/ Language: Русский / Genre:detective, love_detective / Series: Первая среди лучших

Олигарх с Большой Медведицы

Татьяна Устинова

Лиза Арсеньева, глава преуспевающего рекламного агентства, как и все обычные люди, боялась перемен и, одновременно, с тайной надеждой ждала их. А когда перемены грянули, поняла, что боялась не зря и – вот парадокс! – не зря ждала. Началось все с того, что на даче, где Лиза постоянно жила, нежданно-негаданно объявился сосед, которого она сперва даже приняла за бомжа. А вместе с соседом Димой – неприятности. Сначала Лиза обнаружила в гараже труп своей сотрудницы. Откуда он там взялся, было полной загадкой. Может, ее сосед пришил? Но больше всего удивляло отсутствие каких-либо следов… Затем в Лизу и Диму стреляли прямо на дачном участке Только вопрос, кого и за что хотели убить? Елизавету? Ее соседа, который успел за эти несколько дней просто до неприличия ей понравиться? Да еще, ко всему прочему, оказался ни много ни мало… олигархом «в отставке»!

Олигарх с Большой Медведицы ЭКСМО Москва 2004 5-699-05787-0

Татьяна Устинова

Олигарх с Большой Медведицы

Ивану с благодарностью и уважением

Ведь если вдуматься, то люди, в сущности, тоже, быть может, пожалуй, со всеми оговорками, заслуживают тщательного ухода.

Евгений Шварц, «Дракон»

* * *

Конечно, она испугалась, но виду не подала.

– Вы кто?!

Тень в освещенном дверном проеме сделала некое движение, то ли скукожилась, то ли качнулась в сторону.

– Никто.

Голос мужской. Такой довольно… значительный.

– Значит, так, – быстро и решительно сказала Лиза, – раз вы никто, значит, я вызываю милицию.

– Воля ваша, – отозвалась тень неожиданными словами, совершенно непригодными для застуканного в неположенном месте бомжа. В том, что он – или оно, это нечто внутри тени, – именно бомж, Лиза нисколько не сомневалась. Заглянув ему за спину, Лиза увидела в полумраке гаража горбатый странный силуэт – и догадалась.

Ура!..

– Вы водитель, да? – живо спросила она. – Соседи приехали, да?

Ей очень хотелось, чтобы – да, он был водитель, и чтобы приехали соседи, которые отродясь на дачу не приезжали, чтобы его появление объяснялось чем-то простым и нестрашным и не пришлось «вызывать милицию» – откуда она возьмется, эта самая милиция, в дачном поселке?!

– Нет, – подумав некоторое время, отозвался бомж, словно не сразу сообразив, водитель он или все-таки не водитель, и Лиза опять изо всех сил напряглась, так что даже жарко стало.

– Что – нет?!

– Я не водитель.

– Тогда я вызываю милицию! – глупо бухнула она. Кажется, она это уже говорила.

Тень помолчала, а потом кротко попросила:

– Разрешите, я пройду.

– Ку… куда?! Куда вы пройдете?!

Но он, очевидно, решил, что разговаривать с ней больше нет никакого толку, и, обходя ее по широкой дуге, двинулся к воротам. Он сильно сутулился, шаркал ногами, и по сгорбленной спине трудно было определить, сколько ему лет – то ли шестьдесят восемь, то ли семьдесят три, то ли четырнадцать, просто уж так сильно измучен паленой водкой, или кокаином, или чем-то в этом роде.

Господи, если в ее гараж нашли путь местные алкаши и наркоманы, все пропало! Они выломают двери, украдут весь инструмент, угонят ее машину, а саму Лизу зарежут. Наркоманы и алкаши всегда так делают.

– Я поменяю все замки, – вслед удаляющейся спине прокричала Лиза, – и дом на охране, можете не рассчитывать на легкую добычу!

Стукнула щеколда, проскрипели петли, и все стихло. Бомж пропал из поля ее зрения, как будто и не было его.

Ну вот что теперь делать?! Кому жаловаться?! Как спасаться?!

Милиция ни при чем, конечно. Милиция – это такая волшебная организация, которая как бы есть, и одновременно ее как бы и нет. И ничего ужасного!.. Лиза, как большинство здравомыслящих людей, прекрасно сознавала актуальность лозунга о том, что «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих». Хочешь жить – спасайся, как можешь и как знаешь, и вопросы своего личного частного спасения на других людей не перекладывай! Почему они-то должны тебя спасать? Им что, больше заняться нечем?!

Нужно позвонить Максу Громову, шефу службы безопасности Лизиной конторы. Позвонить, объяснить ситуацию, подобострастно выслушать советы и утешения. Макс, четверть века отслуживший во всякого рода спецподразделениях, абсолютно искренне считал все проблемы «гражданских лиц» полной ерундой, а свою нынешнюю работу «отстоем», но его держали на работе за исключительный профессионализм, который мог сравниться разве что с его исключительной ленью. Неожиданные визиты в гараж местных бомжей, наверное, покажутся шефу безопасности милой и смешной шуткой, и он, оторвавшись от очередного детектива и качая ногой, объяснит ей, как «обезопасить себя».

И она себя «обезопасит». Эта мысль показалась ей утешительной. На самом деле, наверное, от любых бомжей и наркоманов можно себя «обезопасить». А соседям она позвонит – где-то был телефон, она разыщет и позвонит. Спросит, что это такое за явление природы на сопредельной территории. Может, он и не водитель, а сторож, к примеру. Или грузчик. Может, они решили мебель вывозить или еще что-нибудь и заранее вызвали грузчика.

Нужно посмотреть, что у них за машина.

Машина оказалась какой-то совсем не «грузчицкой» – «Рейндж Ровер Вог». Не слишком новая, но очень солидная, купленная в «салоне», о чем свидетельствовали мелкие буковки по периметру номерного знака. «Муса-Моторс» и телефон, тоже солидный, легко запоминающийся. Лиза искренне считала, что автомобили, купленные в «салонах», всегда немного лучше машин, купленных невесть где.

Может, все-таки водитель?..

Лиза обошла джип – из-за тонированных стекол невозможно было разглядеть, что внутри, – только ее собственное отражение прошло по выпуклым стеклам. Лиза посмотрела довольно равнодушно. Она никогда особенно себе не нравилась и сейчас не понравилась тоже.

Вот послушалась отца, который все убеждал ее, что один гараж на двоих с соседями – замечательно!

– Главное, экономия какая выйдет! – энергично говорил он. – И места меньше займет!

Лизе не хотелось ни с кем связываться, вот такая она была индивидуалистка. Кроме того, она пребывала в убеждении, что любой совместно-соседский проект непременно кончится какими-нибудь неприятностями – все или поссорятся, или подерутся, или никогда не смогут поделить «полезную площадь». Но отцу затея совместного гаражного строительства очень нравилась – экономия налицо, кроме того, ему вообще очень нравилось все «совместное и общее», как в далеком комсомольском детстве!

– Все будет общее и совместное, а проблемы твои личные, – говорила мать, глядя в сторону. Отцовский энтузиазм ее раздражал, кроме того, она тоже была махровой индивидуалисткой, как и ее дочь.

– Ну, какие, какие проблемы?!

– А вот трубу прорвет, или отопление разморозится, или ключи потеряешь, или влезут, не дай бог!.. Или они станут выезжать, машину Лизину заденут, и что тогда?! Зачем нам лишняя нервотрепка?

– Да не будет никакой нервотрепки, говорю тебе!

– Ну, конечно, будет! Это вечная история с тобой – тебе бы только чужим людям угождать, а на своих наплевать тридцать раз.

– Ну, скажи, скажи еще что-нибудь поумнее! Мать махала рукой – все и так было ясно, и гараж построили «на двоих». Справный кирпичный гараж на границе участков, с двумя парами автоматических ворот, которые так неторопливо и важно поднимались, когда подъезжала машина, и выбеленное гаражное нутро заливалось ярким синим светом, и все это Лизе очень нравилось. Ей одной такой гараж на самом деле был бы не по карману.

Особенно удачным оказалось то, что в нем так и стояла одна-единственная Лизина машина, никакие соседские не появлялись. Соседи вообще на своем участке никогда не появлялись, Лиза их знать не знала. Появлялся единственный человек – всехний сторож Леша, который деловито заходил на участок, пошмыгивая сизым от частых возлияний носом, удалялся по тропинке за сосны. Соседний дом стоял в глубине, и с Лизиного крыльца его видно не было. Леша оставался на участке некоторое время, а потом выходил из ворот с озабоченным и удовлетворенным лицом, как все люди, сделавшие нужное и важное дело.

А больше никого и никогда не было.

До сегодняшнего дня. До сегодняшнего бомжа.

Господи, как она не любит такие дурацкие, ненужные, неожиданные проблемы! Ей некогда, у нее работа, роман, Новый год на носу, и очень хочется поехать в Финляндию, а заниматься поездкой решительно некогда. Все кончится как в прошлом году – она дотянет до последнего дня, когда посольство закроется на рождественские каникулы, и билетов будет не достать, и мест в гостинице не получить, и останется на все праздники в одиночестве. Будет есть, спать и смотреть телевизор – глупейшие новогодние шоу и глупейшие новогодние фильмы, давно выученные наизусть от первого до последнего слова, – растолстеет, обозлится, а на подбородке непременно вылезет прыщ, с которым она промается до февраля!.. В этом году ей хотелось нарушить традицию отмечать Новый год всей семьей на даче.

Лиза завела свою машину, косясь на пришлый «Вог» неподалеку, вышвырнула из-под каблука снеговую автомобильную щеточку, купленную третьего дня в «салоне», и побежала открывать ворота.

Ничего, может, все и обойдется. Наркоманы и алкаши не ездят на «Borax». Они валяются под заборами и спят на автобусных остановках. Они всегда так делают.

Ворота с тихим и приятным шорохом поехали вверх, зимний, очень яркий свет хлынул в гараж, и электричество побежденно померкло и растворилось в снеговом сиянии. Лиза зажмурилась и вздохнула радостно. Ей очень нравилась зима, причем именно та, которая не нравилась никому, – декабрь, самый темный и мрачный, задыхающийся в автомобильных пробках, разукрашенный елочками, лампочками и гирляндочками, отягощенный толпой, мечущейся в поисках подарков, с коричневой дорожной хлябью, выхлестывающейся на тротуары, и истерическим предчувствием долгожданного и продолжительного веселья.

Лиза все это очень любила.

Она уже выехала из гаража на дорогу и поправляла зеркало заднего вида, в котором отражались пустынный переулок и длинный забор, когда зазвонил телефон.

– Елизавета Юрьевна, это Мила. Доброе утро. Так звали ее секретаршу.

– Привет.

– Во сколько вас ждать?

Лиза осторожно сдала назад, стараясь не угодить в сугроб, и мельком глянула на едва видный из-за стены деревьев соседский дом – такой же неподвижный и молчаливый, как обычно. Никаких признаков жизни.

– А что такое, Мила?

Никаких дел на утро не было запланировано, Лиза знала это точно, именно поэтому и опаздывала всласть, что редко себе позволяла.

– Заказчики звонили, хотели подъехать.

– Какие именно заказчики? У нас их два десятка.

– Медицинские.

Это было неожиданно. Лиза поправила наушник мобильного телефона. «Медицинский» заказчик, крупная фармацевтическая фирма, появилась недавно, и Лиза очень гордилась собой. Заполучить их было непросто, а она заполучила.

Что могло случиться, зачем им понадобилось приезжать, да еще так срочно?..

– А кто именно звонил?

– Альфред Миклухин.

Вот такое имечко у главного рекламщика фармацевтической фирмы. В конторе его моментально переименовали в Миклухо-Маклая, или просто в Маклая – а как еще его можно было переименовать?!

– Мил, что он сказал? Только точно!

Мила тихонько вздохнула на том конце провода.

Елизавета Юрьевна была сложным начальником. Секретарши у нее менялись постоянно, и Мила пока продержалась дольше всех, почти четыре месяца.

– Он сказал, что хотел бы лично с вами обсудить рекламную концепцию препарата. Он только вчера получил наши разработки и…

– Как вчера?! – вскрикнула Лиза. – Мы все отправляли неделю назад! Да или нет, Мила?!

Машина, словно чувствуя ее раздражение, недовольно плюхнулась рылом в какую-то яму, двигатель наддал и заревел.

– Мила?!

Но секретарша не испугалась. Вот в чем она была уверена совершенно точно, так это в том, что план рекламной кампании отправлен «Миклухо-Маклаю» именно неделю назад.

– Елизавета Юрьевна, я отправила курьера восьмого числа, у меня записано. Он приехал и привез расписку, что заказчики план получили. Все в порядке.

– Если бы все было в порядке, – отчеканила Лиза, – Альфред Георгиевич не стал бы звонить. Хорошо, я сейчас приеду и во всем разберусь сама, раз уж вы не можете!

– Елизавета Юрьевна…

– Все, Мила. Я скоро буду.

И, очень раздраженная, Лиза нажала «отбой».

Никто и ничего без нее сделать толком не может! Всем все приходится повторять по сто раз – и все равно никто и ничего не понимает, не помнит и поминутно ошибается! Господи, ну почему все подчиненные без исключения такие тупицы и лентяи!

Игорь всегда повторяет, что с людьми невозможно работать! С железными чушками гораздо легче.

Однако железные чушки не умеют писать рекламные программы!

Лиза притормозила перед выездом на шоссе, глянула в зеркало и нажала на газ. Какой-то идиот засигналил, и она энергично посигналила в ответ. Подумаешь, она ему мешает! Он ей мешает тоже!

Телефон опять зазвонил, и Лиза нажала кнопку.

– Да!

– Опаздывать изволишь?

Лиза улыбнулась. Игорь редко звонил ей по утрам, и каждый раз это было небольшое событие.

– Ну что? Проспала?

Она не проспала, она еще вечером решила, что непременно опоздает. Ей очень нравилось утро – сборы на работу, когда можно позволить себе расслабиться и никуда не спешить. Ванна с лавандовым маслом, бодрое и теплое гудение фена, кофе в маленькой турке, рыжий апельсин с толстой шкуркой, пахнущий на всю кухню зимним праздничным запахом, ноги в толстых носках, и некоторое время можно не думать о том, что их все-таки придется засунуть в остроносые ботинки на высоченных, неудобных, тоненьких каблуках!

Она не проспала, она никогда не просыпала, но в такой возможности было что-то, показавшееся ей чрезвычайно сибаритским и очень женским, и она призналась, что проспала.

– А ты? Уже на работе?

– Я уже час как на работе.

– Ты умница, – промурлыкала Лиза. – Ударник капиталистического труда.

Приемник бодро грянул про то, что «мы все майские розы, мы все только с мороза», и Лиза сделала звук потише. Она знала, что Игорь никаких таких песнопений не любит, моментально раздражается, раздувает аристократические ноздри. В его присутствии она должна была слушать только органные фуги Баха, Паваротти и Эмму Шаплин.

– Пообедаем сегодня?

Тут Лиза насторожилась немного. Сегодня был «его» день – по плану они собирались ужинать, именно ужинать, а не обедать, а потом у них намечен «романтический вечер», у нее в доме или у него в квартире, смотря по обстоятельствам. У Игоря часто не было настроения тащиться за город. Он вообще не слишком любил Лизину «сельскую жизнь».

Она перестроилась в правый ряд и теперь плелась за фурой, беспощадно поливавшей лобовое стекло ее машины грязной водой из-под колес. «Дворники» постукивали энергично, но только размазывали грязь.

– Черт побери, – пробормотала она, – ничего не видно!..

– Что?

– А мы вроде бы ужинать собирались, Игорь. Или нет?

– Ты знаешь, я сегодня не могу, – сказал он быстро. – У меня вечером собрание трудового коллектива. Форсмажор. Обстоятельства непреодолимой силы.

Какая-то фальшь почудилась Лизе в этих самых «обстоятельствах», но виду она не подала.

Она очень умная женщина. Умнее всех. По крайней мере ей хотелось так думать.

– А… во сколько у тебя собрание?

– Да в шесть, но бог знает, сколько оно продлится. Может, до ночи!

– А… вчера ты про собрание не знал?

– Да я его только сегодня назначил!

– Что-то случилось?

– Ничего не случилось, – сказал он нетерпеливо, – все нормально. Просто мне надо перед Новым годом народ построить, только и всего. Ну что? Обедаем?

Лиза несколько секунд посоображала.

– Игорь, я пока не знаю. Сейчас доеду до офиса и позвоню, хорошо? У меня днем вроде бы какие-то встречи были назначены, надо посмотреть.

– Ну хорошо, – легко согласился он. – Тогда я жду. А опаздывать все-таки не стоит!

Он был очень правильным – во всех отношениях – и никаких «неправильностей» не признавал.

– Да! – спохватилась Лиза. – Ты знаешь, утром в моем гараже оказался какой-то мужик, представляешь? Я так испугалась, хотела в милицию звонить, но он ушел, и я…

– Что за мужик?! Как он мог очутиться в твоем гараже?! Или ты забыла на ночь ворота запереть?

– Ничего я не забыла, Игорь! Я пришла за машиной, а там кто-то стоит, в глубине…

Воспоминание вдруг хлестнуло, как раскаленным прутом, повлажнели ладони, поехали по обшивке руля. Лиза руль перехватила.

Оказывается, она испугалась гораздо сильнее, чем думала. Намного сильнее…

А ворота? Ворота были открыты или закрыты?! На этот вопрос она не могла ответить. Когда она подходила к гаражу, ее створка ворот была закрыта, совершенно точно. А вторая, соседская… На нее она даже и не смотрела. Она никогда на нее не обращала внимания.

– И что он там делал, этот мужик?!

– Да ничего. – Лиза вытерла ладонь о брючину. – Ты знаешь, это странно, но он там ничего не делал. Когда я заявила, что вызову милицию, он просто ушел.

– Ты что, с ним разговаривала?!

Да не разговаривала я! Я просто сказала ему, чтобы он убирался, иначе вызову милицию!

– Надо было бежать оттуда, не вступать в переговоры! Ты ненормальная! Ты что, не слышала никогда про то, как дачи грабят, а хозяев убивают?! Милицию она вызовет!

– Игорь…

– И что?! Ты просто уехала, и все?!

– А что мне было делать?

– Замки менять. Охрану с работы вызывать! Звонить кому-нибудь! Подключать! Откуда я знаю, что делать?! Но он влез один раз и еще сто раз влезет, а ты там одна живешь, в этой дыре! А он в следующий раз еще и приведет кого-нибудь!

Лиза начала потихоньку злиться. Она не убогая старушка и не школьница-ромашка, она совершенно вменяемый человек и уже решила, что непременно подключит Макса Громова, а в милицию звонить все равно нет никакого толку, и это всем понятно, в том числе и Игорю, который очень «правильно» гневается в трубке!

– Игорь, я заперла ворота и уехала оттуда! Я сейчас поговорю с нашим начальником службы безопасности, может, он мне что-нибудь посоветует! И что я могла еще сделать?! Кроме того, он приехал на «Рейндж Ровере»! Вряд ли простой жулик приехал на «Рейндж Ровере», чтобы меня ограбить!

Игорь некоторое время помолчал, словно внезапно поперхнулся, а потом спросил осторожно:

– А ты ничего, часом, не путаешь? Может, на машине соседи приехали, а он уже потом влез?

– Я не знаю! Я поговорю с Максом!

– А соседи?..

– Что соседи?

– Их ты не видела? Не звонила им?

– Нет! – почти крикнула Лиза и дернула переключатель. «Дворники» заработали с удвоенной силой, но лучше не стало. Грязь летела веером, размазывалась по стеклу. – Я их вообще никогда не видела! И сегодня тоже!

– Надо написать заявление в милицию. Просто чтобы оно у них было, на случай каких-нибудь… неприятностей.

– Ты хочешь сказать, если он меня все-таки пристукнет?!

– Лиза, ты говоришь ерунду. – Голос у него заледенел и стал похож на шершавую сосульку, облепленную снегом.

– Нет, это ты говоришь ерунду. Лучше приезжай вечером ко мне, и сам все увидишь! И «Рейндж Ровер» тоже увидишь, если он все еще будет там стоять!

– Я сегодня не могу, я уже сказал! Я не могу и тебе возвращаться на дачу не советую. Езжай к родителям, это безопаснее.

– Игорь, – язвительно заявила Лиза, – я вполне контролирую ситуацию.

– Ну да, – согласился он, – я понимаю. Ведешь разговоры с бандитами, которые влезли к тебе в гараж! Ситуация под контролем!

Ему не хотелось заниматься ее проблемами, и это было совершенно очевидно. Не хотелось задумываться, тревожиться и вообще… «обременяться». Он был к этому «не готов».

«Но я был не готов жениться!» – сообщил он с некоторой мужской горечью, когда в какую-то минуту откровения рассказывал Лизе о своей несостоявшейся личной жизни. Несостоявшаяся личная жизнь была у него до Лизы, и «они расстались», как сообщил Игорь грустным голосом. Лиза решила поначалу, что они «характерами не сошлись», а оказалось, что он был «не готов»! Формулировки вполне достойные друг друга и вполне взаимозаменяемые.

– Я тебе позвоню, – пообещал Игорь из телефонной трубки. – А ты не должна делать глупостей. Впрочем, вы с сестрицей только и занимаетесь глупостями.

– Игорь, прекрати.

– А разве не так? Вместо того чтобы работать, вы только болтаете!..

Это было решительно не так, ибо Лиза только и делала, что работала, и очень даже успешно, и ее сестра Дунька, преуспевающая журналистка, тоже только и делала, что работала, и тоже вполне успешно. Но, очевидно, это «не считалось». Это никогда не считалось.

Игоря раздражало, когда они подолгу болтали по телефону, еще его бесило, когда они болтали в кафе или на стоянке возле магазина.

Он все время приводил им в пример каких-то достойных женщин, его бывших и нынешних знакомых, которые никогда не болтали, не тратили время на кофе с клубничным тортом, не шатались по магазинам, не торчали подолгу возле витрин с бельем или обувью, облизываясь, шушукаясь и ничего не покупая. Те достойные женщины все время работали – видимо, и днем, и ночью. Эти арии в исполнении Игоря всегда приводили Лизу в уныние, заставляя сознавать собственное несовершенство, она вздыхала, огорчалась и давала себе слово, что в следующий раз ни за что не пойдет с Дунькой на кофе с клубничным тортом.

Или нет, нет. Пойдет, конечно, разве она может не пойти, но только Игорю ни за что об этом не расскажет.

И вообще кто придумал, что мужчине можно обо всем рассказать, поплакаться, попросить совета, пожаловаться на жизнь или похвалиться успехами?! С ним нужно держать ухо востро, никогда не расслабляться и, самое главное, не верить ему.

Она и не верила. Никому – ни женщинам, ни мужчинам.

– Ты не должна на меня обижаться, – произнес вышеупомянутый Игорь ей в ухо. Голос его стал помягче. – Просто я за тебя беспокоюсь.

– Ну, так приезжай вечером! И не беспокойся.

– Лиза, я уже сказал тебе, что вечером не могу. Ты что, не слышала?

Она отлично слышала, но время от времени вся эта канитель ее удручала. Ну, ведь все уже давно понятно. Все было понятно с самого начала, с той минуты, когда он взялся растолковывать ей, как именно должна вести себя женщина, а как не должна.

Лизе казалось, что она отлично знает, как себя вести, – ей давно все уже растолковали бабушки и мать, а то, что они упустили, было приобретено с опытом и знаниями.

Учиться, учиться и еще раз учиться.

– Я тебе позвоню, – сказала Лиза искусственным нежным тоном и покосилась на приемник, в котором произошли изменения и вместо «майских роз» появился Максим Леонидов. Лизе хотелось его послушать, а для этого нужно побыстрее попрощаться. – Я тебя люблю.

Это было вранье, но куда ж деваться!

– И я тебя люблю, зайка, – сказал Игорь, и это тоже было вранье, и в его голосе тоже звучала искусственная нежность, и они, в разных точках пространства нажав кнопки на своих телефонах, испытали схожее облегчение.

Ну, поговорили, и слава богу.

«Мне досталась в этой пьесе очень маленькая роль, – пел Леонидов Максим. – В ней всего четыре слова: „Мы прорвемся, мой король“.

Это ее поддержало. Должно быть, он знает, о чем поет, этот далекий и неизвестный Максим Леонидов. А раз он знает, значит, она… не одна.

Все будет хорошо. Мы прорвемся, мой король.

Правда, с королем большие проблемы, но это ничего. Она и сама по себе королева, удавшаяся во всех отношениях!

На работе все оказалось не так уж ужасно, как Лиза подозревала. Она всегда подозревала своих сотрудников во всех смертных грехах, особенно же подозрительной стала, повстречавшись с Игорем, который считал, что с людьми работать нельзя!

Все ей казалось, что в ее отсутствие Мила потеряет все до одной бумаги, Света Крюкова нахамит по телефону заказчикам, Костик Брыл ев перепутает рекламный слоган, придуманный для фармацевтов, со слоганом для шоколадных конфет, Ира поссорится с журналистами, а Маруся забеременеет и уйдет в декрет, Макс Громов проворонит жуликов, Леша Горский сотрет в компьютере все базы данных.

Вряд ли все это могло случиться на самом деле, но тем не менее она приезжала на работу с некоторой опаской, словно ей предстояло прыгнуть с вышки в холодную воду и всякий раз, выныривая, она как будто заново удивлялась, что осталась жива.

– Мила, что там с Миклухиным? Вы разобрались?

Лиза стояла у стола, курила и просматривала бумаги. Секретарша маячила в дверях – ближе не подходила. Лиза перевернула лист, отложила его и мельком на нее взглянула.

– Я не разбиралась, Елизавета Юрьевна, вы же сами сказали, что приедете и…

– Мила, я сто раз вам повторяла, что если уж вы работаете, работайте хорошо! Что значит, я приеду?! А у вас самой нет никаких обязанностей, что ли?!

Это был «наезд» ради «наезда», и они обе это понимали.

– Соедините меня с ним и позовите Крюкову. Мила метнулась выполнять поручение, и вслед ей Лиза крикнула, чтоб Крюкова просто так не приходила, а захватила с собой медиаплан.

Секретарша пропала из виду, и на ее месте в дверном проеме воздвигся Макс Громов, начальник службы безопасности.

– Лизок, – спросил он весело, – ты как без меня? Не скучаешь?

Потому, что он так в кабинет и не вошел, Лиза догадалась, что в руке у него что-то неположенное – видеокассета с боевиком или новый детектив. На службе Макс маялся от безделья и все требовал, чтобы Лиза его «загружала», хотя охранял он не только ее, но и несколько других офисов, арендовавших помещения именно в этом бизнес-центре. В тех офисах тоже были начальники и начальницы, но приставал он почему-то только к Лизе.

Лиза относилась к нему «как к другу» – изумительная и очень женская формула, в принципе недоступная для мужского понимания.

Мужики «дружат» исключительно в надежде на «продолжение». Женщины «дружат», понимая, что никакого «продолжения» никогда не будет, и об этом им известно с первого взгляда на конкретную особь мужского пола. По крайней мере, Лиза именно так себе это представляла.

Не будет у них никакого «продолжения», но с Максом удобно, весело, безопасно и надежно. Он часто помогал ей улаживать какие-то мелкие дела, ее собственные и сестрицыны, никогда не подводил, всегда был готов к услугам, и она беззастенчиво этим пользовалась, иногда томясь от собственного свинства. Когда желудь спелый, его всякая свинья слопает.

– Макс, хочешь кофе?

– Спасибо.

– Спасибо – да, или спасибо – нет?

– Да, да! – воскликнул Громов, принимая подачу. – Конечно, да! Немедленно и побольше. Ты наливай, а я сейчас.

– Да ладно, – сказала Лиза, разливая по чашкам густой и крепкий кофе, – входи. Что там у тебя? Роман или кино?

Макс смешно поморщился, потом взглянул на свою руку, скрытую от Лизы, как будто точно не знал, что у него там, затем сделал какое-то движение и зашел. В руках у него ничего не было.

– Макс, куда ты дел?..

– Что?

– Ну, что в руке держал.

– Я ничего не держал, – сказал он весело. – Тебе показалось.

– Ну, ладно, признайся, куда дел? В штаны засунул?

– Можешь проверить, – томным голосом предложил Макс, – со всех сторон. Хочешь?

И он сделал движение, будто собирается расстегнуть ремень. Лиза попыталась его остановить, и в этом пикантном положении их застала вернувшаяся Мила. Миле Макс нравился не только «как друг», и она моментально оскорбилась, хотя о шашнях начальницы и главного охранника в конторе отродясь никто ничего не слыхал.

– Елизавета Юрьевна…

– Да. – Начальнице стало неловко, что ее «застукали». Вот ведь и не делала ничего, а все равно неловко! – Что там? Крюкова уволилась, а Миклухин запил?

– Света сейчас придет, – ломким от гордости голосом сказала Мила. – А Миклухин просился приехать. Примете?

– Мила, вы что? С ума сошли? Когда заказчик собирается приехать, ему надо в ноги поклониться, а не спрашивать у меня, приму или не приму! Конечно, в любое время, когда там ему удобно! Только документы мне подготовьте и заранее скажите, во сколько его ждать.

После чего она решительно прошествовала за свой стол, уселась и поставила на столешницу локти, как бы утвердившись в этом положении. Макс пил кофе.

– Громов, – спохватилась Лиза, – слушай, мне надо с тобой посоветоваться.

– Советуйся.

– Я утром в своем гараже застукала бомжа.

– О как, – сказал Макс и поставил чашку. И посмотрел серьезно. – Он что, там уснул?

– Нет, он приехал.

– Бомж приехал в твой гараж?!

– Ну, он не то чтобы бомж, – заговорила Лиза, – но такой довольно потертый мужичок. Он приехал на машине.

– В твой гараж?!

– У нас общий гараж с соседями.

– Подземный, что ли?

– Да нет, почему подземный! Наземный у нас гараж. На две машины. И я раньше никогда его не видела.

– И как он тебе объяснил свое появление? Лиза задумалась.

– Пожалуй, никак. Никак не объяснил.

Он ведь и вправду ничего не объяснял, но из чего-то Лиза все же сделала вывод, что он ее новый сосед. Или старый сосед, которого она никогда раньше не видела.

– И он приехал на машине?..

– Ну да.

– И ключи от гаража у него были? Или он замок ломал?

– Н-нет. Не ломал.

– А машина какая?

Почему-то Лизе не хотелось говорить, что у него «Рейндж Ровер». Этот самый «Ровер» решительно не укладывался в образ бомжа, а ей не хотелось выглядеть дурой в Максовых глазах.

– Какая-то дорогая у него машина. Большая.

– Значит, – подытожил Громов, опять принимаясь за кофе, – машина дорогая, замок он не ломал, на полу не спал и к тебе не приставал. Или приставал?

– Нет, Макс!

– Ну и успокойся. Если ты выяснишь его фамилию, я тебе все про него расскажу, но это скорее всего просто сосед, которого ты не знаешь в лицо. Только и всего.

Он пожал плечами и посмотрел утешающе, как будто извинялся за то, что лишил Лизу неких детективных переживаний.

– Когда его увидишь, спросишь, как зовут, расскажешь мне, а я все выясню. Идет?

– Идет.

Все это было лучше, чем завывания Игоря о том, что она должна немедленно броситься к родителям, там окопаться и выставить наружу ручной пулемет системы «максим», чтобы отстреливаться от врагов.

– Лиза, можно к тебе?

На пороге возникла Света Крюкова – с папками в руках, видно, Мила предупредила, что начальница не в духе и требует ее к себе «с документами».

– Я пошел, – озабоченно сказал Макс, ложкой доел из чашки сахар и поднялся. – У меня дел полно. Некогда мне тут с вами…

Света бочком вошла и остановилась.

Она была довольно умненькой, исполнительной, но не слишком инициативной, как все сотрудники средней руки. Лиза знала о ней только то, что она красит губы алой помадой и любит старинные украшения и безделушки. На столе у Светы обычно лежали какие-то альбомы и каталоги, которые она исподтишка почитывала. Как-то они даже разговаривали о ее пристрастии, Света спрашивала, нет ли у Лизы чего-нибудь такого старинного и нельзя ли это посмотреть. Но у Лизы ничего не было, кроме керосиновой бабушкиной лампы, медальона с изумрудной искоркой, оставшегося с незапамятных времен, какой-то подделки под Фаберже, что пылилась на шкафу – пыль вытирать лень, – и еще портсигара с надписью «Люби меня, как я тебя, век не забуду я любя».

Лизу вся эта новоиспеченная мода на старину, на «купеческую Русь», на четырнадцатый год раздражала и казалась надуманной и искусственной.

Ну, что эта самая Света может понимать в старине?! Или бабушка у нее была графиня, а дедушка князь?!

– Света, проходи. Макс, а ты фильмы до вечера не смотри, одуреешь!

– Ладно-ладно.

– Слушай, я, кажется, машину не заперла. Что мне теперь делать?

– Сходи запри, – предложил Макс. – Или… Она у тебя где? Ты за шлагбаум заехала?

– Ну конечно.

– Тогда не ходи, – решил Макс. – Я ребятам сейчас позвоню, они присмотрят. Чего зря таскаться-то!..

– Спасибо тебе. Ты настоящий друг.

– Я настоящий друг, – подтвердил Макс. – Громов – друг детей.

Он вышел, и из приемной еще некоторое время доносился его голос, пониженный на несколько тонов – очевидно, он развлекал удрученную Милу, слегка флиртовал, отчасти пошучивал и своего добился. Мила тоненько засмеялась, потом затихла и после того, как хлопнула дверь в приемную, встревоженно заглянула в кабинет, не слышала ли начальница.

Вот дурочка. Молоденькая дурочка, которой нравится взрослый дяденька.

Лиза из вредности пересмотрела все принесенные Светой бумаги и дала три задания – одно невыполнимое, другое трудновыполнимое, а третье самое легкое. На первом она расстроится, на втором возгордится, а на третьем отдохнет и полюбит начальницу, и все будет хорошо.

Мы прорвемся, мой король.

Во второй половине дня приехал Альфред Миклухин, молодой, красивый, с портфелем «Тексьер», который он ставил так, чтобы время от времени в процессе разговора поглядывать на него. Портфель придавал ему значимости и уверенности в себе.

Лиза отлично помнила, как в первый день знакомства он решил научить ее правильно работать и долго объяснял, как именно ей следует относиться к его персоне, как его уважать и ценить. Хотя бы за то, что он, в отличие от Лизы, учился в Йельском университете, а степень получал в Сорбонне.

– Молодой человек, – сказала тогда Лиза, – если вы не знаете, то я вам сообщаю, что весь бизнес строится только на личных отношениях. Все остальное вторично – даже ваш профессионализм. Будь вы хоть сто раз профессионал, но если мне с вами неприятно общаться, скорее всего никакого сотрудничества у нас не выйдет. Это, по-моему, самое большое заблуждение из всех, какие только могут быть. Никто не станет работать с неподходящим человеком, даже если он семи пядей во лбу. Ну как? Попробуем любить и уважать друг друга или расстанемся?

Альфред присмирел, и с тех пор все у них шло гладко.

Он проникся к ней уважением, а она перестала читать ему лекции о природе отношений в бизнесе. Теперь они с подчеркнутым вниманием относились друг к другу, отзывались на каждый звонок и «выезжали» друг к другу по первому зову.

Альфред сделал несколько корректных замечаний по программе, которую готовили Лизины сотрудники. Лиза некоторые замечания приняла, а некоторые отвергла, тоже очень корректно.

Потом он внезапно пригласил ее на ужин, очевидно, повинуясь некоему всплеску добрых чувств, произошедшему на почве обсуждения программы. Лиза отказалась, пообещав, что в «следующий раз» непременно и с удовольствием.

Этот самый «следующий раз» был сродни «дружбе». Альфред вполне удовлетворился ожиданием «следующего раза», а Лиза твердо знала, что никакого такого раза не будет.

Потом она позвонила сестре, получила от нее порцию руководящих указаний – сестра, несмотря на то, что была младше на целых полтора года, все равно руководящую и направляющую роль всегда брала на себя. Еще они обсудили, что подарить родителям на Новый год, какой именно торт они станут печь и где бы взять мужчину, который под елочку положил бы бриллиантовое колье и билеты первого класса до Парижа. Можно и до Рио-де-Жанейро.

В самом конце дня Лиза неожиданно вспомнила, что Игорь так и не позвонил и на обед они никуда не сходили – а это было бы так здорово, так красиво, как в телевизоре! Он и она обедают вместе, улучив минутку среди бесконечной череды дел, и два портфеля на полу стоят, привалившись друг к другу кожаными щеками, а они перешептываются над тарелками с салатом и вазочками с желе, молодые, успешные, состоявшиеся всем на зависть!

Подумав, Лиза позвонила ему на мобильный, но он трубку не взял, и она огорчилась немного.

До дома она добиралась долго – снег шел целый день, расчистили, как водится, только одну полосу, и все машины тупо стояли в этой самой полосе, как в очереди. Лиза тоже стояла в очереди, подпевала приемнику, постукивала по рулю, а потом принялась кусать заусенцы – привычка, за которую ее все время ругала сестра Дунька, но невозможно, невозможно было уже подпевать приемнику, злиться и ничего не делать!

Она приехала в Рощино, злая и голодная, с обкусанными ногтями, затормозила у ворот и сильно перепугалась, когда увидела громадную черную тень, которая двигалась по белой гаражной стене.

Лиза, как любой столичный житель, мгновенно впадала в панику. Эта самая паника – плата за жизнь в русском мегаполисе – все время подстерегала рядом. Любое отклонение от привычного казалось Лизе, и она подозревала, что не только ей, фатальным и страшным. Что на этот раз?.. Взрыв, удушающий газ, захват заложников?.. И неужели сейчас… в меня? Неужели не пронесло?

Несколько секунд Лиза всерьез раздумывала, не сдать ли ей назад, не вернуться ли в Москву – кто-то сегодня уже говорил ей про Москву! Ну, почему, почему она не осталась?!

Рука сама потянулась к рычагу, пальцы впились в него, как когти, она метнула взгляд в зеркало, чтобы понять, свободен ли путь, и нога приготовилась давить на газ, когда темная туша вошла в освещенное пятно и оказалась…

Черт побери все на свете!..

Лиза дернула ремень, рванула, откинула его и выскочила из машины.

– Что вам здесь надо?! – А?

– Что вам здесь надо, я спрашиваю?! Почему вы здесь ходите?

– А… где мне ходить?

– Убирайтесь от моего забора. Немедленно!

– Я бы с удовольствием, но это и мой забор тоже.

– Как?

Он издали посмотрел на нее, словно прикинул что-то.

– Я ваш сосед. Меня зовут Дмитрий Белоключевский. А вас?

Какое-то смутное воспоминание мелькнуло у нее в голове, связанное с буквами этой сложной фамилии. Откуда-то она ее слышала или давно знала, но откуда и как она могла ее знать?

– Меня зовут Лиза Арсеньева. То есть Елизавета Юрьевна.

– Я должен звать вас по имени-отчеству?

– Вы должны сказать мне, что вы тут делаете!

Он шумно вздохнул и полез в карман своей колом стоявшей дохи. Позади Лизы работал двигатель – урчал успокаивающим, цивилизованным звуком, как человеческий голос в грозу.

В крайнем случае она немедленно кинется в машину, запрет все двери и уедет.

Спасется.

– Я чищу снег, – сказал он. – Завтра вы не сможете выехать, если сейчас не почистить.

– Я не поняла, – язвительно произнесла Лиза после некоторой паузы. – Вы обо мне заботитесь, что ли?

Он пожал плечами – почти незаметным под дохой движением. Сигарета тлела в его пальцах, и снег летел с черного неба.

Когда Лиза была маленькой, она часто думала, как это так получается, что с такого черного неба летит такой белый снег. Этого не может быть. Ошибка какая-то.

– Извините, – пробормотал сосед, повернулся к ней спиной, бросил окурок и зашаркал по снегу лопатой.

Глупо и невозможно говорить что-то мужчине, который, согнувшись, кидает снег, и Лиза просто пошевелила губами, словно продолжая ненужный спор, и стала шарить по карманам в поисках брелка, открывающего ворота.

Она шарила долго и сердилась на себя, на этот скрежещущий звук и на согнутую спину в черной дохе, а потом сообразила, что ключи остались в зажигании, значит, и брелок там же. В зажигании то есть.

Она заехала в гараж, погасила фары и вылезла из машины. Она никогда не запирала ее, оставляя в гараже, такая у нее была «разгильдяйская привычка», как говорил Игорь. Привычка осталась с давних времен, когда отец однажды запер в машине кошку Машу. Маша забралась на теплое сиденье поспать, а отец не заметил. Дело было летом, машина стояла на солнышке, и до самого вечера все время от времени рассеянно говорили друг другу, что надо бы посмотреть, где это кошка так орет. Потом догадались, Машу извлекли почти угоревшую и долго откачивали, поливали водой, отчего она стала похожа на мокрого крысеныша, и утешали и извинялись. С тех самых пор Лиза машину и не запирала.

Выходя из гаража, она еще покосилась на черную громадину пришлого джипа, и он показался ей очень надменным.

Кто, господи помилуй, этот самый Дмитрий Белоключевский?! Что-то такое очень знакомое, но что?..

Нет, не вспомнить.

Лиза поначалу хотела гараж запереть, но решила, что это свинство. Калитка и так была заперта, она проверила.

Все-таки сосед, если не врет.

– Послушайте, – громко сказала она, выглянув из ворот. – Я ухожу, свет выключаю и ворота гаража запираю. У вас есть ключи?

– Есть, – сказал он, не поворачиваясь. – Спокойной ночи.

Ишь, вежливый какой!

На ужин она съела неопределенный фрукт под названием киви – говорят, для похудания очень хорошо, – и посмотрела телевизор. По телевизору показывали любовь – девушки говорили пронзительными голосами, а мужчины выглядели мужественными и печальными. Почему-то все мужчины бывают печальны, а девушки крайне взвинчены, когда представляют телевизионную любовь.

Лиза досмотрела любовь до конца, а потом еще новости – в Москве снег, в Самаре отключение электричества, цены на нефть поднялись, доллар пошатнулся, евро укрепился, Джордж Буш поздравил американцев, американцы счастливы. От новостей есть захотелось еще сильнее – ну, нисколько, нисколько фрукт киви не был похож на еду, и, вздыхая и печалясь о собственном несовершенстве, она съела два толстых куска розовой колбасы с черным хлебом и запила большой чашкой чая.

От чая в животе стало горячо, а от колбасы на душе светло, и она поклялась себе, что больше в жизни не станет покупать колбасу! Вот если бы ее вовсе не было, она бы и не ела!

Утром в гараже рядом с машиной Лиза обнаружила труп своей сотрудницы Светы Крюковой.

Она лежала, скрючившись, почти уткнувшись лицом в колени, и Лиза даже не сразу поняла, что это такое.

Она даже разглядывала ее с любопытством.

А когда поняла, то некоторое время стояла молча, взявшись ледяной рукой в перчатке за стойку, потом попятилась, потом повернулась и побежала.

Снег скрипел под ногами, Лиза тяжело дышала.

Она добралась до дома, заперлась на все замки и позвонила в милицию, Дуньке и Игорю.

В милиции вяло сказали, что приедут, ждите.

Дунька завопила, что немедленно будет.

Игорь помолчал и высказался в том духе, что он предупреждал и это не его проблемы. Только и всего.

Соседа почему-то не арестовали, хотя Лиза была уверена, что это он прикончил Свету, и даже сказала об этом толстому и добродушному милиционеру, который представился оперуполномоченным Светловым.

– Проверим, конечно, девушка, что вы волнуетесь, – ответил ей оперуполномоченный, – вас тоже проверим. Вы же и сами могли ее… того.

– Я?! – поразилась Лиза, которой ничего подобного не приходило в голову. – Как это я?!

– Вы же ее знали, потерпевшую-то?

– Да, но…

– Она у вас работала?

– Да, но…

– Вы начальница, она подчиненная?

– Да, но…

– Вы ее первая нашли?

– Да, но…

– Вот и проверим все, – неожиданно заключил оперуполномоченный. – Кто работал, кто не работал, кто знал, кто не знал и кто где был. А может, и не станем проверять, если труп не криминальный.

– Как… не криминальный?!

– А неизвестно, отчего она умерла? Может, сердечко прихватило или еще чего-нибудь. Прихватило, в смысле, – сказал Светлов довольно равнодушно. Какие-то люди курили в отдалении, рация хрипела, и снег все летел. – На убийство, вообще говоря, не очень похоже, девушка.

– Как… не похоже?!

Да что вы заладили – как, как! А так. Следов никаких нет.

– Как – нет? – спросила Лиза и спохватилась, потому что уполномоченный посмотрел на нее с подозрением.

– Нет следов, – повторил он и повел рукой, словно демонстрируя ей отсутствие этих самых следов. – Снег всю ночь шел.

– Шел, – согласилась Лиза.

– Ну вот. Ни с улицы, ни от вашего дома, ни от соседского никто к гаражу не подходил. Вон ваши следочки, но они свежие, утренние. Вечерние уже засыпало, а перед гаражом ваш сосед вчера чистил. Ведь так?

– Чистил, – согласилась Лиза немного дрожащим голосом.

– Ну вот. И он, и вы показываете, что вечером в гараже никакого тела не было. Не было или было?

– Вы что, издеваетесь надо мной?! – крикнула Лиза.

– Ни боже мой, – непонятно побожился Светлов. – А раз не было, значит, он только ночью мог появиться. А как, спрашивается, он появился, если следов нет? С потолка в вашем гараже упал?

– Да Света никогда в жизни не была в моем гараже! – почти закричала Лиза. – Никогда! И на участке у меня не была, и в доме! Я не приглашаю сотрудников домой! Я не люблю фамильярностей!

– Так я и не говорю, что любите, – успокаивающе сказал Светлов и, скосив глаза к носу, уставился на свою сигарету.

– Майор! – издалека позвал Белоключевский, и Лиза с изумлением поняла, что и он тут же – в группе людей, которые курили неподалеку. – Вы лучше у меня спросите, что вы к ней пристали!

– Да не пристал я. Работа у меня такая.

Тем не менее он отошел, присел и стал что-то рассматривать на снегу.

Лиза отвернулась и вытерла замерзший нос. Соседу она была благодарна за то, что он избавил ее от мучений – разговаривать с уполномоченным оказалось трудно.

Ей было до ужаса жалко Светку, она ничего не понимала, и весь мир ее в одну секунду скособочился, перекосился и поехал куда-то в сторону. Об этой самой стороне она не имела никакого представления и не знала, как теперь быть.

В отношении оперуполномоченного Светлова особых надежд она не питала.

Как ее сотрудница могла попасть в гараж?! Откуда она вообще взялась, ведь никто из сослуживцев никогда у Лизы не бывал и вряд ли знал, где она живет – прописана она у родителей и в Рощино переехала лишь в прошлом году, решив, что пустующий загородный дом – это совсем неправильно. Она сделала здесь ремонт, навела порядок, насколько могла, конечно, но никогда не приглашала гостей, все дистанцию соблюдала!

А Света?! Откуда она могла взяться?! Не с неба же свалилась!

Нужно звонить Громову, просить, чтобы приехал или хотя бы узнал что-нибудь, ну, хоть кто такой этот Светлов, который усиленно давал ей понять, что она идиотка!

Лиза отошла, присела на корточки и прижала руки к лицу.

Так она сидела некоторое время, а потом кто-то поднял ее за локоть.

Она оглянулась и близко от себя увидела очень черные прищуренные глаза.

И что он щурится, этот сосед?! Видит плохо?! Пусть тогда очки наденет.

– Тебе плохо?

– Нет, мне хорошо. Отлично просто. И говорите мне «вы»!

– Нет, – отказался он совершенно серьезно. – Не стану. И тебе не советую. На «ты» гораздо проще.

– Мне не пятнадцать лет, и тебе тоже не шестнадцать.

– Какая разница, – возразил он. – Я так понимаю, что нам теперь придется часто общаться.

– Я не хочу с тобой общаться.

Он помолчал, а потом сказал негромко:

– Они уезжают. Тело увозят. Пойдемте, там нужно что-то подписать.

Он отпустил ее локоть и шагнул назад, как будто боялся, что она начнет приставать.

Тогда она еще не знала, что так будет все время – он всегда станет делать шаг назад, как только она попытается к нему приблизиться.

Даже тогда, в ее обморочном состоянии, это ее задело.

Они подписали какие-то разграфленные бумаги, заполненные шариковой ручкой таким почерком, что казалось, будто писал малограмотный, и все разошлись. Сосед тоже пропал из виду, зато приехала Дунька.

Дуня, – сказала Лиза, как, только сестра выскочила из машины, – у меня в гараже убили Свету Крюкову. Представляешь?

Губы у нее затряслись, она уткнулась в мех Дунькиной шубы и зарыдала.

В следующие несколько дней она со всей полнотой прочувствовала значение непререкаемой формулы – «это не мои проблемы».

С проблемой, рухнувшей на нее, как лавина на незадачливого альпиниста, она осталась совсем одна. Дунька ничем не могла помочь, хотя и старалась, и приезжала по вечерам, и однажды сварила куриный бульон, и ночевала, и сидела рядом, и бдительно запирала все двери, которых было очень много в старом доме.

Игорь не приезжал.

Громов пообещал все узнать, навел страху на всех сотрудников короткой лекцией о том, какие именно меры безопасности следует соблюдать – совершенно невыполнимые! Лиза знала, что к нему нужен «особый подход», что его нужно умолять, уговаривать, восхищаться им, и тогда дело, возможно, сдвинется с мертвой точки, но ни на что это у нее не было сил.

Из всех людей на планете рядом с ней остался только… сосед, который каждый вечер встречал ее у ворот и с упорством маньяка предлагал загнать в гараж ее машину, хотя она неизменно отказывалась. Он маячил у нее под окнами, и она понимала: дает ей понять, что он рядом.

Не бойся, я все время где-то поблизости.

А потом он подарил ей букетик, и это стало последней каплей, потому что она его тут же поцеловала.

Лиза была уверена, что поцелуй – второпях, в темноте, сухими сомкнутыми губами – изменит все.

Она задумчиво глотнула из бокала, при этом немедленно почувствовав себя героиней некоего романа. Может, даже романа в стихах.

Нет, тогда не так.

Тогда так – она была уверена, что тот поцелуй изменит хоть что-то. Ни черта он не изменил.

То есть совсем. То есть ни капельки.

Он продолжал жить своей отдельной жизнью, за своим отдельным забором, куда он немедленно скрывался, как только у них кончались «общие дела».

Общие дела – суть история с трупом.

Ну что, что можно с этим поделать?!

Она никогда не бегала за мужчинами, никогда в них не нуждалась – или делала вид, что не нуждается. Впрочем, практика показала, что нуждаться в таких, как Игорь, не имеет никакого физического смысла. Философского или какого-то иного смысла не имеет тоже.

«Господи, если бы я знала, что все так повернется, я бы согласилась не только на общий гараж – прав, прав был папа! – но и на общее крыльцо, общую кухню и общую ванную».

Интим не предлагать.

Лиза еще раз глотнула, моментально позабыв про роман в стихах.

Или предлагать?..

Только как, как его предлагают?! И прилично ли предлагать его соседу, который просто сосед – милый человек, взваливший на себя ее нынешние проблемы то ли от скуки, то ли по доброте душевной, то ли еще по каким-то, ей неизвестным соображениям!

И еще, очень важное, самое важное. Главное.

Она не умела никому доверять. Она никогда и никому не доверяла с тех самых пор, как лучшая подружка Наташка в десятом классе получила приглашение на вечеринку от суперзвезды десятого «А» Нины Росс, и отправилась туда, и на следующий день перестала быть лучшей Лизиной подружкой.

Нина была хороша собой, умна, насмешлива и пользовалась бешеной популярностью не только у мальчиков и девочек начиная примерно с пятиклассников, но и у преподавателей.

Нинина мама дни и ночи проводила или в кабинете у директрисы, или возле подоконника поблизости от него – когда кабинет оказывался занят или заперт на замок. Такое тоже иногда случалось, хотя шестнадцатилетней Лизе всегда казалось, что директриса затаилась в своем кабинете, как лев в пещере. Точит когти и намечает следующую жертву. Директриса любила кровавые и продолжительные истязания, с вызовом родителей, собранием «актива класса», педсовета и изредка с привлечением дородной инспекторши по делам несовершеннолетних. Вот эти самые «дела несовершеннолетних» и казались самыми опасными. Школа была «правильная», специализированная, с правильным и специализированным набором предметов, а самое главное – с правильным и специализированным набором родителей и детей. Директриса, брошенная «на усиление воспитательной работы» из соседнего ПТУ, взялась за дело со всей серьезностью. Появилась инспекторша, и призрак детской комнаты милиции замаячил в коридорах благопристойной и благополучной школы. Лизина мама возле директорского кабинета никогда не торчала, искренне считала все это глупостями и была наивно убеждена в том, что в школе нужно просто хорошо учиться и этого достаточно.

Этого было явно недостаточно. Зато Нина, благодаря караульной службе своей мамаши и собственным способностям, быстро выбилась в звезды номер один. Лиза в ее присутствии всегда помалкивала, жалась в угол, очки съезжали у нее со вспотевшего носа. Ни ее, ни Наташку в Нинину компанию никогда не брали – толку от них все равно никакого не было. Развлекаться они не умели, вермут не пили – как можно! – мальчикам не нравились. У них не было свободных квартир, куда можно притащить всю компанию слушать магнитофон, валяться на диванах и целоваться на кухне. Наташкина мама, учительница музыки со строгим пучком, находилась почти всегда дома, а Лиза все дни проводила у бабушки, куда ее сдавали, чтобы та приглядывала за девочкиной учебой. Бабушка приглядывала в прямом смысле – внучка учила уроки за неудобным дедушкиным письменным столом, а бабушка сидела рядом на табуреточке, вязала и посматривала поверх очков довольно строго. Какие там компании, диваны и вермут!..

В десятом классе Наташка неожиданно похорошела, но это не имело никакого значения. По-прежнему они с Лизой были не разлей вода, сидели за одной партой, на переменах грызли яблоко, откусывали по очереди, и лежали грудью на холодном гранитном подоконнике, с тоской глядя на улицу, где веселые мамы катили коляски с разноцветными одеялами и где была полная свобода. Свобода!..

Похорошевшая Наташка не сознавала своего изменившегося статуса до той минуты, пока Нина не пригласила ее в гости. Это приглашение было сродни признанию, вовлечению в круг «посвященных». Наташка «вовлеклась» с осторожным и независимым видом – подумаешь, мол, не видали мы ваших приглашений! Однако, несмотря на всю независимость, в первый раз в жизни она вдруг заплакала от того, что ей нечего надеть. Выходное клетчатое платьице, единственное на все случаи жизни, в расчет не бралось. Лиза тогда заподозрила неладное, но так, слегка. Наташка была постоянной величиной в ее жизни, и ничто не могло эту величину сделать переменной, ей по крайней мере так казалось.

Клетчатое платье было забраковано совершенно, и джинсы все-таки появились. Мама со строгим пучком, вздохнув, вытащила из коленкоровой тетрадки с нотными знаками отложенные сто рублей, они с Наташкой съездили в магазин и вернулись счастливые. Джинсы купили индийские, разумеется, но все-таки это были настоящие джинсы с настоящей кожаной нашлепкой чуть выше задницы!

С вечеринки Наташка вернулась другим человеком, «признанным и посвященным». Она больше не грызла с Лизой яблоко, не шепталась на подоконнике и не рассматривала «свободу», простиравшуюся за голыми ветками старых школьных лип.

Все изменилось.

Потом она пересела за соседнюю парту и через неделю уже была лучшей подружкой Нины Росс, а вовсе не какой-то там Лизы Арсеньевой!

Лиза долго крепилась и делала вид, что ничего не происходит, но это было трудно – она осталась совсем, совсем одна, как в пустыне, полной лишений и опасностей в виде директрисы, точившей когти в своем кабинете, агрессивной среды и сознания того, что шаг влево или вправо может оказаться роковым и детская комната милиции перестанет быть просто призраком, и тогда прощайте, характеристика, институт и вся жизнь! Тогда все в это верили, и именно так, как шестнадцатилетняя Лиза, – истово и честно.

Она долго крепилась, а потом все-таки зарыдала на глазах у перепугавшейся бабушки, и та утешала ее, умывала, и даже принесла в кружечке воду и сказала, что все это не имеет никакого значения. Что там Наташка, подумаешь, Наташка!.. Подруги хороши только в дополнение к основной жизненной цели. Основная жизненная цель – это отличная учеба в школе, затем правильный институт, а после него ударная работа на производстве. На благо общества, дающего каждому по потребностям и требующим от каждого по способностям. Как-то так сказала бабушка или, может, чуть иначе.

Лиза не слишком в это поверила, но зерно сомнений было посеяно. Может, и в самом деле подруги не имеют значения?! И вообще люди вокруг не имеют значения?! И если это так, стоит ли вообще с ними возиться?!

И Лиза разучилась доверять окружающим. Постепенно. Медленно, но верно.

Все люди, появлявшиеся в ее жизни, проплывали, так сказать, по поверхности. Нырять «на глубину» она никому не позволяла, да, собственно, никто особенно и не пытался. Но абсолютно во всех человеческих проявлениях с тех пор она искала и находила подвох.

«Зачем он принес мне цветы? Ему что-то от меня нужно, только бы правильно угадать, что именно. Почему он позвонил и спросил, как дела? Его не могут интересовать мои дела, он хочет уладить какие-то собственные, и надо только правильно понять, какие именно. Почему она притащила мне витамины из аптеки?

Она говорит, что хочет помочь, но это не может быть правдой!»

Лиза доверяла только Дуньке, язвительной, насмешливой, остроумной, которую невозможно было провести на мякине.

Значит, нужно позвонить сестре и во всем признаваться – в том, к примеру, что она не знает, как предложить себя соседу, который то ли бомж, то ли тунеядец, то ли просто какой-то обмылок и неудачник!

Лиза засмеялась во все горло, и смех, странно громкий в тишине сонного дома, показался ей неприличным, и она испуганно примолкла. Можно представить, что скажет ей Дунька.

Ты сошла с ума, вот что она скажет. Ты совсем распустилась. Очнись. Какой еще сосед?! У тебя работа, проблемы, Игорь и концерт Спивакова на следующей неделе, который никак нельзя пропустить, что бы ни происходило вокруг. Кто же в здравом уме и твердой памяти может пропустить концерт Спивакова, пусть хоть сто трупов в гараже?!

Лиза посмотрела в свой стакан, неожиданно оказавшийся пустым. На дне болтался истончившийся кусочек льда, приятно позвякивал. Пожалуй, надо еще налить.

Она любит выпить, говаривал судья Кригс из фильма. Этим надо воспользоваться.

Вздыхая, Лиза потащилась на кухню, где за резным стеклом старинного буфета янтарным пятном просвечивала бутылка виски. Как глупо все, и даже эта бутылка за стеклом – ужасная глупость!

Вот как все изменилось с тех самых пор, как она нашла в своем гараже труп, и до сих пор непонятно, что будет дальше, а ее занимают какие-то дикие мысли о соседе!

Странное шарканье за окном, размеренное и повторяющееся раз за разом, заставило ее насторожиться. Она считала себя здравомыслящей женщиной и никогда и ничего не пугалась «просто так», но любое здравомыслие даст трещину, когда находишь труп в собственном гараже!..

Шарканье продолжалось, и Лиза, сунув на стол пустой стакан, тихо подошла к окошку. На кухне у нее были жалюзи, которыми она очень гордилась, итальянские, длинные, с золотистыми прожилками, приятно шелестевшие, когда до них дотрагивались. Она раздвинула шелковистые полоски и ничего не увидела, кроме снега, залитого желтым электрическим светом. Островерхие тени от сугробов боком лежали под соснами.

Непонятный звук, показавшийся очень близким, повторился снова, и она стиснула в кулаке полоску. Затылку стало холодно, словно в него смотрели чьи-то напряженные недобрые глаза.

Что это может быть? Какая еще беда стряслась?! Еще один труп?! Или на этот раз убийство случится прямо у нее под окном?! А следующий труп будет ее собственный?!

Телефон. Звонить. Немедленно.

Только кому звонить?! Игорю?! В МЧС?! В «Скорую»?!

И куда подевался этот проклятый телефон?!

Опять! Опять шаркающий короткий звук, как наждаком по оголенным нервам, и еще, и еще один! Желтый электрический свет фонаря стал как будто размытым, серым, и тень под сосной вдруг шевельнулась, скакнула почти до стены гаража и стала двигаться, бесшумно и стремительно.

Лиза стиснула кулак. Входная дверь! Заперта или нет?! Что делать, если не заперта?!

Тень странно согнулась, и опять раздался жуткий звук, от которого кожу на голове стянуло к затылку!..

В следующую секунду, на следующем вдохе, она вдруг поняла, что это сосед чистит ее дорожку. Чистит и шаркает лопатой. Чистит и ходит под соснами, под желтым электрическим светом.

Она рванула свои драгоценные жалюзи и почти прижалась носом к холодному стеклу. Стекло моментально запотело, и она с досадой протерла его ладонью.

Ну да. Это сосед. Никакого трупа и убийства. Можно пока не звонить в МЧС.

Лиза вдруг бросилась бежать по тихому дому, добежала до прихожей, напялила куртку, сунула ноги в унты, накинула капюшон и выскочила на улицу, чуть не упав на скользком крылечке.

Входная дверь оказалась не заперта. Вечно она забывала ее запирать, идиотка!

Снег валил, тихий, мягкий, совсем новогодний. Он валил весь день, и дорожки были засыпаны снегом, и крыша гаража, и перильца крылечка, и деревья стояли не шелохнувшись, как будто привыкали к новому, зимнему состоянию.

Придерживая разлетающиеся полы куртки, Лиза обежала дом и увидела его.

Дмитрий Белоключевский курил. Стоял, опершись на свою лопату, как заправский дворник. Снег сыпал ему на голову, и время от времени он стряхивал его, по-лошадиному мотая головой.

– Эй! – издалека негромко сказала Лиза, и он оглянулся. Рукавицы были комом засунуты в доху, которая от этого сильно оттопыривалась на груди.

– Что?

– Как – что?! – Она дергала свою «молнию», пытаясь застегнуть, а тут от возмущения перестала и уставилась на него. – Что ты тут делаешь?!

– Я тут чищу снег, – сказал он вежливо и опять затянулся. – Надо от гаража тоже отгрести, а то ты не выедешь завтра.

– Как ты сюда попал?!

– Куда именно?

– На мой участок.

Он сделал такое движение, словно пожал плечами. Под дохой было почти не видно.

– Пролез в дыру в заборе. А что?

– Ты напугал меня, – громко сказала она и опять дернула «молнию», – я решила, что у меня под носом опять кого-то убили!

Он помолчал.

– Никого не убили.

– Я уже поняла, – сообщила она своим самым язвительным тоном. – Ты чистишь дорожки, и ты вошел в дыру. Никаких убийств.

Он посмотрел на свою сигарету и сказал медленно:

– Я не пойму. Тебя это огорчает? – Что?..

– Что никаких убийств?..

– Ты дурак?! – пронзительно воскликнула Лиза. – Совсем?

Он отшвырнул сигарету и снова зашаркал своей лопатой. Согнутая тень поползла по соснам.

– Я не люблю оскорблений.

О да. Об этом она была уже осведомлена. Зато он не был осведомлен о том, что весь вечер ее занимал вопрос, как бы предложить ему интим половчее, и еще ее всерьез мучил вопрос вчерашнего букета – «со смыслом» он был преподнесен им или без всякого смысла?! И еще несколько подобных, умных и важных, вопросов.

Ни о чем таком он не знал, конечно.

Заевшая «молния» освободилась, шустро поехала вверх и впилась в Лизин подбородок, закусила кожу. Лиза охнула и схватилась за подбородок обеими руками.

Завтра будет красота. Укус станет фиолетовым и желтым, заметным со всех сторон. Она замажет его пудрой, очень неудачно, конечно, так что он проступит особенно гадко и «с намеком». Все сотрудники первым делом уставятся на синяк, а уж потом с жадным любопытством станут рассматривать ее физиономию в поисках следов от «оргий», которым предавалась их начальница, с виду такая приличная!..

– Что случилось?

– Ничего.

– Я же вижу.

– Дима, – сказала Лиза с нажимом, – ты гребешь свой снег, вот и греби.

– Я гребу твой снег. Мой у меня на участке.

Лизе показалось, что он на что-то намекает. Например, на то, что вовсе не хочет грести ее снег, но все-таки гребет, потому что такой благородный. Господи, какая чушь!

– Ты поговорила с Громовым? – Да.

– И что он сказал?

– Да ничего не сказал, Дима! Обещал, что в выходные приедет и посмотрит двери. А я объяснила, что двери ни при чем, потому что не было никаких следов, кроме колес от моей машины, даже утренние твои засыпало, помнишь?!

Он перестал шваркать лопатой, выпрямился и посмотрел на нее, опять кого-то ей напомнив. Ну, на кого, на кого он похож?! Как большинство женщин, Лиза могла воспринимать сей «предмет» только, так сказать, в целом. В этом самом целом «предмет» на кого-то удивительно походил. Но среди ее знакомых никогда не было неуклюжих, бритых почти наголо мужиков в овчинных тулупах!..

И с ним она вчера поцеловалась на пороге гаража, вернее, сделала попытку поцеловаться, которая почти провалилась, так как он ее почти отверг!

Вспомнив об этом, Лиза вдруг разозлилась так сильно, что стало ясно – надо немедленно уходить в дом, иначе что-нибудь нехорошее выйдет.

С тех пор как в десятом классе ее отвергла Наташка, а «первая любовь» в институте доходчиво объяснила, что таких, как Лиза, вокруг пруд пруди, можно их сачком ловить и в коллекцию десятками помещать, она дала себе слово, что никогда больше никто не посмеет ее отвергнуть. Просто потому, что она не дастся. Больше никому и никогда она не станет себя предлагать.

Дунька была с ней совершенно согласна – но Дуньку никто и никогда не отвергал, она-то как раз всем и всегда была нужна!..

– Я пойду, – скрипучим голосом сказала Лиза. – Я… спать хочу.

– Минуточку, – как будто удивился сосед, – ты еще недорассказала про твоего Громова. Следов-то на самом деле не было! Если я хоть что-то понимаю…

Он понимает!.. Что он может понимать, этот мужик в тулупе?! Еще неизвестно, где он взял машину, на которой ездит! Может, где-нибудь украл!

– Дима, это совсем не твое дело. Я разберусь сама.

Опять это смутное движение, плечи дрогнули под тулупом.

– Ну, пока у тебя не очень получается.

– У меня все получается прекрасно.

– Я вижу.

Нет, это невозможно! Немедленно уйти в дом, и не забыть запереть входную дверь, и виски плеснуть в стакан, и дивные итальянские жалюзи закрыть наглухо! Можно еще свет на улице погасить, чтобы ясно дать понять – ему самое время убраться вон! Пусть разгребает свой снег, раз уж ему так приспичило!

Он искоса посмотрел на нее, как показалось Лизе, насмешливо. Воткнул лопату в сугроб и неловко полез за сигаретами. Тулуп оттопырился, рукавица упала в снег, он подобрал.

– Если Громов ничем не может нам помочь, я найду кого-нибудь из своих знакомых. У меня есть знакомые в… правоохранительных органах.

– В каких еще органах! Какие еще знакомые!

– Самые обычные. Знакомые. Лиза, мы не можем…

– Кто такие мы?! Никаких нас нет! – Она будто швырнула ему в лицо горсть снега, потому что он сморщился и взялся за свою лопату, как за меч. – Это моя проблема, и я сама ее решу!

– Это и моя проблема тоже. Труп ты нашла в моем гараже. В нашем общем гараже, – поправился он через секунду.

Но разве дело в том, кому именно принадлежит этот дурацкий гараж! Конечно, он не мог этого знать и вряд ли догадался бы, даже если у него была волшебная способность читать женские мысли, – и тогда наверняка он прочел бы какие-нибудь не те мысли! – но больше всего на свете ей хотелось, чтобы он сказал, что дело вовсе не в гараже.

Ни при чем гараж. Он занимается ее проблемами только из-за нее самой. Ну, вдруг он внезапно понял, что без нее и ее проблем его жизнь пуста и никчемна, как в романе.

Том самом, который в стихах. В прозе тоже можно.

Так бывает. Или не бывает? Или бывает, но как-то не так? А если и бывает, то все же не с ней и не с такими, как этот?!

– Зачем он тебе сдался?! – еще утром напористо бубнила в трубке Дунька. – Какой-то мужик с соседнего участка! Ты что? С ума сошла?! Это не наш размерчик, Лиза. Наш размерчик – это генеральный директор какого-нибудь банка, ты сама прекрасно знаешь. Куда тебя понесло?!

Но ни один директор какого бы то ни было банка никогда не интересовал Лизу, как этот мужик, – до зуда в затылке, до холода в пальцах, до жгучего подросткового любопытства, которое заставляло ее следить за его домом из-за закрытой шторы! И она сама – сама! – пристала к нему вчера с поцелуями на пороге гаража.

Господи, какая стыдоба! Как неприлично и глупо все!..

– Я пойду.

– Спокойной ночи, – сказал он вежливо. Он вообще был очень вежлив.

– И не надо мне ничего чистить.

– Хорошо. Лопату здесь оставить или отнести в гараж?

– Как хочешь.

Он вытащил лопату из сугроба и перехватил ее поудобнее.

– Спокойной ночи, – повторил он.

Лиза кивнула. Вежливые слова никак не выговаривались.

Он прошел мимо нее в сторону гаража и канул в темноту, и скрип снега под тяжелыми солдатскими ботинками затих в отдалении.

Вот и все. И хватит, хватит!..

Она переедет к родителям, хотя бы на недельку. К родителям или к Дуньке. Наверное, лучше к Дуньке. А может, наоборот, лучше к родителям, чтобы не мешать сестре и ее козлу-супругу. Еще она помирится с Игорем, просто так, чтобы не оставаться с ним в ссоре, и попутно подыщет себе генерального директора какого-нибудь банка. Директор будет добрый, веселый, богатый, щедрый… Еще какой? Ах да. Умный и внимательный. Он станет называть ее «девочка моя», дарить ей сложные дорогие букеты с маленькой фарфоровой феей внутри, демонстрировать в постели чудеса ловкости и выносливости, а весной отвезет ее на Мальдивы. Вот именно так все и будет.

Лиза шмыгнула носом и вытерла слезы рукавом куртки. Рукав был гладкий и скользкий, слезы вытирались плохо, и пришлось крепко пройтись по щекам ладонями. Ладони были горячими, а щеки холодными. Всхлипывая от жалости к себе и от того, что жизнь так несправедлива, и еще от того, что Дунька, скорее всего, права, как всегда, она потащилась к крыльцу и уже почти обошла дом, когда что-то заставило ее насторожиться. Она замерла, прислушиваясь. Падал снег, и вокруг было глухо, как внутри сугроба. Желтый веселый свет переливался по снежным горам, и сосны стояли, не шелохнувшись.

Лиза быстро откинула с головы капюшон.

Черт побери! Черт побери все на свете! Опять эти шаркающие звуки, доносившиеся теперь из отдаления, от гаража. Она даже не успела ни о чем подумать, потому что через секунду очутилась уже под красной гаражной стеной.

– Что ты делаешь?!

Он даже не оглянулся, только пробормотал:

– А на что это похоже?

– Ты же сказал, что просто поставишь лопату!

– Я передумал.

– Дима, я не хочу, чтобы ты чистил здесь снег.

– Лиза, руководить ты можешь своими сотрудниками. Мной руководить не надо.

– Это мой участок! – И она топнула ногой. Снег скрипнул, подошва поехала, и пришлось торопливо схватиться за ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть.

– Участок твой, и снег твой, и лопата тоже твоя. – Он с силой отгреб в сторону примерно половину сугроба. – Это мы установили.

Где-то вдалеке зашумела машина, и краем сознания Лиза удивилась, что кто-то едет так поздно. На их улице было всего три дома, и все давно приехали. Соседи слева даже свет погасили, должно быть, спать легли.

– Дим, ты что? Не слышишь меня?

– Слышу.

В следующий заход он отгреб еще половину сугроба и теперь подчищал длинные и ровные снежные языки, оставшиеся после лопаты, как замерзшие пенные следы за речным катером.

Мне не нужна твоя помощь, – выговорила Лиза очень твердо, так, чтобы он понял, что помощь ей не нужна решительно ни в чем. И никогда не была нужна. С тех пор, как в десятом классе Наташка…

И вдруг что-то случилось. Что-то неожиданное и очень страшное, потому что звук, резанувший уши, показался очень близким, громким и абсолютно чужеродным, как будто с их тихой улицы вдруг стартовал космический корабль.

Яркий белый свет ударил в глаза. Огромное тело стремительно надвинулось из темноты – чудовище из темной пещерной пасти. Короткий злобный взвизг и скрежет, и Лиза поняла, что машина, вылетевшая прямо к ее забору, ударилась крылом о древний железный столб, на котором когда-то висел почтовый ящик. Потом ящик куда-то подевался, а столб так и остался торчать на границе участков, Лизиного и соседского. Грязный темный бок оказался прямо у нее под носом, и она увидела, как поехало вниз стекло.

Стекло опускалось, а она просто стояла и смотрела. Откуда-то она знала, что это опускающееся вниз стекло означает смерть.

Ее собственную.

Потом еще что-то произошло.

Мощный короткий удар сбил ее с ног, так что она упала на колени и моментально завалилась на бок, поехала, как куль с мукой, который спускают с палубы парохода, сильно ударилась головой и очутилась внутри участка, под прикрытием бетонного основания забора.

Должно быть, все происходило очень быстро, потому что стекло все продолжало опускаться, и, лежа на боку за забором, Лиза еще успела увидеть, как нечто длинное, похожее на ручку от давешней метлы, неторопливо вырисовывается в темном проеме и странно дергается вверх и назад.

И только через секунду до нее дошел звук, сухой, холодный и негромкий, как будто хрустнула яичная скорлупа. Размытая темнотой туша в дохе и солдатских ботинках, странно короткая, словно сложенная пополам, странно подпрыгнула, повернулась и плюхнулась на снег.

Рукавами куртки Лиза зажала себе глаза, только на одно мгновение, крохотное, маленькое, за которое даже сердце не успело стукнуть, а потом отдернула руки от лица.

Машина чуть укатилась вперед, но была все еще очень близко, так близко, что стало совершенно ясно – второй выстрел убьет ее, как первый убил Диму.

– Что это? – спросила Лиза шепотом неизвестно у кого. – Что это, господи?!

Второй звук оказался намного громче первого, и от него лопнули барабанные перепонки и кости черепа. От этого звука стало нечем дышать, как будто из воздуха моментально исчез кислород и глаза вылезли из орбит.

– А-а-а-а!..

Машина была уже далеко, но из по-прежнему опущенного стекла несло смертью и пороховой гарью, и Лиза поняла – стекло опущено, чтобы было удобней убивать ее.

Со второй попытки, раз уж с первой не получилось.

Но что-то изменилось, и даже искореженным от страха сознанием Лиза уловила это. Уловила и задрала голову, по-детски прижимая уши руками. Стекло в машине куда-то делось, и оголенное дуло торчало теперь как-то на редкость откровенно и цинично, и тормоза визжали, и снег летел в разные стороны из-под колес, твердые, жесткие, колкие комья попадали ей в лицо. Машина дернулась, рванула вперед, ее занесло, задние колеса провалились в снег у соседнего забора.

Черное пятно, которое, как Лиза думала, было мертвым Диминым телом, вдруг снова взорвалось коротким и острым звуком, шевельнулось и выкатилось на дорогу.

Машина буксовала в сугробе, колеса бешено крутились, разрывая снег.

Грохот обвалился вновь, рассыпался в воздухе, окатив ее с головы до ног, и странное «вз-з-з» резануло уши, и что-то злобно чиркнуло по бетону, а потом еще и еще раз.

Стоя на коленях посреди дороги, неловко вытянув руку с пистолетом, ее сосед стрелял по машине, застрявшей в сугробе. После каждого выстрела его руку дергало вверх, и чудовищный звук обрушивался в снег.

Колеса вдруг цапнули твердую землю, машина вздрогнула, поползла, развернулась и оказалась на дороге. Как будто присев перед броском, она рванула вперед, прямо на человека, стоявшего коленями в колее.

– Дима-а-а!!

Еще один бухнувший и разбившийся на тысячу острых осколков звук, короткое движение, и в последнюю секунду перед тем, как полторы тонны темного железа подмяли бы его под себя, превратив в груду окровавленного фарша, он перекатился на обочину, в тень старой черемухи.

Снег был красный. Лиза отчетливо видела, что он красный. Разве может быть столько крови, чтобы залить весь снег вокруг?!

Потом краснота стала пропадать, словно растворяться под синим светом уличного фонаря, и Лиза закрыла глаза, решив, что у нее бред.

Никакого бреда. Никакой крови. Красный свет тормозных фонарей полыхнул в последний раз и пропал за поворотом дачной дороги.

И все стало как раньше.

Ночь. Тишина. Снег. Покой.

Покой?!

Лиза подняла голову, каждую секунду готовая сунуть ее обратно в сугроб. В ушах что-то скреблось, и она не сразу поняла, что скребется вовсе не в ушах, а это старая черемуха скрипит стволом на морозце.

– Эй! – позвала Лиза в сторону черемухи. – Эй!.. Она забыла, как его зовут, того, кто на той стороне дороги. И никак не могла вспомнить.

Оттуда ничего не ответили, тьма лежала все так же плотно и нерушимо. Может, там и нет никого? Может, Лиза все придумала?!

Она стала на колени и огляделась, как после контузии или приземления инопланетян. Впрочем, она точно не знала, что бывает после контузии или когда приземляются инопланетяне.

– Твою мать, – отчетливо донеслось с той стороны дороги. – Мать твою!..

Лиза вздрогнула.

– Эй! Ты жив? – Жив.

Он сел в снег и неловко, по одной, вытянул ноги, будто затекшие от долгого лежания в неудобном положении. Задрал голову и посмотрел на небо. В небе, прямо над ними, висела Большая Медведица. Сосны почти царапали острыми верхушками бок небесного ковша. Дима подобрал рукавицу, вывалившуюся из-за пазухи и втоптанную в снег, посмотрел на нее, постучал о коленку – вроде как отряхнул – и кинул обратно.

Судьба, подумал он.

Если бы рукавицы были на руках, а не за пазухой, он не смог бы стрелять. Он потерял бы всего три драгоценных секунды на то, чтобы стащить их, – и вместе с секундами потерял бы жизнь. Он знал, что те, в машине, – профессионалы, и ему просто повезло, что сегодня у них ничего не вышло.

Может, потому и не вышло, что он был без рукавиц.

Пальцы замерзли, и он подумал равнодушно, что из-за пистолета. Он еще посидел, потом наклонился вбок и кое-как засунул пистолет в холодный карман дохи.

А Лиза никак не могла вспомнить, как его зовут. В конце концов она решила, что никогда не вспомнит, даже напрягаться не имеет смысла.

– Эй! – сказала она негромко. – Как тебя зовут? Он вздохнул:

– Сидор Семеныч. Они помолчали.

Белоключевский шарил по карманам, искал сигареты. Все время натыкался на мокрый ледяной пистолет. Наконец нашел пачку, и тут ему пришло в голову, что Лиза может быть ранена.

– Лиза, ты не ранена?

– Я не знаю.

Он сунул сигареты обратно в карман и, кряхтя и бормоча себе под нос, стал подниматься на ноги. Поднялся и перешел дорогу. Столб, на котором когда-то висел почтовый ящик, сильно наклонился в сторону.

Белоключевский зацепился за него полой и поморщился.

Лиза сидела в снегу, таращила лихорадочные глаза.

Да. Дело плохо. Дело пахнет керосином.

Впрочем, при чем тут керосин?!

Дело пахнет снегом, бензином, морозом и порохом. Дмитрий Белоключевский внезапно подумал, что именно так, должно быть, пахнет смерть. Даже в тюрьме смертью не пахло. И после тюрьмы тоже, и запахло только сейчас.

– Ты можешь встать? – Он нагнулся и стал рассматривать ее, очень близко.

– Не знаю. Наверное, могу.

– Наверное или можешь?

– Не знаю.

– Не знаешь или не можешь?

– Я попробую?

– Ну, попробуй, – разрешил он грубо.

Что он станет делать, если она ранена?! Кому звонить?! Куда бежать?! И что будет объяснять там, куда позвонит или побежит?!

Тут такое дело вышло – в нас стреляли, но не убили?! Или убили, но не до конца?! Дайте нам какое-нибудь лекарство от смерти?! Почем средство Макропулоса за полкило или хотя бы за пару таблеток?!

Цепляясь за его овчинный тулуп, словно по ступенькам забираясь, Лиза встала наконец на ноги и глубоко вздохнула, как будто первый раз за день.

– Ну что? – Что?

– Ранена или нет?

Она посмотрела на него растерянно, и он немедленно обругал себя скотиной. Наверно, нужно жалеть ее и утешать, говорить глупые слова, которые так противно называются «теплыми», или мужественно прижимать ее к себе и слегка целовать в волосы короткими целомудренными поцелуями, из которых должно следовать, что все будет хорошо, во второй серии они поженятся, а в данной, первой, он «контролирует ситуацию» полностью.

Трогательная музыка. Крупный план. Титры!

Титры…

С некоторых пор Дмитрий Белоключевский утратил веру в то, что может контролировать даже собственную жизнь, что там говорить о чужой!

– Лиза, покажи, что ты меня слышишь.

– Что?..

– Покажи, что ты меня слышишь.

Она подняла руку и неуверенно покрутила у него перед носом белой обледеневшей варежкой.

– Я показываю.

– Молодец, – похвалил он и перехватил ее руку.

Не потому перехватил, что намеревался романтическим образом проделать все, что предусматривали сценарист с режиссером, а потому, что она почти задевала его по носу белой варежкой с налипшими катышками снега.

Под колкой и мокрой шерстью мелко дрожало узкое запястье. Очень горячее, так ему показалось.

– Зачем они?.. А? Это кто?! Зачем они… стреляли?..

– Затем, чтобы застрелить. Стреляют обычно именно за этим.

Они вернутся, вдруг подумал он холодно. Обязательно вернутся. Может быть, не сию минуту и не на это место, но попытка номер два обязательно будет.

Они профессионалы. Они знают, что… дело не сделано.

– Пошли, – сказал он. Это было очень глупо, но ему казалось, что за забором им будет безопаснее.

При чем тут забор?!

Ничто не поможет – ни забор, на бетонные стены, ни бронежилеты, даже если надеть их по три на каждого играющего в войну.

«В эту игру играют трое. Четвертый все время выбрасывает».

Нет, пожалуй, не трое, решил он, рассматривая Большую Медведицу. Пожалуй, больше, чем трое.

– Дима, – сказала Лиза, и запястье затряслось еще сильнее. – Они хотели меня… убить?!

Белоключевский потянул ее за руку в калитку и с преувеличенным вниманием захлопнул замерзший замок. Подергал – все в порядке, закрыто.

Лиза вытащила у него руку, и он вдруг удивился. Ладонь без ее руки оказалась как будто пустой.

Пистолет в руке мешал ужасно. А ее запястье – нет, не мешало.

Лиза потрогала плотно уложенные доски. Вокруг замка были три ровные круглые дыры с каллиграфическими краями. Она сняла варежку и потрогала края подушечками пальцев.

Ну точно, решил Белоключевский. Сейчас начнется. Вот сейчас она точно упадет в обморок. Или нет, нынче в обморок не падают. Скорее всего у нее случится истерика.

Почем там средство Макропулоса?..

– От пуль такие большие дырки? – спросила она заинтересованно. – Да?

– А по-моему, – пробормотал Белоключевский, – наоборот, маленькие.

Лиза сделала попытку натянуть варежку, но та была мокрой, ледяной и не налезала. Лиза брезгливо потрясла рукой, как кошка, ступившая в лужу, и распорядилась:

– Пошли.

Почему-то они пошли не направо, к крылечку ее дома, которое светилось приветливым желтым светом сквозь голые ветви деревьев, а налево, к дырке в заборе, на которую все некому и недосуг было привесить калитку. Белоключевский подталкивал ее в спину. Оказавшись на чужой территории, она оглянулась и снизу вверх качнула головой.

Он уже знал это ее движение.

– Прямо по дорожке, – подсказал он, – иди. Сворачивать некуда. Леша ни фига ничего не чистит. А я только здесь и успел…

– Вот и чистил бы у себя. Зачем ты ко мне на участок полез?

– Затем, чтобы расчистить дорожки.

– Чистил бы у себя.

– Я понял, понял, – сказал Белоключевский торопливо. Господи, как она ему нравилась. – Я больше не буду.

– Что не будешь?..

Они шли уже довольно давно, углублялись в лес. Дома все еще не было видно.

– Слушай, какой же у тебя участок?

– В каком смысле какой?

– В смысле размеров, Дима!

Лес вокруг стоял уже сплошной стеной. Свет единственного фонаря у ворот сюда не доставал. Бузина и сирень, по пояс присыпанные снегом, голыми ветками цепляли Лизины волосы, и она пугалась их, как будто старческих пальцев. Дома по-прежнему не было видно.

– Сколько здесь соток?

– По-моему, семьдесят две, – ответил он, подумав.

– Сколько?!

– Это дедов участок. Старый.

– Здесь все участки старые. Но не такие огромные. Почему этот такой огромный?!

– Потому что дед был академик. Академикам нужно много гулять. Они работают головой, а голову нужно иногда проветривать.

– Это что? – спросила Лиза подозрительно. – Шутка?

– Это чистая правда, – сказал он совершенно серьезно. – Все, пришли. Не так уж и далеко.

Дом поразил Лизино воображение, которое, казалось, сегодня уже невозможно поразить решительно ничем.

– Ого.

Он обошел ее и поднялся на высокое крылечко, скрипнувшее под его весом.

– Подожди, сейчас я свет зажгу, ничего не видно. Дом, высокий и узкий, с резным кокошником, устремленным в небо и оттяпавшим ручку от ковша Большой Медведицы, напоминал то ли замок волшебника из скандинавской сказки, то ли дом в ирландских холмах, построенный сумасшедшим фермером для своей ветреной возлюбленной. У него было множество разных крыш – в самых неожиданных местах, с разными наклонами, уступами, выпуклостями и впадинами, в которых лежал снег. Сбоку торчала труба, из которой к черному небу струился белый дымок, как в кино. Справа находилось одно окно, а слева два, отчего казалось, что дом усмехается лукаво. Рамы с левой стороны выкрашены белой краской, а справа – темной. На крылечке лежал домотканый половичок, который Белоключевский наполовину сбил, когда поднимался. Луна облизывала один бок, нереальный свет капал на окна террасы, стекал с крыши, струился по стеклам, и Лиза вдруг поняла, что это не просто стекла, а витражи.

Под козырьком вдруг вспыхнула лампочка, и дом как будто пригнулся испуганно, стал не таким уж высоким и узким – призрак в крылатке и шляпе, вступив в отсвет парадного, оказался обыкновенным стариком. Сейчас на старческих ногах он доберется до темноты и опять превратится в призрак – легкий, неуловимый, стремительный.

Вечный.

– Лиза?

– Это старый дом, да? – Закинув голову, она все смотрела, просто оторваться не могла.

– Да. Заходи.

– Ты что, не перестраивал его?

Там, внутри, он перестал шуршать и ронять какие-то вещи – удивился:

– Нет, а зачем?

– А сколько ему лет?

– Дому? – переспросил он. – Больше шестидесяти, наверное. Строили еще до войны, это точно. Заходи.

Она поднялась по крашеным ступеням, чуть не упала, схватилась за шаткие перильца.

– Осторожней, здесь скользко!

– Вот спасибо тебе, – пробормотала она, – вовремя предупредил!

Внутри было тепло и тесно, пахло березовым дымом, старыми стенами и еще чем-то – Лиза не смогла сразу разобрать.

– Можешь не разуваться. Но Лиза уже скинула унты.

Дверь отворялась в узкий коридор, по одной стене сплошь уставленный книжными полками. Две открытые двери, сумрачные лица каких-то картин, вытертый коврик. Луна, проникая сквозь двери комнат, скакала по пыльному стеклу полок, свивалась в мутные кольца.

– Нам налево.

Налево оказалась кухня – опять книги, господи, на кухне! – раковина, заваленная грязной посудой, угловой диван, два окна с разномастными шторками, допотопная плита и стол, на котором плотно стояли пепельницы и кружки. Пепельниц было пять, а кружек одиннадцать. Лиза посчитала.

– Садись, – неловко сказал Белоключевский. Должно быть, его быт выглядит исключительно убого. Должно быть, тонким натурам вынести подобное сложно. Нужно было хоть посуду помыть, что ли!

Но он не планировал никаких дамских визитов, а ему самому и так все подходило. Два часа назад… нет, полчаса назад никто не знал, что в них будут стрелять на тихой улице в двух шагах от собственного дома! Полчаса назад он даже предположить не мог, что приведет соседку к себе.

– Ты живешь… не один?

Он удивился. Вот какого угодно вопроса ждал, но только не такого. И голос напряженный, словно он застал ее врасплох и заставил выдать какую-то тайну.

– А… что такое?

– Да нет, ничего.

– Я живу один, – признался Белоключевский, чиркнул спичкой, и синее пламя заплясало по кругу. Он воздвиг на пламя кастрюлю.

– Что ты смотришь?

– Мы будем суп есть?

– Нет, какой суп? У меня нет никакого… Ну да. Кастрюля! Там вода. Я думал… кофе сварить. Зря ты сняла ботинки. Холодно и… грязно.

Лиза посмотрела на свои ноги в беленьких шерстяных носочках.

Носочки ей подарила Дунька на прошлое Рождество. Они были украшены кисточками и вышиты медвежьими мордами и красными рождественскими бантами. Лиза подумала, что надо бы немедленно позвонить Дуньке, и тут же об этом позабыла.

– У тебя камин?

Ему теперь казалось, что она все время на что-то намекает. Например, на то, что его дом плох. Его обожаемый, драгоценный, единственный дом. У него теперь только этот. И никакого другого.

– Нет здесь камина. Лиза потянула носом.

– А чем пахнет так хорошо?.. Белоключевский воодушевился.

– Печкой. У меня есть печка, а камина нет.

Он стал собирать со стола грязные кружки и пихать их в раковину. Пихать было решительно некуда, и, подумав, он составил их на подоконник – очень удобно.

– Зачем тебе так много?..

– Чего?

– Чашек.

– Мне лень их мыть.

– Логично, – согласилась Лиза.

– Если ты сядешь, мне будет гораздо удобней. Места мало.

Лиза приткнулась за неудобный низкий стол. Скатерка задралась, колени Лизы упирались в столешницу. Она подвигала ногами, чтобы стало удобней.

– А почему кофе в кастрюльке?

– У меня нет кофейника.

– Логично, – повторила Лиза. – Выходит, ты все-таки бомж?

– Выходит, так, – легко согласился он. Насчет бомжа она была совершенно права и даже не догадывалась об этом. – Ты… выпьешь чего-нибудь?

– Чего?

– У меня только виски, – сказал он и водрузил на стол шикарную бутылку, никак не вязавшуюся с… обстановкой, как платье от Диора, висящее за верстаком в магазине подержанных автомобилей. – Выбора нет, на самом деле. Или ты пьешь исключительно вино из долины Луары?

– Вино я вообще не пью, – ответила она с досадой. Ей было холодно, так холодно, что зуб не попадал на зуб. – Давай. Наливай скорее.

Он посмотрел на нее с веселым изумлением, и напряжение как будто отпустило.

Все в порядке. Они живы. А остальное уладится.

Не было дня за последний год, чтобы он не повторял себе это слово – уладится! Все уладится. Все будет хорошо.

Он взял с проволочной мойки глубокую тарелку с незабудками, живописно раскиданными по краям, и куда-то ушел.

Лиза посмотрела ему вслед, пожала плечами, отвинтила крышку с бутылки и стала искать, во что бы налить. Стаканов в буфете оказалось как раз два – один зеленого стекла, а другой странной формы.

– Это подсвечник, – объяснил вернувшийся Белоключевский. – Бывший. Из него могу пить я.

– Очень благородно. А это что?

В руке у него была все та же тарелка с незабудками, а в тарелке толстая сосулька, сломанная пополам.

– Это лед, – буркнул Белоключевский. – Другого нет.

– Сойдет, – решила Лиза. – Никогда не пила виски с сосулькой.

Он отломил от тонкой части два неровных куска и бросил в стакан и в бывший подсвечник. И налил виски, много, почти по самый край.

Она не стала ничего говорить – куда столько, разве можно, зачем? – взяла свой стакан и быстро глотнула. Потом еще раз. Потом еще.

Белоключевский смотрел.

Она допила, перевела дух и только теперь удивилась:

– А ты?

Он выпил залпом, подошел к плите и зачем-то уставился на свою кастрюлю. Даже крышку поднял.

Кастрюля, а в ней вода, ничего особенного.

После чего сел на другой конец диванчика, пошарил под столом и выудил блок неизвестных сигарет. Достал пачку и закурил.

Лиза тоже закурила.

Надо позвонить Дуньке, Громову и Игорю, подумала она вяло. В животе стало тепло, словно там зажегся рефлектор и разгорается все сильнее. Спине и бокам тоже стало тепло, и хотелось, чтобы оно скорее добралось до ледяных пальцев на руках и ногах.

– У меня дом открыт.

– Ничего. – Он налил еще виски, опять довольно много. – Сегодня никто уже не нагрянет. Это точно.

– Дима, они хотят меня убить. Он кивнул:

– Это я уже понял, как ни странно.

– Но почему?! За что?! Что я сделала?..

– Видимо, что-то сделала.

– Что, господи боже мой?!

– Кому ты рассказала про труп?

Лиза поперхнулась крепким дымом, сунула сигарету в пепельницу и схватила себя за горло.

– Что значит – кому?! – придушенным голосом спросила она. – В милиции рассказала, Громову, Дуньке, конечно…

– Кто такая Дунька?

– Сестра.

– Твою сестру зовут Дунька?

– Да. Евдокия.

– Хорошее имя. Забавное.

– Игорю рассказала и еще…

– Игорь – это твой муж?

– Игорь – это мой приятель. Мужа у меня нет. Еще Мила наверняка знает, моя секретарша, потому что из милиции звонили, и она с ними разговаривала. Да на работе все знают! Света же у нас работала!

– Отлично, – похвалил Белоключевский.

– Ты говоришь, как Шерлок Холмс хренов! Как хренов Шерлок Холмс!

– Был бы я Шерлок Холмс, я бы уже все знал.

– Где мой телефон? – пробормотала Лиза и стала озираться, словно в поисках телефона. Тепло все никак не доходило ни до рук, ни до ног. – Мне надо позвонить. Господи, я забыла позвонить!

– Куда тебе надо звонить?

– В милицию, разумеется. И Громову. Он сказал, чтобы я была осторожна, он просил меня в городе ночевать, а я…

Белоключевский невозмутимо курил. Лиза выбралась из-за стола, выскочила в темный коридор, повернула не туда, налево, стукнулась лбом в дверь, споткнулась.

– Да что же это такое!..

– Вернись, – приказал он из кухни. – Что ты там мечешься!

– Я ищу свою куртку.

– Твоя куртка на вешалке. Но ты пришла без телефона.

– Куда?! Куда я пришла без телефона?

– Ко мне, когда я чистил дорожку. Никакого телефона у тебя не было.

Лиза показалась на пороге кухни. Он все курил и выглядел невозмутимо.

– Откуда ты знаешь? – спросила она подозрительно. – Откуда ты знаешь, что у меня не было телефона?

– Ты вешаешь его на шею или держишь в руке. В карман никогда не кладешь, это точно. Ни на шее, ни в руке у тебя мобильного не было.

– Ты наблюдательный, да?

– Да, – кивнул Белоключевский, опять странно кого-то ей напомнив.

Ну, кого, кого?! Кого он так ей напоминал?! Кого-то, узнанного давно и, должно быть, забытого. Кого-то из прошлой жизни. Может, он учился в десятом классе, когда она училась во втором? Или был в старшей группе, когда она посещала младшую? Или… или…

– Что ты так смотришь?

– Я тебя откуда-то знаю, – задумчиво сказала Лиза. – И никак не могу вспомнить откуда. Но точно знаю.

Он усмехнулся, потушил сигарету и тут же закурил следующую. Темные ресницы почти сомкнулись, так что глаз стало совсем не видно. Лиза знала – он щурится, когда думает или врет.

– Я могу тебя откуда-то знать? Он пожал плечами:

– Можешь, наверное.

– Откуда? Или ты учился в нашей школе?

– А где ваша школа?

– На Кутузовском.

– Нет, – сказал он. – На Кутузовском я точно не учился.

– Господи, – сказала вдруг Лиза тихо. – Они в меня стреляли. Они хотели меня убить. И теперь обязательно убьют.

Тут ей стало тошно. Так тошно, что помутилось в голове, и желудок полез наружу, и виски опять оказалось в горле и во рту, и жжение стало невыносимым. Она поняла, что ее сейчас стошнит, прямо здесь, на пороге крохотной холодной кухоньки, заваленной грязной посудой, полной сизого дыма от его крепких сигарет.

Этот дым стал последней каплей.

Нет, последним вздохом Елизаветы Юрьевны Арсеньевой.

Больше она дышать не могла.

Она не знала, есть ли здесь ванная с унитазом и раковиной, а корчиться от рвоты у него на глазах не могла, поэтому качнулась назад, зажимая рукой горький рот, шагнула в коридор, пробежала и наотмашь распахнула входную дверь.

Только бы добежать. Только бы добежать хоть до чего-нибудь!

На крашеном крылечке она поскользнулась, поехала и упала бы назад, затылком на замерзшие ступени, если бы сзади он не поймал и не поддержал ее.

Она скатилась с крыльца, добежала до темного угла этого странного дома и только тут оторвала руку ото рта, и содержимое желудка выплеснулось наружу, полезло из горла судорожными толчками, от которых больно стало глазам и затылку, и она тряслась от омерзения и брезгливости, и корчилась, и выворачивалась наизнанку.

«Это мой страх, – подумала она вяло, когда все кончилось. – Это мой страх и отчаяние. Теперь они будут со мной всегда, до самой смерти. Должно быть, это совсем недолго».

Дунька останется одна. Она храбрая и умная, но как она будет жить без Лизы? А родители? А весь оставшийся мир, огромный и прекрасный, в котором ей всегда было так интересно! Было… Да. Было.

За сосной, из чистого и свежего сугроба она зачерпнула снега, съела немного и вытерла лицо. Холодало, и звезды стали огромными и лучистыми, как в произведении Николая Васильевича Гоголя «Ночь перед Рождеством». Ногам было как-то странно стоять на утоптанной и расчищенной тропинке, и Лиза некоторое время задумчиво рассматривала свои ноги.

Вот в чем дело. Она выскочила в одних носках. Тех самых, что подарила Дунька, с мордами и кисточками. – Пошли, – вдруг сказал почти ей в ухо чей-то голос. – Заболеешь.

Лиза оглянулась. Дмитрий Белоключевский стоял у нее за спиной, так близко, что, обернувшись, она почти уткнулась носом в его свитер.

Он пошел за ней, поймал ее на крыльце, когда она поехала, он стоял и смотрел на то, как страх и отчаяние берут над ней верх, и она поддается им, и ничего не может с этим поделать, она, сильная личность, победительница и воительница!..

– Уходи отсюда! – вдруг визгливо закричала Лиза, ужасаясь тому, что кричит, и еще тому, что у нее, кажется, вот-вот начнется истерика. Только этого не хватает! – Уходи отсюда, что ты за мной таскаешься, чего тебе от меня нужно, черт тебя побери! Ты мне не нужен!! Мне никто не нужен! Я сама, сама!.. Не смей ходить за мной и подсматривать за мной не смей! И никогда!..

Он не стал ее слушать.

Просто не стал, и все.

Он сгреб ее в охапку, сильно прижал голову к своему свитеру – она вырывалась и лягалась, даже укусила его в плечо, но он ее не отпустил. Не слишком ловко, но как-то так, что стало понятно, что ни за что не отпустит, он затащил ее на крыльцо, по очереди перехватил ее руки, которыми она цеплялась за двери, втолкнул обратно в дом и поволок дальше, мимо распахнутых дверей, за которыми сияла лунная тьма, к черному провалу в глубине дома.

Лиза выла, брыкалась и требовала оставить ее в покое.

Никогда в жизни она не выла и не брыкалась.

Когда зажегся свет, провал оказался большой квадратной комнатой, но Белоключевский все еще не оставил ее в покое, а поволок дальше, к узкой белой дверце, за которой оказалась ванная. Она тоже была большая, с окном.

– Быстро, – приказал он, тяжело дыша. Видно, трудно было волочь ее. – Быстро ноги в горячую воду. Или что? Ты хочешь простудиться и умереть?

– Я ничего не хочу! Я хочу, чтобы ты убрался вон!..

Прямо сейчас, немедленно! Я хочу остаться одна, и чтобы ты…

По-прежнему не слушая ее, он открыл воду в ванну – она сильно и успокоительно зашумела, и сразу стало видно, что это очень горячая вода. И тут Лиза поняла, что ничего в жизни ей так не хочется, как погрузиться в эту горячую даже на вид воду.

И скорее, скорее, немедленно, прямо сейчас!

Он вышел, как только понял, что Лиза, не отрываясь, смотрит на воду – словно прочитал ее мысли. Он вышел, тихо прикрыл за собой дверь, и Лиза осталась одна.

Она содрала с себя одежду, пошвыряла ее на пол, села в ванну и зарыдала.

– Да ладно, – сказал тот, которого звали Морг. – Облажался, и сиди теперь тихо.

– Ты тоже облажался, – отозвался второй. – Мы же не так все планировали!

– Планировали! – фыркнул Морг. Напарник у него был не слишком хороший, он таких не любил.

Ему нравились творческие натуры, действовавшие красиво и умно, а этот… Откуда там красота и ум, так, бандитье обычное, но на этот раз у него не было выбора.

Выбирать ему даже не предложили, и это наводило его на определенные мысли. Еще подумал, что не зря насторожился, услыхав кое-что, и вот облом!

Он сделает свое дело – красиво и умно, как обычно, – а там примет решение. Возможно, это дело станет последним, значит, его нужно сделать вдвойне, втройне красиво, так, чтобы было что вспомнить!..

От этой мысли ему стало не по себе – что он без своей работы?! Только на охоте он чувствовал себя человеком, который чего-то стоит, принимает решения и отвечает за них. Он любил стратегии и с удовольствием составлял свои планы, почти всегда получавшиеся беспроигрышными и красивыми, – он с самого начала был против всей этой затеи со стрельбой, он вообще не любил, когда противник превращался в изрешеченную «огнестрелом» тушу.

Но здесь, как и с напарником, выбора ему не оставили. Что-то изменилось за последнее время. Что-то изменилось. Он подумает об этом, но не сейчас. Сейчас нельзя.

– Откуда там эта баба взялась? – бормотал напарник. – Сто раз сказали, что он один живет, никто к нему не приходит и не приезжает!

Морг курил, жмурился от отвращения к юнцу и молчал. Идея с самого начала казалась ему дурацкой – стрелять из машины, почти вслепую, в темноте, да еще время выбирать практически наугад, непрофессионализм, гадость, глупость! Нет, понадобилось срочно, немедленно и прямо сейчас! А ведь он предупреждал – будут проблемы. С этим мужиком вообще не оберешься проблем, хотя многие давно списали его со счетов, и напрасно. Такие, как он, всегда приземляются только на четыре лапы и никогда – на спину.

Ну что ж. Он, Морг, сделал все, что мог.

Оттого, что он чуть было не застрелил девицу, оказавшуюся рядом, ему стало стыдно, так стыдно, даже глаза жгло. Он не уголовник и не бандит, он не убивает просто так, потому что убийство доставляет ему удовольствие.

Он вообще не верил, что кто-то может получать от этого удовольствие, и всегда с недоверием относился ко всякого рода сообщениям о всякого рода маньяках. Он искренне полагал, что всех этих маньяков выдумывают милицейские, чтобы запугать народ и продемонстрировать собственную удаль.

Он охотник, а не убийца. Он расчетлив, холоден и твердо знает, что железный и грамотный расчет приносит ему удачу в бою. Он убежден, что это именно бой, а не бойня, такая же охота, как на львов в Аравийской пустыне. Львы, в конце концов, тоже безоружны, никто и никогда не видел льва с ружьем! Охота на людей более сложна, но приносит больше удовлетворения и сознания того, что в этих джунглях ты сильнее всех остальных.

Все пошло наперекосяк именно потому, что ему пришлось выполнять чужую волю, а не выстраивать собственные логические цепочки, которые никогда не давали сбоя! Сейчас ему нужно как-то избавиться от напарника и сделать все так, как один он умеет.

– Ну что? – спросил напарник кисло. – Звонить, что ли?

– Зачем?

– Ну, чтобы сказать, что мы его… того… упустили. Слово «мы» его покоробило.

– Мы, – поправил Морг спокойно, – никого не упускали. Это была не моя идея.

– Да ладно, какая теперь разница, чья! Подумаешь, идея! Было задание, а мы…

Этого Морг вынести уже не мог.

– Не говори «мы», – сказал он и улыбнулся. – Говори за себя, парень. Я – это я, а ты – это ты. Никаких «мы».

Напарник обиделся и засопел. Ничего, пускай себе сопит. Недолго осталось.

– А теперь нас уже ищут, если этот конь в ментовку догадался позвонить! А нам в город надо!

«Мне не надо в город, – подумал Морг и далеко за окно выбросил окурок. – Мне надо сделать свою работу, а ты мне мешаешь, парень. Очень мешаешь».

Он посмотрел по сторонам – поселок еще не кончился, до МКАД довольно далеко. Темно, тихо, ночь. Лучше и не придумаешь.

Только местечко подходящее найти.

Да вот и оно. Здесь, пожалуй, в самый раз. И возвращаться не так далеко.

На дороге пусто, здесь вообще мало кто ездит, особенно по ночам. Крутые звенигородские горки всегда были опасным местом для машин и водителей. Справа лес, слева овраг.

– Притормози, – попросил Морг. – Давай хоть глотнем малость, успокоимся.

– А ты чего? – засмеялся напарник – тертый калач. – Волнуешься, что ли?!

– Волнуюсь, – признался Морг и улыбнулся. – Я на деле всегда волнуюсь. Да и налажали мы с тобой опять же!

Напарник покрутил бритой башкой и съехал на обочину – надо же, приспичило ему выпить! До города еще не добрались, а он пить! А ну как гаишники сунутся проверять, а от них еще и спиртным несет! Ну его к свиньям собачьим, завтра же доложит, что от такого придурка толку не будет, пусть другого посылают! Да и этот неизвестно откуда взялся, и как с ним теперь…

– Стаканов нет, – предупредил Морг. – Давай по очереди.

Напарник пожал плечами. Пить он не особенно любил, а уж на задании так и вовсе никогда не пил, он не салага какая-нибудь, но пришлось взять бутылку. Этот самый Морг в их маленькой компании был главным, это ему доходчиво объяснили еще на базе, чего ж теперь рыпаться! Теперь рыпаться смысла нет!

Он поморщился обреченно, глянул на пустую дорогу, в зеркало заднего вида, вздохнул и поднял бутылку к губам. Это было последнее в его жизни, что он успел сделать сам.

В шею ему уперся пистолет – холодное дуло над воротником теплого свитера.

Он испуганно дернулся, водка пролилась, он налег на дверь, но Морг не дал ему больше сделать ни одного движения.

– До дна, – приказал он тихим и страшным голосом. Человек не мог говорить таким голосом, краем сознания отметил напарник. Рядом с ним не человек. Он был совсем еще молод и по молодости любил боевики со стрельбой и ужастики, он и сам стрелял в живых людей и даже гордился этим, но никогда не думал, что ужас может быть таким сильным, а смерть такой неотвратимой.

В ту самую секунду, что Морг приказал «до дна», напарник понял, что жизнь его кончилась.

Сейчас он умрет и жить больше не будет. Никогда-никогда, как говорил его братишка пяти лет от роду.

Не отрывая от Морга перепуганных, совсем детских глаз, он до конца вытянул бутылку, задыхаясь, оторвался, но Морг не дал ему больше дышать – незачем. Напарник сделал то, что нужно Моргу, и все.

Все.

Коротко размахнувшись, Морг ловко и сильно ударил его по шее, так что голова моментально запрокинулась и глаза закатились.

Слюна потекла изо рта, и Моргу стало противно – возись тут с этим молокососом!

Он бросил на пол пустую бутылку, твердо уверенный, что никаких отпечатков на ней нет и быть не может – перчаток он не снимал ни на секунду, – вылез из машины, обошел ее и прислушался. Вокруг было тихо и глухо – зима, загородная дорога, мрак и холодный лес в двух шагах.

Он сделал некоторые приготовления – усадил молокососа так, как нужно, достал канистру, полил из нее щедро, а потом сунул канистру за водительское кресло, как если бы она на ходу упала и открылась. Сильный и странный запах наполнил машину. Морг задерживал дыхание, чтобы не наглотаться вонючих паров. Хорошо, что мальчишка в багажник не заглядывал, доверчивый придурок. Впрочем, если бы заглянул, Морг сказал бы ему, что в канистре бензин – на всякий случай.

Морг открыл пепельницу, полную окурков, и проверил ее. Он курил только в окно и пепел стряхивал тоже в окно, и окурки выбрасывал туда же, но осторожность никогда не помешает.

Потом он завел машину, зная, что времени у него мало, зажег спичку и кинул ее за водительское сиденье. Полыхнуло так сильно и сразу, что ему пришлось отшатнуться. Пламя сожрало избытки химических испарений и на секунду стало ровным и почти ручным – Морг знал, что это только на секунду. За это время он столкнул напарника вниз, перегнулся, отворачиваясь от вновь набиравшего силу пламени, и передвинул рычаг автоматической коробки. Все замечательно. Даже на газ давить не нужно. Машина заревела и потихоньку пошла вперед. Направление было выбрано правильно – через шоссе она перелетела, набирая скорость, а потом перевалилась в овраг. Внутри бушевало пламя, и Морг знал, что секунды через три оно доберется до бензобака.

Когда Морг доставал из багажника канистру, он заметил два отверстия – все-таки попал, мерзавец! Морг понятия не имел, что у того окажется пистолет и что он вообще умеет стрелять!

Машину уже не было видно, лишь оранжевые, веселые хэллоуинские отсветы плясали по сугробам, а потом негромко и как-то шуточно рвануло, и пламя выхлестнулось из оврага.

Ну вот. Все в порядке.

Вот сгоревшая машина, вот канистра с какой-то химией, следы на снегу и некто, кто стал трупом, потому что выжрал за рулем полную бутылку водяры.

Что еще нужно приличному менту для полного счастья, то есть для того, чтобы закрыть дело?! Да ничего его ему больше не нужно.

В багажнике пулевые отверстия, и менты свяжут стрельбу со сгоревшей машиной – отлично! Никто и никогда не догадается, что их было двое, значит, и это дело закрыто. Неудачливый киллер со страху хлопнул водки, укатил в сугроб и там сгорел. Идеально.

Именно идеальные схемы особенно нравились Моргу.

Даже не заглянув в овраг, он пошел по дороге обратно и свернул в первый же попавшийся переулок, только не в сторону оврага, а в противоположную, лесную.

Идти ему придется довольно долго, до того самого места, где три часа назад они покуривали с идиотом, только что сгоревшим в машине. Они покуривали и дожидались, когда объект выйдет чистить снег.

Он каждый вечер выходил чистить снег, словно это было его главным занятием в жизни и доставляло несказанное удовольствие.

Сегодня он больше не ждет нападения.

И напрасно. Морг атакует его именно сейчас. В конце концов дело должно быть сделано, даже если поначалу все не заладилось.

– Я пойду, – сказала Лиза и улыбнулась ему светской улыбкой. – Я прошу прощения за скандал, который устроила, но, правда…

Белоключевский решительно не был готов к тому, что она «пойдет». Как пойдет?! Куда пойдет?! Одна, без него?!

В эту секунду невозможность ее ухода показалась ему совершенно очевидной, но он не мог ничего придумать, чтобы как-то довести до ее сведения свою умную мысль – она больше никогда и никуда без него не пойдет.

Не мог же он, в самом деле, объявить ей, что он ее не пустит!

– Может, останешься? – бухнул Белоключевский, не подумавши. – Я схожу и запру твою дверь, а ты оставайся здесь.

Они помолчали, разглядывая друг друга.

– У меня очень много комнат, – внезапно добавил он тем же светским тоном, которым она говорила только что.

Напрасно он это добавил.

Он знал, что ничего не получится, и понимал, что даже пытаться не стоит, и все-таки попытался ее удержать! Вчера или третьего дня, что ли, он купил ей цветы – он и забыл, когда в последний раз покупал цветы, наверное, в «прошлой жизни», в которой Лиза никак не могла его вспомнить.

Кстати, это забавно – она не может его вспомнить! Всего год прошел, и она забыла. Не только она, все забыли. Он был бы просто счастлив, если бы и сам смог забыть, но не получалось, и он уверен, что не получится никогда. Целый год он, все про себя зная, твердо придерживался принятого решения и был убежден, что сможет придерживаться его всю оставшуюся жизнь, а потом взял да и купил букет. Он всерьез отводил глаза от тетки, у которой покупал цветы, потому что ему казалось, что она может догадаться о том, что ему этого никак нельзя, а он все-таки делает то, что нельзя!

Если бы не труп в гараже, все обошлось бы, но нет, не обошлось, а теперь и Лиза подвергается опасности – из-за него!

Просто из-за того, что он делает то, чего не должен делать никогда.

Утром он заставит ее вернуться в город, а сам разберется во всей этой путанице. По пунктам. По частям. В прошлой жизни он виртуозно решал проблемы, свои и чужие. Впрочем, впоследствии выяснилось, что свои он решал не слишком хорошо.

– Дим, – произнесла рядом Лиза Арсеньева, и он очнулся. – Спасибо тебе за заботу, но мне нужно идти и звонить.

– Не нужно никуда звонить, – возразил он. – Милиция тут ни при чем, а родных ты только перепугаешь. Или ты хочешь сейчас же уехать в Москву?

– Да. – Для верности она еще и кивнула два раза, подтверждая, что сейчас же, немедленно, сию минуту уедет в Москву.

Шестичасовым дилижансом, вот как.

– Тогда собирайся, – распорядился он. – Я пойду посмотрю ворота.

– А что на них смотреть? – тупо спросила Лиза. Белоключевский пожал плечами:

– Все-таки стреляли. Может, там механизм заело или еще что-нибудь. Надо проверить.

И он встал, на самом деле собираясь отправлять ее в Москву, провожать, смотреть ворота и проделывать еще какие-то операции по ее спасению.

Вот спасибо вам большое. Только этого нам и не хватало. Вот именно без вашей трогательной заботы нам не обойтись.

Чтоб ты провалился.

– Давай не так. Давай ты допьешь свой виски с сосульками, а я пойду домой. Ну как?

– Никак, – отрезал Белоключевский. – Ты поедешь в Москву, а я тебя провожу.

– Не надо меня провожать.

– Надо.

– Не надо.

Разговор был глуп. Глупее не придумаешь.

Она не поедет ни в какую Москву. Он сам только что сказал, что сегодня уже никто не нагрянет и больше никаких катастроф не предвидится. И вообще, откуда она взялась, эта самая Москва?!

«Он боится, что я стану ему навязываться, – решила Лиза. – Недаром намекнул на множество комнат. После вчерашнего поцелуя – неужели это было только вчера?! – он боится, что я потащу его в постель».

Господи, да она мечтала заманить его в постель еще час назад – неужели это было только час назад?!

Она мечтала о нем, собиралась позвонить Дуньке и поплакаться ей и еще собиралась обзавестись банкиром, который повез бы ее на Мальдивы и назвал «девочка моя».

Больше всего на свете она боялась, что ее «отвергнут» – так же унизительно, как отвергла Наташка в десятом классе, и так же бесповоротно, как отвергла «первая любовь» в институте. Она специально и усердно приучала себя не доверять – никому, никогда! – и ни на что не надеяться.

Надо отступать. Быстро сделать вид, что ничего не происходит, что все в порядке вещей – букетик в целлофановой обертке, непривычная мужская забота, которая делала ее такой уязвимой, торопливый поцелуй за гаражом, картонными настороженными губами, стрельба, сугроб, круглые дырки в гладких деревянных досках забора.

Он никто. Сосед, чужой человек. Она ему не нужна, а он не нужен ей. Ей вообще никто не нужен. Она умница, красавица, она сделала карьеру и устроила свою жизнь так, как ей хотелось, как мечталось, и наплевать ей на то, что какой-то там бомж деликатно выпроваживает ее из своей жизни – уже в который раз!

Это не наш размерчик, черт побери!

– Так, – сказала Лиза, и Белоключевский взглянул на нее с изумлением. До того странен был ее тон. – Я ухожу домой и ложусь спать. Спасибо тебе большое.

– Пожалуйста, – пробормотал он, внезапно осознав, что на этом все, приехали.

Сейчас она точно уйдет, остановить ее он не сможет и в Москву отправить тоже не сможет, и вообще больше ничего не сможет.

Это самое «так» было никаким не человеческим словом, а лязгом железной перекладины, упавшей в пазы крепостных ворот.

Она уйдет за свой забор, и они будут встречаться, как вежливые соседи, у которых один гараж на двоих.

Доброе утро, сегодня снегу опять навалило.

Здравствуйте, и не говорите!..

Собственно, это, наверное, и есть самое правильное. Не зря он отводил глаза от тетки, когда покупал букетик. Ему нельзя, и все тут.

Но когда она вчера его поцеловала, и он почти, почти ответил, ему показалось, что можно. А это как раз неправильно.

Лиза Арсеньева решительно прошла в глубь его дома, он проводил ее глазами и не двинулся с места. Через секунду она вернулась. В руке у нее были мокрые носки с кисточками. Она сняла их, перед тем как влезла в ванну, а затем напялила носки Белоключевского, наивно пристроенные на батарею.

– Спокойной ночи.

Опять лязг железной перекладины и никаких человеческих слов.

Она сунула ноги в унты, натянула куртку, и тут он вдруг решил, что ни за что не хочет умереть, так и не поцеловав ее.

То есть именно это он и подумал, очень отчетливо.

«Если завтра меня убьют, я никогда не узнаю, как она целуется. Ужасно».

Возможно, если завтра его убьют, он не узнает еще тысячу разных вещей, но именно то, что она так его и не поцелует, показалось ему самым важным.

И какая разница, правильно это или неправильно?!

Затылку стало холодно, словно к нему лед приложили.

Чувствуя этот лед, он не спеша потушил сигарету – Лиза сосредоточенно застегивала «молнию» на куртке, – подошел, повернул ее к себе и взял за плечи, очень неловко. Давно он ничего такого не делал. Плечи ее тоже напоминали железку.

– Дим, спасибо тебе большое, – скороговоркой выпалила Лиза, дергая свою «молнию» и не глядя на него. – Ты меня спас, наверное. Если бы я была там одна, они бы меня точно убили, а ты их… прогнал. Все, спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – сказал Белоключевский и поцеловал ее.

Наконец-то.

На этот раз все было наоборот – он настаивал, а она не отвечала, он просил, а она отказывалась.

Потом он перестал настаивать и просить. Силы кончились.

Он вздохнул – как будто глотнул отравы. Кровь свернулась и почернела. Вместо льда в затылке полыхнул небольшой термоядерный взрыв.

До конца света осталось всего несколько минут.

Вся его мужская агрессивность, и требовательность, и уверенность вернулись в него и заняли все свободное место, которого было много, очень много.

В сущности, весь он был пустотой, свободным местом, которое теперь стремительно заполнялось, и ему было больно, горячо, но совсем не страшно.

Лиза вдруг крепко взяла его за свитер.

«Я не Кевин Костнер из фильма „Телохранитель“, мать его!.. Она ошиблась, если решила, что я – это он. Я больше ждать не стану. Я больше терпеть не могу. Я больше не играю в благородство.

Сколько можно!..

Я получу ее сейчас. Я все узнаю – как она дышит, двигается, молчит, как выглядит на самом деле! Я получу ее. Потому что это единственное, что имеет значение в эту минуту, в темном коридоре дедовского дома, где в пыльных стеклах книжных полок извивается и ползает луна, проникая из окна комнаты, а за стенами таятся опасность и страх, что можно не дожить до завтра».

– Дима?..

– Я не могу разговаривать.

– Дима, ты… уверен?..

О да. Он уверен. Так, как ни в чем и никогда не был уверен. Почему она спрашивает, ведь это и так понятно?! Или ей требуются долгие объяснения и обоснования, так сказать, теоретическая база?!

Отрава, которой он глотнул, действовала безотказно и быстро. Отрава действовала, а они все еще стояли в коридоре, и в руке у нее были мокрые носки с кисточками.

Он вытащил у нее носки и швырнул их на пол. Следом стащил куртку и задрал на ней свитер. Она растерянно пискнула и сделала попытку отстраниться, как будто испугалась, но он ей не позволил.

Оказывается, он намного сильнее ее. Оказывается, у него грубая кожа на ладонях и он щурится, не только когда думает или лжет.

Он лихорадочно тискал и прижимал ее, а она все время помнила, что на ней глупый домашний лифчик – застиранный, зато удобный, – и эпиляцию следовало бы сделать две недели назад, и на шее давешний синяк от «молнии», и живот хорошо бы подтянуть, но ей вечно некогда таскаться в тренажерный зал!..

Ничего эротического и возвышенного не было в ее мыслях, и все у нее шло наперекосяк, и она чувствовала только неловкость, она вся превратилась в эту неловкость, с ног до головы.

Он не может ее хотеть. Не может, и все тут. Это какая-то ошибка. Он ошибся. Он ее не хочет. Или немедленно расхочет, как только увидит ее… лифчик. Или подбородок. Или живот.

Сейчас она все ему объяснит.

Его руки сошлись у нее на спине, погладили ее снизу вверх, и Лиза неожиданно позабыла про лифчик и про все остальные свои несовершенства.

Он глубоко дышал, и темные ресницы почти совсем сомкнулись, и на лице было решительное, мрачное выражение.

– Дима, я тебя боюсь.

– Не бойся.

– Я все равно боюсь. Дима, я сто лет ни с кем… Ему было наплевать, сто или двести. Ну, так получилось.

Он точно знал, что она предназначалась ему, именно ему, и никому другому. Она родилась для него, только для него. Он понятия не имел, где она болталась так долго, почему он столько времени потерял без нее, и эта самая отрава, которой он дышал, вдруг оказалась никакой не отравой, а самым живительным и упоительным воздухом, которым только и нужно дышать.

Отравой был запах ее японских духов, сигарет, волос, ее дыхание, смущение, неловкость, которую он чувствовал, как свою собственную, ее нервная улыбка и глупые хватания за руку – как будто эти хватания могли остановить или охладить его!

Она не знала, что сказать или сделать, чтобы он остановился. И еще она не знала, нужно ли его останавливать. Разве это не то, чего она хотела, о чем мечтала, когда лезла к нему с поцелуями, когда бесилась, что он не обращает на нее внимания и ведет себя, как заботливый старший брат, завязывающий шарфик неразумной сестренке?!

Ну почему, почему сейчас так страшно и неловко и совсем не так легко и красиво, как представлялось, когда она думала о нем и о том, как все будет?!

Если будет…

Он целовал ее в шею, за ухом и под волосами, а она все думала про синяк, и ничего не менялось, и забвение не наступало, а ей так хотелось, чтобы наступило!

Тут он вдруг сообразил, что она боится всерьез. Что она не отвечает ему, трясется и, кажется, вот-вот сделает или скажет что-то невозможное.

И он остановился. Заставил себя остановиться. Отравленное нутро заныло и стало корчиться, но он пока контролировал его.

– Лиза, я…

Сказать было нечего. В одурманенную голову лезли всякие идиотства, вроде «не корысти ради», и еще «иже херувимы», и представлялся мерзкий амурчик с луком. Руку он забыл у нее на груди, и теперь она наливалась все той же отравленной тяжестью, только в сто, в тысячу раз сильнее, потому что, отстранившись, он вдруг еще острее почувствовал Лизу рядом с собой – щеки, шею и грудь, на которой лежала ладонь. Он мечтал тискать и мять ее, но заставил себя отступить. Пальцы дрогнули осторожным, прощальным движением – и он убрал руку.

Беда. А он мечтал о победе.

Лиза смотрела на него во все глаза.

Прошло? «Расхотелось», как она и предполагала?! И этот тоже отверг ее?!

– Я ничего не понял, – сказал он. – Я думал, что ты… А на самом деле нет?

– Что нет? – спросила она, ужасаясь собственному голосу и лопатками чувствуя расстегнутый застиранный лифчик. Он все-таки расстегнул его.

Оказывается, проблема гораздо глубже, чем представлялась вначале, подумал он с мрачным юмором. Проблема не только в том, что ему нельзя. Проблема еще и в том, что ей что-то мешает. Себя он преодолел, а ее?

Он одернул на ней водолазку – брат завязал сестренке шарфик – и утешающе погладил по щеке тыльной стороной ладони. Лиза немедленно почувствовала себя последней идиоткой.

Белоключевский оценил ситуацию.

Сейчас она пойдет домой, а он, пожалуй, пойдет и повесится в гараже. Какая уж теперь разница – один или два трупа?

– Извини меня, – сказал он легко и улыбнулся. Эти навыки остались из «прошлой жизни». Он виртуозно мог изобразить все, что угодно, как великий русский актер Качалов Василий. – Я все неправильно понял.

Поднял с пола ее куртку, встряхнул и протянул Лизе. В конце концов, видимо, придется умереть, так и не поцеловавшись с ней как следует!..

Сейчас она пойдет домой, а он до конца прочувствует комизм положения и допьет виски. Сосулек на крыше полно. Интересно, что с ним станет после литра виски?!

– Дима, я не хотела тебя расстраивать.

Ну, это уже перебор. Расстраивать его она не хотела!..

– О чем разговор? Конечно, не хотела.

Он думал только о том, как бы ему выпроводить ее побыстрее, а потом разобраться с отравой, которая медленно, но деловито подбиралась по венам к самому сердцу. Разобраться с отравой и быстро и аккуратно надраться.

Он давным-давно не надирался и не вспоминал о том, что у него есть сердце.

Лиза все смотрела на него. В его незнакомое, каменное лицо, ставшее очень усталым.

…или она ошиблась, и он ее не отвергал? Или он тоже не уверен в себе, как и она сама? Как узнать?! Как вообще понять, что творится у другого в голове?!

Решиться или нет?

Трусость, вспомнилось ей, худший из человеческих пороков.

Трусость, да.

Если она сейчас скажет ему, пути назад не будет, а он этого даже не поймет. Если после того, что она скажет, он отправит ее домой, рану будет не зализать.

– Дима.

– Носки можешь оставить на батарее, они все равно мокрые.

Он наклонился и поднял носки. Она вырвала их у него. Они были очень холодные, как дохлая лягушка.

– Дима, ты все правильно понял. – Он прищурился, ресницы сошлись. – Я просто очень боюсь, я… уже давно не подпускала никого так близко, понимаешь?

– Не понимаю, – сказал он искренне. – А Гога как же?

– Какой Гога?

– Которому ты должна была немедленно звонить. Искала телефон и стукнулась головой в дверь.

Он не мог этого видеть, он в кухне сидел, но она же на самом деле стукнулась!

«Он все про меня знает. Этот чужой, большой, взрослый мужчина. Мы едва знакомы, а он знает про меня все. И как теперь жить?..»

– Я не знаю никакого Гогу, – сердясь, заговорила она, и тут ей пришло в голову, что, должно быть, он имеет в виду Игоря, но ей было наплевать на Игоря. – Я всегда одна, всю жизнь, а ты… с тех пор, как ты… И ты подходишь все ближе и ближе, и я не знаю, что со мной будет, если ты меня тоже отвергнешь!

– Что значит – тоже?

– То и значит!

Господи, не рассказывать же ему сию минуту про школу, Наташку, первую любовь, вторую любовь и Игоря, который сказал, что «это ее трудности»! Все на свете трудности были ее, только ее. И больше ничьи.

И никто на свете никогда не чистил ей дорожек!

– Лиза, ты просто устала, – сказал он любезно. – Устала и все перепутала. Это ты меня, – он запнулся немного, – отвергла. Только что. Вместе со всем моим… напором. Прошу прощения, если напугал тебя.

– Я?! – поразилась она. – Я тебя не отвергала. Просто у меня… У меня дурацкая майка, и мне надо в душ. И лифчик с дыркой!..

Он распахнул черные глаза – наконец-то! – и замер. Еще бы рот открыл, ей-богу!

– Что?! – спросила она злобно. – Что?! Он молчал.

– Ты даже не смотришь в мою сторону! – выпалила она ему в лицо. – Ты руку вытаскиваешь, когда я тебя за нее беру. Когда я подхожу, ты делаешь шаг назад. Не замечал?!

Он покрутил головой.

– А я замечала! Ты все время меня избегаешь, ты и валандаешься со мной, как будто я престарелая бабушка или дитя неразумное, а я не бабушка и не дитя!

– Не дитя и не бабушка, – согласился Белоключевский быстро.

– Ты мне букетик сунул и что сказал? – Что?..

– Ты сказал – не грусти! Я не грущу, черт побери!

– Не грустишь?

– Нет, не грущу! Я точно знаю, что мужчины, которым не наплевать, ведут себя по-другому!..

– Подожди, – попросил он жалобно. – Какие мужчины? Что значит – не наплевать? Как они себя ведут?

– Не так, как ты! Ты же совсем мной… не интересуешься!

– Интересуюсь. Ты первый человек за много лет, которым я действительно интересуюсь.

– Я не человек! – крикнула в отчаянии Лиза Арсеньева. – Я женщина! Я тебе не товарищ по партии Надежда Константиновна Крупская!

Поверх ее волос он посмотрел на дверь. На ней висел календарь за тысяча девятьсот семьдесят седьмой год, и изображен на нем был Ярославский обком партии. «Должно быть, волшебное место, – подумал Белоключевский тоскливо. – Всемилостивые апостолы Петр и Павел, помогите мне!.. Прямо сейчас».

– Что ты пытаешься мне сказать? – С Ярославского обкома он перевел взгляд на Лизу. Вид у нее был несчастный. – Я тебя умоляю, скажи словами! Из твоих завываний я ничего не понял. Какая Крупская? Какие мужчины? При чем тут букетик?!

Лиза перевела дух.

Выхода нет. Придется сказать. И именно так, как он просит, – словами.

– Когда ты чистил дорожки, я стояла у окна и думала, как мне затащить тебя в постель, – мрачно и твердо заявила она. – Я не умею этого делать. Я не знаю как. Я умру от стыда, если ты не согласишься. Никогда в жизни я ничего подобного не делала, а в кино показывают, что все бывает не так. Я даже Дуньке позвонила, а она сказала, что ты мне не подходишь, и мне надо переключиться на более достойный объект. И еще тогда…

– Я соглашусь.

Лиза на секунду онемела.

– Что?

– Дура, – сказал он с такой нежностью, что она вдруг чуть не заревела. – Второй такой дуры свет не видел. Ей-богу.

И обнял ее, прижал к себе, и потерся щекой о ее макушку, и вытащил у нее мокрые носки и опять бросил их на пол.

Тикали часы, и вода из крана размеренно капала в чашку.

Они обнимались посреди тесного коридора.

– Что ты выдумала?..

– Я еще сто лет назад решила, что никому не позволю… Что больше никто и никогда не посмеет меня отвергнуть.

– Ну да.

– А ты совсем не обращал на меня внимания. То есть обращал, но не в этом смысле.

– Ну да.

– И я даже не знаю, кто ты!.. Конечно, ты очень мне помогаешь, и спасибо тебе за это, но я давно разучилась доверять людям, особенно мужчинам.

– Ну да.

– И еще у меня шов от аппендицита! – выпалила она в отчаянии. – Очень страшный. Я только в закрытом купальнике хожу, всегда! Операцию сделали давно и очень неудачно! И в фитнес-центр я никогда не успеваю, и вообще я никакая не фотомодель, понимаешь?

Он решил, что хватит с него этой галиматьи.

Он взял ее за щеки – она моментально и воровато отвела от него глаза, но он уже все понял и больше ничего не боялся.

Все правильно. Все так и должно быть. Она родилась только для него, именно для него, он же сразу это знал! И не ошибся.

Он целовал ее глубоко и долго, так, что уж и дышать было почти нельзя, и нечем, и незачем. Поначалу ему очень хотелось, чтобы она поняла, как сильно ему нужна, и еще, что она родилась для него и все такое, а потом он об этом позабыл.

Он обо всем позабыл.

Он тысячу лет не спал ни с кем, кто был бы ему так нужен и важен. Он никогда не спал ни с кем, кто был бы ему так необходим.

Отрава входила в него с каждым вздохом, заполняла пустоту, смешивалась с кровью. Безумие пройдет, а кровь останется такой, с измененным составом, и именно с этой кровью придется жить. Если удастся выжить. Если получится.

Он гладил ее ухо, нежное, загоревшееся от ласки, и ее горло с трогательным синяком, и спину между лопатками, и щеку, и грудь, которая тыкалась ему в ладонь, и ему было жарко и страшно, что он не дотянет до конца. Не дотерпит. Сгорит.

Она переступила ногами в мягких белых унтах так, чтобы быть к нему еще ближе, и не слишком уверенно потянула с него свитер, и ее неуверенность смешила, раздражала и ужасала его.

Неужели она не видит, что может делать с ним все, что угодно, и даже немного больше? Она разрушила все, что он с таким смиренным терпением создавал для себя целый год, и не заметила этого! Она отравила его кровь, она запалила этот пожар и еще смеет трогать его с такой робкой неуверенностью, что он чувствует себя варваром и совратителем малолетних!

Он содрал с себя свитер, швырнул его куда-то в сторону, потом содрал водолазку с нее и тоже бросил. Лиза съежилась и как-то попятилась в тень, но он остановил ее, и снова прижался к ней, и не отпускал, и целовал, и тискал, и трудно дышал, и дрожал, как в ознобе, хотя жара была невыносимая.

Потом что-то изменилось. Он моментально понял, как если бы она сказала это вслух.

Она перестала отступать, на миг замерла и бросилась в наступление.

Победа. Беда.

Он затолкал ее в ближайшую комнату, залитую лунным светом, где был только старый холодный кожаный диван с деревянными перильцами, но им было наплевать на диван.

Лиза стащила его джинсы, потом свои и прижалась, и заскулила, и стала быстро и жадно целовать его куда придется, и он не сразу понял, что она не открывает глаз.

– Посмотри на меня.

– Нет.

– Посмотри на меня.

– Я не могу.

– Посмотри.

Она распахнула глаза и больше уже не закрывала. Все это было ничуть не похоже на сцену соблазнения. Господи, это было вообще ни на что не похоже!

Как будто они стремились что-то доказать друг другу. Что-то объяснить. Что-то такое, что иначе объяснить никак невозможно.

Объяснения не пропали даром. Все оказалось гораздо проще, чем представлялось. Гораздо важнее. Жарче. Серьезней.

Он не оценивал ее исподтишка, он не заметил ее аппендицитного уродства, он понятия не имел, какой именно на ней был когда-то лифчик, а ее живот казался ему верхом совершенства.

Он просто изо всех сил хотел и любил ее. Только и всего.

Она и представить себе не могла, что это так просто. Проще не придумаешь.

И не надо сомневаться, бояться и представлять, как выглядишь со стороны, и принимать позы, и скрывать недостатки, и подчеркивать достоинства, и компенсировать изъяны! Не надо ничего, потому что на этот раз все по-настоящему.

Редко бывает по-настоящему. Почти никогда, а им повезло.

Его тело представлялось ей совершенным, хотя вряд ли его скульптурный портрет можно было бы выставить в Пушкинском музее рядом со знаменитым Давидом! Ей не нужен никакой Давид, ей нужен именно этот, живой и настоящий мужчина, с горячей и влажной кожей, блестящим от напряжения лбом и большими ладонями, которые так старались не сделать ей больно. Она приходила в восторг от того, как он дышит, от того, как двигается его грудь, от его длинных ресниц и узких ступней, казавшихся ей очень изящными.

Она никогда не приходила в восторг от мужских ступней!

Ha старом диване было узко и неудобно, и они еще предпринимали некоторые маневры, чтобы не свалиться с него, и неуклюже возились, и засмеялись, когда он все-таки чуть не упал, и все было здорово, горячо, сильно и, самое главное, со смыслом.

Никогда раньше ни у одного из них это не было со смыслом, как сейчас.

Потом вдруг оказалось, что больше нельзя ждать, и нельзя терпеть, и надо скорей, скорей, и выше, и дальше, и непонятно куда, и темнота сошлась в узкий и горячий тоннель, и в нем невозможно стало дышать, и выжить можно было только вдвоем, друг с другом, друг в друге, и его отравленная кровь перелилась в нее, и вспенилась, и загудела в венах – общих. С чего они взяли, что у каждого из них разная кровь и разные вены, когда все возможно только на двоих, все устроено как раз на двоих и по-другому быть не может!

Грянул гром. Сверкнула молния.

Тот, кто сказал, что в декабре не бывает гроз, ошибался.

Сильно ошибался.

Победа. Победа.

Беда.

Дверь была не заперта, Морг сразу это понял. Он с первого взгляда умел отличить закрытую дверь от открытой. Эта была открыта. В доме никого не было, это он тоже понял довольно быстро, стоя за сосной и внимательно наблюдая.

Поначалу он еще думал, что хозяйка спит, а потом понял, что ее вовсе Дет, хозяйки – той самой, которую он чуть было не пристрелил по ошибке возле забора.

От этой мысли ему стало стыдно – он никогда не убивал просто так. В конце концов, он охотник, а не убийца.

Значит, если ее нет дома, она у объекта. Это осложняло задачу. Следовало или ждать ее возвращения, или убивать обоих, но у него не было таких планов.

В Москву она уехать не могла, Морг знал это точно. Снег сыпался потихоньку, а перед гаражом не было никаких следов от колес, следовательно, никто не выезжал. К своей будущей жертве Морг чувствовал что-то вроде уважения – все же мужик, а не истерик и не тряпка. В ментовку не кинулся, спасаться тоже не побежал. Охота на крупного зверя обещала быть удачной. Достойного противника убить куда приятнее, чем недостойного, – тут вспомнился молокосос, навязанный ему в напарники. Морг не чувствовал никаких угрызений совести, и молокососа ему было совсем не жаль. Рано или поздно именно так он и закончил бы, потому что профессионал, вроде Морга, из него все равно никогда не получился бы, а больше ни на что тот не был годен. Морг просто сделал это раньше других, только и всего.

В конце концов, это даже гуманно. Юнцу не было больно – один короткий удар, и все.

Он еще постоял за сосной и тихонько обошел дом кругом. На террасе, обращенной к дальней стороне участка, горел свет, и Морг улыбнулся, увидев тростниковые жалюзи. Именно такие были в доме его бабушки, в Комарове.

Бабушка каждое лето снимала дачу в писательском доме творчества и очень гордилась своим соседством со знаменитостями.

Однажды она показала внуку тучную женщину в лиловом нелепом платье, которая шла между березами, опираясь на руку щеголеватого господина, про которого маленький Морг почему-то подумал словом «гаер».

– Смотри, смотри, – зашептала бабушка задыхающимся от восторга и умиления шепотом. – Смотри на них, мальчик!

Мальчик смотрел, ничего не понимая – старуха, у которой вдобавок оказался еще и ведьминский сказочный нос, а с ней «гаер».

– Это Ахматова, – торжественно объявила бабушка, когда нелепая пара скрылась за деревьями. – Запомни этот день. Сегодня ты видел Ахматову!

Он тогда так и не понял, что в этом такого, и понял намного позже, когда прочитал про «безысходную боль» и про того, что «за руку я держала», и который «до самой ямы со мной пойдет». Он читал, и ужасался, и приходил в восторг – он полюбил стихи Ахматовой и очень гордился тем, что однажды в Комарове видел ее.

Права была бабушка.

На террасе тоже никого не было, это Морг знал совершенно точно, как будто туда заглянул. Впрочем, заглянуть следовало бы, чтобы понять, вернется она или нет. Если не вернется, охоту придется отложить – он не станет убивать обоих. Если вернется, все еще может состояться.

Ему хотелось закончить дело именно сегодня, чтобы завтра со свежей головой разобраться с теми, кто подсунул ему напарника и вынудил играть по нелепым правилам, хотя до этого дела все правила Морг всегда устанавливал сам, и только сам!

Он вынырнул из темноты – легкая, невесомая, неслышная тень. Хищник. Он видел фильм с таким названием, и фильм ему нравился. На секунду остановился, слившись всем существом с плотной зимней ночью, твердо уверенный, что она не подведет. Ночь всегда была на его стороне.

Ни шороха, ни звука. Только снег летел с темных небес и стволы сосен поскрипывали осторожно.

Он поднялся на освещенное крыльцо и вошел в чужой дом – в чужое тепло, чужие запахи, внутрь чужой жизни, которая его не интересовала.

Он обошел дом в одно мгновение, на второй этаж подниматься не стал, там явно не было ничего интересного. На просторной теплой террасе с бамбуковыми жалюзи он чуть-чуть задержался. Круглый широкий стакан стоял на столе, и Морг, наклонившись, быстро его понюхал.

Да. Барышня не промах. В стакане был виски, его запах невозможно перепутать ни с чем другим. Рядом лежал телефон на длинном легкомысленном шнуре, и Морг понял, что она непременно вернется.

Она могла не запереть дверь или позабыть на огне чайник, но без телефона жить не может, это совершенно ясно. Деловые костюмы в спальне, узкие ботиночки на каблуках, три записные книжки, лежавшие в разных местах. Барышня почитает себя деловой женщиной – Морг усмехнулся, – а такие, как она, скорее останутся без штанов, чем без телефона. Придет, никуда не денется.

У него будет несколько минут – в зависимости от ситуации.

Морг огляделся в последний раз, вышел и осторожно прикрыл за собой дверь – именно так, как она и была прикрыта. Ему нужно вернуться на соседний участок, который он уже обследовал, и тщательно подготовиться. В конце концов и вправду неизвестно, сколько у него будет времени. Вполне возможно, что барышня захочет вернуться в соседний дом или отправит за телефоном любовника, и тогда весь план придется менять на ходу.

Впрочем, Морг любил трудные дела. Чем труднее задача, тем больше удовлетворения приносит решение.

Он не стал перелезать через забор, красться и проделывать еще какие-нибудь показательные фокусы. По тропинке он прошел на соседний участок и даже головой покачал, потому что калитки не было на петлях, она стояла рядом, прислоненная к забору.

Плохие хозяева. Бестолковые.

Канистру он еще раньше, тайком от напарника, пока тот ходил к дому, поставил за сосну, в самую глубокую тень, нисколько не заботясь о том, что кто-то ее заметит. А после того, как работа будет сделана, эта самая канистра не вызовет ни у кого никаких подозрений. Он все правильно придумал, будто заранее знал, что из затеи со стрельбой ничего не выйдет, потому и канистру припрятал там, где стояла машина, окончившая свою жизнь в овраге, и они поджидали, когда тот, кого требовалось убить, выйдет чистить снег.

Снег чистит, усмехнулся Морг, а калитку повесить не может.

Неизвестно, сколько придется ждать, но ведь охотник никогда не знает, в какой момент на него выскочит волк с оскаленными от злобы и страха желтыми клыками, поэтому ждать он умел столько, сколько нужно.

Некоторое время они лежали не шелохнувшись, – во-первых, от полноты чувств, а во-вторых, от того, что с дивана запросто можно было свалиться.

Ничего романтического.

Кроме того, было совершенно неясно, что именно следует говорить и стоит ли. Белоключевский вдруг струсил и решил, что пусть уж она говорит первая, а он помолчит пока, но она тоже ничего не говорила.

Так они лежали и молчали, а потом молчать стало совсем невозможно.

Лизе было очень неудобно, и ногу ей он придавил, но она знала, что, как только скажет ему про ногу, все сразу же и закончится.

А разве еще нет? Разве еще не закончилось?

Белоключевскому хотелось сказать ей что-нибудь очень простое и понятное, что-то очень личное и совершенно очевидное, вроде «Я тебя люблю», но он не знал, как говорятся такие слова.

Считается, что произносить их нужно со знанием дела, со всей ответственностью и определенностью, а ему хотелось сказать просто так – потому, что это правда, такая же простая и незамысловатая, как, например, то, что снег белый, а трава зеленая.

Он поглаживал ее спину, потому что Лиза лежала почти на нем, дышала куда-то пониже шеи, и там, куда она дышала, было щекотно и влажно.

Заговорили они одновременно, разумеется. Начали и остановились.

– Дим…

– Лиза…

Она подняла голову и уставилась на него. Короткие волосы торчат в разные стороны, губы распухли, в глазах настороженный блеск. Он поднял руку – медленно и с усилием – и пригладил ей волосы.

Она моментально забеспокоилась:

– Я растрепанная, да?

Белоключевский кивнул, как мог, и еще погладил. Ему нравилось ее гладить.

– Я сейчас встану и причешусь.

– Я тебе встану! – сказал он с некоторой угрозой и уложил ее голову на прежнее место, которому стало холодно, когда она перестала в него дышать. – Только попробуй!

И когда он произнес эти слова, которые словно признавали за ним право так говорить, которые в одну секунду сделали ее частью его жизни, все стало хорошо.

Все стало просто отлично. Замечательно. Легко.

– Я так о тебе мечтала, – призналась Лиза и покрутила носом, пристраиваясь поудобнее.

– Да ну? – удивился Белоключевский.

– С тех пор, как ты сказал: возвращайтесь в дом, я все улажу.

– А помнишь, – спросил он и зевнул, – как ты хотела вызвать милицию, когда я в первый раз поставил машину в гараж?

– Помню. Я потом еще Игорю звонила, а он…

– Боюсь, что я ничего не хочу слышать про Игоря, – перебил Белоключевский.

– Ерунда какая, – пробормотала Лиза, очень польщенная. Раз не хочет про Игоря, значит, ему не все равно, правильно? Было б ему все равно, плевать бы он хотел на Игоря! – А еще ты мне сказал, чтобы я заткнулась, помнишь?

Он не помнил, но подтвердил, что, конечно, помнит. Ему вдруг очень понравилось, что у них есть какие-то общие воспоминания. Пусть очень коротенькие, пусть совсем недавние, но все живые и их собственные.

У него никогда не было таких воспоминаний – на двоих. Он помнил какие-то вещи, важные и нужные для него одного, и только для него. Иногда в этих, его собственных, воспоминаниях присутствовали другие люди, например, жена или Марина, которая была после жены… Нет, до. До жены. Нет, кажется, все-таки после. Но все они принадлежали ему одному, а эти, новые, принадлежали им с Лизой – обоим.

А помнишь, как мы с тобой в первый раз?.. Сколько лет назад это было? Девятнадцать? Двадцать?.. Помнишь, ты никак не могла расстаться со своими носками? Почему-то они мокрые были, только я забыл почему. А я думал, что тебя побью, когда ты стала отказываться – довела мужика до белой горячки, а потом начала скулить, что не можешь! Ничего я не скулила! Скулила, скулила, еще как!.. Неужели забыла? Про аппендицит, помнишь, чушь несла? И еще про что-то… А как ты с дивана чуть не упал, а как мы в коридоре целовались? Я тогда на дачу первый раз пришла, снег лежал, да, Дима? Зима была, точно? Точно зима. Стрельба какая-то была, помнишь? А я так тебя хотел, я думал, что до дивана этого не доживу, ей-богу. А потом родился Дима-маленький, и я опоздал, помнишь? Я приехал, а ты так орала, что я думал: все, конец. Ничего ты не думал, ты там чуть в обморок не упал, в этом род блоке! Да ладно, никуда я не упал. А помнишь, как ты его держал и все боялся что-нибудь ему сломать?..

Неизвестно, чьи это были воспоминания – его или ее, потому что оба не произнесли ни слова и вспоминали почему-то будущее, их общее светлое и легкое будущее.

Как будто горизонт приоткрылся и позволил им его рассмотреть. Там все было хорошо, так хорошо, как только возможно.

Там были Елисейские Поля в каштановом цвету, и набережная Сены в жемчужно-сером камне, и круглолицый мальчишка на роликовых коньках впереди.

И ветер треплет белый тент французской кофейни, и пахнет бисквитами и табаком, и смешная собака семенит на красном поводке, и кто-то целуется за столиком, и они, проходя мимо, тоже начинают целоваться, потому что это такое счастье, что они друг у друга есть, и у них обоих есть Сена, серый камень набережной, собака на поводке и круглолицый мальчишка!

И они будут друг у друга всегда, ведь им так повезло – они все-таки встретились сто лет назад и больше никогда не расстанутся.

А может, никакие не Поля и не Сена, а подмосковный лесок с ромашками и иван-да-марьей, и пахнет лугом и разогретой землей от близкого поля, и они лежат на одеяле, сцепившись ленивыми пальцами, и она чуть-чуть гладит его ладонь – просто так. Он знает, что она любит его руки и ей нравится гладить его ладонь, внутри, по кругу. Березы шумят высоко-высоко, в выцветшем летнем небе, и муравей ползет по джинсовому колену, но пошевелиться и стряхнуть его лень, кроме того, придется тогда расцепить ленивые пальцы, а это никак невозможно. И дышится легко, и жизнь бесконечна, и любовь бесконечна, и дети играют за елкой, и желтый мяч взлетает до самого неба, и в корзине целый термос крепкого чая и теплые булки, завернутые в льняную салфетку, и о них вкусно и приятно думать. А потом веселый мяч падает ему на живот, и он охает от неожиданности, а она смеется, закрываясь ладошкой от солнца, и дети тоже валятся ему на живот, визжат и хохочут, когда он начинает их щекотать и грозиться, что сейчас же отдаст их на съедение медведям.

И все это и есть жизнь. Собственно, только это и есть жизнь.

Вот какие это были воспоминания.

Кажется, вместе с общим кровообращением они на некоторое время получили еще и общее «мыслеобращение», потому что думали одинаково и об одном и том же. И очень скоро выяснилось, что все-таки ни о чем не думают, и она целует его быстрыми и частыми поцелуями, и на этот раз он закрывает глаза, потому что у него нет сил на нее смотреть и как-то выносить все это.

– Что мне делать? – спросила Лиза Арсеньева, когда на какое-то время наступили некоторое насыщение и покой. – Ну что мне теперь делать?!

– А мне?

– Я не знаю, – призналась она. – Понятия не имею.

– И я не имею.

– Я никому не доверяю.

– Ты уже говорила.

Она села на скользком кожаном диване так, чтобы его видеть – всего целиком. Раньше ей никогда не приходило в голову рассматривать голых мужчин, а теперь захотелось.

– Я стесняюсь, – пробормотал Белоключевский не слишком уверенно, потому что сам хорошенько не знал, стесняется или нет.

Наверное, все-таки нет.

– Ты не понимаешь, – задумчиво сказала Лиза, продолжая рассматривать его, от ступней до длинных ресниц.

– Не понимаю, – согласился он просто так.

Все было ясно и понятно, что же тут непонятного! Доверие оказалось ни при чем. Она может доверять или не доверять своим сотрудникам, друзьям или случайным попутчикам, вроде этого самого Игоря. Только к нему, Дмитрию Белоключевскому, это не имеет ровным счетом никакого отношения.

То есть совсем никакого. Решительно никакого.

Вряд ли она задумывается, доверяет или не доверяет собственным… легким. Или сердцу, к примеру. Или руке. Или ноге.

Он, как рука или нога, стал ее частью, и это невозможно изменить, что бы там ни происходило с доверием! Он и был ее частью, наверное, всегда, только теперь части стали на место, как будто головоломка сложилась.

Какое там слово нужно было сложить, подумал он и зевнул. Ах, да. Очень правильное слово.

Вечность.

– Димка, – сказала Лиза весело и поцеловала его в бедро, – мне так с тобой отлично, ты просто не представляешь! И секс у нас получился… с первого раза.

– Се-екс? – удивился Белоключевский. – Какой секс? Разве у нас получился секс?

Она моментально перепугалась, и он пожалел, что сказал это.

Бедная запуганная девочка.

– А что?.. Тебе было… плохо? Неинтересно?

О, боже, боже. Где там апостолы Петр и Павел? Отвлеклись на время?

– Мне было очень интересно, – уверил Белоключевский, рывком сел и обнял ее, очень большой, теплый и голый. – Только мы не сексом занимались, а любовью. Это две большие разницы, как говорят у нас в Одессе. Секса у нас как раз не получилось никакого.

– Дима?!

– Давай мы потом обсудим, а? – быстро сказал он. И вправду, зря он затеял все эти разговоры! – Когда все уладится. Хорошо?

Лиза кивнула. На этот раз она рассматривала его ухо, которое тоже ей очень нравилось, рассматривала близко-близко, примеривалась, не поцеловать ли, и долго не могла понять, что именно должно «улаживаться».

А когда поняла, мир изменился в очередной раз за эту ночь. Все, что было важным и нужным только что, перестало быть таким.

В них стреляли и чуть не убили. Вернее, стреляли в нее, а его чуть не убили просто за компанию. Она так непозволительно расслабилась, что почти позабыла об этом, а это как раз самое главное!

Она должна спастись сама и как-то спасти Белоключевского, угодившего в ее жизнь, как кур в ощип. Она должна объяснить ему, что с ней опасно. И нужно немедленно позвонить в милицию и Максу Громову, который подскажет, что делать дальше. Телефон… Где ее телефон?! Она выбралась из его объятий, таких утешающих и таких надежных, и стала быстро собирать с пола разбросанную одежду.

Внезапно она сильно застеснялась, потому что он по-прежнему сидел на диване, даже на спинку откинулся и руки за голову заложил, и смотрел на нее с интересом. Застеснявшись, она прижала к себе ком барахла и стала двигаться так, чтобы не повернуться к нему спиной. Под руку попались его джинсы, и она осторожно положила их Белоключевскому на колени. Пробралась в темный угол и стала там торопливо одеваться, по-крысиному громко шурша тряпками.

– Ты спешишь? – догадался он. – Премьера в Большом театре?

– Дима, мне надо идти. – Куда?!

– Домой. У меня там телефон. И утро скоро.

– Минуточку, – сказал Белоключевский, встал и тоже начал одеваться. – При чем здесь утро? И зачем тебе именно сейчас телефон?! У меня тоже есть телефон.

– Мне нужно позвонить. Максу. Я думаю, он на меня не обидится, если я его разбужу. Господи, я от шока все позабыла!

Она позабыла не от шока, а от того, что занималась любовью.

Он прав, секс у них действительно не получился.

– Зачем тебе будить Макса, даже если он не обидится? Или он сейчас же приедет и проведет следствие вместе с экспертизой?

– С какой… экспертизой?

– Баллистической, – сказал Белоключевский хладнокровно и застегнул джинсы. – Чтобы установить, из какого оружия стреляли, где, когда и на кого оно было зарегистрировано. Впрочем, киллерское оружие никто не регистрирует.

– Мне наплевать на экспертизу. Мне нужно, чтобы Макс мне помог. А тебе, наверное, лучше уехать. Мало ли что может случиться! Может… дать тебе денег?

– Лиза. – Он подошел и взял ее за руку. – Остановись. О чем ты?

Она отвела глаза.

– Ну, может, у тебя нет денег, чтобы на время переехать в Москву.

– У меня есть деньги, и я не собираюсь никуда переезжать.

– Дима, здесь творится непонятно что.

– Вот именно.

– Мы даже не знаем, когда они явятся в следующий раз.

– Не знаем.

– Я не понимаю, что им нужно и почему они за мной охотятся!

– И я не понимаю. Тут Лиза вспылила:

– Перестань повторять за мной!

– А ты перестань говорить всякую чушь, – отрезал он. – Если не хочешь оставаться, уходи, но я не советую тебе никому звонить и ничего выяснять. Ты все равно ничего не выяснишь.

– Почему?

– Потому, что это мои проблемы, а не твои.

– Но стреляли в меня! В меня, а не в тебя! Белоключевский посмотрел на нее.

– Лиза, у нас две загадки. Первая – это труп твоей сотрудницы. Вторая – стрельба. То, что они следуют одна за другой, не означает, что они как-то связаны. Скорее всего нет.

– Как?!

Белоключевский внезапно ушел на кухню и после некоторой паузы сказал оттуда с громкой досадой:

– Черт, вся вода выкипела!..

Потом что-то загрохотало, полилось, и запахло кофе. Этот запах всегда действовал на Лизу успокаивающе, как будто она ненадолго возвращалась домой, в воскресное утро, мама варила кофе, а отец жарил свою любимую яичницу с колбасой, огромную, как луна.

Не запах, а старый друг.

Она торопливо забежала в ванную, наспех причесалась в темноте и выскочила на кухню.

– Садись. – Он поставил перед ней кружку с кофе, а себе налил виски в бывший подсвечник. Сосулька в тарелке с незабудками растаяла, и в холодной воде плавали сосновые иголки.

– Я нашла в гараже Свету, – начала Лиза. – Я даже не знаю, зачем она приехала ко мне и как попала в гараж! И следов на снегу никаких не было, никто не приходил, мы же с тобой все осмотрели! И машина никакая не подъезжала!

Белоключевский покрутил в руке бывший подсвечник.

– Совершенно точно.

– А вчера в меня стреляли! Они убили Свету и теперь хотят убить меня!

– Стрельба никак не связана ни с тобой, ни со Светой, я в этом уверен.

Лиза оторопела и даже пришла в некоторое негодование, словно он пытался ее обидеть. Как это – не связана с ней?! Позвольте, а с кем же тогда связана?!

– Со мной, – вслух ответил Белоключевский, навострившийся в последнее время читать ее мысли. – Стрельба – это как раз моя проблема, а не твоя.

– Глупости какие!

– Лиза, – начал он терпеливо и тут вдруг понял, что не знает, как именно станет ей объяснять.

Профессиональные киллеры стоят дорого, просто так на дороге не валяются и объявлений в газеты «Досуг» или «Из рук в руки» не дают. Чтобы нанять их, нужны большие деньги и серьезные связи, которые вряд ли есть у ее окружения. Кроме того, он не очень представлял себе, кому именно могла так помешать Елизавета Юрьевна Арсеньева, чтобы ее взялись устранять столь сложным способом.

– Если стреляли в тебя, значит, ты бандит или преступник, – произнесла Лиза задумчиво. – Правильно я понимаю?

Он покосился на нее из-за бывшего подсвечника с виски и ничего не сказал.

– У тебя машина за сто тысяч долларов, ты живешь в развалюхе и не ходишь на работу. Ты чистишь дорожки и носишь тулупы. Тем не менее ты уверен, что стреляли именно в тебя.

– В меня.

– Кто ты такой?

Ему не хотелось рассказывать. Все осталось в прошлом, ничего не вернется назад. Год назад он отдал бы полжизни за то, чтобы вернулось, а теперь уже нет.

Пережилось. Забылось. Поросло быльем.

Но рассказывать ему не хотелось.

– Дима, или ты немедленно все объяснишь, или мне придется подключать свои каналы, чтобы выяснить. А мне бы этого не хотелось.

Белоключевский улыбнулся и допил виски. Подключать свои каналы – хорошо сказано, черт возьми!

– Лучше скажи сам, – рассматривая его, продолжала Лиза. – По крайней мере ты можешь рассказать мне то, что считаешь нужным, а не то, что есть на самом деле. У тебя выигрышное положение.

– Ну да, – согласился Белоключевский.

Он встал, протиснулся мимо ее колен и присел на корточки перед древним пузатым буфетом. Свитер задрался, и между ним и джинсами обнаружилась полоска кожи. На спине с правой стороны был красный след – отпечатки ее зубов.

«Господи, прости меня, что именно я делала, когда укусила его в спину?!»

Ей стало жарко. Стало жарко даже в ушах. Дымящаяся сигарета показалась отвратительной.

Лиза еще раз быстро глянула на его спину и отвела глаза.

Она даже Дуньке ни о чем не расскажет. Впрочем, Дунька, разумеется, догадается сама. Она догадливая, ее сестра.

Белоключевский долго рылся в буфете и в конце концов вытащил пухлую растрепанную папку. В разные стороны из нее торчали старые пожелтевшие газеты.

– Вот, – он шлепнул папку на стол. – Это то, что есть на самом деле. Чтобы я не приукрасил суровую правду жизни, раз уж на то пошло.

Лиза едва удержалась, чтобы не вцепиться в папку немедленно. Изображать равнодушие было трудно, но она очень старалась.

Он снова взял свой бывший подсвечник.

– Ну давай. Читай.

– Я почитаю. Только не сейчас. Он пожал плечами:

– Как хочешь.

– Скажи мне, кто ты. А потом я почитаю. Ох, как ему не хотелось рассказывать!.. Он еще отпил виски.

– Странно, что ты не помнишь. Шуму было много.

– Не помню.

– Я бывший глава компании «Черное золото». Это… нефть. Два года назад меня посадили за расхищение государственного имущества, противозаконные махинации и уход от налогов в особо крупных размерах. Я просидел полтора года, пока шло следствие.

У Лизы зазвенело в ушах. От наступившей тишины, должно быть.

Белоключевский вытянул ноги и положил их на колченогую табуретку.

– Потом выпустили. Я… уладил все оставшиеся дела и теперь живу здесь. Чищу дорожки.

Дмитрий Белоключевский. Конечно. Как она могла забыть? Впрочем, олигархи никогда ее особенно не интересовали, и все, что происходит там, в поднебесье, всегда казалось ей далеким и неважным, как жизнь на Марсе.

Есть ли жизнь на Марсе, нет ли, наука пока еще не в курсе дела.

Тогда, два года назад, была шумная история – ее показывали по всем каналам и смаковали во всех газетах. Его фотографии, сначала на международном форуме в Давосе и в его собственном кабинете, напоминавшем кабинет государя-императора в Зимнем дворце, а потом в «зале суда», занимали первые полосы газет и шли номером один во всех новостных программах. Его защищал лучший адвокат, кто-то из первой пятерки. Блестящий и остроумный адвокат знал свое дело безупречно, и Белоключевского так и не смогли «упечь» навсегда. Тем не менее он пробыл в тюрьме довольно долго, а потом его по-тихому выпустили. По CNN показали сюжет, по ВВС тоже показали, и все забылось. В ушах все еще звенело.

– А я никак не могла вспомнить, откуда я тебя знаю?..

Он пожал плечами.

– И… что? Кто ты теперь?

Никто.

– Так не бывает.

– Я не могу вернуться в бизнес, его давно уже переделили правильно. Я не хотел его делить, вот в чем дело. – Он вдруг засмеялся. – По наивности я думал, что он мой, раз уж я его создал. И его поделили без меня. Кроме того, у меня подмоченная репутация, а для западных партнеров это имеет значение. Существует еще подписка о невыезде и некоторое количество других… аппетитных деталей. Да там все есть, в папочке!

Да, подумала Лиза. Бывший глава «Черного золота» – это вам не генеральный директор банка, о котором они с Дунькой мечтали с таким упоением. Это гораздо… хуже.

– Я думала, что ты бомж.

– Ну, я и есть бомж. Кроме этого дома, у меня ничего не осталось.

– А на что ты живешь? Он опять засмеялся.

– Ты хочешь предложить мне денег? Лиза серьезно на него посмотрела.

– Да, если тебе нужно.

Белоключевский поперхнулся своим виски и закашлялся. Кашлял долго и надсадно, покраснел весь, и на глазах выступили слезы.

– Постучать по спине? – поинтересовалась Лиза ледяным тоном.

– Не надо, – прокашлял он. – Обойдется.

– А что такое с тобой? Я сказала какую-то глупость?

– Да нет, – он перестал кашлять и вытер слезы. – Спасибо тебе. В последнее время никто не предлагал мне денег. Я все больше свои отдавал.

Ей очень хотелось спросить, как же он теперь живет. Как вообще живут люди, которые из своего поднебесья со всего размаха плюхаются в земную хлябь, – или хляби бывают только небесные? – и сильно разбивают лбы, и получают синяки и увечья, и по уши вываливаются в навозе, а пути наверх нет, закрыт?!

Но она заранее знала ответ. Он скажет, что теперь чистит дорожки.

И это сущая правда.

«Черное золото», господи, помоги мне!..»

Но тогда все возможно. Тогда на самом деле стрелять могли именно в него, и скорее всего, так оно и было.

Значит, тюрьмы кому-то показалось мало. Значит, он должен исчезнуть совсем, потому что он кому-то мешает.

Значит, он не просто чистит дорожки.

– Дима, за что тебя хотят убить? Белоключевский посмотрел на нее и восхитился потихоньку. Она оценила информацию, как-то ее обработала и немедленно кинулась в атаку. Она должна все знать. Она самостоятельно принимает решения. Она за все в ответе.

Теперь вот решила, что в ответе за него.

Беда. И вряд ли будет победа.

– Ты знаешь, кому ты можешь так сильно мешать, что тебя хотят убить?!

– Я знаю сто человек, которые просто мечтают меня убить! А может, двести или двести пятьдесят. Лиза, ты… не занимайся моим спасением. Пожалуйста. Давай займемся сначала твоим, а потом решим, что делать со мной.

– Пока будем заниматься и решать, тебя убьют.

– Возможно, – сказал он холодно, и тут она его узнала. Этот тон, эту манеру смотреть свысока, эту железную уверенность в том, что уж он-то все знает лучше всех! – Но меня бы уже давно убили, если бы это кому-нибудь было по-настоящему нужно.

– В нас стреляли по-настоящему!

– Это точно. Поэтому я и хочу, чтобы ты некоторое время пожила в Москве. У тебя родители в Москве?

– У меня все в Москве, – разозлилась Лиза, которую выводил из себя этот его тон. Она не ребенок и не престарелая пенсионерка! Кажется, она уже сообщала ему об этом. Она умная, сильная и толковая. Она сама отлично знает, что ей делать. Она не станет сидеть в Москве и ждать, пока его застрелят на даче.

В конце концов, теперь его жизнь почти так же важна для нее, как и ее собственная.

…и как это получилось? И, главное, когда?! Когда получилось?!

– Дим, – сказала она, – давай утром вместе съездим ко мне на работу.

– Зачем?!

– Поговорим с Максом. Он отличный мужик и, главное, во всем этом разбирается. В оружии, пулях, гильзах и так далее. Он нам поможет. По крайней мере, посоветует что-нибудь толковое. Жить я останусь здесь, и вопрос закрыт.

– Я тебя свяжу, – лениво сказал Белоключевский, – и отправлю родителям по почте.

– Попробуй, – согласилась Лиза. – Только сама я ни за что не поеду.

И он понял – не поедет. Она из тех союзников, которые никогда своих не сдают и ничего не боятся. Если такие бывают.

И еще он понял, что выход у него только один – все время держать ее в поле зрения и надеяться только на то, что в критическую минуту он сможет ее защитить. И не спрашивать себя, что будет, если не сможет.

Он немножко недооценил ее.

– Хорошо, – сказал Белоключевский. – Будь по-твоему. Я не буду тебя связывать, а ты не станешь предлагать мне денег на жизнь. Это унижает остатки моего мужского достоинства.

– А по-моему, – вдруг выпалила она, – все в порядке с твоим достоинством! И оно вовсе даже не униженное. Такое вполне достойное… достоинство.

– Ты хулиганка.

Лиза сосредоточенно кивнула. Они помолчали.

– Самое непонятное, как убийца попал в гараж, – задумчиво произнесла она. – Ну, не было никаких следов!

У Белоключевского имелась на этот счет мысль, но она казалась до того невозможной и странной, и он решил, что пока не станет ее излагать.

Для начала ему на самом деле нужно съездить к ней в контору и понять, что там происходит. Вряд ли он поймет это с первого взгляда, но попытаться все же стоит.

– Я пойду домой, – объявила Лиза. – У меня там телефон.

– Это мы уже слышали.

– И мне надо переодеться и принять душ. Утро скоро.

– Уже утро, Лиза.

– Вот именно. – Она поднялась и потрясла пачку из-под сигарет, проверяя, есть ли там что-нибудь. Пачка была пуста. – А ты приходи завтракать, хочешь? Что олигархи едят на завтрак?

– Яичницу, – сказал он весело. – С колбасой. Некоторые из них еще пьют кофе.

– Я сварю. Приходи через полчаса, хорошо? Нет, минут через сорок. А сколько времени?

– Пять.

– Почему-то мне страшно хочется есть.

– Ты бы поспала сначала. Часа три у нас есть.

– Димка, если я останусь у тебя, мы… спать все равно не будем.

– Это точно, – пробормотал Белоключевский. – Но поспать надо.

– Значит, завтрак откладывается. Я подремлю немножко, а потом ты придешь, хорошо? Или нет, позвони сначала, чтобы я встала. У тебя есть мой телефон?

Он покачал головой и красным обгрызенным карандашом, найденным на буфете, она записала свой номер.

Конечно, он пошел ее провожать, и зашел в дом, и они еще целовались на крылечке, и оказалось, что расстаться тяжело, почти невозможно. Все-таки Лиза выставила его, всерьез сомневаясь в правильности принятого решения, но ей хотелось остаться одной, без него, чтобы все как-то улеглось в голове.

Он торчал на крыльце, пока она запирала дверь, а потом прошел под окнами – в одном свитере в такой мороз! – и помахал ей, словно знал, что она смотрит ему вслед.

Он ушел, и она осталась одна.

Морг ждал всего несколько минут, и не напрасно.

Они ушли вдвоем, но объект вскоре вернулся – видимо, на ее территории любовные утехи не планировались. Объект некоторое время постоял на тропинке, совсем близко от Морга. Он посмотрел в небо, потом в заросли бузины и сирени, покрутил головой и поднялся на крыльцо.

Щелкнул замок, но Морга не смущали никакие замки. Все складывалось как нельзя лучше.

Ждать больше не имеет смысла. Это только в кино маньяк ждет, когда жертва заснет, чтобы напасть на нее. Не надо много ума, чтобы убить спящего человека! Он, Морг, все сделает по-другому.

Он перенес канистру, поставил рядом с крыльцом, чтобы потом было удобнее работать. Постоял, прислушиваясь.

Ничего, только зимняя, дачная, подмосковная тишина, глухая и мягкая, как вата.

Он с удовольствием представлял себе, как утром сюда понаедут машины с мигалками, колеса и ботинки истопчут снег, который к тому времени и так лишится своей девственной белизны, менты забросают его бычками дешевых вонючих сигарет и станут от души материться, сообразив, что и это тоже «глухарь», совершенно непробиваемый «глухарь», как и сгоревшая в овраге машина.

Морг презирал тех, кто был не так умен и предусмотрителен, как он сам.

Он поднялся на крыльцо со сбитым домотканым половиком и еще прислушался, но ничего подозрительного не расслышал, после чего нагнулся и немного поковырялся с замком.

– Давай, милый, – беззвучно попросил он замок. – Давай открывайся!

Замок послушно открылся.

В доме было тепло и тихо, пахло сигаретным дымом и кофе. Чуткие охотничьи ноздри Морга уловили запах березовых поленьев, мужского одеколона, женских духов и овчины от висящего на вешалке тулупа.

В ванной лилась вода.

Отлично. Лучше не придумаешь. Удача сегодня на его стороне.

Звук шел из глубины дома, а больше никаких звуков не раздавалось, значит, хозяин там.

Перед ним был темный коридор, в конце которого черным провалом была обозначена дверь в какое-то большое помещение, видимо, комнату. Слева кухня, на кухне горит свет.

Морг заглянул и в одну секунду увидел все, что должен был увидеть. Отлично.

У него не было цели выдавать убийство за несчастный случай, но можно попробовать, раз уж есть такая возможность. Бутылка пусть остается, где стоит, а сигареты и вычурную тяжеленную зажигалку из белого и желтого золота он прихватил и положил себе в карман.

Справа по коридору две распахнутые двери, за которыми тоже темно. Он шел совершенно бесшумно и в каждую заглянул.

Окно выходит на ту сторону участка. Моргу оно не подходило, потому что он вовсе не собирался прыгать так, чтобы в снегу остались следы, но на всякий случай это окно он отметил. В комнате еще были кожаный диван, блестевший сальным блеском, несколько книжных полок и высокая изразцовая печь.

В следующей комнате он увидел два окна, также выходящие в сад, письменный стол и нагромождение какой-то убогой мебели. На круглом столике стоял нелепый старомодный телефон. Морг бесшумно подошел к столику, поднял трубку и послушал. В трубке ровно гудело. Морг вернул ее на пластмассовые уши, присел, не спеша нашарил шнур и добрался по нему до стены. Обрезать его не было никакого смысла – так делают только в кино, для красоты, – и Морг аккуратно вынул его из розетки.

Морг пересек большую квадратную комнату и постоял, прислушиваясь. Как всякий профессиональный охотник, он отлично различал звуки. Звук льющейся воды стал громче, и Морг увидел полоску света. Очевидно, ванная там.

Ванна. Точно ванна, а не душ. Лучше не придумаешь.

Теперь следовало действовать быстро.

Он отступил от двери ванной, перескочил коридор и оказался на крыльце. Ему нужна была канистра, и он подхватил ее. Канистра была тяжелая и холодная, к металлическому дну прилип снег.

Морг вернулся в большую комнату – вода все лилась, шумела умиротворенно и успокоительно. Все отлично.

Он открыл канистру, наклонил и пристроил к ножке кресла так, чтобы жидкость из отверстия потихоньку лилась на ковер.

На всякий случай проверил, легко ли вытаскивается пистолет – он всегда так делал, чтобы быть готовым, если обстоятельства сложатся неудачно, потом одним движением ударил по выключателю, приделанному справа от входа в ванную, и молниеносно распахнул узкую дверку.

Объект лежал в ванне, как Морг и предполагал, беззащитный, голый.

Неинтересно, успел подумать Морг, слишком просто. Он захлебнется раньше, чем сообразит, что произошло.

Руками в перчатках Морг стремительно дернул вверх голые волосатые ноги, и голова лежащего скрылась под водой. Он бешено замолотил руками, извиваясь и пытаясь вырваться, но Морг держал его крепко и знал, что удержит. Это недолго. Он уже наглотался воды, паника действует сокрушительней любой пистолетной пули. Еще несколько секунд.

И в это самое мгновение, когда уже почти все было сделано, сзади грянул выстрел.

Лиза Арсеньева сняла куртку и неловко пристроила ее на вешалку. От усталости, переживаний и нескольких пылких поцелуев на крылечке с бывшим олигархом Белоключевским у нее дрожали руки и в спине тоже как будто мелко тряслось.

Сейчас самое главное ни о чем не думать.

«Я подумаю об этом завтра». Кто из знаменитых героинь так говорил?.. Она знала, но забыла.

Очень хотелось спать, но она подозревала, что ни за что не заснет, даже если немедленно кинется в постель. Ну и ладно. Если заснуть не удастся, она вернется к Белоключевскому.

Пожалуй, это была не слишком хорошая идея – побыть одной.

Она посмотрела на ручные часы, обнаружила, что они показывают пол-одиннадцатого, и долго не могла сообразить, в чем тут загвоздка. Потом наконец сообразила, что они, должно быть, остановились, когда бывший олигарх и нынешний любовник толкнул ее в снег под забор.

Будильник на втором этаже, далеко, зато можно посмотреть время в мобильнике. Вздыхая, она отправилась искать телефон и нашла его на террасе. Телефон лежал на столе. Она собиралась звонить Дуньке, когда услышала за окнами, как Белоключевский шаркает своей лопатой.

Она поднесла мобильный к глазам, но какое-то непонятное белое пятно на ковре привлекло ее внимание. Не было раньше никакого пятна. Она наклонилась и посмотрела. Потом потрогала рукой.

Это оказалось никакое не пятно, а тонкая пластинка тающего снега, похоже, отвалившаяся с подошвы башмака. Вон даже рифленый след остался. Лиза присела и еще потрогала холодную шершавую поверхность.

Холод из пальцев хлестнул прямо в мозг.

Здесь никого не могло быть. Белоключевский не заходил, а она сняла унты в коридоре. И тем не менее кто-то был здесь, совсем недавно, потому что снег еще не растаял!

Никто не мог вернуться, чтобы убить ее, так сказал ей сосед, но тем не менее кто-то вернулся! Вернулся и сейчас у нее в доме! И он сейчас убьет ее или убьет на улице, когда она, подгоняемая ужасом, выскочит наружу.

В доме у нее шансов нет, но она может попробовать добежать до Димы. Она попробует добежать до Белоключевского!

Лиза Арсеньева, преуспевающая деловая женщина, сама себе начальник, руководитель и в некотором роде бизнесмен, на четвереньках поползла в сторону входной двери, потом вскочила на ноги, ринулась в коридор и опрометью выскочила на крыльцо.

Только бы добежать.

Только бы добежать, пока не грянул выстрел в спину!

Она пронеслась по своему участку, протиснулась в дыру в заборе, на которую, слава богу, не была повешена калитка, пробежала под соснами и кустами бузины и сирени. Большая Медведица прыгала у нее над головой, вот-вот рухнет и придавит ее своей тяжестью. Лиза взлетела на крыльцо, рванула дверь и стала валиться назад, потому что дверь оказалась не заперта и распахнулась сразу, наотмашь.

Лиза ворвалась в тесный коридорчик, из которого ушла всего несколько минут назад, и замерла.

В доме пахло какой-то тяжелой химией, от которой немедленно закружилась голова, и из ванной доносились какие-то странные, хлюпающие звуки, будто кто-то тонул.

У нее была только одна секунда, чтобы сообразить. Она не сообразила бы сама, но кто-то помог ей, словно вложил в голову это моментальное осознание.

Тот человек здесь. В ванной. Он был в доме у Лизы и теперь пришел сюда, чтобы убить Белоключевского.

Он занят тем, что сейчас, вот прямо сейчас, убивает его. Но он не знает, что Лиза Арсеньева тоже здесь!

Она не умеет убивать, но она попробует.

Действуя безошибочно и четко, она сунула руку в карман дохи, темной тушей свисавшей с вешалки, и нащупала холодный и твердый пистолет. Она вытащила его, осмотрела и сняла с предохранителя, как учил Борис Викторович, отставной полковник, преподававший в школе начальную военную подготовку.

Отставной полковник отлично подготовил Лизу к войне.

Стараясь не дышать глубоко, она прошла коридор – глаза уже привыкли к темноте, – поудобнее перехватила рифленую рукоятку, распахнула дверь и, не думая ни секунды, выстрелила в силуэт человека, хорошо видный на фоне зимнего окна, за которым была луна и много белого снега.

В этой точке остановилось время.

Силуэт дернулся, покачнулся, в полной тишине раздался замедленный всплеск, удар, зазвенело стекло, и тень, странно подпрыгнув, медленно оглянулась, подскочила к подоконнику, прыгнула и, выбив раму, перевалилась на ту сторону.

Распахнутое окно, ночь, звук льющейся воды.

От луны было почти светло, только свет казался ненастоящим, синим. Такого света не бывает на самом деле.

В ванне лежал ее Дима. Голова его была под водой.

Его нужно спасать, вытаскивать! Он захлебнется сейчас, если еще не захлебнулся. Она должна, должна, но ей стало так страшно, что ноги не двигались и руки не поднимались.

Лиза не успела ничего предпринять. Пальцы, скрюченные, как у старого ворона, напряглись, судорожно сжались по краям белой ванны, и голова поднялась, медленно, как в фильме ужасов. Он вытащил себя сам.

Вытащил, втянул долгожданный воздух и закашлялся страшным безудержным кашлем, и вода потекла из него, как из губки, как будто он весь пропитался этой водой.

Он кашлял долго, а Лиза стояла и смотрела с пистолетом в опущенной руке.

Он поднялся в ванне во весь рост, сотрясаясь от судорожного кашля, рвавшего его на части, взялся за стену и некоторое время стоял, свесив голову между руками. Вода из него все лилась, и он втягивал в себя воздух с протяжными всхлипами.

Лиза подошла и закрыла окно, чтобы он не простудился.

Мокрому на морозе нехорошо. Мокрому и голому.

– Свет не зажигай, – прохрипел Белоключевский, как только смог. – Подожди.

Держась за стену, он вылез из ванны и присел на край. Лиза подала ему полотенце.

Он уткнулся в него и сидел так некоторое время. Лиза посмотрела на пистолет в своей руке.

Разве я умею стрелять?

Видимо, да, умею.

– Он вернулся, – выговорил Белоключевский. – Я и не думал, что он может… А он вернулся.

– Вытрись, Дима. – А?

– Вытрись, здесь холодно. Белоключевский послушно вытерся.

– Откуда ты взялась?

Она покачала головой. Она не в состоянии была рассказывать.

В нереальном лунном свете он кое-как натянул на себя штаны и потрогал рукой саднившее горло.

«Я никогда этого не забуду. Я никогда не забуду, как меня убивали, а я ничего не мог поделать. Я даже не понял, что произошло. Пытался дышать, но дышал почему-то водой. Меня лишили воздуха, и я ничего не мог поделать».

Очень болела голова, но как-то странно, как никогда не болела до этого – казалось, внутри кости налились тупой болью.

– Дима, здесь какой-то запах. Ты не чувствуешь? Когда я вошла, уже пахло.

Он сейчас ничего не чувствовал, но, придерживаясь за стену, осторожно двинулся в комнату.

Посреди ковра стояло нечто темное, прямоугольное, из него потихоньку текло на ковер.

Как во сне, Белоключевский подошел, аккуратно отодвинул приставленное кресло. В железной канистре тихо и угрожающе плеснуло.

– Лиза, помоги мне.

– Что?

– Нужно скатать ковер и вытащить его на улицу. Это какая-то горючая химия, ацетон или что-то в этом роде. Помоги мне!..

Двумя руками, потому что очень ослабел, Белоключевский с трудом поднял канистру и потащил ее прочь из дома. Лиза присела и стала скатывать ковер. Примерно на середине ковра ее затошнило, перед глазами поплыло, и пришлось опереться о пол рукой, в которой был пистолет. Она так и скатывала ковер – одной рукой.

Вернулся Белоключевский, поднял ее и сунул в окно. То есть он сначала открыл окно – он по очереди открыл все окна в доме, – а потом сунул в него Лизу. Она задышала вкусным морозным воздухом, имевшим отчетливый привкус химии, открыла рот. Голова горела, и, чтобы остудить ее, Лиза приложила ко лбу вороненый бок пистолета.

Ночь была глухой, какой бывает только под утро.

Лиза дышала, освобождаясь от ужаса, все смотрела на снег, а потом прямо перед носом у нее возник Белоключевский.

Как же? – подозрительно спросила у него Лиза, как будто это имело значение. – Ты же в доме был!

Он потянулся и вытащил у нее пистолет. Она сначала не хотела его отдавать, но Дима дернул посильнее, и Лиза отдала.

– Я вышел. – Он осмотрел пистолет и поставил его на предохранитель. Железо сухо щелкнуло. – Я не думал, что он вернется, Лиза. Я был уверен, что не вернется. Прости меня, пожалуйста.

– А что? – с вызовом спросила Лиза. – Ты бог? Ты все должен знать заранее?

– Я не бог. Но так не бывает, чтобы они возвращались. Попытка номер два обычно бывает не сразу и при других обстоятельствах.

– А у нас сразу!

– Да. Это странно.

Задрав голову, он поизучал сосны, Большую Медведицу, которая повернулась в своей небесной берлоге так, что ручка ковша уже не задевала за крышу, и посмотрел на Лизу.

– Куда ты дел ковер?

– Присыпал снегом у гаража.

– А канистру?

– Вылил.

– Он хотел поджечь дом, да?

– Да. Я бы в ванне утонул, а дом бы сгорел, все очень правдоподобно, мало ли домов горит!

– Но нормальный человек не может утонуть в ванне!

Белоключевский посмотрел на нее снизу вверх.

– Может, если он сильно пьян, к примеру.

– О, господи. Они помолчали.

– Лиза, нам, наверное, придется ночевать у тебя. Я к утру от этой вони околею.

Дело было не в вони, а в том, что на этот раз он ни в чем не был уверен. Убийца действовал против всех правил. Он вернулся один раз и вполне может вернуться еще. На этот раз Лиза его спасла, а кто спасет ее саму, если убийца вернется в третий?!

– Ты не знаешь, зацепила его или только спугнула?

– Понятия не имею.

– Надо посмотреть. – Как?!

Белоключевский нехотя пожал плечами.

– Если сильно зацепила, кровь могла остаться.

Не факт, но я посмотрю.

После чего он пропал из поля зрения и через несколько секунд возник, но уже за ее спиной. Честно говоря, Лиза плохо понимала, что происходит.

– Ничего нет, – сказал он. – Никаких следов. Пошли, Лиза.

И он взял ее за воротник и потянул за собой. Она уткнулась в него, прямо в свитер, в теплую шерсть, пахнущую его одеколоном, его сигаретами и его кожей – жизнью, которая чуть было не кончилась в одночасье.

И они пошли, обнявшись и спотыкаясь, как парочка инвалидов, поддерживая друг друга.

– А окна? – спросила Лиза. – Ты не будешь закрывать?

Он покачал головой.

– Не буду. Зачем? И вправду – зачем?

Тем не менее дверь в Лизин дом Белоключевский старательно запер на все замки и даже цепочку навесил, которую Лиза никогда не навешивала. Они легли на диван на террасе, как были, одетые, потому что ни у одного из них не осталось сил ни на что. Плед был коротковат и шерстист, и на Лизу пледа не хватало, она все укрывала Белоключевского, как маленького, все ей казалось, что он мерзнет.

– Перестань, – попросил он и накинул плед на нее, обнял ее и пристроил ее голову. – Лучше скажи, откуда ты взялась в ванной? Зачем ты вернулась?

– На ковре был снег, – сонным голосом пробормотала Лиза. – Я поняла, что здесь кто-то был и ушел. Я побежала к тебе, услышала шум, вытащила пистолет и…

– Дальше не надо, – перебил Белоключевский. – Я не знал, что ты умеешь стрелять.

– Да я не умею.

– Ну да.

– Правда не умею. Я в последний раз в школе стреляла.

– Значит, ты снайпер.

– Я же промахнулась!

– Спи, – сказал он.

– А что? – спросила она, пристраивая ноги так, чтобы оказаться как можно ближе к нему, чтобы было тесно и тепло. – Завтра очень трудный день?

– Сегодня, – поправил Белоключевский. – Сегодня очень трудный день.

У Дуньки с утра все не заладилось.

Колготки оказались с дыркой на пятке, кофе, пока она искала другие, убежал и залил плиту, чего она терпеть не могла, а потом сестра куда-то пропала.

Дунька звонила три раза подряд и держала трубку до тех пор, пока в ней не начинались гнусные переливы, свидетельствующие о том, что «номер не отвечает». Она держала трубку плечом, скакала на одной ноге, натягивая растреклятые колготки, которые к тому же все время закручивались, и проклинала все на свете, а самое главное, свое сегодняшнее стремление к женственности. Стремление заключалось в том, что ей до зарезу понадобилось именно сегодня надеть юбку – представление новому начальству, это вам не кот чихнул!

Если бы не начальство, да еще новое, поехала бы, как все люди, в брюках и свитере, а так нельзя.

Вдруг оно, начальство то есть, одержимо какой-нибудь сногсшибательной идеей, вроде того, например, что женщина должна быть женственной, носить юбочки и кофточки с романтическими воротничками, улыбаться мило, выглядеть скромно и вести себя послушно.

Колготки были перекручены и сильно подсели в стирке, и, натягивая их, Дунька крепко ненавидела начальство, которому вздумалось смениться в столь неподходящий момент – перед самым Новым годом, когда все уже давно пребывают «в мечтах и меланхолии». Ждут отпусков, веселья, подарков и немножко счастья.

Дунька, несмотря на свои двадцать восемь лет, искренне верила в возможность новогоднего счастья и еще в то, что если звенят колокольчики на елке, значит, ангел где-то близко, и еще в то, что, если с двенадцатым ударом часов сжечь заранее приготовленную бумажку с записанным пожеланием – в пожелании должно быть только одно слово! – оно сбудется!

– Новый год, – пропела она и потопала ногой в колготке, – настает. Он приносит людям счастье! Вот сидит паренек, без пяти минут он мастер!

Новый год они станут отмечать в Рощине, в Лизином доме. Семья всегда встречала Новый год именно там, еще когда была жива бабушка, и после ее смерти, и когда дом был старый и тесный, и когда там началась затеянная Лизой перестройка – всегда. В прошлом году сидели на деревянных козлах на кухне, больше сидеть было негде, везде высились горы строительного мусора, валялись какие-то мешки, ведра, вонючие жидкости в бутылках, и стояли старые рамы, прислоненные к стенам. Из рам сочилась коричневая труха, но отец ни за что не разрешал их выбрасывать.

– Вам бы только все выбрасывать! – кричал он на дочерей. – Пробросаетесь! Вот будем баню ставить, они туда пойдут!..

Рамы не годились не то чтобы для бани, но даже и для того, чтобы сложить из них весенний костер, ибо были костлявы, гвоздисты, в струпьях белой краски, которая в огне скручивалась и невыносимо воняла.

Лиза отца побаивалась, а Дунька – нисколько, поэтому летом был нанят грузовик и все барахло, предназначенное «для бани», было отправлено на свалку, чего отец даже не заметил!

Дунька очень гордилась своей оборотистостью и умением вести семейные дела.

Все у нее ходили по струнке. И сестру она всегда воспитывала правильно, хоть та и старше и все должно быть наоборот. Но младшая, едва родившись, взяла воспитание старшей в свои руки – вот сестра и получилась хоть куда, умница, красавица и слушается ее, Дуньку.

Только в последнее время она вышла из-под контроля. Какой-то объявился неизвестный науке сосед, который, кажется, заморочил сестре голову. Не уследила Дунька! Как может заморочить голову мужчина, у которого нет никаких определенных занятий?!

Дунька фыркнула, вытирая с плиты коричневые кофейные разводы. Она терпеть не могла беспорядок и никогда «не терпела», устраняла его немедленно по обнаружении. Еще она терпеть не могла никчемных мужчин, хнычущих женщин и пустой траты времени. В том, что сосед – пустая трата времени, она нисколько не сомневалась.

Если сестра влипла всерьез, от этого самого соседа придется как-то избавиться, уж Дунька найдет, каким именно способом!

Представив себя на яблоне с кинжалом в зубах, подстерегающей врага, она засмеялась и ополоснула под краном руки. В конце концов, можно и без кинжала обойтись. Как будто мало других, цивилизованных способов!

Она снова поставила кофе, решив начать все сначала, хотя времени было маловато, понеслась в спальню и выудила из шкафа чудесный английский деловой костюм с корректной юбочкой до середины колена и отложным воротничком.

Кажется, именно так должны выглядеть женственные деловые дамы по мнению самодуров-начальников, решила она, рассматривая себя в зеркало. Очень, очень мило. Очень по-английски и в то же время с намеком. Намек состоял в крошечном платочке, обернутом вокруг шеи – лебединой, разумеется. Хвостик кокетливо торчал таким образом, что хотелось умильно обойти его взглядом, который при этом немедленно упирался в грудь.

Грудь тоже ничего себе.

Никакими комплексами, в отличие от сестры, она не страдала, знала себе цену и была уверена, что сможет заполучить любого мужчину, если только он ей понадобится. Ну, почти любого.

Черт побери, как же ходят в этих юбках?! Ни шагнуть, ни наклониться, ногу на ногу не положить, да еще снизу поддувает! Кроме всех прочих неудобств, придется еще надевать соответствующие ботинки и шубу до пят, коротеньким полушубочком не обойдешься, это уж точно!

Она на всякий случай опять набрала Лизин номер и, когда и на этот раз никто не ответил, слегка встревожилась. А вдруг этот самый неизвестный и подозрительный сосед куда-то Лизу заманил?! Она ведь такая доверчивая, ее сестрица, даром что начальник и бизнес-леди!

Дунька уже допивала кофе, когда позвонили в дверь.

Никто не должен был прийти. Никто не звонил к ней по утрам перед работой, и она, взглянув на часы, удивленно пожала плечами.

Звонок повторился, и она пошла открывать – чашка в одной руке, сигарета в другой.

В крохотном омуте «глазка» покачивалось нечто неопределенное, и Дунька тут же решила, что это балуются очередные проходимцы. Впрочем, дом был спокойный, с домофоном и дворничихой, проживающей на первом этаже, не слишком отягощенный проходимцами.

– Ева, открой, – послышалось с той стороны двери, и стало ясно, что покачивается там вовсе не проходимец, а муж.

Никто, кроме этого самого мужа, никогда не называл Евдокию Юрьевну Арсеньеву Евой.

Муж пришел с работы, сформулировала Дунька, и открыла дверь. А что было делать?!

Открыла и сразу ушла в сторону кухни, чтобы еще хоть три минуты с ним не встречаться.

– Ева! – крикнул он из коридора, но Дунька не отозвалась. Он некоторое время топтался в отдалении, а потом пришел. Она слышала его дыхание, совсем близко.

– Что-то ты сегодня рано, – сказала она. – Кофе будешь? И почему ты звонишь? Где твои ключи? Позабыл у любимой?

– Ева, помоги мне.

Дунька оглянулась, и глаза у нее стали круглыми, как у сороки.

Мужа кривило на один бок, в лице его была бледность, которая в романах именуется «мертвенной», и светлый свитер с той стороны, на которую его кривило, оказался странного, бурого цвета.

– О, боже мой, – пробормотала Дунька, кинулась и подхватила его. – Что случилось?! Вадим!

Муж повис у нее на руках, и она кое-как усадила его на высокий стул у барной стойки, вернее, не усадила, а так, прислонила с грехом пополам.

– Помоги мне, – простонал он, и Дунька перепугалась, что он сейчас упадет в обморок.

Впрочем, не слишком и перепугалась. Она почитала себя трезвой и холодной женщиной, а потому сейчас ее больше всего волновал вопрос, не опоздает ли она на представление новому начальству. Впрочем, Вадиму об этом можно не сообщать, изобразить сочувствие и заботу.

Сейчас она изобразит.

– Что случилось?! – вскрикнула Дунька вполне натурально. – Тебя избили? Тебе плохо?!

– Мне плохо, – выговорил он. – Мне надо… У меня там… рана.

– Рана?! – переполошилась Дунька.

А бок-то и вправду в крови! Очень похоже на кровь. Господи, что на этот раз?!

– Дай я посмотрю, – сухо сказала она. – Если у тебя рана, нужно ехать к врачу.

– Нет.

– Вадим, дай посмотрю.

Она стянула с него свитер, очень аккуратно, чтобы не запачкать свой английский костюм, и бросила на пол. Свитер был «не ее», купленный, очевидно, «любимой», и брезгливость ее была не из-за крови, а из-за «любимой».

Рана была так себе, не рана вовсе, а царапина, но бок кровоточил обильно, до сих пор еще чуть-чуть сочилось.

Вадим держался одной рукой за стойку, тяжело дышал и по-прежнему был очень бледен.

– Нужно ехать в больницу, – сказала Дунька, совершенно уверенная, что он ни за что не поедет. – И кто это тебя так?! Или ты уже на улицах дерешься?

Он шумно выдохнул и скосил глаза, пытаясь рассмотреть свой бок.

– Там все ужасно? – спросил упавшим голосом, когда рассмотреть не удалось. – Ты можешь меня… перевязать?

Дунька глянула на часы. У нее есть десять минут, да и то только в том случае, если на мосту не будет пробки и удастся проехать относительно быстро. Десять минут, не больше.

– Могу. Но, черт побери, что это такое, Вадим?! Упал, очнулся, гипс?!

– Да.

– Что да?!

– Ева, мне очень плохо.

– Это мне очень плохо, – отрезала Дунька. – Ты что? Спятил совсем?! Где ты шляешься по ночам?! В притонах и бомжатниках?

Она шуровала на полочке с лекарствами, искала пластырь, бинт и антисептик. Кровью он не истечет, но забинтовать на самом деле стоит.

– Это несчастный случай.

– На производстве? – уточнила Дунька. – Ты по ночам подрабатываешь киллером и тебя зацепила шальная пуля?!

Он посмотрел на нее.

Ух, как она ему надоела! Чего бы только ни дал, чтобы она провалилась куда-нибудь со своими холодными неласковыми руками, язвительными замечаниями и громким голосом. Кроме того, ему все время казалось, что она видит его насквозь, а в его положении это было совершенно излишним.

Зачем он женился?! Ну, зачем, зачем?! Мать всегда говорила, что Дунька ему «не пара», и лучше бы молчала, старая карга! Может, он и женился только затем, чтобы матери насолить, а теперь она ни при чем, а ему – одни страдания!

Вадим не любил страданий.

Дунька стерла кровь и приложила к ране что-то медицинское. Оно было невыносимо холодным и еще дьявольски щипалось. Вадим вытаращил глаза и задышал открытым ртом.

– Дрянь! Что ты там делаешь?!

– Я тебя лечу, – невозмутимо ответила Дунька, привыкшая к мужниным выходкам. – Терпи.

– Я не могу, – крикнул он и вцепился в ее руку, но не толкнул, не отшвырнул, и Дунька подумала со вздохом: опять игра. Все время игра.

На этот раз игра в раненого бойца.

У «бойца» никаких существенных повреждений не обнаружилось, Дунька установила это, осмотрев промытую рану. У нее не было даже краев, на самом деле просто глубокая царапина.

– Тебе нужно изменить образ жизни, – посоветовала Дунька, заклеивая царапину пластырем. – Этот тебе не годится. Или любимая тебя заставляет на дуэлях драться?

– Замолчи, – приказал Вадим. – Это совсем не твое дело. Что ты понимаешь!..

– Ничего, конечно, – согласилась Дунька. После того, как муж объявил ей, что «полюбил», но обстоятельства складываются таким образом, что соединиться с любимой он никак не может, поэтому останется Дунькиным мужем, а любить станет любимую, Дунька окончательно убедилась, что она ничего не понимает. Решительно ничего.

– Я художник, – объяснил он тогда. В глазах у него были просветленная печаль и полное оправдание себя. – Я должен… влюбляться, гореть. Летать. Что ты понимаешь в этом!

Дунька сразу согласилась, что ничего. Она бы ушла, конечно, но квартира!.. Квартира, купленная совместными усилиями, только что отремонтированная в полном соответствии с Дунькиными вкусами! Ее пришлось бы делить, и продавать, и искать другую, и начинать все сначала.

Они неплохие люди, только квартирный вопрос их испортил.

Ей некуда податься и стыдно родителей. Отец тоже говорил, что она «не пара», и орал, и запрещал, и ногами топал, но Дунька все-таки вышла замуж, потому что все и всегда знала лучше всех.

Она игрок, а игроки иногда проигрывают, не все же им выигрывать!

Вот она и проиграла, но ни за что не призналась бы в этом никому, кроме Лизы. Как всякий игрок, она оценила измененные правила и решила, что, пожалуй, сможет играть и по этим.

Играть можно по любым правилам. Самое главное – их знать.

Вадим называл это «цивилизованными отношениями» – он приходил, когда вздумается, уходил неизвестно куда, возвращался, бывал то нежен, то капризен и взбалмошен, то рассказывал о том, что «в новой семье» у него все будет по-новому, то уверял Дуньку, что она «единственная женщина, которую он способен выносить рядом с собой».

Поначалу Дунька, совершенно незнакомая с подобным образом жизни, плакала и отчаивалась, а потом перестала.

Цивилизованные так цивилизованные. Самое главное, что у нее есть квартира, ее драгоценная, обожаемая квартира, то ли крепость, то ли гнездышко, а на остальное наплевать. Муж ей почти не мешал, а потерю она переживет.

Уже почти пережила.

Было бы намного лучше, если бы тогда, вначале, она поменьше его любила, а она любила сильно.

Дунька наклеила последнюю полоску пластыря, отнесла в корзину испорченный свитер, а мужу принесла другой. Она уже почти опаздывала и все время посматривала на часы.

– Я думаю, что тебе лучше лечь, – сказала она, обуваясь. – Я разобрала тебе постель.

– Я хочу есть, – отозвался он слабым голосом.

– В холодильнике йогурты и сыр.

– Мать не звонила?

– Вчера.

– Что ты ей сказала?

– Как обычно, – ответила Дунька, застегивая шубу. – Что ты у любимой и чтобы она звонила тебе на мобильный.

Вадим жалобно выругался себе под нос. Мать тоже подвела его. Подвела в самый последний момент, а он так на нее надеялся!

Если бы отец был жив, он бы его понял – в конце концов, сын пошел именно в него, творческая, одаренная, незаурядная личность, – и остальным, ползающим по земле, не объяснить, что чувствует тот, кто летает!

– Если будешь уходить, – громко сказала из коридора жена, – поставь квартиру на охрану.

– Ты что? Дура? – обиженно крикнул он. – Я ранен, болен, куда я пойду?!

– Не знаю, – хладнокровно ответила Дунька, заглядывая в кухню. Где-то здесь она оставила сумочку. – Куда хочешь. Пока.

Вадим ничего не ответил, лишь поднялся с высокой табуретки, покачнулся так, чтобы она видела, и схватился рукой за стойку.

– Смотри не упади, – предупредила жена довольно равнодушно и скрылась. Он подождал, пока за ней закроется дверь.

Металлический лязг, чуть-чуть смягченный обшивкой, поворот ключа. Он еще постоял, прислушиваясь.

Грохота лифта из-за тяжелых дверей слышно не было, и Вадим, бросившись в коридор, приник ухом к двери и некоторое время стоял так, а потом перебежал к окну.

Она выскочила из подъезда – в развевающейся шубе, с сумкой на отлете, и, семеня на высоких каблуках, побежала к своей машине.

Вадим смотрел из-за шторы, даже дыхание затаил, хотя его дыхания она никак не могла услышать.

Машина ожила, мигнула фарами, «дворники» обрушили со стекла пласт утреннего снега. Ева со щеточкой в руках несколько раз обежала вокруг – вот-вот упадет на льду! Но нет, не упала, удержалась, села в кабину, захлопнула за собой дверь и неторопливо двинулась с места.

Вот бабы, а? В воде не тонут, в огне не горят и на льду не падают. Как просто и прекрасно стало бы жить, если бы мир был устроен по-другому, без баб!..

Вадим еще некоторое время постоял в тишине и безопасности собственной квартиры, потом вернулся на кухню, проворно затолкал себе в рот сразу несколько кусков колбасы, прожевал, бессмысленно глядя в стену, и пошел в ее комнату.

Он должен найти. У него много времени, до самого вечера. Он непременно найдет.

Он постоял, приготовляясь к нудной и рутинной работе. Потом со вздохом распахнул гардероб и стал по очереди вынимать из него аккуратные стопки барахла.

Обыск так обыск.

Зевая и проклиная все на свете, Белоключевский притащился на кухню, когда Лиза уже приготовила завтрак.

– Доброе утро.

– Утро добрым не бывает, – отозвался он и немедленно ушел куда-то в сторону ванной. Вернулся по-прежнему злой, как собака, но все же несколько посвежевший.

– Кофе?

Он кивнул молча.

«Ого, – подумала Лиза, – каковы мы по утрам!.. Невесело нам. Скверно. Не кантовать».

Она сунула ему под нос кружку с кофе, подвинула сахарницу и молоко. На молоко он посмотрел как на личного врага, а сахару насыпал пять ложек, она считала.

Он хлебнул и почти зажмурился. Темные ресницы сошлись.

В большую тарелку Лиза выложила сказочной красоты яичницу, украшенную листиком петрушки, с треугольничком черного хлеба, только что разогретым в печке, и уселась напротив, чувствуя себя образцовой женой. Это было странное чувство, и очень хотелось, чтобы он оценил ее усилия.

Он оценил.

– А сгущенки нету? – спросил с надеждой и еще отхлебнул из кружки.

Лизе стало смешно. Она полезла в холодильник, достала бело-синюю банку, приготовленную, чтобы тридцать первого декабря выпекать торт «Прага», открыла и поставила перед ним. В свой кофе, сдобренный пятью ложками сахара, он от души налил сгущенки, помешал, опять хлебнул и на этот раз улыбнулся. Впервые за утро.

– Ну как? – спросила Лиза. – Хорошо пошло?

Он кивнул, явно не собираясь разговаривать, и потянул к себе яичницу. Листик петрушки моментально выкинул, зато хлеб быстро съел и посмотрел вопросительно. Лиза встала и положила ему два оставшихся куска.

Первый совместный завтрак – всегда серьезное испытание, и к концу трапезы Лизе ничего так не хотелось, как выпроводить его куда-нибудь, остаться в одиночестве и наконец расслабиться и поесть по-человечески.

– Спасибо, – сказал Белоключевский прочувствованно, выложил из кармана сигареты и закурил. – Очень вкусно.

– Я и забыла, что ты умеешь разговаривать.

– Умею, – согласился он. – Но не по утрам.

– Это я уже поняла.

– Какие у тебя планы?

– Мне надо на работу! Нужно с Максом поговорить. И с Дунькой. Я телефон выключила, а она всегда по утрам звонит.

Белоключевский занавесился сигаретным дымом и посмотрел на нее неопределенно.

– Ты хочешь прямо сейчас ехать?

– Дим, я никогда в жизни не опаздывала на работу! Он посмотрел на нее и усмехнулся:

– Сегодня не грех и опоздать. Если ты меня подождешь, я поеду с тобой. Подождешь?

– А сколько ждать?

– Неделю! – ответил Белоключевский гнусавым голосом кролика из мультфильма. – Я хочу найти место, где они стояли. Может, там что-то осталось… такое, что наведет меня на мысль.

Лиза грохнула сковородкой, которая все никак не умещалась в посудомоечную машину.

– Кто стоял, Дима?

– Те, кто напал на нас ночью.

– А… разве он был не один? Белоключевский нетерпеливо дернул рукой.

– Да ладно! Как он мог быть один?! Или он одной рукой стрелял, а другой вел машину?

И вправду не мог, подумала Лиза. Как это она не подумала?..

– А почему ты решил, что они где-то стояли?..

– Ну, конечно, стояли. Я не выхожу чистить снег ровно в двадцать три семнадцать. Я выхожу, как придется. Значит, стояли и ждали.

– А что там могло остаться? – пробормотала Лиза. – Визитные карточки?

– Ну, это вряд ли, – ответил Белоключевский и пошел было к двери, но на полдороге остановился и замер перед телевизором. Сигарета дымилась в опущенной руке.

По НТВ показывали утреннюю сводку чрезвычайных происшествий. Белый снег, вспоротый тяжелым машинным туловищем, сугробы, милицейский «газик» и знакомая лесистая горка с другой стороны дороги.

– …обгоревший труп мужчины, – загрохотал вдруг комментатор, и Белоключевский оглянулся на Лизу, которая держала в руках пульт. – Причина аварии устанавливается. По предварительным данным, водитель не справился с управлением и вылетел на обочину. Потерявшая управление машина скатилась в овраг, и от удара воспламенилась канистра с горючим веществом, находившаяся в салоне «Опеля». Возможно, водитель находился в состоянии алкогольного опьянения.

Остов сгоревшей машины торчал из сугроба, снег вокруг был грязным, на обочине стояли какие-то люди, курили и поворачивались к камере спиной.

– На тридцать шестом километре МКАД вчера вечером произошло дорожно-транспортное происшествие. Цистерна, двигавшаяся по внутренней стороне со скоростью шестьдесят километров в час, столкнулась с автомобилем «Жигули» восьмой модели. Водитель цистерны, пытаясь уклониться от удара, стал маневрировать, машину занесло, и она перевернулась. Пять тонн масляной краски, содержимое цистерны, вылились на дорожное полотно… Лиза убрала звук.

– Значит, их было двое, – сказал Белоключевский негромко. – Остался один. Он спалил напарника и вернулся к нам.

Лизе стало нехорошо.

– Ты думаешь… он его спалил? Белоключевский кивнул.

– Зачем ему свидетель? Особенно если это был просто водитель! Он избавился от него и вернулся. Значит, канистры тоже было две. Очень предусмотрительный человек.

– Дима!

– Пошли, – сказал Белоключевский. – Поищем.

Представление новому начальству задерживалось, чему Дунька была несказанно рада. Отвергнув три приглашения покурить и примерно столько же на кофе, она печатала обзор рынка мобильной связи – дело не слишком интересное, потому что рынок этот почти не менялся с тех пор, как в этой стране появилась мобильная связь, зато прибыльное. Ведущий оператор платил большие деньги за то, чтобы в обзоре именно его назвали ведущим.

PR-служба оператора работает плохо, решила Дунька, ожесточенно молотя по клавишам сказочными накладными ногтями. Денежки на ветер пускает. Все и так знают про этого оператора, что он впереди на лихом коне! Впрочем, какое ей дело, раз заказали, да еще и заплатят, значит, молодец PR-служба, отлично работает!

В ее крохотный кабинетик заглянул редактор с диковинным именем Илларион и так отчаянно замахал ей рукой, словно она уплывала от него на пароходе.

Не отрываясь от клавиш, Дунька снизу вверх вопросительно кивнула.

– Дунь, посмотри на меня, – громким шепотом попросил редактор, Дунька подняла брови, но от обзора не оторвалась. Она всегда стремилась сделать нудную работу побыстрее, а редактор Илларион отличался склонностью к долгим беседам. – Дунь, посмотри.

Она мельком глянула на него – он изображал лицом что-то непонятное – и опять уткнулась в компьютер.

Ну, еще одно предложение, самое последнее, ударное! Наша мобильная связь самая мобильная в мире, а наш ведущий оператор и самый ведущий!

Все. Теперь она готова разбирать любые редакторские гримасы. Кофе, сигарету и орден на грудь. Работа, как обычно, сделана безупречно и моментально.

Интересно, кто станет ее читать? Новый начальник или старый напоследок озаботится?

– Дунь, новый шеф приехал, – выпалил редактор громким шепотом, устав доносить это важное сообщение лицом.

– Ну, и какой?..

Илларион, который только этого вопроса и ждал, вдвинулся в кабинет и поправил красную вязаную шапочку, украшавшую его буйные кудри. На этой неделе он все время ходил в шапочке. На прошлой, помнится, на каждом пальце у него было по серебряному кольцу.

– Да ужас.

– Что?.. – принимая игру, спросила Дунька тем же громким шепотом и потянула к себе пачку сигарет. Закурила и оглядела себя. Все было нормально – и шарфик, и воротничок, и грудь. Грудь особенно удалась.

– Может, он на металлургическом производстве работал, я не знаю, конечно, и может, там все такие, но у нас он долго точно не продержится.

– Что значит – продержится! Он же нас купил. Со всеми потрохами. Вряд ли он нас завтра продаст!

– Да он ни шиша не понимает, с чем связался! С журналом! Лучше бы он… домну купил.

– А может, домна у него уже есть?

– Ну, вторую бы купил, – мрачно сказал Илларион, который никак не мог взять в толк, почему Дунька его не поддерживает. – Чтобы журналистами руководить, надо опыт иметь, а у него…

Среди бумаг на столе у Дуньки залился истошным синим светом мобильный телефон – оператор ведущий, разумеется! – это означало, что Дуньке кто-то звонит. В офисе она «из вежливости» звонок всегда выключала.

– Сейчас, Ларчик, секунду.

Ларчик – уменьшительное от Иллариона, это каждому понятно.

Звонила пропавшая сестра.

– Слава богу, – громко и сердито заговорила Дунька. – Нашлась! Почему ты мне вчера не позвонила и сегодня не отвечала? У соседа ночевала?

Это был вопрос с целью «подколоть», и отвечать следовало в этом же духе, но сестра сказала тихо и быстро:

– Нет, он у меня ночевал, – и Дунька вытаращила глаза, так что Илларион оглянулся на дверь. Он думал, что за его плечом висит привидение. – Дунь, тут у меня черт знает что творится.

– Опять?!

– Дунь, я скоро буду на работе, позвоню, и мы увидимся.

– Лиза, скажи мне немедленно, что случилось, – строго приказала Дунька. Как же, станет она ждать! Ей надо все знать сейчас и во всех подробностях, чтобы в случае чего немедленно броситься спасать сестру.

– Я не могу, – понизила голос Лиза. Дуньке показалось, что она оглядывается по сторонам. – Я не могу сейчас говорить!

– Это из-за соседа?! Он что?! Приставал к тебе?! Напал?! Лиза, я немедленно к тебе еду, а ты запри дверь и никуда не выходи! Я позвоню Игорю и заставлю его приехать! А ты…

– Дунька, остановись, – незнакомым голосом сказала в ухо сестра. – Он не приставал, это я к нему приставала, но дело не в этом. Вчера ночью в меня кто-то стрелял. В нас, – поправилась она после некоторой паузы, во время которой у Дуньки взмокла ладонь. – В нас с Димой.

– С каким, черт побери, Димой?!

– Его зовут Дмитрий Белоключевский. Помнишь?

– Господи, почему я должна его помнить?!

– Дунька, не поминай всуе ни черта, ни господа.

– Лиза, – дрогнувшим голосом сказала Дунька, – ты сошла с ума, да?

– «Черное золото», холдинг, помнишь? Все газеты писали. Он был его главой.

Тут Дунька совсем обессилела. «Черное золото»?! Глава «Черного золота»?!

– Постой, – растерянно выговорила она, – «Черное золото»… Он же сидит. Белоключевского тогда посадили, я точно помню!

И она взглянула на Иллариона. В голове у того, под красной вязаной шапочкой, всегда располагались самые точные сведения. Не хочешь искать в Интернете, спроси Иллариона, таков был девиз редакции.

Тот без слов понял вопрос.

– Сидел, – одними губами сказал Илларион. – Освободили под подписку, месяцев десять назад.

– Он сидел, – повторила в трубке Лиза. – Его освободили год назад или около того.

– И ты с ним?..

– И я с ним.

– Ты с ним… что?

– Я с ним все, Дунька, – твердо сказала Лиза. – И вчера в нас стреляли. Перед гаражом. В калитке дырки остались. Надо доски менять, чтобы отец не увидел. Увидит, в обморок упадет.

– Лиза, при чем тут отец?! Кто стрелял?! Ты милицию вызывала?!

– Нет, но дело не в этом.

– Ты должна немедленно уехать оттуда! Это не твое дело, это дело милиции. Хочешь, я за тобой приеду, и мы…

– Дунька, мы с Димой сейчас поедем ко мне на работу. Мне нужно поговорить с Максом, он что-нибудь посоветует. Я тебе позвоню. Ты не волнуйся.

– Да как же мне не волноваться, когда… Да еще этот! Откуда он свалился на нашу голову?! Это его дача, что ли?! Или он купил ее у старых хозяев? Там же были какие-то старики, когда мы маленькие были!

– Это дача его дедушки и бабушки, – пояснила Лиза. – Он и не приезжал никогда, а сейчас он бомж и там живет. Он так сам говорит.

– Лиза, беги от него сейчас же! Ты что?! Не понимаешь, что с ним может быть опасно?! Мало того, что он бывший олигарх, он еще и бывший зэк!

Наверное, не следовало говорить всего этого при Илларионе, который даже переминаться с ноги на ногу перестал – от любопытства и изумления, – но Дуньке было не до политеса.

– Мы потом поговорим, ладно, Дунь? Я сейчас не могу.

И в трубке все смолкло.

– Это кто, твоя сестра? Вы про Белоключевского говорили? – спросил Илларион специальным равнодушным голосом. – Он был заметной фигурой, а потом сожрали его и даже костей не выплюнули. Он теперь никто, ноль – минус три. Вот как бывает, да? А начальник новый…

Но ему не везло сегодня. Телефон на столе у ошеломленной новостями Дуньки опять залился тревожным светом, и она опять за него схватилась.

– Да!

– Евдокия?

Дунька чуть не застонала. Звонила свекровь. Однако стонать Дунька не стала – свекровь все равно не поняла бы и уж точно ни в коем случае не одобрила этого!

– Здравствуйте, Фиона Ксаверьевна. Как вы поживаете?

– Благодарю, все в порядке. Как здоровье твоих родителей?

– Благодарю, все в порядке, – отозвалась вредная Дунька, и ей представилась свекровь – в английском твиде, нога на ногу, на пальце бриллиант, не иначе «граф Орлов». Впрочем, этот самый «Орлов», кажется, находится в Грановитой палате и является национальным достоянием, а посему не может украшать палец свекрови.

Или может?.. В их семейке все возможно.

– Ты дома?

– Нет, Фиона Ксаверьевна. Об эту пору я всегда на работе.

Свекровь помолчала.

– А мой сын? Я не могу ему дозвониться уже вторые сутки.

– А сын как раз дома, – охотно объяснила Дунька. – Должно быть, отдыхает от трудов, Фиона Ксаверьевна. Приехал утром. Был бледен.

Зачем она про бледность?! Так, от вредности, должно быть.

Свекровь помолчала. Дунька тоже помолчала. Должно быть, помощница наливает чай. Чай не обычный, а специальный, который привозят из Китая. Какие-то цветы, похожие на засохшие мелкие яблочки. Зальешь такое яблочко водой, и в кипятке оно распускается, становится медузой со щупальцами неопределенного коричневого цвета. Вкус дрянной парфюмерии и распаренного веничка. Дунька ненавидела и чай, и медуз, и вообще всю процедуру чаепития.

Помощницу свекрови звали Вера Федоровна – хорошо хоть фамилия не Комиссаржевская, а могла бы быть таковой, потому что актерствовала сия помощница превосходно. Она всегда точно знала, что именно следует представлять в данный момент, чтобы свекровь осталась довольной. Должно быть, сейчас у Веры Федоровны сухие губки сложены в выцветший бантик, и птичья лапка, держащая чайник, сильно сжата, так что побелели костяшки. Таким образом выражается высшая стадия неодобрения. Вера Федоровна Дуньку как-то сразу не полюбила – может быть, потому, что на ее, Дунькином, месте должна была оказаться Александра, дочка Веры Федоровны. Александра, которую в семье Дунькиного мужа звали исключительно Александрии, на манер великосветских барышень девятнадцатого века, была нежна, слаба и решительно не приспособлена к жизни. Неприспособленность считалась особым шиком, высшим проявлением аристократизма, хотя Дунька никогда этого не понимала. Свекровь-то как раз была отлично приспособлена, несмотря на всю свою тонкость!..

Фиона Ксаверьевна «держала» художественную галерею на Чистых Прудах – небольшие московские пейзажики, дворики, старые липы, «грачи прилетели». Немного модерна, почти французского, совсем чуть-чуть абстракций, чтобы заманить и тех, и других. Галерея была маленькая, скорее салон, но очень популярная. Быть приглашенной «на четверг к Лопухиным» считалось очень почетным и правильным.

Дунька «на четвергах» никогда не была – отказалась в первый же раз, когда ее пригласил Вадим, тогда еще нежный воздыхатель, а не муж.

– Ни за что, – сказала она и засмеялась прямо в его восхищенные глаза. Он каждую минуту ею восхищался. Почему-то тогда это нисколько ее не настораживало, хотя должно было насторожить, все же не мальчик! – Я буду вести себя неприлично, я всегда неприлично себя веду по четвергам, и по средам тоже, и твоя мать ни за что не разрешит нам пожениться!

Тогда это было страшно важно – пожениться. Задача номер один.

Теперь задача номер один – как-нибудь развестись без потерь.

В трубке тихо и приятно звякнуло, должно быть, свекровь глотнула из чашки. Все правильно Дунька поняла.

Сейчас Фиона допьет чай, закурит душистую пахитоску, подпишет несколько бумаг – бумаги шелестят очень по-офисному, бриллиант на пальце взблескивает режущим блеском, ухоженные ногти тоже сверкают. Потом пройдется по галерее – сотрудники подобострастно улыбаются, картины ласково смотрят со стен, – а там уж и кофе с приятельницей, и массаж, и косметолог. До знакомства со свекровью Дунька была убеждена, что такое бывает только во второсортном американском кино «про красивую жизнь».

– Евдокия, – заговорила в трубке свекровь, – должна сказать, что я никогда не одобряла тот образ жизни, в который ты втянула моего сына. – Я?!!

– Но я отлично понимаю, что с Вадимом… тоже непросто. – Пауза произошла исключительно из-за того, что свекровь сделала еще один деликатный глоток. – Иногда он совершает странные поступки. Мне хотелось бы знать, зачем он вчера собирался навестить твою сестру?

– Мою сестру? – переспросила ошарашенная Дунька и выпрямила спину. – Лизу?

– У тебя есть еще какая-то?

– Вадим собирался в Рощино?! Вчера?!

– Именно вчера, – подтвердила свекровь.

– Откуда вы знаете?!

Тут свекровь вдруг по-настоящему запнулась и на секунду потеряла свой обычный холодно-уверенный тон. Она моментально нашла его вновь, но эта секунда все-таки была, и Дунька ее не пропустила.

– Я узнала об этом случайно. Впрочем, это не имеет значения. Мне просто хотелось знать, какие дела у него могут быть с твоей сестрой?

– Мне тоже очень хотелось бы, – пробормотала Дунька.

– Что ты говоришь?

– Ничего. Фиона Ксаверьевна, я его почти не видела, он вернулся, и я сразу уехала на работу.

Он вернулся с раной в боку, в окровавленном свитере, бледный и злой. Дунька решила, что его побили возле палатки, у которой он останавливался, чтобы купить сигарет. Но тогда она понятия не имела ни о том, что в ее сестру кто-то стрелял, и именно вчера, ни о том, что Вадим зачем-то собирался с Лизой встречаться! Он никогда особенно не любил Лизу, искренне считал ее пустышкой, деревяшкой и еще какой-то такой и эдакой.

– Так он дома?

– Д-да, – выговорила Дунька, пытаясь собраться с мыслями. – Должен быть дома. Вы можете ему позвонить, Фиона Ксаверьевна!

– Я так и сделаю, – пообещала свекровь. – Только вряд ли он даст мне удовлетворительное объяснение.

Вот как – удовлетворительное объяснение!

Он ведь не родился таким… равнодушным и слабым, подумала Дунька печально. Его таким сделали. Мамочка постаралась, а теперь говорит – «объяснение»!

– И это его странное увлечение! – продолжала свекровь с неодобрением. – Какая-то девушка из народа! Я понимаю, если бы он увлекся кем-то из нашего круга, но эта!..

Обсуждать со свекровью любовницу мужа Дунька решительно не могла. Даже играя по новым правилам – не могла.

– Извините, Фиона Ксаверьевна, я должна бежать.

– Если узнаешь, зачем он собирался к твоей сестре, Евдокия, позвони мне.

– Непременно.

Дунька аккуратно положила трубку на бумаги и потянула себя за кончик элегантного шейного платочка.

Ну и дела.

Сосед Лизы, бывший зэк и настоящий бомж, оказался олигархом так называемого «первого эшелона».

Эшелон особого назначения. Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка!..

Не иначе, он втянул Лизу в какие-то собственные темные дела, и сестру теперь нужно спасать.

Впрочем, у сестры имелись и собственные «темные дела» – тело Светы нашли в ее гараже. Так не бывает в нормальной, обычной, привычной жизни!.. Редактор Илларион почесал кудри под красной вязаной шапочкой и переступил с ноги на ногу. Любопытство пересиливало все остальное. Давно следовало бы уйти, изобразив незаинтересованность, а он все топтался.

Дунька приложила к щекам холодные руки и немного подумала так, с руками, прижатыми к щекам. Ей казалось, что их прохлада остужает ее горячечные мысли.

Потом она схватила телефон, нажала кнопку и долго слушала, но Вадим трубку не взял.

Как выяснить, зачем он собирался к Лизе? Как узнать, был он у нее или нет? Откуда свекровь знает, что он туда собирался?! Она сказала «случайно», и что это может означать?! Подслушала? Подсмотрела? Расшифровала записку с пляшущими человечками?! Но Вадим ни с кем и никогда не объяснялся при помощи шифров, хоть и являлся натурой тонкой и загадочной!

– Мне надо ехать, – себе под нос пробормотала Дунька. – Здесь что-то не так. Надо ехать.

И как только она это пробормотала, дверь неожиданно распахнулась – без всякого стука, чуть не наподдав Иллариона по спине. То есть она бы и наподдала, но ловкий Илларион в последнюю секунду прижался к стене и свалил со стеллажа сильно загрохотавший дизайнерский шедевр – жестяную трубу в жестяном же коробе. Между коробом и трубой был проложен желобок, в котором катался шарик и припадочно грохотал, ну, разве не красота?! Шедевр подскочил на ковролине и еще раз прощально грохнул, разделяясь, как космический аппарат, на две части, короб и трубу.

– Дьявол!

Илларион схватил себя за живот в том месте, где в него врезался угол стеллажа. Дунька выскочила из-за стола и опрокинула стул. Стул грохнулся как раз на ту часть шедевра, где был желобок с шариком. Шедевр хрюкнул, шарик вывалился, покатился по ковру – присутствующие проводили его глазами, как в комедии.

Шарик докатился до двери, легонько стукнулся в чей-то монументальный ботинок и остановился.

– Чего это вы кидаетесь? – спросили от двери. – Подрались, что ли?

Разъяренная Дунька открыла было рот, чтобы ответить как следует, со смыслом, с толком и непременно по делу, но Илларион вытаращил на нее глаза, отнял руку от живота и стал проделывать ею какие-то знаки.

Посетитель, рассматривавший Дуньку с простодушным интересом, обнаружил, что она смотрит не на него, а куда-то за дверь, втиснулся поглубже, заглянул и увидел Иллариона.

– Здрасте.

– Здравствуйте, – пробормотал Илларион.

Монументальная фигура задумалась на одно мгновение, потом протянула Иллариону руку и энергично ее потрясла.

Артем Хасанов. Мы с вами уже знакомились, по-моему. Ну, на первый раз не грех и еще познакомиться. А вы?..

И он как ни в чем не бывало повернулся к Дуньке, причем было совершенно ясно, что Илларион его больше решительно не интересует.

– Меня зовут Евдокия Юрьевна Арсеньева. Я редактор отдела бизнеса.

– Очень красиво, – оценил Артем Хасанов, – я рад, что наш отдел бизнеса в таких надежных руках.

В ту самую секунду, как он сказал про «надежные руки», Дунька поняла, что ее работа кончилась. С таким шефом она работать не сможет, это уж точно.

Но она умела играть по любым правилам. Нужно только сразу и навсегда установить, что это за правила.

– А вы наш новый начальник? – спросила она нежно, и потянула себя за уголок шейного платочка, и надула губки, как будто приготовляясь с ним целоваться, и расширила глаза, и прошлась этим «расширенным» взглядом по нему – от ботинок и до лба.

Лоб медленно покраснел.

Артем Хасанов оказался приземистым и широким, похожим на комод. Очень короткая стрижка, гладкий лоб, щеки, отливающие синевой после недавнего бритья. Бриться ему, бедолаге, наверное, приходится дважды в день. Глаза… изумительные. Никогда в жизни Дунька ни у кого не видела таких зеленых глаз, или у него линзы цветные?..

Одет он был странно для человека, первый раз явившегося на встречу с коллективом журнала, который он купил. Ботинки на толстой подошве, светлые джинсы, черная кофта на «молнии» и голубая льняная рубаха. На левой руке широкое плоское кольцо с бриллиантом – «Ван Клифф и Арпель», «Бушерон», «Булгари», далее везде.

Очень я это богатство люблю и уважаю!..

– Я только что закончила обзор рынка мобильной связи, – объявила Дунька и еще раз потянула себя за хвостик шейного платка.

Демонстрируя абсолютно предсказуемую реакцию, новый шеф уставился на ее грудь.

Вопреки предсказуемой реакции, он оторвался от груди очень быстро. Вид у него был довольно равнодушный.

Видимо, платочек не помог.

– Вы сами будете читать обзор? Переслать его на вашу электронную почту?

– Зачем? – перепугался Артем Хасанов. – Не надо мне обзора!

– У нас так принято. Главный редактор всегда читает материал, особенно если он коммерческий. А вдруг я неправильно написала?

– А вы часто… неправильно пишете?

– Да нет, что вы! – вступил Илларион поспешно. – Это она так просто! Ну, у нас правда полагается материал всегда показывать главному. Есть еще отдел проверки, там проверяют на достоверность сведения и названия, чтобы не было никаких ошибок…

– Это я тоже должен проверять или отдел сам по себе проверяет? – Новый шеф взялся за притолоку короткопалой ручищей, блеснули «Картье» с «Бушероном».

Вот тебе и подарочек на Новый год! Наверное, с завтрашнего дня придется рассылать резюме. Опытная журналистка ищет работу. Как говорит в таких случаях Лизка? Интим не предлагать?

Нет-нет, – окончательно утратил разум Илларион, – отдел сам проверяет, конечно! Там целый штат юристов и…

– Я пошутил, – объяснил новый шеф Иллариону. – Я вполне… вменяемый, хотя, возможно, произвожу другое впечатление.

Дунька и редактор в красной шапочке уставились на него.

– Ну что? – спросил тот как ни в чем не бывало. – Познакомились? Вот и отлично. Желаю вам ударно поработать на ниве обзора рынка мобильной связи, а я пошел. Пока.

– Пока… – пробормотала Дунька.

– До свидания, – затихающим эхом отозвался Илларион.

Новый шеф снял с притолоки руку, двинулся в коридор и тихо прикрыл за собой дверь.

– Что это было?!

– Ти-хо!

– Нет, что это такое было?! А?! Какой-то Махмуд Дурманов припирается в мой кабинет…

Дверь открылась, и в проеме показалась голова Артема Хасанова.

– Да, – сказала голова, – я все понимаю, конечно. Новый начальник по определению идиот и всегда хуже старого. Но я попрошу вас, ребята. Никаких вариантов на тему моей фамилии, должности и тупоумия до моего сведения не доводить. Если, конечно, вы хотите со мной работать.

– Мы… хотим, – пробормотал бедный Илларион.

– Вот и отлично, – холодно заключил новый шеф. Дунька глубоко дышала. – Больше подслушивать не буду. Общайтесь.

И дверь опять закрылась.

Дунька переглянулась с редактором. Тот приложил палец к губам.

– Да что это такое!..

Она решительно обошла стол и настежь распахнула дверь в коридор. Никого там не было, и вообще в коридоре все как вымерли. Куда делся Артем Хаса-нов, было непонятно, поскольку коридор длинный и спрятаться в нем никак нельзя. Может, быстро убежал? Или его вовсе не было?!

– Дунь, ты бы поосторожнее для начала, – завел Илларион, – ну что это такое?! Ну, разве можно с этого начинать?! Он познакомиться пришел, а ты давай ему хамить!

– Я ему хамила?!

– Нет, я хамил! – обозлился Илларион. – Обзор рынка, то-се, пятое-двадцатое, будете читать или не будете читать?! А вдруг он не идиот?!

– С таким брюликом на пальце и не идиот?!

– Да мы же не знаем!

– Я все знаю, – отрезала Дунька. Настроение стало совсем поганым, потому что с Лизой случилась беда и еще потому, что Илларион был… прав. Не стоило с этого надо начинать, а она начала.

«Опытная журналистка ищет работу».

– Мне нужно уехать, – быстро сказала Дунька. – Срочно. Ты меня прикроешь?

– Нет! – злобно рявкнул расстроенный Илларион. – Не стану я тебя прикрывать! Иди и сама говори ему, что уедешь, а я не буду.

– Ну и пойду.

– Ну и иди.

– И пойду!..

Она схватила со стола телефон, ключи, пошарив под столом, вытащила сумочку и все пошвыряла в нее. Шуба висела в шкафу, и Дунька вихрем пролетела к нему, толкнув Иллариона плечом.

Куда она поедет?! Зачем?! Как она выяснит, где вчера был ее муж и кто посмел напасть на ее сестру?!

Что она станет делать, если… это муж напал?! Но зачем, зачем?!

Артема Хасанова – Махмуда Дурманова – не оказалось в кабинете главного редактора, видно, продолжал знакомство с коллективом, и Дунька не стала его разыскивать. Если ее хватятся – ну что ж, все и так очень хорошо. Лучше не бывает.

Лифт долго не ехал, так долго, что Дунька заподозрила, что на третьем этаже администратор Леша, который вечно таскал какие-то коробки, флиртует с секретаршей Машей. Флирт всегда осуществлялся в лифте, как будто другого места не было в редакции! Леша стоял в проеме, придерживая спиной двери, которые все норовили сомкнуться, а Маша хихикала поодаль, закрывая розовый ротик папками и словно не решаясь войти. Пока они таким образом общались, лифтом никто не пользовался.

Все об этом знали, но поделать ничего не могли.

Дунька несколько раз с силой стукнула по кнопке лифта и, выругавшись, побежала пешком. Шуба очень мешала бежать, и Дунька подхватила полы руками, как Фаина Раневская в фильме «Золушка».

На площадке между вторым и третьим этажом – ну как же иначе! – стоял Артем Хасанов, новый Дунькин начальник, и курил. Он курил и рассматривал Дуньку, которая неслась по лестнице, задрав повыше полы дурацкой шубы!

– Здрасти, – неизвестно зачем сказала Дунька.

Он кивнул. Дунька, решительно не зная, что делать, остановилась на площадке. Полы шубы она так и держала в руках.

– Уезжаете? – осведомился он.

– А… да. Мне надо… ненадолго. Я к вам заходила, но вас не было на месте.

– Зачем вы ко мне заходили?

– Чтобы сообщить, что мне надо уехать.

– Считайте, что уже сообщили. Можете ехать.

– Спасибо, – пробормотала Дунька. – Пожалуйста.

Он улыбнулся. Улыбка была приятной и очень мужской.

– Пожалуйста. Спасибо. До свидания.

– До свидания.

Так и не отпустив полы, Дунька ринулась вниз, чувствуя шубой – если так бывает – его пристальный и веселый взгляд.

Тяжелая машина перевалилась через сугроб, дрогнула и замерла. Белоключевский, перегнувшись через руль, пристально смотрел вперед и под колеса. Сигарета дымилась, пепел вот-вот отвалится, но он не обращал внимания.

– Дима?

– Я думаю, здесь.

– Что здесь?..

– Здесь была машина.

Лиза тоже выпрямилась и посмотрела в ветровое стекло. Снег как снег, кое-где примят колесами. Видно, машины наведываются сюда не слишком часто, колеи были чистыми и какими-то… «незаезженными», чуть припорошенными, пушистыми.

– Почему ты думаешь, что именно здесь?..

Он вылез из машины и осторожно прикрыл за собой дверь. Лиза уже обратила внимание – он никогда не хлопал сильно, просто чуть прикрывал, так что потом приходилось захлопывать еще раз, чтобы свет в салоне зря не горел.

Почему? Старая привычка от тех еще времен, когда дверь открывал и закрывал водитель?

Лиза посмотрела на него из-за стекла, подумала и вылезла тоже.

Белоключевский сидел на корточках, рассматривал снег.

С Лизиной точки зрения, снег здесь ничем не отличался от всего остального.

– Дим, почему ты решил, что машина стояла в этом месте?

Белоключевский поднялся и посмотрел Лизе за плечо. Он опять щурился – на этот раз, видимо, от яркого света.

– Отсюда видно всю нашу улицу. Калитку нет, а дорогу видно, а я как раз снег отгребал с дороги, когда все… случилось. Следы свежие и только от одной машины. Снегом их припорошило слегка, а так…

Он нагнулся и зачем-то потрогал перчаткой след от протектора – его пальцы отчетливо отпечатались в свежем снегу. Белоключевский поддал ногой смерзшийся кусок грязного снега. Тот подлетел и развалился на несколько обломков.

Лиза наблюдала за ним.

– Они из Москвы приехали, – сказал он и улыбнулся. – Вот какая у меня логика железная! На колеса грязный снег налип. Видишь?

– Вижу.

– Из Москвы-ы, – протянул он, – вряд ли это местная звенигородская мафия решила меня извести.

– Дима, что ты говоришь?! Какая еще мафия?!

– Я как раз и говорю, что никакая это не мафия, – подтвердил он невозмутимо.

– А что мы ищем? Белоключевский пожал плечами.

Он и сам не мог бы ответить на вопрос, что пытается найти.

Улики? Какие именно? Невещественные знаки вещественных отношений, как говорилось в каком-то романе? Что за знаки и чем они могут помочь? Все равно никаких «примет» преступников он не знает, да и вряд ли ему чем-то помогут «приметы», он же не Глеб Жеглов из кино «Место встречи изменить нельзя»!

Изменить нельзя ничего, не то чтобы только место! Никто и никогда не угрожал его жизни так… явно.

Он не верил в то, что его могут убить, когда разоряли его компанию, когда его самого возили физиономией по капоту «Мерседеса», когда заталкивали в машину с решетками, обыскивали, раздевали. Когда допрашивали, волокли в СИЗО, когда толстая перепуганная тетка-судья зачитывала ему приговор.

В бешенстве был. Таком, что однажды даже бился головой о стену. Правда, быстро остыл и потом стеснялся, что бился.

В возможность собственной смерти он не верил, а вот адвокаты и замы, кажется, верили, потому что беспокоились с каждым днем все больше. Половину замов потом тоже пересажали – как странно, что сейчас он думает об этом так легко. Их жены, поначалу требовавшие на всех телевизионных каналах «справедливого правосудия», быстро попрятались за темными очками и незаметно разъехались кто в Швейцарию, кто в Люксембург, а кто на Мальту, затаились в особняках и заранее приготовленных для отступления квартирах, проверили счета в банках, определили в местные школы детей, вывезли из России родителей и зажили по-европейски – кто лучше, кто хуже, в меру своих сил и в зависимости от размеров счета, прикопленного мужем.

На заре перестройки, когда призраки «большого бизнеса» еще только начинали носиться по этой стране, когда всем стало страшно, когда поголовно все девушки мечтали в будущем освоить престижную профессию валютной проститутки, а юноши – удачливого бандита, Белоключевский был весьма озабочен вопросами личной безопасности. Тогда все озаботились этим вопросом. У него самого и у его тогдашней жены были бронированные машины и охрана, ходившая за ними по пятам и провожавшая их даже в сортир. На подголовнике переднего кресла всегда висел бронежилет – на случай, если будут стрелять в затылок. Белоключевский потом так к этому привык, что долгое время ему было неуютно без бронежилета на подголовнике, все казалось, что кто-то смотрит в затылок, собирается стрелять.

И это тоже прошло.

Охрана у него осталась, гораздо более профессиональная и менее назойливая, чем поначалу. Существовали какие-то правила поведения, которые он должен был соблюдать, по мнению своего начальника службы безопасности. Он худо-бедно соблюдал и за жизнь свою не беспокоился нисколько.

Его никто и никогда не пытался убить – застрелить, или сжечь, или утопить в ванне. Сознание того, что жизнь конечна, да еще, быть может, внезапно, неожиданно, конечна, было странно-волнующим, острым, затягивающим.

Ему стало смешно, и он вдруг понял, что очень волнуется.

Волнение казалось чувством совершенно новым, потому что он позабыл, каково это – волноваться. Он перестал волноваться в ту самую секунду, когда понял – нет дороги назад. Не помогут ни адвокаты, ни деньги, ни некая видимость власти, которая тогда у него была.

От сумы и от тюрьмы…

У него все отберут, не оставят ничего, заставят унижаться, скрипеть зубами и биться головой о стену – что он и проделал с большим успехом. Он ничего не может изменить.

Когда-то в городке под романтическим названием Гент – сердце Европы, пламенеющая готика, серый камень, холодный ветер, изумрудные газоны, фламандские небеса, чашка горячего кофе на набережной – ему показали развалины древнего католического собора.

«Это так, – было выбито на одном из камней примерно четыреста лет назад, – и это не может быть иначе».

Это так, и это не может быть иначе, Белоключевский, собственно говоря, и был этим самым разрушенным собором с той самой надписью. Он перестал быть человеком и не жалел об этом. Что толку жалеть о том, чего нельзя изменить?!

Лиза… «зацепила» его. Корка на том месте, за которое она «зацепила», надорвалась, и из-под нее засочилось, закровоточило, закапало красным в белый снег.

Он испытывал странное чувство, как будто наконец-то удалось распрямить давно затекшую ногу – и больно, и невыносимо, и сладко, и мурашки до самого затылка.

Неизвестно, как это получилось, но то, что его пытались убить, казалось ему лучшим подтверждением того, что он… все еще жив.

Оказывается, быть живым намного… увлекательнее, чем не-живым. Хоть и больнее.

Он еще примял перчаткой снег, походил вокруг Лизы, примериваясь, потом решился – обнял и поцеловал ее. Не как-нибудь слегка, как подобает по утреннему времени, да еще во время сбора важных улик, а серьезно так поцеловал. От души. Изо всех сил, которых у него неожиданно оказалось очень много.

У нее удивительный вкус, особенно сейчас, на морозном солнце. Очень острый, с привкусом недавнего кофе и губной помады. Когда-то он читал, что девяносто процентов всей губной помады оседает в мужских желудках, и производители этой самой помады всерьез озабочены тем, чтобы сделать ее… повкуснее.

Лизина помада показалась ему очень вкусной. Очень. Очень.

– Дима, – пробормотала она, – что ты делаешь?..

– А на что это похоже?..

Он был уверен, что ничего такого не делает, и очень удивился, когда она вытащила его руку из-под своей офисной блузки. Он решительно не помнил, как расстегивал на ней шубу, распахивал пиджак, как рука оказалась под блузкой.

– Дима, перестань!

– Почему?

– А вдруг кто-нибудь…

– Никого нет.

– Ну, неудобно…

– Удобно.

– Так ведь день!.. Это его рассмешило.

Вот так уверенная в себе бизнес-леди, начальник, сама себе режиссер, умница и красавица во всех отношениях!

– Ночь, – сказал он серьезно и так же серьезно укусил ее за ухо. Нужно было остановиться, и он остановился, сделав над собой усилие.

Напоследок он еще проводил ее пальцы длинным, школьным, очень нежным движением. Ему не хотелось их отпускать, и в этом тоже было что-то необыкновенно живое и настоящее. Он уже лет сто или двести был равнодушен к женским пальцам и «за ручку» ни с кем не ходил.

Лиза отводила глаза – теперь ей стало неловко оттого, что «день» и «улица», и еще оттого, что он, казалось, видит ее насквозь, видит все, в том числе и ее неловкость, и метания, и постоянные попытки отвести от него глаза.

– Ну, ладно.

Белоключевский еще раз обошел колеи, в которых вчера стояла машина, и в некотором отдалении обнаружил прямоугольное углубление в снегу.

– Здесь стояла канистра, видишь?

Лиза подошла, посмотрела и присела на корточки. Белоключевского обуял сыщицкий азарт.

– Он заранее оставил канистру, понимаешь?! Он был готов к тому, что придется возвращаться. Очень предусмотрительный… мужик.

– Он не мужик, а убийца!

– Он и мужик, и убийца. Одно другому не мешает.

Лиза пожала плечами. В слове «мужик» было что-то очень… земное, простое, очень живое. Их убивал не мужик. Их убивала некая холодная и расчетливая кобра, которой все равно кого убивать.

Белоключевский ползал по сугробам, время от времени вставал на колени и опирался на длинные руки, как мартышка. Джинсовая ткань быстро промокла. Получились темные неровные пятна.

Лиза посмотрела на пятна и отвернулась. Вытащила сигареты, закурила и поболтала зажигалкой, потушила пламя, растворившееся в ослепительном снежном свете.

Как она приведет его в свой офис?! В немыслимых джинсах, дохе, свитере с подвернутыми рукавами и солдатских ботинках?! С первого взгляда на его доху никто не догадается, что он… бывший олигарх и глава «Черного золота»! И машину за сто тысяч долларов из окна офиса тоже не видно!

Или это неважно?

А что важно?

Что она объяснит коллективу?! Мол, это истопник с ее дачи, которому «нужно позвонить»?! Или лесоруб, который замерзал в лесу, а она подобрала его и тем самым спасла от смерти?!

Макс Громов будет в ужасе. Макс всегда с подозрением относился к ее контактам, подолгу проверял партнеров и клиентов, совершал таинственные телефонные звонки «своим ребятам».

А она и Максу ничего объяснить не сможет – ни за что!

А Игорю?!

А Дуньке?!

Родителям, в конце концов?!

Господи, отец будет орать неделю, не останавливаясь даже затем, чтобы перевести дух, – и будет прав!

Реальность надвинулась на нее стремительно и неотвратимо. Человек устроен очень странно – это уж точно. Лизу Арсеньеву не слишком занимал вопрос о том, как она станет объяснять родным и близким, что в нее стреляли и чуть не убили. Гораздо больше ее волновало, как она станет объясняться по поводу неподходящего человека, с которым у нее вышел несанкционированный роман.

Или у них еще пока нет романа?

Лизе стало стыдно, что она думает столь гадкие мысли, да еще о Диме Белоключевском!..

Ты же мечтала о нем. Ты все прикидывала, как бы тебе его соблазнить. Ты даже трупом в собственном гараже была озабочена гораздо меньше, чем равнодушием соседа.

– Окурки, – пробормотал рядом объект ее гадких мыслей. – Довольно много. Они тут долго стояли.

Лиза искоса на него взглянула.

Он стянул перчатку, поднял из снега окурок, подул на него и изучил внимательно. Еще посмотрел и выбросил в снег.

– Этот тебе не подходит? – М-м-м?

– Чем тебе этот не подошел?

Она чем-то раздражена, понял Белоключевский. Довольно сильно. Но ему некогда сейчас заниматься ее состоянием.

– Это водительский окурок, – объяснил он. – Машина стояла лицом к дороге, водительская дверь слева. Меня не интересует водитель, меня интересует пассажир.

Он проворно переполз через колеи и стал копаться в снегу с другой стороны.

Господи, какая бессмыслица!..

Белоключевский вытащил из снега следующий окурок и поднес его к самому носу. Лизу чуть не стошнило.

– «Данхилл», – заключил Белоключевский. – И все остальные такие же. Он у нас аристократ. Курит аристократические сигареты.

– Ну и что?

– У тебя есть какой-нибудь пакетик или баночка?

– Дима, какая баночка?!

– Ну, любая.

Лиза полезла в сумку, покопалась и выудила изящный пузыречек. На дне болтались две желтые таблетки. Но-шпа всегда была при ней. Ей казалось, что она помогает не только от головной боли, но вообще от всяких жизненных невзгод. Надо еще купить, не забыть. Лиза вытряхнула таблетки и старательно запрятала их в кармашек, а пузырек отдала великому сыщику. Тот торжественно погрузил туда окурок и тщательно заткнул пробкой.

– Все, поехали.

– А что мы будем делать с этим… вещественным доказательством?

Белоключевский пожал плечами.

– Посмотрим. Вдруг кто-нибудь из твоих друзей или… моих друзей курит «Данхилл».

– Миллион человек курит «Данхилл».

– Посмотрим. По крайней мере, мы немножко сузим круг подозреваемых.

– О, господи, – пробормотала Лиза. – Детективный сериал «Улицы разбитых фонарей».

– Отличный сериал.

– Да ладно.

Он усмехнулся, стащил доху, кинул на заднее сиденье и сел за руль. Открыть Лизе дверь ему даже в голову не пришло.

Она перебралась через сугроб, потянула на себя тяжелую дверь, чуть не упала и кое-как поместилась рядом с ним.

– Дима, ты всегда такой вежливый и галантный?

Он удивился:

– А что?..

Она хотела было прочесть ему небольшую лекцию о правилах хорошего тона, но не успела. Зазвонил телефон.

Наверняка Мила с сообщением о том, что Альфред Миклухин не дождался ее, Лизы, и повесился прямо у них в офисе. Еще один криминальный труп. Или это, наоборот, значит не криминальный?..

Звонила Дунька.

– Лиза, – быстро сказала сестра ей в ухо, – скажи мне, у тебя вчера был мой муж?

– Что-о?!

– Лизка, ты все слышала. Был или не был?

– Вадим?!

Белоключевский вырулил на дорогу и посмотрел на Лизу.

– Дунь, я его сто лет не видела! Почему он должен у меня быть?! Да еще вчера?!

– Вот слушай. – Дунькин голос звучал странно, как будто она долго бежала и теперь задыхалась от усилий. – Сегодня утром он пришел какой-то дикий.

Бледный, растрепанный… Короче, у него в боку рана, а его мать мне сказала, что он вчера собирался к тебе. Он приезжал или нет?

– Н-нет, – сказала Лиза, запнувшись. – Конечно, нет!

– Что случилось? – тихо спросил Белоключевский, но Лиза отмахнулась от него.

– Я думала, что он у любимой ночевал, ну как всегда, – задыхаясь, говорила в трубке Дунька, – или черт его знает, где он там ночует. Он пришел, свитер весь в крови, еле на ногах стоит…

Свитер в крови, эхом отозвалось в Лизиной голове.

«Выходит, я его все-таки зацепила. Значит, школьный военрук Борис Викторович большой знаток своего дела. Выходит…»

– Потом я тебе позвонила, ты мне сказала, что… в тебя кто-то… стрелял. Господи, какой кошмар! А потом, я уже на работе была, позвонила его мать и сообщила, что он вчера собирался к тебе ехать. Лиза, что это такое, а?!

– Я не знаю.

– Или она врет? – в отчаянии крикнула Дунька. – Может она врать или нет?!

– Кто?

– Фиона!

– Зачем ей врать?

– Я не знаю, Лиза! Но ведь он в Рощино никогда не ездил, даже когда мы только поженились! Что ему сейчас могло понадобиться?!

– Стрелять в меня? – предположила Лиза, и Белоключевский опять взглянул на нее, на этот раз с изумлением.

– Лиза, что происходит? – вдруг детским голоском прохныкала Дунька. – Лиза, я боюсь! Ну, не мог же он совсем спятить! А если он меня тоже… застрелит?

– Ну, меня он пока не застрелил, – сказала Лиза спокойно. – Дунь, ты где сейчас? На работе?

– Нет, я еду! Я решила, что должна… домой поехать и…

– И что?!

– Ну, поговорить с ним или как-то выяснить, был он вчера в Рощине или нет!

– Дунька, – приказала Лиза, внезапно, наверное, впервые в жизни обретя тон старшей сестры, которой надлежит опекать и успокаивать младшую, – не суетись. Возвращайся на работу и с Вадимом ни о чем не разговаривай! Если это он… скорее всего, разговаривать с ним опасно.

– Кто такой Вадим? – пробормотал рядом Белоключевский.

– Дунька, ты меня поняла?

– Лиза, кто там с тобой? Этот твой… олигарх невменяемый?

– Он вменяемый!

– Я? – переспросил рядом олигарх и выкрутил руль. – Я вменяемый!

Лиза повалилась на вменяемого олигарха и от неожиданности уцепилась за его свитер. Одной рукой он поддержал ее.

– Нам надо узнать, был он вчера в Рощине или не был, – тараторила в трубке Дунька. – Если был, значит, он тебя… Он хотел тебя… Только зачем, Лизка?!

– Евдокия, – серьезно и строго сказала Лиза, – приезжай ко мне на работу. А лучше оставайся на своей. Я сейчас приеду, поговорю с Максом и тебе позвоню. Ты поняла?

Но Дуньку трудно было в чем бы то ни было убедить.

– Ладно, Лиза. Короче, я сейчас заеду к Фионе, спрошу у нее, откуда она узнала, что Вадим в Рощино собирался, и что он ей при этом сказал, а потом… потом встретимся. Ты поняла?

– Дунька!

– Лиза!

– И будь осторожна с этим… как его? С Чубайсом, что ли!

– Да не с Чубайсом, а с Белоключевским!

– В нашей прекрасной Италии, – пробормотала Дунька, – это одно и то же.

И повесила трубку.

– Лиза, что говорила твоя сестра? Кто куда собирался? Кто такой этот Вадим?

Нагревшейся трубкой Лиза задумчиво поводила по щеке. Пластмасса была гладкой, и это как-то ус-покоивало. Ей хотелось подержать Белоключевского за руку, но было неловко. Она только посмотрела на эту самую руку на широком руле – длинные пальцы, сильные кисти, ссадина на косточке.

«Господи, кажется, я люблю его. Я чувствую это, даже когда просто смотрю на его руки».

– Вадим – Дунькин муж. Я его ненавижу.

– Вы феминистки? – внезапно догадался Белоключевский. – Радикальные! Вы съедаете мужчин на завтрак или просто превращаете их в свиней?

– Вадима не надо превращать, – холодно продолжала Лиза, – он уже готовая свинья. Он художник.

– Ну, это многое объясняет.

– Он создает мозаичные полотна. Любит цветное стекло. Каждую весну ездит в Лондон!

– Лондонское цветное стекло он любит как-то особенно?

– Ты смеешься, – сказала Лиза злобно, – а это чистая правда! Он каждую весну ездит в Лондон, чтобы в соборе Святого Павла рассматривать витражи!

– Ну и что? – спросил Белоключевский невозмутимо. – Я ездил в Лондон лечить зубы. Кому что больше нравится, зубы или витражи. Утром туда, вечером обратно. Тебя это оскорбляет?

– Да! – крикнула Лиза. – Да, оскорбляет! Ужасно! Никто не смеет так жить!

Это точно, подумал Белоключевский. Никто не смеет.

Он даже не знал, сколько это стоит. Это была такая мелочь, о которой не стоило задумываться. О мелочах надлежало думать секретарше, и она думала. Однажды он видел счет из магазина на столе у своего помощника – именно у помощника, не у зама даже. Счет был так себе, средненький, на семьдесят тысяч долларов. Помощник, прибрав со стола счет, пошутил тогда, что с меньшей суммой в магазине нечего делать, только время тратить.

К этому очень легко и быстро привыкаешь. Отвыкать приходится долго и мучительно.

– И что этот Вадим?

– Дунька сказала, что вчера он собирался поехать ко мне, сюда. А утром пришел с раной на боку и в окровавленном свитере.

– Да ты что? – по слогам выговорил Белоключевский. – А откуда он пришел?

– Неизвестно! Он ночует у какой-то своей подруги или у подруг, что ли! Дунька точно не знает.

Вот тут он искренне удивился. Гораздо больше, чем когда услышал про Лондон и витражи.

– Так он муж или случайный приятель?

– Муж! Объелся груш! Любовь была, как в романе Шекспира, – он без нее жить не мог, звонил каждый час, однажды цветами лестницу в доме засыпал, представляешь? По ночам под балкон приходил и стоял, это зимой-то!..

– Таких страстей конец бывает страшен, – пробормотал Белоключевский себе под нос, – если уж речь о Шекспире. Хотя он, по-моему, писал в основном поэмы. – Поддел он ее, не удержался. Но она на это никак не отреагировала.

– Ну, и он ее разлюбил. Так же, как любил. Бац – и разлюбил. Полюбил другую. А Дунька с ним не разводится, во-первых, потому что у нас… родители, а во-вторых, потому что… квартира.

– А родители ваши мусульмане, что ли?

– Иди ты к черту.

– Тогда почему нельзя развестись? – Он перехватил руль и коротко взглянул на Лизу.

Разозлился, поняла она. Глаза прищурены, рука сжалась почти в кулак. Что это его так разобрало?..

– Я терпеть не могу весь этот мазохизм, – выговорил Белоключевский отчетливо. – Я его не понимаю. Зачем?!

– Что зачем, Дима?

– Зачем жить с человеком, который тебя не любит и унижает?! Или она инвалид, твоя сестра, а он за ней ухаживает, а она ему все прощает, а он по-другому не может?! Так, что ли?

– Н-нет. Но есть миллион бытовых обстоятельств… Он перебил:

– Да ладно! Любые бытовые обстоятельства можно победить, Лиза! Можно все начать сначала. Можно десять раз начать сначала, это все чушь! Но нельзя никому позволять… издеваться над собой! Вот, блин, патриархальная Русь! Здесь русский дух, здесь Русью пахнет! Она вверила себя его заботам и теперь будет с ним до конца!

– Дима, остановись.

– Я не понимаю – зачем?! Зачем жить вместе, если уже никак не получается?! А если у него каждый год будет по одной шекспировской страсти, она каждый год станет это терпеть?! И все это очень нравится вашим родителям, да?

Он дернул какой-то рычаг, и «дворники» метнулись по стеклу, и сразу стало как будто светлее, словно в мозгу прояснилось.

– Я понимаю, что это совсем не мое дело, – сказал Белоключевский неожиданно спокойным тоном. – Прости меня. Так что там этот любитель цветного стекла?

– Ты что, тяжело разводился?

– Ужасно, – признался он, удивившись тому, что она так легко догадалась. – Да я и не разводился. Вроде твоей Дуни. Не успел. А уходил… тяжело.

– Что значит – не успел?

– Меня посадили, и она уехала. С тех пор я ее не видел и ничего о ней не знаю. Развестись мы не успели, хотя собирались.

– А родители?..

– Отец живет в Нью-Йорке, мать в Москве. Мне было лет пять, когда они развелись.

– Ну и как? – спросила Лиза, не удержавшись. – Это правильно, что они развелись? Победили бытовые обстоятельства? Начали все сначала?

Он засмеялся.

– Да нет, я не страдал никогда! Не вышел из меня романтический герой, Лиза. С отчимом я всегда ладил, и сейчас у нас все… отлично. Он совсем простой мужик. Как в кино – «тебя, Дима, посодют, а ты не воруй»! Он на свидание пришел ко мне и плакал, говорил, что всегда знал, что деньги до добра не доведут. Главное, он мать очень любит. Правда любит. Знаешь, когда это… по-настоящему, это очень заметно.

Лиза кивнула, как будто на самом деле знала.

– Так что Вадим? Что он сказал твоей сестре по поводу своей раны?

– Ничего не сказал. Но ей позвонила свекровь и сообщила, что Вадим собирался сегодня в Рощино, ко мне. То есть вчера. Но он никогда туда не приезжает, Дима! Он не приезжал, даже когда у них была любовь, потому что не любит деревню и говорит, что он «урбанистический человек»!

– У него есть машина?

– Конечно.

– Я хотел бы на нее взглянуть. Лиза вытаращила глаза.

– Зачем?! Не может быть, чтобы он… убивал! Белоключевский пожал плечами.

– Я не знаю. А ты знаешь? Откуда у него рана на боку? Ты вполне могла его задеть, когда стреляла, и ты это отлично понимаешь.

– Но… та машина, которая… из которой в нас стреляли… Ее же показали в криминальной сводке, это какой-то темный «Фольксваген», да? И он сгорел!

– «Опель», – поправил Белоключевский.

– Ну, а у него серебристая «Хонда»!

Вдруг вспомнив про эту светлую «Хонду», Лиза как будто успокоилась немного. Это не мог быть ее зять Вадим. У него другая машина. Он подлец, но не убийца.

Слава богу.

– Мне наплевать на марку его машины и на цвет тоже, – невозмутимо сказал Белоключевский. – Меня больше интересуют колеса. Днище, может быть. Брызговики.

– Дима, при чем тут брызговики?!

– Да, – согласился Белоключевский, – брызговики действительно ни при чем, пожалуй. Шины нужно посмотреть.

– Зачем?! Или ты все протекторы на свете знаешь по рисунку и умеешь их друг от друга отличать?!

– Я не знаю никаких протекторов, но мне надо посмотреть шины. Они теплее, чем брызговики и днище, на них, может быть, еще что-то осталось.

– Что?!

Он сбоку посмотрел на нее и промолчал.

– Я сначала проверю, ладно? А где сейчас твой зять?

– Дунька говорит, что дома. Он приехал только утром.

– А ты знаешь, где она живет?

– Дим, ты что? Сумасшедший?! Конечно, я знаю, где живет моя сестра!

– Тогда сначала заедем к ней, – решил Белоключевский. – Покажешь мне машину вашего Ромео.

Примерно в середине дня Александра поняла, что так больше продолжаться не может.

Следовало что-то делать, но она решительно не знала – что.

Поговорить с матерью? Бесполезно. Та ничего не поймет и ничем не поможет.

Поговорить с Фионой? Та все поймет, но вот захочет ли помочь? Вряд ли, вряд ли…

Правда, если правильно представить дело, у старухи не будет другого выхода. Все-таки честь семьи и разные другие глупости, на которых она помешана.

Мать тоже всю жизнь делала вид, что ее интересуют честь и семейные ценности, но Александра отлично знала цену материнским нравоучениям!

Александра небрежно поболтала ложкой в чашке, так что желтые брызги полетели на стеклянный стол. Небрежность была вполне позволительной, потому что все отлично знали, что Александра «не приспособлена к быту». Федор Петрович, кушавший напротив жидкий чаек, посмотрел на нее с доброй улыбкой. Александра ответила ему такой же.

– Вы что-то похудели в последнее время, Александрин.

– Мне скучно есть, – призналась Александра. – А вам разве нет?

Федору Петровичу стыдно было признаться в том, что есть ему вовсе не скучно, и он решил не признаваться.

– Что же вы? Без сахара даже? Подать вам сахарку? Александра ему улыбнулась.

Она знала, что на всех мужчин, работающих в галерее, она производит одинаковое впечатление – нежной, ни на что не годной, застенчивой девочки, погруженной в книги и в себя – отчасти. Всем хотелось ее жалеть и опекать.

Вот только жениться на ней никому не хотелось, а это было неправильно! Александре давно пора было замуж – двадцать пять лет, шутка ли! Не то чтобы она была готова выйти за Федора Петровича, но хоть за кого-нибудь уже выходить надо!

Вадим все испортил.

Они были предназначены друг для друга – он и она. Он художник, она искусствовед. Для нее искусство – вся жизнь, и для него тоже. Они идеально подошли бы друг другу, с их тонкостью, особым мироощущением и восприятием окружающей грубой действительности, а он обошелся с ней так… чудовищно!

Он женился на грудастой, ногастой, громкоголосой, курящей карьерной стерве, у которой оказалась такая же сестрица, и вдвоем с сестрицей они увели из-под носа у Александры то, что предназначалось именно ей. Почему-то именно сестрицу Александра ненавидела особенно остро, а с тех пор, как узнала, ненависть стала совершенно невыносимой.

Узнала Александра случайно.

Она подслушала разговор двух старух – матери и Фионы. Они редко секретничали – Фиона никогда себе не позволяла никакой ненужной «близости» с прислугой, хотя всегда подчеркивала, что мать не прислуга, а «коллега», но Александра отлично знала цену ее словам. У Фионы никогда не было никаких подруг и не могло быть – все по сравнению с ней были плебеями и простолюдинами! – и ей не с кем было «поделиться»!

Они пили чай – мать и Фиона. Вернее, пила Фиона, а мать только подливала ей и слушала, из-за ее плеча.

– Я и не знала, – говорила Фиона приглушенно, – если бы знала, никогда так не поступила бы.

Он был другим, это потом все началось. Разлад и все прочее.

– Нельзя было ему отдавать, – прошелестела в ответ мать.

– Да я и предположить не могла!.. А дома у себя держать после экспертизы стало опасно, ведь о ней узнали эксперты, могли воров навести. В банк сдавать на хранение я побоялась, в нашей стране все банки ненадежны.

Пауза, вздохи, звон ложечки о тонкий китайский фарфор. Фиона Ксаверьевна в разное время суток принимала чай только из определенного фарфора. Утром английский, в двенадцать часов – китайский, в пять опять английский.

Александре казалось, что вся жизнь Фионы только и состоит в исполнении правил, поддержании внешней формы, которую она сама для себя определила как «правильную»!

– Как я могла допустить, – вдруг почти в полный голос сказала Фиона, – чтобы она ушла из семьи!..

Александра, струсив, сделала шаг назад и замерла за высокой белой дверью. Старухи не знали, что она в галерее, потому и говорили так свободно. У Александры была своя цель, и она выжидала время, когда все уйдут. Сотрудники ушли, только мать осталась, но Александра знала, что она тоже вскоре уйдет, запрет двери, но на охрану помещение не поставит. С утра было известно, что вечером приедет Фиона, чтобы «поработать». «Работала» та в свое удовольствие – просматривала свежие каталоги Сотбис, стряхивала в хрустальную пепельницу свой любимый «Данхилл», который специально заказывался в Англии, покачивала ногой. В лакированной туфельке взблескивал благородно-негромкий свет настольной лампы под молочным абажуром.

Фиона приехала неожиданно рано, мать еще не успела уйти, а Александра испугалась, что они ее «застанут», но они даже не стали подниматься наверх, засели в кабинете у Фионы. Цель Александры находилась как раз в кабинете, и получалось, что сегодня ничего не выйдет. Нужно незаметно и тихонько выбраться из галереи и заново все придумать, и это было ужасно. Александра спешила, а старухи ей мешали.

Всегда ей мешали жить так, как хотелось!..

Александра тихонько спустилась по винтовой чугунной лестничке со второго этажа и выжидала, когда старухи закроют дверь, чтобы незаметно прошмыгнуть к выходу, но они дверь не закрывали – думали, что давно никого нет! Некоторое время она стояла посреди скупо освещенного зала, в окружении московских двориков.

– Сейчас нужно придумать, как ее вернуть, Фиона Ксаверьевна, – проговорила мать задумчиво. – Может, поговорить с ними? Предложить денег?

– Денег? – иронически переспросила Фиона. – Сколько денег я могу предложить за подлинную коллекцию Фаберже?! Вера Федоровна, вы говорите глупости!

– Нет, нет, – заторопилась мать, которая всегда боялась Фиониного гнева, – разумеется, не так примитивно. Мы можем сказать, что должны ее выставить и именно для этого она нам нужна.

Александра за дверью замерла и насторожилась. Теперь самым главным было услышать продолжение, а не уйти незамеченной. Она придвинулась поближе, так что даже неосторожно качнула дверь. Дверь скрипнула.

– Кто там, Вера?

Звон фарфора – мать, видимо, поставила чайник, который держала в руке. Она постоянно держала его, пока Фиона пила, а Александру это всегда бесило – Фиона только говорила, что мать не прислуга, а мать была именно прислугой, черт побери! Быстрые шаги по ковру, потом перестук каблуков по паркету – сейчас ее увидят, застанут, будет беда!

Александра, когда требовалось, соображала очень быстро. Она не успеет перебежать через зал, а даже если перебежит, деваться ей все равно некуда – много открытого пространства, украшенного грачами, московскими двориками и старыми липами. Спасения нет. – Вера?

Шаги все ближе, и тень мелькнула под высокой дверью – мать сейчас выглянет, она уже совсем рядом!

Александра неслышно прыгнула в сторону винтовой лестнички, на которой горел фонарь, единственный освещавший галерею в этот поздний час. Фонарь тоже специально заказывали в Англии – Фиона любила британскую чопорную добротность.

Из школьного курса физики Александре было известно, что, если стать за фонарем, свет скроет ее. Именно скроет, а не осветит. В восьмом классе они с девчонками даже поделывали такую штуку на площади – прятались позади прожекторов, освещавших неказистую новогоднюю советскую елку, и лаяли оттуда на прохожих. Прохожие пугались. Некоторые тетки в шапках стогами даже роняли сумки со страху. Девчонок это очень веселило.

Стараясь вообще не дышать, Александра пролезла за винтовую лестничку и молниеносно, за секунду до того, как мать вышла из высоких белых дверей, успела повернуть фонарь в пазах так, чтобы он светил только на дверь.

Мать вышла и огляделась.

Никого не было в просторном зале, только фонарь горел.

Мать постояла и ушла, и тут только с ужасом, пробравшим до самых костей, Александра увидела на полу под дверью листочек из каталога!.. Каталог она все время держала в руках – идиотка, дура, как это ей в голову пришло притащить его с собой сверху! Впрочем, там она никак не могла его оставить, потому что утром мать, обходя владения, непременно догадалась бы, что дочь сидела допоздна с этим самым каталогом!

К счастью, мать ничего не заметила, постояла, еще оглянулась и вернулась в кабинет, но дверь и на этот раз до конца не закрыла, и Александра, выждав несколько секунд, прокралась обратно, присела и затолкала листочек в папку.

– Мы не можем выставлять подделку, Вера. И все это понимают, не только мы с тобой. Как только станет ясно, что мы интересуемся коллекцией, они ни за что нам ее не отдадут. По крайней мере, я, – на слове «я» Фиона сделала особое ударение, – ни за что не отдала бы.

– Выкрасть? – помолчав, предложила мать.

– Это безумие, – быстро отозвалась Фиона. Быстрота показалась Александре фальшивой. – Надеюсь, ты понимаешь, Вера, что это безумие? – Конечно, Фиона Ксаверьевна. Александра думала.

Значит, коллекция подлинная! Ах, черт побери! Две полоумные старухи упустили такое богатство, которое даже Фионе не могло присниться в самых соблазнительных снах!

Они упустили его и теперь не знают, как вернуть. Александра облизала сухие губы. Она думала так быстро, что, казалось, мысли мельтешат перед глазами.

Пока они будут соображать, она все сделает сама. Она вернет коллекцию и решит все свои проблемы.

И тогда она станет богатой женщиной и заживет так, как хочется, и никто не посмеет ей помешать – наконец-то, наконец-то ее час пробил!..

Она придумала план, просто безупречный, но он оказался совершенно невыполнимым – коллекции не оказалось там, где ей надлежало быть!..

Она соблазнила Вадима, и легко и просто все выяснила у него в постели. Почему-то после любовных утех Вадим сразу раскисал, переставал соображать, как будто разума лишался. Или в самом деле лишался?..

Проку никакого не вышло, а вышла некоторым образом безобразная сцена, потому что нынешняя Вадимова пассия застала их в постели, и, вытаращив глаза, бегала за почти голым Вадимом по студии, и размахивала своей сумочкой. Время от времени сумочка шлепала того по спине, получался звонкий, смачный звук. Александра торопливо одевалась за ширмочкой, но то и дело выглядывала – из любопытства.

Выглядывала и прыскала со смеху, и тянула вверх «молнию» на джинсах, переступала ногами, застегивая рукава безупречной рубашки.

Вадим бегал, пассия носилась за ним. Шапка-ушанка съезжала ей на нос, она задирала ее воинственным движением, мелькали зеленые синтетические брючки и развевалось бежевое пальтецо из болоньи. Пассия явно была из другого социального слоя, может, поэтому и лупила Вадима сумочкой по голой спине, вместо того чтобы с достоинством удалиться восвояси, застав любимого в «неподобающем» положении.

«Да, – весело встряхивая волосами, думала Александра, – ты попал, мой хороший. Добаловался».

Такая не выпустит. Такая в следующий раз придет на сеновал с кузнецом. Обещал? Женись! Где тут у нас батюшка с образом – благословлять? Вот он, батюшка, как нарочно, тут оказался. Теперь не отвертишься!

Александра быстро обувалась и думала сладкие мысли.

Фиона будет счастлива. Просто до слез. Невестка номер два – та, что бегает сейчас по студии за ее воющим и прикрывающим голову руками сыночком, – все поставит на свои места. В галерее станет варить борщ, а в Фионином кабинете сушить пеленки новорожденного малютки. Малютка будет пускать струйку на раритетный персидский ковер и отламывать головы статуэткам.

А не хотите – брата позову. Или отца. Или отца с братом. Они у меня оба в городе Владимире проживают. Брат таксист, а папка хоть и на пенсии, но быка за задние ноги легко останавливает!..

Будущая невестка сорвала наконец свою концептуальную шапку – волосы оказались неопределенной длины и приплюснуты на макушке. Стилист Леша, томный, ухоженный, «голубой» аж до синевы, очень популярный в Москве и ее окрестностях, типа Чигасова или Переделкина, некоторое время назад доходчиво объяснил Александре, что женские волосы могут быть или короткими, или длинными. Не бывает никаких волос «средней длины», это выдумки толстых парикмахерш из тех салонов, где за стрижку берут двести рублей, а не долларов.

У «этой» волосы были именно средней длины и болтались вокруг среднего лица, в данный момент красного и искаженного гневом. Да. Угораздило мальчика. Беда просто.

Александра подхватила сумочку, шубку и вышла из студии. Больше парочка ее не интересовала.

Следовало придумать новый план, потому что болван-Вадик не нашел ничего лучшего, чем отдать коллекцию.

Те идиотки не знали, что она подлинная, и выпустили ее из рук, а этот идиот отдал сокровище просто так – из высоких чувств, которые, видимо, лишали его остатков соображения.

Александре нужно спешить, потому что Фиона и мать тоже знали о том, что коллекция подлинная и – девушка прекрасно это понимала – играют они только на время. Кто вперед. Фиона, мать или она, Александра. Только о том, что Александра тоже в игре, они, слава богу, не догадываются!

Время ее очень поджимало. По ночам ей снились деньги – курганы и горные вершины разноцветных, веселых бумажек, которые гарантировали ей свободу. В том, что именно деньги и только деньги могут дать ее, вожделенную, сладкую, горячо желанную, пахнущую Парижем, шиншилловым мехом и дорогими духами, Александра нисколько не сомневалась.

Нужно только протянуть руку, пошевелить ею, и рука утонула бы в кургане, и пальцы нащупали бы прохладную шелестящую бумажную свежесть – и взять! Но все что-то срывалось, шло наперекосяк, и в конце концов Александра сильно занервничала, потому что у нее не было пути назад.

Ей нужен партнер, который ничего не заподозрил бы и ни о чем не догадался!

Сначала она выбрала себе в партнеры Светку, с которой когда-то училась в школе, – та была самым удобным объектом, потому что могла подобраться к коллекции очень близко. Но для того, чтобы Светка подобралась, Александре пришлось все ей рассказать – и про саму коллекцию тоже!..

Все почти удалось, но Светка в последнюю минуту повела себя как-то странно, и с ней случилось… то, что случилось. О том, что именно произошло, Александра старалась не думать.

Она и на похоронах старательно отворачивалась от гроба со Светкой внутри. От ее каменного, странного лица с застывшей гримасой – почему ее хоронят в открытом гробу с этой ужасной гримасой на лице?!

Александре было дико, что Светку оставили на кладбище одну, среди унылых деревьев, крестов и камней, в холодной земле и узком ящике, в котором так неудобно лежать, – ни повернуться, ни вытянуться, – в нелепом нарядном платье, которого Александра никогда не видела на ней при жизни. Никогда и никто не заберет Светку вместе с ее дурацким платьем домой, где тепло и горит желтый веселый свет, где есть диван и чашка горячего чая, и телевизор бормочет веселое, и стучит подъездная дверь, и лает соседская собака Шайтан. Потом Александра как будто вспомнила. Ах да.

Светку не забрали, потому что она умерла, а все мертвые должны быть с мертвыми, им нет места среди живых. И все-таки раньше Александра представляла себе смерть как-то не так.

Не такой неотвратимой. Не такой… безвозвратной. Не такой… одинокой.

Резкий звук вывел ее из задумчивости. Звук произвел тихий «ботаник» Федор Петрович, уронивший на стеклянный стол сахарные щипчики. Сахар в галерее признавали только кусковой, и класть его в чашку следовало только особыми серебряными щипчиками. Федор Петрович в силу природной неловкости все никак не мог научиться ими пользоваться. Все ронял, рассыпал, промахивался мимо чашки. Вот кто был на самом деле решительно не приспособлен к быту!

– Простите, – пробормотал Федор Петрович и неровно покраснел – ушами и шеей. Щеки остались бледными, с зеленцой и отливом в коричневое. – Простите великодушно, Александрии!

Александра улыбнулась ему доброй улыбкой, кинулась помогать с рассыпанным по столу сахаром, смахнула локтем свою чашку – умышленно. Чашка опрокинулась, – опять грохот и звон, – покатилась, из нее полилось на ковер и брючки Федора Петровича.

– Ах, какая я неловкая! Господи, да что со мной такое!

– Мы с вами удивительно подходим друг другу, – пробормотал Федор Петрович, кажется, едва удерживаясь от того, чтобы не начать промокать стол собственным бордовым галстуком. Глаз он не поднимал. – Не предназначены для этой жизни.

Александра оценивающе посмотрела на него.

А что, если… Нет, скорее всего это невозможно.

И все-таки… Если на этот раз пригласить в компаньоны этого самого?! Обвести его вокруг пальца ничего не стоит. Не посвящать ни в какие подробности, просто… все сделать его руками, а собственно, только для этого Александре и нужен был компаньон. И побыстрее, чтобы ни мать, ни Фиона не опередили ее!

Александра оторвала от рулона длинный свиток толстых и мягких салфеток, уронила подставку, которая тут же закатилась под шкаф. Федор Петрович ринулся ползти за подставкой, а Александра оценила вид сзади – мосластая задница, розовая рубаха вылезла из-за пояса брючат, штанины подтянуты, носки, разумеется, бумазейные, зеленые, и между носками и брючатами бледная волосатость.

Фу, гадость какая!.. Интересно, он женат или нет?

Вот так по ночам осязать эту хлипкую волосатость рядом с собой, с ума сойдешь от отвращения и брезгливости!..

Федор Петрович вильнул задом, продвигаясь глубже под шкаф, очевидно, подставка далеко закатилась, прижался щекой к светлой дверце, приналег – и добыл!

– Вот, – и он робко и осторожно вернул подставку на стеклянный стол. Поднялся и конфузливо отряхнул колени. – Извините, что я в такой… непрезентабельной позе…

Александра засмеялась, очень стараясь, чтобы это был добрый и хороший смех веселой девчонки.

– Спасибо вам, Федя. Вы очень ловкий.

– Вы слишком… добры, Александрин.

Да, пожалуй, он подойдет. Пожалуй, именно он.

– Давайте вечером пойдем пить кофе, – выпалила она ему в лицо, сложила руки на коленях и посмотрела очень правдиво.

Лицо Федора Петровича выразило несказанное изумление, и что-то мелькнуло в его глазах, странное, настораживающее.

Скорее всего ей показалось, решила Александра. Что такого настораживающего могло быть в водянистых глазах Федора Петровича Малютина!

– Да, но я… – забормотал Федор Петрович, – я как-то… Я не готов, и потом вы ведь…

– Что?

– Вы ведь… от доброты, а вовсе не потому, что вам хочется выпить со мной кофе…

Александра развеселилась.

Надо же, как странно! Каким бы ничтожным насекомым он ни был, а что-то такое воображает, придумывает, мечтает, чтобы она «его за муки полюбила, а он ее за состраданье к ним»!

– Мне не с кем поговорить, – призналась она печально, и Федор Петрович взглянул на нее диким взором. – Вы мне кажетесь идеальным вместилищем для душевных излияний.

Эти самые «излияния» тоже были не просто так, а из какого-то романа, который она читала когда-то, но теперь позабыла.

– Я совсем одна, – продолжала она, так как Федор Петрович все молчал, очевидно, пораженный в самое сердце, – и все считают меня дурочкой, хотя на самом деле я просто… ну, просто неловкая. Меня и на работе терпят только из милости и потому что мама так давно дружит с Фионой Ксаверьевной!

Ее мама никогда не «дружила» с Фионой Ксаверьевной, но Александра время от времени считала необходимым напоминать прочим сотрудникам, что она здесь не просто так, а в силу особой близости и покровительства хозяйки.

– Вам хорошо, Федор, вы такой специалист! Вы даже диссертацию защитили, а я ведь никто, совсем никто, – и она всхлипнула, с удовольствием чувствуя, что глаза налились слезами. У нее это получалось отлично – она всегда искренне верила в то, что говорит в данную секунду. – Вот я в каталогах совсем запуталась, и тема у меня как раз такая, которая мне не нравится, – авангард. А я ничего не понимаю в этом самом авангарде! И вовсе он меня не интересует!

Федор Петрович, уже вполне готовый заплакать вместе с ней, подал ей рулон с салфетками.

Гадкая подставка – будь она неладна! – выскочила из неловких пальчиков Александры, упала, покатилась и опять оказалась под шкафом. Оба проводили ее глазами.

– Ну вот, – дрожащими губами выговорила Александра. – Видите, что я наделала!

– Это все из-за меня! – окончательно и бесповоротно расстроился Федор Петрович. – Простите, простите! Разумеется, разумеется… Если вы не умрете от скуки в моем обществе и не станете меня потом проклинать, я с удовольствием пойду с вами, куда вы только… Хоть кофе… Хотя вообще-то я кофе не очень, потому что у меня давление… того… Повышенное давление у меня…

Он бормотал. Она внимала.

Он отводил глаза. Она, пригнувшись к коленям, смотрела простодушно.

Он уже был готов практически на все. Она прикидывала, насколько он может быть полезен.

К тому времени, когда бормотание утихло, новый план был готов.

Все решено. Она не станет говорить матери, и привлекать Фиону тоже не станет. В этой партии Федор Петрович Малютин будет главной фигурой.

Конь ходит только буквой Г.

Утром Морг позвонил по условленному телефону и сказал условленную фразу:

– Дорогая, я сделал все, как ты просила. Но тебе зачем-то понадобилась срочность, а это нехорошо!

– Что значит – нехорошо? – помедлив, спросил женский голос в трубке.

– Придется все повторить.

– Когда? – нетерпеливо спросил голос, и Морг усмехнулся, рассматривая себя в зеркале. Бриться он не любил, бритва раздражала кожу, а приходилось каждый день – положение обязывало!

Держа трубку возле уха, он провел по щеке, натянул и отпустил кожу. Как и все люди, Морг был падок на рекламу и теперь с тоской думал о том, что давно следовало бы купить бритвенный станок с тройными лезвиями.

Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять. В рекламе брутальный мужчина, заросший щетиной до глаз, был окружен нимфами в развевающихся туниках. Лица у нимф были раскрашены разными цветами, и они с упоением брили этого самого мужчину со всех сторон. Морг сейчас не отказался бы от нимф, которые бы его побрили.

– Чтобы ответить на вопрос «когда», мне хотелось бы… обсудить некоторые детали, – лениво сказал Морг, все еще думая о нимфах.

А может, не в рекламе дело, а в том, что женщина сказочно хороша. Даже такой профессионал, как Морг, немножко «повелся», когда разговаривал с ней в первый раз. Не то чтобы она была как-то особенно красива, но в ней имелся лоск и еще что-то, что Морг определил для себя как «класс».

Она была женщиной очень высокого класса, и это сразу бросалось в глаза – когда она ела, говорила, курила свой «Данхилл».

Аристократка? Или научилась прикидываться? И можно ли этому научиться?

Сам Морг давным-давно научился прикидываться кем угодно – удачливым предпринимателем, автомехаником, большим бизнесменом, водителем, работягой, бомжом или сборщиком пустых бутылок. Но он не знал хорошенько, можно ли достоверно изобразить «класс».

– Где мы будем обсуждать детали?

– Где тебе больше нравится, дорогая. Кажется, она усмехнулась. Морг голову мог дать на отсечение, что разговор чуть-чуть возбуждает ее.

Где-то он читал о том, что женщин волнуют и возбуждают мысли о том, чем занимаются мужчины, подобные Моргу.. В этом был некий намек на извращение, и его это забавляло.

– Давай в кофейне «Французский поцелуй»?

Он улыбнулся, все еще рассматривая свою щетину. Этот самый «Поцелуй», очень дорогой и очень модный, она предложила потому, что там никогда никого не было. Ну, как в кино про шпионов.

Ему это не подходило.

– « Шантиль », – решил он, – в девять. И не опаздывай, дорогая!

– «Шантиль»? – переспросила она. – Это где-то в районе Грузинских, да?

– Совершенно точно.

– Но там же очень… людно.

– А тебе хотелось бы уединения?

Тут она смешалась, как будто он спросил о чем-то не слишком приличном.

– Дело не в уединении. Просто я думала, что тебе не слишком… удобно, когда много народу.

– Все наоборот.

Никто не обратит на них внимания в толпе, и, хотя Морг твердо уверен, что никакой слежки за ним нет и быть не может, все равно не стоит шушукаться за столом в ресторане, где, кроме них, больше никого нет.

Она пришла ровно в девять. Он к тому времени уже получил свою яичницу и даже наполовину съел.

– Привет, – сказала она весело, словно и впрямь пришла на свидание. От нее пахло какими-то очень свежими духами, как будто весна началась, и Морг опять немножечко «оттаял» – позабыл, что на работе.

– Апельсиновый сок, кофе и пару блинчиков, – сказала она официанту и щелкнула зажигалкой. Сигареты были все те же – крепкий «Данхилл». Морг с удовольствием принюхался.

– Что там у вас не сложилось? – спросила она. – Почему?

Морг пожал плечами.

– Мне рекомендовали вас как профессионала, – подумав, сказала она, – а разве у профессионалов бывают такие проколы?

Морг опять пожал плечами, с удовольствием отметив, что этот жест ее раздражает.

– У всех бывают проколы, моя дорогая.

– Не называйте меня «дорогая».

– Как мне вас называть? Детка? Бэби?

На этот раз она рассердилась всерьез, и это тоже было заметно. Нет, пожалуй, она не играет в «класс». Пожалуй, этот самый «класс» – ее естественная составляющая.

– Мне хотелось бы знать, почему такая спешка, – выговорил Морг отчетливо, но очень тихо. Отрезал кусок от своей яичницы, отправил его в рот и прожевал с удовольствием. Ему нравилось завтракать в таком шикарном месте в обществе красивой женщины. – В чем дело? Почему мне навязали напарника, который был мне совершенно не нужен?

– Я не знаю, – тут же ответила она. – Это не мое дело. Мне сказали, что вы умеете… все это делать, и я просто плачу вам деньги.

Она врет, решил Морг. Врет искусно, но слишком быстро. Вопрос не озадачил ее и не поставил в тупик. Она давно его ждала и была к нему готова.

Неужели за этим делом стоит только она одна, а все остальные – просто «шестерки»? Морг терялся в сомнениях.

Эту женщину он раньше не знал, а ее партнера знал хорошо и даже однажды остался ему должен – именно поэтому он вынужден принимать правила игры, которые ему навязывала другая сторона.

– Так почему такая спешка?

– Почему вас это интересует?

– Мне нужно знать, чтобы в следующий раз не ошибиться. И чтобы никто не мог мне помешать.

– И кто же вам помешал? – Она иронически подняла брови. – Я была уверена, точнее, меня убедили… нет, мне гарантировали, что вы никогда не ошибаетесь. А вы ошиблись?

– У меня были неподходящие условия, – буркнул Морг. Он вспомнил про особу, которая помешала ему не только в первый, но и во второй раз, когда он вернулся.

Оценив ситуацию, он принял решение, что в конце концов непременно убьет ее – охота есть охота. Она уже была не просто случайной жертвой, она стала врагом – после того, как сорвала его планы.

Он принял это решение, и ему моментально стало легче, как человеку, который никак не мог разрешить мучившую его загадку, а потом моментально ее разгадал, словно на него озарение снизошло.

Теперь она его враг, и с ней должно поступать, как с врагом. Так Морг с ней и поступит.

– Я человек, – доверительно сообщил Морг своей собеседнице и улыбнулся искренне, – а человеку свойственно ошибаться.

– Я нанимала вас не как человека, а как профессионала.

– Это я уже слышал.

– Так что вам нужно, чтобы вы все-таки сделали дело хорошо?

Ее тон позабавил Морга. Надо же, у нее есть не только класс, но и характер. Экая непростая дамочка! В другое время он ни за что не спустил бы ей этого иронического тона, но в данный момент он чувствовал уязвимость своего положения – он ведь и вправду не сделал работу!

Собеседница не знала, что он возвращался и во второй раз его спугнула особа, которую он не учел в своих планах. И хорошо, что не знала. О таких ошибках лучше никому не рассказывать.

– Итак, первое, что я хотел бы знать, почему вам понадобилось так срочно, и второе – где он бывает, кроме дачи?

Она пожала плечами, глотнула оранжевый сок из стакана и сузила глаза. За высоким и чистым стеклом летел снег, сигналили машины, которым надо было ехать, а некуда – пробки, надвигался Новый год. Морг очень любил праздник Новый год, еще с тех пор, как бабушка прятала под елку какой-нибудь вкусный подарок. Почему-то бабушка считала, что на Новый год следует дарить именно сладости.

– Первый вопрос вас решительно не касается, – сказала она и перевела на него взгляд. Ему показалось, что в глазах у нее тоже метет метель, такие они были загадочные, мерцающие. Морг усмехнулся, удивляясь себе. – А на второй я, пожалуй, могу вам ответить. Думаю, что, кроме дачи, он бывает еще в булочной и на рынке. Больше ему негде бывать.

– Вы точно в этом уверены?

– Абсолютно. Этот человек – труп. Сие не преувеличение, а констатация факта. То, что вы собираетесь сделать… то, что вы должны сделать, лишь подтвердит его статус.

Морг не понял.

– Какой статус?..

– Мертвеца.

Морг изучающе посмотрел на нее.

– Ну хорошо. Значит, он нигде не бывает и никуда не ездит. У него есть квартира в Москве?

Женщина помедлила, а потом покачала головой: – Нет.

– И он не бывает на работе?

– Зачем вы спрашиваете, я ведь уже сказала!.. У него нет работы. Его самого тоже нет. Он труп.

Она ошибается, подумал Морг. Ей хочется, чтобы это было так, а как там на самом деле – неизвестно.

У него пистолет и очень дорогая машина, и девицу он где-то же подцепил, хоть бы и по соседству! Моргу очень хорошо было известно, что мертвецы не подцепляют девиц. Он несколько раз делал по-настоящему мертвыми живых мертвецов и отлично представлял их себе.

Все не так просто.

Тем не менее следить за объектом у него нет времени, и придется полагаться на мнение собеседницы.

Значит, следующая попытка тоже будет на даче. Впрочем, это даже хорошо. Двойная охота доставит ему двойное удовольствие – девица тоже окажется поблизости, и ему не придется убирать ее в Москве, что было бы затруднительно.

Официантка унесла тарелку, Морг попросил кофе, не глядя на нее, пробормотал себе под нос готовую формулу:

– Двойной и по крепости, и по объему, без молока. Ему вовсе не нужно, чтобы официантка его запоминала. После чего он некоторое время посмотрел на метель за окнами, подумал про бабушку и ее новогодние сладости, а потом сказал негромко:

– Значит, так. На этот раз все пройдет, как нужно мне. Никаких напарников, никаких условий. Если вы не согласны, я вынужден буду отказаться.

Он не мог отказаться – все из-за того давнего долга, который теперь ему нужно заплатить, но это была своего рода проверка.

Если она поверит – значит, ничего о нем не знает и, скорее всего, в деле главная не она.

Если не поверит – значит… значит, об этом нужно подумать.

Она поверила, хоть и сказала высокомерно:

– Я не была готова к тому, что вы станете выдвигать условия. Но у меня нет выхода. Мне необходимо, чтобы вы… довели дело до конца.

– Я доведу, – пообещал Морг, улыбаясь.

Белоключевский форсировал лужу, которая немедленно вышла из берегов и стала биться об остатки бетонного бордюра. Он морщился так, словно он сам, а не его машина, брел вброд по холодной и грязной воде.

Почему во дворах всегда лужи по колено? Почему на тротуарах всегда лед, да еще такой неровный, как будто специально укатанный для того, чтобы прохожие то и дело съезжали под машины? Почему с колясками негде гулять, и если удается выволочь их из подъезда, все равно нет никаких расчищенных и ухоженных тротуарчиков, по которым можно весело и беспечно катить своего веселого и беспечного младенца? Почему алюминиевые «ракушки» с грозными надписями «Убрать до 12.05.98!» стоят так, что пройти между ними под силу только канатоходцу с солидным стажем?! Почему, если «ракушки» нет, в машине время от времени приходится спать – чтобы ее не угнали?!

Не было, нет и не будет ответа на все эти старые, как мир, вопросы, но каждый раз Белоключевский диву давался, насколько не только квартирные, но и «коммунальные» вопросы испортили людей.

Почему-то датских людей не портили никакие датские коммунальные вопросы. Вот отчего так?

– Сейчас направо, – сказала Лиза, – вдоль дома и до шлагбаума.

– Твоя сестра живет в доме со шлагбаумом? – уважительно протянул Белоключевский. В уважении была изрядная доля иронии, но, должно быть, Лиза ее не расслышала, потому что ответила с удовольствием, что – да, живет, вот потому и разводиться не хочет, ибо в этом прискорбном случае одну квартиру в доме со шлагбаумом придется поменять на две квартиры в домах без шлагбаумов.

– Ну да, ну да, – то ли согласился, то ли не согласился Белоключевский, притормозил перед будкой с охранником и посмотрел на Лизу вопросительно.

Тут только она сообразила, что его машину на территорию скорее всего не пустят.

Ее машина была занесена в «Список гостей», а джипа Белоключевского, как это ни странно, в списке не оказалось. Хозяев, то есть Дуньки и ее мужа, дома не было, позвонить и строго «приказать пропустить» никто не мог.

Впрочем, Вадим не стал бы звонить, даже если и был дома.

– Дим… – сказала Лиза. Отчего-то ей стало неловко, как будто она просила его совершить нечто неприличное. – Давай ты припаркуешься где-нибудь и мы пешком дойдем. Что тут идти, через двор только!

Белоключевский сдал назад, развернулся и приткнул машину к сугробу. Вылезать было очень неудобно, потому что дверь открывалась как раз в сугроб, но Лиза все-таки вылезла.

Белоключевский вылез, обошел джип и увидел сугроб.

– А мне нельзя было сказать, чтобы я отъехал?

– Зачем? – пропыхтела Лиза, пробираясь между грязным боком джипа и кучами грязного снега по узкой ледовой дорожке. Задача у нее была почти невыполнимая – с одной стороны, не упасть, а с другой – еще и не испачкать куртку. Впрочем, было бы отлично, если бы куртку удалось сохранить чистой со всех сторон.

– Я вполне нормально вышла…

– Вижу, – пробормотал Белоключевский себе под нос. И, кажется, добавил еще что-то дополнительное про феминисток.

Как он спросил?.. Вы поедаете мужчин или просто превращаете их в свиней?

– Ты случайно не училась в американских учебных заведениях?

– Почему?

– Потому что там особое внимание уделяют тому, как следует избегать сексуальных домогательств на работе, в транспорте и других общественных местах.

– При чем здесь… домогательства?

– Ну, только в американских учебных заведениях можно вооружиться такой мудростью.

– Какой мудростью, Дима?!

– Ну, например, что передвинуть машину так, чтобы было удобнее выйти, – суть признание слабости и поражение в правах.

– Что ты несешь? – спросила Лиза, подумав. Он и сам толком не знал. Понимал только, что почему-то его сильно раздражает ее показное, как ему казалось, стремление к самостоятельности. Закуривала она сама, дверь себе открывала сама, виски наливала сама – и все решения тоже принимала сама. Белоключевский как будто чувствовал в этом угрозу, и это его раздражало.

Гуськом, друг за другом, контролируя каждое движение на мокром льду, они проследовали мимо будки с охранником прямо за шлагбаум. Охранник проводил их неприветливым взором.

– Дим, ты так и не сказал мне, зачем нам машина Вадика.

– Разве?..

– Ну зачем?!

– А где она?

Лиза поискала глазами.

– Что? – спросил Белоключевский. – Нет? Или у них подземный гараж?

– Нет здесь подземных гаражей. – Лиза говорила и оглядывалась по сторонам. – Когда стали строить дом, хотели и гаражи заложить, а потом оказалось, что он на плывуне стоит, и гаражи отменили! Дунька так переживала! И сейчас переживает, ей кажется, что дом качается, знаешь, иногда она даже среди ночи звонит!..

– А может, он и вправду качается? – предположил Белоключевский, и Лиза быстро на него посмотрела. – Ну? Где машина?

– А шут ее знает!

– Нет машины?

– За домом, по-моему, есть еще одна стояночка, маленькая, – проговорила Лиза и ринулась мимо него бежать – за дом, на маленькую стояночку.

Нога у нее поехала, и Белоключевский корректно поддержал ее под локоть – локоть она немедленно выдернула и дальше побежала самостоятельно и не слишком элегантно, все-таки скользко было, бежать неловко.

«Что мне с ней делать, всемилостивые апостолы Петр и Павел?..»

– Вот она, Дима! Грязная такая, в середине. Видишь?

Белоключевский сказал, что видит.

– А как ты будешь ее смотреть? Она же наверняка на сигнализации!

– Я не собираюсь ее вскрывать.

– А что мы будем делать, если она все-таки заорет?!

– Заорет, значит, нас заберут в милицию. Ты скажешь, что это машина твоей сестры, и нас отпустят.

– Это машина не моей сестры, а ее мужа! Бывшего. То есть настоящего, но…

Белоключевский не слушал. Он перебрался через лужу, отстранил Лизу, присел и посмотрел под днище. Ничего не было видно.

Из облаков, нависших над мрачным зимним азиатским городом, который почему-то все жаждал славы европейской столицы, неожиданно и сильно повалил снег. Стало почти темно, и очень захотелось под крышу, в сухое и привычное тепло.

– Лиза, у меня в «бардачке» фонарик. – Он поднялся, покопался в переднем кармане и выудил связку автомобильных ключей на массивном брелке. – Нажмешь на эту кнопку, откроешь дверь и возьмешь фонарик. Давай!

Лиза взяла ключи и посмотрела высокомерно.

– Я знаю, как открываются машины, Дима. Ты мог бы и не объяснять.

Она еще постояла рядом, а потом спросила с любопытством:

– Дим, а зачем нам фонарик?

– Лиза!

– Иду, – быстро сказала она. – Уже иду. Белоключевский проводил ее взглядом, присел и опять заглянул под днище. Снег летел, волосы стали мокрыми, и Белоключевский чувствовал, как холодная капля проползла за воротник. Он задрал голову и посмотрел в лохматое близкое небо.

Скоро Новый год. Ему всегда было решительно наплевать на Новый год, все праздники проходили у него одинаково – он улетал в какое-нибудь «теплое место» и там, лежа под солнышком, продолжал читать свои бумаги, а рядом лежала красавица и потягивала свой «Май-Тай», как в первоклассном кино. Пока он был женат, красавица рядом оставалась постоянной – ему некогда было изменять, и он не изменял, считал, что глупо тратить время на каких-то чужих красавиц, когда есть своя под боком!

Скоро Новый год.

Если они доживут до Нового года, он расчистит в гостиной место, постелет другой ковер – притащит со второго этажа, там, кстати, он гораздо меньше истоптан, – и поставит елку.

Можно принести ее из лесу. При повороте на Ро-щино есть развилка. Если поехать по ней не направо, к поселку, а налево, приедешь в лесничество. С самого Диминого детства там всем заправлял лесник с неизвестным именем. Его все звали по отчеству – Кузьмич. Кузьмич холил, лелеял и берег лес, зимой пугал в чащобе незадачливых охотников, весной объезжал угодья на буланом коньке. И конь, и карабин, и барашковый полушубок, накрест перетянутый ремнями, казались маленькому Белоключевскому очень романтичными, и он некоторое время даже мечтал стать лесником.

Бабушка отговорила.

Бабушка была академиком. В их семье было два академика – бабушка и дед. Количеством академиков их академическая семья отличалась от всех остальных академических семей.

– Дима, – сказала бабушка, затягиваясь «Винстоном», когда он поведал ей о своих карьерных лес-нических планах, – я тебя умоляю!..

Она всегда разговаривала с ним именно так – ироническим тоном. Пятнадцатилетний Белоключевский – бунтарь, фрондер, свободолюбивая личность! – немедленно оскорбился:

– А чем лесники хуже академиков?! Бабушка пожала плечами.

– Они ничуть не хуже, и может быть, даже лучше во всех отношениях. Но, Дима, ты же выбираешь не просто профессию, или как там это называется в средней советской школе?.. Дорогу, что ли! Ты выбираешь образ жизни. Ты уверен, что образ жизни лесника тебе подходит?!

Диме Белоключевскому не приходили в голову никакие мысли про «образ жизни», зато ему очень нравилась лошадка и берданка.

Нынешнего лесника он не знал, но был уверен, что тот разрешит ему срубить елку. А может, Кузьмич по-прежнему всем заправляет, как вечный лесной дух?..

По снегу Белоключевский притащит елку домой, поставит в цинковое ведро, и она станет цепляться за его шею, колоться, и он будет мотать головой, отфыркиваясь от хвойной влажности, лезть под нее и натягивать проволоку, чтобы она не упала. А потом примется любоваться своей работой, сидя в кресле, вытянув ноги, со стаканом виски в руке – практически новогодний рекламный ролик.

Никогда в жизни он не делал ничего подобного. С тех пор, как он стал взрослым и, следовательно, богатым, сплошь были моря и красотки, ну, горные лыжи в крайнем случае. Потом не стало ничего. Теперь начинается что-то новое. Тут он вдруг подумал, что понятия не имеет, как к этому его «новому» отнесется Лиза, а это и было самым главным. Белоключевский усмехнулся и смахнул с лица воду.

Дожить до седин – в прямом смысле слова – и тут внезапно понять, что самое главное – это Новый год с Лизой!

– На, – она подбежала из-за спины и сунула ему в ладонь фонарик. – Еле нашла. Там в этом твоем «бардачке» чего только нет! Катастрофа просто.

– Лиз, ты где любишь встречать Новый год? Она не может ответить – на Мальдивах. Если она так ответит, значит, это не она.

– Дома, – немедленно ответила она, – а что? Мы пироги всегда печем и торт. Ты сгущенку съел, придется еще купить, только ты мне напомни, хорошо? А то я тридцать первого спохвачусь, а сгущенки-то…

Он не дал ей договорить, взял за затылок, притянул к себе так, что она уткнулась лицом в доху, и сильно прижал. Она еще немножко похрюкала оттуда, из глубины его дохи, а потом затихла.

– Вот и хорошо, – сказал Белоключевский тихо. – Вот и хорошо.

Она отстранилась и посмотрела на него.

– А что? Все так серьезно?..

– М-м, – протянул он, – ты даже представить себе не можешь, насколько все серьезно!

– Эй! – крикнули сзади, и их шатнуло в разные стороны друг от друга. – Вы чего это там делаете?

Бдительный охранник, очевидно, наблюдавший из засады за их передвижениями по вверенной ему территории, стоял в отдалении, положив руку на резиновую дубинку, заткнутую за пояс.

– О боже.

– Вы хто? Вы гости, что ли? Если гости, то в какую квартиру?! А если нет, тогда нечего тут делать, территория под наблюдением и… давайте отсюда!

– Мы гости, – сказала Лиза уверенно и пошла ему навстречу. – Здесь живет моя сестра, Евдокия Арсеньева. Квартира сорок пять. Вы меня знаете. Или вы что? Новенький?

Белоключевский зажег фонарик – сильный луч образовал маленький желтый тоннельчик в метели – и заглянул под днище. Самый лучший способ защиты – это нападение. Молодец Лиза. Умная девочка. Самая умная девочка на свете.

– А с вами хто? Чего ему там надо?

– А… а это слесарь, – выпалила она, и Белоключевский от неожиданности даже покачнулся, и ему пришлось взяться рукой в перчатке за грязный снег. – Он со мной приехал. Сестра просила посмотреть машину. Ее муж вчера днищем за что-то задел. Вот слесарь и смотрит. Если хотите, можете ей позвонить!

«Слесарь», перегнувшись почти пополам, светил в днище машины, но даже в сильном свете не рассмотрел ничего, что могло бы его заинтересовать.

Передвигаясь на корточках, «гусиным шагом», он обошел машину со всех сторон, посветил под двери и брызговики.

– Ну, пойдемте позвоним, – решил охранник, напирая на слог «во». – Уточним.

– Да чего звонить! – перебила Лиза, тоже сделав ударение на «во». – Он уж все посмотрел. Послушайте, слесарь, вы все посмотрели?!

– Почти.

– Ну, он почти все посмотрел. Да не волнуйтесь вы, мы не воры и не бандиты.

– А хто вас знает, хто вы такие!.. Сейчас времена трудные, кругом одни бандиты и жулики, недоглядишь чего, так беда какая-нибудь…

И тут Белоключевский нашел.

Ничего не было на днище и брызговиках, зато протекторы с левой стороны были густо измазаны голубой краской – заднее колесо больше, переднее меньше. Он колупнул протектор – просто так, потому что сам был несказанно удивлен верности своей догадки. Колупнул и поднес палец к самому носу. Потом выключил фонарик и поднялся с корточек.

Лиза серьезно на него посмотрела.

– Ну все, – сказал Белоключевский, очень ста-] раясь быть похожим на слесаря. – Тут нам все ясно. Поехали, Лиза!..

И они пошли по обледенелой дороге, друг за другом. Охранник замыкал шествие. Белоключевский с ладони на ладонь перебрасывал фонарь.

– Ну что? – нетерпеливым полушепотом спросила Лиза из-за плеча, как только они вышли за шлагбаум. Они вышли, а охранник, ничуть не утративший подозрительности, остался. – Ну что, Дима?!

– Ключи от джипа у тебя?

Она нетерпеливо полезла в карман, порылась и достала ключи.

– Вот. Что ты там нашел, под «Хондой»?!

– Краску. – Он показал ей испачканный палец. – Видишь?

– Вижу, и что?

Они одновременно потянулись, чтобы открыть пассажирскую дверь, руки столкнулись и отдернулись.

– Даже дверь тебе открыть нельзя, – недовольно сказал Белоключевский. – А говоришь, что в американских учебных заведениях не училась!

Он обошел машину, сел за руль и завел мотор. Лиза молча смотрела на него и, кажется, сердилась.

– Это краска, – повторил Белоключевский.

– Я вижу.

– Утром в «Новостях» сказали, что перевернулась цистерна с голубой краской, на каком-то там километре. Ты не запомнила? Мы вместе смотрели.

Лиза покачала головой. Ничего она не помнила.

– Цистерна перевернулась рядом с поворотом на Рощино. «Хонда», если она была в Рощине и потом возвращалась, обязательно должна была заехать в краску. Другой дороги оттуда нет, только по МКАД. У него испачканы колеса, значит, в краску он въехал. Значит, в Рощине он был.

– Господи, – пробормотала Лиза. – Ужас какой.

Димка, ты уверен?!

Белоключевский показал ей палец, вымазанный голубой краской. Джип медленно полз по снеговой луже в ледяных грязных берегах.

– На днище и на брызговиках ничего не осталось. Холодно, и со снегом и льдом все отвалилось. А на колесах…

– Значит, Вадим там был?!

– Видимо, был.

– Значит, это он в нас стрелял?! Белоключевский искоса посмотрел на нее.

– Я не знаю. В нас стрелял профессиональный киллер, это точно. Муж твоей сестры может быть профессиональным киллером?

– Нет! – крикнула Лиза. – Конечно, нет!

– Кроме того, машина, – продолжал Белоключевский задумчиво, – машина была другая. Или он ее припрятал где-то и именно на этой другой вернулся в Москву? Или… или топил меня не он? Напарника к тому времени он сжег в овраге. Может, был кто-то третий?

– Нет, – отрезала Лиза, – их не может быть два десятка.

– Не десятка, а всего трое, – поправил Белоключевский.

– Нет, Дим, это вряд ли. И вообще я не верю, что Вадим…

– Веришь ты или нет, а «Хонда» этой ночью в Ро-щине была, Лиза! Это факт.

– Это не факт, а просто следы голубой краски! А вдруг он к любовнице ездил той же дорогой? Или еще куда-нибудь?! И тоже по МКАД?..

– Это слишком невероятное совпадение. Или что? У него любовница за городом? Или в каком-то спальном районе?

– Я понятия не имею, где у него любовница! Мне надо позвонить Дуньке.

– Подожди, – попросил Белоключевский. – Сейчас позвонишь. Ты мне скажи лучше, только не торопись, подумай. Зачем он мог к тебе поехать? Ну, что ему могло быть от тебя нужно? Только ты о другом думай, ладно? Не о том, что он приехал тебя убивать и чуть не убил, а о том, что он твой родственник, хоть и бывший. Хоть и противный. О чем вы с ним разговаривали, когда у вас еще были хорошие отношения? Может, он жаловался тебе на что-нибудь? Или… в тайны какие посвящал?

– Никуда он меня не посвящал, – сердито сказала Лиза. – Он просто стрекозел и бабник. Заморочил Дуньке голову, а теперь…

– Но ведь он зачем-то к тебе поехал, – задумчиво сказал Белоключевский. – Что-то ему было надо. Он даже матери сказал, что собирается к тебе, правильно я понял? Тебе сестра об этом говорила?

– Ну да!

Машина выбралась со двора, и Белоключевский, переждав несколько мгновений, вырулил на проезжую часть, ловко потеснив какой-то небольшой автомобильчик. Автомобильчик сердито загудел, и сзади сильно взвизгнули тормоза.

– Димка! Как ты ездишь?!

– Что же мне тут, до завтра стоять, пока они все проедут?

– Не знаю, сколько там тебе стоять, но ты его подрезал!..

– Нет.

– Да.

– Нет.

– Ты его подрезал.

– А он должен по сторонам смотреть! Он же за рулем, а не на телеге.

Логика была железной. Телег в поле зрения действительно не наблюдалось.

– Где ты учился ездить? Белоключевский улыбнулся.

– Меня бабушка научила.

– Кто?!

– Бабушка. Та самая, что всю жизнь в Рощине жила. Мне было лет девять, наверное. Ноги до педалей не доставали, потому что машина была здоровая – «двадцать первая» «Волга». И она мне давала свои туфли на платформе. Что ты смотришь?

Она смотрела, во-первых, потому что он очень ей нравился, а во-вторых, потому что пыталась представить его себе в туфлях на платформе.

– К шестнадцати годам я ездил очень… самоуверенно. – Он опять засмеялся, видно, вспоминать было приятно. – А однажды, это мне уже лет восемнадцать исполнилось, я только-только права получил и в Москву поехал. На свидание, понимаешь? Поражать воображение какой-то там Мани или Кати. И доехал я как раз до поста, знаешь, который прямо на повороте с нашей дороги на МКАД?

– Ну, конечно, знаю, – пробормотала Лиза. – Его все знают, этот пост…

– Ну вот. И меня там останавливают. Я в первый раз в жизни еду – сам, один, да еще с правами, да еще поражать воображение Мани, а тут гаишник с палкой!

– И что?

– Я так перетрусил, неприлично совершенно. Я думал, он сейчас у меня отберет права, потому что я что-то там такое ужасное сделал, нарушил или еще что…

– А он?

– А он мне говорит: «Дима, возвращайтесь домой, вашей бабушке срочно нужна машина». – Белоключевский захохотал. – Бабуля спохватилась, что ей на ученый совет надо ехать. Заседать, а я укатил. Водителя из города вызывать долго, ну, она и позвонила на пост, чтобы меня вернули. Ну как?

– Трогательно, – призналась Лиза.

Ей казалось, что он рассказывает какие-то истории из жизни инопланетян, а она слушает и не очень верит, во-первых, в правдивость сюжета, а во-вторых, в то, что инопланетяне в принципе существуют.

– Потом она подарила мне машину, первую модель «Жигулей», это было круто! Ну, а потом у меня появились водители и… другие машины. И за рулем я долго не ездил.

– Оно и видно, – не удержалась Лиза.

– Да ладно тебе!

– Нам направо. Белоключевский притормозил.

– Предупреждать надо.

Он перестроился, помигал. Примерился было, чтобы втереться в игольное ушко между «Газелью» и «Фольксвагеном», но передумал, объехал очередь и воздвигся впереди всех.

Лиза вздохнула.

– Позвони сестре, – сказал Белоключевский негромко. – И спроси, где она. Если она у тебя в офисе, пусть ждет нас. Если нет, скажи, чтобы подъезжала туда. Мне нужно с ней поговорить.

– Ты что-то хочешь у нее узнать?..

– Я хочу спросить, не знает ли она, зачем ее муж ездил в Рощино.

– Она же мне сказала, что понятия не имеет!

– Она, может быть, и не имеет, – объяснил Белоключевский нетерпеливо, – но вполне вероятно, что вспомнит нечто, и тогда понятие буду иметь я. Одно за другим происходят два очень странных события. И мы никак не можем их объяснить.

– Два? – переспросила Лиза. – А по-моему, гораздо больше. Намного больше странных событий!

– Самых странных два. Первое. Зачем твою сотрудницу понесло к тебе на дачу? Ты с ней не дружила, в гости не звала и детей не крестила, правильно я понимаю?

Лиза кивнула сосредоточенно. Она внимательно и усердно слушала и старательно соображала. Так что даже морщинка появилась на лбу.

– Тем не менее она приехала на твой участок, и ее там убили. Следов никаких нет. Непонятно даже, на чем и когда она приехала или пришла. Правильно?

Лиза опять кивнула.

– Второе тоже очень странное. Муж твоей сестры, который то ли ее уже бросил, то ли вот-вот бросит, никогда не бывал в Рощине и вдруг тоже туда едет. Зачем?

– Я не знаю. Даже предположить ничего не могу.

– Вот именно. Между прочим, он тоже не оставляет никаких следов, этот самый муж. Если он приезжал на твою дачу, остались бы какие-то следы, ну, хоть от колес! Никаких следов и никаких колес. Или он машину бросил где-то, а сам шел пешком? Почему?

– Для конспирации?

– Лиза, или он и есть наш профессиональный киллер, – сказал Белоключевский нетерпеливо, – или нет. Если он киллер, значит, он приезжал нас убивать. Только непонятно, где у него были вторая машина и напарник? Который сегодня ночью в овраге сгорел! Или он ждал где-то? Непонятно, зачем так сложно? Одна машина, другая, причем «Хонда» – его собственная. То есть легальная и зарегистрированная. Киллеры не ездят на дело в собственных машинах. Это… нелогично.

Они помолчали. Грязная вода пополам с только что выпавшим снегом летела из-под колес, заливала тротуары и бока других машин. Было сумрачно и уже почти совсем темно.

Вот и день прошел. Куда делся? Или не было его вовсе?

Лиза вытащила из кармана телефонную трубку и задумчиво посмотрела на панель. На ней цвели голубые и розовые цветы. Красота.

Она набрала Дунькин номер и приложила трубку к уху. Из нее громко и равномерно гудело – ра-аз, два-а, три-и.

– Дима, она не подходит к телефону! Белоключевский взглянул на Лизу и опять уставился на дорогу.

– Подожди. Перезвони через пять минут.

– Да так не бывает, что она трубку не берет!

– Лиза, бывает все, что угодно. Не слышит. За рулем. Шеф вызвал.

– Она уехала с работы! – крикнула Лиза. Ей вдруг стало очень страшно. Было не слишком страшно, пока дело не касалось ее близких, Дуньки или Димы. Как только коснулось, она запаниковала так, что даже руки задрожали. – Она уехала с работы и сказала мне, что поедет к Фионе!

Лиза приложила к щекам растопыренные пальцы. Щеки горели.

– А если там Вадим? – Где?

– У матери! И они вдвоем с ней что-нибудь сделали?!

– Не выдумывай, – буркнул Белоключевский.

– Дима, давай сначала заедем в галерею. Пожалуйста.

– В какую галерею?

– У Фионы галерея. Она у нас покровительница искусств, императрица Екатерина Вторая. Это в центре. Я тебе покажу.

Он посмотрел на нее. Она все прижимала пальцы к щекам.

– Дима, мне страшно.

Дунька взбежала по гранитным ступенькам и дернула на себя дверь. Почему-то она была совершенно уверена, что дверь откроется, но та не открылась, и Дунька моментально клюнула носом чистое стекло.

Потерла нос и посмотрела. Что такое?.. Закрыто? Быть этого не может!

Громадные стеклянные двери отражали чистый снег и две елочки у подъезда, совершенно одинаковые и прекрасные в своей городской одинаковости.

В лесу родилась елочка, в лесу она росла.

В лесу никаких таких елочек родиться не могло.

За тонированным стеклом, в глубине просторного холла, сияла цепочка крохотных сильных ламп и простирался чистый ковер. Даже с улицы было видно, что он громадный и очень уютный. Черная табличка со строгими буквами строго и элегантно сообщала о том, что здесь находится «художественная галерея Клери».

Клери, черт побери, это фамилия такая. У Фионы и ее сыночка, любителя цветного стекла, фамилия Клери. Дунька тоже чуть было не заделалась Клери, но вовремя спохватилась и осталась Арсеньевой.

Дунька приезжала сюда считаное количество раз за всю жизнь. Раза три, наверное. «Четверги» не посещала, картинами и скульптурами не восхищалась и вообще вела себя кое-как. Иногда она даже жалела Фиону, которой так не повезло с невесткой.

Дунька потопала ногами, отряхивая с ботинок налипший снег, поглядела по сторонам, мельком улыбнулась в черный глазок камеры и нажала блестящую кнопочку.

Ответили тут же – видно, охранник давно за ней наблюдал.

– Здравствуйте.

– Здрасти, – выпалила Дунька. – Я к Фионе Ксаверьевне.

– У вас назначена встреча?

– Я ее невестка. Показать паспорт?

Молчание было ей ответом, и, выхватив из сумочки паспорт, она быстро листнула его – до той страницы, где был загсовский штамп. Это был ярко выраженный «акт гражданского мужества». Или «гражданского неповиновения», кому как больше нравится.

Потом в замке что-то щелкнуло, и стеклянная дверь не открылась, но как будто ослабла.

– Проходите, пожалуйста.

Ах, как сладко было войти с мороза и сырости в сухое, душистое и ровное тепло, залитое приятным и легким светом, пропитанное ароматом кофе, духами и еще тем неповторимым запахом, которым пахнут картины, написанные маслом.

От радости бытия, которое внезапно поразило Дуньку, она даже поежилась.

Все будет хорошо. А разве может быть иначе, когда так ярко горят лампы, когда так чист ковер и так упоительно пахнет кофе?

Все будет хорошо, даже если сейчас, временно, все плохо.

– Евдокия?.. Здравствуй. Как ты здесь оказалась?!

Свекровь неслышными шагами шла к ней по ковру – сверкали очки и бриллианты, вид не слишком довольный. Она не любила сюрпризов, ее обязательно нужно заранее предупреждать «о визитах», долго согласовывать сроки, звонить всесильной Вере Федоровне и вообще осуществлять множество различных телодвижений.

Лиза называла это «полный пердимонокль» – неизвестно почему.

Свекровь приблизилась и слегка поцеловала Дуньку, раз и два, по-европейски. Дунька вытянула шею и сложила губы трубочкой – тоже как будто поцеловала.

– Почему ты без звонка, Евдокия?

– Я на одну минуту, Фиона Ксаверьевна. Мне очень нужно с вами поговорить.

– А если бы ты меня не застала? – спросила свекровь таким тоном, словно спрашивала, что было бы, если бы в момент Дунькиного приезда грянула мировая война.

– Тогда я позвонила бы вам, и мы бы договорились, где встретимся, – тоном первой ученицы доложила Дунька. – Прощу прощения, Фиона Ксаверьевна, мне правда очень нужно с вами поговорить.

Свекровь помедлила минутку.

– Ну что ж, проходи. – Как будто рублем одарила!

Глядя в узкую аристократическую спину, Дунька двинулась в изысканную глубину галерейного рая.

– Вера Федоровна, моя невестка заехала, чтобы поговорить со мной. Вы не могли бы приготовить нам чай?

Веру Федоровну Дунька недолюбливала и слегка побаивалась – та всегда очень явно давала понять, что почетное место жены Вадима должна была занять именно ее дочь. А по недоразумению заняла Дунька.

– Здравствуйте, Евдокия.

– Здравствуйте.

За круглым плечом Веры Федоровны маялся очкастый мужчинка, узкий, длинный, в помятом пиджаке и с папочкой, прижатой к груди. Рука, прижимавшая папочку, была вся заросшая светлыми волосами, с синими веревками перекрученных вен.

– Наш новый сотрудник, – представила Фиона, проследив за Дунькиным взглядом. – Федор Малютин. Это Евдокия, моя невестка.

Федор Петрович быстро отвел глаза от Дунькиного шарфика, еще утром «с умыслом» пристроенного ею на грудь, и затосковал.

– Добрый день, Евдокия, очень, очень приятно и вообще… Рад знакомству и…

– Федя!

По винтовой чугунной лестничке в углу уютного зала простучали каблучки, метнулись длинные распущенные пряди, широкие рукава и кисти салонных одежд.

– Федя, вы обещали мне помочь с каталогом! Я совсем запуталась и не знаю, куда мне отнести Бориса Брауна, к новейшему авангарду или… Ой! – Александра остановилась на последней ступеньке, быстро глянула на Дуньку, взялась рукой за чугунный столбик лестницы и насупилась, несколько театрально. – Здравствуй, Евдокия.

– Привет, Саш.

Дунька, единственная из всех, называла так Александру.

– Евдокия, проходи в кабинет. Вера Федоровна, проследите, чтобы нас не беспокоили, и позвоните Евгению Семеновичу, предупредите, чтобы задержался, потому что у меня незапланированная встреча. Федор Петрович, я надеюсь, вам все ясно? Всю правую стену нужно переделать – у нас галерея, а не сельский клуб! То, что вы сделали, – ужасно!

У Дуньки моментально зачесалась спина – она всегда у нее чесалась в присутствии свекрови, да так сильно, что приходилось даже дергать лопатками, чтобы как-нибудь унять зуд.

– Тогда давайте уж в книжном магазине купим «Девятый вал» и копию Шишкина и развесим их по стенам! Я разочарована. Я очень разочарована.

– Простите, Фиона Ксаверьевна.

– Дело не в моем прощении, а в том, что вы работаете хуже, чем я ожидала. Можно подумать, что у вас нет никакого художественного вкуса или специального образования!

– Простите, Фиона Ксаверьевна.

– Вера Федоровна, проследите за тем, чтобы к вечеру все было исправлено! Александрии, вас это тоже касается. В конце концов, мы все делаем общее дело.

Александра неловким движением заложила за ухо длинную прядь, стрельнула глазами в Федора Петровича. Тот ответил ей таким же быстрым взглядом заговорщика, и Дунька подумала с удивлением, что между этими двоими явно что-то происходит.

Трудно было себе представить, что между ними может происходить нечто романтическое – во всяком случае, Дунька никак не могла представить себе ничего романтического, связанного с Федором Петровичем! Не только толстовский Константин Левин мог любить исключительно «загадочных и прекрасных женщин», но и Дуня Арсеньева «признавала» только интересных и привлекательных мужчин.

Федор Петрович привлекательностью явно не страдал.

– Евдокия, у меня очень мало времени. И где, в конце концов, мой сын? Я так и не смогла ему дозвониться!

Вся компания как-то одновременно пришла в движение – Вера Федоровна двинулась в одну сторону, Фиона в другую, Александра шагнула с лестницы, Федор Петрович кинулся ее поддержать, толкнул, толстый ежедневник вывалился у нее из руки и хлопнулся на пол, прямо Дуньке под ноги.

Хлопнулся, распластался, из него полезли какие-то клочки бумаги.

– Как я неловок, – пробормотал новый сотрудник Федор Петрович, ринулся поднимать бумаги и зацепился брючиной за какой-то штырь, торчавший из лестницы. Брючина подозрительно затрещала.

И в этот миг с осла упали его модные брюки, и все увидели обыкновенный ослиный хвост! Чтобы не засмеяться в голос, Дунька ущипнула себя за круглое бедро.

– Господи, Федор!..

– Федор Петрович, что это вы делаете?! Держите себя в руках!

– Я… держу, Фиона Ксаверьевна!

– Да что вы ползаете, встаньте немедленно!..

– Я… собираю.

– Что вы там собираете!

Федор Петрович, ползая по полу, уже подбирался к лакированным Фиониным туфлям. Та отступала. Ежедневник он сжимал в руке и, передвигаясь, неловко возил им по ковру.

Вот чучело огородное, подумала Дунька. Выгонит его Фиона, это уж точно. Какая-то бумажка валялась прямо у нее под ногами, она наклонилась, подняла и подала ее Александре.

– Позвольте! – Федор Петрович проворно выхватил у нее бумажку, очевидно, с целью поместить ее туда, где она прежде была, в ежедневник, и совершенно случайно Дунька увидела, что именно на ней написано.

Рощино, улица Академическая, дом три.

Это был адрес Дунькиного дома. То есть Лизиного.

То есть их с Лизой дома, в котором сестру вчера чуть не убили.

В горле у Дуньки стало холодно и тесно, как будто туда вбили сосульку, в самую середину.

– Евдокия, я должна тебе напомнить, что у меня очень мало времени.

Александра выхватила у Федора Петровича ежедневник и сунула под мышку. Дуньке показалось, что она сильно рассержена.

– Вера Федоровна, мы ждем наш чай.

От высокой белой двери Дунька еще раз оглянулась на Александру – та прижимала блокнот к груди и горящим взглядом смотрела на Федора Петровича.

В ее взгляде была натуральная, неподдельная, первоклассная злоба. Потом она посмотрела на Дуньку, и та, никогда ни перед кем не пасовавшая, ничего не боявшаяся, уверенная в том, что она-то и есть центр вселенной и с ней никогда не может случиться ничего плохого, вдруг испугалась.

Так испугалась, что шмыгнула за узкую Фионину спину, а потом в кабинет, скорее, скорее!..

Ей очень хотелось, чтобы высокие белые двери закрылись поплотнее и побыстрее.

Видела Александрина или нет?.. И если видела, то догадалась или нет, что Дунька прочитала то, что там было написано?! И если видела и догадалась, то что теперь делать?!

И вообще, что это может значить?!

Двери закрылись, и в просторной и теплой комнате сразу стало тихо и очень торжественно.

Фиона Ксаверьевна некоторое время постояла в отдалении, словно раздумывая, как себя вести, потом двинулась вдоль комнаты, подошла к старинному камину и передвинула штучки на мраморной полке – верный признак неуверенности в себе, редкая штука в Фионином исполнении.

– Это даже хорошо, Евдокия, что ты приехала, – начала она наконец. – Я хотела бы с тобой поговорить. Может быть, не в такой спешке, как нынче, но нам все равно пришлось бы встречаться.

Свекровь повернулась спиной к камину, сильно выпрямилась и сложила руки.

Дунька тоже выпрямилась, но рук складывать не стала. Ей казалось, что свекровь колеблется и никак не может принять решение. Это было вовсе на нее не похоже.

– Фиона Ксаверьевна…

– Ты знаешь, Евдокия, что я никогда не была в восторге от вашего брака, – отчеканила свекровь. – Я до сих пор не могу понять, почему мой сын выбрал себе жену… из другого общественного среза.

– О, господи, – пробормотала Дунька.

– Что такое, Евдокия?

– Уж говорили бы как есть, Фиона Ксаверьев-на, – сказала Дунька и улыбнулась. – Ваш сын выбрал себе жену-плебейку. У стен дворца она пасла гусей. Решил Луи, что женится на ней.

– Ты стала мне дерзить, – заметила свекровь, подумав. – Что это означает?

– Ничего, – призналась Дунька. – Это ничего не означает, Фиона Ксаверьевна.

– Ты напрасно обижаешься. Дело не в том, что я считаю, что вы хуже, чем мы. Дело в том, что ты никогда не поймешь, что такое… талант. Что означает жизнь с талантливым человеком.

– Талант – это ваш сын? – осведомилась Дунька.

– Ну конечно! – воскликнула свекровь, и Дунька ей не поверила. До этих слов верила, а тут не смогла.

Фиона всегда отличалась недюжинным умом и умением видеть вещи в правильном свете. Она не могла искренне полагать, что «талант» должен проделывать все, что так или иначе проделывал ее сыночек.

– Он талантлив и от этого несчастен, – продолжала Фиона. – Творческий человек должен быть сильным, чтобы сознательно нести бремя своего таланта, а Вадим, к сожалению, слаб. Его жена обязана быть ему опорой и поддержкой, чем-то незыблемым. Как пьедестал Медного Всадника.

– Я не пьедестал, – пробормотала Дунька. Свекровь отошла от камина и направилась к окну, держа себя за локти. За окном летел снег и растрепанные галки перелетали с дерева на дерево – собирались спать.

– Ты не смогла и не можешь стать для него настоящей поддержкой, – особым, заключительным тоном сказала свекровь. – И тем не менее, Евдокия, я хотела бы попросить тебя остаться с ним.

– Что?!

– Ты прекрасно меня слышала. Дунька слышала, но ничего не понимала. Фиона всегда была препятствием номер один – сначала она возражала против свадьбы, потом возражала, чтобы новоиспеченные муж и жена жили вместе, все настаивала, что каждому из них лучше бы остаться у родителей, и даже приводила какие-то исторические примеры. Пастернак, к примеру. Борис Леонидович всю жизнь любил Ивинскую, а жил «в семье», то есть со своей старой женой. Так почему бы Вадиму и Евдокии не жить со своими старыми родителями и время от времени встречаться?! Потом она возражала против предполагаемых детей, хотя Дунька не собиралась немедленно заделаться счастливой матерью. Потом она еще против чего-то возражала, из чего все время следовало, что Дунька плохая, никудышная жена и ее сын, не понимая этого, просто-напросто губит себя.

Что изменилось?.. Да еще так внезапно?!

– Евдокия, ты обязана прекратить эти его… постоянные свидания неизвестно с кем. Вы должны жить нормальной семейной жизнью.

– Фиона Ксаверьевна, – начала Дунька, но в белые высокие двери легонько постучали – костяшкой согнутого пальца, – и Фиона сказала резко:

– Да!

Вошла Вера Федоровна с чайником в руках, а следом за ней ее дочь с подносом. Александра поставила поднос на чайный столик и замерла, опустив глаза.

Дунька была уверена, что, если она их поднимет, все окружающие немедленно сгорят, как в романе Стивена Кинга «Испепеляющая взглядом».

– Сахар? Молоко?

– Спасибо, ничего не нужно.

– Фиона Ксаверьевна, мне остаться?

– Спасибо, нет, Вера Федоровна, Евдокия поухаживает за мной. Не правда ли, Евдокия?

– Правда! – воскликнула сильно разозленная всеми сегодняшними непонятностями Дунька. – Разумеется! Непременно! Конечно! Как же может быть иначе?!

– Евдокия, – негромко прервала ее свекровь и указала глазами на «посторонних», мать и дочь. Те наверняка все заметили. У Веры Федоровны губы слегка дрогнули, поджались, и она направилась к выходу, к высоким дверям, за которыми мелькнуло встревоженное лицо «земского статистика» Федора Петровича Малютина.

Двери закрылись. Все, спектакль окончен.

– Фиона Ксаверьевна, – начала Дунька раздраженно, – я вовсе не за тем приехала, чтобы обсуждать наше будущее с Вадимом! Я не знаю, почему вы решили, что мы должны зажить нормальной семейной жизнью! Мы этой самой жизнью жили, наверное, месяца два от силы.

– И в этом твоя вина, Евдокия, – ледяным тоном перебила свекровь. – Мой сын сложный человек, и к нему требуется особый подход, ты должна была отдавать себе в этом отчет, когда выходила за него замуж.

Для того, чтобы опять не начать выкрикивать какие-то бессмысленные слова и междометия, Дунька глотнула из своей чашки рубинового и очень горячего чая.

– Фиона Ксаверьевна, вы не знаете, зачем ваш сложный сын собирался в Рощино к моей сестре?

– Понятия не имею, – недоуменно ответила Фиона и даже посмотрела с неким подобием любопытства, чего никогда себе не позволяла. – Это имеет какое-то значение?

– Он никогда с ней не встречается! И не встречался никогда! Что ему могло понадобиться?!

Фиона пожала плечами.

– Евдокия, ты уводишь разговор в сторону, а я хочу, чтобы ты выслушала меня.

– Да нет никакого разговора, – крикнула Дунька и вскочила. – Мне важно знать, зачем он ездил в Рощино и ездил ли!

– Это не имеет никакого значения…

– Имеет! – рявкнула Дунька. – Имеет!

Она подбежала к свекрови и оперлась руками о чайный столик, так что Фионе пришлось откинуться назад. Прямо перед Дунькиными глазами была щека, гладкая, молодая, очень свежая, и она вдруг подумала, что свекровь совсем не стареет – портрет Дориана Грея, черт возьми!..

– Это имеет значение, потому что вчера на даче мою сестру чуть не убили, и именно поэтому важно, был там ваш сын или нет!

– Как?!

– Отвечайте мне немедленно! Что вы знаете?! Зачем он туда ездил?! Он говорил вам что-нибудь?!

Фиона отодвинулась вместе со стулом, встала и зашла за него, как будто прикрылась от Дунькиного гнева.

– Откуда у этой вашей нимфы адрес Лизиного дома? Зачем он ей понадобился?

– Какой… листочек?

– У Александры из блокнота вывалился листок, а на нем адрес. Это мой адрес! То есть Лизин! Откуда он у нее взялся?!

– Я… не знаю.

Она не врет, поняла Дунька. На самом деле не знает.

– Он спит именно с ней, да?! И вам не хочется, чтобы ваш сын внезапно женился на дочке прислуги, да?! Пусть уж лучше буду я, чем прислуга, да?!

– Евдокия, не кричи.

– Да я и не кричу! Вы еще не слышали, как я кричу, Фиона Ксаверьевна!

– Я ничего не знаю.

– Этого быть не может!

– Вадим предупредил меня, что собирается в Ро-щино поговорить с твоей сестрой, но меня мало интересовал вопрос, зачем он туда едет.

Тут Фиона вдруг подумала, что, быть может, дело в Фаберже, но невестка ни в коем случае не должна узнать об этом.

«Господи, зачем ты вложил так мало разума в голову моего сына?! Как он мог впутать еще кого-то?!»

В то, что Вадим пытался кого-то убить, она не верила. Слишком слаб, слишком зависим. Слишком малодушен.

«Но как он мог узнать?! От кого? Вера проболталась дочери, а та Вадиму?!»

Руки сжались в кулаки, и усилием воли Фиона заставила себя разжать их. Так не годится. Нужно холодно и трезво оценить ситуацию, а она что-то разгорячилась.

– Фиона Ксаверьевна!..

– Евдокия, я не знаю, зачем Вадиму могла понадобиться твоя сестра!

– Александра спит с ним?

– Понятия не имею! – Ей даже удалось сделать вид, что она возмущена подобным вопросом, и, кажется, хорошо удалось, потому что невестка моргнула, перестала таращиться и наступать на нее. Фиона вернулась за стол, с неудовольствием отметив, что на полированном дереве остались следы – в том месте, о которое Дунька опиралась руками. Нужно будет сказать Вере, чтобы все отчистила.

– Я никому не позволю… нападать на мою сестру, – вдруг громко сказала Дунька. – Никому и никогда. Если это ваш сыночек на нее напал, я убью его собственными руками. Вам ясно?

– Евдокия, как ты разговариваешь со мной? Неизвестно, чем бы все закончилось на этот раз, потому что Дунька уже с трудом держала себя в руках, но в дверь опять постучали.

– Да!

Федор Петрович Малютин вдвинулся ровно настолько, чтобы голова торчала в проеме, а все остальное осталось снаружи, видимо, из уважения к хозяйке и страха перед ней.

– Приехали какие-то люди, – сообщил он тихим голосом. – Они спрашивают… Евдокию Юрьевну.

– Меня?! – поразилась Дунька.

– Да. Говорят, что они ваша сестра. – Он именно так и сказал «они». – Охрана сомневается, можно ли их… впустить.

Дунька оттолкнула раритетный английский стул с высокой спинкой и бросилась к выходу. Фиона осталась в кабинете – одна, а Федор Петрович, подумав мгновение, кинулся за наглой девицей, позволившей себе такое неуважение к статусу хозяйки.

Наглая девица вихрем промчалась по залу, выскочила на чистый ковер, пролетела мимо охранника и, навалившись всем телом, распахнула тяжеленную стеклянную дверь, за которой маячили два размытых силуэта.

– Лиза!

– Дунька! Ты здесь?! С тобой все в порядке?! Ты… Все нормально, да?

И они кинулись друг другу в объятия, словно одна из них до последнего времени дрейфовала на гибнущем «Челюскине» по Северному Ледовитому океану, а другая с замирающим сердцем ждала о ней известий, не отходя от радиоточки!

– Лизка, как ты сюда попала?!

– Ну, у тебя же мобильный не отвечал! А я знала, что ты поехала сюда, и решила, что тебя надо спасать!

– Меня не надо спасать, все в порядке. А мобильный я в машине забыла. Я его в зарядник воткнула и оставила там.

Охранник мялся за стеклом, а за охранником мялся Федор Петрович, а с этой стороны стекла за Лизиным плечом какой-то здоровенный мужик на расчищенных от снега ступеньках курил и смотрел в сторону прищуренными глазами.

Это Лизкин олигарх, поняла Дунька. То есть бывший олигарх, ныне трудящийся Востока. То есть бомж.

– Зачем тебя сюда понесло? – спрашивала Лиза. – И почему ты выскочила раздетая?! Простынешь, и Новый год – псу под хвост! Иди одевайся немедленно!

После чего она снова припала к сестре, как будто вовсе не она только что выпроваживала ее с мороза.

– Дунька, мне столько тебе надо рассказать!

– После расскажешь, – подал голос трудящийся. Голос оказался низким, с хрипотцой, как у всех много курящих мужчин. – В машине.

– Здрасти, – сказала ему Дунька. – Я Лизина сестра.

– Я догадался. Вы останетесь здесь или поедете с нами?

– Лиза, я хотела выяснить у Фионы, зачем Вадим собирался к тебе, а вместо этого…

– Может, вы потом поговорите? В каком-нибудь более удобном месте?

– А Фиона что тебе сказала?..

– Он ей не говорил зачем, он только сказал, что поедет, и после этого она…

– Лиза, – перебил бывший олигарх довольно резко, – хватит. Или вы обе немедленно садитесь в машину, или я увезу вас силой. Ну что?

– А почему он командует? – с интересом спросила Дунька у Лизы.

– По привычке, – ответила Лиза Дуньке.

– Я оденусь и выйду, – пообещала Дунька олигарху. – Пять минут, и все! И мне надо свекрови до свидания сказать.

– Евдокия, почему ты не приглашаешь своих гостей войти?

Дунька подскочила как ужаленная.

Сзади стояла свекровь, очевидно, вовлеченная в события Федором Петровичем Малютиным. Она стояла в некотором отдалении, но как-то так, что становилось понятно: она тут хозяйка всего и нет никакой возможности не принимать ее в расчет.

– Здравствуйте, Фиона Ксаверьевна, – из-за сестрицыного плеча сказала Лиза. – Мы заехали за Дунькой. На пять минут. Извините, что отвлекаем вас от дел.

– Ну, от дел меня уже давно отвлекла Евдокия. Прошу всех войти. Не стоит разговаривать через порог.

Дунька поглядела на Лизу, а та на Дуньку. После чего старшая пожала плечами и следом за младшей вошла в теплый холл. Белоключевский по ступенькам поднялся следом, и охранник прикрыл за ними дверь.

– Меня зовут Фиона Ксаверьевна, – с достоинством сказала Фиона и протянула Белоключевскому руку. В другой она держала пачку сигарет «Данхилл». – Вряд ли мои молодые родственницы догадаются представить нас друг другу. Никакого понятия о хороших манерах. Вы со мной согласны, Дмитрий Петрович?

Дунька вытянула шею. Лиза замерла. Белоключевский, сдернув перчатку, легким юнкерским движением, чуть-чуть сверху пожал протянутую Фионой руку. Очевидно, он сделал все правильно, потому что Фиона улыбнулась приветливо.

Вот интересно, подумал Белоключевский. Сестры не узнали его – ни одна, ни вторая. Его не узнавали в магазинах, на улицах, и в автосервисе, и на заправке. Его никто и нигде не узнавал, даже по фамилии. Фиона узнала сразу же, и отчество вспомнила моментально!

– Я рада видеть вас в нашей галерее, – светским тоном продолжала Фиона. – Пока моя невестка будет надевать шубку, я могу показать вам наши картины.

– Откуда она его знает? – на ухо Лизе просвистела Дунька. – Ах да…

– Не хотите ли чаю, Дмитрий Петрович?

– Нет, благодарю вас.

– Она думает, что у него деньги остались, – прошептала Лиза, – а он бомж.

– Может, ты не знаешь? Может, у него тьма денег!

– Я знаю.

– Он что, показывал тебе свою кредитную карточку?!

Фиона едва заметно дернула плечом, и они перестали шептаться. Как привязанные, они почему-то шли за Фионой и Белоключевским по теплому залу. За окнами мела метель.

Лиза посмотрела в метель и вдруг зевнула.

Все-таки сегодня она почти не спала.

– Это мои сотрудники. Очень немногочисленные, но профессиональные и близкие люди. Так сказать, маленькая и дружная семья.

Фиона простерла руку к Вере Федоровне, стоявшей неподалеку, и странной парочке – Александре и Федору Петровичу.

– Семья!.. – не удержавшись, фыркнула Дунька негромко. – Змеиный клубок, мать их так!..

– Дунька, прекрати.

– А у моего нового шефа такие зеленые глазищи! – вдруг мечтательно сказала сестра Лизе на ухо. – Я все время думаю, линзы у него или нет.

– Дуня! У какого еще шефа?

– У меня новый шеф, – Дунька театрально закатила глаза. – Я тебе потом расскажу.

– А есть о чем?