/ Language: Русский / Genre:det_crime, / Series: Частный детектив Алексей Кисанов

Место Смерти Изменить Нельзя

Татьяна Светлова

Победитель Каннского фестиваля, знаменитый русский режиссер Максим Дорин вдруг с удивлением узнает, что не менее знаменитый французский актер Арно Дор приходится ему дядей. Максим летит в Париж, чтобы встретиться со своим легендарным родственником. Поговорив на съемочной площадке нового фильма всего полчаса, они расстаются до вечера. Однако Арно загадочным образом исчезает. А вокруг Максима неотвратимо сжимается кольцо самого настоящего кошмара: череда покушений, «розыгрыши» по телефону, ночные визиты… Слишком мало улик и слишком много тайн в этом деле, распутать которое берется частный детектив Реми Деллье.

ru ru Black Jack FB Tools 2004-11-20 OCR Leo's library A6C9AE0A-F3D2-4A5B-BA01-D28C64E39CDF 1.0 Татьяна Светлова. Место смерти изменить нельзя ЭКСМО-Пресс М. 2000 5-04-004900-5

Татьяна СВЕТЛОВА

МЕСТО СМЕРТИ ИЗМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ

Пролог

— …Реми, уже шесть. По делу Арно Дора все собрались. Я их запускаю? — прозвучал голос секретарши в селекторе.

Реми Деллье с трудом оторвал взгляд от окна, служившего ему рамой для портрета Ксюши (См.: роман «Шантаж от Версаче».). Московская поездка, так круто перевернувшая его судьбу и его душу, казалась сном. Счастье, что это не сон…

— Пусть заходят, — ответил он селектору. «…Это не сон, это — счастье», — еще успел подумать он, как дверь его кабинета распахнулась.

Они вошли все вместе и остановились у порога.

— Проходите. — Реми встал и протянул руку.

— Пьер Мишле, — ответил на рукопожатие высокий худой мужчина лет сорока восьми в дорогом костюме.

«Зять, значит, — крупный финансист и любитель антиквариата», — подумал Реми.

— Моя жена Соня, — сказал Пьер, и хрупкое, изящное создание с темными выразительными глазами томно протянуло ему узкую ладошку, которую Реми взял осторожно и невесомо. «Манерна, но очаровательна», — определил Реми.

Вслед за ней небрежно подержал его руку забавный круглолицый человечек за пятьдесят в свитере и мятых брюках:

— Вадим Арсен.

«Ага, знаменитый режиссер, — приклеил очередной ярлычок детектив. Он не числил себя в поклонниках его творчества, но и без его поклонения Вадим Арсен имел прочную славу одного из ведущих режиссеров французского кино. — А последний, стало быть, русский. Тоже, кажется, знаменитость». О фильмах русского он ничего сказать не мог: он их просто не видел.

Последний, статный, красивый мужчина с нахальными пушистыми усами и не менее нахальными зеленоватыми глазами, не замедлил энергично и коротко тряхнуть его руку:

— Максим Дорин.

Реми подождал, пока посетители рассаживались вокруг стола. В кресла сели Соня и ее муж: она была печальна, он — серьезен и сосредоточен, с сухим и строгим выражением лица. На софе устроились два режиссера — Реми уже привык к знаменитостям и не чувствовал трепета перед людьми искусства, который охватывал его при его первых делах в этой среде. Обе знаменитости были заняты собственными мыслями, лицо Вадима выражало крайнюю степень озабоченности и удрученности, а русский… Нет, пожалуй, только русский с любопытством разглядывал бюро детектива.

— Надо понимать, что вы его не нашли? — произнес Реми.

— Мы обзвонили, как вы посоветовали, все возможные телефоны, — ответил Пьер. — Господина Арно Дора нигде нет, никто его не видел.

— Я не ошибусь, если скажу, что Арно Дор — мастер розыгрышей?

— Не ошибетесь, — удрученно вздохнул Вадим.

— Бывало такое, что он исчезал на период запоя?

— Папа всегда прячется от меня в таких случаях… тихо проговорила Соня.

— Ну что ж, рассказывайте. По порядку и подробно. Сегодня у нас понедельник, последний раз его видели, как я понял из нашего телефонного разговора, в субботу? Вы, господин Арсен, снимали сцену вашего нового фильма на натуре, и Арно Дор был занят в этой сцене… Что было до съемок?

— Перед съемками я заехал в аэропорт — встретить Максима…

— С этого и начнем. Прошу вас.

Глава 1

…Казалось бы, что такого? Ну, заехать в аэропорт, ну, встретить русского, и потом — прямиком на съемки… Но необходимость этого заезда раздражала Вадима. Сбивала с творческого настроя, с нужного ритма сбивала.

Некстати этот русский, черт бы его побрал, — и нужно было ему прилетать именно в эту субботу, когда Вадиму снимать одну из важнейших сцен фильма!

Шоссе было относительно свободно, электронные табло извещали, что пробок впереди нет. День сиял, омытый трехнедельными дождями, машины мчались, гоняя солнечные блики по скоростной автотрассе. Париж открывался справа в легкой розоватой дымке, увенчанный парящим над городом белым собором Сакре Кер на Монмартре.

Вадим давно ждал — три дождливые недели ждал! — такого дня для съемок на натуре: с низким осенним солнцем, желтоватым и неярким, как старая жемчужина, и с синеющим леском в дымке раннего тумана… Натуру он нашел великолепную. Недостроенный, брошенный и уже развалившийся дом, бог знает кем и за какой надобностью возведенный у кромки леса. Сегодняшняя сцена должна была задать интонацию всему фильму, его графику, стиль, ритм — все! Это был, если хотите, камертон, ключ ко всему фильму! И теперь — этот русский.

Впрочем, винить некого. Сам вызвался. Когда из Ассоциации кинематографистов хотели послать представителя, заказать отель и обеспечить прочий сервис и почет, причитающийся лауреату Каннского фестиваля (они там уже лапки потирали в предвкушении пары-тройки рекламных мероприятий с участием Максима), они с Арно в один голос завопили: «Сами встретим! Это частная поездка, это родственный визит, общественности на растерзание 'не отдадим!» А Арно добавил:

«Никаких гостиниц, мой племянник будет жить у меня».

«Племянник. Скажите на милость! Пятая вода на киселе, и слова-то не сыщешь, чтобы определить степень их родства. Впрочем, Максим обещал привезти генеалогическое древо. Теперь вроде бы в России можно добраться до архивов, разобраться, что к чему. Тогда и посмотрим, племянник он или кто».

Досадно, что Арно не мог поехать с Вадимом в аэропорт — ему гримироваться, одеваться. Досадно. Арно бы переключил русского на себя — он обладал даром быть центром в любом обществе, общаться непринужденно со всеми и «одомашнивать», по его собственному выражению, самых чужих и чопорных гостей.

Теперь вот Вадиму одному… О чем-то болтать, развлекать, спрашивать, как дела.

И везти к себе на съемки — вот что хуже всего.

Он вдруг понял, что стал бояться присутствия Максима на съемочной площадке, вот так сразу, с самолета. Хотя в Каннах они расстались близкими друзьями, Вадим приглашал к себе русского на съемки, но с тех пор прошло уже больше года, и теперь Вадим ощущал, что это чужеродное присутствие будет стеснять, будет мешать — мешать в тот день, когда снимается важнейшая сцена!

Чуть было не пропустив поворот на аэропорт Шарль де Голль, Вадим взглянул на часы. Самолет должен как раз сейчас приземлиться…

«Хитришь, с кем хитришь! С собой? — подумал он вдруг. — Ни русский, ни аэропорт тут ни при чем. Просто боишься не сделать фильм. Боишься, что выдохся».

Поставив машину в паркинге аэропорта, Вадим встал у беспрестанно открывающихся и закрывающихся дверей, заглядывая в их мигающий просвет, из которого возникали пассажиры Аэрофлота. Вокруг слышалась мягкая, певучая русская речь, и это было необычно и занятно, будто он оказался за границей.

Встречались разлученные родители и дети, супруги и любовники, обнимались, плакали и смеялись — мир людей, живущих не в своей стране, мир виз, таможенных контролей, расставаний, телефонных звонков. Вадим поддался общему чувству волнения и радости, тревоги и ожидания — это будоражило, давало даже прилив сил, как бывает, когда сталкиваешься с теми, кто живет простыми и наиважнейшими ценностями…

"Что же, старею? — вернулся к своим мыслям Вадим. — Комплекс возраста?

— Двери открылись, выплюнув очередную порцию усталых и помятых людей в руки счастливых встречающих. — Нет, нечего на себя страху нагонять. Возраст дает понимание. Меняется как бы сама структура знания: вечные истины становятся понятнее и дороже, но в них начинаешь различать столько нюансов, что боишься не вместить все в фильм. — Двери закрылись. — И в то же время боишься вместить слишком, чересчур много, боишься избыточности… — Двери открылись, и ему показалось, что в глубине коридора мелькнула высокая фигура Максима. — Необходима мера, и эту меру я должен найти, почувствовать сегодня. Все будет хорошо. Арно в отличной форме и…" — И он уже улыбался Максиму.

— …Мы едем прямо на съемки, так получилось, снимаем сегодня…

— Погода?

— Погода.

— Дядя у тебя занят сегодня?

— Конечно. Но даю тебе две минуты на родственные поцелуи, и все.

Встретишься с ним вечером, наговоришься.

Они поднялись на лифте в паркинг и погрузили нетяжелый чемодан Максима в машину.

— Почему вечером?

— Сразу после своей сцены он должен уехать к дочери, у него «родительский день». А потом он вернется — ради тебя, заметь, обычно он ночевать остается у дочери.

Они выбрались из спирали паркинга и выехали на шоссе.

— После съемок я отвезу тебя к Арно, примешь душ, отдохнешь. Я не буду вам мешать сегодня, вам есть о чем поговорить. Только, Максим, предупреждаю: ему нельзя пить. Ни капли. Ты небось водку привез?

— Угу.

— Арно даже не говори! Кстати, ты выяснил вашу степень родства?

— Да. Представь себе, он таки мой дядя. Пятиюродный. Я тебе покажу наше генеалогическое древо, Я привез.

— А план сценария привез? Максим кивнул.

— У нас леса уже облетели, — сказал он, глядя на расписную кромку леса, летевшую вдоль скоростной дороги. — Любопытно, у вас почти нет красного цвета в листьях, только желтая гамма. У нас осенью леса яркие, пурпурные…

Он замолчал, поглядывая на опрятные, ухоженные, полосатые ван-гоговские поля, взбегавшие по холмам. Многие были уже убраны, и желтые круглые рулоны плотно упакованного сена вздымались на оголившейся земле нелепыми гигантскими колесами, будто соскочившими с телеги Гаргантюа, недавно тут проезжавшего. На других полях что-то еще росло, зеленело вовсю, словно не осень стояла на дворе и будто не зима была впереди. Ничего от российской осенней печали, от раскисших дорог, от зябнущих жалких глин с мокрыми бесцветными стогами, от улетающих крикливых стай и уходящего тепла — ничего от прощания с жизнью и предсмертной тоски русской осени…

— Денек как подарок, а?

— То, что мне нужно, — отозвался Вадим. Он покосился на русского.

Веселые серые глаза, всегда с каким-то неуловимым выражением: смешливо-нахальные и простодушно-ласковые одновременно. Рыжеватые усы топорщатся в улыбке. От него веяло энергией и беспечностью. Молодостью… «Ему все как подарок, — думал Вадим. — Склад характера? Или уверенное сознание своего таланта, дающее вкус к жизни?» То, что Вадим утратил… Максим и в фильмах своих такой — камера словно ласкает, лелеет, нежит каждую деталь. И все, до сих пор пустячное и банальное, становится событием искусства: солнечный зайчик, уместившийся в ямочку на нежном женском подбородке; бисерная россыпь капелек пота над налитым, как спелое яблоко, ртом; просвечивающее дорогим фарфором маленькое ушко; блик янтарного чая в тонкостенной фарфоровой чашке…

Кадр, напоенный воздухом и светом, вобравший в себя бесконечность пространства и в то же время законченный, как картины мастеров… Он был, несомненно, романтиком, русский режиссер, и его созерцательный и чувственный романтизм самым неожиданным образом сочетался с задиристой полемичностью идей. Его публицистический пафос был Вадиму чужд и совершенно несвойствен как режиссеру; напротив, он высоко ценил в фильмах Максима то, к чему было устремлено его собственное искусство, — красоту. Ни смысл, ни мораль, ни философию — они все умещаются в понятие «красота». Такие вещи либо понимаешь, либо нет…

Поэтому-то они так быстро сблизились в Каннах, где год назад соперничали за «Пальму». Фильмы Максима вызывали в нем восхищение, прилив вдохновения и энтузиазм соперничества. «Я тебя обойду, — грозился Вадим, увидишь…»

…Тогда, год назад, в Каннах, они сидели в ресторанчике вдвоем, далеко за полночь, сбежав от шумной фестивальной толпы, подальше от суеты Круазетт(Набережная в Каннах.), от роскоши «Карлтона» и «Мажестика»( Отели на Круазетт, принимающие во время фестивалей киношную элиту.). Город задыхался и плавился от жары, и даже ночью плыло и потело все: актрисы в дорогих туалетах, полицейские в тесной униформе, охранявшие их от мощного натиска по-пляжному полуголых поклонников, словно слипшихся от жары в одну необъятную влажную массу, испарявшую запахи моря, пота и дезодорантов. Потела на столе холодная бутылка водки, которую заказал русский и от которой никак было невозможно уклониться. Водка к ужину? Такого с Вадимом еще не было, водка должна употребляться перед едой, на аперитив, рюмочку! За ужином вино пьют, вино!

Знает ли русский, сколько здесь водка стоит?..

От жары и от водки уши Вадима сделались ярко-красными.

— Ты профессионал, — говорил он, чокаясь на русский манер уже неведомо которой рюмкой.

— Ты тоже профессионал, — отвечал Максим.

— И актеры у тебя профессионалы. Классные профессионалы, — продолжал Вадим. — Ты правильно делаешь, что работаешь с профессионалами, вы еще это не растеряли. А мы почти растеряли, школы нет, профессионализм не в цене. Мы снимаем «видовое» кино, мы подбираем смазливых девочек на улицах и крутим их мордашки перед камерой, пытаясь придать хоть сколько-нибудь смысла их пухлым губкам и распутным глазкам… У нас играют не актеры, а камеры! Не так уж много осталось настоящих профессионалов, а новых нет и о старых забываем, — каялся он. В Японии таким актерам дают звание «Национальное достояние», а мы… И я в том числе… Я тоже виноват, лично виноват… Есть у нас такой актер, старый друг моих родителей, я его с детства знаю, и ему обязан своей профессией и даже своим именем: это он предложил назвать меня Вадимом… А, как тебе нравится — имя ведь это русское? Он говорил — русское… Ну и вот, запил он. Давно уже запил, много лет назад, и никто его не снимает больше, и я тоже не снимаю, а ведь какой актер! Какой актер, знал бы ты, таких теперь нет…

Максим согласно кивал. Количество выпитой водки никак не отражалось на его лице, только глаза блестели.

— Я, значит, снимаю кино, а он, сокровище национальное, спивается, никому не нужный… Не-хо-ро-шо! — помотал головой Вадим. — Знаешь, что? Я его в следующий фильм позову! Это грандиозная идея! Позову, непременно позову, у меня и сценарий есть — прямо для него! А я — я ведь и не подумал о нем. Забыл.

Вычеркнул, скотина…

— За мной тоже такие грехи водятся, — вторил ему Максим, — тоже есть актеры, старая гвардия, и мы в долгу перед ними… Но, сказать по правде, — он поднял указательный палец, — работать с ними удовольствие относительное, весьм-а-а относительное: они тебя учат на съемочной площадке, как тебе твой фильм снимать… Не ты ставишь фильм, понимаешь, а они! Молод, говорят, чтобы нас учить…

— Ты увидишь, сам увидишь, что это такое! Если удастся его из запоя вывести, тогда ты увидишь… Да, собственно, ты должен его знать, ты же знаешь наше кино: Арно Доран. Знаешь?

— Что-то не соображу…

— Ну правильно, и не сообразишь. Доран — это его настоящее имя, в кино он был известен как Арно Дор. Он снимался…

— Конечно, знаю, я видел фильмы с ним…

— «Бессловесная осень»?..

— А как же!

— Помнишь его в этой сцене, где его жена…

— Классика.

— То-то и оно, классика… А я ему даже не звоню. Мог бы позвонить, хотя бы как старому другу семьи… Я его обязательно сниму в следующем фильме…

— Правильно, — кивнул Максим. — Хороший актер, с настоящей театральной школой, таких уже и у нас мало осталось… Правильно говоришь, свинья ты.

— Я разве говорил, что я свинья?

— Говорил. Только что.

— Я такого не говорил.

— Ну, скотина. Ты сказал, что ты скотина.

— Скотина — говорил. А свинья — нет.

— А что, есть разница?

Вадим задумался. Максим тоже.

— Повтори-ка мне: ты сказал — Доран? — вдруг проговорил Максим. — Настоящая фамилия Арно Дора — Доран?

— Да, но известен под именем Дор…

— Я знаю… Странно, что я об этом раньше не задумался…

— О чем? — не мог понять Вадим.

— И это он предложил назвать тебя Вадимом?

— Ну да! Что ты так заинтересовался вдруг?

— Почему он предложил назвать тебя русским именем? Это имя редкое в России, нетипичное, почему?

— Странный ты какой-то. Он находит это имя красивым. К тому же у него был какой-то в роду предок, аристократ… Он ведь аристократ у нас, Арно.

— Где?

— Что где?

— О черт, где предок был? Во Франции?

— Нет, в России. Он там на русской принцессе женился или графине, не знаю я… Ты что, знаком с кем-то из этой семьи?

— Кажется…

— Да что ты? Вот Арно будет рад! Он ведь столько времени искал своих русских родственников, но безуспешно… И кто это?

— Вадим!

— Что?

— Ну пошевели мозгами!

— Пошевелил.

— И что?

— Не знаю.

— Напиши мою фамилию по-французски.

— Ты хочешь сказать… — глаза у Вадима сделались круглыми. — Слушай, ты что, хочешь сказать, что… А ведь правда, действительно! Я не сообразил, твою фамилию все произносят «Дорин», а его «Доран»( По правилам французской фонетики in произносится как "а", то есть "а" с носовым "н".), но это действительно может быть одна и та же фамилия… Вот это да! Что же получается?..

— Получается кое-что интересное…

— То есть ты — его родственник?

— Вполне возможно… У меня тоже был предок француз, в русской транскрипции Дорин, который женился на русской княгине. В 1841 году. Их первый сын уехал во Францию, где женился, другой — по имени Вадим, заметь! — остался в России, тоже женился, у обоих были дети, внуки, правнуки — одни в России, другие во Франции…

— Подожди, не тараторь так! — помотал головой Вадим. — Ничего не понял.

— Два. Сына.

— Два, значит, сына, — напрягал растекающиеся мозги Вадим, — один остался в России, другой вернулся во Францию?

— Да. Была еще дочь, но она вышла замуж за разночинца и стала революционеркой. Умерла в тюрьме и детей после себя не оставила…

— Значит, получилось два сына, — туго усваивал Вадим. — И две семьи: одна в России, другая во Франции… Да?

— Да. — Глаза Максима блестели. — Связи семей разорвались в революцию.

Мои бабушка с дедушкой не успели эмигрировать…

— Какая жалость… — прошлепал непослушными пьяными губами Вадим.

— Дедушку расстреляли красные, бабушку сослали в Сибирь в начале тридцатых…

— Это ужасно…

— Их сына — моего отца — отдали в детдом, где ему дали фамилию Ковалев.

Я тоже вырос под этой фамилией… Мой отец с трудом по крохам восстанавливал правду о нашей семье.

Максим разлил по рюмкам остатки потеплевшей водки. Вадим прикрыл свою рукой:

— Все-все, кончай, я больше не могу пить.

— Я взял себе свое настоящее имя как творческий псевдоним, и только два года назад нам разрешили восстановить нашу фамилию…

— Ну точно! Это точно та же самая история, которую Арно мне рассказывал! Твою бабушку звали Наташа, если не ошибаюсь, и… Не помню, как имя твоего дедушки?

— Дмитрий. Дмитрий Ильич и Наталья Алексеевна.

— Арно рассказывал мне… Они не успели эмигрировать. Отец Арно должен был встречать их пароход в Марселе… А встретил только багаж.

— Да, у Натальи Алексеевны начались роды…

— Вот-вот, роды. Ну, все сходится. Я тебя поздравляю! Ты подумай, какое совпадение! Какая история! Уж Арно-то как будет рад! Теперь я понимаю, почему он вас не смог найти — а он пытался неоднократно, через Красный Крест. А отцу твоему, значит, фамилию сменили… Кто же мог такое предположить? — медленно трезвел Вадим. — Кто же мог подумать, что вам фамилию сменили! Арно постоянно твердил: найду наследников! Он даже себя называл Хранителем «русского наследства».

— Наследства? — Максим вальяжно откинулся на спинку стула и вытянул ноги.

— Ты не знаешь? Вот это да! — округлил покрасневшие глаза Вадим. — Впрочем, откуда же тебе знать… Ты не знаешь, мой дорогой, интереснейшую часть вашей истории!

— А ты знаешь?

— А вот тут я тебе скажу, что ты не знаешь своего родственника. События личной жизни Арно являются достоянием общественности. Он оповещает о них с такой важностью и подробностью, как будто речь идет о королевской персоне: сегодня мы, Арно Дор, встречались с нашей дочерью, завтра мы, Арно Дор, репетируем сцену такую-то, там-то и с тем-то. Ты увидишь, это актер, он играет свою славу и легендарность с тем же безупречным профессионализмом в жизни, что и на сцене. И надо же, он актер, ты режиссер, и оба — не последние имена в искусстве…

— Гены, — скромно опустил глаза Максим.

— Да уж, ничего не скажешь. Неплохая наследственность в вашей семье.

Так вот, к вопросу о наследстве. Отец Арно поехал встречать твоих бабушку и дедушку. Они прибывали на пароходе из Одессы. Но их не оказалось среди пассажиров. Не дождавшись на пристани, отец Арно поднялся к судовому врачу — они должны были ехать в его каюте…

— Да-да, мой дед был главным инженером пароходства, и этот врач был старый друг деда…

— И врач объяснил ему, что у Наташи, Натальи… как ты сказал? Алекс…

— Алексеевны, это не важно, продолжай.

— …начались роды по дороге на пристань, они были вынуждены повернуть обратно и ехать в больницу…

— Не по дороге на пристань, а прямо на пристани. К городу приближались красные. Царила жуткая паника, люди пытались пролезть на пароход, с билетами и без, капитан был вынужден отказывать. Стояла давка, все наседали друг на друга, женщины плакали, умоляя взять их на переполненное судно, толпа продолжала стекаться на пристань. Дмитрий нес чемоданы, а беременная Наталья держала впереди себя дорожную сумку, охраняя ею живот. Толпа стиснула сумку, Наталья пыталась ее вырвать. Она стала звать мужа, которого уносило все дальше от нее, он что-то кричал ей в ответ. Охваченная паникой, она дернула сумку изо всех сил и упала. Прямо под ноги обезумевших людей. Когда Дмитрий вытащил ее из-под груды тел и чемоданов, у нее уже были родовые схватки…

Вадим внимательно взглянул на Максима.

— Скажи мне, — спросил он, — ты уже видишь кино?

— Догадался? — усмехнулся Максим.

— Нетрудно. Сценарий есть?

— Пока только в голове.

— Будешь делать фильм?

— Есть такая мысль.

— Совместный пойдет?

— Отличная идея, только какой твой интерес?

— У нас любят экзотику… К тому же здесь замешаны французы, русско-французские отношения…

Они расплатились и вышли в душную ночь. Море было беззвучно и черно, отражая лишь огни разукрашенной к фестивалю набережной, которая продолжала жить своей праздной и светской жизнью даже ночью.

— Погоди, — остановился вдруг Вадим, — ты сказал, что твоего отца отдали в детдом в начале тридцатых. Так?

— Да.

— Ему должно было быть больше десяти лет! Разве могло случиться, чтобы он забыл свою фамилию?

— Отцу было четыре года, когда бабушку сослали. Тот ребенок, который чуть было не родился на пристани, умер вскоре от тифа…

— Бог мой! Как это все ужасно… Хорошо, что у вас теперь демократия. — Максим усмехнулся. — Мы наконец узнали правду о вашей стране. О вашей великой и страшной стране. Знаешь, многие были абсолютно очарованы Советским Союзом, они всерьез верили, что там строится новое общество… Мой брат вступил в коммунистическую партию! Мы с ним ругались, несколько лет не разговаривали даже… Это было, правда, лет пятнадцать назад, он потом из нее вышел… Это замечательно, что теперь у вас свобода слова.

— Угу, — сдержанно ответил Максим.

— Я ошибаюсь?

— Нет. Просто палка о двух концах.

— Мафия, то-се? Понимаю… Я, собственно, к тому, что вот уже хорошо то, что ты смог восстановить правду о своей семье… Если бы еще о столике раскопать что-нибудь историческое! Это было бы неплохим украшением сценария, — увлеченно продолжал Вадим, стряхивая с себя остатки тяжелой оцепенелости от жары и алкоголя. — Я теперь даже знаю, как Арно из запоя вытащить: теперь у меня есть ты как средство пропаганды здорового образа жизни — не захочет же он, чтобы его долгожданный русский родственник увидел пьяницу…

— Столик?

— Ну да, ты же ничего не знаешь. — Вадим покачал головой. — Вместо твоих родственников отец Арно встретил только столик.

— Отец мне говорил, кто-то ему рассказывал, что его родители погрузили мебель на пароход… Только я не поверил. Какая, к черту, мебель, когда такое творилось!

— Это трудно назвать мебелью. Это маленький туалетный столик великолепной работы, подарок русской императрицы одной из твоих прапрабабушек.

— Вот как?

— Да… Как странно устроена жизнь. Отец Арно хранил его для вас, надеясь, что его русские родственники сумеют вырваться из большевистской России. А теперь сам Арно хранит его для вас, надеясь вас разыскать. И, ты знаешь, его много раз уговаривали продать этот антиквариат — о нем все знают;

Арно, как я тебе говорил, всех широко информирует о своих делах, — а он ни в. какую. «Вы, дорогуша, подбиваете меня на воровство. Как я могу продать вещь, мне не принадлежащую!» — вот как он сказал, я свидетель… Представляю, как он обрадуется! Ты можешь заехать в Париж хоть на пару дней?

— Нет. У меня съемки, группа ждет.

— Обидно. Ну ничего, мы с тобой созвонимся, спишемся, организуем твой приезд. К Рождеству управишься, может?..

Глава 2

Они и созвонились, и списались, Максим заочно познакомился со своим дядей и затеял с ним оживленную переписку, но его приезд удалось организовать только через год с лишним — Вадим болел, Максим разводился, оба заканчивали картины.

И вот наконец русский здесь. Сидит рядом в машине, любуется осенним пейзажем.

Почувствовав на себе взгляд, Максим повернулся. Вадим смигнул и отвел глаза. У него была такая привычка — смигивать, Максим это еще в Каннах подметил, и это придавало Вадиму сходство с совой. К тому же у него были круглые зеленовато-серые глаза, нечеткое, как на детском рисунке, пятно рта и округлое мягкое лицо, на котором неожиданно крепко и крючковато сидел нос.

Максим слегка улыбнулся в усы.

— Как дядя снимается?

— Он в отличной форме. Когда я предложил ему роль, то поставил условие: выход из запоя. Шантажировал грядущей встречей с тобой. Сам не ожидал: Арно не только согласился, он буквально на следующий день помчался к врачам, лег в больницу. Я его ждал, отодвинул начало съемок. А сам, честно признаюсь, все время боялся — вдруг на съемках сорвется? Вдруг снова запьет? Все насмарку тогда! Тем более что сценарий такой… В некотором смысле из его жизни, из драматических моментов его жизни, точнее. Увидишь, сегодня у меня сцена с девочкой, я тебе говорил о ней, кажется… Они неплохо сработались.

— Актриса?

— Лицеистка… Разница, конечно, есть, Арно ее переигрывает, но в этом есть своя прелесть, оттеняет ее свежесть, непосредственность…

Максим в ответ неопределенно кивнул, выражая вежливое, но неуверенное согласие.

— Ну и как, дядя держится?

— Держится, молодец. Я его страшно уважаю за это. Сам знаешь, сколько разбитых актерских судеб из-за слабоволия…

— У нас как-то все ухитряются и пить, и работать.

— Ну вы, русские, — нация специфическая…

— Должно быть, — усмехнулся Максим. — А что за «драматические моменты его жизни»? Если не секрет?

— Как-нибудь расскажу… Мы приехали.

Они съехали со скоростной трассы на местное шоссе, вскоре свернули на проселочную дорогу между лесом и полем. Тянувшийся слева лес вдруг отступил, открыв обширную поляну, посредине которой старый разваленный дом торчал, как одинокий сгнивший зуб. «Последний зуб во рту у дряхлого старика», — подумал Максим. Странно было видеть эту потерявшуюся во времени и пространстве развалину, неожиданно возникшую перед ними всего в паре сотен метров от шоссе, отделенного лишь неширокой полоской леса. Эта натура была менее правдоподобна, чем декорация, казалось, что только изощренная фантазия художника способна создать такое архитектурное чудовище.

Вокруг дома суетились люди, налаживая технику, проверяя приборы, подтягивая провода и кабели, перекрикиваясь и оживляя эту угрюмую сценическую площадку. «Не приведи бог попасть сюда ночью, одному — со страху умрешь на месте, — подумал Максим, — тут бы фильмы ужасов снимать».

Вдруг вспомнился сон, приснившийся в самолете: похороны, бесконечная серая молчаливая процессия — неизвестно чьи похороны, может, даже и собственные? Было чувство горя, страшного и всеобъемлющего, — после такого не живется; был ужас, пробирающий до пальцев ног; а вот отчего все это было и кого хоронили — он не знал или не помнил.

Передернув плечами, Максим заставил себя отключиться от неприятных воспоминаний. Сон и сон, подумаешь! Максим их часто видел, всегда цветные и яркие, всегда неожиданные: и по разным странам путешествовал, и на других планетах бывал, и с богами беседовал — не перескажешь и не опишешь, разве что показать… Поэтому, может, и пошел в кино?..

На импровизированной стоянке стояло несколько студийных и частных машин съемочной группы, погруженных колесами в грязь. Остальные, чистюли, припарковались на обочине шоссе, которое просматривалось за редевшим позади развалины леском. Поколебавшись, Вадим завел свой сверкающий «Рено-Сафран» в жирное глинистое месиво, выключил мотор и с опаской выпустил ногу из машины.

Максим выбрался с другой стороны и потянулся, оглядываясь.

— Дорогуша, — зарокотал поодаль сочный бас, — дорогуша! Ну вот наконец и свиделись! А? Вот она, рука судьбы!

К Максиму направлялся, раскинув руки для объятий, невысокий плотный человек лет шестидесяти, с седой, но густой волнистой гривой волос. Максим раскрыл руки в ответ. Дядя смачно расцеловал его четыре раза в обе щеки и обернулся к группе.

— Я вам всегда говорил, — провозгласил он, — найдутся мои русские родственники, объявятся в один прекрасный день! И я был прав! История — мудрый судья, она всегда все расставит по местам, рано или поздно, но расставит!

Дядя обнимал, похлопывал и потряхивал, вертя в разные стороны послушного смеющегося Максима. Какие-то люди обступили их, разглядывая Максима с любопытством и улыбаясь от души этой сцене долгожданной встречи. Максим не успевал пожимать чьи-то руки, подставлять щеки для многократных поцелуев и повторять «бонжур».

— Нет, ну вы посмотрите на него! Какой красивый мальчик! Наша порода.

Улавливаете фамильное сходство? — гудел бас Арно. — Ну как же, как же, смотрите внимательнее! Повернись, племянник, повернись им в профиль — пусть увидят! Нос, подбородок, что же, у вас глаз нету?

— Вы же в гриме, дядя. И наши с вами носы сравнить никак невозможно, — улыбался Максим.

— Вы? Какое-такое «вы»? Ты — племянничек мой нашедшийся, ты — часть нашей семьи, часть нашего рода. И я с тобой буду на «ты». А ты, хоть и маленький, но с дядей родным (Максим не смог сдержать улыбки на «родного») будешь тоже на «ты». Но посмотрите только, как он по-французски говорит! Сразу видно, язык Вольтера в крови у этого мальчика! А нос мой, не волнуйся, они хорошо знают. Я, слава богу, сорок лет кино и театру отдал и помещен вместе с моим носом во все учебники и энциклопедии, правда же, голубчики мои? Ну дай мне тебя обнять еще раз! Какое великое событие — наш род воссоединился! Знаете, вы, — он снова повернулся к съемочной группе, — в чем одно из немногих достоинств аристократии? Сам-то я убежденный демократ, дорогуша, — сообщил он Максиму через плечо, — так знаете или нет? Нет, не знаете! А я вам скажу: в том, что для нас род, корни — это святое. Так-то, детки мои.

— Ты, голубчик мой, — вновь обратился он к Максиму, — считай, счастливым родился. С самолета прямо на съемки к классику нашему. Это тебе честь особая, немногие удостаиваются права на съемках у Вадима Арсена присутствовать!

Дядя говорил громко, широко улыбаясь Вадиму, обходившему тем временем дозором съемочную площадку. Трудно было понять, он ему льстит или над ним подтрунивает. Вадим нахмурился.

— Да и на дядю своего посмотришь, — продолжал Арно, — не стыдно будет за родственника!

— Арно, грим заканчивать пора! — вмешался Вадим.

— Иду-иду, Вадимчик! Вадим у нас строгий, — громогласно сообщил дядя, увлекая Максима за собой в автобус, где находилась гримерная. — Но мы с тобой еще можем поговорить, пока я буду догримировываться.

— Вечером наговоритесь, — буркнул Вадим, недовольный тем, что Арно отвлекается перед съемками.

— Конечно, вечером, — заверил его Арно, подпихивая Максима в автобус.

В кресле, стараясь не слишком шевелить губами под руками гримерши, он продолжал:

— Уж вечером мы с тобой наговоримся, да. Нам есть о чем, правда? Жизни целые надо друг другу рассказать… Вадим сказал тебе наши планы? Ты будешь жить у меня. Не возражай!

Максим, собственно, и не возражал. Он разглядывал дядю, наслаждаясь его звучным голосом и этим перманентным представлением.

— Возьми ключи, — дядя указал на связку на столе. — Поменьше — от двери подъезда, побольше от — моей квартиры. Вадим тебя отвезет после съемок ко мне — отдохнешь с дороги. А мне надо отлучиться, девочку мою повидать. Но ты не беспокойся, я туда и обратно, быстро. Машину я на обочине шоссе оставил, как Вадимчик мне скажет, что снято, так я сразу и уйду через лесок. Так и быстрее, и съемкам мешать не буду. Вадим у нас немного нервный — когда хорошо идет, страшно не любит прерываться. А уж когда нехорошо идет, то тем более… Так о чем это я? О дочурке моей. Ты дочку мою не видел? Ну да, не видел, конечно. Я тебя непременно познакомлю. Прямо завтра, может, вместе и съездим. Увидишь, она у меня красавица, Сонечка. Ее сколько в кино звали сниматься! И Вадим звал, и другие режиссеры звали. А она не хочет. Хватит, говорит, с меня папиной славы.

Слышь, папиной славы! Это она что, какую мою славу имеет в виду? У меня ее много, славы, всякой-разной… Шутница она у меня, Сонечка. А вот муж у нее скучный человек. Богатый и скучный. Финансовый деятель. Антиквариатом тоже занимается. А? Улавливаешь? — Арно посмотрел на отражение Максима в зеркале. — Ну как же нет! Ну, слушай, по секрету скажу тебе (при слове «секрет» у гримерши сделалось чересчур незаинтересованное лицо, на котором глаза, однако ж, расползались от любопытства, как тараканы): Пьер, зять мой то есть, меня все просит, чтобы я ему столик, наследство твое, продал. Не понимает человек, что не продается вещь. Я ему ведь прямо сказал: нет. Не продается вещь! А он все надеется… А теперь, как узнал, что ты приезжаешь, совсем помешался: хочет меня уговорить, пока я тебе столик не отдал. А? Как тебе это нравится? Ну, я еду-то из-за дочки. Она меня просила приехать. Разберись, говорит, папа, с Пьером сам… Не аристократ он, понимаешь. Я, конечно, демократ, это правда, но, согласись, в крови аристократов есть ген благородства, аристократу не надо объяснять, что достойно, а что недостойно. А другим приходится все объяснять, да еще и по несколько раз… Вот я и еду. У вас как в России относятся к аристократам?

— Нормально, — пожал плечами Максим.

— А у нас — плохо. Не любят французы аристократов. Дети даже стесняются признаться, что их родители происходят из древнего благородного рода… Да-да, именно так! Есть такие, которые меня терпеть не могут из-за моего происхождения. Открыто, конечно, сказать такой примитивной вещи не смеют, поэтому ищут блох — то я пью, то я тип аморальный, а некоторые, представь, додумались говорить, что я выдохся как актер! Слышишь? Выдохся! Ну насмешили.

Я-то знаю, что на самом деле мое происхождение им спать мешает… От зависти все это. Наша национальная черта — зависть… А ты сам-то чувствуешь себя аристократом? Максим снова пожал плечами.

— Да не так чтобы очень… Это как должно чувствоваться?

— Ну как… Благородство.

— Это зависит от происхождения?

— Ты со мной не согласен? — дядя подозрительно посмотрел на отражение Максима в зеркале. — Ты сам дворянин и должен уважать благородное происхождение!

— Я уважаю, дядя. Уважаю хороших людей и не уважаю плохих.

— Демократ, значит. Ну, я тоже демократ. Ты правильно рассуждаешь, сразу видно — благородство у тебя в крови!

Максим усмехнулся дядиным умозаключениям.

— Не буду больше вам…

— Тебе!

— …тебе мешать, дядя. До вечера?

— Ты жди меня, я к ужину буду!

Максим пообещал ждать. Он удивлялся, до какой степени ему знаком этот актерский тип. Ему всегда казалось, что это чисто русский образец, такой Актер Актерыч, шумный, вальяжный, тщеславный, обаятельный. Живет напоказ, и никогда не знаешь, где кончается актер и где начинается живая личность. Он часто кажется самодовольным, но вдруг проявляет деликатную совестливость; кажется глупым, поверхностным, но вдруг обнаруживает незаурядное понимание вещей; кажется мелочным, но вдруг делает великодушный жест… И теперь ему было странно обнаружить такой же тип здесь, во Франции, да еще в лице собственного дяди. Зря Вадим нервничает, что Арно отвлекается перед съемками: все будет в порядке. Потому что самая главная черта этого актерского типа — высококлассный профессионализм. Его ночью разбуди после попойки — он тебе всю сцену без дублей сыграет. Да еще так, что ты сам, режиссер, ахнешь. Ну, в крайнем случае два дубля.

Он вышел из автобуса, взял у кого-то экземпляр сценария, чтобы за оставшиеся минуты пробежать глазами предстоящую сцену, и углубился в чтение.

Сюжет, похоже, был тяжеловат, но от диалогов веяло той легкой, изящной ненавязчивостью, которая составляет прелесть и обаяние французского кино. Но все зависело в конечном итоге от того, как будет снимать Вадим, как будут играть актеры…

Максим заметил наконец девочку. На глаз, лет шестнадцати, тонкая и длинная, гибкая, как ивовый прут. Даже перемазанная грязью-гримом, со спутанными светлыми волосами, она была очень хороша, хотя, на вкус Максима, чересчур чувственна для предназначенной ей роли. Он вспомнил, как Вадим каялся в Каннах по поводу «мордашек» — ну что ж, после того, что было выпито, да еще с непривычки, чего не скажешь…

Актеры уже ходили по площадке, уточняя свои действия. Девочка заметно нервничала, Арно был спокоен и уверен, не столько выполняя указания Вадима, сколько предлагая ему нюансы своей роли и ободряя партнершу. Все было так знакомо, так похоже, что на мгновение Максиму показалось, что это он снимает свой фильм, и только по какому-то недоразумению другой человек обсуждает с актерами предстоящую сцену.

Усмехнувшись этому занятному ощущению, Максим достал свою новенькую японскую видеокамеру.

— Запечатлею нетленные мгновения работы великого французского режиссера, студентам в Москве буду показывать, — подмигнул он Вадиму.

Но Вадим уже не слышал его, полностью включенный в работу. У большого пролома в фундаменте дома с левой стороны он попросил девочку лечь на землю — его заинтересовал световой эффект на ее волосах. Волосы засветились нимбом, на лицо ее легла тень, и девочка преобразилась: глаза таинственно засияли из полумрака, чувственный рот очертился усталой и скорбной складкой. «Падший ангел! — подумал Максим. — Вон куда тебя потянуло, мой дорогой Вадим… Это тебе нелегко будет. Тут дорожка к банальностям шелковыми коврами выложена. Ну, посмотрим, посмотрим…»

Начало съемок затягивалось, девочке подправляли грим, оператор что-то доказывал Вадиму, Вадим заглядывал в камеру, спорил и нервничал. Его голос набирал повышенные тона: ему не терпелось начать работу, нащупать нужную интонацию сцены — потом многое решится само собой, по ходу.

Наконец все было готово, и съемки начались. Для разминки начали с нескольких проходов актеров от дома и к дому, которые будут потом вмонтированы между сценами внутри дома-развалины, снятыми, разумеется, в студии. Все шло хорошо, и Вадим, кажется, успокоился, да и девочка вроде бы пришла в себя…

Максим огляделся. Все были погружены в работу, все взгляды были направлены на съемочную площадку, только одна хорошенькая мордашка косила любопытными глазками в его сторону. Максим узнал гримершу и послал ей обаятельную улыбку, тут же, впрочем, забыв о ее существовании. Ему было интересно наблюдать за Вадимом, за сменой выражений его лица, которое отражало, как зеркало, выражения актерских лиц. «Занятно, — подумал он, — у меня так же меняется лицо, когда я снимаю?»

Наконец началась и основная сцена. Камера застыла на панораме, вбирая в себя осеннюю даль, лиловато-прозрачный лес, пронзенный карамельно-стеклянными лучами низкого октябрьского солнца. Наезд: дом, зияние черного дверного провала. Из сумрака постепенно прочерчивается грязная взъерошенная голова Арно.

Крупный план: красные тяжелые веки, бессмысленный взгляд человека в похмелье…

Выползает, руки дрожат, всего мутит, никак не сообразит, где он и что он и какой сегодня день. Щурясь на неяркое солнце, он присаживается на камень, подставляя сутулую спину негреющим осенним лучам, силится что-то вспомнить или понять…

Глядя на эти опущенные плечи Арно, на эту свинцовую тяжесть в его теле, на всю его преобразившуюся фигуру, Максим снова подумал, что за такого актера Вадиму не стоит волноваться. Он понимал, что значит для Вадима сегодняшняя съемка: это было начало фильма, его первая и относительно короткая сцена, в которой после тяжелой пьяной ночи выползает на свет божий одинокий клошар (Бомж.), почти старик, и вдруг понимает, что каким-то образом рядом с ним этой ночью оказалась несовершеннолетняя девочка… И с ужасом задает себе вопрос, как и что произошло этой ночью… Немая сцена, в которой участвуют двое и низкое осеннее солнце со старой развалиной домом, почти без СЛОВ, вся на внутреннем невысказанном диалоге с самим собой, где мысли и чувства выражаются в походке и в жесте, в глазах и повороте головы — но она была главной. Да, это Максим хорошо понимал — на таких вещах держится весь фильм, в них определяется то, что потом критики называют «режиссерским почерком». И здесь вся тяжесть, вся ответственность за будущий фильм, ложилась на плечи Арно.

Но это были надежные плечи. Сцена была сыграна великолепно.

Еще один дубль, опять великолепно.

Максим покосился одним глазом на Вадима — другой его глаз был устремлен в видеокамеру, которая провожала дядю, огибавшего угол дома. Ему показалось, что в лице Вадима мелькнуло сомнение. Такое знакомое ему самому сомнение: не сделать ли еще дубль, мало ли что…

— Если сделаешь еще дубль, встанешь в тупик перед выбором, — шепнул он Вадиму. Вадим довольно улыбнулся.

— Снято! — крикнул он. — Спасибо, свободен, Арно! Дядя обернулся, хитро улыбнулся Максиму, махнул рукой и скрылся за развалинами. Неожиданно он опять высунулся из-за угла и сделал вид, что его тошнит, глядя на Максима с жалкой улыбкой пьяного человека, и снова исчез. «Для меня одного сыграл. Все так и есть: что жизнь, что сцена для таких, как он, — все едино…»

Максим вернулся на прежнее место. Девочка уже начала работать. Она выползла из дверей на четвереньках, раскачиваясь как бы от тупой головной боли, и растянулась на грязной земле возле пролома. Вадим остался недоволен.

Сдерживая раздражение, он попросил Май — как оказалось, ее звали этим поэтичным именем, которое, впрочем, на французском языке ничего не означало, — повторить сцену. Май снова выползла, снова растянулась. Опять не так.

Еще раз. Опять не то.

Еще раз. Еще раз.

Все было не так! Не так выползала, не так растягивалась, не так голову поворачивала, не так падал свет из пролома, не давая найденного на репетиции эффекта на ее волосах.

Вадим закипал тихой, истеричной яростью. Его голос сделался странно-тонким и каким-то замедленно-слабым, будто замороженным — попытка из последних сил сдержать себя, которая, как знал Максим, ни к чему хорошему привести не могла. Надвигалась катастрофа.

Максиму вдруг пришла в голову мысль, что его присутствие мешает — то ли девочке, то ли Вадиму, то ли сразу обоим. Он как-то почувствовал себя лишним, чересчур посторонним и чужеродным. Он поставил камеру на землю — у этой славной японской штучки были три маленькие ножки для этой цели — и углубился в лесок: пописать. В самом деле он чувствовал себя неловко, и даже, пожалуй, понял почему: непрофессионализм этой девчушки был так очевиден, особенно после работы Арно, что Вадим вдобавок ко всему еще и начал комплексовать перед Максимом, памятуя все их разговоры о «мордашках»…

Пописать оказалось делом не таким уж простым: гримерша не отпускала его взглядом, и ему пришлось еще более углубиться в лес, чтобы исчезнуть из ее поля зрения. Забравшись в кусты и запутавшись в паутине, Максим наконец благополучно завершил намеченное, выпростался из паутины и стал неспешно прогуливаться среди деревьев вдоль съемочной площадки, поглядывая на все возрастающую истеричную панику «актрисы», которая что-то кричала Вадиму, глотая слезы.

Максим уже не надеялся на благополучное завершение сцены.

Он заскучал. С ветки на ветку перелетала потревоженная птица. Под ногами росли желтые сыроежки. Не правдоподобно большие, с сухими ярко-желтыми шкурками, на которых налипли листики и хвоинки, — Картинка из детской книжки.

Вдалеке меж деревьями мелькнул дядя, уходящий напрямую через лес к шоссе.

Максим почувствовал усталость — сказывался перелет и разница во времени… Как вдруг Вадим вскрикнул, довольный: «Отлично!»

Максим с сомнением подошел поближе и взглянул. «Падший ангел» лежал — в который раз! — в грязи на положенном месте и смотрел в камеру огромными, полными отчаяния глазами, горько сложив потрескавшиеся пухлые губы. Грязная копна перепутанных светлых волос сияла золотым нимбом вокруг ее головы.

«Поздравляю, — шепнул он снова Вадиму, — это здорово, я даже не ожидал».

В самом деле, это было хорошо. Что ж, довести актрису до истерики и заставить ее таким способом сыграть нужную сцену — такой метод существовал и в арсенале Максима, и был, честно говоря, не худший из методов…

Меньше чем через час все было закончено.

— Уф, — сказал Вадим, довольный, с победным видом. — Есть хочешь?

— Я еще с самолета сыт.

— Тогда я тебя отвезу прямо к дяде. Он тебе ключ не забыл отдать? А я на студию поеду, хочу сразу все отсмотреть.

Максим понимал его нетерпение. Что же касалось его самого, то он думал с нетерпением о душе и о чае. Крепком душистом чае, который он с собой привез, не слишком надеясь на кофеманов-французов…

Глава 3

Ранние осенние сумерки обволокли шоссе легким белым туманом и сыростью.

Они ехали молча, думая каждый о своем. Золотые лучи фар вонзались в туманную плоть, и ее белые бородатые клочья бросались под колеса.

— Так смотри, не пей с Арно, — вдруг напомнил ему Вадим.

— Я уже понял, Вадим, мне повторять не надо.

— Извини. — Вадим помолчал и добавил:

— Сам понимаешь, если он сорвется… Вот я и боюсь.

— Ты алкоголизм имел в виду, когда сказал мне, что история в некотором роде из личной жизни дяди?

Вадим неопределенно покачал головой. — И алкоголизм тоже… И не только. Но это долго, так что давай отложим на потом.

В Париже было тепло, светло, шумно и тесно. Величественные дома вплывали тупыми носами в перекрестки, как корабли. Красные козырьки кафе простирались над столиками, выплеснувшимися, по случаю хорошей погоды, на тротуары вместе с потоками света, вкусными запахами и черно-белыми официантами в длинных фартуках. Максим крутил головой по сторонам, думая, что завтра утром первым делом он отправится гулять по городу.

Они затормозили возле четырехэтажного дома на тихой улочке без реклам и туристов. Максим открыл одним из ключей входную дверь и чуть было не вошел в зеркало, занимавшее всю стену от пола до потолка и создававшее иллюзию коридора. Вадим снисходительно улыбнулся.

Маленький лифт доставил их на третий этаж, куда выходили две двери.

Дядина пахнула на них дорогим мужским одеколоном и табаком. Квартира была просторной, по-мужски опрятной и неуютной, выдавая отсутствие женщины в доме.

Добротная мебель стояла непродуманно и казалась купленной случайно, в разных местах и в разное время. Вадим показал ему комнату для гостей.

— Располагайся, — сказал он. — Чувствуй себя как дома. У тебя все есть, не надо ли чего привезти?

— Не беспокойся.

— Ну хорошо… Арно должен быть скоро. Я, может, заскочу ненадолго, проведать вас. Но мешать не буду, твой дядя ангажировал тебя на весь вечер целиком.

«Боится, что Арно пить будет, — подумал Максим. — Проверить хочет, мне не доверяет. Похоже, я в Каннах тогда сильно поддержал мнение о склонности русских к водке!» Он усмехнулся:

— Давай заходи, контролер.

— Да ты что, я так просто!

— Разумеется. Все равно заходи. Вадим покачал с сомнением головой и ушел. Максим обошел квартиру. Две спальни — одна дядина, с мебелью из темного дерева и фиолетовым постельным бельем с мордами тигров на наволочках; другая для гостей — светлого дерева и простым бельем в зеленую полоску (спасибо, что не с тиграми!). Двойная гостиная, меньшая часть которой была превращена в библиотеку. Стеллажи с книгами поднимались по левой стене до потолка — все больше старинные переплеты неярких благородных тонов, тускло светившиеся золотым тиснением. Должно быть, достались от родителей. Максим разглядывал названия, вдыхая неповторимый запах старой бумаги…

Столик стоял у окна. Изящный, словно парящий на своих тонких гнутых ножках туалетный столик, инкрустированный разными породами дерева, с изображением двуглавого орла с короной в пышном цветочном орнаменте.

Наследство. Максим потрогал его гладкую поверхность…

…Дмитрий Ильич давно предчувствовал необходимость покинуть родину. Не хотелось, но угроза чувствовалась в воздухе. Ему не нравились, очень не нравились все эти рабочие волнения, все эти сходки и листовки, эта интеллигентская припадочная любовь к народу. Народ — это бедные, необразованные, грубые и ограниченные люди, а остальные, значит, не народ?

Странное представление о народе у российской интеллигенции, исключившей самое себя из этого понятия! Странное и опасное представление…

Он потихоньку готовился. Продал имение под Питером, кое-что из имущества. Наталья была против, плакала, перефразируя «Вишневый сад», — не хочу, чтобы по нашему парку гуляли топоры! — но он сумел настоять.

После октябрьского переворота Дмитрий Ильич решил: все, надо ехать. Но снова отложил отъезд, увлеченный надеждой, что власть большевиков долго не продержится. Началась Гражданская война, интервенция, Дмитрий Ильич чуть было сам не подался в ополчение, но пароходство переложить было не на кого…

Когда их бывшее поместье под Питером сожгли, когда не только по их саду, но и по всему их старинному дому гуляли топоры и народ писал и гадил в дорогие вазы, Наталья снова плакала и сжимала его руки: «Ты был прав, ты был прав!.. Как это страшно, что ты оказался прав!..» Ион, он тоже с трудом сдерживал слезы…

Максим очнулся и вздохнул. Диалог у него не складывался, слова не находились. Он жалел иногда, что не родился в эпоху немого кино. Бессловесного кино.

Максим умел чувствовать и передавать в своих фильмах молчание или бессвязную, бредовую, к себе самому обращенную речь, которая равна молчанию; он умел передавать паузы и позы, он умел вмещать в кадр состояния, настроения и смыслы. Но слова — это был ненужный ему в его работе инструмент. Особенно теперь, когда он задумал коснуться темы, на которую было сказано уже так много слов, что все они стерлись и поблекли. И он никогда бы не подумал приблизиться к теме революции, сталинизма, разбитых режимом судеб и жизней, если бы это впрямую не касалось его семьи. Если бы он не ощущал своего долга перед теми, чьи имена ушли в небытие, словно никогда не существовали; были вычеркнуты безжалостной рукой из метрики его отца и его собственной…

Однако ж без слов не обойтись, их нужно придумать. Причем простые слова, обычные, каждодневные. Оставив за плечами несколько нашумевших фильмов, которые критика называла то авангардом, то заумью — в зависимости от симпатий авторов статей, — Максим почувствовал, что богатство языка кино, как и любого другого языка, лежит в его классическом пласте. Никакой сленг, как бы ни был он оригинален, не способен дать те же выразительные возможности, что обыкновенный классический язык. И ему хотелось теперь говорить простым и доходчивым, классическим киноязыком, ему хотелось показать трагедию, убийственную в своей простоте. И именно эта простота была для Максима непростой задачей. Если в его прежних фильмах люди пили чай, то это было для того, чтобы показать — как это красиво — чай, как это красиво — пьют, как это красиво — в саду. Топазная струя, пронизанная солнцем, бьет в тонкое белое дно чашки… Но теперь ему хотелось не столько любоваться жизнью, сколько жить.

И кажется, еще никогда ему не были так нужны хорошие диалоги…

Максим снова вздохнул, похлопал дружески столик по изузоренной прохладной столешнице и занялся своим чемоданом. Он достал свои подарки — русские сувениры, разумеется, икру, провезенную тайком через таможню, водку, которую тут же с сожалением убрал, памятуя наказ Вадима. В шкафу нашлось полотенце, и. покидав одежду на кровать, он направился в ванную.

Ночь коротка, Спят облака, доносилось оттуда, перекрывая шум воды, — И лежит у меня на ладони Незнакомая ваша рука, па-па-па-па-па…

Кажется, звонил телефон. Максим закрутил краны. Нет, он не ошибся, это действительно звонил телефон. Подойти?

Ага, голос Арно! Должно быть, пришел уже.

— Арно? — позвал Максим. — Дядя, это ты? Не получив ответа, он снова прислушался. Нет, это был автоответчик: «…Начинайте говорить после бип-сонор…»

Однако звонивший говорить не стал, и по квартире разносились гудки отбоя. «Ну и ладно, — лениво подумал Максим. — Это, наверное, Арно звонят, не мне ведь?»

Но телефон снова настойчиво зазвонил, будто звонивший знал, что кто-то есть в квартире. Едва вытершись, он обмотался полотенцем и всунул мокрые ноги в тапочки. Может, это Вадим или Арно… Максим решился и снял трубку.

— Алло?

— Здравствуйте, — раздался женский голос. — Я говорю с Максимом?

— Да-да, — удивился Максим, — это я.

— Это Соня у телефона. Дочь Арно.

— Да-да, здравствуйте, очень рад.

— Максим, папа вам обещал приехать кужину, как я понимаю?

— Мы так договорились…

— К сожалению, он не сможет приехать. Мне неловко об этом говорить, но я не буду делать секрета: он выпил лишнего за обедом… Я не могу его отпустить. Он останется ночевать у меня. Сожалею, но вашу родственную встречу придется отложить до завтрашнего дня. Хорошо?

— Разумеется, конечно…

— Рада была с вами познакомиться. Надеюсь, скоро мы сможем встретиться и познакомиться поближе… Всего доброго!

— Я тоже надеюсь… Всего доброго!

Максим растерянно положил трубку. Такого поворота он не ожидал. Значит, дядя не приедет сегодня. И Максим остается в одиночестве на этот вечер…

Досадно. И потом, Соня так быстро с ним попрощалась… Она, видимо, не разделяет их взаимного с Арно интереса к истории рода и родне. Особенно, может быть, к родне… Его это задело.

Впрочем, что ему до неведомой Сони? Он никому не собирается навязываться.

Сияние довольного Вадима потускнело, когда он узнал о звонке Сони.

— А если снова запьет? — мрачно вопрошал он. — Позвоню-ка Соне, что там у них происходит, как она могла допустить, чтобы Арно пил? Что же она, не понимает…

— Ты как наседка над цыпленком. Успокойся, подумаешь, выпил! Проспится.

Разве ты не видишь, как Арно рад работе? На запой не променяет, не паникуй.

Вадим с сомнением посмотрел на Максима.

— Ты только Соню поставишь в неловкое положение… — пожал плечами Максим. — Она и так, по-моему, смущена… Все равно ведь уже ничего не изменишь.

— Ладно, — вздохнул Вадим, — делать нечего. Подождем до завтра, надеюсь, что… Тогда, слушай, раз у тебя вечер освободился, я тебя приглашаю ужинать. Идет?

Максим хотел спать. Было около полуночи, для человека творческого время детское, но утром он еще находился в Москве, по московскому времени было уже два, и, кроме перелета, за этот день произошло слишком много событий, слишком много впечатлений. Он разморился в глубоком плюшевом кресле дяди.

— Я, признаться, устал… Извини. В другой раз с удовольствием.

— Ну смотри. Ты совсем падаешь? — спросил Вадим.

— Нет… Ничего, — соврал Максим. — А что?

— Тогда давай посмотрим план сценария?

— Хорошая мысль.

— А я пока жене позвоню.

Максим полез за сценарием в чемодан. Вадим заворковал в телефон.

— Слышишь, Максим, Сильви тебя тоже приглашает!

— Я с удовольствием. Завтра… или послезавтра… если вас устроит.

«Ну да, он устал, все-таки самолет и разница во времени…» — объяснял жене Вадим.

Максим достал бумаги, разложил, и Вадим погрузился в чтение, изредка задавая вопросы.

… Когда наконец они оба пришли к согласию, что ехать надо, Наталья уже была беременна — на третьем месяце. Они долго обсуждали эту новую ситуацию и снова решили подождать с отъездом. До родов. Что там, во Франции; какие условия их ждут (все нажитое ведь не вывезешь, придется забирать только самое необходимое), какие врачи — они ничего не знали. А тут — лучший врач города был их ближайшим другом… Решили списаться со своими французскими родственниками, расспросить, как и что, даже, может, попросить помощи: снять к их приезду жилье… Однако на успех надеялись слабо: во Францию письмо еще можно было отправить, были оказии, люди уезжали; а вот получить ответ…

«Ехать! — колотилось в сознании Дмитрия бессонными ночами. — Немедленно ехать!»

«Без истерик!» — строго приказывал он себе при свете дня.

Чем больше округлялся живот у Наташи, тем страшнее было ехать — и тем страшнее было оставаться.

Когда стало ясно, что интервенция не удалась и Белая армия отступает, Дмитрий Ильич понял: теперь или никогда. «Едем», — сказал он Наташе. Наталья Алексеевна была на восьмом месяце…

Телефон нарушил сосредоточенную тишину.

— Сними, — сказал Максим, — это все равно не меня. Вадим снял трубку:

— Алло… В каком смысле завтра?.. — вдруг растерянно переспросил Вадим. — Извините, я не понял… Соня! Это ты? Здравствуй, детка! Я думал, это Сильви… Да, Вадим… Не ожидала? Вот, решил заглянуть. Тебе Максима позвать?

Да, я в курсе. Ох, нехорошо это, да чего уж там, теперь поздно говорить…

Надеюсь, завтра он будет в порядке… С Максимом? Ну, я думаю, да, погоди, спрошу у него.

Вадим оторвался от трубки:

— Соня нас приглашает на обед завтра. Поедем? Максим кивнул.

— Да, спасибо за приглашение, — снова уткнулся в трубку Вадим. — В полдень, хорошо. Права? Наверное, погоди, сейчас спрошу.

Вадим снова повернулся к Максиму:

— У тебя есть водительские права, ты водишь?

— Да…А что?

— Есть у него права… А ты не позволяй ему пить! — воззвал он в трубку. — Да, понимаю, конечно, у меня он тоже разрешения не спрашивает. Ладно, завтра вместе будем стоять на страже… Так, до завтра, моя дорогая, рад буду тебя повидать. Ты тоже у нас давно не была… Нет, спасибо, но Сильви завтра с детьми к бабушке едет… Да-да, к двенадцати. Целую тебя.

Он положил трубку.

— Соня рассчитывает на тебя в случае, если Арно завтра опять выпьет…

Чтобы ты сел за руль его машины. Ох, не нравится мне это! Ну ничего, завтра я ему пить не дам.

…Его сухая, аристократическая рука гладит прохладные, шелковистые волосы Наташи, наматывая легонько каштановые пряди на пальцы и распрямляя колечки, которые тут же свиваются вновь…

…Ее белая кожа, похудевшее, осунувшееся лицо с очертившимися скулами; легкие, едва заметные веснушки, тревожные карие глаза, прозрачные руки с синими тонкими ручейками вен, торчащий немного кверху живот…

… Тонкий батист, кремовые рукодельные кружева — ее нижнее белье, которое она складывает в громоздкий чемодан при пляшущем свете свечи, рыже путающемся в батисте: электричества давно уж нет…

…Как она поднимает глаза от чемодана, глядя на Дмитрия, который расхаживает по комнате, бросив свой чемодан недосложенным, и, размахивая руками, рассуждает об их жизни в эмиграции, пытаясь убедить жену и самого себя в том, что все будет хорошо… хорошо… хорошо… В ее глазах — снисходительное согласие: она ему не верит, она прячет страх на дне светло-карих глаз, в которых дрожит свеча, она прячет этот страх от него — и от себя… Она говорит ему…

«Хотел бы я знать, что она говорит ему, черт!»

…Наташа в очереди у тюрьмы, чтобы узнать хоть что-то о судьбе мужа, передать передачу… Из тех очередей, что описала Ахматова…

…Наташа в лагере, поседевшая и исхудавшая. Мысли о сыне. Глаза.

Бесцветные губы. Корявые, натруженные, старческие руки.

Нет, не могу, я через это не пройду, слишком больно — «по живому».

— …Что-что? Извини, Вадим, я задумался.

— Я понимаю, что это твоя семья и тебе каждая деталь близка и дорога, но для сценария здесь не хватает интриги, не хватает авантюризма, приключения… Я хочу сказать, что это драматическая история, задевающая сердце русских, но для французов нужно еще что-то, какая-то зацепка, понимаешь? Он слишком серьезен, твой план, в нем воздуха не хватает… Что-нибудь занятное бы найти, какой-то исторический анекдот(Во Франции слово «анекдот» употребляется в том же значении, в каком употреблялось в России в XIX веке; забавный случай из истории, занимательные истории.), изюминку… Как царица столик подарила твоей прабабушке, например. Не знаю, подумай. Воздух нужен…

— Мне не хватает конкретности того времени. Плоти и крови. Я рассчитываю тут у вас в библиотеках пошарить, мемуары поискать — у нас ведь ничего из белоэмигрантской литературы не печатали… Арно мне советовал одну, «Воспоминания графини З.» называется, но я ее в Москве не нашел. Там, по его словам, очень точно описана эпоха русской эмиграции… А по французской части сценария мне понадобится твоя помощь — у меня пока только самые общие наброски характеров…

— Это я заметил.

— Да?

— А ты думаешь, нет?

— Сдается, мне будет интересно с тобой работать, — усмехнулся Максим.

— Ты почему финал не сделал? — спросил Вадим.

— Потому что у меня нет финала.

— Не усложняй, Максим!

— Да нет, я его просто не нашел. Никак не могу остановиться в этой истории, готов даже наш сегодняшний разговор включить в сценарий, твои съемки с дядей…

— Я тебя понимаю… Знаешь, с той недели сядем вместе. Вечерами…

Сейчас фильм у меня должен хорошо пойти, я чувствую, хорошо и без нервотрепки.

Для меня эта сцена сегодня была решающей…

— Я это понял.

— Да?

— А ты думаешь, нет?

— Сдается, Максим, что мне будет интересно с тобой работать.

Оба рассмеялись.

Глава 4

Из того, как было все на следующий день, Максим бы сделал кино. Вот так: камера, мотор, поехали!

Тишина и покой аристократического пригорода; неяркое свечение желтеющей листвы, обметавшей узкие улочки; черные чугунные завитки ворот; изузоренная листопадом дорожка, ведущая к старинному белому дому. И замереть на мгновение — пусть втечет в объектив эта величавая, недвижная тишина.

И только потом камера найдет, нащупает, разглядит маленькую тонкую фигурку на крыльце, протянувшую навстречу Вадиму руки: змейка, ящерка в серебристо-сером платье — Соня.

Теперь наезд, вот так, следуя за моим взглядом, приближаясь, поднимаясь по лестнице: серебряный всплеск света на округлости груди; легкий золотистый сумрак между смуглыми ключицами; тонкая точеная шея; круглый упрямый подбородок; капризный изящный рот; губы, сложенные для поцелуя, (пока еще не мне, Вадиму!); улыбка, ямочка на левой щеке, два белых влажных зуба, широко расставленных, с детской щелкой посередине. Но — дальше!

Дальше нос, обычный аккуратный носик, но не это главное; вот, вот, теперь! Утони в этих глазах, оператор, как тону и таю я! Цвета темного янтаря, плавно уходящего к вискам разреза, под сенью прямых игольчатых ресниц; нет, так не бывает, я сплю, мы с оператором спим, и видим сон, как художник рисует эту каштановую прядь на смуглом чистом лбу; нет, проснись, оператор, проснись и сними этот царственный и змеиный поворот головы, этот взгляд, яхонтовый, теплый, непроницаемый!

Сейчас и мне достанется поцелуй, как это удачно, что у французов принято все время целоваться, иногда это окупается сторицей; что бы такое сказать, любезное и остроумное? Хочется понравиться, она замужем, муж у нее «скучный и богатый»; вот и он, длинный и с длинным носом, невзрачный, серый, никакой, — богатый? Они втроем о чем-то толкуют, а я еще не придумал, что сказать; надо вырваться из плена этих глаз, но никак. Они меняют цвет, они расширяются и темнеют, они обращаются на меня — эх, держись, Максим! Ее губы что-то произносят, теряя в замедленной съемке улыбку; ее глаза темнеют и остывают, ее лицо, обращенное ко мне, замирает в ожидании ответа, а я стою, кретин бессловесный, вот чертовщина! Эй, стоп! Кино снято!

— Простите, — встрепенулся он, — я не расслышал? Засмотрелся: вы очень удачно вписываетесь в кадр… — сказал он немножко игриво, не зная, подать ли руку или поцеловаться.

Соня, глядя ему в глаза, медленно повторила:

— Где мой папа, Максим?

…Это снова было похоже на кино, но на то, которое он не любил: дурное, путаное, с многозначительными немыми сценами и бессмысленно-нервными восклицаниями. Говорили все одновременно, перебивая друг друга и не понимая ответов.

— В каком смысле? — спрашивал Максим.

— Как это где? — восклицал Вадим.

— Он же с вами? — тревожно не понимала Соня.

— Наоборот, он с вами, — удивлялся Вадим.

— Почему с нами, он с вами!

— Но он же остался у вас!

— Боже мой, у вас, у вас он остался!

— Ты что-то путаешь. Соня, ты позвонила…

— Так, стоп!

Гомон перекрыл Пьер, Сонин муж.

— Войдемте сначала в дом.

Вошли. Разделись. Дом был великолепно элегантен, но было не до того. В гостиной оказались еще двое мужчин и одна дама. Их лица были встревоженно-любопытны — видимо, до них долетели обрывки разговора на крыльце.

— Наши друзья, — бросил Максиму Пьер. Наскоро протянули руки.

— Маргерит, — тряхнула его руку женщина, удивительно похожая на Пьера длинным носом и бледным, без малейших следов косметики, немолодым лицом, обрамленным модной мальчишеской стрижкой.

— Жерар де Вильпре, — представился высокий, чуть полноватый мужчина с кудрявой головой и приятными карими глазами, подавая большую безвольную ладонь, мягко облепившую руку Максима, — мой сын Этьен.

На этот раз некрупная, но крепкая рука легла в руку Максима: изысканно красивый молодой человек, в тонких чертах которого затаилась Азия, бегло улыбнулся ему.

Уселись в кресла.

— У нас недоразумение, — четкой скороговоркой проинформировал своих гостей Пьер. — Не можем разобраться, куда запропастился мой тесть. Так что я вынужден занять общее внимание прояснением этого обстоятельства.

Соня была бледна, ее глаза мгновенно обметали синевато-серые тени, как это часто бывает у смуглых людей. На такую кожу свет во время съемок нужно ставить продуманно, иначе тени могут дать зеленоватый оттенок, который Максим не любил…

— С папой что-то случилось, — тихо сказала Соня. Пьер обвел всех строгим взглядом.

— Спокойно, — сказал он, — не паникуй, Соня. Сейчас все выяснится.

Давайте по порядку. Итак, как я понял, никто не знает, где находится месье Дор?

— И он снова оглядел всех по очереди.

— Похоже на то, — ответил ему за всех Вадим.

— Вчера Арно должен был приехать к нам с Соней после съемок. Мы об этом с ним договаривались. Вадим об этом знал — так? Арно вам говорил, куда собирается ехать после съемок?

— Говорил. К вам.

— Мне он тоже так сказал, — подал голос Максим. Пьер молча посмотрел на него и снова перевел глаза на Вадима.

— Вы обещали отпустить Арно, как только его сцена будет снята, Вадим.

Правильно? Вадим кивнул.

— На съемках все было нормально?

— Да, — пожал плечами Вадим.

— Он ушел сразу после своей сцены?

— Да.

— Значит, он закончил сцену и уехал. Дальше он собирался заскочить ненадолго домой, разгримироваться, принять душ, переодеться.

— Этого я не знаю, — сказал Вадим.

— Он мне отдал свои ключи, — заговорил Максим. — Он не мог поехать домой.

— У него есть еще одни, — строго отозвался Пьер. — И он поехал домой — это логично, не так ли? После съемок актеру нужно разгримироваться и привести себя в порядок.

— Он мог доехать прямиком до вас и принять душ у вас, разве нет?

— Мог. Но он хотел заехать к себе домой. Он нам так сказал. Это его дело, не правда ли, где ему удобнее принимать душ?

— Разумеется, — согласился Максим. — Только нас это никуда не продвигает. Мы не знаем, заезжал он домой или нет. Все, что мы можем сказать с уверенностью, — уходя со съемок, он собирался ехать к вам.

— Вы не знаете? Вадим, может, и не знает. А вот вы, Максим, — вы знаете.

— Почему это?

— Потому что вы, приехав со съемок, нашли его дома пьяным и спящим. Так ведь?

— Я? — Максим обалдел от такого заявления.

— Вы.

— Бред какой-то. С чего вы взяли? Когда я приехал, дяди не было. Я его спокойно ждал, уверенный, что он у вас, а потом позвонила Соня…

— Правильно, Соня вам позвонила потом. Но только уже после вашего звонка.

— Моего звонка?

— Вашего.

— Куда?

— В каком смысле?

— Куда я звонил?

— Нам.

— Я вам звонил?

— Вы нам звонили.

— Я вам не звонил.

— Звонили. Поскольку вам было известно, что мы его ждем. И сказали, что нашли Арно пьяным и спящим в своей квартире и чтобы мы не волновались.

— Вот это да! Я вам повторяю, я вам не звонил. Наоборот, это Соня мне позвонила! Я даже вашего телефона не знаю!

— Телефон вам дал Арно, или вы нашли его у него в записной книжке.

— Да я вам не звонил, повторяю!

— Послушайте, Максим… — Пьер говорил ровно, не повышая голоса, но у него стала подергиваться одна ноздря — нервный тик, должно быть, — что сделало его лицо еще более неприятным и высокомерным. Все остальные переводили глаза поочередно с Максима на Пьера, молча и внимательно следя за их разговором. — Послушайте… Отпираться нет смысла, это уже совсем не похоже на шутку. Даже на дурную. Я, кажется, понимаю, как дело было… Вы приняли участие в розыгрыше.

Догадываюсь, по просьбе Арно. Вы его застали дома, но он не был пьян…

— Да нет же, я вам говорю!

— Погодите, не перебивайте меня… Он не был пьян, но попросил вас позвонить сюда и сказать, что он напился и спит и не может к нам приехать, по одной простой причине: он не хотел сюда ехать. Возможно, он хотел избежать разговора, который у нас намечался… Теперь же вы не хотите его выдавать: он вас наверняка об этом просил! Мы все ваши чувства понимаем, но все же хотелось бы знать: где Арно?

— Это сумасшедший дом какой-то! Я его видел последний раз на съемках!

— Максим, Максим, — укоризненно произнес Пьер, — ситуация складывается слишком серьезно, чтобы продолжать розыгрыши… Посмотрите на Соню, посмотрите, как она бледна, она волнуется за отца!

Видимо, под впечатлением от этого патетического восклицания, Маргерит встала и, подойдя сзади к креслу Сони, положила руки на плечи и что-то прошептала ей в ухо, утопив длинный нос в Сониных волосах. Соня с плохо скрываемым раздражением повела головой, отстраняясь, и негромко сказала извиняющимся тоном:

«Ничего, Маргерит, все в порядке».

— Согласитесь, — продолжал меж тем Пьер, — было бы неуместно продолжать эти, извините за выражение, инфантильные игры! Вы должны нам рассказать, как все было на самом деле.

— Бог мой, а я что делаю? Я вам и рассказываю, как дело было! Вадим, ну скажи же! Мы же с тобой вместе вошли в квартиру!

Взгляды обратились к Вадиму.

— Мы пришли вместе, действительно. Арно там не было.

— Вы его не видели или его там не было?

— Я думаю, что его там не было…

Максим вдруг осознал, что Вадим, как и он сам, испытывает странное ощущение допрашиваемого перед этим сухим и точным финансовым деятелем с дергающейся ноздрей. Подобное ощущение он уже не испытывал давно и даже успел подзабыть, каково оно на вкус — последний раз это случилось еще в те времена, когда он входил в кабинеты советских начальников советской организации Госкино.

Справедливости ради надо было бы отметить, что судьба его хранила: баловень и любимец всех преподавателей и преподавательниц, секретарш и деканш, творческих наставников и наставниц" он со времен института был постоянно опекаем и охраняем от бюрократическо-идеологических невзгод. Старшее поколение мужественно шло на амбразуру начальственного гнева, защищая молодой талант и надежду современного отечественного кино. И все же на долю Максима тоже доставалось, и он хорошо знал эту начальственную породу в лицо и легко узнавал.

И хотя Пьер был, несомненно, классом повыше, чем бывшие советские шефы, однако ж роднило их какое-то изнутри идущее убеждение в своем превосходстве над остальными и как бы вытекающее их этого право всеми распоряжаться.

— Я поставлю вопрос по-другому: вы уверены, что Арно не было в квартире? — продолжал додавливать Вадима Пьер.

Максим потер ухо. Он всегда тер ухо, когда начинал злиться или нервничать. И всегда забывал, что этого не следует делать, так как ухо потом становилось ярко-красным.

— Вообще-то я в его комнату не заходил, — откашлялся Вадим и продолжил неуверенно:

— Если он там спал, то я мог его и не видеть…

— Папа обычно храпит, — вдруг произнесла Соня.

— А если он спрятался? — повернулся к ней ее муж. — Если я прав насчет розыгрыша?

Соня не ответила, слегка пожав плечами.

— Да, но я обошел потом всю квартиру, — начал взрываться Максим, — дяди нигде не было! Это точно. И никаких розыгрышей мы не устраивали.

— Вы? — Пьер резко обернулся, словно поймал Максима на слове. — А что вы делали?

— Это вы считаете, что мы что-то с дядей затеяли, а на самом деле я был в квартире один! Но, Соня, почему вы молчите? Почему вы позволяете вашему мужу сочинять какие-то подозрительные истории с моим участием? Скажите, как было дело!

Сонины глаза плыли в тумане.

— Где мой папа, Максим? — тихо спросила она.

— Послушайте, — окончательно разозлился Максим, — это у вас надо спросить, где ваш папа! Вы мне позвонили и сказали, что ваш папа остается ночевать у вас, потому что он выпил лишнего!

— Соня? — скомандовал Пьер.

Как она может жить с этим инквизитором, интересно?

— Зачем вы лжете? — возмутилась Соня. — Я вам ничего подобного не говорила! Я вообще с вами не разговаривала, я разговаривала с Вадимом!

— Да, — подтвердил Вадим. — Мы с тобой говорили. Но ты ведь звонила Максиму до этого? И сказала, что папа остается у тебя ночевать, что ты его не отпустишь в таком состоянии… Ты ему звонила?

— Нет! Это он мне позвонил! И сказал, что папа не приедет… С ним что-то случилось… Максим, Вадим, где мой папа?

— Не знаю, — качая головой, ответил Вадим. — Не знаю. Я его после съемок не видел. Я был вчера в его квартире дважды, и ни разу его не видел там.

— Один из вас лжет, — подытожил Пьер. — Либо моя жена, либо Максим. И, поскольку я доверяю своей жене, я полагаю…

— Подождите, — Максим решил держать себя в руках и не обращать внимания на неприятную манеру Пьера. — Мы крутимся на одном месте. Давайте сделаем так: пусть Соня расскажет, как все было, с ее точки зрения, а я расскажу со своей.

Иначе мы не разберемся в этой мистификации.

— Вот вы и начните, — бросил Пьер.

Максим спокойно рассказал все события вчерашнего вечера. Соня смотрела на него пристально, словно взвешивая каждое его слово. Лицо Пьера было непроницаемо-неприязненным, Вадим хлопотливо поддакивал Максиму, заверяя верность рассказа, гости вежливо устранились из обсуждения, но их глаза выдавали любопытство, спрятанное за участием.

Максим закончил. Некоторое время все молчали.

— Скажите-ка… — наконец нарушил молчание Пьер, — допустим, что так все и было… у вас ведь свидетелей нет, что на самом деле был такой звонок? Но допустим. Тогда скажите, вы уверены, что это был голос Сони? Теперь, когда вы ее слышите, вы можете сравнить голоса — это была она?

— Телефон отчасти меняет тембр… Но мне кажется, что это вполне мог быть ваш голос, Соня.

— Да, странная история… — обвел присутствующих глазами Пьер. — Ты ведь не звонила?

— Нет.

— Расскажи теперь ты, как дело было, — руководил ее муж.

Соня задумалась. Как это было? Она подошла к телефону…

— Это Соня? — спросил незнакомый мужской голос с иностранным акцентом.

— Да, это я. С кем я говорю?

— Здравствуйте, Соня, вы говорите с Максимом.

— Максим? Вы Максим из России?

— Он самый, — игриво ответил голос. — Я рад с вами познакомиться.

— Я тоже, — неуверенно произнесла Соня. Она была удивлена этим звонком.

— С приездом!.. Как вам нравится во Франции?

— Хорошо. Я вам звоню по причине Арно. Вы, может быть, волнуетесь?

— Конечно! Где он? Что случилось? Он должен уже быть у меня!

— Не надо так волноваться, дорогая Соня, с ним все в порядке, он спит.

— Спит?!

— Спит. Он немножко пьяный. Я пришел, он спит. Он проснулся и попросил меня позвонить вам, чтобы вы не волновались. Он к вам завтра приедет.

— Как же так… — растерялась Соня. — Вас никто не предупредил разве?

Ему пить нельзя!

— Не надо меня обвинять, дорогая Соня. Когда я приехал, он уже был пьяный. Я здесь ни при чем.

— Я… Извините, что я… Я подумала…

— Это не страшно, не извиняйтесь. Я за ним послежу, не надо беспокоиться ни о чем. Завтра он к вам приедет.

— Спасибо, Максим… Нехорошо как получилось… Вадим расстроится… Не пускайте папу никуда сегодня, пусть уж спит. Я… могу вас попросить?..

— Все, что угодно.

— Не позволяйте ему больше пить. Пожалуйста, сделайте все, чтобы он больше не выпил ни капли!

— Я все сделаю.

— Скажите ему, когда проснется, что я жду его завтра на обед, к двенадцати. Ладно?

— Конечно. Все будет в порядке. Я ему абсолютно скажу. Он завтра абсолютно приедет.

— Спасибо. Извините еще раз и… рада была с вами познакомиться.

Надеюсь, что мы скоро встретимся… До свидания, до встречи!

— Я тоже надеюсь на скорую встречу. И всего доброго, Соня!

— Вот так примерно… — Соня умолкла.

— Ну, — сказал Максим, — и вы узнаете мой голос?

— Я не запоминаю голоса. То есть, если бы голос был особенный, я бы запомнила, но это был нормальный голос, вежливый, довольно приятный… Как у вас, Максим.

— А у вас есть свидетели, что я вам звонил? Кто-нибудь присутствовал при разговоре? — атаковал Максим, против воли перенося свое раздражение против Пьера на Соню.

— Вы подозреваете, что моя жена лжет? — ледяным голосом спросил Пьер.

— Ну вы же подозреваете, что я лгу.

— Я вас не знаю.

— А я не знаю вашу жену. Так есть у нее свидетели этого звонка?

— Нет, — ответила Соня, ни на кого не глядя. — Пьера не было дома, он пришел позже.

— Допустим, как выражается наш хозяин, — Максим иронично поклонился в сторону Пьера, — что такой звонок был на самом деле. В котором это было часу?

— Двадцать минут шестого. Я на часы смотрела, потому что папу ждала. Он не обещал точно, все-таки со съемок, мы просто договорились примерно к четырем часам… После половины пятого я начала немного беспокоиться и дважды звонила к нему на квартиру, но телефон не ответил. А потом вы позвонили, двадцать минут шестого.

— А мы когда пришли, Вадим?

Вадим стал загибать пальцы, что-то считая.

— Примерно в то же время, должно быть, — наконец сообщил он. После пяти. В начале шестого.

— Значит, — повернулся к нему Пьер, — у Максима была возможность позвонить в это время. Ты сразу ушел?

— Сразу, — сокрушенно ответил Вадим.

— Это ничего не доказывает, — возразил Максим. — Если у меня была возможность позвонить, то это еще не значит, что я звонил!

— Не значит, — согласился Пьер, — но и не значит, что вы не звонили.

Пока ничего не говорит против этого предположения.

— Так же, как ничего не говорит против предположения, что это звонила Соня.

— Я не звонила, — сказала она твердо.

— Я тоже. Повисла пауза.

— Я не делаю таких ошибок во французском, — нашелся наконец Максим. — «Абсолютно скажу», «по причине Арно»… Ерунда какая-то.

— Верно, — сказала Соня. — Вы очень хорошо говорите по-французски, — она легонько улыбнулась Максиму, и он снова ощутил медлительный наплыв крупным планом прямо в черную сердцевину магических медовых глаз… Но вынырнул.

— И вот еще что… — добавила Соня. — Акцент… Акцент не такой, как у Максима. У Максима хорошее произношение, акцент совсем легкий. И "р" французское, даже когда он быстро говорит и волнуется. А у того, кто звонил, "р" русское, твердое, раскатистое. Кажется, это был не Максим!

— Так… — сказал Пьер. — Похоже, что у нас есть еще один русский.

— В таком случае у нас есть еще одна Соня, не забудьте, — заметил Максим.

— Знаете, что я вам скажу, — вдруг вмешалась Маргерит, — если бы меня попросили изобразить русский акцент, я бы говорила примерно так же.

— Я как раз об этом же подумал! — вскричал Вадим. — Кто-то изобразил русский акцент. Вряд ли мы имеем второго русского. Скорее мы имеем кого-то, кто хотел выдать себя за Максима! Что, собственно, и сделал.

— И за Соню? — подал вдруг голос Жерар.

— И за Соню…

— Я же говорила, с папой что-то случилось, что-то нехорошее! Надо обращаться в полицию, Пьер!

Соня вскочила. Ее била дрожь. Пьер встал, вышел в переднюю, вернулся с большой черной шалью, которой ласково укутал ее, как ребенка. Максим неожиданно поймал два взгляда, два разных и в то же время в чем-то схожих взгляда: один из них, принадлежащий Жерару, проследил за действиями заботливого супруга с угрюмой и бессильной завистью; другой, принадлежащий Этьену, бегло сопроводил взгляд отца и вспыхнул откровенной ревностью. Максим только не понял, была ли это ревность сына или ревность мужчины, но ему сделалось неприятно.

— Конечно, мы позвоним в полицию, дорогая, только сначала нужно разобраться, что мы можем сказать полиции… Сядь, деточка, успокойся, ладно?

Сейчас нужно сосредоточиться. Ты успокоилась?

Соня кивнула. Ее трясло.

— Так вот, подумай теперь и ответь мне: это не мог быть голос твоего отца? Твоего отца, который с какой-то целью — мы пока не знаем, с какой — решил нас всех разыграть?

Все с изумлением уставились на Пьера.

— Я не думаю, — Соня покачала головой, — я бы папу узнала. Он бы себя как-то выдал.

— Он бы себя выдал, если бы это была просто шутка. Но если у него была какая-то важная цель…

— Какая?

— Ну, не знаю, допустим, куда-то съездить, с кем-то встретиться, но так, чтобы никто об этом не знал и не препятствовал ему в этом… Он бы приложил все свое мастерство — а мастерства у него немало, не так ли, Вадим? — чтобы его не узнала даже родная дочь! Подумай, можешь ты утверждать, что это был не он? — мягко проговорил Пьер.

— Не знаю… По-моему, это был не папа.

— Соня, я тебя спросил, ты уверена? Ты можешь поручиться, что это был не он?

— Не знаю я, Пьер! Нет, не могу. Поручиться — не могу. Но тогда кто же от моего имени звонил Максиму? Не папа же?

— Что вы скажете, Максим?

— Точно не он. Не с его баритоном подделать такой женский голос.

— Ну, по правде говоря, — вмешался Вадим, — если Арно, как вы говорите, понадобился розыгрыш, то к его услугам весь актерский Париж. И друзья, и просто… — Вадим запнулся.

— Ты хотел сказать — собутыльники, — закончила за него печально Соня. — Скажите, — она устремила на Максима свои влажные тревожные глаза, — вам этот «мой голос» не показался нетрезвым?

— Нет, совсем нет. Я даже больше вам скажу: это был голос женщины, которая знает вас. Ваши интонации были скопированы довольно точно. Если, конечно, это не вы звонили.

Соня шевельнулась протестующе, но Пьер положил ей руку на плечо, успокаивая.

— И вот еще что, — продолжал Максим, — я не думаю, что это дядя вам звонил от моего имени. — Вопросительные взгляды сосредоточились на его лице. — Дядя уже знал, как я говорю по-французски, мы ведь с ним успели пообщаться перед съемками, и он скопировал бы мой акцент в точности. Это звонил человек, который меня не знает, который изображал некоего русского вообще. А ко мне, напротив, звонил человек, который знает Соню.

— Именно! — воскликнула Маргерит с несколько излишней оживленностью.

— Откуда ты знаешь? — повернулась к ней Соня.

— Я не знаю, — смутилась Маргерит. — Правильно месье Дорин рассуждает, я хотела сказать…

Возникла неловкая пауза. Маргерит убрала повышенную заинтересованность с лица.

— Маргерит любит читать детективы, — вдруг с мягкой улыбкой защитил ее Пьер. — Особенно про мисс Марпл.

— Все это достаточно странно и не продвигает нас ни на шаг! Давайте звонить в полицию, — предложил Вадим.

— Может, Арно предусмотрел наш разговор и нарочно сделал акцент непохожим, чтобы мы не могли ни в чем обвинить Максима? — снова подала голос Маргерит.

— Это чересчур хитроумно, — возразил Вадим.

— Но папы-то нет! Кто звонил, зачем звонил — но папа-то покинул вчера съемки и с тех пор его никто не видел! Куда он мог подеваться, я хочу знать!

Куда? Почему он до сих пор не вернулся? И когда он вернется?

— Он должен быть у меня завтра в десять на студии, — вдруг побледнел Вадим. — Если он до завтра не появится?.. Надо звонить в полицию! Пусть объявят розыск.

— Я хочу спросить… — смущенно заговорил Этьен, — мне кажется это странным… Как это получилось, что, когда Соня позвонила и разговаривала с Вадимом, этот розыгрыш не выяснился?

К нему обратились недоуменные взгляды. Вадим округлил совиные глаза.

Соня наморщила лоб.

— Действительно, если Соня думала, что Арно дома, — подхватил мысль Максим, — то как она могла пригласить нас с Вадимом на завтра, не упомянув своего отца, и еще и спросить, смогу ли я сесть за руль папиной машины, когда мы поедем от нее?

— Правда, — растерянно переспросила Соня, — как это могло получиться?

— Не знаю… — ответил Вадим. — Ты ничего такого не сказала, из чего я мог бы понять, что ты считаешь, что Арно с нами…

— И ты ничего такого не сказал, чтобы я могла подумать, что ты считаешь, что папа у меня…

— И что же вы все-таки друг другу сказали? — спросил Максим. — Я слышал, как говорил Вадим. Он был явно уверен, что дядя у вас.

— Соня сказала мне, что она в таком случае приглашает нас всех завтра.

Раз уж так получилось с папой. Я так понял, что речь идет обо мне и Максиме. Я ведь считал, что Арно у нее. И сказал ей, чтобы она не позволяла папе пить.

— Правильно, я сказала Вадиму: раз уж так получилось, приезжайте завтра к нам все, вместе с русским. Ведь мне уже позвонил «Максим» и сказал, что папа завтра ко мне приедет, это было ясно, я пригласила остальных… Поэтому я и попросила, чтобы Максим в случае чего сел за руль его машины на обратном пути.

Я всегда волнуюсь за папу, когда он за рулем…

Все молчали. — Да, — произнес Жерар, — вот так история.

— Действительно детектив какой-то, — робко улыбнулся его сын, бегло глянув на Маргерит, и тут же согнал неподобающую улыбку с лица.

Снова зависло молчание. Все сидели задумавшись. Вадим барабанил пальцами по столу.

— Надо звонить в полицию, — наконец сказал он. Ему никто не ответил.

— Почему ты не звонишь, Пьер? — нервно воскликнула Соня. — Давай я позвоню!

— Как вы не понимаете? — Пьер обвел всех глазами. — В полиции нам скажут, что они не будут объявлять розыск совершеннолетнего человека, пропавшего менее двадцати четырех часов назад. К тому же человека, известного своими — извини, Соня, — пьянками, дебошами и другими экстравагантными выходками, в том числе и розыгрышами. Мне это неприятно тебе говорить, моя дорогая, но в отличие от тебя я полагаю, что твой папа куда-то отправился выпивать со старыми друзьями… И это первое, что подумает полиция. Они тоже журналы читают и телевизор смотрят, и, поверь мне, твой папа широко известен не только своими ролями… Они зададут те же вопросы, которые задаю вам я, а когда они узнают, что тебя и Максима разыграли, то поймут, что твой папа обеспечил себе спокойное, без нервотрепки отступление в намеченное место: ты думала, он у Максима, Максим думал, он у тебя, все немножко расстроились, что он выпил, но никто не волновался… Неужели вы полагаете, что полиции больше нечего делать, как искать его по адресам собутыльников? В результате нам предложат подождать, а мы будем иметь еще одну скандальную историю, которая ни ему, ни нам не нужна.

— Вам не нужна, — сухо заметил Вадим. — Для вашей карьеры. А для актеров скандал и слава — почти одно и то же. Вид рекламы, и не худший.

— Ну, нам не нужна, — не стал спорить Пьер. — Важно то, что полиция его искать не станет.

— И что вы предлагаете? — Вадим вскочил и заходил по гостиной. — Что нам теперь делать? Речь идет об исполнителе главной роли в моем фильме! И завтра с утра у меня съемки!

— Вот, я думаю, завтра он и появится. К вашим съемкам.

— Если вы правы, что он нашел своих собутыльников и снова вошел в запой… То он и завтра не появится! Это надолго, — сокрушался Вадим.

— Если бы такое случилось в Москве, я бы тоже на полицию не стал полагаться, — заметил Максим. — А бюро несчастных случаев у вас тут нет?

— Правда, — удивился Вадим, — как мы об этом не подумали!

«Ты, дорогой коллега, конечно, не подумал: для тебя важно не то, что случилось с Арно, а то, что у тебя нет актера, — думал Максим. — А Соня почему не подумала, интересно? Плохо соображает в таком состоянии или что-то знает? И Пьер…»

— В этом тоже нет никакого смысла, — сказал Пьер. — Это же очевидно, что он что-то задумал сам и сам все организовал…

— Лучше проверить, — сказал Вадим. Пьер пожал плечами и ушел искать нужный номер телефона в справочнике.

— Может, он нас и вправду разыграл? — Соня нервно затянула концы шали.

— Похоже на то, — ответил Максим.

— Да, похоже, — поддержал Жерар.

— Не волнуйтесь так. Соня, скорей всего это действительно розыгрыш, — ласково и немного застенчиво проговорил Этьен, махнув ресницами. Тонкий румянец смущения побежал по его щекам.

"Интересно, они своих друзей на меня пригласили, на русского? — разглядывал гостей Максим. — Да, сорвалось блюдо… Или это завсегдатаи в доме, вроде членов семьи? Или — один из них «друг дома»? — Максим мысленно примерил к Соне сначала отца де Вильпре, потом сына. Они были между собой не похожи, вернее, сходство было отдаленным и неуловимым, и эти двое мужчин представляли собой два совершенно различных типа. Но ни один из них как-то не шел Соне, не помещался в образ ее любовника — папаша был слишком розовым, слишком кудрявым и слишком упитанным, а сын по меньшей мере слишком молод… и Максим почему-то испытал чувство облегчения. Пропавшая было власть обаяния Сони начала снова захватывать его, и он залюбовался этой маленькой фигуркой, в которой мальчишеская угловатость неуловимо перетекала в женственность, легкое, бесплотное тело с маленькой, но нахальной грудью источало чувственность. Эта детская щелка между передними зубами и печальное выражение медовых глаз, осунувшееся личико и торчащие из-под натянутой шали худенькие плечики придавали ей сходство с мальчиком-сироткой… — нет, с актрисой, актрисой-травести, играющей мальчика-сиротку.

— Нет у них никакой информации об Арно, — вернулся в комнату Пьер. — Никаких несчастных случаев не зарегистрировано, в больницы и в… — он покосился на Соню, — …морги человек с таким именем не поступал.

— Остается надеяться, что он появится, если не сегодня, то завтра, на съемках, — приободрился Вадим.

— А нельзя позвонить тем его друзьям, с которыми он обычно выпивал? — предложил Максим. — Может, мы его найдем таким образом?

— Я нахожу это неприличным, — сказал Пьер. — Я считаю, что он появится завтра на съемках. Нет смысла поднимать панику.

Вадим молчал. Соня вскинула на него глаза:

— Ты мог бы спросить у своих актеров…

— Если он завтра появится… — неуверенно проговорил наконец Вадим, — то действительно: зачем панику поднимать…

Пьер кивнул, выражая одобрение благоразумной позиции.

— Остановимся на этом. Что вам налить, Максим?

Соня промолчала весь обед. Максим, поглядывая изредка на нее, вежливо слушал объяснения про стили и эпохи, особенности лаков, заточки металлов и техники инкрустации дерева, которыми наперебой снабжали его хозяин дома и его гости, — оказалось, что и Жерар и Маргерит тоже коллекционируют антиквариат.

Маргерит, как он понял, была вдовой, унаследовавшей от мужа коллекцию трубок, табакерок, пудрениц и еще чего-то, а вместе с коллекцией — и страсть к коллекционированию, которая ей была неведома раньше, пока этим занимался ее муж. Жерар разделял это увлечение, и Максим уже был приглашен «посетить как-нибудь, в один из этих дней» его дом, где его непременно восхитит коллекция картин, подсвечников, оружия… Остальное Максим не запомнил. Этьен, казалось, был равнодушен к данному предмету и вел разговор с Вадимом о кино. Выяснилось, что он учится в актерской школе и что ему двадцать три года, хотя на вид Максим не дал бы ему больше восемнадцати. В одну из небольших пауз, когда на секунду затихли разговоры старших об антиквариате, Этьен застенчиво обратил на Максима свои прелестные черные глаза и признался, что давно является поклонником таланта русского режиссера, видел почти все его фильмы, и сообщил, стесняясь, что он в них находит красоту и смысл, что есть достаточно редкое сочетание в наши дни, и к тому же безупречный вкус, чего уж совсем не бывает… Кроме фильмов Вадима, разумеется, и пары-тройки других имен. Он пустился в расспросы, пользуясь длящейся паузой, об особенностях кинопроизводства в России, о творческих планах Максима, внимательно глядя на него своими глазами, в которых было что-то по-женски сладостно-красивое, но по-мужски самолюбиво-жесткое.

Максим был на редкость равнодушен к комплиментам, и лестные слова этого молодого человека вызвали у него скорее неприятный осадок. «Далеко пойдет мальчик, — подумал Максим, — с такими амбициями и с такой внешностью — держу пари! Но я бы его к себе сниматься не взял — это не мой актер, я бы не смог с ним работать. Слишком черны внимательные глаза и слишком внимательны…»

Прощаясь, Пьер вдруг спросил:

— Вы машину Арно не видели? Ее нет возле дома?

— Я не знаю, какая у него машина, — сказал Максим.

— На виду, во всяком случае, ее не было, я бы обратил внимание, — сказал, подумав, Вадим. — А что?

— Если бы она стояла возле дома, то, следовательно, Арно ушел пешком…

— Или взял такси, — сказала Маргерит.

— Полагаю, до завтра все прояснится, — пожимал им руки Пьер. — И, Максим, извините, если что было не так.

— Чего там, — миролюбиво ответил последний. — Если кто-то что-то узнает, немедленно созваниваемся.

— Разумеется, в любое время дня и ночи, — бодро поддержал Пьер, оглядываясь на Соню. Соня ничего не сказала.

…Уже прошел час, как должны были начаться съемки, но Арно так и не появился. Актеры были взбудоражены и раздражены: срывался как минимум график съемок, а значит, срывались личные планы каждого.

Не вдаваясь в подробности вчерашней истории (не стоило подливать масла в огонь рассказами о телефонных мистификациях), Вадиму удалось выяснить, что никто из актеров Арно не видел и не слышал. Все сходились в том, что «национальное достояние», несомненно, сорвалось в запой. В их глазах Вадим читал упрек, что он взял на главную роль пьющего актера, поставив под угрозу весь фильм. Только Май смотрела с участием и преданной готовностью чем-нибудь помочь. Но помочь она ничем не могла, и никто не мог ему помочь — кроме Арно.

Вадим с ужасом думал, как он будет объясняться с продюсерами. «Найду — придушу, своими руками придушу!» — злился он. Под угрозой не просто фильм, под угрозой вложенные в него деньги, и за все это на Вадиме лежала по меньшей мере моральная ответственность. Надо разыскать Арно. Немедленно.

Вадим вышел в просторный холл студии. Соня, которая приехала к началу съемок в надежде на появление отца, неотрывно смотрела на входную дверь. Вадим приблизился к ней и дотронулся до ее плеча:

— Я думаю, надо обратиться к частному детективу.

Соня смотрела непонимающе.

— Раз полиция нам ничем помочь не может, нужно обратиться к частному детективу, — повторил он мягко. Соня молчала.

— Если ты — или Пьер — не хотите, я сам обращусь. У меня пропал актер, имею право. А оплатить, в конце концов, я могу и сам.

Соня потерла виски и наконец оторвала взгляд от двери.

— Ты думаешь, он уже не придет сегодня?

— А ты еще надеешься?

— Нет.

— Так что?

— Конечно. Да, правильно, к частному детективу. Я сейчас поговорю с Пьером.

Вадим провел ее к телефону и оставил одну. Через несколько минут Соня вышла.

— Пьер согласен. У тебя есть справочник?

— Обойдемся без справочника, у меня есть один детектив на примете, некий Реми Деллье. Мой приятель поручал ему свое… одно дело, он отлично провел. Если хочешь, я узнаю его телефон…

— Пожалуйста, Вадим, позвони ему, пусть приедет… Или мы к нему, как он скажет, не знаю… Что-то надо делать, искать папу, с ним что-то плохое, Вадим…

Вадим приобнял Соню и сказал ласково:

— Ну что ты, маленькая, мы же вчера звонили по всем бюро несчастных случаев — с ним ничего плохого не случилось… Не надо так расстраиваться, найдется твой папа, непременно найдется. И вот когда он найдется, тогда-то он рискует, что с ним что-то случится, потому что я собираюсь его убить, — неловко пошутил он и улыбнулся ободряюще Соне.

— Я не смогу вас принять раньше шести часов, — сказал Реми Деллье. — А до этого попробуйте составить список всех телефонов и адресов тех его приятелей, с которыми он имел обыкновение выпивать… Постарайтесь им позвонить или подъехать, возможно, что к вечеру я вам и вовсе не понадоблюсь, так как месье Дор может найтись по одному из адресов… Если не найдете, жду вас к шести у меня в бюро. Приведите с собой вашего русского гостя. И в полицию надо все-таки сообщить. Искать они не станут, но зато, если сам найдется, — вас проинформируют, что уже неплохо… До встречи.

Вадим с Соней переглянулись.

— Технически это не так уж сложно, — сказал Вадим. — Пошли к моей группе. Соберем идеи, у кого он может находиться, а адреса и телефоны найдем в студийной картотеке…

Когда они с Соней сделали список, его длина оказалась внушительной.

Они сели на телефоны.

К шести часам результаты были нулевыми: Арно никто не видел.

Глава 5

Реми слушал, наблюдая за своими посетителями, стараясь составить предварительное мнение о каждом из них. Вадим излагал свою часть истории витиевато, длинными сложными фразами, постоянно отвлекаясь от фактов; Пьер говорил без всякого выражения, короткими, точно сформулированными предложениями, словно финансовый отчет составлял, и усталый Реми с трудом подавлял зевоту под его монотонный голос; Соня сбивалась и путалась, растерянно поглядывая на детектива, и Реми отвечал ей ободряющим взглядом, а ее муж беспрестанно поправлял ее рассказ, вставляя уточнения назидательным голосом;

Максим присоединился к их дуэту с тем непринужденным артистизмом, который быстро располагает к себе людей. Сразу видно — душа компании, любимчик женщин, уверенный в своем обаянии…

— И вы не представляете, — спросил Реми, выслушав все рассказы, — кто бы мог подделать голоса? У вас нет на примете мастеров этого жанра из окружения вашего папы?

— Нет, — покачала головой Соня, — не представляю…

— А вы, месье Арсен?

— Насколько мне известно, среди близких друзей Арно пародистов и имитаторов нет. Но при желании их не трудно найти в Париже, Арно знаком со всеми. Кроме того, учитывая, что Максим не знал Сонин голос, а Соня — голос Максима, не было никакой необходимости искать имитаторов. Достаточно немножко актерского таланта, и даже неактерского — у меня вон даже дети так имитируют некоторых певцов и артистов, что их можно на сцену выпускать с эстрадными номерами…

Реми кивнул, соглашаясь с этим рассуждением, и снова перевел взгляд на Соню.

— Как вы договорились с вашим отцом, Соня? Пожалуйста, точно, слово в слово, если можете.

— Как… Что он приедет к нам сразу после съемок, только заедет домой переодеться, принять душ, и все. Он не знал, когда кончатся съемки, но рассчитывал приехать часам к четырем. С Вадимом он договорился, что уйдет сразу же после своей сцены.

— Вы ждали его дома?

— Да. Я пришла примерно в полчетвертого…

— Значит, утром вас не было дома?

— Нет.

— А где вы были, могу я полюбопытствовать?

— К чему эти вопросы? — вмешался Пьер. — Какое отношение они имеют к…

— Я просто хочу представить себе, как складывался день… — как можно простодушнее поторопился успокоить его Реми. — Для меня это важно — иметь некий образ ситуации… Так как вы провели утро, Соня?

— Я в магазины зашла… Потом в гольф-клуб… Там пообедала с приятельницами, в ресторане клуба. Вам нужно по часам расписать?

— Нет-нет, этого вполне достаточно. Если бы ваш отец вам звонил, например, и вас не застал?

— У нас автоответчик.

— А месье Дор имеет обыкновение оставлять послания на автоответчике? Не все люди, знаете, любят говорить с машиной. Некоторые вешают трубку, и все.

— Папа обычно оставляет. Он привык к микрофонам и прочей технике.

— Стало быть, не звонил.

— Нет.

— Спасибо. А вы, Пьер?

— Что я? — угрюмо спросил последний.

— Вас ведь не было дома в первой половине дня, не так ли?

— Кто вам сказал?

— Ваша жена.

— Я что-то не слышал, — буркнул Пьер.

— Если бы вы были дома в то утро, то мы не стали бы рассуждать об автоответчике, не так ли?

Соня улыбнулась, но Пьер остался непроницаемо-недружелюбен.

— Ну, не было меня дома, — ответил он, — так что?

— Ничего. А вы как провели утро?

— По антикварным ярмаркам прохаживался. Я… Мне… одну вещицу надо было найти.

— Ну и как, нашли?

— Нет пока.

— Сочувствую. А вернулись вы в котором часу?

— Не знаю точно, после пяти… Я обещал Соне быть не позже половины пятого, но застрял в пробках… Ты не помнишь, — обернулся он к жене, — в котором часу я пришел?

— Уже после звонка русского, после пяти, в полшестого…

— Спасибо. А как вы договорились с Арно, Вадим?

— Арно просил меня закончить все его сцены… Я и так собирался начать с него, так что проблем с этим не было. Он сказал, что очень торопится, чтобы успеть съездить к дочери и вернуться к ужину домой, чтобы провести вечер с Максимом… Машину он поставил на обочине шоссе, чтобы выйти к ней через лес, сзади нашей натуры, так как иначе он бы попал в кадр и помешал бы мне продолжать съемки… Он знает, что я этого не люблю. Или он был бы вынужден ждать за домом, а вот ждать он как раз не хотел…

— Значит, он ушел со съемочной площадки так, что его никто не видел?

— Ну да.

— А вы уверены, что он оттуда ушел? У Вадима брови поползли вверх. У Сони тревожно расширились глаза.

— Что вы хотите сказать, — спросил Вадим, — что он мог не уйти?

Остаться там? За домом? Зачем?

— Мало ли, вдруг сердечный приступ.

— Нет, — покачал головой Вадим, — мы убирали технику, мы бы его увидели…

— Я видел, как он уходил, — сообщил Максим.

— Каким образом?

— Я в этот момент отошел… И видел, как он уходил среди деревьев.

— Куда вы отошли?

— Пописать, — насмешливо произнес Максим. — Имею право, а?

Реми не стал вдаваться в дискуссию о правах человека. Он устал. Позади полный рабочий день, и голова была несвежей. Он был раздражен, и чувство юмора, как он сам говорил в таких случаях, «подало на развод».

— Который был час?

— Понятия не имею, — бросил Максим. Похоже, что Максим и Реми раздражали друг друга. Так бывало почти всегда: сначала люди обращаются за помощью, а потом злятся и кидаются на него — не любят, когда им задают вопросы…

— Без десяти три, — подал голос Вадим. — Без десяти три у меня началась следующая сцена с актрисой, уже без его участия.

— Месье Дор на съемках не был встревожен, задумчив, необычен?

— Нет, скорее наоборот. Ни за что бы не сказал, что у него что-то на душе или что-то на уме.

— Вам не показалось, что он блефует, когда обещал вернуться к ужину?

— Нет, — в один голос заявили Максим и Вадим.

— А вообще его беспокоило что-нибудь последнее время? Он был озабочен чем-нибудь? Планировал какие-то важные дела? Встречи? Разговоры?

Реми заметил, что Пьер бросил быстрый взгляд на Соню. Соня замялась.

— Нет… Папа был в хорошем настроении, веселый, он был очень доволен, что снимается… Я не думаю, что его что-то тяготило.

— Я тоже так не думаю, — подтвердил Вадим. — Роль у него получалась великолепно, он был горд.

— Я бы даже сказал — сиял, — вступил Максим. — Он много лет не снимался, и с этой ролью благодаря Вадиму у него наступил в жизни счастливый период.

— И к тому же он был невероятно рад приезду Максима, — добавил Вадим.

— Это была ваша первая родственная встреча? Вы никак до этого не общались?

— Я получил несколько писем от дяди… И я ему тоже написал несколько писем. И потом, мы раза три-четыре созвонились.

— На какую тему?

— Это имеет отношение к его исчезновению?

— Не знаю. Когда вы мне расскажете, я подумаю. Максим пожал плечами:

— В основном мы обменивались рассказами об историях семей, кто что знает. Хотели при встрече соединить всю информацию и восстановить белые пятна… Даже написать, может быть… Дядя был очень увлечен этой идеей, для него история рода имеет огромное значение, я даже был удивлен его энтузиазмом… Для меня, конечно, тоже, но у меня есть для этого свои причины: я вообще ничего не знал о своих предках, все это было открытием последних лет.

Потом, мы обсуждали мой приезд, договаривались о встрече…

— Значит, можно сказать, что он вас ждал с нетерпением?

— Можно сказать.

— И учитывая все это, вы все же полагаете, что он запил?

— Если вы хотите сказать, что он променял новый поворот в своей жизни на запой, — подытожил Пьер, — то, конечно, нет. Сознательно он бы этого не сделал никогда. Но он мог не удержаться и на радостях хлебнуть немножко. А потом все пошло-покатилось. Вы ведь знаете хронических алкоголиков — достаточно одного глотка, чтобы начать.

— Арно держал алкоголь в квартире?

— Мне говорил, что нет, — сказала Соня. — Но это не означает, что так и было. Он мог купить для кого-то из гостей, для Максима, например…

— Вы не видели, Максим, каких-нибудь следов алкоголя — бутылку, рюмку, стакан?

— Нет. Все было чисто. Ни в мойке, ни на столах ничего не стояло. Я еще подумал — опрятность особая, мужская…

— Он был рад приезду Максима, как вы все утверждаете. Почему же в таком случае он непременно хотел поехать к вам, Соня, именно в эту субботу? Разве нельзя было отложить на другой день? Была какая-то срочность?

— Срочность? — растерялась Соня. — Нет, срочности не было… Он у нас просто давно не был… У нас такая традиция, папа всегда приезжал по субботам, он называл это «родительским днем». А из-за съемок он пропустил несколько суббот…

— Понятно, — сказал Реми. Что-то стояло за этой растерянностью и короткими переглядами с мужем, но Реми пока не хотел нажимать. Если не желают говорить, то наверняка и не скажут, тем более при посторонних. Странная пара, красавица и чудовище, избалованная женщина-девочка с маленьким, бесплотным и страшно сексапильным телом — и немолодой сухарь, у которого, кажется, никогда не возникает никаких эмоций… И при всем при том между ними проскальзывает некое сообщничество, хотя с виду гроша ломаного не дашь за этот супружеский союз, так и хочется сказать: богач купил себе красивую игрушку-жену…

— Он богат?

— Что? — переспросила Соня.

— Богат ли ваш отец?

— Нет… — удивленно ответила Соня. — Не бедствует, конечно, но… Он ведь практически не работал почти десять лет…

— А ценности у него есть?

Соня кинула неуверенный взгляд на мужа. Еще одно очко, подумал Реми.

— Ничего такого, чтобы… — начал Пьер. — А почему вы спрашиваете?

— А вы — богаты?

Реми уже справился о положении Пьера, и ему было хорошо известно, что он имеет дело с владельцем одной из самых крупных коллекций антиквариата, но он не хотел выдавать своей осведомленности.

— Да… достаточно. Почему…

— Не исключено, что позвонят и потребуют выкуп. Соня тихо охнула.

— То есть это не розыгрыш? — уточнил Пьер.

— Нет. Я, во всяком случае, так не думаю.

— Если это не розыгрыш, организованный Арно, если это похищение, кто же тогда звонил Соне и Максиму? — спросил Вадим. — Похитители?

— Не знаю. Будем думать. Искать.

— В любом случае это был человек, знакомый с Соней, — напомнил Максим.

— Как я понимаю, это не трудно, учитывая светскую жизнь месье Дора. Он ведь часто появляется с вами, Соня, на людях?

— Довольно часто… Особенно, когда Пьер в разъездах.

— Так что многие вас видели, многие вас слышали. У вас интонация особенная, такая, немного… детская; легко запоминается.

— Я все-таки не понял, а почему вы, собственно, пришли к заключению, что его похитили? — спросил Пьер.

— Ну, это не заключение, а предположение покамест… Если, как вы утверждаете, его запой мог случиться только нечаянно, по его собственной неосмотрительности, «на радостях», то все остальное — слишком хитроумно и затейливо обставлено для такого непредвиденного запоя.

— Кто знает… Он ведь всегда любил и умел разыгрывать, — задумчиво произнес Вадим. — Ему не надо было долго думать, чтобы найти решение…

— Кроме того, человек, в жизни которого произошли такие важные события — роль в фильме и долгожданный приезд родственника, — человек, который полон планов на субботу и торопится их осуществить, не стал бы глотать алкоголь на ходу…

— Но тогда уже бы позвонили, — возразил Пьер. —С требованием выкупа, я имею в виду.

— Бывает, что звонят не сразу… Кроме того, дело, может, и не в выкупе… Скажите, Вадим, у вас были другие претенденты на роль, которую вы отдали месье Дору?

— Нет. Я сразу решил, что это будет Арно. И если бы и были эти претенденты, они бы приняли меры давно, до съемок или в самом начале. Сейчас-то какой смысл?

— А лично у вас — у вас есть конкуренты, способные на все, чтобы сорвать ваш фильм?

— Сорвать мой фильм? Похитив исполнителя главной роли? Нет, не думаю…

Есть люди, которые меня не любят, есть люди, которые со мной соперничают, мне завидуют, но чтобы сорвать мой фильм…

— Все же подумайте. Повспоминайте разговоры вокруг этого проекта…

Реакции, слова, взгляды. Если всплывет что-то интересное, скажите мне.

Реми оглядел сидящих перед ним людей. Максим был хмур, Вадим растерян, Пьер непроницаем. Одна Соня выражала естественные, с точки зрения Реми, в данной ситуации чувства: она была встревоженна и печальна. Ее глаза потемнели, лицо было бледным и осунувшимся, ее жесты были нервны и угловаты.

— Такой еще вопрос… — осторожно произнес он. — Кто мог желать смерти месье Дора? Кто мог быть в ней заинтересован?..

Соня дернулась, как от удара, и устремила свои темные глаза на Реми.

«Удивительно, они меняли цвет, как драгоценные камни в перепадах освещения… — не к месту залюбовался Реми. — Она, конечно, манерна и совершенно не в моем вкусе, но, надо признать, в ней есть своеобразный шарм…»

Максим тоже не мог оторвать взгляд от Сони. «Переигрывает, — думал он, сопротивляясь ее обаянию. — Домашний театр».

— Никто, — сказал Пьер.

— Не представляю, — Вадим пожал плечами.

— Папу все любили… — сказала тихо Соня и опустила глаза. На ее ресницах замерла одна-единственная слеза. Повисела и капнула на щеку. Пьер потянулся к своей жене и участливо вытер мокрое пятнышко.

Максиму это было неприятно. Когда он был в дурном расположении духа, то начинал видеть мир критическим режиссерским взглядом, и тогда женские чары, адресованные Максиму-мужчине, втуне падали на бесплодную почву восприятия Максима-режиссера. И вот теперь его не отпускало чувство, что он подрядился участвовать в мелодраме.

— Месье Дору никто не угрожал? Не было ли писем, звонков?

Вадим взглянул на Соню и Пьера. Соня ответила ему вопросительным взглядом, не понимая.

— Есть один человек… — сказал Вадим, глядя на Соню, — который угрожал…

— Вряд ли это стоит принимать в расчет, — вмешался Пьер, — это старая история, и потом, это человек спившийся, и он сам не знает, что говорит, когда напьется.

— Позвольте мне судить, принимать или нет в расчет старые истории, — осадил его Реми. — Пока я хочу ее услышать.

Некоторое время Вадим и Соня переглядывались, и наконец Соня кивнула, пожав плечами, что должно было, видимо, означать: ты начал, ты и рассказывай.

— Дело давно было. Больше десяти лет назад, — заговорил Вадим. — Приблудилась к Арно девочка шестнадцати лет — дочь его старого друга… Был у него друг, Ксавье, тоже актер, они вместе начинали, только у Ксавье особых талантов не обнаружилось и, соответственно, перспектив тоже. Арно сразу пошел в гору, а Ксавье так и остался в эпизодах. Неудачник, одним словом. А это, знаете, вроде амплуа в жизни — и все фатально развивается по законам жанра: раненое самолюбие, комплексы, безденежье. Семейная жизнь тоже не заладилась, начал пить. Арно-то не пил тогда… Но дружить они продолжали. Вот, и дочь Ксавье, Мадлен, ухитрилась влюбиться в Арно. Чем-то он, сам того не ведая, сумел покорить девочку — впрочем, с его обаянием это не трудно… И в один прекрасный день она заявилась к нему с чемоданом: я вас люблю, не прогоняйте!

Он тогда жил один, Соня уже успела замуж выскочить…

История, которую рассказывал Вадим, добавляла красок к портрету дяди, но сам по себе жанр Лолиты не интересовал Максима, лично он бы не стал делать фильм по такому сценарию. Куда больше его интересовала Соня, и он украдкой поглядывал на нее.

Соня достала из сумки удлиненную плоскую коробочку, перламутрово-белую с золотым, похожую на футлярчик с драгоценностями. Максим даже не сразу понял, что это портсигар, а когда сообразил, то затаился в любопытном предчувствии: сейчас она вытащит сигарету, конечно же, длинную, и закурит, манерно и томно откидывая тонкую кисть в сторону, и золотые браслеты заскользят по смуглому запястью…

Длинная сигарета — он был прав, длинная — замерла в тонких пальцах.

Максим ждал. Соня долго ее не зажигала, слушая историю Мадлен в пересказе Вадима, и наконец прикурила… конечно же, манерно и томно откидывая тонкую кисть в сторону, тряхнув тяжелыми браслетами на смуглом запястье; конечно же, изящно выпуская дым тонкой струйкой и глядя прямо перед собой. Максим улыбнулся своим режиссерским наблюдениям. Что-то забавное было в этом, на первый взгляд нелепом, сочетании стилей: актриса-травести, играющая мальчика-сиротку, и девочка-подросток, играющая роковую женщину… Женщина, играющая роль ребенка, и ребенок, играющий роль женщины. Что-то было трогательное в этой неумелости спрятать непосредственную рожицу ребенка за непроницаемой маской дивы…

Максим почувствовал, что превращается в теплую, истомившуюся на солнце летнюю лужу, и, наскоро напомнив себе, что это чужая жена, и что все женщины — актрисы, и что не ему поддаваться их маленьким играм и покупаться на их маленькие уловки, стал вникать в упущенный разговор.

— Арно давно овдовел, — говорил тем временем Вадим. — Соня была еще маленькая. Он ее практически один вырастил, так и не женился… Так что жил он один. Ему тогда уже пятьдесят было, с хвостиком даже. Пятьдесят и шестнадцать!

Он ей говорит: что ты, милая, я тебе не то что в отцы, в дедушки гожусь! А она — люблю, да и только! Ксавье приезжал, забирал, она снова сбегала. Ну, любовь — не любовь, кто знает… Дома ей было плохо. Ксавье пил, нищета, скандалы, стал жену и дочь бить. Не то чтобы уж прямо побои, но все же… А у Арно красиво, элегантно, вкусно. Манеры аристократа. К тому же у него доброе сердце, и этот несчастный котенок совершенно безошибочно учуял, кто его может накормить и приласкать. Короче, вбила она себе в голову, что это любовь. Арно пытался отправить ее домой, Ксавье скандалил, Мадлен впадала в истерику при слове «домой» и «родители», Париж сплетничал и развлекался. Я тоже пытался как-то уладить ситуацию — пробовал поговорить с Ксавье, объяснить ему, что нельзя создавать такую атмосферу в семье: его вина, что ребенок не хочет с ним жить;

Соня приезжала, пыталась Мадлен убедить…

Как вдруг, после месяца бесплодных усилий отправить ее к родителям, к общему удивлению и негодованию «общественности», Арно позволил ей жить у себя.

Что там у них было и как — никто не знает. Но только пока он ее прогонял — это была пикантная история, придававшая ему в глазах света имидж стареющего казановы. А как перестал прогонять — вспыхнул скандал.

Его обвиняли в безнравственности, в совращении малолетних…

— Я пыталась выяснить, какой род отношений установился между ними… — вмешалась Соня. — Вы понимаете, что я хочу сказать… — Она нервно сбила пепел с сигареты мимо пепельницы.

Максим запомнил этот жест. Как и любой режиссер, он был коллекционером жестов и прочих поведенческих ухищрений, особенно женских (просто потому, что мужчинам они менее свойственны). Но себя Максим считал крупным коллекционером, и не без оснований — его коллекция была обширной не только в силу его наблюдательности, но и благодаря личному опыту, прямо скажем, немалому. В его коллекции водились жесты и уловки весьма оригинальные и необычные. Вот, например, шляпка. Не какая-то там шляпка из модного журнала, а, напротив, чудовищный темно-зеленый фетровый горшочек, который не вписывался ни в какую нынешнюю и даже прошлую моду, с двумя малиновыми вишенками на нем… Он еле скрыл улыбку, столкнувшись с ней на открытии одной выставки, где «шляпка» выставляла свои картины, и даже протиснулся поближе, чтобы увидеть, откуда взялось такое чудо среди изысканных модниц… И увидел. Через минуту он уже забыл о шляпке, разглядев под ней два необычно светлых и прозрачных голубых глаза, обведенных четким контуром очень черных ресниц. Две тающие льдинки, которые, как позже понял Максим, не растаивали никогда. Через полчаса шляпка начала ему нравиться… Потом, через пару недель, когда они стали появляться вместе, Максим от души забавлялся, наблюдая, как, прикованные вызывающей нелепостью шляпки, с готовой ироничной улыбкой на губах с ней знакомились мужчины и как замирали, пронзенные очень светло-голубыми ледяными глазами…

Словно ночные бабочки, летящие на приманку-шляпку и заканчивающие свой любопытный полет на острой булавке ее взгляда, безнадежно подергивая крылышками… Соня прикрыла глаза:

— Но я так и не сумела добиться ответа. Мадлен заперлась в спальне и повторяла мне через дверь, что домой она не вернется, и что она любит Арно, и имеет на это право, и это право никто у нее не отнимет. И что это не мое дело, так как я дочь Арно, а не жена… — Соня немного улыбнулась воспоминаниям. — А папа юлил и хитрил и так и не ответил на мои прямые вопросы… Все мои попытки его образумить ни к чему не привели.

— А мать этой Мадлен что, не вмешивалась? — спросил Реми.

— Сначала — нет: предоставила «друзьям» разбираться, — ответил Вадим. — Потом наконец вмешалась и, представьте, преуспела. После разговора с ней Арно дал деньги, чтобы девочку отправили в частный пансион… Я подробностей не знаю, да и не пытался узнать — не мое дело, — но мне кажется, что Арно ее действительно полюбил… Во всяком случае, после этой истории Арно и запил.

Стал отказываться сниматься, а когда и соглашался, то срывал съемки запоями.

Естественно, потом и звать перестали…

— Так ты поэтому боялся дать ему читать сценарий? — догадался Максим.

— Именно. Это и есть история «в некотором роде из его жизни».

— А что теперь с той девочкой, Мадлен? — вернул их к делу Реми.

— У нее все в порядке. Она уже замужем, дети. Приходит иногда к Арно, вроде как к родственнику, по-семейному, с мужем, с детьми. Я думаю, Арно продолжает ее немножко опекать материально, делает подарки ее детям. Все благопристойно и очень мило.

— Вас это не раздражает? — Реми устремил взгляд на Соню.

— Почему это должно было меня раздражать?

— Ну, дочерняя ревность, знаете…

— Боже сохрани. Я давно уже вышла из возраста, в котором уместны подобные чувства. Я папу понимала. Он с самого начала чувствовал себя ответственным за ее судьбу…

— Значит, это Ксавье угрожал Арно?

— Да, — ответил Вадим. — С тех самых пор Ксавье не разговаривает с Арно на трезвую голову, а спьяну нарывается на скандал и кричит, что тот у него украл и совратил дочь. Многие слышали, что он грозился отомстить совратителю и похитителю его дочери.

— Он грозился его убить?

— Бывало. Иногда он кричал, что Дорана бог покарает, иногда, наоборот, что он сам его покарает, что возмездие его настигнет и так далее.

— Соня, вы бы узнали голос Ксавье по телефону?

— Не знаю… Наверное.

— Это не он звонил вам под видом Максима?

— Не думаю. Даже если тот, кто звонил, изменил голос, то все равно, у него совсем другой тембр. Такой немного скрипучий. А у того, кто звонил, — бархатный, вкрадчивый.

— Это совсем нетрудно сделать на самом деле, — заметил Максим. — бархатный тембр с глубокими модуляциями. Это почти не зависит от исходного голоса. Пожалуйста: «Здравствуйте, Соня»… — изобразил он «бархатный баритон».

Видите разницу? А в обычной жизни У меня голос и выше, и не бархатный.

— Так это вы звонили! — Соня вскочила со стула, уронив сумочку с колен.

— Это его голос! — крикнула она Реми.

— Соня, я всего лишь только хотел показать, что приятный глубокий баритон нетрудно подделать. На это способна по меньшей мере половина мужчин!

— Здравствуйте, Соня — произнес Вадим «бархатным баритоном» в поддержку Максиму. Соня уставилась на него.

— Ну, ты не будешь говорить, что это я тебе звонил, а, Сонечка? — усмехнулся Вадим. — Максим прав, этот голос очень легко подделать, и добрая доля моих приятелей, особенно среди актеров, только так и разговаривает с женщинами.

Реми, внимательно наблюдавший за этими маленькими актерскими этюдами, успокаивающим жестом попросил Соню сесть на место. Соня растерянно опустилась на стул, и Пьер утопил ее маленькую ладонь в своей и накрыл сверху другой.

— Я полагаю, — заговорил детектив, — что надо учитывать мнение компетентных специалистов в области речевой техники. Вы все же не ответили на мой вопрос: мог ли это быть голос Ксавье?

— Ну, знаете… Если любой может разговаривать таким голосом… Тогда я ничего не знаю.

— А мать девочки жива? Как она к этому относится?

— Не знаю, — покачала головой Соня. — Она вскоре разошлась с Ксавье.

— Мадлен живет отдельно?

— Да, с мужем. У них двое детей, близнецы. Но она навещает своего отца.

Папа мне как-то говорил, что Мадлен — единственный человек, который заботится о Ксавье, несмотря на его пьянки и бесконечные к ней претензии. Она приходит его навестить, убрать, приготовить еду, а он ей устраивает скандалы. Папа говорит, что Мадлен святая.

— Мне нужен адрес Ксавье и Мадлен.

— Ксавье я вам найду в студийной картотеке, — отозвался Вадим, — а Мадлен… Не знаю.

— Я тоже не знаю адреса Мадлен, — сказала Соня.

— Ладно, — сказал Реми. — Возможно, я его найду в записной книжке Арно.

А пока я все же принимаю за рабочую гипотезу похищение. Если я не прав и это все-таки розыгрыш, то он сам найдется, жив и здоров, и скоро. Но ждать не будем; если я прав — то он в опасности. Пьер, я пришлю к вам специалиста, он подключит технику к телефону. Если будет звонок от вымогателей, под любыми предлогами попытайтесь их заставить перезвонить часа через полтора и немедленно вызывайте меня и полицию. Попытаемся засечь звонок. Больше в этом случае нам пока ничего делать не надо. Мы вряд ли сумеем найти похитителей до их звонка, они могли захватить Арно даже по дороге со съемок… Кто-нибудь видел, как он уезжал?

— Я заметил, что его машины нет на том месте, где он ее припарковал перед съемками, — отозвался Вадим.

— Хорошо… Его машину я попробую разыскать.

— Как? — спросил Пьер.

— Если она где-то на частной стоянке, то шансов мало, но если месье Дор, как вы полагаете, был нетрезв за рулем или если она брошена в неожиданном месте, платеж за стоянку просрочен — то я смогу получить нужные справки в жандармерии. А пока я хотел бы осмотреть квартиру месье Дора.

— Зачем? — холодно поинтересовался Пьер.

— Я вам скажу, зачем, — четко проговорил детектив. — Если сочту нужным.

И когда сочту нужным. У меня нет шефа, перед которым я должен отчитываться в Процессе моей работы. А перед клиентами я отчитываюсь в результате. Я ясно выразился?

Вадим закивал и укоризненно посмотрел на Пьера. Тот высокомерно хмыкнул.

— Скажите, Максим, — Реми смягчил тон, — если я вас правильно понял, в момент вашего появления в квартире месье Дора был порядок, и, следовательно, не было ничего такого, что могло бы указывать на происходившую борьбу?

— Ничего такого. Порядок был идеальный.

— Я тоже могу засвидетельствовать, что следов борьбы в квартире не было. Я ведь вошел вместе с Максимом, — напомнил Вадим.

— Да-да, я помню… Значит, ни сдвинутой мебели, ни разбитой посуды, ни открытых ящиков, разбросанных вещей…

— Нет.

— Понятно. Итак, на данный момент картина складывается такая: месье Дор уехал со съемок примерно в три часа — это единственный установленный факт.

Далее мы можем только сказать, что до дома своей дочери он не доехал. В какой момент он свернул с дороги — до или после заезда на свою квартиру, — мы не знаем. И самое главное, мы не знаем — почему. Планировалась ли у него какая-то встреча? Или его подстерегли по дороге и заманили в ловушку?.. Отсюда следуют вопросы: кто знал его планы на эту субботу и кто разыграл вас по телефону…

— Все, — сказал Вадим. — Я не удивлюсь, если планы Арно на субботу знал весь Париж и даже вся Франция.

Реми задумчиво покивал.

— И вот еще что… У месье Дорана есть женщина?

— Не могу сказать. — Соня виновато посмотрела на него, качая отрицательно головой. — Я в личную жизнь папы не вмешиваюсь. Мне как-то казалось, что есть, но кто, где и есть ли на данный момент — не знаю.

— А кто у него убирает? — поинтересовался Реми. — Кто ему готовит?

— У него убирает соседка, пожилая женщина, большая его поклонница. А обедает он все больше в ресторанах… Иногда сам себе готовит, когда есть настроение, он готовить умеет, даже любит…

— Соседка… С нее я и начну. Вместе с осмотром квартиры. Прямо сейчас.

Кто-нибудь туда едет?

— Я, — сказал Максим. — Я ведь там живу.

— Да-да… Кофе мне сделаете?

— Нет, — сурово ответил ему Максим и тут же улыбнулся:

— Я плохо делаю кофе. Чай, если хотите. Или сами сделаете ваш кофе. Идет?

— Идет, — вздохнул Реми. Конца рабочему дню не предвиделось.

Глава 6

— Посмотрите, в квартире все так же, как вы оставили? — сказал Реми, удерживая Максима на пороге.

— Так же, — ответил удивленный Максим. — Почему вы спрашиваете?

— Кто-нибудь мог приходить в ваше отсутствие.

— Кто, зачем?

— Месье Дор, например. Если он действительно от вас всех прячется. Во что я, впрочем, не верю.

— Во всяком случае, все, кажется, на местах. Реми быстро запустил кофеварку и бегло оглядел кухню. Идея пить кофе натощак — и уж который кофе за день! — ему совсем не улыбалась. Интересно, сообразит ли этот русский предложить ему хотя бы парочку бисквитов? Был бы это его русский друг и, кстати, тоже частный детектив Кис, он бы тут же накрыл свой варварский ужин, состоящий из колбасы вперемешку с сыром… Но его сомнения разрешились сами собой. Русский уловил то ли его мысли, то ли бурчание в его животе, то ли Максим сам проголодался, но распахнул холодильник и, обозревая в размышлении его холодную утробу, спросил:

— Не хотите ли перекусить?

Максим быстро выволок на стол несколько маленьких сверточков: колбаса, сосиски, сыр — все, что он купил сегодня, выбирая в магазине наиболее привычные наименования. Он нарезал хлеб и развернул сверточки, вооружив Реми ножом и предложив ему употребить то, что нравится. Ну что ж, Реми уже ничем не удивишь, и он лишь слегка покачал головой, увидев, как Максим жирно намазывает на кусок французского батона бри(Бри — сорт мягкого сыра. Во Франции сыр подается после основного горячего блюда, перед десертом. Обычно это «плато» с несколькими сортами сыра, который едят с хлебом или без, запивая вином, преимущественно красным. Это своего рода ритуал, по которому судят об уровне хозяев.) и кладет поверх чесночную колбасу. Реми ловко соорудил себе два разных бутерброда, один с сыром, другой с колбасой, и уселся напротив Максима за маленький откидной кухонный столик. Максим налил по полстакана красного вина, и они быстро умяли бутерброды, поглядывая друг на друга с набитыми ртами, не в силах что-нибудь произнести. Дожевав последний кусок, Максим дружелюбно улыбнулся Реми и, достав из шкафчика кофейные чашки, понес их в гостиную. Изобразив на своем лице нечто обозначающее ответную дружескую улыбку, Реми последовал за ним с кофейником.

Расположившись за низким столиком, они пили горячий, душистый и не на шутку крепкий кофе, приготовленный детективом. Молчание затягивалось. Максим поглядывал на Реми с любопытством: он пока еще такую дичь — французского частного детектива — живьем не видел, а в киношном хозяйстве все пригодится.

Впрочем, надо отдать должное, Максим вообще был к людям участлив и любопытен. Собственно, может, поэтому его повело в кино. Исследовать характеры и заглядывать в потаенные уголки души, как пишут критики.

Реми разглядывал гостиную, прикидывая, с чего начать осмотр. Что он искал — он не знал. Что-нибудь, что может дать подсказку. Записку, адрес, пометку, вещичку…

— Я могу быть вам полезен? — спросил Максим. Реми наконец остановил свой взгляд на русском.

— Если хотите.

— С чего начнем?

— Сейчас разберемся… Вы не видели, где месье Дор держит свои бумаги?

— Признаться, нет. Я не…

Максим хотел сказать: «Я не шарю по чужим ящикам, меня еще в детстве научили, что это неприлично», но удержался от ненужной колкости и закончил:

— …не подумал, что нужно поискать его бумаги. Реми бросил на Максима косой взгляд, будто услышал непроизнесенную фразу, и начал обходить гостиную, перебирая и рассматривая различные безделушки, стоявшие на буфете и на полках, — подарки, призы, сувениры, привезенные из поездок…

— Здесь все ваши вещи? — донесся спустя некоторое время его голос из комнаты, которую занимал Максим.

— Да, — сказал, входя в комнату, Максим. — Только на верхней полке шкафа какие-то коробки, я в них не заглядывал.

Реми заглянул. Там было несколько пар обуви, лыжные ботинки, толстые шерстяные носки и прочая горнолыжная атрибутика; в последней коробке находилось несколько пар перчаток. Ничем особенно не заинтересовавшись, Реми деликатно, но внимательно осмотрел остальное пространство шкафа, частично занятое вещами Максима, перешел к кровати, покрутил в руках книжку с русским названием, которая лежала на тумбочке у изголовья, и то ли спросил, то ли констатировал:

— Детективы любите…

— Люблю, когда время есть. Меня это разряжает, — ответил Максим.

— Это хорошо…

Что тут особенно было хорошего, Максим не понял.

— А вы по-русски читаете? — спросил он.

— А разве тут надо что-либо читать? — удивился глупому вопросу Реми.

Вопрос и впрямь был глупый: красочная и безвкусная обложка с пистолетом и полуодетой девицей говорила сама за себя.

Сунув свой нос на прощание в тумбочку, Реми направился в спальню Арно.

— Как был одет ваш дядя, когда уходил со съемок?

— На нем была спортивная куртка. Темно-синяя в сочетании с малиновым.

— Что еще?

— Я не разглядел среди деревьев. Видимо, он ушел в том костюме, в котором снимался. Старые черные брюки и рваный серый свитер на голое тело…

Должно быть, он собирался переодеться и разгримироваться дома.

— Когда вы пришли, вы видели где-нибудь эту одежду?

— Вот это да… Как же я об этом не подумал! Одежды не было!

Реми переворошил вещи в шкафу Арно, затем изучил содержимое корзины для грязного белья в ванной, вешалки в прихожей.

— И похоже, что нет, — сообщил он Максиму. — Ни куртки, ни костюма, в котором он снимался.

— Значит, — сказал Максим, — он не приходил домой. Иначе бы он переоделся.

— То-то и оно.

— Он мог переодеться и даже разгримироваться в машине. Я, например, в машине даже бреюсь иногда. Или он мог переодеться в том месте, куда он поехал.

— Или куда его отвезли, — подытожил Реми. — Надо узнать, в какой одежде он на съемки приезжал и где она находится.

Реми набрал номер Вадима и задал вопрос. Вадим обещал выяснить и перезвонить, так как сам он не видел — они с Максимом подъехали в тот момент, когда Арно уже сменил свою одежду на полагающийся по роли костюм.

— Что значит «разгримироваться»? — спросил Реми.

— Снять грим, — удивился Максим.

— Нет, я имею в виду — как грим снимают?

— Салфетками, ватными тампонами. Есть для этого всякие жидкости и кремы.

— Вы не видели эти салфетки или тампоны с остатками макияжа? — Реми заглянул в пустое мусорное ведро в ванной комнате.

— Нет, — дошло наконец до Максима. — Но, может, не заметил?

— Тогда, если допустить, что они здесь были, кто их выбросил? Никто не приходил убирать?

— Нет.

— Вы уверены? — Реми с сомнением разглядывал мусорное ведро, на этот раз кухонное, так же пустое и подозрительно чистое.

— Приходил! — вдруг воскликнул Максим. — В этом ведре был мусор, но мой мусор, никаких следов от макияжа… И я утром чашку оставил в мойке! И тарелку!

А теперь их нет.

— В детективы вы не годитесь, — усмехнулся Реми. — Если к месье Дору приходит женщина убирать, то она непременно должна была прийти в понедельник, после выходных всегда есть работа… И, значит, у нее есть ключи.

Закончив осмотр комнат, шкафов, карманов одежды и даже обуви, Реми вернулся в гостиную. Указав на библиотеку, Реми сказал Максиму:

— Смотрите на полках. Вы ищете листки бумаги, на которых что-то написано. От руки или на машинке, в конверте или без. Письма, записки, пометки.

Вы ищете поверх книжек и между ними. В общем, вы поняли.

— Понял, — ответил Максим и принялся за работу. Сам Реми занялся небольшим секретером, встроенным в книжные стеллажи. Он выудил оттуда пачки писем, среди которых были и письма от Максима, но отложил их в сторону, рассматривая в первую очередь маленькие листочки и бумажки и пытаясь найти записную книжку. Оба погрузились в работу, и прошел, наверное, час, прежде чем Реми спросил:

— У вас есть что-нибудь интересное?

Максим протянул ему свой улов: несколько конвертов с фотографиями, газетные вырезки, старый счет за электричество. На фотографиях по большей части была Соня, иногда сам Арно с Соней и Пьером. Несколько фотографий изображали незнакомую молодую женщину на пляже и где-то в горах, с длинными, выгоревшими на солнце волосами и серыми умными глазами. Ее нельзя было назвать красивой, но у нее была незаурядная, запоминающаяся внешность, выдававшая характер и волю. В кино такая ценится больше, чем «красивость»… Впрочем, смотря в каком кино.

Почти на всех фото рядом с ней находились два мальчика-близнеца лет двух с половиной и иногда присутствовал мужчина, видимо, муж.

— Мадлен? — вопросительно произнес Реми.

— Наверное, — ответил Максим. — Я ее никогда не видел.

На обороте фотографий были комментарии типа:

«Деревня Сен-Поль», «Каньон реки Вердон» — и даты этого лета.

Фотографии Сони не были подписаны.

— А у вас? — спросил Максим.

Реми пожал плечами. Несколько открыток с видами от Сони из Италии и от Мадлен с юга; ежедневник с короткими нерегулярными записями, касающимися расписания съемок или встреч с врачом, массажистом или с Соней. Адресной книжки не было. Документов тоже. Ничего из того, что обычно носят при себе. Все это было у Арно, с Арно, там, где был он сам…. Только вот где?

— А здесь что? — спросил Реми, указывая на туалетный столик.

— Ничего особенного… Я туда заглядывал из любопытства, — начал несколько смущенно Максим, — там очки, часы…

Но Реми уже открыл ящички. В одном из них он нашел старые часы на кожаном ремне, старые очки с болтающейся дужкой, золотую цепочку, мужской потемневший серебряный браслет, бирку «Эр Франс», какие-то разрозненные ключики…

Реми снова склонился над ежедневником и спустя пару минут указал ему пальцем на строчку: «Письмо Максиму». Запись была сделана дней за десять до приезда Максима.

— Вы не знаете, о чем речь? Максим пожал плечами:

— Наверное, дядя сделал пометку, чтобы не забыть мне написать письмо?

— Вы получили перед отъездом от него письмо?

— Нет, — подумав, сказал Максим, — перед моим отъездом мы только созванивались. Все долгие разговоры отложили до встречи…

— Сколько идут письма в Москву?

— Недели три.

— Следовательно, ваш дядя вряд ли собирался вам .отправлять письмо за десять дней до вашего приезда. Что же, по-вашему, Арно имел в виду под словами «письмо Максиму»?

— Не знаю. Может, он что-то хотел написать мне, но потом сообразил, что письмо не успеет дойти, и не написал?

Реми перелистал ежедневник за текущий год.

— Сколько вы получили писем с начала этого года от дяди?

— Три. Нет, кажется, четыре.

— Какие месяцы, помните?

— В сентябре, съемки у Вадима уже начались, он мне писал о начале работы; до этого в мае или июне, еще одно в начале весны… С Рождеством поздравление.

Реми листал ежедневник. Максим ждал.

— Нигде нет никаких пометок о письмах. Только одна-единственная, за десять дней до вашего приезда. Вы не находите это странным?

— Не знаю, не очень. А вы находите?

— Когда вы вошли в эту квартиру первый раз, здесь не было какого-либо письма, оставленного Арно на ваше имя?

— Вот вы о чем подумали… Нет. Не находил.

— Здесь ваши письма к месье Дору. Я могу их прочитать?

— Прошу вас. Там нет ничего интимного. Реми погрузился в чтение писем.

Максим понес кофейные чашки на кухню, вымыл, вытер, вернулся, сел напротив Реми, закурил сигарету… — Значит, это ваше наследство, вот этот столик? О нем речь идет?

— Он самый…

— Месье Дор оформил свое завещание?

— Я не знаю. Дядя писал, что сделает мне на этот столик бумаги. Но сделал ли — не знаю.

— Но склонны думать, что сделал?

— Да нет… Не знаю. Дядя писал — вы ведь прочитали письма, — что хочет сделать к моему приезду. Но мы на эту тему не успели переговорить.

— Ни слова?

— Ни слова. Почему такой странный вопрос?

— Когда я в кабинете спросил, есть ли у месье Дора ценности, вы мне не ответили. Я делаю вывод, что вы считали, что данная ценность принадлежит уже вам, а не ему.

— Вы психолог… Скорее я предоставил родственникам право отвечать.

— И они ответили, что у Арно ценностей нет.

— Я слышал.

— Вы думаете, они знают, что оформил Арно бумаги на ваше владение столиком? И что за бумаги? Завещание? Дарственная?

— Понятия не имею.

— Если они тоже не знают, кому принадлежит столик, то почему промолчали?

— Откуда, по-вашему, я могу знать?

— Да это я так, сам с собой скорее… Вы промолчали, например, чтобы не заговаривать о наследстве. Где наследство — там интерес, мотив преступления, детективы все читают, все разбираются… Так ведь?

— Так, — усмехнулся Максим.

— Вот. А они — почему?

— Почему?

— Если Арно еще не оформил бумаги на столик — то это не ваше, а Сонино наследство. Поэтому она и ее муж промолчали. Собственно, по тем же причинам, что и вы. Дорогой он, интересно?

— Должно быть. Восемнадцатый век все-таки. Венецианская школа.

— Разбираетесь?

— Нет, дядя как-то говорил… Он у экспертов справлялся. Эти вот инкрустации розовым деревом, лакировка, медная ковка, что-то еще, не помню…

Кроме того, он вроде как принадлежал русской императрице, Екатерине Великой.

— Как же Соня упустила такую вещь? Они ведь с мужем коллекционируют антиквариат!

— Не она с мужем, а ее муж. Только я слышал, что Арно отказался ему продать, хотя Пьер просил. Арно говорил, что этот столик ему не принадлежит, что он только хранитель чужого имущества.

— То есть вашего имущества.

— Нашего. Русской ветви нашего рода.

— Неплохой повод для убийства, а? Пока месье Дор не написал свое завещание, убить его… И столик становится наследством Сони. А?

— Вы серьезно?

— Пока нет. Вы бы Соне поверили?

— В чем?

— Так, вообще… Что она говорит правду. Максим удивился вопросу.

— Почему вы меня спрашиваете?

— Не знаю, так просто. Она такая… — Реми искал слова. — Необычная. Я с такими не встречался, не знаю, что и думать. Вы режиссер, должны разбираться в лицах… Разве нет?

— Совсем не обязательно.

— Я разочарован. Так поверили бы? Максим взглянул на Реми, но так и не сумел понять, была ли в его вопросе ирония.

— Не поверил бы, — сказал Максим.

— Почему?

— Не знаю, поймете ли вы мой ответ.

— Попробуем.

— Соня — актриса.

— То есть?

Максим задумался. Изящная надломленность, неуловимая манерность…

Что-то от эпохи немого кино. Хрупкая капризность, утонченность, декадентство, наивная и порочная улыбка… Нет, не порочная, не то слово, — бывалая, — нет, опять не то… Знающая, посвященная в тайны — вот, это ближе; жрица, священная змейка, магия. Древний Египет. Глаза темные, глубокие, непроницаемые; не выдают, не отвечают, втягивают и колдуют…

Реми смотрел на Максима внимательно. Максим запнулся:

— Э-э-э… Не профессиональная, конечно, а просто относится к типу играющих женщин… Короче, я бы на свой вопрос не стал от нее ждать ответа, на который можно положиться.

— Вот вы как… Разобрались. Интересно увидеть режиссерское мышление…

Значит, актрисам вы не верите?

— Нет.

— Понятно. Но Соня знает, что отец собирался вам столик передать?

— Знает. Об этом пол-Парижа знает, насколько я могу судить. Вы в чем-то Соню подозреваете?

— Нет, — покачал головой Реми. — Пока нет. Надеюсь, и не буду.

— Что вы хотите сказать этим «надеюсь»?

— Было бы обидно, чтобы такая женщина оказалась преступницей.

Арестовывать ее, в тюрьму, бр-р-р…

— Похоже, вы считаете, что Арно нет в живых.

— Я ничего не считаю. Все возможно, но чтобы считать, надо знать, а я пока ничего не знаю. Пока я вижу этот столик и пытаюсь примерить на него роль — выражаясь вашим языком — мотива для преступления.

Зазвонил телефон. Вадим.

— Арно переоделся в гримерной, и его вещи до сих пор находятся там. Он уехал в костюме, в котором снимался.

— Спасибо, месье Арсен.

Реми повесил трубку и повернулся к Максиму:

— Его вещи остались в гримерной… Так вот, надо узнать, сколько этот столик стоит. И надо узнать, существует ли завещание и что в нем написано. А то, может быть, преступник — это вы.

— Я?

— А почему нет?

— А почему да?

— Ну, к примеру, вы узнали, что столик вам завещан, и решили поскорее вступить в право владения… Максим тревожно посмотрел на Реми. Шутит? Реми был, однако, непроницаем. Легкая ироничная улыбка бродила на его губах, но в ней было мало от дружеской шутки…

— Дикость какая-то!

— Вы мне признались, что не верите актрисам. А я вам взаимно признаюсь, что не верю режиссерам. Чем они лучше актрис?

— Как же, по-вашему, я мог убить дядю? Я ведь приехал в квартиру намного позже его, если он вообще сюда заезжал, между прочим. Вещей-то его мы не нашли, значит, он не заезжал. Иначе бы он переоделся. И разгримировался. Так что я не мог его даже увидеть!

— Кто знает.

— Вы же сами сказали!

— Мало ли, что я сказал. Я так подумал. А теперь, думаю, могло быть и по-другому: вы приехали, дядя спал. Выпил действительно на радостях, как предположил Пьер. Он спал, вы пришли, у вас было время его убить и тело спрятать. Вместе со всеми его вещами.

Максим растерялся.

— Но со мной был Вадим! Дяди не было в квартире!

— Вадим не заглядывал в спальню месье Дора.

— Да нет, вы сошли с ума! Вы… серьезно? Или вы меня разыгрываете? Как я мог? Как, по-вашему, я мог это сделать? Я уж не говорю — морально, вы это не понимаете, для вас все способны на преступление, каждый человек, но физически, чисто физически? У меня оружия нет, что вы думаете, я дядю ножом кухонным зарезал, или что!!! — Максим начал кричать.

— Задушили. Спящего и пьяного легко задушить.

— Боже! — взвыл Максим. — Боже мой, что вы несете? Что вы несете!

Задушил и тело спрятал, так, по-вашему?

— Примерно. И позвонили Соне. А про ее звонок — И где тело?

— Не знаю.

— Куда же я мог спрятать? У меня даже машины нет!

— На дядиной машине и вывезли. Куда-то.

— Бред какой-то. Бред, бред, бред!

— Вы ночи дождались, — говорил раздумчиво Ре-ми. — Тело могло спокойно полежать в шкафу до ночи. Когда Вадим ушел, вы его вынесли, положили в машину и… куда-то отвезли, спрятали и машину бросили.

Максим сидел, схватившись за голову, не в силах произнести ни звука.

Наконец, после почти пятиминутного молчания, он распрямился:

— У вас никаких доказательств. Все это ваши фантазии.

— Конечно, — сказал Реми, — это просто сценарий.

Возможный сценарий. Для маленького фильма, в котором вы могли бы играть роль преступника. Но я еще не решил, подходите ли вы на эту роль.

— Сволочь, — сказал Максим по-русски и добавил по-французски:

— Это злая шутка.

— Злая, — согласился покладисто Реми и довольно улыбнулся. — Хотите со мной к соседке заглянуть?

Покачивая головой и отдуваясь от пережитого шока, Максим поднялся и последовал за Реми.

Глава 7

— Я не убираю у месье Дора, вас не правильно информировали. К нему для этого пару раз в неделю приходит одна девчушка, студентка. А мне моих средств хватает на жизнь, — с некоторой обидой произнесла полная пожилая дама, тяжело усаживаясь в кресло. — Я пока еще не бедствую, — жестом, полным достоинства, указала она на свою гостиную, которая должна была, видимо, подтвердить ее слова.

Реми с Максимом уселись на диван, следуя глазами за жестом хозяйки.

Тяжелая старая мебель, темная и глухая, повсюду множество сухих цветов и выставленной напоказ посуды, медной и серебряной. Посуда сияла — должно быть, хозяйка проводила свое время в протирании пыли и надраивании металлических боков.

— Я просто время от времени захожу к месье Дору в квартиру, когда он отсутствует. Чтобы проверить, все ли в порядке, чтобы впустить домработницу, чтобы цветы полить.

— У домработницы нет своих ключей?

— Нет. Я ей обычно открываю, если месье Дору нет дома.

— Она сегодня приходила?

— Конечно, она всегда приходит по понедельникам.

Старая облезлая собачка молча покрутилась у ног мужчин, обнюхивая их, и со вздохом улеглась возле ботинка Реми. Она, должно быть, доверяла своей хозяйке, считая, что раз уж та позволила людям войти в дом, то не стоит их облаивать и даже можно бесстрашно примоститься возле незнакомых ног.

— Я просто не правильно выразился, — мягко и почти нежно заговорил Реми, — я хотел сказать, мадам Вансан, что вы следите за порядком в квартире месье Дора.

— Так можно сказать, — величественно согласилась удовлетворенная мадам и вдруг встрепенулась:

— Так что же случилось с месье Дором?

Ее глаза беспокойно заблестели, и крупная брошь с камнем, скреплявшая большой кружевной воротник на ее темно-синем платье, тревожно сверкнула красным огнем.

— Он пропал. Не спрашивайте меня, что и как, я не знаю. Я пока пытаюсь найти хоть какой-то возможный ход, направление, в котором можно вести его поиски…

— А я смотрю, вот уж несколько дней его что-то не видно… А он, оказывается, пропал!.. Хм. И что же вы об этом думаете?

— Я вам уже сказал, мадам Вансан, я пока ничего не думаю.

— Может, он снова запил? Запрятался куда-нибудь со своими приятелями?

Такое с ним бывало, я могу вам это сказать. Раз — и исчезнет на несколько дней… Потом появится, виноватый: тут и домработница приходила, тут и почтальон меня беспокоил, и я, разумеется, беспокоилась… Не предупредит, ничего не скажет, исчезнет, — а я давай соображай сама, что цветы полить надо или еще что… Как-то холодильник потек, я мастера вызывала, а месье Дор только через четыре дня появился. Другой раз я продукты повыкидывала из его холодильника, все попортилось. Мари велела все вымыть внутри…

— Это домработница Мари?

— Да, студентка… Мари все вымыла, а я еще продуктов ему свежих накупила. Он, конечно, мне всегда деньги вернет, тут я спокойна… Я его вкусы-то знаю. Иногда ему готовлю даже, когда он неважно себя чувствует. Когда он нормальный, так он сам себе готовит или в ресторане обедает.

— И, как я вас понял, вы это делаете из дружеских чувств?

— А что вы, молодой человек, думаете? Мы здесь почти четверть века соседствуем, на одной площадке. Арно после смерти жены не хотел никуда переезжать… Теперь мы оба одинокие старые люди… Как не помочь друг другу? И Арно тоже старается, как может, мне внимание оказать… Так что же вы хотите узнать?

— Меня интересует, есть ли у месье Дора женщина, с которой он состоит в близких отношениях.

— А я, по-вашему, должна знать?

— Вы заходите к нему часто. Могли видеть, кто приходит, кто уходит.

— Мадлен к нему ходит, Соня тоже, только редко. Он все больше к ним ездит, в Марли-ле-Руа.

— Я об интимных отношениях спрашиваю. Мадам Вансан замолчала, поправляя сухие цветы в вазочке на низком столике.

— Видела я какую-то, — наконец произнесла она. — Но ничего не знаю о ней.

— Какую? — оживился Реми. — Где видели, когда, часто?

— Не все сразу, молодой человек, — поморщилась хозяйка. — Видела несколько раз. Последний раз приходила относительно недавно, может, с неделю…

Ходит довольно часто. То есть как часто: это я так думаю, что часто. Я видела сама несколько раз, так? А потом еще слышала. Слышала, что кто-то к нему приходил — лифт открывается, дверь его, голоса немножко слышно.

— То есть, — вкрадчиво подытожил Реми, — можно полагать, что у месье Дора были с этой женщиной интимные отношения…

— Полагайте, если хотите. Я говорю что знаю. А полагать — не мое дело.

— Понятно-понятно, — заторопился избежать опасного поворота в область правил приличий Реми. — А как она выглядит, сказать можете?

— Молодая. Лет тридцати. Миловидная. С веснушками. Я видела мельком, мне неудобно было разглядывать. И не мое это дело, в личную жизнь месье Дора вмешиваться! — в голосе преданной соседки звучала ревность.

— Рыжая? — увел ее от эмоций Реми.

— Почему она должна быть рыжей?

— С веснушками.

— А… Может быть. На ней шляпка была, она всегда в шляпке. Наверное, рыжая. У нас ведь тут сумрачно на площадке, пока свет вспыхнет, пока у меня глаза привыкнут — девицы уж и нет. Так вроде бы пара светлых прядей из-под шляпки… Должно быть, рыжих.

— Одета как?

— Последний раз я ее видела: шляпка, длинная юбка, жакет, ботинки на каблуках. То ли черное, то ли темно-синее, не поймешь. А в другой раз на ней было мини. Не помню, что еще, я на ноги глядела.

— Красивые, стало быть?

— Так себе, — поджала губы мадам Вансан.

— Как зовут, не знаете?

— Нет. Мне месье Дор не говорил о ней ни разу, хотя знает, что я ее видела и задаюсь вопросами… То есть, я хочу сказать, что про Соню там, про Мадлен он мне рассказывает, держит в курсе; про свою новую роль, про Максима, — кивнула хозяйка в его сторону, — все сообщает. А про эту девушку — ни разу.

— На чем приезжает, не видели?

— Нет. Один раз столкнулась, за угол поворачивала. Она сюда шла, пешком. Может, такси отпустила, может, машину припарковала, может, живет недалеко — не знаю я.

— И адресной книжки у нас нет… — покачал головой Реми. — А что же вы днем не разглядели — рыжая или нет?

— У нее шляпка так низко была надвинута, что я ее-то с трудом узнала.

— Она никогда не приходила в отсутствие Арно?

— Вроде нет. Я же не шпионю.

— Но у вас ключи от квартиры месье Дора, не правда ли? Не заставали вы эту даму у него в квартире в отсутствие хозяина?

— Ни разу. А почему вы такой странный вопрос задаете? Это важно?

— Нет, просто пытаюсь понять… В квартире Арно нет признаков присутствия женщины. Если у них интимные отношения, то вроде должно быть что-то, нет? Кремы там, духи, халатик… Правильно?

— Так что вы хотите сказать? Что никаких таких отношений между ними не было? — обрадовалась соседка.

— Или что они их очень тщательно скрывают… — разочаровал ее Реми. — И шляпка к тому же надвинутая… У кого-нибудь, на ваш взгляд, еще есть ключи от его квартиры?

— У Сони.

— Допустим, зная, что вы или Соня можете посетить его квартиру, он не хотел, чтобы в ней могли себя выдать следы пребывания женщины…

— Что же это за тайны такие? Он в конце концов одинокий холостой мужчина, может себе позволить! Кому какое дело!

— Да это я так пока, гадаю. Какое-то ведь должно быть объяснение факту, что в квартире нет следов присутствия женщины, тогда как женщина в ней присутствует время от времени? Либо у них не тот род отношений, либо они их тщательно скрывают… Вот и все. Может, возраста своего стесняется. Женщина эта ведь, как вы говорили, возраста Сони примерно? Его дочери… И после ТОЙ истории с Мадлен… Кто знает. Посмотрим. Давно она появилась, эта женщина?

— Месяца три назад.

— Скажите, Максим, никто не звонил в квартиру месье Дорана? — развернулся детектив в его сторону. — Никто его не спрашивал?

— В моем присутствии — никто.

— На автоответчике не было посланий?

— Нет.

— Не было таких звонков, когда, услышав ваш голос, абонент вешал трубку?

— Нет. А ведь странно, не правда ли? Должен же кто-то звонить дяде!

— Странно. Хотя и не очень, если вдуматься. Ваш дядя — как мне сказали — любит информировать своих знакомых о своих делах. Так что он, должно быть, предупредил всех о вашем приезде. И даже, возможно, просил его на это время не беспокоить…

— Скорее всего именно так, — признал логику детектива Максим.

— А Мадлен, значит, часто приходит? — продолжил свою беседу с мадам Вансан Реми.

— Иногда. Не так чтоб очень часто.

— У вас, случаем, нет ее адреса?

— Нет. На случай чего у меня телефон и адрес Сони, дочь все же. А Мадлен — это так…

— Что вы хотите сказать?

— Арно старую вину заглаживает… Вы, как я понимаю, осведомлены?

— Да, я в курсе… Вы полагаете, что Арно испытывает чувство вины перед Мадлен? До сих пор?

— А как по-вашему? Девочку чуть не совратил.

— Так ведь она сама пришла к нему.

— Что вы хотите от дитяти? В шестнадцать лет они одни глупости и делают, а взрослые — на то и взрослые, чтобы детей уму-разуму учить, а не потакать им!

— Справедливо, — вежливо согласился Реми. — Ну а со стороны Мадлен что?

Какие отношения с месье Дором?

— А чего ей! Она теперь пользуется.

— Что вы хотите этим сказать?

— Подарки Арно ей делает. И детям ее. Под Рождество с полными руками уходят, в лифт не влезают из-за коробок.

— Ясненько. Вы не откажетесь заглянуть в квартиру месье Дора?

Посмотреть, нет ли чего необычного?

— Ради бога, — охотно откликнулась хозяйка. Выпростав грузное тело из тесных объятий кресла, она накинула на плечи просторный жакет и тяжело поплыла по коридору.

— Ну, коль скоро тут живет месье племянник, то теперь трудно сказать, что не так. Тут многое не так, — сказала она неприязненно, осматриваясь.

— Что, например?

— Вещи не на местах.

— Какие?

— Вот эти чашки, например. Месье Дор никогда в сушилке посуду не оставляет; полотенце должно висеть вот там, на крючке; потом, пепельницы он никогда…

— Что-нибудь более существенное вы не находите? Мадам Вансан медленно вращалась вокруг своей оси, изучая.

— Если это, на ваш взгляд, несущественно, то тогда… Вроде все как обычно.

— Вы одежду месье Дора хорошо знаете? Можете мне сказать, что отсутствует?

— Это вряд ли.

— Взгляните все же.

— Нет, не скажу вам, — покачивая головой, произнесла соседка, глядя в распахнутый шкаф. — Не знаю. На мой взгляд, вроде все тут. Даже брюки вот эти, — она указала на спинку стула, на которой небрежно висели фланелевые темно-серые брюки и мягкий спортивный пуловер, — он дома обычно носит.

— Тут Соня нужна, — сказал Реми. — Она должна знать вещи отца.

— Ой, вы придумали! — покачала головой соседка. — Откуда Соне-то знать?

Что она, ухаживает за ним? Стирает, гладит?

— А кто ему стирает?

— Он такие вещи, как брюки, пиджаки, в чистку отдает, а остальное сам в машину заправляет. Гладит Мари.

— Может, Мари знает?

— Уж скорее, чем Соня.

— Дайте мне ее телефон, пожалуйста. У вас ведь есть?

— Есть. В записной книжке посмотреть надо.

— Хорошо, после, — кивнул Реми. — Так больше ничего не скажете?

— Не пойму я, чего вы от меня еще хотите. Вещи не на местах, так это ведь месье племянник разложил как ему нравится. Мебель стоит где стояла… А столик этот, русское наследство, и при всем желании не сдвинешь. У него ножки к полу привинчены.

— Вот как? — Реми склонился к полу, вглядываясь в основание ножек. — Какая работа! Пока не всмотришься, ни за что не заметишь, — похвалил он.

— Арно сам привинтил, — гордо сказала мадам Вансан. — Такую вещь нельзя портить.

— Да вы присаживайтесь, мадам Вансан, устраивайтесь, — засуетился Реми, заинтересованный этой деталью. — И почему это месье Дор привинтил столик к полу?

— Его чуть не украли, — почти торжественно провозгласила она.

— То-то я смотрю… И давно это было?

— Год уж назад, в прошлом сентябре. — Выдержав паузу, она добавила с веской значительностью:

— Я его спасла. Вернее, мы с Шипи.

— Кто это — Шипи?

— Собачка моя.

— И вы с ней спасли столик?

— Именно.

— Вы по порядку можете рассказать?

— Отчего же нет? Извольте.

Мадам Вансан устроилась поудобнее и начала, смакуя:

— В конце прошлого лета дело было. Днем. Я должна была к врачу идти.

Вышла, пошла. Машину я не вожу, да мне и не надо, у меня все рядом, а ходить — лучшая гимнастика для сердца, особенно в нашем возрасте. Иду, не тороплюсь, тут ходу минут двенадцать. Дошла. Расположилась в приемной. И тут вспомнила, что рентгеновский снимок не взяла! А я его должна была своему врачу отнести…

Пошла назад. Вернулась, на лифте поднялась. Смотрю, а дверь в квартиру месье Дора приоткрыта. Моя Шипи начала лаять и в квартиру проковыляла — она ведь в ней как у себя дома, мы с ней вместе туда ходим порядок наводить… Я испугалась, честно говоря, мало ли кто там! Осторожно так заглядываю, вижу — какой-то рабочий отмахивается от моей Шипи, а в прихожей стоит этот самый столик! Я не сразу его опознала — он уже весь был обвязан упаковочной бумагой, — но опознала все же, обвязан-то он был небрежно, наскоро, кое-как; и говорю:

«Что здесь происходит, месье?» А он от собачки отмахивается и не отвечает. Я гляжу — вроде не бандит, в таких штанах желтых, вроде униформы… Не страшно, как будто. Я снова ему говорю: «Что здесь происходит, месье, почему вы этот столик выносите?» А он мне: «Перевозка мебели».

Тут я вспомнила, что ведь верно, у подъезда машина по перевозке мебели стоит — такой фургончик небольшой, желтый.

«Какая такая, — говорю, — перевозка мебели, кто заказывал?» — «Месье Дор, — говорит, — заказывал».

Но Арно мне ничего не говорил о перевозке! Это странно — он бы меня предупредил, если бы у него перевозка мебели намечалась, да еще и какой мебели!

Легендарного столика! Что-то не то в этом деле, что-то не то…

Стою я, значит, соображаю, а этот грузчик кричит мне: «Уберите вашу собаку, мадам!» Я снова с вопросами: кто, мол, дверь вам открыл? И где ваши бумаги? И куда везти собираетесь? А он мне опять за свое: собаку уберите!

Ну, правда. Шипи лаяла и рычала громко и под ногами крутилась, все его ухватить за штанину порывалась и разговаривать мешала. Да и грузчик этот так отмахивается от моей Шипи, что того гляди ударит. Я ее взяла под мышку, дверь свою отперла и говорю: «Вы, месье, мне пока свои бумаги приготовьте, я хочу их увидеть». Кинула Шипи к себе в квартиру и снова дверь закрыла, обернулась, смотрю — никого! Уже никого нет! Только по лестнице топот. Я ему сверху кричу:

«Куда вы, месье» — «За документами», — говорит…

— И исчез? — предположил Реми.

— И исчез, — сокрушенно вздохнула мадам Вансан.

— Какой он был?

— Араб.

— Ну?

— Что ну?

— Какой араб?

— Какой-какой… Обыкновенный. Как все арабы.

— Маленький, большой, толстый, худой, молодой, старый?

— Среднего роста, нетолстый, средних лет — не знаю, под бородой не разберешь.

— Значит, с бородой?

— Черной.

— И больше ничего не приметили?

— Нет.

— Говорил как?

— Как арабы говорят.

— То есть с акцентом?

— Конечно. Вы видели когда-нибудь араба, который говорит без акцепта?

Реми взглянул на Максима, пытаясь определить, как тот относится к простодушному расизму мадам Вансан. Лицо Максима выражало насмешливое внимание.

— Где тогда был месье Дор?

— В Нормандии. На две недели уехал.

— Вы сообщили в полицию?

— Разумеется! Полиция приехала, все осмотрела, меня расспрашивали…

Отпечатки пальцев даже у меня и у домработницы сняли, чтобы с отпечатками этого проходимца не спутать.

— Ну и как, что-нибудь выяснилось, не знаете?

— Ничего не выяснилось. Отпечатков они не нашли, грузчик этот в матерчатых перчатках специальных работал. Я не сразу сообразила полиции сказать. А потом вспомнила, когда они меня спросили, не видела ли я перчаток…

Вспомнила, как глядела на его перчатки и думала, что это чтобы мебель не повредить. А он, оказывается, чтобы отпечатков не оставить.

— Или для обеих целей сразу… А фургончик он угнал?

— Откуда вы знаете?

— Если его личность не установили, значит, в компании по перевозке, которой принадлежит фургончик, ничего о нем не знают, значит…

— …он машину угнал! Поняла.

— Вы часто выходите из дома днем?

— К врачу?

— Нет, не только. Куда угодно. Я хочу понять, в основном вы днем дома или, наоборот, в основном вы днем отсутствуете.

— Понимаю… Полиция тогда спрашивала, кто мог знать, что я к врачу иду… А вы вопрос по-другому задаете. Думаете, он просто мог подстеречь, зная, что я часто выхожу из дома?

— Так вы выходите часто днем из дома?

— Да. После обеда я почти всегда прогуливаюсь. То в магазин, то просто нахожу себе цель, чтобы прогуляться. А вы думаете, что он за мной следил?!

От такого предположения глаза у мадам Вансан расширились, и в них заметался сладкий ужас.

— Если это не чистое совпадение, то этот человек знал о том, что вы соседствуете с месье Дором и за его квартирой присматриваете. В таком случае он за вами следил и приметил, что вы имеете привычку выходить днем… И дождался вашего ухода, чтобы вынести столик. Но это все пока только домыслы. Могло быть и по-другому… Так, вы говорите, месье Дор после того случая столик к полу прикрепил?

— Именно. А как могло быть по-другому? Реми вздохнул.

— Как? Ну, например, ваш племянник — если у вас есть племянник — знает от вас и через вас и о столике, и о том, что месье Дор уехал и что вы собираетесь к врачу.

— Вы полагаете, что у меня племянник — араб?! — вспыхнула мадам Вансан.

— Мало ли, — несколько ехидно улыбнулся Реми. — Кроме того, он мог нанять кого-то.

— А ключи?

— Сделал слепок с вашей связки.

— Хм. Только у меня нет племянника.

— Другие родственники… Я вам оставляю эту тему на размышление, мадам.

Спасибо вам большое, ваш рассказ был очень полезен, — раскланялся Реми, и мужчины проводили даму до ее дверей.

— Пошел я, — сказал Реми, когда они вернулись в квартиру Арно. — С меня хватит на сегодня.

— С вашей точки зрения, что-нибудь прояснилось? — поинтересовался Максим.

— Куда там… — детектив безнадежно махнул рукой. — Только усложнилось.

У меня уже на руках по меньшей мере пять возможных направлений. Вот это я не люблю. Терпеть не могу дела, которые начинаются таким образом! Пока нащупаешь, какая из ниточек ведет к цели… Время уходит. Время! — патетически воскликнул он. — А его нет ни у кого. Ни у детектива, ни у жертвы. Если жертва еще в состоянии отсчитывать время, конечно, — мрачно пошутил он без улыбки. — Ну, спокойной ночи. Еще встретимся.

Глава 8

— У меня правило, — провозгласил Пьер и торжественно обвел глазами собравшихся гостей, — никогда не говорить о делах за обедом. Но сегодня ситуация особая. Мы, с одной стороны, собрали у себя друзей, так как у нас гость, наш родственник, известный талантливый режиссер из России Максим Дорин, которого нам до сих пор не удалось принять достойным образом в силу тревожных и нервных обстоятельств, связанных с исчезновением Сониного отца. С другой стороны, именно в силу этих обстоятельств мы не можем избежать разговора делового и даже, я бы сказал, неприятного характера, болезненного для нашей семьи. Поэтому, учитывая серьезность сложившейся ситуации, я все же намерен отступить от этого правила, хотя и со всеми моими извинениями. И я прошу вас, Максим, рассказать нам по возможности подробно, как прошла ваша вчерашняя встреча с детективом — покончим с деловой частью сразу.

Это напыщенное вступление оставило у Максима неприятный осадок. Пьер выглядел комично и нелепо, и в других обстоятельствах Максим не преминул бы съехидничать — понятно, что Пьеру не терпелось выяснить, узнал ли детектив о столике и какова была его реакция. Но больше всего его раздражал распорядительный тон Пьера. Отвечать не хотелось, и Максим молчал, воспользовавшись тем, что на него как раз в этот момент наплыло черное платье с белым фартуком и расположило перед ним поднос с крошечными птифурами — горячими кусочками слоеного теста с начинкой. Ему попалась штучка с сыром, и, поразмыслив, Максим выбрал еще одну, на этот раз с ветчинным фаршем. Наконец горничная отплыла от него, и Максиму открылось поле зрения: все смотрели на него в ожидании. Чуть не поперхнувшись, он быстро проглотил остаток птифур и, откашлявшись, неохотно начал свой отчет, злясь про себя, что Пьер им руководит неизвестно по какому праву, а он не нашел ничего лучшего, как послушаться.

Почти все лица были ему уже знакомы: раздраженный и плохо выспавшийся Вадим; кудрявый Жерар («Карлсон! — мрачно определил Максим, — „мужчина в расцвете сил“, розовый и упитанный. Надеюсь, у Сони ничего с ним нет… а?»); его застенчивый сын Этьен, хлопавший ресницами, как кукла («И не этот же травести мог ей понравиться? — размышлял Максим, монотонно продолжая свое повествование. — Забавно, я ищу Сониного любовника: глядя на ее мужа, невольно представишь наличие любовника…»); и та же худая бледная дама с длинным носом, которая похожа на сестру Пьера, но не сестра. («Как бишь ее звать? Что-то цветочное… Маргерит?») Двое других сидели рядышком на диване: Мишель, невысокая миловидная блондинка лет тридцати, в ярко-красном жакете от Шанель и с такой же яркой помадой на губах, слегка смазавшейся; и Мишель, ее муж, — крепко-спортивный красивый мужчина с проседью и яркими синими игривыми глазами.

— Соседка, мадам Вансан, изложила нам историю с попыткой кражи, но я полагаю, что вам она должна быть известна… — Максим продолжал свой рассказ, бегло касаясь взглядом Сони, и на него волнами набегал ее ответный взгляд, под которым горячо плавилось все его существо. Золотистое платье из тонкого бархата было такого же цвета, как ее глаза, и все это вместе переливалось и меняло оттенки от глубоко-коричневого до янтарно-желтого… Этот роскошный дом, эти коллекции старинного оружия на стенах, тускло мерцавшие бронзой, медью и серебром, эта изысканная антикварная мебель, эта подсвеченная мягким светом витрина с королевскими безделушками на прозрачных полках; эти огненные всплески из камина, этот тихо сияющий белой скатертью в сумраке столовой большой обеденный стол — все это шло Соне, как ее бархатное платье, открывавшее V-образным вырезом округлость маленьких смуглых грудей, как ее браслеты на тонком запястье, как ее длинная сигарета с витиеватым сладким дымком… Максиму стоило усилий сосредоточиться на предмете изложения.

— Вуаля, — закончил он наконец свой рассказ. — Учитывая, что никакие вымогатели до сих пор не появились, теперь мы все под подозрением как претенденты на столик, — усмехнулся он.

— Иными словами, — медленно уточнил Пьер, — Реми Деллье предполагает, что здесь может иметь место убийство?.. — Он встал, обошел кресло, в котором сидела Соня, и приобнял ее за плечо.

Темный Сонин взгляд передвинулся с Максима на букет цветов, стоявший перед ними на низком столике, — как луч погас. «Ай-яй-яй, — подумал Максим, — надо кончать с этим, просто не смотреть больше, совсем не смотреть на эту невероятную женщину…»

— А вы разве не предполагаете? — спросил он с вызовом Пьера.

Пьер в размышлении продолжал созерцать Максима, остальные заговорили между собой.

— …полная катастрофа… — донесся до него голос Вадима. Гости сочувственно кивали, пытаясь найти слова утешения для обеспокоенной знаменитости. Особенно старалась длинноносая Маргерит, в то время как оба де Вильпре, отец и сын, вежливо поддакивая, то и дело скашивали глаза на хозяйку, застывшую в кресле под рукой мужа. «И я туда же, — подумал Максим с брезгливостью, заприметив эти беглые взгляды. — Фи, какая пошлость! Не буду же я с этими двумя соперничать! Я сюда, в Париж, работать приехал — так вот и надо работать, а не на баб французских глазеть!»

— Не стоит нас объединять, — неожиданно раздался голос Пьера, перекрыв общий гул. — Пока это вы под подозрением, шер (Дорогой.) Максим, а не «мы все».

— Отчего же, — холодно возразил Максим, втайне, однако, разозлясь еще больше, — только я? Я вам передал в подробностях наш вчерашний разговор с Реми Деллье, и, надеюсь, вы поняли, что все зависит от того, кому принадлежит столик в данный момент. Если Арно подготовил завещание для меня — тогда, конечно, можете меня подозревать. Но ведь он его не написал, не так ли? И раз Арно не написал завещание, то все автоматически уходит к Соне, к наследнице. И, значит, к вам, шер Пьер.

— Откуда вам известно, написал месье Дор завещание или нет? — высокомерно произнес Пьер.

— Не надо со мной разговаривать, — взорвался Максим, — как с недоумком.

Дядя мне во время съемок сказал, что едет разбираться с вами, так как вы пытались до последнего момента уговорить Арно продать столик вам! Несмотря на то что вам хорошо известно, что столик этот по праву принадлежит мне…

Пьер замер, глядя на него. Мелко задергалась его правая ноздря.

— Следовательно, вы знали, что Арно никаких бумаг на мое владение столиком не сделал, — дожимал Максим. — Иначе ваши настойчивые просьбы продать вам столик не имели бы смысла… Продать вам столик или хотя бы не отдавать его мне, не писать завещание на мое имя… Чтобы он не ушел из вашей семьи, от вашей коллекции.

Пьер молчал. Соня смотрела на Максима из-под прикрытых век, и сквозь ее стрельчатые ресницы светилось бешенство.

— У меня и свидетели есть, — помолчав, ехидно добавил Максим, стараясь игнорировать Сонин взгляд. — Гримерша слышала наш разговор. Я пока об этом Реми Деллье ничего не говорил, но он меня пока и не спрашивал, с другой стороны…

Максим и сам не понимал, зачем он все это высказал. Пьер выводил его из себя. Его самоуверенность, его самодовольство, его претенциозное богатство, его владение Соней… Ему хотелось сбить спесь с этого надменного, длинноносого Сониного мужа. Хотелось поставить его на место, даже унизить. Перед Соней, в ее глазах… Хотя на нее он тоже злился. Злился, будто ему было дело, за кем она замужем и почему, и будто ему не все равно, что она никак не заинтересовалась русским режиссером, таким талантливым и таким обаятельным…

Разбаловался! Славой и привычным женским вниманием. Вот и объяснение, простое: самолюбие задето. Мужское и режиссерское.

Но представить в самом деле Пьера в роли преступника? Похитителя?

Убийцы? Нет, он не представлял. Он не знал, что и думать об исчезновении Арно, но ему с трудом верилось, что это исчезновение связано с преступлением. Уж больно киношно все это выглядело и смахивало на стандартную киноподелку: русское наследство, таинственное исчезновение знаменитого актера, а вот и «рояль в кустах»: пожилой невзрачный коллекционер антиквариата, мечтающий приобрести «русское наследство» для своей коллекции, молодая красавица жена, частный детектив… Чушь какая-то. Арно разыграл их всех, вот и все!

— Так скажите нам, Пьер, — тем не менее продолжал нападать Максим, — существует ли завещание? И что в нем написано? Уж вы должны знать! Или, может быть, вы, Соня? Вы тоже должны знать.

Ну вот! Ее-то за что? Какая муха его укусила? Что за удовольствие: сделать вид, что подозревает, уколоть, нанести удар бедной, беззащитной Соне.

Впрочем, не бедной и не беззащитной. Не стоит преувеличивать, не стоит поддаваться чарам этой маленькой актрисы с замедленно-чувственными жестами, наивно-соблазнительными улыбками, случайно-глубокими взглядами; ему как режиссеру не пристало попадаться в ловушку женских уловок и отождествлять актрису с исполняемой ролью обольстительной хрупкости…

Выпад Максима оказался, однако, удачным. Все смотрели на Пьера в ожидании. Пьер как-то обмяк, сник. Удалось! Удалось сбить с него спесь!

— Насколько я знаю, завещание не написано, — бесцветно произнес он.

Прекрасно. Соперник был повержен. Максиму оставалось только нанести последний удар, бросить небрежно намек, что Пьер мог пойти на преступление, чтобы Арно не успел написать завещание… Но он глянул в черные зрачки Сониных глаз и смягчил фразу:

— Значит, столик принадлежит вам. То есть вашей жене, но он попадает в вашу коллекцию. Вы ведь этого добивались, не так ли?

Бой гладиаторов был закончен. Аве, Цезарь… Теперь пусть им занимается Реми.

Ее голос был как удар.

— Как вы смеете, — Соня растягивала в ярости слова, — как вы смеете прийти в дом, где горе; в дом к дочери, у которой пропал и, может, погиб отец, — голос се звенел, — и выяснять, есть ли завещание и что там написано!

— Оставь, Соня, — сказал Пьер, болезненно поморщившись. — Это лишнее.

Соня на него даже не взглянула.

— Успокойтесь, дорогой родственник, — ее голос дрогнул от ярости, — столик ваш! Папа написал завещание!

В публике раздался тихий вздох, как в кинозалах в минуты «саспенс».

Максим с удивлением посмотрел на Соню. Она была восхитительна, он бы даже ей доверил какую-нибудь роль в своем фильме… может быть. Но она не удостоила Максима взглядом. Откинув голову и пылая глазами, она смотрела на своего побелевшего и обмякшего мужа, который, не в силах встретить ее взгляд, с трудом выдавил из пересохшего горла:

— Что… ты… говоришь?

Публика замерла в ожидании развязки.

— Я не хотела говорить тебе об этом, Пьер… Я думала, папа сам тебе об этом скажет… Я его поэтому и просила приехать в субботу. Но теперь… Папа написал завещание. В пользу господина Максима Дорина.

Немая сцена. Как у Гоголя. Смешно, поставь это в фильме, скажут — слишком театрально. А вот в жизни…

— Что вы здесь делаете, месье Деллье?! — — Сонин голос вновь взорвал тишину, и все вздрогнули. Из-за кремовой велюровой портьеры, отделявшей прихожую от гостиной, выдвинулся Реми и, одарив присутствующих обаятельной улыбкой и невинно-синим взглядом, произнес с деланным смущением:

— Подслушиваю.

«Вот вам и „рояль в кустах“. Еще один актер. В самом деле, сегодня Международный день театра, что ли? — тряхнул головой Максим. — Или Каннский фестиваль открылся в Марли-ле-Руа? И я присутствую в собрании звезд, каждая из которых работает на публику как может, чтобы всем показать свое мастерство? Или у меня сдвиг на нервной почве и мне повсюду мерещится игра?»

Соня потрясла головой от возмущения, не находя слов. Пьер слегка пришел в себя и произнес строго, хотя и вяло:

— Вам неизвестно, что подслушивать нехорошо?

— Известно, — скромно согласился Реми, и его глаза ярко засинели от почти неподдельного раскаяния, — нехорошо.

— И вы все равно подслушиваете? — неожиданно улыбнулась Соня. Щелка между зубами. Девочка, ямочка на щеке, упрямый подбородочек…

— У меня профессия такая, — доверительно сообщил детектив. — Она не очень уживается с правилами приличия. И потом, у вас дверь была не заперта. Я вошел и… постеснялся мешать вашему разговору. Вы ведь обсуждали важные вещи, не так ли?

— Ну вы даете! — сказал Максим с восхищением. Эта невероятная логика, это нахальное вранье Реми его развеселило. Взять его, что ли, на роль кота Базилио?

— Ну входите, раз пришли, — милостиво сказал Пьер. — Что вас, собственно, к нам привело?

— Я хотел задать некоторые вопросы… Правда, я уже узнал ответы на большую часть, — потупил глаза Реми. — Я тут давно уже стою. Почти с самого начала…

Заулыбались все. Напряжение спало, гости зашевелились, Этьен пересел на диван к своему отцу, уступив место в кресле детективу.

Реми уселся как ни в чем не бывало. Горничная заторопилась к нему с подносом с птифурами, уже было остывшими, но быстро разогретыми. Начался следующий акт. Или серия, если хотите.

— Откуда вы знаете, Соня, — беззастенчиво уплетал птифуры Реми, — что ваш отец написал завещание?

— Папа мне сам сказал. Незадолго до приезда русского. — Соня гневно мотнула головой в сторону Максима.

— Он вам сказал, что написал завещание? На столик? В пользу Максима? ' — Да.

— И где это завещание?

— Не знаю. У нотариуса, наверное.

— Вы его видели?

— Нет. Папа мне сказал.

— То есть это не точно?

— Почему?

— Слова — это слова, не факты.

— Справьтесь у нотариуса.

— Кто же мне такую информацию даст, шутите! Даже следствие по его розыску не открыто… Сколько он может примерно стоить?

— Столик?

— Разумеется.

— Понятия не имею.

— Пьер?

— Тысяч триста может натянуть и даже больше.

— Ого.

— А если его на аукцион выставить, то цена просто непредсказуема, — добавил Жерар.

— Дело не в его денежной стоимости, — с пафосом воскликнул Пьер. — Это уникальная вещь, это произведение искусства. Понимаете? Другого такого нет. Он был сделан на заказ для русской императрицы русским мастером, в подражание венецианской школе… Эх, — махнул Пьер рукой, — я не могу вам объяснить. У него огромная художественно-историческая ценность, если вам это что-нибудь говорит.

— Не держите других за идиотов, — резко вмешался Максим.

Реми с любопытством глянул на него.

— То есть, — обратился он снова к Пьеру, — если бы этот столик попал к вам, вы бы его не продали?

— Конечно, нет! Я не нуждаюсь в деньгах, — высокомерно ответил финансовый деятель.

— А вы, Максим? Если бы вам столик достался, вы бы его продали?

— Нет.

— Вы тоже не нуждаетесь в деньгах?

— Ну, это было бы преувеличением сказать… Но я бы его не продал. Это семейная реликвия.

— Семейная реликвия! Вы еще год назад ничего о ней не знали! — ядовито бросил Пьер.

— Так вы нуждаетесь в деньгах? — настаивал Реми.

— Я не понимаю, что это меняет? Я бы его не продал, вне зависимости от того, нуждаюсь я или нет.

— А вы нуждаетесь? — с деланным простодушием давил на него Реми.

— Послушайте, — взорвался Максим, — что это меняет? Я не богат, как господин финансовый деятель, но мне на мою жизнь хватает!

— У вас ведь трудности с финансированием фильма, не так ли? Вы на это жаловались Вадиму, — хлестко произнесла Соня, прожигая его черными зрачками.

Максим отвел от нее глаза и встретил неуверенный взгляд Вадима.

— Что же, по-вашему, я своей семейной реликвией готов оплачивать фильм?

И потом, Вадим, ты-то понимаешь, что триста тысяч франков для фильма — ничто!

— Ничто, — подтвердил Вадим.

— А миллион франков? — с невинным видом поинтересовался Реми.

— Тоже ничто. Начинайте считать от пяти миллионов, тут уже есть о чем поговорить.

— Ишь ты… Я и не знал, что фильмы так дорого стоят… В России тоже нужны такие суммы? — еще невиннее спросил Реми.

Максим неопределенно пожал плечами.

— Понятно, — заключил Реми.

— Мне тоже понятно, — сказала Соня.

— Что вам понятно? — враждебно вскинулся Максим. Она злила его, о, как она злила его!..

— Вы не могли не знать, что папа сделал на ваше имя завещание! Вы с ним переписывались и перезванивались на эту тему. Не может быть, чтобы папа вам не сказал! Папа все всегда говорит… говорил… говорит… сразу, у него секреты не держатся…

Теперь, натурально, слезы. По сценарию положено.

Соня плакала. Плечи ее вздрагивали. Все почтительно замолчали, уважая чужое горе.

Ну что на это скажешь? Доказывать, что он не знал о завещании? Слезы — лучшее оружие…

— Что… вы… с ним… сделали… Максим? — сквозь рыдания донеслись Сонины слова. — Что вы с ним сделали?….

— У вас есть алиби? — мстительно спросил Пьер.

— Какое алиби?

— Что вы в ту ночь не выходили из дома? После того, как вы вернулись от Вадима?

— Почему у меня должно быть алиби? Почему я должен был выходить ночью из дома?

— Чтобы тело спрятать. Так у вас есть алиби? Бред. Снова бред.

— Нет, — сухо ответил Максим. — У меня нет алиби, что я не выходил из дома. Но я не выходил. И тело не прятал.

Зависло молчание, в котором лишь слышались затихающие рыдания Сони.

— И вообще, — добавил Максим, — с чего вы взяли, что Арно нет в живых, собственно?

Эффект был сильным. Присутствующие загудели. Соня перестала плакать и одарила Максима взглядом, в котором затеплилась надежда. Реми одобрительно кивнул Максиму, словно критик, присутствующий на просмотре премьеры.

— Не стоит играть в обвинителей, — поучительно сообщил детектив. — Из-за наследства убивают, случается; но случается, что и не убивают, это совсем не обязательно, — шутил он. Соня вытирала глаза и кивала ему согласно. — Не будем впадать в панику! У нас пока еще нет никакого следа, а все, что мы можем предположить, — только домыслы, — успокаивающе гудел его голос. — Я разговаривал с Мари, девушкой, которая убирает у месье Дора: она убеждена, что Арно не переодевался и не снимал грим дома. Если верить Максиму — а у нас пока нет оснований ему не верить, не так ли? — а также всем этим деталям, то получается, что месье Дор не заходил домой после съемок. Будем пока считать, что он куда-то уехал прямиком со съемочной площадки. Возможно, у него было дело, которое оказалось важнее, чем предстоящая беседа с Пьером, которую он обещал вам, Соня. Может быть, это как раз связано с завещанием… Вы не знаете, к какому нотариусу он мог обратиться?

— Ни малейшей идеи.

— Квартира вашего отца — в его собственности?

— Да.

— Вам известно, у какого нотариуса оформлена купчая?

— Нет, к сожалению. Это случилось еще до моего рождения.

— Не страшно, я этим займусь. Очень бы хотелось найти кого-то, кто видел его после того, как он уехал со съемок. Да, это неплохая мысль — насчет нотариуса. Что еще могло оказаться столь важным, чтобы Арно пожертвовал своим визитом к Соне и даже своим вечером с Максимом?

— Зачем Арно мог понадобиться нотариус, если он уже написал завещание?

— спросил Пьер.

— Понимаете ли, Пьер, вы человек, как мне кажется, пунктуальный и обязательный и все делаете именно так и тогда, как и когда обещаете. Но представьте себе, что существует масса людей, которые заверяют вас, что дело сделано, тогда как они еще только собираются это дело сделать… Возможно, что Арно Дор относится именно к этой породе.

— Я думаю, вы правы! — с надеждой воскликнула Соня.

— Похоже, — рассудил Пьер. — Очень похоже на Арно. Сказать вам правду?

— Конечно! — быстро согласился Реми.

— Я думаю, Арно не хотел столик отдавать. Собирался, но не хотел. Это было против сердца, знаете ли, такие вещи чувствуются. Так что вполне вероятно, что он тянул до последней секунды. И когда Максим уже приехал, он все-таки помчался исполнять свой долг чести — отступать ему уже было некуда.

— Тем более.

— Ваша гипотеза насчет нотариуса, по-моему, очень удачна, — произнес уныло Вадим, — но только это никак не объясняет исчезновение Арно. Уже три дня, как его нет.

— Не объясняет, вы правы, но может дать нам какой-то след… Кроме того, я жду из полиции сообщений насчет машины. По поводу же таинственной незнакомки, посещавшей вашего отца, у меня есть кое-какие соображения, и я принял кое-какие меры…

Все как-то отошли от пережитого шока взаимных обвинений и оживились.

Пьер предложил пожаловать к столу, Реми долго отказывался; его дружно уговаривали и наконец уговорили.

За столом шла беседа о семейной истории Дориных, которую Реми рассказывали наперебой и в подробностях — все присутствующие знали ее наизусть и в деталях. Мишели вклинивались с разговорами о политике, о Горбачеве, о Ельцине, о демократии и свободе слова, о русской культурной традиции и русско-французских связях, и Максим с удивлением обнаружил немалую образованность супружеской пары в этих вопросах. Реми ненавязчиво задавал вопросы и быстро узнал, что Мишель-муж работает в крупной парижской газете, где и познакомился когда-то со своей женой, тоже журналисткой, которая впоследствии оставила работу из-за детей; что жена Жерара — и, соответственно, мать Этьена, — красавица-вьетнамка, сбежала много лет назад с богатым латиноамериканцом, оставив малолетнего сына своему мужу, у которого не было за душой ничего, кроме аристократического происхождения, унаследованного дома и его коллекции, в которую вкладывались последние средства; что Маргерит, богатая вдова, пыталась писать детективные романы, чтобы развеять скуку, но не очень афишировала свое хобби, не будучи уверена, что подобное занятие пристойно для настоящей «старой ветви» аристократического рода, и что у нее есть взрослый сын, который учится в Америке.

Максим наблюдал за Реми и слушал краем уха обильно стекавшуюся к детективу информацию, поражаясь легкости, с которой Реми получал ее от людей, и скорости, с которой он эту информацию переваривал. «Это и есть профессионализм, — думал Максим. — Мне подобные вопросы даже в голову не пришли. А Реми прочесывает всю местность, ничего не оставляя без внимания…»

Если Максим и вел свои собственные наблюдения, то лишь в весьма ограниченной сфере: его интересовали траектории взглядов, пересекавшиеся в точке нахождения Сони. Исходные пункты были все те же: папаша де Вильпре с его полуазиатским сыночком да еще Пьер. Мишель-муж, к счастью, казался вполне мужем своей Мишель-жены и был полностью погружен в разговоры, которые вел не без блеска. Дамы распределяли свое внимание между всеми присутствующими.

Мишель-жена отпускала остроумные шутки в адрес обоих правительств, над которыми смеялся весь стол, ее муж утирал слезы от смеха, и даже Соня несколько раз улыбнулась. Маргерит все больше поддакивала всем понемножку, ухитряясь при этом демонстрировать чувство собственного достоинства… Хотя, пожалуй, ее взгляд несколько излишне часто обращался в сторону черноглазого Этьена. Или Максиму только показалось?

Впрочем, его это трогало и интересовало мало. Так бывало часто: в новой компании он довольно быстро различал невидимые ниточки, связывающие присутствующих любовью, ревностью, соперничеством, завистью и прочими разнообразными чувствами, свойственными человеческим особям; и что с того? Ну, люди; ну, между ними отношения, что нормально; двое мужчин влюблены в одну и ту же женщину — эка невидаль; отец и сын одновременно — читайте Тургенева; стареющая дама — в красивого мальчика — читайте Мопассана, и так далее…

Главное, что он во всем этом не участвует и отношения ко всему этому не имеет.

Он просто ведет наблюдения… Режиссерские.

Вечер принимал все более светский оборот, и всем стало постепенно казаться, что все не так уж страшно, что Арно появится не сегодня-завтра, и тогда — вот уж тогда ему дружно намылят шею, этому старому проказнику! Вадим поделился с присутствующими творческими планами на совместный с Максимом фильм по вышеизложенной истории, и все нашли этот проект чрезвычайно интересным.

Вдохновленный, Вадим тут же условился с Максимом начать работу завтра же вечером, у него дома: раз в его фильме все равно простой, так надо же этим временем воспользоваться! Да-да, кивал Максим, завтра же вечером, действительно, что время терять…

Звонок застал всех врасплох, сбив слегка эйфорию и напомнив о реальности.

— Меня, может быть, — сказал Реми, вытирая белоснежной салфеткой рот, — я ваш телефон оставил, ничего?

— Вас. — Соня протянула ему трубку. Все перестали есть и устремили взгляды на детектива.

— Нашлась машина месье Дора, — сказал тот, положив трубку. — В трех кварталах от дома, в котором проживает Ксавье.

Глава 9

Странно, этот невысокий человек с нервным тонким лицом производил не столько впечатление алкоголика, сколько больного. Обметанные желто-синими тенями, его темные глаза смотрели неприязненно и подозрительно на Реми, который пытался изобразить одну из самых своих приятных улыбок. За спиной Реми маячил Вадим, чувствовавший себя крайне неуютно и ругавший себя за то, что согласился идти к Ксавье с детективом. Реми почему-то решил, что в присутствии знаменитого режиссера и старого знакомого Ксавье будет труднее уйти от ответа. Может, он и прав насчет Ксавье, но Вадиму эта миссия была поперек горла: он слишком хорошо знал скандальный нрав этого неудачника.

— Так мы можем к вам зайти на минутку? — любезничал Реми.

— С какой стати? — хмуро спросил хозяин, рассмотрев его удостоверение.

Вадима он даже не удостоил взглядом.

— Я вам объясню… Но, может, лучше пройдем, присядем? Вы позволите? — хитрил Реми, желая во что бы то ни стало попасть в квартиру, в которой — кто знает? — могли оказаться следы пропавшего актера.

— Мне и так хорошо. Стоя.

— Хорошо, — с показной покладистостью сдался Реми. — Мы тоже можем постоять. О деле можно и стоя говорить.

— Короче, — отрезал хозяин.

— Арно пропал. Арно Дор.

— Ну и что?

— Послушай, Ксавье, — вытянул голову поверх затылка Реми Вадим (встать рядом ему не позволял слишком узкий проем двери, едва приоткрытой Ксавье), — послушай, я понимаю, у вас с ним натянутые отношения, но дело слишком серьезно, чтобы сводить счеты! Уже три дня, как его нигде нет! У меня фильм летит, Соня с ума сходит…

— А я тут при чем?

— Вы его не видели? — отобрал инициативу Реми.

— Нет.

— Когда вы его видели последний раз?

— Сто семьдесят пять лет назад. В прошлом рождении.

— Ксавье, — снова вытянул шею Вадим, — это серьезно, ты что, не понимаешь?

— У меня пока нет никакого следа, — смиренно сказал Реми. — Я пытаюсь в данный момент собрать как можно больше информации о его друзьях, привычках…

Для меня ваша помощь была бы очень ценна… Может, вы все-таки уделите нам пять-десять минут? Так, на пороге, трудно разговаривать…

— Не разговаривайте. Я вас не звал.

— Конечно, мы сами пришли, но вы его давний Друг и могли бы…

— Я ему не друг. Я ему давний враг.

— Да, я понимаю, я слышал, у вас были недоразумения…

— Что, натрепался уже? — злобно спросил Ксавье, выглядывая Вадима за спиной у Реми. Спине Реми показалось, что Вадим съежился позади нее.

— Поймите, месье Дюшеваль, с Арно могла приключиться неприятная история. Возможно, он нуждается в помощи…

— Не я ее буду ему оказывать.

— …его исчезновение очень загадочно, оно не укладывается в рамки простого розыгрыша или шутки. Я не исключаю преступление.

— Это ваша работа — исключать или включать.

— Ваше содействие необходимо для раскрытия этой загадки и возможного преступления…

— Я вам не обязан. Вы не полиция.

— Полиция тоже ищет, — соврал Реми. — И возможно, придет к вам. В ваших интересах…

— Я сам позабочусь о своих интересах. Все?

— Смотрите. Как хотите. Раз вы предпочитаете быть на подозрении в полиции…

— С какой это стати полиция меня подозревать будет?

— Вы последний человек, который видел Арно.

— С чего это вы взяли?

— Он ведь к вам заезжал прямо со съемок в субботу? Для вас будет лучше, если вы нам расскажете, зачем.

— Ерунда.

— Вы договаривались с Арно о встрече?

— Договаривались. О встрече на том свете.

— Ну, как хотите… — Реми сделал вид, что хочет уйти.

Ксавье, поколебавшись, приоткрыл дверь шире:

— С чего вы взяли, что он ко мне заезжал в субботу?

— Вы так и будете нас мариновать на лестничной площадке? Может, все-таки присядем?

Ксавье повернул голову в глубь своей квартиры и задумался на мгновение.

— Нет, — отрезал он, повернувшись снова к пришедшим. — С какой стати я должен вас приглашать?

— Не приглашайте, — пожал плечами Реми. — Ваше право.

Сделав вид, что он переминается с ноги на ногу и прилаживается к косяку (раз уж стоять, так с удобствами), Реми попытался заглянуть в просвет двери, дабы увидеть, кто еще находится в квартире. Он никого не увидел. Но был уверен, что там кто-то есть…

— Так о чем вы разговаривали с месье Дором в субботу?

— С чего вы взяли, что он ко мне заезжал? — настаивал хозяин.

— Его машина до сих пор стоит неподалеку от вашего дома.

Ксавье не мигая смотрел на Реми в ожидании.

— Ну и что? — наконец произнес он.

— То есть он к вам приехал в субботу. И уже больше не уезжал. Машина до сих пор здесь.

— Я его не видел.

— Значит, он к вам не приходил?

— Именно.

— А почему же его машина здесь?

— А мне откуда знать? Я ему не нянька. Приехал и приехал. Его дело.

— К кому же он мог приехать, если не к вам?

— Понятия не имею. Не я один тут живу. Я его не видел и видеть не хочу.

— И не хотите помочь в розыске?

— Нет.

— А если с ним несчастье приключилось?

— Так ему и надо. Возмездие всегда настигает. Рано или поздно.

— Зря ты, — сказал Вадим. — Что ты такой злой, Ксавье?

— Иди ты… — вскинул на него глаза Ксавье. — Дерьмо.

— У вас нет ни малейшей идеи, где может находиться месье Доран? — встрял в разгорающуюся перепалку Реми.

— Я уже все сказал.

— Что вы делали в субботу после полудня?

— Не ваше дело.

— Вы звонили в субботу Соне?

— С какой стати я ей должен звонить?

— Вы ее разыграли.

— Мне делать больше нечего.

— А что, вы очень заняты?

— Идите-ка вы оба к чертовой матери!

— Вы представились от лица русского…

— Какого еще русского?

— Племянника Арно.

— Я вам уже сказал, куда вам идти.

— Вы знали о съемках, назначенных на субботу?

— Меня не интересуют творческие планы ни Арсена, ни Дорана.

— Ага, значит, вы знаете о том, что Арно Доран снимается в фильме Вадима Арсена!

Ксавье дернул дверь на себя, намереваясь захлопнуть ее, но Реми быстро вставил ногу в проем. Посмотрев на детектива, Ксавье привалился плечом к стене и уставился на них не мигая, придерживая, однако, дверь, не позволяя ей раскрыться шире. Реми снова подумал о том, что в квартире кто-то есть.

— Вы знали о том, что съемки на натуре назначены на субботу?

— Ничего я не знал и знать не хочу. Я вам уже сказал, кажется, ясно.

Неуютное, тяжелое молчание висело по обе стороны порога. Реми все же решил еще попробовать.

— У вас есть среди близких друзей женщина, способная сымитировать голос Сони?

Нечто похожее на удивление мелькнуло на лице Ксавье, но он тут же злобно рявкнул:

— А пошли вы на…

Ждать было явно нечего от этого желчного нездорового человека.

— Ну что ж… Можете вы мне дать адрес вашей дочери? Или хотя бы телефон? — закинул напоследок Реми, миролюбиво убирая ногу из дверного проема.

— У меня нет дочери. У меня нет друзей. У меня нет жены, родственников, знакомых — и телефонов тоже ничьих нет. Ясно? Тогда все, аудиенция окончена.

Не дожидаясь ответа, Ксавье шумно захлопнул дверь, едва не треснув Реми по макушке. И почти в ту же минуту женский голос что-то произнес за дверью.

Реми прижался к стене так, чтобы его нельзя было увидеть в «глазок», и приплюснул Вадима рядом с собой. Какое-то время не было слышно ничего, как вдруг женский голос закричал:

— Что ты с ним сделал, ничтожество?! Ответ нельзя было разобрать, «ничтожество» что-то буркнуло, и женский голос тоже сбавил громкость. Голоса за дверью ругались, но слова были невнятны, и, постояв, Реми двинулся к выходу.

Вадим следовал за ним.

— А в машине что-нибудь обнаружилось важное? — спросил он уже на улице.

— Представьте себе, ничего. Все обнаруженные отпечатки принадлежат только Арно. Ни его документов, ни одежды, никаких следов, ничего такого, что могло бы указывать на насилие, борьбу, что могло бы дать подсказку…

Чертовщина какая-то.

— Как ее нашли-то?

— Припаркована не правильно… Штраф на нее был выписан… — Реми был рассеян. — Вы не узнали, случаем, голос за дверью не Мадлен был?

— Не смогу вам сказать.

— Ладно, попробуем с другого конца зайти. Созвонимся, месье Арсен. Как только будут новости.

— Я вечером у себя, с Максимом. Работать над сценарием будем.

— Что вы о нем думаете?

— История сама по себе очень интересная, перспективная, но что-то конкретное я смогу сказать только тогда, когда сценарий будет готов…

— Вот что значит привычка давать интервью! Я о русском спрашиваю.

— Ах, извините… Что я о нем думаю? Ничего. Я его практически не знаю.

Симпатичный.

— А фильмы у него хорошие?

— Хорошие. Это что-нибудь меняет?, — Да нет. Как вам кажется, ему можно верить?

— Ему хочется верить, так бы я сказал. Обаятельный, душа нараспашку, очень по-русски… Легкий, беспечный… А вот можно ли ему верить или нет — не возьмусь судить.

— Странно, я привык думать, что режиссеры — тем более знаменитые — специалисты по человеческим душам.

— Странно, а я привык думать, что детективы видят людей насквозь.

— Квиты, — сказал Реми. — Вы едете на студию?

— Еду, — без энтузиазма ответил Вадим, представив все неприятные разговоры, которые его там поджидали.

— Пожалуй, и я с вами. Нужно с вашим киношным народцем побеседовать.

Может, кто чего заметил интересного. Некоторые люди, особенно творческие, как вы, месье Арсен, часто обладают удивительной слепотой: они не видят интриг у себя под носом. А какая-нибудь монтажница все видит и все знает…

— Только вы там… поосторожней. У меня, конечно, есть соперники, но это не значит, что их надо подозревать в преступлении! Мы все соперничаем в искусстве… и даже мелкие подножки часто ставим…

— Я полагал, что соперничают действительно в искусстве, а вот подножки ставят — в простой смертной жизни, и к искусству это отношения уже не имеет.

— Конечно, — поспешно согласился Вадим, словно его упрекнули, — разумеется, в жизни. Но это не значит, что надо подозревать…

— Какая муха вас укусила? — рассмеялся Реми. — Боитесь, что я в вашу кухню заберусь? В корзинку с грязным бельем? Не беспокойтесь. Я поспешных выводов не делаю. И чужие секреты не рассказываю. Детектив — как врач, вы перед ним вынуждены обнажаться, это необходимо, хотя неприятно. Но — врачебная тайна гарантирована.

— Ладно, — кисло сказал Вадим. — Поехали.

Глава 10

Максим перебирал свои вещи, размышляя, как ему одеться в гости к Вадиму, и злился на неудачный день. Он взял с собой во Францию совсем мало вещей, собираясь купить кое-что из одежды в Париже, но все пошло наперекосяк с этим странным исчезновением дяди… Вот и сегодня, хотел было прошвырнуться за покупками сразу после библиотеки — опять неудача. «Воспоминания графини 3.», которые так и не отыскались на книжных полках у дяди, нашлись в Национальной библиотеке, но книга была ветхой, с ослабленным переплетом и пересохшим клеем, и в ней отсутствовала значительная часть страниц. Он запросил что-нибудь из мемуаров подобного рода; смотрел, перелистывал, выбирал, но не нашел ничего подходящего. Время, однако ж, было потеряно, и сегодня он снова никуда не успевал: ни за покупками, ни прогуляться по городу, по славным знаменитым местам, столь знакомым по литературе, что одни только названия долго и нежно таяли во рту, как драгоценный леденец его детства, выдаваемый ему мамой после обеда.

Теперь же он должен был подготовиться к работе с Вадимом сегодня вечером, просмотреть свои записи, обдумать план… Сказать, чтобы он был в рабочем настроении, было бы явным преувеличением.

Странно как все повернулось. Приехал встретиться с дядей — дядя пропал.

Приехал работать с Вадимом —. а проводит дни во встречах с детективом и этой непостижимой Соней…

Непостижимой Соней. Именно то слово. Загадкой, интригующей и притягивающей. Что это с ним? Обычное мужское влечение, в котором он со всей наглядной очевидностью не одинок? Или — любопытство? Желание разгадать, понять секрет притяжения этой личности и этой женственности? Разглядеть силы, удерживающие этот странный супружеский союз? Союз, похожий скорее на мирное сосуществование двух автономных личностей, подписавших договор о сотрудничестве и ненападении! Так бывает только без любви, любовь такая штука, которая связывает по рукам и ногам, притязает, предъявляет права, покушается на свободу… Его любопытное воображение начало набрасывать сцены Сони с Пьером в постели. Сцены получались карикатурными: длинный, худой и нескладный Пьер с бледным неспортивным телом — и маленькая, прелестная, равнодушно-безответная Соня… Он и друг другу не шли в постели, не сочетались ни физически, ни эстетически; просто невозможно было представить, что у них что-то могло получиться, что было бы достойно называться словом «секс»… Бог мой, что же их связывает?!

«А какое твое, собственно, дело?» — спросил Максим себя и оставил вопрос без ответа. Он снова вспомнил художницу в шляпке. Талантливая и эгоцентричная — ох, помотала она нервы Максиму! Она его притягивала, и он привычно завязал тот тон отношений, в котором играл роль убегающего, предоставив ей роль догоняющего. Но она не приняла эту роль. Она и не думала догонять. Она была настолько погружена в себя и свое творчество, что с усилием замечала присутствие или отсутствие Максима… Она встречала его в меру приветливо и отпускала без грусти и без тревоги, без вопросов «когда встретимся». В постели она была энергична и в то же время холодна, и, глядя в ее никогда не тающие льдинки-глаза, он даже было закомплексовал… Но потом понял: ей это просто не очень нужно. Это не было фригидностью, нет! Это было примерно так, как она ела: наскоро, все равно что, лишь бы не быть голодной. Без изысков и без аппетита… Их роман длился четыре месяца, и они расстались друзьями. Вот тут-то Максим до конца понял свой полный провал с художницей: в их отношениях ничего не изменилось. Ни-че-го! Только отменилась постель. То есть ничего и не было.

Но Соня… Нет, Соня явно не тот случай. Если она и холодна в постели, то разве что только со своим мужем… Это хрупкое тело, создающее впечатление бесплотности (хотя оно обладало всеми положенными округлостями), от которого просто исходит аромат эротизма; это сочетание детскости и утонченной манерности, впечатление потаенной посвященности в изыски секса… Или даже разврата…

«Уф, — сказал вслух Максим, увидев себя в зеркале, — хватит!»

Он взял блокнот, взглянув на часы — к восьми он должен быть у Вадима.

Максим ему обещал прикинуть, как можно развить исторический аспект «русского наследства», но он так и не придумал, с какого конца за него взяться. Нужны какие-то исторические материалы, но где их искать? Надо снова идти в библиотеку и сидеть там часами.

Максим, задумавшись, грыз ручку и смотрел в окно. Забавно, в кино это штамп, а на самом деле ручки грызет в задумчивости, наверное, добрая половина человечества…

Почему императрица подарила этот столик его прапрабабке? Она была фрейлиной при императрице, но этого разве достаточно? Что могло подтолкнуть Екатерину к такому жесту? Щедра она была на подарки своим приближенным или его достойная прапрабабушка заслужила чем-то этот знак царственного внимания? Тогда чем? В чем услужила? Царица, как утверждают, имела слабость к мужеску полу…

Обрывки чего-то когда-то читанного завозились в его мозгу, мешаясь с фантазиями. Максим растянулся на кровати и закрыл глаза, дав волю своему разгоряченному воображению…

…Екатерина смотрела на себя в зеркало, опершись обнаженными локтями на туалетный столик, недавно подаренный ей. Столик в итальянском стиле, изящный, на легких оленьих ножках, с резьбой и инкрустациями, с ящичками и секретерчиками. Но не столик ее интересовал. Она понимала, что эта красивая вещь заказана специально для нее, и оценила этот знак внимания, но к красивым вещам она была равнодушна. Императрицу интересовало ее собственное отражение.

Она смотрела на свое лицо, подпертое круглыми белыми руками так, что двойной подбородок образовал некрасивую складку. «Старею, — подумала она. — Уже состарилась, вернее».

Она знала, что этот столик — не просто знак внимания. Это призыв и предложение. Мужчины, который знал, что она неравнодушна к мужчинам. Мужчины, который чувствовал, что ее последняя страсть исчерпывает себя и приближается к развязке. Еще ее ум не пришел к окончательному выводу, еще ее уста не высказали решения, но сердце ее, уязвленное мелкими предательствами и плохо скрытым охлаждением ее фаворита, было уже пусто и холодно. Свободно. Он это чувствовал и искал возможности первым занять образовавшуюся пустоту…

Не в сердце женщины, конечно, она же не дурища, понимает это — в сердце царицы. Могло ли разве кого-то и впрямь волновать — если сказать по чести? — ее немолодое тело, чересчур располневшее и обрюзгшее? Дело ясное, хочет к трону приблизиться. Но устоять она не могла, хотя и все понимала, и теперь ждала его с минуты на минуту на ночное свидание. Уж больно хотелось услышать слова восхищения и признания, лесть и наглое вранье о том, как она прекрасна, прекраснее всех женщин на свете…

Он вошел в ее спальню через потайную дверь. Постоял на пороге, ожидая — знака, что ли, с ее стороны ? Екатерина не стала делать знаков ободрения. Пусть сам… Она любила мужчин властных, незастенчивых.

Приблизился. Она видела его позади себя в зеркале. Чуть склонившись, он дышал ей в шею, бледный, с блестящими глазами, и, смелея, начал бормотать что-то о невероятной любви и бессонных ночах в грезах о ней. Она смотрела в его наглые серые глаза и думала: врет, сволочь. Но как красив… Какие руки сильные, какие плечи в сажень, как сладко пахло мужским телом, терпким потом…

Она благосклонно развернула свое царственное маленькое ушко в его сторону и опустила глаза.

Он встал на колено, теребил и мучил ее полную белую ручку с синими отеками вен, обильно смачивая ее поцелуями, раскрывая свои крупные чувственные губы и впиваясь в ее кожу самой их влажной срединкой, поднимаясь все выше к локтю, под рукав. Этого она уже вынести не могла. Грудь ее заходила, и императрица сказала тяжело:

— Что на коленях-то мучиться, встань…

…Он вошел в ее белую буйную плоть и удивился приятно: там, внутри, было хорошо. Если бы не видеть этого тела — так даже и неожиданно прекрасно.

И он закрыл глаза.

Она тоже закрыла глаза. Чтобы не видеть в зеркале вываливающихся из корсажа своих больших жидких грудей, двойного подбородка, обвислых щек. Чтобы не думать о возрасте и о том, что он, конечно, брешет про любовь. Чтобы отдаться своей страсти и лживой грезе без помех.

Столик трясся и ходил под толстыми руками императрицы, которая опиралась на него, налегая всей своей тяжестью, к которой добавлялась настигавшая ее равномерными толчками тяжесть мужчины. Лишь только два шумных дыхания нарушали ночную тишину, и руки Екатерины слабели, голова ее начала плыть в сладком обмороке, и она уже хотела было сделать жест, указующий ее ночному гостю путь к постели, как вдруг…

Как вдруг в дверь едва постучали условленным стуком. Императрица долго, слишком долго переводила дыхание, чтоб ответить, — и не успела. Дверь отворилась, и ее фрейлина, держа в руках свернутый лист бумаги, сделала шаг в спальню. Тут же и замерла на пороге как вкопанная — императрица увидела в зеркале ее побелевшее и вытянувшееся лицо, — и дверь снова быстро закрылась, словно никого и не было.

…Он покинул спальню на рассвете, через ту же потайную дверь, довольный и уже уверенный в предстоящем взлете своей карьеры.

Утром императрица вызвала фрейлину к себе. Та явилась, бледная от страха и от бессонной ночи, проведенной в ожидании своей участи.

— Войди — мягко заговорила государыня. — Чего трясешься? — сыто улыбаясь, сказала она. — Чего страшного видела?

— Нет… Не видела ничего… страшного…

— А испугалась тогда чего? Тебе, может, черт ночью приснился?

— Верно… приснился… — непослушными губами пробормотала фрейлина. Ее била крупная, заметная глазу дрожь.

— Вот я и говорю: черт тебе приснился, — кивнула в заключение Екатерина.

Фрейлина смотрела как заколдованная на то место, где ей вчера вечером «черт» — или, точнее, черт знает что привиделось.

— Чего смотришь? — со скрытым смешком продолжала императрица. — Столик нравится?

— Нравится… Да, очень нравится… Красивый такой столик, замечательный… — лихорадочно искала слова фрейлина. — Очень необыкновенно прекрасный…

— Ну, не боись, ишь как тебя прознобило! Я тебе подарю его, хочешь? Уж коли так тебе столик разонравился… Если будешь себя хорошо вести — подарю…

Максим вдруг понял, что он уже погрузился в легкий сон и грезит.

Правда ли вообще то, что этот столик был подарен Екатериной его прапрабабке? Или семейная легенда? Как узнать? Где искать для Вадима анекдоты, из какой булки наковырять ему «изюминок» для сценария?

Он представил, как предлагает Вадиму в качестве «изюминки» пригрезившуюся в его разгоряченном полусне сцену, и развеселился, вообразив его реакцию.

Может быть, он когда-нибудь и сделает фильм про царицу… Он, странное дело, чувствовал эту женщину так, будто он мог легко поместиться в ее шкуре, посмотреть на мир ее глазами и ощутить этот мир ее телом. Страстным, жадным, охочим до наслаждений телом, в вечном противоречии с незаурядным умом, не желающим мириться ни с возрастом, ни с разделительной чертой ее царского положения…

Какой характер…

…Сделать фильм…

Засыпая, Максим ощутил, как волна вожделения охватывает его, и погрузился в нее и в сон…

…Она бежала по дворцовому коридору, подхватывая длинные юбки, и на ее лице было выражение ужаса. Он ее как-то уже видел, эту фрейлину, но не был с ней знаком. И сейчас он смотрел, как она бежала прямо на него, и ее приоткрытый от бега и страха рот обнажал два влажных, широко расставленных верхних зубика.

На повороте он ее поймал, и ее легкое детское тело влепилось в него с разбегу.

Он почувствовал, как трепещет эта нежная плоть, и понял, что не сможет ее оторвать, отпустить от себя.

Вот так и остаться, сжатым, прижатым, навсегда.

Он замер, но и она не шевелилась, и они бы так и стояли долго, очень долго, но чьи-то грозные шаги приближались, и он взял ее за руку, и она не задавала вопросов, и молча, по неслышному сговору, они помчались по коридорам дальше, вперед, не разбирая дороги. Внезапно они оказались в огромном темном зале, посредине которого величественно белела мраморная лестница, уходящая куда-то наверх. Остановились, задыхаясь, вглядываясь друг другу в едва светлеющие в непроглядной темноте лица, и их губы, еще хватающие жадными глотками воздух, нашли друг друга… Но темноту сверху прорезала вспышка света, открылась на лестнице двухстворчатая дверь, и царица, в пышной нижней юбке и атласном корсаже, настороженно и грозно вырисовалась в проеме дверей, поводя в разные стороны канделябром из трех свечей, ронявших пламя на лету, и в их неверном пляшущем свете ее лицо казалось особенно ужасным: глаза сверкали, ноздри раздувались. Две бедные маленькие фигурки у подножия лестницы сжались, замерли и снова ринулись в свой побег…

Наконец они наткнулись на две винтовые лестницы, обвивавшие друг друга; их основания образовывали черный закуток. Пробравшись туда, они отдышались, прислушались: было тихо, спокойно, темно. И тогда их руки устремились к застежкам, торопливо срывая и разрывая неподатливые хитроумные механизмы крючков и пряжек, и он уже почувствовал теплоту и нежность ее кожи, слегка влажной от желания, волнения и этого безумного гона…

Звонок, нахальный и густой звонок, ворвался в сон и разбудил его.

Почему так бывает всегда — на самом интересном месте то телефон, то будильник?

Было темно. Максим никак не мог сообразить, где он и что происходит: ночь, утро, вечер? С кружащейся от позднего сна головой, чертыхаясь по-русски и по-французски, он добрался в темноте до телефона и в свете фонаря, падавшего в окно, разглядел время. Было почти девять часов вечера, и звонил, конечно, Вадим.

— Ты где? Уже девять часов!

— Заснул. Извини. Сам не знаю, как провалился, — просипел Максим, стараясь стряхнуть с себя остатки сна и головокружения.

— Ну так как теперь — будем работать или ты уже будешь спать дальше?

— Да нет, я сейчас приведу себя в порядок и приеду. Голос Максима все еще сипел, и он уже хотел было прочистить непроснувшееся горло, как вдруг услышал странный звук.

Это было похоже на продолжение сна, бредовое и ненастоящее: в замке поворачивался ключ.

— Подожди, — сказал он тихо Вадиму, — кто-то открывает дверь.

Ему стало не по себе. Он потянулся к выключателю, включил свет и прислушался.

С той стороны двери будто тоже прислушивались. Несколько мгновений стояла леденящая кровь тишина, Максим даже дыхание сдерживал. Наконец звук снова повторился.

— Это ты, дядя? — крикнул он.

Ответом ему был стук быстро удаляющихся каблуков. За соседской дверью зашлась визгливым лаем Шипи. Максим кинул трубку возле телефона и бросился к дверям. Когда он распахнул их, двери лифта уже закрывались и в их сужающийся просвет он успел заметить только край длинной юбки и поля шляпки.

Обалдело простояв несколько секунд, Максим кинулся к лестнице. Однако внизу, в вестибюле, никого не было. Лифт стоял пустой. На улице было темно и тихо — ни шагов, ни прохожих. Женщина будто растворилась в темном пространстве.

Может, она стояла где-то за углом или за дверьми одного из подъездов ближайших домов, так же, как и Максим, сдерживая дыхание, с бьющимся сердцем… Максим покрутил головой, сделал несколько шагов вправо, влево, постоял и вернулся в квартиру, запыхавшись.

— Ты еще здесь, Вадим? — сказал он в трубку.

— Господи, что там у тебя стряслось?

— Мне тут визит нанесли. Вернее, попытались нанести.

— Кто?

— Прекрасная незнакомка.

— Да кто же?

— Не знаю. Сбежала. Я когда дверь открыл, она уже в лифте уезжала.

Только юбка и шляпка мелькнули.

— Это была не Соня?

— Не могу сказать, не разглядел.

— Может, она за чем-то приходила? Что-то взять в папиной квартире?

— А чего тогда сбежала от меня?

— Или та женщина, о которой соседка рассказывала?' — Может.

— Знаешь что? Позвони Реми. Надо ему об этом сказать. Еще не поздно.

— Знаешь что? Позвони-ка сначала Соне.

— Узнать, дома ли она?

— Именно. Если дома, сочини какой-нибудь предлог, вы же старые друзья.

А мне неудобно.

— Тебе все-таки кажется, это Соня была?

— Ничего мне не кажется. Я ее не видел.

— Только действительно, почему она сбежала?

— Давай не будем гадать, Вадим. Позвони Соне.

— У них вообще никто не отвечает, — перезвонил через пару минут Вадим.

— Никого нет дома.

— Любопытно.

— Да, любопытно… Интересно все же, зачем она приходила и почему убежала?

— У меня нет ни малейшей идеи на этот счет. Но Соня знала, что меня не будет дома, что в восемь я должен был быть у тебя — вчера об этом у них говорили. И у нее есть ключи… В конце концов, это квартира ее отца, мало ли, что ей понадобилось.

— Получается, что она нарочно ждала, пока ты уйдешь. Почему она пыталась пробраться в квартиру тайком?

— Ты так говоришь, как будто мы точно знаем, что это была Соня. А мы ничего не знаем на самом деле. Это могла быть другая женщина.

— Ты прав, конечно. Звони Реми. Я пока за тобой приеду — мы с Сильви голодные сидим, тебя ждем! А ты спишь, свинья.

— Зато визита удостоился. Ушел бы вовремя — пропустил бы…

— Так-так-так, — сказал Реми, — значит, вы спали. Следовательно, в квартире было темно?

— Да.

— То есть любое заинтересованное лицо могло увидеть, что окна темны, и сделать поспешный вывод, что в квартире никого нет…

— Не исключено, конечно.

— И Сони при этом нет дома?

— Ни ее, ни Пьера.

— Любопытное совпадение… Какого цвета была одежда?

— Темная. Точнее сказать не могу… Может, черная, а может, темно-синяя или темно-серая. Или даже темно-коричневая. То есть мне показалось в освещении лифта, что цвет черный, но это мог быть на самом деле другой цвет, понимаете?

— Приятно иметь дело с постановщиком фильмов. Это облегчает работу.

— Льстите?

— Нет, в самом деле, если бы вы знали, как трудно получить достоверные свидетельские показания! А юбка была какой длины?

— Точно сказать не могу, достаточно длинная.

— Широкая?

— Да. Подол, по крайней мере…

— Что-нибудь еще приметили?

— Верх был с длинным рукавом, я видел локоть. Я думаю, что костюм.

— Женщина какого роста?

— Скорей высокая.

— На каблуках?

— Не заметил. Хотя если судить по стуку, то да.

— В руках было что-нибудь?

— Не видел.

— Ладно. Вы правильно сделали, что мне позвонили. Мне нужно будет завтра со всеми встретиться. Время я уточню попозже.

— Как хотите. Я на редкость не занят и на удивление свободен.

— Завидую.

— Было бы чему, — усмехнулся Максим. — Так до завтра?

Вадима он увидел в окно. Оценивающе глянув на себя в зеркало, Максим счел, что он в порядке. Прихватив из чемодана бутылку теплой водки и холодящую руки банку икры из холодильника, он заторопился к двери, у которой его уже поджидал взбудораженный Вадим.

Арсены жили не очень далеко. Впрочем, в Париже все недалеко — если вы не попадете в пробку. Иначе тогда ваше «недалеко» совсем не является синонимом слову «недолго»… Но пробки раздражают вечно торопящихся французов, что же касается туристов — то они с удовольствием пользуются этими неожиданными остановкам, чтобы получше рассмотреть город. В Париже есть что рассмотреть и из правого окна машины, и из левого, и из правового — везде глаза найдут, на чем остановиться. «Теплый город, — думал Максим, — почему теплый? Может, потому, что повсюду видна рука и забота человека, хлопоты вкуса и воображения. И нет этого тяп-ляп, которое так часто раздражает в Москве…»

В доме Вадима вкусно пахло, было уютно и весело. Черноглазая тонкая брюнетка, Сильви, была очень миловидна, только плохо причесана, вернее, никак не причесана, волосы висели вдоль ее щек без малейшего следа прически или хотя бы просто пробора (странно, — он и у Вадима на съемках заметил, что некоторые женщины плохо причесаны — мода у них, что ли, такая во Франции?); и на протяжении всего вечера Максим испытывал нелепое, но навязчивое желание ее причесать. У нее была приятная, хотя и несколько стандартная «голливудская» улыбка и умные понимающие глаза. Она была намного моложе Вадима (интересно, который по счету брак?), но, судя по всему, была душой и опорой этого дома, где Вадим слишком часто отсутствовал в силу своей профессии, предоставляя жене сражаться с вынужденным одиночеством и общим бытом. Максим знал, сколь непрочны такие семьи…

Сильви, однако ж, управлялась совсем этим с видимой легкостью и юмором.

Черноглазая, как ее мать, девочка лет шести не спускала с Максима круглых глаз за столом, не раз пронося вилку мимо рта. Ее мучил вопрос, заданный ею в начале ужина: как это так получилось, что Максим русский, что это с ним случилось такое странное, что он не француз, как все люди? Но ответ, что люди бывают разной национальности, ее, видимо, не удовлетворил, и она внимательно разглядывала гостя весь вечер. Их четырехлетний сынишка подобными философскими вопросами не задавался и весь ужин волочил креветку за хвост по столу, изображая ею то ли кораблик, то ли машину, и вскорости, послушно чмокнув Максима мокрым детским ртом в обе щеки, отправился спать. Через полчаса за ним последовала его старшая сестра, которая бросила на прощание задумчивый взгляд на Максима и отказалась его целовать — возможно, она думала, что быть русским — это заразно?..

Взрослые перешли к низкому кофейному столику в окружении диванов и кресел, на которые камин струил тепло и отблески огня. Сильви разлила крепкий душистый кофе по крохотулечным чашечкам, и Максим с опаской и старанием свел пальцы на тонкой хрупкой ручке этого белого фарфорового колокольчика с горькой черной росинкой кофе на дне. Вадим придвинул столик на колесиках, полный разнообразных бутылок на выбор гостю: после кофе полагался «дижестив», то бишь рюмочка для пищеварения. Предполагался выбор из ликеров и коньяков; Максим, подумав о так и не открытой водке, которую его хозяева дружно отказались пить, выбрал коньяк и не пожалел — коньяк был дивно хорош, и он смаковал его маленькими глотками, слушая, как Вадим поносил американцев, затоваривших кинорынок «говенной продукцией своих низкопробных сериалов и боевиков», и жаловался на финансирование кино во Франции. Сильви вставляла спокойные замечания, выдававшие ум и вкус, и Максим невольно сравнивал ее с Лидой, с которой он разошелся около года назад…

Он слушал, соглашаясь, — русский рынок, выпущенный на свободу, тоже стал немедленно затовариваться продукцией того же качества — и думал о том, что вот он сидит в гостях у Вадима Арсена, у режиссера, чьи фильмы служили ему эталоном (одним из) еще в студенческие годы, и в те самые годы он даже не смел мечтать встретиться с ним самим, пределом его мечтаний была просто возможность увидеть его фильмы, прорываясь на кинофестивали и закрытые просмотры…

И вот он сидит в гостях у Вадима, просто Вадима, а не господина Арсена, режиссер у режиссера, коллеги… Приятно. Забавно. Занятно… Вадим обладал совершенно заурядной внешностью, с этим его круглым лицом, довольно тщедушным телом, невыразительным тонковатым голосом, и в нем не было ни малейшего старания — по крайней мере, заметного — нравиться, производить впечатление, быть на высоте своего имени, создать имидж знаменитого режиссера — иными словами, казаться лучше, чем он есть. Он был мешковат — но без малейшего усилия быть элегантным; простоват — без всякого желания припустить интеллигентности; староват — без малейшей попытки молодиться. Сказать, что Вадим обладал обаянием — тоже было бы натяжкой, он не был обаятельным в обычном понимании этого слова.

Но беседа с ним затягивала, завораживала, словно он брал собеседника за руку и проводил через какой-то ход, и вдруг ты оказывался в другом, особенном мире, который принадлежал Вадиму, который он выстроил — мир его личности. Именно это и привлекало в нем — не обаяние, а сила индивидуальности, вот что…

Максим думал о себе, о своем имидже, из которого он не вылезал и который ему почему-то казался абсолютно необходимым. Он любил нравиться, ему этого хотелось и он об этом заботился. Юношеский идеал гармоничного человека заставлял его напрягаться: надо было нравиться и как режиссеру, и просто как личности, и как мужчине, причем во всех направлениях — внешность, манера поведения, все, что он делал и как делал, как ставил фильмы и как занимался любовью — во всем было стремление сделать хорошо и красиво. Для других и для себя, и даже, может быть, в первую очередь — для себя, для своего идеала, вызревшего в чтении литературы и в отторжении идеологии, овевавшей его детство и юность красными знаменами служения идее борьбы за… неизвестно за что. Он убеждал в спорах свою школьную учительницу литературы и доказывал собственным примером, что «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», и поддержкой ему было обожание девочек и тайная зависть закомплексованных мальчишек-сверстников. Как, впрочем, и спустя многие годы — обожание женщин, соперничество и тайная зависть мужчин…

Понадобилось время, много времени, прежде чем он, обаяшка и душка, понял, что его имидж гармоничного, во всем удавшегося человека крайне утомителен, что он не в состоянии ему соответствовать, что между тем, чем он кажется, и его реальной личностью все больше расходится зазор, и этот зазор образует пласт лжи. Он быть самим собой еще не умел, но уже понимал, что его философия гармонии — гармонии во что бы то ни стало, любой ценой — тоже есть род идеологии, хотя и под другими знаменами, и сумел рассмотреть в своих самых первых фильмах навязчивость и назидательность, свойственные любой идеологии, привкус пропаганды. Разговоров об этом не было, зритель, воспитанный в идеологии и не умевший различать ее, с восторгом принял его фильмы, да и критика тоже, но он — он приметил. Вот тогда-то он и стал задумываться о себе, знакомиться с собой истинным, пытаться разглядеть свое лицо и даже прикидывать, как могло бы выглядеть, если бы это лицо вдруг обнаружить миру… С каждым новым фильмом он уходил все дальше от поучения и назидательности, он открывал в фильмах своих несовершенных и смешных героев, и никто не знал, что это он о себе ставит фильмы, о своих скрытых от мира несовершенствах. Напротив, критики писали про его «любовь и внимание к простому человеку со всеми его слабостями».

Глупо. Как будто бы Максим, личность на редкость совершенная, герой нашего времени, протягивал руку жестом равенства человеку слабому и несовершенному, и все пускали сопли от его великодушия и терпимости и говорили о традициях русской культуры в его творчестве и еще бог знает о чем…

Короче, ему не давали слезть с пьедестала. А ему надоело на нем стоять, надоело врать, он устал и от стояния, и от вранья. Но для этого надо было бороться не только с собой, переучивать себя, перекодировать свое поведение, для этого надо было еще бороться со своим имиджем, который жил уже независимо от него. Ведь свита играет короля, и ничего не поделаешь, свита сильнее, и актер не имеет права выбраться из королевской роли, потому что эта роль отведена ему свитой…

Вот потому-то ему было так любопытно наблюдать за Вадимом, которому удавалось обходиться без всякого имиджа… И поди ж ты, оказалось, что это очень даже мило и совсем не страшно — быть самим собой. Это не мешало Вадиму быть известным, уважаемым и любимым. В частности, его женой… И он снова подумал о Лиде.

Вечер оставил у него острое чувство зависти и сожаления. Это был вечер в семье, в такой семье, которой у него никогда не было с Лидой, которая не могла быть с Лидой. Она была совсем другой. Она была слишком честолюбива, слишком независима, слишком упорна, слишком занята собственной карьерой режиссера-документалиста — все слишком. Она постоянно критиковала его замыслы и фильмы, и, хотя часто бывала права по существу, Максим плохо переносил ее резкий тон. Она, собственно, была тем же, чем был Максим — перфекционисткой, утомлявшей себя и всех окружающих своим стремлением (в отличие от Максима, довольно подчеркнутым) делать все наилучшим образом. Он устал от нее, и они разошлись. И правильно сделали, не следовало и жениться. Не зря он долго бегал в холостяках, не зря не хотел заводить семью, несмотря на усилия всей артистической Москвы его сосватать. Женщин у него было много — они баловали его своим вниманием еще со школьных лет, он уже тогда был красивым мальчиком, — и московские сплетницы не успевали еще переварить его очередной роман, как у него уже начинался следующий… А чего он искал? Кого? Хотелось уюта, покоя, надежности, но почему-то он проходил мимо преданных и ласковых женщин, готовых служить ему беззаветно, и кидался в смутные отношения с нервными поэтессами и истеричными актрисами, ледяными художницами и заумными критикессами…

Может, ему следует дождаться, пока он достигнет возраста Вадима, под пятьдесят, и жениться на молодой женщине, как Сильви, — в этом что-то есть, он будет обожать ее за молодость и красоту (только причесать), она его — за славу… Он подумал о Май, снимавшейся у Вадима. А что, лет десять подождать и …

Глава 11

День выдался по-летнему жаркий и, хотя уже смеркалось, тепло все еще плыло над влажными газонами, парясь легким туманом.

— Вы предупредили, что мы тоже приедем? — спросил Вадим, заводя мотор.

— Мне было бы неудобно оказаться незваным гостем.

— Предупредил Пьера, — кивнул Реми. — Я полагаю, что он сообщил своей жене.

— Он обещал быть дома к шести?

— Нет.

— Тогда почему мы едем к шести?

— Чтобы приехать до его прихода. Я хочу задать пару вопросов Соне без него.

— А наше присутствие обязательно? Почему бы вам не поговорить с Соней наедине? — недовольно проговорил Вадим.

— Я бы предпочел — пока — говорить со всеми вместе. Если понадобится, поговорю наедине — успеется.

— Я не любитель допросов, — буркнул Вадим.

— А я вам и не предлагаю их вести.

— Я хочу, чтобы вы поняли, Реми: мы давние друзья с Соней, я бы даже сказал — близкие друзья, хотя мы редко видимся. И поэтому я чувствую себя в ложном…

— Именно поэтому, — перебил его Реми, — я бы хотел, чтобы вы присутствовали при нашей беседе.

Максим не принимал участия в разговоре, погруженный в свои мысли.

Предстоящая встреча с Соней волновала его больше, чем ему бы хотелось, больше, чем мог позволить себе… Вчерашний сон не отпускал его: легкое тело, прижатое к его груди. Он словно до сих пор ощущал всей кожей отпечаток этого прикосновения.

Его это беспокоило, ему это не нравилось. Он совершенно не имел в виду роман с замужней женщиной, да еще и живущей в другой стране, да еще и его дальней родственницей, да еще и… С такой женщиной, как Соня. Такой странной и такой безразличной к нему.

Прогнать! Прогнать это ощущение прикосновения, прогнать этот длящийся сон! Он потер рукой грудь, но ощущение осталось.

— У тебя что, сердце болит? — Вадим глянул на него в зеркало.

— Нет.

— Нет, серьезно? Я вижу, ты все грудь потираешь.

— Это так… Невралгия.

Реми понимающе покивал и пустился в рассуждения о стрессах.

— Что-нибудь новое есть? — вежливо вклинился Вадим в его словесный поток, не слишком заинтересовавшись идеями здорового образа жизни.

— Да так, кое-что, — уклончиво ответил Реми. — Работаю. Ищу.

— Ну и как, нашли что-нибудь?

— Пока мелочи… А у вас какие новости?

— Какие у нас новости могут быть, — пожал плечами Вадим. — У меня куча неприятностей, но это уже пять дней как не новость…

— У меня новость есть, — сообщил жизнерадостно Максим. — Я сегодня утром чуть под машину не попал.

— Хорошенькая новость! — угрюмо заметил Вадим. — И чему ты так радуешься?

— Что не попал.

— Как это случилось? — насторожился Реми.

— Как? Я сегодня отправился по магазинам, давно уже собирался сделать покупки. Ну и переходил улицу. А она ехала быстро.

— Ну?

— Что «ну»? Чуть не сбила меня.

— Поподробнее, Максим. — Реми полуобернулся к нему. — В каком месте вы переходили улицу? Какую улицу?

— Да прямо возле дома… Вы что, господин детектив, подозреваете, что на мою драгоценную жизнь кто-то покушался? Я польщен.

— Не будьте так легкомысленны, месье Дорин. Отвечайте на мои вопросы.

— Господи, я вышел из дома и направился к метро. И, когда я переходил через дорогу, метрах в пятидесяти от входа метро, из-за поворота на большой скорости выскочила машина. Я буквально подпрыгнул и заскочил на тротуар. И крикнул вдогонку, что он мудак.

— За рулем был мужчина?

— Я не рассмотрел. Когда машина мчалась на меня, я ничего не успел рассмотреть, а когда я уже поставил ноги на тротуар и обернулся, машина была уже далеко.

— Тогда почему говорите «он»? Почему «мудак»?

— Не знаю, женщины так не ездят.

— Логично. Но не обязательно.

— Вы в самом деле думаете, что меня кто-то хотел раздавить?

— Номера не запомнили?

— Как-то мне не до того было…

— Какого цвета машина? Какой марки?

— Серая. Вернее, немного бежевая. Серо-бежевая такая. А марка…

По-моему, «Пежо»… Не возьмусь сказать, какой модели. Я не очень силен во французских марках.

— Большая машина?

— Да.

— Новая?

— Вряд ли.

— Так вот, — отвернулся от Максима Реми, — у меня свой метод снятия стрессов. Могу поделиться, если хотите: нужно прилечь на пять минут — согласитесь, пять минут всегда можно найти, — и сосредоточиться…

— Вы серьезно думаете, что кто-то пытался меня сбить? — не давал детективу ускользнуть от темы Максим.

— А вы как думаете?

— Я думаю, что это был какой-то кретин.

— Вот и хорошо.

— А что думаете вы?

— Меня не было на месте, я ничего не видел, знаю все с ваших слов, и вы полагаете, что я что-то могу думать?

— Вы же детектив, — подтрунивал Максим.

— Детектив! Вот именно, детектив. А не экстрасенс. Вот, раз вам так хочется: это могла быть попытка наезда. А мог быть кретин. Вуаля. Нравится логика?

— Ничего, сойдет для начала. А зачем кому-то на меня наезжать?

— Чтобы вам столик не достался по наследству; чтобы устранить вас из квартиры и столик выкрасть или чтобы забрать из этой квартиры без помех нечто.

— Какое еще «нечто»?

— За которым приходила таинственная дама.

— Я вижу, возможны варианты.

— Возможны, — кивнул Реми. — Вот вам еще: чтобы устранить вас как свидетеля.

— Чего свидетеля?

— Вы можете сами не знать, чего. Так тоже бывает.

— Здорово… И какой же вывод?

— Никакого. Если вас еще раз попытаются сбить на машине — тогда мы и будем делать выводы.

— А если-таки собьют?

— Тогда выводы будем делать не мы, а я один, мрачно заключил детектив.

— Хорошенькая перспектива… — пробормотал Максим. Больше он не проронил ни слова до самого дома Сони.

Если Соня и удивилась их раннему приезду, то ничем не выдала своего удивления. Она спокойно оглядела гостей, чуть дольше задержав взгляд на Максиме, которому странным образом вдруг почудилось, что она тоже помнит его сон.

Он пошел за нею по лестнице, не в силах отвести взгляда от ее круглившейся под коротеньким белым платьем в обтяжку попкой и от смуглых тонких щиколоток. Хотелось поймать за щиколотку и подержать, просто подержать в своей руке, а потом медленно заскользить по гладкой золотистой коже вверх… Теперь он понял, что называется «маленьким французским платьем», о, теперь он понял!..

Соня провела их в гостиную, в которой уже торчал кудрявый Жерар.

«Поселился он здесь, что ли?» — неприязненно подумал Максим.

Дверь на террасу была распахнута, и молочный туман плавал в саду, поглощая лучи света из гостиной. Максим вышел на террасу, вдыхая свежий остывающий воздух. Легкий, детский, яблочный запах утонченно оттенялся запахом лимона и мяты — что-то еще росло, что-то еще цвело и зрело в этом сыром тумане, в этой октябрьской ночи…

— Я как-то не удосужился полюбопытствовать, — сказал Реми, пожимая мягкую Жерарову руку, — хотя профессия меня обязывает быть любопытным: вы каким родом деятельности занимаетесь?

Жерар пошарил у себя под пиджаком и протянул детективу визитную карточку, на которой старинным готическим шрифтом с множеством завитушек было написано: «Жерар де Вильпре. Экспертиза произведений искусства».

— О! — сказал Реми, крутя в руках карточку. — Это очень любезно с вашей стороны. Красиво сделана. Сама как произведение искусства.

Соня предложила напитки. Реми выбрал джин-тоник с лимоном и комфортно расположился на диване.

— Максим, — позвала Соня, — вы что будете пить? Максим шагнул с террасы в гостиную, и Соня, поежившись, закрыла за ним дверь в сад.

— Виски, — сказал Максим, усаживаясь. Остальные тоже расселись — Вадим с мартини, а Жерар уже до их прихода держал в руках бокал с кирoм (Кир — это смесь белого вина (или шампанского — королевский кир) с некрепким, чаще всего смородиновым ликером.), который и продолжал попивать маленькими глотками.

— Я хотел бы спросить у вас, Соня, — нежнейше заговорил детектив, — вы вчера как провели вечер? Соня окинула взглядом всех присутствующих.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего не случилось. Я только хотел бы узнать, где вы вчера были. Мы вам звонили домой, вас не застали.

— И что, Пьер вам не сказал? Вадим бросил взгляд на Максима. Соня перехватила его взгляд и несколько растерянно улыбнулась:

— Я не понимаю, что вы…

— Ответьте мне, пожалуйста, на мой вопрос, — ворковал Реми, — я потом обязательно отвечу на ваши, ладно?

— Я была в ресторане, — пожала плечами Соня.

— Не с мужем, значит, как я понимаю?

— Нет. А… что он вам сказал?

— Осмелюсь вас спросить, с кем вы были? Соня снова оглядела всех. Жерар смотрел на нее сочувственно, Вадим ерзал и от неловкости отводил глаза, Максим и Реми были непроницаемы, каждый по своим причинам.

— С подругой.

— Имя вашей подруги.

— Мишель Бунье. Послушайте…

— Где она живет?

— В Париже. Двадцать семь, бульвар Вольтера. Можете проверить. Что еще?

— Название ресторана.

— «Фукет» на Елисейских полях.

— Еще — во что вы были одеты?

— Я не понимаю, почему…

— Сейчас я вам все объясню. Так во что вы были одеты?

— В шелковый костюм.

— Какого цвета?

— Серый.

— Светло-серый или темно-серый?

— Средне-серый, — отрезала Соня.

— Юбка какой длины?

— Это брючный костюм. Какого цвета белье рассказать?

— Длинные? Брюки, я имею в виду, — невозмутимо продолжал Реми.

— Длинные. Все?

— Нет, не все, еще шляпка. Шляпка — была на вас?

— Нет.

— А туфли — на каблуках?

— Разумеется. Вы видели женщину, которая ходит в ресторан без каблуков?

— Видел, — ответил Реми несколько ехидно.

— Видимо, мы с вами ходим в разные рестораны, — также ехидно ответила Соня.

— Очко, — сказал Реми, почесав затылок. — А каблуки у вас высокие?

— Средние.

— А-а… что такое средние? Можно на них посмотреть?

— Смотрите.

— Где? — не понял Реми.

— На моих ногах.

— Это те же туфли?

— Нет, но у меня каблуки все примерно одной высоты: средней. Маленькие женщины, как я, смотрятся смешно на слишком высоких каблуках. Хотя и склонны их носить. Но не я.

Реми уважительно покивал, оценивая глубину Сониных рассуждений.

— Тогда все, — сказал он. — У вас хороший вкус.

— Вам понадобилось много времени, чтобы это заметить, — съязвила Соня.

— Теперь — почему эти вопросы?

— Вчера какая-то женщина пыталась войти в квартиру вашего отца, полагая, что там никого нет..„Но там на самом деле был Максим, и, когда женщина услышала его голос, она убежала.

— И вы думаете, что это была я?

— Это могли быть вы.

— Ну и как, моя одежда подходит под описание этой женщины?

— В некоторой степени.

— Понятно. И что я там, по-вашему, собиралась делать?

— Не знаю, — искренне удивился Реми, — откуда мне знать! Если это были вы, так расскажите!

— Это была не я.

— У вас ведь есть ключи от квартиры вашего отца?

— Есть.

— У кого еще есть?

— У соседки, мадам Вансан.

— И все? У Мадлен нет?

— Я не знаю. Кстати, она мне звонила сегодня. Я взяла ее телефон, я вам дам. Я ей сказала, что, возможно, вы ей позвоните.

— Превосходно, спасибо. Правда, я уже нашел ее телефон и адрес, но это очень удачно, что она сама позвонила… Что хотела Мадлен?

— Расспрашивала про папу. Куда он делся, почему, что я думаю и так далее. Она волнуется. Ну а мне нечем было ее утешить, я ей рассказала все как есть.

— Вы говорили ей о звонках-розыгрышах?

— Нет. Я ей вкратце все описала, без подробностей.

— Вот и хорошо… Вам не показалось, что она уже знает, что месье Дор пропал?

— Нет вроде… Она сказала, что никак не может застать Арно дома и что он ей тоже не звонит и она начала волноваться.

— Она звонила в квартиру Арно? — повернулся к Максиму Реми.

— Нет. Ни при мне, ни на автоответчике.

— Значит, это точно была она.

— Где? — спросила Соня.

— За дверью, у Ксавье. Мы слышали женский голос. Реми описал Соне их вчерашний безрезультатный поход к Ксавье. Соня некоторое время сидела в задумчивости.

— Вы полагаете, что Мадлен узнала о пропаже Арно из вашего разговора с Ксавье? — вежливо уточнил Жерар.

— Именно. Она вряд ли звонила в квартиру Арно. Я думаю, что Арно предупредил о приезде племянника и о том, что все эти три недели, которые Максим должен провести у него, он будет занят. Потому что практически никто не звонит по его домашнему телефону, никто его не спрашивает.

— Я хотела вас спросить… — заговорила Соня неуверенно. — Так что вам сказал Пьер? О том, где я, я имею в виду…

— Ничего.

— То есть?..

— Его тоже не было дома.

— Не было дома? — Соня вскинула голову, мазнув беглым, но многозначительным взглядом по лицу Жерара, и у Максима ревниво сжалось сердце.

— По крайней мере, к телефону он не подошел.

— Вот как… Вам добавить виски, Максим?

— Да. Спасибо, — буркнул тот не глядя.

— Вы не знали, что ваш муж собирался куда-то выйти вчера вечером?

— Нет, — помолчав, ответила Соня. — Но, как я понимаю, это отношения к делу не имеет, не так ли? Мы ведь ищем женщину, как всегда, «шерше ля фам»…

— Ага, вы уже собрались, — сказал с порога приветливо Пьер. — Что нового? Удалось что-нибудь узнать?

— Не совсем. Пока все еще домыслы. Я вас попросил собраться не столько, чтобы вам дать информацию, сколько, чтобы ее получить.

— Да? — Пьер повесил плащ и прошел в гостиную. — И что же вы хотите узнать?

— Где вы были вчера вечером.

— А какое это имеет значение?

— Пока не знаю.

— Тогда почему вы спрашиваете?

— Потому что я нахожу загадочным ваше вчерашнее отсутствие дома. А в этой истории и так слишком много загадок. Мне не нравится, когда они плодятся.

— Мое вчерашнее отсутствие? Кто вам сказал, что я отсутствовал?

— Мы звонили. Никто не ответил.

— Ну и что? Я спал. Я не подхожу к телефону, когда я сплю.

— В самом деле? — иронично спросил Реми. Максим с Вадимом взглянули на него, не совсем понимая причины этой иронии. Но Пьер невозмутимо ответил:

— В самом деле. Теперь я желаю услышать ваши объяснения.

— И в котором часу вы отправились спать? Пьер задумался.

— В полдесятого, — наконец сообщил он. — Я вчера очень устал и решил лечь пораньше.

— Мимо, — съязвил Реми. — Мы звонили в девять, .в самом начале десятого.

— Значит, я был в душе. И не слышал. Вот и все. Реми посмотрел на него с сомнением.

— В чем дело, я желаю знать? — в голосе Пьера прозвучали требовательные нотки.

Реми снова рассказал вчерашний эпизод с таинственной незнакомкой.

— Это была не Соня, — убежденно сказал Пьер. — Соня обедала в ресторане в это время. С подругой.

— Откуда вы знаете? — спросил Реми. — Вы тоже там были?

— Нет… Но… — замялся Пьер, — я доверяю своей жене.

— А где же были вы? — упрямо стоял на своем Реми.

— Я же вам сказал: дома, здесь, спал! Уж не думаете вы, в самом деле, что я переоделся в женщину и пытался проникнуть в квартиру моего тестя?

— Если это не так, то я не вижу, почему бы вам не сказать правду…

— Да вы что, в самом деле! — возмутился Пьер. — Что вы себе позволяете?

Вместо того чтобы искать месье Дорана, вы ищете какую-то женщину да еще строите нелепые предположения!

— Послушайте, Пьер… — медленно заговорил Реми. — Вы, наверное, уже отдаете себе отчет в том, что исчезновение Арно не укладывается в рамки розыгрыша? Сроки для розыгрыша прошли. Хотя я с самого начала счел подобный вариант маловероятным… Сроки для киднеппинга — тоже прошли. Вымогатели уже бы позвонили, пять дней — запас достаточный, даже если бы возникли непредвиденные осложнения… Поиск нотариусов еще продолжается, но среди всех, с кем я уже переговорил, никто не видел месье Дорана в субботу. Версия о происках конкурентов Вадима также не имеет под собой оснований, я ее проработал достаточно, чтобы сделать такое заключение… Все говорит о том, что… — Реми глянул Соне прямо в глаза, следует ожидать худшего.

Соня не шелохнулась, только прикусила губу.

— Так как у нас нет ни места, ни орудия преступления, ни тела, — Реми снова устремил суровый взгляд на Соню, — то остаются только гипотезы. И в первую очередь гипотезы о мотивах преступления.

— Я с самого начала знала, что папы нет в живых, — вдруг произнесла Соня.

Она резко поднялась и вышла из гостиной. Реми испытал видимое облегчение, да и все остальные тоже. Взглядом проводив Соню, Реми продолжил:

— Все, что я пока могу сделать, это искать мотивы. И я их ищу. На виду лежат два: месть и столик. Месть ведет к Ксавье, столик — к вам, Пьер, к коллекционеру. Так как у меня нет прав, которыми обладает полиция, то я не могу ни обыскать квартиру Ксавье, ни заставить его отвечать на вопросы. Вы же — другое дело. Вы меня наняли, и вы не можете уклониться от ответов…

— Вот именно, я вас нанял! Я! Неужели вы думаете, что я нанял бы детектива расследовать преступление, которое я сам совершил?

— Мы вместе наняли, прошу заметить, — вставил Вадим. — Но мне больше повезло, меня, кажется, исключили из списка подозреваемых…

Но на его реплику никто не обратил внимания.

— А что вам оставалось делать? — спокойно возразил Реми. — В глазах вашей жены, в глазах Вадима вы не могли повести себя иначе. В моей практике были случаи, когда убийца…

— Довольно! — прикрикнул Пьер, и его ноздря заплясала темпераментный африканский танец. Максиму послышались звуки тамтама. — Вы несете чушь!

— Тогда почему вы скрываете правду?

В гостиной воцарилась абсолютная тишина. Реми обвел глазами невольных свидетелей этого допроса, которые со всей очевидностью недоумевали, видя подобную настойчивость со стороны детектива. Реми немного смягчил тон.

— Хотите поговорить со мной наедине? — спросил он Пьера почти участливо.

— Мне нечего скрывать, — со своей вновь обретенной холодной высокомерностью ответил тот.

— Хорошо. Тогда скажите мне, где вы были вчера вечером.

— Спал.

— Пьер, Пьер! — укоризненно проговорил Реми. — Я ведь не из упрямства настаиваю. Вчера, когда я узнал, что некая дама хотела посетить квартиру Арно и что в вашем доме телефон не отвечает, я приехал сюда, к вашему дому. — Реми многозначительно посмотрел на обоих режиссеров, словно подготавливая эффект своих последующих слов. — В доме не было никого. Ни вашей жены, ни вас. Я ждал вашего возвращения и видел…

— Хватит! Я вас нанял не для того, чтобы вы следили за мной! Это мои личные дела и нечего совать в них нос! Никакого отношения к исчезновению Арно это не имеет!

— Позвольте мне самому судить об этом.

— Не позволю! Я вам запрещаю за мной шпионить! За мной и за моей женой!

— Тогда вам придется отказаться от расследования с моим участием. Но до тех пор, пока вы мне платите, я буду действовать так, как считаю нужным. И я настаиваю на правдивом ответе. Хотите поговорить со мной наедине?

Пьер молчал.

— Меня не было дома, — наконец сказал он. — Но где я был, вас не касается. Во всяком случае, я не пытался проникнуть в квартиру моего тестя под видом женщины. Остановимся на этом.

— Хорошо, — согласился Реми. — Остановимся на этом. Пока.

— Может, Максим вообще выдумал всю эту историю! — никак не мог успокоиться Пьер. — И никто и не пытался войти в квартиру Арно!

— Зачем мне выдумывать?! — возмутился Максим.

— Вы говорите, месье Реми, что столик ведет ко мне, — не удостоив Максима ответом, продолжал Пьер, — потому что я коллекционирую антиквариат. Но ведь он в той же степени ведет и к Максиму! У Максима такой же мотив, раз уж вы ищете мотивы! Это он наследует столик в случае смерти Арно! Он тоже под подозрением!

— У меня нет оснований подозревать Максима, — заявил Реми.

— Это почему же?

— Во-первых, Максим, судя по всему, не мог точно знать, сделал ли Арно завещание на его имя. И какой же может быть интерес у Максима устранить того, кто должен ему передать столик? Без дяди он не сумеет его ни взять, ни вывезти из Франции…

— Я тоже не знал, сделал ли Арно завещание! Но меня вы почему-то подозреваете!

— Вы не знали, правильно. Вы рассчитывали, что бумаги не подготовлены, и ваш прямой интерес — устранить Арно до того, как он оформил официально принадлежность столика Максиму. Вы до такой степени рассчитывали, что Арно не подготовил бумаги на имя Максима, что вас чуть инфаркт не хватил, когда Соня вам сказала обратное…

— Если я, следуя вашей логике, рассчитывал на то, что Арно не отдаст столик русскому, то зачем мне было его убивать?

— Именно поэтому, мой дорогой Пьер, я имею полное право вас подозревать: вы могли просто догадаться, что Арно бросится в последний момент «выполнять свой долг чести», как вы сами выразились в прошлый раз, и у вас оставалась последняя возможность помешать ему это сделать в прошлую субботу…

В то время как вы, по вашим словам, искали «одну вещицу», вы могли спокойно встретиться с Арно или выследить его после съемок — вы ведь знали, где будет сниматься сцена, не так ли?

Максим невольно улыбнулся, наблюдая за шоковыми методами Реми, примененными детективом к нему самому в прошлый понедельник при осмотре квартиры Арно. Это напомнило режиссерские приемы провокации в работе с актерами — нередко удавалось выжать из актера нужную интонацию только после скандала с последующей истерикой. Должно быть, детектив интуитивно нащупал эффективность этого метода.

Пьер остолбенело глядел на детектива. Поймав легкую улыбку Максима, он взорвался.

— А что доказывает, что Максим не знал о завещании? Что доказывает, что он не мог рассудить точно так же?

— Я читал его письма, я разговаривал с гримершей, которая присутствовала при разговоре Арно с Максимом… Ни слова о завещании…

— Он мог сказать ему по телефону! И Максим в таком случае имел прямой интерес устранить Арно — он тогда становится немедленно владельцем!

— На этот случай у меня есть «во-вторых», — устало произнес Реми.

— Какое еще «во-вторых»?

— Арно где-то прячут. Живого или мертвого, как я вам уже говорил…

Прошло пять дней — у нас никакой информации, никакой зацепки. В полиции, в отделе происшествий, тоже никаких сведений… Нужно быть человеком очень расчетливым и предусмотрительным, чтобы спланировать это похищение, даже зная обстоятельства, в которых придется действовать! А Максим первый раз в Париже, первый раз встретился со своим дядей, первый раз попал в его квартиру. Он не мог предвидеть ни обстоятельства, ни места, в которых необходимо будет действовать, и не смог бы спланировать…

— Он даже не знал, что у нас съемки назначены на день его приезда, — встрял Вадим.

— Вот видите. К тому же Максим — человек беспечный, как метко выразился месье Арсен. Он не тянет на такое преступление.

— Я должен это принять за комплимент? — поинтересовался Максим.

— За правду, — отрезал Реми без улыбки.

— Хорошо, допустим. Максим такой… вызывающий доверие тип, — не унимался Пьер. — Но ведь есть и другие коллекционеры, которые мечтали бы приобрести столик!

— Полагаю, что есть. Более того, я как раз собираюсь у вас попросить список всех известных вам коллекционеров, которые могли бы им интересоваться.

Но, подумайте сами, Пьер, продавца не убивают и не похищают до сделки.

Случается, что убивают после, чтобы завладеть и вещью, и деньгами. Но после, а не до. Другое дело, когда в случае смерти можно унаследовать…

— Тогда зачем вам список?

— У меня не выходит из ума тот араб, который пытался вынести столик.

Кто его нанял? Допустим, вы…

— Вы с ума сошли!

— Я говорю «допустим», я просто рассуждаю вслух… Вы наняли человека выкрасть столик и… Вы не смогли бы поставить краденый столик у себя дома, не так ли? А продать — не ваш стиль, тут я вам полностью верю, вы бы такую вещь не продали… Значит, кто-то другой. Хотя…

— По-вашему, эта несостоявшаяся кража имеет отношение к исчезновению папы? — раздался Сонин голос. Она незаметно вошла в гостиную и остановилась в дверях.

— Может оказаться, что да.

— Вы что, серьезно подозреваете моего мужа? — спокойно спросила Соня и, пройдя между мужчинами, села в кресло.

Реми молча проводил ее глазами.

— Я бы подозревал и папу римского, если бы у него был мотив, — проговорил он наконец.

— А почему вы не подумали, Реми, о той женщине, которая ходит к Арно? О которой говорила мадам Вансан? — спросил вдруг Вадим. — Ведь она могла точно так же попробовать войти в квартиру дяди, полагая, что там никого нет…

— Она шляпку носит, между прочим, — добавил Максим. — Помните, нам соседка говорила.

— Как же не подумал? Подумал, конечно. Не исключено, что это была она.

Завтра я это выясню… Надеюсь.

— Вы что, нашли ее? Вы знаете, кто эта женщина?

— Ну, в принципе да…

— И кто же это?

— Я вам скажу после встречи с ней. Пока я не уверен, это только предположение.

— У вас одни предположения, — язвительно заметил Пьер. — Но вы ухитряетесь ими попортить людям кровь. Надо же, подозревать меня в убийстве отца моей жены!

— Вы мне список составите? — как ни в чем не бывало поинтересовался Реми.

— Сейчас, — нелюбезно ответил хозяин дома. — У меня все в компьютере.

Он удалился, покачивая головой.

— Вам это, может, покажется странным, месье Дел-лье, — произнесла Соня, — но я уже почти свыклась с мыслью, что папы нет в живых.

— Нет, отчего же, я понимаю… Интуиция дочери… — пробормотал Реми. — Мне бы хотелось вас утешить, но…

— …нечем, — печально закончила за него Соня. Пьер вынес отпечатанный на принтере список, занимавший две страницы.

— Это те коллекционеры, с которыми я знаком лично.

— Антикварной мебели?

— Глупый вопрос. Даже собиратель пепельниц не откажется украсить свой дом антикварной мебелью.

— Тонкое замечание. Спасибо. — Детектив спрятал список во внутренний карман пиджака. — Я хотел попросить у вас разрешения сменить замок в квартире Арно. Каждый раз, когда Максим выходит из дома, мы рискуем, что туда заберется наша таинственная посетительница. А нам это ни к чему — вдруг она столик выкрадет, предмет наших раздоров? — улыбнулся он дружески.

— А вдруг папа придет? — Соня поглядела на Пьера. Реми озадаченно посмотрел на Соню. Минуту назад она сказала, что почти привыкла к мысли, что ее отца нет в живых. Ничего не скажешь, женская логика… Все еще надеется, наперекор всем своим предчувствиям?

— Можно предупредить соседку, мадам Вансан.

— Мы не возражаем, — кивнул Пьер. — Я завтра же позвоню в компанию, которая этим занимается.

— Не усложняйте себе жизнь, Пьер, мы с Максимом сами это сделаем.

Пьер с сомнением посмотрел на них.

— Это не так уж сложно, как может показаться, — заверил его Реми.

— Хорошо. Я вам верну его стоимость. А вы нам отдадите запасные ключи.

— Разумеется.

Максим с Вадимом поднялись. Помешкав, к ним присоединился в передней молчаливый Жерар. Все начали прощаться.

— Да, чуть не забыл, — сказал вдруг Максим. — Я хотел у вас спросить: вам не попадалась книга, «Воспоминания графини З.» называется? Мне дядя о ней говорил, мне эта книга могла бы очень пригодиться в работе… Но у дяди ее нигде нет.

— Я что-то слышал о ней… Ты не помнишь? — Пьер посмотрел на Соню.

— Она потерялась, — сказала Соня. — Папа тоже спрашивал, не забыл ли он ее у нас. Но у нас ее нет. Он ее, по-моему, так и не нашел. Поищите в библиотеках, Максим.

— Я как раз этим и занимаюсь…

— Я тоже чуть не забыл вас спросить — с озабоченным видом произнес Реми, — у кого из ваших знакомых есть «Пежо»?

— Какой?

— Какой-нибудь.

— У нас нет.

— Я знаю, — усмехнулся Реми, — вчера заметил.

Пьер слегка нахмурился.

— Я о знакомых спрашивал, — напомнил Реми.

— Ни у кого вроде бы, — ответил Пьер, подумав.

— Зайдем с другой стороны. У кого есть машина средних размеров, серого или близкого к нему цвета?

Соня покачала отрицательно головой, Пьер повторил:

— Ни у кого.

— Почему вы спрашиваете? — спросила Соня.

— Из любопытства. Меня мама еще в детстве ругала за то, что я сую нос в чужие дела. Она не уставала мне повторять, что это неприлично. Но я оказался неисправим.

Все заулыбались.

— Знаете что? Вадим, Максим, оставайтесь обедать со мной, — предложила Соня. — Попросту, без приема. Пьер меня бросает одну, у него сегодня клуб. А мне не по себе как-то…

— Если ты хочешь, я останусь, — сказал ее муж.

— Нет-нет, не стоит из-за меня менять свои планы. Надеюсь, наши друзья мне скрасят вечер?

— Ты меня извини, Сонечка, я не могу, к сожалению, — сказал Вадим. — Меня Сильви с детьми ждут к обеду, я обещал…

— А вы, Максим?

Соня смотрела Максиму прямо в глаза, и он таял, как шоколадка на солнце. Колени сделались ватными, непослушными, и так бы он и стоял, безгласно млея под ее взглядом, но выручил Вадим:

— Мы на одной машине приехали, Сонечка. Так что мне всех вывозить надо.

— Я его отвезу после обеда, — не отводя взгляда от Максима, сказала Соня.

— Соглашайтесь, — вдруг фамильярно сказал Пьер. — Неужели вы устоите перед чарами моей жены? Она не переживет такого провала.

Соня одарила мужа легкой улыбкой.

— Ну так что? — вновь обратилась она к Максиму. Поймав неприязненный взгляд Жерара, брошенный на него из-за плеча Вадима, Максим поспешил ответить, причем не без вызова:

— Хорошо.

— Вот и отлично, — сказал Пьер. — Всего доброго, до скорого, — выпроваживал он остальных гостей. Закрыв за Жераром — тот неохотно выходил последним — дверь, Пьер с явным облегчением прошел в гостиную и спросил деловито:

— Ну что, выпьем по стаканчику?

— Выпьем, — ответила Соня. — За папу. Пьер разлил напитки, принес лед.

— Чин-чин, — поднял он свою рюмку.

— За упокой его души, — сказала Соня. Максим смотрел на нее и гадал, что стояло за этой резанувшей его простотой Сони — мужество или бесчувствие? Он не мог определить. Он был беспомощен, как студент на экзамене, не знающий, к какому жанру отнести показанный кусок. В медовых непроницаемых глазах, в нежных губах, пьющих темно-рубиновый мартини из бокала, он видел только женщину, только свою родившуюся во сне страсть, только свою жажду к ней прикоснуться, втечь, как мартини, в эти губы, проструиться сквозь щелку между зубами и заполнить собой это горло, чтобы она задохнулась от его желания…

Глава 12

— Я вас покидаю, — сообщил Пьер. — Развлекайтесь тут без меня. Если хочешь, Соня, я, когда вернусь, отвезу Максима домой.

— Посмотрим.

Пьер закрыл за собой дверь, кинув на прощание напряженный взгляд, значение которого Максим не сумел бы объяснить. Но он меньше всего сейчас был озабочен расшифровкой взглядов Пьера. Он стоял в оцепенении посреди прихожей до тех пор, пока Соня с легким смешком не пригласила его в гостиную.

Он прошел. Сел. Закинул ногу на ногу. Убрал. Глупо улыбался. Предложил свою помощь, которая была отвергнута. И это загадочное приглашение, и необычная фамильярность Пьера, и присутствие с Соней наедине — парализовало все речевые способности. Он молча наблюдал за Соней некоторое время. Наконец он встал, нашел свой стакан с недопитым виски…

— Софи, — сказал он, — я могу налить себе еще виски?

— Разумеется. Только меня зовут не Софи, а Соня.

— Это одно и то же.

— Это совсем не одно и то же! Соня — это Соня, а Софи — это Софи.

— Соня — это уменьшительное имя от Софи, Софии.

— Вовсе нет!

— Я лучше знаю, имя-то — русское!

— Русское?

— Конечно.

— Не может быть. Во Франции это имя очень распространено.

— Точнее, Софья, София — имя греческого происхождения, но Соня — это чисто русское уменьшительное имя.

— Я никогда не знала, что это одно и то же… Во всяком случае, во Франции Соня и Софи — это два разных имени.

Она накрыла на стол, разогрев тарелки с едой из китайского ресторана в микроволновой печи, и стала открывать бутылку вина. Максим чувствовал себя неловко — зачем он только назвал ее Софи? — и, чтобы как-то избавиться от этого чувства, он отобрал у нее штопор: с его точки зрения, это была мужская работа.

И только тут отдал себе отчет, что попал в очередное неловкое положение: в руках у него оказалась хитроумная штуковина, с которой он не знал, как обращаться. Покрутив беспомощно ее составные части, он посмотрел на Соню. Соня улыбнулась, взяла у него бутылку из рук и ловко откупорила ее. Потом протянула штопор Максиму и пустилась в объяснения, из которых Максим почти ничего не понял, потому что смотрел не на штопор, а на Соню, на то, как раскрываются и округляются ее розовые губы, произнося журчащие французские слова, ловя смену ракурсов и выражений ее лица, на скольжение теней и света по всем округлостям ее легкого, гибкого тела.

— Я должна извиниться перед вами, Максим, — говорила меж тем Соня, разливая вино. — Прошу вас, присаживайтесь, вот сюда, у меня все готово…

Извиниться за то, — Соня обошла стол и уселась напротив него, — что я вам не уделила должного внимания. Мы ведь родственники, не так ли? Папа очень ждал вашего приезда — вы для него олицетворение семейной легенды. Для меня тоже, хотя я… Скажем, придаю немного меньше значения всем этим семейным связям, чем он. Не то чтобы меня это не интересовало, но все же… Может, интерес к своим корням приходит с возрастом?

— Возможно. Я несколько в иной ситуации, мой интерес связан с тем, что у меня не было вообще семьи… — Максим был рад, что нашлась тема для разговора. — Я был представителем всего лишь второго поколения рода, который вел свой счет с нуля, с ниоткуда, с безвестности. Для меня это открытие. Очень важное открытие.

— Я понимаю, конечно. Для вас мой отец — почти член семьи, дядя, хотя и очень отдаленный. Потому что у вас нет ни бабушки, ни дедушки, ни дяди, ни тети, ни сестры… Да?

— Да.

— А ведь я вам — сестра.

— Получается, что да… Пятиюродная… Или шести…

— Забавно. Попробуйте вино.

— С удовольствием. Мм-м, — отпил Максим душистую терпкую жидкость, — какое вкусное.

— Это хорошее вино, шато-лафит.

— Я не очень разбираюсь в марках вин, больше в водке… За родственные связи?

— Чин-чин. Мы могли бы перейти на «ты». Все-таки брат с сестрой.

— Давай…

«Вот так, — усмехнулся мысленно Максим. — Значит, я на грани инцеста».

— Мне кажется, — продолжала Соня, — что тебе многое здесь непонятно, тебе нужен гид, который мог бы ответить на твои вопросы. Раз уж папа… — Она запнулась. — Я могу взять на себя эту роль.

Максим молчал, не зная, что сказать.

— Если у тебя есть какие-то вопросы…

— Да нет… Я не знаю, право.

Если бы он и хотел задать вопрос, то только один: что это все означает?

— Тебе нравится во Франции? — поддерживала светскую беседу Соня.

— Нравится.

— Здесь лучше, чем в России?

— Почему? — удивился Максим.

— Ну… — Соня повела плечом. — У вас мафия, наркотики, проституция, Жириновский, коррупция, коммунисты…

— У вас тут тоже мафия, проституция, наркотики, Ле Пен, коммунисты…

— Это совсем не то же самое! Во Франции жить безопасно по крайней мере.

Спокойно.

— Мы беспокойная нация. «Покой нам только снится», как сказал один поэт. Блок, может, слышала? Соня отрицательно помотала головой, улыбаясь.

— Значит, покоя вы не ищете?

— По правде говоря, кто как. Люди разные, даже в одной нации.

— Да, разумеется. А ты? Ты из тех, кто ищет? Вот те на, думал Максим, меньше всего я ожидал философских бесед. Разговор складывался как-то уж очень по-русски, и он снова не понимал, к чему бы это.

— Я? — переспросил он. — Я даже не знаю. Во всяком случае, это не первая из моих забот.

— А для меня покой — самое главное, — сказала Соня.

— Я догадался.

— Вот как?

Максим не ответил. Он не понимал, зачем он здесь. Он не понимал, зачем Соня его удержала. Он не понимал, ведет ли она игру и какую. Сам себе он был более-менее ясен: в нем разгоралась страсть. Из тех, где «ум с сердцем не в ладу», вернее, надо было бы перефразировать: «ум с телом не в ладу». Его тело желало близости с ней, его ум желал отдаления от нее, предвидя все возможные неприятные последствия сближения — муж, разделенность расстоянием и странами, да и вообще бесперспективность чувств… Что касается последних, то, если не брать в расчет обычные эмоциональные завихрения, которые всегда сопутствуют физическому влечению, основным его чувством была злость. Бешеная злость, на себя, на Соню, на свою бессмысленную страсть и нелепую ревность…

Короче, с самоанализом у него было все в порядке. С волей дела обстояли хуже: не слушалась. Отказаться от приглашения — не достало мужества, уйти — не было сил, взять в свои руки разговор и придать ему дружественно-родственную интонацию (пусть неискреннюю, но хотя бы приличную!) — не хватало духу. И вот он сидел, как школьник, отвечая на вопросы, отводя глаза, чтобы не видеть изгиба шеи и мерцания глаз, чтобы не смотреть как зачарованный на розовый уголок свежего рта и на золотистую тень в ямочке на щеке…

Он злился на себя, но он себя понимал. Соню же — нет, не понимал. Чего она хочет? И вправду решила отдать долг родственной вежливости? Или — это попытка сократить дистанцию между ними, которую Максим намеренно удерживал?

Заметила ли она, как он мучается от этого пребывания наедине? Заметила ли, как каменеет его шея, когда она касается его, вроде бы нечаянно? И если заметила, то зачем она его провоцирует?

Соня смотрела на него, ожидая ответа. Выручил его телефонный звонок.

Соня извинилась и подошла к телефону.

«Да… Да… Нет, малыш, я сейчас занята… Нет, в другой раз… У меня гости… Да…» — нежно ворковала она в телефон.

Неужели Жерар? Неужели это она с ним так разговаривает? «Малыш», это надо же! Нет, бежать отсюда, бежать!

Соня положила трубку и обернулась к нему.

— Этьен, — сказала она со снисходительной улыбкой. — Хотел было прийти… Но я ему отказала. Он любит сюда приходить…

(Теперь еще и сыночек! Бежать, бежать!) — Книжки у нас в библиотеке просматривает, — продолжала Соня. — Он учится в актерской школе, между прочим. Хороший мальчик, воспитанный, начитанный…

Голос Сони приобрел слащавую интонацию, с которой взрослые говорят об успехах детей. «Что она прикидывается, строит из себя добрую тетю-покровительницу? Кого она хочет заставить поверить, что не догадалась о чувствах этого пацана!» — злился он.

— Я думал, что мальчик к вам ходит, потому что он в тебя влюблен, — сказал Максим с некоторым ехидством. — Но, возможно, он делает успехи в будущей профессии, раз ты этого не заметила, — продолжал поддевать он Соню.

— Заметила, — ответила она просто.

— Ты знаешь, что мальчик в тебя влюблен, и говоришь ему «малыш»? Это жестоко.

Соня равнодушно пожала плечами.

— Это роль, которая ему отведена. Другую он не получит… знаешь, я тоже чуть не стала актрисой. Меня звали в кино сниматься. А я отказалась.

«Или это папаша попросил сыночка позвонить: ушел ли я? Ревнует, Карлсон! Ну, пусть поревнует. Ему полезно». Максим испытывал злорадное удовлетворение.

— Ты не хочешь меня спросить, почему?

— Почему что? — очнулся Максим.

— Почему я не стала актрисой?

Судя по всему, от него ожидался ответ: «Это удивительно, с твоей внешностью, с твоими данными, ты создана для кино, я бы тебя тоже пригласил в свой фильм» — и так далее и тому подобное, короче: Соня напрашивалась на комплименты.

— Правильно сделала, — ответил он.

— То есть?..

— Ты не могла бы быть актрисой. Хорошей, я имею в виду.

— Почему же? Меня Вадим сниматься звал. Даже не раз. И другие режиссеры тоже… Мне все говорят, что я создана для кино! — обиженно произнесла Соня.

Ага, задело. Вот и хорошо. Максим испытывал азарт сродни тому, с которым в детстве дергал девочек за косички. Девочек, которые ему нравились.

— Ты слишком своенравна, — продолжал он небрежно. — Актер должен быть податливым, пластичным — это материал, с которым работает режиссер. А у тебя слишком высокое сопротивление материала.

— Ну и что? Многие режиссеры оставляют актерам право создавать свою роль. Играть так, как они чувствуют. Использовать природу актера, — защищалась Соня.

— Для этого не надо быть актрисой. Достаточно природы.

— Хм…

— Я использую не столько природу, сколько мастерство актера. Искусство аппликации первородных материалов меня не интересует. Мне от актера нужен профессионализм, умение выполнить задачу. Мою задачу.

— Твои методы устарели. — Это было сказано с вызовом, и Максим с легкой иронией заметил, как у Сони аж глаза округлились от желания его задеть. Бог мой, что за детский сад!

Он усмехнулся:

— Может быть. Только «Пальму» в Каннах за режиссуру получил мой фильм, если ты не в курсе.

Соня покраснела от досады.

— У тебя есть актерские наклонности, я понимаю, почему тебя зовут сниматься — сказал он, смягчившись. — Но на самом деле ты не сможешь работать с режиссером. Да тебе и самой это не надо. Не зря же ты отказываешься от предложений…

Соня слушала с легкой настороженной улыбкой на губах, глядя ему прямо в глаза.

— Обычно я говорю, что с меня хватит папиной славы, — возразила она.

— Да… Но ведь это не правда. По крайней мере, это ничего не объясняет.

— А что, по-твоему, объясняет мои отказы?

— Тебе не нужна широкая публика. Может, даже боязно выставлять себя напоказ, выворачивать все уголки своей души, искать в себе потаенные пороки и страсти… — это ведь и есть работа актера. Тебе комфортнее играть свои роли в этом маленьком кругу избранных и постоянных зрителей… Здесь ты ничем не рискуешь: сама ставишь свои маленькие представления, сама исполняешь — никаких творческих противоречий. К тому же публика надежно страхует тебя от провалов: ты уверена в обожании и поклонении…

— Ты имеешь в виду…

— Всех. И Пьера. И Жерара с сыночком. И даже Маргерит. И Мишелей. И всех тех, кого я еще не видел, но которые непременно должны восхищаться тобой, — Других ты не потерпишь.

— У тебя оригинальная точка зрения…

— Я не прав?

— Не знаю… По-твоему, я играю роли в жизни?

— А разве нет?

— Допустим, — со смехом ответила Соня. — И как, хорошо я играю свои «маленькие представления»? Я могу тебя включить в список моих преданных зрителей?

Максим поглядел ей печально в глаза и деланно вздохнул:

— Можешь.

Соня, довольная его ответом, легко поднялась из-за стола:

— Хочешь, я тебе дом покажу?

Максим вскинул ей вслед руку — ухватить, зацепить, поймать? Он и сам не знал (дернуть за косички?) — но она уже упорхнула, и ее голос доносился с лестницы. Скептически посозерцав свой зависший в воздухе жест, Максим последовал за ней.

— Это старинный дом, — комментировала Соня, — построенный в начале прошлого века. Его купили еще родители Пьера. Конечно, тут многое переделано, перестроено, но многое осталось по-прежнему. Эта лестница раньше кончалась на втором этаже, а на третьем были комнаты для детей и для бонны, и у них была своя лестница, выходящая в сад, но ее закрыли, а основную лестницу продлили доверху… Я люблю старину, я люблю все эти потертые ступени и эти тяжелые низкие балки, но пришлось многим пожертвовать для удобств, вместо комнаты бонны мы сделали ванную и туалет, — болтала она, распахивая перед ним двери комнат, куда Максим заглядывал вежливо и равнодушно, больше глядя на Соню и вслушиваясь не столько в смысл слов, сколько в звуки ее голоса.

— Это… — продолжала Соня, открывая перед ним очередную дверь, — это комната для гостей, я сначала хотела оклеить ее обоями и даже уже начала работы, я все купила…

Комната выглядела странно: ободранные стены, из которых только одна была оклеена. На полу — рулоны обоев, банки, засохшие кисти и валики и прочая атри-бутика ремонтного дела.

— … а потом передумала. Хочу оббить тканью. Это все-таки элегантнее.

С другой стороны — пыли больше… Ты как думаешь?

— Я в этом не разбираюсь.

— Вот я тоже никак не решу. Рабочих распустила, а комната так и стоит недоделанная с лета.

Не завешенное занавесками окно смотрело в темный сад. Максим приблизился. Туман осел, оставив лишь легкий парок, путавшийся в траве. В слабом свете уличного фонаря, падавшего с улицы, сад открылся ему в своей строгой ночной графике: аккуратно выписанные дорожки, огибавшие лужайку, на которой росла большая плакучая береза, несколько красиво сделанных клумб с еще не отцветшими кустами — кажется, розами — и маленький, мерцающий в темноте прудик с легкими лодочками сухих листьев. Сад был ухожен и наряден, и гармонию его четких линий нарушала лишь проплешина в левой части живой изгороди, через которую были видны размытые очертания темного соседского участка.

Максим любил сады — детское воспоминание о даче в Подмосковье, на которую они ездили каждое лето. Огородик с укропом, редиской и луком (с грядки прямо на стол); зазывно краснеющая, занозистая малина у ограды; куст кислющего крыжовника, который маленький Максим объедал задолго до его созревания; клумбочки с флоксами и астрами (розы у них не росли, маме так и не удалось с ними сладить в сыром подмосковном климате); деревянная мшистая бочка с дождевoй водой, нагревшейся за день на солнце: он погружал в нее с бульканьем тяжелую лейку и поливал огород, и вода теплыми пыльными языками сползала с грядок и ласково лизала его босые ноги… Костер вечерком, из старых листьев и обрезков веток, и его низкий, терпкий, горьковатый дым, стелющийся над дачами; и папа с мамой на деревянных ступеньках крыльца, и дымок их сигарет смешивается с дымом костра; и не всегда понятные разговоры о политике и об искусстве, и комары тонким звоном над ухом, и расчесанный прыщик, мешающий спать, и крем «Тайга» на коже… Дачу потом продали за бесценок — она требовала ремонта, но никто не мог ею заниматься, не было времени, не хватало денег…

Максим раскрыл окно, вдыхая ночные запахи.

— Нравится? — Оказалось, что Соня стоит позади него, тоже глядя в сад.

— Нравится. Я люблю сады. Еще с детства… У вас красивый сад, продуманный, ухоженный.

— Только эта дыра весь вид портит. Вон, видишь, кустов не хватает?

Четыре туи засохли. Я велела их выкопать, хотела новые купить, но передумала.

Решила, что лучше все туи выкопать и посадить лавр. Он не сохнет, как туи, и красивый. Но все-таки жалко выкапывать туи… Они все-таки живые. Хотя они чаще сохнут, но в конце концов всегда можно засохшие выкопать и посадить новые, правда ведь?

Максим слушал ее ботанические объяснения и думал: вот человек, не связанный ничем: ни работой, ни начальством, ни зрителями — одним словом, не связанный интересами других людей, которые вечно противоречат твоим собственным. Вот человек, не связанный необходимостью зарабатывать себе на жизнь, который в денежных тратах руководствуется только своим вкусом и прихотями; вот человек, не зависимый ни от чего, ни от кого — одним словом, свободный. Правда, ее свобода ограничена Пьером: это он дает ей все виды свобод — кроме свободы от самого себя… Потому-то она так и охраняет свой покой, свою безмятежность чувств: знает, что если рухнет, если позволит себе рухнуть в другие отношения, то лишится всех своих привилегий. Обретет разве что свободу любить, но… Приносит ли она счастье? Даже истории с хорошим концом, когда пирком и за свадебку — чем они кончаются? Тем же самым: привычкой и бытом.

Хорошо, если мирным, как у Вадима с Сильви. Хуже, как это получилось у него с Лидой. Но так или иначе, любить ровной домашней любовью, в которую трансформируются со временем пылкие страсти, — можно и Пьера. В роли подобного кандидата он ничем не хуже других. А уж если совсем честно, то надо признать, что даже лучше многих, если не как любовник, то как муж…

Как муж, да. Максим, например, к функции мужа непригоден, его семейная жизнь с Лидой лишь доказала общеизвестное…

— Так я ничего и не решила, — продолжала тем временем Соня, — и мы остались с пролысиной в изгороди. Хорошо, соседей нет, они здесь только летом бывают! Но надо все-таки на чем-то остановиться, сейчас осень, время посадок еще не закончилось, надо решить. Меня эта дыра, честно говоря, пугает, мне там все время кто-то мерещится, будто кто-то в кустах стоит. Пьер надо мной смеется…

— Вот я и говорю, что ты слишком своенравна, — сказал Максим.

— В каком смысле? — опешила Соня.

— Как с обоями… Хотела одно, решила другое, потом снова передумала…

Ты привыкла следовать своим прихотям, а в актерской профессии требуется дисциплина, — закончил он суровее, чем ему бы хотелось, с неожиданной для него самого ноткой обличительства.

— Мне все быстро надоедает… — Соня оправдывалась под натиском Максима. — Я еще не успеваю новую идею осуществить, как она мне уже надоедает… Ты прав. Так я и остаюсь, с недоклеенными обоями и с непосаженными кустами, — виновато подытожила она.

— И с мужем, которого ты не любишь, — дополнил Максим глуховатым голосом, глядя в окно.

Он и сам не знал, как он осмелился это сказать. Это было по меньшей мере неприлично. И снова непонятно, зачем. Ревность? Как же это глупо!..

Соня вскинула на него глаза с некоторым удивлением.

— Пьер меня понимает… Он не навязывается, он мне дает свободу жить так, как я хочу…

— Встречаться с Жераром, например? Соня вспыхнула.

— " — Ты не находишь, что это не твое дело? Максим находил. Но лез в атаку.

— Ты ведь вчера с ним была в ресторане, не так ли? Я видел, как вы переглянулись…

— Послушай, с какой стати…

— Твой муж дает тебе свободу иметь любовника?

— Мы не любовники!

— Я не вчера родился, Соня!

— Мы правда не любовники! И это не твое дело! По какому праву…

— Ты с ним вчера была в ресторане? Все равно Реми узнает.

— Ну и что? Я имею право ходить в ресторан с кем хочу!

— Тогда почему бы тебе не сказать об этом своему мужу? Зачем было врать про подругу?

— Это никого не касается! И Пьера тоже!

— Ты так думаешь? А он где был, по-твоему? Тоже с любовницей?

— У него нет любовницы!

— Он же куда-то уходил вчера, ты об этом ничьего не знала, не так ли?

Каждый живет своей жизнью, никто никого не стесняет, у тебя любовник, у него любовница, прекрасная семья, вы друг друга понимаете…

Соня молчала.

— Хорошо тебе жить так? Удобно? — продолжал нападать Максим.

— Какое твое дело, я не понимаю? — наконец холодно произнесла она. — С какой стати ты меня допрашиваешь? Ты что, в полиции нравов состоишь? В обществе борьбы за нравственность? Или ты ревнуешь?

Опля! Удар пришелся точно, точнее быть не может. Максим запнулся. Что ответишь, когда и сам не знаешь, что там у тебя замкнуло в глубине подсознания, что там за всплески снов и эротических видений на дне? Когда ты понимаешь, что ведешь себя глупо, но продолжаешь вести себя еще глупее?..

Теперь пришла его очередь замолчать.

Некоторое время они смотрели друг на друга, и Максим вел безгласную и безуспешную битву со своим желанием ощутить, ощутить в реальности, во всей физической конкретности, приснившееся соприкосновение их тел.

Он отвел глаза первым.

Пауза длилась.

— Я приготовлю кофе, — сказала наконец Соня и стала спускаться, легонько стуча каблучками по лестнице, оставив Максима в задумчивости у холодного стекла.

Он простоял так некоторое время, без всякой мысли, с сосущим ощущением пустоты в груди, глядя в темноту за окном… Пока в его размытом поле зрения не произошло какое-то движение. Едва легкое, едва заметное, но все же достаточное, чтобы Максим сфокусировал взгляд.

И этот взгляд выхватил из черных теней неясный силуэт человека, притаившегося в кустах недалеко от пролысины, о которой говорила Соня.

Непроизвольно отшатнувшись от окна, Максим тут же взял себя в руки и сообразил, что если не подходить к окну вплотную, то его нельзя разглядеть в темной комнате из сада. Осторожно приблизившись к окну снова, он стал внимательно разглядывать кусты.

Там никого не было. Сад был пуст, безмолвен и неподвижен, не выдавая никаких признаков или следов чужеродного присутствия.

Был ли там кто-то всего несколько секунд назад? Привиделось? Ночи ли полубессонные, полные мучительных грез, утомляющих тело и ум, сказываются?

Конечно, привиделось. За это время человек, если бы он там был, не сумел бы ни сбежать, ни перепрятаться. Это просто игра теней. Должно быть, тени так падают именно в этом месте, что и Соне примерещилось… Соня. Где она?

И Максим, бросив на прощание взгляд в пустынный сад, закрыл окно и спустился в гостиную.

— Извини, — произнес Максим, и Соня вздрогнула от неожиданности. Максим стоял на пороге кухни и смотрел на нее. — Извини, я действительно не имею права задавать тебе подобные вопросы. Это не мое дело.

Соня вручила ему поднос с чашками и кофейниками и, прихватив серебряную тарелочку с маленькими печеньицами, направилась за ним в гостиную.

— Я думаю, — заговорила она, — что Пьер на самом деле следил за мной вчера.

— За тобой?!

Максим бросил непроизвольный взгляд на окна-двери гостиной, выходившие в сад. Но они были плотно задернуты занавесями. И он испытал облегчение при мысли, что в них нельзя заглянуть из сада.

— Я не знаю точно… Но мне так кажется.

— Ты с Жераром была в ресторане?

— Да. Но только… Он мой поклонник, но не любовник.

— Зачем ты, Соня, я ведь извинился, это действительно меня не касается…

— Он не любовник, — упрямо продолжала Соня, — я просто позволяю ему за мной ухаживать. Меня это развлекает. Мне это… как ты говоришь, это роль, которая мне нравится… Род авантюры, приключения…

— Почему ты думаешь, что Пьер за тобой следил?

— Во-первых, ему негде больше быть. Я уверена, что у него нет никакой любовницы… Просто я его знаю. И раз он пытался скрыть от меня, что его не было дома…

— Я понимаю. А во-вторых?

— А во-вторых, мне показалось, что я его видела в соседнем зале.

— Он тебя ревнует?

— Не думаю. Мне кажется, что он давно подозревает, что у меня какие-то отношения с Жераром. И хочет знать, до какой степени. Не ревность, а так…

Любовь к точности. Профессиональная.

«Любовь к точности». Не она ли привела Пьера под окна, чтобы следить за своей женой, которую он с деланной игривостью оставил с молодым и симпатичным «родственником»? Хорошо еще, что я удержался от желания поцеловать Соню! Вот была бы сцена у окна!

Бог мой, что за глупости. Он же не сумасшедший, Пьер. Как он мог бы знать заранее, что мы остановимся у окна в гостевой комнате и что нас можно будет увидеть из сада? Никак, конечно. А больше там высматривать нечего, в гостиную не заглянешь… Не из-за чего сидеть полночи в саду. Мне просто показалось, безобидная игра теней.

Или там был другой воздыхатель, Жерар? Который изводится от мысли, что его место занято? Который попросил один раз своего сыночка проверить, не освободил ли я территорию, и, получив неутешительный ответ, приперся в сад, чтобы своими глазами увидеть, что тут происходит и когда я наконец свалю отсюда?"

Максим улыбнулся этой мысли и уже хотел было поделиться ею с Соней, но вовремя спохватился, что может лишь напугать ее.

— Ну что ж, — бодро сказал он, — по крайней мере, никаких загадок. Как справедливо заметил Реми, в этой истории и так предостаточно тайн.

Соня погрустнела.

— Что ты думаешь, — спросила она, — об исчезновении папы?

Максим покачал головой.

— Я теряюсь в догадках. Много концов, и ни один из них никуда не ведет.

А ты что думаешь?

— Я боюсь думать что бы то ни было… Мне страшно узнать правду. Хотя я ее уже знаю.

— Ты уверена, что правда в том…

— Что я его больше никогда не увижу. Живым. Снова Максим был шокирован ее прямотой. Он потер лоб.

— Знаешь, — произнес он после некоторой паузы, — когда я был маленький, у нас была дача под Москвой. Зимой там все заносило снегом — глубоким, чистым, нетронутым. Когда мы приезжали на каникулы, нужно было идти в сарай за дровами, чтобы растопить печь, а сарай был на краю нашего участка, у забора. Я шел с папой за дровами, и мои валенки увязали в сугробах. Представляешь? Ногу заносишь, чтобы сделать следующий шаг, а валенок остается на месте, по края в снегу, и через носок к ступне тут же пробирается жгучий холод. А то еще, бывало, не удержишься, особенно когда в руках дрова, и ляпнешься босой ступней в снег… Я, маленький, часто заглядывал в голубоватые лунки моих следов в снегу — верил, что там живут маленькие человечки, которые цепляются за мой валенок и не пускают его. Хотел их подстеречь… И вот сейчас у меня такое чувство, будто делаешь шаг, а валенок стоит на месте. И только холод…

— Я понимаю. Но что я могу сделать? Заявление в полицию мы положили, если бы папа нашелся, живой или мертвый, нам бы сообщили. Детектива наняли. Что еще?

Максиму снова вспомнился силуэт в саду… Был или не был? По его спине побежал холодок.

— Не знаю, надо попытаться как-то выстроить версии. — Он опустил наконец свою руку, прикрывавшую нервным жестом глаза, и посмотрел на Соню:

— Ты же лучше знаешь тех, кто тебя окружает, своего мужа…

"Он уговорил меня остаться, потому что рассчитывал таким образом избавиться от Жерара! — вдруг осенило Максима. — Его донимает мысль, что у жены какие-то отношения с этим Карлсоном — он не знает точно какие, но ревнует.

Успешно выжив Жерара из дома, он потом испугался, что я тоже представляю опасность… Вот что означал его странный, напряженный взгляд на прощание! И он засел в саду… Он?"

— Ты подозреваешь Пьера? — удивилась Соня. —Ты предполагаешь, что он мог… иметь к этому какое-то отношение? Он не способен на такое.

— Тебе лучше знать. Но мне он кажется человеком расчетливым, меркантильным, практичным, который готов на многое, чтобы заполучить то, что он считает ценностью… — «Тебя, например», — чуть не добавил Максим.

— Он такой и есть, — слегка улыбнувшись, ответила Соня.

Максим хотел было снова вскинуться с обличениями, в которых не было нужды… Но удержался.

— Тебя это не раздражает? — спросил он только.

— Ты меня не знаешь, Максим. Это то, что мне нужно.

— Не совсем понимаю… — «Я говорю не правду, Сонечка, я тебя прекрасно понимаю…»

— Ну, мне спокойно с ним…

— И это все, что тебе нужно? «Понимаю, но лезу На рожон. Как последний дурак. Как бы остановиться? Может, просто уйти?»

— А что ты хочешь? Я вроде рачка, а он для меня подходящая ракушка.

Защита.

— От кого?

— От себя, наверное.

— Я так и понял, что ты Пьера не любишь!.. «Хватит, Максим, уймись, эта не твоя женщина и никогда тебе принадлежать не будет; у тебя нет никаких прав ее упрекать в чем бы то ни было!»

— Я к нему привязана. Я его люблю, по-своему. Но не так, как обычно понимают это слово. Так я не хочу.

— А чего же ты хочешь?

Соня неопределенно мотнула головой, глаза ее потемнели и сузились, изучая какую-то точку на поверхности стола.

— С меня хватит, — тихо сказала она наконец. — Я хочу покоя. Покоя, больше ничего.

И она взглянула Максиму прямо в глаза, словно проверяя, хорошо ли он ее понял.

Конечно, Максим ее понял. Уже давно понял, уже все это знал, почувствовал, догадался. Более того, он не собирался нарушать ни ее тщательно выстроенный мирок, ни ее драгоценный покой. Он уважает право каждого человека на свою точку зрения и так далее, и тому подобное.

Но он взбесился. Одно мгновение он смотрел на нее со всей высоты своего роста, почти надменно, откинув голову, сверху вниз, прикусив крепкими зубами нижнюю губу и раздувая ноздри. Потом он властно протянул руку, крепко взял ее за плечо и потянул на себя. Яростно сжав ее хрупкое тело в своих больших руках, он опустил голову к ее лицу и, щекоча усами, выдохнул ей прямо в губы:

— Тогда зачем ты меня заставила остаться с тобой?

Соня замерла в его руках. Веки прикрыла, и темные полукружья зрачков стали садиться во влажный туман, как два заходящие черные солнца. Ресницы бросили на щеки тень. Губы, всегда капризные, приоткрылись в какой-то жалобной полуулыбке.

Щелочка между передними зубками. Легкий пушок над верхней губой.

Маленькая родинка на крыле носа. Ее лицо обращено к нему, так близко…

Сон. Его кожа, впитывающая столь желанное прикосновение. Его взгляд, плавящийся в ее темных глазах, мерцающих из-под прикрытых век. Его кровь, горячо толкающаяся в венах. Его рот возле ее губ, он ловит ее дыхание… Вот она, в его руках, в его власти! Ну же, ну! Еще ближе, еще миллиметр, наклонись, прикоснись — вот он, момент, как раз сейчас!

Он разжал руки и выпустил ее. Он не сумел бы объяснить, почему. Он заторопился, и Соня, не пытаясь его удержать, довезла его до станции РЕР (Поезда метро, обслуживающие пригород. ).

Когда Максим вошел в темную квартиру дяди, ему показалось, что там витал дух постороннего присутствия.

Или ему это только показалось? Надо действительно срочно сменить замки.

Глава 13

Максим проснулся в половине десятого, разбитый и опустошенный. К десяти часам уже должен был приехать Вадим, чтобы продолжить работу над сценарием.

Максим вскочил и помчался умываться.

"Все, баста, — думал он, брея подбородок и глядя в зеркало на свое бледное отражение, на нездоровые синие круги под глазами. — Хватит. Снов, тайных страстей, сердцебиений, как у пятнадцатилетнего мальчика, — хватит всего! Закрыли тему. Моя родственница и замужняя женщина, не более. Никаких эпитетов и игр воображения. Просто привлекательная женщина. Таких навалом. У меня таких пол-Москвы, привлекательных. Нашел из-за чего колотиться, дурак! Ты мне это брось! Вот и хорошо, — покивал он отражению, — договорились, бросаем.

Пятиюродная сестра, да? Заметано".

Запах яичницы и кофе с молоком еще витал в квартире, когда появился Вадим. Он тоже был бледен и подавлен.

— Налей мне кофе, если остался, — вяло попросил он. — Голова как песком набита. Плохо спал.

— С молоком? — спросил Максим.

— Без. Телефон разрывается — журналисты звонят, со студии звонят без конца. Они что думают, если бы у меня были новости, я бы не позвонил? — Вадим горестно покачал головой. — Я никому не сказал, что я здесь. Только Реми. Он поехал встречаться с Мадлен, обещал позвонить потом сюда.

Он уселся на кухне за маленьким столиком, грустно наблюдая за действиями Максима.

— У Реми есть новости? — спросил его Максим.

— Так, мелочи. Это был не Пьер.

— Где?

— Ну, женщина, которая сюда приходила, когда ты спал.

— Пф! — фыркнул Максим. — Конечно, не Пьер.

— А ты-то откуда знаешь?

— Вадим, ты же режиссер! Ну подумай, разве он может быть в роли женщины? Как он по улице-то пойдет?

— А чего ему по улице ходить? Он из машины и в машину. И вокруг темно.

Только-то и видно, что женская одежда. Он же не рассчитывал на тебя наткнуться.

— Ладно, в любом случае это был не он.

— Откуда ты знаешь? Ты тоже говорил с Реми?

— Я с Соней вчера говорил. Она видела Пьера в ресторане, где была сама.

— Он что, следил за ней?

— Послушай… — произнес Максим, — ты в каких отношениях с Соней? Если я могу тебе задать такой вопрос.

— В хороших.

— Ну конечно, я понимаю, что в хороших, но я имею в виду — ты вчера сказал, что вы друзья…

— Это так. Можно сказать — с детства, несмотря на разницу в возрасте.

Мои родители старше Арно, но они с Арно дружили. Я вырос на глазах у Арно, а Соня выросла на моих глазах… Она мне доверяла, еще когда девочкой была. Свои секреты рассказывала, советовалась. С тех пор как она вышла замуж, мы стали реже видеться, да я и с Арно стал куда реже встречаться. Но все-таки встречались. Иногда семьями, иногда мы с ней в кафе сбегались поболтать. Я люблю ее. Она нежный человечек, ранимый. И одинокий, хотя Пьер ее безумно любит и балует.

— Вот как? — неприязненно спросил Максим.

— Ты разве не заметил?

Максим лишь пожал плечами, не ответив.

— А почему ты спрашиваешь? — поинтересовался Вадим.

— Думаю, имею ли я право тебе рассказать то, что мне вчера сказала Соня.

— О том, что Пьер за ней следил? Меня это не удивляет. Она в ресторане была с Жераром?

— Это тебе Реми сказал?

— Реми хранит чужие секреты. Что, в точку попал?

— Попал.

— Я просто догадался. Соня мне говорила как-то о ее отношениях с Жераром. И тебе, стало быть, Соня призналась?

— Да. Только мне она сказала, что никаких отношений у нее с Жераром нет и она просто принимает его ухаживания, — с излишней напористостью проговорил Максим.

Вадим еле заметно усмехнулся:

— Так оно и есть. — И, помолчав, добавил:

— Она ребенок, понимаешь?

Такой Питер Пен женского рода, уцепившийся изо всех сил за детство. И играет в детские игры, но не в пиратов и не в дочки-матери, а в «роковую женщину», принимающую дань от разбитых сердец. С кокетством, но с холодным носом, без драм и без потрясений. Пьер, бедолага, этого не понимает и ревнует ее смертельно.

— Соня находит, что ее муж не способен на ревность, — заметил Максим, желая услышать комментарий Вадима.

— О, он это просто от нее удачно скрывает.

— Видимо, — излишне сдержанно ответил Максим.

— Похоже, что для тебя его ревность тоже является секретом? Меж тем это достаточно заметно. Если иногда смотреть и на Пьера…

Максим покраснел и стал молча перебирать исписанные листы на столе.

— Соня тоже не понимает своего мужа, только и всего. Это безнадежный случай, этот супружеский союз, — продолжал Вадим, отводя с улыбкой глаза от пылающего Максима. — Безнадежный, но крепкий, — добавил он. — Пьер — подходящая оправа для такой драгоценной штучки, как Соня…

— Ты зачем мне это говоришь? — сухо осведомился Максим.

— Просто так, — невозмутимо ответил Вадим. — Разговор зашел. А что, не надо было? — с еле заметной иронией спросил он.

Максим хмуро протянул стопку страниц Вадиму:

— На, читай вот отсюда!

" — …Наташа, Наташенька, — шептал Дмитрий Ильич, гладя остриженные после тифа волосы жены. — Все хорошо, не волнуйся, все будет хорошо… Меня большевики оставили в пароходстве работать, в прежней должности… Зарплата у меня теперь меньше, зато паек дали… Им нужны квалифицированные специалисты.

Государству, даже рабоче-крестьянскому, всегда нужны специалисты… Все оказалось не так уж страшно, знаешь…"

Глава 14

Объездив нескольких коллекционеров по списку Пьера, Реми понял, что действует не правильно. Все знали об антикварном туалетном столике Арно, но никто не имел понятия о попытке его украсть год назад.

До обеденного перерыва, в который у Реми было назначено свидание с Мадлен в кафе недалеко от парка Монсо — она работала поблизости в одном рекламном агентстве, — оставался еще час, и Реми решил использовать его более продуктивно. Он набрал номер одного своего собрата по профессии, с которым они иногда сотрудничали.

Тот, к счастью, оказался на месте.

— Дидье? Салют, Реми. Мне нужна консультация. Ты вел недавно дело с антикварами, так что я тебя теперь держу за специалиста.

— Что нужно, говори.

— Существует антикварная вещица, туалетный столик, дорогой. Год назад его пытались украсть. На месте застукали грузчика, который испарился без следа.

Мне нужно понять, кто его мог нанять.

— Записывай адрес: набережная Лувра, шестнадцать. Месье Фредерик Жантий, владелец антикварного магазина. Скажи, что от меня. Он мне кое-чем обязан… Даст тебе консультацию.

— Это очень мило с твоей стороны. Я в долгу.

— На этот счет не беспокойся, я его тебе не забуду.

— У тебя как дела-то, я даже не спросил!

— Как и у тебя, я надеюсь: по горло.

— Да уж, верно замечено. Я тут в полном дерьме со своим антиквариатом…

Месье Жантий был низенький, опрятненький, пожилой мужчина в очках, с остатками седых волос вокруг загорелой лысины и сладким улыбчивым лицом. Реми долго следовал за ним по лабиринтам среди старой мебели, пахнущей чужими жизнями, уже законченными; мимо стеклянных витрин, уставленных оббитой и не раз склеенной посудой, с темными щербинами и стертой позолотой; мимо прилавков с ювелирными украшениями, подслеповато глядевшими на покупателей пустыми глазницами пазов, похожих на паучьи лапки, некогда державших потерянные ныне жемчуга и бриллиантики, обвивавшие прелестные шейки и запястья ушедших в небытие красавиц.

"Что за чудные люди покупают все это! — думал Реми, пробираясь через мебельные заставы. — И охота им тащить к себе в дом весь этот тлен и прах?

Ладно бы еще по наследству досталось, но платить за него бешеные деньги? Не понимаю. Мне заплати — и то подумаю, прежде чем у себя дома поставить эти кладбищенские призраки…"

Реми добрался наконец до двери, которую уже распахнул услужливый хозяин, и вошел в небольшой, дорого убранный кабинет. Не переставая сладко улыбаться, антиквар усадил Реми в старинное кресло (Реми не взялся бы определить, к какому стилю и к какой эпохе его отнести; для него все вещи делились — на современные, старые и старинные), предложил ему напитки, достал их откуда-то из стенки, разлил по хрустальным стаканам и забрался наконец за громадный старинный письменный стол, из-за которого был едва виден.

— Не подумайте, что я от вас что-то скрываю, месье Деллье, — говорил он, выглядывая из-за стола и потягивая свой коньячок. — Ваша рекомендация, так сказать, служит ключом ко всем замкам моих секретов. Я наслышан об этом, так сказать, «русском наследстве», хотя самолично его никогда не видел. Но — поверьте мне! — моего слуха никогда не касались разговоры о желании его продать или приобрести, так сказать.

— То есть украсть? — уточнил Реми.

— Боже упаси, нет! Так у нас не выражаются.

— А как у вас выражаются?

— Я же вам сказал «продать или приобрести». — Улыбка не сходила с лица Фредерика Жантия. — Если бы кто-то решил его украсть, мне бы об этом не стали докладывать. До меня могла дойти информация, допустим, в виде того, что его желают продать. Или, допустим, что кто-то знает, что он будет в продаже и желает приобрести. Но такой информации до меня не доходило. И никто из моих коллег меня также об этом не информировал.

— Кто-нибудь из самих антикваров мог заказать кражу?

— Что вы! Это абсолютно невозможно. На этом можно только погореть!

— А купить краденое?

— Это дело совести каждого, так сказать.

— То есть такое не исключено?

— В данном случае — нас ведь интересует данный случай, не правда ли? — в данном случае я не думаю, что кто-нибудь из моих собратьев пошел бы на подобный риск. Всем довольно хорошо известно, откуда вещь, кто ее владелец, и никто бы не осмелился выставить ее у себя в магазине.

— А если не выставлять? Если заранее известен покупатель?

— Тогда и антиквар не нужен. Зачем им посредник? Такие вещи делаются напрямую: есть продавец — есть покупатель, из рук в руки, — сиял по-прежнему антиквар.

— Продавец и покупатель могли не знать друг друга. Допустим, они из осторожности действовали инкогнито, через антиквара. Но сделка могла пройти неофициально, без регистрации в магазине. А?

— Чисто теоретически, так сказать, я не исключаю такой возможности, — покивал антиквар. — Но только теоретически. Практически это нереально. Какой покупатель посмеет поставить у себя дома краденый столик? Эта мебелишка слишком знаменита… А наши клиенты — уважаемые люди, солидные, знакомые между собой по большей части… Кто ж посмеет?

— А если в другой город, например?

— Вы забываете, что сообщение о краже было бы опубликовано в газетах…

Месье Дор — человек известный, на виду. Полиция бы расстаралась… Я не вижу человека, который отважился бы на подобный шаг, так сказать.

— За границу?

— Трудно. Трудно вывезти без надлежащих бумаг. Кроме того, за границу обычно вывозят ювелирные изделия, картины, небольшие скульптуры — словом, дорогое и компактное. В одной маленькой картине или ювелирной безделушке можно вывезти три, а то и тридцать таких столиков по цене. Понимаете?

— А на аукцион его могли бы выставить?

— Краденый? Абсолютно невозможно. Там контроль еще строже, чем в магазинах. Я, разумеется, имею в виду приличные аукционные заведения. Но такую вещицу и не могли бы поставить на торги где попало. На мелких провинциальных аукционишках нет покупателей, которые могут дать достойную цену.

— Вы меня ставите в тупик, «так сказать», — улыбался в ответ Реми.

Месье Жантий покивал ему с радостной улыбкой из-за стола, как китайский болванчик.

— Я был бы рад вам помочь, но увы…

Реми встал, и антиквар выкарабкался из-за своего блиндажа.

— Что, вы думаете, исчезновение месье Арно Дор связано с этим столиком? — спросил на пороге своего кабинета Жантий.

— А вы откуда знаете о его исчезновении?

— Газеты читаю, — покивал ему снова антиквар, — там про все пишут.

— Гм, действительно… Вы знакомы с его зятем, Пьером Мишле?

— Он захаживает ко мне в магазин, захаживает…

— Это страстный коллекционер, не так ли?

— Уж не думаете ли вы, — испуганно посмотрел на него антиквар, и улыбка первый раз сбежала с его лица, — что месье Пьер Мишле мог быть причастен к этому делу?!

— К которому?

— К попытке похищения столика!

— По-вашему, это невозможно?

— Никогда! — клятвенно провозгласил месье Жантий. — Никогда не поверю!

— И это почему же?

— Месье Пьер Мишле — солидный господин. Приличный. Точный. И не думайте даже, месье детектив, выбросьте это из головы. И потом, зачем ему? Он его получит нормально, по наследству, со временем, конечно…

— Наследство ведь «русское».

— Это, так сказать, легенда!

— Возможно. Только эта легенда уже в Париже. Русский родственник приехал за столиком.

— Да что вы? Я не знал… Неужели и вправду?.. Какая жалость!

— Отчего это вам такая «жалость»? У вас на него были виды?

— Какой вы подозрительный, месье детектив. Это у меня чисто платонически, из любви к искусству: жалко, что вещь уходит из Франции…

— Понятно.

— Только ведь история с похищением уже год назад вышла, правильно?

Никто не мог знать, что приедет русский наследник, правильно? Так что зря вы подозреваете месье Пьера… Год назад месье Пьер спокойно мог надеяться на наследство своей жены, правильно я рассуждаю?

— Надо так понимать, что вы ничего не слышали о том, что у месье Дора нашелся русский родственник, правильно я рассуждаю?

— Не слыхал, не довелось.

— А Пьер Мишле вам не говорил?

— Мы не в таких отношениях, признаться… Есть, конечно, у меня клиенты, которые делятся со мной своими новостями. Вот мадам Пьерар, к примеру, — она мне всегда рассказывает про свою дочку, а месье Пино — всегда про здоровье говорит… Но месье Пьер Мишле — нет, он не распространяется, он не очень разговорчивый…

— Значит, как я понял, в ваших кругах слухов об этом русском родственнике не было?

— До меня, по крайней мере, не доходили…

— Хорошая мысль!

— Простите?

— Вы мне подали очень хорошую мысль!

— Я? — опешил антиквар.

— Благодарю вас за содействие, месье Жантий. Всего вам доброго! — И Реми покинул антиквара.

В машине Реми набрал номер Арно. Трубку снял Максим.

— Реми. Добрый день. Вы, помнится, узнали о существовании вашего дяди на прошлогоднем фестивале, во время разговора с Вадимом?

— Правильно… добрый день, — удивился Максим.

— А когда Арно узнал о вашем существовании?

— Я не знаю точно… Вадим ему сказал по возвращении в Париж, хотите, я у него спрошу…

— К сентябрю уже знал?

— Знал. Я от него получил первое письмо, если не ошибаюсь, уже в июле.

Это имеет какое-то значение?

— Еще какое!

— И какое же?

— Мне это сокращает работу, вот какое!

Максим растерянно замолчал, не зная, что сказать.

— Поздравляю, — наконец произнес он. — И что же вы теперь не будете делать?

— Я не буду искать коллекционеров по всей Франции!

— А где вы их будете искать?

— В узком семейном кругу…

— Я ничего не понял, но вряд ли сей факт имеет для вас какое-либо значение…

— Абсолютно никакого! — весело откликнулся Реми. — Вадим у вас?

— Да. Мы работаем.

— Привет ему. Я еще позвоню. Чао, бай! Максим с минуту тупо смотрел на трубку, затем положил ее и обернулся к Вадиму.

— Пойми меня, — продолжал он прерванную звонком Реми речь, — я не хочу никакого обличительства. Тут мы с тобой не сойдемся. Вы здесь во Франции, и вообще на Западе, становитесь в позу правозащитников, забираетесь на трибуны комитетов и обличаете. Ваше право и ваша правда. А мы жили той жизнью, наши родители жили изо дня в день и были счастливы и несчастны, радовались, страдали и боялись — но это была наша жизнь, и у нас не было другой. И я не хочу ее обличать — я хочу ее показать, дать возможность ею пожить зрителю, понимаешь?

— Это Реми звонил? — спросил Вадим.

— Да. У него там какие-то свои маленькие радости, я так и не понял, какие. Так вот, я хочу заставить зрителя сострадать и порадоваться, а не прикармливать его сладким хлебом судьи и обличителя…

Реми узнал Мадлен сразу. Высокая, стройная, одетая в элегантный бледно-голубой костюм, она была необычайно эффектна, намного эффектнее, чем на фотографии. Он поднялся и сделал ей знак рукой. Величаво обойдя столики, она приблизилась к Реми и холодно поздоровалась.

Подлетел официант. Заказав салат с ветчиной и сыром, Мадлен устремила свои серые глаза на детектива.

— Вы теряете время, господин детектив. Но раз уж вы так настаивали на встрече — у вас есть пятнадцать минут, пока я ем, чтобы задать ваши вопросы.

Ответов у меня нет, я вас предупредила по телефону, так что вам это сэкономит время.

Реми чувствовал себя неуютно. Эта женщина вызывала в нем восхищение, близкое к робости. В ней не было ничего того, что его обычно привлекало в женщинах, ничего того, что ему так нравилось в Ксюше: непосредственности, нежности, беззащитности. Это была уверенная в себе великанша с царственными жестами и гордой посадкой головы; не просто деловая женщина — начальство.

Патрон, шеф, босс, вершащий дела и судьбы мелких людишек.

— Кх-кх, — откашлялся он для смелости, гоня от себя ощущение ученика перед директрисой школы. — Я хотел узнать, встречались ли вы с Арно Дором в субботу?

В ее глазах на одно мгновение мелькнула печаль, смягчившая черты ее лица, но тут же исчезла, уступив место холодной надменности.

— Нет.

— Не встречались?

— Вам на каждый вопрос надо по два раза отвечать?

Паф! Не сдавайся, Реми, не робей! Куда девался твой уверенный, слегка ироничный вид? Ты взрослый красивый мужчина и детектив в придачу, и тебе не идут короткие штанишки нашкодившего школьника!

— А с вашим отцом? — придал он вескость голосу.

— Тоже нет.

— Вы его не видели?

— Нет.

— Вы не знаете, где он был в субботу?

— Нет.

— Вы ему не звонили?

— Нет.

— А он вам?

— Нет.

— Хорошо… А вы где были в субботу, могу я полюбопытствовать?

— Можете. На рынке, в супермаркете, в химчистке, завезла продукты к отцу, вернулась домой и больше не выходила.

— В котором часу вы завозили продукты к отцу?

— Я не помню точно.

— Скажите приблизительно.

— Между десятью и одиннадцатью часами.

— И его не было дома?

— Нет.

— А где он был?

— Не знаю.

— В его отсутствие никто не звонил?

— Нет.

— На автоответчике не было звонков?

— У него нет автоответчика.

— В его квартире вы пробыли долго?

— Я выложила продукты в холодильник и вымыла грязную посуду. Посчитайте сами, сколько это занимает времени.

— Вы не заметили ничего странного, необычного в квартире отца?

— Нет.

— Где он паркует свою машину?

— Во дворе.

— У него белый «Рено-19»?

— Вы хорошо осведомлены.

— Машина была на стоянке?

— Я не обратила внимания.

Мадлен методично ела, и этот маленький допрос, по всей видимости, не лишал ее аппетита.

— Когда он вернулся, он вам не звонил?

— Я вам уже сказала: в субботу я его не видела и с ним не созванивалась.

— Вы с ним часто видитесь?

— Почти каждый уик-энд.

— Обычно вы встречаетесь у него дома или у вас?

— У отца.

— Почему?

— Я ему немножко помогаю по дому, и потом… Впрочем, это не ваше дело.

— Вы договариваетесь о встрече каждый раз или у вас есть условленный день и время, в который вы к нему приходите?

— Я обычно ему звоню и говорю, когда приду.

— И он вас не предупредил, что его не будет в субботу?

— Нет.

— Вы ему не звонили перед тем, как к нему поехать?

— Нет. Я просто решила завезти продукты, которые купила. У меня есть ключ от его квартиры.

— А ключ от квартиры Арно у вас есть?

— Нет. С какой стати?

— Вам не показалось, что последнее время ваш отец был чем-то озабочен, взволнован?

— Нет.

— Ваш отец — актер. Способен ли он пародировать людей, подделывать голоса?

— Не замечала.

— А вы способны подделывать голоса?

— Вот уж чего за мной не водится, так это актерских способностей! — усмехнулась Мадлен. — Я вся в мою мать пошла, от отца ничего не досталось.

— У вашего отца есть женщина?

— Вас это не касается.

— Эта женщина — актриса?

— Я уже вам ответила.

— Она смогла бы подделать голос Сони?

Наконец на лице Мадлен отразилось что-то похожее на удивление.

— Сони? Зачем кому-то подделывать голос Сони?

— Смогла бы?

Молчание. Реми подождал. Ответа не было. Ну что ж, у него есть еще вопросы.

— У вашего отца есть другое жилье? Загородный дом, например?

— Нет.

— А у вас?

— Дом.

— Где?

— На Лазурном берегу. В двадцати километрах от Ла Сьота.

— Другого жилища в Парижском округе нет?

— Нет. У вас все? Время заканчивается.

— Секундочку. Вы виделись с вашим отцом на следующий день?

— В воскресенье? Да.

— В котором часу?

— Около полудня.

— У него есть ключи от вашего дома на юге?

— Нет.

— Вам не показалось, что он ведет себя необычно?

— Нет.

— Он не был встревожен…

— Не был.

— Или слишком нервным, беспокойным…

— Он всегда нервный и беспокойный. Он алкоголик, господин Реми, что, я полагаю, вам известно. И характер у него скверный, что, я полагаю, вы также знаете.

— Ваш отец не раз угрожал рассчитаться с месье Дором…

— Это так. И я полагаю, что у вас есть тому свидетели.

— Мог он, по-вашему, реализовать свою угрозу?

— Глупый вопрос.

— То есть?

— Вы спрашиваете дочь об отце. Конечно, я вам отвечу «нет».

— А других аргументов у вас нет? Чего-нибудь более тонкого, чем родственные связи, — отомстил за «глупый вопрос» Реми.

Мадлен удостоила его несколько более продолжительным взглядом спокойных серых глаз, и краешки ее губ дрогнули в легкой улыбке.

— Вам, как детективу, следовало бы знать, что есть люди-делатели и люди-говорители. Делатели редко говорят, а говорители редко делают. Мой отец относится к последнему типу.

— Допустим. Однако же… Вы ведь были у него в среду? Вы слышали, как мы приходили с Вадимом Арсеном к вашему отцу?

Заколебалась, сомнение на секунду мелькнуло в ее лице. Но только на секунду.

— Была, — ответила Мадлен твердо, глянув Реми в глаза.

— Почему ваш отец не пустил нас в квартиру?

— Это его квартира. Он волен пускать или не пускать кого он хочет.

— Или он что-то в ней скрывал?

— Нет. Ему нечего скрывать в своей квартире. Кроме бардака и пустых бутылок.

— Уходя, я слышал ваш голос за дверью. Вы крикнули «Что ты с ним сделал?» («ничтожество» Реми решил опустить). Вы могли бы мне объяснить эти слова? Они расходятся с вашей теорией о делателях и говорителях.

— Вам послышалось.

— Нет.

— Я не помню, чтобы я это сказала.

— Я очень хорошо помню. Вы произнесли именно эти слова. Почему?

— Я не могу вам объяснить, так как я не помню, чтобы я что-то подобное произносила.

— Я помню, повторяю вам, вы их произнесли.

— Вот вы и объясняйте, раз помните. Ваше время истекло, господин детектив.

— Погодите. Ваш отец пьет обычно где — дома или в баре? У него есть компания или он предпочитает одиночество?

— По-разному.

— Вы можете мне назвать бар, где он бывает чаще всего?

— Я не в курсе.

У Реми был еще вопрос, и, боясь, что она уйдет, он решил его сформулировать самым ошарашивающим образом.

— Зачем вы приходили позавчера в квартиру Арно? Брови Мадлен выгнулись, очертив две крутых темных дуги над ее холодными серыми глазами.

— Если бы я располагала временем, мне бы следовало вас спросить, что означает ваш странный вопрос. Но у меня времени нет, и поэтому я остаюсь без вопроса, а вы — без ответа. Меня работа ждет.

Она поднялась, вознесясь над столиком и сидящим Реми, который поспешил встать. Мадлен кивнула ему, не подавая руки, и направилась к дверям.

— Где вы были в среду вечером, около девяти часов? — крикнул ей вдогонку Реми.

— Дома, — ответила Мадлен не оборачиваясь и величественно покинула кафе. Реми проводил ее взглядом, выключил портативный диктофон, лежавший рядом на соседнем стуле, и принялся доедать свой застывший крок-месье (Горячий гренок с ветчиной и сыром.).

Глава 15

Реми устал. Реми был зол.

— Я с ног валюсь, — сказал он в трубку. — Давайте завтра. Завтра я приеду замок ставить и все вам расскажу.

— Приезжайте, Реми, я вас накормлю ужином, отдохнете, — заманивал Максим. Он был доволен работой над сценарием, и ему хотелось поужинать в компании, переключиться, узнать о ходе расследования.

— Вадим еще там?

— Он собирается уходить, но если вы приедете, то он, конечно, останется, чтобы услышать новости. У меня водка есть. Настоящая, русская, не то что тут у вас продают.

— Холодная?

— Холодная.

— А еще что? — капризничал Реми.

— Мясо.

— Строганофф?

— Что-то в этом роде.

— Ладно, еду.

Вадим устроился у телефона, чтобы предупредить Сильви, что он задержится. Максим отправился на кухню сочинить что-нибудь на ужин. Он достал мясо, лук, нашел в ящике несколько сморщенных морковок, которые покупал еще дядя, и принялся все это резать на кусочки.

— Ты умеешь готовить? — закончив говорить по телефону, подошел к нему Вадим.

— Холостая жизнь научит. Я два года своей жизни был женат, а остальное время в холостых пробегал.

— А я, по-моему, всю свою жизнь женат. Только на разных женщинах, но — всегда женат…

— Ну и как, состояние женатости тебе нравится?

— А вот это смотря с кем. С Сильви — да. Даже очень.

— Нашел совершенную женщину?

— Может быть… Или, наоборот, стал совершенным мужем. Это, знаешь, приходит с опытом. Я сегодняшний поладил бы теперь даже со своей первой женой.

С которой, как я думал, разводясь, жить вместе никак невозможно.

— Хм, интересная мысль. Выходит, что я упустил бесценный опыт в своей жизни.

— Наверстаешь, — улыбнулся Вадим. — Я могу тебе помочь?

— Можешь. Помой салат.

Когда Реми позвонил в дверь, стол уже был накрыт усилиями двух знаменитостей.

— Мм-м, вкусно пахнет! — сказал детектив на пороге. Они решили есть на маленькой, жаркой от работающей духовки кухне. Максим ловко опрокинул тяжелую стеклянную крышку кастрюли, и обжигающий пар поднялся над тушеным мясом.

— Я ваши фильмы не видел, месье Дорин, скажу вам честно, и никак не могу судить, какой вы режиссер, — говорил Реми, оттопырив щеку и отдуваясь от слишком горячего куска. — Но повар вы отличный. Это строганофф?

— Да нет, — усмехнулся Максим. — Это просто тушеное мясо. Меня мама научила нескольким простым рецептам для хронических холостяков…

— Надо будет у вас переписать, — промямлил Реми, жуя. — Я не то чтобы хронический, но пока еще холостяк. А готовить вот не умею, меня мама не научила, она думала, что я всю свою жизнь женатым проживу и буду перманентно иметь горячие обеды и глаженые рубашки…

Максим поднял рюмку с водкой. Реми потянулся к морозильнику, нашел лед и, выковыряв два кубика, кинул их себе в стакан с водкой. Максим посмотрел на него осуждающе. Вадим, заметив его взгляд, провокаторски улыбнулся и налил себе в стакан с водкой апельсиновый сок.

— Добро переводить только, с вами русскую водку пить! — возмутился Максим. — Теперь я понимаю, почему у вас в магазинах продается какая-то недоделка в тридцать семь градусов. Вам больше и не нужно.

— С меня на всю жизнь хватит нашего с тобой каннского распития, — сказал Вадим.

— У меня тоже кое-какой опыт имеется по части русской водки, — произнес Реми. — И я за рулем.

— Слабак, — снисходительно сообщил Максим. — Слабаки. Но, как вы есть французы, я вас прощаю, так и быть. Чин-чин, ваше здоровье. Так что там у вас, Реми, что нового?

— Встретился я с таинственной женщиной, которая навещала вашего дядю.

Это такое молочно-белое создание с веснушками и рыжеватыми кудряшками, с акварельными зеленоватыми глазами и умилительной простотой провинциалки. Зовут ее Пенни Синклер, ей тридцать четыре года, она англичанка по происхождению и говорит с очаровательным акцентом. — И что у нее общего с Арно?

— Массаж.

— То есть?

— Она его массажистка.

— Потрясающе, — сказал Максим. — И только?

— Нет, не только. Между ними… Она не знала об исчезновении Арно и очень плакала, когда я ей об этом сказал, и что-то говорила по-английски, только я из всего понял одно слово — «лав»(Любовь (англ.).).

— Это она приходила тогда вечером?

— Нет.

— Вот те на!

— Во всяком случае, она утверждает, что была у себя дома и смотрела телевизор. Назвала мне передачи, которые шли в это время.

— Это можно было узнать и из программки.

— Разумеется. Алиби, что называется, у нее нет. Впрочем, его нет и у Мадлен. Она тоже утверждает, что была дома.

— Можно попытаться встретиться с мужем Мадлен, чтобы проверить, — предложил Вадим.

— Спасибо за совет. Я уже попытался: он в двухнедельной деловой поездке по Азии.

— Что касается меня, то я не представляю, зачем могла приходить Мадлен в квартиру Арно, — сказал Вадим. — Массажистка же, Пенни или как ее там, могла, напротив, прийти за какой-нибудь вещью, оставленной в квартире.

— В том-то и дело, что здесь вы не найдете никаких дамских предметов!

Мы с Максимом облазили все углы. К тому же, если ей верить, она не знала о пропаже Арно — какой ей был смысл бежать в квартиру забирать свои вещи?

— Что-то мне не верится, — сказал Вадим, — в то, что она не знала.

Информация была во всех газетах.

— Но не все газеты читают. И даже новости по телевизору не все смотрят.

Не забывайте, она иностранка, французский знает довольно плохо, так к чему ей утомлять себя чтением газет?

— Тоже верно, — согласился Вадим. — Ай да Арно, — добавил он. — Значит, у них «лав стори»?

— Ничего удивительного, — неожиданно серьезно ответил Реми. — Это первая женщина, которую он увидел после выхода из запоя. К тому же молодая, миловидная. К тому же не просто, не вообще женщина, а та, которая прикоснулась к его телу, хотя бы и в процессе массажа, после долгого, как мне представляется, перерыва…

— Как вам удалось ее разыскать? — спросил Максим.

— Не так уж сложно. Помните, мадам Вансан предположила, что женщина эта приходит пешком?

— Да.

— Я взял это предположение за основу. Она могла быть либо соседкой, либо работать где-то поблизости. В его ежедневнике были пометки о встречах с врачом и о сеансах массажа… Я начал с врача. Тот мне подсказал, кто и где делал ему массаж — это он направил Арно на массаж, чтобы привести его в форму перед съемками,. Ну а уж после этого найти Пенни не составляло труда.

— Действительно. Значит, эта Пенни утверждает, что она сюда не приходила?

— Да.

— И Мадлен тоже?

— Да.

— Здорово. Мы опять в тупике? Реми только пожал плечами в ответ.

— А что все-таки Мадлен вам рассказала?

— Мадлен на все отвечает «нет». Ничего не знает, ничего не видела, не слышала. Она что-то скрывает, я уверен. Но что? У нее есть дом на юге, но вряд ли Ксавье мог похитить Арно и смотаться в Ла Сьота, чтобы спрятать его там, а на следующий день вернуться в Париж: Мадлен встречалась с ним в воскресенье.

Пенни тоже ничего не знает. Арно ее просил не звонить и не приходить, пока племянник будет жить у него: он стесняется их связи, потому что она намного моложе его. Вот она и не звонила и не приходила. Я записал голоса обеих на магнитофон — может быть, вы узнаете, Максим, один из них в роли Сони? Реми поставил кассету.

— Нет, — прослушав, покачал головой Максим. — Ничего общего. Впрочем, та, которая звонила мне, хорошо подделала ее голос. Так что узнать ее будет очень трудно.

Реми грустно убрал магнитофон.

— Кстати, — сказал Вадим, — надо сказать о звонках, Максим!

— Какие звонки? — поинтересовался Реми.

— Мне за это время раза три-четыре звонили и вешали трубку.

— Проверяли, дома ли вы?

— Может быть, это какой-нибудь отдаленный знакомый, который рассчитывал застать Арно и вешал трубку на незнакомый голос?

— Маловероятно. Скорее всего кто-то проверяет, дома ли вы… Ваша визитерша, например. Ей зачем-то нужно сюда попасть. Хотел бы я знать, зачем.

— Да… — безнадежно протянул Вадим. — Что же вы теперь делать будете?

Что мы теперь делать будем? Уже неделя, как Арно исчез.

— Замок менять будем, вот что!

В стенном шкафу нашелся ящик с инструментами. На шум выглянула мадам Вансан. Ее собачка зашлась от лая, прячась за отечными ногами своей хозяйки.

— Как вы кстати, мадам! — заворковал Реми. — Я постеснялся вас беспокоить в такое позднее время, но у меня есть вопросы, мне совершенно необходима ваша помощь…

Довольная мадам расплылась в улыбке.

— К вашим услугам… Тс-с, Шипи, не мешай нам. Это свои люди, разве ты не видишь!

— Ключ от квартиры месье Дора у вас?

— Конечно, — удивилась мадам Вансан.

— Вы не могли бы проверить, на месте ли он?

— Погодите…

Она исчезла в глубине своей квартиры, сопровождаемая Шипи, путавшейся между ног, но почти сразу же вернулась.

— Вот он.

— Прекрасно. Значит, ключ на месте. Вы его никому не давали?

— Нет. А что случилось? Почему вы снимаете замок? Реми вкратце объяснил.

— И, как вы понимаете, никому ни слова о том, что мы меняем замок.

Никому! — закончил он свои объяснения.

— Конечно-конечно, не беспокойтесь. Мадам Вансан постояла, наблюдая за действиями мужчин. Ее грузный силуэт вырисовывался в проеме двери: крашеные с проседью, редеющие волосы, синяя шаль, концы которой свисали почти до колен, у отечных ног притулилась облезлая старая собачка… «Хороший кадр, — подумал Максим, глядя на них, — одиночество и старость… И свет удачный, с мягким контровым…»

Словно почувствовав его мысли, мадам Вансан встрепенулась, пожелала мужчинам спокойной ночи и исчезла за дверьми своей квартиры.

— Вернемся к исходной точке, — крутил отвертку детектив. — Арно уехал со съемок и — пропал. До дочери не доехал. Домой не заезжал. Моя идея насчет нотариуса тоже, похоже, оказалась пустышкой. Куда он делся? Вопросы у нас все те же, что и неделю назад: договорился с кем-то о встрече и попал в ловушку?

Или был похищен по дороге? О планах Арно на субботу знал, как вы выразились, Вадим, весь Париж.

— Эх, Реми, тут вам действительно не повезло, — покачивая головой, произнес Вадим. — Вы не знакомы с Арно, вам трудно представить, но об этом знали действительно все, можете быть уверены. И Мадлен, и Пенни, и Соня с Пьером, и даже все их соседи и завсегдатаи дома; и мадам Вансан со всей ее родней, и вся киностудия… А через этих людей сколько еще других могли узнать!

Тут искать — иголку в стоге сена.

— Что меня во всем этом больше всего донимает, это то, что в ней все слишком. Слишком много разных направлений поиска, слишком много все знают, слишком много не правды… Месть, наследство, завещание, таинственная визитерша, попытка наезда на Максима…

— Вы все-таки думаете, что меня пытались задавить?

Не ответив, Реми продолжал:

— …звонки, попытка кражи столика, о чем-то недоговаривающая Мадлен…

Связаны ли эти факты единой ниточкой? Или разрозненные интересы разных людей сплелись в единый узел вокруг Арно? Из всего этого у нас есть только одна достоверная вещь: исходная точка — съемочная площадка. Если Арно что-то задумал, то… Вы говорите, что он был обычный, без признаков какой-то особой задумчивости или беспокойства?

— Без признаков, — сказал Вадим. — Или я их не заметил.

— Я тоже не заметил. Но, если вдуматься, я дядю плохо знаю, чтобы судить, — добавил Максим.

— Или, может быть, он был как-то особенно оживлен? Знаете, как бывает с людьми, когда у них на уме какой-то проект, который они находят забавным?

— Теперь я уж и не знаю… Оживлен он был, это точно. Я тогда отнес за счет съемок, за счет приезда Максима… Но, может быть, действительно была еще другая причина?

— Вадим, я бы хотел, чтобы вы завтра со мной на студию подъехали, — сказал Реми, закручивая последний шуруп. — Покажете мне ваши пленки. Это возможно?

— Конечно. Когда вам удобно?

— В десять. Идет?

— Идет.

Мужчины распрощались и расстались, каждый погруженный в свои мысли.

Что касается Максима, то это были мысли о Соне.

Он хотел ей позвонить. Он хотел бы ей позвонить. И не мог. И не смог бы. Это было просто невозможно по тысяче разных причин — невозможно, несбыточно, бессмысленно и неприлично.

Он лег спать.

Глава 16

Это были мысли о Соне, это были сны о Соне, он снова ловил ее в каких-то бесконечных глухих коридорах и сырых аллеях и, едва догонял, едва он касался ее легкого тела, как оно ускользало, упархивало, исчезало в лабиринтах, оставляя в его ладонях зуд неутоленного прикосновения, и он снова гнал, звал, настигал и уже протягивал руки, уже ухватывался за край одежды, уже ткань ползла, обнажая просветы матовой кожи, уже трещала, разрываясь, и треск ее казался оглушительным, протяжным, резким, как телефонный звонок…

Разумеется, это звонил телефон. Опять, как всегда, телефон.

— Я вас не разбудил?

«Разбудил, конечно. Который час? Бог мой, почти полдень! Ну и поспал! А хотел ведь с утра по библиотекам…»

— Нет, конечно, — сказал Максим фальшиво-бодрым голосом, — не разбудили.

— Могу я приехать? Вы никуда не уходите?

— Пока нет. Приезжайте, Реми.

Максим положил трубку и кинулся приводить себя в рабочий вид. Наскоро ополоснулся холодным душем, похлопал себя по заспанным щекам, влез в джинсы и занялся приготовлением чая.

Реми появился хмурый, молчаливый и мокрый от дождя.

— Что, — участливо спросил Максим, — дело не идет?

— Это еще слабо сказано. Ничего даже не намечается. Куда ни повернись — тупик. Тела нет, орудия преступления нет, места преступления нет, алиби ни у кого нет — можно подозревать всех и никого…

— Вы не оставляете даже надежды, что дядя жив?