/ Language: Русский / Genre:detective, love_detective / Series: Первая среди лучших

Хроника гнусных времен

Татьяна Устинова

Кирилл никак не предполагал, что девушка в очках по имени Настя окажется ему настолько дорога и он, плюнув на поездку в Дублин, будет заниматься расследованием смерти ее бабушки! Настя не верит, что бабушка погибла, уронив в ванну фен. Кирилл, обследовав дом, согласен с ней. И теперь не только Насте и ее родственникам, но и Кириллу хочется выяснить: на какие деньги полвека безбедно существовала старушка, которая оставила в наследство и бриллиантовое колье, стоимостью в сто тысяч долларов, и домик на берегу Финского залива, и старинную библиотеку? И кто это шарит вокруг дома в темноте, кто пытается уморить наследников старушки и отыскать остальные сокровища?..

ru Black Jack FB Tools 2004-06-11 http://www.aldebaran.ru/ 5514CE47-8890-45FC-A0DA-0E932174DA2B 1.0 Татьяна Устинова. Хроника гнусных времен ЭКСМО Москва 2002 5-699-00676-1

Татьяна УСТИНОВА

ХРОНИКА ГНУСНЫХ ВРЕМЕН

"Только теперь Спящая красавица умерла.

Людоед до сих пор жив и работает в городском ломбарде оценщиком”.

Евгений Шварц “Тень”.

Это очень просто. Нужно только ни о чем не думать.

Все будет хорошо. Просто не думать о том, как это будет. Нельзя жалеть старуху. Хватит, пожила, пусть теперь даст пожить другим. Конечно, она ни в чем не виновата, но раз уж она оказалась прямо на пути, то и черт с ней. Ждать, когда помрет сама, – некогда. Времени мало, очень мало, совсем нет. Еще чуть-чуть, и она может открыть тайну, и тогда руки будут связаны. Надо успеть управиться.

Успеет!..

В коридоре горели всего две лампы, и пахло цветочным мылом и еще какой-то парфюмерией – старуха наводила красоту. Это она умела. Никто в жизни не дал бы ей ее семьдесят с гаком.

Лето, жара, питерское солнце, ошалев от собственной смелости, плавит асфальт. Упоительно, как бывает только в детстве, пахнет битумом, свежескошенной травой и водой из Невы. Бабушка покупает мороженое. Она всегда покупает мороженого столько, сколько захочешь. Хоть у каждого ларька. Продавщица улыбается, шершавый толстенький вафельный стаканчик увесисто холодит ладонь, и мороженое сверху сразу начинает подтаивать, и его приятно слизывать, и язык становится ванильным и твердым от холода. Бабушка хохочет – она никогда не смеется просто, она всегда хохочет, у нее белые зубы и веселые морщинки вокруг глаз, – и поправляет невесомый газовый шарф в стиле пятидесятых, который летит в невском ветру и питерском солнце как будто сам по себе. А у Исаакия – это всем известно – стоит еще одна тележка с мороженым, и, когда они дойдут до нее, бабушка купит еще, и можно не бояться, что это кончится слишком быстро.

Через минуту, если все пойдет по плану, она умрет.

И зачем только вспомнилось это дурацкое мороженое!..

Она весело прожила все свои семьдесят с гаком, ну и хватит, и все, и не надо думать об этом! Это просто дело, такое же, как все остальные дела. Ну пусть не такое же, но дело, только и всего. Ничего личного. Никаких воспоминаний, и черт с ним, с этим мороженым!..

Все было приготовлено заранее.

Вода плескалась, и старуха что-то пела себе под нос. Ей-то легко – она ничего не поймет и ни о чем не узнает. Ей было легко всю жизнь, и сейчас, в такой ответственный момент, ей тоже легко – почему такая несправедливость!

Дверь не скрипнула, стоило похвалить себя за предусмотрительность. Старуха сидела спиной, пела и любовно намыливала длинную, розовую от горячей воды руку. У нее были прямые плечи, и волосы забраны под цветастую косынку, и на шее не видно никаких морщин. Сознание на минуту сдвинулось и поехало куда-то – может, это и не старуха вовсе? Может, нужно обойти ее и… посмотреть?.. Чтобы не ошибиться?

Нет. Смотреть нельзя.

Два тоненьких проводочка вдруг как будто раскалились и теперь жгли ладонь, и не было стаканчика с мороженым, чтобы остудить ее.

Теперь быстрее. Нечего просто так таращиться.

Ладно. Можно зажмуриться, чтобы не видеть, как это будет.

Проводочки невесомо скользнули по ладони и неслышно, как змеи, стекли в мыльную воду.

Дом как будто вздрогнул, и даже странно было, что ничего не произошло. Даже свет не погас. Пот потек по лицу, и его приходилось слизывать языком, чтобы он не попадал на губы. Это было противно. К счастью, дверь в ванную, за которой помирала старуха, была уже далеко.

Интересно, это бывает быстро, как в кино, или нужно ждать?

Ладно. Ладно! Об этом нельзя думать.

В кармане были перчатки, которые плохо налезали на потные от страха руки. Нужно осторожно отцепить провода от уличного выхода проводки. Старуха уже давно должна проходить собеседование с архангелом Гавриилом.

Виниловые змейки, утратившие свою силу, показались теперь незначительными и скучными. Они легко наматывались на кулак, только оголенные хвостики были мокрыми. При виде этих мокрых хвостов опять накатила тошнота.

Теперь остается только закончить все, как надо.

В доме было тихо. Свет в коридоре горел, только старуха больше не пела. Пакет с феном лежал на столике, рядом с керамической вазой, которую они, дети, однажды разбили и за которую тогда им очень попало. Вазу кое-как склеили и водрузили на столик. Чтобы поставить в нее цветы, приходилось засовывать внутрь литровую стеклянную банку.

Дверь опять не скрипнула.

Да. В кино все показывают правильно. Старуха была мертва. Платка на волосах уже не было, седые космы плавали в воде, как невиданные отвратительные водоросли цвета перца с солью.

Платок нужно взять с собой. Это совсем лишняя деталь декорации. В кармане от него моментально стало мокро. Фен, вынутый из пакета, тихонько плюхнулся в воду, задев болтающуюся безвольную руку. От шевеления этой руки горло залила кислая рвота. Только этого еще не хватало!

Быстрей вырваться отсюда на волю, на воздух! Проклятая бабка!..

Да, еще пробки.

Белая пуговка с легким щелчком выстрелила в ладонь, и дом рухнул в темноту, как в пропасть.

Ну вот, теперь все в порядке.

Машина стоит совсем с другой стороны. На соседних участках никого нет, но осторожность прежде всего. За кустом смородины знакомая с детства дырка в заборе – через нее вошли, через нее и выйдем.

Все просто, даже проще, чем казалось сначала.

Ну что, бабуля? Как там тебя встретил архангел Гавриил? Куда направил? В рай?

Не может быть, чтобы в рай. В аду тебе самое место. Туда ты и отправилась.

Первый пункт коротенького списка можно считать выполненным. Осталось всего два.

Оказывается, убить – это так просто.

* * *

Он не хотел подслушивать, но сидел так, что слышал каждое слово.

– …я больше не хочу, правда! Я специально позвонила, я только что с работы, устала как собака, а ты опять поддаешь, да еще с какими-то бабами!

– Ну с какими бабами, ты что? Да я даже не знаю, как ее зовут, честное слово! Это Витек с ней пришел…

– Какой еще Витек, никакого Витька нет, ты бы хоть врал как-нибудь поумнее! Я разве не вижу?! Сколько ты уже высосал своего пива?! Бочку?!

– Насть, ну правда, ну послушай меня, я понятия не имею, что это за баба…

– Однако она у тебя на коленях сидела, когда я подошла!

– Ну что ты выдумываешь-то, Насть!

– Слушай, хватит, а? Все, я уезжаю домой и не хочу больше ничего слушать! Я тебя специально просила, а ты!..

– Ну давай я с тобой поеду, что ты, ей-богу! Вечно ты начинаешь…

– Это не я начинаю, это ты начинаешь, хотя я миллион раз…

– Ну давай, давай я поеду, только мне надо выкупаться.

– Хорошо, купайся, я подожду.

– Пойдем к ним, неприлично же. Что ты меня, как маленького, отчитываешь! Давай садись, а я искупаюсь. Где ты припарковалась?

– Нигде. У моста.

Зажигая сигарету, Кирилл искоса глянул на ссорящуюся парочку, и все стало ясно.

Она была обыкновенная – короткое полотняное платьице, туфли без каблука, гладкие волосы, очки и необъятный портфель, который она судорожно прижимала к боку. Он – высоченный, широкоплечий, рельефный атлет с лицом, красным от смеси пива, унижения и желания оправдаться.

Он хватал ее за руки и за ремень портфеля, а она отпрыгивала от него, увязая в песке офисными туфлями, и отцепляла от себя его руки.

"Ребята”, в непосредственной близости от которых разыгрывалась милая семейная сцена, деликатно смотрели в другую сторону, а лежащая на полотенце девица, такая же рельефная и фигуристая, наоборот, смотрела пристально и усмехалась со злорадным превосходством.

Ну все, парень, решил Кирилл. Ты пропал. Что ж ты жопу с титьками на колени посадил, когда должны были приехать портфель с очками? Или от пива развезло совсем?

Девушке в очках он сочувствовал не слишком.

Ему все стало понятно с первого взгляда, и он не верил, что кому-то что-то может быть непонятно.

Ты просила его провести вечер вместе, а он ушел от тебя на пляж с “ребятами”, грудастой макакой и ящиком пива. Каждому свое. Вместо того чтобы выкрикивать какие-то бессмысленные угрозы, и вырывать руку, и разъяренно сверкать на макаку очками, а потом все же тащиться за своим Аполлоном к “ребятам”, и делать вид, что ничего не произошло, и бодро закуривать предложенную сигарету, и старательно не смотреть на совершенное загорелое тело в двух веревочках – где-то в районе бюста и где-то в районе бедер, – и игнорировать победительную улыбку, и покорно выжидать, когда Аполлон все же соизволит пойти с тобой – а может ведь и не соизволить! – вот вместо всего этого взяла бы ты свой портфельчик, села бы в свою машину, припаркованную у моста, да и поехала домой, телевизор смотреть и на диване валяться.

Кирилл Костромин не признавал запутанных отношений и не верил, что раны можно лечить путем постоянного ковыряния в них.

Впрочем, это совсем не его дело.

Ему нечем было заняться этим вечером в Питере, и он даже жалел, что принял от партнера приглашение на шашлыки. Завтра до обеда он проваляется в отеле, если только ему не взбредет в голову какая-нибудь пионерская фантазия, вроде, например, посещения колоннады на Исаакиевском соборе или прогулки по Летнему саду. К трем его ждут на даче, полдня и полночи придется попеременно пить, есть и париться в только что возведенной партнером баньке, которой хозяин гордился ничуть не меньше, чем Монферран своим бессмертным творением.

К полудню субботы Кирилл Костромин проснется с чугунной башкой и отвратительным настроением, которое всегда наступает у него назавтра после попойки, и – в Москву, в Москву!

Хорошо еще, если проснется в своем отеле, а не на чужом диване в обществе чего-то вроде той макаки с веревочками в районе бюста.

Тугой теплый ветер бросил в щеку песок. Кирилл открыл глаза. Мимо, сверкая розовыми поросячьими пятками и вздымая чистый песок, прошлепал щекастый бутуз в панаме и с ведром на буксире. Кириллу стало смешно. Он проводил бутуза глазами и снова зажмурился, подставляя ветру лицо.

Нева плескалась у ног, норовила залезть в ботинки, но ему лень было подняться и переставить их подальше. Город шумел на том берегу, а казалось, что далеко-далеко. В небе сияло два солнца – привычное и гигантский золоченый купол Исаакия. Нева пахла водой и свежестью, а вовсе не бензином, как изнемогающие московские сточные канавы, гордо именующиеся реками. От нагретого серого камня Трубецкого бастиона несло ровным теплом, и Кирилл даже слегка недоумевал, почему никогда раньше ему не приходило в голову просто посидеть на пляже у Петропавловской крепости.

Он заехал сюда случайно – среди дня вдруг кончились дела, и он понял, что не знает, куда деться до вечера. Хотелось есть, но на Невском негде было поставить машину. Он долго ехал, потом куда-то повернул, попал на Большую Морскую с односторонним движением, выискивая место для парковки, не нашел, и в конце концов его вынесло на Дворцовый мост. За мостом была стоянка, но не было ресторана, – по крайней мере, в зоне видимости, – и он пошел к Петропавловской крепости, осеняющей огромное знойное небо золотыми крыльями летящего ангела.

Пивнушку под зеленым тентом с шаткими пластмассовыми столами и стульями он обошел стороной и развеселился, осознав собственную осторожную брезгливость.

Эк тебя угораздило, господин Кирилл Костромин!

Не подходит тебе пивнушка. Брезгуешь А столовку для дальнобойщиков в городе Мелитополе забыл? Как ты там борщ наворачивал и какие-то немыслимые котлеты, хорошо если из бумаги, а не из навоза, не помнишь? А как автостопом в Крым ехал и там с голодухи по темноте рылся в помойке за кафешкой с шикарным названием “Чайка”, отыскивая съестное? Как грузчиком нанимался в овощной ларек и таскал из ящиков желтые, вонючие толстокожие огурцы, больше похожие на мелкие дыни? Как яблоки воровал из колхозного сада, тоже, конечно, не помнишь?

И лет-то с тех пор прошло всего ничего – вовсе не сорок и не пятьдесят, а только десять.

– …поставь меня сейчас же, я сказала! Отстань! Отцепись! Прекрати сию минуту! Ну!..

Очевидно, поединок очкастого портфеля в полотняном платье с бронзовым Аполлоном разгорелся с новой силой. Кирилл нехотя открыл глаза и посмотрел в ту сторону.

Аполлон легко, как в кино, тащил ее в Неву, вместе с очками и портфелем, а она молотила по нему бледными кулачками и злилась, кажется, по-настоящему. Блондинка перевернулась на бочок, подперла щеку и наблюдала с интересом.

Все правильно. Никуда ехать с тобой он не собирается. Он совершенно уверен, что ты просто ломаешься, в тебе взыграла женская дурь, сейчас он тебя развеселит, пощекочет, потреплет, нальет пива, и ты успокоишься, повеселеешь и станешь такой же, как они – “нормальной девчонкой”.

Вот скука.

Кирилл дернул рукой, чтобы часы съехали на запястье. Он просидел на этом пляже два с половиной часа – надо же! Когда в последний раз он вот так – ни на что – тратил драгоценное время?

Все-таки нужно найти ресторан и поесть, наконец. Или ничего не выдумывать и вернуться в свой “Рэдиссон”? Там он еще ни разу не ужинал.

Он поднялся и стряхнул песок с безупречных светлых брюк. Солнце убралось за Петропавловскую крепость, и в небе сиял теперь только Исаакий, и набережная шумела машинами, и Дворцовый мост парил над Невой, и чайка, распластавшись над темной водой, высматривала добычу.

Кирилл любил Питер с тех самых пор, как в первый раз, лет в восемнадцать, приехал сюда автостопом и болтался в толпе нестриженых хиппи в кафе “Сайгон” на углу Владимирского проспекта. Там его подцепило золотоволосое растение женского пола, которое звали Луна. У Луны были длинные, почти белые волосы, зеленые русалочьи глаза, вечная сигаретка в розовых губах сердечком, родинка на правом плече и совершенно определенное представление о том, как именно следует переделать жизнь, чтобы она стала простой и прекрасной. От роду Луне было шестнадцать лет, и она ушла из дома в коммуну как раз для того, чтобы начать переделывать эту жизнь по-своему.

Тогда их представление о переустройстве мира заключалось в курении марихуаны, пении странных песен, вплетении в лунные волосы разноцветных шерстяных ниток, старательном – с высунутым от усердия языком – вырезании на джинсах удивительных фигур, полосочек, звездочек и кружочков, нанизывании бус и в бурном шестнадцатилетнем сексе на тощих матрасах, наваленных прямо на полу жутких коммунальных квартир.

Потом за Луной явился папа в сопровождении милиции, и Кириллу Костромину тогда чуть было не пришел конец.

Как это он выбрался из всего этого?

Самое странное, что нынешний “Рэдиссон”, в котором Кирилл останавливался, привычно не замечая его богатого благолепия, как раз заменил собой тот самый знаменитый “Сайгон”, как нынешний Кирилл Костромин заменил того, кто резал джинсы, заплетал косы и потел на древней вате бугристых матрасов.

Он обулся на щекотной, ровно подстриженной траве и еще обошел крепость, влез по шаткой лестничке на Трубецкой бастион, откуда открывалась “Невская панорама”, как это именовалось на плакате над кассой. “Невская панорама” предлагалась за десять рублей. Детям и пенсионерам – скидка.

Все-таки турецкоподданный Остап Бендер-Бей был большой молодец. Скольким ребятам он благородно указал путь отъема денежных средств в рамках Уголовного кодекса! Ему бы не в Одессе памятник, а у каждой “Невской панорамы” по памятнику поставить, это было бы справедливо.

Кирилл спустился по другой лестничке и побрел к своей машине в толпе громогласных немецких туристов, которых неизвестно зачем принесло на ночь глядя в Петропавловскую крепость.

Машина, оставленная на солнце, раскалилась, как забытый на плите чайник. До руля нельзя дотронуться, кресла исходили синтетическим жаром, и страшно было даже подумать, что придется опустить себя в огненную обивку – жерло вулкана.

Он запустил двигатель, включил кондиционер, оставив стекло открытым, а сам предусмотрительно остался снаружи – покурить.

И тут он снова ее увидел. Ту самую, что в очках, с портфелем и Аполлоном.

Она сидела в двух шагах от него, в старенькой “Хонде”, которая хрюкала, плевалась и не заводилась В машине она была одна, Аполлона поблизости не наблюдалось. Очевидно, эту партию он выиграл и остался допивать пиво на пляже с “ребятами” и макакой.

С каждым поворотом ключа “Хонда” хрюкала все слабее и слабее, а девица все крутила и крутила стартер, приближая безвременный конец своей машины.

Да и черт с ней. Не станет же он вмешиваться. Это совершенно не его дело. И девица ему не понравилась еще на пляже. Кирилл не любил, когда позволяют вытирать о себя ноги, а она позволяла, да еще публично.

Он посмотрел на свою сигарету. От курева есть захотелось еще больше.

– Девушка, – сказал он, рассматривая сигарету, – у вас аккумулятор сел. Когда в последний раз вы выключали фары?

Она мрачно взглянула на него, дернула головой и с ожесточением повернула ключ зажигания. “Хонда" прощально кашлянула и затихла. Было совершенно ясно, что навсегда.

– Ч-черт, – сморщившись, выговорила девица, – черт, черт, черт.

Кирилл докурил свою сигарету и бросил окурок в урну.

– Я ее теперь ни за что не заведу, – сказала девица, обращаясь к рулю своей страдалицы-машины, – она “автомат”. Конечно, фары. Я их вечно забываю. И сейчас забыла.

– Поздравляю вас.

– Спасибо, – неожиданно ответила она, выскочила и задрала капот. Некоторое время молча рассматривала мотор, а потом обратилась к Кириллу:

– У вас есть “крокодилы”?

Кириллу не хотелось с ней возиться. Конечно, у него были “крокодилы”, но проще было сказать, что нет.

Однако сказать он ничего не успел.

– Пожалуйста, – попросила девица, моментально став смирной, – если можно, пожалуйста. У меня сегодня день такой. Ужасный.

– Ну да, – согласился Кирилл и пошел к своей машине.

Конечно, он не может просто так взять и уехать. Раз уж вообще с ней заговорил. Придется быть благородным до конца.

Он погрузился в кондиционированную прохладу салона и с наслаждением подышал, выгоняя из легких жару и сухость. Льняная рубаха липла к спине, и он с неудовольствием подумал, что даже не знает, нет ли на ней мокрых разводов. Плохо выглядеть Кирилл Костромин не любил.

Он повернул ключ – мотор заурчал сыто и почти неслышно, – вырулил из-за “Хонды”, встал во второй ряд и включил аварийную сигнализацию. Девица из-за задранного капота наблюдала за его перемещениями с настороженным интересом.

– Я думала, что вы уезжаете, – сказала она, когда он вылез.

– Я раздумал в самый последний момент, – сообщил он и открыл багажник. В багажнике был идеальный порядок, чистота и красота, как в номере “Рэдиссона”.

– Ничего себе, – протянула девица за его плечом. Он с неудовольствием оглянулся и чуть не задел носом ее очки.

– Как это у вас получается? – спросила она и поправила очки. – Я имею в виду порядок.

– Само собой как-то, – буркнул Кирилл и достал из кожаного мешочка сверкающие “крокодилы”, – вы умеете их цеплять?

Девица посмотрела на “крокодилы” и перевела взгляд на него. Глаза у нее были зеленые и очень печальные, как у спаниеля, потерявшего хозяина.

Впрочем, так оно и было. Хозяин хоть и не потерялся, но остался на пляже, а спаниель понуро потрусил домой.

– Умеете?

– Конечно, – сказала она и улыбнулась, – сто раз цепляла. Я же говорю, что все время забываю фары выключать.

– Ну и напрасно. – Ему не хотелось с ней любезничать. – Давайте побыстрее, мне нужно ехать.

Она поняла все правильно и больше с ним не заговаривала.

Старушка-машина завелась со второго раза, и Кирилл отцепил “крокодилы”.

– Спасибо, – сказала девица, передавая ему вторую пару блестящих железок, – большое вам спасибо. Вы меня очень выручили. Мне не хотелось здесь… задерживаться.

Ну конечно. А вдруг твой Аполлон с Аполлоншей возжелали бы немедленно уединиться в “уютном гнездышке”, а тут посреди дороги ты со своим аккумулятором! Что бы ты тогда стала самой себе врать, чтобы в следующий раз опять тащиться за ним и делать вид, что все нормально и ничего такого не происходит?

– Вы из Москвы, да? – спросила она, посмотрев на номера его машины.

– Да.

Кирилл захлопнул багажник и сел за руль.

– До свидания.

– Подождите, – вдруг быстро сказала девица, и он посмотрел с удивлением и недовольством, – не уезжайте. Я понимаю, что это, конечно, неприлично, но все-таки… Вы ведь не поедете в свою Москву прямо сейчас, правда?

– Не поеду. – Теперь он смотрел на нее во все глаза.

– Конечно, не поедете. Уже полдевятого. Выпейте со мной кофе. У меня, правда, очень плохой день. Просто ужасный. А впереди еще целый вечер, и мне совсем некуда пойти. И не с кем. Вы только не подумайте ничего такого…

– Все такое я уже подумал.

Она заправила за ухо волосы, которые и так были стиснуты заколкой туго-туго.

– Сегодня похоронили мою бабушку, – сказала она тихо. – Я ее очень люблю. Она необыкновенная. И умерла так… неожиданно. Только ради бога, пожалуйста, не думайте, что я душевнобольная или проститутка. Если вам совсем не хочется, я от вас отстану.

– Поедем на моей машине, – сказал Кирилл Костромин, отказываясь верить тому, что это говорит он. – Вашей я не доверяю. Вы знаете, где здесь можно поесть?

– В переулке за Кунсткамерой есть хороший ресторан. Туда ехать всего ничего. И спасибо вам большое.

– Ничего не спасибо, – сказал он с досадой, – просто я очень голоден.

– Я поеду на своей машине, – торопливо сказала она, боясь, что он передумает, – а вы за мной. Это очень близко. За мостом сразу направо и еще раз направо.

Кирилл кивнул и сдал назад, освобождая ей место для выезда.

Куда его несет? Свободное время всегда как будто проделывает дыры в его мозгах, и все здравые мысли улетучиваются через эти дыры. Она ведь ему даже не нравится, не говоря уж о том, что он совсем ничего о ней не знает, кроме того, что у нее имеется древняя машина, Аполлон и она все время оставляет включенными фары.

Ну и что, спросил тот самый Кирилл Костромин, который был когда-то хиппи. Ничего же не происходит. Ну, поужинаешь ты с ней. Самые большие потери, которые могут быть, – это то, что тебе придется заплатить за ее ужин. Ничего, переживешь, не обеднеешь. А так сидел бы весь вечер один, как сыч или древний дед, таращился на веселых людей и курил одну сигарету за другой. Хорошо хоть в “Рэдиссоне” проститутки не липнут.

Под светофором он немного растерялся. Нужно было перестроиться в крайний правый ряд, а он, незнакомый с питерским движением, обнаружил это только в самый последний момент.

Старушка-“Хонда” ласточкой перелетела перекресток, а Кирилл застрял. “Хонда” скрылась из виду, и он вдруг расстроился от того, что потерял ее.

Придется тебе все-таки сидеть одному в углу, ох, придется, сказал ему тот самый Кирилл. – что был когда-то хиппи. Впрочем, кажется, именно об этом ты мечтал пять минут назад и ничего не хотел так сильно, как чтобы тебя оставили в покое.

Он осторожно двинул машину, стараясь выскочить с перекрестка первым, и, как только зажглась зеленая стрелка, вылетел вперед. Старенькая “Хонда” поджидала его за поворотом набережной. Из-за светофора ему не было ее видно.

Личико у сидящей за рулем девицы было мрачным и отрешенным, как у колдуньи из американской сказки, и Костромин в первую секунду удивился – неужто так переживает из-за того, что он отстал от нее?

Ах, да, вспомнил он тут же. Бабушка умерла. И Аполлон загулял на пляже.

– Я уж решила, что вы передумали, – сказала девушка, когда он притормозил рядом. – Следующий поворот направо, и можно парковаться.

Ресторан был вполне фешенебельным – с плиточным полом, тонированными стеклами и кондиционером. Все как надо. Туристы в белых брюках и просторных рубахах сидели за столиками на мостовой, но девица решительно прошествовала внутрь. Кстати, он даже не знал, как ее зовут.

– Да, – сказал он в худенькую льняную спину, – меня зовут Кирилл Костромин. Можно Андреевич, а можно просто Кирилл. Только на “вы”.

Попрошу не фамильярничать, вот что это означало. Мне с тобой не по пути.

– А я Настя. Анастасия Сотникова. – Она оглянулась, блеснув ему в лицо очками и заученной неискренней улыбкой. – У меня даже визитка есть. Сейчас, одну минуточку.

Он хотел сказать, что ему вовсе не нужна ее визитка, но она уже ожесточенно рылась в недрах своего портфеля, а из прохладной глубины зала к ним шел роскошный метрдотель, затмевавший своим сиянием всех известных Кириллу Костромину метрдотелей.

– Добрый вечер, – интимным тоном сказал он, подойдя. – Столик на двоих или будут еще гости?

– На двоих, – ответил Кирилл и не глядя взял протянутую ему визитку.

– Тогда проходите сюда, пожалуйста. Неуловимым движением он отодвинул стул для Анастасии Сотниковой, зажег свечу в пузатом бокале, выложил неведомо откуда две роскошно переплетенные карты, и все это почти одновременно.

– Аперитив? – спросил он потом, слегка – впрочем, весьма умеренно – наклоняясь над Кириллом.

– Минеральную воду, – сказал Кирилл брюзгливо, – холодную газированную. А вы, госпожа Сотникова?

– То же самое, – ответила она с улыбкой, явно пытаясь смягчить его грубость, хотя у этого метрдотеля на лбу было написано, что ему наплевать на всю человеческую грубость вообще и на Кириллову в частности. – Только с лимоном, пожалуйста. А есть я буду салат “Цезарь” и розовую форель. Попробуйте, Кирилл Андреевич. Здесь очень вкусно готовят рыбу.

– Хорошо, – в карту Кирилл даже не посмотрел, – пусть будет форель и “Цезарь”. Только не через три часа, а побыстрее, если можно.

– Конечно, конечно, – как из шланга поливая их избытком любезности, уверил метрдотель, – напитки?

– Мы уже заказали, – произнес Кирилл с нажимом, – минеральную воду. Вы забыли?

– Нет-нет, – метрдотель поисточал еще немного любезности и отошел, как будто растворился в воздухе или его засосал кондиционер.

– Вам не нравится этот ресторан? – помолчав, спросила Анастасия Сотникова.

– Ресторан как ресторан, – ответил Кирилл, – а что?

Она пожала плечами:

– Просто вы как-то странно разговариваете.

– Почему странно?

– Как будто вам все очень не нравится. Не предложив ей, он прикурил свой “Парламент” и ничего не ответил. Он всегда разговаривал с прислугой таким тоном – в ресторанах, отелях, спортклубах и самолетах. Он старательно воспитывал себя так, чтобы не замечать в них людей, и искренне считал это хорошим тоном.

– Я, наверное, нарушила все ваши планы? – заискивающе спросила девица. – Вы на меня злитесь?

– Уважаемая Анастасия Сотникова, – сказал Кирилл надменно, – не надо ничего выдумывать.

Если бы у меня были планы, я бы никуда с вами не поехал.

– А я думала, что вы меня пожалели, – пробормотала она, и щеки у нее покраснели. – У вас было очень выразительное лицо. Там, на пляже.

Он был совершенно уверен, что на пляже она ничего вокруг не видела, кроме своего Аполлона и грудастой блондинки.

– Каждый выбирает по себе… – Глядя на дым от своей сигареты, он любезно перечислил:

– Женщину, религию, дорогу.

– Дьяволу служить или пророку, знаю, знаю!.. Только при чем здесь это? Вы не можете с одного взгляда установить, правильно я выбрала или не правильно! – перебила она нетерпеливо, и он искренне изумился, впервые за этот вечер. А может, даже за неделю. Или за год.

Мало кто помнил или знал эти стихи. Почти никто. “Поколение Пепси” никаких таких стихов знать не могло.

– Ну вот, – сказал он удивленно, – вы, оказывается, даже книжки читаете.

– То есть вас удивляет, что я не дура, – констатировала Анастасия Сотникова.

Кирилл хотел сказать, что ему нет никакого дела до ее умственных способностей, и вместо этого ответил:

– Ну, на пляже вы выглядели полной идиоткой.

– Я знаю, – печально согласилась она, чего он никак не ожидал. – Но я же вам сказала, что у меня сегодня очень плохой день. Бабушку хоронили. У меня была потрясающая бабушка, и сегодня ее похоронили, а я даже на поминки не пошла, потому что у меня совсем нет сил сидеть там среди чужих людей, выслушивать всю эту поминальную ахинею, и…

Кирилл перепугался, что она сейчас заплачет и ему придется ее утешать. Еще не хватало – ужинать в ресторане с незнакомой девицей, убитой горем, и выслушивать ее откровения о своей горькой судьбе! Однако она быстро справилась с собой. Выудила из гигантского портфеля пачку сигарет и торопливо закурила. Ему понравилось, что она не вытащила сигарету из его пачки.

– Мне очень нужно было, чтобы кто-нибудь сегодня со мной побыл, и вот что из этого получилось. Вы же видели…

– Видел, – согласился Кирилл, – только можно я не буду вам сочувствовать?

– Можно, – сказала она и, приподняв очки, быстро вытерла под ними, – какие-то сигареты дурацкие. Очень едкий дым.

– Поддельные, наверное.

– Наверное.

Возле их столика материализовался черно-белый официант, бесшумно поставил на скатерть запотевшие пузатенькие бутылочки с водой, переливающиеся чистотой стаканы и плоскую тарелочку с лимоном. Бутылочка интеллигентно выдохнула газ, вода с приятным шелестом полилась в стеклянное нутро стакана.

Кирилл Костромин в очередной раз почувствовал прилив истовой любви к своим деньгам, которые позволяли ему в любое время получать все это – приветливых слуг, дорогую еду, прохладу среди знойного города, французскую бутылочку с искрящейся водой.

Слишком долго и, казалось, безнадежно у него ничего этого не было.

– Расскажите мне про вашу бабушку, – попросил он благодушно. – Она вас растила?

– Нет. Для этого она была слишком независимой. Она никого из нас не растила.

– Из кого – из вас?

– Из внуков. Внуков трое. Двое племянников. У меня уйма родственников.

– У меня тоже, – сказал Кирилл и тут же пожалел об этом.

Он не хотел говорить о своих родственниках. Ему всегда было стыдно о них говорить. Зачем он вообще про них вспомнил?!

– А бабушка у вас есть?

– Нет, – ответил он неприязненно, – она давно умерла. Я ее почти не помню.

Конечно, он ее помнил.

Артритные руки, разбухшие от воды и огорода, цветастая кофтенка, одна на все времена, бедные волосы, зачесанные коричневым гребешком, запах хлорки и козьего навоза, толстые икры в нитяных коричневых чулках. Бабушка.

– Бабушка всех нас очень любила, – продолжала Анастасия, глядя в свою тарелку, – но всю жизнь не слишком возилась с детьми. Дед занимал всякие большие должности, у них всегда была домработница и няня, и, даже когда деда посадили, она как-то так умудрялась устраиваться, бытовые проблемы ее никогда не касались. Дети были сами по себе, а она сама по себе. Мой папа и тетя Нина, его сестра. Хотя блокаду она пережила. Не знаю, как ей это удалось…

– От чего она умерла? Сердце?

Его бабушка умерла от инсульта.

Было очень жаркое лето. Солнце вставало, как будто в желтой дымке – под Москвой горели леса. Крохотный прудик за деревней пересох, дно растрескалось, как будто пыталось вывернуться наизнанку, спасаясь от безжалостного непривычного солнца. Бабушка целыми днями была в огороде – все горело, нужно было поливать. Так и умерла, уткнувшись носом в огуречную грядку, в лопушистые шершавые листья, которые она спасала.

"Отмучилась”, – равнодушно сказала соседка Клавдия Степановна.

– Нет, – произнесла Анастасия Сотникова таким странным тоном, что Кирилл посмотрел на нее с удивлением, – не сердце. Несчастный случай.

Почему-то он решил, что несчастный случай может быть только на дороге.

– Она водила машину?!

– Водила. Всегда. Она жила в Петергофе, там деду когда-то дали дачу, и она туда переехала после того, как он умер. Она даже на прошлой неделе приезжала ко мне на машине. Только она умерла вовсе не из-за машины.

Кирилл даже представить себе не мог бабушку, которая водит машину. Что же это за бабушка такая?!

– Она принимала ванну и уронила в воду фен. Короткое замыкание, и… все. Несчастный случай. Бабушка принимала ванну? Уронила фен?!

– Сколько ей лет, вашей бабушке? Двадцать восемь?

– Нет, – наконец-то она улыбнулась по-настоящему, открыв ровные белые зубы, – семьдесят три. А почему вы так удивились?

Он удивился, так как в его представление о жизни никак не укладывалось, что бабушка может водить машину и укладывать волосы феном. Бабушка должна солить огурцы, полоть малину, варить картошку и на ночь расчесывать жидкие седые косы пластмассовой гребенкой.

Фен тут совсем ни при чем.

– Я до сих пор не могу осознать, что ее нет, понимаете? Мне кажется, что это невозможно. Почему ее нет? Я же на прошлой неделе с ней встречалась, мы пили кофе на Невском, в “Идеальной чашке”, болтали три часа. Я ей рассказывала про Киру, и у нее было такое же лицо, как у вас на пляже. Я вас потому и заметила, что вы смотрели в точности как моя бабушка. – Она опять улыбнулась. – Кира – это тот мой приятель. Вы его видели. Его зовут как вас – Кирилл. Только почему-то все называют его Кирой.

Кирилл Костромин с неуместной поспешностью схватился за сигареты.

Господи, это еще откуда?! Это мерзкое, глупое, женское имя “Кира”, которым его потчевали все детство и всю юность?! Он слышать его не мог. Он его ненавидел. И даже был уверен, что все его беды от этого дикого имени.

"Сегодня Кира дежурный по кухне!” – бодрым голосом объявляла утром мать.

"Кира, почему по математике опять тройка?” – строго спрашивал отец.

«А Кирка в лагерь не хочет! – наперебой кричали братья прямо ему в лицо и валились от хохота на продавленный диван. – Кира – дура, Кира – дура!»

И эта “дура”, гораздо более оскорбительная, чем “дурак”, всю жизнь помнилась ему так, что от ненависти и безысходности сводило затылок.

– …попробуйте, Кирилл Андреевич. Это вкусно. Оказывается, принесли еду. Салат лежал на сказочной красоты тарелке хрусткой аппетитной горкой, и ничего этого не было – ни продавленного дивана, ни братьев, ни Киры-дуры.

Вокруг был Питер, лето, чистые скатерти, столовое серебро – другая жизнь. Сытая, привычная, удобно устроенная. Его собственная.

– Бросьте вы его к черту, – сказал он хрипло, – это же кретину ясно – ничего у вас с ним не выйдет. Ну зачем вы приехали на этот пляж? Компанию повеселить? Продемонстрировать собственную дурость? Всем наглядно показать, что “она любила его, а он любил родину”? Кира! Надо же такое придумать!

Вилка звякнула о фарфор.

– Я, кажется, не просила у вас совета, – произнесла Анастасия Сотникова отчетливо, – большое спасибо, что вы приняли мое приглашение, но это совершенно не означает, что вы можете говорить мне гадости.

– Да никакие это не гадости, – досадуя на себя, заявил Кирилл, – все гадости вам уже сказали на пляже. Вернее, показали. А вообще говоря, вы правы. Это не мое дело. Прошу прощения. Наверное, это у меня от безделья. Я сегодня полдня не работал.

Она моментально уцепилась за спасательный круг и увела разговор – выбралась на безопасное мелководье, за что Кирилл был ей благодарен.

– Кстати, что у вас за работа, Кирилл Андреевич? Вы ведь здесь в командировке?

– Работа как работа, ничего романтического.

– И все-таки?

– И все-таки совсем ничего романтического. У меня фирма. Называется “Строймастер”. Это разное оборудование для строительства.

– Мне кажется, я слышала, – сказала Анастасия задумчиво, – вы филиал в Питере не открываете?

– Уже открыли. – Он улыбнулся. – Вчера. Вы не слышали, вы в газете прочитали.

– Да. Точно. Это ведь большая фирма “Строймастер”, – она как будто удивилась, – по-моему, даже в “Новостях” показывали. Огромный склад где-то по дороге в Гатчину. Это ваш?

– Наш.

– Вы производите или только продаете? На этом месте Кирилл Костромин засмеялся. Искренне и с удовольствием.

Настя посмотрела внимательно – и вправду почти хохочет.

Такой надутый, важный, щекастенький – и хохочет?!

– Это вы о том, что производства стоят, а весь бизнес занимается спекуляцией, уважаемая госпожа Сотникова? Там продал, здесь купил, а отечественный производитель в… – он чуть было не сказал “в заднице”, но вспомнил, что он большой бизнесмен, на ужине с незнакомой дамой, и воздержался, – в сложном положении?

– Ну конечно, – ответила она, недоумевая, что его так развеселило, – в газетах только об этом и пишут.

– Мой вам совет, – сказал он, продолжая игру в “большого бизнесмена”, – не читайте за завтраком большевистских газет. Вредно для душевного здоровья.

– Но ведь это правда!

– Да кто вам сказал?! Или вы на каком-нибудь отечественном производстве подвизаетесь?

– Нет, но…

– Вот именно, что нет. Нет никакого отечественного производства и не было никогда.

– Как не было? СССР – одна шестая часть суши, индустриальная держава, еще в тридцатые годы…

– Я ничего не знаю про тридцатые годы. Зато про восьмидесятые помню хорошо. А вы не помните? Мелкий частик в томате и треугольные пакеты с молоком по два в одни руки? Пальтишки из шинельного сукна? Фарцовщики у магазина “Березка”? Продуктовые заказы по ветеранским карточкам ваша блокадная бабушка не получала? Раз в полгода – на Девятое мая и на Седьмое ноября?

– При чем здесь это?

– При том, уважаемая госпожа Сотникова, что даже одной шестой части суши ни за каким хреном не нужны оборонные заводы по три в каждом городе. А других у нас отродясь не бывало. Правда, у вас в Питере имелся завод резиновых изделий “Треугольник”. Но он и сейчас в большом почете, работает себе. Так что я никаких стенаний про российского производителя не понимаю. Я не знаю никаких российских производителей. “Красный Октябрь”, что ли? Так он процветает. И остальные все, кто не танки делал или пулеметы, работают потихоньку и зарабатывают даже.

– У вас странная точка зрения.

– У меня нормальная точка зрения. Пройдет время, появится все, что нужно – ткацкие фабрики, пекарни, свечные заводики какие-нибудь. Их и сейчас уже полно. Может, и до автомобилей дойдет.

– А у вас где производство?

– В Пензенской области, – сказал Кирилл, вдруг осознав, что совершенно неожиданно и не к месту распалился, – мы делаем щетки и кисти. Я же вам говорил, ничего романтического.

– Вы как будто оправдываетесь. – Настя посмотрела испытующе. Он собрался было возразить, но не стал.

Что это его так понесло? В высокие рассуждения о производстве ударился, да еще от романтики старательно отказывался, как будто заранее ее предупреждал, что надежды на него в этом смысле нет никакой, хотя она вовсе не проявляла к нему интереса – смотрела в тарелку, ковыряла салат, печалилась о своей необыкновенной бабушке.

Этот ее Кира во всем виноват. С него все началось.

– Доедайте и поедем, – распорядился он, – одиннадцатый час.

– Да, – как будто спохватилась она, – неужели так поздно?

Доедать она не стала, и Кирилл, привычно расстроившись из-за брошенной еды, которую придется теперь выкинуть в помойку, попросил счет. У него с детства было очень трепетное отношение к еде.

Когда она стала совать ему деньги, он опять развеселился.

– Я вполне платежеспособен, – сказал он, глядя на нее с насмешливым превосходством. – Кажется, мы уже установили, что с моим отечественным производством как раз все в порядке. Или вы член американской лиги за равноправие женщин?

– Я не член лиги, – пробормотала она. Ему вполне удалось ее смутить. – Просто это я вас пригласила. Навязалась, можно сказать.

– Можно и так сказать, – согласился он, получая удовольствие от ее смущения и своего превосходства, – только заплачу все же я.

Он был хорош – самоуверен, снисходителен, любезен и загадочен. Самому себе он нравился. Он как бы со стороны заслуженно гордился собой – вот каким ты стал, Кирилл Костромин, вот как ты всему научился. Какая там “Кира-дура”!

Только немного странно было, с чего это он так старается – девица была совсем не в его вкусе.

Он шел за ней к машине, рассматривая ее полотняную прямую спину и стянутые в короткий хвост неопределенно-темного цвета волосы, и думал, что, пожалуй, провел вечер совсем неплохо.

Напрасно он так думал.

Уехать им не удалось. Ее машина не заводилась. Не помогли ни всемогущие “крокодилы”, ни длительное совместное рассматривание чахлого мотора старушки-“Хонды”. Ковыряться в нем Кирилл не стал бы даже под угрозой расстрела.

Хватит. Наковырялся в дикие дальнобойщицкие времена.

– Придется вам ее здесь оставить. – Ему до смерти хотелось в свой отель – выпить коньяку в лобби-баре, еще покурить в прохладе и покое огромного холла, подняться в свой номер и лечь спать. – Завтра вызовете какой-нибудь эвакуатор.

– Конечно, – согласилась Настя, и он понял, что она непременно заплачет, как только он отвернется. Впрочем, это были не его проблемы. – Конечно, так я и сделаю.

"Это не мои проблемы”, – так говорил один его давний начальник. У него Кирилл Костромин учился жить и работать – бороться и перегрызать чужие глотки. “Это не мои проблемы”, – сказал он однажды Кириллу, когда тот не уследил за кем-то из водителей, и через две минуты Кирилл Костромин стал безработным.

– Ну, давайте я вас отвезу, – внезапно предложил он, сердясь на себя, – если уж в этом городе не существует такси!

– Нет-нет, – сказала Анастасия Сотникова и все-таки шмыгнула носом. Глаза за стеклами очков у нее как будто увеличились и задрожали. – Спасибо вам большое, только везти меня никуда не надо! Я еду в Петергоф, в бабушкин дом. Это далеко, за городом, и вам совсем не по дороге. Я… доберусь как-нибудь. Спасибо вам большое, Кирилл Андреевич.

– В какой еще Петергоф! – сказал он злобно. – У вас же с машиной проблемы. Езжайте домой, не выдумывайте.

– Домой я не поеду, – ответила она твердо и зачем-то полезла в свой портфель. Она то и дело ныряла в него с головой, как в омут. – Спасибо за ужин, Кирилл Андреевич.

И выудила из портфеля носовой платок.

Рыдать собралась, понял Кирилл.

– Давайте я довезу вас до дому, – сказал он, нажимая на слово “дом”, – конец света еще впереди. Это не конец света.

– Конец, – пробормотала она голосом придушенной мыши. Очевидно, ей стоило больших усилий держать себя в руках. – Домой я не могу ехать. Там… Кира. Я не могу его видеть.

– Черт бы вас побрал.

Он сунул руки в карманы – хотя много лет отучал себя от этой привычки – и еще постоял немного возле ее машины, погрузившейся в летаргический сон, и своей, вполне благополучной. Деваться ему было некуда.

– Хорошо, – сказал он, покорившись, – я довезу вас до этого вашего Петергофа. Только без разговоров. Садитесь и поедем. Быстро.

– Не надо, что вы, Кирилл Андреевич!..

– Ну да. Вы должны были это сказать, а я должен был ответить, что одну на улице я вас не брошу. Считайте, что я так и ответил. Поехали, госпожа Сотникова.

– Настя, – сказала она, шмыгая носом.

– Настя, – согласился он.

В Петергофе он никогда не был и представления не имел, далеко ли до него.

По вечернему городу ехалось легко. Девица – нет, Настя – молчала, только изредка говорила, где повернуть. Сидела она сгорбившись, стиснув коленями ладони с носовым платком.

– Не убивайтесь вы так, – сказал он, не выдержав, – ничего страшного. У вас что, машина в первый раз ломается?

– У меня в первый раз бабушка умерла. Мне… трудно это пережить. Да еще навалилось все сразу… Весь жизненный опыт Кирилла Костромина свидетельствовал о том, что все плохое всегда наваливается сразу.

– Переживете, – сказал он неприязненно, – нужно уметь держать удар.

– Ну да, – согласилась она безразлично, – конечно.

Конечно, подумал Кирилл, внезапно снова раздражаясь, как же! Какой еще удар, если она выросла в семье, где блокадная бабушка до последнего своего дня водила машину и “не слишком любила возиться с детьми”! Она, эта Настя, наверное, и слова-то такого не знает – “удар”. Потому и с павианом по имени Кира возится – старательно ищет проблем и приключений ввиду их полного отсутствия.

Да и черт с ней.

– За заправкой направо, – сказала Настя, – потом все время прямо. Мы почти приехали.

Почему-то он думал, что Петергоф – это сплошь дворцы, аллеи, фонтаны и деревья, подстриженные под франтоватого пуделя, – и был странно удивлен, въехав в сонный зеленый городишко с двухрядной шоссейкой, узкими тротуарами и парковыми решетками по обе стороны дороги. Попалась какая-то церковь, неуместно большая и слишком русская для глаза, привыкшего к европейской четкости Питера. Что за церковь?

– Летом мы всегда здесь жили, – проговорила Настя, не отрываясь от окна, – нас было пятеро. Соня, Света, Сережка, Владик и я. Дом выходит прямо на Финский залив. Мы сидели в нем круглые сутки.

– Вы же говорили, что ваша бабушка не выносила детей!

– Ничего подобного я не говорила, – она посмотрела удивленно, – я говорила, что она за нами никогда не ухаживала. Все правильно. За нами ухаживала Зося Вацлавна, домработница. И няню специально на лето нанимали. А когда я совсем маленькая была, еще одна девчонка с нами жила, внучка бабушкиных старинных друзей. Ее дед вместе с нашим то ли воевал, то ли в тюрьме сидел, и бабушка ее привечала. А потом они куда-то переехали. Так что быт у нас был… вполне помещичий. Как Никита Михалков в своих фильмах показывает. Знаете?

Нет, он не знал. Он ненавидел большие семьи. Он ненавидел шум, грязь, бардак, мелкие склоки, крупные ссоры, продавленные диваны, вопящих детей, захватанные обои, обшарпанную мебель, пластилин на ковре, борьбу не на жизнь, а на смерть за кусок хлеба, посыпанный сахаром, за каждую секунду невозможного, отчаянно желанного уединения. Он ненавидел жизнь в коллективе и не понимал, почему он обязан в нем жить. Он ненавидел слово “взаимовыручка” – главное и любимое слово его отца – и не понимал, почему он должен выручать сестер и братьев, для которых лучшим развлечением было устройство разнообразных пакостей друг другу и ему самому. Он ненавидел чужую заношенную одежду, растоптанную обувь, он ненавидел сочувственные взгляды в районном универсаме, которыми его провожали все продавщицы, особенно когда он повзрослел и неожиданно стал симпатичным. Он ненавидел покупки – семь батонов, три черных, два килограмма овсянки, и так каждый день.

И все это было совсем не похоже на помещичий быт из фильмов Никиты Михалкова.

Его почему-то очень задело, что она из многодетной семьи, как будто она призналась в чем-то постыдном и неприличном.

– И сколько же вас у родителей?

– Кого – нас?

– Детей.

– Нас у родителей нисколько. У моих родителей я одна. У тети Нины, папиной сестры. Сережка и Светка. У тети Александры – Соня и Владик. Тетя Александра бабушкина сестра. Только она намного ее моложе. Почти на пятнадцать лет. Я же вам говорила. Двоюродные братья и сестры. Племянники и племянницы. Вы, наверное, не слушали.

– Наверное, – согласился он, чувствуя облегчение.

Ему как будто снова не стало дела до ее семьи. Можно было успокоиться. Интересно, с чего он вообще разволновался?

– Сейчас еще раз направо, и мы приехали. Спасибо, Кирилл Андреевич. Я бы без вашей помощи сегодня совсем пропала.

Дом был огромный. Он не ожидал увидеть такой огромный дом, и вправду как в кино – с запущенным садом, с кованой железной решеткой вместо забора, с островерхой крышей, проглядывающей сквозь плотную резную зелень деревьев. И Финский залив открылся неожиданно, прямо под боком, за низкой порослью жестких кустов. Солнце валилось в него, зажигало темную воду, не давало смотреть.

– Господи, неужели ее больше нет? – пробормотала Настя и взялась за щеки. И с ужасом посмотрела на дом. – Как это, я приехала, а ее нет? Так не бывает. А, Кирилл Андреевич?

– Там кто-нибудь есть?

– В доме? Нет. Бабушка почему-то уволила Зосю Вацлавну. Месяца три назад. Скандал был ужасный, так мы и не узнали, почему она ее уволила. Бабушка гордая была, ни за что бы не сказала. Зося Вацлавна с ней жила, а новая, Муся, живет отдельно, я даже точно не знаю, в городе или в Петергофе.

– Город – это, надо понимать, Питер?

– Ну конечно.

– Давайте я вас провожу, – предложил он решительно.

Все равно уйму времени на нее потратил, три минуты ничего бы не изменили, а дом на самом деле выглядел холодным и мрачным, как будто скорбел о хозяйке и не желал никаких перемен.

– Спасибо, – ответила она с облегчением, – большое спасибо. Мне так неудобно, что вы со мной возитесь.

Он не стал говорить положенное по этикету “ничего-ничего”. Все правильно. Он возится с ней, и она должна быть ему благодарна.

По засыпанной гравием дорожке они пошли к высокому серому крыльцу, темневшему сквозь разросшуюся сирень. Гравий приятно хрустел под ногами, в сирени копошились какие-то поздние птицы, и все это очень напоминало кладбище.

Она подошла к крыльцу и остановилась.

– Только не говорите мне, что ключи от дома вы забыли в своей квартире, – попросил Кирилл. Голос его отчетливо и странно прозвучал в погребальной тишине сада. Что-то быстро прошелестело в кустах, как будто кто-то пробежал и замер, высматривая.

– Не забыла, – ответила Настя шепотом и, сделав над собой усилие, поднялась на крыльцо. Дверь открылась без всякого зловещего скрипа, просто открылась, и все. Внутри было черно. Не заходя, Настя пошарила рукой по стене, что-то сухо щелкнуло, но свет почему-то не зажегся.

– Света нет, – сказала она и оглянулась на Кирилла. – Почему-то нет света.

– Есть у вас свет, – ответил он уверенно, – фонарь же горит. Пустите.

Настя посторонилась, пропуская его в дом, и посмотрела на уличный фонарь над калиткой. Он и вправду горел, жидкий желтый свет был почти невидим в плавящемся вечернем солнце.

Как это он заметил?

– Где пробки?

– Что?

– Щиток с пробками где?

– А… в коридоре, справа, как войдете. Он вошел в черноту дома и щелкнул зажигалкой. Длинный язык бензинового огня осветил бледный рисунок на обоях и черный бок старомодного счетчика. Над ним оказались четыре пробочных рыльца. Одна белая пуговка была длиннее других, и Кирилл нажал на нее.

В коридоре вспыхнул свет, где-то загудел холодильник, и Кирилл захлопнул зажигалку, гася ненужное, растворившееся в победительном электрическом свете пламя.

Наверное, не стоило спрашивать, но выбитые пробки навели его на мысль, от которой он не мог отделаться.

– Ваша бабушка здесь умерла?

– Да. Хотите кофе, Кирилл Андреевич? Я бы сварила. И лимон у нее есть. Мы всегда пьем… пили с лимоном.

Он посмотрел на часы. Так, чтобы она видела.

– Ладно, – согласился он, как будто после тяжелых раздумий, – варите. Что теперь делать.

Она сразу прошла на кухню, даже свой портфель в коридоре не оставила. Кухня была огромной, с гигантской старомодной плитой, с тяжелой мебелью – высокие стулья, темный буфет, круглый стол на выгнутых львиных ногах. Кирилл остался в коридоре. Эти пробки не давали ему покоя.

– Здесь можно курить?

– Конечно, – ответила она и что-то с грохотом уронила, – бабушка всегда курила и всем разрешала. Она говорила, что Ахматова всегда и всем разрешала курить в ее присутствии, а она ничем не хуже Ахматовой.

– Ну да, – пробормотал Кирилл неопределенно. – Мне бы еще руки помыть.

– Ванная дальше. По коридору и направо. На втором этаже тоже есть ванная.

– На второй этаж я, с вашего разрешения, не пойду.

Она не стала его провожать, и он вполне понимал ее. Именно в этой ванне умерла ее бабушка, уронив в воду злосчастный фен. Интересно, кто теперь будет жить в доме, похожем на склеп? Она сама? Или, может, ее родители или – кто там? – племянники и племянницы?

Кирилл прошел по коридору, заставленному книжными шкафами и круглыми столиками с сухими цветами – он никогда не видел таких коридоров, – и зажег свет. Эта комната – по-другому ее невозможно было назвать – тоже была огромной. Кирилла поразило окно, выходящее в сад, и еще то, что ванна стояла прямо посередине.

Ему никогда не приходило в голову, что можно принимать ванну, глядя в окно.

Помещичий быт, черт его побери.

Низкая табуреточка, длинный шкаф с узкими дверцами, три полотенца на крючке, масса дамских штучек – флаконов и банок. Эта самая бабушка, очевидно, и в старости очень любила себя. Чего-то не хватало, и Кирилл быстро понял, чего.

Он ополоснул руки и вытер их прямо о свои светлые брюки. До полотенец ему не хотелось дотрагиваться.

– Здесь все поменяли, – негромко сказала Настя, и он оглянулся. Она стояла в коридоре, в ванную не входила. – Мама с Мусей здесь все… убрали. Сразу же.

– Как же ваша бабушка без зеркала обходилась? – спросил Кирилл.

– Да она его разбила, – Настя махнула рукой, – вернее, не она, а Муся. На прошлой неделе. Сердилась ужасно, говорила, что примета плохая, что теперь что-нибудь непременно случится. И случилось…

– Чушь, – сказал Кирилл быстро, – не ерундите. Никаких таких примет нет.

– И, главное, зеркало такое здоровое было, – проговорила она и вдруг заплакала, бурно, сразу, слезы полились ручьем, – я его всегда… полотенцем завешивала, потому что оно мне… мешало, когда я в ванне сидела… Сидишь как дура и смотришь на свою красную рожу, а бабушка сказала – примета плохая…

Он не знал, как нужно утешать. Он не любил плачущих женщин и не понимал, что с ними делать.

– Зажгите свет, – велел он, – я ваши пробки посмотрю. А то выключится что-нибудь ночью, перепугаетесь.

– Где зажечь? – Она судорожно всхлипывала, утирала щеки узкой ладошкой.

– Везде, – сказал он и вышел из ванной. По очереди нажимая на белые кнопки, он выключил и включил свет во всем доме. Странное дело.

– У вас их часто выбивает?

– Что?

– Пробки часто вылетают?

– Не знаю. Нет. Это же просто поселок, здесь нет никаких… энергоемких предприятий. Кофе готов, Кирилл Андреевич.

В молчании они попили кофе из темно-синих чашек. Его бабушка когда-то мечтала о таких. У соседки Клавдии Степановны были, а у нее нет. Теперь он мог купить ей завод, который делал такие чашки, только ей не нужен был завод.

Впервые в жизни Кирилл Костромин пожалел, что она умерла и он не может подарить ей темно-синюю чашку. Он никогда и ничего не дарил никому из родных.

– Я, пожалуй, поеду, – сказал он, поднимаясь. Больше ему ни секунды не хотелось оставаться в этом доме, с его тайнами и синими чашками. – Спасибо за кофе.

– Спасибо за участие, – сказала она и не поднялась, чтобы его проводить, – в город дорогу найдете?

– Как-нибудь, – пробормотал он.

Дверь тихо притворилась за его спиной, он сбежал с крыльца и остановился, прикуривая и выжидая, когда повернется ключ.

Ключ повернулся, и он зашагал по гравиевой дорожке к своей машине, дремавшей за кованой железной решеткой.

Усевшись, он первым делом включил приемник, который бодро запел про тополиный пух, жару, июль, заглушая все связные мысли.

Ему хотелось скорее уехать, и, не жалея машину, он дал по газам, перескочил через канаву и на большой скорости пролетел тихий переулок. В зеркале заднего вида крутилась желтая пыль, и Финский залив блестел свинцовой потемневшей водой.

В темном доме пахло сухими цветами и бедой. Он голову мог дать на отсечение, что там пахло убийством.

С пробками что-то не то.

Когда бабушка-старушка уронила в воду фен, выбить должно было совсем другую линию или все пробки сразу. Если бы выбило все, их все бы и включили, когда нашли тело. Скорее всего выбило только ту пробку, которая “отвечает” за ванную. Ее включили, когда обнаружилось, что случилось несчастье, а на соседнюю никто даже не посмотрел, она так и осталась выбитой. Непонятно только, почему.

Или кто-то выключил ее случайно, когда выключал ту, другую, чтобы создать видимость короткого замыкания? Но если ту выключили, значит, дело вовсе не в том, что бабушка уронила в воду фен.

Или все это просто случайность, и пробки вылетают постоянно, только девушка Настя об этом ничего не знает?

Впрочем, решил Кирилл, это опять не его проблемы.

Это ее проблемы, и пусть она их решает как хочет. Как сможет.

* * *

Жара навалилась на Москву, как борец сумо на боксера веса пера. Бумаги липли к рукам, а рубахи к спинам, на станциях метро продавали хлипкие вьетнамские веера, подростки в закатанных штанах и без маек неподвижно сидели в фонтане на Пушкинской площади.

Спастись было невозможно.

Кирилл устал и хотел в отпуск.

Он с удовольствием думал о том, как прилетит в Дублин, где всегда семнадцать градусов и шумит холодный океан. Думал о крохотных прокуренных пабах и густом темном пиве в тяжелой кружке. Думал о предстоящем двухнедельном одиночестве, которое ценил больше всего на свете. Думал о прохладе маленького дорогущего отеля в самом центре города и ирландском виски в низком и широком бокале.

И совсем не думал о делах.

Дел было очень много. Перед самым отъездом в отпуск Кирилл собирался еще наведаться в Питер, где дела шли не так хорошо, как хотелось бы. Впрочем, Кирилл знал, что дела никогда не идут так, как хотелось бы, и не разделял пессимизма своих замов, как раньше не разделял их оптимизма.

Он вылез из-за стола, заваленного бумагами, и некоторое время лавировал по кабинету, вылавливая прохладную кондиционированную струю. Попав в нее, он замер в неподвижности, как сомлевшая от жары собака в тени акации. Осторожно, стараясь не делать резких движений, он оттащил от липкой груди рубаху и снова замер, чувствуя, как холодный воздух льется за воротник.

Через полторы минуты кипяток в голове превратился во что-то похожее на человеческие мысли.

До отъезда надо бы поговорить с начальником отдела маркетинга по поводу предстоящей в сентябре строительной выставки в Германии. Компания “Строймастер” традиционно участвовала в этой выставке, и каждый год повторялось одно и то же – ровно за неделю выяснялось, что к ней ничего не готово: никто не знает, где стенды, которые в прошлом году были заботливо зачехлены и оставлены на складе, буклеты умерли в типографии, потому что запил наборщик, а имеющиеся безнадежно устарели, кроме того, их, конечно, не хватает, и неизвестно, хватит ли новых, даже если удастся привести наборщика в чувство, а весь отдел маркетинга вдрызг переругался на почве того, кто именно поедет в Дюссельдорф.

Ехать хотелось всем.

В этом году Кирилл, не полагаясь на начальника отдела, своей властью решил, кто едет, а кто не едет, распределил роли, раздал партии и велел докладывать ему каждую неделю. Первые две недели начальник бодро докладывал о делах, а потом все благополучно затихло, и Кирилл хотел знать, почему.

Стараясь двигаться внутри холодной струи, он подошел к двери и выглянул в приемную. Секретарши на месте не было, и стало ясно, что придется идти самому.

В отделе маркетинга царили спокойствие и благолепие. Кондиционеры работали на полную мощность, а сотрудники раскладывали пасьянсы. За это Кирилл Костромин своих сотрудников ненавидел.

Став хозяином и начальником, он перестал понимать, почему люди вместо того, чтобы зарабатывать на работе деньги, тратят время на бесчисленные перекуры, чаепития, пасьянсы и разговоры по телефону с такими же ничем не занятыми страдальцами, сидящими в чьих-то чужих офисах. Всем сотрудникам за хорошую работу он платил щедрые премии, а за плохую устраивал головомойки, но ничего не помогало. Вдали от начальничьего глаза сотрудники продолжали благодушно бездельничать, и Кирилла это бесило.

– Где Бойко? – спросил он сразу всех, переполошившихся как куры, любителей пасьянса.

После нескольких секунд всеобщего смятения ответила Леночка Брускина, которая считала, что начальник к ней неравнодушен, и мечтала предпринять что-нибудь такое, от чего он стал бы активно неравнодушен.

– А… Виктор Григорьевич уехал. Сразу после обеда. Может, нужно что-то сделать, Кирилл Андреевич?

Сделать нужно было сто тысяч разных дел, но Кирилл не удостоил Леночку ответом.

– Куда уехал?

Сотрудники переглянулись. Шеф был что-то на редкость мрачен. На горизонте собирались тучи, и осторожно, словно пробуя силы, погромыхивал гром.

– Домой, – преданно глядя на Кирилла голубыми до отвращения глазищами, доложила Леночка. – Он плохо себя чувствовал. Сказал, что поедет домой и вызовет врача.

Ну да, конечно. Врача. Распаляться не было никакого смысла. Чувствуя свинцовую тяжесть в затылке, от которой невозможно было повернуть голову, – верный признак надвигающегося бешенства, – Кирилл все же сказал:

– А что, ни у кого нет никаких дел? Все молчали, смотрели на него зачарованно, как под гипнозом.

– Если дел нет, все свободны. Можно разъезжаться по домам.

И осторожно, строго контролируя себя, притворил дверь.

Секретарши на месте по-прежнему не было – должно быть, она тоже чувствовала себя неважно. Сверяясь по записной книжке, Кирилл набрал домашний номер начальника отдела маркетинга, где, ясное дело, никто не ответил, а потом еще один, мобильный.

С мобильным дело пошло веселее.

– Ну что? – спросил он, когда ответили. – Как ты себя чувствуешь, Виктор Григорьевич?

– Да что-то у меня с давлением не то, – слабым голосом ответил насторожившийся начальник отдела, “Алло” он произнес куда бодрее, – и сердце колет и… давит с левой стороны.

– Врач был? – осведомился Кирилл.

– Врач? – переспросил начальник отдела упавшим голосом.

– Клизму поставил? – продолжал Кирилл Андреевич. – От твоей болезни самое лучшее средство – клизма. Это я тебе точно говорю, хоть я и не врач.

– Да у меня в самом деле давление, Кирилл Андреевич!

– Это у меня давление, – отрезал Кирилл, – а у тебя, Виктор Григорьевич, сегодня в машине на заднем сиденье сумка с ракетками валялась. По утрам ты в теннис не играешь, значит, сейчас поехал. Ты что, забыл, что мы вместе на стоянку заезжали?

Специалист по маркетингу молчал, как школьник на педсовете.

Все знали, что шефу свойственны сверхъестественная внимательность и умение замечать все вокруг, но, как на грех, именно сегодня Бойко об этом забыл. И дернул его черт сказать про врача!..

– Ты приезжай, – попросил шеф душевно, от чего у Виктора Григорьевича в желудке сделалось какое-то неприятное движение, – партию отложи и приезжай. Про Дюссельдорф потолкуем.

Нагнав на Бойко страху, он положил влажную трубку и вытер мокрый лоб. В Питере тоже тридцать три, и, похоже, до Ирландии и холодного океана он не доживет.

Он собирался уехать в субботу с утра, чтобы не угодить в чудовищные пятничные пробки. В пятницу, традиционный “день освобождения Москвы”, выехать из города было невозможно. Мертвые пробки начинались от Кремлевской набережной и кончались где-то километров за сто от столицы.

Нужно позвонить матери, чтобы они не стали его искать, пока он будет в отпуске.

Звонить не хотелось.

– Мам, – сказал он холодно, – это я. Как ваши дела?

И старательно пропустил ответ мимо ушей.

– Мам, я в отпуск ухожу. На две недели. Я завтра уеду в Питер и оттуда улечу. Вернусь, позвоню.

– Опять за границу? – с тяжелым вздохом спросила мать.

– Да. Опять.

– И совершенно напрасно, – с ожесточением, продолжая давний бессмысленный спор, заговорила она, – что это за мода такая, на эту заграницу? Тебе что, дома плохо? Что там может быть хорошего? Сплошной разврат и разложение! Ты бы лучше…

– Мне тридцать два года, – перебил ее Кирилл и взял со стола крошечную трубку мобильного, мечтая, чтобы кто-нибудь ему позвонил, прямо сейчас, в эту секунду, – я сам знаю, что мне лучше.

– Кира, ты очень странный мальчик. Ты же рос в нормальной семье, что с тобой сделалось? Разве мы с отцом тебя так воспитывали? Что это за заграницы бесконечные, дела какие-то странные! Чем тебе плохо дома? Нужно любить свою родину и…

– Мама, я люблю свою родину. Я живу на своей родине и не собираюсь никуда уезжать, хотя мог бы. По-моему, этого достаточно.

– Что значит – мог бы?! Ты что, думаешь об отъезде?! Кира, ты просто сошел с ума! Я отрекусь от тебя. Мы все отречемся от тебя! Ты не наш сын, ты… ты… ты просто капиталист, без чести и без совести. Как ты можешь даже произносить такое?

– Ничего такого я не произносил, – сказал он с тоской, – все это ты произносишь, а не я. Мам, я не хочу больше слушать всякую чушь.

– Чушь? – чуть не завизжала мать. – Я говорю тебе о чести и совести, а ты смеешь говорить, что это чушь! И в кого ты превратился? Я учила своих детей быть трудолюбивыми, я учила вас чувству товарищества, взаимовыручки, ответственности за свои поступки, я учила вас отличать истинные ценности от всего наносного и пошлого…

– Мама, я вовсе не пионер-герой, – перебил Кирилл, – ты меня с кем-то путаешь.

– Ты погряз в мещанстве, – констатировала мать торжественно, – ты просто вырос слабым и не смог сопротивляться влиянию Запада. Ты всегда любил вещи больше, чем людей, и поплатился за это. Неужели ты на самом деле думаешь, Кира, что живешь правильно? Неужели ты можешь хоть чем-то оправдать себя? Неужели твои грязные деньги не жгут тебе руки?

– Пока, мам, – попрощался Кирилл, – я позвоню, когда прилечу из Дублина. Отцу привет передавай.

– Отец о тебе и слышать не желает, – сообщила мать с гордостью, – ты – наша ошибка, Кира.

– Роковая, – согласился Кирилл, положил трубку и подул на мокрые пальцы.

Он – ошибка. Его засосало мещанское болото. Странно, что она не сказала, что он должен очиститься, запеть “Марсельезу” и устроиться на завод, чтобы тяжким трудом смыть с себя позор бизнесменского прошлого.

Деньги – гадость. Достаток – зло. Мечтать о материальном – низко. Не имеет значения, во что ты одет, имеет значение только твое внутреннее содержание. Все, кто с этим не согласен, – недостойные ничтожества. Помыслы должны быть чисты и мысли возвышенны, только тогда ты имеешь право называться человеком.

Зачем тебе джинсы? Бовины брючки вполне ничего, ты в них еще год проходишь. Какое имеет значение, что все над тобой смеются? Они просто дураки и ничего не понимают, только и всего. Зачем тебе в парикмахерскую? Мама отлично тебя подстрижет, лучше всякой парикмахерской.

Конечно, лучше. В парикмахерской нужно было оставить целый рубль, а взять его, несмотря на все презрение к деньгам, было негде.

Яблоки раз в году, в августе, из собственного сада. Яблони были старые, яблочки мелкие и несладкие, с почерневшими бочками. Есть их было невкусно, но других не было. Шоколадкой его в первый раз угостили в школе, и он потом каждый день приставал к Наде Суриковой – может, даст еще. Колбаса только по праздникам, тоненький кусочек колбасы на толстом-претолстом куске хлеба. Всю весну и осень он ходил в школу в растоптанных ботах, таща в мешке “сменку”, полотняные тапочки на резиновом ходу. Зеленые кримпленовые брюки, перешитые бабушкой из отцовских, натирали кожу между ног, а других у него не было. Цигейковая шапка была велика – почему-то она была ему велика всю жизнь – и съезжала на нос, мешая видеть. Примерно до третьего класса отец привозил его в школу на велосипеде. Сидеть было неудобно, попка затекала, ноги свешивались и болтались как макаронины, в штанинах полоскался холодный ветер. Прохожие провожали их недоуменными взглядами – никто не ездил зимой на велосипеде, да еще с ребенком. Родители одноклассников его жалели, одноклассники – смеялись.

К семнадцати годам он укрепился в ненависти к образу жизни, который вела его семья, и подался в хиппи – протестовать. В восемнадцать понял, что от протестов такого рода нет никакого толка, и устроился на курсы водителей. Потом некоторое время работал сменщиком у шоферов большегрузных машин на дальних трассах.

Родители к его метаниям относились со снисходительным пониманием – они готовы были уважать свободу личности, занятой поисками своего “я”, пока не выяснилось, что личность ищет не столько свое “я”, сколько где бы побольше заработать.

С тех пор все и началось и продолжалось по сей день, когда выяснилось, что Кирилл – ошибка. Урод.

Ну и ладно. Урод так урод.

Он уедет в Питер, а потом в Дублин и думать о них забудет до самого возвращения. Ему и без них есть о чем подумать.

Тем не менее он думал о них.

Думал, когда разговаривал с проштрафившимся Бойко, думал, когда приехал домой, думал, когда выбирался из Москвы по узкому Ленинградскому шоссе.

Чем он им не угодил? Он хотел только одного, чтобы семья оставила его в покое, а она никак не оставляла. Если уставала мать, в дело вступали сестры и – реже – братья. Кстати, братья быстрее всех поняли, что воспитывать Кирилла – дело гиблое.

* * *

В вечернем Питере было свежо и солнечно и не по-московскому просторно. Питер вообще был просторней Москвы и как-то логичней, что ли. Кирилл всегда приезжал сюда с удовольствием, зная, что этот город действует на него, как аспирин на больную голову.

Так и сейчас. Пробираясь к “Рэдиссону” по Владимирскому проспекту, он и думать забыл о своей семье и о том, что он – урод.

Знакомый портье за блестящей конторкой улыбнулся знакомой улыбкой и неуловимым движением подозвал носильщика в форме, хотя у Кирилла был только один чемодан на колесах – он никогда не брал с собой в поездки много вещей.

– Я в понедельник должен улететь в Дублин, – сказал Кирилл, пока портье торопливо строчил в розовых бумажках, – а машину хотел бы оставить на вашей стоянке. Я вернусь через две недели и еще дня два у вас поживу. Это возможно?

– Конечно, Кирилл Андреевич, – не отрываясь от бумажек, заверил портье любезно, – записать, чтобы в понедельник вызвали такси? К которому часу?

– Я точно не помню. Утром. Я потом посмотрю в билете и скажу.

– Конечно. – Портье выхватил ключ, за спиной у Кирилла оказался носильщик с его чемоданом. Попавшийся навстречу господин австрийско-немецкой внешности улыбнулся широко и радостно. Кирилл вспомнил, что в прошлый приезд столкнулся с ним в бассейне. Кроме них, там никого не было в полседьмого утра, и они чувствовали себя почти что родственниками.

Это был привычный, удобный, красивый и богатый мир, который Кирилл очень любил и за пребывание в котором готов был бороться не на жизнь, а на смерть. Даже с собственной семьей.

Давно уже он не думал о ней так много.

Он открыл золоченый кран и некоторое время с удовольствием смотрел, как вода веером летит в блестящую ванну, быстро и весело наполняя ее, а потом стал расстегивать рубашку. Нужно сунуть вещи в пакет, чтобы завтра ему все постирали и погладили, все-таки целый день он просидел в машине, мокрый и жаркий.

Он долго лежал в ванне, добавляя то холодной, то горячей воды, и вылез из нее абсолютно счастливым человеком. Не вытираясь и не одеваясь, он прошлепал к телефону и позвонил начальнику своего питерского филиала, который ждал звонка, отвечал быстро и толково и ничем Кирилла Костромина не расстроил. Договорившись, что завтра в десять Кирилл Андреевич ждет его в “Рэдиссоне” к завтраку, они попрощались.

Визитки, вытряхнутые из кармана пиджака, лежали на покрывале, как карты.

В казино, что ли, сходить?

Кирилл ничего не понимал в азартных играх и слишком любил свои деньги, чтобы неизвестно зачем рисковать ими, и про казино подумал просто так, потому что слово лучше всего соответствовало вечерней отельной праздности.

Он перебрал визитки, которых было много, собираясь выкинуть ненужные, и перед ним вдруг мелькнула Анастасия Сотникова, набранная бодрым черным шрифтом.

Кто такая Анастасия Сотникова?

Да. Конечно.

Покойная бабушка, островерхий дом, Финский залив, зажженный солнцем, Аполлон по имени Кира, чахоточная машина и неизвестно почему вылетевшие пробки.

Девушку он помнил хорошо, а вот имя позабыл. Она очень старалась не плакать и сварила ему кофе. В таком кофе черти в аду, наверное, топят грешников. У нее были независимые плечи, тутой хвост темных волос, белые зубы и очки. Да, и портфель. В отличие от большинства знакомых ему девиц, она выглядела… как бы это сказать… очень интеллигентно.

Он даже не знал, что у него есть ее визитная карточка. В карточке было написано, что она менеджер по связям с общественностью. Организация именовала себя “Научно-производственное объединение “Орбита”.

Кирилл усмехнулся. Интересно, кто придумывает эти названия? Чем, судя по названию, может заниматься НПО “Орбита”? Только запуском межпланетных спутников или на худой конец проектированием космических кораблей На самом деле они скорее всего выполняют заказы на полиграфию или что-то в этом роде.

Кирилл задумчиво почесал нос кусочком белого картона. Выбросить? Вряд ли ему когда-нибудь понадобится Анастасия Сотникова, менеджер по связям с общественностью.

Или не выбрасывать?..

Он посмотрел на карточку, потянулся к телефону и быстро набрал номер.

Зачем он звонит?! Что он станет говорить, если, не дай бог, дозвонится?! Вечером в субботу в офисе никого не должно быть, поэтому он сейчас положит трубку и…

– Алло, добрый вечер, – приветливо сказали в трубке.

– Добрый вечер, – пробормотал Кирилл, не ожидавший ничего подобного, – с госпожой Сотниковой я могу поговорить?

– Конечно, как вас представить?

Представьте меня в ванне голым, хотелось сказать Кириллу, что было, в общем, недалеко от истины, но бодрый голос в трубке спрашивал о другом.

– Меня зовут Кирилл Костромин, – пробормотал он, злясь на себя все сильнее.

– Одну минуточку, пожалуйста.

Он решил, что положит трубку при первых же тактах гнусной мелодии, которая тотчас же потекла прямо в его ухо, но не успел.

– Да, – нетерпеливо сказал незнакомый женский голос.

– Меня зовут Кирилл Костромин, – выговорил он, глядя в потолок. Потолок был высокий и очень белый. – Вы меня помните?

– Конечно, – быстро ответил голос, и Кирилл чуть не упал с дивана. Это прозвучало, как будто она всю жизнь сидела у телефона, ожидая, когда он наконец позвонит. – Конечно, Кирилл Андреевич.

Нужно было говорить дальше, а он решительно не знал – о чем.

– Вот хорошо, что вы позвонили, – продолжал быстрый голос в трубке, – мне обязательно нужно с вами увидеться. Вы можете? Вы где? В Питере? Или в Москве?

– Со мной увидеться? – уточнил Кирилл осторожно. Ему показалось, что она принимает его за кого-то другого. За свою Киру, к примеру.

– С вами, Кирилл Андреевич. Вы можете со мной встретиться?

Он ничего не понимал.

– Могу, конечно. Я только что приехал. Если хотите, подъезжайте в “Рэдиссон”. Знаете, где это?

– Знаю. На Невском. Как хорошо, что вы позвонили!.. Я приеду минут через двадцать. Мы не очень далеко, на Съезжинской.

– Я вас встречу внизу, – сказал Кирилл. Он не ожидал такого натиска. – У вас что-то случилось?

– Да, – сказала она, – я расскажу.

И положила трубку.

* * *

Она не вошла, а влетела в прохладный вестибюль и завертела головой, как сорока, отыскивая его.

Кирилл неторопливо сложил газету и поднялся из кресла. Газета была англоязычная и задумывалась неспроста.

– Госпожа Сотникова!

Она обернулась, придерживая локтем все тот же необъятный портфель, и улыбнулась с облегчением, увидев его.

– Здравствуйте, Кирилл Андреевич.

– Здравствуйте.

У нее было бледное напряженное лицо, лоб влажно блестел, и волосы, не стиснутые заколкой, оказались гладкими и блестящими. На его газету она не обратила никакого внимания. Ему стало смешно.

Когда в последний раз он таким способом хотел произвести впечатление на барышню?

– Господи, это просто счастье, что вы позвонили! Я… совсем не знаю, что мне делать.

– А что вы должны делать? – спросил он неторопливо. – Хотите кофе? Или, может быть, поужинаем? Раз уж у нас такая традиция?

– Какая традиция? – Она посмотрела ему в лицо. Беспокойство было больше ее глаз, не помещалось в них, выплескивалось наружу.

– Что мы внезапно приглашаем друг друга ужинать.

– Да, – сказала она, – можно и поужинать. Только здесь дорого, наверное.

– Ничего, – сдержанно ответил он, – я справлюсь. Не волнуйтесь.

Народу в ресторане почти не было, но она все равно ушла в самый темный угол.

– Мы играем в шпионов? – спросил он, усаживаясь и доставая сигареты. Она печально взглянула на него.

– Не знаю. Я ничего не понимаю, Кирилл Андреевич. И мне страшно.

Кирилл внезапно заподозрил неладное:

– Вы вновь поссорились с вашим фактурным возлюбленным? И он теперь вас преследует? Она посмотрела, на этот раз удивленно.

– С кем? С Кирой? Нет, с ним все в порядке. Дело совсем не в нем.

– А в ком?

Неизвестно, чего он ожидал, но то, что с Кирой “все в порядке”, ему не понравилось.

– В моей бабушке, – сказала она, понизив голос, – которая умерла. Помните, я вам рассказывала? Он все отлично помнил.

– Я даже не знаю, как это сказать. Я мучаюсь уже две недели. Это какой-то кошмар. – Она наклонилась к своему портфелю, волосы упали на бледную щеку, и Кирилл как будто узнал это ее движение – сейчас она вытащит сигареты и будет долго копаться в поисках зажигалки. Она положила сигареты на стол и стала рыться в портфеле.

– Возьмите мою, – предложил он.

– Спасибо. Да где же она? Я же ее сунула! А, вот. Она вынырнула из-под стола, зажав в кулаке желтую зажигалку.

– Вы только не подумайте, что я свихнулась окончательно. Я совершенно нормальная. И мне кажется, что моя бабушка не умерла от несчастного случая. Мне кажется, что ее… убили.

Это было так неожиданно, что Кирилл забыл прикурить свою сигарету. Он ничего не говорил ей про пробки и про свои сомнения, тогда в чем дело?

– С чего вы взяли?

– Я нашла фен, – выпалила она и посмотрела по сторонам, – тот самый, который бабушка уронила в воду. Из-за которого она умерла. Мама с Мусей почему-то его не выбросили. Он лежал в шкафчике в ванной. В пакете.

– Ну и что?

– Кирилл Андреевич, это совсем не тот фен. У бабушки был другой.

– Какой другой?

– Я подарила ей фен на день рождения два года назад. Фирмы “Браун”. Маленький белый фен. У нее не было другого. Она вообще никаких фенов долго не признавала, считала, что они портят волосы. Так вот. В пакете серый фен. Довольно большой. На нем написано что-то вроде “профешионал”, я особенно не рассматривала. Я сразу поняла, что это не тот фен.

– Почему вы уверены, что ваша бабушка именно его уронила в ванну?

– Маме его отдали, как только бабушку… увезли. Я сто раз у нее спросила. Я ничего ей, конечно, не говорила, но она сказала, что его вытащили из ванны. Понимаете?

По горлу у нее прошло движение, и она сильно затянулась сигаретой.

– Никто из нас не жил вместе с ней. Это просто случайность, что я точно знала, какой именно у нее фен. Потому что это я подарила. – Она снова сильно затянулась и неожиданно спросила шепотом:

– Что мне теперь делать, Кирилл Андреевич?

Она спрашивала его так, как будто он был Шерлоком Холмсом, а она перепуганной мисс Мэри или мисс Сарой, обратившейся к нему за советом. Что там он должен сказать по сценарию? Ватсон, это дело как раз на одну трубку?

– Я не знаю, что вам делать, – сказал Кирилл Костромин, – прежде всего, это нужно проверить.

– Ничего не нужно проверять. Это не ее фен. Ее фена в доме нет, я все обыскала.

– Вы кому-нибудь рассказали об этом?

– Нет. Никому.

– Даже вашему Кире?

– Кира тут совсем ни при чем, – сказала Настя с досадой, – я никому не могу про это рассказать, кроме вас.

– Почему кроме меня?

– Потому что вы были тогда со мной в доме и… сочувствовали мне.

– Я не специалист по расследованию убийств.

– Я не прошу вас ничего расследовать. Вы только посоветуйте мне, что делать. Что я теперь должна делать?

– Не знаю.

Она замолчала. Пальцы, стискивавшие зажигалку, разжались, и Кирилл увидел, что рука у нее дрожит. Зажигалка пластмассово щелкнула, взметнулось невысокое пламя, осветило снежную скатерть и тонкие пальцы.

– Из милиции меня пошлют куда подальше, – сказала она и снова щелкнула зажигалкой.

– Пошлют, – согласился Кирилл.

Он все никак не мог осознать, что она толкует ему про убийство.

Зачем он позвонил?! Да еще газетку из стойки вытащил и посиживал с ней, сделав умное лицо, – все для того, чтобы показаться недоступным, хорошо образованным, соответствующим интерьерам роскошного отеля, процветающим и несколько утомленным столичным бизнесменом, милостиво согласившимся на свидание.

Черт знает что.

Хуже всего было то, что еще тогда, в доме, он понял, что дело нечисто. В доме пахло не просто бедой. В доме пахло убийством, хотя он совершенно не мог объяснить, почему.

И пробки выбило так странно.

Он не мог сказать ей, что у нее паранойя, так как носом чуял, что дело вовсе не в уроненном в воду фене.

– Ваша бабушка была богатой женщиной? Настя нетерпеливо дернула головой:

– Я сто раз об этом думала. Я очень люблю детективы, а там всегда первый вопрос про завещание. У нее дом и квартира в Питере, на Каменноостровском проспекте. В ней живет тетя Нина, папина сестра. У бабушки двое детей, мой папа и тетя Нина. Папе она оставила свою “Волгу”, тете Нине квартиру. Мне – дом. Сережке, это тети-Нинин сын, дедову коллекцию книг. Свете, это ее дочь, какие-то сапфировые серьги.

– Дом и коллекция книг – это разные весовые категории, – сказал Кирилл неторопливо.

– Ну конечно. Она очень меня любила, больше других внуков и племянников. У нее еще двое племянников, Соня и Владик. Бабушкина сестра, тетя Александра, намного младше бабушки, и ее дети почти мои ровесники. Владику бабушка оставила картины, Соне – бриллиантовое ожерелье, старинное и очень дорогое, а тете Александре Библию. – Тут Настя улыбнулась. – Они никогда не ладили, бабушка и тетя Александра. Тетя считала, что бабушка живет непозволительно легкомысленно. Они всегда из-за этого ссорились и в последнее время почти не виделись. Бабушка говорила, что слишком стара, чтобы тратить драгоценное время на выяснение отношений.

– Значит, – заключил Кирилл, – если вы не убивали вашу бабушку, это сделал кто-то из любящих родственников. Правильно я понял?

Настя вдруг изменилась в лице так сильно, что Кириллу показалось, что она сейчас хлопнется в обморок. Он даже отодвинулся немного, чтобы успеть ее подхватить.

– Я боюсь об этом думать, – выговорила она, старательно складывая губы, как будто контролируя каждое слово, – я не могу об этом думать. Потому что если это правда, даже частично, значит, вся моя жизнь кончилась. Навсегда. Понимаете?

Он молчал, глядя на нее.

– Моя семья – самое главное в моей жизни. Все имеет смысл, только когда есть семья. Всю жизнь я очень люблю родителей, бабушку, тетю, Сережку, Соню, всех. Я не помню ни одного Нового года, когда бы мы не собирались у бабушки. Даже когда я в университете училась. Надо мной весь курс смеялся, потому что все в общежитии праздновали, шампанское пили, по углам целовались, а я у бабули на даче с мамой и папой гуся жареного ела. Иногда я от них устаю, иногда они меня бесят, особенно тетя Нина, которая всех учит жить, но я их люблю. Вернее, только их я и люблю. И если то, что вы говорите, правда, значит, вся моя жизнь – псу под хвост.

– А Киру? – спросил Кирилл, пропустивший мимо ушей большую часть ее речи.

– Что – Киру?

– Киру вы не любите?

– Господи, что вы все время меня о нем спрашиваете?

Он спрашивал потому, что этот Кира не давал ему покоя, просто в бешенство приводил.

У девушки с гладкими темными волосами, бледными щеками и зелеными петербургскими глазами не должно быть фактурного пляжного любовника. Тем не менее он был, и его наличие оскорбляло Кирилла.

– Кира совсем из другой оперы, Кирилл Андреевич, – сказала она и потянула со свободного стула его давешнюю газету, взятую “для форсу”. Развернув, она стала зачем-то внимательно ее изучать. – Мне двадцать девять, на горизонте никого, на работе сплошь сорокалетние пузатые придурки, которые всем рассказывают, как у них не сложилась семейная жизнь, и… в общем, это совсем неинтересно. А вы читаете по-английски?

– С трудом, – почему-то честно ответил Кирилл, и она посмотрела на него с печальным изумлением.

Официант принес какие-то сверхсложные салаты, которыми славился этот ресторан, и некоторое время они молча ели, как будто обдумывая то, что только что сказали, а еще больше, чего не сказали друг другу.

– Слава богу, что вы приехали, – наконец произнесла она, – мне совершенно не с кем поговорить об этом. Не с Кирой же, в самом деле!..

Кирилл Костромин уже почти поверил в то, что приехал в Питер исключительно затем, чтобы встретиться с ней в этом ресторане – так она на него действовала.

Странный это был вечер. Ничего подобного с ним не случалось много лет, с тех самых пор, как он воображал себя посланцем Космоса, призванным спасти человечество от скверны. Да и тогда все это происходило не с ним, а с тем Кириллом, который был хиппи и носил старательно разрезанные в нескольких местах джинсы.

– Ну ладно, – снизошел он, доев салат до крошечки, – излагайте.

– Что? – не поняла она.

– Бросьте, госпожа Сотникова. Вы – девушка энергичная и умненькая. Прелюдию я выслушал, переходите к адажио.

– К какому адажио?

– Давайте дальше. Что вы надумали делать? Вы ведь что-то надумали, правда?

– Откуда вы знаете?

Он хотел было сказать “от верблюда”, но верблюд никак не укладывался в образ столичного бизнесмена на ужине с молодой интеллектуалкой.

– Я очень умный, – заявил он, чувствуя себя именно таким.

– Понятно.

Это было сказано с ощутимой иронией, и он вдруг смутился.

Далась она ему, эта девица! С чего это он так хвост распушил? Ладно бы еще хороша была, а то ведь нет ничего, только что глаза зеленые и умненькая. Или он просто устал от макак, вроде Леночки Брускиной, которые годились только для одного, простого и понятного дела, а разговаривать с ними было так же невозможно и тоскливо, как в жару пропалывать щавель на колхозном поле. И, главное, так же бессмысленно.

– Ну так что, госпожа Сотникова?

– Почему вы все время называете меня госпожой? – спросила она и улыбнулась бледной улыбкой. – Может, мне тоже называть вас господин Костромин?

Он приложил столько усилий, чтобы иметь возможность называться господином Костроминым, что, даже случайно произнесенное, это обращение доставляло ему удовольствие.

– Вы можете называть меня Кирилл, раз уж мы с вами ужинаем второй раз.

– А вы меня – Настей. Мне так проще.

– Ладно. Настя. Что вы придумали?

– Я должна все выяснить, – заявила она решительно, как о давно продуманном, – до конца. Я должна знать, кто убил мою бабушку и за что.

– Это проще сказать, чем сделать. Или вы наймете частного сыщика?

– Я не могу никого нанимать. Это касается моей семьи, и я не стану вмешивать в это дело посторонних. Ни в какое торжество закона я не верю. Я могу только разобраться сама.

– Все это очень красиво, – сказал Кирилл с раздражением, – но, по-моему, совершенно невозможно.

– Возможно. Я уговорила всех пожить неделю на петергофской даче. Как бы в память о бабушке и затем, чтобы разобраться с ее наследством. Ну, чтобы Сережка забрал свои книги, Владик картины, Соня бриллианты и так далее. Все согласились, потому что сейчас все за мной ухаживают. Я… с трудом все это пережила, заболела даже. Владик, по-моему, считает, что у меня временное помрачение рассудка, но он тоже согласился приехать. Тетя Александра сказала, что сестра ее не признавала, так она хоть после ее смерти поживет в хоромах, в которых та жила всю жизнь. За неделю я что-нибудь выясню. Обязательно.

– Ничего вы не выясните, – сказал Кирилл. Ее самоуверенность его раздражала.

– Почему?

– Какой номер у моей машины?

– Что?!

– Номер. Номер моей машины вы помните?

– Нет. А почему я должна помнить?

– Потому что вы рядом с ней полчаса стояли. И не запомнили? Вы же на номера смотрели и спрашивали, из Москвы я или нет?

Она молчала.

– Номер вашей “Хонды” Р468ХХ. Портфель вы кладете не на соседнее кресло, а запихиваете между сиденьями. Кстати, непонятно, как вам при этом удается ставить машину на “ручник”. Когда вы за рулем, сигарету вы держите в левой руке.

– Господи, – пробормотала она, – как вы все это заметили?!

– Я начинал дальнобойщиком. Если трассу не знаешь, со стоянки лучше не выезжать. Вам как раз со стоянки выезжать нельзя. Вы ничего вокруг не видите, наблюдать не умеете, детали вас не интересуют. Какой из вас сыщик? Что именно вы станете выяснять за эту неделю? Кто из многочисленных родственников ненавидел вашу бабушку больше всех?

– Не знаю, – потерянно сказала она, – я об этом не думала.

– Кто еще упоминается в завещании? К кому перейдут дом и бриллианты в случае смерти нынешних наследников? Вашей, к примеру? Или этой Сони, которая получила ожерелье? Сколько оно может стоить? Тысячу долларов? Две? Десять? Где она станет его хранить, если оно на самом деле чего-то стоит? Кому из ваших так нужны деньги, чтобы из-за этого убить? Вы все это выяснили, обдумали и приняли решение, так?

– Нет, – сказала она. – Не так.

– Не так, – повторил Кирилл, – об этом я и говорю.

И попросил у официанта средиземноморский соус. Он любил озадачивать прислугу.

– Не лезьте вы в это дело, уважаемая госпожа Сотникова. Настя. Ни черта вы ни в чем не разберетесь, только дров наломаете.

– Вы правы, – согласилась она и стала с ожесточением кромсать нежное мясо, – конечно, вы правы. Только я все равно должна выяснить, кто убил мою бабушку. И за что.

– Ясно, – подытожил Кирилл, – как вам вино?

– “Шаторез”, лоза пятьдесят третьего года? – спросила она язвительно. – Так это называется?

– Послушайте, – возмутился он, – зачем вы мне грубите? Это не я вас, это вы меня приглашаете на свидание, уже во второй раз.

– У нас свидание? – ничуть не смутившись, уточнила она.

– Нет, – буркнул он.

– Так я и знала.

– Что вы знали?

– Что у нас не свидание.

– А вы думали, что у нас свидание?

– Мне не везет на свидания, – пожаловалась она, словно забыв, что они почти ссорятся. – Бабушка всегда меня ругала, говорила, что я слишком большое значение придаю этому вопросу. Те, с кем мне хочется пойти на свидание, меня почему-то не приглашают. А с кем не хочется, я не хожу. Хорошо, что вы в Москву уезжаете, а то бы я вас опять пригласила и чувствовала себя идиоткой.

Тут Кирилл Костромин перепугался.

У него со свиданиями тоже была большая проблема.

Никогда в жизни, с тех пор как ему исполнилось двадцать, его не интересовали многометровые ноги и голливудские груди. До двадцати они имели основополагающее значение, а потом перестали. Все это было хорошо как бы в дополнение к чему-то более человеческому, а ничего человеческого ему не попадалось.

Время от времени он, конечно, затевал какие-то более или менее бессмысленные романы с ногами и бюстами, но очень быстро уставал и расставался безболезненно и легко. Все его ровесницы давно были разобраны, а оставшиеся или никуда не годились сами по себе, или были ему неинтересны. Его пугали до полусмерти женщины-вамп, помешанные на карьере, и осатаневшие от одиночества и нищеты старые девы, бросавшиеся на него, как быки на матадора. С юными созданиями он маялся от скуки, слушать Децла не желал, не знал по именам знаменитых диджеев и не хотел получить в подарок “уникальное Пепси-радио”. Однажды он провел выходные с девицей, которая искренне считала, что Иосиф Бродский – это древнееврейский философ. Между прочим, девица обучалась в престижнейшей юридической академии и слыла там за начитанную.

Хорошо хоть, она не считала, что он американский модельер. Повезло Бродскому.

Не то чтобы Кирилл Костромин был блестяще образованный интеллектуал, но все же ему хотелось иногда поговорить хоть о чем-нибудь, отличном от сезонных скидок в “МЕХХ”, и о том, что вчерашняя премьера в “Кодаке” – “полный отстой”. Впрочем, если попадались такие, которые посещали “МЕХХ” и “Кодак”, можно было считать, что ему повезло. Хуже обстояло с теми, кто посещал дискотеку “От винта” и бар на Преображенке.

Настя Сотникова была первой женщиной за много лет, с которой он на самом деле разговаривал. И это его путало.

– Кирилл Андреевич, я просто так сказала. Вы не беспокойтесь. Это мой родственник Владик считает, что у меня помрачение рассудка, а на самом деле я вполне дееспособна. Я не стану больше приставать к вам со свиданиями. Честно. Спасибо и на этом. Вам когда в Москву?

– В понедельник я улетаю в Дублин. Отсюда, из Питера. Вернусь через две недели, тогда и поеду в Москву.

– У вас отпуск или командировка?

– Отпуск.

– Господи, это такое счастье – отпуск. Когда вы вернетесь, я уже все буду знать.

– Ну да, – сказал Кирилл жестко, – или вас к этому времени похоронят рядом с бабушкой.

– Почему? – спросила она испуганно.

– Да потому, что, как только вы полезете со своими выяснениями в банку с пауками, паук-убийца от вас избавится. От вас избавиться легче легкого. Даже не на счет “три”, а на счет “раз”. Въедете вы на вашей дохлой машине в какую-нибудь речку, благо речек тут у вас полно, и дело с концом.

– Я не въеду, – проговорила она храбро, – я машину десять лет вожу.

– Да от вас и не требуется въезжать. Вас где-нибудь придушат, а машину под горку скатят, только и всего. Вы ведь даже приблизительно не представляете себе мотивов. А вдруг и вправду какие-нибудь деньги замешаны, отличные от тысячи долларов? Или произведения искусства? Вы бабушкины документы, дневники, бумаги смотрели? Наверняка ведь они в доме есть, если она в нем всю жизнь прожила.

– Нет, – сказал Настя, чувствуя себя круглой идиоткой, – ничего я не смотрела. Я посмотрю сегодня. У меня как раз будет время до понедельника.

– До понедельника! – фыркнул Кирилл.

– Кофе? – нежно спросил выткавшийся из воздуха официант. – Эспрессо? Капуччино?

– Мне, если можно, большую чашку, – попросила Настя и улыбнулась официанту, чего Кирилл никогда не делал. Официант улыбнулся в ответ вполне человеческой улыбкой, – и покрепче.

– Мне то же самое и минеральную воду “Перье”. Холодную. С лимоном. И сигареты “Парламент”.

– Конечно.

Настя посмотрела в спину официанта, который двигался как балетный танцор, а потом взглянула на Кирилла:

– Неужели вы и вправду считаете, что меня могут… убить?

– Убили же вашу бабушку, – он равнодушно пожал плечами, – почему не могут убить вас?

– Потому что это невозможно, – выговорила она отчетливо, – невозможно, и все.

– Возможно все.

– Нет, – сама себе сказала она, – нет. Не может быть.

В эту секунду, когда она сказала себе “не может быть”, он принял решение.

Оно пришло само, как все важные решения в его жизни, и он должен был только сделать выбор – принять его или забыть о нем. За десять лет из водителя большегрузных машин он стал владельцем процветающей, агрессивной и хищной, как новорожденный динозавр, компании. Он умел быстро и правильно оценивать приходящие к нему решения.

Он ничего не потеряет, кроме времени. Если попытка будет неудачной, он впишет ее в графу “непредвиденные обстоятельства” и станет жить дальше. Если она окажется удачной – ну хоть на этот раз! – никакие Децлы, а заодно и Бивисы и Бадхеды женского пола ему больше не понадобятся.

"Ах, как намаялась я с тобой, моя попытка номер пять” – завывал кто-то у него в приемнике, когда он ехал в Питер.

И все-таки было очень страшно.

Несмотря на тридцать два года, на опыт, на отточенное за много лет умение контролировать ситуацию и оборачивать ее в свою пользу.

– Настя, – сказал он, в затылке стало тяжело, – бросьте вы эту вашу затею к черту. Поехали со мной в Дублин. В понедельник. Хотите?

К ее чести, она не стала корчить никаких рож и с возмущением выбегать из зала тоже не стала.

– Нет, – сказала она спокойно, – не хочу.

– Почему?

– Вы мне очень нравитесь, – объявила она решительно, – я не хочу с вами никакого отпускного романа. Я потом из него не вылезу много лет. Но за предложение спасибо. Вы мне польстили.

В затылке немножко полегчало.

Он ей нравится. Он нравится ей так, что она опасается, что влюбится в него. Если только он все правильно понял.

– Я не маньяк-убийца, – сообщил он на всякий случай, – и у меня нет жены и трех малюток.

– Как это вас никто до сих пор не слопал? – искренне удивилась она.

– Меня слопать трудно, – сказал он, быстро соображая, что делать дальше, – я очень осторожный. Близко никого не подпускаю. Она кивнула:

– Правда, спасибо вам, Кирилл Андреевич.

– Пожалуйста, – ответил он, рассердившись, – не за что. Раз не хотите в отпуск, давайте попробуем с другой стороны.

– С какой стороны?

– С другой. Давайте проведем это ваше чертово расследование. Все равно без меня вы не справитесь. Отпуск нам не подходит, пусть будут трудовые будни.

– Какие будни, Кирилл Андреевич? – спросила она осторожно, рассматривая его, словно пытаясь на взгляд определить, не сошел ли он с ума. Он и сам хотел бы это знать. – Вы же послезавтра улетаете в Дублин.

– Я могу улететь в Дублин через неделю. За неделю мы выясним, что произошло с вашей бабушкой, вы проникнетесь ко мне уважением и благодарностью, и я этим воспользуюсь, чтобы вас соблазнить.

– Вы от меня без ума? – уточнила она.

– Вы мне даже не нравитесь, – сообщил он, – но у вас есть чувство юмора, характер, зеленые глаза, и вы знаете стихи “каждый выбирает по себе”. Этого мне пока достаточно.

– Я еще говорю по-английски, играю на пианино и пеку изумительные плюшки, – доложила она голосом первой ученицы, – могу наизусть продекламировать стихотворение “Памяти Добролюбова”. Девятый класс средней школы. Пушкин написал “Евгения Онегина”, а Лев Толстой “Анну Каренину”.

– Вы точно уверены, что не наоборот?

– Сто пудов, – сказала она сосредоточенно, и он захохотал так, как никогда не хохотал в ресторанах – громко и от души.

Он вообще никогда не делал на публике ничего такого, что могло бы поставить его в дурацкое положение. Он все время контролировал себя как будто со стороны, ему всегда было дело до того, кто и что о нем подумает.

Спохватившись и даже вроде устыдившись, он хлебнул горячего кофе, поморщился и быстро запил водой.

– Ну что?

– Я не очень понимаю, как все это будет, Кирилл Андреевич, – сказала она неуверенно, – а вы?

– А я понимаю. Вы привезете меня в Петергоф и скажете родственникам, что я и есть… ваш Кира. Вряд ли кто-то из ваших с ним знаком. Или знаком?

Она отрицательно покачала головой.

– Ну вот. Видите, какой я умный. Мы вместе попробуем определить убийцу, при условии, что было убийство и что родственники имеют к нему отношение. Если в конце недели мы не перегрызем друг другу глотки, значит…

Значит, расчет был правильным, и ты сможешь успокоиться и перестать искать среди ног, бюстов и акульего щелканья зубастых пастей кого-то, кто был бы тебе просто приятен, с кем можно было бы поговорить, кто никогда не станет называть тебя Кирой, с кем можно будет разделить Дублин, и уют старого отеля, и субботнюю утреннюю лень, и бутылку пива – одну на двоих – перед телевизором, и суматоху сборов на работу, и накатывающую временами усталость и безысходность.

Может быть, он даже расскажет ей про то, как ненавидит бедность, и как весь класс смеялся над ним, когда на физкультуре он пытался всунуть ноги в войлочных башмаках в ременные крепления доисторических лыж, и как недавно в Австрии он купил себе самые дорогие горные лыжи. Купил просто потому, что ненавидел те, со свиными перекрученными ремнями вместо креплений.

Он никогда и никому об этом не рассказывал.

– То есть всю неделю вы будете жить со мной в бабушкином доме и делать вид, что вы и есть Кира, – уточнила она с дрожащей нервной улыбкой, – вы познакомитесь с моими родными и станете следить за ними, чтобы определить, кто из них убийца. Они будут думать, что вы мой… любовник, а на самом деле вы советский разведчик Максим Максимович Исаев.

– Ну да, – согласился Кирилл, – а через неделю мы с вами улетим в Дублин. Отдыхать. Если вы захотите, конечно.

– И если вы захотите тоже.

Он кивнул и закурил свой “Парламент”, не веря в то, что только что сделал. Предложил себя в любовники девице, которую видел второй раз в жизни.

Да еще так… настойчиво предложил. И решился перенести на неделю отпуск, и ввязывался в дикую историю с поиском убийцы ее бабушки среди ее же родственников.

На это был способен тот Кирилл, что толкался в кафе “Сайгон” среди неформалов всех мастей. Этот Кирилл Костромин ни на что такое не был способен. По крайней мере, до сегодняшнего дня он знал совершенно точно, что не способен.

– А жить всю эту неделю мы с вами будем в одной комнате? – спросила она все с той же нервной улыбочкой.

Он посмотрел на нее и ничего не ответил.

– Хорошо, – вдруг сказала она громко, непозволительно громко для сытой ресторанной приглушенности, и он посмотрел по сторонам, не слышит ли их кто. – Без вас я действительно не справлюсь, а помощи больше ждать неоткуда. Хорошо.

– Я не частный сыщик, – произнес он с нажимом, – по правде говоря, эта часть соглашения интересует меня меньше всего.

И тут она улыбнулась ему и неожиданно сняла очки. От этого движения, совсем не интимного и нисколько не кокетливого, Кирилл Костромин вдруг стал реже дышать.

Без очков она казалась совсем молоденькой и немножко растерянной, как все близорукие люди. На щеках горели два ярких пятна – должно быть, разговор с ним, особенно в финальной части, дался ей нелегко. Изящные скулы, прямой нос, виски с тонкими ниточками вен. Ровные брови и очень зеленые глаза. Анастасия Сотникова. Ничего особенного.

– Завтра я встречаюсь с партнером, – заговорил он решительно. Нужно было сделать над собой усилие, чтобы дышать нормально, и он его сделал. – Мы завтракаем здесь в десять. Когда начинают собираться ваши родственники?

– По-разному. Сережка приедет сегодня. Света завтра. Соню и тетю Александру привезет папа. Тоже, наверное, завтра.

– Вы сможете завтра днем за мной заехать? Кстати, этот ваш Кира кто? Тренер по плаванию?

– По теннису, – сказала она и сильно покраснела, до глаз, до бледных висков, – это ужасно, что вы все понимаете. Я так не могу.

– Значит, на своей машине я не поеду. Или никто не знает, что он тренер?

– Только бабушка знала.

– Это ничего не значит. Она могла рассказать любому. Вам придется за мной заехать. Машину я оставлю здесь.

Он терпеть не мог оставаться без машины. Он всегда был на машине. Без нее он чувствовал себя, как собака, привязанная к многопудовой гире. Вроде передвигаться можно, а вроде как и нельзя.

Во что он ввязался?!

– Вы привезете меня на дачу и скажете, что хотите показать меня родным, раз уж выпал такой случай и все собрались вместе. Кстати, можно не объявлять, что я тренер. Если кто-то знает, это выяснится само собой, а если нет, то лучше помалкивать. В теннис я все равно не играю. И постарайтесь все время ходить за мной или по крайней мере быть в поле моего зрения. Ну, как будто вы в меня влюблены и не в силах со мной расстаться. Черт его знает, может, вашу бабушку и в самом деле убили.

– Вы думаете, что меня тоже могут… убить?

– Не знаю, – ответил Кирилл тихо, – все возможно.

* * *

Чахоточная “Хонда” затормозила у кованых железных ворот, и Кирилл внимательно посмотрел на Настю. Она разжала ладони. На блестящем пластике руля остались быстро тающие влажные пятна.

– Я боюсь, – сказала она одними губами.

– Мы с вами на “ты”, – напомнил он, – через неделю мы собираемся в отпуск. У нас все хорошо.

– У нас все плохо, – выговорила она, – я привезла вас потому, что думаю, что кто-то из моих родных убийца. Господи, это невозможно!

– Вы привезли меня потому, что в меня влюблены и хотите, чтобы семья со мной познакомилась. Только не переиграйте. Все равно в звезды мирового кинематографа мы с вами не годимся.

– Не годимся, – согласилась она.

Кирилл улыбнулся и, перегнувшись через портфель, втиснутый между сиденьями, потянулся и поцеловал ее в щеку. А потом еще раз, в ухо.

Прямо перед собой она увидела серые очень внимательные глаза, в которых не было никакого чувства, только настороженность. У него были приятные губы, не мокрые и не скользкие, и пахло от них хорошо – всю дорогу он мусолил “Орбит белоснежный”, и это жевательное движение удивительно ему не шло.

Отстранившись, он некоторое время молча смотрел на нее, а потом выбрался из машины. Открыл заднюю дверь и потянул с сиденья объемистый желто-серый рюкзак.

– Ты машину в гараж загонишь? – спросил он, наклонившись к ее окну. – Или здесь оставишь? т – Наверное, в гараж, – ответила она немного дрожащим голосом, – папа приедет, ему негде будет встать.

– Настена, это ты приехала? – бодро закричали с участка, – Света, открой ворота, Настя приехала!

– Я не могу! Пусть Сережка откроет!

– Сережа! Сережа, открой, Настя приехала! Сережа! Ты что, не слышишь?

– Я сейчас открою, – раздался где-то поблизости решительный женский голос, и из кустов смородины выбралась молодая женщина в джинсах и майке. Выбравшись, она оказалась прямо перед носом у Кирилла.

– Здравствуйте, – сказала она и улыбнулась.

– Здрасти, – сказал Кирилл.

– Мусенька, привет, – за спиной у Кирилла произнесла Настя, – вечно тетя Нина какой-то шум поднимает. Я вполне могу сама открыть ворота.

– Я уже открываю, – ответила решительная Муся. Под мышкой у нее были грязные нитяные перчатки, волосы перевязаны косынкой, как будто банданой.

– Кирилл, это Муся, бабушкина помощница по дому. Муся, это Кирилл. Мой… друг.

– Я уже поняла, – сказала помощница по дому и улыбнулась. От глаз у нее разбежались морщинки. Кирилл с удивлением подумал, что она совсем не так молода, как ему показалось сначала, – теперь я Настина помощница по дому. Агриппина Тихоновна умерла. Настя вам, наверное, рассказывала.

– Рассказывала, – согласился Кирилл.

– Муся, почему Настя не заезжает? С кем ты там разговариваешь? А Настя где?!

– Тетя Нина, я здесь, не шумите!

Гравий захрустел по дорожке, дрогнули ветки старой сирени, и Кирилл даже отступил немного. После всех этих криков и громких указаний он ожидал почему-то увидеть маленькую верткую женщину в сарафанчике, а из калитки выступила статная красавица неопределенных лет – скорее молодая, чем старая. Она была гладкая, золотоволосая, как будто вся подогнанная, как корпус гоночной яхты.

– Настя? – спросила она строго, но посмотрела почему-то на Кирилла.

– Добрый день, – сказал Кирилл.

– Я сейчас заеду, – громко пообещала из машины Настя, – и нормально поздороваюсь. Тетя Нина, это Кирилл. Только ты сразу на него не бросайся, ладно?

– Это, конечно, не мое дело, – заявила золотистая и блестящая тетя Нина очень твердо, – но, по-моему, вы совершенно напрасно приехали, уважаемый. Я не знаю, зачем Насте понадобилось приглашать совершенно постороннего человека. Ей простительно, она все еще переживает смерть бабушки, но вы-то должны иметь понимание и такт!..

"Ото!” – подумал Кирилл.

– Перестань, тетя Нина! Я же тебя вчера просила! Значит, вчера она выдержала еще и битву с родными, отвоевывая его присутствие! Это укрепило его в ненависти к большим семьям, а вслух он сказал со всей приятностью, на которую только был способен:

– Понимание и такт у меня начисто отсутствуют, – и улыбнулся, – и вы в этом скоро убедитесь, Нина Павловна.

Произошла некоторая всеобщая пауза, за которую Кирилл Костромин себя похвалил.

– Настя, заезжай, – спохватилась догадливая Муся, – ты в город сегодня-завтра не поедешь?

– Нет, наверное.

– Тогда Дмитрий Павлович сможет поставить машину у самых ворот.

Дмитрий Павлович – Настин отец. Есть еще мать Юлия Витальевна, тетя Александра, Соня, Владик, Света и Сергей, которые никак не могли решить, кому из них открывать ворота.

С ума сойти можно.

Кирилл Костромин предпочитал жить один. Это такое счастье, когда никому ничего не должен, когда все зависит только от тебя, когда не нужно давать объяснений, и спрашивать разрешения, и подстраиваться, и отчитываться, и “взаимовыручать” друг друга, как учили его родители.

Тетя Нина еще постояла некоторое время, но, так как Кирилл не обращал на нее никакого внимания, смотрел сквозь темные очки на Финский залив, как бы в порыве безудержного восторга, повернулась и пошла в сторону дома. Кирилл слышал за спиной удаляющийся шелест гравия.

– Зачем вы так резко? – тихо спросила рядом помощница Муся, – Нина Павловна у нас женщина непростая. Вы уедете, а Насте теперь достанется.

– Не достанется, – сказал Кирилл, не поворачиваясь, – ей не пять лет.

Он не видел, как Муся пожала плечами, но она совершенно точно ими пожала и полезла обратно в черную смородину.

Кирилл медленно повернулся и посмотрел на дом.

Может быть, потому, что был день и солнце плавилось в небе, как кусок оранжевого мороженого, и залив блестел по-дневному приветливо, и деревья, изнемогшие от зноя, стояли не шелохнувшись, островерхий дом казался ожившим и помолодевшим, как будто обретшим второе дыхание. Пахло свежескошенной травой и близкой водой залива.

Дальше до поворота был только один дом, стоявший вплотную к разбитой дороге. Поначалу Кирилл решил, что он необитаем, но потом заметил новую собачью будку и примятую калиткой траву и посмотрел на окна. Он знал, что по окнам всегда можно определить, живут в доме или нет. Стекла не мыли много лет. Солнечный свет заливал мутную поверхность, делал ее слепой. Крепкие некрашеные рамы, избитые дождями, были серыми от лишайника.

Кто-то из окна смотрел на Кирилла. Он видел только силуэт, раздробленный пыльным стеклом. Силуэт был неподвижен и темен, как сфинкс.

Кто живет в этом доме? Почему смотрит так пристально? Почему сидит за пыльным стеклом, когда на улице жара и светит солнце?

Неуловимое движение, тень – и силуэт исчез. Привидение там, что ли, бродит?

Кирилл закинул на плечо лямку рюкзака, задрал на лоб очки, вошел в калитку и тихо прикрыл ее за собой. Муся в кустах пела себе под нос: “Лодочка вдоль берега медленно плывет”.

– Значит, мужчина жизни – это вы, – произнес совсем рядом насмешливый женский голос, и Кирилл резко обернулся. Он не любил, когда его заставали врасплох, – а Настя вас так долго скрывала! Чем это вы так оскорбили мою мамашу? Она сказала, что вы хам.

Света, понял Кирилл. Двоюродная сестра, дочь яхтообразной Нины Павловны.

Ноги от коренных зубов, груди под тонкой футболкой вызывающе аппетитны, кожа безупречно свежа и в меру смугла, ногти на ногах и руках выкрашены в один цвет – приятный и непошлый, джинсовые шорты обрезаны так, что соблазнительно блестит в конце полоска незагорелой кожи.

Всемилостивый святой Петр, подумал Кирилл Костромин.

– Что это вас так проняло? – спросила Света, внимательно на него глядя. – Или вы желаете изменений в программе?

– Ка… ких изменений? – пробормотал он, запнувшись.

Торжество явственно обозначилось на красивом загорелом лице.

– А любых. Я женщина свободная и раскрепощенная. А вы?

– Кирилл, вас Настя ждет у крыльца, – проговорила рядом давешняя Муся, – может быть, кофе сварить? До ужина еще далеко, мы не готовили. Свет, а вас Нина Павловна звала.

Кириллу стало смешно.

– Не переживайте, – сказал он Мусе и опустил на глаза очки, – все будет нормально.

– Насчет изменений в программе вы подумайте как следует, – проговорила ему в спину невозможная Света.

– Я подумаю, – пообещал Кирилл.

Насти не было у крыльца, должно быть, бдительная Муся все придумала, и, сбросив легкий рюкзак на нижнюю ступеньку, он посмотрел по сторонам.

За домом визжала газонокосилка – интересно, кто там косит, родственник Сергей или специальный садовник? Как это называется, чтобы было красиво и необидно? Помощник по саду, наверное.

На террасе звенели чашки – кто-то уже сварил кофе и собирался пить. Старая сирень грела на солнце плотные темно-зеленые листья, стояла неподвижно, словно не дыша.

Кирилл посмотрел в глубину сада, пытаясь определить, где кончается одна усадьба и начинается другая, та, в которой обитают привидения, но не определил.

Привидения привидениями, но трава у калитки была примята вполне материально.

Приятно прохрустел гравий у него за спиной, и он спросил:

– На соседнем участке кто живет?

– Понятия не имею, – ответила Настя, – когда-то бабушка и дед дружили с соседями, меня тогда на свете не было, только фотографии остались, а потом… не знаю. Кажется, их дети куда-то уехали, то ли в Канаду, то ли в Израиль, а дом продали. Бабушка говорила, что там почти никогда никого не бывает.

– А собака?

– Какая собака?

– На том участке есть собака?

– Я не знаю, Кирилл, – ответила она удивленно, – а что такое с этой собакой?

– Ты никогда не видела там собаку?

– Нет.

– Странно, – сказал он и улыбнулся ей, – будка есть, а собаки нет.

– Может, они только собираются купить собаку.

– Тебе теперь попадет от тетушки? – спросил он. – Я вел себя плохо?

– Все это ерунда, – ответила она бодро, – разберемся. Пойдем, вещи отнесем.

– Кофе пахнет. Или мне теперь не дадут?

– Дадут. Я… мы с тобой живем на втором этаже. Пойдем.

"Мы с тобой” прозвучало многообещающе, но несколько неуверенно.

Кирилл подумал о том, как ей должно быть неловко. Ему тоже было неловко, но сам перед собой он делал вид, что ничего особенного не происходит. Все нормально, все в порядке вещей, ему тридцать два года, это была его инициатива, он контролирует ситуацию, он привык принимать решения.

…При чем тут умение принимать решения? Какое это имеет значение? Он волнуется, как жених в первую брачную ночь, и ничего не может с собой поделать. Он полночи не спал, все думал, как это будет, даже в бассейн пошел не в полседьмого, а около шести, поняв, что лежать больше не может ни минуты.

Он изучал соседний дом, выпендривался перед тетей Ниной, обозревал образцово-показательные груди двоюродной сестрицы и все время думал, что эту ночь он проведет в одной постели с Настей Сотниковой.

Мрачно глядя куда-то в область ее попки, он поднялся следом за ней по темной лестнице с полированными прохладными перилами.

На втором этаже тоже был коридор, вазы с сухими цветами стояли прямо на полу.

– Зачем такая прорва сухих цветов? – вдруг спросил он с раздражением. – Это что, мавзолей?

Настя удивленно взглянула на него и открыла дверь, из которой в полумрак коридора обрушился солнечный свет. От того, что она так спокойна, он разозлился еще больше.

– Проходи.

Комната была большой, квадратной, и в ней отсутствовали сухие цветы. Зато обнаружились веселые лимонные шторы, громадный письменный стол – а на нем компьютер! – старомодный гардероб, стеклянная дверь на балкон и кровать. При виде этой кровати Кирилл Костромин быстро сунул в рот сигарету.

– Пепельницу дать? – насмешливо спросила Настя, как ему показалось, издалека.

У кровати были не ножки, а драконьи лапы, попиравшие старый ворсистый ковер. Чугунное массивное изголовье расползалось немыслимыми изгибами и собиралось в замысловатые узлы. Покрывало было бескрайним, как целина. Венчал все сооружение полог той же ткани, обшитый по краю упругой оборочкой с розовыми помпонами.

Это была не кровать. Это был гимн сексу.

Кирилл отвел глаза.

– Вещи можешь положить в гардероб.

– Какие вещи?

– Свои. У тебя есть что положить в гардероб? Он соображал с некоторым трудом:

– А… да.

– Ванная в коридоре. Я тебе потом покажу. Сережка, родители, тетя Александра и тетя Нина живут внизу. И еще Соня. Без Сони тетя Александра обойтись не может. Она ей даже ночью чай подает и лекарства. А здесь Света, Владик и… мы.

Мы. Это замечательно.

– Ты здесь ночевала, когда приезжала к бабушке?

– Конечно. Это лучшая комната на втором этаже. Бабушка объявила, что она моя, как только я родилась, и с тех пор никого в нее не пускала. Родители здесь жили, когда я маленькая была. Со мной, естественно. А потом я стала жить одна.

– Ты теперь переедешь в Петергоф? – спросил Кирилл и все-таки закурил.

– Конечно. У меня в городе совершенно ужасная коммуналка, на Владимирском. Ездить далеко, но в коммуналке я больше жить не стану.

Он вытащил из рюкзака идеальную стопку вещей и поместил на свободное место в гардеробе.

– Мне трудно говорить вам “ты”, – сказала Настя, поглядев на стопку мужских вещей в своем гардеробе, – очень трудно.

– Привыкнешь.

– Не знаю.

– Привыкнешь, – повторил он, потушил сигарету и неожиданно поцеловал ее в губы.

От его губ пахло табаком и мятой – “Орбит белоснежный”, знай наших! – щека, которой Настя коснулась щекой, оказалась чуть влажной и шершавой. Шея была широкой, сильной и загорелой, и грудь в распахнутом вороте льняной рубахи – тоже загорелой и слегка влажной.

И все это, чужое, незнакомо пахнущее, странное, двигалось рядом с ней, дышало и не давало трезво оценить ситуацию.

Господи, неужели она целуется с человеком, который спросил у нее на стоянке: “Когда в последний раз вы выключали фары?” – и с величественной холодностью вынул из багажника сверкающие “крокодилы”?!

Произошло какое-то движение, Настя открыла глаза и поняла, что он снял с нее очки. Ей нужно было немедленно сказать ему, чтобы он перестал, что она не может говорить ему “ты”, а уж целоваться тем более не может, она даже губы сложила, чтобы все это сказать, но как-то так получилось, что они опять целовались. Очень быстро она позабыла, что хотела ему сказать, обняла руками за шею и вздохнула легонько. Кожа вдруг стала болезненно чувствительной, как будто она слишком долго сидела на солнце. Она провела голой ногой по его ноге и замычала от удовольствия, чувствуя джинсовую шершавость. Он подхватил ее под попку, поднял, прижал к себе, не отрываясь, только теперь она была выше, держала в ладони его затылок и трогала подушечками пальцев густые светлые волосы у него на затылке.

Он откинул голову и посмотрел на нее. Глаза у него были очень внимательные. Насте моментально стало стыдно.

– Ну что? – спросил он. – Теперь легче?

– Что легче? – Господи, хоть бы очки надеть, закрыться от него!

– Легче называть меня на “ты”?

– Не знаю.

– Все дело в твоей кровати, – сказал он серьезно, посмотрел на ее шею, повернул голову, словно примериваясь, и поцеловал, – в присутствии такой кровати думать ни о чем невозможно.

Настя моментально оскорбилась. Только что она мечтала, чтобы он отпустил ее и она могла бы спокойно подумать. Теперь, когда он готов был ее отпустить, ей стало обидно.

– А я думала, что все дело во мне, – пробормотала она и, взявшись за его руки, попыталась расцепить их, – я, наверное, ошибалась. Пусти меня, Кирилл.

Он встряхнул ее, как мешок с мукой, и не отпустил.

– Как ты думаешь, если мы запрем дверь и выйдем отсюда завтра утром, это будет очень неприлично? Или сойдет?

Красный цвет полыхнул и затопил ее.

– Ты что? – прошипела она. – С ума сошел?

– Конечно, сошел, – сказал он уверенно, – разве нормальный человек может вместо Дублина поехать в Петергоф искать убийцу бабушки? Разве нормальный человек станет…

– Перестань, – попросила она, – я не могу тебя слушать.

– Я сам себя не могу слушать, – признался он.

– Я тебя боюсь, – сказала Настя. Ей хотелось потрогать его волосы, и она осторожно потрогала.

– Я тебя тоже боюсь. – Он разжал руки, и она съехала по нему на пол.

Откинув легкую штору, он по-хозяйски открыл дверь и вышел на маленький круглый балкончик. Прямо перед ним была макушка голубой елки, и Кирилл осторожно подержался за нее рукой.

Нужно успокоиться. Ему тридцать два года, и он контролирует ситуацию.

Ничего не получалось.

– Когда приедут твои родители и… тетя Александра?

– К вечеру.

Он посмотрел на свою ладонь. На ней остался липкий след. Он понюхал – ладонь пахла смолой.

Он шагнул в комнату и прикрыл за собой дверь.

– Ты мне потом покажешь фен? Ты мне просто скажи, где он лежит, и я посмотрю. Хорошо?

– Хорошо. Ты знаешь, – сказала она решительно, – мне кажется, я зря все это сочинила. А, Кирилл? Ну не может такого быть! Мы все любим друг друга, и бабушку все тоже очень любили, по-разному, но любили, даже Муся.

– Почему – даже?

– Ну, Муся же не родственница. И работает недавно.

– У тебя она тоже будет работать?

– Конечно. Я не смогу следить за таким доминой как следует. Может, она не три раза в неделю станет приходить, как к бабушке, а раз или два.

– Откуда у твоей бабушки были деньги? Дед ведь давно умер, правильно?

– Правильно. Его посадили в сорок девятом, выпустили в пятьдесят четвертом, и, по-моему, в пятьдесят шестом он умер.

– Она работала?

– Она работала, как все интеллигентные женщины при обеспеченных мужьях. Научным сотрудником в Русском музее. – Настя улыбнулась. – Она любила свою работу. Диссертацию защитила, статьи писала. Одна ее статья даже включена во французский путеводитель по Санкт-Петербургу. Она очень гордилась.

– На домработницу и машину никак не хватит, – сказал Кирилл задумчиво.

– Наверное, что-то осталось от деда. – Настя умоляюще посмотрела на него, как будто просила немедленно согласиться, что деньги остались от деда, и ее драгоценная бабушка просто тратила их.

– Насть, – спросил он нетерпеливо, – что это были за деньги, если их хватило на сорок пять лет? Нет, больше! Вряд ли он из тюрьмы вернулся на свою должность, правильно?

Она молча смотрела на него.

– Значит, с сорок девятого года она жила одна. Вернее, с детьми. И все сохранила.

– Что?

– Дом, книги, картины, драгоценности. Это ведь все осталось. На что она жила?

– Я не знаю. Мы никогда об этом не думали. Я помню, что, когда родители предлагали ей денег, она говорила, что ей хватает. Ну, и они перестали предлагать.

– А дед кем был?

– До войны главным инженером Волховстроя. В войну возводил какие-то переправы и понтоны. А после войны здесь, в Питере, электростанцию строил. Потом его посадили, и он, конечно, больше не работал.

Кирилл все нюхал ладонь, пахнущую молодым лесом.

Иногда его оставляли у бабушки до осени. У него болели уши, и школу он пропускал. Потом он стал придумывать про уши, и его все равно оставляли, потому что родителям было недосуг проверять. Братьев и сестер забирали, и они оставались с бабушкой вдвоем.

Бабушка с утра уходила на ферму и в огород, а он был один, совсем один в ее большом неухоженном доме! Господи, какое это было счастье! Он мог читать, мог петь, мог слоняться просто так, и никто не делал ему замечаний, что он болтается без дела, а в их семье “каждый имеет свой ряд обязанностей”. Этот “ряд обязанностей”, сказанный поучительным отцовским тоном, снился ему в отвратительных снах.

Он читал толстую растрепанную книгу с редкими картинками, почти ничего не понимал, но все равно читал, потому что мог читать в любое время, а не в “час, отведенный для чтения”. Потом оказалось, что это пьесы Островского, изданные в девятьсот четвертом году.

Приходила бабушка, приносила какое-нибудь лакомство – свежий белый калач или горстку ирисок с налипшими на них крошками и шелухой от семечек, и они пили чай, долго, со вкусом, и одинаково отдувались, и никуда не торопились, и молчали, потому что за лето до смерти уставали от разговоров. Потом он играл на щелястом холодном полу, катал грузовик, который бабушка одалживала у соседки, чьи внуки к тому времени давно уехали в город, дудел в деревянную дудку, пугая худого желтоглазого кота, укладывал в коробку пластмассового зайца с оторванной лапой. Заяц был совсем старенький, но он любил его, хотя братья и оторвали ему лапу, играя им в футбол.

И еще бабушка брала его в лес. Летом она не ходила в лес – ей не уйти было от дома, стирки, готовки на такую ораву детей, а осенью ходила и его брала с собой.

В лесу было просторно и тихо, слышно, как лист, падая, цепляется за ветки. Все было желтым и красным, и пахло остро и сладко – так, как сейчас от его ладони. Молодым лесом, близкими холодами, умирающими листьями, подмороженной травой. В траве стояли крепкие, как огурчики, холодные и плотные грибы. Корзинка тяжелела, и обратно ее всегда несла бабушка.

Иногда ему удавалось пробыть у нее месяц. Это было самым большим счастьем в его жизни. Она укладывала его спать под теплым боком громадной, как слон, печки, крестила, шептала что-то вроде “бедолажный ты мой, бедолажный”, и утро начиналось прекрасно – осенним солнцем, лежащим на полу, горячим молоком, пластмассовым зайцем, бабушкиными бодрыми тяжелыми шагами.

Потом она умерла.

И черт побери, он так и не купил ей синюю чашку, как у Клавдии Степановны!..

В его ладони оказались тонкие теплые пальцы, и он вдруг сильно сжал их.

– Ты что-то задумался, Кирилл.

– Да, – сказал он, – я задумался. Ты смотрела какие-нибудь бумаги?

– Бумаги в кабинете. – Она вытащила пальцы, как будто ей стало неприятно. – Я тебе потом покажу.

– Ты все оставила на месте? – поразился он.

– А что? – спросила она воинственно. – Я должна все спрятать? От тети Нины с Сережкой? От мамы с папой?

– От того, кто убил твою бабушку, – сказал он жестко.

– Кирилл, этого не может быть.

– Тогда поехали в Дублин, – предложил он, – мы еще успеем. Самолет завтра утром. Визу я тебе сделаю за час.

Она отошла в угол и стала смотреть в окно.

– Я забрала ее дневник, – проговорила она из угла, – он в столе. Ты можешь его посмотреть, там нет ничего особенного. Она всегда вела дневник, считала, что это признак дисциплины ума. Ничего такого она в нем не писала – что сделала за день, с кем встречалась, что купила. Тоненькие тетрадочки, по тетрадочке на каждый месяц. В Новый год она их торжественно сжигала в камине, чтобы начать все сначала.

– Ну? – спросил он.

– Дней за восемь до… до того, как она умерла, она записала: “Меня очень беспокоят Настя, Сережа и Людочка”.

Кирилл помолчал.

– Настя – это ты, Сережа твой брат и сын тети Нины, а Людочка кто?

Настя печально покачала головой:

– Я не знаю. У нас нет никакой Людочки и никогда не было.

– А какие-нибудь подруги?

– Не знаю, Кирилл. На работе у нее была подруга Эсфирь Модестовна. Они созванивались каждый день. А больше я никого не знаю.

– Почему ты ее беспокоила?

– Из-за Киры. Он бабушке очень не нравился. Она нас с ним однажды увидела на Невском. Вызвала меня к себе, закатила скандал, сказала, чтобы я и думать не смела о нем. Я слушала, кивала, потом разозлилась, мы сильно поссорились. Она даже говорила, что лишит меня наследства.

– А ты?

– А я – ну и пожалуйста. Я сказала: ты проживешь еще сто лет, и мне твое наследство все равно не достанется. Ну, она засмеялась и сказала, что я просто глупая девочка. А мне тридцать скоро!..

– Про брата ты тоже ничего не знаешь?

– Сережу она тоже очень любила. Он был вторым в списке. Он часто приезжал, и ночевал, и даже деньги у нее брал на какие-то книжки. Он арабист.

– Кто?!

– Арабист, – повторила Настя и улыбнулась, как будто Кирилл был умственно отсталый, – специалист по арабскому языку и странам Ближнего Востока.

– Он дипломат?

– Он ученый. Читает манускрипты, делает всякие научные переводы. Книжку написал “Арабская скоропись”. Правда, это не совсем книжка, а такая маленькая брошюрка, но все равно…

Кирилл не мог себе представить никакой более бессмысленной работы, чем изучение арабской скорописи. Ладно бы он ее изучал, чтобы торговать саудовской нефтью, но изучать ее просто ради интереса и потом еще написать про это брошюру казалось ему дикостью.

Впрочем, его дед был деревенский плотник, а вовсе не главный инженер Волховстроя. Может, в этом все и дело?

И арабист так беспокоил бабулю, что она записала это в дневнике.

– У него тоже был неудачный роман?

Настя посмотрела как-то странно:

– Я тебя с ним познакомлю, и ты сам решишь. Я про его романы ничего не знаю.

– Он голубой? – осведомился Кирилл.

– Сам ты голубой, – ответила Настя.

* * *

Синие чашки на белой скатерти, лохматые цветы в пузатой вазе, солнце на плиточном чистом полу, запах кофе и черной смородины – фильм продолжался как ни в чем не бывало.

– Что-то вы так задержались? – спросила тетя Нина, глядя только на Настю.

– Мам, они вообще могли до утра не показываться, – сестра Света выпустила из совершенных губ совершенное колечко дыма и сняла совершенные ноги с плетеного кресла, – и их бы все отлично поняли. Садитесь, голубки. Свободные места в разных концах зала. Вы как? Переживете?

– Кофе, – Муся, на этот раз без банданы, протянула Кириллу чашку. На блюдце лежала невесомая серебряная ложечка. – Сливки? Молоко?

– Нет, спасибо, – отказался он и в кресло не сел, пристроился на широкие деревянные перила за спиной у Насти. Ему не хотелось целую неделю выдерживать Светин прицельный огонь, а для этого нужно было сразу расставить все точки над i.

Он почти навязался Анастасии Сотниковой именно потому, что до смерти боялся таких, как ее сестрица. Груди он уже оценил, ноги видел, больше она его не интересовала.

Подумав про груди, он моментально вспомнил, как Настя прижималась к нему, когда они целовались, и сидеть стало неудобно. Он поерзал на перилах, чуть не свалив свою чашку, и тут увидел на крыльце бледного очкарика в подвернутых джинсах.

– Привет, – сказал очкарик, – вы Настюхин Кирилл?

Пришлось все-таки соскочить с перил, чтобы пожать очкарику холодную вялую руку.

– Кирилл Костромин.

– Сергей Петруничев, очень приятно. Настюха, как твоя машина? Влад тебе ее сделал?

– Сделал, Сереж. Все нормально, бегает.

– Эту машину давно пора выбросить на помойку, – заявила Нина Павловна с террасы, – я скажу Диме, чтобы он отдал тебе мамину “Волгу”. Все равно она сгниет в гараже. Или Дима собирается на ней ездить?

Дима, надо понимать, – Настин отец и тетин брат.

– Я не знаю, теть Нин. А на “Волге” я все равно ездить не буду. Это не машина, а моторная лодка на колесах. В прошлом году…

– Все равно она новее, чем твой рыдван. Я не понимаю, почему родители тебе разрешают на нем ездить. Хотя, конечно, твоим родителям дела ни до чего нет.

– Тетя Нина!

– Но это же правда, – сказала гоночная яхта с некоторым удивлением, – им некогда, они у нас деловые очень. Ну, с Юлей все ясно, а вот мой брат меня удивляет всю жизнь. Никогда не думала, что твоей матери удастся так его изменить. Молодым он был совсем другой.

– Мам, успокойся, – попросил бледный арабист и умоляюще посмотрел на Кирилла, – что с тобой?

– Да ничего, – сказала Света, вновь пристраивая ноги на пустующее кресло, Кирилл был совершенно уверен, что ноги были пристроены на его счет, – просто это была идиотская идея – собираться тут и устраивать семейный отдых на лужайке. Конечно, раз Настеньке надо, Настенька никому вздохнуть не даст, все по-своему сделает. Так что теперь все должны терпеть и улыбаться.

– Свет, я никого не заставляла, – проговорила Настя довольно миролюбиво, – я всех попросила приехать, только и всего.

– Ну да, – согласилась Света, – попросила! Да если бы мы не приехали, ты бы целый год в истерике билась, а мы бы все были свиньями. Настенька у нас кремень. Скала. Вся в бабулю, – это было сказано специально для Кирилла.

– Я сегодня с утра косил траву, – объявил Сергей тоном толстовского героя и по-толстовски же мечтательно вздохнул, – это такая красота. Чувствуешь себя чудесно, солнце светит, травой пахнет, над головой…

– Небо, – подсказал Кирилл. Ему было смешно.

– А? – переспросил очкарик растерянно.

– Над головой небо. Или я ошибаюсь?

– Нет, это невозможно, – громко объявила тетя Нина, – Настя, я тебя прошу, отправь его обратно в город, или мы всерьез поссоримся. Надо же, как люди умеют пользоваться чужим несчастьем!.. А Юля с Димой куда смотрят? Я должна сегодня же поговорить с Димой. Что это еще за беда на нашу голову!

Кирилл подмигнул растерянному арабисту, приткнул свою чашку на темный буфет, взял Настю за бока и одним движением пересадил из кресла на широкие перила, лицом к заливу и спиной к семье.

– Смотри, там какой-то корабль, – сказал он и дунул ей в шею, – здоровый. Вы не знаете, Сергей, здесь ходят военные корабли?

Очкарик сошел с крыльца и стал послушно смотреть на залив.

– Сторожевики, бывает, ходят. Мы с Настеной однажды утащили дедов бинокль на залив и целый день в него смотрели.

– В шпионов играли, – добавила Настя и сбоку посмотрела на Кирилла, очень близко.

Он слышал запах ее духов, ненавязчивый и прохладный, ее волосы лезли ему в нос, и было приятно, что он стоит так близко – руки на перилах, по обе стороны ее бедер, – и она не пытается вывернуться, как тогда, в комнате, когда он понял, что если он ее не поцелует сейчас же, то с ним обязательно что-нибудь скверное сделается.

– А потом мы его утопили, – сказал вдруг Сергей и засмеялся, – я имею в виду бинокль.

– Ты зачем-то полез с ним на камень и уронил, – перебила его Настя, – а там довольно глубоко…

– …и мы потом ныряли по очереди, но так и не нашли…

– …там не только глубоко, там ил и ничего не видно…

– …и мы решили, что домой не пойдем, а ты стала реветь и сказала, что хочешь домой, а я знал, что мне попадет больше, потому что я старше.

– И мы все рассказали Зосе Вацлавне, помнишь? Бабушке боялись, а ей рассказали. Это домработница, – объяснила Настя Кириллу, хотя он прекрасно помнил, что это домработница. Объясняя, она слегка поворачивала голову в его сторону, так что ее губы почти касались его щеки, и в голове у него становилось как-то тяжело и пусто.

– Зося Вацлавна долго ахала, поила нас чаем, и мы вместе придумывали, что мы наврем бабушке, – подхватил Сергей.

– А бабушка сказала – ах, что за ерунда! Мне вовсе не нужен этот бинокль, я в него ничего рассматривать не собираюсь, а вот вы остались теперь без бинокля!

– Если бы я его утопила, – вдруг неторопливо произнесла Света, – она бы меня на порог не пустила.

– Муся, почему я не могу дозвониться до города?

– Межгород не соединяется, Нина Павловна. Здесь так иногда бывает.

– Мам, куда ты звонишь? – спросил Сергей, не отрываясь от залива.

– Настиным родителям, разумеется.

– Они сейчас приедут, теть Нин. Ты все им скажешь лично. Только Кирилла я все равно никуда не отпущу. – Это было сказано так решительно, что Кирилл слегка отстранился и посмотрел на нее.

Она в самом деле не хочет, чтобы он уезжал, или продолжает игру в сыщиков и воров?

– Я никуда и не собираюсь, – пробормотал он и, не удержавшись, сунул нос в ее волосы. В последний раз женские волосы всерьез занимали его, когда он познакомился с Луной. У нее были длинные слабые платиновые пряди. Ничего общего с Наемными, темными и гладкими, похожими на прически на египетских фресках.

– Ужин будет в семь часов, – объявила Муся. Сериал “Быт помещика” шел полным ходом.

– Накройте, пожалуйста, в доме, Мусенька, – безразлично велела Света, – здесь вечером противно.

– Сами накроем, – заявила Настя и все-таки вывернулась от Кирилла. – Теть Нин, вы привезли мясо?

– Конечно, – ответила та как ни в чем не бывало. Как будто не она только что организовала и провернула маленький поучительный спектакль для племянницы и ее ухажера, – в холодильник не клала. Оно в раковине на кухне.

– Делаем барбекю, – объявила Настя. – Сереж, доставай барбекюшницу, Свет, ты моешь овощи, а мы с тетей Ниной…

– Я понятия не имею, где она, – немедленно заныл арабист, – в прошлый раз Влад, а в этот раз…

– В этот раз ты, – приказала его мамаша, – тебе поможет молодой человек. – Кивок головой, подбородком вперед, в сторону Кирилла.

– Молодой человек поможет, – согласился Кирилл.

Настя, ее тетка и двоюродная сестрица живописной и вполне миролюбивой группкой устремились куда-то внутрь дома, где мелькала неутомимая Муся и откуда сразу послышался звон посуды, шум льющейся воды и, кажется, даже смех, а Сергей, хлопая себя по карманам, очевидно, в поисках каких-то ключей, пошел вдоль дома и пропал из виду.

Финский залив свинцовой лужей блестел между деревьями, прямо перед глазами. Кирилл залпом допил остывший кофе, очень крепкий и очень горький.

Гадость какая.

Кто из них мог убить? И мог ли вообще?

* * *

Под вечер прибыла еще одна небольшая толпа родственников.

Настины родители были странной парой. Он – добродушный разговорчивый толстячок, в меру лысый, в меру румяный, в меру приветливый и всегда готовый к услугам. Его жена оказалась сдержанной дамой с прической, явно сделанной в парикмахерской, и в шелковом костюме, который никак не вязался с жаркой воскресной вольницей.

Улыбнулась она, только когда увидела Настю.

– Мам, почему вы так долго?

– Отец поехал по каким-то гаражным делам и опоздал. Все как обычно. Как вы тут?

– У нас все нормально. Мама, это… Кирилл.

– Добрый день, – сказала Настина мать совершенно равнодушно и посмотрела на него Настиными глазами.

– Добрый день, – ответил он неловко. Как будто и в самом деле был претендентом на руку и сердце, привезенным для знакомства с семьей.

– Дима, в багажнике сумки. Молоко отдельно, не забудь про него.

– Я все достал, тетя Юля! – прокричал из-за кустов Сергей. Он ожесточенно размахивал картонкой над едва тлеющими углями. С той стороны клубами валил белый, вкусно пахнущий дым. – Поставил на крыльцо!

– Нужно убрать, – сама себе сказала Настина мать, – и молоко достал?

– Да, по-моему…

– Дим, посмотри, где молоко?

– Какое молоко?

– Ах, господи.

– Мам, молоко на крыльце. Пошли, отнесем все! Тут Настя с матерью неожиданно поцеловались и пошли к дому.

– Юля, это неприлично, – сразу же заговорила на террасе невидимая Нина Павловна, – мы вас с утра ждем. Что такое-то? Это вечная история, как какие-то дела, так вас никогда нет!

– Добрый вечер, Нина.

– Добрый вечер. Я целый день пытаюсь вам дозвониться.

– Дима был в гараже, а я сегодня ездила на работу. У нас цейтнот.

– Да боже мой, какой еще цейтнот в аптеке! Ты видела этого? Которого привезла твоя дочь? Мы все в ужасе.

– Я все слышу, – предупредил Кирилл с лужайки. Выглянула Настя, у нее было расстроенное лицо.

– Не обращай внимания, – сказал он, тоже чтобы все слышали, – так принято. Когда к даме приезжает кавалер, его принято обсуждать. Он должен всем не нравиться. Это залог успеха.

– Кирилл, на самом деле они вовсе ничего такого не имеют в виду.

– Я не понимаю, почему ты должна еще и оправдываться! – поддала пару Нина Павловна. – Юля, нам надо серьезно поговорить!

– Хорошо, – издалека обреченно согласилась Юлия Витальевна, – давай поговорим. Только не надо Насте действовать на нервы, ей и так трудно со всеми нами.

– Понятия не имею, как нужно жарить мясо на этой идиотской решетке, – пожаловался Сергей, появляясь на лужайке, – по-моему, чем больше я его жарю, тем больше оно сыреет.

– Это противоречит закону сохранения энергии, – сказал Кирилл, не поднимаясь с места. Отсюда ему было все видно и более или менее слышно, и он не хотел уходить, даже ради жареного мяса.

Сергей улыбнулся.

– Вы физик?

– Нет, – сказал Кирилл, насторожившись.

– А закон сохранения откуда?

– Из школы.

– А в какой школе вы учились?

Кирилл учился в 186-й школе города Москвы.

– Я учился в интернате на улице Савушкина, – быстро соврал он.

Там и вправду учился один из его многочисленных братьев, которого в восьмом классе неожиданно признали талантливым, и родители моментально определили его в физматинтернат. Брат без потерь окончил интернат и потом еще высоконаучный и очень сложный институт, и теперь прозябал в подмосковном НИИ в должности старшего научного сотрудника, клял проклятых капиталистов, отнявших у него науку и веру в светлое будущее, на работе бывал с двух до пяти, кропал статейки в авиационные журнальчики – играл сам с собой в гения, обойденного судьбой и задавленного жизненными обстоятельствами.

Кирилл был убежден, что он тунеядец.

– Это ведь специализированная школа, если я не ошибаюсь?

– Да-а! – согласился Кирилл. – Исключительно специализированная. В смысле, для талантливых, а не для даунов.

– Я это и имел в виду, – пробормотал смешавшийся Сергей, – значит, вы все-таки физик?

Очевидно, упорство в достижении цели было у них фамильной чертой, унаследованной от матери.

– Все-таки я не физик, – признался Кирилл, – наше мясо не сгорит?

– Оно даже не жарится! – заявил Сергей с некоторой гордостью, как будто хвастался тем, что не может справиться с мясом. – Наверное, его нужно куда-то сложить и нажечь еще углей. Я иду за миской.

По террасе пролетели чьи-то шаги, и с крыльца скатилась Муся.

– Сереж, где ключи от гаража?

– Не знаю. А что, должен знать?

– Конечно, – Муся подошла поближе и улыбнулась, – ты же брал барбекюшницу. Ключи у тебя.

– Да нет, – он похлопал себя по карманам, – нету.

– Мне нужно в погреб, – объявила Муся, – а ключей нет. Ты гараж запирал?

Сергей улыбался доброй бессмысленной улыбкой, делавшей его похожим на большого пса.

– Не знаю. Не помню. Пойду посмотрю. Муся, пошли посмотрим!

– А миска для мяса? – спросил Кирилл ему в спину, но Сергей его не услышал. Как привязанный невидимой веревочкой, он шел за Мусей вдоль дома, смотрел ей в затылок и улыбался.

Ну-ну.

Кирилл поднялся с низкой лавочки, отряхнул джинсы и тоже пошел вдоль дома в сторону гаража. Он чуть-чуть не дошел, присел и стал завязывать развязавшийся шнурок на ботинке.

– …я чуть с ума не сошел, – произнес за георгинами Сергей, – ты за весь день ни разу со мной не поговорила.

– Нина Павловна бы от инфаркта умерла!

– Она и так и так умрет от инфаркта. Я все равно ей скажу. Так больше невозможно.

Муся пискнула что-то невразумительное, и воцарилась тишина, из которой явственно следовало, что за георгинами целуются.

Это и есть “роман” многоумного автора брошюры “Арабская скоропись”?

Настя знает, потому и не стала рассказывать. Бабушка знала? Если знала, может, именно поэтому Сергей ее и беспокоил? Она пришла в ужас от внучкиного любовника, ничего о нем не зная, значит, если она знала о романе внука с прислугой, ее гнев мог бы быть ужасен.

Так или не так?

Сидя на корточках, Кирилл задумчиво смотрел, как по носку ботинка ползет муравей. Обыкновенный, ничем не примечательный муравей, разве что живет в знаменитом Петергофе.

Кирилл сильно дунул, сдул муравья, выпрямился и оказался лицом к лицу с толстой женщиной в шали.

Секунду они смотрели друг на друга, а потом она завопила так, что у Кирилла что-то лопнуло в мозгу:

– Помоги-и-ите! Убива-а-а-ают! Воры-ы-ы-ы!!!

* * *

Пока тетю Александру откачивали на террасе, пока подносили ей валокордин, воду, лед в носовом платке, чтобы приложить к виску, Кирилл маялся в отдалении, не решаясь подойти.

Куда он попал? Это не семья, а зверинец какой-то!

– Как у меня не разорвалось сердце, – бормотала тетя Александра как бы в забытьи, – я шла по дорожке, и вспоминала, вспоминала… Как все были живы, и Павел, и Яков, и Галочка, как машина привозила гостей, как я играла среди георгинов, и вдруг!.. Из кустов!.. Прямо на меня!.. Боже, как я осталась жива!..

– Мама, не волнуйся. Мама, успокойся. Мама, выпей, – уговаривала ее бледная анемичная девица в точно таком же платье, как и у туши, распростертой на диване. – Мама, тебе вредно, не думай об этом. Мама, так нельзя.

– Тетя, это приятель нашей Насти, – с мстительным видом сообщила Нина Павловна, – Настя его пригласила на целую неделю.

– Боже, но почему?.. Почему он сидел в кустах? Как он там оказался? Он подстерегал меня?

– Маньяк подстерег свою жертву среди георгинов, – объявил Кирилл, которому хотелось посмотреть на представление из партера, а не с галерки, где он пребывал все это время, и по ступенькам вошел на террасу. – Приятель – это я. Меня зовут Кирилл. Прошу прощения, если напугал вас. Я не хотел. У меня шнурок развязался. Я не знал, что вы поблизости, иначе ни за что не стал бы завязывать.

Тетя Александра с дивана смотрела на него, изобразив на лице панический ужас. Кирилл был уверен, что ужас она именно изображает, а вовсе не испытывает.

– Сонь, как вы оказались в георгинах? – сердито спрашивала Настя, накладывая в платок следующую порцию льда. – Родители приехали, вас нет, я решила, что за вами завтра нужно будет поехать.

– Мама хотела пройтись, – отвечала анемичная девица, – они нас высадили у поворота, и мы пошли. Мама плохо ходит, ты же знаешь. Мы шли медленно, несколько раз останавливались, отдыхали, мама рассказывала, как все тут было раньше. Потом мы вошли на участок, и… все это случилось.

– Да ничего не случилось, – невозмутимо произнес Настин отец, – что вы в самом деле, тетя. Сейчас же не ночь и здесь не бандитская окраина! На своем участке, средь бела дня!..

– Он очень напугал меня, – возразила тетя Александра твердо, как будто Настин отец оспаривал ее право на испуг, – у меня чуть было не случился сердечный приступ. Сонечка, в понедельник вызови врача, мне нужно кардиограмму снять.

– Хорошо, мама.

– А где мой страховой полис? Мы что, не взяли страховой полис?!

– Взяли. Я взяла. Он у меня.

– Ты потеряешь! Положи на столик рядом с моей кроватью. Я надеюсь, что у меня будет отдельная комната?

– Конечно, тетя Александра, – успокоила ее Настя, – внизу. Рядом с ванной.

– Как внизу? Я буду жить внизу?! В этих сквозняках? Соня, ты что, не звонила Насте, что я могу жить только наверху?

– Звонила.

– Тетя Александра, я могу сейчас же всех поменять местами, и у вас будет комната наверху. Только как вы станете подниматься?

– Да. Я не подумала. Соня, не нужно вызывать местного врача. Нужно вызвать нашего кардиолога, из города.

– Они не поедут за город, тетя, – подала голос Нина Павловна.

– Соня, ты должна их уговорить! А если я умру? Здесь же нет никакой квалифицированной медицинской помощи! Соня, сегодня мы пропустили программу “Здоровье”, ты опять мне не напомнила!

– Мы были на улице.

– Ну и что? Нужно было вернуться. Соня, налей мне чаю, я не могу из рук прислуги.

Кирилл смотрел во все глаза. Та часть головы, в которой что-то лопнуло, когда тетя Александра завопила, теперь неудержимо, как водой из пыточной трубки, наливалась болью. Голова у него болела приблизительно раз в десять лет.

Сергей потихоньку пожал руку Мусе, которая делала вид, что не обиделась на “прислугу”. Настина мать улизнула на крыльцо и оттуда на лужайку. Настин отец галсами продвигался к двери. Настя с миской растаявшего льда в руках вышла на кухню. Нина Павловна, оставшись на передовом участке фронта почти в полном одиночестве, беспомощно посмотрела на Кирилла.

– Нина Павловна, – сказал он, – Настя просила найти в сарае самовар. Она говорит, что чайника нам мало. Я не найду. Вы не могли бы…

Нина Павловна вскочила, всем своим видом изображая готовность бежать за самоваром. Как будто не она весь день поливала его презрением.

– Нина! – слабым голосом произнесла тетя Александра.

– Самовар, тетя. Я сейчас достану самовар из сарая и вернусь.

И Нина кубарем скатилась с крыльца.

– Соня, где же чай?

– Сейчас, мама. Никто еще не пил, я не знаю, есть ли кипяток или нужно ставить.

– Давно бы узнала! Я не могу без чая, особенно когда волнуюсь.

– Мясо наконец-то сгорело? – спросил Кирилл у Сергея.

– Мясо? – переспросил тот, как будто не понимал, о чем идет речь. – Да. Наверное, сгорело. Впрочем, может быть, его еще можно спасти.

– Пошли спасем?

– Значит, вы и есть загадочный Настин кавалер, – провозгласила тетя Александра и отняла от виска влажный платок. – Соня, ты дашь мне, наконец, чаю? Как вы здесь оказались, молодой человек?

Кирилл вежливо молчал. Одно дело смотреть представление из зала, и другое – участвовать в нем.

– У нас в семье большое несчастье. Умерла моя сестра, Агриппина. Она жила в этом доме, и, хотя мы не ладили, я все равно скажу: упокой, господи, ее душу грешную. А вы зачем приехали? Узнали о наследстве?

– О каком? – спросил Кирилл.

– Ну как же! Настя получила все. Теперь она богатая невеста. Поэтому вы здесь, молодой человек?

– Как все? – удивился Кирилл. – Настя получила дом.

– Со всем его содержимым и участком, – подхватила тетя Александра, – этого разве мало?

– Я слышал еще про квартиру, – сказал Кирилл осторожно, – и про машину, и про украшения какие-то.

– Вот этого вам не видать! – тетя Александра потрясла перед Кириллом пухлым пальцем с перетяжками, как будто связкой сарделек. – Этого не видать! Квартира Нине, машина Диме, и вам больше ничего не достанется!

– А украшения?

– Послушайте, молодой человек, с этого нельзя начинать! Что вы все выспрашиваете? Поживиться хотите?

– Ваша дочь унаследовала какие-то украшения.

– Будь они прокляты, эти украшения! Моя дочь никогда не наденет на себя то, что принадлежало Агриппине! Я не позволю! Моя дочь… скромная разумная девушка, ей не нужны никакие проклятые стекляшки! Она ни за что не согласится оставить их у себя, я знаю…

– Не согласится оставить у себя бриллианты? – уточнил Кирилл. Это становилось интересным.

– Бриллианты нужны девицам вроде Нининой Светы, – продолжала тетя Александра с фанатичной убежденностью монаха-старообрядца, – но только не моей дочери!

– Чьей угодно дочери нужны бриллианты, – возразил Кирилл.

– Мама, чай. Боже мой, что с тобой? Почему ты такая красная?

– Я просто разговариваю, Соня. Я разговариваю с этим молодым человеком.

– Мама, тебе нельзя волноваться.

Пока она хлопотала возле матери, Кирилл смотрел на поднос. Вокруг синего молочника была белая лужица молока.

Если бы она шла и случайно выплеснула молоко, оно разлилось бы дальше и шире. Значит, она стояла под дверью, слушала, и у нее сильно дрожали руки.

Из-за чего она нервничала? Из-за матери, из-за бриллиантов или из-за того, что наследство разделили так несправедливо?

– Соня, ты что, не видишь, что мне капает прямо на платье! Господи, ты испортила мне платье! Ты что?! С ума сошла?!

Она кричала, и гневалась, и упрекала, и стенала, и поминала бота, а Соня все уговаривала ее не волноваться. Кирилл еще некоторое время посидел на перилах террасы и уже совсем собрался спрыгнуть в сад, подгоняемый все разрастающейся головной болью, когда поймал в буфетной дверце отражение Сониного лица.

На нем была написана такая неподдельная, настоящая, первоклассная ненависть, что он даже засмотрелся, забыв, что собирается спрыгнуть.

Анемичная Соня – Соня-служанка, Соня-дурнушка – яростно, всей душой ненавидела свою мать.

* * *

Примерно в середине пути на Кирилла вдруг напала невиданная робость.

Пока они целовались в светлых полуночных сумерках, пока – по очереди – прижимали друг друга к стене и тискали безумно и напряженно, все было хорошо. Он ни о чем не думал, и Настя не думала тоже. Он сильно ударился ногой о драконью лапу кровати и даже не заметил этого.

Он опомнился, только когда увидел над собой цветастый шатер с оборочкой.

Настя нетерпеливо стаскивала с него рубаху, и он вдруг перепугался.

Он сто лет не спал ни с кем, кто был бы ему не безразличен. Он забыл, как это бывает, когда к делу подключается голова. Ничего хорошего ее подключение не сулило – он немедленно начал осознавать то, до чего пять минут – секунд! – назад ему не было дела.

Последний раз он принимал душ сегодня утром в “Рэдиссоне”. У него мятая и потная рубаха. Он забыл в Москве одеколон и купил на Невском увесистый конус “Фаренгейта”, который так и лежал упакованным в целлофановую пленку на дне рюкзака. По шее перекатывалась витая золотая цепочка такой ширины, что, будь она еще чуть-чуть шире, на ней можно было бы повеситься. На цепочке имелось распятие, тоже весьма увесистое. И еще у него были трусы с рисунком из красных роз и сердец. Кирилл Костромин не предполагал никакого романтического приключения, когда собирался в Питер, а эта захватывающая дух красота единственная оказалась не в стирке.

Любая, отдельно взятая, деталь способна была остудить даже влюбленную женщину, а Настя не была в него влюблена.

– Ты что? – спросила она, насторожившись, и перестала тянуть его руку из плотного манжета рубахи.

– Ничего, – пробормотал он, думая о том, что его рубаха воняет потом, а под джинсами в изобилии присутствуют красные сердца и розы.

– Я делаю что-то не то? – помолчав, прошептала она. – Тебе… неприятно?

Не мог же он сказать ей про трусы!..

– Мне приятно.

С тех самых пор, как в универсаме он покупал три черных, семь батонов и два килограмма овсянки, а весь продовольственный отдел смотрел на него, он до смерти боялся попасть в смешное положение.

В гостиницах ему всегда было дело до того, что о нем подумает горничная. В ресторане он ел только то, что было принято есть – лосося, цветную капусту, лобстера, мидии, – хотя больше всего ему хотелось картошки с котлетой. В самолетах он никогда первый не накрывался пледом, ждал, когда это сделает кто-то еще. Он всегда заранее долго и нудно узнавал, принимают ли в магазине кредитные карточки, чтобы не выглядеть дураком перед кассиршей. До кассирши ему тоже было дело.

Нужно было срочно что-то придумать, чтобы Настя не решила, что он импотент, или интимофоб, или гомосексуалист – и подобное в том же духе.

– Кирилл, ты… больше ничего не хочешь?

– Хочу. Тебя.

Нет, он не может уйти в ванную. Тогда она точно решит, что у него расстройство желудка. Почему за весь день он так и не приготовился к тому, что произойдет, как только за ними закроется дверь? Он мечтал об этом со вчерашнего дня – и не приготовился!

– Слушай, – сказал он шепотом, – я, наверное, весь потный.

– Не весь, – невнятно пробормотала она в ответ, – только местами.

Он сверху видел ее макушку и черный разлив волос, а лица не видел. Столкновение с сердцами и розами приближалось.

Теперь он чувствовал ее всю, сверху донизу, от шеи до маленьких прохладных пальцев – на себе. Губы скользили, и следом за ними волосы, и он больше не вспоминал ни про сердца, ни про розы. Она была прохладная и свежая и странным образом не остужала, а распаляла его, и он весь покрылся “гусиной кожей”, когда она зачем-то укусила его в предплечье.

У него сильно и больно колотилось сердце, и, кажется, кожа на груди взмокла именно с той стороны, где сердце.

Неужели он не ошибся? Неужели все на самом деле так хорошо, что он почти не помнит, где они и что с ними?

Неужели все дело только в том, что нужный человек оказался в нужное время в нужном месте?

– Подожди, я сам, – пробормотал он, когда она стала возиться с его джинсами. В голове копошилось какое-то смутное и неопределенное воспоминание о том, что она почему-то не должна стягивать с него джинсы, и он стянул их сам, и ногой отпихнул от себя вместе с неопределенным воспоминанием.

Теперь они оба вдруг заспешили так, как будто в их распоряжении было не все время в мире, а семь секунд, оставшиеся до конца света, и нужно было очень глубоко дышать, но это получалось плохо, потому что воздух стал раскаленным и липким и не проходил в горло.

Светлые сумерки, заливавшие их жидким стеклянным светом, стали сгущаться у него в голове, и он уже почти не мог видеть, и не мог дышать, и не мог ждать.

Да. Так. Все правильно. Все совершенно правильно. Еще чуть-чуть.

Чуть-чуть…

Стекло завибрировало, и разлетелось, и осыпалось миллионом сверкающих брызг, а потом еще и еще раз, и сознание вдруг вернулось, и оказалось, что это так просто – быть без сознания.

– Если в отпуске мы две недели не будем вылезать из кровати, – сказал Кирилл, удивляясь тому, что это говорит именно он, – ты меня просто убьешь. Напомни мне, чтобы я перед отлетом написал завещание.

– А куда ты летишь? – спросила она слабым чахоточным голосом. Ее голова лежала у него на бедре, и рукой он придерживал ее затылок, чтобы голова не скатилась куда-нибудь.

– Мы, – поправил он. Странное дело. Оказывается, ночь так и не наступила, за окном были все те же светлые сумерки. Но ведь он совершенно точно знал, что все вокруг было темно. – Мы с тобой летим в Дублин. Забыла?

Она зевнула, повернула голову и поцеловала его в бедро смачным поцелуем. Он напрягся.

– В этом твоем Дублине, – сказала она и прихватила его зубами, – автобус называется не “бас”, а “бус”. Представляешь?

Он не представлял.

– И еще они говорят не Дублин, а Даблин и всем коллективом играют в регби.

– Каким коллективом?

– Ирландским. Вся страна Ирландия повально играет в регби.

– И пьет ирландское виски.

– И запивает ирландским пивом. – Она оторвалась от его бедра, и он шумно перевел дыхание. – Ты любишь ирландское пиво, господин Костромин?

– Черт его знает.

Лучше бы она оставалась там, где была, потому что теперь она приподнялась на руках и нависла над ним, и ему все было видно, и он чувствовал ее запах и мечтал почувствовать вкус, и ее волосы скользили по его животу, и…

Нет, это невозможно.

За бока, как давеча из кресла, он приподнял ее над собой – руки и ноги свесились, как у щенка, – подтащил повыше и посмотрел в лицо. Она была вся розовенькая, довольная, глаза сияли, рот улыбался, от былой интеллигентной тонкости не осталось и следа.

Господи, помоги мне!..

Он подержал ее еще немного, потом уронил на себя, сунул руку в волосы, укусил за подбородок, и все началось сначала и продолжалось долго.

– Видишь, как хорошо бывает иногда проявить благородство и помочь бедной девушке с машиной, – хвастливо сказала она, когда снова стало можно разговаривать.

– Это точно, – подтвердил он, – учитывая, что я никогда не проявляю благородства.

– Никогда-никогда? – уточнила она.

– Никогда. Это был первый случай в моей жизни, когда я его проявил.

– Не может быть.

– Может.

– Тогда почему ты его проявил?

– Сам не знаю, – признался он. – У тебя был совершенно идиотский вид на пляже. Помнишь? И еще ты меня раздражала. Я не люблю, когда люди сами ставят себя в идиотское положение.

– Тогда тебе придется немедленно меня бросить, – задумчиво сказала она, – я все время ставлю себя в идиотское положение.

– Ну конечно, брошу, – пообещал он, улыбаясь.

– Я тебе брошу! – заявила она с угрозой. Он засмеялся:

– Конечно, брошу. Я специалист по кратковременным связям.

– И… много у тебя связей? Не было у него никаких связей. У него было много работы, мало времени, и все попытки завести любовницу неизменно терпели крах, и он устал от этого и уже почти не верил, что на его долю что-то еще осталось, когда ему попалась Настя Сотникова с ее очками, портфелем и “Хондой”.

Никто и никогда не говорил ему в постели, что автобус в Ирландии называется не “бас”, а “бус”.

Ему было очень спокойно и безудержно весело.

Все будет хорошо. От Москвы до Питера всего семьсот километров. Подумаешь.

– Вот сейчас я полежу немного, – пообещал он, – и все расскажу тебе про свои связи. А может быть, даже продемонстрирую наглядно.

– Как? Опять?

– Опять, – подтвердил он и зашелся самодовольным смехом, – только ты потом про завещание мне напомни. Йес?

Человек с той стороны двери прислушался и постоял немного, выжидая. Не было никакой опасности, что те двое, которые резвились в постели, обнаружат его. Они слишком заняты друг другом и своими постельными делами, чтобы просто так выйти среди ночи в коридор, но все-таки осторожность не мешала.

Дело почти сделано. Осталось немного. Как некстати этот балаган с родственниками, затеянный полоумной девицей, что резвится сейчас за дверью со своим любовником!

Кстати, с любовником дело обстояло не слишком понятно. Он не нравился старухе, которой до всего было дело, она все время повторяла, что он “дрянь”, и это было странно, потому что старуха отлично разбиралась в людях и была не по годам наблюдательна. За что и поплатилась. Тем не менее любовник оказался хладнокровным, несколько настороженным молодым мужиком с чувством юмора и в очень дорогой льняной рубахе. Машины у него не было, но зато неброские летние ботинки, валявшиеся у входной двери, точно стоили долларов сто пятьдесят.

Старухино определение – дрянь – не подходило ему вовсе. Он мог быть сволочью или бандитом, но никак не дрянью, и это было странно.

Впрочем, все очень скоро закончится. Никто не помешает.

Справедливость должна быть восстановлена, даже если во имя этого еще кому-то придется умереть.

Таков закон. За все надо расплачиваться.

* * *

По темной лестнице Кирилл сбежал на террасу и зажмурился.

Солнца было так много, что оно нигде не помешалось, лезло в темные стекла старинного буфета, в синие чашки, в изгибы плетеной мебели, сверкавшие, как золотые, в самовар, все-таки добытый вчера Ниной Павловной из сарая.

Солнце путалось и переливалось в темных волосах его любовницы, которая чинно разливала кофе.

Подумав про Настю “любовница”, Кирилл ощутил необычайный жизненный подъем и быстро плюхнулся в ближайшее кресло.

– Доброе утро! – провозгласил он. Вразнобой ответили Настины родители, Муся, Сергей и невесть откуда взявшийся развеселый парень в одних только шортах. Остальные промолчали.

– Это Владик, – быстро представила Настя, – сын тети Александры. Он приехал вчера поздно ночью. Владик, это Кирилл, мой… приятель.

Она все время спотыкалась, когда представляла Кирилла своим родственникам.

– Салют! – сказал Владик и через весь стол протянул Кириллу руку. Рука была большая, прохладная, с бугорками мозолей.

Странное дело, подумал Кирилл, пожимая руку. На чем же этот Владик приехал, если он его даже не услышал? На подводной лодке приплыл?

Впрочем, вполне возможно, что он не услышал бы, даже если бы Владик прилетел на аэроплане и совершил посадку на балконе Настиной комнаты.

Он просто был занят. Очень, очень занят.

Утром Настя обнаружила на полу его джинсы, а внутри – трусы.

– Красота какая, – сказала она, рассматривая сердца и розы, – где ты это взял?

Он покраснел, чего с ним не бывало никогда в жизни, и кинул в нее подушкой.

– Нет, правда, – продолжала она, ловко увернувшись от подушки, – такое просто так на дороге не валяется. Это еще поискать надо!

Эти трусы он купил в супермаркете на Мальте. Разбираться ему было некогда, он просто схватил упаковку, расплатился и выскочил к поджидавшему его такси. По приезде на курорт неожиданно выяснилось, что он забыл на диване в своей квартире пакет с бельем, и нужно было срочно восстановить утраченное. Он вовсе не собирался никому демонстрировать этот шедевр дизайнерской мысли.

– А трусов с зайчиками из “Плейбоя” у тебя нет? – продолжала веселиться она. – Тоже, наверное, очень живенько…

Он решил, что с него хватит.

Ему очень ловко удалось схватить ее под коленки, так что она оказалась висящей у него через плечо головой вниз, и он долго и с удовольствием объяснял ей, что расцветка его трусов не имеет основополагающего значения.

Об этом думать нельзя. Нельзя. По крайней мере до ночи.

А может, удастся днем?..

– …давно не собирались вместе.

– Для того чтобы собрались, бабушке пришлось умереть, только и всего. – Это красотка Света, нарядившаяся по утреннему времени в короткий топик, который кончался сразу под грудью, и юбку, состоявшую из одних разрезов.

– Бабуля прожила веселую жизнь, – жизнерадостно сказал Владик, – и умерла вовремя, никому никаких хлопот не доставила. В параличе не валялась, маразмом не страдала. Молодец. Железная тетка.

– Владик! – сказала тетя Александра нежно. – Ты не должен так говорить о сестре своей матери. Это неуважительно.

– Сестра моей матери меня уже никогда не услышит, – сказал Владик радостно, – прости, Настюха. Я, правда, бабку не так любил, как ты, но все же она молодец.

Утром тетя Александра выглядела еще более бледной и еще более одутловатой, как и ее дочь. Почему-то на этот раз они были в разных нарядах. На матери был роскошный лиловый халат с неземными цветами и птицами, а на дочери вытянутый спортивный костюмчик с полинявшей мышиной мордой на животе.

– Кто будет овсянку? – громко вопросила Нина Павловна, внося на вытянутых руках пузатую кастрюлю. – Сережа, освободи мне место!

– Муся, ты когда ехала, не обратила внимание, магазин на углу открыт?

– Я ехала в восемь, Юлия Витальевна, а он с девяти.

– Настя, зачем тебе домработница в восемь часов утра? – с недоумением спросила тетя Александра. – Теперь, когда нет Агриппины?

– Я одна не справлюсь, тетя.

– Она просто сошла с ума, когда оставила этот дом тебе, – проворчала тетя Александра как бы себе под нос, но так, чтобы все слышали. Впрочем, кажется, ее на самом деле слушал только один Кирилл. – Разве может девчонка уследить за домом?!

– Мама, Насте уже тридцать. Она вовсе не девчонка. – Это Соня. Голос равнодушный, лицо бледное, как кислая сметана, под глазами мешки.

Что такое? Она защищает Настю или, наоборот, говорит ей явную гадость?

– Ну конечно, девчонка! Даже ты еще девчонка, а тебе тридцать пять!

Словно молния сверкнула, по лицу Сони пробежала судорога, и все вернулось на место – бледное озеро кислой сметаны.

– Тетя, – вступила Настя, – мне еще только будет двадцать девять. А Соне всего тридцать три.

– На следующий год тридцать четыре, – сказала Соня безразлично.

– А мне через восемь лет – сорок, – объявил Кирилл. Все вдруг уставились на него, как будто он сказал какую-то непристойность.

– Вы тут совсем ни при чем, – отрезала тетя Александра, а Нина Павловна сунула ему под нос миску с овсянкой.

– Попробуйте! – предложила она весело, и Кирилл моргнул. – Моя овсянка – самая лучшая в мире.

– Нина, зачем ты хвастаешься? – строго одернула ее тетя Александра. – Меня, например, от твоей овсянки всегда пучит.

– Пучит? – переспросил Кирилл.

– Кофе налить? – вмешалась Настя. – Мой кофе тоже самый лучший в мире.

– В твоем кофе нужно топить преступников и убийц, – сказал Кирилл, глядя в ее веселые зеленые глаза, – высшая мера наказания.

– Не хочешь, не пей.

– Хочу.

– Тогда пей и молчи.

– Как трогательно! – протянула Света и качнула туго упакованным в топик бюстом. – Ну просто кино.

– Ты завидуешь, Светка, – сказал Владик, – у ребят все хорошо, а ты комплексуешь. Как все стервы.

– Владик, прекрати, – велела Нина Павловна.

– Это некрасиво, – подтвердила тетя Александра. – Хотя я думаю, что Владик хотел сказать, что Света всегда одета так… вызывающе. У молодых женщин сейчас начисто отсутствует достоинство. Одни совершенно открыто живут с любовниками, другие одеваются как кокотки.

– Лучше одеваться, как кокотка, чем как Соня, – сказала Света. – Влад, у тебя есть сигареты? Я вчера целую пачку высадила.

– Есть, солнышко. “Мальборо” подходит? Тетя Александра заволновалась:

– Света, я требую, чтобы ты разговаривала со мной уважительно! Нина, скажи своей дочери, чтобы она придержала язык! Соня всегда одевается скромно, и тебе, Света, надо бы быть поскромнее. Да еще сигареты! Ты что? Лодочник?! Соня, где моя чашка? Налей мне молока. Только разбавь водой, цельное молоко очень вредно. Света, не смей курить в моем присутствии! Меня стошнит.

– Может, принести тазик? – предложил Кирилл и, получив пинок в лодыжку, долго соображал, от кого – Настя была далеко. С ним рядом сидела Нина Павловна и – чуть в отдалении – Настин отец.

– Я сегодня готовлю обед, – объявила Настина мать торопливо, – продукты мы привезли, только хлеба нужно купить.

– Я могу сходить, – предложил Сергей, до этого пребывавший в загадочном молчании.

– Хорошо бы скамейку починить, – подхватила Настя, косясь на тетю Александру, которая хватала ртом воздух и щипала на груди халат, словно он ее душил, – ту, которую дед сделал. Она все перекосилась.

– Еще бы она не перекосилась! – фыркнула Света. – Сколько ей лет? Сто? Ее не чинить, а сжечь надо.

– Жечь ее я не стану, – твердо сказала Настя, – Кирилл, почините с отцом скамейку.

– Я хочу посмотреть свои картины, – объявил Владик и как ни в чем не бывало закурил прямо под носом у своей мамаши, которую тошнило от запаха табака. Мамаша не сказала ни слова. – Настюха, ты не знаешь, там есть хоть что-то стоящее?

– Не знаю, Влад. Все картины в гостиной и в кабинете. Можешь смотреть сколько хочешь.

– А забрать?

– И забрать, конечно, – сказала Настя с Некоторым недоумением, – это же твои картины.

Они все обращались к Насте, как будто именно она завещала им картины и машины. Они спрашивали у нее разрешения и даже когда не спрашивали, все время как бы оглядывались на нее. От того, что она была центром семьи, или от того, что она была ближе всех к бабушке?

– Надо же, как люди весело жили! – продолжал Владик. – Картины собирали, скамейки сколачивали, бриллианты покупали. А мы? С работы на работу, с работы на работу, и все.

– Весело, да, – согласился Дмитрий Павлович, – отца после войны посадили, а он, между прочим, генерал инженерных войск был. Сорока еще не исполнилось. Он пять лет просидел, вернулся инвалидом и через два года умер. Не жизнь, а рай.

– Я, между прочим, думаю, – сказал Владик, доверительно понизив голос, – что это бабуля его отравила.

Кирилл быстро посмотрел на него. Нина Павловна со стуком поставила на блюдце свою чашку. Тетя Александра перестала закатывать глаза, а Сергей выпустил Мусину руку, которую пожимал под столом.

– Ты что? – спросила Настя напряженным голосом. – Спятил?

Владик ни на секунду не утратил своей безмятежной вальяжности, продолжал мечтательно курить и щуриться на дым, как и полагается после летнего завтрака на террасе.

– А что? – спросил он, ни к кому в отдельности не обращаясь. – У нее же был этот, как его? Ну на всех фотографиях они вместе. Мам, как его звали?

– Владик, я не понимаю…

– Ну конечно, ты понимаешь. Ну этот Яков, который вместе с дедом воевал, а потом его дед в Ленинград привез. У бабули был с ним роман, и она деда спровадила в тюрьму, а сама осталась с Яковом. А?

– Влад, ты несешь что-то непотребное, – отрезала Нина Павловна, странно взволновавшись. – Что за чушь? Откуда ты ее взял? Тетя, это вы ему рассказали?

– Я?! – вскрикнула тетя Александра, как вчера в георгинах. – Я?!

– Мама вышла за папу в сорок шестом году, ей было девятнадцать лет, – продолжала Нина Павловна, – в сорок седьмом родилась я, а в сорок девятом Дима. Под Новый год папу арестовали, Диме было три месяца. А Якова Иосифовича посадили еще раньше. Какой роман? О чем ты говоришь? Мама потом много лет помогала его семье. У него жена была и дочь. По-моему, чуть постарше меня.

– Галочка, – изрекла тетя Александра, – отлично ее помню.

– Да, – сказала тетя Нина, – Галина. Господи, да его внучка, Галина дочь, здесь много лет подряд жила летом. Ты что, ее не помнишь?

– Смутно, – признался Владик.

– Тогда романы были не в моде, Владик, – сказал Настин отец, – тогда все строили коммунизм и мечтали, чтобы однажды ночью никого не забрали.

– А я все-таки думаю, что бабуля постаралась, – сказал Владик добродушно. – Дед был намного старше, а Яков – красавец. И вообще, вы же ничего помнить не можете! Сколько вам было лет, тетя Нина, дядя Дима? Может, эту Галочку, дочь Якова, бабуля и родила? Тогда все сходится – и что она за ней ухаживала, и что они здесь жили, и что она потом своего ребенка бабуле пристроила!

– Она не пристраивала. Они потом переехали, и все. Я даже не помню, как ее звали, ту девочку, – отрезала Нина Павловна, – черт тебя побери, Владик. Ты все время говоришь какие-то гадости. Как это у тебя получается?!

– Нина, – вмешалась Настина мать, – ты с обедом мне поможешь? А то я буду возиться до вечера.

Заморю всех голодом.

– Ты можешь, – ответила Нина Павловна. Щеки у нее горели нездоровым румянцем.

Настя смотрела в сторону, Света ухмылялась, Муся бесшумно убирала со стола. Сергей делал вид, что читает газету, а на самом деле смотрел, как двигаются над посудой загорелые Мусины руки. Он единственный, кто не принимал в дискуссии никакого участия.

– Пойду смотреть свое наследство, – сказал Владик и потянулся длинным загорелым шикарным телом. По всем законам природы, подумал Кирилл, он должен быть братом грудастой Светы, а вовсе не бледной Сони. А Сергей как раз составил бы отличную пару с Соней.

И все получилось наоборот.

– А я отдала ожерелье в мастерскую, – неожиданно сказала Соня в пространство, – чтобы узнать, сколько оно стоит.

Кирилл замер.

– Ты собираешься его продать, Сонечка? – спросил Настин отец после некоторого молчания.

– Да, – ответила Соня, и кислая сметана стала еще кислее. – Все равно я не стану его носить.

Все смотрели на нее и молчали, а она меланхолично стряхивала с вытянутых на коленях штанов прилипшие лохмотья шерсти.

– Да, – повторила Соня и перестала возить рукой по штанам, – я его продам. Если оно чего-то стоит, конечно.

Кирилл вытащил из-за сарая довольно новую доску, осмотрел ее со всех сторон и потащил к ветхой лавочке, стоявшей в глубине сиреневых кустов. Солнце палило, залив лаково блестел за деревьями.

Кириллу нужно было подумать, и он ушел от многочисленных Настиных родственников в сирень, где никто не мог ему помешать.

Тетя Александра. То ли просто полоумная, то ли, наоборот, очень себе на уме, играет в какую-то игру и делает это довольно ловко. Семья абсолютно уверена в том, что она идиотка, и старается не обращать на нее никакого внимания.

Ее сын и дочь – невозможно поверить, что они брат и сестра.

Владик. Сытый, гладкий, очень довольный собой охламон, на вид вполне безобидный, как все молодые люди его типа. Иметь с ним никаких дел нельзя, кинет при первой возможности и будет очень удивляться и добродушно негодовать, если с него станут что-то спрашивать. Бабкины картины он моментально продаст за бесценок и купит себе что-нибудь бессмысленное – например, мобильный телефон. Нужно спросить у Насти, где он работает, если работает. Впрочем, вполне возможно, что его содержат мать и сестра. И еще надо узнать, на чем и в котором часу он приехал. Его приезд не давал Кириллу покоя.

Соня. В тридцать три года выглядит на сорок, ни на шаг не отходит от матери, терпит все ее выкрутасы, носит кримпленовые платья и турецкие спортивные костюмы, которые, даже новые, годятся только для того, чтобы понаделать из них тряпок для мытья пола. Ее брат даже не видел картин, которые ему оставила бабушка, – по крайней мере так говорит – а она успела забрать свое ожерелье и уже отдала его ювелиру.

Какому ювелиру? Откуда у Сони может быть ювелир, который возьмется оценивать старинную вещь? Где она его взяла? Кто ей посоветовал? Почему ее мать так настойчиво убеждала Кирилла, что дочь не нуждается ни в каких бриллиантах? Вполне возможно, что в бриллиантах она и не нуждается, зато туфли и джинсы ей бы точно не помешали. Почему она так спешит с оценкой этого ожерелья? Ни секунды больше не может прожить без денег?

Нина Павловна. Стремительна, неудержима и очень уверена в себе. Окружающих в грош не ставит. Сына не замечает, а дочери как будто немного опасается. С Настиной матерью разговаривает несколько свысока, как будто та убогая дурочка. Настю поучает, ее отца поглаживает по лысине с пренебрежительной нежностью. На предположения Владика, что бабушка отравила деда, по-настоящему отреагировала только она – рассердилась и вознегодовала. Или она действительно знает больше других и боится, что это станет известно, или просто – как это называется? – дорожит фамильной честью. Тетю Александру терпеть не может.

Сергей. Ничего интересного, кроме того, что он влюблен в Мусю. Любопытно, сколько времени это продолжается? Бабушка написала в дневнике, что ее “беспокоит Сергей”. Почему? Из-за Муси? Или еще из-за чего-то?

Света. Совсем ничего интересного. Куча диких женских комплексов на многометровых ногах и с шикарным бюстом.

Юлия Витальевна, Настина мать. Полная загадка. Молчаливая, неприветливая, очень сдержанная. С сестрой мужа явно не ладит, тем не менее кинулась ей на выручку, когда Владик стал излагать свои теории. С Настей нежна. Кирилл только что слышал, как они хохотали на кухне, убирая посуду. С мужем ровна и доброжелательна. Аристократка или просто ее никто и ничто не интересует, кроме ее драгоценной дочери?

Впрочем, ее драгоценная дочь Кирилла Костромина тоже очень интересует.

Он ухмыльнулся идиотской ухмылкой.

Почему, черт побери, он должен думать о каких-то дурацких родственниках? Вчера никаких таких родственников не было в его жизни, и он не желает о них думать. Он хочет вспоминать, как все было ночью, и планировать, как все повторится опять. И будет повторяться всю неделю, а потом начнется снова в крохотном отеле в центре Дублина, где все время дует холодный ветер с океана и накрапывает дождь, и никогда не бывает больше семнадцати градусов. Да, и еще автобус называется не “бас”, а “бус”.

Он засмеялся и вытер пот со лба. И снова принялся пилить. Мелкие опилки желтым дождиком сыпались на довоенные ботинки, которые он тоже нашел в сарае, пожалев свои, купленные перед самым отъездом.

Она сильная личность, эта Настя Сотникова. Вся семья крутится вокруг нее. Она справляется с родственниками, даже когда они начинают выходить из-под контроля. Они слушаются ее, даже когда думают, что не слушаются, и именно она не дает мелким склокам перерасти в скандал и кровопролитие.

И это именно она обнаружила, что бабушка уронила в воду совсем не тот фен. И именно она решила провести расследование. И она собрала всех своих родных вместе, чтобы определить, кто из них убийца.

Ему внезапно стало так жарко, что пот залил глаза. Он выпрямился и вытер лицо собственной майкой, которую повесил на куст старой сирени.

Нет. Стоп.

Она все затеяла сама. Она не может быть замешана.

Или может?

По всем детективным правилам он не должен был никого исключать. А Настю?

Он снова стал ожесточенно пилить, доска прощально хрустнула и отвалилась. Он выдрал из скамейки трухлявую перекладину с гнилыми зубами ржавых гвоздей и швырнул ее в траву, И стал прилаживать новую.

А Настя?

Она-то как раз получила больше всех – ни в какие сумасшедшие Сонины бриллианты он не верил. Из коммуналки на Владимирском проспекте она одним махом угодила в Петергоф, в островерхий дом, где трудно сосчитать количество комнат.

Тогда зачем вся пикантная затея с расследованием? Никто, кроме нее, не знал, что смерть бабки – не простая случайность, никто и ни в чем не стал бы ее подозревать.

Или кто-то знал и подозревал?

В дневнике было написано: “Меня беспокоят Настя, Сергей и Людочка”. Настя сказала, что бабушка беспокоилась из-за Киры, но это Настя так сказала.

Кирилл вогнал последний гвоздь в твердое дерево и перевел дыхание.

Нужно спокойно подумать. Он закурил.

Он умел наблюдать и слушать и знал кое-что, из чего следовало, чти Настя ни при чем. Только вот достаточно ли этого?

Затрещали кусты, как будто ломился кабан, раздался удивленный присвист и снова треск.

Даже не оборачиваясь, Кирилл Костромин знал совершенно точно, что навестить его за работой пришел знаток Ближнего Востока.

– Вот это да! – сказал Сергей. – Пока мы там трепались, вы уже все сделали!

Он подошел и присел на обновленную лавочку рядом с Кириллом.

– Где это вы так научились скамейки ремонтировать?

Не отвечая, Кирилл дотянулся до своей майки и набросил ее на плечи.

– По-хорошему бы надо еще столбы поменять, – сказал он тоном деревенского плотника, – вы не знаете, здесь есть какое-нибудь не слишком гнилое бревно?

– Понятия не имею, – ответил Сергей удивленно, как будто Кирилл спрашивал его, не зарыт ли где-нибудь в саду самогонный аппарат. Кирилл вздохнул.

– А у кого спросить?

– У Насти, наверное. Или у дяди Димы. Настя тут все знает, а дядя Дима каждой весной в саду копается, чистит, листья сгребает. Бабушка не любит никаких грядок. Не любила то есть. Она любила, чтобы был простор, трава, старые деревья. Весной чтобы сирень цвела, летом пионы, а осенью астры. Зося Вацлавна тоже в саду часто копалась, а я – нет. Я больше по книгам.

– Вам бабушка книги оставила?

– Да. Она смешная была. Думала, что они мне пригодятся для научной работы.

Кирилл потушил сигарету. Сергей сам заговорил о том, что очень интересовало Кирилла, и этим нужно было пользоваться.

– Пойдемте в дом, спросим у Насти про бревно.

– Слушайте, Кирилл, – вдруг начал Сергей решительно, – я хочу вас спросить. Бабушке вы почему-то страшно не нравились. Вы что? Женаты? У вас куча детей? И вообще говоря, вы кто? Инженер?

– Инженер?

– Ну да. Вы же физматшколу заканчивали.

– Нет, я не инженер.

Сергей поднялся с обновленной лавочки и сделал шаг вперед, не давая Кириллу пройти.

– Я понимаю, конечно, что все это не мое дело, и вообще я всегда веду себя глупо, как говорит моя матушка, но я хотел бы знать, что у вас с Настей? Она моя сестра, и я…

– У меня нет детей и жены тоже, – сказал Кирилл. Несмотря на то, что объяснение под кустом сирени напоминало сцену из романа, он испытывал уважение к бледному арабисту и не хотел ему грубить.

– Тетя Александра все утро повторяет, что вы гоняетесь за Настиным домом и вообще аферист.

– Я не аферист. У меня… бизнес, и я вполне самостоятельный человек. Думаю, что пока рано бить мне морду. Когда будет пора, я скажу.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, а потом Сергей улыбнулся.

– Очень глупо, – сказал он, и скулы у него покраснели. – Ужас. Фу.

– Давайте на “ты”, – предложил Кирилл, – так проще. Только не надо никаких сокращений от моего имени.

– Ладно, – согласился Сергей осторожно. – На “ты” так на “ты”.

Кирилл Костромин был на “вы” почти со всеми из своего окружения. Ему нравилось чувствовать себя как бы на некотором отдалении от остальных. Непонятно было, почему ему захотелось быть на “ты” с совершенно чужим человеком.

– Насте сейчас хуже всех, – сказал Сергей задумчиво, – она была ближе всех к бабушке и… переживает ужасно. Бабушка всех нас любила, конечно, но Настю особенно.

Это мы уже слыхали, подумал Кирилл.

– Если остальных любила, почему же все Насте оставила?

– Как – все? – не понял Сергей. – Она ей дом оставила, потому что ей жить негде. Матери квартиру, Соне…

– Да, бриллианты, – перебил Кирилл, – а что это она так к ювелиру заторопилась? Бриллианты оценить непросто, это целое дело. Особенно старинные. А она моментально отнесла их куда-то, сказала, что продаст. Она что, на бабушку из-за матери сердита?

– А черт их разберет, – вдруг резко сказал Сергей, – я в их жизни ничего не понимаю. Пока был дядя Боря, все было хорошо. Он у нас большой начальник был.

– И он тоже начальник?

– А кто еще начальник?

– Ну… дед. Волховстрой, генерал и все такое.

– А-а, – протянул Сергей, – деда никто из нас не помнит, я имею в виду детей, а дядя Боря ушел от тети Александры всего лет десять назад. Он был партработник. Черная “Волга” у него была, водитель, дача, квартира на Невском, все как положено. А он возьми да и брось супругу и детей, да и женись на секретарше. Тетя Александра тогда, по-моему, и свихнулась окончательно. То есть она, конечно, всегда чокнутая была, но дядина выходка ее подкосила.

– В каком смысле чокнутая?

– Ну, она всех нас воспитывала в духе марксизма-ленинизма, всегда делала всем внушения, даже бабушке, хотя бабушка никакого марксизма отродясь не признавала. Мы, по ее мнению, должны были много трудиться на благо, во имя и так далее, а Влад с Сонькой у нее только в заграничных шмотках ходили и у папаши из буфета джин воровали, и мы его потом все вместе так шикарно пили из рюмок. Нам, идиотам, даже в голову не приходило, что его надо водой разбавлять или чем там? Тоником, что ли?

– Тоником, – подтвердил Кирилл.

– Влад был в десятом классе, когда его за фарцовку чуть под суд не отдали, насилу дядя Боря кого-то уговорил. Он все же был не первый секретарь обкома…

– А потом?

– А потом он ушел, из квартиры они съехали в какую-то коммуналку, дачи не стало, заказов не стало, ателье не стало, ничего не стало. Тетя Александра никогда в жизни не работала, а жить на что-то надо было. Она попыталась у бабушки просить, а та ей отказала. Я подробностей никаких не знаю, но вроде бы бабушка ей сказала, что она не инвалид и не многодетная мать, вполне может сама себя прокормить, а Соне с Владиком обещала помогать и на самом деле помогала. До самого последнего времени. Не зря она Соне ожерелье завещала. Она очень ей сочувствовала.

– Почему?

Сергей пожал плечами:

– Ну как – почему? Потому что Соньке, после того как дядя Боря исчез, хуже всего пришлось. Тетя Александра, конечно, ни на какую работу не пошла, а Сонька стала спасать семью – медицинский бросила, устроилась медсестрой в больницу на две ставки и еще уборщицей. Домой сутками не приходила. Ухаживала за самыми тяжелыми, за которых никто не брался, – за деньги, конечно. Ну и содержала и мать, и Владика отчасти. Бабушка ей какие-то вещи покупала, я ни разу не видел, чтобы она носила. То ли у нее все тетя Александра отбирает, то ли она сама не хочет, но работает она с утра до ночи, а потом сидит возле матери, даже глаз не поднимает. Как монашка. Ну, ты же сам утром видел!

– А Владик им совсем не помогает?

– Не знаю, – вдруг сказал Сергей с раздражением, – что-то ты все у меня выспрашиваешь? Может, ты все-таки аферист?

– Да не аферист я! – возразил Кирилл с умеренной досадой. – Просто я все время боюсь попасть впросак. Я же ничего не знаю про ваших родственников, а с Настей мне даже поговорить некогда. Вот где она сейчас? А?

– На кухне, скорее всего. С мамой и Мусей, – Муся была помянута необыкновенно нежным тоном.

– Вот именно. Не пойду же я к ним с вопросами! Твоя матушка тогда меня моментально вышлет на сто первый километр.

– Это уж точно, – согласился Сергей, – вышлет.

– А что это Владик рассказывал про то, что бабушка деда отравила?

– Да не знаю я! Он вообще все время врет. И потом, ему нравится “эпатировать публику”. Он так и говорит. Он сюда из города на велосипеде приехал. И не потому что спортсмен, а потому что машины у него нет, а на электричке ездят одни плебеи и уроды.

Значит, не аэроплан и не подводная ложа, а всего лишь велосипед. Поэтому Кирилл ничего и не слышал.

В окне, мимо которого они проходили, вдруг показалась голова Нины Павловны, которая громко закричала:

– Дима!!

Кирилл сильно вздрогнул и посмотрел наверх.

– Дима!!!

– Димы нет, – сказал Кирилл вежливо, и тут уж вздрогнула Нина Павловна. Она посмотрела на них сверху вниз и отдала распоряжение:

– Сережа, немедленно найди дядю Диму. Вчера он забыл в машине молоко.

– Он не забыл, – сказал Сергей, – я его на крыльцо поставил.

– Дядю Диму? – удивился Кирилл.

– Тетя Нина! – откуда-то с другого конца дома завопила Настя. – Молоко в холодильнике на террасе, я же маме сказала!

Тетя Нина в окне немного помолчала и скрылась и уже в доме приглушенно заговорила:

– Юля, молоко в другом холодильнике, как же ты не помнишь ничего!..

– Я ничего не помню, потому что его из машины доставала не я!..

– Ну все, – сказал Сергей, морщась, – наши мамаши на одной кухне – это конец света. И Мусе сейчас попадет.

– А где у вас книги? – быстро спросил Кирилл, чтобы Сергей не вспомнил про скамейку и не заставил его искать какое-нибудь “не слишком гнилое бревно”. – Я бы взял почитать что-нибудь.

– Пойдем, я покажу, – сказал Сергей охотно, – вот чего в этом доме полно, так это книг.

По мавзолейному коридору, полному сухих цветов и круглых столиков, они прошли в глубину дома, миновав кухню, на которой ссорились Нина Павловна и Юлия Витальевна.

– Проходи.

Высокая дверь величественно приоткрылась, и они оказались в гостиной, в которую Кирилл мельком заглядывал в свой первый приезд в этот дом. Почему-то в гостиной было темно, как в пещере. Толстые шторы, не сходившиеся на середине, пропускали внутрь узкие горячие лучи, которые ломтями резали полумрак, и все это напоминало католический собор в Риме. В довершение картины в полумраке обнаружились и две послушницы – одна сидела в кресле, укутав ноги клетчатым пледом, хотя в комнате было очень душно, а вторая подле нее на стуле, деревянно выпрямив тощую спину. Та, что была в кресле, говорила:

– …почти всю ночь. Сердце давило ужасно. Так мучиться невозможно, лучше уж умереть. Вот бы все обрадовались!

– Что ты говоришь, мама! – вяло протестовала вторая. – Так говорить нельзя.

– Знаю, знаю, все вы только и ждете моей смерти. Ничего, немного осталось. Скоро всех освобожу. Ты что, думаешь, я не знаю, как я тебе надоела! Ты-то небось больше всех обрадуешься! Ты меня ненавидишь с тех пор, как отец ушел. Ненави-и-идишь!

– Что ты говоришь, мама!

– Ты мне все простить не можешь, что я тебя тогда не пустила! Да если б я тебя пустила, ты бы сейчас была развратница, хуже Анастасии, которая привезла любовника, как только из дома гроб вынесли, и на бабкиных костях с мужиком валяется. Да она тут бордель еще устроит, дом свиданий, вот сестрица моя с того света поглядит, что в ее доме делается, узнает, как дома соплячкам оставлять.

– Хватит, мама.

Клетчатая туша колыхнулась в кресле.

– Да я для тебя, дуры, стараюсь! Только о тебе и думаю, только и хочу, чтобы ты ничем себя не запятнала, чтобы бог тебе простил все твои грехи, а ты…

Кирилл и Сергей вдруг переглянулись, как будто им обоим стало стыдно подслушивать, хотя слушали жадно и внимательно, и Сергей сказал фальшиво-веселым бодрым тоном:

– Что это вы в темноте сидите? На улице так тепло. Сонь, вышли бы на улицу.

– У меня аллергия на солнце, – объявила тетя Александра, – у меня всю жизнь очень, очень нежная кожа. Соня, мне пора принять мочегонное. Принеси из пакета, знаешь, где у меня лекарства.

– Мочегонное на ночь примешь, мама.

– Нет, сейчас! До ночи у меня почки откажут. Соня, принеси сейчас же!

Сергей посмотрел на Кирилла. Ему было стыдно так, что даже уши засветились в темноте.

– Такие препараты просто так не принимают, мама.

– Соня, мне нужно выпить мочегонное. Сейчас же. Я лучше знаю, что мне нужно.

– А хотите слабительного? – предложил Кирилл. – В некотором смысле вполне заменяет мочегонное и главное – эффект. Эффект удивительный.

Не выдержав, Сергей осторожно хихикнул, Соня осталась безучастной, а тетя Александра стала медленно, но неумолимо подниматься из кресла – как гора.

– Вон!!! – завизжала она, поднявшись, и Кирилл попятился. – Вон отсюда! Соня, воды мне!! У меня инсульт! Где Наська?! – От злости она брызгала слюной и плохо выговаривала отдельные звуки. – Наська где?! Чтобы сию минуту… даже духу не было… милиция… бандиты…

– Мама, успокойся. Уходите отсюда сейчас же! Сергей, зачем ты его привел?!

– Мы вообще-то в библиотеку шли, – пробормотал перепуганный Сергей, подвигаясь к двери, другой, не той, через которую они вошли, – простите, тетя.

– Соня, воды, воды мне!!! И милицию… и Наську….

– Мы должны идти, – сказал Кирилл, как будто черт тянул его за язык, – мы только что узнали, что у нас назначена другая встреча. Было очень приятно.

Сергей сильно дернул его за руку, так что почти втащил за собой, Кирилл от неожиданности чуть не упал, и Сергей захлопнул тяжелую дверь, вовсе не предназначенную для такого непочтительного захлопывания.

– Ты что? – спросил он, когда завывания тети Александры остались за закрытой дверью. – С ума, что ли, сошел?

– Не сошел, – Кириллу было неловко, что он поднял такой шум, – вы ее распустили совершенно. Или она на самом деле чокнутая?

– Да тебе-то что?! – тоже почти закричал Сергей. – Ты что, перевоспитать ее хочешь?!

– Да мне плевать на нее! Я просто…

– А плевать, тогда молчи, и все!

– Да не все! Что это еще за богадельня, твою мать!.. Все боятся, слова сказать нельзя! Она несет черт знает что, а все слушают, как будто должны ей!..

– Да ты-то тут при чем?!

– Да, – сказал Кирилл, вдруг осознав, что он действительно ни при чем, – это точно. Прошу прощения, я не нарочно.

Сергей сбоку посмотрел на него, и они помолчали.

– Ну что? – спросил Кирилл. – Теперь нужно идти Настю спасать? Или лучше сразу в милицию сдаться, чтобы все успокоились?

– Соня все уладит, – ответил Сергей, – она всегда все улаживает. Да черт с ними! – вдруг добавил он энергично. – Давай лучше книги смотреть, мы же за этим пришли. Ты что читаешь? Детективы небось?

Кирилл усмехнулся:

– А ты не читаешь?

– Читаю. И бабушка читала. Вон две полки сплошь детективы. В прошлом году мы с ней ревизию делали. Те, что совсем никуда не годятся, в сарай вынесли, а какие получше, здесь оставили. Выбирай.

Кирилл наугад вытащил пухлую книжку, растрепанную не от чтения, а от плохого качества бумаги. “Кровавые твари”, вот как называлось это произведение, и на обложке были нарисованы красотки, у которых с ногтей капала кровь. На заднем плане – ясное дело – маячил значок доллара и дымящийся пистолет.

– Блеск! – оценил Кирилл. – А Дика Фрэнсиса нет?

– Ото, – сказал Сергей почему-то весело, – ты у нас, значит, образованный. Дик с Агатой на отдельной полочке. Это вам не “Кровавые твари”. Тут ищи.

– А где книги, которые тебе бабушка оставила, – спросил Кирилл, вытащив Агату, – тоже здесь?

– Здесь, – согласился Сергей легко, – хочешь посмотреть?

Черт его знает.

Он производил впечатление человека, очень далекого от какой бы то ни было реальной жизни, но Кириллу вдруг стало казаться, что это обманчивое впечатление. Он даже стал прикидывать, как долго ему удастся скрывать от Сергея, что он вовсе не тот Кирилл и что их дома, бриллианты и книги интересуют его вовсе не потому, что он готовится выгодно жениться.

– Вот этот стеллаж весь мой. Кирилл присвистнул:

– Ве-есь?!

– “Ве-есь”, – передразнил его Сергей. Глаза у него за стеклами очков были веселые, как будто он брал Кирилла в сообщники. – Смотри. Ты же хотел смотреть.

Это были совсем другие книги – тяжелые, толстые, в прохладных кожаных переплетах с вытисненным сложным орнаментом, с латунными замками и завитушками по углам.

– Они… старинные?

– В основном начала века. Это хорошие старые книги, но не настолько старые и не настолько редкие, чтобы их можно было продать на аукционе “Сотбис”. Тебя ведь именно это интересует?

Кирилл расстегнул латунную пряжку и не открыл, а как будто вошел внутрь книги. Листы были плотные, чуть пожелтевшие, вроде не бумажные, полные таинственных значков.

– Что это такое?

– Где?

– Ну… вот.

– Что вот? – не понял Сергей.

– Что это за язык? – повторил Кирилл, чувствуя себя придурком.

– Это арабская вязь. Ты что, никогда не видел? Кстати, ты открываешь ее не правильно. Ее нужно смотреть с обратной стороны. У арабов все наоборот.

Этого еще не хватало. Книги были на арабском языке.

– Они все такие?

– Какие такие?

От неловкости Кирилл разозлился.

– Я спрашиваю, – сказал он спокойно, как на летучке в своем кабинете, когда выяснялось, что очередной директор завода в очередной раз проворовался и ему грозит очередная отставка, – эти книги все на арабском языке?

– Все, – подтвердил Сергей удивленно, – все до одной. Потому мне их бабушка и оставила. Я занимаюсь арабским языком.

– И бабушка занималась?

– Нет. Почему?

– Тогда откуда у нее столько арабских книг?

– А, это еще дед собирал. Он тоже по-арабски не читал, зато Яков читал. Ну, про которого Влад за завтраком врал, что он бабушкин любовник. Это в основном его книги.

Опять Яков!

– А как они у вас оказались? Сергей присел на корточки и стал выкорчевывать из полочной тесноты еще одну книгу.

– Я даже толком не знаю. Вроде бы Яков ими очень дорожил, они были у него в семье еще до революции, и, когда он понял, что его непременно посадят, отдал их деду на хранение. И сгинул. И дед тоже сгинул. Время такое было.

Ну да. Время.

Время все спишет. Война, блокада, репрессии, ночные аресты, истерические парады, лагеря, тюрьмы, пересылки, десять лет без права переписки, трудовой подъем, гордость, энтузиазм, хлеб по карточкам, ответ в анкете – “из бедняков”, перелицованные платья, счастливые улыбки, “широка страна моя родная”, арестантские вагоны, ад трущоб, роскошь дворцов, детские дома, где каждую неделю мрут от туберкулеза и поножовщины – а что делать, время такое.

– Яков читал по-арабски?

– Понятия не имею. У бабушки теперь не спросишь. Только у тети Александры, но она, как только тебя увидит, сразу в заливе утопится.

– Да, жди! Утопится она! – Кирилл еще поизучал книгу, а потом спросил осторожно:

– А ты почему стал арабским заниматься?

– Не знаю, – Сергей пожал плечами, – меня это всегда интересовало. Я вот тут сидел на полу, рассматривал книжки, и мне ужасно хотелось узнать, что такое в них написано. Это ведь совсем не похоже на буквы. Посмотри. Это же не шрифт, а произведение искусства, целая картина.

Значит, он рассматривал книжки. Вряд ли он брал их сам, скорее всего ему бабушка давала. Значит, что-то было связано с ними такое, что непременно нужно было продолжить, не дать пропасть, и бабушка старалась и преуспела – внук выучил арабский язык.

Зачем? Из-за Якова?

Выходит, Владик не просто так языком чесал, а с каким-то дальним прицелом?..

– Эту книжку я особенно любил, когда маленький был. Смотри, красота какая.

Он каким-то странным движением, как будто наизнанку, открыл книгу и стал перелистывать, тоже как-то странно.

Ах, да. У арабов же все наоборот.

Кирилл взял у него тяжелый том, и он вдруг сам собой открылся на середине, прошелестев желтыми, как слоновая кость, страницами. Между ними была щель. Глубокая щель до самого переплета.

– Ты что, страницы выдирал, когда маленький был?

– Нет, – встрепенулся Сергей, – ничего не выдирал. А что?

– Ничего. Просто тут страницы вырваны. Сергей выхватил у него из рук книгу и уставился в нее. Потом провел пальцами по неровному краю.

– Вот черт. Я ее месяца полтора назад смотрел, и ничего там не было вырвано.

– Как не было?

– Так. Не было. Это кто-то недавно выдрал. Сволочи, какую книгу испортили!

– Да кто испортил-то?! – спросил Кирилл громко. Арабские книги и какая-то нелепая таинственность, связанная с ними, начинала его тревожить. – Кому они нужны, эти книги, если никто из ваших по-арабски не читает и на “Сотбис” их отволочь не собирается?!

– Я не знаю. Ах, черт побери, ей сто лет скоро, а из нее страницы дерут! Ну, если это Светка или Влад – убью, ей-богу!

– Они часто смотрят эти книги?

– Да никогда в жизни они их не смотрели! Просто Влад вообще из всех книг страницы дерет. Читает, читает, потом выдерет листы из начала и в них окурки заворачивает, чтобы под носом не воняли. Я пойду его найду, что это такое, честное слово! Свинство какое-то!..

– Подожди, – велел Кирилл, – не беги никуда. Что это за книга?

– Это хорошая старая книга…

– Да, да, – нетерпеливо сказал Кирилл, – это я уже знаю. Как она называется?

– Арабские сказки. Тут же написано.

– Ты точно знаешь, что она раньше была целая?

– Ну конечно, знаю! Я ее не читал никогда и в руки редко брал, она стоит очень неудобно, но листал сто раз, и она никогда пополам не разваливалась. Придется теперь реставрировать. Слушай, ты побудь тут пока, а я пойду позвоню Валере Зайкову, спрошу, смогут ли они мне ее…

– Стоп, – приказал Кирилл, – подождет Валера Зайков. Каких страниц нет?

– Что значит, каких?

– Ну, в какой сказке и какие номера, – сказал Кирилл нетерпеливо, – я же не понимаю!

Сергею не хотелось отвечать на глупые вопросы плохо образованного Настиного приятеля, который не знал даже, как правильно открывается арабская книга. Он вздохнул как врач, на прием к которому пришла старушка в маразме.

– Ну какое это имеет значение?.. – он перелистал страницы в обратную сторону. – Так… сейчас. Сказка называется… “Логово паука”, или можно перевести “Паучья сеть”, или просто “Паутина”. В арабском языке вообще некоторые понятия…

– Мне не надо понятий, – перебил Кирилл, – о чем в ней говорится? Ну хотя бы в двух словах?

– М-м-м… О том, что паук ревностно охранял свои сокровища, и все, кто пытался их у него отобрать, умирали страшной смертью, и… и… и вот однажды прекрасный юноша по имени Сайд… Слушай, Кирилл, это долго читать, а мне нужно Валере позвонить. А то он уйдет, и я тогда до завтра ничего не выясню.

– Не нужно ничего выяснять. Ты раньше читал эту сказку?

– Да нет! Я уже сто раз сказал!..

– Какие страницы вырваны? Откуда? Из середины?

Сергей снова вздохнул и уставился в книгу.

– А никакие, – вдруг сказал он и засмеялся с удовольствием, – все целы.

– Как целы? – не понял Кирилл.

– Ну так. Все страницы целы. Вот сто двадцатая, а следующая сто двадцать первая. Точно. Кирилл посмотрел на него:

– А что тогда вырвано из середины?

– Да ничего не вырвано. Господи, никому не нужны эти книги, кроме меня! Просто я зверею, когда вижу, что с книгами плохо обращаются. Хорошо, что я Владику по носу не стукнул под горячую руку.

– Посмотри еще раз, – сказал Кирилл настойчиво, – не может быть. Там явно не хватает страниц.

– Все страницы на месте, – веско проговорил Сергей и поправил очки на бледном носу, – все до единой. Она, наверное, просто рассохлась.

– Она не могла рассохнуться, – сказал Кирилл сухо. – Она не склеена, а сшита. Нитки крепкие. Видишь?

– Вижу, ну и что?

– Ну и то, что из нее явно что-то выдрано. Я хочу знать – что?

– Ни-че-го, – ответил Сергей по слогам и стал совать ему под нос книгу, – страницы подряд, никаких пропусков.

Кирилл посмотрел на замысловатый узор, который вроде бы был буквами, и, как Сергей, провел пальцами по узкой щели, которая разделяла книгу на две неравные части.

Черт знает что.

Сначала фен, теперь попорченная арабская книга, задвинутая на самую нижнюю полку.

Если страницы идут подряд, значит, вырван не кусок текста, а что-то другое. Картинка? И почему книга после этого как будто развалилась? Может, была не одна картинка, а несколько?

Спрашивать у Сергея бесполезно – он ничего не вспомнит, потому что, во-первых, он смотрел ее внимательно, только когда был маленьким, и во-вторых, совершенно уверен, что книга “рассохлась”. Сто лет не рассыхалась, а потом взяла и рассохлась посреди сказки о пауке.

Нужно найти Настю.

Что за дела творятся в этом доме?

* * *

– Настя в кабинете, – неприветливо сказала ему Нина Павловна и показала локтем куда-то в глубь дома. Руки у те были в муке. – Они с Мусей убираются. Что вы сделали с тетей Александрой? Она слегла и сказала, что больше не выйдет из комнаты, пока вы в этом доме.

– Ничего особенного, – ответил Кирилл рассеянно, – уверен, что она выживет.

– Если хотите кофе, – буркнула Нина Павловна, – можете налить. Мы только что сварили. Александра Тихоновна – несчастный человек. Очень сложный и очень несчастный. Мы стараемся зря ее не раздражать. Она уверена, что жизнь обошлась с ней несправедливо. Муж от нее ушел, с сестрой она все время ссорилась, теперь вот без наследства осталась.

– Ничего, – сказал Кирилл, наливая горячий кофе в большую кружку, – Соня отдаст ей свое.

– Почему вы так думаете?

– Потому что у меня есть глаза, – отрезал Кирилл. – Соня уже отдала ожерелье ювелиру. Зачем?

Нина Павловна перестала месить тесто и посмотрела на Кирилла:

– И зачем?

– Затем, что сами по себе бриллианты вашей тете ни к чему. Она не принцесса Диана и приемы не посещает. А вот деньги – дело другое. Как только Соня продаст ожерелье, нежная мать немедленно занеможет и спасти ее от смерти смогут только Сонины деньги. Все просто.

Нина Павловна зачем-то кинулась к раковине и стала тщательно мыть руки. Золотистая прядь вырвалась у нее из-за уха, и она нетерпеливо заправила ее мокрыми пальцами.

– Я уверена, – сказала она четко, – что до этого не дойдет.

– Уже дошло, – Кирилл отхлебнул кофе, который оказался таким же горьким и крепким, как утром. – Настя варила?

Почему-то ему очень хотелось, чтобы кофе сварила Настя и чтобы Нина Павловна это подтвердила.

Нина Павловна кивнула нетерпеливо.

– Нет, – сказала она, как будто сама себе, – мы этого не допустим.

– Вы все уже допустили. Эта ваша Соня – раб. Как в древней истории. С ней можно сделать все, что угодно. То есть абсолютно все. Если завтра тете Александре придет в голову заставить ее повеситься, она повесится. Просто чтобы не огорчать маму.

– Что за ужасные вещи вы говорите!..

– Вы не видите ее со стороны. А я вижу, потому что я человек посторонний.

Нина Павловна присела к столу, как будто вдруг очень устав.

– Они трудно жили после того, как Борис Петрович… ушел из семьи. Очень трудно. Владик стал неуправляемым, бросил школу, попал в компанию. Соня работала, конечно. На ней была вся семья. От тети, конечно, не было никакого толку. Профессии нет, стажа нет, кто ее возьмет на работу?

– А никто и не возьмет, – согласился Кирилл, – особенно если не пытаться никуда устроиться.

– Послушайте! – вдруг вспылила Нина Павловна. – Вы меня в чем-то упрекаете? Я чем-то перед вами провинилась?

– Не передо мной, – сказал Кирилл мягко, – на ваших глазах вздорная баба замордовала собственную дочь, а вы даже пальцем не пошевелили.

– Соня никогда и никого не просила помочь! Она всегда говорит, чтобы мы к ней не лезли, она справится сама, ей одной легче.

– А вы верите, потому что в таком случае от вас ничего не требуется. Вы предложили, она отказалась. Все в порядке. Ей тридцать три года, а на вид как будто шестьдесят три. У них даже платья одинаковые. А сын Владик тем не менее почему-то ничем не озабочен, и его велосипедик на рынке долларов на триста пятьдесят потянет. Это ведь его велосипедик перед домом стоит?

– Нина, что тут происходит? – спросила в дверях Настина мать.

– Молодой человек объясняет мне, что мы не правильно живем. Юля.

Кирилл оглянулся с досадой.

– Я не знаю, что правильно, а что не правильно. Я знаю, что работорговлю давно отменили, а в вашей семье она процветает, и это никого не удивляет.

– А в вашей семье все в порядке? – спросила Нина Павловна язвительно.

Да. Его семья.

Он много лет не имел никаких дел со своей семьей. Он едва выдерживал пятиминутный разговор с матерью. Он понятия не имел, как и на что живут его родители, братья, сестры… Он избавился от них раз и навсегда, и их проблемы его не касались. Он раздражался, даже когда кто-то из них просто звонил ему домой – он знать их не хотел.

У него была своя жизнь. Потому что слишком долго у него никакой своей жизни не было.

Кажется, он начал оправдываться.

– Я должен найти Настю, – сказал он холодно, испугавшись, что они могут подслушать его мысли, – спасибо за кофе.

– Пожалуйста, – с некоторым недоумением ответила Настина мать и посторонилась, пропуская его. Он отлично представлял себе, как они сейчас станут говорить о нем.

Ну и ладно. Черт с ними.

Очень сердитый, он пошел в глубину дома, соображая, за какой именно дверью может быть этот проклятый кабинет, в котором Насте вздумалось наводить порядок, и услышал обрывок фразы, сказанный супермоделью Светой:

– …больше не хочу! Я не желаю больше никаких темных дел, хватит с меня и этого! И не звони мне сюда! Все равно я не могу отсюда разговаривать!

Пискнул телефон, послышалось судорожное всхлипывание, и Кирилл понял, что она сейчас выскочит из комнаты прямо на него. Он заметался в панике, дернул первую попавшуюся дверь и только успел прикрыть ее за собой, как Света выскочила и понеслась по коридору. Он в щелку смотрел ей вслед.

Этого только не хватало. У нее тоже тайны.

Он нажал на дверь, собираясь выйти в коридор, как вдруг что-то зашевелилось сбоку и сзади – очень большое и темное. От неожиданности он попятился, задел ногой шаткий столик, со столика с ужасающим грохотом посыпались какие-то пузырьки, банки, пилюли раскатились по полу, заскакали по паркету. То огромное и темное, что шевелилось у него за спиной, вдруг еще выросло, взмахнуло чем-то и, кажется, даже заревело. Поскользнувшись на рассыпавшихся стекляшках, Кирилл прижался спиной к двери, нащупывая ручку взмокшими пальцами, и понял, что огромное и темное было тетей Александрой, прилегшей отдохнуть с тряпкой на голове.

Секунду они смотрели друг на друга, потом тетя набрала воздуху в мощную грудь и завопила:

– Спаси-и-и-ите! Убиваю-у-у-у-ут!!!! Кирилл пошатнулся от силы страсти, которая звучала в ее голосе, и бросился бежать, как не бегал никогда с тех самых пор, когда папа Луны явился за дочерью в сопровождении наряда милиции.

Где-то открылась спасительная дверь, из которой хлынул солнечный свет, и показалась Настя – в шортах, майке и с косынкой на голове. Нормальная, обычная, прекрасная Настя. В полном рассудке.

– Что случилось?!

Кирилл налетел на нее и быстро затолкал обратно. В коридоре за его спиной творилось нечто совершенно невообразимое.

– Вы откуда, Кирилл? – спросила Муся с любопытством. Она тоже была в косынке и с тряпкой в руке, и тоже вполне нормальная – по крайней мере на вид.

– Настя, – быстро сказал Кирилл, – я, кажется, опять напугал тетю Александру. Настя всплеснула руками:

– Господи, да что ты к ней привязался? Пусти, я пойду.

– Нет. Мусенька, посмотрите, пожалуйста. Если можно.

– Это она вопит? – спросила Настя с любопытством. – Что ты с ней сделал? Сунул ей под халат лягушку?

– Не совал я ей Лягушек! Муся, пожалуйста!

– Ну конечно, – сказала Муся, сочувственно улыбаясь, – конечно, я посмотрю, не волнуйтесь.

Она пристроила тряпку на край ведра и решительно открыла дверь, впустив из коридора шум, вопли, топот и трубный вой тети Александры.

Дверь закрылась, и снова стало тихо. Просто удивительно, как в этом доме закрытая дверь уменьшала и удаляла проблемы. Как в сказке.

– Что случилось?

– Ничего. Я по ошибке забрел в ее комнату, а она решила, что на этот раз я точно пришел ее убивать. Тем более я там что-то уронил. Я вовсе не хотел ее пугать, я тебя искал. – И тут он неожиданно разозлился:

– Я же просил, чтобы ты все время была у меня на глазах! А ты какие-то полы где-то моешь, с утра не могу тебя найти!

Настя посмотрела с любопытством, подошла к нему и обняла за талию. Вытянула шею и смешно принюхалась.

– “Фаренгейт”, – заключила она, – м-м-м… Люблю “Фаренгейт”.

– Я дам тебе попользоваться, – пообещал Кирилл и поцеловал ее в макушку. Ему хотелось поцеловать ее куда-нибудь еще – в щеку или в губы, – он даже наклонился, но она увернулась, и пришлось целовать ее в ухо.

– Ты починил скамейку, – сказала она и потерлась о его щеку, – спасибо.

– А твоя тетя Нина напоила меня кофе.

– Она сказала, что ты, конечно, хам, но с чувством юмора и храбрый.

– Храбрый потому, что связался с тобой?

– Храбрый потому, что не боишься тетю Александру.

– Это я раньше ее не боялся.

– А теперь? – она спросила уже шепотом.

– А теперь боюсь, – прошептал он в ответ. Они целовались долго и со вкусом. Кирилл был уверен, что догадливая и преданная Муся постарается долго не возвращаться с поля брани.

Не отрываясь от него, Настя подпрыгнула, уцепилась руками и ногами, повисела на нем и медленно съехала обратно.

– Я не люблю целоваться, – сказал он, когда пришлось перевести дыхание, – и никогда не любил.

– Это заметно, – согласилась Настя.

– Нет, правда.

– Правда заметно.

Он отстранился и посмотрел на нее:

– Я… плохо целуюсь? Неприятно?

Она засмеялась и сунула руки ему под майку.

– Ты дурак. Я шучу. У меня тоже есть чувство юмора.

– Нет у тебя никакого чувства юмора. Он поймал в ладонь ее затылок, притянул к себе ее лицо и очень близко посмотрел в глаза – зеленые и серьезные.

Нет. Она не может быть ни в чем замешана. Она не должна быть ни в чем замешана.

– Не будем больше целоваться? – спросила она, и он поцеловал ее.

Будь оно все проклято – этот дом, толпы родственников и расследование, которое она затеяла!

В дверь деликатно постучали, и Настя шарахнулась от него, бессмысленно тараща глаза. Когда Муся вошла, она усиленно протирала пыль с торшерной ноги.

– Мы там уже мыли, Насть, – сказала Муся, – впрочем, лишний раз помыть никогда не помешает.

– Что это вы уборку затеяли? – спросил Кирилл, просто чтобы сказать что-нибудь и перестать таращиться на Настину попку, обтянутую шортами.

– Я решила, что здесь нужно навести порядок после… бабушки. – Настя разогнулась и обвела кабинет глазами, как будто увидела в первый раз. – Мне не хочется, чтобы везде лежали ее вещи и чтобы их все хватали, смотрели, обсуждали. Лучше убрать. И еще я решила перенести сюда компьютер. Здесь удобнее работать, чем в спальне.

– Насть, фотографии куда?

Кирилл посмотрел – Муся в обеих руках держала целую стопку увесистых плюшевых и кожаных альбомов.

– Положи пока на диван. Я не знаю, куда. Наверное, в книжный шкаф, в нижнее отделение. Влезут они туда?

– Сейчас посмотрим.

Кирилл сел на кожаный диван и наугад открыл один альбом.

Молодой мужчина в военной форме смотрел куда-то вдаль орлиным взором. И еще он, немного постарше, за обширным, как колхозное поле, письменным столом. Вокруг была невозделанная пашня – кучи бумаг и нелепых пузатых телефонов. На этой фотографии он выглядел озабоченным и очень человечным, может быть, потому, что не старался придать лицу орлинор ныпажгние.

– Это дед, – сказала Настя издалека, подошла и присела рядом, – это сорок пятый год, он только демобилизовался. А это уже сорок восьмой. Видишь, какой грустный? Наверное, уже знал, что его посадят.

Грустный? Кирилл посмотрел на желтую фотографию. Нет, он не грустный. Человек на фотографии был чем-то озабочен, причем решительно озабочен, словно ему предстояло сделать трудный выбор.

– А это Яков. Он и вправду был красавец, прав Владик, черт бы его…

Подошла Муся и тоже стала смотреть. Фотография была “парадная” – тот же орлиный взор, устремленный как пить дать в коммунизм, прическа волосок к волоску, губы сложены решительно и непримиримо к врагу. Человек на фотографии был похож решительно на всех героев того времени. Ему можно было запросто пробоваться на главную роль в фильме “В шесть часов вечера после войны”. Он был красив ненатурально, сказочно, глянцево, как были красивы румяные и чистые актеры, игравшие офицеров на войне. Только человек на фотографии как раз и был офицер, а не актер.

– А это они с дедом на какой-то то ли рыбалке, то ли охоте в Волхове.

По правилам того времени они не улыбались в объектив, смотрели серьезно, но видно было, что у обоих хорошее настроение, и, как только кончится эта морока с фотоаппаратом и назойливым фотографом, который все выбегал из-за шаткой треноги, подбегал к ним и что-то суетливо поправлял, они расслабятся, закурят и станут говорить друг другу, что у них был здорово глупый вид.

Время ни при чем. Время всегда просто время. И эти парни на фотографии просто парни – генерал инженерных войск и его друг. И обоим предстоит сгинуть, пропасть навсегда, и это уже неважно, что одному посчастливится вернуться. В этот дом вернулся совсем другой человек – не тот, который, сдерживая смех, серьезно смотрел в камеру и ждал, когда фотографу надоест суетиться и он сделает свое нехитрое дело.

Как никогда больше не вернется в Питер тот Кирилл Костромин, что старательно, с высунутым языком вырезал на джинсах ровные полоски.

– Это они с бабушкой и Яковом на каком-то военном параде. Уже, наверное, тетя Нина родилась. Надо посмотреть, какой это год. Странно, что бабушка не написала.

Белые платья, счастливые лица, вольный ветер. В руках у девушки какие-то цветы, шарф летит по воздуху за спинами мужчин, один из которых ее муж. Она держит под руки обоих, у нее радостное, уверенное, молодое лицо и… Настины глаза. Тоже была зеленоглазой?.

Почему-то Кириллу не хотелось на них смотреть, как будто он знал что-то важное, а они не знали, и он не мог предупредить их, прорваться сквозь время и фотобумагу.

– А это папа с тетей Ниной. Смотри, какой толстый. А она в бантах и очень серьезная. Наверное, у нее куклу перед съемкой отобрали. А это опять Яков с семьей.

Жена Якова странно не сочеталась ни с ним, ни с его друзьями – Настиными бабкой и дедом. У нее было простенькое крестьянское лицо, с широким носом и выпирающими скулами. Никакого белого платья и летящего шарфа, никакой с трудом сдерживаемой жизнерадостности, никакого огня в глазах. Просто женщина неопределенного возраста в чем-то темном и невыразительном. Он по сравнению с ней просто греческий бог. Интересно, он любил ее или женился потому, что не мог жениться на той, с зелеными глазами и широким улыбающимся ртом?

И тогда опять выходит – прав Владик?!

– А это тетя Александра. Кирилл, смотри, какая хорошенькая! Муся, посмотри! Я забыла эту фотографию.

Тете Александре было лет шестнадцать. Она была пухленькая, хорошенькая, в оборочках и ямочках, в кудрях и белом воротничке. Она стояла под березкой, тоже мечтательно смотрела вдаль, в опущенной руке – шаль с бахромой. Красота.

– Это папа, тетя Нина и Галя, дочь Якова, здесь, в Петергофе. Яков с дедом уже сидели. Ну да. Пятьдесят первый год. Это бабушка и жена Якова, я не помню, как ее звали, хотя бабушка говорила… Это папу в пионеры принимают. Надо маме показать. Это какие-то его друзья. Это диспут в институте, это они с мамой на лыжах катаются. Это тети-Нинина свадьба…

– А куда делся ее муж? – спросил Кирилл, не отрываясь от фотографий. – Тоже сбежал? Как у тети Александры?

– Нет, что ты! – ответила Настя с укором. – Он погиб. Утонул. Он был военный моряк. Капитан первого ранга. Он тут еще есть, наверное. Я его хорошо помню. Мы его очень любили, и бабушка, и все. Вот он. А это мы маленькие совсем, лето у бабушки проводим – Соня, Сережка, я и… А это, наверное, как раз внучка Якова, ее тогда к нам привозили. Владика нет, он, наверное, еще маленький был. А Светка еще не родилась. Или уже родилась? А это я в первый класс иду. Смотри, вот опять бабушка.

– Ты смешная, – сказал Кирилл, рассматривая фото, – а где банты?

– Я бантов терпеть не могла, – ответила Настя гордо, – и никогда не носила. Мама все хотела на меня навязать, а я вытаскивала. И только бабушка сказала: отстаньте от ребенка, может быть, у него с детства хороший вкус. У меня то есть. Господи, сколько фотографий! И никто их не смотрит.

– Почему? – спросила Муся. – Вот мы, например, смотрим.

– В последний раз я смотрела эти фотографии, наверное, лет десять назад. Или даже больше. Бабушка их тоже почти не доставала. Она говорила, что нельзя жить прошлым, и приводила в пример Ахматову. Ей казалось, что она похожа на Ахматову.

– Мы так никогда не закончим, – заметила Муся тихонько, и Настя спохватилась:

– Кирилл, ты смотри, если хочешь, а нам надо тут все закончить. Немного уже осталось. Только пол протереть и каминную полку. Я не помню, мы ее мыли или нет?

– Нет, – сказала Муся и подхватила свою тряпку.

– Муся, – спросил Кирилл и перевернул страницу альбома, открывая следующую, – вы не знаете, у кого-нибудь здесь есть собака?

Настя и Муся переглянулись, как будто быстро обменялись какой-то секретной информацией. Его всегда раздражали такие женские переглядывания, означающие, что они знают что-то такое, что недоступно пониманию низших существ. В данном случае низшим существом был Кирилл.

– Собака? – переспросила Муся с сомнением.

– Собака, – подтвердил Кирилл. – Это такое млекопитающее, покрытое шерстью и на четырех ногах. Как правило, еще имеет хвост. При появлении чужих подает сигнал голосом, в просторечье – брешет. Никогда не видели?

Настя принялась изо всех сил тереть каминную полку, а Муся сказала с улыбкой:

– Ничего не знаю ни про каких собак. Да у нас и соседей-то никаких нет. Только тот дом, но там то ли никто не живет, то ли очень редко приезжают. Я их никогда не видела. А что?

– А собаки на том участке не видели?

– Нет.

– Вы сегодня приехали к восьми часам? Настя перестала ожесточенно тереть мраморную крышку и уставилась на Кирилла с любопытством.

– А почему ты про все это спрашиваешь?

– Про собаку из-за будки. Почему будка есть, а собаки нет? – Это было вранье. Он точно знал, что собака есть, и хотел понять, не видел ли ее кто-то еще. – А про время потому, что я в семь часов вставал, и входная дверь была открыта. Я думал, что это Муся, а она только к восьми приехала.

Настя вытаращила зеленые глазищи и уже открыла было рот, чтобы объявить, что ни в какие семь часов Кирилл Костромин не вставал, но взглянула на него, и рот послушно захлопнулся.

– Не знаю, – заволновалась Муся, – когда я пришла, все было закрыто. Я дверь отпирала, это я точно помню. Правда, на террасе уже была Нина Павловна, но она с другого крыльца выходила.

– А в саду никого не было?

– Нет. Не было. Я не заметила.

– Настя! – закричал из-за закрытой двери голос Сергея. – Настена!!

– Да! – неожиданно громко завопила в ответ Настя, и Кирилл вздрогнул. – Я здесь!

Она подбежала к двери, распахнула ее и закричала еще громче:

– Сереж, я здесь! Что случилось?

– Спустись!

– Зачем?!

– Черт побери, – сказал Кирилл себе под нос, – как в лесу.

– Надо!

– Наверное, там наши мамы на кухне что-то… – Настя обвела взглядом кабинет и остановилась на Мусе:

– Мусенька, я прошу тебя, подожди меня.

– Я все сама закончу, – сказала Муся, улыбаясь, – иди, что за глупости?

– Я с тобой, – заявил Кирилл и положил альбом в стопку, – ты одна с ними не справишься.

– Справлюсь. Ты лучше в гамаке с книжечкой посиди.

– Я с тобой, – повторил Кирилл с нажимом. – Муся, мы пошли.

Они вышли в коридор, продолжая препираться. Муся смотрела им вслед, потом перевела взгляд на зеркало, висящее над каминной полкой, и улыбка медленно сползла с ее лица.

Нина Павловна и Юлия Витальевна действительно ссорились. Обстановка была предгрозовой, и дело явно подвигалось к шторму.

– Если тебе лень чистить картошку, – говорила Нина Павловна, орудуя длинным плоским ножом, – давай я почищу. Мы не свиньи и нечищеную картошку есть не будем.

– Дело не в том, что мне лень, Нина, – отвечала Юлия Витальевна преувеличенно спокойно, – просто на такую ораву мы будем чистить картошку полдня.

– Ничего, – Нина Павловна с мстительным стуком бросила нож, подхватила противень с пирогами и сунула его в духовку. Когда она выпрямилась, лицо у нее было красным от негодования и жара. – Я быстро управлюсь.

В углу обнаружился Настин отец, который усердно тер что-то на блестящей металлической терке.

– Нина, – сказал он успокаивающе и перестал тереть, – не надо ничего чистить. Юля делает очень вкусную картошку. В плите.

– Плита все равно занята, – объявила тетя Нина, – а ты не вмешивайся. Это наше дело. Трешь свой лимон и три себе.

– Если обязательно чистить, – продолжил Настин отец как ни в чем не бывало, – лучше молодежь попросить. Света с утра скучает, а Сережа опять в книжки уткнулся. Пусть хоть в отпуске…

– Ты за моими детьми не смотри, – огрызнулась тетя Нина, – ты лучше свою дочь контролируй!

– Что ее контролировать! – отчеканила Юлия Витальевна. – Она уже все полы перемыла, какие-то вещи разобрала…

– А ее ухажер опять поцапался с тетей, – перебила Нина Павловна. – Дима, хоть ты ему скажи, что так нельзя себя вести в чужом доме!

– Я больше не буду, – пообещал Кирилл в дверях, и все трое уставились на него с изумлением.

– Тетя Нина, – затараторила Настя, – картошку чистить не нужно, мы ее запечем в масле, и дело с концом. Это же молодая картошка, зачем ее чистить! Мам, мы в кабинете почти все разобрали.

– Опять небось все выбросила, – проворчал Дмитрий Павлович. Он тер на своей терке лимон, мутный сок капал в широкую тарелку так смачно и кисло, что Кирилл сглотнул. – Юль, ты бы посмотрела, что она там наделала. Все на помойку отнесла или только частично?

– Пап, не бухти, – попросила Настя, – я жить, как вы, не могу, меня барахло во всех углах раздражает.

– Ну конечно. Тебя раздражает барахло. Очень богатая – старое барахло выбросить, новое купить.

– Пап, я нашла твою фотографию. Где тебя в пионеры принимают. Ты там толстый такой.

– Я не толстый, – возразил Дмитрий Павлович, – я упитанный.

– Ты у нас всю жизнь упитанный, – согласилась Юлия Витальевна.

– Не всю, – обиделся Дмитрий Павлович, – после армии я был очень стройный.

– Аполлон, – подтвердила тетя Нина, – от девчонок отбою не было.

– Юля, что делать с лимоном?

– Ничего. Оставь. Я засыплю сахаром.

– Будет лимонный пирог, – ни с того ни с сего громко объявил Дмитрий Павлович. – Так. Я пошел в гараж. Настя, потом поможешь мне прокачать тормоза. Я тебя тогда позову.

– Вы бы ту машину отдали Насте, – приказала тетя Нина, – у нее не машина, а фоб на колесах. Юля, почему вы не хотите отдать мамину “Волгу” Насте?

– Потому что я не стану на ней ездить, – отрезала Настя, – у нас хлеб есть?

– Нет. Сережка сходит. Или Владик съездит на своем велосипеде. Юля, Настина машина никуда не годится, а “Волга” еще вполне ничего.

– Я же не могу ее заставить!

– Можешь! Ты мать!

– Кажется, – пробормотал Кирилл, – мы когда-то это уже обсуждали.

– Можно еще разок обсудить, от нас не убудет. Кстати, тетя Александра утверждает, что вы хотели что-то украсть в ее комнате.

– Украсть? – поразился Кирилл.

– Украсть, – подтвердила Нина Павловна с удовольствием.

– Зачем тебя туда понесло? – спросил Настин отец, неожиданно переходя на “ты”. – Что ты у нее в комнате забыл?

– Я ошибся дверью, – сказал Кирилл тоном раскаявшегося хулигана и двоечника, – я искал Настю и ошибся дверью.

– С тетей Александрой надо быть поаккуратней, – сказал Дмитрий Павлович, – она у нас…

– Человек сложный, – закончил за него Кирилл, – ее надо палкой вокруг дома гонять, а не осторожничать.

На него накинулись все сразу – Настя, ее родители и тетя Нина:

– Кирилл, так нельзя! – Что это вы взялись ее воспитывать!..

– Ты бы лучше от нее подальше!

– Вы нам только проблемы создаете!

– Давайте я вам лучше прокачаю тормоза! – крикнул Кирилл в общем шуме, и все моментально смолкло.

– Пошли, – согласился Настин отец, – или лучше ты приходи минут через десять, а я пошел.

– Обед минут через сорок, – в спину ему сказала Юлия Витальевна.

– Хорошо, если часа через два, – поправила ее Нина Павловна. – Настя, найди Сергея и отправь его за хлебом. Или Владика. А Светлана пусть накрывает на стол. Кстати, где наша Муся? Она-то почему ничем не занимается?

– Она убирается в кабинете, тетя Нина. Сейчас закончит и придет.

Кирилл неслышно вышел из кухни. Ему нужно было быстро проверить предположение, которое пришло ему в голову, пока любящие родственники тихо беседовали о предстоящем семейном обеде.

Он быстро пошел по коридору, слушая, как Настя зовет Сергея, чтобы послать за хлебом, а тот отвечает, что ему не дают почитать и пусть за хлебом сходит Владик.

Владика нет, он уехал кататься на велосипеде. Тогда Света. Она тоже не может, потому что уже два часа принимает ванну, а потом еще будет укладывать волосы. Дядя Дима чинит машину, Кирилл ему помогает, а Соня возле матери, которая чуть не отправилась в мир иной.

Муся с пылесосом в руке попалась ему навстречу и бегло улыбнулась, прислушиваясь к препирательствам Сергея и Насти.

– Я могу сходить! – заговорила она уже в конце коридора.

Не семья, а черт знает что.

Усмехнувшись, Кирилл вошел в кабинет, где от чистоты легко дышалось, и ветер с залива раздувал занавески, и, присев на корточки, вытащил из книжного шкафа увесистый альбом. Некоторое время он смотрел его, потом захлопнул и сунул на место.

Все стало еще непонятней, чем было, и он не мог придумать никакого более или менее подходящего объяснения.

Он вдруг сильно забеспокоился, и в затылке стал потихоньку скапливаться тяжелый горячий свинец.

Он не знал, что делать дальше, и это было самое скверное.

* * *

Кирилл сидел в машине и по команде Настиного отца из ямы давил и отпускал тугую педаль, когда неожиданно затрезвонил мобильный, о котором Кирилл совсем позабыл.

Звонил его зам, чтобы поинтересоваться, как он проводит время в Дублине, и сообщить о том, что в питерском филиале все вроде бы налаживается.

– Какая у вас погода? – спросил зам бодро. – У нас все время тридцать градусов!

– И у нас, – неосмотрительно согласился Кирилл.

Зам помолчал – все в офисе знали, что в Дублине семнадцать и дождь, поскольку в отсутствие начальства не вылезали из Интернета, где посмотреть погоду было проще простого.

– Как вам отдыхается?

– Хорошо, спасибо. Игорь Борисович, вы маркетинговый отдел контролируете?

– Пока все в порядке.

– Что в порядке? – спросил Кирилл, раздражаясь. – Даже когда я был на месте, там никакого порядка не было! Они должны были найти все стенды и проконтролировать типографию. Это сделано?

– По-моему, да…

– По-вашему или да?

– Нажимай! – закричал из ямы Настин отец, и Кирилл послушно нажал на педаль.

Интересно, в яме слышно, о чем он разговаривает, или нет?

Зам начал что-то путано объяснять про типографию, про компьютеры, которые вчера целый день висели, про короткий день в субботу и еще про то, что начальник маркетингового отдела все должен сам знать.

– Хорошо, – подытожил Кирилл, – давайте так. Вы спросите у начальника отдела маркетинга, который все знает, а я спрошу у вас. Завтра перезвоните, пожалуйста.

Он всегда старался быть вежливым с подчиненными. Он знал совершенно точно – начальничья вежливость, особенно в определенные моменты, пугает и устрашает подчиненных куда сильнее, чем самая грубая ругань.

– Отпускай! – раздалось из ямы, и Кирилл снял ногу с педали.

– Вы меня поняли, Игорь Борисович? – спросил он в телефон и, удостоверившись, что тот все понял, попрощался.

Черт бы их всех побрал.

Работа требовала ежеминутного контроля, а у него не было человека, на которого он мог бы положиться. Замы были просто замы, никакой ответственности за судьбу фирмы они не несли и не хотели разделять ее с Кириллом. Им было и так хорошо. Зарплату он платил исправно, задачи ставил выполнимые и вполне понятные, а все остальное их не касалось. Если бы он предложил открыть филиал не в Питере, а в Курске или на Луне, они бы согласились. Если бы он прогорел, они бы не стали горевать. Ну, ошибся шеф, всякое бывает даже у таких пройдох, как он. Никто, кроме Кирилла, не хотел думать о том, что будет завтра и какие новые рынки им придется осваивать, чтобы не отстать от конкурентов, и что это будут за рынки, и как им придется на них работать. Это никого не касалось. Только его одного.

И это было трудно.

– Нажми! Ты что, спишь там?

– Не сплю. Я нажал.

– Сильней нажми!

Кирилл вдавил педаль изо всех сил.

– Отпускай!

Прошло несколько секунд, потом послышалось бормотание, шевеление, и Настин отец вылез из ямы.

– Кажется, сделали. Спасибо.

– Не за что.

– Как – не за что? За помощь. Он старательно вытер волосатые короткопалые руки и посмотрел на Кирилла внимательно:

– Как там отдел маркетинга без тебя поживает?

– Как-то не очень. – Выходит, в яме все хорошо слышно.

– А ты кто?

Кирилл вздохнул:

– У меня бизнес.

– Что-то моя дочь никогда про твой бизнес не говорила.

– Может, она стеснялась?

– А что, он у тебя какой-то постыдный? Порнографический журнал, что ли, издаешь?

Кирилл засмеялся, вновь чувствуя себя женихом на смотринах у строгого родителя.

– Нет. Не издаю. Вы мне лучше скажите, Дмитрий Павлович, почему все так трясутся над тетей Александрой?

– Потому что она несчастная, – удивился Настин отец, как будто Кирилл спрашивал у него, почему трава зеленая, – у нее нет мужа, проблемы с сыном, со здоровьем…

– Кто сказал, что у нее проблемы со здоровьем? Она сама?

– Ну… это известно. Не знаю. А что она тебе далась? Ты бы отстал от нее, если не хочешь неприятностей Насте. Тетя ее теперь поедом есть станет.

– А с сыном у нее какие проблемы?

– Владик… бесшабашный такой. Пока папа был большой начальник, ему все прощали, когда папы не стало, прощать перестали, а он к этому не привык. Ему пятнадцать лет было, когда Борис ушел, и Влад как с цепи сорвался. Тетя меня вызывала каждый день, чтобы я с ним беседовал. Я беседовал, но что толку было от моих бесед! Он никого не слушал. И меня не слушал. А Борис сказал, что он больше про них ничего знать не желает, ни про жену, ни про детей. Он хотел все сначала начать, с чистого листа, так сказать.

– Ничего себе лист, – проговорил Кирилл тихо, – двое детей и жена, ни на что не годная. Настин отец пожал плечами.

– Когда он ушел, это стало не его проблемой. – Кирилл улыбнулся, услышав эту фразу. – Владик несколько раз пытался с ним встретиться, на работу к нему бегал, его выгоняли, он на улице караулил, а Борис ему говорил, что не хочет разговаривать с ним – целая история. Соня как-то уговорила Владика перестать за ним бегать. Не знаю как. Но зато после этого Владик совсем неуправляемый стал. Да. Куда же я теперь “Волгу” дену? – вдруг спросил он сердито и с грохотом ссыпал инструменты в большой деревянный ящик. – Мне моя “девяточка” больше подходит.

– Продайте, – посоветовал Кирилл.

– Продайте!.. – пробормотал Настин отец. – Вам, молодым, только продавать и покупать. А если я продавать не хочу?

– Тогда пусть в гараже стоит.

– Сгниет в гараже-то!

– Тогда продайте.

– Ты что? – спросил Настин отец подозрительно. – Смеешься надо мной?

– Нет, – быстро сказал Кирилл, – а Соня? Она почему смогла Владика уговорить? Она на него имеет большое влияние?

– На Владика никто не имеет никакого влияния. Тетя его обожает и гордится им, как будто он нобелевский лауреат. А он газету на компьютере верстает. Добро бы газета была солидная, а то про какую-то рок-музыку! Тираж три экземпляра или около того. Однажды его в милицию забрали, я уже сейчас не помню, за что. Тогда он еще газету не верстал, а без дела шатался. Он ночь в отделении просидел, мы его по всему городу искали, и наконец Соня нашла. Она поехала за ним, но не домой привезла, а куда-то еще, на чью-то дачу, что ли. Они там были целый день и разговаривали. О чем, мы так и не узнали, только Влад после этого как-то… посмирнее стал. Не то чтобы за ум взялся, но притих. Она его и на работу пристроила. У них в больнице кто-то лежал, она их познакомила и уговорила взять его на работу. Она такая, наша Соня, – заключил Дмитрий Павлович неожиданно, – только с виду бледная и худая, а на самом деле – кремень. И мама ее любила.

Мама – это Настина бабушка Агриппина Тихоновна, сообразил Кирилл не сразу.

– Вы не знаете, Дмитрий Павлович, это ожерелье действительно дорогое?

– Нет, – резко сказал Настин отец, – не знаю и знать не хочу. Меня это не касается. Я вообще считаю, что обсуждать это глупо. Мама оставила каждому то, что считала нужным. Мы не бомжи, нам из-за наследства ссориться не пристало.

– Да вы и не ссоритесь, – заметил Кирилл.

– И не станем. Юля просила каких-то гвоздей, – пробормотал он, – нужно захватить, а то такой шум поднимется…

Он пошел к длинному верстаку, занимавшую одну из гаражных стен, и стал греметь инструментами, продолжая что-то бормотать себе под нос.

Гараж у Настиной покойной бабушки был знатный. Железные кованые ворота, смотревшие на улицу, были такой ширины, что из них вполне могла выехать карета, запряженная шестью лошадьми. В гараже было три машины: Настина “Хонда”, блестящая ухоженная “Волга” и “девятка” Настиного отца. Машины стояли просторно, далеко друг от друга, так что при желании вполне можно было втиснуть еще одну. С улицы гараж не казался таким громадным. По всему периметру тянулись полки, на которых были разложены инструменты – все в идеальном порядке. Настя быстро приведет их в чувство, подумал Кирилл. Впрочем, может, и не приведет. Вряд ли она станет лежать под машиной, даже получив в наследство такой шикарный гараж.

Сам Кирилл с далеких дальнобойщицких времен под машиной никогда не лежал, всей душой возненавидев это занятие, и был счастлив, что может покупать себе машины, под которыми в принципе не нужно лежать.

– Ну что? – спросил Настин отец издалека. – Все осмотрел? Тогда пошли.

Они вышли из каменной прохлады гаража в раскаленное солнечное пекло, и Кирилл зажмурился.

– Пойду гвозди забивать. И есть уже хочется. Тебе не хочется?

– Хочется, – согласился Кирилл.

– Надо наших поторопить. Юлька есть никогда не хочет, – сказал он про свою жену и улыбнулся, – и всех, кто хочет, презирает. Ты скамейку сам починил?

– Сам.

– Молодец.

Он пошел к дому, а Кирилл остался на дорожке, чувствуя себя двоечником, которого неожиданно похвалил завуч.

У него было важное дело, но сделать его он собирался, только когда все семейство соберется за обедом и не сможет ему помешать. А пока…

– Ну что? – спросил насмешливый женский голос, и Кирилл обернулся как ужаленный. – Всем продемонстрировали, какой вы хороший мальчик?

Света. Черт бы ее побрал.

Не шевеля ни единым мускулом, она качалась в гамаке – руки за головой, совершенные ноги скрещены в щиколотках, золотистые волосы нимбом вокруг лица.

– Посидите со мной. Всем уже ясно, что вы святой. Скамейки починяете, папаше помогаете, с мамашей любезны. Сделайте перерыв.

– Какой еще святой? – себе под нос пробормотал Кирилл, подошел и сел рядом на теплую деревянную лавочку.

Света была безмятежна, как летний день, и никто бы не поверил, что она рыдала и говорила в трубу, что больше не хочет никаких темных дел. Тем не менее она рыдала и говорила.

– Ну, – сказала она, когда он вытащил сигареты, – что же вы?

– Что? – спросил он, не прикурив.

– Вы что, не собираетесь предложить сигарету даме?

Даме, может, и предложил бы, подумал Кирилл. Ему вдруг стало весело. Он вспомнил, что Настя Сотникова ни разу не взяла у него из пачки сигарету, все время ныряла за ними в свой необъятный портфель.

Он закурил сам и протянул Свете пачку вместе с зажигалкой.

– Да, – констатировала Света, – с манерами у вас проблемы. Я вас перевожу из ангелов в кандидаты. Будете кандидат в ангелы.

Она потянулась – он все держал перед ней пачку – как большое грациозное животное, вынула из-за головы золотистую от загара, длинную руку и наконец взяла у него сигареты.

– Полы вы тоже помыли вместо Муси?

– Какие полы?

– В бабушкином кабинете.

Он промолчал, разглядывая свою сигарету.

– Я всегда думала, зачем старухе кабинет? – Света закурила и, оттолкнувшись ногой, качнула гамак. – Ну что старуха может делать в кабинете? Она же не писала книг или картин! Она там сидела по полдня. Что она там делала?

– Может, ей вид из окна нравился, – предположил Кирилл, – или она там йогой занималась.

– А теперь там станет сидеть Настасья, – не слушая его, продолжала Света, – уж и порядок навела. Почему жизнь так несправедлива?

– А она несправедлива?

– Конечно. У нее все, у меня ничего. Почему?

– А чего вам не хватает?

– Мне всего не хватает, – вдруг сказала Света хищно и перестала качаться. – Работу свою ненавижу, но должна работать. Деньги обожаю, но их у меня нет. Мужика приличного и то нет. Смешно?

– Не очень, – сказал Кирилл.

– Вот, может, вас отобью у Настасьи. Хоть развлекусь.

– Не отобьете.

– Почему?

– Потому что мне не хочется, чтобы вы меня отбивали.

– Мало ли чего вам не хочется!

– Отбить можно того, кто хочет, чтобы его отбили, – сказал Кирилл назидательно, – а я не хочу. Поэтому не отобьете. Если хотите, давайте будем разговаривать нормально. Как люди. Если не хотите, то я пойду, пожалуй. Мне испанские танцы танцевать лень и не интересно.

– Значит, вы меня боитесь, – заключила Света гордо.

– Боюсь, – признался Кирилл, – вас не бояться – глупо. Ну что? Станем разговаривать?

– О чем мне с вами разговаривать? – вдруг крикнула она. Лицо сморщилось, губы набухли, нос стал неуместно большим, и Кирилл понял, что она сейчас зарыдает.

– Подождите, – сказал он торопливо, – не рыдайте. Я не хотел вас обидеть.

– Да неужели вы думаете, что меня может обидеть всякая… всякая дрянь вроде вас?! – снова закричала она и быстро вытерла слезы. – Неужели вы думаете, что я не понимаю, зачем вас сюда принесло?! У вас же на лбу написано, что вы решили поживиться! Вас здесь никогда не было, пока не было наследства, а теперь вы тут как тут, во все лезете, всех выспрашиваете, во все вмешиваетесь, шуточки какие-то отпускаете! Настасья дура, она не понимает, но я-то все вижу! Все!

– Я не понял, – осторожно проговорил он, – вы так за сестру переживаете? Хотите принять удар на себя?

– Какой удар? – всхлипывая, спросила Света.

– Меня.

– Вы не запудрите мне мозги, – сказала она и стала глубоко дышать, отчаянно стараясь больше не рыдать, – я не Настасья. У меня есть глаза. Бабушка была права – вы редкая сволочь. Не зря она ее предупреждала. Но разве Настя послушает!

Она говорила Кириллу, что он сволочь и дрянь, с таким удовольствием, что он подумал – это она себя убеждает. Ей легче будет смириться с фактом существования мужчины в жизни сестры, если этот мужчина окажется дерьмом.

Он даже похвалил себя за проницательность.

– Вы за Настю не волнуйтесь, – посоветовал он, – все будет в порядке.

– Зачем вы приехали?

– Затем, что меня пригласили.

– Нет, вы приехали, чтобы разнюхать, подходит вам это или не подходит.

В какой-то степени так оно и было, но Кирилл не собирался признаваться в этом Свете.

– Почему, почему Настасья такая дура?! И ей так везет! Все ее любят, дома ей оставляют, на работе ценят, а она просто дура!

– А вас кто не любит?

– Никто! Меня никто не любит. Меня любил только папа, но он погиб, и больше никого не осталось. Даже Сонька, идиотка, и та счастливее меня!

– Знаете что, – сказал Кирилл, – нельзя всех окружающих считать идиотами и придурками. В этом ваша ошибка. А Соня, насколько я могу судить, человек абсолютно несчастный. Так что успокойтесь. Вы целый день в гамачке полеживаете и ванны принимаете, а она мамашу сторожит и гадости всякие от нее выслушивает.

– Раз выслушивает, значит, заслужила, – ответила Света, – дайте мне сигарету!

– Возьмите сами. Я вам не гарсон в ресторане. Она вытряхнула сигарету из его пачки. Ее глаза, уже абсолютно сухие, горели диким огнем, как у рыси.

Вот на кого она похожа. На рысь. Только кисточек на ушах не хватает.

– Наша святая Соня три года назад втюхалась в жуткую историю, – быстро сказала Света и выдохнула в лицо Кириллу дым. Он помахал рукой и чуть-чуть передвинулся на лавочке. – У них в госпитале лежал какой-то мужик. Она за ним ухаживала, мыла его, судна выносила – все очень романтично. И влюбилась. Дура. Наверное, на нее судна повлияли. И он в нее влюбился! Представляете?! – Света захохотала так, что поперхнулась дымом и долго кашляла, перегнувшись в гамаке. – Влюбился! В нашу Соню!

– Ну и что? – спросил Кирилл.

– Как будто в нашу Соню можно влюбиться! Господи! Ходячий шкаф с лекарствами, швабра, крыса! Вы видели ее лицо?! А нос? Этот крысиный хвостик вы видели?! Да ее надо в Кунсткамере показывать как образец урода, и надпись сделать, что это живая особь, а не фантазия этнографа! И она поверила, что он в нее влюбился, этот, который с суднами! И стала к нему на свидания бегать, и замуж собралась, и нам рассказала, какой он хороший, в Афганистане воевал или в Чечне, что ли! Хорошо хоть адрес свой ему не дала, дура!

– Да почему дура? – устав от Светиных эпитетов, спросил Кирилл. Нечто в этом роде он и предполагал, когда услышал, что тетя Александра говорит своей дочери про то, что она ее “тогда не пустила”, и дочь ее теперь за это ненавидит. Теперь стало более или менее ясно, куда она ее “не пустила”.

– Да потому что он был уголовник! – в лицо ему выкрикнула Света и опять захохотала. – Он был самый обыкновенный уголовник, а никакой не герой-“афганец”! Он у них прятался от ментов.

– Что?!

– То, – передразнила Света, очень довольная произведенным эффектом. Настин ухажер был явно ошеломлен и, пожалуй, испуган. Отлично. Пусть теперь думает, что попал в криминальную среду. Такие, как он, боятся всего на свете, так что, может, завтра его здесь и не будет. – Этого козла повсюду искали, а он в это время с Сонькой в госпитале отдыхал. Если бы вы знали, какой у нас был грандиозный скандал!

Сонька хотела отравиться, тетя Александра была в истерике, Влад бегал от одной к другой, вытаращив глаза, моя мать у них жила, тетя Юля доставала антидепрессанты, бабушка всеми руководила отсюда – полный вперед.

– Постойте, – спросил Кирилл, быстро соображая, – откуда это стало известно, что он уголовник? Его забрали в милицию?

– Нет. Не успели. Его фотографию в газете поместили. Он был знаменитый уголовник, не так, чтобы мелочь какая-то. И по фотографии его узнали.

– Кто? Кто узнал его по фотографии? Соня?

– Соня, – согласилась Света с удовольствием, – она увидела эту фотографию и побежала в аптеку, димедрол покупать, чтобы отравиться.

– Зачем в аптеку? У нее на работе мало димедрола?

– Она была не на работе, а дома. Да это не имеет никакого значения! Господи! Владик ее засек с этим димедролом, вызвали “Скорую”, сделали промывание желудка и отвезли в психушку. Вот вам и Соня, божий одуванчик. Из-за уголовника димедролом травилась!

– И больше она с ним не виделась?

– Ну конечно, не виделась! Когда она вернулась на работу, его и след простыл. Сбежал. Смылся. Исчез. Оставил с носом не только Соньку, но и ментов.

– Был скандал?

– Да не было никакого скандала! Кому какое дело в больнице, психическая санитарка или нет! Как задницы вытирала, так и продолжает вытирать.

– Разве она санитарка?

– Да что вы привязались! – возмутилась Света, поскольку Кирилла все время тянуло в другую сторону, не в ту, в какую хотелось Свете. – Она медсестра, а это одно и то же.

Кирилл вытащил из пачки еще одну сигарету и прикурил ее от предыдущей, чего никогда в жизни не делал, любя свое драгоценное здоровье.

– Газета как называлась?

Света посмотрела с недоумением. Рассказав про Соню, она вдруг совершенно успокоилась и даже повеселела, словно обрела почву под ногами.

"Пусть я какая угодно, но я-то никогда не влюблялась в уголовников и не травилась из-за них димедролом” – вот как она выглядела.

– Газета? – переспросила она. – Какая газета? А, газета… Я не помню точно. То ли “Милицейские новости”, то ли “Вестник милиции”, то ли “Милицейский боевой листок”. Нет… “Милицейская газета”, вот как она называлась! А что?

Кирилл пожал плечами.

– Так что вы с нами лучше не связывайтесь, – посоветовала Света весело, – мы, видите, какие? С уголовным элементом общаемся, а потом нас в психушки забирают. Поэтому Соня гадости не зря выслушивает. Если бы она на Востоке жила, ее бы после такого в бочку с дерьмом посадили на всю оставшуюся жизнь.

– Она и так в ней сидит, – сказал Кирилл, морщась, – а почему тетя Александра говорит, что это она ее не пустила?

– Да потому, что именно тетя обнаружила, что он уголовник. Вот и все.

Ему хотелось вскочить и побежать, но он заставил себя сидеть спокойно. Все равно сделать ничего нельзя. По крайней мере, пока. Черт побери, почему он не приехал на машине! Все равно конспиратор из него – никакой, не зря он говорил Насте, что на голливудского мастера перевоплощения явно не тянет.

Так. Ладно. Попробуем зайти еще с одной стороны.

– Значит, Соня вовсе не Соня, а Изольда. Только Тристан малость подкачал, – сказал он шутливо, и Света уставилась на него с изумлением, – что вы так смотрите?

– Вы что? – спросила она. – Высокообразованный?

– Я низкообразованный, – признался Кирилл, – а вы, юная леди? Вы какая?

Прием сработал моментально. В одну секунду Света позабыла о Соне, перестала таращиться и улыбнулась обольстительной улыбкой.

– Я всякая, – призналась она и облизнула губки, – я разная. Вы хотите узнать, какая я?

– Хочу, – сказал Кирилл храбро, – вот, например, я очень хочу знать, где работают такие красивые девушки?

Это был не тот вопрос, которого она ожидала, но тем не менее она ответила:

– Девушки работают на ску-у-уч-ной, по-о-ошлой работе. Я работаю в архиве. Сижу в компании толстых совковых теток и перекладываю никому не нужные старые бумажки. Зарабатываю гроши, трачу жизнь неизвестно на что. А вы думали, я фотомодель?

– Думал, – соврал Кирилл. Он был уверен, что она бухгалтер, и был удивлен, что ошибся, да еще так сильно, – такие девушки, как вы, не должны работать в архивах. Это просто преступление.

– Вот именно, – промурлыкала Света.

Разговор поворачивал именно в ту сторону, в какую должен был повернуть.

Все мужики одинаковы. И этот тоже – типичный представитель, как это называлось в школе на уроках биологии. Он повыпендривался, продемонстрировал свою независимость и оригинальность, гордо помахал хвостом и пошел за пучком моркови, как самый обыкновенный ишак.

Еще чуть-чуть, и ничего не подозревающий ишак потрусит прямиком в ловушку, потряхивая своими ишачьими ушами и хрупая морковь. Там, в ловушке, он и останется и станет обиженно реветь, когда наконец сообразит, что выхода нет.

Теперь нужно вызвать умиление и жалость.

– Я пошла в архивный институт, потому что так хотел папа, – призналась Света тихо, – он считал, что это самая лучшая профессия для женщины – спокойная, уютная, стабильная. Теперь вот папы нет, а я так и сижу в архиве.

– Но вы же там не круглые сутки сидите! – проревел ишак, еще чуть-чуть продвигаясь в направлении ловушки. – Вы же как-то отдыхаете, наверное. С молодыми людьми на взморье? А?

– Я не знаю никого, кто был бы мне интересен. Господи, это такое счастье, когда можно просто поговорить о чем-нибудь, но ведь никто из них не умеет разговаривать! Как-то Влад меня пригласил в свою компанию. Я думала, что с ума сойду. Я даже до конца вечера не осталась, а ведь это были не какие-то нищие студенты, а вполне процветающие молодые люди. У него друзья остались еще с тех времен, когда был дядя Боря, и они все неплохо устроились. То есть, конечно, их родители устроили. А меня вот никто не устраивает.

Она говорила тихо и печально, смотрела мимо Кирилла и в точности повторяла его многотрудные мысли, так что ему на мгновение стало противно. Грудастая и ногастая Света не должна была – не могла! – думать так же, как он, и тем не менее думала, и его это раздражало, как будто уравнивало с ней.

– А что же Влад? – спросил он. – Не может вас познакомить с кем-то подходящим?

– Беда в том, – призналась Света тоном принцессы Дианы, дающей последнее интервью, – что мне никто не подходит. Даже друзья Влада. Хотя среди них попадаются интересные экземпляры. Я могу вас сводить, когда закончится эта чушь с родственниками и вы перестанете изображать святого.

"Когда закончится чушь с родственниками, я немедленно улечу в Дублин с Настей, – подумал Кирилл сердито, – и о тебе больше не вспомню. Никогда”.

– Ну как? Подходит?

– Подходит! – согласился Кирилл с энтузиазмом, и Света улыбнулась улыбкой победительницы – ишак уже не шел, а несся карьером. – Значит, у Влада преуспевающие друзья.

– Он дурачок, – сообщила Света доверительно, – думает, что он им нужен потому, что он такой хороший. А он им нужен потому, что больше за пивом некого послать. Все остальные взрослые мальчики, им за пивом бегать не пристало, а ему в самый раз. А он, глупый, гордится ими, пыжится, все хочет быть с ними на равных, а куда там на равных, когда у всех “БМВ”, а у него велосипед!

Свету, приглашенную Владом, “бээмвэшные” молодые люди тоже рассматривали как своего рода удобство вполне определенного рода, да еще доставленное прямо к порогу, но вспоминать об этом было нельзя. Тем более в компании ишака.

Она на секунду зажмурилась. В голове стало темно и зашевелились отвратительные рептилии, которые днем всегда прятались по углам.

– Он хороший мальчик, – продолжала она торопливо, – немножко без царя в голове, но мужчину это только украшает, правда? Дядя Боря жестоко с ним обошелся. Ему было пятнадцать лет, когда отец ушел, и Влад с трудом это пережил. Дядя Боря просто бросил его, и больше никогда не появлялся, и не помогал, и даже не разговаривал с ним. Влад ужасно переживал.

Дядя Боря бросил не только бедняжку Влада, но еще Соню и тетю Александру, но Света про них почему-то не вспоминала, хотя они, наверное, тоже переживали.

– Так что я вас приглашаю, – сказала Света, и Кирилл понял, что отвлекся, – согласны?

Кирилл многозначительно улыбнулся специальной улыбкой, предназначенной для таких случаев, Света, расценив ее по-своему, качнулась к нему и прямо перед носом у него оказался немыслимой красоты бюст с открытой полоской незагорелой кожи.

– Обед, – объявил у них за спиной Настин голос, – после обеда можно будет продолжить.

Кирилл отшатнулся от предложенного бюста, хотя этого не стоило делать. Теперь он точно выглядел соучастником преступления, который знает, что виноват, но усердно пытается продемонстрировать, что ничего не происходит.

Такой вид делал Кира на пляже, когда Кирилл увидел Настю в первый раз.

Твою мать…

Все серьезней, чем он думал сначала.

– Вот и хорошо, – радостно проговорила Света и одним движением поднялась из гамака, оказавшись очень близко к Кириллу. Это было глупо, но он еще отодвинулся. – Есть очень хочется. Просто страшно. Не дай бог поправлюсь в этом отпуске, – и она провела рукой по золотистому упругому животу.

– Папу никто не видел? – спросила Настя таким тоном, что Кирилл понял, что жизнь его кончилась раз и навсегда. – Я что-то не могу его найти.

– Мы не видели, – сообщила Света, отчетливо выговорив слово “мы”, – пойдемте обедать, Кирилл.

– Сейчас, – сказал Кирилл и не двинулся с места.

Настя пожала плечами и пошла по дорожке в сторону гаража, и он рванулся за ней, понимая, что это глупо, глупо, а он всю жизнь только и делал, что избегал идиотских положений.

Света засмеялась ему вслед, но ему было наплевать на Свету.

Он догнал Настю и затолкал ее в сирень. Они стояли в сирени, смотрели друг на друга и молчали.

– Я должен сказать – это не то, что ты думаешь! – заявил наконец Кирилл.

– Ничего ты не должен. Я все понимаю. Она красивая, а я нет. Она раскованная, а я нет. У нее ноги, а у меня…

– А у тебя нет?

Она вдруг так стукнула его кулаком в грудь, что он охнул и отступил немного назад.

– Ты можешь делать все, что угодно, – сказала она, как будто выплюнула слова ему в физиономию, – я расслабилась и решила, что тебе интересна. Я забыла, что ты просто выполняешь мою просьбу. Пошли обедать, Кирилл. Нас сейчас все станут искать.

– Твоя Света рассказала мне массу всего интересного, – сказал он, понимая, что говорит что-то не то.

– И потому ты решил немедленно схватить ее за грудь.

– Я ее не хватал!

– Значит, мне показалось.

– Настя, послушай. Я вовсе не собираюсь иметь с ней никаких дел. Просто она так себя ведет, что…

– А ты как себя ведешь?

– Нормально, – ответил он растерянно. Ерунда какая-то. Он говорит совсем как Кира там, на пляже. Он в точности повторяет его слова. Нужно немедленно, сию же секунду сделать что-то, объяснить, сказать, чтобы она поняла.

Он не Кира. Он всю жизнь успешно избегал идиотских положений и со всего размаху вляпался как раз в такое. И – что самое смешное! – вляпался на пустом месте.

– Настя, посмотри на меня. Это просто игра. Она играла, а я подыгрывал, потому что это было в моих интересах.

– Я знаю все эти игры, Кирилл. Пусти, я пойду.

– Никуда ты не пойдешь, черт тебя побери совсем! – Он вдруг пришел в ярость. – Я что, теперь даже разговаривать ни с кем не имею права?! Что ты на меня напала?! Я приехал сюда из-за тебя, идиотки, потому что ты решила, что мы играем в детективов, и я еще должен неизвестно в чем оправдываться!

– Да не надо ни в чем оправдываться! – тоже заорала она. – Ты мне вообще никто и сиди себе со Светой, если хочешь!

Говорить этого не следовало.

– Тогда я сейчас уеду, – сказал он, – и не смей со мной так разговаривать!

– Уезжай, – ответила она, – видеть тебя не хочу.

Они ссорились, как добропорядочные супруги, пятнадцать лет прожившие в счастливом браке.

Осознав это, Кирилл Костромин схватил ее под мышки, поднял и прижал к себе. Она брыкалась и выворачивалась.

– Ты ревнивая, – заявил он с удовольствием, неожиданно приходя в сознание, – ты очень ревнивая. Это потому, что глаза зеленые.

– Никакая я не ревнивая, – пробормотала она, старательно отворачиваясь. И обняла его за шею.

– В моей жизни было триста тридцать пять разнообразных Свет, – сказал он, – может быть, даже триста тридцать шесть. И не было ни одной Насти Сотниковой. На самом деле я думал, что и не будет. Поэтому ревновать меня – глупо.

– Вовсе не глупо, – возразила она и потерлась о него. – Ты так хорошо пахнешь. Только если я еще раз увижу, как она лезет к тебе своим бюстом, я выцарапаю ей глаза.

– Договорились, – согласился Кирилл и прижал ее к себе покрепче. Ему было приятно, что она так его ревнует, хотя это, наверное, тоже глупо. – Знаешь, – сказал он после того, как они поцеловались, – это очень непедагогично, но я хотел тебе сказать, что…

– Что?

– Настя!! – закричали из дома. – Настя, куда вы пропали? Сереж, ты не видел Настю?!

– …что для меня это важно, – буркнул он. От Питера до Москвы семьсот километров. Он всегда был уверен, что это очень немного. Или много?

– Настя!

– Мы здесь! – закричала она ему в ухо, и он чуть не уронил ее. – Мне все время хочется повиснуть на тебе и висеть, – сказала она быстро, – или потрогать тебя, или чтобы ты меня поцеловал. Или хотя бы просто посмотреть. Как поживают сердца и розы?

Сердце провалилось в живот или еще куда-то глубже, и там, куда оно провалилось, сразу стало горячо и больно.

– Нет никаких сердец и роз, – сказал он, – хватит.

– Настя!!!

– Пошли, – вдруг велела она совершенно обычным голосом, – а то хуже будет.

И вылезла из сирени.

Ему понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя. Он закурил, десять секунд помусолил сигарету и выбросил. Посмотрел вокруг. Солнце светило, и над головой было небо, как справедливо заметил он знатоку восточных языков. Кроме того, под ногами еще была трава.

Почему он должен мучиться, а она вылезла из сирени как ни в чем не бывало? Вот вопрос.

Кирилл засмеялся, потянулся и посмотрел на соседний дом, едва видный за старыми деревьями. И все вспомнил.

Он должен быстро сделать то, что собирался. Из-за Насти все вылетело у него из головы.

Проломившись, как кабан, он вылез с другой стороны сиреневых зарослей и вошел в дом, поднявшись по садовому крылечку. Вся семья шумела на террасе, и на кухне кто-то возился, очевидно, Муся.

Кирилл быстро прошел по сумрачному коридору и, оглянувшись, открыл дверь в Сонину комнату. Осторожно прикрыл ее за собой и прислушался.

Ничего.

Как он и предполагал, вещей у Сони оказалось так мало, что просмотреть их ничего не стоило. Ни косметики, ни маникюрного набора, ни зеркальца. Два нелепых платья из ткани, раскрашенной немыслимыми узорами. Такие продавали в универмагах в середине семидесятых годов. Не иначе любящая мамочка подарила свои. Водолазочка на случай холодов тошнотворного кисельного цвета. Пижама или спортивный костюм с вытянутой мышиной мордой на животе – то, что он искал.

Мышиную морду он оставил на месте, а штаны со вздутыми пузырями коленей поднес к свету.

Штаны были в собачьей шерсти. Не зря она так старательно отряхивала их за завтраком.

Значит, собака все-таки есть.

Где-то поблизости есть собака, которую никто не видел.

Кирилл аккуратно вернул вещи на место, выбрался в коридор и нос к носу столкнулся с Настей, которая несла поднос и, увидев его, чуть не упала.

Он перехватил поднос и быстро зажал ей рот рукой.

– Ты что? – спросила она с возмущением, оторвав его руку. – Ты теперь решил обокрасть Соню? Он приложил палец к губам.

– Отвези меня в Питер, – быстро сказал он, – давай придумаем предлог, и ты меня отвезешь. Какой сегодня день? Понедельник?

– Понедельник, – согласилась она, тараща глаза.

– Отвезешь?

– Насовсем? – спросила она и забрала у него поднос.

– Ты ненормальная. – Он все-таки поцеловал ее. – Часа на два. Нет, на три.

– Настя, – с возмущением заявила Нина Павловна, появляясь в коридоре, – это просто неприлично!

* * *

В холле “Рэдиссона” было прохладно, и Кирилл с удовольствием подышал, выгоняя из легких раскаленный уличный жар.

Ну и лето. Такое лето в Питере случается, наверное, раз в пятьдесят лет.

– Зачем ты меня сюда приволок? – пробормотала Настя неуверенно. – Что мы тут станем делать?

– Заниматься любовью без компании твоих родственников, – ответил он и, дождавшись, когда она стыдливо покраснеет, подтолкнул к дивану, – посиди пока у фонтанчика, а я поговорю.

– Не хочу я сидеть у фонтанчика.

– Тогда постой. Там, кстати, плавают живые-рыбки. Дети в восторге.

– Я тебя убью, – прошептала она. – Ты бы меня предупредил, я бы хоть переоделась.

– Во всех ты, матушка, нарядах хороша, – провозгласил он.

Впервые в жизни ему было наплевать на то, что подумают о нем окружающие, и это странное чувство свободы было таким полным, что он готов был сам залезть в фонтан к живым рыбкам.

Влюбился ты, что ли?

Да нет. Не может быть.

– Здравствуйте, – улыбнулся ему знакомый портье, доставая ключ, – рад вас снова видеть, Кирилл Андреевич. В воскресенье утром пришел факс. Вы уже уехали.

Кирилл быстро посмотрел – факс был с работы и ничего не значил. Он смял его и бросил в корзину.

– Я заберу машину. – Ему казалось, что с тех пор, как он уехал из отеля, прошло много лет, а не один день. – И мне нужно в бизнес-центр.

– На второй этаж, пожалуйста. Сегодня привезли ваши билеты.

Кирилл открыл длинный белый конверт. Билетов было два, и он быстро сунул их в рюкзак.

Настя за его спиной улыбалась деревянной улыбкой и старалась дышать как можно тише. Она тоже увидела эти два билета, и на миг ей стало нехорошо.

Выходит, он сразу все знал. Он знал, что она полетит с ним в Дублин, еще до того, как она согласилась. Впрочем, она еще и не соглашалась, а билетов уже было два.

Не мог же он всерьез приглашать ее в Дублин?!

Но билетов-то два…

– Пошли, – он подхватил рюкзак и ее – тем же движением, что и рюкзак, – сначала зайдем в бизнес-центр. Или тебе нужно в номер?

– Не нужно, – пробормотала она, и он посмотрел на нее, услышав странное в ее голосе.

С ним кто-то поздоровался, и он поздоровался в ответ, сверкнув непривычной официальной улыбкой. Он был очень на месте среди всех ковров, зеркал и тихой музыки и казался частью этого мира, знакомого ей только по фильмам. И льняная рубаха – которая там по счету? – и светлые джинсы оказались вдруг очень стильными, и рюкзак приобрел значительность, и волосы были подстрижены именно так, как надо, и все это Настю пугало.

В своем летнем костюмчике из средненького магазина она чувствовала себя замарашкой. Да еще хвост заколола вверх, потому что было жарко шее.

Он ничего не замечал.

В лифте, похожем на салон президентского “Боинга”, который Настя однажды видела на выставке, он быстро укусил ее сзади за шею и спросил деловито:

– Когда приключилась вся эта катавасия с Сониным поклонником?

– Что?!

Лифт тренькнул, разошлись золотые двери, он шагнул и выволок ее следом.

– Когда выяснилось, что за ней ухаживал уголовник?

– Кирилл… Он вздохнул.

– Мне нужно выяснить некоторые подробности, – сказал он терпеливо, как на летучке, – для этого я хочу знать, когда все случилось. Потом мы пойдем в номер, ляжем на диван, и я отвечу на все твои вопросы. Давай вспоминай.

Длинноногая красотка в умопомрачительном пиджаке приближалась к ним из-за стеклянной перегородки и улыбалась всеми зубами, а у нее за спиной мигали компьютеры, и серьезные дяденьки в офисных костюмах, не отрываясь, смотрели в экраны. Было еще несколько лысых и очкастых молодых людей в мешковатых шортах, тоже очень серьезных.

– Очнись, – попросил Кирилл, – давай. Вспомни. Ты можешь.

Она посмотрела на него.

– И вспоминать нечего, – пробормотала она, краем глаза следя за красоткой и чувствуя себя все хуже, – три года назад. Летом. В июне началось, в июле закончилось. А что ты хочешь?..

– Здравствуйте, – сердечно сказал Кирилл красотке, – мне нужно посмотреть “Милицейскую газету” за июнь – июль девяносто восьмого года. Это можно как-нибудь устроить? И еще за август, пожалуй.

Может, красотка и удивилась, но никак этого не продемонстрировала.

– Если она есть в Интернете – конечно, – сказала она дружелюбно. – Если нет, тогда не знаю, чем смогу помочь.

– Если нет, найдите библиотеку, в которой есть подшивка. Хорошо?

– Конечно.

– Номер пятьсот семь. Меня зовут Кирилл Костромин. Вы позвоните, когда найдете?

Красотка быстро черкнула что-то на бумажке, встряхивая белоснежными манжетами.

– Конечно.

– Спасибо.

Настя считала, сколько раз было произнесено слово “конечно” в двадцатисекундном разговоре, но почему-то сбилась.

– Пошли. – Он снова потянул ее, но она вырвала руку.

– Что ты все время меня тащишь!

– Я побуждаю тебя к ходьбе, – объяснил он серьезно, – сегодня у тебя с этим процессом проблемы. Хотя, как правило, ты не ходишь, а летаешь. Наша остановка. Выходи.

Номер был роскошный. Такой роскошный, что Настя, оглядевшись по сторонам, храбро спросила:

– А фонтан с живыми рыбками где? Неужели ты живешь в номере без фонтана?

– Ваша ирония неуместна, – ответил он и захохотал, – и постарайся не отравить мое гомерическое веселье своим постным видом. Не надо никаких ассоциаций с Джулией Роберте из фильма “Красотка”.

– Откуда ты знаешь? – буркнула она.

– Я очень умный. Я тебе уже об этом говорил. Сначала мы будем разговаривать, потом валяться, а потом пойдем в бассейн и ужинать.

С этой секунды все стало легко.

– Ну уж нет, – заявила Настя, прыгнула на него сзади и обняла руками и ногами. И сунула руки под льняную рубаху – неизвестно какую по счету. И уткнулась носом во влажную шею. И поцеловала за ухом.

И все разговоры пришлось отложить.

– Давай не поедем обратно, – предложил он, поглаживая атласную спину, – давай жить здесь.

– Мы не можем, – сказала она серьезно и, приподнявшись на локтях, посмотрела ему в лицо близорукими, очень зелеными глазами, – у нас дело.

Он и сам знал, что “у них дело”, и это было серьезное дело. Гораздо серьезнее, чем он предполагал сначала.

– Расскажи мне, – попросила она, – можешь? Кирилл приподнялся и, пошарив рукой, перекидал за спину подушки. Уселся и подтянул Настю к себе.

– Дать сигареты? – спросила она и улыбнулась от того, что уже знала – без сигареты он не может думать.

– Самое плохое, – начал он, прикурив, – что я пока толком не понял, что может быть мотивом. Деньги? Основная часть наследства досталась тебе, но ты вряд ли убила свою бабушку.

– Нет, Кирилл, – сказала она тихо, – я ее не убивала.

Ей отчаянно не хотелось его слушать. Что бы он ни сказал – все было плохо. В деле была замешана ее семья, близкие люди, которых она любила. Одних меньше, других больше, но любила. Она затеяла все, и ей теперь предстоит принимать решения, но джинн уже вырвался из бутылки, и загнать его обратно она не сможет, как бы ей этого ни хотелось.

Она жалела, что выпустила джинна, мечтала, чтобы его вовсе не было, и твердо знала, что доведет дело до конца.

Ради бабушки.

Только вот как понять, нужно это бабушке или она предпочла бы, чтобы внучка жила в нормальном, спокойном, привычном мире, ничего не зная о том, что один из самых близких людей – убийца?

– Есть несколько сложных моментов, к которым я пока не знаю как подступиться. Начнем с более или менее очевидных. Первый. В соседнем доме кто-то живет.

– Никто там не живет!

– Живет. Я видел человека, который наблюдал за мной.

– Человека?! – переспросила Настя с изумлением.

– Просто силуэт в окне. У меня стопроцентное зрение, я начинал водителем, и мне никогда ничего не мерещится. На соседнем участке стоит совсем новая собачья будка, а собаки нет. Где она? Зачем ее прячут в доме? Почему она не бегает по улице?

– Может, это домашняя собака?

– Для домашней собаки незачем строить будку на улице. Второй момент. Твоя бабушка написала в дневнике, что ее беспокоят Настя, Сергей и Людочка. Предполагается, что мы знаем, из-за чего ее беспокоили Настя и Сергей. Настя – из-за Киры, а Сергей – из-за Муси. Правильно?

– Ты и про Мусю догадался?

– Я не догадывался, просто увидел, как они целуются у гаража. Я сидел в георгинах, а потом меня застукала тетя Александра и решила, что я собираюсь покуситься на единственное богатство бедной девушки.

– Кирилл!

– Ну вот, – продолжил он торопливо, – совершенно непонятно, кто такая Людочка. Я специально не спрашивал, но никто ни разу не упомянул в разговоре такое имя. Странно еще, что она упомянута вместе с вами. Как будто она родственница. Вспомни еще раз, у вас точно нет в семье Людочки?

– Нет, – сказала Настя задумчиво, – точно нет.

– Третий момент. Из одной арабской книги, которая досталась в наследство Сергею, вырваны листы. Так, что даже переплет развалился. Сергей эту книгу не читал, только картинки смотрел, когда был маленький, но полтора месяца назад брал ее в руки и утверждает, что она была целая. Кто и зачем вырвал листы из никому не нужной арабской книги? Что это за листы? Текста на них не было, потому что страницы идут подряд. Значит, иллюстрации? Какие?

– Ты думаешь, это имеет отношение? – спросила Настя с сомнением. – А она не могла просто так… испортиться?

– Просто так испортиться она не могла, – сказал Кирилл твердо, – если это совпадение, то какое-то странное. Эти книги простояли сто лет, и никто их не трогал. Почему на сто первом году из них стали что-то выдирать? Книги интересуют только Сергея. Больше того, только Сергей что-то в них понимает. Значит, их мог вырвать или сам Сергей, или еще кто-то, кому он про них рассказывал. Кому и что он мог про них рассказывать? Кроме того, он был слишком натурально изумлен и рассержен, когда обнаружилось, что в книге не хватает страниц. Значит, этот кто-то вырвал их без его ведома. Четвертый момент. Света разговаривала по телефону и сказала, что не хочет больше никаких темных дел. Хватит с нее и одного.

– Светка?! – ахнула Настя.

– О чем могла идти речь? Я подумал было, что о работе, потому что ни на какие серьезные дела у вашей Светы духу не хватит, но потом оказалось, что она работает в архиве, а там вообще никаких дел нет, ни серьезных, ни несерьезных.

– Господи, Светка?! – повторила ошеломленная Настя.

– Момент пятый. Владик сохранил всех старых друзей, то бишь сынков некогда высокопоставленных папаш. Они все процветают, по крайней мере, по Светиным меркам. Если Владик околачивается возле них, значит, у него есть какие-то деньги, или он оказывает какие-то услуги. Если у него есть деньги, то откуда? Из газеты про рок-н-ролл? В таких местах платят от силы полторы сотни. Если услуги, то какого рода? Ты не знаешь, он водит машину?

– Нет, по-моему.

– Раз не водит, значит, использоваться в качестве шофера для поездок к любовницам не может.

– В качестве шофера? – переспросила Настя.

– Ну конечно, – сказал Кирилл спокойно. – Водитель – это почти член семьи. Он знает, во сколько шеф ушел, во сколько пришел, сколько выпил, куда ездил и сколько там пробыл. Иногда это удобно для шантажа. Когда есть жена, например.

– Черт тебя побери, Кирилл.

– Момент последний, самый сложный. А может, и самый простой. Соня. Ты не знаешь, в истории с уголовником бабушка была на ее стороне или на стороне семьи?

– Ну… конечно, она была в ужасе. Она что-то про честь фамилии твердила, про женскую гордость, про то, что бросаться на первого встречного – недостойно. Это был, наверное, единственный случай, когда она была солидарна с тетей Александрой.

– Тогда вот тебе и мотив, – сказал Кирилл и потушил в пепельнице сигарету. – Ты только пока не пугайся.

– Ка… какой мотив? – запнувшись, спросила Настя.

Ей вдруг стало страшно и стыдно: она лежит голая в пятьсот седьмом номере “Рэдиссона” и слушает рассуждения чужого мужика о том, что кто-то из ее семьи может быть замешан в убийстве. Она села, придерживая на груди одеяло, и решительно обмотала его вокруг себя.

– Ваша Соня человек волевой и страстный. Она спасла семью от голодной смерти. Она уговорила Владика не бегать за отцом. Она заставила его угомониться, когда дело дошло до милицейского отделения. Она все тащит на себе и носит платья образца семидесятых годов. Она ненавидит свою мать.

– Она ей жизнь посвятила, а ты говоришь – ненавидит!

– Посвятила потому, что так понимает свой долг. Если она поймет, что ее долг в чем-то другом, ее будет не остановить. Зачем она отдала бриллианты оценщику? Зачем ей деньги так срочно, ведь она столько лет без них живет? Откуда у нее на пижаме собачья шерсть?

– Господи, какая еще шерсть! – пробормотала Настя с ужасом.

– Обыкновенная. Собачья.

– Может, у них на лестничной клетке собака, и Соня с ней дружит.

– У тети Александры аллергия. Если бы она один раз в жизни увидела, что Соня “дружит” с собакой, от Сони бы мокрого места не осталось. И от собаки тоже. Нет. Вчера или сегодня Соня куда-то ходила, где была собака. Утром за завтраком она отряхивала штаны, значит, ходила или ночью, или до завтрака. Муся приехала в восемь, и дом был закрыт. Встала Нина Павловна, мимо которой даже блоха не проскачет незамеченной. Выходит, Соня вернулась раньше. Куда она ходила?

– И куда?

– Я не знаю. Думаю, что к соседям, если у них есть собака.

– Нет никаких соседей, и нет никакой собаки.

– Настя, есть.

– Нет.

– Ладно. Нет. – Он помолчал, прикуривая следующую сигарету. – И еще.

– Как – еще? – спросила она испуганно.

– Я хочу посмотреть газету, в которой был напечатан портрет уголовника, который за ней ухаживал.

– Зачем?!

– Потому что я уверен, что не было никакого портрета и никакого уголовника тоже.

Настя смотрела на него, и ее рука, придерживающая одеяло, вдруг разжалась. Одеяло упало, и она нетерпеливо отпихнула его ногой.

Зазвонил телефон. Одной рукой Кирилл взял трубку, а другой поднял с пола одеяло и сунул ей.

– Да.

– Господин Костромин, это Юлия из бизнесцентра.

Кирилл перехватил трубку и нажал на телефоне громкую связь.

– Я слушаю, – сказал он.

– Очень сожалею, но “Милицейской газеты” в Интернете нет. – Голос гулко отдавался во всем телефонном теле, Настя завороженно смотрела на него.

– Очень жаль. А подписку нашли?

– Как раз об этом я и хотела сказать. Боюсь, что такой газеты вообще не было в девяносто восьмом году. В списках СМИ она не Зарегистрирована. Может быть, вам нужна “Криминальная газета” или “Милицейские новости”? Есть еще “Милицейский журнал”, “Петроградский милиционер” или “Новости милиции”.

– Нет, – сказал Кирилл. – Спасибо.

– В названиях других изданий ключевые слова отсутствуют. Их не нужно смотреть?

– А вообще есть такая “Милицейская газета”?

– Есть. Она зарегистрирована в двухтысячном году. Это специальное издание московской милиции. В розничную продажу не поступает. Тираж – четыре тысячи экземпляров. Четыре полосы. Периодичность раз в две недели. Основное назначение – публикация нормативных актов.

– Большое спасибо, – поблагодарил Кирилл, глядя на Настю, – вы нам очень помогли.

– Счет записать на ваш номер?

– Да. До свидания.

Он нажал “отбой”, взял Настю за локти и подтянул к себе.

– Видишь как. – Он заправил ей за ухо темную шелковую прядь. – Нет не только уголовника и фотографии в газете. Газеты тоже нет.

* * *

На столе под желтым светом сильной лампы лежали в ряд четыре листа плотной бумаги. Два появились недавно, а два других были всегда.

Бумага была желтой и старой, очень толстой. Книга жалобно охала, когда из нее вырывали листы, как будто не хотела с ними расставаться.

Ничего не поделаешь, придется расстаться. Время пришло, и ничего остановить уже нельзя.

Почему они нашлись так поздно, эти проклятые бумажки?! Бумажки, на которые была потрачена целая жизнь!

За такие бумажки не жалко не только одной – не жалко двух десятков жизней.

Только бы понять, что они означают.

Но как?! Как это понять?!

Длинные пальцы прошлись по всем четырем листам, сладострастно чувствуя шероховатость и неровность старой бумаги. Самое главное, что они здесь, все четыре. А уж сложить головоломку как-нибудь получится.

Арабские письмена сложным орнаментом окружали нелепые картинки. На одной из них был фонтан в райском саду и невиданная птица, взгромоздившаяся на дерево. На другой – придворные в халатах и саблях, склонившиеся перед ханским ложем. Ладони сложены почтительно, на головах – чалмы. На третьей целомудренно обнаженная купальщица, боязливо оглядываясь, входит в озеро, а из-за дерева за ней подглядывает прекрасный юноша. На четвертой тот же юноша сражается со странным уродом, то ли пауком, то ли мухой размером с минарет, который нарисован тут же.

Как понять, что там, за этими картинками? В детстве старуха читала сказку о том, как из кусочков льда нужно сложить слово “вечность” и получить в свое распоряжение все богатства мира. Глупая девчонка вместо того, чтобы дать Каю спокойно сложить это всемогущее слово, стала рыдать и все испортила. Кай должен был вернуться с ней в чердачную каморку над улицей, к своей нищей бабушке и двум розам в горшках!

Господи, какая несправедливость! Всего-то и нужно было – сложить одно слово, и в кармане был бы весь мир, и в самый последний момент удача отвернулась от мальчишки.

Но он хотя бы знал, какое слово ему нужно сложить, а что можно сложить из четырех листов плотной арабской бумаги, на которых нарисованы купальщица, трон, дерево с птицей и паук?!

Что это может быть? Слово? Картинка? Предложение?

И на каком языке?

Длинные пальцы переложили листы. Теперь первым был ханский трон, затем дерево, затем паук и купальщица.

Может быть, это шарада? Обыкновенная шарада, какие раньше печатали в журнале “Наука и жизнь”?

До слова “вечность” один шаг. И никто, никто не помешает его сделать. Обратно, в нищету с двумя розовыми кустами в горшках, – нельзя.

Все, что угодно, только не это. Пусть даже смерть.

Оказывается, смерть – это очень легко. Старуха умерла, и стало свободно, очень свободно, и цель сразу приблизилась, и не нужно было ни на кого оглядываться, прятаться, бояться.

Никаких снов, никаких кошмаров, никаких угрызений совести – ничего. Только свобода и предвкушение счастья.

Листы снова переместились, арабские значки как будто насмехались, выстраивались странными рядами, и не понять было, что они скрывают.

Или это все-таки головоломка? Может быть, нужно разрезать картинки на части и складывать части? Но на какие?!

И надписи, надписи – что они могут значить?

Если в ближайшее время ничего не удастся выяснить, придется привлекать к этому делу посторонних. Привлекать, а потом – избавляться.

Но это уже совсем не страшно.

Убить просто. Проще, чем прочесть арабские значки и сложить слово “вечность”.

* * *

Настя смотрела в спину Кирилла Костромина, чувствуя себя спаниелем, которого хозяин отдал на время чужому человеку – “передержать”.

Была у спаниеля хорошая веселая жизнь на травке, были в ней простые радости и мелкие неприятности, вроде Киры, а остался один Кирилл Костромин, от которого теперь зависит все.

Ну, вычислит он человека, который убил ее бабушку, как уже – на раз, два, три! – он вычислил подлог с газетой, и что дальше?

Дальше придется как-то жить.

А как?

Да, газета.

– Кирилл.

Он дернул плечом, это означало, очевидно, что она ему помешала. Ну, помешала так помешала. Все равно у спаниеля теперь нет никаких прав, придется смирно дожидаться, когда этот человек, новый хозяин, обратит на нее внимание.

– Нет, – говорил он в мобильный телефон, – нет, Игорек, не нужно. Мне бы просто выяснить, чем они занимаются. В общем и целом. Да так. Я ничего не знаю. Вряд ли криминал, но, может, что-то такое… Настя, какая фамилия у Светы?

– Петруничева, – покорно проинформировал спаниель.

– Петруничева Светлана, Игорь. Архив как называется?

– Я точно не знаю. Это Институт патентоведения, а там архив.

– Институт патентоведения. Узнаешь? Да. Спасибо. Чем быстрее, тем лучше. Звякни мне тогда на мобильный. Как там твоя Далила? Ну, ладно, Алина.. Хорошо, хорошо, я больше не… Ты привет передавай. Да. Да. Пока.

Прицелившись, он зачем-то швырнул крошечную трубку в кресло, подошел и сел рядом с Настей.

– Это мой приятель из МВД, Игорь Никоненко, – объяснил он, – Вернее, он не столько мой приятель, сколько Паши Степанова. Паша строитель, дома строит, офисы, все подряд. У меня материалы покупает. Он нас как-то познакомил, и я иногда к Игорю обращаюсь, если мне нужно что-нибудь проверить. Недавно женился на сногсшибательной красотке. Он ее то ли от смерти спас, то ли через улицу перевел. В общем все очень романтично, как в кино.

– Ты бы хоть штаны надел, – сказала Настя тусклым голосом.

– Зачем? – искренне удивился Кирилл. – Или ты планируешь немедленно воспользоваться моим… гм… моей наготой?

– Чем?

– Тем. В бассейн пойдем?

– Подожди, Кирилл, – попросила Настя, – ты мне объясни сначала, что там с этой газетой и как ты догадался…

– Я не догадался. Я сложил два и два, получил пять и понял, что это не правильно.

– Я знаю, что ты очень умный, – сказала она язвительно, и у него отлегло от сердца. Она была так подавлена, что он было забеспокоился. – Ты мне не раз об этом сообщал. Для тех, кто не так умен, как ты, нужны объяснения.

Кирилл вытащил из пачки предпоследнюю сигарету.

– С этим-то как раз все просто. Смотри. Кому меньше всех надо, чтобы Соня вышла замуж и стала варить мужу борщи, а заработанные деньги тратить на кашку для новорожденных малюток? Разумеется, матери и брату. Брат стрекозел, мать ехидна, и оба живут за ее счет. Может, не только на ее деньги, но если она выйдет замуж, подавать тете Александре молоко, подогретое до тридцати пяти и восьми десятых градуса, будет некому. Кроме того, у Сони есть богатая бабушка, которая то и дело ей что-то подбрасывает, и, я так понимаю, все это прикарманивает Владик под каким-нибудь жалостливым предлогом. В перспективе бабушка умрет, и есть надежда, что Соня получит некоторое наследство, потому что бабушка ее любит и жалеет. Следовательно, наследство тоже уплывет.

– Ты говоришь ужасные вещи, – сказала Настя, мрачно глядя перед собой.

Он взглянул на нее и продолжил:

– Неожиданно у дурнушки Сони объявляется какой-то кавалер. Соня в него моментально влюбляется, поскольку никогда в жизни за ней никто не ухаживал, и всем о нем рассказывает. Кавалер лежит у нее в госпитале какое-то довольно долгое время, потому что роман продолжает развиваться. То, что происходит дальше, – ерунда от первого до последнего слова. Значит, так. Тете Александре попадается на глаза “Милицейская газета” с портретом уголовника, которого разыскивает милиция. Она приходит в ужас и показывает газету Соне. Соня в это время не дежурит в больнице, а отдыхает дома. Увидев газету, она моментально травится димедролом, причем родственники дают ей возможность отравиться и вызывают “Скорую”. Соню откачивают и увозят в психиатрическую лечебницу, как всех пациентов с попыткой суицида. На работу она возвращается не скоро, правильно?

– Правильно.

– Теперь смотри. Подозрительно все. Во-первых, это слишком уж сумасшедшее совпадение – первый и единственный Сонин кавалер оказался уголовником. Во-вторых, ни один уважающий себя уголовник не станет прятаться от ментов в военном госпитале. Это ведь не Спасо-Домиановская обитель на Белом море, и врачи – не божьи старцы не от мира сего. У них обязательно есть оперативные милицейские фотографии, и обо всех подозрительных случаях они должны сообщать немедленно, а он благополучно пребывал в этом госпитале довольно долгое время, и никто его не трогал и ни о чем не спрашивал. В-третьих, фотографию обнаружила именно тетя Александра. Как к ней попала “Милицейская газета”? Вот ты когда-нибудь читала хоть что-то в этом духе?

– Нет.

– Конечно, нет. И тетя Александра слишком любит свое спокойствие, чтобы читать про грабежи и убийства, и тем не менее почему-то именно эту газету она прочитала. Почему никто не остановил Соню, когда она побежала за димедролом, хотя и мать, и брат знали, какой это для нее удар? Почему ее вообще выпустили из дома? Потому что нужно было дать ей возможность принять этот димедрол, вызвать “Скорую” и спровадить в психбольницу, откуда быстро не выпускают. Сколько она лежала? Ну, месяц-то точно, да?

– Да.

– Вот и все. Когда она вернулась на работу, никакого мужика там и в помине не было. Он, наверное, до сих пор не знает, из-за чего его неожиданно кинула тихая медсестрица, с которой все так хорошо сложилось.

– Гадость какая, – выговорила Настя и приложила ладони к щекам, – гадость, гадость.

– Конечно, гадость, – согласился Кирилл, – а газетку любящий брат состряпал на своем редакционном компьютере. Часа два потратил, наверное. Искать существующее милицейское издание ему было лень, поэтому он придумал название, сканировал более или менее подходящие материальчики из “Московского комсомольца” или у вас какой? Питерский? Приляпал фотографию, благо Соне ума хватило всем про него рассказать, и сфотографировать его в этом госпитале было проще простого. Можешь у нее спросить, не навещал ли ее на работе брат Владик как раз накануне всех событий. Скорее всего навещал. Газетку состряпали, показали Соне, а дальше все прошло без сучка, без задоринки. Естественно, никто проверять эту газету на подлинность не стал. Газета и газета, а в ней черным по белому… Вот и все дела. Так что в этом случае все мотивы как раз налицо.

– Какие мотивы, Кирилл? Он вдруг обозлился:

– Слушай, Сотникова. Я тебе не тупоумный следователь. У меня нет никакого желания возводить напраслину на твоих драгоценных родственников. Поэтому не смотри на меня волком. Я ничего не выдумываю. У меня плана по раскрытию особо тяжких преступлений нету. Я говорю то, что вижу и знаю. Если ты не хочешь, чтобы я продолжал, я продолжать не стану.

Настя поднялась с дивана и подошла к низкому столику, на котором стояла вазочка с розами. Покрывало волочилось за ней, как шлейф. Она вытащила розу и стала обрывать лепестки.

Оборвет и долго смотрит, как он падает. Оборвет – и смотрит.

– Я хочу, чтобы ничего этого больше не было, – сказала она наконец. – Ну, чтобы совсем не было и чтобы все стало как раньше. Чтобы все ссорились и мирились, но верили друг другу. Как я теперь стану с Соней разговаривать, когда знаю, что ее так ужасно обманули? А Владик? Выходит, он никакой не шалопай и рубаха-парень, а просто негодяй?

– Или дурак, – предположил Кирилл, пожав плечами, – вполне возможно, что он вовсе ничего такого плохого не думал. Просто его мама попросила. Да вообще ему без Сони… неудобно. С Соней гораздо удобнее. Ты оборвала все розы.

– Да.

– Не страдай.

– Не могу.

– Дальше будет только хуже, – сказал Кирилл серьезно, – это я тебе обещаю.

– А мотивы? – спросила Настя, присела и стала собирать лепестки в кучку. – Ты что-то говорил про мотивы…

– Если Соня, не дай бог, догадалась, что был подлог, она могла решить отомстить. За свою погубленную жизнь. Сначала бабушке, которая, как и все, была против нее, потом матери и брату. И тогда понятно, почему ей так срочно понадобились деньги.

– Почему?

– Потому что после того, как она отомстит, ей придется прятаться. Уехать куда-нибудь. Сменить фамилию. Начать другую жизнь. Без денег это невозможно.

– А соседний дом с собакой?

– Не знаю. Я догадываюсь, но не хочу тебе говорить. Подождем пока.

– Ну и не надо, – проговорила Настя торопливо, – а то я точно с ума сойду. Только вот еще. Ты сказал, что есть несколько неочевидных моментов. Эти все очевидные. А другие?

– Я не знаю, Насть, – сказал он неохотно, – они никуда не укладываются, и я не понимаю, как к ним относиться. Может, это все мои домыслы.

– Нет, Кирилл. Скажи.

– Да нечего говорить! – Он прикурил последнюю сигарету и ловко метнул в корзину пустую пачку. Пачка попала куда надо, Настя проводила ее глазами. – Я не знаю, как быть с фотографиями, зеркалом и событиями трехмесячной давности.

– А что было три месяца назад? – изумилась Настя.

– Ты не помнишь?

– Не-ет.

– Три месяца назад твоя бабушка уволила старую домработницу. Зачем? Что тогда случилось? Может, она о чем-то узнала, чего не должна была знать? Или твоей бабушке предстояло какое-то серьезное событие, а домработница ей мешала? Или она ее поймала за чем-то подозрительным? Или та просто суп пересолила, а бабушка была не в духе? Ты не помнишь, что происходило в эти три месяца?

– Нет.

Кирилл вздохнул.

– Ну конечно, ты не помнишь. А еще в русские разведчицы готовилась!

Настя обошла его, села на диван и прижалась щекой к его голой спине.

– Что нам делать, Кирилл?

Он пожал плечами, взял ее руки и положил себе на живот. Живот был твердый и успокаивающе теплый.

– А если… это и вправду Соня? Ты сумеешь ее остановить?

– Я не могу ее остановить, – сказал Кирилл мягко, – я могу ее только опередить. Для этого мне нужно выяснить, кто прячется в соседнем доме.

– Ты… выяснишь?

– Конечно, – ответил он.

* * *

Когда Кирилл осторожно, жалея машину, пробирался по разбитому проселку к дому, небо над Финским заливом налилось свинцовой тяжестью и странно приблизилось, как будто туча пузом легла на темную воду. С той стороны тянуло сырым ветром, и в воздухе пахло близкой грозой.

– Сейчас дождь пойдет! – крикнула Настя, выбравшись из “Хонды”, и побежала к железной калитке. – Давай быстрей машину в гараж.

– Да я и так быстро, – пробормотал Кирилл себе под нос.

Ветер мел пыль вдоль пустой улицы, поднимал маленькие вихри, низко нагибал кусты старой сирени, открывал близкий залив, взъерошенный и угрожающий.

Из свинцового брюха тучи вдруг сверкнула белая молния и вывалился гром. Гром бабахнул по воде, как пушка на Петропавловской крепости.

Кованые гаражные ворота распахнулись, выскочила Настя, забралась в машину и лихо развернулась, подняв облако пыли, которое унес ветер.

– Черт побери, – то ли с восхищением, то ли с осуждением громко сказал Кирилл, наблюдая за ее маневрами.

Перед въездом в гараж она с визгом затормозила, “Хонда” как будто присела немного и плавно перевалилась через железный порожек.

Кирилл заехал гораздо менее эффектно.

– Пошли, пошли, – торопила Настя, пока он запирал машину, – никто не сопрет твою тачку из запертого гаража. Сейчас хлынет, а нам еще до дома бежать.

Они были примерно на полпути к дому, когда дождь догнал их. Он упал белой отвесной стеной, и сразу стало темно, как будто вместе с дождем на сад упала ночь.

Топая, как стадо горных козлов, вспугнутых леопардом, они преодолели крыльцо и вломились в дом. Вода с волос стекала на лицо и капала у Кирилла с носа. Он вытер ее рукой.

– Настя, боже мой, на кого ты похожа! – заговорила Юлия Витальевна, показавшаяся в коридоре. – И почему так долго? Ты же сказала, что поедешь на два или три часа, а сейчас полвосьмого! А во сколько ты уехала?

– Во сколько? – В три. Быстро переодеваться! Ты простынешь, если…

– Юлька, перестань паниковать, – перебил ее невидимый Дмитрий Павлович, – ей уже не три года! Настя, надо предупреждать, когда опаздываешь!

Он выглянул в коридор из гостиной, которая утром напомнила Кириллу католический собор в Риме. В руке у него была газета, а на кончике носа – очки. Настя, прыгая на одной ноге, стягивала мокрую туфлю. Допрыгав до Кирилла, она схватилась за него и стянула туфлю.

– А ты чего? – спросил Дмитрий Павлович Кирилла. – У тебя же есть мобильный. Позвонили бы и предупредили.

Из кухни показалась Света. В каждой руке у нее было по глиняной тарелке. На одной тарелке были сухари, а на второй сушки. Лицо злое и напряженное.

– А чего им звонить? – спросила она и повернула на террасу. – Им и без вас весело и приятно, – продолжила она уже с террасы.

Дмитрий Павлович прошуршал газетой и скрылся.

– Сейчас будет чай, – объявила Юлия Витальевна, – и не шумите, Нина прилегла.

– Пошли, Кирилл. – Держа его руку мокрой ладошкой, Настя побежала вверх по лестнице. На темном полированном дереве оставались маленькие мокрые следы, которые Кирилла почему-то умиляли.

Внизу зазвонил телефон, отозвавшийся неожиданно радостной трелью в Настиной комнате.

– Возьмет кто-нибудь, – нетерпеливо сказала она, втащила его в комнату и захлопнула за собой дверь, так что вздрогнули лимонные шторы. И прыгнула на него.

Он не ожидал ничего подобного и даже покачнулся немного.

– Когда у тебя такой важный вид, а ты с головы до ног мокрый, – прошептала она, и его ухо моментально загорелось, как будто к нему приложили рефлектор, – я просто не могу.

Льняная рубаха кучей влажного тряпья свалилась на пол. Кирилл наступил на нее. Джинсы застряли на бедрах, и он выдрался из них, как будто от этого зависела жизнь. Кончики ее волос были совсем мокрыми и очень темными, капли падали на бледную грудь, скатывались ниже, и он просто не мог этого выносить. Она двигалась, коротко дышала, спешила, даже укусила его за ключицу и так распаляла его, что он с трудом соображал.

Почему темно? Уже ночь?

Он перехватил ее руки, ставшие слишком активными, а он не хотел, чтобы все закончилось так быстро.

– Нет, – сказала она и вырвала руки, – нет!

И снова набросилась на него.

Он очень старался контролировать ситуацию. Он даже закрыл глаза, отдаляя себя от нее, потому что понимал, что долго не протянет в эпицентре ее яростных эмоций. Он честно пытался вспомнить названия Великих озер.

Ничего не помогало. Не помогало, черт побери все на свете!..

Она толкнула его на кровать, на целинное покрывало, так поразившее его в первый раз, и рухнула сверху.

Это был даже не ураган и не шторм, а конец цивилизации.

Какие там Великие озера!…

Нет никаких Великих озер.

Есть только это мгновение, темнота в глазах и за окнами, залитыми дождем, и жар, и недоумение, и страх, что все закончится и больше не повторится или повторится, но как-то не так.

Никто и никогда не набрасывался на Кирилла только потому, что он был в мокрой рубахе.

В минуту просветления он вдруг понял, что дело не в мокрой рубахе, а в том, что она влюблена в него, и даже засмеялся от радости, и тут же забыл об этом, потому что забыл вообще обо всем.

За лимонной шторой в мокром саду упал и развалился на части гром, и вместе с ним развалился на части Кирилл или то, что было им недавно, потому что между двумя ударами сердца он перестал существовать, и осталась только буйная безудержная радость.

Со следующим ударом сердца он вернулся.

Лил дождь и налил на полу небольшую лужицу. Тянуло холодом и запахом мокрых цветов. Настя медленно дышала ему в шею.

С тех пор как они поднялись по лестнице, прошло семь минут, а вовсе не три столетия.

Он поднял тяжелую руку – как будто чью-то чужую – и положил ее Насте на голову.

– М-м-м?.. – сонно промычала она и потянула на себя покрывало, устраиваясь спать.

– Подъем, – прошептал он, – нас ждет чай с родственниками.

– М-м-м? – опять промычала она.

– Чай, – сказал он и легонько потянул ее за волосы, – чай, миледи.

– Какой еще чай? – забормотала она недовольно. – Ты что, с ума сошел?

И вдруг вскочила, поддав головой его руку.

– Чай! – завопила она и спрыгнула с кровати. – Господи боже мой, я совсем забыла, нас же ждут пить чай!

– Об этом я и говорю, – сказал он и захохотал.

– Не смей! Где мои брюки?!

– Понятия не имею. А мои где?

– Да ладно, все равно все сырое, потом найдем. Вставай, что ты лежишь! Они сейчас подумают, что…

– Что мы украдкой целуемся на лестнице, как юнкер с гимназисткой, – подсказал Кирилл.

– Кирилл, вставай! Где твои вещи?

– Мои вещи в твоем гардеробе.

– А? А, ну да, – она подбежала к гардеробу, лихорадочно водя щеткой по мокрым волосам, – вот черт возьми!..

В него полетело какое-то барахло, которое он ловил и складывал на покрывало.

– Ну что ты лежишь?!

– Я устал, – объяснил он с удовольствием, – я устал потому, что ты на меня напала, бросила на кровать и хорошенько мною попользовалась.

– Я тебя не бросала!

– Еще как бросала.

Пыхтя, она кое-как напялила майку, натянула шорты и швырнула под зеркало щетку, которую все время держала в руке.

– Я скажу всем, что ты в душе, – сообщила она уже из-за двери. По лестнице затопали босые пятки, и все смолкло.

Кирилл полежал еще немного – может, он любит принимать душ по полчаса, – а потом поднялся. Fo-лова была тяжелой, как будто он нанюхался душных цветов.

Почему он непременно должен идти пить какой-то чай, да еще делать вид, что задержался в душе?! Почему он не может проспать весь остаток дня, а потом полежать на диване с книжицей под названием “Кровавые твари” и Настей Сотниковой под боком?

Черт бы подрал все семьи на свете!

Ровный шум дождя, отдаленные голоса на террасе, осторожный скрип половиц, как будто по ним прошел кто-то совсем невесомый – старый дом жил своей жизнью, загадочной и непонятной.

Кирилл вдруг подумал, что уж дом-то точно знает, что произошло с его старой хозяйкой, и скорее всего знает, что еще только должно произойти.

Знает – и молчит.

Из кухни вышла Муся с подносом в руках и издалека улыбнулась Кириллу. Следом за ней выскочила Настя. У нее был озабоченный и преувеличенно деловой вид. Такой вид всегда принимали сотрудники Кирилла, когда он в очередной раз заставал их за пасьянсом.

– Мусенька, ты уронила, – сказала Настя и сунула какой-то сверточек в карман Мусиного фартука. – Что ты так долго, Кирилл!

– Я не долго.

– Возьми, пожалуйста, на плите второй чайник. И пошли, пошли!..

Когда он с чайником в руке вышел на террасу, вся семья чинно пила чай и, кажется, даже никто не ссорился.

Тетя Александра взглянула на него, раздула ноздри, но ничего не сказала. Мышки-Сони на террасе не было.

– Как там в городе? – спросил Сергей.

– Все нормально, Сереж, – ответила за Кирилла Настя. – Кирилл, тебе чай с мятой или обычный?

– Где вы побывали? – Света болтала тонкой ложечкой в синей чашке, не поднимала глаз и усмехалась загадочно. – Достопримечательности осматривали?

– Хотели в Кунсткамеру, – объяснил Кирилл, – но она по понедельникам не работает. Эрмитаж тоже закрыт. Мы в Зоологическом музее отдохнули.

Владик радостно захохотал и толкнул в бок свою мамашу, которая величественно покачнулась – как стог с сеном.

– Не балуйся, сынок, – попросила она кротко.

– Мам, у тебя голова болит? – спросил Сергей у Нины Павловны. – Может, попросить чего-нибудь у Сони? У нее наверняка есть от головы.

– Тетя, а где Соня? – подал голос Дмитрий Павлович. – Юля, ты звала ее к чаю?

– Ну конечно.

– Может, мне сходить? – спросила Настя, всем своим видом выражая немедленную готовность бежать за Соней.

– Ее никогда не дождешься, – сказала тетя Александра и поджала губы, – с ней вечная история, никогда ее нет.

– Я здесь, мама.

Голос был такой странный, что Кирилл быстро обернулся, не донеся чашку до рта.

– Что случилось? – быстро спросила Нина Павловна, и все вдруг смолкло, даже Света перестала звякать ложечкой о чашку.

Серое личико перекосилось, как будто мятая бумага, обозначилась густая желтизна вокруг глаз, губы затряслись, и Соня сказала, рассматривая носки своих тапок:

– Ожерелье поддельное. Мама, налить тебе молока?

– Ты же знаешь, – сказала тетя Александра холодно, – что я не пью чай с молоком. Это портит цвет лица. Что это за глупость? Почему ты решила, что оно поддельное?

– Потому что я только что поговорила с ювелиром. – Держась очень прямо, Соня прошла к свободному креслу рядом с матерью и села, так ни на кого и не взглянув. – Он сказал, что нет никаких сомнений. Что ожерелье старое, но в нем нет ни одного ценного камня. Стекляшки.

– Сонечка, хочешь чаю? – быстро спросила Муся и посмотрела на Настю.

– Да. Спасибо.

– Вот это да! – радостно сказал Владик. – Выходит, что бабуля оставила тебе стекло?! Ну, молодец! Ай да бабуля! Кремень старуха!

– Я всегда говорила, – вступила тетя Александра с трагическим злорадством в голосе, – что моя сестра гадкая женщина. Змея. Всю жизнь как сыр в масле каталась, и никто ее не интересовал! Она даже из гроба над нами издевается. Сонька, не смей реветь. Нам от нее ничего не надо. Моя дочь не побирушка, чтобы на чужие бриллианты рот разевать!

– Это были никакие не бриллианты, мама, – выговорила Соня очень четко. – Это было просто стекло.

И заплакала. Слезы лились из ее глаз, капали с носа и подбородка, и Кирилл быстро подумал – как по-разному плачут женщины. Большинство плачет “для красоты” или от жалости к себе. Меньшинство – от искреннего огорчения или усталости. Соня плакала так, как будто у нее горе. Самое настоящее горькое горе, и поправить ничего нельзя. Она даже слез не вытирала и нисколько не заботилась о том, чтобы выглядеть “прилично”.

Она плакала, как человек, потерявший последнюю надежду.

– Сонька, не рыдай! – прикрикнула тетя Александра. – Все равно тут тебе никто не сочувствует. Все довольны.

– Зачем вы так говорите, тетя! – воскликнула Нина Павловна. – Сонечка, подожди. Может, мама не знала, что это… что в ожерелье нет бриллиантов. И вообще…

– А ты уверена, что этот твой ювелир не ошибается? – спросил Дмитрий Павлович.

– Да, – некрасиво шмыгая носом, сказала Соня. Настя подала ей салфетку, и она утерла глаза.

– Юля, налей валерьянки, – распорядилась Нина Павловна, – что ты, сама сообразить не можешь! Ты же видишь, она никак не успокоится!

– Истеричка, – пробурчала тетя Александра, полные руки в манжетах лилового халата тряслись. Настина мать встала и быстро вышла с террасы.

– Откуда ты его взяла, этого ювелира? Может, он и вправду ничего не понимает? – жалостливо спросила Настя. – Может, еще кого-нибудь попросить оценить?

– Нет, – сказала Соня, комкая салфетку, – хватит. Я так и думала. Я так и знала. Просто я надеялась, а вдруг на этот раз…

– Что? – спросила тетя Александра пронзительно. – Что такое?! Что это еще за раз? Что на этот раз? Что ты опять выдумываешь, дура?! Тебе мало того, что ты уже с нами сделала? Ты хотела…

– Тетя, отстаньте от нее, – приказал Дмитрий Павлович очень твердо, – прекратите.

Вернулась Настина мать, в руках у нее были два стаканчика.

– Сонечка, выпей. И не переживай, может быть, еще все обойдется.

– Ничего не обойдется, – сказала Соня тихо. Тетя Александра быстро перехватила стаканчик с валерьянкой и опрокинула его в себя. Быстро задышала, так что богатырская грудь заходила ходуном, сморщилась и покраснела пятнами.

– Что это такое? – прохрипела она, тыча рукой в стаканчик. – Что?!

Юлия Витальевна смотрела с изумлением. Потом, видя, что тетя наливается синевой, осторожно понюхала пустой стакан.

– Это пустырник с валерианой, – сказала она и еще раз понюхала.

– Там… там… спирт?!

– Ну да, – Настина мать пожала плечами и обвела глазами молчащих родственников.

– Я… я не могу спирт… я не пью спирт… я не принимаю препаратов на спиртовой основе!.. Я… не могу дышать!..

Юлия Витальевна усмехнулась совершенно хладнокровно.

– Запейте водой, – посоветовала она, прошла и забрала стакан. – Соня, я сейчас тебе налью.

– Нет, – сказала Соня, – мне не нужно. Все в порядке.

– Мы видим, что все в порядке! – подала голос Нина Павловна.

– Я… не дышу, – хрипела тетя и хватала себя за белую кожу на горле, – все горит!.. Ты специально!.. Ты же знаешь, что я не принимаю!..

– Вообще-то я думала, что это для Сони, – ответила Юлия Витальевна уже из коридора.

– Кто вам посоветовал отдать ожерелье именно этому ювелиру? – спросил Кирилл, и все посмотрели на него.

Он усмехнулся. Все время получалось, что он вступает как-то некстати.

– Вам-то что за дело? – вскинулась тетя Александра, моментально позабывшая, что “не может дышать”. Владик фыркнул и пролил чай. – Сонька, не смей ему ничего говорить!

– Да что за глупости! – вдруг сказал Сергей возмущенно. – Я посоветовал, Кирилл. Это наша служба, они иногда и для нас, и для Русского музея всякие старинные вещи оценивают. И никакого тут нет секрета, – громко добавил он в сторону тетя Александры, – и я не понимаю, что тут…

– А не понимаешь, и замолчи! – приказала тетя. – Господи, за что мне такое наказание?! За что мне такой позор?!

– Да какой позор?..

– А такой!.. – перебила она. – Хотела за чужой счет в рай въехать? Не вышло! И не выйдет! Матери ничего, а дочери – все! Это тебе, чтоб знала свое место! Где это видано, чтобы дочь бриллианты получила, а мать – шиш?! А?! Вот и сиди теперь со своими стекляшками, кусай локти, знай, что и тебя бабушка-то надула! Ничего тебе не оставила, один пшик! А ты губы раскатала на дармовые деньги! Какая!.. Бриллианты у нее! Видали?

– Стоп! – сказал Кирилл Костромин так, как говорил только на совещаниях, когда выяснялось, что со склада в неизвестном направлении вывезли двадцать два стеклопакета. Тетя Александра вздрогнула и уставилась на него. – Или вы немедленно замолчите, или я сейчас же запру вас в вашей комнате. Там вы сможете завывать сколько угодно. Вам ясно?

Тетя опять бурно задышала, но семья вокруг нее странно и угрожающе молчала, и Кирилл повторил очень спокойно:

– Я спрашиваю – вам ясно? Тетя заморгала. Кирилл смотрел на нее. Настя подошла к нему и встала у него за спиной.

Тетя Александра подышала еще немного – и кивнула.

– Отлично, – сказал Кирилл одобрительно, – вам ясно. Соня, не горюйте. Еще ничего не произошло.

– Произошло, – сказала Соня тихо, – я знала, что ничего не будет. У меня всегда так бывает.

– Ничего не бывает! Завтра мы с Сергеем поедем в эту вашу ювелирную контору и все подробно выясним.

– Нет, – твердо сказала Соня, – никуда вы не поедете. Я не хочу, чтобы в это дело вмешивались посторонние. Если бабушка решила оставить мне стекляшки, значит, так тому и быть.

– Сонечка, перестань, – заговорила Настя, волнуясь, – пусть Кирилл съездит. Он во всем разберется, он очень хорошо… соображает и понимает больше нас.

– Ну да, – сказала Света лениво, – особенно в чужих бриллиантах.

– Брось ты, – дружелюбно посоветовал Соне Владик, – ну хочешь, я их у тебя куплю, эти стекляшки? Сколько попросишь, столько и дам. Ты только не расстраивайся так. А я их Лильке подарю. Или Галке. Или ты сама их станешь на Новый год на елку вешать.

– Конечно, – ответила Соня и улыбнулась Владику, – я постараюсь не расстраиваться.

Кирилл вдруг понял, что не задал самый главный вопрос:

– А когда стало известно, что ожерелье поддельное?

– Мне позвонили, – объяснила Соня неохотно, и улыбка, предназначенная Владику, стекла с ее лица, – позвонили и сказали, что… – и она опять шмыгнула носом.

– Когда позвонили? – спросил Кирилл мягко.

– Полчаса назад. Минут двадцать, Я точно не помню. Я чай собиралась пить.

– Попей чайку, – посоветовала Нина Павловна, – попей, девочка. Что это Юля лекарство никак не принесет!

– Я схожу! – Кирилл быстро встал. – Я ее потороплю.

Юлия Витальевна попалась ему в коридоре, посмотрела удивленно.

Кирилл махнул рукой. Пока они разберутся с валерьянкой, да с тетей Александрой, которая громоподобно затрубила, как только он выскочил за дверь, он успеет выяснить все, что нужно.

Стараясь не топать, он помчался вверх по лестнице, пробежал по коридору и распахнул дверь в комнату Светы.

Если Настя застанет его здесь, меньшее, что его ожидает, – смерть в страшных мучениях, подумал он самодовольно.

В комнате был чудовищный беспорядок, как будто Света по несколько часов в день занималась тем, что конструировала в своей комнате свалку поужаснее. Интересно, куда смотрит бдительная Муся? Впрочем, Света прожила в этой комнате всего два дня, так что Муся вряд ли уже обнаружила, во что она ее превратила.

На столе, среди кофейных чашек с застывшей гущей и сморщенными хвостами окурков на дне, Кирилл отыскал мобильный телефон. Нажимая по очереди две кнопки, он посмотрел последний номер, по которому звонили с этого телефона. И время посмотрел тоже.

Все было так, как он и предполагал, и он похвалил себя за сообразительность.

Он кинул телефон на стол и выскочил за дверь.

Кто из родственников мог позвонить Соне с этого мобильного телефона и, назвавшись ювелиром, сообщить, что ожерелье поддельное?

Кто угодно, кроме Насти, которая, когда зазвонил телефон, стаскивала с Кирилла мокрую рубаху.

Или Соня сама позвонила себе, чтобы убедить родных, что ее наследство – простые стекляшки? Как теперь это проверить?

Нужно срочно что-то придумать, чтобы предотвратить беду, которая надвигалась неслышно, но неотвратимо, как туча на Финский залив.

И еще.

Черная тень в окне соседнего дома беспокоила его все сильнее.

* * *

Дождь шел весь вечер, и все рано разошлись по своим комнатам, как мокрые куры. Настя не отходила от Сони, и Кирилл слышал, как тетя Александра отчитывает их обеих – кажется, за то, что они включили телевизор, по которому шло “неприличное кино”.

"…все равно не стану смотреть канал “Культура”, – услышал он обрывок возмущенной Настиной речи и улыбнулся.

Сергей сидел в гостиной и, вздыхая, листал какую-то книгу.

– Куда я их дену? – спросил он, когда Кирилл заглянул. – Наверное, здесь придется оставить. Не тащить же их в город! У меня в квартире книги даже в прихожей стоят. А таким книгам покой нужен, их на пол в прихожей не положишь!..

Кирилл вошел и прикрыл за собой дверь.

– Слушай, – сказал он Сергею, – давай завтра съездим в этот ваш Русский музей, спросим, что там за дела с Сониным ожерельем?

– В какой еще Русский музей! – возмутился Сергей. – Я же тебе говорил, что это антикварная контора, которая просто проводит оценки. При чем тут Русский музей?!

Кирилл хмыкнул. По правде говоря, ему было совершенно наплевать, как именно называется контора, но было смешно, что Сергей так вступился за честь Русского музея, который, конечно, не мог заниматься такой ерундой, как Сонино ожерелье.

– Почему бабушка не знала, что оно поддельное? – спросил Сергей задумчиво. – Не могла же она на самом деле оставить Соне просто стекло? Это… совсем не в ее духе. И к Соне она относилась хорошо.

Вот если бы она тете Александре оставила, это было бы понятно, да и то как-то…

– Вот именно, – сказал Кирилл, – поэтому стоит съездить и поговорить.

– Без ведома Сони? – уточнил Сергей.

– Ну, она же возражает.

– Если она возражает, значит, ехать никуда не нужно. – Сергей твердо посмотрел Кириллу в глаза. – Это ее дело. Если ей понадобится помощь, она нам сама скажет.

– Ну да, – согласился Кирилл, – она скажет. Ей мамаша в очередной раз напомнит, что она позор семьи, и она это ожерелье с Дворцового моста в Неву кинет.

– А если мы станем что-то выяснять, тетя ее поедом съест, – возразил Сергей, – это уж точно.

Не отвечая, Кирилл облокотился на низкий подоконник и стал смотреть в сад. Дождь все валился с темного неба, и на дорожке стояла большая лужа, в которой отражались желтые огни.

Почему Сергей не хочет ничего выяснять? Что он знает про ожерелье? Зачем ему согласие Сони, когда ясно как День, что она его ни за что не даст?

Именно на это и рассчитывал тот, кто позвонил ей. Этот человек знал ее так же хорошо, как себя, и был совершенно уверен, что она не допустит, чтобы родственники занимались выяснением этого вопроса, потому что она уверена, что это – “позор”.

Она ведет “позорную” жизнь – работает в больнице, работает еще где-то, ухаживает за полоумной мамашей, ублажает шалопая-брата, носит пижаму десятилетней давности и влюбляется в несуществующих уголовников.

И явно что-то скрывает.

– Ты не вспомнил, что было в той книге, из которой вырвали листы? – спросил Кирилл, продолжая рассматривать лужу.

– В какой книге? А… ничего там не было. Я же тебе говорил.

– Слушай, – сказал Кирилл холодно и, повернувшись, сел на подоконник, – я не понимаю, в чем дело. Ты же не идиот. Или идиот? Из книги явно вырваны страницы, а ты мне в двадцатый раз говоришь, что не вырваны. Я же держал ее в руках. Из нее вырваны страницы так, что даже переплет развалился. Ты что? Сам их вырвал?

– Н-нет, – сказал Сергей, запнувшись. Вид у него был удивленный. – Просто нет никакого смысла выдирать листы из арабской книги!.. В этом доме, кроме меня, никто не понимает по-арабски. Зачем кому-то выдирать листы?!

– Вот и я спрашиваю. Зачем?

– Не знаю. А что? Это важно?

Это было гораздо важнее, чем Сергей мог себе представить, но Кирилл не стал говорить ему об этом.

Оказывается, вести расследование труднее, чем читать в романе о том, как его ведет гениальный сыщик.

И расследование-то получается каким-то дурацким. Например, гениальный сыщик понятия не имеет, правду говорит Сергей или врет талантливо и красиво.

Интересно, в этом доме есть что-нибудь выпить?

– Здесь есть спиртное?

– Где – здесь? Кирилл вздохнул.

– Где-нибудь. Не за забором в соседнем магазине, а, например, в холодильнике?

– Не знаю, – сказал Сергей, – наверное, есть. Конечно, есть. Вон в шкафу что-то вроде бара. Бабушка там держала вино и еще какие-то бутылки. Открой, посмотри, если хочешь.

Ну да. Вино. Вряд ли он станет пить вино, которое держала в шкафу бабушка. Но это все же лучше, чем ничего.

Кирилл распахнул темную дубовую дверь с резным стеклом и присвистнул.

"Вино”, которое держала в шкафу бабушка, представляло собой плотный ряд очень дорогих первоклассных бутылок. Все было, как следует – виски, джин в плоской бутылке, коньяк, наоборот, в круглой, широкоплечий мартини и пузатое соломенное кьянти.

Стаканы стояли тут же – безупречно соответствовавшие каждой бутылке.

Ну и бабушка. Знаток жизни.

Кирилл решил, что виски будет в самый раз.

– Тебе налить? – спросил он, отвернув холодную пробку.

– Нет, – сказал Сергей и улыбнулся смущенной улыбкой. Бросил свою книгу на диван, подошел к Кириллу и осторожно, как на заморское чудо, посмотрел на его стакан.

– Ты чего? Никогда не видел виски?

– Видел. – Он снова улыбнулся. – Понимаешь, со мной от выпивки что-то странное делается. Я весь покрываюсь красными пятнами и чешусь, как шелудивая собака. Даже от пива. – Он вдруг заговорил почти шепотом:

– Я всегда только делаю вид, что пью. Я из одного стакана “глотаю”, а в другой выплевываю, как будто запиваю.

– Зачем? – поразился Кирилл.

– Мне неловко, – признался Сергей, – ужасно. Я никогда никому об этом не рассказывал. И так все считают, что я…

– Ботаник, – подсказал Кирилл, – это теперь так называется.

Сергей покосился на него – не смеется ли, но Кирилл не смеялся.

– Я и тебе говорю только потому, что ты чужой человек. А наши, если узнают, засмеют.

Кирилл неожиданно пришел в раздражение от того, что он – чужой человек.

– Я понимаю, можно скрывать, что ты – запойный алкоголик. А тут-то чего скрывать?

– Мама всегда напоминает мне, что я не похож на отца. Он был… русский офицер. Чувство долга, любовь к отечеству, в плечах косая сажень, перед обедом стопку и так далее. Я совсем другой.

– Ну и что? Я тоже совсем другой. На отца не похож. И что мне теперь делать?

– Что тебе делать, не знаю, – сказал Сергей довольно резко, – а я не хочу, чтобы все знали, что я даже глотка выпить не могу. Ладно бы у меня удушье начиналось, как у тети Александры, а то – чесотка! Смешно.

– Это смешно в десятом классе, когда все начинают пить портвейн, а ты не начинаешь, – сказал Кирилл, все еще раздраженный “чужим человеком”, – в нашем возрасте это не смешно.

– Все равно я не хочу, чтобы об этом знали.

– Да никто и не узнает! Мог бы мне не сообщать, раз уж это такая страшная тайна.

Он закрыл шкаф и сел на ковер перед камином. Виски согревалось у него в ладони, приятно пахло. Пахло еще чем-то, то ли остывшим пеплом, то ли жженой бумагой, и Кирилл посмотрел в камин.

Он глотнул виски и посмотрел еще раз.

– Сереж, – спросил он рассеянно, – ты не знаешь, когда топили камин?

– Зимой, – буркнул Сергей – Чего его топить, когда все время тридцать градусов? Хорошо хоть дождь пошел, а то бы мы точно завтра угорели от жары.

Вряд ли горстка серого пепла лежала на чистой подставке с зимы.

Поставив стакан на ковер, Кирилл ткнул пальцем в рассыпающуюся пепельную горку. На пальце остался серый след.

Что там сожгли? Когда? Кто?

По всем детективным правилам в уголке непременно должна была остаться несгоревшая бумага, а на ней – загадочный обрывок, многозначительный и все объясняющий.

Кирилл посмотрел – обрывка не было.

В коридоре громко разговаривали и препирались – Настя провожала Мусю домой и предлагала ей остаться, раз уж на улице такой дождь, а Муся не соглашалась, тихо, но уверенно.

Сергей снова бросил свою книгу на диван и поднялся.

– Пойду посмотрю, – пробормотал он, не глядя на Кирилла, и выскочил за дверь.

Пошел провожать даму сердца и целоваться с ней под дождем. Очень романтично и очень в духе человека, который не выносит спиртного и при этом делает вид, что пьет из одной рюмки, а сам выплевывает в другую.

Зашла Настя, посмотрела на Кирилла и села рядом на ковер.

– Что ты пьешь?

– Виски из запасов твоей бабушки. Хочешь?

– Нальешь?

Он сунул ей свой стакан.

– Можешь глотнуть отсюда. Насть, ты не знаешь, когда топили камин?

Она осторожно пригубила виски и посмотрела в камин.

– Вроде давно, а что? После бабушки точно не топили, а когда она топила, не знаю.

– Ты в нем ничего не жгла?

– Нет, Кирилл. А что такое? Он взял ее за шею под волосами и повернул голову в сторону камина.

– Там пепел. Видите, дорогая наблюдательная мисс Марпл? Откуда пепел, если камин не топили?

– Не знаю. Откуда?

Он засмеялся и погладил ее шею под волосами.

– И я не знаю. Вот видишь, у тебя спрашиваю.

– Ты думаешь, это имеет отношение… к нашим делам?

Кирилл притянул ее голову к себе на плечо и заставил сидеть тихо.

– Вполне возможно. Очень трудно определить сразу, что имеет отношение к нашим делам, а что не имеет.

– А Сонино ожерелье имеет? Пусти, Кирилл, мне так неудобно.

Он отпустил ее шею, и руке сразу стало холодно.

– Куда ты побежал с террасы? Ты что, думаешь, что это какая-то ошибка и на самом деле оно ценное?

– Я не знаю, ценное оно или нет. Просто я был уверен, что в полвосьмого никто не станет звонить из ювелирной конторы. Скорее всего они работают как раз до четырех, да и то не каждый день. Мой мобильный у меня в кармане. Другой мобильный есть только у Светы. Она говорила по мобильному, когда я ее подслушал. Я проверил Светин мобильный, и оказалось, что именно с ее телефона звонили сюда в полвосьмого.

– Как?!

– Да так. Мы с тобой слышали звонок, когда ты бросила меня на кровать. Или за несколько секунд до этого.

– Я тебя на кровать не бросала!

– Теперь остается выяснить, кто именно звонил. В принципе это мог быть кто угодно. Тетя Нина, например. Когда мы пришли, твоя мать сказала, что она лежит. Она на самом деле лежала или звонила по Светиному телефону?

– У тебя паранойя.

– Или Сергей? Где в это время был Сергей? Я предложил ему поехать к ювелиру, но он отказался. Сказал, что без Сониного согласия ничего предпринимать не станет. Почему? Очевидно, что Соня никакого согласия не даст. Почему он не хочет ничего выяснять?

– Потому что не хочет Соня, – сказала Настя, враждебно глядя на Кирилла.

Его самоуверенность и легкость, с которой он говорил о ее родных, обвиняя их в очередной гадости, казались ей отвратительными. Он не смел говорить о них так, как будто они пауки в банке, готовые истребить друг друга, а он осторожно поднимает за лапку то одного, то другого и с удовольствием и знанием дела объясняет ей, почему он дергается так, а не иначе.

– Я не знаю, в какой семье ты рос, – сказала она угрожающе, – но в нашей семье не принято делать что-то против воли другого. Если Соня не захочет, чтобы мы вмешивались, мы вмешиваться не будем. Ни Сергей, и никто.

– Это очень удобно, – согласился Кирилл и залпом допил виски из нагревшегося стакана. – Человек, который звонил ей, был совершенно уверен, что так и будет. Соня решит, что ожерелье и вправду поддельное, а дальше дело техники. Не будет у нее ни денег, ни ожерелья.

– Слушай, – сказала она, вдруг сообразив, что про звонок со Светиного мобильного он ничего не выдумывает, – значит, это не ювелир звонил?!

– Потрясающая сила мысли, – пробормотал Кирилл, – просто сногсшибательная. Нет. Не ювелир.

– Тогда кто?

– Иди ты к черту, Сотникова. Не знаю кто. Кто-то из твоей драгоценной семьи, в которой ничего не делается против воли другого. И в камине тоже что-то сожгли. И страницы из книги выдрали. И фен в воду сунули. И я совершенно не понимаю, зачем. Зачем все это нужно проделывать? Ты не догадываешься?

Настя на коленях подползла к шкафу, открыла его и, рискуя вывалить на себя все содержимое, на ощупь добыла бутылку с виски.

– Может, за лимоном сходить? – сама у себя спросила она. – Нет. Не пойду. Давай напьемся, а, Кирилл?

– Давай, – согласился он с готовностью, – а по какому поводу? Из-за всеобщего человеческого свинства?

– Из-за того, что в моей семье тоже свинство, – проговорила она с отвращением и налила стакан почти до краев, – давай. Ты первый.

Когда он довел Настю до постели, было уже совсем поздно. Быстро напиться у них почему-то не получилось, и они напивались долго и старательно. Под конец бутылки Настя не то что не могла стоять на ногах, но двигалась с некоторым трудом и все больше зигзагами.

Он поставил ее у кровати и отвернулся, чтобы положить на стол ее очки, а когда повернулся, оказалось, что она уже лежит, накрывшись покрывалом, как была, в шортах и шлепанцах.

Тогда он подумал, что раздеваться и впрямь совершенно ни к чему. Спать в джинсах куда удобнее. Он так и лег в джинсах, но потом обнаружилось, что все-таки без них. Рубаха вроде была на нем, но точно определить не удалось. Он потянул покрывало и долго соображал, как именно ему накрыться, чтобы оказаться рядом с Настей, и все время оказывалось, что он накрывается как-то не так и между ними несколько слоев плотной ткани.

Тогда он решительно встал с кровати и потянул за покрывало. Настя поехала вместе с ним.

– Куда? – пробормотала она, подсовывая покрывало себе под ухо. – Я сплю. Я не хочу никуда ехать.

Кирилл перестал тянуть и некоторое время постоял в задумчивости. Замычав, Настя подтянулась повыше, и проклятое покрывало свалилось, наконец, на пол. Кирилл лег и накрыл их обоих одеялом. Сразу стало тепло, и Настя повернулась и обняла его. От ее волос пахло виски.

Почему? Она не лила себе виски на голову.

– Господи, как хочется спать, – пробормотала она, – хорошо, что мы напились, правда?

– Отлично, – согласился Кирилл. Ему было жалко, что она спит. Как будто он обнаружил, что у него украли что-то очень личное. Так оно и было. Проклятая бутылка с виски украла у него ночь.

Зря они напились.

Настя ровно и почти неслышно дышала ему в шею. Все трудные и неповоротливые мысли, которые ему не удавалось додумать до конца, под действием виски стали легкими и скользкими, как маленькие речные змейки. Нет, как летние тени над теплой водой. Лежать рядом с Настей было приятно.

Они молодцы, что напились.

Какой-то дурак вдруг стал дрелью сверлить голубое небо у них над головой. Дрель визжала и вибрировала.

Посверлит-посверлит и перестанет. А потом опять Кирилл открыл глаза и уставился в цветастый полог.

Дрель опять заработала, и он сильно вздрогнул.

В нагрудном кармане рубахи, которую он так и не снял, звонил мобильный телефон. Звонил и заходился припадочной дрожью. В инструкции это называлось “режим вибрации”.

Кирилл схватился за карман и, путаясь непослушными пальцами, с трудом вытащил трубку.

– Выключи будильник, – пробормотала Настя, – надоел.

– Алло, – сказал Кирилл, – алло!

– Кира, добрый вечер, – заговорили в трубке бодро, – это мама.

– Мама? – переспросил Кирилл, наскоро приспосабливая губы к произнесению звуков.

– Мама. Где ты находишься?

– Я нахожусь в кровати, – сказал Кирилл, отчаянно пытаясь сообразить, что происходит, – я в ней сплю.

– Спишь?! – изумились в трубке, как будто он сказал, что пляшет голым на крыше небоскреба на Пятой авеню. – Как спишь?!

– Мама, что случилось? – Сквозь легкие и скользкие алкогольные тени в голове вдруг пробилось сознание, что ему звонит его мать, а время два часа ночи. – Мама!

– Мама пришла? – сонно спросила рядом Настя и натянула на голову одеяло.

– Кира, как ты можешь спать?! – воскликнула мать, и Кирилл понял, что опять ничего не понял.

Алкогольные тени стали пугающе быстро таять. Под ними оказались зазубренные горные пики, на которые он стремительно падал.

– Мама, что происходит? Что случилось?

– Ты что, не знал, что Зинаида должна сегодня родить?!

Какая Зинаида? Кого родить?

Со всего размаху он врезался черепом в горные пики, по всей голове разлетелись каменные осколки, но он стал соображать.

Зинаидой звали одну из сестер. Он понятия не имел, когда она должна родить.

– Мама, у вас проблемы? Почему ты звонишь ночью?

– Зинуша родила мальчика, – сообщила мать гордо, – у нас родился первый внук. Мы ждали, что ты приедешь.

– Куда приеду? – Он сел в постели, придерживая голову рукой, чтобы не отвалилась. Камни громыхали и перекатывались внутри. – Зачем приеду?

– Поздравить Зинушу и Виктора, разумеется. Не мог же ты и вправду забыть, что твоя сестра должна родить.

Ни о чем он не забыл. Он просто этого не знал.

– Приезжай, Кира, – добрым голосом говорила в трубке мать, – вся наша семья соберется. Все наши дети. Приезжай, сынок. Отец не возражает.

– Мам, все в порядке? – спросил Кирилл еще раз. Он так и не понял, зачем она звонит.

– Да-да, все отлично. Она родила, мальчик – богатырь. Четыре килограмма. Я уже всем позвонила, и все обещали утром приехать. Так что мы тебя ждем.

– Мам, я в отпуске, – пробормотал он, – далеко. Я не приеду. Ты… поздравляй ее от меня. И этого… как его… Виктора. Когда вернусь в Москву, я им пришлю подарок. Хорошо?

– Что – хорошо?! – переспросила мать, переходя в обычную для их разговоров друг с другом тональность. – Что хорошо, Кира? Это же твоя сестра, и она только что родила! Вся семья собирается вместе, а ты говоришь про какой-то подарок!

– Мама, я не в Москве. Я говорил тебе, что уезжаю в отпуск. Ты что? Забыла?

– Я тебе не поверила, – сказала мать совершенно серьезно. – Как ты мог уехать, если знал, что Зинуша должна родить?

– Но ведь это не я должен был родить!! – завопил Кирилл. – Два часа ночи, мама! Я сплю! Я выпил и сплю! Ты меня не слышишь?

– Ты пьян, – констатировала мать, – вот оно в чем дело. Ты пьян.

– Я был пьян, и мне было хорошо, – пробормотал Кирилл. Во рту было сухо. Так сухо, что казалось, сейчас лопнет кожа на небе. – Все, мам. Спокойной ночи. Если надо, я завтра могу ей позвонить. Поздравить.

– Куда позвонить? Она в больнице.

– Ну, когда выйдет из больницы. Все, да?

– Теперь ты стал пить, – произнесла мать тоном епископа времен святой инквизиции, обвиняющего очередную ведьму, – все к этому шло. Сначала деньги, потом заграница, теперь алкоголизм. Сына мы потеряли.

– Ну и бог с ним, с сыном, – проскулил Кирилл.

– Кира, ты должен бросить пить. Ты себя окончательно погубишь. Ты должен бросить пить, отказаться от своих денег и зажить нормальной человеческой жизнью. Ты гибнешь, Кира. Господи, все мои дети выросли нормальными людьми, и только ты один нас предал! Ты продал все идеалы за деньги, Кира, и теперь поплатишься. Ты еще горько пожалеешь, что не слушал нас, а мы…

– Мам, я не могу тебя слушать. Я спать хочу.

– Немедленно приезжай! – выкрикнула мать. – Приезжай или считай, что у тебя нет семьи, а мы будем считать, что у нас нет сына! В конце концов нам нужно объясниться. Ты должен пообещать, что не сделаешь деньги целью своей жизни. Ты должен пообещать, что сменишь работу. Ты должен понять, что есть вещи, куда более важные, чем материальная выгода.

– Мама, я все продал и всех предал. Последняя машина, которую я купил, стоит тридцать тысяч долларов. Следующую я куплю за пятьдесят, а потом за сто. Потому что это моя жизнь, мама! Потому что я уже пожил вашей, и я ее ненавижу! Не-на-ви-жу!!! Я вкалываю как бешеный с утра до ночи, а вы все сидите в помойке и толкуете друг другу, что деньги для вас не главное! Они не главное, когда они есть, мама! Вот для меня они почти уже не главное. Я могу жить как хочу, потому что для меня они много лет были главным! Они мне снились во сне – целые горы денег, и я хотел их больше всего на свете. И мне наплевать, что именно вы с отцом об этом думаете! И мне наплевать, если это не укладывается в ваше представление о порядочности!

– У меня больше нет сына по имени Кирилл, – сказала мать четко и ясно, – можешь забыть наш телефон и адрес.

– Пока, – попрощался Кирилл.

Нужно было срочно выпить воды, чтобы горячие камни не прожгли дыру в костях и не вывалились из головы на пол.

Откинув штору, он вышел на балкон, где стояли цветочные горшки и маленькое жестяное ведерце с грибом на голубой эмали. Дождь налил в ведерце воды, и Кирилл долго пил ее, отплевываясь от плавающих цветочных лепестков. Вода пролилась на грудь и живот, и ему полегчало.

– Что случилось? – спросила Настя, когда он шагнул в комнату. – Почему ты орал?

– Моя сестра родила мальчика, – буркнул он, – я ее поздравлял.

– Это она звонила?

– Звонила моя мать.

– А почему ты орал?

– Потому что я устал от них, – сказал Кирилл злобно и через голову содрал мокрую рубаху, – я устал от них, как только родился. Я никогда их не понимал, а они никогда не понимали меня.

– Почему?

– Настя, я не могу говорить об этом в три часа ночи. – Он с размаху сел на кровать. – Потому что я ненавижу бедность, а у меня всю жизнь были одни штаны. Я на танцы не ходил из-за этих проклятых штанов!

– При чем тут штаны?

– При том, что я не понимаю никакой идейной бедности!

– У вас была идейная бедность?

– У моих родителей восемь детей, – сказал он злобно, – у меня еще четыре сестры и три брата. Они, видишь ли, хотели много детей! Они так решили, когда поженились. Они задались целью воспитать совершенно особенных людей. Необыкновенных. Свободных от мещанских предрассудков. И воспитали кучу уродов. Меня в том числе.

– Ты не урод.

– У нас все было не как у всех. Новых детей не заворачивали в пеленки, потому что в дикой природе дети растут совершенно голыми. Они лежали голые и синие на коричневых клеенках, это я помню очень хорошо. Старшие дети должны были все делать согласно расписанию, составленному отцом. С утра мы выбегали во двор и делали зарядку – дождь так дождь, снег так снег. Когда я начал соображать, стал прикидываться больным, но отец был убежден, что свежий воздух лечит все болезни, и я тоже выбегал. Ты можешь себе представить, как посреди московского двора кучка сумасшедших зимой и летом делает приседания и обтирается снегом?! На нас смотрели, как на дрессированных макак, а мы знай себе приседаем! Дома у нас был турник, и, проходя под ним, каждый должен был три раза подтянуться. Шесть раз прошел, восемнадцать раз подтянулся. Дома никто не носил никакой одежды, только трусы. Это изобретение не моих родителей, а каких-то еще убогих, у которых тоже было штук пятнадцать детей, и они написали книжку про воспитание. Это очень вдохновило моих родителей. Они тоже решили писать, но почему-то не написали. Никогда в жизни у меня не было ничего своего, понимаешь? Я спал в чьей-то кровати, и накрывался чьим-то одеялом, и носил чьи-то штаны, и играл в чьи-то игрушки! А взаимовыручка! Я ее ненавидел! Отец считал, что старшие обязаны помогать и наставлять младших, а на самом деле мы просто друг друга лупили. За все. За кусок мармелада, за хлеб с маргарином и просто от злости, потому что невозможно жить вчетвером в тринадцатиметровой комнате. Ты хоть представляешь себе, что такое восемь детей и двое взрослых на двух зарплатах и пособиях?

– Нет, – призналась Настя, глядя во все глаза.

– Мы ели только кашу. Варили кисель из пачек. Шоколад не покупали никогда. Колбасу почти никогда. Когда хотелось машину, или медведя, или грушу, родители говорили, что все это совершенно лишнее. Человек не должен быть рабом вещей или еды. У матери одного моего одноклассника было три пары сапог. Я долго не мог понять, как это. Зачем одному человеку три пары сапог?! Нам всегда говорили, что мы живем хорошо и правильно, что мы растем свободными и счастливыми, но никто, кроме нас, не ходил в школу в фетровых ботах и не раздевался дома до трусов! А мы должны были раздеваться. Даже когда приходили из школы или из собеса, мы все ходили в трусах, включая отца. Мне было пятнадцать лет, когда я понял, что больше никогда не выйду из ванной в одних трусах! Был жуткий скандал, но поделать со мной ничего было нельзя, нас никогда не лупили, потому что родители считали, что лучший метод воспитания – это убеждение, а убедить меня уже было невозможно. Никто не жил так, как мы, и родители говорили, что все остальные живут не правильно, а я с трех лет был убежден, что это мы живем