/ / Language: Русский / Genre:det_crime, / Series: Частный детектив Алексей Кисанов

Тайна Моего Двойника

Татьяна Светлова

Игорь сделал все, чтобы превратить жизнь Ольги Самариной в рай. Но этот рай рушится в тот день, когда Ольга, будучи в Париже, сталкивается на одной из улиц с собственным двойником. Сходство до того разительно, что она, как завороженная, отправляется на его поиски. И, как только жизненные пути Оли и американки Шерил пересекаются, — девушки попадают на прицел неведомого убийцы, готового уничтожить их всеми способами… Ольга остается одна: Шерил в коме, заботливый Игорь непонятным образом исчез, — и за ней охотится убийца. Рядом с ней есть только Джонатан, загадочный англичанин, сокурсник по Сорбонне, — кажется, он влюблен в русскую девушку и хочет ей помочь, но… Не он ли пытался убить Олю? Париж сменяется Лондоном, Москва — Нью-Йорком, Ольга ищет разгадку по всему свету, наталкиваясь только на трупы тех, кто мог бы ей рассказать правду…

ru ru Black Jack FB Tools 2004-11-06 60C3EDD5-0239-41C5-844B-880E759110A8 1.0 Татьяна Светлова. Тайна моего двойника ЭКСМО-Пресс М. 2001 5-04-006839-5, 5-04-006807-7

Татьяна СВЕТЛОВА

ТАЙНА МОЕГО ДВОЙНИКА

ЧАСТЬ 1.

МОСКВА-ПАРИЖ

ГЛАВА 1

ПОЧТИ КАК У ТОЛСТОГО: ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ. НО ОЧЕНЬ КОРОТКО.

Жила-была я, белобрысая и худая, и звали меня Олей.

Впрочем, меня и сейчас зовут Олей, и я до сих пор жива, хотя это странно, после всего того, что с мной приключилось. За это время я несколько раз чуть концы не отдала.

Нет, не правильно, в романах пишут так: чуть не лишилась жизни.

* * *

Я, значит, худая и высокая. В детстве я жутко комплексовала перед мерцающими женскими портретами в Третьяковке, глядя на тонкие, нежно светящиеся овалы лиц и округлые покаты плеч, подернутые великолепными кружевами… Потому что у меня торчат косточки в плечах, а локти и коленки такие острые, что об них можно уколоться. Моя мама, полненькая хлопотунья (в кого это я уродилась такая шкетка!), с сожалением в голосе говорила: худышка ты моя, личико-то у тебя еще ничего, а вот тельце — как у муравья! Бабушка моя, еще более кругленькая хохлушка, к которой я ездила в деревню под Полтавой, каждое лето горестно качала головой и называла меня «худорба», стараясь за короткое время каникул впихнуть в меня побольше сметаны и вареников. Папа мой не говорил ничего: они развелись с мамой, когда я была маленькая, и поскольку он был человеком сильно пьющим, то не интересовался ничем, кроме водки.

Но мне подвезло: подоспела мода на худых, и ближе к концу школы я стала самой модной девочкой не только в классе, но и в школе. Конечно, не только потому, что я была худая. Я была еще высокая. И льняные — некрашеные, заметьте! — волосы спадали по моим худым плечам пышной гривой. Да и глаза у меня ничего… Голубые. Ресницы-то белые, брови тоже, и до старших классов я была бесцветная, как моль. Но потом освоила технику макияжа и…

Свежевылупившаяся грудь уже круглилась под моей белой кружевной кофточкой, которую я нахально выдавала за «пионерскую». А короткая юбка открывала почти всю длину моих стройных и слегка синих ног — кожа у меня белая и тонкая, и вены через нее просвечивают, как через капрон. Но летом — под загаром не заметно, а зимой — под чулками не видно. Кажется, это был последний год пионерских форм и пионерии вообще.

Что же касается моего характера, то он, как говорится, закалился в боях. А бои были, мои личные бои, да какие! А все дело в том, что мама сумела меня пристроить в английскую спецшколу. Уж не знаю, в чьи задницы маме пришлось делать уколы (она у меня медсестра) чтобы меня туда взяли… Но взяли. И я оказалась в революционной ситуации: я была пролетаркой, бледной и худой, одна против буржуазии. Тогда их так не называли, но это была буржуазия: детки завмаг и завсклад, как говорил Райкин (вернее, как за ним повторяла моя мама, самого Райкина я помню довольно смутно), — они переняли у своих родителей высокомерные замашки и фальшивые вежливые лица, они знали как жить и как себя держать, какой надо вилкой-ложкой-ножкой; они судили, по-старушечьи поджав губы: это вульгарно, это неприлично, — и косились трусливыми глазами на меня.

Трусливыми, потому что знали, что я могу и треснуть. Я была проста, как Ленин, который был прост, как правда.

Но постепенно я научилась не обращать на них внимания, я научилась внутренне защищаться, я научилась не изменять себе и не терять достоинства в любых ситуациях. Уж как это было трудно — всему этому научиться — я вам и рассказывать не стану, а то у меня повествование получится исключительно про это. Скажу вам только, что мне это удалось, потому что, как в мультяшке, «птица Говорун отличается умом и сообразительностью», где под птицей Говорун я подразумеваю себя лично.

Одним словом, маленький гадкий и очень закомплексованный утенок превратился в лебедя, в королеву.

Со мной стали не просто считаться — передо мной стали заискивать те самые девицы, которые раньше обливали меня презрением с ног головы за мои худые коленки, белые ресницы, бедные одежки и неумение (и нежелание) подлизываться и интриговать. Меня вдруг стали осыпать комплиментами — и какая де я красивая, и какая де прямая, и положиться на меня можно, и дружить со мной очень хочется…

Да только поздно. Теперь мне не хочется.

С парнями я тоже не дружила — сама понимаете, какая дружба может быть, если ты являешься предметом восхищения и влюбленности почти всех пацанов от младших до старших классов! И, признаться, без малейшей взаимности с моей стороны.

Мужчины вообще ко мне липли. В школе, во дворе, на улице, в транспорте. Перед мной тормозили машины, распахивались двери и оттуда высовывались самодовольные морды «новых русских» — так их позже прозвали, уж не знаю, отчего. Кто каким был, тот таким и остался, ничего нового. Только деньги в карманах завелись — вся и разница. Я, глядя на них, клялась, что никогда ничего общего со мной эти мужики иметь не будут!

И напрасно.

То есть не совсем, но… Впрочем, сейчас вы все поймете, потому что я вам все расскажу.

* * *

Дело было зимой. Я тогда училась в последнем классе, в одиннадцатом. Народ собирался на тусовку на старый Новый Год, 1991 год, у одного из наших парней — богатенького сынка богатеньких родителей. Родителей, правда, дома не было — они сами ушли куда-то справлять, а нам свою квартиру предоставили.

Все было чудесно, мы ели, пили, танцевали, смеялись и целовались с парнями, танцуя. Мне ужасно нравилось, что за мной ухаживают, что в меня влюблены, но мне никто из них не был интересен. Я не торопилась расставаться ни со своей невинностью, ни со своей свободой, а для утешения моего девического самолюбия у меня и так было все, что нужно. Единственно, чего у меня не было — это хорошей шубы — я донашивала еще с восьмого класса старую цигейковую шубенку, маловатую и потертую, — и карманных денег. А красивые шмотки, представьте себе, были — мне мама шила, да как! Фирменно.

Из-за денег и из-за шубы я комплексовала немного, но совсем немного, самую малость.

* * *

В тот вечер я напилась. Нечаянно. Не заметила, как это получилось. Пила что-то сладкое, вроде лимонада, а вдруг оказалось, что у меня кружится голова и что меня начало пренеприятнейшим образом подташнивать. В темной комнате мотались разноцветные вспышки цветомузыки, я почти висела на шее у Вадика, хозяина квартиры, танцуя с ним медленный танец, и он все больше прижимался ко мне, целуя меня куда-то за ухо, и я не противилась этому, потому что была самым искренним образом озабочена. Только моя озабоченность не имела ничего общего с сексуальной: чувствуя, что мне становится все хуже и хуже, я боялась пошевелиться и пыталась сообразить, что можно предпринять в подобной ситуации.

И потому я не сразу поняла, что в комнате произошло какое-то замешательство.

Потом до меня дошло, что все как-то притихли и музыку приглушили.

Я оглянулась. В дверях комнаты, в проеме яркого с непривычки света, падавшего из прихожей, стоял мужчина лет двадцати шести в дубленке нараспашку. И смотрел прямо на нас, на Вадика и на меня.

— Дядя, — оторвав свою щеку от меня, сказал Вадик пьяно, — что ты здесь делаешь?

«Дядя» гаркнул весело: «Здравствуйте, детишки», — и направился к нам, протянул мне руку:

— Игорь. Дядя Вадика.

— Ольга, — сказала я кокетливо и вдруг поняла, что хотя я уже не танцую, а стою на месте, — комната продолжает кружиться у меня перед глазами. И еще я поняла, что меня уже не подташнивает, а тошнит.

— Пора расходиться, — сказала я сдавленно, — до свидания, мальчики, до свидания, девочки, до свидания, дядя!

И я кинулась почти бегом к дверям квартиры — не хватало еще только, чтобы меня вытошнило прямо на глазах у этого дяди!

Я ринулась вниз, по лестнице, из подъезда, в снег. За моей спиной неслись крики Вадима: «Постой! ничего не кончилось! Ты не поняла! Дядя просто так зашел!» Это он, к счастью, ничего не понял, этот Вадим. Я содрогалась от рвоты.

Когда болезненные рывки внутри меня прекратились, я замела ногой снег на отвратительное розовое пятно — хорошо, что Вадиковы соседушки уже спят и никто, похоже, меня не видит! — и тут в поле моего зрения, на фоне белого снега, появилась рука в рыжем дубленочном рукаве и протянула мне чистый платок.

Я повернулась. «Дядя Игорь» стоял у меня за спиной, без улыбки и без заигрывания, но и не хмуро смотрел на меня.

— Все в порядке? — спросил он меня спокойно.

Я кивнула.

— Тебе надо что-нибудь выпить, чтобы убрать неприятный вкус во рту, — сказал он. — Садись. — И он открыл дверцу машины, которая стояла тут же у подъезда.

Меня бил озноб. Я хотела было спросить, куда он собирается меня везти, но у меня не было сил. Он был не посторонний человек, все-таки дядя Вадима, и я доверилась его опеке. Не домой же мне было, в самом деле, идти на глаза к маме. Она потом полночи будет валокордин пить.

* * *

А приехали мы в ресторан. В такой ресторан, который я только в кино видела. Я даже не знала, что в Москве такие существуют — уже.

Сначала подлетел гардеробщик и снял с меня мою старую позорную шубу — будто дорогой подарок развернул, бережно и осторожно. Потом подошел другой человек в бабочке, сказал «добро пожаловать» и повел нас наверх, по лестнице, устланной ковром. Сверху доносилась музыка и вкусные запахи.

Зал был полон цветов в вазах. Играл оркестр. На площадке перед ним топтался разодетый танцующий народ.

Человек в бабочке провел нас за столик, кивнул, и его сменил усердный официант. Только теперь до меня дошло, что Игоря здесь, похоже, знают: здороваются с почтением, которое не афишируется, но чувствуется.

Игорь заказал себе какую-то еду, а мне… чаю с лимоном. Но мне ничего другого и не хотелось в тот момент, с этим он угадал.

Я выпила два стакана, приходя в себя и рассеянно глядя на танцующих. Игорь изредка говорил что-то ненавязчивое. Он объяснил, что зашел к Вадику просто так, потому что был рядом, через два дома, у каких-то знакомых, и решил заглянуть к старшему брату, коим ему приходится отец Вадима. Еще он сказал, что пить вредно, вернее, пить как раз не вредно, но напиваться вредно. Потом стал объяснять, в какой момент нужно остановиться, чтобы не получилось слишком поздно. Потом спрашивал про школу, про то, что я собираюсь после школы делать (Что? Я сама не знала…), говорил про иностранные языки, про новое поколение, про рыночную экономику… Я смотрела на него и думала о том, что он относится к тому редкому типу блондинов, у которых волосы вьются мелко и густо, как у негра, отчего его русый и курчавый ежик стойко торчал без всяких лаков, придавая лицу Игоря голливудский аллюр. Серые глаза смотрели мягко, улыбка лучилась обаянием и от ямочки на подбородке веяло добродушием… Симпатичный мужик, одним словом…

Я засыпала. Тепло от горячего чая разлилось по телу, озноб исчез, боль от спазмов уже прошла, нервничать я тоже перестала, ну и глаза стали закрываться.

Игорь отвез меня домой и попрощался перед моим подъездом. Он ни на что не намекал, не просил свиданий, ни номера телефона, наоборот — он меня поблагодарил за вечер, как будто я его осчастливила тем, что меня стошнило на его глазах… Чудной!

А потом…

Примерно через неделю он появился у меня на дороге от школы к дому. Он топтался на снегу, поджидая меня, и я узнала его издалека, его дубленку, его волнистый русый ежик и его машину, припаркованную недалеко. Это были белые Жигули какой-то там последней модели, я в них не разбираюсь.

Он мне улыбнулся и шагнул навстречу.

— Как ты? — спросил он.

— Хорошо, спасибо.

Девочка-прилежница — это я. Глазки опустила и слегка покраснела.

— Чувствуешь себя нормально?

Тоже мне, Красный Крест, — думаю, — примчался узнать о моем здоровье!

— Нормально.

И иду себе, не сбавляя шага. Он за мной.

— Я, — говорит, — не хочу, чтобы ты обо мне плохо думала…

— С чего это мне… — вскинула я глаза.

Это уж, скорее, я должна была не хотеть, чтобы он обо мне плохо думал.

— Погоди, не перебивай! …плохо думала, но я принес тебе маленький подарок, он ждет тебя дома. Я твоей маме отдал.

— Подарок? Маме? И что она сказала?!

— Не волнуйся, я представился как посыльный.

Я с сомнением окинула его взглядом. Посыльный. В дубленке, без шапки (из машины-то можно себе позволить пройти десять метров по морозу!), с запахом дорогого одеколона и холеной бритой мордой, красивый молодой мужик… Бедная моя мама! Сколько валокордина она уже проглотила?

— Посыльный — от кого?

— Я сказал — не знаю. Сказал — велено доставить по вашему адресу для Ольги Самариной.

— Глупость сделали. Моя мама к таким вещам не привыкла, ее инфаркт может хватит. И, собственно, с какой это стати мне подарки? От вас?

— Видишь ли, Оля… — он слегка сконфузился. — Я такой человек… Импульсивный, что ли… Ты — красивая девочка, мне попалась красивая вещица, как раз для тебя… Я не устоял. Ты не должна думать ничего плохого, из этого ровно ничего не следует. Этим я себе лично доставил удовольствие и прошу тебя — очень прошу — не отказываться… Мне это ничего не стоит, и тебя, повторяю, ни к чему не обязывает… Ладно?

— Посмотрим, — сухо ответила я. — А адрес мой у вас откуда? Вадька снабдил?

Я была не на шутку сурова. Я очень старалась. Я очень старалась не показать, что мне понравилось, что мне дарят подарок.

Мы были возле моего подъезда. Он мне протянул руку, даже целоваться не полез. Я пожала, и быстро ушла. Как там мама, бедняжка, после «посыльного»?

* * *

Мама сидела в большой комнате и созерцала здоровый пакет в подарочной бумаге. Такую бумагу я видела впервые в жизни: она была красная, а на ней были вытеснены золотые колокольчики и свечки с золотыми огоньками. Мама сидела, уставившись на этот пакет, не смея, видимо, к нему прикоснуться.

— Аленка! — Сказала она испуганно, будто внутри могла быть спрятана бомба. — Что это?

— Не знаю, сказала я. — Один придурок прислал мне подарок.

— И что в нем? — с еще большим испугом спросила мама.

— Давай посмотрим, — предложила я.

Я долго бережно разворачивала нарядную обертку, стараясь не порвать в тех местах, где были склейки скотчем — бумажечку эту я сложила потом в шкаф, мало ли, пригодится еще что-нибудь завернуть. Под ней была еще другая, мягкая светлая бумага. Развернули и эту, уже не церемонясь.

И ахнули обе, и упали на стулья по обе стороны стола.

На столе легкой пушистой горкой лежала шуба из голубых песцов.

* * *

Только вот не надо, пожалуйста, мне говорить, что это уже было — шубы в подарок. Что вы про это читали и в кино видели. Я же не виновата, что они шубы дарят. Такое было, видимо, поветрие в те годы, совсем недавние, кстати. Или, может, им просто воображения не хватало — денег хватало, а воображения нет. А я вам правду рассказываю, как есть. Подарили шубу — я так и пишу: шубу. Не врать же?

Чувствовать себя женщиной, которой дарят такие роскошные подарки, было приятно. Но я понимала, что моя старая шубейка просто кричала во весь голос, что ей пора на пенсию, на заслуженный отдых, и самым откровенным образом провоцировала на замену себе… Не исключено даже, что Игорю сделалось стыдно за меня в ресторане — пришел, называется, с дамой… Или он просто почувствовал, что я ее стесняюсь. И «доставил себе удовольствие», как он выразился, сделать красивый жест…

Разумеется, мне следовало бы её вернуть — больно уж дорога для ничего не значащего подарка. Такой подарок — хочешь не хочешь — а сразу начинает значить, как только его увидишь… Я ждала Игоря с нетерпением, прикидывая, когда он объявится в следующий раз. Я придумала легкий, небрежный жест, которым я отдам ему пакет с шубой, и суховатую, но и без лишнего, лицемерного нажима интонацию, с которой я скажу: я очень тронута, но это ни к чему.

Однако, он не приходил. Я, конечно, ему поверила, когда он сказал, что меня это ни к чему не обязывает. Он не стал бы требовать «платы» натурой, он же не смуглый дядька с рынка. Но чтобы он совсем, ну совершенно ни на что не рассчитывал? Абсолютно не интересовался мной? В это я поверить не могла. Придет. Пусть через месяц, но придет.

Прошел и месяц, за ним потянулся другой.

Игоря я не искала, чтобы подарок вернуть, — не хотелось у Вадьки выспрашивать про дядю и посвящать его в эту историю — но и шубу не носила. Не знала, что делать. В конце февраля шарахнули такие морозы, что я решилась и надела шубку. Только один раз, она все равно была, как новая, мне бы это не помешало её вернуть…

Но Игорь не появлялся. Он не звонил, не стерег меня после школы.

Он пропал.

* * *

Через год, когда он появился снова на горизонте, было уже как-то нелепо отказываться. Я только сказала ему между прочим: спасибо. За шубу, я имею ввиду…

Он появился так, будто мы расстались только вчера. С какой-то непонятной мне уверенностью, что за этот год у меня не случился роман с кем-нибудь другим, словно я обещала ему его ждать и вне всякого сомнения сдержала обещание. Появился снова под Новый Год и пригласил меня на дискотеку. В новогоднюю ночь я идти отказалась, чтобы не оставлять маму одну, — а зато на следующий день согласилась.

* * *

Он ухаживал красиво. Ненавязчиво, всегда оставляя какое-то неудовлетворенное желание побыть еще в его обществе.

Он был прав, меня только так и можно было взять.

Собственно говоря, когда мы с Игорем уже сблизились, я поняла, что основным его достоинством была именно дипломатичность — он точно чувствовал самых разных людей и умел найти ключ к самым разным характерам. Видимо, именно благодаря этому качеству он так быстро сделал свою карьеру…

Не знаю толком, чем он занимался. В нем нуждались все — политики, банкиры, ученые. Его просили о каких-то услугах и коммунисты, и демократы, и старые чины и новоиспеченные — люди самые разношерстные, но видные. Он был вежлив и обаятелен со всеми, сдержан, не фамильярен, но очень мил. Меня эта его способность восхищала и завораживала. В нем был класс, и я влюбилась. Нравилось решительно все в нем: и его нужность всем, и его легкое обаяние, и умение сделать вашу жизнь красивой, и серьезность его загадочных дел. Мне нравилось, что он взрослый мужчина, а не мальчишка. Может, это шло от моей безотцовщины? Не знаю… Кому интересно, может почитать вместо моего романа труды доктора Фрейда.

К тому же в постели… Как бы так выразиться поделикатнее… У Игоря и в этом деле был класс. Я не сумею объяснить, откуда я это знаю, опыта у меня не было, чтобы сравнивать. Отдаваясь ему, я была девственницей и только несколько раз целовалась с разными парнями… От них, от мальчишек, исходил детский запах. Их гладкие, юные, безволосые тела, нежная молодая кожа, неуклюже, отдельными волосками прорастающие бородки, их торопливые, нервные жесты, желание показать и доказать свою умелость вызывали во мне что-то сродни отвращению — мне начинало казаться, что мне самой этак лет тридцать, и я, старая развратница, соблазняю малолеток, пахнущих молоком.

Игорь же умел все, но не торопился мне демонстрировать свою просвещенность в вопросах секса. Он терпеливо, нежно, шаг за шагом вел меня к тому, чтобы я сама открыла себя, свои желания, свое тело. И каждый новый день, каждая новая ночь были для меня открытием…

Короче, я в него влюбилась, и это обстоятельство перевернуло мою жизнь. Хотя я не правильно выразилась: не перевернуло, нет — нечего было и переворачивать. В институт — поступала я, как все придурки, на экономический, — я провалилась. Записалась на подготовительные курсы, но мне было чудовищно скучно всем этим заниматься. Будущего своего я не видела, экономика мне представлялась делом исключительно тоскливым, но я знала, что надо получить образование и зарабатывать деньги…

Игорь вклинился в мои смутные и скучные планы предложением переехать к нему.

— Если хочешь, можем пожениться, — добавил он.

Он сказал это примерно таким голосом, которым предлагают сходить в кино. Если хочется. А можно и не ходить, если не хочется.

Я понимаю, он предложил как порядочный человек на случай, если я девушка со старомодными взглядами. И женился бы, я думаю, если бы я сказала «хочу». Но я сказала:

— Не хочу. Пока. Давай сначала поживем вместе.

Я полагала, что следовало сначала присмотреться ко взрослой жизни, прежде чем брать на себя взрослые обязательства.

У него была однокомнатная, но большая и красиво обставленная квартира в «сталинском» доме недалеко от метро «Динамо», с кучей разных занятных и полезных штучек, приспособлений и механизмов. Стиральная машина меня потрясла: она все делала сама! Была у Игоря и посудомойка, и микроволновка, и прочая хитроумная техника, так что мои обязанности домашней хозяйки оказались совершенно необременительны, разве что пришлось поднапрячь мозги, чтобы научиться со всем этим арсеналом управляться. И к тому же Игорь покупал в недавно появившихся магазинах всякие импортные упаковки с готовыми и полуготовыми продуктами. Вы же не забыли ещё, как это потрясало тогда, когда все только начиналось? Мы, конечно, проживаем год за десять, и Россия пятилетней давности кажется Россией прошлого века, но все же… Думаю, вы поймете мое потрясение и восторг.

Насчет моей учебы Игорь рассудил так: пока что нечего мучаться дурью и забивать себе голову тем, что не интересно. Поживи, сказал он, со мной, пообщайся с разными людьми, реши, что тебе нравится, и тогда я тебя определю туда, где ты захочешь учиться.

Он так и сказал — «определю».

Подготовительные курсы я с радостью бросила, но зато записалась на компьютерные — по настоянию Игоря. После чего я предалась радостям своей новой жизни — комфортной и красивой жизни с любимым человеком.

Мечта! Не правда ли?

* * *

К концу первого года нашей совместной мечты я продолжала быть неучем, не замужем и без всяких планов и идей насчет будущего. Меня устраивала та жизнь, которую я вела.

К концу второго года мое образование было ровно на том же месте, как и мой семейный статус. Все было по-прежнему, разве что только поведение Игоря немного изменилось… Он стал рассеянно-внимателен. То есть, именно так: внимательный, но как-то рассеянно, мимоходом. Мимоходом — это значит, когда он ходил мимо меня. Но мимо меня он ходил редко, он все больше пробегал мимо кучи других, неведомых мне людей и дел. Я не особенно удивилась, я про такое слышала. Я поняла: мужчина — человек деловой. Он существует только тогда и потому, что у него есть Дело. Дело, которое он любит и за которое ему хорошо платят. Без такого Дела он ничто, просто существо, лишенное структуры и половых признаков, закомплексованное и агрессивное нечто. Дело для него — как дополнительный орган, который завершает его человеческо-половое формирование. И тогда… О, тогда-то в нем и появляется эта спокойная уверенность в себе, сила, снисходительность к слабым, благородное рыцарство. Все то, что так привлекает мое женское сердце.

Но все эти замечательные качества проявляются во всем своем блеске только до поры до времени. А именно, до той поры, пока он не завоевал вас. Когда мужчине нужно завоевать женщину — это для него Дело. И на это Дело, на его успешное осуществление, он бросает все свои военно-воздушные силы. Он не жалеет времени, он прется на другой конец города, чтобы на морозе подстерегать вас, он ждет вас на свидание, не считая минут, и делает подарки, не считая денег.

Но когда он вас завоевал — ситуация меняется. Вы уже больше не важное дело, вы уже законченное, сделанное дело. Теперь у него нет времени на вас; теперь, если вы опаздываете, он начинает шипеть, что из-за этого срываются его другие, неотложные и важные Дела, теперь он взвешивает, стоит ли потратить некую сумму на ваши прихоти, или лучше ее вложить в сегодняшние Дела.

Это вовсе не означает, что мы с Игорем перестали любить друг друга. Нет! Просто у нас, как я поняла, началась семейная жизнь.

Я смирилась, хотя мне стало немного скучно. Но Игорь молодец, он, как я вам уже сказала, тонко чувствовал ситуацию и старался вовремя предотвратить нежелательные для него явления. Он меня развлекал, мы часто выходили с ним на разные банкеты и приемы, в театры и на роскошные дачи к каким-то людям (тоже театр, я вам скажу!). Ему нравились мои колкие замечания, которые в качестве комментариев к увиденному я отпускала уже дома, наедине с ним — он меня выучил дипломатичности, и от нашей с Лениным простоты не осталось и следа.

И все же я скучала. Легонько так, но скучала. Казалось бы, все есть, что только душе нужно: любовь, причем взаимная, красивая, освобожденная от тягостей быта, любовь, которую Игорь умело и незаметно поддерживал, разогревал, разнообразил выдумками, что в постели, что в нашем совместном времяпровождении; были и деньги и связанные с ними чудесные удовольствия: и платья с прочими аксессуарами для женской красы, и выходы светские, на коих все это демонстрировалось, вызывая лютую зависть и теша мое женское тщеславие; и дом был уютный и комфортный, и взаимопонимание с Игорем практически полное… Мы никогда с ним не ссорились. Ну, почти никогда… Если ему что-либо не нравилось, он мне об этом мягко говорил. Обычно это касалось моей «шлифовки», как он выражался, сравнивая меня с необтесанным алмазом, который попал в руки к ювелиру, где под ювелиром подразумевался, естественно, он сам. Бывало, что я с ним не соглашалась, и тогда он серьезно вникал в мои аргументы. Мне нравилось в нем отсутствие желания переспорить, оказаться во что бы то ни стало правым — если он и лидерствовал в нашем союзе, то делал он это незаметно и тактично. Никогда предметом раздоров не становилась пережаренная яичница или неоплаченный по рассеянности счет — до подобных мелочей мой Игорь не опускался, и я радовалась, зная от моих многострадальных подружек, что не так уж часто попадаются такие мужчины, как Игорь…

Короче, Игорь был идеальным мужчиной, мне страшно повезло, я была убеждена, что именно его я прождала всю свою юность, для него хранила свою душевную неприкосновенность и свою девственность и была вознаграждена: он дал мне все то, что мне виделось в моих смутных девичьих грезах.

Я почти было решила выйти замуж за Игоря… Но ведь замужество означало бы, что эта жизнь продолжается, именно эта жизнь — которую я уже знала наизусть и которая мне… Не то, чтобы приелась, но как-то исчерпала свои возможности. Душа просила чего-то большего…

Неизвестно чего, разумеется. Кто может сказать, чего ему хочется? Все так понятно, когда люди приперты жизненными обстоятельствами и у них есть необходимость бороться — с болезнями, с бедностью, когда они бьются за свое место под солнцем или в сердце другого человека… Это не легкая жизнь, но простая и ясная: цель конкретна, а обдумывание способов ее достижения заполняет все время и все умственное пространство. Заполняет жизнь, одним словом.

А вот когда не надо ничего добиваться ? Когда уже все есть? И при этом чего-то не хватает?

Может его, этого «чего-то», просто безнадежно не существует в природе?..

Отчего же мне казалось, что счастье все еще впереди? Разве все то, что у меня уже было, не было счастьем? Может быть, все дело в том, что Игорь мне слишком легко, без борьбы достался? Или это фокусы человеческой неблагодарной природы, выраженной поговоркой «что имеем, не храним, потеряем — плачем»?

… Должно быть, Игорь, как всегда, что-то учуял. И взял меня в Париж, куда собирался ехать по каким-то важным делам.

Он сказал, что было бы весьма разумно мой английский дополнить еще и французским, и притащил мне перед самым отъездом интенсивный курс французского языка.

ГЛАВА 2

ОТРАЖЕНИЕ ПОКИДАЕТ ЗЕРКАЛА.

Кончался август 1995 года. Париж встретил нас жаркой ленивой негой отпускного периода. Было удивительно из московских августовских дождей и наступающих холодов, агонии нашего русского лета, попасть в солнечную, по-весеннему сочную зелень и цветы, в веселую пестроту витрин, магазинов и кафе, в толчею туристов на Елисейских Полях, залитых ярким летним солнцем. Город этот мне понравился сразу и я с удовольствием бродила по нему, пока Игорь мотался по каким-то делам.

Вечерами мы гуляли или катались по Парижу на машине, которую Игорь взял в аренду, ходили ужинать на Елисейские Поля и на Итальянский Бульвар, частенько с какими-то людьми, причем русскими, из того самого разряда, с которым я клялась никогда не иметь дела… Удивительно, до чего они похожи между собой, у них даже затылки одинаковые: жирные и коротко стриженные, они одинаково тупо щетинились каким-то неуместно-мальчишеским, коротким ежиком…

Иногда мы ужинали с Игорем вдвоем — это было лучше всего. Вечерний воздух был тепл и влажен, народ толпами ходил по улицам, гоняли на роликах мальчишки, кафе и ресторанчики обдавали запахами снеди, за столиками, прямо на тротуарах, рассиживался праздный люд на виду у прохожих, глазея по сторонам, и черные официанты в длинных белых фартуках увертливо сновали между клиентами и прохожими. Мне было хорошо и как-то радостно в Париже. Внутри меня будто все улеглось, замерло, затихло…

Ну да, вы правильно поняли — как природа перед грозой.

* * *

В один из последних дней нашего десятидневного пребывания в Париже, я, как уже повелось, слонялась днем по каким-то улицам…

Вам, может быть, знакомо такое занятное ощущение: идешь по улице и вдруг замечаешь кого-то, удивительно похожего на тебя, идущего с тобой в унисон. Не сразу даже и сообразишь, что это ты сам, твое собственное отражение возникает время от времени в светлых глубинах зеркал, вспыхивающих в витринах магазинов. Вот и со мной так получилось: шла я себе по улице и глазела на витрины, а оттуда глазело на меня мое отражение, и мне оно очень нравилось, и можно с уверенностью сказать, что я ему тоже: ведь каждый раз, когда я на него взглядывала, оно мне улыбалось!

Так мы и шли, довольные друг другом.

Но потом произошло что-то странное. Мое отражение оказалось не справа от меня в витринах, а слева, на противоположной стороне улицы! И шло оно не в унисон со мной, а мне навстречу! Так же размахивая руками, как и я, но только как-то уж очень независимо…

Оно шло само по себе!..

Только спустя несколько мгновений я сообразила, что и одето мое отражение было не так, как я.

И совсем уж потом я вдруг поняла, что это была не я.

То есть это была я. Но не мое отражение. Просто я шла отдельно от себя, не в витринах, а по тротуару, шла с таким же лицом и с такими же волосами, только причесанными по-другому и одетая по-другому…

Вам было бы не по себе от раздвоения личности? Мне тоже. Меня было две и я шла одновременно по разным сторонам улицы!

В общем, не так уж мало времени мне понадобилось, чтобы понять что по улице идет мой двойник. Да какой там двойник! Копия! Точная копия!

Я смотрела, как завороженная. Не так уж часто удается увидеть со стороны, как ты выглядишь, как ты ходишь, как держишь голову, как откидываешь волосы… Это было очень необычно, но я себе понравилась. По-моему, я эффектная.

Когда я сообразила, что иду за своим отражением неизвестно, куда, и в общем-то неизвестно, зачем, мы были уже на перекрестке. Моя копия повернула за угол. Поразмыслив немного, я решила следовать за ней. Но нас разделял перекресток, красный свет на переходе… Дождавшись зеленого, я прибавила шагу и направилась в тот же переулок.

Поздно. Ее нигде не было. Я медленно прошлась по улице, заглядывая сквозь прозрачные витрины во внутренности всяких офисов и магазинов…

Я ее не нашла.

* * *

Кто она? — гадала я, вернувшись в гостиницу. Откуда такое сходство? Мой двойник, похожий по прихоти природы на меня, как две капли воды? Или — ?

У меня оставалось еще два дня в Париже и меня тянуло вернуться на эту улочку, найти ее, увидеть ее (себя?) еще раз, спросить, что она думает о нашем необычайном сходстве… Но я так и не решилась. Из-за французского. Я была нема, безъязычна, и смысла в нашей встрече не было никакого.

Игорю я ничего не сказала. Мне почему-то казалось, что фраза типа: «знаешь, я видела сегодня девушку, похожую на меня» выглядит смешно и бессмысленно. Ну и что? — скажет Игорь. Ничего… Игорю я сказала другое. Что если где и изучать французский язык по-настоящему, то это в Париже. И что в Сорбонне есть специальный курс для иностранцев — это я узнала от одного русского паренька, с которым разговорилась в магазине. Правда курс этот рассчитан на несколько месяцев, в течение которых нужно жить в Париже…

Игорь удивился такой идее. Игорь пожал плечами. Игорь что-то взвешивал про себя. И, наконец, сказал:

— Возьми пока что все необходимые анкеты для заполнения. А там посмотрим.

Но я знала, что это означало согласие.

* * *

Месяц в Москве, готовя свои документы для Сорбонны, я провела, как в бреду. И постоянным сюжетом этого бреда была девушка, похожая на меня. Она мне снилась, я думала о ней повсюду, мысль о ней накрывала меня волной нервной судороги и жара. Я не понимала, что со мной происходит…

Не выдержав, я сказала как-то Игорю. Легко так, вроде невзначай, за завтраком:

— Представляешь, я видела в Париже девушку, похожую на меня, как две капли воды! Я обалдела, когда ее увидела! До того похожа…

— Бывает, — ответил Игорь, допивая свой кофе уже стоя. — Я тебе позвоню часа в три.

Ну правильно. А на что я рассчитывала?

* * *

Тогда я решилась и пристала к маме. Мама недоуменно пожимала плечами и заверяла что никакой сестры-близняшки у меня нет и никогда не было. Что я родилась одна-единственная, ее дочка, ее дочурка, ее ребенок… Она почему-то расплакалась, потом пошла пить валокордин,

Конечно, мама могла так рассентиментальничаться просто из-за воспоминаний о маленьком пушистом бэбике, которым я была когда-то, когда умещалась в маминых руках, а теперь вымахала в здоровую дылду и к тому же переехала к Игорю и мама скучает в одиночестве, ведь у нее никого кроме меня нет… Ну и так далее. Но что-то было все же подозрительное в ее валокордине было.

Я сказала: «Мам, ну пожалуйста, скажи мне правду… Ты что-то не договариваешь… Я ведь чувствую.»

Мама покачала головой, глядя на меня почему-то укоризненно.

— Знаешь почему мы развелись с твоим отцом? — заговорила она, наконец. — Не только потому, что он пил. Но ещё и потому, что он меня довел своей ревностью. Ты ведь на него не похожа… Совсем не похожа. Ни чуточки.

Я молчала, не зная, что последует — или не последует? — за этим вступлением. Но и мама замолчала. Наконец, я отважилась и спросила:

— Я действительно… То есть мой отец действительно мой?… Или?…

Мама подняла на меня удивленные глаза и, заливаясь краской, как первоклассница, сказала мне твердо:

— Я твоему отцу не изменяла.

— Извини, мам, не думай, я просто спрашиваю, чтобы понять… Я бы тебя не осудила. Всяко бывает в жизни, — рассудила я философски.

Мама, кажется, удивилась ещё больше моей мудрости. Потом улыбнулась и покачала головой:

— Но ты ведь и на меня не похожа. Ни в какой период жизни в твоем лице не промелькнуло сходства с кем-то из нас, или хотя бы с дедушками-бабушками… Я наблюдала как медсестра целые семьи и знаю, что бывает так: родился младенец — ни на кого не похож, в год становится похож на папу, к десяти вдруг мама проявляется, к двадцати какая-нибудь бабушка или тетя… Или наоборот. Но ты — никогда, ни на кого. Понимаешь?

— Конечно. Но только, — добавила я, — я тогда не понимаю, куда ты клонишь. Что, по-твоему, следует из факта, что я ни на кого не похожа?

— Я иногда думаю, что тебя перепутали в роддоме, — вздохнула мама. — Я надеюсь, что ты не станешь из-за этого думать, что я тебя люблю меньше, чем могла бы любить родную дочь? — торопливо добавила она.

— Ты чего? С какой стати мне так думать? — я искренне удивилась ее ходу мысли.

— Ты не знаешь, что бывает с детьми, которые узнают, что их усыновили… — снова вздохнула мама. — Случается даже, что они сбегают из дома. В других странах уже давно поняли, какой это шок, и с детства приучают ребенка к мысли, что у него приемные родители…

Ага, — подумала я, — в таком случае моя копия должна знать, что она приемная дочь…

И удивилась сама себе: я эту девушку уже зачислила в свои сестры! А ведь, строго говоря, я ее видела-то только несколько мгновений, да еще и издалека!

— А у нас до сих пор хранят в тайне, — продолжала мама, — а потом — нате вам, приехали, от тебя родная мать отказалась, а мы тебя усыновили… Какая травма для юношеской психики!

— Ну я же не идиотка, — заверила я маму. — И психика у меня уже давно не юношеская. Так ты меня удочерила?

— Что ты! Нет, конечно. Я всегда думала, что ты моя дочь! Только иногда, глядя на тебя, начинала сомневаться, не перепутали ли тебя в роддоме.

— Я в каком роддоме родилась, между прочим?

— Имени Индиры Ганди [1].

— Может, там можно посмотреть в старые архивы? Кто ещё в тот же день родился, сравнить?

— Не хочу, — отрезала мама. — Ты моя дочь, и если тебя и перепутали, то значит кто-то растит моего ребенка и любит его, как родного, ни о чем не догадываясь. Мне не нужен никакой другой ребенок, кроме тебя! И я не буду никого искать и разрушать чужое семейное счастье!

Моя милая мама, почему она так уверена, что у кого-то непременно должно быть счастье? Что кто-то так же любит чужого ребенка, (считая его своим), как она меня?

Некоторое время мы молчали, созерцая друг друга в наступающих сумерках.

— У тебя зрачки расширяются, когда ты так смотришь, аж глаза черными делаются — мама передернула плечами, и я только сейчас сообразила, что, задумавшись, уставилась на нее, не мигая. — Тебе не нужно ли об очках подумать?

— Мам, нас не могли в роддоме перепутать. Если нас было две… Двойняшек не путают. А если бы и перепутали, тогда у тебя были бы чужие двойняшки вместо твоих, но сразу две штуки, а не одна из них. Понимаешь?

— Тем лучше, — пожала плечами мама. — Значит, эта девочка просто на тебя похожа.

* * *

Отчего-то день отъезда, который я так ждала и так торопила, мне оказался не в радость.

На сердце была какая-то тяжесть, словно дурное предчувствие. Я долго мучалась, пытаясь понять, откуда оно исходит, но так и не сумела. И только в аэропорту, проходя таможенную зону, я поняла в чем дело. Оглянувшись, чтобы еще раз помахать Игорю, я увидела написанное у него на лице облегчение.

Игорь был рад избавиться от меня!

Шевельнулась обида. И даже смутная ревность. В последние дни он очень много работал, приходил поздно, уставал, голова его была занята какими-то делами и он едва замечал меня, не слышал, когда я с ним заговаривала… Единственное, что живо интересовало его — это мой отъезд. Он мне помогал во всем, даже в складывании моего чемодана, словно ему не терпелось остаться одному, чтобы я перестала путаться под ногами, заговаривать с ним, когда он сосредоточен, спрашивать, когда придет с работы…

Кажется, я проиграла битву. Между мной и Делами Игорь выбирал не меня.

Промелькнула мысль: я покидаю свое место — в доме Игоря, в жизни Игоря, — и я больше никогда не займу его снова.

Я тогда еще не могла представить, как я была права.

Я тогда еще не могла представить, что происходило в душе Игоря…

* * *

Олин отъезд во Францию оказался Игорю очень кстати. Когда Оля ему выдала эту идею, насчет Сорбонны, он даже не мог вообразить, как это будет кстати! Он согласился разлучиться с ней на несколько месяцев, потому что почувствовал: девочка начинает томиться. Ей нужна смена обстановки. Ведь для любви разлука — словно освежающий душ. Правда, если это разлука короткая.

Но теперь все сложилось, как нельзя удачно. Вот уж несколько дней, как на него свалилось новое дело, и оно только начинало раскручиваться, по нему предстояло множество хлопот и разъездов, телефонных переговоров и встреч. Дело это не имело никакого отношения к его работе для партии Василия Константиновича, но Игорь взялся за него неспроста: в этом деле он мог показать себя с новой стороны. Свои таланты имиджмейкера и специалиста по связям с общественностью, свою способность убеждать и добиваться он уже давно доказал всем. Теперь у него была возможность показать себя не просто краснобаем и теоретиком, но аналитиком-практиком, детективом, способным размотать с крошечной зацепки всю цепочку.

Оле же лучше, на всякий случай, быть подальше на это время. С ее наивной прямолинейностью в сочетании с острой наблюдательностью она могла начать соваться к Игорю с вопросами… Он, конечно, многому ее научил, она стала куда сдержаннее и дипломатичнее, но эти ее новые качества распространялись только на внешнее общение, на посторонних людей. С Игорем она была по-прежнему откровенна и открыта, по-прежнему прямолинейна…

Вот и хорошо: пусть пока поживет за границей, развлечется. Франция тоже научит ее сдержанности, поможет Игорю в его воспитательных заботах. Когда Оля увидит, что ее непомерная открытость и непосредственность выглядит в глазах иностранцев как невоспитанность, неумение себя вести с достоинством — она быстро сделает выводы. Оля девочка способная, а жизнь — учитель талантливый, и учит куда быстрее и прочнее, чем любые разговоры на ту же тему…

Так что все, действительно, складывается к лучшему.

ГЛАВА 3

В ПОИСКАХ ОТРАЖЕНИЯ.

Я приехала в Париж в конце сентября, лил дождь. Довольно противный, мелкий осенний дождь. Меня встречал какой-то человек, с которым Игорь договорился, по имени Владимир Петрович, — то ли из торгпредства, то ли из консульства, какой-то знакомый знакомых. Он отвез меня на квартиру, которую снял мне по просьбе Игоря, объяснил как-чего, и обещал заехать назавтра, чтобы отвезти меня в Сорбонну, где нужно было оформить мое поступление на курс, и в префектуру за студенческой визой.

Он ушел. Я осмотрелась. Квартирка была крохотулечная, таких маленьких у нас в России просто не бывает. Кухня была отделена полустенком — не кухня, собственно, а кухонный закуток: плита на две конфорки, маленький холодильник, мойка, и пара шкафчиков. Стола там не было, да он бы и не поместился на этом пятачке, где можно было не сходя с места достать до всего. В комнате же стол был, и еще были раскладной диван, двустворчатый шкаф и этажерка с пятью книжками, какими-то вазочками и камешками, сухими цветочками и дешевой аудиотехникой. Крошечный телевизор стоял на тумбочке у дивана. И еще был совместный санузел и вешалка в … чуть не сказала — в прихожей. Не было там прихожей. Входная дверь открывалась прямо в комнату и возле нее была вешалка. Вот и все. Это называется «студио». Тут предстояло мне жить несколько месяцев.

* * *

Одиночество сразу же сомкнулось вокруг меня, как темная вода, лишь только мою квартирку покинул услужливый, хоть и малоразговорчивый Владимир Петрович. Оно словно материализовалось из плохо освещенных углов чужой квартиры и сгустилось, удушливо и плотно, заполнив собой все пространство моего маленького жилища. И я не знала, что с ним делать. Слишком уж оно было мне непривычным.

Я человек очень беспечный, отношусь ко всему легко, мне все всегда нормально и все сойдет: погода никогда не омрачает моего настроения, отсутствие денег не портит мне жизнь, неприятности меня не удручают (хотя серьезных неприятностей у меня никогда не было), проявления несовершенства человеческой природы в виде всплесков эгоизма, зависти или жмотничества меня не раздражают — во всяком случае, до определенной поры, пока их не слишком много… Короче — у меня легкий характер. Потому-то мои подружки, чуть что, поспешают ко мне — плакаться в жилетку. У меня ведь все всегда хорошо, и к тому же я, отличаясь умом и сообразительностью, всегда готова дать дельный совет, а мое терпение и участие просто безграничны.

Но у меня так и не появилось подруг для себя. То есть, для меня. То есть таких, чтобы я могла рассказать все-все и попросить совета. Впрочем, может это от того, что в советах я не нуждалась и необходимости плакаться в жилетку не испытывала. Я забыла вам сказать, что я еще и очень самоуверенная. То есть — уверенная в себе особа. Из чего следует, что я не слишком в них и нуждалась, в подругах. Но зато я всю жизнь жила с мамой, моей лучшей и любимой собеседницей и советчицей, а потом, сразу из теплого маминого дома — попала к Игорю, который был для меня сразу всем — и мужчиной, и другом.

Поэтому я никогда в своей жизни не чувствовала себя одинокой. Я просто не знала, что это такое. И даже не могла предвидеть, что способна испытывать это отвратительно-тоскливое чувство, эту звериную тоску, которая гонит на улицу, подальше от замкнутых чужих стен, куда угодно, в любое пространство, где есть люди.

Я подошла к окну. Густой синий вечер уже опустился на Париж, его фонари отражались в мокрой черноте тротуаров, через неровную завесу дождя дрожал золотой силуэт Эйфелевой башни, стаей летучих мышей распростерлись над головами прохожих ребристо-когтистые зонты, втекавшие в зазывно разверстые, светлые утробы ресторанов и магазинов…

Я, разумеется, никуда не пошла. Было бы безумием отправиться одной, не зная ни города, ни языка, на вечернюю прогулку. А я отличаюсь не только «умом и сообразительностью», но еще и благоразумием.

Поэтому, как благоразумная девочка, я позвонила Игорю, отчиталась об успешном прибытии, разложила в шкафу свои вещи и, приняв ванну, отправилась спать.

* * *

В Москве я думала, что в первый же свободный день отправлюсь на ту улочку, где исчез мой двойник.

Однако, на исходе первой недели, которую я потратила на всякие необходимые бумажки, я поняла, что я пока еще не готова к приключениям. Все в этом городе было чужим, все пугало. Хотя при поступлении в Сорбонну мой уровень французского был оценен как начальный (а не нулевой, спасибо «интенсивному курсу» и моим способностям к языкам!), мне было очень страшно заговаривать на улице, даже просто для того, чтобы спросить дорогу. Когда мы были здесь с Игорем, я чувствовала себя туристкой со всеми причитающимися туристу правами и изначально прощенными слабостями в виде незнания языка или неумения ориентироваться в городе. Теперь же я оказалась жительницей г. Парижа, пусть и временной, но жительницей. Каким-то неведомым мне образом этот факт накладывал на меня ответственность, требовал соответствия городу и стране, — а я им отчаянно не соответствовала! Мне не хотелось выходить на улицу, страшно было войти в метро, стыдно путаться в незнакомых мне деньгах, и даже при слове «бонжур» я почему-то заливалась краской. Прошло больше месяца, прежде чем я отважилась отправиться на поиски моего таинственного двойника.

Не сказать, что я расхрабрилась за это время окончательно, но все-таки не зря я училась в Сорбонне. Не только сами уроки языка, но и необходимость говорить по-французски с остальными студентами — там ведь все были, как и я, иностранцами! — сильно помогли мне. Чувство страха и чудовищного зажима прошло, в метро я уже ориентировалась прилично, была в состоянии объясниться в магазине и без особых затруднений отсчитать нужную сумму, когда расплачивалась наличными. Правда, я предпочитала расплачиваться кредитной карточкой, которую мне дал Игорь и на которую регулярно поступали от него деньги — ни считать, ни переговариваться с продавцом не надо…

* * *

Сначала я хотела было доверить свой секрет Джонатану. Ох, извините, вот я какой писатель — забыла вам о нем рассказать! Джонатан — это англичанин, который, как и я, приехал в Сорбонну изучать французский язык. Только с той разницей, то он уже закончил высшую школу управления у себя в Англии, и теперь ему для счастья понадобился французский язык. Вообще они меня поражают, эти иностранцы: едва ли не половина студентов на моем курсе приехали учить французский за бешеные деньги просто так, на всякий случай. Для собственного удовольствия.

Да, так Джонатан — мой приятель. Мы с ним подружились. Вернее, сначала мы с ним никак не общались. Хотя я сразу приметила этого парня: высокий, плечи широкие, узкие бедра — он был заметен издалека. При ближайшем рассмотрении к его классически-безупречному сложению добавилась необычность лица: очень белая кожа с неисчезающим никогда тонким румянцем на скулах, прямые темные волосы, элегантно подстриженные, светлые прозрачные глаза, резко подчеркнутые черными ресницами, будто накрашенными; прямой нос, разлетевшийся книзу энергичным вырезом ноздрей… Акварельная тонкость его черт была неожиданной и удивительной в тяжелом контуре лица, волевого и достаточно непроницаемого, высокий лоб свидетельствовал об эмоциональности и развитом воображении… Впрочем, Джонатан, при своем сдержанном характере, никогда не демонстрировал ни того, ни другого. Невозмутимый и холодный, он прозрачно смотрел сквозь меня, когда я впервые заговорила с ним по какому-то учебному поводу. Я даже, помнится, подумала: «голубой», должно быть. Такие красивые мальчики с породистыми утонченными лицами — часто бывают гомосексуалистами…

Но потом я стала чувствовать его беглые, едва касающиеся меня взгляды, которые вроде бы не выражали ничего, — но которые стали сопровождать меня повсюду.

Я сделала вид, что не замечаю. Понемножку мы стали общаться и даже подружились, если это слово можно приложить к отношениям такого рода. Я ему нравлюсь, я это чувствую, но он мне об этом ничего не говорит и никаких попыток сблизиться со мной не делает. Ну и ладно, так проще. У нас славные дружеские отношения, и меня это очень устраивает. Несмотря на его сдержанность, мне с ним легко. Он умеет слушать, и наше общение обычно складывается из того, что я щебечу на своем посредственном (как вдруг оказалось) английском, а он кивает головой, подтверждая, что он меня понимает и вроде бы даже разделяет мои мысли, если таковые вдруг проскакивают в моем щебетанье, а также изредка поправляет мои ошибки в английском — по моей же настойчивой просьбе.

В общем, кажется у меня, впервые в моей жизни, появился просто приятель мужского полу.

Я раздумывала, не сказать ли ему об этой странной встрече с девушкой, похожей на меня, и не взять ли его с собой на поиски. Но по какому-то, не совсем ясному мне самой, поводу я решила, что это дело мое личное и почти интимное. И посторонним тут не место.

* * *

К этой акции я подготовилась основательно. Все продумав и взвесив, я решила, что самым разумным будет выглядеть как можно нейтральнее. Если я ее найду, то она, возможно, тогда не обратит на меня внимания, что мне позволит немножко последить за ней… Понять, что она делает на этой улице, сосредоточиться и решить, как мне действовать.

Найдя одежду попроще и побесцветнее — старенькие джинсы и серый свитерок — я собрала волосы в конский хвост, а затем, по зрелом размышлении, прихватила их в пучок, обвернув черным бархатным «шу-шу» [2], и решила обойтись без макияжа (помните? — я, когда не крашусь, то как моль бесцветная).

Но я просчиталась. Я не учла тот факт, что француженки все очень мало красятся и одеваются черно-серо, во что-то висящее и бесформенное. Мужчины-французы привыкли вглядываться в лица и их наметанный глаз быстро выхватывает из толпы среди бесцветных «молей» хорошеньких девушек. А с моим-то ростом среди мелких француженок…

Но, однако, все обошлось — одетая как рядовая французская девица моих лет, я по крайней мере не бросалась в глаза за три километра. И на протяжении всего пути никто не попытался со мной познакомиться. Французы вообще-то довольно сдержанны, они в наглую никогда не рассматривают женщин на улице и никогда не знакомятся нахрапом, а так, вроде случайно пытаются обменяться с вами репликами. И если вы ответите, то завязывается легкий разговор, потом возникает чашечка кофе — в кафе, мои милые, в кафе, тут никто в первый же день не попытается затащить вас к себе! — ну а дальше, как получится… Так вот, никто не попытался со мной познакомиться в этот «ненакрашенный» день. Я даже слегка озадачилась и некоторое время, плутая по бесконечным переходам метро, размышляла на тему «психологические особенности восприятия женского макияжа мужчинами».

У меня подгибались коленки, когда я повернула в заветный переулок, словно за углом ожидала немедленно натолкнуться на мое отражение. Ничего подобного, разумеется, не произошло. Я, как в прошлый раз, прошлась по обеим сторонам переулка, вглядываясь в прохожих, заглядывая в стеклянные витрины, но ничего интересного не заметила. Я растерялась. А на что я, собственно, рассчитывала? Непонятно.

Но я знала одно: эта девушка скрылась в одном из зданий, выходящих в переулок. Просто потому, что покинуть его она бы не успела за те несколько коротких минут, в которые я ее догнала. Значит, так или иначе, но у меня есть шанс ее найти.

Растерянно простояв какое-то время посреди тротуара, я посторонилась, пропустив двух прохожих, что позволило мне слегка прийти в себя. На улице стало неожиданно многолюдно. Из соседних дверей вышло ещё трое человек, из дверей напротив — другие двое, чуть дальше снова открылись двери, выпустив на прохладный воздух группу людей. Я взглянула на часы: все ясно, наступил обеденный перерыв. Народ вываливается наружу и направляется в ближайшие кафе, чтобы перекусить… Может быть, сейчас и моя копия появится из каких-нибудь дверей? Если она работает на этой улице, она тоже пойдет обедать! Конечно, могло быть так, что она, не выходя из конторы, съест свой бутерброд, взяв стаканчик в кофейном автомате… Конечно, могло быть и так, что она на этой улице оказалась случайно… Тогда мне ее здесь не подстеречь. Или она живет здесь… И обедает дома… И все же, у меня в руках был шанс! Следовало его использовать.

Я крутилась направо и налево, мешая прохожим, — некоторые взглядывали на меня с любопытством. Мне понадобилось не больше двух минут, чтобы понять, что я действую не правильно. В этой разом образовавшейся толчее я ее наверняка упущу, не говоря уж о том, что она уже могла зайти в какое-нибудь кафе до моего прихода, и было бы куда разумнее заглянуть в имеющиеся на этой улице пункты питания.

Проследив глазами направление движения оголодавшего служивого народа, я обозначила для себя три основных пищеточки, находящиеся в том же переулке. Некоторая часть людей сворачивала из переулка куда-то налево и куда-то направо, то ли в другие кафе, то ли в магазины, но я решила за двумя зайцами не гнаться и начать с обследования кафе, выходящих в переулок.

Первое кафе было набито битком. «Сожалею, мадемуазель, — расторопный черноглазый официант глянул на меня доброжелательно, — но мест нет». Я кивнула, мол понятное дело, и оббежав глазами маленький зальчик, убедилась в том, что никого, похожего на меня, здесь нет.

Следующее кафе было не просто набито битком, но ещё и у входа стояла очередь из четырех человек. Пристроившись в хвост, я рассмотрела сидящих в зале — опять мимо. Возле стойки бара был арочный вход в соседний зал, который не просматривался с моей наблюдательной позиции. Помявшись, я набралась наглости и, обойдя очередь, направилась прямиком в соседний зал. Официант в белом фартуке увернулся от меня с подносом грязной посуды и сказал: «Туалет направо и вниз, мадемуазель». — «Мерси», — улыбнулась я ему и повернулась к выходу. Второй зал меня ничем не заинтересовал.

Третья кафешка была поскромнее и попроще. В ней было несколько свободных мест, но и в ней не было искомого двойника. Я снова оказалась на улице.

В раздумье я пустилась вниз по переулку, вышла на широкое авеню и повернула наугад налево. Кафе и ресторанчики гирляндой разноцветных навесов тянулись вдоль проспекта не только налево, но и направо, и по противоположной стороне улицы. Чтобы обойти их всех, мне обеденного перерыва не хватит! Однако, выбора у меня не было, и утешив себя тем, что я могу вернуться сюда в другой день, я начала обходить кафе по левую сторону авеню.

* * *

Когда кафе стали пустеть, я поняла, что обеденное время заканчивается. Смысла в моих дальнейших поисках не было. И все же я решила вернуться в переулок в надежде, что может мне повезет, и я застану ее входящей в какой-то подъезд… Я двинулась в обратном направлении. "Salut, — прокричал кому-то за моей спиной веселый голос. — Ca va? — Меня догоняли шаги, и через секунду какой-то молодой человек показался у моего левого плеча. Qu'est que tu as? — Спросил он ошарашено, заглянув в мое лицо. — Tu as drфle de tкte… Oh, excusez moi, je me suis trompe… [3] И он умчался вперед, весьма смущенный.

Теперь, по крайней мере, я была уверена, что найду ее на этой улице. Рано или поздно.

* * *

Две недели настраивала я себя на дальнейшие поиски. Тоска одиночества, которая с первого же вечера отравляла мне жизнь, постоянно подбивая отправиться вечерком погулять по оживленным улицам, — сменилась взбудораженной бессонницей. Я представляла себе, что ей скажу, как скажу… Ничего толком не получалось: слова были идиотскими, бессмысленными. «Привет, ты заметила, как мы с тобой похожи?» Ха-ха, какая непринужденность! «Ой, кажется у нас что-то общее во внешности». Фальшиво и противно. «Слушай, никак не могу понять, это ты мой двойник или я — твой?» Сдохнуть можно от остроумия.

По правде говоря, мне было не по себе снова идти на эту улицу, где я могла встретить не только мое отражение, но и людей, которые ее знают. Как себя вести, как реагировать на приветствия, обращенные не ко мне? «Вы обознались, месье». «Вы меня принимаете за кого-то другого, мадемуазель.» Или — «привет, а ты как поживаешь?»

Наконец, мне осточертело об этом думать, и я решила положиться на судьбу и природную сообразительность. (Не забыли про птицу Говорун?)

Едва я свернула в переулок, вертя по сторонам головой в ожидании выхода служащих, охваченных жаждой подкрепиться, как какой-то парень окликнул меня — ошибки не было, он смотрел мне прямо в глаза — «Хай, Шерил!»

— Хай, — ответила я растерянно.

— How are you?

— Fine, thank you… — И только тут до меня дошло, что мы говорим по-английски, а не по-французски!

Боясь продолжения разговора, я юркнула в ближайшее кафе. Парень удивленно посмотрел мне вслед.

Кафе ещё не успело наполниться и свободные столики были. Я заказала кофе. Я уже никуда не хотела идти и вылавливать в голодном потоке моего двойника — у меня тряслись все поджилки на нервной почве. Кроме того, мне надо было переварить услышанное.

Итак, мое отражение зовут Шерил, в этом нет никаких сомнений. С кем ещё он мог меня перепутать, как не с ней? Значит, Шерил. Далее, она англичанка. Или американка. Иначе почему бы он заговорил со мной по-английски? Хотя тот, первый парень говорил по-французски… Она должна говорить по-французски, раз она здесь работает! Это естественно…

Подоспел мой кофе с одним, как у них тут принято, кусочком сахара. Я затребовала ещё один — люблю, знаете ли, сладкий кофе.

Американка. Я в этом уверена. Англичане не говорят «Hi». Со мной в Сорбонне учатся и англичане, и американцы, так что я слегка поднаторела в языках… Что же у нас получается? Американка по имени Шерил, которая по неизвестным мне причинам живет и работает во Франции. Впрочем, американцев, как и всех прочих национальностей, в Париже навалом. И работает она так-таки на этой улице… Только вот где же она сама?

Кафе стало заполняться народом — начался массовый исход служащих окрестных контор. Размешав второй сахар, я выпила кофе залпом и стала немножко успокаиваться. Для полной безмятежности нужно было выкурить сигарету.

Достала, прикурила и, оторвав взгляд от пламени зажигалки, увидела через стекло Шерил.

Размашистым шагом она направлялась прямо в мое кафе.

* * *

На пороге она остановилась и окинула взглядом помещение. Увидев меня, кивнула, словно у нас с ней была условленная встреча, и прямым ходом двинулась к моему столику.

Подошла.

Села напротив.

Несколько мгновений смотрела на меня молча, во все глаза — как и я на нее, впрочем. Потом сказала:

— Я думала, что Ги сошел с ума. Но он оказался прав. Ты [4] действительно похожа на меня, как две капли воды.

Она говорила по-французски с английским акцентом. Я за себя порадовалась.

— Ты говоришь по-французски? — осведомилась вдруг Шерил, видя, что я молчу.

— Да… — выдавила я из себя, — и по-английски тоже… Только говори помедленнее.

— Помедленнее на каком? На французском или английском?

— На обоих, — мне удалось, наконец, слегка улыбнуться.

Шерил внимательно глянула на меня и, кажется, поняла, что я пребываю в полном смятении.

— Представляешь, я выхожу из своей конторы, — заговорила она через минуту, тщательно выговаривая французские слова, — а Ги мне говорит: «Ты что, раздумала обедать? Ты сегодня странная какая-то…» Я ему отвечаю: «Это ты странный, я только ещё иду обедать и вовсе не раздумала! Я умираю с голоду!» Он как-то дико на меня посмотрел и сказал: «Шерил, ты только что, две минуты назад, вошла на моих глазах в кафе „Птичка на ветке“ и села за столик». — Да нет, отвечаю я, у тебя что-то с головой, мой друг! Я в данный момент нахожусь у дверей моего офиса, из которого я вышла минуту назад!" — «Тогда пойди и посмотри, что там за птичка сидит на ветке. Или я сошел с ума».

Она посмотрела на меня и улыбнулась:

— Вот я и пришла.

Я помотала головой и выдавила из себя, наконец:

— Ги — это такой смуглый брюнет с длинными волосами?

— Верно. Ты его заметила?

— Он заговорил со мной… Я сюда пришла… Специально. Чтобы тебя найти.

— Меня найти? — опешила Шерил. — Ты меня знаешь?

— Я тебя видела раньше, на улице, случайно. И я хотела тебя найти, потому что такого сходства не бывает.

— Как это — не бывает? Бывает. И мы с тобой тому доказательство. Ты знаешь, у всех известных людей находятся двойники, да ещё и по несколько. Ты никогда не видела конкурсов двойников?

— Нет, — сказала я, — не видела. Пойдем в туалет.

Шерил жутко удивилась, но, посмотрев на меня, спорить не стала. Мы с ней спустились по винтовой лесенке — причем она шла позади меня и, как мне показалось, с некоторой опаской, — и вошли в дамскую комнату.

— Смотри, — я ее подтолкнула к зеркалу.

Если не считать того, что я была бледна, как полотно, наши лица были похожи. Только с той разницей, что мои волосы были забраны в пучок при помощи бархатной шу-шу, а у нее распущены. У нас даже длина волос была почти одинаковая, что естественно: такие волосы, как у нас с ней — светлые и кудрявые, мечта каждой женщины — не стригут…

Я стянула свою шу-шу и льняная воздушная волна опустилась на мои плечи.

Наши лица были не просто похожи.

Они были идентичны.

* * *

Наши взгляды перекрестились в зеркале.

— Ты хочешь сказать… — начала Шерил и замолчала.

— А ты можешь сказать что-нибудь другое?

— Но этого не может быть… Ты вообще кто? Ты говоришь с акцентом, ты не француженка? И не англичанка — «помедленнее на обоих языках».

Ну что ж, если она — мой близнец, то она тоже отличается умом и сообразительностью. Это нормально. Гены, знаете, ли.

— Я русская.

Мы все ещё разговаривали через зеркало, изучая друг друга.

— Русская? — Шерил ахнула и ее брови взметнулись вверх. Одна немного выше другой. Точно так же, как у меня, когда я удивляюсь.

— Из России?

— Оттуда. Из Москвы. Я здесь на курсах Сивилизасьон Франсез в Сорбонне. А ты — американка?

— А что, — растерялась Шерил, — заметно разве?

— Нет, легкий акцент есть, но я догадалась потому, что твой Ги заговорил со мной по-английски. И к тому же сказал «Hi».

Шерил покачала головой. «Потрясающе», — пробормотала она. Не знаю, что ее потрясло — факт нашей необычайной схожести или моей сообразительности. Дабы окончательно убедить ее в последнем, я добавила:

— И тебя зовут Шерил.

Она снова вскинула брови, потом рассмеялась:

— Снова Ги! А тебя-то как зовут?

— Оля. Ольга Самарина.

— Ничего общего, — Шерил сделала рожицу, сдвинув рот в одну сторону, что должно было означать, что я попала впросак. — Я Шерил Диксон.

В ответ я ей скорчила точно такую же рожицу. Шерил молча уставилась на меня, даже не улыбнувшись.

— Ты думаешь, тут какая-то тайна? — спросила она задумчиво.

— Я не знаю, что и думать. Но ты же видишь нас обеих в зеркале. Задумаешься поневоле.

— У тебя родители — родные?

— Да. Роднее некуда. А у тебя?

— Меня удочерили.

Вот! Ты была права, мамочка!

— Погоди-погоди, удочерили? Так вот тут и надо искать разгадку!

— Но мои родные родители погибли в авиакатастрофе. И они были американцами, уроженцами Бостона. С тех пор меня удочерила папина сестра, моя тетя…

Мы снова уставились друг на друга в зеркале.

— Я есть хочу, — сказала Шерил. — Пойдем в зал.

* * *

Когда мы вернулись, в зале был Ги. Судя по тому, как он крутил головой, он нас искал. Или Шерил он искал. Единую в двух лицах.

Увидев нас, он как-то криво улыбнулся и слегка побледнел. Стараясь не потерять непринужденность, он сказал нам:

— Девочки, рад убедиться, что я в здравом уме. Как это у вас такое получилось?

— Садись, Ги, — Шерил указала ему на третий стул у нашего столика. — Ты ведь ещё не обедал? Мы тоже.

Ги не то чтобы сел, скорее опустился на стул, пожирая нас глазами.

— Вы мне объясните, что тут у вас произошло? Одна из вас раздвоилась? Вас сделали по одному клише? Клонировали? Вы однояйцевые близнецы?

— А что ты думаешь об этом, Ги? Что бы сказал ты? — спросила его Шерил.

— Не задавайте мне головоломку. Признавайтесь лучше сами, что вы натворили.

— Мы сами не знаем. Мы впервые встретились.

— Ме-е-ерд [5], — протянул Ги, — не может этого быть!

— Причем я, как ты знаешь, американка, а она — русская.

— Русская? Невероятно!

Ги раскачивался на стуле с потрясенным видом.

— Бывают, по-твоему, такие стопроцентные двойники?

— У тебя есть тушь? — деловито обратился он ко мне. — Накрась глаза.

Я вытащила зеркальце и стала быстро чернить ресницы. Ги внимательно следило за мной.

— Теперь придвиньте стулья друг к другу, чтобы я мог вас видеть рядом, — скомандовал он.

Мы послушно загремели стульями.

Многие в кафе уже давно поглядывали на наш столик, а теперь на нас уставились просто все. Ги покачался ещё на стуле.

— Нет, девочки, — наконец, он оставил свой стул в покое и, поставив локти на стол, придвинулся к нам близко. — Нет, мои дорогие. Вы — близняшки. В этом нет никаких сомнений.

* * *

Обеденное время кончилось. Мы обменялись телефонами и условились созвониться ближе к концу недели. Шерил вернулась к себе на работу — она работала в конторе американского банка — а я, совершенно обалдев и чувствуя себя неимоверно усталой, поползла домой, где немедленно забралась в постель и, завернувшись по уши в одеяло, уснула.

* * *

Уже давно стемнело и в мою квартирку вполз мрак и осел в углах. Я открыла глаза.

Было одиноко. Было пусто. Не хватало Шерил.

Она не звонила.

Правильно, мы же условились к концу недели.

Моя квартира и моя жизнь сделались пустыми. Шерил — или наше загадочное и невероятное сходство? — влекла меня к себе. В первую же встречу она сделалась основным содержанием моих мыслей, во вторую — основным содержанием моей жизни. Слишком быстро и слишком сильно.

Я испугалась.

Я тоже не стала звонить.

* * *

… Мы с Джонатаном уставили подносы тарелками с разными блюдами и, выбрав столик у стенки, уселись перекусить. Студенческая столовая была полна народу, и в зале стоял многоязычный гул. Мимо прошмыгнули мелкие, как дети, вьетнамцы, сзади нас разливался итальянский, рядом две длинноногие белесые голландки кокетничали на плохом французском с коренастым американцем в кепи задом наперед — в Сорбонне французский был средством международного общения. Мы с Джонатаном говорили по-английски — я решила, что мне надо тренироваться, ведь Шерил американка…

— Ты какой-то киносценарий сочинила, — сказал Джонатан, когда я закончила рассказывать свою историю встречи с моим двойником. — Это слишком не правдоподобно!

— Ты бы нас видел рядом! — я налила себе пива в стакан. Джонатан всегда пил только воду.

— Хорошо. Скажи тогда, как такое может быть? Как твоя сестра-близняшка могла затеряться на другом конце земного шара?

— В том-то все и дело…

— У тебя мать родная?

— Да… Но у нее — приемная!

— И что, по-твоему, твоя мать подарила второго ребенка какой-то американке? Или продала за твердую валюту?

Я представила свою маму в роли сначала щедрой благотворительницы, дарящей своих детей иностранцам, затем в роли торговца своими детьми, и поняла, что в моей голове поселился бред.

— Ты прав, — вынужденно признала я. — А отчего тогда мы так похожи?

— Игра природы, — ответил Джонатан.

Я задумалась. Джонатан тоже.

— Тебе одиноко, — сказал он вдруг задушевно, касаясь моей руки. Такой смелый жест он позволил себе впервые со времени нашего знакомства. — Ты у мамы одна, и отца у тебя нет. Так часто бывает в неполных семьях — чувство одиночества. И тебе очень хочется верить, что ты нашла свою сестру. Это твоя подсознательная мечта. И я тебя понимаю.

В его взгляде читалась мужественная готовность дать мне понять, что я ему нравлюсь.

— Но только не стоит принимать желаемое за действительное, — добавил он мягко.

Я выдернула свою руку из-под его руки.

— Тебе же потом будет больно, — заторопился объяснить мне свою логику Джонатан, — когда ты поймешь, что это, хоть и редкое, но всего-навсего сходство. И что каждая из вас живет своей жизнью, в своей стране…

Я чуть не плакала. Если он в чем и был прав — так это в том, что мне изо всех сил хотелось верить, что Шерил — моя сестра.

— Извини, что я тебе даю советы (конечно, советы тут давать неприлично, вмешательство в частную жизнь, понимаете ли)… Постарайся отнестись к ней как к просто симпатичной девушке, которая могла бы — в лучшем случае — стать твоей подругой… Извини, — добавил он еще разок для верности, на случай, если я еще не приняла к сведению десять предыдущих извинений, — я просто не хочу, чтобы страдала от разочарований.

— Спасибо, Джонатан. Ты очень милый. Мне пора.

Я повернулась и пошла по гулким мраморным коридорам Сорбонны к тяжелым старинным дверям выхода. По-моему, Джонатан смотрел мне в спину.

Может быть, он был и прав, но он опоздал. Шерил уже вошла в мою жизнь. И мне было уже больно ее вычеркнуть.

* * *

Наступили выходные. Я мучалась и не знала, что делать. Мне страшно хотелось быть рядом с Шерил, ей звонить, с ней говорить. Но меня удерживало несколько трезвых соображений. Во-первых, Джонатан был прав и его слова осели где-то в моем сознании. Во-вторых, я боялась быть навязчивой. С ними, с западными людьми, всегда приходится быть начеку. Они церемонны в форме и сдержаны в содержании. Получается вежливо и обтекаемо. Никогда не скажут: мне это не нравится, а что-то такое в виде «это славно». Считайте, что не понравилось. Потому что, если понравилось, тогда скажут : «это очень славно». Очень — значит ничего, сносно. Дипломатический тренинг, которым я обязана Игорю, мне сильно помог — если бы я сохранила свою ленинскую простоту, то вообще не сумела бы не то что общаться с ними, но даже и догадаться, в чем тут фокус. Мы в России куда более откровенны и открыты, и, в целом, если на обратное нет особых причин, говорим то, что думаем. Западные же люди принципиально говорят именно не то, что думают, и им нужны особые причины, чтобы сказать правду… Занятно, да? Все это надо было сначала постичь, потом как-то научиться их понимать и с ними говорить на том же языке… Впрочем, последнее мне слабо удавалось. У них-то эти китайские церемонии в крови, они интуитивно знают, как надо и как не надо. Мне же приходилось обдумывать каждый свой жест и, лишенный помощи чувств и интуиции, мой интеллект кряхтел от натуги, прежде чем принять решение.

Он прокряхтел весь уик-енд. Я так и не позвонила ей. «Созвониться» — это ведь неизвестно, кто должен звонить. Кто-то должен был сделать первым этот шаг. Я оставила это право Шерил.

Телефон молчал. Если не считать обычного звонка от Игоря.

Я мучалась и ждала.

Может быть, Шерил тоже не знала, кто должен звонить первый? И тоже решила предоставить это право мне? Может, все-таки позвонить?…

Я позвонила Джонатану.

* * *

Джонатан явно обрадовался, словно он, точно как я, сидел у телефона и ждал звонка. Но только моего звонка. Я ему нравлюсь, это понятно, но он мне никогда не звонит. Русский парень уже бы оборвал телефон, уже бы мне предложил тысячу вариантов, как встретиться. Но не Джонатан, с его манерами западного человека вообще и аристократа в частности. А если он не проявляет инициативу, то на что он тогда может рассчитывать? Не потому, конечно, что я хочу, чтобы он эту инициативу проявил, а просто интересно, как в его голове это происходит…

Хотя, все может быть куда проще: ведь я сказала ему, что я замужем. Я с самого начала не знала, что у них тут принято жить вместе неженатыми и даже для таких пар есть специальный раздел в своде законов для семьи и брака — то есть, сожительство признано обществом и является одним из его институтов. А мне тогда было неловко сказать, что я «сожительствую» с Игорем… Теперь уже поздно объяснять. Впрочем, и незачем: никаких видов на Джонатана у меня нет.

Позвонила я ему, потому что начала сходить с ума от острого чувства одиночества и неполноценности моей жизни.

— Хочешь, в кино сходим? — предложил Джонатан. — Если ты не занята.

— Давай, — обрадовалась я. Не сидеть же мне допоздна одной, поглядывая на телефон!

Джонатан тоже обрадовался и стал договариваться со мной о фильме и месте встречи.

Мы условились на полвосьмого. Было шесть. Я пошла краситься и одеваться.

* * *

Шерил позвонила, когда я закончила макияж.

— Олья, знаешь что? — и замолчала.

Я подождала и, поняв, что молчание затягивается, напомнила ей:

— Я тебя слушаю, Шерил…

— Мне кажется, что можно было бы предположить, что мы действительно близняшки, — тихо сказала мне она. (Не удивляйтесь этой витиеватой манере изъясняться. Как я вам уже говорила, высказать прямо и открыто свои чувства или мысли считается у этих людей почему-то неприличным)

— Почему? — опешила я. Не от предположения Шерил, а от самого факта, что она отважилась мне об этом сообщить.

— Потому что мне тебя страшно не хватает.

Я обалдела еще больше.

— Приезжай, — сказала ей я. — У тебя есть машина? Тогда записывай адрес.

* * *

Мне было ужасно неудобно перед Джонатаном. Я извиняющимся голосом, со всей посильной нежностью ворковала в телефон, что в другой раз уж непременно…

— Не беспокойся, — сказал он. — Желаю вам хорошо провести вечер.

Все-таки в умении не показывать свои чувства есть свои положительные стороны.

— Я вот подумал… — сказал вдруг Джонатан, когда я уже собиралась положить трубку. — Спроси-ка у нее, где она родилась. На всякий случай.

* * *

Я кинулась приводить свою квартирку в порядок. Опыт моей семейной жизни в Москве, устроенной Игорем на западный манер, мне очень пригодился. Я быстро придумала небольшой ужин, накрыла красиво на стол, поставила свечи… и поймала себя на мысли о том, что жду Шерил, как на любовное свидание.

И даже с еще большим нетерпением.

* * *

В дрожащем пламени свечи ее лицо, такое знакомое и родное, такое мое собственное лицо, казалось неимоверно тонким и красивым. Нежный овал лица, орумяненный отблеском свечи, синие глаза, таинственно мерцающие из теней, тонкий нос, изящный рот… Не очень большой, не такой, знаете, на который хочется трусы натянуть, — а просто легко очерченный и выразительный рот. Я любовалась ею, почти не слушая и не слыша ее слов. В какой-то момент мне стало казаться, что я схожу с ума, что влюбилась в самое себя и не могу оторвать глаз от собственного изображения. Я никак не могла разделить "я" и «она», у меня голова шла кругом… Я вспомнила рассказ мамы, как однажды, придя на уколы в одну квартиру, она попросила трехлетних мальчишек-близнецов не шуметь, поскольку их старшая сестра заболела. На что один из них, подняв ясные голубые глазенки на мою маму, сказал удивленно: «Как же я могу шуметь? Ведь я же играю один!» Вот примерно то же самое испытывала я.

Я спохватилась, когда услышала конец предложения: «… и из-за этого я крайне мало знаю о своих родителях…»

Эй, — сказала я себе, — ну-ка возьми себя в руки! Иначе ты все прослушаешь! Все то, что ты так хотела узнать!

— Шерил, — сказала я с извиняющимся смешком, — я до такой степени шокирована нашим сходством, что все мои усилия сводятся к тому, чтобы немножко привыкнуть к этому факту… Не могла бы ты повторить последнюю фразу?

В ответ Шерил мне улыбнулась и сказала: «Я тебя понимаю, я чувствую то же самое», и глаза ее засияли. Боже мой, боже мой, я и не знала, как я хороша! И это вот так смотрят на меня мужчины и думают: «как же она красива, эта Оля»? Ах, теперь я их понимаю…

Стоп. Хватит. Приготовь свои уши и слушай. Шерил, кстати, если и «чувствует то же самое», то владеет собой в совершенстве. А ты тут пребываешь в обмороке от восторга по поводу самой себя.

— Моя приемная мать, — внятно сказала Шерил и посмотрела на меня, словно проверяя, слушаю ли я ее на этот раз, — очень ревнива. Она не любит, когда я задаю ей вопросы о своем детстве. Она на них никогда не отвечает, но, напротив, осыпает меня градом упреков, что я ее не люблю и ей не благодарна за то, что она меня воспитала… И из-за этого я крайне мало знаю о своих родителях.

— А приемный отец?

Шерил легонько усмехнулась и у меня появилось подозрение, что я и на эту тему что-то прослушала. Но она меня не упрекнула, а просто ответила: "Мой приемный отец разошелся с Кати — так зовут мою приемную мать — когда я была еще совсем маленькая. Я вполне представляю себе, что ему было трудно с ней жить — у Кати характер нелегкий… Он уехал в Калифорнию, у него другая семья, и я его с тех пор не видела.

— Может быть, Кати что-то скрывает? И поэтому так не любит твои вопросы?

— Мне эта мысль никогда не приходила в голову. Я всегда объясняла это ревностью. И потом, что она может скрывать? Она моя тетя, сестра моего папы, которая взяла меня на воспитание после смерти моих родителей… Если бы и мои родители меня удочерили, мне бы об этом сказали — у нас принято с детства приучать ребенка к этой мысли… И потом, в моей метрике написано, кто мои родители.

— А они, кстати, у тебя кем были?

— Мама не работала, а отец… Он работал в дипломатических сферах.

— А тетя твоя?

— Она служит в одной фирме по торговле недвижимостью.

— У нее своих детей никогда не было?

— Не получилось.

Тут я вспомнила наставления Джонатана.

— А ты родилась в Бостоне?

— Нет. В Париже.

— Вот как? — воскликнула я с напором. У меня появилось ощущение, что я нащупала какую-то ниточку.

Шерил мгновенно почувствовала это и ответила, словно сожалея, что она меня разочаровывает:

— Мама была в Париже в гостях у своей кузины и у нее начались преждевременные роды…

Конечно мы близняшки. Ведь она читает мои мысли. И неважно, где она родилась, где я родилась. Я знаю это нутром, всем своим организмом, всеми клеточками моего существа. Мы — сестры.

* * *

Шерил заночевала у меня, а утром меня разбудил звонок от Игоря.

— Сережа будет в Париже, — сказал мне Игорь. — Должен прилететь в следующее воскресенье, на один день.

Сережа вращался в тех же кругах, что и мой Игорек — политики, банкиры, знаменитости. Кажется, он выполнял какие-то поручения Игоря, хотя я никогда не могла понять, где работает сам Игорь и существует ли какой-то официальный штат людей, к которому бы он относился или которым бы он руководил. «Я помогаю людям решать их проблемы, — объяснял мне Игорь, — и у меня всегда есть работа, потому что у людей всегда есть проблемы; но у меня нет службы». А Сережа, стало быть, помогал Игорю помогать людям решать их проблемы?

Это был лощеный, довольно миловидный мальчик, на два года старше меня, который не сводил с меня глаз, когда мы встречались, и на его самолюбивом лице было написано: я ничем не хуже, чем твой Игорь, так что тебе стоит подумать… Честно сказать, хотя я и девица довольно-таки тщеславная и внимание к моей особе со стороны мужского полу люблю, но Сережа меня раздражал своим претенциозным стилем, своими амбициями, своей явно завышенной самооценкой…

Кроме того, в нем была какая-то странная двойственность. Да, он был миловиден, русоволосый и сероглазый, худой, немножко нескладный, с большими, по-крестьянски, руками и ногами — такими большими, что башмаки его казались нарочито-клоунскими. Самое первое впечатление — первый парень на деревне, не хватало только гармонь в руки и кепку заломить набекрень. Казалось бы, смешной провинциал, изо всех сил старающийся освоить столичный лоск и образ жизни… Но на самом деле в нем вовсе не было этой сельской простоты, которую как бы обещал его деревенский облик: настороженный и самолюбивый взгляд, о котором говорят «себе на уме», быстрая и хваткая реакция, с которой он мгновенно улавливал суть слов и поручений, быстро развеивали это ошибочное впечатление… Приглядевшись, я вдруг начала замечать в его лице нелепое сочетание миловидности и почти уродства, будто бы, как в детских сказках, у его колыбели стояли две феи, добрая и злая, и первая старалась как-то компенсировать злобные проделки второй. Так, его слабый, острый, немужской подбородок украшала весьма симпатичная ямочка, астенически-впалым скулам придавал мужественный характер нос, слегка приплюснутый, как у боксеров, в переносице, от торчащего кадыка отвлекали мягкие длинные волосы «а ля Есенин». Короче, он был не симпатичен, не достаточно умен и еще слишком юн на мой вкус, не говоря уж о том, что у меня был Игорь и мне никто другой не был нужен.

— Я тебе перешлю с ним маленький подарок, — добавил Игорь.

Я поняла, конечно, что речь идет о деньгах, о наличных — мы с ним ещё в Москве договорились, что счет-счетом, но иногда какие-то суммы он будет мне передавать с оказией.

— Сережа тебе позвонит, когда приедет, я дам ему твой телефон. Посоветуй ему, что посмотреть в Париже, ты ведь у меня теперь парижский старожил… Тебе не нужно чего ещё?

— Черного хлеба, соленых огурцов и квашеной капусты. Только выбери на рынке сам!

— Ну, насчет капусты я не уверен — как он, по-твоему, потащит ее?

— Хоть немножечко! — жалобно сказала я.

— Ладно, — я слышала, как он улыбается на том конце провода. — Как, кстати, дела с французским?

— Страшный прогресс. Вернусь — пойду к тебе на службу. Нельзя же дать пропасть таким знаниям. Возьмешь в переводчики?

— Непременно. Переведем на французский программу Василия Константиновича и пошлем в подарок Ле Пену [6].

— Вот, а ты говорил, что он не националист!

Игорь засмеялся.

— Я пошутил, Олюнчик. Как ты вообще, не скучаешь?

— Только по тебе.

Он снова улыбнулся.

— А вообще — нет? Как проводишь свободное время?

— Игорь, — решилась я, сама не зная, почему мне так трудно заговорить об этом, — я ее нашла!

— Кого?

— Ту девушку, помнишь, я тебе рассказывала, похожую на меня?

— Поздравляю.

— Я тебе пришлю фотографию, посмотришь!

— Ладно-ладно, присылай. И письмо напиши, поподробней. Мне все про тебя интересно. Не забудь, Сережа пробудет только один день в Париже, приготовь все заранее! Но у тебя до его приезда есть неделя, так что успеешь написать десять страниц.

— У меня рука отсохнет.

— Я тебе компьютер портативный куплю, хочешь?

— Хочу. Чтобы тебе письма писать.

— Так ты меня еще не разлюбила?

— А ты?

— Разлюбил, конечно.

— Я так и знала — с глаз долой — из сердца вон.

— Я тебя целую, маленькая.

— Я тебя тоже, Игореша.

— Ты в каком роддоме родилась? — вдруг спросил он.

— Имени Индиры Ганди… — я страшно удивилась этому вопросу. — А что?

— Да нет, я так. Целую, котенок. Звякну через пару дней. — Игорь мне обычно звонит два раза в неделю. — Скажешь, понравилась ли квашеная капуста.

* * *

«Какие глупости мне лезут в голову, даже смешно!» — думал Игорь, кладя трубку. Конечно, Оля тут ни при чем. Иначе и быть не может. Просто он по ней соскучился — потому и волнуется. В разлуке всегда так бывает: всякие нелепые страхи лезут в голову. Да, соскучился!.. Дом пуст без Оли. Им хорошо жилось вместе, дружно и легко, они никогда не ссорятся. Ну разве только чуть-чуть, изредка…

Он улыбнулся, вспомнив запальчивую Олину фразу, только что сказанную по телефону — «… а ты говорил, что он не националист!» — в ней как раз прозвучали отголоски недавней маленькой ссоры.

… Они вернулись с дачи Василия Константиновича, где обсуждались очередные мероприятия его предвыборной кампании. Оля, казалось бы, вовсе и не слушала их разговоры, болтая с Андрюшей, их специалистом по экономическим вопросам, который, впрочем, сам нить разговора не упускал и даже, смеша Олю, ухитрялся подавать реплики и идеи.

Оказалось, однако, что и Оля прислушивалась. Иначе почему бы она, уже дома, выйдя из ванной, вдруг спросила:

— Он националист?

— Кто? — невинно поинтересовался Игорь, прекрасно понимая, о ком идет речь.

— Василий Константинович.

— Малыш, между патриотами и националистами есть большая разница…

Оля перебила:

— Именно поэтому я и спрашиваю. Патриотическое общество — ладно, куда не шло, слегка впадает в крайности, но не без пользы для исправления национального самосознания. Но…

Игорь посмотрел на нее удивленно.

— Я не знал, что владеешь подобными понятиями.

— Ну вот теперь знаешь, — усмехнулась Оля довольно. — Но национализм! Мне показалось в одном вашем разговоре, что он антисемит…

Василий Константинович был не просто антисемитом. Он был воинствующим антисемитом, и еще много «анти» — кем. Список был длинен и Игорь частенько думал, что дорвись Василий Константинович до власти, в стране могут начаться погромы. Причем громить будут не только инородцев, но и инакомыслящих…

Но до власти он не дорвется, Игорь ему не позволит. До Думы — да, а дальше — нет. А без помощи Игоря — Василий Константинович никто. Ни деньги, ни дружбанство с сильными мира сего не помогут ему добиться успеха без главной составляющей политического успеха: без электората, без голосов избирателей. А голоса — это Игорь. Только он умел объяснить, привлечь, завуалировать одно и сделать нажим на другое так, что люди начинали видеть именно в этой политической фигуре залог спасения страны, руку, способную навести порядок, сохранив при этом демократию и даже ускорив ее продвижение, особенно в экономической области. Область сия трогала души избирателей больше всего: обещанный кусок хлеба с маслом, к которому непременно должен был, рукою их политического избранника, приложиться еще кусок колбасы и смутно намекалась в дополнение и икра — эта перспектива была самой заманчивой и для Василия Константиновича — беспроигрышной.

— Ну, не более чем все, — ответил Игорь. — Обычный бытовой антисемитизм.

— Терпеть не могу это «все»! Меня «все» не интересуют! Если эти «все» водку пьют не просыхая и воруют, то это не значит, что так и надо делать! И что мы должны с такими людьми общаться!

— Пионерка ты моя!

— Игорь, это неинтеллигентно — быть антисемитом, это не…

Оля аж задохнулась от негодования.

Игорь усмехнулся. Скажи Васе, что он неинтеллигентный человек — вот уж он посмеется! Такие категории в его умственном обиходе не существуют. Для Василия Константиновича мир устроен четко и просто: есть цель, есть дело, и хорош тот, кто умеет идти к цели и делать дело. Все остальное чушь, розовая вода, выдумки писателей, которые годятся только на то, чтобы держать народ, в зависимости от социальной прослойки, в узде совестливости, или представлений о порядочности, или интеллигентности… А нынче Васе весьма на руку, что религия возвращается: инструмент получше и посильнее, чтобы тот же народ держать в нужных рамках. И Вася уже им пользуется вовсю: в церковь ходит сам и всех «своих» заставляет — чтобы народ видел; разглагольствует о религии и богобоязненной народной душе, о традициях и национальных корнях …

Игорь в церковь не ходит — он вообще среди всех них на особом положении, совершенно независимом: мыслительный центр, интеллектуальное достояние партии; но эти тексты про русскую душу ему Игорь пишет. Что ж, каждому свое. Игорь на чужое поле не суется, чужими проблемами порядочности не занимается. Каждый решает их для себя, самостоятельно, и если уж что неинтеллигентно — так это соваться со своими нравоучениями и, тем более, осуждениями, пусть даже и не высказанными. Какое ему дело? Он не судья. Даже Господь Бог сказал: не судите, да не судимы будете. Что-что, а уж Библию он изучил — один из самых первых его рабочих инструментов, которым он широко пользуется. В Библии есть всё на все случаи жизни, и Игорь всегда найдет подходящую для их с Васей случая цитату. А им подходит все, что касается любви, смирения, самоотречения и веры. Ну, а то, что в Библии им не подходит — так упоминать необязательно! В своих речах для Васи он не станет цитировать: «не сотвори себе кумира»…

Религиозный уклон в сочетании с идеей порядка и мгновенного восстановления экономики действовали безотказно. Избиратели присоединялись пачками. Намек на предстоящую чистку страны от инородцев и иностранцев Вася подпускал в свои речи сам, по своей инициативе. На самом деле, Вася лично не имел ничего против ни евреев, ни прочих инородцев, охотно пользовался их услугами и помощью и, если и избегал открытого общения с ними, то только ради соответствия провозглашаемых идей с образом своей жизни. Однако, эта анти-пропаганда была мощным оружием для сплочения своих политических поклонников, превращения их в агрессивную стаю: как в мире уголовном, так и в прочих, вполне цивильных мирах дружить надо непременно против кого-то. Только таким образом, чувствуя враждебность (пусть и внушенную, какая разница!) по отношению к себе со стороны всяких ино-родцев и инако-мыслящих, политические сторонники превращаются единомышленников, группа симпатизирующих и разделяющих убеждения — превращается в партию.

Но этого Оле не объяснишь. Мала и наивна. Милая славная девочка, умничка, хороший чистый человечек, красулечка, сладкий домашний котеночек — она не просто не зрелая, она никогда и не дозреет до понимания этих вещей. Вот стоит, ждет ответа, синие глазки округлились, пухлые губки поджались — ох какая суровая!

— Я и не знал, что ты себя причисляешь к интеллигенции, — насмешливо сказал Игорь.

Он нарочно так грубо ответил ей. Оля действительно не принадлежала к этой среде, если говорить о среде, и слава Богу, надо сказать — Игорь среду эту не то, чтобы не любил, но смотрел на нее с большой иронией, отчетливо видя за страстью к красивым и интеллектуальным рассуждениям все те же человеческие слабости, те же низменные движения души, которые ничуть не исправились от приобщения к большой культуре… Эти небрежно бросаемые в разговорах интеллектуальные понятия служили им чем-то вроде лэйбла на джинсах, марки, по которым они узнавали друг друга, опознавали принадлежность к клану избранных, которым эти марки доступны. Но, как известно, ни одна еще фирменная вещь не исправила природных недостатков фигуры, не прибавила красоты лицу…

Однако Оля не знала эту среду, опыта у нее было маловато, чтобы все это понимать, встречи с людьми творческими вызывали в ней восхищение и для нее слово «интеллигентный» было несомненным комплиментом. И Игорь знал, что обидит ее своей репликой. Но это ерунда, комариный укус — ему просто надо уйти от темы.

Оля не замедлила обидеться.

— По-твоему, интеллигентность раздается, как посты, по блату? — взвилась она. — На должность интеллигента назначаются, что ли? Это, если тебе подобная мысль не приходила в голову, — внутри тебя, это твоя личная культура, которая всегда с тобой, а уж где ты ее принял, где ты сумел ее вобрать — не имеет никакого значения! Все, чему меня научила моя мама и моя учительница литературы, все, что дали мне книги — это та самая культура, которая выражается не в умении красиво рассуждать на интеллектуальные темы — тут я с тобой тягаться не стану, — а во взгляде на вещи!

— Уф-уф, ну ты меня просто положила на лопатки! Я и не знал, что ты у меня такой философ…

— Так вот, — продолжала она, разгорячившись, — это не умно, не справедливо, не интеллигентно и не культурно — быть анти-кто-угодно. А еще хуже — делать свое «анти» смыслом своей политики и вбивать эту гадость в голову «всех», у которых свои мозги никогда не работали и уже не будут.

Игорь улыбнулся.

— Ты такая хорошенькая становишься, когда злишься! Разрумянилась вся, глаза блестят…

— А так я что — не хорошенькая?

Игорь притянул Олю к себе. Отодвинув губы от поцелуя, она сказала:

— Ты не ответил на мой вопрос. Его партия — националистическая?

— Нет, малыш, успокойся. Он умеренный патриот, без всяких крайностей.

* * *

Игорь сумел ее обмануть тогда, но ее наблюдательность его обеспокоила. Оля стала замечать куда больше, чем поначалу, она стала размышлять и анализировать, и потому это было совершенно разумно и правильно — отправить ее поучиться в Сорбонну. Ничего, что они скучают в разлуке, это полезно.

Когда она вернется, вся эта эпопея будет закончена. К тому же, и выборы пройдут. Он уже выполнит свои обязательства по их подготовке перед Васей и, скорее всего, тогда же и уйдет от него окончательно. На услуги Игоря спрос большой, а за время, которое он работает на Васю, многие сумели оценить его таланты и результаты его труда, включая Васиных противников. Так что Игоря с руками оторвут.

Да, так он сделает.

В конце концов, доля правоты в Олиных словах есть.

* * *

В последующую неделю мы с Шерил встречались практически ежедневно — мы с ней ходили в кино, обедали в ресторанчиках или у меня дома. К себе домой она меня почему-то не приглашала. Наши встречи были похожи на свидания, а мы — на влюбленных. Я, во всяком случае…

Шерил, по правде говоря, особенно сильных эмоций не высказывала — это было за пределами ее возможностей. При всей нашей схожести Шерил была совсем иной. Она больше смотрела и слушала, чем говорила. Она была тиха, вежлива, слова «спасибо-пожалуйста, если тебя не затруднит, извини, я хотела бы тебя попросить» и так далее, в том же духе, пересыпали ее речь и занимали в ней наибольшую часть, основное же содержание выражалось на редкость сдержанно и кратко. Прежде, чем что-либо сказать, она вскидывала на меня глаза, словно проверяя, можно ли мне доверить такой секрет, даже если это касалось всего-навсего предложения выпить чашечку кофе. Моя манера, прямая и открытая, что нормально для русских, была ей непривычна и смущала ее. Она иногда стеснялась говорить со мной, краснела и искала подолгу слова…

Короче, она была западным человеком. И вела себя так, как ведут западные люди, по принципу: у меня своя жизнь, у вас своя, я к вам не лезу в душу, вы ко мне тоже; у вас все прекрасно, я уверена в этом, — и у меня тоже; и даже если это вовсе не так, никто никому навязываться не будет, все будут улыбаться и жить каждый сам по себе со своими проблемами и печалями… На вопрос: как дела — ответ всегда: отлично! Не потому что отлично на самом деле, а потому, что ничего другого вам знать не положено… Если ты попробуешь рассказать кому-нибудь о своих проблемах, тебя выслушают. Посочувствуют и, может быть, даже помогут. Но только это не станет дружбой и даже простым началом ее. Откровенность людей не сближает, они просто сошлись на некоей территории — нейтральной территории, постояли на ней, потоптались, обменялись мнениями и даже услугами, и снова разошлись — каждый умотал на свою территорию, за свою ограду, из-за которой назавтра же ты можешь рассчитывать только на приветливое и безразличное «здравствуйте, как дела?» И снова скажешь: отлично…

Я боролась изо всех сил с этим западным менталитетом, я лезла в душу всеми своими четырьмя лапами, я задавала бестактные вопросы, я постоянно смущала Шерил.

Ничего, сказала я себе, пусть переучивается, это полезно. Будет, как все нормальные люди.

* * *

Сказать-то я себе сказала, но разность наших стилей поведения меня тоже сковывала. Мне больше всего хотелось говорить с ней о загадке нашей схожести, о нашем возможном родстве, о всем том, в чем мне виделась тайна и к чему меня тянуло невероятно: уж так я устроена, люблю все таинственное. Тем более, когда это таинственное избрало меня своим главным действующим лицом… Я себя чувствовала подлежащим большого сложного предложения, остальные члены которого были зашифрованы… Мне было совершенно необходимо найти ключ и расшифровать их.

Однако Шерил как бы избегала разговоров на эту тему, отвечала односложно и сама инициативу не проявляла. Казалось, она приняла наше сходство как данность; приняла, хоть и осторожно, нашу дружбу и никаких вопросов ни себе, ни мне задавать не собирается.

Я решила не давить на пугливую Шерил — я и так ее шокировала своими прямыми высказываниями по всем поводам — и подождать. Чего — я не знала. Лучших времен, наверное. Времен, когда она ко мне привыкнет.

* * *

В ожидании приезда Сережи, я написала Игорю большущее нежное письмо и затащила Шерил к фотографу. Мы сделали несколько больших портретных снимков, а постановка мизансцен была моя: с подобранными волосами и с волосами распущенными, щекой к щеке и просто рядом в обнимку, и в профиль, почти нос к носу… Сначала Шерил смущало это позирование, но потом, когда я чуть не свалилась с высокого табурета, мы стали смеяться и в конце концов расхохотались так, что даже фотограф не выдержал и прыснул, хотя уже никто не знал, отчего это мы все смеемся…

* * *

Наши фотографии меня потрясли.

Я не знала, кто из нас — я.

Шерил сидела рядом со мной на моем диванчике, глядя на снимок. Я посмотрела на нее. Ее лицо застыло в напряжении.

— Что скажешь? — спросила я ее сдержанно.

Она в ответ вымученно улыбнулась.

— Ты не веришь, до сих пор не веришь, что мы с тобой сестры? — спросила я в лоб.

— Трудно не поверить, глядя на наше фото… — тихо произнесла она.

— Я понимаю, что ты сомневаешься. Мы с тобой такие разные… Хотя ведь мы чувствуем друг друга очень хорошо, несмотря на всю разницу… Ты сама мне сказала однажды, — помнишь? — что тебе меня не хватает. И мне тебя не хватает, Шерил. Именно поэтому я думаю, что мы сестры, не только из-за нашей внешней похожести… А разница между нами — это из-за того, что ты — американка, а я — русская. Разное воспитание, разная культура, разный менталитет…

Я замолчала. Что я могла еще добавить?

Шерил тоже молчала, уставившись в нашу фотографию. Только мое плечо ощутило легкую дрожь ее плеча.

— Моя приемная мать была против моего отъезда в Европу, — заговорила она, наконец. — И когда она поняла, что она не сможет воспрепятствовать моему отъезду, она сказала: «Я с самого начала знала, то ты никогда не станешь настоящей американкой…»

Я подождала продолжения, но его не последовало. Тогда я спросила осторожно: «И какой вывод ты делаешь из этого?»

— Никакого.

Шерил сцепила руки, чтобы я не заметила, как они дрожат.

— Просто ты заговорила о разнице менталитетов… Не такие уж мы разные, — добавила она.

Конечно, не такие уж мы разные. Только я не об этом спрашивала. Я хотела понять, почему Кати произнесла эту странную фразу… Но давить на Шерил я не стала. Она и так уже вся тряслась на нервной почве.

Лично я нормальна до невозможности, у меня здоровые нервы, и хотя я человек эмоциональный и даже местами сентиментальный, я все-таки голову не теряю и подхожу ко всему трезво. Конечно, вы можете сказать, что меня жизнь не потрепала, потому и нормальный. И ошибетесь, потому то что вы еще не дочитали и не знаете, как меня потрепала жизнь. Я бы даже сказала — поколотила. И едва не убила…

И все равно — я нормальна. У меня не бывает депрессий, то есть бывают, но я умею управлять собой. Собственно, для меня нормальность и состоит в умении собой владеть и не давать разгуляться своей психике, вытеснив с жилплощади ее сожителя — разум. Люди, не владеющие собой, у меня вызывают недоумение. Я нахожу их либо больными, либо распущенными. Первое вызывает у меня жалость, второе — презрение, и во всех случаях они мне мало симпатичны.

Но глядя на Шерил, на то, как затряслись ее руки и задрожали ноги — да-да, прямо так и задрожали, аж коленки задергались — я почувствовала умильную нежность.

Вот, подумала я, что значит любить…

Мне ее стало жутко жалко. Я погладила ее легонько по голове.

— Не нервничай так, Шерил, — прошептала я. — В конце концов, ведь это не плохо, что мы встретились? Что мы нашлись?…

Она повернула свое лицо ко мне и мы уперлись лоб в лоб. Мне показалось, что у нее на глазах стоят слезы. Я вдруг почувствовала, как она одинока. Раньше я об этом как-то не задумывалась, а тут, представив эту злобную Кати, с которой даже поговорить по-человечески невозможно, и бедную Шерил, которая уезжает в Европу одна, без поддержки, против воли мачехи, я поняла всю глубину ее одиночества, но еще и мужества: решиться построить свою жизнь самостоятельно! Она уже три года во Франции, нашла работу, живет на свою скудную зарплату. На какое-то время я даже устыдилась своей обеспеченности. Я жила на деньги Игоря и, хотя я не транжирка, я себе не отказывала в том, чего мне хотелось. Мне не нужно было зарабатывать себе на жизнь, думать о будущем, бояться безработицы. Не то, что ей…

Мы все еще сидели, упершись друг в друга лбами. Наверное, со стороны это было смешно, но на нас некому было смотреть со стороны, мы сидели в сумерках моей комнаты на моем диване, и смотрели друг на друга, не видя, потому что лица наши двоились и расплывались в расфокусированных взглядах, наши кудрявые волосы мешались, как и тепло наших тел, и мы обе боялись пошевелиться, чтобы не нарушить эту молчаливую и символическую позу нашего братания…

А можно ли сказать «братание» про сестер?

И еще, чувствуя, что Шерил плачет, я подумала, что моя к ней любовь стала неожиданно принимать какой-то материнский оттенок: защитить, помочь, оберечь. Наверное, я из сестер старшая. Которая минут на пять раньше родилась. Знаете? Ведь у двойняшек всегда видно, кто старше на несколько минут, потому что у него поведение старшего. Так вот, это, наверное, я.

Я потянулась и провела пальцем по ее щеке. Она была мокрая.

— Олья… — прошептала Шерил.

Я ее обняла. Она схватилась за меня руками, как ребенок.

— Не плачь, — сказала я. — Ведь все же хорошо теперь, правда?

Я точно не знала, что именно теперь хорошо, но мы нашли друг друга… А остальное приложится, просто обязано приложиться. Мы разгадаем секрет нашего рождения и устроим нашу жизнь так, чтобы быть рядом.

— А теперь нам пора спать, — скомандовала я.

Ведь я же из сестер была старшая.

* * *

В воскресенье мы решили пригласить наших «мальчиков» — то есть, Джонатана и Ги. Строго говоря, Ги не был «мальчиком» Шерил, как и Джонатан — моим. Они были, скорее, нашими поклонниками, чем мы с Шерил пользовались, обратив мужской интерес в дружбу. И меня уже не удивляло, что мы с Шерил повели себя в схожих ситуациях одинаково.

С утра я помчалась встречаться с Сергеем. Мы условились на Елисейских Полях — он плохо знал Париж и ему было так проще найти место нашей встречи. Я заметила его издалека: высокий блондин в кожаном пальто, из под которого видны были непомерно большие ботинки — таких не много на парижских улицах, ни блондинов, ни кожаных пальто, ни таких огромных ног. Передав мне пакет от Игоря, он задержал мою руку в своей:

— Что делаешь сегодня вечером? — посмотрел он мне зазывно в глаза.

— Домашнее задание. А ты разве не улетаешь вечером?

— Нет, планы изменились, я задержусь на несколько дней. Так что вечер у меня свободен… Ты могла бы мне Париж показать…

— А в этой сумке что, компьютер?

— Какой-такой компьютер?

— Портативный.

— Нет, Игорь мне компьютер не поручал… В сумке капуста и огурцы.

— Ну, давай тогда капусту с огурцами. В отсутствие интеллектуальной пищи будем употреблять земную. Я пошла, спасибо, Сережа.

— Погоди, уже? Ты торопишься? Может, в кафе сходим?

— Боюсь, что капуста прокиснет, — крикнула я уже на ходу.

— Но ведь… — донеслось до меня, но я не обернулась. Он, должно быть, хотел сказать, что на улице легкий морозец и ничего испортиться не может, но видимо, вовремя сообразил, что это была шутка с моей стороны. Не слишком вежливая, впрочем. Ничего, перебьется. Нечего было подъезжать ко мне.

* * *

Я приготовила «русский ужин» с огурчиками и квашеной капустой. Шерил попробовала русские соленья еще до прихода наших гостей и сказала, что все это очень славно. Мне показалось, что в ее голосе прозвучало легкое сомнение, но пытать я ее не стала: все равно ведь правду не скажет. Так она понимает вежливость, что ты будешь делать.

На плите уже дымилась горячая картошка, запеченный румяный кусок мяса с чесноком еще был в духовке, но аппетитный дух уже витал по всей моей крошечной квартире.

Ги первым делом повел носом и сообщил, что он готов пожертвовать полагающимся до еды аперитивом и последовать к столу незамедлительно.

Джонатан, войдя, остолбенел от удивления, когда увидел наше сходство, но от комментариев удержался, лишь только поздоровался. Когда он взял за плечи Шерил, чтобы расцеловаться, как тут принято, четыре раза, он так внимательно вглядывался в ее лицо, что бедная Шерил смутилась и посмотрела на меня немного вопросительно. Я поняла почему: это я предложила причесаться одинаково: мне хотелось произвести впечатление на недоверчивого Джонатана. Одеться одинаково я предложить не посмела, для Шерил это было бы чересчур. Но причесались мы с ней — загляденье: мы подобрали одинаковыми голубыми лентами наши льняные волосы вокруг головы, что придало нам вид кокетливых ангелочков. Кажется, Шерил этот стиль был несвойственен. И вот теперь она своим взглядом словно спрашивала, куда это может нас завести. Да никуда, Боже мой, чего она так всего боится! Мне этот стиль тоже несвойственен, но я могу менять стили хоть каждый день, и в любом из них чувствовать себя уверенно и комфортно! Подумаешь, ничего в этом сложного нет.

У меня в комнате горели свечи, играла тихая джазовая музыка — я джаз люблю, к вашему сведению, — а мы с Шерил были чрезвычайно хороши. Натурально, весь вечер оба мужчины разглядывали нас с изумленным восхищением. И, разогретое этими взглядами, мое сознание опять поплыло. Я снова не отрывала от нее глаз, я смотрела на нее и любовалась ею до головокружения.

Должно быть, подумала я, вот так любят мужчины.

Или лесбиянки.

А я из них кто?

Если принять за аксиому, что я не мужчина, то, за его вычетом, остается лесбиянка.

Неужели?..

Я обратила глаза в глубь моей души, как выражаются на Востоке, и пошарила в ее закоулках. Ничего, связанного в прямую с сексом, я там не нашарила. А как квалифицировать это чувство переполняющей нежности, это желание погладить, дотронуться, прижать к себе, все время чувствовать кожей ее близость, быть с ней рядом? Как любовь? Любовь вообще? Любовь сестринскую? А это любование и восхищение? Как самолюбование и самовосхищение? Нарциссизм?

Я не знала.

Я не знала, как это называется и что с этим делать.

Я решила названия не искать и ничего не делать. Чувство мое само разовьется и примет формы, в которых я его узнаю и дам ему название. А уж какое название — там видно будет.

* * *

— По-моему, ты влюбилась в самое себя, — рассмеялся Ги, глядя пристально на меня. — Ты не отрываешь глаз от Шерил и, похоже, очень себе нравишься в ее лице.

— Ты даже не представляешь, как ты прав!

— Вы, конечно, необыкновенно похожи… — признал Джонатан.

— Вот видишь, а ты мне не верил, — обрадовалась я.

— Ты никогда не была в агентстве двойников? — осадил меня Джонатан. — Как ты думаешь, стали бы звезды и президенты платить своим двойникам, если бы они не были похожи как две капли? Сходите, девочки, в одно из таких агентств и сами убедитесь. Там у них есть фотографии, можно посмотреть.

— Ты преувеличиваешь, Джонатан, — вступился за меня Ги. — Конечно, двойник леди Ди [7] не отличишь от оригинала, но двойники появляются в очень тщательно сделанном макияже, а если бы ты увидел их без макияжа, то разница весьма заметна. А эти девочки — идентичны!

— А ты откуда знаешь про двойников? — недоверчиво спросил Джонатан. — Где это тебе довелось их увидеть без макияжа?

— Ты, небось, все больше английское телевидение ловишь? — насмешливо сказал Ги. — Стоит иногда и французское смотреть. Тем более, что ты приехал сюда французский изучать.

Джонатан покраснел.

— А… что было по французскому телевидению?

— Репортаж о двойниках знаменитых людей. Пару месяцев назад.

Шерил вежливо улыбалась, глядя на смущенного Джонатана.

— Это у вас всегда так происходит между французами и англичанами? — спросила я. — Я слышала, что у вас тут «добрососедские» отношения, вроде как у грузин с армянами. То есть, я хочу сказать, — уточнила я, подумав, что про грузин и армян они вряд ли знают, — что вы друг друга недолюбливаете?

Это было, конечно, довольно прямолинейное высказывание, такие тут не приняты. Но я нарочно так сказала. Они меня достали своими супервежливостями, и мне хотелось их подразнить. Особенно Джонатана с Шерил. Ги был попроще — не столько потому, что он француз, сколько в силу принадлежности к другой социальной среде, явно более демократичной.

— Нет, что ты! — одновременно воскликнули наши мальчики.

— Мы совершенно нормально относимся друг к другу, — с достоинством сказал Джонатан.

— Только иногда подшучиваем… Беззлобно, — добавил Ги.

Мы с Шерил переглянулись и рассмеялись.

— Кстати, у нас тут четыре страны представлены, вы не заметили? — сказала я. — Давайте лучше выпьем за дружбу. Я без иронии, по-настоящему.

Остальные с энтузиазмом поддержали мой тост. Я заставила всех чокнуться на русский лад. Все поднялись и торжественно выпили. Ги плюхнулся на стул первым.

— Вы мне нравитесь, ребята, — сказал он.

Я подумала, что мне удалось разрядить обстановку.

— Мне тоже, — сообщила я и плюхнулась вслед за Ги на свой стул. Шерил и Джонатан аккуратно сели.

— Послушайте, а вам не приходила в голову такая простая мысль: сверить ваши даты рождения? — спросил Джонатан.

Мы все переглянулись.

— Семьдесят четвертый год… — начала я.

— Месяц май, — продолжила Шерил, кивком подтверждая названный мною год.

Мы замерли ненадолго и выпалили одновременно:

— двенадцатое мая!

— двадцать первое! — это произнесла Шерил.

— Теперь все ясно? — сказал скептически Джонатан.

— Ничего не ясно, — завопила я возмущенно. — Один и тот же год, один и тот же месяц и всего лишь девять дней разницы — что это, по-твоему, случайность?

— Вообще-то, если ты не в курсе, двойняшки рождаются в один и тот же час.

— Как вы не понимаете, если мы сестры — то здесь какая-то тайна, а если здесь какая-то тайна, то не удивительно, что наши даты расходятся! Это же элементарно! У кого-то был в этом интерес!

Ги положил мне руку на плечо.

— Успокойся, Оля, мы тебе все верим, — и он посмотрел многозначительно на Джонатана, словно призывая англичанина подыграть мне. Но Джонатан сделал вид, что не заметил его взгляд.

— У меня есть идея, — продолжал веселиться Ги. — Слушайте, девочки, а родимых пятен или родинок у вас нет на теле? Их можно было бы сверить. Мы с Джонатаном готовы предложить свои услуги в этом деле, а Джонатан?

Джонатан хмуро поглядел на Ги и не ответил.

Кажется, с трудом налаженная дружба народов опять стала расползаться по швам.

— Экий ты прыткий, — поспешила я исправить фривольный промах Ги. — Это право надо еще заслужить.

Шерил снова вежливо улыбнулась и Джонатан глянул на меня одобрительно.

— Между прочим, — повернулся он к Шерил, — а ты-то что считаешь? Ты тоже думаешь, что вы сестры-близнецы?

Шерил пожала легонько плечами и сказала: «Я ничего не считаю. Я не знаю. Но шансов на это, признаться, очень мало»…

* * *

Значит, она не верит. И мне ее нечем убедить. У меня нет ничего, ни одного факта, ни малейшей зацепки. И с чего начать?

Я должна, наконец, рассказать все Игорю, решила я. Он посоветует, как взяться за поиски правды.

После приема Шерил заночевала у меня, а утром мы разошлись: она на работу, я в Сорбонну. Игорь должен был позвонить вечером, и я была рада, что на этот вечер у нас с Шерил не было запланировано встречи: при ней мне было бы неловко говорить с Игорем о ней же. Хоть она по-русски и не понимает, но свое-то имя она различит. Так что все складывалось наилучшим образом.

Я ждала его звонка с нетерпением и кинулась к телефону, как только он зазвонил.

— Игорек, ты помнишь, я тебе рассказывала, что…

— А «здравствуй, любимый», — уже не полагается?

— Нет, не полагается, потому что я должна тебе это срочно рассказать!

— Ты мою посылку получила?

— Получила, получила, послушай же меня…

— Капуста не испортилась?

— Не испортилась…

— Компьютер я не успел купить. Не хотелось брать, что попало, а со временем у меня туговато… Кстати, Сережа задержится в Париже еще дней на пять, так что если ты еще не успела написать, то у тебя есть шанс исправиться…

— Нет, ну ты что, нарочно?

Игорь засмеялся.

— Ладно, что там у тебя стряслось?

— Понимаешь, мы с этой девушкой похожи, как две капли воды! Это не может быть просто так, такое сходство. Тут какая-то тайна…

Игорь как-то затих на том конце провода, затем спросил осторожно:

— Она француженка?

— Нет, американка…

— Как американка?!

В голосе Игоря слышался такое неподдельное изумление, что я рассмеялась.

— Ты что-нибудь имеешь против американцев, мой дорогой? Кажется, холодная война уже закончилась и общаться с американцами…

— Как ее зовут? — требовательно перебил меня Игорь.

— Ее зовут Шерил, Шерил Диксон… Игорек, я уверена, что она моя сестра!

— Что? Что ты говоришь? — закричал Игорь в трубку, перерывая мои излияния. — Ничего не слышу! Алло, алло, Оля! Ты меня слышишь? Что-то со связью!

— Игорь, Игорек, я тебя прекрасно слышу! Давай я тебе перезвоню!

— Нет, я тебе сам перезвоню, ты мне не звони, я сам, если не сегодня, то завтра, жди!

* * *

Тогда я ещё не знала, что он меня прекрасно слышал. Я не поняла, что ему просто срочно понадобилось прекратить этот телефонный разговор со мной.

* * *

Игорь бросил трубку так, будто она должна была взорваться. Стремительно вскочил со стула, но, сделав один-единственный шаг, замер, отвердел столбом. Взгляд его бродил бессмысленно по комнате, мысли кишели спутанным клубком, налезали одна на другую, ничего не обдумывалось и недодумывалось, и только одно слово болезненно пульсировало в голове: Оля. Оля. Оля. Не может быть, чтобы я так вляпался!

Очнувшись через несколько долгих, как пропасть, минут, кинулся к ящику стола, достал пачку сигарет. Руки предательски дрожали — он ненавидел это отвратительное состояние, когда сдают нервы, в общем-то достаточно крепкие.

Вытянул сигарету, резко дернул клапан зажигалки и прикурил, едва не опалив ресницы. Игорь обычно не курил, но в двух случаях ему страшно хотелось затянуться: когда он нервничал и когда он пил. Пил он, впрочем, мало и редко, нарочно отстаивая репутацию трезвенника («Моя голова — это мой главный рабочий инструмент, — шутил он, — и его надо содержать в порядке»…) — это позволяло ему уклониться от постоянных попоек, которыми отмечалось каждое важное, менее важное и даже совсем неважное событие в кругу людей, с которыми он имел дела последнее время. Он предпочитал посмаковать рюмочку коньяку наедине с самим собой — свои любимым и наидостойнейшим собеседником.

Затянувшись, он сел обратно на стул возле своего рабочего стола и достал факсы — переписка за последнюю неделю.

Игорь считал разумным вести дела при помощи факсов, а не телефонных звонков: во-первых, факс обязывал к корректности и секретной краткости изложения, тогда как телефон легко располагал к ненужным разговорам — а кто мог бы поручиться, что данная линия не прослушивается заинтересованными лицами? Во-вторых, в случае разногласий он мог всегда предъявить полученный текст — это был документ, а документ имеет способность служить доказательством, чего не скажешь об устном телефонном разговоре. Вот и сейчас они ему послужат: перечитать и восстановить ясность в голове.

«Наша подруга переехала в Европу три года назад. Уточнить местонахождение не удалось. Применять первый вариант?»

Игорь поморщился. «Первым вариантом» в их политической группе называлось давление, имеющее цель припугнуть и добыть информацию. Оно могло иметь разные формы: навести пистолет, к примеру, — разумеется, без малейшего намерения убить, или пригрозить неприятностями с близкими — без намерения угрозу выполнить. Существовали и другие варианты действий, вплоть до номера шесть… Но все это было далеко от Игоря, он не имел к этому отношения и никакими вариантами не пользовался, руки и совесть не марал. При всей своей толерантности, Игорь имел определенные принципы, которых придерживался, хотя другим их не навязывал и следования своим принципам ни от кого не ждал. Принципов этих было немного, но одним из них был: никакого насилия.

Чтобы оберечь свои принципы от конфликтных разногласий с установками и действиями других людей, Игорь просто-напросто никогда не брался за сомнительные дела. И теперь он проклинал себя за свою неосмотрительность. И вот, пожалуйста: уже пошли разговоры о «первом варианте»! А там и до других недалеко! И как он только позволил втянуть себя в это дело…

К тому же — неужели не понятно? — с «вариантами» можно засветиться. Им только американской полиции не хватало!

«Без вариантов! — гласил ответ Игоря, — Возвращайся, как условленно, с заездом в Париж. Задержись там на пару-тройку дней: выясни, существуют ли системы всеевропейской адресной информации. Со своей стороны, я подключу другие источники.»

Зло швырнув листки обратно в ящик, он долго и бездумно барабанил пальцами по столу. Парня надо срочно отзывать, это ясно. Но дальше-то что?

Игорь загасил третий окурок. Без паники, сказал он себе. Может, она просто однофамилица. Может, они не так уж и похожи.

Надо дождаться фотографий.

Без паники.

Игорь быстро набрал текст, который на этот раз был совсем лаконичным:

«Возвращайся немедленно».

Спустя пять минут факс ушел по назначению.

* * *

На следующий день Игорь позвонил мне, но связь снова была чудовищно плохая.

— Сережа уедет завтра, он не сможет задержаться, планы изменились… Ты письмо написала? Подробное? А фотографии сделала? Все уже у Сережи? Ты хорошо заклеила конверт? — прорывался голос Игоря через помехи, которые на этот раз я тоже слышала, словно он говорил со мной с Меркурия. — Соскучился! Мне не звони, не трать деньги! Я сам буду звонить! Целую!

Тут я подумала, впервые за все время нашей совместной жизни, что у Игоря, наверное, кто-то есть. Или завел за время моего отсутствия… Не звони ему! Почему, спрашивается? Дорого, конечно, это правда, и он не хочет, чтобы я свои деньги тратила… Или потому, что он не ночует дома? И как он тогда меня в Париж отпустил с облегчением!..

Нет, глупости. Отпустил он меня, чтобы я рассеялась — ведь Игорь моментально сечет, когда тебе нужна разрядка или смена обстановки. И даже если с облегчением — понять можно, Игорю для работы нужна свободная голова, особенно сейчас, когда дело к выборам — Василий Константинович наверняка загрузил его по уши работой. Нет, если бы он действительно завел женщину — так чем ему плохо дома ночевать? Меня нет, вся квартира к его услугам, — было бы желание.

Но вот именно в это я поверить не могу — чтобы у Игоря было желание мне изменять. Просто он заботится, чтобы я деньги не тратила. Вот и все.

* * *

Как ни убеждала я себя, что все нормально, а все-таки на душе у меня было неспокойно. В какой-то момент я даже подумала, не махнуть ли в Москву. К концу декабря должны были быть рождественские каникулы и я могла бы поехать и посмотреть…

На что? Приехать, как командировочный муж из анекдота, и искать, кто спрятался в шкафу? Нет уж, увольте. Нет ничего унизительней подозрений.

Не правильно, есть: проверки.

Это без меня, пожалуйста. Я в такие игры не играю.

* * *

Что за глупости мне лезут в голову! Что, собственно, такого произошло? Игорь позаботился о моих расходах. Действительно, было бы смешно: он ищет оказии, чтобы прислать мне деньги в Париж, а я буду их просаживать на телефонные переговоры?

Все просто и логично.

ГЛАВА 4

В ПОИСКАХ НЕ ТОЛЬКО Я.

Шерил была у меня, когда раздался этот странный звонок от Игоря.

— Ты получил мое письмо с фотографиями? — спросила я его, ожидая услышать изумленные восклицания.

— Получил. Оля, Оленька, слушай меня внимательно! — у Игоря был слегка истеричный голос, что было абсолютно ему несвойственно. — Ты должна, я повторяю: ты должна немедленно прекратить общаться с Шерил! Немедленно! Забудь ее раз и навсегда, не звони ей и не встречайся с ней, слышишь! Не перебивай, у меня мало времени! К тому же я тебя плохо слышу! И завтра же, — завтра, поняла? — ты найдешь себе другую квартиру и переедешь. Любую, сколько бы она не стоила, но завтра же! Никому не говори ни слова о переезде, никому не оставляй адрес и постарайся сделать это самым незаметным образом! Не задавай мне вопросы, — завопил он на мои слабые попытки вставить слово «почему», — я тебя умоляю, я не могу тебе сейчас объяснить! Слушай и выполняй. И все. Ты меня поняла? Завтра же! И больше с ней не встречаться! Я позвоню тебе завтра в шесть, сюда. Будь у телефона, скажешь мне свой новый адрес. Мне не звони! Оля, прекрати мне задавать вопросы! Сделай все, как я сказал и немедленно, поняла! Все, целую.

* * *

Повесив трубку, Игорь вышел из автомата на Почтамте и огляделся по сторонам. Нет, за ним никто не следит, с какой стати за ним должен кто-то следить? Он просто тихо сходит с ума! Его никто ни в чем не подозревает.

Пока что.

Игорь паниковал. Хуже, он был охвачен ужасом, почти истерическим. Влетев домой, он устремился к письменному столу. Несколько фотографий, разложенных на столе, смотрели на него двумя прелестными мордашками: Оля и Шерил. И от этих двух пар веселых глаз, устремленных в объектив, у него сводило судорогой все члены.

Игорь схватил их и понес на кухню. Там, вытерев насухо раковину, он стал сжигать фотографии одну за одной, с болью глядя, как корчатся в огне девичьи лица. И только последнюю пожалел, сунул во внутренний карман пиджака. Размельчив пепел, он смыл его в сливное отверстие.

Вернувшись в комнату, он достал из бара коньяк, и, стоя, залпом осушил рюмку, тут же наполнив себе следующую.

Присел, нервно и нетерпеливо, на краешек стула. Теребил свой густой русый ежик. Достал из заветной пачки сигареты, закурил. Отпил из второй рюмки коньяк.

«Что я должен сделать? Что я могу еще сделать?» — пытался сосредоточиться он. — Допустим, какое-то время я поморочу им голову, что я подключил к поиску другие каналы. На этом я сумею выиграть несколько дней. За это время Оля переедет. Но потом — что?

Нужно, чтобы они ни о чем не догадались. Чтобы они никогда не узнали, что Оля и Шерил похожи. Но как это сделать? Я могу, допустим, сказать, что по моим каналам установлено, что Шерил погибла, что ее нет в живых… Нет, не выйдет, иначе ее мачеха сказала бы об этом, когда ее расспрашивали о Шерил. Не может же такое быть, чтобы ее мачеха не была в курсе? Значит, не годится.

Вот что важно понять: прослушивается ли мой телефон? Как узнать? Нынче прослушать несложно: денежки телефонистке — и вот вам все записи. Пойти на наш телефонный узел? Никто же просто так не признается: да, мне заплатили и я прослушиваю… Заплатить еще больше? Пожалуй. Если она один раз продалась, продастся и второй.

А если это навеска на линии? Тогда я не узнаю. Тогда я никак не узнаю.

Господи, что же делать?

Если они прослушивают, тогда вообще все бессмысленно. Потому что они уже слышали про похожую на Олю девушку по имени Шерил Диксон.

Тогда вы пропали, девочки.

И я тоже.

* * *

Игорь допил бутылку до дна.

В этот вечер уже больше ничего не тревожило его сознание.

* * *

Я положила трубку с таким недоуменным видом, что Шерил не выдержала и спросила меня обеспокоено: «Что-то случилось?»

— Не знаю… Я не понимаю… Но что-то случилось.

Я не знала, пересказывать ли ей наш с Игорем разговор. Или, точнее, монолог Игоря. Не встречаться с Шерил? Мой Бог, но почему?

Шерил все ещё смотрела на меня вопросительно, не рискуя, в силу своей вежливости, лезть в мою душу с вопросами.

Тайна, которая и без того овевала нашу схожесть, стала сгущаться вокруг нас мраком. К тому же из этого разговора следовало… да, следовала одна простая вещь: Шерил находилась в опасности. Не знаю, в какой, но в опасности. А то из-за чего Игорь стал бы так беспокоиться: смени адрес, никому не говори… Я должна была ей об этом рассказать. Я просто не имела права скрыть от нее эту странную беседу.

* * *

Выслушав, Шерил задумалась. Лицо у нее было удивленным, но вроде бы спокойным. Я даже тоже начала успокаиваться.

— Я тебе не сказала… — заговорила она. — Ты меня извини, я должна была, наверное, сразу тебя поставить в известность. Дело в том, что у меня были неприятности с полицией.

Я в изумлении уставилась на нее.

— С полицией? — мне казалось, что я ослышалась.

— И не только с полицией… Я состою в экологическом обществе «Чистая планета». Вернее, я его ответственный секретарь. Это означает, что я одна из тех, кто принимает решения о видах и формах нашей деятельности… Мы ведем активную деятельность против различных загрязнителей среды. Их много, они разные, поэтому неприятностей у меня тоже много и мои неприятности тоже разные. Во время некоторых манифестаций меня — вместе с некоторыми другими членами нашего общества — задерживала полиция. У них на меня есть досье, я знаю. Потом, некоторые предприниматели, директора фирм или промышленных групп — имеют на меня по зубу каждый… По большому такому зубу, по клыку, пожалуй… Несколько раз меня пытались подкупить. Несколько раз мне угрожали. Один раз в моей квартире все перевернули вверх дном, разбили мою аудиотехнику и раздавили все компакт-диски… Так что в некотором смысле тебе действительно опасно со мной общаться…

Я была потрясена этой новостью. Тихая, вежливая, застенчивая Шерил — и бурная активистка экологического общества! Я представила, как на каких-нибудь их собраниях Шерил выступает со своим тихим голосом и ангельским видом…

А что, почему бы и нет? Она каким-то странным образом вписывалась в эту роль.

— Не понимаю, — сказала я, — а мне-то это чем угрожает? Я же не занимаюсь экологической деятельностью! Или Игорь испугался, что ты меня втянешь?

Шерил молча смотрела на меня.

— Нет, дело явно не в этом — поразмыслив, сообщила я. — Ладно бы, «не общайся с Шерил»! А тут ведь ещё «немедленно переезжай»! Почему, спрашивается? У меня, Шерил, пренеприятнейшее подозрение, что тебе угрожает какая-то опасность… Я бы даже сказала — серьезная. Игорь явно боится, чтобы я не попала с тобой в какую-нибудь историю… Подумай-ка, что бы это могло быть?

Шерил вздохнула.

— Я тебе ещё не все рассказала… За мной следит французская ДСТ.

— Это еще что такое?

— Управление территориальной безопасности… Вроде вашего КГБ.

— Ого! Какая честь!

— Наша последняя акция, вернее, несколько последних акций, были направлены против ядерных испытаний Франции… — извиняющимся голосом проговорила Шерил.

Тут я была совершенно сбита с толку. Если моему воображению еще как-то удалось вписать Шерил в роль докладчика на собрании о «видах и формах деятельности» их общества, то организация акций против решения самого Президента Франции… Нет, мое воображение с этим не справлялось.

— И как это ты делаешь? Ты выходишь с плакатом на улицу? Ты бросаешь камни в окна Елисейского Дворца?

— Ну, окна в президентском дворце мы не бьем… — усмехнулась Шерил, — но с плакатами — да, и ещё мы пишем обращения, письма, листовки, призываем бойкотировать французские товары, и потом… Мы заблокировали несколько причалов в портах… Впрочем, тебе этого знать не надо. Тем более что твой дружок за тебя так боится. Честно говоря, я тоже немного беспокоилась из-за этого, особенно из-за последних событий с французской безопасностью… Поэтому я тебя не приглашала ко мне домой. Потому что за мной, как я тебе сказала, следят. Зачем им брать ещё и тебя на заметку? У тебя из-за этого могут возникнуть неприятности с визой…

— А у тебя — не могут возникнуть неприятности с визой?

— У меня — нет. Наша деятельность легальна. И я слишком на виду у международной общественности — ведь наше движение интернационально. Франция никогда не рискнет прослыть недемократичной страной. Кроме того, у меня французское гражданство — ведь я родилась в Париже… Но ты для них — никто. Ох, извини, я в том смысле, что…

— Не утруждай себя, моя дорогая, все понятно.

— Они тебя могут выслать по-тихому и даже не объяснят, почему. И ты больше никогда не получишь разрешение на въезд в эту страну. Поэтому, я думаю, твой Игор…

Она так и произносит: Игор.

— … за тебя волнуется. Только я вот чего не понимаю: откуда он это все может знать?

* * *

А ведь и правда, откуда?

Игорь, конечно, знаком с людьми власть предержащими и, соответственно, хорошо осведомленными… В моей памяти побежали лица, встречи, звонки, обрывки разговоров…

Василий Константинович, высокий седеющий блондин, красивое русское лицо, напоминающее Иван-царевича из старых детских фильмов, только более утонченное. Васильковые, холодно-игривые глаза необыкновенно хорошо сочетаются с именем Василий. Его военная стать выдавала в нем офицера, властная манера, с которой он даже молчал — офицера с высоким званием. Но офицера чего? Армии? КГБ? Я не знала. Теперь он что-то делал в политике, возглавлял какую-то патриотическую партию — то ли монархическую, то ли националистическую… Нет, кажется он был умеренным славянофилом и ратовал за особенный путь развития России… насколько я помню из объяснений Игоря. Но даже если он и был «умеренным», его убеждения мне казались чересчур агрессивными, и один раз мы даже поссорилась с Игорем из-за него…

Николай Георгиевич, невысокий брюнет с седыми висками, глаза цвета военной формы, спортивное тело, приятная внешность. Вспомнилось, как он играл на пианино на даче, где принимал нас, крепкими тонкими пальцами перебирая клавиши, и пел красивым тенором романсы… Он знал наизусть все, что касалось русской истории, причем в том объеме, который далеко выходил за пределы любых советских учебников. Кажется, у него была какая-то фирма. Его жена, Марина Анатольевна — необычайно красивая брюнетка, ростом выше на голову своего мужа и великолепная хозяйка, в которой радушие сочеталось с какой-то надменной холодностью. Ее жгучие глаза и ярко-черные волосы заставляли думать о Кавказе и, если бы не русское имя, я бы сказала: грузинка. Породистое удлиненное лицо смутно напоминало какие-то виденные где-то портреты царских родов… Николай Георгиевич был каким-то образом связан с делами Василия Константиновича, но я слабо представляла — каким.

Андрей Владимирович, или «просто Андрюша», как он представился мне, ласково заглянув мне в глаза своими серыми глазами и удержав чуть дольше положенного мою руку у своих губ… Этот был помоложе, лет тридцати с небольшим, аналитик по экономическим вопросам, уж не знаю, при ком или при чем, но Игорю он помогал, что-то для него писал и рассчитывал. Крепенький такой, словно боровик, с круглой коротко стриженой светлой головой, он, вроде бы, как и я, никогда не слушал разговоры «взрослых» и вечно отвлекал и развлекал меня шутками и анекдотами на их скучных посиделках… Были в орбите и другие люди, к нему хаживали известные актеры, журналисты, какие-то политики, какие-то банкиры. Но эти три фигуры мне сейчас показались наиболее весомыми в плане их деятельности и связей, хотя я ничего толком о них не знала — чем занимаются, какие посты занимают… Обидно, что я никогда не вслушивалась в их разговоры, скучая до одури и позволяя развлекать себя Андрюше или болтая с их женами. Впрочем, у Василия Константиновича жены не было, он овдовел лет пять тому назад, а Андрюшина жена крайне редко появлялась с ним — у них маленький ребенок…

Мог ли Игорь через этих людей быть связан с КГБ, то бишь ФСБ? Или с какими-то секретными службами, о существовании которых я даже не имею понятия, но которые, ровно напротив, имеют понятие о существовании Шерил?

Все возможно. От Игоря можно ждать чего угодно.

* * *

Я попыталась объяснить это Шерил. Она с понимающим видом кивала головой. Интересно, что она там поняла, если я сама ничего не понимаю?

— Я тебе советую сходить завтра же в агентство по недвижимости, — вместо ответа сказала она мне. — Квартир навалом, ты найдешь, действительно, за один день. Только тебе нужно будет взять справку в банке о твоей платежеспособности — без нее ты дело с места не сдвинешь…

Я посмотрела на нее внимательно. Действительно, мы сестры, иначе просто не может быть — я ведь читала ее мысли! И в своих мыслях она прощалась со мной.

— Ты, похоже, думаешь, что я собираюсь последовать заклинаниям Игоря и расстаться с тобой? Ты меня не знаешь, Шерил. Я и не подумаю этого делать. Я тебя люблю. И я хочу узнать, отчего это мы с тобой так похожи. И поэтому я с тобой расставаться совершенно не собираюсь. А вот насчет переезда — я как раз подумаю. Лишиться визы мне не хочется. Ты говоришь, за тобой французская безопасность следит? А откуда ты знаешь, что это именно она, и откуда ты знаешь, что за тобой вообще кто-то следит?

— Я видела. Мне мои друзья сказали — кое-кто из них заметил. За мной следят два человека. Вернее, обычно один, но иногда его подменяет другой…

— А на них где написано, что они из безопасности?

— На заднице, — сказала вдруг Шерил и рассмеялась. — Это же очень просто: за мной начали следить почти сразу после наших первых акций.

— Одного не пойму: что им дает слежка за тобой? Они уже знают, где ты живешь и где ты работаешь. Чего им ещё от тебя надо?

— Не знаю. У меня недавно начался пожар. Я его сама погасила, ещё до приезда пожарных. Начался он очень странным образом, на кухне, ночью. Хорошо, я не спала — иначе… Даже не знаю, я могла сгореть в своей квартире. Вообще-то я думаю, что меня хотели припугнуть. Но иногда мне становится страшно при мысли, что меня хотели убить.

— Ничего себе! А полиция ничего не нашла? Поджог это был или что?

— Нет. Так как жертв в моем лице не было и даже большого убытка не было, полиция этим почти не заинтересовалась. Посмотрели и сказали, что электропроводка, видимо, была неисправна.

— По-твоему, этот пожар — дело их рук?

— Не исключено. В виде предупреждения.

— Может, это какой-нибудь фирмач, которого достали ваши вылазки? Ведь ему ставить какие-нибудь фильтры на трубы — денежки выбрасывать. На ветер, как он убежден. На свежий ветер, — блеснула я своим глубоким пониманием проблем. — А ему не хочется. И он пытается подойти к проблеме с другой стороны, а именно: убрать источник проблемы — то есть, тебя!

— Что мне тебе сказать? Своей визитной карточки, к сожалению, мне поджигатель не оставил. Но с тех пор, как мы стали заниматься антиядерными акциями, мы практически больше не беспокоим фирмачей — времени не хватает.

— Послушай… По-моему, это тебе надо срочно переезжать и никому не давать свой новый адрес, — сказала я. — Я вот что думаю: давай снимем вместе квартиру! И переедем, и никому не скажем, куда! А?

Шерил снова задумалась. Потом улыбнулась — улыбка у нее детская, такая невинная, просто прелесть! Интересно, у меня такая же? Я почему-то ухитряюсь ощущать себя рядом с ней старшей из сестер, взрослой и умной, а вот поди ж ты, она какой-то там международный секретарь международного движения, и ей интересуются такие важные организации, как полиция и госбезопасность! А мной интересуется только моя мама и Игорь…

— Давай, — закончила размышлять Шерил. — И никому не скажем. Тогда ты сделаешь хотя бы наполовину то, что хотел твой Игор, и мы сможем быть все время вместе. Только у меня есть просьба — если это возможно, не кури, пожалуйста, в гостиной. Против кухни я бы не стала возражать и потом, у тебя будет своя комната…

Я засмеялась ее практичному ходу мысли, но Шерил внезапно помрачнела.

— Только я вряд ли сумею избавиться от наблюдения. Они меня все равно выследят. И, если мы с тобой будем жить вместе, тогда и тебя тоже. А именно этого твой Игор и боится. Я, если ты заметила, в те дни, когда мы с тобой встречаемся, ухожу с работы раньше, — и она многозначительно на меня посмотрела.

Я ответила ей непонимающим взглядом. При чем тут работа? Или я уже больше не отличаюсь «умом и сообразительностью»?

— Извини, я что-то не поняла, это ты к чему…

— Они начинают следить за мной с шести тридцати, с конца рабочего дня. И я ухожу раньше в дни наших встреч, чтобы не привести их к тебе.

— Какая ты милая, Шерил… Я тронута твоей заботой, правда.

— Пустяки.

— А ты не можешь сменить работу?

— Э-э, ты даже не представляешь, как это сложно!

— А что же делать? Как уйти от слежки?

— Думать будем. Тут — она постучала ноготком себе по лбу, — кое-что для думанья имеется. И тут — ноготок уставился в направлении моего лба — тоже. Особенно, если нас покормить. Пошли, чего-нибудь приготовим?

* * *

Мы с ней отправились на кухню и занялись приготовлением ужина. Я сделала омлет на сметане, как всю мою жизнь готовила мне мама, Шерил помыла и нарезала овощи и мы уселись за стол.

— Потрясающий омлет, — сказала Шерил, — мне никогда не приходило в голову делать его на сметане. — Это русский рецепт?

— Это мамин рецепт. Я не знаю, как готовят его другие.

— Надо его запатентовать. Такой омлет можно в ресторане подавать.

— Знаешь, что странно? — Мои мысли витали далеко от кулинарных проблем. — Что ты заметила слежку! Не знаю, какая во Франции разведка, но я привыкла думать, что во всех разведках мира работают тренированные кадры и уж что-что, а следить они умеют…

— А они и не слишком скрывают свою слежку. Я думаю, это нарочно. Чтобы я боялась что-то предпринять, чтобы знала, что я под контролем. Они и следят-то обычно после работы и сопровождают меня до дома. Потом торчат у моего дома часов до восьми-девяти и, когда им становится ясно, что я уже никуда не пойду, то уходят. А если я иду на наши собрания, то тащатся за мной и ждут меня до конца. Мне даже стало нравиться, что они меня сопровождают: поздно вечером прогуливаться одной небезопасно…

Конечно, подумала я, ведь вряд ли у нее, с ее банковской зарплатой, есть возможность ездить на такси, а на своей машине не всегда поедешь из-за сложностей с парковкой.

— А они, ты думаешь, заметили, что ты их заметила?

— Не знаю, — беспечно пожала плечами Шерил. — Во всяком случае, следить за мной они не перестали.

— Неужели от них никак невозможно избавиться? А если ночью переехать? Они ведь по ночам тебя оставляют в покое?

— Шутишь? Кто же это мебель по ночам таскает? Соседи немедленно полицию вызовут.

— Хорошо. Скажи-ка мне вот что: они за тобой ежедневно следят? И по выходным? Ты уверена, что в рабочее время слежки нет? Всегда ли сразу после работы?

— Ух, сколько ты мне вопросов накидала! В рабочее время я их никогда не видела, да и что выслеживать? А после… Я не всегда обращала внимание. А что?

— Мы могли быть устроить наш переезд в рабочее время, ты возьмешь отгул… Не исключено, что можно найти и другое «окно» в их слежке. В выходной, например.

— Я об этом не подумала… Я завтра постараюсь засечь по часам, когда они начинают и когда заканчивают. Давай спать, — без всякого перехода, добавила она. — Уже поздно. Завтра пойдем с тобой в агентство по недвижимости.

— Надо хотя бы дня три понаблюдать, чтобы быть уверенными… — не успокаивалась я. — Шерил, у меня идея! Я буду следить за твоими наблюдателями! У меня как раз занятия к этому времени заканчиваются, я приеду на твою улицу и выслежу их!

— Тебя могут заметить. И даже принять за меня, как это уже было с Ги.

— Знаешь, что я сделаю? Я загримируюсь и куплю…

— парик! — воскликнули мы одновременно.

— Только не черный…

— … а светлый шатен! Потому что с нашей белой кожей черный будет смотреться…

— … не натурально!

Окончательно развеселившись, мы с Шерил отправились умываться.

* * *

Наутро в первом же агентстве мы с ней нашли квартирку в Латинском квартале. Две комнаты и общая гостиная, и к тому же нормальная кухня — это было потрясающе! Проблема была с обстановкой — квартиры, как правило, во Франции сдаются пустые и народ въезжает в них со своим скарбом. У Шерил он имелся, но у меня не было ничего — мое маленькое студио было снято Игорем с мебелью, которую, естественно, я должна была оставить на месте. И у нее и у меня квартиры были оплачены до конца месяца, так что хлопоты по расторжению договоров пока не предвиделись. В принципе, мне следовало найти Владимира Петровича и сообщить ему, что я съезжаю, но я это отложила на потом.

Счастливые, мы бродили с ней по мебельным магазинам в поисках хотя бы кровати для начала — мне же надо было на чем-то спать! Мы пообедали в ресторанчике, потом снова пошли в очередной магазин, потом опять сидели в кафе за чашечкой кофе…

Я все норовила заплатить за Шерил. А Шерил все норовила заплатить за меня. Наконец, я не выдержала и, стесняясь собственной бестактности, сказала:

— Оставь эти счеты, Шерил! Моя финансовая ситуация позволяет мне тратить деньги без особых затруднений… — кажется, я уже начала изъясняться в стиле самой Шерил.

— Моя финансовая ситуация, — улыбнулась она мне в ответ, — позволяет мне тоже тратить деньги без особых затруднений. Мне родители оставили довольно большое наследство.

Вот те на! А я-то думала: бедняжка, живет на скудную зарплату… Надо признать, что у нее совсем не было замашек, свойственных богатым людям.

Или, точнее, богатым русским людям…

* * *

Когда мы нашли, наконец, лохматый, жутко дорогой парик темно-русого цвета, было уже полшестого. У Шерил на шесть часов была запланирована какая-то важная встреча с оргкомитетом: в понедельник они проводили международную конференцию по проблемам экологии. Я тоже торопилась: Игорь обещал позвонить в шесть. Мы расстались с Шерил в метро и каждая помчалась в своем направлении.

Я пыталась решить на ходу, говорить ли Игорю, что мы переезжаем вместе с Шерил. И решила, что нет. Игорь бы только стал вопить в телефон, снова ничего бы мне не объяснил — зачем, спрашивается, мне нужна лишняя нервотрепка? Подожду оказии и напишу ему в письме. Объясню ему все про французскую госбезопасность, про деятельность Шерил и про то, что я ее люблю и уверена, что она — моя родная сестра. И что я не могу ее бросить. Он поймет. Правильно, в письме, потом. А пока — нет никакого смысла упоминать про Шерил.

Игорь снова долго не мог прозвониться. Раньше его было так хорошо слышно, будто он звонил из соседнего подъезда…

— Откуда ты мне звонишь? — спросила я. — Связь как-то странно ухудшилась.

— С почтамта, по автомату… — Игорь явно растерялся. — Я как раз мимо пробегал…

Что происходит? Мне домой звонить нельзя, он мне звонит не из дома… У нас кто-то поселился?

Я вдруг снова представила, что Игорь мне изменяет. Нет, хуже, — что он собирается меня бросить.

— А в прошлый раз ты откуда мне звонил? — вкрадчиво спросила я.

— Из Казани. Я там был в командировке.

Врет. Понял, что я что-то учуяла и врет.

— И в позапрошлый раз тоже?

— Что — тоже? — не понял Игорь.

— Тоже из Казани или тоже из автомата? Потому что связь была и тогда плохая.

Надо мне позвонить домой. Проверить, не снимет ли там кто-нибудь трубку и не ответит ли мне женский голос.

— Из дома я звонил, что ты ерунду говоришь! Связь же не всегда бывает хорошая!

Может быть. Может быть, он и прав. И все же я позвоню домой.

— Объясни мне, почему я должна переехать и не общаться с Шерил, — спросила я, хотя мне все было уже ясно и так.

— Это долго … Она… Тебе нельзя с ней общаться… это опасно… Я, знаешь, потом тебе лучше напишу, по телефону трудно объяснить…

Ладно. Я понимаю, мне самой по телефону трудно объяснить. К тому же мне не к спеху. Я знаю про нее, может быть, даже больше, чем ты, Игорек.

— Или при встрече. Даже было бы лучше… Может быть, мне удастся приехать на Рождество.

— Это было бы чудесно! — обрадовалась я. — Я соскучилась. А это точно?

— Нет. Я просто постараюсь.

— Если у тебя не получится, то, может мне приехать в Москву?

Молчание. Мое сердце глухо стукнуло.

— А, Игорек?

— Я думаю, что у меня получится, — наконец, сказал он. — Я тоже соскучился ужасно… — голос его был нежным и фальшивым.

Я не умею думать на ходу. Я себя считаю умной, но, по правде говоря, я умная в спокойной обстановке. Мне нужно посоображать, чтобы принять правильное решение. Поэтому, когда у меня нет возможности посоображать, я стараюсь решения не принимать и лишних слов не говорить. Поэтому я просто сменила тему:

— Мне пришлось купить себе диван и ещё придется какую-то мебель купить. В этой квартире ничего нет.

— Не страшно. Купи все, что нужно.

— Я выберу подешевле.

— Ты благоразумная девочка.

— Ведь это придется потом все здесь бросить. Не потащу же я мебель в Москву.

— Я и говорю, что ты благоразумная девочка. Когда ты переезжаешь?

— Через пару дней.

— Почему не сегодня? Я ведь тебе сказал — немедленно!

— Это невозможно, Игорь. Мне нужно сложить кучу вещей, докупить мебель — не могу же я жить в пустой квартире!

— А что значит «через два дня»?

— В понедельник, — сказала я твердо.

— Ладно, — сдался Игорь. — Никому ничего не говорила?

— Нет. Только как быть с Владимиром Петровичем? Ведь ему надо сказать, это он снимал квартиру.

— Не волнуйся, я сам с ним свяжусь. А этой Шерил ты как объяснила?

Хитрый. Пытается меня поймать. Я же никому ничего не должна была объяснять!

— Никак. Я ей ничего не сказала.

— Она не знает о твоем переезде?

Бог мой, врать-то тяжело!

— Нет.

Я напишу тебе, Игорек, уж ты извини, что я сейчас тебе лапшу на уши вешаю. Просто иначе мы с тобой потратим три миллиона на разговор и ни к чему не придем.

— Ты умница. Диктуй мне свой адрес и телефон.

Только тут я сообразила, что документы на квартиру остались у Шерил, — она их оформляла для меня, она ведь французским владеет в совершенстве, чего я о себе сказать никак не могу…

— Игорек, я тебе продиктую, как только перееду. Неохота сейчас идти их искать…

— Куда идти? — в голосе Игоря появилось напряжение.

— В сумку. Они в сумке лежат, сумка в прихожей, а я писать хочу — соврала я. У меня и прихожей-то нет.

— Ладно, — усмехнулся Игорь. — Тогда я тебе завтра позвоню. Целую, маленькая, иди писать…

* * *

Домой я позвонила сразу же.

Там никто не ответил.

Тем лучше.

И все же…

Я решила позвонить маме.

Вообще-то я маме звонила достаточно регулярно, но обычно это были простые разговоры, ничего особенного: ты здорова? — а ты здорова?… Но на этот раз, кроме маминого здоровья меня интересовало еще кое-что.

— Мамульчик, а Игорь тебе позванивает?

— Позванивает, Аленушка, не беспокойся.

— А давно звонил последний раз?

— Да… — мама явно растерялась. — Не помню я точно…

— Примерно, мамуля!

— С неделю, наверное… Он же человек занятой, Аленушка, куда ему чаще звонить!

Все ясно, мама думает, что я нападу на Игоря за невнимание к ней и пытается его покрыть.

— Мама, скажи мне честно, — строго сказала я.

— Я честно, неделю назад!

— О чем вы говорили?

— Да как обычно, не пойму я, к чему ты клонишь. Про здоровье спрашивал, не надо ли чего, спрашивал…

— Тебе он не показался странным?

— С чего бы это?

— Игорь не говорил, что он ездил в Казань?

— Аленка, он не обсуждает со мной свои дела! Мы с ним говорим обычно про тебя… Как я поняла, ты эту мысль из головы не выкинула.

— Какую?

— Ну, что у тебя двойняшка есть.

Я так и увидела, как мама недоуменно пожала плечами.

— Это тебе Игорь рассказал?

— Что ты, Аленка, воду мутишь, скажи мне? Игорь тоже разволновался, стал у меня выспрашивать, уверена ли я, что ты моя дочь, и в каком это роддоме ты родилась… Ерунда какая-то!

— Не расстраивайся, мамуля, что бы ни выяснилась, ты у меня всегда будешь единственная мама. И самая любимая.

— Ты что, Оля, это ты серьезно? — каким-то испуганным шепотом спросила меня мама. — Ты всерьез думаешь, что нашла свою сестру?

— Нет, мамульчик, я пошутила, — солгала я, чтобы ее успокоить. — Просто мы очень похожи. Так ты говоришь, что Игорь неделю назад звонил? — сменила я тему.

— Ну, дней десять назад…

— И ничего странного тебе не показалось в его словах или поведении?

— Аленка, не знаю я. Вроде бы все, как обычно.

— Тем лучше, — сказала я. — Я переезжаю на новую квартиру через пару дней, дам тебе новый адрес и телефон. Ты здорова, мамочка?…

* * *

Три последующие дня были полностью посвящены моему переезду. Я моталась по магазинам, с трудом сопротивляясь нерациональному желанию накупить все на свете, все те штучки и цацки, которые попадались мне на пути в торговых галереях — так было приятно, так радостно оформлять свой дом, свой первый дом, пусть и временный, который я устраивала сама и по своему вкусу! Я упаковывала сумки, ездила на новую квартиру встречать грузчиков, показывала, куда поставить мебель, следила за сборкой — да что рассказывать, каждый знает, что такое переезд. Но не каждый пережил эту радость и свободу, с который ты, единственно ты сам решаешь, каким должен быть твой дом! До сих пор у меня был мамин дом, затем дом Игоря, уже давно им обжитый и обставленный в соответствии с его личным вкусом… Я ничего не имела против вкуса Игоря, но все-таки, когда все выбираешь сама, это совсем другое дело! И еще одна существенная деталь: у меня были деньги. Я, как было решено, старалась купить вещи не дорогие и практичные, но на них тоже нужно было немало денег, и они у меня были — спасибо Игорю. Для меня это было огромное удовольствие, доселе не испытанное…

Только вот его звонок я, должно быть, проворонила в беготне.

* * *

«Шпионские страсти» были запланированы на вторник, когда я покончу с переездом, а пока что Шерил обещала мне сама обратить внимание, что твориться за ее спиной.

За эти три дня я вообще забыла обо всем на свете, смакуя свое обустройство и желая удивить Шерил своим вкусом и умением создать уют. Гостиную я решила тоже обставить на свой риск, не спросив Шерил — мне казалось, что она только будет рада, потому что у нее нет ни достаточного времени, ни, похоже, особого интереса, чтобы всем этим заниматься. Это должен был быть сюрприз для нее.

Поздно вечером в понедельник, когда я расставляла светильники и накреняла, то так то этак, абажуры, чтобы создать наиболее мягкую и уютную атмосферу, Шерил позвонила мне уже на новую квартиру с отчетом.

* * *

Выяснилось, что ни в субботу, ни в воскресенье никто у нее на хвосте не висел. В понедельник же у них была важная и большая конференция, на которую съехалось немало разного экологического народу, и уследить за возможными хвостами было трудно — вокруг крутились журналисты и вспыхивали фотоаппараты.

— Вот и отлично. А я начну мое следствие завтра, — сообщила я, и холодок приключения побежал по моей спине.

— А вообще есть ли смысл продолжать? Ведь мы уже убедились, что в выходные можно переезжать. Так зачем тебе еще лишние хлопоты?

— Я поражаюсь твоей беспечности, Шерил, — сказала я строго: во мне, видимо, проснулась «старшая сестра». — Ты забыла, что у нас не решен вопрос с твоей работой? Они тебя выследят в первый же вечер!

— Но что же мы можем придумать?

— Чтобы думать, надо сначала знать. Вот я и хочу своими глазами увидеть, что представляет собой эта слежка и эти люди… К тому же я умираю от любопытства, — улыбнулась я, — я ведь до сих пор видела шпионов только в кино!

— Ну, как хочешь, — сдалась Шерил.

Правильно, со старшими не спорят!

* * *

Первое, о чем я подумала во вторник утром, проснувшись в своей новой, еще не обжитой квартире, — это о том, что я так и не дала Игорю свои новые координаты! Он почему-то мне не позвонил в выходные — или, скорее всего, я проворонила его звонок.

Несмотря на его заклинания не звонить к нам домой, я, стоя в ночной рубашке, набрала наш номер.

Никто не ответил. В Париже было семь утра — у меня по вторникам лекции рано начинаются — в Москве, соответственно, — девять. В это время он обычно уже уходит из дома…

Вернувшись из Сорбонны в четыре, я снова кинулась к телефону. Набрала номер. С тем же результатом, что и утром. Конечно, он не обязан в шесть часов по московскому времени быть дома. Но… Мне это не понравилось и я позвонила маме.

— Твой знакомый сегодня приходил, тебя искал. Николай, — сказала мама после всех приветственных восклицаний.

— Какой еще Николай?

— Коля Зайцев, ты с ним в школе училась.

— Что еще за цирк? Никакого Коли Зайцева я не помню… Зайцев, Зайцев… Какой из себя?

— Невысокий, коренастый, темноволосый, глаза карие… Внешность приятная.

— Может, из параллельного класса? Вроде там был какой-то Зайцев. И зачем он приходил?

— Он сказал — хотел с тобой пообщаться. Спрашивал, как тебя найти.

— Ума не приложу, зачем я ему могла понадобится… Ничего не просил передать?

— Я ему предложила — если что срочное, то я могу передать, или пусть через мужа — я Игорька твоим мужем назвала, чтобы сразу ясность была — передаст, поскольку ты регулярно звонишь из Парижа. Он твой телефон в Париже просил, я не дала. Он мне, знаешь, не понравился. Хоть я его и чаем угостила… Вежливый, почтительный паренек — а все равно, Игорь твой лучше. Ну его, начнет к тебе приставать… Зачем тебе это нужно, правильно?

Ну да, мама моя бдит прочность нашего с Игорем союза. Ох, смешная!

— Я записала его номер телефона, — продолжала моя заботливая мама, — и предложила, что ты ему сама позвонишь, если ему так надо. Тебе продиктовать?

— А он просил?

— Да как-то так промямлил невнятно, что, мол, было бы хорошо, но не срочно.

— Ну и хрен с ним, раз не срочно. Подождет, пока я в Москву вернусь. Правильно сделала, что не дала мой телефон — мне тут только еще не хватало бывших одноклассников.

— Вот и Игорь сказал — правильно. Он меня вообще отругал, что пускаю в дом незнакомых людей, да еще мужчину, да еще и чаем его пою. Игорь говорит, что это мог быть наводчик.

— Конечно, мамочка, Игорь стопроцентно прав! — испугалась я. — Ради Бога, никому никогда не открывай, я тебя заклинаю!

— Игорь должен подъехать сегодня ко мне, он хочет сменить замки на двери. И еще он сказал, что нужно ставить металлическую дверь с сейфовым замком. Он обещал заняться.

— Очень хорошо, пусть займется. Так Игорь тебе звонил? А я его дома не застала…

— Он ко мне, должно быть, едет.

— Тогда поцелуй его от меня.

— Перезвони попозже!

— Не могу… Я билеты в кино взяла — соврала я, поглядывая на часы. Пора было выходить, чтобы вовремя приехать на наблюдательный пост. — Мамочка, запиши мой новый…

— А вот и он, — воскликнула мама. Я слышала, как мелодично пропел звонок в ее квартире. — Подожди у телефона.

Стукнула о стол трубка и через несколько секунд до меня донеслись восклицания мамы и Игоря, а затем Игорь схватил трубку.

— Оля!

— Игореша, куда ты пропал? Я так и не дождалась твоего звонка в выходные, а сейчас я должна бежать, у меня билеты в кино. Запиши быстро мой…

— О-ля! — заорал он в трубку. — Я тебя не слышу! Алло, алло! Что-то с телефоном! Ты меня слышишь? Позже перезвони!

Я с недоумением слушала короткие гудки. Опять что-то с телефоном. На этот раз, с маминым. Но с телефоном происходит что-то только тогда, когда по нему говорит Игорь. Как будто он не хочет говорить со мной…

Однако, мне надо было уходить. Перезвонить я не смогу, но мама скажет ему, что у меня билеты в кино… Пусть звонит мне завтра.

Ах, черт, я же так и не оставила свой номер!

Ну ладно, сама позвоню.

* * *

Игоря насторожил этот визит «одноклассника», очень насторожил.

Конечно, Олю мог, действительно, разыскивать кто-нибудь из ее бывших поклонников, в этом ничего неестественного нет…

Мог быть и наводчик, как он сказал Олиной маме. В таком случае, можно успокоиться: у нее взять нечего, ее квартирой вряд ли заинтересуются грабители…

Хотя, помилуйте, какой наводчик будет ходить по квартирам и представляться одноклассником? Нет, наводчик из себя не таков. Это персонаж из ремонтной братии, из обслуги, которая приходит по вызовам…

Но тогда остается предположить самое худшее: интересовались Олей.

Ерунда! Зачем видеть все в черном свете? Они никак не могли догадаться, по крайней мере — так быстро догадаться, что Игорь темнит. А про Шерил им до сих пор ничего не известно… Нет, это наверняка кто-то из Олиных воздыхателей! Племянник Вадька рассказывал, что за ней бегали чуть ли не все мальчишки школы!

И все-таки Игорь незамедлительно выехал к Вере Андреевне.

Он застал ее на линии с Олей. Несмотря на все свои самоуговоры, ему стало не по себе. Он почти выхватил трубку у Веры Андреевны, и, быстро распрощавшись с Олей, тут же снял трубку обратно с рычага, раскрутил.

Как бы ему хотелось ошибаться!…

Но чудес не бывает: в трубке был «жучок».

Вера Андреевна поила «одноклассника» чаем: значит, он провернул эту нехитрую операцию в то время, когда она была на кухне.

Итак, все переговоры, ведущиеся и в доме, и по телефону, прослушиваются.

Кем? Связано ли это с поисками Шерил?

Я становлюсь идиотом. Я, как глупая птица, начинаю прятать голову под крыло. Конечно связано.

Значит, меня уже подозревают.

«Зайцев» оставил свой номер телефона. Позвонить?

Нет смысла. Никакого там Зайцева нет, по этому номеру, а если даже и есть, то зачем выдавать свои подозрения? Нет, не нужно звонить.

Что теперь? Есть ли у меня еще в запасе ходы?

Первое: жучок оставляем на месте. Они не должны догадаться, что я сообразил.

Второе: предупредить Олину маму, чтобы не произносила неосторожных слов. Какое счастье, что Оля не успела продиктовать адрес!

Третье: предупредить Олю, что маме звонить опасно. Черт, как? Теперь у меня нет ни ее телефона, ни ее адреса! Ну, тогда… Тогда Вера Андреевна пусть позаботится, чтобы Оля не сказала лишнего по телефону.

Четвертое: мне немедленно исчезнуть. Куда и как — продумаю попозже, но исчезнуть.

Игорь осторожно закрутил трубку и положил ее на рычаг.

— Ну что там, с телефоном?

— Ничего, все в порядке. Должно быть, помехи на линиях.

— Вообще, ты знаешь, телефон последнее время работает из рук вон плохо. То не туда попадаю, то чужие разговоры слышу… Раньше такого не было.

Ах, как кстати эта реплика, которую слушают неведомые люди на том конце провода!

— У меня то же самое… Вы правы, раньше такого не было.

— Все-таки раньше было больше порядка, а, Игорек?

— Но меньше демократии.

— Это верно… Я понимаю, что демократия нужна. Но жить стало труднее нам, старикам. Ты-то молодой, тебе и карты в руки. Как дела идут?

— Отлично. Вера Андреевна, не сделаете мне чайку?

— Конечно, Игорек.

Мама ушла на кухню, где начала возиться с чайником, а Игорь быстро проверил все возможные закутки и закоулки, в которых могли прятаться микрофоны.

Больше ничего не было. Собственно, и не должно было быть: в первую очередь, если они действительно ищут Олю, их интересовал телефон. Кроме того, «бывший одноклассник» вряд ли располагал достаточным временем, чтобы понаставить микрофоны повсюду — чай не обед, готовить недолго.

И словно в подтверждение этих слов Вера Андреевна крикнула с кухни: «Чай готов, Игореша!»

Закрыв дверь на кухню поплотнее, Игорь присел за кухонный столик, накрытый нарядной клеенкой с охотничьим натюрмортом, которую он привез для Веры Андреевны из Австрии. Он подождал, пока она села рядом с ним.

— Вера Андреевна, — он взял ее за руку, — выслушайте меня внимательно и отвечайте мне очень, очень тихо, ладно? Ваш телефон прослушивается.

Кажется, она не поняла.

— В телефонной трубке, — Игорь не шептал, но говорил так тихо, что Вера Андреевна склонила к нему ухо, — есть микрофон. По нему могут слышать все разговоры, ведущиеся в комнате и по телефону.

Вера Андреевна кивнула спокойно.

— Я поняла, Игореша. И кому это понадобилось?

— Не знаю. Могу только сказать, что мой телефон наверняка тоже прослушивается. Вы знаете, Вера Андреевна, что я занимаюсь политикой.

— Да я не очень-то знаю…

— Не важно. Я вращаюсь в кругу людей, которыми интересуются и власти, и ФСБ, и политические противники. Кто из них установил жучка у вас — я не знаю. Но вы должны понять, что все разговоры, которые вы ведете дома, должны быть продуманы.

— А не проще его вытащить?

— Не проще. Если они догадаются, что их раскрыли, они примут другие меры, и мы о них уже ничего не узнаем. А так — вы знаете, что есть микрофон, а они не знают, что вы знаете. Нужно только одно: никакой лишней информации по телефону. Ни со мной, ни с Олей, ни с вашими подругами, которые вздумают расспрашивать, «как поживают дети».

— Что ты называешь «лишней информацией»?

— Ну, во-первых, про сам факт микрофона в телефоне.

— Ну, это ты, Игореша, загнул. Я же не идиотка!

— Извините. Во-вторых, постарайтесь сделать так, чтобы Оля не диктовала вам свой адрес и телефон.

Вера Анатольевна сделалась мгновенно бледной, лицо на осунулось за какую-то долю секунды, глаза широко распахнулись.

— Оля в опасности?!

— Тш-ш, — Игорь приложил палец к губам. — Не повышайте, ради бога, голос. К сожалению, все близкие тех людей, которые занимаются на сегодняшний день бизнесом или политикой, находятся в той или иной мере в опасности, — удрученно произнес он.

То, что он сказал сейчас, было чистой правдой. Но только далеко не всей. Так далеко, что эта правда становилась ложью. Но не рассказывать же матери, что ее дочь находится в реальной и смертельной опасности, и причем по его, Игоря вине, по его глупости, по его бездарности, с которой он так чудовищно вляпался в это дело! Ведь с самого начала не понравилось ему это поручение, с самого начала что-то нервно сжималось в солнечном сплетении, — но он не отказался. Не отказался вовсе не из желания помочь — просто хотел блеснуть, цену себе еще набить, уже и без того немалую…

Говно, дешевый пижон. Теперь вот либо Олю спасать, либо себя. Потому что себя можно спасти, на самом деле, только одним способом: продать Олю.

Ну нет, на это Игорь не пойдет. Он Олю любит и он не трус! Хотя, признаться, и не смельчак… Но есть ведь еще ходы в запасе! Если Вера Андреевна поведет себя с умом, если Оля сделает в точности так, как он велел — быстренько расстанется с Шерил и переедет, никому не дав нового адреса… собственно, она уже это сделала, раз хотела адрес продиктовать! — тем лучше; и если он сам исчезнет побыстрее… Тогда, может, и выкрутимся.

— Так что, — добавил он, — лучше принять меры предосторожности.

По-прежнему бледное, лицо Веры Андреевны сделалось сосредоточенным.

— Может, ей лучше вернуться?

— Ни в коем случае! Чем Оля дальше, тем лучше.

— Хорошо. Скажи мне поподробней, что мне делать и чего не делать.

— Живите, как обычно, не показывайте никому своего беспокойства. На любые вопросы, будь то по телефону или при встрече, будь то старые знакомые или вовсе незнакомые люди, как сегодняшний «одноклассник» — отвечайте, что меня давненько не видели и что я куда-то пропал; Олиного старого адреса никому не давайте и не упоминайте, что она переехала. Не рассказывайте про нее вообще ничего: как Оля? — Оля в порядке. Не упоминайте про ее рассказы о девушке, похожей на нее.

— Это как-то связано?..

— Нет, никак, — заторопился успокоить ее Игорь, — просто, чем меньше о ней будут знать, тем лучше. Вы должны создать впечатление, что Оля звонит вам редко и подробностей не рассказывает, — следовательно, вы ничего и не знаете… Понимаете?

— Понимаю, Игореша. Но ведь мой телефон, ты говоришь, прослушивается? Тогда эти люди, которые могут ею интересоваться, будут знать все: и как часто Оля звонит, и про что она рассказывает… — тихо проговорила Вера Андреевна.

— Правильно. Поэтому, когда Оля позвонит, постарайтесь ей вопросов не задавать и менять тему, как только она заговорит о чем бы то ни было, выходящем за рамки ее здоровья и учебы. Ее адрес и телефон не спрашивайте, если начнет вам диктовать — перебейте, сошлитесь, что связь прервалась, что каша подгорела, что слесарь пришел… Про меня ей отвечайте то же, что и всем — что я куда-то пропал. Договорились?

Олина мама кивнула.

— Выпьешь еще чашечку? — громко сказала она.

Молодец, Вера Андреевна! Все поняла.

— С удовольствием, — так же громко отозвался Игорь.

Эта часть дела сделана. Теперь осталась последняя задача: исчезнуть.

Рвануть в Париж. Найти Олю. Забрать ее и спрятаться обоим где-нибудь подальше… Какие-нибудь острова, или Австралия, Новая Зеландия… Денег на счету хватит надолго и лежат они в швейцарском банке надежно.

Игорь шумно, в расчете на микрофон, распрощался в прихожей и вышел в ночь. Ледяной ветер поздней осени раскачивал желтые лампады фонарей, и их тусклый свет, не в силах разогнать ночную тьму, лишь метался по тротуарам, беспорядочно ломая острые черные тени. Игорь натянул шарф на подбородок и оглянулся. Кажется, все спокойно. Да и кому это надо — таскаться за ним в такую ночь, зная, что он всего-то ходил навестить тещу…

Да! Именно так и сделать. Сейчас домой, собрать вещи, и, не мешкая, в аэропорт. Там — дождаться рейса на Париж.

Они не успеют.

* * *

Погруженный в свои мысли, Игорь не заметил, как из черного провала тени вычертились два размытых силуэта и неслышно заскользили ему вслед.

ГЛАВА 5

ГУСЁК.

Повесив трубку, я быстро и ярко накрасилась, надела парик, черные очки, длинную черную юбку с жакетом, из под которого выглядывала ярко-красная шелковая маечка, соблазнительно открывающая верх груди, зашнуровала ботинки на высоких каблуках и стремглав выскочила из квартиры — пора было наблюдать за наблюдателями Шерил.

С Шерил мы условились, что она потащит свой «хвост» по улице, на которой находилось мое кафе, мой наблюдательный пункт. Ловя на себе любопытные взгляды — я была одета и накрашена, прямо скажем, вызывающе, по принципу «больше смотрят на одежду — меньше на лицо» — я заняла место у окна. Самое главное, что я не похожа на Шерил, — думала я, чувствуя кожей, как прилепливаются ко мне мужские взгляды, пытавшиеся вычислить, уж не проститутка ли я, вышедшая на ранний (проститутки обычно возникают на улицах не раньше девяти вечера) улов.

Шерил появилась в начале улицы почти сразу. Медленно бредя, словно задумавшись, она прошла мимо моего окна, скосив легонько глаза на меня, и пошла дальше. «Хвост» не замедлил возникнуть в метрах пятидесяти позади нее. Это был мужчина лет сорока восьми, одетый в дешевый костюм и, поверх него, куртку бежевого цвета. Вид у него был равнодушный и усталый, он брел в такт Шерил, лениво поглядывая по сторонам. Когда он приблизился к моей витрине, я углубилась в распитие безалкогольных напитков, а именно — кока-колы с лимоном, отвернув лицо в сторону зала и для пущей надежности закрыв пол-лица стаканом, из которого медленно цедила сладкие холодные глотки. Ну и гадость, эта кока-кола, и чего это ее все так любят? Из-за рекламы, наверное. Люди так до удивления внушаемы, — думала я, высчитывая примерное расстояние, на которое «хвост» мог уже отойти от моего окна, — им умники, делающие рекламу говорят: у нас тут самое лучшее, самое вкусное, так что несите ваши денежки сюда. А народ не то что несет — бежит вприпрыжку и еще гордится тем, что его объегорили и денежки из него вытряхнули… Должно быть, уже прошел мое окно. Я повернулась.

Теперь я их видела в спину. Шерил шла к метро, «хвост» плелся за ней. Я не торопясь допила свою гнусную коку, выкурила сигарету, расплатилась, прошла с неприступным видом мимо поддатых мужиков у стойки, вышла на улицу и стала ловить такси. Необходимости тащиться за ними в метро не было: я ведь знала, что он будет следить за Шерил до дома, и рассчитывала его там подстеречь и проследить, когда он отвалит.

Завидев такси, я начала отчаянно махать рукой — боялась, что кто-нибудь перехватит его раньше, — и едва не стукнула по лбу молодого парня в джинсовом костюме и джинсовой же кепке, надетой козырьком назад на американский манер, который в это время проходил рядом. Судя по синеватой выбритости — брюнет. Я бы не удивилась, если бы оказалось, что он манекенщик — до того хорош собой… Я аж замерла, уставившись на него. Он с любопытством посмотрел на мою потрясающую внешность, и даже будто замедлил на секунду шаг, улыбнулся, обнаружив потрясающую ямочку на щеке, но приставать не стал и вскоре скрылся в конце улицы. Торопится, должно быть…

Такси меня заметило и причалило к тротуару, и я оказалась у выхода из метро на две минуты раньше, чем Шерил. В районе площади Республики, где жила Шерил, было многолюдно и оживленно, и мне было легко спрятаться. Притаившись за журнальным киоском, я видела, как поднялась по лестнице метро сначала Шерил, затем ее хвост, который шел едва ли ни ей в затылок — в толпе и темноте было легко потеряться. Я уже было собралась последовать за ними, как из того же выхода возник знакомый соблазнительный брюнет с внешностью манекенщика и улыбкой младенца.

Я снова притаилась, недоумевая. Случайное совпадение?

Брюнет направился ровно в том же направлении. Случайное ли?

Выждав, я двинулась за всей компанией. «Джинсы» не отставали от «костюма», держа, однако, от него дистанцию примерно метров в тридцать. Я подумала, что это, видимо, максимум, который можно себе позволить, чтобы их не потерять.

Что бы это значило, а?

Мы следовали друг за другом гуськом, и это могло бы быть довольно смешно, если бы, к примеру, снимать в фильме: за Шерил следил костюм, за костюмом следовали джинсы, а «гуська» заключала я — патлатая и вульгарная девица на высоких каблуках с черными очками на лбу.

Издалека я заметила, что «костюм» свернул за Шерил в ее двор, тогда как «джинсы» отправились в ближайшее кафе, расположенное недалеко от выхода из ее двора.

Поколебавшись, я вошла в другое кафе, подальше, на углу. Если они потом пойдут к метро, я должна их увидеть. Если же в другую сторону — то я их потеряю… Но делать было нечего, не могла же я сесть за соседний столик в том же кафе с брюнетом — он бы меня узнал.

Я заняла место у окна. Было уже около восьми вечера, народ начал стекаться на ужин, кафе заполнялись. Чтобы не раздражать официантов, я тоже заказала себе еду, хотя аппетита у меня не было. Я была возбуждена и курила одну сигарету за другой. Было очень странно ощущать себя в этом наряде, странно в этом непритязательном кафе, где у стойки торчали поддатые завсегдатаи, странно в роли шпионки… Припомнив читанные книжки и виденные фильмы, я пожалела, что у меня нет фотоаппарата, такого малюсенького, незаметного, какие бывают у шпионов. Сделать бы пару-тройку снимков этого парня, показать Шерил — видела ли она его раньше? В отличие от костюмного «хвоста», который и не думал скрывать свою слежку, брюнет в джинсовом костюме явно старался быть незамеченным.

И я снова спросила себя: что бы это значило? А?

* * *

Человек в костюме покинул свой пост ровно в девять часов вечера. Он быстро шел к метро, походка его была собранной и упругой — ничего общего с ленивой и слегка расхлябанной поступью, которой он шел за Шерил. Домой, наверное, торопится. Надоело торчать на посту. Дома жена, может, и дети, да и кушать хочется… Дав волю своему воображению, которое рисовало мне сцены из жизни штатного «хвоста», я едва не забыла про второго, про брюнета. А он-то где? Мимо моего кафе он не проходил. Я подошла к дверям и осторожно высунула нос на улицу: на глаза ему я не должна была попадаться, ведь он меня на той улице, где офис Шерил находится, уже видел.

Брюнет небрежной походкой пересекал улицу по направлению двора Шерил. Каскетки на нем больше не было, но я легко узнала его по джинсовому аллюру и квадратным плечам. И зачем это он идет во двор, который только пять минут назад покинул «костюмный» хвост?

Мне туда идти не следовало. Я вернулась к столику и, заказав еще кофе, стала размышлять. Ну, «размышлять» — это громко сказано. Я стала задавать себе вопросы, на которые у меня не было ответа. Вопрос первый: если они, как сказала Шерил, следят посменно, то почему джинсы не пришли к уходу костюма, а продублировали весь этот путь? Вопрос второй: если эти двое работают на одну и ту же организацию, на ДСТ или как там ее, то зачем они следят за Шерил одновременно? Они между собой никак не общались, никакими знаками или словами не обменивались… Откуда и вопрос третий: не работают ли они в разных «фирмах»? Молодой мог быть, допустим, из полиции… Или от кого-то из обиженных деятельностью Шерил фирмачей… И четвертый вопрос нашелся: а тогда, зачем он следит за ней? Что нужно ему от нее? Безопасность, — положим, что Шерил права, — следит за ней для острастки: чтоб не шалила. Потому и слежки своей не скрывает. Но что же нужно от нее джинсовому?

И что делать мне теперь? Идти домой? Ждать, пока этот тип выйдет из ее двора? Хотела бы я знать, что он там делает, чего высиживает… Зайти во двор и глянуть? Нет, это слишком рискованно, он меня может узнать…

Я решила позвонить Шерил из кафе. Проходя мимо дверей, я на всякий случай снова высунула нос на улицу. И вовремя: джинсовый садился в машину. Откуда тут взялась машина? Его машина? Бог мой, сплошные загадки! Он ее тут нарочно припарковал? В ожидании — чего?

Я стояла в проеме двери, прижавшись к выступу стены. Машина не трогалась, мотор не заводился. Она стояла темная, безмолвная, и, казалось, пустая.

Мне стало как-то нехорошо. Не по себе, не по мне. Что-то тут в этой истории не так. Охваченная смутным беспокойством, я кинулась к телефону вниз.

Шерил ответила сразу же.

— У тебя все в порядке? — выпалила я.

— Да, — удивилась Шерил. А что случилось?

— Ничего.

Мне было просто физически плохо от беспокойства, прихватывало живот, и все тело сводило. Я не могла говорить.

— У тебя есть что-нибудь интересное? — спросила Шерил, явно не понимая, что со мной.

— Есть, и даже очень… Только я потом тебе расскажу, я еще не освободилась, просто хотела узнать, в порядке ли ты. Скажи мне, окна твоей квартиры куда выходят? Во двор или на улицу?

— Одно во двор, другое на улицу… Олья, что-то случилось? Ты где?

— На углу твоей улицы, в кафе, — сказала я и меня просто полоснула боль в животе. Острое предчувствие чего-то недоброго застряло во мне, как нож.

— Потом переговорим, — сдавленно сказала я и повесила трубку.

* * *

Рядом с телефоном была дамская комната и я вошла туда. Прислонившись к столику для пеленания младенцев, я пыталась успокоиться и утихомирить спазмы. Выпила с руки воды из-под крана, прислушиваясь, как холодные глотки спускаются в мой пульсирующий желудок. Наконец, мне стало полегче. Ужасно хотелось смыть с себя всю эту косметику, снять парик… Но я устояла перед соблазном. Это было бы неразумно: в двух шагах от дома Шерил обнаружить свое настоящее лицо, такое похожее на нее. К тому же смыть килограммы краски без специального крема практически невозможно…

Домой, решила я. Больше не могу. Не по мне эти шпионские страсти.

Я тут же заказала такси по телефону и стала подниматься по лестнице.

* * *

… Парень в джинсах стоял у входа в мое кафе, разглядывая зал. Он не крутил головой, не поворачивался в стороны, но глаза его скользили цепко и внимательно по столикам. Я кубарем скатилась вниз. Сердце дрыгалось, как боксерская груша под ударами мощных рук в перчатках. Мощных накачанных рук, таких, как у этого парня…

Осторожно выглянув снова, я увидела, как к нему подошел официант. Парень кивнул в ответ и прошел к одному из свободных столиков. Он небрежно уселся и стал снова разглядывать зал. Другая часть зала ему была явно не видна и он, легонько вытягивая шею, все старался ее рассмотреть. Потом встал, махнул официанту рукой в направлении той части зала и проследовал туда, полоснув взглядом начало лестницы, ведущей вниз, к туалетам и телефону, где я стояла, прижавшись к стенке и втянув голову в плечи. Переждав, я опять высунула голову.

Теперь джинсовый брюнет мне был практически не виден за колонной, только широкое плечо в куртке выдавало место его нахождения. Но и я ему была не видна! Этим обстоятельством следовало воспользоваться. Мое такси должно было вот-вот подъехать, если еще не подъехало. Я осторожно поднялась, сделала несколько шагов в сторону, оставаясь скрытой для него за колонной, и, набравшись храбрости, не поднимая головы, быстро пересекла небольшое открытое пространство, которое было в зоне его видимости.

Такси меня ждало. Упав на сиденье, я продиктовала адрес. Такси тронулось, и окна кафе проплыли перед моими глазами. Парень в джинсах все еще сидел там, крутя головой. На меня он, похоже, не обратил внимания.

Кого же он там искал?

* * *

Я долго не могла заснуть, долго не могла угомонить стук сердца, бившийся в моих ушах. Вставала, курила, снова ложилась, снова слушала стук собственного сердца.

Не позвонить ли мне Игорю? Попросить у него совета?

Нет, это было бы глупо. Объяснять ему все это по телефону долго и сложно, он ничего не поймет, только начнет волноваться за меня и ругать, что я его ослушалась и не рассталась с Шерил…

* * *

Утром в среду, в перерыве между занятиями, я позвонила Шерил на работу.

— Ты мне говорила, что за тобой следят двое?

— Да. Только один чаще, а другой реже. Наверное, заменяет первого, когда тот не может.

— А одновременно никогда?

— Нет… Или я не замечала. А что случилось, Олья?

— Опиши мне их.

— Я не слишком вглядывалась. Но примерно это так: один постарше, лысоватый, всегда какой-то помятый, в костюме и куртке…

— Точно, я его видела. Второй?

— Помоложе, среднего роста, крепкий…

— В джинсах?

— Не знаю… Кажется, иногда в джинсах, иногда в чем-то другом. Понимаешь, я не всегда даже смотрю — какая мне разница, в конце концов? Следит так следит. А если я и оборачиваюсь, то мельком, не вглядываясь. Вижу фигуру, понимаю, что за мной — ну и ладно…

— Широкие плечи?

— Не обратила внимания.

— Брюнет?

— Кажется…

— Хорош собой?

— Так себе.

Черт, может, у нас вкусы разные?

— Он носит каскетку?

— Слушай, я не обращала внимания! Какая мне разница, что он носит!

— Значит, не носит. Если бы носил — ты бы запомнила. Тем более, что ты смотришь только мельком, схватываешь силуэт целиком, а каскетка вписывается в силуэт.

— Ты мне, наконец, скажешь, что происходит?

— За тобой следят одновременно двое. Одновременно, а не по очереди, понимаешь?

— И что это значит?

— Не знаю.

— А ты уверена, что он следил именно за мной?

— Уверена. Если только он не следил за «костюмом»… Но нет, тогда бы он сразу ушел вслед за ним! А он остался. Боюсь, Шерил, что других вариантов у нас нет. Он следил за тобой.

— Я никогда не замечала двоих.

— По одной простой причине: мужик в костюме не скрывает слежки, а парень в джинсах — прячется.

Мы обе помолчали, пытаясь обдумать этот факт, но ничего не надумали. Я вспомнила тот ужас, который я испытала, когда «джинсовый» заявился в кафе. После моего звонка Шерил…

— Ты никогда не думала о том, что твой телефон прослушивается? — спросила я осторожно.

— Думала? Я не думала, я знала. И не только телефон. У меня были «жучки» в квартире. В моей организации есть специалисты, которые регулярно проверяют наши телефоны и вообще квартиры — мою и еще двух человек из руководства… Ведь мы часто выступаем против решений на правительственном, государственном уровне, ну и занимаются нами на государственном уровне — госбезопасность, военная разведка и прочие секретные заведения. Так происходит практически во всех странах. А у них первое дело — подслушивание.

— А второе?

— Своих людей внедрить к нам… Для их распознания мы тоже держим пару умных ребят. С тех пор я практически не веду деловых разговоров из дома. Так только, договариваемся о встречах.

— Выходит, теперь твой телефон не прослушивается?

— Это не факт. Жучков больше нет, но они могли подключиться к сети, а это уже проверить невозможно… Но я, повторяю, не веду никаких деловых разговоров из дома.

Перемена кончалась.

— Шерил, — сказала я, — ты вот что… Пока не дергайся, ничего не предпринимай. Ни в коем случае не оглядывайся, когда пойдешь с работы, ни в коем случае! Он не должен догадаться, что его заметили. А я сегодня опять за ним послежу. Я тебе позвоню… Сегодня вечером, может быть… — в голове моей заметались еще не связанные обрывки плана. — Ты мне не звони, ладно? Я тебе сама позвоню…

Не те же ли самые слова сказал мне вчера Игорь?

Но мне некогда было обдумывать это странное совпадение слов и искать за ними совпадение событий.

* * *

Я нашла Джонатана в студенческой столовой.

— Ты сегодня вечером свободен? — спросила я, когда мы с ним сели за столик.

Мне стало неловко, когда я увидела радость в его глазах. Ах, мой милый Джонатан, извини, я тебя не на свидание зову…

Понизив голос, так что он меня едва слышал в разноязычном шуме студенческой толпы, я ему попыталась объяснить, что к чему и попросила мне помочь. Джонатан, молча слушал, наклонив ко мне голову, касаясь своей щекой моих светлых волос, и мне показалось, что его обычный ровный румянец сделался ярче. Должно быть, подумала я, со стороны мы похожи на влюбленную парочку. И еще должно быть, мы хорошо смотримся вместе: высокий сероглазый шатен и синеглазая блондинка… Ничем не выдав своего разочарования, (которое он, по моему предположению, должен был испытать) Джонатан согласился.

* * *

На этот раз я решила одеться иначе, менее броско. Нацепила джинсы, надела сначала короткий свитер, который меня полнил, а поверх него еще и длинный свитер, спускавшийся из-под куртки, как тут любит носить молодежь. Волосы парика я подобрала под черный берет с козырьком так, что оттуда выбивались лишь несколько прядей, глаза обвела карандашом, слегка изменив их разрез, а губы забелила пудрой, а затем нарисовала себе рот, который довольно сильно отличался от моего собственного — и, соответственно, от рта Шерил. Очень довольная плодами своего труда — это было куда умнее, чем мой вчерашний наряд — я все еще разглядывала себя в зеркало, когда в мою дверь позвонил Джонатан.

Его реакция была для меня неожиданной. Вместо того, чтобы удивиться моей новой внешности, — я, признаться, ждала восхищенных возгласов и пары-тройки комплиментов — он окинул меня оценивающим взглядом профессионала и одобрительно кивнул.

Мы с ним вышли в пять часов и уже без двадцати шесть были на месте. Сделав несколько кругов вокруг конторы, где работала Шерил, я убедилась, что знакомых мне со вчерашнего вечера личностей нигде нет. Мы уселись в одном из близлежащих кафе у окна и, заказав кофе, стали смотреть на улицу. Я тихо рассказывала Джонатану историю Шерил по-английски — незачем было посвящать в подобные дела случайного слушателя. На столе рядом с кофейной чашкой Джонатана лежала маленькая видеокамера.

— Значит, обоим известно и где она работает, и где она живет, — подытожил Джонатан. — Это нехорошо.

— А главное, почему их двое?

— Посмотрим, — сказал Джонатан, — разберемся.

И мне стало спокойнее на душе.

* * *

Первый появился ровно в шесть тридцать. Он прошелся по улочке дважды, поглядывая на двери конторы Шерил.

— Вот он, — сказала я.

Джонатан потянулся к видеокамере и включил кнопочку, не беря ее в руки. Затем сбоку вытянул маленький экранчик, на котором прекрасно было видно все, что попадало в фокус видеокамеры — не было никакой нужды брать ее в руки и приставлять к глазам. Когда в квадрате нашего окна появился костюм, Джонатан нажал еще одну кнопочку и, подпер лицо рукой со стороны окна, что прикрывало его скошенные на экранчик глаза. В экранчике двигался лысоватый мужчина в помятом костюме. Незаметным движением руки Джонатан нажал еще одну кнопку, и взял лицо лысоватого таким крупным планом, что я чуть не ахнула. Хорошая штука, видеокамера…

Люди стали выходить на улицу. Помятый костюм, должно быть, увидел Шерил, потому что он прибавил шагу и двинулся в обычном направлении — к метро. Однако джинсовый все не появлялся. Я начала волноваться. Прождав двадцать минут безрезультатно, мы решили ехать к дому Шерил.

У Джонатана была машина, и на этот раз я обошлась без такси. Мы припарковались с большим трудом между метро и домом Шерил и остались сидеть в машине. Камера лежала на коленях у Джонатана, его палец на кнопочке старта.

Вот и Шерил, вот и ее штатный хвост. А где же обольстительный брюнет?

Его не было.

Значит, это нерегулярно, может даже случайно, что они следили одновременно вдвоем, так что не мудрено, что Шерил этого никогда не замечала…

Выждав, мы с Джонатаном последовали в том же направлении. Но на улице их не было: должно быть, Шерил уже дома, а «хвост» засел в ее дворе…

И тут я увидела машину джинсового. Я ее узнала чудом, — я вам уже говорила, что я не способна отличать марки, я даже Жигули от Москвича не отличу, в моем арсенале существует только такие средства для опознания, как цвет и размер. Машина была серая, каких тысячи, и я никогда бы ее не узнала — но просто сердце екнуло.

Джинсового в ней не было. Я указала глазами Джонатану на машину.

— Кажется, это его.

— С бельгийскими номерами?

Потрясающе, как это он их различает?

— Впрочем, — добавил Джонатан, — у разведки должны быть любые машины с любыми номерами.

Джонатан осторожно приблизился к машине, прошел мимо, слегка косясь на ее окна. Я внимательно оббежала глазами улицу. На углу был телефон-автомат — отлично, он мне пригодится. Джинсового по-прежнему нигде не было видно. Идти во двор было рискованно. Джонатан вернулся ко мне.

— Ничего особенного не заметил. Салон пустой. Машина не новая, не исключено, что из проката…

— И что из этого следует?

— Ничего. Сядем в кафе?

Мы снова пошли в кафе, в то самое, где я просидела вчера.

* * *

Джинсовый сидел за столиком у окна, ровно на моем вчерашнем месте.

Я едва не сбежала. Крепко ухватив Джонатана за локоть, я, боясь даже глаза скосить в ту сторону, сказала ему тихо с искусственной улыбкой:

— Обними меня, будто я твоя девушка.

Надо сказать, что он не заставил себя упрашивать. Его рука обвила мои плечи, принеся мне успокоение. Официант провел нас к одному из столиков — я попросила зал для некурящих, так как мое вчерашнее место, которое теперь занимал джинсовый брюнет, находилось в зоне для курящих. Выбрав столик, наполовину скрытый за колонной, я села спиной к залу. Джонатану вообще ничего не было видно из-за колонны.

— Джонатан, — сказала я, — ты продолжаешь играть роль моего парня. Потянись ко мне и обними, и возле моего правого уха посмотри вперед и к окну: это тот парень в джинсовом костюме, который сидит у окна.

Джонатан взял меня за руку и сказал довольно громко, то есть так, как говорили окружающие, ни громче и не тише:

— Я понимаю, ты не хочешь торопиться, но съехаться ведь мы можем? Нам будет, кстати, куда дешевле платить за одну квартиру, чем за две!

И он вопросительно уставился на меня. Я кокетливо улыбнулась. Парень не видел меня, но надо было соответствовать роли.

— Ты согласна? — напирал Джонатан. Тоже соответствовал изо всех сил своей роли.

— Я должна подумать, — важно сказала я.

— Нинон, скажи мне, — (это я, что ли, «Нинон»? — Джонатан едва заметно улыбнулся на мой недоуменный взгляд) — ты сомневаешься в разумности моего предложения или в своих чувствах ко мне?

Это, конечно, была игра, но я растерялась. В его вопросе был какой-то намек, подвох? Или не был?

Джонатан, пронзительно глядя на меня, ждал ответа.

— Я…

Мне следовало заверить его, что я в чувствах не сомневаюсь, иначе с какой радости он должен, как мы условились, меня обнять? Но у меня язык не поворачивался. Что-то было серьезное в его игре, пусть и ненамеренно, случайно затесавшееся в его роль, — но было. Однако, за соседним столиком унылая парочка, не найдя собственного предмета для разговора, заинтересованно прислушивалась к нашему. Надо было отвечать.

— Я… Я согласна, — растерянно проговорила я.

Тут-то Джонатан и потянулся ко мне и врезался мне прямо в губы, хотя в нашем сценарии было слово «обними». Глаза его на секунду брызнули яркими лучами, словно два электрода вонзились в мое глазное дно. В ту же секунду взгляд его погас, принял обычное холодное и сосредоточенное выражение.

— Видел, — шепнул он деловито, садясь обратно. — Как бы его снять?

Я демонстративно посмотрела в сторону подслушивающей нас скучающей парочки, надеясь их смутить и заставить отвернуться, и тоже понизила голос:

— Сделай вид, что снимаешь меня.

— Если он профессионал, то это ему не понравится. И привлечет к нам лишнее внимание.

Посоображав несколько мгновений, я поставила свою сумку на стол с того краю, где была колонна. Джонатан положил рядом с ней свою камеру таким образом, то объектив просунулся между моим локтем и сумкой в направлении брюнета. Открыв экранчик, он тихо сказал мне, какую кнопку нажать. Он смотрел в экранчик, негромко командуя, как его развернуть и что теперь нажимать.

— Отлично получилось, — сказал, спустя две минуты. — По-моему, он ничего не заметил.

Я все выключила, закрыла экранчик, Джонатан снова потянулся ко мне и поцеловал меня. Это снова выходило за рамки сценария. Но мне было приятно. Впрочем, я себе в этом тогда не созналась.

Мы встали, оставив деньги за кофе на столе, и вышли из кафе в обнимку.

Джинсовый проводил нас равнодушным взглядом.

* * *

Как и вчера, в девять ноль-ноль костюм покинул свой пост. Джинсовый вошел во двор, но на этот раз не задержался там, а довольно скоро вернулся к своей машине и сел в нее, не включая огни. Выждав еще минут пятнадцать, я вошла в телефон-автомат на углу.

— Шерил, мне с тобой надо срочно поговорить. У меня есть новости, очень важные. Я в кафе на углу твоей улицы. Не могла бы ты придти ко мне?

— Может, ты поднимешься ко мне?

— Я не хочу попадаться на глаза тому лысому, который следит за тобой.

— Так он уже ушел, наверное.

— Не знаю… Но не хочу рисковать. Спустись, пожалуйста.

— Хорошо, — сказала до крайности удивленная Шерил. — Сейчас спущусь.

* * *

Я раскидала волосы по плечам, спрятав берет в сумку — его контур весьма примечателен и хорошо виден даже ночью, и если джинсовый брюнет приметил мой берет в кафе, то он мог меня узнать и что-то заподозрить — и вышла из автомата. Пройдя метров десять, я остановилась у какой-то витрины и сделала вид, что рассматриваю ее. На противоположной стороне улицы было то самое кафе, куда должна была придти Шерил, а по моей стороне в метрах ста от меня — двор Шерил. Скосив глаза, я приметила спортивный силуэт, который, выйдя из машины и заперев дверцу, чуть не бегом бросился в кафе.

Я быстро пошла в направлении двора Шерил. На другой стороне улицы от стены отделился Джонатан и пошел к оставленной хозяином машине. Я свернула во двор.

Шерил уже выходила из подъезда.

— Возвращайся домой, Шерил, это была проверка.

— Проверка чего?

— Слуха. Я к тебе. Джонатан тоже попозже придет.

* * *

Спустя десять минут появился Джонатан. Первым делом он направился к телефону Шерил и, покрутив в руках беспроволочный телефон-трубку, присоединился к нам с довольным видом.

Мы уселись вокруг низкого столика. Шерил делала коктейли с задумчивым видом.

— Вы мне объясните, наконец, что вы затеяли?

— Твой телефон прослушивается, Шерил, — сказал Джонатан. — Мы с Олей только что успешно провели эксперимент.

* * *

Возбужденные чувством опасности, мы с Джонатаном весело схватили стаканы, которые нам подала Шерил. Она, однако, не разделяла нашего веселья. Холодно посмотрев на нас, она осведомилась:

— А что, по-вашему, я полная кретинка?

Я оторопело уставилась на нее. Джонатан смутился.

— Ты что, Шерил, почему ты так…

— Вы не могли меня заранее посвятить в ваши планы? Ты ведь все еще вчера продумала, не так ли? Условилась с Джонатаном…

— Шерил, — растерянно забормотала я, — ты не обижайся, тебя нельзя было втягивать…

Ишь ты, самолюбивая у меня сестричка!

— Оля права, — сурово отрезал Джонатан. — Тебя нельзя подставлять. Следят ведь за тобой, у тебя нет никакой свободы действий!

— Но предупредить же можно было! Я выбежала из квартиры как сумасшедшая, думала, что-то стряслось…

— Именно: стряслось. Дело очень серьезно, — ответил Джонатан.

— Если бы ты знала заранее, тебе бы пришлось играть роль по телефону. Тебе нужно было бы сделать вид, что ты обеспокоена и тут же мчишься в кафе. А я не знаю, умеешь ли ты играть. У тебя могло не получиться. А так — все было очень естественно, и этот придурок помчался в кафе высматривать, с кем ты там встречаешься, — оправдывалась я.

— Ладно, — оттаяла Шерил. — Рассказывайте по порядку.

* * *

«Так что я думаю, что он до сих пор там сидит, все Шерил поджидает и ее телефонную собеседницу», — закончил Джонатан свое повествование.

Шерил встала и подошла осторожно к окну. Постояв у занавески, она обернулась к нам.

— Он меня там не дождется. И… Что он будет делать? Может, погасить свет, чтобы он решил, что я сплю?

Мы переглянулись с Джонатаном. О продолжении мы не подумали… Действительно, что же он будет делать?

— Если ты погасишь свет, то он может подумать две вещи: либо что ты спишь, либо что ты ушла…

— А если я его не погашу, — подхватила Шерил, — то он поймет, что я дома. И что его надули. И, что особенно важно, — что его раскрыли.

Я кинулась к выключателю. Комната погрузилась на некоторое время в темноту и тишину.

— Мне кажется, что лучше пусть он решит, что он чего-то не понял, чем догадается, что мы его раскрыли. Раз он прячется, значит у него есть для этого причины и нам будет легче их понять, если мы сами останемся незамеченными… А? Я права?

Джонатан пошевелился где-то в темноте и проговорил: « Да, я думаю… А, Шерил?»

Шерил откликнулась не сразу. Ее силуэт чернел, скрюченный, на диване.

— Олья, ты не могла бы встать у окна и посмотреть, не появится ли он во дворе? Я его ведь не смогу узнать…

— Мы сняли его на камеру. Как только можно будет зажечь свет, я подсоединю камеру к видику и мы на него посмотрим, — произнес Джонатан.

Я подошла к окну и отодвинула немножко занавеску, вглядываясь в темноту. Непосредственно перед домом были ухоженные газоны, вдоль которых шла проезжая часть, а за ней открывался довольно большой паркинг для машин жильцов этого дома. Слева и справа от паркинга были кусты, деревья, в которых прятались детская площадка, лавочки, а может быть, и наш обольстительный джинсовый брюнет…

— Я боюсь, — сказала Шерил.

В ее голосе не было страха, она, должно быть, приложила все свое немалое самообладание, но меня оно не обмануло. Я бы на ее месте тоже боялась. Я даже начала потихоньку бояться на своем месте. Эйфория приключения прошла и, запертая в квартире, не зная, что происходит за ее пределами, я уже была далеко не такая храбрая. Следить за неким объектом и самой быть объектом слежки — это, скажу я вам, совсем не одно и то же…

— Я останусь с тобой до утра, если хочешь, — предложил мужественный Джонатан.

В моем сердце что-то дрогнуло. Уж не ревность ли?

— Я тоже, — поспешила заверить их я.

— Спасибо… Так что же получается у нас в конечном итоге? Этот молодой, выходит, что-то вроде технической службы?

— Видимо, — ответил Джонатан. Во-первых, это не может быть простым совпадением: дважды после вашего телефонного разговора он шел в указанное Олей кафе. Во-вторых, у него в машине лежит что-то вроде маленького плеера с наушниками, из которого торчит антенна… Думаю, что эта штука может быть телефонным перехватчиком. Учитывая, что у тебя радиотелефон, это задача совсем несложная.

Шерил передернулась.

— А откуда ты все это знаешь, Джонатан? — спросила я настороженно. — Как выглядит перехватчик, как он действует и прочее?

Джонатан было раскрыл рот, чтобы мне ответить, как в кустах что-то шелохнулось и я напряглась, прижавшись к занавеске. Шерил заметила мое движение и прошептала, словно ее могли услышать: «Он там?» Я тоже ей ответила шепотом: « Не знаю. Что-то шевельнулось, а что — не знаю…» И вдруг я подумала — я где-то про такое читала — а что если у него есть аппаратура, которая ловит даже речь через стенки? Тогда он слышит все, что мы говорим сейчас!

Свистящим от напряжения шепотом я поделилась своими опасениями. Джонатан помычал и выговорил, наконец: «Сомневаюсь. Для такого прослушивания нужна техника посолидней. Специально оборудованная машина и электронный стетоскоп на окнах или хотя бы на стенах…»

Он и это знает, отметила я, — на этот раз про себя. Какая образованность в вопросах подслушивания!..

Мы замолчали. Я вглядывалась в полутемный двор. Проезжая часть была хорошо освещена, но остальная часть двора была погружена во мрак и лишь редкие машины разъезжающихся гостей или возвращающихся жильцов проскальзывали по нему фарами. Тот парень, если и торчал где-то под нашими окнами, ничем своего присутствия не выдавал.

— Интересно, давно они прослушивают мой телефон? — сказала задумчиво Шерил. — Могли они засечь наши с тобой разговоры?

— Могли, — сказала я, — только что с того? Я им не нужна. Или не буду нужна, как только они поймут, что твоя деятельность не имеет ко мне ни малейшего отношения. А вот ты… За тебя я волнуюсь, и даже очень.

— Заметьте, девочки, что телефон Шерил прослушивается не через сеть, а через специальный прибор, который работает в определенном радиусе. Из чего следует, что они могли слышать только те разговоры, которые…

— …ты вела, когда машина стояла здесь!

— Но мы не знаем, когда она стояла, кроме этих двух вечеров, — добавила Шерил.

— Ты вела за последние дня какие-нибудь важные разговоры, которые касаются твоей экологической деятельности? — заговорил было Джонатан, как вдруг телефон, предмет наших обсуждений за последние сорок минут, взорвался оглушительным звоном.

Мы окаменели.

* * *

— Кто это? — снова шепотом спросила Шерил. В голосе ее слышался ужас.

— Это ты у нас спрашиваешь? Тебе кто-то может звонить в такое время… — Джонатан покрутил запястьем, ловя слабый луч света, падавший в окно, — в одиннадцать вечера [8]?

— Не думаю, — снова прошептала Шерил. — Снять трубку?

— Раз мы сделали вид, что тебя нет дома, давай уж делать его до конца, — предложила я.

Мы молча созерцали орущий аппарат. Наконец, он угомонился. Я снова встала и подошла к окну.

— Вообще-то это логично, — сказал Джонатан. — Он не дождался никого в кафе, вернулся во двор и увидел погасшие окна. У него два возможных вывода: ты спишь или тебя нет. Вот он и решил проверить. Должно быть, ему досадно, что он тебя упустил, и теперь он гадает, как это могло получиться…

— И у него есть номер твоего телефона! — добавила я.

— Он есть, по-моему, у всех возможных спецслужб, хотя я в Красном списке [9].

— Это он! — шепотом заорала я, втираясь в занавеску. — Он смотрит на твои окна.

Шерил с Джонатаном тихо подкрались к окну и встали с обеих сторон, аккуратно вытягивая шеи, чтобы увидеть спортивную фигуру, крепко стоящую на тротуаре под нами.

— Не узнаешь? — прошептал Джонатан.

— Нет, темно, — прошептала в ответ Шерил. — Я лучше пойду сяду. У меня коленки ватные.

— Скажи-ка мне, Шерил… — медленно и в голос заговорил Джонатан. — У тебя какие замки на дверях?

— Какие «какие»? Я в них не разбираюсь, не понимаю, что ты хочешь о них узнать?

— Засов есть?

— Есть, даже два. А почему ты спрашиваешь?

— Это хорошо, — ответил Джонатан, отходя от окна. — Потому что он вошел в твой подъезд.

* * *

«Что делать? Что делать?» — заметалось по комнате полное ужаса восклицание. Однако, даже самый неподдельный страх не помешал мне осознать, что мы с Шерил повели себя совершенно одинаково: обе схватились за лица и завопили себе в ладони этот вопрос, причем совершенно риторический, поскольку ответа на него не имелось. У нас с ней, по крайней мере. Но, кажется, у Джонатана голова работала лучше, потому что он на нас прикрикнул:

— Замолчите вы, наконец, курицы! Слушайте внимательно! Сейчас я тихо выйду из квартиры и стану звонить в вашу дверь. Вы мне не открывайте и не шумите тут в квартире. Разыгрываем сцену под названием «никого нет дома». Я буду звонить долго и настойчиво…

— А если этот тип переждет, пока ты не уйдешь, и начнет сам сюда звонить?

— В крайнем случае, я сделаю вид, что ухожу, потом вернусь. Ему вы, естественно, тоже не открывайте и зубами громко не стучите от страха. Все! Я пошел.

— А это не опасно? — спросила я ему вслед.

Джонатан только махнул мне рукой, не оборачиваясь. Его жест означал, что я должна закрыть рот.

Он бесшумно приоткрыл дверь и выскользнул наружу, неслышно прижав дверь обратно. Палец Джонатана вдавился в кнопку звонка одновременно с шумом раскрывающихся дверей лифта. У нас над головой оглушительно зазвенел звонок. Я припала к глазку.

Джинсовый тип, не выходя из лифта, спросил у Джонатана, какой это этаж. Получив ответ, что четвертый, он чертыхнулся, что-то пробормотал, двери лифта закрылись и лифт поехал наверх.

— Девочки, — зашептал через дверь Джонатан, — он поехал вверх. Видимо, хочет убедиться, что Шерил мне не откроет дверь. Будет пережидать, пока я не уйду, и не исключено, что потом спустится сюда снова, чтобы, — слышишь, Шерил? — тебя подстеречь, полагая, что рано или поздно ты придешь домой… — шипел он через дверь. — Эй, слышите? Кажется, у меня есть другая идея! Шерил, открывай осторожно дверь и выходи. Мы с тобой тихо спустимся — он шум лифта услышит, но не догадается, что мы вдвоем и подумает, что это я ушел. Потом мы с тобой поднимемся вместе, будто ты только пришла, а я на тебя наткнулся, выходя.

Джонатан снова настойчиво позвонил к нам в дверь. «Шерил, — позвал он не очень громко, — ты меня слышишь? Это я, открой! Шерил!»…

Мы тихо отвели щеколду, приоткрыли дверь и Шерил через мгновение была рядом с Джонатаном.

— Закрой дверь на все замки, — прошептала мне Шерил, в то время как Джонатан снова заорал «Шерил, ты дома?» и даже легонько постучал в дверь.

Сделав небольшую паузу, Джонатан вызвал лифт.

* * *

Оставшись одна, я испугалась. Они должны были вернуться через каких-то пять минут, но я все же испугалась. Не отходя от дверного глазка, я пробежала рукой по всем замкам и все их позакрывала и задвинула, стараясь не шуметь. Когда на световом индикаторе над дверьми лифта высветился первый этаж, я услышала шаги по лестнице. Джинсовый тип спускался.

Меня словно пригвоздило к дверям, к глазку — я боялась от него оторваться, думая, что что-то может измениться в его внутреннем освещении и он может догадаться, что в квартире кто-то есть. И я осталась стоять, отделенная от него лишь весьма ненадежной дверью, через которую, казалось, он мог слышать мое учащенное дыхание. В связи с чем я едва дышала.

И вдруг с другой стороны глазка ко мне придвинулся его глаз. Меня охватила такая паника, что я чуть не помчалась прятаться под кровать. Может ли он видеть мой глаз, как я вижу его? Или с другой стороны нельзя рассмотреть? Ох, надеюсь, что нет… Как всегда бывает в таких случаях, ноги сразу затекли, стоять было неудобно, страшно хотелось сменить позу и дышать нормально. Но мне было страшно шелохнуться. Он все еще смотрел с другой стороны в глазок.

Наконец, он отодвинулся от него. Уф — сказала было я себе с облегчением, как над моей головой взорвался звонок. Я стояла, прилепившись к двери, без малейшего движения, и только мои барабанные перепонки содрогались от звона.

Должно быть, мне все-таки удалось его убедить, что дома никого нет.

Потому что в замке стал поворачиваться ключ. А может и не ключ, мне не было видно, может это была отмычка. Но что бы это ни было, оно поворачивалось где-то в области моего пупка, вызывая крайне неприятные ассоциации и ощущения. Кажется, у меня снова начинались спазмы.

Он поворочался в двух замках и легонько нажал ручку двери. Я примерзла к ее шероховатой поверхности при мысли, что она сейчас откроется.

Но она не открылась. Два засова, которые я закрыла вместе с остальными замками, надежно удерживали ее.

Кажется, парень удивился и стал разглядывать дверь. Сейчас он догадается, что на двери есть засовы, и что они открываются только изнутри, и что, следовательно, в квартире кто-то есть…

Слава Богу, лифт тронулся с первого этажа и поплыл наверх. Скользнув по индикатору глазами, парень быстро закрыл замки обратно, повернулся и бесшумно скрылся на лестнице, ведущей вверх. Из лифта вышли оживленные Джонатан и Шерил.

— Я так и не поняла, — говорила Шерил, — вроде это был ее голос, но она вряд ли бы стала так шутить… Должно быть, кто-то разыграл меня.

С бьющимся сердцем я тихо-претихо отодвинула засовы. Шерил отперла замки и они с Джонатаном шумно вошли в квартиру и зажгли свет. Я прижалась к стенке на случай, если бы этот тип подглядывал с лестницы, и молча смотрела на них, слегка прищурившись после темноты. Щелкнув замками, Шерил глянула на меня внимательно и по моему белому от страха лицу поняла, что что-то за это время случилось.

— Ты хочешь кофе? — крикнула она громко Джонатану, который стоял рядом с ней.

— Хочу! — крикнул в ответ Джонатан.

Шерил погасила в прихожей свет и осторожно заглянула в глазок. «Никого нет», — прошептала она мне и, взяв меня за руку, повела на кухню.

— Рассказывай, — велел Джонатан.

* * *

Кофе и в самом деле был нужен нам всем. Мой рассказ о попытке джинсового попасть в квартиру поверг нас всех в глубокое молчание. У меня на нервной почве разыгрался аппетит и Шерил приготовила мне бутерброд. Сама она есть не стала, только тихо помешивала ложечкой свой кофе. Джонатан стоял у темного окна гостиной, и его кофе стыл в черной чашке.

— Джонатан, — позвала я его, — или сюда, черт с ним, с этим типом. Рано или поздно он уйдет отсюда, не будет же он ночевать на лестнице…

Джонатан, помешкав еще у темного окна, присоединился к нам.

— Он хотел проверить, ушла ли я действительно? — спросила его Шерил.

— Наверное…

— Или его что-то интересовало в моей квартире?

— Не знаю, Шерил.

— Я вот что хочу понять: а если бы я не ушла, если бы он на меня наткнулся дома, что бы он тогда стал делать?

У меня у самой на языке крутился этот вопрос. Только у нас на него не было ответа. Ни у кого.

— Джонатан, — сказала я жалобно, — скажи, что ты об этом думаешь? Ты же у нас умный…

— Я Ги позвоню, — заявила Шерил, видя, что Джонатан молчит.

— Ему можно звонить в такое время? — удивилась я. Я уже знала, что во Франции звонить после десяти вечера считается неприличным, а уже была практически полночь.

— Он один живет, снимает студио…

— Ему нельзя звонить, — сказал Джонатан. — Твой телефон прослушивается, ты забыла? И тип этот в джинсах, если не сидит в своей машине, то, возможно, до сих пор торчит возле твоего дома или даже у тебя под дверью.

— Господи, ну что ему надо от меня?!

Шерил отчаянно звякнула кофейной ложкой.

Джонатан спокойно допил свой кофе, отставил чашку.

— Из всего из этого — сказал он, — я делаю один вывод: тебе надо срочно переезжать отсюда.

— Мы как раз собираемся это сделать, — сообщила я. — Уже квартиру нашли.

— Они меня все равно выследят, — возразила Шерил. — Они знают, где я работаю. Не менять же мне работу?

— Возьми отпуск, хоть на недельку. Сможешь? А мы за это время подумаем, что делать. Не нравится мне все это…

* * *

В обеденный перерыв следующего дня мы сидели в «Птичке на ветке» вчетвером — четвертым был, естественно, Ги — и обсуждали вчерашние события.

— Все очень просто, — говорил Ги, жуя, — один у них обычный «хвост», который следит, куда ты пошла и зачем. Другой же, молодой — специалист по твоим телефонным контактам — если, конечно, можно доверять заключению Джонатана, — съязвил он слегка. — Он должен засечь твои телефонные контакты и, по возможности, их проверить. Когда он потащился в это кафе и никого там не нашел, он заподозрил, что его водят за нос и вернулся, чтобы убедиться…

— А зачем он хотел войти в мою квартиру? — нервно воскликнула Шерил. — Если он действительно подозревал, что я вожу его за нос, то он мог же предположить, что я дома сижу, затаившись. И тогда бы он на меня наткнулся и… что бы он сделал?!

— Не паникуй. Ничего бы он не сделал. Он, скорее всего, рассчитывал, что если ты дома, то забеспокоишься, испугаешься, когда услышишь звук открывающегося замка, окликнешь, типа «кто там?», выдашь как-то свое присутствие. И тогда он бы просто повернулся и ушел — ушел бы уже точно зная, что он засветился. Вот и все.

Мы с Шерил переглянулись. Ги был — похоже на то — прав. Уф! Отлегло от сердца. Вот уж воистину, три головы хорошо, а четыре — лучше.

— Да! — сказала я, — Наверняка, так оно и есть. Но что он должен был подумать, когда увидел, что дверь не открылась?

— Что на двери есть засов и в квартире кто-то есть, — сказал Джонатан.

— Или, — рассудительно посмотрел на него Ги, — что он что-то не так сделал своими отмычками.

— Какой ты умный, Ги, — сказала я и посмотрела на Джонатана. Ага, уело! Так ему и надо, нечего нас пугать.

— Но Джонатан прав, — веско добавил Ги, одарив англичанина, наконец, одобрительным взглядом, — переезжать надо. И придумать, как быть с работой. Вернее, как уйти от слежки. Иначе они в первый же рабочий день «поведут» тебя прямо от твоего офиса до дверей новой квартиры.

— Я отпуск взять не могу.

— Надо, — сказал Джонатан.

— Я придумала лучше. В понедельник я пойду к врачу и нажалуюсь на кучу недомоганий. И на следующую неделю у меня будет освобождение от работы. За это время мы что-нибудь придумаем.

— Гениально. Когда переезд?

— В субботу, — ответила я. — Я уже переехала, квартира уже оплачивается, дело только за Шерил.

— Это неосмотрительно, — сказал Джонатан. — Мы не знаем, следят ли за Шерил по выходным.

— Зачем она им нужна? Даже члены экологических обществ отдыхают по выходным, правда, Шерил? — выступил Ги. — И шпионы тоже люди, им тоже надо здоровья поднабрать, у них работа вредная.

— Не следят. Я в прошлые выходные уже наблюдала.

— Я вам помогу, девочки, — сказал Ги. — У моего приятеля есть фургончик, я возьму. В котором часу приехать?

— Я приду, помогу вам грузить, — несколько хмуро предложил Джонатан. По-моему, ему не понравилось, что Ги его опередил.

— Спасибо, мальчики, — заулыбались мы с Шерил ангельскими улыбками. — Это очень мило. Приходите сразу после обеда, вас устроит?

— Значит, в субботу, в 13.30. Да, Джонатан? — весело сказал Ги, вставая.

Джонатан кивнул без улыбки.

— А сегодня я предлагаю подежурить в мою очередь. Я останусь у тебя ночевать, Шерил. Ведь надо же тебя охранять!

— Хорошо, — просто согласилась Шерил. И покраснела.

Самое смешное, что и Ги покраснел.

Мы с Джонатаном незаметно улыбнулись друг другу.

* * *

Вечером в пятницу я должна была ночевать у Шерил, чтобы помочь ей со сборами. У меня был ключ от ее квартиры и я должна была к ней приехать заранее, чтобы ее «хвосты» меня не засекли. Наши рыцари обещали быть в боевой готовности и ринуться нам на помощь по первому звонку.

До вечера, однако, у меня было свободное время и я решила послоняться по магазинам в поисках нужных мне для нового жилья вещей. И только выйдя из метро у коммерческого центра я вдруг поняла, что Игорь мне так и не позвонил, а я ему так и не дала свой новый номер телефона.. Во мне поднялась паника. Я заметалась в поисках сигаретной лавки, чтобы купить телефонную карточку, нашла, купила, ворвалась в первый же автомат и набрала наш номер. Телефон не ответил. Я долго слушала гудки, потом набрала еще раз. Его не было дома.

Что, в общем-то, было совершенно нормально. Днем его и не должно быть дома. Он ведь работает, мой Игорек, деньги зарабатывает, на которые меня и балует… Нужно просто позвонить ему попозже вечером. Но вечером я буду у Шерил, а от нее — мы договорились — больше никаких звонков. Не хватало еще только французскую разведку озадачить связями Шерил с «новыми русскими»! Значит, надо будет позвонить ему часов в семь по Москве…

Но его не было дома и в семь.

* * *

Подходя к дому Шерил, я внимательно осматривалась по сторонам, останавливалась у витрин, вглядываясь в отражения позади меня, пряталась в выступах стен — в общем, вела себя примерно так, как ведут себя шпионы в кино. Собственно, другого опыта, кроме киношного, у меня не было. Я не заметила никого. Должно быть, прав Ги — у «хвостов» уже начался уик-енд.

Вечер прошел спокойно и тихо. Мы упаковывали вещи Шерил в коробки и сумки. Мы никого не заметили под нашими окнами и никто не пытался проникнуть в нашу квартиру. Я бы сказала, что мы успокоились, если бы я успокоилась. Но я нервничала. Я думала об Игоре. Меня раздирало желание позвонить домой и проверить, там ли он. Звонит ли он в мою пустую прежнюю квартиру в надежде меня там застать? Волнуется ли, как я? Или?…

* * *

Первое, что я сделала наутро в субботу, — это кинулась звонить домой. Игоря не было.

Что ж, снова дождусь вечера.

В ожидании наших добровольных грузчиков, мы решили перевезти часть вещей сами. Загрузив до отказа машину Шерил всем тем, что было не-мебель, мы поднялись за последними сумками. Шерил взяла две самых тяжелых. «Закрой дверь, — сказала она мне, — и спускайся. Я пока разверну машину».

Я заперла дверь и, подхватив три объемистых пакета, вошла в лифт. Меня охватила непонятная тревога, словно наш переезд на новую квартиру должен был начать собой какой-то новый этап моей жизни — плохой ли, хороший ли, я не знала, но внутри меня поселился какой-то холодок. Скорее, неприятный…

Выходя из лифта, через стекло подъезда я увидела Шерил, протирающую лобовое стекло нетерпеливо урчащей машины. Она повернула голову и улыбнулась мне — так легко и радостно, что тревога тут же отпустила меня.

Шерил оторвалась от своего занятия и пошла навстречу мне, чтобы придержать для меня тяжелую дверь подъезда.

* * *

И вот тогда невозможное, не правдоподобное, ярко-оранжевое пламя взвилось столбом, раскидывая горящие осколки металла вокруг…

Не помню, куда я бросила сумки. В них что-то звякнуло и разбилось, глухо и тихо, поглощенное оглушительным взрывом. Я бежала к Шерил, к дверям, а стекла двери, рассыпаясь на тысячи острейших осколков, летели на меня…

И тело Шерил черной дугой сквозь огненные брызги.

И все.

ЧАСТЬ 2.

ПАРИЖ-ЛОНДОН

ГЛАВА 1

ПОЧТИ СОСТОЯВШЕЕСЯ УБИЙСТВО

Свет режет глаза.

Сразу всплывает: свет, ослепительный свет. Резанул по глазам, и, спустя мгновение, по лицу, по коже, по всему телу. Свет состоял из пламени и осколков стекла… И из оглушительного, сотрясающего все тело грохота, который вместе с пламенем и осколками отшвыривают меня назад, на каменный пол…

Потом всплывает: сквозь огненный вихрь — Шерил, подброшенная в воздух, вместе со стеклами и пламенем влетающая в подъезд…

Потом ужас: где Шерил? Что с ней?!

Потом страх: а что со мной?!

* * *

Холодея, прислушиваюсь к телу.

Тело отвечает: больно. Не очень понятно, где именно, — но понятно, что очень.

Очень больно.

ОЧЕНЬ БОЛЬНО!!!

Паника.

Не могу понять, все ли на месте.

Кричу.

* * *

Никто не идет. Никто не идет. Никто не идет!

Но где-то же должен быть звонок?!

Повернула голову. Увидела. Дотянулась, нажала…

Ура! Я дотянулась — руками! Есть руки! В бинтах, но есть!

Спокойно, спокойно, надо взять себя в руки, тем более, что они есть. Выясним теперь про ноги. Эй, ноги, вы где?

Пошевелила.

Шевелятся.

Нет, мне это не кажется, движение одеяла подтверждает, что под ним — мои ноги.

Что ж, уже лучше. Ничего не оторвалось. Голова тоже на месте, а то чем бы я думала про свои конечности?

Вот только странно, что ощущение такое, будто у меня ничего нет.

Это потому, — догадываюсь я уцелевшей головой, — что все болит. И голова тоже болит. И лицо. И все какое-то стянутое…

Я ОБОЖЖЕНА!

Боже мой, я обожжена, я изуродована!

Руки тянутся к лицу. На лице бинты.

А что под бинтами?… Дайте мне зеркало! Немедленно к зеркалу, встать, идти, себя увидеть!

Что-то не пускает. В вене игла. Капельница.

Господи, — падаю я на подушку, — за что?!

* * *

Дверь впустила пожилую женщину в белом переднике.

— Вот как хорошо, ты проснулась… — улыбается мне она, — вот и прекрасно, сейчас будем кушать…

Я еще ничего не успела спросить про свои ожоги, как в мою палату снова вошел человек, на этот раз лысоватый полный мужчина в белом халате. Ласково глядя на меня, он присел на край моей кровати и начал выяснять, кто может заплатить за мое лечение.

Кто? А я откуда знаю, кто? Я не знаю, что есть на моем счету во Франции. Я не знаю, сможет ли Игорь заплатить за мое лечение. Да-да, страховка у меня есть, но я не имею ни малейшего понятия, покрывает ли она несчастные случаи… А Шерил как же? Что с ней?!

ЧТО С ШЕРИЛ?!!

* * *

— А вы ей кто? Ах, подруга…

И тут я холодею. Раз они не заметили нашего сходства, значит… Лица наши разглядеть трудновато…

Ее?!

Мое?!

Оба?!!!

— А родственники у нее есть, не знаете?

Есть, есть, в Америке, но что же с ней, скажите, наконец!!! Почему родственники, неужели дело так худо?!..

— Ваша подруга в коме.

Жива. Значит, жива. Но в коме. Значит — пока жива. Цела?

— Она… она покалечена?

— Нет, к счастью. Но взрывная волна вызвала контузию головы и в данный момент…

— Она выживет?

— Мы на это надеемся.

Собаки. Никогда прямо не скажут.

— У нее нет серьезных повреждений, ожогов там или чего?..

— Ожоги имеются… Но это все вполне в пределах компетенции современной медицины, единственно, чего нам не хватает на данный момент — это ее сознания. Залог успеха операции, понимаете ли, прежде всего в сознательном желании больного выздороветь…

— А я?

— Что вы, мадемуазель?

— Что со мной?!

— Все в порядке, вам не о чем беспокоиться. Небольшие ожоги и порезы…

Небольшие? Что он мне голову морочит, у меня все так болит, что я себя не чувствую!!!

— Мне больно… — сказала я жалобно, и подумала о Шерил. Стыдно сказать, но я была рада, что не оказалась на ее месте.

— Через пару дней танцевать будете, — сказал, вставая, врач. — А пока вам укольчик обезболивающий сделаем. Вам принесут поесть, а потом — спать.

— Сначала зеркало, — сказала я. — Все остальное потом.

* * *

Зеркало размером с детскую книжку было вручено в мои забинтованные руки со словами:

— «Вы все равно ничего в нем не увидите, но расстраиваться не надо, через недельку повязочки снимем, вот тогда и посмотрите»…

Забинтованное чучело смотрело на меня круглыми глазами, торчал нос, совершенно целый и даже не поцарапанный, нижняя губа была порезана и под бинты уходил краешек аккуратного шва. Глаза у чучела немедленно покраснели и наполнились слезами.

— И много у меня еще таких? — указала я на шов, шмыгнув уцелевшим носом.

— Немножечко совсем, — уклончиво сказал врач. — Еще парочка-троечка, не больше… Но они все пройдут бесследно, я вас заверяю, — вас оперировал сам доктор Шован!

— «Сам доктор Шован» — это значит хорошо?

— Еще как!

— А почему у меня тогда вся голова забинтована?

— У вас несколько небольших ожогов и множество мелких, совершенно незначительных порезов — осколки, знаете ли, как занозы впились в кожу, — все это не оставит следа, но пока что повязки совершенно необходимы…

— И на голове тоже?

— Частично… — кивнул доктор. — Волосы пришлось, извините, состричь…

Волосы! Мои красивые, мои распрекрасные волосы, моя гордость, предмет зависти всех подружек! И снова — мысль о Шерил и стыд за собственные мелочные страдания.

— Я к Шерил пойду, — села я на кровати.

— Что вы, что вы, — испугался доктор, — вам нельзя. Вам ходить нельзя пока, вам под капельницей лежать нужно, и потом, вы так напичканы успокоительными и обезболивающими средствами, что ваши ноги вас не послушаются! В первый раз надо будет вставать обязательно с медсестрой, у вас обморок может случиться, вы ведь уже третий день в постели…

— Третий день?!

— И потом, к вашей подруге нельзя. Она в коме, я вам сказал. Послушайтесь меня, моя дорогая, поешьте спокойно, потом поспите — это самое лучшее, что вы можете сделать в данной ситуации для себя, а для вашей подруги предоставьте нам сделать все необходимое, ладно?

Доктор похлопал меня по забинтованной руке, которая немедленно отозвалась болью, и встал.

— Какой сегодня день?

— Понедельник, 11 декабря.

— Я что, была без сознания?

— Некоторое время, да. Потом под влиянием наркоза — вас оперировали — и успокоительных средств.

— Мне нужно в Москву позвонить.

В дверь постучали. Врач подошел к ней и распахнул. В комнату задвинулся полицейский в форме.

— Мне сказали, что я могу поговорить с мадемуазель?…

— Поговорите, — кивнул врач. — Только не утомляйте больную. Ей нужен покой. А в Москву… — он повернулся ко мне, — по этому аппарату вы можете звонить в Москву, — кивнул он на зеленый телефончик, стоявший на тумбочке у кровати, — но вам нужно будет сначала заплатить за пользование им, тогда его вам включат…

С этими словами он покинул мою палату, оставив меня наедине с полицейским.

* * *

— Комиссар Гренье, — представился он.

Это был очень большой и плотный мужчина с темно-рыжими коротко стриженными волосами. Форменная рубашка туго натягивалась на обширной груди, крупные белые руки были покрыты рыжеватыми волосками и веснушками.

— Постарайтесь вспомнить как можно подробнее все, что предшествовало этому взрыву. Каждая деталь важна, вы же понимаете…

Я постаралась. Я рассказывала про предыдущие покушения на Шерил, про взрыв и про двух мужчин, которые следили за Шерил, и меня постепенно охватывала ненависть, от которой я начинала задыхаться. По какому праву они распорядились нашей жизнью, здоровьем, красотой? По какому праву?!!

— Вам плохо? — испуганно спросил комиссар.

— Нет. Мне отлично. Только найдите их. Поскорее найдите этих сволочей, пожалуйста.

— Постараемся, мадмуазель, — кивнул полицейский. — Что-нибудь еще вспомните?

— Меня удивило вот что: почему и как они узнали о нашем переезде? Они следили за Шерил только после окончании работы, в выходные слежки не было — мы специально проверяли. А тут пришли днем, в выходной, и пришли со взрывчаткой, и заложили ее в машину… Как они узнали?

— «Они»?

— Ох, не знаю, пусть будет «он». Вы знаете, сколько их было?

— Пока я не знаю ничего. Ваша подруга ежедневно пользуется машиной?

— Нет. Только вечером — и то не всегда — и в выходные. На работу она ездит на метро из-за пробок.

— Следовательно, машина могла быть заминирована в любой рабочий день и должна была взорваться только тогда, когда ее завели. Ваше присутствие оказалось несчастливой случайностью. Не в курсе, когда мадемуазель Диксон последний раз до этого взрыва пользовалась машиной?

— Наверное, в прошлый понедельник — у них, у экологистов, было какое-то важное собрание.

— Взрыв произошел в прошлую субботу… Следовательно, бомба могла быть заложена в любой день прошлой недели. Механизм приводился в действие через пять минут после включения мотора.

— Скоты, — пробормотала я.

— Тем не менее, нельзя исключить гипотезу, что кто-то заранее знал о вашем намечающемся переезде. Попытайтесь вспомнить, кому вы говорили о нем говорили.

— Никому. Кроме Джонатана и Ги, разумеется.

— Этих молодых людей мы уже допросили, — кивнул следователь. — Есть ли у вас основания подозревать кого-то из них в желании убить Шерил?

— Бог мой, конечно нет! К тому же Джонатан знает ее каких-то две недели…

— А вас?

— Что меня? — не поняла я.

— А вас он давно знает?

— С тех пор, как начались занятия в Сорбонне, с начала октября…

— И какие у вас с ним отношения?

— Дружеские… Вы что, подозреваете, что Джонатан хотел убить — меня?

Я аж подскочила на кровати от такого предположения, забыв про боль, которая, впрочем, тут же напомнила о себе.

— Я рассматриваю возможные версии, только и всего… Значит, вы полагаете, что у этого англичанина нет никаких причин, чтобы желать вашей смерти или смерти Шерил?

— Послушайте… Это до такой степени нелепое предположение… Это просто невозможно!

— На вашем месте я не был бы так уверен.

— Это почему еще? У вас есть подозрения?

— Нет, пока нет. Но не стоит так безоговорочно доверять малознакомым людям и так категорично настаивать на том, что вам, на самом деле, мало известно. Что вы знаете об этом юноше?

— Ну хотя бы то, что я ему нравлюсь. А почему вы не задаете подобных вопросов насчет Ги?

— С ним проще — он француз. Про него мы уже немало знаем и, нам представляется, что он по всем характеристикам не наш клиент. Англичанин же — темная лошадка. Оснований подозревать его у нас нет, но надо будет еще справиться на его счет в английской полиции…

— Меня удивляет, что ваше следствие приняло такой странный оборот. Я бы на вашем месте искала среди реальных врагов Шерил, которым она серьезно мешает своей экологической деятельностью.

— Возможно, что никому. Это мог быть террористический акт. Вы знаете, последнее время исламисты…

— При чем тут они? Это же совершенно очевидно, что покушались именно на Шерил! Исламисты взрывают бомбы в общественных местах, а ее двор — это вовсе не общественное место, вы что, не понимаете?

Комиссар улыбнулся.

— Скорее всего, вы правы. Но исключить эту гипотезу мы пока не можем. Что-нибудь еще вспомнили? А то я оставлю вас отдыхать, и так уж, должно быть, замучил… Доктор говорит, что вы легко отделались. Я рад за вас.

— Знаете что… — заговорила неуверенно, потому что мысль моя не была мне самой ясна до конца. — Что-то в этом парне в джинсах меня насторожило.

— Что именно? — быстро навострил уши следователь.

— Какая-то странность, особенность… Как будто он… Как будто он не француз, а иностранец. Вот вы сейчас говорили: Ги — француз, Джонатан — англичанин… Понимаете, и того, и другого видно за сто километров: вот идет француз, а вот идет англичанин. Я в Сорбонне учусь, там одни иностранцы… Я это научилась улавливать: кто иностранец, а кто нет.

— И почему вы считаете, что этот тип в джинсах — иностранец?

— Сама не могу понять. Лицом он скорее на итальянца похож, да ведь такими лицами во Франции никого не удивишь… Тут другое. Тут вот что! — воскликнула я, — он джинсовый костюм носит!

— Ну и что? — удивился следователь.

— У вас дети есть?

— Есть, — ответил он ошарашено. — И что с того?

— Сколько лет?

— Восемь и двенадцать.

— Они носят джинсовые костюмы? Не джинсы, а именно костюмы, с курткой?

— Носят. Не пойму, что вы в этом странного нашли.

— А парню этому под тридцать, не меньше. В этом возрасте практически никто не носит джинсовые костюмы, только джинсы, но не джинсы с куртками. Это как бы признак дурного тона.

— Вы сильно преувеличиваете. У нас и так носят, и сяк, — кому как нравится. А насчет тона — так он, может, из такой среды, в которой дурной-недурной тон никого не волнует?

— Может… Не знаю я. Но все-таки… Что-то в нем есть нефранцузское…

— Он, по вашим словам, произнес фразу из лифта: «это какой этаж?» Акцент у него был?

— Не обратила внимания.

— А если бы был — обратили бы!

— Но три слова можно произнести без акцента! Когда я говорю по-французски, люди не сразу замечают мой акцент, потому что несколько коротких и несложный первых слов его не выдают! Потом, я его не очень хорошо слышала, через дверь, он у Джонатана спросил. И потом — я русская, Джонатан англичанин, нам не так легко распознать акцент в неродном французском!

— Допустим. Но все же ваше заключение насчет джинсовой куртки уж очень натянуто выглядит…

— Нет! Я поняла в чем дело: не в куртке! А в каскетке!

— Французы, по-вашему, каскетки не носят?

— Задом наперед, на американский лад!

— Ну, знаете, у нас молодежь тоже…

— Этот тип — американец!

— А что, ваша подружка и американцам насолила?

— У нее международная деятельность…

— Ну ладно, возьму ваши соображения на заметку, хотя они мне кажутся, не скрою, сомнительными, мадемуазель. Но — как знать, как знать, может и пригодятся. Спасибо, мадмуазель. Выздоравливайте!

Рыжий комиссар поднялся, подергал затекшими ногами и вышел из моей палаты.

* * *

Разговор меня все-таки утомил. Вспоминать все это было тяжело и болезненно, боль за Шерил меня не отпускала, как и моя собственная, физическая боль.

Поев без аппетита, я задремала и проснулась уже в сумерках, когда в мою дверь снова постучали. Первыми в двери показались цветы — круглый, как блюдо, букет коралловых роз, убранных по окружности колосьями и какой-то зеленой травой. За букетом появился Джонатан.

— Джонатан! Джонатан… — сказала я и заплакала.

Он подошел, наклонился ко мне, заглянул в мои мокрые глаза и поцеловал меня в покрасневший нос.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо.

Я перестала плакать от удивления. Я удивилась, конечно, не тому что он меня любит, я это и так знала, а тому, что он это сказал. Поймав мой взгляд, Джонатан, словно пожалев о вырвавшихся словах, сменил тон и тему:

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он ровно-светским голосом, и спохватился:

— Во всяком случае, твой нос…

* * *

Джонатан заплатил за мой телефон и мне его включили. Первым делом я позвонила домой. Игорь не отвечал. Он не отвечал вечером, он не отвечал утром, он не отвечал ни в какое время дня и ночи. Но не мог же он быть на работе круглосуточно! И он не мог уехать так надолго, не предупредив меня!

Я терялась в догадках. Он мне был очень нужен, очень. Особенно сейчас, когда мне было так плохо, так одиноко. Особенно сейчас, когда я так нуждалась в его помощи и совете.

Особенно сейчас, когда Джонатан сказал «я люблю тебя»…

И оттого, что он так безнадежно куда-то запропастился, мне было страшно.

Так страшно, что я боялась даже позвонить маме. Кроме того, мне не хотелось ей говорить, что со мной произошло. Это тоже было слишком страшным.

По ночам мне снилась сверхтемпераментная брюнетка в постели с Игорем. Она раскрывала, как рыба, огромный красный рот и всасывала его в себя, а его тело, извиваясь, как червяк, постепенно исчезало в ее ненасытной утробе…

Я искала объяснение его исчезновению. Я искала объяснение моим снам. Я стала думать, что никогда не удовлетворяла Игоря по-настоящему как женщина. Он был моим первым мужчиной, он научил меня всем премудростям секса, но в ответ я могла ему дать только то, чему он меня научил… В нашей интимной близости мы не были партнерами, мы не были дуэтом, поющим на два голоса песню страсти: был всего один голос — Игорь и его эхо — я.

И теперь он завел себе другую женщину.

* * *

Я просто перестала звонить в Москву. А маме позвоню, когда снимут повязки и я увижу, что с моим лицом.

* * *

Со страховкой все утряслось, за мое лечение обещали заплатить и мой врач повеселел. Он мурлыкал каждый день, навещая меня: вот-вот, мур-мур, снимем повязочки и вы увидите, мур-мур, какая вы красавица, мур-мур…

Каждый день я спрашивала, как Шерил, и каждый день получала ответ, что она все еще в коме. Каждый день я просила разрешения ее увидеть и каждый день получала отказ…

* * *

В среду мне разрешили встать. Под руку с медсестрой, шатаясь от слабости, я прошлась по коридору, высматривая, где может находиться дверь, за которой лежит Шерил. Кажется, я ее вычислила. Во всяком случае, табличка «интенсивная терапия» должна означать, что именно за ней пытаются вернуть к жизни тех, кто уже одной ногой покинул ее…

На следующий же день, сразу после завтрака, я направилась к этой двери. Я чувствовала себя хорошо, слабость почти прошла и на ногах я держалась вполне крепко. А на их запреты — плевать я хотела. Я должна была увидеть Шерил.

* * *

… Наверное, это была она. В этой спеленутой бинтами мумии нельзя было вообще узнать никого. Даже нос ее был покрыт повязками, и бледные, бескровные веки прикрывали глаза. Я приблизилась.

Да, это была Шерил. Я узнала эти нежные, полупрозрачные, синеватые веки. У них была такая же форма, как у меня…

Белая мумия была вся в проводах, которые шли к ее носу, к ее рукам, к ее груди. Подвинув один из них, я осторожно присела на край кровати.

— Шерил… — позвала я.

Она мне не ответила. Ничего не изменилось, веки не дрогнули.

— Слышишь, Шерил, это я, Оля… Слышишь? Слушай меня, внимательно слушай, сестричка: ты не должна умирать. Ты обязана выжить. Пусть твой мозг работает, пусть твое сознание вернется на землю, ты вылечишься, у тебя все на месте, только ожоги, но они заживут, вот увидишь, от них даже следа не останется, слышишь? Надо только, чтобы ты вернулась. Ко мне… Я не могу тебя потерять, понимаешь? Я тебя только нашла… Я… Мне без тебя будет очень плохо, Шерил, понимаешь? Ты не можешь так со мной поступить, ты должна вернуться, ты должна выздороветь, и мы с тобой будем снова похожи, и будем жить вместе, и никогда не расстанемся, и будем очень счастливы, слышишь, очень…

Бледные веки дернулись. Совсем чуть-чуть, лишь ресницы шевельнулись. Она не открыла глаза, она не посмотрела на меня, но я знала, что она меня услышала!

В палату вошла недовольная женщина в белом халате и открыла было рот, чтобы меня обругать, но я ее опередила:

— Она меня слышала! Понимаете, она меня слышала! Она мне ответила!

— Как ответила, — растерялась женщина и недовольство исчезло с ее лица. — Как это?

— Веками. Она в ответ мне дернула немножко веками, понимаете?

Женщина покачала головой.

— Вы кто? И кто вам разрешил сюда входить?

— Я ее… Я ее лучшая подруга. Самарина.

— А, это вы вместе с ней попали во взрывную волну?

— Именно… Я могу приходить к Шерил? Я буду с ней разговаривать, она меня слышит, и сознание к ней вернется!

— А ваш лечащий врач вам позволил сюда ходить? Ваше состояние от этого не ухудшится?

— Разумеется, нет, — сказала я сверхуверенным тоном. — Я уже в полном порядке. Вот только бинты еще остались, но мне их обещают снять в субботу!

— Что касается моей подопечной — кивнула она на белую мумию, — я не возражаю. Ей это только во благо. Нам иногда удавалось вернуть к жизни людей лишь потому, что с ними разговаривали их близкие… А что касается вас — я выясню это у вашего лечащего врача.

* * *

Это была победа. Я получила разрешения со всех сторон и теперь просиживала дни напролет, болтая с Шерил. Я заставила себя забыть о том, что она на грани жизни и смерти, и разговаривала с ней обо всем понемножку, словно она сидела рядом со мной на диванчике в моей квартирке… Это было непросто, — болтать, как ни в чем ни бывало с белым неподвижным коконом, внутри которого укрылась от мира Шерил, но я знала, что ей это необходимо — слышать каждый день родной голос, который зовет ее к жизни. И я звала ее, звала изо всех сил.

Иногда приходил Ги, и мы сидели с ним вместе возле постели Шерил. Ги был необычайно серьезен и было заметно, что здесь, в больнице, у постели девушки, которая ему явно нравилась, но которую теперь он не мог даже узнать в этой белой мумии, он чувствовал себя не в своей тарелке. Что происходило в его голове, я не знала. Приходил ли он из чувства долга, мечтая поскорее уйти? Или действительно его тянуло сюда, к Шерил? Пожалуй, больше всего это было похоже на немой вопрос с его стороны: собирается ли она возвращаться к жизни или нет, и стоит ли ему ее ждать…

Джонатан, словно сожалея о вырвавшемся признании, стал последнее время как-то особенно сдержан, подчеркнуто корректен со мной. Испугался, что его неразделенные чувства покажутся смешными. Не хотел навязываться. Уронить свое английско-аристократическое достоинство. Но я, честно говоря, была рада. Я тоже стала подчеркнуто-сдержанной. Я не знала, что мне делать с его чувствами, я не знала, в какой степени я могла бы их разделить. Мне было приятно, что он мне признался в любви, он мне нравился, и если бы не Игорь, то я бы, наверное, может быть…

Если бы не Игорь. Если бы не был в моей жизни.

Если бы он не пропал из моей жизни.

Кроме Шерил, это было единственное, что меня занимало всерьез.

* * *

Наступила, наконец, долгожданная суббота — день, в который с меня снимали бинты. Я пыталась состребовать зеркало, но мне его никак не хотели давать. Под бинтами оказались еще и наклейки, которые долго и мучительно сдирали с пренеприятным треском с моей несчастной кожи, отчего я вопила так, что даже бывалая медсестра вздрагивала и бросала жалобные взгляды на моего лечащего врача. Когда мое лицо очистилось окончательно от всех шкурок и было продезинфицировано под аккомпанемент моих неослабевавших воплей, мой врач приблизился и, склонив голову, стал разглядывать меня, прикусив от усердия кончик языка, словно перед ним была знаменитая Джоконда, увидеть которую он мечтал всю жизнь. Я напряженно следила за выражением его лица, но оно не выражало ничего, кроме восхищения плодами собственного труда.

— Дайте мне зеркало, ну пожалуйста, — канючила я без остановки.

Не дали. Лишь только после того, как меня плотно облепили новыми наклейками, правда, уже без бинтов, я добилась зеркала.

Лучше бы не добивалась. Наклеек на мне было столько, что ничего все равно разглядеть нельзя было, кроме того, что мое лицо покраснело и опухло. Мои распрекрасные волосы представляли собой какой-то бесцветный пушок с проплешинами пластырей. Увидев мою родную и такую несчастную физиономию в зеркале, я начала реветь, отчего сделалась еще более красной и опухшей. Врач увещевал меня, говоря, что все это пройдет и следа не оставит, что после пластических операций всегда так бывает, что еще неделя, и даже нельзя будет догадаться, что мое прелестное лицо перенесло подобное потрясение…

Сменили повязки и на руках, на ногах — их было немного, куда меньше, чем на лице — но то, что я увидела под ними, заставило меня содрогнуться. Я никогда, никогда уже не буду красивой. Мой врач врет, чтобы меня утешить.

Все, прощай красота и молодость!..

* * *

Наревевшись, я отправилась, как обычно, в палату Шерил, думая о том, что скажет она, когда очнется и увидит свои повязки…

Возле ее кровати, вполоборота ко мне, стояла высокая плотная женщина лет пятидесяти, в синем костюме с большими белыми отворотами, с белыми крашенными волосами, начесанными на макушке и перьями торчавшими на концах.

— Бонжур, — сказала я входя. — Я вам не помешаю?

Я никак не могла понять, кто бы это мог быть. Явно она не относилась к больничному персоналу и мне подумалось, что она, должно быть, из «Чистой планеты».

Не оборачиваясь, женщина неприветливо кивнула мне в ответ. Постояв у нее за спиной, я вышла. Она мне не понравилась, и я решила переждать ее визит, чтобы посидеть с Шерил наедине. Едва я закрыла дверь палаты за собой, как навстречу мне вылетела из глубин коридора врачиха, которая опекала Шерил.

— Вот вы где, я вас ищу!

— Что стряслось?

— Вы говорите по-английски?

— Да…

— Приехала мать Шерил, она не говорит по-французски, а я плоховато владею английским…

Так вот оно что! Это Кати!

— Ради Бога, — сказала я, — к вашим услугам.

Мы вернулись в палату. На какое-то мгновение я похолодела при мысли, что сейчас она увидит нашу схожесть и… И как будто разгадка тайны приблизилась ко мне на мгновенье, как будто Кати должна была что-то такое сказать, чтобы приоткрыть секрет…

Но я же вся в наклейках, словно давно путешествующий чемодан! — что она может увидеть?

С забавным французским акцентом врач представила меня Кати как подругу Шерил. Лицо Кати соответствовало ее крупной, тяжеловатой фигуре. Массивный подбородок покрыт светлым пухом, губы тонкие и длинные, словно прорезь почтового ящика, и яркая помада не столько скрывала, сколько подчеркивала их неизящество; мясистый нос и выщипанные брови над тяжелыми веками довершали этот, почти мужской, портрет.

Маленькие серые глаза Кати цепко прошлись по моему обклеенному лицу, запнулись о мой нос, снова оббежали лицо, словно пытаясь настигнуть какую-то промелькнувшую и сбежавшую мысль, — и наконец, оставили меня в покое.

По ее просьбе я рассказала Кати происшедшую с нами историю. Я перевела все вопросы врача к ней и ее к врачу. Я прокомментировала все финансовые аспекты лечения Шерил и помогла Кати оплатить все счета в регистратуре.

После чего она попросила меня оставить ее с Шерил наедине. И лишь когда я выходила из палаты, она меня спросила:

— Я хотела бы остановиться в квартире у Шерил. Но в ее вещах не было ключей. Вы не знаете, где они?

Где они? Перед глазами пробежали сцены: Шерил отдает мне ключ, я закрываю квартиру и спускаюсь, и тут же взрыв…

— Они должны быть в моих вещах. Я посмотрю.

* * *

Ключи были, действительно, у меня. Выйдя от Шерил, Кати спросила, не смогу ли я ее сопроводить.

Я могла. Мой врач мне как раз утром сообщил, что я могу, по состоянию моего здоровья, выписаться, но вряд ли я буду чувствовать себя комфортно за ее пределами в таком виде, так что со своей стороны он мне рекомендует провести еще недельку в больнице…

Я заверила его, что непременно так и сделаю, тем более что страховка платит. У меня не было ни малейшего желания появиться с моим обклеенным лицом на глаза изумленному народу.

* * *

Взяв такси, мы с Кати поехали на Площадь Республики.

Кати молчала всю дорогу. Мне было очень неуютно рядом с этой дамой с неприветливым лицом и редкой неискренней улыбкой. Только когда мы уже почти подъехали к дому Шерил, она вдруг повернулась ко мне и спросила:

— Значит, вы русская?

Действительно, врач упомянула о моем гражданстве, когда представляла меня. Так чего же она переспрашивает?

— Да, — ответила я недоуменно.

Кати отвела глаза и отвернула голову к окну. Но спустя минуту до меня донесся ее следующий вопрос:

— Из Москвы?

— Из Москвы, — сказала я сдержанно, — а что?

Ответа не последовало. Ее вопрос оставил у меня неясный, но неприятный осадок. Должно быть, Кати не любит русских, — решила я.

* * *

Удивительно, стекла в подъезде были уже вставлены, стены вымыты и почти ничего не выдавало следов взрыва, происшедшего тут неделю назад. Мы поднялись на лифте и перед дверью квартиры я протянула Кати ключи.

— Как я вам говорила, мы с Шерил собирались переезжать, так что не удивляйтесь, все упаковано…

Кати вошла первая и застыла на пороге комнаты. Я топталась сзади, за ее массивным телом, полагая, что не следует мешать ее эмоциям.

— Это вы называете «упаковано»? — не оборачиваясь, спросила она ледяным тоном.

Я вытянула шею из-за широкого плеча.

В комнате все было вверх дном, приготовленные нами коробки и сумки были выпотрошены, мебель перевернута, вещи валялись по всей квартире.

* * *

Значит, Шерил не оставили в покое. В квартире что-то искали.

Я вызвала полицию.

Приехал уже знакомый мне комиссар Гренье с двумя помощниками, которые принялись перебирать и описывать вещи, снимать отпечатки. Я представила комиссару мачеху Шерил. Подняв валявшиеся стулья, он предложил нам сесть и спросил:

— Кто из вас может мне сказать, пропало ли что-нибудь?

Кати в ответ пожала плечами.

— Я не знаю достаточно хорошо вещи Шерил, — сказала я, — но по-моему, у нее ничего ценного не было. Она к вещам достаточно равнодушна… Кроме того, часть вещей мы с ней собирались перевезти сами и успели погрузить в машину — они, видимо, разлетелись на кусочки во время взрыва. А что там было — я толком не знаю. Шерил большую часть сама складывала. Я только видела, что там было стекло — посуда, вазочки…

— Одежда, косметика, драгоценности — добавил комиссар. — Кое-что уцелело и находится у нас в полиции. Вы можете за ними придти, — обратился он к Кати.

— Вы думаете, это простая кража? — спросила я. — Кто-то из соседей мог сюда залезть, зная, что хозяйки нет… — добавила я соображение.

Комиссар покачал головой.

— Вряд ли. Смотрите, как все было разбросано — зло, без всякой необходимости, как эти стулья, например, на которых мы с вами сейчас сидим… Кто-то искал здесь что-то конкретное, и злился, не находя. Вот только нашел ли в конце концов — мы не знаем. Вам ее деловые бумаги не знакомы? Где она их держала?

— Не могу сказать… Кажется, Шерил как-то обронила, что ничего не хранит дома — помните, я вам уже рассказывала, что в ее квартиру и раньше забирались? Они и в тот раз ничего не взяли, только перебили ее компакт-диски и аудиотехнику. Как и сейчас, зло и бессмысленно. Но с тех пор она стала остерегаться хранить что-либо из деловых бумаг дома.

Двое полицейских закончили, наконец, работу. Поговорив с ними, комиссар снова обратился ко мне:

— Шерил не вела дневник? Был ли у нее еженедельник? Адресная книжка?

— Насчет дневника — не знаю, а еженедельник и адресная книжка — были точно, я сама видела. Еженедельник в кожаном переплете, толстый, темно-коричневый, густо исписанный, и там же раздел адресов. Но он, скорее всего, в сумке у Шерил остался, я его часто видела у нее в сумке.

— В сумке его не было. Мы все просмотрели. Вернее, клочки от того, что там осталось… Еженедельника не было. Возможно, что Шерил решила, что во время переезда он ей вряд ли понадобится и сложила его с другими вещами… Но, если это так, то его украли.

— Зачем? — тупо спросила я.

— Хотел бы я это знать, — был ответ комиссара.

— Надо связаться с членами «Чистой Планеты». Возможно, у нее намечались какие-то встречи, были какие-то пометки в связи с конкретными личностями и именно они интересовали грабителя…

— Спасибо, Джессика Флетчер [10]. Без вас я бы не догадался.

* * *

Мы остались с Кати одни посреди хаоса.

— Я… Если хотите, я могу вам предложить остановиться в моей квартире… Здесь ведь невозможно жить!

Я имела ввиду свою прежнюю квартиру — ведь она еще числилась за мной, Владимир Петрович до сих пор так и не знал, что я переехала.

Кати посмотрела на меня.

— К тому же, эту квартиру полиция наверняка опечатает.

— Я могу остановиться в гостинице, — произнесла она полувопросительно, давая мне возможность, на случай, если мое предложение было неискренним, ухватиться за этот вариант.

Бедолаги, как они только выживают в их западном мире с подобным стилем взаимоотношений!

— Я предлагаю совершенно искренне. Я должна еще остаться в больнице, квартира свободна. Никаких проблем. Да и потом, у меня уже есть другая, которую мы сняли вместе с Шерил…

— Спасибо, — сказала Кати, в первый раз улыбнувшись по-человечески, — это очень любезно с вашей стороны.

— Ну что вы, у нас в России это совершенно нормально. Вы мать моей подруги…

— Приемная мать, — сказала Кати.

— Я знаю, — кивнула я, — это не имеет значения. Вы близкий ей человек.

— Вы с Шерил очень дружили? — глянула она на меня как-то настороженно.

— Очень.

— Вы действительно не знаете, кто мог подложить бомбу в ее машину?

— А по-вашему, я должна знать? Вы подозреваете, что я замешана в этом взрыве? Или для вас все русские являются тайными агентами КГБ, как в ваших дурацких фильмах?

Кати окинула взглядом мои пластыри и покачала головой.

— Извините. Вопрос был глупым.

* * *

Мы снова на такси отправились ко мне домой. Показав Кати нехитрое хозяйство моей прежней квартиры и предложив ей располагаться с удобствами, я набрала Москву. Наш домашний телефон по-прежнему хранил гробовое молчание. Отвратительный холодок уже начал сгущаться у меня в животе, как меня вдруг осенило: у нас просто отключили телефон! За неуплату, например… Хотя Игорь платит исправно, но стоит забыть — месяц потом будешь бегать, чтобы включили! Или на линии ремонт — всего-навсего! А я-то страху нагнала, невесть чего передумала! Ведь Игорь и знать не может, что со мной случилось и как важно мне сейчас связаться с ним! Более того, он, не зная моего нового номера, оборвал, должно быть, этот телефон звонками и волнуется до потери сознания, что не может меня найти! Ну конечно же! Все очень просто и надо срочно позвонить маме. Она должна быть в курсе — Игорь наверняка спрашивал у нее, звонила ли я, и бедная мама тоже волнуется! А я, бестолочь, из-за своих страхов ей не звоню!

Кати вышла из душа с полотенцем на голове и спросила меня, хочу ли я с ней поужинать.

— Спасибо, — вежливо ответила я, — я сделаю еще только один звонок и вернусь в больницу.

На самом деле я была уверена, что Кати хочет остаться одна.

Только я повернулась к телефону, как он взорвался оглушительным звонком. Вот! Я была права! Игорь звонит сюда по пять раз на дню, бедный!

— Алло, — схватила я трубку, — я слушаю!

В трубке раздались всхлипывания и неясное бормотание, которые я ошарашено слушала несколько секунд, прежде чем поняла, что это моя мама.

— Что случилось, мамочка, — заорала я, — почему ты плачешь?

— Куда ты пропала?! — надрывно произнесла мама, шмыгая носом, — что случилось?

Потрясающе, мама почувствовала, что со мной что-то случилось! Говорите после этого, что шестого чувства нет!

— Я уже несколько ночей не сплю, ничего не понимаю, теряюсь в догадках! — со слезами продолжала мама. — Ты не звонишь, Игорь не звонит, он вообще куда-то пропал…

Во мне все рухнуло. Значит, мама ничего не знает об Игоре и ничего не сумеет мне объяснить, не сумеет развеять мои страхи и подозрения.

— Не плачь, мамочка. У меня все в полном порядке.

Язык не повернулся рассказать, что со мной случилось, и я соврала:

— Меня просто пригласили в гости на неделю на виллу… Да-да, у нас сейчас каникулы… Ну ты знаешь, здесь не принято звонить по международному телефону за чужой счет, а больше неоткуда было… Все просто прекрасно, не волнуйся… Ну извини, извини ради Бога, я не думала, что ты будешь так волноваться. Игорь? Не знаю, должно быть, уехал куда-то — врала я по-прежнему. — Он последнее время стал много ездить, он же занимается предвыборной кампанией Тетерина… Ты лучше запиши мой новый телефон, пишешь?

Я продиктовала маме номер и добавила:

— Только ты не трать деньги, я сама буду звонить тебе, как обычно!

— Что ты, Аленка, причем тут деньги? — как-то хлопотливо заговорила вдруг мама. — На кого же мне их тратить, если не на родную дочь? Это ты не трать деньги, я тебе буду сама звонить!

Смешная, она говорит так, как будто у нее миллионы, и она никак не найдет им применения!

— И потом, — добавила мама, — наш телефон почему-то стал очень плохо работать…

— Нет, отчего же, я тебя прекрасно слышу!

— Это потому, что я звоню из автомата… Так что лучше будет, если я сама буду тебе позванивать…

Я не стала спорить и нежно попрощалась с мамой.

А может, это на самом деле правда, мое вранье? Игорь действительно мог уехать… Пытался меня предупредить, но меня он не нашел, а автоответчика у меня нет…

Нужно будет срочно поставить автоответчик.

* * *

Покинув Кати, я заехала к себе на новую квартиру, теперь мне уже не нужную — зачем мне столько комнат одной? Отказаться от нее или оставить ее за собой, в ожидании Шерил? — думала я, отпирая дверь.

В темной прихожей на меня вдруг навалился страх, я даже помедлила, прежде чем зажечь свет: вдруг в моей квартире то же самое?

Свет вспыхнул и я с облегчением убедилась, что у меня все в порядке. Взяв необходимые мне вещи — одежду, туалетные принадлежности, несколько учебников по французскому, — я тщательно заперла дверь и вернулась в больницу. Там была рядом Шерил, там были люди, там я чувствовала себя более защищенной…

* * *

Автоответчик, по моей просьбе, купил и установил на моей прежней квартире Джонатан, и теперь я ежедневно спрашивала у Кати, не оставлял ли кто мне запись по-русски.

«Не оставлял», — ежедневно отвечала Кати.

И я перестала спрашивать.

Я перестала спрашивать, я перестала смотреть на себя в зеркало, я перестала гадать, что происходит, и мучить себя вопросами, на которые не было ответа. Я жила, как заведенный механизм — тррк, тррк, тррк ключик — пока завод не кончится. Время словно остановилось. Завтрак, обед и ужин хоть как-то размечали мой больничный день временными категориями: утро, день, вечер; снова утро-день-вечер, и завтра опять утро-день…

Джонатан приходил регулярно и ненадолго, приносил фрукты и сладости, пил со мной кофе возле автомата и сидел со мной в курилке, составляя компанию моей послекофейной сигарете, заходил на десять минут к Шерил «поболтать» — все было выдержано в тоне любезном и светском, сдержанном и холодноватом — Джонатан всем своим видом показывал, что не собирается навязываться со своими чувствами, жалеет о вырвавшейся фразе, и вообще, ничего такого и вовсе не было. Ги приходил все реже и реже; Шерил не откликалась, застыв, вместе со временем, в неподвижности…

ГЛАВА 2

ИГРА СО СМЕРТЬЮ 1: ОБОЗНАТУШКИ

Дня через три Кати заглянула в мою палату.

— Удивительно, как трудно во Франции найти людей, которые говорят по-английски… — сказала она.

— А что, все должны?…

Кати окинула меня взглядом.

— Я рада, что могу с вами общаться, — сказала она, наконец.

— Милости просим, — ответила я. — Вам нужно что-то перевести?

— Я постепенно привожу в порядок вещи Шерил. И я нашла, что у нее еще пропало: документы.

— Какие?

— Все. У нее не оказалось никаких документов. Ни свидетельства о рождении, ни паспорта, ни диплома об окончании колледжа, ни прав.

— Паспорт она носит в сумке, я сама видела. У нее всегда в сумке был еженедельник, паспорт и права. А вот свидетельство и диплом… Они должны были быть в ее вещах. Значит, надо сообщить в полицию?

— Я хотела вас попросить это сделать…

Я набрала номер, оставленный мне комиссаром Гренье, и объяснила суть дела.

— Я проверю наш инвентарь обгоревших остатков вещей, находившихся в машине, возможно, там зафиксированы следы ее паспорта и других документов. Подождите у телефона.

Кати внимательно прислушивалась к нашему разговору, стараясь уловить во французском языке знакомые ей слова. На слово «паспорт» она усиленно закивала.

Трубка снова ожила.

— Паспорт, водительские права, документы на машину… Портмоне… Это всё. Мы сделали опись и передали все в больницу. Документы сильно пострадали, но поменять их может только сама Шерил, я надеюсь, что она придет в себя… Ей помогут в американском посольстве. Сама сумка представляет собой жалкие обрывки кожи, но если мать Шерил хочет их забрать, то пожалуйста. Нам они больше не нужны…Значит, в недостаче у нас свидетельство о рождении и диплом? А она хорошо их поискала?

— Хорошо. Их нет.

— Что же, спасибо за сигнал. Это интересная информация… — задумчиво произнес комиссар, явно не зная, куда эту интересную информацию поместить. У меня тоже не было ни малейшей идеи.

Закончив говорить с комиссаром, я перевела Кати его ответ.

— Можно, я вас еще попрошу? — спросила она.

— Спросить про вещи, переданные в больницу? — догадалась я.

— Да. Я могла бы заняться прямо сейчас восстановлением ее документов.

Значит, Кати тоже верит, что Шерил выживет. Мне отчего-то стало легче.

Медсестра открыла нам камеру, в которой хранились вещи Шерил. Там были снятые с нее в больнице драгоценности, часы с разбитым стеклом; там же лежал черный пластиковый пакет на молнии.

Кати перебирала вещи, и в ее глазах стояли слезы.

— Документы и портмоне в черном пакете, — сообщила нам медсестра.

Кати потянулась за пакетом и несколько мгновений держала его в побелевших пальцах, борясь с нахлынувшими рыданиями. Затем протянула пакет мне и полезла за платочком в свою сумку. Я открыла молнию, сунула руку в пакет, вытащила портмоне и раскрыла его. Оно было пустым.

— Послушайте, — обратилась к медсестре, — кто-то украл из ее портмоне все, что там было! Все деньги, банковскую карточку, проездной билет и даже фотографии! Она всегда носила с собой две маленьких фотографии…

— Я ничего не знаю, — испугалась медсестра. — Должно быть, нам из полиции так передали, я туда даже не заглядывала!

Мы говорили по-французски, что вполне естественно, и Кати не понимала нас, да, видимо, и не слушала, занятая своим платочком и поплывшей тушью, но на слово «фотографии» она вдруг встрепенулась и уставилась на меня.

— Фотографии… — сказала она. — У нее пропали фотографии! Я хорошо помню, как она вынула из альбома несколько фотографий, чтобы взять их с собой в Европу. А у нее дома я не нашла ни одной!

— Верно, она мне их показывала. Я помню: Шерил, совсем маленькая, с родителями, с вами, с собакой… Надо будет сказать об этом полиции.

Я была озадачена. В самом деле, зачем кому-то понадобились ее фотографии? Не на доску же почета французской разведки?

* * *

Я снова сунула руку в пакет и пошарила. Там больше ничего не было. Для верности я заглянула в него. Не было.

— А где ее документы? Тут должны быть паспорт Шерил и ее права, из полиции все передали сюда.

— Кому нужны ее документы? — стала защищаться медсестра. — Я все сложила, как мне передали, взяла и положила, и заперла дверцу. И больше не открывала!

Я посмотрела на Кати. Она мне ответила каким-то болезненным взглядом.

— Пошли, — сказала я ей.

Вернувшись в палату, я снова набрала номер комиссара Гренье.

* * *

Пока полицейские занимались дверцей камеры, мы с Кати пошли к Шерил. Кати молча гладила ее забинтованную руку, а я молча смотрела на них. Было очень невесело. Было очень страшно. Что-то происходило вокруг нас, и оттого, что я не понимала — что именно, — было еще страшней. Наконец, я не выдержала и пошла в свою палату, к телефону.

Игорь по-прежнему не отвечал. Мне сделалось совсем худо. Я набрала номер Джонатана.

— Приезжай, — сказала я. — Мне очень плохо.

— Выхожу, — ответил мне Джонатан без лишних вопросов.

* * *

В мою палату сунулся полицейский.

— Можно вас, мадемуазель?

Мы вернулись к шкафчикам. Эксперт уже закончил работу и складывал свои причиндалы в чемоданчик. Комиссар Гренье хмуро следил за его сборами. Увидев нас, он кивнул:

— Экспертиза должна еще подтвердить, но уже сейчас можно сказать, что дверца была открыта отмычкой. Кто-то испытывает довольно своеобразный интерес к вашей подруге… Переведите, пожалуйста: что мадам думает об этом? Есть ли у нее какие-то подозрения? Может быть, Шерил писала ей?

— Она мало чем делилась со мной, — ответила Кати. — Не знаю… Вокруг Шерил всегда происходило что-то странное, всегда крутились какие-то сомнительные личности — экологисты эти… Но с тех пор, как она уехала во Францию, к нам больше никто не ходит. Вот разве что недавно ко мне приходил какой-то подозрительный тип, интересовался Шерил.

— Поподробнее, пожалуйста!

— Он представился одноклассником Шерил…

Я вспомнила про «Колю Зайцева».

— Он вам назвал свое имя?

— Джон Смит.

— Не слишком богатое воображение, — заметила я.

Комиссар Гренье кивнул мне. Кати посмотрела непонимающе.

— «Джон Смит» — это все равно, что «никто», — ответила я на ее взгляд. Вы представляете, сколько в мире таких джонов смитов?

— Вы хотите сказать, что это вымышленное имя? — Кати глянула на комиссара. — у нас действительно много Джонов Смитов, но почему бы ему не быть одним из них?

— Все возможно. И что этот молодой человек спрашивал?

— Сказал, что хотел бы увидеть Шерил. Узнав, что ее нет, спросил, когда ее можно застать. Я ответила, что она уехала надолго в Европу. Он настаивал, в какую страну, но я не сказала. Он мне не понравился… Когда я поинтересовалась, является ли он членом экологического общества, он помялся немного, а потом ответил: «да». Но если бы он им был, то он бы знал, где Шерил — ее все эти «зеленые» знают! Так что я сразу поняла, что он лжет. К тому же у Шерил есть фотография всего ее класса: там нет никого, похожего на этого парня. Он мог, конечно измениться за это время, вырасти, превратиться из мальчика в мужчину… Но там нет никого, по имени Джон Смит. Возможно, это кто-то из ее отвергнутых поклонников, и ему не хотелось, чтобы я потом выслушивала комментарии Шерил…

— Хорошенькое у нас на руках дельце… С вашей точки зрения, этот молодой человек — американец?

— Почем мне знать?

— Говорил без акцента?

— Знаете, в Америке акцентом удивить трудно. У нас половина населения говорит с акцентом.

— А он был, акцент?

— Был. Но повторяю, это не значит, что он иностранец.

— Уж не попали ли вы в точку с вашей каскеткой, Джессика Флетчер? — без улыбки повернулся ко мне комиссар.

— Как он был одет, этот молодой человек? — снова обратился он к Кати.

— Одет-то он был нормально, костюм-галстук…

— Блондин, брюнет?

— Блондин.

Комиссар глянул на меня. Его взгляд означал, что я попала мимо цели с моими предположениями об американском происхождении джинсового брюнета.

— Что ж, дорогие дамы, придется вам проехать к нам в комиссариат, дать показания по поводу кражи документов и составить описание этого молодого человека.

* * *

Хорошо, пусть я попала мимо с моим «джинсовым». Но зато к моей маме тоже приходил «бывший одноклассник»! И тоже спрашивал про меня! Это-то как понимать? Снова случайное совпадение?

Всю дорогу я думала, сказать про моего «бывшего одноклассника» или нет? Если сказать, тогда надо объяснять про наше загадочное сходство, о котором в полиции до сих пор ничего не знают… Иначе, при чем тут я с моими «одноклассниками»? Но тогда надо рассказывать и про странные звонки Игоря…

Я решила подождать. Посмотрим, какой оборот примет дело.

* * *

Джонатан парковал машину во дворе больницы, когда мы вышли вместе с полицейскими. Пришлось объяснить ему, что мы должны ехать в комиссариат.

— Ничего страшного, я подожду тебя, — ответил он.

В полиции, управившись с описью и показаниями по поводу кражи, я стала переводить описание одноклассника, интересовавшегося Шерил. «Худой… Высокий… Блондин… Волосы длинные…. Ямочка на подбородке…» Чем дальше продвигалась Кати в описании, тем больше меня охватывала паника. Я знала человека, которого она описывала. По крайней мере, он был похож…

Он был похож на Сережу.

Да-да, на Сережу, на влюбленного в меня Сережу, самолюбивого помощника моего Игоря!

— А никаких особых примет не заметили? Дефект какой-нибудь, родинка или что-то в этом роде? — спрашивал комиссар.

А мне хотелось закричать: «У него должны быть огромные ноги! Ну же, Кати, ну, вспомни!»

— Нет. — Кати пожала плечами.

Если я сейчас спрошу про ноги, то комиссар поймет, что я этого человека знаю, и тогда уж он меня не отпустит до тех пор, пока я ему все не выложу! А я до сих пор не решила, надо ли говорить ему про Игоря и все остальное, из этого вытекающее.

— Постарайтесь вспомнить. Вы видели только его лицо? Руку не пожимали? Может, у него на руках что-то особенное? Перстень, татуировка, родимое пятно? Дефект ногтей, кривизна, недостающий палец? — подсказывал комиссар.

— Я не пожимала ему руку. Правда, когда он спросил адрес Шерил, то вытащил ручку и блокнотик, и приготовился писать. Помню, я посмотрела на его руки… — Кати задумалась, вспоминая. — Нет, ничего особенного я не заметила. Обычные руки. Разве что очень крупные, но это нормально для мужчины…

Очень крупные руки.

Сережа?

* * *

Вернувшись в больницу, я нашла на своем столике свежий букет коралловых роз и коробочку с шоколадными конфетами «Леонидас» [11]. Джонатан меня не дождался.

У меня отчего-то навернулись на глаза слезы. Снова навалилось пугающее чувство одиночества, куда более сильное, чем то, которое мучило меня первый месяц в Париже. Тогда я оказалась просто одна, физически разъединена с близкими мне людьми, но они были где-то вдали, эти люди, и мысль об их существовании меня поддерживала и помогала бороться с тоской: в Москве остался Игорь, в Париже предстояла встреча с Шерил… Теперь же Игорь исчез, Шерил скрылась в белом коконе бинтов — и я чувствовала себя совершенно потерянной.

Был, правда, Джонатан… Но что мне было делать с его чувствами? С его любовью, которую я не могла — не имела права — разделить?

И в которой я так нуждалась теперь…

* * *

Я погладила душистые головки роз, заботливо поставленных в воду кем-то из персонала. От белой с золотой виньеткой коробочки несся соблазнительный шоколадный дух. Я дернула тонкую золотую ленточку.

… Сказать Джонатану, чтобы пришел? Или не дразнить саму себя искушением? Сейчас, когда мои нервы на срыве, глаза на мокром месте, душевные силы на исходе — именно теперь мне нужна была его поддержка. Но именно теперь я могла в него влюбиться!.. Я вполне отдавала себе отчет том, что как раз в данный момент он мог въехать, как сказочный принц, в мою жизнь на белом коне — помочь мне, утешить, успокоить, окружить меня заботой, взять на свои мужественные плечи мои печали и недоумения…

Мужественные плечи. Широкие, красиво развернутые, плечи, достойно венчавшие узкий торс, белая гладкая кожа… Мне отчего-то представлялось, что на груди у Джонатана нет волос и, хотя я люблю скорее мужчин волосатых, меня это почему-то волновало, будоражило, дразнило прыткое воображение, и оно улетало, подстегнутое тоской и печалью, в сладостные и томные грезы…

* * *

Поток моих сумбурных мыслей был прерван приходом Кристин, дежурной медсестры, с ужином на подносе.

— Как дела? — весело спросила она и, бросив взгляд на коробочку конфет, которую я до сих пор держала в руках, начисто забыв о ней, Кристин добавила:

— Советую вам оставить сладкое на потом. Иначе перебьете себе аппетит. А вам необходимо кушать хорошо.

— Вы, как моя мама, — улыбнулась я ей. — Она у меня тоже медсестра, и тоже всю мою жизнь мне так говорит.

— Вот видите, — улыбнулась Кристин в ответ, — маму надо слушаться.

— Угощайтесь — протянула я коробочку.

— О, спасибо… Я…

Сейчас начнутся церемонии, типа «неприлично принимать от пациентов подарки»…

— Угощайтесь, — требовательно повторила я.

Она взяла смущенно конфетку. Я потянулась к подносу с моим ужином, взяла с него белую салфетку и выложила в нее почти полностью верхний слой конфет.

— Спасибо, вы очень добры, — сказала она. — Но мы с вами будем кушать сладкое после ужина, да?

— Разумеется, — заверила я ее.

* * *

Поев, я снова набрала Москву. И снова не получила никакого ответа. Что же он делает, Игорь? Где, с кем проводит время?!

Больше не могу. Пусть Джонатан придет, и пусть будет, что будет. Одной мне не справиться — ни с тоской, ни со страхом, ни даже просто с анализом всех этих, свалившихся на мою бедную плешивую голову загадок.

Было уже поздно и приемные часы в больнице закончились, но я все равно решила позвонить ему. Договорюсь хотя бы на завтра, прямо на утро.

Громкий топот бегущих по коридору ног заставил меня положить трубку обратно. Я прислушалась. Кто-то что-то кричал, надрывно и истерично. Спустив ноги с постели, я нашарила тапочки и выглянула в коридор. Два санитара бегом везли каталку к лифту. На каталке лежала одна из медсестер с нашего этажа с закрытыми глазами и синим лицом. Сердечный приступ, должно быть…

Стоять в дверях и глазеть было неловко, и я вернулась к себе. Но не прошло и двух минут, как Кристин ворвалась ко мне в палату.

— Ваши конфеты! — крикнула она, задыхаясь.

— Что мои конфеты?

— Отравлены! Вызовите полицию!

И она исчезла в коридоре.

* * *

Отравленные конфеты.

Предназначенные мне.

От Джонатана.

* * *

Вот это любовь, ничего не скажешь… А я, идиотка, всего полчаса назад сидела тут и размышляла, имею ли я моральное право принять его чувства и поддержку. Но он не стал ждать, пока я решу этот сложный вопрос, он не стал ждать, пока я разрешу ему участвовать в моей жизни. Он просто взял и, без всякого спросу, поучаствовал. В моей жизни и смерти…

Только вмешательством ангела-хранителя можно объяснить тот факт, что отравленные конфеты достались не мне!

Бедная медсестра, буду молить Бога, чтобы она выжила…

* * *

Я набрала номер комиссара Гренье — уже в который раз за этот день! — и заплакала — уже в который раз за этот день…

Бог мой, но зачем? Зачем ему было это нужно? Для кого он работает?

Я вспомнила, как профессионально разбирался он в прослушивающих устройствах. Кто же он такой, этот англичанин? И англичанин ли он? Что ему за дело до меня? Если он хотел меня отравить, то, значит, вся его любовь была лишь спектаклем?

Видимо, так.

«Я люблю тебя», — сказал он тогда, неделю всего лишь назад, наклонившись моей кроватью. И я поверила.

И зря.

Вот только… Это было сказано так, что нельзя было не поверить. Так нежно. Так проникновенно. Так надрывно, будто слова шли из глубины его сознания, помимо его воли, которая сопротивлялась…

Но ведь это он принес конфеты?

* * *

— Да, это от Джонатана. Нет, я не спрашивала, от кого, но вместе с ними у меня в палате оказался букет роз, точно такой же, какой он принес мне на прошлой неделе. Поэтому я решила… — отвечала я на вопросы.

Комиссар посмотрел на часы.

— Дневная смена уже закончилась. Придется побеспокоить персонал на дому.

* * *

— Алло, — комиссар звонил из ординаторской, куда я потерянно приплелась вместе с ним. Я не могла сидеть одна в палате и думать о том, что меня все предали — Игорь, Джонатан…

— Комиссар Гренье у телефона. Вы сегодня видели кого-нибудь, кто заходил в палату Ольги Самариной, номер 311?

Видя, что ему разрешили курить, я тоже закурила сигарету. Комиссар покивал трубке:

— Да, я знаю, о ком идет речь, с английским акцентом, да? Угу, — он снова покивал. — Да, с букетом роз. А конфеты у него в руках были? Да, очень важно. Ну, не заметили, так не заметили. Может, кто-то другой приносил? Что ж, спасибо. Прошу вас завтра придти в комиссариат к десяти часам, нам нужны ваши показания в письменном виде. Спокойной ночи.

Следующий звонок повторился почти в точности, потом еще один.

Комиссар положил трубку и повернулся к нам.

— Пока никто не может с точностью сказать — не обратили внимания. Хотя это уже о чем-то говорит: были бы конфеты — заметили бы… Кому я еще могу позвонить? — спросил он старшую медсестру.

Та раскрыла записную книжку и указала телефон.

— Необходима ваша помощь… — снова вещал в трубку комиссар. — Высокий англичанин, который часто навещает Ольгу Самарину… Да, с букетом роз. А белой коробочки с конфетами у него не было в руках? Вот как? А почему вы так уверены? Понятно. А никого другого вы с такой коробочкой не видели? Ну а, допустим, если бы он держал коробочку под мышкой — вы могли бы заметить? Да, я представляю. Завтра зайдите в комиссариат для дачи показаний. Спасибо. Спокойной ночи.

— Значит, — комиссар развернулся ко мне, — пока у нас есть вот что: одна из медсестер видела Джонатана ровно в тот момент, когда он открывал дверь твоей палаты. Она так и запомнила сцену: одна рука с розами, а другая — на ручке двери. Конфет у него не было.

Радость вспыхнула во мне. Не он! Он не хотел меня отравить! Спасибо, Джонатан, что это оказался не ты…

— Но, — продолжил комиссар Гренье, почему-то строго взглянув на меня, — ей не было видно, не держал ли он коробочку под мышкой или под локтем. Кроме того, никто не видел каких-либо посетителей с такой коробочкой. Впрочем, это пока опрос поверхностный. Завтра опросим весь персонал и больных как следует. И Джонатана, разумеется. В первую очередь.

— Послушайте, господин комиссар, — заговорила я возбужденно, — если кто-то принес мне отравленную коробку конфет, то неужели этот кто-то не позаботился бы, чтобы его не увидели с ней в коридорах!

— Ты права, Оля. Но это же относится и к Джонатану.

Меня бросило в жар. Рано я обрадовалась.

— Не расстраивайся, — комиссар был на удивление чуток. — Завтра, надеюсь, удастся все выяснить.

— Что называется — удачи! — Кристин скептически покачала головой. — В часы приема все свободно разгуливают по больнице. Вы же знаете, у нас никакого контроля в дневное время нет. И никто ни на кого внимания не обращает…

В ординаторскую вошла другая медсестра и, остановившись на пороге, тяжело привалилась плечом к дверной притолоке.

— Селин умерла, — тускло сказала она. — Умерла. Не приходя в сознание.

— Сожалею, — пробормотала я.

Я чувствовала себя виноватой за то, что кто-то другой умер вместо меня.

— Мы заберем тело на судебную экспертизу, — мрачно сообщил комиссар Гренье.

— Я вам и без экспертизы скажу… — проговорила женщина, все еще стоявшая на пороге. — Дайте сигарету, — сказала она мне, — не могу больше…

Она прошла к стулу и рухнула на него. Я протянула сигарету и зажигалку. Затянувшись, она шумно выпустила дым и сказала, ни на кого не глядя:

— Синильная кислота.

— Вы уверены?

— Запах миндаля.

— Да… Не оригинально, — покачал головой комиссар.

— Зато надежно, — с горькой иронией ответила она ему и глянула искоса на меня. — Это кому же ты так насолила, детка?

— Мне тоже хотелось бы это узнать, — прошептала я. И, откашлявшись, повторила: «Я сожалею, что так получилось…»

— Никому они не нужны, твои сожаления, — она резко загасила едва начатую сигарету, встала и направилась к дверям. Уже открывая их, она произнесла, не оборачиваясь:

— Это была моя лучшая подруга. Если вы способны понять, что это такое.

Дверь за женщиной закрылась.

* * *

В ее голосе прозвучало обвинение. Мне, или нам всем, или судьбе — не знаю. Но я ее понимала. На ее месте, я, наверное, тоже обвиняла бы весь мир в потере лучшей подруги.

Впрочем, у меня не было лучшей подруги.

У меня была только Шерил. Почти сестра.

И Игорь. Почти муж.

И Джонатан. Почти любовник.

У меня все было «почти»…

У меня все было в прошедшем времени.

Я попыталась спрягать глаголы по временам:

Есть ли у меня Игорь?

И будет ли Шерил?

И вовсе без времени: кто он мне, Джонатан? Мой друг, тайно влюбленный в меня?

Или мой убийца?

* * *

Лучше не спрягать.

* * *

— Я сначала подумала, что это ты оставил конфеты.

Я решила вести себя, как ни в чем не бывало, хотя напряжение не покидало меня.

Джонатан сидел рядом со мной на диванчике в курительной комнате.

— Это было логично, — ответил он суховато.

— Да, логично. К тому же я обратила внимание, что ты очень хорошо разбираешься в прослушивающих устройствах…

Я надеялась спровоцировать Джонатана на объяснения. Но он молчал.

Это весьма странное ощущение — подозревать человека, который сидит рядом с тобой, в покушении на убийство, причем на твое собственное убийство. Странное до невозможности, до ирреальности, до тягостного сна, из которого никак не вынырнуть. Но страшно — не было. Уж не знаю, почему. Явно не от моей повышенной храбрости. Скорее, от усталости…

— Откуда у тебя такие знания? — решительно надавила я.

Джонатан посмотрел на меня внимательно и как-то оценивающе.

— Я полагаю, — заговорил он медленно, — что действительно, необходимо объясниться… То, что я тебе скажу сейчас, должно остаться тайной. Ты можешь обещать мне это?

— Да, — я постаралась придать своему голосу вескость.

Я действительно — могила, особенно когда я знаю, что сказанное мне — тайна. Не зная, могу и болтнуть, не подумав; но если знаю — никогда. Тем не менее, глядя на мои светлые кудряшки и на мои синие глаза, на мою симпатичную девическую мордашку, мужчины думают обычно: куколка и дурочка. Впрочем, женщины тоже так думают. Мне-то все равно, их дело, что они думают обо мне, но вот потом, когда им неожиданно приходится столкнуться с моим «умом и сообразительностью», они начинают подозревать, что я притворялась, строила из себя дурочку, что я лицемерка и стерва… Но это тоже их проблемы. Разве я просила, чтобы меня держали за куклу Барби?

— Мой… — заговорил Джонатан, понизив голос. — Один из моих родственников — офицер английской спецслужбы. Я не имею права сказать тебе, какой именно…

— MI5? — спросила я невинно. От кого-то я уже слышала это название.

— Тише ты! — прикрикнул на меня Джонатан и улыбнулся. — А ты, случаем, не из КГБ?

— Я еще не решила. Может быть, чтобы сравнять наши позиции…

— Но я не состою на этой службе.

— А если бы состоял — сказал бы?

— Нет. — Джонатан снова улыбнулся. — Но я говорю тебе правду. Это мой близкий родственник… Соответственно, у меня была не одна возможность получить разнообразные знания, не доступные обычным людям. К тому же, он хотел, чтобы я пошел по его стопам и обучал меня…

— А ты?

— Я ведь уже сказал, что нет.

— Тебе не нравится подобная деятельность?

— Она совершенно необходима и неизбежна в любом государстве. Но я не чувствую в себе к ней склонности. Скажем, она меня интересует как область знаний, но не как сфера моего участия.

Пожалуй, я могла бы ему поверить… Но моя настороженность не прошла до конца.

— Однако, голова твоя варит совсем неплохо — должно быть, ты унаследовал от своего родственника способность быстро соображать и реагировать… Как ты тогда на ходу придумал всю эту комбинацию перед закрытыми дверьми Шерил! Не каждый нашелся бы.

— Мне лестно услышать столь высокую оценку моих скромных возможностей. Ты меня все-таки подозреваешь в намерении тебя отравить?

Я растерялась от прямого вопроса. Неужели это так заметно? Я-то думала, что я актриса неплохая…

— Я сегодня с утра был в полиции, они сверяли отпечатки на коробочке с шоколадом. Моих там нет.

— А если бы это был ты, ты бы их оставил? — спросила я, глядя ему в глаза.

Джонатан хмыкнул.

— Верно, не оставил бы.

— «Бы»?

— Оля, наверное, на твоем месте я тоже бы отнесся настороженно… Но я не пытался тебя отравить.

Я смотрела на него, желая изо всех сил поверить этим словам. Поймав выражение моих глаз, он добавил еще тише:

— У меня нет никаких причин, чтобы это сделать… У меня есть причины совсем на обратное… На другое…

Он запнулся, смутился, тонкий румянец залил щеки, и Джонатан поморщился, явно недовольный своими неуклюжими словами.

Мне стало стыдно за мое недоверие. Да, Джонатан соображает хорошо и осведомлен на зависть в шпионских делах, но чтобы он играл роль, прикидываясь влюбленным… Не может этого быть!

— Извини, — сказала я. — Просто ты человек необычный, я тебя знаю мало, и…

— А сердце, — перебил он меня, — тебе ничего не подсказывает?

Я удивленно посмотрела на него. Вот уж не ожидала, что такие «сердечные» категории водятся в его арсенале. Джонатан ожидал ответа, внимательно глядя на меня своими прозрачными серыми глазами, словно я должна была сказать что-то очень важное.

— А ты считаешь… — начала я неуверенно, — что его надо слушать?

— Обязательно. Только надо уметь слушать. И не иметь иллюзий, чтобы не принимать желаемое за голос сердца. Тогда сердце — лучший советчик.

Я была удивлена этим рассуждением и, кажется, не совсем понимала тогда, что он имеет ввиду. Однако я изо всех сил постаралась прислушаться к сердцу. Но оно мне в тот момент не подсказывало ничего, и я ничего не чувствовала, кроме смущения и растерянности.

— Возможно, что я как раз принимаю свои желания за действительность, Джонатан, во всяком случае ни мое сердце, ни моя интуиция не в состоянии сладить с желанием, чтобы ты был со мною рядом сейчас… — отважилась я, решив, что правда лучше всего. В хитростях мне все равно не преуспеть. — Мне нужна твоя поддержка, одной мне не справиться со всем этим…

Джонатан явно обрадовался моим словам. А мне полегчало, и сомнения отпустили меня при виде его радости, которую он, к тому же, попытался скрыть.

— Это преамбула к какой-то просьбе? — спросил он сдержанно, но глаза его лучились.

— Твоя необыкновенная проницательность лишь подтверждает справедливость моей лестной оценки. Как ты догадался?

— У тебя на лице написано нетерпение.

— А-а… Это не просьба даже. Просто я хочу тебе рассказать кое-что, чего ты не знаешь, и…

— Услышать мой анализ?

— Именно.

— Поскольку, в противоположность твоей обычной манере себя вести, ты обставляешь наш предстоящий разговор такими церемониями, я делаю вывод, что нам стоит уйти отсюда.

— Почему?

— Мы здесь не одни. — Действительно, в курительной комнате было еще несколько человек. — А то, что ты хочешь мне рассказать, явно не для посторонних ушей. Не шептаться же нам! Ты сейчас можешь уйти?

Я посмотрела на часы. Через полчаса начинался обед и я была голодна. Заметив мой жест, Джонатан добавил:

— Я тебя приглашаю ко мне домой. Учитывая твои наклейки, вряд ли ты захочешь пойти в ресторан. И обещаю тебе обед.

* * *

Небольшая квартирка из двух комнат была обставлена очень просто, без малейших претензий, хотя само по себе наличие двухкомнатной квартиры, да еще и в районе Площади Вогезов, говорило о наличии финансов — за мою короткую жизнь в Париже я стала понемножку разбираться в таких вещах. Кроме самой необходимой мебели, в гостиной были книжные полки — не так уж часто встречающаяся здесь деталь интерьера. Читающий люд этой страны охотно пользуется услугами библиотек, экономя место в своих квартирах, — не так, как у нас в России, где, еще не опомнившись от книжного дефицита, каждый норовит притащить книги домой. Единственной роскошью в его гостиной была дорогая стереоустановка с коллекцией компакт-дисков.

На низком столике в вазе стояли коралловые розы. Неужели он предвидел, что я к нему приду?

С комода смотрели три фотографии: на первой, по всей видимости, были запечатлены родители Джонатана; на второй Джонатан, хорошенький мальчуган лет восьми, сидел на верхом лошади; на третьей Джонатан, лет шестнадцати, с загипсованной рукой и ногой, стоял возле какой-то шикарной машины с открытым верхом, капот которой был смят в лепешку.

— А-а, фотографии смотришь? — сказал, входя с кухни, Джонатан. — Детские воспоминания. Для ума и для сердца.

— Это твои родители?

— Позвольте вам представить, мадмуазель: мои родители, моя лошадь, моя машина.

— И какие из этих фотографий для ума?

— Последняя, конечно. Чтобы не забывать, что почем в этой жизни.

— Почем машина или почем здоровье? — уточнила я.

— Почем глупость. И вытекающие из нее последствия.

— В виде разбитой машины или сломанной ноги? — рискнула я снова уточнить.

— О, Оля, ты пропустила несколько звеньев в этой цепочке!

На этот раз я решила не пытаться угадать, а помолчать да послушать.

— Первым делом из глупости вытекает самонадеянность. Из самонадеянности — желание слышать только себя и неумение слушать голос вещей. Из этого неумения…

— Голос вещей? А ты не мог бы объяснить?

— Ну, смотри. — Джонатан показал на фотографию с лошадью. — У меня никогда не было никаких, даже малейших проблем с лошадью. Я никогда с нее не падал, я не сломал даже ногтя за все время, которое я занимался верховой ездой. Потому что я с самого начала знал: это животное. У него есть свой характер, и оно может этот характер показать. Я изначально из этого исходил и с лошадьми своими всегда считался. То есть — я слушал их голос. Я чувствовал их желания, состояние, настроение и учитывал их… Когда появилась машина, я отнесся к ней, как своей рабыне, которая может исполнять любые мои прихоти.. У которой нет права своего голоса, понимаешь? В определенном смысле она была одновременно и моим идолом, которому я служил.

— Погоди, идол и рабыня — это как-то вместе не вяжется…

— Вяжется, Оля, еще как! Раб, если только ему представится возможность, всегда поступает со своим господином так — или еще более жестоко — как господин поступал с ним. А идол — это всегда то, чем неимоверно хочется обладать, себе подчинить, поработить, иметь у себя в распоряжении. Посмотри на толпу, срывающую одежду со своих кумиров — хоть кусочек, но достанется в обладание… Про маньяков фильмы видела? Они выбирают девушек, которым поклоняются, и убивают их, чтобы они достались в полное, безграничное обладание… Идол не имеет права голоса. Никто не считается с тем, хочется ли идолу быть задушенным своими поклонниками — в прямом и переносном смысле. Так я и со своей машиной: я сделал из нее идола, я ее пытался себе подчинить — я не слушал ее голос и не считался с ней. И она не выдержала. Она вышла из подчинения и я потерял управление…

И он снова исчез на кухне.

— Тебе помочь? — крикнула я ему вслед.

— Ни в коем случае, — донесся ответ. — Можешь пока послушать музыку и посмотреть книги.

Шекспир на английском, Гете на немецком, Марсель Пруст на французском, Данте на итальянском…

— Ты по-немецки читаешь?

— Да.

На кухне что-то шипело и вкусный запах начал заполнять квартиру.

— И по-итальянски?

— Да. И надеюсь изучить русский с твоей помощью. Ты будешь мне давать уроки?

Он мне нравился все больше и больше, этот полиглот.

— Я умру от голода, пока ты приготовишь! — снова крикнула я. — И ты останешься без русского!

— Я тебя спасу, — заверил Джонатан, входя в комнату. В руках у него были две подставки для горячего. — Я умею делать искусственное дыхание.

Я не успела продумать, была ли какая-нибудь двусмысленность в «искусственном дыхании», как он распорядился:

— Возьми там, — он указал на шкаф — тарелки и прочее и накрой пока на стол.

Я достала простые белые тарелки без рисунка, прозрачные рюмки, также без изысков, корзиночку для хлеба и расставила все это на столе.

В следующий выход с кухни он принес дымящиеся отбивные из ягнятины с зеленой стручковой фасолью. Открыв бутылку красного вина, Джонатан разлил его по бокалам.

— Я думала, ты не вообще не употребляешь алкоголь — заметила я не без ехидства.

Он удивился.

— Отчего же это?

— Ты всегда пьешь только воду.

— Я очень люблю хорошее вино. И люблю его пить, когда у меня есть для этого причины и настроение.

— Сейчас есть?

— Ведь ты у меня в гостях. Мне это приятно.

Он посмотрел на меня каким-то глубоким, очень серьезным взглядом, и я подумала: он любит меня. Он не мог мне оставить отравленные конфеты.

Джонатан поднял свой бокал:

— Я знаю, что русские любят тосты. Давай с тобой, по-русски, выпьем за твое здоровье и за здоровье Шерил.

Мы торжественно чокнулись.

— Рассказывай, — сказал он, садясь.

* * *

Я рассказала ему все: о странном звонке Игоря, который откуда-то знает про Шерил, о том, что Игорь непонятным образом исчез; о моем «однокласснике» Зайцеве, которого я так и не сумела вспомнить, и о странном «однокласснике» Шерил, так похожем на Сережу. Заодно пришлось упомянуть и о том, что мы, на самом деле, с Игорем не женаты, — на что Джонатан кинул на меня короткий радостный взгляд

Однако, он быстро справился с собой и приступил к делу.

— Ты не спросила у своей матери, как выглядел этот Зайцев?

— Спросила. Он на Сережу не похож.

— Это очень важно. Из всего того, что ты мне рассказала, может следовать несколько вариантов: первый: охотятся за Шерил, а ты попала по недоразумению; второй: охотятся за тобой…

— Кто? — встряла я.

— Не мешай. Охотятся, значит, наоборот за тобой, а Шерил попала по недоразумению; третий: охотятся за вами обеими, но разные люди и по разным причинам, и ваша случайная встреча свела воедино усилия разных недоброжелателей; и последнее: охотятся за вами обеими одни и те же заинтересованные лица. Итого: четыре возможности.

— И какая из них наиболее реальна? — спросила я тупо, обалдев от такого количества комбинаций.

— Видишь ли, я могу исходить только из тех фактов, которые у нас есть… Ты можешь себе представить причины, по которым кто-нибудь хотел бы тебя устранить?

— Господи, откуда?! Я никакой политической деятельностью не занимаюсь, и вообще я ничем не занимаюсь, училась на компьютерных курсах, а теперь вот — французский учу, в Сорбонне… Сижу, не шалю, починяю примус…

— Какой примус?

— Это у Булгакова, кот Бегемот, ты не знаешь… Кому это может помешать?

— В таком случае, пока будем исходить из того, что у нас есть. А у нас есть слежка за Шерил. Причем, интересует меня, в первую очередь, не мужик из ДСТ, а неопознанный субъект в джинсовом комплекте.

— Почему не ДСТ?

— Взрыв — не их почерк. Подобные организации такими методами не пользуются — раз; Шерил, как бы ее активность их не доставала, — вообще для них не фигура, чтобы пойти на крайние меры — два; у Шерил пропали документы и даже фотографии — а у ДСТ уже давно есть про нее все и во всех ракурсах — три; у разведки есть средства куда более простые и удобные для прослушивания: навеска на линиях, и им совершенно незачем торчать у ее дома с аппаратиком, может быть даже самодельным, который прослушивает в таком маленьком радиусе — четыре.

— Это ты от своего родственника знаешь?

Джонатан посмотрел на меня своими серыми глазами серьезно и хмуро.

— Оля, тебе все время нужны будут подтверждения тому, что я не бандит? — тихо спросил он.

Я смутилась и отвела глаза. Потеребив салфетку, я заставила себя посмотреть в глаза Джонатану и проговорила: «Извини»…

Джонатан кивнул, то ли принимая извинения, то ли закрывая тему.

— А вот этот парень явно не из разведки, — продолжил он. — И взрыв, скорее всего, — дело его рук.

— Может, совпадение?

— Ты знаешь, в расследованиях первое дело — искать совпадения. Как правило, они не случайны. Вернее, скажем так: шансы на их случайность ничтожно малы. Имеется некий фрукт, который неделю следует за Шерил по пятам, а в конце недели происходит взрыв — логично предположить, что эти факты между собой связаны, не так ли? Вот мы и предполагаем.

— А зачем он следил? Мог бы бомбу сразу в машину положить.

— Не исключено, что пытался определиться: каким способом убрать Шерил. И решил, что поработать в стиле террористов будет самое лучшее… Не говоря уж о надежности: пять минут с момента завода машины — это почти стопроцентная гарантия, что владелец машины будет уже в ней. Вас спасло от смерти именно это «почти».

При этих словах меня всю передернуло, и снова в глазах брызнул огненный сноп, и, звеня, полетели стекла.

— Ты хочешь сыру?

— А?

В моих глазах все еще летели брызги огня.

— Если ты заметила, мы уже доели отбивные. Мне знаешь, очень нравится этот французский обычай кушать сыр после обеда.

— А?

— Я говорю: сыру хочешь?

— Сыру?… А почему тогда мне принесли отравленные конфеты?

Джонатан ушел с тарелками на кухню и, спустя несколько минут появился оттуда с блюдом с разными сортами сыра. Подлив мне красного вина, он сел.

— Ты знаешь, что по телефону в больнице справок не дают, — заговорил он, отрезая себе кусочек рокфора, — особенно в криминальных случаях, когда полиция ведет следствие. Таким образом, у заинтересованного лица не было возможности анонимно узнать что-либо про состояние здоровья Шерил. Посему, это лицо, не желая демонстрировать себя в справочной, которая потом будет допрошена полицией, отправилось по коридорам больницы, надеясь увидеть воочию искомую пациентку. Увидев тебя, оно, лицо то есть, могло принять тебя за Шерил! Тогда оно просто выследило номер палаты и, выждав удобного момента, положило тебе конфеты на столик.

— Ты думаешь? Но тогда получается, что он вообще не знает о моем существовании! Иначе бы он засомневался, кого из нас он увидел в коридоре.

— «Он»? Я не уверен, что в больнице был тот самый тип — возможно, конфеты принес кто-то другой по его поручению… Но ты, пожалуй, права: откуда ему было знать о тебе? Смотри: дважды он пытался найти тебя в кафе — и то, только потому, что ты звонила Шерил, — и не нашел. В пятницу ты пришла к Шерил заранее, и тебя не засекли. В субботу, даже если он где-нибудь и прятался, чтобы удостовериться, что машина взорвалась — он мог видеть только Шерил! Ты ведь спустилась позже нее и была еще в подъезде, когда взрыв произошел… И даже если он видел, как «скорая» увозила два тела, то он никак не мог догадаться о вашем сходстве. То есть, получается, что о тебе вообще никто ничего не знает. Тебе подлить вина?

— Подлить…

— Ты почему не ешь?

— Я ем…

— Кроме Игоря твоего, разумеется, — добавил Джонатан, ставя на стол бутылку и не глядя на меня.

— Что — Игоря? При чем тут Игорь?

— Никто о тебе и о том, что вы с Шерил похожи, не знает, кроме него.

Я промолчала. Что я могла сказать в ответ? Сама рассказала Джонатану, что Игорю известно про Шерил, что «одноклассник» Шерил напоминает по описанию Сережу… Я отрезала себе сыру и стала есть.

Джонатан почувствовал, что со мной происходит.

— Пойми, Оля, — мягко заговорил он. — у нас два возможных предположения: либо этот тип подослан кем-то из фирмачей, из мира большого бизнеса, что вполне вероятно… Теоретически, они вполне могли дойти до того, чтобы физически убрать Шерил, — в мире больших денег нравственные ценности смещаются, вернее, вовсе исчезают… И то, при условии, что когда-то существовали. Но, как я тебе уже сказал, совпадения меня настораживают. А осведомленность Игоря, его паника по поводу твоего контакта с Шерил — это уже более, чем совпадение.

— Ты что, хочешь сказать, что… Что этот тип в джинсах был послан Игорем?

И в этот момент я вдруг поняла, с отчетливой ясностью поняла, что этот парень — русский! Да, я была права, он иностранец, я верно почувствовала, что он не француз; но мне и в голову не пришло связать его с Россией! Но он русский, я это просто чувствую, и эта манера носить джинсовый костюм — он русский, русский!

Мне стало так плохо от этой мысли, что я аж скрючилась на стуле.

Джонатан внимательно глянул на меня, но ничего не спросил. А я была не в силах произнести то, что только что поняла: это был приговор Игорю, и это было слишком страшно.

— Я ничего не хочу сказать, — как бы сожалея, проговорил Джонатан. — Я просто не люблю совпадений. Но Игорь твой, как минимум, о чем-то знал… Ты не можешь рассказать мне еще раз ваш телефонный разговор?

— Какой? — проскрипела я с трудом, едва переводя дыхание от пронзившей меня мысли.

— Где он впервые услышал от тебя про Шерил.

— Сейчас вспомню…

Я прекрасно помнила, но мне нужно было придти в себя, расслабить сведенное судорогой горло.

— Я… — начала я, откашливаясь, — я еще раньше ему говорила пару раз, что встретила девушку, похожую на меня. Но он не обратил внимания на мои слова, только подшучивал… до тех пор, пока я ему не сказала, что ее зовут Шерил Диксон. Вернее, сначала он спросил меня, француженка ли она. Я ответила: американка. У меня было ощущение, что он аж подпрыгнул на том конце провода. Я даже спросила его, что он имеет против американцев. Потом он спросил, как ее зовут, и тут же закричал, что меня не слышно. И что он перезвонит на следующий день.

— Перезвонил?

— Да.

— И как прошел этот разговор?

— Было очень плохо слышно. Он сказал, что звонит из автомата. И чтобы я не звонила домой, он будет сам звонить. Я еще подумала, что он завел себе другую женщину…

— Можешь не беспокоиться, — хмуро сказал Джонатан. — Эта история далека от любовных интрижек. Что тебе еще сказал Игорь в том разговоре из автомата?

— Спрашивал, получила ли я посылку от него… В это время как раз в Париже был Сережа. Он мне привез посылку от Игоря — помнишь наш «русский обед»?

— Ты с ним встречалась одна или с Шерил? — быстро спросил Джонатан.

— Одна.

— Долго он пробыл в Париже, не знаешь?

— Он должен был быть в Париже всего один день, но потом еще задержался, только я с ним больше не виделась. Я его недолюбливаю… К тому же и не за чем было: я в первый же день получила посылку от Игоря и передала свою.

— Ты что-то передавала Игорю обратно?

— Письмо. И фотографии! Игорь напомнил мне, что я ему обещала прислать наши с Шерил фото!

— И как он отреагировал на них, когда получил?

— Никак. Просто позвонил и стал кричать, что я в опасности и что я должна немедленно прекратить общаться с Шерил и переехать на новую квартиру. Велел никому адреса не давать, даже Шерил.

Джонатан вдруг поднялся и сделал несколько шагов по комнате.

— Ты не могла бы дать сигарету? — с деланной небрежностью спросил он.

— Разумеется, — полезла я за сигаретами в сумку, — и сама с тобой покурю, раз можно… А то я думала, что у тебя нельзя…

Поймав выражение моих глаз, он добавил: «Я курю только изредка, когда…»

— Нервничаешь? — догадалась я. Игорь, бывало, закуривал, когда нервничал.

— Когда пью алкоголь.

Кажется, Джонатану не понравилось мое предположение, что он способен нервничать. Наверное, это выходило за рамки образа невозмутимого англичанина, каковым он себя считал.

Я кивнула, изображая к удовлетворению Джонатана согласие с предложенной мне версией. Он взял у меня сигарету, дал мне прикурить и затянулся сам. Курил он по-настоящему, это уж я вам точно могу сказать — должно быть, не так уж давно бросил.

— Для Игоря сошлись кусочки какой-то информации, — задумчиво проговорил Джонатан. — Он уже что-то знал о Шерил, и ею интересовался… Если твоя догадка верна и к Кати приходил действительно Сережа… Откуда он прилетел в Париж? Не из Штатов, случаем?

— Из Москвы. Во всяком случае, я так думала… Нет, конечно из Москвы! Он ведь мне привез посылку от Игоря!

— Что было в посылке?

— Письмо от Игоря…

— Письмо он мог и в Штаты с собой взять, этот Сережа.

— Но там была еще квашенная капуста! И черный хлеб! Такое можно только в Москве найти!

— И на Брайтон-Бич в Нью-Йорке. Там большая русская колония, русские магазины, русские кафе и даже меню на русском языке…

— О Боже…

— Боюсь, что ты права, и твой знакомый Сережа, который работает у твоего дружка Игоря, действительно ездил в Америку и искал там Шерил… — добил меня Джонатан. — У тебя нет, случаем, его фотографии? Показать бы Кати!

Я только покачала головой. Мне вдруг стало неимоверно холодно.

— И послал его туда твой Игорь. Он зачем-то разыскивал Шерил. Именно Шерил, не зная, как она выглядит и не имея представления, что вы похожи… И ему не пришло в голову беспокоиться о какой-то, похожей на тебя девушке, о которой ты ему говорила вскользь, пока он был уверен, что искомая им Шерил Диксон живет в Штатах. Но они узнали от Кати, что она уехала в Европу. Когда ты в телефонном разговоре произнесла, что эта похожая девушка — американка, Игорь насторожился и спросил ее имя… Ты назвала — Шерил Диксон — и подтвердила его худшие опасения. Он, заботясь о твоей безопасности, потребовал, чтобы ты переехала. Но, одновременно, ты ему помогла. Ему уже не надо было искать Шерил по всей Европе — ты же сказала Игорю, что встретила ее в Париже…

* * *

Меня трясло. Внимательно глянув на меня, Джонатан подошел к столу, заботливо подлил мне вина и заставил выпить. Зубы стучали о тонкое стекло, и вино потекло по моему подбородку. Джонатан встал, обошел стол, и наклонившись ко мне, вытер салфеткой мое лицо. Глаза его посмотрели на меня глубоко и нежно, но это выражение быстро сменилось серьезной сосредоточенностью. Он взял свой стул и поставил возле моего так, что его колени касались моих, постыдно трясущихся колен — точно так, как они тряслись у Шерил, когда я рассуждала о своей непоколебимой нормальности…

Джонатан стал легонько растирать мои колени, пока моя дрожь из крупной не превратилась в мелкую. Тогда, заглянув мне в глаза, он взял мое лицо в руки и приблизился ко мне близко-близко, так, что у меня зрение расфокусировалось, — почти так же мы сидели на моем диване еще столь недавно с Шерил… — и прошептал: «Успокойся, Оля. Это очень важно — уметь быть спокойным. И помни, что ты не одна. Ты можешь на меня положиться.»

Он притянул меня к себе, прижался щекой к моим позорным коротким волосам, и мы некоторое время тихо сидели так, не шевелясь. Я согрелась и перестала дрожать, как бездомный пес. Спустя некоторое время Джонатан отодвинулся, посмотрел на меня: «Теперь все в порядке?»

Я кивнула. Если все это можно назвать «порядком» — то тогда, конечно, да…

— Ты еще будешь есть сыр?

— Спасибо. Что-то аппетита нет.

Джонатан понимающе кивнул и пошел на свое место, напротив меня.

— Как ты думаешь, зачем Игорю могла понадобиться Шерил? — спросила я.

— Она тебе никогда не говорила, действует ли ее организация на территории России? Может быть, они проводили какие-либо акции, которые могли помешать интересам новых русских воротил?

Я помотала головой. Шерил всегда скрывала от меня подробности. Да я и не интересовалась ими…

— А в ваших последующих разговорах Игорь ничего интересного не обронил?

— Да разговоров-то было раз-два и обчелся. Он звонил, чтобы спросить, когда я переезжаю. Я еще хотела ему дать свой новый адрес, и не смогла — документы остались у Шерил, она их заполняла.

— Он больше не говорил, что тебя не слышно?

— Нет… Вернее, говорил, но в другой раз. Я звонила маме, как раз в тот день, когда меня искал некий Зайцев, якобы мой однокашник. Игорь приехал к маме в тот момент, когда я была на линии, схватил трубку и закричал, что меня не слышно. Я снова подумала, что он подозрительно не хочет со мной разговаривать, и что он, возможно, мне изменяет… К тому же с тех пор я никак не могу застать его дома.

— Я тебе уже сказал, что на этот счет ты можешь расслабиться, — несколько грубо произнес Джонатан. — Впрочем, — он склонил голову набок и искоса посмотрел на меня, — может, он тебе и изменяет. Но к телефону это отношения не имеет.

— Откуда ты знаешь?

— Оля, это элементарно. Старая, как сам телефон, уловка: когда не хочешь говорить по каким-либо причинам, начинаешь делать вид, что связь плохая.

— Это по каким же причинам он не хотел…

— Угомонись. Причина, скорее всего, весьма далека от твоих подозрений в неверности: он боялся, что ваш домашний телефон прослушивается. Именно поэтому он звонил из автомата и просил тебя не звонить домой.

— Тогда и мамин телефон тоже?

— Видимо.

— Но зачем?

Джонатан вместо ответа пожал плечами.

Я задумалась. Теперь мама, как и Игорь, звонит мне из автомата! Только кому нужен мамин телефон? Я еще понимаю, телефон Игоря…

Впрочем, ничего я не понимаю: кому понадобилось прослушивать наш домашний телефон? Это какой-то бред!

— Что ты хочешь: кофе или чай? — спросил Джонатан, поднимаясь.

— Погоди… Объясни мне, зачем кому-то понадобилось прослушивать наши телефоны?

— Я не знаю, Оля!

— Ну предположи.

— Ты действительно хочешь услышать мою версию?

— Раз я спрашиваю!

— Я думаю, что Игорь самым непосредственным образом причастен к покушению на Шерил. Он ее искал, он ее нашел и послал убийцу…

Я дернулась протестующе и Джонатан сделал паузу, вопросительно глядя на меня. Я сдержалась: сама ведь просила, чтобы он высказал свою версию. «Продолжай, пожалуйста», — изо всех сил вежливо выговорила я.

— Ты совершенно случайно, неожиданно для него вклинилась в эту задачу: ваше знакомство, ваше необыкновенное сходство. Он испугался за тебя — ведь вас могли перепутать. Поэтому он просил тебя не общаться с Шерил и переехать немедленно, на случай, если кто-то засек, не разобравшись, твой адрес. И поэтому он боялся, чтобы кто-нибудь не подслушал ваших с ним разговоров — вдруг ты снова заговоришь про Шерил Диксон! В вашей стране прослушивание телефонов применяется столь широко, что не удивительно, что он об этом подумал, тем более, что он занимается политикой… К тому же, информация о покушении на лидера «Чистой Планеты» могла пройти достаточно широко, и записанные на магнитофон его телефонные разговоры, в которых упоминается ее имя, могли его скомпрометировать.

Но ты ослушалась, с Шерил не рассталась, и вместе с ней попала во взрывную волну. Это для Игоря означает, что теперь ты догадалась — или могла догадаться — о его причастности к покушению. И именно с этих пор ты не можешь связаться со своим Игорем…

Джонатан посмотрел на меня. Видимо, я должна была что-то понять… Но я не поняла.

— Почему?

Джонатан помедлил, прежде чем ответить. Вскинув на меня глаза, он тут же снова отвел взгляд и проговорил тихо:

— Ты для него стала опасна, Оля. И вряд ли он сможет болтать по телефону, как ни в чем ни бывало, с человеком, с женщиной, которую он собирается…

Он запнулся и снова посмотрел на меня, причесав пятерней спустившийся на лицо прямой каштановый чуб. Не в силах ответить на его взгляд, я ждала продолжения, больше всего на свете не желая его услышать. По телу, в предчувствии его слов, пополз парализующий ужас.

— Теперь я начинаю думать, что коробка отравленных конфет предназначалась действительно тебе.

* * *

Я вскочила. Стул опрокинулся, стол шатнулся, я больно ударила бедро, мой бокал звякнул, падая на тарелку, и разбился. Скатерть расцвела розовым пятном пролившегося вина.

— То, что ты говоришь — это чудовищно! — кричала я. — Игорь любит меня! Он заботится обо мне! Он мне как муж, даже больше! — заорала я с вызовом.

Джонатан смотрел на расползающееся на скатерти пятно.

— Это просто невозможно… — добавила я, чувствуя, что слезы уже подобрались. — У меня ощущение, будто я смотрю кошмарный триллер…

— Ты забываешь, Оля, — перевел он на меня спокойный взгляд, — что твой Игорь увяз с головой в политике. По твоим же словам, кстати. А политика — это и есть самая страшная вещь, самый чудовищный триллер. Только, к сожалению, не в кино. А в реальной жизни. Да еще и в России.

— Чем тебе Россия не угодила?!

— Не обижайся. То, что там происходит ежедневно, превосходит самую изощренную фантазию голливудских сценаристов.

— Но при чем тут Игорь? Он ко всему этому не имеет никакого отношения! Я его все-таки знаю!

— Правда? — Джонатан с едва заметной иронией приподнял брови. — Тогда расскажи мне поподробнее, чем он занимается и зачем он искал Шерил…

Я ему не ответила. Слезы душили меня. Я закрыла лицо руками — успела подумать о покрасневшем носе на фоне моих, и без того уродливых, пластырей…

— И потом, — отвернулась я к окну, пряча лицо, — ты забыл, что кто-то украл у Шерил фотографии и документы! Даже проездной билет! Зачем, по-твоему, Игорю ее проездной билет?

— Возможно потому, что там тоже фотография есть…

— А зачем Игорю ее фотографии? Я ведь ему послала несколько отличных снимков! Так что, сам видишь: все, что ты тут придумал, никуда не годится!

Джонатан встал, подошел ко мне и легонько взял за плечи.

Я хлюпнула носом.

— Что ты молчишь? — спросила я его. — Я ведь права?

Джонатан лишь развел руками:

— Не знаю. Пока не знаю.

— У тебя нет какой-нибудь другой версии в запасе, не такой ужасной? — спросила я хрипло.

Джонатан лишь осторожно провел рукой по моим волосам и предложил отвезти меня обратно в больницу.

* * *

Я почувствовала разочарование.

Не потому, что я хотела остаться у Джонатана, нет; но я была отчего-то уверена, что он сам предложит, или хотя бы намекнет…

Но на самом деле, это только к лучшему.

* * *

В больнице меня поджидал разъяренный комиссар Гренье. Красный от негодования, он на весь коридор отчитал меня за уход из больницы без предупреждения. Мне было велено зарубить на носу, что он не отвечает за мою жизнь, если я буду и впредь вытворять подобное; что я не имею права без разрешения и ведома самого комиссара сделать шаг за ворота; что в больнице за мной будет следовать по пятам приставленный им человек; что у него свинская работа, из-за которой он вынужден нести ответственность за сохранность такого несознательного населения, как я; что он не доживет до пенсии…

Я покивала послушно в ответ, извинилась ангельским голоском, пообещала вести себя впредь хорошо и сознательно и проскользнула в палату.

Две минуты спустя без стука вошел комиссар, широко улыбаясь.

— Напугал я тебя?

— Да не очень, — пожала я плечами. — А я вас?

— Прилично-таки… Ты больше никуда не уходи без разрешения. Но я на тебя наорал не поэтому.

— А почему? — невинно поинтересовалась я.

— На всякий случай. Если в больнице присутствуют заинтересованные личности, надеюсь, что они услышали, что ты под охраной. Я во всяком случае, старался.

— Не лучше было бы скрыть охрану и попробовать поймать злодея на месте преступления?

— Тебе что, жизнь не дорога? Или боевиков насмотрелась?

— Да нет… Это было бы логично.

— Логично! Тебя ночью удушат подушкой, а я отвечай!

— Ну, если ваша охрана ничего не стоит…

— Кончай из себя героиню строить. Если после моего громогласного сообщения к тебе все-таки кто-то попытается пролезть, то, значит, мы имеем дело с профессионалом… И это, в свою очередь, значит, что ты кому-то очень серьезно мешаешь. Хотел бы я знать, кому… И чем. Ты не знаешь?

— Теряюсь в догадках. Может, я забыла вернуть кому-нибудь пять рублей?

— Шутишь. А тебя, между прочим, убить пытались. Это не шуточки. Я тебя не из-за пяти рублей охранять собираюсь!

— Тогда надо и Шерил охранять. Ведь они могли меня принять за Шерил… — сказала я и осеклась. Ведь до сих пор комиссар не знал, что мы похожи.

— То есть? — насторожился комиссар.

Я молчала, пытаясь решить, надо ли мне рассказывать о нашем сходстве, и если нет, то как мне выкрутиться из неосторожно ляпнутой фразы.

Комиссар уселся на стул, всем своим видом давая мне понять, что он ни за что не уйдет, не узнав продолжения.

Видя, что я молчу, он смешно пошевелил толстыми пальцами, словно разминаясь для игры на пианино, и сказал:

— Отступать некуда, Оля. Давай, вперед.

Делать было нечего. Я рассказывала ему о нашем сходстве, о том, как я ее искала и нашла, как мы познакомились и мучительно решала вопрос: говорить ему про Игоря? Про все то, что мы днем обсуждали с Джонатаном? Пока нет… Или все же да?

Я так и не решила. То, что вывел из всех наших разговоров Джонатан, было слишком тяжело. Игорь, мой Игорь оказывался, следуя его логике, замешан в поисках Шерил и, что вытекало само по себе, был причастен ко взрыву… И даже к коробке отравленных конфет… Но не мог же Игорь хотеть убить меня? Ведь это невозможно?!

А убить Шерил — возможно? Боже, я сошла с ума! Я подозреваю Игоря в намерении убить! Меня, не меня, — какая, в сущности разница? Никакой! По крайней мере до тех пор, пока мы говорим о намерении… Важно то, что Игорь не убийца, он просто не может оказаться убийцей, нет!

— Интересно, — проговорил комиссар, внимательно глядя на меня. — И что ты сама об этом думаешь?

Взгляд его был прозрачным. Он следил за моим лицом, пока я говорила, и догадался, что ход моей мысли далеко не полностью соответствовал ходу речи.

— Вы же знаете, за Шерил охотились из ДСТ… — сказала я, чтобы как-то ответить.

— ДСТ тут не при чем. Они к взрыву не причастны. Их агент следил, действительно, за Шерил, но это были меры для ее охраны.

— ?

— Ты знаешь, что в Париже было несколько взрывов…

— Знаю, исламисты.

— ДСТ вместе с полицией приняли меры по охране заметных в политическом плане фигур.

— Шерил — из их числа?

— В принципе, скажем так, это не их профиль. Но у «Чистой планеты» намечалось важное программное международное собрание, и имело смысл удостовериться, что с ней все в порядке. Следили за ней пару последних месяцев, но нерегулярно — не хватает рук. Вернее, ног. В основном ею занимались действительно двое, один постоянно, другой на подмене. Одного из них вы засекли и ты мне его верно описала: средних лет, лысоватый. Второго ты не видела, он в эту неделю не дежурил. Тот молодой, в каскетке — не из их службы и не из нашей.

Это был очень подходящий момент, чтобы сообщить комиссару, что парень этот — наверняка русский. Но говорить тогда про Игоря? Вместо этого я спросила:

— И что, этот профессионал слежки его не засек?

— Засек однажды. Но не придал значения: его интересовали люди весьма конкретного типа внешности. Ты понимаешь, о чем я говорю: арабского типа. А этот парень явно европеец. Он его нам описал — так же, как и ты. К сожалению, в выходные они Шерил не охраняли и ничего про взрыв сказать не могут…

— А что, европеец не может работать на исламистов?

— Чисто теоретически — может, наверное. Но мы с такими случаями пока не сталкивались. Кроме того, анализ осколков бомбы говорит о том, что это не их почерк. Исламисты пользуются самоделками, а эта — профессиональная, китайская.

— Ну уж, он, во всяком случае, не китаец, — пробурчала я.

Комиссар снова бросил на меня настороженно-вопрошающий взгляд.

— Ты мне все рассказала?

— Да… — я постаралась ответить как можно убедительней.

— Послушай, дитя мое, ты должна мне рассказать все, абсолютно все, до малейшей детали, которая даже тебе покажется несущественной. Я веду следствие, понимаешь ты это? И для следствия может оказаться важной самая неожиданная мелочь. Это в твоих интересах, в конце концов! Ты ведь хочешь, чтобы мы нашли тех, кто пытался убить вас с Шерил? Тех, кто заминировал машину, кто прислал тебе отравленные конфеты? Или ты пытаешься кого-то покрыть?

Он пронзительно посмотрел в мои глаза. Я растерянно молчала. Комиссар был прав, но рассказывать ему про Игоря…

— Пойдем, выпьем кофе, — сказал комиссар. — И покурим, тут ведь есть курилка?

— Пошли, — сказала я со вздохом.

* * *

— Ну! — сказал комиссар, давая мне прикурить. — Говори.

Я затянулась, все еще решая, говорить ли про Игоря.

— Я все равно не уйду, пока не услышу. Или вызову тебя завтра в полицию на допрос, если тебе это больше понравится, — пригрозил он мне.

— Ну, хорошо… Дело в том, — начала я неохотно, — что у меня есть в Москве друг… Который знает откуда-то про Шерил. И потом, у него работает помощник, похожий на того человека, которого описала Кати…

Комиссар строчил в блокноте. Имя? Фамилия? Чем занимается? Повтори дословно, что сказал… Какого числа…

Я чувствовала себя опустошенной до крайнего предела. Жизнь перевернулась и жить не хотелось. Хотелось, как Шерил, завернуться в белый кокон и уснуть…

* * *

Наконец, с меня полностью сняли наклейки. Если не считать, что лицо мое все еще было красноватым и опухшим, то моя внешность не пострадала. Спасибо докторам: едва заметные шовчики должны были полностью исчезнуть еще через месяц, не оставив ни малейшего следа. Без наклеек на голове я, наконец, перестала напоминать шелудивого пса. Мой светлый ежик распрямился и встал легким ореолом вокруг головы. Короче, если меня еще нельзя было назвать красавицей, то уже хотя бы не страшилой, предназначенной распугивать прохожих. Это немного улучшило мое подавленное состояние.

— Придете через две недели, — наставлял меня врач. — И вот вам рецепты для кремов и лосьонов, купите их в аптеке — и никаких других косметических средств из магазина! И никакого макияжа, потерпите еще месяц…

Одарив цветами и обцеловав от души всех, кто меня лечил и за мной ухаживал, заплатив по счету, я зашла к Шерил. Посидев и поговорив с нею, я обещала ей приходить ежедневно. Веки Шерил дрожали. Но сознание не возвращалось к ней.

— Это не страшно, — сказала я ей. — Ты можешь не торопиться. Ты, наверное, права: пережди эту страшную историю, этот кошмарный сон. Когда все утрясется, тогда и возвращайся.

А когда все утрясется? И как? Справится ли комиссар и вообще французская полиция с поисками преступника или преступников, если следы уходят в Россию? Русская милиция? Слабо верится…

Я встала. Этими соображениями я с Шерил делиться не буду.

ГЛАВА 3

АМЕРИКАНСКАЯ МАМА

По коридору навстречу мне шла Кати.

— Меня выписывают, — сказала я ей, подходя.

Кати остолбенело уставилась на меня. У нее задрожала челюсть.

— Шерил… — прошептала она непослушными губами.

Я так привыкла за это время встречаться с Кати, что напрочь забыла о том, что ей неизвестно о нашем с Шерил сходстве. И теперь, когда с меня сняли наклейки, оно было вопиюще очевидным. Я не была к этому готова, и растерянно стояла перед ней, не зная, что сказать.

Она протянула мне навстречу трясущуюся руку — то ли обнять, то ли дотронуться… Кажется, она действительно приняла меня за Шерил и в своем шоке даже не понимает, что Шерил, лежавшую еще вчера, когда Кати от нее уходила, в коме, вряд ли выпишут на следующий день.

— Я Оля… — сказала я ей с сожалением.

В глазах недоверие, непонимание. Рука все еще висит нелепо в воздухе. Я до нее дотронулась: «Да, я Оля. Мы похожи».

Теперь изумление, смешанное с ужасом. Рука ее упала. Подбородок затрясся еще сильнее.

Я взяла ее за плечи и повела к курилке — там можно было присесть. Кати нашарила платок и прижала к глазам.

— Почему ты мне раньше не сказала? — выговорила она, наконец.

— Это бесполезно описывать. Это надо было увидеть.

— Да, — ответила она. — Ты права…

Ее тяжелое лицо покраснело, и она прятала его в платке. Какое-то время мы молчали. Я просто не знала, что ей сказать. Но Кати неожиданно заговорила первая.

— Я всегда подозревала, что в этой истории было что-то не то.

— В какой истории? — не поняла я.

— В рождении Шерил. Ее мать что-то скрывала от меня… Теперь я понимаю, что! Хотя… Откуда тогда взялась ты? Если отец Шерил был русским, то это не объясняет…

— Кати, — сказала я, вставая, — мы не можем здесь разговаривать.

Я умирала от нетерпения услышать продолжение, желательно более внятное, но вчерашний опыт с Джонатаном научил меня принимать в расчет окружающих нас людей — кто мог сказать с уверенностью, что среди мирных курильщиков, рассевшихся на трех диванчиках вокруг пепельниц, нет того человека, который прислал мне отравленные конфеты? Того, кто подложил бомбу в нашу машину? И, хотя у меня закружилась голова от предчувствия чего-то важного, что должна мне открыть Кати, я сделала над собой усилие и оборвала ее:

— Пойдем поужинаем куда-нибудь. Я приглашаю.

Кати молчаливо поднялась и последовала за мной из курилки. Полицейский, охранявший меня, потащился за нами.

* * *

Парижские улицы приоделись к Рождеству, каждый магазинчик, каждое здание, каждое дерево и даже каждый фонарный столб сверкали и переливались огнями, потоками елочных украшений, пожеланиями счастливого Ноэля. Я выбрала ресторанчик недалеко от Оперы, в котором мы были однажды с Игорем. В ресторане было людно, многие пришли сюда после утомительного многочасового похода по магазинам за рождественскими подарками, и на свободных стульях рядом с посетителями пузырились массивные нарядные пакеты. От этой атмосферы праздника, который я была не в состоянии разделить, мне стало совсем худо. Игорь говорил, что постарается приехать к Рождеству…

Мой охранник отправился звонить — должно быть, ему понадобились инструкции, как быть дальше с моей охраной. Вопросы крутились у меня на языке, я ведь ничего не поняла из того, что произнесла Кати в курилке. Но я заставила себя прочитать сначала меню, выбрать блюда, сделать заказ, чувствуя все это время на себе настороженный, изучающий взгляд мачехи Шерил. И только когда официант покинул наш столик, я посмотрела вопросительно на Кати.

— Объясните мне, Кати, о чем вы говорили в больнице, что вы имели ввиду? Почему отец Шерил мог оказаться русским?

Кати долго и старательно расправляла салфетку на коленях.

— Они жили несколько лет в Москве…

— Кто?!

— Родители Шерил. Она тебе разве не сказала?

То-то Кати так насторожилась, узнав, что я русская!

— Нет! Я, правда, не спрашивала, но она могла бы и сама… Почему она ничего мне не сказала, черт побери!

Я достала сигареты и предложила жестом Кати.

— Я не курю, спасибо. У нас в Америке никто не курит, — добавила она с гордостью. «Ну да, в Советском Союзе тоже все жили по указке партии и правительства, и все было все самое лучшее», подумала я. — Шерил скрытная, — продолжала Кати. — Она и со мной никогда не делилась своими мыслями и чувствами.

Кати откинулась на спинку стула. Я посмотрела на ее лицо с тяжелыми чертами, выдававшими самолюбивую чувствительность и ранимость. Я бы ей тоже не рассказывала ничего, подумала я. Каждая ее реакция должна быть невпопад, должна быть по принципу «одеяло на себя»…

— Кати, когда ее родители жили в Москве?

— Как раз три года, предшествующих рождению Шерил. Собственно, ее отец там жил, а мать бывала наездами.

— А почему они жили в Москве? В те годы, кажется, бизнес не очень…

— Она тебе и это не сказала? — В лице у Кати мелькнуло самолюбивое удовлетворение. — Отец Шерил был дипломатом, советником американского посольства в Москве.

Ничего себе! Но как же Шерил могла скрыть это от меня? Как уклончиво ответила на мой вопрос, кем были ее родители! Зачем, почему?

Я прикрыла глаза — отчасти, чтобы переварить этот шок, отчасти из-за того, что мне стало даже неловко перед Кати, что Шерил меня так прокатила. Но, употребив мысленно это слово, «прокатила», я почувствовала, что оно страшно не подходит ни самой Шерил, ни ее необычайной скрытности, и объяснение будто всплыло само собой: я вдруг поняла, что Шерил на самом деле уже давно была убеждена, — и не меньше, чем я сама, — что мы сестры-близнецы, но оттягивала момент, когда придется посмотреть этому факту в глаза. Потому что тогда ей пришлось бы поставить под сомнение всю свою жизнь, свои родственные связи, начать искать секреты, разгадки которых могут оказаться мало привлекательными… Ее — нашей? — матерью может оказаться, теоретически, и как какая-нибудь забытая богом и людьми алкоголичка из русской глухомани, так английская королева! А Шерил уже приходилось однажды в своей жизни пережить потерю матери и отца, поиметь приемную мать, отношения с которой никогда не были слишком теплыми, приемного отца, который их бросил… Теперь, снова здорово, еще одна мать? Еще один отец? А вдруг уже тоже потерянные?

Да, я поняла Шерил. Мне тоже было бы неприятно, до холода в животе неприятно, предположить, что моя мама — не моя, и что на сцене может возникнуть другая, некая неведомая мать… Или отец? Я ведь тоже одного отца, считай, потеряла… Но за себя я особенно не боялась, считая свою психику стойкой и здоровой. У моей мамулечки все равно никто не отнимет мою любовь, хоть тридцать новых найдется.

— Робин, отец Шерил и мой брат, прожил эти три года в Москве, а Вирджини жила на два дома… Она не любила бывать в СССР, и вовсе не рвалась туда, но она любила своего мужа… Во всяком случае, так считали все.

В последней фразе прозвучал намек на нечто, мне неведомое, какие-то счеты, какая-то ревность… Но я не стала вникать — у меня были вопросы поважнее:

— Хорошо, понятно, Москва, но откуда предположение, что у Шерил русский отец? Ее мать, следуя вашей логике, изменила своему мужу с русским?

— Никакой логики у меня нет, — сухо сообщила Кати. — Я ничего не предполагаю. Но только в начале их супружества — за четыре года до того, как появилась Шерил, — Вирджини поделилась со мной страхами, что она бесплодна. Не могла забеременеть. А потом, после Москвы — вдруг пожалуйста, с пузом.

— Но если она была бесплодна — то как же она смогла забеременеть от кого бы то ни было? Хоть от русского, хоть от негра — бесплодие есть бесплодие, не так ли?

— Ты еще с этим не сталкивалась, и не желаю тебе столкнуться — и не знаешь, что такое затащить мужика к врачу! Я тебе сказала — Вирджини поделилась со мной страхами! То есть, она подозревала только, что бесплодна, а проблема могла быть — и была, я уверена! — в моем брате! Подумай на секунду, у меня ведь тоже детей нет! Не вышло… А Робин мой брат… И на отца своего Шерил ни капельки не похожа, ни на йоту.

— Ну, это необязательно, — пробормотала я, вспоминая мамины слова о моей непохожести на папу. Я его почти не помню, но у мамы было несколько старых фотографий с ним. Да, уж если мы с Шерил действительно сестры — то не он, не этот невысокий и довольно невзрачный мужчина с редкими серыми волосами и выцветшими глазами цвета болотной воды наш отец…

— Необязательно? — Кати сверлила меня глазами. То ли я что-то сказала не так, либо в ее голове мелькали мысли, не слишком ей приятные, но она вдруг сделалась недружелюбной. — Может быть. Не все похожи на отцов, ладно. Но ты-то откуда взялась, в таком случае?

— Вот я тоже хотела бы узнать — откуда я взялась? Или — откуда взялась Шерил? Короче, откуда мы обе взялись… А на мать свою Шерил похожа?

— Весьма. Вирджини тоже была…

Мне показалось, что Кати хотела сказать: красивая, но этой было выше ее сил. Поэтому, помявшись, она закончила фразу:

— … высокая блондинка.

— Хорошо. Но если бы даже мать Шерил изменила своему мужу, то это все равно не объясняет, отчего нас две…

— То-то и оно.

Кати замолчала, сосредоточившись на рыбе под белым соусом. Я тоже стала ковырять свои отбивные из ягнятины — они мне так понравились вчера у Джонатана, что я готова была их есть каждый день. Но сегодня кусок не лез в горло, и мясо стыло на тарелке, покрываясь белыми крупичками жира.

— Скажите мне, Кати, — заговорила я проникновенно, — у вас ведь есть какая-то мысль, я права? Вы нашли объяснение нашему сходству?

Кати подняла на меня глаза и тут же их опустила обратно, к рыбе.

— Может быть, тут вообще никаких загадок, и мы с ней просто — двойники, игра природы, проказа случая?

Кати снова посмотрела на меня, на этот раз скептически, и хмыкнула, словно я неудачно пошутила.

— Кати, для меня это очень важно! Поставьте себя на мое место: встретить Шерил и задуматься о какой-то тайне, с которой связано наше рождение…

— А вы себя на мое — не хотите поставить? Я удочерила Шерил, полагая, что она моя племянница! А теперь выясняется, что она мне вообще никто!

— Выясняется? — заинтересованно спросила я. — У меня лично ничего не выяснилось…

— Ну все же просто, как белый день: Вирджини родила двух девочек! От своего русского любовника, а вовсе не от моего брата! И она боялась, что он что-то заподозрит! Мало того, что они на брата не похожи, так еще и двойняшки! Ни в ее, ни в нашей семье нет никакой наследственности, чтобы иметь близнецов! И Вирджини пристроила кому-то второго ребенка, боясь конфликта и развода с мужем! Поверьте, ей было что терять при разводе: такого мужчину, как мой брат, еще поискать нужно! Красавец, умница, блестящий дипломат, богат, образован, манеры — да все, все что только нужно женской душе!

У нее проступили красные пятна на щеках. Завидует, — удивилась я, — завидует жене собственного брата! И ревнует. Оказывается, еще и так бывает…

Я улыбнулась со всей доступной мне доброжелательностью:

— Шерил говорила мне, что родилась в Париже.

— Из этого не следует, что она не была зачата в Москве, — едко ответила Кати.

— Да, но как тогда я оказалась в Москве? Если я — вторая девочка, которую кому-то пристроили, то было бы логично, что пристроили в Париже. Или хотя бы во Франции. Не отправили же меня посылкой в Москву на адрес моей мамы.

Мама, вспомнила я. Она клялась, что я родилась у нее одна-единственная. А получается, если следовать логике Кати, что я вообще родилась не у нее. А у Вирджини… Обманывала?

— Ну, этого я не могу знать, — пожала плечами Кати.

Больше я не приставала к ней с вопросами. Кати я не интересовала, ее вообще, похоже, не интересовало ничего, кроме ее личных переживаний, и вряд ли она могла мне сказать еще что-либо существенное. Вежливо распрощавшись, я отправилась к себе домой, на мою новую квартирку, размышляя о том, что где-то в Париже живет кузина Вирджини, у которой она гостила, когда начались преждевременные роды. Разыскать бы ее!

* * *

Проводив меня до моей квартиры, мой охранник зашел в нее первым, сунул нос во все углы и распрощался со мной. Поблагодарив его, я вошла в свое жилище, пахнувшее на меня пустотой и одиночеством. Я зажгла свет во всех комнатах — в своей, в гостиной и в комнате Шерил, в которую она так и не ступила. В этой квартире, в которой я сама прожила всего-то неполную неделю, витал дух необжитости. Комната Шерил была вообще без мебели — мы не успели ее перевезти, гостиная была обставлена наполовину…

Я набрала Москву, уже ни на что не надеясь. Долгие, длинные, пустые, безнадежные гудки пронизывали мое ухо, мой мозг, все мое тело. Я представила себе нашу квартирку на «Динамо» — сидит ли Игорь возле телефона, глядя на трезвонящий аппарат и догадываясь, кто ему звонит? Или телефон отключен напрочь и его нудные и настойчивые звонки вовсе не тревожат слух Игоря? Или его просто нет дома… И вообще, я права насчет другой женщины?

Я погасила везде свет и забилась в свою комнату, чувствуя, что сейчас сойду с ума от печали, одиночества и страха, незаметно подобравшегося ко мне. Все, все, что составляло мою жизнь, рушилось — или уже рухнуло? Я, конечно, ни на секунду не допускаю, что все эти чудовищные предположения Джонатана могут оказаться правдой… Но отчего Игорь так непонятно исчез, оставив меня без поддержки, без своей заботы, любви, совета? Странно, однако, что деньги на моем счету не кончались — единственная вещь, которая меня хоть как-то утешала и обнадеживала в моем ощущении одиночества. Шерил тоже меня покинула, она находилась за пределами этого мира, — если не ее тело, то ее сознание; и с ней тоже нельзя было ни поговорить, ни посоветоваться, ни просто помолчать, касаясь плечом… Джонатан, к счастью, был, существовал, ему можно было позвонить. Но к счастью ли? Страшно было впасть в чувства, которые так напрашивались, так навевались всей этой кошмарной ситуацией и рыцарским поведением Джонатана — чувства, которые я сочла бы предательством по отношению к Игорю.

Однако сам Игорь — не предал ли он меня? Куда и почему он пропал? Да, у него нет моего нового номера телефона, но почему он ни разу не попробовал позвонить по старому? Почему не звонит моей маме? Если бы он хотел меня найти — нашел бы! В конце концов, есть Владимир Петрович, которого можно было бы попросить сходить в Сорбонну… Там знают, что я в больнице, там Джонатан, который мог бы объяснить… Мог, наконец, приехать ко мне в Париж, как собирался!

Да и так ли уж прав Джонатан со своими предположениями, что наш домашний телефон может прослушиваться и потому Игорь не разговаривает со мной из дома? Кем, зачем! Бред какой-то. Игорь, я знаю, последнее время работал в основном для Василия Константиновича, помогал в его организационных делах. Василий Константинович имел свою партию, был депутатом и, кажется, очень рассчитывал занять в Думе одно из ведущих мест, с дальним прицелом на президентские выборы… И если допустить, что телефон Игоря подслушивают — или Игорь только боится того, что подслушивают, — политические противники Василия Константиновича, то все равно, при чем тут наши с ним частные разговоры? Причем тут Шерил? Уж не влезла ли она, действительно, со своей экологической активностью, поперек интересов кого-то, кому на экологию глубоко наплевать (чем у нас никого не удивишь, прямо скажем), но кому зато вовсе не наплевать на доходы…

Тогда получается вот что: именно те, кому мешает Шерил, должны финансировать партию Василия Константиновича! Иначе какая может быть здесь связь?

Но тогда…

У меня голова пошла кругом от домыслов и догадок. Все это была чистой воды теория, если не сказать — фантазия; но эти домыслы хоть как-то увязывали между собой события, хотя и оставляли кучу пробелов и безответных вопросов… Мне показалось, что мои мозги аж заскрипели от натуги, свинчивая все эти реальные и предполагаемые элементы в единый блок. Ужасно хотелось позвонить Джонатану и поделиться с ним своими соображениями, но, с другой стороны, хотелось додумать все до конца. Я завалилась на диван и уставилась в потолок.

Но тогда… Я остановилась на слове «тогда» и за ним что-то должно было последовать. Что же? А вот что: партия Василия Константиновича кем-то финансируется, ясное дело. И финансируется тем, кто имеет деньги. Ба-а-альшие деньги… И интересы в Думе. Это я сообразила не оттого, что я такая умная, просто про подобные вещи так часто пишут в газетах, что они стали прописной истиной, укладывающейся даже в сознании ребенка. Русского ребенка, разумеется, никакой иностранец не дотумкает сходу до наших «прописных истин»…

Я снова стала натужно вспоминать лица, виденные во время выходов с Игорем, пытаясь определить среди них обладателей больших денег. Я абсолютно уверена в том, что я их видела, что я с ними говорила, вежливо улыбалась плоским шуткам, не слушая их разговоров и не вникая в смысл реплик… Лица выныривали из памяти и тут же погружались обратно, в ее темные непроницаемые воды. Все те, кого я могла бы записать в разряд потенциальных «финансистов» партии Василия Константиновича, были поразительно похожи между собой. Похожи мясистыми лицами, маленькими невыразительными глазами, дорогими костюмами, нелепо сидящими на толстых боках и животах, жирными, коротко стриженными, квадратными затылками…

Память моя буксовала, случайно всплывавшие имена не соотносились с обликами. Черт с ними, сказала я себе. Кто да что — какая разница? Важно, что они существуют, финансируют и имеют интересы Думе. И лошадка, которая вывозит эти интересы — наш многоуважаемый Василий Константинович. Или ввозит, если хотите, в Думу. От перемены мест слагаемых сумма-то не меняется. А уж если Василий Константинович и дальше собрался двигать, с прицелом на президентское кресло, то ставки возрастают в несколько раз… И, допустим, Шерил хотела помешать этим людям делать ба-а-альшие деньги. И ее решили убрать осторожненько, чтобы под ногами не путалась. Это тоже наши каждодневные прописные факты, никто уже и не удивляется этой криминальной логике.

Знал ли об этом Василий Константинович? Не думаю. Вряд ли. Он только пользуется этими деньгами, а уж как их добывают те, кто их ему дает, — ему безразлично. Лишь бы давали — деньги не пахнут… Скорее всего, эти люди обратились напрямую к Игорю…

Почему к нему? Я вижу только одно возможное объяснение: за Игорем водится репутация большого умника, толковой и дельной головы. И ему могли предложить работу по розыску некоей Шерил Диксон, которая мешает спокойно делать деньги…

* * *

И вот тут-то и выяснилось, что мы с ней загадочным образом похожи, как две капли воды. И к тому же познакомились, подружились, проводим время вместе и вообще считаем себя сестрами с неразгаданной тайной нашего рождения… Большой и неприятный сюрприз для Игоря. Тогда объясняется, отчего он так заорал, чтобы я немедленно прекратила с ней общаться. И тогда же получается, что я была более, чем права, когда сказала Шерил, что она в опасности… Взрыв в машине — не тому ли доказательство?

Возбужденная собственными рассуждениями, я вскочила и отправилась на кухню сделать себе чаю. Жаль, что я так мало интересовалась делами Игоря. Ничего толком не знаю, не понимаю. Даже что он, собственно, делал для Василия Константиновича — и то представляю себе смутно. А уж кто мог обратиться к нему с подобной просьбой — и подавно… Николай Георгиевич? Мне казалось, что этот человек имеет отношение к армии. Но что-то было в нем от мафиози, крестного отца. Одно другому, может, не мешает? Он никогда нигде не высовывался, не светился, существовал тихо, как серый кардинал, за спиной у Василия Константиновича, но явно вершил важные дела и принимал важные решения — ни одно собрание «мозгового центра», состоящего из Игоря, Андрюши, самого Василия Константиновича, не обходилось без Николая Георгиевича. Может, он вообще «вор в законе»? Криминальный «авторитет»?

А Андрюша? Эксперт по экономическим вопросам! Уж не он ли озаботился вверенной ему экономикой, которой могли угрожать действия «Чистой Планеты»?

Или за покушением на Шерил стояли другие лица, которых я вообще не знала? В конце концов, Игорь работал и на других людей. На людей заметных, с тугими карманами и видными постами…

Налив себе чаю, я устроилась за маленьким откидным столиком. Хорошо хоть, что кухни во Франции сдаются оборудованные — мебель встроенная, не вывезешь. Как бы то ни было, Игорь оказался втянут в поиски Шерил. Вот только одного не могу понять, — прихлебывала я горячий чай маленькими глотками, не чувствуя, как он обжигает мне горло, — как же Игорь, осознав, что в опасности находится не только Шерил, неведомая ему девушка из далекой Америки, но и я, его любимая женщина, с которой он прожил почти три года и на которой хотел жениться, — как же он мог исчезнуть куда-то, бросив меня в опасности?!

Нет, я не верю! Игорь не мог быть причастен к попытке убить Шерил… Во всем этом бредовом нагромождении причин и следствий, которые я тут понастроила, попивая свой обжигающий чай, лишь одно-единственное предположение верно: уж если бы Игорь действительно был связан со взрывом, он не смог бы больше смотреть мне в глаза. Тем более, что от взрыва пострадала еще и я. Игорь бы именно так и сделал — исчез. Стер самого себя из моей жизни.

Так неужели же это правда?

* * *

Наверное, я заснула, сном печальным и холодным, потому что когда зазвонил телефон, я обнаружила, что лежу одетая на диване, при ярком свете в моей комнате. Вскочив с сердцебиением, я негнущимися ногами потопала в гостиную. Телефон стоял на полу и, наклонившись к нему, я чуть не упала от головокружения. Кто может мне звонить, — с ужасом думала я, — кто знает номер этого телефона?

Полиция, — сообразила я. — И Кати, я ей оставила номер.

Это была Кати.

— Извини, что поздно… Не разбудила?

— Нет, — соврала я. — Что случилось?

— Не могу заснуть. Все думаю, думаю… Для меня это такой шок, ты знаешь…

Меня бил озноб и руки мои были ледяными. Я не чувствовала трубку телефона в пальцах. Неужели она меня разбудила только за этим?

— Я понимаю, — ответила я, — для меня это тоже шок.

— Я вот что хотела спросить тебя: Шерил не говорила тебе про свою двоюродную тетю, которая живет в Париже?

Ах, вот оно в чем дело! Кати идет тем же путем, что и я.

— Как-то мельком.

— Не знаешь адреса?

— Нет, к сожалению. — «А если бы и знала — не дала бы», подумала я. — Сама хотела вас спросить об этом.

Кати помолчала.

— Ну что ж, извини тогда…

— Как ее фамилия, не знаете? — вдруг спросила я.

— Да нет, к сожалению. Я с ней не знакома.

— Если она кузина Вирджини, следовательно, она дочь либо брата, либо сестры одного из родителей Вирджини… Не знаете, кого именно?

— Кажется, по линии отца.

— А девичья фамилия матери Шерил?

— Хайсмитт. Ты рассчитываешь ее найти по девичьей фамилии Вирджини?

— Если у отца Вирджини был брат, и эта кузина — дочь брата, то есть шанс, что у нее такая же девичья фамилия. Можно попробовать. Здесь, во Франции, есть такая штука — Минитель, вроде телефона с компьютером, к которому подсоединена огромная справочная сеть. Может, повезет.

— Интернет, что ли?

Право, американцы стали меня раздражать. Почему они считают, что они все изобрели в этом мире и ко всему, чего-либо стоящему, приложили руку? Какая-то мания величия в масштабах государства.

— Минитель существует уже лет пятнадцать, — терпеливо объяснила я, — тогда как вашему Интернету — каких-то тройка лет будет.

— Ну, Интернет существует уже давно… — протянула Кати. Не сдается рядовой американец без боя. Но не читать же ей лекцию по истории компьютерных сетей?

— Какое это имеет значение, Кати, — мягко ответила я. — Главное — найти адрес этой кузины.

— Скажешь мне тогда, ладно?

— Обязательно, — сказала я, хотя вовсе не была в этом уверена. — Спокойной ночи, Кати.

* * *

С утра я отправилась на почту, исполненная решимости сесть на Минитель. И только уперевшись в глухо закрытые двери, я с отчаянием поняла, что сегодня у нас воскресенье. Неужели ждать до завтра? Но завтра — Рождество! Я просто не доживу до вторника от нетерпения!

Возле почты была телефонная кабина и я ворвалась туда, треснувшись лбом о стеклянную складную дверь. Джонатан, к счастью, оказался дома. Мне снова почудилось, будто он сидел и ждал моего звонка — у него ведь до сих пор нет моего номера телефона… Какой-то остаточный страх, которому я уже сама не верила, не позволял мне его дать. Впрочем, он у меня его и не просил — чувствовал, что я все-таки не доверяю ему до конца.

* * *

«Нет ничего проще, — сказал он, — у меня дома есть Минитель, ты не обратила внимания?»

Влетев с легкого мороза в его квартиру, я поцеловала его, как принято во Франции, и он, придержав меня руками, поводил носом в моих волосах, шумно вдохнув: «Как хорошо пахнут твои волосы — морозом и свежестью…» И разжал руки.

— Рассказывай, — сказал он, садясь на диван. — Что-то новое надумала?

Выслушав мой отчет о разговоре с Кати, он только кивнул:

— Я это примерно так себе и представлял… Кофе хочешь?

— Хочу! — крикнула я, устраиваясь перед экранчиком Минителя.

Спустя два часа у меня на руках был список из адресов двенадцати дам, проживавших в г. Париже, чьи девичьи фамилии были Хайсмитт и чьи даты рождения были не позже 60-го года — возраст кузины должен был быть в пределах возраста матери Шерил, плюс-минус несколько лет. Нам с Шерил было по двадцать одному году, заканчивался 95 год, ее матери было бы никак не меньше сорока лет, а то и больше, учитывая, что она была замужем четыре года до рождения Шерил…

Было решено ехать немедленно. Джонатан разогрел свой Ровер, придержал мне дверь и я плюхнулась на переднее сиденье, сразу же погрузившись в представление и предвкушение возможной встречи. Если повезет, то…

Не прошло и пяти минут, как Джонатан неожиданно затормозил и вышел из машины, обронив: «Я сейчас».

Недоумевая, я проводила его глазами. Он вошел в цветочный магазин и через десять минут вышел из него с нарядным, но сдержанным букетом. Я была очень тронута, но таскаться целый день с букетом мне не улыбалось.

— Это не тебе, — словно прочитав мои мысли, заявил с усмешкой Джонатан, кладя цветы на заднее сиденье.

— А кому же? — опешила я.

— Тетке Шерил. Если она в твоем списке, конечно. Ты ведь, небось, не подумала, что хорошо бы придти с цветами? Тем более, что дело к Рождеству…

А ведь и впрямь не подумала.

— Ты молодец, — похвалила его я.

— Что будешь ей говорить? — поинтересовался Джонатан, когда мы подошли к дому первой мадам, бывшей в девичестве Хайсмитт.

— Не имеет значения. Если она не закричит при виде меня «Шерил!», то остальное неважно.

* * *

Она оказалась четвертой в списке. Внизу, по интерфону, на вопрос «кто там?» я ответила: «Это я». Я никогда не задумывалась, похожи ли наши с Шерил голоса, или ей просто было неловко переспрашивать, но дверь подъезда открылась. Лифт выпустил нас на третьем этаже, и мы сразу же увидели приоткрытую на цепочку дверь — должно быть, наши голоса все-таки не совсем похожи. Из-за дверей выглядывала женщина, довольно пожилая, с аккуратно уложенными крашеными волосами и настороженным лицом. Увидев нас, она начала снимать цепочку с двери и защебетала:

— Шерил, это ты, моя девочка! Что случилось с твоими волосами? Неужели ты решила постричься? Это надо же — обратилась она к Джонатану, — чтобы с такими волосами расстаться! Вы, как мужчина, объясните ей, что длинные волосы — это состояние для женщины! Ох, простите, познакомимся: Жюстин.

Как удачно! Она, как я и предполагала, приняла меня за Шерил, а Джонатана — за ее дружка, и теперь мы хотя бы узнали ее имя.

— Джонатан, — протянул руку «дружок» и вручил букет роз.

— Ой, как это мило, спасибо! Проходите, проходите, ты давно не была у меня, девочка. Что же не позвонила?

Я понимала, что как только я открою рот, она сразу поймет, что я — не Шерил. И голос не тот, и акцент к тому же. Поэтому я просто улыбнулась и прошла в гостиную, следуя жесту хозяйки — мне хотелось сначала расположиться по-домашнему, чтобы не испугать ее и не быть выставленными в ту же минуту за дверь.

— Кофе хотите?

Мы дружно кивнули, улыбаясь изо всех сил.

Жюстин отправилась на кухню, из которой доносились потрясающе вкусные запахи — должно быть, она ждала гостей к вечеру.

Мы уселись на огромный старинный диван, оббитый темно-коричневым бархатом, с затейливо гнутыми деревянными ножками и подлокотниками и бесчисленным количеством маленьких подушечек, таких же бархатно-коричневых с золотыми клепочками. На кофейном столике из красного дерева стояла серебряная вазочка с искусственными цветами и серебряный подсвечник с рождественским еловым веночком по ободу. Мне нравилась эта гостиная, уютная и старинная, с большим камином в углу, с темным буфетом из вишневого дерева, с этажеркой, уставленной фарфоровыми безделушками, какими-то куколками и вазочками… В ней все было не так, как в наших малогабаритных и бедноватых квартирках в России, но в то же время, все чем-то неуловимо напоминало дом моей бабушки — дух времени, дух другого поколения витал в нем, и присущее этому поколению ощущение тепла, надежности, неколебимой разумной устроенности жизни…

Бабушка, подумала я. У меня была бабушка, она умерла, И дедушка был, только он еще раньше умер. Но они были, я их помню, и они меня любили, свою внучку. Неужели может со мной случиться такое, что вдруг все эти люди, которые мне так дороги, обманывались или обманывали? И я им не внучка и не дочка, а не известно кто?

Чушь, чушь, чушь! Главное, что любили, и любят по сей день, и я их люблю — навсегда. А все остальное не имеет никакого значения!

Жюстин появилась из кухни с подносом, на котором стоял кофейник, фарфоровые чашечки и тарелка с бисквитами. Я помогла ей расставить все это на столе, Жюстин разлила кофе по чашкам и, наконец, уселась.

— Ну, рассказывай, как живешь, моя милая?

Откашлявшись для храбрости, я произнесла, глядя ей в глаза:

— Дело в том… Я не Шерил.

Жюстин не поняла. Она улыбалась, думая, что в этом содержится какая-то шутка, которую она не может уловить.

— Я не Шерил, — повторила я. — Меня зовут Оля. И мы с Шерил очень похожи.

Чашка звякнула о блюдце, глаза округлились, изумление залило их до слез. Она переводила взгляд с меня на Джонатана до тех пор, пока изумление не начало сменяться страхом. Должно быть, ей уже стало мерещиться, что я аферистка, шантажистка и налетчица.

— Я специально пришла к вам, — сказала я веско, — чтобы сообщить, что Шерил попала в больницу.

Это было грубо, но я умышленно выдала эту информацию в первую очередь: Жюстин враз перестала бояться меня — теперь она начала бояться за Шерил. В лице появилась растерянность, затем беспокойство:

— Как в больнице? Что случилось?

— Она пострадала при взрыве, но она жива, не волнуйтесь, — поторопилась я успокоить женщину.

— А… — у Жюстин в глазах заблестели слезы, — все на месте?

— Все на месте, — кивнула я. — Только она без сознания.

Жюстин ахнула, закрыв рот руками.

— Врачи говорят — должна выжить, — добавила я.

Жюстин не отнимала рук от лица.

— Какой взрыв? Диверсия в метро? — проговорила она, наконец.

— Нет… Взорвалась ее машина. Преступников не нашли.

Жюстин растерянно молчала, и я поняла, что наступил момент для настоящего разговора.

— Это было самое настоящее покушение… Мне нужно многое рассказать вам, Жюстин, и многое у вас спросить. В этой истории слишком много загадок, и может быть, вы поможете прояснить некоторые из них…

Жюстин не смотрела на меня, уставившись с сокрушенным видом куда-то в кофейную чашку. Она думала о Шерил, и мыслями она была далеко, с ней, своей племянницей, тогда как я, сидевшая рядом, была ей чужой и ей не было до меня никакого дела. Между нами возникла стена, прозрачная, как стекло, и прочная, как стекло пуленепробиваемое.

— Я не стригла мои волосы, — проговорила я проникновенно, не давая воцариться пуленепробиваемой тишине, — а они у меня были такие же длинные и красивые, как у Шерил… Мне их остригли. В больнице. В той же самой, где лежит сейчас без сознания Шерил.

Я выразительно посмотрела на Жюстин. Жюстин продолжала созерцать свою чашку, лишь мимолетно и как-то искоса подняв на меня глаза.

— Я тоже попала во взрывную волну, — продолжала я с драматическим нажимом, — хотя пострадала меньше: я была дальше от машины. И, чтобы понять, кто хотел нашей смерти, мне необходимо понять, отчего мы так с Шерил похожи…

Я нарочно так сказала: «кто хотел нашей смерти». Я до сих пор не знала, кто и чьей смерти желал, но эта резкая, как пощечина, фраза просто обязывала тетю Шерил рассказать мне все, что она знала о нашем рождении.

— Могу я увидеть ваши документы? — вдруг спросила Жюстин

— Пожалуйста, — я протянула свой паспорт и Джонатан полез за своим удостоверением личности.

— Это твой друг или друг Шерил? — кивнула Жюстин на Джонатана, принимая его удостоверение.

— Наш общий друг.

— Так ты — русская? — разглядывала она мой «серпастый-молоткастый».

— Как видите.

— И как ты тут оказалась? Как ты нашла Шерил?

— Я ее не искала. Мы с ней встретились случайно…

И я рассказала Жюстин нашу короткую историю, обойдя молчанием коробку отравленных конфет, загадочных «одноклассников», поразительную осведомленность Игоря — бедной Жюстин и так хватило переживаний.

Я закончила говорить. Воцарилось молчание. Мы терпеливо ждали.

— Я… — с трудом расклеила губы Жюстин. — Вы понимаете…

Ну же, ну! Говори, Жюстин!

— А Кати знает? — выпалила она, явно вместо каких-то других слов, которые уже была почти готова произнести.

— Знает. Она здесь, в Париже.

Мы снова замолчали.

— Мы понимаем, Жюстин, — вдруг нарушил тишину Джонатан, — что вам трудно решиться вот так, сходу, рассказать незнакомым людям доверенные вам секреты…

Это он правильно сказал, Джонатан. Теперь, когда наличие секретов установлено и легализовано, ей будет легче их рассказать.

— …Но вы видите эту девушку из России, которая похожа на вашу племянницу, словно ее сестра-близняшка. Разве такое сходство может быть случайным? Поймите, вокруг этих двух девушек так много загадочных и опасных событий, что совершенно необходимо прояснить их, хоть частично! Кто знает, может быть их судьба сейчас в ваших руках, — воскликнул он патетически.

Логики в этом было мало, Джонатан блефовал, но на Жюстин, тем не менее, подействовало.

— Это не мои секреты, дети мои, — вздохнула она. — Я не имею права их разглашать.

Жюстин задумчиво гладила бархатную подушечку и молчала, но мы с Джонатаном чувствовали, что лед тронулся.

— Для Вирджини это уже ничего не изменит, — поднажала я. — Она погибла много лет назад. А вот для Шерил как раз очень важно. И для меня тоже. Чтобы нам не погибнуть…

Мне было немного стыдно так сгущать краски, но что же было делать? Надо же как-то заставить ее говорить!

— Хорошо, — решительно тряхнула Жюстин крашеными кудрями. — Но если у вас на уме что-то недоброе, имейте ввиду, я нигде потом официально не подтвержу свои слова.

Я встала и подошла к ней вплотную.

— Посмотрите на меня внимательно, Жюстин, вглядитесь в мое лицо. И вы увидите, что оно покрыто шрамами. Посмотрите на мои руки — вытянула я ей под нос свои бледные пальцы, — на них тоже шрамы. Это следы ожогов и осколков стекла, которые впились в мою кожу. То же самое у Шерил, только еще сильнее, она ведь была рядом с машиной… Это вообще чудо, что мы не оказались обе внутри. Мы должны были с ней ехать… Шерил уже завела мотор и протирала стекла в ожидании, пока я спущусь. Знаете, что ее спасло? Что она пошла мне навстречу, чтобы придержать дверь: у меня в руках были сумки….

Мои слова произвели впечатление. Жюстин с потрясенным видом схватилась за кофейник. Подлив себе кофе, она произнесла, не отрывая глаз от своей чашки:

— Шерил родилась в Москве.

* * *

Я, кажется, ахнула. Джонатан метнул на меня быстрый многозначительный взгляд и легонько кивнул, призывая взять себя в руки.

Жюстин смотрела в окно, покачивая головой, словно упрекала кого-то, кого здесь не было. Может быть, Вирджини? На балконной ограде сидел белый голубь и тоже смотрел на Жюстин, наклонив набок голову. Оторвав свой взгляд от затуманенного стекла, Жюстин направилась из комнаты, обронив на ходу: «Я сейчас вернусь».

Вернулась она спустя несколько минут с каким-то пожелтевшим листком бумаги в руках. Взяв с буфета очки, она села на свое место, надела очки, расправила листок бумаги перед глазами и посмотрела на нас поверх него:

— Я прочитаю вам… Это письмо Вирджини. Вы поймете лучше, чем если я начну объяснять. Но помните все же, что если что — я ничего не говорила и ничего не знаю.

Избегая моего взгляда, она снова уткнулась в листок бумаги. Мы замерли в ожидании.

Но Жюстин опять подняла глаза:

— Письмо написано по-английски. Вам переводить?

— Не надо.

Откашлявшись, она, наконец, начала читать.

«Здравствуй, моя дорогая Жюстин…» — Ну это я пропущу, не имеет значения… Так, так, ага, вот:

… "Я убеждена, что мужчина никогда не будет любить бесплодную женщину так же, как любил бы мать своего ребенка. Я убеждена, что ребенок никогда не будет любить приемную мать так же, как любил бы родную… У нас не нельзя усыновить, не сказав правду ребенку, но эта правда будет всегда стоять между нами — между мной и Робином, между мной и ребенком…

Я хочу этого избежать. Я решаюсь на этот шаг из любви к Робину, из страха его потерять — ты знаешь, как тяжело мне достался этот блистательный любимец женщин; я решаюсь на этот шаг во имя нашей взаимной любви с моим будущим ребенком…

Это будет очень трудно сделать. Трудно в практическом смысле, хотя я все уже продумала и уже договорилась обо всем в Москве с людьми, которые мне помогут найти младенца, — и ещё более трудно психологически. Я должна обмануть всех , включая самых близких мне людей, обмануть их хорошо и убедительно, и мне не с кем поделиться всем этим, не у кого попросить совета и поддержки, кроме тебя, моей единственной подруги…

Пожалуйста, сожги это письмо, как договаривались. Ты знаешь, что тебе я доверяю полностью, но кто может поручиться, что оно никогда не попадет в чужие руки?"

Жюстин оторвала взгляд от страницы.

— Ни одна душа не знает об этом. Вы первые, кому я доверила секрет Вирджини. Может зря…

Наткнувшись на мой взгляд, она добавила торопливо:

— Нет, я вам доверяю, не думайте. Но все же… Никто не должен знать об этом, и в первую очередь — Кати.

— Это я могу пообещать вам твердо… Так получается, что Шерил — вообще не ребенок Вирджини? — я посмотрела на Джонатана. Он в ответ прикрыл глаза.

— Да, — вздохнула Жюстин, — ты права, Оля.

— Вы знали, что девочек было две?

— Нет. Я вообще не знаю ничего. И как ей только удалось все устроить, как удалось вывезти младенца из СССР?

— Но каким образом получилось, что официальное место рождения Шерил — Париж?