/ Language: Русский / Genre:sci_history / Series: Живая история: Повседневная жизнь человечества

Повседневная жизнь викторианской Англии

Татьяна Диттрич

Легко судить обо всем, не зная деталей и подробностей. А ведь именно они и делают жизнь не контурной и иллюзорной, а ясной и правдивой. Убедиться в этом вы сможете, прочитав книгу о повседневной жизни Англии во время долгого правления королевы Виктории (1837- 1901).

В XIX веке дремавшее ранее человечество как будто проснулось и озарилось шквалом идей, проектов и открытий, которые кардинально изменили ситуацию не только в Британии, но и во всем мире. Великие изобретения дали толчок развитию производства, промышленность изменила облик городов, города наложили свою тяжелую длань на людей, в них обитающих, а люди, как всегда, приспособились к новым условиям и откликнулись на перемены новыми идеями. Быть может, все происходило и по-иному, но… Инерция этих изменений настолько сильна, что и сейчас, можно сказать, любая область нашей жизни крепко стоит на корнях, пущенных в Викторианскую эпоху.


Татьяна Васильевна Диттрич

Повседневная жизнь викторианской Англии

Живая история: Повседневная жизнь человечества

Легко судить обо всем, не зная деталей и подробностей. А ведь именно они и делают жизнь не контурной и иллюзорной, а ясной и правдивой. Убедиться в этом вы сможете, прочитав книгу о повседневной жизни Англии во время долгого правления королевы Виктории (1837- 1901).

В XIX веке дремавшее ранее человечество как будто проснулось и озарилось шквалом идей, проектов и открытий, которые кардинально изменили ситуацию не только в Британии, но и во всем мире. Великие изобретения дали толчок развитию производства, промышленность изменила облик городов, города наложили свою тяжелую длань на людей, в них обитающих, а люди, как всегда, приспособились к новым условиям и откликнулись на перемены новыми идеями. Быть может, все происходило и по-иному, но… Инерция этих изменений настолько сильна, что и сейчас, можно сказать, любая область нашей жизни крепко стоит на корнях, пущенных в Викторианскую эпоху.

От автора

Завидовали ли вы когда-нибудь людям из других столетий? Признайтесь, наверняка возникали мысли о том, что за спокойная, тихая жизнь была, к примеру, в XIX веке. А если человек к тому же был богат и родился в Британии, то наслаждения подстерегали его на каждом шагу: особняк в центре Лондона, имение в пяти милях, другое, третье – у моря, верные слуги, светские развлечения, ривьеры, скачки, балы, ложа в театре. Приятная жизнь, полная забот только о том, как провести день. Да, так рисует нам наше воображение. Легко судить обо всем, не зная деталей и подробностей. А ведь именно они и делают жизнь не контурной и иллюзорной, а ясной и правдивой.

Во все времена так же страшились завтрашнего дня, беспокоились, чем будут кормить детей, волновались о потере работы или источника дохода, трепетали за судьбу близких. Пуританские периоды чередовались с распутством, щедрость меценатов сменялась скупостью ростовщиков, порядочность и достоинство теснились расчетливостью, показухой и завистью.

В каждом веке поколение отцов сокрушалось, глядя на нравы молодежи:

«Куда мы идем? Что творится с миром? В наше время было чище, проще и достойнее!»

Чудесный предмет история. Рассказывает, что было в прошлом, помогает не бояться настоящего, подсказывает, чего можно ожидать в будущем. Потому как все, что есть – уже было когда-то. В другое время, с другими людьми, но было.

Наши огорчения оттого, что мы видим только то, что случилось в наше время, и ужасаемся предсказаниям, какие сами себе рисуем о будущем. Но поверьте, это дело пустое! История – наш путеводитель во времени показывает, что любое общество проходит через кризисные периоды. Неизбежная синусоида бросает мораль вверх и вниз, от одной крайности к другой, и хуже всех приходится тем, кто попадает на эти пики.

Однако жизнь, как река, всегда отыскивает верное русло! Убедиться в этом вы сможете на примере Англии во время долгого правления королевы Виктории.

Пример королевской семьи – образец для подражания всей Англии

Виктория – королева Британская, Австралийская, императрица всей Индии, владелица колоний в Африке и других странах – самая влиятельная женщина на земле в XIX веке, правила 60 лет. Она была внучкой сумасшедшего короля Георга III, имевшего троих сыновей. Никто не мог и предположить, что дочь его младшего сына ожидает венценосная судьба. Одно Провидение знает, почему оно выбрало именно Викторию в качестве королевы и устранило с ее пути более пятнадцати претендентов на трон.

В марте 1819 года по дороге из Германии во весь опор мчалась шестерка вороных коней. Князь Кентский – отец будущей королевы, сам правил каретой, изо всех сил стегая лошадей. В карете стонала, держась за огромный живот, находившаяся на восьмом месяце беременности княгиня Кентская. У супругов имелись все причины так торопиться. Цыганка предсказала им, что вынашиваемый ребенок будет правителем Соединенного королевства и всех его колоний. Несмотря на то что отцу будущей королевы не на что было нанять кучера и самому пришлось править лошадьми, он, услышав предсказание, не мешкая отправился с женой в Англию. В кулуарах много шептались об амбициях князя Кентского. Его несколько комичная внешность – пышные бакенбарды при голом черепе давала повод острить, будто он лысоттого, что у него мало мозгов, а волосы не растут в пустыне. Его называли величайшим подлецом, которого еще не повесили, и смеялись над его тучностью. Однако напрасно пара так торопилась. Девочка, которой при крещении дали имя Виктория, родилась лишь 24 мая 1819 года в Кенсингтонском дворце в Лондоне. Еще целых восемнадцать лет оставалось до того дня, когда дочь князя Кентского провозгласили королевой Англии.

Восемнадцать долгих лет, в течение которых будущая наследница престола училась подавлять в себе детские желания и эмоции, прислушиваться к доводу разума и подчинять свою жизнь долгу. Князь Кентский не дождался предсказанного события. Он умер вскоре после рождения дочери, оставив жену и ребенка почти без средств к существованию. Их жизнь, несмотря на высокий титул, была очень скромной. Впоследствии королева Виктория тешила себя мыслями, что она знает, как живет народ, так как ей самой в детстве довелось испытать нужду. Конечно, это была иллюзия. Отказ от удовольствий, сокращение количества слуг, переход на постную пищу – все это было связано лишь с временными денежными неудобствами. К тому же такие ограничения соответствовали строгому воспитанию, которое старалась дать дочери княгиня Кентская. Контроль со стороны матери был настолько суров, что ребенком Виктория казалась старше своих лет, вела себя, говорила и держалась, как взрослая. Маленькой ей никогда не позволяли оставаться одной, не разрешали играть с детьми, подавляли все естественные желания, присущие возрасту. Привычка ставить долг на первое место осталась с ней до конца жизни и очень пригодилась, когда она начала править страной. А сильный характер, выработанный с детства, проявлялся во всем. Виктория доходила до самоистязания, чтобы стать лучше. В воротник ее платья около подбородка были вшиты колючки остролиста, которые больно впивались в тело, когда она опускала голову, заставляя всегда высоко держать подбородок, чтобы казаться выше. Весь день был подчинен раз и навсегда заведенному распорядку, как того желала строгая мама. Выработавшаяся у Виктории вследствие такого воспитания воля не позволяла подозревать в ней наличие слабостей, присущих простым смертным, ведь монарх являлся образцом для подражания всей нации.

Население в это время было крайне суеверным. На все случаи жизни существовали свои приметы, по которым предсказывалось будущее. После коронации по стране ходили устойчивые слухи, что правление королевы будет коротким и несчастливым.

Все было не так как надо в тот великий день. Архиепископ надел Виктории коронационное кольцо не на тот палец, главный хранитель казны рассыпал золотые и серебряные медали на пол. Когда, наконец, удалось навести порядок и лорды один за другим стали присягать королеве на верность, поднимаясь по очереди к трону и прикасаясь к короне, лорд Ролл – толстый, рыхлый человек, оступившись, покатился кубарем вниз, завернувшись в свою мантию. Злые языки после сплетничали: фамилию Ролл, что означает кататься, он получил после этого случая. Епископ во время церемонии по ошибке перевернул две страницы молитвенника, тем самым закончив обряд ранее, чем было положено по этикету. Символы власти протянули королеве так неожиданно быстро, что она их чуть не выронила.

Вскоре после коронации Виктория вышла замуж за своего кузена Альберта, влюбившись в него с первого взгляда. Бедная девушка сама была вынуждена сделать ему предложение, поскольку никто не мог предложить руку и сердце королеве. Мужа своего она обожала, хотя поначалу их семейная жизнь не ладилась. Альберт никак не мог привыкнуть к тому, что куда бы ни шла королевская чета, ему приходится следовать сзади своей супруги на полшага. Его огорчало также, что на придворных балах она танцевала с ним не более трех танцев. И все же главной причиной разногласий являлось то, что ему не была определена роль при дворе. Однажды у них возникла очень крупная ссора. Альберт выбежал из залы и заперся на своей половине. Виктория стала громко стучаться.

– Кто там? – спросил Альберт.

– Королева Англии! – послышался ответ.

Рассерженный муж ничего не ответил и дверь не открыл. Виктория стала барабанить изо всех сил.

– Кто там? – опять спросил Альберт.

– Твоя жена, – смиренно ответила королева.

Тогда он открыл дверь и поставил свои условия.

Жить за городом. В его обязанности войдет управление дворцами и семейными счетами. Он будет танцевать с ней столько, сколько захочет.

После этого семейная жизнь наладилась, о чем говорит рождение девятерых детей. Девять королевских отпрысков, при том что, как видно из многочисленных дневников, наслаждаясь сексуальной жизнью со своим мужем, Виктория абсолютно ненавидела быть беременной. У королевы имелись свои слабости.

В то время, когда Виктория вступала на трон, любое решение сначала рассматривалось премьер-министром и парламентом. За время ее правления премьер-министрами были: лидер либеральной партии Глад- стон, который избирался на этот пост четыре раза, и лидер консервативной партии Дизраэли, избиравшийся дважды.

Гладстон всегда выступал за сокращение налогов и улучшение условий жизни в Ирландии, Дизраэли добился для Британии контроля над Суэцким каналом и сделал Викторию императрицей Индии. В начале викторианской эры самой сильной группой в парламенте были богатые землевладельцы. В 1840 году премьер-министром страны стал Роберт Пиль. Он являлся политиком, вышедшим не из аристократов, как было до сих пор, а из среднего класса, чья семья достигла своего благосостояния с помощью бизнеса. К 1890 году уже несколько человек из рабочей среды были выбраны в парламент, чтобы там представлять интересы обездоленных. До 1911 года депутатам не платили, и поэтому бедные люди могли быть выбраны только при поддержке торговых союзов. Постепенно после актов парламента 1832,1867 и 1884 годов, все большее количество народа получило права на участие в выборах. Однако даже к 1914 году обязательным условием для избирателей являлась регистрация по одному и тому же адресу достаточное количество времени. Из-за этого пункта один из четырех мужчин не имел права выбирать своих представителей в парламент, так как не мог по разным причинам долго жить на одном месте. Следующий закон ограничил время, в течение которого каждая партия проводила свою предвыборную агитацию, чтобы дать возможность остальным партиям тоже поучаствовать в выборах на равных условиях. Голосования были открытыми, каждый высказывал свое мнение с трибуны. Это облегчало задачу для противоположной партии оказывать давление на избирателей через работодателей или владельцев квартир. С 1872 года выборы стали тайными. А в 1883 году был принят закон, запрещавший подкупать избирателей. Женщины не имели права голоса до 1918 года. Чтобы привлечь внимание к своим проблемам и заставить парламент, наконец, разрешить женщинам принимать участие в выборах, они были вынуждены объявлять голодовки, бить стекла, устраивать демонстрации. Одна бедняжка даже бросилась под копыта лошади на скачках в Дерби, другая тайно проникла в парламент. Публика относилась крайне негативно к проявлениям женского волеизъявления. Респектабельные леди осуждали подобное поведение, называя таких представительниц своего пола суфражистками. Королева Виктория сама была против того, чтобы позволить женщинам принимать участие в политической жизни страны. Только через восемнадцать лет после ее смерти было разрешено голосование женщинам, достигшим 30 лет. Позднее возрастной ценз снизился до 21 года.

Альберт, муж королевы, так и не стал королем. Его позиция при дворе была определена как Prince Consort, что в дословном переводе так и означало – принц-супруг. Однако он был для Виктории гораздо больше, чем муж, он являлся ее советчиком, помощником, управителем, организатором. Во всех трудных ситуациях она всегда могла на него положиться. После смерти Альберта Виктория пожизненно носила траур и всей прислуге во дворе запретила улыбаться и носить одежду другого цвета, кроме черного. Горничным до конца ее дней было приказано менять полотенце в комнате мужа, выносить ночной горшок и подготавливать для него одежду на день, как это делалось раньше. Они не роптали, поскольку покойник был непривередлив. Виктория повсеместно устанавливала памятники и бюсты любимому и удостаивала рыцарства тех, кто возводил их на собственные средства. Она скорбела по Альберту до самой своей смерти, никогда не расставаясь с его усыпанным бриллиантами портретом. Когда любимый премьер-министр Виктории Бенджамин Дизраэли умирал и близкие спросили его, хочет ли он проститься со своей королевой, он ответил: «Зачем? Она ведь только попросит меня передать сообщение ее Альберту».

Пример королевской семейной жизни привел к тому, что в XIX веке в Британии установился культ семьи.

Викторию называли бабушкой всей Европы, поскольку многие короны европейских стран достались ее детям. В первый год ее замужества с Альбертом родилась Виктория, которая позже стала императрицей Нфмании и матерью кайзера Вильгельма И, развязавшего Первую мировую войну. Через год, в 1841-м, родился Берти – принц Уэльский, будущий король Британии Эдуард VII. Когда в 1860 году появился последний ребенок, Виктория была королевой уже 23 года.

Несмотря на суеверия, она правила страной долго и счастливо, а время ее правления называют золотым веком в британской истории.

Глава первая

ПОСЛЕДСТВИЯ ИНДУСТРИАЛИЗАЦИИ

В начале XIX века большинство населения Британии работало на фермах и передвигалось по земле либо пешком, либо на лошадях. Человечество веками ставило перед собой задачу изобретения механизмов, способных перевозить людей и грузы, но решило ее, занимаясь первоначально совсем другими вещами. Ученые, стремясь увеличить производительность труда на фабриках и угольных шахтах, создали первые паровые двигатели, заменившие водные мельничные колеса, использовавшиеся раньше в производстве. Вот тут и возникла мысль применить новую гигантскую силу, образуемую паром, для вращения колес повозки. Так возникла идея создания паровоза, на полстолетия опередившая изобретение двигателя для авто. В разработку новой, невиданной до того конструкции включились французские и английские инженеры. В 1813 году Джордж Стефенсон сконструировал и построил локомотив для транспортировки тридцати тонн угля по рельсам. А 27 сентября 1825 года первый паровоз с пассажирами отправился из Дарлингтона в Стоктон. К 1843 году было уже проложено 3200 километров железнодорожных путей, а к 1870 году – 22 тысячи. Владельцы крупных фермерских хозяйств негодовали. Они опасались, что от испуга коровы перестанут давать молоко, куры прекратят нести яйца, а с овец полезет шерсть, но, уразумев, сколько денег можно заработать на железных дорогах, кинулись покупать акции и создавать паровозные компании. Это было время быстрого обогащения. В один день можно было сделаться или сказочно богатым человеком, или потерять абсолютно все. Полученные деньги вкладывались в строительство фабрик, которые как грибы разрастались по всей стране.

Раньше ткани производили в несколько стадий. Полученную шерсть с остриженных овец сначала сортировали, затем пряли на прялках или вручную с помощью веретена, после красили, а уж потом ткали. В основном работали дома, привлекая всех членов семьи, и специализировались либо на обработке шерсти, либо – льна. Изделия при этом стоили так дорого для потребителей, что большинство населения предпочитало накладывать на порванные места заплатки, чем покупать новые вещи. Когда же были изобретены прядильные, ткацкие машины, выполнявшие все работы гораздо быстрее и в несравнимо большем объеме, они перебили местный бизнес. Крестьянки, вместо того чтобы дома прясть шерсть своих овец, вынуждены были пойти на фабрику и работать там в жутких условиях. С этого времени производство вещей и механизмов стало массовым, а не штучным, как это было до изобретения парового двигателя.

Жизнь повсеместно менялась. Появились новые, неизвестные ранее профессии, такие как механик, электрик, водитель. Паровой двигатель стал применяться в сельском хозяйстве, заменяя лошадей. Это тоже способствовало усилению безработицы на селе, где больше не требовались люди привычных специальностей. Жить стало тяжелее. Цены на продукты упали, и многие фермерские хозяйства разорились. Если раньше трудились близко от дома, в удобное для себя время, то с развитием фабрик пришлось ходить на работу за несколько миль и подстраиваться под общий график, при котором станки не выключали, чтобы не растрачивать уголь на разогрев двигателя. В это время продолжительность рабочего дня в 14 часов считалась нормальной. В поисках заработка люди переезжали в города, а многие покидали страну и уезжали в поисках счастья в Америку, Африку, Австралию. Строительство железных дорог сделало перемещение людей и грузов гораздо более быстрым и дешевым. Люди, никогда ранее не выезжавшие за пределы родных мест, вдруг смогли прокатиться на юг и север страны, побывать в столице. Ранее лошади пробегали по хорошей дороге в среднем 12 километров в час. В 1830 году паровоз выехал из Ливерпуля до Манчестера со скоростью 30 километров в час, а в 1850 году – уже со скоростью 80 километров в час.

Самый быстрый корабль до изобретения паровых двигателей пересекал Атлантику за двенадцать дней, и путешествие в Америку в начале правления Виктории занимало семь недель. Теперь же пароходы покрывали это расстояние уже за восемь дней. Еще одним преимуществом кораблей, двигавшихся благодаря силе пара, было то, что появилась возможность сделать надежное расписание их движения, независимое от скорости и направления ветра. Однако некоторые дешевые пароходики еще продолжали иногда ходить под парусами, чтобы сэкономить уголь. Пассажиров, плывших на них, просили брать с собой постельные принадлежности и умывальники. Тогда же началась эра эмигрантов, уезжавших из Соединенного Королевства, в основном из Ирландии, в Австралию и Америку. Это были молодые и здоровые люди, которые надеялись на лучшую долю и более широкие возможности в этих странах. К концу века из одной только Ирландии в Америку эмигрировали почти 11 миллионов человек.

В 1851 году по дну Ла-Манша был проложен первый телеграфный кабель, а в 1866 году впервые заработала телеграфная связь между Европой и Северной Америкой и с помощью азбуки Морзе стало возможным в считаные секунды посылать сообщения через Атлантический океан. В 1897 году королева Виктория отметила свой бриллиантовый юбилей, телеграфировав сообщение из Букингемского дворца в Австралию менее чем за две минуты. Благодаря изобретенному фотоаппарату во второй половине столетия появилась возможность остановить мгновение, а к концу – уже запечатлеть движущиеся кадры и смотреть их в синематографе. В медицине стала впервые применяться анестезия, позволив делать невозможные до того операции и лечить безнадежные ранее болезни. Была изобретена печатающая машинка. Появилась возможность передавать сообщения по электрическому телеграфу, а чуть позже и по телефону. Грузообмен увеличился, и в Англии открылось невиданное ранее количество магазинов с импортными товарами. Освещение, свечное и газовое в середине века, к концу правления Виктории сменилось на электрическое.

Время ее правления не случайно называют золотым веком в истории Англии. Страна стала получать существенные дивиденды от своих колоний. Нашлись деньги не только на украшение Лондона и других крупных городов, но и для более важных дел, таких как прокладка подземных коммуникаций водопровода и канализационного коллектора столицы, которые очистили улицы от помоев и нечистот. Строительство железных дорог, разветвленной линии подземного метрополитена, прокладка телеграфного кабеля по дну Ла-Манша, создание самого большого корабля в мире – все это часть славных дел времен королевы Виктории.

Городская жизнь

Индустриализация, изменившая социальный состав населения городов, заставила людей относиться друг к другу с опаской. Ведь раньше они жили на той же улице с одними и теми же соседями всю свою жизнь. Знали их семьи, достоинства, слабости и недостатки, их доход и какую нишу они занимали в местном обществе. Теперь же приехавшие отовсюду люди могли сказать о себе все что угодно.

Вот как характеризует публику, заполнившую города, Чарлз Диккенс в своей книге «Наш общий друг»: «Вениринги были совершенно новыми людьми в совершенно новом доме, в совершенно новой части Лондона. Все, что касалось их, было с иголочки новое. Вся мебель была новой, все их друзья были новыми, вся их прислуга была новая, их кареты были новыми, их лошади были новыми, они сами были новой, только что поженившейся парой, с только что народившимся ребенком. Если бы у них был дедушка, то и он должен был бы соответствовать всей обстановке и быть отполированным до блеска, без царапинки, чуть ли не с короной на голове».

Когда Альфред Лэмл встретил свою будущую жену, он выдал себя за обеспеченного человека, поскольку посчитал, что у нее есть деньги. «Не имея ни родословной, ни характера, ни воспитания, ни идей, ни манер, все, что они имели, – это акции!» В конце книги, правда, оказалось, что и они обманывали друг друга так же, как обманывали весь свет: «У них было не больше акций, чем родословной, характеров, воспитания, идей и манер».

Чарлз Диккенс называл таких людей «фатальной новизной при ужасном лоске». Признанный знаток характеров не случайно выбрал подобный типаж для своей книги. По всей стране происходила миграция. Одни, как описанная пара, пользуясь возможностью, «пудрили мозги», чтобы оказаться в столичном обществе. Кстати, это выражение пошло оттого, что выдать себя за члена светского общества, двумя столетиями ранее, было возможно, только надев напудренный парик. Другие бежали от старых грехов, надеясь спрятаться в большом городе. И конечно, большинство составляли люди, которые просто искали работу и стабильную жизнь для своих семей.

Центр индустрии находился на севере. Бирмингем давал стране металл, в Манчестере производили хлопковые ткани, Ньюкасл снабжал углем, а Бат {Bath переводится как ванная) был модным городом, куда ездили принимать горячие грязевые ванны после тяжелой работы по управлению мануфактурами и фабриками. В Ливерпуле находился главный северный порт, соединявший Англию с Атлантическим океаном и Западной Индией, Портсмут на южном побережье считался основной морской базой.

Экономическая роль Лондона определялась рекой Темзой, и в XIX веке основным, приносившим огромные деньги городу, был бизнес, основанный на морских грузоперевозках из Индии, Китая, Африки, Америки и других стран. Главным двигателем прогресса XIX века стал уголь. Без него не раскручивались колеса пароходов, не катились поезда, не разогревались домны, не пылали горны. Все производства работали на нем, уголь сжигали в огромных количествах в топках паровозов, на фабриках, его использовал весь скоростной транспорт. Воздух в городах был переполнен угольным смогом. Солнечный свет не мог пробиться сквозь него даже летом, поскольку в каждой кухне, кроме очень бедных домов, растапливались печь для приготовления пищи и камины для обогрева. Города находились под постоянным дымовым облаком, не пропускавшим солнце. Отсюда и такое большое количество туманов, о которых упоминается и у Конан Дойла, и у Чарлза Диккенса. В произведении Диккенса «Мрачный дом» рассказчица Эстер Саммерстон, впервые приехав в Лондон и увидев улицы, наполненные густым плотным дымом, спросила своего сопровождающего:

«- Что, где-то большой пожар?

– О нет, мисс! – ответил тот. – Это просто Лондон!»

Столицу Англии с XVIII века так и называли – «Большой дым», поскольку для этого были все причины. После индустриальной революции проблема загрязнения воздуха стала еще больше, и в XIX веке, проходя днем по Лондону, довольно привычно было видеть только в шаге от себя. Если джентльмен протягивал даме руку, помогая ей сойти с мостка над открытой дренажной системой, то он видел только ее перчатку и рукав, но лицо ее уже скрывалось в тумане.

«Туман опустился и окутал девушку, как молочная пелена. Нэнси казалось, что она плывет, так как не могла разглядеть своих ног. Где-то раздавались голоса, стучали подошвы по камням мостовой, цокали копытами лошади, лаяли собаки. Ориентироваться в таком тумане было очень трудно. Через некоторое время девушка уже не знала, откуда она пришла и в каком направлении центр города.

– Пойду там, где шумнее, – решила она и, выставив перед собой руки, тихонько ступая, пошла вперед. Скоро и руки растворились в тумане, и Нэнси стала себя чувствовать бестелесным существом.

– Тетя Поли рассказывала о таком, говорила, что если смотреть из дома на улицу, то чувствуешь себя как на острове, так как вокруг больше ничего не видно. Она говорила, что это оттого, что все начинают топить и готовить и туман получается от этого дыма.

– Поберегись! – раздалось справа. Сначала рядом проехала невидимая лошадь, а затем и невидимая повозка, которая глухо простучала своими металлическими ободами по камням.

Нэнси испугалась:

– Так ведь и задавить могут! Пойду-ка я ближе к домам, так хоть буду знать, в какую сторону идти.

Девушка, неоднократно спотыкаясь обо что-то или о кого-то, наконец натолкнулась на стену и пошла вдоль нее. Ее рука, ощупывавшая один кирпич за другим, несколько раз проваливалась в пустоту, где когда- то были стекла в окнах, местами заткнутые подушками. Затем, нащупав угол дома, она поняла, что пришла к перекрестку. Услышав рядом шаги, Нэнси спросила кого-то:

– Как пройти к центру?

Хриплый мужской голос ответил ей:

– Вон туда, – и она поняла, что сглупила. Раз не видно говорящего, то не будет видно и направления, куда он показывает».

Дым был разного цвета: синий, темно-серый или коричневый и имел острый запах. Используя метеорологические записи, было установлено, что за выбранные четыре года в семидесятых годах XIX века в Лондоне был 51 туманный день в году, в восьмидесятых – 58, а в девяностых – уже 75. Леди, отправлявшиеся в оперу или театр и надевавшие белые накидки, возвращались домой уже в серых. Черная окраска зонтов прижилась навсегда, потому что более всего отвечала состоянию атмосферы.

Натаниел Хауторн описал один из таких дней. «Этим утром, когда я уже должен был вставать, дневной свет еле пробивался через дым и мы зажгли свечи, хотя было уже десять часов. Этому никто не удивился, ведь в туман их жгли весь день. В одиннадцать, выходя из дома, я ничего не видел через дорогу, только зыбкие тени прохожих… К вечеру туман стал черным, как грязь, висевшая в воздухе. Вернувшись, я увидел, что он проник внутрь и все было неясно и таинственно».

А вот еще одно впечатление: «Как будто тебя поместили в разжиженный желтый гороховый пудинг, недостаточно плотный, чтобы застрять в горле, но навязчивый и неизбежный настолько, что, пробираясь через него и хватая ртом воздух, ты каждый раз захватываешь большую его порцию. В добавление к туману ты вдыхаешь испарения от газа, свечей и ламп, горящих целый день. И ведь ты еще только внутри дома. При выходе наружу, плывя неизвестно где, неизвестно куда и натыкаясь то на флягу, оставленную молочником, то на чье-то хранилище для угля, ты замечаешь, что всё видится непропорционально своему натуральному размеру. Газовый фонарь, на чей столб ты чуть не наткнулась по пути, кажется так высоко, где-то там, где летают птицы… Стоит сбиться с пути, и считай, что ты найдешь верную дорогу только часа через три. Главное при этом не упасть в сточную яму или канал».

Люди ходили с фонарями среди бела дня, но все равно теряли дорогу, многие тонули. Для женщин упасть в воду означало верную смерть. Плавать умели единицы, тяжелая одежда тянула ко дну. Теряя ориентацию, они заходили в вязкую, засасывающую жижу береговой линии и, застревая там порой по пояс, не могли выбраться, отчаянно барахтаясь в мутной воде прилива. В один из сильных туманов утонуло шестнадцать здоровых мужчин, работавших у реки.

Предвидеть туманы было невозможно. Они заставали путников где угодно, накрывая землю неожиданно и плотно. Такое состояние атмосферы чрезвычайно вредно для здоровья. Неслучайно после каждого сильного тумана в церквях учащались заупокойные службы. За неделю от респираторных заболеваний в Лондоне умирало более тысячи людей и ухудшалось состояние людей с больным сердцем и легкими. Но не только люди страдали. В 1873 году в Ислингтоне – северной часта Лондона состоялась выставка крупного рогатого скота, на которой гордые фермеры, демонстрируя своих породистых коров и телок, намеревались продать их подороже. Неожиданно на поле опустился густой туман, и сотни животных задохнулись.

Падавшие птицы были неожиданным подарком для нищих, ощипывавших их тут же около общественных костров. Одни «заблудшие овцы» становились пищей для других.

Было бы довольно странным представить себе викторианскую Англию без туманов. Сколько бы потеряли тогда произведения Конан Дойла и Стивенсона. Разве смог бы тогда последний передать атмосферу действия, происходившего в «Странной истории д-ра Джекиля и м-ра Хайда».

«Всепроникающий, шоколадного цвета покров опустился сюда из рая, он был темным, как поздний вечер, как будто огненно-коричневый свет зарева далекого пожара; и здесь на какое-то время туман разорвался и изможденный луч света проглянул сквозь клубящиеся кольца… это скорбное завоевание темноты, казалось, погрузило темный город во всепроникающий кошмар». Как бы Стивенсон тогда передал загадочное настроение, подготовил читателя к действию и развитию чудовищного характера своего страшного персонажа! Не случайно слово «мистический», думается, происходит от английского слова mist, что означает легкий туман.

До появления железных дорог дома строили из того, что было рядом, и поэтому здания смотрелись гармонично с окружавшей природой. Дома и кровли, расположенные в разной местности, сильно отличались друг от друга. Железная дорога, сделавшая транспортировку дешевой, позволила перевозить красные кирпичи и велшский сланец, которым покрывали крыши по всей стране. Города стали похожими друг на друга, повторяя один и тот же архитектурный ряд, используя одни и те же материалы. И все же, несмотря на похожесть, разные люди, воспринимали городскую архитектуру по- разному. У Диккенса в «Крошке Доррит», например, видение Лондона безрадостное и мрачное: «Нечего смотреть, только улицы, улицы, улицы. Нечем дышать, только улицы, улицы, улицы». У другого автора первое посещение столицы оставило в памяти прямо противоположные ощущения: «Величественные дома, просторные площади… где нет показухи и претенциозности… Здесь чувствуется чисто деловой воздух, воздух настоящей жизни крупного города и большой торговли».

Растущее население, расширявшееся производство требовали совсем другого образа современного города. Здания в центре стали выше, массивнее, значительнее. Утверждаясь на новом месте, они теснили старые дома, сараи, конюшни, съедали дворики, сады, огороды. Столица становилась престижнее, богаче, торжественнее. Новые строительные технологии позволяли использовать любой нужный материал, привезенный из любой точки мира, и поднимать его на огромную, по тем временам, высоту. Провинциалы, приезжавшие в столицу, открывали рты и роняли шапки, задирая головы на гигантские многоэтажные здания с огромными окнами, скульптурами при входе и внушительными, ярко освещавшимися подъездами.

Столица поражала размахом строительства, увеличившим за 60 лет правления Виктории ее площадь в несколько раз. Однако жилья все равно не хватало. Большинство людей не в состоянии были покупать себе дома и предпочитали снимать их. С 1880 года в Лондоне распространяется идея квартир. В Шотландии с начала XVII века люди жили в многоэтажных домах, снимая в них комнаты. Однако богатые англичане не прельщались идеей делить дом с кем-то еще. Им, кроме того, не нравилась идея обходиться без личного сада и двора. Несмотря на это, с расширением города, при все растущей дороговизне земли, зажиточные пары без детей стали понимать преимущества квартир, за которыми гораздо легче смотреть, их легче ремонтировать и дешевле отапливать.

Предприимчивые люди, воспользовавшись ситуацией, начали строить многоэтажные здания для продажи одному или нескольким хозяевам, которые устраивали в них доходные дома. Проживая в них и сдавая квартиры семьям вместе с прислугой, домовладельцы тем самым образовали известную теперь систему, по которой многие люди получают средства для жизни и сегодня. Но позволить себе снять жилье в таких домах могли только очень обеспеченные люди. И хотя в столице крутились большие деньги, бедных людей, таких, кто покинул привычные места и надеялся построить в городе новую жизнь с нуля, здесь было значительно больше, нежели богачей и аристократии.

В 1850-х годах население распределялось по профессиональному уровню приблизительно в таком соотношении: лорды в парламенте уступали по своей численности чиновникам и клеркам в министерствах; управляющие на фабриках и заводах терялись среди приказчиков в магазинах; ремесленников, шивших обувь, было больше, чем шахтеров; портных больше, чем моряков; прачек в два раза больше, чем рабочих на производстве металла, и прислуга в несколько раз превышала по своей численности тех, кто мог ее нанять. Более 120 тысяч кузнецов работали в городах и деревнях, прилегавших к ним. Они не только подковывали лошадей, а также ремонтировали инструменты, ограды, механизмы. Их труд был нужен на всех предприятиях.

Большую часть населения составляли фабричные рабочие. Около воды селились грузчики с доков, моряки, ремонтники. Утром и днем на площадях толпились бродяги в поисках случайного заработка. Счастливцы тут же на рынках покупали еду, толкались, чтобы просто послушать, о чем говорят, переброситься новостями. Клерки в своих строгих черных сюртуках с белыми воротничками торопились в конторы, подметальщики улиц, энергично работая метлами и сгребая навоз в кучи, старательно пылили на прохожих. Тележки водовозов стучали ободами по булыжникам, торговки выпечкой расхваливали свой товар, приказчики из магазинов закручивали пружину, фиксирующую тряпичный навес над витринами, продавцы жареных каштанов, в испачканных сажей фартуках, выхватывали из жаровен щипчиками потрескивавшие от огня закопченные шарики и насыпали их в бумажные кульки.

А сколько на улицах было разного народа- не тех, кто просто проходил дважды за день, а тех, для кого улица была не дорогой, а домом. Перед каждым из них стояла своя задача: кто-то торговал тем, что имел, а кто-то потихоньку заимствовал то, что имел другой, кто-то старался получить деньги за особое умение – за фокусы, за необыкновенную гибкость тела, за красивый голос или акробатический этюд. Здесь же были и уличные арабы – мальчишки с перемазанными лицами в одежде с чужого плеча, с ногами либо босыми, либо в худых башмаках, из которых торчали пальцы. Они жили по понятиям того времени. Заработав немного денег, старались приобрести суконную кепку вместо бумажной или носовой платок – принадлежности порядочных людей.

Общественное мнение доминировало даже в этой среде. Город кипел и бурлил с утра до вечера, а по ночам растекался по окраинам, чтобы с рассветом опять переполниться через край. Приливавшую и отливавшую волну образовывали в основном бедняки, надеявшиеся найти в центре работу. Осчастливленные и разочарованные, голодные или наевшиеся до отвала, возвращались они спать в свои переполненные такими же беднягами дома, опуская глаза перед вопросительными взглядами жен и детей или радостно протягивая им свертки с едой.

Чем жила улица

Если на окраине было сравнительно тихо, то центр города переполнялся скрипом телег, цоканьем копыт лошадей, криками разносчиков.

«Сразу после завтрака дочка зеленщика обегала дома привычных заказчиков и продавала зелень, затем мальчишка от мясника прибегал спросить, не хотят ли сделать заказ, чтобы через несколько часов вернуться с подносом мяса на плече. После завтрака стучался помощник булочника, развозившего на тележке товар по домам, затем фыркала лошадь и дребезжала телега молочника, который прямо из фляг разливал жирную, пенистую жидкость в бутылки тут же в тихом переулке. Жена и дочь молочника, повесив фляги на коромысла и водрузив их себе на плечи, разносили молоко по домам. Иногда они гнали свою корову прямо в Сент Джеймс-парк и там желавшие получить парное молоко выстраивались в очередь. Чаще всего это были няни, гулявшие с детьми, которые тут же и поили своих питомцев. А летом ко всем разносчикам добавлялись девочки с вишнями, клубникой или цветами, зимой по домам разносили горячий картофель, который также очень быстро раскупался и на улицах случайными прохожими».

Если в семье был достаток, то женщины почти все время проводили дома. Гораздо больше, чем мы сейчас. Но это не свидетельствовало о их изолированности. Слуги нуждались в контроле, и продавцы, ходившие по домам, рекламируя свой товар, были отвлекающим (а порой раздражающим) от ежедневной рутины фактором. В XIX веке уже появились первые бельевыжимал- ки и прототипы пылесосов, и дилеры, рекламируя свой товар, ходили по домам. Конечно, не все семьи, даже принадлежавшие к среднему классу, могли позволить себе иметь этих дорогих помощников по дому. Чаще всего те, у кого были деньги на это, предпочитали нанимать слуг, которые сами справлялись со всей работой. Однако такие механизмы, как кофемолки, мясорубки, картофелечистки и прочее, были предметами настоящей гордости семей и выставлялись на видное место, чтобы показать гостям, что хозяева могут это себе позволить.

Так же каждый день на улицах городов появлялись мальчики, продававшие по домам навоз, который они насобирали тут же на улице, и торговцы разным хозяйственным товаром: клейкой бумагой для ловли мух, мышеловками, душистым мылом, орнаментами для камина, инструментами для сада. Однако гораздо лучше покупались не приспособления, которые облегчали работу слуг, об этом хозяйки мало заботились, а то, что женщины могли использовать для себя: такие нововведения, как электрические корсеты, пояса для чулок с резинками вместо подвязок, красивые ленты и кружева, губная помада, гребешки. Все это можно было купить у разносчиков дешевле, чем в дорогих магазинах, и трудно было устоять от искушения. На дом разносилась даже готовая еда. Продавец маффинс (кексы с изюмом) делился с разносчиком печеного картофеля:

«- Ты, приятель, какую погоду почитаешь важнее?

– Вестимо сухую. Коли каплет, так у меня в печке огонь тухнет. Да и картошка стынет мигом. Нет, брат, мне подавай солнце али холод, токмо чтоб не мочило!

– А мне вот дождь в аккурат! Дамочки, что прислугу не имеют, сами-то в такую погоду мокнуть не пожелают, а тут и я с моим товаром! Вмиг все раскупают! Я как тучу вижу – так сразу своей приказываю: "Пеки, пока не упадешь!" Я б, ей-богу, один день дождя за неделю солнца сменял!»

За день постоянный стук в дверь так надоедал хозяйкам, что если у них были горничные, то им давалась инструкция гнать всех, не спрашивая, с чем пришли. Но даже тогда с улицы все равно неслось: «Старье берем! Старье меняем!» – от старого еврея, погонявшего лошадь. На голове у него помимо его собственной старой шляпы всегда была надета еще и какая-нибудь, по его выбору, «новая», которую он приобрел в этот день. Он брал старые сломанные часы, разваливавшиеся стулья, выленявшую одежду, разношенную обувь, гнутые щипцы, кукол без волос. Брал практически все, что несли, даже вытопленный жир, который в бедных домах намазывали на хлеб вместо масла.

За все он давал либо небольшие деньги, либо обменивал на яркие детские книжки, бумажные фонарики, волшебную трубку, крутя которую, видно множество чудесных, никогда не повторявшихся узоров. За его повозкой всегда бежала куча босоногих мальчишек. Заслыша звук его колокольчика, они слетались с разных сторон, потому что, с их точки зрения, у него на повозке хранились бесценные сокровища. Они несли все, что удавалось подобрать первыми, и молили старьевщика, если он не находил принесенный предмет заслуживавшим внимания, поменять на что-нибудь из своих ярких безделушек. Только его телега трогалась с места, появлялась другая, собиравшая старый металл. Человек с обветренным лицом кричад, оповещая о своем прибытии:

«Утюги, сковородки, кочерги! Кружки, миски, ложки! Металлические обода! Есть старые подковы? Ненужное железо? Скорей неси сюда!»

Были и такие разносчики, которые предпочитали заходить в дома не с переднего, а с черного хода, поскольку их бизнес был не с хозяйкой дома, а с ее кухаркой. К таковым относился неразговорчивый мужчина с длинным шестом, на конце которого висели шкурки кроликов и зайцев. Он покупал их в домах, после того как несчастные животные уже были поданы на ужин. Во многих домах держали либо птицу, либо кроликов, и тогда кухарки имели дополнительный заработок, сдавая перо и пух на подушки и перины, а шкурки на подкладки к шубам. С черного же входа заходили и неряшливые старые мужчины с большими мешками, которыми часто пугали непослушных детей. Их появление предупреждалось скрипучими голосами: «Старые половики, бутылки, кости!» Для них у кухарок всегда находилось достаточно товара. Собирая кости по дворам, они то и дело отгоняли палками собак, следовавших по пятам.

Также в большом количестве ходили люди, промышлявшие мелким ремонтом. Иногда, завидя мастера, горничная сразу же провожала его в залу, чтобы починить сломанный стул или полку, а если ломался замок в двери, то, показав работу, так и оставалась рядом, чтобы развлекать его своими разговорами до первого нарекания от хозяйки. Мастеров предпочитали приглашать одних и тех же, и они были знакомы со всей прислугой в доме. По окончании работы, если кухарка была в хорошем настроении, ремонтнику могло и перепасть что-нибудь перекусить. В это время его расспрашивали обо всех последних сплетнях в округе, как живут, с кем и на что. Однако долго беседовать не могли, чтобы не гневить хозяйку, которая не любила посторонних людей в доме. В некоторых местах мебель чинил цыган, который оповещал о своем приходе громким, красивым голосом:

Ремонтирую стулья, столы, табуретки!

Мебеля несите скорее, соседки!

Он обычно приходил со всей своей цыганской семьей. Женщины в ярких цветных кофтах и юбках, в шляпах с перьями и в красочных шалях садились на ступеньки перед домом и предсказывали желавшим будущее, пока их хозяин стучал молотком. Если никто не хотел узнать судьбу, то они продавали швабры, щетки, отправляя в повозку шустро бегавших цыганят.

Пыльный человек в кожаной шляпе с большими полями, который собирал пепел и золу из каминов, приезжал на своей телеге. Поля его шляпы предохраняли лицо и шею от угольной пыли, когда он опрокидывал собранное в каждом доме в крытую и похожую на большой сундук телегу. Когда он появлялся, то всегда звонил в колокольчик, а не стучал, чтобы дать время хозяйке забрать детей с улицы и закрыть все окна и двери. Кроме как собирать золу, у него были и другие обязанности, о которых мы расскажем позже, и если они превышали объем его ежедневной работы, то щедрое вознаграждение компенсировало затраты на его пыльный труд.

Пыль не отпугивала точильщика ножей, который вставал возле дома со своим колесом, вращавшимся от нажатия на педаль, и тогда летели искры и звук «вжиг- вжиг» был слышен в соседних домах, либо, если точильщика не приметили и не нанесли еще тупых ножей, он обходил дома, чтобы потом все равно встать на глазах у всех. Точильщик тоже был любимым развлечением у местной детворы, которая всегда приставала к нему. Кто-нибудь побойчее выходил вперед и просил: «Дядь! Дай покрутить! Я смогу! Ей-ей!» Особенно бывали счастливы дети, если точильщик доверял им подержать нож над колесом. Какой восторг был написан на их лицах, когда они сами производили яркие, до боли в глазах, искры!

С завистью на это волшебство смотрели детишки медника, следовавшие за отцом, громко оглашавшим окрестные дворы: «Чиню кастрюли, сковородки, чайники!» Они были на работе и не могли остановиться и поглазеть. Вместе с матерью дети несли инструменты и переносную печь для работы. Сам медник с наковальней на плече, завидя служанок, спешивших навстречу кто с погнутой кочергой, кто с поломанным совком для мусора, ставил свою ношу на землю и рассматривал предмет, который требовалось починить. А пока отец работал, дети его с удовольствием глазели на маленьких артистов, которые показывали свое нехитрое представление. Оно могло состоять из разыгранной сценки, танца вместе с дрессированной собачкой, акробатов, демонстрировавших чудеса гибкости и ловкости на тут же расстеленном ковре, и даже канатоходцев. Появление их обычно привлекало много народу. Большинство смотрело задаром, но «чистая публика» кидала монеты в шляпу, с которой обычно кто-нибудь из детей обходил зрителей. Также по улицам иногда проходили дрессировщики с танцевавшими бурыми мишками, но этот вид развлечения стал очень редким в конце XIX века.

Шарманщиков можно было увидеть ближе к вечеру. Они вставали на углу какого-либо дома и заводили свои жалостливые песни. Желавшие узнать судьбу за небольшую плату подходили к ним, и тогда попугай шарманщика вытягивал клювом то слово, написанное на карточке, а то и целое послание, запеченное в пресную трубочку. Когда начинало темнеть, на улице появлялся фонарщик Чаще всего это был пожилой человек, который, несмотря на возраст, довольно ловко взбирался по приставленной лестнице наверх, открывал дверцу газового фонаря и, вращая вентиль, выпускал газ наружу и поджигал. Затем, закрыв дверцу и полюбовавшись на свою работу, спускался вниз и шел к следующему фонарю. Утром он повторял свою работу уже с целью закрутить вентиль, чтобы остановить доступ газа.

Освещение улиц по вечерам, которое стало производиться в XIX веке, увеличило продолжительность ночной жизни в городе. Если раньше по вечерам, кроме бездомных бродяг, посетителей пабов и людишек, промышлявших грязным бизнесом, на улицах невозможно было никого встретить – возвращаясь после бала или театра, люди из общества со ступеньки кареты ступали на ступеньку собственного жилища, – то с установкой газовых фонарей и «чистая публика» стала выходить из домов после наступления темноты. Наряду с учреждением полиции газовое освещение улиц несло огромную пользу городу. Преступность сразу сократилась в несколько раз, и мертвые тела, обнаруживаемые утром на улицах или в реке, уже перестали быть обычным явлением. Ужасные случаи, связанные с именем Джека-потрошителя, в 1881 году вошли в историю, потому что в целом к этому времени криминальная ситуация в городе была благополучна.

Кроме опасности, на улицах было еще и много грязи. «Было довольно утомительно гулять в тяжелых твидовых юбках. Несмотря на то, что я поднимала подол, он все равно подметал дорогу, собирая столько грязи, что потом приходилось отчищать ее целый час. Хорошо, что я подшивала подол крупной тесьмой». Выходя из дому, девушки не забывали подвешивать к поясу специальные щипчики, которыми они держали полы юбок, не пачкая при этом руки. Мальчишки, завидя хорошо одетую даму или джентльмена, хватались за метлу и старательно расчищали путь перед ними от навоза и грязи, в надежде заработать мелкую монету.

Эмигранты из Ирландии, покинувшие дома из-за неурожая картофеля – основной крестьянской еды и наступившего вследствие этого голода, – из Уэльса и Шотландии сконцентрировались в крупных городах. Они приплывали в основном на Собачий остров, находящийся напротив Гринвича и недалеко от Тауэра, где были выкопаны глубокие каналы для прохождения груженых кораблей со всего мира. Тогда там строились доки для погрузки и разгрузки судов и складские помещения для хранения экспортируемого товара. Иммигранты охотно шли на тяжелые работы по строительству метро, на рытье канализационных коммуникаций, на прокладывание водопровода, ведь здесь был гарантированный заработок. Особенно много приезжих собиралось возле пристаней. Ближе к кораблям, на которых приплыли, и если не понравится новая жизнь, то можно было на них же отправиться в путешествие через океан. Каждый выживал как мог! Вдоль рек строились мастерские по ремонту кораблей, фабрики по производству проволоки и свинца. Работа на них была очень вредной для здоровья, ведь никакой техники безопасности тогда не существовало. Заболевшие безжалостно вышвыривались на улицу, ведь всегда находились желавшие занять их место, даже зная, что случилось с предыдущим работником. Нужда и безработица царили повсюду.

Здесь, как и в других частях восточного Лондона, разворачивалось множество драматических событий, описанных в книгах XIX века. И это не случайно, ведь не все приезжали тогда в столицу в поисках лучшей жизни, многие хотели укрыться от старых грехов. Джек- потрошитель нашел здесь свои жертвы, Шерлок Холмс приезжал сюда по одному из своих дел, да и Элизу Ду- литл из «Пигмалиона» Бернарда Шоу профессор Хиг- гинс сразу же узнал как жительницу восточного Лондона и обладательницу кокни-акцента, при котором глотаются первые буквы в словах перед гласными. Английский язык имеет такое количество оттенков, что в деревнях, окружавших один и тот же город, говорили на разных наречиях. Когда деревни вошли в состав города, то по говору можно было судить, из какой местности человек.

Крепкие напитки. Скажи мне, что ты пьешь, и я ск ажу, кто ты!

В перенаселенных местах, в бедных частях города, где в каждой комнате жило по несколько человек, а то и семей, число пьющих было гораздо больше. Спившиеся женщины и дети здесь никого не удивляли. Джин был самым доступным напитком и самым легким способом забыться. Довольно часто многие оставались в алгокольных грезах навеки. Забредя в подпитии не туда и застряв на отмели реки, они тонули при наступлении прилива или, упав в помойные ямы, захлебывались в отвратительной жиже. Пабы были на каждом шагу. Выйдя из одного, через два дома можно было опять освежиться в другом. Чем беднее район, тем больше в нем находилось питейных домов. Пьяные драки, бои, где соседние улицы соревновались в крепости кулаков, поощрялись посетителями пабов. Демонстрация силы была очень важна. Сегодняшние собутыльники назавтра вместе вставали в очередь за работой. Предпочтение отдавалось здоровым и сытым и тем, кто победил во вчерашнем кулачном бою. Такие развлечения любили все жители улицы. Они же подначивали смельчаков переплывать Темзу. Если же те достигали противоположного берега, то, выскочив на берег, радостно махали руками под дружные крики «Хурэй! Ура!» своих болельщиков, поставивших на них пинту пива. Главное, во время заплыва не попасть под лопасти проплывавшего корабля, ведь Темза в XIX веке была перегружена. Мальчишки, бравируя своей храбростью и ловкостью, перебирались на другой берег, перепрыгивая с одного судна на другое.Кроме джина, любимыми алкогольными напитками среди простых горожан были бренди и ром. За столетие в Лондоне поглощалось тридцать галлонов одного только пива ежегодно. Конечно, сегодня эта цифра кажется небольшой, но если вспомнить, насколько меньше было население города, особенно в начале века, то становится понятным, что действительно пиво и эль употребляли каждый раз, когда хотелось пить. Ни для кого это не казалось странным. Пиво пили даже маленькие дети, поскольку вода из колонок на улицах, откуда ее брали для всех нужд, была так грязна, что являлась частой причиной кишечных заболеваний, а то и эпидемий. Алкоголь или кипяченые напитки, такие как кофе, чай или сиропы, являлись единственно безопасными для здоровья. Во многих произведениях Диккенса, Элиота и Харди приведены сцены, в которых члены клубов, посетители таверн, рабочие после тяжелого дня пьют джин, порт, вино или пиво. Они описывали то, что происходило у них на глазах. Напитки покрепче даже доставлялись домой. Правда, происходило это обычно по выходным, когда главы семей своим присутствием гарантировали, что выезд не пройдет впустую. Обычно спиртное разносилось постоянным клиентам, но кроме них любой мог открыть окно и позвать к себе разносчика, как это сделал Дик Свивелер. Он скомандовал пробегавшему с подносом на плече мальчишке остановиться и обслужить его пинтой портвейна. Около пабов часто останавливались певцы баллад, заинтересовав слушателей своим мелодичным рассказом. Видя любопытный блеск в глазах, они прекращали петь на середине, а затем продавали каждое слово за полпенни. Это обычно вызывало много веселья, на которое легко откликалась подвыпившая публика. Даже самые грустные баллады вызывали смех, когда каждое слово отгадыва- лось и постепенно вытягивалось из певцов.

Чай был дорог из-за огромных пошлин на импорт, хотя Восточная Индия, откуда его везли, являлась Британской колонией. Зато все, что нужно для производства пива, имелось здесь же в Англии. Английское сельское хозяйство базировалось на выращивании кукурузы, овса, пшеницы и ячменя, последний использовался для приготовления солода и эля. Производство алкоголя являлось огромным и очень выгодным бизнесом в стране, и очень многие крупные и мелкие хозяйства жили этим.

Хозяева таверн были в деревнях уважаемыми людьми. Многие из них, покупая маленькие пивоварни, затем, увеличивая объем производства, пристраивали к ним помещение, куда можно было зайти, выпить и поговорить, и делали на том состояние. Кто-то шел дальше в своих амбициях, создавая свою марку пива и продавая его по всей стране. Им принадлежала четверть лицензированных таверн из пятидесяти тысяч, разбросанных в 1816 году по всей стране. К тому же они контролировали еще большее количество неразвитых хозяйств, которые зависели от них в той или иной степени. Дочери владельцев таверн считались очень хорошими женами, понимавшими своих мужей и помогавшими им во всех их нуждах.

Большинство населения страны предпочитало коротать вечера не дома с семьей, а в накуренной и шумной атмосфере питейного дома. Мужчины скрывались туда от семейных проблем, от ворчаний или требований жены, от забот о детях, а часто пытались уйти от действительности, тяжелой жизни, от самого себя. Богатые люди уходили из домов в свои клубы, где атмосфера была гораздо более благородной и аристократичной, разговоры, язык и манеры более достойные, но цель оставалась все той же – уйти от реальности.

«Какая жалость, что молодой человек поступил так непоправимо необдуманно! – сокрушалась богатая миссис Кравли о своем родственнике. – С его рангом и положением он мог жениться на дочери пивовара с приданым в четверть миллиона!»

Питейные места подразделялись на таверны, куда чаще всего заходили выпить каждый день, пабы, служившие этой же цели, и постоялые дома для проезжавших, чаще всего стоявшие на основных дорогах или перекрестках. Они были необходимы для путешественников, утомившихся до предела долгой тряской по проселочным дорогам. С удовольствием выкарабкиваясь из дилижансов, усталые, холодные и голодные путники останавливались в постоялых домах на ночь, получали ужин, подкрепленный кружкой-другой. Или просто пережидали, пока кузнец подкует лошадь, чтобы продолжить путь. Кучер также заходил вместе со всеми, и никому не приходило в голову, что ему негоже пить во время работы. Подчас уже и не знали, кто кого рассталкивал через несколько часов, ездок возницу или наоборот.

Пивные дома стали очень популярными только после 1830 года, когда напиток этот сильно подешевел. Каждый желавший мог заплатить хозяину две гинеи в год и приходить за выпивкой каждый день. Тогда же примерно стали появляться и джиновые дворцы, как они назывались сначала, подчеркивая новую моду и вознося хвалу понравившемуся напитку. Распространению джина и его популяризации способствовало то, что долгое время не был установлен налог на его ввоз и он стал дешевле пива. Классовая принадлежность определялась, кроме всего прочего, и по тому, что человек пил. Таверны разделялись на бар или кухню, по правую руку от входа, где располагались менее достойные посетители, и переднюю часть налево, резервировавшуюся для более достойной публики. Эта часть обставлялась лучшей мебелью и украшалась картинками, развешанными по стенам. У камина же оставлялись места для самых важных посетителей, которые не занимались, даже если пустовали.

Алкоголь смещал границы не только в голове, но и в пространстве таверны. Встречая на своей территории людей не своего круга, подвыпившие посетители не гнушались их веселой компании, снисходительно относясь к грубоватым шуткам. Обслуживали жаждущих буфетчица и портбой (мальчик, разливавший порт), которые разносили напитки по столам. В начале XIX века бары в тавернах сначала были очень маленькими. Тогда только появилась традиция пить стоя, заимствованная от забегаловок-барабанов, как их называли, где пили на ходу, не останавливаясь. Стойка была оттуда же, а бар представлял собой стол у входа, где хозяин наливал проходившим мимо, провожая затем к камину тех, кто решил войти и остаться.

Такой бар описал Диккенс в своей книге «Наш общий друг»: «Миссис Потерсон – душа, владелица и управительница, царила на своем троне около бара. Свободного места там было не больше, чем в повозке, но никто не хотел, чтобы бар был больше. Это место было занято тучными, маленькими бочонками, бутылками сердечного-лучистого… лимонами в сетках, бисквитами в корзинках… и маленьким столом хозяйки в тесном углу около камина, со скатертью, которая никогда не менялась. Этот рай был отделен от грубого мира стеклянными перегородками и половинкой двери со свинцовым подоконником, куда ставили для удобства рюмки с ликерами».

Богатые же пили вино и виски, а портвейн предпочитали пить после застолья. Джеймс Кравли, из книги «Ярмарка тщеславия», перестал считаться претендентом на наследство своей богатой родственницы, когда та увидела его пьющим джин с грубыми местными работягами.

«Если бы он выпил дюжину бутылок кларета, старая дева простила бы его. Мистер Фокс и мистер Шеридан пьют кларет. Джентльмены пьют кларет. Но восемнадцать стаканов джина, употребленные среди драчунов в неблагородном питейном доме, – это ужасное преступление в ее глазах!»

К середине XIX века в Англии были в продаже самые разнообразные вина, которые предназначались для обедов и ужинов в благородной компании. «Вишневый ликер подавался с супом и рыбой, кларет – с поджаренным мясом, пунш – к блюдам из черепахи, порт – к оленине. Бургундское – к дичи, искрящееся вино – между основным блюдом и кондитерским, мадера – к сладкому, еще один вид портвейна – вместе с сыром и десертом, так же как и токайское вино». Остальные напитки употреблялись по желанию.

Транспорт

Город продолжал расти и нуждался все больше в лошадях для перевоза пассажиров и тяжелых грузов, которые доставлялись сюда по железной дороге ежедневно. Люди шли пешком, брали кеб или садились на омнибус (по-латински – «для всех») – прототип современного двухэтажного автобуса. Его тащили лошади, так же как и конку, которая передвигалась по рельсам. Омнибусом и конкой пользовались в XIX веке люди достаточно обеспеченные, и ездить они начинали с восьми утра, когда все рабочие были уже на производстве. Оплата проезда здесь была дороже, чем стоил билет третьего класса на рабочих поездах.

«Кондуктор омнибуса отказался посадить меня вместе с леди, потому что, по его мнению, я была плохо одета. Я в этот день сильно торопилась и поэтому выглядела лохматой. Мне пришлось ждать следующего, на котором я и доехала».

Часто случалось, что водители не останавливались для плохо одетой публики. В лучшем случае они замедляли движение, позволяя запрыгнуть на подножку. Пассажиры второго этажа, куда они поднимались по чугунной лестнице, сидели под открытым небом на двух скамьях, располагавшихся спиной друг к другу, и упираясь ногами в горизонтальный внешний барьер. По негласному правилу это были места для мужчин. На дам, осмелившихся проехать на втором этаже, смотрели с явным неодобрением, как на не возражавших, что прохожие будут заглядывать им под юбки. Сара Дункан, автор книги «Американская девушка в Лондоне», сказала своей кузине, которая ехала на омнибусе:

«- Я полагаю, ты имеешь в виду в омнибусе. Не могла же ты, в самом деле, ехать на омнибусе, если только ты не была наверху! – миссис Портерис насмешливо улыбнулась.

– Вот именно! Я ехала наверху! – возразила я спокойно. – И это было здорово!

Миссис Портерис чуть не потеряла контроль над собой от такого неслыханного заявления. Губы ее заметно затряслись, и она сказала, еле сдерживая себя:

– Проехать через весь Лондон наверху омнибуса! Никогда больше не делай этого! Второй этаж – это не место для тебя! Ни за что и ни при каких обстоятельствах!»

Первый этаж негласно закреплялся за леди, но при плохих погодных условиях им предпочитали пользоваться и мужчины. Таких женщины рассматривали как вещь для удобства пассажирок. Та же Сара Дункан пишет:

«Их называли "джентльменами в углу". Его рука, или трость, или зонт всегда использовались любой леди, которая намеревалась позвонить в колокольчик, чтобы попросить остановиться. Казалось, что это была обязанность каждого, кто занимал угловое место, и каждый мужчина принимал это с покорностью».

По правилам этикета, которые сопровождали каждую сторону жизни, включая поездки, считалось, что мужчина не должен освобождать места для дам, но кондуктор, видя стоявших леди, постоянно спрашивал: «Может быть, кто-нибудь из джентльменов поднимется наверх и уступит место для леди?» – и сидевший, не выдержав давления со стороны взиравших на него дам, отправлялся наверх в холод и дождь.

Внутри омнибуса на первом этаже, лицом друг к другу, устанавливались сиденья на пять пассажиров с каждой стороны, покрытые синим бархатом. Сзади – окна, которые никогда не открывались, на полу – солома.

«Внутри вы подвергаетесь воздействию бесчисленных досадных раздражителей. Трости и зонты тыкаются вам в спину, как вежливое предупреждение, что кто- то хочет выйти и что вы должны дергать кондуктора за полу пальто или щипать его за икру с просьбой остановиться. Вы задыхаетесь от запаха влажных зонтов, пальцы ног отдавлены сходящими или входящими пассажирами. Ваши соседи кашляют и сморкаются, младенец орет, карманные воры шныряют рядом, мушки, таящиеся в грязной соломе, вот-вот угодят вам в рот или глаза, и при этом все кругом грохочет, дребезжит и трясется!»

Помимо мест на первом и втором этажах, было четыре сиденья рядом с кучером, которые он за чаевые резервировал для постоянных пассажиров. Кондуктор стоял на узкой ступеньке слева от двери, и в его обязанности в кринолиновую эру, помимо взимания платы, входило помогать дамам с их широкими юбками, которые с трудом проходили в узкий проход.

«- Неплохая работка! – подмигнул пассажир кондуктору.

– Как хорошо, что я женат! – ответил тот, почесывая затылок под высоким черным котелком. – Это место не для холостого!»

Билетов в это время не существовало, и плата взималась по усмотрению кондуктора, который делился с ку- чером-водителем. Отсюда понятно, почему количество остановок определялось наличием хорошо одетой публики.

Молли Хагес писала в 1870 году: «Мы останавливались где угодно, и главная цель была подобрать пассажиров, а не доехать до места как можно скорее. Путешествие из Ислингтона в западную часть города, что приблизительно две мили, заняло больше часа!»

Когда же наконец-то были введены билеты, это встретило большое недовольство у обслуживающего персонала омнибусов и конок Они устроили забастовку, и несколько дней транспортная система Лондона пыталась справиться с перевозками, используя ресурсы лишь железной дороги. Впрочем, после все наладилось, и пассажиры более уже не зависели от настроения и прихоти водителей и кондукторов, которые были обязаны не только брать установленную плату, но и останавливаться в строго определенных местах.

К концу века городские дороги уже не справлялись с огромным потоком. Решение проблемы было найдено в строительстве подземной железной дороги внутри города. В 1863 году в Лондоне было проложено первое в мире метро-труба (так его называют англичане), где поезда первоначально двигались с помощью паровых двигателей, а позднее с помощью электричества.

Вагоны в нем были крытыми для первого и второго классов и без крыши – для третьего. В какой-то степени транспорт сыграл большую роль в кардинальном изменении викторианского сознания об одиночном путешествии девушек. Ведь общественными средствами передвижения пользовались юные девы разных сословий. В 1875 году Хетта Карбури, из книги Троллопа «Как мы сейчас живем», девушка из высшего общества, «доверилась подземной железной дороге и довольно скоро вышла на Кинг Кроссе». Слугам, даже горничным леди и валетам, полагалось ездить соответственно своему классу – то есть в открытом вагоне.

И как всегда в Англии, тут же были напечатаны правила о том, как вести себя оставшимся без защиты девушкам на подземной железной дороге: «При въезде в туннель рекомендуется держать в зубах расстегнутой недавно изобретенную безопасную булавку (острый конец такой булавки вдевается в круглую головку). Это предохранит вас от нахала, который, воспользовавшись темнотой, возможно, захочет запечатлеть поцелуй на ваших губах». Рекомендация, кажущаяся смешной сегодня, в те времена была очень уместна. Ведь девушки, получившие хорошее воспитание, ни при каких других обстоятельствах не могли оказаться одни в компании незнакомых людей, тем более мужчин. Довольно часто волокиты пользовались случаем и пытались всеми способами привлечь к себе внимание, возможно, надеясь на выгодный для себя брак. Позже, правда, горничным было разрешено сопровождать хозяек в первом или втором классе. Случилось это после того, как стало довольно много случаев, когда несчастные девушки, не привыкшие к грубому флирту, выходили из вагонов в состоянии, близком к потере сознания. Однако появление одиноких девушек на улице на самом деле считалось небезопасным. И если крестьянка или бедная, простая горожанка, практически выросшая на улице, знала, откуда эту опасность ждать и как себя вести, то благородная мисс была на улице беззащитна, поскольку полагалась на правило этикета, которое учило, что достаточно холодного взгляда и слов «Я не имею чести быть с вами знакомой», чтобы этим отпугнуть любого навязчивого прохожего. Считая эти слова крайней мерой, она приберегала их для последней защиты и с ужасом обнаруживала, что такого языка неучтивые, грубые уличные нахалы не понимали.

Тогда их возмущенные отцы, являвшиеся членами парламента, добились небольшого отступления от правил, позволившего горничным сопровождать их дочерей в вагонах первого класса. После этого девушки выезжали самостоятельно гораздо охотнее, ведь если в метро они ехали одни менее часа, то при поездке на поезде из одного города в другой путешествие занимало несколько часов. Они чувствовали себя защи- щеннее в обществе знакомых людей, даже если это была всего лишь горничная.

В то время грузового вагона еще не было и дорогие саквояжи и ручную кладь, принадлежавшую пассажирам, грузили на крышах вагонов первого и второго классов. Меблировка в них была дорогой и очень комфортной. Красивые обои на стенах, удобные кресла и диванчики, газовые лампы, всегда слегка запаздывавшие осветить эту роскошь. За определенную плату в поездах даже предлагали пледы и нагреватели для ног (наполненные солью уксусной кислоты, которая плавилась при 200 градусах по Фаренгейту и в процессе рекристаллизации выделяла тепло в течение двадцати часов).

Путешествие для пассажиров третьего класса было лишено удобств. С 1883 года специальные поезда для рабочих стали регулярно довозить трудяг до центра Лондона. Стоимость билета на них была гораздо дешевле, и большинство населения, независимо от пола, добиралось с их помощью до работы. Грубо сколоченные скамейки, на которых, стиснутые плечами работяг в замызганных пиджаках, робко жались, сжимая коленки, девушки в скромных юбках. Они старались занимать как можно меньше места и держались подальше от расставленных ног в клетчатых заплатанных брюках, на которых лежали потертые картузы и кепки. Газовые лампы в открытых вагонах были очень тусклы, и бедняжкам то и дело приходилось сбрасывать с себя сильные лапищи желавших воспользоваться темнотой. Прибывших на станцию пассажиров можно было определить только по фигуре и одежде. Лица у всех пассажиров третьего класса были черны от копоти, так же как и у машиниста, – передний вагон которого, где находилась топка, тоже не имел крыши.

На некоторых станциях были очень сильны разделения по классовому признаку. Существовали отдельные входы для «чистой публики» и «грязной», отдельные лестницы, комнаты ожиданий и даже залы для продажи билетов и бронирования. Рестораны и буфеты также разделялись и, кроме того, считались прерогативой мужского населения. Любая входившая туда дама должна была быть сопровождаема спутником мужского пола. Леди поэтому предпочитали оставаться в вагонах, ожидая отправления поезда.

Железная дорога являлась не только самым удобным, но и самым быстрым видом транспорта. К середине XIX века на поезде можно было доехать из Лондона до Брайтона – расстояние почти в пятьдесят миль – быстрее, чем по шоссейной дороге от той же станции до следующей. Это и неудивительно, поскольку пробки на дорогах, даже по стандартам сегодняшнего времени, были ужасными. Не существовало светофоров, улиц с односторонним движением, регулировщиков. Экипажи занимали гораздо больше места на тротуаре, чем сегодня машины, лошади пугались и, не желая ехать, кусали напиравших на них встречных коней. В часы, когда делались покупки: с одиннадцати до двенадцати тридцати утра и зимой – с трех до четырех, на главных, центральных улицах покупатели перемешивались с теми, кто делал утренние визиты. Повозки цеплялись и не могли разъехаться, кучера, размахивая кнутами, кричали друг на друга, требуя дать дорогу, лошади вставали на дыбы, пассажиры грозили тростями, мальчишки свистели и улюлюкали, дамы прикладывали ладошки к ушам – словом, был полный хаос! Джанет Маршалл находилась в экипаже своего отца, когда, возвращаясь из концерта в «Альберт-холле», под их лошадь попала пожилая дама. Количество наездов, поломок, столкновений увеличивалось при плохой погоде, особенно в дождь, туман, снег.

За въезд в город нужно было платить определенную сумму. В I860 году в Лондоне все еще было 178 ограждений, которые не позволяли въезжать в город бесплатно. На колесах, без оплаты, разрешалось въезжать только тележкам и коляскам, которые катили их хозяева. Тогда же французский историк зафиксировал в своем дневнике, что видел овцу около здания парламента, а когда гулял на Грин-парке (где сейчас отель «Риц»), мимо него пробежали три барана и ягненок. Это неудивительно, потому что на «Ковент-Гардене», там, где профессор Хиггинс встретил Элизу Дулитл, до середины XIX века продолжали пригонять на продажу скот.

После открытия метро все предпочитали пользоваться подземным транспортом. Его считали самым безопасным, несмотря на то, что террористы викторианского периода неоднократно взрывали линии между Черинг-Кросс и Вестминстером. Лондонцы были очень горды своим метро не только потому, что оно было первым в мире и со всего света съезжались посмотреть на это чудо современной техники, ввод его в эксплуатацию позволил людям устраиваться на работу в других районах города и при передвижении рассчитывать не только на свои ноги. К концу века подземка стала гораздо более демократичной. В ней остались вагоны только двух классов, она стала быстрее и удобнее. Но конечно, даже путешествие во втором классе не все могли позволить себе каждый день, тем более что оно обходилось не дешевле, чем стоила поездка на гужевом транспорте. Чиновники, клерки – голубые воротнички, как они назывались, имея постоянную работу или клиентуру, всегда заполняли вагоны второго класса. Усевшись поудобнее и положив трость и котелок на стол, просматривали газеты при мерцании ламп и, спросив дозволения у дам, курили взамен трубки недавно изобретенные сигареты. К концу правления королевы Виктории в Лондоне уже существовали разветвленная сеть подземных линий и около сотни станций. Если наложить старую карту подземки на новую, то, к сожалению, линий XIX века на ней практически нет. Только несколько станций осталось от этого чуда позапрошлого века, как, например, Bakker Street, связанная с именем Шерлока Холмса. Остальные были переделаны под магазины, жилые дома, а то и вовсе разрушены. Лондонская подземка была гордостью англичан, и вскоре в других крупных городах тоже стали прокладывать метро. Его строительство в шестидесятых годах XIX века демонстрирует то, как сильно индустриальная революция повлияла на всю жизнь населения, когда из сельскохозяйственной страны Британия стала промышленной державой.

Три великих корабля Брюнеля

Англия, окруженная со всех сторон водой, веками считалась одной из сильнейших морских держав мира. В викторианское время, в период индустриального прогресса, благодаря Исамбару Брюнелю – великому инженеру, строителю и изобретателю – кораблестроительный бизнес страны достиг своего апогея. Как только был изобретен паровой двигатель, Исамбар задумал пересечь Атлантику на корабле, плывущем при помощи пара. В доках Бристоля началось строительства «Грейт Вестерна». Это был самый большой и остойчивый корабль в мире. Чтобы укрепить корпус, Брю- нель впервые стал прокладывать ребра корабля стальными полосками, державшимися с помощью металлических заклепок. Огромные колеса с каждой стороны, приводимые в движение паровым двигателем, посылали судно вперед или назад. Однако вращение колес заставляло корабль рыскать по курсу, что приводило к большой потере топлива и времени. Чтобы выправить движение, Исамбар установил мачты с парусами. Благодаря этим новшествам, парусник Брюнеля достиг Нью-Йорка в рекордные сроки – за 15 дней! Триумф подстегнул его на строительство еще большего судна. Однако дерево ограничивает размеры, и Брю- нель решился на небывалый шаг – строительство «Великой Британии» – первого в мире корабля с металлическим корпусом. Задача ставилась непосильная! Недоставало необходимых инструментов. Например, величина размаха молота, поднимаемого вращающимся колесом водяной мельницы, была меньше метра. Брю- нель начал использовать механический молот, поднимаемый силой пара, изобретенный Джеймсом Нейс- митом. Это изобретение открыло колоссальные возможности для металлообработки и дальнейшего развития индустриализации. Таким инструментом можно было, прикладывая небольшое усилие, ковать металл любой толщины. Туг же, по ходу строительства судна, создавалась новая технология. Корпус обшивался стальными пластинами. Отверстия для заклепок сверлили с ювелирной по тем временам точностью. При создании «Великой Британии» Брюнель использовал совершенно новый способ передвижения, добавив к колесам вращающийся винт, заимствованный им у изобретателя Фрэнсиса Смита. В 1845 году корабль наконец торжественно был спущен на воду в Бристоле. За год судно семь раз пересекло Атлантику. Это был грандиозный успех! Однако 27 сентября 1846 года «Великая Британия» налетела на рифы. Прибывший на место крушения Брюнель писал друзьям: «Я был потрясен, увидев мой корабль брошенным без всякого присмотра. Как родитель на свое чадо, смотрел я на него».

Под наблюдением Брюнеля через шесть месяцев корабль был возвращен в Бристоль, где он стоит до сих пор. Второй корабль изобретателя доказал, что стальной корпус гораздо крепче и долговечнее, чем деревянный, что натолкнуло Исамбара на идею создания еще большего судна-гиганта, превышающего размерами «Великую Британию» в шесть раз. Трудности сопровождали строительство с самого начала. Нехватка железа, недостаток средств, разногласия с партнером. Но главная проблема заключалась в том, как спускать колоссальный корабль на воду. Обычно судно идет в воду носом, постепенно соскальзывая со стапелей. Однако «Грейт Истерн» был таким огромным, и Брюнель боялся, что при вхождении в воду корабль просто врежется в противоположный берег. Тогда он решился на невиданный шаг – спускать судно бортом. На подготовку спуска ушло полгода. Несмотря на постоянные боли в печени, Брюнель не оставлял своего детища ни на час. И наконец в 1858 году судно было спущено на воду. «Грейт Истерн» опережал свое время на 50 лет. Он маневрировал ся колесом и передвигался с помощью винта. Вдоль трюма корабля располагалось десять поперечных водонепроницаемых отсеков. И в случае, если судно расколется надвое, обе его отдельные части могли плавать самостоятельно. На нем могли путешествовать 1100 пассажиров первого и второго класса, и оно перевозило столько угля, сколько было достаточно для нахождения в пути 45 дней без захождения в порт. «Грейт Истерн» был самым большим кораблем в мире. Он принимал участие в 1865 году в прокладке электрического кабеля по дну Атлантического океана, благодаря которому было установлено телеграфное сообщение между Европой и Северной Америкой. Когда работы были закончены, Виктория решила опробовать новую связь: через пять минут после скачек Дерби имя выигравшей лошади стало известно за 8 тысяч километров в Калькутте (Индия).

Брюнель не успел порадоваться успехам своего детища. Он умер почти сразу после спуска судна на воду. «До сих пор я никогда не посвящал всего себя работе так, как я посвятил себя этому кораблю!» – писал Исамбар. Идеи великого мастера живут и по сей день. Его технологии использовались и при строительстве «Квин Мэри» – самого большого современного корабля, и при создания «Роял Арк» – авианосца, гордости английского военного флота.

Одна ступень вниз

Пропасть между сословиями в XIX веке была огромной. Она выражалась не только в материальном положении, размере домов и количестве прислуги, но и в воспитании, круге общения, времяпровождении, развлечениях. Как образ жизни сословий отличался друг от друга, так расходились и их понятия о нравственных и гигиенических нормах. Чем приземленнее были люди в неприглядной среде своего существования, тем грязнее были их руки и лица. Обозначения «чистая публика» и «нечистая» буквально передавали положение дел. Даже имевшие угол не всегда беспокоились о том, чтобы умыться, а порой и работа их была такова, что грязь намертво въедалась в кожу. Не имевшие же крыши над головой беспокоились о гигиене в последнюю очередь. С грязью было даже теплее. Недаром Элиза Дулитл из «Пигмалиона» так сопротивлялась, когда ее засунули в ванну. У нее не было такой привычки! Стирать одежду беднякам не пришло бы и в голову, и приобретя «обновку» на барахолке, до этого долго носимую предыдущим хозяином, они спокойно донашивали ее, добавляя к въевшейся грязи новую. В то время вполне нормальным и привычным считалось то, что дамы разговаривали с людьми из нижнего сословия, держа нюхательную соль около носа, для заглушения неприятного запаха. Причем последних это совсем не обижало, они понимали, что у дам очень чувствительная природа.

Многих аристократов и богатых людей угнетало, когда они видели на улицах обездоленных бедняков и детей, искалеченных нищетой. Сострадая им, многие аристократки, под впечатлением «Оливера Твиста» Чарлза Диккенса, брали домой на воспитание сироток из работных домов, другие организовывали бесплатные обеды для нищих, где сами, подвязавшись фартуками, разливали суп и раскладывали хлеб. Грязных, бездомных людей сначала заставляли мыть руки, но потом отказались от этого, потому что на них был такой слой грязи, что воды хватало только на нескольких бедолаг.

Если же человек еще не пал так низко и не желал продавать свою свободу за миску размазни и кусок хлеба в работном доме, грубую одежду и крышу над головой, для таких правительство устраивало Casual Ward – приют и пищу на три дня за тяжелую работу. Там бездомные люди, отстояв около входа среди огромного числа желавших целые сутки на холоде и дожде, наконец, когда подходила очередь, оказывались внутри, в палате. Если они попадали в приют в понедельник, то до утра среды им были гарантированы чистая постель на набитых соломой матрасах, ужин и завтрак. Работа была тяжелой. Такую же исполняли преступники в тюрьмах. Разбивание камней, щипание пакли, но здесь за нее получали деньги. Те, кто трудились хорошо и тем самым демонстрировали свое желание всеми силами встать на ноги, могли быть рекомендованы для устройства на постоянную работу. Однако для некоторых это становилось невыполнимой задачей, поскольку ежедневные нормы были слишком велики. Полтонны камня в день тяжело разбить даже для сытого, здорового человека, а не то что для изголодавшихся, часто больных людей. Мало кому удавалось выполнить ежедневную норму по щипанию пакли, поскольку она была даже больше, чем у заключенных в тюрьмах. Если бедняги оказывались не в состоянии представить свое дневное задание, их тащили в магистрат и могли посадить в тюрьму, хотя для многих это в своем роде тоже был выход из положения.

Некоторых либералов возмущало такое положение вещей. Они говорили о том, что даже в русской Сибири такой объем работы считался бы чудовищным, не то что в Англии! Однако обсуждение оставалось кулуарным и ситуация менялась очень медленно. Женщины спали в отдельных палатах и либо щипали паклю (половину мужской нормы), либо работали в прачечных, где стирали несметное количество грубой солдатской или тюремной одежды и до крови истирали свои руки. Единственной поблажкой было то, что там они могли постирать и собственную одежду. Инспектор, следивший за порядком, мог зайти в женскую спальню в любое время дня и ночи. Иногда это приводило к тому, что женщины вынуждены были уступать его домогательствам, надеясь в будущем получить здесь место вне очереди.

На подобный труд соглашались люди, которые не имели возможности найти ничего другого, но при постоянно растущем населении города очень многие оказывались вообще без какой-либо работы. Тогда сначала они теряли комнату или угол, не имея возможности оплачивать проживание, а затем распродавали или просто обменивали на еду те жалкие пожитки, которые у них оставались. Правительству полагалось помогать таким обездоленным людям, но, как всегда, те, кто особенно нуждался, не получали ничего. До тех пор, пока у человека оставалась хотя бы единственная личная вещь, кроме того, что на нем было надето, он не имел права ни на что рассчитывать, даже на место в вышеописанном заведении.

Самую низшую ступень на социальной лестнице человек занимал, устраиваясь в работный дом – жуткое место, где к людям относились как к работавшим скотам и где из них выжимались последние остатки сил и здоровья. Сюда шли отчаявшиеся, обездоленные, обнищавшие люди, зная, что выход из этого жуткого государственного учреждения только один – на кладбище. Матерей здесь разлучали с детьми, которых они могли видеть только один час по субботам, если те выживали при ужасном питании и изнурительной работе. Чарлз Диккенс в своем произведении «Оливер Твист» описывал это «чудесное» местечко, откуда маленький сирота Оливер, привыкший к людской подлости и жестокости, стремился бежать как можно скорее. Чарлз Диккенс оставил свои личные воспоминания о работном доме.

«В одно из воскресений я посетил собрание, которое происходило в часовне в большом рабочем доме. Кроме чиновников, которые должны были, но не присутствовали на службе, там были только бедняки и те, кто за ними приглядывал. Лица бедняков… были покорны и равнодушны. Всех их роднило совершенное отсутствие какого-либо цвета. Старые люди были собраны во всем своем немощном разнообразии: бормочущие, глухие, глупые, хромые, моргающие на непривычный для них солнечный свет; с бельмами на глазах, с трясущимися, иссохшими руками, бессильно опущенными на Библию… Там были странно выглядевшие старые женщины, в капорах и без них, похожие на скелеты, постоянно вытиравшие глаза грязными тряпками, в которые превратились их носовые платки, там же были уродливые старые вороны мужского и женского пола с жутким видом довольства, от которого передергивало; были там и слабые и беззубые, и тяжело дышавшие, и, возможно, уже не дышавшие совсем.

Когда служба была закончена, я прошел по всему работному дому с джентльменом, вид которого говорил, что его трогало все, что здесь происходило. В его обязанности входило совершать обход по воскресеньям через клетушки, населенные бедняками, число которых постоянно менялось от полутора тысяч до двух. Осмотр начинался от новорожденных детей и заканчивался стариками, умиравшими на казенных кроватях. И везде, где бы ни проходили, мы наталкивались на тупое, угрюмое, почти летаргическое безразличие людей, которые не верили, что в их жизни уже что-то может измениться к лучшему, и ни о чем не просили.

– Все ли в порядке здесь? – спрашивал джентльмен, проходя из закутка с сидевшими и лежавшими, оборванными людьми. Ответа не следовало.

– Достаточно ли вам еды?

Опять безразличное молчание…

Вдруг к нам подошел высокий пожилой человек с осанкой, показывавшей, что он получил хорошее воспитание. Он заговорил с отличной правильностью.

– У меня нет жалоб, сэр. Умереть от голоду нельзя. Нам бы немного хлеба, сэр. Нам его дают так мало!

– Вы же получаете шесть унций в день, – вмешалась сестра, служившая там, – разве этого недостаточно? И потом вам ночью дают чай.

– Да.

– Значит, хлеб, что вам дают утром, вы можете оставить себе на вечер, – заметил джентльмен.

– Да, сэр. Если, конечно, удастся что-то оставить.

– Вы что же, хотите больше?

– Да, сэр, – ответил старик с озабоченным лицом.

Как только мы уже хотели уйти, с кровати, как из могилы, приподнялся другой старик.

– Прошу прощения, сэр, могу ли я взять на себя смелость кое-что сказать?

– Да, что вы хотите?

– Мне уже лучше, сэр, но что я хочу – это немного свежего воздуха, сэр. Это всегда очень хорошо для меня. Нам разрешают выходить так редко, и если один джентльмен в следующую пятницу разрешит мне выйти погулять, но даже тогда это будет всего лишь на один час! А ведь он может не разрешить и этого!»

Система работных домов позволила чиновникам отчитаться перед королевой о своей помощи неимущим, о предоставлении им крыши над головой и пищи, и к тому же сэкономить средства на практически бесплатном рабочем труде и решить проблему с детскими домами. Так было написано в отчете. На практике все было ужасно! Грубые, безжалостные надсмотрщики, палками напоминавшие о необходимости работать на минуту остановившимся передохнуть людям, администрация, объедавшая голодных и продававшая продукты на сторону, детский разврат, унижения, холод и грязь. Сердца, огрубевшие от горя и нужды, не реагировали на чужие несчастья, люди ломались, превращаясь от безысходности в тупые, безразличные механизмы, реагировавшие только на лишнюю порцию отвратительной похлебки.

Можно только представить себе, какова же была жизнь у них вне работного дома, если они предпочли ей жуткие кошмары последнего. Вся система была построена так, что хотя все обитатели подобных заведений работали практически бесплатно, они считались в постоянном долгу за заботу о себе. Расплатиться с долгом за кров и пищу они не могли и оставались пленниками работного дома до конца жизни.

Богатые люди и аристократы предпочитали не сталкиваться с реальной жизнью, а проливать сентиментальные слезы над произведениями Диккенса. Если же они действительно хотели помочь и пытались войти в положение низшего класса, то свое же сословие осуждало их.

«Безработные мужчины собирались около железнодорожных станций и поджидали экипажи, ехавшие с сошедшими с паровозов пассажирами домой. Они надеялись, что, пробежав несколько миль, заработают шесть пенсов или шиллинг, помогая переносить багаж в дом. Довольно часто они проделывали этот путь напрасно и, понуря голову, возвращались опять на станцию, чтобы вновь бежать за следующим экипажем.

Тетя Этти никогда не позволяла им войти в дом. И вообще она предпочитала заранее нанимать человека, который помогал вознице перетаскивать всю поклажу. Мой отец при этом высовывал голову из окна кеба и говорил бегунам, что они не понадобятся, но они продолжали бежать за нами… Однажды один из них зарыдал, и отец мой, стыдясь, дал ему шиллинг, но так, чтобы этого никто не видел. Его бы осудили, ведь он помог тому, кто умолял дать, а не тому, кто действительно нуждался!»

Создание полиции

С ростом городов стала расти и преступность. Ранее все соседи на улице знали друг друга, а все жители городов узнавали друг друга в лицо. Дома в это время не запирались даже по ночам. В ходе индустриализации население менялось так быстро, что не только на улице люди не знали друг друга, им даже были неизвестны имена их соседей. Наличие в домах крепких засовов стало жизненной необходимостью, а создание полиции, следившей за порядком в городе, – неизбежностью.

Строительство фабрик и заводов сделало некоторых людей очень богатыми и миллионы – очень бедными, отобрав у них возможность кормиться своим семейным трудом. Если крестьяне, в случае потери работы на ферме, могли как-то выжить с помощью леса, диких фруктов, орехов и грибов и протопить дом с помощью веток и корневищ, то городским жителям в случае потери работы приходилось туго. Найти заработок было чрезвычайно трудно из-за того, что на каждое рабочее место приходилось по десять, двадцать и более желающих. Увольнялись за малейшую провинность, а порой и вовсе без вины, просто потому, что предпочтение отдавалось молодым, здоровым и холостым. Не су- ществоЬало никакой социальной помощи больным и старым людям, потерявшим свое здоровье на производстве. Выброшенные из домов, за которые они больше не могли платить, люди умирали от голода или замерзали на улицах.

В это время помощь бездомным оказывали благотворительные организации и протестантская церковь, которые понимали, что люди бедны не от лени, как считалось, а от обстоятельств жизни. Правительство помогало очень мало, зато много наказывало. Создавая работные дома, оно боялось, что бесплатная помощь стимулирует бездельников, желавших сесть государству на шею. Уход там был хуже тюремного, и население как огня боялось этих государственных организаций и было готово на все, даже на преступление, лишь бы не попасть туда. Безвыходность ситуации и растущие долги приводили к тому, что женщины шли на панель, а мужчины становились преступниками. Однако, несмотря на тяжелую жизнь, не все спешили пополнить криминальную среду, когда ситуация становилась безвыходной. Преступники карались очень сурово. При этом убийство человека на дуэли считалось приемлемым с общественной точки зрения и не наказывалось до 1840 года. После экзекуции тела преступников вывешивались на цепях на перекрестках в назидание остальным, еще не пойманным, или оставляли на виселице, чтобы было видно издалека. До организации полицейских войск такие меры считались необходимыми, поскольку в одном только Лондоне с 1805 до 1848 года преступность выросла в восемь раз, а весь порядок в городе поддерживался только за счет стражей, которых называли «чарли», поскольку именно при короле Карле II была организована служба. «Чарли», вооруженные тесаками и дубинами, освещая себе дорогу масляными фонарями, патрулировали на улицах. Они ходили взад и вперед и каждый час извещали жителей о времени и погоде: «Полночь! Идет дождь! Все спокойно!» Если нужна была подмога, они гремели колотушкой, рассчитывая управиться с нарушителями с помощью тех людей, которые прибегали на их зов. После обхода «чарли» возвращались в крошечные, узкие будки, стоявшие на перекрестках, чтобы укрыться в них от непогоды.

Первые попытки организовать полицейские войска предпринимались еще в XVIII веке. Тогда было выбрано семь респектабельных домовладельцев, которым платили за совместную работу по предотвращению преступлений. Они организовали группы людей, которые довольно успешно ликвидировали крупные банды воров, действовавших в районе. К концу XVIII века они назывались «бегунами Боу-стрит», поскольку скорость им была нужна, чтобы угнаться за ворами. Еще неоднократно жители пытались своими силами собираться в группы, чтобы противостоять преступным элементам, однако дисциплины не было, а отсутствие униформы не позволяло установить, на чьей стороне в конфликтах они выступали. Укомплектованная и выделявшаяся из масс своей красивой строгой формой полиция появилась впервые в Лондоне на Боу-стрит в 1805 году. Отряд из 52 всадников, заметных издалека, вооруженный дубинами, наручниками и пистолетами, патрулировал улицы. Интересно, что даже после утверждения полиции как государственного органа «бегуны Боу- стрит» продолжали оставаться самостоятельной организацией до ее закрытия в 1839 году. Через три года после этого их бывший инспектор основал детективное агентство.

К 1800 году действие государственных охранительных органов (до создания полиции) было развернуто на Темзе с целью контроля контрабанды. Корабли, нагруженные экспортным или импортным товаром, были очень притягательны для разного вида воров, которые неустанно совершенствовались в способах освобождения торговцев от их грузов. Залезая ночью на корабли, частенько они просто выбрасывали товар за борт. Затем его выуживали из воды и делились с подельниками, бизнес которых состоял в том, чтобы вытаскивать после отлива из воды все, что стоило хоть ка- ких-либо денег. Чтобы перегрузить бочки с бренди на берег, хозяева обычно нанимали грузчиков, перекидывавших их в маленькие лодки, чтобы затем доставить на место. «Случайно» сброшенные одна-две бочки с каждого судна, чтобы быть подобранными позже, были обычным делом. Речная полиция, организованная в 1798 году, и создавалась для пресечения подобных махинаций. Это первая в мире организация, в функции которой входили обнаружение и предотвращение преступлений до того, как они были совершены. Было образовано тридцать пять групп, каждая – из десяти докеров, во главе которых стояли констебли. Докеры были вооружены фонарями, дубинами и трещотками, а также саблями и пистолетами для защиты. Их униформа выделялась прежде всего отсутствием карманов, чтобы не было искушения, воспользовавшись ситуацией, самим что-нибудь прихватить. В течение первого года работы речная полиция сумела обезвредить более двух тысяч преступников, из которых двоих повесили и двести сослали в тюрьмы. Речная полиция действует и по сей день, хотя с уменьшением потока грузов, идущих через Лондон по Темзе, их обязанности теперь связаны более с безопасностью на реке, чем с арестом контрабандистов.

Секретарь офиса внутренних дел Роберт Пиил решил расширить существовавшие полицейские войска актом 1829 года и к четыремстам полицейским добавить тысячу только что взятых на службу. Он хотел, чтобы они действовали на суше так же успешно, как речная полиция на воде. Вновь образованные войска называли в честь него «пилерские» или «боби». Каждому служаке были выданы униформа и недельная плата, шесть шиллингов, которые он получал в основном офисе в Скотленд-Ярде. Следующий город, в котором в 1839 году появилась своя полиция, был Бирмингем. Успешная работа новой контролирующей преступность системы привела к тому, что в 1862 году в парламенте было принято решение о создании собственной полиции в каждом городе Англии.

Первая униформа для констеблей была довольно забавной. Поскольку они считались слугами народа, ведь именно народ платил им жалованье, то должны были носить одежду подобную той, в какой ходят слуги. Отсюда решение одеть их во фраки. Но в их обязанности входило и контролировать ситуацию, приказывая жителям, что делать, поэтому на головы им водрузили цилиндры – символы власти. Работать в высоких головных уборах было крайне неудобно. В начале 1850-х годов цилиндры заменили более практичными шлемами. Они не только защищали голову от удара, но, как и цилиндр, добавляли высоту и заметность полицейским, которых теперь легко можно было узнать в толпе. Униформа не была теплой, промокала от дождя, и для службы требовалось хорошее здоровье. Главной задачей полицейских всегда являлось предотвращение преступлений, и поэтому сам их вид порой заставлял преступника бросить свою жертву и скрыться. Страж порядка подпоясывался тяжелым кожаным ремнем, с которого свешивались наручники, дубинка и сабля. Пустить последнюю в ход он мог только после прямого приказа высшего командования против выстроившихся в линию бунтовщиков. Сабля висела скорее для устрашения. Известна история, приключившаяся с одним полицейским, который при подавлении кулачных боев в Бирмингеме сам был атакован одним из разгоряченных бойцов. Недолго думая он выхватил саблю и отсек ухо напавшему на него. После приведенного случая этот вид оружия был изъят у патрулировавших улицы полицейских. Они ежедневно рисковали жизнью, не имея даже достойного оружия.

Передвигаться во время патрулирования, по уставу, полицейские должны были по краю тротуара, ближе к проезжей части. Это считалось необходимым не только для того, чтобы быть более заметными, но и чтобы уберечь себя на узких английских улицах от резко открывавшихся дверей или от помоев, выливаемых горничными из окон. Работа констебля состояла в том, чтобы вышагивать по улицам со скоростью две мили в час и на определенных точках, встречая сержанта, докладывать ему о всех своих наблюдениях. Глаз у патрульного должен быть острым, все замечать вокруг: волнения, крупные беспорядки, продажу с рук краденого, драки, взломы, погнутые фонари и даже грязь на мостовых. Если он не заметил что-то или забыл доложить, то ему грозил штраф. Иногда в обязанности полицейских входило также зажигать лампы на улицах, оповещать голосом жителей, который час, предупреждать о пожарах или просто помогать тем, кто просил об этом.

Вскоре после поступления на службу констебль, патрулировавший один и тот же участок, становился знакомым лицом для жителей. Правила были строги, и если патрулировавшего полицейского замечали стоявшим без дела, сплетничавшим с горожанами, болтавшим с проститутками или пившим свою пинту пива в пабе в рабочее время, то к провинившемуся применялись строгие меры наказания. Дневной патрульный находился на службе в течение 14 часов, без перерыва с семи утра до девяти вечера. Покинуть пост он мог только после того, как ночной патрульный приходил его сменить. Констебли носили с собой еду из дома, запивая ее водой из питьевых фонтанов. Поскольку униформа была без карманов, то принесенное старались побыстрее съесть, чтобы освободить руки. С собой не разрешалось иметь даже блокнота. Всю информацию патрульный должен был держать в голове. В случае, если он чувствовал, что не может сам справиться с ситуацией, полицейский начинал вращать трещотку, издававшую резкий неприятный звук, и на него сбегались ближайшие констебли. В 1880 году трещотку заменил свисток, троекратный звук которого означал: «…нужна срочная помощь!» Свистки вскоре вошли в обиход всех полицейских участков, и их трели наводили ужас на криминальный мир.

С изобретением фотографии идентификация преступников значительно облегчилась. Галерея жуликов – как называлась картотека лиц, которые были осуждены ранее и разыскивались вновь, стала широко применяться в полиции. Однако засветившемуся в одном месте преступнику достаточно было отъехать всего на несколько миль и сменить имя, чтобы он мог быть уверен, что местные власти его не поймают.

Шерлок Холмс – герой, созданный гением Артура Конан Дойла, настолько прочно вошел в жизнь с момента публикации первой книги, что многие читатели верили в его реальное существование. В Лондоне на Бейкер-стрит предприимчивыми любителями истории даже создан музей знаменитого детектива, где он якобы жил вместе с доктором Ватсоном у милой миссис Хатсон. Первое расследование Шерлока Холмса «Красный кабинет», опубликованное в 1887 году, поразило читателей описанием метода логической дедукции, сплава науки и необыкновенной наблюдательности, с помощью которой герой объяснял совершенно невероятные вещи. Некоторые из его фраз современны и сегодня: «Если исключить возможное, то все что останется, даже маловероятное, должно быть правдой!» «Самая главная ошибка – это придумывать версии. Не осознавая, человек начинает переворачивать факты, чтобы они подходили к его теории, вместо того, чтобы теория соответствовала фактам!»

Научный метод Шерлока Холмса отражал развитие системы судебной науки. В 1856 году сэр Уильям Хер- чел в Индии – тогдашней колонии Британии, начал использовать на документах вместо росписи людей, не умевших ни читать, ни писать, отпечатки пальцев. В 1880 году шотландский доктор 1Ънри Фолдс использовал тот же метод, чтобы исключить невинных подозреваемых при задержании домушника в Токио. Он написал статью в научный журнал «Природа», где объяснил свою идею. С этого момента отпечатки пальцев стали привычной уликой при работе с преступниками. Химия тоже значительно прогрессировала. К началу 1860-х годов уже можно было узнать, какая кровь принадлежала тому или иному человеку, хотя группы крови были открыты в 1900 году. С того момента даже по мельчайшей капле на одежде преступника становилась понятна его виновность.

Отравление – популярный метод убийства – стало возможным доказать после того, как Джеймс Марш, шотландский химик, открыл метод, устанавливавший наличие в организме мышьяка. Этот яд покупали для того, чтобы травить крыс и мышей, и он был почти в каждом доме. По этой причине он чаще всего использовался для избавления от слуг и членов семьи. Во Франции его даже называли «порошок для наследников», посколько жадные претенденты на состояние именно им ускоряли кончину старых родственников. Жертва испытывала некоторое недомогание при постоянном и грамотном подсыпании его в пищу, но не догадывалась о его причинах. Когда же мышьяк накапливался в организме в чрезмерном количестве, наступала смерть, причину которой трудно было установить. Джеймс Марш заметил, что присутствие яда выдавалось коричневым высыпанием на коже, но его можно было спутать с пигментацией. В метод Марша включалась как раз обработка кусочка кожи химикатами. При наличии там мышьяка он выделялся в газ и при горении над холодной, фарфоровой чашей откладывался черным металлическим порошком, как нагар от свечи на подсвечнике. Этот метод был так эффективен, что правду можно было доказать даже после эксгумации трупа.

Развитие науки во многом помогало поиску преступников, но и в ней были свои перегибы. Под воздействием всевозможных исследований в обществе появилось устойчивое мнение, что преступниками рождаются. Некоторые ученые утверждали, что могут узнать вора или бандита по форме черепа, и, рассматривая структуры голов бедняков, предсказывали их будущность. Однако не все преступники были из низшего класса. Воры, фальшивомонетчики, убийцы часто выходили совсем из другой общественной среды, как мы это видим в произведениях того же Конан Дойла.

В музее полиции в Вест-Мидленде хранятся дела с 1839 года. По ним видно, что справедливость торжествовала не всегда. В 1860 году, например, братья шестнадцати и семнадцати лет были посажены в тюрьму на восемь месяцев за изготовление фальшивых монет, а другого молодого человека посадили на десять лет за кражу кролика. Можно только догадываться, что, видимо, он был замешан во многих преступлениях ранее, и такая малая вина являлась лишь поводом, чтобы он получил по заслугам за прошлые провинности. Телесное наказание было очень распространено. Провинившихся привязывали к лавке и били: подростков – за кражу тридцати шиллингов по шесть ударов хлыстом, взрослых – до ста ударов и более за серьезные провинности. В 1800 году в Англии вешали за воровство в магазине, за кражу хлеба, за поломку оборудования на фабриках. Эта мера наказания назначалась более чем за 200 мелких и крупных преступлений.

И все же за время правления Виктории меры пресечения постепенно стали менее беспощадными и в конечном итоге к повешению приговаривали только за убийство и за измену стране. В 1860 году было окончательно прекращено депортирование преступников. Ранее их приковывали цепями в трюме корабля, чередуя пары в сидячем и лежачем положении, располагая так близко друг к другу, как только было возможно, чтобы разместить как можно больше человек. Их отправляли в колонии, в основном в Австралию. Если подготовленный к отплытию корабль по погодным условиям задерживался в порту на несколько дней, то преступников так и оставляли прикованными к палубе, отчего многие умирали еще до отправления. Смертность в пути была очень большая, ведь оставаться без движения в течение плавания, составлявшего три-четыре недели, страшная мука. Иногда депортируемых меняли местами, давая возможность полежать сидевшим и наоборот, но выгуливать на палубе чаще всего забывали или не решались, зная, какой опасный везут контингент. Сегодняшнее население Австралии в большой своей части – предки выживших преступников, которые, отбыв наказание на каменоломнях, шахтах, галерах, осели в стране и начали новую жизнь.

Самым известным убийцей викторианского времени был Джек Риппер-потрошитель, зарезавший нескольких проституток в районе Уайтчапел в восточном Лондоне в 1888 году. Об этом написано очень много книг, ставились пьесы, даже снимались фильмы. Делались всевозможные предположения, однако так никем и не было с полной достоверностью доказано, кто же был на самом деле этот человек чудовищной, по тем временам, жестокости.

Полиция была убеждена, что только один преступник был ответственным за убийство Мэри Энн Николе в пятницу 31 августа в 3.40 утра, Энни Чепмэн в субботу 8 сентября ранним утром, Элизабет Страйд в субботу 30 сентября в час ночи, Кейт Эдцоуз приблизительно еще через час в ту же ночь и Мэри Джейн Келли в пятницу 9 ноября около четырех утра. Два первых убийства и четыре последних, с их точки зрения, принадлежали одному и тому же человеку, но в то же время не было доказательств, указывавших точно на определенное лицо.

Из пяти жертв только у Элизабет Страйд в момент ее обнаружения было перерезано горло. Преступник был потревожен. Возница кеба почти застал его за этим занятием. У всех остальных были также вырезаны внутренние органы. Это обстоятельство навело полицию на мысль, что преступник был знаком с анатомией.

27 сентября 1888 года Центральное Агентство Новостей получило странное письмо от неизвестного:

«Дорогой Босс!

Я обрушусь на шлюх и не перестану драть их, пока не скрючусь!»

Подписано: «Совершенно Ваш, Джек Риппер».

Удивительно то, что в письме он использовал слово драть, рвать (ripping), как бы уже этим подчеркивая, что это было его предназначение, ведь он назвал себя как Jack Ripper.

1 октября от него была получена открытка, в которой он хвалился двумя, совершенными им 30 сентября убийствами.

Было увеличено число констеблей, патрулировавших в этом районе, и даже использовались собаки, с помощью которых полиция намеревалась напасть на след. Пока ищейки находились в Лондоне – убийств не совершалось. Но вскоре полицейское начальство решило, что слишком дорого кормить псов, и сняло их с патрулирования. И через несколько дней – новая жертва.

Полицию здорово критиковали за то, как велось это дело. В результате тщательного анализа всех убийств в Скотленд-Ярде остановили свое внимание на четырех подозреваемых: польском еврее Косминском, адвокате и учителе Джоне Друтте, русском воре и жулике – Михаиле Острогове и американском «докторе» Фрэнсисе Тамблети. Джон Друтт покончил с собой в декабре 1888 года. Тамблети, возможно, знал анатомию, поскольку он назывался доктором и оказывал за плату медицинские услуги. Он был арестован в ноябре за неприличное поведение сексуального характера, затем был освобожден под залог и покинул страну. Острогов также был арестован и провел некоторое время в изоляции. Однако полиция так и не смогла никогда собрать строгих доказательств вины этих подозреваемых, и ужасные убийства остались нераскрытыми. Население было чрезвычайно напугано событиями. Королева Виктория написала секретарю Офиса внутренних дел и выразила свое беспокойство. Везде только и говорили о случившемся, и газеты печатали все новые и новые подробности, которые первоначально были завуалированы соответственно морали эпохи. Многие читатели с трудом верили в жуткие детали совершенных преступлений и подозревали, что репортеры специально придумывают их, чтобы повысить продажу газет.

Другая убийственная история была связана с именем Мари Энн Коттон, которая потеряла четверых своих мужей и двенадцать детей. Первоначально все это выглядело как непрекращавшаяся трагедия. Она впервые вышла замуж в 1844 году, когда ей было 22 года. От мужа Уильяма у нее было пятеро детей, которые умерли от «гастрической температуры» еще в младенчестве. Затем Уильям тоже умер по той же причине. Мари устроилась работать младшей медсестрой, и у нее был доступ к мышьяку. Вскоре она опять вышла замуж, и через пятнадцать месяцев умер второй муж Так же как и первый, он застраховал свою жизнь. Следующим мужем был Джон Робинсон, у которого было тоже пятеро детей. Т?юе из них умерли в тот же год от той же «гастрической температуры». Самому мужу повезло, так как Мари от него сбежала, прихватив его ценности. Вскоре она поехала навестить старую мать, которая вслед за тем покинула этот свет все по той же причине. После этого Мари вышла за богатого вдовца и отравила его и их общего ребенка. Наконец местный доктор стал подозревать ее в совершении преступлений. Когда после смерти сына ее нового мужа взяли анализ Марша, то обнаружили, что для отравления было использовано количество мышьяка, достаточное для убийства пятерых человек. Мари Энн Коттон убила в общей сложности 21 человека и была повешена 24 марта 1873 года. Драматические изменения в этом виде казни стали происходить в 1875 году. Сапожник Марвууд из Хорн- касела придумал, что обычная система, при которой повешенный остается жив в течение 10 минут после казни, бесчеловечна. Даже если родственники, желая сократить время агонии, тянули его за ноги, бедняга все равно продолжал еще жить некоторое время в страшных мучениях. Марвууд предложил более «человечный» метод, когда у заключенного переламывался шейный позвонок и наступала мгновенная смерть. Разница была в том, что узел веревки помещался не сзади приговоренного, а под углом к челюсти под левым ухом. Марвууд очень гордился своим нововведением и хвалился: «Они их вешают, а я казню!» Сам он вскоре стал местной достопримечательностью. Люди издалека приходили посмотреть на изобретателя, и он, показывая на шнурках изготовленных им ботинок, как нужно завязывать петлю, продавал обувь за двойную цену.

Строительство канализации

В Лондоне в 1890 году насчитывалось 116 600 лошадей, которые оставляли после себя на улицах города сотни тонн навоза в день, большая часть которого стекала в реку. Помойные ямы имелись в каждом дворе. Во время дождя они переполнялись и вся грязь текла на улице по открытым углублениям для нечистот, через которые были перекинуты мостки. Собираясь в низких местах в один большой поток, лавина со всевозможным мусором заканчивала свой путь в реке.

Майкл Фарадей однажды решил проехаться по Темзе на пароходе и был поражен, насколько грязна была вода. Вот что он написал в газете «Таймс» 7 июля 1855 года:

«Я разорвал несколько белых карточек на кусочки, намочил, чтобы они легко тонули, и в каждом месте, где пароход причаливал, опускал их в воду. Вода была так мутна, что при погружении их на толщину пальца при ярком, солнечном дне они были совершенно неразличимы. Запах от реки был такой, что казалось, мы плывем по открытой канализации». В некотором роде слова Фа- радея стали пророческими, поскольку жарким летом, через три года после их публикации в «Таймс», канализация протекла в реку и с приливом направилась сначала вверх по реке к центру города, а затем с отливом потекла в сторону Гринвича. Освободившийся после отлива берег был весь покрыт разлагавшимися фекалиями, и запах становился все нестерпимей. Дышать в городе стало совершенно нечем из-за постоянно висящего смога от домов, топившихся углем. Люди падали на улицах замертво, а больницы, переполненные пациентами, не могли спасти ослабленных изнурительной работой и плохим питанием людей, так как сами находились в зоне жуткого смрада. Наконец невыносимая вонь из Темзы достигла такого предела, что в новом, только что построенном здании парламента, стоящем на реке, которым правительство так гордилось, все шторы были пропитаны хлором и дезинфектами в тщетной попытке защитить комнаты от запаха. Изобретатель вентиляции Герней, чьи идеи живы и поныне, написал спикеру парламента, что в таких условиях он снимает с себя всю ответственность за только что внедренную систему. Этот кризис вошел в историю под названием «Great Stink of London» («Великий смрад Лондона»). Спасаясь от запаха и поднося то и дело к носу платки с розовой водой, члены парламента решили срочно выделить деньги на строительство новой канализации и водопровода. Ими тогда же был принят закон, обязывавший определенные организации осуществить проект в кратчайшие сроки. В истории Англии это был, пожалуй, единственный случай, когда от решения до принятия закона прошло всего 18 дней.Задача непомерной важности по созданию проекта и осуществлению его на практике была поручена итальянскому архитектору Джозефу Базалгетти. Он решил возвести пять основных перехватывающих систем, три – на севере реки Темзы и две – на юге. Для строительства канализации русло Темзы во многих местах было несколько изменено. Идея заключалась в том, чтобы, сузив течение реки, заставить ее бежать быстрее и прочистить всю грязь и нечистоты, которые скапливались в ней на протяжении многих веков. Каким образом удалось отгородить воду на время строительства стены, определившей ее русло, чтобы она не вымывала с приливами и отливами новую кладку? Как средствами того времени смогли так утрамбовать новую насыпь еще не осевшего грунта, чтобы уровень его до сих пор был равен естественно образованному?

Базалгетти при устройстве укреплений береговой линии применял кирпичную кладку и был новатором в способе соединения кирпичей. Ранее они клались на известковый раствор. Однако он затвердевает очень медленно и не может наноситься на влажную поверхность, поэтому гениальный строитель решил использовать портландский цемент, который был изобретен в 1824 году каменщиком из Йоркшира. Этот вид цемента использовался только для отделочных работ, но Базалгетти был убежден, что он прекрасно подойдет для его строительства, потому что затвердевает даже под водой. Он приказал каменщикам смешивать его с грубым песком, вместо привычного мелкого, и даже использовать гравий для этих целей, то есть применил бетон для строительного раствора, что было к тому же дешевле. Гравий до сих пор виден в соединениях между кирпичами, и укрепляя время от времени берег реки, строители утверждают, что старую кладку разрушить неимоверно сложно. Качество работы было таким, что до сих пор на ней нет ни трещин, ни крошек.

После того как стена была сложена и граница нового берега стала соответствовать задумке Базалгетти, выкачали воду и образовавшееся пространство заполнили колоссальным количеством земли, расширив тем самым набережную на большом отрезке реки. Но даже все эти с неимоверным трудом преодоленные препятствия ничто по сравнению со строительством самих туннелей, которые не только пролегали гораздо глубже дна реки, но и шли вдоль нее на протяжении 82 миль. Пропускная способность туннеля составляла сто миллионов галлонов в день. Можно только восхищаться мужеством и стойкостью людей, работавших при постоянной угрозе упасть с лестниц при укладке кирпичных стен канализационного туннеля, быть либо засыпанными землей, либо затопленными рекой, либо задавленными лошадьми в темном, бескрайнем коридоре.

Постоянный риск для жизни присутствовал каждую секунду! Большинство строительных работ проводилось под землей совершенно незаметно для населения, однако когда Базалгетти строил что-то наверху, то это было достойно внимания. Гросснесс – станция с элегантными чугунными лестницами и четырьмя огромными паровыми двигателями. Очень интересная с архитектурной и инженерной точки зрения и станция Абби Миле с восемью паровыми двигателями, поднимавшими содержимое канализации уже на высоту 42 футов. Великолепные архитектурные сооружения – превосходные монументы фекалиям! Обе эти станции были недавно реставрированы и открыты для желающих полюбоваться красотой производственного дизайна XIX века. Закончена была прокладка канализации к 1870 году. Три миллиона фунтов пошло на ее строительство. Автор книги «Что викторианцы сделали для нас!» Адам Харт-Дэвис лично спускался в зловонную темноту, туда, где Базалгетти начинал строительство в январе 1859 года. И вот через 140 лет современный исследователь был восхищен великолепным строем кирпичной кладки стен, крепостью труб, которые, несмотря на непрекращающийся поток ядовитых, разлагающихся веществ, стоят крепко, прочно, насмерть! Воистину в викторианское время все делали на века! Базалгетти не только подарил городу чистый воздух, но и утвердил использование портландского цемента и бетона, применяемых повсеместно при современном строительстве.

Глава вторая

РАБОТА, НА КОТОРУЮ ВЫ БЫ НЕ СОГЛАСИЛИСЬ

Ради куска хлеба люди готовы на все! Вот что говорилось, к примеру, в отчете о свинцовой индустрии в 1893-1894 годах: «Известно, что свинец в любой форме, даже в бесконечно малых дозах, постепенно собирается в системе человека, после чего обнаруживаются серьезные проблемы со здоровьем, первыми признаками из которых являются колики. Практически все работники на свинцовых фабриках выглядят очень бледными. И именно этот недостаток крови, а также голубая линия около зубов на деснах являются показателем серьезности заболевания. Следующая ступень – это паралич запястий рук, за которым следует стадия, начинающаяся с жалоб на головную боль с припадками и потерей сознания. Смерть в таких случаях наступает через три дня. Если же человек приходит в сознание, то часто остается слепым. Особенно поражает эта болезнь молодых девушек от 18 до 24 лет. Свинец поступает в систему через поры кожи, а также, попадая под ногти, заносится внутрь вместе с едой. Однако самый страшный вред наносится организму при вдыхании свинцовой пыли».

В 1893 году был основан специальный комитет в парламенте для разбирательства условий работы в химической индустрии. В результате исследований выявилось, что наиболее опасными для здоровья человека считаются предприятия по производству индийской резины, морению дерева и бумаги, красящих веществ, по лакированию стекла, мукомольные комбинаты, фабрики по разливу и запечатыванию в бутылки газированной воды, мастерские по окраске кораблей воспламеняющейся краской, а также производство спичек и свинца. Были выработаны необходимые меры для предохранения случаев потери здоровья на производстве, однако чаще всего они сводились лишь к тому, что владелец бизнеса обязывался давать молоко сотрудникам в 11 часов дня, выделять деньги на шитье фланелевых респираторов, которые чаще всего заменялись носовыми платками, и обеспечивать всех работников фартуками. Для контроля за соблюдением даже таких минимальных мер были назначены специальные инспекторы и впервые в истории – женские инспекторы, с которыми работницы могли более открыто обсуждать все свои проблемы.

Вот что рассказывалось в департаменте комитета о белом свинце в 1893 году. Комитет решил расследовать обстоятельства смерти семнадцатилетней Хатти Уолтер. Она жила в трех милях от фабрики в бедной семье. Поступила на работу за год до того в качестве эмалировщицы и была ею шесть месяцев. Эта должность считалась самой опасной. Хатти должна была, наклоняясь над изготавливаемой продукцией, смахивать с нее щеткой мелкие частички, перед тем как наносился новый слой эмали. Девушка постоянно глотала вредную пыль. Проработав полгода, однажды она почувствовала себя плохо и попросила мастера отпустить ее домой, куда ее проводил работник фабрики. Направленный к ней доктор зафиксировал сильное отравление свинцом. Через шесть дней она умерла. Столь быстрая смерть объяснялась тем, что девушка была крайне истощена, жила впроголодь и в любую погоду должна была проделывать долгий путь к месту работы, где оставалась на целый день.

Другой девушке, Энни Харрисон, повезло больше. Она осталась жива. После того как Энни потеряла сознание, она, почувствовав первые признаки отравления, вскоре бросила эту вредную работу.

«- Скажите мне, – спросили ее на дознании, которое последовало после смерти Хатти, – всегда ли вы надевали носовой платок на лицо?

– Нет, сэр. Когда я поступила, то там были очень старые халаты, такие изношенные, рвались по швам, и уже не было шапочек на голову. А насчет платка на рот, так и их сначала не было. Потом только, после нового закона они дали нам эти фланелевые штуки – респираторы.

– Много ли пыли вы глотали?

– Очень, сэр. Она такая сладкая на вкус. Когда меня тошнило, то выходили целые куски.

– Черные?

– Да, большие шматки. Каждая девушка на фабрике вам скажет то же, если они захотят говорить правду, сэр. Если работаешь в красном цехе, то выходят красные куски, в голубом – голубые, но самая худшая желтая пыль! Вот она меня погубила, сэр!

– Скажите, проникала ли пыль вам под одежду?

– Да, через халат и сквозь робу.

– Мыли ли вы руки регулярно?

– Да, сэр.

– А другие девушки?

– Сказать по правде, сэр, там и рукомойников-то не было, пока не приехали инспекторы.

– Собираетесь ли вы возвращаться на фабрику?

– Нет, сэр. Меня выгонят из дома, если я вернусь.

Председатель комитета, обращаясь к мастеру с фабрики:

– Вы думаете, что женщины более подвержены отравлению, чем мужчины?

– Нет, сэр. Их только тошнит больше, но некоторых женщин я бы не нанимал вообще.

– Каких же?

– Женщин с большими, влажными глазами. Им пыль особенно вредна. Такие женщины часто получают заболевание мозга и слепнут».

Еще хуже, пожалуй, была работа только на спичечных фабриках.

За мизерную оплату в пять шиллингов в неделю, работая по 14 часов в день, рабочие должны были окунать деревянные палочки в раствор фосфора и серы, налитый в лотки. Заводчики, не думая о нанимаемых рабочих, среди которых часто были дети, устраивали производство в крошечных комнатах без окон и вентиляции, где люди проводили целый день, дыша испарениями фосфора. Здесь состав смешивали и нагревали, и здесь же готовые спички высыхали перед их раскладыванием по коробочкам. Работа несложная, но уже через несколько лет у бедняг начинались мучительные зубные боли, распухали десны и челюсти. Единственным способом прекратить мучения хоть на какое-то время было выдергивание всех зубов. Если же рабочий продолжал работу на вредном производстве, а в большинстве случаев у него не было выбора, то испарения фосфора проникали в костную ткань, и у человека начинала светиться в темноте челюсть, а часто и другие кости на теле. Районы, где жили спичечники, называли трущобами светящихся скелетов. Редко кто из бедняг доживал до сорока лет. Если организм был крепкий и оставалась надежда, что болезнь не охватила все ткани, то единственным способом избавиться от мучительных болей было удаление зараженной челюсти, что сопровождалось ужасной операцией без всякой анестезии и длительным и не менее мучительным выздоровлением. Не случайно Victorian Match Girls (работницы на спичечных фабриках) считаются первыми борцами за права рабочих.

Английский актер Тони Робинсон, тот, который стал очень популярен после комедии «Black Adder» («Черная гадюка»), где он играл Болдрика вместе с Рованом Аткинсоном (Мистером Бином), провел один очень странный эксперимент. Он решил выяснить, какая же работа может считаться самой худшей во всей истории Англии. Для того чтобы оценить степень тяжести того или иного дела, он захотел все попробовать сам. Благодаря его опыту телезрители смогли увидеть, что все их личные проблемы ничто по сравнению с тем, с какими трудностями приходилось сталкиваться людям других профессий. Все перечисленные далее работы он освоил, так и не придя к выводу, какую же из них назвать самой худшей.

Кто выгребал земляные туалеты

Взять, к примеру, профессию мусорщика. Сегодня она сводится в основном к тому, чтобы собирать выставленные из каждого дома пластиковые пакеты со всем тем, от чего люди хотели бы избавиться. Огромная машина, вбирая мусор в свое просторное чрево и прессуя внутри себя, привозит его в центры переработки, где вручную, на конвейере рабочие отделяют бумагу – в одни контейнеры, стекло – в другие, тряпки – в третьи. И хоть занятие это не из приятных, все же его можно назвать чистой работой, по сравнению с XIX веком. Тогда мусорщик назывался Dustman – пыльный человек

«Раз в неделю мусорщик приезжал, чтобы собрать пепел; шлаки, золу, остававшиеся после растопки печей и каминов. И именно из-за угольной пыли он получил свое прозвище. Однако на самом деле ему приходилось убирать не только продукты сгорания, но и всевозможный мусор, отбросы, гнилье. Его приезд всегда сопровождался страшным грохотом колес высокой и похожей на ящик телеги, внутри которой гремели лопаты, совки, ведра, пустые корзины. Он приезжал с помощниками, членами семьи. Один из приехавших наполнял корзины угольными остатками, а второй, становясь на лестницу, приставленную к краю телеги, укладывал их на дно, стараясь разместить как можно плотнее. Туда же утрамбовывался и весь накопившийся за это время мусор. Затем все увозилось на свалку на их дворе. Там жена, дети и родственники принимались за сортировку привезенного мусора».

При всей своей неприглядности профессия эта была очень выгодной. Деньги делались из ничего. Зола и пепел после просеивания продавались на поля ферм и служили прекрасным удобрением. Крупные куски золы отправлялись на кирпичные фабрики.

«Нэнси понимала, что дети пыльного человека в прямом смысле слова рождены, чтобы стать мусорщиками, и однажды не выдержала и заговорила с грязным мальчишкой, который помогал отцу чистить выгребную яму. На нем был надет кожаный фартук гигантского размера, закрывавший его почти с головы до ног, а поверх него еще один – короче, из более грубой кожи и с глубокими карманами, куда он прятал свои находки.

– Как дела, Джонни? – спросила она его.

– В порядке, мисс, – сказал мальчик.

Нэнси подумала, что это очень уместный ответ из уст уборщика мусора.

– Я хотел спросить о вашем брате Тиме. Я не вижу его больше, он не приходит играть на поле. Здоров ли он?

– Здоров, Джонни, спасибо. Он теперь работает на фабрике и очень устает.

– На фабрике! – мальчишка восхищенно присвистнул. – Теперь он, наверное, больше не захочет играть со мной! Кто хочет водиться с сыном мусорщика?

– Нет, нет, Джонни, совсем не в этом дело! У него просто очень тяжелая работа!

– Но от него хотя бы все время хорошо пахнет, не то что от меня! Как бы я мечтал пойти работать на фабрику!

– Подрастешь и пойдешь!

– Что вы, мисс! Отец ни за что меня не отпустит! Он говорит, что теперь наша работа становится все более чистой, ведь скоро уже совсем не останется земляных туалетов, канализация будет везде, как в большом городе, и тогда можно будет работать в белых перчатках! Не уйдешь же ты, говорит он, тогда как твой отец, дед и его отец очистили столько дерьма, простите за слово, мисс, чтобы обеспечить твое будущее, в котором скоро тебе не придется делать то, что приходилось делать нам!

– Джонни, я давно хотела тебя спросить, – Нэнси замялась, – как ты можешь это делать? Тебя не тошнит? Меня от одного запаха выворачивает наизнанку, я в дырку туалета и смотреть не могу, не то что чистить!

– Ну, теперь-то у нас насосы есть, установим там и качаем в бочки. В саму-то яму не лезем, а вот отцу и деду приходилось! А потом, мисс, я ведь к этим запахам с детства привычный. Только вот сторонятся нас все».

Мусорщики считались в своем роде изгоями общества. В XIX веке, когда мораль и этика были очень высоки, большое значение придавалось тому, как деньги зарабатывались. И хотя в нравственном отношении деньги мусорщика были чище, чем американского работорговца, все же последний мог быть принят в определенных кругах, а разбогатевший мусорщик нет.

«Дом у мусорщика стоял на отшибе, его в прямом смысле слова можно было найти по запаху. Подойдя к высоким воротам, Нэнси пришлось довольно долго стучать, пока ей открыли. Видимо, свои все были в сборе, а гости сюда не заходили. Открыл сам мусорщик, который, не спросив ничего, просто пригласил ее во двор, разделенный на две части – свалку и огород. Там же стояли нераспряженная лошадь, высокая колымага, рядом с которой были наполненные мешки и бочки, видимо, приготовленные для продажи. Дом же оказался большим и на удивление уютным. Джонни подскочил к ней радостный, видно, гости были здесь в диковинку. Он пригласил ее внутрь.

– Я очень рад, мисс, что вы пришли. Да вы садитесь. Смотрите, какие хорошие прочные стулья подобрали мы с отцом в городе и этот шкаф. Он, правда, был разломан совсем в пьяной драке в пабе. Хозяин расплатился им с отцом за очистку мусора. Мы починили его, и он теперь совсем как новый.

Вошла мама Джонни. Вытерла руку о фартук на случай, если Нэнси захочет ее пожать в приветствии, но первой не протянула, хотя и была старше. Девушка понимала ее чувства. Люди обычно брезговали знакомиться с ними, и их жизнь протекала изолированно от соседей. Нэнси доброжелательно поздоровалась с женщиной, а та в ответ сердечно ответила, узнав, что девушка ищет Тима:

– Не беспокойтесь, мисс, ничего с вашим братом не случится, найдется.

– Спасибо, миссис Спенсер, Джонни успокоил меня, сказав, что видел его. Тим недавно устроился работать на фабрику, и ему очень тяжело.

– Да, хлеб нелегко достается! И жалко их, – жена мусорщика кивнула на Джонни и остальных детей, с любопытством окруживших пришедшую, – и помощь нужна! Ко всему человек привыкает! Здесь мы хоть и гоняем их, да подзатыльники получают от любящих рук, а на фабрике, небось, не жалеют его, сердешного, и бьют все, кому охота придет!

– Вы совершенно правы, миссис Спенсер, даже меня не стеснялись, когда я навещала Тима. И труд у него хуже, чем у каторжника, я бы и часа не выдержала!

– Надо, мисс Нэнси, в любом деле приятную сторону видеть. А ежели не разглядишь, то хоть помирай на работе! Даже в нашем деле можно светлую сторону разглядеть. Да-да! Не удивляйтесь! Возишься в дерьме, извините за слово, возишься, а нет-нет да и найдешь что- нибудь интересное. Вот посмотрите, – женщина показала на полку, где были выставлены три красивые фарфоровые тарелки и скульптурки. – Хороши?

Нэнси кивнула. Такую посуду она видела только на витринах дорогих магазинов.

– А ведь все это наши находки! Правда, пришлось их помыть, поскоблить как следует, где-то подмазать, что-то подклеить, но теперь они украшения нашего дома! Узор-то какой на них! Блюда – словно прозрачные! Многие ли в наше время могут таким похвастаться? Мы, конечно, с них не едим, бережем. На каждый день вон, металлические миски – им сносу нет и не бьются! Но поглядеть приятно! И другим показать. Правда, мы знакомство водим только с такими же мусорщиками, но иногда к нам по делу заходят.

Нэнси понимала, что миссис Спенсер очень хотелось показать, что они живут не хуже других!

– Здесь о каждой вещи можно целую историю рассказать. Вот в этом и есть та приятная сторона в нашем деле, о которой посторонние не знают. Все думают, что мусорщик только с грязью и пылью дело имеет. Да и то, работа здоровая, не то что на химических фабриках или на производстве спичек. У нас все крепкие, сильные и долго живут. Ой, заговорила я вас, мисс, может, хотите чаю попить или поесть? У нас сегодня прекрасная утка, третьего дня попала под колеса нашей колымаги в городе.

– Нет, спасибо. Побегу своих успокоить, что Тим нашелся.

– Ну как хотите. Вы заходите к нам, мисс Нэнси. Мы гостям всегда рады!»

Что выбрасывалось викториа н цами

О времени можно судить не по тому, что производится, а по тому, что выбрасывается. Это гораздо более четкий показатель достатка, избытка и нужд поколения. Могли ли представить себе миллионы людей, завидовавшие счастливцам, приобретшим телевизор, крошечный экран которого увеличивался с помощью линзы, прикрепленной перед изображением, что скоро их можно будет легко подобрать на свалке. И не только такие экземпляры, которые уже отслужили свой век, а еще и вполне работающие, только устаревшие. Такие, например, где в круглую, плоскую емкость перед экраном была налита дистиллированная вода для увеличения изображения и все, что транслировалось с Шаболовки, смотрелось как в аквариуме. Соседи в коммуналках, составлявшие графики, чья очередь идти на просмотр, удивились бы безмерно, узнав, что через несколько лет на помойках будут стоять работающие «Рекорды», от которых хозяева избавились только потому, что они давали черно-белое изображение. А машины! Вспомните, еще 30-40 лет назад в московских дворах можно было увидеть копошившихся около брошенных «Побед» трудяг, которые, приходя каждый вечер к покинутому сокровищу, старались реанимировать его. Около них всегда собирались советчики, которые, сами не решаясь взяться за непосильную задачу, тем не менее с наслаждением вдыхали машинные запахи и с уважением поглядывали на перепачканного смельчака- умельца. А ведь тот принимался за свой труд с авто, у которого порой и внутренностей не оставалось. Все было разобрано и растащено механиками-любителями. Теперь же свалки переполнены отслужившими свой срок автомобилями, которых бросили только за то, что они устарели.

Если бы жившие в XIX веке могли заглянуть в будущее, то первое, что бы их поразило, даже не то, сколько нужных вещей выбрасывается на улицу, а то, что они не подбираются никем. Такое было невозможно два века назад. Во времена, когда изготовленная вещь стоила дорого, каждый старался сделать нужное своими руками и тем самым сэкономить.

Вещи перешивались, перелицовывались, то есть переворачивались наизнанку, которая не выцвела, и сшивались по новой выкройке. (В советское время в России и республиках этим искусством владела почти каждая женщина. В Англии – послевоенное поколение.) Сапоги несли к сапожнику, который из голенищ выкраивал пару для подростков. Любая изготовленная вещь стоила денег, недаром же до тех пор, пока у горожанина было что-то кроме одежды на теле, он считался собственником. Что вещи, даже чай считался напитком до тех пор, пока из него можно было выжать цвет. Спитый чай собирался, высушивался, расфасовывался заново, перемешивался с мятой или другой пахучей травой и продавался для бедняков. А также его сдавали на красильные фабрики или в мелкие мастерские для обновления цвета изношенных тканей. Табак, так же как и чай, доставлялся в Англию на кораблях и, как любой импортный товар, ценился довольно высоко.

«Мальчишки лазили между столами в пабах, собирая грязные окурки с пола. Наберут в мешок и продают на затяжку беднякам. А такие, что уж никак не раскурить, несли на табачную фабрику на переработку для папирос низкого сорта. Получали за это немного, но достаточно, чтобы как-то прокормиться».

Чтобы понять, что в XIX веке абсолютно все шло в дело, достаточно узнать о существовании профессии речных подбирал(mud - грязь, lurk - таиться), которой занимались люди разного возраста, от сопливых мальчишек до стариков. Она описана у Чарлза Диккенса во многих произведениях и не является плодом его фантазии. Чтобы лучше себе представить условия, в которых находились эти люди, вспомните, что в XIX веке реки были подчас ненамного чище, чем современная канализационная система, свидетельства чего проступали на берегу везде, где обнажалась земля после отлива.

«Когда идешь вдоль реки, то везде видишь подбирал, тех, кто ходил вдоль илистого берега и выуживал из грязи то доску, то кусок угля, то старую лампу, то худую галошу. Как только наступал отлив и уходила вода, они торопились на берег, потому что из-за прилива могли работать только по два часа в день. Сколько бедняг потонуло, не сумев выбраться из глубокого ила! Застряв по пояс, они с ужасом видели поднимавшуюся воду и судорожно делали последнюю попытку освободиться, понимая свою обреченность. Хорошо, если рядом был напарник! Беспризорники – уличные арабы, устраивались на ночь в каком-нибудь брошенном баркасе или под перевернутой лодкой. Территории между ними были поделены. На чужую – не ходи! Побьют! Лучше всего промышлять рядом с улицами, где жили богатеи. Течение менялось, при приливах – к центру города, при отливах – от него, и тогда обязательно приносило что-нибудь стоящее! Стоя босыми ногами по колено в ледяной воде, они не брезговали ничем! Уголь и деревяшки шли на растопку, любая годная найденная вещь – на барахолку, металл – на переплавку, старая одежда – к старьевщику. Старые веревки, сети, канаты относились в работный дом, где бедняги, стирая в кровь пальцы, расплетали их на тонкие волокна. Работа эта была очень тяжелая, пальцы не слушались и костенели, не в состоянии разъединить намертво скрученные, как вросшие друг в друга веревки. У кого еще были зубы, пытались раскусить. Потом из них свивались новые веревки. Старые газеты и журналы шли на обертку при продаже еды или на использование при выходе переработанного продукта. Земляные туалеты стояли на всех улицах. Абсолютно все шло в дело и можно было продать. Даже трупы приносимых водой животных не оставлялись на берегу. Шкуры шли на кожу, кости на мыло».

Вся их жизнь крутилась вокруг приливов и отливов. Жили они тут же на берегу в хижинах, сколоченных из принесенных рекой досок, и готовили на воде, которую зачерпывали тут же из реки. В речной же воде, в местах, где фабрики, остудив свои механизмы, делали выброс, они грели свои окоченевшие ноги. Согласно описанию современника 1Ьнри Мэтью, одежда и внешний вид представителей этой профессии были самыми презренными и ничтожными из тех, какие он только встречал! Мэтью однажды расспросил четырнадцатилетнего мальчика о его жизни. На нем не было рубашки и обуви, только грязные брюки. Он их засучивал по колено и шел в воду. Гвозди и разбитое стекло то и дело втыкались ему в ноги, но, даже не обрабатывая раны, мальчишка возвращался опять в реку, поскольку ему нужно было успеть пройти свою территорию до прилива. «Если я не найду ничего до того, как поднимется вода, я буду голодать до следующего отлива!» Однажды, после того как медный гвоздь вонзился ему в ногу, он хромал несколько месяцев! «Было жутко больно лезть в воду, но зато я загнал его (гвоздь) за хорошие деньги!»

На что шли куриный помет и дерьмо собачье

По иронии судьбы, собиратель перечисленного выше назывался Pure collector – собиратель чистоты. В смысле того, что продукция должна была быть не перемешанной с уличной грязью, а, как говорится, сразу из-под курочки. Представители этого занятия ходили по улицам с корзинами и подбирали все, что оставалось после каждой присевшей собаки. Органические соединения, находящиеся в этих «продуктах», были незаменимыми при изготовлении кожи. После отсоединения шерсти, остававшейся на коже животных, она должна была какое-то время пролежать в ванной, наполненной куриным пометом и собачьим калом, которые уничтожали все сохранившиеся бактерии. В природе, как известно, нет ничего лишнего. Викторианцы знали об этом очень хорошо и умело использовали для своих целей. Такое мудрое отношение к естественной органике они заимствовали у римлян, которые еще две тысячи лет назад закрепляли краску на тканях с помощью человеческой мочи, собираемой по дворам рабом, принадлежавшим к не менее приятной профессии, чем вышеописанные работяги.

А если учесть, что в викторианское время еще не было искусственной кожи, то становится понятным, что «собиратели чистоты» были просто необходимы. Без их неприятного и неблагодарного труда мог бы встать весь транспорт в Англии, ведь сбруи лошадей, верх карет и омнибусов, ременные передачи в поездах – все изготовлялось из кожи.

Итак, в XIX веке люди ценили гораздо больше, чем сейчас не только то, что производилось руками человека, но и то, что создавалось природой. В это время всячески поощрялась бережливость.

Собиратель костей и тряпичник

Этой профессией занимались только те люди, которым уже некуда было падать. Гниющие, разлагавшиеся кости пахли омерзительно, и отмыться от этого запаха было невозможно. За работу платили очень мало, и кроме того, она требовала большой выносливости. Вставать надо было в два часа ночи и, пока еще все спят, отправляться из дома, чтобы, обойдя все помойки на расстоянии двадцати с лишним миль, набрать в свои мешки гниющих костей, выбрасываемых кухарками после готовки. Почему же ночью, когда ничего не видно? Потому что было очень много конкурентов, которые могли добраться первыми и, пошарив своим длинным шестом с крючком на конце, найти кости или тряпки быстрее. Материал в любом, даже самом бросовом виде был в большой цене. Десять тысяч тонн тряпок ввезли в Англию в 1851 году. Можно было продать четыре фунта за полпенни уличному старьевщику. В викторианское время из тряпья изготавливалась бумага. (Ранние произведения Чарлза Диккенса были напечатаны именно на такой бумаге. Бумага эта намного долговечнее современной, сделанной из древесной массы. Британская библиотека – одна из самых крупных в стране, сталкивается с проблемами сохранения современных книг. Но книги викторианского периода до сих пор в очень хорошем состоянии.)

Если собиратель специализировался по костям, то помимо конкуренции еще одной причиной, почему он работал ночью, был отвратительный запах, который исходил от него и его мешка. Работы, связанные с дурным воздухом, не разрешалось производить днем. Помните, как викторианцы, по примеру римлян, относились к чистому воздуху? Как земляные туалеты опустошались от содержимого ночью, так и собиратель костей пешком или на телеге обходил свои точки до рассвета. У этой работы, как и у всякой другой, были свои ступени роста. Так, например, днем забирал из домов отбросы тот, у кого уже были налаженные многолетние связи со всеми кухарками округи. Большие кости животных доставлялись посредникам во Францию. Там из них делали искусственные зубы, ручки для расчесок, ножей и щеток, кольца для младенцев из богатых семей, у которых чесались десны, а мелкие продавались на пищевые фабрики для выработки желатина и на производство мыла.

А теперь мы подошли к профессии, которая, с точки зрения очевидца Тони Робинсона, по праву может быть признана самой отвратительной из всех. Хотя, возможно, многие с ним не согласятся. Называется она tanner – дубильщик Профессия эта, несмотря на всю свою, мягко говоря, неприятность, являлась абсолютно необходимой в викторианское время, когда люди еще не научились получать синтетические ткани и искусственную кожу.

По описанию современников, было практически невозможно подъехать на лошадях к фабрикам по производству кожи. Почувствовав чудовищный запах разлагавшихся трупов животных, лошади становились на дыбы, и никаким кнутом нельзя было заставить их въехать в ворота. Они поворачивали в сторону дома.

«Однажды Нэнси вместе с мамой возила продавать свою сдохшую корову на такую фабрику. Шкуру их бедной любимицы бросили на ночь в известковую ванну, чтобы потом легче очищалась шерсть. Прямо при них уже отмокшую шубу другой коровы, перекинув через перекладину, работники счищали большими плоскими ножами, пока не показалась плотная, светлая кожа. Помощник управляющего был в хорошем настроении и все погладывал на Нэнси. Он водил их по этому кошмарному месту и рассказывал, что потом шкуру поместят на несколько суток в другую ванну, полную куриного и собачьего дерьма, и будут подогревать. Нэнси тогда поняла, почему видела на улицах людей, подбиравших кучки за каждой присевшей собачкой. Это тоже был их заработок Такая смесь, как оказалось, убивает все бактерии в шкуре, и она после не гниет. А после этого кожу бросят в ванну с дубовой корой. Рассказав все, помощник поинтересовался, не захотят ли они потом выкупить готовый товар, а когда Нэнси с мамой отказались, засмеялся:

– Да она все равно к вам вернется! Или ремешком для сбруи, или лемехом в кузню! Хотя кто знает, может, ваша корова отправится в поезде в виде ременной передачи крутить колеса! У нее теперь большие возможности!

Мама тогда замахала на него руками и назвала богохульником.

Ну и вонь стояла на этой фабрике! Нэнси потом целую неделю не могла от нее избавиться! Она еще удивилась, когда их провожатый сказал:

– А что, моя женка каждый сезон новую обувку получает! – И покосился на стоптанные ботинки Нэнси. Она спрятала сбитые носы под длинной юбкой и отметила про себя, что у работавших в таком месте, оказывается, были семьи и жены, которые не брезговали кошмарным запахом».

Молочник в Лондоне

В Лондоне работало много молочников. Менеджерам платили от тридцати до шестидесяти шиллингов в неделю. Им также полагались дом или комната, за которую из зарплаты не вычиталась аренда. Они были обеспечены молоком, яйцами и маслом. Сборщик молока получал до двадцати шести шиллингов в неделю. Причем те, кто развозили товар на телеге, имели на шиллинг больше, чем те, кто это делал на коляске, поскольку они должны были заботиться так же о лошади. Кроме этого, у них были неучтенные виды дохода. Молоко разбавлялось водой, а поскольку покупатели предпочитали его не белым, а желтым, что указывало на жирность продукта, они его таковым и получали, не подозревая, что желтизна характеризует не качество продукта, а количество добавленного безвредного красящего вещества. Молочники подразделялись на тех, кто собирал молоко у горожан, державших коров, и тех, кто его продавал. Коровы доились по три раза каждый день, куры неслись, и молоко и яйца от поставщиков нужно было собирать по два, а то и по три раза на дню. Работа начиналась около четырех утра и заканчивалась около шести и семи часов вечера. Независимо от того, чем занимался молочник, был ли он оптовик или торговал в розницу, проблемы были схожи, и самая главная из них та, что они работали без выходных. Это одна из тех профессий, где работа не должна остановиться ни на день, будь то праздники или будни.

Как прожить на тридцать шиллингов в неделю

2,25 фунта = 1 килограмм;

20 шиллингов = 1 фунт;

5 шиллингов = 1 крона;

1 шиллинг = 12 пенсов.

Артур Моррисон, автор статьи, написанной в апреле 1901 года в «Cornhill Magazine», выбрал эту сумму (30 шиллингов) не как среднюю для рабочего класса, она несколько выше, а как среднюю с учетом непредвиденных обстоятельств, вследствие которых человек не работал несколько дней. И жил он в районе для низкого сословия, но при этом в достойном месте не очень далеко от работы. У него трое детей школьного возраста. Арендная плата за половину дома, в котором его семья занимала три комнаты, составляла семь шиллингов в неделю. За нее он расплачивался в субботу, когда получал свое еженедельное жалованье. Вечером его миссис отправлялась за покупками на неделю, прихватив мужа, чтобы потом нести купленное домой. Сначала они шли к бакалейщику, поскольку цена на его продукты не изменялась, потом к продавцу рыбы, мяснику и зеленщику, чьи продукты дешевели, когда начинали слегка портиться. У бакалейщика они покупали четверть фунта чая, заплатив за это четыре с половиной пенса. Чая должно хватить на семь дней, если не пожалуют нежданные гости. Затем она покупала четверть фунта кофе, что стоило три пенса, фунт сахара кускового и два фунта жидкого за три пенса, банку варенья весом в три фунта за семь с половиной пенсов. Следующей покупкой было полфунта масла – шесть пенсов, восемь яиц за ту же сумму, фунт бекона за восемь пенсов и полфунта сыру за три пенса. К мяснику она шла позже. Он по знакомству всегда оставлял ей говяжье рагу – косточки, на которых было достаточно мяса на воскресный ужин. Хозяйка оставляла мяснику от двух-трех шиллингов до половины кроны. Мяса должно было хватить на всю неделю. Горячего – в воскресенье, холодного – на два-три дня, и из остатков сварить «стю» – тушеное мясо с овощами (недоеденные куски мяса варятся с картошкой, морковью и луком, бульон, образуемый при этом, делается густым с помощью добавленной муки).

У продавца рыбы обычно покупали треску, хека по два с половиной пенса за фунт, скумбрию, угрей, скатов, селедку, много недорогой рыбы, – всего на десять пенсов. Покупали достаточно на воскресный завтрак и ужин, а также к завтраку или чаю в понедельник и во вторник. Если была жаркая погода, то рыбу всю готовили сразу. В жареном виде она дольше сохранялась.

В овощной лавке хозяйка брала картошку, если она закончилась, за три пенса, зелень – за ту же сумму. Таким образом, ее траты за этот вечер составляли семь шиллингов и шесть пенсов. К этому добавлялась сумма за три буханки хлеба, которые она купила днем за семь с половиной пенсов, и муку, стоившую три пенса.

После того как владелец дома забирал плату за аренду жилья, больше половины денег за неделю уже были истрачены. В последующие дни семья докупала хлеб, истратив на него один шиллинг три пенса, с расчетом приблизительно буханка на день на пятерых, и другие продукты, такие как мясо, рыба, яйца и бекон. Их приходилось докупать среди недели, так же как и овощи. Что касается дров или угля, расходы на них зависели от времени года. Счастливчики, у которых был чулан или подвал, могли позволить себе закупить топливо летом, когда оно стоило дешево. Описываемая семья себе такого позволить не могла. Экономя уголь, готовили перед камином в большой комнате. Это был единственно горевший камин зимой. Летом его зажигали, только когда готовили много или в дни больших стирок, чтобы нагреть воды. В остальное время кипятили чайники и варили яйца на масляных печках. Цена на уголь и дрова равнялась двум шиллингам в неделю. Парафиновое масло для ламп и печи стоило шесть пенсов в неделю. Шведские спички в коробках для разжигания огня обходились в неделю полтора пенса и дороже, если хозяин курил. Мыло, крахмал, синька и сода стоили шесть пенсов в неделю. Стирали и гладили дома, но выжималку – барабан, который крутили, затягивая постельное белье в узкую щель, брали напрокат. Это стоило три пенса. Перец, соль, горчица и другие мелочи – на все это уходило четыре с половиной пенса.

А теперь об одежде. Младшим всегда доставались обноски от старших. Приблизительно уходило два шиллинга в неделю на обувь, нитки, ремонт порванных вещей. Одежда зависела от профессии. Большинство рабочих, имевших постоянную работу, покупали ее в 1901 году в дешевых магазинах новой, перебивавшиеся случайными заработками донашивали свое или чужое старье. Детям перешивали матери из одежды старших детей или своей собственной. Как уже говорилось, очень распространена была перелицовка, когда, сносив вещь, например пальто, с лицевой стороны, переворачивали на изнаночную и сшивали заново либо на дочерей, либо на сыновей. Еще два шиллинга уходило на страховочные деньги, куда включалась оплата за докторов.Если дети ходили в школу, то всегда надо было быть готовыми к непредвиденным расходам, несмотря на то, что обучение являлось бесплатным. Также полкроны уходило на пиво и табак. Если рабочий и его жена выпивали по пинте пива каждый день, а из-за качества питьевой воды вместо нее пили пиво и эль даже дети, то на это тратилось два шиллинга и четыре пенса в неделю. Это позволяло выпить по пинте за обедом и полпинты за ужином. Оставался всего шиллинг и три пенса для писем, развлечений, если нужно было за них платить, и на непредвиденные расходы. Здесь не учитывается шиллинг на метро, поскольку рабочий жил недалеко от места работы. Но эти оставленные деньги могли быть истрачены любым другим путем, к примеру на лишние полпинты пива. Автор не учитывал случаи болезни, когда деньги нужны были на лекарства, не брал во внимание ситуации, когда одежда или обувь членов семьи приходила в полнейшую негодность и требовалась новая. Также хозяин дома мог поднять квартирную плату, неожиданно могли приехать пожить родственники из деревни, понадобиться подарок на день рождения. Или дети разбили стекло у соседей, и срочно нужно было вставить, потребовалось заплатить штраф за поломанный инструмент на работе, расплатиться за оторванный в драке рукав! Да мало ли на что нужны деньги! Учесть все ситуации невозможно, и, как известно, денег всегда не хватает!

Сюда также не включены ситуации, когда семья выезжала из города на выходные или приглашала к себе гостей, или просто, гуляя по улицам, захотела купить что-то перекусить. Ведь оставшихся денег было недостаточно даже для того, чтобы оплатить один билет на поезде. И все же, даже при таком ограниченном бюджете, члены этой семьи могли считаться середниками рабочего класса, если бы тогда существовало такое понятие. У них были постоянный заработок, еда, одежда и крыша над головой. Большинство этим похвастаться не могло.

Глава третья

ДВОРЦЫ И ПАРКИ, ХИБАРЫ И ДВОРИКИ

Исключительно с приглядной стороны

Архитектура – лицо поколения. Построенные в Лондоне в XIX веке высокие добротные здания, со строгими, классическими формами, со снисходительностью аристократов смотрят на стеклянных выскочек – современные высотки, помня о том, что дешевизна всегда выпячивается. Безкомплекс- ность нынешних характеров показана в прозрачных, стеклянных конструкциях, не заботящихся о том, чтобы что-то скрывать. Они контрастируют со строгими украшениями закрытых викторианских особняков, доказывающих, что в XIX веке люди стремились выставить себя только с приглядной стороны.

В богатых имениях дворцы чаще всего располагались в глубине парка. К главному входу вела засыпанная песком дорожка, обрамленная красиво подстриженным кустарником. Парадный вход располагался по центру здания и выделялся на фасаде массивным портиком и красивой лестницей. Если это был замок, то он часто окружался водой, и подход к нему мог быть только через мост, опускавшийся на цепях. В XIX веке возродилась мода на средневековые жилища, и многие удачливые предприниматели, разбогатев на строительстве железных дорог или удачно вложив акции на бирже, покупали родовые замки у обедневших аристократов. До сих пор в Британии бережно сохраняются эти великолепные крепости-жилища. Возраст некоторых из них насчитывает около тысячи лет. Есть и такие, которые все время принадлежали одному и тому же роду. Однако сейчас только единицы могут позволить себе безраздельно владеть подобными сокровищами. Налоги на землю огромные, и на ремонт уходит много денег. Поэтому чаще всего владельцы сдают часть замка, не затрагивая территорию, где все еще живут сами, на 50 или 100 лет в аренду государственным организациям ТУа amp;еж (фондам), которые ухаживают за ветшающим зданием, получая деньги на это с туристов.

А в XIX веке имения были переполнены слугами, а не любопытными. Тогда аскетичная архитектура замков компенсировалась изысканным убранством внутренних покоев, где главным предметом гордости являлся огромный холл. В него титулованные прапрадеды хозяина могли заезжать прямо на лошадях и, бросив на каменный пол охотничьи трофеи – кабана или оленя, приказывали слугам зажарить их здесь же на костре. До сих пор во многих замках, где живут очень зажиточные люди, в этих огромных холлах с высокими потолками, на полу ступенью возвышаются места для сословий. Они показывают, где находился длинный, крытый ковром стол, за которым пировал хозяин со своими гостями, освещенными отблесками пламени от факелов. Военные доспехи предков и дорогое оружие, веером развешанное вокруг щитов и знамен, в викторианское время выставлялись напоказ, чтобы восхищать и устрашать одновременно. Впрочем, обо всем этом можно было бы говорить и в настоящем времени, поскольку желание производить впечатление присуще любой нации в любую эпоху.

Если же хозяева предпочитали жить во дворцах, а не в замках, то и здесь внутреннее убранство было великолепным. Центральный холл с разодетыми лакеями, стоявшими по обе стороны от парадной лестницы на второй этаж, ведущей в бальную залу. Расписанные амурами потолки, лепнина, люстры на 100 свечей, огромные зеркала подле французских окон, открывавшихся, как балконные двери, мраморные камины, китайские напольные вазы, золото колонн, витиеватый рисунок паркетного пола. Богатые стулья около стен для тех, кто хотел отдохнуть от танцев, изящество подсвечников, мраморные скульптуры – все это нам знакомо из жизни наших аристократов. Только в Англии при явном богатстве всегда чувствовалась некоторая умеренность, поскольку чрезмерность считалась дурным тоном.

На стенах залов красовались расписанные обои, для чего приглашались художники, старательно украшавшие дорогую бумагу диковинными птицами, букетами цветов, античными видами. Очень модны были итальянские пейзажи, особенно роскошные картины Каналетто с площадями Венеции. Путешествие считалось дорогим удовольствием, и до строительства железной дороги большинство населения никогда не выезжало от места рождения далее, чем на недельный конный путь. Поэтому заморские виды завораживали, и такие картины гости рассматривали подолгу, мечтая увидеть диковинные пейзажи когда-нибудь наяву. Наличие зеленого цвета в интерьере указывало на людей очень богатых, так как для изготовления этой краски использовался свинец. Производство было вредным и очень дорогим. Роспись зеленью и золотом встречалась только во дворцах у титулованных особ. И именно высшее общество переняло новую моду на лиловый цвет. Пурпурный краситель для него впервые получил англичанин У. Г. Перкин (Старший) в 1856 году из угольной смолы.

Вскоре начался лилово-фиолетовый бум. Платья, перчатки, шляпы, пальто, подвязки, сумочки были ярко- лилового цвета. Новая мода коснулась и интерьеров домов, где богатые дамы сливались в своих фиолетовых нарядах со шторами, обоями, терялись на диванах и креслах. Карикатуристы развлекались историями о том, как муж, заигрывая со светской красавицей, любезничал с ней в присутствии жены, слившейся своим туалетом с цветом софы. И это при том, что отношение к нравственности у викторианцев было настолько серьезным, что часто ножки столов, стульев и кресел прикрывали, чтобы они не шокировали дам своей наготой.

В таких гостиных ничего не называлось своими именами. «Мой бедный муж поскользнулся на том, о чем не говорят, упал на то, что не упоминается в приличном обществе, и порвал свои нижние необходимости». Этим словосочетанием в свете заменялось шокирующее слово «брюки». Лицемерие викторианского общества напоминало накрытую красивым покрывалом помойную яму, откуда злые языки пытались достать грязь, чтобы всех измазать ею. Любые проявления чувств подавлялись, эмоции скрывались, прятались под опущенными ресницами, равнодушными улыбками, ничего не значившими словами. Блеск глаз хоронился за равнодушным выражением лица, закрывался веером, так же как и тайные симпатии, желания, мысли. Увидеть слегка выступавшую туфлю из-под платья считалось чрезвычайно волнительным, и чтобы не вводить мужскую половину в искушение, по этикету джентльмен поднимался по лестнице впереди леди и спускался сзади.

Добавьте к общей картине, что предметом вожделения являлись голая женская рука между рукавом и длинной перчаткой, завитки волос на шее и направленный на мужчину взгляд, задержать который на оном долее двух секунд считалось дурным тоном. А как же флирт, романы, вздохи, мечты? О, этого было более чем достаточно! Девятнадцатый век славился своей романтичностью. Симпатии возникали мгновенно и «навсегда». Ведь так легко обожать то, о чем не имеешь ни малейшего представления! Чем больше препятствий на пути любви, тем большим счастьем она кажется. А препятствия встречались на каждом шагу. Видеться молодым людям было негде. Бал – единственное место для встреч, и танец – короткий миг объятий и разговора наедине. Однако танцевать с одним кавалером разрешалось не более двух раз. Третий – только для супружеских пар. Поэтому в викторианское время в бальных залах устраивались уютные ниши и альковы, где, спрятавшись за колоннами, парочки могли перекинуться друг с другом парой слов, теоретически находясь при этом в общей зале. Можно было, конечно, уединиться в музыкальном, бильярдном, обеденном залах, карточной комнате, библиотеке, картинной галерее и конечно же в зимнем саду, где считалось модным ставить высокие пальмовые деревья. Но тогда ни о какой хорошей партии для девушки уже не могло быть и речи. Ее репутация мгновенно оказалась бы разрушена, и даже предмету ее желаний не разрешалось жениться на ней. Нравы XIX века очень строги для незамужних барышень и молодых жен. Однако после рождения второго ребенка можно было позволить себе пофлиртовать. Гостиные на половинах жены и мужа (гостиная мужа, как правило, находилась этажом выше), где они принимали очень близких друзей, имели два входа – парадный и черный для прислуги, что благоприятствовало сохранению спокойного климата в семье. Оба супруга видели только то, что им было положено видеть. После рождения наследника муж, как правило, терял бдительность по отношению к жене, и личная жизнь обоих часто развивалась независимо друг от друга.

Гости, остававшиеся в имении на выходные или на более продолжительное время, привозили своих слуг: дамы – горничных леди, а мужчины – валетов, живших вместе со слугами дворца этажом выше. А на первом этаже располагались игровые и классные комнаты для детей, где с ними занимались гувернеры, зал, где глава дома хранил предметы своей гордости – охотничьи трофеи с коллекцией дорогого оружия, и многие другие комнаты, где хозяева не бывали ни разу в жизни и часто даже не подозревали о их существовании.

Кухня, разделочная, кладовые, прачечные, гладильные, холодильные комнаты, коптильня, угольная – находились в подвальном этаже такого гранд-особняка. Многочисленная прислуга жила или в подвальном, или на чердачном этаже и чаще всего набиралась из ближайших деревень.

Вся территория парка разбивалась на несколько участков разного размера, отделявшихся подстриженным кустарником. Он представлял собою своеобразную живописную стену, которая часто была выше человеческого роста, чтобы создать иллюзию уединения, которой могли воспользоваться желавшие спрятаться и полюбезничать. Парковым искусством в Англии до сих пор владеют превосходно, переняв его от завоевателей-римлян во время их четырехсотлетнего владычества. Если бы это не было кощунством, то можно было бы сказать, что англичанам повезло, ибо они были покорены более культурной нацией. Племена, населявшие тогда этот остров, быстро научились возводить крепости с помощью цемента, воевать, применяя кам- неметные машины и другую осадную технику, проводить водопровод, укладывать прочные, на века, дороги, строить купальни и многое другое.

В имениях XIX века о стремлении к роскоши напоминают мраморные скульптуры, расставленные в самых неожиданных местах, ведь назначение парков – удивлять. Поэтому в них так много было интимных переходов, цветников, итальянских двориков с фонтанами, живых лабиринтов, замечательно описанных Джером Джеромом в книге «Трое в лодке (не считая собаки)», живописных развалин, иногда выстроенных нарочно, тупичков, ведущих к кирпичным стенам, с распластавшимися на них грушевыми деревьями. Груша, цепляясь за стены, прекрасно растет, так же как виноград и лимонные деревья.

В каждой усадьбе находился огород, фрукты и овощи из которого, не доверяя никому, срывал к столу для хозяев сам главный садовник. Чтобы понять, с каким уважением в Англии относятся к выращиванию растений, достаточно упомянуть, что грядки называются не иначе как bed – постель. Ежегодно проводятся соревнования, в которых принимает участие принц Чарльз, где выставляются самые большие и красивые, органическим способом выведенные фрукты и овощи. Такое же трепетное отношение к растениям было и в XIX веке. Чтобы достигнуть должности главного садовника, надо было пройти около десяти профессиональных ступеней, поднимаясь от мальчика для всех работ, постоянно перемазанного в грязи, до важного господина, срывавшего плоды в белых перчатках. Зато какую гордость испытывал владелец имения, когда за ужином кто-нибудь из гостей произносил:

– У вас уже созрел горох? Да какой крупный! А у меня только всходит.

– Что горох! Вот ананасы поспели, рекомендую, очень сладкие!

Мода на разведение этого экзотического фрукта в Англию была завезена в 1700 году. Именно с этого времени здесь стали строить оранжереи, которые назывались первоначально ананасницами. К викторианскому периоду они стали неотъемлемой частью каждого имения. Сюда хозяин любил водить своих гостей, хвастаясь фруктами, произраставшими круглый год. Ему также принадлежала и ферма, обычно находившаяся несколько в стороне, куда гости не заглядывали. Свежее молоко, яйца, сыр и мясо доставлялись оттуда прямо к столу. Свое натуральное хозяйство, кормившее хозяев и их слуг все двенадцать месяцев в году, требовало большого ухода со стороны скотников, которые за сохранение и приумножение поголовья отвечали перед управляющим.

Отдельное расположение фермы объяснялось тем, что домашние животные своими запахами тревожили нежные аристократические носы хозяев и их гостей. К концу XIX века, когда количество слуг в усадьбах стало сокращаться, многие владельцы имений стали считать слишком хлопотным, а то и убыточным, держать скотину. Проще было закупать свинину и говядину у мясников. Оставляли только корову из-за молока для себя, закупая при этом его для слуг. А вот птица по-прежнему разводилась, обеспечивая обитателей имения яйцами и белым мясом. Около прудов разгуливали разных видов утки и гуси, а около дворцов, распустив хвосты, вышагивали павлины, у которых горничные, воровато оглянувшись, выдергивали перья себе на головной убор. Были модны в викторианское время прогулки в дикую зону имения, где траву стригли реже. Там гуляли косули, прыгали кролики, шныряли кабаны.

В замке Хевер, где когда-то 1?нрих VIII (отец Елизаветы I) встретил Анну Болейн (мать великой королевы), кустарник был подстрижен в виде шахматных фигур. Это было модным и в XIX веке. Интересно, что, хотя партия давно сыграна, фигуры остались до сих пор. А сколько тайн было подслушано в интимных аллеях, сколько сплетен разнесено по свету, сколько репутаций порушено! Чем выше возносилась нравственность, тем ниже низвергались с ее пьедестала!

А за высокими стенами имений шла совсем другая жизнь. Суровая и беспощадная, без сантиментов и порой без правил.

Жилища для рабочего класса

Контраст между уровнем жизни разных социальных групп в стране был колоссальный. Одни могли без затруднений прокормить несколько сотен гостей, другие еле-еле наскребали на краюху хлеба.

В бедных домах едва хватало денег, чтобы оплачивать свое убогое жилье. Особенно это чувствовалось в городах.

Расширявшееся производство требовало людей, и это привело к увеличению населения. Преобладание городов стало заметным в конце XVIII века, когда для работы на мануфактурах потребовалось большое количество народа. В начале XIX века в Лондоне насчитывалось меньше миллиона человек, в конце – численность населения приближалась к четырем миллионам. Для всех пришлых из деревень нужны были дома. К середине викторианской эры это стало такой большой проблемой, что потребовало немедленного вмешательства со стороны правительства. Под жилища использовалось все, что имело крышу. Сдавались сараи, амбары, хлевы, погреба. Во дворах строились хибары для постояльцев. Так было во всех городах страны.

Большинство рабочего населения снимало угол. Иногда в каждой комнате проживало по нескольку семей, а в доме среднего размера – по сорок, а то и больше человек. Первой попыткой решения жилищного вопроса стал акт парламента 1851 года («Жилища для рабочего класса»), позволявший местным властям возводить дома для ремесленников. После этого принимались и многие другие меры, однако к 1880 году ситуация сложилась хуже некуда.

Была создана комиссия, которую возглавил старший сын Виктории принц Уэльский. В комиссию входили также кардинал Маннинг и лорд Солсбери, ставший вскоре премьер-министром. В ходе ее работы были выявлены жуткие условия, в которых жили люди не только в Лондоне, но и по всему Соединенному Королевству. В хибары бедняков набивалось такое количество народа, что ни о какой гигиене или санитарных нормах речи быть не могло. На окнах не было занавесок, люди понятия не имели, что такое постельное белье, ежедневно заваливаясь спать во всей одежде на грязные матрасы. Жилища кишели клопами, тараканами, вшами и крысами. В таких условиях моральные устои подвергались серьезным испытаниям и очень часто совместное проживание на малой площади большого количества лиц мужского и женского пола приводило к очень ранней проституции.

В своем отчете об условиях жизни в домах рабочего класса лорд Шафтесбери отмечал: «Эффект системы одной комнаты физически и морально невозможно описать. Вы заходите в комнату и видите там только одну кровать, на которой спит вся семья, состоящая из отца, матери, взрослого сына или дочери и детей поменьше обоего пола. Невозможно даже предсказать фатальный результат такого нездорового морального климата. Во многих случаях взрослые сыновья или дочери спят в той же комнате с другими постояльцами, у которых на ночь часто остаются пьяные приятели или подружки. Все эти факты приводят к повышению безнравственности среди рабочего класса!»

Инспектор по лондонским школам мистер Уильяме соглашался с этим мнением: «У меня нет никаких сомнений, что перенасыщенность домов ведет к низкой морали. Однажды я зашел по долгу службы в такой дом и спросил встретившуюся женщину: сколько комнат она занимает?

Она ответила:

– Две.

Затем я спросил: а как велика ее семья?

Она ответила:

– Одиннадцать человек.

– Сколько же у вас кроватей?

– Две.

– Видимо, в одной из них вы спите со своим мужем?

– Да, и еще двое или трое младших детей.

– А где же спят ваши старшие разнополые дети двадцати, девятнадцати и восемнадцати лет?

– Да все вместе, еще дед с ними и младший сын. Но вы должны понять, что мои старшие дочери не всегда приходят домой на ночь и не всегда спят здесь!

Ее дочери – проститутки и скорее всего они ступили на этот путь по настоянию родителей!»

Другой серьезной проблемой была жуткая грязь в таких домах, которая образовывалась, однако, не только от лени или безысходности. Порой за чудовищные антисанитарные условия в домах нельзя было винить живущих там в настоящее время.

В своей речи капеллан Клеркенвелской тюрьмы мистер Хослей говорил: «Заходя в дом, вы видите умопомрачительную грязь везде, куда бы вы ни ступили, но в большинстве случаев теперешним жителям дом уже достался в таком состоянии. Я знаю, что из 70 тысяч человек, приезжающих в Лондон на заработки, редко кто живет на одном месте дольше, чем три месяца. Священник церкви на Риджент-стрит говорил мне, что на всей этой улице, такой престижной в городе, вряд ли найдешь одну семью, остающуюся там дольше. Среди его прихожан почти нет старожилов. Люди все время меняются».

Такая текучесть объяснялась нерегулярностью заработка. Как только жильцы находили более высокооплачиваемую работу, так сразу же стремились подыскать и лучшее жилье. Однако, к примеру, в районах доков люди нужны были в основном для разгрузки кораблей – тяжелого, но не квалифицированного труда. Им необходимо было жить рядом с пристанью и, если приходил груженый корабль, стоять в первых рядах среди сотен грузчиков, выстраивавшихся на доках и ждущих работу. Иногда они получали 12 шиллингов в неделю, иногда девять, а бывало, что в их услугах нуждались только восемь раз за месяц, а то и вовсе они долго сидели без работы. На арендную плату даже за такое чудовищное жилье уходила треть заработка, и семьи время от времени должны были переезжать в более дешевые дома. Уходя, они совсем не думали о том, чтобы убрать за собой, оставляя всю свою мерзость вновь вселившимся. А те, сами не зная, как надолго они там задержатся, не заботились о чистоте. Люди просто привыкали жить в жуткой грязи и не замечали этого. Да и трудно было что-либо увидеть в темноте, наступавшей зимой уже в четыре часа дня. У многих не было денег купить свечей, и они привыкали ориентироваться на ощупь. До чистоты ли в таких условиях! На полах накапливался такой слой грязи, что его невозможно было отскоблить, а кроме того, часто на это просто не хватало воды, отпускаемой ежедневно для жильцов. Как отмечал капеллан церкви, колоссальная смертность среди детей в то время была не только из-за перенаселенности в комнатах и не только по причине пьянства родителей, а оттого, что инфекционные заболевания, мгновенно распространяясь в таких условиях, убивали в первую очередь самых слабых. Правда, к детским смертям в бедных семьях исторически привыкли. Матери не позволяли себе сердечно привязываться к крошкам до пяти лет, потому что знали, что многие из них вряд ли доживут до этого возраста. Старались иметь больше детей, чтобы хоть кто-то выжил. Интересно, что в церковных книгах Средневековья, учитывавших потери каждой семьи от стихии, на первое место вписывался полегший скот, а потом уже умершие дети. Это доказывало, что о потере скота скорбели больше.В 1882 году на многих улицах все еще был один смывной туалет на 16 домов. К примеру, в районе Вестминстера, практически рядом со зданием парламента, где обсуждался вопрос об условиях жизни бедного населения, один туалет обслуживал всю улицу, где в каждом доме проживало по 30-40 человек. И кроме того, все проходившие мимо пользовались его услугами. Так что если в доме на всех жителей была одна уборная – правительство расценивало это как удовлетворительные условия для проживания. Не удивительно, что в перенаселенных жилищах для справления нужды использовались лестницы, дворы, заборы и т. д. В некоторых хибарах под туалет приспосабливали дырку в полу комнаты, где проживало несколько человек. На многие производства, например в пошивочные цехи, брали молодых девушек, обрабатывавших петли на пиджаках или пришивавших пуговицы к пальто. Хозяева, заинтересованные в рабочих руках, позволяли им спать тут же на полу. Таких работниц называли подкро- ватницами, так как каждый раз, когда приходили инспекторы, чтобы проверить бизнес и условия жизни работников, они прятались кто куда мог, в том числе и забивались под топчаны с накинутыми матрасами.

Зимой в таких домах не топили. Хозяева экономили на угле, а то и просто у жильцов не было денег на отопление. Готовили на улице у общественных костров, разводимых по ночам, или у булочника, выпекавшего хлеб днем и ночью. Тогда по вечерам в дверь к нему выстраивалась очередь из желавших после рабочего дня приготовить в его огромном чане со студнем свои продукты. Туда засовывались тряпочки с черным пудингом (кишка, нашпигованная гречкой и свиной кровью), отруби, говяжьи почки. Хозяева студня не возражали. Наваристей будет бульон. Но такие сытые дни в рабочих семьях бывали редко. Чаще всего на ужин доставались краюха черствого хлеба и кружка воды.

Если же появлялась постоянная работа и люди могли переехать в лучшие условия, снять, например, отдельную комнату, то тогда появлялись другие неудобства, с которыми приходилось мириться. В викторианское время владельцы угловых магазинчиков, продававших жареную треску и картошку, разделывали рыбу прямо в своем доме, не заботясь о жильцах, которым сдавали недорогие комнаты. А во дворе они сортировали непроданную рыбу и хранили ее под своими кроватями, поливая утром водой, чтобы смотрелась свежей. Можно только посочувствовать постояльцам, узнававшим в темноте свое жилище по запаху, но все же им повезло больше, чем тем, кто снимал площадь у мясника. Тогда к ароматам протухшего мяса добавлялся меховой пух от кроликов, тушки которых ощипывали женщины, помогавшие семейному бюджету. Он летал по всему дому, попадая в нос, горло, забиваясь в легкие, и был причиной многих серьезных заболеваний.Одним из первых предпринимателей подумал о жилищной программе Томас Кубит, который на свои деньги стал строить дома со всеми удобствами в фешенебельном теперь районе Лондона Белгрэйв-сквер. В 1828 году это было болотистое место на окраине города. Новые дома восхищали ванными комнатами и водосмывными туалетами. Вода в них впервые стала достигать верхних этажей. Такой впечатляющий результат получался благодаря тому, что Томас Кубит впервые при прокладке канализации и водопровода применил не стандартные деревянные, а чугунные трубы. Решив не экономить на качестве, он вернул свои деньги тем, что производил кирпичи тут же из местной глины, не тратясь на материал и доставку. В это время ученым Мердоком из продуктов горения угля был выделен газ, который давал ровное, бесцветное пламя. Томас Кубит, одним из первых оценив возможности нового изобретения, стал использовать его доя освещения своих домов. Конечно, жить в них могли позволить себе только очень богатые люди. (До сих пор эти особняки – пример качественного строительства и предмет зависти любого, кто живет в столице. Средняя стоимость самого небольшого домика равняется двум миллионам фунтов стерлингов.) В конце тридцатых годов XIX века в Лондоне уже стало возможным выходить на улицу по вечерам. «Белгрэйв-сквер освещалась как днем», – писалось в газетах. Томас Кубит после своего успешного проекта в Белгрэйв-сквер начал строить сравнительно дешевые дома на Собачьем острове в Лондоне, где прорытые от Темзы каналы позволили создать обширную территорию доков, принимавших корабли с товарами со всего мира. Его примеру последовали многие компании, которые стали строить кварталы типовых домов по всей Британии, обеспечивая миллионы людей сравнительно дешевым жильем.

Устройство дома

Как же был устроен дом простого обывателя? Как выглядело его внутреннее убранство? Вот пример типичных строений викторианского периода. Их и теперь можно встретить почти на каждой улице в крупных городах. Перед нами крошечный палисадник с дорожкой, выложенной мелкой ровной плиткой, ведущей к двух-трехэтажному дому с окнами, выступавшими эркером на фасаде. Открыв дверь, оказываемся в узком холле – передней. Налево и направо от него располагаются с одной стороны передняя комната – гостиная а за ней жилая, с другой же – кабинет и столовая. Кухня и подсобные помещения находятся в подвальном этаже. Стены при входе на две трети высоты от пола покрашены с помощью трафарета простым узором, а выше – бордюр, начиная от которого до потолка клеились полосатые обои. Как правило, пол в холле выкладывался плиткой. При входе ставились высокое зеркало с полочкой для свечи и подставками для мокрых зонтов, стоячая вешалка для шляп и шкаф для верхней одежды.

Гостиная, или, как она называлась в викторианское время, рисовальная комната, являлась показателем статуса и материальных возможностей обитателей. Здесь выставлялась лучшая мебель и сохранялся идеальный порядок на случай, если кто-нибудь придет. Что же здесь стояло? Софа, оттоманка или тахта, стулья с высокими спинками, различные кресла, несколько небольших столиков для написания писем, для шитья и вышивки, для чая, для подсвечников и всяких мелочей, бюро, экраны для камина, этажерки и т. д. В центре неизменно воцарялся круглый стол, за которым подавали ужин гостям, если не было столовой. Комната с помощью красивых узорных ширм часто делилась на несколько функциональных частей. За ними же хозяйка могла сменить туалет с помощью горничной и в присутствии гостьи, если решила направиться куда-нибудь вместе с ней. Кресла были всевозможных форм и размеров: с низкими спинкими, высокими, с длинными, вытянутыми сиденьями и короткими, чтобы только присесть, полулежачие и строгие. Даже для джентльменов и леди предназначались разные кресла. Мужские – более глубокие с широкими подлокотниками, дамские – более вертикальные с крошечными ручками, а то и без них, отвечавшие требованиям моды, когда кринолино- вые юбки в середине столетия, как эпидемией, охватили всю Британию. Еще один критерий для выбора мебели – это ее добротность, ведь дом вместе с его содержимым переходил позже к детям или внукам, и все те же бюро, столы, серванты, книжные шкафы часто использовались несколькими поколениями, менявшими только обивку на стульях и креслах. Однако те, кто не мог себе позволить купить дорогую, респектабельную мебель, иногда покупали подделки, подражавшие модному стилю. Например, фанера морилась под ма- хагони – красное дерево, пропитанная специальным составом ситцевая обивка для диванов выдавалась за шелк, лакированная бумага с разводами имитировала мрамор.

Предметы были важны, поскольку они многое говорили о своих хозяевах Неожиданно и скоро обогатившиеся простые люди, пришедшие к своему богатству разными путями и желавшие показать его, чаще всего не имели культурного воспитания, на котором формировался вкус. Они образовали прослойку общества, не принадлежавшую ни к аристократии, ни к интеллигентной части среднего класса. Их одежда, дома, мебель – все было чрезмерным и кричащим, все хвалилось и показывало себя. Для их вкуса изготавливали предметы ярче, больше, золоченее. У Диккенса читаем в «Нашем общем друге»: «Серебряные вазы, подсвечники, скульптурки были сделаны так, чтобы выглядеть как можно больше, тяжелее, дороже и занимать как можно больше места. Абсолютно все чванится: "Своим уродством я затмеваю все вокруг. Но зато я из благородного металла и благородства во мне ровно столько, сколько я вешу!"»

Подделать серебро было не сложно, и желавших купить вещи, выглядевшие очень дорого, хотя и безвкусно, и стоившие при этом в несколько раз дешевле, было много.

В 1851 году вышло даже несколько статей под названием «Фанерная эпоха!».

Мистер Потер в известной и очень популярной книге «Дневник неизвестного» делится с читателями: «Я привез из Парижа две головы оленей, сделанные из гипса, и покрасил их в коричневый цвет. Они так подходят к нашему небольшому холлу и придают ему необходимый стиль! Эти две головы – прекрасная имитация!»

Претензии мистера Потера, демонстрировавшие его тщеславие, казались очень смешными в XIX веке. Особенно поражало читателей, что он рассказывает о своей покупке открыто, не скрывая, что это подделка, то есть ведет себя так, как ни один человек той эпохи никогда бы себя не повел. Моральные устои общества были таковы, что, как писалось о подобном, но секретном покупателе подделок- «Если всей своей обстановкой в доме вы учите лжи, то вряд ли вы можете протестовать, когда и окружающие будут не совсем правдивы с вами».

Однако стремление к добропорядочности порой доходило до абсурда. Вот как описывал одну из гостиных своих хозяев американский гость: «Одна из рисовальных комнат была вся в драпировках, даже цветочные вазы, лампы, часы на стенах, ножки пианино и столов. Где не было обернутой ткани, там были банты. Единственная вещь в комнате, которая не постаралась одеться, – была каминная кочерга, и в контрасте со всеми остальными вещами действительно выглядела голой!»

Конечно, это было мнение со стороны, но и англичане говорили о том же. «Мое самое яркое воспоминание детства, – писал в своих мемуарах один из викто- рианцев, – было то, что отовсюду что-то свешивалось, все было обернуто или задрапировано. Там был муслин-кисея вокруг кронштейна, на котором крепилась газовая лампа, то же вокруг зеркала, бахрома вдоль каминной полки».

Отголоски этой моды можно встретить в биографии известной танцовщицы-босоножки Айседоры Дункан. Приехав по приглашению А В. Луначарского в Москву и поселившись в особняке на Пречистенке, она укутывала все люстры, лампы, зеркала газовыми шарфиками. Один из них и задушил ее, намотавшись на колеса открытого автомобиля, в котором она сидела.

Еще одной характеристикой викторианской гостиной являлось то, что она была заполнена всевозможными красивыми безделушками, висевшими на стенах, стоявшими на полочках, этажерках, столиках. Они были своего рода показателем достатка, так как в первой половине XIX века многие вещи все еще изготавливались вручную и стоили дорого. Если пространство не заполнялось, то это означало, что у хозяев не было на это средств. И таким же показателем благосостояния являлось пианино, покрытое саржей, бархатом или фетром. «Муж миссис Хавис, вы знаете ее без сомнения, думает, что пианино совершенно необходимо в доме! Но не для послаблений и развлечений, не для музыки, но оттого, что оно заставляет его дочерей сидеть прямо, а ноты вынуждают их сосредоточиться на деталях!»

Не могли благопристойные дамы XIX века открыто признаться, что поощряют развлечения. Обязательно нужно было придумать легенду, что пианино нужно в доме скорее из чувства долга и ответственности за воспитание дочерей, чем для того, чтобы приятно проводить время.

Миссис Пантон, писавшая рекомендации о том, как правильно и со вкусом меблировать дом, став известной и читаемой, осмелилась предложить поставить пианино так, чтобы игравшие на нем сидели не спиной к своим слушателям, а лицом. При этом она рекомендовала заднюю часть инструмента попросту задрапировать. Новые идеи принимались с восторгом только тогда, когда они заквашивались на старых дрожжах. Викторианцы, не видевшие пользы в такой перестановке, неохотно приняли новую идею, пока не было найдено удовлетворявшего всех объяснения. Заметив, что звук инструмента и голоса становится громче при подобной позиции, ее приняли за новую моду.

Если дом нуждался в ремонте, то главная отделка приходилась именно на гостиную, и порой на остальных комнатах вынуждены были экономить, не очень заботясь о качестве материала, ведь в спальни и на кухню гости никогда не заходили. Хозяева дома готовы были мириться с некоторым дискомфортом во имя общественного мнения, от которого зависели и круг общения, и знакомство с нужными людьми. Их расположение могло обеспечить работой и комфортной жизнью, в то время как их неприязнь закрывала повсюду двери. Вся жизнь в викторианский период строилась во имя общественного мнения и ради него. Даже мебель в гостиную покупалась не ради удобства и комфорта жителей, а для оценки посетителями. Она выбиралась по принципу респектабельности, добропорядочности и соответствия позиции мужа, а не потому, что понравилась хозяевам. По той же причине и размер гостиной подчас был непропорционален спальням. Все жилые помещения в доме приносились в жертву передней комнате, по размеру которой гости могли подумать, что весь дом в целом гораздо больше, чем он был на самом деле.

Жилая комната, если таковая имелась в доме, являлась местом, где хозяйка проводила больше всего времени. Здесь она давала распоряжения слугам, писала письма, хранила свои счета. Здесь же принимала хороших, близких знакомых, родственников и друзей, здесь вышивала, рисовала, воспитывала детей и просто отдыхала, подремывая в кресле. В этой комнате висели тяжелые шторы, за которыми члены семьи могли укрыться от любопытных глаз, расслабиться и побыть наедине с собой.

Меньшего размера комната гораздо более уютная, чем гостиная. Мебель очень удобная с низкими, кривыми ножками, предлагавшая скорее прилечь, чем присесть. Здесь также преобладал женский вкус, в отличие от кабинета, который считался убежищем главы семьи. Все в мире устроено гармонично, говорилось тогда. В то время как мужчина уходит из дома, чтобы погрузиться в мир и деятельность публичной сферы, жена дома смотрит за сферой семейной. На самом деле дома являлись одновременно и частной стороной публичной жизни, и публичной стороной жизни частной. И если жесткие правила диктовали, что в гостиной не место домашним тапочкам и сигарам, то в жилой комнате домашние могли расслабиться и находиться в удобной для них одежде, а глава семьи мог раскурить там трубку Обычно эта комната располагалась за гостиной, в задней части дома, и здесь отдыхала вся семья по вечерам.

Дома отапливались с помощью каминов, предусмотренных в каждой комнате. Их квадратные углубления в стене оформлялись либо красивой чугунной рамой с керамическими вставками, либо узорчатой плиткой. Над каминной полкой вешалось овальное зеркало, ставились подсвечники или скульптурки. По обе стороны от камина в стенах делались углубления для полочек, куда в зависимости от назначения комнаты ставились тома книг, дорогая посуда или дешевые безделушки. Эркерные окна гостиной, выступавшие красивым полукругом, в верхней части украшались цветным стеклом. На ночь они закрывались внутренними ставнями. Под подоконниками устраивали сиденья, повторявшие форму эркера, где любили читать, поглядывая, что делается на улице. Пол настилался деревянный, крашеный, и в семьях с достатком на него клали ковер. Около камина пол выкладывался плиткой для пожаробез- опасности, а перед камином ставился экран. По краям потолка шел рельефный бордюр, а в центре над люстрой находилась узорчатая розетка. Потолки были высокие, а средний размер комнат в городском доме не превышал 15-18 квадратных метров.

Личные покои. Напротив входной двери в дом находилась лестница с балюстрадой, ведущая на второй этаж в приватную часть.

Здесь размещались спальни и детские комнаты. Ванная комната, если таковая имелась в доме, располагалась на втором этаже рядом со спальнями, если ее не было, то горячая вода в цинковые купальни, ставившиеся рядом с камином, наносилась из кухни. В первой половине XIX века еще не был изобретен водой смываемый клозет, и поэтому земляной туалет строился в самой дальней части дома, а то и отдельно от него, во дворе. При этом члены семьи прибегали к услугам ночных горшков, по очереди опорожняемых служанкой несколько раз за день.

«Если леди Энн была такой богатой женщиной, то почему она все еще пользовалась ночным горшком? Уже ведь были изобретены смывающиеся туалеты, так ведь?

– О, безусловно! В нашем доме были все современные новшества. Туалеты, их изобрел мистер Крап, и ванные с холодной и горячей водой. Леди Энн, однако, очень не любила изменений. Мама немного подшучивала над ней, называя ее "Ваше старомодное Величество". На это леди Энн махала рукой и говорила о своих многочисленных двоюродных родственниках: "Уж доживу без электричеств и бегущей воды как-нибудь. Пусть об этом прислуга жалеет, а меня и так всё в моем доме устраивает. Вот умру, пусть после меня и меняют всё"».

Пяти-шестиметровая каморка горничной ютилась в пролете лестницы или на чердаке, а комнатка кухарки размещалась рядом с кухней. В начале викторианской эпохи большинство домов еще освещались с помощью свечей, хотя газ уже был проведен на многие улицы Лондона. Дома, где проживали молодые обеспеченные семьи, охотно переходили на газовое освещение, но люди постарше относились к нему опасливо, боясь, что он взорвется или слуги отравят их ночью.

И на кухнях долгое время еще предпочитали разжигать печи углем. Даже в самом конце XIX века еще можно было встретить дома, хозяева которых отказались проводить у себя газ.

«Молли говорила, что хозяин, мистер Вуд, давно грозился поставить на кухню новую газовую плиту, но ей очень жалко расставаться со своей старой верной подружкой. Она всеми силами сопротивлялась этому, сетуя, что кухарка миссис Свон никак не может привыкнуть к новой газовой плите. Все-то у нее подгорает, выпечка получается плохо, и она ужасно боится, что внутри что-нибудь взорвется».Люди неохотно перенимали новые веяния, предпочитая жить по старинке и не следовать моде. Роберт Эдис, дизайнер XIX века, писал в 1882 году: «Ничего нет ужаснее, чем быть обреченным на жизнь в доме, отремонтированном по моде двадцатилетней давности. Скучные стены с кричащими обоями, или с еще более вульгарной подделкой шелка под муар, с букетиками цветов, завязанных позолоченными лентами. Красные шторы свешиваются с гигантских карнизов. Красные кресла, столы с красными покрывалами. Ковер, закрывавший всю комнату, кричащего цвета и рисунка, мебель жесткая до невозможности, огромное зеркало над камином в уродливой золоченой раме, и везде позолота, прилипшая, как летучая мышь».

Он очень хорошо передал викторианский стиль, который, несмотря на свою старомодность, продержался во многих домах до начала следующего века.

Из задних спален открывался вид на небольшой садик с подстриженной травкой, где все члены семьи любили посидеть в погожий день, и на двор, где находились все хозяйственные пристройки, такие как каретный сарай, амбары. Здесь же располагалась и мастерская.

Если хозяева имели собственный выезд, то они либо строили конюшню во дворе, либо держали лошадей в общественной конюшне, где для каждого дома, расположенного на данной улице, сдавались места для карет и стойла. Кучер и конюх жили в верхних комнатах над конюшней, являясь в своем роде и охраной для домочадцев.

Так выглядело жилище среднего класса, где одна семья, занимавшая такое строение, могла позволить себе иметь одну или нескольких служанок

Глава четвертая

СЕМЬЯ

Большинство населения в викторианское время считало, что наивысшим достижением в жизни любой девушки было замужество. Считалось, что старая дева не выполнила своего предназначения перед Богом, ведь женщина была создана только для того, чтобы быть женой и матерью. Однако многие девушки невидной наружности никогда не получали предложений вступить в брак К 1851 году в стране было 906 мужчин на каждую тысячу женщин, а через десять лет – только 879. В Шотландии статистика была еще хуже – только 769 мужчин приходилось на тысячу женщин. Крымская война, война с бурами, а также колоссальная эмиграция здорового мужского населения Британии в Америку и завоеванные колонии в поисках лучшей жизни приводили к тому, что многим девушкам просто не находилось женихов.

До 1823 года молодые люди и девушки, не достигшие двадцати одного года, не могли вступить в брак без разрешения родителей. Вот почему в «Гордости и предубеждении» Джейн Остин младшая сестра главной героини должна была совершить тайный побег с возлюбленным, поскольку она еще не достигла возраста, когда могла принимать решение о замужестве самостоятельно. После названной даты все изменилось, и молодые люди теперь могли жениться с четырнадцатилетнего возраста, а девушки – с двенадцати лет. И это при том, что в XIX веке люди вступали в брак единственный раз в жизни. Устраивали супруги друг друга в дальнейшем или нет, муж и жена оставались в браке, считая, что должны нести крест до конца. Разводы осуждались обществом и были очень редки. Если же семья распадалась, то во всем винили жену, даже если муж был чудовищем и все об этом знали. Однако не только для женщин оставаться незамужней считалось плохо, мужчина с положением и не женившийся до определенного возраста, поначалу был желанным гостем в любом доме, где были девушки на выданье. Но если он не делал попытки посвататься ни к одной из них, общество подозревало, что, видимо, в нем какой-то изъян, и считало его неудачником. Достичь вершин по службе было гораздо легче женатому мужчине, чем холостому. Пока он не осядет, его не воспринимали всерьез и относились к нему как к переросшему юноше. Бедному молодому человеку было так же трудно жениться, как и девушке- бесприданнице.

В книге Гаскела «Руф» богатый мистер Брэдшоу перечислял достоинства жениха, которые он хотел бы видеть для своей дочери Эммы: «Он как раз нужного возраста, совмещаемого снисходительное отеческое отношение с супружеской привязанностью… у него обставленный особняк, в удобной близости от нашего дома… и потом у него солидное состояние, в общем, он подходит во всех отношениях». Выбранный жених был ровней, что являлось также необходимым условием для брака, ведь женщины принимали не только фамилию мужа, но и его положение, поэтому выходить замуж «вниз» означало наряду с материальными трудностями осуждение и постоянные насмешки в обществе. Если мужчина входил в возраст и начинал присматривать себе жену, в первую очередь он должен был оценить свои финансовые возможности и перспективы для повышения по службе, чтобы понять, удовлетворят ли они родителей избранной им девушки. Если да, тогда он наблюдал, отвечает ли его избранница на знаки внимания. Показывать свою симпатию девушка должна была очень осторожно и деликатно, чтобы не скомпрометировать себя. Как ни странно, но все эти действия чаще всего предпринимались молодыми еще до того, как они познакомились. Он мог обратить на нее внимание в церкви или встретить на балу. Однако, согласно этикету, представление на балу не считалось настоящим и девушка могла, встретив на улице юношу, с которым она вчера отплясывала кадриль, скромно потупив глазки, пройти мимо и «не узнать». По правилам, незамеченный юноша не должен был обижаться или сердиться на нее за это. Тогда ему оставалось только найти способ, чтобы быть представленным ей как следует. Чаще всего это делалось через общих друзей, которые рекомендовали его родителям девушки. Если же общих знакомых не находилось, значит, это было признаком того, что данные семьи общественно несовместимы и идею нужно было бросить. Однако если он все же был представлен, то с этого момента мужчина должен был очень осторожно выстраивать отношения с семьей заинтересовавшей его девушки. Поначалу, упомянув о всех важных связях своей семьи и о своих перспективах по службе, он деликатно спрашивал, можно ли будет ему как-нибудь прийти еще раз. Если да, то довольно долгое время его посещения продолжались без какой-либо определенности в отношениях и без единого слова о важном предмете. Со своей избранницей они всегда виделись в присутствии либо замужней сестры, либо женатого брата девушки. За это время девушка приглядывалась к молодому человеку и отмечала положительные и отрицательные качества: заинтересован ли он в своем деле, сможет ли обеспечить ей достойную жизнь, отзывается ли он дурно о женщинах и о приятелях, регулярно ли ходит в церковь, есть ли непозволительные привычки, посещает ли недостойные места?

«- Какая красивая девушка! – сказала, глядя на портрет, Аннушка. – Почему же она не вышла замуж? Не встретила достойного молодого человека?

– Встретила, и даже день свадьбы был назначен, – остановилась на минуту Люси, – они поехали на венчание в Лондон в собор Святого Павла свадебным поездом с гостями и тридцатью слугами, мамина семья была в числе приглашенных. Но, к сожалению, по дороге леди Энн передумала выходить замуж!

– Почему? – удивилась Аннушка. – Ее что, выдавали насильно, против воли?

– Нет-нет, отец ее обожал. Он позволял делать, что она захочет!

– Что, жених был нехорош?

– Нет, мама говорила, что леди Энн все завидовали, такой он был красавец! Галантен, умен, богат, мечта любой девушки!

– Почему же она передумала? – недоумевала Аннушка.

Люси глубоко вздохнула:

– Вам это покажется странным, но в мое время это была достаточная причина для того, чтобы брак не состоялся.

– Так что же?

– В дороге леди Энн выяснила, что ее жених не посещает церковь по воскресеньям».

Девушка также оценивала одежду воздыхателя и ее стиль: фатоватый, легкомысленный, неряшливый или эксцентричный. Он в свою очередь приглядывался к ней: выполняет ли она свои обязанности, уважительна ли к родителям и послушна их воле, добра и терпелива ли к братьям и сестрам, спокойный ли у нее характер, доброжелательна ли она к знакомым, нравится ли ей проводить время дома, или она все стремится на улицу к развлечениям. Если оказывалось, что она интересуется только новыми нарядами или, наоборот, не интересуется ими совсем, или флиртует охотно с мужчинами, раздражительна, сварлива, развязна и непостоянна, то на этой стадии отношений еще не поздно было повернуть назад. Претендент мог свободно и с достоинством выйти из этой ситуации и прекратить посещения дома девушки. Если же ему все нравилось в его избраннице, то он должен был поговорить уже серьезно о деле с ее отцом, а потом и с ней самой. Даже если между влюбленными все было оговорено, пока не было родительского на то разрешения, никаких решений не могло быть принято. Луиза Грегтон приняла предложение от своего будущего мужа, когда навещала своих друзей в Оксфорде. В течение двух недель он не мог оставить своего колледжа и «до тех пор, пока он не увиделся с моим отцом, он полагал, что мы не можем считаться обрученными и не должны писать друг другу».

Если девушка хотела отказать претенденту на ее руку и сердце, то она должна была это делать очень деликатно, щадя его чувства. Если даже после отказа он продолжал писать ей и его письма были навязчивы и самонадеянны, тогда девушка отдавала их отцу, который и отвечал на них.

Родители играли очень большую роль в жизни взрослой дочери. На отце лежала ответственность за то, чтобы установить кредитоспособность будущего кавалера и его возможность повышения по службе, а мать через своих знакомых расспрашивала все, что известно о молодом человеке, устанавливала, одного ли он круга с ее дочерью, ровня ли он ей, и если ей нравилось то, что она слышала, тогда она создавала возможности для встреч молодых людей, иными словами, обеспечивала доступ к своей дочери, который всегда происходил в присутствии третьего лица, чаще всего шаперон – свахи.

Сваха была у каждой девушки высшего и среднего класса и вошедшей в возраст. Она могла быть рекомендована будущей невесте и в четырнадцать лет, и в восемнадцать. На возраст, в котором девушка вступала в свет уже не в подростковом наряде, а в белом, открытом платье, влияло также, вышли ли замуж ее старшие сестры. Если нет, то родители предпочитали не показывать ее, чтобы она не нашла себе избранника раньше их. На балах свахи при входе в зал моментально высчитывали, кто из молодых людей будет наиболее подходящим кандидатом для их подопечной, и, ведя непринужденную беседу с ним, незаметно подхваливали достоинства девушки, стараясь заинтересовать ею кавалера. Они также очень зорко следили за тем, чтобы девушка в своем желании понравиться не перешла утвержденных светом норм. Ни в коем случае не уединялась с кавалером в зимний сад или пустые залы, не открывала ему своих чувств, не смеялась громко и не старалась быть слишком заметной.

Для юных дев при встрече с молодыми людьми важнее всего было делать вид, что они не хотят особых отношений. В книге «Странная женщина» Моника Виддо- усон говорит о сестрах:

«- Они никогда не выйдут замуж!

– Почему? – не понимает ее муж. – Они довольно хороши.

– Да, но со стороны видно, что они хотят найти мужа!»

Это было одним из основных правил. Желания сдерживались, равнодушная маска служила достойным прикрытием, и мужчина стремился разглядеть, что же скрывалось за ней. Девушка, которая кокетничала и флиртовала, в XIX веке осуждалась почти наравне с теми, о ком говорили: «Она легкого поведения». Хотя весь грех ее сводился только лишь к тому, что она была весела, естественна и не скрывала своего интереса к противоположному полу.

Если же девушка была сиротой, как Эстер Самер- сон из книги Чарлза Диккенса «Холодный дом», то в таком случае молодому человеку ничего не оставалось, как говорить о своих материальных возможностях и надеждах лично понравившейся ему девушке. Вот как это сделал мистер 1уппи: «Мое настоящее жалованье, мисс Самерсон, – два фунта в неделю. Когда я впервые имел счастье увидеть вас, оно было всего лишь фунт и пятнадцать шиллингов и довольно долго оставалось на этой цифре. Затем оно выросло на пять, и, как мне обещано, не пройдет и двенадцати месяцев, как оно поднимется еще на пять шиллингов (один фунт равен 20 шиллингам). У моей матери есть небольшая недвижимость, которая приносит ей ежегодно деньги за арендную плату. Кроме этого, она живет отдельно, хоть и довольно скромно. Она никогда ни во что не вмешивается и имеет легкий характер. Мое собственное жилище, которое я нанял в Пентоне, довольно скромно, но просторно. Мисс Самерсон, я заявляю вам самым нежным образом, что я вас обожаю! Будете ли вы столь добры позволить мне, как бы я сказал, объясниться в любви и сделать предложение!»

Юмор подобной ситуации в том, что конкретный и сухой текст, обычно предназначенный отцу, в данной ситуации произносится для самой избранницы. Предложение мистера Гуппи не было принято, так как его доход составлял только 104 фунта в год (при том, что он ожидал повышения до 117 фунтов). Клерк мог жениться, имея такие средства, но, к сожалению, он выбрал девушку, которая хоть и сама не имела средств, но рассчитывала найти себе мужа среди молодых людей среднего, а то и высшего класса. У нее были своя собственная горничная и дом, полный слуг, который содержался на деньги ее опекуна, доход которого составлял примерно тысячу фунтов в год. Обычно жена переезжала к мужу, и конечно же она хотела, чтобы ее новые условия жизни были ничуть не хуже, чем в родительском доме.

«Мы оставили Лондон и прибыли в Чарлекот на следующее утро. Уже были сумерки, когда мы проезжали через ворота парка. Все слуги вышли с факелами встречать нас. Пока мы выходили из кареты, все они прошли стройной линией в огромный старый холл, знавший Шекспира, и выстроились там в ряд, чтобы быть представленными своей новой молодой хозяйке. Как же я была смущена, когда столько глаз разглядывало меня, и как была рада убежать наверх и скрыться. Я не помню, как мы провели ночь, которая была волнительной для меня на чужом месте, а утром я обошла каждый угол и закуток огромного неуютного жилища, которое стало теперь мне моим новым домом. Утром все показалось иным. Холл, вероятно, был таким же, как и во времена великого писателя, с мощеным полом и с небольшими узкими панелями стекла на огромных, овальных окнах. Каждое из них скрипело и дребезжало, и везде было ужасно холодно и неуютно. Не то что сейчас, после того как я побудила моего мужа взяться за приведение его в порядок», – делилась впечатлениями о новом жилище в своем дневнике молодая жена Мари Элизабет Люси.

Она сама была из аристократической семьи, и ее муж мистер Люси вел свою родословную от Вильгельма Завоевателя. Но даже такой богатый человек, приводя свой старый дом в порядок, не учел вкусов будущей жены, а большинство женихов часто не имели на это средств. Итак, в то время как невеста беспокоилась о своем приданом, а также приданом для дома (на чем спать, на чем есть и т. д.), обязанность жениха была снять хороший дом и обставить его. Иметь собственный дом – мечта любой новой пары. Но позволить себе это могли далеко не многие. Большая часть населения среднего города жила либо вместе с семьей жениха, где, в лучшем случае, им выделялись отдельное крыло дома или хотя бы комната. Четверть англичан снимали недорогую квартиру, и только двадцать с небольшим процентов населения имело собственные дома (от очень маленьких до громадных особняков). Появление детей заставляло молодую семью искать любые возможности, чтобы отделиться и «зажить собственным умом».

Чем богаче была семья невесты, тем меньше девушка была вовлечена в домашний труд. Поскольку невинность в девушках ценилась очень высоко, а неопытность поощрялась, то, выйдя замуж, бедняги оказывались в полной неосведомленности о жизни и ведении домашнего хозяйства. Они понятия не имели, как готовить, и если в новом доме не было кухарки, то накормить мужа представляло для них настоящее испытание.

«Просмотрев несколько книг с рецептами, я была в отчаянии, так как совершенно не знала, как воспользоваться ни одним из их советов!» Белла Вилтер из «Нашего общего друга» сразу после замужества была вынуждена обращаться за советом и поддержкой к книге «Полное британское домоводство». В любой кризисной ситуации Белла швыряла книгу со словами: «О ты, старая, жалкая вещь! И что ты под этим имеешь в виду!» Если собственный опыт не включал в себя домашней работы, то отталкиваться при чтении подобного руководства было не от чего. Если в доме не было слуг, то молодая хозяйка волей- неволей училась всему, что должна была знать жена. Все свое время до рождения ребенка она посвящала уборке, готовке, закупке продуктов, штопанию, стирке, глажке и т. д. Если же слуги в доме были, то, по рекомендациям миссис Битон, день замужней женщины должен быть занят нанесением утренних визитов, приемом гостей, присматриванием за горничными и кухаркой, общением с детьми. Однако многие женщины работали дома наравне со слугами, а то и больше их.

Остановясь в доме семьи Риверс, Джен Эйр, героиня книги Шарлотты Бронте, заметила: «…несмотря на то что я была счастлива остановиться у Муров, я там много работала, так же как и слуги. Она была очарована, видя, как я мою, подметаю, вытираю пыль и готовлю».

Многие обеспеченные дамы трудились по дому наравне со своими слугами. Джейн Карлейл – одна из известных в викторианское время леди, готовила завтрак, убирала кровать, красила ворота. Когда ее обои строители забрызгали штукатуркой, она оттирала их, не позволяя делать эту работу горничной. Несмотря на эти геркулесовы труды, она сказала своей кузине на следующий год, что «собирается рассчитать свою служанку, поскольку она стала глуха и не слышит, когда звонят в дверь. Мне приходится разыскивать ее по всему дому, чтобы она открыла пришедшим».

В конце концов были вещи, до которых даже трудолюбивые леди не могли опуститься. Большинство женщин, подобно Джейн Карлейл, много работали в доме. Они мыли окна, лампы, свежевали кроликов, заготавливали овощи и фрукты на зиму, шили занавески и одежду для близких, ремонтировали ботинки и даже принимали участие в ремонте дома. Они делали такую работу, которую по современным представлениям леди не должны были делать. Однако в то время было не принято говорить о том, что они много работали, поскольку это роняло их в глазах общественности. Признание в этом означало, что они не могут себе позволить нанять столько слуг по дому, чтобы не трудиться. Поэтому книги викторианского периода, показывая идеальную сторону жизни вымышленных героев и героинь, не стремились передать действительность. Иначе довольно трудно понять, как при праздной жизни, которую они вели, согласно викторианским книгам, их дом был столь удобен и комфортен для жизни. Мужчины считали: оттого что дом так удобен, женщины и предпочитают проводить в нем свое время, а женщины на самом деле подчас думали совсем иначе.

Эдмонд Виддоусон из книги Гиссинга «Странная женщина» был уверен, что такая привязанность к дому должна быть присуща каждой достойной женщине, и если она не обладала этим бесценным, по его мнению, качеством, то должна была постоянно работать над собой. Эмоции в женщинах считались большим минусом. Большинство описанных Диккенсом героинь, поддавшись своим чувствам, обычно плохо кончали. Так было с миссис Уэйд из «Крошки Доррит», и леди Дэдлок из «Холодного дома», и со второй миссис Домби из «Домби и сына». Все они либо лишились дома, либо жизни. Общество отнеслось к ним непримиримо и отвернулось от них. Сам Диккенс, по воспоминаниям его дочери, своей собственной жене никогда не разрешал ни выразить своего мнения, ни показать своих чувств.

В своем произведении «Венок из маргариток» английская писательница Шарлотта Мэри Иондж поет хвалебную песнь молодой гувернантке, которая поняла, что задумываться о собственных чувствах – прямая дорога к тому, чтобы быть несчастной. Она написала в своем дневнике: «Мне было очень тяжело в возрасте между двенадцатью и двадцатью четырьмя годами. Я так сильно чувствовала несправедливость, что должна была практически убить себя в себе… замкнувшись, закрыть лучшую часть в холодный железный ящик и сохранить собственную душу в молчании». К счастью, большинство женщин не относились к подавлению собственных чувств как к своего рода самоубийству. Сдержанность расценивалась как положительное, похвальное качество, ведь с детства девочки приучались на первое место ставить свои обязанности по ухаживанию за членами семьи и потом уже за собой.

С замужеством женщина обретала свой собственный дом, уверенность в себе, уважение окружавших и признание в обществе. Даже в кругу собственной семьи – среди родителей, сестер и братьев – она имела свой голос, только выйдя замуж Не было хуже доли, чем жизнь старой девы, которая всегда являлась приживалкой то в доме собственных родителей, то братьев и сестер. Никто не считался с ее мнением, слуги приносили ей еду последней, жены братьев строили ей козни, мужья сестер относились к ней как к лишнему рту. В обществе от нее сначала чего-то ждали, затем презирали за неудачу, посмеиваясь за ее спиной, а потом просто не замечали. Если девушка отказывала первому претенденту на ее руку из-за того, что он был уродлив, стар, имел дурной характер или отвратительные привычки, от него плохо пахло или были физические увечья, но при этом мог обеспечить семью, регулярно посещал церковь, то бедняжка осуждалась обществом и родителями. И если другого претендента на ее руку не находилось, то до конца жизни ото всех она слышала укоры: «Мистер Н. был таким достойным человеком, и если бы ты ему не отказала, то жила бы сейчас припеваючи! Хотя к этому времени он, должно быть, уже почил и ты была бы полной хозяйкой всему его состоянию! Говорили тебе, не слушала! Не люблю, мол! Сиди теперь, всем-то в тягость, всем-то обуза!»

Любая женщина знала, что ее ожидало в будущем, если она не находила себе мужа. Ее жизнь была подобной той, которую описал в «Старых женах» Арнолд Беннетт. «Бедная вторая кузина Джона Байнеса, одна из тех жалких родственниц, которые очень часто делают жизнь невыносимой для известных семей в маленьких городах. Одно существование тети Марии, после того как в течение столького времени она была испытанием для всех, через двенадцать лет трансформировалось во что-то совершенно необходимое. Это случилось после того, как Джона Байнеса хватил удар и его парализовало. Маленькая, сморщенная женщина способна была сидеть по двенадцать часов в день около постели больного и следовать неукоснительно самому строгому режиму».

Если женщине не удавалось прожить свою жизнь ради детей или мужа, то от нее ожидалось, что она станет либо сиделкой, как в описанном случае, либо воспитательницей детей родственников, либо рабочими руками в хозяйствах сестер и братьев. За всю свою преданность и заботу она не слышала благодарности, наоборот, всю свою жизнь она как бы расплачивалась за кусок хлеба, который получала в чужом доме. Родители, имевшие дочерей, испытывали постоянную заботу о том, чтобы выдать их замуж, следуя при этом очередности. Младшая не смела выйти замуж вперед старшей. Помните в «Гордости и предубеждении» Джейн Остин, как Лиси была страшно горда, что утерла нос Элизабет, убежав с любовником и позже обвенчавшись с ним? Подобный поступок сразу же ставил под удар шансы остальных сестер. Никто не хотел бы связывать себя с семьей, где дочери не повинуются отцу и чернят свою репутацию. Когда в семье было несколько девушек на выданье, родители не могли себе позволить прислушиваться к голосу сердца каждой из них. Они были озабочены только тем, чтобы, выдав очередную дочь замуж, освободить дорогу для следующей. Довольно часто они желали, чтобы одна девочка (чаще всего младшая дочь) оставалась дома и ухаживала за ними в старости. Эта традиция сохранилась с древности, когда детей в семье было очень много. Мод Беркели была самой младшей из девятерых детей, и когда в возрасте тридцати двух лет она решила выйти замуж, ее родители были очень огорчены этим. Они противились этому браку совсем не потому, что им не нравился избранник их дочери, он был из хорошей семьи и являлся племянником архиепископа, но отец невесты заявил: «Кто же теперь будет читать мне по вечерам! Любовь родителей к своим детям гораздо сильнее, чем между мужем и женой. Любовники остывают друг к другу, муж начинает ненавидеть свою жену, и только родительская любовь уходит с их последним вздохом!»

Беатриса Поттер – замечательная детская писательница викторианского периода, до сих пор с удовольствием читаемая всеми возрастами Британии, оказалась точно в такой же ситуации и вышла замуж против воли родителей, когда ей было за сорок. В своих дневниках она описывала, как проводила время в родительском доме. Она начала вести их еще с юности, и если девочки XXI века предпочитают общество подружек общению с родственниками, Беатриса не упоминает в своих записках ни об одной из них, только кузенов и дальних родственниц. Это было типично для молодежи: все свое время проводить в обществе взрослых. Викторианцы считали такое воспитание более подходящим для дочерей высшего и среднего класса, поскольку в таком случае они не имели возможности набраться глупых и опасных мыслей, присущих молодости, и попасть под дурное влияние. С тридцати до сорока с лишним лет Беатриса жила, заучивая наизусть шекспировского «Ричарда III» и «Генриха IV». Ее деятельный ум требовал самовыражения и наконец вырвался на волю, обернувшись великолепными рассказами для детей о животных, в которых последние вели себя, как люди из общества. Придя к выводу, что она больше не может выносить своего положения, Беатриса подошла к замужеству как к практической сделке, при которой, как она сама писала: «…каждый получил, что хотел: муж – домоправительницу и компаньонку, а я – детей и хозяйство в управление».

Чуть позже у нее появилась возможность наблюдать за неравным браком ее племянницы с небогатым капитаном. «Не то чтобы я считаю, что деньги – самое ценное в жизни, слишком много их в одних руках – это зло, но когда их слишком мало, жизнь становится кислой. Как девушка, привыкшая одеваться, как Кэти, сможет прожить на 350 фунтов в год, которые берутся из ее приданого в десять тысяч! Любовь в коттедже очень романтична, но обе стороны должны быть приятны друг другу, а это может быть только тогда, когда у них есть все, что им нужно, иначе жизнь становится невыносимой».

На самом деле браки вопреки воле родителей случались очень редко. Дети, особенно девочки, находились под полным контролем отца.

«Папа послал за мной и сказал, что мистер Люси Чарлекот просит моей руки. Я упала на колени и молила отказать ему, говоря, что не хочу и не могу любить его. Папа не слушал меня и настаивал на моем согласии. Так что все мои слезы были напрасны. Я выросла в послушании и привыкла подчиняться родителям во всем, и хотя я очень любила своего отца, я также очень боялась его ослушаться! Я не могла даже подумать о том, чтобы нарушить его волю! Я пошла в библиотеку, где меня ждал мистер Люси, который там же попросил меня стать его женой. Я была так взволнована, что не помню… как я бежала наверх к моей дорогой мамочке, чтобы рассказать ей обо всем и выплакаться на ее коленях. Она поцеловала меня и постаралась успокоить, сказав: "Моя дорогая девочка! Любовь придет позже, когда ты, наконец, разглядишь все прекрасные качества мистера Люси!" Так и случилось. Позже», – писала в своих воспоминаниях Мэри Элизабет Люси – богатая женщина, прожившая очень долгую и насыщенную жизнь и сохранившая в своих дневниках драгоценные свидетельства событий и уклада викторианского периода.

В двадцать лет девушки должны были спрашивать разрешения у матери, прежде чем написать письмо своим знакомым. Лаура Фостер упоминала в своих дневниках о своей полной изоляции от внешнего мира. Ее семья редко выходила в свет, и мать считала, что дети должны быть вполне счастливы, находясь все время в собственном доме: «Я не помню, чтобы мы видели кого-нибудь кроме священника нашего прихода. Все знакомые, не находившиеся в родственной связи с нами, рассматривались матерью как зло, и в пример все время ставилась дочь Аделаида, которая была очень привязана к семье, в то время как остальные предпочитали посторонних».

В таких условиях даже привлекательным девушкам было довольно трудно встретить будущих мужей. По этой причине, с точки зрения родителей, самым лучшим браком считался тот, когда отец невесты сам выбирал ей жениха.

«Он тебе противен сейчас, ты испытываешь к нему отвращение, это вполне понятно, – убеждала Шарлотта Бронте свою подругу Элен Ниссей. – Но ты должна помнить, что ты его совсем не знаешь. И потом, мне кажется, что ты никогда не полюбишь никого до свадьбы. После того как церемония закончится и все устроится, ты начнешь привыкать к этому существу… и вполне возможно, что ты станешь ласковой и привязанной женой, даже если индивидуум не оправдает всех твоих ожиданий».

Во всех книгах этого периода рисуется образ идеальной женщины, которая каждый раз, когда ей приходили в голову мысли о том, что муж невнимателен к ней и проводит все свободное время в клубе или бог знает где, вместо того чтобы чувствовать обиду, должна была, глубоко вздохнув и отогнав неправильные мысли, подумать: «Главная моя задача – сделать всех в доме счастливыми!»

Безусловно, в этом была разумная сторона. Избавляясь от мыслей, которые не могли ничего изменить, но привели бы их обладательниц в состояние крайнего расстройства, они концентрировались на деле, и все в семье вновь становилось на свои места. К сожалению, мир устроен так, что всегда кто-то кем-то пользуется и кто-то приносит себя в жертву. В викторианской Англии последними являлись женщины, которые, что было самым замечательным, в большинстве случаев жертвами себя не ощущали. Недаром в книге по этикету на самом видном месте находился совет о том, что не следует много читать. Зачем нужна умная жена, если муж все равно не желал выслушивать ее мнение! В «Ежедневных рекомендациях для леди» и в «Друге и наставнике молодой женщины» писалось: «Воздержание, терпение, согласие, когда не согласны, ради мира в семье, способность поступаться своими мнениями и желаниями и всем, что вы считаете своим!» А в «Советах женам» прямо говорилось: «Ваша главная установка – не раздражать!» Воистину ХЕХ век – это был земной рай для мужчин!

Кто в доме хозяин?

В XIX веке джентльмены еще продолжали оставаться в первую очередь помещиками. При этом почти все они держали акции и имели свои интересы в производстве. С детства они приучались к исполнению обязанностей в местном суде, в приходе, в благотворительных организациях, в дворянских собраниях. Многие состояли офицерами в местных полках. Более именитые служили членами парламента, дипломатами и министрами, в то время как другие становились директорами компаний, частных школ, юристами или писателями. Оскар Уайльд – гений этюдов, подсмотренных в свете, красочно и очень метко описал общество, в частности, в своей комедии «Как важно быть серьезным».

«Леди Брэкнелл. Вы можете присесть, мистер Ворфинг.

Джек. Спасибо, леди Брэкнелл, но я предпочитаю разговаривать стоя.

Леди Брэкнелл. Я чувствую себя обязанной сказать вам, что вас нет в моем списке выгодных женихов, однако я готова включить ваше имя, если вы ответите на вопросы любящей матери. Вы курите?

Джек. Я боюсь, что да!

Леди Брэкнелл. Рада это слышать! Мужчина должен иметь какое-нибудь занятие! В Лондоне и так слишком много бездельников!»

Кандидатуры женихов для своих дочерей родители подбирали сами, основываясь в основном на титуле и благосостоянии молодого человека.

‹Леди Брэкнелл. Какой у вас доход?

Джек. Между семью и восемью тысячами в год.

Леди Брэкнелл (записывает к себе в книжечку). Что ж Это удовлетворительно.

Джек. Также у меня дом и конечно же имение, приблизительно 1500 акров.

Леди Брэкнелл. Дом в имении! Сколько спален? Хотя этот вопрос можно прояснить и позднее. Я надеюсь, что у вас есть и дом в Лондоне? Не можете же вы ожидать, что такая простая и неиспорченная девушка, как Гвендолен, будет жить в деревне?

Джек. У меня есть дом в районе Белгрэйв-сквер, но он сдан сейчас леди Блоксхейм. Конечно, я могу расторгнуть наше соглашение, предупредив ее за полгода.

Леди Брэкнелл. Какой номер дома в Белгрэйв-сквер?

Джек. Сто сорок девять.

Леди Брэкнелл (качает головой). Немодная сторона улицы… Однако это поправимо».

Викторианцы считали, что минимальная сумма, нужная джентльмену для жизни, должна составлять тысячу фунтов в год, и черпалась она из имения в тысячу акров. Из пятнадцатимиллионного населения Британии в первой половине XIX века было всего 700 семей такого уровня, включая двадцать с лишним князей. Однако титул в семье переходил только к старшему сыну, а его младшие братья были вынуждены сами строить свое будущее, идти в профессию, как тогда говорилось, или служить Господу. Иногда они получали от семьи небольшое содержание, которое было включено в завещание или милостиво предоставлено старшим братом, а иногда были его лишены. Как девушке без приданого было очень трудно выйти замуж, так младшие сыновья в аристократических семьях довольно часто оставались неженатыми, если их деловые качества не позволяли им сколотить себе состояние.

Если же родители были удовлетворены выбором дочери или сына и образовывалась счастливая семья, то и в этом случае муж большую часть времени проводил в компании своих друзей, с которыми встречался ежедневно в мужском клубе, куда не допускались женщины. Его валет – личный слуга, который мог быть в одном лице и камердинером, и дворецким, ходил при этом в другой клуб – для верхней, мужской прислуги.

Авторитет главы семьи и дома в это время оставался непререкаемым, и даже если некоторые решения хозяина были абсурдны, а иногда и губительны для семьи, никто не мог перечить ему. Жена не могла возразить, даже вставая на защиту собственных детей, и возможно потому, что решения в парламенте принимались мужчинами, которые были далеки от дел своих домочадцев, младшие сыновья часто не имели ни копейки денег, а дочери мучились в замужестве за человеком, внушавшим отвращение, а порой и ужас. Дети боялись отца как огня, и самой страшной угрозой было: «Папе будет рассказано о твоих проказах!»

В России дети называли родителей на «вы», в Англии, где нет разделения в обращении, в разговоре с отцом дети добавляли в конце «сэр»,что показывало уважение. Перед сном они подходили к нему и целовали руку, в то время как маму могли поцеловать в щеку. Отцовские решения не обсуждались, и на материнское посредничество рассчитывали только в крайних случаях.

В 1854 году английский поэт Ковентри Пэтмор написал поэму «Ангел в доме», где нарисовал образ идеальной жены. Это произведение сразу стало таким популярным, что любую женщину сравнивали с героиней поэмы. Она была необыкновенно симпатична, обладала огромным обаянием, в ней абсолютно отсутствовал эгоизм. Ее повседневные жертвы в пользу семьи заключались в мелочах. Если в комнате был сквозняк, то она садилась в то место, где дуло, оберегая мужа и детей, просила горничную лучшие куски отдавать близким, ограничивала себя во всем и каждую минуту заботилась о том, чтобы всем вокруг нее было хорошо.

Имидж такой женщины родился не случайно и имел глубокие корни, недаром до XIX века сохранился обычай класть девочек в колыбель, сделанную из податливой липы, а мальчиков – из крепкого дуба. От будущей леди ожидалось, что она будет послушна отцу, а затем мужу, требовательной со слугами и строгой с детьми. Журналист «Субботнего обзора» написал в 1867 году: «Каждый мужчина надеется найти такую спутницу жизни, которая его интересы принимала бы за свои собственные, которая, пока муж трудится на благо семьи, создавала бы для него дома уют и покой, не отвлекая его воспитанием детей, домашними заботами, разбирательствами со слугами. Супругу, которая была бы ему другом и партнером во всем, но при этом – никогда его соперником».

Кроме того, с женитьбой мужчина мог решить вопрос своего благосостояния, поскольку после акта 1833 года все движимое и недвижимое имущество жены переходило мужу и она не могла им распоряжаться даже после его смерти. С этой точки зрения ухаживания за девушкой очень часто были вызваны не ее прелестями и качествами характера, а ее приданым. В этом вопросе не деликатничали. После того как поступало предложение от жениха, родители будущей невесты «выкладывали все карты на стол», объясняя в деталях, где, что и в каком количестве он может получить за их дочерью. И после того как девушка давала согласие на брак, обратной дороги уже практически не было, так как жених в своих мыслях уже считал себя хозяином всех принадлежавших ей владений. Сын обедневших аристократов очень часто женился на дочери богатого промышленника, поскольку его титул вынуждал его найти пару, которая бы позволила ему вести образ жизни, соответствующий его положению. В свою очередь отец невесты, благодаря знатному зятю, получал возможность вращаться в кругах, куда ранее ему были закрыты все дороги. В представлении мужчин обязанности жен заключались в том, чтобы освобождать их головы от домашних проблем, в то время как они добывали необходимое для дома. В журнале «Панч» в это время печатаются такие высказывания молодых женщин: «Я не верю в другое предназначение, кроме как быть хранительницей очага!», «У меня нет других чувств и желаний, кроме как сделать моего мужа счастливым!», «Кто я и что я без моей семьи? Меня просто нет!»

В женщинах воспитывалось уважение к будущему супругу с детства. Часто дочь не могла пожаловаться матери, что была несчастлива в браке, потому что родители осудили бы ее, даже если бы и пожалели. Было принято к женщинам относиться снисходительно, прощая им слабости и недостатки, но не признавая таковых за собой. Рассказывать же своим друзьям о проблемах в семье считалось недостойным джентльмена. Образ хозяина дома, внешне сурового и молчаливого со всеми, менялся только в клубе или на охоте, в обществе равных.

В то время как джентльмены были заняты важными делами, их жены управляли домом и детьми, приглядывали за слугами. Леди должна была уметь в любое время хорошо принять многочисленных и частых гостей любого уровня и быть обворожительной собеседницей в компании и прекрасной партнершей на балах и приемах. Все важные решения о судьбе членов семьи и крупных материальных вложениях принадлежали мужчине, и не всегда мнение жены влияло на них. Он же выслушивал доклады управляющего имением, главного садовника, дворецкого. Часто утром, когда вставала жена, мужа уже не было дома, и по оставленной записке она знала, ожидать его к обеду или нет. После утреннего туалета и завтрака ее и детей хозяйка встречалась с кухаркой, обсуждая меню на день вперед, а если ожидались гости, то также меню для приема. Затем слушала отчет домоправительницы, которая следила за женской прислугой, и обходила дом, чтобы убедиться, что все в работе соответствовало заведенному порядку. Раздав необходимые указания и закончив с утренними заботами, леди, если не ожидала никого к себе в гости, отправлялась за покупками или с визитами к знакомым. К приезду мужа она возвращалась, и далее все ее внимание было направлено на ухаживание за ним и общение с детьми. Конечно, в ее обязанности входили также подготовка к приемам и балам, к пикникам на природе, закупка подарков для членов семьи, родственников и слуг, хлопоты о нарядах, посещение портних и больных родственников, участие в благотворительных акциях. В пять часов во всей Англии пили чай. Обычай этот был очень распространен, но не касался бедных семей, в которых даже на спитый чай не было денег. Семья в полном составе обычно собиралась за едой. Отец сидел во главе стола, мама напротив него, дети по левую и правую руку. Молитву перед приемом пищи произносил либо старейший в семье, либо кто-то из младших детей. В обеспеченных семьях к ужину или обеду часто приглашались гости. Ужин оглашался ударом гонга и накрывался ровно в шесть или семь часов вечера. Начинался он с супа, затем подавалось мясо с овощами, а в конце – пудинг или сыр. После еды вся семья собиралась вместе, чтобы читать вслух, играть в настольные игры, обсуждать, что произошло в течение дня. В богатых семьях музицировали. Очень развиты были дружеские розыгрыши, домашний театр, вокальное пение.

Семья и деньги

Когда женщина выходила замуж, все ее имущество, включая дом, поместье и личные вещи, отходило к мужу. Этот закон существовал до 1882 года.

После обручения Джанет Маршалл с офицером медицинской службы, занимавшим хорошую должность в министерстве, она обсуждала с ним свои финансовые возможности. Его доход составлял тысячу фунтов в год, и он планировал сэкономить от этой суммы триста фунтов. Она, в свою очередь, при таком же доходе от приданого могла сохранить только пятьдесят, которые намеревалась истратить на свою одежду и безделушки для нового дома. Когда жених воскликнул, что не представляет, как можно столько денег истратить на наряды, она засмеялась:

«- Не волнуйся, дорогой, у тебя будет жена, которая всегда будет прекрасно одеваться, только не будет тратить много на портных, а будет почти все туалеты шить сама.

– Значит, мы все же сможем сэкономить триста фунтов в год?

– Двести семьдесят пять!»

Пенсий в это время не платили, и о старости необходимо было заботиться в юности. Если рождались дети, то тем более родители стремились оставить для них средства на случай собственной ранней кончины.

Кэти Томас, дочь баптистского священника, жившая в маленьком городке, была не так удачлива со своим женихом. Ее сестра Сара отметила в своем дневнике, что когда священник соседнего прихода заглянул к ним в дом, то он не мог говорить ни о чем, кроме как о Кэти. Он признался, что хотел бы видеть ее своей женой, однако после расспросов понял, что у него нет достаточно средств, чтобы жениться на ней. И вот Кэти, которой он так и не осмелился сделать предложение, осталась в старых девах вместе со своей сестрой. И все же они считали, что лучше быть не замужем, чем в женах за бедняком.

В книге Джорджа Киссинга «Новая улица Крабов» Эдуин Риардон и его жена Эмма снимали очень дорогую квартиру рядом с Риджентс-парком. Средств катастрофически не хватало, нужно было принимать какое-то решение, и Эдуин предложил снять скромную квартиру в другом, менее фешенебельном месте. Это была прямая дорога к падению, поскольку переезд в дешевый район немедленно ставил их на низшую ступень среднего класса, о чем становилось известно в свете, и многие знакомства были бы потеряны. Эмма настойчиво возражала: «Ты уверял, что любишь меня, и я постаралась этому поверить. Но, говоря это, ты двигаешь меня все ближе к нужде и делаешь несчастной, поскольку я абсолютно ненавижу быть бедной!»

В завершение она отвергает его: «У тебя была возможность сделать попытку и спасти нас от падения. Ты ею не воспользовался и предпочитаешь тащить меня за собой вниз в эту жалкую жизнь. Я не могу и не хочу следовать за тобой!» Она вернулась к матери, что было встречено с сочувствием в ее кругу среди людей, которые считали, что лучше такой путь, чем потеря статуса.

Если до 1833 года вдова имела доход от третьей части земли мужа (и своего бывшего приданого), на который она могла прожить сама и прокормить детей после смерти мужа, то большую часть правления Виктории женщина была абсолютно бесправна при жизни мужа и после его смерти. Очень важно было правильно составить, как бы мы сейчас назвали, брачный контракт. Обычно этим занимался отец невесты с нанятыми адвокатами. Важным соглашением являлись: jointure - документ, по которому жена получала право распоряжаться значительной частью имущества после смерти мужа; portions - деньги на детей и pin money (дословно деньги на булавки) – очень маленькая сумма, выдаваемая жене ежегодно на разные мелочи. К сожалению, чем аристократичнее была семья, из которой вышла невеста, тем меньше здесь наблюдалось знания реальной жизни. Если отец невесты, рассчитывая на порядочность будущего зятя, или по незнанию законов, не подписывал эти три документа перед свадьбой, то он обрекал свою дочь на абсолютную зависимость от мужа при его жизни и нищету после его смерти. Если же это был деловой человек, то тогда он мог отвоевать права для своей дочери, ведь иначе все, что до свадьбы принадлежало ей, становилось собственностью мужа. Если последний хотел промотать все состояние, то жена не могла этому противиться, и ей ничего не оставалось делать, как готовиться к тому, что однажды она вместе с детьми лишится всего, даже дома, и будет вынуждена пойти по миру. Поэтому, если отец невесты был далек от практической жизни (что случалось очень часто), тогда дочери его ничего не оставалось, как день и ночь молиться о здоровье своего мужа, каким бы негодяем, тираном и мошенником он ни был. Иначе с его смертью для нее наступал момент, когда ей не только нечем было кормить детей, но и негде было жить.

В 1857 году был утвержден закон, разрешавший парам разводиться, не дожидаясь акта парламента. Женщина могла развестись с мужем, если у нее появлялись доказательства о его прелюбодеянии, двоеженстве, кровосмешении или жестокости. Мужчине же достаточно было доказать, что его жена ему изменила. Этот закон впервые давал женщинам, покинутым или живущим отдельно от своих мужей, какие-то права на недвижимость, принадлежавшую им до замужества. А в 1870 году был принят акт, позволявший женщинам удерживать в свою пользу деньги, принадлежавшие им в девичестве. В 1873 году разведенкам было позволено видеться с детьми, если последние принадлежали к возрастной группе от семи лет до шестнадцати.

В 1878 году женщинам разрешили опеку над детьми возраста до десяти лет, если муж был осужден и находился в тюрьме.

В 1882 году поблажки также были сделаны в пользу замужних женщин, разрешая им самим продавать свою недвижимость. В том же году английским парламентом был принят «Закон о собственности замужних женщин». Женам было предоставлено право вступать в договоры по поводу этой собственности, право завещать ее. Это позволило им оставлять наследство своим детям, а с 1886 года получать содержание от мужа и оформлять опекунство над собственными детьми в случае его смерти. И только в 1925 году матери наконец получили равные с отцами права на своих детей.

Приведенные выше законы и акты доказывают, насколько несправедливым и бесправным было положение женщины в семье, однако незамужние находились в еще худшем положении.

Разные решения предлагались в связи с данной ситуацией. Вплоть до советов желавшим дамам эмигрировать в страны, где не хватало слабого пола, например, в ту же Америку. Устойчивым оставался взгляд общества на незамужних женщин как на неполноценных, которые в то же время были юридически независимы (очень редкое сочетание в XIX веке). Сейчас мы думаем совсем наоборот, что без независимости трудно быть полноценными.

Уильям Грег – политический публицист и владелец ткацкой фабрики, на которой было много работниц, писал в 1862 году: «Женщины, которые должны зарабатывать на свою жизнь, вместо того чтобы тратить деньги своего мужа, явили свою неспособность быть придатком мужчины и не отвечают своему главному предназначению на земле служить ему и быть им поддерживаемыми». Это его высказывание в основном относилось только к женщинам среднего класса и рабочим на его фабрике, но не затрагивало служанок, которым не разрешалось выходить замуж

Интересно, что в любом произведении XIX века, написанном мужчиной, всегда упор делался особенно на том, что жизнь незамужней женщины чрезвычайно неприглядна и «нужно всячески противиться тому, чтобы женщина сама зарабатывала на жизнь и была независима, иначе они просто откажутся выходить замуж!» А те, кому не удалось обрести семью, должны идти на жительство в монастыри. «Замужество – это охрана женщин от грубости нравов современного мира, и, чтобы не допустить их к становлению на путь греха и озлобления в будущем, им лучше всего спрятать себя за крепкими церковными стенами».

Семейный статус был очень важен для мужчин и женщин среднего и высшего класса. Считалось, что женатый мужчина гораздо серьезнее и ему можно доверить ответственный пост, а холостой еще не остепенился и поэтому такого доверия еще не заслуживает. Напротив, рабочему легче было устроиться на работу, если у него не было семьи.

– 

Дворецкий удостоверился, что вино было отменного качества.

Королева Виктория и принц Альберт. Лондон. 1861 г.

Кувшин с портретами Виктории и Альберта, изготовленный в качестве одного из памятных подарков к королевской свадьбе. 1840г.

Эдуард, принц Уэльский, старший сын королевы Виктории.

Очки и футляр для них с вензелем королевы Виктории.

Королева Виктория. Портрет работы Ф. К. Винтерхальтера. 1842 г.

Королева Виктория среди детей и внуков.

Улица Уайл Коп в Шрусбери. Акварель Л. Рей не р. Вторая половина XIX в.

Кеб на улице Лондона. 1907г.

В омнибусе. Художник Лж. У, Джои. 1895г.

Лондон. Флит-стрит. Hачало XX в.

Железнодорожная станция в Англии середины XIX века. Строительство канализационного коллектора.

Смывной туалет. XIXв.

Прибытие «Грейт Истерн» в порт Нью-Йорка. Художник М. Миерс

Исамбар Брюнель рядом с цепью, предназначенной для спуска на воду корабля «Грейт Истерн» 1857 г.

Популярность: звезды эдуардианекого мюзик-холла. 1901-1903 гг.

Уличный грабеж.

На страже общественного порядка.

Преступник и полицейский.

Свидание с заключенным в викторианской тюрьме.

Уличный торговец.

Рынок в Ковепт-Гарден. 1905 г.

Дубовый с серебряными накладками ящичек для хранения табака и трубок. Англия. 1880 г.

Подставка для зонтов и тростей. Англия. Конец XIX в.

Кабинет и библиотека. Музей Города Нью-Йорка. 1899 г.

Кувшин и тазик для умывания. Англия. 1870 г.

Ночная ваза. Англия. 1880 г.

Спальня.

Музей Города Нью-Йорка. 1904 г.

Священник Роберт Уолкер, катающийся на коньках

на озере Даддингстон.Художник Г. Рейнберн. Первая половина XIXв.

Глава пятая

БЕДНЫЕ КРОШКИ И СУЧЬИ ДЕТИ

Как держать детей в строгости

Родители отличались большой строгостью к своим детям, независимо от того, богатая была семья или бедная, принадлежала ли она к аристократии или перебивалась чем Бог послал. Они надеялись, что строгое воспитание позволит их чадам вырасти ответственными, дельными людьми, уважаемыми в обществе. Такие издания, как «Книга о ведении домашнего хозяйства» миссис Битон и «Как держать детей в строгости», были написаны, чтобы помочь людям в управлении домом и семьей.

Практически все без исключения дети аристократов росли в загородных имениях, а не в Лондоне. Временами высшее общество наводняло столицу, но чаще его представители находились здесь только по необходимости и по делам. Британцы, как писалось в книгах того времени, не просто владели землей, они принадлежали ей! Именно поэтому имения окружали не только парки и сады, но и девственная природа, любоваться которой они отправлялись ежедневно верхом на лошадях. Каждый ребенок независимо от пола тоже имел своего верного скакуна, первым и самым любимым на всю жизнь становился пони. И в зрелом возрасте рассказы о лошадях с интересом слушались и джентльменами, и дамами.

За маленькими детьми в богатых семьях обычно присматривали няни. Большую часть времени малыши проводили в детской, где играли в немецкую железную дорогу с заводными паровозиками, французские фарфоровые куклы или собирали яркие мозаики. Первые уроки часто давали дома гувернеры. Жили большой семьей с бабушками, дедушками, сестрами и золовками, благо размеры дома позволяли. Вечера проводили вместе. Читали вслух, рассказывали сказки, играли в игры. В аристократических семьях к детям с раннего возраста относились как к взрослым и спрашивали с них тоже как со взрослых. Мальчиков одевали в костюмчики, девочек в длинные платья, походившие на туалеты, которые носили леди. От маленького барона, одетого в такой же, как у его отца, костюм, только с короткими штанишками вместо длинных брюк, и в возрасте пяти лет ожидались степенные и достойные ответы.

Главное правило, которому детей учили с пеленок, заключалось в том, что они должны быть видны, но не слышны. Находясь целый день под присмотром няни, а позже гувернанток или гувернеров и большую часть времени проводя в детской, нередко они видели маму и папу, только когда заходили в гостиную пожелать им спокойной ночи. Если в доме устраивался бал или прием, то наряженных малышей приводили показать гостям, после чего их сразу же уводили в спальню. В этот момент они старались вести себя особенно хорошо. Если же ребенок повел себя перед посетившей дом публикой не так как должно, то на следующий день он вызывался в отцовский кабинет, долго отчитывался и потом строго наказывался. Общественное мнение было главным мерилом жизни в XIX веке. К примеру, в воскресенье, когда вся семья отправлялась в церковь, у детей отбирали прежние игрушки и давали Ноев ковчег, специально приготовленный для этого дня. И навестившие семью в этот день люди видели, что здесь дети воспитываются в религиозном духе.

Проявления эмоций в детях не поощряли. Слезы необходимо сдерживать, обиды переживать в одиночестве. Мальчиков матери могли пожалеть только тогда, когда не видел отец, который иначе немедленно упрекнул бы женщину, что она воспитывает слюнтяя. К девочкам было особое отношение, им дозволялось плакать, но все равно малышки со своими бедами и огорчениями бежали не к маме, а к няне. Во многих семьях правила были так строги, что детям не разрешалось после последнего приема пищи никакой еды, только молоко. Бедняжки сидели голодными в своих комнатах и слышали разговоры сытых слуг о том, что соус сегодня подкачал и говяжья печень была пересолена. И хоть у них подводило живот от голода, дети не могли спуститься на кухню и попросить что-нибудь для себя.

Леди Бетти Гартврич, которая родилась в конце правления Виктории и чья сестра вышла замуж за родственника Уинстона Черчилля, рассказывала, что в Оксфордшире рядом с ними жила известная семья, которая каждый год устраивала в своем огромном доме праздники для детей. Это был действительно уникальный случай по тем временам. Никто тогда не устраивал для детей никаких мероприятий! Самое большее, на что они могли рассчитывать в смысле общения со своими сверстниками, это быть приглашенными на чай в детскую к знакомым. Попасть на детский праздник – мечта каждого ребенка в то время! О том, как он прошел, потом долго рассказывали в школах, и к попавшим на торжество относились как к небожителям. Маленькие дети приглашались с трех до шести часов вечера, постарше – с шести до восьми, и подростки – с восьми до десяти часов. Пирожные, лимонады, мороженое, надутые воздушные шары, только что изобретенные и сразу же вошедшие в моду, оркестр, море огней и прислуга, приставленная не следить и направлять, а исполнять желания! О чем еще можно мечтать!

«Я никогда не могла простить родителям, что они не разрешили мне пойти на этот праздник! – делилась в своих воспоминаниях леди Гартврич. – Мама сказала, что возбуждение от него повредит нам! Всю жизнь я жалела об этом!»

Матери из высшего света уделяли своим детям очень мало внимания. Довольно популярной была карикатура, отражавшая истинное положение дел. На ней была изображена светская дама, которая, встретив няню на улице, по ней узнала и своих детей. Поразительно, почему родители не желали общаться со своими детьми, когда в доме было столько слуг, помогавшим им освобождать личное время. Может быть, матерей раздражал ужасный дискомфорт женской одежды? Или они были болезненны настолько, что не могли переносить малейшего шума и резвости? Но чем меньше дети видели родителей, тем больше дорожили их вниманием, обожали и побаивались. Конечно, во всех семьях было по-разному, но практически везде детский мир крутился вокруг няни, и никто никогда не мог вспомнить случая, чтобы ее не любили. О ней, рассказывавшей сказки перед разожженным камином, жалевшей после строгого наказания, тихонько приносившей с кухни лакомство, о ней помнили всю жизнь и относились подчас с большей привязанностью, чем к родителям.

Подрастая, дети начинали осваивать дом и имение. Целый мир открывался перед ними. Они то постоянно бегали на конюшню и слушали рассуждения конюха, то смотрели, как работал плотник или садовник, то смеялись над байками лакеев. В отличие от родителей, дети были гораздо более в курсе всех дел, происходивших в доме, знали всех слуг по именам, все их слабости, тревоги, чаяния. В начале XIX века в богатых домах взрослым даже не приходило в голову, что детям было бы интереснее в компании других мальчишек и девчонок Вместо этого большую часть времени они проводили, наблюдая за слугами, родителями, их друзьями, если только не останавливались в их доме кузены и кузины, приблизительно того же возраста, что и они. Поэтому и их собственное поведение напоминало манеры маленьких взрослых, что вполне удовлетворяло домашних, и самым близким другом был маленький пони.

Отец Уинстона Черчилля, лорд Рандольф Черчилль вспоминал, как он умолял купить у почтового мальчика понравившегося черного пони. Он назвал его Мышь и дрессировал, чтобы тот стал скакуном, прыгавшим через барьеры, для охоты. Сколько счастливых дней осталось в его памяти, тех дней, когда он скакал на своем пони вслед за охотничьими собаками! Как у него горели щеки, когда он обогнал больших лошадей, перепрыгивая через ограды Оксфордшира. А Дейзи Уорвик, та самая леди Уорвик, в которую был влюблен принц Уэльский, как она проводила свое детство? В конюшне, ухаживая за своим любимым белым пони и обучаясь прыгать на нем через кустарники и водные преграды. А лорд Чарльз Бересфорд, с кем у принца была ужасная ссора из-за нее? Что он помнил из своего детства? Как охотился в Ирландии и однажды, мчась на своем пони вслед за своим дядей лордом Уотерфордом, увидел, как тот упал с лошади и сломал себе шею.

Для многих детей середины пятидесятых годов, особенно мальчиков, детство заканчивалось раньше, чем для их отцов и дедов.

В стране испытывался дефицит в образованных и знающих молодых людях, годных для службы в колониях сильно расширившейся империи. Тогда стали создаваться школы, в которых дети аристократов с восьми лет вместе учились и жили в огромных, холодных комнатах по девяти месяцев в году. Вплоть до окончания заведения им разрешалось проводить дома только каникулы. Любой мало-мальски образованный человек, у которого были средства, мог открыть такую школу. Чтобы получить прибыль, хозяин платил учителям очень мало, и не всегда удосуживался собрать сведения об их собственном образовании. Лучшим способом сэкономить деньги было ограничение учеников в еде!

Лорд Кнатсфорд, которого в 1860-х годах восьмилетнего отослали в школу, рассказывал, что она была старательно выбрана его отцом.

«После жидкого супа нам давали по большому куску безвкусного пудинга для того, чтобы уже не хотелось мяса, которое должно было подаваться на второе. Раз в неделю нас мыла в цинковой ванне старая горничная. Всех 21 человека по очереди, всех в той же грязной воде!» Очень строгая дисциплина, страх перед наказанием и месяцы вдали от семьи.

А вот и характеристика одного из учителей, преподававшего в очень хорошей, по стандартам того времени, школе. «Мы должны были вставать перед ним на колени и ждать, пока он не зажимал наши головы коленями и затем со всей своей высоты бил нас по голым местам мокрыми розгами, издававшими ужасающий свист».

Мистер Хантингфорд использовал метод воспитания слишком жестокий для маленьких провинившихся. В его школе было столько детей аристократов, что ее называли «Палатой лордиков». Единственный сын сэра Джона Лесли, известнейшего художника викторианской эпохи и леди Констанции Даунсон-Дамер, красивейшей женщины своего времени, близких друзей Чарльза Диккенса, вспоминал, как в возрасте 10 лет его отправляли из школы, находившейся в Ирландии, домой одного. Бедняга, добравшись до Ливерпуля, ехал до Лондона снаружи кареты без пальто, которое ему забыли вручить. До дома он доезжал замерзший как сосулька, но не возмущался и не жаловался, поскольку родители посчитали бы эти проявления чувств плохими манерами.

Почти у каждого джентльмена были свои ужасные воспоминания о начальной школе. Исключением являлся лорд Рандольф Черчилль, который был вполне доволен своим детством, проведенным там. Он никак не ожидал, что его семилетний сын Уинстон попадет в руки архисадисту! Если бы не няня, заметившая жуткие следы побоев на теле мальчика, его отец никогда бы и не узнал, что происходило с его сыном. Он был холодным человеком, но не жестоким, почему же он не рассказал обо всем другим родителям, чьи дети так же страдали от бесчеловечного обращения? Удивительно, как бездумно и легкомысленно аристократы отдавали своих детей в школы, которые не контролировались никакими органами и над которыми не было высших инстанций, кроме голоса совести! В некоторых из этих учебных заведений ситуация была настолько ужасной, что дети находились на грани истощения и ломались морально от постоянных издевательств. Подобную школу Чарлз Диккенс описал в своем произведении «Николас Никльби». Прототипом учителя-садиста послужило реальное лицо, в школу которого родители перестали посылать детей.

«Я часто вспоминал прошлое с джентльменами моего возраста, и все они говорили, что не вернулись бы в школу ни за какие деньги! Любимым занятием старших мальчиков было заставлять младших есть жирных мух! Издевательства приравнивались к искусству. Если ты был не в ладах со счастливым обладателем посылки, то оставался голодным! Единственной едой был обед. За завтраком и ужином мы должны были разделить со всеми присланную еду. Учили нас хорошо, но страдания от учителей были ужасные! Многие и через пятьдесят лет не могут вспомнить о них без содрогания, а некоторые так никогда и не оправились!»

Пережив кошмары школьных дней, к восемнадцати годам взрослые и возмужавшие юноши выбирали себе место службы. Головастые и сметливые шли в политику и изучали законы, но и середнячки и неудачники были вполне уверены, что найдут себе место, где смогут послужить стране.

«..ты не смеешь не оправдать нашего доверия!»

Строгость отношения к детям во многом исходила от королевской семьи, которая являлась примером для всех сограждан. Удивительно, что Виктория, которая сама в детстве так ужасно страдала от тирании матери, что боялась слово сказать, и выросла, не имея ни малейшего представления как играть со сверстниками, позволила своего старшего сына воспитывать в подобном духе!

В пять лет, когда дети аристократов еще были окружены заботами своих нянь, подкармливались кухарками и проводили большую часть времени на конюшне, наследника уже начали обучать языкам (английскому, французскому и немецкому). До конца жизни он произносил букву «р» на немецкий манер. В семь лет он поступил под надзор команды экспертов, возглавляемой мистером Генри Берчем. Детство кончилось. Принц должен был изучать каждый день, включая субботы: языки, религию, математику, географию, письмо, историю, рисование, музыку. Занятия проводились с раннего утра до позднего вечера и были так серьезны, что мистер Берч с гордостью докладывал Виктории, что на них совершенно отсутствует фривольная атмосфера некоторых английских школ! Подобные места обучения были не лучшим местом на земле, но там хотя бы наблюдались светлые моменты: игры, общение с другими мальчиками и, наконец, каникулы. У бедного Берти (так звали королевского сына) за весь год свободными от занятий были только Рождество, Пасха и дни рождения членов семьи. Наследника учили также ездить верхом и прыгать через препятствия на своем скакуне, спортивным играм, танцам, стрельбе. И все это только в обществе взрослых людей, следивших за каждым его шагом!

Год от года добавлялись и новые науки. Казалось, не было предмета, который Берти не охватил бы в своем изучении. Все занятия, даже такие приятные, как скачки, проходили без огонька, веселья, игры. Малейшая вольность пресекалась. Вместо того чтобы заинтересовать ученика, его наставники даже увлекательные предметы превращали в скучное времяпрепровождение. Все это вело к неизбежному нервному срыву. Однажды наследник, придя в состояние совершенно неконтролируемой ярости, отказался чему-либо учиться. Истерически крича на своих мучителей, он высказал им, что ни одного из них не желает больше видеть! Виктория не углядела в этом взрыве ничего тревожного и, отнеся неожиданный всплеск эмоций к плохому поведению сына, вскоре распорядилась возобновить его занятия.

Когда наследнику исполнилось одиннадцать лет, мистер Берч оставил свою должность, написав предварительно откровенный доклад принцу Альберту, что, по его мнению, многие странности в поведении его подопечного происходили от желания контакта со своими сверстниками. «У него нет стандартов, по которым он мог бы оценить свои собственные силы. Я всегда находил, что характер подростков более формируется от общения с другими, с кого они подчас срисовывают поведение, чем с учителями. Наследнику не должен быть разрешен этот контакт!»

Когда Берти и его младший брат Альфред впервые посетили лучшую школу Англии Итон-колледж и провели несколько часов в компании предварительно отобранных мальчиков, они совершенно не знали, как себя вести! Перевозбужденные и до невозможности смущенные, они показались своим сверстникам агрессивными и грубыми. Королевские сыновья конечно же жаждали побегать вместе со всеми, как и все обычные мальчики, поиграть во что-то, порезвиться, понравиться сверстникам, но свобода приходит от быстрого умения освоиться, чего они были совершенно лишены из-за пристального наблюдения наставников!

Однако несмотря на то, что учителя наследника, казалось, стремились убить все здоровые инстинкты в своем подопечном, желание наслаждаться жизнью сохранилось в нем до конца его дней. Во время своего первого визита в Париж в 1856 году он бесконечно восхищался городом и, находясь там вместе с родителями, умолял их разрешить ему остаться немного дольше, чем было запланировано. Окружение Наполеона III также восхищалось стройным, красивым мальчиком в шотландском национальном костюме.

В шестнадцать лет наследник вместе с тремя своими учителями и четырьмя мальчиками из Итон-колледжа отправился в поездку по Германии. В первый же вечер по прибытии случился эпизод, о котором после расследования секретно докладывал ее величеству генерал Генри Понсонби. В рапорте учителя, чрезвычайно шокированного произошедшим, было замечено: «Очевидно, что принц Уэльский еще недостаточно образован, чтобы соответствовать своему положению!» Право, дело было не в образовании! Весь сыр-бор разгорелся от того, что наследник поцеловал девушку! Шестнадцатилетний юноша без всяких учителей вдруг обнаружил, что прикосновение к щечке девушки, оказывается, очень приятно! По возвращении домой провинившегося принца отослали на несколько месяцев в Виндзор для интенсивной подготовки к экзамену по военному мастерству. Нелегко было найти подходящих молодых людей для его компании, но трех примерных юношей все же отобрали. Принц Альберт подготовил для каждого из них конфиденциальный материал, в каких направлениях они должны были повлиять на его сына:

«Джентльмен не должен беззаботно потворствовать своим желаниям понежиться на софе, развалиться в кресле, встать ссутулившись. Он не поставит под удар производимое о себе впечатление засовыванием рук в карманы! Он ни в коем случае не опустится до заимствования манер от конюха или глупого модного тщеславия от денди. Он должен сам позаботиться, чтобы его поведение и одежда были самого лучшего качества!» Удивительно, что отца волновала только внешняя сторона: как сын держится, и впечатление, которое он производит на окружавших. Похоже, что внутренний мир Берти не интересовал принца Альберта. Этим вопросом занимались учителя.

В конце 1858 года премьер-министр Дизраэли выс- сказал свое мнение о наследнике престола: «Я сидел рядом с принцем Уэльским за ужином, и сердце мое переполнялось радостью! Интеллигентный, знающий, с исключительно приятными манерами!» А ведь Виюго- рия как-то признавалась в письме к своей старшей дочери: «Берти – это карикатура на меня! Это само по себе плохо, а в мужчине – это просто ужасно! Ты, моя дорогая, несомненно дочь своего отца!»

Поразительно подобное признание для матери! Если бы Виктория не была известна своей необыкновенной привязанностью к мужу, то можно было бы заподозрить, что Берти произошел совсем от другого корня. Однако она повторяла эту фразу и своему сыну. Отношения между ними всегда были сложными!

При поступлении в Оксфордский университет ему не разрешили поселиться вместе с другими студентами. Для наследника была снята квартира, где он находился под постоянным наблюдением. Процесс обучения проходил в компании шестерых отобранных учеников, для которых лекции читались самими профессорами. Приблизительно в это время у Берти стали проявляться первые признаки болезни, связанной с неконтролируемым желанием есть, и первые намеки на тучность. Через год наследника перевели в Кембридж (в Т^инити-колледж). Он поселился в четырех милях от города, откуда совершал ежедневные поездки верхом.

В 1858 году наследник посетил Турин, куда он был приглашен королем Виктором-Эммануилом И. Виктория не была рада этому. Она боялась, что грубоватые манеры итальянского короля послужат плохим примером для ее сына. Однако были и другие причины для ее переживаний, что можно видеть из письма, поступившего перед отъездом наследника в посольство Сардинии в Лондоне: «До нас дошли сведения, что ее величество опасается отпускать наследного принца в Турин, боясь, что возникнет опасность потери им невинности. Настоятельно прошу уверить, что если наследник приедет со всеми своими бесценными качествами, то вместе с ними он и вернется! Нами будут приняты все меры, чтобы в Турине не случилось ничего подобного!»

И действительно, итальянские власти так плотно опекали принца, что его «бесценные качества» были сохранены.

Летом 1861 года принца послали в военный лагерь со строжайшей дисциплиной. Принц Альберт настоял, чтобы его сын был приписан к гренадерскому полку и одет в полковничий мундир. Там наследник не только осваивал военное дело, но и учился выстраивать отношения с офицерами своего полка. Дважды в неделю он накрывал стол для старших офицеров и еще раз в неделю приглашался в другие полки. Оставшиеся вечера он проводил в тиши, занимаясь или читая книги. У Берти сложились настолько дружеские отношения с офицерами своего полка, что, заботясь о нем, они решили привести к нему привлекательную актрису Нелли Кларк. Все эти вояки имели любовниц и подружек, и им казалось странным, почему наследник не может ощутить всех радостей походной жизни. Его помещение находилось в центре лагеря, но несмотря на все преграды, верные друзья смогли доставить ему в полночь симпатичную девушку. Вскоре после возвращения наследника в Кембридж мисс Нелли Кларк стала хвастать своим знакомым в Лондоне, что она лишила невинности принца Уэльского. Скандал разразился в ноябре, вскоре после дня рождения Берти – ему исполнилось двадцать лет. Принц Альберт учинил расследование этого дела и выяснил, что ситуация с актрисой Нелли Кларк действительно имела место.

16 ноября он написал сыну, что, узнав обо всем, почувствовал такую сильную боль, какой не испытывал никогда в жизни! «Ты не должен, ты не смеешь не оправдать нашего доверия!» 25 ноября принц Альберт отправился в Кембридж к своему сыну, чтобы, выслушав кающегося грешника, простить его. Через несколько дней он почувствовал себя больным и пожаловался старшей дочери: «Переживания и сожаления о предмете, о котором я молю не спрашивать меня, совершенно лишили меня сна. Я совершенно обессилен». Через неделю у него поднялась высокая температура, начался тиф и 14 декабря он умер.

Королева Виктория была вне себя от отчаяния и винила старшего сына в смерти любимого Альберта.

Тщетно министры пытались убедить Викторию, что для молодого человека естественно увлекаться актрисами. Она не желала ни видеть Берти, ни слышать о нем. В конце концов было принято решение отправить его в путешествие по Ближнему Востоку, после чего женить принца на красавице принцессе Александре, пока Берти и сам был не против этого.

Когда же в поездке он получил письмо от Виктории, в котором она, оправившись от шока, была добра к нему, то был настолько счастлив, что это не осталось не замеченным для окружающих. Один из сопровождавших его приближенных говорил позже: «Я бы желал, чтобы вы видели лицо принца Уэльского, когда он читал письмо от королевы! Оно сияло от удовольствия!»

Наследник любил свою мать и нуждался в ее любви так же, как и самый обыкновенный человек. Викторианский век был жесток, и недостаток любви, чувствовавшийся во всех семьях, происходил от убеждения, что строгость воспитывает, а любовь балует и портит детей. Сын Эдуарда VII, Георг V, был также очень строг. Его дети по раз и навсегда заведенному порядку приходили на завтрак без пяти девять, выстраивались в одну линию и стояли так до тех пор, пока с первым ударом Биг-Бена отец не входил в столовую. Страх перед ним был панический. Однажды его сын Гарри в возрасте 19 лет, бурно проведя ночь, вернулся только под утро. Наскоро приведя себя в порядок, он опоздал к завтраку на три минуты и вошел после отца. Он так нервничал из- за этого, что упал в обморок, когда Георг V только взглянул на него. И это почти в двадцать лет! Авторитет отца был непререкаемым! Даже супруга боялась его ослушаться и никогда не перечила, хотя его деспотизм по отношению к детям часто был чрезмерен.

Дети рабочих окраин

В бедных же семьях многие дети в пять лет уже начинали работать, так как даже их мизерный заработок являлся подспорьем в семье. Если они были моложе пяти лет, то родители оставляли их под присмотром нанятых для этого женщин, которые часто усыпляли малышей с помощью алкоголя. Если матери работали на дому, склеивая коробки для спичек, скручивая сигары или изготовляя щетки, дети помогали и работали порой по 15 часов в день. В деревнях бедные вдовы, чтобы заработать немного денег, часто организовывали школы в своих домах. Дети разного возраста учились в одной комнате, используя весьма ограниченное количество книг. Такая учительница (dame) умела только читать и писать. С ее помощью дети тоже учились алфавиту, но главное, что время, которое они проводили в школе, давало возможность их матерям спокойно зарабатывать деньги. Но многим женщинам приходилось оставлять своих чад без присмотра, и тогда они оказывались во власти улицы. Хроника 1860 года указывала, что за пять лет в одном из районов Лондона было убито 278 детей, более 60 утонули в Темзе, каналах и прудах, около сотни было найдено мертвыми под железнодорожными мостами, в подвалах и т. д. И это только те случаи, о которых полиции было известно. Дети из бедных семей, достигнув пятилетнего возраста, уже работали. На ткацких фабриках их тоненькие ручки могли пролезть в такие узкие места в станках, куда не доставали взрослые.

«В огромном жарком и влажном цехе в два ряда стояли станки, двигавшиеся сначала вперед, а потом назад.

Тим, которому было тогда пять лет, ползал под ними, собирая кусочки хлопка, скатившиеся на пол и свисавшие с рабочей платформы. Братишка, в прямом смысле слова, работал не поднимая головы, потому что машина снесла бы ее при движении назад. Ему также в любую минуту могло повредить ногу, если бы она попала в рельсы, по которым двигались колеса, или отрезать руку, потому что невозможно было приноровиться к ритму станка. Двигаясь медленно вперед, механизм стремительно набирал скорость при возвращении, заставляя Тима проворно откатываться назад. При этом на него постоянно кричал надсмотрщик, и мальчишка боялся, что скоро у него уши вытянутся как у осла, оттого что их постоянно дерут взрослые. Некоторые из них даже не постеснялись Нэнси, и ей пришлось закусить губу, чтобы не броситься на защиту брата. Она понимала, что не только не помогла бы ему, а сделала бы еще хуже. Как только бы она вышла из цеха, на мальчишку накинулись бы с бранью и побоями. Десять минут, проведенные на ткацкой фабрике, показались Нэнси вечностью, а Тим должен был работать там по двенадцать часов в день!»

Многие получали увечья на всю жизнь, сплошь и рядом можно было увидеть детей с отрезанными пальцами и руками. А какой невероятный шум стоял на фабриках! Мальчишки завидовали помощникам трубочистов, которые, по крайней мере, не должны были находиться целый день в гремящем аду, где летала хлопковая пыль. Правда, и перепачканным в саже чистильщикам каминов было не легче. Взрослые трубочисты нуждались в маленьких помощниках, с помощью которых они могли прочищать дымовые отверстия. Перед тем как ребенок начинал свою работу, заключавшуюся в том, чтобы забраться в узкое отверстие трубы и очистить его от забившихся продуктов горения, мастер неделями втирал ему перед огнем соль в коленки и локти, до тех пор, пока не появлялась кровь. Эту жутко болезненную процедуру трубочист проделывал не из садистского удовольствия. Делалось это с целью огрубления кожи, чтобы придать ей нечувствительность к легкой боли. И в случаях, где сейчас просто надели бы наколенники и налокотники, в XIX веке, отбросив сантименты, заткнув уши, чтобы не слышать щенячий визг, подготавливали ребенка к работе. Потом, правда, это помогало мальчишкам, которые уже не боялись ободрать локти и коленки, втискиваясь в узкие дымоходы. Опасность для них заключалась в другом, как бы не сгореть живьем и не задохнуться от дыма, когда слуги разжигали камины, не зная, что бедняги прочищают трубу

Тяжелее всех приходилось детям, работавшим на шахтах. Задача их сводилась к тому, чтобы часами сидеть в полном одиночестве в полной темноте, на глубине, в мокрой шахте, ожидая сигнала для открытия или закрытия вентиляционной системы. Свечей у бедных не было, потому что они стоили денег. Их семьи даже из жалости к своим детям не могли потратить лишние пенни на такое удобство.

Вот что рассказывалось в детской книжке под названием «Монстр каменоломни»: «Глубоко, глубоко под землей живет огромный страшный монстр, – бабушка Милбурн шамкала своим беззубым ртом историю для внука Джорджи, которого она мыла в цинковой ванне…

– Какой он? – спросил ее Джорджи.

– Никто не знает. Никто его никогда не видел, только слышали, как он ревет и точит свои железные когти.

– А что этот ужасный монстр делает? – спросил Джорджи опять, и бабушка почувствовала, как задрожало его худенькое тельце.

– Он ест маленьких мальчиков, которые засыпают под землей, – предупредила она внука, вынимая его из ванны и вытирая сухой тряпкой. – У тебя был брат Томми. Ему было тогда восемь лет, так же, как и тебе. Однажды он спустился в шахту и больше мы его никогда не видели. Он никогда больше не вернулся!

– Что случилось? Монстр? Он съел его?

– Что это вы разговорились про монстра? – спросила мама Джорджи, входя в комнату. Ее руки были красны и мокры от одежды, которую она развешивала около огня.

– Бабушка рассказывала про монстра, что живет в каменоломне, – ответил мальчик.

– Не слушай ее! – сказала мать. – Тебе уже восемь лет, ты слишком взрослый для страшилок Пора начинать работать. Нам нужны твои десять пенсов, которые ты можешь заработать каждую неделю в шахте. Отец не может больше надрываться один.

– Я знаю, мама, и я хочу работать. Я только боюсь, что этот монстр съест меня!

– Быстро в кровать! – мать шлепнула его и толкнула к двери в комнату. – И не вздумай будить отца, а то он отшлепает тебя ремнем.

Джорджи тихонько пробрался к кровати, где он спал с тремя сестренками и младшим братом. Мама закутала его в одеяло и прошептала ему на ухо:

– Я разбужу тебя завтра в три утра. Спокойной ночи.

Когда она уходила, мальчик взмолился:

– Мам, позволь мне взять свечку с собой в шахту!

Женщина покачала головой:

– Они стоят больше, чем пенни в день. Почти все твои деньги тогда уйдут только на свечи.

– Пожалуйста, мам! Хотя бы, пока я не привыкну!

– Хорошо! – вздохнула женщина. – Но только на одну неделю! – предупредила она и задула свечу.

…Сапоги мистера Вильсона клацкали по булыжнику, в то время как Джорджи, спотыкаясь, старался не отстать от него.

Он залез в кабину вместе с толпившимися взрослыми мужчинами и почувствовал, как она вдруг стала стремительно спускаться вниз, туда, откуда тянуло сырым и затхлым воздухом. Колени Джорджи подогнулись, когда кабина коснулась дна. Спустившиеся с ним мужчины растворились в темноте.

– Видишь проложенные пути? – спросил мистер Вильсон, посветив свечей на рельсы.

Джорджи кивнул. Мимо процокала лошадь с тележкой, полной угля.

– А где же я буду работать? – наконец осмелился он спросить.

– Через милю узнаешь, – ответил мистер Вильсон.

Наконец они свернули в узкий коридор. Свеча мастера осветила рельсы и деревянную дверь в конце.

Мистер Вильсон повернулся к мальчику.

– Вот твоя работа. Видишь эту дверь? Она открывается, если потянуть вот за эту веревку. Попробуй.

Джорджи потянул за веревку и видел, как дверь поднялась, открыв щель под собою.

– Ее нужно держать закрытой, чтобы не пускать воздух в забой. Но ты должен открывать ее, когда будет проезжать тележка. Если забудешь и проморгаешь, вагонетка разнесет ее! Понял?

Мальчик кивнул.

– А что случилось с нашим Томми? – спросил он робко. – Он что, не открыл дверь?

– Нет, – Мастер наклонился к Джорджи. – Хуже! Он уснул.

– Уснул? – Джорджи похолодел. – Тогда монстр, должно быть, съел его?

– Он уснул и упал на рельсы. Когда вагонетка возвращалась, она… переехала его.

Мужчину передернуло. Он положил руку на плечо мальчика и подтолкнул его к углублению рядом с узким путем, где были проложены рельсы.

– Садись здесь и держи веревку. Первая тележка будет через полчаса.

И он ушел и взял свечу с собой, оставив мальчика в кромешной темноте.

– Мистер Вильсон! – позвал мальчик Только эхо откликнулось на его зов. Он сел и тихо заплакал. Никогда еще он не чувствовал себя таким одиноким! Постепенно его глаза привыкли к темноте и жуткой тишине. Он перестал вздрагивать от капель воды, падавших откуда-то, и перестал прислушиваться к звуку собственного сердца. Иногда вдалеке доносились голоса и замирали, не приближаясь к нему. Джорджи пытался петь молитву, которую он выучил в воскресной школе, но его пересохшие губы издавали такой жуткий звук, что он перестал. Он все время прислушивался, боясь услышать рев монстра и царапание его когтей. Постепенно он закрыл глаза и стал думать о приятном. О солнечном свете, о пикнике около реки, о пении птиц. Воспоминания медленно перекатывались в его голове, и постепенно он уснул. И тут во сне он услышал жуткий рев приближавшегося монстра, который становился ближе и ближе. Тут он вспомнил, как бабушка говорила ему: "Он ест только мальчиков, которые засыпают. Только тех, кто спит!"

Джорджи очнулся и открыл глаза. Рев был реальным и искры, мерцавшие вдали, стремительно приближались к нему. Мальчик поднял голову, лежавшую на рельсах, как раз в то время, когда мчавшаяся вагонетка грозила отрезать ее. Джорджи судорожно потянул за веревку и открыл дверь.

– Молодец, парень! – услышал он голос из темноты.

– Там нет никакого монстра!- говорил он потом бабушке. – Искры от вагонетки и ее дребезжание, вот что слышал Томми там внизу. Но эта история спасла мне жизнь, бабушка. Твой голос спас мне жизнь! Я больше никогда не усну!

– Нет, уснешь! – бабушка подоткнула его одеяло. – Уснешь. Тебе завтра рано вставать».

Шкеты

В 1870 году был принят закон, обязывавший всех детей в возрасте от 5 до 10 лет ходить в школы. Раньше это было привилегией только высших и средних классов. Несмотря на принятие закона, не все могли позволить себе такую роскошь, ведь до 1891 года обучение оставалось платным и стоило два пенса в неделю.

Тысячи новых зданий под классы были построены по всей стране, а семьи лишились дополнительного заработка, который приносили домой сыновья и дочери. И как всегда в Англии, тут же издали «Правила для учеников», в которых советовалось:

«Рано ложиться спать перед школой, иначе за зевоту в классе вы будете наказаны.

Хорошенько мыться перед уроками, иначе грязные, неопрятные, почесывавшиеся ежеминутно дети будут отосланы домой.

Есть перед школой. Пустой желудок мешает занятиям, как и пустая голова.

Не опаздывать. Быть строго в 9 00, иначе не будете допущены до уроков».

Дисциплина в школе была очень строгой, и любые проделки наказывались очень жестоко. Вот некоторые примеры, приведенные из предписаний для учителей.

«За стреляние шариками из промокашки, пропитанной чернилами. Наказание: поставить ученика на колени на полчаса на каменный пол, с руками за головой. Если он сядет на пятки или начнет наклоняться вперед или назад от неудобности позы, немедленно заставить его выпрямиться».

Рассказ девочки: «Каждый понедельник священник приходил к нам в класс и спрашивал, кто из нас пропустил воскресную школу? Я и моя сестра всегда пропускали ее, потому что воскресенье был день, когда мы с мамой стирали одежду и белье на всю нашу семью. Стирки накапливалось очень много. Поэтому каждую неделю мы признавались, что пропускали церковь в выходной, и в понедельник нас наказывали ремнем.

Мы стеснялись объяснить, почему мы не могли прийти. Однажды священник спросил меня: "Разве ты не знаешь, что Господь любит тебя и хочет видеть в своем доме в воскресенье?"

Я ответила: "Если он нас любит, то почему тогда в понедельник нас наказывают ремнем?"

Не помню, что священник ответил, но меня наказали еще сильнее!»

Наказание за опоздание в школу. Рассказ мальчика: «Мой отец задержал меня, и я был единственным из всей школы, который опоздал на линейку. За это учитель накричал на меня перед всеми, и я получил шесть ударов линейкой по пальцам. О, мой Бог! Было больно! Поверьте! Однако что было еще больнее: мое имя занесли в книгу наказаний. А ведь по ней нам давали рекомендации после школы. Мысль о том, что из-за единственного опоздания я не смогу получить хорошую работу, когда вырасту, жгла меня больше, чем боль от линейки!»

К провинившимся ученикам часто привязывали таблички или надевали повязки на руку со словами «Лентяй», «Осторожно, вор», «Тупица» и дурацкий колпак на тех, кто не знал урока.

За кляксы и следы грязных пальцев на чистовой работе наказывали розгами. Довольно часто розги ломались при наказании и заменялись новыми. Одним из самых известных своей жестокостью учителей был Уильям Шоу, который также занимал должность директора школы в северной части Йоркшира. Он был так нетерпим и жесток, что ученики в буквальном смысле дрожали от страха при его появлении, а двое мальчиков даже потеряли зрение после очередного наказания. Родители мальчиков подали на изверга в суд, – так о нем узнал Чарлз Диккенс и вывел его в своей книге «Николас Никльби» под именем Уокфорд Сквирс. Каждый в стране знал, что на самом деле под этим персонажем подразумевался Уильям Шоу. После выхода книги Чарлза Диккенса никто уже не хотел посылать детей в его школу.

Будущих учителей подготавливали в колледжах. Правила в них тоже были очень строги:

Не разрешалось покинуть колледж, кроме как в определенные часы.

Не разрешалось заходить в спальни в дневное время.

Не разрешалось ложиться позже 10 часов вечера.

Не разрешалось курить и посещать пивные заведения.

Не разрешалось заводить дружбу с местным населением.

Учителей все же не хватало, и поэтому очень распространена была система, когда учитель рассказывал материал, а затем лучшие ученики повторяли его для других классов. Иногда, из-за большого количества учащихся в одном помещении, учитель в одном конце классной комнаты объяснял новый материал, а его помощник, в некотором отдалении, закреплял пройденное.

В 1870 году зарплата учительниц составляла пятьдесят восемь фунтов в год, а учителей – девяносто четыре фунта.

Многие родители не могли позволить себе отдавать учиться своих детей, пока школы не стали бесплатными. Поэтому директора делали скидки. Если в семье было три ребенка, то оплачивалось посещение двух первых, а третий учился бесплатно.

Сатирические издания того времени часто публиковали картинку из выстроившихся перед школой в длинную шеренгу детей и родителей, спрашивавших администрацию: «А сколько за пятнадцать?»

Такое количество детей в это время было совсем не редкостью. Можно понять родителей, которые, отпуская детей в школу, лишались денег и значительной помощи по дому. Один из учителей писал в своих воспоминаниях: «В начале моей карьеры были очень неприятные моменты, когда я должен был пробираться по улице через толпу разъяренных родителей, которые предпочитали видеть своих детей дома, и увертываться от метко бросаемых ими гнилых помидоров».

Школьные инспекторы были так непопулярны, что были вынуждены ходить парами. Одному из них, обходившему дома учеников, родители сказали, что их ребенок умер. Войдя в дом, пораженный инспектор обнаружил новопреставленного, прыгавшего по полу, как заяц. Довольно часто в классе насчитывалось 70, 80 учеников или учениц. По этой причине дисциплина должна была быть очень строгой. Иначе учителю приходилось кричать все время, чтобы быть услышанным.

Мальчики и девочки учились раздельно, и даже входные двери для обоих полов находились с разных сторон здания. Мужчины учили мальчиков, женщины – девочек. К учителям обращались «сэр», к учительницам – «мисс» или «мадам», в зависимости от семейного статуса.

В девять утра школьники первым делом отправлялись на ассамблею в холл, где выстраивались в линию лицом ко входу и замирали, раскрывая рот только для того, чтобы спеть гимн или произнести вместе со всеми молитву. Все их начальство во главе с директором школы, офицером, следившим за посещаемостью, инспектором, учителями, стояло перед ними. В это же время делались все объявления. Затем детей осматривала медсестра, выискивая в волосах гнид. Если вши обнаруживались, то бедняге брили голову. Если ребенок заболевал ветрянкой или корью, его отсылали домой, а если ученик был неаккуратен или даже грязен, то его отправляли мыться в умывальную комнату или домой. Ассамблея заканчивалась в 9.30. Далее правила диктовали: «Войдя в свой класс, сесть за парту и ждать учителя. При его появлении встать, чтобы показать уважение к годам и заслугам. При оглашении списка присутствующих вставать, когда называют вашу фамилию, громко отвечая: "Здесь, сэр или мисс!"

Если ученик мямлил, ерзал за партой, учитель брал в руку сигнал-колотушку и стучал в нее, чтобы привлечь к себе внимание. Писали мелом на черных досках, которые можно было передвигать по классу, а также, кроме тетрадей, у учеников имелись специальные грифельные доски, вставлявшиеся в щель парты, на которых они писали грифельными карандашами. А малыши учили буквы, рисуя их на подносах, засыпанных речным песком. После того как алфавитный список присутствовавших был оглашен, начинались уроки чтения, письма и арифметики. Для этого раздавались учебники, и начиналось чтение по очереди, иногда у доски. Каждый урок длился 30 минут. Для письма требовалась линейка и карандаш, и старшие дети открывали свои тетрадки и линовали страницы. Затем раздавались чернильницы каждому ученику, и все начинали копировать то, что учитель писал на доске. Если ученик окунал перо слишком глубоко в чернильницу, то получалась клякса, которую очень трудно было смыть с рук и одежды. Сидеть на уроке полагалось прямо. Если учитель считал, что ученик плохо старается, то между его локтями и спинкой стула просовывалась палка, заставлявшая провинившегося сидеть ровно и поневоле сосредоточиться. Если на арифметике ученик не мог быстро посчитать в уме, на него надевали дурацкий колпак до конца урока. Детей учили не только простому сложению, вычитанию, делению и умножению, а также дробям, простым и десятичным, извлечению процентов, и т. д. Все эти математические действия могли пригодиться в дальнейшей жизни. Особенно если выросшие ученики хотели заработать много денег. Школьники умели совершать арифметические действия с числами до миллиона. Им разрешалось пользоваться деревянными счетами, которые были изобретены еще древними греками, а с помощью римлян распространились по свету. Дети должны были знать назубок таблицу умножения, которая в Англии не до десяти, как у нас, а до двенадцати, поскольку британская денежная система базировалась на цифре 12. В одном шиллинге, самой распространенной денежной единице XIX века, было 12 пенни.

После того как ученики осваивали арифметику, их начинали обучать алгебре и геометрии. В школьных правилах было записано, что мальчики должны решать задачки более сложные, чем девочки. Те и другие обучались также географии, истории, предмету, называвшемуся «Общие знания», и предмету, который мы бы назвали «Природоведение», он знакомил учащихся с окружающим миром от камней и минералов до засушенных растений и насекомых.

Утренние уроки заканчивались в 12 часов, после того, как староста проходил по коридору, звоня в колокольчик.

Теперь у детей было целых два часа, чтобы поесть, поиграть на школьном дворе и проветрить голову перед вечерними занятиями. Кто-то уходил обедать домой, кто-то ел принесенное с собой в школе. Мальчишки гоняли по двору металлические ободья от тележных колес, играли в футбол, катали мраморные шарики или состязались каштанами в «покорителя». Девочки прыгали через скакалку, чертили на земле классики или играли с мальчиками в салки и прятки. Учителя чинно прохаживались между ними, изредка поднося ко рту свисток, если игры были слишком шумными или возникала драка. В два часа все возвращались в классы, где опять проводилась перекличка, после которой продолжались уроки те же, что и утром. Добавлялись только практические занятия по домоводству для девочек, черчение и физкультура для мальчиков, пение для всех учеников, так же как и гигиена.

В 17.00 колокольчик возвещал об окончании занятий. Ученики сдавали чернильницы старосте класса, собирали свои принадлежности, затем вставали из-за парт и все вместе произносили молитву. После этого чинно строем шли к воротам школы и счастливые бежали домой. Те же, кто провинился за день, оставались по- еле занятий и шли в кабинет директора за наказанием. По его решению ученики либо отсылались к родителям с запиской о плохом поведении, либо учитель сам бил их розгами по рукам или ягодицам. Более щадящей формой наказания считалось многократное написание по сто раз одного и того же предложения, подобного этому: «Чтобы мне ослом не стать, считать я буду и писать!»

В конце каждого года производилась инспекция учеников, учителей, школьного здания, оборудования. Ученики выходили по одному перед важной комиссией и отвечали на вопросы по пройденному за год материалу. Если ученик отвечал хорошо, то получал сертификат по тестируемому предмету и переводился в следующий класс. Если же нет, то оставался в том же классе на следующий год, пока наконец не сдавал экзамен положительно. И вот наступали долгожданные каникулы, две недели – на Рождество и на Пасху, шесть недель – летом. Счастливые ученики старших классов распевали на улицах: «Забросим предметы, да здравствует лето!»

Однако радостное настроение от каникул было только у мальчиков и девочек из обеспеченных семей. Там же, где едва сводили концы с концами, расчитывали на помощь детей, которые часто работали до начала занятий. Да и как же могло быть иначе, ведь деньги из семьи шли не только для оплаты обучения, а еще и на школьную униформу и ботинки. Для многих детей это была первая обувь в жизни, которую они по строгому указанию родителей немедленно снимали, выходя за пределы школы, связывали за шнурки и вешали себе на шею. По дороге домой ребенок, видя увлекательную игру, включался в нее, и ботинки, чтобы не мешали, вешал на заборе. Опомнившись через ка- кое-то время, бедняга не находил их уже на прежнем месте и плелся домой, чтобы получить серьезную взбучку за порванную и испачканную в игре одежду и потерянную обувь. Наказание за это было так сурово, что несколько дней он не мог сидеть. Хорошие ученики поощрялись в конце года книгами и грамотами за успешную работу. Те, кто за весь год не пропустил ни единого дня, награждались медалями.

Глава шестая

ЧТО РАЗРЕШАЛОСЬ ПОРЯДОЧНОЙ ДЕВУШКЕ

Невидимки

Когда восьмилетние мальчики из аристократических семей отправлялись на жительство в школы, что же в это время делали их сестры?

Считать и писать они учились сначала с нянями, а потом с гувернантками. По несколько часов в день, зевая и скучая, глядя с тоской в окно, они проводили в комнате, отведенной под занятия, думая о том, какая прекрасная погода для поездки верхом. В комнате ставился стол или парта для ученицы и гувернантки, шкаф с книгами, иногда черная доска. Вход в комнату для занятий часто был прямо из детской.

«Моя гувернантка, ее звали мисс Блэкберн, была очень симпатичной, но ужасно строгой! Чрезвычайно строгой! Я боялась ее как огня! Летом мои уроки начинались в шесть утра, а зимой в семь, и если я приходила позже, то платила пенни за каждые пять минут опоздания. Завтрак был в восемь утра, всегда одно и то же, миска молока с хлебом и ничего больше до того времени, как я стала подростком. Я до сих пор терпеть не могу ни того ни другого. Не учились мы только полдня в воскресенье и целый день на именины. В классной комнате была кладовка, где хранились книги для занятий. Мисс Блэкберн клала туда же на тарелке кусок хлеба для своего ланча. Каждый раз, когда я что-то никак не могла запомнить, или не слушалась, или возражала чему-нибудь, она запирала меня в этой кладовке, где я сидела в темноте и дрожала от страха. Особенно я боялась, что туда прибежит мышка есть хлеб мисс Блэкберн. В своем заточении я оставалась до тех пор, пока, подавив рыдания, могла произнести спокойно, что теперь я хорошая. Мисс Блэкберн заставляла меня заучивать наизусть страницы истории или длинные поэмы, и если я ошибалась хоть на слово, она заставляла учить меня в два раза больше!»

Если нянек всегда обожали, то бедных гувернанток любили довольно редко. Может быть оттого, что няни выбирали свою судьбу добровольно и оставались с семьей до конца своих дней, а гувернантками всегда становились по воле обстоятельств. В эту профессию чаще всего были вынуждены идти работать образованные девушки из среднего класса, дочери безденежных профессоров и клерков, чтобы помочь разорившейся семье и заработать себе на приданое. Иногда гувернантками были вынуждены становиться и дочери аристократов, потерявших свое состояние. Для таких девушек униженность от их положения являлась преградой к тому, чтобы они могли получать хоть некоторое удовольствие от своей работы. Они были очень одиноки, и слуги всячески старались выразить им свое презрение. Чем родовитее была семья бедной гувернантки, тем хуже к ней относились. Прислуга считала, что если женщина вынуждена работать, то она приравнена в своем положении к ним, и не желала ухаживать за ней, старательно демонстрируя свое пренебрежение. Если же бедняжка устраивалась в семью, в которой не было аристократических корней, то хозяева, подозревая, что она смотрит на них свысока и презирает за отсутствие надлежащих манер, недолюбливали ее и терпели только для того, чтобы их дочери научились держать себя в обществе.

Кроме обучения своих дочерей языкам, игре на пианино и акварельному рисунку, родители мало заботились о глубоких знаниях. Девушки много читали, но выбирали не нравоучительные книги, а любовные романы, которые потихоньку потаскивали из домашней библиотеки. Спускались в общую обеденную залу они только для ланча, где сидели за отдельным столом вместе со своей гувернанткой. Чай с выпечкой в пять часов относился наверх в комнату для занятий. После этого дети уже не получали никакой еды до следующего утра.

«Нам разрешалось намазать хлеб маслом или джемом, но никогда тем и другим, и съесть только одну порцию ватрушек или кексов, которые мы запивали большим количеством свежего молока. Когда нам исполнилось пятнадцать или шестнадцать, нам уже не хватало этого количества еды и мы постоянно ложились спать голодными. После того как мы слышали, что гувернантка прошла в свою комнату, неся поднос с большой порцией ужина, мы потихоньку босиком спускались по черной лестнице на кухню, зная, что там в это время никого нет, так как громкий разговор и смех слышались из комнаты, где ели слуги. Украдкой мы набирали что могли и довольные возвращались в спальни».

Часто для обучения дочерей французскому и немецкому языкам приглашались в качестве гувернанток француженки и немки. «Однажды мы шли вместе с мадемуазель по улице и встретили подруг моей матери. В тот же день они написали ей письмо, говоря, что мои перспективы на замужество ставятся под удар, потому что невежественная гувернантка была обута в коричневые ботинки, а не в черные. "Дорогая, – писали они, – в коричневой обуви ходят кокотки. Что могут подумать о милой Бетти, если за ней присматривает такая наставница!"»

Леди Гартврич (Бетти) была младшей сестрой леди Гвендолен, которая вышла замуж за Джека Черчилля. Когда она вошла в возраст, то была приглашена на охоту довольно далеко от дома. Чтобы добраться до места, она должна была воспользоваться железной дорогой. До станции рано утром ее проводил конюх, который обязан был встретить ее здесь в тот же вечер. Далее с поклажей, составлявшей все снаряжение для охоты, она ехала в вагоне-стойле вместе с лошадью. Считалось вполне нормальным и приемлемым, что молодая девушка путешествует, сидя на соломе, со своим конем, поскольку считалось, что он будет ей защитой и забьет ногами любого, кто войдет в вагон-стойло. Однако если бы она без сопровояедения находилась в пассажирском вагоне со всей публикой, среди которой могли быть мужчины, общество бы такую девушку осудило.

В колясках, запряженных маленькими пони, девочки могли одни ездить за пределы имения, навещая своих подружек. Иногда путь лежал через лес и поля. Абсолютная свобода, которой юные леди наслаждались в имениях, пропадала мгновенно, как только они попадали в город. Условности поджидали их здесь на каждом шагу. «Мне разрешали одной в темноте скакать верхом через лес и поле, но если бы я утром захотела пройтись через парк в центре Лондона, полный гуляющей публикой, чтобы встретиться со своей подругой, ко мне тут же приставили бы горничную».

В течение трех месяцев, пока родители и старшие дочери вращались в обществе, младшие на своем верхнем этаже вместе с гувернанткой твердили уроки.

Одна из известных и очень дорогих гувернанток мисс Вульф открыла в 1900 году для девочек классы, которые работали до Второй мировой войны. «Я сама посещала их, когда мне исполнилось 16, и поэтому на личном примере знаю, каким было лучшее образование для девочек в это время. Мисс Вульф до этого преподавала в лучших аристократических семьях и в конце концов получила в наследство достаточную сумму, чтобы купить большой дом на Южной Адлей-стрит Мэйтер. В одной его части она устроила классы для избранных девочек. Она выучила лучших леди нашего высшего света, и я могу смело сказать, что и я сама очень много выиграла от этого прекрасно организованного беспорядка в ее образовательном процессе. На три часа утром мы, девочки и девушки разных возрастов, встречались за длинным столом в нашей уютной комнате для занятий, бывшей гостиной в этом эллегантном особняке XVIII века. Мисс Вульф – маленькая, хрупкая женщина в огромных очках, делавших ее похожей на стрекозу, объясняла нам предмет, который нам предстояло изучать в этот день, затем направлялась к книжным шкафам и вынимала оттуда книги для каждой из нас. В конце занятий устраивалось обсуждение, иногда мы писали сочинения на темы по истории, литературе, географии. Одна наша девочка захотела заниматься испанским языком, и мисс Вульф моментально принялась учить ее грамматике. Казалось, не было предмета, который бы она не знала! Но самый главный ее талант заключался в том, что она умела разжигать в юных головках огонь жажды познания и любопытства к изучаемым предметам. Она учила нас находить во всем интересные стороны. У нее много было знакомых мужчин, которые иногда приходили к нам в школу, и мы получали точку зрения на предмет противоположного пола».

Помимо перечисленных уроков девушки учились также танцам, музыке, рукоделию и умению держаться в обществе. Во многих школах в качестве тестирования перед приемом давалось задание пришить пуговицу или обметать петлю. Однако подобная картина наблюдалась только в Англии. Русские и немецкие девушки были гораздо более образованными (по признанию леди Гартврич) и знали прекрасно три-четыре языка, а во Франции девушки были и более изысканны в манерах поведения.

Как трудно сейчас нашему свободомыслящему поколению, практически не подвластному общественному мнению, понять, что всего лишь немногим более ста лет назад именно это мнение определяло судьбу человека, особенно девушек. Также невозможно для поколения, выросшего вне сословных и классовых границ, представить мир, в котором на каждом шагу вставали непреодолимые ограничения и преграды. Девушкам из хороших семей никогда не разрешалось оставаться наедине с мужчиной, даже на несколько минут в гостиной их собственного дома. В обществе были убеждены, что стоит мужчине оказаться наедине с девушкой, как он тут же будет ее домогаться. Таковы были условности того времени. Мужчины находились в поиске жертвы и добычи, а девушки ограждались от желавших сорвать цветок невинности.

Все викторианские мамы были сильно озабочены последним обстоятельством, и чтобы не допустить слухов о своих дочерях, которые часто распускались с целью устранения более счастливой соперницы, не отпускали их от себя и контролировали каждый их шаг. Девушки и молодые женщины к тому же находились под постоянным доглядом со стороны слуг. Горничные их будили, одевали, прислуживали за столом, утренние визиты юные леди делали в сопровождении лакея и конюха, на балах или в театре находились с мамками и свахами, а вечером, когда возвращались домой, сонные служанки раздевали их. Бедняжки практически совсем не оставались одни. Если мисс (незамужняя леди) ускользала от своей горничной, свахи, сестры и знакомых всего лишь на час, то уже делались грязные предположения о том, что что-то могло случиться! С этого момента претенденты на руку и сердце словно испарялись.

Беатриса Поттер – любимая английская детская писательница в своих мемуарах вспоминала, как однажды со своей семьей она отправилась в театр. Ей в то время было 18 лет, и она прожила в Лондоне всю свою жизнь. Однако возле Букингемского дворца, здания парламента, Стрэнда и Монумента – известных мест в центре города, мимо которых нельзя было не проехать, она ни разу не была. «Поразительно констатировать, что это было первый раз в моей жизни! – писала она в своих воспоминаниях. – Ведь если бы я могла, то с удовольствием прошлась бы здесь одна, не дожидаясь, пока кто-нибудь сможет меня сопровождать!»А в это же время Белла Уилфер, из книги Диккенса «Наш общий друг», добиралась в одиночку через весь город от Оксфорд-стрит до тюрьмы Холлоуэй (более трех миль), по словам автора, «как будто ворона перелетает», и никто при этом не думал, что это странно. Однажды вечером она отправилась искать своего отца в центр города и была замечена только потому, что в финансовом районе на улице в то время находилось лишь несколько женщин. Странно, две девушки одного возраста, и так по-разному относились к одному вопросу: можно ли им выйти одним на улицу? Конечно, Белла Уилфер – вымышленный персонаж, а Беатриса Поттер жила на самом деле, но дело еще и в том, что существовали разные правила для разных сословий. Бедные девушки были гораздо свободнее в своих передвижениях в силу того, что некому было следить за ними и сопровождать везде, куда бы они ни направлялись. И если они работали в качестве прислуги или на фабрике, то дорогу туда и обратно они проделывали в одиночестве и никто не думал, что это неприлично. Чем выше статус женщины, тем большим количеством правил и приличий она была опутана.

Незамужняя американка, приехавшая в сопровождении тети в Англию навестить родственников, должна была по делам наследства вернуться домой. Тетя, опасавшаяся повторного долгого плавания, не поехала с ней. Когда через полгода девушка опять появилась в британском обществе, она была принята очень холодно всеми важными дамами, от которых зависело общественное мнение. После того как девушка самостоятельно проделала такой далекий путь, они не считали ее достаточно добродетельной для своего круга, предполагая, что, находясь без присмотра, она могла сделать что-то недозволенное. Замужество для молодой американки было поставлено под угрозу. К счастью, обладая гибким умом, она не стала укорять дам в несовременности взглядов и доказывать им их неправоту, а вместо этого в течение несколько месяцев демонстрировала образцовое поведение и, зарекомендовав себя в обществе с правильной стороны, обладая к тому же приятной внешностью, очень удачно вышла замуж. Став графиней, она быстро заставила замолчать всех сплетников, все еще имевших желание обсуждать ее «темное прошлое».

Жена должна была слушаться и подчиняться мужу во всем, так же как и дети. Мужчина же должен быть сильным, решительным, деловым и справедливым, поскольку на нем лежала ответственность за всю семью. Вот пример идеальной женщины: «Было что-то необъяснимо нежное в ее образе. Я никогда не позволю себе повысить голоса или просто заговорить с ней громко и быстро, боясь испугать ее и причинить боль! Такой нежный цветок должен питаться только любовью!»Нежность, молчание, неосведомленность о жизни были типичными чертами идеальной невесты. Если девушка много читала и, не дай бог, не пособия по этикету, не религиозную или классическую литературу, не биографии известных художников и музыкантов или другие приличные издания, если у нее в руках видели книгу Дарвина «О происхождении видов» или подобные научные произведения, то это выглядело так же плохо в глазах общества, как если бы она была замечена в чтении французского романа. Ведь умная жена, начитавшись подобной «гадости», стала бы высказывать мужу идеи, и он не только бы чувствовал себя глупее ее, но и не смог бы держать ее в узде. Вот как пишет об этом незамужняя девушка Молли Хагес из бедной семьи, которая сама должна была зарабатывать себе на жизнь. Будучи шляпной модисткой и потеряв свое дело, она отправилась в Корнуолл к своей кузине, которая побаивалась ее, считая современной. «Через некоторое время кузина отвесила мне комплимент: "Они сказали нам, что вы умны. А вы совсем нет!"»

На языке XIX века это означало, что, оказывается, вы достойная девушка, с которой я с удовольствием подружусь. Тем более что высказано оно было девушкой из глубинки девушке, что приехала из столицы – рас- садницы порока. Эти слова кузины навели Молли на мысль, как она должна была себя вести: «Я должна скрывать факт, что получила образование и работала сама, а еще больше прятать свой интерес к книгам, картинам и политике. Вскоре со всей душой я отдалась сплетням о любовных романах и "до какой степени некоторые девушки могут дойти" – любимая тема местного общества. В то же время я нашла вполне удобным для себя казаться несколько странной. Это не считалось пороком или недостатком. Знание – вот что я должна была прятать от всех!»

Уже упоминаемая девушка из Америки Сара Дункан заметила горько: «В Англии незамужняя девушка моих лет не должна много говорить… Было довольно трудно для меня это принять, но позднее я поняла, в чем дело. Свои мнения нужно держать при себе. Я стала говорить редко, мало и нашла, что лучшая тема, которая устраивает всех, – это зоопарк Никто не осудит меня, если я говорю о животных».

Также прекрасная тема для разговора – опера. Очень популярной в это время считалась опера «Гйль- берт и Силливан». В произведении Гйссинга под названием «Женщины в разброде» герой навестил подругу эмансипированной женщины:

«- Что, эта новая опера "Гйльберт и Силливан" действительно так хороша? – спросил он ее.

– Очень! Вы что, действительно еще не видели?

– Нет! Мне, право, стыдно в этом признаться!

– Сегодня же вечером идите. Если, конечно, вам достанется свободное место. Какую часть театра вы предпочитаете?

– Я бедный человек, как вам известно. Я должен удовлетвориться дешевым местом».

Еще несколько вопросов и ответов – типичная смесь банальности и напряженной дерзости, и герой, всматриваясь в лицо собеседницы, не удержался от улыбки. «Неправда ли, наш разговор был бы одобрен за традиционным чаем в пять часов. Точно такой же диалог я слышал вчера в гостиной!»

Подобное общение с разговорами ни о чем кого-то приводило в отчаяние, но большинство было вполне счастливо.

До 17-18 лет девушки считались невидимками. Они присутствовали на вечеринках, но не имели права слова сказать, пока к ним кто-нибудь не обращался. Да и тогда их ответы должны быть очень краткими. В них как бы закладывалось понимание, что девушку заметили только из вежливости. Родители продолжали одевать дочерей в похожие простые платья, чтобы они не привлекали к себе внимания женихов, предназначавшихся для их старших сестер. Никто не смел перепрыгнуть свою очередь, как это случилось с младшей сестрой Элизы Беннет в романе Джейн Остин «Гордость и предубеждение». Когда же наконец наступал их час, все внимание разом обращалось на распустившийся цветок, родители одевали девушку во все лучшее, чтобы она заняла достойное место среди первых невест страны и смогла привлечь внимание выгодных женихов.

Каждая девушка, вступая в свет, испытывала страшное волнение! Ведь с этого момента она становилась заметной. Она больше не была ребенком, которого, погладив по головке, отсылали из залы, где находились взрослые. Теоретически она была подготовлена к этому, но практически у нее не было ни малейшего опыта, как вести себя в подобной ситуации. Ведь в это время идеи вечеров для молодежи не существовало вовсе, так же как и развлечений для детей. Балы и приемы давались для знати, для королевских особ, для гостей родителей, и молодым разрешалось всего лишь присутствовать на этих мероприятиях.

Многие девушки стремились замуж только из-за того, что они считали худшим из зол собственную мать, говорящую, что некрасиво сидеть, положив ногу на ногу. Они на самом деле не имели никакого понятия о жизни, и это считалось их большим достоинством. Опытность рассматривалась как дурной тон и почти приравнивалась к дурной репутации. Ни один мужчина не хотел бы жениться на девушке со смелым, как считалось, дерзким взглядом на жизнь. Невинность и скромность – вот черты, которые высоко ценились в юных девах викторианцами. Даже цвета их платьев, когда они отправлялись на бал, были удивительно однообразны – разные оттенки белого (символа невинности). До замужества они не носили украшений и не могли надевать яркие платья.

Какой контраст с эффектными дамами, одевавшимися в лучшие наряды, выезжавшими в лучших экипажах, весело и раскованно принимавшими гостей в богато обставленных домах. Когда матери выходили на улицу вместе со своими дочерьми, то, во избежание объяснений кто эти красивые дамы, заставляли девушек отворачиваться. Об этой «тайной» стороне жизни юная леди не должна была знать ничего. Тем большим ударом было для нее, когда после замужества она обнаруживала, что неинтересна своему супругу и он предпочитает проводить время в обществе подобных кокоток Вот как описывает их журналист «Дейли Телеграф»:

«Я засмотрелся сильфидами, когда они летели или плыли в своих восхитительных костюмах для выездов и опьяняюще прекрасных шляпках, некоторые в бобровых охотничьих с развевающимися вуалями, другие в кокетливых кавалерских с зелеными перьями. И пока эта великолепная кавалькада проезжала мимо, озорник ветер слегка приподнял их юбочки, обнажая маленькие, облегавшие ножку сапожки, с военным каблучком, или обтягивающие брючки для верховой езды».

Сколько волнения при виде одетых ножек, гораздо более, чем теперь при виде раздетых!

Не только весь строй жизни был построен так, чтобы блюсти нравственность, но и одежда являлась неизбежной преградой на пути порока, ведь на девушке было надето до пятнадцати слоев нижних сорочек, юбок, лифов и корсетов, избавиться от которых она не могла без помощи горничной. Даже если предположить, что ее кавалер был искушен в женском белье и мог ей помочь, то большая часть свидания ушла бы на избавление от одежды и затем натягивание ее вновь. При этом опытный глаз горничной мгновенно увидел бы неполадки в нижних юбках и сорочках, и секрет все равно был бы раскрыт.

Месяцы, а то и годы проходили в викторианское время между зарождением симпатии друг к другу, начинавшейся с подрагивания ресниц, робких взглядов, чуть дольше задержавшихся на предмете интереса, вздохов, легкого румянца, частого сердцебиения, волнения в груди, и решающим объяснением. С этого момента все зависело от того, нравился ли претендент на руку и сердце родителям девушки. Если нет, то ей старались подобрать другого кандидата, отвечающего основным критериям того времени: титул, респектабельность (или мнение общества) и деньги. Заинтересовав будущего избранника дочери, который мог быть старше ее в несколько раз и вызывать омерзение, родители успокаивали ее тем, что стерпится-слюбится. В такой ситуации привлекала возможность быстро овдоветь, особенно если супруг оставлял завещание в ее пользу. Если девушка не выходила замуж и жила с родителями, то чаще всего она являлась пленницей в собственном доме, где к ней продолжали относиться как к несовершеннолетней, не имевшей собственного мнения и желаний. После смерти отца и матери, наследство чаще всего оставлялось старшему брату, и она, не имея средст к существованию, переезжала жить в его семью, где всегда ставилась на последнее место. Слуги обносили ее за столом, жена брата ею командовала, и опять она оказывалась в полной зависимости. Если не было братьев, то девушка, после того как родители оставляли этот мир, переезжала в семью сестры, потому что считалось, что незамужняя девушка, даже если она взрослая, не способна сама о себе позаботиться. Там было еще хуже, так как в этом случае ее судьбу решал деверь, то есть чужой человек. При выходе замуж женщина переставала быть хозяйкой собственных денег, которые отдавались за нее в приданое. Муж мог пропить их, прогулять, проиграть или подарить любовнице, и жена даже не могла его упрекнуть, так как это бы осудили в обществе. Конечно, ей могло повезти и ее любимый муж мог быть удачливым в делах и считаться с ее мнением, тогда жизнь действительно проходила в счастье и покое. Но если же он оказывался тираном и самодуром, то оставалось только ждать его смерти и бояться одновременно остаться без денег и крыши над головой.

Чтобы заполучить нужного жениха, не стеснялись никаких средств. Вот сценка из популярной пьесы, которую лорд Эрнест сам написал и часто ставил в домашнем театре:

«Богатый дом в имении, где Хильда, сидя в собственной спальне перед зеркалом, причесывает свои волосы после события, произошедшего во время игры в прятки. Входит ее мать Леди Драгон.

Леди Драгон. Ну и наделала же ты дел, дорогая!

Хильда. Каких дел, мама?

Леди Драгон (насмешливо). Каких дел! Просидеть всю ночь с мужчиной в шкафу и не заставить его сделать предложение!

Хильда. Совсем не всю ночь, а всего лишь недолго до ужина.

Леди Драгон. Это одно и то же!

Хильда. Ну что я могла сделать, мама?

Леди Драгон. Не притворяйся дурой! Тысячу вещей ты могла бы сделать! Он тебя целовал?

Хильда. Да, мама!

Леди Драгой. И ты просто сидела как идиотка и позволяла в течение часа себя целовать?

Хильда (рыдая). Ну ты же сама говорила, что я не должна противиться лорду Пати. И если он захочет поцеловать меня, то я должна позволить.

Леди Драгой, Ты действительно настоящая дура! А что же ты не закричала, когда князь нашел вас двоих в его гардеробе?

Хильда. А почему я должна была закричать?

Леди Драгой. У тебя совсем нет мозгов! Ты разве не знаешь, что как только ты услышала звук шагов, ты должна была крикнуть: "Помогите! Помогите! Уберите руки от меня, сэр!" Или что-нибудь подобное. Тогда бы он был вынужден на тебе жениться!

Хильда. Мама, но ты никогда мне об этом не говорила!

Леди Драгон. Боже! Ну это же так естественно! Ты должна была сама догадаться! Как я теперь объясню отцу… Ну, хорошо. Бесполезно говорить с безмозглой курицей!

Входит горничная с запиской на подносе.

Горничная. Моя леди, письмо для мисс Хильды!

Хильда (прочитав записку). Мама! Это лорд Пати! Он просит меня выйти за него замуж!

Леди Драгон (целуя дочь). Моя дорогая, дорогая девочка! Ты не представляешь, как я счастлива! Я всегда говорила, что ты у меня умница!»

В приведенном отрывке показано еще одно противоречие своего времени. Леди Драгон не увидела ничего предосудительного в том, что дочь, вопреки всем нормам поведения, целый час находится наедине с мужчиной! Да еще и в шкафу! А все это потому, что они играли в очень распространенную домашнюю игру «прятки», где правилами не только разрешалось, но и предписывалось разбегаться, разбившись на пары, так как девушки могли испугаться темных комнат, освещенных лишь масляными лампами и свечами. Прятаться при этом разрешалось где угодно, даже в шкафу хозяина, как было в приведенном случае.

С началом сезона в свете происходило оживление, и если девушка не нашла себе мужа в прошлом году, ее взволнованная мамаша могла сменить сваху и начать охоту за женихами сызнова. При этом возраст свахи не имел значения. Иногда она была даже моложе и игривее, чем сокровище, которое предлагала и в то же время тщательно оберегала. Удаляться в зимний сад разрешалось только с целью предложения руки и сердца.

Если девушка во время танцев исчезала на 10 минут, то в глазах общества она уже заметно теряла свою ценность, поэтому сваха во время бала неоступно вертела головой во все стороны, чтобы ее подопечная оставалась в поле зрения. Девушки во время танцев сидели на хорошо освещенном диванчике или в ряд поставленных стульях, и молодые люди подходили к ним, чтобы записаться в бальную книжечку на определенный номер танца.

Два танца подряд с одним и тем же кавалером обращали на себя внимание всех, и свахи начинали шептаться о помолвке. Три подряд было позволено только принцу Альберту и королеве Виктории.

И уж конечно же было совершенно неприемлемым для дам делать визиты к джентльмену, за исключением очень важных дел. То и дело в английской литературе того времени приводятся примеры: «Она постучала нервно и тут же пожалела об этом и осмотрелась, боясь увидеть подозрительность или насмешку у проходивших допропорядочных матрон. У нее были сомнения, ведь не следует одинокой девушке посещать одинокого мужчину. Она взяла себя в руки, распрямилась и постучала снова уже увереннее. Джентльмен был ее управляющим, и ей действительно надо было срочно переговорить с ним».

Однако все условности заканчивались там, где царила бедность. Какой надзор мог быть за девушками, вынужденными зарабатывать на кусок хлеба. Разве кто-то думал о том, что они одни ходили по темным улицам, разыскивая напившегося отца, а на службе также никого не заботило то, что служанка оставалась одна в комнате с хозяином. Нравственные нормы для низшего класса были совсем иными, хотя и здесь главным считалось то, чтобы девушка сама о себе позаботилась и не перешла последней черты.

Родившиеся в бедных семьях работали до изнеможения и не могли противиться, когда, к примеру, владелец магазина, в котором они служили, склонял их к сожительству. Не могли отказать, зная даже, какая участь постигла многих других, работавших ранее на том же месте. Зависимость была страшная. Отказав, девушка лишалась места и была обречена потратить долгие недели, а то и месяцы в поисках нового. А если последние деньги заплачены за жилье, значит, ей нечего было есть, она в любой момент могла упасть в голодный обморок, но торопилась найти работу, иначе можно было лишиться и крыши над головой.

А представьте, если при этом она должна была кормить престарелых родителей и маленьких сестер! Ей не оставалось ничего иного, кроме как принести себя в жертву ради них! Для многих бедных девушек это могло бы быть выходом из нищеты, если бы не рождавшиеся вне брака дети, которые меняли все в их положении. При малейшем намеке на беременность любовник оставлял их, порой без всяких средств к существованию. Даже если он и помогал какое-то время, все равно деньги кончались очень быстро, и родители, ранее поощрявшие дочь, чтобы с помощью заработанных таким путем средств кормить всю семью, теперь, не получая больше денег, позорили ее ежедневно и осыпали проклятиями. Все гостинцы, которые она получила до этого от богатого любовника, проедались. Позор и унижение ожидали ее на каждом шагу. Устроиться на работу беременной женщине было невозможно – значит, она оседала лишним ртом на шее и так бедной семьи, а после рождения ребенка оставались постоянные заботы, кто будет смотреть за ним, пока она находится на работе.

И все равно, даже зная все обстоятельства, перед искушением хоть на некоторое время скрыться от угнетавшей нищеты, приоткрыть занавеску в совсем другой радостный, нарядный мир, пройти по улице в сногсшибательных по своей красоте и дороговизне нарядах и посмотреть свысока на людей, от которых столько лет зависела работа, а значит и жизнь, устоять было почти невозможно! В какой-то мере это был их шанс, о котором они бы жалели в любом случае, приняв его или отвергнув.

Статистика была неумолима! На каждую бывшую продавщицу из магазина, гордо выхаживавшую в дорогих нарядах на квартиру, которую снимал для нее любовник, приходились сотни, чья жизнь была сломана по той же причине. Мужчина мог лгать о своем статусе, или запугивать, или подкупать, или брать силой, мало ли путей, которыми можно сломать сопротивление. Но, добившись своего, он чаще всего оставался равнодушен к тому, что случится с бедной девушкой, которая ему обязательно надоест. Сможет ли бедняжка устроить свою жизнь? Как она оправится от позора, обрушившегося на нее? Умрет ли она от горя и унижения или сумеет выжить? Что будет с их общим ребенком? Бывший возлюбленный, виновник ее позора, теперь сторонился несчастной и, как бы боясь испачкаться, отворачивался в сторону, давая понять, что не может быть ничего общего между ним и этой грязной девкой! «Она к тому же может быть еще и воровка! Извозчик, трогай!»

Еще хуже было положение бедного незаконнорожденного дитяти. Даже если отец оказывал материальную помощь до его совершеннолетия, то и тогда каждую минуту своей жизни он чувствовал, что его появления на свет не хотели и что он не такой, как другие. Еще не понимая слова незаконнорожденный, он уже знал, что оно имеет постыдное значение, и всю жизнь не мог отмыться от грязи.

Мистер Уильям Уайтли склонял к сожительству всех своих продавщиц и бросал их, когда они беременели. Когда один из его незаконнорожденных сыновей вырос, то, испытывая к отцу жгучую ненависть, однажды пришел в магазин и застрелил его. В 1886 году лорд Карлингфорд написал в своем журнале, после того как прошел после ужина по одной из главных улиц Мэйфэ- ер: «Странно идти через ряды женщин, в молчании предлагавших свои тела проходившим мужчинам». Таков был итог почти всех бедных девушек, которые, пользуясь терминологией XIX века, «ввергли себя в пучину разврата». Жестокое время не прощало тех, кто пренебрег общественным мнением. Викторианский мир делился только на два цвета: белое и черное! Либо добродетельна до абсурда, либо развратна! Причем к последней категории можно было быть причисленной, как мы видели выше, всего лишь из-за неправильного цвета ботинок, из-за флирта на глазах у всех с кавалером во время танца, да мало ли из-за чего молодые девушки награждались клеймом от старых дев, что, сжав губы в тонкую ниточку, наблюдали за молодежью на балах.

Свадьба

Письма, дневники викторианского периода рассказывают о том, что большинство пар ограничивалось простой и скромной церемонией, предпочитая лишние деньги, если они были, потратить на решение более практичных задач, таких, как отделка дома или закупка мебели. В XIX веке свадебная церемония еще не приобрела такого обязательного характера, какой она является сегодня. Платье невесты, если позволяли средства, было новым, но не обязательно белым, а практичного немаркого цвета, порой черного, и оставалось лучшим нарядом в течение нескольких лет. Свадьбы же с приглашением гостей, соблюдением всех правил этикета были возможны только для богатых семей. Если доход составлял менее трехсот фунтов в год, то о подобном не стоило и мечтать.

«И теперь, хотя уже более шестидесяти лет прошло, все еще свежо в моей памяти. Я вижу свою дорогую няню, с трясущимися руками и слезами, струящимися по щекам, одевающую меня в наряд из белоснежного шелка, и мою новую горничную Тернет, убирающую в высокую прическу мои волосы, и надевающую на них венок из цветков яблони оранжевого цвета, под которым мое лицо прикрывала паутина вуали. Рядом стоят мои четыре сестры, одетые как подружки невесты в белые скромные кашемировые платья с бонетками на голове, отделанные розовым, моим любимым, цветом. Часы пробили три часа, и кареты были поданы к главному подъезду. Я села в экипаж, в который были впряжены четыре любимых лошади папа, за нами выстроился целый свадебный поезд, и мы отправились в церковь. Помню себя стоящей на коленях позади архиепископа, который венчал нас, произносящей клятву любить и уважать своего мужа до своего последнего дыхания. Когда церемония закончилась, я упала без чувств… Меня отнесли в ризницу, где мой бедный муж был в агонии, глядя на меня и не зная что делать, в то время как моя дорогая мамй и старушка няня, плача, терли мне руки и брызгали на меня водой. Затем няня укутала меня в белый, отделанный лебединым пухом балдахин, засунула мои руки в меховую муфту, такую большую, что через нее мог прыгнуть шут. Сестры приготовили старую сатиновую туфлю, чтобы бросить ее через плечо наудачу, и после этого папй посадил меня к моему мужу уже в новую карету с четырьмя нарядными лошадьми с султанами, которые нас ждали у дверей собора, чтобы отвести в имение для нашего медового месяца».

Однако подобная церемония, описываемая новеллистами, была всего лишь недостижимой мечтой для каждой девушки. И любимым развлечением для юных красавиц и дурнушек, независимо от того, где они жили, в городе или деревне, было наблюдать за свадьбами, обмирая от нарядов и манер жениха и невесты, рассматривая туалеты гостей и запоминая каждую деталь. Каждая из них в своем воображении рисовала себе картину, что «может быть, когда-нибудь и я так же пройдусь под колокольный перезвон и восхищенные взгляды гостей к алтарю, где меня будет ждать мой избранник!» Но на самом деле только единицы могли осуществить свои мечты. Во многих случаях даже родители жениха не считали необходимым свое присутствие на подобных торжествах.

«Когда мы вернулись в Чарлекот, миссис Люси, мама Георга, остановилась у нас. Это было первый раз, когда мы встретились. Она была состоятельная, добрая, старая леди, к которой я привязалась сразу же, как только ее увидела. Она относилась ко мне как к своей дочери, даря мне свои украшения и тяжелый жемчуг, а также красивые, дорогие кружева».

А ведь в это время у Мари Элизабет Люси уже родился сын, и это означало, что свекровь не только не приехала на венчание, но далеко не сразу пожаловала и после рождения внука. Гости, приглашавшиеся на свадьбу, чаще всего ехали с пустыми руками. Тогда еще не вошло в привычку дарить подарки в благодарность за приглашение. И только близкие родственники или хорошие друзья семьи дарили нужные вещи, которые потом хранили всю жизнь. «Родители Луизы дали мне все белье в дом и все вещи для кухни, дядя купил нам пианино, а сестра с мужем – всю мебель для спальни».

В то время большинство пар среднего класса отправлялись в церковь в назначенный день в сопровождении нескольких друзей и родителей и приносили друг другу клятвы перед алтарем. Белое платье невесты входит в моду с середины XVIII века, хотя еще в течение века многие предпочитают цветные. Постепенно бледные тона начинают удерживать первенство вплоть до изобретения анилиновой краски, с помощью которой платья начинают красить в потрясающие бронзовые, серебряные, аметистовые, лиловые и фиолетовые цвета. Цены на такие платья были неимоверные! Питер Робинсон в 1874 году рекламировал в своем магазине платье за десять фунтов (годовое жалованье служанки) и еще двенадцать фунтов необходимо было истратить на аксессуары: вуаль, перчатки, шарф, цветы или венок. В середине XIX века капор был заменен вуалью.

У. Теккерей – автор знаменитой книги «Ярмарка тщеславия», взял за основу сюжет, происходивший во время войны с Наполеоном, но описал его тридцатью годами позже. Он одел свою героиню в день ее свадьбы в коричневое плиссированное платье и соломенный капор с розовыми лентами. Поверх капора на ее голову была наброшена белая вуаль. К 1830 году разрешается иметь на голове венок из оранжевых яблочных цветков. Подобный тому, какой был описан на свадьбе Мари Элизабет Люси. А после того как королева Виктория сама на собственной свадьбе украсила прическу яркими цветками, такие венки стали уже не просто модными, а традиционными. Порой настоящие цветы заменялись восковыми, и впоследствии хранились молодыми женами в гостиной на комоде под стеклянной крышкой в форме колокола.

Если же выходила замуж вдова, то для такой свадьбы существовали уже другие правила. Ей не полагались ни подружки невесты, одетые в одинаковые платья, ни вуаль, ни оранжевые яблочные цветки. Она надевала шелковое цветное платье и капор. Если ее мать также была вдовой, то ей полагалось платье глубокого красного цвета, которое она должна была сразу после церкви поменять на черное. Если невеста скорбела по близкому члену семьи, то для нее естественно было платье белого цвета, поскольку белый считался допустимым цветом траура, с букетом только из белых цветов, вуалью с черной каймой и белыми перчатками, вышитыми черным.

Мужская одежда для свадьбы также должна была соответствовать общепринятым нормам. В середине XIX века стали появляться длинные сюртуки. Управляющий «Модной газетой» в 1861 году уверял озадаченных мужчин, что вполне допустимо носить сюртуки синего цвета, оттенка ягод тутовника и вина кларет, «…к сожалению зеленые и даже черные сюртуки время от времени встречаются на свадьбах. Они неуместны, кроме как на свадьбах духовенства». Однако к концу века черные фраки, надевавшиеся с темной жилеткой, окончательно утвердились в качестве одежды жениха. Тогда же и установился порядок самой свадебной церемонии, на которую приглашается все большее количество гостей. Если в начале XIX века только близкие люди жениха и невесты отправлялись с ними в церковь, то к концу века они уже сопровождаются и дальними родственниками, друзьями, знакомыми и соседями. Тогда же ситуация с подарками стала меняться, и их теперь ожидали от всех гостей. Подарки присылали перед свадьбой и за день до нее, выставляли в доме родителей невесты, где все гости могли на них полюбоваться. Утром в день свадьбы жених посылал в дом своего будущего тестя букет цветов для своей невесты и по букету для каждой подружки невесты. Каждой из них посылались в подарок и недорогие украшения. Так было принято.

После 1886 года церемонию стали переносить на более позднее время в отличие от ранее заведенного порядка, когда она назначалась не позже чем на двенадцать часов дня. Свадебное застолье устраивалось во время завтрака, а в конце века, когда венчание стало назначаться на три часа, оно стало проводиться уже во время обеда и ужина. Юная чета, посидев некоторое время вместе с гостями за столом, удалялась, чтобы переодеться к своему свадебному путешествию, в которое они отправлялись еще при дневном свете.

К спинке их кареты привязывались старые тапочки невесты как знак того, что с этого момента она уже принадлежит не семье своего отца, а собственному мужу. Для того чтобы удачно все сложилось в первую брачную ночь, в карету к молодоженам швырялся старый башмак. На следующий день подружки невесты шли в дом ее отца, для того чтобы помочь в рассылке свадебных открыток. Они заказывались заранее женихом, и на внешней стороне стояло его имя, а на внутренней – девичье имя невесты. Эти открытки рассылались всем знакомым, оповещая о том, что венчание имело место и положение обоих молодых теперь изменилось. Если же они какие-то знакомства не желали продолжать, в этом случае подобная открытка посылалась без обратного адреса. Гостям, которые не имели возможности приехать на свадьбу, посылались кусочки свадебного торта. Иногда молодожены навещали таких знакомых сами, и новобрачная для подобных визитов и на званые ужины в течение всего года надевала свое свадебное платье без вуали. Во время таких визитов молодоженам на десерт подавали свадебный торт.

Если сейчас очень большое значение уделяется свадебным торжествам, то приданого уже практически никто не подготавливает. А вот в XIX веке к главному событию в своей жизни – замужеству каждая девушка готовилась заранее. Ее приданое включало в себя не только одежду, которую она готовилась носить уже будучи женой, а также постельное белье, скатерти, салфетки, кружева.

В него также входили:«6 сорочек (Беатриса), 3 сорочки (Александра), два вида разных ночных рубашек в количестве 6 штук, 6 парижских, длинных кальсон, отделанных вышивкой снизу, две длинные нижние юбки и три фланелевые, один стеганый халат, один фланелевый, один цветной, один подъюбник на конском волосе, жакет для прогулок, 12 карманных носовых платков, 6 вышитых, пара французских корсетов, 6 хороших полотенец».

Как видите, здесь не упоминаются ни юбки, ни платья, а только нижняя одежда, которую поначалу молодая жена будет стесняться просить своего мужа купить ей. В середине XIX века уже появятся специальные магазины, где богатая невеста, вместо того чтобы колоть иглами свои нежные пальчики, смогла бы заказать все необходимое приданое прямо перед свадьбой, ориентируясь на советы родни и журналы, где перечислялось все, что было нужно по этому случаю.

Глава седьмая

БРАЧНЫЕ УЗЫ И СЕМЕЙНЫЕ СВЯЗИ

Существа второго сорта

Образ жизни викторианцев, при котором условности определяли каждый их шаг, был бы очень утомителен для современного человека. Мужчины в то же время наверняка нашли бы в нем много и приятных моментов, ведь мир, без всякого сомнения, был создан для сильного пола, обладавшего деньгами и властью. Все крутилось вокруг них и для них. В мире, где преимущества мужчин просматривались в каждом аспекте жизни, негласными правилами было закреплено, что каждый молодой джентльмен до вступления в брак должен был иметь любовницу. К ее выбору он обязан был отнестись очень внимательно, не только с медицинской точки зрения, но и с позиции того, чтобы не иметь проблем в будущем, когда придет время заканчивать отношения. Женщины же были совершенно бесправны.

Самое ужасное, что в это время сама идея противозачаточных средств считалась аморальной и почти преступной. В светском обществе бытовало убеждение, что женщина может забеременеть в момент оргазма и считалось, что если она будет держать себя в руках и не позволит себе испытать его, то в этом случае она предохранит себя от нечаянного сюрприза. Мысль о том, что большинство женщин имеют детей, хотя и не представляют себе, что же нужно испытывать в постели, не меняло общественного мнения. Значит, как и в большинстве ситуаций викторианского периода, за нежелательную беременность обвиняли женщину, мол: «Ты хотела получить удовольствие, ты его получила!»

Это приводило к тому, что в XIX веке слабый пол предпочитал относиться к сексу как к приятному спорту: скачкам без конца, бегу без рекорда. Дам вполне устраивал букетно-конфетный период, который, по традициям того времени, и так был неизмеримо продолжительнее, чем теперь, и к кульминационной части они относились как к неизбежной, но одноразовой процедуре, которая зачастую происходила более из любопытства, чем от страсти.

Чарлз Диккенс женился в 1836 году на девушке Катрин, которая переехала к нему на постоялый двор, где он снимал комнаты. Там они жили вместе с его братом Фредериком и сестрой Катрин, Мэри. Молодая жена тогда сразу оказалась перед необходимостью самой смотреть за домом и училась всем премудростям вместе со своей сестрой, которая в дальнейшем переехала с ними в отдельный дом и помогала Катрин воспитывать десятерых детей, родившихся у нее за шестнадцать лет. После постоянных родов, чередовавшихся с выкидышами, Катрин чувствовала себя очень усталой и была благодарна своей сестре за то, что она помогала ей по дому. Однако Чарлз Диккенс считал эту ситуацию ненормальной и опубликовал в «Нью-Йорк трибун» статью о том, что его жена страдает от умственного расстройства. Он поставил ей такой диагноз, так как ничем иным, по его мнению, невозможно объяснить ситуацию, при которой женщину не интересует ее собственный дом.

Такой ход часто использовали в XIX веке. Развод получить было не так легко, и многие мужья таким образом подготавливали для него почву.

Джон Раскин, почувствовав себя очень неудовлетворенным в своем неудачном и недолгом браке, писал адвокату: «Я женился на Эффи, думая, что она так молода и чувствительна, что я смогу повлиять на нее в том направлении, которое выберу сам, и сделаю из нее такую жену, какую мне нужно. Но, как оказалось, она вышла за меня замуж, надеясь сделать из меня мужа, какого захочет она. Я скорбел и переживал, убедившись, что я не смогу изменить ее, а она была унижена и раздражена, обнаружив, что не может изменить меня. Причина кроется, как мне кажется, в легком нервном повреждении мозга. Иначе как можно объяснить, что она все время думает о том, что я должен ухаживать за ней, вместо того чтобы самой заботиться обо мне. Как еще это можно объяснить, если не умопомешательством!»

Это явление было отражено в английской литературе викторианского периода. Помните «Джен Эйр» Шарлотты Бронте, «Секрет леди Одли» Мэри Элизабет Брэддон? Оба эти произведения объединяют примеры несчастных женщин, запертых собственной семьей дома, как в тюрьме, что и явилось причиной их помешательства. Уилки Коллинз в своей книге «Женщина в белом» рассказывает о неуравновешенной, находящейся почти на грани сумашествия Лоре Глайд, помещенной мужем в специальную лечебницу, откуда не выходят, за то, что она не согласилась подписать завещание в его пользу. Если бы она сделала так, как он хотел, тогда бы он ее отравил, а так ее объявили ненормальной. Психика женщин викторианского периода действительно была слабой и неуравновешенной. Это и понятно.

Сначала они ограждались родителями от реальности жизни, а затем сразу, без подготовки вступая в нее, не всегда могли выдержать давление и неприятные ее стороны. Женщины считались существами второго сорта, нужными на земле только для развлечения, услаждения и рождения детей, если им повезло с происхождением, и для работы не покладая рук, если нет.

Позиция мужа в данной ситуации никак не помогала. С одной стороны, беря жену под свое крыло, он сажал ее в клетку, часто даже не разрешая поддерживать прежние знакомства. Отныне у женщины не должно быть ни одной самостоятельной мысли и ни одного постороннего желания, которое она не могла бы обсудить со своим мужем. Даже чтобы посетить отца и мать, она должна была спрашивать позволения. Полная материальная зависимость только усугубляла ситуацию.

Мужчины снимали стресс в клубах, на дружеских попойках, в объятиях актрис. Даже в загородных имениях количество развлечений у них было несравнимо большим, чем у женщин. Приезжая на какое-то время вместе с женами в чье-то имение, где они собирались компаниями, мужчины оставляли своих спутниц на целый день одних, а сами после раннего завтрака уезжали верхом на спортивные соревнования, скачки, охоту, рыбную ловлю, или просто на кутеж, где наслаждались в компании веселых подружек. Их жены под присмотром хостесы - хозяйки дома все это время проводили в ожидании мужей. Занятий у них было немного: либо, собравшись вместе в одной комнате, вышивать, либо гулять в саду, либо выезжать на прогулку верхом. Вечером они видели мужей только за ужином. Все было устроено мужчинами для своего спокойствия. В любых семейных неурядицах всегда винили женщину.

Несмотря на то что во главе страны стояла королева, а не король, она ничего не сделала для изменения положения женщины. Являясь лидером в собственной семье, она не видела необходимости в каких-либо переменах в семьях своих подданных. Только в 1882 году был принят закон, позволявший женщине самой распоряжаться своей недвижимостью. Это означало, что муж уже не мог прогулять ее приданого. Даже избирательного права женщины добились только во время правления внука Виктории. Сын ее Эдуард VII внес свою лепту в раскрепощение женщин тем, что практически узаконил адюльтеры. Большой любитель слабого пола, имея красавицу жену Александру, он практически каждый вечер наведовался к чужим женам в отсутствие их мужей. Обычно все любовные похождения держались под страшным секретом, однако кто в Англии не знал карету наследника, а затем и короля?! Обычный визит вежливости для близко знакомых мужчин не должен был продолжаться более часа, его же коляска, а затем автомобиль, оставались возле крыльца и после полуночи, уже одним этим обрекая принимавшую его женщину на пересуды. Как должны были реагировать на подобное нравственные викториацы? Заклеймить негодницу позором, исключить ее из приличного круга и, посмеявшись некоторое время над обманутым мужем, начать публично выражать ему симпатию и сочувствие? А вот и нет! Мужа одобрительно похлопывали по плечу, опуская в разговоре причину его популярности в обществе и неожиданное продвижение по службе, а жена становилась в прямом смысле слова царицей бала! Ее расценивали как самую интересную женщину в обществе, каждый пытался добиться ее благосклонности, и даже бывшие соперницы преклоняли перед ней головы. К чести короля, надо сказать, что он не опылял только что расцветших бутонов. Предметом его интереса являлись актрисы, когда он был еще наследником, и замужние женщины из общества, когда он уже стал править государством.

Двойная игра

Это вызывало безграничное неудовольствие со стороны Виктории, которая всей своей жизнью являла собой пример образцовой королевы, жены и матери.

Однако даже она не смогла совладать с пагубными пристрастиями сына, к которым все, в конце концов, привыкли. Эдуард был щедр, и за свои удовольствия он расплачивался со своими избранницами очень дорогими украшениями, привилегиями для их мужей, устройством их детей. В своем роде он был нравствен, поскольку никогда не портил репутаций незамужних девушек, а если и имел незаконнорожденных детей, то не в числе первенцев, кому передавалось наследство. Главы семейств и их наследники могли быть спокойны, что их род не пошел по другой ветке. В то же время матери давали советы дочерям, встречая в обществе сыновей известных аристократических семей, никогда не восклицать «Он так похож на отца!» и «Она папина дочка!», если это касалось дочерей. Все комментарии о похожести могли кое-кому бередить старые раны. В это время хорошо сохранившиеся женщины за сорок считались очень привлекательной добычей. Мужья уже не сильно заботились о том, как и с кем они проводят свободное время, имевшиеся наследники уже гарантировали продолжение рода, а ум и тонкость этих женщин позволяли обойти все предрассудки общества и остаться с незапятнанной репутацией, что было важно для обеих сторон. Иначе говоря, с ними не было проблем, какие возникли бы с более молодыми женщинами. Кроме того, зрелость фигуры была в моде, а зрелость ума и интеллекта считалась необходимой.

В течение трехмесячного периода Лондонского сезона принятые чаепития становились прекрасным времяпрепровождением для флиртующих особ. В это время мужья отправлялись в клуб или навестить чужих жен, а их собственные в течение часа принимали в это время у себя чужих мужей. Несколько ли джентльменов ожидалось к чаю или один, не имело большого значения, если соблюдались все приличия, продиктованные этикетом. А именно, визитерам ни в коем случае не оставлять свои цилиндры, котелки, трости и перчатки в передней зале, а приносить их с собой в гостиную, как будто они заглянули на минутку. Конечно, посетитель мог быть всего один, слуги не должны были входить до тех пор, пока колокольчик не позвонит, а удобная софа, кстати стоявшая в гостиной, могла вполне стать ложем для влюбленных. Однако всегда была угроза, что олух лакей неожиданно войдет с добавкой сандвичей, или горничная влетит, докладывая о неожиданном визитере. Поэтому для флирта чаепития были очень удобны, а вот для кульминационной развязки устраивалось все гораздо более замысловато и изобретательно.

С этой целью леди уговаривала свою подругу, которой она могла доверять и которая была в курсе зарождавшегося романа, сделать двойное приглашение для нее и ее любовника на большую вечеринку в загородном доме. Муж в это время отсылался в имение на охоту, «слава богу, что есть эти пустоши, с тетеревами и фазанами», и вполне приятно проводил время. А влюбленные, надев маски, если они хотели присоединиться к гулявшим на вечеринке, наслаждались обществом друг друга, удалялись затем в темноту бесконечных темных скрипящих коридоров и, наконец, добирались до своей комнатки, где им никто не мешал. Потом нужно было только дождаться, когда самая последняя горничная, приехавшая с гостями, удалится, и выйти, не ошибясь дверями.

Однако даже самым умелым дон жуанам не всегда удавались подобные уловки. Лорд Чарльз Бересфорд, который был влюблен в леди Уорвик в то же время, что и принц Уэльский, однажды на цыпочках прошел в темную комнату, где ожидала его любимая, и бросился на необъятное ложе с криком «Кукареку!». Все, что он помнил дальше, это как дрожали его руки, когда он зажигал парафиновую лампу, и ужас, когда из темноты выступили лица епископа Честера и его жены. Не имея понятия, как объяснить свое неожиданное появление при таких обстоятельствах, лорд оставил приютивший его загородный дом на следующее утро до завтрака. Имя леди, находившейся с ним, осталось неизвестным. Мужчина еще мог как-то выкрутиться из подобной ситуации, у женщины не было никаких шансов.

Викторианское время знаменито своими двойными стандартами. Если юноша до женитьбы должен был обладать приобретенным сексуальным опытом, то девушки находились в неведении о жизни, и особенно о взаимоотношениях между мужчиной и женщиной. Их привлекательность и красота не могли компенсировать количество проблем и неприятностей, возникавших при ухаживании за ними. Их нельзя было любить и не нести ответственность за это.

Во время мужской беседы в клубе, когда джентльмены в принятой тогда томной, неторопливой манере говорили о женщинах, упоминать имена девушек считалось дурным тоном. И если достоинства и недостатки замужних женщин со вкусом смаковались, незамужние никогда не попадали под микроскоп. Срывание бутона означало женитьбу. Если же соблазнитель был уже женат, то общество осуждало его до такой степени, что он мог потерять и положение в нем, и все имевшиеся ранее привилегии. Девушки приносили больше неприятностей, чем удовольствия. Они были склонны смотреть на любовника исключительно как на свою собственность и не могли удержать язык за зубами, рассказывая о романе близким подружкам. Слишком много неудобств.

Может быть, поэтому принц Уэльский избегал романов с девушками. У него и без того было достаточно много проблем. Самый громкий роман случился у него с леди Уорвик. Она была самой темпераментной и увлекательной из всех женщин, ему знакомых. Она тратила свои собственные деньги, чтобы развлекать его, а он страдал от ужасной ссоры, которая разгорелась из-за нее между ним и адмиралом лордом Чарлзом Бересфордом. Самый удачный роман короля Эдуарда VII был с мудрой и интеллигентной миссис Кеппел, среди ее потомков мы знаем Камиллу – жену нынешнего принца Уэльского. О всех увлечениях Эдуарда было известно обществу, поскольку ежедневно он собственноручно записывал в своем дневнике имена каждого человека, с которым он встречался.

Сын Виктории не хвалился своими победами и не стыдился их. Он относился к ним как к чему-то само собой разумеющемуся. Все вокруг считали за честь подобное внимание, взойти на любовное ложе с принцем расценивалось как огромная привилегия. Его увлечения всегда были обставлены с королевской помпой и величием. Правила этой игры были очень строги. Ошибка избранницы означала изгнание.

Если взглянуть на тогдашний двор с позиции игры в шахматы, то супруга принца Александра будет считаться королевой, в отличие от шахматной, ее роль заключалась в том, чтобы не двигаться совсем, а стоять прямо в центре доски. Принц – король мог двигаться по разным направлениям, как ему вздумается. Незамужние девушки держались вне игры. Ну а пешки – замужные леди, от которых напрямую и зависела вся игра, были ограничены в движении. Они должны блистать, лавировать и хранить секрет. Оставались ли они удовлетворены этой игрой? Без сомнения! Никто не оказывался в великолепном окружении принца без собственного на то желания. Было довольно легко выпасть из этого круга и опять очутиться в скучной обыденности викторианского двора. Или экономить деньги, живя в далеком имении. Или поехать путешествовать за границу… Но все казалось бесцветным после шумного, блистательного, вечного праздника, окружавшего принца! Люди менялись, но его подруги и друзья, к которым он обращался только по именам, оставались верны ему всю жизнь, посколько он нуждался в них и со всей своей приветливостью привечал их. Конечно, он не брезговал и тайными вылазками инкогнито, чтобы попользоваться гостеприимством бедного класса. Так делали все мужчины, удовлетворяя свою страсть гораздо более дешевым и беспроблемным путем. Однако позднее ему уже было и не по возрасту, и не по статусу прибегать к таким соблазнам, и, пресытившись и устав от постоянных проблем, связанных с приличным обставлением своих амурных дел, он перевел свои отношения с женщинами в дружеское русло, сохраняя при этом близость с Алисой Кеппел, которая была фавориткой до самой его смерти в 1910 году.

Когда седьмой лорд Лондондерри вошел в брачный возраст, он заметил, что на всех ужинах рядом с ним оказывались одни и те же семь девушек, принадлежавших лучшим домам Англии. Хозяйки приемов специально размещали их там, по сговору с его родителями. Каждая из девушек была предварительно обсуждена до мельчайших деталей: не наблюдалось ли за ней что-ли- бо в ее прошлом, не замечена ли в недопустимых привычках в настоящем! Однако, несмотря на такой тщательный отбор невесты для своего сына, они все-таки ошиблись. Избранница не оказалась долгожительницей – факт, который не мог быть предусмотрен. Когда же первая жена лорда Лондондерри скончалась, он захотел жениться во второй раз. Его выбор пал на Фрэнсис Энн, которую вполне устраивал брак с мужчиной в два раза старше ее. Этот союз утвердил ее репутацию лучшей хозяйки на приемах в кругу сторонников Консервативной партии.

После того как она родила лорду сына и дочь, она стала любовницей русского царя Александра I, который посетил в это время Лондон и был покорен молодой красавицей. Устоять перед искушением Фрэнсис не смогла. В конце концов, царь – это же совсем другое дело! Тем более когда он так красив и обаятелен! Щедрые подарки от русского монарха пополнили ее коллекцию украшений. Ни муж, ни общество не осуждали ее, ведь любовная связь с императорскими особами – это не позор, а честь! Вот как отзывался о ней гость, приглашенный на устроенный в ее доме политический прием: «Ее манеры были аристократичны, величавы и слегка холодны. Она внушала благоговение всем, кто был ей представлен!»

Ее величавость прогрессировала с возрастом, и позднее она восседала перед нервничавшими гостями в золоченом кресле с золотым балдахином над головой. Имя этой женщины связано с еще одним очень важным лицом викторианского периода – Дизраэли (будущим премьер-министром Англии), которого она встретила на балу, когда ей было тридцать пять лет, а ему тридцать. Честолюбивый молодой человек не был испуган ее величественной холодностью. В своем письме сестре, вспоминая их первую встречу на маскараде, он писал: «Леди Лондондерри была одета, как Клеопатра, в платье, которое сверху донизу было расшито настоящими изумрудами и бриллиантами. Это выглядело как броня, которой она хотела защититься!.. Я был представлен ей по ее просьбе и провел с ней довольно много времени!»

Дизраэли быстро понял, какое значение в его карьере может сыграть эта женщина, и попросил разрешение писать ей. Их переписка к их взаимному удовольствию продолжалась двадцать лет. В ней они обсуждали все: от ежедневных дел до последних сплетен света. Ни одна прожилка общества не ускользнула от их наблюдений. Не будучи образцом поведения сама, леди Лондондерри порой очень ядовито осуждала неудачливых дам своего круга. Ее желчное перо задело и миссис Каролину Нортон, чей муж привлек к ответственности тогдашнего премьер-министра лорда Мельбурна (чей пост Дизраэли вскоре занял), узнав о связи с ним своей жены. Обиженный муж потребовал забрать у изменницы детей и конфисковать все до последнего пенни из денег, изначально принадлежавших ей. Это дело, закончившееся не в пользу миссис Нортон, вскоре повлияло на некоторое улучшение в правах на собственность для замужних женщин. Но в глазах леди Лондондерри несчастная женщина скорее заслуживала презрения и насмешки, чем симпатии.

Дизраэли довольно часто обращался за советами к своей наставнице и часто был приглашаем в ее коттедж в Ричмонде. «Это самый симпатичный, маленький домик на свете, скорее павильон, чем вилла, весь увитый зелеными растениями, внутри – везде белый ситец и зеркала. Земля вокруг него очень богатая, ее много, и протекает Темза. Ужин был превосходный, но без серебряных блюд. Фарфор прекрасен, как и сама зала с букетами для каждого гостя и пятью большими пирамидами с розами вдоль стола».

Переписка между Фрэнсис и Дизраэли продолжалась и после смерти ее мужа, когда она, как и другие матери, проявляла сильное беспокойство о своих сыновьях, ушедших на Крымскую войну.

Полная энергии, но не имевшая возможности помочь войскам, она занялась собственным поместьем. Когда Д израэли посетил Фрэнсис, он написал: «Это потрясающее место с потрясающей хозяйкой! Там в огромном парке с оленями у нее находится дворец. Там же в лесу дорожки для верховой езды и все возможности для прекрасной охоты. Однако она предпочитает жить на берегу океана, окруженная ее многочисленными колли, не перестающим работать телеграфом, ее железными дорогами, несколькими пароходами и четырьмя тысячами мужчин на ее фабрике под ее контролем. Однажды, приехав туда, она обедала со всеми 4000 рабочих. У нее даже есть собственный порт с каменным зданием конторы на берегу, где реет ее флаг». Как генерал – командующий армией, Фрэнсис Энн раздавала приказы. Она обожала общество мужчин, и они отвечали ей взаимностью. Леди Лондондерри была наделена тремя необходимыми качествами: родословной, богатством и необычайной энергией.

Английским обществом управляли такие влиятельные леди, как она. Однако не у всех викторианских леди была такая насыщенная жизнь. Те, у кого не хватало денег, страдали от постоянной нужды, а те, у кого они были, – от постоянной скуки.

Женский вопрос

Неравное отношение к мужчинам и женщинам наблюдалось практически во всех странах. В Европе при переписи населения не учитывались лица женского пола, а в России, например, дополнительные наделы земли выделялись только при рождении сыновей. При появлении на свет девочек, независимо от количества ртов в семье, границы земельного участка оставались теми же. При выборах в парламент или Государственную думу учитывались только мужские голоса. На заседаниях дамам разрешалось присутствие в виде исключения и лишь в качестве зрителей. Причем обсуждения практически приравнивались к священнодействиям в мечетях, поскольку и там и там представительницы слабого пола сидели на балконе, невидимые для присутствовавших мужчин. Женская прислуга, на чьи плечи ложилась основная тяжесть работы по дому, останавливаясь на минуту, чтобы передохнуть и вытереть пот со лба, часто наблюдала праздных мужчин: то спящих на соломе конюхов, то игравших друг с другом на деньги лакеев, то вечно перекуривавших истопников. При этом жалованье служанок было ниже, чем слуг. Работницы у станка за ту же работу, которую выполняли мужчины, получали в три раза меньше денег. Именно женщины на спичечных фабриках были первыми, кто начал отстаивать свои права на производстве, борясь против очень низкой заработной платы и чудовищных условий труда. Дочери обедневших аристократов, чтобы прокормить себя и близких, порой нанимались на работу гувернантками в богатые дома. Разбогатевшие предприниматели, не получив достойного воспитания сами, охотно брали на работу бедных аристократок, чтобы те учили манерам их детей. Это был нелегкий хлеб. Как мы уже говорили выше, прислуга ненавидела гувернанток Хозяева, подчас сами не умевшие держать себя в обществе, также искали случая, чтобы унизить рафинированных барышень, подозревая, что те смотрят на них свысока и подмечают все их промахи. Ситуации, подобные описанной в любимой книге XIX века «Джен Эйр», когда бедная гувернантка была оценена по заслугам, а богатый наниматель разглядел под скромным нарядом ее золотое сердце и женился на ней, случались очень редко.

Женщины хотели, чтобы их допустили в сферы профессиональной жизни, такие как наука, юриспруденция, литература и так далее, ведь, чтобы напечатать свои книги, они были вынуждены брать мужские псевдонимы. На конец XIX века приходится основание феминистского движения и начало борьбы женщин за свои права. В это время часто можно было увидеть на улицах крупных городов демонстрации из решительно шагавших дам, несших крупные плакаты «Равноправие!», «Места в парламенте – для женщин!», «Выборы – для женщин!», где между шляпками разных цветов и фасонов проглядывали первые стриженые женские головки.

Конечно, большое влияние на женское движение оказала Французская революция, произошедшая в 1848 году, после которой дамы стали восприниматься как товарищи по оружию. Первая мировая война, когда женщинам пришлось заменить мужчин не только в доме, но и во всех сферах жизни и производства, показала их способность решать многие проблемы не хуже мужчин, а иногда и лучше. Достигнув многого в политической жизни, дома тем не менее дамам то и дело приходилось сталкиваться с мужским диктатом. Подобное отношение сохранялось до шестидесятых годов XX века. Во многих домах, прежде чем зажечь камин, жена смотрела на мужа, спрашивая взглядом его разрешения. Однако там, где мужчина брал силою, женщина обходила его ласкою! Так делали умные жены во все времена, показывая внешне для всех, что главные решения в доме принимаются главой семьи, в то же время настаивали на своем. Победить мужчину силой нельзя! Напролом – только лоб расшибить! В обход, милые! Всегда в обход!

Глава восьмая

УКЛАД ЖИЗНИ В БОГАТЫХ СЕМЬЯХ

Чем выше поднимался мужчина по социальной лестнице, тем в большем количестве мужской прислуги он нуждался, чтобы подтвердить свой статус. Это и понятно, ведь когда в его доме насчитывалось около сотни комнат, залов, покоев и помещений, а границы парка не умещались в пределах видимости, необходимы были люди, которые приводили бы все это хозяйство в порядок. В огромных аристократических дворцах количество слуг всегда превышало количество служанок, понятно было, что первые чаще нанимались не для дела, а для престижа. Ведь это так впечатляюще, когда ряд молодых высоких красавцев, одетых в богатые ливреи (в начале правления Виктории) и униформу (в конце), выстраивались перед парадным входом, или прислуживали за столом, стоя за спинами гостей, или же просто бежали рядом с каретой хозяев.

Когда семья выезжала в собственном экипаже, пара лакеев усаживалась на козлах сзади кареты и оттуда холодно поглядывала на проходящих. Их обязанности в дороге носили не только декоративный характер, они должны были помогать хозяину в случае неприятных встреч, защищать от разбойников, отпугивать попрошаек и бездельников и останавливать всякого, кто препятствовал продвижению экипажа. По достижении места назначения, лакеи, спрыгнув с задка, опускали убранную внутрь лестницу и помогали хозяевам сойти. Если при остановке прямо под ступеньками находилась лужа или грязь, то они обязаны были перенести леди на чистое сухое место, что порой происходило не без удовольствия с обеих сторон. В то время, пока мистер и миссис посещали знакомых, лакеи отправлялись в помещение для прислуги, где им зачастую наливали пиво или ставили небольшое угощение, там они обменивались последними сплетнями и флиртовали с горничными. Довольно часто хозяин посылал лакеев справиться о здоровье своих друзей, а в некоторых случаях отправлял их и с интимными поручениями. Часто именно от ловкости лакея зависело, возвращался ли он к своим хозяевам с пригласительным письмом, или запиской, отказывавшей в приеме. Присутствие мужской прислуги придавало важность любой поездке и визиту. Довольно привычной в начале XIX века была картина, когда вся мостовая перекрывалась шедшими в ряд, один за другим, лакеями в красивых ливреях, каждый из которых нес по одному предмету (к примеру, стул) за своими хозяевами, ехавшими в каретах вместе с гостями на прогулку в парк. Внушительная демонстрация богатства и могущества, учитывая то, что дорога оказывалась перекрытой для остальных, менее достойных путешественников.

С другой стороны, важные сытые лакеи, получавшие к тому же постоянно чаевые от гостей, разлагали рабочую атмосферу в доме и от хорошей жизни часто теряли свою стройность. Вот бы и выгнать их тогда. Но нет. В очень богатых домах, где мужская прислуга превышала своей численностью женскую, все понимали, что она служила для демонстрации достатка, а не для работы, которая в основном ложилась на женские плечи. Часто лакеев нанимали не по их деловым качествам, а учитывая их внушительный рост и приятную внешность. Никто из хозяев не хотел разбивать комплект. Лакеев полагалось иметь четным числом. Пара ставилась внизу у парадной лестницы, другая пара стояла за дверями, третья бежала по обе стороны от кареты. Женская прислуга получала за большую работу гораздо меньшие деньги. Когда же вопрос о подобной несправедливости ставился перед хозяином, он, в замешательстве, часто не мог ответить, почему так происходило, и несмотря на это, хозяева скорее бы уволили трудягу горничную, чем бездельника лакея.

В это время пропасть между господами и слугами была все еще так велика, что последние воспринимались как домашние животные или мебель, служившая только для удобства хозяев. К примеру, герцог Сомерсет был известен тем, что ни при каких обстоятельствах не разрешал никому из слуг заговаривать с собой, заставляя всех объясняться с ним жестами. Когда он ехал в карете, по бокам от нее скакали всадники, загораживая его от любопытных взглядов толпы.

Княгиня Бекингемская была так горда, что, подражая придворному этикету, требовала поклонения не только от прислуги, но и от друзей. К примеру, она принимала визитеров, сидя на возвышении под балдахином, не разрешая никому сидеть в своем присутствии. От всех своих знакомых она требовала принести клятву, что, даже стоя у ее гроба, они не позволят себе присесть. Для того чтобы тешить такое невероятно раздутое самолюбие, требовалось колоссальное количество слуг, которых порой было так много, что они слонялись без дела, и так привыкали лениться, что даже свои прямые обязанности старались спихнуть на кого-нибудь другого или не выполняли их вовсе. Гости дома тогда наблюдали сытые, насмешливые физиономии, лишенные подобострастия, и жаловались на наглость и даже грубость прислуги. Порой, в отсутствие конюха, дворецкий отказывался закрыть ворота конюшни, доказывая, что он не привык ухаживать за лошадьми, лакей старался не заметить в зале завернувшегося края ковра, ожидая, когда это сделает горничная, а последняя, пробегая мимо двери, услышав входной колокольчик, предоставляла право рассерженному дворецкому самому открывать пришедшим. Все они ни за что не сделают и шага, пока им строго-настрого не прикажут. И тогда будут долго жаловаться, что были взяты на службу совсем для другой работы.Правда, и хозяева своим отношением к слугам отнюдь не способствовали их рвению в работе. Довольно привычными среди господ являлись удивление и возмущение тем, что слуги не желают принимать побои и ругань с покорностью, а от некоторых в ответ можно услышать не только малоприятные слова, но и угрозы.

К примеру, один лакей требовал от своего хозяина уволить его, иначе он может подать на него в суд за оскорбления. На что хозяин ему ответил: «У тебя есть право на свободу, как у любого англичанина, но это не приравнивает тебя к джентльмену».

Однако такие проблемы были во все времена. В ХУ1И веке, высмеивая поведение нерадивых слуг, Джонатан Свифт в своих ироничных рекомендациях советовал лакеям: «Прислуживая за столом, не нужно надевать носков, потому что молодым леди нравится настоящий мужской запах, особенно от ног. Сервируя стол, чистые тарелки лучше держать под мышками или заткнуть их за ремень брюк». Во время благодарственной молитвы перед началом ужина, когда господа и гости вставали, советовал выдвинуть их стулья, чтобы они все попадали на пол и развеселились. Горничным давал наказ выливать содержимое ночной вазы своей хозяйки прямо из окна, поскольку неприлично для мужской прислуги видеть, что госпожа испытывает необходимость в подобном предмете. Конюха отправлял в рабочее время скакать по своим делам на любимой лошади хозяина с целью выгулять животное. А дворецкого предупреждал, что если его господин не обращает ни малейшего внимания ни на гостей, ни на членов семьи, то ему следует делать то же самое. Все эти ироничные примеры нерадивости слуг доказывают, что Свифт списал их из жизни.Вся Англия жила по правилам поведения, которые были продиктованы как для господ, так и для прислуги. Того, кто не соблюдал их, говорил не то, что нужно, не там, где положено, одевался не так, как предписано, был не там, где требовалось, и имел свое мнение, отличное от дозволенного, общество вычеркивало из своих рядов, даже не взяв на себя труд прислушаться и присмотреться к изгою. В принципе, в этом нет ничего удивительного. Англичане и по сей день, в прямом смысле слова, гуляют только по тем дорожкам, которые до этого были разрешены местными властями и, встречая нового человека, стремятся пристроить его на определенную социальную полочку, чтобы знать, как с ним общаться и нужно ли вообще. Миссис Битон, чьи книги по ведению домашнего хозяйства были самыми популярными руководствами в Англии, учила так обращаться со слугами: «Лучше всего, адресуясь к ним, использовать твердую интонацию. Джентльмену необходимо давать свои указания в следующей форме: "Я был бы благодарен, если бы лошади были готовы как можно скорее!", "У нас сегодня ожидаются гости, Генри, приготовь, пожалуйста, самый лучший бренди!"

У леди голос должен быть ровным при разговоре со слугами, но с повышенной интонацией в конце, чтобы было ясно, что хоть она и просит выполнить задание, плохая служба повлечет за собой наказание».

Миссис Битон настаивала на том, чтобы прислуга ни при каких обстоятельствах не садилась в присутствии своих господ. Слуги не должны высказывать своего мнения, пока их не спросят, и даже «Доброе утро!» и «Добрый вечер!» должны произносить только в ответ на приветствие от своих хозяев.

Советы эти были очень нужны. В законопослушной Англии, где вся жизнь строилась по бумаге, в каждом доме возникали ситуации, когда жильцы не были уверены в правильности своих решений. Например, как поступать в случае, если хозяин напрасно обвинил или даже наказал слугу. По этому поводу шли настоящие дебаты. Многие аристократы считали, что напрасный упрек не должен быть причиной извинения господина перед слугой. Миссис Битон рекомендовала по этому вопросу следующее: если это и необходимо сделать, то так, чтобы не уронить достоинство леди или джентльмена.

Знаменитый английский аристократ, любимый нацией генерал, победитель битвы под Ватерлоо, князь Веллингтон поступал в таких случаях по-своему. Если кто-то из его близких слуг был наказан им по ошибке, он вызывал его к себе, спрашивал о чем-то и как бы невзначай говорил: «Спасибо, я тебе очень признателен!» Такое выражение чувств из уст сурового генерала было настолько непривычным, что на язык слуг оно переводилось, как: «Я был не прав! Прости!»

Несмотря на то что большинство семей могли нанять всего одну служанку, исполнявшую всю необходимую работу в доме, проблемы высшего класса оказались так же близки и среднему. Если достаток семьи увеличивался и в помощь брались еще кухарка и горничная по дому, тут же начинались проблемы. Многие хозяйки жаловались, что пока работала одна служанка, она безропотно сносила замечания, прислушивалась к просьбам, и на нее можно было положиться. Однако когда в доме появлялись другие слуги, тут же начинались склоки между ними. Очень часто можно было услышать такой разговор между дамами.

«- Как вам горничная по дому, которую я рекомендовала?

– О дорогая, я вам безумно благодарна! Она послушна и догадлива. Казалось бы, большего и желать не надо! Но нет конца моим мучениям!

– Но отчего же? Она что же, строптива или ленива?

– О, дело не в этом! Право, даже не знаю что сказать! Раньше я страдала от того, что у меня была всего одна служанка. Теперь у меня три, и я страдаю еще больше! О, Боже! Дай мне силы все это перенести!

– Милая, доверьтесь мне. Поверьте, все мы натерпелись от плохих слуг!

– Это настоящее мучение! Горничная по дому выслушивает и принимает указания от меня, но не от кухарки, кухарка игнорирует все, о чем ее просят горничные. Они постоянно сплетничают друг о друге, а на собственную кухню я вообще теперь войти не могу, потому что кухарка сразу же надувает губы и всячески показывает свое недовольство! Право, голубушка, я чувствовала себя покойнее, когда была только одна служанка! Но ведь в обществе не поймут! Надо же соответствовать!»

Самые большие неприятности заключались в том, что прислуга сплетничала, подслушивала и рассказывала все хозяйские секреты. Скрыть что-то от нее было практически невозможно. В России для этой цели использовали французский язык, на котором дворяне говорили между собой. Он был не только признаком достойного воспитания, но и необходимой мерой, препятствующей распространению семейных секретов. В Англии, исторически недолюбливавшей Францию, аристократы говорили на родном языке, языке высшего света, который тоже не всегда был понятен простым людям, но все же использование его облегчало задачу для сплетников. Кроме того, настоящие джентльмены и леди были воспитаны так, что им порой и в голову не приходило, что люди могут быть так низки, чтобы подслушивать. Они часто полагались на преданность слуг, помня, они сами и их родители были окружены одними и теми же людьми в течение многих лет.

Порой порядочность или наивность господ приводила к тому, что они и не подозревали, что зависят от слуг гораздо больше, чем предполагали. Вот выдержки из книги того же Свифта, который много наблюдал за работой прислуги, списывая свои примеры из жизни и не переставая иронизировать: «Кому как не вам следить за тем, с кем ваша хозяйка заводит знакомства! Если вы не одобряете тех или иных людей, может быть, по причине, что они вас как-то задели, или оттого, что их дом неудобно для вас расположен и далеко будет носить письма, доставляйте послание от вашей госпожи в такой манере, которая испортила бы отношения между домами до такой степени, чтобы невозможно было бы примирение».

И конечно же благородным аристократам и в голову не приходило, что у слуг есть свои комплексы и амбиции. «Если господа приказали вам следовать за ними, на случай, если им понадобится послать вас с каким-нибудь поручением или просто для того, чтобы вы открывали перед ними двери, старайтесь идти не позади, как они того желают, а рядом. Тогда прохожие будут думать о вас, что вы или идете сами по себе, или являетесь приятелем ваших господ. Однако если "Их светлости" повернутся к вам и обратятся за чем- нибудь и вы, как того требуют правила службы, вынуждены будете снять головной убор, то сделайте это двумя пальцами, как будто вы просто хотели почесать голову».

Другие сатирические советы к мужской прислуге были следующими: «Если вас посылают за чем-то из дома, то не нужно возвращаться сразу же после того, как поручение выполнено. Используйте возможность и отсутствуйте четыре, шесть, а то и восемь часов. Оправдаетесь тем, что ваш дядя пришел к вам повидаться за несколько десятков миль, ваш отец прислал вам корову на продажу, поранили ногу, и прошло несколько часов, прежде чем вы смогли передвигаться, кто-то вылил вам на голову помои из окна, и вы стыдились возвращаться, пока запах не пройдет, и так далее».

Домоправительница, управлявшая женской прислугой в богатых домах, принимая на работу новую служанку, объясняла ей ее функции в доме: «Слуги нужны для того, чтобы хозяин и хозяйка могли заниматься очень важными делами. Даже если они отдыхают, их голова забита мыслями высшего порядка».

Образование портит слуг. Безграмотному населению легко было внушить мысль о том, что даже если хозяева целый день проводили в праздности, то в это время они предавались мыслям о добывании хлеба насущного, чтобы прокормить слуг, или думали о пользе отечества, или молились Богу о ближних. Такие поучения внушали уважение к господам, ведь, как известно, слуга тогда преданней, когда он смотрит на хозяина снизу вверх.

Невозможно служить тому, кого презираешь! Ситуация со слугами очень сильно осложнилась после Французской революции. Англия, соседняя страна, сразу почувствовала переменившееся отношение. Прислуга стала высказывать претензии, настаивать на своих условиях. В это время выходит много карикатур на эту тему. В иных горничные настаивали, что поедут сопровождать хозяйку по железной дороге только в вагоне первого класса. Няня требовала для себя более роскошную одежду, объясняя, что ей стыдно показываться в поношенном платье, так как она гуляет с малышами в аристократическом районе. Лакей отказывался выполнять некоторые поручения, так как ему не хотелось, чтобы его видели в районе для бедных.

Слуги учили новеньких, как обращаться с господами: «Во-первых, ни при каких обстоятельствах не заменять обязанности отсутствующих слуг. Это проблемы хозяев, пусть они сами их и решают. Во-вторых, входная дверь не должна быть открыта до тех пор, пока колокольчик не прозвенит четыре раза, потому что только собака прибегает к своему хозяину по первому свистку».

В это время создается великолепная серия произведений, написанная английским писателем П. Г. Вудхаусом, «Дживс и Вустер». В ней рассказывалось об удивительных взаимоотношениях между хозяином и слугой. Здесь впервые образ последнего занимает не второстепенное место, как было во всех произведениях до тех пор, а равное. Автор создал комедийный образ доброго, но недалекого хозяина-холостяка по имени Берти Вустер, валетом и дворецким у которого (джентльменом джентльмена) служил знаменитый Дживс. Этот бессменный слуга-друг, будучи более образованным и умным, чем его наниматель, ненавязчиво и настойчиво оберегал своего господина от многочисленных ошибок, воистину являясь хозяином в этой служебной ситуации.

Жизнь никогда не соответствует правилам, не идет по нарисованным линиям, игнорирует продиктованные сценарии.

Верхняя и нижняя прислуга

Слуги подразделялись в зависимости от их должности и близости к семье в доме, куда они были наняты на работу.

На первом и в подвальном этажах чаще всего располагались кухня и подсобные помещения, а в верхних находились личные покои хозяев. Отсюда и пошло разделение на тех, кто под лестницей, то есть нижних слуг, и на тех, кто над лестницей, то есть верхних. Верхние – это те, которые находились в непосредственной близости к хозяевам, обслуживая их дома или в поездках; или руководили теми, кто заботился об их собственности: имении, лошадях, саде, оранжерее, доме. К верхним слугам относились: дворецкий, домоправительница, кухарка, главный садовник, главный конюх, кучер, валет, горничная леди, няня, гувернантки и гувернеры. Нижние слуги: горничные по дому, лакеи, кухонные служанки, прачки, посудомойки, мальчики на конюшне, работники в саду и т. д. Главой всех работников считался дворецкий. Это был вышколенный, мало- говоривший слуга, державший всю мужскую прислугу в строгости. Женская, хоть и считала его главнее всех после господ, все же более боялась домоправительницу, которая была гораздо искушеннее во всех женских хитростях. Хозяин обычно давал указания дворецкому, а хозяйка выясняла все вопросы и давала распоряжения через домоправительницу.

У последней была своя отдельная, хорошо обставленная комната, и одна из кухонных служанок, помимо своих ежедневных обязанностей, прислуживала ей. В этой комнате верхние слуги собирались для завтрака, чая, а иногда и для ужина. Однако на обед они спускались вниз в общую столовую, и все нижние слуги вставали и ждали молча, пока верхние не занимали, согласно субординации, свои места за столом. Во главе его с обеих сторон сидели дворецкий и домоправительница. По правую руку от нее – кухарка, а по левую – горничная леди. По обе стороны от дворецкого размещались его помощник и кучер. Дворецким произносилась молитва, и далее все приступали к еде. Нижние слуги не решались сами начинать разговор. Они были слишком заняты тем, чтобы следить за своими манерами за столом. Тот, кто не умел пользоваться ножом и вилкой, старательно скрывал это, перенимая у старших слуг «сложную науку» держать приборы. Верхние также молчали, приберегая разговоры до того момента, когда после главного блюда они поднимались в комнату домоправительницы на чай с пудингом.

По субординации английского дома горничная или лакей не могли напрямую пожаловаться леди или джентльмену на несправедливость. Считалось недопустимым первыми начинать разговор с господами, несмотря на то, что они видели своих хозяев каждый день. Слуги, как и дети, должны были быть слышны только тогда, когда к ним обращались.

В своих лучших качествах английские дворецкие и лакеи были величественны, уравновешенны, обходительны, учтивы, почтительны и готовы к услугам, которые они выполняли, не роняя своего достоинства. Многие иностранцы завидовали хозяевам, имевшим таких слуг. Один из них жаловался на то, что, приехав в дом к очень образованной даме во Франции, был поражен, увидев, как лакей, положив сахар в чашки гостей, намочил при этом свои пальцы. Более того, заметив, что носик чайника засорился, он преспокойно продул его, чтобы освободить от заварки. Подобное было невозможным в Англии, и британских слуг часто увозили в Америку, Австралию и Европу. До сих пор дворецкие из Англии придают солидность любому дому.

В пьесе Генри Филдинга «Урок отцу» героиня Люси осуждалась за то, что была влюблена в лакея. В свое оправдание она воскликнула: «Да, в лакея! Но он выглядит и говорит в тысячу раз более похоже на джентльмена, чем сквайры Фоксчейз или Танкард. Он даже пахнет совсем как джентльмен! У него так аккуратно уложены волосы, сверху вниз напомажены сахаром, как пирожное, с тремя симпатичными кудряшками с каждой стороны. Его ноги в белых аккуратных чулках стройны, как у высокой красивой птицы; а в руках у него всегда трость, которой он качает взад и вперед и которой он свалит с ног любую собаку, которая вздумает меня укусить!» Это описание слуги начала XIX века.

О важности некоторых лакеев и дворецких ходило много анекдотов. Дворецкий одной важной особы однажды сказал графу Вюртембергскому, когда тот, постучав, поинтересовался, дома ли хозяин, что он еще спит и не стоит его беспокоить.

«- Почему же ты не попросил его подождать, не пригласил в дом? – негодовал аристократ, узнав об этом. – Разве ты не знаешь, что это иностранный принц? Что он королевской крови!

– Нет, сэр! – последовал ответ. – Я думал, что он обычный граф!»

Британские слуги были известны не только своей вышколенностью, но также и привычкой к чаевым. Разорившийся ирландский пэр, в ответ на приглашение поужинать, заметил князю Ормондскому: «Если ваша светлость будет давать мне гинею каждый раз, когда мне нужно будет дать на чай вашим слугам, то я согласен принять ваше приглашение! Иначе, я слишком беден!» И после этого гинея высылалась с каждым приглашением на обед. Другой обедневший аристократ Александр Поп получал пять гиней от князя Монтегю. Сатирик доктор Шеббер заметил, что такая система создает английским аристократам дурную репутацию: «В то время как хозяева с невинным видом притворяются, что не замечают, как гости расплачиваются за свой визит, давая чаевые слугам, те, в свою очередь, невнимательны и дерзки, потому что знают, что не из кармана их светлости они получают свои деньги».

Один ирландский аристократ, лорд Таафи, известный своей эксцентричностью, как-то открыто заметил своим гостям: «Если вы хотите что-то дать, то дайте лучше мне, ведь это я оплатил этот ужин!» В начале века довольно обычным явлением было построение слуг в холле во время проводов гостей. При этом они открыто протягивали руки за получением вознаграждения, которым каждый уходивший гость чувствовал себя обязанным их оделить.

В доме, хозяином которого являлся господин выше среднего достатка, но без претензий, давалось два шиллинга шесть пенсов каждому верхнему слуге, и шиллинг три пенса нижнему. Если гость был высокого ранга: известный, богатый человек или заморский принц, то от него ожидались чаевые уже совсем другого уровня. Прогон «сквозь строй» мог стоить ему десяти фунтов – годовое жалованье горничной в богатом доме. Время от времени гости протестовали против таких поборов со стороны слуг. Об этом говорит популярная история об одном госте-капитане, которому его вещи – головной убор, шпагу, трость и часы – принесли разные лакеи, каждый из которых рассчитывал получить чаевые. Когда последний принес перчатки, капитан отказался их принимать, сказав, что они слишком изношены, чтобы заинтересовать даже перекупщика, и оставил лакеев без подачки.

Другие гости, покидая дом и видя протянутые руки слуг, пожимали их вместо того, чтобы лезть за кошельком, а некоторые награждали каждого слугу яблоком. Некий офицер срезал серебряные пуговицы со своего мундира и вложил их в протянутые ладони. В доме одного герцога разгорелся настоящий скандал, когда покидавший ужин гость стал утверждать, что при пожатии руки стюарда (управляющего) вложил в ладонь двадцать гиней, а слуга уверял, что ничего не получил.

«Разве это не отвратительный и жалкий фарс, когда самые великие люди в королевстве вынуждены давать такое представление?» – восклицал современник. Джентльмены, известные тем, что старались избегнуть вознаграждения чужих слуг, либо не приглашались более, либо становились предметом всевозможных насмешек. Вот что говорил по этому поводу один из таких гостей: «Если я осмеливался попросить вина, то после бесконечного ожидания я получал слив из всех бокалов в грязной рюмке. Если я протягивал тарелку, то лакей видел всех гостей, кроме меня, и я был вынужден есть баранину с рыбьим соусом, и анчоусы с яблочным паем. Когда же я уходил, то в кармане пальто я обнаружил бумажку с чем-то невыразимо отвратительным внутри. А когда выкрикнули мою карету, то оказалось, что сбруя на лошади была порезана».

Чаевые ожидались не только от гостей, приходивших на ужин или живших в доме некоторое время, а даже от посторонних людей, по каким-то причинам зашедших к хозяину. Если такой визитер не позаботился о том, чтобы вложить в ладонь дворецкого или лакея наградные, то скорее всего ему говорили, что хозяина нет дома. Таким образом, часто слуги определяли, с кем видеться их джентльмену, а с кем нет. Один слуга написал как-то в известный в то время журнал «Мир»: «Хороший лакей тот, кто хорошо знает свое дело, старается сделать все возможное, чтобы не допустить к столу своего хозяина людей ниже его по своему статусу». При этом, естественно, собственные интересы ставились на первое место, поскольку от таких гостей бесполезно было ожидать чаевых.

Зависть между слугами была постоянной. Каждый из них следил за тем, сколько чаевых получил другой. Историю одного лакея, описавшего свою службу, мы можем узнать благодаря Джону Макдональду. Он пришел в Эдинбург мальчиком, после того как остался сиротой. Сначала он ходил поводырем у слепого скрипача, затем в возрасте девяти лет стал прислуживать в семье Гамильтон. В доме было восемь горничных леди, четыре палатных служанки, две прачки и много других слуг, то есть гораздо больше женской прислуги, чем обычно в аристократических семьях. Старые слуги научили мальчика читать, и он стал везде носить блокнот. В своих воспоминаниях он писал, что получаемые от гостей деньги слуги должны были делить в неравных и часто несправедливых пропорциях с верхними слугами. Когда он еще мальчиком служил форейтером на конюшне, то кучер часто его порол за то, что он прятал свои деньги. Несмотря на это, он все-таки отдавал только их часть.

При устройстве на работу предпочтение отдавалось домам, хозяева которых устраивают у себя приемы, ужины и балы не реже, чем дважды в неделю. Если же они принимали гостей лишь несколько раз за год, то найти слуг им было не очень просто.

Однажды сэр Тимоти Уалдо, проведя приятный вечер за ужином в особняке его светлости, герцога Ньюкасла, положил крону в руку повара. Возмущенный повар вернул деньги со словами: «- Сэр, я не беру серебро!» Сэр Тимоти ответил: – Вот как! Ну а я не даю золото на чай!» Хануэй, опубликовавший «Восемь писем Его Светлости на предмет чаевых, даваемых в Англии», писал, что когда гости развлекают хозяина приятной беседой, они ничего не требуют взамен. «А вот слуги Вашей Светлости заставляют их платить в десять раз больше, чем ваши гости порой могут им дать! Столько чаевых, как в Англии, не дают слугам нигде в Европе. Даже в России и Португалии, что отстали от нас на несколько веков, не встретишь такого!»

В своих письмах он приводит анекдот в качестве подтверждения своих слов. Как-то герцог Ормондский гостил некоторое время у своего французского знакомого. Уезжая, он оставил слугам определенную сумму денег по английской традиции. Когда хозяин узнал об этом, он бросился догонять его и гневно спросил, есть ли у того претензии?

«- Нет! – ответил аристократ. – Я никогда так прекрасно не проводил время!

– Так почему же вы тогда оставили деньги слугам, как будто вы останавливались у меня как в отеле?!»

Француз был так этим оскорблен, что предложил выбор: или дуэль с хозяином, или гость берет свои деньги назад! Герцог предпочел забрать деньги, в которых он в тот момент очень нуждался.

Сам Ханвэй хоть и выступал против чаевых, все же время от времени давал их симпатичным горничным. Они принимали их с улыбкой и приседанием, что было гораздо приятнее, чем надменное выражение лиц у лакеев. Против системы чаевых вскоре запротестовали аристократы и дворяне. Их поддержал король Георг III, запретив своим слугам принимать деньги. Когда он посетил театр, то был встречен возмущенными возгласами, продолжавшимися все представление. Просидев с невероятным спокойствием до конца, он еще больше укрепился в своем мнении и предложил своим подданным, вместо того чтобы платить чужим слугам, повысить жалованье своим собственным. Это и было сделано впоследствии.

Однако многие из высокооплачивыемых слуг все равно остались недовольны, поскольку теперь размер их жалованья равнялся полученным за год чаевым. Не найдя работу в Англии, они эмигрировали в другие страны, где вышколенные английские слуги были в большой цене. В правление королевы Виктории в книгах по этикету советовалось когда, кому и сколько нужно давать чаевых, что позволяло всем сторонам прийти к компромиссу: слуги знали, сколько они получат (в разумных пределах), а гости знали, сколько денег нужно было приготовить заранее.

Неписаным правилом являлось то, что хозяин должен заботиться о своих слугах, если они заболевали, и в случае необходимости вызывать к ним доктора. «Вы можете смеяться надо мной, мадам, но это довольно неприятно, когда ты берешь на работу старую кухарку, желтую, как лимон, и узнаешь, что ее соблазнил собака кучер. К довершению всего, у нее случается выкидыш и она заболевает водянкой! Все мои слуги теперь уверены, что в тот момент, когда они станут бесполезными, с точки зрения работы, я буду держать их и устраивать в своем доме богадельню!»

Автор этого письма был аристократом и имел огромный дом, где могли разместиться больные и старые. В том случае, когда хозяева не могли держать больных из-за недостатка финансов или свободной площади и приходилось нанимать нового слугу из-за потерявшего трудоспособность прежнего, заболевшего отсылали домой или в работный дом (последнее было равносильно каторге). Подчас заболевшие служанки отсылались в госпиталь и там становились приманкой для сводников и хозяек борделей. Легко им было, пользуясь беспомощностью и наивностью девушек, делать вид, что им небезразлична судьба несчастных. А в конце предъявить бедняжкам счет за оказанную «помощь», который они не в состоянии были оплатить, и обманутые девушки вынуждены были отрабатывать, продавая свое тело. В XIX веке госпитали кишели негодяями, рассчитывавшими сделать из неопытных девушек успешный товар для своих нужд.

И конечно, перед господами стояла проблема, куда девать старых слуг, которые по своему возрасту уже не могли ухаживать за хозяевами. Многие из стариков стремились устроиться на работу в церковные приходы, где после двенадцати месяцев труда они получали место пожизненно. Но даже здесь стоимость ухода за больными была так высока, что в приходы принимали на работу людей на 11 месяцев, оставляя за собой право уволить их в конце этого периода. Однако трудолюбивые, здоровые и трезвые люди при умеренных тратах могли к старости накопить достаточно средств, чтобы обеспечить себе кусок хлеба и крышу над головой. Верхним слугам с их хорошим жалованьем сделать это было гораздо проще. Все они мечтали, что однажды, удалившись от службы, купят таверну или дом для сдачи в наем, женятся на домоправительнице или надежной горничной по дому и вместе будут содержать собственное хозяйство.

Другой проблемой для господ являлось то, что не вся прислуга была надежной и честной. Лень, пьянство, воровство довольно часто встречались в этой среде. От иных слуг хозяева не знали, как отделаться. Плохие лакеи и горничные нуждались в рекомендациях от бывших хозяев, пожалуй, еще больше, чем хорошие. Довольно частой была картина, когда уволенный слуга приходил к своему джентльмену, даже после того как ограбил его, и просил: «Вы, ваша светлость, такой достойный господин, не будете же вы губить бедного слугу, которому не на что надеяться, кроме как на свой характер и собственные руки для добывания куска хлеба! Вам зачтется на том свете за вашу доброту!» Подобный шантаж чаще всего срабатывал. Никто не хотел брать греха на душу в том, что довел человека до еще большего падения. И лгун, лентяй, вор и пьяница получал рекомендацию в руки, как достойный и трудолюбивый слуга. Главное – сбыть его с рук. Но были, конечно, и хозяева, которые называли вещи своими именами, как, например, Чарлз Беркли, сын четвертого лорда Беркли:

«Катрин Йорк – самая лучшая кухарка из тех, которые были у меня за двадцать лет. Она оставалась у меня десять месяцев. Я верю, что она честна, хотя и не очень изобретательна на кухне, и любит чистоту. Правда характер ее подобен углю, который, загораясь мгновенно, своими искрами скоро доходит до крыши. Она страстна и неуправляема в своей воле. У нас было много ссор из-за того, что я открыл много погрешностей, касаемых стола. Последняя ссора произошла из-за того, что моя жена, как обычно, послала свою горничную потушить везде свет, и Катрин Йорк закрыла дверь на кухню на задвижку, не разрешая ей войти. Я не вычел из ее жалованья за пьянство, но она бывает очень импульсивна, когда пьет. Я боялся, что она сожжет весь дом! Рекомендую ее для устройства на работу!»

Верхние слуги были уважаемыми в своем круге людьми, и не случайно, ведь у них в подчинении находилось несколько душ. У дворецкого, кучера и валета даже были свои клубы, как у джентльменов, куда они заходили, когда наступал их выходной день. Много примеров в истории, когда дворецкие, отойдя от службы, открывали свое дело за счет знакомств, приобретенных в доме бывшего хозяина, и часто становились богаче его.

Нижние слуги прислуживали не только господам, но и верхней прислуге. Лакеи утром выносили ночной горшок из комнаты дворецкого, младшая кухонная служанка будила кухарку, принося в ее комнату чай и вынося лишнее из ее спальни. Но однажды все менялось. В каждом богатом английском доме сохранялась традиция, заведенная много веков назад, когда хозяева становились слугами у своей прислуги. Конечно, это был больше фарс, чем настоящая служба. Ведь и горничные и лакеи знали, что если сегодня они будут непочтительны к своих господам, то завтра их не будет в имении. Скорее, это была дань религиозному учению, напоминание высшим, что не стоит зарекаться от тюрьмы и от сумы. Однако в этот день слуги облачались в лучшие одежды (чаще всего с господского плеча), а хозяева одевались очень скромно и обращались к слугам так, как те ежедневно обращались к ним.

– Что прикажете, ваша светлость. Будет исполнено, сэр.

Иногда господа, передразнивая лакея или мальчика на побегушках, говорили:

– Сэр, помните, как вы послали меня в табачную лавку и дали мне денег? Такая неприятность, сэр, я поскользнулся на улице и упал, и ваши деньги упали прямо в водосточную канаву. Я уж искал, искал, но не нашел!

Смышленый слуга, исполнявший роль хозяина, включался в игру.

– Не беспокойся, Джон, потеря не велика, я дам тебе еще. И в этот раз ты уж будь добр не обронить.

– Моя леди, мне нужно навестить больную тетушку. Но вы наверняка меня не отпустите, потому что я порвала мое любимое, ой, то есть ваше любимое платье.

– Ну что ты, Бетти. Конечно же я отпущу тебя навестить тетю. Кстати, это платье ты можешь забрать себе. В таком состоянии оно мне уже не нужно!

Так хозяева давали понять слугам, что все их хитрости им были известны. А слуги, в свою очередь, намекали на то, что хотели бы видеть господ более щедрыми. И все же, даже в игре, слуги не решались опуститься до той интонации, которую часто позволяли себе господа в обращении с ними, а горничные все так же суетливо вскакивали, видя, как не ловка их леди с черной работой.

Добрые хозяева, заботясь о своих слугах, также устраивали торжества для них во время больших религиозных праздников. Так, на Рождество они нанимали официантов и кухарку со стороны, чтобы их домашние могли повеселиться и потанцевать на славу Сами они спускались к ним на час, отдавая долг вежливости, и после их ухода веселье разгоралось с новой силой. И все же таких хозяев, которые пеклись о своих слугах, встречалось не много. Человеку свойственно быть недовольным чужой работой, а во многих домах культивировалась подозрительность в том, не даром ли слуги едят свой хлеб. Придраться можно было к чему угодно. Например, горничные должны были убрать дом еще до того, как семья вставала по утрам. Хозяин обычно терпеть не мог видеть по утрам снующих слуг и хотел спокойно расслабиться в одиночестве или в присутствии супруги в домашнем халате. Если же горничные случайно встречались с господами в коридоре, они должны были отвернуться к стене и пропустить господ вперед или же прислониться к стене и опустить глаза и руки вниз. Как и любому человеку, который только что проснулся, хозяину не хотелось никого видеть и чтобы его видели по утрам. Если девушка от любопытства все же поднимала на него глаза, то за это ей могли запретить убираться в верхних комнатах и приказать не совать своего носа дальше кухни. Это могло быть очень чувствительным наказанием, особенно если в дом ожидались гости. Ведь тогда все служанки любили, приоткрыв дверь в танцевальную комнату, рассматривать наряды собравшихся дам. Слуги вообще любили смотреть, как развлекались хозяева, слушать игру на пианино, присматриваться к затеваемым играм, разглядывать красиво одетых людей и перенимать их манеры. Все было интересно, так как вносило разнообразие в ежедневную рутину.

О чем молчал дворецкий

Дворецкий являлся лицом дома. От него требовалось, чтобы он держал себя достойно, даже надменно со всеми, включая хозяина (что никого не смущало), и своим видом придавал дому респектабельность. Величественность и степенность, присущая этой должности, шли вразрез с семейной жизнью, ворчащей женой и кричащими детьми. Она была по плечу только одинокому мужчине, не заботившемуся о том, чтобы унести что-то со стола своих хозяев голодным детям, и не ломавшим голову, как помочь своей жене. Поэтому как горничная, забеременев, немедленно увольнялась со службы, так и дворецкий, замеченный в любовной интриге, неизбежно покидал дом, где он порой проводил половину своей жизни. Утешением за безбрачную жизнь был его высокий статус. Как писал Чарлз Диккенс: «Он так часто обслуживал за столом людей самого высокого круга, что считал себя почти что наравне с ними». Для многих дворецких их должность являлась ступенькой в жизни, после которой, накопив состояние и заведя необходимые знакомства, он начинал заниматься торговлей и обзаводился семьей. Однако многие так привыкали к своей службе, сытой жизни и власти над всеми слугами, что предпочитали оставаться пожизненно дворецкими в одном и том же доме, служа отцу, затем сыну, а иногда и внуку. Их возраст и опытность в этом случае являлись плюсом, а не минусом. Однако такое было возможно только в семье, чье состояние оставалось стабильным и хозяева не страдали пагубными страстями, приводившими подчас к разорению.

В домах, где кроме женской прислуги трудились только лакей и дворецкий, последнему приходилось исполнять обязанности свои и валета. Утро его тогда начиналось с того, что он выкладывал на кровать одежду хозяина, состоявшую из нескольких перемен, приготовленную на день, которую он сам перед этим чистил и гладил. Он, правда, не укладывал волосы хозяина, как это делал валет. Затем он вместе с лакеем приносил завтрак и обслуживал всю семью за столом. Утром в его обязанности входила подготовка газет для хозяина, когда он должен был прогладить горячим утюгом каждую страницу, чтобы тем самым высушить типографские чернила. До сих пор дворецкие принца Чарлза и принца Эдинбургского гладят газеты, перед тем как отнести их королевским высочествам. Во время ланча дворецкий следил за порядком, но прислуживали обычно другие слуги. Он же наливал хозяину вино, виски или бренди. Если после ухода главы семьи из дома хозяйка тоже решала удалиться по делам, тогда дворецкий мог отправиться в свой клуб, чтобы вернуться перед ее возвращением. Когда же семья оставалась дома, то в его обязанности входило открывать двери и представлять посетителей, которые делились на две категории: достойные и другие. Аристократов проводили сразу же в рисовальную комнату, а других просили подождать в переднем холле или снаружи дома. Очень важно было, чтобы дворецкий по поведению и внешнему виду умел различать, к какой категории относились визитеры, иначе его ошибка могла поставить хозяев в чрезвычайно неловкое положение. Особенно если, заблуждаясь по каким-то причинам, он относил важную персону к разряду посетителей, которых не оставляли даже в холле, опасаясь, что они украдут что- нибудь из дома, когда дворецкий пойдет докладывать об их приходе. По этикету, если посетители не относились к первой категории, то, объявляя о них, слуги не затрудняли себя в назывании их имени. Они говорили обычно: «Мэм, там к вам посетитель(ница)».

Интонация на последнем слове обычно показывала, заслуживает ли пришедший внимания. Она часто определяла решение хозяйки принимать визитера или нет. В случае отказа ответ давался в зависимости от щепетильности хозяев.

Журнал для слуг советовал: «Если ваши наниматели не желают принимать по каким-то причинам, то лучше отвечать, что господа заняты, и вы будете признательны, если посетитель заглянет позже! Лучший слуга тот, кто, ставя интересы хозяев на первое место, не лжет им в угоду без крайней нужды! Если даже ваш господин только что умер, не следует объявлять об этом первому встречному».

В этом отношении хозяева могли быть спокойны. Дворецкие славились своим непроницаемым видом, за которым невозможно было прочитать ничего. С одинаковым беспристрастием они объявляли о пожаре и о приготовленном ужине. Когда стол был накрыт, дворецкий входил без стука в рисовальную комнату и объявлял: «Ужин сервирован, мэм!» Затем, после того как хозяева проходили в столовую и рассаживались за столом, он вносил первое блюдо, за ним шли остальные слуги со следующими угощениями, каждое – закрытое крышкой.

Сервировался обед и ужин, как правило, лакеем, но дворецкий был ответствен за то, чтобы красиво расставлять на нем дорогие серебряные вазы, подсвечники, скульптурки. Дворецкий вставал за спиной хозяина, чтобы по его команде разлить по бокалам вино. После произнесенной молитвы он давал команду слугам обходить гостей и класть на их тарелки порции от каждого блюда. Когда приходило время десерта, он удалялся в комнату домоправительницы, чтобы с остальными верхними слугами попить чаю. Однако к тому моменту, когда нужно было подать чай гостям, он был уже на месте, чтобы, наливая каждую чашку, передавать их через лакея для господ. Его последней задачей за день являлась проверка того, потушены ли все лампы и заперты ли все окна и двери на первом этаже дома.

Вставать он должен был очень рано, для того чтобы проверить, хорошо ли вентилируется подвал, где хранилось вино. Часто в очень богатых домах роль дворецкого, помимо управления слугами, сводилась к слежению за тем, чтобы подвал аристократа всегда пополнялся новым запасом дорогих вин, которые дворецкий сам же и подавал хозяину за ужином. Он помещал свечу на длинном пруте, и если пламя гасло, то он прибегал к искусственной вентиляции. С его точки зрения, идеальным было сводчатое хранилище для вина, расположенное в северной части дома, вдали от тряски карет и экипажей, вибрации кузниц и галопировавших всадников. Оно должно находиться в глубоком и сухом подвале, который не заливался бы водой при длительных, обильных дождях. Он также знал, что делать с вином, когда оно становилось слишком уксусным или приобретало неприятный привкус. В солодовый алкоголь он добавлял угольный порошок, что придавало напитку вкус хорошего бренди, когда нужно было сгустить малмсей, он смешивал двадцать яиц, в другие вина он добавлял рыбий клей или желатин. Если белое вино обладало не очень приятным вкусом, он сливал половину, а в другую доливал галон свежего молока, клал горсть морской соли и риса, после чего сбивал содержимое в течение получаса, выливал в бочонок и запечатывал на несколько дней. Вкус напитка после этого значительно улучшался. Дворецкие были большими знатоками вина, ведь у них было столько возможостей оценить его. Если они слишком увлекались пробой, то вино приходилось разбавлять. В поместьях дворецкий к тому же еще и варил пиво или руководил варкой.

Со временем хозяева менее охотно доверяли дворецким ключи от винного подвала, подозревая, что если они будут хранить их у себя, то количество бутылок будет уменьшаться гораздо медленнее. Многие слуги возражали против такого недоверия, тем более что, как правило, подозрительный хозяин и все счета, приходившие в дом, старался оплачивать сам, не доверяя домоправительнице и дворецкому. Слуги, работавшие в доме долгое время, все равно находили способы вернуть себе утраченные источники дохода. Многие из них мечтали о том, как однажды с горничной леди или с домоправительницей они, после того как покинут службу, откроют собственный отель, поженятся, обзаведутся детьми. Однако часто эти мечты так и оставались мечтами, поскольку нарушить размеренный и стабильный, сытый образ жизни с возрастом становилось все труднее и труднее.

Время от времени посещая свой клуб, отдельный от клуба для лакеев и кучеров, дворецкие в компании себе равных обменивались сплетнями о своих хозяевах. Один из таких клубов описан в упоминаемой серии Вудхауса «Дживс и Вустер», в правила которого входило при вступлении вписывать в специальную книгу все интересные детали о своих работодателях. Высокий статус дворецкого порой играл с этими слугами злую шутку. Они начинали забываться и ставить себя чуть ли не вровень со своими хозяевами. У дворецкого для этого были все основания. Одевался он в одежду с его плеча, как джентльмен. К ней специально в его присутствии подбирался неправильный галстук, чтобы показать статус слуги. Большую часть времени вращаясь в круге господ, учась от них поначалу, как себя держать и о чем говорить, многие усваивали этот урок так хорошо, что, как в случае с Дживсом, становились более похожи на джентльменов, чем их хозяева. Чувствительность и обидчивость дворецких – отдельная тема разговоров в обществе. В журнале «Наблюдатель» за 1848 год был рассказан достоверный случай, когда в полицию на Мальборо-стрит пришел элегантно одетый человек, по виду из чистой публики, и умолял рассмотреть его дело. Он сообщил, что пострадал, устроившись на работу дворецким (это единственная должность, на которую не нанимались, дворецкие на работу устраивались), о чем он гордо и заявил. В рождественский вечер его хозяин приказал ему пойти на кухню и выжать несколько лимонов. В ответ он очень вежливо возразил, что эта работа для слуги низшего ранга, и отказался ее исполнить. Рассерженный хозяин толкнул его, в результате чего поднос, который дворецкий держал в руках, упал вместе с рюмками, которые разбились. Когда же джентльмен приказал убрать этот мусор, дворецкий возразил, что это кропотливая работа для горничных, а не для него. Рассердившись, хозяин решил, что слуга или пьян, или сошел с ума, и рассчитал его на следующий день. «Он даже не вызвал лакея, чтобы донести мой багаж! Я уверяю вас, – говорил он с болью в голосе. – Я был вынужден нести мои собственные вещи и ковровую сумку целых полмили!»

Когда магистрат спросил его, зачем он пришел в суд, бывший дворецкий ответил, что желает получить материальную компенсацию от своего хозяина. Судьи, однако, не вошли в его положение, рассудив, что просьба в адрес своего слуги выжать лимоны была вполне допустима.

Строгий блюститель нравственности у своих подшефных, дворецкий, как пастух, следил за тем, чтобы ни одна дурная овца не испортила стада. Однако чаще всего искушение приходило не снизу, а сверху.

В каждой книге было написано, что горничные должны были пресекать малейшие ухаживания со стороны джентльменов, не отвечать на комплименты, не принимать подарки и не допускать поблажек для себя. Но это шло вразрез с тем, что молодым и симпатичным горничным порой приходилось раздевать своего господина и укладывать его в кровать. Подобные щекотливые моменты в книгах не учитывались. Все нравственные предупреждения сводились к тому, чтобы своим видом горничная не пыталась вызвать непристойных желаний у своего хозяина. Она не должна носить ярких лент, украшений из пера или других, вызывавших недостойные мысли предметов одежды. То есть, при неблагоприятном исходе, бедняжка заранее обвинялась в том, что была привлекательна, даже если она одевалась всегда очень скромно и вела себя чрезвычайно целомудренно. Сэмюэл Ричардсон – печатник, который в молодости помогал неграмотным служанкам писать любовные письма, был как никто другой знаком с тем, что молодые, неопытные девушки были совершенно не подготовлены к жизни и довольно часто попадали в ситуации, из которых не знали, как найти выход. В зрелом возрасте он опубликовал некоторые из писем, которые ему доводилось писать. Два из них приводятся ниже:

«Моя дорогая дочь!

Я понимаю с горькой скорбью в сердце, что твой хозяин сделал попытку сломать твою добродетель и что после этого ты все же осталась с ним. Господь вознаградит тебя, если ты еще не уступила его низменным желаниям. Ведь раз человек, забыв себя, свои лучите ^качества, достоинство, сделал такую попытку, то твое решение остаться с ним под одной крышей только подтолкнет его на продолжение действий для достижения своей цели. И если он ведет себя лучше и более вежливо теперь, то это только подтверждает, что вскоре он атакует тебя опять И если ты, Господь не допустит, еще не сдалась ему, не жди опасности от повторной попытки и уходи (как ты должна была по твоему внутреннему чувству) по приказу от твоего предающегося скорби отца».

«Дорогой и почитаемый отец!

Вчера я получила твое письмо, и я сожалею, что осталась в доме своего хозяина после его дикой попытки. Но он так искренне обещал, что этого не повторится вновь, что я готова бьмш поверить ему, так как не видела ничего противного тому Но хоть я и убеждена в этом, я должна делать, как ты сказал, и с сегодняшнего дня я оставила его, и скоро после того, как ты получишь это письмо, я надеюсь быть с тобой.

Твоя послушная дочь».

Поразительно, что девушка, оказавшись в затруднительной ситуации, доверяет подобные секреты не матери или подруге, как бы это было сейчас, а отцу. Вероятнее всего причина кроется в том, что подруга могла распустить сплетни и репутация девушки без вины бы пострадала, а мать скорее всего не имела авторитета в ее глазах и не считалась дочерью способной дать верный совет. Сэмюэл Ричардсон, основываясь на своем опыте, издал книгу под названием «Памелла», которая была раскуплена мгновенно всеми слоями общества и переиздавалась многократно в викторианское время. Там описывалась юная пятнадцатилетняя девушка, которая находилась в услужении в одной семье, где хозяйка неожиданно умерла вскоре после начала ее работы. Молодой хозяин мистер В. начал оказывать Памелле знаки внимания и дарить ей одежду, принадлежавшую ее бывшей хозяйке. И возможно в благодарность за то, что девушка подготовила тело его матери к погребению, он при пожатии руки Памеллы далией мо^ нету, что очень плохо было воспринято в семье девушки, где родные обвинили бедняжку в распутстве. Мистер В., который начал испытывать к девушке подлинную страсть, увеличил количество монет, вкладываемых ей в руку. Его также начинает сердить, что она противится его домоганиям. Каждый раз, когда дерзость хозяина превышала дозволенное, Памелла падала в обморок, что обезоруживало молодого человека. Даже когда домоправительница, желавшая угодить хозяину, попыталась удержать Памеллу в его постели помимо ее воли, она опять лишилась чувств, защищая тем самым себя от посягательств. В результате молодой хозяин, потерявший голову от постоянных отказов, женился на своей служанке к ее полному счастью, поскольку, оказывается, она была давно влюблена в него.

Эта наивная история пользовалась неимоверной популярностью в XVIII веке, когда была издана, и в XIX веке каждая девушка знала ее наизусть. То, как часто молодые девы теряли сознание при любой трудной ситуации, наводит на мысли о том, не старались ли они таким путем выйти из щекотливых положений.

Даниэль Дефо, который был знаком с жизнью прислуги и, видимо, когда-то пострадал от любовных чар хорошенькой служанки, в своем произведении «Общий бизнес – ничей бизнес», винил во всем самих горничных. «Многие добропорядочные семьи разорены и обесчещены этими шлюхами, которые, воспользовавшись простотой и неопытностью молодых хозяйских сыновей и их неконтролируемыми желаниями, запустили свои проворные пальцы не только в лучшие имения, но и в акции. Сколько достойных семей было разрушено такими женщинами!»

В своем памфлете «Указания для слуг» он советует молодым служанкам, работавшим в доме аристократа: «Никогда не давайте его светлости ни малейшей поблажки, не разрешайте даже пожатия вашей руки, пока он не вложит в нее гинею. И по возрастающей заставляйте его платить за каждую новую попытку, увеличивая цену вдвойне, согласно тому, что ему будет разрешено в этот раз. И главное, всегда вырывайтесь, боритесь, угрожайте закричать и обо всем рассказать вашей леди, даже при том, что вы получаете от него деньги. Пять гиней за то, что вы разрешаете потрогать вашу грудь – очень легкие деньги! Но никогда не разрешайте ему взять вашу крепость целиком! Ни за какие деньги! Даже если он собирается обеспечить вас до конца жизни!»

Дефо хорошо знал обе стороны жизни и прекрасно понимал, что пока яблочко не скушано, оно всегда желанно.

Ричардсон яростно протестовал против циничных замечаний, отстаивая невинность своей героини. Однако нельзя утверждать,что некоторые служанки и в XIX веке не воспользовались уроками удачливой Памеллы, ведь довольно многие известнейшие фамилии имели в своей родословной скандальные браки со слугами. Уже упоминаемый ранее Макдональд оставил для потомков автобиографичные записки, где он в основном опровергает слухи о всевозможных связях с важными особами, которые приписывались ему на каждом шагу. Однако по этим запискам видно, что молодому красивому лакею, так же как и привлекательной горничной, приходилось балансировать все время, чтобы не уступить домогательствам и не потерять места службы. Леди Энн Гамильтон, у которой он служил в качестве лакея, очень ревностно относилась ко всем, кто проявлял к Макдональду интерес. Домоправительница, которая питала к нему нежные чувства, немедленно была уволена со службы и заменена более пожилой женщиной. Когда в доме леди Энн остановилась гостья – вдова из хорошей семьи, достаточно было узнать, что Макдональд по ее просьбе три раза находился в ее комнате, помогая ей брить голову, так как она носила парик, чтобы дружеские отношения были разрушены навсегда и гостья отослана домой. Из туманного рассказа трудно понять, сколько еще представительниц слабого пола отвадила от своего дома ревнивая хозяйка, известно только, что в их числе были и гувернантка, и горничная, и даже крестная дочь леди Энн. Ее муж Джон Гамильтон последним догадался о предмете желаний своей супруги. Даже тот факт, когда, во врямя остановки экипажа посреди лужи, она не желала, чтобвг ктои нибудь переносил ее, кроме Макдональда, не заставил его подозревать этого молодого слугу. Однако и он вскоре все понял и отказал Макдональду от службы.

Домоправительница

К домоправительнице всегда обращались «миссис», независимо от того, замужем она была или нет. Ее главным достоинством считалась надежность и умение решать все вопросы по управлению домом в том случае, если леди не хотела затруднять себя бытом. Если же хозяйка предпочитала сама контролировать всю работу, домоправительница должна была четко выполнять все ее указания и следить, чтобы все слуги делали то же. Леди каждое утро, встречаясь с домоправительницей, расписывала меню на текущий день, сообщала о приемах, устраиваемых в доме, давала указания подготовить комнаты гостей, если они ожидались, залы к балу, нанять музыкантов, настроить рояль, закупить что нужно в дом и к столу, разместить свечи, украсить аллеи. Вымыть ли окна и постирать ли занавески, где натереть полы и когда подавать чай для гостей – все эти важные вопросы домоправительница, получив указания, решала одна или вместе с дворецким. Она была грозой для женской прислуги, которую сама же нанимала и рассчитывала. Ее боялись все, кроме няни и горничной леди, которые могли быть уволены только хозяином или хозяйкой. Даже кухарка, которая тоже относилась к верхним слугам и не позволяла никому командовать на своей территории, также подчинялась домоправительнице и старалась ей угодить. «В комнате миссис Бонтон кухарка изменилась до неузнаваемости. Ее сжатые губы расплылись в услужливой улыбке, и голос приобрел приятные оттенки.

– Вот, с фермы пришла, – указала она на Нэнси, – вместо Бетси. Рекомендации в порядке.

Сидевшая в этот момент за столом миссис Бонтон подняла глаза от счетов. У нее было строгое, серьезное лицо, сверлящие насквозь глаза и, также как и у кухарки, поджатые губы.

– Оставьте нас, – сказала она тихо кухарке, и та немедленно затворила за собой дверь.

Расспросив Нэнси про ее семью, ферму и ее обязанности там, миссис Бонтон осталась неудовлетворенной ответами.

– Это твое первое место, где ты нанимаешься на работу?

– Да, мэм.

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать, мэм.

– Есть ли у тебя дружок?

Нэнси покраснела от подобного вопроса.

– Нет, мэм.

Это, похоже, был первый ответ, который понравился миссис Бонтон.

Она кивнула головой, от чего рюши на ее чепчике вспорхнули вверх, а потом плавно опустились, как крылья у бабочки.

– Не знаю, понимаешь ли ты, что это за дом и какой чести ты удостаиваешься, работая здесь?

– Да, мэм.

Посмотрев с сомнением на деревенскую девушку, миссис Бонтон вздохнула и добавила:

– Дам тебе неделю показать себя, а там посмотрим. Будешь стараться – останешься. Станешь лениться или хвостом с лакеями вертеть – тут же выгоню! Держи себя и кухню в чистоте, будь скромна и трудолюбива, послушна и благодарна, тогда, может, приживешься здесь. Хозяин у нас щедрый, прислуга хорошо получает. Если оставлю тебя, то в год будешь иметь сначала тринадцать фунтов, да еще форма, питание и небольшие подарки к праздникам. У тебя также будет полвыходного дня по субботам и раз в три месяца будешь отпускаться домой на целый день.

Нэнси знала, что это хорошие условия. Ее подружка за такую же работу получала только двенадцать фунтов в год.

– Однако, – повысила голос миссис Бонтон, – малейшее невыполнение обязанностей, ослушание или, не дай бог, препирательство понесет за собой серьез* ное наказание вплоть до увольнения. Пойдем, покажу тебе твою комнату».

В России женщина, выполнявшая такую работу, называлась экономкой. Часто, находясь в услужении у холостого мужчины, она, по сути дела, прибирала весь дом к своим рукам. Приближение домоправительницы можно было услышать по бряцанию ключей на поясе. Даже леди, если ей надо было попасть в те комнаты, которые обычно запирались, должна была просить ее открыть их.

Готовясь к большим приемам, домоправительница сама занималась украшением сладкого и выпечки. Чаще всего и все работы по заготовке на зиму овощей и фруктов лежали на ней. Исполняя свою должность в течение многих лет, она начинала относиться к чужому добру по-хозяйски и гордилась рецептами приготовления собственного вина или сыра, нежных джемов, а также сборов, отваров и настоев из лечебных трав, помогавших от разных хворей. Ведь именно к ней бежали за первой помощью, когда что-то случалось в доме. За хорошей домоправительницей хозяева были «как за каменной стеной». Порой они даже не затрудняли себя запоминанием имен новых слуг. Так, довольно часто лакеев называли именами, принадлежавшими их предшественникам на этой должности, а горничных называли по цвету волос.

«- Миссис Бонтон, скажите рыженькой, чтобы, когда она утром разжигает камин в моей спальне, дула на угли потише. Я потом долго чихаю, ведь пыль летит прямо ко мне в постель!

– Хорошо, мисс, я пришлю к вам Бетти.

– А, это беленькая такая? Она немного неряшлива. Я видела у нее пятно на фартуке.

– Она, видимо, не успела переодеться после уборки. Я ее предупрежу, чтобы впредь была внимательнее!

– Хорошо! И пусть не слишком шумит. У меня всегда после бала голова раскалывается!»

Нижние слуги чаще всего приходили наниматься из деревни, и процесс их перерождения и обучения приличным манерам начинался вместе с их работой. За это тоже-отвечала домоправительница. Если они умели читать, то тогда учились гораздо быстрее, поскольку в XIX веке стало издаваться много литературы на темы: «Как быть хорошим слугой», «Как набраться хороших манер», где слугам объяснялось, что ковырять в носу неприлично, что в присутствии хозяев и их гостей не следует почесываться, сморкаться, доставать застрявшую еду из зубов, поправлять чулки или носки и поправлять нижнее белье. Там же объяснялось, какие слова следовало употреблять, а какие нет, как обращаться друг к другу и господам, когда говорить и когда молчать. Для многих было откровением, что рыгать за столом неприлично, что чавкать во время еды некрасиво, а выпускать газ в присутствии людей недопустимо ни в коем случае. Из- за полного невежества многих деревенских людей, домоправительницы предпочитали нанимать слуг с рекомендациями от бывших господ, так как деревенские парни и девушки уже пообтесались в обществе других слуг и не будут допускать перечисленных грубых оплошностей. Считалось, чем достойнее и культурнее ведут себя слуги, тем выше статус дома, где они работают.

Доктор Уильям Китченер в своих книгах настоятельно рекомендовал господам искать хороших слуг только благодаря рекомендациям друзей, знакомых, соседей или, в крайнем случае, булочника, мясника, галантерейщика или владельца овощной лавки, то есть людей, которые знали всех в округе. Правда, в 1813 году уже был создан Регистрационный офис, который как раз и занимался учетом безработных слуг, но все же хозяева предпочитали использовать свои старые связи. Доктор Китченер советовал обратить внимание на следующие необходимые правила: «Никогда не держите дурных слуг в надежде на то, что они исправятся! Обязанности хозяина не выпрямлять кривое дерево, а сохранять свои владения от сорняков, которые, раз попав в землю, могут испортить и благородные посевы!»

Доктор был убежден, что у плохих слуг – плохие хозяева. Не то чтобы он призывал сурово относиться к своим работникам, он рекомендовал относиться с уважением, но строго и приводил наглядные примеры в своих книгах: «Один джентльмен, получив однажды завтрак в своем доме позже обычного, дернул за колокольчик, и в комнате прислуги на доске с ячейками, подразумевавшими комнаты в доме, обозначилось, что хозяин вызывает кухарку. Когда она вошла в столовую, он ее спросил:

– Миссис Миллер, вас что-то не устраивает в моем доме?

– Нет, сэр. Спасибо. Я чувствую здесь себяГ вполне удобно!

– Тогда, я надеюсь, вы будете достаточно добры сделать и мою жизнь комфортной, и я больше не буду ждать своего завтрака!»

Порой хозяева были очень нетерпеливы и запоминали малейшее нарушение и просчет, а иногда даже записывали в специально заведенную книжку, по которой, производя расчет в конце года, вычитывали из жалованья слуг оплату дней, когда они не выполняли свою работу в соответствии с требованиями. Так, многие непорядочные хозяева специально выказывали свое недовольство, когда подходило время расплачиваться за службу, чтобы заплатить как можно меньше денег. Специалистом по этому вопросу считал себя доктор Тэаслер, который не побоялся прямо советовать не платить ничего слугам в течение всего года. «Если же у них хватит выдержки остаться, только тогда дать им их деньги, а если они решат рассчитаться хоть на неделю раньше, то удержать из их жалованья большую сумму». Он же предложил идеальное, с его точки зрения, решение нанимать слуг в двойном количестве, по примеру индийского набоба. «Никакая жертва не считается слишком большой для того, чтобы иметь стабильный комфорт!» – писал он в своих записках. Но, конечно, только очень маленький процент населения мог позволить себе такую роскошь.

Не только хозяева получали ответы из книг, когда ситуация ставила их в тупик. Грамотные слуги также извлекали для себя уроки из опыта, которым делились бывшие лакеи, домоправительницы и т. д. Лучшим пособием считалась книга, написанная Сэмюэлом и Сарой Адаме. Их «Совершенный слуга» не случайно был главным советчиком для мужской и женской прислуги, поскольку авторы сами прошли долгий путь от нижних слуг до верхних. Сара начинала с горничной для всех работ, потом служила прачкой, помощницей кухарки, оттуда леди выбрала ее в свои горничные, а потом и в домоправительницы, а ее муж прошел путь от лакея и конюха до валета, дворецкого и управляющего. В своей книге они также давали советы господам, как надлежаще управлять большим состоянием и разумно тратить деньги. Согласно их расчетам:

33 процента средств должно тратиться на содержание дома, еду и всякие нужды: мебель, новую посуду и прочее.

25 процентов – на слуг и их ливреи, лошадей и экипаж

25 процентов – на одежду господ, образование детей, медицинские услуги, развлечения и личные неожиданные траты.

12,5 процента – на налоги, ремонт дома и мебели.

4,5 процента – на неожиданные и срочные оплаты.

Эти цифры раскрывают взгляд на хозяйский бюджет бывших слуг, которые, считая себя гораздо практичнее, чем их бывшие хозяева, тем не менее не собирались стимулировать господ к тому, чтобы они копили и экономили свои средства. Как известно, каждый знает, какое применение нашел бы он чужим деньгам, и очень часто богатые, аристократические имения банкротились и нищали из-за того, что верхние слуги слишком хорошо знали, что делать с хозяйским добром. Дворецкий, который, помимо того что являлся главой над всеми слугами, еще и выполнял обязанности главного хранителя винных запасов, постоянно стремился перестроить подвал, в котором хранилась и выдерживалась драгоценная влага. Уговорить хозяина было нетрудно, так как он слишком хорошо помнил, какую гордость испытывал, когда гости хвалили и завидовали его великолепным запасам. А стройку, как известно, стоило только затеять, а далее начинались приписки, продажа материала на сторону и т. д. Кучер делал свой бизнес на запасных деталях к экипажу, прося чуть ли не каждые три месяца новые колеса и сбрую, конюх тайно по ночам сдавал хозяйских лошадей в прокатную конюшню, чтобы утром, успев обтереть пену с йх крупа, скрыть свой грех. Валет и горничная леди, слегка испортив дорогую вещь хозяев, несли их в скупку. Кухарка торговала жиром и излишками пищи, а также брала проценты с каждой лавки за покупки, а домоправительница если была хитра, то могла нажиться^ на свечах и на уксусе, которым мыли мебель, да мгяо ли мелочей в доме, которые можно было употребить себе на пользу! Нижним слугам гораздо труднее было воспользоваться хозяйским добром. Правда, проворные лакеи умудрялись получать чаевые с друзей дома за доставку писем или за раскрытие семейных секретов, конюхи за то, что подсуетились найти кузнеца для заехавшего приятеля хозяина, чтобы подковать распряженную лошадь, а горничные по дому – за то, что просто хорошенькие. Большое количество слуг в доме – большая обуза для хозяина. Всех их надо было кормить, одевать, приглядывать за ними, не надеясь на дворецкого, управляющего или домоправительницу, чтобы не остаться без средств. Во второй половине века (после французской революции 1848 года) условия работы у слуг стали постепенно улучшаться.

Доктор Китченер упоминал, что многие хозяйки и домоправительницы стали давать горничным целый выходной день раз в три месяца, с тем условием, что они будут назад к 10 вечера, и полдня выходного в каждом текущем месяце. «Конечно, на содержание слуг уходят очень большие средства, но все-таки нужно помнить, что они работают гораздо больше, чем их хозяева».Противником послабления слугам был лондонский священник Уаткинс. Он считал, что последние должны быть благодарны хозяевам за то, что многому научились, пока находились на службе, и потому должны оставаться в одном и том же доме, а не бегать в поисках легкой жизни. Большой блюститель нравственности среди служанок, он не советовал разрешать им встречаться по воскресеньям со своими друзьями, поскольку, с его точки зрения, это был прямой путь к падению. «Если девушка хочет встретиться с друзьями, для этого ее леди может выделить ей другие дни, но только не вечера, когда даже хозяйка, идущая одна на улице, может стать предметом для оскорблений и мужского вожделения. Кроме того, горничная не должна выбирать церковь в местах с сомнительной репутацией под предлогом того, что она привыкла к приходу и проповедник своими словами открывает ей дорогу к Богу, иначе хозяева станут подозревать, что она преследует иные, не религиозные цели».

Принимая девушку на работу, домоправительница старалась убедиться, религиозна будущая служанка или нет. За богобоязненной прислугой не нужен был постоянный пригляд. Вера ограждала от совершения дурных поступков. Однако некоторые работники не прислушивались к тому, что говорилось в воскресных проповедях, в которых акцент делался на особом предназначении каждого человека на земле. «Если бы Господь думал, что гораздо лучше для вас быть богатыми, Он бы сделал вас такими. Но Он каждому определяет то место в жизни и обязанности в ней, которые ему больше подходят! Богатые не могут быть без слуг, так же как и слуги не могут быть без хозяев. Господь так создал людей, чтобы они не могли обойтись друг без друга! И нет сферы жизни на этом свете более важной и почетной, чем служить Богу на том месте, где человеку определено! Служа своему хозяину, вы служите Ему!» Автор книги «Советы для молодых девушек, поступающих на службу» писал: «Вместо того чтобы сердиться на то, что вас упрекнули за ваши открытые погрешности в работе, подумайте лучше, сколько у вас скрытых грехов, известных только Господу!»Однако подчас слуги были более набожны, чем их хозяева. Так, например, в конце XIX века стало модным устраивать шумные, поздние воскресные обеды. Слуги, которые старательно следовали всем религиозным правилам, страдали, оттого что были вынуждены работать по воскресеньям, когда Господь велел всем отдыхать. Некоторые хозяева, в качестве компенсации за то, что заставляют их грешить, старались затрагивать за столом такие темы, какие стоило бы послушать и их слугам. Возможно, это были религиозные рассуждения или умные мысли, которые гости решили высказать на тему служения королеве. В любом случае это было странно, поскольку при поступлении на службу дворецкий и лакеи, прислуживавшие за столом, предупреждались, что ни при каких обстоятельствах они не должны были слушать того, о чем говорят их господа за столом или в доме! Кроме того, слуги, возможно, из всего разговора предпочитали услышать совсем не то, что ожидали от них их хозяева!

Очень популярен в викторианское время был рассказ об одной служанке Элизабет, которой посещать церковь по воскресеньям было запрещено ее хозяйкой. По этой причине она чувствовала себя обязанной искать себе новое место службы. Когда ее хозяйка удивленно спросила, почему она хочет уйти, Элизабет ответила о своем долге перед Богом, о греховности души и ужасах, которые ждут ее после смерти, если она не будет соблюдать все заповеди. «Ты, видимо, искренно веришь, и я уважаю твою набожность, но в то же время я не могу нарушить порядок в своем доме из-за того, что ты не будешь выполнять свои обязанности вовремя!»

На это Элизабет ответила: «Мадам, несмотря на то, что я вынуждена покинуть вас, я никогда не забуду вашу доброту. Я могу искренне сказать, что вы сделали для меня гораздо больше, чем кто-нибудь, кроме Господа Бога, который, однако, напоминает мне, что я должна думать о своей душе, которая может быть потеряна навеки! Я молю Его благословить вас и вашу семью, в то время как я верю, что Он не оставит и меня!»

В приведенном рассказе две стороны расстались взаимно довольными друг другом. Если хозяйка выбрала путь, опасный для своей души, то служанка осталась верна своим убеждениям. Даже присутствие одного истинно верующего слуги в доме меняло всю обстановку к лучшему, поскольку чаще всего такой работник был гораздо более трудолюбив и честен, чем остальные. Домоправительница постоянно напоминала слугам: «Молитва не должна быть произнесена в кровати, поскольку если человек позволил себе расслабиться, то скоро он совсем может забыть помолиться!» Также утренние молитвы нельзя было не произнести под предлогом того, что много работы. «Это показывает, что вы предпочитаете поспать подольше, чем послужить Богу!» Вера дисциплинировала людей и, преодолевая свою лень ради молитвы, они также преодолевали ее ради работы! На самом деле, достоинствам верующих слуг не было предела. В каждом своем поступке они сверялись со своей совестью, и это было гораздо более строгим мерилом, чем присмотр домоправительницы или хозяина!

Кухарка

В тех домах, где не могли позволить себе иметь лишних слуг, кухарка считала себя самой главной. Ведь именно она своей хорошей стряпней старалась угодить хозяину. И если тому нравилось, как она готовила, то его жена уже никак не могла ее уволить. С точки зрения кухарки, идеальной госпожой была та, которая никогда не вмешивалась в процесс приготовления пищи и на кухню не заходила. По ее мнению, пока она исполняла свои обязанности, леди нечего там было делать. Если хозяйка все же заходила поинтересоваться, «куда уходит так много масла, когда для слуг надобно готовить на жире», качество приготовленной еды становилось таковым, что у нее пропадало желание влезать в кухаркины дела, оставив миссис «большой половник» в покое. Та, естественно, похвалялась: «Я сама всем заправляю на кухне. С мадам мы по утрам обмениваемся грифельными досками. Она пишет, что приготовить на целый день, а я все делаю по-своему».

«Раннее утро, пока господа спят, кухарка использовала, чтобы продавать жир всем, кто не мог позволить себе намазывать хлеб маслом. Во двор тогда потихоньку проскальзывали перевязанные пуховыми платками бабы с большими кошелками. В них они надеялись принести, кроме жира, еще и мясные обрезки, кувшины бульона, кости, а если повезет, то и объедки после вчерашнего приема, купленные недорого с господской кухни. Леди, которая почти никогда не спускалась на кухню и все указания давала через домоправительницу, закрывала глаза на кражи с кухни. Нэнси помнила, как миссис Гольдберг пыталась контролировать, на чем жарится еда для прислуги, почему так много масла расходуется и у кого покупается мясо, стараясь найти поставщика подешевле. Тогда кухарка, потерявшая свои проценты от закупки из мясной лавки, была так взбешена, что объявила господам молчаливую войну. Все блюда подавались наверх холодными и заветренными, а приемы гостей Гольдберги вообще боялись устраивать, "(гак как мясо то подгорало, то было почти сырым, картошка хрустела на зубах, а мороженое капало на блюдца».

Проблемы начинались тогда, когда госпожа, обнаружив, что большие средства постоянно уходят куда-то из бюджета, проигнорировав кухаркины «настроения», интересовалась, где и как закупаются продукты, подозревая, что служанка преследует при этом свои интересы, получая прибыль в карман. Последняя, в свою очередь, переставала считать сующую свой нос в кухонные дела даму за леди и всеми силами старалась показать, что вся семья зависит от нее. После этого она начинала готовить так неизобретательно и невкусно, что хозяин предпочитал ужинать в клубе, оставляя жену одну злиться и в бессилии потрясать кулачками.

«Кухарка миссис Меган оказалась неприветливой женщиной с настороженными глазами, как будто она всех подозревала в том, что ее будут обвешивать или обманывать, и маленьким сжатым ртом, которым она даже не улыбнулась при знакомстве с Нэнси.

– Гладкая больно! – неодобрительно заметила она в адрес пришедшей, оглядев ее со всех сторон. – С фермы, говоришь? А рекомендации у тебя есть?

Нэнси достала из подшитого с внутренней стороны юбки кармана почти не помявшееся письмо от фермера, у которого жила ее семья, где он в нескольких скупых выражениях отзывался о ней как о трудолюбивой работнице.

– Сам писал? – буркнула кухарка о фермере. – Видно, небогат, раз управляющего для таких дел не имеет. Ну а уж какая ты трудолюбивая, мы еще поглядим!

Она оглядела Нэнси еще раз и вдруг гаркнула на нее:

– Я тут с лакеями шуры-муры не потерплю! И чтоб без дела я тебя не видела! И куски не таскать! А то подъедаются тут всякие! Ну да ладно, – вздохнула она так тяжело, как будто обнаружила, что ей подсунули втихаря совсем не то, что она ожидала. – Идем к домоправительнице».

Большинство кухонь представляли собой плохо вентилируемые помещения, в которых хранить продукты без холодильников было очень трудно. В больших, богатых домах и поместьях находились глубокие погребы, напоминавшие колодцы, где круглый год хранился лед. По мере необходимости лакей должен был отправляться туда, спускаться глубоко вниз и, отколов кусок нужного размера, перевезти его в холодную комнату рядом с кухней. Там, расколов лед на более мелкие куски, он распределял их на дне большого шкафа, где хранилось мясо, молоко и другие скоропортящиеся продукты.

Если у рыбы или мяса появлялся душок, то каждая кухарка знала, что нужно делать в таких случаях, чтобы скрыть дурной привкус. Она мыла начавшиеся портиться куски в холодной воде и затем клала в кастрюлю вместе с древесным углем, чтобы потом прокипятить. Кроме угля, мясо после его тщательной промывки опускали на какое-то время в настой ромашки, или календулы, чтобы скрыть неприятный вкус, после чего тщательно вытирали чистой тканью, спрыскивали соляным раствором и оставляли до следующего дня. Тушки птицы для сохранности подвешивались за шеи, а вместо внутренностей в них засовывался уголь. Чтобы не портилась рыба, ее выкладывали в соль или сахар.

Читая кулинарные книги XIX века, можно понять, почему кухарки относились к верхним слугам и ставили себя высоко. Во-первых, так же как дворецкий и домоправительница, они должны были быть грамотными. Работа их не сводилась к простому приготовлению завтраков, ланчей и ужинов для нанявшей их семьи и для всех слуг, ее обслуживавших. Хотя и это была очень трудоемкая работа, учитывая количество ртов, которых нужно было накормить. Самый ответственный момент для кухарки наступал во время приглашения на ужин важных гостей, которых могло быть более двадцати человек Хозяйка, которой доставались все комплименты после хорошего ужина, часто составляла меню на пятнадцать, двадцать блюд, каждое из которых не только должно быть подано горячим и отличаться отменным вкусом, но еще и удивлять своей оригинальностью и внешним видом. Ответственность была очень большая, ведь всегда что-то могло подгореть, перевариться или, наоборот, быть несколько сырым. Хозяйка весь вечер находилась в напряжении, принимая каждую мелочь близко к сердцу. Ведь не только триумф считался ее заслугой, провал был ее личной неудачей. Довольно часто после ужина, не отвечавшего принятому стандарту, муж холодно желал «спокойной ночи» своей жене без всяких объяснений и упреков, давая ей это почувствовать. И никакие ссылки на неповоротливую прислугу, которая нарочно постаралась насолить хозяйке, в расчет не принимались. Королева кухни знала, что найти замену ей было нелегко, и часто позволяла себе вольности.

«Нэнси сильно надеялась, что их кухарку, которая помимо всех своих провинностей, по вечерам еще сильно прикладывалась к ликеру, наконец уволят, но посудомойка Молли, с которой она делила комнату и которая была на услужении уже давно, рассказывала:

– Наша-то хоть не дерется, а вот товарка моя с прежнего места судачила, она служит на кухне как идешь в церкву, за домом судьи. Да знаешь ты. У тебя еще подвязка слетела, ты чулок поправить остановилась там, я тебя подолом закрывала. Ну вот, – добавила она удовлетворенно, увидев, как Нэнси закивала головой. – Там кухарка – зверь. Ее даже домоправительница боится. "Я, – говорит она прислуге, -вас всех к чертовой матери отравить могу, ежели что не по мне. А в судах ничего не докажут, скажут, померли по естественной причине. Я такое средство знаю, что никто и не откроет!"

– Ну да?- поразилась Нэнси. – А что ж ее не рассчитают? Нашли бы другую.

– Ну, это не так уж и просто. У них хозяин поесть любит, а она, говорят, готовит уж очень распрекрасно. А потом, господам-то чего? Ну и отравит прислугу, а они новых возьмут. А что воруют, так все воруют. У эн- тих кухарка не то что жир и обрезки, а внаглую ветчиной приторговывает себе в карман и даже с домоправительницей, как наша, не делится.

– Неужто не делится?

– Не-а. Вот такая зверя. Наша-то хоть, как ликерчику примет, так у нее с-под носа хоть быка упри, губами себе бормочет и только, а иные, у кого по мужицкой части потреба какая и нет знакомого полисмена, чтоб на кухню захаживал, те прям девок за космы по любой безделице таскают!»

К концу вечера вся кухонная прислуга валилась с ног. Конечно же кухарка не могла одна управиться с таким колоссальным объемом работы. Ведь в XIX веке еще не было полуфабрикатов. Птицу перед приготовлением нужно было ощипать, овощи принести с грядки, яйца – из курятника, яблоки сорвать с дерева, а хлеб должен быть испечен. Кроме того, на большинстве кухонь постоянно поддерживался огонь в плитах, где кипятилась вода для разных нужд. За этим следил мальчик-истопник или младшая кухонная служанка. Она же приносила овощи с огорода, ощипывала птицу, чистила картошку, взбивала яйца, следила за жаркой мяса и так далее. Во время больших приемов вся кухонная прислуга становилась к большим столам посреди кухни и выполняла все распоряжения кухарки, которая после того, как все необходимые продукты были порезаны, сама уже колдовала над кушаньями и, выложив их на блюда, украшала. Некоторые очень важные работы она не могла доверить никому: разделывание жаворонка для пая и чистку ушей и пятачка у свиньи или кабана после поджаривания их на вертеле, ведь мясо и птица по традиции подавались вместе с головами. Виктори- анцы и не представляли, как могло быть иначе. Приглашенные должны были видеть, что им подают свежие блюда, а, как известно, «рыба гниет с головы». Блюда готовили одно за другим, накрывали крышками и отставляли на длинную, во всю стену, полку, чтобы лакеи отнесли наверх и подали к столу. Пока не был отправлен к столу десерт, означавший окончание ужина (мороженое нескольких видов, желе в красивых формах, торты лимонные или сырные), на кухне никто не смел сказать ни слова. Дисциплина в это время соблюдалась строжайшая, ведь каждая минута была на счету. Раздавались только приказания кухарки или французского повара, которых модно было приглашать для особых случаев. Правда, присутствие именитого мастера своего дела только накаляло атмосферу на/кухне. Кухарка в таких случаях, обиженно поджав губы, воспринимала как личное оскорбление любой комплимент в адрес повара и отказывалась исполнять его приказания. С ее точки зрения, чем хуже получится приготовленный им ужин для приема, тем лучше.

– Пусть, пусть этот лягушатник отравит их чем-нибудь! Вот тогда они наконец узнают, кто лучше готовит! За что ему только платят такие деньжищи! Оделся во все белое! Сразу видно, что сам и не делает ничего, только команды раздает! Форс один!

А если ужин удавался и гости, уезжая и проходя мимо выстроившейся в холле прислуги, хвалили французского повара, жали ему руку и давали большие чаевые, то это был большой удар по самолюбию кухарки и по ее карману, за что вся семья потом долго расплачивалась. Опытная кухарка при приготовлении очень сложных блюд для приемов не смотрела в кулинарную книгу, что значительно экономило время. Однако многие, выполняя заказ хозяйки и готовя новое кушанье, каким она хотела удивить гостей, могли испортить его из-за того, что не успевали следить за общим процессом и, согласно сложному рецепту, взвешивать необходимые продукты. Тогда начиналась паника! Срочно нужно было придумать, как улучшить вкус, чем заменить испорченное блюдо, что еще добавить, и… упускались остальные блюда. Зная викторианскую зависимость от мнения света, испорченный ужин мог стать предметом многочисленных насмешек за спинами хозяев и ссор между мужем и женой. Репутация кухарки от этого тоже сильно страдала, прямо пропорционально успехам, когда угодившую гостям кухарку пытались сманить на работу к себе, предлагая большее жалованье. После приема оставалось огромное количество грязной посуды. Даже двадцать приглашенных при восемнадцати переменах блюд оставляли после себя посуды до пятисот единиц. Задача посудомойки и всех кухонных служанок заключалась в том, чтобы вымыть все и привести кухню в порядок для следующего дня. Ночь – единственное время суток, когда на кухне не горела плита. Днем работа там не прекращалась ни на минуту, ведь после того как все члены семьи и прислуга были накормлены завтраком, начиналось время подготовки ланча, а затем ужина.

Леди, к советам которой прислушивались в каждом доме

Самой известной домохозяйкой XIX века была миссис Изабель Битон. Она родилась в Лондоне в 1836 году. Являясь первенцем в семье, где родился 21 ребенок, она с детства знала, как ухаживать за братьями и сестрами и всю домашнюю работу. Вскоре после своего двадцать первого дня рождения она вышла замуж за издателя журнала «Домоводство» Сэмюэла Битона. Активная по своей природе, она не осталась в стороне от работы мужа и вскоре стала писать статьи, переписываться с читателями и публиковать их кулинарные рецепты, которые до этого она сама проверяла на своей кухне. Вскоре она издала свою книгу «Руководство по управлению домом» с иллюстрациями, помогавшими понять суть ее рецептов.

Это был бестселлер своего времени. Шестьдесят тысяч экземпляров раскупили мгновенно, и были напечатаны новые.

Ее домоводство включало все, начиная от подробных и понятных рецептов приготовления пищи и изготовления моечных средств и кончая собранными рекомендациями по ухаживанию за больным ребенком, советами как принять гостей, правилами сервировки стола. Бедные люди, пробившиеся в средние классы, нуждались в подобном руководстве и с радостью пользовались рекомендациями, которые учили, что рыбу нужно есть не только с помощью вилки и хлеба, но и ножа, что для сладких блюд требовались вилки, что для салатов и вареного аспарагуса используется нож. Миссис Битон получала много писем от читателей, делившихся с ней своей боязнью показаться смешными в обществе, если за столом они начнут ужин не с того предмета сервировки. Запутаться действительно было легко, ведь, кроме трех больших вилок и серебряной маленькой вилочки для рыбы, на стол клали два больших ножа, серебряный рыбный ножик, столовую ложку, десертную ложку и маленькие вилочки для пудинга. При этом в правилах разрешалось не предлагать гостям ложечку для чая со льдом, другую для апельсинов и вилку для устриц. Чтобы гости не путались, какими приборами необходимо в данный момент пользоваться, она напоминала, что первыми берутся приборы, лежащие снаружи, использовав их, обращаются к следующим, приближаясь к тарелке.

«Если вы все же сомневаетесь, то посмотрите краем глаза, какой прибор использует первым ваша соседка», – практично советовала миссис Битон. Поэтому было очень важно, чтобы, принимая гостей, хозяйка владела элементарными правилами сервировки, иначе порядок мог нарушиться не по вине пришедших. В книге также рекомендовалось расставлять стулья на расстоянии 60 сантиметров друг от друга, чтобы оставить гостям достаточно места и не касаться друг друга локтями, в каком порядке рассаживать пришедших, где расставлять именные карточки, как укладывать салфетки, вошедшие в обиход в XIX веке. Как ни удивительно нам сегодня, но многие люди тогда даже не знали, для чего кладется рядом с тарелкой белоснежный кусок ткани, и боялись его испачкать, не подозревая, что именно для этой цели он и служит. Плоский серебряный нож для рыбы – это тоже примета времени. Обычный металлический нож часто ржавел от лимона, подававшегося вместе с рыбой. Книга была очень полезна еще и потому, что не каждый человек, незнакомый с правилами этикета, мог перешагнуть через стеснение и гордость и поинтересоваться, что и как он должен делать. Миссис Битон была очень точна в своих описаниях: «…столовая ложка используется для бульона, разливаемого в суп- ные тарелки. При еде нужно погружать ложку от себя, наполнять на две трети и, поднося к губам стороной, а не концом, выливать содержимое в рот». «Рот не должен быть широко открытым в ожидании подносимой вилки, а открываться только в тот момент, когда она достигает губ». «Ни в коем случае нельзя жевать с открытым ртом! Это не доставит ни зрительного, ни слухового удовольствия окружающим, и вы немедленно будете отнесены к низшему разряду». «Никогда не оставляйте ложку в чашке, ее место на блюдце». Любимица викто- рианцев миссис Битон умерла, к сожалению, очень рано и не осознала, что ее книга и рекомендации, изложенные в ней, стали правилами жизни всего общества.

Кто такой валет

Мужской слуга, каковы бы ни были его обязанности, должен был исполнять род услуг, какие невозможно вписать в домовую книгу: брить хозяина, причесывать по утрам, отворять ему кровь, стричь, когда требовалось, вытаскивать из-под стола после большой попойки, останавливать при попытках покончить с собой в припадке ипохондрии. Помимо этого в ежедневные его обязанности входила помощь при одевании и раздевании господина, прислуживание ему в ванной, туалете, стрижка ногтей на руках и ногах, помощь при геморрое, промывание вставной челюсти и многое другое. Понятно, что человек, исполнявший такие интимные услуги, находящийся к тому же в курсе самых сокровенных секретов хозяина, должен был неминуемо стать либо другом-слугой, на чей совет хозяин в какие-то минуты жизни мог рассчитывать, либо врагом, если его преданность не оценивалась должным образом. В отличие от лакея, он относился к верхним слугам, не носил ливреи и, как шутили в XIX веке, отличался от господина только тем, что был одет лучше его. Один из них оставил свои записки, благодаря которым мы можем судить о закулисной стороне жизни людей дипломатического круга в Лондоне. Не желая открывать своего имени, он назвал их «Приключения валета, написанные им самим».

«Чтобы узнать хотя бы одного иностранца в Англии, достаточно устроиться к нему валетом, тогда ты через него узнаешь всех. Так я и поступил. Правда, большую часть времени я был в качестве сводника, поскольку все, что их интересовало, – это отбить любовниц друг у друга! При этом, с одной стороны каждому валету платилось за то, чтобы следить за верностью подружки патрона своему благодетелю, а с другой стороны – за то, чтобы эта крепость пала в объятия его соперника. Самое интересное в этой интриге то, что хозяева никогда не знали, что валеты получали не только деньги, но и удовольствие от любовниц с обеих сторон!»

Чаще всего валетами были иностранцы, и их предпочитали нанимать холостые мужчины, которые очень следили за своей внешностью. Самые отполированные сапоги на Риджент-стрит были у лейтенант-полковника Келли, чей валет знал секрет особого гуталина. Когда хозяин умер, его слугу хотели нанять разные джентльмены, в том числе Био Бруммель, который поинтересовался: сколько же валету платил лейтенант-полковник?

«- Сто пятьдесят фунтов, но этого мне было недостаточно, я предпочитаю двести! (Огромная сумма по тем временам. - Т. Д.)

– Ну что ж, если это в гинеях, а не фунтах, я буду рад нанять тебя!» – ответил Бруммель.

Однако для лорда Плимута эта сумма не показалась такой уж большой, и скоро у него стали самые начищенные и блестящие в стране сапоги.

Герцог Веллингтон – народный герой, победитель французов под Ватерлоо, открыто заявлял, что терпеть не может присутствие валета. «Возможно, вы не знаете, – однажды сказал герцог лорду Странгфорду, – я ведь бреюсь сам и сам чищу свою одежду. Об одном сожалею, что не имею возможности сам чистить свои сапоги. Слуги мужского пола невыносимы для меня, а присутствие толпы ленивых бездельников раздражает меня больше, чем я могу передать!» Однако даже он все же смирился с присутствием валета, который верно служил ему до его смерти.

Валет относился к верхним слугам, и это означало, что ему был открыт доступ в комнату домоправительницы, где он принимал пищу и пил чай в компании дворецкого, управляющего и других. Его не любили нижние слуги, так же как и горничную леди, за близость к ушам хозяина, за лакированный вид и прекрасную одежду.

Во время еды он стоял за стулом господина независимо от того, где тот принимал пищу. Он также сопровождал своего джентльмена во всех поездках и спортивных мероприятиях, на охоту, скачки, путешествия. Он стоял всегда наготове, чуть сзади, готовый в нужный момент перезарядить ружье и подобрать трофеи. Во время переездов его задача заключалась в том, чтобы создать возможный в условиях дороги комфорт для своего хозяина, а за границей он являлся гидом и проводником, заучивая необходимые фразы для объяснения с местным населением. Если возникала необходимость, он спал в комнате своего покровителя, защищая его от грабителей и бандитов. Так же как и горничная леди, он знал, как ухаживать за кожей джентльмена, и сам приготавливал для него мази и кремы. Он ухитрялся найти кеб, когда его не было, разбирался в том, какие цветы подарить какой леди, и мог постоять за себя, не обидев оппонента. В основном его работа была очень проста, но он имел талант делать ее так, что она представлялась крайне важной. Он мог положить два пустячных предмета в ящик комода с таким видом, как будто полномочный представитель великой нации возлагает венок на гробницу усопшего монарха. Он знал, как, не уронив достоинства, принять от хозяина не нужную ему более одежду, продажа которой составляла основной приработок валета. Вещь с барского плеча он брал с выражением благодарности и почтения, которое долго тренировалось перед зеркалом. Тщеславный молодой хозяин, чтобы подчеркнуть свою важность, часто призывал своего валета ответить на вопрос вместо себя.

«Бруммеля однажды спросил его гость, какое озеро в Англии он любит больше всего. Позвонив в колокольчик, тот переадресовал вопрос пришедшему на зов валету:

– Какое озеро мое любимое, Робинсон?

– Виндермер, сэр.

– Ах да, Виндермер, так и есть. Спасибо, Робинсон».

Находясь ближе всех к своему хозяину, валет первым испытывал на себе и его гнев. И если он состоял на службе у тирана, взрывавшегося по всяким пустякам, то жизнь его была хуже собачьей и более унизительной. Однако чаще всего, зная все привычки и слабости своего джентльмена, он учился манипулировать им и косвенным путем заставлять хозяина принимать решения, удобные ему.

В XIX веке невозможно было утаить свою личную жизнь от слуг, и каждый хозяин всегда был под угрозой шантажа с их стороны. Когда джентльмен тайно заводил любовницу, то он не мог просто снять для нее квартиру и оставить там ее одну. Он должен был обеспечить ее кухаркой, лакеем, горничной, а если имелся выезд, то еще и кучером. Всем им нужно было платить достаточную сумму денег для того, чтобы они могли преодолеть свои моральные принципы и не осмеливались болтать о личной жизни хозяйки. Но все равно сластолюбец находился в постоянном беспокойстве не только по поводу верности его возлюбленной, но и слуг. Достаточно им было поделиться с кем-то из приятелей, и пусть слуги все еще были преданы своему гоподину, но их друзья могли сильно навредить ему. Любовные связи в XIX веке обходились очень дорого с моральной и с материальной точек зрения. Однако даже деньгами нельзя было купить преданность людей, которые по каким-то причинам невзлюбили своего хозяина.

Джентльмен Уильям Хикей гостил у капитана Генри Мордауэта, известного своим эксцентричным, жестоким характером. За время пребывания в его доме он влюбился в его любовницу Шарлотту Бари. Однажды, когда капитан отсутствовал дома, его слуги деликатно намекнули гостю, что если он захочет что-то предпринять в отсутствие хозяина, то они не только его предупредят о неожиданном возвращении капитана, но и постараются задержать его как можно дольше. «Так, защитившись от неожиданностей, я с наслаждением занял место тирана!» – писал неблагодарный гость.

У гения пера XIX века Даниела Свифта было достаточно возможностей изучить слабости господ и прислуги на собственном опыте. Он начал свою службу в качестве компаньона сэра Уильяма Темпла, что сразу определило его место за обеденным столом среди верхней прислуги. У него был собственный слуга, вечно пьяный Патрик, чьи руки тряслись так, что он был не способен брить голову своего хозяина. Этого слугу он проклинал миллион раз, но не выгонял, и в конце концов так к нему привязался, что стал считать его своим другом, вопреки моральным нормам того времени, которые гласили, что расположение портит слуг.

Правда, в XIX веке было известно и проявление чувств другого рода. Встречались дома, где холостые джентльмены предпочитали окружать себя молодой прислугой исключительно мужского пола, которые, тем не менее, называли себя звучными женскими именами, такими как мадам Бион – валет, и Долл – паж Иметь прислугу для прихотей было удобно, но небезопасно. Когда хозяева переставали в ней нуждаться и брали другую, все секреты всплывали наружу. Тогда бывшему хозяину могло грозить тюремное заключение, как это произошло с Оскаром Уайльдом, которого, несмотря на известность и популярность, посадили в тюрьму за связь с молодым юношей.

Кучер

Кучера обычно нанимал сам хозяин. Это было важно для него, поскольку это был человек из верхней, личной прислуги, с которым он проводил много времени, на честность, ответственность и молчание которого он часто рассчитывал. Кучер, являясь в определенных случаях и телохранителем джентльмена, знал о нем много такого, что подчас не должно было становиться достоянием жены и остальных членов семьи.

Когда джентльмен нанимал возницу, он надеялся получить респектабельного трезвого слугу с покладистым характером, который к тому же хорошо бы смотрелся в униформе, соответствовующей его положению. На практике очень часто он получал ленивого малого, прикладывавшегося к бутылке и забывавшего вовремя подать экипаж. Принимая на работу, хозяин спрашивал кандидата:

«Как близко можно ехать к другой стороне дороги, чтобы не подвергать седоков опасности?» Нанимаемый, старавшийся показать себя опытным кучером, мог ответить: «На расстоянии инча (немногим более двух сантиметров) или пол-инча!»

Беспокоившийся за свою жизнь хозяин конечно же отказывал такому хвастуну. На улицах XIX века было слишком много пьяных кучеров, и даже опытному вознице было трудно порой доставить коляску или карету домой без повреждений. В деревне большую опасность представляли собой конюхи, возвращавшиеся порожняком, с пустыми телегами. Они, чтобы компенсировать время, потраченное на выпивку, торопились изо всех сил и хлестали и так несшихся во весь опор лошадей. В городе же самое рискованное место находилось снаружи особняков, дававших бал, где замерзшие и ошалевшие от ожидания кучера злодейски расталкивали друг друга, стараясь первыми посадить своего раздраженного хозяина.

Иностранный принц так описывал свалку перед важным приемом: «Как только эти героические водители колесниц усматривали, что ворота открывались, они тут же начинали безжалостно хлестать своих лошадей, как будто они сделаны из железа и в их планы не входило сохранять их в будущем». Полиция не вмешивалась в творимый хаос, считая, что это не входит в ее обязанности. Довольно часто в таких потасовках, когда каждый кучер норовил выехать первым через ворота, коляски и кабриолеты, не выдерживая нажима, буквально разлетались на части, и хозяева едва успевали из них выскочить. В дождливую или морозную погоду, когда беззаботные господа наслаждались танцами на балах или вкусным ужином в хорошо натопленной зале, их кучера страдали от холода до такой степени, что лили бренди, чтобы согреться, не только внутрь собственных желудков, но и к себе в сапоги, в наивной надежде согреть ноги. Панч шутил, что, увидев закутанную, неподвижную фигуру на улице, подумал, что это мумия, а на самом деле это был кучер, обернутый 16 разными покрывалами и пропахший алкоголем. Характеристикой хорошего кучера являлось умение править лошадью равномерно, заставляя ее бежать с постоянной скоростью, которую он перед выездом оговаривал с хозяином (4, 6 или 8 миль в час). Дурной возница, резко тормозя, опрокидывал пассажиров на пол и утомлял их частым переходом лошади от галопа к шагу. Миссис Битон не обошла и этот аспект своим вниманием. Она писала, что скорость меньше, чем шесть или восемь миль в час, очень вредна для лошади, так как животное становится вялым и ленивым. Экипажи могли двигаться с такой скоростью, поскольку еще в эпоху короля Георга I кучера обшарпанных телег должны были уступать дорогу каретам джентльменов. Кстати, во времена Французской революции 1848 года этот закон был отменен одним из первых как признак отсутствия демократии.

Обычно кучер в шесть утра уже должен был приступать к работе и полтора или два часа приводить конюшню в порядок Еще два часа уходили у него на проветривание и уборку экипажа, вытряхивание ковров, чистку сидений и запрягание коней. Затем он, если хозяин говорил, в каком направлении будет поездка, разворачивал экипаж на дворе, чтобы не делать этого посреди улицы. О выезде члены семьи предупреждали кучера за двадцать минут. После чего все должно быть готово и возница в униформе должен уже сидеть на козлах. Если же карета не была подана вовремя или кучер, забыв развернуть ее, соскакивал с облучка и, взяв лошадей под уздцы, старался направить их в нужную сторону, хозяин страшно сердился, поскольку это характеризовало его как неспособного держать своих слуг в достаточной строгости, чтобы они не совершали подобных ошибок

Довольно часто кучер использовал свое положение для дополнительных заработков. Кроме приработков, получаемых от «левого» извоза, что он делал под большим риском быть уволенным, кучер, используя хозяйский корм для лошадей, разводил в конюшне свиней и коз. На последнее, если слуга был надежный и хорошо исполнял свою службу, многие джентльмены закрывали глаза. Кучер часто уговаривал хозяина купить новые колеса, так как старые треснули, или металлические обручи к ним. При этом ненужные колеса загонялись за хорошую цену. Их можно было сбыть с рук, даже если кучер специально проделывал в них дыры, чтобы убедить хозяина в их негодности.

Во время длительной поездки возница, который заботился о конях и своей репутации, обычно не бежал первым делом в теплое место на постоялом дворе, а сначала прослеживал, получили ли все его лошади достаточно корма, не дал ли мальчишка им ледяной воды после долгой дороги. Во многих стойлах предприимчивыми хозяевами постоялых дворов, продававших корм для лошадей, делались отверстия в яслях-кормушках, куда насыпался овес. Когда лошадь мордой разгребала корм, часть его высыпалась в подставленный незаметно снизу мешок, который потом забирал хозяин постоялого двора. Опытный кучер, зная об этом, сначала убеждался, что его кони сыты, а потом уже шел отдыхать сам. У каждого слуги были свои приемы и хитрости на службе. Например, попытка некоторых возниц убедить хозяина, что выбранная дорога плоха; грязь непролазная, мост разобран или что-то еще. Целью такого поведению было желание остановиться в том месте, где возница мог получить свои проценты за постой. Другие умники, страстно желая выпить сами, убеждали, что лошади испытывают большую жажду, заставляя остановиться у первого попавшегося на пути пристанища.

Все работники конюшни, кучера, конюхи, мальчики, форейторы, жили в помещениях над стойлами, в своем собственном мирке. В очень богатых домах экипажи запрягали цугом четверкой, шестью и даже двенадцатью лошадями (этих по три в ряд). Особенно ценились белые кони, смотревшиеся очень торжественно и украшавшиеся парадной сбруей с султанами на головах.

Иметь свой выезд было накладно. При состоянии 1500 фунтов в год на это уходило приблизительно четыреста фунтов, то есть почти треть всех денег хозяина.

В это время ходило довольно много рассказов о джентльмене, который был приглашен в гости. Хозяин заехал за ним и увез его с собой. Вечером же, нанимая экипаж в платной конюшне, он приехал домой, не подозревая, что одна из лошадей в нанятой им упряжке его собственная, на которой его предприимчивый конюх решил заработать в отсутствие хозяина. Экономя деньги, отказываясь от своего выезда, нанимая коляску или экипаж из платной конюшни, джентльмен мог позволить себе взять гораздо более роскошный и дорогой экипаж При этом ему не надо было беспокоиться о кучере, о его ревматизме, который тот мог заработать во время долгих ожиданий хозяина под дождем. Его не раздражали мысли, что его конюх может продать на сторону овес из его конюшни или сдать его лошадей на ночь в пользование кому-то.

Но тогда он лишался возможности посещать те заветные места, о которых знал только его верный слуга.

Что должна была знать и уметь горничная

Существовали школы для прислуги, куда поступали девочки 12-16 лет. Они и назывались «Школы для девочек, которые поступают в услужение». Обучение было строгим, таким образом воспитанниц подготавливали ко всем тяготам работы на хозяек, обладавших порой капризным и вздорным характером. Помимо обычных навыков, девушки приучались терпеть, молчать, сносить. После окончания таких школ молодая прислуга подразделялась на четыре категории, согласно которым определялись возможности для трудоустройства.

Первая категория

Девушки 16 лет, имевшие хорошие характеристики по