/ Language: Русский / Genre:sf,

Поворот Колеса Орден Манускрипта 5

Тэд Уильямс


Уильямс Тэд

Поворот колеса (Орден Манускрипта - 5)

Тэд УИЛЬЯМС

ОРДЕН МАНУСКРИПТА - 5

ПОВОРОТ КОЛЕСА

ЧАСТЬ 1

КОГТИ УТУК'КУ

1 НОЧЬ КОСТРА

- Я не уверен, что хоту идти туда, Саймон. - Джеремия выбивался из сип, пытаясь очистить меч Саймона при помощи тряпки и полировочного камня.

- А ты и не должен, - Саймон заворчал от боли, натягивая сапог. Хотя со времени битвы на замерзшем озере прошло уже три дня, все его мускулы до сих пор ныли так, словно их долго колотили кузнечным молотом. - Просто он хочет, чтобы я это сделал.

Джеремия, казалось, почувствовал некоторое облегчение, но не захотел так лепи" принять неожиданную свободу.

- А разве оруженосец не должен сопровождать рыцаря, когда принц призывает его? А если ты забудешь что-нибудь кто за этим сбегает?

Саймон засмеялся было, но сразу перестал, почувствовав, как боль обручем стягивает его ребра. На следующий день после битвы он и встать-то не мог. Его тело казалось ему мешком, полным глиняных черепков. Теперь он чувствовал себя намного лучше, хотя все еще двигался медленно, как старый, старый человек.

- Тогда мне придется самому пойти и забрать это - иди позвать тебя. Не беспокойся понапрасну. Здесь все не так, и ты отлично знаешь это, как и любой другой. Это тебе не королевский двор в Хейхолте.

Джеремия пристально посмотрел на лезвие меча и покачал головой.

- У тебя все так просто, Саймон, а ведь на самом деле никогда не знаешь, почему вдруг принцы начинают косо смотреть на тебя. Кровь может ударить им в голову, и тоща они становятся насквозь царственными.

- Придется мне пойти на риск. Теперь дай сюда этот про клятый меч, пока ты не сполировал его до серебра.

Джеремия озабоченно поднял глаза. Он набрал немного веса, с тех пор как пришел в Новый Гадринсетт, но продовольствия было мало, и ему все еще было далеко до того круглощекого мальчика, с которым рос Саймон. Саймон уже начинал сомневаться, что когда-нибудь изменится затравленное выражение его лица.

- Я никогда не повредил бы твоего меча, - серьезно сказал он.

- О божьи зубы, - прорычал Саймон с хорошо отработанным равнодушием бывалого солдата. - Я шутил. Теперь живо давай его сюда. Мне пора идти.

Джеремия бросил на него надменный взгляд:

- Кое-что по поводу шуток, Саймон - кто-то говорил мне, что они должны быть смешными. - Улыбка уже начала кривить его губы, когда он бережно вручил меч юноше. - И я сообщу тебе, как только у тебя получится что-нибудь в этом роде, это я могу обещать.

Умный ответ Саймона - который, по правде говоря, еще не был сформулирован - был прерван движением клапана палатки. В дверях появилась маленькая фигурка, молчаливая и торжественная.

- Лилит! - сказал Джеремия. - Входи. Мы можем пойти погулять, или, если хочешь, я закончу ту историю про Джека Мундвуда и медведя.

Девочка сделала несколько шагов в палатку. Таким способом она выражала свое согласие. Ее стаза, когда Саймон поймал их взгляд, казались беспокояще взрослыми. Он вспомнил, какой была она на Дороге снов - свободное существо в свободной стихии, летающее, ликующее, - и ощутил приступ стыда, как будто он помогал кому-то держать в плену прекрасное создание.

- Я пошел, - сказал он. - Заботься о Джеремии, Лилит. Смотри, чтобы ему в руки не попало ничего острого.

Джеремия швырнул в него полировочной тряпкой, но Саймон уже закрыл за собой входной клапан.

Выйдя из палатки, Саймон глубоко вздохнул. Воздух был холодным, но он, казалось, немного потеплел за последние дни, словно ще-то поблизости весна искала дорогу домой.

Мы просто разбили Фенгбальда, предостерег он себя. Мы вовсе не тронули Короля Бурь. Так что у нас мало шансов, что зима когда-нибудь уйдет.

Но эта мысль повлекла за собой другую. Почему Король Бурь не послал Фенгбальду помощь, как помог он Элиасу при осаде Наглимунда? Рассказы отца Стрешъярда об ужасной атаке норнов вызывали у Саймона почти такие же живые картины, как те, что он видел, вспоминая собственные странные приключения. Если мечи представляли такую опасность и если хикедайя знали, что принц владеет одним из них - а Джошуа и Деорнот были почти уверены в этом - почему же защитники Сесуадры не встретились с армией ледяных великанов и безжалостных норнов? Неужели дело было в самой Скале?

Может быть, они не пришли, потому что это место ситхи? Но, в конце концов, они же не побоялись атаковать Джао э-Тинукай?

Он покачал головой. Всем этим надо будет поделиться с Бинабиком и Джулой, хота он не сомневался, что это уже приходило им в голову. Приходило ли? Нужно ли добавлять еще одну загадку к тем, которые уже стояли перед ними? Саймон так устал от вопросов, на которые нет ответов...

Он шел через Сад Огней к Дому Расставания, и его сапога хрустели по тонкому спою свежего снега. Сегодня Саймон рад был немного подурачиться с Джеремией, потому что это отвлекало его друга от тяжелых мыслей и страшных воспоминаний, но на самом деле у него было не очень-то хорошее настроение. Его последние ночи были наполнены резней и кровью прошедшего сражения, безумием всеобщей рубки и криками умирающих лошадей. Теперь Саймон шел к Джошуа, а у принца настроение было еще хуже, чем у него самого, так что юноша не особенно торопился.

Он остановился и посмотрел на проломленный купол Обсерватории. Облачко морозного дыхания поднималось над его головой. Если бы он только мог взять зеркало и снова попытаться поговорить с Джирики! Но ситхи так и не пришли, несмотря на крайнюю нужду защитников Сесуадры, и это ясно говорило о том, что мысли Джирики сейчас занимает нечто гораздо более важное, чем дела смертных. Кроме того, ситхи очень серьезно предупреждал Саймона, что Дорога снов стала крайне опасной. Его неразумная попытка связаться с ситхи вполне могла бы привлечь к Сесуадре внимание Короля Бурь - и вывести его из непостижимого равнодушия, которое, по всей видимости, было единственной достаточно веской причиной их невероятной победы.

Теперь он был мужчиной или во всяком случае должен был бы им бытъ. Пора покончить с выходками простака, решил Саймон. Ставки для этого слишком высоки.

Дом Расставания был слабо освещен, горело всего несколько факелов, так что огромная комната казалась растворенной в тени. Джошуа стоял у похоронных носилок,

- Спасибо, что пришел, Саймон. - Принц всего на мгновение поднял стаза и снова обратил взгляд на тело Деорнота, лежавшее на каменной плите. Оно было закрыто знаменем с Драконом и Древом, и казалось, что рыцарь просто заснул, накрывшись тонким покрывалом. - Там Бинабик и Джулой, - проговорил принц, указывая на две фигуры, скорчившиеся у огня на противоположной стороне зала. Сейчас я присоединюсь к вам.

Саймон на цыпочках подошел к огню, стараясь неосторожным движением не нарушить торжественную тишину. Тролль и колдунья о чем-то тихо беседовали.

- Приветствую тебя, друг Саймон, - сказал Бинабик. - Садись и согревайся.

Саймон сел, скрестив нош, на каменный пол, потом подвинулся немного вперед, поближе к огню.

- Сегодня он выглядит даже хуже, чем вчера, - прошептал он.

Тролль посмотрел на Джошуа.

- Это событие ударяло его с очень огромной тяжестью. Так, как будто все люди, которых он когда-нибудь любил и за безопасность волновался, умирали вместе с Деорнотом.

Джулой раздраженно хмыкнула.

- Сражений без потерь не бывает. Деорнот был очень хороший человек, но погиб не он один.

- Я предполагаю, Джошуа плачет за всех - своим образом, - Бинабик пожал плечами, - но питаю надежду, что он возвратится к нормальности.

Колдунья кивнула.

- Да, но у нас мало времени. Мы должны нанести удар, пока преимущество на нашей стороне.

Саймон с любопытством взглянул на нее. Как обычно, валада казалась лишенной возраста, но она как будто потеряла некоторую часть своей сверхъестественной самоуверенности. В этом не было ничего удивительного. Последний год был страшным даже для нее!

- Я хотел спросить тебя кос о чем, Джулой, - сказал он. - Ты знала о Фенгбальде?

Она посмотрела на него мудрыми желтыми глазами:

- Знала ли я, что он наденет на кого-то свои доспехи, чтобы нас одурачить? Нет. Но я знала, что Джошуа говорил с Хельфгримом, лорд-мэром. Я не знала, проглотит ли Фенгбальд приманку.

- Питаю страх, что я тоже имел это знание, Саймон, - сказал Бинабик. - Я оказывал помощь в раскалывании льда. Аналогично несколько моих товарищей кануков.

Саймон почувствовал, что кровь приливает к его щекам.

- Выходит, знали все, кроме меня?

Джулой покачала головой.

- Нет, Саймон. Хельфгрим, Джошуа, я, Бинабик, Деорнот, Фреозель да еще тролли, которые помогали расколоть лед, - вот и все, кто знал. Это была наша последняя надежда, и мы не могли допустить, чтобы до Фешбальда дошел хотя бы мимолетный слух.

- Так вы мне не доверяли?

Бинабик успокаивающе положил руку ему на плечо.

- Не доверие обладало большой значительностью, Саймон. Как всякий, который выходил на лед, ты имел возможность попадения в плен. Очень великий храбрец все равно будет рассказывать все свои знания, когда его станут пытать - а Фенгбальд не обладает большой щепетильностью. Чем меньше людей обладают определенным знанием, тем больше шансов, что секрет хорошо хранится. Если бы мы имели необходимость говаривать тебе, как другим прочим, то ты получил бы информацию без промедления.

- Бинабик прав, Саймон, - Джошуа тихо подошел сзади, пока они разговаривали, и теперь стоял рядом. Свет костра отбрасывал на потолок его тень - длинную густую полоску тьмы. - Я всецело доверяю тебе, как доверяю всякому - всякому живущему, я хотел сказать, - какая-то невысказанная мысль пронеслась по его липу. - Я распорядился, чтобы об этом плане знали только те, без кого мы не сможем обойтись. Я уверен, что ты поймешь меня.

Саймон проглотил ком.

- Конечно, принц Джошуа.

Джошуа присел на камень и отсутствующим взглядом посмотрел на танцующее пламя:

- Мы одержали великую победу - это настоящее чудо. Но цена оказалась непомерно высокой...

- Никакая цена, сохранившая жизни сотням невинных людей, не может быть слишком высокой, - заметила Джулой.

- Возможно. Но все-таки была вероятность, что Фенгбальд отпустил бы женщин и детей...

- А теперь они живы и свободны, - отрезала Джулой. - И кроме них немало мужчин. А мы одержали неожиданную победу.

Тень улыбки пробежала по липу Джошуа.

- Ты собираешься занять место Деорнота, валада Джулой? Потому что это он всегда напоминал мне о моем долге, как только я погружался в мрачные размышления.

- Я не могу занять его место, Джошуа, но я и не думаю, что мы должны стыдиться нашей победы. Ваша скорбь, безусловно, достойна уважения, и я не пытаюсь отнять ее у вас.

- Ну конечно нет, - Джошуа оглядел пустынный зал. - Мы должны почтить память мертвых.

В дверях что-то скрипнуло. Там стоял Слудиг, в руках у него были две седельных сумки. Глядя на напряженное лицо северянина, Саймон подумал, что они набиты камнями.

- Принц Джошуа?

- Да, Слудиг?

- Вот все, что мы нашли. На них герб Фенгбальда, только они насквозь промокли. Я не стал открывать их.

- Положи у огня, а потом присядь и поговори с нами. Ты очень помог мне, Слудиг.

Риммерсман покачал головой:

- Спасибо вам, принц Джошуа, но у меня есть еще одно дело к вам. Пленники готовы к разговору, по крайней мере так сказал Фреозель.

- Аха, - кивнул Джошуа. - И он без сомнения прав. Лорд-констебль грубоват, но очень умен. Вроде нашего старого друга Айнскалдира, верно, Слудиг?

- Точно так, ваше высочество. - Слудиг, по-видимому, чувствовал себя неловко, разговаривая с принцем. В конце концов он получил внимание и доверие, которых так жаждал, заметил Саймон, но, кажется, это не сделало его особенно счастливым.

Джошуа положил руку Саймону на плечо.

- Полагаю, мне придется пойти и исполнить мой долг, - сказал он. - Ты составишь мне компанию?

- Конечно, принц Джошуа.

- Хорошо, - Джошуа обвел взглядом остальных. - Будьте так добры, зайдите ко мне после ужина. Нам многое надо обсудить.

Когда они подошли к двери, Джошуа обнял Саймона искалеченной правой рукой и повел его к носилкам, на которых лежал Деорнот. Саймон не мог не заметить, что он сильно выше принца. Прошло много времени с тех пор, как он в последний раз стоял так близко к Джошуа, но это все равно удивило его. Он, Саймон, был очень высоким - и не только для юноши, но и для мужчины. Это была странная мысль.

Они остановились перед погребальными носилками. Саймон застыл в почтительном молчании, но ему до смерти хотелось шевельнуться. Он чувствовал себя немного не в своей тарелке, стоя так близко к телу погибшего рыцаря. Бледное застывшее лицо, лежавшее на каменной плите, было похоже не столько на Деорнота, каким Саймон помнил его, сколько на вырезанную из мыла фигурку. Веки и ноздри умершего были обескровлены до полупрозрачности.

- Ты не знал его близко, Саймон, но он был лучшим из людей.

Саймон сглотнул. Во рту у него пересохло. Мертвые были... такими мертвыми. И когда-нибудь такими станут Джошуа, Бинабик, Слудиг - все в Новом Гадринсетте. Даже сам он, с отвращением понял Саймон. Что же это такое?

- Он всегда был очень добр ко мне, ваше высочество.

- Он не умел иначе. Он был самым истинным рыцарем из всех, кого я когда-либо видел.

Чем больше Джошуа говорил о Деорноте в последние несколько дней, тем яснее Саймон понимал, что, в сущности, никогда не знал этого человека. Он казался Саймону хорошим человеком, добрым и тихим, но уж никак не образцом рыцарства, современным Камарисом, каким, видимо, считал его Джошуа.

- Он храбро умер, - это было довольно неудачное выражение соболезнования, но принц улыбнулся.

- Это так. Я хотел бы, чтобы вы со Слудигом раньше добрались до него, но вы и так сделали все, что могли. - Лицо принца менялось быстро, как облака, бегущие по весеннему небу; - Я ни в чем не хочу винить вас, Саймон. Пожалуйста, прости меня - я стал невнимателен к словам в своем горе. Деорнот всегда умел прервать мое самокопание. О Боже, как мне будет не хватать его! Теперь я думаю, что он был моим лучшим другом, хотя я и не знал этого, пока он не умер.

Саймону стало еще больше не по себе, когда он увидел, как заблестели глаза Джошуа. Он хотел было отвернуться, но внезапно вспомнил о ситхи и о том, что сказал Стренгьярд. Может быть действительно самые великие люди несут груз самых тяжелых горестей? И в таком горе нет ничего постыдного!

Саймон протянул руку и взял принца за локоть.

- Пойдемте, Джошуа. Давайте прогуляемся. Расскажите мне о Деорноте, раз у меня никогда не было случая получше узнать его.

Принц наконец оторвал взгляд от алебастрового лица рыцаря.

- Да, конечно. Мы погуляем.

Он позволил Саймону увести себя за дверь, где буйный зимний ветер хлестал вершину Сесуадры.

- ..И он в самом деле подошел ко мне и извинился! - Теперь Джошуа смеялся, хотя смех его был горьким. - Как будто это он совершил проступок. Бедный, верный Деорнот! - Он покачал головой и вытер глаза. - Эйдон! Почему эта туча сожалений окружает меня, Саймон? То сам я умоляю о прощении, то те, кто вокруг меня - не удивительно, что Элиас считал меня немного придурковатым. Иноща я думаю, что он не так уж сильно ошибался.

Саймон подавил улыбку.

- Может быть, дело просто в том, что вы слишком легко готовы делиться вашими мыслями с людьми, которых как следует не знаете - вроде сбежавших поварят?

Джошуа, прищурившись, посмотрел на него, потом рассмеялся - и на этот раз куда веселее.

- Может быть, ты и прав, Саймон. Люди любят своих принцев сильными и непреклонными, верно? - Он грустно усмехнулся. - Ах, милостивый Узирис, был ли когда-нибудь рожден человек, менее подходящий на роль принца, чем я? - Он поднял голову, вглядываясь в ряды палаток. - Спаси меня Бог, я заблудился. Где эта пещера с пленниками?

- Там, - Саймон показал на серке валуны, торчащие перед самым внешний барьером ровной площадки на вершине Сесуадры. Они были едва различимы в темноте на фоне продуваемых ветром стен палаточного города. Джошуа изменил курс, и Саймон последовал за ним, двигаясь медленно, чтобы не слишком бередить незажившие еще раны.

- Я зашел чересчур далеко в поле, - сказал Джошуа, - и не только в поисках пленников. Я просил тебя прийти, потому что у меня есть к тебе несколько вопросов.

- Да? - Саймон не мог не заинтересоваться. Что принц мог хотеть узнать у него?

- Я хотел бы похоронить наших мертвых на этой горе, - Джошуа махнул рукой, обведя ею всю травянистую вершину Сесуадры. - Ты знаешь ситхи лучше всех людей, которые живут здесь, я полагаю - или по крайней мере ближе всех, потому что Бинабик и Джулой, наверное, много читали о них. Как ты думаешь, это будет позволено? Ведь это место ситхи.

Саймон немного подумал.

- Позволено? Я не могу себе представить, что ситхи станут протестовать, если вы это имеете в виду, - он кисло улыбнулся. - Они пальцем не шевельнули, чтобы защитить Сесуадру, так что я не думаю, что они пришлют сюда огромную армию, чтобы помешать нам похоронить погибших.

Некоторое время они шли молча. Саймон обдумывал свою мысль, прежде чем заговорить.

- Нет, я не думаю, что они будут возражать - хотя я никогда не посмел бы говорить от их имени, - добавил он поспешно. - В конце концов Джирики похоронил своего родственника Аннаи вместе с Гримриком там, на Урмсхейме. Дни, проведенные на драконьей горе, казались сейчас такими далекими, как будто там был вовсе не он, а какой-то другой Саймон, его дальний родственник. Он напряг мускулы на болезненно негнущейся руке и вздохнул. - Но, как я уже сказал, я не могу говорить за ситхи. Сколько времени я был с ними - месяцы? Но я никогда даже не надеялся понять их.

Джошуа с интересом посмотрел на него.

- Каково это было, жить с ними, Саймон? И что это за город - Джао... Джао...

- Джао э-Тинукай, - Саймон немного гордился легкостью, с которой эти необычные звуки слетали с его языка. - Я бы хотел уметь объяснить это, Джошуа. Это все равно, что попробовать объяснить сон - вы можете рассказать, что происходило, но вам не удастся передать свои ощущения. Ситхи древний народ, ваше высочество, очень, очень древний, но если посмотреть на них, то они молодые, здоровые и... красивые. - Он вспомнил сестру Джирики Адиту, ее прекрасные, яркие, хищные глаза, ее улыбку, полную тайного веселья. - Они имеют полное право ненавидеть людей, Джошуа, - по крайней мере, я так думаю но вместо этого они, кажется, озадачены. Как мы чувствовали бы себя, если бы овцы вдруг обрели могущество и выгнали нас из наших городов?

Джошуа засмеялся.

- Овцы, Саймон? Ты хочешь сказать, что императоры Наббана, и Фингил из Риммергарда... и мой отец, если уж на то пошло, были безобидными лохматыми созданиями?

Саймон покачал головой.

- Нет, я просто хочу сказать, что мы не такие, как ситхи. Они понимают нас не больше, чем мы их. Джирики и его бабушка Амерасу может быть не такие чужие нам, как некоторые другие - они действительно обращались со мной с большой добротой и пониманием, - но остальные ситхи... - Он остановился в затруднении. - Я не знаю, как это можно объяснить.

Джошуа добродушно посмотрел на него.

- На что был похож город?

- Я уже пробовал описывать его, когда вернулся. Я говорил тогда, что он похож на огромный корабль и на радугу перед водопадом. Как это ни грустно, я и сейчас не могу сказать ничего более умного. Он весь сделан из ткани, натянутой между деревьями, но при этом выглядит прочнее всех городов, которые я когда-либо видел. И похоже, что его в любой момент можно сложить и увезти в какое-нибудь другое место. - Он безнадежно рассмеялся: - Видите, мне все еще не хватает слов.

- Я думаю, ты очень хорошо объяснил, Саймон. - Тонкое лицо принца было задумчивым. - Ах, как бы я хотел когда-нибудь действительно узнать ситхи! Я не могу понять, что заставляло моего отца так сильно бояться и ненавидеть их. Какими бесценными знаниями они, наверное, обладают!

Они дошли до входа в пещеру, перегороженного временной решеткой из толстых, грубо выпиленных балок. Стоявший рядом стражник - один из тритингов Хотвига - отставил в сторону кувшин с углями, над которым он грел руки, и поднял решетку, чтобы пропустить их.

Еще несколько стражников - примерно равное количество тритингов и эркинландеров Фреозеля - стояли внутри. Они равно почтительно приветствовали обоих - и принца, и Саймона - к большому смущению и огорчению последнего. Из глубины пещеры появился Фреозель, растирающий озябшие руки.

- Ваше высочество... и сир Сеоман, - сказал он, склоняя голову. - Я думаю, время пришло. Они начинают беспокоиться. Если мы протянем еще немного, это может плохо кончиться, если вы простите мне, что я так говорю.

- Я вполне доверяю твоему суждению, Фрсозсль, - сказал Джошуа. - Отведи меня к ним.

Внутренняя часть пещеры, находившаяся за поворотом каменного коридора и, таким образом, скрытая от солнца, при помощи тех же грубых балок была разделена на две камеры.

- Они орут друг на друга через пещеру, - Фреозель улыбнулся, обнаружив отсутствие нескольких зубов. - Ругаются, похоже. Спать друг другу по ночам не дают. Делают за нас нашу работу, вот что.

Джошуа кивнул, направляясь к левой камере, потом повернулся к Саймону.

- Ничего не говори, - сказал он твердо. - Только слушай.

В темной пещере, едва освещенной факелами, Саймон сначала с трудом разглядел ее обитателей. В воздухе стоял резкий запах давно не мытых тел Саймон думал, что на такие мелочи он уже никогда не будет обращать внимание.

- Я хочу говорить с вашим капитаном, - крикнул Джошуа. Где-то в тени произошло быстрое движение, потом к решетке подошел человек в оборванной зеленой форме эркингарда.

- Это я, ваше высочество, - сказал солдат.

Джошуа оглядел его.

- Селдвии? Это ты?

В голосе человека явственно слышалось замешательство:

- Я, принц Дхошуа.

- Что ж, - Джошуа, казалось, был потрясен. - Я и представить себе не мог, что когда-нибудь встречу тебя в таком месте!

- Так ведь и я тоже, ваше высочество! Никогда не думал, что пошлют сражаться против вас, сир. Это позор...

Фреозель быстро вышел вперед.

- Да не слушайте вы его, ваше высочество! - усмехнулся он. - Он и его дружки-убийцы все что угодно скажут, чтобы спасти свои шкуры. - Он с такой силой ударил кулаком по решетке, что дерево задрожало. - Мы не забыли, что вы сделали с Фальширом.

Селдвин, в тревоге отшатнувшийся от решетки, теперь наклонился вперед, чтобы лучше видеть. Его бледное лицо, освещенное дрожащим светом факела, было искажено страхом.

- Никому из нас радости от этого не было. - Он повернулся к Джошуа: - И против вас мы не хотели идти, ваше высочество. Умоляю, поверьте нам!

Джошуа открыл было рот, но изумленный Фреозель перебил его.

- Наши люди этого не допустят, принц. Здесь вам не Хейхолт или Наглимунд. Мы не верим этим деревенщинам в доспехах. Если вы оставите их в живых, быть беде.

Пленники протестующе заревели, но к реву примешивалась изрядная доля страха.

- Я не хочу казнить их, Фреозель, - печально сказал принц. - Они принесли присягу моему брату. Какой у них был выбор?

- А у кого из нас есть выбор? - огрызнулся Фреозель. - Они ошиблись. У них на руках наша кровь! Убить их, да и все. Пусть Господь Бог беспокоится про всякие там выборы.

Джошуа вздохнул.

- Что ты скажешь, Селдвин? Почему я должен сохранить вам жизнь?

Гвардеец на мгновение растерялся.

- Ну... просто потому, что мы солдаты и служим нашему королю. Нет никакой другой причины, ваше высочество! - Он с надеждой смотрел на принца.

Джошуа кивнул Фреозелю и Саймону и отошел от частокола к центру пещеры, откуда пленники не могли его расслышать.

- Ну? - сказал он.

Саймон покачал головой.

- Убить их, принц Джошуа? Я не...

Джошуа успокаивающе поднял руку.

- Нет, нет. Конечно я не стану убивать их. - Он повернулся к улыбающемуся фальширцу. - Фреозель работал над ними два дня. Они убеждены, что он жаждет их смерти и что жители Нового Гадринсетта требуют, чтобы их повесили перед Домом Расставания. Мы просто хотим, чтобы у них было надлежащее настроение.

Саймон снова был смущен; он опять ошибся.

- Что же тогда вы собираетесь делать?

- Наблюдай за мной.

Простояв на середине еще некоторое время, Джошуа принял торжественный вид и медленно направился к частоколу, у которого толпились взволнованные пленники.

- Селдвин, - произнес принц. - Возможно, мне еще придется пожалеть об этом, но я собираюсь оставить тебя и твоих людей в живых.

Фреозель, нахмурившись, громко и свирепо фыркнул, потом повернулся и стремительно вышел вон. Со стороны пленников послышался громкий вздох облегчения.

- Но, - Джошуа поднял палец. - Мы не будем кормить вас просто так. Вы будете работать, чтобы заслужить свои жизни - мои люди повесят меня, если выйдет как-нибудь иначе, они и так уже будут очень недовольны моим решением. Если же вы окажетесь достойными доверия, то вам будет позволено сражаться на нашей стороне, когда придет время спихнуть моего сумасшедшего брата с драконьего трона.

Селдвин обеими руками вцепился в деревянную решетку.

- Мы будем сражаться за вас, ваше высочество. Никто другой не проявил бы такого милосердия в наше безумное время!

Его товарищи нестройно закричали что-то одобрительное.

- Очень хорошо. Я подумаю, как нам лучше будет сделать это. - Он сдержанно кивнул и повернулся к пленникам спиной. Саймон вновь последовал за ним к середине пещеры.

- Во имя Спасителя, - сказал Джошуа. - Какая удача, если они действительно будут сражаться за нас! Еще сотня дисциплинированных солдат! Они могут стать только первыми ласточками, когда весть об их поступке распространится по Светлому Арду!

Саймон улыбнулся:

- У вас получилось очень убедительно. У Фреозеля, впрочем, тоже.

Джошуа казался довольным.

- Я думаю, что среди предков лорда-констебля было несколько бродячих актеров. Что же до меня - все принцы, знаешь ли, прирожденные лжецы. - Лицо его стало серьезным. - А теперь я должен разобраться с наемниками.

- Вы ведь не сделаете им такого же предложения, правда? - спросил Саймон, внезапно встревожившись.

- Почему нет?

- Потому что... потому что те, кто сражается за золото, совсем другие...

- Все солдаты сражаются за золото, - мягко возразил Джошуа.

- Я не это имел в виду. Вы же слышали, что сказал Селдвин. Они сражались, потому что должны были - или, по крайней мере, думали, что должны были - это отчасти правда. Наемники сражались, потому что Фенгбальд им платил. Вы ничем не можете заплатить им, кроме их собственных жизней.

- Это не малая цена, - заметил принц.

- Да, но какой вес это будет иметь, после того как они снова получат оружие? Они не похожи на эркингардов, Джошуа, и если вы хотите построить королевство, которое будет чем-то отличаться от королевства вашего брата, вы не можете полагаться на таких людей, как наемники, - он остановился, внезапно с ужасом обнаружив, что поучает принца. - Извините, - пробормотал он. - У меня нет права так говорить.

Джошуа наблюдал за ним, приподняв одну бровь.

- Они не ошибаются на твой счет, юный Саймон, - медленно проговорил он. Под этой рыжей шевелюрой скрывается неплохая голова. - Принц положил руку на плечо Саймону. - В любом случае я не собирался решать вопрос с ними, пока Хотвиг не сможет присоединиться ко мне. Я тщательно обдумаю то, что ты сказал.

- Я надеюсь, вы сможете простить мне мою прямоту, - смущенно заметил Саймон. - Вы были очень добры ко мне.

- Я доверяю твоим суждениям, Саймон, так же, как я доверяю суждениям Фреозеля. Человек, который не прислушается к честному совету, просто глупец. Впрочем, человек, слепо следующий всем получаемым им советам, еще больший глупец. - Он сжал плечо Саймона, - Пойдем, прогуляемся обратно. Расскажи мне еще о ситхи.

Странно было пользоваться зеркалом Джирики по такой прозаической причине, как подравнивание бороды, но Слудиг сказал сегодня Саймону - и не слишком учтиво - что она выглядит несколько неопрятно. Прислоненное к камню зеркальце ситхи дружелюбно подмигивало в слабом свете послеполуденного солнца. В воздухе висел легкий туман, так что Саймону постоянно приходилось вытирать стекло рукавом. Незнакомый с искусством стрижки посредством костяного ножа - он мог бы попросить острое стальное лезвие у Слудига, но тогда риммерсман непременно устроился бы рядом, отпуская остроумные замечания - Саймон немногого достиг, успев только несколько раз порезаться, когда перед ним появились три молодые женщины.

Саймон видел всех трех в Новом Гадринсетте - с двумя он даже танцевал в тот вечер, когда его посвятили в рыцари, а самая тоненькая сшила ему отличную рубашку. Они казались ужасно молоденькими, несмотря на то, что он, по-видимому, был не более чем на год старше любой из них. Однако об одной девице, чья округлая фигура и темные кудрявые волосы напоминали горничную Эфсебу, он подумал, что она довольно привлекательна.

- Что вы делаете, сир Сеоман? - спросила тоненькая. У нее были большие серьезные глаза, которые она испуганно прикрывала ресницами, если Саймон слишком долго не отрывал от них взгляда.

- Стригу бороду, - грубо ответил он. Сир Сеоман, как же! Почему они позволяют себе издеваться над ним?

- О, не надо ее отрезать, - сказала кудрявая девушка. - Она выглядит просто роскошно!

- Нет, не надо, - эхом отозвалась ее тоненькая подружка. Третья, низенькая девушка с короткими светлыми волосами и веснушчатым лицом, покачала головой.

- Не надо.

- Я просто хочу подрезать се. - Он удивился женской глупости. Всего несколько дней назад люди погибали, чтобы защитить их. Люди, которых эти девушки скорее всего близко знали. Как они могут быть такими легкомысленными? - Вы действительно думаете, что она выглядит... неплохо? - спросил он.

- О да, - пробормотала Кудрявая, потом покраснела. - То есть, я хочу сказать, она заставляет вас... она заставляет мужчину казаться старше.

- Значит ты думаешь, что мне нужно выглядеть старше, чем я есть на самом деле? - поинтересовался он своим самым суровым голосом.

- Нет, - поспешно возразила она. - Просто... эта борода хорошо выглядит.

- Говорят, вы очень храбро сражались, - вступила в разговор Тоненькая.

Он пожал плечами.

- Мы сражались за наш дом... за наши жизни. Я просто старался остаться в живых.

- Вот в точности так же сказал бы Камарис! - восхитилась Тоненькая.

Саймон громко рассмеялся:

- Ничего подобного. Никогда бы он так не сказал.

Маленькая, девушка бочком обошла Саймона и теперь внимательно изучала зеркальце.

- Это зеркало эльфов? - прошептала она.

- Зеркало эльфов?

- Люди говорят... - Она запнулась и посмотрела на своих подруг в поисках поддержки.

Тоненькая пришла ей на помощь:

- Люди говорят, что вы с ними в дружбе. Что эльфы приходят к вам, когда вы их зовете волшебным зеркалом.

Саймон снова улыбнулся, на сей раз немного помедлив. Кусочки правды, обильно приправленные тупостью. Как это могло произойти? И кто говорил о нем? Странно было думать об этом.

- Нет, это не совсем так. Мне действительно подарил это зеркальце один из ситхи, но они, конечно, и не думают приходить, как только я позову. Иначе бы мы не стали сражаться одни против герцога Фенгбальда, верно?

- А может ваше зеркальце исполнять желания? - спросила Кудрявая.

- Нет, - твердо ответил Саймон. - Оно ни разу не исполнило ни одно из моих. - Он вдруг замолчал, вспомнив, как Адиту разыскала его в заснеженном Альдхорте. - Я хотел сказать, что на самом деле оно ничего такого не делает, закончил он. Вот он и сам мешает ложь, с правдой. Не как еще объяснить им все безумие прошедшего года, чтобы это было понятно?

- Мы молились, чтобы вы призвали союзников, сир Сеоман, - серьезно сказала Тоненькая. - Мы очень боялись.

Взглянув на ее бледное лицо, Саймон понял, что она говорила правду. Конечно, они боялись и грустили - неужели теперь они не могут радоваться, что остались живы? Это совсем не значило, что они легкомысленны. Странно было бы, если бы они, подобно Джошуа, предавались печальным размышлениям, раскаянью и оплакиванию погибших.

- Я тоже боялся, - сказал он. - Нам очень повезло.

Наступило молчание. Кудрявая девушка поправила распахнувшийся плащ, обнаживший белую шею. Действительно потеплело, понял Саймон. Он уже довольно долго стоял неподвижно, но до сих пор ни разу не вздрогнул. Юноша посмотрел вверх, на небо, словно надеясь найти какое-нибудь подтверждение приходу весны.

- У вас есть леди? - внезапно спросила Кудрявая.

- Есть ли у меня что? - спросил он, хотя прекрасно ее расслышал.

- Леди, - сказала она, ужасно покраснев. - Возлюбленная.

Саймон минуту подождал, прежде чем ответить.

- Да нет, - сказал он наконец. Девушки смотрели на него в восторженном щенячьем ожидании, и Саймон почувствовал, что его собственные щеки начинают предательски горсть. - Да нет, - повторил он, с такой силой сжав канукский нож, что у него заболели пальцы.

- Ах, - сказала Кудрявая. - Ну что же, мы не смеем больше мешать вам, сир Сеоман, - ее тоненькая подружка тянула ее за рукав, но девушка не обратила на это внимания. - Вы придете на костер?

Саймон поднял брови:

- Костер?

- Празднование. Ну, и оплакивание тоже. В центре поселка, - она показала на палатки Нового Гадринсетта. - Завтра ночью.

- Я не знал. Да, я думаю, что смогу. - Он снова улыбнулся. На самом деле это вполне разумные молодые женщины, если только поговорить с ними немного. И еще раз спасибо за рубашку, - сказал он Тоненькой.

Она испуганно моргнула.

- Может быть вы наденете ее завтра вечером.

Распрощавшись, три девушки повернулись и стали подниматься по склону горы, то и дело наклоняясь друг к другу и громко смеясь. Саймон ощутил взрыв негодования при мысли, что они смеются над ним, но тут же отогнал это предположение. Он, видимо, нравится им, так ведь? Просто девушки всегда такие, насколько он мог судить.

Он снова повернулся к зеркалу, полный решимости закончить со своей бородой еще до захода солнца. Костер, значит?.. Он углубился в размышления, стоит ли ему брать туда свой меч.

Саймон задумался над своими словами. У него, конечно, и вправду не было леди-возлюбленной, как это, по его мнению, полагалось каждому порядочному рыцарю - даже такому рыцарю-оборванцу, каким он стал. И все-таки трудно было не вспомнить о Мириамели. Сколько времени прошло с тех пор, как он видел ее в последний раз? Он принялся по пальцам считать месяцы: ювен, анитуп, тьягарис, септандер, октандер... почти полгода! Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что сейчас она уже совершенно забыла его.

Но он ее не забыл. Бывали мгновения - странные, пугающие мгновения - когда он был почти уверен, что ее тянет к нему не меньше, чем его к ней. Ее глаза становились такими большими, когда она смотрела на него, словно запоминая каждую черту. А может быть это просто его воображение? Несомненно, что они совершили вместе почти невероятное путешествие, и также не подлежит сомнению, что когда-то она считала его другом... но мог ли он быть для нее и чем-то большим?

Воспоминания о том, какой она была в Наглимунде, нахлынули на него теплой волной. На ней было небесно-голубое платье, и внезапно принцесса стала почти страшной в своей законченности - ничего общего с оборванной служанкой, спавшей у него на плече. И тем не менее под дивным платьем была та же самая девушка. Казалось, что она смущена и взволнована, когда они встретились во дворе замка - но был ли это стыд за ту шутку, которую она с ним сыграла, или страх, что ее высокое положение может разлучить их?

Он помнил ее стоящей на башне в Хейхолте - ее волосы напоминали полотно золотого шелка. Саймон, бедный судомой, глядя на нес, чувствовал себя навозным жуком, попавшим в солнечный луч. И ее лицо, такое изменчивое, полное гнева или смеха, более прекрасное и непредсказуемое, чем у всех женщин, которых он когда-либо видел... Нечего заниматься бесполезными мечтаниями, сказал он себе: крайне маловероятно, что она хоть когда-нибудь видела в нем нечто большее, чем дружелюбно настроенного поваренка, вроде детей верных слуг, с которыми вместе растет знать и которых господа быстро забывают, повзрослев. И даже если он небезразличен ей, не было никаких шансов, что у них могло бы что-нибудь получиться. Таково было истинное положение вещей, по крайней мере так его учили.

Но Саймон уже достаточно долго бродил по свету и видел достаточно странностей, для того чтобы считать незыблемыми прописные истины, которым учила его Рейчел. А чем, собственно, отличаются простые люди от тех, в чьих жилах течет благородная кровь? Джошуа был человеком добрым, умным и честным Саймон не сомневался, что из него выйдет хороший король - но его брат Элиас оказался монстром. Мог бы быть хуже самый грязный крестьянин, вытащенный с ячменных полей? Что такого священного в королевской крови? И, в конце концов, раз уж он об этом задумался, разве сам король Джон не происходил из крестьянской семьи - или такой же, как крестьянская?

Внезапно ему пришла в голову безумная мысль: что если Элиас потерпит поражение, но Джошуа тоже умрет? Что если Мириамель никогда не вернется? Тоща кто-то должен будет стать новым королем или королевой. Саймон плохо представлял себе положение в Светлом Арде - по крайней мере вне тех мест, которых коснулось его безумное прошлогоднее путешествие. Были ли другие особы королевской крови, которые могли бы в таком случае выйти вперед и претендовать на трон из костей дракона? Этот человек из Наббана - Бенигарис или как его там? Или тот, кто стал наследником Луга в Эрнистире? А может быть старый герцог Изгримнур, если только он еще жив? Его, по крайней мере, Саймон сможет уважать.

Но тут новая мысль разгорелась, словно тлеющий уголек на ветру: а почему он сам, Саймон, не может подойти для этой роли, как и любой другой? Человек, побывавший в запретном городе ситхи и водящий дружбу с троллями Йиканука? Тогда для принцессы не найти лучшего мужа!

Саймон посмотрел в зеркало, на белую прядь волос, словно его мазнули по голове белой кистью, на длинный шрам, на огорчительно запущенную бороду.

Вы только поглядите на меня, подумал он и внезапно громко рассмеялся. Король Саймон Великий! С тем же успехом можно сделать Рейчел герцогиней Наббана, а этого монаха Кадраха - Ликтором Матери Церкви. Скорее звезды засверкают среди бела дня!

И кроме того, разве мне так уж хочется быть королем?

В конце концов, это действительно было так: Саймону казалось, что того, кто займет место Элиаса на троне из костей дракона, не ждет ничего, кроме бесконечной боли. Даже если Король Бурь будет побежден - а в одно это трудно было поверить - страна в любом случае лежит в развалинах, повсюду люди умирают от голода и холода. Не будет ни турниров, ни сверкающих на солнце доспехов, ни праздников - долгие, долгие годы.

Нет, с горечью подумал он. Следующий король должен быть кем-то вроде Барнабы, пономаря хейхолтской церкви - ему придется хорошо уметь хоронить мертвых.

Он сунул зеркало в карман плаща и сел на камень, чтобы посмотреть, как солнце скрывается за деревьями.

Воршева нашла своего мужа в Доме Расставания. В длинном зале не было никого, кроме Джошуа и мертвого Деорнота. Да и сам принц не казался живым неподвижно, словно статуя, стоял он у алтаря, на котором покоился его друг.

- Джошуа?

Принц медленно повернулся, словно пробуждаясь ото сна.

- Да, леди?

- Ты стоишь здесь слишком долго. Солнце садится.

Он улыбнулся:

- Я только что пришел. Я гулял с Саймоном, и потом у меня еще были другие дела.

Воршева покачала головой.

- Ты вернулся очень давно, даже если ты сам этого не помнишь. Ты провел на этом месте большую часть дня.

Улыбка Джошуа стала виноватой.

- Правда? - Он снова повернулся к Деорноту. - Я не знал. Я чувствую, что нехорошо оставлять его одного. Он-то всеща присматривал за мной.

Она шатнула вперед и взяла его под руку.

- Я знаю. А теперь пойдем со мной.

- Хорошо. - Принц коснулся рукой знамени, которым была прикрыта грудь Деорнота.

Дом Расставания был не более чем каменной скорлупкой, когда Джошуа и его маленький отряд впервые пришли на Сесуадру. Поселенцы закрыли ставнями зияющие окна и построили крепкие деревянные двери, чтобы принц в тепле и уединении мог обдумывать дела Нового Гадринсетта. В этом все еще чувствовалось что-то временное и преходящее, но грубая работа новых обитателей составляла странный контраст с тонкой работой мастеров-ситхи. Джошуа вел пальцами по изящной резьбе, пока Воршева за руку вела его к одной из дверей, на свет заходящего солнца.

Стены Сада Огней были разрушены, каменные дороги разбиты и выщерблены. Несколько стойких кустов роз выдержали свирепую атаку зимы, и их глянцевые листья и серые стебли выглядели здоровыми и энергичными, хотя один Бог знал, когда им придется зацвести в следующий раз. Трудно было не задуматься о том, сколько времени они растут здесь и кто посадил их когда-то.

Воршева и Джошуа шли мимо узловатого ствола огромной сосны, выросшей в проломе каменной стены. В ее ветвях, казалось, повисло угасающее солнце смутное красное пятно.

- Ты все еще думаешь о ней? - внезапно спросила Воршева.

- Что? - мысли Джошуа где-то блуждали. - Кто?

- О той, другой. О жене твоего брата, которую ты любил когда-то.

Принц наклонил голову.

- Илисса. Нет, во всяком случае, не так часто, как раньше. В эти дни у меня очень много других, гораздо более важных дел. - Он положил руку на плечи жены. - Теперь у меня есть семья, которой я нужен.

Нескользко мгновений Воршева подозрительно смотрела на него, потом удовлетворенно кивнула.

- Да, - сказала она. - Есть.

- И не только семья, но, по-видимому, еще и целый народ.

Она тихо застонала.

- Ты не можешь стать мужем для всех и отцом для всех.

- Конечно нет. Но я должен быть принцем, хочу я этого или нет.

Некоторое время они шли молча, слушая прерывистую песню одинокой птицы, сидящей на раскачивающихся ветвях. Дул холодный ветер, но все же он был теплее, чем в предыдущие дни, может быть именно поэтому и птица запела.

Воршева положила голову на плечо Джошуа, так что се волосы трепетали у его подбородка.

- Что мы теперь будем делать? - спросила она. - Теперь, когда битва выиграна.

Джошуа подвел ее к каменной скамье, с одной стороны раскрошившейся, но по большей части сохранившейся в целости. Они смахнули начавший подтаивать снег и сели.

- Не знаю, - сказал он. - Я думаю, пришло время созывать новый рэнд совет. Нам нужно многое решить. У меня много сомнений по поводу выбора наиболее разумного пути. Мы не должны надолго откладывать совет, после... после того, как похороним павших.

Воршева удивленно посмотрела на него.

- Что ты хочешь сказать, Джошуа? Почему такая спешка?

Принц поднес руку к глазам и принялся разглядывать линии на ладони.

- Потому что очень велика вероятность того, что если мы не нанесем удар сейчас, единственный шане будет упущен.

- Удар? - Это слово, казалось, ошеломило ее. - Удар? Но почему? Что за безумие? Мы потеряли каждого третьего! Ты хочешь эти несчастные несколько сотен повести на своего брата?

- Но мы одержали важную победу. Первую победу с тех пор, как Элиас начал эту безумную кампанию. Если мы ударим сейчас, пока память о ней свежа и Элиас ничего не знает, наши люди поймут нас, а многие другие присоединятся к нам.

Воршева широко раскрыла глаза. Она держала руку у живота, как бы защищая своего нерожденного ребенка.

- Нет! О Джошуа, это просто глупо! Я надеялась, что ты хотя бы подождешь конца зимы! Как ты можешь сейчас говорить о новой войне?

- Я же не сказал, что собираюсь предпринимать что-то прямо сейчас. Я еще не решил - и не решу, пока не соберу рэнд.

- Ну конечно, толпа мужчин усядется на подушки и будет говорить о важной битве, которую вы выиграли. Женщины там будут?

- Женщины? - Он насмешливо улыбнулся. - Джулой, например.

- О да, Джулой, - с презрением процедила она, - и то только потому, что ее называют мудрой женщиной. Это единственный сорт женщин, чье мнение имеет для тебя какой-нибудь вес - те, у которых есть название, вроде как быстрая лошадь или сильный бык.

- А что мы должны делать - пригласить весь Новый Гадринсетт? - Он начинал раздражаться. - Это было бы глупо.

- Не глупее, чем слушать одних мужчин и никого больше. - Некоторое время она возмущенно смотрела на него, потом заставила себя успокоиться и несколько раз глубоко вздохнула, прежде чем заговорить снова: - Есть история, которую любят рассказывать женщины Клана Жеребца. История про быка, который не желал слушать своих коров.

Джошуа ждал.

- Ну, - сказал он наконец, - и что же с ним случилось?

Воршева нахмурилась, встала и пошла прочь по разбитой дороге:

- Продолжай в том же духе - тогда узнаешь.

Лицо Джошуа было веселым и раздраженным одновременно.

- Погоди, Воршева, - он встал и пошел за ней. - Ты права, что упрекаешь меня. Я должен был выслушать то, что ты хотела сказать. Что случилось с быком?

Она осторожно оглядела его.

- Я расскажу тебе в другой раз. Сейчас я слишком сердита.

Джошуа взял ее за руку и пошел рядом с ней. Дорожка, огибая разбросанные повсюду обломки камней, вскоре привела их к внешней стене сада. Сзади раздавались чьи-то голоса.

- Ну хорошо, - быстро проговорила она. - Бык был слишком гордым, чтобы слушать коров. Когда они сказали ему, что волк ворует телят, он не поверил им, потому что сам этого не видел. Когда волк перетаскал всех телят, коровы выгнали быка и нашли себе нового.

Джошуа резко засмеялся:

- Это предостережение?

Она сжала его руку.

- Пожалуйста, Джошуа! Люди устали от сражений. Мы устраиваем здесь дом. Она подвела его к бреши в стене. С другой стороны шумел временный рынок, который раскинулся под прикрытием внешней стены Дома Расставания. Несколько дюжин мужчин, женшин и детей оживленно обменивались старыми пожитками, принесенными из разграбленных домов, и вещами, которые только недавно были найдены в окрестностях Сесуадры. - Видишь, - сказала Воршева, - у них начинается новая жизнь. Ты просил их защищать свой дом. Как же ты можешь заставлять их снова тронуться в путь?

Джошуа смотрел на группу закутанных детей, игравших с цветастой тряпкой в "кто-кого-перетянет". Они визжали от смеха и отшвыривали ногами снежные комья. Какая-то мать сердито кричала своему ребенку, чтобы он уходил с ветреного места.

- Но это не настоящий их дом, - сказал он тихо. - Мы не можем остаться здесь навсегда.

- Кто тебя просит оставаться навсегда? - возмутилась Воршева. - Только до весны. До тех пор, пока не родится наш ребенок.

Джошуа покачал головой.

- Но нам может никогда ухе не представиться такого случая. - Он отвернулся от стены, и лицо его было мрачным. - Кроме того, это мой долг Деорноту. Он отдал свою жизнь не для того, чтобы мы тихо исчезли, а для того, чтобы исправить хоть часть того зла, которое натворил мой брат.

- Долг Деорноту! - голос Воршевы был сердитым, но в глазах стояла грусть. - Надо же такое сказать! Только мужчине может прийти в голову подобная вещь!

Джошуа притянул ее к себе:

- Я вправду люблю тебя, леди. Я только стараюсь делать то, что должен.

Она отвернулась.

- Я знаю. Но...

- Но ты не думаешь, что я решил правильно, - он кивнул, поглаживая се волосы. - Я выслушиваю всех, Воршева, но последнее слово должно оставаться за мной. - Он вздохнул и некоторое время просто обнимал ее, не говоря ни слова. Милостивый Эйдон, я никому бы не пожелал этого! - сказал он наконец. Воршева, обещай мне одну вещь.

- Какую? - ее голос, был заглушен складками его плаща.

- Я изменил свое мнение. Если со мной что-нибудь случится, сохрани нашего ребенка от всего этого. Увези его. Не давай никому посадить его на трон или использовать в качестве объединяющего символа для какой-нибудь армии.

- Его?

- Или ее. Не дай нашему ребенку, подобно мне, быть втянутым в эту игру.

Воршева свирепо тряхнула головой.

- Никто не отнимет у меня моего маленького, даже твои друзья.

- Хорошо. - Сквозь сетку ее развевающихся волос он смотрел на западное небо, которое заходящее солнце окрасило в красный свет. - Тогда, что бы ни случилось, это будет легче перенести.

Через пять дней после битвы были погребены последние из защитников Сесуадры - мужчины и женщины из Эркинланда, Риммергарда и Эрнистира, Тритингов, Йиканука и Наббана, беженцы со всего Светлого Арда легли в неглубокие могилы на вершине Скалы прощания. Принц Джошуа тактично и серьезно говорил об их подвиге и самопожертвовании, а ветер, носившийся по Сесуадре, играл его плащом. Отец Стренгьярд, Фреозель и Бинабик по очереди поднимались с мест, чтобы сказать что-то свое. Обитатели Нового Гадринсетта стояли молча, с суровыми липами, и внимательно слушали.

Некоторые могилы остались безымянными, во у большинства можно было увидеть грубо выпиленную доску с именем погибшего. Как следует потрудившись, чтобы расколоть промерзшую землю, эркингарды похоронили своих мертвых в обшей могиле у озера. На могиле стояла каменная глыба с надписью: "Солдаты Эркинланда, убитые в сражении в долине Стефлода. Эм вульстен Дуос". По воле Бога.

Только убитые наемники никем не были оплаканы или отмечены. Их оставшиеся в живых товарищи вырыли огромную яму в степи под Сесуадрой, наполовину уверенные, что и сами они будут лежать там, потому что Джошуа, конечно, прикажет убить их. Однако, когда работа была закончена, эскорт вооруженных мужчин препроводил их на открытую равнину и там отпустил. Для тритинга нет ничего страшнее, чем потеря лошади, но уцелевшие наемники быстро решили, что лучше уж идти пешком, чем умирать.

Так что все мертвые, наконец, были похоронены, и долгий вороний пир закончился.

Пока торжественная музыка соревновалась с жестоким ветром за право быть услышанной, многие думали о страшной цене, которую заплатили защитники Сесуадры за свою великую победу. Тот факт, что они сокрушили лишь малую часть выставленных против них сил и при этом потеряли почти половину своих соратников, делал продуваемый всеми ветрами гребень горы еще более холодным и неприютным местом.

Кто-то схватил сзади руку Саймона. Он быстро повернулся, пытаясь одновременно вырвать руку и ударить.

- Тихо, парень, тихо, не спеши так. - Таузер съежился, подняв над головой руки.

- Прости, Таузер. - Саймон поправил плащ. Костер горел всего в полусотне шагов от него, и юноше не терпелось подойти к нему. - Я не знал, кто это.

- Никакой обиды, паренек. - Таузер слегка покачивался. - Дело в том... Ну, я просто хотел узнать, нельзя ли мне пройти с тобой немного. На празднование. Я не так крепко стою на ногах, как прежде, вот что.

Не удивительно, подумал Саймон. От Таузера разило вином. Потом он вспомнил, что говорил Сангфугол, и подавил желание немедленно уйти.

- Конечно. - Он бережно протянул руку, чтобы старик мог опереться на нее.

- Любезно, парень, еще как любезно. Саймон, кажется? - старик поднял глаза. Его лицо казалось запутанной сетью глубоких морщин.

- Правильно, - Саймон улыбнулся в темноте. В разнос время он называл шуту свое имя около дюжины раз.

- Ты далеко пойдешь, далеко, - сказал старик. Они медленно двигались к мерцающему вдалеке костру. - А я всех их знал, вот оно как.

Когда они наконец дошли, Таузер недолго оставался в, его обществе. Старый шут быстро разыскал группу пьяных троллей и отправился поближе познакомить их с великолепием Бычьего Рога - а самого себя с великолепием канканга, как сильно подозревал Саймон. Некоторое время юноша в одиночестве бродил между группами празднующих.

Это была самая настоящая праздничная ночь - может быть первая праздничная ночь на Сесуадре. Лагерь Фенгбальда оказался наполненным запасами, словно покойный герцог ограбил весь Эркинланд, чтобы обеспечить себя в Тритингах такой же роскошью, какая окружала его в Хейхолте. Джошуа мудро позаботился о том, чтобы большая часть пиши и других полезных вещей была припрятана на будущее - даже если они и покинут Скалу, это произойдет не завтра - но для праздника была выделена щедрая порция, так что на вершине горя сегодня у всех было отличное настроение. Фреозель, в частности, получил немалое удовольствие, вскрывая припасенные герцогом бочонки с элем и лично опустошив первую кружку стенширского темного с таким удовлетворением, как будто это была кровь Фенгбальда, а не просто его пиво.

Дрова, также собранные в немалом количестве, величественной грудой покоились в центре Сада Огня. Костер ярко пылал, и большинство жителей Нового Гадринестта собирались на широкой каменной площадке вокруг него. Сангфугол и несколько других музыкантов бродили повсюду, наигрывая свои мелодии для кучек почитателей их таланта. Некоторые слушатели впадали в настоящий экстаз. Саймон посмеялся над одним особенно подвыпившим трио, пожелавшим немедленно присоединиться к арфисту, исполнявшему "У берегов Гринвуда". Сангфугол вздрогнул, но тут же встряхнулся и весело продолжал играть. Перед тем как удалиться, Саймон про себя поздравил друга с выдержкой.

Ночь была холодная, но ясная, и ветер, терзавший скалу почти все время погребальных церемоний, почти совершенно стих. После недолгого размышления Саймон решил, что, учитывая время года, погоду можно признать вполне сносной. Он подумал, не начинает ли каким-нибудь образом уменьшаться могущество Короля Бурь, но за этой мыслью последовал тревожный вопрос.

Что если он просто собирается с силами? Что если он собирается именно теперь протянуть руку и закончить то, что начал Фенгбальд?

Это было не то направление мыслей, по которому хотелось бы следовать Саймону. Он пожал плечами и расстегнул пояс меча.

Первая чаша вина, выпитая им, прошла очень неплохо, согревая желудок и расслабляя мышцы. Он был частью маленькой группы, которой было поручено погребение мертвых - страшная работа, становившаяся еще страшнее, когда под маской инея мелькало знакомое лицо. Саймон и его товарищи работали как звери, чтобы пробить замерзшую землю, используя для этого все, что попадалось под руку - лопаты, мечи, топоры, ветки упавших деревьев. С другой стороны, холод немного облегчил им жизнь, замедлив процесс разложения. Тем не менее, в последние две ночи сои Саймона был заполнен кошмарными видениями окостеневших тел, падавших в длинные траншеи, тел, застывших словно статуи, которые мог бы изваять обезумевший скульптор, помешавшийся на боли и страданиях.

Гримасы войны, думал Саймон, проходя через шумное сборище. А если Джошуа повезет, грядущие битвы сделают прошедшую чем-то вроде танца Йирмансола. Тоща гора теп станет выше, чем Башня Зеленого ангела.

От этой мысли ему стало холодно и больно. Он пошел искать еще вина.

Саймон заметил, что у праздника был странный оттенок беспокойства. Голоса были чересчур громкими, смех чересчур резким, как будто те, кто разговаривал и веселился, делали это скорее ради других, чем ради себя. После того, как было выпито достаточно вина, начались драки. Саймону казалось, что этого люди должны были бы хотеть меньше всего на свете. И тем не менее он прошел мимо нескольких групп людей, окружавших дерущихся мужчин. Зеваки выкрикивали что-то насмешливое или одобрительное, в то время как дерущиеся остервенело катались по грязи. У тех, кто не кричал и не смеялся, вид, был озабоченный и несчастный.

Они знающ, что мы еще не спасены, подумал Саймон, жалея, что его дурное настроение портит эту ночь, обещавшую быть - прекрасной. Они счастливы, что остались в живых, но знают, что будущее может быть страшным.

Он бродил от группы к группе, выпивая, если ему предлагали. Он недолго постоял перед Домом Расставания, глядя, как борются Слудиг с Хотвигом - более спокойно и дружелюбно, чем многие, что он видел до тех пор. Обнаженные до пояса, северянин и тритинг сцепились, стараясь выбросить друг друга из огороженного веревками круга, но при этом оба смеялись. Остановившись передохнуть, они разделили мех с вином. Саймон помахал им.

Потом, чувствуя себя одинокой чайкой, кружащей над прогулочной яхтой, он пошел дальше.

Саймон точно не знал, который час: то ли после наступления темноты прошло около часа, то ли близилась полночь. Предметы покачивались и расплывались, как это всегда бывает после полудюжины порций вина.

Как бы то ни было, в этот момент время суток не имело особого значения. Что действительно было важно, так это девушка, шедшая рядом с ним. Свет затухающего костра блестел в ее темных волнистых волосах. Как он недавно узнал, ее звали вовсе не Кудрявая, а Улка. Она споткнулась, и он обнял ее, восхищаясь тем, что чувствует тепло ее тела даже сквозь плотную одежду.

- Куда мы идем? - спросила она, потом рассмеялась. Казалось, что на самом деле их маршрут се не особенно заботит.

- Гуляем, - ответил Саймон. Немного подумав, он решил, что необходимо еще прояснить свой плав: - Гуляем вокруг.

Шум торжества позади них превратился в невнятный гул, и на мгновение Саймону показалось, что он снова вернулся на поле боя, на липкое от крови замерзшее озеро... Саймон встряхнулся. Почему даже в эту ночь он должен думать о таких вещах? Он недовольно фыркнул.

- Что? - Улка покачивалась, но глаза ее были ясными.

Они разделили пополам бурдюк с вином, который Саймон получил от Сангфугола. У нее, похоже, было природное умение пить и не пьянеть.

- Ничего, - отрезал он. - Я думаю. Про битву. Сражение. Бой.

- Это наверное было ужасно, - в се голосе звучало изумление. - Мы смотрели на сражение. Верна и я. Мы так плакали!

- Верная ты? - Саймон сверкнул глазами. Она что, издевается над ним? Что это значит?

- Верна. Я сказала "Верна и я". Это моя подруга. Верна, вы же с ней встречались, она такая тоненькая, очень хорошая. Верна. - Улка сжала руку Саймона, восхищаясь его остроумием.

- О, - он счел нужным вернуться к прерванному разговору. Кстати, о чем они там говорили? А, о битве. - Это было ужасно. Кровь. Людей убивали. - Он пытался подобрать слово повнушительнее, чтобы юная женщина поняла, какой кошмар пережал он, Саймон. - Хуже всего, - закончил он весомо.

- О сир Сеоман! - воскликнула она и внезапно чуть не упала, поскользнувшись на замерзшей лужице. - Вы наверное ужасно испугались, да?

- Саймон. Не Сеоман. Саймон. - Он обдумал то, что она сказала. - Немного. Очень мало. - Трудно было не обращать внимания на ее близость. У нее действительно было миленькое личико, круглощекое, темные глаза, длинные ресницы. И губы. Но, однако, почему это она так близко?

Он сосредоточился и обнаружил, что медленно, но верно наклоняется вперед, валится прямо на Улку, как срубленное дерево. Тогда Саймон положил руки ей на плечи, чтобы удержаться от неминуемого падения, и удивился тому, какой маленькой она стала под его прикосновением.

- Сейчас поцелую, - внезапно изрек он.

- Вы не должны, - прошептала Улка, но все-таки закрыла глаза и не стала отодвигаться.

Он глаза закрывать не стал из страха промахнуться и шлепнуться на замерзшую землю. Ее губы оказались одновременно упругими, теплыми и податливыми, как хорошо нагретая постель в холодную зимнюю ночь. Он позволил себе несколько мгновений передохнуть, прижавшись губами к се тубам, в то же время пытаясь вспомнить, делал ли он так когда-либо прежде, и если да, то что ему делать теперь. Улка не двигалась, и они простояли неподвижно некоторое время, дыша друг на друга легким запахом вина.

Довольно быстро Саймон обнаружил, что целоваться - это нечто большее, чем просто стоять, прижав губы к губам, и вскоре ужасы сражения, холод и даже разочарования последней ночи совершенно изгладились из его памяти. Он крепко обнял самое прекрасное на свете существо и притянул девушку поближе, наслаждаясь тем, как быстро она уступает ему, и не испытывая ни малейшего желания прекращать свое занятие всю оставшуюся жизнь, сколько бы она ни продолжалась.

- О-о, Сеоман, - сказала наконец Улка, отрываясь от него, чтобы отдышаться. - Вы можете заставить девушку вконец сомлеть.

- Ммммм, - Саймон снова притянул ее к себе и нагнулся, чтобы ущипнуть губами розовое ушко. Если бы только она была хоть чуточку повыше! - Сядь, приказал он. - Я хочу сидеть.

Они прошли немного, не разжимая объятий я потому двигаясь неуклюже, словно огромный краб, пока Саймон не заметил упавший кусок каменной кладки подходящего размера. Они сели, в он закутал плащом себя и девушку, а потом снова прижал ее к себе. Саймон не переставал целовать ее, одновременно поглаживая. Как прекрасен был этот мир!

- Ооо, Сеоман, - голос ее звучал глухо, потому что она говорила, угквувшись носом ему в щеку. - Ваша борода, она так щекочется!

- Да, щекочется, а как же?

Саймон не сразу понял, что Улке ответил кто-то другой, а вовсе не он. Юноша в удивлении поднял глаза.

Перед ними стояла фигура, одетая во все белое - куртку, сапоги и брюки. Ночной ветер развевал ее длинные волосы, она насмешливо улыбалась. В се глазах было не больше человеческого, чем у кошки или лисы.

Мгновение Улка смотрела на нее, открыв рот, потом издала тихий писк страха и удивления.

- Кто?.. - Дрожа, она встала с камня. - Сеоман, кто?..

- Я женщина-альф, - сказала сестра Джирики, и голос ее неожиданно стал каменным. - А ты маленькая смертная девчонка... которая целует моего нареченного. Я думаю, мне придется превратить тебя во что-нибудь ужасное.

Улка задохнулась и закричала, теперь уже по-настоящему. Она с такой силой оттолкнула Саймона, что он едва не упал с камня. Распущенные кудрявые волосы, казалось, не поспевали за ней, когда она бегом возвращалась к костру.

Несколько мгновений Саймон оторопело смотрел ей вслед, потом повернулся к женщине-ситхи.

- Адиту?

Она провожала глазами убегающую Улку.

- Приветствую тебя, Сеоман, - Адиту говорила спокойно, но в голосе звучал смех. - Мой брат посыпает привет.

- Что ты здесь делаешь? - Саймон никак не мог осознать, что с ним сейчас произошло. Он чувствовал себя так, словно упал с постели посреди прекрасного сна и приземлился на голову в медвежьей берлоге. - Милостивый Эйдон! А что ты имела в виду, когда сказала "нареченный"?

Адиту засмеялась, сверкнув зубами:

- Я подумала, что это будет неплохим добавлением к Сказаниям о Сеомане Храбром. Весь вечер я пряталась в тенях и слышала, как люди говорят о тебе. Ты убиваешь драконов и владеешь оружием эльфов, так почему бы тебе не иметь и жену-эльфа? - Она протянула руку, взяв его за запястье холодными гибкими пальцами. - Теперь пойдем. Нам о многом нужно поговорить. Потереться лицом об эту маленькую смертную ты сможешь и в другой раз. - Оглушенный Саймон не протестовал, и Адиту повела его назад, к свету костра.

- Только не после этого, я не могу, - безнадежно бормотал он.

2 ЛИСЬЯ СДЕЛКА

Сон Эолера был неглубоким и беспокойным, так что он проснулся сразу же, как только Иэорн коснулся его плеча.

- Что случилось? - Он пытался ощупью найти свой меч, но пальцы без толку шарили по мокрым листьям.

- Кто-то идет. - Риммерсман был явно напряжен, но выражение его лица было странным. - Я не понимаю, - пробормотал он. - Вы лучше вставайте.

Эолер перекатился на живот и поднялся на ноги, застегивая пояс ножен. Луна спокойно висела над Стагвудом, взглянув на нес, Эолер понял, что рассвет уже близок. Что-то странное действительно было в воздухе - граф уже ощущал это. Этот лес, плотным массивом простиравшийся на несколько лиг юго-восточнее Над Муллаха за рекой Баралейн, который эрнистири называли Фиаткойл, был местом, где он охотился каждую весну и совершил первое грехопадение. Он знал его так же хорошо, как собственный дворец. Ночью, когда он заворачивался в плащ, собираясь поспать, оно все еще было знакомым, как старый добрый друг. Но теперь лес стал другим, и Эолер не мог понять почему.

Лагерь шевелился, постепенно просыпаясь. Большинство людей Уле уже натягивали сапоги. Их число почти утроилось, с тех пор как Уле присоединился к Изорву - по окраинам Фростмарша скиталось много бесприютных людей, которые были счастливы присоединиться к любому хорошо организованному отряду, куда бы он ни направлялся - и Эолер сомневался, что теперь им могло угрожать что-либо, кроме основных частей армии Скали.

Но что если до Остроносого дошел слух об их прибытии? Теперь они были сильным отрядом, но для армии Кальдскрика даже в таком виде они не могли представлять собой ничего серьезнее досадной помехи.

Изорн, стоявший у края леса, кивком подозвал Эолера к себе. Граф пошел, двигаясь как можно осторожнее, но вместе с хрустом веток под собственными ногами он слышал... что-то еще.

Сперва он подумал, что это ветер завывает, как хор лесных духов, но деревья вокруг были неподвижны, и тяжелые комья снега все еще висели на концах ветвей. Странный звук был постоянным, ритмичным, даже музыкальным. Эолер подумал, что это похоже на... пение.

- Бриниох! - выругался он, подойдя к Изорну. - Что это еще такое?

- Часовые услышали это час назад, - ответил сын герцога. - Как же далеко это должно быть, если мы до сих пор ничего не видим!

Эолер покачал головой. Перед ними лежала заснеженная долина нижнего Иннискрика, бледная и неровная, как смятый шелк. Со всех сторон к опушке подходили люди, чтобы посмотреть вдаль, и в конце концов Эолер почувствовал себя стоящим в толпе ожидающих королевского шествия. Но настороженные взгляды суровых мужчин, стоявших вокруг, говорили о сильном испуге. Многие влажные руки уже сжимали рукояти мечей.

Звук пения стал невыносимо высоким, потом внезапно прекратился. Вслед за этим вдоль края Стагвуда эхом разнесся стук копыт. Эолер, все еще не совсем, проснувшийся, набрал было воздуха, чтобы сказать что-то Изорну. Но Получилось так, что когда он был готов говорить, ему пришлось снова судорожно вздохнуть.

Они появились с востока, как будто шли из северного Эркинланда - или, рассеянно подумал Эолер, из глубин Альдхорта. Сперва это казалось только сиянием лунного света на металле, далеким облаком серебристого сияния, сверкавшего в темноте. Копыта стучали, словно дождь по деревянной крыше, потом протрубил рог - странный чистый звук, пронзивший ночь, а потом они возникли из тьмы внезапно, словно армия призраков. Один из людей Уле совершенно обезумел, увидев это. С криком он бросился в лес, стуча себя по голове, как будто она горела, и больше его никто не видел.

Никто не пострадал, но ни один из тех, кто пережил эту ночь, не остался прежним, хотя и трудно было объяснить почему. Даже Эолер был совершенно ошеломлен - Эолер, прошедший вдоль и поперек весь Светлый Ард, видевшая такое, что большинство людей привело бы в состояние молчаливого благоговейного трепета. Но даже красноречивый граф никогда в жизни не мог найти подходящих слов, чтобы рассказать, как скакали ситхи.

Когда неистовый отряд мчался мимо, сам лунный свет, казалось, преобразился. Воздух стал немыслимо ясным и чистым: каждый человек, каждое дерево, каждая травинка светились по краям, словно все предметы были нарисованы на кусочках алмаза. Ситхи неслись вперед, как огромная океанская волна, увенчанная сверкающими остриями копий. Их лица были жестокими, свирепыми и прекрасными, словно охотящиеся ястребы, длинные волосы развевались на ветру. Кони бессмертных двигались быстрее, чем любая обычная лошадь, но, как это бывает только во сне, шаг их был плавным, точно растопленный мед, копыта резали тьму на сияющие полоски огня.

В считанные мгновения прекрасный отряд превратился в темное пятно на западном горизонте, гулкие удары копыт стали затихающим рокотом. Они оставили за собой тишину. Некоторые из собравшихся на опушке плакали.

- Справедливые... - выдохнул Эолер. Его голос звучал глухо и хрипло, как кваканье лягушки.

- Кто... Ситхи? - Изорн тряхнул головой, словно просыпаясь. - Но... но почему? Куда они едут?

И внезапно Эолер понял.

- Лисья сделка, - сказал он и засмеялся. Сердце его ликовало.

- Что это? - Изорн в замешательстве смотрел, как граф Над Муллаха повернулся и пошел назад, к лесу.

- Старая песня! - крикнул Эолер. - Лисья сделка. - Он снова засмеялся и запел, чувствуя, что слова вылетают из горла почти помимо его желания:

И сказал справедливый: - Настанет срок,

Уговор не будет забыт.

Вы услышите в чаще серебряный рог,

Вы услышите стук копыт.

- Я не понимаю! - воскликнул Изорн.

- Не важно. - Эолер почти скрылся из виду, быстро двигаясь по направлению к лагерю. - Собирайте людей! Мы должны ехать в Эрнисадарк!

Как бы эхом откликаясь ему, вдали зазвучал серебряный рог.

- Это старая песня эрнистири, - крикнул Эолер Изорну. Хотя с тех пор как взошло солнце они ехали очень быстро, не было никаких признаков того, что ситхи неподалеку. Кроме следов копыт, протоптавших заснеженную землю, да и те уже исчезали, по мере того как снег таял под слабыми лучами утреннего солнца. - Песня об обещании, которое дали справедливые Красной Лисе - принцу Синнаху перед битвой у Ач Самрата; они поклялись тогда, что никогда не забудут верности Эрнистира.

- Так вы думаете, что они идут на Скали?

- Кто знает? Но посмотрите только, куда они направляются. - Граф поднялся в стременах и показал на следы копыт, исчезающие на западном горизонте. Точно, как если бы в Таиг послали стрелу.

- Даже если они действительно направляются туда, мы не сможем всю дорогу выдерживать такой темп, - заметил Изорн. - Лошади уже выбиваются из сил, а мы проехали всего несколько лиг.

Эолср оглянулся. Отряд начал растягиваться, некоторые всадники уже сильно отстали.

- Возможно, но, да укусит меня Багба, если они действительно едут в Эриисадарк, я должен быть там!

Изорн улыбнулся, его широкое лицо сморщилось.

- Только если ваши альфы одолжат нам пару своих волшебных лошадей с крыльями на ногах. Но в конце концов мы и сами приедем туда.

Граф покачал головой, но слегка подтянул поводья, переводя лошадь на легкий галоп.

- Верно. Не будет ничего хорошего, если мы насмерть загоним коней.

Сделали остановку для дневной трапезы. Нетерпение Эолера успокаивало только сознание того, что падающие от усталости люди и выбившиеся из сил лошади - не особенно хорошая поддержка в сражении.

После часового перерыва они снова вскочили в седла, но теперь Эолер придерживался уже более разумной скорости. К тому времени, как наступила темнота, они пересекли Иннискрик и достигли окраин Эрнисадарка, хотя до Таига все еще оставалось несколько часов езды. По дороге они миновали несколько стоянок, которые, как решил Эолер, принадлежали людям Скали. Все были покинуты, но повсюду видны были признаки, что солдаты ушли совсем недавно: в одном лагере даже тлел костер. Граф задумался: ситхи ли изгнали северян, или они встретили другую, еще более странную судьбу?

По настоянию Изорна, Эолер наконец остановил отряд у Балоласима, огражденного стеной города на пологом склоне, поднимавшемся над западным краем Иннискрика. Большая часть города была разрушена почти год назад, во время проигранной Лугом битвы со Скали, но то, что осталось, могло послужить вполне сносным убежищем.

- Мы же не хотим посреди ночи ввязаться в драку, - сказал Изорн, когда они проезжали через полуразрушенные ворота. - Даже если вы правы и эти ваши эльфы пришли сражаться за Эрнистир, как они в темноте различат дружественных и враждебных смертных?

Эолер не был удовлетворен, но и не мог оспаривать мудрости слов северянина. Он понимал, что их маленький отряд ничего собой не представляет в сравнении с хорошо подготовленной армией, но одна мысль о предстоящем ожидании приводила его в ярость. Его сердце пело, стремясь присоединиться к ситхи, когда он смотрел, как они скачут. Сделать наконец что-то - нанести удар по завоевателям, опустошившим его страну! Эта мысль подгоняла его, как ветер, дующий в спину. А теперь его заставляют ждать до утра.

Этим вечером Эолер выпил больше своей обычной скромной порции вина, хотя запасы его подходили к концу, и быстро улегся, не желая обсуждать то, что видели сегодня все они и чему, возможно, ехали навстречу. Он знал, что сон не придет еще долго, несмотря на выпитое вино... Так и было.

- Мне это не нравится, - прорычал Уле Фреккссон, подтягивая поводья. Куда они все подевались?! И, во имя Святого Эйдона, что здесь произошло?

Улицы Эрнисадарка казались странно пустынными. Эолер знал, что мало эрнистирийпев осталось в живых после победы северян. Но даже если ситхи уничтожили всех риммеров - что казалось маловероятным, потому что с момента приезда справедливых прошло не более одного дня - должны же были найтись хоть несколько уцелевших местных жителей!

- Мне это нравится не больше, чем тебе, - ответил граф. - Но я не думаю, что целая армия Скали стала бы прятаться в засаде против наших шестнадцати десятков.

- Эолер прав, - Изорн прикрыл глаза рукой, защищаясь от солнца, которое сегодня было на удивление ярким, хотя теп-лее не становилось. - Поехали вперед, и будь что будет.

Уле проглотил возражения, потом пожал плечами. Трое предводителей въехали в грубые ворота, построенные риммерами, остальные, тихо переговариваясь, последовали за ними. Стена вокруг Эрнисадарка выглядела дико. Никогда этого не было на памяти Эолера, и даже древняя ограда Таига была сохранена только из глубокого почтения эрнистирийцев к прошлому. Большая часть старой стены рухнула давным-давно, и оставшиеся секции стояли на большом расстоянии друг от друга, как последние зубы во рту у старика. Но этот грубый крепкий барьер, ограждавший внутреннюю часть города, возмущал одним своим видом.

Чего боялся Скали, думал Эолер, оставшихся эрнистирийцев, побежденного народа? Или может быть он не доверял своему могущественному союзнику. Верховному королю Элиасу?

Как ни отвратительна была новая стена, еще ужаснее было то, что случилось с ней. Балки обуглились и почернели, словно в них ударила молния, кусок ограды; достаточный, чтобы в образовавшийся проем могли проехать в ряд два десятка всадников, был полностью разрушен. Клочки дыма все еще вились над развалинами.

Загадка обитателей Эрнисадарка была частично разрешена, когда отряд выехал на широкую дорогу, некогда называвшуюся Путем Тестейна. Это название недолго просуществовало после смерти великого эрнистирийского короля, и теперь люди обычно называли ее Таигской дорогой, так как она вела прямо в гору, к королевскому дворцу. Въехав в грязный проход, отряд увидел огромную толпу, стоявшую на склоне горы. Люди сгрудились вокруг Таига, словно овцы вокруг соли-лизунца. С любопытством, но все-таки не теряя осторожности, Эолер и его люди двинулись вперед.

Сердце Эолера возликовало, когда он увидел, что в основном толпу, собравшуюся на нижнем склоне горы Эрна, составляют эрнистирийцы. Несколько человек тревожно обернулись, услышав, что подъезжает вооруженный отряд, и граф поторопился успокоить их.

- Люди Эрнисадарка! - крикнул он, поднимаясь в стременах. Еще люди обернулись на звук его голоса. - Я Эолер, граф Над Муллаха. Эти люди - мои друзья, они не причинят вам вреда.

Реакция на эти слова была удивительной. Некоторые заулыбались и замахали руками в знак приветствия, но в массе своей собравшиеся не казались ни удивленными, ни обрадованными. Поглядев на вновь прибывших некоторое время, люди снова отворачивались к вершине горы, хотя Эолер, занимавший самую выгодную позицию, потому что сидел на лошади, не видел впереди ничего, кроме огромной толпы.

Изорн тоже казался озадаченным.

- Что вы здесь делаете? - крикнул он. - Где Скали?

Несколько человек отстраненно покачали головами, как бы не понимая сути вопроса, другие отпускали шутливые замечания насчет того, что Скали, видимо, спешно отправился домой, в Риммергард, но никто, похоже, не собирался тратить время на то, чтобы просветить сына герцога и его товарищей.

Эолер тихо выругался и пришпорил лошадь, осторожно продвигаясь вперед. Хотя никто активно не мешал ему, протискиваться через плотную толпу было нелегко, и прошло немало времени, прежде чем они миновали остатки разрушенной крепостной стены и ступили на древнюю землю Таига. Эолер нахмурился, потом изумленно присвистнул.

- Укуси меня Багба, - сказал он и рассмеялся, хотя не смог бы объяснить почему.

Таиг и окружавшие его строения все так же стояли на вершине горы, впечатляющие своей основательностью, но все свободное пространство на горе Эрна теперь было уставлено неистово яркими палатками. Это были шатры всевозможных оттенков и самых невообразимых размеров и форм, словно кто-то рассыпал по заснеженной траве целую корзинку разноцветных лоскутков. Столица народа Эрнистира, королевская резиденция внезапно превратилась в сказочный город, построенный буйными волшебными детьми.

Вглядевшись, Эолер заметил какое-то движение среди красочных шатров стройные фигуры в одеждах столь же ярких, как и их жилища. Граф пришпорил коня и стал подниматься в юру, мимо зачарованных эрнистирийцев. Они голодными глазами смотрели на яркую ткань, к странных гостей, но, кажется, боялись пересечь последний кусок открытого пространства и подойти ближе. Многие смотрели на графа в его отряд с неким подобием зависти.

Когда они въехали в колышущийся на ветру палаточный город, навстречу им вышла одинокая фигура. Эолер натянул поводья, готовый к любой неожиданности, и был поражен, обнаружив, что человек, вышедший приветствовать их, был Краобаном - самым старым и самым верным советником королевской семьи. Старик, казалось, был совершенно потрясен появлением новых лиц; некоторое время он молча смотрел на Эолера, но наконец слезы выступили у него на глазах, и он раскрыл руки для объятия.

- Граф Эолер! С нами мокрое благословение Мирчи! Какое счастье видеть вас!

Граф соскочил с лошади и обнял старого рыцаря.

- И тебя, Краобан, и тебя! Что здесь произошло?

- Ха! Больше, чем я могу рассказать, стоя на ветру, - старик странно усмехнулся. Он казался одурманенным, чего Эолер от него никак не ожидал. Клянусь всеми богами, больше, чем я моху вам рассказать! Идемте в Таиг. Входите, вы должны съесть что-нибудь и немного выпить.

- Где Мегвин? Она здорова?

Краобан поднял голову и пристально взглянул на Эолера водянистыми глазами.

- Она жива и счастлива, - сказал он. - Но входите. Входите, увидите... как я уже сказал, больше, чем я могу рассказать вам сейчас. - Старик взял его за локоть и потянул.

Эолер повернулся и махнул своим спутникам.

- Изорн, Уле, пойдем! - Он похлопал Краобана но плечу. - Найдется какая-нибудь еда для наших людей?

Рыцарь беззаботно махнул костлявой рукой.

- Что-нибудь найдется. Наверное кто-то из горожан припрятал... Но много дел, Эолер, много дел. Не знаешь, с чего и начать.

- Так что же все-таки случилось? Ситхи прогнали Скали?

Краобан снова потянул его за руку, направляя к большому дворцу.

Граф Над Муллаха едва окинул взглядом два-десятка ситхи, находившихся на вершине горы. Те, кого он видел, были настолько поглощены устройством своего лагеря, что не обратили никакого внимания на Эолера и его товарищей, проходивших мимо, но даже на большом расстоянии бросалась в глаза необычность ситхи, их странные, но грациозные движения, их тихая безмятежность. Хотя в некоторых местах вместе работали довольно большие группы справедливых - и мужчин, и женщин - во разговоров не было слышно, по крайней мере таких, какие он мог бы услышать. Ситхи занимались своим делом со спокойной уверенностью, которая почему-то так же тревожила душу, как их чуждые лица и движения.

По мере приближения к Таигу все заметнее становились следы оккупации Скали. Эолер проклинал Остроносого и его варваров, в то же время недоумевая, что же могло случиться с захватчиками.

За массивными дверями Таига дела обстояли ничуть не лучше. Гобелены со стен были сорваны, статуи богов украдены, полы покорежены множеством тяжелых сапог. Резной зал, где Луг устраивал приемы, выглядел немного лучше - Эолер решил, что в нем располагался сам Скали - но и здесь остались следы, не свидетельствующие о чрезмерной почтительности северных грабителей. На высоких арках потолка, чья резьба оказалась соблазнительной мишенью для застоявшихся в тисках долгой зимы солдат Скали, зияли дыры от стрел.

Краобан, которому, казалось, не хотелось вступать в длинные разговоры, отвел их в зал и удалился, чтобы найти какой-нибудь выпивки.

- Как вы думаете, Эолер, что произошло? - Изорн покачал головой. - Мне становится стыдно за то, что я риммерсман, когда я вижу, что головорезы Кальдскрика сделали с Таигом. - Уле рядом с ним подозрительно вглядывался в темные углы, как будто там могли притаиться солдаты Остроносого.

- Вам нечего стыдиться, - ответил Эолер. - Они делали это не потому, что они из Риммергарда, а потому, что оказались в дурное время в чужой стране. Эрнистири, наббанаи или эркинландеры могли бы сделать то же самое.

Но Изорн все еще не мог успокоиться.

- Это неправильно. Когда мой отец получит назад свое герцогство, мы проследим, чтобы весь ущерб был возмещен.

Граф улыбнулся.

- Если мы уцелеем и эти разрушения окажутся самым страшным последствием войны, с которым нам придется иметь дело, я с радостью продам каждый камень своего собственного дома в Над Муллахе, чтобы исправить все это. Но я боюсь, что этого будет недостаточно.

- Наверное вы правы, Эолер, - нахмурился Изорн. - Бог знает, что могло произойти в Элвритсхопле с тех пор, как выгнали нос! Да еще после такой ужасной зимы!

Их беседу прервало появление Краобана. С ним была молодая эрнистирийская женщина, которая весла четыре кованых серебряных кружки с изображением скачущего оленя королевского дома.

- Я решил взять самые лучшие, - криво улыбаясь, проговорил Краобан. - Все равно никто не обратит на это внимания в эти страшные дни.

- Где Мегвин? - тревога Эолера возросла, когда принцесса не вышла приветствовать их.

- Спит, - Краобан снова отмахнулся от вопроса. - Я отведу вас к ней, когда вы отдохнете. Пейте.

Эолер встал.

- Прости меня, старый друг, но я предпочел бы увидеть ее немедленно. Тогда я подучу большее наслаждение от этого великолепного пива.

Старик пожал плечами.

- Она в своей прежней комнате. Там женщина присматривает за ней. Казалось, он гораздо больше интересовался своей кружкой, чем последним оставшимся в живых королевским отпрыском.

Несколько мгновений Эолер удивленно смотрел на него.. Что сталось с тем Краобаном, которого он так хорошо знал? Старик выглядел так, словно его только что ударили по голове дубинкой.

Впрочем, было множество вещей, о которых следовало побеспокоиться. Эолер вышел из зала, предоставив своим товарищам пить пиво и любоваться искалеченной резьбой.

Мегвин действительно спала. В лице женщины с растрепанными волосами, которая сидела у ее постели, было что-то знакомое, но Эолер едва взглянул на нее, прежде чем опустился на колени и взял руку Мегвин. Мокрая тряпка лежала на лбу принцессы.

- Она здорова? - Видимо Краобаи что-то скрывал от него - возможно принцесса была тяжело ранена?

- Она была ранена, - отвечала женщина. - Но это был легкий скользящий удар, и она уже поправилась. - Женщина подняла мокрую ткань, чтобы продемонстрировать багровый кровоподтек на бледном лбу Мегвин. - Теперь принцесса отдыхает. Это был великий день.

Эолер резко повернулся на звук ее голоса. Женщина выглядела такой же отстраненной, как Краобаи, зрачки расширены, губы подергивались.

Они все здесь с ума посходили, что ли? подумал он.

Когда Эолер снова повернулся к Мегвин, веки ее затрепетали, приоткрылись, снова закрылись и потом поднялись, чтобы больше не опускаться.

- Эолер... - се голос былй еще хриплым от сна. Она улыбнулась, как маленький ребенок, не осталось и следа той нервной раздражительности, которую он видел, когда они разговаривали в последний раз. - Это правда ты? Или опять сон...

- Это я, леди, - Он снова сжал се руку. В это мгновение она мало чем отличалась от той юной девушки, при виде которой впервые заинтересованно забилось его сердце. Как он мог сердиться на нее, что бы она ни сказала и ни сделала раньше?

Мегвин попыталась сесть. Ее каштановые волосы были растрепаны, глаза все еще полузакрыты. Видимо се уложили в постель не раздевая, только ноги, высовывающиеся из-под одеяла, были босыми.

- Ты... ты видел их?

- Кого? - осторожно спросил он, хотя был почти уверен, что знает. Но ее ответ удивил его.

- Богов, глупый чеповек. Ты видел богов? Они были такие красивые...

- Бо... гов?

- Я позвала их, - сказала она и сонно улыбнулась. - Они пришли из-за меня... - Она снова уронила голову на подушку и закрыла глаза. - Из-за меня... - пробормотала принцесса.

- Ей надо поспать, граф Эолер, - сказала женщина за его спиной. В ее голосе было что-то властное, и граф немедленно ощетинился.

- Что это она говорила про богов? Она имела в виду ситхи?

Женщина самодовольно улыбнулась:

- Она имела в вицу то, что говорила.

Эолер встал, сдерживая жгучую ярость. Здесь многое нужно выяснить. Ему придется подождать подходящего случая.

- Хорошенько заботься о принцессе Мегвин, - сказал он, уже направляясь к двери. Это был скорее приказ, чем просьба. Женщина кивнула.

Погрузившись в размышления, Эолер едва успел войти в Резной зал, как у входных дверей за его спиной раздался шум шагов. Он остановился и резко повернулся, рука его непроизвольно упала на рукоять меча. В нескольких шагах от него Изорн и рослый Уле вскочили со своих мест, тревога ясно читалась у них на лицах.

Фигура, возникшая в дверях зала, была высокой, хоть и не чрезмерно. Сияли голубые доспехи, которые, как ни странно, казались сделанными из раскрашенного дерева. Но доспехи - искусное сооружение из тонких пластин, скрепленных между собой блестящими красными шнурами - были не самым странным в этом существе. Его белью, словно снежный сугроб, волосы, перевязанные голубым шарфом, спадали ему на плечи. Незнакомец был стройным, как молодая березка, и, несмотря на цвет своих волос, казался едва достигшим зрелого возраста, насколько можно было судить по его скуластому треугольному липу, в котором было так мало человеческого. Его золотистые глаза были яркими, как полуденное солнце, отраженное в лесном пруду.

Остолбенев от изумления, Эолер уставился на вошедшего. Перед ним стояло существо из глубокой древности, персонаж одной из сказок его бабушки, внезапно обретший плоть и кровь. Граф ожидал увидеть ситхи, но на самом деле был подготовлен к этому не больше, чем человек, которому долго описывали глубокое ущелье, внезапно оказавшийся на его краю.

Так граф простоял несколько мучительных секунд, не в силах вымолвить не слова, и пришелец сделал шаг назад.

- Простите меня, - незнакомец изящно поклонился, взмахнув рукой с длинными пальцами, и хотя в его движениях была что-то легкое и веселое, насмешки в этом не было. - В горячке этого знаменательного дня я совсем позабыл о хороших манерах. Могу я войти?

- Кто... кто вы? - спросив Эолср, от изумления потерявший свою обычную вежливость. - Да, конечно, входите. Ситхи, казалось, не обиделся.

- Я Джирики и-Са'Онсерей. В настоящее время я говорю от имени зидайя. Мы пришли, чтобы заплатить долг чести принцу Синнаху из Эриистира. - После этой официальной тирады он внезапно сверкнул веселой диковатой улыбкой. - А кто вы?

Эолер поспешно представился сам и представил своих товарищей. Изорн, зачарованный волшебным гостем, смотрел на него во все глаза, а побледневший Уле казался совсем выбитым из колеи. Старый Краобан улыбался странной, чуть насмешливой улыбкой.

- Хорошо, - сказал Джирики, когда граф наконец закончил. - Очень хорошо. Я слышал сегодня упоминание вашего имени, граф Эолер. Нам о многом надо поговорить. Но прежде всей" я хотел бы понять, кто здесь главный. Я понял, что король умер.

Эолер растерянно посмотрел на Краобана:

- Королева Инавен?

-Жена короля осталась в пещерах Грианспога, - просипел Краобан со странным присвистом, который можно было бы принять за смех. - Не стада спускаться со всеми нами. Я думал тогда, что она поступила разумно. Впрочем, может быть, так оно и было.

- А Мегвин, дочь короля, больна и спит, - Эолер пожал плечами. - Я полагаю, что вам лучше всего будет говорить со мной, по крайней мере сейчас.

- Вы окажете нам любезность и придете в наш лагерь, или лучше будет, если мы придем сюда?

Эолер не очень четко понимал, кто такие "мы", но знал, что никогда не простит себе, если упустит редкую возможность побывать в лагере ситхи. Кроме того, Мегвин действительно нуждалась в отдыхе, и вряд ли ей будет полезен шум, производимый толпой людей и ситхи.

- Мы будем счастливы последовать за вами, Джирики и-Са'Онсерей, - сказал граф.

- Просто Джирики, если вы сочтете это приемлемым. - Ситхи ждал.

Эолср и его спутники вслед за своим провожатым вышли из парадной двери Тайга. Разноцветные палатки колыхались перед ними, как целое поле диких цветов-переростков.

- Вы позволите мне узнать, - поинтересовался Эолер, - что произошло со стеной, которую Скали построил вокруг города?

Джирики, казалось, задумался.

- А, это, - сказал он наконец и улыбнулся. - Вы, я думаю, говорите о том, что сделала моя мать Ликимейя. Мы спешили. Стена мешала нам.

- Тогда я не хотел бы оказаться у вас на пути, - искренне сказал Изорн.

- Пока вы не встанете между моей матерью и честью Дома Танцев Года, успокоил его Джирики, - вам не о чем волноваться.

Они продолжали свой путь по мокрой траве.

- Вы упомянули договор с Синнахом, - сказал граф. - Если вы в одни день разбили Скали... то, простите меня, Джирики, но как могла быть проиграна битва у Ач Самрата?

- Ну, во-первых, мы не окончательно разбили Скали. Он и некоторые из его людей бежали в горы и к Фростмаршу, так что у нас еще осталась работа. Но это хороший вопрос, - ситхи обдумывал ответ, и глаза его сузились. - Я думаю, что мы, в некотором роде, другой народ, чем тот, что был пять веков назад. Многие из нас тогда еще не родились, а Дети Изгнания совсем не так осторожны, как наши старшие. К тому же мы боялись железа в те дни, когда еще не научились защищаться от него. - Он смахнул со лба прядь белоснежных волос. - А эти люди, граф Эолер, эти риммеры, они не ждали нас. Неожиданность была на нашей стороне. Но в грядущих битвах - а их будет много, я боюсь - уже никто не будет таким неподготовлнным. И тогда все начнется сначала, как Эреб иригу - то, что вы, люда, называете Нок. И снова будет много убийства... а мой народ может себе это позволить еще меньше, чем ваш.

Пока он говорил, ветер, бившийся о стены палаток, сменил направление и задул с севера. Внезапно на горе Эрна стало много холоднее.

Элиас, Верховный король Светлого Арда, пошатывался, словно горький пьяница. Проходя через внутренний двор, он переходил от одной тени к другой, как будто боялся прямого солнечного света, хотя день был серым и холодным и солнце даже в полдень было закрыто густой массой облаков. За спиной у короля возвышался странно асимметричный купол хейхолтской церкви; давно не чищенный, засыпанный грязным снегом, с большими вмятинами на свинцовых оконных рамах, он был похож на старую, помятую войлочную шляпу.

Те несколько вечно дрожащих крестьян, которые были вынуждены жить в Хейхолте и обслуживать полуразрушенный замок, редко покидали помещения для слуг, если только их не принуждал к этому Долг, обычно возникавший в лице тритингского надсмотрщика, невыполнение приказов которого было чревато немедленной и жестокой карой. Даже остатки королевской армии теперь располагались в полях за пределами Эрчестера. Объяснялось это тем, что король нездорова хочет покоя, но в народе говорили, что Элиас сошел с ума, а замок его полон привидениями. В результате в этот серый мрачный день по внутреннему двору бродила только горстка испуганных людей, и никто из них - ни солдаты с поручениями от лорда-констебля, ни трясущиеся простолюдины, увозившие полную телегу пустых бочек из покоев Прейратса - не смотрел на нетвердо держащегося на ногах Элиаса больше секунды, прежде чем в ужасе отвернуться. Разглядывание немощного короля могло быть смертельно опасным, но не одно это играло роль - в его походке на несгибающихся ногах было что-то страшно неправильное, что-то ужасно неестественное, и всякий, кто видел это, вынужден был отвернуться и украдкой начертать на груди знак древа.

Серая и приземистая башня Хьелдина с красными окнами верхнего этажа могла бы быть каким-то языческим божеством с рубиновыми глазами из пустынь Наскаду. Элиас остановился перед тяжелыми дубовыми дверями в три локтя высотой, окрашенными темной матовой краской и подвешенными на местами позеленевших бронзовых петлях. По обе стороны от нее стояли две фигуры в черных плащах с капюшонами, еще более тусклые и мрачные, чем сама дверь. Каждый из часовых держал пику странной филигранной резьбы - фантастическое переплетение причудливых завитушек и листьев - острую, как бритва цирюльника.

Король раскачивался на месте, разглядывая этих призраков-близнецов. Ясно было, что в присутствии норнов он чувствует себя неважно. Элиас сделал шаг к двери. Ни один из часовых. не сдвинулся с места, их лица, скрытые капюшонами, были невидимы, но возникало ощущение, что норны напряглись, насторожились, как пауки, чувствующие робкие шаги мухи по краю его паутины.

- Ну, - сказал наконец Элиас, и голос его прозвучал неожиданно громко. Вы собираетесь открыть мне эту проклятую дверь?

Норны не ответили и не пошевелились.

- Разорви вас ад, что с вами? - зарычал король. - Разве вы не знаете меня, жалкие твари?! Я король! Сейчас же открывайте дверь. - Внезапно он шагнул вперед. Один из норнов шевельнул концом пики. Элиас остановился и отшатнулся, словно острие было направлено ему в лицо.

- Ах, вот в какие игры вы играете?! - бледное лицо короля исказилось, как у безумца. - Вот что за игры?! В моем собственном доме, а? - Он стал раскачиваться на каблуках взад и вперед, словно собираясь броситься на дверь. Его рука потянулась к мечу с двойной гардой, висевшему у него на поясе.

Часовой медленно повернулся и дважды стукнув в тяжелую дверь толстым концом пики. Подождав секунду, он ударил еще три раза, потом снова застыл в неподвижности.

Пока Элиас молча смотрел на норнов, на одном из подоконников башни хрипло закричал ворон. После паузы, как показалось королю, длившейся всего несколько биений сердца, дверь распахнулась, и на пороге появился моргающий Прейратс.

- Элиас! - воскликнул он. - Ваше величество! Какая честь!

Губы короля скривились. Его рука все еще судорожно сжималась и расжималась на рукояти Скорби.

- Я не оказывю тебе никакой чести, священник. Я пришел поговорить с тобой - и я оскорблен!

- Оскорблены? Как это могло случиться?! - Лицо Прейратса было исполнено праведного гнева, и в то же время на нем безошибочно читался след веселья, словно алхимик разыгрывал ребенка. - Расскажите мне, что случилось и что я могу сделать, чтобы загладить свою вину, о мой король.

- Эти... твари не открывали дверь, - Элиас показал пальцем в сторону молчаливых стражей, - а когда я попытался сделать это сам, один из них преградил мне путь.

Прейратс покачал головой, потом повернулся и сказал нориам несколько фраз на их мелодичном языке. Говорил он хорошо, хотя и не очень быстро. Кивнув головой, он снова повернулся к королю.

- Прошу вас, ваше величество, не вините ни их, ни меня. Видите ли, некоторые опыты, которые я делаю здесь в поисках новых знаний, могут оказаться рискованными, и, как я уже говорил вам раньше, внезапно вошедший может оказаться в опасности. Ваша безопасность - это самая важная вещь в мире, мой король. Поэтому я просил, чтобы никого не пускали внутрь, пока я не спущусь, чтобы сопровождать своего гостя. - Прейратс улыбнулся, обнажив зубы, но не меняя выражения глаз - такая улыбка больше подошла бы угрю, чем человеку. Пожалуйста, поверьте, что это в интересах вашей же безопасности, король Элиас.

Несколько мгновений король смотрел на него, потом взгпянул на часовых; они вернулись на свои места и снова застыли, подобно статуям.

- Я думал, у тебя на страже стоят наемники. Я думал, эти твари не переносят дневного света.

- Он не вредит им, - пояснил Прейратс. - Просто после нескольких веков жизни в огромной Горе они предпочитают тень солнцу. - Он подмигнул, словно подсмеиваясь над маленькими слабостями какого-нибудь эксцентричного родственника. - Но я достиг высшей стадии моих исследований - наших исследований, мой король - и думал, что они будут самыми надежными стражами.

- Довольно об этом, - нетерпеливо сказал Элиас. - Ты собираешься меня впустишь, наконец? Я пришел, чтобы поговорить с тобой. Это не терпит отлагательств.

- Конечно, конечно, - заверил его Прейратс, но внезапно словно смутился. Я всегда жду беседы с вами, ваше величество. Может быть, вы предпочли бы, чтобы мы перешли в ваши покои?

- Черт побери, священник, дав мне войти! Короля не заставляют топтаться на пороге, будь ты проклят!

Прейратс пожал плечами и поклонился.

- Разумеется нет, сир. - Он шагнул в сторону, протягивая руку к лестнице. - Прошу вас подняться в мои комнаты.

За огромными дверьми, в вестибюле с высоким потолком, прерывисто горел единственный факел. Углы были полны причудливых теней, которые наклонялись и вытягивались, словно пытаясь освободиться от призрачных оков. Прейратс не остановился, а сразу стал подниматься по узкой лестнице.

- Позвольте мне пройти вперед и убедиться, что все готово для вас, ваше величество, - крикнул он вниз, и голос его эхом разнесся по темному помещению.

Элиас остановился, задыхаясь, уже на второй площадке.

- Ступеньки, - с ужасом пробормотал он. - Слишком много ступенек.

Дверь в комнату была открыта, и по коридору разливался свет нескольких факелов. Войдя, король быстрым взглядом окинул занавешенные плотными портьерами окна. Священник, закрывавший большой сундук, в котором лежала, по-видимому, груда книг, с улыбкой обернулся.

- Добро пожаловать, мой король. Вы уже давно не оказывали мне чести своими посещениями.

- Ты не приглашал меня. Куда я могу сесть? Я умираю.

- Нет, господин мой, не умираете, - весело ответил Прейратс. - Совсем наоборот, если уж на то пошло - вы возрождаетесь. Вы были очень больны последнее время - это чистая правда. Простите меня. Вот, сядьте в это кресло. - Он подвел Элиаса к креслу с высокой спинкой; на нем не было ни украшений, ни резьбы, но почему-то сразу становилось ясно, что это очень древняя вещь. - Не хотите ли вашего успокоительного питья? Я вижу, Хенгфиск сегодня не составил вам компанию, но можно распорядиться, чтобы питье приготовили здесь. - Он повернулся, хлопнул в ладоши и крикнул: - Муншазу!

- Монах не пришел, потому что я вбил ему голову в плечи или, что-то в этом роде, - прорычал Элиас, устраиваясь на жестком неудобном сиденье. - Я буду счастлив, если никогда больше не увижу его лупоглазой рожи. - Элиас закашлялся и закрыл лихорадочно блестевшие глаза. В этот момент он меньше всего походил на счастливого человека.

- Он причинил вам беспокойство? Так грустно слышать это, мой король! Может быть, вы расскажете мне, что случилось, и я прослежу, чтобы с ним... разобрались. В конце концов я всего лишь слуга вашего величества.

- Да, - сухо сказал Элиас. - Это так, - он издал низкий горловой звук и снова задвигался, пытаясь найти удобное положение.

В дверях раздался осторожный кашель. Там стояла маленькая темноволосая женщина. Казалось, что она еще не очень стара, но ее желтоватое лицо избороздили глубокие морщины. Какой-то знак - может быть буква какого-то незнакомого королю-языка - был вытатуирован у нее на лбу, прямо над носом. Женщина двигалась так легко, что казалось, она стоит, слегка раскачиваясь, и подол ее бесформенного одеяния касается пола, а костяные амулеты, которые она носила на шее и у пояса, тихо позвякивали.

- Муншазу, - сказал Прейратс королю, - служанка из моего дома в Нарракси. - Он повернулся к смуглой женщине: - Принеси королю что-нибудь выпить. Мне ничего не надо. Теперь иди.

Она повернулась. Ее амулеты легонько затрещали, сталкиваясь, и женщина исчезла.

- Прощу прощения, что перебил вас, - сказал алхимик. - Вы собирались рассказать о своих затруднениях с Хенгфиском.

- Забудь о монахе. Он ничтожество. Я просто проснулся внезапно и увидел, что он стоит надо мной и смотрит. Стоит прямо над моей кроватью! - Король встряхнулся, как мокрая собака. - Боже, но у неге лицо, которое может вытерпеть только родная мать! И эта проклятая вечная улыбка. - Элиас прокачал головой. - Вот я и ударил его - дал ему попробовать моего кулака. Он перепетел через всю спальню, - король рассмеялся. - Это научит его, как шпионить за мной, пока я сплю. Мне нужно спать. Я очень мало...

- Вы поэтому пришли ко мне, господин? - спросил Прейратс. - Из-за вашего сна? Я мог бы помочь вам - у меня есть особый воск, его нужно только зажечь в миске у вашей постели...

- Нет, - сердито отрезал Элиас. - И монах тоже не имеет к этому никакого отношения. Я пришел, потому что видел сон.

Прейратс осторожно посмотрел на него. Кожа над глазами - там, где у обычных людей расположены брови - вопросительно поднялась.

- Сон, господин? Конечно, если вы об этом хотели со мной поговорить...

- Не такой сон, будь ты проклят! Ты знаешь, о чем я говорю! Я видел сон!

- А-а, - священник кивнул. - И это обеспокоило вас.

- Да, черт возьми, обеспокоило, клянусь священным древом! - король вздрогнул, приложил руку к груди и разразился новым приступом раздирающего легкие кашля. - Я видел скачущих ситхи! Детей Восхода! Они скакали в Эрнистир!

У дверей раздалось слабое щелканье. Муншазу снова появилась на пороге. Она несла поднос с высоким керамическим кубком, покрытым ржаво-красной глазурью. Кубок дымился.

- Очень хорошо. - Прейратс вышел вперед, чтобы взять поднос из рук женщины. Ее маленькие блеклые глаза наблюдали за хозяином, но лицо оставалось бесстрастным. - Теперь можешь идти, - процедил священник. - Вот, ваше величество, выпейте это. Питье смягчит кашель и очистит грудь.

Элиас подозрительно принял кубок и пригубил.

- На вкус это обычное пойло, которое ты мне всегда даешь.

- Нечто... подобное. - Прсйратс вернулся на свое место у заваленного книгами сундука. - Не забывайте, ваше величество, у вас особые нужды.

Элиас сделал еще один глоток.

- Я видел бессмертных - ситхи. Они ехали воевать со Скали. - Он оторвался от кубка и обратил взгляд зеленых глаз на священника: - Это правда?

- То, что мы видим во сне, не всегда бывает полностью верно или полностью лживо... - начал Прейратс.

- Да отправит тебя Господь в самый темный круг ада! - закричал Элиас, приподнимаясь в кресле. - Это правда?

Прейратс склонил безволосую голову:

- Ситхи оставили свой дом в лесной чаще.

Зеленые глаза Элиаса грозно сверкнули:

- А Скали?

Прейратс медленно двинулся к двери, словно собираясь сбежать.

- Тан Кальдскрика и его вороны... снялись с лагеря.

Король со свистом выдохнул и вцепился в рукоять Скорби; на его бледной руке выступили жилы. Из ножен показалась часть серого меча, пестрая и блестящая, как спина рыбы-копья. Факелы в комнате, казалось, выгнулись, как будто Скорбь притягивала их.

- Священник, - зарычал Элиас. - Если ты немедленно не заговоришь быстро и ясно, то твое сердце бьется сейчас в последний раз!

Вместо того, чтобы раболепно склониться, Прейратс выпрямился. Факелы снова затрепетали, и черные глаза алхимика потускнели. На мгновение белки их исчезли, словно глаза были втянуты в голову и остались только черные дыры в потемневшем черепе. Гнетущее напряжение охватило башенную комнату. Прейратс поднял руку, и пальцы короля судорожно сжали длинную рукоять меча. Постояв мгновение неподвижно, Прейратс аккуратно провел по воротнику красной рясы, как бы поправляя его, чтобы лучше сидел, и снова опустил руку.

- Простите, ваше величество, - сказал он, позволив себе чуть насмешливо улыбнуться. - Часто бывает, что советник хочет оградитъ своего господина от неприятных известий. Вы видели правду. Ситхи пришли в Эриистир, и Скали был разбит.

Элиас долго смотрел на него.

- Как это отразится на твоих планах, священник? Ты ничего не говорил о Детях Рассвета.

Прейратс пожал плечами.

- Потому что это не имеет значения. Этого можно было ожидать, с тех пор как события достигли определенной точки. Возрастающая активность наших... наших благодетелей рано или поздно должна была вызвать недовольство ситхи. Но это не должно было нарушить никаких планов.

- Не должно было? Ты хочешь сказать, что ситхи ничего не значат для Короля Бурь?

- Он очень долго строил свои планы. Во всем этом для него нет ничего неожиданного. По правде говоря, королева норнов предупреждала меня, что нечто подобное может произойти.

- Ах вот как, она тебя предупреждала! Ты неплохо информирован, Прейратс, ярость в голосе Элиаса все еще не угасла. - Тогда может быть заодно ты скажешь, что случилось с Фенгбальдом? У нас нет о нем никаких сведений. Удалось ему выгнать моего брата из его логова?

- Наши союзники не придают этому никакого значения. - Прейратс снова поднял руку, на сей раз для того, чтобы предупредить сердитую реплику короля. - Помилуйте, ваше величество, вы просили прямоты, и вы ее получили. Они чувствуют, что Джошуа побежден и что вы напрасно тратите на него время. Что же касается ситхи, то они были врагами норнов с незапамятных времен.

- Но тем не менее это тоже никого не волнует, если только правда то, что ты говорил мне раньше. Король сердито взглянул на священника. - Я не понимаю, как они могут иметь большее значение, чем мой предатель-брат, и в то же время не стоить нашего беспокойства даже после того, как был убит одив из самых верных моих союзников. Сдается мне, что ты играешь двойную игру, Прейратс, и помоги тебе Бог, если я окажусь прав.

- Я служу только своему господину, ваше величество, а не Королю Бурь или королеве норнов. Все это вопрос времени. Джошуа когда-то представлял для вас некоторую угрозу, но вы победили его. Скали был нужен, чтобы защитить вас с тыла, но теперь в этом нет необходимости. Даже ситхи ничем не угрожают нам, потому что они не смогут выступить против вас, пока не освободят Эриистир. Они, видите ли, связаны древней клятвой верности. Уже слишком поздно - они ничем не могут помешать вашей окончательной победе.

Элиас задумчиво смотрел на дымящийся кубок.

- Тогда почему мне снится, как они едут?

- Вы очень приблизились к Королю Бурь, сир, с тех пор как приняли его дар, - Прейратс указал на серый меч, снова опущенный в ножны. - Он одной крови с ситхи - или был одной крови с ними, пока жил, если быть точным. Вполне естественно, что действия зидайя привлекли его внимание и таким образом дошли до вас. - Он на несколько шагов приблизился к королю. - У вас были другие... сны... до этого, не правда ли?

- Ты прекрасно знаешь, что были, алхимик. - Элиас осушил чашу и поморщился, проглотив питье. - Мои ночи, те немногие ночи, когда сон приходит ко мне, полны им! Полны им! Этим ледяным существом с горящим сердцем. - Его взгляд блуждал по темным стенам, внезапно наполнившись ужасом. - Темными пространствами, между...

- Успокойтесь, ваше величество, - перебил его Прейратс. - Вы много страдали, но велика будет и награда. Вы знаете это.

Элиас медленно покачал головой. Когда он заговорил, голос его дребезжал от напряжения.

- Хотел бы я знать, как я буду ощущать себя, когда он... сделает это со мной. Лучше бы я знал это до того, как заключил эту дьявольскую сделку. Спаси меня Бог, лучше бы я знал!

- Позвольте мне принести мой снотворный воск, ваше величество. Вы нуждаетесь в отдыхе.

- Нет, - король неуклюже поднялся с кресла. - Я не хочу больше снов. Лучше никогда не спать.

Элиас медленно двинулся к двери, отмахнувшись от предложенной Прейратсом помощи. Он долго спускался по крутым ступенькам.

Священник в красной рясе стоял, прислушиваясь к затихающим шагам. Когда огромная входная дверь заскрипела, открылась и с грохотом захлопнулась, Прейратс мотнул головой, как бы отгоняя раздражающую мысль, и пошел к книгам, которые он спрятал раньше.

Джирики ушел вперед, его плавные шаги оказались неожиданно быстрыми. Эолер, Изорн и Уле следовали за ним несколько медленнее, пытаясь осмыслить удивительные вещи, которые они видели вокруг. Особенно тяжело это давалось Эолеру, для которго эрнисадаркский Таиг был второй резиденцией. Теперь, следуя за ситхи через гору Эрна, он чувствовал себя отцом, однажды по возвращении домой обнаружившим, что все его дети - подмешали.

Ситхи построили свой палаточный город так быстро, яркие ткани были так ловко натянуты между окружавшими Таиг деревьями, что начинало казаться, будто они жили здесь всегда и место это веками принадлежало им. Даже цвета, издали раздражавшие своей излишней яркостью, теперь казались ему более приглушенными - тона летнего восхода и заката, прекрасно сочетающиеся с королевским дворцом и садами.

Если даже их временные жилища уже казались естественной частью горы Эрна, то и сами зидайя, судя по всему, были как у себя дома. Эолер не заметил никаких признаков робости или смущения у окружавших его ситхи; они не особенно обращали внимание на графа и его спутников. Бессмертные двигались спокойно и горделиво; работая, они подбадривали себя веселыми песнями, на языке хотя и чуждом, но странно знакомом певучими трелями и долгими гласными. Они пробыли здесь не больше одного дня, но чувствовали себя на заснеженной траве под деревьями не хуже, чем королевские лебеди, скользящие по зеркальной глади пруда. Все, что они делали, говорило о безмерном покое и достоинстве; даже веревки, которые они связывали и переплетали, чтобы придать форму своему палаточному городу, выглядели как подручный инвентарь старого волшебника. Наблюдая за ситхи, Эолер, всегда считавшийся легким и грациозным мужчиной, вдруг показался себе грубым и неуклюжим.

Только что возведенный дом, за стенами которого исчез Джирики, представлял собой кольцо из туго натянутого голубого и бледно-лилового шелка, окаймлявшее один из самых великолепных старых дубов Таига, словно загон вокруг призового быка. Поскольку Эолер и его друзья остановились в нерешительности, из дома выглянул Джирики и кивком пригласил их войти.

- Прошу вас, поймите и простите, если моя мать несколько выйдет за пределы вежливости, - прошептал Джирики. - Мы только что оплакали моего отца и Первую Праматерь. - Он провел их в помещение, где трава была совсем сухой, очищенной от снега. - Я привел графа Эолера из Над Муллаха, - сказал он, - Изориа Изгримнурсона из Элвритсхолла и Уле Фреккесона из Скогги.

Женщина-ситхи подняла глаза. Она сидела на бледной сияюще-голубой ткани и кормила птиц. У нее на руках и коленях сидели щебечущие комочки пуха, но у Эолера сразу создалось впечатление, что она тверда, как сталь. Ее пламенно-красные волосы были подвязаны серым шарфом; в косы были воткнуты несколько длинных разноцветных перьев. Как и Джирики, она была в доспехах, судя по всему сделанных из дерева, но ее панцирь был глянцево-черным, как у жука. Под доспехами виднелась голубино-серая куртка. Мягкие сапоги того же цвета поднимались выше колен. Ее глаза, как и глаза сына, отливали расплавленным золотом.

- Ликимейя и'Врисейю но'и-Са'Онсерей, - торжественно произнес Джирики. Королева Детей Восхода и Леди Дома Танцев Года.

Эолер и его спутники упали на одно колено.

- Встаньте, прошу вас. - Она говорила гортанным журчащим голосом и, по-видимому, не так хорошо владела языком смертных, как Джирики. - Это ваша страна, граф Эолср, и зидайя здесь в гостях. Мы пришли заплатить долг, чести вашему принцу Синнаху.

- Это большая честь для нас, королева Ликимейя.

Оиа взмахнула тонкой рукой с длинными пальцами.

- Не надо говорить "королева". Этот титул - всего лишь ближайшее по смыслу слово смертных. Но мы не обращаемся так Друг к другу, за исключением определенных случаев. - Когда люди поднялись, она обратилась к Эолеру, чуть приподняв тонкую бровь: - Вы знаете, граф Эолер, есть старая легенда, по которой в роду Над Муллаха есть кровь зидайя.

На мгновение граф смутился, подумав, что она имеет в виду какую-то несправедливость, допущенную кем-то из его рода по отношению к ситхи. Когда же он понял, что она сказала на самом деле, его собственная кровь заледенела, а по коже побежали мурашки.

- Старая легенда? - Эолер почувствовал, что голова его куда-то плывет. Простите, моя леди, я не уверен, что правильно понял вас. Вы хотите сказать, что в жилах моих предков текла кровь ситхи?

Ликимейя улыбнулись, неожиданно свирепо сверкнув зубами.

- Как я сказала, это только старая легенда.

- А ситхи знают, правда ли это? - Может быть, королева затевает с ним какую-то игру?

Она шевельнула пальцами. Облако птиц взмыло на ветви дуба, на мгновение скрыв из глаз королеву взмахами множества крыльев.

- Давным-давно, когда люди и зидайя были ближе... - она сделала странный жест, - это могло быть. Мы знаем, что такое может случиться.

Эолер определенно почувствовал, что земля колеблется у него под ногами, и удивился, как быстро в таких обстоятельствах его покинул долгий политический и дипломатический опыт.

- Значит, это случалось? Справедливый народ... смешивался со смертными?

Ликимейя, казалось, потеряла всякий интерес к этому вопросу.

- Да. По большей части это происходило давным-давно. - Она сделала знак Джирики, и он вышел вперед с куском мерцающей шелковистой ткани, которую расстелил перед графом и его спутниками, после Чего жестом предложил им сесть. - Хорошо снова оказаться на Меин Ассолаи..

- Так мы называем эту гору, - объяснил Джирики. - Ши'ики и Сендиту отдали ее Эрну. Это было, как сказали бы смертные, священное место нашего народа. То, что оно было даровано смертному за верность - знак дружбы между народом Эрна и Детьми Восхода.

- У нас есть очень похожая легенда, - медленно проговорил Эолер. - Я всегда хотел узнать, правда ли это.

- Большинство легенд содержит в себе зерно истины, - улыбнулся Джирики.

Ликимейя перевела свои яркие кошачьи глаза с Эолера на двух его спутников, которые, казалось, чуть вздрогнули под тяжестью ее взгляда.

- Итак, вы риммерсманы, - сказала она, не сводя с них пристального взгляда. - У нас мало оснований любить этот народ.

Изорн склонил голову.

- Да, леди, мало. - Он сделал глубокий вдох, пытаясь справиться со своим голосом. - Но, пожалуйста, не забудьте, что век смертных короток. То, что произошло, произошло много лет назад - у нас сменилось два десятка поколений. И мы не очень похожи на Фингила.

На липе Ликимейи мелькнула улыбка.

- Все может бытъ. Но как тогда обстоит дело с этим вашим соплеменником, которого мы обратили в бегство? Я видела его работу здесь, на Меин Ассолаи, и это мало отличается от того, что ваш Фингил Краснорукий проделывая с землями зидайя пять веков назад.

Изорн медленно покачал головой, но ничего не сказал. Уле рядом с ним совсем побелел и выглядел так, словно в любой момент готов был удрать.

- Изорн и Уле стояли против Скали, - поспешно вступился Эолер. - И мы вели сюда людей, чтобы сразиться с ним, когда вы и ваш народ проехали мимо. Обратив убийц в бегство, вы оказали этим двоим не меньшее одолжение, чем мне и моему народу. Теперь появилась надежда, что в один прекрасный день отец Изорна сможет вернуть себе свое законное герцогство.

- Так, - кивнула Ликимейя. - Теперь мы подошли и к этому. Джирики, эти люди ели?

Ее сын вопросительно посмотрел на Эолера.

- Нет, моя леди, - ответил граф.

- Тогда поешьте с нами, и мы поговорим.

Джирики встал и исчез за колеблющейся стеной. Наступило долгое, неловкое для Эолера молчание, которое Ликимейя, по всей видимости, не расположена была нарушать. Они сидели и слушали, как ветер путается в верхних ветвях дуба, пока не вернулся Джирики с деревянным подносом, на котором возвышалась гора фруктов, хлеба и сыра.

Граф был потрясен. Разве у этих созданий нет слуг, которым можно было бы поручить такое простое дело? Он наблюдал, как Джирики, с его властной осанкой, подобной которой Эолеру никогда не приходилось встречать, наливал что-то из синего хрустального кувшина в чаши, вырезанные из того же дерева, что и поднос. Потом с простым, но изысканным поклоном он передал чаши Эолеру и его товарищам. Это были королева и принц древнейшего народа Светлого Арда, и они сами прислуживали себе и своим гостям. Пропасть между Эолером и бессмертными теперь казалась шире, чем когда-либо.

То, что находилось в хрустальном кувшине, обжигало, как огонь, по, вкусу напоминало клеверный мед и пахло фиалками. Уле осторожно пригубил, потом одним глотком осушил свою чашу и радостно позволил Джирики слова наполнить ее. Эолер, выпив свою порцию, почувствовал, как боль от двухдневной скачки растворяется в приятном тепле. Еда тоже оказалась превосходной, все фрукты были идеально созревшими, и Эолер невольно задумался, где ситхи достают подобные деликатесы в середине зимы длиною в год. Впрочем, он тут же отощал эту мысль, как не стоящую внимания маленькую диковинку в самой настоящей стране чудес.

- Мы пришли, чтобы воевать, - внезапно сказала Ликимейя. Она одна из всех присутствовавших не проглотила ни крошки и сделала не более одного глотка медового напитка. - Скали ненадолго ускользнул от нас, но сердце вашего королевства уже свободно. Мы положили начало большой битве. С вашей помощью, Эолер, и с помощью тех ваших людей, чья воля еще сильна, мы скоро снимем петлю с шеи наших старых союзников.

- Нет слов, чтобы выразить нашу благодарность, леди, - ответил Эолер. Зидайя показали нам сегодня, как они чтят свои обещания. Немногие смертные могут похвастаться тем же.

- А что потом, королева Ликимейя, - спросил Изорн. Он выпил три чащи налитка, и его лицо немного покраснело. - Отправитесь ли вы к Джошуа? Поможете ему взять Хейхолт?

Взгляд, которьм она удостоила его, был холоден и суров.

- Мы не сражаемся за смертных принцев, Изорн Изгримнурсон. Мы сражаемся, чтобы заплатить старые долги и защитить себя.

Эолер почувствовал, что сердце его упало.

- Значит, вы остановитесь здесь?

Ликимейя покачала головой, потом подняла руки и помахала пальцами.

- Это совсем не так просто. Боюсь, что я говорила слишком быстро. Есть вещи, которые равно угрожают Джошуа Безрукому и Детям Рассвета. По всей видимости, враги Безрукого заключили сделку с нашими врагами. Нам придется сделать то, на что одни мы способны: как только Эрнистир будет свободен, мы оставим войны смертных для смертных - по крайней мере пока что. Нет, граф Эолер, у нас есть и другие долги, но пришли странные времена. - Она улыбнулась, и на этот раз улыбка получилась немного менее свирепой и немного более походила на то, что может появиться на лице смертного. Эолера внезапно пронзила странная красота женщины-ситхи. И в то же мгновение, благодаря молниеносному озарению, он осознал, что сидящее перед ним существо видело падение Асу'а. Она была так же стара, как величайшие города людей - а может быть и старше. Граф содрогнулся. - Однако, - продолжала Ликимейя, - хотя мы и не поедем на помощь вашему защищенному стенами принцу, мы все же поедем на помощь его крепости. Наступило смущенное молчание, потом его нарушил Изорн.

- Простите, леди, но, боюсь, мы не совсем поняли, о чем вы говорили.

Ответил Джирики.

- Когда Эрнисадарк будет свободен, мы поедем в Наглимунд. Теперь он принадлежит Королю Бурь и стоит слишком близко к дому нашего изгнания. Мы отнимем его у Инелуки. - Лицо ситхи было суровым и мрачным. - Кроме того, когда наступит последняя битва - а она грядет, смертные люди, не сомневайтесь в этом - мы хотим быть уверенными в том, что у норнов не остается никакого убежища, куда они могли бы спрятаться.

Эолер наблюдал за глазами Джирики, когда принц говорил, и ему показалось, что в их янтарной глубине он увидел ненависть, тлевшую века.

- Это будет война, не похожая ни на одну из тех, что уже видел мир, сказала Ликимейя. - Война, в которой многие споры будут разрешены раз и навсегда.

Если глаза Джирики тлели, ее пылали.

3 СЛОМАННАЯ УЛЫБКА

- Я сделал для них обоих все, что мог - если... - Кадрах взволнованно потер лоб, как бы пытаясь извлечь оттуда прячущуюся мысль. Совершенно очевидно было, что он выбился из сил, но так же очевидно - ибо оскорбления герцога все еще были свежи в его памяти - что это не может остановить его.

- Больше ничего нельзя сделать, - твердо сказала Мириамель. - Ложись. Тебе надо поспать.

Кадрах посмотрел на Изгримнура, стоявшего у носа лодки и крепко сжимавшего шест широкими руками. Герцог только поджал губы и продолжил исследование русла протоки.

- Да, наверное надо. - Монах свернулся клубком рядом с неподвижными телами Тиамака и другого больного вранна.

Мириамель, которая только недавно проснулась, проспав весь вечер, наклонилась и накрыла всех троих своим плащом. Все равно от него не было никакой пользы, кроме сомнительной защиты от укусов насекомых. Даже в полночь на болотах было тепло, как в жаркий летний день.

- Может быть, если мы погасим лампу, - проворчал Изгримнур, - эти ползучие хитрецы отправятся, ради разнообразия поужинать на ком-нибудь другом? - Он хлопнул себя по плечу и стал разглядывать образовавшееся пятно. - Проклятый свет их притягивает. А вроде ведь лампа из этого болотного города должна была отпугивать жуков, - он фыркнул. - Как люди могут жить здесь круглый год, это для меня загадка.

- Если ты хочешь се погасить, придется бросить якорь. - Мириамель не очень увлекала перспектива плавания по протокам Вранна в кромешной тьме. Похоже было, что им удалось избавиться от гантов, но путники до сих пер напряженно вглядывались в каждую подозрительную лиану или свисающую ветку. Однако Изгримнур уже очень давно не спал; казалось, что будет только справедливо, если он сможет хоть немного отдохнуть от назойливых насекомых.

- Ну и хорошо. Сдастся мне, русло здесь достаточно широкое, чтобы это место было таким же безопасным, как и все остальные. Не вижу никаких веток. Маленькие жуки мне совсем не нравятся, но если я никогда больше не увижу ни одного из этих Эйдоном проклятых больших... - заканчивать не было смысла. Неглубокий сон Мириамели и так был полон щелкающими бегущими гантами и липкими усиками, которые хватали ее, когда она пыталась убежать сама. - Помоги мне с якорем. - Вместе они подняли большой камень и перекинули его через борт. Когда он ушел на дно протоки, Мириамель проверила, не слишком ли слабо натянута веревка.

- Почему бы тебе не поспать немного, - сказала она герцогу. - А я покараулю.

- Хорошо.

Она быстро взглянула на Камариса, который безмятежно спал на носу, уронив на свернутый плащ свою белую голову, потом протянула руку и погасила лампу.

Сначала темнота была пугающе непроглядной. Мириамель почти ощущала суставчатые лапки, тянущиеся к ней, и боролась с безумным желанием отчаянно замахать руками, отгоняя призраков.

- Изгримнур?

-Что?

- Ничего. Я просто хотела услышать твой голос.

Постепенно к ней вернулась способность видеть. Света было мало - луна исчезла, скрывшись то ли за облаками, то ли за переплетенными ветвями деревьев, которые настоящей крышей нависали над протокой, звезды казались всего лишь далекими светлыми точками - но она - уже различала предметы, окружавшие ее, темную громаду герцога и смутные очертания речных берегов.

Она слышала, как Изгримнур стучит шестом, придавая ему устойчивое положение, потом его темная фигура опустилась в лодку.

- Ты уверена, что тебе не надо еще поспать? - спросил герцог хриплым от усталости голосом.

- Я отдохнула. Я посплю попозже. А теперь укладывайся поскорее.

Изгримнур больше не возражал - верный признак того, что он был уже на пределе. Через несколько минут он громко захрапел. Мириамель улыбнулась.

Лодка двигалась так плавно, что не трудно было вообразить, будто они сидят на облаке, плывущем по ночному небу. Не было ни прилива, ни заметного течения - только легкое дуновение болотного ветерка, заставлявшего лодку медленно кружиться вокруг якоря, двигаясь легко, как ртуть по наклонному куску стекла. Мириамель откинулась назад и вгляделась в пасмурное небо, пытаясь отыскать знакомую звезду. Впервые за много дней она могла позволить себе роскошь тоски по дому.

Интересно, что сейчас делает отец? Думает он обо мне? Ненавидит меня?

Мысли об Элиасе навели ее на другие размышления. Ее мучила одна вещь, о которой упомянул Кадрах в первую ночь их бегства с "Облака Эдны". Во время своей долгой и трудной исповеди монах сказал, что Прейратс особенно интересовался общением с мертвыми - "разговором сквозь пелену", как это называлось по словам Кадраха, - и что священник особенно интересовался этим разделом книги Ниссеса. Почему-то эти слова заставили ее подумать об отце. Но почему? Может быть, дело было в какой-то забытой фразе Элиаса?

Как она ни пыталась вызвать воспоминание, живущее в глубине ее мозга, оно оставалось неуловимым. Безмолвная лодка медленно кружилась под тусклыми звездами.

Принцесса слегка захромала. Первый утренний свет пробивался сквозь тучи, окрашивая болота в жемчужно-серый цвет. Мириамель выпрямилась, тихо застонав. Синяки и шишки, полученные в гнезде гантов, ныли при каждом движении; девушка чувствовала себя так, словно ее сбросили с горы в мешке, набитом камнями.

- Л-л-леди... - слабый тихий шепот, почти дыхание.

- Тиамак? - она быстро повернулась, заставив лодку покачнуться. Глаза вранна были открыты. На его бедном, расслабленном лице снова появилась искра разума.

- Д-д-да. Да, л-леди. - Он глубоко вздохнул, как будто эти несколько слов чудовищно утомили его. - Где... где мы?

- Мы в протоке, но я представления не имею, в какой именно: Изгримнур работал шестом большую часть дня, после того как мы убежали от гантов. - Она осторожно посмотрела на него. - Тебе больно?

Он попытался покачать головой, но смог только слегка шевельнуться.

- Нет. Но воды. Будьте добры.

Мириамель наклонилась, чтобы взять бурдюк с водой, лежавший у ног Изгримнура, потом открыла его и дала вранну сделать несколько осторожных глотков.

Тиамак чуть-чуть повернул голову и увидел неподвижное тело рядом с собой.

- Младший Могахиб, - прошептал он. - Он жив?

- Едва. Похоже, что он очень близок к... очень болен, хотя мы с Кадрахом не нашли на нем никаких ран.

- Нет. Вы не найдете. И на мне, - Тиамак снова уронил голову и закрыл глаза. - А остальные?

- Какие остальные? - спросила она осторожно. - Кадрах, Изгримнур, Камарис и я, все здесь и вес более или менее в порядке.

- А. Хорошо, - Тиамак больше не открывал глаз.

На корме, слегка пошатываясь со сна, сел Изгримнур.

- Что такое? - пробормотал он. - Мириамель... Что?

- Ничего, Изгримнур. Тиамак проснулся.

- Проснулся, да? - Герцог улегся обратно, уже снова соскальзывая в сон. Мозги не перемешались? Говорит, как раньше? Самое поганое, что я когда-либо видел...

- Ты говорил на другом языке, там, в гнезде, - сказала Мириамель Тиамаку. - Это было страшно.

- Я знаю. - Его лицо сморщилось, как будто он боролся с тошнотой. - Позже. Не сейчас. - Его глаза приоткрылись. - Вы... что-нибудь вынесли со мной?

Принцесса покачала толовой, припоминая.

- Только тебя самого и ту мерзость, которой ты был покрыт.

- А, - мгновение Тиамак казался разочарованным, потом расслабился. - Ну и хорошо. - Но тут же его глаза широко раскрылись. - А мои вещи? - спросил он.

- Все, что было у тебя в лодке, по-прежнему здесь, - она похлопала по узлу.

- Хорошо... хорошо, - он облегченно вздохнул и скользнул под плащ.

Небо бледнело, и по обе стороны реки из теней возникала листва, возвращаясь к свету и жизни.

- Леди?

- Что?

- Спасибо вам. Спасибо за то, что вы пришли за мной.

Мириамель слушала, как замедляется его дыхание. Вскоре маленький человек снова уснул.

- Как я уже сказал прошлой ночью Мириамели, - начал Тиамак, - я хотел бы поблагодарить всех вас. Вы оказались для меня лучшими друзьями, чем я мог мечтать, и безусловно лучшими, чем я заслужил.

Изгримнур кашлянул.

- Ерунда. Просто у нас не было другого выхода, - Мириамель подумала, что герцог как будто стыдится чего-то. Может быть, он вспомнил дебаты о том, попытаться спасти Тиамака или оставить его у гантов?

Они устроили привал у берега протоки. Маленький костер, почти невидимый в ярком солнечном свете позднего утра, весело потрескивал, согревая воду для супа и чая из желтого корня.

- Нет, вы не поняли. Вы не просто спасли мою жизнь. Если только у меня есть ка - вы называете это душой - она не просуществовала бы и дня в этом ужасном месте. А может быть и ни часа.

- Но что они с тобой сделали? - спросила Мириамель. - Ты что-то говорил. Звучало это так, как будто ты сам превратился в ганта.

Тиамак содрогнулся. Он сидел, кутаясь в плащ принцессы, и до сих пор двигался очень мало.

- Я попытаюсь рассказать вам, хотя и сам не все понимаю. Но вы совершенно уверены, что ничего не унесли вместе со мной из этого гнезда?

Его друзья покачали головами.

- Там было, - начал он, потом остановился, задумавшись. - Был кусок чего-то, похожего на зеркало. Оно было сломано, но еще оставалась часть рамы, покрытой искусной резьбой. Они... ганты... они вложили его мне в руки. - Он поднял ладони, чтобы продемонстрировать еще не зажившие порезы. - Как только я коснулся его, сразу почувствовал, как от моих пальцев к голове бежит холод. Потом несколько этих... тварей изрыгнули липкую массу и покрыли меня ею. - Он сделал глубокий вдох, но все равно не смог продолжать. Несколько мгновений вранн сидел неподвижно, на глазах у него блестели слезы.

- Не надо вспоминать об этом, Тиамак, - мягко сказала Мириамель. - Не сейчас.

- Или расскажи только, как они поймали тебя, - предложил Изгримнур. - То есть, я хочу сказать, если это не так страшно.

Вранн опустил глаза.

- Они поймали меня легко, как только что вылупившегося крабеныша. Трое упали на меня с деревьев. - Он быстро взглянул наверх, словно это могло повториться. - А пока я боролся с ними, появилась еще целая толпа - около дюжины - и помогла своим собратьям одолеть меня. О, они умные! Они замотали меня лианами, как вы или я связали бы пленника, хотя узлов они, по-видимому, завязывать не умеют. Но все равно они крепко держали концы лиан - достаточно крепко, чтобы у меня не было возможности убежать. Потом они попытались втащить меня на дерево, но я оказался слишком тяжелым, так что им пришлось подтащить лодку к берегу, хватаясь за лианы и длинные ветки. Потом они поволокли меня в гнездо. Не могу сказать, сколько раз я молился, чтобы они убили меня или хотя бы стукнули так, чтобы я потерял сознание. Когда тебя тащат живым и в сознании через это кошмарное место отвратительные щебечущие твари!... - Ему пришлось помолчать несколько секунд, чтобы немного успокоиться. - То, что они делали со мной, уже было сделано с Младшим Могахибом. - Он кивнул в сторону другого вранна, который лежал на земле рядом с Тиамаком, все еще погруженный в лихорадочный сон. - Я думаю, он выжил, потому что пробыл там недолго; может быть, он был не так полезен им, как оии надеялись, мог бы быть я. Во всяком случае, оии были вынуждены освободить его, чтобы дать мне этот осколок зеркала. Когда его тащили мимо меня, я закричал. Он был почти безумен, но услышал мой голос и отозвался. Тогда я узнал его и крикнул, что моя лодка все еще стоит на берегу снаружи н что он должен попытаться бежать и воспользоваться ею.

- Ты велел ему искать нас? - спросил Кадрах. - Это была невероятная удача, если он действительно пытался.

- Нет, нет, - сказал Тиамак. - Я видел его всего несколько секунд. Я, правда, надеялся, что, если он освободится и доберется до Деревенской Рощи, вы, может быть, встретитесь. Но х только хотел, чтобы вы узнали, что я не по своей воле бросил вас. - Он нахмурился. - Я и мечтать не смел, что кто-нибудь пойдет в это место из-за меня...

- Хватит, парень, - быстро сказал Изгримнур. - Что же они делали с тобой?

Теперь Мириамель была уверена, что герцог пытается избежать разговора об их решении. Она чуть не засмеялась. Как будто кто-нибудь когда-нибудь мог усомниться в его честности и храбрости! Наверное Изгримнур чересчур чувствителен после того, что он наговорил Кадраху.

- Я еще не уверен. - Тиамак прищурился, как бы пытаясь вызвать зрительное воспоминание. - Как я уже говорил, они... вложили мне в руки зеркало и покрыли слизью. Ощущение холода становилось все сильнее и сильнее. Я подумал, что умираю - задыхаюсь и замерзаю одновременно. Потом, когда я уже был уверен, что через несколько секунд сделаю свой последний вдох, случилось нечто еще более странное. - Он поднял голову и посмотрел прямо в глаза Мириамели, как бы желая убедиться, что она верит ему. - В мою голову пришли слова - нет, не слова. Там не было никаких слов... только видения, - он помолчал. - Это было так, как будто открылась дверь... как будто в моей голове проделали дырку и в нее потекли чужие мысли. Но, что хуже всего, это... это были не человеческие мысли.

- Не человеческие? Но как ты это понял? - теперь заинтересовался Кадрах, он подался вперед, его серые глаза не отрывались от лица вранна.

- Я не могу объяснить. Вы слышите в кроне дерева крик красного кожеклюва и понимаете, что это не человеческий голос. Так и я могу сказать, что те мысли не мог породить человеческий разум. Это были... холодные мысли. Медленные, спокойные и настолько ненавистные мне, что я сам отрубил бы себе голову, если бы не был скован этой слизью. Если раньше я не верил в существование Тех, Кто Дышит Тьмой, так теперь поверил. Это было с-страшно, чувствовать их у себя в г-голове.

Тиамак дрожал. Мириамель протянула руку, чтобы плотнее закутать плащом его плечи. Взволнованный Изгримнур, нервно ерзавший на месте, подбросил в костер сухих сучьев.

- Ти уже достаточно рассказал, - сказала она.

- Я п-почти к-кончил. П-простите, у м-меня с-стучат зубы.

- Сейчас, - сказал Изгримнур, и в голосе его слышалось облегчение оттого, что можно что-то сделать. - Мы подвинем тебя поближе к огню.

Когда Тиамака передвинули, он продолжал:

- Я наполовину понимал, что говорю, как гант, хотя и не чувствовал себя им. Я понимал, что принимаю эти сокрушительные мысли и произношу их вслух, но каким-то образом у меня получается только щелканье, жужжание и прочие звуки, при помощи которых общаются эти твари. Тем не менее, в этом был какой-то смысл - я хотел говорить и говорить, чтобы дать мыслям этого холодного существа вытечь из меня... и чтобы их поняли ганты.

- Что это были за мысли? - спросил Кадрах. - Ты можешь вспомнить?

Тиамак нахмурился.

- Кое-что. Но, как я уже сказал, это были не слова, и они настолько чужды мне, что трудно будет объяснить их. - Он выпростал руку из-под плаща и взял чашку чая из желтого корня. - На самом деле это были видения, картинки, как я говорил. Я видел гантов, идущих из болот в города, тысячи и тысячи, они ползли как мухи на луковицу сахарного дерева. Они шли просто... толпой, и они все пели на своем щелкающем языке одну и ту же песню о могуществе, о еде и о бессмертии.

- И это было то, что... говорило это холодное существо? - спросила Мириамель.

- Я полагаю, да. Я говорил, как гант. Я видел вещи такими, какими их видят ганты - и это было ужасно. Тот, Кто Всегда Ступает По Песку да сохранит меня от того, чтобы когда-нибудь увидеть это еще раз! Мир их глазами, разрушенный и искаженный, и в нем только два цвета - кроваво-красный и черный, словно деготь. И все мерцает, как будто залито жиром или ты смотришь из-под воды. И это труднее всего объяснить - нет никаких лиц, ни у других гантов, ни у людей, которые с криками бегут из захваченных городов. Все живые существа - просто г-грязные комки с н-ногами.

Тиамак замолчал, опустив лицо в чашку с чаем, которая дрожала у него в руках.

- Это все. - Он сделал глубокий прерывистый вдох. - Казалось, что прошли годы, но на самом деле это не могло занять больше нескольких дней.

- Бедный Тиамак! - с чувством сказала Мириамель. - Как тебе удалось сохранить разум?

- И не сохранил бы, если бы вы пришли хоть немного позже, - сказал он твердо. - Я в этом уверен. Я уже чувствовал, как мой мозг натягивается и скользит, как будто я вишу на кончиках пальцев над глубокой пропастью и готов упасть в бесконечную тьму. - Он посмотрел на свою чашку с чаем. - Хотел бы я знать, сколько моих деревенских соседей, кроме Младшего Могахиба, тоже попали в плен, но не были спасены?

- Там были лампы, - медленно проговорил Изгримнур. - Другие лампы рядом с тобой, но они были больше, и из них не торчали головы. Я подошел к ним близко. - Он запнулся. - Там были... там были люди, под этой слизью.

- Мое племя, я уверен, - пробормотал Тиамак. - Это чудовищно. Их используют по одному, как свечи. - Лицо его исказилось. - Чудовищно.

Некоторое время никто не проронил ни звука,

Наконец заговорила Мириамель:

- Ты говорил, что раньше гантов никто не считал опасными.

- Нет. Хотя теперь я уверен, что они стали представлять серьезную угрозу после того, как я ушел - иначе зачем бы жители деревни решили устроить набег на гнездо? Потому из дома Старшего Могахиба и пропало оружие. А то, что видел Изгримнур, объясняет, что сталось с участниками набега. - Тиамак посмотрел на второго вранна. - Он, вероятно, был последним из пленников.

- Но я ни черта не понял из всей этой истории с зеркалом, - сказал герцог. - У этих жуков ведь нет зеркал, верно?

- Нет. И они ничего не умеют делать так хорошо, - Тиамак слабо улыбнулся риммерсману. - Я тоже хотел бы понять, Изгримнур.

Кадрах, наливавший чай безмолвному Камарису, обернулся и сказал через плечо:

- У меня есть некоторые идеи на этот счет, но я еще должен все как следует обдумать. Как бы то ни было, ясно одно. Если существует какой-то разум, направляющий этих тварей постоянно или временами, то нам нельзя мешкать. Мы должны покинуть Вранн так быстро, как только возможно. - Тон Кадраха был холодным, словно он говорив о вещах, мало его занимающих. Мириамель не любила этот его отстраненный взгляд. Изгримнур кивнул.

- На этот раз монах прав. Я не знаю, где это у нас лишнее время.

- Но Тиамак болен! - сердито сказала Мириамель.

- Ничего не поделаешь, леди. Они правы. Если у меня будет к чему прислониться, чтобы я видел, куда мы плывем, я смогу показывать дорогу. И по крайней мере я должен отвести вас достаточно далеко от гнезда до наступления ночи, чтобы мы могли рискнуть спать на твердой земле.

- Тогда пора двигаться. - Изгримнур встал. - Времени мало.

- Совершенно справедливо, - заметил Кадрах. - И с каждым днем становится все меньше.

Тон монаха был настолько безжизненным и мрачным, что все испуганно обернулись к нему. Но Кадрах встал, отошел к краю воды и принялся грузить их пожитки обратно в лодку.

За следующий день Тиамак немного оправился, но Младшему Могахибу стало хуже. Вранн то впадал в лихорадочное безумие, то ненадолго выходил из пего. Он бился и бредил, выкрикивая слова, которые переводил Тиамак. Несчастный вранн говорил о чем-то очень похожем на те видения, которые уже описал своим друзьям маленький ученый. Стихнув, Младший Могахиб лежал неподвижно, как мертвый. Тиамак поил его варевом из целебных трав, собранных по берегам протоки, но оно, видимо, не особенно помогало.

- Тело его полно силы, а мысли, по-моему, каким-то образом ранены, Тиамак грустно покачал головой. - Может быть, он провел у них больше времени, чем я думал.

Они плыли через заболоченный Вранн, направляясь на север, но иногда выбирая обходные пути, известные только Тиамаку. Было очевидно, что без него им бы пришлось долго скитаться по лабиринту проток и болотных заводей. Мириамели не хотелось думать о том, чем могло кончиться такое путешествие.

Она начинала уставать от болот. Посещение гнезда наполнило ее отвращением к илу, запаху гниющих водорослей и странным созданиям, и это отвращение теперь распространялось на весь дикий Вранн. Он был ошеломляюще живым, но живой была и лохань, полная копошащихся червей. Ни в первом, ни во втором Мириамель не хотела находиться ни на мгновение дольше, чем это было необходимо.

На третью ночь после бегства из гнезда умер Младший Могахиб. Он кричал, по словам Тиамака, о том, что "солнце двинулось вспять" и о крови, которая подобно дождю льется в городах сухоземцев, когда внезапно его лицо потемнело, а глаза чуть не вылезли из орбит. Тиамак питался напоить его, но челюсти вранна были стиснуты и разжать их не представлялось возможным. Мгновением позже тело его словно одеревенело. Долгое время после того, как последний проблеск жизни погас в его выкатившихся глазах, оно оставалось твердым, как камень.

Для Тиамака это было ударом, хотя он и пытался сохранить самообладание.

- Младший Могахиб не был мне другом, - сказал он, когда они прикрывали плащом лицо мертвого, - но он был последним звеном, связывавшим меня с моей деревней. Теперь я никогда не узнаю, всех ли их утащили в гнездо... - его губы задрожали, - или некоторым удалось бежать в другое, более безопасное селение, когда стало ясно, что решительная атака не удалась.

- Если только есть более безопасные селения, - сказал Кадрах. - Ты говорил, что во Вранне множество гнезд гантов. Может ли быть, чтобы только одно из них вдруг стало таким опасным?

- Я не знаю. - Маленький человек тяжело вздохнул. - Потом мне придется вернуться и найти ответ на этот вопрос.

- Только не в одиночку, - твердо сказала Мириамель. - Ты останешься с нами. А когда мы разыщем дядю Джошуа, он поможет тебе и твоему народу.

- Ну, принцесса, - предостерег ее Изгримнур. - Ты не можешь обещать с такой уверенностью...

- А почему нет? Разве я не королевской крови? Разве это теперь ничего не значит? Кроме того, Джошуа понадобятся все союзники, которых только можно будет найти, а вранны - это не те люди, с которыми можно не считаться, что снова и снова нам доказывает Тиамак.

Болотный человек был страшно смущен.

- Вы очень добры ко мне, леди, но я не мог бы настаивать на выполнении такого обещания. - Он посмотрел на прикрытое плащом тело Младшего Могахиба и вздохнул: - Нам надо что-то сделать с телом.

- Похоронить его? - поинтересовался Изгримнур. - А как вы это делаете в такой мокрой земле?

Тиамак покачал головой.

- Мы не хороним наших мертвых. Я покажу вам утром. А теперь, если вы позволите, я хотел бы немного прогуляться. - Прихрамывая, он медленно пошел в сторону от лагеря.

Изгримнур осторожно поглядывал на тело.

- Лучше бы он не оставлял нас с этим.

- Вы боитесь злых духов, риммерсман? - спросил Кадрах с неприятной улыбкой.

Мириамель нахмурилась. Она надеялась, что после того, как огненные метательные снаряды монаха помогли им бежать, враждебность между Кадрахом и Изгримиуром несколько уменьшится. Действительно, герцог, казалось, был готов объявить перемирие, но вечное раздражение Кадраха переплавилось во что-то холодное и более чем неприятное.

- В простой предосторожности нет ничего плохого, - начал герцог.

- О, замолчите вы оба! - сердито сказала принцесса. - Тиамак только что потерял друга.

- Не друга, - заметил Кадрах.

- Ну так соплеменника. Вы же слышали: это единственный человек, оставшийся из целой деревни. Единственный вранн, которого он видел с тех пор, как вернулся. И вот од мертв. Вам бы тоже захотелось немного побыть в одиночестве. - Она резко повернулась и пошла к Камарису, который плел из болотных трав нечто вроде ожерелья.

- Что ж, - протянул Изгримнур, и замолчал, пожевывая свою бороду. Кадрах тоже не сказал больше ни слова.

Когда Мириамель проснулась на следующее утро, Тиамака рядом не было. Ее опасения рассеялись, поскольку он довольно скоро вернулся в лагерь с целой охапкой листьев масляной пальмы. Она и все остальные молча смотрели, как вранн слой за слоем заворачивает в листья Младшего Могахиба, будто пародируя священников из Дома Приготовления в Эрчестере. Вскоре перед вранном лежал аккуратный сверток из истекающих соком листьев.

- Теперь я его заберу, - тихо сказал Тиамак. - Вам не нужно идти со мной, если у вас нет такого желания.

- А ты бы этого хотел? - спросила Мириамель.

Тиамак внимательно посмотрел на нее, потом кивнул.

- Я бы хотел этого. Да.

Мириамель удостоверилась, что пошли все, включая Камариса, которого, казалось, куда больше волнуют птицы с хвостами в виде бахромы, сидевшие у него над головой, чем все на свете мертвые тепа и погребальные церемонии.

С помощью Изгримнура Тиамак бережно уложил в лодку завернутое в листья тело Младшего Могахиба. Поднявшись немного вверх по течению, он направил лодку к песчаной отмели и повел своих спутников берегом. На открытом месте Тиамак соорудил что-то вроде каркаса из тонких сучьев. Под этим сооружением лежали приготовленные дрова и листья масляной пальмы. Снова прибегнув к помощи Изгримнура, Тиамак положил Могахиба на каркас, слегка прогнувшийся под тяжестью тела.

Когда все было готово, Тиамак отступил на несколько шагов и встал рядом со своими спутниками, лицом к каркасу и незажженному костру.

- Та, Что Ждет Всеобщего Возвращения, - произнес он нараспев, - стоящая у последней реки. Младший Могахиб покидает нас. Когда он будет проплывать мимо, помни, что он был храбрым: он вошел в гнездо гантов, чтобы спасти свою семью, своих соплеменников и соплеменниц. Помни также, что он был добрым.

Тут Тиамаку пришлось прерваться и немного подумать. Мириамель вспомнила, что он не был другом умершего вранна.

- Он всегда почитал отца своего и других старейшин, - провозгласил наконец Тиамак. - Он устраивал праздники, когда на него падал жребий, и никогда не скупился, - вранн вздохнул. - Вспомни свое соглашение с Той, Что Родила Человеческое Дитя. Младший Могахиб получил жизнь и прожил ее; потом, когда Те, Кто Наблюдают и Творят коснулись его плеча, он отдал жизнь обратно. Та, Что Ждет Всеобщего Возвращения, не дай ему проплыть мимо. - Тиамак повернулся к своим спутникам: - Скажите это вместе со мной, пожалуйста.

- Не дай ему проплыть мимо! - крикнули они все вместе. Птица, сидевшая над ними, издала звук, похожий на скрип несмазанной двери.

Тиамак склонился над костром. Несколькими ударами кремня он высек искру на груду пальмовых листьев. Огонь разгорелся за считанные секунды, и вскоре листья, в которые был завернут Младший Могахиб, стали чернеть и сворачиваться.

- Нет необходимости смотреть на это, - спокойно сказал Тиамак. - Если вы спуститесь немного вниз по течению и подождете меня там, я скоро присоединюсь к вам.

На сей раз Мириамель почувствовала, что вранн больше не нуждается в их обществе. Они погрузились в лодку и проплыли немного, пока изгиб реки не скрыл от них растущий столб темно-серого дыма.

Позже, когда Тиамак, шлепая по воде, вернулся к ним, Изгримнур помог ему залезть в лодку. Отталкиваясь шестом, они быстро прошли небольшое расстояние до лагеря. В этот вечер Тиамак был молчалив и серьезен. Он долго сидел и смотрел в огонь, после того как его товарищи улеглись.

- Думаю, что теперь я понял некоторые туманные места из рассказа Тиамака, - сказал Кадрах.

Было позднее утро. Прошло уже шесть дней с тех пор, как они покинули гнездо гантов. Было тепло, но легкий ветерок сделал путешествие по протоке более приятным, чем в предыдущие дни. Мириамель начинала верить, что они действительно когда-нибудь выйдут из болот.

- Что значит "понял"? - Изримнур попытался смягчить тон, которым был задан этот вопрос, но без особого успеха. Отношения между северянином и монахом продолжали портиться.

Кадрах удостоил его снисходительным взглядом, но ответ свой адресовал Мириамели и Тиамаку, сидевшим в середине лодки. Камарис, внимательно наблюдая за берегами, работал шестом, стоя на корме.

- Осколок зеркала. Язык гантов. Кажется, я понял, что все это означает.

- Так скажи нам, - попросила Мириамель.

- Как вы знаете, леди, я изучил множество древних источников, - монах откашлялся, не особенно расположенный к выступлению перед аудиторией.. - Среди прочего я читал и о Свидетелях...

- В книге Ниссеса? - спросила Мириамель и была поражена тем, что сидевший рядом с ней Тиамак скорчился, как от удара. Она повернулась к нему, но стройный вранн смотрел на Кадраха с выражением, похожим на подозрительность свирепую пристальную подозрительность, как будто он только что обнаружил, что Кадрах наполовину гант.

Озадаченная, она оглянулась на монаха И обнаружила, что он смотрит на нее с яростью.

Вероятно, он не хочет вспоминать об этом, решила она и огорчипась, что не промолчала. Но реакция Тиамака в любом случае была удивительной. Что она такого сказала? Или что сказал Кадрах?

- Как бы то ни было, - сказал Кадрах, будучи вынужденным продолжать, не желая этого. - Были некогда предметы, называемые Свидетелями. Их создали ситхи еще в глубокой древности. Они пользовались Свидетелями, чтобы общаться между собой на большом расстоянии, а возможно и для того, чтобы показывать друг другу сны и видения. Свидетели имели самые разнообразные формы; старинные книги упоминают "Камни", "Чешую", "Озера" и "Погребальные костры". "Чешуя" напоминала то, что смертные называют зеркалами. Я не знаю, почему эти Свидетели так назывались.

- Ты хочешь сказать, что зеркало Тиамака было... одной из этих вещей? спросила Мириамель.

- Так я думаю.

- Но какое отношение ситхи имеют к гантам? Даже если они действительно ненавидят людей, о чем мне не раз говорили, я не могу поверить, что эти отвратительные жуки им более близки.

Кадрах кивнул.

- Да, но если Свидетели еще существуют, ими могут пользоваться не только ситхи. Вспомните, принцесса, все, что вы слышали в Наглимунде. Вспомните, кто разрабатывает планы и плетет паутину, скрываясь на замерзшем севере.

Мириамель, вспомнившая странную речь Ярнауги, внезапно ощутила холод, не имевший никакого отношения к легкому ветерку.

Изгримнур наклонялся вперед.

- Подожди-ка, парень. Ты что же, хочешь сказать, что этот самый Король Бурь заколдовал гантов? Тогда зачем им был нужен Тиамак? Не вижу смысла.

Кадрах проглотил резкий ответ.

- Я же не говорю, что знаю ответы на все вопросы, риммерсман. Но возможно ганты слишком другие, слишком... примитивны. Может быть... для того, что бы те, кто использует теперь Свидетели, могли говорить с ними напрямую... - Он пожал плечами. - Я думаю, что им требуется-человек в виде какого-то посредника.

- Но что могло понадобиться Кор... - Мириамель спохватилась. Несмотря на то, что Изгримнур уже пробормотал это имя, она не желала его называть. - Что могло понадобиться кому-то такому от гантов Вранна?

Кадрах покачал головой.

- Это намного выше моего понимания, леди. Кто может надеяться судить о планах... кого-то такого?

Мириамель повернулась к Тиамаку:

- Ты помнишь что-нибудь еще из того, что тебя заставляли говорить? Может быть, Кадрах прав?

Тиамак, казалось, не был расположен говорить на эту тему:

- Я не помню. Я мало знаю о... о колдовстве и о древних книгах. Очень мало.

- Я и раньше думала, что ганты опасны, - сказала Мириамель после долгодо молчания, - но если это правда - если они как-то связаны с тем, против чего сражается Джошуа, да и мы все тоже... - она обхватила руками колени, - чем скорее мы уйдем отсюда, тем лучше.

- Вот с этим никто из нас спорить не станет, - пророкотал Изгримнур.

Выздоровление Тиамака оказалось не окончательным. Через день после торжественного сожжения Младшего Могахиба он снова впал в подобие лихорадки, оставлявшей его слабым и безжизненным. Когда наступала темнота, вранн видел ужасные сны. Утром он не мог вспомнить ни одного видения, но по ночам они заставляли его корчиться от ужаса и кричать. Когда Тиамак переживал эти ночные пытки, его спутники были почти так же несчастны и взволнованны, как и он сам.

Проходили дни, а Вранн все не кончался, как засидевшийся гость: за каждой пройденной ими лигой болотного лабиринта - плыла ли лодка под затянутым дымкой небом, или они толкали ее, шлепая по зловонному липкому илу - возникала новая лига такого же болота. Мириамель начинала подозревать, что это какой-то волшебник играет с ними одну и ту же шутку, каждую ночь возвращая их к началу пути.

Рои насекомых, которые, судя по всему, находили особое удовольствие в том, чтобы отыскивать самые чувствительные точки не телах людей, затянутое дымкой, но все равно палящее солнце, воздух, горячий и сырой, словно пар над тарелкой супа - все это приводило путешественников на грань срыва, а иногда и выводило за нее. Даже дождь, сперва показавшийся благословением, обернулся еще одним проклятием. Монотонный теплый ливень продолжался целых три дня, пока Мириамели и ее товарищам не начало казаться, что тысячи демонов колотят по их головам крошечными молоточками. Все это стало раздражать даже старого Камариса, которого раньше ничто не могло вывести из себя и который был так кроток и спокоен, что позволял кусающимся насекомым безнаказанно ползать по его коже Мириамель начинала чесаться от одного вида усыпанного укусами старика. Но три дня и две ночи непрерывного дождя наконец доконали даже старого рыцаря. На третий день он пониже натянул сделанную из листьев шляпу и с таким горестным видом посмотрел на иссеченную дождем протоку, что Мириамель подошла и обняла его. Камарис никак на это не прореагировал, но что-то в его позе заставляло думать, что рыцарь благодарен за это прикосновение; так это было или нет, но довольно долго он просидел не шевелясь, явно немного менее несчастный, чем раньше. Мириамель восхищалась его широкой спиной и плечами, которые казались почти неприлично крепкими для старика.

Тиамака утомляла даже необходимость сидеть в лодке, закутанному в плащ, и отдавать распоряжения, ненадолго уняв стучащие зубы. Он говорил, что они почти достигли северного края Враниа, но прошло уже много дней с тех пор, как он сказал это в первый раз, а глаза вранна теперь казались тусклыми и безжизненными. Мириамель и Изгримнур уже не скрывали своего беспокойства. Кадрах, который, как казалось, неоднократно готов был подраться с герцогом, открыто выражал свое презрение по поводу их шансов на благополучный исход путешествия. Наконец Изгримнур сказал ему, что если он услышит еще одно пессимистическое предсказание, то выкинет монаха из лодки, и ему придется продолжить путешествие вплавь. Кадрах прекратил свои придирки, но от взглядов, которые он бросал на герцога, когда тот отворачивался, Мириамели становилось не по себе.

Ей было ясно, что Вранн постепенно изнуряет их. В конце концов болота не место для людей - особенно сухоземцев.

- Вот здесь будет хорошо, - сказала она и сделала еще несколько шагов, стараясь не потерять равновесие в хлюпающей под ногами грязи.

- Как скажете, леди, - пробормотал Кадрах.

Они немного отошли от лагеря, чтобы закопать остатки еды - в основном рыбьи кости, чешую и фруктовые косточки. Во время их долгого путешествия выяснилось, что любопытные враннские обезьяны всегда пытаются обследовать лагерь в поисках остатков от ужина, даже если кто-нибудь из людей остается часовым. В последний раз, когда отбросы не отнесли на два десятка ярдов в сторону, путешественникам пришлось спать в центре шумного праздника, среди Визжащих, дерущихся обезьян, каждая из которых норовила схватить лучший кусок.

- Начинай, Кадрах, - сердито сказала она. - Копай яму.

Он искоса взглянул на нес, потом принялся рыть влажную землю. При каждом ударе пустотелого камышового заступа, поблескивая при свете факела, выскакивали бледные, извивающиеся существа. Когда яма стала достаточно глубокой, Мириамель бросила в нее обернутый листьями сверток, и монах завалил все грязью. Потом он повернулся и пошел назад, к свету лагерного костра.

- Кадрах?

Он медленно повернулся.

- Да, принцесса?

Она подошла к нему.

- Мне... мне очень жаль, что Изгримнур сказал тебе тогда то, что сказал. У гнезда. - Она беспомощно подняла руки. - Он был расстроен и говорил не подумав. Но он хороший человек.

Лицо Кадраха оставалось невозмутимым, как будто его мысли скрывала плотная пелена. В свете факела его глаза казались странно безжизненными.

- Да. Хороший человек. Таких мало.

Мириамель покачала головой.

- Я знаю, что это не оправдание. Но, Кадрах, прошу тебя, ведь ты и сам понимаешь, почему он вышел из себя!

- Конечно. Прекрасно понимаю. Многие годы я жид только в своем собственном обществе - как же я теперь могу винить кого-то за то, что он чувствует то же, что и я - он ведь даже не знает всего.

- Черт возьми, - огрызнулась Мириамель. - Ну что ты за человек? Я не могу ненавидеть тебя, Кадрах. Я не держу на тебя зла, хотя мы и причинили друг другу немало неприятностей.

Некоторое время он молча смотрел на нее, видимо пытаясь совладать со своими эмоциями.

- Нет, милая леди. Вы обращались со мной гораздо лучше, чем я того заслуживал.

Она знала, что спорить не нужно.

- И я не могу винить тебя за то, что ты не хотел идти в это гнездо.

Он медленно покачал головой.

- Нет, леди. И ни один человек на земле не стал бы, даже ваш герцог, если бы он только знал...

- Что знал? - резко спросила она. - Что с тобой еще случилось, Кадрах? Что, кроме того, что ты уже рассказал мне о Прейратсе и об этой книге?

Лицо монаха застыло.

- Я не хочу говорить об этом.

- О Милостивая Элисия, - расстроенно вздохнула принцесса. Потом она сделала еще шаг к монаху и взяла его за руку. Кадрах вздрогнул и попытался вырваться, но девушка крепко держала его. - Послушай меня. Если ты сам ненавидишь себя, то и другие тоже будут тебя ненавидеть. Это знает даже ребенок, а ведь ты взрослый ученый человек.

- Но если ребенка все ненавидят, - фыркнул монах, - он и сам начинает ненавидеть себя, это неизбежно.

Она не поняла, что он имел в виду.

- О, пожалуйста. Кадрах. Мы должны прощать всем и себе в том числе. Я не моту вынести, когда так относятся к моему другу, даже если это делает он сам.

Упорство, с которым монах пытался вырвать руку, внезапно ослабло.

- Другу? - хрипло спросил он.

- Другу, - Мириамель сжала его руку и отпустила ее. Монах отступил на шаг, но дальше не пошел. - Теперь, пожалуйста, сделай, как я прошу. Мы должны попытаться стать добрее друг к другу, пока не доберемся до Джошуа, а иначе мы просто сойдем с ума.

- Доберемся до Джошуа... - монах безучастно повторил ее слова. Внезапно он бесконечно отдалился от нее.

- Конечно, - Мириамель уже пошла к лагерю, потом снова остановилась.

- Кадрах?

Некоторое время он не отвечал.

- Что?

- Ты ведь знаешь магию, правда? - Он ничего не ответил, и принцесса ринулась дальше. - Я хочу сказать, ты очень много знаешь о ней - во всяком случае ты дал мне это понять. Но наверное ты к тому же владеешь ею?

- О чем вы говорите? - голос его звучал сердито, но в нем слышались нотки страха. - Если речь идет о моих метательных снарядах, так это вовсе никакая не магия. Пирруинцы изобрели эту штуку давным-давно, хотя они пользовались другим сортом масла. Это использовалось в морских сражениях...

- Да, это было прекрасно придумано. Но у тебя есть нечто большее, и ты об этом прекрасно знаешь. Иначе зачем бы ты стал изучать такое... такое, как та книга? И потом, я знаю все про доктора Моргенса, так что если ты входил в его... как это называлось? Орден Манускрипта?..

Кадрах раздраженно махнул рукой:

- Искусство, моя леди, это не мешок фокусника, набитый дешевыми трюками. Это способ познания вещей, способ так же верно увидеть, как устроен мир, как каменщик разбирается в скатах и рычагах.

- Вот видишь! Ты знаешь это!

- Я не "владею магией", - твердо ответил он. - Один или два раза я применял знания, полученнные за время моих исследований, - тон монаха казался искренним, но ои избегал взгляда Мириамели, - но это совсем нс-то, что вы считаете магией.

- Даже если и так, - сказала Мириамель, все еще полная энтузиазма, только подумай, как ты мог бы помочь Джошуа! Подумай, какая это была бы поддержка для него. Моргене мертв. Кто еще может рассказать принцу о Прейратсе?

Теперь Кадрах все-таки поднял глаза. Он выглядел затравленным, как загнанная в угол шавка.

- Прейратс? - он глухо засмеялся. - Вы серьезно думаете, что я хоть чем-то могу помочь в борьбе с Прейратсом? А он ведь только мельчайшая частичка тех сил, которые готовятся выступить против вас.

- Тем более! - Мириамель снова потянулась к его руке, но монах резко отступил. - Джошуа нужна помощь. Кадрах. Если ты боишься Прейратса, насколько же больше ты должен бояться очутиться в том мире, который он хочет создать вместе с Королем Бурь.

При звуке этого имени вдалеке раздался приглушенный ропот грома. Ошеломленная, Мириамель испуганно оглянулась, как будто какое-то огромное призрачное существо могло наблюдать за ними. Когда она снова повернулась к монаху, тот, спотыкаясь, брел назад к лагерю.

- Кадрах?

- Хватит! - крикнул он и, опустив голову, исчез в темных зарослях. Она слышала, как он ругается, пробираясь через предательский ил.

Мириамель последовала за ним, но Кадрах категорически отверг все попытки продолжить разговор. Она бранила себя за этот неосторожный разговор, как раз когда она уже почти достучалась до него. Какой же он все-таки безумный, несчастный человек! А глупее всего, что в этом беспорядочном разговоре она забыла спросить его о своей мысли по поводу Прейратса, той, которая засела у нее в голове прошлой ночью - мысли об ее отце, о смерти, о Прейратсе и о книге Ниссеса. Это было страшно важно, но теперь пройдет немало времени, прежде чем она снова сможет затронуть эту тему в разговоре с Кадрахом.

Ночь была теплая, но, ложась, Мириамель туго завернулась в плащ. Сон не приходил. Полночи она пролежала с открытыми глазами, слушая странную непрерывную музыку болота. Ей пришлось смириться с сотнями ползающих и порхающих насекомых, но все эти жучки, какими бы докучными они ни были, не шли ни в какое сравнение с ее собственными назойливыми мыслями.

К удивлению и радости Мириамели, следующий день принес заметные перемены в окружавшем их пейзаже. Деревья переплетались теперь не так туго, а местами лодка выскальзывала из влажных зарослей в широкие мелкие лагуны, зеркальную гладь которых колебала только мелкая рябь от легкого ветерка, да леса высоких трав, встающие из воды.

Тиамак был очень доволен темпами их продвижения и заявил, что северные границы Вранна уже неподалеку. Однако близкое избавление не исцелило его лихорадки, так что худой коричневый человек провел большую часть утра, то погружаясь в беспокойный сон, то пробуждаясь, испуганно съежившись и дико бормоча что-то на родном языке. Ему требовалось довольно много времени, чтобы прийти в нормальное состояние.

Ближе к вечеру лихорадка Тиамака усилилась. Теперь он все время потел в бредил, а промежутки просветления стали совсем короткими. Во время одного из них сознание вранна настолько прояснилось, что он смог выполнить роль аптекаря для самого себя. Он попросил Мириамель приготовить доя него питье из трав и показал, где растут некоторые из них - цветущая трава квиквид и цепляющийся за почву вьюн с овальными листьями, названия которого ослабевшему Тиамаку вспомнить не удалось.

- И желтый корень тоже, - проговорил Тиамак, прерывисто дыша. Он выглядел просто ужасно: глаза покраснели, кожа блестела от пота. Растирая собранные травы на плоском камне, лежавшем у нес на коленях, Мириамель тщетно пыталась унять дрожь в руках. - Желтый корень, чтобы ускорить сращивание, - пробормотал вранн.

- Какой желтый корень? - поинтересовалась принцесса. - Он здесь растет?

- Нет. Но это не имеет значения. - Тиамак попытался улыбнуться, но усилие оказалось слишком велико, и вместо того он тихо застонал и заскрипел зубами. В моей сумке, - враин медленно-медленно повернул голову к мелку, прихваченному им в деревне. Теперь там лежали все пожитки Тиамака, которые он так тщательно оберегал.

- Кадрах, ты не поищешь этот самый корень? - позвала Мириамель. - Я боюсь рассыпать то, что уже готово.

Монах, сидевший у ног Камариса, работавшего с шестом, осторожно прошел по раскачивающейся лодке. Обходя Изгримнура, он даже не взглянул на герцога. Монах опустился на колени и стал вынимать и рассматривать содержимое сумки.

- Желтый корень, - повторила Мириамель.

- Да, я слышал, леди, - отозвался Кадрах, почти прежним насмешливым тоном. - Корень. И я знаю, что он к тому же желтый... Спасибо моим многолетним исследованиям. - В этот момент он нащупал в мешке нечто, заставившее его замолчать. Глаза Кадраха сузились, и он вытащил из мешка Тиамака завернутый в листья пакет, перевязанный тонкими лианами. Часть листьев высохла и облупилась. Мириамель увидела, что в образовавшейся дырке просвечивает что-то белое. - Что это? - монах еще немного освободил обертку. - Очень старый пергамент... - начал он.

- Нет, ты демон! Ты колдун!

Громкий возглас так ошеломил Мириамель, что она выронила тупой камень/которым пользовалась как пестиком. Он больно стукнул ее по ноге и упал на дно лодки. Тиамак, выкатив глаза, из последних сил пытался подняться.

- Ты его не получишь! - кричал он, пена появилась на его губах. - Я знаю, что ты пришел за ним!

- У него горячка. - Изгримнур был крайне встревожен. - Осторожно, а не то он перевернет лодку.

- Это только Кадрах, Тиамак, - успокаивающе сказала Мириамель, пораженная яростной ненавистью на лице вранна. - Он просто хотел найти желтый корень.

- Я знаю, кто он такой, - зарычал Тиамак. - И еще я знаю, что он такое и чего он на самом деле хотел. Будь ты проклят, демон-монах! Ты дожидался моей болезни, чтобы украсть пергамент! Так ты его не получишь! Он мой! Я заплатил за него честно заработанными деньгами!

- Положи эту штуку назад. Кадрах, - потребовала Мириамель. - Это его успокоит.

Монах, чей изначально ошеломленный вид теперь сменился каким-то совсем расстроенным - что в свою очередь расстроило Мириамель - медленно опустил обернутый листьями сверток обратно в сумку и передал ее принцессе.

- Вот, - его голос опять звучал странно безжизненно. - Возьмите отсюда то, что он хочет. Мне здесь не доверяют.

- О Кадрах, - сказала она. - Не будь таким глупым. Тиамак болен. Он не знает, что говорит.

- Я прекрасно знаю, что говорю, - широко раскрытые глаза Тиамака не отрывались от Кадраха. - Он выдал себя. Теперь я знаю, что он охотится за ним.

- Во имя любви Эйдона! - с отвращением взревел Изгримнур. - Дайте ему что-нибудь, чтобы он заснул. Даже я знаю, что монах ничего не пытался украсть.

- Даже вы, риммерсман, - пробормотал Кадрах, но в его голосе не было прежней едкости. Скорее в нем была величайшая беспомощность и еще какая-то грань, которой Мириамели не удалось распознать.

Огорченная и смущенная, она сосредоточилась на поисках желтого корня для Тиамака. Взъерошенный и вспотевший вранн продолжал подозрительно приглядываться к Кадраху, словно разъяренная голубая сойка, обнаружившая, что белка принюхивается к ее гнезду.

Мириамель думала, что этот инцидент порожден болезненной подозрительностью Тиамака, но в эту ночь она внезапно проснулась в их лагере, разбитом на необычайно сухой песчаной отмели, и увидела, что Кадрах, который должен был сторожить первым, роется в сумке вранна.

- Что ты делаешь? - несколькими быстрыми шагами она пересекла лагерь. Несмотря на охвативший ее гаев, принцесса не повышала голоса, чтобы не разбудить остальных своих спутников. Ей почему-то казалась, что она одна в ответе за все действия Кадраха и не надо привлекать к этому других, когда скандала можно избежать.

- Ничего, - проворчал монах, но виноватое лицо выдавало его. Мириамель наклонилась и засунула руку в мешок, где и обнаружила, что пальцы монаха сжимают завернутый в листья пергамент.

- Мне следовало быть умнее, - с яростью сказала она. - Значит, то, что говорил Тиамак, правда? Ты что, действительно хотел украсть его вещи, пока он слишком слаб, чтобы защитить их?

Кадрах огрызнулся, как раненое животное.

- Вы ни чуть не лучше остальных, с вашими разговорами о дружбе. Сразу же кидаетесь на меня, как ваш герцог.

Его слова больно жалили, но Мириамель все еще сердилась. Она не могла поверить, что поймала монаха на такой низости, и особенно се злило, что раньше ей даже в голову не пришло усомниться в нем.

- Ты не ответил на мой вопрос.

- Вы просто глупы! - закричал он. - Если бы я хотел что-то украсть у Тиамака, я не стал бы ждать, пока вы спасете его из гнезда гаитов! - Он вытащил руку из мешка и стал совать сверток Мириамели. - Вот! Мне просто было интересно, что это такое и почему он вдруг стал гойрах... почему он так рассердился. Я никогда не видел этого раньше и даже не знал, что у него в мешке есть что-то подобное. А теперь берите и храните это, принцесса. У вас оно будет в безопасности от грязных мелких воришек, вроде меня.

- Но ты же мог спросить его! - Теперь, когда ее гнев утих, она чувствовала себя пристыженной и сердилась на себя за это. - А не подкрадываться к сумке тайком, когда все спят!

- Ну конечно, спросить его! Вы же сами видели, какими добрыми глазами он посмотрел на меня, когда я притронулся к этой вещи! Вы хоть немного представляете, что это может быть, моя леди? Вы знаете?

- Нет. И не хочу знать, пока мне не скажет Тиамак. - Она понимала, что при других обстоятельствах первой попыталась бы выяснить, что так оберегает вранн. А теперь она попала в плен собственного высокомерия и к тому же оскорбила монаха. - Я сохраню это, и не буду узнавать, что здесь лежит, - медленно проговорила она. - А когда Тиамак поправится, я попрошу его рассказать об этом всем нам.

Кадрах долго смотрел на нее. Его лицо в бледном лунном свете, чуть тронутое отблесками последних догорающих углей, выглядело почти пугающе.

- Прекрасно, моя леди, - прошептал он. Ей показалось, что она слышит, как, словно лед на реке, твердеет его голос. - Прекрасно. Любой ценой сохраните это от рук воров. - Он повернулся, подошел к своему плащу и оттащил его на край песка, подальше от остальных. - А теперь постойте на страже, принцесса Мириамель. Проследите, чтобы никакой злоумышленник, не подкрался к лагерю. Я собираюсь лечь спать. - Он улегся, превратившись в еще один сгусток тени.

Мириамель сидела, слушая ночные голоса болота. Монах не произнес больше ни слова, но она чувствовала, что он не спит в темноте в нескольких шагах от нее. Что-то кровоточащее и полное боли обнажилось в нем, что-то, что почти совершенно скрылось за последние несколько недель. Чем бы оно ни было, она надеялась, что оно было изгнано, словно злой дух, долгими ночными откровениями монаха на заливе Ферракоса. Теперь Мириамель поймала себя на том, что хотела бы проспать сегодняшнюю ночь, не просыпаясь до самого утра, когда яркий утренний свет сделает все привычным и обыденным.

Вранн наконец закончился. Это произошло не за один миг. Постепенно сужались протоки и реже становились деревья, и в один прекрасный день Мириамель и ее спутники обнаружили, что плывут через открытые, заросшие кустарником земли, пересеченные небольшими каналами. Мир снова стал просторным и простирался от горизонта до горизонта. Принцесса так привыкла к заросшим протокам Вранна, что ее почти пугало это неожиданно огромное пространство.

В некоторых отношениях последние лиги земли Вранна оказались самыми вероломными, потому что им приходилось гораздо чаще чем раньше перетаскивать лодку на руках. Однажды Изгримнур по пояс провалился в песчаную яму, и был освобожден только благодаря совместим усилиям Мириамели и Камариса.

Теперь перед ними лежали Озерные Тритинги - бесконечные поля низких холмов и жесткой травы. Деревья приникали к подошвам холмов, но, кроме нескольких групп высоких сосен, все они были карликовыми, едва отличимыми от кустарника. В тусклом вечернем свете перед ними была ужасная земля, где только немногие живые существа и уж во всяком случае никак не люди, согласились бы жить по собственному желанию.

Эта территория уже не была знакома Тиамаку, и все труднее становилось выбирать протоки, достаточно широкие, чтобы прошла лодка. Когда последний канал, сузившись, стал совершенно непригоден для навигации, они вывезли из лодки и некоторое время стояли молча, подняв воротники, чтобы защититься от холодного ветра.

- Похоже, что пора идти пешком. - Изгримнур глядел на север, через многие лиги пустынных земель. - Это же Озерные Тритииги, так вода здесь, во всяком случае, найдется, особенно после дождей этого года.

- А как с Тиамаком? - спросила Мириамель. Лекарство, которое она приготовила дня вранна, сняло лихорадку, но не вызвало волшебного исцеления. Он встал, но был слабым и бледным.

Изгримнур пожал плечами.

- Не знаю. Я думаю, мы могли бы подождать несколько дней, пока ему не станет лучше, но уж очень противно торчать здесь так долго. Может, мы сделаем что-нибудь вроде носилок?

Внезапно вышедший вперед Камарис длинными руками обхватил Тиамака под мышками, так ошарашив несчастного, что тот издал удивленный вопль. С поразительной легкостью старик высоко поднял Тиамака и посадил его себе на плечи; вранн, по ходу дела сообразивший, что к чему, вытянул ноги по обе стороны шеи рыцаря, устроившись на его плечах, словно ребенок.

Герцог улыбнулся.

- Сдается мне, вот и ответ. Не знаю, сколько он продержится, но может быть за это время мы подыщем какое-нибудь укрытие? Это было бы просто превосходно.

Они собрали свои пожитки, упаковав их в полотняные мешки, позаимствованные еще в деревне. Тиамак взял свою сумку и зажал се в руке, которая не нужна была ему, чтобы держаться за Камариса. Со времени проишествия в лодке он ни разу не говорил о мешке или его содержимом, а Мириамель пока что не собиралась давить на вранна в надежде выяснить, что он так бережет.

С большим сожалением, чем ожидали, Мириамель и ее спутники распрощались с плоскодонкой и двинулись вперед по окраинам Озерных Тритингов.

Оказалось, что Камарис прекрасно справляется с ролью носильщика Тиамака. Хотя рыцарь останавливался отдохнуть вместе со всеми, и очень медленно перебирался через последние оставшиеся пятна болотистой почвы, он шел таким же шагом, как и другие члены компании, и не выглядел особенно уставшим. Мириамель поглядывала на него время от времени с благоговейным ужасом. Если такова его сипа в старости, какие же удивительные подвиги должен он был совершать, будучи еще молодым человеком? Того, что она видела теперь, было вполне достаточно, чтобы поверить в правдивость даже самых безумных старых легенд о нем.

Несмотря на безропотное спокойствие старика, Изгримнур настоял на том, чтобы самому нести Тиамака последний час перед заходом солнца. Когда они наконец остановились, чтобы разбить лагерь, герцог пыхтел, отдувался и выглядел так, как будто успел пожалеть о своем решении.

Они разбили лагерь, когда было еще светло, отыскав подходящее место в рощице низких деревьев и быстро соорудив костер из сухого хвороста. Снег, покрывший большую часть Севера, видимо не задержался в Озерных Тритингах, но ветер, усилившийся после захода солнца, был достаточно холодным, чтобы заставить их сгрудиться у костра. Мириамель внезапно почувствовала, что она правильно поступила, не выбросив свою оборванную и перепачканную за время путешествия одежду церковного служки.

Холодный ветер тихо завывал в ветвях у них над головами. Ощущение, что они окружены, постоянно присутствовавшее во Вранне, теперь сменилось опасной открытостью, но по крайней мере земля под ногами была сухой: это, решила Мириамель, достаточный повод для благодарности.

На следующий день Тиамаку стало немного лучше, и несколько часов подряд он шея сам, прежде чем его снова посадили на широкие плечи Камариса. Изгримнур, выбравшись из болотной тюрьмы, почти совершенно стал самим собой, полным сомнительных песенок - Мириамели нравилось считать куплеты, которые он успевал спеть, прежде чем останавливался в смущении и просил у нес прощения - и увлекательнейших рассказов о битвах и прочих диковинах, которые ему случалось повидать. Кадрах, наоборот, был так же молчалив, как в первые дни после того, как они сбежали с "Облака Эдны". Когда с ним заговаривали, он отвечал и был странно вежлив с Изгримнуром, как будто между ними никогда ничего не происходило, но все остальное время был нем, как Камарис, хотя и оказывал при этом всю посильную помощь. Мириамеяи не нравился его пустой взгляд, но никакие се слова не могли вывести его из состояния спокойного отчуждения, и в конце концов она сдалась. Оставшаяся в низине путаница Вранна давно уже исчезла у них за спиной; теперь даже с самого высокого холма на южном горизонте видно было только темное пятно. Пока они устраивали лагерь в очередной рощице, Мириамель думала, как далеко они уже зашли и, что важнее, как долго им предстоит еще путешествовать.

- Нам еще долго идти? - спросила она у Изгримнура за миской рагу, сделанного из сушеной рыбы Деревенской Рощи. - Ты не знаешь?

Он покачал головой.

- Точно не знаю, моя леди. Больше пятидесяти лиг, не меньше - может быть шестьдесят или семьдесят. Боюсь, что это долгий, долгий путь.

- На это могут уйти педели. - Она огорченно поморщилась.

- А что мы можем сделать? - сказал он и улыбнулся. - В любом случае, принцесса, нам гораздо лучше, чем было - да и к Джошуа ближе.

Мириамель почувствовала мгновенный укол страха.

- Если только он действительно там.

- Там, маленькая, там. - Изгримнур сжал ее руку своей широкой лапой. Самое плохое уже позади.

Перед самым рассветом что-то внезапно разбудило Мириамель. Она едва успела прийти в себя, как ее схватили за руку и рывком подняли на ноги. Торжествующий голос быстро произнес на наббанаи: Вот она, лорд. Переодетая монахом, как. вы и говорили.

Дюжина всадников, некоторые с факелами в руках, окружила их. Изгримнур, который сидел на земле с приставленным к горлу клинком, безнадежно застонал.

- Это я караулил, - горько произнес он. - Я...

Стражник, державший Мириамель за руку, протащил ее несколько шагов к одному из всадников, высокому человеку в просторном капюшоне, лица которого нельзя было разглядеть в колеблющемся свете факелов. Она почувствовала, как ледяные когти сжимают ее сердце.

- Так, - сказал всадник на вестерлинге с легким акцентом. - Так, несмотря на странную нечеткость речи, самодовольный голос был легко узнаваем.

Ужас Мириамели уступил место ярости.

- Снимите капюшон, мой лорд. Вам нет нужды играть со мной в прятки.

- Правда? - Рука всадника медленно поднялась. - Вы, значит, хотите посмотреть на дело ваших рук? - Широким жестом бродячего актера он откинул капюшон. - Так же ли я красив, как раньше? - спросил Аспитис.

Несмотря на сдерживающую руку солдата, Мириамель отступила назад. Трудно было не отшатнуться. Лицо графа, некогда такое прекрасное, что после их первой встречи долго преследовало ее ночами, теперь превратилось в перекошенную развалину. Его нос сдвинулся на сторону, словно плохо вымешанная глина. Левая скупа треснула, словно яичная скорлупа, и вдавилась внутрь. Пламя факела отбрасывало на вмятину глубокую тень. Кожу вокруг глаз испещряла сеть мелких багровых шрамов - ощущение было такое, словно граф надел чудовищную маску. Только волосы его не потеряли своей красоты, сохранив чудесный золотой оттенок.

Мириамель проглотила ком в горле.

- Мне случалось видеть и худшее, - тихо сказала она.

Изуродованные губы Аспитиса Превиса скривились в злобной ухмылке, обнажив огрызки зубов.

- Я рад слышать вас, моя милая леди Мириамель, потому что вы будете просыпаться рядом с этим весь остаток вашей жизни. Свяжите ее!

- Нет! - Это закричал Кадрах, поднявшийся со своего места в темноте, где он до сего момента лежал. Тотчас же в стволе дерева иа расстоянии ладони от лица монаха задрожала стрела.

- Если шевельнется еще раз, убейте его, - спокойно приказал Аспитис. - А Может быть надо было убить его сразу - он не меньше ее виноват в том, что случилось со мной и с моим кораблем. - Он медленно покачал головой, наслаждаясь мгновением. - Вы просто глупы, принцесса, вы и ваш монах. Вы улизнули во Вранн, и надеялись, что я позволю вам уйти? И забуду о том, что вы сделали со мной? - Он наклонился к Мириамели, вперив в нее вгляд налитых кровью гпаз. - Куда Вы еще могли пойти, кроме как на север, к вашему дорогому дядюшке? Но вы забыли, моя леди, что это мои владения. - Он тихо засмеялся: Мой замок на озере Эдна всего в нескольких лигах отсюда. Много дней подряд я прочесывал эти холмы, охотясь за вами. Я знал, что вы придете.

Она почувствовала, что впадает в отчаянное оцепенение:

- Как вы выбрались с корабля?

Усмешка Аспитиса была ужасна:

- Я слишком поздно понял, что произошло, это правда, но после того, как вы бежали и мои люди нашли меня, я приказал им убить предательницу-ииски, сожги ее Эйдон! Она прекратила свою дьявольскую работу. Мерзавка даже не пыталась скрыться. После этого остальные килпы ушли за борт - не думаю, что они вообще стали бы атаковать без заклятья этой ведьмы. В живых осталось достаточно людей, чтобы иа веслах довести несчастную, искалеченную шхуну до Сленга. - Он хлопнул руками по бедрам. - Довольно. Вы снова принадлежите мне. Приберегите свои дурацкие вопросы до тех пор, пока я не разрешу вам их задать.

Весть о страшной судьбе Ган Итаи наполнила ее яростью и горем. Принцесса бросилась к графу, протащив вцепившегося ей в руку солдата несколько шагов.

- Проклятие Божье на вас! Что вы за человек? Что за рыцарь? Это вы-то, с вашими лживыми разговорами про пятьдесят благородных семейств Наббана?

- Ну а вы, королевская дочка, которая спокойно отдается первому встречному - да что там, которая сама затащила меня к себе в постель? Вы, наверное, существо возвышенное и чистое?

Ей было чудовищно стыдно, что Изгримнур я остальные слышали его слова, но за стыдом последовала вспышка какого-то высокого, чистого гнева, прояснившего ее сознание. Она плюнула иа землю.

- Будете вы сражаться за меня? - требовательно спросила принцесса. - Вот здесь, перед глазами всех ваших солдат? Или захватите, как трусливый вор - вы так уже делали раньше, - используя ложь и силу против тех, кто считал себя вашими гостями.

Глаза графа сощурились в щелочки.

- Сражаться за вас? Что еще за ерунда? Почему это я должен сражаться? Вы и так моя, по праву добычи и девственности.

- Я никогда не буду принадлежать вам, - сказала она своим самым надменным тоном. - Вы ниже тритингов, которые, по крайней мере, дерутся за своих невест.

- Драться, драться, что за глупости? - Аспитис свирепо взглянул на нее. Кто станет сражаться за вас? Эти старики? Монах? Маленький болотный мальчик?

На мгновение Мириамель закрыла глаза, пытаясь сдержать ярость. Разумеется он подлец, но сейчас не время давать волю чувствам.

- Любой в этом лагере легко победит вас, Аспитис. Вы вовсе не мужчина. Она огляделась, чтобы убедиться, что его солдаты слышат ее. - Ты грязный Похититель женщин, а не мужчина.

Клинок Аспитиса с рукоятью в виде головы скопы с металлическим шипением выскользнул из ножей. Граф помолчал.

- Нет, я понял вашу игру, принцесса. Вы умны. Вы хотите довести меня до бешенства и надеетесь, что я убью вас прямо здесь. - Он рассмеялся. - Ах, подумать только, что существует женщина, которая скорее умрет, чем обвенчается с графом Эдны! - Он поднял руку и коснулся своего изуродованного лица. - Или, вернее, подумать только, что вы испытывали те же чувства, до того как сделали со мною это. - Он вытянул вперед клинок, его острие дрожало меньше чем в локте от ее щей. - Нет, я знаю, что для вас будет самой страшной расплатой свадьба! В моем замке есть башня, которая надежно удержит вас. В течение первого часа вы изучите каждый камень. Подумайте, каково вам будет, когда пройдут годы.

Мириамель вздернула подбородок.

- Так значит, вы не будете сражаться за меня?

Аспитис стукнул кулаком по бедру.

- Хватит об этом! Мне начинает надоедать эта шутка!

- Вы слышите? - Мириамель повернулась к солдатам Аспитиса, стоявшим вокруг в молчаливом ожидании. - Ваш хозяин трус!

- Молчать! - заорал граф. - Я собственноручно высеку вас!

- Этот старик легко победит вас, - сказала она, указывая на Камариса. Старый рыцарь сидел, завернувшись в одеяло, и, широко раскрыв стаза, наблюдал за происходящим. С тех пор, как появился Аспитис и его солдаты, он не сделал ни одного движения. - Изгримнур, - позвала принцесса. - Дай старику свой меч.

- Принцесса, - голос Изгримнура был хриплым от волнения, - позволь мне...

- Сделай это! Пусть люди графа увидят, как его разрубит на части старый-старый человек. Тогда они поймут, почему их хозяин вынужден воровать женщин.

Изгримнур, не спуская глаз с насторожившихся солдат, вытащил Квалнир из-под мешка с пожитками. Пряжки на поясе ножей зазвенели, когда герцог подтолкнул меч к Камарису. Это был единственный звук, нарушивший тишину.

- Мой лорд?.. - запинаясь, спросил солдат, державший Мириамель. - Что?..

- Заткнись, - огрызнулся Аспитис, спешиваясь. Он подошел к Мириамели, взял ее за подбородок и некоторое время при-стально вглядывался в лицо принцессы. Затем, не давая ей времени опомниться, быстро наклонился и поцеловал своими искалеченными губами. - У нас будет много веселых ночей, моя леди. - Потом граф повернулся к Камарису: - Валяй, надевай меч, чтобы я мог убить тебя. Потом я прикончу и остальных. Но у вас будет выбор: вы сможете драться или убегать. - Он повернулся к принцессе: - В конце концов я благородный человек.

Камарис смотрел на меч, лежавший у его ног, словно это была ядовитая змея.

- Надень его, - потребовала Мириамель.

Милость Элисии, в отчаянии думала она. Что если он не станет делать этого? Что будет, если после всего, что было, он не станет?

- Во имя Божьей любви, надень его, - зарычал Изгримнур. Старик посмотрел на него, потом нагнулся и поднял ножны. Он вытащил. Квалнир, уронив пояс на землю, и держал его в руках с водимой неохотой.

- Матра са Дуос, - с омерзением сказал Аспитис. - Он даже не знает, как держать меч. - Граф расстегнул плащ, оставшись в желто-серой накидке, отделанной черным кантом, потом сделал несколько шагов к Камарису, ошеломленно смотревшему на него. - Я быстро разделаюсь с ним, Мириамель, - заявил он. Это вы поступаете жестоко, заставляя сражаться слабоумного старика. - Он поднял оружие, засверкавшее под белым рассветным небом и ударил по незащищенной шее Камариса.

Квалнир неуклюже дернулся, и клинок Аспитиса отскочил.

Граф, раздраженно хмыкнув, замахнулся еще раз. Мириамель услышала, как тихо заворчал ее страж, удивленный неудачей хозяина.

- Вот видишь, - сказала принцесса, и заставила себя засмеяться, хотя веселья в ней не было ни на грош. - Твой трусливый граф не может осилить даже такого дряхлого старика.

Аспитис атаковал сильнее. Камарис, двигаясь машинально, словно во сне, обманчиво медленно размахивал Квалниром. Еще несколько опасных ударов были отбиты.

- Я вижу, ваш старик все-таки имел дело с мечом, - граф стал дышать немного тяжелее. - Это хорошо. Значит я не буду чувствовать, что убил человека, который не мог даже защищаться.

- Нападай! - закричала Мириамель, но Камарис не хотел. Вместо этого, по мере того, как древние рефлексы начали просыпаться в нем и движения становились все более плавными, он просто стал тщательнее защищаться, блокируя каждый выпад, отводя каждый скользящий удар и сплетая стальную паутину, которую Аспитис не мог пробить. Сражение теперь уже казалось смертельно серьезным. Наблюдатели видели, что граф Эдны и Дрииы - очень хороший боец, а граф, в свою очередь, понял, чю в его противнике есть нечто необычайное. Аспитис ослабил напор, проводя более осторожную стратегию, при этом не отказываясь от дуэли. Что-то - то ли гордость, то ли более глубоко скрытое, почти животное побуждение - полностью захватило его. Что же касается Камариса, то он явно сражался только потому, что его принудили к этому. Мириамель думала, что несколько раз подряд он мог навязать графу свирепую атаку, но решал не делать этого, выжидая, пока его противник не нападет сам.

Аспитис сделал ложный выпад, потом перевел его в удар, надеясь прорвать защиту Камариса, но каким-то образом Квалиир оказался на пути клинка графа, оттолкнув его в сторону. Аспитис рубанул по ногам старика, но Камарис увернулся без видимой поспешности, не теряя равновесия и держа плечи ровно. Он двигался, словно струйка воды, текущая к отверстию, поддаваясь, но не ломаясь, принимая любой удар Аспитиса и отбивая его вверх или вниз, вправо иди влево. На лбу старика выступила испарина, но лицо его оставалось спокойно-печальным, словно его вынуждали сидеть и наблюдать, как двое друзей обмениваются нелепымиобвинениями.

Мириамели казалось, что дуэль тянется целую вечность. Она знала, что сердце ее колотится очень быстро, и в то же время его биения разделяли долгие, долгие мгновения. Эти двое - граф с разбитым лицом и высокий длинноногий Камарис - уже вышли из сосновой рощицы и двинулись вверх но холму, кружа но заросшему травой склону, как две мошки, вьющиеся вокруг свечи. Когда граф снова стад наступать, Камарис попал ногой в яму и споткнулся; Аспитис воспользовался преимуществом и задел руку старика скользящим ударим. Показалась кровь. Мириамель услышала, как за ее спиной хриплым от волнения голосом выругался Изтримнур.

Рада видимо что-то разбередила в Камарисе. Он все еще не проявлял прямой агрессии, но все-таки стал отбивать атаки графа с достаточной силой, чтобы грохот сталкивающихся мечей эхом разнесся по Озерным Тритингам. Мириамель опасалась, что этого будет недостаточно, поскольку, несмотря на свою почти неправдоподобную стойкость, старик наконец начал уставать. Он снова споткнулся, и на этот раз яма была ни при чем. Аспитис ударил, и меч, скользнув по Квалниру, достал плечо Камариса, пролив еще немного крови. Но граф тоже начинал уставать: после шквала быстрых выпадов, которые Камарис с легкостью блокировал, Аспитис, тяжело дыша, отступил на несколько шагов назад и склонился к земле, словно готов был потерять сознание. Мириамель увидела, как он поднял что-то.

- Камарис! Берегись! - закричала она.

Аспитис швырнул пригоршню грязи в лицо старику и предпринял молниеносную атаку, пытаясь закончить бой одним ударом. Камарис пошатнулся и попятился, прижав руки к глазам, а граф наступал на него, уже уверенный в близкой победе. Через мгновение, взвыв от боли, Аспитис-рухнул на колени.

Камарис, благодаря длине своих рук, легко дотянулся мечом до плеча Аспитиса и ударил плашмя, но клинок подпрыгнул и, двигаясь вверх, полоснул по лбу наббанайца. Аспитис, почти ослепленный потоком крови, пополз по направлению к Камарису, все еще размахивая перед собой мечом. Старик, который тер слезящиеся глаза, шагнул в сторону и ей всей силой опустил рукоять меча на голову своего противника. Аспитис рухнул, как бык под молотом мясника.

Мириамель вырвалась из рук своего точно громом пораженного стража и ринулась вниз по склону. Камарис, задыхаясь, опустился на землю. Он выглядел уставшим и смутно несчастным, как ребенок, от которого потребовали слишком многого. Мириамель быстро осмотрела его и убедилась, что раны не опасны, потом взяла Квалнир из расслабленных рук и встала на колени подле Аспитиса. Граф дышал, хотя дыхание было очень слабым и прерывистым. Она перевернула его, взглянула на окровавленное лицо разбитой куклы... и что-то повернулось в ней. Кипение ненависти и страха, бушевавшее в ней со времени заключения на "Облаке Эдны", кипение, которое стало особенно сильным, когда выяснилось, что Аспитис все еще преследует ее, вдруг прекратилось. Внезапно граф показался ей очень маленьким и незначительным - просто изломанным, искалеченным существом - все равно, что плащ, наброшенный на спинку стула, которого она так боялась по ночам в детстве. Вспыхивал утренний свет, и демон снова превращался в смятый плащ.

Мириамель едва не улыбнулась. Она прижала лезвие меча к горлу графа и закричала:

- Эй, вы, люди! Хотите объяснять Бенигарису, как был убит его лучший друг?

Изгримнур поднялся на ноги, отпихнув копчик пики державшего его солдата.

- Хотите? - требовательно спросила принцесса.

Никто из людей графа не отвечал.

- Тогда отдайте нам луки - все до единого - и четырех лошадей.

- Не видеть тебе никаких лошадей, ведьма! - закричал один из солдат.

- Прекрасно. Тогда можете забирать Аспитиса с перерезанным горлом и рассказать потом Бенигарису, что это сделали старик и девушка, пока вы стояли вокруг и глазели - это в том случае, если вы уйдете отсюда живыми, а для этого вам придется перебить нас всех.

- Не торгуйтесь с ними! - внезапно выкрикнул Кадрах, отчаянное безрассудство было в его голосе. - Убейте чудовище! Убейте его!

- Тихо, - Мириамель подумала, не пытается ли монах убедить солдат, что их хозяину грозит настоящая опасность. Если так, он хороший актер, потому что его слова звучали удивительно искренне.

Солдаты озабоченно переглядывались. Изгримнур воспользовался моментом замешательства и принялся отбирать у них луки и стрелы. Он сурово рыкнул на Кадраха, и тот бросился на помощь риммерсману. Некоторые солдаты злобно ругались; казалось, они были готовы к сопротивлению, но ни один не сделал движения, способного вызвать открытый конфликт. Когда Изгримнур и Кадрах выставили вперед луки с наставленными стрелами, солдаты стали сердито переговариваться, но Мириамель понимала, что боевой дух уже потерян.

- Четыре лошади, - спокойно сказала она. - Я делаю вам одолжение, и поеду в одном седле с человеком, которого этот мерзавец, - она подтолкнула неподвижное тело Аспитиса, - назвал "маленьким болотным мальчиком". Иначе вам пришлось бы оставить пять.

После недолгих препирательств отряд Аспитиса выдал им четырех лошадей, предварительно сняв с них седельные сумки. Когда всадники и их багаж были перераспределены по оставшимся лошадям, двое солдат подняли тело своего сеньора и бесцеремонно перекинули его через седло одной из лошадей. Несчастным наббанайцам теперь приходилось сидеть по двое на одной лошади, и они выглядели до смешного растерянными, когда маленький караван тронулся в путь.

- Если он останется в живых, - крикнула Мириамель им вслед, - напомните ему, что здесь произошло.

Отряд всадников быстро скрылся из глаз, направляясь на восток, в холмы.

Раны были обработаны, а вновь приобретенные лошади нагружены скудными пожитками, и к середине дня путники могли продолжить движение. Мириамель чувствовала странную легкость, словно она только что пробудилась от страшного сна и обнаружила за окном ясное весеннее утро. Камарис вернулся к своей обычной безмятежности; казалось, страшное переживание ничуть не повредило старику. Кадрах говорил мало, но так оно и было на протяжении последних нескольких дней.

Аспитис тенью стоял на задворках памяти принцессы с той самой ночи, когда'буря позволила ей сбежать с его корабля.

Теперь эта тень исчезла. Мириамель ехала по холмистой стране тритингов, перед ней в седле кивал головой Тиамак, и принцесса с трудом удерживалась от того, чтобы громко запеть.

В этот день они сделали почти две лига. Когда пришло время остановиться па ночевку, Изгримнур тоже пребывал в превосходном настроении.

- Теперь-то у нас депо пойдет, принцесса, - он улыбнулся себе в бороду. Если он и стал хуже думать о ней, после того как Аспитис выставил на всеобщее обозрение ее позор, то был слишком рыцарем, чтобы показать это. - Молот Дрора, но что ты скажешь о Камарисе? Ты видела? Мужчина вдвое младше его не сделал бы ничего подобного!

- Да, - она улыбнулась. Герцог был хорошим человеком. - Я видела его, Изгримнур. В точности то же, что поется в старых песнях. Нет, лучше того.

Герцог разбудил ее рано утром. По его лицу она поняла: что-то случилось.

- Тиамак? - ей стало нехорошо. Они прошли вместе через такие испытания! Ведь ему с каждым днем становилось лучше!

Герцог покачал головой.

- Нет, леди, это монах. Он исчез.

- Кадрах? - Этого Мириамель не ожидала. Она потерла лоб, пытаясь проснуться. - Что значит "исчез"?

- Ушел. Взял лошадь. Оставил записку, - Изгримнур показал на кусок пергамента из Деревенской Рощи, лежавший на земле около того места, где она спала; сверток был придавлен камнем, чтобы пергамент не сдуло ветром, гуляющим по вершине холма.

Мириамель должна была страшно переживать бегство Кадраха, но она ничего не чувствовала. Она подняла камень и осмотрела пергамент: да, это его рука - она видела раньше почерк монаха. Похоже было, что Кадрах писал обгоревшим концом палочки.

Что же было таким важным для него, думала она, что он потратил время до отъезда, написав эту записку?

Принцесса, говорилось в ней. Я не могу идти с Вами к Джошуа. Я чужой среди этих людей. Не вините себя. Никто не мог быть ко мне добрее, чем Вы, даже после того, как узнали, что я на самом деле из себя представляю.

Я боюсь, что дела обстоят хуже, чем Вы думаете, гораздо хуже. Я хотел бы хоть что-то сделать для Вас, но к несчастью не в силах никому и ничему помочь.

Подписи не было.

- Какие "дела"? - раздраженно спросил Изгримнур. Он читал записку, заглядывая принцессе через плечо. - Что это он имеет в виду: "дела обстоят хуже, чем вы думаете"?

Мириамель беспомощно пожала плечами.

- Кто может знать?

Снова покинута, вот все, что она смогла подумать.

- Может, я был слишком суров с ним, - сердито сказал герцог. - Но все равно, это не повод для того, чтобы украсть лошадь и уехать.

- Он все время чего-то боялся. Все время, пока я знаю его. Трудно всегда жить в страхе.

- Что ж, у нас нет времени проливать о нем слезы, - проворчал Изгримнур, у нас полно других забот.

- Нет, - сказала Мириамель, складывая записку, - мы не будем проливать слезы.

4 ПУТЕШЕСТВЕННИКИ И ПОСЛАННИКИ

- Я давно не бывала здесь, - сказала Адиту. - Давным-давно.

Она остановилась и подняла руки, немного округлив пальцы, словно показывая жестом весь долгий срок своего отстутствия; все ее стройное, гибкое тело вздрагивало, словно лоза ищущего воду. Саймон смотрел на нее со смесью любопытства и страха, быстро трезвея.

- Может быть, тебе лучше спуститься? - спросил он.

Адиту только взглянула на него сверху, насмешливая улыбка приподняла уголки ее губ, потом ситхи снова подняла глаза к небу и сделала еще несколько шагов по тонкому, крошащемуся парапету Обсерватории.

- Позор Дому Танцев Года, - сказала она. - Мы должны были предпринять что-нибудь, чтобы спасти это место. Мне грустно видеть такое запустение.

Саймону показалось, что это прозвучало без особой горести.

- Джулой называет это место "Обсерваторией", - сказал он. - Почему?

- Не знаю. Что такое "обсерватория"? Я не понимаю этого слова.

- Отец Стренгьярд сказал, что это место вроде тех, что были в Наббане во времена императоров - оттуда смотрели на звезды и пытались по их сочетаниям угадать, что случится.

Адиту засмеялась и высоко подняла ногу, чтобы снять сапог, потом опустила ее и проделала то же самое с другой ногой, словно она стояла рядом с Саймоном, а не в двадцати локтях над землей, на тонком каменном карнизе. Ситхи сбросила сапоги вниз, и они мягко стукнули по сырой траве.

- Тогда, я думаю, она шутит, хотя в каждой шутке есть доля истины. Никто не смотрел отсюда на звезды иначе, чем это можно делать в любом другом месте. Здесь находился Рао йе-Сама'ан - Главный Свидетель.

- Главный Свидетель? - Саймону не нравилось, что она бежит по скользкому парапету. Во-первых, это вынуждало его поторапливаться, хотя бы для того, чтобы расслышать, что она говорит, а во-вторых... ну, все-таки это было опасно, даже если она так не считала. - Что это такое?

- Ты знаешь, что такое Свидетель, Саймон. Джирики отдал тебе свое зеркало. Это малый Свидетель, и таких еще существует много. А главных Свидетелей было всего несколько, и они находились в определенных местах - Пруд Трех Глубин в Асу'а. Огонь Разговора в Хиксхикайо, Великая Колония в Джина-Т'сеней - большая часть их разрушена иди утеряна. Здесь, на Сесуадре, под землей находился огромный камень, называемый Глаз Земляного Дракона. Земляной Дракон - это второе имя, трудно на вашем языке объяснить разницу между ними. Великого Червя, который кусает собственный хвост, - объяснила она. - Все, что здесь стоит, было построено над этим камнем. Это был не совсем Главный Свидетель фактически, он был вовсе не Свидетель сам по себе - но такова была его сила, что любой малый Свидетель, вроде зеркала моего брата, становился Главным Свидетелем, если им пользовались здесь.

Голова Саймона шла кругом от потока называний и фактов.

- Что это значит, Адиту? - спросил он, стараясь, чтобы его вопрос не прозвучал сердито. Он делал все, что мог, для поддержания спокойной и изысканной беседы, когда вино начало испаряться. Ему казалось очень важным, чтобы она поняла, как он повзрослел со времени их последней встречи.

- Малый Свидетель поведет тебя по Дороге снов, но покажет скорее всего тех, кого ты знаешь, или тех, кто ищет тебя. - Она подняла левую ногу и откинулась назад, изогнувшись, как натянутый лук, с удивительной грацией удерживал., равновесие. Она оглядывала мир, спокойно, как маленькая девочка, сидящая на заборе по пояс вышиной. Мгновением позже ее ноги взмыли в воздух. Теперь ситхи раскачивалась взад-вперед, стоя на руках.

- Адиту! - резко сказал Саймон, потом попытался заставить себя успокоиться. - Не следует ли тебе теперь пойти повидать Джошуа?

Она снова засмеялась легким серебряным смехом.

- О мой испуганный Саймон! Нет нужды торопиться к Джошуа, как я уже говорила тебе по дороге сюда. Известия от моего парода могут подождать до утра. Дай своему принцу хоть одну ночь отдохнуть от забот. Судя по тому, что я видела, он крайне нуждается в том, чтобы освободиться от горя и тревог. - Она двинулась вперед на руках. Ее неподвязанные волосы бельм облаком закрывали лицо.

Саймон был уверен, что она не может видеть, куда идет. Это смущало и сердило его.

- А зачем ты проделала весь путь из Джао э-Тинукай, если твои известия совершенно не важны. - Он остановился. - Адиту! Зачем ты это делаешь? Если ты пришла поговорить с Джошуа, тогда пойдем и поговорим.

- Я не говорила, что они не важны, Сеоман, - ответила она. В ее голосе все еще была легкая насмешка, но теперь в нем появилось и нечто большее - почти гнев. - Я только сказала, что лучше подождать до завтра. И так и будет. - Она осторожно опустила ноги между руками и согнула колени, после чего встала, вытянув руки, одним движением, словно собираясь нырнуть в пустоту. - А до тех пор я буду проводить время так, как мне нравится, вне зависимости от желаний юного смертного.

Саймон был уязвлен.

- Тебя послали что-то передать принцу, а ты предпочитаешь кувыркаться.

Адиту была холодна, как лед.

- Собственно говоря, будь у меня выбор, я бы вообще сюда не поехала. Я отправилась бы е братом в Эрнистир.

- Так зачем ты явилась?

- Ликимейя послала меня.

Так быстро, что Саймон едва успел удивленно ахнуть, она схватилась за парапет длинными пальцами одной руки и упала через край. Нащупав точку опоры на неровной поверхности каменной стены, она уперлась босой ногой, в то же время шаря по стене другой. Оставшуюся часть пути она проделала быстро и легко, как белка, бегущая по стволу дерева.

- Пойдем внутрь, - сказала она.

Саймон засмеялся и почувствовал, что его злость отступает. В пристутствии ситхи Обсерватория казалась еще более жуткой. Темная лестница, вьющаяся по стенам цилиндрической комнаты, наводила на мысль о внутренностях огромного животного. Балки, хотя в помещении и царила почти полная темнота, слабо мерцали, в казалось, что они образуют постоянно меняющиеся узоры.

Странна было сознавать, что Адиту здесь чувствует себя почти таким же ребенком, как и он сам, поскольку ситхи построили это место задолго до ее рождения. Джирики однажды сказал, что он и его сестра "Дети Изгнания". Саймон понял это так, что они родились уже после падения Асу'а пять веков назад действительно небольшой отрезок времени для ситхи. Но Саймон видел и Амерасу, которая пришла в Светлый Ард раньше, чем в этой стране хотя бы один камень был положен на другой. А если сон Саймона в ночь его бдения быв правдив, то Утук'ку, бабушка самой Амерасу, стояла в этом здании в момент расставания двух племен. Сама мысль о том, что кто-то может жить так долго, как королева норнов и Первая Праматерь, тревожила его.

Но еще больше тревожило, что королева норнов, в отличие от Амерасу, была все еще жива, все еще могущественна... и не испытывала к Саймону и всему его смертному роду ничего, кроме ненависти.

Ему не нравилось думать об этом. Собственно, ему вообще не нравилось думать о королеве норнов. Легче было понять даже обезумевшего Инелуки и его неутихающую ярость, чем паучье спокойствие Утук'ку, готовой ждать тысячелетие какого-то скрытого отмщения.

- А что ты думаешь о войие, Сеоман Снежная Прядь? - внезапно спросила Адиту. Он уже в общих чертах описав ей прошедшее сражение, когда они обменивались новостями по дороге в Обсерваторию. Теперь он задумался, прежде чем ответить.

- Мы упорно сражались. Это была прекрасная победа. Никто не мог ожидать такого.

- Нет, что ты думаешь?

Саймон снова ответил не сразу.

- Это было чудовищно.

- Да. Ты прав. - Адиту отошла на несколько шагов в сторону и встала в такое место, где ее не доставал лунный свет. - Это ужасно.

- Но ты же только что сказала, что хотела идет на войну в Эрнистир вместе с Джирики.

- Нет. Я сказала, что хотела быть с ними, Сеоман. Это вовсе не одно и то же. Я могла бы быть еще одним всадником, еще одним луком, еще одними глазами. Нас, зидайя, очень мало даже после воссоединения с Домами Изгнания, чтобы выехать из Джао э-Тинукай. Очень мало. И никто из нас не хотел воевать.

- Но ситхи же участвовали в войнах, - возразил Саймон. - Я знаю, что это так.

- Только защищаясь. Кроме того, раз или два за нашу историю, подобно тому, как это делают сейчас мои мать и брат на западе, мы сражались, чтобы защитить тех, кто помог нам, когда мы нуждались в этом. - Теперь голос ее был очень серьезен. - Но даже сейчас, Саймон, мы взялись за оружие только потому, что хикедайя принесли войну нам. Они ворвались в наш дом и убили моего отца, первую Праматерь и многих других. Не думай, что мы бросились защищать смертных только потому, что они в очередной раз подняли друг на друга мечи - это странное время, Саймон, и ты знаешь это не хуже меня.

Саймон сделал несколько шагов вперед и споткнулся о кусок разбитого камня. Он нагнулся потереть ушибленный большой палец.

- У, кровавое древо! - выругался юноша, переводя дыхание.

- Тебе трудно видеть ночью, Сеоман, - сказала Адиту. - Пойдем.

Саймон не мог допустить, чтобы с ним нянчились.

- Одну секунду. Я в порядке. - Он в последний раз потер палец. - А почему Утук'ку помогает Инелуки?

Адиту возникла из темноты и сжала его руку своими холодными пальцами. Она казалась огорченной.

- Давай поговорим снаружи.

Они вышли за дверь. Ее длинные волосы, развевающиеся на ветру, касались его лица. От них шел сильный, но приятии запах, сладковато-острый, как запах сосновой коры.

Когда они снова вышли на открытый воздух, она взяла его вторую руку и пристально посмотрела сияющими глазами, которые, казалось, при лунном свете отливали янтарем.

- Совершенно определенно это не то место, в котором стоит вслух называть их имена или даже думать о них слишком много, - жестко сказала она, а потом неожиданно улыбнулась озорной улыбкой. - Кроме того, боюсь, я не могу позволить такому опасному смертному мальчику, как ты, оставаться со мной наедине в таком темном месте. О, эти истории, которые рассказывают о тебе люди в лагере, Сеоман Снежная Прядь.

Он был рассержен, но нельзя сказать, что очень недоволен.

- Кто бы они ни были, они не знают, о чем говорят.

- Да, но ты странное существо, Саймон. - Не сказав больше ни слова, она наклонилась и поцеловала его. То было не короткое целомудренное прикосновение, как при их расставании много недель назад, но теплый любовный поцелуй, от которого по спине Саймона пробежала дрожь восхищения. Ее губы были мягкими и сладкими, как лепестки только что раскрывшихся роз.

Задолго то того момента, когда Саймон захотел бы остановиться, Адиту мягко отстранилась.

- Этой маленькой смертной нравилось целовать тебя, Саймон. - Насмешливая улыбка снова приподняла уголки ее губ. - Странное это занятие, верно?

Саймон растерянно покачал головой.

Адиту взяла его под руку и двинулась вперед, стараясь идти в ногу с юношей. Она нагнулась, чтобы поднять сброшенные раньше сапоги, потом они прошли еще немного по мокрой траве у стены Обсерватории. Прежде чем заговорить, она быстро пропела что-то без слов.

- Ты спрашивал, чего хочет Утук'ку?

Саймон, смущенный происшедшим только что, ничего не ответил.

- Этого я тебе сказать не могу - во всяком случае с уверенностью. Она самое древнее разумное существо в Светлом Арде, следующий за ней во много, много раз младше ее. Ты можешь быть уверен, что все ее помыслы мимолетны, неуловимы и находятся за пределами понимания всех остальных, кроме, разве что. Первой. Праматери. Но если бы мне пришлось угадывать, я бы сказала вот что: она тяготеет к небытию.

- Что это значит? - Саймон начинал сомневаться, действительно ли он трезв, потому что мир вокруг медленно кружился и больше всего ему сейчас хотелось лечь и заснуть.

- Если бы она хотела смерти, - объяснила Адиту, - это принесло бы забвение только ей. Она устала жить, Сеоман, но она старейшая. Никогда не забывай об этом. Столько времени, сколько пелись песни в Светлом Арде, и еще много дольше, живет на свете Утук'ку. Единственная из живущих, она видела Потерянный Дом, давший жизнь нашему роду. Я думаю, что ей невыносима сама мысль о том, что другие будут жить, когда она исчезнет. Она не сможет уничтожить все, как бы ей этого ни хотелось, но, возможно, она надеется вызвать величайшую катастрофу - чтобы вместе с ней в забвение отправилось столько живых, сколько она может за собой утащить.

Саймон резко остановился.

- Это ужасно, - сказал он с чувством. Адиту пожала плечами. Ее шея была удивительно красива.

- Утук'ку действительно ужасна. Она безумна, Сеоман, хотя это безумие сплетено искусно и туго. Она была, может быть, самой умной из всех Рожденных в Саду.

Луна высвободилась из груды облаков и теперь висела над головой, словно серп жнеца. Саймон очень хотел спать - голова его становилась все тяжелее - и в то же время он понимал, что глупо упускать такой случай. Очень и очень редко кто-нибудь из ситхи бывал в настроении отвечать на вопросы и, что еще важнее, отвечать на них прямо, без обычной для справедливых уклончивости.

- А почему норны ушли на север?

Адиту нагнулась и сорвала веточку какого-то вьющегося растения с белыми цветками и темными листьями, потом вплела ее в волосы, так что веточка повисла у щеки ситхи.

- Зидайя и хикедайя поссорились. Это касалось смертных. Народ Утук'ку считал вас животными - и даже хуже, чем просто животными, потому что пришедшие из Сада не убивают живых существ, если могут избежат этого. Дети Рассвета не соглашались с Детьми Облаков. Было еще и другое. - Она подняла глаза к далекой луне. - Потом-умерли Ненайсу и Друкхи. Это был день, когда тень упала на наши народы, и она уже не рассеялась.

Не успел Саймон поздравить себя с тем, что ему удалось поймать Адиту на приступе откровенности, как она начала мрачнеть... Но он не стал задерживаться на ее малопонятном объяснении. В сущности, он уже не хотел запоминать новые имена - слишком велико было потрясение от того, что она уже рассказала ему сегодня; в любом случае у него еще оставался один вопрос, который неоходимо было задать.

- Ваши народы, - спросил он нетерпеливо, - они расставались здесь, верно? Все ситхи пришли в Сад Огней с горящими факелами. А потом они стояли в Доме Расставания вокруг какого-то предмета, сделанного из огня, и заключали договор.

Адиту оторвала взгляд от лунного серебра, поглядев на Саймона яркими кошачьими глазами.

- Кто рассказал тебе эту сказку?

- Я это видел. - По выражению ее лица он был почти уверен, что видение оказалось правдивым. - В ту ночь, когда я стал рыцарем. - Он засмеялся над собственными словами. Усталость заставляла его чувствовать себя глупо. - В мою рыцарскую ночь.

- Видел это? - Адиту обняла его за талию. - Расскажи мне, Сеоман. Мы прогуляемся еще немного.

Он описал ей свой сон-видение - потом вдобавок рассказал, что произошло, когда он воспользовался зеркалом Джирики.

- То, что случилось, когда ты принес сюда чешую, показывает, что есть еще сила в Рас йе-Сама 'он, - медленно проговорила она. - Но мой брат был прав, предостерегая тебя от Дороги снов. Она полна опасностей - иначе я сама взяла бы сегодня зеркало и попыталась бы найти Джирики, чтобы рассказать ему то, что я услышала от тебя.

- Почему?

Она покачала головой. Ее белые волосы плыли в воздухе, как облачко дыма.

- Из-за того, что ты видел во время своего бдения. Это страшно. Ты видел Старые Дни без Свидетеля... - Она снова сделала странное движение пальцами, запутанное и естественное, как корзина живой рыбы. - Либо в тебе есть что-то, чего не видела Амерасу, - но я не верю, что Первая Праматерь, при всей озабоченности другими делами могла так просчитаться - либо происходит что-то, чего мы не могли даже предположить. - Она вздохнула. Саймон смотрел на ее лицо. Ситхи выглядела обеспокоенной - он никогда бы не поверил, что такое возможно.

- Может быть депо в драконьей крови, - предположил Саймон. Он поднял руку и коснулся шрама и пряди белых волос. - Джирики говорил, что я каким-то образом отмечен теперь.

- Может быть. - Похоже, Адиту это не убедило. Значит, ей он не казался таким уж особенным, так?

Они шли. дальше, пока снова не добрались до раскрошенных плит Сада Огней и не приблизились к палаточному городу. Большая часть празднующих отправилась спать, и теперь горели только несколько костров. Около них все еще разговаривали, смеялись и пели неясные фигуры.

- Иди и отдохни, Сеоман, - сказала Адиту. - Ты шатаешься от усталости.

Он хотел было возразить, но понял, что она права.

- Где ты будешь спать?

Серьезное выражение на ее лице сменилось искренним весельем.

- Спать? Нет, Снежная Прядь. Сегодня я буду гулять. Мне о многом надо подумать. В любом случае я почти век не видела света луны на разрушенных камнях Сесуадры. - Она сжала его руку. - Спи хорошо. Утром мы пойдем к Джошуа. - Она повернулась и пошла прочь, бесшумная, как ночная роса. В считанные мгновения Адиту превратилась в стройную тень, исчезающую на поросшей травой вершине горы.

Саймон обеими руками потер лицо. Надо было о многом подумать. Ну и ночь! Он зевнул и направился к палаткам Нового Гадринсетта.

- Странная вещь случилась сегодня, Джошуа. - Джулой в необычной для нее нерешительности застыла в дверях палатки принца.

- Входи, пожалуйста, - Джошуа повернулся к Воршеве, которая сидела в постели под грудой одеял. - Или может быть нам лучше будет уйти? - озабоченно спросил он жену.

Воршева покачала головой.

- Я неважно себя чувствую, и раз уж я должна все утро провести в палатке, пусть как можно больше людей приходят сюда и составляют мне компанию.

- Но, может быть, новости валады Джулой расстроят тебя? - встревоженно сказал принц и посмотрел на мудрую женщину. - Это ей не повредит?

Джулой сардонически улыбнулась.

- Женщина с ребенком внутри не похожа на умирающего от старости, принц Джошуа. Ей требуется много сил - выносить ребенка тяжелая работа. Кроме того, мои новости не могут испугать никого... даже вас. - Она немного смягчила суровое выражение своего лица, давая ему понять, что шутит.

Джошуа кивнул.

- Полагаю, я заслужил это. - В его ответной улыбке было что-то болезненное. - Какая странная вещь случилась? Входи, пожалуйста.

Джулой скинула мокрый плащ и бросила его прямо в дверях. Дождь начал моросить сразу после восхода и уже почти целый час барабанил по крыше. Джулой провела рукой по мокрым стриженым волосам, потом уселась на один ш грубых табуретов, сколоченных Фреозелем специально доя резиденции принца.

- Я только что получила послание.

- От кого?

- Не знаю. Его принесла одна из птиц Динивана, но это не его рука. Джулой вытащила из кармана куртки тихо чирикавший комочек пуха; в щели между пальцами женщины блестел черный глаз птицы. - Вот то, что она принесла. Валада Джулой подняла трубочку промасленной ткани и с некоторым затруднением вытащила из обертки свернутый пергамент, не побеспокоив птичку.

Принц Джошуа, - прочитала она. - Определенные знаки говорят мне, что для вас было бы благоприятно подумать сейчас о Наббане. Определенные уста шептали мне в ухо, что здесь вы найдете большую поддержку, чем можете ожидать. Зимородки забирают слишком большую долю улова рыбаков. В течение двух недель прибудет посланник и принесет слова, говорящие яснее этого короткого письма. Не предпринимайте ничего, пока он не прибудет, ради собственного блага.

Кончив читать, Джулюй взглянула на принца. В ее желтых глазах застыло осторожное выражение.

- Это подписано древней наббанайской руной, означающей "друг". Это написал носитель свитка, или, по крайней мере, человек столь же образованный. Может быть кто-то хотел, чтобы мы сочли автора этого письма за члена Ордена.

Прежде чем встать, Джошуа нежно погладил руку Воршевы.

- Можно я взгляну? - Джулой отдала ему записку, и принц внимательно прочитал ее. - Я тоже не знаю этого почерка. - Он сделал несколько шагов к противоположной стене палатки, потом повернулся и снова зашагал к двери. Написавший, очевидно, хотел сказать, что в Наббане волнения, а Бенидиривинский дом совсем не так любим, как некогда - что совсем не удивительно, когда в седле сидит Бенигарис, а Нессаланта дергает за поводья. Но что этот человек может хотеть от меня? Ты говоришь, это принесла птица Динивана?

- Да. И это тревожит меня больше всего. - Джулой собиралась сказать еще что-то, но в этот момент в дверях кто-то кашлянул. Там стоял отец Стренгьярд, рыжие остатки его шевелюры намокли и прилипли к голове.

- Прошу прощения, принц Джошуа. - Он увидел лежащую Воршеву и покраснел. Леди Воршева. Господи! Я надеюсь, вы простите мне это вторжение.

- Входите, Стренгъярд, - принц поманил его рукой, словно подзывая пугливую кошку. За его спиной приветливо улыбнулась Воршева, показывая, что она ничуть не возражает.

- Это я просила его прийти, Джошуа, - сказала Джулой. - Поскольку это была птица Динивана - я думаю, вы понимаете.

- Конечно. - Он указал архивариусу на свободный табурет. - Теперь расскажи мне подробнее об этих птицах. Я помню, что ты уже говорила о самом Диниване хотя мне все еще с трудом верится, что секретарь Ликтора мог быть членом подобной организации.

Джулой казалась немного рассерженной.

- Орден Манускрипта - это организация, участием в деятельности которой многие бы гордились. Господин Динивана никогда не был бы недоволен тем, что Диниван делал в интересах Ордена. - Ее веки быстро опустились, словно ей пришла в голову какая-то новая мысль. - Но Ликтор мертв, если только верны слухи, которые дошли до нас. Некоторые говорят, что его убили почитатели Короля Бурь.

- Да, я слышал об этих огненных танцорах, - сказал Джошуа. - Те из Нового Гадринсетта, кто пришел с юга, просто не могут говорить ни о чем другом.

- Но больше всего меня тревожит, что после этого события, если оно действительно произошло, я не получила никаких известий от Динивана, продолжала Джулой. - Так кто же рассылает его птиц, если не он сам? И почему он ничего не написал, если только уцелел после покушения на Ликтора, - мне говорили, что в Санкеллане Эйдонитисе был страшный пожар?

- Может быть, он обгорел или ранен, - рискнул предположить Стренгьярд. Он мог попросить кого-то другого написать за него.

- Верно. - Джулой задумалась. - Но тогда, я полагаю, он использовал бы свое имя, если только не боится быть обнаруженным до такой степени, что не может даже отправить с птицей послание со своей подписью.

- А значит, если это писал не Диниван, - сказал Джошуа, - мы должны допустить, что здесь какая-то хитрость. Это могли послать как раз те люди, которые несут ответственность за смерть Ликтора.

Воршева немного приподнялась в постели.

- А может быть ни то, ни другое. Кто-то мог найти птиц Динивана и отправить послание по собственным соображениям.

Джулой медленно кивнула.

- Тоже верно. Но этот кто-то должен был бы знать, кем были друзья Динивана и где они могут находиться: на письме стоит имя вашего мужа, словно тот, кто послал его, знал, что оно попадет прямиком к принцу.

Джошуа снова начал шагать взад-вперед.

- Я и сам думал о Наббане, - пробормотал он. - И не раз. Север - пустыня, я сомневаюсь, что Изорн и Эолер соберут хотя бы небольшой отряд. Северные города разрушены войной и погодой. Но если бы мы каким-нибудь образом могли выставить из Наббана Бенигариса... - он остановился и, нахмурившись, уставился в потолок. - Тогда мы могли бы поднять армию и корабли... У нас появился бы реальный шане расстроить планы моего брата. - Принц нахмурился еще сильнее. Но кто может знать, правда в этой записке или нет? Я не люблю, когда меня тянут за веревочки. - Он с силой хлопнул себя ладонью по ноге. - Эйдон! Почему ничто на свете не может быть простым?

Джулой тихо пошевелилась на своем стуле. Голос мудрой женщины звучав на удивление сочувственно.

- Потому что ничто и не просто, принц Джошуа.

- Чем бы ээто ни оказалось, - заметила Воршева, - правдой или ложью, но посланник в любом случае появится. Тогда мы, возможно, узнаем больше.

- Может бытъ, - сказал Джошуа. - Если только это не хитрость, придуманная для того, чтобы заставить нас потерять время.

- Но это не кажется мне особенно вероятным, если вы извините меня за такое вмешательство, - высунулся Стрешъярд. - Кто из наших врагов настолько бессилен, что вынужден был бы прибегать к такой низкой уловке?.. - Он замолчал, глядя на суровое, расстроенное лицо Джошуа. - Я хочу сказать...

- Мне кажется, вы правы, Стренгъярд, - согласилась Джулой. - Это слабая игра. Элиас и его... союзники... выше этого.

- Тогда тебе не следует спешить с созывом рэнда, Джошуа, - в голосе Воршевы было что-то похожее на торжество. - Бессмысленно было бы строить планы, пока вы не узнаете, правда это или нет. Придется подождать посланника, по крайней мере, какое-то время.

Принц повернулся к ней; несколько секунд они смотрели друг на друга. Никто из остальных не знал, что может означать это молчание между мужем и женой, но все ждали. Наконец Джошуа холодно кивнул.

- Я полагаю, что ты права, - сказал он. - В записке идет речь о двух неделях. Это время я моту подождать с рэндом.

Воршева удовлетворенно улыбнулась.

- Я согласна с вами, принц Джошуа, - сказала Джулой. - Но все еще есть многое, чего мы не...

Она замолчала, потому что в дверях возникла долговязая фигура Саймона. Юноша медлил, и Джошуа нетерпеливо сделал рукой приглашающий жест. :

- Входи, входи, Саймон. Мы обсуждаем странное послание, и, что может оказаться еще более странным, посланника.

Саймон вздрогнул.

- Посланника?

- Письмо, возможно, отправили из Наббана. Входи. Тебе что-нибудь нужно?

Юноша кивнул.

- Может быть, сейчас не лучшее время...

- Я могу заверить тебя, - сухо сказал Джошуа, - что любая твоя просьба покажется пустяком рядом с теми затруднениями, перед которыми меня поставило сегодняшнее событие.

Саймон, казалось, все еще колебался.

- Что ж... - сказал он наконец и шагнул внутрь. Кто-то последовал за ним.

- Благословенная Элисия, Мать нашего Спасителя, - сказал Стренгъярд охрипшим голосом.

- Нет. Моя мать назвала меня Адиту, - был ответ. Речь ситхи была очень гладкой, но в вестерлинге чувствовался странный акцент; нельзя было с уверенностью сказать, насмехается Адиту или нет.

Ситхи была стройной, как копье, с голодными золотыми глазами и копной белоснежных волос, перевязанных серой лентой. Одета она была во все белое и почти сияла в темноте палатки, словно в дверь вкатился маленький кусочек зимнего солнца.

- Адиту, сестра Джирики. Она ситхи, - бессмысленно сообщил Саймон.

- Во имя древа, - сказал Джошуа, - во имя святого древа.

Адиту засмеялась плавным, музыкальным смехом:

- То, что вы сказали, это волшебные заклятья, чтобы изгнать меня? Ну так они не действуют.

Валада Джулой поднялась с места. На се обветренном лице была невообразимая смесь эмоций.

- Добро пожаловать. Дитя Восхода, - медленно произнесла она. - Я Джулой.

Адиту снова улыбнулась, но уже мягче:

- Я знаю, кто ты. Первая Праматерь говорила о тебе.

Джулой подняла руку, словно хотела задержать это видение.

- Амерасу была дорога мне, хотя я никогда не встречалась с ней лицом к лицу. Когда Саймон рассказал мое о том, что случалось... - Удивительно, но на ресницах колдуньи задрожали слезы. - Ее будут вспоминать, вашу Первую Праматерь.

Адиту на мгновение склонила голову.

- Ее вспоминают. Весь мир оплакивает ее.

Джошуа шагнул вперед.

- Простите мне мою невежливость, Адиту, - сказал он, тщательно выговаривая незнакомое имя. - Я Джошуа. Кроме валады Джулой здесь еще моя жена леди Воршева и отец Стренгъярд. - Он провел рукой по глазам. - Можем мы предложить вам что-нибудь съесть или выпить?

Адиту поклонилась.

- Спасибо, но я пила из вашего ручья как раз перед рассветом, и я не голодна. У меня послание от моей матери Ликимейи, Леди Дома Танцев Года, которое вам, возможно, интересно будет услышать.

- Конечно. - Джошуа, казалось, не мог отвести от нее изумленного взгляда. За его сливой Воршева тоже не сводила с пришедшей глаз, но выражение се липа было иным, чем у принца. - Конечно, - повторил он. - Садитесь, пожалуйста.

Ситхи изящным движением опустилась на пол, легкая, как пух одуванчика.

- Вы уверены, что сейчас подходящее время, принц Джошуа? - в ее голосе был оттенок звенящего веселья. - Вы неважно выглядите.

- Это было странное утро, - ответил принц.

- Так что они уже в Эрнистире? - осторожно спросил Джошуа. - Это, действительно, неожиданное известие.

- Вы не кажетесь особенно довольным, - заметила Адиту.

- Мы надеялись на помощь ситхи - хотя, конечно, не могли ждать ее и даже считать, что она заслужена нами. - Он поморщился. - Я знаю, что у вас мало основании любить моего отца, и нет никаких причин, чтобы лучше относиться ко мне или моим людям. Но я рад, что эринистири услышали рога ситхи. Я надеялся, что и сам смогу сделать что-нибудь для народа Лута.

Адиту вытянула руки над головой. Этот жест казался странно детским, неуместным ври такой серьезной беседе.

- Также и мы. Но ситхи давно уже не принимают участия в делах смертных, даже эрнистири. Мы могли бы оставить все, как есть, даже ценой чести, продолжала она с небрежной откровенностью. - Но обстоятельства вынудили нас признать, что война зрнистири - это также и наша война. - Она взглянула на принца светящимися глазами. - Так же, как и ваша, разумеется. Вот почему, когда Эрнистир будет свободен, зидайя отправятся в Наглимунд.

- Что вы сказали? - Джошуа оглядел круг собравшихся, как бы для того чтобы убедиться, что они слышали то же, что и он. - Но почему?

- На то много причин. Потому что это слишком близко к нашему лесу и к нашим землям. Потому что у хикедайя не должно быть опорного пункта южнее Наккиги. Есть еще и другие обстоятельства, но их мне не разрешено открывать.

- Но если дошедшие до нас слухи верны, - возразил Джошуа. - Норны уже в Хейхолте.

Адиту склонила голову набок.

- Без сомнения, несколько хикедайя находятся там, чтобы укрепить сделку вашего брата с Ииелуки. Но, Джошуа, вы должны понимать, что между норнами и их неумершим хозяином - большая разница. Такая же разница между вашим замком и замком вашего брата. Инелуки и его Красная Рука не могут прийти в Асу'а - или в Хейхолт, как вы его называете. Так что только зидайя могут позаботиться, чтобы они не устроили себе дом в Наглимунде или еще где-нибудь южнее Фростмарша.

- А почему... почему он не может попасть в Хейхолт? - спросил Саймон.

- Как это ни смешно, вы должны благодарить за это короля Фингила и других смертных королей, владевших Асу'а, - сказала Адиту. - Когда они увидели, что сделал Инеяуки в последние мгновения своей жизни, они ужаснулись. Им и присниться не могло, что кто-то на земле, ситхи или смертный, может обладать подобной властью. Так что молитвы и заклятья - если только между этими двумя понятиями есть какая-то разница - были произнесены над каждой пядью нашего разрушенного дома, прежде чем смертные сделали его своим. Пока строился ваш Хейхолт это повторялось снова и снова, и теперь замок так опутан зашитой, что Инелуки не сможет войти туда, пока не кончится само Время и все это уже не будет иметь значения. - Лицо ее застыло. - Но он все равно невообразимо силен. Ои может послать в Хейхолт своих живых приспешников, и они будут править вашим братом, а через него и всем человечеством.

- Вы думаете, таковы планы Инелуки? - спросила Джулой. - Это то, о чем собиралась говорить Амерасу?

- Мы никогда уже не узнаем. Как вам, без сомнения, рассказал Саймон, Первая Праматерь погибла, прежде чем успела разделить с нами плоды своих размышлении. Один из Красной Руки был послан в Джао э-Тинукай, чтобы заставить ее замолчать, - подвиг, который должен был изнурить даже могучий разум Утук'ку и Неживущего. Это многое говорит о том, как сильно они боялись мудрости Первой Праматери. - Она быстро скрестила руки на груди, потом коснулась пальцами глаз. - После этого Дома Изгнания собрались в Джао э-Тинукай, чтобы обсудить случившееся и составить планы ответного удара. То, что Инелуки попытается использовать вашего брата для того, чтобы управлять всем человечеством, казалось всем зидайя наиболее вероятным. - Адиту наклонилась к жаровне и подняла тлеющий с одного конца кусочек дерева. Ситхи держала его перед собой, так что оранжевый отсвет озарил ее лицо. - Некоторым образом Инедуки все еще жив, но он никогда не сможет снова существовать в этом мире - а в том месте, которого он жаждет сильнее всего, у него нет никакой прямой власти. - Она оглядела всех пристутствующих, внимательно посмотрев на каждого золотистыми глазами. - Но он сделает все, что сможет, чтобы поработить смертных выскочек. А если, делая это, он сможет к тому же унизить свою семью и свой род - не остается никаких сомнений, что он так и поступит. - Адиту издала звук, чем-то напоминавший вздох, и бросила деревяшку обратно в жаровню. - Может быть великое счастье в том, что герои, умершие за свой народ, не могу вернуться и увидеть, как люди воспользовались жизнью и свободой, купленными такой дорогой ценой.

Наступила пауза. Потом Джошуа нарушил тягостное молчание.

- Саймон говорил вам, что мы похоронили наших павших здесь, на Сесуадре?

Адиту кивнула.

- Смерть знакома нам, принц Джошуа. Мы действительно бессмертны, потому что умираем, только если захотим этого сами - или если другие этого захотят. Может быть поэтому у ситхи вопросы смерти очень запутанны. Но то, что наши жизни, по сравнению с вашими, гораздо длиннее, вовсе, не значит, что мы жаждем с ними скорее расстаться. - Она медленно и холодно улыбнулась. - Так что мы знаем смерть. Ваши люди храбро сражались, чтобы защитить себя. И для нас нет никакого стыда в том, чтобы разделить это место с погибшими.

- Тогда я хотел бы показать вам кое-что еще. - Джошуа встал и протянул ситхи руку. Внимательно наблюдавшая за мужем леди Воршева не казалась довольной. Адиту встала и последовала за принцем к дверям.

- Мы похоронили моего друга - моего самого верного друга - в саду за Домом Расставания, - сказал Джошуа. - Саймон, может быть ты пойдешь с нами? И Джулой, и Стренгьярд, если вы хотите, - добавил он поспешно.

- Я останусь и побеседую немного с Воршевой, - сказала валада Джулой. Адиту, я надеюсь, у нас будет время поговорить позднее.

- Конечно.

- А я пойду, если можно, - извиняющимся тоном пробормотал Стренгъярд, Там очень красиво.

- Сесуд-а'шу теперь стало грустным местом, - сказала Адиту. - Когда-то здесь было очень красиво.

Они стояли перед громадой Дома Расставания; его разрушенные камни блестели на солнце.

- Мне кажется, оно все еще прекрасно, - застенчиво сказал Стренгъярд.

- И мне, - эхом отозвался Саймон. - Как старая женщина, которая когда-то была прелестной молодой девушкой, но красоту еще можно разглядеть в ее лице.

Адиту улыбнулась.

- Мой Сеоман, - сказала она. - То время, которое ты провел в Джао э-Тинукай, сделало тебя отчасти зидайя. Скоро ты начнешь сочинять стихи и нашептывать их пролетающему ветру.

Они прошли через зал в разоренный сад, где над могилой Деорнота была воздвигнута пирамида из камней. Несколько мгновений Адиту стояла молча, потом положила руку на верхний камень.

- Это хорошее, тихое место. - На мгновение ее взгляд стал рассеяным, как будто она всматривалась в другие времена и места. - Из всех песен, сочиненных зидайя, - пробормотала ситхи, - ближе всего нашему сердцу те, что говорят об утраченном.

- Может быть это потому, что никто из нас не знает истинной цены чего-либо, пока оно не исчезло, - произнес Джошуа и склонил голову. Трава между потрескавшимися плитами колыхалась на ветру.

Как это ни странно, Воршева подружилась с Адиту быстрее всех смертных, живущих на Сесуадре - если только смертный может на самом деле стать другом одного из бессмертных. Даже Саймон, живший среди ситхи и спасший от смерти одного из них, был совсем не уверен, что может считать своим другом кого-то из справедливых.

Несмотря на всю первоначальную холодность в их отношениях, Воршеву неудержимо притягивало что-то в чуждой природе Адиту - может быть тот простой факт, что Адиту была в этом месте чужой, единственной представительницей своего рода - так же, как все эти годы было с самой Воршевой в Наглимунде. Во всяком случае, в чем бы ни заключалась особая привлекательность Адиту, жена Джошуа оказала ей радушный прием и даже сама искала встреч с ней. Ситхи, казалось, тоже с удовольствием общалась с Воршевой; и когда она не проводила время с Саймоном или Джулой, ее часто можно было увидеть прогуливающейся между палатками вместе с женой принца, а в дни, когда Воршева чувствовала себя усталой или больной - сидящей у ее постели. Герцогиня Гутрун, прежний компаньон Воршевы, делала все возможное, чтобы быть приветливой и вежливой со странной гостьей, но что-то в се эйдонитском сердце не давало герцогине чувствовать себя полностью, свободной в обществе ситхи. Пока Воршева и Адиту разговаривали и смеялись, Гутрун молча наблюдала за сестрой Джирики, как будто та была опасный животным, о котором говорили, что оно внезапно стало совершенно ручным.

Что касается Адиту, то она казалась странно очарованной ребенком, которого носила Воршева. У зидайя рождается мало детей, особенно в последние дни, объяснила она. Последний раз это случилось более века назад, и теперь тот ребенок был таким же взрослым, как самый старший из Детей Рассвета. Кроме того, Адиту очень интересовалась Лилит, хотя девочка была с ней не более разговорчивой и открытой, чем со всеми остальными. Однако ситхи разрешалось ходить с ней на прогулки и даже иногда носить на руках, что воспрещалось почти всем.

Если Адиту была заинтересована некоторыми смертными, то жители Нового Гадринсетта, в свою очередь, были одновременно восхищены и испуганы ею. Рассказ Улки - и без того достаточно невероятный - постепенно трансформировался до такой степени, что появление Адиту описывалось, как вспышка яркого пламени и клубы дыма; после чего, как говорили люди, ситхи, рассерженная флиртом смертной с ее нареченным, пригрозила превратить несчастную девушку в камень. Улка довольно быстро става самой значительной персоной на Сесуадре, а Адиту - предметом сплетен и суеверного перешептывания.

К досаде Саймона, его тоже обсуждали на каждом углу. Джеремия, часто слонявшийся по рынку у Дома Расставания, радостно пересказывал последние новости: дракон, у которого Саймон украл меч, рано или поздно вернется, и тогда юному рыцарю придется сражаться с ним; Саймон отчасти ситхи, а Адиту послали, чтобы она забрала его во дворец справедливых; и так далее и тому подобное. Сам Саймон, выслушивая эти фантазии, материалом для которых, казалось, мог послужить только холодный воздух Сесуадры, только беспомощно поеживался. Он ничего не мог сделать - любая попытка что-нибудь опровергнуть убеждала жителей Нового Гадринсетта, что он скромный герой или хитрый обманщик. Иногда выдумки развлекали его, но все равно он чувствовал себя объектом слишком пристального внимании и старался проводить время с людьми, которые хорошо знали его и которым он полностью доверяя. Его осторожность и скрытность только подливали масла в огонь.

Если это слава, решил Саймон, он предпочел бы кончить свой дни никому не известным судомоем. Иногда, проходя по Новому Гадринсетту и видя, как люди машут ему или возбужденно перешептываются, он чувствовал себя обнаженным, но единственное, что ои мог сделать, это улыбнуться и расправить плечи. Судомои могут спрятаться или убежать; для рыцарей все это недоступно.

- Он снаружи, Джошуа. Ои клянется, что вы ждете его.

- А, - Принц повернулся к Саймону. - Это, должно быть, тот самый таинственный посланник, о котором я говорил, с новостями из Наббана. И действительно прошло две недели - почти день в день. Останься и послушай. Приведи его, - обратнлся он к Слудигу.

Риммерсман вышел, а через мгновение вернулся с высоким худым человеком с впалыми щеками, бледным лицом и - как подумал Саймон - немного угрюмого вида. Слудиг отступил к стене палатки и остался стоять, положив одну руку на рукоять топора, а другой подергивая светлую бороду.

Посланник медленно упал на одно колено.

- Принц, Джошуа, мой господин шлет вам приветствие и просит передать это. - Он сунул руку в плащ, и Слудиг шагнул вперед, хотя наббанаец был в нескольких шагах от принца, но человек достал только свиток пергамента, перевязанный лентой и запечатанный синим воском. Джошуа посмотрел на него, потом кивнул Саймону, чтобы юноша принес ему свиток.

- Крылатый дельфин, - сказал Джошуа, глядя на эмблему, отпечатанную на воске. - Итак, твой господин - граф Страве Пирруинский.

Выражение лица посланника больше всего напоминало довольную ухмылку.

- Это так, принц Джошуа.

Принц сломал печать и развернул пергамент. Несколько долгих мгновений он разглядывал его, потом снова свернул в трубочку и уселся на ручку кресла.

- Я не стану спешить с чтением. Как тебя зовут?

Посланник кивнул головой с величайшим удовлетворением, как будто давно ждал этого важного вопроса.

- Это... Ленти.

- Очень хорошо, Ленти. Слудиг проводит тебя и проследит, чтобы ты получил еду и питье. Кроме того, он найдет для тебя постель - потому что мне понадобится некоторое время, прежде чем я смогу написать ответ, может быть несколько дней.

Посланник оглядел палатку принца, словно пытался определить степень удобств, которые может предоставить ему Новый Гадринсетт.

- Да, принц Джошуа.

Слудиг подошел к дверям и, резко мотнув головой, дал Ленти знак следовать за ним.

- Не очень-то мне понравился этот посланник, - сказал Саймон, когда они вышли.

Джошуа уже изучал пергамент.

- Дурак, - согласился он. - Даже в таком простом деле, как это, хочет прыгнуть выше головы. Но не суди о графе Страве по его подданным - господин Пирруина умен, как рыночный карманник. Но если он даже не мог наши более впечатляющего слугу, чтобы передать мне свое предложение, как же он собирается выполнить обещание?

- Какое обещание? - спросил Саймон.

Скатанный в трубочку пергамент скользнул в рукав Джошуа.

- Граф Страве утверждает, что может сдать мне Наббан. - Принц встал, Старик, конечно, лжет, но это дает интересную пищу для размышлений.

- Я не понимаю, Джошуа.

Принц улыбнулся.

- И радуйся этому. Дни твоей невинности относительно людей, подобных графу, быстро пролетят. - Он похлопал Саймона по плечу. - Сейчас, мой юный рыцарь, я не хотел бы говорить об этом. Подходящее время и место будет на рэнде.

- Вы собираетесь созвать совет?

Джошуа кивнул.

- Время пришло. Сначала мы закажем музыку, а потом посмотрим, удастся ли нам заставить моего брата и его союзников плясать под нее.

- Это крайне интересная хитрость, умный Сеоман. - Адиту смотрела на поле для игры в шент, которую она собрала из дерева, корней, камешков и красок. Ложная угроза, ложно сыгранная, видимость, разоблаченная, как притворство, прикрывающая чистую правду. Очень красиво - но как ты поступишь, если я поставлю мои Яркие Камни сюда... сюда... и сюда? - Она подкрепила слова делом.

Саймон нахмурился. В полумраке палатки ее рука двигалась так быстро, что была почти не видна. На секунду ему пришла в голову мысль, что ситхи может обмануть его, но в следующее мгновение он понял, что ей это было бы просто ни к чему в игре с человеком, еще только постигающим премудрости шента, как сам Саймон не стал бы ставить подножку маленькому ребенку, бегущему с ним наперегонки. И все-таки кое-что нужно было выяснить.

- А вы обманываете, когда играете в шент?

Адиту оторвала взгляд от игры. На ней было одно из широких платьев Воршевы; в сочетании с завязанными волосами оно делало ситхи немного менее дикой и чужой - она даже стала больше походить на смертных. Ее глаза горели в слабом свете затухающих углей.

- Обманываем? Ты хочешь сказать, лжем? Игра может вводить в заблуждение настолько, насколько этого хотят игроки.

- Я не это имел в виду. Бывает ли так, что кто-то нарочно играет не по правилам? - Она была сверхъестественно красива сейчас, и Саймон невольно вспомнил ночь, когда она поцеловала его. Что это означало? Означало ли вообще что-нибудь? Или это просто еще один способ для Адиту поиграть со своей бывшей комнатной собачкой?

Она обдумывала его вопрос.

- Я не знаю, как тебе ответить. Можешь ты обмануть свое естество, взмахнуть руками и полететь?

Саймон покачал головой:

- В игре, в которой так много правил, обязательно должен существовать способ нарушать их...

Прежде чем Адиту успела снова попытаться ответить на его вопрос, в палатку ворвался возбужденный и запыхавшийся Джеремия.

- Саймон! Саймон! - закричал он и осекся, заметив Адиту. - О, простите. Он был очень смущен, и все-таки едва сдерживался.

- Что случилось?

- Они пришли!

- Кто пришел? - Саймон быстро взглянул на Адиту, но ситхи уже вернулась к изучению стоящей на доске комбинации.

- Герцог Изгримнур и принцесса! - Джеремия бурно размахивал руками. - И с ними еще другие! Странный маленький человек вроде Бииабика и его троллей, но почти нашего роста. И еще старик - он выше всех, даже выше тебя! Весь город пошел вниз посмотреть на них!

Целую минуту Саймон сидел молча в полном смятении.

- Принцесса, - проговорил он наконец, - Принцесса... Мириамель?

- Да, да! - задыхался Джеремия. - Переодетая монахом, но она сняла капюшон и помахала людям. Пойдем, Саймон, все идут вниз встречать их! - он повернулся и сделал несколько шагов к двери, потом изумленно посмотрел на своего друга. Саймон? Что случилось? Ты не хочешь посмотреть на принцессу, и герцога Изгримнура, и коричневого человека?

- Принцесса... - Он беспомощно повернулся к Адиту, которая смотрела на него с кошачьим безразличием.

- Похоже, что тебе это будет интересно, Сеоман. Мы доиграем позже.

Саймон встал и последовал за Джеремией из палатки на открытую всем ветрам вершину горы. Он двигался медленно и неуверенно, как лунатик. Будто сквозь сон он слышал крики людей, сливавшиеся в общий гул, подобный шуму океана.

Мириамель вернулась.

5 УСЛЫШАННЫЕ МОЛИТВЫ

По мере того, как Мириамель и ее спутники шли своей дорогой через тритингские степи, неуклонно становилось холоднее. К тому времени, когда они достигли бесконечной на вид равнины Луговых Тритингов, даже в полдень небо отливало тусклым оловом, запятнанным полосками свинцовых туч. Кутаясь в плащ под порывами жестокого ветра, Мириамель поняла, что почти благодарна Аспитису Превису - если бы им пришлось всю дорогу идти пешком, это путешествие действительно было бы очень долгим и печальным. Несмотря на холод и усталость, Мириамель, однако, испытывала еще и странное чувство свободы. Граф преследовал ее, но теперь, хотя он все еще был жив и мог мечтать о мести, она не боялась ничего, что он способен был сделать. Вот исчезновение Кадраха - это было совершенно другое дело.

Со времени бегства с "Облака Эдны" она стала смотреть на эрнистирийца совершенно другими глазами. Конечно, несколько раз он предал ее, но по-своему и любил тоже. Только ненависть монаха к самому себе продолжала стоять между ними - и по-видимому заставила его наконец уйти - но ее чувства изменились.

Она глубоко сожалела об их размолвке из-за пергамента Тиамака. Мириамель думала, что рано или поздно она могла бы докопаться до человека, который прятался под грубой личиной Кадраха - и который нравился ей. Но Кадрах испугался и удрал, как будто она пыталась приручить дикую собаку и сделала слишком резкое движение, чтобы погладить ее. Принцесса не могла избавиться от странного чувства, что она упустила нечто более важное, чем ей было дано понять.

Даже на лошадях это было очень долгое путешествие. Ее размышления не всегда были хорошим развлечением.

Целую неделю они добирались до Луговых Тритингов, пускаясь в путь на рассвете и останавливаясь через несколько часов после захода солнца... в те дни, когда оно вообще появлялось на небе. Холодало, но к полудню солнце, словно усталый путник, пробиралось сквозь пелену облаков и прогоняло мороз.

Луговые Тритинги были обширными и по большей части плоскими и однообразными, как ковер. Пологие склоны, встречавшиеся кое-где, угнетали еще больше. После многих дней медленного подъема, Мириамель обнаруживала, что не может избавиться от мыслей о вершине, которая будет где-то. Вместо этого, в какой-то момент они пересекали плоский, как поверхность стола, луг, ничем не отличавшийся от предыдущих, и начинали двигаться по столь же невыразительному спуску. Одна только мысль о том, чтобы проделать подобное путешествие пешком, приводила в уныние. Проезжая очередную мучительную милю, Мириамель снова и снова возносила благодарственные молитвы за невольный подарок Аспитиса лошадей.

Сидящий перед ней Тиамак быстро набирал силы. После недолгих уговоров Тиамак рассказал ей - а также Изгримнуру, который был рад-радешенек разделить с кем-то бремя штатного рассказчика - о детстве в болотах Бранна и трудных годах учения в Пирруине. Природная сдержанность вранна не давала ему распространяться о нанесенных ему обидах, но Мириамели казалось, что она чувствует малейшую жестокость, боль от которой сквозила в его рассказе.

Я не первая чувствую себя одинокой, непонятой и ненужной. Этот, казалось бы, очевидный факт, ударил се теперь с силой откровения. А ведь я принцесса мне никогда не приходилось голодать, бояться, что я умру в забвении, никто никогда не говорил мне, что я недостаточно хороша для того, чтобы делать то, что хочу.

Слушая Тиамака, наблюдая за его гибкой, хрупкой фигуркой и отточенными жестами настоящего ученого, Мириамель ужасалась своему невежественному своенравию. Как могла она, столь удачливая от рождения, так переживать из-за нескольких препятствий, которые Бог или судьба поставили на ее пути?

Она пыталась поделиться своими мыслями с герцогом Изгримнуром, но он не позволил ей скатиться в бездну самобичевания.

- У каждого из нас свои горести, принцесса, - сказал он, - и нет ничего постыдного в том, чтобы принимать их близко к сердцу. Нельзя только забывать, что у других тоже бывают беды, или позволить жалости к себе удержать твою руку, когда кто-то нуждается в помощи.

Изгримнур, как еще раз убедилась Мириамель, был не просто грубым солдатом.

На третью ночь в Луговых Тритингах, когда все четверо сидели у костра, придвинувшись как можно ближе, потому что дров в степи было мало и для высокого пламени их не хватало, Мириамепь наконец отважилась спросить у Тиамака о содержимом его сумки.

Вранн был так смущен, что едва мог поднять на нее глаза.

- Это ужасно, леди. Я мало что помню, но лихорадка заставила меня думать, что Кадрах хочет украсть ее у меня.

- А почему тебе могло это прийти в голову? И что там лежит?

Подумав, Тиамак вытащил из сумки завернутый в листья пакет и содрал обертку.

- Это произошло, когда вы заговорили с монахом о книге Ниссеса, застенчиво объяснил он. - Теперь я понимаю, что в этом не было ничего страшного, тем более что и Моргене писал что-то о Ниссесе в последнем послании - но тогда разум мой был затуманен лихорадкой, и я думал только, что мое сокровище в опасности.

Он передал пергамент принцессе, и она развернулаего. Изгримнур подвинулся ближе и заглянул через плечо Мириамели. Камарис, пребывающий в обычной рассеянности, глядел в пустоту ночи.

- Песня какая-то, - сварливо проговорил Изгримнур, как будто пергамент обманул его ожидания.

- "...Мужа, что видит, хоть слеп...", - прочитала вслух Мириамель. - Что это значит?

- Я и сам не знаю, - признался Тиамак. - Но смотрите, подпись "Ниссес". Я думаю, это листок из его утерянной книга "Ду Сварденвирд".

Мириамель внезапно ахнула.

- О нет! Это же та самая книга, которую Кадрах распродал по страничке! Она почувствовала, как что-то сжалось у нее в животе. - Книга, которую мечтал раздобыть Прейратс! Откуда это у тебя?

- Я купил это в Кванитупуле почти год назад. Листочек в груде обрывков. Торговец не мог знать, сколько это стоит, да почти наверняка и вовсе не просматривая то, что он купил как кучу сорных бумаг.

- Я не думаю, что Кадрах действительно знал, что эта страничка у в ас, сказала Мириамель. - Но, пресвятая Элисия, как странно! Может быть, это одна из тех страниц, которые он продал?

- Он продавал страницы из книги Ниссеса? - спросил Тиамак. Оскорбленное недоверие в его голосе смешивалось с любопытством. - Как это могло случиться?!

- Кадрах говорил мне, что был страшно беден и впал в отчаяние. - Она подумала, стоит ли рассказывать остальную часть истории монаха, и решила, что предварительно это надо тщательно обдумать. Они могут не понять его поведения. Несмотря на его бегство, она все равно испытывала желание защитить Кадраха от презрения тех, кто не знал его так же хорошо, как она. - У него тогда было другое имя, - сказала она, словно это могло служить оправданием. - Его звали Падреик.

- Падреик? - теперь и Таимак был потрясен. - Но я знаю это имя! Его упоминал доктор Моргенс.

- Да, он дружил с Моргенсом. Это странная история.

Изгримнур фыркнул, но теперь его голос звучал несколько виновато.

- Да, действительно странная история.

Мириамель поспешила сменить тему:

- Может быть Джошуа поймет, что означают эти стихи?

Изгримнур покачал головой:

- Я думаю, у принца Джошуа, если мы его найдем, будут дела поважнее, чем рассматривание старых пергаментов.

- Но это может оказаться важным! - Тиамак искоса посмотрел на герцога. Доктор Моргене в последнем письме писал, что, по его мнению, пришли времена, о которых говорил Ниссес. Моргене был человеком, которому было известно многое, недоступное простым людям.

Изгримнур заворчал и отодвинулся назад, к своему месту у костра.

- Это выше моего понимания, гораздо выше.

Мириамель наблюдала за Камарисом, который спокойно и уверенно вглядывался в темноту, как сова, готовая в любой момент сорваться с ветки.

- Теперь на каждом шагу тайны, - сказала она. - Правда, будет хорошо, когда все снова станет просто?

Наступила пауза, потом Изгримиур застенчиво засмеялся:

- Я забыл, что монаха нет. Я все ждал, что он скажет: "Ничего уже не будет простым, принцесса", или что-нибудь в этом роде.

Мириамель принужденно улыбнулась.

- Да, так он и сказал бы, - она протянула руки к огню. - Именно так он и сказал бы.

Шли дни, а они все ехали на север. Слой снега на земле становился все толще; ветер превратился в опасного врага. По мере того, как позади оставались последние лиги Луговых Тритингов, Мириамель и ее спутники все больше и больше впадали в уныние.

- Трудно вообразить, чтобы Джошуа и остальным хоть немного везло в такую погоду, - Изгримиур почти кричал, чтобы перекрыть вой ветра. - Все гораздо хуже, чем в то время, когда я отбывал на юг.

- Если они живы, этого будет достаточно, - сказала Мириамель. - Это уже начало.

- Но, принцесса, на самом деле мы даже не знаем, где их искать! - герцог почта извинялся. - Ни один из дошедших до меня слухов не говорил больше того, что Джошуа находится где-то в Верхних Тритингах. Впереди еще лит степей, куда более заселенных и цивилизованных, чем эти. - Широкой рукой он обвел мрачные заснеженные пространства. - Мы можем искать их месяцами!

- Мы найдем его, - твердо сказала принцесса, и в душе она чувствовала почти такую же уверенность, как та, что звучала в ее голосе. То, через что они прошли, то, что она узнала, должно было иметь какой-то смысл! - В Тритингах живут люди, - добавила она. - Если Джошуа и его друзья обосновались где-то поблизости, тритинги должны знать об этом.

Изгримнур фыркнул.

- Тритинги! Мириамель, я знаю их лучше, чем ты можешь предположить. Это совсем не то, что обитатели городов. Во-первых, они не остаются подолгу в одном месте, так что мы можем и вовсе не найти их. Кроме того, немного будет радости, если и найдем. Это же варвары! С тем же успехом они могут оторвать нам головы.

- Я знаю, что ты сражался с тритингами, - ответила Мириамель. - Но это было давным-давно. К тому же у нас нет выбора, по крайней мере я его не вижу. Я думаю, лучше будет принимать решение, когда мы столкнемся с этим вплотную.

Герцог смотрел на нес со смешанными чувством огорчения и восхищения, потом пожал плечами.

- Ты дочь своего отца.

Как ни странно, это замечание не было неприятно Мириамели, но она все-таки нахмурилась, главным образом чтобы поставить герцога на место, потом вдруг рассмеялась.

- Что туг смешного? - подозрительно спросил Изгоимнур.

- На самом деле ничего. Просто я вспомнила о том времени, которое я провела с Бинабиком и Саймоном. Несколько раз мне казалось, что нам остается жить считанные мгновения - когда ужасные собаки почти настигай нас, а потом когда мы встретились с великаном, и еще когда охотники стреляли в нас... - Она откинула упавшую на глаза прядь волос, но сводящий с ума ветер незамедлительно вернул се на прежнее место. Тогда принцесса сердито запихала челку под капюшон. - Но теперь я никогда не думаю так, как бы ужасно ни обстояли дела. Когда Аспитис напал на нас, я ни на секунду не сомневалась, что он не сможет забрать меня. А если бы забрал, я бы убежала. - Она немного придержала лошадь, пытаясь выразить свою мысль словами. - Ты видишь, ничего смешного в этом нет. Но теперь мне кажется, что происходящие события обычно бывают выше нашего понимания и никаких сил не хватит, чтобы попытаться изменить предначертанное. Это как волны в океане - огромные волны - я могу начать бороться с ними и утону, а могу позволить им нести меня вперед и стараться держать голову над водой. Я знаю, что еще увижу дядю Джошуа. Я просто знаю это. И Саймона, и Бинабика, и Воршеву - просто еще очень многое надо сделать, вот и все.

Изгримнур устало посмотрел на нее. Во взгляде его сквозило странное недоверие, как будто маленькая девочка, которую он только что качал на коленях, внезапно у него на глазах превратилась в наббанайского астролога, умеющего читать книгу звезд.

- А потом? Когда мы все снова будем вместе?

Мириамель улыбнулась, но это была горькая улыбка - выражение великой скорби, охватившей се.

- Водна ударит, старый, добрый дядюшка Изгримнур... и многие из нас пойдут ко дну, чтобы никогда уже больше не доплыть до поверхности. Я не знаю, кто это будет, конечно нет, но я уже не так боюсь этого, как прежде.

И они замолчали, три лошади и четыре всадника, пробивающиеся сквозь нескончаемый ветер.

Только по времени, ушедшему на дорогу, они поняли, что достигли Верхних Тритингов - заснеженные луга и холмы ничем не отличались от тех, мимо которых они проезжали в первую неделю своего пути. Как ни странно, погода больше не ухудшалась, хотя они - все еще двигались на север. Мириамели даже казалось, что немного потеплело и ветер стал менее злым.

- Добрый знак, - сказала она однажды в полдень, когда над грядой туч появилось солнце. - Я говорила тебе, Изгримнур! Мы найдем их!

- Где бы они ни находились, - проворчал герцог.

Тиамак обернулся в седле.

- Может быть, нам удастся добраться до реки? Если тут еще остались люди, они должны держаться поблизости от текущей воды, где можно поймать хоть какую-нибудь рыбу. - Он грустно покачал годовой. - Хотел бы я, чтобы воспоминания о моем сие были немного более определенными!

Изгримнур задумался.

- Имстрек как раз к югу от большого леса, но он бежит через все Тритинги. Многовато места для поисков.

- А нет другой реки, впадающей в нее? - спросил Тиамак. - Прошло много времени с тех пор, как я последний раз смотрел на карту.

- Есть. Стефлод, если я правильно помню, - герцог нахмурился. - Но это просто большой ручей.

- И все-таки в местах, где встречаются реки, часто строят деревни, сказал Тиамак с удивительной уверенностью. - Так бывает и во Вранне, и во многих других местах, о которых я слышал.

Мириамель начала что-то говорить, но остановилась, наблюдая за Камарисом. Старик отъехал немного в сторону и смотрел на небо. Она проследила за его взглядом, но увидела только грязные обрывки туч.

Изгримнур обдумывал мысль вранна.

- Может, ты и прав, Тиамак. Если мы будем продолжать двигаться на север, обязательно наткнемся на Имстрек. А Стофлод, я думаю, немного восточнее, - он огляделся, как бы в поисках ориентира, взгляд его задержался на Камарисе. Куда это он смотрит?

- Не знаю, - ответила Мириамель. - А, это должно быть вон те птицы.

Два темных силуэта неслись на них с востока, кружась, словно пепел над костром.

- Вороны! - сказал Изгримнур. - Кровавые вороны.

Птицы кругами вились над путниками, словно наконец нашли то, что искали. Мириамели казалось, что она видит, как сверкают их желтые глаза. Сделав еще несколько кругов, вороны спикировали. Перья их отливали масляно-черным. Мириамель втянула голову в плечи и закрыла глаза. Птицы с криком пролетели мимо, сделали крутой вираж, и через несколько мгновений они уже превратились в две уменьшающиеся точки на северном горизонте.

Один Камарис не опустил головы. Он смотрел им вслед с отсутствующим, видом созерцателя.

- Что это? - спросил Тиамак. - Они опасны?

- Дурное предзнаменование, - прорычал герцог. - В моей стране их стреляют. Пожиратели падали, - он поморщился.

- Мне кажется, они смотрели на нас, - сказала Мириамель. - Они хотели узнать, кто мы такие.

- Это ерунда, - Изгримнур потянулся и сжал руку принцессы. - И во всяком случае какое птицам дело до того, кто мы такие?

Мириамель покачала головой.

- Понятия не имею. Но вот какое у меня чувство: кто-то хотел знать, кто мы такие, - и теперь знает.

- Это были просто вороны. - Улыбка герцога получилась кривой. - У нас и без них есть о чем беспокоиться.

- Это правда, - кивнула принцесса.

Еще через несколько дней пути они, наконец, вышли к Имстреку. Быстрая река казалась почти черной под слабыми лучами солнца; снег грязными пятнами покрывал се берега.

- Становится теплее, - довольно сказал Изгримнур. - Сейчас не намного холоднее, чем и должно быть в это время года. В конце концов на дворе новандер.

Мириамель расстроилась.

- А я оставила Джошуа в ювене! Пресвятая Элисия! Почти полгода. Как долго мы путешествовали!

Переправившись, они повернули н отправились на восток вдоль реки и остановились, чтобы разбить лагерь, только когда стемнело. Всю ночь вода шумела рядом с ними. Утром они вышли рано, не ожидая, пока солнце взойдет на серое небо.

К середине дня они достигай неглубокой долины, заросшей мокрой травой. Перед ними лежали остатки какого-то разрушенного селения, словно снесенного могучим потоком. Сотни временных домов стояли здесь. В большинстве из них, казалось, еще недавно жили люди, но что-то заставило их в спешке покинуть свои жилища. Кроме нескольких птиц, снующих между развалинами, в покинутом городе не было ни одной живой души.

У Мириамели упало сердце.

- Это лагерь Джошуа! Куда же они все делись?

- Лагерь Джошуа на огромной горе, леди, - сказал Тиамак. - Во всяком случае гору я видел во сие.

Изгримнур пришпорил коня и направил его к опустевшему селению.

При более подробном осмотре оказалось, что ощущение страшного бедствия исходило из природы самого селения, потому что большинство зданий были построены из обломков камня и засохшего дерева. Похоже, что нигде не было ни одного гвоздя. Грубые веревки, оплетавшие большую часть самых удачно построенных домов, сильно пострадали в схватках с бурями, обрушившимися на Тритинги в последние месяцы, но Мириамель решила, что даже в лучшие времена все это были только жалкие лачуги.

Кроме того, кое-какие знаки указывали на спокойный, организованный уход. Большинство живших здесь людей, по-видимому, имели достаточно времени, чтобы забрать свои пожитки - хотя, судя по качеству строений, вряд ли в них могло быть что-нибудь пенное. И все-таки почти все необходимые предметы были унесены - Мириамель нашла несколько разбитых горшков и обрывки одежды, такой изорванной и грязной, что даже в холодную зиму о ней могли не вспомнить.

- Они ушли, - сказала она Изгримнуру. - Но выглядит все так, как будто это было заранее решено.

- Их могли вынудить, - сказал герцог. - Они могли уйти осторожно, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Камарис сошел с лошади и рылся в груде дерна и веток, когда-то бывшей домом. Наконец он выпрямился с чем-то блестящим в кулаке.

- Что это? - Мириамель подъехала к нему. Она протянула руку, но Камарис безучастно сжимал кусок металла, так что принцессе пришлось самой разжать длинные узловатые пальцы рыцаря.

Тиамак соскользнул на холку лошади и повернулся, чтобы рассмотреть предмет.

- Это похоже на пряжку от плаща, - предположил он.

- Так оно и есть, я думаю, - погнутый и грязный кусок серебра окаймляли священные листья. В центре были скрещенные копья и злобная морда рептилии. Мириамель почувствовала, что волна страха снова захлестнула ее. - Изгримнур, посмотри-ка сюда.

Герцог подъехал к ним и взял пряжку.

- Это эмблема королевских эркингардов.

- Солдаты моего отца. - Ей не удалось подавить мгновенное желание оглядеться, как будто отряд солдат мог лежать в засаде где-нибудь на открытом травянистом склоне.

- Они были здесь. Они могли прийти уже после того, как эти люди бежали, сказал Изгримнур. - Кроме того, всему этому может быть какое-то другое объяснение, которого мы не сможем угадать, - его голос звучал не очень уверенно. - В конце концов, принцесса, мы даже не знаем, кто здесь жил.

- Я знаю, - она рассердилась при одной мысли об этом. - Эти люди бежали от тяжелой руки моего отца. Джошуа и его друзья, вероятно, были с ними. А теперь всех их выгнали или взяли в плен.

- Извините, леди Мириамель, - осторожно сказал Тиамак. - Но я думаю, что не следует делать поспешных выводов. Герцог Изгримнур прав: мы многого не знаем. Это не то место, которое я видел во сне и куда меня звала Джулой.

- Так что же нам делать?

- Продолжать поиски, - сказал вранн. - Может быть, те, кто жил здесь, ушли, чтобы присоединиться к Джошуа.

- Вон там, кажется, что-то интересное, - герцог прикрывал глаза от неяркого солнца. Он показал на край селения, где в растоптанной грязи были видны глубокие колеи, уходящие на север.

- Тогда давайте туда и пойдем. - Мириамель вернула пряжку Камарису. Старый рыцарь несколько мгновений смотрел на нее, потом уронил на землю.

Колеи бежали достаточно близко друг к другу, чтобы грязным шрамом перерезать степь. По обе стороны временной дороги виднелись знаки недавнего перехода - сломанные колесные спицы, размокшее кострище, бессчетные ямы. Несмотря на то, что этот безобразный мусор только портил нетронутую в остальном землю, Мириамель приободрилась - не могло пройти больше двух месяцев с тех пор, как по этой дороге шли люди.

За ужином, приготовленным из истощившихся запасов Деревенской Рощи, Мириамель спросила у Изгримнура, что он сделает в первую очередь, когда они доберутся до Джошуа. Приятно было говорить об этом событии, как о чем-то, что действительно произойдет, а не как о несбыточной мечте; встреча с друзьями становилась все более близкой и осязаемой, хотя принцесса еще чувствовала остатки суеверного страха, говоря о радостном событии, которое еще не произошло.

- Я покажу ему, что умею держать свое слово, - смеялся герцог. - Я покажу ему тебя. Потом, думаю, я схвачу свою жену и буду обнимать ее, пока не запищит.

Мирамель улыбнулась, вспомнив пухлую, хлопотливую Гутрун.

- Хотела бы я это увидеть. - Она посмотрела на уснувшего Тиамака и на Камариса, который чистил меч Изгримнура, совершенно поглощенный этим занятием. Обычно он так увлекался только наблюдениями за птицами или зверями. До дуэли с Аспитисом старый рыцарь не хотел даже прикасаться к клинку. Теперь, глядя на него, она чувствовала легкую грусть. Камарис обращался с мечом герцога как со старым, но не вполне заслуживающим доверия другом.

- Ты очень скучаешь без нее, правда? - спросила она, обернувшись к Изгримнуру. - Без твоей жены?

- А, добрый Узирис, да, - он смотрел на огонь, словно боялся встретиться с принцессой взглядом, - да.

- Ты любишь ее. - Мириамель была обрадована и немного удивлена. Странно было думать, что настолько сильная любовь может гореть в сердце такого старого знакомого, как герцог, и еще удивительнее, что бабушка Гутрун может вызывать подобные чувства.

- Конечно, я люблю ее, - сказал он, нахмурившись, - и больше того, принцесса. Она часть меня, моя Гутрун - долгие годы мы росли вместе, переплетаясь, как два старых дерева. - Он засмеялся в покачал головой. - Я всегда знал это. С того самого момента, как я впервые увидел ее, когда она несла омелу с кладбища кораблей в Сотфенгселе... Ах, она была такая красивая! У нее были самые яркие глаза из всех, какие я когда-либо видел. Просто как в сказке.

Мириамель вздохнула.

- Я надеюсь, что когда-нибудь кто-то почувствует что-то похожее и ко мне.

- Почувствует, девочка моя, непременно почувствует. - Изгримнур снова улыбнулся. - А когда вы поженитесь, если только тебе повезет выйти замуж за кого надо, ты поймешь, что я имел в виду. Он будет частью тебя, как для меня моя Гутрун. - Он начертал древо. - Мне не годятся все эти южноземельные тупости, когда вдовы и вдовцы снова женятся и выходят замуж. Как может кто-то сравниться с нею? - Он замолчал, обдумывая безбожную тупость заключения повторного брака.

Мириамель тоже молча размышляла. Найдет ли она когда-нибудь такого мужа? Она вспомнила Фенгбальда, за которого некогда собирался выдать ее отец, и содрогнулась. Отвратительный чванливый оборотень! Странно было думать, что именно Элиас пытался выдать ее замуж за нелюбимого, когда сам он так любил Илиссу, что с часа ее смерти был похож на человека, заблудившегося в лесу.

Но, может быть, он пытался уберечь меня от этого страшного одиночества, думала она. Может быть, он думал, что благословением было бы никогда не любить так и никогда не узнать такой потери? Сердце надрывалось смотреть, как он тоскует без нее...

И вдруг, с чудовищной внезапностью вспышки молнии, Мириамель поняла, что терзало се с тех самых пор, как Кадрах рассказал ей свою историю. Все это лежало перед ней и было ясно - так ясно! Как если бы она ощупывала темную комнату, а потом вдруг окно распахнулось, впустив свет и сделав дневными и понятными все странные фигуры, которых она пугалась в темноте.

- Ой! - сказала Мириамель, задыхаясь. - Ой, ой, отец!

Она ошеломила Изгримнура, разразившись слезами. Герцог изо всех сил пытался успокоить ее, но она не могла остановиться, не моста и объяснить, почему плачет, сказав только, что слова Изгримнура напомнили ей о смерти матери. Это была жестокая полуправда, хотя принцесса не хотела быть жестокой; когда она уползла от костра, взволнованный герцог остался винить себя в ее огорчении.

Все еще тихо всхлипывая, принцесса завернулась в одеяло и улеглась, чтобы немного подумать, глядя на звезды. Внезапно оказалось, что ей нужно обдумать очень многое. Ничего существенного не изменилось, и в то же время все вокруг стало другим.

Прежде чем уснуть, она плакала еще несколько раз.

Утром прошел снегопад, недостаточно сильный, чтобы замедлить ход лошадей, но заставивший Мириамель весь день дрожать от холода. Вялый Стефлод казался потоком расплавленного свинца, снег вился над ним, и возникало ощущение, что на другом берегу реки поля гораздо темнее. Мириамель подумала, что Стефлод притягивает снег, как магнитный камень в кузнице Рубена Медведя притягивал куски железа.

Дорога медленно поднималась, так что к концу дня, когда свет уже начал меркнуть и холодные сумерки спустились на землю, они обнаружили, что взбираются на череду мелких холмов. Деревья были так же редки, как и в Озерных Тритингах, а резкий и сырой ветер хлестал по щекам, но некоторая смена декораций приносила облегчение.

Этим вечером они забрались высоко в холмы, прежде чем разбить лагерь. Наутро пальцы и носы покраснели и болели - маленький отряд засиделся у костра дольше, чем обычно. Даже Камарис с очевидной неохотой влез в седло.

Снега становилось все меньше, и в конце концов он исчез совсем. К полудню из-за туч появилось солнце. Когда они достигли вершины холмов, тучи вернулись, на этот раз принеся с собой холодный мелкий дождь.

- Принцесса! - закричал Изгримнур. - Ты только посмотри!

Он проехал немного вперед, высматривая возможные препятствия на пути вниз по склону: легкий подъем не гарантировал такого же простого спуска, а герцог не хотел никаких неожиданностей в незнакомой местности. Наполовину испуганная, наполовину оживленная, Мириамель пришпорила лошадь. Тиамак в седле перед ней Наклонился вперед, пытаясь понять, что увидел герцог. Изгримнур стоял у места разрыва редкой линии деревьев и смотрел в промежуток между стволами.

- Глядите!

Перед ними простиралась широкая долина: чаша зелени с белыми снежными пятнами. Несмотря на моросящий дождь, над ней висело ощущение неподвижности, воздух казался упругим, как задержанный вдох. В центре, из чего-то, больше всего похожего на полузамерзшее озеро, поднималась огромная гора, покрытая частично засыпанной снегом зеленью. Косые лучи солнца играли на ее поверхности, так что западный край горы почти светился теплым ласковым светом, словно приглашая подойти поближе. С вершины поднимались бледные дымки из сотни различных источников.

- Да славится Бог, что это? - спросил потрясенный Изгримнур.

- Я думаю, это то место, которое я видел во сне, - пробормотал Тиамак.

Мириамель обхватила себя руками, захлестнутая волной чувств. Гора казалась почти слишком реальной.

- Я надеюсь, это то самое место. Я надеюсь, Джошуа и остальные там.

- Кто-то там живет, - проворчал Изгримнур. - Вы только посмотрите на эти огни!

- Поехали! - Мириамель пришпорила лошадь вниз по тропе. - Мы будем там до темноты!

- Не торопись так. - Изгримнур уже понукал собственную лошадь. - Мы не знаем наверняка, что все это имеет какое-нибудь отношение к Джошуа.

- Я охотно сдамся в плен кому угодно, если он отведет меня к огню и теплой постели! - отозвалась Мириамель через плечо.

Камарис, ехавший в арьергарде, остановился у просвета в деревьях, чтобы посмотреть на долину. Его спокойное лицо не изменило выражения, но старый рыцарь долго стоял в задумчивости, прежде чем последовать за остальными.

Хотя было еще светло, когда они достигли берега озера, люди, которые пришли встретить их, несли факелы - огромные огненные цветы, отражавшиеся желтыми и алыми пятнами в черной воде, пока лодки медленно лавировали между плавающими льдинами. Сначала Изгримиур попятился, настороженный и готовый к бою, по еще прежде, чем первая лодка коснулась берега, он узнал желтобородую фигуру на носу и соскочил с седла с восторженным криком:

- Слудиг! Во имя Бога, во имя Эйдона, будь благословен!

Его вассал слез с лодки и прошлепал последние несколько метров до берега. Он не успел еще преклонить колени перед своим герцогом, как Изгримнур перехватил его и прижал к своей широкой груди.

- Как принц? - кричал герцог. - И моя леди, жена? И мой сын?

Слудиг был крупным мужчиной, и все-таки он вынужден был освободиться от хватки герцога и перевести дыхание, прежде чем заверил Изгримнура, что все хорошо, хотя Изорн и отбыл по поручению принца. Старый риммерсман исполнил неуклюжий медвежий танец ликования.

- А я привез обратно принцессу! - закричал он. - И больше того, и больше! Но веди нас туда! Ах, как хорошо, как в Эйдонмансу!

Слудиг засмеялся:

- Мы наблюдали за вами с середины дня. Джошуа сказал: "Спускайтесь, и выясните, кто они такие". Я думаю, он будет очень удивлен.

Северянин быстро распорядился, чтобы лошадей погрузили на одну из тяжелых барж и помог принцессе забраться в лодку.

- Ваше высочество, - он твердо взял ее за локоть, провожая к скамейке, добро пожаловать в Новый Гадринсетт. Ваш дядя будет счастлив увидеть вас.

Стражник, сопровождавший Слудига, с огромным интересом рассматривал Тиамака и Камариса, но риммерсман не позволил им даром терять время. Через несколько мгновений они уже поплыли назад через запруженное обломками льдин озеро.

На другой стороне ждала повозка, запряженная двумя тощими недовольными буйволами. Путники погрузились в нее, Слудиг шлепнул одно из животных по заду, и повозка со скрипом поползла вверх по выложенной камнями дороге.

- Что это? - Изгримнур перегнулся через край, чтобы получше разглядеть бледные камни.

- Это дорога ситхи, - сказал Слудиг, и в голосе его было нечто большее, чем просто гордость. - Это место ситхи. Очень древнее. Они называют его Сесуадра.

- Я слышал о нем, - шепнул Тиамак принцессе. - Читал в книгах. Но я и подумать не мог, что оно до сих пор существует и что именно на него мне указывала Джулой.

Мириамель покачала головой. Ее мало беспокоило, куда их везут. С появлением Слудига она почувствовала, что огромный груз валился с ее плеч; только сейчас она поняла, как устала.

Принцесса обнаружила, что голова ее кивает в такт движениям телега и попыталась бороться с волной изнеможения. Вниз по склону горы бежали дети, чтобы присоединиться к процессии. С криками и пением они пристроились за повозкой.

К тому времени, как они добрались до вершины, там уже собралась огромная толпа. От обилия людей Мириамели чуть не стало плохо; прошло уже много времени с тех пор, как они покинули деревянные улочки Кванитупула, и она обнаружила, что не в состоянии смотреть на такое количество голодных, полных ожидания лиц. Принцесса прислонилась к плечу Изгримнура и закрыла глаза.

Лица на вершине внезапно стали знакомыми. Слудиг помог ей спуститься с повозки прямо в руки Джошуа, который прижал к себе принцессу почти так же сильно, как Изгримнур Слудига. Потом он отодвинул ее от себя, чтобы всмотреться в лицо племянницы. Он еще больше похудел, а его одежда, обычного серого цвета, была грубой и плохо сшитой. Боль и радость сжали ее сердце.

- Искупитель услышал мои молитвы, - сказал принц. Несмотря на то, что его изборожденное морщинами лицо выглядело озабоченным и усталым, не было никаких сомнений, что он счастлив видеть ее. - Приветствую тебя! С возвращением, Мириамель!

Потом появились еще лица: Воршева, в странном, похожем на палатку платье, арфист Сангфугол и даже маленький Бинабик, который поклонился с насмешливой учтивостью, прежде чем сжать ее ладонь теплыми пальцами. Потом еще один человек, молча стоявший рядом, показался ей странно знакомым. У него. была борода, седая прядь-в рыжих волосах переходила в бледный шрам на щеке. Он смотрел на нее, словно запоминал каждую черточку, чтобы когда-нибудь высечь ее из камня.

Принцессе понадобилось много времени.

- Саймон?

Изумление быстро сменилось отчаянной горечью - ее обманули! Пока она путешествовала, мир переменился. Саймон больше не был мальчиком. Ее друг исчез, и этот высокий молодой человек занял его место. Неужели ее не было так долго?

Губы незнакомца шевельнулись, но прошла целая вечность, прежде чем он заговорил. Его голос стал более глубоким, а слова спотыкались по-прежнему.

- Я рад, что вы невредимы, принцесса. Очень рад.

Она молча смотрела на него, щеки горели, на глаза наворачивались слезы. Мир перевернулся.

- Пожалуйста, - сказала она, резко повернувшись к Джошуа. - Я думаю... Мне нужно лечь. Мне нужно поспать.

Она не видела, как тот, кто некогда был кухонным мальчиком, опустил голову, как будто его ударили.

- Конечно, - сказал ее дядя голосом, полным заботы и внимания. - Сколько хочешь. А потом, когда ты встанешь, мы устроим праздник благодарения!

Мириамель кивнула, ошеломленная, и позволила Воршеве увести ее к трепещущему морю палаток. А за ее спиной сильные руки Изгримнура все еще сжимали смеющуюся и рыдающую жену.

6 ШЕПОТ В КАМНЕ

Вода текла из огромной расщелины и расплескивалась по темному базальтовому выступу, прежде чем кануть в пропасти. Несмотря на свою чудовищную силу, водопад был почти невидим в темной пещере, освещенной всего несколькими мерцающими камнями, вставленными в стены. Это помещение с потолком, терявшимся в темноте, называлось Як Хайеру, что значило Зал Трепета, и хотя это имя было дано по совершенно другой причине, казалось, что стены зала действительно едва заметно трепетали, когда Кига'раску. Водопад Слез, скатывался с выступа в бездну. Его падение почти не рождало шума - возможно это была особенность акустики огромного зала, возможно дело было в безмолвии пустоты, в которую уходил водопад. Некоторые обитатели горы говорили, что Кига'раску не имеет дна и вода падает сквозь дно земли, уносясь в черное Между.

Стоящая на краю бездны Утук'ку была белым стежком в гигантском гобелене черной воды. Ее белые одежды тихо трепетали на рожденном водопадом ветру. Скрытое маской лицо было опущено, словно королева смотрела в самые глубины Кига'раску, но на самом деле она не видела ни стремительного потока, ни тусклого солнца, катавшегося над горой, стоявшей во многих сотнях фарлонгов от Пика Бурь.

Утук'ку размышляла.

Странные и огорчительные перемены возникли в искусном узоре событий, которые она задумывала так давно, событий, которые она осторожно изучала и видоизменяла в течение тысячи тысяч бессолнечных дней. Одна из первых перемен образовала маленькую брешь в узоре. Конечно, нарушение не было фатальным паутина Утук'ку была прочной, и гораздо более, чем несколько нитей надо было полностью порвать, чтобы долго вынашиваемый план оказался под угрозой - но починка потребует работы, заботы и острой, как алмаз, сосредоточенности, доступной только старейшим.

Серебряная маска медленно повернулась, отражая свет, как луна, выходящая из-за туч. Три фигуры возникли в дверях Як Хайеру. Ближайшая преклонила колени, потом приложила ладони к глазам; два ее спутника сделали то же самое.

Когда Утук'ку рассматривала их и ту задачу, которую она поставит перед ними, она пожалела на мгновение о потере Ингена Джеггера - но это длилось только мгновение. Утук'ку Сейт-Хамака была последней из Рожденных в Саду; она не смогла бы на много веков пережить всех равных себе, тратя время на бесполезные эмоции. Джеггер был слепо предан, полон рвения, словно гончий пес, и обладал специфическими свойствами смертной природы, которые подходили для целей Утук'ку, но все-таки он оставался всего лишь инструментом - тем, что можно использовать, а потом выбросить за ненадобностью. Он служил тому, что когда-то было первейшей задачей. Для новых заданий найдутся новые слуги.

Норны, склонившиеся перед ней, две женщины и мужчина, подняли глаза, словно пробуждаясь от сна. Желания их госпожи были налиты в их головы, будто кислое молоко из кувшина, и Утук'ку подняла обтянутую перчаткой руку в ломаном отпускающем жесте. Норны повернулись и исчезли, плавно и быстро, как тени, бегущие рассвета.

После их ухода королева еще долго стояла, безмолвно прислушиваясь к призрачному эхо. Потом, наконец, она повернулась и неторопливо двинулась к Залу Дышащей Арфы.

Когда Утук'ку заняла свое место у Колодца, пение глубин Пика Бурь поднялось до предельной высоты: Лишенные Света приветствовали ее возвращение на окованный морозом трон. Кроме самой Утук'ку в зале никого не было, хотя одна ее мысль или легкое движение тонкой руки подняли бы целую чащу ощетинившихся копий в бледных руках.

Она прижала длинные Пальцы к вискам маски и устремила взгляд на изменчивый столб пара, висящий над Колодцем. Подвижные очертания арфы сверкали малиновым, желтым и фиолетовым. Присутствие Инелуки было приглушенным. Он постепенно уходил в себя, набирая силу из любого, самого отдаленного источника, способного питать его, подобно тому, как воздух питает пламя свечи.

Каким-то образом отстутсвие его горящих яростных мыслей приносило облегчение - мыслей, часто непонятных даже Утук'ку, которая видела в них только облако ненависти и страсти - но тонкие губы королевы норнов под серебряной маской сжались от досады. Увиденное в мире снов тревожило ее; несмотря на то, что ею повсюду были расставлены хитроумные силки, Утук'ку была не вполне довольна. Ей хотелось бы разделить свою тревогу с существом, сосредоточенным в сердце Колодца, - но этому не бывать. Большая часть Инелуки с этого момента будет отстутствовать до самых последних дней, когда высоко поднимется Звезда завоевателя.

Бесцветные глаза королевы норнов внезапно сузились. Где-то на окраине гигантского гобелена насилия и снов, сплетенного через Колодец, что-то начало двигаться неожиданным образом. Она обратила свой взгляд внутрь, позволив мыслям выйти наружу, чтобы исследовать искусно сплетенные нити своей паутины, вдоль бессчетных линий намерений, расстановок и судеб. Вот оно: еще один изъян в ее тщательно спланированном узоре.

Вздох, слабый, как бархатный ветер на крыле летучей мыши, сорвался с губ Утук'ку. На мгновение пение Лишенных Света смолкло, прерванное волной раздражения, исходившей от госпожи Пика Бурь, но вот голоса поднялись снова, глухие и торжествующие. Это просто кто-то возился с одним из Главных Свидетелей - детеныш, хотя и рода Амерасу, Рожденной на Корабле. Она сурово обойдется с этим щенком. Это повреждение тоже можно исправить. Работа потребует еще немного ее сосредоточенности, ее напряженной мысли - но все будет сделано. Она устала, но не настолько.

Прошла, наверное, тысяча лет с тех пор, как королева норнов улыбалась в последний раз, но в это мгновение она могла бы улыбнуться, если бы вспомнила, как это делается. Даже старшие из хикедайя не знали другой госпожи. Некоторых из них можно было бы извивать за то, что они считают ее существом, подобным Инелуки, сотканым из льда, чар и негаснущей ненависти.

Утук'ку знала, кто она такая. Хотя целые тысячелетия жизни некоторых се потомков захватывали лишь малую часть ее собственной, под мертвенно-белыми одеждами и мерцающей маской все еще находилось живое существо. Под древней плотью все еще билось сердце, медлительное и сильное; словно слепое животное, ползающее по дну глубокого безмолвного моря.

Она устала, но все еще была свирепа и все еще могущественна. Она так долго планировала эти наступающие уже дни, что само лицо земли изменялось и перемещалось под рукой времени, пока она ждала. И она дождется отмщения.

Огни Колодца сверкали на пустом металлическом лице, которое она еще показывала миру. Может быть в час торжества, подумала Утук'ку, она снова вспомнит, что такое улыбка.

- Ах, во имя Рощи, - сказал Джирики, - это действительно Мезуту'а Серебряный Дом. - Он повыше поднял факел. - Я никогда не бывал здесь раньше, но о нем сложено столько песен, что эти башни, мосты и улицы знакомы мне, как будто я рос здесь.

- Вы не бывали здесь? Но я думал, что это ваш народ построил город? Эолер отодвинулся от отвесного края лестницы. Под ними расстилался величественный город - путаница полного теней резного камня.

- И построил - частично - но последние из зидайя покинули это место задолго до моего рождения. - Золотистые глаза Джирики были широко раскрыты, словно он не мог оторвать взгляда от крыш подземного города. - Когда тинукедайя отделили свои судьбы от наших, Дженджияна из Соловьев провозгласила в своей мудрости, что зидайя должны оставить это место Детям Навигатора в качестве частичной оплаты нашего долга им. - Он нахмурился и покачал головой. - Дом Танцев Года по крайней мере что-то помнил о чести. Она еще отдала им Хикехикайо и окруженный океаном Джина-Т'сеней, который давно уже исчез под волнами.

Эолер пытался разобраться в нагромождении незнакомых имен.

- Ваш народ отдал это тинукедайя? - спросил он. - Существам, которых мы называем домгайны? Двернингам?

- Некоторых из них так называли, - кивнул Джирики и обратил на графа ясный взгляд. - Но они не "существа", граф Эолер. Они пришли из Утерянного Сада, точно так же, как и мой народ. Тогда мы совершили страшную ошибку, думая о них хуже, чем они о нас. Хотел бы я избежать ее сейчас.

- Я не хотел никого обидеть, - сказал Эолер. - Но, как я уже говорил, я встречал их. Они показались мне... странными. Во всяком случае они были к нам добры.

- Дети Океана были слишком мягкими. - Джирики начал спускаться с лестницы. - Боюсь, именно поэтому мой народ привез их сюда - в надежде, что из тинукедайя выйдут послушные слуги.

Эолер не спешил догонять его. Ситхи двигался быстро и уверенно и держался гораздо ближе к краю, чем посмел бы эрнистириец, даже не глядя вниз.

- А что вы имели в виду, говоря "некоторых из них так называли"? - спросил граф, - Разве среди тинукедайя были не только дворры?

- Да. Те, что жили здесь и которых вы зовете двернингами или дворрами, были только маленькой группой, отдалившейся от человеческого племени. А в основном народ Руяна оставался у воды, потому что океан всегда был дорог их сердцам. Многие из них стали тем, что смертные называют "морскими стражами".

- Ниски? - за время своей долгой карьеры Эолер много времени провел в южных водах и видел немало морских стражей на наббанайских судах. - Они существуют до сих пор. Но ведь писки ни капли не похожи на дворров!

Джирики остановился подождать графа, после чего, возможно из вежливости, пошел немного медленнее.

- Это было одновременно благословением тинукедайя и их проклятием. Они могли изменяться, чтобы лучше подходить к тому месту, где им приходится жить: в их крови и костях есть определенные особенности, способствующие этому. Я думаю, что если бы мир был внезапно охвачен пламенем. Дети Оксана уцелели бы. Очень скоро они обрели бы способность питаться дымом и плавать в горячем пепле.

- Поразительно! - воскликнул Эолер. - Джисфидри и его друзья выглядели такими робкими и хрупкими... Кто бы мог подумать, что они способны на такие вещи!

- В южных болотах есть ящерицы, - с улыбкой сказал Джирики, - которые могут менять цвет, чтобы сливаться с листьями, стволом или камнем, на котором они сидят. Они тоже очень пугливы. Мне не кажется странным, что робкие существа лучше других умеют прятаться.

- Но если ситхи отдали дворрам - тинукедайя - это место, то почему они так боятся вас? Когда леди Мегвин и я впервые пришли сюда, они были в ужасе, решив, что мы - ваши слуги, пришедшие забрать их отсюда.

Джнрики остановился. Казалось, он быв потрясен чем-то, увиденным внизу. Когда он снова повернулся к Эолеру, на лице принца быта такая боль, что даже его чуждые черты не могли скрыть ее.

- Они правы, что боятся нас, граф. Амерасу, мудрейшая среди вас, ушедшая только недавно, называла наше поведение с тинукедайя "великим позором". Мы плохо обращались с ними, и мы скрывали от них вещи, которые им следовало бы знать... потому что думали, что они будут лучше служить нам, если останутся в неведении. - Он расстроенно махнул рукой. - Когда Дженджияна, Леди Дома Танцев Года, в далеком прошлом отдала им это место, многие Дети Рассвета были против ее решения. Даже сейчас среди зидайя находятся такие, которые считают, что мы должны были заставить детей Руяна Ве прислуживать нам. Не удивительно, что они боятся, ваши друзья.

- Ничего этого не было в наших легендах о ситхи, - удивился Эолер. - Вы нарисовали странную, грустную картину, принц Джирики. Зачем вы рассказали мне об этом?

Ситхи снова начал двигаться вниз по выщербленным ступеням.

- Потому что, граф Эолер, эта эра подходит к концу. Это не значит, что идущая за нею следом будет более счастливой, хотя надежда всегда остается. Но - к добру ли, к худу ли - этот период заканчивается.

Они продолжали спускаться молча.

Эолер положился на свои смутные воспоминания о предыдущем визите, вызвавшись провести Джирики через разрушенный город - хотя, судя по нетерпению ситхи, сдерживаемому только его природной вежливостью, Джирики с тем же успехом мог сам вести графа. Пока они шли по гулким пустынным улицам, у Эолера снова возникло впечатление, что Мезуту'а скорее не город, а нечто вроде садка для робких, но дружелюбных животных. Однако на этот раз, когда слова Джирики об океане были еще свежи в его памяти, Эолер представлял себе нечто вроде кораллового сада - бессчетные здания, как бы растущие одно из другого, с пустыми дверными отверстиями и темными тоннелями, башни, соединенные друг с другом каменными переходами, тонкими, как витое стекло. Он рассеянно размышлял, сохранили ли двернингн глубоко внутри стремление к морю и не потому ли город и позднейшие пристройки - Джирики то и депо показывал на какие-то детали, добавленные к подлинным строениям Мезуту'а после того, как ситхи оставили город - так напоминают подземный грот, защищенный от палящего солнца не синей водой, а горным камнем.

Когда они вышли из длинного тоннеля на широкую каменную арену, Джирики, уже взявший на себя обязанности проводника, оказался окруженным облаком бледного мелового света. Эолер видел, как ситхи поднял тонкие руки на уровень плечи сделал какое-то осторожное движение, прежде чем шагнуть вперед. Только его оленья грация скрыла тот факт, что двигался он с ужасной скоростью.

В центре чаши стоял огромный кристаллический столб. Он слабо пульсировал, на его поверхности быстро сменялись все цвета радуга. Каменные ступени вокруг были пусты. Дворров не было.

- Джисфидри! - закричал Эолер. - Исарда! Это Эолер, граф Над Муллаха!

Его голос прокатился по арене и эхом отскочил от дальних стен пещеры. Ответа не последовало.

- Это Эолер, Джисфидри! Я вернулся!

Никто не ответил ему - не было никаких признаков жизни, не было шагов, не было блеска розовых хрустальных жезлов дворров - и Эолер спустился, чтобы присоединиться к Джирики.

- Это то, чего я боялся, - сказал граф. - Они исчезли, потому что я привел вас. Надеюсь только, что они не навсегда оставили город. - Он нахмурился. Надеюсь, Джисфидри не станет считать меня предателем, потому что я привел к ним одного из бывших хозяев?

- Возможно, - Джирики казался рассеянным и возбужденным. - Во имя предков, - выдохнул он. - Стоять перед Шардом Мезуту'а! Я слышу, как он поет!

Эолер дотронулся до молочного камня, но не почувствовал ничего, кроме легкого движения воздуха.

Джирики протянул к Шарду ладони, но резко остановился, так и не прикоснувшись к камню, словно обнимал что-то невидимое, повторявшее очертания Шарда, но бывшее почти вдвое больше. Световые узоры стали немного ярче, словно то, что двигалось в камне, подплыло немного ближе к поверхности.

Джирики следил за игрой света, медленно водя пальцами по окружностям и ни разу не коснувшись самого Шарда, словно неподвижный камень был его партнером в каком-то ритуальном танце.

Так прошло довольно много времени, и Эолер почувствовал, что его ноги начинают болеть. Холодный сквозняк царапал шею графа. Он плотнее закутался в плащ и продолжал наблюдать за Джирики, который все еще стоял перед сверкающим камнем, углубившись в какой-то безмолвный разговор.

Эолер, которому все это порядком наскучило, принялся перебирать свои длинные черные волосы. Хотя трудно было точно сказать, сколько времени прошло с тех пор, как Джирики подошел к камню, граф знал, что это не было коротким промежутком: Эолер славился своим терпением, и даже в эти безумные дни его нелегко было вывести из равновесия.

Внезапно ситхи вздрогнул и на несколько шагов отступил от камня. Мгновение он раскачивался на месте, потом повернулся к Эолеру. В глазах Джирики сиял свет, казавшийся более ярким, чем отраженное мерцание Шарда.

- Говорящий Огонь, - сказал он.

Эолер был смущен.

- Что это значит?

- Говорящий Огонь в Хикехикайо. Это тоже Свидетель - Главный Свидетель, как и Шард. Он очень близок - эта близость не имеет никакого отношения к расстоянию. Я не могу стряхнуть ее и повернуть Шард к другим вещам.

- Куда вы хотите его повернуть?

Джирики покачал головой и быстро взглянул на Шард, прежде чем начал:

- Это трудно объяснить, граф Эолер. Позвольте, я скажу так - если бы вы заблудились в тумане, но увидели бы дерево, на которое можно влезть и которое дало бы возможность видеть над туманом - вы бы влезли на него?

Эолер кивнул.

- Конечно, но я все еще не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

- Вот что. Мы, привыкшие к Дороге снов, были лишены ее в последнее время так же как плотный туман может не дать человеку отойти далеко от дома, даже если нужда его велика. Свидетели, которыми могу пользоваться я, только второстепенные - без силы и знаний, которыми обладала, например, Первая Праматерь Амерасу, они могут служить только по мелочам. Шард Мезуту'а Главный Свидетель, я хотел найти его еще до того, как мы выехали из Джао э-Тинукай, но теперь мне ясно только, что в его использовании мне каким-то образом отказано. Я забрался на дерево, о котором говорил, и обнаружил, что кто-то другой уже сидит там, и не дает мне подняться выше, чтобы что-то рассмотреть. Я задержан.

- Боюсь, что по большей части это слишком сложно для смертного, вроде меня, хотя кое-что из того, что вы объясняли, я понял. - Эолер немного подумал. - Иначе говоря: вы хотите вытянуть в окно, но с другой стороны кто-то закрыл его. Верно?

- Да. Хорошо сказано, - Джирики улыбался, но Эолеру почудилась усталость в чуждых чертах ситхи. - Но я не смею уйти, не попытавшись выглянуть в окно столько раз, сколько у меня хватит сил.

- Я подожду вас. Но у нас мало воды и пищи, а кроме того - я не могу говорить за ситхи - мои люди довольно скоро будут нуждаться во мне.

- Что до воды и пищи, - рассеянно сказал Джирики, - я отдам вам свои. - Он снова повернулся к Шарду. - Как только вы почувствуете, что пора возвращаться, скажите - но ни в коем случае не прикасайтесь ко мне, пока я не позволю. Обещайте мне это. Я не знаю точно, что нужно делать, и для нас обоих будет безопаснее, если вы не будете трогать меня, что бы вам ни показалось.

- Я не сделаю ничего, пока вы сами не попросите меня, - обещал Эолер.

- Хорошо, - Джирики поднял руки и снова начал медленно чертить в воздухе круги.

Граф Над Муллаха вздохнул, и, прислонившись спиной к каменной стенке, попытался найти наиболее удобное положение.

Эолер проснулся от странного сна - он бежал от огромного колеса, достигавшего вершин деревьев, грубого и потрескавшегося, как балки древнего потолка - и сразу понял, что что-то не в порядке. Свет стал ярче и пульсировал, но изменил цвет на болезненный сине-зеленый. Воздух в огромной пещере стал безжизненным и застывшим, как перед бурей, и запах разряда молний обжег ноздри графа.

Джирики стоял перед светящимся Шардом - пылинка в море слепящего света но если раньше он держался прямо, как танцор Мирчи, читающий молитву дождя, то сейчас страшно скрючился и откинул назад голову, словно какая-то невидимая рука выжимала из него жизнь. Отчаянно встревоженный, Эолер вскочил и тут же остановился, не зная, что теперь делать. Ситхи велел графу не прикасаться к нему вне зависимости от того, что будет происходить, но когда Эолер подошел достаточно близко, чтобы увидеть лицо Джирики, едва различимое в потоке вызывающего тошноту блеска, он почувствовал, что его сердце наливается свинцовой тяжестью. Конечно, Джирики не мог ожидать ничего подобного.

Искрящиеся золотом глаза ситхи закатились, так что только белые полумесяцы виднелись из-под век. Зубы обнажились в оскале загнанного в угол зверя, а вздувшиеся вены на лбу и на шее, казалось, готовы были лопнуть.

- Принц Джирики! - крикнул Эолер. - Джирики, вы меня слышите?

Рот ситхи приоткрылся. Громкий рокочущий звук вырвался наружу и эхом разнесся по огромной чаше, глубокий, невнятный, но так явственно полный боли и страха, что Эолер, даже прижав руки к ушам, в отчаянье почувствовал, как его сердце сжимается от ужаса и сострадания. Он осторожно протянул руку к ситхи и изумленно увидел, что волосы на ней встали дыбом. Кожу покалывало.

Граф Эолер раздумывал только мгновение. Он проклял себя за собственную глупость, потом вознес краткую молитву Куаму, Земляной Собаке, сделал шаг вперед и схватил Джирики за плечи.

В тот миг, когда его пальцы коснулись плечей ситхи, Эолер Почувствовал себя оглушенным титанической силой ниоткуда, сокрушительной черной рекой ужаса, крови и пустых голосов, которые лились сквозь него, смывая все мысли, словно легкие осенние листья, уносимые водопадом. Но за секунду перед тем, как его сущность, кружась, провалилась в ничто, он видел, что сто руки все еще касаются Джирики, и что ситхи, выведенный из равновесия его тяжестью, падает к Шарду. Он коснулся камня, и целый фейерверк искр взвился в воздух, искр, даже более ярких, чем сине-зелеиое сияние, миллион сверкающих огней, подобных душам светлячков всего мира, танцующим во мраке. Потом все погрузилось во тьму. Эолер чувствовал, что падает, падает, как камень, летящий в пустоту...

- Вы живы.

В голосе Джирики слышалось явное облегчение. Эолер открыл гааза и увидел бледное пятно, постепенно превращающееся в лицо ситхи, вязко склонившегося над ним. Прохладная рука Джирики лежала у него на лбу.

Эолер слабо махнул ему. Ситхи отступил на шаг и дал графу сесть; Эолер был смутно благодарен за то, что ему позволили сделать это самому, хотя и потребовалось немало времени, чтобы унять дрожь во всем теле. В голове у него звенело, словно Котел Ринна бил в ней тревогу. На секунду граф закрыл гааза, чтобы сдержать тошноту.

- Я предупреждал, чтобы вы не трогали меня, - сказал Джирики, но в его голосе не было недовольства. - Мне очень жаль, что вам пришлось так страдать из-за меня.

- Что... что случилось?

Джирики покачал головой. В его движениях определенно появилась новая скованность, но когда Эолер подумал, насколько дольше ситхи выдерживал то, что сам граф переживал одно мгновение, он почувствовал благоговейный ужас.

- Я не уверен, - сказал ситхи. - Нечто не хотело, чтобы я достиг Дороги снов, а может быть не хотело, чтобы трогали Шард - нечто, с гораздо большей силой и знаниями, чем у меня, - он поморщился, обнажив белые зубы. - Я был прав, предостерегая Саймона от прогулок по Дороге снов, и мне следовало больше обращать внимание на собственные; советы. Ликимейя, моя мать, будет в ярости.

- Я думал, вы умираете, - простонал Эолер. Ему казалось, что у него в голове кто-то подковывает большую рабочую лошадь.

- Если бы вы не вытолкнули меня из сферы, в которую я попал, меня ожидало бы нечто худшее, чем просто смерть. - Внезапно он рассмеялся. - Я обязан вам Стайя Аме, граф Эолер, - Белой стрелой. Но моя ухе отдана другому смертному.

Эолер повернулся на бок и попытался встать. Шард снова казался прежним, молчаливо мерцая в центре арены и отбрасывая длинные тени на каменные скамейки.

- Белая стрела? - пробормотал он. Голова его болела, а мышцы ныли так, словно его, связанного, протащили за телегой от Эрнисадарка до Краннира.

- Я расскажу вам в ближайшее время, - сказал Джирики. - Я должен научиться жить с этими унижениями.

Вместе они начали путь к тоннелю, уводившему от арены - Эолер прихрамывая, Джирики немного тверже, но все равно медленно.

- Унижения? - слабым голосом спросил Эолер. - Что это значит?

- То, что меня спасают смертные. По-видимому, это уже начинает входить у меня в привычку.

Отзвук их медленных шагов трепещущим эхом разносился по огромной пещере и уходил вверх, в темноту.

- Кис-кис-кис... Иди скорее, старушка.

Рейчел была немного смущена. Она не очень твердо знала, что следует говорить кошкам - в прежние времена она только требовала, чтобы они исправно несли свою службу, не давая разрастаться крысиной популяции, а ласки и заботу предоставляла горничным. Насколько она понимала, раздача нежностей и конфет в отношениях с подопечными, двуногими или четвероногими, не входила в ее обязанности. Но теперь у нее появилась потребность - если говорить честно, бессмысленная и нелепая - и приходилось смирять себя.

Спасибо милосердному Узирису, ни одно человеческое существо не видит меня!

- Кис-кис-кис, - Рейчел размахивала кусочком соленой говядины. Она проползла немного вперед, стараясь не обращать внимания на боль в спине и грубый камень под коленями. - Я пытаюсь накормить тебя, ты, спаси нас Риаппа, мерзкая тварь. - Она хмурилась и вертела кусочек мяса. - Поделом тебе будет, если я действительно сварю тебя.

Даже кошка, стоявшая на, небольшом расстоянии, но все еще недосягаемая для Рейчел, казалось, знала, что это пустая угроза. Не потому, что для этого Рейчел была слишком мягкосердечна - сейчас ей нужно было, чтобы животное взяло мясо, а в других обстоятельствах она без особых угрызений совести прибила бы кошку метлой - просто для главной горничной есть кошачье мясо было так же немыслимо, как, допустим, плюнуть на церковный алтарь. Она не могла сказать, чем именно мясо кошки отличается от кролика или косули, да ей это было и не нужно. Так не делали приличные люди, и этого было вполне достаточно.

Тем не менее за последние четверть часа она несколько раз подавляла в себе желание сбросить это упорствующее существо ногой с лестницы и обратиться к идее, не требующей помощи животных. А больше всего ее раздражало, что то, ради чего она терпела все эти муки, тоже не имело никакого практического смысла.

Рейчел посмотрела на свою дрожащую руку и блестящие от жира пальцы. И все это, чтобы помочь чудовищу?

Ты бредишь, женщина, безумная, как лунатик.

- Киса...

Серая кошка подошла немного ближе, рассматривая Рейчел огромными глазами, расширенными подозрительностью и светом яркого фонаря. Рейчел вознесла безмолвную молитву Элисии и попыталась пособлазнительней повернуть говядину. Кошка подошла еще ближе, шевельнула ноздрями и неуверенно облизнулась. Потом она уселась и принялась притворно-деловито умываться. Через некоторое время, по-видимому набравшись храбрости, она потянулась, схватила маленький кусочек говядины и быстро отступила, чтобы проглотить его в безопасности. Потом подошла еще раз. Рейчел подняла вторую руку и бережно провела ею по спине кошки. Та замерла, но женщина не сделала никакого резкого движения, и кошка проглотила последний кусок мяса. Рейчел осторожно поглаживала пушистый мех, пока кошка обнюхивала опустевшую руку. Потом она почесала за ухом маленького животного, мужественно подавляя желание немедленно придушить мерзкую тварь, заставившую ее так мучиться. Наконец, добившись тихого мурлыканья, главная горничная тяжело поднялась на ноги.

- Завтра, - сказала она, - еще мясо, - потом повернулась и устало зашлепала по коридору в свою тайную комнату. Кошка обнюхала пол, проверила, не пропустила ли она чего-нибудь, потом легла и начала умываться.

Джирики и Эолер вышли на свет, моргая, как кроты. Граф уже начинал жалеть, что выбрал вход в подземные шахты, расположенный так далеко от Эрнисадарка. Если бы они пошли через пещеры, в которых укрывались эрнистирийпы, можно было бы провести ночь в одном из недавно опустевших закутков подземного города, избежав тем самым долгого пути назад.

- Вы плохо выглядите, - сказал ситхи, судя по всему ничем не погрешив против истины. Голова Эолера наконец перестала звенеть, но мышцы все еще ныли.

- Я и чувствую себя плохо, - граф огляделся. На земле все еще лежал снег, но за последние две недели погода сильно исправилась. Был соблазн остановиться прямо здесь и отправиться в Таиг утром. Полдень - казалось, что они провели под землей гораздо больше времени... если это был полдень того же дня. Лучше уж мучительная поездка обратно в Таиг, чем ночь в холодных необитаемых землях.

Лошади - гнедой мерин Эолера и белый боевой конь Джирики, в гриву которого были вплетены перья и колокольчики, тихо стояли, пощипывая скудную траву, до конца натянув длинные веревки привязей. Через несколько мгновений они были готовы двинуться в путь; человек и ситхи пришпорили своих лошадей до направлению к юго-востоку, в Эрнисадарк.

- Воздух изменился, - крикнул Эолер. - Вы чувствуете?

- Да, - Джирики поднял голову, словно зверь на охоте принюхиваясь к ветру. - Но я не знаю, что это может значить.

- Становится теплее. Мне этого достаточно.

К тому времени, как они достигли Эрнисадарка, солнце наконец соскользнуло за Гриаиспог, а нижний край неба утратил свой румянец. Бок о бок они поднимались по Таигской дороге, пробираясь между редкими пешими и конными путниками. Вид людей, снова вышедших на поверхность и занимающихся обычными делами, облегчил телесные страдания Эолера. Все было далеко не так как прежде, у большинства людей все еще был пристальный, мрачный взгляд голодных, но по крайней мере они снова могли свободно двигаться по своей стране. Многие, видимо, возвращались с рынка. Их легко было отличить по тому, как ревниво они прижимали к себе новые приобретения, даже если это были всего-навсего несколько луковиц.

- Так что же вы узнали? - спросил наконец Эолер.

- От Шарда? Много и мало: - Джирики увидел выражение лица своего спутника и рассмеялся. - Сейчас вы выглядите, как мой смертный друг Сеоман Снежная Прядь! Это правда, Дети Рассвета часто отвечают уклончиво.

- Сеоман?..

- Мне кажется, смертные зовут его Саймон. - Джирики мотнул головой, его молочно-белые волосы танцевали на ветру. - Это странный детеныш, но храбрый и добродушный. Кроме того он умен, хотя тщательно это скрывает.

- Мне кажется, я встречался с ним. Он сейчас у Джошуа Безрукого на Скале в Сес... се... - Он похлопывал ладонью по шее лошади, пытаясь впомнить название.

- Сесуадра. Да, это он. Очень молод, но подхвачен слишком многими потоками, чтобы это могло оказаться простой случайностью. У него будет своя роль в грядущих событиях, - Джирики смотрел на восток, как будто хотел увидеть там смертного юношу. - Амерасу - наша Первая Праматерь - приглашала его в свой дом. Это была действительно великая честь.

Эолер покачал годовой:

- Он показался мне просто высоким и довольно неуклюжим молодым человеком, когда мы виделись, - но я давно уже перестал доверять внешности.

Джирики улыбнулся:

- Значит, вы один из тех, в ком сильна кровь эрнистири. Позвольте мне еще немного обдумать то, что я увидел в Шарде. Если вы пойдете со мной повидать Ликимейю, я разделю мои мысли с вами обоими.

Они продолжали свое восхождение на гору Эрна, как вдруг Эолер увидел кого-то, медленно идущего по мокрой траве.

- Одну минутку, пожалуйста. - Эолер передал поводья ситхи, соскочил с коня и пошел вслед за человеком, который шел вперед, поминутно нагибаясь, словно собирал цветы между редкими травинками. Стайка птиц вилась сзади, ныряя к земле, а потом снова устремляясь в воздух, шелестя крыльями.

- Мегвин, - позвал Эолер. Она не остановилась, так что ему пришлось ускорить шаги, чтобы догнать ее. - Мегвин, - сказал он, наконец поровнявшись с ней, - вы здоровы?

Дочь Лута обернулась, чтобы взглянуть на него. Под ее черным плащом виднелось ярко-желтое платье. На поясе была пряжка из кованного золота в виде подсолнуха. Девушка выглядела красивой и спокойной.

- Граф Эолер, - проговорила она и улыбнулась, потом нагнулась и высыпала на землю еще одну горсть посевного зерна.

- Что вы делаете?

- Сажаю цветы. Долгая битва с зимой уничтожила даже Небесные Сады. - Она остановилась и высыпала еще немного зерен. За ее спиной шумно дрались птицы.

- Что вы имеете в виду? Что за "Небесные Сады"?

Она с любопытством взглянупа на него.

- Какой странный вопрос. Но подумайте только, что за чудесные цветы вырастут из этих семян. Подумайте, как красиво будет, когда сады снова расцветут!

Некоторое время Эолер беспомощно смотрел на нее. Мегвин продолжала идти вперед, повсюду рассыпая семена. Птицы, сытые, но все еще не удовлетворенные полностью, неотступно следовали за ней.

- Но ведь вы на горе Эрна, - сказал граф, - в Эрнисадарке, в том месте, где вы росли!

Мегвин помолчала и потуже завернулась в плащ.

- Вы плохо выглядите, граф. Это неправильно. Здесь никто не должен болеть.

Джирики легко шел по траве, ведя за собой двух лошадей. Он остановился в нескольких шагах, от Мегвин и Эолера, не желая мешать.

К глубочайшему изумлению графа, Мегвии повернулась к ситхи и присела в реверансе.

- Добро пожаловать, господин Бриниох, - воскликнула она, потом выпрямилась и протянула руку к пламенеющему западному горизонту. - Какое прекрасное небо вы сделали для нас сегодня! Спасибо вам, о Светлый!

Джирики не сказал ничего, но посмотрел на Эолера с кошачьим выражением спокойного любопытства.

- Вы знаете, кто это? - спросил граф у Мегвин. - Это Джирики, ситхи. - Она не ответила и снисходительно улыбнулась. Тогда Эолер повысил голос: - Мегвин, это не Бриниох. Вы не среди богов. Это Джирики - бессмертный, но из плоти и крови, так же, как вы и я.

Мегвин обратила лукавую улыбку к ситхи.

- Мой добрый лорд, Эолер кажется больным. Может быть, в вашем сегодняшнем путешествии он подошел слишком близко к солнцу?

Граф Над Муллаха от удивления широко раскрыл глаза. Она действительно безумна или играет в какую-то непостижимую игру? Ему никогда не приходилось видеть ничего подобного!

- Мегвин, - горячо начал он.

Джирики коснулся его руки.

- Пойдемте со мной, граф Эолер. Мы поговорим позже.

Мегвин снова сделала реверанс.

- Вы так добры, лорд Бриниох. Раз вы уходите, я продолжу свою работу. Это то немногое, что я моту сделать в благодарность за вашу доброту и гостеприимство.

Джирики кивнул. Мегвин повернулась и продолжила свое медленное движение по склону горы.

- Да помогут мне боги, - прошептал Эолер. - Она безумна! Это гораздо хуже, чем я опасался.

- Даже происходящий не из вашего рода легко увидит, что она тяжело встревожена.

- Что я могу сделать? - стонал граф. - Что если ее рассудок не восстановится?

- У меня есть друг - кузина, как вы говорите - она целительница, - сообщил Джирики. - Я не знаю, сможет ли она помочь чем-нибудь этой молодой женщине, но попытаться, наверное, стоит.

Он подождал, пока Эолер сядет в седло, потом одним плавным движением вскочил на своего коня и повел молчаливого графа вверх по склону холма, к Таигу.

Услышав приближающиеся шаги, Рейчел испуганно отступила подальше в темноту и тут же выругала себя за глупость. Здесь это не имело значения.

Шаги были очень медленными, как будто шедший сильно ослабел или нес страшную тяжесть.

- Ну, и куда же мы идем? - это был хриплый шепот, понятно было, что человек теперь не часто пользовался своим глубоким и грубым голосом. - Идем. Куда мы идем? Ну хорошо, я иду. - Последовал тихий хриплый звук, который мог оказаться смехом или рыданием.

Рейчел задержала дыхание. Первой шла кошка, высоко подняв голову. После почти недельного знакомства она была почти уверена, что ее ждет обед, а не опасность. Мгновением позже из теней на свет фонаря, с трудом двигаясь, вышел человек. Его бледное, покрытое шрамами лицо заросло длинной, тронутой сединой бородой, видно было, что он страшно исхудал. Человек не открывал глаз.

- Помедленнее, - проскрипел он. - Я слаб. Не могу идти так быстро. - Он внезапно остановился, словно почувствовал свет фонаря на изувеченном лице. Где ты, кошка? - спросил он дрожащим голосом.

Рейчел наклонилась, чтобы приласкать кошку, которая радостно терлась о ее колени, потом бросила ей кусочек долгожданной соленой говядины.

- Граф Гутвульф, - после хриплого шепота Утаньята голос Рейчел показался ей слишком громким. Человек вздрогнул и отшатнулся, едва не упав, потом вместо того, чтобы убежать, поднял перед собой дрожащие руки.

- Оставь меня в покое, проклятая тварь, - крикнул он. - Оставь меня с моим страданием. Преследуй кого-нибудь другого! Пусть уж меч получит меня, если захочет.

- Не бойся, Гутвульф, - сказала она поспешно, но при новом звуке чужого голоса граф тут же повернулся и заковылял прочь по коридору.

- Я оставляю здесь еду для тебя, - крикнула она. Оборванное привидение скрылось за поворотом, ничего не сказав. - Я оставлю ее и уйду. Я буду делать так каждый день. Тебе вовсе не нужно разговаривать со мной!

Когда замерло эхо его шагов, она дала кошке маленькую порцию вяленого мяса, и та начала жадно жевать. Большую миску с мясом она поставила в пыльную нишу, где ее не сможет достать кошка, но зато легко найдет живое пугало, если только наберется смелости вернуться.

Все еще не очень понимая, в чем заключается ее цель, Рейчел подняла фонарь и пошла обратно к лестнице, которая вела к верхним, более знакомым частям замкового лабиринта. Теперь дело сделано, и отступать уже поздно. Но зачем она сделала это? Теперь ей снова придется рисковать, поднимаясь на верхние этажи, потому что ее запасы были рассчитаны на одну экономную женщину, а не на двух взрослых и кошку с бездонным желудком.

- Риаппа, спаси меня от моей собственной глупости, - проворчала Рейчел.

Может быть дело было в том, что только так она могла приносить хоть кому-то благо в эти ужасные дни? Она никогда не стремилась к благотворительности, считая большинство попрошаек здоровыми людьми, бегущими от любой работы. Но сейчас ей хотелось помочь Гутвульфу. Времена изменились, и Рейчел изменилась вместе с ними.

А может быть она просто не может выносить одиночества? Рейчел фыркнула в свой адрес и поспешила по коридору к лестнице.

7 ЗВУК РОГА

Несколько странных событий произошло в первые дни после того, как принцесса Мириамель и ее спутники прибыли на Сесуадру.

Первым, и наименее значительным, была перемена, произошедшая с Ленти, гонцом графа Страве. Насупленный пирруинец провел первые дни в Новом Гадринсетте, расхаживая по местному рынку, приставая к женщинам и затевая драки с торговцами. Он всем показывал свои ножи, давая понять, что не побоится использовать их, если будет приведен в соответствующее настроение.

Как только прибыли герцог Изгримнур и принцесса, пирруинец немедленно удалился в отведенную ему палатку и некоторое время вообще не выходил оттуда. Его пришлось долго уговаривать покинуть сей безопасный кров даже для того, чтобы забрать ответ Джошуа его хозяину Отраве, а уж когда Ленти понял, что герцог Изгримнур собирается при этом присутствовать, размахивающий ножами посланник ослабел в коленях, так что ему пришлось сидя выслушивать инструкции принца. Очевидно - по крайней мере в таком виде рассказывали эту историю на рынке - он и Изгримнур уже встречались раньше, и Ленти не нашел это знакомство особенно приятным. Получив ответ Джошуа, пирруинец поспешно покинул Сесуадру. Никто, включая и самого Ленти, особенно не жалел о его отъезде.

Вторым, куда более поразительным событием было заявление герцога Изгримнура, что высокий старик, которого он привез с юга, на самом деле бы Камарисом са-Виниттой, величайшим героем эпохи короля Джона. По всему селению ходили слухи, что когда Джошуа сообщили об этом в первый же вечер после возвращения герцога и принцессы, он упал перед стариком на колени и поцеловал ему руку - а это выглядело вполне веским доказательством того, что Изгримнур говорил правду. Как ни странно, однако, предполагаемый сир Камарис ни капли не был тронут жестом Джошуа. В Гадринсетте немедленно стало известно, что старик был ранен в голову, сошел с ума от пьянства, или колдовства, или огромного количества других причин, и принял обет молчания.

Третьим и самым печальным происшествием была смерть старого Таузера. В ту ночь, когда вернулась Мириамель, бедный шут умер во сне. Большинство согласилось на том, что его старое сердце не выдержало такого возбуждения. Те, кто знал, через какие ужасы прошел Таузер вместе с остальным ближайшим окружением Джошуа, были не так в этом уверены, но в конце концов шут был очень старым человеком, так что в его уходе никто не находил ничего странного. Двумя днями позже на похоронах Джошуа очень тепло говорил о нем, напомнив немногочисленным провожающим о долгой службе Таузера королю Джону. Однако некоторые заметили, что несмотря на эту хвалебную речь, Таузера похоронили рядом с погибшими в последней битве, а не вместе с Деорнотом в саду за Домом Расставания.

В память о том, как Таузер учил его основам музыкального мастерства, арфист Сангфугол проследил, чтобы вместе со стариком похоронили лютню и потрепанный шутовской наряд. После того, как могила была зарыта, Сангфугол и Саймон вместе разбросали по темной земле первые подснежники.

- Говорят, что он должен был умереть, когда вернулся Камарис. - Мириамель плела ожерелье из собранных для нее Саймоном подснежников. - Один из немногих людей, которых он зная в прежнее время. Они так и не успели поговорить. Правда, я думаю, Камарис вряд ли что-нибудь сказал бы ему.

Саймон покачал головой.

- Таузер говорил с Камарисом, принцесса, - он помолчал. Ему все еще казалось странным называть ее этим титулом, особенно когда она сидела так близко к нему, живая, дышащая. - Когда Таузер увидел его - еще прежде чем Изгримнур сказал, кто это, - он побелел. Он сложил руки вот так, постоял молча, а потом прошептал: "Я никому не говорил, лорд, клянусь!" И ушел в свою палатку. Я думаю, никто кроме меня не слышал, как он это сказал. Я не знал, что это может значить - и не знаю до сих пор.

Мириамель кивнула.

- Я думаю, теперь уж мы никогда не узнаем, - она взглянула на Саймона и быстро опустила глаза.

Саймон подумал, что сейчас она красивее, чем когда-либо. Ее волосы снова стали золотыми, краска стерлась. Они были по-мальчишески коротко подстрижены, но Саймону скорее нравилось, как они подчеркивают твердую линию ее подбородка и зелень глаз. Даже слегка более серьезное выражение лица, появившееся после путешествия, только делало ее еще привлекательней. Он восхищался ею, вот нужное слово, и ничего не мог поделать со своими чувствами. Ему хотелось защитить ее от всего на свете, и в то же время он прекрасно понимал, что она никогда не позволила бы обращаться с ней, как с беспомощным ребенком.

Саймон чувствовал, что с Мириамелью произошли еще какие-то изменения. Она по-прежнему была доброй и вежливой, но появилась некоторая отдаленность, которой он не помнил, и даже замкнутость. Хрупкое равновесие, выкованное ранее между ними, сейчас было нарушено, но Саймон не совсем понимал, что же пришло на его место. Мириамель была немного отдалившейся и в то же время знающей о нем больше, чем когда-либо раньше. Казалось, он чем-то пугал ее.

Он не мог отвести от нее глаз, и благодарил Провидение за то, что внимание Мириамепи в этот момент было полностью сосредоточено на цветах, лежащих у нее на коленях. Прошла неделя после ее возвращения, и первая неловкость исчезла, но между ними все равно оставалась какая-то брешь. Даже тогда, в Наглимунде, где он впервые увидел ее в подобающем ее титулу королевском наряде, она не была так далека от него.

Саймон рассказал ей - не без гордости, конечно - о некоторых своих приключениях за последние полгода, и к своему удивлению обнаружил, что переживания принцессы были немногим менее безумными и невероятными, чем его собственные. Сперва он решил, что пережитых ею кошмаров - килп, гантов, смерти Динивана и Ликтора Ранессина, а также не совсем понятного заключения на корабле какого-то наббанайского вельможи - вполне достаточно, чтобы объяснить выросшую между ними стену. Теперь он не был уверен в этом. Они были друзьями, и даже если он никогда не сможет рассчитывать на большее, это была настоящая дружба, верно ведь? Что-то случилось, и это что-то заставляло ее вести себя с ним по-другому. Может быть, дело во мне? думал Саймон. Может быть, это я изменился так сильно, что больше не нравлюсь ей?

Он задумчиво погладил бороду. Мириамель подняла глаза, поймала его движение и насмешливо улыбнулась. Ему стало тепло: сейчас она была почти прежней Марией, девушкой-служанкой.

- Ты, конечно, гордишься ею, верно?

- Чем? Моей бородой? - Саймон внезапно обрадовался, что не стал сбривать ее, потому что она скрыла предательский румянец. - Она просто... вроде выросла.

- Ага. Неожиданно? За одну ночь?

- А что в этом такого? - спросил он, уязвленный. - Я теперь рыцарь, клянусь кровавым древом! Почему у меня не может быть бороды?

- Не богохульствуй. Во всяком случае в присутствии леди и тем более в присутствии принцессы. - Она бросила на него взгляд, который должен был быть строгим, но не произвел желанного эффекта, благодаря улыбке, которую ей не удалось подавить. - Кроме того, если ты и вправду рыцарь, Саймон - а я думаю, что придется поверить тебе на слово, пока я не вспомню спросить об этом у дяди Джошуа - это не значит, что ты достаточно стар, чтобы отрастить бороду и не выглядеть при этом глупо.

- Спросить у Джошуа? Да спросите у кого угодно! - Саймон разрывался между радостью видеть ее прежней и раздражением от ее слов. - Недостаточно стар! Да мне уже почти шестнадцать лет! Будет через две недели, на день святого Истрина! - Он сам с удивлением понял, что это случится довольно скоро, когда отец Стренгьярд на днях обмолвился относительно праздника святого.

- Правда? - Мириамель посерьезнела. - Мой шестнадцатый день рождения пришелся на путешествие по Кванитупулу. Кадрах был очень мил - он украл для меня торт с джемом и несколько лейклендских гвоздик - но это все равно был не очень-то веселый праздник.

- Этот проклятый вор, - зарычал Саймон. Он все еще не забыл о своем кошельке и том позоре, который ему пришлось вынести после его пропажи, хотя с тех пор, казалось, прошла целая вечность.

- Не говори так, - сказала Мириамель неожиданно резким тоном. - Ты ничего о нем не знаешь, Саймон. Он много страдал. У него была тяжелая жизнь.

Саймон с отвращением передернул плечами.

- Он страдал? А как насчет людей, которых он обворовывал?

Глаза принцессы сузились:

- Я запрещаю тебе говорить о Кадрахе. Ни единого слова!

Саймон открыл рот, потом закрыл его. Будь я проклят, подумал он, с девушками держи ухо востро, не то попадешь в беду. Все они только практикуются, чтобы со временем превратиться в Рейчел Дракона.

Он набрал в грудь воздуха.

- Мне очень жаль, что ваш день рождения вышел не слишком приятным.

Некоторое время она сердито смотрела на него, потом смягчилась.

- Может быть, когда наступит твой, Саймон, мы отпразднуем вместе. Можно было бы подарить друг другу подарки, как это делают в Наббане.

- Вы уже подарили мне один. - Он полез за пазуху и вытащил клочок голубой ткани. - Вы помните? Когда я собирался уходить на север с Бинабиком и остальными.

Некоторое время Мириамель молча смотрел на него.

- Ты сохранил это? - тихо спросила она.

- Конечно. Я его практически не снимал. Разумеется, я сохранил его.

Ее глаза расширились, потом она отвернулась и резко поднялась с каменной скамейки.

- Я должна идти, Саймон, - странным голосом сказала принцесса. Она избегала его взгляда. - Извини, пожалуйста. - Подхватив юбки, Мириамепь побежала по белым и черным плитам Сада Огней.

- Будь я проклят! - выругался Саймон. Все шло так хорошо. Что же он сделал? Когда наконец он научится понимать женщин?

Бинабик, как человек, ближайший к полноправному носителю свитка, принял клятвы у Тиамака и отца Стренгьярда. После того, как они присягнули, тролль, в свою очередь, принес клятву им. Джулой сардонически наблюдала, как произносились торжественные слова. Она никогда особенно не понимала формальностей Ордена, и это стало одной из причин, по которым она никогда не была носителем свитка, несмотря на все уважение, которым она пользовалась среди членов Ордена. Были и другие причины, но Джулой никому не говорила о них, а ее старых товарищей, могущих что-то объяснить, уже не было в живых.

Тиамак разрывался от радости и разочарования. Он долго мечтал об этом дне, но всегда представлял себе, что получит свиток и перо от Моргенса, а Ярнауга и Укекук, улыбаясь, поприветствуют его. Вместо этого он сам привез брелок Динивана из Кванитупула, после того как Изгримнур привез его туда, и теперь чувствовал себя до некоторой степени незаконным преемником тех великих душ.

Желудок вранна забурчал. Джулой сверкнула на него желтыми глазами, и Тиамак смущенно улыбнулся. В возбуждении последних утренних приготовлений он забыл поесть. Теперь его охватило замешательство. Вот! Это Те, Кто Наблюдают и Творят напоминают ему, как он незначителен. Наступает новая эпоха собравшимся здесь придется очень много работать, чтобы стать вполовину такими же прекрасными носителями, какими были их предшественники. Это научит Тиамака, дикаря из Деревенской Рощи, быть настолько опрометчивым.

В животе снова забурчало. На сей раз Тиамак избежал взгляда Джулой и подтянул колени поближе к туловищу, сжавшись на застеленном циновками полу палатки Стренгьярда, как рыночный торговец горшками в холодный день.

- Бинабик просил меня говорить, - сказала Джулой, когда с клятвами было покончено. Она была оживлена, как жена старейшины, которая объясняет новобрачной, как варить еду и нянчить младенцев. - Поскольку я единственная, кто знал всех остальных носителей свитка, я согласилась. - Ее свирепый взгляд не давал Тиамаку чувствовать себя особенно уютно. До своего прибытия на Сесуадру он только переписывался с лесной женщиной и понятия не имел о силе ее присутствия. Теперь он лихорадочно, вспоминал письма, которые посылал ей, надеясь, что все они были подобающе вежливыми. Джулой совершенно определенно была не тем человеком, которого ему хотелось бы рассердить.

- Вы стали носителями свитка может быть в самое трудное время, какое видел мир, хуже даже, чем эпоха Фингила - эпоха завоеваний, грабежей и разрушения знаний. Все вы знаете достаточно, чтобы понимать: происходящее сейчас - это нечто гораздо большее, чем простая война между двумя претендентами на престол. Элиас Эркинландский каким-то образом заручился поддержкой Инелуки, Короля Бурь, чьи неумершие руки дотянулись, наконец, до людей с Водопадов норнов, чего Эльстан, Король Рыбак, боялся века назад. Мы должны как-то предотвратить зло, превратив войну между братьями в битву с абсолютной тьмой. И первой частью этой задачи, видимо, является загадка мечей.

Обсуждение стихотворения Ниссеса о мечах зашло далеко за полдень. К тому времени, когда Бинабик подумал, что всем им радо чего-нибудь поесть, драгоценный манускрипт Моргенса был разбросан по всей палатке. Каждую страницу внимательно изучали и горячо обсуждали до тех пор, пока пропитанный спорами воздух не начинал звенеть.

Теперь Тиамак понимал, что в послании Моргенса имелось в виду стихотворение о трех мечах. Вранн думал и раньше, что никто не может знать о его тайном сокровище - теперь было очевидно, что никто и не знает. Но, если бы до сих пор у него не развилось здоровое уважение ученого к странным совпадениям, сегодняшняя дискуссия заставила бы его серьезно подумать об этом. Когда хлеб и вино обошли всех, а самые острые разногласия были несколько смягчены набитыми ртами и приятным теплом, Тиамак наконец заговорил.

- Я и сам нашел кое-что, как я надеюсь, способное вас заинтересовать. - Он бережно поставил свою чашу и достал из сумки завернутый в листья пергамент. Я купил это на рынке в Кванитупуле и собирался отвезти в Наббан Динивану, посмотреть, что он скажет. - Он с величайшей осторожностью развернул свиток, а трое его товарищей придвинулись поближе, чтобы посмотреть, что там. Тиамак чувствовал те же волнение и гордость, которые, наверное, чувствует отец, впервые представляющий ребенка старейшинам для утверждения имени.

Стреигьярд глубоко вздохнул:

- Благословенная Элисия, это настоящее?

Тиамак покачал головой.

- Если нет, то это великолепная подделка. Когда я учился в Пирруине, я видел множество рукописей времен Ниссеса. Это руны Риммергарда, как их написали бы в те годы. Вы только посмотрите на обратные спирали. - Он протянул слегка дрожащий палец к пергаменту.

Бинабик прищурился:

- . "Из Сада Нуанни...", - прочитал он.

- Я думаю, что имеются в виду южные острова, - сказал Тиамак. - Нуанни...

- Был древним наббанайским богом морей. - Стренгъярд был так возбужден, что позволил себе перебить вранна - поразительная вольность для застенчивого священника. - Конечно, "Сад Нуанни" - это острова! Но что может значить остальное?

Когда остальные склонились над пергаментом, уже начиная спор, Тиамак ощутил прилив гордости. Его ребенок встретил одобрение старейшин.

- Этого недостаточно, чтобы удержать наши позиции. - Герцог Изгримнур сидел лицом к Джошуа на табурете в темной палатке принца. - Ты выиграл важное сражение, но это почти что ничего не значит для Элиаса. Еще несколько месяцев, и никто не вспомнит о твоей победе.

Джошуа нахмурился:

- Я понимаю. Потому я и собираюсь созвать рэнд.

Изгримнур покачал головой.

- Этого недостаточно, прости мою грубость.

Принц слабо улыбнулся:

- Так и надо, Изгримнур.

- Тогда дай мне сказать то, что нужно. Необходимы новые победы и как можно скорее. Если мы не сумеем оттеснить Элиаса, не будет иметь никакого значения, сработает эта ерунда с тремя мечами или нет.

- Ты действительно думаешь, что это ерунда?

- После всего, что я видел в прошлом году? Нет, теперь я ничего не могу называть ерундой - в эти времена - но мы забываем о сути. Пока мы сидим тут, как кошка на дереве, не будет никакой возможности достать Сверкающий Гвоздь, герцог фыркнул. - Молот Дрора! Я все еще не привык думать, что старый меч Джона на самом деле Миннеяр. Ты легко мог бы сшибить мою голову гусиным пером, когда сообщил мне это.

- Похоже, что всем нам придется привыкнуть к постоянным сюрпризам, - сухо сказал Джошуа. - Но что ты предлагаешь?

- Наббан. - Изгримнур не задумывался ни на секунду. - Я знаю, мне следовало бы убедить тебя мчаться в Элвритсхолл, чтобы попробовать освободить моих людей. Но ты прав, что не хочешь делать этого. Если то, что я слышал, соответствует действительности, половина дееспособных мужчин в Риммергарде загнана в армию Скали: а это означает, что необходимо долгое изнурительное сражение, чтобы разбить его. Тан Кальдскрика - твердый человек и хитрый боец. Я ненавижу его подлое предательство, но последним назову его легким противником.

- Но ситхи в Эрнистире, - заметил Джошуа. - Ты же слышал.

- Что из того? Я не могу получить ни кожи, ни шерсти из россказней парнишки Саймона, а эта беловолосая колдунья не кажется мне разведчиком, на основе сообщений которого стоит строить целую военную кампанию, - герцог поморщился. - Чудесно, если ситхи и эрнистири действительно выгнали Скали. Я буду кричать ура громче всех. Но оставшиеся люди Скали, которых ты захочешь завербовать, будут разбросаны по всему Фростмаршу; даже теперь, когда погода улучшилась, я никому не пожелал бы разыскивать их и убеждать идти войной на Эркинланд. А это мои люди. Это моя страна, Джошуа... так что лучше уж слушай, что я говорю. - Он свирепо нахмурил кустистые брови, как будто одна мысль о возможных возражениях принца ставила под сомнение его здравый смысл.

Принц вздохнул.

- Я всегда слушаюсь тебя, Изгримнур. Ты держал меня на коленях, а потом учил тактике, вспомни.

- Я не настолько старше тебя, щенок, - проворчал герцог. - А не будешь следить за своими манерами, я вытащу тебя на снег и дам хороший урок.

Джошуа улыбнулся.

- Отложим это на какой-нибудь другой день. Ах, но как хорошо, что ты. снова со мной, Изгримнур! - лицо его стало более спокойным. - Итак, Наббан, говоришь ты. Как?

Изгримнур подвинулся поближе к принцу и понизил голос:

- Страве пишет, что время подходящее - Бенигарис чертовски непопулярен. Всюду говорят, что он сам убил своего отца.

- Армия герба Зимородка не изменит на основании базарных слухов, возразил Джошуа. - Немало отцеубийц уже правили Наббаном, вспомни. В любом случае командование превыше всего ставит преданность Дому Бенидривинов. Они будут сражаться с любым иностранным захватчиком - даже с Элиасом, если он прямо заявит о своих намерениях. И уж конечно они не станут предавать Бенигариса ради меня. Знаешь старую наббанайскую пословицу: "Лучше наш ублюдок, чем ваш святой"?

Изгримнур весело ухмыльнулся в усы:

- А кто говорит о том, чтобы убеждать их бросить Бенигариса ради тебя, мой принц? Милостивый Эйдон, скорее они послушают Нессаланту, чем тебя!

Принц раздраженно тряхнул головой:

- Хорошо, тогда ради кого?

- Камарис, черт возьми. - Изгримнур для пущей убедительности хлопнул широкой рукой по бедру, - Он законный наследник герцогства - Леобардис-то получил трон только потому, что Камарис исчез и все считали его покойником!

Джошуа в изумлении уставился на старого друга:

- Но он же безумен, дядюшка, или, во всяком случае, слабоумен.

Герцог выпрямился:

- Они не возражали против трусливого отцеубийцы. Почему бы им не предпочесть героического простака?

Принц снова тряхнул головой, на сей раз от удивления.

- Ты меня просто поражаешь, Изгримнур. Откуда такая идея?

Изгримнур свирепо улыбнулся:

- У меня было сколько угодно времени для раздумья с тех пор, как я нашел Камариса в этом вонючем трактире в Кванитупуле. - Он запустил пальцы в бороду. - Жаль, Эолера здесь нет. Посмотрел бы он, каким хитрющим интриганом я стал на старости лет!

Принц засмеялся.

- Что ж, я совсем не уверен, что твоя идея сработает, но во всяком случае об этом стоит подумать. - Он поднялся и подошел к столу. - Хочешь еще вина?

Изгримнур поднял кубок.

- Эти чертовы размышления, это такая работа, знаешь, вызывающая жажду. Налей, пожалуйста.

- Это прай'за - Вечно Свежая, - Адиту приподняла тонкую лозу, чтобы показать Саймону бледно-голубой цветок. - Даже если его сорвать, он не завянет, пока не пройдет его время. Говорят, его привезли из Сада на кораблях нашего народа.

- Некоторые женщины здесь носят его в волосах.

- Как и наши - мужчины и женщины, - заметила ситхи, бросив на юношу веселый взгляд.

- Будьте добры, одну секунду, здравствуйте, - окликнул кто-то. Обернувшись, Саймон узнал Тиамака, враннского друга Мириамели. Маленький человек казался страшно возбужденным. - Принц Джошуа хочет, чтобы вы пришли, сир Саймон, леди Адиту. - Он начал изображать поклон, но был слишком взволнован, чтобы завершить его по всем правилам. - О, пожалуйста, поторопитесь!

- В чем дело? - спросил Саймон. - Что-то случилось?

- Как нам кажется, мы нашли что-то важное. - Он нетерпеливо подпрыгивал, торопясь скорее идти к принцу. - В моем пергаменте - моем!

Саймон покачал головой:

- В каком пергаменте?

- Вы все узнаете! Пойдемте скорее в платку Джошуа. Пожалуйста! - Он повернулся и рысью побежал обратно к селению.

- Какой странный человек, - улыбнулся Саймон. - Можно подумать, что у него пчела в штанах.

Адиту бережно положила вьюнок на место и поднесла пальцы к носу.

- Это напоминает мне о моем доме в Джао э-Тинукай, - сказала она. - Все комнаты полны цветов.

- Я помню.

Они шли через вершину горы. Солнце сегодня припекало, и, хотя северный горизонт затягивали серые тучи, над головой было голубое небо. Снег оставался только во впадинах на склоне горы, где подолгу держалась тень. Саймон подумал о Мириамели: он искал ее утром, надеясь, что она согласится прогуляться с ним, но шатер принцессы был пуст. Герцогиня Гутрун сказала, что Мириамель ушла довольно рано.

Палатка Джошуа была полна народу. Около Тиамака стояли Джулой, отец Стренгьярд и Бинабик. Принц сидел на табурете, пристально глядя на разложенный у него на коленях пергамент. Воршева шила что-то, сидя у противоположной стены. Адиту, приветливо кивнув остальным, отошла от Саймона и присоединилась к ней.

Джошуа быстро поднял глаза от пергамента.

- Я рад, что ты здесь, Саймон. Я надеюсь, ты сможешь мне помочь.

- Чем, ваше высочество?

Принц поднял руку, уже снова уткнувшись в старинную рукопись.

- Сначала ты должен услышать, что мы нашли.

Тиамак застенчиво шагнул вперед.

- Пожалуйста, принц Джошуа, могу я рассказать, что случилось?

Джошуа улыбнулся вранну.

- Конечно, только давайте подождем, пока придут Мириамель и Изгримнур.

Саймон пристроился рядом с Бинабиком, который тихо разговаривал с Джулой. Он ждал терпеливо, как мог, и слушал их спор о рунах и ошибках перевода, пока едва не лопнул. Наконец появился герцог Элвритсхолла вместе с принцессой. Ее короткие волосы спутал ветер, щеки зарумянились. Саймон смотрел на нее не отрываясь, полный молчаливого томления.

- Мне пришлось пробежать чуть не всю эту проклятую гору, чтобы найти ее, проворчал Изгримнур. - Надеюсь, это того стоит.

- Ты мог просто окликнуть, и я бы поднялась, - сладким голосом отвечала Мириамель. - Тебе вовсе не обязательно было пытаться свернуть себе шею.

- Мне не нравилось, где ты лазаешь. Я боялся, что напугаю тебя.

- Ты думаешь, меня меньше может испугать огромный риммер, с треском падающий из кустов?

- Я прошу вас, - в голосе Джошуа слышалось напряжение. - Сейчас не время для шуток. Стоит послушать, Изгримнур, я надеюсь, это принесет нам пользу. Он повернулся к вранну и протянул ему манускрипт. - Объясните им, Тиамак, если вам не трудно.

Стройный смуглый человек с горящими глазами рассказал как он нашел пергамент и показал всем руны, прежде чем прочесть вслух.

...Приведите из Сада Нуанни

Мужа, что видит, хоть слеп,

И найдите Клинок, что Розу спасет

Там, где Дерева Риммеров свет,

И тот Зов, что Зовущего вам назовет

В Мелком Море на Корабле.

И когда тот Клинок, тот Муж и тот Зов

Под Правую Руку Принца придут

В тот самый миг Того, Кто Пленен,

Свободным все назовут.

Закончив, Тиамак оглядел комнату.

- Мы... - он помедлил. - Мы, носители свитка... обсудили это и подумали о возможном значении этих слов. Если другие предсказания Ниссеса были признаны важными для наших целей, кажется весьма вероятным, что и к этим следует отнестись с вниманием.

- Так что это значит? - потребовал Изгримнур. - Я уже видел эту штуку и не понял ни бельмеса.

- Мы имели некоторые преимущества, - сказал Бинабик. - Саймон, я и некоторые другие при помощи собственных глаз видели одну из частей загадки. Тролль повернулся к Саймону: - Имеешь понимание?

Юноша старательно размышлял.

- Дерево Риммеров - Дерево Удуна! - Он посмотрел на Мириамель с некоторой гордостью. - То место, где мы нашли Торн.

Бинабик кивнул. Все в палатке затихли.

- Да, "Клинок, что Розу спасет" имея там свое нахождение, - сказал тролль. - Меч Камариса, именованный Тарном.

- Эбека, жена Джона, - выдохнул Изгримнур, - Роза Эрнисадарка. - Он энергично потянул себя за бороду. - Конечно, - сказал герцог Джошуа, - Камарис же был личным телохранителем твоей матери.

- Таким образом, мы имеем понимание, что с частичностью стихотворение повествует о Торне, - согласился Бинабик.

- Что же касается остального, - снова вступил Тиамак, - мы думаем, что мы поняли и это, но у нас нет полной уверенности.

Джулой подалась вперед.

- Мы полагаем, что если в стихотворении говорится о Торне, то в нем идет речь и о самом Камарисе. "Муж, что видит, хоть слеп" - так вполне можно назвать человека, который слеп к своему прошлому и даже к имени, хотя физически видит не хуже любого из нас.

- Лучше, - тихо сказала Мириамель.

- Похоже на правду. - Изгримнур нахмурился, размышляя. - Я не понимаю, как что-то подобное может оказаться в бумажке, написанной сотни лет назад, но это похоже на правду.

- И что же у нас остается? - спросил Джошуа. - Эта часть про "зов" и последние строки про пленника.

За его словами последовало мгновение молчания.

Саймон прокашлялся.

- Ну, может быть это глупо... - начал он.

- Говори, Саймон, - подбодрил его Бинабик.

- Раз одна часть о Камарисе, а другая о его мече, то тогда, может быть, другие части о его вещах или о местах, где он был?

Джошуа улыбнулся.

- Это вовсе не глупо, Саймон. Мы и сами так думаем. А кроме того мы думаем, что знаем, о каком "зове" идет речь.

Со своего места у противоположной стены внезапно засмеялась Адиту. Это была чистая, мелодичная трель, похожая на звук падающей воды.

- Значит ты не забыл отдать им его, Сеоман? Я боялась, что ты можешь забыть. Ты выглядел очень усталым и расстроенным, когда мы расставались.

- Отдать его им? - смущенно спросил Саймон. - Что... - Он осекся. - Рог!

- Рог, - кивнул Джошуа. - Дар Амерасу, дар, которому мы не нашли применения.

- А как это согласуется с Зовущим? - спросил Саймон.

- Это, так сказать, лежало у нас перед носом, - произнес Тиамак. - Когда Изгримнур нашел Камариса в трактире в Кванитупуле, его звали там Чеалио - это значит "крик" или "зов" на пирруинском языке. Знаменитый рог Камариса назывался Целлиан, что означает то же самое на наббанаи.

Адиту поднялась с места, мягко, как взлетающий коршун.

- Только смертные называли его Целлиан. На самом деле у него есть гораздо более древнее имя - Сотворение. Рог, присланный вам Амерасу, принадлежал ситхи задолго до того, как ваш Камарис заставил его зазвучать в битве. Он был назван Ти-туно.

- А как он попал в руки Камарису? - спросила Мириамель. - И, если он был у него, как ситхи получили рог обратно?

- Я легко отвечу на первую часть твоего вопроса, - сказала Адиту. Ти-туно был сделан из зуба дракона Идохеби, Черного Червя, убитого Хакатри и Инелуки. Когда принц Синнах из смертных эрнистири пришел нам на помощь у Ач Самрата, Ий'Унигато, Лорд Дома Танцев Года, отдал ему рог в знак благодарности, как дар друга другу.

Когда Адиту замолчала, Бинабик взглядом попросил у нее разрешения продолжить. Она кивнула, и тролль заговорил.

- Многие века после упадания Асу'а, когда король Джон получил власть в Эркинлаиде, он обрел возможность делать эрнистири своими вассалами. Он выбирал другой путь, и, как благодарность, король Лут посылал Ти-туно в качестве частичности приданого Эбеки, когда она имела должность выходить замуж за короля Джона. - Он поднял маленькую руку, как бы вручая подарок. - Камарис сохранял Эбеку в этом путешествии и сохраненную доставил в Эркинланд. Джон тогда считал свою невесту такой превосходной, что отдавал рог Камарису в честь се прибытия в Хейхолт.

Он снова широко взмахнул рукой, как будто предлагал окружающим оценить написанную им прекрасную картину.

- Теперь про то, как рог возвращался к Амерасу и ситхи - имею предположение, что таковую историю мог бы рассказать сам Камарис. Но мы имеем знание, что рог попал в "Мелкое Море на Корабль".

- Этого я не понял, - сказал Изгримнур.

Адиту улыбнулась:

- Джао э-Тинукай переводится как "Лодка в Океане Деревьев". Трудно вообразить море, которое было бы мельче того, где вовсе нет воды.

Саймон начинал путаться в потоке слов и быстро сменяющихся рассказчиках.

- Бинабик, как Камарис расскажет эту историю? Я думал, он не может говорить - нем, безумен или заколдован?

- Может быть, даже все в совместности, - сказал тролль. - Но мы также имеем вероятность, что последняя строка тоже говаривает о самом Камарисе - и когда эти вещи воссоединятся, он станет свободным из тюрьмы, в которую заключен. Мы питаем надежду, что это будет возвращать ему разум.

Снова в палатке все затихли, и тишина длилась несколько мгновений.

- Конечно, - сказал Джощуа. - Я все равно не уверен, что это может произойти, даже если последняя строка заслуживает доверия, - он поднял руки левую, все еще закованную в наручник Элиаса, и правую - обтянутый кожей обрубок. - Как видите, - сказал он, - чего у принца нет, так это правой руки. - Он позволил себе насмешливо улыбнуться. - Но мы все-таки надеемся, что эту часть предсказания не следует понимать буквально. Может быть достаточно будет просто собрать все эти вещи в моем присутствии.

- Я уже пытался однажды показать Камарису Тори, - вспомнил Изгримнур. Думал, это встряхнет его мозги, если вы понимаете, о чем я говорю. Но он и не подошел к мечу. Вел себя, как будто увидел ядовитую змею. Вырвался и убежал из комнаты, - герцог помолчал. - Но может быть, когда все остальное соберут вместе, тогда...

- Ну, - сказала Мириамель, - так почему бы нам не попробовать?

- Потому что мы не можем, - мрачно ответил Джошуа. - Мы потеряли рог.

- Что? - Саймон поднял глаза, чтобы убедиться, что принц не шутит, хотя сама мысль об этом казалась ему нелепой. - Как это так?

- Он куда-то исчез во время битвы с Фенгбальдом, - сказал Джошуа. - Эта одна из причин, по которым я хотел, чтобы ты был сегодня здесь, Саймон. Я думал, ты мог взять его обратно, чтобы сохранить у себя.

Саймон покачал головой.

- Я был рад отделаться от него, принц Джошуа. Я так боялся, что все погубил, забыв отдать его вам сразу! Нет, больше я его не видел.

Никто из присутствовавших в палатке тоже не видел рога.

- Так, - сказал Джошуа наконец. - Тогда будем искать его - но только без лишнего шума. Если среди нас есть предатель или просто вор, мы не должны дать ему понять, что это такая ценная вещь, а иначе нам никогда не вернуть рога.

Адиту снова рассмеялась, но на этот раз смех ее прозвучал шокирующе неуместно.

- Извините, - сказала она, - но никто из зидайя никогда не поверит этому. Потерять Ти-туно!

- Это не смешно, - нахмурился Саймон. - А ты не можешь использовать какое-нибудь волшебство, чтобы понять, где он находится?

Адиту покачала головой:

- Так не делается, Сеоман. Когда-то я уже пыталась объяснить тебе. Я сожалею, что смеялась, и помогу в ваших поисках.

Не похоже, чтобы она очень огорчилась, подумал Саймон. Но если он не понимает даже смертных женщин, где ему надеяться хотя бы за тысячу лет понять женщину-ситхи?

Собравшиеся медленно выходили из шатра Джошуа, тихо переговариваясь. Саймон подождал Мириамель. Когда она появилась, он пошел рядом.

- Значит, они собираются вернуть Камарису его воспоминания. - Мириамель выглядела расстроенной и усталой, как будто плохо спала прошлой ночью.

- Если только рог найдется, я полагаю, мы попробуем, - втайне Саймон был очень доволен, что Мириамель была в палатке и видела, как сам принц кое о чем советуется с ним.

Мириамель обернулась, чтобы взглянуть ему в лицо, вид у нес был сердитый.

- А что если он вовсе не хочет получить обратно эти воспоминания? спросила она. - Что если он счастлив сейчас, счастлив впервые в жизни?

Саймон был ошарашен и не смог быстро придумать ответа. Они молча шли через поселок. Наконец Мириамель попрощалась, сказав, что хочет погулять одна. Саймону осталось только без конца обдумывать ее слова. Выходит, у принцессы тоже есть воспоминания, которые она счастлива была бы потерять?

Джошуа стоял в саду за Домом Расставания, когда его разыскала Мириамель. Он смотрел в небо, на длинные ленты облаков, похожие на разорванное полотно.

- Дядя Джошуа!

Он обернулся.

- Мириамель. Рад тебя видеть.

- Ты рад, что пришел сюда, правда?

- Думаю, да, - он медленно кивнул. - Это хорошее место для размышлений. Я слишком беспокоюсь о Воршеве - о ребенке и о том мире, в котором ему предстоит жить - чтобы уютно себя чувствовать в большинстве случаев.

- И тебе не хватает Деорнота?

Джошуа снова обратил взгляд к затянутому облаками небу.

- Не хватает, да. Но, что еще важнее, я хочу, чтобы принесенная им жертва не оказалась бессмысленной. Если наша победа над Фенгбальдом что-то изменит, мне будет, легче смириться с его смертью. - Принц вздохнул: - Он был совсем молод в сравнении со мной - ему не было и тридцати.

Мириамель долго в молчании смотрела на дядю, прежде чем заговорить.

- Я хотела просить тебя об одном одолжении, дядя Джошуа.

Он протянул руку, указывая на одну из полуразрушенных каменных скамеек.

- Присядем. Пожалуйста, проси, чего хочешь.

Она глубоко вздохнула.

- Когда ты... когда мы войдем в Хейхолт, я должна буду поговорить с отцом.

Джошуа наклонил голову и так высоко поднял брови, что его бледный лоб собрался в складки.

- Что ты имеешь в виду, Мириамель?

- Перед последней битвой придет время, когда ты будешь говорить с ним. Я хочу быть при этом.

Джошуа помедлил.

- Я не уверен, что это разумно...

- И, - продолжала Мириамель, решив сказать все до конца. - Еще я хочу поговорить с ним наедине.

- Наедине? - Принц смущенно покачал головой. - Мириамель, это невозможно. Если мы осадим Хейхолт, твой отец окажется в отчаянном положении. Я не смогу оставить тебя одну с ним - он сделает тебя своим заложником!

- Это неважно, - упрямо сказала принцссса. - Я должна поговорить с ним, дядя Джошуа. Должна!

Джошуа удержался от резкого ответа; когда ои заговорил, голос его звучал мягко.

- Почему ты должна, Мирамель?

- Я не могу сказать тебе. Но я должна. Это может что-то изменить - очень сильно изменить!

- Тогда объясни мне, племянница. Потому что в противном случае я могу только отказать тебе. Найдя допустить, чтобы ты оставалась наедине со своим отцом.

Слезы заблестели в тазах принцессы. Она сердито вытерла их.

- Ты не понимаешь. Только я могу говорить с ним об этом. И я должна сделать это! Пожалуйста, Джошуа, пожалуйста!

Мучительная усталость была на лице принца - печать многих тяжелых лет.

- Я знаю, что это не пустой каприз, Мириамель. Но забота о жизнях сотен, может быть даже тысяч людей не давит на тебя, заставляя принимать определенные решения. Если ты не можешь рассказать мне о том, что считаешь таким важным и, я думаю, веришь, что это действительно так - я конечно не смогу позволить тебе рисковать ради этого своей жизнью и, возможно, жизнями многих других людей.

Она пристально посмотрела на него. Слезы высохли, их сменила холодная, бесстрастная маска.

- Прощу тебя, измени решение, Джошуа, - она показала на каменную пирамиду над могилой Деорнота. Несколько травинок уже пробивались между камнями. Вспомни своего друга и все то, что ты хотел бы сказать ему.

Ои расстроенно тряхнул головой. На солнце было видно, что его волосы уже начинают редеть.

- Во имя крови Эйдона, я не моху допустить этого, Мириамель. Ты можешь злиться, но ведь ты и сама понимаешь, что у меня нет другого выбора. - Его голос стад немного холоднее. - Когда твой отец, наконец, сдастся, я сделаю все возможное, чтобы ему никто не причинил вреда. Если это будет в моей власти, ты сможешь поговорить с ним. Это большее, что я могу обещать тебе.

- Да, но тогда будет уже слишком поздно. - Она поднялась со скамьи и быстро пошла через сад.

Джошуа проводил ее взглядом; потом, неподвижный, как каменная статуя, он наблюдал за воробьем, ненадолго приземлившимся на каменную пирамиду. Сделав несколько прыжков и весело чирикнув, птица улетела. Джошуа снова обратил взгляд к плывущим облакам.

- Саймон! - Он обернемся. По сырой траве к нему спешил Сашфугоп. - Саймон, могу я поговорить с тобой? - тяжело дыша, арфист натал юношу. Он был растрепан, а наспех наброшенная одежда не допускала и мысли о едином цвете или стиле, что было крайне необычно; даже в полупоходных условиях Нового Гадринсетта Саймон никогда не видел музыканта таким неопрятным.

- Конечно.

- Не здесь. - Сангфугол испуганно огляделся, хотя вокруг никого не было видно. - Где-нибудь, где нас никто не услышит. Может быть, в твоей палатке?

Саймон удивленно кивнул:

- Если хочешь.

Они пошли через палаточный город. Кое-кто из людей махал им или просто приветствовал. Сангфугол каждый раз вздрагивал, как будто все они таили в себе страшную опасность. Наконец они дошли до палатки Саймона и обнаружили Бинабика, который как раз собирался выйти. Натягивая подбитые мехом сапоги, тролль дружелюбно болтал о пропавшем роге - поиски продолжались уже три дня и все еще ни к чему не привели - и на разные другие темы. Арфисту явно хотелось, чтобы тролль поскорее ушел; Бинабик не мог не заметить этого. Он резко оборвал разговор и удалился, чтобы присоединиться к Джулой и носителям свитка.

Как только он вышел, Сангфугол с облегчением вздохнул и, не обращая внимания на грязь, опустился на пол палатки. Саймон начинал беспокоиться. Что-то было не в порядке.

- В чем дело? - спросил он. - Тебя что-то испугало?

Арфист наклонился поближе, он говорил совсем тихо, почти шептал:

- Бииабик говорит, что они все еще ищут этот рог. Он, кажется, очень нужен Джошуа.

Саймон пожал плечами.

- Никто не знает, будет ли от него какой-нибудь толк. Это нужно для Камариса. Мы надеемся, что нам удастся таким образом вернуть ему разум.

- Бессмыслица, - арфист пожал плечами. - Как рог может сделать что-то подобное?

- Не знаю, - нетерпеливо сказал Саймон. - Ты об этом так спешил со мной поговорить?

- Представляю, как рассердится принц, когда найдут вора.

- Он просто повесит его у Дома Расставаний, - раздраженно начал Саймон и осекся, увидев побелевшее лицо арфиста. - Что случилось, в конце концов? Милостивый Эйдон, Сангфугол, это ты, что ли, украл его?

- Нет, нет! - визгливо вскрикнул арфист. - Это не я, клянусь!

Саймон пристально смотрел на него.

- Нет, - сказал наконец Сангфугол дрожащим голосом. - Но я знаю, где он.

- Что?.. Где?!

- Он у меня в палатке, - арфист произнес это ровным голосом мученика, приговоренного к смерти, который в последний раз обращается с мольбой к своим палачам.

- Как это может быть? Он в твоей палатке, и ты его не брал?

- Милость Эйдона, Саймон, клянусь, нет! Я нашел его в вещах Таузера после его смерти. Я... Я любил этого старика, Саймон. По-своему. Я знаю, что он пьяница и что иногда мне больше всего хотелось вбить его старую голову в плечи. Но он был добр ко мне, когда я был мальчиком... и, будь оно проклято, мне не хватает его.

Несмотря на искреннюю боль в голосе арфиста, Саймон уже снова начинал терять терпение.

- Но почему ты взял его себе? Почему ты никому не сказал?

- Я просто хотел иметь что-то из его вещей, Саймон. - Он выглядел пристыженным и несчастным, как мокрая кошка. - Я похоронил с ним мою вторую лютню. Я думал, он не стал бы возражать... Я думал, это его рог! - Он потянулся, чтобы схватить Саймона за руку, но на полдороге остановился и отдернул руку. - Потом, когда я понял, о чем весь этот шум и поиски, мне было страшно признаться, что рог у меня. Могли подумать, что я украл его у Таузера, когда он умер. А я никогда не сделал бы ничего подобного, Саймон!

Мгновенная злость Саймона уже угасла. Арфист, казалось, вот-вот расплачется.

- Ты должен был все рассказать, - мягко сказал юноша. - Никто не подумал бы о тебе плохо. А теперь лучше нам пойти и поговорить с Джошуа.

- О нет! Он рассвирепеет! Нет, Саймон, давай я Просто отдам его тебе - а ты скажешь, что где-то нашел его. Ты будешь героем.

Саймон немного подумал.

- Нет, - сказал он наконец. - Не думаю, что это хорошая идея. Во-первых, мне придется сказать принцу Джошуа, где я нашел его. А вдруг выяснится, что кто-то уже искал там? Тогда будет выглядеть так, как будто это я украл его. Он выразительно помотал головой. В кои-то веки раз это не Саймон совершил такую простаковскую ошибку - теперь он совсем не торопился брать вину на себя. - В любом случае, это будет совсем не так страшно, как ты думаешь. Я пойду с тобой. Джошуа вовсе не злой - ты же его знаешь.

- Он сказал однажды, что если я еще раз спою "Женщину из Наббана", он велит отрубить мне голову. - Теперь, когда худшие из страхов Сангфугола были позади, арфист был опасно близок к тому, чтобы рассердиться.

- Я бы так и сделал на его месте, - заметил Саймон. - Мы все устали от этой песни. - Он встал и протянул арфисту руку. - Теперь вставай и пойдем к принцу. Если бы ты не ждал столько времени, было бы гораздо проще.

Сангфугол горестно покачал головой.

- Сначала легче было молчать. Я все думал, что вынесу его и оставлю где-нибудь, где его легко найдут, но потом испугался, что кто-нибудь увидит, как я буду делать это. - Он глубоко вздохнул. - Я так беспокоился, что две последние ночи почти не спал.

- Ты почувствуешь себя много лучше, как только поговоришь с Джошуа. А теперь вставай.

Они вышли из палатки. Арфист постоял немного на солнце, сморщил тонкий нос и изобразил слабую улыбку, как будто учуял близкое избавление.

- Спасибо, Саймон, - сказал он. - Ты хороший друг.

Саймон издевательски хихикнул, потом похлопал арфиста по плечу.

- Давай поговорим с ним прямо сейчас. Он как раз только что позавтракал. Я всегда дружелюбнее настроен после еды. Будем надеяться, что это срабатывает и с принцами.

После полуденной трапезы все они собрались в Доме Расставания. Джошуа торжественно стоял перед каменным алтарем, на котором все еще лежал Торн. Саймон чувствовал, как напряжен принц.

Остальные собравшиеся в зале тихо переговаривались между собой. Беседа казалась натянутой, но молчание в таком огромном зале вышло бы еще более пугающим. Солнечный свет проникал в дверь, но не мог достичь дальних углов помещения. Это место напоминало часовню, и Саймон не мог удержаться от мысли, что их, возможно, ожидает чудо. Если им удастся вернуть чувства и разум Камарису, человеку, почти сорок лет отсутствовавшему в мире, это действительно будет чем-то вроде воскрешения из мертвых.

Он вспомнил слова Мириамели и подавил дрожь. Может быть, все это неправильно. Может быть, Камариса действительно следовало бы оставить в покое.

Джошуа вертел в руках рог из зуба дракона, рассеянно разглядывая надписи. Когда принцу принесли Целлиан, он вовсе не был так рассержен, как опасался Сангфугол, а только удивился, зачем Таузеру понадобилось уносить и прятать подарок Амерасу. Когда прошла первая вспышка гнева, Джошуа был настолько великодушен, что даже просил Сангфугола остаться и посмотреть, что произойдет. Но получивший помилование арфист не хотел больше иметь ничего общего с рогом и принцами; он отправился в постель, чтобы хоть немного восстановить отнятые страхом силы.

Среди дюжины собравшихся в зале людей произошло какое-то движение. Вошел герцог Изгримнур, ведя за собой сира Камариса. Старик, одетый в парадную рубашку и чулки, словно ребенок, наряженный для похода в церковь, вошел и огляделся, прищурившись, как будто оценивая западню, в которую его завлекли. Все это выглядело почти так, как если бы Камарис совершил тяжкое преступление; стоявшие в зале вглядывались в его лицо, как бы стараясь запомнить каждую черточку. Старый рыцарь казался очень напуганным.

Мириамель говорила, что старик был швейцаром и слугой-за-все в трактире в Кванитупупе и с ним там ужасно обращались, вспомнил Саймон; может быть он боится, что его собираются наказать? И действительно, Камарис выглядел так, словно мечтал оказаться за тысячу миль от Дома Расставания.

- Вот, сир Камарис, - Джошуа поднял с алтаря Торн; судя по тому, как он держал меч, Торн сейчас был легче ивового прутика. Помня об изменчивом нраве клинка, Саймон задумался, что это может означать. Когда-то он считал, что у клинка могут быть собственные желания и он сразу легчает, когда хозяин делает то, чего ему хочется. Может быть теперь его цель была достигнута? Он почти вернулся к своему прежнему господину?

Принц Джошуа подал меч Камарису рукоятью вперед, но старик не взял его.

- Пожалуйста, сир Камарис, это же Торн. Ои был вашим и вашим остался.

Выражение лица старика стало еще более несчастным. Ои отступил назад, подняв руки, словно защищаясь от нападения. Изгримнур удержал его за локоть.

- Все королю, - пророкотал герцог. - Это ваше, Камарис.

- Слудиг, - позвал принц, - у тебя есть пояс для меча?

Риммерсман шагнул вперед, держа пояс, на котором висели тяжелые ножны из черной кожи, инкрустированной серебром. С помощью своего господина Изгримнура он затянул пряжку на талии Камариса. Старик не сопротивлялся. Фактически, подумал Саймон, с тем же успехом он мог бы превратиться в камень. Когда они закончили, Джошуа осторожно опустил меч в ножны, так что его рукоять оказалась у самого локтя старого рыцаря.

- Теперь рог, пожалуйста, - сказал принц. Фреозель, державший Целлиан, пока Джошуа относил клинок, передал ему рог. Джошуа надел перевязь на плечи Камариса, так что рог теперь висел около правой руки старика, и отступил на шаг. Длинный клинок, казалось, очень подходил своему высокому владельцу. Солнечный луч озарил белые волосы рыцаря. Это было правильно, никто в комнате в этом не сомневался. Никто, кроме самого Камариса.

- Он ничего не делает, - вполголоса сказал Изгримнуру Слудиг. Саймону снова показалось, что он присутствует на каком-то религиозном обряде - но теперь это было нелепо, как если бы пономарь забыл положить в ковчег мощи или священник позабыл бы мансу. Все вокруг смущенно застыли.

- А что если произвести чтение стихов, - предложил Бинабик.

- Да, - кивнул Джошуа. - Прочти, пожалуйста.

Вместо того, чтобы начать читать, Бинабик вытолкнул вперед Тиамака, дрожащей рукой сжимавшего пергамент. Чуть охрипшим от волнения голосом вранн прочитал стихи Ниссеса.

...И когда тот Клинок, тот Муж и тот Зов, - Вранн набирался мужества с каждой новой прочитанной строкой, и заканчивал уже гораздо более твердым тоном:

Под Правую Руку Принца придут,

В тот самый миг Того, Кто Пленен,

Свободным все назовут.

Тиамак остановился и поднял глаза. Камарис взглядом раненого животного смотрел на доброго товарища многих недель пути, который теперь проделывал с ним такие странные вещи. Старый рыцарь выглядел как собака, от которой прежде добрый хозяин неожиданно потребовал выполнения какого-то унизительного трюка.

Ничего не произошло. Собравшиеся разочарованно зашумели.

- Имеется вероятность, что мы проделывали какую-нибудь ошибку, - медленно проговорил Бинабик. - Мы имели должность очень дольше изучать пергамент.

- Нет, - хрипло сказал Джошуа. - Я в это не верю. - Он шагнул к Камарису и поднял рог к стазам старика: - Разве вы не узнаете его? Это Целлиан. Его зов вселял страх в сердца врагов моего отца многие годы. Заставь его снова звучать, Камарис! - Он поднес рог к губам Камариса. - Мы нуждаемся в вашем возвращении!

С загнанным видом, полный почти животного ужаса, Камарис оттолкнул принца. Так неожиданна была сила этого толчка, что Джошуа запнулся и чуть не упал. Изгримнур подхватил его. Слудиг зарычал и бросился вперед, словно собирался ударить рыцаря.

- Оставь его, Слудиг, - резко сказал Джошуа, - если здесь кто и виноват, так это я. Какое я имел право мучить слабоумного старика? - Он сжал кулак и некоторое время молча смотрел на каменные плиты. - Может бытъ мы должны были оставить его в покое? Он честно сражался в своих боях, а нам следовало бы самим разбираться с нашими и не мешать ему отдыхать.

- Он не показывал спину ни в одном бою, Джошуа, - возразил Изгримнур. - Я знал его, помни. Он всегда делал то, что было правильно... необходимо. Не сдавайся так легко.

Джошуа снова посмотрел на старика.

- Что ж, хорошо. Камарис, пойдем со мной. - Он бережно взял рыцаря под руку. - Пойдем со мной, - повторил принц и повел несопротивляющсгося Камариса к двери, ведущей в сад.

Снаружи похолодало. Легкая дымка дождя сделала темными древние стены и каменные скамьи. Остальные собравшиеся ждали в дверях, не понимая, чего хочет принц.

Джошуа подвел Камариса к каменной пирамиде, возвышавшейся над могилой Деорнота. Он поднял руку старика и положил ее на верхний камень, потом накрыл сверху своей ладонью.

- Сир Камарис, - медленно сказал он. - Пожалуйста, выслушайте меня. Земля, покоренная моим отцом, порядок, установленный вами и королем Джоном, разрывают на части война и магия. Под угрозой все, ради чего вы трудились всю свою жизнь, и, если мы проиграем сейчас, не будет никаких надежд на восстановление. Под этими камнями похоронен мой друг. Он был рыцарем, как и вы. Сир Деорнот никогда не встречал вас, но песни о вашей жизни, услышанные им еще ребенком, привели его ко мне. "Сделайте меня рыцарем, Джошуа, - сказал он в тот день, когда я впервые увидел его. - Я хочу служить так, как служил когда-то Камарис. Я хочу быть орудием Божьим и вашим для блага наших людей и нашей страны".

Вот, что он сказал, Камарис, - Джошуа внезапно отрывисто засмеялся. - Он был глупцом - святым глупцом. И конечно, со временем он понял, что ни страна, ни люди не стоят спасения. Но он поклялся именем Божьим, что будет делать то, что правильно и необходимо, и каждый день своей жизни положил на выполнение этой клятвы.

Голос Джошуа окреп. Он обнаружил в себе какой-то скрытый источник чувств; слова текли легко, ясные и сильные.

- Он погиб, защищая Сесуадру. Одно сражение, одна стычка отняла у него жизнь, но другая, великая победа далеко впереди стала бы невозможной без его участия. Он умер, как и жди - пытаясь делать то, что не в силах человеческих, виня в неудаче только себя, вставая и начиная сызнова. Он умер за свою землю, за которую и вы сражались, Камарис, он умер за порядок, который вы хотели сохранить, когда слабейшие могут мирно жить своей жизнью, защищенные от тех, кто использует силу, чтобы навязывать другим свои желания. - Джошуа наклонился к лицу Камариса, пристально глядя в глаза старику. - Неужели его смерть была напрасной? Потому что если мы не выиграем эту битву, в мире будет слишком много могил, чтобы кто-то смог помнить об этой одной, и не останется никого, кто стал бы оплакивать людей, подобных Деорноту.

Пальцы Джошуа сжались на руке рыцаря.

- Вернись к нам, Камарис. Пожалуйста. Не дай этой смерти стать бессмысленной. Подумай о битвах своего времени, о битвах, в которых, я знаю, ты предпочел бы не участвовать, но все же участвовал, потому что нужно было сражаться за правду и справедливость. Неужели те твои страдания тоже были бессмысленными? Это наш последний шанс. Потом придет тьма.

Внезапно принц отпустил руку старика и отвернулся. Глаза его блестели. У Саймона, стоявшего у дверей, защемило сердце.

Камарис все еще стоял, словно заледенев. Пальцы его лежали на вершине каменной пирамиды. Наконец он повернулся, оглядел себя и поднял рог. Он долго смотрел на него, словно это было какое-то невиданное доселе животное. Потом Камарис закрыл гдаза, дрожащей рукой поднес рог к губам и подул.

Рог запел. Слабый вначале, звук возрастал и набирал силу, становясь громче и громче, пока сам воздух не содрогнулся от грохота, в котором слышался лязг стали и стук копыт. Камарис, так и не открывая глаз, подул снова, еще громче. Пронзительный зов пронесся по вершине горы и покатился через долину; эхо бежало следом. Потом звук стих.

Саймон обнаружил, что зажал уши руками. Многие другие рядом с ним сделали то же самое.

Камарис снова взглянул на рог и поднял гдаза на тех, кто наблюдал за ним. Что-то изменилось. Его взгляд стал глубже, грустнее; в нем появился разумный блеск, которого не было раньше. Губы рыцаря дрогнули, но сперва получилось только какое-то дребезжащее шипение. Камарис посмотрел вниз, на рукоять Торна. Медленными, осторожными движениями он вытащил моя; из ножей и поднял перед собой. Черная блестящая полоса, казалось, прорезала свет уходящего дня. Крошечные капли дождя усеяли клинок.

- Я... должен был знать... что мои мучения еще не закончены, вина еще не прощена. - Его голос звучал до боли сухо и грубо, речь казалась странно правильной. - О Бог мой, любящий и ужасный, я покорен тебе. Я до конца отработаю свое наказание.

Старик упал на колени перед ошеломленными зрителями. Долго он не говорил ничего, погрузившись в молитву. Слезы бежали по его щекам, смешивались с дождевыми каплями и блестели в косых лучах заходящего солнца. Потом наконец рыцарь поднялся на нот и позволил Изгримнуру и Джошуа увести себя.

Саймон почувствовал, как что-то тянет его за руку. Посмотрев вниз, он увидел на своем рукаве маленькие пальцы Бинабика. Глаза тролля блестели.

- Ах, друг Саймон, все мы забывали об этом. Люди сира Деорнота, солдаты Наглимуида, знаешь, как они его именовывали? Правая Рука Принца. Имею предположение, что даже Джошуа не имел этих воспоминаний. Везение... или что-то другое, Саймон-друг. - Маленький человек снова сжал руку юноши и поспешил за принцем.

Ошеломленный, Саймон обернулся, пытаясь хоть мельком увидеть Камариса. У двери стояла Мириамель. Она поймала взгляд Саймона и сердито посмотрела на него, словно говоря: в этом есть и твоя вина.

Потом она повернулась и ушла в Дом Расставания вслед за остальными, а Саймон остался один в залитом дождем саду.

8 НЕБО, ПОЛНОЕ ЗВЕРЕЙ

Четверо сильных мужчин, взмокших, несмотря на холодный ночной ветер, и слега задыхающихся, втащили тяжелые закрытые носилки по узкой лестнице, осторожно вытащили кресло с пассажиром и отнесли его к центру крыши. Человек, сидевший в кресле, был так закутан в меха и одеяла, что узнать его было почти невозможно, но высокая, элегантно одетая женщина немедленно поднялась с места и подошла к нему с радостным возгласом.

- Граф Страве! - сказала вдовствующая герцогиня. - Я так рада, что вы сумели прийти! И в такой холодный вечер!

- Нессаланта, дорогая моя. Только ваше приглашение могло вытащить меня из дома в такую погоду. - Граф поднес к губам тонкую руку, обтянутую перчаткой. Простите, что я позволяю себе приветствовать вас сидя.

- Пустяки. - Нессаланта щелкнула пальцами, приказывая слугам графа перенести его кресло поближе к тому месту, где она сидела. Вновь усевшись, она продолжала: - Хотя, мне кажется, становится немного теплее. Тем не менее, вы просто сокровище, самое настоящее сокровище, что пришли сюда.

- Наслаждение вашим обществом, дражайшая леди. - Страве кашлянул в платок.

- Вы не пожалеете, я обещаю. - Нессаланта манерным жестом указала на усыпанное звездами небо, как будто сама разостлала этот ковер в честь дорогого гостя. - Только посмотрите! Вы будете просто счастливы, что пришли. Ксаннасэвин блестящий человек.

- Моя леди слишком добра ко мне, - сказал чей-то голос из лестничного проема. Граф Страве, несколько ограниченный в движениях, неловко вывернул шею, чтобы разглядеть говорящего.

Вошел высокий худощавый человек, его длинные пальцы были сжаты, словно в молитве. Его лицо наполовину скрывала длинная, черная с проседью, вьющаяся борода. Черные одежды испещряли наббанайские звездные символы. Он двигался между рядами посаженных в кадки деревьев и кустов с неожиданной аистиной грацией, и так же грациозно преклонил колени перед вдовствующей герцогиней.

- Моя леди, с великой радостью я получил ваш вызов. Я всегда счастлив служить вам. - Он повернулся к Страве: - Герцогиня Нессаланта была бы прекрасным астрологом, если бы не ее великий долг перед Наббаном. Она обладает неженской проницательностью.

Пирруинец улыбнулся под капюшоном.

- Это известно всем.

Что-то в голосе Страве заставило герцогиню немного помедлить, прежде чем заговорить.

- Ксаннасэвин слишком добр ко мне. Мною изучены лишь начальные элементы. Она притворно застенчиво сложила руки на груди.

- Ах, но как бы я был счастлив видеть вас своей ученицей, - сказал астролог. - Тайны, в которые мы могли бы проникнуть, герцогиня... - голос его был глубоким и выразительным. - Моя леди хочет, чтобы я начинал?

Нессаланта, зачарованно следившая за движением его губ, встряхнулась, словно просыпаясь.

- Ах, нет, Ксаннасэвин, еще нет. Мы должны дождаться моего старшего сына.

Страве взглянул на нее с неподдельным интересом:

- Я не знал, что Бенигариса волнуют таинства звезд.

- Он интересуется, - осторожно сказала Нессаланта. - Он... А, да ты уже здесь.

Бснигарис шатнул на крышу. Его сопровождали два стражника с гербами Зимородка на накидках. Правящий герцог Наббана был немного полноват в талии, но все же оставался высоким и широкоплечим мужчиной. Его роскошные усы почти полностью закрывали рот.

- Мама, - учтиво сказал он, поравнявшись с маленькой группой, сжал ее руку в перчатке, кивнул и повернулся к графу: - Страве. Вчера я не заметил тебя за обедом.

Пирруинец поднес к губам платок и кашлянул.

- Приношу свои извинения, дорогой Бенигарис. Вы же знаете, мое здоровье... Иногда я не могу оставить мою комнату даже ради такого прославленного гостеприимства, как гостеприимство Санкеллана Магистревиса.

Бенигарне фыркнул:

- Что ж, тогда, вероятно, вам не следовало бы находиться на этой промозглой крыше. - Он повернулся к Нессаланте: - Так что же мы делаем здесь, матушка?

Вдовствующая герцогиня обиженно надула губы:

- Ну, ты же прекрасно знаешь, что мы здесь делаем. Это очень благоприятная ночь для чтения звезд, и добрейший Ксаннасэвин собирается рассказать нам, что нас ждет в будущем году.

- Если вам будет угодно, ваша светлость, - Ксаннасэвин поклонился герцогу.

- Это моту сказать ил, - зарычал Бенигарис. - Неприятности, неприятности и еще раз неприятности. Куда я ни повернусь, везде что-то не так. - Он повернулся к Страве: - Вы же знаете, как это бывает. Крестьяне хотят хлеба, а когда я даю его им, неблагодарные свиньи просят еще. Я пытался привести болотных дикарей, чтобы они помогай обработать поля - но только истратил массу солдат в стычках с тритингами, и теперь все бароны ноют, что их крестьян забрали и поля остались необработанными - а проклятые болотные люди и с места не сдвинулись. Я же не могу топить свои войска в их проклятом болоте! Придется обходиться без них. - Бенигарис мотнул головой. - Да к тому же эти проклятые, проклятые, трижды проклятые огненные танцоры, поджигающие себя и до смерти пугающие простой народ! - Его лицо потемнело. - Не следовало мне доверять Прейратсу...

- Простите, Бенигарис, - сказал Страве. - Я не расслышал. Мои старые, больные уши, знаете ли... Прейратс?

Герцог Наббана посмотрел на графа. Глаза его сузились.

- Не важно. Во всяком случае, это был отвратительный год, и следующий будет не многим лучше. - Кислая ухмылка шевельнула его усы. - Разве что мне удастся убедить местных смутьянов стать огненными танцорами. Некоторые из них будут просто чудесно выглядеть в костре.

Страве засмеялся, после чего разразился сухим кашлем.

- Отлично, Бенигарис, отлично.

- Довольно об этом, - резко сказала Нессаланта. - Я думаю, ты не прав, Бенигарис, и нас жнет прекрасный год. Кроме того, нет никакой надобности гадать. Ксаннасэвин и так скажет тебе все, что нужно.

- Я всего лишь смиренный толкователь небесных узоров, герцогиня, - сказал астролог, - но я постараюсь...

- И если ты не узришь там чего-нибудь получше, чем год, через который я только что прошел, - пробормотал Бенигарис, - я попросту сброшу тебя с крыши.

- Бенигарис! - голос Нессаланта, до тех пор звучавший кокетливо и немного по-детски, внезапно стал резким, как удар хлыста. - Ты не будешь угрожать Ксаннасэвину! Понял?!

Бенигарис почти незаметно отступил.

- Я просто пошутил. Святая кровь Эйдона, мама, не волнуйся ты так. - Он подошел к креслу с тяжелым балдахином, украшенным герцогским гребешком Зимородка и тяжело опустился в него. - Валяй, - герцог махнул рукой Ксаннасэвину, - расскажи нам, какие чудеса скрывают звезды.

Астролог вытащил из складок своего просторного одеяния связку пергамеитов и с некоторым драматизмом потряс ею.

- Как заметила герцогиня, - начал он ровным, хорошо поставленным голосом, - сегодня превосходная ночь для того, чтобы делать предсказания. Мало того, что звезды стоят в особенно благоприятной конфигурации, но к тому же и само небо свободно от туч и других помех. - Он улыбнулся Бенигарису: - Это само по себе является благоприятным знаком.

- Продолжай, - холодно сказал герцог.

Ксанасэвин развернул один из пергаментов и указал на звездное колесо.

- Как вы можете видеть. Трои Ювениса в эените. Трон неразрывно: связан с правлением Наббана, и так оно было с древних языческих времен. Когда меньшие зведы попадают в сферу его влияния, наследникам империи неплохо обратить на это пристальное внимание. - Астролог немного помолчал, чтобы слушатели прониклись важностью последнего сообщения. - Сегодня мы видим, что Трон в зените и стоит вертикально. Змея и Миксис Волк при этом сияют особенно ярко, он обвел рукой широкий полукруг и указал иа другую часть неба. - На южной стороне хорошо видны Сокол и Крылатый Жук. Жук всегда говорит о грядущих переменах.

- Совсем как в зверинцах древних императоров, - нетерпеливо сказал Бенигарис. - Звери, звери, звери. А что все это значит?

- Это значит, мой лорд, что Дом Бенидривинов ждут великие времена.

- Я знала, что так будет, - промурлыкала Нессаланта. - Я знала.

- Почему ты так думаешь? - спросил Бенигарис, щурясь на небо.

- Я бы несправедливо обошелся с моими внимательными слушателями, попытавшись дать короткое объяснение, - улыбнулся сладкоречивый астролог. Достаточно было бы сказать, что звезды, долго говорившие о нерешительности, колебаниях и сомнениях, теперь провозглашают время перемен. Счастливых перемен.

- Но это может означать все что угодно, - проворчал Бенигарис. - Например, что весь город сгорит.

- Вы говорите так только потому, что еще не слышали подробного объяснения. Есть два других фактора, наиболее важных. Один из них - сам Зимородок - вон он, видите? - Ксаннасэвин указал на маленькую светящуюся точку на западном небе. - Сейчас он ярче, чем я когда-либо видел, а обычно в это время года его просто трудно разглядеть. Долгие века судьбы вашего рода были прямо связаны с возрастанием и убыванием света Зимородка, а так великолепно освещен он не был ни разу за всю мою жизнь. Великое событие ожидает Дом Бенидривинов. Ваш Дом.

- А второй фактор? - Бенигарис казался заинтересованным. - Другой фактор, о котором ты упоминал?

- А, - астролог развернул новый свиток. - В данный момент вы еще не можете увидеть его. Скоро на небосклоне появится Звезда завоевателя.

- Эта проклятая хвостатая звезда, которую мы видели и в прошлом году, и в позапрошлом? - проговорил Страве, и в его голосе явственно слышалось нетерпение. - Огромная красная штука?

- Да, это она.

- Появившись, она так напугала простой народ, что чуть вовсе не вышибла их хилые мозги! - прорычал Бенигарис. - Это и положило начало всей зловещей чепухе.

Ксаннасэвин кивнул.

- Небесные знаки нередко читаются неправильно, герцог Бенигарис. Звезда завоевателя вернется, но она не пророчит бедствий, а только предупреждает о переменах. На протяжении всей истории Светлого Арда она возвещала новый порядок, возникающий из кровопролитных войн и всеобщего хаоса. Она протрубила конец империи и сияла над последними днями Кхандии.

- И это, по-твоему, хорошо? - закричал Беиигарис. - Ты говоришь, что звезда, свидетельствовшая о падении империи, может предвещать счастливые перемены? - Казалось, он готов был вскочить и разделаться с астрологом.

- Но, мой лорд, помните о Зимородке, - поспешно сказал Ксаннасэвин. - Как эти перемены могут вызвать вашу тревогу, если Зимородок сияет столь ярко? Нет, мой лорд, простите своего смиренного раба за то, что может показаться дерзостью, но разве не может произойти ничего такого, что разрушило бы великую империю и в то же время возвысило Дом Бенидривинов?

Бенигарис выпрямился, как будто его толкнули, и уставился на свои руки.

- Я поговорю с тобой об этом позже, - сказал он наконец. - А теперь оставь нас.

Ксаннасэвин поклонился.

- Как вам будет угодно, господин мой. - Он снова поклонился, на этот раз в сторону Страве: - Счастлив был встретиться с вами, граф. Большая честь для меня.

Граф, так же, как и Бенигарис погруженный в размышления, отсутствующе кивнул головой.

Ксаннасэвин поцеловал руку Нессаланте, склонился так низко, что едва не прикоснулся лбом к крыше, затем снова сложил свои свитки и направился к лестнице. Его шаги постепенно затихали внизу, в отзывающейся эхом тьме.

- Вы видите? - спросила Нессаланта. - Вы поняли, почему я так высоко ценю его? Это блестящий человек.

Страве кивнул.

- Выглядит внушительно, - сказал он. - И вы находите его заслуживающим доверия?

- Абсолютно. Он точно предсказал - смерть моего бедного мужа. - На ее лице появилось выражение глубокой скорби. - Но Леобардис не стал меня слушать. Я говорила, что если нога его ступит на землю Эркинланда, мы никогда больше не увидимся. Но он назвал это ерундой.

Бенигарис пронзительно посмотрел на свою мать:

- Ксаннасэвин сказал тебе, что отец умрет?

- Да. Если бы только он пожелал тогда выслушать меня!

Граф Страве кашлянул:

- Что ж, я надеялся подождать с этим разговором до другого раза, Бенигарис, но услышав вашего астролога - услышав о великом будущем, которое, как он считает, ожидает вас, - я решил, что должен сегодня же поделиться с вами своими мыслями.

Оторвавшись от мрачного созерцания своей матери, Бенигарис повернулся к графу.

- О чем вы говорите?

- О некоторых вещах, ставших мне известными. - Старик огляделся. - Прошу простить меня, Бенигарис, я не хотел бы выглядеть навязчивым, но нельзя ли убедить ваших стражников немного отойти? - Он раздраженно махнул рукой в сторону закованных в доспехи солдат, которые неподвижно, как камни, простояли все время, которое находились на крыше. Бенигарис фырнул и жестом приказал им отойти.

- Ну?

- Как вам известно, - начал граф, - у меня есть множество источников информации. Я слышу вещи, не доходящие иногда до ушей людей гораздо более могущественных.. Недавно я узнал кое-что, возможно, могущее заинтересовать вас. Об Элиасе и его войне с Джошуа. О... других вещах, - он замолчал и выжидательно посмотрел на герцога.

Нессалашта подалась вперед.

- Продолжайте, Страве. Вы знаете, как мы ценим ваши советы.

- Да, - сказал Бенигарис, - продолжайте. Мне будет интересно узнать, что вы слышали.

Граф улыбнулся лисьей улыбкой, обнажив все еще белые зубы.

- О да, - сказал он, - Вам будет интересно.

Эолер не встречал раньше ситхи, стоявшего в дверях Резного зала. Он был одет в старомодный костюм справедливых - в рубашку и брюки из бледно-кремовой ткани, блестевшей, как дорогой шелк. Его каштановые волосы - самый близкий к человеческому оттенок извсех, виденных графом до сих пор - были стянуты узлом на макушке.

- Ликимейя и Джирикй говорят, что ты должен идти к ним. - Эрнистирийский язык этого незнакомца был таким же неуклюжим и архаичным, как тот, на котором разговаривали дворры. - Должны вы ожидать еще мгновения или можете идти сейчас? Хорошо, если вы можете идти сейчас.

Эолер услышал, как Краобан набрал в грудь побольше воздуха, желая одернуть наглого посланника, и быстро положил руку на плечо старика. Вызов звучал так невежливо только из-за плохого знания языка - Эолер был уверен, что ситхи могли бы спокойно и без нетерпения ждать его хоть целые сутки.

- Одна из справедливых - целитель - сейчас у дочери короля Мегвин. Сперва я должен поговорить с ней, а потом сразу приду, - сказал граф посланнику.

Ситхи с совершенно бесстрастным лицом наклонил голову движением баклана, хватающего рыбешку.

- Я скажу им. - Он повернулся и покинул комнату. Обутые в сапоги ноги бесшумно двигались по деревянному полу.

- Разве они теперь тут хозяева? - раздраженно спросил Краобан. - Мы должны сидеть в ожидании их повелений и сломя голову бежать выполнять их?

Эолер покачал головой:

- Они вовсе не хотят ничего такого, старый друг. Я уверен, что Джирикй и его матери просто нужно о чем-то поговорить со мной. Не все ситхи так хорошо говорят по-эрнистирийски, как Ликимейя и принц.

- Все равно мне это не нравится. Мы слишком долго жили под сапогом у Скали - когда, наконец, эриистири смогут сами распоряжаться на своей земле?

- Все меняется, - мягко сказал Эолер, - но мы всегда выживали. Пять веков назад риммеры Фингила оттеснили нас к горным утесам и морским скалам. Мы вернулись. Люди Скали спасаются бегством, так что мы и их пережили. Ты не считаешь, что ситхи - это гораздо более легкий груз?

Некоторое время старик смотрел на него, подозрительно прищурившись, и часто моргал. Наконец он улыбнулся.

- Мой добрый граф, вам следовало бы быть священником или генералом. Вы дальновидны.

- Как и ты, Краобан. Иначе ты не смог бы сидеть здесь и жаловаться на тяжелую жизнь.

Прежде чем старик успел ответить, в дверях снова возник ситхи. Это была седая женщина в зеленом платье и матово-серебристом плаще. Несмотря на цвет волос, она, казалось, была одного возраста с только что ушедшим посыльным.

- Кира'ату, - сказал граф, поднимаясь. Его голос утратил былую легкость. Вы можете помочь ей?

Некоторое время ситхи смотрела на него, потом покачала головой; жест получился удивительно ненатуральным, словно она выучила его по книге.

- Ее тело абсолютно здорово. Но дух каким-то образом скрыт от меня, ушел в глубину, как мышь, когда тень совы пересекает ночные поля.

- Что это значит? - Эолер пытался скрыть нетерпение.

- Испугана. Она испугана. Она похожа на ребенка, который видел, как убивали его родителей.

- Она видела много смертей. Принцесса похоронила отца и брата.