их Аня. — При чём здесь Афанасий Никитин из XV века? Ближе к нам Пржевальский, кажется, он еще жив и, тем более, этот… Семёнов-Тян-Шанский. Они как раз организовывали экспедиции в Центральную Азию, то есть в эти края. А вообще, не надо нам ни на кого ссылаться, прикинемся путешественниками — и всё, а детали придумаем, пока идти будем.

Они решительно поднялись и Ваня сказал:

— Ну, что, в какую нам сторону?

Аня вдруг замялась:

— Вообще, пока направо… Вот только…

— Что ещё? — всполошился Саша.

— Наша одежда…

— Сразу убьют за неё? Или дадут помучиться? — деловито осведомился Ваня.

Однако в это утро шутки его как-то не имели успеха, и Ваня сменил тему:

— Как мне надоели эти переодевания!

— А, по-моему, тебе понравилось ходить в платьях египтян, — вдруг засмеялась Аня, вспомнив совсем недавний «маскарад». — Ты ещё всем говорил, как это удобно.

Ваня посмотрел на девушку грозно:

— Ничего тебе сказать нельзя. Всё ставишь с ног на голову.

— Да ладно, не скромничай, — продолжала хихикать Аня. — Тебе платья очень даже шли…

— Тихо! — приложил палец к губам Саша. — У тебя слишком звонкий смех — весь город разбудишь.

— Вообще-то они уже проснулись, — Аня взяла себя в руки. — Просто на улицы ещё не вышли.

— Вот как раз и выйдут. Увидят нас и вызовут полицию.

— Какая полиция, Сашка?! Ты просишь не смеяться так громко, а сам меня смешишь. Тут весь народ, как полиция. Поволокут к мандарину, то бишь, местному начальнику, он соберёт судей и…

— Всё понятно, — остановил её Ваня. — Дальше можешь не продолжать. Про кишки, которые куда-нибудь намотают, мы сами додумаем.

— Прекрати так шутить, Вань. А знать следует вот ещё что: здесь практикуется самосуд, народная расправа. Люди могут сделать с тобой всё, что захотят — покалечить, убить — и никого не накажут. Причём самосуд не уступает по жестокости государственным казням. Народная расправа существует с незапамятных времён, власти знают об этом и ничего против не имеют. Правда, самосуд чаще бывает в деревнях, в городах люди поспокойнее и, скорее всё-таки потащат к мандарину…

— Слушайте, — прошептал Саша, — куда ж это мы попали? Может, самое правильное поскорее уйти из города, залечь в каком-нибудь овраге и переждать там оставшееся до возвращения время. Без еды точно обойдемся, двое суток и без воды можно, зато вернемся живыми. А в городе нам это вряд ли удастся.

— Перестань паниковать, — сказала Аня, — здесь можно нормально жить, если соблюдать местные законы. Миллионы китайцев живут и даже не догадываются, что бывают и более гуманные общества. Как сказал один древний философ: «О чём не знают, того не желают».

— Это точно, — согласился Ваня. — По себе знаю.

Анюта посмотрела на него странно, пытаясь понять, на что сейчас намекает этот шутник — ведь слова в простоте не скажет. Но некогда было думать о всякой ерунде. Девушке хотелось как можно больше рассказать ребятам, пока у них есть время. Она уже чувствовала, что события вот-вот завертятся вокруг них со страшной скоростью.

— Законы установили предки, и китайцы ни на шаг не отступают от них, — напомнила Аня. — Память предков — это святое. Сейчас маньчжуры захватили Китай и ввели так называемый закон круговой поруки или взаимной ответственности — «баоцзя». Он распространяется в первую очередь на чиновников и их подчинённых. Вышестоящие отвечают за поступки нижестоящих. Так же подчиняются закону и простые граждане: каждый член семьи несёт ответственность за всех остальных. Если китаец замечен в государственной измене, или оказался причастным к восстанию или осуждал и порочил маньчжурских императоров, — а это всё тяжкие преступления, то казнят не только его, но и родителей, братьев, сестёр и детей — уничтожат весь род.

Она сделала паузу и посмотрела на лица своих слушателей. Выражение у всех троих было какое-то отрешённое. Очевидно, в большом количестве ужасы уже не производили впечатления.

— Эй, вы спите, что ли? Я просто хочу, чтобы все поняли, как здесь опасно, — продолжала Аня. — Особенно это касается нашего авантюриста Оболенского. Вань, ну, ты же всегда и всюду влезаешь в какую-нибудь историю. А здесь люди шуток не понимают.

— Вот ведь угораздило попасть в этот чёртов Китай! — Иван свирепо покосился на генетика. — Уж лучше бы ещё раз в Древний Египет. Там всё такое родное, и все такие милые…

— Уж не знаю, кто там был милый, — прищурилась Аня, — но скажи спасибо, что мы оттуда выбрались. Нам просто повезло. А тут всё не так страшно: почти XX век, и Россия под боком. Вот если б мы оказались действительно в древнем Китае… Ну, ладно, что насчёт одежды?

— Я думаю, у миссионеров и попросим, — рассудил Саша. — А пока негде взять. За воровство — казнят, по-доброму никто не отдаст… Можно было с трупа снять, но вариант так себе, да и не хватило бы на всех…

— Вариант просто никудышный: ходить по Пекину с русской рожей и в окровавленном халате высокопоставленного евнуха. Да с тем же успехом можно просто голым шастать! И кстати, зря мы взяли этот указ. Наверняка нас кто-нибудь видел, и теперь уже точно всем хана! — и Ваня сделал свирепую физиономию.

Аня посмотрела на него с улыбкой и покачала головой:

— Ой, похоже, я вас чересчур напугала! Вы уже собственной тени боитесь. Ребята, я вас не узнаю. Расслабьтесь! Всё не так плохо. Никому мы здесь не нужны, потому и убивать нас никто не будет, а тем более пытать. Сами посудите: что из нас выпытывать? А если примкнём к духовной миссии, вообще будем у неё под защитой. Китайцы не станут специально провоцировать нас. Им это не нужно. Главное, самим в драку не лезть и не возбуждать недовольства у местных жителей.

— Саш, ты чего-нибудь понимаешь? Сначала она запугивает нас до полусмерти, а потом говорит: расслабьтесь, неврастеники!

— Да не сердись ты на неё, — сказал Саша примирительно. —Девушка немного запуталась. Так со всеми бывает поначалу. Анюте сейчас труднее нас всех вместе взятых.

— Да знаю я, — махнул рукой Иван. — Просто обидно, когда тебя за идиота держат…

— Дорогие мои, а не пора ли нам уже двинуться в путь? — напомнил вдруг Сергей, — Всё остальное мы вполне можем обсудить по дороге. А что касается указа, я бы на вашем месте избавился от него и поскорее. Слишком опасная вещь. Его-то наверняка будут искать.

— Может, правда, вернуться и подкинуть его обратно трупу? — предложил Ваня.

— С ума сошел, — сказал Саша. — Там сейчас уже толпа народу.

Но ещё интереснее прореагировала Аня. Сашиной реплики она будто и не слышала, зато сразу, инстинктивно прижала сумку к груди:

— Нет! Я не отдам вам этот указ!

Ваня и Саша в растерянности переглянулись.

— С чего она так разнервничалась? Я не понял. А ты, Саш?

— Нет, нет… Ничего… Всё нормально, — Аня вымученно улыбнулась и вдруг начала всех поторапливать: — Пойдёмте, пойдёмте, уже действительно много времени.

И все решительно двинулись в сторону улицы. Пару кварталов шли совершенно молча. А потом Иван забежал вперёд, заглянул подозрительно в лицо Ане и спросил:

— Почему ты так странно ведёшь себя? И на кой чёрт тебе этот указ?

Аня ничего не ответила, только коротко сверкнула глазами в его сторону.

— Оставь её, — махнул рукой Саша. — Нам сейчас главное — тихий уголок найти, а уж потом с указом разберёмся. Правда, Анют? Кстати, ты хорошо помнишь дорогу?

— Хорошо, — ответила девушка.

И они пошли ещё быстрее по узким улочкам старого города.

Глава 14

ЛОЖЬ ВО СПАСЕНИЕ

Северное подворье, где жили русские православные миссионеры, располагалось почти у самой городской стены. Небольшую часовню и несколько маленьких домиков окружала своя невысокая стена. Ребята ещё издали заприметили островерхую башню и уже, не сомневаясь, быстро зашагали в нужном направлении. Однако у ворот остановились в нерешительности.

— Ну, что? Постучимся? — с волнением в голосе спросила Аня. — Мне что-то не по себе. Как нас тут примут?

Сергей решил взять инициативу в свои руки.

— Если уж пришли сюда, надо действовать, — сказал он с лёгким укором и забарабанил в ворота что есть силы, как будто только его здесь и ждали.

Аня испуганно схватила генетика за руку:

— А что мы говорить-то будем?

— По обстоятельствам, — спокойно ответил Сергей.

Девушка хотела ещё что-то сказать, но так разволновалась, что уже не могла выдавить ни слова.

— Да всё будет нормально, — решил подбодрить её Ваня. — В конце концов, самое худшее, что может случиться — это…

Договорить он не успел, так как из-за ворот послышался приглушённый голос:

— Кого это в такую рань принесло?

Аня вздрогнула и быстро спряталась за спины ребят. Те испуганно переглянулись и напряжённо замерли. Сергей же не выразил никакого беспокойства, скорее, наоборот, лицо его приобрело торжественную надменность.

Саша поймал себя на том, что завидует его умению столь уверенно и независимо держаться в сложнейшей обстановке. «Вряд ли такое приходит с возрастом, — думал Саша. — Это в первую очередь, характер и жизненный опыт».

Небольшое окошечко в воротах со скрежетом отворилось, и оттуда показалась заспанная небритая физиономия.

— К заутрене ещё не звонили, — недовольно буркнул привратник. — Зачем притащились в такую рань?

— Открывай! — грозно произнёс Сергей. — Мы по важному делу.

— По какому ещё делу? — недовольно пробурчала физиономия.

Сергей подошёл вплотную к окошку и прямо в лицо привратнику выкрикнул:

— По важному !

Заспанная физиономия отшатнулась, а Сергей брезгливо сморщился.

— Фу-у, — недовольно произнёс он и помахал рукой перед носом, как бы отгоняя неприятный запах. — Пьянство — извечная болезнь русского человека, — и отошёл подальше от ворот.

— Чего, чего? — небритое лицо вернулось в окошко, очевидно, привратник услышал последний комментарий.

— Утро — а уже пьян! — рявкнул Сергей коротко и сердито.

Привратник ещё раз отшатнулся, но теперь очень быстро вернулся в исходную позицию и, вытаращив глаза, произнёс обиженно:

— Чего это я пьян? И не пьян совсем. Это остатки вчерашнего.

— Сколько ж надо выпить вечером, чтобы так разило на утро? — проворчал Сергей, поворачиваясь к ребятам. Затем метнул суровый взгляд в привратника и, не давая ему опомниться, распорядился: — Чего глаза таращишь? Открывай скорей! И проводи нас к архимандриту.

Привратник засуетился и заскрежетал замками, отворяя ворота.

— А только нет его, отбыл, — скороговоркой затараторил он, стараясь не дышать в лицо прибывшим. — Дьякон тут.

— Веди к дьякону, — приказал Сергей и шагнул во внутренний двор. Ребята последовали за ним.

Привратник пропустил незнакомцев и остановился ошеломлённый. По лицу его можно было догадаться, что бедняга даёт себе очередной зарок — больше никогда в жизни не напиваться. Ведь не бывает на свете таких странных людей! Не может быть. Особенно долго и испуганно пялился он на девушку, усиленно тряс головой и тер глаза. Наконец, решился что-то спросить и уже рот открыл, но Сергей опередил его:

— Чего стоишь? Веди быстрей к дьякону.

Привратник захлопнул рот и, бешено вращая глазами, проговорил:

— Туда, туда идите, — и указал на небольшой домик рядом с часовней. — Только доложить надобно… — и спотыкаясь, побежал вперёд.

Когда привратник удалился на приличное расстояние, Саша спросил у Сергея:

— А что мы скажем дьякону?

— Я кое-что придумал, — сообщил Сергей заговорщицким тоном. — Нам очень повезло, что нет архимандрита. Хорошо бы ещё выяснить, когда он вернётся. Что вы так смотрите? Загадками говорю? Некогда объяснять сейчас. По ходу дела сами всё поймёте. Запомните главное: разговор надо вести так, чтобы дьякон не направил нас в русское посольство или сам не надумал сообщить им о подозрительных постояльцах.

— Да, — согласился Саша. — Светиться нельзя ни в коем случае. В посольстве нас быстро выведут на чистую воду, и тогда…

— Да уж, политическая ситуация здесь не очень благоприятная, — подтвердила Аня. — А у нас никаких охранительных грамот. В посольстве нас могут принять за перебежчиков или китайских шпионов — за кого угодно! Только у миссионеров и можно отсидеться — эти лишнего не расспрашивают.

— Я попробую реализовать свой план, — пообещал Сергей. — У меня к вам только один вопрос, Анюта. Какой самый ближайший крупный город к северу от Пекина?

— Ближайший… — задумалась девушка. — К северу от Пекина… Жэхэ, конечно. Это дальний летний дворец императора. Но он в неделе пути от столицы, если ехать медленно, как императорская процессия. Если идти обычному человеку, можно добраться гораздо быстрее. В общем, это где-то километров двести — двести пятьдесят, так я думаю.

— А поближе нет другого крупного города? — допытывался Сергей.

Аня задумалась. Ей что-то ничего больше в голову не приходило.

— Откуда ей знать, — съехидничал Ваня, — в своей прошлой жизни она обреталась только во дворцах. Кстати, ты нам так и не рассказала, кем ты там была. Навела тень на плетень и ушла от ответа. Может, тебе стыдно признаться, что ты была, ну, например… евнухом?

— Дурак ты! — вспыхнула Аня и замахнулась на Ивана своей сумочкой. — Разве я могла быть в прошлой жизни мужчиной?

Ваня отскочил с криком:

— Ага! Значит, всё ты помнишь, только говорить не хочешь!

Саша встал между ними и строго произнёс, обращаясь к Ване:

— Хватит цирк устраивать. — Потом повернулся к Сергею. — А кстати, насчет мужчин и женщин?

— По данным наших исследований, случаев транссексуального переселения душ не зафиксировано.

— Вот видишь! — подхватила Аня. — А ты ведёшь себя, как полный дурак.

Ваня усмехнулся и ответил с достоинством:

— Однажды Диоген спросил у знакомого: «Скажи, что говорят про меня афиняне?» «Говорят, что ты притворяешься дураком». «Так скажи им, — произнёс Диоген, — я притворяюсь дураком, а они притворяются умными».

— Хватит тебе умничать, — по-доброму посоветовал Саша, потому что Ваня явно был готов блеснуть очередным афоризмом.

И тут Анюта, даже не улыбнувшись, отпарировала очень жёстко:

— В бочке, которую облюбовал Диоген, не было негашёной извести…

На какое-то время все замолчали. Сергей для себя сразу решил не вмешиваться в эти детские, по сути, перепалки. Но последняя реплика Ани прозвучала очень по-взрослому и заставила задуматься.

— Сергей, — спросил Саша. — Вас устроит город, который назвала Аня?

— Вполне, — ответил тот. — Пусть будет Жэхэ.

Они уже стояли на пороге дома, где недавно скрылся привратник, и теперь, пройдя через сени, оказались в небольшой комнате, скорее всего служившей гостиной, хотя низкий потолок и маленькие окошки, через которые едва пробивался свет, создавали ощущение сумрачности и неуюта. Из трёх настенных подсвечников горел только один. Обстановка была более чем скромной. Узкие деревянные лавки, наглухо приделанные к стене и покрытые грубым сукном, большой стол у окна со скамьями вокруг, и два сундука — вот и всё. Единственное украшение — образа в переднем углу, в красивых позолоченных окладах с жемчугом и дорогими камнями. И возле каждого образа — отдёрнутая занавеска с узорами.

— Да-а, — протянул Ваня. — Не царские палаты.

— И не купеческие, — добавил Саша.

— А где же привратник с дьяконом? — прошептала Аня.

— Наверное, в соседней комнате, — так же тихо сказал Саша. — Слышите, там кто-то разговаривает?

Все прислушались. Действительно, через закрытую боковую дверь доносились приглушённые голоса. Один явно принадлежал привратнику.

— Интересно, как он представил нас, — усмехнулся Ваня.

— Важно не это, а то, как мы сами поведём разговор с дьяконом, — назидательно произнёс Сергей. — Держитесь спокойно, с достоинством. По возможности не надо нервничать.

Ребята согласно кивнули. Они уже готовы были довериться старшему и более опытному товарищу по несчастью. Тем более, раз у него созрел какой-то план.

Ждать пришлось недолго. Дверь отворилась со скрипом и показалась уже опостылевшая всем похмельная физиономия. Привратник быстро глянул на четверых путников и тут же снова закрыл дверь.

— Чего это он? — удивился Ваня.

— Проверяет, здесь ли мы, — предположил Саша.

И тут боковая дверь отварилась ещё раз, и ребята увидели невысокого человека с густой бородой и в длинной чёрной рясе. На вид ему было около пятидесяти. Дьякон подошёл к гостям и добродушно улыбнулся.

— Я рад приветствовать вас в нашей скромной обители. Вижу, вы прибыли издалека, — сказал он и внимательно взглянул на девушку. Её наряд немало удивил его, но дьякон не показал виду. Затем он повернулся к привратнику: — Поди, братец, прикажи подать кушанья. Гости видно устали с дороги. Да поторопись! Скоро будут звонить к заутрене.

Привратник низко поклонился и вышел.

Дьякон сообщил, что архимандрита нет и прибудет он только через пять дней. Затем, пригласил гостей присесть и завёл неспешный разговор.

— Откуда вы прибыли и долго ли находились в пути? — таким был первый вопрос.

— Мы путешественники-исследователи, — начал рассказывать Сергей, — объездили много разных земель в поисках редких видов животных. Наша экспедиция, организованная Русским географическим обществом при личном участии его президента Петра Петровича Семёнова, должна была завершиться на границе Монголии и Китая. Собрав, по возможности, полный материал о животном и растительном мире тех мест, мы должны были вернуться в Россию. Но случилось так, что когда мы пробирались по безлюдным пустыням Монголии, на нас напал отряд диких кочевников. Они взяли в плен почти всех наших людей, и только нам четверым удалось бежать. Мы долго блуждали среди пустынь и горных кряжей, ведь карта осталась у начальника экспедиции, который тоже попал в плен. Запасы продовольствия подошли к концу, и мы думали, что погибнем в горах. Но совершенно неожиданно, когда силы были уже на исходе, на пути возник отряд китайских всадников. Нас накормили и предложили следовать вместе. Мы согласились, так как ничего другого нам не оставалось.

Отряд проводил нас до ближайшего населённого пункта и передал в руки властей. Те отнеслись с пониманием к нашей ситуации и отправили с провожатыми в Жэхэ, где есть русское представительство. Выяснив всё и разобравшись, нам посоветовали направиться в столицу, чтобы уже под защитой наших посланников-дипломатов решать вопрос о возвращении на родину. Нам дали китайских провожатых, и мы выдвинулись в путь.

Вместе с нами в Пекин ехал некий православный священник. В одну из ночей мы остановились в пустынном месте. Развели костёр, устроились на ночлег. Казалось, ничто не предвещало беды. Ночь была тихая, звёздная, только ветки в костре трещали. И вдруг вдалеке показались какие-то люди. Их было много. Сперва мы подумали, что это обычные путники, так же, как и мы, следовавшие в Пекин, однако позже, когда китайские провожатые закричали и бросились бежать, стало ясно, что это настоящие местные разбойники. Священник, оставшийся вместе с нами был довольно почтенного возраста, он не мог бежать. И посоветовал нам уходить пока не поздно, но мы не хотели оставить его один на один с разбойниками. Мы подхватили батюшку под руки и тоже бросились бежать…

— Ваше благоразумие и искреннее желание помочь человеку очень похвально. Грешно было бросить беззащитного, — промолвил дьякон.

Всё время, пока Сергей рассказывал, дьякон сочувственно качал головой и вздыхал. Аня, Саша и Ваня сидели молча и во все глаза смотрели на Сергея. Он так складно плёл сюжет, придумывал такие убедительные детали, что ребятам уже казалось, будто всё это действительно с ними произошло.

Сергей хотел продолжить повествование, но тут вошла молоденькая китаянка с подносом, прислужница дьякона, и стала расставлять по столу глиняные горшки.

— Прошу, — сказал дьякон. — Прошу отведать наших скромных кушаний.

Ваня хотел сразу плюхнуться на лавку, но Аня тихонько пнула его в бок. Прежде, чем сесть за стол, дьякон, прочитал молитву.

Угощения были скромные: горячая уха из рыбных потрохов и риса с прибавлением большого количества перца, шафрана и корицы; кислая капуста, свекла с постным маслом и уксусом; твёрдо сбитый мягкий горох с постным маслом и пресные лепёшки. Из напитков — холодный квас.

Сначала подумали с тоской: «Неужели всё это можно есть?» Но потом, чтобы не обижать хозяина, налили себе в миски ухи и приступили к трапезе. Ко всеобщему удивлению, супчик оказался довольно вкусным. Ваня даже добавки взял.

И лишь когда гости насытились, дьякон попросил продолжить рассказ.

— Так вот, — напомнил Сергей, — мы остановились на самом драматичном моменте нашей печальной истории. Священник был человеком преклонного возраста, мы не могли быстро убегать от разбойников, и те в скором времени настигли нас. Завязалась драка, но силы были неравные. Лихоимцев, причём вооружённых ножами, оказалось много. Нас четверых они связали и стали обыскивать, ища драгоценности. А один, самый бессовестный, схватил батюшку и стал срывать с него нательный золотой крест. Священник отчаянно сопротивлялся, и тут разбойник ударил его ножом.

— Ах, демоны неразумные, — покачал головой дьякон. — Ничего святого для них нет. Разве они дети божьи? В священном писании сказано: «Не убий!», а они убивают и обрекают свои души на погибель. Гореть им в адском пламени за свои злодеяния!.. Эх, разбойников сейчас много развелось. По дорогам ездить опасно. После бунта тайпинов, всех причастных к восстанию казнили или осудили на вечное изгнание в дальние провинции. Некоторым удалось бежать, они объединились и теперь промышляют разбоем. Недавно с одним нашим человеком случилось подобное несчастье. Он вёз товар в другой город, так нечестивые весь товар отобрали, а самого чуть не убили. Слава Господу, жив остался.

Дьякон тяжело вздохнул, а Сергей опустил глаза. Наверно, ему было стыдно за свой обман. Особенно за то, что так удачно, так правдоподобно приплёл батюшку. Но другого выхода не было, и теперь уже приходилось врать дальше:

— Когда разбойники поняли, что у нас особо нечего брать, они оставили нас на дороге и ушли восвояси. Священник был ранен, и мы, завязав рану, повели его в ближайшую деревню, чтобы оказать помощь. Но когда мы дошли, он был уже очень плох. Добрые люди приютили его, обещали ухаживать. Мы даже хотели остаться и подождать, пока ему ни станет лучше, но он подозвал нас к себе и прошептал: «В полах моего платья есть потайной карман. Там — очень важный секретный документ. Я вёз его в столицу с тем, чтобы передать архимандриту. Возьмите его и обещайте, что сделаете это вместо меня и сделаете прежде, чем обратитесь в посольство». Мы дали такую клятву, и теперь будем ждать приезда архимандрита. Пока не выполним просьбу, мы просто не можем улаживать свои дела.

Сергей закончил рассказ. Дьякон сидел в задумчивости, искренне не зная, что и сказать теперь. И чтобы окончательно убедить его в своих честных намерениях, Сергей тихонько попросил Аню достать посмертный указ Сяньфэна. Он очень надеялся, что дьякон не знает китайского языка, зато наверняка знает, как выглядят важные документы. А указ Сяньфэна выглядел весьма внушительно. К тому же на нём стояла императорская печать.

Аня, не мешкая, вытащила из сумочки свиток и подала Сергею. Генетик солидно, неторопливо развернул бумагу и показал дьякону. Тот, понимающе закивал, и выражение лица его сделалось очень серьёзным.

— Сей документ надлежит сберечь до приезда архимандрита, — весомо проговорил он. — Вы поступаете разумно и честно, исполняя волю просящего. Я прикажу отвести вам комнаты, и вы можете жить здесь столько, сколько понадобится.

— У нас есть ещё одна просьба, — осмелел Сергей. — Наша одежда не слишком подходит для простого человека.

— Воистину на вас странные одежды, — подтвердил дьякон. — Я сразу обратил на это внимание. Но когда вы поведали свою историю, я предположил, что все путешественники, занимающиеся изысканиями, в своих экспедициях носят удобное, но не совсем привычное для горожанина обмундирование. Я прикажу принести для вас самую обыкновенную одежду.

— Мы благодарим вас за гостеприимство и понимание, — сказал Сергей с чувством.

Потом он встал из-за стола и низко поклонился. Ребята последовали его примеру.

— Не благодарите, — ответил дьякон. — Помощь ближнему — это благо для всех и долг каждого христианина.

Зазвонили к заутрене.

— Отдохните с дороги, — предложил дьякон, поднимаясь со своего места. — Я отдам все нужные распоряжения. Сейчас сюда придёт служанка, она и покажет вам ваши комнаты, — с этими словами дьякон направился к выходу, и вскоре гости остались в комнате одни.

— Слушайте, — в отчаянии произнёс Сергей, — оказывается, это так тяжело — врать человеку, который тебе верит и желает добра! Да ещё кому? Священнослужителю! Я чуть со стыда не сгорел. Никогда не думал, что это так мерзко. Чувствую себя настоящим негодяем и даже сомневаюсь, правильно ли поступил.

— А мне кажется, у Вас здорово получилось, — искренне похвалил Ваня. — Блестящая актёрская работа! Да и литературная, если угодно. Вы посмотрите с этой стороны и рассудите философски: никому же не сделали никакого вреда. Безобидное враньё — это и есть сочинительство и актёрство.

— Конечно, — поддержала Аня. — За что вам себя ругать? Эта ложь — как инстинкт самосохранения. Думаете, было бы лучше рассказать правду? Мол, прибыли из будущего, да ещё по чистой случайности завладели посмертным указом императора Сяньфэна… Такая правда не принесла бы ничего хорошего. Дьякон от греха подальше сообщил бы о нас в посольство. В общем, прямой путь в тюрьму.

Сергей пожал плечами:

— Может, и не сообщил бы, если б мы его попросили.

Аня усмехнулась.

— Думаете, священники-миссионеры исполняют здесь только свой непосредственный долг — обращение китайцев в истинную веру? Нет, находясь за границей, священнослужитель всегда участвует в политических интригах на благо родины, а иногда и непосредственно выполняет задание разведки.

— Точно, точно, — подхватил Ваня. — Об этом много написано. Взять хотя бы такой известный исторический факт, как похищение секрета фарфора. Французскому монаху-иезуиту удалось посетить закрытый город, где находилась императорская фарфоровая мануфактура. Это было где-то в начале XVIII века. Хитрец очень тщательно изучил технику производства «твёрдого» фарфора из каолина. И, несмотря на бдительность китайских властей, умудрился послать образцы сырья естествоиспытателю Реомюру. Французы сами делали фарфор, но не такого качества — его называли «мягким». А благодаря этому промышленному шпиону начали и твёрдый производить.

— Да у китайцев просто всё подряд воровали! — Саша вспомнил что-то своё. — Ещё в VI веке, Китай тогда не был по-настоящему закрытым, один несторианский монах тайно вывез в Константинополь коконы шелкопрядов.

— Нам-то не нужны ни шёлк их, ни фарфор, — заключил Ваня, возвращаясь к тому, с чего начали. — А вот, узнав нашу правду, они бы наверняка захотели выведать все секреты будущих поколений. И «Фаэтона» мы бы точно лишились. Это вам не Древний Египет, где можно прикинуться полубогами. Тут уже до нашего века рукой подать. Одно неосторожное движение — и вся история наперекосяк. А вы говорите врать не надо… Эх, Сергей!..

Все молча согласились, и генетик, миролюбиво улыбнувшись, сказал:

— Ладно, считайте, что вы мою совесть успокоили. Сейчас не тот случай, когда нужно говорить правду.

— И ругать себя за праведную ложь, — добавил Ваня.

— Любопытный каламбурчик, — усмехнулась Аня. — Праведная ложь! Звучит красиво.

— А так и получается. Но если хочешь, могу предложить вариант: ложь во спасение. Причём, спасение не нас четверых, а всего человечества! — торжественно объявил Ваня и покосился на генетика.

— Вот только о спасении человечества не надо, прошу вас, — мгновенно откликнулся Сергей.

— Так Вы же сами об этом писали в своём дневнике, — удивился Саша.

— Грешен. Писал. Но я уже переболел этим. Умерев и воскреснув, я стал другим. Понимаете? Сегодня я спасаю лично себя и хочу быть честен в этом хотя бы перед вами…

За дверью раздался шум, и все сразу притихли. В комнату вошла всё та же молоденькая китаянка, неся большую плетёную корзину с бельём. Она низко поклонилась и на плохом русском языке пригласила гостей следовать за нею.

Они пересекли двор и остановились перед другим небольшим домом — вероятно, постоялым двором. Внутри обнаружилась достаточно большая гостиная, обставленная, впрочем, точно так же, как у дьякона: широкий стол с лавками, скамейки у стен и задёрнутые шторки образов в переднем углу. Правда, на стене ещё висел календарь, который сразу привлёк внимание Ани. Пока мужчин повели в одну из четырёх боковых комнат, она буквально кинулась к календарю и стала жадно изучать его. «Ну вот, теперь всё ясно, — кажется, она произнесла это вслух. — Сейчас осень 1880 года».

Китаянка разложила бельё и одежду в комнатах мужчин и лишь тогда показала комнату для девушки. А затем низко поклонилась и вышла.

Глава 15

КОВАРНЫЕ ИНОЗЕМЦЫ

Ли Ляньин вышел из покоев Цыси и распорядился:

— Поднести яства Великой Императрице в зал Радости и Долголетия!

Евнухи тут же засуетились. Приказ главного евнуха по цепочке передали в императорскую кухню.

А Цыси в это время вызвала своих фрейлин и служанок, чтобы те подготовили её к выходу из покоев.

В смежной комнате находилась туалетная императрицы, где на полочках стояло несколько десятков флаконов с различными ароматическими жидкостями: моющими, увлажняющими и прочими. Умывшись тёплой водой, Цыси взяла у служанки мягкое полотенце, предварительно увлажненное особой жидкостью из мёда и цветочных лепестков и, промокнув лицо, велела принести ярко-розовую пудру с сильным цветочным запахом. Затем одна из фрейлин подвела ей глаза и накрасила губы.

Из гардеробной служанки принесли несколько больших лакированных коробок, обвязанных жёлтым шёлком. В них хранились платья-халаты императрицы. Одна из фрейлин достала бледно-зелёный халат из атласа, расшитый иероглифами «долголетие». Другая — накидку в виде сетки из жемчужных нитей, отделанную нефритовыми кисточками. На правом плече с верхней пуговицы свисал шнурок с восемнадцатью большими жемчужинами, которые чередовались с плоскими кусочками прозрачного нефрита. А возле самой пуговицы был прикреплён огромный рубин, от которого спускалась жёлтая шёлковая кисточка, увенчанная ещё двумя крупными жемчугами.

Служанка тут же принесла к этому наряду украшение для волос, хранившееся в маленькой чёрной лаковой шкатулке. Это был пион необычайной красоты из коралла и нефрита. Он выглядел, как живой, и его лепестки даже подрагивали от прикосновения.

Цыси посмотрела на наряд и отвергла его. Тут же фрейлина раскрыла следующую коробку и достала голубой халат, на котором было вышито сто драгоценных бабочек. Рядом уже стояла другая фрейлина, держа в руках раскрытую маленькую шкатулку с драгоценностями — именно для этого платья-халата. Там были браслеты из жемчуга и нефрита, украшенные бабочками, и нефритовые кольца — тоже с бабочками. А ещё в одной маленькой коробке лежала великолепная заколка-бабочка из нефрита и коралла.

Императрица отвергла и этот наряд. Фрейлины предложили ещё несколько других, и в результате, через некоторое время Цыси в сопровождении свиты величественно выплыла из своих покоев в синем, расшитом аистами, шёлковом халате. Поверх него красовалась фиолетовая накидка с жемчужной бахромой, а на ногах сверкали расшитые жемчугом маньчжурские туфли на толстой подошве. Волосы, собранные в двойной пучок, украшали ажурные золотые шпильки с жемчугом и роскошная заколка в виде аиста — тоже из жемчуга, обрамлённого серебром. А ещё — жемчужные серьги, причём по две в каждом ухе. Цыси никогда не снимала их, это был подарок императора Сяньфэна. Особого внимания заслуживали нефритовые кольца на пальцах и браслеты — по нескольку на каждом запястье. Для сохранности длинных ногтей на средних пальцах и на мизинцах имелись ажурные золотые наконечники-футляры длиною сантиметров по восемь. Все знатные женщины отращивали длинные ногти, причём длина их была прямо пропорциональная знатности. Очень длинные ногти означали, что дама по-настоящему богата и вовсе не утруждает себя работой.

В зале Радости и Долголетия уже толпились придворные. Как только императрица вошла, они тут же согнулись в низком поклоне со словами:

— Желаем благополучия Великой императрице!

Цыси молча проследовала мимо и села в своё любимое кресло из сандалового дерева. Придворные внимательно наблюдали за выражением её лица, пытаясь разгадать, в каком она расположении духа. Лицо было спокойно и непроницаемо, только глаза, пронзительно жёсткие, подозрительные, выдавали настроение повелительницы Поднебесной. По спинам придворных пробежал холодок, каждый мечтал побыстрее покинуть зал, чтобы не попасть под горячую руку.

Несколько десятков евнухов, двигаясь вереницей, внесли семь столов различного размера и множество жёлтых лакированных коробочек, расписанных синими драконами. В этих коробочках находились кушанья для императрицы.

Евнухи расставили столы около большой невысокой лежанки, обогреваемой изнутри, она называлась каном. Самый низенький стол водрузили непосредственно на кан, так чтобы он стоял вровень с остальными. Принесённые с императорской кухни лаковые шкатулки с кушаньями передали младшим евнухам в белых нарукавниках. Те раскрывали шкатулки и доставали изящные миски, плошки, вазочки, супницы… Один из евнухов, прежде чем поставить еду на стол, приподнимал серебряные крышки и пробовал всё без исключения.

На каждый стол поставили по шестнадцать блюд. Здесь были жареные голуби и утки в соусе, говядина на пару со специями, варёные потроха, баранина со шпинатом и соевым сыром на пару, мясное филе с капустой, тушёная утка с трепангами в соусе, тушёное мясо с ростками бамбука, жареные овощи в кисло-сладком соусе, солёные соевые бобы, ломтики капусты, поджаренные в соусе с перцем, мясные бульоны, тонко нарезанные копчёности, всевозможные каши, варёный рис со специями и соусом, сдобные булочки и многое-многое другое. На низенький стол, водружённый прямо на кан, евнухи поставили всего несколько блюд, особенно любимых Цыси. Вся посуда на столах была из жёлтого фарфора с драконами и надписями: «Десять тысяч лет жизни». На каждом блюде и в каждой чашке лежала серебряная пластинка, с помощью которой также проверялось, не отравлена ли пища.

И вот все блюда расставлены. Один из евнухов громко объявил:

— Снять крышки!

Четыре младших евнуха тут же сняли серебряные крышки, положили их в коробки и унесли. А старший подошёл к императрице и, преклонив колено, произнёс:

— Приглашаю Великую императрицу к трапезе!

Цыси подошла к кану и села на свой низенький трон. Фрейлины, служанки и придворные, низко поклонившись, удалились, остались только те, кто прислуживает за столом.

У Цыси совсем не было аппетита. Она попробовала лишь несколько блюд, стоявших ближе всего, и приказала подать маисовую похлёбку, которой всегда завершала трапезу. Похлёбку заранее разлили в семь чашек. Евнух выбрал среднюю — не самую горячую, но и не самую холодную, двумя руками поднял её на уровень своей правой брови, медленно подошёл, встал на колени и подал чашку императрице.

По завершении трапезы Цыси в сопровождении фрейлин и евнухов отправилась в своём паланкине в павильон Небесной Чистоты. Там она вместе с императрицей Цыань каждое утро просматривала государственные бумаги.

Павильон Небесной Чистоты находился в Центральной части дворцового комплекса в Запретном городе. Апартаменты Цыси — в западной части, поэтому Цыси иногда называли императрицей Западного дворца. В восточной части находились апартаменты Цыань и, соответственно, её называли императрицей Восточного дворца.

Апартаменты обеих императриц занимали огромное пространство, имели множество павильонов, залов, садов и парков — все со своими названиями согласно предназначению.

В павильоне Небесной Чистоты Цыси уже ждал главноуправляющий с несколькими жёлтыми коробками, в которых лежали доклады губернаторов, генерал-губернаторов и членов Государственного совета. Увидев приближающуюся императрицу, главноуправляющий встал на колени и преклонил голову. Цыси прошла мимо него и остановилась возле двух тронов, стоящих рядом. По статусу Цыси была ниже Цыань и не имела права первой садиться на трон, хоть и носила такой же титул Великой императрицы. Надо было ждать. Один из евнухов тут же принёс кресло, чтобы императрица не стояла.

Однако ожидание затягивалось, и Цыси уже стала нервничать. «Я не пожелала ей сегодня доброго утра, — думала она. — Может, Цыань гневается и нарочно заставляет меня ждать? Но как она смеет так унижать меня? Сколько ещё терпеть?!»

Эти унизительные ритуалы страшно досаждали Цыси, однако она ничего не могла с этим поделать.

Наконец, в зал вошёл главный евнух Цыань и, опустившись на колени, произнёс:

— Великая императрица Цыань не сможет присутствовать в связи с плохим самочувствием.

Затем он встал и, пятясь, вышел из зала.

«Она не хочет встречаться со мной, — мелькнуло в голове у Цыси. — Она думает, что указ Сяньфэна у меня. Наверняка она уже знает, что её евнух, который нёс указ князю Гуну, убит. Пусть будет так. Мне это сейчас на руку».

Цыси села на трон и приготовилась читать доклады сановников. Главноуправляющий вместе с одной из фрейлин опустились перед ней на колени. Согласно установленным правилам он не мог лично вручить документ императрице, поэтому, достав его из коробки, протянул фрейлине, а та уже передала Цыси. Прочитав доклад, Цыси через фрейлину вернула его обратно. И так происходило, пока императрица не прочла все документы. Затем она отправилась на аудиенцию в павильон Соприкосновения Неба и Земли.

Там её уже ждали князья и сановники. Трон находился в центре зала, и по обеим сторонам стояла императорская охрана из одних аристократов. Цыси расположилась на троне, а сановники стали по очереди приближаться к ней и докладывать о государственных делах. Выслушав всех, императрица отдала необходимые распоряжения и удалилась в свой дворец. Сановники и князья были несколько удивлены столь короткой аудиенцией. Обычно после доклада Цыси дотошнейшим образом расспрашивала каждого чиновника. Сегодня же почти не вникала в суть проблем. Она хотела вообще отменить аудиенцию, так как сейчас её беспокоил только пропавший указ Сяньфэна, но, подумав чуть-чуть, Цыси решила, что это вызовет слишком много ненужных вопросов.

У себя во дворце она сразу направилась в павильон Изысканного Изящества. Там, в одном из залов её ждали Ли Ляньин и Цынь Чжун — тот, который следил за подозрительными «тенями».

Цыси отпустила всех фрейлин и евнухов, оставшись наедине с этими двумя. Ли Ляньин и Цынь Чжун встали на колени перед креслом императрицы.

— Старая Будда должна быть довольна своим рабом Цынь Чжуном, — сказал Ли Ляньин. — Он принёс хорошие вести.

— Пусть говорит, — распорядилась она.

Цынь Чжун низко поклонился и дрожащим от волнения голосом произнёс:

— Ваш раб проследил, куда направились подозрительные люди.

— Так это были люди?! — усмехнулась Цыси.

Цынь Чжун растерялся. Он не понял, гневается императрица или шутит, поэтому для надёжности ударился лбом об пол и тихо пропищал:

— Да простит меня Великая Императрица, если жалкий раб чем-то не угодил ей.

— Продолжай, — спокойно произнесла Цыси. — Что за люди? К какому роду принадлежат и сколько их было?

Цынь Чжун понял, что императрица не гневается, и поднял голову.

— Эти люди… — заикаясь, проговорил он, — их было четверо. Трое мужчин и одна молодая девушка. Они не нашего рода… — евнух запнулся. — То есть Ваш покорный раб хотел сказать, что они чужеземцы. Язык, на котором они говорили, рабу непонятен… Ваш раб, крадучись, следил за ними и видел, куда они пошли.

— Куда?! — с нетерпением воскликнула Цыси.

— Они отправились на Северное подворье к русской православной миссии.

Цыси прищурила глаза. Она услышала очень неприятную вещь. «Неприятную» — ещё мягко сказано. Она и предположить не могла, что в это дело вмешаются иноземцы. Китайцев можно просто схватить, бросить в тюрьму и пытать. Однако подозрительные люди оказались русскими, и дело осложнялось … Вообще, она не понимала, как представители другого государства могли узнать о её планах и планах Цыань. Всё, что касалось указа Сяньфэна, хранилось в строжайшем секрете.

Императрица решила посоветоваться с Ли Ляньином.

— Ты можешь идти, — сказала Цыси Цынь Чжуну, — но пока стой за дверью. Ты можешь понадобиться мне. И смотри, чтобы никто не входил сюда.

Цынь Чжун, кланяясь, попятился из зала.

Оставшись наедине со своим главным евнухом, Цыси подозвала его поближе и почти шёпотом спросила:

— Что ты об этом думаешь?

— Всё это очень странно, — задумчиво произнёс Ли Ляньин. — Может, иноземцы случайно оказались там?

— Случайно?! — выкрикнула Цыси с гневом и встала с кресла. — Иноземцы(!) ночью(!) случайно гуляли по городу? Они же знают наши законы. Нет, это не простое совпадение — оказаться у дома князя Гуна именно в это время! И не забывай, что у мертвого евнуха Цыань не было указа. Куда он мог деться? Я уверена, чужаки унесли его с собой. Я всегда говорила, что коварным иноземцам нельзя доверять. Они так и норовят влезть в наши внутренние дела. Дай им волю, они сами начнут управлять Поднебесной!.. Но как они узнали? Как пронюхали про указ?!

— Почтенная Будда, как всегда права, — сказал Ли Ляньин и низко склонил голову. — Надо разузнать всё про этих иностранцев и… — он понизил голос до шёпота, — может, выкрасть указ или тайно захватить их самих. А лучше всего выкрасть указ и… убить их. Чтобы пресечь слухи, самое разумное — избавиться от свидетелей.

— Убить свидетелей? — императрица задумалась. — Это не так-то просто. Может возникнуть международный скандал, что грозит большими неприятностями.

— Есть масса способов избавиться от них, не прибегая к открытой расправе, — вкрадчиво произнёс Ли Ляньин. — Нападение разбойников, например. Или можно обвинить их в каком-нибудь преступлении, к примеру, в воровстве. Или подсыпать им яду. Да мало ли средств для устранения ненужных людей!

Цыси надолго задумалась. В словах евнуха был определённый резон. «Допустим, указ взяли иностранцы, — размышляла она. — Тогда они становятся опасными свидетелями. И если даже выкрасть у них документ, но оставить в живых, они смогут всем разболтать о нём, а это очень подорвёт мой авторитет. Все узнают, что моё положение непрочно, и позиции Цыань усилятся. Этого нельзя допустить, я должна крепко держать власть в своих руках!»

— Меня беспокоит вот что, — произнесла Цыси, выходя из задумчивости. — Что, если кто-нибудь из русских ждал этих неизвестных в Северном подворье, и указ уже передали нужному человеку?

— Нет, Цынь Чжун рассказывал, что они долго стучались в ворота, прежде чем войти, а привратник всё не открывал, вероятно, допытываясь, кто они такие. Значит, — заключил он, — их никто там не ждал. Значит, это их временное пристанище.

Цыси посмотрела на него с интересом.

— А ты не глуп, — одобрительно произнесла она. — Что ты предлагаешь?

— Надо послать туда Цынь Чжуна, пусть всё узнает и доложит.

— Нет, — грозно произнесла императрица. — Пока он будет всё узнавать, чужеземцы могут передать указ или вообще уйти оттуда. Надо действовать сразу и быстро.

Ли Ляньин задумался. Прошло достаточно много времени, прежде чем он вновь нарушил молчание.

— У вашего раба есть план, — сказал он и подошёл совсем близко к Цыси.

— Говори быстрей, — с нетерпением произнесла императрица.

Ли Ляньин наклонился почти к самому её уху и еле слышным шёпотом изложил все свои соображения. Цыси, внимательно выслушала его и, одобрительно кивнув, приказала:

— Позови Цынь Чжуна.

Глава 16

ОНА ЧТО-ТО СКРЫВАЕТ…

Когда молодая китаянка вышла из комнаты, отведённой для девушки, Аня закрыла дверь на крючок, подошла к кровати и, упав ничком, закрыла глаза. Воспоминания нахлынули на неё и захватили сознание. Вся прошлая жизнь за считанные минуты пронеслась перед мысленным взором. Сердце сжималось от боли и ненависти к той, чья судьба оказалась сейчас в её руках. «Я сделаю всё, чтобы этот посмертный указ привели в исполнение, — в отчаянии думала Аня. — Пусть даже изменится история! Зло должно быть наказано!..»

О, как ужасны были последние минуты жизни её предшественницы! Сердце буквально разрывалось, дышать стало трудно, из глаз покатились крупные слёзы.

«Она должна умереть, должна, должна…» — твердила про себя Аня.

Стук в дверь оборвал её мысли. Пришлось вскочить, быстро вытереть слёзы и открыть стучавшему.

— Ты зачем нас пугаешь? — спросил Ваня. — Стучим тебе, стучим, а ты не слышишь.

Аня смутилась, не зная, что ответить. Ваня внимательно смотрел на неё.

— Почему у тебя глаза красные? Ты что, плакала?

— Нет, нет, — поспешно ответила она. — Просто мы все не выспались, и вообще, у меня болит голова.

— Могу дать хороший совет, — с предельной серьёзностью сказал Ваня.

— Какой ещё совет? — Аня взглянула на него с интересом.

Ваня встал как по стойке «смирно» и проговорил не своим голосом:

— Если у тебя болит голова, представь, что ты бетонный столб, который не может ощущать боли.

— Дурака валяешь? — немного обиженно спросила Аня.

— На самом деле — нет. Попробуй представить, что ты бетонный столб, который не ощущает боли, — повторил он.

Аня вдруг покатилась со смеху. Очевидно, представила. Сергей и Саша, стоявшие у Вани за спиной, тоже рассмеялись.

— Не знаю, над чем вы смеётесь, но это — один из стандартных приёмов аутотренинга. Меня учил очень хороший психолог. И теперь, если я мобилизую своё воображение и отключусь от реальности, то могу представить себя кем угодно. На самом деле помогает. И, между прочим, — он хитро покосился в сторону Ани, — сейчас тоже некоторым помогло.

Аня перестала смеяться и, пожав плечами, сказала:

— Может быть. Но даже если я очень сильно напрягусь, всё равно не смогу представить себя бетонным столбом.

— Это дело вкуса, — не спорил Ваня. — Можешь представить себя облаком и тоже не чувствовать боли.

Аня вежливо улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она, — спасибо, конечно, за совет, но лучше я всё-таки останусь человеком.

— А вот и неправильно, — настаивал Ваня. — Полный отрыв от реальности — очень интересное упражнение.

— Слушай, — вступил в разговор Саша. — А ты-то кем себя представляешь, когда отрываешься? От реальности. По полной.

— Да ну вас, — надулся Ваня, — я же серьезно говорю. А не хотите заниматься аутотренингом — и не надо.

— Мы просто хотим вместо головной боли испытывать радость и восторг, — выдал Саша красивую фразу. — Правда, Анют?

— Да, — подхватила Аня, — а для этого надо быть человеком и только человеком.

— Вовсе нет, — Ваня решил спорить до конца. — Собаки, например, тоже радуются: машут хвостом, подпрыгивают…

— Ну, если тебе нравятся собачьи радости, тогда, конечно, — уколола его Аня. — А я не хочу махать хвостом и подпрыгивать.

Ваня вздохнул и произнёс с упрёком:

— Очень примитивный подход. Так можно любую идею с ног на голову поставить. Но если хочешь человеческий пример, пожалуйста: представь себя Клеопатрой, коварной обольстительницей, покоряющей мужские сердца.

— Очень сомнительная радость, — фыркнула Аня. — Не знаю, какие эмоции испытывала Клеопатра, но делала она всё это ради власти. Понимаешь, то, о чём мы рассуждаем, слишком зыбко и очень индивидуально. Одной — мужчин обольщать, другому — вилять хвостом, третьему — вообразить себя бетонным столбом… и всё это радость. Какое тут может быть общее определение? А мне, например, для радости достаточно предаться приятным воспоминаниям.

— Ну и предавайся на здоровье! — махнул рукой Ваня. — Разве я против? Просто хотел помочь советом. Вот и всё.

— Да ты не обижайся, Вань, — Аня сменила гнев на милость. — У каждого свой аутотренинг, психология — это не математика, общих законов она не терпит. У тебя, например, богатое воображение, а у меня — память хорошая.

Ваня немного даже растерялся: он был, как всегда, готов к долгой словесной перепалке, но получалось по-другому.

«Что это с ней? — думал Ваня. — Откуда такое великодушие?.. От головной боли? Которую она придумала…»

Ваня чувствовал, что причина гораздо глубже, но в чём тут дело, понять пока не мог и просто радовался неожиданным тёплым словам со стороны Ани.

Саша тоже был удивлён, что разговор окончился миром, и его это порадовало. Однако сейчас, прежде всего, им нужно было обсудить сложившуюся ситуацию и решить, что же делать с этим проклятым указом.

— Итак, — сказал Саша, присаживаясь на скамейку и обхватив руками сумку, где лежал «Фаэтон», — мы должны чётко продумать все наши дальнейшие действия. Пусть Аня расскажет как можно подробнее об императрице Цыси, раз уж мы взялись решать её судьбу.

— Логично, — подхватил Ваня. — И заодно, Анют, обязательно расскажи, кем ты была в этой жизни, чтобы мы знали, так сказать, источники информации.

— Да пожалуйста, удовлетворю я ваше любопытство! — сказала Аня, едва сдерживая нахлынувшие чувства: — Моя предшественница здесь — драгоценная наложница ныне здравствующего императора Гуансюя.

— О, как, — с уважением произнёс Ваня. — Кажется, это очень высокое звание. А потом ты не стала случайно императрицей?

Аня опустила глаза, ей совсем не хотелось говорить об этом, тем более в таком, полуироничном тоне.

— Сейчас 1880 год, — сообщила она всем. — Императору Гуансюю только девять лет и он, соответственно, ещё не женат и не имеет гарема. Вместо него правят две императрицы: Цыси, которой сейчас сорок пять лет, и Цыань, она ещё старше.

— А ты? — перебил её Ваня. — Сколько тебе сейчас лет и живёшь ли ты во дворце? То есть, я хотел сказать не «ты», а твоя предшественница.

— Сколько моему двойнику лет — не трудно догадаться. Чжень — так её зовут — ещё маленькая девочка, ровесница Гуансюя. Она из хорошей, очень знатной семьи. И наложницей она станет только через девять лет.

— Хорошо, — сказал Саша. — Вернёмся к политике. Страной правят две императрицы. Как это получилось?

— Очень просто. Цыань была законной женой императора Сяньфэна, а Цыси его наложницей… — Аня вдруг замолчала.

— Ну? — спросил Ваня.

Аня молчала, как школьница, не выучившая урок.

«Если я раскрою свои личные причины ненависти к Цыси, — прикидывала она, — вряд ли добьюсь желаемого результата. Нет уж, расскажу только то, что им можно знать…»

— Эй, ты чего молчишь? — Ваня уже начал тревожиться.

— Да у них тут всё так запутано… Не знаю, с чего начать, — выкрутилась девушка.

— Начни с самого начала, — посоветовал Саша то ли в шутку, то ли всерьёз.

— Ну, хорошо, — в глазах Ани сверкнула какая-то неуместная отчаянная решимость — прямо, Жанна д’Арк на допросе. — Я постараюсь ничего не упустить из «славного» прошлого императрицы Цыси. Впрочем, для неё сегодня это будущее. Мне легче всего рассказывать о тех событиях, которые ещё не наступили, да и вы хотите услышать всё из первых уст, а не какие-то древние сплетни. Что я могла видеть, когда была совсем маленькой?

— Точно, — согласился Ваня. — Я, например, абсолютно не помню, что со мной происходило, скажем, в три года.

Аня посмотрела на него странно, она была вся поглощена своими мыслями.

— Короче, я буду рассказывать то, что помню и знаю сама о Цыси, а вы уж делайте вывод, как поступить с указом.

— Хорошо, — поддержал её Саша, — мы слушаем очень внимательно.

— Итак, через девять лет, то есть в 1889 году я стану драгоценной императорской наложницей. Вернее, не я, а моя предшественница по прошлой жизни Чжень Фэй, — Аня помолчала, и добавила с грустью: — Император очень любил свою драгоценную наложницу Чжень.

— Почему же он тогда не женился на ней? — простодушно спросил Ваня.

— Дело в том, — вздохнув, объяснила Аня, — что жён и наложниц императору согласно традиции выбирает мать. В данном случае — как раз императрица Цыси. Именно она настояла, чтобы женой стала не Чжень, а дочь её брата — хотела утвердить свой род как правящую династию. Сам Гуансюй был ей племянником, сыном сестры. А сестру свою она выдала замуж за великого князя Чуня, брата императора Сяньфэна. Видите, какой замкнутый круг получается: Гуансюй — сын её сестры, а его жена — дочь её брата. Короче говоря, женой императора стала его двоюродная сестра… Но Гуансюй не любил эту девушку. Она была некрасива и не слишком умна. Гуансюй хотел сделать своей женой Чжень — обаятельную, статную, образованную. Она прекрасно сочиняла стихи, рисовала, обладала живым умом и многими знаниями. И ей тоже очень нравился император.

Гуансюй обратил на неё внимание ещё в пятнадцать лет. Она просто очаровала императора. Он так и назвал её сразу: красавица. У Чжень была старшая сестра, которую тоже выбрали драгоценной наложницей. И она была хороша, но император однозначно предпочёл Чжень… — Аня помолчала, потом задумчиво произнесла: — Как странно рассказывать о себе в третьем лице!

— А ты не думай об этом, — посоветовал Саша. — Рассказывай так, как тебе удобнее.

— Ну, и что же было дальше? — Ване не терпелось узнать главное.

— Жена, звали её Лун Юй, не обладала властью над Гуансюем, поэтому даже если наложница ей не нравилась, она никак это не показывала. Дело в другом. То, что император игнорирует Лун Юй, страшно сердило Цыси. Та неоднократно наставляла его на путь истинный, но Гуансюй только кивал, а делал по-своему.

— А почему кто-то смел делать императору замечания? — возмутился Ваня.

— Не кто-то, а Цыси. Она являлась его приёмной матерью. А сыновняя почтительность в крови у китайцев. Они все с благоговением относятся к родителям. Принципы сыновней почтительности заложены ещё древним философом Конфуцием — непререкаемым авторитетом для всех китайцев. Его книги входят в обязательную программу обучения, жители Китая цитируют их наизусть и следуют правилам неукоснительно.

— Ну-ка, ну-ка, — ядовито сказал Ваня, — и что это, например, за правила такие? Может, они и нам сгодятся?

Аня сердито сверкнула глазами в его сторону и продолжила:

— Конфуций говорил: из всех обязанностей человека, на первом месте стоит сыновнее благочестие. Нет ничего существеннее почитания отца, а для выражения этого почитания нужно ставить его на одну высоту с Небом. Дети, в случае нужды, должны жертвовать жизнью ради родителей. А в случае убийства кем-либо отца или матери, сын должен спать на траве, имея щит вместо изголовья. Он не должен думать ни о чём, кроме мести. Сын не имеет права жить под одним небом с убийцей, и где бы ни встретил его — на рынке или во дворце — должен убить немедленно. А сын, знающий о преступлении отца, обязан его скрывать, иначе нарушит сыновнее благочестие. Тот же, кто не любит родителей, а любит других людей, есть бунтовщик против добродетели… И это, ещё далеко не полный перечень постулатов Конфуция о сыновней почтительности. Могу добавить, что за нарушения этих принципов полагалось суровое наказание. За брань или оскорбление родителей детьми назначается удавление. Так же смертная казнь полагается за донос на мать или отца, деда или бабку. Близкие родственники, скрывшие преступление друг друга, не подлежат суду. И совершивший преступление ради своих родителей или близких родственников тоже не подлежит наказанию. Короче говоря, родителям предоставлены все права на детей, а дети должны всю жизнь подчиняться родителям.

— Очуметь! — не удержался Ваня.

— И это ещё не всё! — Аня по-настоящему увлеклась рассказом. — К примеру, отец имеет право за непослушание посадить сына в тюрьму, может подвергнуть сына телесным наказаниям, даже если он сам является отцом взрослых детей. Сын обязан платить долги отца при жизни и после смерти. Если кто-нибудь из родителей заболел, сын должен ухаживать за ними, воздерживаясь от сытной пищи, прогулок и всякого веселья. А в случае смерти отца или матери обязан уйти со службы и в течение трёх лет оплакивать умершего. Правда, срок сокращается до нескольких месяцев, если сын является важным чиновником…

— Понятно, можешь не продолжать, — великодушно разрешил Ваня. — Вряд ли нам подойдут такие правила.

— Могу ещё добавить напоследок, — сказала Аня. — Отец вправе продать своего ребёнка другому человеку за долги.

— Ну, и слава богу, что мы родились не в Китае!

— Хуже другое, — осторожно подправил Саша это бодрое заявление, — мы сюда попали и пока ещё не можем вернуться назад.

— Поэтому слушайте меня, — строго напомнила Аня. — Теперь вам ясно, почему Гуансюй не мог вот так просто отстранить Цыси? Она постоянно донимала его советами, а юный император не смел заткнуть ей рот. Грубовато, конечно, говорю, но у меня для этой женщины других слов нет. Ей мало было обычной сыновней почтительности. Она привыкла к абсолютной власти, и после достижения Гуансюем совершеннолетия, императрица-регентша лишь формально передала ему бразды правления, а на деле вмешивалась во всё, включая личную жизнь императора. Окружила его евнухами-шпионами, следящими за каждым шагом, и была страшно недовольна, что Гуансюй всё свободное время проводит с драгоценной наложницей Чжень, вместо того чтобы оказывать предпочтение жене. Цыси несколько раз вызывала к себе Чжень и сурово отчитывала, мол, та не даёт императору заниматься государственными делами, даже била её бамбуковыми палками… На самом же деле, её сильнее всего бесили политические разногласия, ведь император был на стороне реформаторов. В отличие от Цыси, он прекрасно понимал, что стране нужны серьезные перемены. И наложница Чжень полностью поддерживала его. А Цыси раздражало, что император находится под влиянием реформаторов и не слушает её советов. Все вокруг должны были подчиняться ей и только ей. Она боялась, что Гуансюй выйдет из-под контроля, и тогда её власть кончится. Она станет просто императрицей в отставке, от которой уже ничего не зависит… Наверно, я длинно говорю, — извинилась Аня. — Вы меня перебивайте, если я буду повторяться. Просто я хочу, чтобы вы поняли, какая она. Управлять чужими жизнями, наслаждаться неограниченной властью, вершить судьбы миллионов — вот главное, что ей было нужно. Во дворце все перед ней трепетали. Один лишь суровый взгляд приводил в ужас любого. Без такого патологического удовольствия она уже не мыслила своей жизни… И тут вдруг непокорный Гуансюй пытается отодвинуть её от власти, не слушает советов, выходит из-под опеки! Она не могла этого допустить…

Аня остановилась, чтобы перевести дух, и Саша вставил реплику:

— Вам эта ситуация ничего не напоминает?

Сергей не понял, о чём он. А Ваня с Аней переглянулись и выдохнули хором:

— Египет!

— Вот именно, — сказал Саша. — Тутанхамон и Аи. Всюду одно и то же. Борьба за власть. Тутанхамон вырос и сам захотел править, но визирю Аи это не понравилось.

— Удивительная вещь — власть! — философски произнёс Ваня. — Разные эпохи, разные люди, а сценарий везде один: стоит человеку хоть на мгновение ощутить силу власти, и он уже ни за что не согласится добровольно расстаться с ней!

— Да-а, власть, как наркотик, — подхватил Саша, — попробуешь — и уже не сможешь оторваться. Всем хочется управлять чужими судьбами.

— Ну, положим, не всем, — возразила Аня. — Есть люди, которые совершенно не жаждут власти и даже бегут от неё. Точно вам говорю. Ну, да ладно, давайте вернёмся к моей истории. Не задерживаясь на подробностях, скажу: Гуансюй процарствовал недолго.

— Что, умер в расцвете лет? — предположил Саша.

— Нет, был посажен под домашний арест императрицей Цыси в небольшом дворцовом павильоне Иньтай, на островке посреди озера Наньхай в Запретном городе. Это случилось в 1898 году. Ему было тогда двадцать семь лет.

— Ну, ничего себе! — возмутился Ваня. — А разве так можно? Император всё-таки!

— Сейчас объясню, но вначале несколько слов о предыдущем императоре Тунчжи, сыне Цыси.

И Аня в красках живописала всю эту жуткую историю о смерти молодого человека. Ведь во дворце ходили упорные слухи, что Тунчжи умер, потому что Цыси запретила давать ему лекарства. Но особенно потрясла ребят страшная смерть от голода его молодой жены Алутэ, ждавшей ребёнка.

— Так вот, Тунчжи умер в 1875 году, правил он вообще чуть больше года, и Цыси выбрала нового императора под девизом «Гуансюй» — «блестящее наследие». Ему тогда шёл пятый год, а значит, Цыси могла официально управлять страной ещё шестнадцать лет, до совершеннолетия Гуансюя… Теперь вернусь к событиям 98-го года, то есть к заточению Гуансюя. Я очень хорошо помню всё, что происходило в это время во дворце, ведь я была уже взрослой. К тому же, император посвящал меня в свои дела, всё время советовался со мной. А ситуация в стране накалилась до предела. При дворе образовались две группировки. Первая — сторонники Цыси, они противились реформам; вторая, в которой видное место занимал наставник императора, наоборот, склонялась к осторожным реформам. Я забыла рассказать: у императора был замечательный, незаурядного ума наставник-учитель Вэн Тунхэ, прекрасно понимавший, что страна на грани развала. Ну, смотрите сами, — Аня начала перечислять: — «Опиумные» войны с иностранцами привели к тому, что Китай выплатил огромные контрибуции и потерял часть своих территорий, в частности, Гонконг. На этом наступление иностранных держав не закончилось. Иностранцы стремились упрочить своё положение в Китае и хотели захватить ещё часть территорий. В 1882 году разразилась война с французами на территории Вьетнама. Вьетнам являлся колонией Китая. В результате, в 1885 году Китай лишился своих прав на северный Вьетнам. Вот вам ещё одно поражение Китая.

Правда, именно после этого правительство в лице Цыси — Гуансюю ещё не исполнилось восемнадцать — вынуждено было под натиском реформаторов приступить к установке телеграфной связи. А также принять решение о строительстве железных дорог. Но первым делом, — Аня усмехнулась, — Цыси провела железную дорогу у себя в Запретном городе.

— Это не оригинально, — заметил Сергей. — Так поступали все властители во всех странах и во все эпохи. Ладно, продолжайте, Аня. Вы интересно рассказываете. В наше время это называлось политинформация, только было намного скучнее.

— Едем дальше! — объявила Аня, подбодренная такой оценкой. — 94 — 95-й годы — война с Японией из-за Кореи, которая считалась зависимой от Китая. И тоже — полнейший провал: выплата огромной контрибуции, потеря прав на Корею и уступка Тайваня японцам. Вывод напрашивался сам собой: маньчжурское правительство оказалось неспособным защитить страну. Китай терял колонии, и это был сигнал бедствия… Начала проявлять активность Германия. Англия, Франция, Япония, Россия уже оторвали свои куски у Поднебесной, так и немцы решили не отставать: в 98-м, воспользовавшись убийством в провинции Шаньдунь двух немецких миссионеров, германцы направили к берегам Китая военную эскадру. Захватили город Циндао и окружили область Цзяочжоу. Китай был вынужден сдать Цзяочжоу Германии в аренду под военно-морскую базу. После этого у нас в России решили, что Амурского и Уссурийского краёв недостаточно, и получили в аренду часть Ляодунского полуострова с городами Дальний и Порт-Артур сроком на двадцать пять лет — тоже под военно-морские базы.

— Знаем, знаем, что было дальше, — грустно покивал Ваня. — В 1905-м после русско-японской войны право аренды перешло к Японии, которая долго не расставалась с этими территориями. И только в 45-м Порт-Артур и Дальний опять стали нашими, пока ещё через десять лет Хрущёв ни подарил их…

— …коммунистическому лидеру Китая Мао Цзэдуну, — закончил за него Саша. — Да-а, у нас при коммунистах любили делать широкие жесты от имени государства.

— Тот же Хрущёв, — вспомнил Ваня, — отдал наш Крым Украине, а ведь его ещё Потёмкин кровью завоёвывал. Казалось: какая разница — Украина или Россия? Но после распада СССР мы остались с носом. Эх, некому было сказать тогда: «Что же ты, царь липовый, казённые земли разбазариваешь! Так никаких волостей не напасёшься!»

— Ну, царь-то был не такой уж и липовый, — не согласился Сергей.

— Да все они липовые, — проворчал Саша.

— Ребята, — напомнила Аня. — Мы про Китай говорим. Я продолжаю. Следующими в очередь встали опять Англия и Франция. Англия арендовала на девяносто девять лет часть полуострова Цзюлун — рядом с Гонконгом. А Гонконг, если вы помните, уже был колонией Англии. А Франция — кусок побережья напротив острова Хайнань. В общем, Китай из великой империи превращался в зависимую территорию, разделённую на сферы влияния. Только слепой мог не видеть, что перемены необходимы. Гуансюй пытался проводить реформы, но слишком робко. А Цыси всеми силами сопротивлялась. Она рассуждала так: «Чтобы иностранные державы не одолели Поднебесную, нужно просто сталкивать их лбами». Цыси очень любила всяческие интриги и предпочитала применять эти методы в политике, натравливая одни государства на другие. Её казалось, что только при помощи интриг можно восстановить былую мощь Поднебесной. Несколько раз она пыталась сместить императора, распространяя слухи о его «плохом здоровье». Страсти всё накалялись, группировки боролись за лидерство. В народе началось брожение. Учёные умы, видя всё ухудшающую ситуацию, писали меморандумы в правительство. Например, один из них Кан Ювэй прибыл в Пекин для участия в государственных экзаменах на получение высшей учёной степени, и это совпало с завершением японо-китайской войны. Он составил меморандум, адресованный маньчжурскому императору Гуансюю, где призывал не подписывать унизительный для Китая мирный договор с Японией. А так же предложил перенести столицу вглубь страны и, что самое важное, провести ряд реформ для модернизации и усиления Поднебесной. Многие участники государственных экзаменов поставили свои подписи под этим меморандумом.

Дальше события разворачивались ещё стремительнее.

В 1898 году, а Гуансюю было тогда двадцать семь лет, его учитель-наставник Вэн Тунхэ добился аудиенции у императора для Кан Ювэя. Встреча происходила в Павильоне Небесной Чистоты в Запретном городе. Гуансюй тщательным образом ознакомился с трудами Кан Ювэя о выходе Китая из кризиса. В частности, тот рекомендовал императору повторить опыт Японии, которая в данный момент процветала.

Напомнил и о реформах в России, проведённых в своё время Петром I. У Кан Ювэя был специальный труд «Записки о реформах царя Петра Великого». Вообще он выступал за умеренные реформы под лозунгом: «Единство маньчжуров, китайцев, монарха и народа». Призывал к созданию сильной армии, распространению образования, привлечению талантливых людей к управлению, ратовал за развитие науки и промышленности по европейскому образцу. После таких бесед император убедился в правильности своей политики. Кан Ювэй и Гуансюй стали друзьями-единомышленниками.

— А Цыси это всё прохлопала? — удивился Ваня. — Она же следила за каждым шагом императора.

— Выходит, что так. Император Гуансюй встретился с Кан Ювэем, когда императрица Цыси уехала в загородную летнюю резиденцию, что в двадцати километрах от Пекина, и там предавалась развлечениям. Летний дворец — огромный ансамбль с жилыми зданиями, парками и павильонами, раскинувшимися по берегам искусственного озера, — был выстроен вновь для императрицы Цыси вместо прежнего, безжалостно разрушенного англо-французскими войсками во время второй «опиумной» войны. Дворцы в резиденции построили в 1888 году между франко-китайской и японо-китайской войной на средства, выделенные военно-морскому флоту и предназначенные для закупки судов за границей.

И будто в насмешку, рядом с озером вырос в придворном парке павильон из белоснежного мрамора в форме пришвартованного к берегу колёсного парохода. Да что там! В 93-м Цыси и вовсе упразднила адмиралтейство… «за ненадобностью».

— Вот это сильно! — оценил Ваня. — Логика понятна, между прочим: всё уже проиграли, терять нечего, так хоть погулять красиво.

— Так вот, — продолжала Аня, — пока Цыси там гуляла, Кан Ювэй и Гуансюй в тайне разработали план реформ. Кан Ювэй, возымев большое влияние на императора, настраивал его против Цыси и утверждал вполне справедливо, что она растрачивает огромные государственные средства на возведение посмертного мавзолея для себя и на обустройство то же летнего дворца. А деньги были нужны на реорганизацию армии и промышленности. К тому же Китай только что выплатил контрибуцию Японии.

Мавзолей для Цыси строили в тихом месте в восточных горах, покрытых девственным сосновым лесом — это примерно в семидесяти километрах от Пекина. Рядом находилась могила Сяньфэна. Строительство обошлось в два с лишним миллиона лянов серебром, что было значительно дороже любой из девяти гробниц предшествующих маньчжурских императоров. Могильный курган Цыси по форме напоминал курганы предков, однако выделялся размером и богатой отделкой.

Аня помолчала, вспоминая что-то, и добавила:

— А за год примерно до заточения Гуансюя Цыси вдруг решила переделать свою уже почти построенную гробницу. По её мнению, столбы из тикового[14] дерева оказались недостаточно массивными и внушительными… Но бог с ней, с гробницей, вернёмся лучше к Кан Ювэю. Считая расточительность Цыси по-настоящему опасной, он предлагал покончить с её властью — окружить летний дворец, арестовать императрицу и заточить на одном из островов озера Наньхай в Запретном городе. В итоге император Гуансюй с 11 июня по 21 сентября 1898 года издал множество указов, составленных участниками движения за реформы. Но планы смещения Цыси были раскрыты… Его предали! 21 сентября Цыси лично прибыла в Запретный город, приказала арестовать Гуансюя и заточить его на острове Иньтай. А сторонников реформ, четырнадцать приближенных к Гуансюю евнухов и его личную охрану она казнила.

Кан Ювэю удалось бежать. Он укрылся в японском консульстве. Цыси решила использовать это бегство с пользой для себя. Она велела отправить телеграммы в крупные города, что Кан Ювэй убийца императора, что он дал императору отравленные пилюли, а сам бежал. Наконец, она приказала схватить его и казнить на месте.

— Хитрая бестия! — почти с восхищением сказал Саша. — Пустила слух о смерти императора, чтобы занять его место по праву и одновременно предъявила народу убийцу Сына Неба. Ловко!

— Но и Кан Ювэй оказался не прост: бежал в Гонконг при содействии англичан. Ведь иностранцы игнорировали указ Цыси, и это приводило её в бешенство.

— А может, этот Кан Ювэй был английским шпионом? — предположил Ваня. — И в его планы входило развалить Китай при помощи слабовольного Гуансюя, а потом сдать Поднебесную иностранцам. Неспроста же он драпанул к англичанам!

— Вообще, я бы на месте Кан Ювэя подкатывал не к Гуансюю, а к Цыси, — стал рассуждать Саша. — Ведь именно у неё была реальная власть. Но он выбрал императора. Шушукался с ним тайно, планы разрабатывал. Понятно же было, если их раскроют — обоим каюк. Неужели не боялся? Ведь у Цыси повсюду были шпионы. Или за родину боролся не щадя жизни?

— Патриот или шпион, — резюмировал Ваня.

— Да что вы на него окрысились, — возмутилась Аня. — Как бы он обратился к Цыси? Он китаец, а не маньчжур! Она бы его и слушать не стала. Тем более, у Кан Ювэя в одном из пунктов реформ говорилось о признании всех национальностей Поднебесной равноправными . Этого Цыси допустить не могла. Китайцы бы тогда пролезли в Государственный совет, и получили высшие военные должности. А там, глядишь, и свергли бы пришлую маньчжурскую династию. Нет, императрица Кан Ювэя и на порог бы не пустила. А к иностранцам он убежал, потому что больше некуда. Они единственные могли его защитить. В нашем мире, между прочим, тоже неугодные властям люди ищут политического убежища за границей.

— Так ведь и Гуансюй — маньчжур. Чего же он якшался с китайцем? — не унимался Ваня. — Мог он предположить, что китайцы, просочившись в высшие эшелоны власти, свергнут маньчжуров и образуют новую китайскую династию?

— Не думай, что Гуансюй был этакой овцой, которую ведут на закланье, — возмутилась Аня. — Он был чрезвычайно образован и умён. К реформам подходил осторожно. И всё понимал. Не стал бы он давать такую власть китайцам. Ладно. Не будем отвлекаться. Короче, Цыси обвинила Кан Ювэя в убийстве императора. Однако в смерть Гуансюя практически никто не поверил. Цыси предвидела такой вариант, поэтому, отобрав у императора печать, опубликовала от его имени указ, вводивший регентское правление. Якобы император оказался не в силах управлять страной и решать политические вопросы, в общем, вновь «попросил» Цыси взять власть в свои руки. Последовали аресты по всему Пекину. Реформаторов казнили, их сторонников увольняли, отправляли в отставку. И, естественно, все указы, изданные в летний период вместе с Кан Ювэем, были объявлены недействительными.

— А Гуансюй? — спросил Ваня.

— Место его заключения бдительно охраняли евнухи. Их старались менять каждый день, опасаясь, что кто-то проявит симпатию к императору и поможет ему бежать. Цыси неоднократно пускала слухи о «тяжелой болезни Гуансюя», и представители иностранных держав, зная, что она способна убить императора, даже направили во дворец своих врачей для освидетельствования больного. На его стороне было много сочувствующих, но это не помогло.

— Мне кажется, знаешь, почему не сумели ему помочь, — высказал Саша вдруг посетившую его мысль, — слабовольный он какой-то, этот твой Гуансюй.

Ваня закивал в знак согласия. Ведь он уже говорил об этом.

— Да не в том дело, — обиделась Аня. — Я же говорю, его предали. В первую очередь, генерал Юань Шикай. Гуансюй доверился ему: рассказал о планах ареста Цыси, заручился поддержкой его войск, а тот донёс на него императрице, переметнувшись на её сторону.

— Да уж, у кого армия, то есть сила, у того и власть, — глубокомысленно заключил Саша и вдруг вспомнил: — Постой! А там же ещё была вторая императрица. Как её — Цыань? Она что, никакой роли не играла?

— Практически никакой, — сухо сказала Аня. — Она не могла противостоять Цыси.

— Почему? — удивился Саша.

— Императрица Цыань умерла… — ответы Ани становились всё более странными. — В общем, умерла и всё… Это долгая история, а нам уже пора…

— Куда нам пора?! — опешил Ваня.

— Ну, то есть я хотела сказать, что нельзя же так долго сидеть и разговаривать, я и так вам очень много рассказала… Я больше не могу.

— Вот те раз! — не унимался Ваня. — Ты же прервалась на самом интересном месте. Что было дальше? С Гуансюем, с тобой…

Аня неловко отвела взгляд и произнесла тихим, бесцветным, будто и не своим голосом:

— А дальше… дальше я ничего не помню.

— Как это может быть? — искренне не поверил Ваня. — Ты же была молодой. И по голове тебе ничем не били. Или как раз били?

Аня оглянулась на него быстро и сердито, а потом сказала опять в сторону и ещё тише прежнего:

— Не помню.

— Ты нас обманываешь! — возмутился Ваня. — Когда мы попали во Францию, я лично вспомнил всё до конца. И Сашка в Египте точно так же. Правда, Саш?

— А я не помню, — упрямо повторила Аня.

Ваня уже готов был закричать, но Саша остановил его:

— Слушай, не дави на неё. Ну, не помнит она сейчас. Всяко бывает. Может, потом вспомнит.

У Ани чуть не сорвалось с языка: «И потом не вспомню!» (в глазах это очень ясно читалось), но девушка взяла себя в руки и спокойно произнесла:

— У вас тоже не сразу всё получалось. Дайте мне время.

— Хорошо, — согласился Ваня. — Допустим, мы уже составили некоторое представление о Цыси. Теперь надо решить, что делать с указом.

— Правильно, — согласился Саша. — Императрица Цыси — конечно, не безобидная овечка. Но изменять историю мы не должны ни в коем случае — это аксиома. И если Цыси, по твоим воспоминаниям, будет жить и здравствовать ещё очень долго, значит, этот указ здесь и сейчас сработать не должен.

Аня чуть не задохнулась от нахлынувших на неё чувств:

— Ты сам не понимаешь, что говоришь!

— Я не понимаю?! — Саша аж подскочил на месте от такой неожиданной реакции. — Да что с тобой, Анюта? Ты заболела? У тебя губы дрожат. И руки. А я говорю об элементарных вещах. Разве нет? Ты же сама рассказала, что Цыси будет править ещё много лет. Мы просто обязаны действовать с учётом этого. А как иначе не изменить историю?

Аня молчала всё более загадочно. Потом вдруг проговорила:

— Ладно, извините… Просто все эти воспоминания… Тяжело очень…

— Ты главное успокойся, — Ваня уже ни с чем не спорил. Единственное, чего ему теперь хотелось, это помочь Ане. Но как?

— Я совершенно спокойна, — ответила Анюта совершенно другим голосом, словно только что проснулась, а всё что говорилось до этого вообще не имело к ней отношения. — Вы лучше скажите: почему мы попали в мою прошлую жизнь именно в тот момент, когда указ Сяньфэна вынесли из дворца? Почему мы оказались именно в том месте, где убили евнуха и именно в тот час?

Все ошарашено молчали. Даже Ваня не нашелся что ответить, а лишь растерянно пожал плечами.

— А я вам объясню! — торжественно объявила девушка. — Потому что судьба нам дала шанс поступить справедливо.

— Что именно ты называешь справедливостью? — насторожился Саша.

— А вы ещё не поняли? Во имя справедливости мы должны освободить Поднебесную от гнёта императрицы Цыси.

— Звучит пафосно, — прокомментировал Ваня. — А смысл?

— Какого ещё тебе надо смысла? — опять начала злиться Аня. — Мы говорим о справедливости!

Саша чувствовал, что разговор не получается, и попытался уступить Ане, как больному ребёнку, сделать вид, что поверил ей и уточняет лишь детали.

— Если я тебя правильно понял, — медленно произнёс он, — ты хочешь, чтобы этот указ был обнародован?

— Конечно! Я хочу, чтобы Поднебесной управлял император, как это и должно быть. Я хочу, чтобы не было больше ни одной невинной жертвы.

Сергея так и распирало всё это прокомментировать, однако он сдерживался, будучи новым человеком в компании, ведь в чужой монастырь, как известно… Да и отношения у них ещё с Москвы сложились, мягко говоря, непростые.

Саша и Ваня задумались надолго, если не сказать, что просто впали в ступор. Каждого терзали сомнения. «С одной стороны, Аня права, — думал Саша. — Цыси — чудовищная фигура, заслужившая самого сурового наказания. Но с другой стороны, есть железное правило: не вмешиваться в ход истории. Впрочем, кто это правило придумал? Откуда они вообще взяли, что такое правило существует и работает? Тут надо всё хорошенько обдумать…».

А Ваня размышлял о другом: «Аня что-то скрывает. Не помутилась же она рассудком в самом-то деле! Почему она так настаивает, чтобы указ привели в исполнение вопреки всем нашим обычным правилам? Замешаны личные интересы её предшественницы? Но отчего они вышли на первый план, задавив индивидуальность самой Анюты? Неужели в своей прошлой жизни она так сильно любила этого Гуансюя, что ради него готова поломать всю человеческую историю?! Пусть весь мир исчезнет, лишь бы Гуансюй остался на свободе, а она — рядом с ним. Жуть! Достоевщина какая-то…»

У Вани даже мурашки пробежали по коже. Он вдруг понял, что ревнует Аню к императору из её прошлой жизни!

«А может, не в этом дело? — промелькнуло в голове. Сомнения продолжались. — Может быть, она сама хочет сесть на место Цыси? Ведь Аня говорила, что император очень любил именно её, а не свою жену. Значит, убрав с дороги Цыси, она вполне могла стать императрицей. Вопрос: а как же жена Гуансюя? Её тоже можно убрать, чтобы не мешалась под ногами? Как у них тут всё просто!.. Хотя, зачем убирать? Если указ приведут в исполнение сегодня, то и жениться императору на племяннице Цыси не придётся… Нет, нет, — оборвал он сам себя. — Не может быть, чтобы Аня так пеклась о своём величии в прошлой жизни! Здесь что-то другое… Первая версия правдоподобнее. Она любит этого слюнтяя-императора, который не смог постоять за себя. Вот и не захотела дальше рассказывать. И всё равно это ужасно подозрительно…»

Но, быть может, внимательнее всех Анину историю слушал Сергей, почти не перебивая вопросами. Ему нужно было вжиться в незнакомую эпоху, ведь он собирался здесь остаться. И для начала генетику вполне хватало той информации про нынешний Китай, какую успела сообщить Аня. А заботили его теперь совсем другие проблемы. «Какая хорошенькая китаянка прислуживала нам! — думал он. — Что-то в ней есть такое, чего лишены наши женщины… — он всё пытался понять, что же именно, и вдруг догадался, вспомнив свою бывшую жену. — Ну, конечно, во всём виновата эмансипация! Наши женщины слишком самостоятельные, деловые. Они нас ни во что не ставят. А эта… — он невольно улыбнулся собственным мыслям, — такая внимательная, приветливая, наверно, с детства воспитана в уважении к мужчинам… Определённо она мне нравится! Я бы смог разделить с ней свою жизнь… Однако, — он вернулся с небес на землю. — Что затеяли эти ребята? Зачем они взяли указ? Ищут приключений? Но ведь это так опасно! А мне совсем не хочется рисковать своей жизнью. Дать им добрый совет? Так ведь не послушают. Ну и ладно. Сам я ни во что не полезу. Лучше займусь своей личной жизнью».

— Эй! Ну, что вы молчите? — нарушила гнетущую тишину несколько удивлённая Аня, она ждала более бурной реакции. — Вы поняли смысл моего предложения? Обнародовать указ Сяньфэна и покончить с властью Цыси.

— А конкретно каким образом? — деловито поинтересовался Сергей.

— Элементарным! Передать его в Государственный совет тем людям, которые настроены против политики императрицы. Я даже знаю, кому именно. Не беспокойтесь, вам не придётся идти во дворец. Да вас туда и не пустят. Впрочем, все нужные нам знатные персоны живут за пределами Запретного города. Мы совершенно спокойно можем к ним попасть. И если указ обнародуют…

— Дальше понятно, — перебил её Саша. — Но знаешь, Анюта, какой бы плохой ни была императрица, я всё же не хотел бы становиться убийцей. И потом, давай рассуждать логично. Указ — двадцатилетней давности, враги Цыси давно могли его обнародовать. Однако… не сделали этого. Вероятно, были причины.

Аня хотела возразить, но Саша остановил её:

— Стоп! Указ находился у тех, кто недолюбливает Цыси — ясно, как божий день — иначе его бы уже не было. Вот и думай, почему его не предали гласности?

— Конечно, — включился Ваня. — Мы не политики, и не в нашей власти вершить чужие судьбы. Мы, совершенно посторонние люди из другой эпохи, попали сюда случайно и вдруг решаем всё поставить вверх дном. Логично ли это? И потом, согласись, Анюта, то, что ты рассказываешь про Цыси — не более чем твоя версия. Откуда мы можем знать, что это правда? Что если ты преследуешь какие-то свои цели и описываешь Цыси совсем не такой, какая она есть на самом деле?

Аня буквально покраснела от злости, и Ваня понял, что немного переборщил и с откровенным недоверием, и с чуточку слишком резким тоном. Всё это просто взбесило девушку: ведь она рассказала чистую правду! Разве она посмела бы обмануть своих друзей!

— Ты вообще в своём уме! — крикнула она прямо в лицо Ване. — Какие такие цели я преследую?! Да, я ненавижу Цыси! И у меня есть на то причины. Да ты найди хоть одного человека, кто любил бы её! Думаешь, император Сяньфэн просто так написал этот указ?!

Саша поднял вверх руки и крикнул:

— Прекратите ругаться!

В наступившей тишине стало слышно, как Аня почти беззвучно всхлипывает от обиды, а Ваня виновато пыхтит. Разрядить обстановку взялся Сергей:

— Право же Аня, я верю каждому вашему слову. Но у меня есть своё мнение: надо вернуть указ тем людям, которым он принадлежал до нашего появления. Они лучше знают, как им распорядиться. А мы едва ли имеем право столь радикально вмешиваться в историю.

— Точно! — подхватил Саша с энтузиазмом. — Это очень здравая мысль. Но как бы нам узнать, кому именно убитый евнух нёс сегодня этот указ.

Опять наступила пауза, и все посмотрели на девушку.

— Ну, конечно, я знаю, кому этот евнух нёс указ — проговорила Аня, ни на кого не глядя.

— Кому? — в один голос спросили Ваня и Саша.

— Князю Гуну, брату умершего Сяньфэна. Мы обнаружили труп именно возле его дома. Сейчас я это точно вспомнила и могу объяснить, почему евнух нёс указ именно ему.

Она замолчала, но все трое терпеливо ждали продолжения.

— Когда-то давно мне рассказывали о неком секретном указе, хранящемся у императрицы Цыань. О нём много сплетничали во дворце. Теперь я всё это сопоставила и поняла: мы держим в руках тот самый указ. Сяньфэн оставил его Цыань, чтобы она могла держать в узде драгоценную наложницу. Возможно, Цыань просто из жалости к Цыси не хотела его обнародовать. Но вероятнее другое: ей действительно было удобно, что страной управляет Цыси, а указ она хранила у себя в качестве охранительной грамоты, иначе Цыси давно устранила бы её… А события развивались так: Цыси узнала, где хранится указ и попыталась раздобыть его. Цыань, чтобы уберечь себя, решила передоверить документ князю Гуну. Он недолюбливал Цыси и был всегда на стороне законной императрицы.

— И всё же, — спросил Ваня, — я не понял, почему Цыань оказалась такой сердобольной. Обнародовала указ и убрала бы свою соперницу сразу? К чему такие сложности? Цыси на её месте, думаю, не церемонилась бы.

— Ты не понимаешь, — стала объяснять Аня. — Цыань держалась у власти только за счёт Цыси. Это Цыси устроила так, что правили две императрицы. Цыань никогда не смогла бы сделать подобного и не сумела бы удержаться на троне. Это Цыси всех держала в страхе, а Цыань всегда находилась за её спиной, только по статусу была выше. И Цыань это вполне устраивало.

— Так, — деловито подытожил Саша, — значит, указ принадлежал Цыань, но к ней мы, скорей всего, не попадём. Остаётся князь Гун, которому и надо передать указ. Я правильно понял?

— Да, — согласилась Аня торопливо.

Чувствовалось, будь её воля, она бы передала этот указ ещё кому-то, но, на худой конец, вариант с князем Гуном тоже вполне устраивал девушку.

— Ну, и как нам встретиться с этим князем? — Саша решил взять быка за рога. — Не думаю, чтобы он просто так разгуливал по улицам.

— Давайте подойдём к дому и перекинем указ через забор? — предложил Ваня то ли в шутку, то ли всерьёз.

Ане было совсем не до шуток, и она ответила резко, наслаждаясь при этом своей компетентностью и возможностью уесть Ваню:

— Это полная глупость! Ты представляешь, кто его подберёт во дворе? Да кто угодно! У князя полно слуг. Не думай, что все они пекутся исключительно о своём хозяине. В доме обязательно есть и вражеские шпионы.

— Значит, будем искать личной встречи с князем? — уточнил Саша.

— Конечно, — кивнула Аня и вдруг добавила: — А указ до той поры будет лежать у меня.

Глава 17

ЛЮБВИ ВСЕ ВОЗРАСТЫ ПОКОРНЫ

Последнее заявление Ани все трое мудро оставили без комментариев, и несколько затянувшееся молчание нарушил, как всегда, самый легкомысленный из них — Иван:

— Ну и как же мы будем прорываться к князю Гуну?

— Рассказываю, — с удовольствием стала объяснять Аня. — Мы отправимся на Жемчужную улицу в чайное заведение «Яшмовое сияние» Там любят собираться главные слуги влиятельных вельмож. Туда же частенько заходят евнухи, чтоб немного отвлечься от дворцовых интриг. Это заведение, можно назвать «элитным», так как бедняку просто не по карману посетить его. Только там мы и сможем встретить кого-нибудь из слуг князя Гуна. В дом-то нас не пустят — это очевидно.

— Хорошо, — согласился Саша. — Но как мы узнаем, кто из присутствующих в чайном заведении слуга князя Гуна?

— Ну, это совсем не сложно, — сказала девушка. — Китайцы очень разговорчивые. Важно только правильно повести беседу. Сложнее будет другое: правильно составить письмо князю. В нём нельзя упоминать об указе: что если, например, слуга умеет читать? А, с другой стороны, написать надо так, чтобы князь захотел с нами встретиться. Необходим тонкий, но совершенно недвусмысленный намёк.

Ваня почесал в затылке:

— Ничего себе задачка! Для русского человека я бы ещё что-нибудь придумал: какую-нибудь цитату из классики или общеизвестный анекдот. Но для этих, таких непохожих на нас китайцев… У меня даже мыслей никаких нет. А у тебя, Саш?

Саша напряжённо думал, глядя в одну точку, потом сказал:

— Насчёт классики это правильная идея. Тут нужна какая-нибудь аллегория. Но это только Аня может придумать. Она ведь в своей прошлой жизни была весьма начитана.

Аня молчала ещё дольше Саши, обдумывая текст будущего письма. Наконец, лицо её просияло:

— Мне нужна бумага, кисточка для письма и тушь.

Саша и Ваня озадаченно переглянулись. Быстрее них сориентировался Сергей:

— Это не составит особого труда. Я пойду и разыщу ту девушку-китаянку, которая нам прислуживала за столом.

— Но вы же не знаете китайского, — удивилась Аня. — Может, лучше я?

— Нет, — возразил Сергей. — Служанка знает русский. Правда, неважно, но, думаю, мы поймём друг друга.

— Как хотите, — пожала плечами Аня.

Сергей, быстро поднявшись, вышел из комнаты.

— А знаете, — сказал вдруг Саша, — я с самого первого путешествия всё ломаю голову над тем, как же происходят эти наши перемещения во времени.

— Спроси у Сергея, — рассеянно откликнулась Аня, занятая своими мыслями.

— А разве в его дневнике недостаточно написано? — спросил Ваня.

— Конечно, недостаточно! — воскликнул Саша. — Он же генетик. А я говорю о физических основах процесса.

— Ну, — заметил Ваня с усмешкой, — тогда надо было не в Китай лететь, а беседовать с теми сексотами на мосту — они весьма сильны по части физической подготовки…

— Шутник, — лениво улыбнулся Саша. — А хотите, поделюсь своими соображениями на этот счёт? У меня тут целая теория сложилась.

— Валяй, — согласился Ваня. — Пока этот генетик ходит за чернильницей, ты успеешь пересказать всю теорию относительности Эйнштейна. Есть у меня подозрение, что Сергей не слишком быстро вернётся…

— Так вот, — начал Саша, — помните, в том дневнике было сказано, что информацию о прошлых жизнях хранит сама последовательность нуклеотидов в спящих генах, и этой последовательности соответствует определённый набор волн реликтового излучения[15].

— Реликтового? — переспросила Аня. Слово показалось ей странным в этом контексте.

Ваня снисходительно улыбнулся и хотел отпустить очередную шутку, но Саша метнул в его сторону строгий взгляд и спокойно стал объяснять:

— Это космическое электромагнитное излучение, возникшее сразу после Большого Взрыва, в первые пять минут жизни Вселенной — вследствие образования и резкого охлаждения однородного первобытного вещества, состоящего на две трети из водорода, и на треть из гелия. По интенсивности реликтового излучения определяют время, прошедшее с момента Взрыва, то есть возраст Вселенной.

— Но ведь теория Большого Взрыва, то есть рождение Вселенной из так называемой точки сингулярности — это не более чем гипотеза, — солидно вставил Ваня, демонстрируя свою эрудицию.

— Да, но эту гипотезу поддерживает большинство учёных. Внимание! — поднял руку Саша. — Перехожу к главному. Плотность реликтового излучения уменьшается с расширением Вселенной. А теперь предположим, что человеческая клетка — это универсальный датчик реликтового излучения, сохраняющий информацию о его плотности в одном из спящих генов. Тогда дешифровка нуклеотидного кода и позволит определить эпоху, в которую существовал обладатель данного гена.

— Понятно, — оживилась Аня, генетика была ей намного ближе. — Но пока ещё никому не удалось полностью разгадать нуклеотидный код, поэтому, путешествуя во времени, мы свои прошлые жизни выбираем наугад.

— Ну да, — согласился Саша, — засекаем в спящем гене показатель реликтового излучения, однако не знаем, к какой эпохе он принадлежит.

— Погоди, насколько я понимаю, — включился Ваня, — в Секретной Лаборатории накопили определенную статистику случайных попаданий в прошлые жизни и нашли принцип соответствия дат и нуклеотидного кода. То есть, похоже, они разгадали эту тайну. А дальше — дело техники. Пишется специальная программа, и, расшифровывая очередной код в спящем гене случайного человека, сразу находят точку на заранее построенной шкале времени. И вот уже можно путешествовать не абы куда, а в конкретный исторический момент, например посылать агентов вдогонку за нами…

— Однако, Саша, кажется, хотел рассказать нам о физическом механизме перемещения в прошлое. Разве не так, Ветров? — спросила Аня.

— Ну, если вы дадите мне сказать…

— Дадим, — пообещал Иван. — Только можно я вопрос сформулирую конкретный? А то ты всё начинаешь от царя-косаря. Сам прибор «Фаэтон» — это ключ. А где дверь в прошлое? Как она устроена?

— Пожалуйста, отвечаю конкретно, — немного обиженно начал Саша. — Смысл моего предположения вот в чём: мы путешествуем во времени сквозь тоннель, названный кротовиной и образовавшийся вокруг локальной чёрной дыры в микромире.

Друзья уважительно помолчали, потом Ваня сказал:

— Это ты красиво задвинул! Теперь объясни.

— Чёрные дыры — это же астрономия? — уточнила на всякий случай Аня. — Мы что, в прошлое через космос летаем?

— Да нет, — улыбнулся Саша. — Чёрные дыры существуют не только в макро-, но и в микромире. Как бы это вам попроще…

— А не надо проще, — посоветовал Ваня. — Мы, чай, тоже не лаптем щи хлебаем. Если что — спросим.

— Ну, хорошо. Чёрные дыры — это последняя стадия жизни звёзд. Израсходовав энергетические ресурсы, звезда сжимается, и происходит взрыв, называемой вспышкой сверхновой…

— Это мы знаем, — не удержался Ваня. — Ты ближе к теме.

— А ближе некуда. Если масса звезды после взрыва меньше двух солнечных, сжатие останавливается. Если же коллапсирует вещество большей массы, процесс идёт дальше и звезда ужимается до микроскопических размеров. Сила гравитации такого объекта уже способна удерживать свет — то есть звезда становится невидимой. Потому и называется чёрной дырой.

— Здорово! — умилилась Аня. — Вроде и есть звезда, а увидеть нельзя.

В лице девушки Саша нашёл благодарного слушателя и рассказывал теперь только ей, потому что Ваня откровенно скучал: мол, кто ж не знает таких элементарных вещей?

— Привожу пример: чтобы навсегда оторваться от поверхности планеты или звезды, нужна так называемая вторая космическая скорость, — продолжил Саша. — Если скорость меньше, тело вернётся обратно, не преодолев силы тяготения. Вот ты кидаешь мяч в небо — и он падает назад. Ракета же, развив первую космическую скорость, выходит на околоземную орбиту, а, достигнув второй, покидает околоземное пространство, то есть полностью преодолевает притяжение Земли. Естественно для каждого небесного тела своя вторая космическая скорость — в зависимости от массы. У Земли — это одиннадцать и две десятых километра в секунду. У Луны — две и четыре десятых, у Солнца — примерно шестьсот двадцать километров в секунду. Можно посчитать массу, для которой вторая космическая скорость превысит скорость света. Это и будет чёрная дыра — звезда с гравитационной силой, удерживающей свет.

— В общем, — сказал Ваня, — если очень сильно растолстеть, станешь невидимым.

Аня хихикнула, оценив шутку, но видно было, что Сашин рассказ увлёк её, и настроена она серьёзно.

— На самом деле всё посчитано, — объяснял Ветров. — Если Солнце увеличить в пятьсот раз по диаметру, оно начнёт коллапсировать, и свет от него уже не сможет оторваться. Или наоборот, скажем, Землю сжать до диаметра в один сантиметр при той же массе — вот вам ещё одна чёрная дыра.

— Я только не пойму, — встрял долго терпевший Ваня, — как это связано с путешествием во времени?

— Да погоди ты! Я просто хотел, чтобы Аня всё поняла, — начал оправдываться Саша. — Ведь в этом вся соль. Ну, а теперь про механизм. Если ты попадёшь непосредственно в зону действия чёрной дыры, она тебя поглотит безвозвратно. Но вокруг неё есть область, где, строго по Эйнштейну, четырёхмерное пространство-время сильно искривлено. То есть там и время течёт по-другому, и геометрия не евклидова. Вплоть до того, что пространство может стать одномерным, а время трёхмерным и обратимым . На последнее слово прошу обратить особое внимание. Потому что именно эта пограничная зона, где притяжение чёрной дыры ещё не фатально, но уже происходит искривление пространства-времени, и является тоннелем, через который можно попасть в прошлое.

Ветров шумно выдохнул и сделал паузу, как бы давая возможность слушателям законспектировать самое главное. А слушатели, хоть и не писали ничего, но терпеливо ждали продолжения.

— Теперь представьте себе космонавта, подлетающего к чёрной дыре. Видеть её он не может и, допустим, даже не подозревает, что его ждёт. Мы же наблюдаем за его кораблём с Земли. Так вот, по мере приближения к пресловутой пограничной зоне, которая, кстати, называется сферой Шварцшильда, с точки зрения земного наблюдателя, корабль летит всё медленнее и в момент пересечения сферы останавливается совсем. При этом у космонавта время идёт, как обычно, и вообще ничего особенного не происходит.

— Весёлая история, — сказал Ваня.

— Ну да, если космонавт в этот момент не даст задний ход, корабль со страшной скоростью устремится к верной погибели. Его засосёт чёрная дыра. А мы с Земли ещё долго будем наблюдать застывший в пустоте корабль…

— Жуть какая! — поёжилась Аня. — Но это всё про космос. А мы-то как с чёрными дырами связаны?

— Да, — поддержал её Ваня, — что ты астрономию любишь — это понятно, но мы-то здесь при чём?

— Да на Земле этих чёрных дыр — как грязи! — удивился Саша их непонятливости. — А не видим мы их, потому что они микроскопические и нестабильные. Бывают побольше и поустойчивей. В истории не раз отмечались случаи внезапного и необъяснимого исчезновения людей, а то и целых кораблей и самолётов.

— Бермудский треугольник, — догадалась Аня.

— В том числе. Одно из самых убедительных объяснений всех катастроф в этом регионе как раз такое: эти несчастные пересекали границу сферы Шварцшильда и проваливались в чёрную дыру.

— Вопрос один: откуда она там взялась? Откуда вообще на Земле чёрные дыры?! — Ваня взял быка за рога.

— Элементарно! Я описал вам макромодель возникновения чёрных дыр в космосе, а есть ещё и микромодель, по сути аналогичная. Это уже доказано учёными. Вокруг нас идет непрерывный процесс образования и исчезновения локальных чёрных дыр, размеры и время жизни которых настолько малы, что современные приборы далеко не всегда их фиксируют. Отмечаются лишь очень незначительные флуктуации гравитационного поля. Вообще, лучи света вблизи чёрных дыр слегка отклоняются от своей траектории. В космических масштабах это фиксируется телескопами, и по отклонению луча определяют координаты невидимой чёрной дыры. Кстати, она ведь не только поглощает энергию, но и теряет её за счёт мощного гравитационного излучения…

— Вернись-ка ты с небес на Землю, — попросил Ваня.

И тут в дверь постучали.

Оказавшись во дворе, Сергей Борисов огляделся и направился в небольшой домик, где, по его предположениям, жила прислуга. Он вспомнил, что как раз возле этого маленького строения, какая-то другая китаянка стирала бельё.

Сергей осторожно постучал в дверь. Ответа не последовало. Постучал ещё — эффект тот же. Он огляделся по сторонам, соображая, где ещё могла находиться прислуга, но во дворе было пусто, не у кого даже спросить. Он потоптался ещё немного, всё время оглядываясь по сторонам, и совсем уж было отчаялся, когда в ворота неожиданно вошла та самая китаянка. Вид у неё был немного взволнованный, щёки горели румянцем, и шла она, торопливо семеня маленькими ножками, будто спешила куда-то.

Сергей загляделся: всё в ней было так необычно! Густые чёрные волосы, убранные в двойной пучок, искрились и переливались на солнце удивительным золотым блеском. Яркий алый цветок в волосах светился, будто огонёк, притягивая заворожённый взгляд. Чёрные брови, как два разбегающихся соболя, выгнулись изящными дугами, придавая лицу несказанное очарование. Маленькие красные губы были похожи на бабочку, присевшую отдохнуть: казалось, она вот-вот вспорхнет и улетит. А из-под чуть опущенных ресниц смотрели тёмные, раскосые, но всё же большие шоколадные глаза. И походка была странной: она словно и не шла, а плыла, покачивая бёдрами. Сергей стоял и таращился на неё во все глаза, как неопытный юнец, забыв не только о правилах приличия, но вообще обо всём на свете. А она, как мираж, как сказочное видение, медленно приближалась к нему, приобретая всё более реальные черты, но не становясь от этого менее прекрасной.

Наконец, девушка поклонилась и застыла в ожидании. Сергей всё так же растерянно молчал. Он действительно забыл, зачем пришёл сюда. Сердце бешено стучало, и ему казалось, что это биение слышит не только он, но и она, застывшая в грациозной позе услужливого почтения. Сергей откашлялся и произнёс хрипло, тихо, не своим голосом:

— Доброе утро.

Девушка склонила голову ещё ниже. Он растерянно переступил с ноги на ногу. «Наверно, не понимает», — подумалось в отчаянии.

— А… к-как вас зовут? — запинаясь, сделал он вторую попытку.

— Фэйянь, — тихо проговорила девушка.

Сергей облегчённо вздохнул и повторил задумчиво и как бы смакуя каждый звук:

— Фэйянь… Красивое имя.

— Фэйянь — это… «летающая ласточка», — перевела девушка.

— А ты и, правда, похожа на ласточку, — сказал Сергей.

Девушка залилась краской, бросила быстрый взгляд на мужчину, стоящего перед ней и тут же опять опустила глаза. Сергей перехватил этот взгляд, и его сердце заколотилось с новой силой. Он даже не представлял, о чём ещё говорить. Да и нужны ли вообще какие-то слова? Девушка тоже молчала и только перебирала в маленьких красивых ладонях деревянные чётки.

— Ты такая милая! — наконец-то выдавил он из себя.

Фэйянь подняла взгляд и пристально посмотрела на Сергея. «Какой он странный! — говорили ее глаза. — Совсем не похож на грубых иноземцев: благородное лицо, улыбка приятная. Но почему он так смущён? Неужели я ему понравилась?» Этот вопрос, заданный самой себе, застиг девушку врасплох: она не должна была поддаваться чарам незнакомца, но с ней происходило что-то невероятное.

— Фэйянь, — произнёс Сергей ещё раз тихо, смущённо.

И ей показалось, что в его устах имя её звучит как-то по-особенному нежно.

— Фэйянь, у меня к тебе просьба.

Девушка посмотрела на него удивлённо. Видно, не поняла. К ней никогда не обращались с просьбами, ведь она была служанка.

— Мне нужна кисточка для письма, бумага и тушь, — помогая себе жестами, объяснил Сергей.

Служанка кивнула и исчезла за дверью маленького домика. Не прошло и минуты, как она вернулась, держа на небольшом подносе всё необходимое.

— Спасибо, — сказал Сергей и попытался взять у неё поднос, да так неловко, что все предметы едва не попадали на землю.

Фэйянь удержала поднос и спросила:

— Куда отнести? — её голос звенел, как колокольчик, а лёгкий китайский акцент придавал словам смешную мягкость.

— Туда, — он махнул рукой в сторону дома для гостей.

Торопливо перебирая ножками, Фэйянь направилась в указанную сторону. Сергей какое-то время стоял на месте и, любуясь, смотрел ей вслед. Затем, опомнившись, побежал вдогонку.

— Фэйянь, ты давно работаешь здесь? — запыхавшись, проговорил он.

— Четыре года.

— А где живёт твоя семья?

— На краю города, — ответила девушка.

— У тебя большая семья? — продолжал он светскую беседу.

— Нет, не большая. Брат старший и мать. Отец умер.

Сергей ещё о многом хотел расспросить её, но они уже подошли к дому. Опередив девушку, он галантно открыл ей дверь. Фэйянь очень удивилась, но ничего не сказала. В комнате было пусто. Тогда они двинулись к Ане. Из-за двери слышалась оживлённая беседа, и Сергей вежливо постучал. Фэйянь, войдя в комнату, низко поклонилась, поставила поднос и тут же вышла. Сергей смотрел, как она уходит по коридору, и всё лучше понимал: ему совсем не интересно, о чём они тут говорят. Не сказав ни слова, он развернулся и побежал следом за служанкой.

— Что это с ним? — Аня была в недоумении. — Куда он помчался?

— Любви все возрасты покорны, — прокомментировал догадливый Ваня.

— Глупости какие! — хмыкнула девушка. — С чего ты взял?

— Запомни, — поучительно сказал Ваня, — три вещи невозможно скрыть: любовь, деньги и заботы.

— И чей это афоризм?

— Не помню, — честно признался Ваня, — но у генетика нашего на лице всё написано.

— Надо же! А я ничего такого не заметила.

— Ты просто ненаблюдательная, — съязвил Ваня. — А ещё говорят, у женщин интуиция. Выходит, не у всех.

— У меня голова сейчас другим занята, — строго сказала Аня. — Мне совершенно не интересно, кто там в кого влюбился. Это ты как старый сплетник, как бабка на завалинке, ей богу. Лучше б о деле думал!

— Ну, начинается! — вздохнул Ваня. — А тебе главное гадостей наговорить. Причём здесь бабка на завалинке? Да для нашего дела ничего нет важнее, чем внимательно наблюдать за людьми, следить за каждым изменением в лицах, в словах, в обстановке и на основании этого вырабатывать свою линию поведения. Разве я не прав? А у тебя всё одни эмоции. Эх, вы, женщины!..

— Ну, конечно, — фыркнула Аня, — я ничего не понимаю, зато ты самый умный и, как политически подкованный эскимос, разрабатываешь для бедуинов Сахары инструкцию по спасению от жары. Успехов тебе в этом благородном деле! Продолжай следить за лицами влюблённых, следопыт. А мне некогда — я письмо обдумываю.

Ваня обиженно запыхтел, и ответил ей Саша:

— Знаешь, Анют, обдумывать письмо — это, конечно, дело. И оленья упряжка в песках Сахары — тоже красивый образ. Но, как это ни смешно, сегодня наш эскимос прав. Его устами говорит голос разума. Советую прислушаться.

— Ага, вот только шнурки поглажу и сразу начну прислушиваться! — Аня уже завелась и не могла остановиться. — Если Ваня Оболенский — голос разума, тогда я — английская королева.

— Нет, — спокойно возразил Ваня. — Английской королевой ты будешь в следующий раз, когда мы отправимся в Лондон. А сейчас ты драгоценная наложница, но можешь и, по-моему, хочешь стать императрицей.

— Что ты сказал?! — подскочила Аня.

— Всё! Хватит вам скандалить! — Саша встал между ними и поднял руки, как рефери на ринге. — Вы что, не можете нормально общаться?

Аня и Ваня уставились на своего приятеля и вдруг ответили в один голос, как будто много раз репетировали:

— Конечно, можем!

— Фантастика! — восхитился Ветров. — Тогда зачем вы ругаетесь?

— Я не ругаюсь, — с обидой проговорила Аня, — я просто защищаюсь, ведь я всегда оказываюсь жертвой.

— Что?! — возмутился Ваня. — Ты — жертва?

— Да! — выкрикнула Аня. — Я! Жертва! Жертва твоего отвратительного поведения!

Ваня сумел сдержаться и снова заговорил Саша:

— Вот я смотрю на вас, и мне кажется, что вы муж и жена, которые прожили лет двадцать в браке, и объединяют вас только общие дети и повседневные заботы. Вы так надоели друг другу, что уже не можете нормально общаться, вас всё друг в друге раздражает и бесит. Скандалите по любому поводу, причём инициатива, — он строго посмотрел на Ваню, — принадлежит мужу, а главное звуковое оформление, — перевёл взгляд на Аню, — жене. И кому всё это надо, спрашивается?

Саша не часто говорил так цветисто и пространно. Поэтому друзья смотрели на него во все глаза и слушали, не перебивая.

— Всё! — объявил Ваня торжественно. — Теперь я умолкаю навсегда.

— Трудно было придумать более глупую фразу, — проворчала Аня, по привычке оставляя за собой последнее слово, но было уже ясно, что перепалка закончена — оба выдохлись.

Ваня сделался не только нем, но и глух. Он сидел угрюмый и мысленно занимался самобичеванием: «Правильно говорил Сашка: не умею я с девушками общаться, тем более, если они мне нравятся. Женщинам что нужно? Комплементы. А я? Оспариваю каждое её слово, да ещё обидеть норовлю. Сашка прав. Я всегда первый начинаю. Надо кардинально менять тактику поведения… Подумать только, в нашем первом путешествии в прошлое какой-то средневековый рыцарь за три дня сумел растопить её холодное сердце. Неужели я хуже него? Неужели не смогу сказать что-нибудь вроде: „О, я хочу быть птичкой, порхающей возле твоей шляпки!..“ Во, бред-то! И откуда это вылезло? А если так: „Ты нежная, благоухающая ночная фиалка, на залитой солнцем поляне моей души…“ Это уже лучше, только ночной фиалке вряд ли понравится на ярком солнце… Господи, я же столько стихов ей посвятил! Но ни одного не прочёл ни разу, потому что там сплошная тоска и самокопание, а комплиментов нет совсем… Может, рискнуть всё-таки?»

Саша и Аня тем временем тихо переговаривались между собой. И когда Ваня стремительно, даже с лёгким стуком опустился перед девушкой на одно колено, та от неожиданности вздрогнула и чуть не вскрикнула.

— Ты что? — выдохнула она оторопело.

— Я… я хочу… — Ваня запнулся, лицо его выразило смятение, потом стало чрезмерно серьёзным, печальным, даже трагичным — целая буря чувств и всё это без малейшей фальши. Он вспоминал свои лучшие строки, перебирал их в памяти, отбрасывал одну за другой… Вдруг в его глазах мелькнула какая-то сумасшедшая искра озарения пополам с восторгом. И он вмиг стал другим: одухотворенным, взрослым, настоящим…

И начал читать по-актёрски раскованно и чётко:

Анюта, сжалься надо мною.
Не смею требовать любви:
Быть может, за грехи мои,
Мой ангел, я любви не стою!
Но притворись! Ведь этот взгляд
Всё может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!

Сколько поколений влюблённых заменяли пушкинскую Алину на все подходящие по размеру женские имена и невзначай подправляли «вы» на «ты»?! И сколько раз эти волшебные строки оказывали своё ни с чем не сравнимое действие?..

Аня смотрела на него во все глаза и отказывалась понимать, что происходит. Но ей было удивительно приятно слушать эти вечные стихи с их неподдельной печалью и мягким юмором, с их робкой надеждой и отчаянной самоуверенностью. Потом она покосилась на Сашу. Тот сидел молча, опустив голову и глядя в сторону, как человек, ощущающий себя третьим лишним. И тогда к Ане вернулась способность к иронии и самоиронии.

— С тобой всё в порядке? — заботливо спросила она у Вани.

— Более чем, — ответил он с достоинством и, поднимаясь с колена, широко улыбнулся, страшно довольный собою.

— Неплохо для начала, — сухо прокомментировал Саша. — Любимый Пушкин на все случаи жизни. Продолжай в том же духе.

Аня странно посмотрела на них обоих и ничего больше не сказала. «Один „не смеет требовать любви“, другой — рекомендует продолжать в том же духе — оба с ума сошли! — думала она. — Чего им от меня надо, в конце концов?»

Она представила себе, как задаёт этот вопрос вслух, как ребята на него отвечают, и ей сделалось смешно. Улыбка получилась доброй, открытой, искренней. И все трое почувствовали себя счастливыми, как никогда.

Саша прекрасно знал, что Ваня неравнодушен к Анюте, он даже сам давал ему советы, как покорить сердце девушки. Но сегодня вдруг осознал со всей ясностью, что если Оболенскому это удастся, он, Александр Ветров отнюдь не порадуется. Да, ему тоже очень нравилась Аня, но кто бы мог подумать, что настолько? Нет, он совершенно не готов был уступать её своему лучшему другу!..

Но он не сочинял стихов и в остроумии уступал Ивану. В чём заключались его главные достоинства? Медицинские навыки? Успехи в теннисе? Интеллект? Эрудиция? Умение простым языком объяснять сложные вещи?.. Ну, как же он забыл! Ведь их прервали в тот момент, когда Аня так увлеклась его теорией…

— А я вам самого главного не успел рассказать, — объявил Саша.

— Про что? — не поняла Аня.

— Ну, как же, про чёрные дыры и наши путешествия во времени.

— Слушай, правда! — обрадовалась девушка. — Я и не думала, что эта физика может быть такой интересной, когда она касается тебя непосредственно. Мы остановились на том, что у нас повсюду маленькие такие чёрные дырочки — прямо хватай их горстями и путешествуй во времени.

— Точно! — улыбнулся Саша. — Почти так и есть.

Ваня смерил ревнивым взглядом их обоих и нарочито зевнул, дескать, ему эта тема уже наскучила.

— Короче, — сказал Саша, — в микромире чёрные дыры живут очень недолго. Но если их искусственно стабилизировать, искривление пространства-времени фиксируется. Для этого необходим внешний источник реликтового излучения, совпадающего по энергии с гравитационным излучением чёрной дыры. Тогда она получает энергетическую подпитку и продолжает жить.

— Ты хочешь сказать, что внешний источник — это генератор, встроенный в «Фаэтон»? — спросила Аня.

— Молодец! — похвалил Саша. — Я пришёл именно к такому выводу. Главной частью нашего прибора является генератор именно реликтового излучения. И модулировано оно в соответствии с нуклеотидным кодом конкретного индивида. Поэтому образовавшаяся внутри сферы Шварцшильда кротовина — это туннель, на концах которого находятся разные точки пространства-времени. Искусственное реликтовое излучение способно воздействовать на кротовину вокруг чёрной дыры, обеспечивая её стабильность, нужный размер и форму для перемещения достаточно крупных объектов.

— Я всё поняла! — удивилась Аня. — А точное время и место «Фаэтон» назначает путешественнику, выбирая из бесчисленного множества чёрных дыр именно ту, какую нам надо, по совпадению частот?

— Ну, конечно, Ань, — ответил Саша. — В этом ты уже лучше меня разбираешься. Собственно, единственный абсолютный показатель вселенной, определяющий шкалу времени — это реликтовое излучение, а изобретатели «Фаэтона» просто сумели увязать его с генными кодами. Всё гениальное просто. А вообще-то, — добавил он, немного помолчав, — если до конца выстроить физическую модель, получается, что никакого перемещения на самом деле не происходит. Потому что у кротовины вход является выходом и наоборот. Объекты, оказавшиеся в зоне действия стабильной чёрной дыры, как бы существуют одновременно в двух разных точках пространства-времени…

— Сашка, стоп! — перебил его Ваня. — Это страшно интересная мысль. Напомни мне потом, мы должны к ней обязательно вернуться. Но сейчас… Видишь, Аня уже не слушает тебя. Она права. Есть проблемы поважнее. Анюта! — окликнул он девушку, — ты придумала, что написать в письме?

— Да я давно уже всё придумала, — улыбнулась Аня. — Иначе не болтала бы тут с вами! А ну, давайте сюда кисточку и тушь!

И она стала аккуратно вырисовывать иероглифы.

Глава 18

ЧАЙНАЯ «ЯШМОВОЕ СИЯНИЕ»

— Я начинаю ощущать себя голливудской звездой, — сказал Саша. — Чуть ли не каждый день мы примеряем новые костюмы. Да и жизнь вокруг больше похожа на кино.

— Ага, — согласился Ваня, — только камер что-то не видно. И никто не обеспечивает нам безопасность в этом кино. А главное: гонорары где? Где наши миллионные гонорары?!

Они все трое рассматривали одежду, принесённую служанкой.

— Ну, и как вам национальные китайские костюмы? — спросила Аня.

— Нормально, — ответил Ваня, — уж не хуже египетских платьиц.

— Слушайте, — вдруг вспомнила Аня, — а куда девался Сергей? Его тоже не мешало бы переодеть и взять с собой.

— Его в другом месте переоденут, — усмехнулся Ваня.

— В морге, что ли? — не понял Саша.

— Зачем так мрачно? Сергей Борисов, конечно, не самый приятный человек, подлянку нам устроил будь здоров. Но смерти я ему не желаю. Я имел в виду, что он может сразу одеваться в свадебный костюм.

— Да ну вас, дураки, — сказала Аня. — Я, правда, считаю, что он нам нужен.

— Зачем? — пожал плечами Саша. — Без него, что ли, не справимся? Я только вот о чём подумал: если он не собирается возвращаться в наше время, значит, теперь мы будем одни разгребать эту кашу с Секретной Лабораторией, в частности с людьми, которые встретят нас на мосту.

— Вот именно! Я же говорю, он нам нужен, — быстро ввернула Аня. — Генетика отпускать нельзя. Либо тащить его с собой в наше время, либо пусть всё расскажет про документы на «Фаэтон».

— Я бы не стал его никуда тащить, — рассудил Ваня. — Зачем злить человека? Да и не просто это: удерёт он — и все дела. Пусть лучше расскажет про злосчастный диск с документацией. Ему-то теперь что? Для нашего времени он всё равно умер — второй раз и теперь окончательно.

— Не скажи, — задумался Саша. — Секретная Лаборатория запросто направит сюда свой десант, найдёт нашего Сережу и выцепит его обратно. Так что не будет он нам ничего говорить. Даже не надейтесь.

— Значит, заставим, — нахмурился Ваня.

— Как? — развела руками девушка. — В бочку с известью будем сажать?

— В бочку не обязательно, — произнёс Ваня. — Но нас же трое, а он один.

Саша потер ладонью лоб, помолчал и сделал вывод:

— Нет, силой, мы от него ничего не добьёмся. Однако я попытаюсь убедить его, что, помогая нам, он помогает и себе тоже, если действительно хочет навсегда выйти из игры. Главное, чтобы Сергей не сбежал от нас раньше, чем мы успеем нормально поговорить.

— А что, он вполне может смыться, — покивал Ваня. — У него так лихо всё началось с этой молоденькой китаянкой.

— Ты хочешь сказать, что мы его больше вообще не увидим? — усомнился Саша. — Да нет, так быстро дела не делаются.

— Тем более в Китае, — поддержала Аня. — Может, у этой служанки уже есть жених. Впрочем, не стоит гадать. Никуда он не денется. Пусть пока воркует со своей китаянкой, а мы пойдём в город, чтобы вручить письмо. Потом займёмся нашими московскими проблемами.

— А не опасно оставлять Сергея одного? — забеспокоился Ваня.

— Для кого опасно? Для него или для нас? Не дёргайся ты, — посоветовала Аня. — Точно говорю. Никуда он не денется. Языка не знает, да и китайские женщины не настолько наивны, чтобы довериться первому встречному. Если честно, я вообще сомневаюсь, что он здесь останется.

— И то верно, — согласился Ваня. — Я бы ни за что не остался, что бы ни угрожало мне в своём мире. Ты таких ужасов понарассказывала про эти казни! И как здесь зарабатывать на жизнь? Без языка, без навыков…С голоду помрёшь и всё.

— Ну, если б я был на его месте, — сказал Саша, — сбежал бы в Россию, это не так уж и далеко. А там сейчас не самые худшие времена…

— Похоже, он так и сделает, — предположила Аня.

— Тогда зачем китаянку охмурять? — не понял Ваня.

— А ты не допускаешь, что она ему просто понравилась? — ответила девушка. — Сам же и говорил о любви, а вовсе не о корыстном расчёте.

— И потом, — поддержал Саша. — Пока он от службы безопасности по кустам бегал, не до женщин было, носа никуда не показывал, вот и соскучился. А тут такая молодая, красивая…

— Ты считаешь, она красивая? — пожал плечами Ваня. — Не знаю, я бы предпочёл русскую девушку… Вот, Аню, например.

Аня вздохнула, улыбнулась натянуто и ничего не стала отвечать.

— Слушайте, хватит уже об этом генетике! — возмутился Саша. — Займёмся, наконец, нашими делами.

Он решительно встал и удалился в свою комнату, держа в руках китайскую одежду. Ваня нехотя последовал за ним.

Через некоторое время все трое стояли в гостиной и внимательно рассматривали друг друга.

Саша и Ваня смотрелись как братья-близнецы: короткие синие хлопчатобумажные куртки с длинными рукавами и широкие синие штаны. Оба держали в руках халаты и какую-то тесьму.

— Чудны?е такие! — рассмеялась Аня. — На китайцев вы похожи, как я на папуаса, но, в общем-то, это и не важно. Некоторые иностранцы, долго прожившие в Поднебесной, тоже носят китайские наряды. Это удобно, хоть и не очень красиво.

— А с этим что делать? — спросил Саша про предметы, оставшиеся в руках.

— Халат обязательно наденьте. Только бедные простолюдины ходят в одних рубахах. Халат полагается плотно застегнуть на левой стороне шеи и под мышкой.

Это оказалось совсем не сложно.

— Так, — одобрительно кивнула Аня. — Очень хорошо. Правда, тебе, Вань, халатик коротковат, даже коленей не прикрывает. Ну, ладно, не беда. Хорошо ещё, что такие длинные и широкие рукава. Почти не видно, что он маловат.

— Не видно, и слава богу. А куда эту тесьму девать?

— Тесьмой перевязывают на уровне щиколоток низ шаровар, чтобы они не болтались. Но лучше бы вам этого не делать, потому что сразу откроется очень странная обувь.

— Ботинки — ещё туда-сюда, — Ваня покосился на Сашу. — А вот мои кроссовки…

— Они так и так будут видны, — сказала Аня. — И носки тоже. Костюмчик маловат, конечно. Как будто школьная форма, оставшаяся с позапрошлого года. Но придётся пережить. Других вариантов нет.

Ваня осмотрел себя с ног до головы, поморщился и вдруг заявил:

— Нет, я, пожалуй, сниму этот клоунский наряд и надену свои привычные шмотки.

— Только попробуй, — показала ему кулак Аня. — Тогда будешь сидеть тут на пару с генетиком.

— Ну и ладно, — насупился Ваня, — подыщу и себе какую-нибудь служаночку.

Саша понял, что пора спасать ситуацию и быстро сменил тему:

— Эй, а я-то как выгляжу?

— Вполне прилично, — ответила девушка. — Да на самом деле и ты, Вань, неплохо смотришься.

— Не надо, не надо меня жалеть! — преувеличенно громко заговорил Ваня, чувство юмора вернулось к нему в полной мере — стоило ли переживать из-за такой ерунды, как внешний вид? — Скажи уж честно, что выглядим мы оба совершенно по-уродски.

— Вы просто ничего не понимаете в китайской моде девятнадцатого века, — Аня заботливо поправила на Ване халат, потом повернулась к Саше:

— Ты чего это запихиваешь себе в носки?

— Зажигалку. На всякий случай. Я бы и перочинный ножик взял, но, боюсь, ходить будет неудобно. В этих китайских вещах нет карманов. Жутко неудобно!

— А не лучше ли всё положить в сумку? — удивилась девушка.

— Некоторые вещи должны быть всегда под рукой, — назидательно объяснил Саша. — Пока сумку расстегнешь —время будет упущено. А тут, поднял ногу и выхватил нужную вещь.

Аня пожала плечами.

— Вечно вы, мужики, выдумываете всякую ерунду. Зажигалка в носках! Ты же не куришь. Или хочешь поджечь какой-нибудь храм? Но тут Китай, а не Греция…

— Мало ли, — уклончиво ответил Саша. — Пусть останется хоть зажигалка. И ножик бы пригодился, но он точно будет мешать при ходьбе. А ещё я забыл у тебя спросить. Там, в корзине, были какие-то непонятные шляпы, похожие на горшок. Мы их не стали брать. Да и малы они нам.

— Вы их мерили, что ли? — усмехнулась девушка.

— А что, из них надо было воду пить? — испуганно переспросил Саша.

— Да нет, это все-таки головные уборы, — засмеялась Аня.

— Это не головные уборы — это жуть какая-то! Мне, например, совершенно не идёт, — заявил Ваня.

— Ребят, вы чего, на подиум собрались? Идёт — не идёт… Что за ерунда?

— Да не буду я напяливать этот горшок! — упёрся Ваня. — Что хочешь со мной делай — не буду.

— Ань, а, правда, можно без них обойтись? — поинтересовался Саша. — Или это совсем неприлично? Просто удобство в одежде для нас очень много значит.

— Ладно, — сжалилась над ними девушка. — Это не главное.

Сама она была одета в просторный халат-ципао со стоячим воротником, длинными рукавами, застёжками на правую сторону и небольшими разрезами по бокам, сделанными специально, чтобы не стеснять движения. Из-под длинных пол чуть выглядывали шаровары зелёного цвета. Халат тоже был ярко-зелёного цвета с изящной вышивкой в виде цветов.

— А ты ничего так выглядишь, — оценил Ваня. — Только причёсочка никуда не годится. Волосы слишком длинные. Надо убрать в пучок, как у той китаянки.

— Ладно, это не проблема, — на удивление мирно ответила девушка, уже закручивая волосы и досадуя, что в комнате нет зеркала. — Может, пойдём уже?

— Послушайте! — вдруг вскинулся Ваня. — А на какие деньги мы будем рассиживаться в этом чайном заведении?

— Резонный вопрос, — признал Саша. — Что делать-то? — и он посмотрел на Аню.

Та подумала немного, потом взяла у Саши сумку и стала копаться в ней.

— Вот, нашла, — протянула она пустую пластиковую бутылку из-под кока-колы.

— Ну, и что это? — уставились на неё ребята.

— Китайцы очень любят хитрые иноземные штучки. Торговцы с удовольствием покупают всякие диковинки.

— Думаешь, эта пластиковая… безделица заинтересует их? — с недоверием спросил Ваня.

— Корнет Оболенский, вы так изящно ввернули слово «безделица» вместо более простых и привычных народу терминов, я просто восхищён! Но ваша эрудиция в области органической химии… Да знаешь ли ты, что теория полимеров только зарождается? Именно сейчас, над ней работает Бутлеров у нас, в Казанском университете. Кажется, он как раз ещё жив, — с некоторым сомнением добавил Саша. — Но главное, никакого производства пластмасс нет ещё и в помине — ни в России, ни в Европе. А конкретно этот материал называется ПЭТ — наверняка слышали такое слово в рекламах? Полностью оно звучит так: полиэтилентерефталат. Представляете, помню! Сам не ожидал. Так вот синтезировали его не раньше пятидесятых годов двадцатого века. Первые бутылки из ПЭТа начали делать американцы только в 1977 году, а широкое распространение такая тара вообще получила лишь после 1990-го.

— Короче, это полная экзотика для тутошних китайцев — волшебная бутылка из мягкого невесомого стекла — примерно так они должны её назвать, — резюмировал Ваня. — И что, попросим за неё миллион юаней?

— Во-первых, не юаней. Юани[16] — это бумажные деньги, их введут только через девять лет, в 1889-м. Сейчас нет бумажных денег. Есть круглые монеты с квадратными дырочками достоинством в десять, сто, пятьсот, и тысяча цяней. Или ещё их называют «кэш». Кстати, английское cash — наличные — имеет китайское происхождение и обозначает круглые бронзовые монеты с квадратными дырочками. Ещё имеют хождение медные монеты — туцзыр, то есть мелочь.

— И сколько кэшей может стоить пустая бутылка? — поинтересовался Ваня.

— Много за неё не получишь — не искать же специалиста, который даст настоящую цену. Кстати, если б такой нашёлся, он мерил бы уже серебром, а не бронзовыми монетами. Например, мы могли бы получить парочку лянов. Это большие деньги. За один лян дают полторы тысячи медных монет. На такую кучу денег мы бы здесь хорошо развернулись.

— Что за ляны такие? Сколько это в рублях? — заинтересовался Ваня.

— Ляны — это как бы золотые и серебряные деньги, но весовые, то есть слитки. Они до сих пор очень популярны здесь. Один лян — это унция, чуть больше тридцати граммов. Например, когда Китай проиграл Японии, та запросила триста миллионов лянов серебром в качестве контрибуции. А строительство гробницы Цыси обошлось казне в два и три десятых миллиона лянов серебром.

— Тогда два ляна — это совсем мизер, — деловито произнёс Ваня. — Мы, конечно, не японцы, миллионы просить не будем. Хотя… за такое ещё не сделанное, но весьма полезное изобретение… — Ваня мечтательно поднял глаза к небу. — Ну-у, минимум тысяча лянов могла бы считаться хорошей ценой.

— Боюсь, что специалист даст нам не хорошую цену, а хорошее местечко в здешней тюрьме, — Саша решил поставить точку в этом обсуждении.

— И то верно, — согласилась Аня, — поэтому мы продадим её как игрушку первому попавшемуся торговцу, но вырученных денег вполне хватит, чтобы попить настоящего китайского чаю в «Яшмовом сиянии».

— Название, однако, с претензией, — заметил Ваня.

— А если еще учесть, — добавила Анюта, — что находится чайная на Жемчужной улице… Китайцы очень любят поэтичные названия. Практически в каждом городе имеются и Жемчужная, и Яшмовая, и Нефритовая, и Цветочная, и Драконовая улицы, обязательно Ворота вечного мира или Пяти духов. Даже в своих собственных садиках перед домом они дают имена, например, беседкам: «Отблеск красоты» или «Благоухание весны».

Однако за воротами северного подворья друзей встретило отнюдь не благоухание весны, а душные, пыльные, узкие улицы, наполненные суетой, громкими криками зазывал, звоном бубенцов, колокольчиков и прочим шумом. Толкотня была ужасная: бегали посыльные ребятишки; разъезжали телеги, доверху заваленные всевозможным товаром; причём в телеги были впряжены люди, которые, обливаясь потом, тащили эти переполненные повозки, но выглядели вполне довольными; и словно плыли мерно колыхавшиеся паланкины состоятельных горожан. Из-под разноцветной материи паланкина выглядывало непроницаемое полное достоинства лицо чиновника или просто знатного человека. Измождённые носильщики паланкина выкрикивали в толпу: «Тай тоу!», что означало — подними голову, или «Цзе гуан!» — одолжи свету. Толпа расступалась, и паланкин, важно покачиваясь, двигался дальше.

На улице не было праздно шатающихся людей, все были заняты каким-нибудь делом, поэтому никто особо не обращал внимания на трёх молодых людей европейской наружности в китайских нарядах.

— Муравейник, — констатировал Саша.

— Точно, — согласился Иван

Вдруг Аня радостно крикнула, показывая на одну из ярких вывесок:

— Вот то, что нам нужно!

И они зашли в специальную лавку, хозяин которой скупал у иноземцев, а потом продавал своим собратьям, всякие диковинки. Были тут простые медные лампы европейской работы; канделябры с завитками; маленькие скульптуры ангелочков и юных полуобнажённых дев греческого эпоса, кстати, пользующихся большим спросом; зонтики, не бумажные как у китайцев, а настоящие ситцевые и шёлковые; и даже большие бронзовые часы, правда, неисправные. А также всевозможные шкатулки, украшенные пышным позолоченным орнаментом, и масса всяких мелких предметов: шпильки, заколки, пуговицы, кисеты, банки, пузырьки, жестянки от консервов, бутылки (разумеется, стеклянные) и даже одна кружевная перчатка. Хозяин повертел в руках пустую пластиковую бутылку и выложил на прилавок три бронзовых монеты по десять цяней с квадратной дырочкой.

И тут Ваня проявил невиданные коммерческие способности. Он резко забрал назад бутылку и стал отчаянно мотать головой. Потом попросил Аню:

— Скажи ему, что я прошу двадцать таких монет.

— Сколько?! — удивилась Аня.

— Ты скажи, скажи.

Аня сказала, Китаец сразу добавил ещё две монетки. Ваня собрался уходить. В результате третьего и последнего действия в этом спектакле они сторговались на десяти монетах.

— Ну ты даёшь! — Саша похлопал друга по плечу. — Прирождённый бизнесмен. Откуда такие способности?

— Торговаться я ещё на Кавказе учился, когда отдыхал там. Первую цену всегда называют несуразную, в расчёте на простака.

— Ты просто молодец, Ваня! — похвалила его и Анюта. — Трёх монет нам могло не хватить, чтобы посидеть в чайной втроём.

— Выходит, нас всё-таки надули, раз это такие маленькие деньги, — сказал Ваня, изображая обиду. На самом деле видно было, как он доволен собой.

— Да нет, просто эта чайная, можно сказать элитная, и цены там соответствующие, — объяснила девушка.

Меж тем они уже свернули на Жемчужную улицу, и, прошагав по ней совсем немного, увидели странную картину. Как раз возле чайной «Яшмовое сияние» образовалась изрядная толпа. Собравшиеся пронзительно кричали и непрерывно размахивали руками, как спортивные болельщики.

— Что здесь случилось? — спросил Саша. — Анюта, ты понимаешь, о чём они кричат?

— Надо подойти поближе и посмотреть, — ответила девушка. — Тем более что нам всё равно туда.

— А мы не влипнем в какую-нибудь нехорошую историю? — проявил небывалую для него осторожность Ваня.

— Нет, — успокоила Аня. — Там просто спорят о чём-то или ссорятся, а у китайцев в таких случаях всегда собирается толпа зевак, жаждущих дать совет.

— По-моему, это не только у китайцев, — философски заметил Саша.

— Ты не понял. Китайцы совершенно особенным образом относятся ко всяким подобным событиям. Они никогда не пройдут мимо ссорящихся. При этом в драку вступают крайне редко. Они могут безумно долго пререкаться, привлекать каждый на свою сторону всё новых и новых прохожих, но практически никогда дело не доходит до рукоприкладства, как у нас. Самое большее, на что они способны, это поднести руку с горизонтально вытянутым средним пальцем к носу соперника — жест обозначает презрение и ненависть.

Когда ребята подошли к толпе, китайцы, увидев, что они иноземцы, перестали кричать и поспешно расступились, шарахаясь, как от прокажённых. И глазам вновь пришедших открылось то самое зрелище, которое вызвало у всех столь бурные эмоции. Посреди улицы стоял достаточно богато одетый человек с открытым ртом. Он издавал жалобные протяжные стоны, похожие на мычание, по щекам его текли крупные слёзы, словом, видно было, как он жестоко страдал.

— Что это с ним? — не понял Ваня.

— Подождите, — сказала Аня. — Я сейчас выясню.

И обратилась с вопросом к одному из зевак, для начала немного склонив голову в традиционном приветствии. Китаец заворожено смотрел на европейскую девушку, столь хорошо владеющую его родным языком. Иноземцы, даже прожившие годы в Поднебесной, всё равно не могли так безупречно говорить по-китайски.

Ведь китайский язык невероятно сложен для европейца. К примеру, одно и то же слово, произнесённое с разной интонацией, может иметь разные смыслы. Всего голосовых тонов четыре: ровный, повышающийся, понижающийся и входящий. Причём есть ударение — это само собой, есть вопросительная или повелительная форма — это тоже всем знакомо, а есть интонация — как особый способ, особый тон произнесения слова. И гамма этих тонов соблюдается всеми китайцами, независимо от разницы в наречиях. Если тональность слова выбрана неверно, оно приобретает абсолютно другой смысл. Помимо тональной гаммы, существуют и другие тонкости. Например, есть звуки и слоги, отличающиеся лишь придыханием. Слог «па» можно произнести, просто как «па», а можно с придыханием: «п-а». И это тоже в корне меняет смысл. Для многих европейцев такие языковые трудности оказываются непреодолимыми. Европейское ухо зачастую просто не улавливает разницы в интонациях. Но сами китайцы считают, что их язык совершенен, называют его первым в мире. Европейцы добавляют: «по трудности», и в этом они совершенно правы.

— Ну вот, этот китаец просто неудачно зевнул, — сообщила Аня, выяснив все подробности. — Теперь он не может закрыть рот и страдает от невыносимой боли. Зеваки убеждены, что в него вселился злой дух. Только никто из толпы не знает наверняка, чего этот дух хочет, вот они и спорят. Надавали несчастному разных советов, а кто-то даже побежал за местной колдуньей, умеющей читать нужные заклинания, освобождающие от злого духа.

Саша покачал головой и подошёл вплотную к несчастному китайцу с открытым ртом. Тот в испуге отпрянул и замахал руками.

— Похоже, он думает, что ты в сговоре с этим духом, — прошептала Аня за спиной Саши.

— Ну да, — ухмыльнулся Ваня. — Чакры ему порвёшь и в астрал выбросишь.

— А сам в нирвану уйду, — поддержал шутку Саша, а потом обратился к Ане со всей серьёзностью: — Скажи ему, чтоб не дёргался. Тогда я легко вправлю его челюсть.

— Ты действительно сумеешь? — с тревогой спросила Аня.

— Если честно, практики давно не было. Мама только один раз доверила мне поставить на место вывихнутую челюсть. Но до этого я несколько раз видел, как это делают другие — предельно простая операция. Ты же знаешь, мои родители регулярно заставляют меня проходить «курс молодого бойца». Чему я только ни обучался по врачебной части! Конечно, они правы: всё это ещё не раз пригодится в жизни… Ладно, скажи этому типу, чтоб успокоился, а то ещё ненароком руку мне прокусит.

Аня довольно долго втолковывала перепуганному насмерть китайцу суть их предложения. Наконец, он утвердительно закивал головой. Зеваки с огромным интересом наблюдали.

Саша решительно обхватил левой рукой затылок китайца и коротким движением правой вдвинул челюсть на её законное место. Несчастный вскрикнул не столько от боли, сколько от неожиданности, и громко клацнул зубами, словно хотел откусить пальцы своему избавителю. Но Саша вовремя отдёрнул руку. В тот же момент из толпы вынырнула зловещего вида старуха в грязной одежде и быстро-быстро затараторила, показывая кривым пальцем на иноземцев.

— Она говорит, что это мы накликали беду, — стала переводить Аня, — что не надо было ни в коем случае допускать иноземцев до этого несчастного, который…

— Да пошла она!.. — Саша махнул рукой и, раздвинув толпу, направился ко входу в чайную.

— Правильно, пошли, — направился вслед за другом Ваня. — А то ещё эта ведьма нам чакры порвёт.

Сашу догнал тот самый, осчастливленный им китаец и, непрерывно кланяясь, залепетал слова благодарности. Это можно было понять без всякого знания языка, однако Аня вовремя подоспела с переводом:

— Его зовут Цай Сянь. Между прочим, занимает весьма ответственную должность — помощник начальника ведомства принятия прошений. Он говорит, что не раз слышал о невероятных способностях иноземных лекарей, творящих чудеса. А однажды они вылечили его сестру от болезни кожи. Поэтому он хорошо относится к иноземцам и сейчас приглашает нас всех троих в чайную, чтобы в знак благодарности угостить вкусным завтраком.

— Отлично, — сказал Ваня, — ещё и денежки сэкономим! Передай ему, что мы принимаем приглашение с искренней радостью.

Перед дверью китаец учтиво поклонился, пропуская гостей вперёд.

Чайная «Яшмовое сияние» представляла собой одноэтажное, довольно приземистое кирпичное здание, со стенами красного цвета и изящной деревянной резьбой в виде переплетающихся цветов. Края зелёной традиционно изогнутой черепичной крыши тоже были украшены резным орнаментом. А над самым входом висела яркая табличка с названием. В широко распахнутых дверях тихо покачивались на ветру разноцветные бамбуковые занавески.

Внутри было немного сумрачно. Курильницы источали всяческие благовония, а от больших букетов в напольных вазах распространялся по всему помещению лёгкий цветочный запах. В соседнем зале играли музыканты, и слышался приятный голос певца. На каменных кушетках, покрытых пёстрыми бамбуковыми циновками, сидели, поджав ноги, хорошо одетые люди. Возле каждого — низенький бамбуковый столик с закусками. Официант в белом халате то и дело подливал им в невысокие чашки вино или тёплую рисовую водку и менял блюда.

— И это чайная? — изумился Ваня. — Натуральный ресторан.

Спасённый от мук Цай Сянь подвел гостей к свободному столику и предложил садиться. На жёсткой бамбуковой подстилке с поджатыми ногами было не слишком удобно, но приходилось привыкать. Тут же подбежал официант, чтобы принять заказ. И пока китайцы обсуждали меню, Ваня шепнул друзьям:

— Давайте спросим его, не знает ли он кого-нибудь из слуг князя Гуна.

— Ну, ты даёшь, Ванька! Тебя где воспитывали? — возмутилась Аня. — Так даже в Москве не делают. Об этом мы его спросим в самую последнюю очередь. Здесь обязательно нужно соблюдать церемонии. Он угощает — мы ведём непринуждённую беседу, а уж к делу переходим в самом конце.

— Китайская церемония! — сказал Ваня как выругался. — Времени-то у нас немного — ещё неизвестно, что ждёт впереди…

Тем временем официант принёс чашки с чаем. Напиток был цветочный, очень ароматный, с лепестками розы и жасмина.

— Китайцы всегда начинают трапезу с чая им же и заканчивают, — пояснила Аня.

Затем подали сладости: яблочную пастилу, жареные грецкие орехи и очищенные корешки.

— Сладости, по мнению китайцев, возбуждают аппетит, — прокомментировала Аня.

По ходу чаепития и поедания сладостей, Аня вела вполне непринуждённую беседу с Цай Сянем. Речь шла, конечно же, о медицине. Аня неплохо знала эту тему по своей прошлой жизни. Они обсуждали, например, произведения Хуа То, который считался непререкаемым авторитетом в медицине Китая. Жил он в период трёх царств[17] и был искуснейшим врачом. Он не останавливался даже перед операциями, когда считал их необходимыми для спасения жизни. Однажды, во время междоусобной войны, один из участников сражения был ранен в руку отравленной стрелой. Хуа То спас воину жизнь, сделав надрез и вымыв оттуда яд. Но, к сожалению, именно смелость в медицине и стала причиной его собственной гибели. Один из князей, прознав о мастере врачевания, попросил Хуа То приехать к нему и вылечить от страшных головных болей. Врач, осмотрев пациента, пришёл к выводу, что болезнь слишком серьёзна и предложил операцию на черепе. Князь был в ярости. Он заподозрил врача в покушении на убийство. Хуа То был немедленно схвачен, а через несколько дней ему от