/ / Language: Русский / Genre:det_crime, / Series: Частный детектив Алексей Кисанов

Шантаж От Версаче

Татьяна Светлова

Что делать, если ты хороша собой, но слишком застенчива. А тут еще на банкете знакомишься с частным детективом французом Реми Деллье и понимаешь, что он — твоя судьба. И тогда сестра Александра, модная журналистка придумывает всю эту историю с убийством стареющего развратника и шантажиста, где ты — главный фигурант. И теперь пусть только попробует галантный француз отказать тебе, несчастной, в помощи. Но самое невероятное, что убийство действительно случилось и исчезло тело. А ты становишься главной подозреваемой. И чтобы вытащить тебя, Реми и русский сыщик Алексей Кисанов готовы пойти не все...

ru ru Black Jack FB Tools 2004-11-06 1DCEE840-E7C1-4C3C-B674-9C6BA6CCE9A1 1.0 Татьяна Светлова. Шантаж от Версаче ЭКСМО-Пресс М. 2001 5-04-006988-X

Татьяна СВЕТЛОВА

ШАНТАЖ ОТ ВЕРСАЧЕ

Все лица и события в этой книге являются вымыслом, любые совпадения могут оказаться только случайными.

Глава 1

Телефонный звонок оторвал Ксюшу от уютного созерцания старой кинокомедии по телевизору — под горячий чаек с воздушным печеньем, под веселый обмен репликами и комментариями с родителями. Она любила такие мгновенья радостной беззаботности и семейного единства, напоминавшие ей детство… Совсем недавнее, впрочем.

Неохотно покинув большую комнату, Ксюша сняла трубку в прихожей.

— У тебя завтра занятия заканчиваются в котором часу? — без лишних сантиментов поинтересовалась трубка.

— Последняя пара в два. А что?

— Отлично. Будь к четырем возле Дома кино.

— Зачем это? — нехотя протянула Ксюша. — Опять коктейль?

— Ксения, — строго сказала Александра, — помрешь старой девой!

— Ну, Саш, мне надоело… — попробовала поспорить Ксюша, не надеясь, впрочем, на успех.

— К четырем, слышишь!

Гудки отбоя были категоричны, как голос Александры.

* * *

…На девятнадцатом году жизни у Ксюши случился полугодовой, неудачный и единственный роман с однокурсником.

На двадцать втором году Ксюша все еще была одинокой девицей на выданье, и ее старшая сестра, Александра, стала проявлять нешуточное беспокойство.

Ксения попыталась отвязаться от назойливой опеки сестрицы: «Мужчины меня не интересуют. Я, наверное, фригидна».

Ох, как Сашка взвилась! Она накричала на Ксюшу, велела выбросить глупости из головы и пообещала лично заняться подбором приличной кандидатуры, «а не каких-то там сопливых студентов, которые ничего толком не умеют и только отравляют юным девицам само представление о любви и о сексе!».

И Александра занялась. Она брала Ксюшу на все презентации, пресс-конференции, приемы и тусовки, которые посещала вне зависимости от того, собиралась писать статью или нет. Модная журналистка, Александра считала необходимым держать руку на пульсе светско-политической жизни, а модные тусовки считали необходимым украсить ряды приглашенных модной журналисткой — так, к обоюдной выгоде, происходил симбиоз Александры со столичной жизнью.

Нельзя сказать, чтобы Ксюша ощущала себя в своей стихии, таскаясь за Александрой по приемам. В отличие от старшей сестры она терялась, смущалась, была напряженной, фальшиво смеялась и постоянно краснела, когда к ней обращались, всякий раз испытывая острое желание сбежать. Но Александра твердила со смехом: ничего, мы из тебя сделаем цивилизованного человека! Главное, присмотри кого-нибудь, кого можно назвать мужчиной!

Ксюша огрызалась: а сама-то присмотрела? Ты отчего это до сих пор одна — от избытка настоящих мужчин?

— А ты где собираешься их искать, в университетской библиотеке? — парировала Александра. — Одного придурка уже нашла, мало показалось?

И в тот понедельник, который позже Ксюша окрестила роковым, она, уже давно перестав сопротивляться, послушно потащилась за старшей сестрой-журналисткой на международный симпозиум частных детективов…

* * *

…Реми Деллье приехал в Москву на симпозиум, организованный русским МВД, мэрией Москвы и крупной компьютерной компанией-спонсором. Изучив программу, Реми за гладкими официальными строчками без труда увидел его истинные задачи: российские правоохранительные органы надеялись поднять при помощи более опытных зарубежных собратьев правосознание русских частных сыщиков и приручить их к себе; московская мэрия питала надежды на то, что удастся навести хоть немного порядка в том бардаке, который представляла собой на данный исторический момент русская столица; компьютерный спонсор рассчитывал приучить русских Шерлоков Холмсов пользоваться компьютерами и в особенности покупать их у фирмы-спонсора — и все вместе они устроили международную тусовку для детективов всех мастей и стран, которым предстояло нежно брататься друг с другом и с русской милицией в течение пяти дней.

Открытие симпозиума, происходившее в Доме кино, где устроители арендовали зал с фойе, было торжественным, претенциозным и скучным. Приветственные речи, блестящие в свете телевизионных юпитеров лысины, мятые, хоть и дорогие костюмы, нелепо сидящие на упитанных телах московских чиновников, — все вызывало у Реми зевоту, и он с сомнением качал головой, спрашивая себя, не сглупил ли он, приехав сюда.

На коктейле народу оказалось примерно вдвое больше, чем участников симпозиума. Откуда взялся народ, Реми так и не понял. Похоже, прибился на съестные запахи. «Говорят, в Москве голод… — подумал Реми, — можно людей понять…»

Впрочем, те, кто попадал в его поле зрения, на голодных похожи не были.

Между разномастными международными детективами заблистали то там, то сям женские наряды, заструился женский смех. Реми женщин любил. Тем не менее, дожив до тридцати одного года, все еще был холостяком. Сменив двух близких подружек (не считая неблизких), он на данный момент пребывал в состоянии вполне удовлетворительного одиночества, жениться не желал и даже новую подружку заводить не хотел — устал от семейных сцен и пристально-придирчивого интереса к его заработкам. Так что если Реми и любил женщин, то примерно так, как некоторые любят кошек: вообще да, но иметь их дома — нет. Поэтому при знакомствах он стал последнее время осторожен: чуть зазеваешься, так и с новой сожительницей окажешься.

Тем не менее он стал оглядываться с интересом. Вокруг него было, по крайней мере, что-то новенькое: вокруг него были русские женщины. Он был о них наслышан — то знакомые, то пресса подкинет сюжетик, и притом в самых разных тональностях. Одни утверждали — красятся и одеваются, как проститутки, да и ведут себя так же. Другие рассказывали, что азиатские устои у них в крови и русская женщина по сути — мусульманка, которая покорна мужу и не имеет права голоса в семье; третьи пускали слюни от потрясающих русских манекенщиц; четвертые на русских женились… Последние ничего не рассказывали (ну кто же это вам во Франции расскажет о личной жизни!) — но их выдавали глаза: еще недавно потухшие, они вдруг начинали светиться новой жизнью… Впрочем, тоже не у всех. Некоторые начинали пить.

Реми не верил ни тем ни другим — он верил себе. И поскольку любопытства (мм-м, скажем, исследовательской страсти) ему не занимать, он решил воспользоваться моментом и составить собственное мнение о предмете.

Предмет был представлен широко. От толстых теток в чем-то блестящем, сверкавших яркими тенями на глазах и яркими тканями на чересчур круглых боках, — до голенастых стройных малолеток, сверкавших ягодицами и любопытными глазками, чрезмерно подведенными. Первое Реми не интересовало. Второе, пожалуй, тоже — возраст, мои милые, возраст. Мы уже вышли из возраста, когда… И еще не вошли в его другую стадию, когда…

Так что ни первое, ни второе. Реми с высоты своего роста окинул взглядом фойе, в котором происходила кормежка детективного, а также приблудного народа, в поисках третьего. И третье не замедлило попасть в поле его зрения.

Нет, в ней не было ничего броского и вызывающего, тонкое лицо было серьезно, хотя едва заметная усмешка бродила в уголках полных, чуть тронутых помадой губ. В костюме светло-серой тонкой шерсти, в узкой длинной (до середины икр) юбке, обнимавшей стройные ноги, она ничем не сверкала, кроме рубина на пальце, который вспыхивал темно и кроваво каждый раз, когда его обладательница вскидывала на прицел небольшой микрофон ко рту собеседника, как только последний этот рот открывал. Вместе с микрофоном вскидывались на прицел темные глаза, и представители самой мужественной профессии, до сих пор провожавшие взглядами-фотовспышками каждую короткую юбчонку, вдруг завороженно столбенели, наткнувшись на темные, с золотой искрой глаза журналистки. Реми решил подобраться поближе к этому чуду — в конце концов, почему бы ему тоже не дать интервью? — как по дороге наткнулся на еще одно удивительное создание.

Сначала была спина в светло-голубом. Просто спина, узкая, женская. А по спине струилась коса. Шелковистая каштановая коса до поясницы. Кажется, последний раз такие косы он видел в каком-то кино. И то в детстве.

Потом был полупрофиль нежной щеки (совсем девчонка!); он слегка прикоснулся, прося разрешения пройти (теплые плечи!), и обрел лицо. Лицо на него глянуло так, словно оно его узнало: радостно взмахнуло ресницами и порозовело. Этакое свежее яблочко… Актриса, должно быть, — начинающая, на ролях сусальных ангелочков. Тут народ какой-то натек на буфет детективов, а кто может натечь в Доме кино, как не его постоянные киношные обитатели?

Французскому детективу было невдомек, что народ в России может натечь откуда и куда угодно, если там тусовка.

— Бонжур, — сказал Реми, — вы не знаете, кто здесь отвечает за организацию? Я не вижу здесь одного своего русского друга и хотел бы о нем расспросить… — и вдруг спохватился, что говорит по-французски. Мир нынче говорит все больше на английском, что Реми несколько удручало как патриота: то ли дело в старые добрые времена, когда высшим шиком считалось… Впрочем, приходилось мириться с реальностью, и Реми переспросил на вполне приличном английском: добрый вечер, организация, русский друг…

— Я говорю по-французски… — заявило существо и распахнуло глаза. Реми тоже распахнул: в придачу к сказочной косе у этого существа водились не правдоподобные, почти круглые, теплые карие глаза.

— О, какая удача! — запел Реми. — Это необыкновенное везение! У вас потрясающее произношение! — Он врал: девушка говорила с акцентом. — А вы здесь тоже участвуете в симпозиуме?

В вопросе была легкая ирония — он был абсолютно уверен, что нет. Кареглазка не замедлила смутиться:

— Нет… Я просто пришла… И я не знаю, кто отвечает за организацию. Ничем не могу вам помочь, к сожалению.

— Вы актриса?

На этот-то вопрос Реми предполагал утвердительный ответ. Но она смутилась еще больше: «Н-нет…» — и покраснела еще больше.

Ресницы упали, лицо отвернулось, предоставив ему снова нежный овал розовой щеки, и Реми вдруг разозлился. Какого хрена он пристает к какой-то писюхе? Чего ему от нее надо? Чего ему вообще надо от женщин? Ничего! Ни-че-го! Он взял от них бессрочный отпуск.

Он суховато извинился и протиснулся дальше. Журналистки уже не было на прежнем месте. Он и ее не стал искать: чего ему надо от нее? Ни-че-го!

* * *

Симпозиум проходил в конференц-зале гостиницы «Космос», буфет был поскромнее, чем накануне, в день открытия, и, главное, уже не дармовой, и незваные гости больше не смущали рабочее настроение детективов. Сегодняшняя конференция заканчивалась в четыре, после нее в программе был какой-то музей, и Реми, выйдя из зала, решал дилемму «ехать — не ехать». Любителем музеев он не был, если не брать в счет музей криминалистики, но, с другой стороны, чем ему еще заняться в незнакомом городе, где люди говорят на незнакомом языке? Алексей, его русский друг, оказался болен ангиной — Реми навестил его вчера. Алексей звал к себе и сегодня, но… Неудобно беспокоить человека два дня подряд. К тому же больного, к тому же занятого… Так что, похоже, придется ехать в музей.

Вот тут-то он и увидел ее.

Он не сразу понял, где он видел эти круглые, теплые, карие глаза. Да и косы на этот раз не было: волна каштановых волос, с легкой рыжинкой в выгоревших за лето прядях, выплескиваясь из-под белого берета, свободно бежала по спине, цепляясь лишь по краям за белый ворс легкого пальто. Пальто было расстегнуто; под ним виднелся бежевый костюм, напомнивший ему чем-то Журналистку: тонкой шерсти, с узкой длинной юбкой, обнимавшей стройные ноги… В этой одежде кареглазка выглядела немного старше, чем показалась ему на открытии, — Реми поднял планку до двадцати — двадцати двух лет.

Он не знал, двинуться ли навстречу длинноволоске или притаиться, последить: чего это она тут делает, в гостинице, к кому пришла? Но карие глаза настигли его, распахнулись, рванулись к нему, и вслед за ними рванулась их обладательница.

Реми приготовил для нее лучшую из своих улыбок.

Долетев до Реми, девушка остановилась перед ним как вкопанная. Он только сейчас заметил, что ее верхняя губа слегка вздернута кверху, приоткрывая ровные зубки и придавая ее лицу выражение детской непосредственности.

Несколько мгновений она смотрела на него своими глазищами. Реми уж было озадачился: влюбилась, что ли? — и начал подыскивать фразу, которая могла бы вывести их из неловкого молчания, — как она выговорила по-французски помертвевшими вдруг губами: «Помогите мне…»

Реми давно не столбенел в своей жизни — ни от страха, ни от избытка впечатлений, — но тут пришлось вспомнить, как это делается. Наверное, роль столба ему удалась на славу, поскольку девушка, не видя никакой реакции с его стороны, в совершенном отчаянии ухватилась за его свитер и горячо заговорила:

— Мне больше не у кого попросить помощи! Любой русский детектив будет обязан сообщить в милицию! А вы здесь чужой, вы — иностранец, и вы — не обязаны! Только вы можете мне помочь… Прошу вас!..

Все это было до такой степени неожиданно, что Реми не нашелся что ответить и уставился на нее изумленно, ожидая продолжения. Но продолжения не было. Девушка смотрела ему куда-то в грудь, кусая нежные губы. Ее рука в бежевой перчатке, до сих пор цеплявшаяся за его свитер, вдруг обмякла, разжалась, упала. Молчание затягивалось. Реми понял, что надо срочно выходить из столбняка.

— Что же у вас случилось? — проговорил он тихо и ласково, как разговаривают старые добрые доктора.

Но он, должно быть, передержал паузу, и кареглазка успела за эти мгновения прожить какие-то неведомые ему сомнения, поскольку она вдруг откинула голову назад, посмотрела на него в упор и заявила:

— Ничего.

Круто повернувшись, она направилась к выходу.

Реми колебался. Будь он причастен к научным, политическим, военным секретам — он бы сразу заподозрил неладное. В этом маленьком спектакле мог быть спрятан тайный интерес. Но какой тайный интерес можно иметь к частному детективу? Он быстро перебрал все возможные мотивы, отверг их все разом и заключил, что у девушки действительно что-то случилось серьезное, раз она — явно застенчивая! — решилась обратиться к незнакомому человеку за помощью.

Реми догнал ее в два прыжка и взял под локоть.

— Это не дело, девушка. Объясните, что у вас стряслось! Иначе как я могу вам помочь?

— Я зря пришла… — Она остановилась и повернулась к нему, и Реми увидел на ее глазах слезы. — Вы не сможете мне помочь. И никто не сможет…

И она снова направилась к выходу.

Еще один прыжок:

— Погодите!

Не остановилась.

Еще прыжок:

— Стойте, я вам говорю!

Поймал в дверях:

— Не знаю, в моих ли будет силах сделать что-нибудь для вас, но дайте мне хотя бы попытаться!

— Вы не станете мне помогать.

— Вы так уверены?

Горькая усмешка в ответ. Но, слава богу, осталась стоять на месте.

— Что у вас стряслось? — требовательно произнес Реми.

— Хорошо, — решилась Кареглазка. — Раз вы так настаиваете…

(Как это у нее получилось, что настаивает — Реми?)

Длинноволоска несколько мгновений поизучала свитер Реми. Наконец подняла свои огромные карие глаза и посмотрела в упор:

— У меня вот что стряслось…

Шумно и судорожно перевела дыхание.

— Я убила человека.

* * *

Реми не стал грешить повторами и исполнять во второй раз роль столба, даже если эта роль получалась у него отлично. Он просто сказал ей «подождите меня» и поднялся в номер, чтобы взять куртку, боясь, что она за это время уйдет.

И одновременно желая этого, предчувствуя, что он втягивается в историю, да еще в чужой стране…

Но она его ждала.

* * *

Где можно поговорить, если у вас нет ни своего личного кабинета, ни даже своей квартиры? Гостиничный номер — двусмысленно… Конечно, в баре! Ну, а если нужно поговорить так, чтобы никто не понял ваших слов? Конечно, в том баре, где меньше всего шансов встретить соотечественников! Учитывая, что предстоящий разговор предполагался на французском, Реми предпочел свалить из гостиницы, битком набитой всевозможными иностранцами, включая франкоговорящих.

Всю дорогу он сомневался в том, что принял правильное решение. Хм, «я убила человека». А он-то тут при чем? Он, ровно наоборот, как раз из тех, кто ищет убийц, а не помогает им!

— Вы вчера были на открытии нашего симпозиума, я с вами говорил, помните? Я еще спросил…

— Помню, «кто отвечает за организацию…».

— Что вы там делали? Вы не похожи на частного детектива…

— Я журналистка.

Ба, еще одна!

— Вернее, студентка…

— Вы приходили брать интервью?

— Нет… Я просто… Мне надо привыкать к атмосфере шумных собраний… Потому что я… Я всегда теряюсь, когда так много людей вокруг…

Понятно. Это, правда, никак не отвечает на вопрос, при чем тут он, Реми. И почему она выбрала именно его из всех собравшихся на симпозиум разнонародных детективов. С другой стороны, когда именно на нас обращают внимание, мы ведь принимаем это как должное, правда? Мы ведь самые лучшие, разве не так? Стоит только разглядеть наши достоинства? Они ведь имеются в неограниченном количестве, даже если и глубоко спрятанные? Но когда нас выбирают, мы верим, что кому-то удалось их разглядеть? — иронизировал Реми. И, польщенные вниманием к нашей драгоценной особе, уже тащимся с этой кареглазой незнакомой девицей, чтобы выслушивать ее исповеди…

А точнее говоря, Реми отдавал себе отчет, что уже почти ангажировался ей помогать… «раз он так настаивает…». Но фокус в том, что она успела еще произнести другие слова: «Помогите…» А еще больший фокус заключается в том, что "только вы можете помочь!..". И как же было отказаться хотя бы ее выслушать? Средневзятый француз — существо отзывчивое, а уж если просьба о помощи сопровождена прелестным взглядом прелестных глаз — то средневзятое мужское французское существо начинает бежать впереди паровоза, предлагая свои услуги.

Кафе в тихом переулке выбрала Ксения — так представилась ему девушка. Впрочем, добавила она, вы можете называть меня Ксюша, меня все так зовут. Реми, пытаясь создать непринужденный тон, восхитился: как это нежно — Ксю-ю-ша! К тому же «ша» [1] — это ей ведь известно, она здорово говорит по-французски! — означает «кошка», и вместе получается так ласково и пушисто: Ксю-ю-ша, и так идет к ее круглым карим глазам!

Ксюша не имела представления, как выглядят знакомые кошки Реми, но лично она никогда не встречала кареглазых кошек. Тем не менее ей было приятно, и она даже слегка порозовела и улыбнулась, слушая эту птичью французскую трель — «Ксьюуша».

В малолюдном кафе они выбрали столик, покрытый красной клетчатой скатертью, у окна. Это, собственно, была чайная, и разнообразная домашняя выпечка занимала всю витрину. Реми взял две чашки чая и соблазнился куском воздушного торта, который русские называют французским неприличным словом «безе» [2]. Ксюша от сладкого отказалась и тревожно ожидала, пока он устроится за столом.

— Рассказывайте, — обжегшись первым глотком чая, сказал Реми.

* * *

История выглядела одновременно банально и ужасно. Ксюша задумала отселиться от родителей и снять квартиру. Звонила по телефонам, приходила смотреть жилье. Вот и вчера, ближе к вечеру, она поехала осматривать квартиру, которая, по ее представлениям, должна была ей подойти во всех отношениях. Ее встретил мужчина лет пятидесяти, показал жилье, предложил чашечку кофе, за которой они и должны были обсудить детали — квартира Ксюше очень приглянулась. За кофе последовал ликер, потом он стал гладить ее коленку… Ксюша несколько раз вежливо снимала с себя его руку и уже решила покинуть чересчур гостеприимного хозяина, с которым она к тому же уже обо всем договорилась, как хозяин вдруг перегородил ей дорогу…

…Пока Ксюша отбивалась, он ей рассказывал, какой он богатый и как засыплет ее своими щедротами, если она не будет упрямиться.

Пока он пытался сорвать с Ксюши одежду, он угрожал и запугивал, рисуя перед Ксюшей страшные картины ожидающей ее кары за несговорчивость. Он-де могущественный мафиози, и дружки у него водятся не менее всесильные. И вот тогда…

И вот тогда Ксюша схватила какую-то вазу и шарахнула этого мужика по голове. И мужик упал.

Ксюша долго не могла поверить, что он умер…

Когда наконец поверила — то сбежала без оглядки. И только теперь понимает, что там остались ее отпечатки, все ее следы… А если ее найдут… (слезы на глазах), она никогда не докажет, что это была правомерная защита, потому что в этой стране нет законов — все управляется деньгами и мафией (слезы по щекам). И тогда, если ее не погубит русская милиция и русская тюрьма, ее погубит русская мафия, к которой, несомненно, принадлежал хозяин квартиры… (хлюпанье носом и платочек из сумочки).

Поставив точку, Ксюша стала выводить ноготком квадратик на скатерти. Ясно, что поле действий теперь было предоставлено Реми. Но он никак не мог понять, чего от него хочет Кареглазка. История была вполне тривиальна, необычно в ней было только одно: что убийца, хоть и невольный, приходит за помощью к частному детективу. Ксюша была права в своих расчетах: случись это во Франции — он был бы обязан сообщить в полицию, обратись она к русскому детективу — вышло бы то же самое. Закон есть закон! Именно по этой причине с Реми никогда не случалось подобных историй. И именно поэтому он никак не мог понять, чем он в состоянии помочь Кареглазке.

— И что вы хотите? — попробовал угадать Реми. — Чтобы я вас увез во Францию и спрятал там?

— О, нет! — Ксюша немедленно залилась краской. — Я думала, вы сможете мне просто подсказать, как уничтожить следы моего пребывания в этой квартире! Вы ведь в этом должны хорошо разбираться, правда же?

Эта просьба показалась Реми легче выполнимой, чем вывоз Ксюши во Францию, и он горячо принялся инструктировать Ксюшу по поводу отпечатков (не забудьте дверные ручки!), посуды на двоих (вымойте вашу чашку из-под кофе, обе ликерные рюмки и уберите на место!), следов обуви (снять туфли и протереть пол!), возможных записей в его еженедельнике о свидании с ней…

— Вы уверены, что этот человек был мертв? — внезапно спросил Реми, перебив сам себя. — Иначе неоказание помощи…

— Уверена! Я проверила и пульс, и даже веко подняла, и сердце послушала… Он был мертв.

— Значит, тело все еще там?

— Да…

— Вы нашли этого человека через агентство?

Ксюша ответила непонимающим взглядом: при чем тут…

— Да, через агентство…

— Это очень плохо.

Встрепенулась: почему?!

Все очень просто, объяснил Реми: как только тело найдут в квартире, то начнут искать, с кем могла быть встреча, кто мог прийти к нему домой… И могут выйти на агентство — вполне логично, кто-нибудь да знает, что хозяин хотел сдать квартиру, правильно? — и тогда легко найдут и Ксюшу. Если, конечно, тело найдут в квартире .

— А если не в квартире?

— Это будет не столь очевидно. Если тело вынести, а следы вашего пребывания в квартире уничтожить… И тело найдут, допустим, на улице…

Реми задумался. Ксюша начала бормотать, что она сделает все так, как он ей скажет… Вынесет тело… Вычистит следы…

— Этот мужчина жил один?

— Да, как я поняла…

— Тогда едем! — сказал Реми.

Ксюша опешила: едем — куда?

На квартиру, разумеется! Такой хрупкой девочке никогда не вытащить, к тому же незаметно, мужское, к тому же мертвое, тело! Реми чувствует себя обязанным помочь ей! Раз уж «только он может помочь».

Ксюша еще больше опешила. Долго глядела на него своими глазищами. И вымолвила наконец с трудом: когда?..

— Прямо сейчас!

Реми показалось, что «прямо сейчас» девушка грохнется в обморок. Ну да, подумал он снисходительно, ей должно сделаться нехорошо при мысли о трупе, который она к тому же сама…

— Мужайтесь, Ксюша. Если вас интересует мое профессиональное мнение, я вам говорю: это надо сделать. Если вы действительно хотите, чтобы я вам помог, — то я вам помощь и предлагаю. Поехали!

— Я… Конечно, раз это необходимо… Только я сейчас… Я не могу прямо сейчас, у меня дело… То есть, мне надо позвонить… — лепетала она. — Мне надо срочно позвонить сначала!

— Звоните, — милостиво разрешил Реми.

Ксения вышла из кафе — там телефона не было — и исчезла на долгих двадцать минут. Реми даже стал волноваться и подумывать, уж не сбежала ли от него Кареглазка… У него даже возникло чувство, что его водят за нос.

Но она появилась. Бледная и растерянная, она сообщила, что готова.

— А ключи — у вас есть ключи?

Ключи? Какие ключи? Ах, ключи от квартиры… Нет, у нее нет… Хозяин ей не успел дать… Но как же тогда они попадут в квартиру? Тогда нет никакого смысла ехать!

Что ж, это будет им стоить заезда в гостиницу, сообщил Реми. Там у него есть кое-что, способное заменить любой ключ. Привез в Москву специально, чтобы обменяться опытом с другом — помните, Ксюша, я вас еще о нем спрашивал?..

* * *

Из окна такси Ксюша никак не могла узнать дом. Снова у Реми возникло чувство, что его водят за нос, но быстро растаяло: Ксюша шла пешком от метро, и с этой стороны (с которой подвезло такси) никак не могла сориентироваться. В конце концов дом нашелся. Большой каменный дом, смотревший окнами на Москву-реку. Под окнами газоны, кусты, деревья. Дальше проезжая часть. За ней — река. Реми прикидывал, куда будет лучше пристроить труп. Сбросить в реку? Это было бы наиболее разумным решением… Если уж он всерьез намерен отвести все подозрения от Ксюши.

Надо продумать, как это сделать незаметно. Сейчас темнеет рано — осень…

Подъезд заперт, на стене домофон. Ксюша нервничала.

— Проблема в том, что подъезд либо открывается своим ключом, либо нужно позвонить в ту квартиру, в которую идешь, и тебе откроют…

Она посмотрела на Реми беспомощно. Тот улыбнулся:

— Вы способны произнести весело и уверенно — разумеется, по-русски: «Это я!»?

— Наверное…

— Давайте, я послушаю.

— Это я…

— Не годится! Повеселее!

— Это я.

— Еще разочек!

— Это я!

— Ну вот и отлично.

Реми быстро нажал подряд все номера квартир, и нестройный хор голосов откликнулся из домофона: кто там?, кто там?, кто там?..

— Это я!!! — выпалила Ксюша.

Загудел зуммер, и они оказались в подъезде.

Дверь на втором этаже на проверочный звонок не ответила и спустя каких-то семь минут уступила Реми, несмотря на три замка. Темная прихожая пахнула на них пустотой. Ксюша замерла у стенки.

— Не снимайте ваши перчатки. Где осталось тело?

— Т-там, — она слабо махнула рукой в проем двери, ведшей в комнаты.

Реми прошел вперед, оставив девушку, умиравшую от страха, в коридоре, и через мгновение из комнаты донесся его голос:

— Но тут нет никакого трупа!..

* * *

Поскольку ответа не последовало, он выглянул из комнаты. Мелькнула мысль, что она сбежала со страху — но она не сбежала, она просто сползала по стенке. Реми подбежал, тряхнул мягкое белое пальто вместе с тем, что в нем находилось. Берет слетел на пол — поднял, побил о бедро, отряхивая, протянул:

— Держите себя в руках, Ксюша, сейчас не до обмороков. В чужой квартире надо действовать быстро. Где оставалось тело, когда вы уходили?

Он почти насильно ввел девушку в комнату. Ранние сумерки размыли очертания вещей, а зажигать свет было бы неосторожно. Но все же комната была достаточно хорошо видна.

— Покажите, где? В этой комнате? Или в другой — там есть еще одна, я туда не заходил. Здесь сколько комнат?

— Три… Но он собирался сдавать две. В третьей владелец квартиры хранит свои вещи, и она заперта…

Реми подергал ручку третьей, запертой двери и вернулся к Ксюше, покачивая головой:

— Так где же оставалось тело?

Ксюша поводила глазами по комнате, словно пыталась вспомнить. Реми терпеливо ждал.

— Там. — Ксюша указала на свободный угол ковра.

Реми ступил на указанное место и пригнулся. Светил фонариком, всматривался в пестрый узор.

— Крови было много?

Ксюша бессильно опустилась на какой-то стул. Реми отправился на кухню, нашел чашку, принес ей воды:

— Пейте.

Подождал, пока выпьет, и переспросил:

— Много было крови?

— Н-нет. Совсем чуть-чуть…

— Вам повезло, ковер темный, красно-коричневый, ничего не видно. Но лучше было бы его сдать в химчистку… Если его выбросить совсем, это будет подозрительно. Ох, этот ковер очень осложняет нашу задачу!

— На ковре не должно быть следов крови… Он упал головой туда. — Ксюша ткнула пальцем в направлении окна.

— Покажите, как лежало тело!

— Я не запомнила точно, я так испугалась!.. Примерно вот так…

Выходило, что голова действительно пришлась на половицы паркета. Но и там не было следов крови. Ни трупа, ни следов.

— На вашей одежде не могли остаться следы крови? Вы вчера были одеты так же?

— Нет, на мне была куртка.

— Проверьте ее, а лучше сразу постирайте. Как вышло, что вам удалось его ударить по голове? Он пригнулся?

— Да…

— Покажите как.

Ксюша медлила. Реми подождал и, видя ее растерянность, сменил тему: попросил описать мужчину.

— Среднего роста… Лет пятидесяти… Лысоватый… — с трудом говорила она, вспоминая.

— Какого телосложения? Худой, толстый?

Ксюша поняла: Реми пытается представить, могла ли она, довольно хрупкая девица, убить одним ударом мужчину. Значит, он ей не доверяет до конца… Она придала голосу вескость:

— Худощавый. Но с небольшим животиком. Дрябловатый такой, спортом явно не занимается.

— А лицо можете описать? Глаза запомнили, цвет волос?

— Это имеет значение? — в голосе Ксюши прозвучал вызов.

Реми эта информация была не нужна — он же не собирался разыскивать сбежавший труп, — но что-то в истории этой милой девушки с наивными глазами не сходилось…

— Не прямое, — ответил он. — Просто я хочу проверить, как хорошо вы запомнили происшедшие события и можно ли доверять вашей памяти, — выкрутился он и подумал, что это не так уж далеко от истины. — Так сможете описать лицо?

— Оно такое невыразительное, рядовое… Даже не знаю, какими словами его описывать.

— Нет никаких примет? Рост средний, телосложение среднее, возраст средний, лицо среднее? Ничего, что бросилось в глаза?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Право, он такой невзрачный… Ничего примечательного… Кроме…

Ксюша запнулась.

— Кроме? — поторопил ее Реми.

— …Кроме перстня на пальце.

— Вот как? — заинтересовался Реми. — А перстень описать можете?

— Золотой… С большим синим камнем.

Реми посмотрел на Ксюшу внимательно:

— Сапфир?

— Я в камнях не разбираюсь. Синий.

— Ну и как же вышло, что вам удалось его ударить по голове? Вы ударили сзади? Спереди? Он наклонился?

— Наклонился, — угрюмо ответила Ксюша. — Хотел с меня трусики сорвать.

Реми немного смутился. Он бестактен, непростительно бестактен. Решил помогать девочке, а ведет себя, как ее враг, как полицейский, подозревает. Зачем ей врать? Она же пришла к нему за помощью! Какой ей смысл скрывать что-либо? Тут уж как у гинеколога: показывай все. Или не ходи.

Молчание затянулось. Он оглядывал комнату, пытаясь представить развитие сцены.

— А почему тела нет? — вдруг проговорила Ксюша.

— Либо его кто-то унес, либо оно ушло само.

— Мертвые сами не уходят!

— Возможно, он все-таки остался жив.

— А… А что же мне теперь делать? Если он жив, он найдет меня! И засадит в тюрьму!

— Послушайте, Ксения, — Реми осторожно взял ее за плечи, — вы должны радоваться, что не убили человека. Ничего он вам не сделает. Если он жив, то вся ваша вина лишь в том, что вы его стукнули по черепу. За это никто вас под суд не отдаст! Хуже, если тело кто-то унес. Тогда ситуация выходит из-под нашего контроля… Однако все, что мы можем сделать, — это уничтожить здесь следы вашего пребывания. Чем мы и займемся. Где ваша ваза?

В нише стенки стояли две большие китайские эмалевые вазы: желтая и голубая. Ксюша указала на левую, желтую.

— Это вы ее поставили на место?

— Не помню…

Реми заметил, что в тонком слое пыли, покрывавшем мебель, кружок от вазы был не смазан, аккуратен. Тот, кто поставил эту вазу на место, постарался попасть точно в этот кружок — значит, ставили не машинально, а прицельно. И если Ксюша об этом не помнит, то ее поставил кто-то другой.

Реми ничего не сказал Ксюше, только повертел вазу в перчатках, посветил, пожал плечами:

— На ней нет видимых следов, ни вмятин.

Вытащил из своего чемоданчика тряпочку, накапал на нее из флакона и протер.

— Вы уверены, что желтой вазой? — поинтересовался Реми, рассматривая вторую, голубую. Пыль вокруг второй вазы тоже не была смазана.

— Кажется…

— Вам удалось не оставить следов… Впрочем, вазы крепкие, металлокерамика. Вспоминайте, Ксюша, к чему прикасались, — говорил Реми, лихо проходя, как заправская домохозяйка, по всем ручкам и поверхностям. — Во второй комнате были?

— Только на пороге. Когда хозяин мне ее показывал.

— А где вы пили кофе?

— Кофе?.. Мы пили кофе… на кухне.

— Но там нет никакой посуды! Ни на столике, ни в мойке. Пойдите взгляните.

Ксюша с трудом поднялась и направилась на кухню. Она открыла дверцу какого-то шкафчика и увидела ряд кофейных чашек, а за ними, поглубже, набор маленьких рюмок из позолоченного серебра.

— Мы пили кофе из таких! — крикнула она Реми. — И вот из этих рюмок — ликер!

Реми возник на пороге. Сунул нос в шкафчик, оглядел все чашки и рюмки, прошелся по ним своей тряпочкой.

— Может, вы сами вымыли посуду, уходя?

— Я? Не знаю… Кажется, нет…

Что-то в этой истории было не так. Кто-то пришел сюда после Ксюши и уничтожил все ее следы? Или владелец квартиры остался жив и все прибрал сам? Или девушка морочит ему голову? Но зачем?

— А ликер какой был? — спросил он.

— Французский.

— О-о! Название помните?

— Нет. Бутылка была пузатая… Из темного стекла…

— А где она стояла?

— Хозяин принес ее из комнаты, я не видела откуда.

— А почему он принимал вас на кухне?

Ксюша пожала плечами. Так в России принято. Если это не «гости», то принимают на кухне…

Реми вернулся в комнату и, осмотрев мебельную стенку, нашел за одной из дверок бар. Среди прочего находилась бутылка французского ликера «Гран-Марнье». Реми обтер и ее. Передвинувшись к секретеру, он нашел еженедельник и позвал Ксюшу. Изучив его содержимое, Ксюша сообщила, что в нем нет записей о встрече с ней.

— Тем лучше. А теперь поищите пылесос!

Ксюша безошибочно нашла его в небольшом чуланчике между комнатами.

— Пропылесосить?

— Нет, я сам. А то ваши волосы могут остаться в квартире. Ждите в прихожей.

Реми провозился еще минут пятнадцать. Он что-то поковырял в половицах паркета, протер тряпочкой пол, отходя назад, к порогу. Затем, выглянув на лестничную площадку, с предосторожностями послал Ксюшу вытряхнуть мусор из пылесоса в мусоропровод.

Наконец все было вычищено, протерто, проверено, и они покинули квартиру, ни с кем не столкнувшись на лестнице.

* * *

Миссия Реми была выполнена, и теперь, кажется, наступила пора расставаться.

Но расставаться не хотелось. Реми привык к одиноким вечерам своей одинокой жизни, более того, он ими наслаждался; но в чужом городе одиночество было каким-то некомфортным, неожиданно пронзительным — может, оттого, что еще не улеглось возбуждение от только что предпринятого приключения и хотелось его как-то отметить, завершить, например, бокалом вина; а может быть, просто на фоне оживленных москвичей, гуляющих, несмотря на холодную осеннюю погоду, парочками, группками, компаниями — шумными и веселыми. Казалось, в этом городе у всех постоянный праздник, и трудности, переживаемые страной, о которых столько говорят во Франции, показались Реми враньем и пропагандой — по крайней мере, на этих лицах отпечатка пресловутых трудностей не было. И ему отчего-то вдруг захотелось принять участие во всеобщем веселье.

Не хотелось отпускать от себя Ксюшу еще и потому, что он ощущал недоговоренность, странность во всем, что он только что увидел и услышал. Все, что увидел, — не сходилось с тем, что услышал. Убила — тела нет, и даже следов от него нет, кофе с ликером пила — посуды нет, ударила вазой — та девственно чиста. Согласитесь, что-то тут не то. В этой истории либо все же много лжи, либо все куда хуже, и в Ксюшину историю вмешался некто третий, который теперь подчинил развитие событий своему сценарию… Тогда что-то опасное заслонило горизонт, и Ксюша впутана в чужую игру. Тут Реми бессилен… И уже не сумеет ее ни поддержать, ни защитить. Ему вообще уезжать через три дня…

Можно ли что-нибудь сделать для нее за оставшееся время? Он хотел бы ей помочь: он уже, можно сказать, стал ее соучастником и чувствует за нее ответственность… И даже некоторую близость…

Короче, не хотелось оставаться одному и хотелось понять. И он позвал Ксению поужинать.

Ксюша согласилась.

В ресторане он, стараясь ничем не выдать своих сомнений, осторожно расспрашивал ее о том о сем. Ничего такого, что могло пролить свет на эту загадочную историю, ему узнать не удалось, все было просто и ясно, как в детской книжке: студентка, живет с родителями, есть старшая сестра, которая живет отдельно, есть подруги, парня нет (отчего-то вдруг обрадовался). Зато к концу вечера он ощутил странный, уже подзабытый трепет сердца при мысли о расставании и, против всякого благоразумия и правил своей холостяцкой жизни, пригласил ее назавтра снова на ужин, убеждая себя, что ему все равно через три дня уезжать и он ничем не рискует…

Глава 2

Алексей Кисанов, к которому со времен его детства прочно прилепилось прозвище Кис, был в самом мрачном расположении духа. Во-первых, болело горло. Не просто болело — пошло какими-то отвратными нарывами. Три раза в день полоскать прописанной врачом гадостью, глотать антибиотики, шататься и потеть от слабости, вызванной высокой температурой, — спрашивается, у него есть на это на все время? Отвечается: нет! Нет у него времени, нет у него такой роскоши — поболеть в кровати! У него дела, причем неотложные. А во-вторых — дела эти не двигаются. Отчасти из-за ангины, отчасти из-за… хрен его знает отчего. Есть еще и в-третьих: пропустил симпозиум. Кису на симпозиум начихать — это все мэрия с милицией затеяли, чтобы прибрать частных детективов к рукам, попытаться вытеснить их с криминальной территории, оставив частникам слежку за неверными супругами и конкурентами. Но Кис рассчитывал во время симпозиума зацепить кое-какие контакты как в России, так и за рубежом: иногда бывает нужна помощь, и вот тут и спасают личные знакомства… Так что он планировал разжиться визитками. А вышло что? Ангина и несделанная работа.

И негодника Ваньки нет — наделал хвостов в прошлом году и теперь мучительно сдает их. В большой трехкомнатной квартире Киса на Смоленке, в которой и процветало его сыскное агентство АКИС (Алексей Кисанов, понятно ведь?), стало тихо и пусто без Вани — веселого прогульщика, который снимал маленькую комнату у Киса, расплачиваясь за нее услугами. На время экзаменов Ванька перебрался к своим родителям: кормят-поят-обслуживают его важно-экзаменационную персону. И вот теперь сидит бедный Кис, всеми заброшенный, у себя на кухне, размешивает в стакане водку с медом и жалеет себя. И Реми тоже хорош — вчера прискакал, а сегодня даже не позвонил.

Строго говоря, Кису было весьма кстати побыть одному: если днем бегать, а вечером пить водяру с приятелем, то когда же думать? Ночью надо спать — особенно в его состоянии, когда его буквально подкашивает температура под тридцать девять. Так что вечер высвободился, оно и к лучшему… И все же ему было обидно, что Реми не пришел. Кис болел, как болеют маленькие дети: капризничал без причин — просто изводился от высокой температуры и ломоты в теле. Ему хотелось забраться в постель и чтобы кто-нибудь за ним ухаживал: приносил противные лекарства, горячую еду на подносике — а он бы привередничал и нос воротил… Отчего это Реми не пришел? Нового приятеля завел в Москве? — ревниво думал он.

Нет, Кис вовсе не был сторонником однополой любви. Он к своим сорока трем годам вообще не был сторонником никакой любви. Разучился он любить. Может, не любить, а просто доверять — но Кис не умел любить без доверия. А доверять перестал — всем. Жена сбежала семь лет назад с его близким другом со студенческих лет, финансы которого неизмеримо превосходили финансы Алексея, тогда еще только начинавшего частного сыщика. Вот так, пришла в один прекрасный день и сказала: «Я с тобой развожусь, Алеша…» А Кис до того самого дня ни сном ни духом не ведал, что отношения жены с другом не то что зашли так далеко, а вообще существовали!

Спрашивается, можно после этого доверять кому бы то ни было — будь то друзья или женщины?

А Реми ему сразу показался симпатичным. Он вышел на него через знакомых, когда ему понадобилась помощь в Париже — выслеживал одного хмыря с любовницей. Реми охотно подключился, они познакомились — и Алексею понравилось в нем то, что в душу не лезет, умеет молчать, чутко чувствовать настроение и даже мысли. Дружба их была странной, во всяком случае, для русского человека: они виделись крайне редко, ничего интимного и философского не обсуждали, да и английский в качестве международного средства общения не очень-то способствовал обмену мыслями, а вот поди ж ты — понимали друг друга. Неожиданно выяснилось, что не нужна ни общность взглядов, ни общность воспитания, культуры, биографии, возраста — все было разным, но им друг с другом было хорошо. Каждый чувствовал — на другого можно положиться. И Алексей очень ценил это уже подзабытое ощущение.

Кис осушил сладкую медовую водку залпом, кривясь — гадость какая! — и решил идти спать. Кис ложился обычно поздно, а сейчас было всего каких-то одиннадцать часов, но благоразумие подсказывало, что лучше всего завернуться в одеяло, согреться и уснуть. К тому же пустота квартиры его угнетала… в чем он, впрочем, не хотел себе признаваться; и телефон, паршивец, молчал: вечно трезвонит как проклятый, когда не надо, а вот сейчас, когда Кису так неуютно и одиноко, молчит, подлец!

Может, домработницу завести? — думал Кис, волочась к постели. Какую-нибудь пожилую заботливую тетю Машу-Дашу… Она бы за ним поухаживала, уложила бы его в постель… Чушь какая! Тетя Маша-Даша, если бы и существовала, уже давно бы убралась к себе домой, кормить своего пьяницу-мужа и прочее семейство! Так что одиночество Кису, видать, на роду написано, и даже домработнице не суждено его скрасить…

И тут телефон зазвонил. Прямо у Киса в руке — он нес его к кровати. «Алло?» — просипел он в трубку.

Это был Реми. Рассыпавшись в тысяче извинений, что не сумел позвонить раньше, француз сообщил, что познакомился с одной девушкой… Да, с русской девушкой… Так что сегодняшний вечер оказался неожиданно занят… Впрочем, история получилась несколько странная, он завтра расскажет Кису… Завтра, скажем… мм-м… если Киса устроит часов в… мм-м… одиннадцать вечера? Не поздно будет? Кис ведь обычно поздно ложится? Поскольку в семь у Реми ужин… С ней? Конечно, с ней, с кем же еще! Выздоравливай, Кис!

* * *

Ну вот, приехали. Когда это он успел? — ревниво пробурчал про себя Кис. Он почувствовал себя преданным, как будто у них был сговор состоять в профсоюзе холостяков всю жизнь, а вот теперь Реми решил из профсоюза выйти.

Резвый какой, однако! Не успел приехать в Москву — и нате вам, девушка у него уже! Кис в Москве живет, и временем располагает, и русским языком — а вот поди ж ты, никаких девушек у него нет! Впрочем, это он просто так, ворчит по-стариковски. Реми еще совсем молодой. Надоели ему женщины? В тридцать один год такие слова звучат, скорее, как шутка… Куда же он от них денется! То ли дело Кис — ему сорок три, и его намерения уже можно принимать всерьез.

А что касается «несколько странной истории» — так с женщинами всегда странные истории приключаются, ничего удивительного, брюзжал Кис, закапываясь в холодное одеяло. Но только вряд ли его можно считать специалистом в области женской психологии, тут у него имеются сомнения, что он может оказаться хоть чем-то полезен Реми…

Кажется, где-то посреди этой мысли Кис и уснул.

* * *

Весь следующий день Реми пребывал в полном разладе с самим собой. Он пропустил мимо ушей почти все доклады, он рассеянно и невпопад отвечал на приветствия новых и старых знакомых по симпозиуму. Он думал о Ксюше, он заново и заново прогонял в голове ее рассказ. Во всей этой истории было явно что-то не то… Он просто нутром чувствовал какую-то… фальшь, что ли? Нет, нет, в Ксюше фальши не было! Напротив, в этой девушке было столько искренности, столько тепла, которое, казалось, щедро струилось от нее, столько открытости миру, готовности этот мир (включая Реми!) понять, принять, любить, что он не мог ей не верить…

Вечером они снова ужинали вместе, и в ресторане он вел себя непринужденно, болтал и острил вовсю — может, даже чрезмерно: прятал беспокойство.

Кажется, удачно: Ксюша беззаботно смеялась его шуткам — может, даже чрезмерно… Слишком беззаботно для человека, совершившего всего лишь два дня назад убийство! Тем более что труп сбежал… Даже бывалому детективу не по себе от догадок.

Он смотрел в эти чудные, карие, глубокие глаза, словно пытаясь найти ответ на свой вопрос. Но в глазах ответа не было, в глазах искрилась радость, смех, удовольствие — он ей нравился, ей было хорошо с ним, и она непринужденно смеялась его шуткам, и верхняя, немного вздернутая губа обнажала ровные веселые зубки. Его мучило ощущение обмана — но она была так по-детски открыта, простодушна! Невозможно было ей не верить! И в то же время во всей этой истории были какие-то мелочи, которые его настораживали, которые ему шептали: тут что-то не то!

Где же было запрятано «что-то не то»? — ломал голову Реми. А оно было! Оно дразнило, оно подкрадывалось, оно накатывало некстати посреди очередной смешной фразы, и Реми делал усилия, чтобы не выдать своих сомнений.

И в то же время — оно интриговало. Оно обостряло ощущения. Более того, оно обольщало. И Реми чувствовал, что теряет голову.

После ресторана, прощаясь у подъезда, он уже грел ее холодные пальцы в своих руках, он дышал на них и целовал розовые нежные подушечки, прижимая их к своему лицу; он добрался до застывших, робких губ, он нырнул в умопомрачительно-воздушную, прохладную волну волос и шептал, шептал, шептал — что они встретятся завтра, и послезавтра, и послепослезавтра, и вообще он поменяет билеты и задержится в Москве…

А потом что? — думал он. — Разве это спасет?

Реми обхватил ее за плечи.

— А потом я пришлю тебе приглашение на Рождество… В Париже очень красиво на Рождество… Приедешь?

Она кивнула, и ее волосы нахлынули на него вслед за руками, потянувшимися к его шее.

* * *

С проспекта Вернадского, куда он проводил Ксюшу, Реми направил свои стопы — вернее, колеса такси — на Смоленку, к большому старинному желтому дому, где в просторной трехкомнатной квартире обитал Кис.

Реми начал с порога: познакомился вчера с девушкой, имя какое чудное, только послушай — Ксью-ю-уша, но такая странная история приключилась, хотел бы услышать мнение друга…

— Спросил бы хоть для приличия, как я себя чувствую! — буркнул Кис.

— Я и так вижу — плохо.

— Мне почему-то всегда казалось, что французы — народ деликатный.

— Это всего лишь один из мифов.

— Спасибо, что просветил. Рассказывай свою странную историю. Только, предупреждаю, я вряд ли могу быть советчиком по части женской психологии.

— Во-первых, ты русский. И как русскому человеку тебе легче понять…

— Ты мне напоминаешь одну мою знакомую, — бесцеремонно перебил Кис, — она вечно приходит ко мне и спрашивает совета: скажи мне, Леша, как мужчина… А что я могу сказать как мужчина? Мужчины все разные! Одному надо сразу дать, чтобы его зацепить, а другого надо поводить за яйца (Кис вставил французское слово, которому его научил Реми: слово звучало как родное — «куй») как следует, потомить, чтобы дело выгорело…

— Ты — русский, — упрямо повторил Реми, не улыбнувшись шутке, — и ты знаешь то, чего не знаю я. И во-вторых, ты детектив.

— Ты, кажется, тоже?

— Ты русский детектив!

— Ладно — сдался Кис, — чего торговаться, хрен с тобой, валяй.

* * *

Реми рассказывал, тщательно припоминая детали. Алексей не перебивал, только один раз спросил, не хочет ли Реми водки. Реми не хотел.

— Подобная история сама по себе у меня никаких сомнений не вызывает: убила, защищаясь, — итожил он. — Она могла приключиться где угодно, в любой стране. Но что-то в ней меня напрягает, что-то в ней звенит…

— В истории или в девушке?

— Не знаю, — признался Реми.

— Девушка фальшивит?

— Нет, в том-то и дело, что нет. Она очень естественна, непосредственна, ей хочется верить… И верится. Но не веришь глазам своим. От нее веет нетронутой чистотой, добротой, наивностью… Что часто встречается — ты согласен со мной? — у милых, но недалеких людей. Но она при этом умна! Слышал бы ты, сколько тонкости в суждениях, какая глубина!.. Может, это у вас в России существуют такие редкие экземпляры? Кто вас, русских, знает, у вас все как-то по-другому происходит. Во Франции о русских ходят легенды, все разные и все преувеличенные… Что бы ты подумал на моем месте?

— Я такие вещи, мой друг Реми, не думаю, а чувствую. И поскольку я почувствовать за тебя не могу, то не знаю, что тебе и сказать. Наивные девушки и у нас перевелись, особенно за последние годы…

— И в то же время она как-то странно равнодушна к совершенному ею убийству. Человек, убивающий впервые в жизни, обычно подавлен… А уж тем более такой юный и неопытный, как она… Что-то тут не вяжется! Может, она сумасшедшая? Душевнобольная? Не ведает, что творит?.. Нет, нет, не похоже.

— Ну, давай попробуем мозгами раскинуть. Так что насчет водки?

— Уговорил, снимем стресс. Только мне с тоником.

— Добро с тобой только переводить, с французом. В прошлый раз ведь чистую пил?

— Поэтому сегодня и прошу с тоником…

Кис убрал кипу газет и журналов со стола, аккуратно сложил какие-то вырезки в папочку, пристроил все это на широком подоконнике, ворча, что этим хозяйством обычно Ванька занимается, а вот, подлец, уже вторую неделю как пропадает; смахнул со стола обрезки бумаги и поставил стопку для себя и стакан для Реми. Принес с кухни запотевшую бутылку водки из морозильника, пузатую пластиковую бутыль тоника, в двух тарелках устроил закуску вперемешку — горсть чипсов соседствовала с соленым огурцом, нарезанным на толстые кружки, сыр притулился возле копченой колбасы, — и, жестом пригласив Реми к столу, Кис заговорил:

— Значит, как я понимаю, основной вопрос в том, врет девушка или не врет, правильно?

— А второй — если не врет, то тогда во что мы с ней влипли.

— Погоди, до второго вопроса еще дойти надо… Значит, врет или не врет. Ты, с одной стороны, ей веришь, но что-то тебя смущает?

— Да в том-то и дело, что верю… Да и зачем ей было меня обманывать? Никакого смысла! У нее действительно беда, она убила — или считает, что убила, — какого-то мужика и просит помочь замести следы. Зачем меня водить за нос?

— Может, она просто мифоманка? У мифоманок часто бывает повышенно-честное выражение лица…

— У нее не повышенно-честное! У нее доверчивое, открытое, искреннее!

— Ты часом не влюбился? — осведомился Кис.

Реми промолчал.

— Ну-ну. Как я понимаю, сомнения у тебя по поводу доверчивой и искренней начались именно в квартире? Сбежавший труп, мытые чашки, чистая ваза, нетронутый кружочек в пыли — да? В показаниях не уверена, куда упал да как упал, где чего стояло — так? Значит, тогда сформулируем вопрос таким образом: могла ли она привести тебя не в ту квартиру? И если да, то зачем?

— Не имею представления…

— Допустим, испугалась, что ты слишком сильно впутываешься в это дело, слишком конкретно… Это в ее планы не входило. Она тебя не знает, не доверяет до конца. И с ходу ведет тебя не туда, где совершилось убийство. Как тебе такой расклад?

— Туго. Я предложил ей конкретную помощь: ладно, отпечатки — могла бы и сама справиться, но я предложил ей вынести труп! Если она пришла ко мне — значит, больше не к кому было. И если она уклонилась от моей помощи — то как же она будет выкручиваться? Я ведь ей объяснил: тело не поднять в одиночку, тем более мертвое. Она должна была воспользоваться такой возможностью! Поверь мне, она умирала от страха в этой квартире! Нет, квартира та.

— Примем за рабочую версию. Значит, квартира — та, но трупа нет. И следов нет. Кто-то пришел после нее? Вынес труп, замел следы? Или труп — не труп, а прочухался и куда-то смылся? Может, в больницу потопал? Или «Скорую» вызвал?

— Она пульс пощупала, сердце послушала, даже веко подняла! Говорит — был мертв.

— Что она в этом понимает? Нагляделась, как это в кино делают! Она же не медик! Тоже мне, пульс пощупала! Надо уметь прослушивать пульс!

— Ты считаешь?.. Почему бы и нет… Она могла ошибиться! А мужик был просто без сознания!

— В таком случае вы сильно рискнули, пойдя в эту квартиру. Хозяин скорее всего уже на ногах: посудку прибрал… На вазе, говоришь, следов нет?

— Ни крови, ни вмятины.

— Слушай, друг мой Реми, не могла она насмерть угробить мужика, не помяв бок у вазы! Я знаю эти китайские вазы с медной проволочкой в керамике — они не бьются, а продавливаются! Не могла она не помять бок! Она тебе как сказала, крови было много?

— Нет, мало. Но она, кажется, ничего толком не помнит с перепугу. Кстати, я выковырял грязь из паркетных щелей в том месте, где он, по ее словам, упал. Можешь сделать анализ на кровь?

— Давай.

Реми протянул приятелю целлофановый пакетик, и Кис исчез в своем «офисе» на несколько минут.

— Ничего, — вернулся он. — Нет крови.

— Ну да, если было немного, запеклась в волосах…

— Короче, — заключил Кис, — не ломай себе голову. К счастью, эта твоя Ксюша никого не убила… Этот козел вонючий очухался. Девчонку насиловать, сволота! Они тут у нас совсем… — Кис поискал адекватное матерное ругательство на английском, успешно нашел и продолжил:

— Им дензнаки карман жгут, чувствуют себя хозяевами всего и всех! В общем, так: если у нее возникнут неприятности с этим гадом, то скажи ей, чтобы обращалась ко мне.

— Кис, я как раз собирался тебя об этом попросить!

— Считай, что попросил.

— Ты классный парень. Я еще прихватил еженедельник хозяина квартиры… Ксюша сказала мне, что там нет пометки о встрече с ней. Мне это показалось странным: обычно люди либо ведут еженедельник, либо нет. Но если ведут, то записывают в него все, не так ли?

Кис занялся изучением толстого, в черном кожаном переплете еженедельника. Минут пять спустя он оторвал свой взгляд от довольно плотно исписанных страниц и хмыкнул.

— Пометки о встрече с Ксюшей там действительно нет…. Зато есть много чего другого, весьма любопытного. Ну и фрукт этот мужик, скажу я тебе! Пожалуй, с таким действительно опасно иметь дело!

Реми забеспокоился: что там написано?

— Ох, там много чего написано. Денежные суммы, причем крупные и в долларах, какие-то шифры, какие-то фамилии, большей частью закодированные, какие-то расчеты и подсчеты… Если эти суммы проходили через руки этого хмыря, то лучше бы ей с ним дела не иметь…

— Он действительно из мафии? — с почти детским ужасом спросил Реми.

— Ты так говоришь, будто у нас тут такая мафия, вроде итальянской — с крестным отцом, с круговой порукой… У нас, друг мой Реми, тут мафии! Вот так, во множественном числе: ма-фи-и. Это структуры, которые распространяются не горизонтально, семьями, как все остальные мафии мира, а вертикально — от уличных воришек до крупных политиков… Так что кто у нас не из мафии — тех легче сосчитать.

— Алексей… Знаешь что? Вызови мне, пожалуйста, такси, подъеду-ка я сейчас к тому дому…

— Что ты хочешь там увидеть?

— Горят ли окна.

— Второй час ночи, Реми. Человек может спать.

— В Москве многие ложатся поздно, я заметил. Столько окон горят за полночь — в Париже такого не увидишь… Понимаешь, если окна не горят — я ничего не узнаю. Но если вдруг свет есть — то я буду знать точно, что он жив.

— А дом найдешь?

— Бережковская набережная. Найду.

— Ладно, поехали. Не нужно такси, сейчас я свою тачку заведу. Здесь рядом.

* * *

Они ехали медленно, и Реми внимательно всматривался в темные громады зданий. Действительно, горело не так уж мало окон. Но окна, на которые наконец указал Реми, были темны.

«Нива» Киса остановилась напротив дома, на обочине тротуара, пролегавшего вдоль парапета набережной.

— Знал бы наверняка, что хозяина нет, — залез бы в квартиру, — задумчиво проговорил Кис. — Уж больно заинтриговал меня этот еженедельник… Но рискованно, вдруг он спит? Там какая система на подъезде?

— Домофон, — ответил Реми. — Или ключ.

— Эти замки обычно ерундовые, раз плюнуть открыть. Погоди, я сейчас.

Он выбрался из машины и, запахивая поплотнее полы куртки, пошел к дверям подъезда. Наклонился к замку, посветил крошечным фонариком, висевшим на связке ключей, и поковылял обратно.

— Да, открывается элементарно… Надо будет подумать над этим делом, — сказал он, заводя машину. — Хотелось бы мне в этой хате покопаться…

— А мне хотелось бы узнать, жив мужик или нет.

— Впрочем, — развивал Кис свою мысль, — лучше не ввязываться. Темные там делишки… Это так, профессиональное любопытство разыгралось.

— Завтра я сюда приду, — сообщил Реми. — Погляжу на обстановку.

— Что ты тут углядишь? — возразил Кис, делая разворот.

— Видно будет, — упрямился Реми. — Вдруг в окнах мелькнет кто-нибудь…

— Знаешь что? Я попробую по своим каналам навести справки об этом типе… Ксюша тебе не сказала, как его зовут?

— Я не спрашивал. Мне вроде бы незачем было.

— А ты с ней когда увидишься? Ты ведь собираешься с ней еще встретиться, не так ли? — усмехнулся Кис.

— Завтра вечером. А на еженедельнике нет его фамилии?

— В том-то и дело, что нет… Ладно, найду сам… Адрес есть, дело нетрудное. Попробую пронюхать, что это за фрукт такой. Я тебя в гостиницу везу? Или, хочешь, оставайся у меня ночевать, у меня есть свободная койка!

Реми, не желая обременять больного друга лишними хлопотами по извозу, согласился ночевать. Машина, едва не чиркнув боком по кустам, поехала в обратном направлении.

И никто из сидящих в машине не заметил, как стоящий в черноте кустов человек царапал вслепую на бумаге номер Кисовой машины.

Глава 3

Ксюше не спалось. Сердце билось. Ксюша вспоминала прощание у подъезда. Ксюша купалась в розовых мечтах. Ксюша ликовала.

Невероятно, но факт: Сашкин план удался! А ведь казалось бы — Сашка придумала полный бред, и Ксюша до последней минуты не верила в успех ее сумасшедшего замысла… Нет, не зря она доверилась Александре — сестра, как всегда, оказалась опытным и тонким психологом!

… На международный симпозиум частных детективов Ксюша, уже давно перестав сопротивляться, привычно потащилась за старшей сестрой-журналисткой. В день открытия симпозиума Сашка, разумеется, помчалась брать интервью, строчить в блокноте, руководить фотографом, очаровывать, ловить на себе восхищенные взгляды, отвечать язвительными шуточками на комплименты, тихо пихать Ксюшу в бок, чтобы не забывала улыбаться, и смотреть таинственным взглядом в глаза представителей мужественной профессии, пить на банкете шампанское и следить, чтобы Ксюша невзначай не выпила много. Впрочем, для Ксюши «много» было все, что превосходило три глотка алкоголя…

Реми Ксюша заметила сразу — голубые глаза на загорелом лице, умное и слегка насмешливое выражение которого ей понравилось. Понравилось отстраненно, вовсе без всякой задней мысли, не для себя, а вообще — просто такая отметка: понравилось. Ну, пусть даже очень понравилось… и что с того? Когда он заговорил с ней, она почувствовала только знакомое желание сбежать поскорее. И так бы из этого «понравилось» ничего не получилось, если бы не Александра. Если бы она в тот же день вечером не заявилась домой…

* * *

…В замке повернулся ключ, дверь распахнулась. «Э-эй! Я надеюсь, кто-нибудь есть дома?» — раздался ласково-требовательный голос.

Разумеется, Александра считает, что, если она уж в кои веки заехала навестить семью, пусть и без предварительного звонка, семья обязана непременно быть на месте, мысленно прокомментировала Ксюша и двинулась в прихожую навстречу старшей сестре.

Дверь шумно закрылась, звякнув валдайским колокольчиком. Простучали каблучки, хлопнул, закрываясь, зонт. Ксюша появилась на пороге прихожей и, обнимая мокрую от дождя сестру, подумала в очередной раз, что Сашка ухитряется свое появление — не только дома, а в любом месте — превратить в праздник и событие. Вот уже мама спешит с кухни, вытирая руки о передник. Мама у них маленькая, плотненькая, у нее розовые щеки и очки на маленьком носу, и ее уже поседевшие волосы вьются, как и во времена Ксюшиного далекого детства, шестимесячной завивкой. Она уже стряхивает мокрую Сашкину куртку из тончайшей темно-коричневой лайки, которую та царственно скинула с плеч, а в это время степенно появляется папа, тоже в очках, тоже седой, еще более седой, чем мама. Он невысок, худощав, на нем спортивные штаны и старый свитер, в руках газета, которую он читал в момент прихода Сашки. Папа с мамой чем-то неуловимо похожи — видимо, сказывается количество вместе прожитых лет, да и общность профессий: они оба преподаватели физики, только мама в школе, а папа в институте — студенческая любовь, вынесенная с физфака МГУ в далекие и жизнерадостные шестидесятые годы. С физфака была вынесена также Сашка, в самом прямом смысле, в мамином животе, с празднования диплома в роддом — молодые супруги немножко просчитались со сроками родов.

После появления на свет Александры программа деторождения в дружной семье физиков-лириков была приостановлена. Папа защищал диссертацию, сначала кандидатскую, потом докторскую, писал научные работы и статьи, повышался по службе, и только спустя десять лет он счел свою карьеру состоявшейся, достигнув положения замзавкафедрой. Потому что дальше он просто уже продвинуться не мог. Ему были не по зубам иные методы продвижения по службе, кроме знаний и компетентности. А этого, увы, и в те, и во все времена мало, чтобы занимать посты. Нужно еще многое другое, нужна особая покладистость, дипломатичность, умение себя выгодно представить…

Впрочем, на эту тему лучше поговорить с Сашкой: во всей семье она единственный человек, который знает, что и как нужно. И не только это знает, но и умеет. А Ксюша — в родителей. Она ребенок поздний и балованный, тепличный. Только посмотреть в ее круглые карие глаза, как становится сразу ясно: наивняк. Даже ей самой ясно. И имя у нее подходящее: сю-сю, Ксю-ю-ю-ша. То ли дело Александра: звучит гордо, благородно. Впрочем, она тоже не просто так, она на самом деле — Ксения. Но ее никто так не называет. Называют — Ксю-ю-ша…

Учится Ксюша, как и Сашка когда-то, на журфаке. Только Сашка сделала блистательную карьеру в годы перестройки, она теперь одна из ведущих журналистов, по которым другие определяют моду, политический климат и интеллектуальную погоду. А Ксюше, говорит ее старшая сестрица, с такой наивностью нечего делать в журналистике, разве что вести раздел «Рукоделие» в каком-нибудь дамском журнале…

Пока Ксюша обо всем этом размышляет, созерцая свое семейство, Сашка уже сидит в кресле, болтая ногой, и щебечет, пересыпая свою речь известнейшими именами, которые ей звонили, приглашали, были у нее дома, встречались на выставке, на презентации, на коктейле… Светская жизнь, одним словом, в которой Ксюша частично и вынужденно участвует.

Сашка красивая. Так, строго говоря, может, и не очень, но зато очень эффектная. Она высокая и тонкая, у нее короткая стрижка, темные, как у всех в семье, глаза, только если в Ксюшиных круглых читается сразу же наив, то в ее миндалевидных — тайна и непроницаемость. У нее довольно большой рот с пухлыми, чуть потрескавшимися на ненастье губами и саркастической складкой возле уголков. От нее пахнет потрясающими духами, на ней неброские и дорогие вещи, на ее крупных и красивых руках нет ни лака, ни особых украшений, если не считать единственного кольца с рубином, который ей подарила бабушка, когда она еще была жива и когда Сашка была выпускницей школы. Обручального кольца нет — Александра замуж выходить не желает. Хотя ей уже 32 года. Правда, ей никогда не дашь больше двадцати пяти… Замуж ее звали, и не раз, и видные люди звали. А она не идет. Неизвестно почему — Сашка о своей личной жизни ничего не рассказывает в отличие от светской. Наверное, ждет своего «единственного», своего принца. Ишь, принцесса. И ведь дождется! У Александры все всегда получается.

Не то что у Ксюши. Как говорит ее старшая сестра, Ксения — тетеха и неумеха.

* * *

Выждав момент, когда родители занялись приготовлением чая, Александра посмотрела на Ксюшу с видом политического заговорщика:

— Ну, и как тебе?

— Что? — не поняла та.

— Ну, у детективов.

— А!.. Хорошо.

— Что значит — «хорошо»? — возмутилась Сашка. — Там столько отменных мужиков было! Я тебя туда зачем потащила, спрашивается? Неужели ты ни с кем не познакомилась? Ксения, тебе двадцать один год! И у тебя до сих пор нет мужчины! Не станем же мы, право, считать за мужчину то, что у тебя было! Я тебя официально предупреждаю, Ксения, — ты помрешь старой девой, если будешь себя так вести!

— Ты это уже говорила раз сто…

— И говорю в сто первый! Я тебя вывожу в люди, чтобы ты знакомилась! А ты — дикарка, которая умирает от страха при виде каждой брючной пары…

— Ну почему, я познакомилась… — слабо попыталась защититься Ксюша.

Александра немедленно заинтересовалась:

— И с кем?

— С одним французом…

— С каким? Их там четверо было!

— С… Такой шатен… Голубоглазый… Лет под тридцать…

— Как зовут?

Ксения смешалась. Александра, пытливо глянув в лицо сестре, расхохоталась:

— И это ты называешь «познакомиться»? Ты даже не знаешь, как его зовут!

— Знаю! Его зовут Реми!

— Представился? — живо заинтересовалась сестрица.

— Нет, я слышала…

— Ха! Ха! Ха! О чем же ты с ним говорила, несчастная?

— Он спросил, не знаю ли я, кто здесь отвечает за организацию. А я ему сказала, что не знаю…

— И все?!

— Ну, еще он мне пояснил, что хотел бы узнать, почему он не встретил на этой конференции одного своего русского знакомого…

— И это все?!!

Ксюша пожала плечами. В конце концов, что она должна была делать? Кидаться на шею этому парню и кричать, что он душка и ей нравится?

Александра горестно качала головой минут пять. После чего, вздохнув, спросила:

— Ну и как, он тебе понравился?

Ксюша кивнула.

— А еще кто-нибудь понравился?

— Не знаю. Не разглядела.

— Ну ты даешь! — фыркнула Саша. — Полторы сотни мужиков, и она сумела разглядеть за несколько часов только одного из них! Куда же ты смотрела, моя милая?

— На француза, — смутилась Ксюша. — У него такая морда приятная… Умная. Но знаешь, без пижонства, без такой скучающей маски, как у наших интеллектуалов, типа: «я умный, а вы дураки»… Ты понимаешь, о чем я?

— Красивый?

— Вполне..

— На мужика похож?

Ксюша закатила глаза — так похож!

— Тогда будем брать француза.

* * *

Ох, в этом вся Сашка! «Брать» — видели вы такое? Вот только как это она собирается «брать» незнакомого мужчину? Сашка болтала ногой, и на лице у нее отражалась работа мысли.

Наболтавшись ногой вдоволь, она ушла болтать к телефону. Вернулась минут через десять и сообщила:

— Его зовут Реми Деллье. Он пробудет в Москве до субботы, сегодня у нас понедельник… У тебя есть четыре дня, поняла, Ксения? И за эти четыре дня ты должна с ним познакомиться и прочно заинтересовать его собой!

— Отличный план. Ну просто без изъяна! И времени навалом. Ты только забыла сказать, как я это должна сделать! «Здравствуйте, господин француз, я вас не знаю и вообще ничего о вас не знаю, но вы мне очень понравились, и поэтому давайте скорее знакомиться и начинать роман, а то у нас всего четыре дня, и Сашка рассердится, если я не успею», — так, что ли?

— Ох, Ксения, до чего же ты глупа! Ну кому нужны твои излияния? Зачем ему знать, что он тебе нравится? Это бесперспективный ход! Мужчина должен сам неожиданно почувствовать, что ты ему нравишься, что ты его привлекаешь, притягиваешь…

— Да как же он может почувствовать, если у меня нет даже никакой возможности с ним встретиться?

— Ну, это-то дело нехитрое, я узнала расписание их мероприятий, и твоего француза можно легко разыскать… Вот, смотри, — Сашка углубилась в чтение листочка, записанного под диктовку по телефону, — завтра у них конференция кончается в четыре…

— И что? Ну, разыскала, положим. А дальше? Что я ему, по-твоему, должна сказать?

Сашка молчала, скептически разглядывая младшую сестру.

— Да… — промолвила она наконец. — С такой внешностью…

Ксюша расстроилась. Ну вот, опять! Сашка вечно критикует ее! То она старомодная, то она провинциальная…

— Может, мне сделать стрижку, как у тебя?

Саша обошла Ксюшу.

— Нет, — заключила она. — Косы — это в наше время очень оригинально. И потом, не забывай, мужчины любят длинные волосы. Раз уж отрастила такие волосищи — нет смысла их отрезать, мучайся дальше мыть-чесать…

— Тогда что тебя не устраивает?

— Вид твой наивный. В тебе загадки нет, ты вся как на ладони, слишком простодушна. И стервозности не хватает. Мужчины любят стерв, запомни это! Ты думаешь, отчего это секс-символ нашего времени — Шарон Стоун? Не так уж она и хороша, ничего особенного, подумаешь, вполне рядовая физиономия, стандарт! А все дело в том, что она сыграла в «Основном инстинкте»! Она в моде, потому что она убийца! Хорошие, добрые девочки вроде тебя — скучны до отвращения. «Но нынче все умы в тумане, мораль на нас наводит сон, порок любезен, и в романе — и там уж торжествует он»! Скоро уже два века будет, как народу «порок любезен»! А ты все никак не просечешь.

— Ну не могу же я, Саша, в самом деле, сделаться убийцей, чтобы заинтересовывать собой мужчин!

— В самом деле — не можешь… А вот прикинуться…

И она снова задумалась.

— Чай готов, девочки! Идите сюда! — донеслось с кухни.

— Сейчас! — откликнулась Ксюша.

— Ты пойми, — снова заговорила Александра, — быть хорошей девочкой — этого мало, чтобы привлекать к себе внимание. И даже быть хорошенькой — мало. На рынке выигрывает не тот товар, который лучше, — на рынке выигрывает тот товар, у которого реклама лучше! Реклама, подача, презентация! Такая, которая точнее схватывает психологические особенности покупателя на данный момент общественного развития… Ты следишь за моей мыслью?

— Товар — это я, покупатель — это мужчина, а реклама — это… Что? Быть стервой? Именно это соответствует «психологическим особенностям покупателя»?

Сашка не ответила, глядя на Ксюшу исподлобья, задумавшись. За ней водился такой взгляд: опустив голову, она поднимала сосредоточенный взгляд, фиксирующий некий предмет. И если этот предмет оказывался ее собеседником, то предмет начинал ерзать и чувствовать себя не в своей тарелке. Но Ксюша привыкла к причудам сестры и только поинтересовалась:

— Эй! Кто-нибудь есть дома?

С кухни снова долетело: «Девочки, где вы? Чай стынет!»

— Даже хорошо, в конечном итоге, — прорезалась Сашка. — Даже еще лучше! Твоя коса, твои наивные глаза создадут контраст. А чем сильнее контраст, тем больше он вызывает интереса, интригует… Да, именно!

— А с чем будут контрастировать мои глаза и коса? — поинтересовалась Ксюша.

— С душой убийцы.

Ксюша покрутила пальцем у виска и отправилась на кухню пить чай. Александра не замедлила появиться следом. Молча прихлебывая горячий чай, она не принимала участия в общем разговоре и сидела с отсутствующим выражением.

— Что ты, Сашенька? — участливо спросила мама. — У тебя все ли в порядке?

— У меня, мамочка, не только все в порядке, у меня все потрясающе отлично! — отозвалась Сашка. — Просто я статью сочиняю.

Что верно, то верно — у Сашки всегда такой вид, когда в ее уме разворачивается план и складываются фразы. Но сейчас — Ксюша была уверена — у Сашки в голове складывался другой план: план захвата француза, в котором Ксюше отведена роль Шарон Стоун.

И она не ошиблась. Потому что, едва закончив пить чай, Александра звонко опустила чашку на блюдце и потянула Ксению за рукав.

— Пойдем, пойдем. Мне надо тебе кое-что сказать.

Едва они очутились в комнате одни, Саша заговорила, понизив голос:

— Ты придешь к нему просить помощи! Ты скажешь, что убила человека и просишь его помочь тебе замести следы! Потому что — объяснишь ты, — ты не можешь обратиться с такой просьбой к русскому детективу: они все обязаны сообщать о преступлениях в милицию. А он — француз! И он — не обязан!

Ксюша помотала головой. Нет, Сашка просто сошла с ума! Надо же такое придумать!

— Ничего не получится, Саша. Я не смогу это сделать. Я на это не способна. Ни на убийство, ни на такой спектакль!

— Получится, еще как получится! Я же не прошу тебя убивать кого-нибудь, а спектакль — ты сыграешь, вот увидишь! В конце концов, тебе не приходило в голову, что умение играть — это часть твоей будущей профессии? Какой из тебя журналист, если ты не можешь подобрать ключ к собеседнику? А собеседники у тебя будут разные, и ключи придется подбирать разные — и потому актерский талант совершенно необходим журналисту…

Что и говорить, когда Сашка рассуждала о профессии, ей можно было верить на все сто — она своей личной журналистской карьерой доказала это. Ксюше сразу стало стыдно за свой непрофессионализм.

— Ну, и как ты себе это представляешь? — неохотно сдавала она позиции.

— Значит, так: приходишь, глаза огромные, серьезные и загадочные. Коса… Нет, лучше распусти! Так женственней, сексуальней, мужики сходят с ума от длинных волос! Объясняешь: я к вам пришла… чего же боле… что я могу еще сказать… В общем, письмо Татьяны к Онегину помнишь? Примерно в таком духе. Мне нужен совет… Я попала в такую ситуацию… Мне не к кому больше обратиться… «Теперь, я знаю, в вашей воле меня презреньем наказать»… — Александра плавно водила по воздуху кистью своей красивой руки, будто дирижер в такт будущим Ксюшиным словам, которые она произносила с драматическим завыванием. — Вы здесь чужой, вы никакими обязательствами не связаны, вы можете мне помочь… Потому что только к вам я могу… только вам я могу рассказать… «А вы, к моей несчастной доле хоть каплю жалости храня, — вы не оставите меня…»

И здесь ты р-раз — и замолчала! Молчишь, молчишь, молчишь и смотришь на него. Он тоже молчит. Ждет продолжения. Но ты настойчиво молчишь, и глаза твои — желательно — наполняются слезами. Тут он не выдерживает. Он спрашивает: так что у вас стряслось? Тогда ты вдруг выкрикиваешь: ничего! Ничего я вам не скажу! И убегаешь. Он тебя догоняет и…

Не выдержала пока что Ксюша. Ксюша ее перебила:

— Как это у тебя все получается здорово! Только с чего ты взяла, что именно так и будет? Почему это он меня спросит, что со мной, и почему он должен броситься за мной вдогонку?

— Объясняю, — сказала Саша с жалостью. — Для умственно отсталых специальный выпуск. Значит, так: он тебя непременно спросит, потому что в затянувшейся паузе всегда кто-то нарушает молчание первым… и если это не ты, то это — методом исключения — он. Понятно?

— Понятно…

— Далее, он побежит за тобой, потому что ты будешь убегать. Ты убегаешь — мужчина догоняет, понятно?

— Нет.

— Мужчина всегда догоняет убегающего, у него такой инстинкт. Охотника.

— А вдруг у него нет такого инстинкта?

— Тогда он не мужчина.

— А что мне тогда делать?

— Тогда он тебе не нужен.

— А-а… А может, лучше ему все сразу объяснить? Может, не надо убегать и ждать, что он за мной побежит?

— Надо! Так ты интересней. Слушай внимательно и по возможности запоминай на будущее. Пункт первый: когда ты что-то недоговариваешь, то возникает загадка, интригующая тайна. А тайну всегда хочется раскрыть . Пункт второй: ты в нем уже вызвала какую-то жалость, сочувствие, желание помочь и…

— Почему?

— Что? — опешила Сашка.

Ксюша почувствовала себя действительно идиоткой, поскольку старшая сестра даже не поняла ее вопроса.

— Почему я уже вызвала желание помочь? — пояснила она.

Саша потерла губу об губу, будто помаду растирала. Посмотрела на Ксюшу внимательно.

— Ты прикидываешься? — поинтересовалась она.

— Нет. Хочу быть уверенной, что я все правильно понимаю, — выкрутилась младшая сестра с достоинством.

— А-а-а… Ладно, значит: хорошенькая девушка с круглыми наивными глазами приходит и лепечет, что только он может помочь… И слезы на глазах… Какой мужчина может устоять?

— Ясно. Значит, я уже вызвала желание помочь, а тут еще и интригующая тайна. Да?

— Да. Далее, когда ты якобы решила ничего не говорить и стала убегать, в этой композиции из эмоций возникает еще один компонент…

— Инстинкт охотника…

— Верно, но не только. В этом жесте есть еще и твое отчаяние, которое его пугает! Он уже боится за тебя, потому что уже немножко почувствовал свою ответственность за тебя, за что-то, что может с тобой случиться: ведь ты пришла — к нему! Ты явно сделала какую-то глупость и, похоже, собираешься сделать другую, еще большую. Надо тебя спасать! Женская глупость — это ядерное оружие. Против него не устоит ни один мужик. Это фон, на котором он полноценно реализуется как мужчина, и в эту ловушку попадает любой представитель сильного пола. Тут он умный, сильный, защитник и спаситель. Как же ему за тобой не побежать?

— С тобой все становится так ясно, как в математике. Я думала, что человеческие отношения непредсказуемы.

— Ну, отчасти непредсказуемы…

— Утешила. А то было бы очень скучно.

— Романтичная ты моя! А не уметь ни с кем выстроить отношения — весело?

Уела. Прямо в больное место, зараза.

— Ладно, давай дальше «выстраивать», — смирилась Ксюша. — Значит, он за мной побежит. И меня вернет. И скажет: расскажите мне, что там у вас случилось. Так?

— Примерно, — одобрила Александра.

— И что же я буду ему рассказывать?

— Скажешь, что сама не понимаешь, как это произошло, но только ты убила… мм-м…

— Своего любовника?

— Нет, это перебор. Ты же не Шарон Стоун, в конце концов!

— Спасибо за комплимент. Тогда просто ухажера?

— Да! Он был слишком навязчив, он тебе не нравился, он полез к тебе… и тут на тебя что-то нашло необъяснимое, ты схватила нож и… Или лучше что-нибудь тяжелое — и…

— Саш, а такое вообще бывает? По-моему, такие персонажи водятся только в кино. Или в психушке. Он мне не поверит!

— Слыхала: «чужая душа — потемки»? Вот, не забывай: люди и себя-то не знают толком, а уж на что способен другой — никто и представить не может! Потому допускает, что другой способен — на все! К тому же твои глаза вызывают доверие. Только глянешь, сразу понимаешь: эта — не соврет.

— Даже когда я вру?

— А ты что, врешь когда-нибудь? — снисходительно поинтересовалась Сашка.

Ксюша обиженно пожала плечами: вот, дожили, теперь и правдивость — недостаток!

— Короче, — продолжала Александра, — ты ему все это расскажешь и попросишь совета: как, мол, скрыть следы преступления? Он начнет тебе объяснять про отпечатки, про следы крови, то стереть, се отмыть… Ну а дальше все само образуется. Будь я не я, если он тобой не заинтересуется! В тот же день свидание назначит!

— А вдруг я у него не вызову сочувствия? Вдруг он мне скажет, что не хочет иметь дела с преступницей и убийцей?

— Ксюша! Ты меня приводишь в отчаяние! Ну, если бы ты была похожа на крокодила — тогда сказал бы! Но у тебя же глаза как блюдца, но у тебя же волосы до попы! Ты молодая, стройная, хорошенькая девушка! Как же он может такое сказать?

— Значит, он мне посочувствует только потому, что я хорошенькая?

— А что ты хочешь, Ксения? Мир устроен до удивления несправедливо. Ты тоже не на инвалидов засматриваешься, верно? То-то и оно… Главное, напирай на то, что ты сама не понимаешь, как ты могла это сделать. Что на тебя нашло. И что ты очень переживаешь из-за этого! Именно такая версия великолепно соответствует твоей внешности. Он поверит! И увидишь — посочувствует! Скажешь, что вся жизнь твоя рухнет теперь, если кто-нибудь узнает, что это ты его убила. Тогда суд и тюрьма, а русская тюрьма — это, если вам приходилось слышать в вашей Франции, хуже смертной казни…

— Знаешь, лучше я скажу, что мужик этот пытался меня изнасиловать. А то я что-то никак не могу представить, как это я убиваю человека из-за того, что он мне не понравился! Да Реми мне и не поверит.

— Слушай, в «Основном инстинкте» Шарон Стоун вообще убивает тех, кто ей нравится! И все ей верят!

— Как ты тонко заметила, я не Стоун и не ее персонаж из кино, — твердо сказала Ксюша. — Я скажу, что меня пытались изнасиловать. И я убила человека, защищаясь.

— Ага, а чего ж ты тогда в милицию не обратилась? Правомерная защита! Зачем тебе скрывать подобное преступление и просить помощи у частного детектива в уничтожении следов?

Александра скептически подняла брови, всем своим видом давая понять, что Ксюше лучше было бы не возникать со своими версиями поперек старшей и умной сестры.

Ксюша долго обиженно смотрела на Александру и вдруг воскликнула обрадованно:

— Идея! Я объясню, что этот человек имел большие связи, из мира большого бизнеса, а большой бизнес — это бизнес криминальный, и наша коррумпированная милиция на пару с коррумпированным судом меня не смогут защитить от мести его подельников…

Сашка даже открыла рот — настолько ей понравился сюжетный поворот, предложенный сестренкой.

— Смотри-ка, твоя голова иногда варит кое-что употребимое… И тогда твой француз почувствует себя чуть ли не правозащитником! Это придаст его жесту еще и политический оттенок! Ему почудится, что он чуть ли не вступил в борьбу с русской мафией! Это гениально, Ксюша!

Ксюша была польщена. Оставалось только непонятным, почему это Саша так уверена, как именно почувствует себя Реми. Но спрашивать у сестры бесполезно: Сашка убеждена, что она крутой знаток человеческой психологии.

Что, в общем-то, не так уж далеко от истины.

— Саш, надо придумать, что за человек-то был. Ну, которого я как бы убила… Возраст там, лицо…

— Зачем?

— А вдруг он спросит?

— Какая ему разница? В крайнем случае опиши что-нибудь такое средненькое, без особых примет.

— Саш, а вдруг он начнет спрашивать, какая квартира, да где?

— Господи, да сочини что-нибудь! Однокомнатная в Бибиреве, окно слева, дверь справа — что, квартир никогда не видела?

— А если он захочет ее осмотреть?

— Сразу видно, Ксения, что ты врать не умеешь.

— ?

— Слишком хорошо готовишься. Успокойся, ввязываться в это дело он не станет. На фига ему это — в чужой стране совать свой нос в какие-то приключения? Нет, он просто тебя проинструктирует, тем более что ничего сложного в этом нет: стереть отпечатки и другие следы — это даже я могу тебе рассказать! Не дрейфь, Ксения, так далеко человеческая благотворительность не простирается.

За разговором последовал тщательный подбор костюма — Ксюше перепал Сашкин костюм из тонкой бежевой шерсти, — обсуждение прически, макияжа, поведения, голоса, взгляда… «Брать француза» было решено на следующий же день, по окончании конференции.

Поначалу все пошло как по маслу. Сашкин план не подвел, все случилось в точности так, как она предсказывала. К тому же Ксюша до такой степени нервничала и трусила, что у нее не на шутку прерывалось дыхание и с легкостью появлялись слезы на глазах, и, глядя на нее, любой непосвященный решил бы, что у этой девочки случилось что-то ужасное.

Осечка вышла лишь тогда, когда Реми предложил свою помощь в выносе никогда не существовавшего трупа из никогда не существовавшей квартиры.

Ксюша бросилась звонить Александре. Счастье, что у сестры есть мобильный, иначе бы ее никогда не сыскать в городе!

— Саша, — взмолилась Ксюша, — он хочет ехать на квартиру выносить труп! Умоляю, придумай что-нибудь!

Александра не на шутку растерялась. Перебрала все возможные отговорки, но ни одна из них не убедила Ксюшу: было совершенно ясно, что Реми заподозрит, что его обманывают, и тогда из их с Сашкой затеи ничего не получится… А Ксюше, ободренной успешным началом, очень хотелось, чтобы получилось.

— Саша, — ныла она, — у тебя же есть знакомые, которые сдают квартиры! Ну, подумай, у кого квартира свободна сейчас?

— Не знаю, — бормотала Александра, — понятия не имею.

— Вера сдает! Андрюша сдает! Витек сдает! — настаивала Ксюша. — Может, сейчас там никого нет? Надо же мне Реми куда-то привезти!

— Не знаю, — опять бормотала старшая сестра. — И потом, свободная квартира тебя не спасет: если там никто не живет, если там нет вещей и вообще следов присутствия человека — он тебе ни за что не поверит!

— Что же делать? — в отчаянии прошептала Ксюша. — Что же мне делать?!

Александра молчала, раздумывая.

— Ой, послушай, — вдруг радостно заговорила Ксюша, — все очень просто! Я его куда-нибудь привезу — а войти-то мы не сможем! Ключей же у меня не должно быть, правильно? Так что я перед подъездом спохвачусь и…

— Если он действительно детектив, то он войдет в любую дверь, — мрачно сообщила Александра. — Иначе грош ему цена.

— Ну так помоги же мне! Это, в конце концов, твоя идея! Я же тебе говорила, что нужно запастись квартирой! И это ты меня заверила, что она не понадобится! Вот — понадобилась, я была права! Теперь надо выкручиваться!

— А что тебе это даст? Трупа-то там нет!

— Я сделаю удивленное лицо: труп сбежал! Так даже интересней! Получается настоящий детектив!

Сашка помолчала.

— Эй! — позвала ее Ксюша. — Ты куда делась?

— Думаю. У Веры стоит пустая — сдает слишком дорого, пока никого не нашла. У Вити жильцы есть, но там, кажется, семья с ребенком — он недавно жаловался, что, поганец, обои исписал фломастером…. А у Андрюшки… Был у него кто-то, но не знаю, как там сейчас… Перезвони мне через пять минут.

Ксюша перезвонила. Оказалось, что квартира Андрея сдается одинокому мужчине, но жилец сейчас в отъезде — то, что надо! Так что если уж детектив всепроходной, добавила Александра, то он может попытать счастья и управиться с тремя замками…

Александра дала адрес, описала дом, подъезд, квартиру и, сообщив, что не нравится ей все это, мрачно пожелала сестре успеха.

В чужой квартире Ксюшу охватил такой необъяснимый ужас, как будто она и вправду ожидала увидеть на полу мертвое тело. Никакого трупа, разумеется, там не было — и быть не могло. Зато все остальное оказалось в наличии: и ваза, и чашки, и рюмки — все то, что можно найти в любой квартире.

В какой-то момент Реми, похоже, засомневался — что ж, его можно понять, она бы тоже засомневалась на его месте! Ее везде подстерегала опасность, ей постоянно приходилось придумывать на ходу объяснения. Где стоял ликер? Откуда же ей знать! Выкрутилась: не видела, пили на кухне, а хозяин принес из комнаты. И, к счастью, ликер нашелся! Куда упало тело? Вон туда упало… А Реми ей в ответ про ковер! Срочно менять ситуацию: нет, головой туда… А как это ей удалось дядьку по голове стукнуть? Бог мой, как-как! Ну, примерно так… Он наклонился… А зачем наклонился? И так без конца.

Особенно сильно Ксюша сдрейфила, когда он попросил описать мужчину. Средний, во всех отношениях средний! — наставляла ее Сашка на случай, если детектив спросит. Она так и ответила. Но, кажется, переиграла: в глазах француза было недоверие. Требовалась для разбавки деталь — яркая, запоминающаяся деталь! — и Ксюша судорожно искала в своей памяти что-нибудь подходящее. И вспомнила! В аэропорту, когда они с Александрой улетали в Рим (у сестры была командировка, и она взяла Ксюшу с собой «на мир посмотреть»), выходя из туалета, Ксюша заметила одного типа… Вернее, она не его заметила, а перстень. Он ярко сверкнул в лучах солнца, щедро струившихся через стеклянные стены, и Ксюша аж замерла: никогда не видела таких крупных синих камней, такого блеска, да еще на мужском пальце! Мазнув глазами по загорелому, ухоженному лицу мужчины, который уже стал коситься в ее сторону, она пошла дальше, заметив краем глаза, что тот поднялся после объявления рейса на Лугано. Помнится, Ксюша еще тогда заключила: швейцарец, стало быть… Так он и запомнился ей, по контрасту: невыразительная, ничем не примечательная внешность — и такой запоминающийся перстень! Вот это воспоминание ее и спасло. Ксюша окольцевала тем перстнем свой несуществующий труп.

Кажется, в конечном итоге Реми ей поверил. И вся эта невероятная история со сбежавшим трупом стала ему казаться правдоподобной. Он всерьез озадачился, забеспокоился и в результате заинтересовался Ксюшей даже еще больше! И вот теперь они встречаются! Завтра они поедут гулять на Красную площадь, потом в ресторан, послезавтра Ксюша покажет ему Поклонную гору, потом опять в ресторан, послепослезавтра они снова куда-нибудь поедут и снова будут ужинать вместе… И снова прощаться у ее подъезда… Он будет греть ее руки, он будет ее целовать… осторожно и мягко забирая ее замерзшие губы в свои…

Ксюша жмурилась в темноте от удовольствия. От Реми так хорошо пахнет! Пахнет потрясающим парфюмом и — мужчиной. Тот однокурсник, с которым у нее когда-то был роман, пах какой-то неопределенной свежестью, лишенной половых признаков. А Реми пахнет мужчиной — зрелым, сильным, нежным. Она раньше не знала, как это важно в отношениях между мужчиной и женщиной — запах…

Кажется, она влюблена. Да и как можно не влюбиться в такого — красивого, умного, большого, сильного! А он… Наверное, он тоже… Как он на нее смотрит! Как он ныряет в ее волосы, вдыхает их запах, говорит, что хотел бы там жить!.. Вот как бывает: не знала, не ведала, что встретится с ним. И, честно говоря, если бы не Александра, так ничего и не было бы… Спасибо сестрице!

Хотя неловкость от разыгранной сцены мучила Ксюшу. Она даже покраснела в темноте. Никогда в жизни она столько не врала! Каждый, вернее, каждая кладет на завоевание мужчины то, что может. Ксюша положила к ногам Реми целую гору вранья…

Ну да ладно, чего об этом думать? Все позади, как страшный сон! Впереди только счастье! Он, конечно, скоро уедет, но пригласит ее в гости на Рождество…

Но… А вдруг? С глаз долой — из сердца вон?.. А вдруг у него в Париже кто-то есть? А вдруг появится до ее приезда?..

Ксюша металась, мысли мешались, волосы путались на подушке, сердце билось. Не спалось.

Глава 4

…В четверг к вечеру Кис уже знал, кому принадлежит квартира на Бережковской набережной. Андрей Зубков, тридцать три года, бизнесмен. Разведен. К суду не привлекался. Ничего за ним нет.

Эта информация Киса насторожила. Ведь, если память ему не изменяет, по словам Реми, выходило, что мужчине было около пятидесяти!

И как это прикажете понимать?

* * *

В четверг к вечеру человек, прятавшийся ночью в кустах у дома на набережной, уже знал, кому принадлежит песочного цвета «Нива».

Она принадлежала частному детективу Алексею Кисанову, проживающему на Смоленке.

Оставалось непонятным, какого черта он приперся ночью к дому на набережной? К тому же не один — в его машине кто-то сидел. Кажется, мужчина. Личность не удалось установить.

Но это всего лишь дело времени.

* * *

В четверг к вечеру Реми убедился, что Ксения рассказала ему чистую правду. Что-то она, конечно, недоговаривала… Но он ведь и не спрашивал, правильно? Она рассказала ему то, что считала нужным. Они едва знакомы, и почему она, собственно, должна?.. Она к нему как к детективу обратилась, а не как к исповеднику! А у него, у Реми, из-за этого совершенно естественно возникли какие-то неувязочки.

Но в целом ее рассказ был правдой. Увиденная в четверг вечером сцена принесла тому несомненные доказательства…

И испугала.

… До встречи с Ксюшей у него был свободный час, то есть их было два, но вычесть побриться, вычесть переодеться, вычесть поймать тачку и заехать за Ксюшей — получалось час. И этот час Реми решил посвятить небольшой экскурсии к дому на набережной. Понаблюдать за окнами, понюхать обстановку. Он не искал и не ожидал увидеть ничего конкретного, но практика расследования его приучила не пренебрегать наблюдением, особенно в тех случаях, когда не знаешь, с чего начать.

Хорошая привычка (одна из, разумеется!) оправдалась и на этот раз. Скучно пронаблюдав в течение почти сорока минут редких входящих и выходящих из подъезда людей, два окна на втором этаже, в которых никто не появлялся и не зажегся в ранних сумерках свет, он собрался уже было уезжать, как увидел худого чернявого парня, выходящего из подъезда. В этом не было, конечно, ничего необычного, кроме того, что он вошел в этот подъезд всего лишь минут десять назад. Выйдя, парень никуда не направился, а, прикурив, остался стоять у входа, словно кого-то поджидая. Скорей всего он не застал дома кого-то из знакомых и решил подождать…

Реми тоже стал поджидать. Прошло еще минут двенадцать, прежде чем у подъезда оказалась пожилая толстая женщина в зеленом пальто с большой сумкой. Парень заговорил с ней. Женщина поставила сумку на землю, что-то переспросила и покачала головой. Затем снова заговорила, размахивая руками, — слов Реми не понимал, да и слышать не мог, но один жест понял: соседка обвела руками свою голову и потом провела ребром ладони по бедру… Реми этот жест понял таким образом: вот такой берет, а из-под него — вот такой длины волосы…

Это было, несомненно, описание Ксюши.

Парень покивал, спросил еще что-то, но соседка пожала плечами, после чего чернявый торопливо покинул ее.

Реми велел таксисту ехать за ним, но был вскорости вынужден оставить эту затею, поскольку парень исчез в метро.

Итак, кто-то интересуется Ксюшей? Как могла соседка ее заметить? Когда? Тогда ли, когда Ксюша приходила смотреть квартиру и сбежала, оставив там труп ее владельца? Или в тот день, когда они приходили вместе? Ксюша выносила мусор… Он, конечно, предварительно выглянул и окинул взглядом пустынную лестницу, но ведь в дверях есть «глазки»… Впрочем, сейчас это уже не так важно. Важно лишь то, что кто-то ее уже разыскивает…

Плохо это. Нужно будет с Алексеем переговорить.

… Весь вечер Реми продолжал успешно начатое накануне дело по терянию головы. Он удивленно смотрел на миловидное Ксюшино лицо и пытался понять, что же его так приворожило. Можно, конечно, объяснить это тем, что Ксения весьма хороша собой, что она интересный собеседник — умна, образованна, с милым, легким юмором… Только на самом деле это не объясняло ничего. Суть была в чем-то другом…

Но определение ускользало от Реми. Он привык видеть в женщинах довольно откровенное желание понравиться, произвести наивыгоднейшее впечатление, продемонстрировать свои женские достоинства, переиграть реальных и потенциальных соперниц при помощи набора явных и неявных колкостей и уловок — короче, завоевать мужчину всеми средствами. Что, в общем-то, Реми всегда нравилось… Или — при ближайшем рассмотрении — что ему всегда льстило и на что он неизменно покупался.

Однако в Ксении вовсе не было этого духа завоевания и соперничества, не ощущалось ни малейших усилий произвести впечатление. Напротив, в этой девушке было какое-то хрупкое, ненавязчивое обаяние, которое он сравнил бы с ароматом духов, легко коснувшимся лица, как дорогое, нежное воспоминание… Слова, которыми он привык выражать свое отношение к понравившейся женщине, грубые мужские слова, употребляемые в мужской компании, — эти слова не могли бы быть произнесены в отношении Ксюши даже мысленно. Он испытывал к ней неодолимую, оплавляющую его нежность — хотелось сгрести ее в охапку, прижать к себе покрепче, закрыть глаза и вдыхать яблочный запах волос, свежих щек, тереться своей колючей скулой, быстро зараставшей щетиной, о нежную персиковую кожу; он хотел пить тепло ее тела, которое шло из-под двух расстегнутых верхних пуговок платья, и думать — это принадлежит мне. Хотелось озарять свое утро теплым радостным взглядом этих глаз, хотелось заканчивать день прикосновением к ее коже, волосам, губам, погружением в этот чистый источник счастья… Вот, вот оно, слово: от Ксюши веяло счастьем. Словно она носила в себе чистое, прозрачное озерко счастья, и безудержно манило в него войти, напиться, окунуться… Это было бы высшим мигом блаженства, и дальше его воображение не хотело идти, потому что можно было все только испортить всякими «дальше».

Реми даже усомнился на какое-то время в здравости своего ума. Ему даже подумалось, что он стареет, что его на девочек потянуло, что детская свежесть и невинность сводят его с ума… Раздираемый беспокойством, он особенно остро чувствовал трепетную власть ее обаяния и ненадежную хрупкость их едва начавшихся отношений, над которыми нависла смутная угроза, явившая себя в лице чернявого парня…

* * *

Он не осмелился снова потревожить Алексея поздно вечером и решил повидаться с другом назавтра. Но Кис сам нашел его, позвонив в гостиничный номер, куда Реми вернулся, проводив Ксению до дома.

— Эта твоя красотка с наивными глазами — как сказала? Что мужику было лет пятьдесят? Так вот, представь себе, я узнал, кому принадлежит квартира! И ее хозяину тридцать три года! А теперь скажи мне — может тридцатитрехлетний мужик выглядеть на пятьдесят? То-то. Боюсь, что рассказала тебе девушка небылицу. Уж не знаю зачем…

— Я ее понимаю, — возразил Реми. — Она хотела от меня помощи, но не хотела меня посвящать в конкретные детали. Знаешь, когда я ей предложил помочь вынести тело и поехать на квартиру, она явно растерялась. Я отнес тогда эту растерянность за счет страха… А вот теперь думаю — она решила, что ни к чему посвящать постороннего человека в детали! Что она тогда обо мне знала? Ничего! Вот и не доверилась. И правильно, между прочим, сделала. Грамотно, я бы даже сказал.

— Оно, конечно, могло быть и так… А все же мне это не нравится. Не люблю, когда врут. Даже если понимаю зачем.

— Это ерунда, Кис. В главном она сказала правду.

— Почему ты так уверен?

— Потому что ее уже ищут!..

И Реми описал сцену, увиденную у подъезда. Кис задумался. Результатом его задумчивости было невнятное бормотание, в котором Реми понял только слова «завтра пойду». Затем последовало более внятное «завтра встретимся».

— Ты снова проведешь с ней завтрашний вечер? Ну, давай тогда ко мне сразу после ресторана. Может, и Ксюшу эту прихватишь с собой? Глянул бы я на это чудо-юдо…

— Она не может поздно возвращаться домой, ее мама с папой ждут, — мечтательно проговорил Реми, как будто всю жизнь только и делал, что ждал встречи с девушкой, которой положено возвращаться домой не позже одиннадцати! А ведь совсем еще недавно, каких-то пять лет назад, ему нравились независимые и самостоятельные девицы, распоряжающиеся лихо собой, своим временем, привязанностями, мужчинами и их деньгами… — И потом, — добавил он, — я не хотел бы ее пугать без необходимости.

— Мной, что ли?

— Ты, конечно, способен напугать маленьких детей, особенно к ночи… Но я имел в виду рассказ про парня, который о ней расспрашивал.

— Ладно, приходи сам. Надо будет обсудить.

Ночью Реми долго бессонно ворочался в гостиничной неудобной кровати, думая о пропавшем кадавре, о чернявом парнишке, задавшем соседке вопросы о Ксюше, о двух безжизненных окнах на втором этаже большого дома на набережной; вспоминая душистое прикосновение Ксюшиных волос к своему лицу, мягкие губы, охапку белого пальто, которое бесконечно уминалось в его объятиях, неожиданно твердея на тонкой талии, и медленно пропускало тепло ее тела под его руками…

Сердце его билось. Не спалось.

* * *

…В пятницу, пока Реми отсиживал закрытие симпозиума, Алексей Кисанов, отбегав утро по своим делам, предпринял путешествие к дому на Бережковской набережной с весьма конкретной целью — расспросить о хозяине квартиры. Удостоверение частного детектива позволяло ему беззастенчиво задавать вопросы соседям, к чему он и приступил прямо у подъезда, обнаружив на скамейке мамашу, мерно потряхивающую синюю коляску.

Неожиданности подстерегали его с первых же слов.

— Не живет тут такой, — сообщила молодая женщина.

— Андрей Зубков, тридцать пять лет… Не женат… Подумайте, — настаивал Кис.

— Не видала. У нас есть молодые люди в подъезде, но женатые. А неженатых — нет.

— А вы хорошо знаете соседей? — недоверчиво спросил Алексей.

— Да вроде… Я тут уже третий год живу, но вот такого, как вы описываете, — не знаю. Из какой он квартиры?

— Двести шестой.

— Две-ести шесто-ой?!

— Что? — напрягся Кис на странную интонацию, с которой были произнесены эти слова. — Что такое?

— Там Тимур живет. Не знаю фамилии. Только он больше там не живет…

— ?

— Его убили! — понизила голос женщина.

— Откуда вы это знаете?

— Сегодня тут милиция толпилась с утра… Говорят — убили. Вроде как тело нашли…

— Где?

— Да откуда же мне знать? Милиция же ничего не рассказывает! Это мне соседка сказала… А может, и соврала! Откуда ей знать-то? Ей, что ли, милиция станет докладывать?

— Вы на каком этаже живете?

— На седьмом.

— Пользуетесь лифтом?

— Конечно.

Значит, мимо двери на втором этаже женщина не проходила. Надо было срочно посмотреть на эту дверь!

— Откройте мне, пожалуйста, подъезд, — ласково попросил Кис. Не пользоваться же отмычками на глазах у женщины!

Женщина выполнила его просьбу и вернулась на лавочку, к коляске. Кис взлетел по лестнице.

Дверь квартиры номер двести шесть была опечатана.

* * *

Дома, не сняв куртку, он ринулся к телефону.

— Серега? Скажи мне, у вас есть что-нибудь интересное по дому тридцать пять по Бережковской набережной? — осторожно спросил он.

— А тебе зачем? — осторожно спросили его.

— Ну, ты меня знаешь, я всегда кого-нибудь ищу!

— Я тоже.

— Ты кого ищешь?

— А ты кого ищешь? — поинтересовался глуховато-басовитый Серегин голос.

— Хозяина этой квартиры.

— Хозяина? Или жильца?

Вот оно что! Андрей Зубков — это хозяин, но квартира сдавалась! И там жил другой… некий Тимур, которого он, Кис, якобы ищет!

— Жильца, — быстро ответил Кис.

— А-а… Он у нас.

— Где?

— В морге. Тебя кто нанял?

— Серега, я не имею права разглашать…

— Ну и иди в задницу.

— Не пойду. Расскажи, где тело нашли.

— А что я буду с этого иметь?

— Ты гнусный взяточник.

— Я беру борзыми. Информация на информацию.

— Серега, ты же знаешь, я как только смогу… У меня пока ничего нет: я его искал и не нашел.

— Плохо работаешь, Кис. Надо было рядом с домом искать!

— То есть?

— В речке.

Кис присвистнул.

— Да… Я действительно не подумал туда заглянуть… Да и сезон, прямо скажем, не купальный… Что, совсем рядом с домом?

— Чуть дальше. Зацепился за пилон моста.

— Давно нашли?

— Вчера. Личность не сразу установили — его, бедолагу, голяком спустили поплавать в холодной водичке. Ни документов, ни зацепочки. Только незагорелый след от перстня — он-то нас и вывел.

— Перстня?

— А ты чего, ищешь чувака и не знаешь, что он перстень носил?

Точно, точно, Реми упоминал: Ксюша не сумела толком описать того мужчину, но перстень — большой, с синим камнем — описала!

— Знаю, конечно. С синим камнем. Просто не понял, как вы его сумели найти по следу от перстня?

— Так и нашли. Мы теперь народ компьютеризованный, ядрить твою в дышло.

— Не любишь ты, Серега, технику!

— Я женщин люблю. И водку. На кой ляд мне железный ящик любить? Да еще принудительно? Я принудительно любовью не занимаюсь.

— Не идет, стало быть?

— Мягко сказано.

— А знаешь, Серега, — вкрадчиво проговорил Кис, — я могу тебе помочь. У меня помощник Ваня — золото. В три урока тебя научит. Причем — бесплатно!

— Это в качестве взятки борзыми?

— Ну что ты, это в качестве дружеской услуги хорошему парню, — льстиво врал Кис.

— Подхалим и взяткодатель, — припечатал Серега. — Когда твой Ваня свободен?

— Как только ты сам сможешь — так сразу, — засуетился обрадованный Кис. — У него, у двоечника, завтра последний «хвост», и он сразу приступает к обязанностям. А причина смерти какая?

— Похоже, оглушили чем-то тяжелым по голове и утопили.

Кис ничем не выдал своих эмоций, только губы сжал. А эмоции у него были, о, были! «Козел! — ругался он мысленно. — Козел недоделанный! Надо было настоять, чтобы Реми притащил девчонку ко мне! Наивная, блин! Естественная, ексель-моксель! Реми-то ладно, чего с него взять — француз, чужой, молодой, дурной — что он в них понимает! Но он, но Кис! Так купиться! Ай-яй-яй, нехорошо как вышло, ай-яй-яй!»

— И давно он в водичке прохлаждался?

— Трудно установить — водичка-то холодненькая. И жмурик в ней почти как новенький. Где-то, по предварительным данным, от четырех до восьми дней. А точнее экспертиза позже скажет…

У Киса была масса вопросов, гора вопросов, которые он хотел бы задать приятелю. Но, сказав, что ищет этого человека, Кис сам загнал себя в угол: он же должен был знать об этом человеке хотя бы минимум! И теперь он не мог задавать эти вопросы Сереге. Кроме того, у него дома лежал еженедельник убитого. Если он вякнет хоть слово, то придется его сдавать следователю. А Кис хотел бы еще чуть-чуть подержать его у себя: он чувствовал, что история эта еще не кончилась… Хуже: она только начинается.

— Ладно, Серега, ты настоящий друг, — только сказал он, — Ванька тебе позвонит завтра, договоритесь насчет компьютера…

— Так не откупишься. Будет информация — звони.

— Всенепременнейше.

* * *

— …То есть не зря тебя сомнения мучили, — говорил он Реми, который приехал на Смоленку по срочному Кисову вызову, отменив прогулку с Ксюшей по Кремлю. — Понятно теперь, в чем она тебе лгала, негодница: ей надо было уничтожить следы ее пребывания в квартире с твоей помощью, а убила она мужика просто где-нибудь в другом месте, на улице. А я-то, кретин несчастный: бок у вазы не помят — значит, не убила! Е-мое, аж стыдно делается! Так прокатить двух мужиков, двух профессионалов! Мерзавка! — разражался англо-русскими проклятиями Кис. — Здесь все вранье, все! Жильцы не сдают квартиры! Их сдают хозяева! А девка эта описала — жильца! Да и знаешь ли ты, сколько стоит снять двухкомнатную квартиру в Центре? Состояние целое стоит! Откуда у студентки такие деньги? Не-е-ет, она все придумала, все — от начала и до конца! Одно только правда: она была знакома с этим чуваком по имени Тимур, и она его убила!

Реми молчал. Ни звука не проронил, только побледнел. Так над его чувствами еще никто не смеялся. Он слушал Киса, глядя куда-то в сторону, и думал, что он хочет домой. К черту их всех — этих русских с их непонятно как устроенными мозгами в этой непонятно как устроенной стране!..

Глава 5

Сначала Реми не хотел ей звонить. Ни звонить, ни встречаться — уехать в Париж, не прощаясь. Чтобы его так обвели вокруг пальца? Как мальчишку, как полного придурка, использовали в своих целях? А он, осел, за эту неделю чуть не влюбился! Разомлел от круглых карих глаз и свежих девичьих щек! На экзотику его, видите ли, потянуло! Загадочную русскую душу разгадывать! Вот, разгадал — и что же? В дерьме по уши! Нет, спасибо, экзотика не для него. Ему бы что-нибудь попроще, отечественное. Русский шарм, конечно, — это очень мило, но француженки понятней. А эта… Кто бы мог подумать?! С такими глазами!..

Вот глаза-то его и удержали. Соблазнился в них посмотреть, когда скажет, что он ее раскусил. Ну и еще интерес профессиональный отчасти: захотелось все-таки понять, что же за история приключилась…

Короче, он ей все-таки позвонил. И пригласил поужинать.

…Голос Реми немного насторожил Ксюшу: он был необычайно серьезен. «Необычайно»! Они знакомы четыре дня, и что она знает об этом французе толком, чтобы судить, что для него «обычайно», а что «не-»? Впрочем, кое-что Ксюша знает: он ей страшно нравится, если не сказать — влюблена… И еще одну вещь она знает: она ему тоже нравится. Если не сказать — влюблен… Он даже поменял билеты из-за нее! Что же он приготовил ей сегодня? Ему через два дня уезжать… И эта серьезность… Неужто собирается признаваться ей в любви?

А почему бы, собственно, и нет? Четыре дня, конечно, не срок для отношений, но ведь ему уезжать! И перед отъездом он должен ей что-то сказать! Как же иначе? Ксюша чувствует: Реми человек серьезный. И его отношение к ней — серьезно. Пусть оно еще только-только принимает формы, но Ксюша для него уже значит кое-что. И поэтому перед отъездом он должен ей сказать слова… Ну, может, не слова любви, но что-то такое, что позволит им эти отношения продолжать, несмотря на разделенность странами, расстоянием…

Ксюша особенно тщательно выбирала платье для этого вечера. Долго укладывала свои длинные каштановые волосы — Сашка ей помогала. Старательно делала неброский, едва заметный макияж.

И чувствовала себя невестой.

Когда Ксюша вошла в ресторан — праздничная, сияющая, — Реми на мгновенье усомнился. Эта девушка, от которой, казалось, исходил нежный свет, не могла оказаться холодной, расчетливой интриганкой!

«Могла, не могла, — пробурчал мысленно Реми, — ты кому будешь верить? Себе или этой хитрой, загадочной русской девчонке? Себе, конечно. То-то».

Когда Ксюша уселась напротив него, он почувствовал, как на самом деле она напряжена. Нервничает! Учуяла, стало быть, зачем он ее позвал. Так что он прав: хоть свет, хоть нимб, хоть крылышки за спиной — его не проведешь. У него в руках факты. А за его спиной отнюдь не крылышки: за его спиной жизненный опыт частного детектива. Он их много видел, таких ангелов, с карими глазами, с синими глазами, с серыми, зелеными, в крапинку… И он больше не покупается на их маленькие спектакли.

Ксюша не ошиблась. Реми действительно был очень серьезен и немного смущен. Избегал ее взгляда, пока вокруг них крутился официант. Конечно, он собирается признаться в любви! Ксюша с замиранием сердца ожидала, когда они наконец останутся одни. Тогда Реми ей скажет… И это так красиво звучит по-французски… А она ему ответит:.. Что же она ему ответит? «Moi aussi, je t'aime…»? [3] Или это будет слишком откровенно? Сашка всегда говорит, что мужчины любят тайну. А она, Ксюша, слишком открыта, слишком легко просматривается, слишком распахнуты ее круглые наивные глаза… Господи, а ведь сейчас, вот прямо сейчас, как только официант отойдет, Реми ей признается в любви; а она так и не успела подумать, что же она скажет сама! Катастрофа! Нужно что-то срочно придумать, какие-то такие слова, которые должны ему дать понять, что он ей тоже очень понравился и что ее отношение к нему тоже серьезно, и в то же время, по Сашкиным заветам, накинуть флер тайны на свои чувства…

Но она не успела ничего придумать. Официант уже отчалил от их столика.

Реми проводил глазами спину официанта.

Ксюша замерла. Вот, сейчас! И будь что будет!

Реми оперся локтями на стол.

Подался вперед.

Придвинул свое лицо близко к Ксюшиному.

И, глядя прямо в ее круглые карие глаза, произнес тихо и жестко:

— Вы меня обманули!

«Вы»!!! А ведь уже два дня, как они на «ты»! Все, она пропала… Как ему теперь все объяснять, как ему теперь все объяснить?.. Ксюша даже закрыла глаза от разочарования.

Не думала она, что он так быстро догадается! Да и что вообще догадается — не думала. Вот тебе и «загадка», вот тебе и «флер тайны»… И что же ей теперь делать? Придется признаваться, упираться бессмысленно…

— Я… Извини… — пробормотала она, не поднимая глаз от накрытого белой скатертью стола. Перейти с ним обратно на «вы» было выше ее сил.

Ксюша чувствовала, как Реми сверлит ее настороженным, обвиняющим взглядом. Ее щеки медленно и мучительно заливал румянец. Она потянулась к бокалу шампанского, налитого услужливым официантом, и утопила свой взгляд в золотистых пузырьках.

Реми молча рассматривал ее, ожидая ответа. Молчание затягивалось, и Ксюша вдруг поняла, что если она ничего не объяснит прямо сейчас, то он встанет и уйдет.

— Я действительно… — заговорила она, глядя по-прежнему в свой бокал, который медленно крутила за тонкую холодную ножку, — я все это выдумала… Никто на меня не покушался, и никого я не убила, и труп никуда не сбегал… — пролепетала она окончательно упавшим голосом.

Реми нахмурился. В его взгляде было непонимание, холодное, отчужденное непонимание.

Она отвернулась, чтобы не видеть взгляда Реми. Стыд какой! Теперь он поймет, что вся эта история, все это вранье было лишь поводом для знакомства с ним! Надо же было так опростоволоситься! А все Сашка! Дура, что послушалась ее советов! Какая из Ксюши Шарон Стоун!

— Может, вы перестанете? — донесся до нее ледяной тон француза.

Ксюша изумленно повернула голову. Перестать — что? Смотреть в сторону?

— Может, хватит наконец врать? — так же холодно продолжал Реми.

Вот и весь «амур». Все так быстро и так постыдно кончилось… Какой у него голос! Словно она и вправду убила кого-то!..

— Я ведь уже призналась тебе, что все выдумала! Чего ты еще хочешь? Унизить меня? Я и так унижена, своей собственной глупостью унижена! — Слезы копились в уголках карих глаз, и Ксюша смахнула их, отметив мельком, что на них уже с любопытством поглядывают из-за соседних столиков. К счастью, хотя бы одно преимущество в этой ужасной сцене есть: они говорят по-французски, и никто не понимает ни слова…

В глубине души Реми надеялся, что она растеряется. Расплачется, раскается, признается. Он думал, что будет с ней суров, но она расскажет что-то такое, из чего будет следовать, что она запуталась… И он сможет ее простить… А она все отрицает! Она врет, нахально обманывает, глядя на него мокрыми несчастными глазами, и рассчитывает, что он сейчас растает от ее обаяния и невинности! Ну нет, больше этот номер не пройдет! Больше Реми не купится, баста!

— Э-э-э, нет! Так дело не пойдет! — Реми тоже почувствовал на себе взгляды и понизил голос. — Слезами вы ничего не добьетесь! И ваши жалкие попытки продолжать лгать ни к чему хорошему не приведут! Вы ведь убили этого человека вовсе не защищаясь, как вы мне сказали, а хладнокровно и преднамеренно! Вы его убили и сбросили тело в реку, а из меня сделали сообщника, дьявольская интриганка!

Ксюше показалось, что это ее сбросили в реку и она ушла под воду с головой. Она не могла дышать, грудь сдавило. Она не верила своим ушам, в которых все еще звучал металлический голос, тихо чеканивший каждое слово.

— Я не… — попыталась что-то сказать в свое оправдание Ксюша.

— Хватит! Довольно! Я сыт по горло!

— Я его не убивала! И вообще никого не убивала!.. — пролепетала Ксюша, пытаясь поймать безжалостный взгляд.

Но тщетно. Не глядя на нее, Реми встал и, бросив салфетку на стол, направился к выходу. Ксюша беспомощно провожала его взглядом. Она видела, как Реми расплатился и покинул ресторан, так и не обернувшись.

Оставаться под перекрестным огнем чужих взглядов было невмоготу. Ксюша, усилием воли сдерживая уже булькавшие в горле рыдания, прошла через зал и вышла на вечерний бульвар. Дождя не было, ночное небо было ясным и холодным. Ксюша растерянно брела по Страстному, не видя и не слыша ничего вокруг себя, и в ее мозгу царил хаос. Что он сказал? Почему? И, главное, он ее бросил!!! Не просто в ресторане бросил, а вообще бросил. Четырехдневный роман, набиравший обороты не то что с каждым днем — с каждым часом! — закончился. Закончился нелепо, глупо, обидно, горько…

Правильно, не надо было и начинать. Это все — от начала и до конца — была надуманная идея. Совершенно глупая, бесперспективная идея! Просто высосанная из пальца! Из таких идей никогда ничего хорошего не получается… Не в свои сани не садись — вот в чем мудрость! Какая из нее Шарон Стоун? А все Сашка! И как это только Ксюша позволила себя уговорить? Когда, в какой момент она потеряла разум?.. Все началось тогда, в тот роковой понедельник…

Качаясь в пустоватом вагоне метро, который вез ее в сторону проспекта Мира (где жила Александра), она с осуждением разглядывала свое расплывчатое отражение в темном стекле и пыталась понять, проанализировать свою роковую ошибку. Ксюша считала, что ошибки нужно непременно анализировать и делать из них выводы, которые должны застраховать ее на будущее от повторения оных…

В ее возрасте было совершенно простительно не знать, что в подавляющем большинстве случаев люди и не повторяют старых ошибок. А просто совершают новые.

Остаток вечера был выплакан на плече у старшей сестры. Увидев у своей двери Ксюшу — берет сбился на глаза, тушь отпечаталась темными кругами под глазами, лицо несчастное, как у побитой собачонки, — Александра отменила выход на какое-то светское мероприятие и, заставив сестренку умыться и снять тушь косметическим молочком, усадила рядом с собой. Слушать горькую повесть о растоптанной любви пришлось недолго: она укладывалась в несколько коротких фраз.

— Ты его спросила, с чего он это взял? — дослушав, задумчиво поинтересовалась Александра.

— Не знаю… Нет, не спросила.

— Боже мой, какая же ты идиотка! Ты хоть поняла толком, что произошло?

— Он догадался, что я его обманула…

— Да нет же! Дело вовсе не в этом! Ксения, у тебя от чувства собственной вины мозги совершенно перестали работать! Приди же в себя наконец! Ты понимаешь, что он обвинил тебя в убийстве?!

— Почему? — изумленно спросила Ксюша. — В каком убийстве?

— Хотела бы я знать ответ на этот вопрос… — пробормотала Александра. — Не нравится мне это. С тех самых пор, как он вынудил тебя поехать на квартиру, — не нравится. Откуда это взялось — река? И при чем тут ты?

— Он считает, что я этот труп убила? То есть, что это я убила человека и труп в реку сбросила?!

— Дошло, слава богу. Судя по всему, именно это он и считает! Может, Андрюшиного жильца и вправду кто-то убил?

— Утопил?!

— Или сбросил мертвое тело в реку…

— Как такое может быть?

— Как-как! Не знаешь, как людей убивают?

— Но почему Андрюшиного жильца?

— А почему нет? Тебя надо было спросить сначала, что ли? В Москве каждый день убивают кого-то!

Ксюша смотрела на сестру с отчаянием. Губы ее снова начали дрожать и вспухать от наступающего плача.

— Саш, он меня бросил!

— Другого объяснения я не вижу… — бормотала Александра себе под нос, не слушая патетические восклицания сестры. — Это единственно возможное объяснение… Ладно, попробуем это дело поправить!

В Ксюше тут же проснулась надежда. Она не знала, что придумала Александра, но доверяла ее творческим способностям и была уверена — сестра придумала что-то действительно дельное. Она смотрела на Александру глазами преданной собаки, которая знает, что участь кусочка сахара, зажатого в руке, находится во власти ее хозяина.

— Давай мне телефон твоего Реми.

Александра решительно набрала номер гостиницы и попросила ее соединить с Реми Деллье.

Но француза в номере не было.

* * *

Француз сидел у Киса на кухне и вот уже битый час каялся, запивая горькую иронию горькой водочкой.

— Ясно же было, что убила она этого мужика в другом месте! Так же не бывает: убила — тела нет, кофе пила — чашек нет, на вазе следов нет, на полу крови нет! А я, кретин, глядя в ее наивные глаза, все это кушаю! И еще причмокиваю от удовольствия! Пропылесосил! Паркетик протер тряпочкой! Просто бюро добрых услуг! Бойскаут! Мать Тереза!

Реми застонал от испытанного унижения.

— Да, — сочувственно произнес Кис, — убийство было преднамеренным… И вся эта история с попыткой изнасилования — вранье. Только я одного не усек: зачем ей надо было тащить тебя в квартиру, если преступление было совершено в другом месте? Если бы она тебя использовала на месте преступления с целью уничтожить ее следы — я бы понял. Но убийство было совершено не в квартире — там нет следов, там нет ничего тяжелого, чем можно было бы всерьез оглушить… Так зачем она тебя туда притащила?

— Ты знаешь, она не тащила меня в квартиру. Я сам настоял… Как последний придурок! Труп решил помочь вынести!

— Разыграла! — убежденно сказал Кис. — Она сама тебя подвела к этому предложению. Разжалобила рассказом о попытке изнасилования… Сказала, что труп там лежит до сих пор… Ты и поперся… Но только зачем ты ей понадобился, вот что я хочу понять? Отпечатки стереть? Она в этой квартире бывала, раз знает ее хозяина — а она его знала, раз убила и утопила! — и отпечатки ее там, безусловно, есть, но она могла стереть их сто раз без тебя. Для такой ерунды ей не нужен профессионал. Что ее могло еще беспокоить в квартире, если квартира не является местом преступления?

Реми посмотрел на Алексея.

— Знаю. Понял! Вот зачем: ей нужно было что-то забрать из квартиры, какую-то улику, вещь, которая могла указать на нее! И меня использовали как средство для открывания замков, как вульгарную отмычку! И пока я там корячился, ползая по паркету, она прихватила то, за чем пришла!

— Очень возможно… По крайней мере, это объясняет ситуацию… Ну, а она-то что тебе сказала?

— Опять стала врать. Что никого не убивала и все это придумала… Дальше я не дослушал.

— А ты знаешь, — задумчиво проговорил Кис, — если мы с тобой на верном пути и она воспользовалась твоей помощью, чтобы попасть в квартиру… То вполне могло быть и так, что она действительно никого не убивала…

Он едва заметно улыбнулся, увидев, как встрепенулся Реми.

— Она, несомненно, знает убитого, — продолжал Кис, забавляясь оживлением в лице приятеля, сменившим угрюмую и подавленную мину. — И, несомненно, знает, что его убили. И решила — тут ты, я думаю, прав — забрать какую-то вещицу из его квартиры, чтобы его имя не связывали с ней… Сам посуди, как ей было сбросить тело…

Реми вскочил.

— Я идиот! Ты прав, Алексей, ты прав! Вот проклятье, эмоции — враг рассудка! Какую я глупость сморозил! У меня голова совершенно выключилась, это же ясно! Подстеречь его на улице, оглушить чем-то по голове, притащить это тело к реке, перевалить через парапет набережной — она? Ты бы видел ее хрупкую фигурку! И, главное, раздеть мертвеца — это не женский ход мышления! Это дело профессионала или хотя бы мужчины! А я, кретин…

Кис улыбался, глядя на бурную реакцию Реми.

— Ты бы видел ее! — заметил Реми ироничный взгляд друга. — Ты бы глянул в эти глаза! У самого бы крыша поехала!

— Надо бы увидеть, — заметил Кис. — Объясниться.

— Сейчас же!!! Можно ее позвать сюда?

— Десять вечера. — Кис с сомнением покачал головой. — Давай завтра.

— У меня нет завтра! Я через два дня улетаю! У меня все — сию минуту! Прошу тебя, вот ее телефон. Позвони, объясни, как доехать, пусть возьмет такси, я встречу внизу и оплачу… Или я сейчас сам за ней поеду!

Алексей покачал головой и набрал номер. Ксении, однако, дома не было, и вежливый мужской голос продиктовал номер ее сестры, у которой Ксюша находилась в данный момент.

К телефону долго не подходили, но Кис был упрям, и едва ли не на десятый гудок трубку сняли. У телефона оказалась ее старшая сестра по имени Александра, сообщившая приятным хрипловатым голосом, что Ксения не совсем хорошо себя чувствует, в связи с чем к телефону не подходит. Кис не без удовольствия стал объясняться с приятным голосом. После всех извинений от имени и по поручению, всех объяснений, всех кто, почему, куда и когда, он сообщил Реми:

— Едут. Ксюша и ее сестра.

Реми, следуя указаниям Алексея, разыскал кофеварку, кофе, сахар и занялся приготовлением кофе, а Кис бросился убирать свою постель и складывать диван-кровать…

Глава 6

Девушки вошли.

Кис при виде еще припухшего от недавних слез лица Ксюши понял Реми. Понял быстро и очень ясно, что потянуло француза к этой девушке. Он за границей бывал не раз и чувствовал тот выгодный контраст, который Ксюша представляла с западными женщинами и от которого могла растаять добрая половина мужского иностранного населения.

Реми при виде еще припухшего от недавних слез лица Ксюши испытал мучительное раскаяние, не менее мучительную жалость и все так же не менее мучительную радость снова увидеть эти чудные глаза.

Кис при виде Александры подумал коротко: «Если бы эта осталась у меня, я бы… И вообще, что-то давно у меня женщины не было. Работа проклятая, жить не успеваешь».

Реми при виде Ксюшиной сестры подумал еще короче: «Журналистка!!!»

* * *

Ксюша глянула на обоих мужчин настороженно: вдруг снова начнут…

Александра холодным взглядом окинула обоих. Характеристики были не слишком лестными: Алексей похож на ловкую лохматую обезьяну, устройство рук и ног которой наводило на мысль о дереве, за которое она вот-вот уцепится и быстро-быстро полезет наверх… Отчего-то на мгновенье она представилась самой себе этим деревом. Реми ей показался вовсе не таким уж привлекательным, как описывала его Ксения, — довольно приятное, но какое-то слишком гладкое, слишком стандартное лицо, как почти у всех иностранцев, — на таких не выражаются чувства и мысли, и она такие лица не любила…

Впрочем, что любила Александра? Кого любила Александра?

Но это ее проблемы. И другим о них знать ни к чему. А Ксюша… Пусть радуется жизни, пока молодая и глупая. Александра старалась не мешать сестре любить всё и всех… Может, Ксюше больше повезет, чем ей?

По крайней мере, Александра любила свою сестру.

* * *

Сели вчетвером в кружочек — девушки рядышком на диване, мужчины на стульях. Кис заторопился на кухню — за кофе. В течение нескольких минут никто не проронил ни слова.

— Давайте договоримся, — нарушил тишину Кис, ставя кофе на столик, — говорить правду. Иначе смысла в нашей встрече нет.

— Мы для этого и пришли, — сухо сообщила Александра.

— Вот и чудненько. Вопрос первый…

— Погодите, — перебила Журналистка, — вопросы потом. Сначала дайте нам объяснить.

— Нет уж, извольте сначала ответить на вопрос. Ксения, вы убили этого человека?

— Нет, — вскинула на него глаза Ксения.

У нее и вправду чудные глаза. Но у старшей-то, у старшей! Если у этой чудные, то у той просто магические!

— Я готов вам поверить. Вы хотели просто забрать какую-то вещь в его квартире?

— Нет.

— Та-ак, а ведь мы договорились не врать.

— Она не обманывает, — надменно сообщила Александра. — А если вы дадите мне рассказать, то все поймете сами и куда быстрее, чем если будете задавать ваши дурацкие вопросы.

Кис поразмыслил. В основном для важности.

— Валяйте, — согласился он с достоинством и снова подумал, что если бы эта осталась у него, то он бы… Ух!..

— Это моя вина, — заговорила Журналистка. — Это я придумала такой план… А все дело в том, что Ксюша слишком наивна и прямолинейна… — Александра решила рассказать все как есть. — В Ксюше не хватает тайны, игры, стервозности…

Что верно, то верно, подумал Кис, плотоядно поглядывая на старшую сестру. В этой-то хватает, даже с избытком! Эти глаза персидские, непроницаемо-темные, с какой-то странной сумрачной искрой; это тонкое высокомерное лицо, на котором лежала тень утомленности, усталости от жизни, смесь меланхолии и горьковатой иронии, и в то же время печать тайны, словно ее тяготил какой-то грех… И — ох! — если бы эта у него осталась… и так далее, и так далее, и так далее…

«И слава богу, — подумал Реми, — в том-то ее и прелесть. Стервозностью я сыт по горло. Выше крыши я сыт…»

* * *

До самого конца рассказа Александры мужчины стойко не проронили ни слова, хотя восклицания — типа «не может быть!» — так и рвались.

— …Вот так оно и вышло, что Ксюша с Реми попали именно в эту квартиру, — подытожила Александра, и в комнате наступила тишина.

Кис оценил оригинальную выдумку Александры. Нестандартный подход к проблеме, ничего не скажешь. Да девушка и сама нестандартная…

Реми ни за что бы не взялся описать те противоречивые чувства, которые вызвал у него рассказ Александры. Он был потрясен, оглушен, виноват, смущен, польщен — и все это одновременно, и у каждого из этих чувств были свои причины, и требовались долгие слова, чтобы их выразить…

И он был благодарен Ксюше за этот букет ощущений.

* * *

Когда девушки умолкли, Кис поинтересовался:

— И этому мы должны поверить?

— А что вам остается делать? — пожала тонкими плечами Александра. — Правда есть правда, даже если она на правду не похожа, — заявила она.

«Так бы и впился в эти плечи», — морочился Кис.

— Значит, — продолжал он суховато, — вы с Ксенией просто сочинили историю с убийством жильца квартиры номер двести шесть? Такой вот плод воображения? И найденный в речке труп — не более чем совпадение?

— Теперь вы мне ответьте на вопрос: что это еще за труп из речки? — спросила Александра.

— Жильца из этой квартиры нашли в Москве-реке.

— Утонул?

— Его сбросили в реку. Возможно, в бессознательном состоянии. У него рана на голове… А Ксения, находясь в квартире убитого, рассказывала Реми, что она нанесла ему удар по голове… И теперь вы хотите нас уверить, что это просто совпадение? Вот такая выдумка, которая нечаянно совпала с действительностью?!

— Именно так, — подтвердила Александра.

— И перстень, значит, тоже не более чем совпадение? — допытывался Кис, поглядывая на молчавшего Реми.

Француза, похоже, убедила рассказанная история, лицо его смягчилось и приняло немного растерянное и виноватое выражение.

— Боже мой, но мы же вам уже все объяснили! — проговорила в отчаянии Ксюша. — Я в жизни не видела этого человека! Никогда в жизни! Я его придумала, понимаете? И перстень придумала!

— Какой еще перстень? — спросила Александра, устремив свои темные глаза на Алексея. — О чем речь?

— Человек этот был сброшен в реку голым. Тот, кто убил его, не хотел, чтобы труп сумели опознать, и снял с него не только одежду, но и перстень… А может, просто украл дорогую вещицу. Но в милиции на этот продукт вашего воображения есть какие-то данные, он, видимо, проходил по некоему делу — мне не удалось пока выяснить, по какому именно… И они по следу от перстня на пальце сумели установить его личность.

— Объясни мне… — Александра в полном недоумении повернулась к Ксюше. — Объясни, откуда ты это взяла — перстень? И какой?

— Крупный… С синим камнем… — виновато проговорила младшая.

Александра долго и сурово молчала. Наконец она произнесла небрежно — и Кис уловил нотку искусственности в этой небрежности:

— Почему именно такой: с синим камнем? Ты его где-то видела раньше?

Ксюша, краснея и сбиваясь, стала рассказывать про аэропорт, туалет и рейс на Лугано.

Александра слушала ее, прямая и бледная, как изваяние. Столкнувшись взглядом с Алексеем, отвела глаза. И Кис задавал себе вопрос, что у нее могло быть связано с этим перстнем? Он готов был поспорить, что Александра этот перстень знает. А может быть, и человека, его носившего?..

— Какая глупость! — бросила Александра через плечо, даже не повернувшись в сторону совсем оробевшей Ксюши. — Я ведь тебя предупредила: ничего примечательного!

— Я почувствовала, что Реми не до конца поверил в мою историю… — пролепетала младшая, переводя отчаянный взгляд огромных потемневших глаз с сестры на Реми.

— Ну, описала бы какую-нибудь печатку золотую… А то — надо же! — с синим камнем! Теперь любой мертвец, который, по случайному совпадению, носил такой перстень, будет твой!

— Я в случайные совпадения не верю, — заявил Кис. — А ты, Реми?

Последний пожал плечами, не отрывая взгляда от Ксюши, которая, в свою очередь, старательно изучала пол.

— Однако же они бывают в жизни, — ответил француз. — Возможно, Ксюша видела в аэропорту именно жильца этой квартиры. Почему бы ему было не лететь в Швейцарию? Я вот не так давно прилетел в Брюссель по делам, а в аэропорту встретил своего соседа по дому! Или еще и так могло быть, что перстень этот принадлежал какое-то время назад другому человеку… А теперь был куплен — или подарен, или украден! — жильцом этой квартиры… Почему нет?

— Значит, и труп — совпадение, и перстень — совпадение, так, что ли? — недоверчиво уточнил Кис.

— Именно, — холодно подтвердила Александра.

— Допустим, — кивнул Кис. — Не то чтобы я вам до конца поверил, но допустим. А вы чем занимаетесь, если не секрет? Кроме того, что состоите в должности наставницы вашей младшей сестры?

— Саша статьи пишет, она — журналистка! — горячо воскликнула Ксюша. — Вы должны знать ее фамилию: Касьянова! Если вы, конечно, читаете газеты…

Александра посмотрела на сестру с упреком.

Что верно, то верно, младшенькая отличается непосредственностью… Чего вовсе не скажешь о старшей. Эта — закрытая, загадочная, холодная, как мрамор. И все же Кис чувствовал какой-то скрытый, грешный огонь в тайных глубинах мраморного изваяния. И этот огонь сводил его с ума.

Фамилию «Касьянова» Кис знал. Ее статьи, обычно политико-нравственного аспекта, он читал не без интереса. Написаны живо и остроумно, они легко запоминались и легко узнавались по стилю. Он не всегда был согласен с ее точкой зрения и иногда, читая, спорил вслух. Теперь ему показалось забавным то, что он видит перед собой автора и слова, столько раз обращенные к ней, но высказанные в никуда, можно было бы адресовать непосредственно объекту его порой раздраженных, порой пламенных реплик…

Но сейчас явно был неподходящий момент для политико-нравственных споров. Посему Кис только спросил:

— Это ваша настоящая фамилия или псевдоним?

— Настоящая! — снова воскликнула Ксюша. — Я тоже Касьянова!

Не замужем, значит, удовлетворенно подумал Кис. Конечно, такая независимая девица могла оставить и в замужестве свою фамилию… Но такая независимая девица, пожалуй, долго не выйдет замуж. Капризничать будет, выбирать, взвешивать… И выйдет в конечном итоге за какого-нибудь козла, который польстится на ее известность и совсем не поймет и не оценит, что за жемчужина попала к нему в руки… Вот Кис, к примеру: он бы такую ценил. Но что такие, как она, понимают в таких, как он? Он для нее не слишком взрачный, не слишком высокий, не слишком обеспеченный, не слишком… Ох, много чего «не слишком» он для нее! Вот только разве что — оценил бы…

— То-то я смотрю, воображение у вас… Хорошо развитое. А это, оказывается, профессиональное! — то ли съехидничал, то ли польстил Кис.

Он снова посмотрел на Реми, который подозрительно отмалчивался, не участвуя в «допросе», и увидел, что Ксюша уже сидит рядом с ним и рука его обвивает ее плечи. Кис умилился. И позавидовал. С этой, старшей, норовистой, так не посидеть рядышком… Уж во всяком случае, Кису. Да и с кем ему посидеть? Никого у Киса нету…

— Дайте мне координаты вашего Андрея, — распорядился он. — Мне нужно будет его кое о чем расспросить, чтобы окончательно понять, что здесь правда, а что нет.

— Здесь — все правда, — заявила Александра. — Сколько раз вам нужно это повторять!

— Координаты дадите? Или самому искать?

— Пожалуйста. — Саша презрительно протянула ему свою записную книжку, раскрытую на букве "З". — Переписывайте.

Кис не смутился. Он деловито переписал номер и, глянув на часы, сообщил, что позвонит владельцу квартиры завтра.

— А пока что, — сказал он, — если поверить в ваши совпадения, то вопрос вот в чем: куда вляпалась Ксюша, в какую историю, и чем это ей теперь грозит. Ведь милиция — это не два частных детектива, обалдевших от вашей неземной красы и готовых верить вашим распрекрасным глазам. Эти сказочки никого не убедят, будь они сто раз чистой правдой.

— Но ведь никто никогда не свяжет имя Ксюши с этим убийством! — возразила Александра. — Ведь это только вы знаете нашу «сказочку», которую мы сочинили в соавторстве специально для Реми! Ксюша в жизни не была в этой квартире, ее хозяина в глаза не видела! Кто об этом может узнать?

— Неприятность заключается в том, что некто уже начал интересоваться Ксюшей…

Реми пришлось рассказать немую сцену у подъезда. Ксюша округлила и без того круглые глаза и стала похожа на Чебурашку.

— Вы думаете, Алексей, это был человек из милиции? — спросила Журналистка.

Ох, как Кису понравилось собственное имя из уст Александры! Музыка просто: «А-л-е-к-с-е-й…»

— Вряд ли. Но и милиция может докопаться…

— Но кто же тогда это мог быть — тот, чернявый?

Кису не хотелось пугать девиц и рассказывать о своих открытиях, сделанных по прочтении еженедельника безвестного до сих пор жильца квартиры двести шесть.

— Не знаю. Надо бы для начала понять, что за личность там проживала, а потом строить догадки, кто да что… Фамилию его не знаете?

— Как я могу знать фамилию человека, которого я выдумала? — обиженно удивилась младшая.

— Понятия не имею, — бросила старшая.

Кис задумался. Ситуация зашла в тупик. Он вызвал девушек в основном из-за Реми — наладить его расстроившийся роман. Реми, похоже, им поверил и вон сидит уже в обнимку с разрумянившейся Ксюшей. Лично у Киса остались сомнения — уж больно все сказочно выглядит… Не то чтобы он совсем в совпадения не верил, но… Но что-то за ними тут имеется. И дразнит его любопытство. Хорошо было бы разузнать об убитом побольше. Хорошо было бы покопаться в его квартире, понять, что это за фрукт такой. Хорошо было бы разыскать ту соседку в зеленом пальто и расспросить ее о чернявом; хорошо было бы понять, кто стоит за ним: друзья убитого или его недруги? Станут ли люди, пославшие чернявого в разведку, мстить за смерть жильца двести шестой квартиры? И рискует ли в таком случае Ксюша? Маловероятно, что они ее разыщут…

С другой стороны — зачем все это ему? Его миссия выполнена, его больше никто ни о чем не просит.

— Кому кофе подлить? — осведомился он.

— Спасибо, не надо, — ответила Александра, глядя на часики. — Поздно уже. Я полагаю, что мы объяснились и инцидент исчерпан?

— Ну, как вам сказать… — загадочно ответил Кис, желая поинтриговать.

Но ему не удалось: Александра посмотрела в упор на Реми и добавила:

— А, Реми? Можно считать, что все встало на свои места?

— Вы потрясающие девушки, — блаженно улыбаясь, ответил тот. — Я вами восхищаюсь. Все это придумать, — он сделал легкий поклон в сторону Александры, — и все это разыграть… — это было уже выдохнуто в нежную Ксюшину шейку. — Ты отважная девочка, — мурлыкал он. — И знаешь, все-таки я рад, что не ты это придумала…

Александра встала:

— Пора, Ксюша.

— Уже? — раскрасневшаяся Ксюша оторвала свой взгляд от Реми с сожалением.

— Уже час ночи! Поехали.

Реми с не меньшим сожалением выпустил Ксюшу из своих рук, понимая, что в присутствии этой суровой дуэньи невозможны ни нежности, ни торги, и только провожал Ксюшу зачарованным взглядом.

— Спасибо вам, — произнесла Александра. — За кофе.

— Не за что, не за что, — засуетился Кис, вставая. — До свидания. Если еще свидимся…

Александра загадочно глянула на него и ничего не ответила.

— Рад был познакомиться с сестрой Ксюши… — Реми расцеловался с Александрой. — Завтра в пять, Ксюша, да?

Ксюша послала Реми взгляд, который говорил все то, что не сказали ее губы.

Мужчины проводили девушек до машины Александры, помахали им ручкой и поднялись к Кису.

И никто не придал значения целующейся парочке в припаркованной у соседнего подъезда черной машине «Волге». Никто не забеспокоился, когда дверца ее открылась — ровно в тот момент, когда закрылись дверцы в машине Александры, — и девушка выпорхнула наружу, тут же скрывшись в подъезде.

И даже тогда, когда мужчина, оставшийся за рулем, развернулся и поехал вслед за машиной Александры — даже тогда никому не пришло в голову искать в этом совпадении какой-то смысл…

* * *

— Ну что, все теперь в порядке? — спросил Кис, когда они вернулись в квартиру, стараясь, чтобы в его голосе не прозвучала подначка.

Реми кивнул.

— Ты зря, Кис… Ты не чувствуешь людей. Ты веришь или не веришь мозгами. А надо еще и чувствами.

— Ну, с твоими чувствами только и верить. Другого варианта просто не может быть. Ты же влюблен, как младенец!

— Младенцы — влюбляются?

— А хрен их знает… Но ты — да!

— Я? Она мне нравится.

— Ага. Мне тоже.

— ?

— Ну, если ты говоришь «нравится», то мне — тоже.

— Но… Ладно, я хотел сказать — я влюблен…

— Так-то оно лучше, старина. Комедий мне и так хватает на сегодня.

— Ты не веришь им?

— Сам не знаю.

— Дело твое. Как бы там ни было, меня пока что больше всего беспокоит чернявый. Если я не ошибся и правильно понял, что речь шла о Ксюше… Я хотел бы тебя попросить…

— Я съезжу завтра.

— Погоди, ты еще не услышал просьбу!

— Да знаю я, чего ты хочешь! Я сам об этом думал. Расспрошу завтра соседку в зеленом пальто. И к этому Андрею Зубкову наведаюсь.

— Кис, я тебе заплачу за работу.

— Иди ты!

— Нет, не отказывайся. Это слишком много для дружеской услуги, ты потратишь свое рабочее время, и оно должно быть оплачено. Какой у тебя тариф?

— Иди, я сказал. На «куй».

— Кис, ты только осложнишь мне жизнь! Мне придется ломать голову, как отблагодарить тебя, если ты не возьмешь деньги!

— Мы друзья?

— Ну?

— Ну и все.

Реми принялся было объяснять, что французская поговорка гласит: «Хорошая дружба — это щепетильность в расчетах», но ему помешал звонок телефона. Услышав забархатевшие модуляции в голосе Киса, Реми, хоть русский и не понимал, догадался, что звонит Журналистка…

И оказался прав.

— Я богатею с каждым часом, — сообщил Кис, положив трубку. — Теперь и Ксюшина сестра просит меня узнать о чернявом. За деньги, разумеется. Она при Ксюше не хотела об этом говорить.

— Ну нет, Кис, это для меня вопрос чести. Ты возьмешь деньги от меня и не позволишь платить этой Медузе-горгоне!

— Это которая обращала взглядом людей в камень?

— А что, не похоже?

— Похоже, — признал Кис. — Я почти окаменел, пока мы беседовали, особенно…

Он хотел было сострить: «Особенно одна специфическая часть моего тела…» — но удержался.

— Тебе Александра не понравилась? — лишь сдержанно поинтересовался он.

— Сильная личность. Умна, эгоистична, холодна. В ней есть класс, высокий, я бы даже сказал, класс, но… С такой жить нельзя, Кис. Такой можно только служить…

Реми прав, подумал Кис, черт возьми, прав! Но отчего-то хочется ей послужить… Так бы и кинулся исполнять приказания, мазохист хренов! А если бы в награду допустили к телу… Сгрыз бы, сожрал бы, высосал, как мозговую косточку! Тут бы мазохист мгновенно сделался садистом!.. Если бы не умер раньше от счастья у ее ног.

И как это у нее получается, у стервы?

Глава 7

К Андрею Зубкову они поехали вдвоем с Реми. Реми, конечно, по-русски не понимал, но полезен мог быть. Препираясь и посмеиваясь друг над другом, оба прекрасно знали достоинства каждого — ведь не зря, поработав на пару, задружились! — и знали также, что друг друга в чем-то дополняют. У каждого была интуиция, но — у каждого своя. Интуиция ведь вещь составная: тут перемешаны догадливость, способность к предчувствиям, телепатия, чувство фальши, понимание психологии, знание жизни и прочее, прочее. Понятно, что у каждого в этой области свои сильные стороны, свои одаренности и способности — ведь всегда так, у каждого свои таланты: один силен в рисунке, другой в живописи, хотя оба называются словом «художник»; прибавьте теперь личный опыт, культурный и интеллектуальный багаж обладателя интуиции — и вы получите совершенно разные интуиции. По той же схеме — разные логики, разные системы анализа — разные инструменты работы, одним словом. Потому и результаты хороши были в сопоставлении и дополнении.

Андрей их ждал, казалось, у дверей — едва Кис прикоснулся к кнопочке звонка, как дверь распахнулась. Круглоголовый молодой человек, темные волосы стрижены коротко, две девичьих ямочки на загорелых щеках, карие близорукие глаза; подтянутый, в хорошей физической форме — бассейн небось, бег, борьба, что-нибудь в духе дзюдо, — прикинул Кис. Одет по-сибаритски в роскошный шелковый халат шоколадного цвета — золотая марочка какая-то на груди… Кис в них не разбирался, а Реми легко опознал медузу Версаче.

Квартира была сибаритской, как ее хозяин, — портьеры из тяжелого шоколадного шелка, такого же цвета диван и два глубоких кресла; стены обиты светло-бежевым штофом, овальная стеклянная столешница низкого столика крепилась золотыми клепками к ножкам из слоновой кости, гармонировавшим с маленькими сливочными подушками на диване; бронзовые старинные подсвечники отливали тусклым золотом в мягких шоколадных сумерках, царивших, несмотря на яркий солнечный день, в этой квартире; кремовая лестница уходила, изгибаясь винтом, на второй этаж… Ясно было, что при оформлении интерьера своей квартиры Зубков не считался ни с какими другими соображениями, кроме своей личной прихоти и вкуса, и она необычайно соответствовала своему хозяину.

Сыщики, следуя гостеприимному жесту Зубкова, сели на диван и растворились в недрах шоколадного, кремового и золотого. Здесь не хотелось суетиться, здесь не хотелось думать о проблемах — здесь хотелось отдыхать, слушать хорошую музыку, говорить о поэзии, о живописи… Да, к вопросу о живописи: на стене висел натюрморт голландской школы. Кис даже не осмелился предположить, что это подлинник, только подпихнул локтем Реми и вопросительно кивнул в сторону полотна, на котором тихо сияли золотые кубки в окружении пузатых тыкв и баклажанов и мертвая цветистая птичья шея печально свешивалась с края дощатого стола. Тона картины прекрасно вписывались в интерьер. Реми приблизился.

— Чудесная работа, — сказал он по-английски.

— Согласен с вами, — откликнулся Андрей на превосходном английском, стоившем английского Киса и Реми, вместе взятых. — Это оригинал, — добавил он.

— Такая картина должна потянуть не меньше, чем вся эта квартира, — предположил Кис.

— Ну, мне она обошлась только в стоимость ремонта, — охотно откликнулся Андрей. — Что будем пить?

Он разлил виски по стаканам, принес в хрустальной чаше лед, серебряными щипчиками звонко опустил каждому по два кубика и устроился в кресле напротив.

— Чем могу быть полезен? — любезно и непринужденно поинтересовался он на все том же превосходном английском.

— Я хотел расспросить о вашем жильце… Но, с вашего позволения, сначала хотел бы узнать немного о вас, — произнес Кис, удивленно вслушиваясь в собственную речь, в которой зазвучали светские и почтительные интонации.

— Обо мне? Мне тридцать три года, разведен, имеется дочка… она живет с матерью. Коммерсант.

— В какой области?

— В области коммерции.

— Уточните, пожалуйста.

— Фирма «Орхидея».

— И чем занимается орхидея, кроме того, что цветет и пахнет?

— Коммерцией.

— Послушайте… — Кис начал злиться. — Вы, конечно, не обязаны мне отвечать, я не милиция, но играть со мной в игры все же не стоит!

— Помилуйте, какие игры? Кто же может вам ответить на вопрос, чем занимается коммерческая фирма? Да всем! Мы продаем все! И покупаем — все! Вчера лес, сегодня лекарства, завтра произведения искусства, послезавтра — куриные ножки!

— Это куриные ножки приносят такой доход? — Кис сделал жест, опоясывающий квартирное пространство.

— А вы как думали? — удивился Андрей. — Вы, наверное, никогда не занимались торговлей? А то бы знали, что на дешевом товаре делаются дорогие деньги — конечно, если товар массового потребления… Вас смущают мои доходы? Вы, может, из налоговой инспекции? Я ведь не спросил ваши документы!

— Пожалуйте. — Кис выложил на стеклянный столик свое удостоверение. — Меня ваши доходы не колышут. Меня смущает ощущение, что вы мне говорите не правду. Нехорошее начало для разговора.

Андрей надел очки в тонкой золотой оправе и, рассмотрев удостоверение Киса, сказал примирительно:

— Послушайте, Алексей… Я директор по маркетингу коммерческой фирмы. Вот вам моя визитка, — вложил он в руки Киса переливающийся кусочек картона, на котором изящной вязью было написано «Орхидея», причем "О" представляло собой символическое изображение цветка. «Коммерческая фирма» — было добавлено внизу мелким шрифтом. — И мы действительно фирма многопрофильная, — продолжал Андрей, — вкладываем деньги в товары, в проекты, в шоу-бизнес, в «от кутюр»… А в подробностях о деятельности нашей фирмы я рассказывать не буду. По многим причинам. Вы и не поймете, и секреты у нас есть, как у любой другой фирмы… Я ведь вас не спрашиваю, зачем вам мой жилец понадобился, понимаю: у вас свои секреты! Человек убит, и кто-то хочет знать, кем убит да зачем убит, правильно? Милиция тоже хочет знать, тоже меня расспрашивали… Так что давайте поговорим о нем.

Ох и не нравился Кису этот Андрей! Вежлив, доброжелателен, казалось бы, придраться не к чему — а не нравился люто! Не хотелось ему уступать и менять тему, хотя по существу этот Андрей был прав… Не говоря уж о том, что на вопросы частного сыщика он вообще не обязан отвечать и имеет право выставить их за дверь в любую минуту… А он вполне любезно просит вернуться к теме, на которую и согласился поговорить с детективом, когда тот позвонил Андрею с просьбой о встрече… Так что, хочешь не хочешь (не хочешь, не хочешь!) — а придется ему последовать вежливому предложению Андрея и сменить предмет разговора…

Выручил Реми.

— У вас превосходный английский, — полувопросительно адресовал он комплимент хозяину.

— Учил в школе, потом в институте, но главное — это практика! У нас партнеры — да и немало клиентов — иностранцы, говорим и ведем дела на английском…

— А вы где учились? Какое у вас образование, я имею в виду? — встрял снова Кис, боясь, что услышит в ответ «высшее» и тогда уже не сдержится, психанет.

— Журналистское, — услышал он, к своему облегчению.

— Ну и как, пригодился журналистский диплом в коммерции? — все же, не удержавшись, съехидничал Кис.

Андрей посмотрел на него своими карими близорукими глазами и мягко произнес:

— Вы знаете, Алексей, ведь в торговле главное — это уметь наладить контакт с людьми. Чтобы циферки складывать — для этого у нас есть специалисты: бухгалтеры, консультанты, финансовый директор, наконец, — это его епархия. А в контактах с людьми — может, вы уже обратили внимание на то, что я до сих пор вас не выгнал и даже не повысил тона? — я силен. И журналистское образование пригодилось. Вы знаете, что на Западе эта профессия входит в блок специальностей, относящихся к паблик релейшнз? Так что не беспокойтесь за мой диплом, не зря я учился.

Кису показалось, что он сейчас просто задушит этого наглеца. Выручил опять Реми.

— Человек, снимавший у вас квартиру, работал с вами? — спокойно сменил тему француз.

— Нет, совсем нет. У него было свое рекламное агентство.

— Вы с ним давно знакомы? — снова Реми. Алексей переводил дух, утихомиривая волну гнева.

— С тех пор, как он снял мою квартиру… Два года.

— Почему Тимур снимал квартиру, а не купил себе что-нибудь площадью с квадратный километр? — снова включился Кис.

— Трудно сказать. Я ему такого вопроса не задавал… У него есть дача в Подмосковье. Он там проводит все выходные. А в городе… Может, ему просто не нужна своя квартира, не хотел вкладывать деньги? Или из соображений безопасности? Вы же знаете, нынче народ все больше за город стремится, за высокие заборы с надежной охраной.

— Адрес дачи есть?

— Я там никогда не был, и адрес мне как-то ни к чему… А вот телефон есть, Тимур оставил для связи. Сейчас поищу. — Он направился к небольшому дубовому секретеру и вернулся с коричневой с золотым обрезом (в тон к квартире, что ли?) записной книжкой в руках. — Вот, записывайте…

— Там кто-нибудь живет? — спросил Кис, переписывая номер.

— Да, там молодая пара. Работники. Парнишка вроде бы сторож, а девушка — домработница.

— Фамилия Тимура, кстати, какая?

— Алимбеков. Вы не знали? — с легкой поддевкой спросил Андрей.

— Проверял просто, — буркнул Кис, — может, она у него разная для разных людей! Этот Алимбеков не был женат?

— Разведен. У него семья осталась в Узбекистане.

— Узбек, значит?

— Наполовину. Московского разлива.

— Родители живы?

— Я не настолько осведомлен о его личной жизни… Мать, кажется, умерла. А отец…

— Мать русская?

— Да, отец узбек… У него теперь другая семья в Узбекистане.

— Стало быть, отец Тимура подался на родную землю, а сын, полукровка, остался в Москве?

— Тимур как-то обронил, что он у себя на родине изгой, что семья отца его осуждает за развод… К тому же у него с мусульманской религией нелады… Не помню точно отчего.

— А семье помогал, не знаете?

— Боюсь что-нибудь сказать. Ездил он туда — это точно. Привозил мне фрукты, дыни в подарок. Наверное, помогал, у них семейные традиции сильны. Они женщин презирают, но материально обеспечивают — иначе не мужчина, не джигит. Да и дети там у него.

— О прошлом его что-нибудь знаете? Чем занимался до рекламного агентства? С какого поля ягода?

— Не в курсе. Да и что вам это даст? Сейчас в делах все пришлые — кто из армейских, кто из партийных чинов, кто из профессуры, кто из рабочих, творческой интеллигенции и даже крестьян, — все смешалось. Кого из нас учили делать деньги? Кого из нас учили азам бизнеса, маркетинга, рекламы, банковского дела? Никого! Мы все — талантливые самоучки.

— Больше всего мне понравилось в вашем рассуждении слово «талантливые».

— Неталантливые в хрущобах живут.

— А может, просто честные?

Андрей удивленно посмотрел на Киса и перевел взгляд на Реми. На лице Реми не выразилось ровным счетом ничего — ситуации, в которых Реми позволял своему лицу выражать эмоции, были крайне редки в его жизни; но пребывал он в полнейшем недоумении — он бы лично никогда не стал подначивать, как Кис, своего собеседника, согласившегося дать ему нужную информацию, и тем более почти прямо обвинять его в чем бы то ни было. Да чего там, он бы подобный тон не позволил себе даже с другом! У русских странная манера вести беседы…

— Честные? — нисколько не обидевшись, переспросил Андрей и покачал головой, словно Кис сморозил глупость. — Вот если бы, господин детектив, вы мне показали человека, причем неимущего, которому предложили, скажем, миллион долларов, уточнив, что деньги эти краденые, и этот человек от миллиона отказался, я бы назвал его честным. Такие люди, возможно, существуют, но их, должно быть, крайне мало на этом свете. А остальные… Вы знаете, Алексей, пространство вокруг нас просто наполнено деньгами. Миллионами, миллиардами дензнаков. Они летают вокруг вас. Они перетекают ежедневно по жилам банковских счетов, они перекочевывают из кармана в карман, из рук в руки… Суметь сделать так, чтобы этот поток омывал и ваш карман, ваш счет, ваши руки, — это и есть талант. И большая, трудная работа. А не суметь завернуть этот поток в свою сторону — отсутствие таланта. И лень. Вот и все. Зачем называть это честностью?

— Ну да, а то, что в этом потоке, омывающем карманы таких, как вы, крутятся…

Алексей хотел сказать: «невыплаченные пенсии и зарплаты людей, которым жрать нечего!» — но не договорил. То ли почуял невысказанное удивление Реми, то ли сам ощутил их бессмысленность и неуместность, но продолжать не стал. Какого черта он полез к этому Андрею с нравоучениями? В самом деле, как мальчишка…

— Впрочем, не будем вдаваться в дебаты, — примирительно сказал он, — лучше расскажите, что можете, о вашем квартиросъемщике.

— Я, право, не знаю…

— У него были, по-вашему, враги?

— Как у всякого обычного человека — наверняка, и как у дельца — тем более. Но он со мной не откровенничал, друзьями мы не были — пару-тройку раз выпили с ним, и вся дружба.

— Что-нибудь о его рекламном агентстве знаете? Чем они занимаются?

— Рекламой! — удивился вопросу Андрей.

Кис подавил подступающее раздражение:

— Я догадался, хоть это и было трудно, что рекламное агентство делает рекламу. Я хотел бы узнать — для кого, как, какую?

— Слушайте, я сейчас попробую найти его визитку, и то, что в ней написано, равно тому, что я знаю. Подождите, — бросил он, выходя из гостиной.

Похоже, Кис все-таки достал этого Андрея и выдержка, которой тот хвастался, начала изменять ему. Кис злорадно хмыкнул.

Андрей вернулся с кусочком картона и протянул его Алексею.

— Я туда съезжу, — сообщил Кис, разглядывая визитку.

— Вот-вот, это будет лучше всего, — поддакнул Андрей.

«Сейчас придушу», — подумал Кис.

Андрей встал, давая понять, что вечер вопросов и ответов считает закрытым.

— Вы с Александрой давно знакомы? — проигнорировал жест хозяина Кис.

Андрей, помявшись, неохотно сел обратно и, сделав заметное усилие, снова придал своему лицу любезное выражение.

— Со студенческих лет, по журфаку. Это имеет значение?

— Какие у вас отношения с Александрой? — не ответил на вопрос Андрея Кис.

Андрей посмотрел на Киса с нескрываемым раздражением. Достал его детектив, достал! Кис нежно улыбнулся ему в ответ и ласково повторил свой вопрос:

— Так какие у вас отношения с Александрой?

Поколебавшись мгновение — видимо, решал, нахамить Кису или ответить спокойно, — Андрей решился в пользу последнего и произнес сухо:

— Нежно-дружеские. Она талантлива (угу, — мысленно согласился Кис), умна (угу!), независима (угу!), красива, наконец (угу, угу, угу!), — редкая женщина.

«Молодец, садись, „пять“, — подумал Кис. — С минусом: про „стерву“ забыл».

— Вы тут так убедительно рассказали о роли журналистского образования в паблик релейшнз, что навели меня на вопрос: Александра сотрудничает с вами? Она ведь тоже журналистка!

— Из этого не следует, что все журналисты непременно должны укреплять связи с общественностью различных предприятий!

— Как понимать ваш ответ?

— Александра со мной не сотрудничала.

— Допустим… Кто жил раньше в той квартире?

— Я. С родителями.

— Они живы?

— Да, к счастью. Живут за городом.

— «За высокими заборами с надежной охраной»?

— Что-то в этом роде.

— В вашей квартире есть третья комната…

— Я ее оставил за собой, — подхватил Андрей. — Я держу там свои вещи, и она всегда заперта.

— У Тимура был ключ от нее?

— Нет.

— А от квартиры у вас остались ключи?

— Нет. Я отдал их Тимуру и никогда не приходил туда без его ведома.

— Даже если вам нужно было что-то взять в квартире?

— Мне нечего там брать. Все, что нужно, я уже давно забрал. А в закрытой комнате хранится никому не нужная мебель и хлам, который я почему-то пожалел выбросить.

— Александра бывала у вас на той квартире?

— Конечно, в студенческие годы.

— Она была знакома с вашим жильцом, Тимуром этим?

— Сомневаюсь. Лично я их не знакомил.

— Вы ей сказали, что жилец уехал в командировку?

— Было дело. Она мне позвонила…

— Когда? — быстро спросил Кис, словно пытаясь уловить несовпадения в словах Андрея и девушек.

— Во вторник.

— Она вам объяснила, почему интересуется вашим жильцом?

— Ксюша, ее младшая сестра, хочет снять квартиру… И Саша спрашивала у меня, не освободилась ли моя. Ну, я объяснил.

— Вы сказали ей, что ваш жилец уехал в командировку?

— Да, она спрашивала, когда он думает съезжать да нельзя ли осмотреть квартиру… Ну, я и сказал, что вернется из командировки — спрошу.

— Что она вам на это ответила?

— Почему вас интересует Саша? Вы ведь пришли спрашивать о моем жильце?

В намерения Киса вовсе не входило посвящать этого шоколадного Андрея в историю сестер, и потому он только переспросил:

— Что она вам ответила?

Андрей пожал плечами:

— Спросила, когда вернется. Я ответил — в эту пятницу.

— Когда вы видели последний раз вашего жильца?

— В четверг на прошлой неделе. В пятницу он должен был уехать в Узбекистан.

— За границу Тимур летал?

— Бывало.

— Не знаете, летал ли он в прошлом году в Швейцарию?

— Не могу сказать.

— Ладно, — сказал Кис, вставая. — Спасибо.

Андрей с большим облегчением проводил их до дверей.

* * *

На свежем воздухе, пронизанном октябрьским неярким солнцем, Кис вздохнул полной грудью — ему казалось, что еще чуть-чуть, и он бы задохнулся в шоколадных сумерках. Переговорив с Ваней по телефону и велев ему подтягиваться к дому на Бережковской набережной, Кис завел машину и произнес, глядя на Реми:

— Врет?

— Недоговаривает.

— Где?

Реми подумал, пристегивая ремень.

— С работой — раз. Но не знаю, интересует ли нас это.

— А два?

— Я не уверен.

— Все-таки?

— С жильцом.

— Совпадает. Знает больше, чем хочет это показать?

— Осторожничает. Деловой человек — зачем ему лишние хлопоты и опасные связи? Но что касается девушек — все сходится.

— Тем лучше для них, — буркнул Кис.

И, попыхтев, добавил:

— Ксюша твоя… Наверно, и вправду никогда этого типа не видела… Он узбек наполовину. Если бы она это знала, то вряд ли рискнула бы настаивать, что никаких примет у него нет…

— А это какой из себя — узбек? — поинтересовался Реми.

— Монголоидный тип. Что, как ты понимаешь, является весьма конкретной приметой…

И, заметив краем глаза, как расплылось в довольной улыбке лицо Реми, воззвал с излишней суровостью: «Поехали!»

Глава 8

Ксюша была в полном смятении, не зная, какое заключение вынести: все к лучшему — или все плохо? С одной стороны, не будь этой истории, она бы не только не сумела завести отношений с Реми, но не смогла бы вообще с ним познакомиться! Но с другой стороны, ее раскрыли. Разоблачили! Она, изо всех сил пытавшаяся быть «загадочной», — теперь как на ладони… Опять наивная, опять бесхитростная юная девица с удивленными круглыми глазами — без загадки, без тайны, которая так привлекает мужские сердца… И Реми теперь знает, что все это было наворочено только для него. И небось задается! Вот, мол, я какой бесценный экземпляр — ради меня девушка пошла на такое!.. А, как учит наставница-Александра, это мужчина должен быть в роли догоняющего и охотника, а вовсе не наоборот. Как только за мужчиной начинает охотиться женщина, он, мужчина то есть, становится нахальным и самоуверенным и теряет интерес к женщине, позволяя ей в лучшем случае себя обхаживать… В общем, «чем меньше мужчину мы любим, тем больше нравимся ему».

И что же теперь будет, когда она так бездарно расписалась в своем желании покорить Реми? Вчера он был очень нежен с ней… Как будто хотел ее успокоить, как маленького ребенка, который нашалил и теперь боится, что его будут ругать. И добрые родители спешат малыша утешить, что, мол, ничего страшного, все в порядке… И что же, ей теперь радоваться, что Реми относится к ней как к маленькой девочке? Она — женщина, а не дитя! Ей совершенно не нужен папочка, ей нужен мужчина! Любящий ее как женщину, а не как кисочку-деточку! У-ти-ти, идет коза рогатая за малыми ребятами… Агу-агу!.. Что они все пристали: наивная да наивная! Она, между прочим, вовсе не наивная и совсем не дурочка и понимает множество вещей, которые другие, может, даже не замечают. Вот, к примеру, детектив этот, Алексей: как на Сашку смотрел! Интересно, заметила ли сестра?

…Возможность выяснить этот вопрос представилась вскорости. Саша позвонила, и Ксюша, оторвавшись от размышлений, поплелась на кухню ставить чайник: Сашка сообщила, что сейчас приедет.

Она ворвалась, как ураган, сопровождаемый облаком духов. На шее развевался бледно-голубой шарфик, к темно-синей куртке очень шли ботиночки такого же цвета, зонтик был синий с голубыми полосками — даже, казалось, запах духов был синим! Да, Сашка это умеет…

— Что нового?

— Ничего. — Ксения пожала плечами. — А что должно быть нового? Все новое произошло уже вчера.

— Детективы наши не звонили?

— Они разве обещали позвонить?

— Я просила держать меня в курсе.

— В курсе чего?

Александра ответила уклончиво:

— Ну… Они же к Андрюше собирались! Хотелось бы понять, что там удалось выяснить… Ты мне вот что лучше скажи: тогда, в аэропорту, ты действительно видела мужчину с таким перстнем?

— Ты что, мне не веришь?!

— Верю, верю. Только вот… Он какой из себя был?

— Да я его не разглядела… Так этот перстень меня заинтересовал, что я на мужчину только мельком и взглянула. А что?

— Почему ты решила, что это иностранец?

— Потому что он встал, когда объявили регистрацию на швейцарский рейс!

— А лицом… Он похож на иностранца?

— Как это?

— Ну, не знаешь как, что ли! — начала сердиться Александра. — У них у всех такой стандарт на мордах написан!

— Стандарт?

— Ну, такой холеный-ухоженный, уверенно-самодовольный…

Ксюше показалось, что камень летит в огород Реми. Она помолчала, не зная, пропустить ли эту ремарку мимо ушей или возразить?.. Но на последнее она не решилась и ответила вопросом на вопрос:

— А зачем тебе?

— Просто я не понимаю, как может получиться такое совпадение! Был ли это другой человек с похожим перстнем или это был именно Тимур?

— Кто такой Тимур?

— Тот, которого убили.

— А откуда ты знаешь, как его звали?

— Я?.. — Александра немного замялась. — Кис сказал.

— Да? Я не слышала, — заметила Ксюша.

— Понимаешь, судя по имени, — Александра проигнорировала замечание Ксюши, — он должен иметь примесь азиатской крови… Ты ничего такого не приметила?

— Это точно, он загорелый был… Нет, пожалуй, смуглый… — Она прикрыла глаза, стараясь вызвать в памяти мельком увиденное лицо. — И общий контур лица, скулы… Да, ты права, наверное, это был он!

Александра помолчала.

— Странно все же… — заметила она вполголоса и спросила, на этот раз погромче и повеселее:

— Так где мой чай?

* * *

Разливая чай, Ксюша хитро посмотрела на сестру:

— Саш, ты обратила внимание?

— На что?

— Этот Алексей, — ты ему понравилась!

— Ну и что?

Вот так. Сашка как будто и не интересуется мужчинами. А сама Ксюшу ругает, что у нее до сих пор никого нет.

— Саш, а почему ты всегда одна? Ты вот мне твердишь, что нехорошо это, а сама — одна. Или ты от меня скрываешь кого-то?

Александра только фыркнула в ответ. Ксюша настойчиво повторила вопрос, поимев в ответ повторное фырканье, к которому добавилось несколько недоуменное поднятие бровей — мол, что за вопросы идиотские? Ксения, однако, и не думала отставать от сестры.

— Са-аш, скажи честно, у тебя есть кто-нибудь?

— Нет.

— А детектив тебе понравился?

— Который?

— Алексей.

— Обезьяна. Лохматая кривоногая обезьяна с желтыми тигриными глазами. Впрочем, я его не рассмотрела.

— А у него один глаз зеленоватый!

— Не зеленоватый, а в коричневую крапинку.

— Ты же его не рассмотрела!

— Ну… Глаза заметила. Уж больно дурацкие.

— А почему ты замуж не выходишь?

— За кого?

— За кого-нибудь.

— За «нибудь» я не хочу.

— Ждешь принца?

— Зачем мне принц? Что это вообще за выражение — принц? Это какой из себя?

— Ну… красивый, умный, добрый… И чтобы был… ну, может, не так уж богатый, но чтобы деньги умел зарабатывать. Иначе у него будут комплексы неполноценности.

— А так будут комплексы сверхполноценности. Все одно.

— Ты чего, Саш, в мужененавистницы записалась?

— Ты не находишь, Ксения, что ты говоришь глупости? — строго спросила Александра, пытаясь положить конец неприятному для нее разговору.

— Почему? Нельзя уж и спросить? Ты вот все обо мне знаешь, а я о тебе — ничего.

— На то я и старшая сестра.

— Что с того? Разве это мешает поделиться секретами?

— У меня нет секретов. А если бы и были… то что ты можешь мне посоветовать? Ты же сама наивная дурочка, тебя надо за ручку вести по жизни!

— Ну знаешь, — обиделась Ксюша, — в конце концов, не такая уж я дурочка!

— Я имела в виду, — мягко поправилась Саша, — что ты еще маленькая. А так ты, конечно, умница.

— Ты меня всегда упрекаешь в наивности! Это что, порок? Это глупость? Я должна стыдиться, да?

— Нет, боже упаси, нет! Наивность — это от доброты. Добрый человек полагает, что, относясь по-доброму к людям и миру, он пользуется их взаимностью. То есть что люди и мир будут относиться по-доброму к нему. Что есть ошибка… И наивность. Иногда это бывает от глупости. А иногда от недостатка опыта, как у тебя. Но это пройдет. Ты умная девочка, а жизнь научит…

— Чему научит жизнь? Что пройдет вместе с опытом? Доброе отношение к людям? А я, может, не хочу, чтобы оно проходило! Я, может, считаю, что это самое главное в жизни!

— Речь не об этом, Ксюшенька. Может быть, с годами тебе и удастся сохранить доброе отношение к миру, но ты перестанешь ждать от него взаимности… Впрочем, любить людей без взаимности крайне трудно. Почти невозможно. И ты с опытом это поймешь.

— «Опыт, опыт»! Ну нет его у меня, и что с того? Отсутствие опыта, между прочим, придает свежесть взгляду на вещи! И вообще — иногда стоит просто поделиться, выговориться…

— Мне не о чем выговариваться. — Голос Александры немедленно сделался сух.

Ксюша помолчала и сказала осторожно:

— Не хочешь — дело твое, только я ведь чувствую, что с тобой что-то не то. Ты последнее время… год, нет, больше! — ты какая-то замкнутая стала. И злая. Как будто тебя обидели. Сильно обидели. Раньше ты шутила, острила, и твои остроты хоть и кусачие были, а все же это юмор был! Теперь ты не шутишь, ты отзываешься о людях плохо — всерьез. И в твоих словах желчь, горечь. Как будто тебя постигло большое разочарование.

— Тоже мне психолог! Что за ерунду ты рассказываешь? Никаких у меня разочарований не было, просто…

Запнулась. Замолчала.

Ксюша спросила вкрадчиво:

— Просто — что?

— Просто жизнь — это такая штука, что отбивает охоту жить!

«Вот это да, — подумала Ксюша, — вот это уже серьезно!»

— Это случайно не тот депутат, — спросила она вслух, — с которым у тебя был роман два года назад, отбил у тебя охоту к жизни?

— Еще чего! — высокомерно пожала плечами Александра. — Это ничтожество?

— Ну, не такое уж ничтожество. Красивый мужик был, умный…

— Дерьмо. Взяточник, лгун и подлец.

— Тебя любил, между прочим.

— Мной пользовался, статьи у меня вымогал в своих интересах.

— Тогда кто?

— Что — кто?

— Кто у тебя отбил охоту…

— Ксения, давай прекратим этот разговор! Что ты заладила: кто да кто? Никто! Дед Пихто! Люди — ничтожные существа, и все. «О люди, жалкий род, достойный слез и смеха…» Чего тебе еще надо в качестве объяснения? Чем больше живешь, тем больше это понимаешь.

— Ты людей презираешь?

— Другого они не заслуживают.

— Но ты же сама раньше говорила, Саша, что любовь к людям — это и есть настоящее мужество! Я, между прочим, у тебя научилась…

— Говорила — сто лет назад! Я так думала — и так говорила. А теперь я думаю иначе.

— Почему?

— Отвяжись от меня! Все, закончили, меняй пластинку! Лучше скажи мне, ты со своим французом сегодня встречаешься?

— Да, в пять.

— Передавай привет.

— А… — Ксюше очень хотелось спросить, что думает Александра о Реми, но боялась очередной резкости со стороны сестры. И все же отважилась:

— А как он тебе?

— Нормально. Примерно то, что тебе нужно.

— Так туфли выбирают!

— Мужей тоже.

— Для меня главное…

— Знаю, знаю — любовь. Большая, красивая, возвышенная, светлая… Что там еще? На всю жизнь, до гроба.

— Почему ты над всеми издеваешься, Саша? Ты не веришь в любовь, совсем, ни капельки?

— Ну что ты, верю, конечно. И в инопланетян верю, и в загробную жизнь.

— Ты пошлая.

— Я умная. И старая. И знаю, что почем.

— «Что почем»! Вся жизнь и отношения между людьми — рынок?

— Ага, один такой большой базар. Спрос и предложение. Рыночные отношения. Каждый выбирает, что может, в соответствии со своим карманом.

— Не поняла!

— Проще пареной репы: всем хочется молодых, красивых, умных, добрых и богатых. Ну, не все вместе, конечно, такое вообще не существует, а хотя бы что-нибудь из набора. Но и они в дефиците, да и стоят дорого… Дорого! Причем платежным средством являются не только деньги — еще физическая красота, возраст и очень важное примечание: положение в обществе. Согласись, торговец с рынка, набитый деньгами, проиграет перед известным и не менее богатым актером, даже если этот актер — старый урод! В общем, наличные, которыми расплачиваются на этом базаре, состоят в основном из денег, физических данных и престижа — славы, положения в обществе и проч. Но цены высоки, а платежеспособны — единицы. И потому, пересчитав наличные, каждый идет на компромисс: это, конечно, не совсем то, что мне нужно, но ведь на лучшее мой кошелек не потянет… Так что обойдемся и этим. Ей за сорок, ей, может, нравятся двадцатилетние мальчики, но где же ей, с сеточкой мелких морщин на шее, завоевать малолетку? Разве только если есть кое-что в ее закромах, кроме дряхлеющего тела, что можно выложить к ногам юнца, — известность, например. И сопутствующие ей деньги. У какой-нибудь звезды есть чем прикормить голодного щенка, а у моей соседки — нет. Поэтому у моей толстой соседки, которой не больше лет, чем, скажем, какой-нибудь певице, муж — нищий алкоголик. Опять же, почему она его терпит, а не разводится к чертовой матери? Потому что ей неохота быть одной. А ее шансы сменить пьянчужку на что-нибудь приличное равны нулю: она не богата, у нее трое детей, невзрачное неухоженное лицо и заплывающие с каждым годом бока… Даже мужчина ее лет ей не по карману!.. Возможно, какому-нибудь мужичку под шестьдесят она бы и показалась достойной кандидатурой, но в данный исторический момент наши стареющие дельцы, утомленные советской властью, перестройкой и боями за жирный кусок на раздаче государства, отдыхают на молодых грудях стройных манекенщиц. И опять же вовсе не потому, что у всех у них поголовно проснулась страсть к юным женским телам — у многих уже даже в памяти стерлось, как выглядел их рабочий инструмент, когда функционировал, — но у них высокая покупательная способность на базаре, и они покупают на нем самый дорогостоящий товар: вопрос престижа! Ведь всем давно известно, что бляди стоят дороже, чем жены!.. Да поможет им виагра!

Ксюша с изумлением наблюдала, как кривились губы сестры в злой ухмылке. Она и сама начала злиться — ее возмутила эта циничная речь.

— Так что же, я, по-твоему, Реми по карману? Или он — мне?

— Именно так! Ты ему не просто по карману, ты тот самый случай, когда ему повезло, когда вдруг попал на сольд! По дешевке отдают хорошие вещи! Тебе ведь вскружить голову ничего не стоит! То, что во Франции стандарт, — умение себя вести, сдержанность, обходительность, — тебе представляется недоступным классом; то, что он не раздевает тебя глазами и не прикидывает пошло, сколько тебе предложить, — тебе кажется верхом благородства… Это не твоя вина, это у нас просто нынче время такое… Он нежен и заботлив — это приводит тебя в восторг. Опять же не твоя вина, просто не повезло: наши нежные не могут быть заботливыми, потому что не умеют зарабатывать деньги, а наши денежные — не умеют быть нежными: уж больно зачерствели в трудах не праведных по добыванию звонкой монеты… А тут нате вам на блюдечке: и нежный, и заботливый, и воспитанный, и чистоплотный… в отличие от некоторых… пахнет хорошо… И деньги умеет зарабатывать к тому же. Не бешеные бабки, конечно, но профессия есть, причем неплохая. Да и француз он — это же так романтично! La France! Paris! Mon Dieu, Champs Elysees! [4] А уж какая ты для него находка — и рассказать невозможно! Он небось и не чаял найти такой розанчик! Умненькая, хорошенькая, свеженькая, да ко всему прочему и в кошелек к мужику не заглядываешь, тебе душу подавай! Конечно, твой Реми просто свихнулся от такой удачи! Ему души не жалко, он ее готов на подносике поднести, как кофе в постель; он, как и вся эта братия якобы сильного пола, только и ищет, куда бы ее, душу свою, приткнуть, куда бы головушку преклонить! Да он ради этого и свой умеренный кошелек готов вытащить! В тебе ведь любви на двоих хватит! Ты же как бутылочка с соской: только присосись, и потечет в жилы твоя любовь, твое тепло, твоя чистая, добрая энергия…

Голос Александры дрогнул, и она отвернулась. Ксюша успела заметить ее блеснувшие влагой глаза, чем была потрясена не меньше, чем всем этим странным монологом сестры… Он оставил у нее тяжелый, душный осадок.

Ксюша встала, боясь, что Саша заговорит снова, — больше не было сил слушать эту горькую, пропитанную ядом речь. Она просто ушла на кухню и уже оттуда крикнула: «Не хочешь еще чаю?» — лишь бы что-нибудь сказать, лишь бы сменить тему.

Александра не ответила. Выглянув с кухни, Ксюша увидела, что сестра заперлась в ванной. Спустя десять минут она вышла оттуда с обновленным макияжем, наскоро попрощалась с Ксюшей и оставила ее одну.

До самого приезда Реми Ксюша просидела в глубокой задумчивости. Эти странные речи Александры не просто беспокоили ее — они врывались в ее добрый и разумно устроенный мир опасной, темной силой, приоткрывающей завесу другого мира — взрослых и опытных людей, которые любят произносить, тяжко вздыхая: «Это жизнь…»

Ксюша никак не могла понять — что это за «жизнь», из-за которой вокруг столько печальных вздохов. Ее жизнь и жизнь ее родителей была проста и ей понятна: в ее основе было интеллигентное, доброе отношение друг к другу и к окружающим людям. Ее родители никогда и никому не завидовали, никогда ни о ком не отзывались плохо, прощая людям все маленькие и средненькие слабости, стараясь понимать и принимать человеческие недостатки — во всяком случае, в тех пределах, в которых эти недостатки не превращались в откровенную непорядочность и жестокость.

Да, порядочность была основой отношений в их семье, и — Александра была права — Ксюше казалось, что все семьи воспитывают своих детей по тому же принципу, что все прекрасно ориентируются в понятиях «хорошо» и «плохо» и стараются, как и она, поступать всегда хорошо. Конечно, она, будучи человеком достаточно тонким и умным — настолько, насколько можно быть тем и другим при отсутствии опыта и присутствии абсолютной неиспорченности, — не могла не видеть и не чувствовать, что люди вокруг нее живут иначе… Но объясняла это слабостью, трудными обстоятельствами, отсутствием поддержки и бог знает чем еще — и прощала людям их слабости, как приучили ее родители…

Но ведь и Саша всегда была такой! Несмотря на свой острый язык, она была к людям терпима и умела прощать… Более того, она была всегда примером для Ксюши! И вдруг ни с того ни с сего сестра стала вести эти странные разговоры, от которых веяло озлобленностью на весь мир!

Следовательно, в ее жизни возникли обстоятельства, которые заставили ее посмотреть иначе на жизнь и людей. И Ксюше совершенно необходимо понять, что это за обстоятельства!

Понять, чтобы помочь сестре восстановить в душе гармонию и любовь к миру.

Глава 9

На поиски зеленопальтовой соседки Кис призвал Ваню. Вручив ему небольшой кожаный кошелек, купленный в лавке по дороге, он приставил Ваню, одетого по настоянию Киса в костюм-галстук, к дверям подъезда, у которых Ваня простоял с озадаченным видом до тех пор, пока на горизонте не появился первый обитатель подъезда. Смущенный и интеллигентный молодой человек, коего являл собой весь Ванин облик, принялся объяснять, что ищет он полную пожилую женщину в зеленом пальто — да, да, с большой такой сумкой! — которая обронила вот этот кошелек… А он, интеллигентный молодой человек, помчался вдогонку, желая вернуть находку, но женщина скрылась в подъезде, и дверь захлопнулась перед его носом!

Их уловка удалась, и уже через минуту Кис входил в дверь подъезда, придерживаемую Ваней изнутри. Квартира 208, в которой проживала зеленопальтовая тетя, как и предположил Реми, находилась напротив квартиры Тимура. В двери, разумеется, был «глазок»…

Отправив Реми и Ваню подышать свежим воздухом — нельзя было пугать женщину нашествием троих мужчин! — Кис позвонил в дверь.

Женщина все равно испугалась и долго и недоверчиво изучала через цепочку удостоверение Киса, сверяя фотографию с лицом оригинала. Наконец Кису было дозволено войти.

Он решил остаться в прихожей и не делать резких жестов — он кожей чувствовал, как боится хозяйка. Привалившись к дверной притолоке, он задал ей несколько вопросов и быстро выяснил, что чернявый парень назвался частным детективом, удостоверение ей не показывал, но поскольку на улице она не испытывает повышенной подозрительности, то никаких бумаг и не спрашивала… Частный детектив интересовался посетителями квартиры 206. Она охотно рассказала: ходили редко, да в основном мужчины, а вот женщины… Она, пожалуй не припомнит. Одну разве что недавно видела — такая юная девица в берете… Пылесос вытряхивала. Она еще удивилась: поселилась тут, что ли? Или домработница у соседа завелась? Не похожа девушка на домработницу — в пальтишке таком элегантном, белом… Нет, раньше не видела. Ну, имени она, конечно, не знает. И других по имени не знает, конечно. Что же это за вопросы такие, разве она подсматривает и подслушивает? Вовсе нет! Просто собиралась в магазин, была в прихожей, заслышала шум на лестнице — ну и заглянула в «глазок»…

С этим скудным урожаем Кис ее и покинул.

— Может, и впрямь частный детектив? — с надеждой спросил Реми.

— Может. Только нам с тобой от этого не легче. Он приходил до того, как квартиру опечатали… Из чего следует, что кто-то искал либо самого Тимура, не зная, куда он пропал, либо — его убийцу, зная раньше милиции, что Тимур мертв…

Ваня был приставлен к подъезду до шести вечера — почти безнадежная затея подстеречь чернявого, если тот вдруг появится. В семь Ваня должен был отрабатывать барщину с Сергеем Петровичем — то бишь с Серегой, который был вовсе не Петрович, но зловредный Кис дал ему отчество географическое — от Петровки.

Следующим этапом в бурной детективной деятельности был обед. Завернув в первое попавшееся пищезаведение, детективы заказали себе пивка, раков, рыбки разной и неплохо посидели, обсуждая насущное.

В кафе они и расстались — Реми умчался на свидание с Ксюшей, а Кис потопал в агентство Тимура.

* * *

Отреставрированный особняк на Садовом кольце; устланные светло-серым ворсистым ковролином коридоры, мягкий, утопленный в стены свет, темно-вишневые кожаные кресла в приемной; на жемчужно-серых обоях превосходные репродукции Пикассо и Дали; секретарша словно сошла с афиши 50-х годов: тугой узел русых волос на затылке, воротничок кремовой шелковой рубашки повязан маленьким черным галстучком, строгий серый костюм сидит отлично на стройной фигуре, не обнажая, однако, ничего лишнего — и ничего лишнего не скрывая… При появлении Киса любезная улыбка моментально приклеилась к ее накрашенным красным губам. Выслушав Алексея, она элегантно кивнула русой головкой и попросила его подождать. Превосходные ноги в прозрачных чулках и черных туфлях-лодочках показались из-за стола и прочно приковали к себе внимание Киса на те секунды, в которые их обладательница прошагала три метра, отделяющие ее от двери начальственного кабинета, обитой, в тон к креслам, темно-вишневой кожей.

«Богатый тут народ водится, — рассудил Кис, — и не без вкуса…»

* * *

Полный мужчина лет сорока принял Киса незамедлительно. Он представился Анатолием Николаевичем, временно исполняющим обязанности директора. Врио усадил Киса в кресло, сам деликатно уселся напротив, в другое кресло для посетителей, а не за начальнический стол — воплощение такта и любезности, — и изобразил на своем лице бескрайнее внимание.

Анатолий Николаевич был лысоват, коротко стрижен, меж полных щек на круглом гладком лице застрял острый нос, голубо-серые глаза смотрели мягко и хитро, постоянно ускользая от прямого взгляда. Ощущение благодушия и довольства жизнью, исходившее от него, нахлынуло на Киса, как теплый душ, и он расслабился, раскинувшись с комфортом в удобном кресле (темно-вишневом, разумеется), и положил ногу на ногу.

Отказавшись от алкогольных напитков, предложенных в щедрой гамме, Кис остановил свой выбор на апельсиновом соке и, получив его из рук миловидной русой секретарши с красным ртом, пустился было в объяснения, что пытается, мол, установить… И был перебит.

— Не стоит тратить ваше драгоценное время на объяснения! Человек убит, и наш святой долг — помочь найти убийцу! Спрашивайте!

«О-о, тут в ход лозунги пускают! — насторожился Кис. — Тут, гляди, ни слова правды не добьешься… Попробуем, однако».

— И долго вам еще во врио ходить? — закинул он удочку.

— Это акционерное собрание будет решать.

— А шансы остаться на посту не временно — есть?

— Ну… — Он довольно поерзал в кресле. — Имеются.

— Это приятно. Поздравляю.

— Тьфу-тьфу. Сглазите!

— Чего там! Если такой человек, как вы, считает, что есть шансы… То они так-таки должны быть!

— А какой «такой человек, как я»? — насторожился полнощекий временный директор. — Вы же меня не знаете!

— Я наследственный физиономист. У вас на лице, дорогой Анатолий Николаевич, написано, что вы умеете просчитывать ходы вперед. Других кандидатур скорее всего просто нет, правильно?

Кис бил почти наверняка — в таких конторах все, как правило, «свои», чужака со стороны не возьмут, а среди «своих» крайне редко бывает больше чем один кандидат.

— Ну, практически нет… Но это не значит…

— Правильно, тьфу-тьфу. Береженого бог бережет. Дождемся решения акционеров. Но ясно одно: вам смерть Алимбекова оказалась кстати, а? Иначе не видать бы вам даже шансов на директорское кресло, — перешел Кис от лести к грубым намекам.

Анатолий Николаевич, казалось, не верил своим ушам. Он долго молчал, переваривая фразу Киса, и на лице его отражалось почти детское непонимание.

— Вы что… Вы, кажется, намекаете?.. Что это я?

Кис, естественно, намекал. Он вовсе и не думал, что этот круглый мужичок мог оказаться убийцей, но это входило в его психологическую постановку сцены разговора: иначе не избежать бы ему лозунгов и общих фраз до самого конца. Надобно было маленько сбить чрезмерное благодушие врио.

— А почему нет? — невинно спросил он, наблюдая, как тот пытается прикурить от золотой зажигалки. Непослушные руки Анатолия Николаевича никак не могли высечь искру.

— Но… Но… Но помилуйте, с какой это стати? — зло швырнул он зажигалку на стол.

— Чтобы место занять, — протянул ему свою дешевую зажигалку Кис и дал прикурить. — Местечко-то тепленькое! Да и к начальству поближе — к акционерам вашим. Чем не мотив?

— Но это же не значит, что я убил Тимура! — выпустил непомерно большое облако дыма Анатолий. — Мало ли кто мог выгадать от его смерти! Тут и покруче моего найдутся интересы!

— Вот вы мне о них и расскажите.

— Да я не знаю ничего!

— А говорите — покруче найдутся интересы. Так что же? Либо ваши интересы, либо чьи-то еще, «покруче». Выбирайте.

Исполняющий обязанности совсем сник. Он жалобно посмотрел на Киса и, почему-то понизив голос, произнес:

— Я правда не знаю ничего. Там, — он показал глазами куда-то вверх, — люди крутые, а у крутых людей всегда есть проблемы, сами понимаете. Чего-то не поделил, или не вернул, или еще чего — я, честное слово, не знаю. Я в курсе только тех дел, которые касаются нашего агентства. А в нашем агентстве все чисто. Мы выполняем заказы, делаем видеоклипы, художественную рекламу, световую, делаем в прессе публикации — все нормально, работаем профессионально, ребята у нас квалифицированные, нанимаем по дипломам, а не по дружбе…

— Хорошо зарабатываете?

— Прилично.

— В чей карман идут доходы агентства?

— Акционерам!

— Проблем не было?

— Если и были, то до моих ушей не доходило. У нас все очень четко: дела агентства — для всех, а что у них наверху происходит — один Тимур знал.

— Он был хорошим директором?

— Я бы даже сказал — отличным! Все-таки он специалист, много лет на журфаке МГУ преподавал. Только один у него был недостаток — времени уделял маловато. Приходил сюда на несколько часов. Он, конечно, за эти несколько часов успевал все сделать: и приказы раздать, и проверить, и подписать, и важных клиентов принять… Но нам приходилось на ушах стоять. Бывало, Тимур нужен — хвать, а его нет. Правда, у нас с ним всегда была связь по мобильному.

— А где он пропадал?

— Да кто ж его знает? Мобильный — он всегда с собой, не поймешь — может, с клиентами, может, просто дома или на даче, может, в сауне или в ресторане — пойди разбери.

— Конфликтов с заказчиками не было?

— Что вы, Тимура знать надо! Умел обаять и расположить к себе даже врага заклятого. Он умел себя вести! Он со всеми дружил! Ему люди доверяли — и в деловом отношении, и в личном.

— И не подводил?

— Никогда. У меня даже такое ощущение, что к нему приходили за советом, за помощью — так доверяли. В наши времена, согласитесь, это большая редкость.

— А поподробнее?

— Поймите, я действительно не знаю. Никогда при посторонних он не вел личные беседы. Только иногда уловишь пару первых фраз по телефону, и он тебе показывает на дверь — закрой, мол, с той стороны. У нас тут не принято подслушивать, да и не подслушаешь, — Анатолий Николаевич показал на надежно обитую кожей плотную дверь. — А вот с каких-то отдельных фраз и сложилось впечатление, что люди звонят посоветоваться…

— Список ваших заказчиков дадите?

— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетился временный директор и кинулся к селектору, чтобы вызвать секретаршу.

— Погодите, — остановил его Кис. — Потом. Среди ваших клиентов есть фирма «Орхидея»?

— Нет.

— Вы не слишком ли быстро отвечаете? Помните всех наизусть?

— Помню! — насупился врио. — «Орхидея» не была нашим заказчиком.

— Расскажите мне о ваших акционерах.

— Что именно?

— Кто такие, для начала.

— Два акционерных общества: «Квадро» и «Карат».

— «Карат» — это тот самый, который проводит аукционы антиквариата и ювелирных изделий?

— Он самый. А «Квадро» занимается сложными электронными системами охраны повышенной надежности — в основном для музеев, ювелирных магазинов, банков… У них свое конструкторское бюро есть.

— Тимур часто выезжал за границу по делам?

— Частенько. У нас свои иностранные контакты да плюс по делам АО.

— Не летал ли он в Швейцарию год назад?

— Секретарша даст вам список его командировок.

— Знаком ли вам Андрей Зубков? — Кис решил прощупать связи между «Фениксом» и «Орхидеей» с другой стороны.

— Нет. Кто такой?

— А Александра Касьянова?

— Не слыхал. У нас таких клиентов нет.

— Тимур никогда не упоминал эти имена?

— Нет.

— Почему он снимал квартиру, а не купил себе какие-нибудь хоромы в центре Москвы?

— Не хотел светиться. Вот дача у него — это не то что хоромы, а целый дворец! А в городе он не хотел.

— Вы бывали на даче?

— Бывал. Он там всегда устраивал приемы…

У Анатолия Николаевича разлилось по лицу блаженное выражение, и он даже зажмурился от удовольствия, вспоминая «приемы».

— Вкусная жратва, сауна, девочки? — предположил Кис, глядя на его замаслившиеся среди жирных щек глазки.

Временный директор неожиданно покраснел и, нервно сглотнув, кивнул головой. Кис не стал акцентировать щекотливый поворот в сюжете и, подавив волну отвращения, сменил тему:

— Бумаги Тимура еще здесь?

— Нет, забрали все, что было…

— Милиция?

— Акционеры.

— Что там было?

— Это его личный сейф, и я не могу знать…

— И все же?

— Папки с данными на каждого заказчика, все наши финансовые документы…

— Приворовываете?

Анатолий Николаевич уставился на Киса с таким изумлением, что глаза его заслезились. Кис понимал, что шок вызван вовсе не повышенной честностью временного директора, а циничной прямотой вопроса, и молчаливо ждал, холодно глядя на покрасневшее лицо собеседника.

Тот поглотал-пожевал свою слюну и нашелся наконец:

— Что вы себе позволяете?!

— Я позволяю себе задать вопрос. Кладете ли вы деньги к себе в карман?

— Лично я?

— Лично вы.

— Нет!

— А Тимур приворовывал?

— Знать не знаю!

«Он, конечно, тащит и берет — где может и с кого может, — подумал Кис. — А вот Тимур… Не исключено, что этот толстяк и впрямь не знает: вряд ли Тимур, будучи человеком тонким и умным — а он таковым был, раз к нему обращались за советом, — посвящал эту свинину в свои дела…»

— Ну что ж, давайте мне ваши списки, — сказал он, вставая.

* * *

Пока красноротая секретарша искала запрошенные Кисом сведения, временный директор нетерпеливо переминался, словно ему занадобилось срочно в туалет. Наконец он не выдержал и, не дожидаясь ухода Киса, спешно попрощался с ним, но направился не в сторону туалетов, а к себе в кабинет.

«Звонить будет, докладываться акционерам, — понял Кис. — Сейчас там тоже засуетятся… Ну и нехай суетятся».

Получив в руки список заказчиков, адрес дачи и список командировок Тимура за последние два года, Кис покинул особняк в полном недоумении. У него на руках была информация, которая могла оказаться очень ценной для следствия. Но вот только вопрос заключался в том, ведет ли он следствие? Зачем ему все это нужно? Следуя профессиональной привычке, он собрал максимум сведений в разговоре, а ведь все, что ему было необходимо, — это узнать, летал ли Тимур Алимбеков в тот день в Лугано! Из списка командировок следовало, что не летал. Ни в Лугано, ни вообще никуда. Хорошенький у него улов: выяснил, что все вокруг лгут. Ксюша солгала, что Тимура видела в аэропорту — поскольку, если он не улетал, то что он там делал? Александра и Андрей Зубков — что не знали Алимбекова раньше. Поскольку они на журфаке МГУ учились, а он там много лет преподавал…

Впрочем, возможно, что Алимбеков не улетал, а встречал кого-то в аэропорту, и Ксюша ошибочно связала объявление о регистрации на Лугано с тем фактом, что он поднялся со стула; а Александра и Андрей могли учиться в университете в годы, когда Алимбеков уже — или еще — там не работал… Все это следовало проверить, но зачем? Ему никто не поручал вести следствие, правильно? Он и так уйму времени потерял для Реми, а у него свои дела стынут. Хорошо бы, конечно, на дачу наведаться, и к акционерам этим, и к заказчикам… Но опять же зачем? Остается еще, конечно, этот парень, чернявый, который расспрашивал про посетителей Тимура и получил от соседки описание Ксюши… Кто и зачем интересовался посетителями? Ну, зачем, это понятно: кто-то ведет свое следствие. А вот кто?.. И насколько это чревато последствиями для Ксюши? Трудно предположить, что девочку разыщут: в друзьях Тимура она не числится, в записных книжках не указана — это он уже проверил, никто из его знакомых ее не видел и не знает. Все равно что искать иголку в стоге сена…

И Кис поехал домой.

* * *

Дома Кис для очистки совести снова уткнулся в ежедневник Алимбекова. В адресном разделе не было Александры. Андрей Зубков был, но наличие телефона владельца квартиры было абсолютно естественным и вовсе не свидетельствовало о том, что они с Тимуром давно знакомы…

Кис уже было убрал еженедельник в секретер, как снова вытащил его. Сам себя ругая за лишнюю трату времени, Алексей полез в раздел, где были цифры и шифры. Достав полученный в «Фениксе» список заказчиков агентства, он принялся сверять инициалы. Совпадения были. Немного, но были… Это заставляло задуматься. Список из агентства указывал сначала фирму, затем ее директора, затем ответственного — то есть того, кто непосредственно вступал в контакт с «Фениксом» от фирмы-заказчика. Было, помимо организаций, несколько политиков, обращавшихся за помощью в предвыборных кампаниях; было несколько звезд шоу-бизнеса — эти две категории совпадали напрямую: Сергей Шувалов — СШ, Аня Протова — АП, Елена Цветова — ЕЦ, и так далее… Напротив были суммы в долларах. Взятки? Хорошо бы узнать, какие суммы были уплачены «Фениксу» официально — тогда можно будет понять, выражают ли эти цифры стоимость работы агентства или суммы эти не имеют прямого отношения к работе и тогда — имеют прямое отношение лично к Тимуру… Тогда взятки. А может, долги?

Была в еженедельнике еще одна странная таблица, в которой стояли цифры напротив цифр. Похоже, что порядковые номера. Но номера чего?

Вопросов много. Работы много.

Но с какой стати Кис будет ее делать?

Глава 10

…Весь вечер в ресторане Реми пытался быть непринужденным, но ему это слабо удавалось. На душе было смутно, и он, произнося какие-то банальные фразы, то и дело погружался в размышления. До отъезда оставалось мало времени, и необходимо было разобраться в себе, понять, с чем он уезжает…

Реми был истинным французом. А это означает, вопреки легенде, прочно утвердившейся в мире, что он был человеком, неуверенным в себе. Неуверенность сия, хорошо спрятанная за веселой раскованностью, черпала свои истоки в коренной преданности французов традициям и постоянной борьбе с ними. Медленно, но тяжеловесно вступали в силу новые ценности — достаточно тяжеловесно, чтобы расшатать представления о том, как должно , но слишком медленно, чтобы их полностью опрокинуть. Как должно — «comme il faut», или знаменитое «комильфо» — о, француз в этом силен! [5] Он знает, как и где надо учиться, как надо одеваться, себя вести, работать, заводить семью, обставлять дом, принимать гостей, растить детей… И француз всегда поступает «комильфо», как надо; он живет, как должно.

Но на традиционные «надо» и «должно» наехали новые, разрушительные идеи. Так, вдруг стало очевидным, что надо найти себя, что должно время от времени заглядывать в собственную душу, жизнь которой не всегда совпадает с жесткими границами определенного традицией круга. Как совместить это с представлениями о предначертанном пути, который начинается со школы, продолжается в высшей — престижной, несомненно, — школе, затем в приличной фирме и ведет к вершинам успешной карьеры? К тому же вдруг оказалось, что в представления о необходимости иметь семью, обеспечивать ее и воспитывать детей, основанные на долгих католических традициях, врывается слово «любовь». Любовь как самоценность, любовь как личностная самореализация… Не то чтобы француз женился не по любви, но это — если повезет — могло стать хорошим, удачным приложением к делу. Само же дело было куда значительнее, фундаментальнее: основание семьи — то есть выполнение своего гражданского и общественного долга. Понятно, что с таким сверхсерьезным делом не торопились, отгуливали сначала молодость, становились на ноги в карьере, в финансовом положении, затем происходил выбор подходящей для такого важного дела кандидатуры, и в выборе руководствовались многими соображениями, среди которых любовь была лишь одним из. И то не всегда — Реми помнил, как еще друзья-мальчишки в лицее прикидывали: сделаю карьеру, женюсь на скромной женщине из хорошей семьи, которая будет заниматься домом и детьми, — и вот тогда, в придачу, заведу себе пару-тройку хорошеньких любовниц… Вот он, предел мечтаний, вот она, личностная самореализация, вот она, любовь а-ля франсез…

Да и с самим этим чувством не все было ладно во французском королевстве… В менталитете, сложившемся веками, этому чувству было отведено столь ничтожно малое место среди амбиций, тщеславия, притязаний на успех, стремления сделать карьеру — всего того, что связано с самоутверждением в обществе, — что когда оно вдруг накатывало на француза, то оному французу начинало казаться, что внутри его происходит нечто, сравнимое со взятием Бастилии — символом разрушения устоев общества.

И, будучи истинным французом, Реми терял почву под ногами от нахлынувших чувств, а в голову при полной неразберихе лезли мысли плоские, будничные, не соответствующие по размаху его чувствам, мелочно-бытовые… Хотя и важные. Например, что квартира для двоих маловата, что со своим незаконченным журналистским образованием Ксюша никогда не найдет работу и ей надо будет либо сидеть дома — а современные женщины этого не любят, — либо начинать заново учиться чему-нибудь другому во Франции… В общем, он не был готов столкнуться лицом к лицу с проблемами семейного устройства своей жизни и жизни своей будущей жены.

Но он и вовсе не был готов столкнуться с тем, что любовь разрывала его сердце на части, а тревога за Ксюшу просто добивала его. Он смотрел на ее живое кареглазое личико, на вздернутую верхнюю губку, тонкие пальцы, роскошные душистые волосы и умирал от желания быть с ней неразлучно и невозможности устроить это прямо сейчас… Однако Ксюше он не мог всего этого высказать и только молча терзался. И ему казалось, что Ксюша, не понимая его задумчиво-растерянного молчания, и сама впала в какое-то отчуждение, ушла в себя…

* * *

Ксюша весь вечер пыталась быть непринужденной, но ей это слабо удавалось. Она улыбалась Реми, роняя какие-то слова, но мысли ее возвращались постоянно к сестре, к их недавнему разговору. Она винила себя в том, что не была внимательна к Александре раньше, что ведь давно с ней что-то странное происходит, а Ксюша, как последняя эгоистка, была всегда занята только собой, как будто у сестры, старшей и самостоятельной, не может быть бед и печалей…

Любительница хорошей литературы и почерпнутых оттуда возвышенных идей, которые до сих пор не входили в противоречие с жизнью, Ксюша осмысливала все в простых понятиях добра и зла. Жизненный опыт еще не сместил, еще не размыл, не углубил и не омрачил эти понятия. Она была убеждена, что из любой ситуации есть выход, что тому, кто в беде, надо помогать. И она была даже готова навязывать свою помощь, относя нежелание других эту помощь принимать за счет их деликатной застенчивости и боязни обременить своими проблемами…

Вот и сейчас она продумывала меры оказания помощи старшей сестре. Необходимо срочно восстановить в ее душе мир, покой и любовь к людям. Что может быть спасительней этой любви? Только она способна помочь прощать, переносить стойко удары судьбы и не чувствовать себя несчастной и обделенной жизнью.

Но для начала надо было понять, что могло с Александрой приключиться — и когда? И Ксюша копалась в памяти, пытаясь восстановить лица и разговоры, пытаясь уловить в мешанине воспоминаний того или то, что было виновником горьких перемен с сестрой.

Но не находила. Да, старшая сестра никогда не делилась с ней своими секретами. Понятное дело, ведь разница между ними была большая и Александра для Ксюши была скорее чем-то вроде третьего родителя, чем подругой-сестрой. Но одно дело, когда Ксюше было одиннадцать лет, а Саше двадцать два, — и совсем другое сейчас, когда Ксюше двадцать один и когда она уже взрослый человек, способный понять многие вещи и даже дать совет. Необходимо поломать эту инерцию отношений, эту разделенность на категории «взрослые» и «дети», которая мешала им сблизиться! Нужно заставить Александру увидеть и признать в младшей сестре равноправного человека, у которого есть мысли, который способен ее понять и разделить ее проблемы, а может быть, и помочь в их разрешении…

И только поймав растерянный, какой-то беспомощно-обеспокоенный взгляд Реми, Ксюша поняла, что их предпоследний вечер провален. У них оставался впереди еще один день, последний — воскресенье. В понедельник он должен был улетать.

Проводив Ксюшу до дома, Реми, расстроенный собственной нерешительностью, поехал к Кису.

Но и Кис ничем его не утешил. Дело представлялось запутанным, сложным, в нем было множество ходов и ниточек, ведших к разным людям, но это было не их дело. Они не имели к этому Тимуру никакого отношения и не собирались распутывать клубок загадок, связанных с его убийством.

Ровно до полудня в воскресенье.

Глава 11

В полдень Реми пришвартовался у Ксюшиного подъезда — в программе была Поклонная гора. Ксюша опаздывала, Реми спокойно ждал, шофер такси нервничал и угомонился только тогда, когда Реми вытащил из кармана еще одну десятидолларовую бумажку.

Реми был готов к разговору. Ночь не прошла для него даром. Он знал, что он предложит ей выходить за него замуж, он знал ответы на все вопросы — на свои и на ее, которые он предвидел; он придумал, как все устроить во всех отношениях, как развеять все сомнения. Пусть только скажет, что любит его… Он, конечно, сам начнет с признания. Когда они будут на Поклонной горе, он остановится, возьмет ее за плечи, посмотрит в эти дивные глаза и скажет: я люблю тебя, Ксения. Я люблю тебя так, что мне даже не хочется произносить это слово — я произносил его уже в своей жизни, и то, что я этим словом называл, совсем не похоже на то, что я испытываю к тебе. Если именно это — любовь, то, значит, я никогда раньше в жизни не любил… Ты мне нужна, девочка, как воздух, — без тебя не дышится, не живется, не чувствуется… При мысли о том, что я должен уехать и оказаться без тебя, вдали от тебя, я начинаю задыхаться. Я начинаю умирать, Ксюша…

* * *

Когда истекло полчаса, занервничал и Реми. Ксюша была довольно пунктуальна, и ее единственное за все это время опоздание было в пределах десяти минут. Поколебавшись, он решил подняться в квартиру, у дверей которой не раз целовал на прощанье Ксюшу, провожая ее вечерами.

На его звонок открыла, по всей видимости, Ксюшина мама — маленькая полуседая женщина в очках, с такими же розовыми щеками и добрым выражением глаз, как у Ксюши. Она приветливо улыбнулась Реми и практически мгновенно поняла, кто он такой. Кивая усиленно головой, мама размахивала руками и громко кричала по-русски — словно оттого, что она говорила изо всех сил погромче, Реми должен был понять незнакомые русские слова:

— Ушла, ушла! Там, внизу! Ждет вас там внизу! — тыкала мама пальцем в направлении лестницы. — Вни-зу, вни-зу, там! У подъезда, понимаете? Вы разве не видели Ксюшу у подъезда?

На шум вышел Ксюшин папа. Он похлопал дружески Реми по плечу и, подведя его к краю лестничной площадки, произнес слова: «даун, дор!», в коих Реми не сразу опознал «внизу, дверь». Он вежливо покивал родителям, спустился вниз, удивляясь, как он мог не заметить Ксению.

Однако даже при самом тщательном осмотре он нигде не обнаружил девушку. Ее не было ни у подъезда, ни в ближайших его окрестностях, ни вообще во дворе. Для верности Реми обошел дом — тщетно. Ксении не было.

Он снова поднялся и позвонил в дверь, которая распахнулась мгновенно, и Ксюшин папа, одетый в куртку, ступил на лестничную площадку, покачивая головой, словно Реми был маленький несмышленыш. Реми стал показывать жестами, что, мол, нет Ксюши нигде, но папа легко побежал вниз. Реми не стал спорить, тем более что в его распоряжении не было языка, на котором можно было бы поспорить, и снова пошел вниз за ее отцом. Ему, решил Реми, должно быть, кажется, что если человек не может говорить на его языке, то этот человек вообще ни на что не способен…

Спустя десять минут растерянный и побледневший Ксюшин отец смотрел непонимающим взглядом на Реми. Тот тыкал пальцем в часы: мол, жду ее с двенадцати… Папа тыкал в ответ: она спустилась без десяти двенадцать!

Уже и Ксюшина мама показалась внизу, встревоженная не на шутку. Узнав от мужа, что Ксюши нет, они, быстро посовещавшись, потащили Реми снова наверх, твердя: «Александра, Александра!»

Втроем сгрудились у телефона. Начала мама — срывающимся голосом, в котором уже слышались слезы, она кричала: «И у тебя нет? И ты не знаешь?!»

Папа выдернул трубку из побелевших пальцев жены. Что-то объяснил старшей дочери и передал трубку Реми. Реми объяснил в свою очередь, что приехал… ждал… все осмотрел… нигде нет.

Александра бросила коротко: «Я еду, ждите».

— Погодите, — остановил ее Реми, — сначала вызовите сюда Киса.

* * *

Около половины второго Кис с Ваней и Реми в хвосте начали обходить соседей. Одни видели Ксюшу — стояла у подъезда. Другие видели — садилась в машину. Черную, большую, вроде бы в «Волгу». Кто-то дополнил: машина подъехала к девушке, и оттуда что-то спросили. Ксюша к дверце наклонилась и стала рукой показывать — дорогу, должно быть. Потом Ксюша села в машину…

— Села? Или ее затащили? — приставал Кис к свидетелю.

— Села сама вроде бы…

Один из жильцов уверял, что это была «Волга-3110», номера машины не запомнил никто, и за тонированными стеклами никому не удалось разглядеть сидящих или сидящего в машине человека…

* * *

Александра рванулась вызывать милицию. Кис отвел ее в сторонку и тихо (чтобы не слышали ни во что не посвященные родители) предостерег: не стоит эту историю милиции рассказывать — всю эту байку с Шарон Стоун, с придуманным и сбежавшим трупом, ей все равно не поверят, да и Реми она таким образом подставит — он нарушил закон, вскрыл чужую квартиру — за это по головке не погладят…

Александра кивнула и исчезла в прихожей, где стоял телефон.

В комнате зависло молчание. Гнетущее, тяжкое молчание, нарушаемое лишь шлепаньем тапочек — Ксюшин отец ходил взад-вперед по комнате, как маятник.

— Перестань ходить! — выкрикнула Ксюшина мама. — У меня твои шаги отдаются в голове!

Ксюшин отец сел, ссутулившись, на краешек стула, зажав ладони худыми коленями. И снова зависла тишина, нарушенная лишь возвращением Александры.

— Сейчас приедут… — выдохнула она.

Присела возле Киса:

— Вы думаете, похищение Ксюши связано с этим делом?

— А вы как думаете, что это очередное «простое совпадение»? — ответил вопросом на вопрос Кис.

Александра промолчала.

— Могла ли Ксения принять от сидящего в машине предложение выпить… мм-м… допустим, чашечку кофе в баре? — тихо спросил ее Кис.

Александра вскинула злые глаза.

— А вы как думаете? — мстительно ответила она вопросом на вопрос.

— Что нет.

— Зачем тогда задавать идиотские вопросы?

— Ваше мнение для меня весомее моего собственного…

Бездействие угнетало всех, но никто не знал, что предпринять. Не выдержав, мама резко встала и ушла в соседнюю комнату, откуда сразу же донеслись сдавленные рыдания, похожие на тихий вой.

Всем сделалось тоскливо и тошно, воображение, поначалу парализованное, принялось рисовать сцены одна страшнее другой…

— Ксюша могла сесть в незнакомую машину? — не выдержал тягостной тишины Реми. Кис перевел его вопрос.

— Не понимаю, зачем? — спросил ее отец.

Мать затихла в соседней комнате, прислушиваясь к разговору.

— Допустим, кто-то попросил показать дорогу. Могла?

— Могла, — ответила Александра. — Она доверчивая идиотка. Когда она была маленькая, я ее постоянно наставляла: не ходи с чужими, не садись в машины… Ну и прочее, что говорят детям. Но она выросла, и я перестала ей об этом твердить. Я только предупреждала ее, чтобы никогда не голосовала на дороге, особенно вечерами…

— Как вы думаете, — спросил Ксюшин отец, робко подняв глаза на присутствующих детективов, остановив свой взгляд на Реми, который ему, должно быть, казался уже почти членом семьи, — за нее потребуют выкуп?

Кис уже было хотел солгать — что да, мол, скорей всего, — чтобы дать надежду родителям, но Александра взорвалась нервным, резким выкриком:

— Ты что — миллионер?! Чтобы у тебя красть дочь и требовать выкуп?!

Отец ссутулился еще больше, и Кис с Реми переглянулись: старшую нельзя было упрекнуть в излишней деликатности.

— Сашенька, — появилась, всхлипывая, мама, — а не могло это случиться из-за… Из-за твоих статей? Может, кто-то тебя шантажировать хочет?

— Мама, — Александра совладела с собой и говорила теперь мягко и горько, — если бы кому-то мешали мои статьи, то мне бы просто пригрозили: типа заткнись, а то мы тебя пристрелим. Или твоих близких… Сейчас, мама, это так делается. Никто не стал бы похищать Ксюшу ради этого. И вообще, давайте прекратим гадать и строить версии! Сейчас приедет милиция… Она и будет строить версии. А вам, — повернулась она в сторону Киса с Реми, — лучше уйти. Меньше людей — меньше вопросов, а меньше вопросов…

— Меньше лишних объяснений, — закончил за нее Кис.

* * *

Договорившись с Ксюшиной родней о постоянной связи, сыщики поехали к Кису на Смоленку. Вани не было — ускакал в воскресный день к родителям поживиться вкусным маминым обедом.

Оказавшись в четырех стенах пустой, холодной (топить еще не начали) квартиры Киса, сыщики совсем захандрили. Казалось, что надо куда-то бежать, что-то предпринимать, делать, действовать! — но никто из них не понимал, с какой стороны можно взяться за дело. Искать машину, номеров которой никто не запомнил? Это и милиции не под силу, несмотря на имеющиеся в ее распоряжении средства поиска. В самом деле, даже если они передадут на все посты ГАИ описание машины, то вылавливать в мощном машинном потоке черную «Волгу»… Сами понимаете… Да она уже небось сто раз доехала до места назначения!

Не вынеся бездействия, Кис, не слишком представляя себе, что он станет объяснять, все же попытался разыскать Серегу. Но тот был на даче. Номера его мобильного Кис не знал, а ворчливая женщина — должно быть, Серегина мать, ревностно охранявшая выходные дни перегруженного сына, — не желала его давать. Конечно, скажи он милиции, что похищение Ксюши связано скорее всего с делом об убийстве Тимура Алимбекова, то в ход будут пущены совсем другие силы, средства и люди! Серегу и на даче разыщут, из-под земли достанут! Но ведь Кис сам советовал не говорить… Западня какая-то! Кис снова перебрал возможные объяснения, которые можно было бы дать милиции, связав Ксюшу с делом Тимура и в то же время обойдя молчанием эту дурацкую выдумку сестер и участие в ней Реми, — но ничто не приходило на ум. Либо рассказывать всю эту невероятную правду, в которую никто на Петровке не поверит и только впутает всех по уши в дело об убийстве, либо молчать. Но тогда и меры по розыску Ксюши другие, и срочность другая…

Ох-хо-хо! Он поплелся на кухню за выпивкой, в которой они с Реми явно нуждались для укрепления духа.

* * *

Тоскливо проползли два часа, в которые Реми медленно напивался, кляня себя за то, что не доверился своим предчувствиям, — ведь знал же он, ведь чувствовал, что девочке грозит опасность! — и в которые Кис увещевал его не валять дурака и не приписывать себе возможности, которых у него вовсе не было, чтобы теперь не сожалеть о том, что их не использовал. В самом деле, ну, будь Реми даже уверен на все сто, что на Ксюшу могут выйти, — что он, ее телохранителем бы заделался? Смешно, ей-богу, ему вообще улетать завтра. Ничего не смог бы Реми сделать для Ксюши, и незачем рвать теперь рубаху на груди, взывал к благоразумию француза Кис. У Реми вообще нет опыта криминальных расследований — у них там во Франции по таким делам к частным детективам практически никто не обращается, им все больше слежку за неверными супругами поручают да шпионить за конкурентами…

— Ну, что, скажи, разве я не прав? — Кис тоже начинал пьянеть, хотя, учитывая немалый стаж, присущий Кису как любому русскому мужику, он пьянел куда медленнее Реми. — А? Молчишь? Потому что я прав. Ничего бы ты не смог сделать, ни-че-го…

* * *

Звонок телефона выхватил их из тягостного полупьяного разговора. Звонила Александра — просила разрешения приехать.

— Валяйте, — не совсем трезвым голосом ответил ей Кис.

Александра замешкалась на том конце провода, учуяв его сомнительную интонацию, и, ничего не ответив, положила трубку.

Но все-таки приехала. Окинув взглядом детективов, она молча подошла к столику, брезгливо взяла за горлышко две бутылки, виски и водку, унесла их на кухню и убрала в первый попавшийся шкафчик. Так же молча унесла грязные стаканы и поставила их в мойку.

— Вымоете, когда протрезвеете, — бросила она холодно Кису. — И нечего француза спаивать. Он наш жених, можно сказать.

Все это было произнесено по-русски, и Реми ничего не понял, лишь молча наблюдал за решительными действиями Александры. Кис же в ответ только икнул.

Протерев столик, Александра отправилась на кухню и, разыскав все необходимое, заварила крепкий чай, нашла в холодильнике какую-то еду и накрыла столик.

— Ешьте. Пейте чай. И трезвейте.

— А вы не можете так почаще… Приходить? — спросил Кис. — Люблю, когда обо мне заботятся. Я даже согласен специально напиваться, если в вас это провоцирует материнские чувства… В виде заваривания чая и нарезания колбасы… А?

— Мои материнские чувства могут далеко зайти, — сухо отпарировала Александра. — Могут дойти до того, что я надаю тебе по пьяной морде.

«Ой! Она перешла на „ты“!» — возрадовался Алексей, не придав значения контексту, в котором это «ты» было произнесено.

— Расклеились! — продолжала Александра. — Распустили нюни! Сидят наклюкиваются! Мужики называется! Детективы, е-мое!

— Вы в своих статьях так не выражаетесь… — Кис нарочно придал пьяную интонацию своему голосу, чтобы подразнить Александру, — не настолько уж он был нетрезв, да и при появлении Александры хмель почти слетел с него.

— Я тебе еще не так выражусь, — пообещала Александра. — Я владею русским языком в совершенстве, причем всеми его пластами. Пей чай, и молча! Как это делает твой друг, — кивнула она на Реми.

Реми, поскольку никто не удостоил его переводом, действительно молча прихлебывал чай в полной и подавленной задумчивости. Уловив движение в свою сторону, он оторвался от созерцания своей чашки и произнес:

— Завтра сдам билеты. Я только не знаю, как с визой быть… Продлят ли?

— Улетай, Реми, — сказал Кис. — Подальше от греха. А то еще загремишь под суд за нарушение неприкосновенности жилища и работу без лицензии…

— Я тут останусь, пока Ксюша не отыщется, — угрюмо заявил француз.

— Как вы будете ее искать? — вмешалась Александра. — Я, собственно, за этим и приехала, чтобы обсудить! Родители после ухода милиции наглотались таблеток и немного успокоились… Я хочу понять: можем ли мы что-нибудь сделать?

Кис начал было мямлить: «Понимаешь, у нас нет средств…» — но Реми вдруг произнес:

— Она сама найдется.

— Как это? — в один голос спросили остальные.

— Мы все согласны, — принялся объяснять Реми, — что Ксюшу похитили в связи с делом Тимура, так? Совпадение очень маловероятно, правильно? И возможность похищения ради выкупа тоже отпадает?

— Правильно, так. Что дальше?

— Значит, ее похищение вытекает из того, что кто-то узнал у соседки о посещении ею квартиры Тимура. Далее, как они нашли Ксюшу? — Реми обвел глазами своих собеседников.

— Выследили, — произнес Кис.

— Именно. Что мы можем об этом сказать? Что мы олухи. Никому из нас не пришла в голову мысль об этом, никто не позаботился проверить, нет ли «хвостов»… А нас выследили — и Ксюшу скорее всего через нас. Потому что у квартиры Тимура она больше не появлялась, зато появлялись мы… Правильно? За нами был «хвост», и, когда Александра с Ксюшей приехали сюда, тот, кто следил, обрадовался: удача! Описанная соседкой девушка сама идет в руки! Помните, когда Александра с Ксюшей уезжали, там была черная машина у соседнего подъезда? Парень еще высадил девушку? И поехал сразу же вслед за машиной Александры?

— Вы хотите сказать?.. — Александра нервно передернула плечами. — Это за нами следили?

— Там стояла черная «Волга»! Молодец, Реми, — произнес Кис.

— Ага, молодец… Если бы раньше! Вовремя! А теперь-то что — «молодец»…

— Раньше! Как мы могли тогда предположить? Даже в мою русскую голову не пришло, что за нами кто-то может следить, — чего уж тогда ждать от твоей иностранной? Теперь-то, когда Ксюшу похитили, все становится ясно… Это, знаешь, как в детективном романе — как узнаешь разгадку, так думаешь: как все просто! Да не так-то оно и просто, раз не додумался сам!

— Реми, вы сказали, что Ксюша сама найдется! — требовательно перебила Александра. — И как же это?

— Да вот так. Они надеются у нее что-то узнать. И очень скоро поймут, что она ничего не знает. И отпустят ее.

Кис с Александрой переглянулись. Реми не представлял и даже не мог представить, что незнание вовсе не являлось спасением для Ксюши! Громкие криминальные дела, о которых они, в отличие от Реми, были наслышаны, говорили о том, что человека могут замучить до смерти в надежде выпытать (в прямом и переносном смысле) у него информацию…

Но никто не отважился объяснять это Реми. Почувствовав их невысказанное сомнение, которое словно зависло в воздухе, Реми резко поднялся, едва не перевернув столик, и отошел к окну.

За окном темнело. Редкие снежинки заплясали в воздухе — в начале октября, когда во Франции еще все цветет, в Москве наступают холода… Было тоскливо, и все происходящее показалось ему нереальным, дурным, плохо сделанным фильмом, играющим на нервах у зрителя тягучими сценами «саспенс»…

За его спиной царило подавленное молчание.

— Может, выпьем? — раздался голос Киса. — Налить тебе, Александра? — Кис, пользуясь инициативой Александры, быстренько перешел с ней тоже на «ты».

— Нет, — хрипло ответила она, — и вам не дам пить. Думайте.

Реми только сейчас понял, что Александра плачет. Но он даже не повернулся к ней. Что он мог сказать? Что он мог предложить?

— У нас нет никаких средств для поиска, пойми это, — уныло ответил Кис. — Ни людей, ни информации, ни базы данных, ни постов ГАИ… Это все у милиции. А мы можем лишь продолжить расследование в нашем ритме: вопросы-расспросы, обход всех знакомых — и вычислять, напрягать мозги… Это весь наш арсенал. И это требует времени.

— Боже мой, но надо же что-то делать! — закричала Александра.

— Хорошо, — сдался Кис. — Давай выкладывать милиции все. Не знаю, куда нас, вернее, вас, это втянет, — но давайте. Делать больше нечего. Я сам позвоню.

Реми слышал, как Кис направился к телефону. Александра все еще тихо всхлипывала.

— Мне нужно срочно разыскать Сергея Громова, — говорил Кис в телефон. — У меня есть важная информация по делу, которым он сейчас занимается…

Кис молча ждал у телефона.

Александра плакала.

Реми смотрел в окно в полной прострации.

* * *

И только черная «Волга», затормозившая у подъезда, вывела Реми из оцепенения.

— Я был прав… — тихо проговорил он. — Она найдется сама… Или уже нашлась!

Фары, выхватывающие сухие снежинки из темноты, погасли. Мотор заглох. Помедлив, дверца распахнулась, и из машины выбрался мужчина. Лица его нельзя было разглядеть в сумерках, да и фигуру скрадывал угол зрения с высоты четвертого этажа, но все же он напоминал Реми…

Да, он был похож на чернявого парня, ведшего расспросы у дома Тимура!

— Почти. Почти нашлась… — пробормотал Реми.

Он отвернулся от окна и поймал на себе недоуменные взгляды Киса и Александры.

— По-моему, это к нам…

— Кто? — в один голос воскликнули Кис и Александра. Последняя вскочила и кинулась к окну, крича:

— Ксюша?..

— Нет, это какой-то мужчина… Чернявый.

Александра бессильно уперлась в окно лбом:

— Черная «Волга», Кис, слышишь, «Волга»!

Кис не успел ответить: в его квартиру позвонили.

Он бросил трубку телефона, так и не дождавшись ответа. Ринулся в прихожую, распахнул дверь. На пороге стоял молодой парень с кудрявой темной шевелюрой.

Кис молча пропустил парня в гостиную. Тот прошел, остановился в центре, подождал, пока все подтянутся, и наконец окинул цепким, холодным взглядом всех собравшихся.

— Меня зовут Женей, — проговорил он. — Вы — Алексей Кисанов, — ткнул он грязноватым пальцем в Киса, вы — Реми Деллье, а вы… Вы должны быть сестрой Ксении, Александрой.

«Нас не просто выследили, — заключил Кис, — они о нас знают все…» Быстрый взгляд, которым они обменялись с Реми, говорил о сходстве их мыслей.

— Где Ксюша?! Что с ней?! — Александра подошла вплотную к Жене и уставилась своими грозно почерневшими глазами прямо в его равнодушные зрачки.

— Пока ничего, — уклончиво ответил Женя, отступив все же от Александры на шаг и тряхнув головой, будто избавляясь от ее тяжелого, ненавидящего взгляда. — А дальнейшее будет зависеть от вас. Я вас приглашаю в гости.

— Куда это? — хмуро спросил Кис.

— В гости, — повторил Женя.

— Я спрашиваю: куда? — повысил голос Кис.

— Мы предвидели, что ваша реакция окажется неадекватной, — нахально сказал Женя. — И приготовили на этот случай одну маленькую штучку, которая отобьет у вас охоту задавать лишние вопросы…

С этими словами Женя вытащил из нагрудного кармана цветную фотографию, сделанную «Полароидом», и протянул ее Кису.

На фотографии была Ксюша. Она стояла, привязанная за руки к какой-то перекладине вроде турника… Если не сказать — висела. На щеке ее горел малиново-лиловый кровоподтек, усиленный ядовитыми красками «Полароида», губы распухли, одежда на ней была разрезана вместе с бельем и висела двумя бороздами лохмотьев по обеим сторонам ее тела, обнаженная полоска которого беззащитно белела посередине…

Реми бросился к Кису, выхватил из его рук снимок и, увидев, непроизвольно вскинул руку, словно желая защитить глаза от образа, запечатленного на фотографии.

Они оба не заметили, как сзади приблизилась Александра, и только стук об пол заставил мужчин обернуться: Александра скорчилась на коленях, обхватив себя руками, склонившись головой к полу, как будто она собралась отбивать поклоны, — и в самом деле она раскачивалась в этой нелепой позе, едва не стукаясь лбом об пол, метя его короткими блестящими волосами, и выла: «Это все я, это все я, это я виновата-а-а!»

Кис с Реми кинулись ее поднимать и почти силой отволокли ее на стул. «За что? — кричала Александра. — За что?! Эта девочка, это дитя — это самое чистое, самое доброе существо на свете! Почему жизнь такая дрянь, такая помойка, такое говно, в котором мы все захлебываемся, почему?!»

Кис потрюхал на кухню и притащил стакан воды, накапал валерьянки; Реми молча обнял девушку и прижал ее к себе, стиснув зубы, — он слов ее не понял, но столько было тоски в этом зверином крике, столько отчаяния, что и слова не нужны были…

Чернявый Женя молча созерцал эту сцену. Лицо его было равнодушно и одновременно внимательно — его, очевидно, интересовала реакция этих троих людей на принесенное известие. Впрочем, глаза его задержались на Александре, и в них, кажется, на долю мгновения мелькнуло некоторое сочувствие… Но тут же исчезло.

— Так идете в гости? — деловито осведомился он.

Кис мазнул взглядом по Жениному лицу, испытывая сильнейшее желание въехать как следует промеж глаз; но, разумеется, это было бы бессмысленным жестом. Сила была на стороне этого Жени — вернее, на стороне тех, кто его послал…

— Александра, останься здесь; приляг, тебе будет лучше. Реми побудет с тобой. Я ненадолго, — сказал он, накидывая куртку.

— Э-э, нет, — произнес Женя. — Вы мне нужны все. И сестра, и француз. Я жду вас в машине.

Он повернулся и вышел. Александра молча встала, зашла на две секунды в ванную — стереть тушь, черными кругами легшую под заплаканными глазами.

Они спустились втроем, сели в черную «Волгу» и поехали в направлении Измайлова.

Глава 12

Машина притормозила возле школы — старого здания образца пятидесятых годов, из красного кирпича, со светлыми цементными пробелами под окнами. В этот воскресный вечер она была безжизненна, темна и необитаема. Распахнув дверь запасного входа, Женя пропустил группу вперед и запер дверь за собой. Он провел их по пустому темному коридору, гулко звенящему старым паркетом, и, завернув куда-то направо, начал спускаться по лестнице в подвал.

Подвал оказался спортивным комплексом, весьма хорошо оборудованным. Идя по темному коридору, освещаемому лишь фонариком шествовавшего впереди Жени, Кис все же приметил дверь тира, шахматную, бильярдную. Наконец Женя открыл тяжелую металлическую дверь, пропевшую петлями, и они вошли в холодный полутемный зал, все освещение которого состояло лишь из двух обычных настольных ламп, стоявших на полу.

В сумраке просматривался спортивный арсенал: шведская лестница, брусья, бревно и турник — тот самый, к которому на фото была привязана Ксюша… Теперь турник был пуст. На низкой длинной скамье вдоль стены сидело двое мужчин. Ксюши нигде не было видно… Но едва глаза привыкли к мраку, клубившемуся по просторным углам спортзала, как скрюченный Ксюшин силуэт с трудом различился на матах, сложенных стопкой у края скамьи.

Реми словно окаменел и остался стоять у входа, не сводя с ее темного силуэта глаз. Александра бросилась прямиком к сестре, но тут же была схвачена за руки Женей, который вежливо, но твердо остановил ее.

— Пожалуйте сюда, — произнес Женя и подтолкнул Александру к двоим мужчинам.

Реми, казалось, ничего не слышал и словно прикидывал, с чего начать, кому нанести первый удар, чтобы разметать по углам троих мужчин… Со скамейки раздался голос, произнесший по-английски с сильным русским акцентом:

— Прошу вас, господин француз, присаживайтесь. Поговорим мирно.

— И без глупостей, — добавил второй голос по-русски, — мы вооружены.

Кис не замедлил перевести это дополнение.

Очнувшись, Реми подошел к остальным. Один из мужчин поднялся. Он был крепок, коренаст, белобрыс, лет под сорок. Простоватое лицо спортсмена было почти радушно, что как-то не вязалось с их насильным приглашением, да еще и при помощи кошмарной фотографии.

— Ну, милости просим, — сказал он и протянул им руку. — Вы можете не представляться. А меня зовут Борис.

Кис счел за лучшее ответить на пожатие, Реми молча последовал его примеру, Александра убрала свои руки за спину и посмотрела на белобрысого с вызовом. Борис лишь едва заметно пожал плечами.

— А это Валентин, — указал Борис на второго.

Валентин встал, но руки протягивать не стал. Кивнул головой и сел обратно. Этот был помоложе, ровесник Реми, а может, чуть младше. Худой, высокий, с мелкими чертами неприветливого лица, с тем неопределенным цветом жидких волос, какой бывает у потемневших с возрастом русых.

— Это хорошо, что вы приехали, — произнес белобрысый Борис. — Иначе мы могли далеко зайти… Впрочем, теперь не важно. Присаживайтесь. Женя, подтащи маты. И стульчик для дамы.

Женя выполнил распоряжение, приволоча тяжелый мат из угла, противоположного тому, где находилась Ксюша. Кис и Реми уселись на низкий матрас, одинаково обхватив колени руками. Реми моментально оценил хитрость хозяев: в этой позиции они находились ниже тех, кто их пригласил, и, кроме того, были вынуждены держаться за собственные колени, чтобы не откинуться назад — короче, детективы были таким образом нейтрализованы…

Александра остановилась возле своего стула, который Женя подвинул ей почти под коленки. Но она осталась стоять.

— Присаживайтесь, — удивленно сказал белобрысый. — Не хотите, что ли?

— Сначала я хочу узнать, что с моей сестрой.

— Что с вашей сестрой? Ничего! В самом деле, Ксюша, деточка, иди сюда.

Все повернулись в сторону Ксении. Ксения не шелохнулась.

— Не бойся, иди сюда, — проворковал Борис. — Видишь, тут твоя сестра и твои друзья… Иди.

Ксюша сползла со стопки матов и настороженно приблизилась к остальным.

Она не была связана, и даже ее разрезанная одежда больше не свисала лохмотьями, а была подвязана… Кис с удивлением опознал прыгалки, обвернутые вокруг талии Ксюши несколько раз. Деревянные ручки постукивали друг о друга, пока она шла.

— Иди сюда. — Белобрысый Борис сел на лавку и похлопал рукой рядом с собой. — Садись.

Ксюша посмотрела на Александру с затравленным выражением и села. Лицо ее в самом деле было распухшим, и на щеке горело яркое пятно. Ее, видимо, ударили. Слезы показались у Александры на глазах. Белобрысый заметил это и сказал примирительно:

— Мы ее не били. Только разочек, для постановочного эффекта. Надо же было вас заставить сюда прийти.

Александра безвольно опустилась на стул.

— Она под действием наркотика? — спросил Реми.

— Послушайте, — заговорил Валентин, — мы ей вкатили совсем небольшую дозу! Девушка начала нам рассказывать какие-то сказки для маленьких детей… Мы люди гуманные, никого не пытаем, — мы ж не ублюдки, не отморозки последние! И не надо так на нас смотреть, мадам, — это было обращено к Александре, сверлившей Валентина все тем же тяжелым взглядом, полным ненависти и презрения. — Что мы, бедные, что у нас, денег не найдется на лишнюю дозу? Все интеллигентно, все тип-топ: один укольчик, и клиент все рассказывает как на духу. Так что нечего тут строить из себя благородных девиц — ничего ей не сделается, вашей девчонке, от одного укола!

— А дальнейшее будет зависеть от вас… — подхватил белобрысый Борис. — Если вы все расскажете нам правду, то ничего больше с вашей Ксенией не случится. Валентин вам правильно сказал — мы действуем, как культурные люди. Валентин, между прочим, инженер… был до того, как занялся бизнесом, на трех языках говорит! Да и я тоже — преподаватель, тоже, правда, бывший. Физкультуру преподавал… Мы не бандиты, и не надо нас считать за врагов…

— За друзей, что ли, считать? — буркнул Кис.

— Нам просто нужно с вами поговорить, — назидательно пояснил Борис. — Так что давайте времени не терять.

Слушая, Кис удивлялся тому, что этот Борис, в котором он практически сразу опознал спортсмена, вернее, какого-нибудь спортивного тренера, на пару с этим Валентином, нисколько не боятся, что Кис сможет установить их личности, даже подробности о себе рассказывают. Борис, «преподаватель физкультуры», скорее всего раньше учительствовал в школе, причем именно в этой школе, — учитывая, что у него есть ключи от черного хода и от спортзала. Должно быть, те люди, которых эти двое представляют, чувствуют себя до такой степени уверенными в своей безнаказанности, что даже не считают нужным скрываться…

Кто эти люди, Кису было невдомек, и гадать не имело смысла. Одна из крупных группировок так или иначе должна была прикрывать разветвленную сеть всяких разных дельцов и бандитов — в конечном итоге любой мелкий хулиганишка принадлежал к какой-нибудь да группе, и если бы была возможность проследить всю цепочку, то конец ее непременно привел бы к наиболее известным авторитетам…

— Я надеюсь, вы слушаете меня внимательно? — донесся до него голос Бориса.

Кис встрепенулся и сделал сосредоточенное лицо. Борис кивнул, словно учитель ученику (точно, он работал в школе!), и продолжил:

— Итак, мы интересовались тем, что делала эта юная девица в квартире Тимура Алимбекова. Юная девица нам рассказала такое, от чего наши достойные уши совсем завяли. Пришлось прибегнуть, как объяснил вам Валентин, к укольчику. Но и под действием укольчика Ксения рассказала нам ту же историю… Я нашим поставщикам доверяю, и наше «лекарство правды» всегда себя оправдывало… Ха, каламбур вышел, надо будет записать!.. И все же нам как-то слабо верится. Вот мы и пригласили вас, чтобы вы сами рассказали нам эту миленькую сказочку… Посмотрим, как совпадут ваши версии. Так что вперед, граждане, мы вас внимательно слушаем.

…Они действительно слушали внимательно. Каждый из «приглашенных» рассказал ту часть, в которой принимал непосредственное участие: Александра о «заговоре по взятию француза» (и Реми снова, несмотря на самые неподходящие обстоятельства, почувствовал себя польщенным); Реми, под тихий перевод Александры, изложил их с Ксюшей встречу в гостинице и затем визит на квартиру Тимура. Эстафету перенял Кис — рассказал о своем звонке на Петровку.

Общими усилиями они дошли до того вечера в пятницу, когда сестры рассказали им правду.

— Это ты был в тот вечер в машине с девушкой, у соседнего подъезда? — обратился Кис к Жене, который не участвовал в разговоре и тихо сидел на краю скамейки.

— Я-я-а, — довольно ответил Женя.

Кис понимающе кивнул.

Рассказы были окончены. Историю с придуманным перстнем, к счастью, все обошли, не сговариваясь. Той же фигуры умолчания был удостоен еженедельник Тимура, прихваченный Реми из квартиры убитого.

— А что вы делали у Тимура на работе, в рекламном агентстве? — спросил Валентин.

«Ну да, — подумал Кис, — они, конечно, из одного цеха все. То-то временный директор кинулся звонить, не дождавшись моего ухода!»

— Хотел понять, кто интересовался Ксюшей… Женю вашего пытался вычислить, — мотнул он головой в сторону Жени.

Странное дело, в этом Жене было какое-то неуловимое сходство с его Ванькой. Такой же юный балбес, смесь нахальства и воспитанности, игривости и серьезности, безалаберности и рьяной исполнительности. Да только Ванька вряд ли бы стал прислуживать бандитам, пусть даже и «культурным»…

— Ну и как, вычислили? — с насмешкой спросил Борис.

— Я, по правде говоря, счел, что этот интерес к Ксюше не представляет никакой опасности для нее…

— И не представляет! — с нажимом сказал Валентин. — Не нужна нам ваша Ксюша. Нам нужен убийца Тимура.

— Вот и ищите его! — воскликнула Александра, вскочив со стула. — А мы домой пойдем!

— Не горячитесь, мадам, — охладил ее пыл Борис. — Мы еще не закончили. И никуда ваша сестрица не пойдет, пока мы в этом деле не разберемся.

— Вы же хотели разобраться, правду она сказала вам или нет? Теперь вы видите, что все это — правда! Так чего же вам еще надо от нас?

— Убийцу.

— При чем тут мы? — снова вскочила Александра.

— Будете тут прыгать, — оборотил на нее холодный взгляд Борис, — свяжем. Положим отдыхать на матах вместе с сестрой, — кивнул он головой в угол. И, отвернувшись от Александры, которая так и осталась стоять у стула, униженная этой наглой ледяной интонацией, он обратился к Кису:

— Вы ведь частный детектив? Мы вас нанимаем.

— Для чего?

— Нам нужен убийца Тимура.

— Мне понадобится информация.

— Дадим. Спрашивайте.

Не успел Кис открыть рот, как голос подал Валентин:

— Ты не правильно выразился, Боря. Нам не убийца нужен. Нам нужно кое-что, что у нас пропало… И мы полагаем, что это взял убийца.

— Наркотики? — спросил Кис.

— Нет. Тимур ими не занимался.

— Тогда что?

— Документы.

— Обожаю такие задачки: «найди то, не знаю что»! Либо вы говорите мне конкретно, либо…

— Пусть остальные выйдут, — сказал Валентин.

— Ксения останется, — ответил Борис. — А остальных Женя сейчас отвезет.

— То есть как это — останется? — взвизгнула Александра. — С какой стати? Зачем она вам? Вы ведь только хотели узнать…

— В залог, — перебил ее вопли Борис. — Пока ваш детектив не выполнит наше поручение. Это будет стимулировать его творческие способности.

— Зачем она нам, Борь? — поморщился Валентин. — Отпусти ее. Что мы будем с ней делать? Придет в себя, реветь начнет… Опять колоть? На кой хрен добро переводить? Нам с тобой надо убийцу найти, а не сопли девчонке вытирать! Пусть едет домой.

Борис молчал. Все ждали.

— Борь, они же не маленькие, — снова заговорил Валентин. — Понимают, что у нас есть в запасе разные другие методы стимулирования творческих способностей… И платим мы прилично, правильно? Не правда ли, Алексей Андреевич («Гляди-ка, ему и отчество мое известно!» — отметил про себя Кис), это хороший стимул? — угрожающе-сладко обратился он к Кису. — Вы находите убийцу и, в особенности, интересующие нас документы в кратчайшие сроки, а мы вам платим хорошенькую сумму в… мм-м, скажем, тысяч десять баксов… Для начала. А?

Кис молча кивнул. Сумма ему и в самом деле показалась «хорошенькой», тем более «для начала», но, покажись бы она ему хоть трижды недостаточной, вряд ли стоило бы торговаться с этими людьми.

— Ну, а если вы вдруг дурака надумаете валять, — продолжал Валентин, голос которого приобрел елейные интонации, — то может случиться какая-нибудь неприятность. Ксюша, например, может снова исчезнуть… Причем на этот раз насовсем. А вы по почте получите фотографийки, от которых вам всем жить расхочется… Или, скажем, ножки. Или ручки. Или и то и другое, рядышком. Или вот еще как может выйти — ножки одной сестрички, а ручки — другой, а? И прямо с доставкой на дом. А можно еще и так …

Дальше воздух неожиданно взрезали три резких жеста, разделенные лишь мгновениями секунды: взлетела рука Киса в направлении «промеж глаз» говорящего, рванулась ему навстречу перехватывающим выпадом рука Бориса, и обе они сошлись на руке Реми, которая поднялась — то ли остановить Киса, то ли защитить его.

— А-ай! — возопил Реми. — Мне, кажется, сломали руку.

— А нечего тут вые…ться, — зло сплюнул Борис. — Я же предупредил: я спортсмен. К тому же мы вооружены. Мы с вами как с приличными людьми, а вы!.. Тьфу! — снова сплюнул он. — Мы можем ведь и по-другому!

Александра, ни на кого не глядя, подошла к Реми и, засучив рукав его свитера, стала ощупывать его руку тонкими холодными пальцами.

Ксюша никак не реагировала на происходящее, глядя на всех огромными черными глазами без всякого выражения.

— А нечего тут мне… — Кис потирал свою, тоже зашибленную, руку. — Какого, блин, хрена этот бывший инженер тут страшилки рассказывает? Тут, между прочим, женщины находятся! Мы, кажется, о деле говорим? Так нечего нас стращать! Пусть Женя отвезет всех по домам, а мы поговорим. И Ксюшу тоже. Все всё поняли.

Борис внимательно посмотрел на Киса, словно проверяя: действительно ли понял? — и наконец кивнул.

Реми, который упустил последнюю часть разговора, никем ему не переведенную, увидев, что Ксюша с помощью Жени встала со скамейки, бросился к ней и, оттиснув Женю, обхватил ее двумя руками и замер. Александра подошла к ним и, недовольно морщась, произнесла по-французски: «Нужно скорее отсюда уходить». Реми повел Ксюшу за плечи к выходу. Увидев, что Кис остался сидеть, удивленно остановился и посмотрел вопросительно.

— Пойдем, пойдем, — произнесла Александра. — Кис остается. Я тебе потом объясню. Едем ко мне.

Кис махнул рукой и крикнул: «Позвоню, как только!..»

Гулкий коридор долго хранил звук их шагов.

— Приступим, — сказал Кис, когда все стихло. — Итак, о каких документах идет речь и у кого мог быть интерес к ним?

* * *

Тимур Алимбеков, бывший преподаватель кафедры марксизма-ленинизма журфака МГУ, имел обширные связи. Он имел их еще до того, как пошел работать на эту плодоносную должность — требовался уже немалый блат, чтобы получить подобное местечко. Эти стартовые ценные знакомства Тимур получил по наследству — через отца, через обширную родню, опекавшую его, несмотря на то, что он был полукровкой, через узбекскую диаспору в Москве, имевшую надежный доступ к постам и благам — сам Рашидов был пригрет Брежневым! А то и Брежнев — Рашидовым, поговаривали некоторые… Каждый член родственного клана был поддержан материально и продвинут в карьере — восточная традиция заботиться о семье, да плюс то типичное самосознание любой диаспоры в любом городе мира, когда она оторвана от своей родины и члены ее жмутся друг к другу, помогают и опекают — только так можно выжить в чужой цивилизации… Впрочем, в Советском Союзе никто не был полностью оторван от малой родины, и национальные московские круги поспевали повсюду: пользовались благами и в столице советской империи, и в родимых пенатах.

Кафедра марксизма-ленинизма послужила Тимуру прекрасным трамплином для того, чтобы выскочить из-под опеки и присмотра родни в самостоятельную жизнь. Один диссидентствующий преподаватель, большой любимец студентов, метко охарактеризовал эту кафедру «гнойным прыщом, возомнившим себя горой». Преподаватель тот недолго продержался на факультете…

Действительно, место, отведенное этой и всем подобным кафедрам самой советской системой, было искусственно значительным, но власть они имели реальную. В конце концов, подавляющее большинство преподавателей высших учебных заведений являлись — пусть и вынужденно — членами КПСС и были обязаны отчитываться во всем перед вышестоящими по иерархической лестнице партийными чинами, а они чаще всего находились на кафедре… Чего? Правильно, марксизма-ленинизма.

Тимур привык к власти. Привык к тому, что люди, сознавая его власть, заискивают, спешат дружить, несут подарки, делают услуги. На этой «дружбе» делались хорошие, по масштабам советских времен, деньги — взятки за поступление, за то, чтобы не отчислили, за то, чтобы поставили проходные для перехода на следующий курс оценки… Стоило Тимуру слово сказать, и нерадивый студент оказывался там, где хотел. А благодарные родители нерадивого студента несли Тимуру не только деньги, но и услуги, связи. В результате росло и укреплялось его маленькое царство, в котором были «нужники», сидящие у Тимура на крепкой привязи, для всего, чего только душа пожелает: нужна путевка? — пожалуйста; билеты? — милости простим; импортные шмотки? — рады услужить… Он пользовался своими «нужниками», чтобы делать услуги другим, а эти «другие» оказывали в свою очередь новые услуги для Тимура и, через Тимура, для его «нужников…»

Тимур держал все эти нити в своих руках. Тимур правил своим царством. Тимур мог все.

Как же было не привыкнуть к власти? Он и привык, привык настолько, что, когда почва стала уходить из-под ног, когда марксисты-ленинисты сделались никому не нужны, кафедры стали закрываться одна за другой и связи, нажитые за долгие годы, рушиться, Тимур впал в депрессию.

Но ненадолго. Он был человеком жестким, хитрым и крайне самолюбивым. К тому же и родня подстегивала. Та самая выпестовавшая его узбекская родня, с которой он уже много лет был в весьма холодных, скрыто враждебных отношениях: когда после развала СССР в республике снова завоевало позиции мусульманство, возвращение к традициям и устоям, Тимур, в котором вдруг — кстати или некстати — взыграла его русская кровь, его европейская принадлежность, отказался последовать примеру своего отца, вернувшегося на родину и заведшего новую семью в духе национальных традиций. Тимур давно развелся со своей покорной женой-узбечкой, оставив ей четверых детей, которыми не интересовался никогда, только присылал деньги и привозил подарки в свои редкие наезды в Ташкент, со скукой слушая детские отчеты об успехах в школе… И нынче он ни за что не хотел заводить новую семью, предпочитая ей холостую жизнь и пылкие любовные приключения со свободными, образованными и красивыми русскими женщинами. Для родни Тимур был отщепенцем, предателем семьи, устоев и веры. И теперь он не имел права ударить лицом в грязь и дать им повод там, в Ташкенте, потирать радостно руки и говорить: вот, без нашей поддержки он не выжил!

Нет, такой роскоши Тимур никому не устроит. Он был обязан выжить, причем не просто выжить, а преуспеть — ярко, с блеском — в новых условиях.

И Тимур ринулся ворошить свои связи. Перепробовав несколько разных сфер деятельности — сначала в совместных предприятиях, затем в частных фирмах, — он понял, что работать, как все, он давно разучился. Он плохо говорил на иностранных языках, он практически не владел компьютером, и вообще — он не мог быть рядовым. Он должен был властвовать.

Служба в одном из многочисленных фондов, расплодившихся повсюду и занимавшихся всем, чем угодно, кроме своего прямого назначения, принесла ему новые ценные контакты, но, самое главное, принесла ему понимание, как жить дальше и чем. Тимур наконец отчетливо осознал, что его сила — именно в его связях и в умении их расширять, в искусстве общаться с людьми. Еще на журфаке он усвоил эту манеру интеллигентного, мягко говорящего преподавателя, которая ему импонировала у некоторых других и которую он легко перенял — и с которой он мгновенно располагал людей к себе. Взгляд его азиатских глаз был внимателен и непроницаем, но люди — о, люди глупы! — не придавали значения этой непроницаемости, они западали на внимательность . Человек слаб, человек любит себя, он не любит слушать других, но обожает, когда слушают его… Тимур умел слушать. Он никогда не перебивал, он лишь делал маленькие жесты или тихие восклицания, которые можно было понять — и понимались — как одобрение, подтверждение мыслям говорившего, а то и восхищение этими мыслями…

И люди раскрывались перед Тимуром, доверяя ему зачастую сокровенные секреты, и говорили о нем: как он умен! Как проницателен! Как добр! Как тактичен!

Первую и вторую характеристики Тимур принимал как должное, над двумя вторыми подсмеивался: люди примитивны и хотят видеть то, что хотят… Тимур не был ни добр, ни тактичен: он был хитер. Его тактичность была не более чем стратегическим приемом, позволявшим собеседнику раскрыться до конца, а его доброта была вообще вольным умозаключением имевших с ним дело людей, почерпнутым из сочувственного выражения Тимурова лица и льстивых восклицаний. Да, лесть — лесть тонкая, по-восточному изощренная, звучавшая невероятно искренне, стоило только Тимуру округлить узкие глаза, — была невероятно сильным оружием. Тимур не раз удивлялся тому, как люди, казалось бы, вовсе не глупые и хитрые, бывшие зачастую сами врунишками и проходимцами, попадали на ее острие.

В общем, Тимур людей презирал. Они были тупы, самодовольны и жадны. Жадны до всего — до лести, до денег, до славы, до женщин. И Тимур им все это поставлял. Одному помогал решить финансовые затруднения при помощи, к примеру, «знакомого консультанта, который способен обойти любые законы», другому помогал устроиться на работу в хорошую фирму, третьему приносил ценную информацию о конкурентах, не забыв при этом продать информацию и конкурентам, четвертому шептал, где можно отлично и секретно позабавиться с девочками…

Его любили, к нему шли, ему несли. Тимур бросил работу и занялся устройством дел своих ближних вплотную. Он не стал торопиться и открывать собственную фирму — это было рискованно, сразу наедут! — он просто назвал себя Консультантом, и клиенты пошли косяком. Старые приводили новых — Тимур принимал только по рекомендации в роскошной четырехкомнатной квартире на Ленинском проспекте.

Все шло как будто бы неплохо… И Тимур успокоился. Поживем — увидим, решил он, пока спрос на его услуги есть, деньги текут рекой. А если поток жаждущих совета и помощи начнет иссякать… Что ж, тогда и подумаем о фирме, рекламе и прочем.

День, в который клиенты начали иссякать, так и не наступил. Зато наступил другой день. В который пришел к нему незнакомый человек. Человек отказался сказать, по чьей рекомендации он явился к Тимуру, к тому же без предварительного телефонного звонка, как это было заведено. Человек назвался Борисом, «а фамилия моя вам не нужна, — заявил он, — я пришел не помощи у вас просить, а, наоборот, сделать вам выгодное предложение…».

И Борис предложил Тимуру возглавить рекламное агентство: «Вы прекрасный специалист по связям с общественностью, нам такой нужен».

Описав все блага, которые посыплются на Тимура, если он примет предложение, и увидев, к своему удовлетворению, как на лице бывалого хитреца отразилось неподдельное изумленное восхищение, незнакомец добавил: «В вашу работу будет входить еще один аспект: вы будете вести досье на всех людей, с которыми будете иметь дело, и передавать данные нам».

— Подумайте, — добавил Борис, уходя, — у вас есть время до завтра. Завтра я вам позвоню. Только подумайте хорошо.

* * *

Тимур прекрасно понял замысел своих нанимателей: за рекламой приходят люди денежные, дела которых процветают. Мелкие сошки сидят и не рыпаются, а в дорогостоящую рекламу вкладывают деньги настоящие киты бизнеса. И именно эта клиентура интересовала таинственного Бориса… Нет, не Бориса: "передавать данные нам". Скорее некую организацию, которая его прислала.

Впрочем, у организации, как бы она ни называлась, было название емкое, точное и Тимуру понятное: мафия.

И потому Тимур не стал ломаться: на следующий день он дал свое согласие. И еще через день он входил в только что отремонтированный, пахнущий краской и клеем, старинный двухэтажный особняк на Садовом кольце…

Тимуру были отданы на откуп все аспекты будущего хозяйства, с одним только условием — ставить в известность Бориса, который сделался как бы его куратором, обо всех своих планах и получать «добро». Он с энтузиазмом взялся за дело, прочитал немало книжек по рекламопроизводству — благо, переводная литература наводнила прилавки, и можно было без труда найти издания по всем интересующим его аспектам.

Два месяца спустя особняк сверкал отделкой, новехонькой мебелью, превосходно обставленным и продуманно устроенным кабинетом самого Тимура — директора агентства.

Он ликовал: все устроилось наилучшим образом — так, как он даже и мечтать не смел! Превосходная зарплата, независимость… относительная, конечно, но все же! К тому же он не собирался забрасывать свою прежнюю деятельность по «устройству дел своих ближних» и надеялся, с одной стороны, навербовать среди старых друзей рекламодателей, на которых будет делать деньги его агентство, а с другой — продолжать по-прежнему зарабатывать на них деньги в частном порядке, сводя нужных людей и помогая решать их проблемы. Да и его скрытая от всех, но явно основная задача по сбору информации от этого совмещения только выигрывала: теперь на каждого из старых, пришедших за советом клиентов заводилось досье, и на каждого из новых, явившихся за рекламными услугами, тоже.

Только квартиру на Ленинском пришлось закрыть. Борис сказал: не светись в городе. Да не беда: встречи по всем вопросам, рекламным и личным, Тимур перенес в свой особняк, где за надежными звуконепроницаемыми дверями его гость мог безбоязненно изливать Тимуру душу и рассказывать сокровенное… Соседняя с его деловым кабинетом комната, куда вела неприметная дверь за массивным книжным шкафом, выполненным под старину, была предназначена для отдыха и комфорта — там стояли глубокие кресла, там был бар, холодильник, телевизор, музыка, продуманное освещение… Из этой комнаты был свой выход на улицу, и Тимур частенько объявлял, что уходит, уходя на самом деле не дальше этой комнаты отдыха, куда, не примеченный никем из сотрудников, приходил лично к Тимуру гость.

Так и шли его дела рука об руку, и счета Тимура полнились, как и его сейф с досье. Поначалу Тимур пытался складывать все документы в папки, но, когда он понял, что никакой на свете сейф, даже самый вместительный, не способен поглотить разбухавшие скоросшиватели, он был вынужден, подавив отвращение к компьютеру, взяться за изучение хотя бы простейших азов этой адской машины — не мог же он, в самом деле, доверить столь конфиденциальные бумаги секретарше или какому-нибудь юнцу вроде своего учителя по информатике! Так что пришлось и ему приобщиться к прогрессу, и теперь Тимур держал свои досье в засекреченных файлах на твердом диске, хотя пухлые папки не исчезли, а лишь только похудели: кое-какие оригиналы представляли немалую ценность, и выбрасывать их нельзя было ни в коем случае!

Таким образом, у Тимура было два типа документов — первый находился в компьютере, второй — в папках.

Лишь только Тимур исчез (из Узбекистана пришел сигнал, что Тимур туда не приехал), как наверху тут же насторожились, и твердый диск был немедленно изъят хозяевами. К их, надо сказать, немалому облегчению, поскольку они уже было заподозрили Тимура в бегстве с ценнейшими документами…

А вот папки большей частью пропали.

По сведениям секретарши и сослуживцев, которые ничего не знали об этой скрытой работе Тимура, он перед отъездом в командировку забрал какие-то папки домой — якобы поработать. Может, Тимур и вправду хотел поработать, может, просто не хотел их оставлять в кабинете на время своего отсутствия — оставалось гадать. Но только папок этих дома у него тоже нет. Их нет в квартире на Ленинском проспекте, их нет на даче — их нет нигде. Пропали.

И теперь Кису предстоит их разыскать.

* * *

— Имейте в виду, Алексей Андреевич, — говорил Борис, — потенциальных врагов у Тимура Алимбекова было много. Узнай кто о содержимом его досье — Тимура уже бы сто раз попытались ограбить и убить. Но фокус в том, что Тимур не трепло и никто о них не знал. До сих пор. А вот, видимо, произошла утечка информации, и кто-то захотел заглянуть в его папочки и скорее всего уничтожить их содержимое… А там наткнулся на остальные. И эти остальные наверняка целы: информация, содержащаяся в них, бесценна, и тот, кто захотел уничтожить компромат на себя, наверняка решил сохранить компромат на остальных. Так что папочки где-то есть, ищите, Алексей Андреевич.

— Про бомбу скажи, — буркнул Валентин.

— Про бомбу? — обернулся на него Борис. — Ах, про бомбу!.. Вот что, Алексей Андреич, тут еще одна деталька маленькая: Тимур обещал нам сюрприз преподнести. Говорил, что, мол, настоящую бомбу вам приготовил, увидите — слюнки потекут от удовольствия… Но беда в том, что никто так и не узнал, о чем речь шла… То есть речь шла все о том же компромате, но о каком именно и на кого, — нам неведомо, и в каком виде эта «бомба» существует — тоже. Задачка не из легких, понимаю… Но надо бы ее найти, «бомбу» — то. Постарайтесь. Поможем всем, чем можем.

А можем мы все.

* * *

— Реми нужно продлить визу, — не замедлил воспользоваться Кис.

Борис сморщил курносый нос:

— Зачем он вам нужен?

— Он нужен Ксении, а Ксения нужна ему. И потому он готов сделать все, чтобы вы оставили ее в покое. А мне бы он мог помочь.

— Зачем посвящать в эти дела иностранца? — снова наморщил нос Борис.

— Он для вас даже более безопасен, чем я, — он не умеет читать по-русски и ваши секреты проведать не сможет. А голова у него толковая, мне будет очень полезен в роли помощника, и в таком щепетильном деле вам подходит, если вы поразмыслите, лучше всего.

Борис посмотрел на Валентина, Валентин на Бориса, и последний заключил:

— Ладно. Поможем с визой, позвоните мне завтра, я скажу, куда и когда подъехать.

— Еще вот что: мне нужно содействие милиции. В частности, надо попасть в квартиру Тимура. А она опечатана. Не знаю, как на Ленинском, а на Бережковской набережной — опечатана.

— Можете смело входить в любую, если есть надобность. Проблем не будет. Содействие мы вам обеспечим.

— Ну что ж, — поднялся Кис, разминая затекшие от неудобного сидения ноги, — пока все. Если мне понадобится ваша помощь, я с вами свяжусь…

— Вот по этому телефону.

И Борис протянул ему клочок бумаги, на котором неровным почерком был записан номер его мобильного.

Кис спрятал клочок в карман.

— С чего собираетесь начать? — спросил Борис.

— Пока не знаю. Надо подумать.

— Что ж, подумайте, подумайте… Я полагаю, господин Кисанов, что вы человек достаточно умный и понимаете, что информация, которую вы получили от нас, строго конфиденциальна?

Кис промолчал.

— Не слышу ответа!

Кис почувствовал, как напряглись тела его собеседников.

— Вы ведь собрали обо всех нас информацию, не так ли? — сдержанно произнес Кис. — Тогда вы должны знать, что еще никто из моих клиентов не мог пожаловаться на разглашение своих секретов.

С этими словами Кис направился к выходу.

— Женя уже наверняка обернулся и ждет вас в машине у выхода, — произнес ему вдогонку Борис. — Дорогу найдете или проводить?

— Найду, — буркнул Кис.

— Вот еще что… — понесся ему вслед голос Валентина, и Кис остановился у дверей. — У нас есть подозрение, что Тимур исподтишка пользовался собранной информацией в личных целях. И если бы проверка, которую мы начали, но не успели довести до конца, подтвердила это, то Тимур… Кто-то нас опередил. Но он так и так был бы не жилец.

— Что значит «пользовался информацией в личных целях»? То есть у вас есть версия, что он занимался шантажом?

— Версии будете строить вы, Алексей Андреевич, это ваша работа, — тихо произнес Валентин. — Но я хочу, чтобы вы поняли, хорошенько поняли одну вещь. Мы вам сказали, что мы люди культурные и без крайней необходимости никого не обижаем… Но если вы попытаетесь… Нет, если вы только вздумаете попытаться воспользоваться нашими досье, мы вас обидим. Крепко обидим.

— Ты, Валя, не можешь удержаться и не сказать гадость человеку. — Кис с грустным осуждением покачал головой, словно перед ним был несмышленый пацан, этакий Мальчиш-Плохиш. — Или я похож на идиота? Или нужно больше ума, чем у меня есть, чтобы все понять о вашей «культуре» и о вас, «культурных людях»?

Пнув со злым наслаждением железную дверь, которая загудела и тяжело поехала на петлях, Кис окунулся в непроглядный мрак подземного коридора и побрел наугад, вытянув перед собой руки, громко чертыхаясь и матерясь.

— А ты не выступай, — разнеслось ему вдогонку по гулкому коридору, — раз все понял, так и не выделывайся! А то…

Кис свернул на лестницу и так и не услышал, что будет «а то».

Глава 13

Пока Ксюша отсыпалась, а Александра сторожила ее тяжелый, похмельный сон; пока Реми ездил по адресу, указанному Борисом, за продлением визы, Кис успел смотаться на Ленинский проспект.

Он был разочарован — дверь, обитая кожей, уступила ему через десять минут, но за ней оказалась другая дверь, на этот раз металлическая. Ни вскрывать, ни ломать сейфовые замки Кис не умел и вернулся домой несолоно хлебавши.

— Ванька, ты где, шалопай? — зычно рявкнул Кис c порога. Встрепанный Ваня показался из дверей своей комнаты, потягиваясь. — Чего дрыхнешь с утра пораньше? Опять всю ночь тусовался?

— Ага, — зевнул он во весь рот. — В «Утке» был.

— Это еще что за шмасть такая?

— «Голодная утка», дискотека…

— Ничего себе названьице… Ты мне вот что скажи: как уроки идут с Петровичем?

— Лучше некуда.

— Ты серьезно? Он тобой доволен?

— Говорит, что до меня никому не удавалось заставить его уважать эту машину с искусственными мозгами…

— Отлично. Иди спать дальше.

— А?..

— Понадобишься — разбужу. Хотя, постой-ка… Ты там глянь, чего у Петровича в компьютере интересного для нас есть. Базы данных всякие, программы поиска… Ну и, сам понимаешь, что с этим надо сделать… С максимальной осторожностью, конечно, Петрович не должен…

Ваня молча прошел к себе в комнату и вынырнул оттуда через мгновенье, кинув веером несколько дискет на стол.

— Чай, не пальцем деланы, — важно заявил он и снова скрылся в своей комнате, на этот раз досыпать.

Покрутив в руках дискеты, небрежно подписанные карандашом, и так и не сумев понять, что на них находится, Кис только покачал головой и направился прямиком к телефону.

Серега был необыкновенно покладист. Кис не знал, отнести ли это за счет Ваниных преподавательских успехов или за счет «обеспечения содействия» Борисом, но гадать не стал — какая разница, лишь бы дело двигалось! Главное, что Кис сумел выторговать материалы дела по убийству Тимура и ключи от его квартиры на Бережковской набережной, пообещав сделать с них копию и незамедлительно Сереге вернуть.

Кис снова набрал номер, на этот раз физкультурника Бориса, и сердито поставил условие: его снабжают ключами от железной двери, или пусть вскрывают своими силами. Он, Кис, не «медвежатник», он частный детектив, если вы понимаете разницу…

Борис заверил его, что приложит все старания, чтобы обеспечить доступ в квартиру на Ленинском, и обещал перезвонить, как только будут результаты.

* * *

Кис вернулся с Петровки через два часа, хмурый, как осенняя непогодица.

Реми ждал его в квартире. Он продлил визу на десять дней, рассчитался в гостинице — по уговору с Кисом Реми с этого дня жил у него.

— Едем, — позвал он Реми, не раздеваясь. — На Бережковскую набережную.

В машине Кис рассказал озадаченному Реми, что, как следовало из материалов дела, осмотр квартиры милицией установил, что кто-то старательно стер все имевшиеся в ней отпечатки. И еще деталь любопытная: в деле отмечено, что таинственным образом исчез еженедельник убитого.

— Что крайне подозрительно, не правда ли, Реми?

Реми на лукавый взгляд Алексея не ответил и попросил продолжения.

Кроме того, послушно продолжил Кис, у них есть показания соседки о «девушке в берете». Что крайне тревожно. Но никакой зацепки, где искать эту девушку, у следствия нет. Что утешает. В то же время, судя по всему, квартира местом преступления не является. Что и вовсе окрыляет — ты согласен, Реми?

Реми был отчасти согласен, но «девушка в берете» его расстроила.

— Надо будет сказать Ксюше, чтобы больше берет не носила, — буркнул он. — Что еще интересного вычитал?

— Тимур, судя по всему, был убит в пятницу вечером. Он должен был уезжать в командировку в понедельник, а выходные провести на даче. В субботу он на дачу не приехал…

— А Зубков сказал, что он должен был уехать в пятницу!

— Тоже непонятно. Ему вроде бы нас обманывать не с руки. Тимур сказал ему не правду? Но зачем? И еще: кто-то из соседей показал, что в пятницу вечером видел машину, припаркованную у противоположного тротуара, у реки. Ни марку, ни тем более номер свидетель не запомнил. Только сказал, что большая и серая.

Они открыли дверь, с которой чудесным образом уже испарились печати, и вошли в квартиру.

— А орудие убийства установили? — спросил Реми.

— Нет. Вскрытие подтвердило, что травма головы, не смертельная, причинена тяжелым округлым предметом. Я даже снова подумал о вазе… Но, конечно, не о той, которую тебе показала Ксюша.

— И не в этой квартире?

— Во всяком случае, милиция не нашла здесь ничего, что могло бы послужить орудием преступления, равно как и следов крови. И придется нам с тобой, коль скоро места преступления у нас нет, разматывать эту историю от его личности, его контактов… Знаешь что? Ты покопайся здесь — вдруг чего интересного наскребешь, а я пока в университет смотаюсь. Надо понять наконец, с каких пор эта компания водит знакомство. Прислать тебе Ваньку?

* * *

Оставшись один, Реми собрался изучить самым тщательным образом все носители информации, имеющиеся в квартире. Компьютер он решил поручить Ване, который обещал подъехать через сорок минут, а сам стал просматривать немногочисленные книги, имевшиеся в квартире. В большой комнате было несколько толстых, солидных книг, явно не художественная литература, — Реми рассудил, что это издания профессиональные. В спальне тоже была этажерка, и на ней стояли потрепанные красочные издания карманного формата — судя по обложкам, большинство из них были детективы. Было несколько англоязычных эротических комиксов, а между ними царила «Камасутра» в роскошном переплете на английском языке.

Видеокассеты были подписаны по-русски, и Реми решился на небольшой просмотр. Он начал вставлять по очереди кассеты, просматривая каждую примерно по минуте.

Порнография. Опять порнография. «Девять с половиной недель». «Эмманюэль». «Дикая орхидея». Клинт Иствуд. Опять порнография. «Джульетта и духи». Еще несколько боевиков: Сталлоне, Брюс Уиллис…

Приехал Ваня. Реми отправил его к компьютеру и продолжил свой просмотр: еще несколько порнофильмов. Итого — четырнадцать кассет. Ничего интересного… Удивляло только одно: номера у них были вразброс. Была кассета номер четыре, пять, семь, пятнадцать, двадцать два… А где же первая, вторая? Откуда пятнадцатая и выше, если их только четырнадцать? Или где-то существовала другая видеотека, откуда Тимур брал кассеты сюда, в эту квартиру? Тогда где? На даче? В квартире на Ленинском? Или вообще у знакомых?

Голос Вани донесся из соседней комнаты:

— Тут, кроме его деловых досье, ничего нет! Они вас интересуют?

— Что за деловые досье? — подошел к нему Реми.

— Планы по выпуску рекламы. Разработки по рекламным мероприятиям.

— Список клиентов есть?

— Нет вроде…

— Тогда составь сам, по планам. Сверим с тем, что Кис получил в «Фениксе»… И, знаешь, распечатай-ка планы и разработки. На всякий случай.

Реми огляделся. Все, что его могло хоть как-то заинтересовать, он уже пересмотрел. И, похоже, ничего существенного не нашел… Он снова окинул квартиру взглядом, проверяя, везде ли успел сунуть свой нос, не упустил ли чего? Нет, не упустил, его нос побывал повсюду. Кроме третьей комнаты, разумеется…

Реми потрогал ручку — заперта. В ней Андрей хранит свои вещи. Квартира сдается как двухкомнатная, следовательно, Тимур не пользовался этой комнатой. Вот только на связке ключей от квартиры имеется лишний ключик… Точно, вот он, ключик. Посмотрим, к какому замку он подходит…

Реми угадал: ключ открывал третью комнату.

Реми вошел в комнату и осмотрелся. В левом углу высилась конструкция из старого стола, на котором стояло кресло; у стенки сгрудились пустой пыльный книжный шкаф, две тумбочки; рядом — велосипед с погнутым колесом, лыжи подпирали торшер, на полу стояло несколько потрепанных чемоданов — Реми не поленился, заглянул и обнаружил в них постельное белье и носильные вещи, все тоже старое, пожелтевшее; два пустых объемистых портфеля, картонная коробка у входа, тоже пустая; кучкой лежали спортивные снаряды: штанга, две гантели, эспандер, массажер с деревянными шариками; рядом высились стопки старых пыльных журналов… Все это не представляло никакого интереса, и Реми запер дверь, недоумевая, зачем Тимур хранил ключ от ненужной ему комнаты.

* * *

Спустя час они собрались на квартире у Киса. Кис рвал и метал. Кис ходил крупными шагами по комнате и злился.

— Врут, — кричал он, — все врут! Что же это такое, ни слова правды! Елки-палки, мы просто плаваем во вранье, как в дерьме!

— Ты бы рассказал, что случилось, — заметил Реми. — Тогда хоть вместе поплаваем.

— Случилось? Да, случилось! И еще случится, если мы будем продолжать в том же духе: верить, как последние идиоты, всем наивным и честным глазам! Ты понимаешь, Реми, Тимур Алимбеков был преподавателем в университете у Андрея и Александры! То есть они знакомы уже двенадцать лет!

— Вот оно что… — проговорил Реми. — Теперь я понимаю, почему Александра будто сжалась вся, когда Ксюша рассказывала о перстне…

— Ага, и ты заметил?

— Заметил. И думаю, что Ксюша не ведала, что говорит. Она явно не предполагала, что ее сестра может знать жильца той квартиры…

— Пожалуй, — буркнул Кис.

— А Александра… Тут может быть все, что угодно. Начиная от обычного желания избежать впутывания в криминальное дело и кончая ее прямым участием в нем.

«Эх, Саша, Саша, — подумал Кис. — Хороша Саша, да не наша…»

— Ты был прав, дружище, насчет стерв. Я, кажется, уже тоже сыт по горло…

* * *

Наскоро перекусив, детективы уселись за стол, положив перед собой чистый лист бумаги.

— Итак, — говорил Кис, рисуя кружочки и стрелочки на листе, — у Тимура могло быть много потенциальных врагов: все те, на кого он вел досье, при условии, что об этих досье стало известно. Известно о них могло стать двумя способами: случайно, предположим, кто-то на них где-то наткнулся, залез в сейф, в компьютер и так далее… И второй способ — шантаж. В таком случае надо искать того, кого он мог шантажировать.

— Это два совершенно разных подхода, — заметил Реми. — Если кто-то наткнулся случайно — надо искать среди близких, среди тех, у кого есть доступ к его квартире и кабинету. А если это шантаж — тогда круг неимоверно расширяется… Но во всех случаях не дальше, чем круг его клиентов, разумеется. Хотя, как я понял, круг этот велик…

— То-то и оно. Если мы начнем шерстить всех по очереди, то нам понадобится много времени… Разве что случайно повезет, конечно.

— А что, у Тимура нет женщины? Она могла бы оказаться для нас ценным источником!

— Хороший вопрос… Соседка сказала, что к нему ходили только мужчины, да и то весьма редко… Но это можно понять: его наниматели просили без надобности не светиться в городе, не привлекать к себе лишнего внимания. Тогда на даче.

— А кроме того, Александра скрыла от нас знакомство с Тимуром. Нужно выяснить почему.

— Андрей тоже скрыл. Еще один вопросительный знак.

Лист быстро заполнялся каракулями, понятными только им обоим.

— Этот временный директор, он у тебя не вызвал подозрений? — спросил Реми.

— На мой взгляд, он мало осведомлен. Если мои наниматели правы и дело в этих секретных материалах, которые собирал Тимур… Впрочем, его тоже нельзя упускать из виду. С чего начнем?

— С распечаток из компьютера Тимура. Было бы не лишним сверить список, который ты получил в «Фениксе», с тем, что Ваня нашел в его компьютере.

Протянув листы бумаги Кису, Реми встал.

— Я позвоню Ксюше, можно?

— Считай, что ты у себя дома, камарад.

* * *

Александра спала на раскладушке, поставленной возле кровати, на которой бредила Ксюша. Проведя почти бессонную ночь у постели Ксюши, — отравленная «одним укольчиком», сестра постоянно просила пить, — Александра свалилась под утро и забылась тяжелым, беспокойным сном.

По странному совпадению обеим сестрам снилось одно и то же: крупный темно-синий камень, оправленный в золото, сиял на смуглой мужской руке, покрытой темными волосками.

Рука взлетала. Камень сверкал. Темно-синий блеск приближался к глазам, поглощал все вокруг, заливал глаза — долго, мучительно, до нестерпимой рези в зрачках, — до тех пор, пока тяжелый удар не обрушивался на скулу… И тогда жгучие черные глаза с внимательным удовлетворением вглядывались в расцветающее на скуле ядовито-малиновое пятно… «Больно?» — ласково спрашивал мужской голос; «Больно!!!» — раздавался в ответ крик; «Бо-о-льно…» — довольно подтверждал мужской голос…

Звонок разбудил обеих. Александра нащупала лежавший на коврике у кровати телефон и сонно просипела «Алло», отметив одним, едва разлепляющимся глазом, что Ксюша села и дико оглядывается по сторонам, не понимая, где она и что с ней.

Реми, справившись о здоровье самой Александры и ее сестры, изо всех сил скрывая свое нетерпение, попросил Ксюшу к телефону.

И Александра с изумлением почувствовала, что завидует сестре. Ксюша, эта милая и наивная девочка, была оценена французом ровно за то, что она есть на самом деле, — не за ее положение в обществе, не за ее дерзкий взгляд, потрясающий вкус, независимость во мнениях и поведении, не за ее модную стервозность — за все то, что составляет имидж . Ксюша, так и не совладав со всем этим багажом поучений Александры, завоевала преданность и любовь этого милого Реми… Да, конечно, милого и довольно-таки красивого молодого мужчины… Если уж честно.

А Александра была одинока. Никто не любил ее за то, что она есть на самом деле, — и она никого не любила… Какая-то адская лотерея, эта жизнь! Одним выпадает счастливый билет, другим нет, думала она, слушая, как сонная Ксюша, едва размыкая пересохшие губы, воркует в телефон.

Нет, — осекла себя Александра, не правда. Лотерея здесь вовсе ни при чем. Ксюша влечет к себе готовностью дать свою любовь. Именно тем, чего нет у Александры. На что она не способна. Давно не способна, совсем не способна… Ее душу опустошили, ее душу кастрировали, и теперь она бесплодна…

— На, тебя. — Ксюша протягивала ей телефон.

— Кто, зачем? — недовольно поморщилась Александра.

— Это Кис, — прошептала Ксюша. — Хочет что-то сказать тебе.

Александра взяла трубку, думая о том, что, безусловно, все дело в ней самой, — вот этот Алексей, например, он мог бы любить ее так, как любит Реми Ксюшу — просто за то, что она есть… Но ей не нужна его любовь. И дело не в том, что он едва выше нее на пару сантиметров, и не в том, что он похож на обезьяну — в конце концов, на весьма симпатичную обезьяну… И вовсе не в том, что он частный детектив, а это не бог весть что по сравнению с ее поклонниками из самых блистательных кругов… Дело всего лишь в том, что ей ничья любовь не нужна — ей нечего дать взамен…

Разговор не пошел дальше вежливого «Как ты себя чувствуешь?». Смятенный холодным тоном Александры, Кис быстро распрощался и повесил трубку.

Александра посмотрела на сестру.

— Встанешь или еще поспишь? — нежно спросила она, разглядывая отекшее лицо девушки.

— Встану. Саш, знаешь, что мне приснилось? Мне снилось это кольцо… Рука с кольцом… Она меня била.

Александра похолодела.

— Не думай об этом, — ответила она спокойно. — Забудь. Это был кошмар. Как и все остальное. Тебе сделать чаю или кофе?

— Кофе… Я есть хочу, знаешь!

— Ну, вставай потихоньку… Осторожно… Вот так… Не делай резких движений, голова может закружиться! Теперь иди прими душ, а я приготовлю поесть…

Когда Ксюша с мокрыми волосами, завернутыми в полотенце, вышла из ванной, стол уже был накрыт и будоражащий запах кофе носился по квартире. Александра, усевшись за стол вместе с сестрой, рассказывала ей вчерашние события, которые Ксюша помнила смутно. Ксюша слушала с задумчивым видом, вопросов не задавала и, когда сестра закончила, произнесла:

— Он мне ночью приснился, этот человек…

— Ты мне уже об этом говорила, — несколько сухо ответила Александра.

— Помнишь, ты меня расспрашивала про аэропорт — действительно ли Тимур был там и все такое? Я все старалась вспомнить его лицо, у меня тогда не очень хорошо получалось…

Ксюша замолчала, намазывая гренку тонким слоем масла. Александра подождала и поинтересовалась осторожно:

— И что с того?

— Он мне приснился ночью. И я во сне увидела его лицо. Теперь я его хорошо помню.

Александра отправила гренку в рот и несколько минут сосредоточенно хрустела ею. Она словно чувствовала, что Ксюша что-то недоговаривает, что сестренка приготовила ей какой-то сюрприз, скорее неприятный…

И она не ошиблась.

— И еще, знаешь, Саш… Я этого человека видела однажды…

— В аэропорту, я знаю.

— Нет, в другой раз. Здесь, в твоем подъезде.

— Ты что?! Это невозможно!

— Ты знаешь, у тебя на втором этаже есть сосед, Кирилл? Я ему нравлюсь, и он пытался со мной заговорить несколько раз… Он совсем неинтересный, но неудобно ведь никак не ответить… И я однажды ночевала у тебя и уходила от тебя в университет, ты оставалась дома… Но на улице я столкнулась с Кириллом и остановилась, чтобы с ним поболтать… Я видела, как подъехал «Мерседес» к твоему подъезду. И человек вышел из него… Это был он. Тот самый, Тимур, которого убили. Он вошел в твой подъезд.

— Ну и что? — холодно, слишком холодно спросила Александра.

— Этот Тимур с кем-то знаком здесь! Надо сказать об этом Алексею!

— Мало ли с кем он знаком! Алексею нужно искать убийцу, а не знакомых!

* * *

Реми все еще витал в своих мыслях, поглядывая за окно, когда его окликнул Кис.

— Видишь ли, тут есть одна странность… Смотри сюда, — ткнул он пальцем в рекламные разработки Тимура. — Здесь наброски по рекламным роликам самого разного характера — то магазин, то пылесос, то детское питание, то женские прокладки. Они сделаны Тимуром очень схематично: видимо, Тимур задавал основную идею, а дальше работала группа сценаристов, художников и прочих специалистов… И Тимур не вдается в уточнения, в них нет ничего конкретного, никаких деталей, кроме одной: почти на всех актерах, которые снимаются в видеороликах, будь то реклама газонокосилки или питьевой воды, должна быть одежда от Версаче. Как ты думаешь, почему?

— Андрей Зубков, — ответил Реми.

— Он занимается, среди прочего, «от кутюр»!

— И на нем был халат марки Версаче.

— Но ведь Версаче убили?

— Фирма-то существует. Начнем с Андрея?

— Нет. С временного директора, Анатолия Николаевича. К Андрею нельзя ехать с пустыми руками.

Глава 14

То, что Анатолий Николаевич был не рад их появлению, было понятно издалека. Лицо его было испуганным и недовольным одновременно.

Кис не раз размышлял о странном оптическом эффекте: выражение лица человека издалека куда красноречивей, чем то, что видится вблизи. Захваченное на расстоянии, будь то глазами или объективом камеры, лицо словно несло на себе печать: этот трус, этот вор, этот просто законченный подлец. Но, как ни странно, при приближении то же самое лицо вдруг оказывалось искренним, обаятельным, доброжелательным, милым… Кис не знал, в чем тут фокус — в том ли, что лицо успевало сменить выражение, или просто «большое видится на расстояньи», как из космоса видны все перепады морского дна, не различимые глазами купальщика, который находится к этому дну несравненно ближе… Но доверял он, несомненно, впечатлениям издалека.

Кис тихонько толкнул Реми в бок и прошептал: «Глянь, аж затрясся, свинина!» — «Чего он боится, как ты думаешь?» — так же шепотом спросил Реми. «Он трус, у него это на морде написано. И потому он боится всего».

Анатолий Николаевич утомил их отнекиваниями. Делали ли рекламу для фирмы Зубкова? Нет. Лично для Зубкова? Нет. По любому другому заказу, но на одежду Версаче? Нет.

— А это как прикажете понимать? — ткнул ногтем в распечатки из компьютера Тимура Кис. — Сплошные Версаче?

Безостановочные пожатия пухлых плеч временного директора вызвали головокружение у детективов, и Кис велел ему прокрутить ролики.

Вне зависимости от предмета рекламы, версачевские медузы и росписи мелькали повсюду — на спортивных костюмах, на джинсах и купальниках, на поясах и солнечных очках; а на «серьезной» одежде было просто написано «Версаче Классик».

Врио был растерян:

— Я художественным производством не занимался при Тимуре, не знаю, почему здесь марка Версаче… Но у нас нет никакого контракта на рекламу Версаче, клянусь вам!

Растерялись и детективы. Некоторое время прошло в задумчивом молчании. Анатолий Николаевич взбодрился и велел принести кофе для гостей.

— Спроси его, какие еще рекламные средства задействует их агентство, кроме видеоклипов, — шепнул Реми Кису.

— Это зависит от заказа, — охотно откликнулся временный директор. — Можем сделать кампанию в прессе, уличную стендовую рекламу…

— Ля пресс? — откликнулся на знакомое слово Реми. — Пресса — это любопытно, у нас тут завелось много знакомых журналистов… Спроси его, Кис.

— В прессе вы что-нибудь делали по рекламе Версаче? — посмотрел Кис на вновь струсившего директора.

— Нет.

— Послушайте, Анатолий Николаевич, — Кис придвинулся к нему поближе и доверительно заглядывал в глаза, — может, вы просто забыли? Может, вы посмотрите ваши деловые бумаги?

— Я лично, — вдруг гордо выпрямился Анатолий Николаевич, и его полные щеки порозовели, — лично занимаюсь учетом всех наших заказов! И заверяю вас, что знаю их наизусть!

— Ну что ж… — Кис поднялся. — Спасибо и на том. Можно от вас позвонить?

«Ваня? — говорил он в трубку, кося одним глазом на „свинину“. — Пойди-ка, милок, в библиотеку, и посмотри, что было в прессе по поводу Версаче за… примерно последние два года».

Разработки Тимура по рекламе как раз покрывали этот период.

«Да-да, где-то как раз после его убийства. Как только будут результаты, звони на мой мобильный».

Анатолий Николаевич ерзал на стуле и смотрел на детективов преданными честными глазами. Киса от него уже тошнило, но нужно было сделать еще один звонок — Андрею Зубкову.

Однако его домашний телефон не отвечал. Кис набрал рабочий номер Зубкова, указанный на переливчатой визитке, но там нежный девичий голосок сообщил, что Андрей Палыч на совещании и освободится не ранее пяти…

На дачу! — решили дружно детективы и покинули Анатолия Николаевича, к его заметному облегчению, которое он неумело пытался скрыть, суетясь у дверей и суя сыщикам на прощание свою потную мягкую ладошку.

* * *

Реми поразил резкий контраст между неухоженностью раскисших от осеннего дождя дорог поселка, неприглядностью газонов (если таким словом можно было назвать полосы стихийно разросшегося бурьяна, тянувшиеся по обочинам слякотной проезжей части) и добротными и дорогими, хотя и безвкусными по большей части домами, видневшимися за заборами. «Дачей» Тимура оказались хоромы, которые они заметили еще издали, при въезде в поселок. Это был огромный трехэтажный дом из красного кирпича, увенчанный двумя башенками с острыми жестяными крышами. Обнесенные высокой кирпичной стеной, по верху которой сидели вдобавок железные прутья-пики, выкрашенные в зеленый цвет, хоромы были похожи на небольшую крепость. Сплошные зеленые ворота были глухими. Площадка перед ними была усыпана мелким гравием. Возле них висело переговорное устройство.

Кис нажал кнопку и минут десять объяснял мужскому нелюбезному голосу, кто они такие и зачем явились. Наконец створки ворот разъехались и детективы ступили во двор.

Прямо у ворот была будочка, из которой навстречу им вышел неприветливый белокурый парень лет двадцати шести. Его старая рабочая куртка не скрывала фигуры атлета, а хмурое лицо не оставляло сомнений, что парень этот чертовски красив.

Справа и слева от ворот были разбиты две большие клумбы с увядающими, подмороженными астрами и хризантемами, в центре двумя полукружьями пологих лестниц спускалось крыльцо. На крыльце стояла девушка. Кажется, очень миловидная.

Детективы остановились посередине, ожидая, кто к ним подойдет. Подошли оба — парень и девушка.

Девушка действительно оказалась миловидной: прямые русые волосы до плеч, светло-серые кошачьи глаза… Или, пожалуй, непроницаемые эмалевые глаза фарфоровой кошечки. Личико, немного треугольное, сужавшееся к острому подбородку, было отмечено капризным ртом «сердечком»… Что-то в ней было от Хилари Клинтон, супруги американского президента, только эта была миловидней, моложе и кокетливей. Но вот треугольное личико действительно напоминало Хилари. И эти глаза фарфоровой кошечки. Или, скорее, их выражение.

Молодые люди смотрели на детективов настороженно и недоброжелательно. Кис заторопился задать тон деловой и дружелюбный:

— Алексей Кисанов. — Он протянул парню удостоверение, затем руку для пожатия, на что тот неохотно ответил. — Реми Деллье, мой друг и коллега. И француз.

— Павел, — обронил парень. И, подумав, добавил:

— Самойленко. А зачем тут француз?

— Мы вместе ведем расследование… А вас как звать? — повернулся Кис к девушке.

— Варя, — томно махнула прямыми ресницами она. — Варвара.

— Она тоже Самойленко, — добавил Павел. — Жена моя. Пошли в дом.

* * *

Кис задавал вопросы, на которые эти молодые хранители Тимурова дома отвечали крайне сухо и кратко. Каждое слово приходилось вытягивать клещами. Кто ходил в гости, когда ходил, что делал, как время проводил — послушать этих, так либо они не помнят, либо никого и не было.

— Толстый такой? — задумчиво переглядывались супруги. — Как вы говорите, лет сорока с небольшим? С работы?

— Да, Анатолий Николаевич, — нетерпеливо подсказывал Кис. — Заместитель Тимура.

— Не знаем… Тимур нам не представлял своих гостей… Мы ведь прислуга.

— Бог мой, но был среди них толстый сорока с небольшим лет?

— Да они почти все толстые…

Кис попытался описать Андрея Зубкова, затем Александру — с еще меньшим успехом. Супруги не были намерены узнавать кого бы то ни было.

Была ли женщина у Тимура? Не было. Был ли близкий друг или друзья, хаживавшие в дом по-свойски? Не было. Родственники? Не было.

Ничего не было, никого не было. Да и был ли сам Тимур?..

— Когда вы видели Тимура последний раз?

— В пятницу, — охотно ответила Варя. — Он ненадолго приезжал после работы, а потом уехал обратно в Москву. Должен был сюда в субботу вернуться. Но не вернулся…

Лицо ее приняло скорбное выражение, полагающееся при разговоре о мертвом.

— Зачем Тимур ездил в пятницу вечером в Москву? У него была встреча с кем-то?

— Он нам не докладывал! — возмущенно ответила Варя. — Я же вам уже объяснила: мы прислуга. И знать ничего не можем!

Слушая бесконечные вопросы и ответы, которых он не понимал, Реми потихоньку изучал эту странную пару. Оба были красивы, лица самолюбивы, цену себе знают… Что же заперли себя эти люди в глуши, на даче? Муж сторож, жена домработница… Неужто ничего лучшего не сумели найти? У парня морда глуповата, это верно, а вот у Барбары — так он переделал на западный лад Варвару — глаза умные…

Умные! Ох, не то это слово, не то! Мы говорим «он умный», когда он всего-навсего лишь хитрый, практичный, расчетливый. Опять говорим «умный», когда следовало бы сказать «хищник» — осторожный, умело выслеживающий добычу охотник, готовый перегрызть глотку как своей добыче, так и своим конкурентам… А вот действительно умных, тонких интеллектуалов, понимающих сокровенные глубины бытия, недоступные всем этим хитрецам и хищникам, называем дураками, потому что они не умеют урвать свой кусок зубами… Странен человеческий язык, странны человеческие представления об уме! Как, впрочем, и обо всем остальном…

Да, если у Барбары глаза и умные, то именно в таком обывательском смысле: это глаза осторожной хищницы, голодной, продажной и расчетливой. Она постреливала в Реми своими фарфоровыми глазками, самолюбиво проверяя, удалось ли ей произвести на него впечатление. Реми ей улыбнулся почти нежно: пусть думает, что поддается ее чарам. Что ни говори, а для домработницы эта девица слишком высокого о себе мнения, чересчур уверенно себя держит… Да и одета странно: обтягивающие стройные — о, да, весьма стройные! — ноги белоснежные лосины заканчивались на середине икр, оставляя открытой часть золотисто-загорелой, гладкой кожи: прямая провокация, так и хочется погладить; на ногах пушистые тапочки без задников, с большими помпонами; темно-красная майка ловко сидит на тонкой фигуре, облегая высокую грудь. В такой одежде убирать дом? А дом большой, работы в нем много…

— Спроси их, есть ли еще персонал в доме, — негромко сказал Реми Кису.

И, словно в ответ на вопрос, который Кис еще не успел задать, в дверях просторной столовой, где они сидели, возникла женщина средних лет, в переднике и с тряпкой в руке:

— Паш, мне только тут осталось пыль протереть… Может, в гостиную перейдете?

— Потом протрешь, — буркнул Паша.

Женщина моментально исчезла.

— Это кто? — спросил Кис.

— Евдокия. Ходит помогать Варе по хозяйству.

— Кто еще вхож в дом из персонала?

— А вам зачем?

— Я ведь вам уже объяснил, Павел, у Тимура пропали ценные документы. Поэтому я должен знать всех, у кого имелся к ним доступ.

— Поварша ходит. Ходила, вернее… Теперь надобности нет — ни Тимура, ни приемов. А с чего вы взяли, что бумажки эти тут, на даче, были?

Тимур после работы заезжал на дачу. А, как сказали Кису в рекламном агентстве, уходя с работы, он прихватил с собой какие-то досье… Следовательно, весьма возможно, что он оставил их на даче! Собирался над ними в субботу поработать? Но вернулся вечером в пятницу зачем-то в Москву. Зачем? Просто так он бы не поехал обратно — ведь с утра собирался снова на дачу приехать. Следовательно, было дело. Возможно, встреча. И тот, кто явился на это последнее рандеву с Тимуром, скорей всего и был его убийцей…

— Я ни с чего не взял, Паша, — отвлекся от своих размышлений Алексей. — Пока что я только гадаю, где они могли бы быть.

— Тут ничего такого не было.

— Вы же мне с первых же слов заявили, что не имеете понятия, о чем речь! Откуда же вам знать, были тут документы или нет?

— Ну… Что я, по-вашему, не могу документы отличить от простых бумажек?

— А вы разве имеете доступ к бумагам Тимура? Вы ведь, кажется, не являетесь его секретарем?

— Сторожем я являюсь. Но не дураком.

— Разумеется, вы бы отличили документы от простых бумажек. При условии, что вы могли бы их увидеть. Но вы их не видели, не так ли?

— Не видал.

— Возможно, потому, что Тимур их спрятал. Сейф в доме есть?

Кис прекрасно понимал, что уж такие места, как сейф, секретер, письменный стол, хозяева Тимура уже проверили. Но ему было необходимо разговорить этого угрюмого Пашу, который вызывал у него пока еще неясные подозрения. Как и его жена, впрочем. Тоже мне домработница: ноги на другой стул закинула, бедро изогнула, смотрит на Реми блудливо, а в это время некая тетя Дуня дом убирает… Да и много ли в таких тапках с пушистыми помпонами можно наубирать? Тапки без задников, при ходьбе шлепают по ухоженным, чистым, гладко-розовым пяткам — тапки для спальни, не для хозяйственных дел. Да и розовые пятки — Кис помнил, как его бывшая жена надраивала их в ванной пемзой, — чуть упустишь, жаловалась она Алексею, сразу кожа начинает шелушиться и отслаиваться… Была ли Варя любовницей Тимура? Кис сказал бы «да», мешало одно: муж. Любовница при наличии собственного мужа в доме?

— Есть сейф. Только там пусто, туда уже кто только не заглядывал. Сначала из фирмы пришли, потом милиция наведалась…

— Кто из фирмы приходил?

— Какие-то люди.

— Я догадываюсь, Паша, — едва сдерживаясь, проговорил сквозь сжатые зубы Кис, — что приходили люди, а не инопланетяне. Я спрашиваю — кто?

— Чего это вы на меня наезжаете! Они мне не представились!

— Вы же сторож, Павел! — матерные ругательства едва не слетели с языка Киса. — Вы меня десять минут у ворот продержали, расспрашивая, кто я да что я. И удостоверение не забыли посмотреть! Так кто приходил?

За мужа вступилась Варя.

— Ой, мы так испугались! — всплеснула она театрально руками. — Приехали двое мужчин, а с ними шестеро качков было! Они как рявкнули, так мы ворота по-быстрому открыли и больше вопросов не задавали!

Это могло быть правдой, но отчего-то каждое слово, произнесенное этой парочкой, казалось Кису фальшивым. Но делать было нечего, и, вздохнув, Кис продолжил расспросы, имеющие мало результата и смысла.

— Вам известны какие-нибудь тайники в доме?

— Вот еще! — переменила положение ног Варвара. — Вы как скажете! Какие еще тайники?

— Подпол, погреб, чердак, потайной шкаф… Не знаю.

— Ничего такого в доме нет, — заверила она детективов, не сводя фарфоровых глаз с Реми. — Правда, Паша?

Паша с энтузиазмом поддакнул. Кис решил, что энтузиазма было с перебором.

Поднявшись, он вложил свою визитку в руки Вари.

— Вдруг память прорежется, — прокомментировал он и продолжил:

— Нам надо дом осмотреть. Проводите?

Нехотя поднялся Паша, и Варя опустила красивые ноги на пол.

— Пойдемте, — сказала она, стрельнув глазами в сторону мужа. — Я вас провожу. Ты, Паша, с нами пойдешь?

— Ключи-то у меня, — проворчал тот и пошел вперед.

* * *

Внизу было четыре больших квадратных помещения: гостиная, столовая, еще одна гостиная, поменьше, с камином, огромным телевизором и низкой мягкой мебелью — Кис окрестил ее «телевизионной», — и отлично оборудованная кухня. Паркет, дубовая мебель, мраморная отделка камина, ковры… На втором этаже находились спальные комнаты. Самая большая, двойная, принадлежала Тимуру и была обставлена по-царски: огромная кровать под бордовым балдахином, покрытая золотой с бордовым парчой, мебель, смахивавшая на французский антиквариат, восточный ковер, в котором утопали ноги… На стене висел портрет самого Тимура в рост. Сыщики с любопытством рассмотрели: польстил ли Тимуру художник или нет, но портрет изображал худощавого стройного человека среднего роста, с породистым, немного удлиненным лицом; правильные черты, крупный, чувственный, хорошо очерченный рот, темные внимательные глаза с легкой азиатской раскосостью — лицо приятное и интеллигентное, выражение мягкое и вдумчивое…

Кис не к месту вспомнил анекдот про филина: «Нет, он не говорит. Но такой внимательный!» Но сразу же понял почему: у Тимура было лицо внимательного слушателя, располагающее к откровениям, и Кис очень хорошо представил, как Тимур, роняя время от времени слова понимания и сочувствия, выслушивал людей, и те шли к нему, шли, несли свои проблемы и печали… А проблемы и печали возрастают в геометрической прогрессии с ростом благосостояния отдельных представителей народа. И растет их страх — каждый знает, как и на чем делалось его благосостояние… И уже по ночам не спится. И уже не естся. И не любится. И все те дорогие штучки, на которые кидались поначалу с жадностью оголодавших акул, уже не радуют. И куда-то надо девать этот подступающий к сердцу ужас, эту тоску пустоты и гадостности бытия. А тут Тимур — надежный сливной бак, в который можно собственные помои отлить и душу облегчить… А умный Тимур смотрит ласково и вдумчиво, слушает понимающе и внимательно и помои в компрометирующие документы превращает…

Реми сравнил бы выражение лица Тимура с той располагающей маской безграничного внимания, которую надевают на себя психоаналитики перед клиентами. Люди любят говорить о себе, а слушать их мало кто умеет — никому нет дела до других! Вот и ходит народ к психоаналитикам, и платит им безумные деньги за право выговориться! А Тимур бесплатно слушает, да вдобавок помогает разрешить любую проблему. Ясное дело, люди на него должны были просто кидаться — на этот гибрид моральной отдушины с палочкой-выручалочкой! Тем более люди, живущие в условиях начальной стадии дикого капитализма…

Во второй, смежной комнате был кабинет. В нем и находился сейф — довольно вместительный несгораемый шкаф с двойным кодовым замком, встроенный в книжный стеллаж и прикрытый несколькими книгами. Он, как и предсказывали Паша с Варей, был совершенно пуст и даже не заперт. Из спальни дверь вела в ванную: низкая ванна с жакузи была вделана в зеленый мрамор. Разноцветные и разнокалиберные флаконы с косметическими средствами, великолепные бирюзовые полотенца с длинным бархатистым ворсом… И на вешалке за дверью роскошный халат из черного блестящего шелка с едва заметными серебряными полосками.

Реми заинтересовался халатом и, оттянув на себя шелковую полу, окликнул Киса. На груди было написано: «Версаче Классик».

— Откуда этот халат? — обернулся Кис к Варваре. — Тимур его покупал? Подарили? Поручил кому-то купить?

— Кажется, он его получил в подарок. Я помню, как после какого-то приема я распаковывала подарочную коробку… Еще спросила у Тимура Рустамовича, что с ним делать. Он сказал — повесить в ванной…

Остальные комнаты на этаже были попроще и поменьше: одну занимали Варя с Пашей, три другие предназначались для гостей.

На третьем этаже было всего две больших комнаты. В одной стоял стол для пинг-понга, вторая была библиотекой, еще явно не законченной. Ряд полок в огромных книжных шкафах был пуст, на остальных стояли собрания сочинений в дорогих переплетах. В подборе писателей Кис не усмотрел никакого смысла или плана и решил, что «библиотека» — не более чем пижонство, чтобы поддерживать имидж и производить впечатление на простоватых «новых русских». Тимур, видимо, считал себя интеллигентом, имел репутацию человека культурного и старался ее поддержать. Кроме табуретки и лесенки, в библиотеке не было никакой другой мебели — Тимур не торопился закончить эту комнату, да и было совершенно ясно, что эта библиотека, по сути, дублировала его кабинет, примыкавший к спальне, где тоже были книги и книжные полки и где Тимур мог спокойно работать или читать.

Остальную часть третьего этажа занимало пустое помещение, предназначенное, как пояснили Варя с Пашей, для зимнего сада, который Тимур не успел закончить. Пол в нем был выложен керамической плиткой, а по нему тянулись высокие пустые ниши затейливой формы из цветного кирпича, в которых предполагалось посадить растения. В некоторых уже была насыпана земля, часть еще пустовала. Потолок над этой комнатой был стеклянный, и в ней было холодно.

Повсюду Кис с Реми оббегали цепким взглядом стены, щели, двери и стены, пытаясь обнаружить присутствие тайника, в котором могли — кто знает! — до сих пор лежать искомые документы, считающиеся пропавшими. Или хотя бы место, в котором они могли находиться раньше, потому что, установив место, можно было бы понять, у кого к нему был доступ.

Но ничего подходящего не попадало в поле зрения.

— Покажите, пожалуйста, нам подвал, — вежливо распорядился Кис.

* * *

Снова Павел гремел ключами, отпирая двери. Котельная — быстрый взгляд детективов по гладким стенам; неотапливаемая кладовка — ящик картошки, морковки, лука, банки консервов… Кис покопался в картошке на всякий случай, ничего не нашел, только руки испачкал и морковку с луком решил оставить в покое.

Прачечная — небольшая комната, в которой стояли стиральная и сушильная машины и бельевой шкаф.

Выйдя из прачечной, детективы попали в еще одно помещение — сауну. Она была большой, удобной, и в ней могли спокойно разместиться человек десять. Огромная круглая ванна — или небольшой бассейн — была также оснащена жакузи. «Сюда подается обычно холодная вода, для любителей освежиться после сауны», — пояснил Паша. Сауна и бассейн выходили в общий предбанник, в котором были шкафчики для одежды и большой деревянный стол с лавками по обеим сторонам в русском стиле. Тут, видимо, предполагалось, выбравшись из сауны, выпить холодненького пивка или водочки, или то и другое вместе.

— Тимур водил сюда гостей, — утвердительно произнес Кис, и Паша с Варей дружно кивнули. — А откуда брались девочки?

— Не знаю… — замялся Паша.

— Он привозил их откуда-то, нам не рассказывал, — заявила Варя. — Мы ведь обслуживающий персонал, с какой стати Тимур Рустамович будет нам докладывать?

— Вы обслуживали его гостей? — уточнил Кис.

— Нет-нет, — заторопились оба. — На приемах мы не работали!

— А кто же тогда? Кто готовил, кто подавал, кто убирал?

— Готовила наша повариха, на больших приемах приходила еще одна женщина из соседней деревни помогать. Тимур не любил еды из ресторанов, он умел и любил сам готовить, особенно кавказскую и узбекскую кухню, так что он обучил нашу Валентину готовить блюда… А принимать-подавать — вот для этого он и привозил девочек. Они официантки.

— Официантки? Я слыхал, что девочки приезжали с другой целью…

— Официантки — это официально. А там уж как получалось. Девочки всегда были красивые и знали, на что их нанимают… Тимур хорошо платил.

— Вы кого-нибудь из них знаете? Имя, телефон, адрес?

Муж с женой переглянулись, и Паша едва заметно кивнул Варе.

— У меня есть телефон одной из них… — сказала Варвара, потупив глазки. — Она давно работала на Тимура и последнее время занималась подбором «официанток» сама… Ее Рита звать. Я, когда надо было это дело организовать, звонила ей и называла сроки и количество человек.

И она продиктовала Кису номер телефона Риты.

Реми тем временем даже под полки в сауне заглянул в поисках возможного тайника, но ничего не обнаружил.

Оставались еще две двери в противоположной стене.

— А там что? — кивнул Кис на одну из них.

— Дворницкие орудия труда. Газонокосилка, метлы, грабли, пилы…

— Покажите.

Показали. Тоже ничего.

— Кто садом занимался?

— Я, — произнес Паша.

Реми, которому Кис иногда коротко переводил их диалоги, посмотрел на руки Павла. Затем перевел взгляд на руки Барбары. Эти две пары рук явно не знали тяжелой физической работы, во всяком случае, постоянной.

Детективам было достаточно обменяться всего лишь одним взглядом, чтобы понять, что ход их мыслей совпадает.

Снова Паша зазвенел связкой ключей, отпирая соседнюю с дворницкой дверь, и детективы попали… в спортзал. Это была странная круглая комната, довольно большая, пол которой был целиком выстлан матами с натуральным кожаным покрытием темно-малинового цвета. В ней были шведская стенка, брусья и несколько тренажеров — велосипед, бегущая дорожка, лежак, предназначенный для тренировки мышц живота. Под потолком висели довольно мощные лампы — в круглых стенах комнаты не было ни одного окошка, тогда как в остальных помещениях подвала окна были, хоть и очень высоко.

— Тимур занимался спортом? — поинтересовался Кис.

— Он поддерживал себя в форме, — кратко пояснил Паша.

— И гости тоже?

— Не-а, он сюда никого не водил.

Они вышли, и Реми, обернувшись, уставился на соседствующие двери дворницкой и спортзала.

— Ты не находишь это странным?.. — Он еще не успел договорить, как Кис уже кивнул ему и задавал вопрос Паше:

— За стеной дворницкой комнаты есть еще что-то?

— Почему там должно быть еще что-то?

— Потому что спортзал площадью раз в двадцать больше, чем эта каморка!

— А-а… Так бы и спросили… Не, спортзал просто выдается из подвала и уходит в сад, вернее, под сад.

— Зачем?

— А где вы хотите, чтобы его Тимур разместил? — удивился Паша. — Тут больше места нету.

Действительно. Глупый вопрос.

* * *

Вернувшись в дом, Кис едва заметно кивнул Реми и сообщил небрежно:

— Пойду покумекаю с вашей уборщицей маленько… Она где?

— Не знаю… Ушла, должно быть, — без всякого энтузиазма ответил Паша.

— А разве она вам не докладывает, когда уходит?

— Ну… Обычно докладывает… А зачем она вам?

Но Кис уже скрылся из комнаты, оставив Реми наедине с молодыми супругами. Ему предстояло занять их, чтобы они не поволоклись вслед за Алексеем и не помешали беседовать с уборщицей.

Реми внимательно посмотрел на обоих: Паша все больше отводил глаза, тогда как Барбара не сводила с него загадочно-обещающий взгляд на протяжении всего их путешествия по дому.

— Вы говорите по-английски? — обратился француз к ней.

— Нет. И мой муж не говорит, — ответила она по-русски.

Реми подумал.

"Видео, — наконец произнес он. — Кас-сет ви-де-о.

Варвара поняла и, легонько кивнув ему — мол, следуйте за мной, — провела его в телевизионную комнату, где Реми перебрал все фильмы. Судя по этикеткам, набор был почти тот же — эротические и порнографические фильмы, боевики — все вперемешку. Исключение было сделано для Вуди Аллена и Верховена, присутствовавших здесь в качестве «серьезного» кино. И снова разрозненные номера. Он знаками дал понять Варе, что его интересуют недостающие кассеты. Варя поманила его в кабинет, где Реми нашел еще несколько кассет — первую, тридцать вторую, тридцать восьмую…

Все равно недоставало несколько. Но, собственно, зачем они Реми? Из любви к порядку разве что… У нормальных людей есть место, где хранятся видеокассеты, — полки или ящики, видеотека, одним словом. У Тимура, кажется, ее не было.

Ну и что с того? Ничего.

Глава 15

Звонок мобильного застал Киса на выходе с дачи Тимура. Ваня отчитался: среди нескольких статей, явно или не явно рекламировавших марку Версаче, была одна, которую он счел наиболее интересной: она была подписана Александрой Касьяновой.

"Изысканный и капризный, с ощутимым привкусом роскоши, всего того, что называют словом «люкс», стиль Версаче завораживает и притягивает. Версаче любят не за качество — кто из уважающих себя кутюрье не предложит вам превосходного качества? — его любят за ту линию в одежде, за ту маленькую деталь, за то колдовское сочетание формы, фактуры и цвета, которое делает облик человека неповторимо-индивидуальным, которое делает его единственным …" — зачитал Ваня по телефону отрывок.

— Я сделал ксерокс с нее, — сообщил он. — С других делать?

— Думаю, что ты нашел именно то, что нам нужно, — медленно проговорил Кис. — Другие вряд ли понадобятся…

* * *

По дороге домой Кис спросил Реми, что он думает о Версаче.

— Я? — удивился тот. — Я о нем ничего не думаю. Он мне не по карману.

— Ну а был бы по карману?

— Я предпочитаю одеваться у кого-нибудь из французов… Тед Лапидус, Даниель Хештер, Хьюго Босс… Что-нибудь поспокойней. У Версаче слишком кричащий стиль… У нас в Париже его не очень жалуют.

— А вот Александра написала о нем статью, в которой хвалит его за «колдовское» сочетание цвета и формы.

— Вот как? Впрочем, о вкусах не спорят.

— Вряд ли это вопрос вкуса… Думаю, статья заказная.

— Я думал, что Александра — независимая журналистка.

— Когда хорошо платят — все зависимые.

— Что ж ей, по-твоему, Версаче платил?

— Бог с тобой, конечно, нет. У нас кто-то в него деньги вкладывал, раскручивал марку. И судя по тому, как раскручивал, деньги были большие. Очень большие.

— Статья недавняя?

— Давняя. Пару месяцев спустя после убийства модельера.

— И ты думаешь, что это Андрей заказал?

— Если допустить, что мы на верном пути и Андрей Зубков участвовал в продвижении Версаче на русском рынке — то тогда и Александра вписывается в картину. Она его давешняя подружка, репутация у нее как у журналистки отменная, статья, подписанная ею, должна была прозвучать мощно — это примерно то, что ему нужно было… Он ей, полагаю, заплатил хорошие деньги — она ему и услужила.

— Кис, а что мы, собственно, во всем этом ищем?

— Сам не знаю. Не нравится мне, что Зубков нам наврал. Не нравится, что реклама на одежду Версаче была втиснута каким-то обходным способом — в рекламные ролики других фирм, которые выложили немалые денежки агентству за свою рекламу и заодно — не ведая того — за Версаче. Я только не понимаю: зачем надо было морочить себе голову и устраивать этот акробатический трюк с рекламой на Версаче, а не просто прикарманить деньги за нее?

— А объем продаж? Им же надо было как-то отчитаться перед заказчиком! Если объем продаж не возрастает, то заказчик начинает беспокоиться, начинает вникать: а ну, покажите-ка мне рекламу, да как она сделана, да отчего не работает, не производит эффекта и не приносит прибыли? А так — реклама, хоть и завуалированная, проходит, доходы фирмы-заказчика растут, и никто не интересуется, какая такая реклама умножает их доходы — лишь бы умножала…

— Вот я и говорю: Андрей с Тимуром аферы проворачивал, а нам что сказал? Что едва знаком! Припрем Андрея к стенке, посмотрим, что он расскажет. Да и вообще в этой истории странно все. Надо заметить, что девушки положили удачное начало со всеми своими выдумками. Мы завязли до зубов в странностях и продолжаем успешно в них барахтаться! Евдокия, слышишь, уборщица, сильно удивилась, когда я сказал ей, что Варя, по моим сведениям, — домработница. «Что вы, Варвара скорее домоправительница здесь. А домработница — это я… Она просто скромная, Варя, при посторонних умеет себя вести, свое место знает. Вот кто-то и решил, что она домработница. А так — она у нас тут главная. Вместе с мужем. У них, конечно, своя работа есть — Варя вещами и покупками ведает, Паша делает по хозяйству кое — какую работу — мужскую, что называется. Что надо — починит, кусты пострижет, пьяного гостя вынесет…» Ну, не странно ли? Что ты на это скажешь?

— «Скромная»?! Я бы скорее сказал, что она была любовницей Тимура — уж больно глаза распутные, — да только слабо представляю себе, как это при муже они устроились? Да и муж ли он?

— Евдокия подтвердила, что муж. Кто его знает, может, Тимур его просто купил?

— Я видел такой фильм… Там один богач покупает жену у ее мужа… Но это же кино? В жизни разве так бывает?

— Эх, друг мой француз, у нас еще не то бывает!

* * *

На этой философской ноте они подъехали к дому Андрея Зубкова.

Кис решил не звонить и глянуть, как выглядит шоколадная квартира и ее обитатель, когда являются незваные гости.

Однако в этой квартире гостей ждали. Но только не Киса с Реми.

Растерянный Андрей по-женски вытирал руки о фартук, по квартире носились вкусные запахи, стол, в центре которого царила бутылка белого бордо, был сервирован на двоих. Намечался ужин при свечах…

Реми был смущен их с Кисом бесцеремонным, без предварительного звонка вторжением. Кис подмигнул: ничего, мол, подумаешь, работа у нас с тобой такая, — и заверил хозяина, что они совсем ненадолго.

— Только ответьте мне на вопрос, почему вы сказали нам не правду, и мы сразу уйдем, — ласково обратился он к Андрею.

— Что значит — «не правду»? — Андрей неохотно присел на боковой валик шоколадного дивана.

— Ваша фирма занимается среди прочего «от кутюр», как вы нам сказали. И, полагаю, ваш основной протеже — это Версаче, правильно?

— Ну, положим.

— Положим, положим. Вы договорились с Тимуром, что он вставит в различные рекламные ролики, заказанные другими фирмами, актеров, одетых в вещи от Версаче.

— Я не…

— Погодите! Это был не вопрос, это было утверждение. Вы получили от фирмы, раскручивающей у нас Версаче, деньги на рекламу, но эти деньги вы не заплатили агентству «Феникс», а поделили на двоих с директором «Феникса» — с Тимуром.

— Как вы смеете…

— Доказать это будет совсем не трудно. Есть видеоролики, — а контракта с «Фениксом» нет… И денег, которые предназначались на рекламу, — тоже нет. Это не понравится вашему клиенту!.. Впрочем, я ошибся: вы поделили деньги не на двоих, а на троих: кто-то в вашей фирме должен был вас прикрыть и провести для клиента несуществующую рекламу как сделанную…

— Что вам от меня нужно? — сдался Андрей.

— Правду. Вы скрыли, что Тимур был вашим преподавателем по марксистско-ленинской философии на журфаке. Вы скрыли, что Александра, как и вы, знакома с ним. Зачем?

— Мой принцип — как можно меньше информации. Я не скрыл именно о Тимуре и не с какой-то определенной целью — я скрываю все и всегда: чем меньше обо мне знают, тем лучше.

— И об Александре?

— Этот принцип распространяется и на моих друзей.

— Кто заказывал Александре статью о Версаче?

— Какую?

— Андрей, не стоит…

— Я имею в виду… Я заказывал.

— Хорошо ей заплатили?

— Хорошо. Александра — независимая журналистка, репутацией своей дорожит, и уговорить ее было не просто.

— Но удалось, — закончил за него Кис. — Значит, с Тимуром они были прекрасно знакомы. И — встречались время от времени?

— Почем мне…

— Андрей! Ну, полно! У вас, здесь, к примеру. Встречались?

— Да, — неохотно признал тот. — Мы отмечали публикацию статьи… Она очень подняла количество контрактов на марку Версаче. После того, как его убили, все будто сочли, что марка перестанет существовать, — его вдруг перестали покупать, начали перекидываться на другие имена… А фирма есть! Фирма существует, и марка существует! Ничего не изменилось! И нам было совершенно необходимо поддержать престиж марки.

— И вложенные деньги.

— Разумеется.

— В каких отношениях были Тимур с Александрой?

— Я не в курсе…

— Андрей, что же вас надо все время уговаривать! Я человек мирный, но могу ведь и настучать вашим клиентам о том, как вы распоряжаетесь их деньгами, если выведете меня из терпения!

— Ох, не люблю я это — рассказывать за спиной… — покачал головой Андрей. — Спросите у Саши!

— И у нее спросим, не волнуйтесь. Вы ведь ждете гостей? — Кис обвел взглядом нарядный стол. — Или скорее гостью… так ведь? Тогда не будем терять времени! А то, представьте, как глупо выйдет: девушка явится, а тут два чужих дядьки развалились в креслах, вопросы задают. Что она о вас подумает?

— Вы просто шантажист по природе!

— Угу, — не стал спорить Кис. — Так отношения Александры с Тимуром?

— Откровенно говоря…

— Именно! Именно говоря откровенно! — патетически всунулся Кис.

Андрей, скользнув взглядом по циферблату золоченых настенных часов, хмуро посмотрел на него исподлобья.

— Во враждебных. Александра его не любила еще со студенческих времен. Он ей всегда ставил плохие отметки… Да и вообще она не любила этот предмет.

— Этим трудно кого-нибудь удивить!

— Верно, но только все не любили, но и не рыпались. А Александра вела себя вызывающе. Тимур ее постоянно срезал на семинарах, придирался, а она… Саша его ненавидела.

— Коли так, надо полагать, что после окончания университета Александра не поддерживала отношений с бывшим преподавателем? — Андрей кивнул. — И встретились они спустя много лет здесь, у вас, по случаю выхода ее статьи?

Еще один молчаливый кивок, и он снова посмотрел на часы, на этот раз демонстративно.

— И как прошел вечер празднования статьи?

— В том же духе, что и двенадцать лет назад на семинарах. Александра была язвительна, презрительна и холодна.

О, Кис это представлял! Это Александра может! Это она умеет, Снежная Королева, ледяная и надменная, которую ему отчего-то постоянно хочется растопить… Вот так, развести костерок рядышком и смотреть, подбрасывая в огонь веточки, как она будет таять и плакать, и молить о пощаде. И вот тогда Кис смилостивится… Вот тогда он……. и потом еще…

Кис поймал на себе внимательный взгляд синих глаз Реми, который, померещилось Кису, будто считывал его грешные мысли и грезы.

Мгновенно придав лицу невинное выражение, Кис старательно уставился на Андрея.

— А зачем в таком случае вы их собрали вместе? — продолжил он расспросы.

Андрей не ответил, глядя в сторону.

Заговорил Реми:

— Об этом вас попросил Тимур, — тихо произнес он, — не так ли?

Андрей глянул на него с нескрываемым раздражением.

— Александра ему нравилась?

— Понятия не имею, — бросил Зубков.

— Александра была с ним дерзка… Некоторых мужчин это сводит с ума, — Реми скосил глаза на Киса с едва заметной усмешкой. — Этот вечер вы устроили по просьбе Тимура, да?

Молчаливый кивок.

— Как события развивались дальше?

— Не знаю. — И, поймав взгляд Киса, который явно собирался снова напомнить ему об их афере с рекламой, он торопливо добавил:

— Клянусь, не знаю!

Кис принял этот ответ, хоть и с долей недоверия, и детективы откланялись.

Уже в дверях Андрей, запинаясь и даже покраснев от несвойственной ему унизительной интонации, произнес:

— А вы… Вы не будете… Вы правда не будете пользоваться этим… этой информацией? Я, если хотите, мог бы заплатить…

— Я шантажом не занимаюсь, молодой человек, — сухо ответил ему Кис. — Все, что мне от вас нужно было, — это правдивые показания. Возможно, понадобятся еще. Но денег мне больше не предлагайте! — закончил он и величественно покинул квартиру Андрея. Реми вышел вслед за ним.

* * *

Ксюшу не удовлетворил ответ сестры. Она чувствовала, что Александра хочет уйти от темы, связанной с человеком с перстнем. Тогда, у Киса, — и Ксюша готова в этом поклясться — никто не сказал, что найденный в реке жилец этой проклятой квартиры имеет примесь азиатской крови. Саша будто бы сделала этот вывод из его имени — Тимур, — но…

Но дело в том, что имени его в тот вечер никто не называл!

А вот Саша знала, что его зовут Тимур…

И Ксюша видела — теперь она уверена в этом! — Тимура в подъезде Александры! Опять совпадение? Нет, увольте. Совпадения бывают, конечно, и ее ужасная, дурацкая, кошмарная выдумка — тому доказательство, но чтобы столько совпадений?! Нет, нет и еще раз нет. Он приходил сюда — к Александре. Они были знакомы! Когда Ксюша в первый раз описала перстень с синим камнем и рассказала о человеке в аэропорту, Саша прямо обмерла! Тогда Ксюша не обратила внимания, не придала значения — подумала, что сестра за нее испугалась…

Но Александра, значит, за себя испугалась. Потому что они были знакомы.

И если они были знакомы, то… То выходит, что Александра знала, что отправляет Ксюшу в квартиру Тимура.

И что же получается? Что сестра… Отправила ее с Реми стирать отпечатки в квартиру, хозяина которой убили…

Отпечатки… Александры?

* * *

Мотор Кисовой «Нивы» уже урчал, готовый к бегу, когда Кис вдруг выключил его и взялся за ручку дверцы, открывая.

— О халате забыли спросить! — посмотрел он на Реми.

Реми тонко улыбнулся:

— А я-то думаю, неужто ты действительно собрался уезжать, так и не поглядев, кто идет в гости к Андрею?.. У вас в гости ходят к которому часу?

— По-разному. Начиная с шести примерно.

Реми посмотрел на часы. Было начало восьмого.

— Значит, гостья уже на подходе?

— Весьма вероятно.

— Тогда пошли спрашивать о халате.

Кис запер машину, и детективы, снова обогнув дом, в котором жил Зубков, вошли в подъезд и поднялись на нужный им этаж.

Дверь в квартире Андрея не была прикрыта до конца, и свет из нее пробивался на лестничную площадку. Детективы переглянулись и крадучись подошли к двери.

«…Давай сюда свое пальто… Что это? — раздавался негромко голос Андрея. — О-о-о, у тебя хороший вкус, спасибо… Можно, я тебя поцелую за такой чудесный подарок?..»

Детективы замешкались. Как-то, право, неловко врываться в дом в такой момент…

«Проходи в комнату… Ох, смотри-ка, я дверь не закрыл». Послышались шаги, и детективы отступили было на шаг, прижавшись к стенке, как до них донеслось ответное: «Это, должно быть, я не закрыл… Извини», — произнесенное приятным молодым мужским баритоном.

Не теряя времени, Кис кинулся к двери и произвел два одновременных действия: нажал кнопку звонка и вставил ботинок в просвет. Изумленный Андрей распахнул дверь, и Кис с Реми увидели позади него миловидного юношу лет шестнадцати, испуганно смотревшего на них, заливаясь мучительным девическим румянцем.

— Извините, — сказал деловито Кис, — что беспокою вас опять. Забыл один важный вопрос: вы дарили халат от Версаче Тимуру?

Андрей растерянно крутил головой, не понимая, что происходит. Это неожиданное и нахальное вторжение в его квартиру не оставило ему времени для размышлений, и его гость торчал на пороге комнаты, не сообразив скрыться от глаз посторонних… Теперь уж было поздно его прятать, и Андрей беспомощно отступил назад, впуская детективов. Все, что ему оставалось сделать — и что он немедленно сделал, — это придал своему лицу непроницаемое и холодное выражение. Впрочем, это служило весьма сомнительным прикрытием, учитывая, что его гость стоял пунцовый, как вишня, и с нескрываемым ужасом смотрел на двух незнакомых мужчин.

Кис с Реми оставили мальчика в покое и не стали смущать его разглядыванием — они и так увидели все, что хотели увидеть, — и спокойно смотрели на Андрея, ожидая ответа.

— Дарил, — безнадежно ответил он.

— И вы были…

Андрей перебил:

— И на даче бывал. Это все?

— Варя эта — кем она там?

— Домработница.

— Уверены?

— Тимур ее так представлял.

— И…

— И муж ее сторож. Все?

— Варя — любовница Тимура?

— Он мне не докладывал.

Кис повернулся к выходу, но снова остановился:

— А личное впечатление?

Кису показалось, что Андрей его сейчас ударит — до того тот был зол.

— Ах, личное? — процедил Зубков. — А не пошли бы вы?..

— Нет, — быстро ответил Кис. — Не пойдем. Личное впечатление, и не будем ругаться — сила не на вашей стороне…

— Б…ь!

— Не понял?

— Б…ь эта девка! У нее на морде написано — вот вам личное впечатление.

— Что ж, извините за беспокойство, приятно провести вечер!

Кис протянул руку, которую Андрей потряс с нескрываемым отвращением. Реми с рукопожатием экспериментировать не стал и покинул квартиру первым.

* * *

"Вот это номер, чтоб я помер! — пробормотал Кис, садясь за руль. — А я-то хорош: «Что о вас ваша гостья подумает!» — передразнил он самого себя.

— В России с какого возраста наступает совершеннолетие? — спросил Реми.

— С восемнадцати.

— Как у нас, значит… А парнишке этому восемнадцати-то еще нет. Я полагаю, что в вашем Уголовном кодексе, как и в нашем, половые связи с несовершеннолетними…

— Слушай, Реми, я скажу тебе одну вещь, с которой ты, может, и не согласишься, но… Видишь ли, я против одного: насилия. А если полюбовно… Скажи мне, почему двое шестнадцатилетних могут заниматься любовью безнаказанно, но если одному из них есть восемнадцать, а другому нет — то это становится преступлением? Логики мало, а? Гомик он или нет — их дело, в конце концов, лишь бы никто никого не принуждал, не насиловал ни морально, ни физически. Но мальчик сам пришел в гости, ты же видел — с подарком… Так что никуда стучать я не буду, не мое это дело. Пусть тешатся, раз их так природа устроила… Я это мало понимаю, но… Не все, наверное, можно на свете понять.

— Да я вовсе не предлагаю тебе в вашу полицию сообщать. Это я так, проверяю, насколько прочно мы его держим.

— Держим мы его прочно, хотя больше страхом, чем реальной угрозой: уголовное дело еще доказать надо, — кивнул Кис. — Ты к Ксюше? Я тебя довезу, а потом попробую к Рите наведаться — к той девице, которая «официантками» ведала… Где вы встречаетесь?

— У Александры дома. Я приглашен на обед.

— Везет тебе! И девушка есть любимая, и обедом накормят…

— А ты позови Александру поужинать. Она ведь тебе нра… Извини, не мое это дело… Но отчего не пригласить? И мне услужишь: побуду с Ксюшей наедине.

— Простой ты, парень. С какой это стати она пойдет со мной? Думаешь, ей не с кем по ресторанам шататься? Ты понимаешь, что такое известная журналистка? Да вся московская элита с ней дружбу водит, и половина мужской части за ней ухаживает! Куда уж тут мне, со свиным рылом да в калашный ряд…

— Что? — не понял Реми русское выражение.

— Придется тебе с этой дуэньей сидеть, вот что. Между прочим: о наших открытиях о знакомстве Тимура с Александрой, как ты понимаешь, ни слова — ни той сестрице, ни другой. Ну, а мне звать старшую в ресторан ни к чему: все равно откажет, не пойдет.

— Как знать… Что-то в ее глазах есть странное, когда она на тебя смотрит. Что-то такое… Похожее на сожаление.

— Ага, она так же и на стенку смотрит: жалеет, что та стенкой уродилась и что судьба у нее — стеночная. Ты славный парень, и я ценю твою тактичность, только давай не будем, Реми…

Глава 16

Стол был накрыт, салаты заправлены, пышущая жаром духовка выключена. Александра придирчиво оглядела принарядившуюся Ксюшу.

— Припудрись немножко. И румян добавь. Очень уж ты бледненькая. И синяк надо запудрить… Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

Ксюша была рассеянна и избегала смотреть на Александру. Слава богу, сестра отнесла это за счет пережитого Ксюшей шока и нервного состояния перед свиданием. Шок-то, оно, конечно, шок, но у Ксюши нервная система будь здоров, крепкая, а вот что ее донимало, так это мысли о знакомстве Саши с убитым Тимуром. Ей очень хотелось узнать, так ли это, и очень хотелось понять, к каким выводам этот факт ведет — если можно считать, что это уже факт , а не ее догадки. Но она не могла расспрашивать Александру, это было выше ее сил. Да и не скажет ей ничего сестра… Но только в ее уме вдруг связались разрозненные кусочки информации и начали выстраиваться в картину…

В ужасную картину! Саша, которая за последние полтора года так сильно изменилась, была знакома с этим Тимуром — вот и кандидатура, которую она до сих пор безуспешно искала, на то, чтобы объяснить причины этих перемен с сестрой и найти их виновника! Потому что Саша это знакомство тщательно скрывала и продолжает скрывать… А когда скрывают — то ничего хорошего, значит, в таком знакомстве нет!

И Саша не могла не знать, где этот тип живет… И Саша придумала всю эту историю с Шарон Стоун. И послала Ксюшу разыгрывать француза в квартиру, хозяина которой убили. И где, возможно, были отпечатки Александры. И тогда получается, что все эти разговоры о невероятном совпадении — пустая болтовня. Никаких совпадений тут вовсе и нет, и ими даже не пахнет, — а есть коварный, дьявольский план, чудовищный замысел…

— Ксюша!

— А? — очнулась Ксения. — Прости, я… Я задумалась.

Саша понимающе улыбнулась и погладила сестру по волосам:

— Я уйду. Не буду вам мешать.

— Почему?

— Ксюшенька, проснись, девочка. Я сказала: не буду вам мешать.

— А-а… Спасибо… А ты куда пойдешь?

— К Наташке. У нее переночую.

— Переночуешь? Ты хочешь уйти на всю ночь?

— Я же не бифштексы могу помешать вам есть! Я о другом! Пора бы и тебе было об этом подумать!

— Об этом ? Но, Саша… Я к этому не готова! Мне надо к Реми привыкнуть, ты не понимаешь? Ты знаешь, сколько раз мы встречались в общей сложности? Пять! Всего пять! Он милый, чудный, Реми, я люблю его… Я люблю его так, как можно любить мужчину через пять дней… Но это еще не то, этого мало! Он еще чужой. Он волнует меня, да, когда целует, когда обнимает, но спать с ним? Нет-нет, я не могу, еще рано, я еще этого не хочу!

— Захочешь. Если он настоящий мужчина. Но ему надо предоставить возможность. То есть — квартиру. Что я и собираюсь сделать.

— Я тебя умоляю, не надо! Иди к Наташке, если ты так решила, и спасибо, что ты такая деликатная, но приходи обратно! Не надо на всю ночь!

— Ксюша, ты думаешь только о себе. А нужно подумать о Реми. Он мужчина! И он должен обладать женщиной. Иначе ты его не удержишь! Он уедет к себе во Францию и заведет себе другую. А я хочу, чтобы вы были вместе, чтобы вы поженились… Он хороший парень, Ксюша, это видно. Я в тот раз со зла сказала тебе, прости. Он славный, добрый, умный мужик, и он тебя любит. Больше того — и важнее того, — он тебя ценит. Это далеко не всегда совпадает — любить и ценить… Я хочу, чтобы он женился на тебе и увез тебя отсюда. Подальше от этого страшного города, в котором каждый день убивают, пытают, насилуют… И я не хочу, чтобы он, не зная, куда девать свои нерастраченные желания, которые ты в нем вызываешь, завел себе бабу в Париже. Ты должна с ним переспать!

— Боже мой, опять! Опять, Саша? Ты снова говоришь мне, что я «должна»? А нельзя ли просто любить, как любится? И заниматься любовью, потому что сгораешь от нетерпеливого желания, а не потому, что «надо»?

— Так это «надо» тебе, дурочка. Тебе, и никому другому! Если ты сейчас его упустишь — потом не вернешь. А мужика надо привязывать постелью. Тогда ты будешь — егоженщина , а не абстракция. И вот тогда у тебя появится шанс, что он тебя не забудет. А так — ты всего лишь милый пушистый котеночек: поиграли с приятностью, разошлись и забыли.

— Это цинично, Саша! Ты стала циничной, вот что. Раньше ты такой не была!

— Это жизнь цинична, сестричка. А не я. Я лишь стала эту жизнь понимать. И ты поймешь со временем… А пока что поверь старшей сестре. Я ухожу с ночевкой. И предоставь Реми вести солирующую партию в эту ночь — просто забудь, что у тебя есть своя воля, свои желания… Он не пацан, тебе должно быть с ним хорошо. Знаешь, у него рот очень чувственный… И руки. По рукам многое можно сказать о мужчине. Он должен уметь в постели… Говорят, французы в этом деле хороши.

Александра сладко потянулась.

— Завидую тебе, — сказала она, без всякого, впрочем, выражения. — Извинись перед ним от моего имени, скажи, что мне пришлось ехать на какую-нибудь презентацию с гулянкой на всю ночь… И что я приду только завтра к полудню… Презервативы в тумбочке у кровати. Они, конечно, это дело сильно портят, но аборт делать еще хуже, как ты можешь догадываться… Да и СПИД не шутка… В общем, береженого бог бережет. Не забудь свечи на столе зажечь.

* * *

Кис тормозил возле подъезда Александры, когда она появилась в дверях подъезда. Она узнала «Ниву» Алексея и приветливо махнула рукой. Мужчины вышли из машины.

— Бонжур, — сказал Реми, — а разве…

— Мне надо по делам, — перебила его Александра, — так что придется вам развлекаться без меня.

— Тебя подвезти? — предложил Кис.

— У тебя проблемы с памятью? — поинтересовалась Александра. — И ты забыл, что у меня есть своя машина?

— Да нет, не забыл… Просто ищу повод, чтобы предложить тебе поужинать…

— Ну и как, нашел?

— Нет пока…

— Нет повода — нет и ужина! — отрезала Александра и направилась к своей машине.

Кис разозлился. Кивнув на прощанье Реми, который уже нетерпеливо входил в подъезд, он догнал Александру и тронул ее за рукав. Александра, не сбавляя шага, руку отдернула и покосилась на детектива. Тот сделал крупный шаг вперед и перегородил ей дорогу.

— В чем дело? Ты нашел повод? Имей в виду, это была шутка. Я тороплюсь, пропусти.

— Куда ты собралась?

— Не твое, кажется, дело?

— Мое.

— С какой это стати?

Честное слово, так и растерзал бы на месте. Как она злила его, это просто невероятно!

— А с такой: мне нужно с тобой поговорить. И я хочу, чтобы ты отменила свои светские мероприятия и пошла со мной.

— У меня сегодня нет никаких светских мероприятий. Я иду к подруге!

— Тем более. К подруге не обязательно.

— То есть как это? Ты за меня будешь решать?!

— Александра… Кончай дурака валять. Пошли поужинаем где-нибудь.

— Я тебя, кажется, не валяю.

— Не хами.

— Хочу и хамлю.

— Доиграешься, Саша, — тихо пообещал Кис. — Я не всегда такой добрый.

— Меня не волнует, какой ты всегда. И какой иногда — тоже не волнует.

И, обойдя Алексея, она снова двинулась вперед.

Кис едва сдерживался. Он удивлялся самому себе: у него возникло желание ударить Александру, дать ей пощечину, сбить с нее спесь… Казалось, сделай он это, и она внезапно переменится, как в сказке: была вреднючка — стала хорошая девочка… Но он, конечно, не мог позволить себе ударить женщину. Тем более если женщина эта — Александра.

Он снова схватил ее за локоть, больно сжал и произнес сквозь зубы:

— Я сказал, дождешься!

— И чего я дождусь? — Она резко остановилась и вонзила в него вызывающе-надменный взгляд.

Кис решил не отвечать, только смотрел на нее взглядом жестким и серьезным.

Под его взглядом Александра неожиданно как-то съежилась, сникла. Отвела глаза, повернулась и неуверенно пошла к своей машине, словно ждала от Алексея удара в спину.

И Кис не замедлил его нанести.

— Ты с Тимуром ведь была знакома, не так ли? — тихо спросил он ей вдогонку.

Остановилась. Помедлила. Полуобернулась к нему. Алексей видел ее изящный профиль, и у него сжалось сердце. Она стояла впереди с опущенными плечами, такая несчастная и беззащитная… Взять бы ее за эти плечи, притянуть бы к себе, приласкать…

Но вместо этого он добавил безжалостно:

— Какой ресторан ты предпочитаешь?

— Мне все равно, — ответила она погасшим голосом. — Все сойдет. Кроме «Макдоналдса».

Кис хороших ресторанов не знал по простой причине, что в них не бывал. Он решил завернуть в первый попавшийся где-нибудь в центре. Открыв дверцу «Нивы», он подождал, пока Александра сядет. У него было странное чувство завоевателя, который везет пленницу-добычу… И оно его не радовало. Ему не хотелось, чтобы Александра была унижена, и тем более — им.

И в то же время он ощутил свою власть над ней. Может быть временную — но власть. И он невольно наслаждался этим ощущением, понимая, что она, скорее всего, ему не простит этого вечера и этой унизительной зависимости от него, Алексея Кисанова, детектива, выведавшего ее тайну…

* * *

Реми сразу понял маневр Александры и было обрадовался… Но тут же почувствовал, что Ксюша напряжена и явно не готова провести вечер по сценарию старшей сестры. Ну что ж, он и не торопился. Нежности в нем было столько, что на ее энергии он мог еще долго жить и функционировать, спокойно ожидая того мгновения, когда другая, новая энергия физической близости, яркая и сильная, придет ей на смену. Это могло быть сравнимо с музыкой: сейчас была пора блюза. Потом придет пора других ритмов… А Реми любил всякую музыку. Главное, чтобы это не была одна и та же мелодия. Заглядывая в глубокие, таинственные при свечах глаза Ксюши, Реми думал, что ему вряд ли грозит однообразие с этой девочкой. Ей еще предстоит открыть самое себя, и он ей в этом с удовольствием поможет, проведет ее по пути, ему уже известному, а затем отправится с ней вместе в неизведанное…

Он вспомнил свою последнюю пассию, «кафе о лэ» [6], мулатку. Просыпаясь по утрам и глядя на ее безупречное тело, он испытывал пустоту и легкое отвращение. Не к ней, она была великолепна в постели, темпераментная выдумщица, ему не в чем было девушку упрекнуть, а… он сам не знал, к чему. Разнообразие, видимо, было только физическим, в их отношениях это не меняло ни малейшего оттенка, нюанса, — они были те же, они были просты и незатейливы, и по утрам Реми чувствовал себя отработавшим , а красивое тело, вытянувшееся рядом, — розоватая пятка высунулась из-под одеяла, тонкая бронзовая рука изящно лежала на подушке — чужим. В их отношениях не было перспектив, они, едва начавшись, были уже исчерпаны, все было просто и схематично: по утрам, уходя на работу, деловитый поцелуй, вечером ужин из полуфабрикатов и телевизор, ночью бурный секс, и снова он просыпался с ощущением пустоты и легкого отвращения… Редкие всплески настоящего, неподдельного восторга Реми наблюдал в своей подружке только тогда, когда она прикладывала в магазине к своей безупречной фигурке новую вещицу, а всплески неподдельной нежности — когда Реми покупку оплачивал…

Они расстались. Сцен не было. Она чувствовала, что он от нее чего-то ждал, чего — не знал никто из них. И она тоже устала от этого ожидания, удовлетворить которое была не способна.

И, глядя на Ксюшу, Реми понимал, что у них впереди — океан. И никуда не торопился, как по-настоящему богатые люди не торопятся потратить деньги, как настоящие парижане не стремятся попасть на все столичные тусовки, куда ломятся провинциалы, как истинные звезды не маячат постоянно на глазах у публики, подобно старлеткам, как…

Как тот, кто по-настоящему любит, а не ограничивается словом «влюблен».

* * *

Однако их ужин протекал в некотором напряжении. Ксюша была немного скована, все больше избегала взгляда Реми, говорила без остановки, подробно расспрашивала об их с Кисом поездке на дачу, задавала вопросы, интересовалась странными супругами Павлом и «Барбарой».

Реми подозрениями делиться не стал, описал все вкратце, упомянул о проводившихся на даче «банных» приемах и отнес Ксюшино любопытство за счет ее страха, что он воспользуется их пребыванием наедине, и желания говорить, говорить, говорить, чтобы избежать опасных пауз и двусмысленных молчаний, в которые, за отсутствием слов, начинают возникать жесты.

"Не бойся, моя милая девочка, я не буду тебя торопить, — думал он и таял от немыслимого умиления. — Я подожду того мига, в который я пойму, что ты готова… Что ты больше не задаешь себе вопросов «а надо ли?», а просто протянешь руки и закроешь свои чудные глаза… И я буду целовать эти нежные веки, эти свежие губы, я распущу твои роскошные волосы по твоим обнаженным плечам… И вот тогда, когда станет слышным твое легкое дыхание, когда кровь твоя вскипит от электрического тока, ринувшегося по тонким голубым сосудам, когда тело твое сделается нетерпеливым и податливым, вот тогда я…

Но я подожду. И дождусь".

* * *

Кофе вызвался сварить Реми. Перед тем как отправиться к Ксюше, он тщательно выспросил Киса, с чем тут принято ходить в гости — весь его опыт исчерпывался приглашением к Кису, к которому он неизменно приходил с бутылкой водки. Кис посоветовал цветы, конфеты и бутылку шампанского или ликера. В большом супермаркете на Новом Арбате Реми долго и придирчиво выбирал конфеты и напитки, предпочитая, разумеется, французское происхождение товаров, и соблазнился заодно знакомой маркой хорошего итальянского кофе, который узнал по запаху.

Вооружившись туркой — это был, с точки зрения Реми, не самый лучший способ приготовления кофе, но иных средств в его распоряжении не оказалось, — он варил кофе, а Ксюша стояла рядом, наблюдая, и ее близость волновала его. Краем глаза он видел ее серьезный, сосредоточенный профиль, ее засунутые в карманы руки — она держалась отстраненно в полуметре от него, и вся ее поза, казалось, свидетельствовала о том, что она избегает даже прикосновения к Реми…

Реми подумал, что он, конечно, готов подождать, но тонкую стенку боязливого отчуждения, которой Ксюша от него отгородилась, следовало бы разрушить немедленно. У них в распоряжении не так уж много времени, и до его отъезда между ними должна обязательно возникнуть близость, если не совсем, не окончательно физическая близость, то, по крайней мере, такая доверительная близость, при которой легко сделать следующий шаг. И уж во всяком случае, не стена отчуждения…

Он протянул руку и взял ее за плечи, легонько притянув ее к себе. Плечи напряглись. Рука Реми замерла в неподвижности — ни одного лишнего движения, ее нельзя спугнуть! Покончив с кофе, он отпустил Ксюшу и понес дымящуюся турку в комнату. Ксюша последовала за ним с чашками. И когда Ксюша ставила перед ним его фарфоровую чашечку, он все так же легко и осторожно притянул ее к себе и усадил на колени, ласково глядя в ее большие напряженные глаза, стащил с ее волос заколку и зарылся в их душистую волну, пропитавшуюся запахом итальянского кофе…

* * *

Ресторан, который Кис приглядел в одном из переулков, прилегающих к Тверской, был полупустым, что его очень порадовало. Они сели за столик и уткнулись в меню. Александра не смотрела на него. Впрочем, он на нее тоже.

И только когда они сделали заказ и официант отчалил от их столика, Кис сказал: «Я хочу услышать об этом от тебя».

Александра посмотрела на него странно-глубоким, затравленным взглядом. Кис не выдержал и дотронулся до ее тонкой руки, напряженно лежавшей на столе.

Александра руку отдернула, как от змеи, и лицо ее приобрело свое обычное выражение — надменная и холодная маска человека, у которого душа за семью печатями…

Кис снова разозлился — он абсолютно был уверен в том, что не ошибся и верно почувствовал, что Александра нуждалась в помощи, в дружеской — а то и более близкой — поддержке. Что-то с ней происходило, и это что-то было скорее всего связано с Тимуром. Возможно, с его убийством… И ей, конечно, сейчас плохо и страшно. И чудовищно, катастрофически одиноко. Но эта гордячка ни за что не признается самой себе, что ей необходима поддержка. А уж Кису — тем более! Что за идиотская игра в прятки с собственным сознанием? — негодовал он. Что за детский сад, вся эта комедия оскорбленного самолюбия, непомерного гонора, нарочитого высокомерия?

Разумеется, всего этого он ей не сказал, но спесь сбить решил.

— Ты знакома с Тимуром со студенческих лет, — заговорил он, веско и отчужденно роняя слова. — Он был вашим с Андреем преподавателем философии. Марксистско-ленинской, разумеется. Ты его терпеть не могла, но ему, похоже, нравилась. Он за тобой ухаживал?

«Ухаживал, — отметил про себя Кис, глядя, как побледнело от гнева лицо Александры при последнем вопросе, — что бы она ни сказала сейчас в ответ — Тимур за ней ухаживал, причем не просто ухаживал, а весьма настойчиво…»

— Не слышу ответа, — грубо поторопил он Александру.

— Что за чушь?! Кто тебе об этом сказал?

Ага, лучший способ защиты — нападение! Ну-ну.

— Профессиональный секрет. Почему ты обманула меня?

— Я?

— А кто же? И сестру свою обманула. Ксюша ведь так и не догадывается, что ты отправила ее на квартиру к человеку, которого ты знала!

Молчит. Не хочет сдаваться. Смотрит на Алексея букой. Ладно, поднажмем.

— Ты свою сестру грубо подставила!

— Не правда!

— Правда, правда. Отправить ничего не подозревающую, наивную девчонку с придуманной тобой историей на квартиру убитого стирать отпечатки — это, по-твоему, не подставить? Честно скажу тебе, Александра, я мог предположить, что ты способна на многое, но только не на это. Так поступить с собственной младшей сестренкой, которую ты к тому же любишь…

— Я не знала, что Тимура убили! — не выдержала Александра. — Я не хотела… Я не могла представить, что из этого всего выйдет!

— Но тебе было известно, что он снимает квартиру у Андрея?

— Ну и что?! Ксюша меня умоляла помочь ей и найти квартиру, на которую можно было привести Реми, чтобы разыграть задуманный спектакль до конца!.. У меня не оставалось выбора!

— Почему ты не сказала мне правду?

— А зачем? Ты бы меня стал подозревать. Ты в совпадения не веришь и вообще ни во что не веришь, тебе одно надо — найти преступника, и любой, кто на эту роль сгодится, тебе подойдет, чтобы отдать его на заклание твоим заказчикам! Ты деньги получил — надо отработать как можно скорее!

Кис не нашел даже слов, чтобы ответить на эту беспардонно-циничную чушь. Он обалдело смотрел на Александру, только что рот не открыл от изумления.

— Что, — с вызовом смотрела она на немую сцену в исполнении Алексея, — скажешь, что это не так?!

— Ты дура, — сообщил Кис. — Я думал, ты умнее.

Александра растерялась. Ему показалось вдруг, что она сейчас заплачет. Но ему не было ее жалко — Кис был зол.

— Прекрасно, — сказал он, — ты во всем отлично разобралась. Все так и есть: я, как паук, жду первую попавшуюся в мою сеть муху! И, будучи пауком кровожадным, собираюсь из нее выпить кровь! Причем всю, без остатка, — он приблизил свое лицо к Александре, — до последней капли, до донышка, — прошептал он, с наслаждением вонзая свой взгляд в ее глаза, в которых неожиданно промелькнули удивление и испуг. — И ты — моя муха, моя жертва. Такой расклад тебя устраивает?

Принесли их заказ, и они замолчали, пожирая друг друга глазами: жесткий, почти плотоядный взгляд паука-Киса боролся с обычным надменно-холодным взглядом Александры, за которым она из последних сил пыталась спрятать свою неуверенность.

— Итак, ты в лапах паука, сопротивление бесполезно. Так что колись. Тимур за тобой ухаживал — ты его отвергла?

— Кто тебе сказал?

— Не твое дело. Отвергла? Или уступила?

— Я его ненавидела.

— Это я знаю… За что? За то, что уступила его домогательствам?

— Я?! Ему? Ты в своем уме?

— Значит, отвергла. И чем он тебе не приглянулся?

— Всем! Он, он… — Александра не находила слов. — Он негодяй!

— Значит, ты успела с ним неплохо познакомиться. Студент, слушающий лекции в аудитории, не может сказать о преподавателе, годяй он или негодяй. Каким же это образом ты с ним настолько сблизилась?

Александра выбила из пачку сигарету и прикурила, молча поглядывая на Киса сквозь дым.

— Я жду, — холодно поторопил ее тот.

— Он приглашал меня… — послушно ответила Александра. — Он начал ухаживать за мной. Он ждал меня после лекций, он приносил мне цветы… Он приглашал меня несколько раз в ресторан…

— И ты согласилась с ним пойти?

— Я еще не знала тогда, что это за чудовище… Мне он не нравился, мне не нравилась кафедра марксизма-ленинизма — на таких кафедрах порядочных людей не водилось по определению…

— Но ты с ним ходила в ресторан?

— Да.

— Почему, если он тебе не нравился?

— Не хотелось ссориться. Во-первых, он был очень мил и вежлив. Во-вторых, среди преподавателей этой кафедры лучше не иметь врагов.

— Следовательно, однажды он сделался не мил и не вежлив… Так?

Александра грустно кивнула.

— Отвяжись от меня, Кис. Не лезь в душу, — попросила она. — Я его не убивала, если это тебя интересует.

— Не отвяжусь. И буду сам судить, убивала ты его или нет.

Александра до сих пор не прикоснулась к заливному из осетрины и только сейчас, после этих слов Киса, склонилась к тарелке и стала ковырять рыбу вилкой.

Кису показалось, что она плачет, вернее, пытается сдержать слезы. Ему было жалко ее, но в то же время он чувствовал, что с этой женщиной иначе нельзя — она из тех, кого нужно брать силой…

Интересно, в постели тоже? О, они бы тогда подошли друг другу, ведь Кис как раз такой садомазохист, который умеет все это делать так, как надо… Ах, еще как умеет! Он бы ей показал, он бы ей…

— И однажды что-то произошло между вами, — напирал он. — Что?

— Он пригласил меня к себе домой, — не отрывая глаз от тарелки, проговорила Александра. — На чашечку кофе… Сказал, что ему нужно серьезно поговорить со мной о моем будущем.

— И он попытался соблазнить тебя… Или изнасиловать? Он повел себя грубо, да? И все эти разговоры оказались только предлогом…

— Нет. Он действительно заговорил о моем будущем. Которое ему представлялось таким образом: я становлюсь его любовницей, а он мне обещает — в обмен на клятву в моей верности — квартиру и карьеру. Загранпоездки, престижное распределение… Стоял на коленях.

— Ты отказалась…

— Категорически.

— И тогда он попытался…

— Бог мой, ты что, под столом там сидел?

— Конечно, ты меня не заметила? Все видел, все знаю.

— Тогда чего ты ко мне привязался, раз знаешь?

— До чего ты глупа, Саша. Глупая, самоуверенная девчонка. Да я старый и умный, я жизнь знаю и людей насквозь вижу! И потому мне совершенно ясно, что Тимур попытался уложить тебя принудительно в постель… «Чашечка кофе»! Неужели ты поверила?

— В том возрасте я еще верила. Я была очень молодая и глупая… Как Ксюша.

— Ему это удалось?

Саша, так и не проглотив ни кусочка, отодвинула от себя тарелку, и официант, давно наблюдавший за их столиком, тут же подскочил, унес остатки закуски и принес горячее.

Саша демонстративно занялась своим шашлыком. Она тщательно жевала кусочки мяса и избегала смотреть на Киса.

Кис разлил красное грузинское вино по бокалам.

— Знаешь что? — сказал он. — Давай выпьем за тебя.

— Почему это?

— Ты не хочешь? Зря. Тогда давай выпьем за меня.

Право, он ее не будет уговаривать. Только начни — она тут же станет ломаться и строить из себя неприступную хозяйку ледяной горы — была такая игра в его детстве…

— Такой тост тебе нравится? За Алексея Кисанова, человека и детектива. Чтобы у него всегда все получалось, чтобы ему сопутствовала удача и любовь красивых девушек! А? Хороший тост?

— Отличный! — вдруг улыбнулась Александра. — Будь здоров, Кис, человек и детектив.

— Всенепременнейше, — пообещал Кис. — Значит, ему удалось затащить тебя в постель… — полуутвердительно произнес он.

— Частично. — Александра открыто посмотрела ему прямо в глаза. — Раз тебе уж непременно надо знать все, слушай…

* * *

Ксюша нерешительно замерла. Реми сидел, не шевелясь, закопавшись куда-то в ее воротник. Он вроде бы не собирался переходить к дальнейшим действиям, удовлетворившись двумя едва коснувшимися ее шеи поцелуями и выдохом в ухо: «Мое сокровище…»

Ксюша не знала, как к этому относиться. Она так и не решила, последовать заклинаниям сестры или настоять на своем. Вот так всегда: Сашкин авторитет давит, и Ксюша делает наперекор тому, что чувствует сама — как тогда, со всей этой придумкой с убийством… Ей следовало раз и навсегда усвоить, что необходимо поступать так, как хочешь и считаешь нужным сама, лично! Но чего она хотела и считала нужным? Вот в чем была загвоздка!

Ксюша хотела, чтобы она не успела даже подумать, чтобы у нее не оставалось ни времени, ни желания взвешивать, что и как она должна делать и чего она хочет…

А пока Реми был еще чужой. Вернее, его тело было еще чужим. А для близости и даже для желания близости — должно быть родным. Иначе Ксюша не может к нему даже прикоснуться…

И чтобы оно стало родным, нужно время — как Сашка этого не понимает! Нужно сначала привыкнуть к губам, шее, рукам… Потом к ключицам, видным из-под расстегнутых пуговиц рубашки. К темным волоскам на груди. К запаху вспотевших подмышек — к здоровому, пряному, терпкому запаху мужского тела… А Саша говорит — подчинись… Нет, в самом деле, что за глупость! Реми — совсем не такой, как думает сестра. Она-то думает, что все мужчины одинаковы, а вот и не правда! Саша считает, что она со своим умом и опытом все знает, но она ошибается! Реми не такой! В нем нет ни малейших признаков нетерпения, он зарылся в ее волосы и смирно, хоть и шумно, дышит в их шалаше… И даже теперь, когда Ксюша, сидя у него на коленях, осторожно, словно пробуя холодную воду ногой, целует его в ямку между загорелыми ключицами, а потом, все так же невесомо, прикасается губами чуть пониже, там, где видны первые волоски на груди, — даже теперь у него совершенно блаженный взгляд — взгляд, который не просит и не вопрошает ничего, а просто наслаждается тем, что ему дают… Правда, его руки, держащие Ксюшу за спину, сделались горячи и влажны, но Реми не шелохнулся. Он, ровно в противовес Сашкиным заклинаниям, предоставил себя в распоряжение Ксюши! И только откровенно балдел от ее пока еще робких, пока еще пробных ласк…

Это ей так понравилось, что она даже осмелела и расстегнула еще одну пуговицу на синей рубашке, что так шла к его глазам. Реми убрал руки с ее спины — то ли понял, что они сделались обжигающе горячи, то ли испугался, что против его воли, рефлекторно руки станут сжимать ее тело, — но убрал. Он свесил их вдоль тела и закрыл глаза, пробормотав: «Хорошо бы дожить до завтра…»

Ксюшу эти слова тронули и как-то даже развеселили, что ли… Во всяком случае, ей вдруг сделалось легко, напряжение пропало. Обняв Реми за шею, она дотянулась до его твердого, с легким намеком на ямочку, подбородка, на котором и запечатлела поцелуй. Прислушалась — ей нравилось ощущать эти волны, которые вызывали в теле Реми ее действия! Снова прикоснулась губами, уже уверенней, и снова с удовлетворением ощутила, как каменеет его тело, твердеют колени, на которых она сидит, как напрягаются мышцы живота… Пристроившись поудобнее, поближе, она дотянулась до крепких мужских губ и осторожно, сложив свои губы трубочкой, растолкала их и впилась в их середину. Реми тихо застонал.

В Ксюшу словно бес вселился — эта игра, в которой она властвовала над мужчиной, ей нравилась. Она целовала его рот на все лады, всеми известными и с ходу изобретенными способами, прислушиваясь к тихим стонам и прерывающемуся дыханию Реми. Она была дирижером этого оркестра, она была сочинителем этой упоительной музыки…

Рубашка Реми уже была расстегнута до ремня брюк, и Ксюшины прохладные щеки терлись о его грудь и живот, купались в темных волосках, и Реми несколько раз импульсивно хватал ее, сжимая в объятиях, желая притянуть, опрокинуть на себя, но каждый раз усилием воли разнимал руки, прятал их за спину, еще дальше — за спинку кресла, и только глаза его туманились сладостной мукой… За эти мгновенья он был готов отдать весь свой сексуальный опыт предыдущей жизни.

Когда ее тонкие, нежные пальчики нашли его соски, он не выдержал. Он схватил Ксюшу за кисти и сильно сжал их. Он еле дышал.

— Все, — сказал он, — хватит, садистка. Не то я тебя изнасилую.

Ксюша не понимала, что с ней происходит, — ей было больно от хватки железных пальцев Реми, но она промолчала, более того, ей это доставило удовольствие; ей нравилось, что он в ее власти, ей хотелось его еще помучить, чтобы он снова умирал, едва дышал и вскрикивал…

Не вынимая своих кистей из его рук, крепко их державших, она, вызывающе блеснув глазами, наклонилась и проказливо лизнула Реми в грудь.

В следующее мгновение она оказалась на кровати, и Реми бешено срывал с нее одежду.

— Я предупреждал, что я тебя изнасилую! — рычал он.

— Нет, это я тебя изнасилую, — кричала Ксюша и рвалась расстегнуть ремень на его брюках. — Меня нельзя насиловать, я фригидна! Слышишь, — смеялась она, — я думала, что я фригидна!

— Ты не в ту сторону ремень расстегиваешь! Дай, я сам!

— Кто кого насилует! — возмутилась Ксюша, встав над ним во весь рост на кровати и подбоченясь. Реми поднял на нее глаза, вдохнул и забыл выдохнуть, прихватив руками пах, словно его ударили. — Нет, это я буду тебя раздевать! — заявила Ксюша и склонилась к Реми.

— Не трогай! Не трогай меня! Иначе… О, негодница, что ты со мной делаешь!.. Ах ты, маленькая ведьма, я тебе сейчас покажу! Я тебе сейчас объясню, кто из нас мужчина, я тебя сейчас…

* * *

Тимур стоял перед креслом Александры на коленях. Ранняя пролысина на макушке была прямо перед ее глазами, и ее мучило искушение в нее плюнуть. Ее мутило от отвращения. Она выдернула свои ладони, которые он умоляюще держал в своих неприятно-мягких больших руках, и попыталась встать, отпихивая его от своих колен.

— Ты не должна так со мной поступать, Александра, — бормотал он, — ты просто не подумала! Не надо мне отказывать, не принимай сейчас решения, подумай хорошенько! Вся карьера, Сашенька, все твое будущее сейчас вот в этих самых руках. — Он протянул ей под нос свои ладони и, помедлив, опустил их на ее бедра. — Не прогоняй меня, моя красавица, не надо. Я, знаешь, человек самолюбивый, темперамент у меня восточный, лучше не делай этого…

И он опустил плешивую голову ей в колени, шумно вдохнув ее запах.

Саша снова предприняла попытку встать, сбрасывая с себя вспотевшие ладони и плешивую голову. Тимур не пускал, удерживая руки на ее ляжках, только лицо свое поднял, посмотрел на нее неожиданно холодно и произнес — очень спокойно и очень внятно:

— Я же сказал — не делай этого!

Александра оттолкнула от себя это лицо обеими руками и попыталась шагнуть. Но Тимур вскочил на ноги и перегородил ей дорогу.

— Не уходи, — попросил он еще раз, но в голосе его уже звучали ноты ярости. — Не уходи так. Это бесчеловечно. Я так нуждаюсь в тебе…

Саша молча отстранила его и пошла к двери.

Но она до нее не дошла. Взлетев в воздух, она оказалась на плече у Тимура, как мешок. И мешок этот был сброшен на постель.

Он даже не стал ее раздевать. Он не ласкал ее, не целовал, не пытался хотя бы блузку расстегнуть, нет! Запустив руки под юбку, он быстро стащил с нее трусики и, раздвинув силой ее ноги, попытался овладеть ею.

Ее спасло «техническое» обстоятельство — Тимур, пытавшийся силой войти в нее, причинял ей страшную боль. Саша закричала.

Тимур замер и испуганно посмотрел на Сашу. Пожалуй, ему не удастся удовлетворить свое желание с женщиной, которая так не хочет его…

Во всяком случае, не удастся без помощи крема. Торопливо и равнодушно бормоча слова утешения и извинения, Тимур суетливо слез с Александры, чтобы пойти за кремом в ванную, и она с ненавистью и брезгливым отвращением наблюдала, как он запутался в спущенных до щиколоток трусах и брюках, как он содрал их с себя, бросив комом на пол, и почти побежал в ванную, и его длинный голый пенис болтался меж ног…

Она вскочила, одернула юбку и, схватив со стула сумку, бросилась к двери. Трусики ее так и остались в квартире Тимура на память ему об этой встрече…

Захлопывая дверь, она мельком увидела его недоуменное лицо, в котором проступала неожиданно-детская обида, висящий край помятой рубашки, жалкие, голые, волосатые ноги…

* * *

— Ну что, понравился тебе рассказ с подробностями? — с вызовом спросила Александра Киса, который слушал ее внимательнейшим образом, не сводя с ее красивого лица глаз, любуясь гневом, раздувавшим ноздри тонкого носа, и черными молниями, блиставшими в загадочных глазах…

— Очень даже. Я страдаю вуаеризмом [7].

— Рада доставить тебе удовольствие, — съязвила она. — Теперь ты доволен? Теперь ты оставишь меня в покое?

— Нет.

— Почему?

— Ты мне нравишься. Неохота с тобой расставаться. Я тебе, правда, карьеру не предложу, к тому же ты ее уже сделала… А вот сделку, пожалуй, могу предложить.

— Какую еще сделку? — нахмурилась Александра.

— Такую: ты мне рассказываешь, как ты убила Тимура и куда дела папки, а я постараюсь тебя выгородить. В конце концов, моих заказчиков убийца особенно и не интересует — им главное вернуть компромат…

— Я его не убивала.

— Ага, и папки не видела.

— И даже не знаю, о чем речь.

Кис посмотрел на нее. Поди разбери, правду говорит или нет! Лицо непроницаемое, усталое, печальное…

— Тимур собирал досье на крупные политические и финансовые фигуры… Что, впрочем, почти одно и то же… Компрометирующие материалы он должен был передавать своим хозяевам, и материалы эти предназначались для шантажа… После убийства Тимура они пропали.

— Впервые слышу.

— После окончания университета ты встречалась с Тимуром?

— Никогда.

— Врешь.

Молчит оскорбленно. Глазки опустила, прямо святая невинность!

— Ты с ним встречалась как минимум у Андрея…

— Ну и что?

— Так и не ври! Вы праздновали выход статьи, написанной тобой в поддержку марки Версаче. Кто тебе ее заказал?

— Мне статьи не заказывают! Я свободная журналистка!

— Кончай, Александра, дудеть в дуду. Теперь у нас свободных журналистов не осталось. Те, кто свободен, — те уже свободны и от профессии, а те, кто в профессии остался, — те…

— Что ты в этом понимаешь?!

— Я тебе уже сказал, я старый и мудрый. За последние пару лет наши мафии укрупнились, вобрали в себя всякую мелочь, уплотнились, структурировались и пустот вокруг себя не оставили… Это раньше, когда наши криминальные группировки кишмя кишели, как бактерии в питательной среде, — раньше был хаос, и были лакуны, не охваченные их влиянием. Теперь мы перешли в эпоху солидных мафиозно-государственных структур — капиталы их тоже укрупнились, сферы влияния возросли вертикально и горизонтально…

— Слушай, — с иронией перебила его Александра, — я сейчас за тобой записывать начну, а потом плагиатом займусь — в статье использую!

Кис только снисходительно улыбнулся ей в ответ, но сбить себя не дал и продолжил: