/ / Language: Русский / Genre:detective, love_detective

От первого до последнего слова

Татьяна Устинова

Он не знает, правда это, или ложь – от первого до последнего слова. Он не знает, как жить дальше. Зато он знает, что никто не станет ему помогать – все шаги, от первого до последнего, ему придется делать самому, а он всего лишь врач, хирург!.. Все изменилось в тот момент, когда в больнице у Дмитрия Долгова умер скандальный писатель Евгений Грицук. Все пошло кувырком после того, как телевизионная ведущая Татьяна Краснова почти обвинила Долгова в смерти "звезды" – "дело врачей", черт побери, обещало быть таким интересным и злободневным! Оправдываться Долгов не привык, а решать детективные загадки не умеет. Ему придется расследовать сразу два преступления, на первый взгляд, никак не связанных друг с другом… Он вернет любовь, потерянную было на этом тернистом пути, и узнает правду – правду от первого до последнего слова!

Устинова Т. От первого до последнего слова Эксмо М. 2007 978-5-699-23754-8

Татьяна УСТИНОВА

ОТ ПЕРВОГО ДО ПОСЛЕДНЕГО СЛОВА

Все совпадения имен, фамилий и событий являются случайными

Питеру фон Теобальду,

блестящему хирургу

Каждый выбирает по себе

Женщину, религию, дорогу,

Дьяволу служить или пророку,

Каждый выбирает по себе.

Каждый выбирает для себя

Слово для любви и для молитвы.

Шпагу для дуэли, меч для битвы

Каждый выбирает для себя.

Каждый выбирает для себя

Щит и латы, посох и заплаты.

Меру окончательной расплаты

Каждый выбирает для себя.

Ю. Левитанский

Машины постепенно стали притормаживать, из ручейков собираться в потоки, а впереди, под горкой, маячило целое озеро тормозных огней – все шесть полос, все ручейки и потоки сливались воедино, и конца– краю им не было.

Страждущие заслуженного отдыха москвичи и гости столицы возвращались домой с работы, и было понятно, что до этого самого отдыха далеко, как до Луны, и сейчас начнется маета: многочасовые барахтанья в автомобильном море, сигареты одна от другой, в мобильном садятся батарейки, приемник орет дурным голосом дурную песню, и очень хочется есть и спать, и люди в железных коробках потихоньку звереют, и в виске начинает стучать, и хочется, чтоб весь мир поскорее провалился бы куда-нибудь – вместе с пробками, гудящими автомобилями, воняющими дымным перегаром, вместе с ломотой в висках и отчетливым сознанием того, что утром все повторится снова!..

Долгов от безнадеги перестроился сначала в крайний левый ряд, но тот вскоре встал намертво. Тогда он вильнул в средний, который еще кое-как ехал, но и здесь не было ничего хорошего. Поволочившись за каким-то фыркающим и эпилептически трясущимся «волгарем», Долгов изнемог окончательно.

Он был выносливым мужиком, но кое-что давалось ему с трудом. Он ненавидел бессмысленную потерю времени, которого ему вечно не хватало, а что может быть бессмысленнее стояния в пробке!

«Волгарь» впереди фыркал и испускал клубы черного дыма, и в мутных стеклах виднелась кепка, тужурка и две клешни, вцепившиеся в руль. Казалось, машина не сама едет, а этот, в кепке, кое-как подталкивает ее вперед.

Долгов какое-то время сочувственно ехал за дядечкой и его помирающей машиной, а потом перестроился еще правее. Здесь уж были сплошные фуры, здоровенные грязные колеса крутились почти на уровне крыши долговского джипа, и ему вдруг почудилось, что он случайно въехал на ишаке в стадо бредущих слонов. Слоны перестраивались, переходили с шага на медленную тяжеловесную рысь, фыркали, и Долгову казалось, что его вот-вот затопчут.

Или по обочине, что ли, рвануть?..

Иногда Долгову невмоготу было соблюдать правила, да и на джипе своем он ездил, как джигит на коне, – уверенно и бесшабашно. За каким-то очередным слоном обнаружился просвет, и Долгов кинулся в него, прошмыгнул под носом у другого слона, принял еще правее и выскочил на обочину. Впереди маячили машины таких же джигитов, которые, не жалея «скакунов», неслись по канавам и выбоинам, но до них было метров четыреста. Четыреста метров ехать, а не стоять – вот самое большое счастье, которое только может настигнуть человека в пробке!

Долгов нажал на газ, джип ринулся вперед, угодил колесом в канаву, будто ногу подвернул, и обиженно зарычал от боли.

– Ничего, – сказал ему Долгов. – Терпи, ты железный!..

Он любил свою машину и разговаривал с ней на равных. Впрочем, не с «ней», а с «ним». У него был автомобиль-мальчик.

В два счета, приседая и подпрыгивая, он долетел до машин, которые трепыхались впереди, и пристроился в хвост последней. Многополосное шоссе впереди взлетало на горку и отсюда хорошо просматривалось, и тут выяснилось, что там, на горке, пусто, машины идут шустро, и пробка начинается и заканчивается где-то совсем рядом. Долгов немного приободрился и прибавил звук в приемнике.

Второй концерт Рахманинова – самый волнующий и самый любимый – грянул в салоне, и Долгов вдруг подумал, что все это ерунда – и пробка, и усталость, и опустошенность после рабочего дня.

Ерунда и рутина.

Они быстро пройдут, зато есть нечто вечное. Второй концерт Рахманинова, к примеру.

Машины сбивались в стаю, и на обочине сделалось совсем тесно, и Долгов стал осторожно пробираться обратно в середину. Ему сигналили и не пускали, но он все равно пробирался.

Теперь ехал только крайний левый ряд, и Долгов пытался всунуть джип в медленную вереницу машин, и все у него никак не получалось. Вокруг сигналили и неслышно бранились из-за закрытых стекол. Впереди опять оказался тот самый «волгарь», и приплюснутый картузик виднелся в мутных стеклах, и Долгов вдруг развеселился. Он метался, перестраивался, по обочине чесал, а «волгарь» так и трюхал себе потихонечку – и вот вам результат! Все как было, так и осталось – картузик впереди, Долгов за ним.

Машины ползли еле-еле, и тут стало ясно, из-за чего весь сыр-бор.

Ну, конечно. И как это он сразу не догадался?..

Фура стояла, перегородив три ряда, и кабина у нее была странно вывернута. Какая-то машина, изуродованная до такой степени, что невозможно было определить марку, валялась на боку. Третья, кажется, «восьмерка» или «девятка», была смята, как сигаретная пачка, на которую наступили, и развернута навстречу движению. Возле нее на асфальте лицом вниз лежал человек в расхристанном пиджаке и задранной вверх грязной рубахе. Еще какой-то человек ходил вокруг, его качало, как пьяного. Водитель грузовика сидел на подножке кабины, и у него был такой вид, будто он никак не мог взять в толк, что происходит. Несколько машин стояли в разных рядах, и возле них растерянные люди звонили по мобильным телефонам.

– А, черт возьми, – пробормотал Долгов, выкручивая руль. Сзади с возмущением засигналили, он принял еще чуть-чуть левее, освобождая единственный еле ползущий ряд, и приткнул джип к бамперу фуры.

– Черт бы вас побрал всех до одного!..

Он выскочил из машины, сорвал с себя пиджак и кинул его в салон.

Тот, что лежал лицом вниз, дернулся и захрипел, когда Долгов присел перед ним на корточки. Подсунув левую руку под шею, Долгов нашарил пульс, правой – ощупал позвоночник лежащего. Его нужно было перевернуть, и, став на колени, Долгов осторожно перевалил его на спину.

Дыхание было угнетено, и Долгов посмотрел зрачки. Гипоксия, тахикардия, все как по учебнику. Он уложил пострадавшего ровнее и проверил грудную клетку и переднюю поверхность шеи. Ребра были явно сломаны, а на шее нет никаких видимых повреждений. Крови много, но не слишком темной. На бедре рана, и на боку с правой стороны повреждены ткани, но не слишком глубоко. Долгов стал осторожно щупать живот, пристально глядя в лицо потерпевшего.

Мужчина опять захрипел, дернулся и открыл мутные, желтые от муки глаза.

– Ничего, – сказал ему Долгов, – ничего, все будет нормально. Как тебя зовут?

– Андрей.

– Сколько тебе лет?

Человек силился что-то сказать и не мог. Тоненькая струйка крови показалась из запекшегося рта. Долгов исследовал его раны и говорил, не останавливаясь.

– Вот так нажимаю – больно?

– Да.

– А так?

– И так.

– Ты куда ехал-то? К теще на блины?

Откуда в голове взялась эта теща?.. Впрочем, совершенно неважно, что говорить, самое главное говорить, и чтобы пострадавший слышал!

– К теще на блины нужно медленно ехать, нехотя, а ты небось спешил, да?

Вокруг стал собираться народ – Долгов не поднимал головы, но видел многочисленные ноги. Рычали и сигналили машины.

Под лопатки лежащего он подсунул руку, так, что голова у того немного запрокинулась назад, как у неживого, но взгляд сфокусировался, и губы сложились, и мужчина просипел с усилием:

– Больно.

– Это даже хорошо, что больно. Это значит, что ты жив!.. Все будет нормально.

Долгов понятия не имел, нормально будет или нет, но точно знал, что прежде всего нужно успокоить пострадавшего, а потом разберемся!..

– Принесите аптечку, – громко приказал он в сторону каких-то лакированных ботинок.

Ботинки переступили, потому что кровь, очень темная на асфальте, подбиралась уже близко.

– Аптечку из машины мне! – повторил Долгов ровным голосом. – И какую-нибудь одежду!

– А… какую одежду-то? – спросили со стороны лакированных ботинок.

– Любую. И «Скорую» вызвать!

– Вызвали уже.

– Он умирает, да?..

– Удар-то какой был! Машину в лепешку смяло!

– Одежду ему надо! Этот вроде одет! Зачем одежда?!

– Вот возьмите подушку! Подходит?

– А «Скорая»-то как проедет?! Вон тачек сколько!

– Подушка не подходит, – громко сказал Долгов. – Пиджак, пальто, что-нибудь! И аптечку!

Он посматривал на пострадавшего, контролируя его дыхание. Нужно остановить кровотечение и уложить мужика так, чтобы ему было легче дышать.

– Голову-то ему зачем повернул?! Положи его ровно, слышь, парень? Я в авиации служил, знаю, что говорю!

И чьи-то уверенные руки вдруг взяли лежащего за плечи.

– Всем отойти на два шага назад! Я врач! – рявкнул Долгов. – Отойти от больного!

Руки исчезли, зато рядом с Долговым очутился пиджак. Он быстро скатал его в твердый валик и подсунул под лопатки пострадавшего. Стерильного бинта в автомобильной пластмассовой аптечке с красным крестом на крышке не оказалось, и Долгов велел принести другую.

Пока он бинтовал бедро, пострадавший тяжело дышал и время от времени постанывал, а потом прохрипел, будто вдруг осознав что-то:

– Я умираю, да?

– Нет, – отрезал Долгов.

Он затянул узел, заглянул в аптечку, порылся в ней, нашел шприц и посмотрел на свет ампулу с обезболивающим. Оно оказалось безнадежно просроченным.

– Есть еще у кого-нибудь аптечка?! Только купленная не десять лет назад!

– Больно, – пожаловался пострадавший.

– Ты кем работаешь?

– Ме… менеджером.

– Никогда не понимал, что это такое, – быстро сказал Долгов, раскрывая следующую аптечку. Вокруг него на асфальте валялось штук пять этих самых аптечек. В последней наконец было все, что нужно, он разорвал упаковку шприца и набрал прозрачную жидкость. – Всегда мечтал быть менеджером, но до сих пор не знаю, кто это такие. Хорошо, что тебя встретил, хоть понял, как они выглядят!

Он быстро ввел препарат. Повязка подмокала, но не слишком, значит, кровотечение ослабевает.

Надо ждать «Скорую», на месте больше ничем не поможешь. Хорошо, что пострадавший сам дышит, но Долгов оценивал состояние как тяжелое. Нужна интенсивная терапия, а какая на дороге может быть интенсивная терапия!

– Сейчас тебе станет легче, – сказал он раненому, доставая мобильный телефон. – Ты в каком институте учился?

– В университе… те… я…

– А я в медицинском. Поступал в физтех, но меня не приняли. Трояк по физике получил. Расстроился ужасно.

Человек на асфальте вновь разлепил мученические глаза и скосил их на Долгова, стоящего перед ним на коленях с телефоном возле уха.

– Мне повезло, – выговорил он с усилием и даже улыбнулся. – Если бы тебя приняли, кто бы меня… спасал?..

Долгов, по своей вечной привычке ни с того ни с сего восхищаться людьми, пришел в восторг. Человек лежит на МКАДе с разорванным бедром, залитый кровью и засыпанный стеклянной крошкой, и больно ему везде, и невыносимо, и страшно, и он еще находит в себе силы… шутить?! Это дорогого стоит!

– Все будет нормально, – пообещал он пострадавшему, – нужно потерпеть немножко, и все.

Телефон возле уха гудел длинными гудками, а зеленая и желтая бледность понемногу стала покрывать лицо лежащего, и оно в одну секунду залилось потом, и Долгов снова нащупал пульс у него на шее.

– Халлоу, – на иностранный манер протянули в трубке.

– Пал Сергеевич, – быстро сказал Долгов, считая пульс, – это Дмитрий Евгеньевич. У вас сегодня по «Скорой» кто дежурит?

– У на-ас? – тянул голос в трубке. – Вроде Ованесов, а что такое?

– Да авария рядом с вами, на МКАДе, как раз напротив вашего поворота! Отправьте прямо сейчас реанимацию! Наверняка вам уже звонили, но на всякий случай отправьте.

– Тяжелые есть?

– Один есть, других я пока не смотрел.

– Сделаю. А вы сами?

– Что?

– Ну… не того? Не пострадали?

– Нет, все в порядке. Если можно, побыстрее, Пал Сергеевич!

– А что? Не дышит?

– Пока все в порядке, но динамика мне не нравится.

В трубке вздохнули.

Вечно вы куда-нибудь влезете, уважаемый Дмитрий Евгеньевич, а нам «давай быстрей!» – вот что означал этот вздох. Вечно вас на подвиги тянет, а нам реанимацию отправляй! Вечно вы спасать кидаетесь, а нам хорошо известно, что всех не спасешь!..

Долгов знал совершенно точно, что, несмотря на вздохи, на иностранное и вальяжное «халлоу!» в трубке, невзирая на все свои ужимки и прыжки, Павел Сергеевич Ландышев реанимацию пришлет и пропасть больному не даст. Он служил главврачом много лет, и его больница была одной из лучших «скоропомощных» в Москве!

Долгов сунул трубку в задний карман, посмотрел на лежащего и поднял глаза на людей, столпившихся вокруг.

– Еще пострадавшие есть?

– Там женщина… у нее лицо разбито, порезы… и… рука, кажется.

– И мужик из фуры ударился сильно. Небось сотрясение мозга у него.

– И еще парень какой-то, весь в крови.

Пульс под пальцами Долгова все учащался, и дыхание стало поверхностным. Где, черт бы ее побрал, реанимация?!

– А парень, который в крови, идти может или нет? И женщина?.. – спокойно спросил Долгов.

– Да, вроде они на ногах.

– Тогда пусть ко мне подойдут, я посмотрю.

Вдали завыла сирена, и Долгов оглянулся, но ничего не увидел. По закону подлости, это наверняка ГАИ, а не «Скорая»! Так всегда бывает, когда очень чего-нибудь ждешь.

Лежащий снова застонал, и Долгов сказал ему, чтобы тот, когда поправится, изложил на бумаге краткий курс менеджмента и прислал ему, Долгову, по электронной почте.

На третьем курсе на лекциях по общей хирургии профессор Потемин любил цитировать Бехтерева, который утверждал, что если больному после разговора с врачом не стало легче, то это не врач.

Долгов помнил об этом всю жизнь.

Завывания сирены приближались, но машины все еще не было видно.

– Вот он, который в крови! Вы его позвать велели!

Долгов быстро посмотрел. Широкоплечий человек в кожаной куртке и кожаных же штанах стоял, держась рукой за лоб. Крови было не слишком много, но все же подкапывало, и он все время морщился и пытался отряхнуть куртку.

– Голова болит?

– Все болит! – плачущим голосом сказал кожаный. – Где эта «Скорая», мать ее! И куртку всю изгадил, а я ее только купил! Во всем этот придурок виноват! Машину раскурочил, а она новая, я ее только купил!..

И кожаный сделал движение, будто собирался пнуть лежащего на асфальте в бок.

– Ногу убери, – сказал Долгов совершенно спокойно, но как-то так, что кожаный моментально съежился и пожух, снова забухтел что-то про свою куртку и про то, что везде болит.

Из крайнего правого ряда, освещая вечереющее шоссе всполохами мигалки, протиснулась желтая реанимационная машина и стала рядом с долговским джипом.

Долгов поднялся с коленей, давая место врачам со «Скорой».

– Что тут у вас?

– Разрыв тканей на бедре и, похоже, перелом. А может, просто ушиб. Двусторонние переломы ребер, может быть, легкое задето, во рту была кровь, хотя пока нарушений дыхания нет.

– Харкал? – живо спросила женщина в желтой куртке, присела и раскрыла чемоданчик.

– Нет. Возможно, внутрибрюшное кровотечение. Притупление везде.

– Вы кто? – спросила женщина.

– Хирург.

– Поня-атно, – протянула она, пристраивая на иглу ампулу. Санитары раздвигали носилки. – Кололи что-нибудь?

Долгов усмехнулся.

– Обезболивающее из автомобильной аптечки.

– Ребята, давайте осторожненько переложим! Терпи, парень, уже немножко осталось! И там еще одна «Скорая» на подходе из сороковой сейчас будет. А вы сами-то живы-здоровы, хирург?

– Да я просто мимо ехал.

– Поня-атно, – снова протянула женщина.

Санитары покатили носилки к распахнутым дверям реанимационной машины, люди расступились и снова вяло сомкнулись.

– В той машине еще кто-нибудь есть?

– Я не смотрел.

На ходу женщина заглянула в перевернутую машину, посмотрела на Долгова и отрицательно покачала головой.

– Ну все! – прокричала она сквозь автомобильный гул.

– С богом! – прокричал в ответ Долгов.

Желтые двери закрылись, «Скорая» тронулась и вдруг изо всех сил завыла сиреной, как будто в грудь воздуху набрала.

До приезда гаишников и еще одной «Скорой» Долгов врачевал мелкие порезы, ушибы и переломы. Собственно, перелом был только один, у маленькой плачущей женщины из машины, которая стояла поперек дороги, а водитель фуры почти не пострадал, только говорил невнятно, и Долгов все не мог понять – то ли от шока, то ли у него такая речь, то ли он просто с бодуна.

Приехавшие гаишники первым делом осведомились, есть ли трупы, и, узнав, что нет, а самого тяжелого увезла «Скорая», совершенно расслабились. А и в самом деле, куда спешить-то?.. Подумаешь, авария! Таких аварий в день десяток бывает! А тут все обошлось – вон как их переколбасило, но трупов нет! Считай, дешево отделались!

Пока замеряли расстояние, перекрыв МКАД совсем, пока ходили вокруг фуры, пока фотографировали повреждения, Долгов все бинтовал какие-то раны и объяснял фельдшеру со «Скорой», что плачущую женщину надо бы на рентген, а тому, что в кожаной куртке, хорошо бы томограф, потому как бровь у него рассечена довольно сильно, так что, скорее всего, головой он приложился изрядно.

Фельдшер слушал совершенно равнодушно.

– Вы кто?

– Хирург, – повторил Долгов, и фельдшер вдруг взглянул с интересом.

– А я вас знаю, – объявил он радостно, совершенно позабыв и про женщину с переломом, и про парня с рассеченной бровью. – Вот, ей-богу, знаю!.. Вы по повышению квалификации лекции читали! Читали, да?

– По… какому повышению?

– Ну как же! В институте усовершенствования врачей. Читали?

Долгов, который только и делал, что где-то читал какие-нибудь лекции, признался, что читал.

– Ну вот, я же говорю! – радостно сказал фельдшер. – А у нас в то время семинарчик был в том же институте, и меня послали! Тоже вроде по повышению! Все хорошо, только заставили экзамен сдавать, а кто не сдал, тому, значит, зарплату не прибавили! Какая-то комиссия это называется! А! Квалификационная, вот какая!

Высоченный Долгов смотрел на него сверху вниз.

– Вот там я вас и засек! К вам еще народ ломился, в коридоре стоял! Да?

Долгов пожал плечами.

– Может, вы поедете уже? – негромко спросил он у разговорчивого фельдшера. – Больные ждут. И перелом сложный.

– Да тут каждый день аварии! Видите, поворот какой! Мы сюда как на работу ездим, хоть время засекай, ё-моё! Или утром, значит, или вечером обязательно здесь кто-нибудь или перевернется, или вообще до смерти убьется! – Он еще посмотрел на Долгова, сияя улыбкой, показывая желтые прокуренные зубы. – Ну как же я вас узнал!.. Вот не ожидал!

– Я тоже не ожидал, – согласился Долгов таким тоном, что фельдшер перестал улыбаться, посмотрел на него испуганно и подался в сторону «Скорой».

Долгов умел совершенно обыкновенные слова говорить как-то так, что даже самые бестолковые собеседники слышали не слова, а тон и именно этому тону беспрекословно подчинялись.

– Не забудьте рентген сделать! Слышите, уважаемый?!

– А?!

Долгов стремительно подошел к машине «Скорой помощи».

– Рентген, говорю, – повторил он, глядя фельдшеру в глаза. – С этой женщиной есть кто-нибудь?

– А?! С какой?!

– С пострадавшей, – выговорил Долгов сквозь зубы. – Одна она была в машине или с ней кто-нибудь был?

– Да откуда ж мне!..

– Я еще была, – прозвучал у него за спиной тоненький голосок. – Меня тоже ударило!

Долгов повернулся.

Девушка, хорошенькая до невозможности, в джинсиках и кургузой курточке, стояла у него за плечом и таращила глаза. На щеке у нее был порез, и джинсы выпачканы чем-то темным. Долгов поначалу решил, что это кровь, а потом понял, что нет, не кровь. Масло, может, или что-то похожее.

Пока он рассматривал ее джинсы, а потом порез на щеке, девушка стояла смирно и только мелко дрожала, а потом, когда он стал щупать ей голову и заглядывать в глаза, неожиданным и странным образом переполошилась.

– Вас как зовут? – спросил Долгов, глядя ей в зрачки.

– А вам зачем?

Долгов развеселился.

– Ну, просто чтобы знать, как вас зовут!

Девушка вдруг попыталась вскинуть голову, которую он крепко держал обеими руками, и сказала абсолютно светским тоном:

– Послушайте! Ну, может быть, не сейчас?!

– Что не сейчас? – не понял Долгов.

– Ну, знакомиться будем не сейчас?!

– Так чего? – выдвинулся фельдшер, который было уселся на переднее сиденье «Скорой». – Мы едем, что ли?.. Там у меня полна коробочка, трое их!..

Теперь, после воспоминаний об институте усовершенствования врачей, он признал полное долговское превосходство над собой и почитал его начальником.

Долгов отпустил девицыну голову, нагнулся и пощупал ее джинсы с той стороны, где было особенно грязно – просто чтобы убедиться, что это не кровь.

– А женщина с травмой головы вам кто?

– Сестра. И перестаньте хватать меня за ноги, это неприлично, в конце концов!

– Поезжайте с ней, – велел Долгов. – У нее может быть серьезная травма, и нужно проследить, чтобы ей сразу же сделали рентген. Сможете?

– А?..

– Сможете поехать и проследить, чтобы ей сразу же сделали рентген?

Девушка посмотрела по сторонам, словно в поисках ответа на этот чрезвычайно сложный вопрос. Долгов понимал, что она в шоке, но ему хотелось, чтобы соображала она чуть побыстрее.

– Как же я поеду? – плачущим голосом спросила девушка. – А машина?

– Какая машина?

– Моя! Это сестра за рулем была! Она! Я рядом сидела, а она была за рулем и разбила мою машину!

Глаза у нее налились слезами, и стало понятно, что сейчас она начнет рыдать. Долгову некогда было с ней возиться.

– Вы должны поехать в больницу с вашей сестрой, – тихо и отчетливо сказал он. – Прямо сейчас. Вы меня поняли?

Не только фельдшер со «Скорой», но и девушка, услыхав его тон, моментально внутренне признала его превосходство над собой, перестала всхлипывать и покорно полезла в машину.

– Хорошо, – сказал Долгов и крикнул фельдшеру: – Поезжайте с богом!

– Доктор, доктор, – забормотали рядом, – у меня кровь не останавливается! Что делать, доктор? Ведь… того… истеку, ей-богу, истеку! От потери крови, говорят, Пушкин умер!

Долгов оглянулся посмотреть, кто это такой образованный и знает, от чего умер Пушкин. В этот момент телефон, который словно знал, что раньше звонить никак нельзя, затрещал у него в кармане. Долгов полез за мобильником, одновременно краем глаза изучая смирного перепуганного дядьку, который держался рукой за грудь. Вся полотняная курточка спереди у него была в крови, и пальцы, которыми он прижимал курточку, тоже были очень красными.

– Дима, – позвала в телефоне Алиса. На заднем плане, за ее голосом, слышался приглушенный мирный, вкусный ресторанный шум. – Ты где? Я тебя жду.

– На МКАДе.

– Ты еще так далеко?! – ужаснулась Алиса. – А я уже в ресторане. Михаил Ефимович только что подъехал. Он еще не зашел, но мне в окно видно его машину!

– Очень хорошо, что видно машину, – проскрежетал Долгов. – Я задержусь, а ты его займи чем-нибудь?

– Чем мне его занять?! Он же хотел с тобой увидеться, а не со мной!

– Он увидится, но попозже.

Тут ее натренированное ухо уловило наконец, что что-то неладно.

– Дим, что происходит? С тобой все в порядке?

– Со мной все в порядке, – уверил ее Долгов. – Я сейчас не могу разговаривать, после перезвоню.

И сунул телефон в карман.

– Давайте посмотрим, что там у вас, – сказал он смирному дядечке и аккуратно, но властно оторвал от груди его руку. Рука была липкой от крови, дяденька следил за ним испуганными глазами.

– Да ничего особенного нету, доктор, но того… кровит сильно.

– Давайте посмотрим, – повторил Долгов. – Чем вас ударило?

– Да я и не видал, чем там меня… Как будто в стенку с разгону… тридцать лет за рулем и никогда…

Долгов развел в стороны полотняные полы его курточки и задрал на тощем животе темную от крови майку.

Ничего особенного под майкой не обнаружилось, только глубокий порез, на самом деле глубокий, с краями.

– Что ж вы раньше не сказали? – тихо спросил Долгов. На первый взгляд ничего страшного, но в ране вполне могли остаться осколки стекла.

– Так… когда же раньше, доктор? Вы же того… заняты были. Пострадавших много, а у меня просто порез.

Долгов быстро взглянул ему в лицо.

– Нужно рентген сделать, а по большому счету хорошо бы ультразвук. И швы наложить!

– А так-то не заживет, доктор? – улыбаясь бравой насильной улыбкой, спросил дядечка. – Чего там, швы, рентген!.. На мне все как на собаке заживает, вот ей-богу! Я в авиации служил.

– Это хорошо, – похвалил его Долгов. – Авиация – это прекрасно. Рентген, а потом швы. Обязательно!

Дядька совсем затосковал и стал отводить глаза.

– Да и «Скорая» уж уехала, – забормотал он. – И машину я здесь не оставлю!.. Как я потом ее отсюда забирать-то буду! Еще на стоянку уволокут, плати за нее, потом и не найдешь! А если она здесь будет стоять, так ее всю раскурочат к Аллаху!.. А перевязочку мне нельзя, доктор? – вдруг спросил он с надеждой. – Перевязать, да и дело с концом! Подумаешь, порезался! Лишь бы кровью не истечь, как этот самый Пушкин!

Долгов еще раз посмотрел на дядечку, а тот на него.

Долгов смотрел сурово, хотя, пожалуй, сочувственно. Дядечка – искательно и виновато.

Долгов понял, что из номера с рентгеном все равно ничего не выйдет – это было совершенно очевидно. Не поедет дядька на рентген. Он в авиации служил, и вообще непонятно, где потом искать машину! Какой уж тут рентген!..

– Повязку я наложу. – Он присел на корточки и стал шарить по аптечкам, которые валялись на асфальте. – Только вам все равно в больницу придется ехать! Такие порезы – не шутка, и рану нужно обрабатывать! А я ее сейчас ничем не обработаю.

– А может, того… зеленочкой?

– Зеленочкой? – под нос себе переспросил Долгов, нашел в аптечке перекись водорода и твердый пакетик стерильного бинта. – Присядьте где-нибудь! Ну, вот хоть сюда присядьте!

Он согнал с подножки грузовика водителя, который все продолжал раскачиваться, взявшись за голову, и усадил дядечку, и еще раз осмотрел рану. Вроде бы осколков в ней не было, но автомобильное стекло – коварная штука! Только на иностранных машинах оно вываливается целиком, так сказать, единым монолитом. Сотворенное же в отечестве, как нарочно, крошится в мелкую пыль, и бог знает, сколько этой стеклянной пыли может попасть в рану!..

Телефон опять зазвонил. Долгов прижал край бинта подбородком и кое-как вытащил трубку.

Звонил тот самый Ландышев, который на иностранный манер произносил «халлоу!».

– Ованесов сейчас отзвонил, – неторопливо произнес Павел Сергеевич, словно продолжая разговор. – Сказал, что вашего тяжелого как раз к нам и привезли.

– Что там у него?

– Да не успели еще посмотреть! – язвительно сообщил Павел Сергеевич. – Я вам только хотел сказать, что он у нас и им сейчас занимаются!

– Я понял, – Долгов прижал трубку плечом и стал бинтовать. Смирный дядечка морщился, но даже не охал. – Спасибо вам, Павел Сергеевич.

– То-то же, – пробормотал Ландышев. – Занимайся тут для тебя благотворительностью, а в ответ ни доброго слова, ничего!..

– Спасибо! – еще раз громко повторил Долгов, продолжая бинтовать. – На вас одна надежда!

– Вот именно, – согласился Ландышев, и в телефоне воцарилась тишина. Долгову некуда было деть мобильник, руки заняты, и он прижимал его к плечу, пока бинтовал, и только затянув узел, перехватил трубку и сунул в карман.

– Спасибо, доктор, – прочувствованно сказал дядечка и стал осторожно, пытаясь не запачкать белоснежный бинт, опускать окровавленную майку. – Выручили. Дай вам бог здоровья.

– Рентген сделайте, – велел Долгов докторским голосом. Дядька ему нравился. – Только именно сегодня. Вы поняли?

– Да понял, понял, доктор!..

– Если не хотите заражения крови, – добавил Долгов, и дядька испуганно закивал.

Гаишники растаскивали машины, и поток теперь двигался в два ряда, и молоденький мальчишка махал полосатой палкой, а гаишник постарше что-то писал в блокноте возле искореженной и перевернутой машины. Люди стояли вокруг него полукругом, и тот, который был в кожаной куртке и все переживал из-за того, что она новая, размахивал руками и бил ребром ладони о другую ладонь, видимо показывая, как все было.

Все наврет, подумал Долгов неожиданно для себя. Есть такие. Они врут всегда, даже когда в этом вранье для них нет никакой личной выгоды. И этот врет.

Он вдруг почувствовал, что устал. Даже не то чтобы устал – он уставал очень редко, а во время работы никогда, – просто хочет спать и домой. Выспаться у него в последнее время никак не получалось. Операций было много, и еще добавилась одна больница, в которую приходилось путешествовать через весь город.

Он зевнул, вяло потряс брючками на коленях, которые оказались сильно вымазанными, и полез в свою машину.

Телефон опять зазвонил, он ответил и какое-то время разговаривал со своим аспирантом, который спрашивал, когда Долгов сможет посмотреть его диссертацию.

Дмитрий Евгеньевич отвечал, что ни сегодня, ни завтра никак не сможет, аспирант настаивал, а Долгов все не соглашался. Аспирант был так себе, даже не средненький, а вовсе никакой, и возиться с ним Долгову не хотелось, но он знал, что придется.

Этот самый, даже не то что средненький, а вовсе никакой ради своей диссертации у профессора всю душу вымотает, когтями вытянет, каленым железом выжжет! Ему нужна не просто диссертация, а хорошая диссертация. Он себе и местечко давно присмотрел в чистенькой, ухоженной клиничке, где на окнах занавески, а в коридорах раскидистые фикусы, где сидят хорошие, чистенькие, ухоженные врачи, берущие за прием по сто долларов, где всегда внимательны к пациентам и где так удобно и приятно работать!.. За этого аспиранта и похлопотать есть кому, и профессору Долгову уже звонили и многозначительным голосом поздравляли с тем, что он вырастил «достойную смену», все в лице этого никакого!..

Долгов ничего не имел против подобного рода лечебных учреждений, почитая их чем-то средним между профилакторием и клубом по интересам – вылечить там, конечно, не вылечат, но, может, вовремя направят туда, где вылечат. И против подобного рода врачей он тоже ничего не имел – по крайней мере, они вполне безвредны, пока не берутся всерьез пользовать пациентов и ставить диагнозы, а в качестве собеседников для заполошных мамаш, озабоченных тем, что у чадушки на заднице выскочил подозрительный прыщик, они вполне пригодны. Но сейчас, после крови, грязи и автомобильной вони, диссертация никак не шла ему в голову.

– Позвоните мне в среду, – не дослушав, велел он в трубку и нажал кнопку.

Телефон немедленно зазвонил снова.

– Да, – сказал Долгов. Он никак не мог попасть ключом в зажигание и наклонился, чтобы посмотреть.

– Димуль, ты занят?

– Я?! – удивился Долгов. – С чего ты взяла? Я всегда свободен!

– Димуль, можешь поговорить?

– Смотря о чем, – ответил хитрый и изворотливый Долгов, попав наконец в зажигание. – О чем ты хочешь со мной поговорить, Белик?

– Да я все про ту женщину, которую сегодня привезли! Мне звонили из больницы и сказали, что она от операции отказывается!

– Как отказывается, когда там без вариантов? – Долгов завел мотор и потер глаза. Спать хотелось невыносимо. И Алиса одна в ресторане в меру своих сил развлекает Михаила Ефимовича!.. – Да она специально из своего Хреново-Тучинска приехала, чтобы операцию сделать! И муж ее ко мне вчера ломился, весь на нервах!

– А сегодня ей какие-то… – тут Бэлла изящно выматерилась, – специалисты в нашей больнице сказали, что оперативное вмешательство ей не показано, а показано консервативное лечение.

– Бэл, там все тянется уже год! Они ко мне осенью приезжали, и я еще тогда сказал, что нужна операция, но дама все тянула и вот наконец собралась! Что за новости?!

– Дима, я не знаю. Ты когда будешь в триста одиннадцатой? Завтра?

В триста одиннадцатой больнице у них была база, где они в основном и оперировали.

– Завтра, но у меня три большие операции, и я освобожусь только часов в пять. Ну, в четыре, если бог даст и все пойдет хорошо. Но не раньше. Я позвоню заведующему отделением, попрошу, чтобы ее не трогали, эту нашу нервную!

Бэлла Львовна помолчала. Она была женщиной решительной во всех отношениях и хирургом отличным, и ей хотелось, чтобы Долгов все вопросы решал немедленно, прямо сейчас, а не когда-то там!

– Бэл, ты меня слышишь? Скинь номер и перестань нервничать. Все будет в порядке. Я все решу.

Бэлла длинно вздохнула в трубке.

– Во сколько мне завтра приехать?

– Решай сама. Можешь приехать к восьми, я ее уже посмотрю и поговорю с ней, а потом мы с тобой все обсудим, но в половине девятого у меня первая операция и я уйду. А можешь приехать часам к пяти, но уже не в триста одиннадцатую, а в медицинский центр, у меня там прием. Мы как раз поговорим.

– У тебя три операции и еще прием?!

Долгов вздохнул.

Ну и что? Да, у него три операции, а потом прием. А эта самая дама, о которой хлопотала Бэлла, не просто больная, а жена какого-то большого чиновника то ли из Ростова, то ли из Таганрога, а всем хорошо известно, что начальник департамента по ремонту железнодорожного полотна из Таганрога или Ростова гораздо круче, чем президент России или, скажем, канцлер Германии, и хлопот с ним и с его супругой будет вдесятеро больше, чем с этими двумя, даже если они в одночасье надумают лечь в триста одиннадцатую клиническую больницу!

Ну и что?.. У него, у Долгова, такая жизнь, и Бэлле об этом известно лучше, чем кому бы то ни было.

Вот выспаться бы, и все будет отлично.

Бэлла Львовна еще помолчала в трубке, потом велела Долгову меньше работать и больше отдыхать, а также не забыть позвонить заведующему отделением, в котором больной заморочили голову.

Долгов сунул телефон в карман и стал прицеливаться, как бы втиснуться в плотный поток, обтекавший фуру, и тут гаишник, который что-то записывал в блокнот, замахал ему рукой, загримасничал и двинулся в его сторону.

– Чего тебе надо? – себе под нос спросил Долгов. – Ну, чего тебе надо?!

Телефон опять зазвонил. Долгов посмотрел в окошко, нажал кнопку и поднес трубку к уху.

– Мария Георгиевна, я вам перезвоню.

– Да у меня пустяковый вопрос, Дмитрий Евгеньевич. Или совсем не можете?

– Секунду, – покорившись, сказал Долгов, опустил стекло и, держа руку с телефоном на отлете, крикнул подходившему гаишнику: – Я уехать хочу! Аварию я не видел!

– Что?!

Долгов выскочил из машины.

– Я говорю, аварию не видел! Я тороплюсь, мне ехать нужно!

– Как не видел?! – тягостно поразился гаишник.

– Да так. Не видел, и все. Я подъехал, когда уже один на асфальте лежал, его реанимация забрала, а остальные были на ногах.

Гаишник почесал за ухом.

– А этот, который на асфальте лежал, он из какой машины?

– Да не видел я! – с тоской повторил Долгов. – И разбираться мне некогда было!

– То есть совсем не видели?!

– То есть решительно не видел.

– А как вы здесь оказались?

– Я ехал, – выговорил Долгов отчетливо, уставясь гаишнику в глаза и взглядом не отпуская его взгляда. Иногда это помогало. – Увидел последствия аварии. Остановился. Вышел. Помог пострадавшему. А сейчас можно мне уехать? Я тороплюсь очень.

Гаишник отвел глаза и спросил:

– А кто вас на место происшествия вызвал?

– Никто.

– А как вы здесь оказались?

– Мария Георгиевна, – простонал Долгов в трубку, – я вам все-таки перезвоню. Это надолго.

– С вами все в порядке, Дмитрий Евгеньевич?

– Со мной все в порядке, – уверил ее Долгов тихим голосом. – Я сейчас быстро решу вопрос с ГАИ, и… мы поговорим. Хорошо?

– Я лучше подожду, – весело сказала анестезиолог. – Заодно послушаю, как вы решаете такие вопросы!

Машины ревели, над дорогой вечерело, небо на западе над многополосным шоссе плавилось и истекало жидким золотом, и Долгов вдруг подумал, как давно не был в отпуске.

И еще он подумал, что жизнь прекрасна. Пострадавшего довезли, и теперь им занимается Павел Сергеевич Ландышев или кто-то из его службы, а это значит, что все, что можно сделать, будет сделано!..

– Ну чего? – повеселев, спросил он гаишника. – Можно ехать-то?!

– То есть вас никто не вызвал, а вы просто так, чисто мимо проезжали?!

– Ну, наконец-то, – похвалил его Долгов, – все в точности так и было. Чисто мимо ехал, чисто с работы.

– А вы кто?!

– Я врач, – в сто первый раз отрекомендовался Долгов и извлек из кармана визитку. – Вот все мои телефоны, если я вам понадоблюсь, можете звонить.

– А «д.м.н.» – это что такое означает? – спросил гаишник, уставившись в визитку.

– Доктор медицинских наук. Я поеду, ладно? Вот прямо сейчас!

– А тут написано, что вы профессор! – вдруг радостно сказал гаишник, словно уличил Долгова в чем-то постыдном, но довольно смешном.

– Я поеду, да? – повторил Долгов с нажимом и открыл дверь джипа.

Гаишник молча наблюдал за ним, а когда Долгов уселся и уже ногу на газ ставил, вдруг снова махнул своей палкой.

Профессор озверел.

– Да что ты будешь делать!.. – И в телефон: – Мария Георгиевна, еще секунду. Ну, чего тебе?!

Гаишник, не торопясь, подошел, взялся обеими руками за дверь, нагнулся и просунул голову внутрь.

– Чего надо-то?!

– А вы профессор… чего?

– Медицины, ты не поверишь!

– Не, я верю! Те, – и он мотнул головой в сторону людей, которые все еще топтались посреди шоссе рядом с гаишной машиной, – вон те сказали, что вы тому, который лежал, жизнь спасли!

– Ничего я не спасал, – перебил Долгов, – его реанимация сейчас спасает!.. Говори быстрей, чего ты хочешь?!

– Мама болеет, – погрустнев, сказал гаишник. – Может, посмотрели бы?

– Хорошо! – Долгов воткнул передачу, ему очень хотелось уехать. – Позвони, и мы обо всем договоримся! Понял?

– Понял, спасибо, – просиял гаишник, еще немного подумал, повисел у Долгова на окне, потом отступил, опять почесал за ухом и спросил: – Может, вас проводить? Вы же вроде торопитесь! Машинка бы проводила, ласточкой долетели бы!

Долгов очень красочно представил себе, как подруливает к ресторану, где Алиса все еще развлекает Михаила Ефимовича, в сопровождении милицейской машины, как сине-красные всполохи мигалки зажигательно и несколько даже по-дискотечному озаряют мирную Маросейку. Еще он представил, как Алиса непременно хлопнется в обморок, а Михаил Ефимович начнет хохотать и интересоваться, за что именно Долгова наконец-то «повязали»!

– Провожать не надо! – сказал профессор громко, стараясь не смеяться. – А маму я посмотрю, конечно! Ты звони!

И тронулся наконец-то с места.

– Але, Мария Георгиевна!

– Я здесь, Дмитрий Евгеньевич.

– Простите, что так долго, я же говорил, что перезвоню!

– А я говорила, что вопрос пустяковый!

– Все равно мне… неудобно, – пробормотал Долгов, встраиваясь в поток. – Вы про завтрашний день?

– Зря вы от сопровождения отказались, – помолчав, все-таки съехидничала анестезиолог, – ох, зря, Дмитрий Евгеньевич, дорогой вы мой! И почетно, и приятно!

Долгов молчал.

Он умел так молчать, что все, даже самые неосведомленные, сразу понимали, что тему лучше не развивать, а переключиться на какую-нибудь другую, и побыстрее!.. Мария Георгиевна как раз была осведомленной.

– Я хотела спросить, во сколько вы завтра планируете начать и кого первого подавать.

– Мне чем раньше, тем лучше, Мария Георгиевна. Давайте в полдевятого начнем, только точно, без опозданий. Чтобы человек уже лежал и… все такое.

– Это значит, мне на работу нужно приехать к семи, что ли, я не поняла?

– Мария Георгиевна, ну вы же знаете!

– Знаю, – сказала она, и в голосе у нее звучали какие-то странные, то ли уважительные, то ли, наоборот, насмешливые нотки. – И вот клянусь вам, если бы не вы, Дмитрий Евгеньевич, а кто другой мне сказал, чтоб я к семи на работу приперлась, я бы!..

И совершенно изменив тон:

– Кого первого берем?

– А вы кого предлагаете?

– Я предлагаю желудок.

Долгов подумал немного.

– Ну хорошо, давайте желудок, потом желчный пузырь, а следом девушку. Да?

– Думаю, да.

– Или нет. Давайте девушку сначала, а потом уже этих. С ними по крайней мере все понятно, а у нее могут быть осложнения.

– А если у нас с ней все затянется? У нее же там проблемы какие-то?

– В клинике у нее не все сходится с данными обследования, – сказал Долгов и еще немного подумал. Трубка ждала. – Ну, хорошо, Мария Георгиевна, тогда давайте, как вы предлагаете, сначала желудок, потом пузырь, а потом уже ее!

– А все-таки зря вы, Дмитрий Евгеньевич, от милицейского сопровождения отказались!

И они попрощались до завтра, вполне довольные друг другом.

Мария Георгиевна заведовала отделением реанимации в триста одиннадцатой клинической больнице, и лучшего анестезиолога еще свет не рождал. Долгов старался оперировать только с ней, даже когда это было не слишком удобно, даже когда остальные обижались, даже когда приходилось оперировать в других больницах, где, разумеется, никаких пришлых анестезиологов не жаловали.

Телефон опять зазвонил, когда он съезжал со МКАДа в город.

– Дима, – сказала Алиса приглушенно, явно закрыв трубку рукой, – я ему уже рассказала все, что знала!

– Переходи к тому, чего не знаешь.

– Дим, ты где?!

– Уже недалеко, – лихо соврал Долгов. – Тебе осталось продержаться совсем недолго.

– Да я уже не знаю, о чем с ним говорить!

– Расскажи ему биографию Христиана Теодора Альберта Бильрота. [1]

– Зачем?!

– Ну, чтоб вам было о чем поговорить. Вдруг она его увлечет? В смысле, биография Бильрота увлечет Михаила Ефимовича.

– Дим, у тебя точно ничего не случилось?

По голосу и по вопросу было абсолютно понятно, что отвечать нужно правду, только правду и ничего, кроме правды.

– Алисочка, – сказал он специальным подхалимским тоном, – я ехал по МКАДу, и там, где поворот, знаешь, от сороковой больницы…

– Знаю, там всегда аварии!

– Вот именно.

– Дима, ты попал в аварию?!

– Нет, я не попал в аварию. В аварию попали другие люди, и я довольно долго с ними возился.

– И… что? – спросила она тихо. – Всех спас?

– Ты как гаишник! – рассердился Долгов. – Он тоже спрашивал какие-то глупости в этом духе!

– Понятно.

– Да все нормально, правда! Я тебе потом расскажу. – И тут он подумал, что нужно обязательно позвонить в сороковую или даже съездить, узнать, как там тот самый, с кровотечением и «острым животом», Андрей или Сергей, он уже и не помнил точно!..

Профессор Потемин часто повторял, что хороший врач обязан заниматься пациентом – от начала и до конца лечения. Плох тот хирург, который умеет лечить только «ножиком». «Ножик» – великая штука, но больного нужно еще уметь выхаживать и, как это ни банально, заботиться о нем.

Долгову нравилось слово «выхаживать» – что-то старомодное было в нем, старомодное и очень надежное!..

– Я скоро буду, – сказал он в мобильник, где уже пиликал параллельный вызов. Профессор быстро оторвал трубку от уха, чтобы посмотреть, чей именно вызов, и не узнал номер. Значит, какой-нибудь новый или только что поступивший больной. – Жди меня и налегай на биографию Дюбуа-Реймона.

– Ты же сказал: Бильрота!

– Реймон тоже великий врач, ничуть не хуже твоего Бильрота, – быстро выговорил он. – Ну все. Пока.

– Я тебя жду, – сказала Алиса очень тихо.

Она могла бы сказать – я тебя люблю, я все время по тебе скучаю, несмотря на то, что мы много лет вместе и уж должны бы привыкнуть друг к другу! Еще она могла бы сказать – приезжай скорей, я замучилась без тебя, ты очень долго не едешь, а завтра у тебя тяжелый день, и мы опять ни о чем не поговорим, и когда наконец доберемся до дома, ни у тебя, ни у меня уже не будет сил на беседы.

Я волнуюсь за тебя, могла бы сказать она. Беспокоюсь. Я схожу с ума, когда ты будничным тоном говоришь про аварию на МКАДе. Я знаю, как ты устал, и знаю про три твои завтрашние операции, одна другой тяжелее, и про больную, которая теперь будет морочить тебе голову, и про ее нервного мужа, и про заведующего отделением, который хочет доказать главврачу, что Дмитрий Евгеньевич – не бог отец и бог сын в одном лице, мол, мы тоже не лыком шиты, кое-что понимаем и в институтах обучались! Он-то хочет доказать и докажет, а тебе придется все это выслушивать, принимать умный вид – ах, как я хорошо знаю это твое выражение, когда внешне ты спокоен и внимателен, а внутренне напряженно считаешь минуты, когда уже можно будет уйти от нелепых, дурацких, забирающих драгоценное время разговоров к своим операциям, к своим больным!

Я понимаю, что ты занят – именно потому ты не спросил меня ни о чем, хотя знаешь, что утром я была у врача. Я пользуюсь «Миреной» – вот уже пять лет, с тех пор, как она появилась на рынке, – и именно поэтому у нас с тобой нет никаких проблем с незапланированной беременностью, я не покупаю ежесекундно тесты и не мучаюсь подозрениями, что все сроки прошли, а ничего не происходит! Ты не спросил не потому, что тебе наплевать на меня и на мои проблемы, а потому что у тебя полно своих!..

Я так тебе сочувствую, могла бы сказать она, и изо всех сил стараюсь помогать – вот Михаила Ефимовича развлекаю, например! – но что моя помощь в сравнении с трудностями твоей жизни!

Так мало я могу. Почти ничего.

Наверное, если бы у Долгова было пять минут, или даже две, он тоже подумал бы о чем-нибудь романтическом и любовном, но у него не было ни двух, ни пяти. Вызов все пиликал, он еще раз взглянул на номер и ответил.

– Хочешь, анекдот расскажу? – весело спросили из трубки. – Или ты на заседании Британского хирургического общества в Британской королевской медицинской академии?

Долгов, который начал улыбаться, едва заслышав этот голос, сообщил, что он в машине, а не на заседании.

– Домой, что ль, едешь?! – удивились в трубке. – Да быть такого не может! У тебя, по моим подсчетам, сейчас самый разгар рабочего дня!

– Я на встречу еду, Эдик.

– С девушкой встречаешься, конечно?

– С девушкой и с юношей, – сообщил Долгов.

– Как?! – поразилась трубка. – Сразу с обоими?! Это что-то новое в твоей жизни, Дмитрий Евгеньевич! На эксперименты потянуло? А девушка хорошенькая?

– Очень, – сказал Долгов с удовольствием. – Зовут Алиса. Имя тоже красивое, правда?

– Так у тебя с Алисой свидание или с девушкой?!

– С девушкой Алисой. И с Михал Ефимовичем из Минздрава. И давай анекдот, ты же хотел анекдот рассказать!

– Это даже не анекдот. Это народная примета такая. Если чайка летит жопой вперед, значит, сильный ветер! Понял?

Долгов засмеялся и сказал, что понял.

– Слушай, Дим, мне бы к тебе человечка пристроить в триста одиннадцатую. Возьмешь?

– А что у него?

– А хрен его знает. Но он какой-то большой начальник, бывший депутат, и всякое такое. Мне его тоже через третьи руки пристроили, но он уж совсем не по моей части! У него желудок, а я, ты ж понимаешь, все больше носы и задницы делаю!

Эдуард Абельман был знаменитым на всю Москву пластическим хирургом.

– Я бы ему, конечно, пришил желудок к заднице, – продолжал развлекаться Эдик, – но нехорошо так с большими начальниками поступать, как ты думаешь? Зато ко мне знаешь кто на прием сегодня приходил?

– Не знаю, – признался Долгов.

– Таня Краснова.

Долгов понятия не имел, кто такая Таня Краснова.

– Ты чего?! – поразился Абельман. – Сдурел совсем?! Татьяна Краснова, ведущая с Первого канала! Ну, самая красивая баба в телике! Самая грудастая! «Поговорим!» называется!

– Что значит – поговорим?.. – не понял Долгов. – Мы и так говорим!

– Ток-шоу так называется, – как слабоумному, почти по слогам объяснил Абельман. – «Поговорим!» Она его ведущая. Сегодня приходила ко мне.

– Очень хорошо, – Долгова решительно не интересовала грудастая ведущая с Первого канала. – А этот дядька все-таки откуда?

– От верблюда, – сказал Абельман необидно. – Он позвонит, скажет, что от меня, и ты его примешь! Договорились, гений отечественной медицины?

– Ну, конечно, – Долгов мельком глянул на часы. Опоздание из просто неприличного становилось уже свинским. – Дай ему мой мобильный, и пусть он звонит.

– Возьми с него денег побольше, – жалобно попросил Абельман. – Он заплатит, сколько скажешь. Раз уж мне ничего не перепало, хоть ты возьми, да побольше!.. Но ты же у нас убогий, что ты там с него возьмешь!.. По тарифу!

– Да я вообще всех обираю, – не согласился выжига и плут Долгов, – до нитки практически.

– Пока, – попрощался Абельман. – Так он тебе завтра или послезавтра позвонит.

– Пока, – и Долгов переключил линии. В трубке давно пиликал параллельный вызов.

Глебов собрал со стола бумаги и посмотрел на своего потенциального подзащитного.

Подзащитный ему решительно не нравился, и Глебов досадовал на себя за это. Всем известно – в теории, конечно! – что врачи и адвокаты должны быть беспристрастны и одинаковы со всеми, кого берутся лечить или защищать. Американская формула «ничего личного» в данном случае была абсолютно уместна, но Глебов ничего не мог с собой поделать.

Отвернувшись от стола и запихивая в портфель бумаги, Глебов даже сквозь зубы пробормотал магическую формулу вслух:

– Ничего личного!

Заклинание ничуть не помогло, зато подзащитный встрепенулся и уставился на адвоката.

– Это вы мне?

– Что?

– Ну, вы сейчас что-то сказали!

– Это вам послышалось, – стараясь быть любезным, выговорил Глебов. Как всегда, когда очень стараешься получить одно, выходит совсем другое – вот и у Глебова получилось грубо, и подзащитный в ответ на его грубость улыбнулся тонкой и грустной улыбкой.

– А ведь я вам не нравлюсь, Михаил Алексеевич, – сказал он печально.

Глебов мрачно подумал, что почему-то людей подобного рода все время тянет демонстрировать эдакую прозорливость, эдакое знание жизни, в глубину их все тянет-потягивает, на достоевщину!..

Я, мол, насквозь тебя вижу, и все твои бесы для меня открыты, и ты должен знать, что они для меня как на ладони, – вот такой я тонкий человек, и смотрю я тебе прямо в печенку и селезенку, и ничего ты от меня не скроешь!..

Впрочем, адвокаты и врачи должны быть беспристрастны! Ничего личного, ничего личного, чтоб ты провалился совсем!..

– Евгений Иванович, – начал Глебов обычным голосом, не сдобренным кленовым сиропом, – я ваш адвокат и сделаю все для того, чтобы у вас и издательства не возникло… ненужных проблем.

– Да уж, от проблем вы меня увольте, господин адвокат!

– Я постараюсь, – повторил Глебов с нажимом и улыбнулся. Расстегнутый портфель он держал за ручку, бумаги выехали из него, угрожая вот-вот вывалиться на ковер. Глебов не обращал на это никакого внимания. – Но это не так просто, как, может быть, вам кажется. На нас подали в суд сразу несколько…

– На нас – это на кого? – спросил прозорливец с прежней тонкой улыбкой.

– Лично на вас, как я уже сегодня вам сообщал. И ваше издательство обеспокоено…

– Ну, проблемы издательства меня не касаются! – вспылил прозорливец. – И если бы вы только знали, молодой человек, куда бы я засунул и издательство, и вас, и этих, что в суд подали, мало бы никому не показалось! Была б на то моя власть и воля!..

Это означает, быстро подумал Глебов, что сейчас у тебя нет ни воли, ни власти, ведь так? И если ты весь из себя такой умный, сильный и тертый калач, как же у тебя выходит – что на уме, то и на языке?!

Подумав так, он развеселился.

Ничего личного, как же!..

– Да мне только рукой махнуть, и я буду на Багамах, и в гробу я видал суды всякие! – гневался клиент.

– Ну, пока вы не можете улететь даже в Тамбов, Евгений Иванович.

– Это вы на подписку о невыезде, что ли, намекаете, господин адвокат?! Да я чихать хотел на эту подписку! Десять и еще один раз! Что мне эта филькина грамота?! Да вы хоть знаете, какие у меня связи?!

О связях Глебов был отлично осведомлен.

– А если знаете, так чего вы мне про подписку толкуете?! Я остаюсь, только чтобы весь цирк до конца доглядеть, вдруг еще что-нибудь интересное покажут!

Глебов поглубже затолкал в портфель бумаги и наконец застегнул его.

Ты здесь остаешься, потому что деваться тебе некуда, опять подумал он со ржавым мысленным скрежетом. Никто из «старых друзей» не ринулся тебя спасать, никому ты не нужен, и прекрасно знаешь об этом!

Потенциальный подзащитный пристально посмотрел Глебову в лицо и вдруг сказал плачущим голосом:

– А если вы не хотите меня защищать, то я скажу, чтоб адвоката мне поменяли! Что это такое?! Я еще должен перед мальчишкой оправдываться!

Сорокалетний Глебов, выигравший десяток очень громких процессов и не один десяток менее громких, длинно вздохнул.

Можно, конечно, сказать Ярославу, чтобы нашел для своего автора какого-нибудь другого адвоката, но… отступать не хотелось, да и дело казалось не слишком сложным. Подзащитный, конечно, не очень приятный человек, но не бросать же из-за этого дело, которое еще даже не началось!

– Евгений Иванович, – Глебов присел на стул возле громадного стола на четырех стеклянных квадратных ногах, подсвеченных изнутри. И кто это придумал поставить в рабочем кабинете такой стол?! Наверняка дизайнерша, изучавшая ремесло в столице мира городе Париже, и наверняка зовут ее Изольда! – Вы напрасно рассердились на меня. У нас с вами пока нет никакого контакта, а мне необходимо, чтобы он был. Ну по крайней мере желательно! Я не смогу вас защищать, если так и не пойму, зачем вы написали эту книгу, да еще вписали туда людей под настоящими фамилиями! И не последних людей!

Глаза у Евгения Ивановича сделались непроницаемыми. Эту науку, как изменять взгляд, он тоже усвоил отлично. Глаза у него то искрились весельем, то горели озорным огоньком, то вспыхивали гневом, то становились непроницаемыми. Глебов так и видел, как Евгений Иванович репетирует перед зеркалом, заложив руку за лацкан пиджака.

А теперь давай гнев, говорит он себе, и послушно гневается по собственному заказу!

– Эта книга – пророчество, – сообщил Евгений Иванович значительно и из взора непроницаемого быстренько сотворил взор проникновенный. Руками он все время шарил по столу, и это отвлекало Глебова, мешало сосредоточиться.

– В каком смысле? – уточнил адвокат, стараясь не раздражаться. – То есть в этой книге вы говорите о будущем? О реальном будущем?

– Пророчество, – повторил Евгений Иванович еще более значительно.

– Так. – Глебов снова открыл портфель и извлек на свет божий тяжелую холодную книгу в солидном неброском классическом переплете, пестрящую закладками. Портфель он бросил на пол. Застежка открылась, и теперь портфель напоминал замученную собаку с высунутым языком. – Вот здесь, страница тридцать четыре, написано, что президент «Омега-банка» Сикорский в девяносто восьмом году лично организовал дефолт путем подкупа должностных лиц и устранения тогдашнего генерального прокурора Синяева, который, как всем известно, был найден возле своего подъезда с несколькими огнестрельными ранениями. Синяев чудом выжил, а его водитель погиб. Дело так и не было раскрыто.

Евгений Иванович монотонно и недовольно кивал.

Должно быть, в данный момент он изображал Льва Николаевича Толстого в момент зачитывания Софьей Андреевной вслух счетов за сено и шинельки для старших сыновей.

– На странице сто семнадцатой речь идет о первой чеченской кампании и о том, что генерал Ворон вместе с олигархом Сосницким, который тогда еще проживал не в Лондоне, а в Москве, ездили в Грозный к Дудаеву и привезли ему наличными три миллиона долларов для вооружения чеченских ополченцев и оплаты арабских наемников. – Глебов мельком взглянул на недовольного пророка. – Сто сорок седьмая страница. Здесь действующий президент дает указание расстрелять другого олигарха, Дмитрия Белоключевского, и его расстреливают на даче вместе с женой, причем в расстреле принимает участие министр обороны Сергей Петрович Петров.

– Ну да, да, я же сам это писал! Я все отлично помню, зачем вы мне это цитируете?!

– Генерал Ворон на нас подать в суд не может, потому что разбился на вертолете. Дудаев тоже не может, его убили. – Глебов аккуратно закрыл злополучную книгу. – Сосницкий жив и здоров, хоть и в Лондоне. Белоключевский тоже жив и в Москве по-прежнему. И президент вроде бы в добром здравии и на своем посту. Синяев – министр юстиции, а Петров – министр обороны. Ну, президента можно исключить, ему до нас с вами, Евгений Иванович, никакого дела нет. На нашу долю Белоключевского, Синяева и Петрова хватит за глаза. Если все, что написано в вашей книге, имеет под собой реальную почву, значит, мы с вами будем добывать документы, свидетельские показания и упирать на то, что вы разоблачили заговор, да еще какой!.. В этот заговор были вовлечены не только армейские генералы, но и самые богатые люди страны, чиновники и даже президент! – Глебов приостановился и посмотрел в окно. – Такого заговора со времен убийства Цезаря мир еще не видал, да и про тот заговор мало что изве­стно!

При упоминании Цезаря Евгений Иванович чрезвычайно оживился.

– Вы думаете, есть аналогия с убийством Цезаря?!

– У вас в книге я насчитал тридцать шесть убийств, – сообщил Глебов. – В каком именно вы хотите проследить аналогию?

Евгений Иванович открыл рот, чтобы сказать что-то, но тут же захлопнул. Было слышно, как лязгнули зубы.

Глебов, стараясь быть очень убедительным, перегнулся к нему через стол:

– Евгений Иванович! Может, бог с ним, с Цезарем, заговором и пророчествами? Если все написанное – ваша авторская фантазия, вы должны сообщить мне об этом, чтобы я мог выстроить какую-то более или менее адекватную линию защиты. А мы с вами все никак не можем договориться!

– Защищать – ваше дело. Мое дело писать.

– Вы ведь и так пишете. Это не первая ваша книга! Вы всю жизнь проработали во власти, у вас бизнес, вы богатый человек! Вы же не можете не понимать последствий! Если вы будете настаивать на том, что события, описанные в книге, подлинные, но ничем этого не подтвердите, вы угодите в тюрьму за клевету и оскорбление чести и достоинства вполне уважаемых людей!

– Какие это люди уважаемые?! Сосницкий с Белоключевским?! Сопляки, мальчишки! – Евгений Иванович вдруг сделал страшное лицо, вскочил на ноги, стиснул кулаки и приготовился со всего размаху стукнуть по столу. Однако в последний момент вспомнил, что стол стеклянный, и стукнул потихонечку, вполсилы. – Или этот ваш Синяев уважаемый?! Или Петров?! Да кто они такие?! И покажите мне хоть одного человека, который их уважает! Если и найдется в стране такой, то только сумасшедший! – Желваки заходили у него на скулах, физиономия покраснела, и даже шея налилась краснотой – вот какого страху нагнал на себя Евгений Иванович! – Чего вы меня уговариваете?! Вы хотите, чтоб я отступился?! Так я не отступлюсь, ни за что не отступлюсь!

– От чего не отступитесь, Евгений Иванович?

– От своей позиции!

– А какая у вас позиция?

– А такая, что страна наша – дерьмо, и люди в ней – дерьмо, и руководители – дерьмо, только замаскировались! И если все боятся, как этот ваш иудейский издатель, значит, я один останусь и все равно вперед пойду! Один, знаете ли, господин адвокат, тоже в поле воин! – Евгений Иванович в отдалении, позади огромного стола, потряс в направлении Глебова пальцем. – И вы меня не запугаете!

– Да я вас не запугиваю, – сказал Глебов задумчиво.

В данный момент «молодой писатель» и не слишком молодой человек Грицук Евгений Иванович сильно переигрывал, и его адвокату хотелось бы знать почему. Вроде бы Евгений Иванович вовсе не был дураком, несмотря на то, что тиснул разоблачительную книжицу странного, невероятно фантастического содержания, но людей обозначил подлинных, поименовал их, как в жизни, и скроил каждому из них по кошмарному и ужасному преступлению!

Ярослав Чермак, издатель, которого Евгений Иванович в запальчивости обозвал иудеем, печатать сомнительный роман отказался, и Грицук триумфально издал его где-то в глубоком тылу, то ли в Гречишкинске, то ли в Епифани. Роман на столичные полки пробрался не сразу, ибо до своего крестового похода Евгений Иванович в разоблачителях не числился, а мирно пописывал повести в стиле фэнтези под псевдонимом Фридрих Б. Ар-Баросса. Глебов по долгу службы одну такую повесть даже прочитал и нашел ее занимательной – в той части, где автор Грицук – Б. Ар-Баросса не описывал любовную страсть героев. Там, где описывал, Глебов пропускал, ибо сводилось все к одному и тому же – бабы сволочи, а что делать?..

И что интересно – для людей, подобных Евгению Ивановичу, нет худшего ругательства, чем «иудей», вот и Ярослав Чермак удостоился со всего размаху этого звания, хотя никакого отношения к народу Израилеву никогда не имел. В чем тут дело?! И как это объяснить?! Вот почему, если человек плохой и за народ не бьется, – значит, он еврей?! Хотя Чермак-то как раз за народ, то есть за Евгения Ивановича, бился, да еще как! Адвоката ему дал, хотя за книжку не отвечал, и, по большому счету, иск издательству никто предъявить не мог, это уж Глебов интересы издательства просто так поминал, для важности, да еще чтобы проверить, сожрет это Евгений Иванович или не сожрет. То есть вслушивается он в то, что говорит ему адвокат, или не вслушивается.

Выходило, что Евгений Иванович не вслушивался, и вообще данное дело, грозившее ему огромными штрафами, а то и вовсе запрещением заниматься писательской деятельностью, его мало интересует.

Только что он вдруг выдумал какую-то теорию заговоров, о которой до сего момента адвокат не слыхивал, – просто так выдумал, для интересу, или для какой-то непонятной Глебову игры!

– Я пойду до конца, – словно обессилев, тихим голосом произнес Евгений Иванович, опустился в кресло и прикрыл глаза пухлой рукой. – И никто меня не остановит. Я знаю, что за такие вещи, – и он кивнул на книгу, – у нас в стране принято убивать. Но если не я, то кто же?! Кто тогда?!

– Если не вы… что? – уточнил Глебов.

…Или поговорить, что ли, с Ярославом? Пусть Грицук Евгений Иванович ищет себе другого адвоката и рассказывает ему о том, как министр обороны расстрелял одного богатого человека, а президент с небольшим контейнером полония-19, припрятанным на груди, подползал под столом в ресторане к другому человеку, чтобы этот самый полоний опрокинуть ему в суп!

– Если я не смогу, то никто не сможет! Только мне это под силу!

– Не сможет… что? – не отставал противный Глебов.

– Разоблачить!

– Разоблачить – это значит предать гласности некие компрометирующие факты, которые были скрыты от общественности. У нас есть эти факты?

– Вот они! – И Евгений Иванович указал дланью на книгу. – Все здесь.

– Это не факты. Пока что это поклеп и клевета на честных людей.

– Да как вы смеете, господин адвокат!..

Глебов, которому надоело все это, даже головой замотал.

– Все, Евгений Иванович, все! Вы прекрасно понимаете, о чем идет речь, и я понимаю, что вы понимаете! Или вы мне рассказываете, в чем тут дело, или я отказываюсь вас защищать. Больше того, я и Чермаку посоветую не вмешиваться. Книга издана в другом издательстве, к Чермаку никаких претензий быть не может, поэтому помогает он вам просто так, потому что человек хороший.

– Он видит выгоду, господин адвокатик! Свою прямую выгоду, и больше ничего! Он же ростовщик! И вы видите только выгоду! Но ничего! Ничего!.. Когда мой труд будет переправлен на Запад, о нем узнают и заговорят…

– Вы перепутали времена, – перебил его Глебов и поднялся. – То время, когда книги нужно было переправлять на Запад, минуло лет… тридцать назад. Вы прекрасно об этом знаете и все равно ваньку валяете. Зачем?..

Евгений Иванович смотрел на адвоката задумчиво, кажется, прикидывал что-то, подсчитывал, анализировал.

– Пока я не пойму, зачем вы это написали, я не смогу вам помочь. Об этом я уведомлю господина Чермака.

– То есть вы отказываетесь меня защищать?

– В данный момент я не понимаю, как мы с вами можем сотрудничать.

Евгений Иванович проворно поднялся, обежал стол, взял Глебова за плечо – тот даже немного назад подался, – надавил и заставил адвоката сесть. Глебов покорился и сел.

– Это шифр, – шепнул ему на ухо Евгений Иванович и тревожно оглянулся по сторонам.

– Какой шифр?

– Книга – шифр, – сунув губы почти ему в ухо, просвистел писатель. – Но если кто-нибудь об этом узнает, мне хана! Крышка! Я пропал!

Может, он с приветом, вяло подумал Глебов. Ну, бывают же ненормальные люди! И псевдоним у него Б. Ар-Баросса, вполне подходящий для палаты номер шесть.

Широкая ореховая дверь вдруг распахнулась, и в нее, не переступая порога, заглянул Ярослав Чермак, издатель. Заглянул, увидел сидящего адвоката и Евгения Ивановича, вставившего губы ему в ухо, и костяшками пальцев легко постучал в дерево.

– Можно? Или вы еще не закончили?

– Можно!

– Нельзя, мы заняты!

Эти совершенно противоречащие друг другу ответы Глебов и его клиент произнесли хором и уставились на Чермака. Тот подумал немного и зашел в кабинет.

– Просто вы уже давно совещаетесь, – сказал он весело, повернулся и крикнул в сторону приемной: – Свет, принесите нам всем по рюмке кофе и по шоколадной конфете! А мне еще можно сигарет! Евгений Иванович, дорогой вы мой, простите бога ради, но мне работать надо! Я и так вон директора Рыбинского полиграфкомбината в зимнем саду принимал!

Чермак говорил, переводя взгляд с одного на другого, и продвигался к своему креслу, на ходу подбирая с полок какие-то бумаги. Обошел стол, уселся и сложил на стеклянной поверхности загорелые ухоженные руки.

– А Рыбинск, между прочим, нам весь план выпуска продукции завалил, – сказал он, очевидно, первое, что пришло в голову, – и директор в зимнем саду как начал на кактусы с горя кидаться! Еле оттащили! Можно мне немножечко в своем кабинете поработать? Тут и кактусов нету, и спокойней как-то!

Вошла красавица секретарша, внесла поднос, уставленный крохотными чашками, серебряными сахарницами со щипчиками и вкусно запотевшими бутылочками с минеральной водой.

Глебову она нравилась – давно! – и поэтому он старался на нее не смотреть.

Чермак знал, что Глебову она нравится, поэтому пытался занять ее чем-нибудь в непосредственной близости от Глебова.

– Вам с сахаром, Михаил Алексеевич?

– Спасибо, я сам положу.

– Свет, налей ему воды.

– Спасибо, я сам налью.

– Свет, тогда разверни ему конфету и засунь в рот.

– Спасибо, я сам… засуну.

Тут Глебов вдруг понял, что именно сказал, и покраснел до ушей. Света засуетилась, уронила серебряную ложечку, они вместе нагнулись, чтобы поднять, и получилась мизансцена – как в кино.

Чермак качался в кресле и наблюдал, совершенно позабыв про писателя Грицука.

Эта игра и издателя, и адвоката, и даже секретаршу увлекала гораздо больше, чем книга-бомба-шифр, и это было всем понятно.

– Ну, я пошел, – сообщил Евгений Иванович мрачно.

– До свидания.

– Я вам позвоню.

– Всего хорошего, Евгений Иванович.

Вот молодежь, подумал писатель мрачно. Ничего святого!.. Даже на рабочем месте, и то!..

– Мне на какое-то время нужно спрятаться. – Он выпустил последнюю стрелу. – Я опасаюсь мести.

– Конечно.

– Да-да, Евгений Иванович.

– До свидания, Евгений Иванович.

Писатель помолчал.

– Я решил лечь в больницу. Что-то желудок пошаливает и… О месте своего пребывания я вам сообщу.

Он пошел к двери, взяв под мышку свой экземпляр «бомбы», но остановился и спросил у Глебова:

– А почему, по-вашему, я не могу улететь в Тамбов?

Глебов обернулся, глаза у него блестели.

– А? А, в Тамбов!.. Да туда никто улететь не может, Евгений Иванович. Там просто нет аэропорта!

Таня проснулась поздно и некоторое время пыталась сообразить, отчего настроение такое гадкое. Обычно она всегда просыпалась в хорошем настроении, и предстоящий день ее радовал, и на работу хотелось, и казалось, что сегодня-то уж точно все получится.

Как правило, ничего особенного не получалось, но, ложась спать, она всегда говорила себе, что завтра-то уж точно все будет замечательно – и просыпалась в хорошем настроении.

Она повозилась под одеялом, так и сяк потянула шелковую пижаму, которая за ночь закрутилась вокруг нее, как кокон, руку не вытянуть! Кокон не распутывался, хоть тресни! Было время, когда она спала без всякой пижамы, и вообще без всего, страшно вспомнить – голая она спала, вот какое было время! И относительно недавно!.. Как это получилось, что она теперь спит в пижаме?

Зацепившись за эту мысль, она стала думать про пижаму, чтобы не анализировать свое плохое настроение, и вспомнила – два года назад в ее жизни появился герой-мужчина, любовь до гроба, наконец-то, наконец-то!.. И она стала спать в пижаме.

Мужчина ее жизни не любил, когда она таскалась с утра по спальне голая. Ему это казалось не то что непристойным, а просто… ну, неуместным, что ли!

Всему свое время, так он считал. Утром время собираться на работу, а не отвлекаться на всякие глупости. А может, вид голой Тани просто его расстраивал – с эстетической точки зрения. Совершенством она никогда не была.

Ну, точно. Вот в чем дело! Конечно, именно в этом!..

Таня замычала хриплым утренним мычанием – хрип происходил от неумеренного количества сигарет, выкуренных на ночь, – и по-турецки села на кровати.

Ни один лучик света не пробивался сквозь плотно задернутые шторы – а ведь было время, когда она вообще не задергивала штор! Страшно подумать, так и спала у всех на виду, а по утрам еще и голая ходила!

– Утро же сейчас, – сказала она громким хриплым жалобным басом. – Утром должно быть солнышко!

Все дело в том, что у нее сегодня день рождения. Совершенно неприличная дата, во всех отношениях неприличная!.. Сорок лет ей сегодня – какой ужас!

Вроде же только что было двадцать пять, и это праздновали на родительской даче, и напились вдребезги, потому что Паше Прохорову, собкору в Иерусалиме, и Андрюше Галкину, корреспонденту РИА, пришла в голову фантазия варить водку с кофе! Они утверждали, что так пьют в Европе. Им все поверили, потому что в Европе, кроме них, никто отродясь не бывал, вот и вышло, что напились!.. И мама еще страшно огорчалась, что приличные мальчики и девочки так неприлично себя ведут, и несколько лет поминала Тане этот самый день рождения!..

– Колечка! – позвала Таня и прислушалась. – Колечка, ты дома?

Никто не отозвался. Одно из двух – или Колечки дома нету, или он смотрит телевизор. Когда он сидит у телевизора, хоть тайфун, хоть цунами, хоть землетрясение – ничего не заметит!..

Боже мой, сорок лет! Быть такого не может!

Таня неловко слезла с кровати. Дурацкая пижама так запуталась, что поначалу невозможно было пошевелить ни ногой, ни рукой, и пришлось трясти всеми конечностями по очереди, чтобы ее расправить. Расправив, Таня с тоской посмотрела на себя в зеркало. И красоты никакой нет в этой пижаме! За ночь шелк мялся так сильно, что казалось, его жевала корова – или несколько коров сразу!

– Колечка-а! Ты уехал?

Волосы торчали в разные стороны, причем с одного боку гораздо сильнее, чем с другого, как-то на редкость несимметрично они торчали, и Таня несколько раз с силой попыталась их пригладить. Ничего не помогло. На ладонь, что ли, поплевать?..

Из-за этих самых сорока лет они вчера и поругались. Да еще как поругались!..

Коля считал – должно быть, совершенно справедливо, – что такую красивую дату они должны отмечать вдвоем.

Господи, что за словосочетание – красивая дата?! Что за ужас такой?!

Свечи, легкий изысканный ужин с белой рыбой, легкий аромат белых роз, легкое белое вино, легкие поцелуи – хорошо хоть не белые! – легкое головокружение от любви и от выпитого, а потом легкая романтическая ночь и утро в пижаме! Ну, что поделать, положено встречать сорокалетие в обществе любимого мужчины!

Таня знала совершенно точно, что она будет встречать это самое сорокалетие только и исключительно на работе – у нее сегодня прямой эфир, и после эфира всей бригадой они поедут в ресторан, а потом еще куда-нибудь догуливать, ну, как обычно! И Андрюха Малахов должен подъехать, и Володя Соловьев, и Катя Стриженова, и даже Катин муж Саша, может быть, приедет, если освободится, хотя он «в производстве», снимает кино, и у него как раз съемочные дни! Таня знала, что «девочки и мальчики», редакторы, режиссеры, ассистенты, корреспонденты от двадцати и до шестидесяти лет, все, кто работал на ее программе, уже месяц «ждут праздника». Все шушукаются с заговорщицким видом, перебегают из кабинета в кабинет, замолкают, когда она входит, и оглядываются на нее с видом немецких генералов, неожиданно обнаруживших у себя в штабе Штирлица, склонившегося над картой укрепрайонов!

Какой там романтический ужин и белое вино, когда все «Останкино» уже месяц жаждет накатить водки как следует, зачесть стишата собственного сочинения, рассказать всем собравшимся, что было, когда Танечка Краснова «вот в таких очках и вот в таких ботах» первый раз пришла в редакцию на работу, а тогдашний начальник Сережа Иваницкий – «Сереж, покажись, где ты есть-то?!» – ее видеть не мог и взял в штат только потому, что у нее был диплом «с отличием», а на то, что диплом авиационного института, он почему-то не посмотрел! Как Олег Бабенко, тогдашний редактор новостей, орал не своим голосом, когда она принесла свой первый материал: «Здесь вам не авиационный институт, милая моя, отправляйтесь обратно в авиаторы, раз вы писать не умеете!» Как в прошлом году, когда вручали «ТЭФИ», вся группа держала за нее кулачки, и когда со сцены невозможно красивый Валдис Пельш объявил «Ток-шоу «Поговорим!» и его ведущая Татьяна Краснова!!!», все пустились в пляс прямо в проходе Кремлевского дворца, и потом по очереди держали тяжеленного «Орфея», и как наутро у всех болели головы и руки. Головы от водки, а руки из-за «Орфея»!

Таня Краснова никак, ну никак не могла подвести родной коллектив, объявив, что у нее романтический ужин и на распитие водки и вручение нелепых подарков она явиться не может. Пришлось объявить Колечке, что она не может явиться как раз на ужин. Ужин переносится на субботу, если, конечно, до субботы ничего не случится в державе – президент не уйдет в отставку, премьер не введет новые налоги, Минфин не увеличит (уменьшит) стабилизационный фонд и всякая прочая ерунда.

Вышел страшный скандал. Такой, что Тане даже не хотелось об этом вспоминать.

Впрочем, еще в прошлом году Колечка намекал, что Таня уделяет ему мало внимания, но он надеется, что со временем она поймет, как его это огорчает, и станет ему уделять гораздо, гора-аздо больше этого самого внимания.

Таня согласилась «уделять». Она тогда была сильно в него влюблена и согласилась бы на что угодно. Дура.

– Коля! – опять позвала она, и опять никто не отозвался.

Тогда она решила его поискать, только предварительно следовало вычистить зубы. Вдруг от нее пахнет, а Колечке захочется ее поцеловать?.. И вообще по утрам с нечищеными зубами – ужасно!

Таня побрела в ванную, порассматривала себя в зеркало и решила, что с такой головой показываться любимому никак нельзя, поэтому стоит и голову быстренько помыть. Она уже влезла под душ, когда услышала отдаленное треньканье телефона и еще услышала, как Колечка что-то пробасил в ответ.

Значит, он дома, но решил с ней не разговаривать. Обиделся. Придется уламывать, уговаривать, каяться, просить прощения, обещать сто тридцать тысяч романтических ужинов, но только не сегодня, когда у нее пьянка с коллегами. А он, в полном соответствии с классикой жанра, будет упрекать ее в том, что коллеги для нее важнее, чем он, Колечка, и она на все готова ради своей драгоценной работы и ни на что ради него, и не зря он всегда считал, что они слишком разные, чтобы жить вместе. Таня начнет пугаться, уверять его в любви, умолять не бросать ее – все в том же самом полном соответствии.

Таня сделала воду погорячее, налила на ладошку шампунь и стала с силой тереть голову. Через три секунды на голове у нее выросла пенная шапка, как у Деда Мороза.

Ее сын Макс, когда был маленький, очень любил сооружать у себя на голове пенную шапку, а к подбородку пристраивал пенную бороду. Он сидел в страшной старой ванне с черными пятнами облупившейся эмали, глаза у него сияли, и щеки были очень красными от горячей воды. Он сидел, держался рукой за бороду, чтобы пена не отвалилась, и кричал:

– Ма-ам!! Ма-ам! Посмотри, я похож на Деда Мороза?

Таня всегда говорила, что похож, и тогда сын немедленно осведомлялся, когда же Новый год, даже если на дворе было Первое мая!

Макс, конечно, давно уехал в школу, и некому поздравить ее с этой ужасной датой – сорокалетием, и никто не станет пить чай со сливками, который она очень любила, говорить ей, что нынче она уже «совсем старушка» и до пенсии рукой подать, и ныть, что его не берут в ресторан и все почитают младенцем!

На Колечку – в смысле поздравлений – нет никакой надежды. Он, если уж обижался, обижался всерьез и надолго.

Таня вылезла из ванны, закрутила голову полотенцем, смутно чувствуя вину перед гримершей Аллочкой. Гримерша категорически не разрешала закручивать мокрые волосы полотенцем и говорила, что их потом «не уложить», а сегодня на Аллочку вся надежда.

Сегодня Таня должна быть особенно юна, свежа и прекрасна – сорок лет, черт побери все на свете!..

За раздвижной зеркальной стеной в гардеробной висели два халата – один розовый, в бантиках, а другой темно-синий, теплый, с застежкой до горла и с капюшоном. Халаты были сказочной красоты, и Таня их видеть не могла.

Когда-то давным-давно она жила другой жизнью. Когда-то она не только ходила по утрам голой, не только спала с открытыми шторами, но и не носила никаких халатов, ни розовых, ни темно-синих. От ванной до спальни она доходила в полотенце, а в спальне сразу напяливала джинсы.

Колечка, ее единственная любовь, ее герой, мужчина ее жизни, все изменил. Теперь она к завтраку всегда выходит в халате, как и положено нормальной семейной женщине.

А может, ну их к черту, эти халаты?.. Все равно он уже сердит, и от того, что она выйдет, как ненормальная и не семейная, в штанах, ничего не изменится.

В спальне зазвонил ее мобильный, и, прыгая на одной ноге и волоча за собой штанину, в которую она не успела засунуть ногу, Таня поскакала в спальню.

Звонил сын.

– Здорово, мам, – скороговоркой выпалил он. – Ты встала?

– Встала. Здорово, мартышка!

– А я с урока отпросился, сказал, что мне срочно нужно в сортир.

– Зачем? – удивилась Таня, придерживая трубку ухом и натягивая джинсы. Шторы, что ли, открыть поскорее, солнышко впустить?

– Как зачем?! У тебя день рождения, а ты всегда в пол-одиннадцатого встаешь! Я же должен тебя поздравить!

Таня так растрогалась, что даже перестала натягивать штаны.

– Макс, спасибо тебе большое!

– Мам, подожди, я же тебя еще не поздравил!

– Ну, зато ты звонишь, и это уже счастье!

– Да ладно тебе, мам! Слушай, ну, в общем я тебя поздравляю! Я тебя люблю. Ты самая лучшая на свете. Самая красивая, самая умная, самая прекрасная мать! Всем матерям мать! Это ты, в смысле, мать! Я тобой горжусь!

Таня поняла, что сейчас зарыдает, а рыдать нельзя. Пятнадцатилетний Макс по-прежнему, как в детстве, до смерти боялся ее слез и никогда не понимал, почему люди плачут от радости. От радости нужно смеяться и хохотать, а не рыдать!

– Мальчик мой, спасибо тебе боль…

– Мам, да уймись ты!.. Короче, я сегодня после школы в «Останкино» приеду.

– Как?!

– Меня дед привезет, я с ним договорился. Ирина Михайловна, – так звали шеф-редактора Таниной программы, – мне сказала, чтоб я к трем подваливал. Ты уже будешь на работе, тебя все начнут поздравлять, и я ничего не пропущу! А потом я, мамочка, с тобой пойду в ресторан, чтоб ты знала! Это я тебе все заранее говорю, чтоб ты ни на кого не ругалась! Мы все уже договорились. И подарок мы с дедом тебе купили – зашибись! Ну, короче, все, пока, меня сейчас завуч засечет, я же тебе из сортира звоню! Я тебя люблю, мам!

Таня аккуратно положила трубку на кровать, кулаком быстро отерла глаза, как будто сделала что-то постыдное, и широким жестом размахнула в разные стороны занавески. Солнце ударило в лицо, и она радостно зажмурилась.

У нее есть сын – самый замечательный сын на свете! Он отпросился с урока, чтобы позвонить ей именно в ту минуту, когда она встанет, и он точно знает, что встает она в пол-одиннадцатого! Может, наплевать на все остальное? На пижаму, занавески, сорок лет, мужчину ее жизни и на то, что ей все кажется, будто она попалась в капкан, и единственный выход, как у волка, – это только отгрызть себе ногу, оставить ее в капкане, чтобы самой спастись?!

Таня потянула на себя створку окна, легла грудью на подоконник, свесила голову и подставила солнышку щеку. Щеке сразу стало тепло и щекотно.

Пролежать бы так до самого отъезда на работу! И с Колечкой не объясняться, и не чувствовать себя виноватой, и не оправдываться ни в чем! В конце концов, это у нее сегодня так называемый праздник!..

Сосны, с одного боку освещенные летним солнцем, стояли не шелохнувшись, и пахло летом – смолой, разогретыми стволами, сиренью и чуть-чуть дымком. На соседнем участке жгли обрезанные с весны яблоневые ветки. В жасмине дрались воробьи, ругались, пищали, и время от времени оттуда выскакивал один из участников побоища, вспархивал на забор и с него сердито орал, выкатывал грудь, поскакивал туда-сюда, а потом камнем кидался обратно в куст, чтобы продолжить драку. Почему-то воробьи дрались всегда в жасмине.

Красота.

– Танюш, ты встала?

– А?!

– Господи, что это ты такая красная?!

Домработница Ритуся с клубничной грядки смотрела вверх, приставив ладонь козырьком ко лбу.

– Я говорю, с днем рождения, Танюшенька!

– Чтоб он провалился, этот день рождения!

– Да ладно тебе! Сейчас я завтрак тебе подам. Яичницу сделать или кашу сварить?

– Не хочу я кашу!

– Кашу по утрам есть полезно!

– Пойдите в задницу, – под нос себе пробормотала Таня.

Домработница верой и правдой служила у нее лет десять, и они нежно обожали друг друга.

– Я тебе подарочек приготовила!

– А Колечка дома?

– Дома, – ответила Ритуся, как показалось Тане, с неохотой. – Он уже позавтракал.

Ну да, все правильно. Сердит и неприступен, как скала. Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!

Таня как раз желала пощады.

За ее спиной зазвонил мобильный телефон, и она с неохотой стащила себя с подоконника и взяла трубку.

– Танечка, деточка моя, с днем рождения, золотая, яхонтовая, бриллиантовая!.. – затараторила редакторша и сама засмеялась.

– Спасибо тебе, Ирина Михайловна!

– Да погоди ты, за что спасибо, я еще и не начинала даже!

Таня тоже засмеялась, дернула балконную дверь и вышла на теплую плитку, изо всех сил оттягивая время, когда нужно будет идти объясняться с Колечкой.

– Слушай, все поздравления на потом, ладненько? А звоню я тебе, чтоб сказать, что у нас тут шум на весь мир! Какой-то писатель книжку издал, а там и про президента, и про Сосницкого, и про Белоключевского та-акое написано! И про дефолт, и про заказные убийства!.. И все фамилии настоящие, и события подлинные!..

Таня, которая начала внимательно слушать, как только редакторша стала перечислять фамилии, перебила ее:

– Постой, Ирин! А что за писатель-то? Какой-нибудь бывший помощник депутата?

– Да я его и не знаю! Какой-то Грицук! Или Грищук, что ли! Танюш, давай его на программу позовем, а? Я справки наведу, откуда он и что собой представляет, и ты с ним поговоришь! Кстати сказать, отличная тема – правда и ложь в книгах!

Таня подумала немного.

– Ну давай, – согласилась она. – Зови. Только справки обязательно нужно навести.

– Не первый день замужем, – фыркнула редакторша. – Ну давай, давай, пей свой кофе и приезжай скорей! Мы все от нетерпения замучились!

Таня сунула телефон в задний карман джинсов и пропела фальшиво на мотив из «Карнавальной ночи»:

– Сорок лет, сорок лет! Сорок лет – совсем не страшно!..

Страшно, что сейчас нужно выйти из спальни – в джинсах, а не в халате, как положено! – и начать объясняться с любимым! Ох, вот это страшно!

Телефон опять зазвонил, и Таня, обрадовавшись тому, что еще можно потянуть время, схватила трубку.

Номер был незнакомый.

– Татьяна? – И голос незнакомый.

– Да?

– Это Эдуард Абельман. Вы приходили ко мне на прием дней… десять назад.

Некоторое время Таня соображала, кто такой этот Абельман и на какой именно прием она приходила.

Министр?.. Вице-премьер? Спикер Госдумы?

Ах, да!.. Он врач!

– Да, да, здравствуйте, Эдуард! Рада вас слышать. – Это уж она просто так добавила, голос уж больно красивый. Завораживающий такой голос. А имя ужасное – Э-ду-ард!..

– Я поздравляю вас с днем рождения. Желаю вам…

– Подождите, а откуда вы знаете, что у меня день рождения?

– По радио услышал, когда ехал на работу. В рубрике «Знаменитости, родившиеся в этот день».

Таня смутилась. Она всегда смущалась, когда ей напоминали о том, что она – знаменитость.

– Ну да, – весело продолжал Абельман. – Так что я вас поздравляю. Из операционной на секунду выбежал, чтобы вам позвонить.

– В сортир? – уточнила Таня. – Выбежали в сортир?

– Почему? – удивились в трубке.

– Да мой сын тоже на секунду выбежал из класса в сортир, чтобы меня поздравить.

– Да нет, я не из туалета, – ничуть не смутившись, сказал Абельман. – Я так, из предбанника.

Таня переступала босыми ногами по шершавой и теплой плитке, поджимала большие пальцы и улыбалась.

Он молчал в телефоне, который прижимала к его уху операционная сестра – перчатки стерильные, рукой трубку не возьмешь!..

– А вы когда ко мне опять на прием придете? – наконец спросил он. – Или все? Больше не хотите?

Вот того, о чем ты сейчас спрашиваешь, я точно не хочу, стремительно подумала Таня. И больше никогда не захочу. Потому что хочу обратно в свою жизнь, где можно делать то, что нравится мне, – вволю работать, ходить в джинсах, спать голой и не задергивать штор!.. Где можно говорить все, что взбредет в голову, сколько угодно думать, ездить в командировки, приглашать сомнительных писателей на эфир и ни перед кем ни в чем не оправдываться.

Балконная дверь стукнула, Таня оглянулась и обнаружила у себя за спиной Колечку. Он был мрачен и надут.

Все пропало.

– Знаете что, Эдуард Владимирович? – Она приняла решение только из-за Колечкиной физиономии. – Приезжайте сегодня часам к восьми в «Баварию», это такой пивняк на Триумфальной. Знаете?

– Знаю.

– У нас там пьянка и гулянка по поводу моего дня рождения. Приедете?

– Ну, конечно, – сказал Абельман. – Что за вопрос?..

Таня сунула телефон в задний карман, еще раз посмотрела на любимого, хотела что-то сказать, но губы у нее вдруг повело, и она поняла, что заплачет. Плакать ей было никак нельзя – впереди прямой эфир, работа, что скажет гримерша Аллочка, если она явится с заплаканными глазами!..

Таня мрачно посмотрела на Колечку, обошла его, как неодушевленный предмет, и стремительно удалилась в глубину дома.

– Да потому что он меня замучил, этот Грищук! Или Грицук, что ли! Ей-богу, своими руками его придушу!

– Да что ты так разошелся-то, Константин Дмитриевич?

– Да я не разошелся, Дмитрий Евгеньевич! Я все понимаю, конечно, он с министром здравоохранения за ручку здоровается и деньги хорошие платит, но я-то тут при чем?! Он же не мне платит!

Долгов пристально посмотрел на заведующего отделением, который в запальчивости сказал явно не то, что нужно, а заведующий посмотрел на него.

Зря ты это сказал, подумал Долгов.

Зря я это сказал, подумал заведующий.

– Если ты думаешь, что я получаю за него деньги, а ты не получаешь, возьми и делай операцию сам.

Костя Хромов, заведующий хирургическим отделением, сорвал с головы невесомую операционную шапочку и кинул на стол Дмитрия Евгеньевича, заваленный бумагами и такими же шапочками.

– Ну да, делай!.. Он же у тебя хочет оперироваться, а не у меня.

– Тогда ко мне-то какие претензии, Кость?

Как всегда, когда Долгов начинал всерьез сердиться, окружающие пугались и моментально признавали его превосходство. Заведующий отделением немедленно дал «задний ход».

– Да нет у меня к тебе претензий! Просто он замучил всех, этот Грицук! Сестры от него плачут, а Марья Ивановна вчера мне сказала, что, пока он лежит, она на работу не выйдет.

– Это какая Марья Ивановна? Сестра-хозяйка, что ли?

– Какая же еще, Дим?

– Я с ней поговорю. Ей просто нужно денежек немножко дать, и все будет в порядке. А Грицук этот, ну… он просто больной человек, и еще истерик, по-моему! С больными вообще непросто, ты же знаешь.

– Я знаю, но границ-то не надо переходить! Это ты со всеми носишься, как с писаной торбой, вот они и привыкли, что мы тут перед ними расстилаться должны!..

В кармане у Долгова зазвонил мобильный, и на столе замигала красным и запищала трубка больничного телефона, но он все-таки договорил:

– Кость, вот это неправильно ты говоришь! Мы лечим людей, а не собираем машины. И то, что они всего боятся – боли, операции, диагноза и нас с тобой, это нормально. Понимаешь, нормально! Ну, он неприятный человек, конечно, но ведь больной!..

– Он больной, а ты святой, – под нос себе пробормотал Хромов. – Кофе хочешь сварю?

– Свари. Але! Да, зайду. Посмотрю. Хорошо. Хорошо. Минут через пятнадцать. В кабинете. Если хотите, но только быстро, потому что я потом на операцию уйду. – Он оторвал от уха одну трубку и приложил другую. – Але! Да, здравствуйте. Конечно, можно. Приезжайте в триста одиннадцатую клиническую больницу. Да можно прямо сегодня, часам к трем. Это дело лучше не затягивать, вы же понимаете. На Ленинградском шоссе. Вам рассказать, как доехать, или вы сами найдете?.. Я буду здесь, на вахте нужно сказать, что вы к Долгову, и вас пропустят.

– Можно, Дмитрий Евгеньевич?

Хромов выглянул из-за шкафа, где он стоял над чайником, и опять скрылся, а Долгов посмотрел на просунувшуюся голову и кивнул.

Больничный телефон на столе перед ним зазвонил снова.

– Секундочку. Да, але! Можно подавать минут через двадцать. Уже буду. Хорошо. А какая у нас сегодня операционная? Первая? Да, я понял. Что у вас?

– Дмитрий Евгеньевич, – очень вежливо выговорила всунувшаяся голова. – Я вам хотел показать презентацию моей апробации. Посмотрите?

– Посмотрю, давайте.

– Кофе с сахаром сделать? – спросил Хромов.

– С сахаром.

– А йогурт будете?

Долгову хотелось и йогурта, и сыра, и кофе – дома он никогда не успевал позавтракать, – но есть и смотреть презентацию он не мог. Как это, профессор будет есть, а аспирант не будет, что ли?!

– Я потом.

Компьютер мигнул, открывая нужный файл, и появилась сказочной красоты картинка – какие-то заголовки, выделенные красным, подзаголовки, выделенные синим, пункты, помеченные квадратиками, и подпункты, помеченные кружочками. И все это почему-то на фоне зимнего пейзажа города Санкт-Петербурга.

Пункты, подпункты, заголовки и подзаголовки Долгов читать не стал, двинулся дальше, чтобы посмотреть суть. Суть была изложена довольно толково, но только опять почему-то на фоне Питера. Фотографии операций тоже были помещены на этом же историческом фоне.

– А… это тут к чему?

– Что, Дмитрий Евгеньевич?

– Ну, вот, к примеру, Исаакиевский собор? Он имеет какое-то отношение к гнойной хирургии?..

Аспирант, с тревогой следивший за профессорским лицом, весь посветлел, улыбнулся, так что волосы даже шевельнулись у него на лбу, и сказал:

– Нет, просто мне город очень нравится!

Хромов за шкафом довольно отчетливо фыркнул.

– А вы что, из Санкт-Петербурга, что ли?

– Да нет, но просто я подумал… Красиво! А вам что, не нравится?

Долгов посмотрел на аспиранта, а тот на него.

– Да нет, – сказал Дмитрий Евгеньевич, раздумывая, как бы объяснить попонятней, но так, чтоб не обидеть. – Мне нравится, но эти виды, по-моему, будут отвлекать.

– Да? А мне кажется, красиво!

– И вот эту методику упоминать не надо. Я, между прочим, всем своим курсантам говорил об этом. Мы рассматриваем ее только в исторической части. Так больше никто не делает, после того как в Бельгии стали делать по-другому. А вы еще фотографию зачем-то поместили! Константин Дмитриевич, посмотрите!

Хромов выбрался из-за шкафа, пролез за кресло Долгова и уставился на монитор. Некоторое время трое врачей рассматривали фотографию.

– Вы же объясняли, – сказал Хромов и кружкой показал на монитор. – Помните, Дмитрий Евгеньевич?

В присутствии посторонних и больных они всегда были друг с другом на «вы» и по имени-отчеству.

– А где вы это взяли? В Интернете?

Аспирант расстроенно кивнул. Профессору не нравилось, и это было ужасно! Какая разница, так или эдак делать! Самое главное результат, а результат тут представлен. Подумаешь, технологии! И там технологии, и здесь технологии! И если они устарели, то не так, чтобы очень, всего, может, на год!

– Сейчас делают гораздо менее травматично. Я вам покажу, где это можно посмотреть, а вообще нужно было слушать внимательно и делать правильные выводы, – не удержался профессор.

Дверь приоткрылась, и заглянула сестра.

– Дмитрий Евгеньевич, можно к вам?

– Да, заходите.

– Здравствуйте, Константин Дмитриевич. Вы просили вам напомнить, Дмитрий Евгеньевич!

Долгов, поспешно листая файлы в своем компьютере, поднял глаза.

– Ну… напоминайте, Екатерина Львовна!

Сестра покраснела и стрельнула глазами в аспиранта. Аспирант был так себе, замученный и какой-то неухоженный, как будто немытый, зато профессор так хорош, что весь старший, средний и младший медперсонал женского полу старшего, среднего и младшего возраста в его присутствии немедленно приходил в экстаз.

Ну и подумаешь, лысый немножко!.. Зато глаза какие голубые! А плечищи, а стать богатырская, а руки, руки-то! Слепки с таких рук нужно делать и помещать в музей хирургии! А еще улыбка, преображавшая все лицо, и тихий голос, от которого молоденькие девчонки просто в обморок падали и сами собой в штабеля укладывались! Да все вокруг шепчутся: «Гений, гений!», и еще: «Светило и надежда!» А светиле тридцать восемь, и в зеленом хирургическом костюме, в просторечье именуемом «пижамой», от него вообще глаз не оторвать, куда там бедолаге Джорджу Клуни из сериала «Скорая помощь»!

Джордж Клуни там, в сериале, как раз и изображал такого, как Дмитрий Евгеньевич, – молодого, решительного, все понимающего, думающего, упорного.

Спаситель. Последний оплот. Первый после бога.

Если он берется за дело, значит, еще не все потеряно. Значит, надежда есть. Сделано будет все и немножко больше.

Екатерина Львовна, рдеющая и несколько отвлекшаяся на свои возвышенные мысли, все продолжала умильно дивиться на профессора, а тот вдруг усмехнулся необидно и Екатерину Львовну поторопил:

– О чем вы хотели напомнить?

И аспирант, и Хромов смотрели на нее, и она засуетилась, отвела взор, опять уткнулась в голубые профессорские глазищи, покраснела еще пуще и насилу выдавила из себя, что Дмитрий Евгеньевич хотел до операции зайти в четырнадцатую палату, посмотреть больного, прооперированного по поводу язвы, и сделать какие-то новые назначения.

– Спасибо, – поблагодарил Долгов, и Екатерина Львовна пулей вылетела из кабинетика.

– Значит, фотографии поменяйте и весь этот раздел, хорошо? И… Роман Николаевич… – Долгов даже вспомнил, как зовут аспиранта! – Я бы вам посоветовал открытки все же убрать.

– Какие открытки?

– Ну, виды Санкт-Петербурга. Конечно, это красиво, ничего не скажешь, но на научной работе как-то странно.

Тут он вдруг вспомнил, как Алиса на первом экземпляре его докторской диссертации, распечатанном и переплетенном в красивый переплет, на который они тогда угрохали кучу денег, написала «I love you!» и нарисовала цветок ромашку.

Вспомнив, он страшно смутился и пробормотал:

– А впрочем, как хотите, – закрыл ноутбук и поднялся.

До операции оставалось пятнадцать минут.

– Зайдите к Грицуку, Дмитрий Евгеньевич, – пробухтел из-за шкафа Хромов. – Я вас умоляю.

– Давайте вместе зайдем.

Телефон в кармане халата опять зазвонил, и Долгов выхватил трубку.

– Дмитрий Евгеньевич Долгов?

– Да. – И Хромову, шепотом: – Пошли, пошли!..

– Вы меня не помните, наверное. Меня зовут Андрей Кравченко, вы меня спасли, и я хотел…

– Вы сын Петра Леонидовича?

– Да нет, нет, – заторопились в трубке, – я не сын!.. То есть я сын, но не Петра Леонидовича!

Долгов вышел из кабинета, старательно запер его на ключ и быстро пошел по коридору в сторону больничного холла. Хромов поспешал за ним.

Лифта ждать было некогда, и Долгов побежал по лестнице вверх – подумаешь, всего три этажа!..

– Дмитрий Евгеньевич, вы меня на МКАДе спасли, помните?

Долгов не помнил никакого спасения на МКАДе.

– Ну, две недели назад, авария была! Вы меня тогда…

Тут он вспомнил. Раскуроченная машина, смешной гаишник, какой-то ублюдок в кожаной куртке и этот, лежащий на асфальте. Менеджер, точно!

Навстречу попался рентгенолог, схватил Долгова за рукав и стал что-то настойчиво говорить.

– Потом, потом, – улыбкой смягчая свою спешку, попросил Долгов. – Я к вам потом зайду, Василий Иванович!

– А вы вчерашний панкреатит будете сегодня смотреть?

– Буду, Василий Иванович, часов после двух, ладно?

– Идет, Дмитрий Евгеньевич, я вас дождусь тогда.

– Я хотел с вами увидеться, – умоляюще сказал менеджер. – Можно?

Долгов, толкнув дверь во вторую хирургию, пожал плечами:

– Можно, наверное. Только не сию минуту. Давайте завтра или послезавтра. А что, у вас какие-то проблемы?

– Да нет, я вам спасибо хотел сказать!

– Я очень рад, что у вас все нормально, – скороговоркой произнес Долгов. – Я просто сейчас немного занят.

Сестра выскочила из-за своей стеклянной выгородки и уставилась на него.

– Пойдемте язву посмотрим! – И снова в телефон: – Извините меня, Андрей, если сможете мне перезвонить…

– Да я у вас в больнице.

– В какой вы больнице… у меня?

– В триста одиннадцатой! Я вас подожду, Дмитрий Евгеньевич! Мне на пару минут только! Можно я вас дождусь?

Долгову некогда было разбираться, где именно и зачем этот человек собирается его ждать, и он сказал, что освободится не скоро, но – ради бога! – его можно подождать. Он сделает операцию, пару исследований, раздаст указания и часам к трем освободится.

– Спасибо, Дмитрий Евгеньевич!

Он посмотрел прооперированную больную, которая передвигалась еще с трудом, но уже радостно ему улыбалась, сделал назначения, зашел к больному, которого просил посмотреть заведующий отделением, пощупал его живот и согласился с Хромовым, что нужно бы сделать томографию надпочечников.

У него оставалось ровно четыре минуты на больного Грицука, которого за три дня, что он лежал, возненавидела вся больница.

Больной был в ужасном расположении духа и тут же сообщил Дмитрию Евгеньевичу, что в триста одиннадцатой клинической больнице его решили окончательно заморить, а у него, Грицука, большие связи.

– У вас небольшая пупочная грыжа, – сообщил ему Долгов, просматривая историю болезни, поданную сестрой. – И урологи еще должны посмотреть, возможно, есть что-то по их части. И анализ крови нужно переделать. Операцию мы вам проведем плановую, в начале следующей недели. Вы не волнуйтесь так!..

– А как мне не волноваться, если в этой вашей больнице мной никто не занимается! Вообще никто! Приходит раз в день какая-то девка, а больше никто не чешется! Главврач один раз зашел!

Долгов смотрел живот больного Грицука и напоминал себе о христианском смирении и врачебном долге.

– У вас нет ничего экстренного, – он заглянул в карту, чтобы узнать, как его зовут, – Евгений Иванович! А плановые мероприятия все выполняются!

– Вы этими плановыми мероприятиями меня в могилу загоните!

– Ну, будем надеяться, что все обойдется, Евгений Иванович!

– Я к вам сюда ложился, занятых людей от дела отрывал, министру кланялся, и мне сказали, что уж Долгов-то врач стоящий!.. А что на практике оказалось?

Долгов посмотрел лимфатические узлы и белки глаз.

Смирение. Смирение христианское!..

– Евгений Иванович, я не настаиваю, чтоб вы лечились именно у нас, – сказал он тихо. – В вашей власти выбрать любую клинику и любого врача. Сейчас это не проблема.

– Да уж точно, с эскулапами у нас проблем нету, – брюзгливо сказал Грицук, косясь на Долгова. – Только больных платежеспособных маловато, а, доктор? Маловато же? А жить-то всем надо, в том числе и эскулапам! Хлебушка с маслом каждый небось желает! Пустой чаек хлебать неинтересно! А у вас, доктор, как я погляжу, и ботиночки недешевые, и запонки золотые!..

– Анализ крови переделайте, – велел Долгов сестре, поднимаясь.

– Хорошо на страждущих зарабатываете? – не унимался Грицук. – Не жалуетесь небось! А лечить как следует не хотите!

– Евгений Иванович, – ровным голосом сказал Долгов, – я считаю, что вам нужно найти другую клинику. Чтобы вас там спокойно пролечили люди, которым вы доверяете. Лечиться у врача, которому вы не доверяете, – бессмысленно.

– А вы меня не учите, молодой человек, что осмысленно, а что бессмысленно! Вас еще на свете не было, а я уже в Госплане не последний пост занимал! И потом тоже!.. И книжки мои народ читает! И знает меня! Вам ваш министр приказал меня лечить, так и лечите, а не выдумывайте ничего! Или на запонки заработали, а лечить не научились?

В кармане у Долгова зазвонил телефон, он вытащил трубку, и больной совершенно взъерепенился.

– Вот-вот, – раздувая ноздри, выговорил он, – на пациентов у вас времени нету, а как по телефону болтать, так всегда пожалуйста!..

– Дмитрий Евгеньевич, – сказала в трубке анестезиолог Мария Георгиевна, – больного подали, вас ждем.

– Иду.

– Идите-идите, – продолжал больной, – а я тут помру не сегодня-завтра, и наплевать вам на меня! А я, между прочим, не с улицы пришел, а по протекции! Что ж вы с людьми-то делаете, которые просто так приходят?! И ничего у вас в душе не шевельнется?! Говорили мне, что врачи не люди, а я все не верил, все не верил, а теперь вот…

– Да как вы можете, – не выдержала сестра, и Долгов посмотрел на нее, – да что вы такое говорите?! Дмитрий Евгеньевич возле своих больных днюет и ночует! Да вы хоть знаете, какой он врач?!

– Вижу я, какой он врач! Человек умирает, а он на него ноль внимания! В больнице умрет без всякой помощи, как собака подзаборная!.. Только с сестрами небось спать и умеет!.. А вы его защищайте, защищайте лучше!.. Я на него еще в суд подам за неоказание врачебной помощи! Вот вы все где у меня будете!..

– До свидания, – попрощался Долгов. – Пока вашей жизни ничего не угрожает. По крайней мере, об этом свидетельствуют результаты обследования. Уролог вас сегодня посмотрит. И про другую больницу вы все-таки подумайте. Может быть, так будет лучше.

Абельмана убью, мрачно подумал он. У меня операция большая через пять минут, а мне тут рассказывают про запонки, про медсестер и про то, что я ничего не смыслю в медицине! Теперь стану об этом думать, хоть и не надо бы, и весь день насмарку!

Хромов лицом изображал что-то вроде – ну, я же тебе говорил!.. Сестра стояла вся красная, руку в кармане зеленой робы сжимала в кулачок. Долгов ей улыбнулся.

И не денешься теперь от него никуда, от этого Грицука!.. За него ведь не только Абельман, но и еще какие-то большие люди просили! Министр не министр, но кто-то сверху звонил, и главврач по этому поводу нервничал.

Долгов пошел к выходу из палаты, сестра кинулась за ним, а Евгений Иванович все продолжал разоряться про свою неминуемую скорую кончину, которая должна наступить исключительно из-за невнимательности и некомпетентности Дмитрия Евгеньевича.

– Я в газету напишу про ваши порядки и про то, как вы деньги вымогаете! У меня большие связи! Вы еще попляшете у меня!..

– В газету он напишет, – пробормотал Долгов уже в коридоре. – Вера Ивановна, сегодня должна приехать Бэлла Львовна, посмотреть больную из двадцать четвертой палаты.

– Я знаю, вы говорили, Дмитрий Евгеньевич.

– Константин Дмитриевич, что вы на меня так смотрите? Ну, он неприятный человек, да еще из бывших начальников, да еще какой-то там писатель! Не обращайте внимания, и точка.

– А вы сами-то обращаете, Дмитрий Евгеньевич?..

Долгов пожал плечами. Его ждала операционная бригада, и человек – по-настоящему больной! – нуждался в его помощи. И это было самое главное.

– Может, завтра урологам его отдадим, – сказал Долгов, – если они найдут у него что-нибудь! Ну, чего вы такие кислые? Ничего же не происходит!..

– Да, не происходит, – пробормотала сестра, и Долгов с удивлением обнаружил, что она чуть не плачет, – а когда про вас всякие прохиндеи гадости говорят, это как?

– Да никак, – он пожал широченными плечами. – Наплевать. Все, я ушел на операцию!

День был тяжелый, домой он приехал поздно, даже есть не мог – так устал, – пристроился посмотреть телевизор и в ту же секунду, как пристроился, заснул мертвым сном.

Его разбудил телефонный звонок.

Звонили из больницы. Дежурный врач странным голосом сообщил, что в своей палате неожиданно умер больной Грицук.

Дней через пять явился деловой до невозможности человек в полосатом костюме и тонких очках, объявил, что он адвокат, представляющий интересы покойного Евгения Ивановича Грицука. То есть не то чтобы его самого, потому что он покойный, а его близких. Что это за близкие, Долгов хорошенько не разобрал, должно быть, в этот момент адвокат стал выражаться наиболее туманно, – то ли семья, то ли издательство, которое печатало произведения Евгения Ивановича. Эти самые близкие хотели бы получить бумаги покойного, которые, как известно, находились при нем в триста одиннадцатой клинической больнице. Все необходимые документы, подтверждающие законность изъятия бумаг, адвокат готов немедленно предоставить главврачу.

Дмитрий Евгеньевич все пять дней пребывал в отвратительном настроении. Настолько отвратительном, что как раз сегодня утром, после очередной ссоры, Алиса объявила ему, что жить так больше невозможно и они должны расстаться.

Долгов, которому было совершенно не до Алисы и не до расставания с ней, сказал, что у каждого человека должен быть выбор, и жить или не жить вместе – как раз и есть вопрос этого самого выбора, и уехал в свою больницу.

Больной Грицук умер от остановки сердца – ничего особенного не случилось, и вскрытие лишь подтвердило диагноз, поставленный и дежурным врачом, и главным, и Долговым, который после ночного звонка дежурного примчался в клинику.

Ничего из ряда вон не случилось – бывает, что люди умирают, и врачам об этом известно лучше, чем кому бы то ни было, – но Дмитрий Евгеньевич чувствовал себя виноватым, словно это он уморил больного.

Ничего особенного не произошло – умер и умер, ни предсказать, ни поправить этого нельзя, и кардиолог, смотревший сердце на самом лучшем, самом современном, самом точном аппарате, про который говорили, что следующая стадия обследования – это только открыть грудную клетку и посмотреть сердечную мышцу глазами, уверял, что беды ничто не предвещало!.. И все-таки Дмитрий Евгеньевич чувствовал, что в смерти Грицука виноват он – и только он!

Больной был неприятным человеком, извел врачей, сестер и весь остальной персонал, брюзжал, ругался, обещал всех отдать под суд, говорил, что вот-вот умрет, – и его никто не слушал, так он всем мешал!

Нужно было слушать, говорил себе Долгов. Ты же врач, ей-богу! Что это за врач, который не слушает жалобы больного?! Тебе противно было его слушать, потому что он говорил неприятные вещи, а он взял и помер!

А еще ты не слушал, желчно говорил себе Долгов, потому что тебе вечно некогда, и ты уже почти уверовал в то, что ты на самом деле «первый после бога», и потихоньку забываешь тот главный принцип, о котором когда-то толковал начинающим докторам профессор Потемин на кафедре факультетской хирургии, – главное, сомневаться, сомневаться во всем! Врач должен и может сомневаться! Если он не сомневается, если уверен в каждом своем слове – значит, сапожник он, а не врач! Это у сапожников все просто – вот каблук, вот подошва, а вот, скажем прямо, и голенище! Перепутать невозможно! А врачу должно сомневаться!

Не уверен – посоветуйся с кем-нибудь! Не знаешь – спроси у того, кто знает. Не понимаешь – изучи вопрос со всех сторон, не решай ничего кавалерийским наскоком. Кавалерийский наскок врача может дорого обойтись больному!

А вышло так, что Дмитрий Евгеньевич ни в чем не сомневался, больного не слушал, когда тот жаловался, призывал себя к христианскому смирению и мечтал сбыть его урологам!

Теперь, в присутствии адвоката в дорогом полосатом костюме, который говорил очень круглыми фразами и смотрел Долгову в глаза очень внимательно, Дмитрий Евгеньевич чувствовал себя ужасно. Можно было сто раз сослаться на занятость и отправить его сразу к главврачу, но именно из-за чувства вины Долгов решил, что доведет дело до конца – хоть это сделает, раз уж он упустил больного!

А он на самом деле считал, что упустил.

Другой его учитель, хирург Матушкин, отличный врач и просто хороший человек, учивший его в клиническом городке Екатеринбурга вырезать аппендициты, говорил, что во всем и всегда виноват врач. Больной не может быть ни в чем виноват. Он не виноват в том, что заболел, и тем более не виноват в том, что умер!

– Дмитрий Евгеньевич, мне не хотелось бы терять время. Его и без того потеряно немало. Есть обстоятельства, которые заставляют меня торопиться.

– Да, – сказал Долгов, с усилием возвращая себя к реальности. – Что я должен сделать?

Адвокат пожал плечами.

– Да, собственно, ничего особенного. Я надеюсь, что проблем с главным врачом не будет, и вы просто дадите распоряжение своему персоналу, чтобы мне выдали бумаги. И я освобожу вас от своего присутствия.

– Хорошо. – Телефон у Долгова в кармане, поставленный на виброзвонок, не переставая трясся, и профессор подумал, что места на автоответчике может не хватить. – А… что там за бумаги?.. Он же писал книжки, насколько я понял?

Адвокат посмотрел на Долгова, как тому показалось, с сожалением.

– Евгений Иванович Грицук в свое время был руководителем одного из подразделений Госплана, еще в советские времена. Потом, в перестройку, довольно… удачно поучаствовал в приватизации, получил небольшую текстильную фабрику, которая работала по госзаказу, никогда не бедствовала и приносила хорошую прибыль. Лет пять назад он отошел от дел и сделался литератором. Он писал фэнтези, знаете такой жанр?

Долгов кивнул.

– Его издавали, и достаточно успешно. Корифеем он не стал, но у него были свои читатели.

Почитать, что ли, этот самый фэнтези, подумал Долгов с тоской. Или эту самую?..

– А здесь, в больнице, у него рукопись, что ли, была? Я ни разу не видел, чтобы Грицук писал, хотя он у нас пробыл довольно долго!

На предположение о рукописи адвокат ничего не ответил. Он вообще держался довольно высокомерно, и в другое время Долгов такой тон ни за что бы не принял, но сейчас он слишком не любил себя, чтобы обращать внимание на тон.

Сообщив, что вернется, как только подпишет у главврача разрешение на изъятие бумаг, полосатый костюм с достоинством удалился, а Долгов схватился за телефон.

Больную с вырезанным желчным пузырем нужно обязательно проконсультировать у эндокринолога.

Вчера привезли парня после тяжелой аварии – перелом височной кости, тяжелейшее сотрясение, раздробленные кости таза, переломы обеих рук. Все бы ничего, но его долго лечили в районной больнице, куда привезли сразу после аварии, и чуть не залечили до смерти. Уж и операцию назначили, герои, местные районные врачи!.. Хорошо, его жена в последний момент позвонила Алисе, с которой когда-то училась в институте, плакала и умоляла, чтобы посмотрел Долгов. Долгов ничего не понимал в травмах, но вмешался, и больного перевезли в триста одиннадцатую, где неврологи, реаниматологи и травматологи в один голос сказали, что об операции не может быть и речи – нельзя давать наркоз! Долгов вызвал давнего приятеля Степу Андреева из ЦИТО. Степа задумчиво посмотрел на больного и сказал, что раздробленные кости могут подождать еще недели три, а после этого начнутся необратимые изменения. Но три недели на то, чтобы восстановить кровообращение мозга, у них есть. Долгов должен сегодня обязательно переговорить с Марией Георгиевной и по этому поводу тоже, а потом созвониться с женой больного. Препараты, которые ему вводят, все новые и очень дорогие, а есть ли у него такие мелочи, как медицинская страховка, к примеру, Долгов даже не поинтересовался.

И на следующей неделе заседание хирургического общества, где он делает доклад, а у него еще конь не валялся, к докладу он даже не приступал! И хорошо бы рукопись по гнойной хирургии сдать – из «Медицинской книги» еще не торопят, но уже вежливо осведомляются, когда же все будет готово.

И Алиса сегодня утром объявила, что так жить она больше не может, и ни разу за день не позвонила.

Значит, все серьезно. Значит, на самом деле не может.

– Ты ужасный человек, Долгов, – говорил ему давний приятель Миша Савичев. – Тебя никто и ничто не интересует, кроме твоей драгоценной медицины. Если бы я был твоей женой, я бы тебя отравил толченым стеклом во вторую брачную ночь. Потому что первую брачную ночь ты бы, как пить дать, провел в больнице, а не в койке с дорогой супругой!

Долгов на это обычно отвечал, что вот именно поэтому Миша Савичев и не его дорогая супруга, и дискуссия о семейной жизни на этом сама собой увядала.

И Грицук помер, и адвокат – как его фамилия? – разговаривал с ним невыносимо высокомерным тоном. И Долгов никак не мог отделаться от мысли, что где-то он этого адвоката уже видел, только вот где?..

– Можно, Дмитрий Евгеньевич?..

Договаривая по телефону, Долгов посмотрел на дверь. Человек, топтавшийся на пороге, был ему совершенно незнаком.

– Вы по какому вопросу?

– Да я… это… к вам.

– Сейчас, секундочку, – скороговоркой сказал Долгов в телефон. – Вы больной?

– Я? – удивился незнакомец. – Я здоровый! Но все равно это… я к вам по вопросу жизни и смерти.

Елки-палки, подумал Долгов.

– Тогда заходите. Я сейчас освобожусь.

В крохотном кабинетике, где ему и одному было тесно с его бумагами, компьютерами, папками и книгами, наваленными на столе, где переодеваться приходилось за дверью, и здоровенный Долгов там решительно не умещался, и вешалка, на которую он пристраивал костюм, обязательно обрушивалась с грохотом, а для того, чтобы натянуть хирургические штаны, приходилось присаживаться на узкую кушетку так, что голова оказывалась почти в раковине, а ноги доставали до стола, сразу стало еще теснее и запахло чем-то, то ли рыбой, то ли бензином.

– Вы кто?

– Да вы не знаете меня. – Человек переступил с ноги на ногу и исподлобья посмотрел на Долгова. – Я работаю тут. На автосервисе.

– На каком автосервисе? – тягостно поразился Долгов. Под столом он посмотрел на часы и обругал себя за это. Только что поедом себя ел, что невнимателен к людям, и вот опять считает свои драгоценные минуты!

– На том, – человек кивнул на окно, видимо, таким образом объясняя, что где-то там, за окном, есть автосервис, на котором он работает. – Мы ваш джип в прошлом году открывали. Помните, когда в морозы у вас замок заело?

Замок и морозы Долгов помнил, а этого человека нет.

Видимо, никакого воспоминания не отразилось у Долгова на лице, потому что мужик вдруг смешался, и надежда, с которой он смотрел на профессора, сменилась крайним замешательством.

– А вы что хотели?

– Да нет, раз вы меня не помните…

Телефон опять зазвонил.

– Да, – сказал Долгов в трубку.

– Дмитрий Евгеньевич, это Мария Георгиевна. Зайдите к нам. Мы хотели больного Воропаева сегодня в отделение переводить, и вы должны на него взглянуть.

– А какие сегодня сутки?

– Третьи после операции.

– Ну, так у него все в порядке?

– По нашим показателям, да. Стабилен, и динамика приличная.

– Вы считаете, что можно переводить?..

– Я пойду, – сказал мужик из автосервиса и сделал движение, чтобы идти. – Извиняюсь!

– Мария Георгиевна, я зайду, но только не сию минуту. А палата для него готова, можно отправлять, да?

– Да, да, все в порядке.

– Но я все-таки посмотрю, – сказал Долгов.

– Тогда я вас дождусь.

– Подождите, – велел Дмитрий Евгеньевич мужику, который уже взялся за ручку двери. – Вы о чем со мной хотели поговорить? О моей машине? Или о чем?

– Мать болеет, – выговорил тот с усилием. – Я думал, вы помните, что я вам машину открывал!.. Я думал, может, вспомните, если забыли. А так… Извиняюсь, короче…

– Чем болеет ваша мать?

– Да непонятно, – сказал мужик и посмотрел на Долгова с тоской. – Никто ж не понимает ничего! Ну, никто не понимает, доктор!.. А человек того… пропадает человек совсем!

– Это вы зря так говорите, – строго сказал Долгов из соображений корпоративной, цеховой и черт знает какой этики. – Понимающих врачей очень много.

– Да, может, их и много. Только матери моей все хуже и хуже, а она… веселая такая! Молодая еще. А они говорят, диагноз нельзя поставить.

– А симптомы какие?

Мужик мигнул.

– Как болезнь проявляется? – Телефон на столе у Долгова опять зазвонил, он посмотрел номер и не стал отвечать.

Звонила Алиса, которая утром объявила ему, что жить так больше не может, а Долгов ей ответил, что это – свободный выбор каждого.

Он все равно не стал бы разговаривать о жизни и любви. Он терпеть не мог таких разговоров, а сейчас было особенно невмоготу!..

– Ну, температура у нее. Слабость. Раньше еще ничего, а теперь она почти не встает.

– Какая температура?

– Высокая, доктор. Когда тридцать девять, а когда тридцать девять и пять. – Мужик вдруг с размаху сел на стул и посмотрел на Долгова горестно. – Что делать?!

– А давно такая температура?

– Да уж с месяц.

– Месяц температура тридцать девять и пять?! Каждый день?!

– Ну да.

– А она в больнице? В какой?

Номер больницы ему ни о чем не говорил.

– А давно она лежит?

– Недели три как лежит! Нет, три с лишним! Доктор, – вместе со стулом парень подался к нему, налег грудью на стол, – про вас тут все говорят, что вы понимающий!.. Наш хозяин так сказал! Вы его оперировали, так он говорит, что вы все можете! Вылечите мать, доктор! Христом богом вас прошу! Хотите, на колени встану?!

– Не надо, – быстро ответил Долгов. – Вы сможете ее привезти?

– Конечно, смогу! Конечно, доктор, вы только ее посмотрите! Она же не болела никогда, а тут вдруг ни с того ни с сего!.. Раньше хоть вставала, а вчера я при­ехал, так она меня даже не сразу узнала! А она молодая, доктор, веселая! Пятьдесят два года всего! Она еще и не жила совсем! На курорте никогда не была, а ей все в Ялту охота! Так я ей и сказал – мамань, ты того, давай собирайся летом в Ялту. Я теперь зарабатываю хорошо. Она обрадовалась, платье какое-то пошила, специальное, курортное, а тут напасть такая!.. Вылечите ее, доктор!

Посетитель еще приналег на стол, бумаги поехали и обрушились на пол, и он стал подбирать их – большими, неловкими, не умеющими обращаться с бумагами руками, – и Долгов начал подбирать, и какое-то время они вместе ползали на крохотном пятачке между столом и окошком.

– Я же не знаю, чем она больна, – объяснил Долгов, вылезая из-под стола. Парень веером держал в руке помятые бумаги и не отводил от него глаз. – Привозите ее, мы посмотрим, что можно сделать.

– Я заплачу, вы не думайте, – заявил парень твердо. – Сколько нужно, столько я и заплачу.

Долгов взял у него из руки бумаги и положил на стол.

Он не мог сказать этому просителю, что вряд ли его денег хватит на то, чтобы оплатить услуги доктора медицинских наук и профессора. И госпитализацию на коммерческой основе он тоже вряд ли потянет. И дело не в запредельной дороговизне, а в том, что страна устроена так погано – обычный работающий человек не может себе позволить коммерческую медицину, ну, за исключением нескольких вполне коммерческих пломб в зубах!

Он не мог сказать этого мужику, который тревожно и искательно смотрел ему в глаза, даже дышать старался тише – из уважения! – и весь взмок со страху, что ему сейчас откажут, рухнет последняя надежда, и мать останется помирать от неизвестной болезни. А она молодая, веселая, в Ялту собралась!..

Долгов быстро прикинул, как ему пристроить больную на общих основаниях и по обязательной страховке. Главврач разрешит, он отличный, все понимающий мужик. Только бы место нашлось.

– Сможете завтра ее привезти? Только не с утра, я буду в другом месте. Часам к трем. Вы мне позвоните и приходите с ней прямо в приемный покой, я предупрежу. И завтра же мы ее посмотрим.

– Доктор, спасибо вам…

– Подождите, – перебил Долгов. – В какой она больнице, скажите еще раз!

Нужно будет позвонить, попросить анамнез, просить, чтоб отпустили и чтоб не обижались.

Кто тут первый после бога?.. Должно быть, никого нет!..

Пятясь и не отводя от Долгова глаз, парень вышел из кабинета, и дверь сильно хлопнула за ним. Долгов потер лицо.

Что-то было неприятное, он пытался вспомнить и вспомнил не сразу.

Алиса звонила, а он не ответил. Она утром от него ушла.

Он посмотрел на трубку.

Выяснять отношения он не умел и не любил и искренне не понимал, почему женщин так тянет их выяснять!.. Впрочем, сказал себе справедливый и объективный Дмитрий Евгеньевич, Алису как раз не особенно тянуло. Она редко досаждала ему специфическими дамскими выступлениями. Но, черт возьми, неужели непонятно, что сейчас ему вообще не до нее?! Она все знала про больного Грицука и про чувство вины, замучившее Долгова, и про хирургическое общество, и про то, что рукопись нужно сдавать в «Медицинскую книгу»! Все знала и тем не менее утром сказала ему, что больше так жить не может! А он не может жить по-другому. И что выходит?..

Тренькнул больничный телефон, и Долгов схватился за него радостно – работать ему всегда было легче и приятнее, чем мучительно раздумывать о жизни и любви! На работе, по крайней мере, все было ясно и понятно, и проблемы можно было так или иначе решить. Как решать проблему жизни и любви, Долгов никогда не знал.

– Дмитрий Евгеньевич, – сказал в трубке главврач, – вы можете подойти ко мне на минутку?

– Могу, Василий Петрович. Что-то случилось?

– Ничего особенного, но мне хотелось бы, чтоб вы взглянули.

В кабинете главврача был давешний «полосатый» адвокат. Глебов его фамилия, неожиданно вспомнил Долгов. На столе аккуратно разложены какие-то бумаги, а на стуле пристроен раздутый, как бегемот после кормежки, пакет, видимо, с одеждой. Глебов сидел несколько в сторонке со скромно-торжествующим, как показалось Долгову, лицом, и на коленях у него была толстая записная книжка, в которой он что-то, не отрываясь, строчил. Он лишь мельком взглянул на Долгова и продолжал строчить.

Позер, мрачно подумал про него Дмитрий Евгеньевич.

– Вы не в курсе, что это такое?..

В пальцах у главного врача, красных от постоянного мытья, с коротко остриженными, крепкими ногтями, оказалась какая-то крохотная трубочка, которую он осторожно взял со стола и держал очень аккуратно за торцы, как будто боялся испачкать.

Долгов посмотрел на трубочку, а потом на главного.

– Это нитроглицерин, – сказал он бесцветным тоном, – ну, по крайней мере, так написано на флаконе!..

– Больной Грицук страдал какими-то формами сердечной болезни? – тут же осведомился адвокат. – Я правильно понял?..

Но врачи не обратили на него никакого внимания.

– Да вы взгляните, взгляните, Дмитрий Евгеньевич! – И главный тряхнул стеклянную трубочку, так что таблетки внутри ссыпались на одну сторону. – Какой это, к богу, нитроглицерин!..

– Дайте посмотреть, – попросил Долгов.

– Открывать нельзя! – тревожно свистнул адвокат. – Ни в коем случае нельзя, по крайней мере до приезда компетентных органов!..

Василий Петрович неуклюжим красным пальцем подцепил крохотную крышечку.

– Господа, господа, – зачастил адвокат, – я же вас предупредил, этого ни в коем случае нельзя делать!..

Долгов подставил ладонь, и на нее выпала таблетка, довольно крупная, белая и плотная.

Адвокат в сильнейшем волнении поднялся со стула, позабыв про свой блокнот, который тут же свалился на пол.

– Господа, как уполномоченный представлять волю покойного, я должен уведомить вас, что вещественные доказательства…

– Н-да, – сказал Долгов, рассматривая таблетку.

– Вот и я про то же, – согласился главный. – Да заберите вы ваши вещественные доказательства! – с досадой бросил он в сторону адвоката. – Ничего им не станется! Вон их сколько, доказательств! Целый пузырек!..

– Грицук страдал сердечными заболеваниями?

– Евгений Иванович Грицук страдал манией величия и еще немного манией преследования, – отрезал главный.

– Однако в его вещах мы видим именно сердечный препарат!

– В его вещах мы видим нечто странное, – перебил главный врач, и Долгов вдруг развеселился.

Василия Петровича импозантный Глебов раздражал точно так же, как и его самого, и в этом была некая корпоративная общность, взаимопонимание не на уровне слов, а на уровне инстинкта.

Долгов понюхал таблетку на своей ладони.

– Это, – сказал он Глебову, – абсолютно не похоже на нитроглицерин! Его не принимают такими… слоновьими дозами! И структура вещества совсем другая! Видите?

– Поэтому и нужно милицию вызывать, – пробурчал главный врач. На столе у него зазвонил желтый пластмассовый телефон, и он сердито сказал в трубку, что занят. – Вот его анамнез, этого вашего Грицука!.. Исследование сердечной мышцы в нашей больнице было проведено со всей тщательностью, и никаких отклонений не обнаружено! Даже возрастных. С такой сердечной мышцей можно в космос лететь, не то что романы писать!

– Тем не менее он принимал сердечные препараты!

– Да это никакой не сердечный препарат! Это некое таблетированное вещество в пузырьке с надписью «нитроглицерин»!

– Милицию нужно вызвать, – повторил главврач и, насупившись, глянул на Долгова. – Только этого нам не хватало! А все из-за твоих высокопоставленных больных, Дмитрий Евгеньевич!

Долгов молчал.

Десять лет назад

Позевывая, он сел за шкаф, где было его всегдашнее место, сорвал с головы зеленую хирургическую шапочку, вытянул длинные ноги и наобум открыл какую-то книгу, которая валялась в ординаторской на столе.

– Устали, Дмитрий Евгеньевич? – спросила молодая врачиха Тамара Павловна. – Может, кофейку?

Тон был такой участливый, что Долгов немного поежился за шкафом. Тамара Павловна и разговаривала, и смотрела как-то так, что он все время чувствовал себя неловко.

– Да нет, спасибо, – пробормотал он, не глядя на нее.

– А то выпили бы!.. Я только что заварила!

Он бы и кофе выпил, и съел бы, пожалуй, чего-нибудь, но… Тамара Павловна его пугала.

Он даже подумал было, не сбежать ли от нее в курилку, но ноги не несли, ей-богу! Операция, которую он только что закончил, продолжалась шесть часов и была не из легких.

Поэтому он пробормотал, что кофе категорически не хочет, и уткнулся в книгу.

Книга была «художественная», то есть не по медицине, и он, прочтя три предложения, немедленно начал над ней засыпать и, пожалуй, заснул бы, если бы не Тамара Павловна.

– Что-то вы скучный такой, Дмитрий Евгеньевич! – Она подошла, все-таки сунула ему в руки кружку с кофе, села напротив и красиво закурила. – Или устали?

– Устал, – согласился Долгов. Хирургическая роба не вполне сходилась у нее на груди, и он взглядом все время натыкался на белую пышность в развале зеленой ткани, и не знал, куда девать глаза, и мрачнел с каждой секундой.

– А что за больной? – красиво стряхивая пепел, спросила Тамара Павловна. – Ваш?

– Да… обыкновенный больной.

– Значит, не ваш, – констатировала она с сочувственной печалью. – Ох, Дмитрий Евгеньевич, Дмитрий Евгеньевич, что ж вы никак жить не научитесь!..

В ее сочувствии Долгов тоже видел подвох, а потому просто пожал плечами и отхлебнул из кружки. Кофе был скверный. Одно спасение, горячий, и то хорошо.

– Вот вы, – продолжала Тамара Павловна, щурясь на дым от своей сигареты, – молодой, подающий надежды врач, и хирург вроде неплохой, и кандидатскую защитили, и на кафедре работаете, а все без толку!

Долгов поболтал кружку, чтобы было послаще. Он не любил несладкий кофе.

– В каком смысле – без толку, Тамара Павловна?

– Да ведь не зарабатываете ничего! – в сердцах сказала врачиха. – Или вы думаете, я не вижу? День и ночь на работе, а получаете сколько?

– Как все, – ответил Долгов неохотно. – Только я не понимаю, почему это вас волнует.

Тамара Павловна посмотрела на него долгим взглядом, наклонилась вперед, почти легла грудью на стол, так что в зеленом развале открылось еще немного белоснежной пышности, и Долгов уставился в стенку шкафа, где висел календарь за апрель, хотя на дворе давно стоял август. На календаре был изображен благообразный человек в костюме, сложивший руки «домиком» то ли в молитве, то ли в какой-то непонятной игре, и написано – «Наш дом Россия».

– А вы, Дмитрий Евгеньевич, думаете, что мы ничего не замечаем? Думаете, нам дела никакого нет? А мы, между прочим, все про вас знаем и очень даже вам сочувствуем!

– Да не нужно мне сочувствовать, что вы, ей-богу, – пробормотал Долгов, изучая благообразного человека на календаре и мечтая о том, чтоб кто-нибудь зашел или телефон бы зазвонил, на худой конец!

– Вы день и ночь работаете, и все бесплатно! Вы заведующему отделением диссертацию написали, и тоже бесплатно, а за это умные люди неплохие денежки получают! Вам больных каких оставляют?! Ну, каких?!

– Обыкновенных больных. Я, пожалуй, пойду, покурю. Извините меня. – Долгов поставил на стол кружку с недопитым кофе и сделал попытку встать, но Тамара Павловна его не пустила.

Глаза у нее сверкали, грудь вздымалась, зеленые складки ходили ходуном. Теперь они располагались очень неудобно: Долгов возвышался над ней, стоя почти вплотную, а она продолжала сидеть, не двигаясь с места, преграждая ему путь к спасению.

– А вам таких больных оставляют, которых по «Скорой» привезли или из поликлиники прислали! Вот каких! Никаких доходов от них нету! А вы все соглашаетесь, все никак кулаком по столу стукнуть не можете! Вот вы почку сейчас оперировали! Это чья почка была?! Кто ее должен был делать?!

– Тамар, разрешите, я выйду, – тихим грозным голосом попросил Долгов.

Она отмахнулась от него.

– Заведующий отделением ее должен был делать! И все об этом знают! – торжествующе заключила врачиха. – И он ее как будто сделал! Вы пришли, больной спал. Вы операцию провели и ушли до того, как больного разбудили! И больной-то не какой-нибудь простой, а со значением больной, из министерства! И завтра супруга его будет заведующему ручку целовать за то, что он ее муженька из беды выручил! А доктор Долгов в это самое время как раз дежурство закончит и на автобусе на кафедру поедет, какому-нибудь следующему ослу диссертацию писать!

– Да почему ослу, никакому не ослу… Можно мне выйти, Тамара Павловна?

Она с грохотом отодвинула стул и поднялась, вся пылая праведным гневом.

– Вот если бы я была ваша жена, – выговорила она с отвращением, – я бы вас на порог не пустила, дикаря такого! Человек может великие тыщи зарабатывать, а ходит в дырявых носках!

Долгов быстро посмотрел на свои ноги в шлепанцах. Он оперировал в самых обыкновенных шлепанцах, – трудно шесть часов выстоять в ботинках! – и никаких дырок не обнаружил.

– На пятке, – подсказала Тамара Павловна.

– Что?

– Дырка на пятке, – повторила она и отвела глаза.

Долгов покраснел. Не так, как краснеют взрослые, почти тридцатилетние дяденьки, сдержанно, с достоинством, скулами и немного шеей, а так, как краснеют пацаны, – и лбом, и щеками, и ушами, и даже нос, кажется, зардел немного, и загривку стало жарко.

Он выскочил за дверь в бесконечный больничный коридор, прошмыгнул на площадку, прикрыл за собой дверь и натянул носок так, чтоб не видно было дырки. Потопал ногой в шлепанце и посмотрел. Носок теперь сбился гармошкой, и было неудобно. И не поделаешь ничего. Запасных носков у него не было, придется дежурство так доживать, в рваных. И как это он не уследил!..

Он закурил и стал смотреть в окно, на больничный двор. Он знал этот двор наизусть. Вон заколоченная будка, в ней раньше была проходная, а потом проходную перенесли, когда добавился еще один лечебный корпус. Вон «Газель», которая привозит продукты в больничную столовку. Вон облупленная дверь прачечной, и возле нее курит санитар по кличке Ильич, и с ним какие-то толстые тетки, которых Долгов отсюда не узнавал, должно быть, столовские. Машин на стоянке было мало, почти все врачи разъехались – как правило, только дежурные задерживались в больнице после часу дня, – однако огромный полированный джип главного врача все еще был на месте.

Некоторое время Долгов уныло раздумывал о том, что, должно быть, такие машины, как этот самый джип, бывают только у необыкновенных людей с каким-то необыкновенным умением жить. Сам Долгов так жить не умел. Его собственная раздолбанная «пятерка» уже который день не ездила, что-то с ней случилось – то ли стартер, то ли свечи, в этом он тоже не разбирался, – и дочь в детский сад приходилось возить на двух троллейбусах и метро.

И зачем эта дура Тамара испортила ему настроение?.. Дежурство еще только начинается, и бог знает, что впереди, а он стоит у окна, глядя на пыльный августовский больничный двор, и так себя не любит, что хоть волком вой!

Дернуло сквозняком, стукнула оконная рама, Долгов оглянулся. На площадку выскочил анестезиолог Андрей Петрович – в зубах сигарета, рукава закатаны так, что видны волосатые страшные ручищи, на шее золотая цепь шириной в большой палец.

– Разбудил? – негромко спросил Долгов.

– А то! – невнятно из-за сигареты пробасил анестезиолог. – Все окейно, Дмитрий Евгеньевич! А ты чего? Дежуришь сегодня?

– Дежурю.

– Может, того?..

– Чего?

– Накатим по поводу твоего дежурства? По маленькой!

Накатывать Долгов отказался, чувствуя себя кем-то средним между святым и недоумком. Анестезиолог смотрел на него с насмешливой жалостью.

Долгов никогда не пил на работе – никогда, и точка. Слишком часто и слишком близко он видел врачей, погибающих от фатального, непреодолимого, неконтролируемого желания «накатить по маленькой». С тех пор как в первый раз, на шестом курсе, он сделал аппендэктомию вместо дежурного хирурга, который к тому времени, когда поступил больной, уже не мог не то что оперировать, а просто держаться на ногах.

– Ну что, коллега, – с отвращением сказала ему тогда операционная сестра, – валяйте! Ваш звездный час пробил. Все остальные все равно в коме!

И он сделал операцию – сам, один! – и еще долго потом таскался к дядьке, которого он оперировал, в глубине души удивляясь, что дядька после его вмешательства не только не помер, но даже поправляется!..

…Зачем эта самая Тамара испортила ему настроение?!

Он вернулся в ординаторскую, опять сел за шкаф и взялся за книгу. Анестезиолог притащился за ним и вовсю флиртовал с Тамарой, и Долгов был рад, что они заняты друг другом.

«И в этот ужасный день, еще утром, Шарика кольнуло предчувствие», – вдруг прочитал он в книге и засмеялся.

– Ты чего, Дмитрий Евгеньевич?

– Это я читаю, – объяснил Долгов и опять засмеялся. Андрей залез к нему за шкаф, стал тянуть книгу из рук и бросил, когда понял, что это не анекдоты, а вполне серьезный автор – Михаил Булгаков!..

И тут зазвонил телефон.

– Это вас, – кислым голосом сказала ответившая Тамара Павловна и сунула ему за шкаф трубку. Они очень гордились тем, что у них в ординаторской такой современный аппарат, с переносной трубкой!..

– Дмитрий Евгеньевич?..

И никакое предчувствие не кольнуло тогда Долгова, как Шарика, и гром не грянул, и затмения не сделалось!..

– Да?

– Меня зовут Алиса Порошина, – сказал голос в трубке. – Вы рецензировали мою диссертацию, помните?

– Смутно, – признался Дмитрий Евгеньевич.

– Я понимаю, – сказал голос в трубке. – Вы их, наверное, миллион написали, этих рецензий!.. Вы знакомы с моей подругой, Ирой Мерцаловой.

Дмитрий Евгеньевич согласился, что с Ирой Мерцаловой знаком.

– Она за меня хлопотала, просила вас об отзыве. Я, собственно, звоню поблагодарить вас, – продолжала девушка сердечно. – Огромное вам спасибо, вы очень мне помогли.

Долгов вытянул ногу в шлепанце и посмотрел, не видно ли дырки. Вроде не видно.

– Дмитрий Евгеньевич?

– Да.

– Вы… слушаете меня?

– Да.

– Я хотела бы пригласить вас на обед, чтобы поблагодарить лично. – Тут Долгов перестал рассматривать свой носок. – Ну, или на кофе, если у вас нет времени! Когда вы можете?

В приглашении «на обед или на кофе» было некое неправдоподобие, как в том самом джипе, который Долгов рассматривал из больничного окна. Какие-то другие люди, живущие другой, возвышенной и таинственной жизнью, могли ни с того ни с сего приглашать друг друга «на кофе», но к нему, Долгову, это вряд ли имеет отношение!.. Он только что сделал большую операцию, его «жигуленок», считай, развалился на составные части, жена не устает напоминать, что «семья голодает», – это неправда, но она все равно напоминает! – перспективных больных у него нет и не предвидится, и Тамара Павловна полчаса назад с пеной у рта доказывала ему, что он неудачник!..

– Простите, – сказал Долгов весело, – Алиса, да?.. Алиса, вы уверены, что нам с вами надо пить кофе?

Из телефонной трубки прямо ему в ухо ощутимо повеяло холодком, и Долгов вдруг устыдился. А все Тамара виновата, наседавшая на него со своим бюстом и сочувствием!..

– То есть, – пробормотал он, – я хотел спросить, вы на самом деле хотите пить со мной кофе?!

Девушка в трубке – Алиса, да?.. – старательно, сердечным голосом повторила, что хотела бы лично поблагодарить многоуважаемого доцента Долгова Дмитрия Евгеньевича за то, что он потратил на нее и ее диссертацию свое драгоценное время.

Эту старательную сердечность тона Долгов оценил.

Кофе?.. А, черт возьми, пусть будет кофе! Летнее кафе, плотная тень полосатого зонта, подтаивающее в вазочке мороженое, незнакомка, осчастливленная его отзывом, – хоть кого-то он смог осчастливить!..

Они договорились на послезавтра, и встречу она назначила где-то в центре, и Долгов еще некоторое время раздумывал, чем именно – в финансовом смысле! – ему может угрожать кофе на двоих в центре Москвы. Ничего хорошего не получалось, но послезавтра вроде бы на кафедре должны дать зарплату. Эта самая зарплата в иностранном эквиваленте равнялась пятидесяти долларам, но на две чашки кофе должно хватить, провались оно все пропадом!..

А потом про неведомую диссертантку Алису он позабыл, потому что явился заведующий отделением вместе с одним из ведущих хирургов, и стали «делить больных».

Эта процедура повторялась из раза в раз. Все поступившие истории болезней приносили на сестринский пост, откуда их забирали в ординаторскую – ну, чтоб уж не совсем на глазах у больных! – и «делили». Самых «перспективных», то есть тех, кто потенциально мог что-то заплатить за операцию и лечение, забирал заведующий. Менее перспективные, но все же чего-то стоящие, доставались ведущему хирургу. Остальных делили между Долговым и парочкой таких же недотеп. Долгов в «дележе» никогда не участвовал – во-первых, ему было не по чину, а во-вторых, брезговал сильно.

Он совершенно точно знал, что если работать, как одержимому, если не отказываться ни от чего, оперировать много и регулярно, и при этом еще все время учиться – медицина ведь не стоит на месте, и то, что вчера казалось невозможным, сегодня вполне может сойти за рядовой случай! – вот тогда ему, может быть, и не понадобится никакая «дележка»!

Как там говорится?.. Не покупается доброе имя, талант и любовь? Про любовь Долгов был не слишком осведомлен, но в свой талант и упорство верил, а доброе имя нужно заработать. Вот Долгов и зарабатывал его изо всех сил.

Иногда устройство медицинского мира его ужасало, иногда веселило, иногда, как и большинство врачей, он сетовал на развал медицинской школы, на отсутствие денег, на то, что сколько-нибудь стоящие врачи разбегаются кто куда – кто в представительства иностранных фармацевтических компаний, кто в частные клиники, кто в аптеки! Анестезиолог Андрей Петрович Курков, к примеру, в те времена, когда совсем ничего не платили, подрабатывал на «развозе», развозил на запаленном маленьком грузовичке бинт и вату по аптечным пунктам в разных концах Москвы. Иногда, когда уставал особенно сильно, Долгов ненадолго переставал верить в то, что все как-нибудь переменится, наладится, устроится, и будущее представлялось ему уродливым и темным, как на картинах Босха, и он понимал, что эта вязкая гуща не провернется никогда, и он утонет, погибнет, задохнется в болоте, – и остальные, кто на самом деле немного понимает в том, как лечить людей, и искренне хочет это делать, утонут и задохнутся тоже!..

Но ему даже в голову не приходило бросить медицину! Он знал совершенно точно, что не приспособлен ни для чего другого. Из него не выйдет бизнесмена, банкира или ловкого торговца недвижимостью. Вряд ли он также преуспеет на ниве продажи бензина, алюминия, вторсырья и подержанных автомобилей. А впрочем, если и преуспеет, это будет уже какой-то совсем другой Долгов, может быть, даже лучше прежнего, но все равно, не тот, не тот!..

Его жена, как-то моментально превратившаяся из смирной провинциальной врачишки в столичную уверенную в себе даму от медицины, была убеждена, что он просто «не хочет». Не хочет зарабатывать деньги, не хочет «водиться» с нужными людьми, не хочет заботиться о семье и, соответственно, о благосостоянии этой самой семьи, не хочет переходить в престижную и богатую больницу! Маму с поезда встречать и то не хочет, все отговаривается тем, что у него какое-то заседание на кафедре, вот и выходит, что заседание ему важнее мамы!..

– Ты человек без амбиций, – любила говорить она. – Боже мой, если бы я раньше поняла, что у тебя настолько нет амбиций!..

Долгов, который совершенно точно знал, что у него куча амбиций, только немножко других, каких-то не таких… прямолинейных и однозначных, отвечал неприятным голосом, что даже если ему придется голодать, он все равно не бросит хирургию, и с мрачным, напряженным, грозным лицом выслушивал истории об однокурсниках, которые уже так преуспели, что рукой не достать! Толик возглавляет представительство «Бритиш-Фарма», Сергей давно уехал в Мюнхен и там оперирует, и успешно оперирует, Леша вообще занялся продажей компьютеров и недавно купил себе иномарку!..

Он выслушивал все это и уезжал на работу, к своим больным, которые без него никак не могли обойтись и которым было решительно наплевать на то, какая именно у него машина.

Когда все истории болезней поделили и Долгов уже приготовился перелистать те, что достались на его долю, неожиданно позвонил Эдик Абельман.

– Хочешь, анекдот расскажу? – начал он с ходу. – Умирает старый армянин. «Берегите евреев», – завещает он детям и внукам. «Зачем?!» – «С ними покончат, за нас возьмутся!»

– Эдик, ты чего звонишь?

– Слышь, Долгов, ты в Бельгию не хочешь?

– Я хочу в Лондон и в Екатеринбург на Новый год, – сказал Долгов и потянулся. – К родителям.

– Да чего ты там не видал, в Екатеринбурге этом?!

– В Екатеринбурге, пожалуй, все видал, и в Лондон меня тянет, на могилку Роберта Бернса. Вот тянет, и все тут! А ты чего звонишь-то, Эдик?

С Абельманом они когда-то учились в одном институте, и Долгов был «мальчик из хорошей семьи», а Абельман хулиган, пройдоха и «неподходящее знакомство». Должно быть, поэтому они дружили много лет.

– Да я звоню спросить, поедешь ты в Бельгию или нет!

Тут вдруг Долгов понял, что Абельман не шутит.

– А… зачем?

– Учиться. В Европейский хирургический центр. На четыре месяца. Поедешь?

Долгов решительно не знал, как следует отвечать на этот вопрос.

– Но это же… дорого очень, – сказал он наивно.

– Ты чего, Долгов? Обалдел? Ну, ясное дело, не за свои кровные три рубля ты поедешь! У нас грант на обучение. Каких-то гавриков набрали, и еще места остались, там условий много – нужно, чтоб научная работа велась, чтоб на кафедре рекомендацию написали, чтоб диссертация была, ну, и так далее! В общем, ты подходишь, а я нет. Ну чего? Поедешь?..

Долгов растерянно сказал, что поедет, и два дня думал только о том, что будет учиться в Бельгии, в Европейском хирургическом центре!

Он почти позабыл про девушку и кофе, на который она его приглашала, и вспомнил только в самый последний момент, и опоздал именно потому, что позабыл, а не потому, что играл в какие-то игры.

Он приехал в это самое летнее кафе на Тверской и тут только сообразил, что не знает ее в лицо, и непонятно, как теперь ее искать среди множества самых разнообразных девушек в темных очках, которые пили кофе, тыкали ложечками в раскисающее мороженое, щебетали, порхали… И теплый ветер трепал их волосы, и белоснежные льняные скатерти, летевшие по ветру, то закрывали, то открывали загорелые глянцевые колени!

– Здравствуйте, Дмитрий Евгеньевич.

Он оглянулся.

Она подходила к нему, подняв на лоб свои темные очки, и улыбалась чудной улыбкой.

– Как вы меня узнали? – тихо спросил Долгов.

– Я видела вас на конференции в Хирургическом обществе.

– Я прошу прощения за опоздание, – пробормотал Долгов, – я просто… знаете… дел очень много…

И покраснел.

Говорят, что самый легкий способ узнать характер женщины – это заставить ее ждать в общественном месте в обеденный час!

Девушка опять улыбнулась:

– Спасибо, что пришли, – сказала она без всякой обиды. – Я же знаю, как вы заняты! Но ведь мы все-таки выпьем кофе?

И в этот ужасный день, еще утром, Шарика кольнуло предчувствие, вспомнилось Долгову.

– У нас в программе еще один гость. Это Анатолий Семенович Грицук, племянник писателя Евгения Ивановича Грицука, недавно скончавшегося в больнице при странных, до сих пор не выясненных обстоятельствах.

Таня быстро перебежала площадку. В ухе у нее режиссер отчетливо сказал: «Крайний левый», и Таня присела на ступеньку рядом с перепуганным молодым человеком, сидевшим в первом ряду.

– Здравствуйте, Анатолий, – сказала она сердечно.

– Здрассти, – просвистел молодой человек и покосился на невесть откуда появившийся у него перед носом ручной микрофон.

Оператор, держа камеру на плече, приблизился и стал на колени перед Таней.

«Работаешь на крупном», – подсказал в наушнике режиссер.

– Анатолий, – начала Таня очень серьезно. – Ваш дядя Евгений Грицук был известным писателем. Однако все свои книги он написал под псевдонимом, если я не ошибаюсь Б. Ар-Баросса, и только на одной, самой скандальной, поставил свою настоящую фамилию! С чем это связано, как вы думаете?

– Я не знаю, – быстро сказал молодой человек и облизнул пересохшие губы. – Я ее не читал.

«Скажи, что ты читала!» – приказали в ухе.

– А вот я читала, – доверительно сообщила Таня. – На меня эта книга произвела сильнейшее впечатление. Даже не как литературное произведение, а как… некое разоблачительное послание! Как вы думаете, почему ваш дядя написал ее?

«Не дави на него, но не давай молчать», – велело всемогущее ухо.

Огромная студия – человек сто пятьдесят! – слушала с напряженным вниманием.

– Ведь, как нам всем хорошо известно, время разоблачительных статей и компрометирующих книг давно прошло! Этот жанр был очень популярен в конце девяностых, а потом как-то сам по себе пошел на убыль. И тем не менее ваш дядя публикует книгу, где речь идет о страшных преступлениях вполне реальных и ныне здравствующих лиц! Причем подчас лиц, облеченных властью! Он не боялся мести? Ему не угрожали?

Племянник Анатолий пожал плечами. Оператор взял его крупным планом. На всех студийных мониторах появилось его несчастное лицо с мелкими капельками пота над верхней губой.

«В переживания ударился, – сказали у Тани в ухе. – Это хорошо. Драматургия. Давай, дожимай его!»

– Да я не знаю, – с тоской протянул племянник. – Толком дядя Женя ничего не говорил, но мы… иногда… то есть я точно не знаю, но он даже в больницу лег… того… специально, потому что боялся, что ему отомстят!

«Оч-чень хорошо! – удовлетворенно сказали в ухе. – Давай, давай, Танечка! Пусть он тебе все выложит!»

– Чьей именно мести боялся ваш дядя? Генерального прокурора? Или, может быть, министра обороны? И тот, и другой упомянуты в его книге.

Тут племянник опять испугался и скосил глаза на микрофон. Таня, будучи профессионалом, поняла, что конкретных вопросов задавать нельзя. Всякий раз при упоминании любого имени племянник будет пугаться и замыкаться в себе. Нужно задавать общие вопросы и ждать, когда он разговорится сам.

– Ну, хорошо, – сказала Таня. – Значит, вы считаете, что у него было какое-то предчувствие?

– Ну, вроде того.

– Конечно, было, – ласково произнесла Таня, глядя на племянника почти в упор, – если он даже решил на какое-то время лечь в больницу! Кстати, он сам выбрал именно эту, триста одиннадцатую клиническую больницу?

Племянник опять приободрился.

– Сам, сам, – сказал он и улыбнулся Тане. – Он у нас всегда все сам делал, ни с кем не советовался! И больницу сам выбрал! И просил кого-то из своих друзей, чтобы за него похлопотали!

«Не пропусти!» – свистнули в наушнике.

– Вот так, – сказала Таня в камеру. – В нашей стране ничего не меняется. Для того, чтобы даже такому известному человеку, как Евгений Грицук, попасть в хорошую клинику, нужно, чтоб за него кто-нибудь обязательно похлопотал! Просто так, без протекции, наша система здравоохранения решительно не работает.

– Да! – вдруг громко сказала бабуся, которая сидела прямо за племянником. Все микрофоны услышали ее, и камера моментально взяла крупным планом нездоровое морщинистое лицо. – Он, бедный, хлопотал, чтоб туда, стало быть, пристроиться, а его там до смерти залечили! И вся недолга!

– А потому что медицина развалилась! – поддали жару откуда-то сбоку. – Врачи не лечат, а калечат!

«Сворачивай на тему больницы», – приказал наушник.

– Скажите, пожалуйста, отчего умер ваш дядя? Какой именно диагноз ему поставили врачи? Ведь он умер в больнице! – И Таня дружеским, очень искренним, многократно отработанным жестом, который увидели в прямом эфире «миллионы телезрителей», как принято говорить на летучках, положила руку на стиснутый кулак племянника.

– Да в том-то все и дело, – приободрился племянник и покосился на оператора. – В том-то все и дело, что дядя… Евгений Иванович Грицук, то есть мой дядя… он никогда и ничем не болел… вообще отличался завидным здоровьем…

Таня сделала удивленное и внимательное лицо.

– Да залечили его в больнице! – громко повторила бабуся сверху, и вся студия зашумела.

– Но ведь он оказался в клинике, насколько я поняла, именно в связи со своей последней книгой, в которой были не просто громкие разоблачения, не просто знаменитые имена! Эта книга стала бы самой настоящей бомбой, если бы автор рассказал, откуда у него сведения, которым он дал такую широкую огласку, и если бы он смог доказать их подлинность!

– Танечка, можно я скажу?

«Это Шарашкин, из КПРФ, – суфлировали в наушнике. – Правая трибуна. Дай ему слово, а потом вернись к племяннику!»

– Конечно, Василий Иванович. – Таня проворно поднялась и перебежала на соседнюю трибуну, где сидел бритый наголо, плечистый и набычившийся депутат Шарашкин.

– А у нас в обществе вообще наблюдается странная картина, – начал Шарашкин сразу на повышенных тонах, будто включив в розетку и себя и аудиторию. Аудитория послушно зашумела, а Шарашкин стал наливаться багрянцем. – У нас как кто ни напишет супротив нынешнего режима, так сразу и отправляется к праотцам!

Депутат был «почвенник», потому и выражался соответственно, «почвенно».

– Нынешний режим еще почище расправляется с неугодными, чем тот самый, который теперь проклинать модно и который разные-всякие щелкоперы да писаки называют сталинским! Тогда-то хоть врагов душили да всякую контру истребляли, а теперича что? А теперича, ежели найдется честный человек, да на всю державу крикнет, что отечество разворовали и продали, да назовет подлеца подлецом, убийцу убийцей, а мошенника мошенником, так на него обязательно найдется какой-нибудь эскулап, который его в больнице и прикончит! И Евгения нашего Ивановича таким макаром прикончили!

– Все правильно он говорит! – закричали с трибун.

– Врачи нынче все убийцы!

– А когда льготы отменили, кто на этом нажился?! Они и нажились, доктора эти, которые рецепты бесплатные выписывать перестали, а стали только платные!

– Все они одним миром мазаны!

– Граждане, да при чем тут рецепты?!

– Опять дело врачей-убийц?! Так это уже было! Придумайте что-нибудь поновее!

«Хорошо! – счастливым шепотом сказал у Тани в наушнике режиссер. – Скандал!»

– Вот я и говорю! – повысил голос депутат Шарашкин и повел бычьей, налитой шеей. – Вот я и говорю, что власть с неугодными расправляется! И сегодня наша фракция сделала запрос в Генеральную прокуратуру, чтоб там по совести разобрались, кто и в чем виноват и отчего Евгений Иванович скончался! Здоровый человек, понимаешь ли, в больнице в одночасье помер!

– Откуда вы знаете, что он был здоровый? – встряла Таня, которую раздражал депутат Шарашкин. – Вы видели его историю болезни?

Депутат засопел.

– Да я книгу его видел! – гаркнул он так, что в аппаратной, у звукорежиссера на пульте, звук ушел в красный сектор. Звукорежиссер фыркнул, помотал головой и передвинул рычажки. – А в книге все-о, все-о сказано, и про режим, и про власть, и про так называемого президента вашего!

– Я попрошу вас быть осмотрительней в заявлениях, – быстро сказала Таня. – Президент был избран большинством населения нашей страны, и власть у нас абсолютно легитимная!

– Вот она какая, власть ваша! – и депутат сложил из пальцев здоровенный красный кукиш. Оператор затряс плечами от хохота и немедленно взял кукиш крупным планом. – Это власть ваша да врачи-убийцы и прикончили народного трибуна и борца Евгения Ивановича!

«Уходи на рекламу! – приказал режиссер в наушнике. – Пятнадцать секунд!»

Таня стремительно поднялась и нашла взглядом свою стационарную камеру.

– Остается невыясненным вопрос о загадочной смерти в больнице писателя Грицука, разоблачившего в своей книге целый ряд общественных и политических деятелей нашей страны. Мы продолжим наше расследование после рекламы. Оставайтесь с нами!

И застыла, неотрывно глядя в черный глазок камеры, как в прицел.

Она смотрела и считала про себя – раз, два, три, четыре, пять…

Потом вдруг разом погас «большой» свет, который включался, только когда шла съемка, и по громкой связи режиссер сказал на всю студию:

– Отлично!

– Да что же мне договорить-то не дали?! – закричал депутат Шарашкин. Его голос, не усиленный микрофоном, который тоже выключался в рекламной паузе, прозвучал странно, как будто издалека. – Танечка, ты что ж меня перебила?!

– А что это вас понесло президента разоблачать?! – не оглядываясь, огрызнулась Таня. Из-за декорации к ней бежали гримерша Аллочка с кистью за ухом и пудреницей в руках, шеф-редактор и ассистенты. – Или вы хотите, чтобы нас завтра закрыли?!

– Вот тебе и свобода слова! Какая ж это свобода?!

– А такая, что президент у нас законно избранный, а вы его чуть ли не разбойником с большой дороги называете! Да еще в прямом эфире!

– Я не знаю, какие разбойники, – опять завелась бабуся с нездоровым лицом, – а вот кто есть разбойники, так это все до единого медицинские врачи! У нас в поликлинике одна сидит, как сыч, не обойти ее, не объехать!

Размалеванная девчонка в декольте сильно дернула бабусю за рукав, и та посмотрела на нее с возмущением.

Студия опять зашумела на все лады, и какой-то дядька поднялся со своего места и стал кричать, обращаясь к депутату:

– Василий Иванович, а, Василий Иванович!

– Все по местам! – гаркнули по громкой связи, и дядька в испуге плюхнулся на скамейку. – Ти-ха!

– Танюш, все хорошо, – говорила редактор Ирина Михайловна, пока Аллочка обмахивала кисточкой безупречное Танино лицо. – Все замечательно, ты только не давай Шарашкину углубляться, а то он тебя уведет от темы. И племянника нужно расшевелить. Спроси у него, кто наследует права на дядины книги, там вопрос тоже очень мутный, потому что Грицук фэнтези свою, никому не нужную, издавал у Ярослава Чермака, издательство «Чело», а вот этот, последний роман Чермак издавать не стал, то ли испугался, то ли решил, что это просто ахинея!

– А это ахинея? – быстро спросила Таня и облизала губы. Она терпеть не могла, когда пудра сыпалась на губы.

– Ну, скорее всего, конечно, ахинея! – уверенно сказала шеф-редактор. – А может, он просто спятил, этот Грицук! Ты упирай на то, что его в больнице залечили до смерти и что в этом есть некая детективная подоплека! Только сама ничего не говори, пусть герои говорят!

– Не первый день замужем, – пробормотала Таня.

– Танечка, стой смирненько, мне только губки подвести, и все!

– Минута, – объявил режиссер по громкой связи на всю студию. А потом в наушник, только ей одной: – Начнешь с племянника, а затем перейдешь к студии. Все сведешь к медицине. Шарашкину больше слова не давай. Пусть с места орет. Если будет очень орать, я его петлю закрою, и все!

«Закрыть петлю» означало выключить петличный микрофон, прицепленный к депутатскому пиджаку из негнущейся ткани.

Таня улыбнулась и кивнула в камеру.

Ровно за десять секунд до эфира с площадки всех как ветром сдуло, и режиссер скомандовал:

– На исходную!

Таня забралась на третью ступеньку в центральном проходе, где ковролин был сильно вытерт ее туфлями, даже дырки от каблуков виднелись! Сколько раз за три года она становилась на это самое место, занимала «исходную позицию»!

Таня стала, расправила плечи, нашла «свою» камеру, перевернула страницы в большом блокноте на пружинах, который все время держала в руках. Там были «подсказки». Она неотрывно и пристально смотрела в камеру.

Несколько секунд абсолютной тишины, а потом откуда-то с небес вдруг упала музыка и казавшаяся темной студия озарилась неземным светом и словно заиграла новыми красками, и ведущая сказала сердечно и дружелюбно, и как-то очень по-свойски, словно за черным глазком камеры не было «миллионов телезрителей», абсолютно ей незнакомых, а были все свои, милые, почти домашние люди:

– В эфире ток-шоу «Поговорим!» и его ведущая Татьяна Краснова! Сегодня мы обсуждаем событие, которое по праву можно считать одним из главных на этой неделе. Совершенно неожиданно ушел из жизни писатель Евгений Грицук, написавший одну из самых громких разоблачительных книг последнего десятилетия «Девять жизней». Он скончался в больнице при странных обстоятельствах, которые до сих пор остаются невыясненными. Нам неизвестно, возбудила ли Генеральная прокуратура дело по факту смерти писателя. Мы можем лишь сообщить вам, что профессор Дмитрий Долгов, лечивший Евгения Грицука, от участия в нашей программе отказался.

Где-то далеко, за трибунами, громко захлопала Женя Перепелкина, гостевой редактор, и следом за ней неистово зааплодировала вся аудитория, как будто Таня сказала что-то на редкость умное.

«Подведись к племяннику», – просуфлировал наушник.

– Сегодня у нас в студии присутствует племянник Евгения Ивановича Грицука. Анатолий, здравствуйте еще раз!

Племянник вытаращил глаза. Таня ослепительно ему улыбнулась.

– Поздоровайтесь с нашими телезрителями!

– Здравствуйте, – пропищал племянник, незнакомый с законами телевидения. Он наивно полагал, что если поздоровался один раз, то во второй здороваться не имеет никакого смысла!..

Таня сбежала со своей третьей ступеньки и подсела к племяннику.

– В первой части нашей программы мы говорили о том, что ваш дядя, опасаясь мести, даже вынужден был лечь в больницу. Вы не знаете, чьей именно мести он опасался?

– Не знаю, – тоскливо сказал племянник.

– А сколько он пробыл в больнице?

Анатолий посмотрел на Таню, повел плечом и понурился.

– Дядя… он такой… он самостоятельный очень… с нами не советовался… мы и не знали, что он в больнице… Только когда помер, нам позвонили, чтобы сообщить, значит, эту трагическую новость.

– А кто позвонил?

– Я не знаю. Сестра, что ли, позвонила, а может, и врач. Это папа разговаривал, то есть дяди моего брат, то есть мой папа…

– Вы не волнуйтесь, – тепло сказала Таня. – А кто наследует права на книги вашего дяди?

Племянник вдруг насторожился, и бабуся из верхнего ряда вытянула шею, и вообще по студии прошел короткий гул.

Вот интересно. Когда говорили, что генеральный прокурор подлец, и министр обороны подлец, и вообще все подлецы, так сказать, гуртом, никто особенно не волновался. Но как только заговорили про врачей, бесплатные лекарства и наследство, все моментально оживились.

– Да какая разница, кто наследник?! – загудел опять депутат Шарашкин. – Тут дело вовсе не в том, кто кому наследует! Тайна, которую Евгений Иванович наш в могилу забрал, всем нам наследством осталась, вот и весь сказ!

Депутат по-прежнему выражался сколько мог «почвенно». Таня отвернулась от него.

– Для нас важно все выяснить, – сказала она значительно. – Загадочная гибель писателя, странные обстоятельства, книга с разоблачениями! Все это очень похоже на детектив. Мы пытаемся разобраться в этих самых обстоятельствах. Итак, Анатолий, вам неизвестно, кто является правопреемником Евгения Ивановича?

– Да мне и дела нет, – возмутился племянник и расправил плечи и вытянул вперед шейку, так что стал похож на черепаху в ожидании порции одуванчиков. – Вот как здорового человека в больнице до смерти залечили, это вопрос! И не ко мне вопрос, а к нашей системе здравоохранения!

И он посмотрел на Таню победителем-молодцом. А ловко это у него получилось про систему-то! Ловко и очень по-телевизионному!..

– Кстати, вы разговаривали с врачом, который лечил Евгения Ивановича? – Таня заглянула в свои бумаги. – Профессором Долговым? Встречались?

– Как же, – племянник даже немного фыркнул носом, вот до чего приободрился. – Станет он со мной встречаться, профессор! Конечно, нет!

– А вы делали такую попытку?

– Я?! Да нет… вообще-то не делал, но все равно, вы же знаете, как у них, у врачей! Рука руку моет, и все такое!

– Цеховая солидарность, – поддал жару депутат Шарашкин. – При советской власти, когда и лечили, и учили бесплатно, да еще путевки давали в здравницы…

Таня не стала слушать.

– Анатолий, книгу вашего дяди «Девять жизней» читали представители власти? Ну, тот же генеральный прокурор? Или, может быть, бизнесмены, чьи имена упомянуты в романе?

– Я не знаю…

– То есть реакции на публикацию нет никакой? Мы первая программа, которая заинтересовалась этой книгой?

– Нет правды! – грянул Шарашкин. – И ваша программа тоже…

– А врачи совсем распустились! – закричали с левой трибуны. Таня нашла глазами кричавшего и быстро посмотрела на огромный студийный монитор, висевший под потолком, чтобы убедиться, что камера его тоже нашла. – Не лечат, а калечат, и управы на них нет никакой! Ни-ка-кой! Только деньги из больных тянут!

– И «Скорую» не дождешься! – поддержали с центральной трибуны.

– Вымирает народ! Русский народ на грани вымирания, и врачи-убийцы тому только способствуют! – Шарашкин приподнялся с места и опять стал наливаться краснотой. – Никакого ядерного оружия не надо, нас с вами и так всех изведут, врачи постараются! Уже почти извели! Мутанты всякие появились, уроды, а они все одно талдычат: врачебная ошибка, врачебная ошибка!.. Это Запад на нас накинулся, происки всякие…

– Василий Иванович, угомонитесь, – попросила Таня.

«Я его вывожу, – деловито сказал в наушнике режиссер. – Продолжай про наследство и про медицину. Скажи, что на следующую программу ты пригласишь этого профессора и главврача больницы, где писатель помер!»

Депутат вдруг умолк, хотя продолжал говорить, но в огромной студии без микрофона голоса совсем не слышно, только некое отдаленное кваканье.

– Уровень здравоохранения в нашей стране, конечно же, очень низкий, – продолжала Таня, – и мы не раз в нашей программе об этом говорили, но, пожалуй, впервые у нас есть возможность разобраться в таком… своеобразном «деле врачей» до конца. Кто виноват в гибели писателя Грицука? Какие-то темные силы, которые он разоблачает в своей книге? Олигархи, которых он называет бандитами и шпионами? Или, может быть, речь снова идет о врачебной ошибке? Банальной врачебной ошибке, которая стоила жизни абсолютно здоровому человеку?

– Дайте сказать! Дайте мне сказать! – неслось с трибун.

«Очень живенько, – прокомментировал режиссер в наушнике. – Закругляйся!»

Таня виртуозно закруглилась, закончив как раз тем, чем и должно было закончиться, – обещанием призвать к ответу врачей, – грянула музыка, потом упала тишина, и свет погас.

Таня неотрывно смотрела в камеру.

– Всем спасибо, – на всю студию сказал радостный голос. – Съемка окончена, вы свободны!

Таня кубарем скатилась со ступенек и ринулась за декорацию. Как правило, после программы к ней выстраивалась очередь за автографами, а нынче у нее не было сил их давать.

Она вбежала в гримерку, плотно прикрыла за собой дверь, поискала глазами бутылку с водой, не нашла и попила прямо из чайника. Противная теплая вода тоненькой струйкой полилась на костюм.

– А, чтоб тебя!..

И в это время зазвонил ее мобильный.

– А, чтоб тебя! – огрызнулась Таня еще раз и схватила трубку. За телефоном поволочился шнур зарядки, который она не видела, снес со стола какие-то бумаги, и она присела, чтобы их собрать. В дверь в это время протискивалась гримерша Аллочка и сильно стукнула Таню по голове.

– Але! – простонала Таня в телефон.

– Ой, Танечка, прости меня, прости, я тебя не видела!

– Срочно зайдите ко мне, – ледяным тоном приказал в трубке генеральный продюсер Первого канала. – Что это еще за фокусы с генеральными прокурорами и министрами?! Вы что, обалдели там все?! И книга!.. Вы ее хоть читали?!

– Но… генеральный…

– Срочно, Таня. Прямо сейчас. И продюсер пусть зайдет. И режиссер.

На границе ему пришлось простоять почти час. Долгов никогда не понимал, почему так выходит?..

В Париж можно въехать и выехать из него за пять минут – пограничник смотрит в паспорт, потом смотрит на тебя, ставит фиолетовый штамп, и готово! За те же самые пять минут можно въехать в Барселону, Мадрид, Франкфурт, Женеву и на Мадагаскар! Видимо, там всех ждут, на этом чертовом Мадагаскаре! И пограничные окошки все работают, а если народу много, так еще и дополнительные открываются, а на родине, на этой самой границе, можно жизнь положить, и не для того, чтобы выехать, а для того, чтобы въехать! Как будто гражданин великой страны, только вступая на ее территорию, уже должен погрузиться в ожидающие его трудности, непреодолимые препятствия, непроходимые дебри, проникнуться, так сказать, духом!..

Долгов проникался духом, вздыхал, переминался с ноги на ногу – новые ботинки, купленные в Берлине от тоски, жали невыносимо. Он попробовал даже почитать, но не смог. Очередь двигалась неравномерно, скачками, уставшие после перелета люди нервничали и перебрехивались с «сильно уставшими», которые едва держались на ногах после принятого на грудь спиртного, заваливались на других и норовили или прилечь на пол, или пролезть без очереди. Приходилось все время бдеть, чтоб тебя не обошли, во все стороны крутить головой, чтобы не пропустить момент, если вдруг откроется дополнительное пограничное окно, ринуться туда и оказаться в очереди если не первым, то хотя бы в первых рядах, присматривать за портфелем, чтобы его не уволокли по ошибке или чтоб никого из «особо уставших» на него не стошнило! Где уж тут читать!..

И еще Долгов решительно не знал, что станет делать, когда все же возьмет штурмом неприступную цитадель, заберет со стоянки машину и поедет… куда?

Куда вы поедете, многоуважаемый профессор Долгов?

Ответа на этот вопрос многоуважаемый профессор не знал.

Дома пусто.

Алиса ушла от него, потому что он «невозможный человек», очень тяжелый и для семейной жизни непригодный. Пару раз они поговорили по телефону – как чужие, и это было ужасно. Он «поставил ее в известность», что на днях улетает на конференцию в Берлин. Она сообщила ему, что некоторое время поживет у подруги, которая «плохо себя чувствует».

Поначалу Долгов был уверен, что вся эта канитель быстро закончится – у них и прежде были размолвки, и Алиса, максималистка чертова, всегда была убеждена, что жить вместе в состоянии холодной войны невозможно, и порывалась «выяснить отношения». Он терпеть не мог этих самых выяснений, и тогда она от него уходила.

– Меня, знаешь, тоже не на помойке нашли! – говорила она в таких случаях и напоминала ему, что она «тоже человек». Долгов и не сомневался в том, что она человек, но ему некогда тратить жизнь на бессмыслицу вроде разговоров о жизни и любви!..

Дома пусто. Вернее, нет, не так.

Дома нет Алисы, и Долгов решительно не знал, что ему без нее там делать.

Есть? Спать? Смотреть хоккей по шестому каналу? Все это имело смысл, когда она была рядом, и, задремывая, – а он немедленно начинал дремать, как только садился на диван перед телевизором, что бы там ни показывали, – он слышал ее шаги, и приглушенные трели ее телефона, и как она почти шепчет в трубку, чтобы не мешать ему спать. Все звуки его дома были связаны с ней, и он знал их, и это были родные, привычные и успокоительные звуки!.. Вот загудела кофеварка, чмокнула дверца холодильника, скрипнули половицы – она вышла на веранду покурить и поболтать по телефону. Он не выносил в доме табачного духа, и курила она всегда на улице, даже если там было сорок градусов мороза. Вот зашелестели страницы, и ложечка тоненько стукнула о фарфор – это она уселась за стол пить кофе и читать журнал. Вот опять прозвучали осторожные шаги, уже совсем близко, и что-то шерстяное, пушистое обнимает его со всех сторон – она принесла плед и накрыла его, чтоб ему «уютнее дремалось».

Он никогда не думал, что все эти мелочи – а Долгов на самом деле был уверен, что все это просто житейские мелочи! – занимают такое огромное пространство. Без них в его жизни получилась дыра размером во Вселенную, и ее нечем было подлатать, и он, хирург с многолетним стажем, с особенным, присущим только классным хирургам «чувством тканей», не знал, как сшить именно эту, порвавшуюся в таком трудном месте, жизненную ткань!..

По всегдашней привычке после всех своих отлучек привозить ей букетик Долгов даже притормозил возле бабки на Ленинградском шоссе, у которой в ведре было пышное многоцветье, и бабка, воодушевившись, поднялась было со стульчика, на котором лузгала семечки. Поднялась и тут же плюхнулась обратно, потому что Долгов, вспомнив: букет везти некому, так врезал по газам, что за его джипом взметнулась пыль и полетели какие-то ветки. Бабка ему вслед погрозила кулаком и что-то неслышно прокричала.

Он ехал и мрачно думал: ехать некуда, а время еще только семь часов, и телефон, как назло, не звонит – никто еще не понял, что профессор вернулся из странствий и готов ринуться спасать и утешать страждущих.

…Зачем она от него ушла? Так хорошо все было!.. И он ни в чем не виноват!..

Самое главное, говорил ей Долгов на заре их совместной жизни, – это со мной не спорить. Потому что все равно я всегда прав.

Это я тебе говорю как ученый!..

Она честно старалась не спорить и утешала его, когда он требовал утешения, и ненавидела его врагов, и любила его друзей, и прощала ему слабости, и ценила его мужество. Впрочем, Долгов никогда не думал такими словами «прощала» и «ценила»!.. В какой-то момент он перестал относиться к ней как к подарку судьбы и начал относиться как к чему-то само собой разумеющемуся, постоянному, незыблемому, и ему даже в голову не приходило, что он может, к примеру, ее потерять!

Куда она денется?! Он ее любит, она его тоже любит, ну и дело с концом! Все хорошо. Вот же и букетик он покупает, говорят, что женщинам нравится, когда им привозят цветы. И – ладно! – Долгов готов их привозить, а она ушла, потому что он «невыносимый»!

Замычав, как будто у него вдруг заболели зубы, он нашарил на панели кнопку и включил Второй концерт Рахманинова, который всегда ему помогал, если жизнь шла наперекосяк.

Во всех динамиках грянул рояль, и музыка, тревожная и стремительная, как ход его машины, заполнила все пространство. Второй концерт холодил сердце, и в груди начинал кататься ледяной шарик. Он все увеличивался, нарастал вместе со звуками, занимал все больше места в груди, так что становилось трудно дышать.

Однажды Второй концерт спас ему жизнь – Долгов знал это совершенно точно.

Скорость тогда была большая, и концерт гремел во всех динамиках, и в зеркале заднего вида Долгов вдруг увидел, как прямо позади него и чуть левее начинает закручиваться воронка из машин, которые сталкивались, крутились и улетали куда-то, и воронка эта все расширялась, и Второй концерт гремел, и Долгов, вцепившись в руль, видел, как одна из подхваченных смертельным ураганом машин летит прямо в его левый борт.

У него не было секунды, чтобы принять решение – тормозить или нажимать на газ. У него не было секунды, чтобы сообразить – вперед или назад, успеет или не успеет. Но он точно знал, что от этого решения зависит его собственная жизнь или смерть. Смерть отвратительная, несвоевременная, глупая, грязная, ржавая, воняющая бензином и кровью, которая фонтаном ударит из всех разорванных в клочья артерий.

Вместо него решение принял Рахманинов.

Ну, просто так получилось.

Рояль гремел тревожно и грозно, и только один миг оставался до катастрофы, и в этот миг музыка стремительно понеслась вперед, и Долгов, следом за ней, утопил в пол педаль газа, и прямо позади него та самая машина, что нацелилась ему в борт, ударилась в отбойник, ее закрутило и понесло через несколько рядов, и вой тормозов и сирен почти утонул в музыке Рахманинова!..

Перелетев катастрофу, Долгов остановился, побежал назад и спасал тех, кого можно было спасти, и руки у него были в крови и грязи, и из его машины над дорогой, как над полем битвы, летел Второй концерт в исполнении Лондонского королевского филармонического оркестра!..

…Зачем она ушла от него! Все было так хорошо, и он на самом деле ни в чем не виноват!

…Или виноват?

Долгов старательно подумал. Выходило – нет, не виноват! На него навалилось все сразу – и смерть писателя, и доклад в Берлине, и недовольство собой, и та больная из Набережных Челнов, или откуда она там была, с ее сумасшедшим мужем! Впрочем, все это было всегда – пожалуй, кроме смерти писателя и загадочных таблеток в пузырьке с надписью «нитроглицерин»!

На него «навалилось», а Алиса ничего не поняла, приставала с расспросами и утешениями, лезла с какими-то своими проблемами, которые нужно было срочно решить, а он не мог заниматься ее проблемами!.. Он и всегда-то искренне полагал их пустяковыми, а уж нынче ему и вовсе было не до того! Ну, что ей стоило как-то… потерпеть немного, что ли!

Впрочем, Долгов всегда старался быть справедливым и готов признать, что в последнее время с ним было трудно, но не настолько же, чтобы от него уходить!..

Может, в больницу поехать?.. Там все ясно и понятно, там его всегда ждут и он всем нужен.

Вздыхая, он свернул направо, проехал под мостом и вырулил на привычную дорогу. В больницу так в больницу!

Потом он подумал, что нужно сообщить Алисе, что он в Москве, – она ненавидела самолеты и всегда переживала, когда он улетал в командировки! – вытащил телефон и нажал кнопку.

– Привет, – холодно сказал он, когда она ответила. – Я прилетел.

Она помолчала.

– Хорошо.

– Еду домой.

Она еще помолчала, а потом сказала, что это тоже хорошо.

Сейчас завою, подумал Долгов, но не завыл.

Ровным голосом он пожелал ей доброго вечера, хотел было швырнуть телефон на щиток, но не швырнул, аккуратно засунул в карман и прибавил газу. Джип рычал и подпрыгивал, перелетая через ухабы и лужи.

Дождь, что ли, вчера был? Вон сколько воды налило!..

В Берлине не было дождя, стояла липкая европейская жара, а он по этой жаре еще таскался в музеи – он любил картинные галереи и всегда старательно их посещал. Берлинские музеи не доставили ему никакого удовольствия, и он даже хорошенько не понял, из-за чего – то ли из-за этой самой жары, то ли из-за того, что он был невнимателен и думал все время о другом, то ли из-за того, что Алиса от него ушла!

В больнице его никто не ждал.

– О!.. – сказал дежурный анестезиолог, которого Дмитрий Евгеньевич не любил. – А вы откуда!?

Анестезиолог что-то жевал и с усилием проглотил, когда Долгов заглянул к нему. От этого глотательного движения в пищеводе у него что-то пискнуло.

– Ну, как у вас – все нормально? – тихо спросил Долгов.

– Да все хорошо вроде. Тихо-спокойно. Семеро всего. Только один плохой, а остальные ничего.

– А этот плохой с чем?

Анестезиолог подумал, словно не сразу вспомнил, а может, и не сразу.

– Панреанекроз. Терентьева больной, главврача, – добавил как будто со злорадством. Некоторое противостояние и ревность «титанов» друг к другу были всем хорошо известны.

Пока ты по заграницам раскатывал, сложного и интересного больного главврач оперировал, вот что имел в виду анестезиолог, и Дмитрия Евгеньевича это должно было задеть.

– А еще с телевидения приезжали, – заговорщицки сообщил он и придвинулся к Дмитрию Евгеньевичу поближе. От него пахло едой, и Долгову было неприятно. – Все о вас расспрашивали. Вынюхивали что-то.

Долгов ничего не понял.

– Зачем?

Анестезиолог пожал плечами, вид у него был торжествующий.

– Вас расспрашивали?!

– Да не меня! Всех расспрашивали – и главного, и Марию Георгиевну, и медсестриц наших.

Долгов немного подумал.

– А… чего хотели-то?

– Да все из-за того писателя, который богу душу отдал у вас в отделении, помните?

И весь этот разговор дурацкий, и вопрос «помните?» – как будто он мог забыть! – и тон свидетельствовали о том, что анестезиолог чрезвычайно счастлив, что «телевизионщики вынюхивали» и что авторитет безупречного Дмитрия Евгеньевича вдруг взял да и пошатнулся, да еще и скандальчиком запахло, ох, запахло!..

Смирение, напомнил себе Долгов. Смирение христианское!..

– Они к Терентьеву просились, но он отказал. Мол, до вашего приезда ничего сказать не может, и вообще интервью не дает. У нас, говорит, одна звезда, Долгов Дмитрий Евгеньевич, вот он пусть и дает, а мы простые врачи, какие к нам вопросы!..

Долгов посмотрел анестезиологу прямо в лицо.

И тот вдруг засбоил, смешался, стал отводить глаза и без надобности трогать на столе какие-то предметы.

Дмитрий Евгеньевич ничего не сказал, решительными шагами ушел из кабинета в сторону второй хирургии, и тут у него наконец-то зазвонил телефон.

Взглянув на номер, Долгов улыбнулся.

– Здравствуйте, Мария Георгиевна! Вам уже доложили, что я в больнице?

– С приездом, Дмитрий Евгеньевич! Конечно, доложили!.. Вы когда прилетели?

– Часа три назад.

– Дмитрий Евгеньевич, Парфенова с резекцией желудка я вчера перевела в палату, как мы договаривались. Динамика нормальная, Константин Дмитриевич его смотрел.

– Спасибо.

– Завтра все в силе?

Долгов подтвердил, что в силе. На завтрашнее утро были намечены три операции, ничего особенного.

Мария Георгиевна помолчала.

Долгов опять улыбнулся.

– Что вы молчите так странно, Мария Георгиевна? Или что-то случилось?

– Да ничего особенного не случилось, – сказала заведующая реанимацией, – но…

– Что – но?

– По Первому каналу программа вышла про покойного Грицука. Все вроде бы ничего, но из программы выходит, что он по нашей вине скончался. И во вчерашнем «Комсомольце» огромный разворот на эту же тему. Называется «Дело врачей».

Долгов остановился посреди длинного больничного коридора.

– Дело врачей?

– Да вот так, Дмитрий Евгеньевич! Ни больше ни меньше. Но в газете-то вообще все в одну кучу свалили – и льготников, и пенсионеров, и страховую медицину, и врачебные ошибки… Ну, и нас, конечно, не забыли.

– Нас, Мария Георгиевна?

– Вас, Дмитрий Евгеньевич. Вас и больницу. Терентьев вчера с утра как прочитал, так ему… плохо стало. Капельницу ставили.

Долгов помолчал. В голове у него вдруг зашумело, как будто он залпом принял стакан водки.

– Так скверно?

– Хуже не придумаешь, Дмитрий Евгеньевич. Вы бы позвонили Василию Петровичу. Или, может, съездили. Он очень расстроен. Да и вас, как на грех, все эти дни в стране не было, а звонить он не велел…

– Я понял, – сказал Долгов. – Спасибо. А как программа называлась, которую по телевизору показывали?

– Да я понятия не имею, как они называются, программы эти! Знаю, что Краснова ведет. Татьяна Краснова, красивая такая деваха, смуглая и с большим бюстом. Да вы вспомните, если увидите!

Долгов согласился, что непременно вспомнит, словно это имело хоть какое-нибудь значение, и они попрощались.

Итак, телевизионщики, статья в газете с миллионным тиражом под названием «Дело врачей», главный под капельницей, а сам Долгов докладывает в Берлине.

Лучше не придумаешь.

Какая-то из дежурных врачих, кажется, из терапии, попалась ему по дороге и посмотрела не так, как всегда, а «со значением». Или даже с осуждением. Дмитрий Евгеньевич поздоровался, как обычно, она кивнула и тут же свернула куда-то в сторону лаборатории переливания крови, и Долгов подумал, что она не просто свернула, а потому что боялась, что он с ней заговорит.

Что за глупости лезут ему в голову!..

Сейчас он дойдет до своего кабинетика, позвонит Косте Хромову, найдет в Интернете этот самый вчерашний «Комсомолец», прочитает там про врачей-убийц.

В главной роли врача-убийцы выступает он, Дмитрий Евгеньевич Долгов.

Впрочем, в последнее время стало очень модным сердиться на врачей, подавать на них в суд и обвинять их во всех смертных грехах. Но как будто смертных было недостаточно, журналисты и общественность выдумывали еще дополнительные грехи – халатность, непрофессионализм, черствое отношение.

Вот это самое «черствое отношение» Долгов ненавидел. Из того, что «черствое» – это плохо, следовало, что «мягкое», должно быть, хорошо. Он никогда не понимал, какими именно в таком случае должны быть отношения врача и пациента?! Врач должен целовать пациента при каждой встрече?! Осведомляться о здоровье его батюшки?! Спрашивать, как дела на даче и воздвигнут ли уже погреб на заднем дворе?! Быть может, они должны разгадывать вместе кроссворды и так, между делом, решать некие медицинские проблемы, с которыми, собственно, пациент и пришел?!

Долгов, проработав в медицине полтора десятилетия, точно знал, что никакого панибратства и поцелуев между врачом и пациентом в принципе быть не может! То есть не может быть, и точка. Когда человек напуган, когда ему больно, страшно и он уже приготовился отправляться на тот свет – а люди склонны драматизировать и преувеличивать свои поблемы! – ему нужен не собеседник и не исповедник, а руководитель.

Некто, кто скажет: все будет так-то и так-то. Не в том смысле, что ты будешь жить вечно и здоровье твое вне опасности, а в том смысле, что вот в эту минуту мы начинаем жить по другим правилам. И только врач знает, по каким именно. Он может быть жестким, неприятным, не слишком добрым, но в данный момент именно врач – единственный, кто знает, что можно сделать. Как помочь. Как спасти. Как избавиться от страха.

Долгов никогда не сентиментальничал с больными, и не панибратствовал никогда, и по именам их частенько не знал, только по фамилии, занесенной в историю болезни!.. Но если ночью звонили из больницы, он вскакивал и мчался спасать и утром не мог вспомнить, как звали этого самого больного – кажется, Николай Иванович. А может быть, напротив, Федор Владимирович.

Должно быть, это были как раз «черствые отношения», осуждавшиеся прессой и общественностью, но как сделать их «мягкими», Долгов не знал. Ему вечно было некогда, он все время спешил, метался между больницами, делал по три операции в день, все время чему-то учился и «участвовать в жизни больного» решительно не мог.

Тут уж или «участие в жизни», или хирургия!..

Размышляя таким образом и ругая себя за подобные размышления – смирение, смирение христианское, всепрощение и постоянное самосовершенствование! – Долгов дошел до своего кабинета.

«Дело врачей», надо же такое придумать!..

Он нашарил в кармане ключи, которые были у него на связке вместе с ключами от дома, вставил в замок маленький, ничего не означающий ключик, который не запирал, а делал вид, что запирает, и очень удивился, когда дверь подалась и тихонько приоткрылась.

Никто не мог оставить дверь открытой. Ключик был всего у троих – у самого Долгова, у Кости Хромова и у медсестры Екатерины Львовны, которая приходила мыть чашки и поливать единственный чахлый цветок, тихо загибавшийся на окне за разъехавшимися жалюзи. Ну, и уборщица тоже, конечно, имела свой, отдельный ключ в кабинет.

Должно быть, Хромов не закрыл. Вызвали его срочно, вот он и забыл.

Долгов широко распахнул дверь, которая открывалась так, что занимала полкабинета и упиралась в раковину с левой стороны, другой рукой нашаривая в кармане телефон, чтобы позвонить Хромову и отчитать его как следует, чтоб не забывал в другой раз закрывать!.. В конце концов, в кабинете есть материальные ценности – компьютер, несколько монографий на полке, красочный плакат, иллюстрирующий преимущества шовного материала такой-то фирмы, электрический чайник и пяток разномастных чашек, навезенных Дмитрием Евгеньевичем из иностранных командировок. Одну, швейцарскую чашку с коровой, особенно любила Алиса. Иногда она заезжала за ним в триста одиннадцатую больницу, подолгу ждала и пила чай из этой самой чашки.

Нашарить телефон он не успел.

Дверь, отлетев в сторону от долговского натиска, как будто увязла в чем-то. Образовавшаяся щель была недостаточной для огромного Долгова, и он кое-как протиснулся, нажимая дверью на нечто мягкое – тряпку там, что ли, забыли?! Протиснулся, кинул на стул портфель, прихваченный из машины, и только тогда посмотрел налево и вниз.

На полу в его кабинете лежал человек. Он лежал, скрючившись, и его бок как раз и был тем мягким, во что упиралась дверь. Долгов нажимал на нее, а она все не открывалась, потому что упиралась в лежащую на полу женщину.

Долгов какое-то время смотрел, соображая, кто это.

– Эй! – сказал Дмитрий Евгеньевич и присел на корточки возле лежащей. – Вы меня слышите?

Было совершенно очевидно, что она ничего не слышит. Долгов взял ее за плечо, за ткань халата, и перевалил на спину. Черная кровь заливала совершенно белое неживое лицо, и Долгов с силой вдохнул и выдохнул. Он узнал ее.

Телефонная трубка валялась на столе, он схватил ее, стал нажимать на кнопки, одновременно другой рукой пытаясь нащупать пульс, и не сразу сообразил, что телефон не работает.

Больничный телефон не мог не работать, он работал всегда , но Долгову некогда было думать, почему он вышел из строя!.. По мобильному профессор вызвал реанимационную бригаду и до прихода врачей делал все, что положено делать в таких случаях.

Таня Краснова тоскливым взором обвела своих сотрудников. Никто не смотрел ей в лицо, все прятали глаза. Особенно старательно их прятала Ирина Михайловна, шеф-редактор.

– Ну что? Все поняли, что наша песенка спета?

– Танюш, так не бывает, – после непродолжительной паузы сказал режиссер Саша Халтурин. Он работал на телевидении без году неделю, из-за своих способностей был взят сразу на Первый канал, в ведущую программу, а потому некоторых тонкостей вообще не понимал. Саша считал, что самое главное – попасть в рейтинг, а дальше дело десятое.

Рейтинг – как война! – все спишет.

– Чего не бывает, Саша?!

Режиссер пожал плечами. Его никто не поддерживал, все похоронно молчали, и он никак не мог понять почему.

– Ну разве можно вот так взять и закрыть программу только потому, что мы там что-то не то сказали?!

– Не мы, а я, – поправила Таня. – Сказала именно я, и вышел скандал. Генеральный прокурор звонил министру обороны, или, наоборот, министр, что ли, звонил папе римскому, а потом они все вместе звонили президенту, и президент велел нашему генеральному разобраться.

– Ну… так надо разбираться!..

Кто-то из операторов довольно отчетливо хмыкнул. Таня только подняла глаза, и хмыканье моментально прекратилось. Иногда она умела быть грозной.

– Тьфу на тебя, Сашка, – сердито сказала Ирина Михайловна. – Генеральный уже разобрался, ты что, не понял?! Он сказал, что снимет нас с эфира, если мы не докажем всему миру, что этот писатель, черт бы его побрал, на самом деле помер из-за врачебной ошибки, а не потому, что от него избавились сильные мира сего, на которых он возвел хулу!..

– Но мы-то тут при чем!? Мы просто осветили смерть писателя как событие, а не как…

– Да наплевать генеральному, как мы осветили! – вступил кто-то из редакторов. – Ну ты даешь, ей-богу! Ему неприятности не нужны, не хочет он неприятностей, вот такой он странный мужик, этот наш генеральный!

Таня смотрела в окно, на залитую дождем стоянку и башню на той стороне улицы Академика Королева. Тучи висели низко, и было видно только полбашни, как будто из мокрого парного облака высунулся крокодил и откусил башне голову.

Вот так и мне, тоскливо думала Таня, башку генеральный откусит. Высунется сверху, из своего облака, прицелится поточнее – ам! – и нету у меня головы!..

– …Прости, бога ради, – говорила тем временем Ирина Михайловна дрожащим голосом. – Это я во всем виновата. Надо было проверить лишний раз, а я ничего проверять не стала! Думаю, раз скандал с этой книжкой, значит, наша тема! А вышло, что мы кому-то на мозоль наступили…

– А ты, можно подумать, первый день работаешь, Ирина Михайловна, – пробурчал Василий Павлович, самый старший из всей редакторской бригады, и подбородком указал на Сашу Халтурина, как бы сравнивая ее с ним. – Я такие скандалы за версту чую, и тебе пора бы уж!

– А раз ты чуял, что ж ты меня не предупредил?!

– Да не моя бригада в тот день работала!

– Но мы все на одном деле сидим, какая тебе разница, твоя бригада, не твоя бригада!.. Подошел бы и сказал: так, мол, и так, из этого дела скандал может выйти!

– А я, между прочим, предупреждала, что писатель Грицук – человек со странностями, – подала голос Леночка, гостевой редактор. – Про него все говорили, что он неадекватный…

– Да какая разница, адекватный он или неадекватный, если он к тому времени помер уже!

– К какому – к тому?!

– Да когда программа вышла!

– Ну и что?

– А вы, Василий Павлович, лучше бы не выступали! Задним умом все крепки!

– Да у вас, у баб, и переднего ума никакого нету!..

– Василий Павлович!..

– И декорация в прошлый раз чуть не упала! Монтажники с бодуна все были! Как только ведущую не придавило!..

Таня смотрела в окно.

Почему всегда все так?.. Почему никогда не бывает проблем, которые можно решать постепенно, как написано во всех умных книгах – по мере их поступления?! Почему они всегда «поступают» исключительно оптом и никогда в розницу?!

Генеральный обещал прикрыть программу, если скандал не удастся замять. В глаза он ей не смотрел, хмуро перелистывал какие-то бумаги, кучей лежавшие на громадном, как футбольное поле, столе. Таня знала его много лет, знала и то, что если он не смотрит в глаза, а листает бумаги, значит, дело плохо, по-настоящему плохо.

«Ты же все понимаешь, – сказал он под конец и вот тут только посмотрел ей в лицо, – и работаешь давно! На меня очень давят сверху. Говорят, что из-за книги какого-то ненормального честные люди чувствуют себя… неуютно. А они не просто честные, они еще и посты занимают! А ты на всю страну сказала, что от писателя этого вполне могли избавиться! Давай ищи ком­промат на больницу, в которой он помер, и на врача, который его упустил. На тормозах съехать не получится. Придется до конца играть!»

Генеральный обещал прикрыть программу, а Колечка, с которым они едва-едва помирились после феерического празднования Таниного сорокалетия, решил сделать ей «сюрприз». Колечка вообще был мастером сюрпризов. Два дня назад, заехав зачем-то в городскую квартиру, Таня обнаружила там абсолютный, полный и окончательный хаос и человек семь «иностранных рабочих», сидящих на корточках вдоль коридора. Они сидели на корточках, курили какую-то махру и не понимали ни слова по-русски. Таня поначалу решила было, что это налет и налетчикам почему-то вздумалось покурить в ее разгромленной квартире. В ужасе и панике она не сразу поняла, что это никакой не налет, а… ремонт. Колечка затеял ремонт в ее квартире.

«Давно пора, – сказал он весело, когда она ему позвонила. – Там у тебя грязь такая! Вот я и решил сделать тебе подарок!»

«Да, но там все равно никто не живет, – пролепетала Таня, которой больше всего на свете хотелось пинками выгнать за дверь всех «иностранных рабочих», растоптать на полу их махру, немного покидать в стену какие-нибудь тяжелые, желательно бьющиеся предметы, а потом послать по матери Колечку, да так, чтобы он пошел туда, куда его послали, и больше никогда не вернулся. – И ремонт я делала всего три года назад! И все было вполне прилично, Коля! А сейчас здесь даже переночевать нельзя, а мне иногда нужно, особенно когда я веду какие-нибудь ночные эфиры, ты же знаешь…»

«Ты что, не рада?! – грозно спросил Колечка, и Таня поняла – это конец. Он опять обиделся, и все опять пропало, теперь уже окончательно, бесповоротно! – Я хотел тебе сюрприз сделать, а ты?! Эфиры ночные вообще нужно прекращать! Так жить нельзя, неужели ты не понимаешь?!»

«Я понимаю, – Таня обвела взглядом рабочих, которые все продолжали сидеть на корточках в ее коридоре и смотреть на нее с живым и горячим интересом, – я понимаю, что мне теперь ночевать негде, а эфиры я все равно буду вести, потому что я так деньги зарабатываю, Коля. И если я перестану их зарабатывать, нам с тобой не на что будет жить. В прямом смысле слова. Нам не на что будет есть, пить, спать и ехать в отпуск!»

Колечка высказался в том духе, что, если она станет попрекать его своими деньгами, он уйдет и больше никогда не вернется, и вот уже два дня с ней почти не разговаривал.

Она извинялась, маялась, просила понять ее, говорила, что устала, что у нее на работе проблемы, но ничего не помогало. Колечка – кремень, скала! – на уговоры не поддавался.

Тем временем скандал в ее кабинете набирал обороты, и операторы уже припомнили гостевым редакторам, как те в прошлый раз насажали в первый ряд теток в белых кофтах, и все эти кофты «фонили» в камерах так, что индикаторы зашкаливало, и контровой свет стоял ужасно, и они об этом говорили еще тогда, но никто их не слушал! Их никогда никто не слушает! Редакторы ругались, что разные бригады сманивают друг у друга гостей, а новеньким не дают телефонную базу. Макс, к примеру, на прошлой неделе звонил Майе Плисецкой, а к телефону подошел Щедрин, и Макс радостно пригласил его в программу. На резонный вопрос композитора и пианиста Щедрина, что именно он будет делать на разговорной программе, Макс объявил ему, что он вполне может поиграть на скрипке. Щедрин спросил удивленно, почему на скрипке, и Макс охотно объяснил – потому что он скрипач!..

– Тихо, – приказала Таня. – Заткнитесь все немедленно.

– Да я не сказал, что скрипач, я просто его пригласил поиграть!

– Конечно! Родион Щедрин, мировая знаменитость, а ты его зовешь в программу, чтобы он здесь играл?!

– Заткнитесь все немедленно!

– И он, между прочим, на меня совсем не обиделся! Он сказал, что когда будет тема современной музыки, он с удовольствием придет и поиграет!..

– А телефонными номерами все равно надо делиться! На прошлой неделе хотели Дарью Донцову пригласить, а ее мобильный только у первой бригады, но они его не дают!

– Наташ, почему вы не даете телефоны?!

– Потому что это наши номера, наши базы и наши связи!

– Так не годится! Мы все работаем в одном коллективе!

– Я уж и в издательство звонила, но они тоже мобильный номер не дают! Еле нашли! А не нашли бы, и не пришла б Донцова!

– Ти-хо!!! – гаркнула Таня во все горло. – Всем молчать!!!

Очень удивленные сотрудники обернулись к ней и посмотрели непонимающими взорами. Они уже позабыли, зачем, собственно говоря, Таня их собрала. Подобного рода сборища всегда заканчивались перепалками, скандалами и слезами отдельных, тонко чувствующих натур. До слез еще не дошло, а начальница уже орет!.. В чем дело?!

– Значит, так, – начала Таня. – Щедрина, Плисецкую и Донцову вы оставляете в покое. Сейчас все занимаемся только писателем Грицуком и его кончиной. Ира, соберите все сведения об этой триста одиннадцатой больнице и о враче, который его лечил. Как его?..

– Профессор Долгов, – заглянув в ежедневник, отрапортовала Ирина Михайловна.

– Василий Павлович, ты раскопай какую-нибудь подноготную. Ну, в смысле, писателя этого!

– Какую… подноготную, Танюш?

– Ну, кто он, что он, кем был в прошлой жизни! Поговори с Глебовым, который, кажется, собирался защищать его в суде!

– Глебов – это тот самый знаменитый адвокат?.. Ну, в «Новостях» его все время показывают, он мэра одного областного города защищает, которого посадили!..

– Он самый.

Василий Павлович фыркнул и покрутил головой.

– Неплохо, должно быть, писака жил! Глебов, по моим сведениям, стоит сто тысяч в час!

– Долларов?! – ахнул кто-то из девчонок.

– Да ладно! Рублей, конечно!

– Все равно неплохо! Это сколько в долларах-то выходит?!

И пошла писать губерния! Бригада принялась увлеченно считать глебовские гонорары.

Таня смотрела в окно.

Первой очухалась Ирина Михайловна, за ней Василий Павлович, а потом и остальные замолчали, как будто волна сошла.

– Значит, если мы будем продолжать в том же духе, нам никакие гонорары вообще не светят, – ровным голосом сказала Таня. – Мы все можем смело искать себе другую работу. На кабельных каналах, говорят, есть места. Если есть желающие работать в «Бибирево-ТВ», подавайте заявления. Прямо сейчас.

– Зачем ты так, Тань?..

– Затем, – отрезала Краснова. – Все бригады работают в дежурном режиме. Делаем программы про отпуска, единый государственный экзамен и Олимпиаду в Сочи. Все подаем исключительно с положительной точки зрения. Ирина Михайловна, найди телефон этого гребаного профессора, я с ним поговорю сама. И запиши мне на бумажке, как его зовут, может, я быстрее номер найду. Все, совещание окончено.

Дождь все лил, никак не прекращался, и Таня, пережидая, пока выйдут сотрудники, встала и подошла к окну.

– Ты… не расстраивайся так, Танюш, – сказала Ирина Михайловна уже от двери. – Как-нибудь обойдется. В первый раз нас, что ли, закрывают?

Таня кивнула. Проклятый дождь.

Во что превратилась моя жизнь?.. Вернее, нет, не так. Во что я превратила свою жизнь?..

Права шеф-редакторша, абсолютно права!.. И закрывают не первый раз, и генеральный в истерике тоже не первый раз и не последний, бог даст! И ничего в этом нет такого ужасного, все привыкли, что телевидение – особое место, где все время что-то происходит: то бури, то революции, то скандалы. То денег не платят, то начальников меняют, то рейтинги падают, то сотрудники увольняются!

Но я не хочу ехать домой – вот это со мной, пожалуй, первый раз в жизни.

Я просто мечтаю, чтобы Макс уже уехал на лето в свой спортивный теннисный лагерь, а ведь я никогда раньше об этом не мечтала. Наоборот, мы всегда ждали лета, каникул, чтобы побыть вдвоем, поваляться на пляже хоть недельку, хоть дней пять, какая разница! И мы всегда так весело ругались из-за его дурацкого компьютера, где он стреляет в дурацких космических солдат и ржет по-дурацки, когда попадает! Он теперь почти не ржет. Он теперь почти всегда закрывается в своей комнате на замок, и мне нужно стучать, и он спрашивает: «Кто там?» – прежде чем открывает!

Я не могу попасть в собственную квартиру, потому что там, видите ли, идет ремонт, который мне совершенно не нужен, просто до ломоты в затылке не нужен – и у меня действительно начинает ломить в затылке, когда я думаю, что там на полу сидят «иностранные рабочие», и я понятия не имею, кто и как упаковывал и убирал бабушкин фарфоровый сервиз, дедушкины книжки по аэродинамике и семейные фотографии, расставленные на буфете из карельской березы, который привезли из эвакуации в сорок четвертом году!..

Я не хочу домой, потому что там… Колечка, мужчина моей мечты, и я его уже видеть не могу, а должна! Почему я все всем всегда должна и как получилось, что я должна и ему тоже?!

Зазвонил телефон, которым она играла, – открывала и закрывала крышку. Она даже не посмотрела на номер.

– Да.

– Татьяна?..

Ох, этот голос!.. Фантастика, а не голос. Французский кинематограф пятидесятых – много сигарет, абсента и кофе.

– Здравствуйте, Эдуард Владимирович.

А вот имя подкачало!

Она любила статных мужчин, пирог с яблоками и имя Роланд, вспомнилось ей моментально, и она засмеялась.

– Я еще не поразил ваше воображение ни одним анекдотом, – сказал Абельман в трубке, – а вы уже смеетесь!.. Это хороший знак.

– Никаких знаков, Эдуард Владимирович, – ответила Таня весело. – Мы с вами просто дружески болтаем по телефону, и точка.

Абельман помолчал. Он не хотел никаких точек, и дружески болтать тоже не хотел.

Он собирался пригласить ее на свидание и не знал, как это сделать. Он собирался уже давно, с ее дня рождения, на который попал просто потому, что она поссорилась с мужем – или с кем-то, исполняющим роль мужа. Это было совершенно очевидно, и Абельман нисколько не обиделся, ибо был взрослым и умным, и только удивлялся – неужели она так и не поняла, что он сразу обо всем догадался: и о ссоре, и о муже, и о том, что он тогда просто подвернулся ей под руку?!

– Я все мечтаю заполучить вас на прием, – сообщил Абельман, решив, что играть по ее правилам он точно не станет. – Вам не нужно срочно со мной проконсультироваться по какому-нибудь важному поводу?

– Нет, – сказала Таня Краснова, отвечая сразу на два вопроса – и на тот, который он задал, и на тот, которого не задавал. – Мне ничего не нужно, Эдуард Владимирович.

– Если вас так раздражает мое имя, можете называть меня Петей. Или Николаем.

– Николаем? – переспросила Таня.

– Вы должны мне вечер, – заявил Абельман, и ей почудилось, что он улыбается. – Вам так не кажется?

– Как, я и вам должна?! Вы не поверите, но в ту минуту, когда вы позвонили, я думала, почему так вышло, что я всегда, все и всем должна! Вы не знаете, почему?

– Ну, про все, всем и всегда я не знаю, а мне должны уж точно.

Таня пришла в раздражение.

– Эдуард Владимирович…

– Вы позвали меня на день рождения, чтобы позлить вашего супруга, правильно? Я приехал, вы не сказали мне ни слова, вы меня даже не познакомили ни с кем! Вы не помните?

– Помню, – пробормотала Таня мрачно.

– А я вас потом на дачу отвез. Вот этого вы помнить не можете, потому что, когда я грузил вас в машину, вы спали, как младенец. Проснулись уже на участке и спросили меня: «Боже, зачем я так напилась?»

Таня покраснела до ушей. Хорошо, что этот чужой настырный человек ее не видит! Хотя что это изменит?! Она напилась и спала в его машине, а это гораздо хуже!..

– Вы хотите компенсации?

– Какую компенсацию? – не понял Абельман.

– Ну, за то, что возились со мной, домой везли, да еще за город! Если хотите, я могу вам за труды заплатить, и дело с концом!

Она сказала это специально, чтобы его задеть, и у нее получилось. Голос его замерз, стал похожим на мартовскую сосульку – острым и шершавым. И еще более сексуальным.

– Я не водитель, Таня! И тружусь совершенно в другой области. Я просто хочу с вами увидеться, а вы почему-то ломаетесь.

– Потому что мне это совсем не ко времени, Эдуард, – искренне сказала она. – Понимаете?

– Понимаю, – согласился он. – Но в жизни никогда и ничего не бывает ко времени. Все наваливается сразу, и почему-то именно тогда, когда мы абсолютно к этому не готовы. Понимаете?

Таня промолчала. Бумажка с именем профессора, который уморил писателя, попалась ей на глаза, и она спросила:

– А вы не знаете такого хирурга, Долгова Дмитрия Евгеньевича?

– Конечно, знаю. Это мой друг.

В Тане моментально проснулись журналистка и телеведущая – обе сразу. И не просто журналистка и телеведущая, а обе на грани провала!

Она была на грани провала – это что-то из кино про разведчика, который забыл пересчитать количество горшков с геранью на окне!..

– Эдик, а вы дадите мне его телефон?

– Зачем? У вас проблемы в той области, которой он занимается?

– А чем он занимается?

– Здрасти! – весело сказал Абельман. – Вы же про него передачу сделали, и не знаете?! Он хирург, и не какой-нибудь, а совершенно замечательный хирург! Он онколог, доктор наук, профессор, и мы с ним учились в одном институте. Да зачем он вам?!

– Как раз из-за передачи. Мне нужно срочно разобраться, что там не так с вашим профессором и писателем. Или меня уволят с работы.

– Ну вот, – удивился Абельман. – Уволят!.. Про писателя я ничего не знаю, а с профессором точно все в порядке! Ну хотите, я вас с ним познакомлю?

– Хочу.

– Ну, тогда вы будете должны мне два вечера. За ресторан, в котором я сидел, как дурак, и за Долгова.

Таня вдруг засмеялась. Настроение стремительно улучшалось, и дождь ни с того ни с сего перестал.

Тяжелые капли, падавшие с клена, бухались о жестяной подоконник с сочным, летним звуком. Машины сияли вымытыми крышами под вечерним солнцем. Башня на той стороне улицы Академика Королева проявилась вдруг в полный рост, и никакой крокодил не откусывал ей голову!..

– Татьяна?.. Вы сейчас прикидываете, послать меня сразу или после того, как я дам вам телефон Долгова?..

Таня Краснова оттолкнулась ногами и сделала в кресле полный оборот. Сначала перед глазами у нее был пустой кабинет, где на полу лежали стопки видеокассет, которые никуда не помещались, потом белая стена, а потом опять кабинет.

– У меня есть сын, ему пятнадцать лет, – сказала она и схватилась рукой за стол, чтобы больше не крутиться. Кресло остановилось. – Еще есть мужчина. У меня с ним любовь до гроба, Эдик.

– Любовь – чувство, достойное уважения, – выдал Абельман, помолчав.

– При нем нельзя ругаться матом, потому что он считает, что женщина не должна материться и курить. У нас в доме не курят, Эдик! Еще он считает, что лучше всего я выгляжу в юбках и что мне нужно отрастить волосы. Да, и еще я должна спать в пижаме или ночной рубашке, потому что голой спать неприлично.

Вот тут она его по-настоящему смутила, этого самоуверенного хирурга с голосом из французского кино пятидесятых.

– Почему?

– Что – почему? Почему неприлично спать голой?

– Нет, – произнес он с некоторым усилием, которое доставило ей первобытную женскую радость. – Почему вы должны отрастить волосы?.. Вы, по-моему, и так отлично выглядите. В смысле, без волос.

У Тани на самом деле была очень короткая стрижка, почти ежик. Короткий темный ежик на голове и договор с Первым каналом, что она не может на свое усмотрение менять длину и цвет волос, а также стиль одежды. А что поделаешь – звезда!..

– Мужчина моей жизни считает, что у женщины должны быть длинные прекрасные волосы. Лучше всего белые.

– Эк вас угораздило, – сказал Абельман с сочувствием.

– Вот угораздило.

– А, собственно, зачем вы мне все это излагаете? Мне нет никакого дела до мужчины вашей жизни! Все равно мне придется вас у него отбить.

Таня взялась рукой за лоб.

– Я хочу вас напугать, – сказала она искренне. – Я – человек с проблемами.

– Не бывает людей без проблем, – возразил Абельман. – Особенно если они чего-то стоят! И потом, я ничего не боюсь.

– Совсем ничего? – жалобно спросила Таня Краснова, знаменитая телеведущая.

– И не надейтесь даже, – ответил Эдуард Абельман, знаменитый пластический хирург.

И положил трубку.

Таня закрыла сотовый и постучала им себя по лбу.

Глебов дочитал до конца, аккуратно сложил всю пачку документов, с которыми работал, немного подумал и широким жестом закинул их себе за спину.

Бумаги с тихим шелестом разлетелись по кабинету.

– Все это не имеет никого смысла, – громко сказал Михаил Алексеевич. – Вообще никакого!.. Зачем я этим занимаюсь?!

Он знал зачем, и от осознания этого ему было страшно.

Он не хотел проблем, особенно таких, на ровном месте, а получалось, что у него проблемы, да еще какие! Проблемы там, где он их вовсе не ждал, и появились они совершенно внезапно!

Он уж и забыл про писателя Грицука и про то, что тот написал некое разоблачительное эссе – или что это было, роман, что ли? – и мнил себя Юлием Цезарем!

А может, Григорием Распутиным, сокрушителем трехсотлетних монархий!

Глебов встал и походил по кабинету, наступая на бумаги.

– Все это чепуха, – повторил он бодро и не поверил себе сам. – Какая-то ерунда просто!..

Дня три назад на его электронную почту пришло послание, адресованное лично ему. Как правило, такого рода послания всегда читал его помощник, отвечал или сразу удалял, на свое усмотрение, в зависимости от их важности. Таких посланий Глебов получал в день штук по сорок и почти никогда их не читал. У него была некоторая склонность к благотворительности и спасению мира, поэтому время от времени, когда совершалось явное беззаконие и несправедливость, он вступал в игру, наказывал виноватых и вызволял из переделок невиновных, и помощник, осведомленный об этой склонности Михаила Алексеевича, иногда предлагал ему на выбор несколько дел как раз из серии спасения мира.

Послание не имело к такого рода делам никакого отношения. Помощник, так и не решив, что с ним сделать, показал его Глебову.

Глебов прочитал и вот уже три дня занимается невесть чем.

Его подзащитного, мэра одного областного города, вот-вот должны отпустить за недоказанностью, а он, Глебов, сидит в кабинете и читает какие-то столетней давности бумаги!..

Из документов, которые Глебову удалось раздобыть, следовало, что все написанное в письме, пришедшем по электронной почте, – правда, а он не мог и не хотел в это верить.

Нужна была проверка, а как ее сделать так, чтобы ни в ком не возбудить подозрений, Глебов пока не знал.

Пожалуй, первый раз за всю свою практику он оказался в таком странном, беспомощном положении.

Находиться в беспомощных положениях он не привык.

Глебов еще походил по кабинету, и это собственное хождение его раздражало. Было в этом что-то от писателя Грицука – нарочитое, как в кино или книге! Человек размышляет и ходит по кабинету, ковер глотает его шаги, стены не пропускают звуков, а далеко внизу шумит весь мир, вернее, его уменьшенная копия, ибо отсюда, с последнего этажа, мир кажется незначительным и мелким!..

На столе пискнул телефон, Глебов посмотрел на него, помедлил, подошел и нажал кнопку.

– Михаил Алексеевич, – сказал селектор голосом секретарши, – Таранов просил напомнить, что вы обещали в среду быть на коллегии.

– Я буду, – пообещал Глебов. – Только распечатайте мне повестку дня, чтобы я был в курсе.

– Хорошо, Михаил Алексеевич. Чермак звонил, когда вы разговаривали по межгороду. Он обещал перезвонить, но не перезванивал. Может, соединить вас с ним сейчас?

– Не нужно, я сам позвоню.

Адвокат Глебов заработал себе имя и репутацию тем, что всегда был осмотрителен и не бежал впереди паровоза. Кроме того, он старался не связываться с людьми, которые выдавали себя не за тех, кем были на самом деле. Глебов предпочитал все знать с самого начала – где может быть подвох, где опасная глубина, а где и скелет в шкафу!.. И вдруг получилось так, что он нарушил все свои заповеди – и не по собственной воле, словно со всего размаху угодил в Гримпенскую трясину, которая на первый взгляд была похожа на безопасную зеленую лужайку.

Случайность?.. Ошибка?.. Или за всем этим стоял некий невидимый режиссер, о существовании которого Глебов не подозревал?

Он еще походил по кабинету.

В конце концов, он мужик, нормальный мужик тридцати пяти лет от роду, и он терпеть не может неопределенных положений! Он даже развелся за три дня – именно потому, что неопределенность положения, в котором он жил последний год перед разводом, замучила его, и он был счастлив, когда все наконец-то закончилось! Жена с восторгом объявила ему, что «уже давно любит другого», и все.

Глебов покосился на бумаги, валявшиеся на полу за креслом.

Это дело посложнее развода. Пожалуй, сложнее всего, с чем ему приходилось сталкиваться.

Он вернулся к столу, переложил на нем папки, потрогал ручки и еще раз напомнил себе, что терпеть не может неопределенных положений.

И позвонил Чермаку. Тот ответил сразу:

– Миш, я тебе звонил, спасибо, что перезваниваешь! Нам бы с тобой поговорить надо про авторские права на…

– Подожди, – перебил его Глебов. – У меня к тебе вопрос. Только я не хочу задавать его по телефону.

– Та-акой секретный?! – весело удивился Чермак, но Глебов его тона не принял.

– Ничего особо секретного, но я бы лучше куда-нибудь подъехал.

– В издательство хочешь? Я как раз собирался допоздна работать!

Глебов подумал немного.

– В принципе, можно и в издательство.

– Ну, тогда я тебя жду.

Он ехал долго, пробираясь по пятничным московским пробкам и проклиная движение, гаишников, мэрию, самого мэра, с которым дружил, и отлично понимал, что ни один мэр на свете, как бы он ни был хорош, не может по мановению волшебной палочки навести порядок в таком громадном, бестолковом и перенаселенном городе!.. Помнится, еще Петр Первый переживал, что город этот устроен так скверно, и все его тянуло в Немецкую слободу, которая была устроена хорошо! Но даже великий император не справился с этим городом, с его азиатским духом, Богородицей Троеручицей, с его вялым и упорным сопротивлением любой упорядоченности!.. Император не справился, плюнул и решил, что он построит себе новый город, который сразу будет похож на Немецкую слободу, и перенес туда столицу, и жил там, и умер в страшных мучениях, презираемый и ненавидимый народом, не умеющим и не могущим жить по каким-то глупым иноземным правилам!

В приемной Чермака была только охрана. Света – адвокат заглянул в ее закуток – отсутствовала. Глебов не знал, хорошо это или плохо. В его нынешнем неопределенном положении он ничего не знал.

Чермак без пиджака, в рубахе с закатанными рукавами, сидел за столом и читал какие-то бумаги. Прочитав очередную, он или откладывал ее в сторону, или бросал на пол.

– Представляешь, – сказал он Глебову жалобно, – мне завтра в Женеву лететь на выставку, а в хозяйстве полный аллес капут! Ты, когда улетаешь, на кого хозяйство оставляешь?

– Да у меня и хозяйства никакого нету, – ответил Глебов. – Помощник да секретарша!

Чермак вдруг как будто вспомнил:

– Да, секретарша! Сейчас Светку позову, и она сделает нам кофейку. Она тоже где-то носится. Ты ее в приемной не видел?

Глебов его остановил:

– Не нужно никого звать, Ярослав. Давай сначала поговорим.

Чермак пожал плечами:

– Да, у тебя какой-то вопрос был важный! Что за вопрос?

– Ты с какого года издавал Евгения Грицука?

Чермак бросил на пол очередную бумагу, сцепил руки на животе и уставился на Глебова:

– Вспомнила бабушка первую ночь!.. Это нужно архивы смотреть, у меня их много, авторов-то, да и он был так себе, средненький, не топовый!

– Не… какой? – не понял Глебов.

– Ну, не из первой тройки, то есть. – Чермак засмеялся, рассматривая удивленную физиономию адвоката. – Вот смотри. Если ты надумаешь заделаться писателем, расклад у нас в державе такой. Есть десять человек, которые издаются и продаются хорошо. Из них есть пять, которые продаются очень хорошо. Из этих пяти есть трое, которые называются «топовые авторы» – они издаются и продаются блестяще. Но их всего трое!.. Иногда откуда-нибудь выскакивает четвертый и вдруг начинает продаваться как из пушки. Это продолжается месяц, редко два, очень редко сезон. Потом его никто не покупает, он никому не нужен. А эти трое как продавались, так и продаются. Годами. Если повезет и автор будет продолжать писать, то есть не запьет, не помрет и не зазвездит, то и десятилетиями. Покойный Грицук не был даже в десятке топовых авторов. Вот в фэнтези он в десятку входил. А зачем тебе он нужен, Миша?

Глебов к этому вопросу был готов.

– Помнишь, по Первому каналу показали программу про него? Ну, сразу после его смерти?

– Помню, конечно.

– Там был его племянник или кто-то из родственников, и на вопрос, что теперь будет с правами, он тогда так и не ответил. Вот я и хочу договоры поднять и посмотреть, кто его правопреемник. Ты же собираешься его издавать, да?

– Собираюсь, – сказал Чермак. – Он как помер, так стал продаваться лучше! Оно и понятно, в Интернете столько слухов о его смерти, да еще Первый канал масла в огонь подлил, и эта разоблачительная книга тоже! Я даже расстроился, что не я ее издал. Говорят, тираж весь смели после той программы!

– По судам бы нас затаскали, если бы ты ее издал! Не издал, и молодец! А договоры придется поднимать. Ты отчисления кому будешь платить?..

Издатель изучающе смотрел на адвоката. Глебов кивнул:

– Вот то-то и оно. Хорошо бы знать, что там написано, в этих договорах, и есть ли, к примеру, у этого Грицука завещание. Наверняка есть! Он все время приготовлялся к собственной героической смерти и говорил нам, что не сегодня-завтра его отправят на тот свет.

– Говорил, – согласился Чермак, подумал и добавил бабьим тоном: – О-ох, грехи наши тяжкие!.. Договоры тебе, значит?.. Хорошо, я найду. Было бы замечательно, если бы отчислений вообще никаких платить не пришлось. Так может быть, Михаил Алексеевич?

– Нужно посмотреть бумаги и завещание. Но особенно не обольщайся, Ярослав. Все уже давно грамотные, программу «Час суда» смотрят, все знают, что любые финансовые дела необходимо оформлять. Тем более что этот твой Евгений Иванович был не малограмотный тульский самородок, а чиновник! Он ведь был чиновник?

– А хрен его знает, кто он был. – Чермак выбрался из-за стола, потянулся, так что затрещала в швах белая рубаха, распахнул дверь в коридор и заорал: – Света!!

Никто не отозвался.

– Вроде бы в прошлом какой-то чиновник, но он уже много лет пописывал романчики и никакими делами больше не занимался.

– А откуда у него такой странный псевдоним – Б. Ар-Баросса?

– Я не помню, честно, Миш! Или Светка, что ли, придумала!.. У нас тогда работали три человека, и Светка в том числе. Она и придумала, точно! Ты можешь у нее спросить, она все помнит, она в издательстве с первого дня.

Чермак дошел было до своего кресла, примерился усесться, но не стал, вернулся к двери, распахнул ее и опять заорал:

– Света!!

Никто не отозвался.

– Куда девалась, непонятно!

– Ярослав, – быстро сказал Глебов, – если она сейчас найдется, я с ней прямо и поговорю. Может быть, она сразу найдет договоры. Наверняка они есть у нее в компьютере.

– Нет у нее никаких договоров в компьютере. Все договоры с авторами в редакциях. Грицук был во второй редакции, значит, и договоры там же! Но она завтра проконтролирует, и редактор тебе все перешлет. А говорить – говори, сколько хочешь! Хотя на твоем месте я от разговоров давно перешел бы…

В дверь осторожно поскреблись:

– Ярослав, ты меня звал?

– Пять раз звал! Где тебя носит?!

– Я никогда не ухожу без телефона. Если я тебе нужна, ты просто набери номер и скажи мне, в чем дело. Ты же знаешь!

– Кофе свари, – произнес Чермак тоном сварливой свекрови, которая учит невестку жизни. – Видишь, Глебов приехал! Поздоровайся с ним, вежливая ты моя!

Глебов поднялся. Он вообще всегда был исключительно галантен, только вот в присутствии этой самой секретарши все напрочь вылетало у него из головы.

Это не может так продолжаться. Он ненавидит неопределенные положения. Он должен как можно быстрее во всем разобраться.

– Здравствуйте, Михаил Алексеевич.

– Здравствуйте, Света. Я бы хотел с вами… поговорить.

Она посмотрела на него с таким удивлением, как будто он сообщил ей, что с завтрашнего дня издательство – исключительно в юридических целях! – переезжает на остров Маврикий!

– Свет, ступай побеседуй с ним! Что ты так смотришь?

– Нет, ничего, все в порядке. А как же кофе? Может быть, все-таки сварить?

– Да не съест он тебя, что ты так перепугалась?! Михаил Алексеевич, запугали вы мою боевую подругу до смерти! У господина Глебова несколько вопросов, чисто технических!

Чермак веселился, потому что знал, что Света нравится Глебову, и был совершенно уверен, что дело наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Разумеется, адвокат просто придумал повод для того, чтобы «поговорить» со Светой, и теперь нужно довести его до конца. Света – человек проверенный, свой, много лет прослуживший верой и правдой. Глебов – адвокат с именем и репутацией, кажется, давно в разводе. Если у них все сложится, ему, Ярославу Чермаку, от этого одна радость! И «боевая подруга» пристроена, и денежки «из семьи» уходить не будут. Всегда приятней платить «своему», а не чужому, а Глебов – ну, если все сложится, конечно! – как раз практически по-родственному вольется в дружный издательский коллектив!

Вот как все хорошо устроится, и писатель Грицук вовсе ни при чем, что ж мы не понимаем, что ли!..

Глебов пропустил Свету вперед, и Чермак вслед еще крикнул, чтобы они закрыли дверь, и возле двери произошла некоторая толчея и давка, потому что Света ринулась закрывать, и Глебов ринулся закрывать, и они взялись за ручку одновременно, и одновременно отдернули руки, взглянули друг на друга и отвели глаза. Охранник из-за стойки наблюдал за ними с интересом.

В конце концов дверь все же удалось закрыть, Света за спиной у Глебова проскочила к своему столу, уселась и уставилась в компьютер.

– Света, вы можете со мной поговорить?

– Да, конечно, Михаил Алексеевич, я вас слушаю.

Зазвонил телефон, она улыбнулась извиняющейся улыбкой и взяла трубку.

Глебов подождал, пока она закончит говорить.

– Здесь, наверное, не слишком удобно, Света. Пойдемте на улицу. Можно в кафе. А можно в мою машину. Я потом вас подвезу, куда скажете.

– Михаил Алексеевич, я на работе, и Ярослав еще в офисе, так что…

– Ярослав вас отпустил, – сказал Глебов с досадой. – Только что, при мне!

Он терпеть не мог неопределенности, его как будто жгло изнутри, он должен был во всем разобраться, и немедленно. Ну, по крайней мере, хоть в чем-то!

Света старательно не смотрела ему в лицо.

– А что за вопрос, Михаил Алексеевич? Почему его нельзя задать здесь и сейчас?

Глебов разозлился.

– Отлично, давайте здесь и сейчас. Покойный Евгений Иванович Грицук пришел в издательство «Чело» восемь лет назад. Именно вы показали Чермаку его первую рукопись и практически заставили прочитать. Это так?

Секретарша Света, которая так нравилась адвокату Глебову, вдруг перестала быть собой. Глебов никогда такого не видел. Нет, в книгах он читал, что «героиня изменилась в лице», и еще «что-то как будто оборвалось в ее душе», и еще «сердце у нее остановилось, а потом снова пошло», и там, в книгах, было понятно, что автор пыжится изо всех сил, чтобы изобразить переживания героини. Разумеется, ничего у нее не оборвется, кроме разве что пуговиц, и сердце у нее работает отлично, и с лицом у нее все должно быть в порядке, иначе герой не сможет любить ее пылкой и чистой любовью на сеновале!..

– Света, что с вами? Вам плохо?

– Мне хорошо, – сказала Света, совершенно изменившись в лице. – Откуда вы знаете?! Про рукопись, которую я показала Ярославу?!

Глебов пристально смотрел на нее.

– А что за секретность?! От самого Ярослава и знаю. Когда он просил меня поучаствовать в этой канители с его разоблачительной книжкой! Ярослав сказал, что Грицук – Светкин протеже, то есть ваш. Именно вы принесли рукопись и клялись, что он будет писать регулярно, а Чермак утверждает, что для издателя это важно! – Он помолчал. – По-моему, вам все-таки нехорошо.

Она замотала головой.

– Мне просто отлично. Пойдемте отсюда, Михаил Алексеевич!

И оглянулась по сторонам.

Никого не было в громадной приемной на последнем этаже пустынного и громадного здания в центре Москвы, только охранник читал за конторкой свою книжку, и кактусы, которые почему-то обожал Чермак, со всех сторон таращили на них свои иголки.

Дело плохо, понял Глебов. Я оказался прав.

Телефон на столе опять зазвонил, и в этот раз «бывшая» Света не обратила на него никакого внимания. Кое-как она запихнула в сумочку какие-то немудреные вещички и закинула ее за плечо – не с первого раза. Глебову показалось, что она сейчас упадет.

Он шел за ней к лифтам, и всю дорогу они молчали.

Охранники на первом этаже проводили их глазами. Завтра все издательство будет говорить о том, что секретаршу генерального в десятом часу вечера с работы забирал адвокат Глебов, которого то и дело показывают по телевизору!..

На улице Света остановилась и спросила тихим и грозным голосом, есть ли у него сигареты.

Глебов ответил, что не курит.

– Нужно купить сигарет, – сказала Света. – Где ваша машина?

Глебов подбородком показал на свою машину. Света пошла вперед, сама открыла дверь и забралась на сиденье. Глебов подошел и сел рядом. Закрыл дверь и завел мотор.

– Света, я думаю, вам лучше мне все рассказать.

– А разве вы не знаете?..

– Знаю, – помедлив, сказал Глебов. – Но не все.

– Я его не убивала.

– А кто его убил?

– Желающих всегда было много. Когда-то я тоже хотела его убить, но потом все прошло. Я справилась.

Глебов глубоко вздохнул и посмотрел в окно.

Ничего интересного там не было – пустая стоянка, московская улица, солнце, валившееся за высотки и плескавшееся в раскаленных докрасна стеклах.

– Откуда вы узнали, Михаил Алексеевич?

– Это не так трудно. Если знать, где искать, все можно найти.

– А как вы узнали, где искать?

– Я получил письмо, в котором говорилось, что писателя Грицука убила Светлана Снегирева, бессменный секретарь издательства «Чело».

Она кивнула, будто соглашаясь.

– А… кем он вам приходился, этот самый Грицук?

– Мужем, Михаил Алексеевич.

Этого Глебов никак не ожидал. Настолько, что не смог совладать с собой. Он разинул рот и уставился на Свету.

– Давайте поедем куда-нибудь, – велела она. – Я больше не могу здесь находиться. Вы сказали Ярославу об этом письме?

– Нет, конечно. Подождите, каким мужем?! Он не мог быть вашим мужем! Он старый хрен и вообще… придурок, а вы!

Она печально на него взглянула.

– Адвокатам не положено так выражаться, Михаил Алексеевич.

– Я лучше вас знаю, что положено, а что не положено адвокатам! Он не мог быть вашим мужем!

– И тем не менее был. Если хотите поговорить, давайте поговорим, только не здесь и не сейчас. Я позвоню вам, и мы встретимся, только не в издательстве, а… в городе где-нибудь! Хорошо, Михаил Алексеевич? И отвезите меня домой. Пожалуйста!

Ночь была слишком длинной и слишком темной. Шел дождь, и Долгов все время слушал, как капли стучат в подоконник, и этот стук не давал ему заснуть. Он долго уговаривал себя, что дождь – это хорошо, что только неврастеники не могут заснуть под шум дождя, и вспоминал одну свою пациентку, которая все уверяла его, что скоро умрет, так ей казалось. Пациентка была здорова, как лошадь, Долгов назначил ей все исследования, которые только существовали в природе, и эти исследования показали, что ее можно хоть завтра отправлять в космос на американском челноке «Шаттл» или на российском корабле «Союз».

Быть может, «Прогресс».

Пациентка очень переживала, что такая дура и доставляет профессору столько хлопот, но все равно время от времени искренне начинала помирать, звонить Долгову и спрашивать, не остановится ли у нее сердце и не упадет ли она замертво посреди улицы. При этом она безостановочно курила, обожала крепкий черный кофе и итальянское красное вино под названием «Ламбруско», которое заедала украинским салом, купленным на Бессарабском рынке. Весила она килограммов сто семьдесят и очень этого стеснялась, как и сала с «Ламбруско». Профессор уверял ее, что с сердцем у нее точно все в порядке, просто нужно несколько похудеть и вести более здоровый образ жизни.

– Вы же знаете, что я не могу, – жалобно говорила пациентка, преданно глядя ему в глаза. – Я все время на работе, а когда приезжаю домой, мне уже все равно, что есть, лишь бы побольше! И курить я не могу бросить, потому что без сигареты сразу начинаю засыпать, а мне никак нельзя засыпать, я же статьи пишу!

Эта самая пациентка весом в сто семьдесят килограммов писала статьи для глянцевых журналов – исключительно про любовь и про то, как следует соблазнять мужчин, и у нее это очень ловко выходило. Как соблазнять в лимузине, на работе, на корпоративном тренинге – все она объясняла, про все знала и всем могла дать совет. Долгов, натыкаясь на ее статьи, подписанные разными псевдонимами, всегда диву давался: неужели их пишет тяжелая одышливая тетка с вечной сигаретой в зубах, предпочитающая раздолбанные кроссовки любой другой обуви и разношенные джинсы любой другой одежде, нежно обожающая свою мамашу и называющая ее «мамусик»?!

Пациентка еще страдала бессонницей и, когда по ночам у нее не выходило писать про то, как нужно закрутить любовь с шефом или загорелым теннисным тренером, звонила Дмитрию Евгеньевичу и осведомлялась тяжелым виноватым басом, не умрет ли она. У нее было только два состояния – когда она работала или когда она помирала. Третьего никакого не было.

В эту ночь Долгов первый раз в жизни почувствовал себя именно этой пациенткой. Он начал помирать примерно после часа ночи и перестал, только когда за окном забрезжил рассвет и его собака Джесс, выспавшаяся за ночь, стала брехать на ранних пташек, которые уже возились в листве за забором.

В эту тяжкую, невыносимую ночь Дмитрий Евгеньевич ненавидел и пташек, и свою собаку.

Ну, и самого себя по привычке!..

– Натворили вы дел, Дмитрий Евгеньевич, – сказал ему главврач после того, как медсестру Екатерину Львовну с проломленной головой свезли в реанимацию. – Вот и разбирайтесь теперь сами! Что хотите делайте, только разбирайтесь!.. Так невозможно дальше! А если журналюги пронюхают, что у нас не только пациенты мрут, но еще и персонал, что тогда с больницей станет?!

Он сидел на подоконнике, злой, взъерошенный, с желтым, перекошенным на одну сторону лицом. За щекой у него была таблетка валидола. Долгов никогда раньше не видел, чтобы Василий Петрович сосал валидол.

Врачи редко угощаются подобными препаратами.

Профессор Потемин, учивший Долгова медицинской премудрости на кафедре общей хирургии, говаривал своим студентам:

– Дорогие мои, если вам помогает валидол, поздравляю вас! Это означает только одно – у вас ничего не болит!

Долгов стоял перед Терентьевым, как школьник, которого собираются отчислять, а он и возразить-то ничего не может, потому что знает, что возражать нечего, только упорно молчит и про себя повторяет что-то вроде: «Все козлы!»

– Как она к вам туда попала, в кабинет?! Что она там делала на ночь глядя?! Смена не ее была, Татьяна Павловна мне сказала, что Катьку эту целый день в глаза не видала! – Терентьев перевел дух и погладил свой бок с левой стороны, должно быть, нехорошо ему было. – Не больница, а проходной двор, ей-богу! Вечно к вам сюда какие-то люди едут, а здесь место для приема неподходящее! Если ведете прием, ведите его у себя в медицинском центре, или где вы там практикуете?..

– Василий Петрович, – перебил его Долгов, изнемогая в этом дурацком положении отчитываемого школяра, – вы же знаете, что прием мне больше вести негде. Так все делают, не только я!..

– Но только у вас почему-то в кабинетах находятся медсестры с травмами черепной коробки! Вам все позволено, потому что врач вы отменный, и все про это знают, и я знаю! – Тут Терентьев повысил голос, потому что Долгов опять собрался возражать. – Но то, что у нас в больнице творится в последнее время, – по вашей милости творится! – совершенно недопустимо, Дмитрий Евгеньевич!

На площадке сильно дуло, рама глухо стучала, когда на нее налегал ветер, и на пятом этаже, в урологии, курили какие-то больные. Долгов слышал их голоса, обсуждавшие футбол. Время от времени дверь приоткрывалась, кто-нибудь заглядывал и, пробормотав извинение, убирался обратно в коридор. Долгов даже представить не мог, что будут завтра говорить в больнице!..

Не мог и не хотел.

– И не нужно мне никаких объяснений ваших, Дмитрий Евгеньевич! Придете, когда разберетесь во всей этой …! – И тут Терентьев произнес очень энергичное слово. – Пока не разберетесь, не приходите. Срочных больных возьму я, а остальных вон хоть Хромов.

– Я не понял, – медленно выговорил Долгов. – Вы увольняете меня?

– Идите в жопу, Дмитрий Евгеньевич, – ответил главврач, порылся в кармане, нашел старомодную алюминиевую трубочку валидола, отвинтил крышечку и кинул за щеку вторую таблетку. – Какого лешего мне вас увольнять с работы?! Вы не просто хирург, вы… а, черт побери вас совсем!.. вы на самом деле гений, и я об этом знаю. Но такие чудеса, что у нас в больнице происходят, еще раз говорю, по вашей милости происходят, мне не надобны! Разберитесь во всем. Лучше всего прямо завтра, тогда и больных никому брать не придется! Отчего писатель помер, хотя здоров был, как лошадь, и вы это подтверждаете! Отчего медсестра с проломленным черепом у вас в кабинете на полу валялась?!

– Он же принимал какие-то странные таблетки, – беспомощно сказал Дмитрий Евгеньевич. – Помните? Их забрал адвокат, Глебов, кажется.

– Ну так найдите адвоката, выясните, что это за таблетки! Ну, как это в кино делается, видели?

Долгов покачал головой.

– Я не смотрю кино, Василий Петрович. И не знаю, как там делается.

– Значит, посмотрите и узнайте!

– Я не милиционер и не сыщик.

– А мне плевать на это, – устало сказал Терентьев. – Мне важно, чтобы у меня в больнице все было тихо и спокойно! Чтоб больные выздоравливали, а персонал работал! А когда больные помирают, а персонал по башке получает, это не больница выходит, а публичный дом какой-то!..

Вот на этом самом «публичном доме» разговор у них и закончился, и Долгов поехал домой, совершенно не понимая, что делать дальше.

Разбирайся – сказал Терентьев. Разбираться, но как?! Как?!

Поначалу он еще хорохорился, бодрился, уговаривал себя – все в духе того школьника, который сжимает потный кулак и повторяет про себя: «Все козлы!»

Нужно придумать какой-то план действий, говорил он себе. Ну, хотя бы найти, в самом деле, того полосатого адвоката, который источал приторную, ненатуральную любезность и был так невыносимо высокомерен. И кого-то с телевидения, кто сделал переполошившую всех передачу!.. Наверное, в милицию надо пойти, там точно занимаются этим делом! А может, и не занимаются.

Дмитрий Евгеньевич был бесконечно далек от каких бы то ни было детективных историй. Все его криминальное прошлое сводилось к тому, что однажды после госэкзамена по хирургии его и еще пяток однокурсников загребли в отделение, потому что они очень шумели в парке над речкой. В городе Екатеринбурге это было. Ему тогда здорово попало от родителей.

Они начали ездить в командировки, когда Долгову стукнуло четыре года, и ездили постоянно. Они очень много работали и объясняли мальчику, что плохо учиться и плохо себя вести стыдно как раз потому, что вся семья трудится в поте лица. Он старался хорошо себя вести и хорошо учиться, иногда у него это получалось, иногда не очень – как тогда, в парке! – но все же до детективов дело никогда не доходило.

Как он будет искать человека, который размозжил голову медсестре, да еще в его кабинете, ключей от которого не было ни у кого, кроме своих?!

Как он станет искать убийцу – если писателя действительно убили?!

Как он будет жить после того, как Терентьев сказал ему, что больных – его больных! – заберет он сам и Костя Хромов!?

Как он вернется в больницу – если вернется?! Что он скажет коллегам, доброжелателям, недоброжелателям, Марии Георгиевне, Бэлле Львовне, Абельману?!

Приехав домой, он решил было напиться, но позабыл об этом. Полночи он просидел в качалке на высоком балконе – этим балконом он особенно гордился, хотя строители говорили, что ничего не выйдет и такие балконы – по периметру всего дома! – уже давно не в моде, так никто не строит. Но Долгова было трудно сбить с толку. Он всегда точно знал, чего хочет, и добивался своего.

Балкон возвели, хотя под него пришлось подставлять сваи, и за тем, как их заколачивали, наблюдал отец, великий строитель, и страшно гордился тем, что, кроме него, никто не знает, как именно их нужно вколачивать, чтобы было правильно!..

– Технология, технология, дорогие мои, – говорил он Долгову. – Технология – великая штука!..

Вот с этим Долгов был абсолютно согласен.

Технологии раскрытия преступлений он не знает и изучить ее до завтра вряд ли сумеет.

Он сидел в качалке, отталкивался ногой. Слушал дождь. Собака Джесс пришла к нему, брякнулась в ноги и долго и призывно на него смотрела – мечтала, чтобы погладил. Он погладил, но совсем не так, как ей хотелось!

Ей хотелось, чтобы он гладил осязаемо и чтобы она сразу поняла, как он ее любит и как скучал по ней весь день – она-то ведь по нему скучала! А он гладил рассеянно и невнятно – то ли гладил, то ли просто водил рукой. Джесс не любила, когда ее так гладили. И пугалась, когда он бывал расстроен, этот единственный, самый важный человек в ее жизни, а в последнее время он постоянно был расстроен. Джесс утешала его как могла. Лезла лизаться, дышала в лицо, поддавала носом мячик, чтобы Долгов покидал ей, но ничего не помогало. И соперница куда-то делась! Джесс ужасно ревновала его к сопернице, иногда, страшно подумать, ей казалось, что хозяин любит соперницу больше, чем ее, Джесс! Но вот соперница подевалась куда-то, и он все время грустный, и гладит как-то невнятно, и мячик не кидает, и думает о своем, уж точно не о Джесс! Пусть бы лучше уж соперница вернулась, что ли, может, и он бы повеселел!

Однажды Джесс зашла в дом – просто чтобы убедиться, что с главным человеком ее жизни что-то не так. В дом заходить не разрешалось, а валяться на ковре перед камином вообще было запрещено. Она и не слишком стремилась, все же она нормальная уличная собака, свободная и независимая, а не какой-то там комнатный мопсик! Джесс зашла в дом – хозяин что-то делал возле странно гудящего и противно пахнущего аппарата, который, кажется, назывался «кофеварка», и даже не посмотрел на нее. Она постояла, выжидая, когда он начнет ее гнать. Раньше всегда так было. Если не он сам, то соперница ее выгоняла, кричала: «Иди на место! Куда ты пришла?!», и это было очень весело. Еще они ее хвалили, говорили: «Плохая собака! Ужасная собака!» А когда она не шла, упиралась лапами, тащили ее на улицу за ошейник, и она ехала по скользкому, чистому полу, и это тоже было очень весело.

А сейчас он даже не посмотрел, вот как!.. Джесс постояла-постояла, потом протрусила тяжелой рысью на ковер перед камином, брякнулась и стала валяться. Валялась она не просто так, а со смыслом, все косилась на него, с замиранием сердца ожидая, что будет, когда он увидит.

Он увидел и сказал вяло:

– Джесс, иди на улицу!

И отвернулся.

И тогда она встала, понурилась и пошла на улицу вне себя от горя. Ничего не помогло, даже ее валянье перед камином. Не иначе придется искать соперницу – куда она делась? – и вести ее обратно в дом.

Джесс просидела с ним полночи, а потом стала задремывать, Долгов слышал ее мерное дыхание. Время от времени она просыпалась и начинала зевать и сильно лязгать зубами. Долгов ей завидовал.

Устав страдать, он строго сказал себе, что утро вечера мудренее, ушел на второй этаж, в спальню, забрался в постель, лег животом на Алисину подушку, которая уже почти не пахла Алисой, и стал помирать.

Дышать было нечем, в голове сильно стучало и очень хотелось пососать валидол – может, помогло бы?!

Утром, когда Джесс выбежала из своего загона попугать птиц, Долгов встал, разбитый и почти больной, и пошел варить себе кофе, и опять долго сидел на веранде, придумывая, что именно он станет делать, если ему сегодня не надо ехать в больницу.

Или надо?..

Часов в семь он позвонил Абельману.

– Дмитрий Евгеньевич, – начал Абельман, не здороваясь, – хочешь, я тебе анекдот расскажу?

– Не хочу, Эдик.

– Приезжает еврей девяноста лет из Бостона в Иерусалим. Ну, у трапа его встречает вся семья, вперед выходит сын и спрашивает: «Папа! Чего вас принесло?! Чего вам в Бостоне не сиделось?!» Папа отвечает: «Сынок! Я прилетел, чтобы умереть на святой земле!», а сын ему: «Ну?!»

– Смешно, – оценил Долгов. – Эдик, помнишь, ты говорил, что к тебе на прием приходила Краснова? Ну, из телевизора которая!

– Помню. А что такое?

– У тебя есть ее координаты?

– Да боже ж мой, – жалобно выговорил Абельман, – да за кого меня принимают в этом доме?! Ты что, тоже мечтаешь с ней познакомиться?!

– А кто еще мечтает с ней познакомиться?

– Она! – провозгласил Абельман. – Она сама мечтает с тобой познакомиться! Мы только на днях договаривались, что я ее сведу с тобой!

Долгов, который плохо соображал этим утром, ничего не понял:

– Зачем она мечтает со мной познакомиться?

– Да откуда ж я знаю?! Мечтаю, говорит, с профессором Долговым познакомиться, а иначе, говорит, уволят меня с работы в два счета!.. Только ты запомни, Дмитрий Евгеньевич, если ты с ней намерен амуры крутить, я тебе морду набью. Ты мальчик из хорошей семьи, а я хулиган подзаборный, так что мне терять нечего!

– Подожди, – перебил Долгов. – Мне нужна ведущая, которая сделала программу про Грицука! Помнишь Грицука? Ну, ты мне его пристроил, говорил, что за него какие-то большие люди хлопочут, а он у нас помер!

– Да как же мне не помнить, когда такой шум был!

– Вот именно эта ведущая и подняла шум. Ты про нее сейчас говорил?

– Про нее, про кого же еще?! У нас, Долгов, в державе одна Татьяна Краснова, и я, Долгов, приложу все усилия для того, чтобы она стала моей личной собственностью. Так что если ты вздумал ее у меня отбить…

– Пошел ты, – сказал Долгов вяло. – Линейность твоих мозгов меня иногда просто из себя выводит!

– Линейность! Подумаешь, какой нелинейный выискался! Я ее хочу, и я ее получу.

– Да ради бога.

– Тогда говори, зачем она тебе нужна.

– Я хотел выяснить, как к ним попали сведения о том, что этот самый Грицук умер не своей смертью. Может, они что-то знают.

– Да что они могут знать, они же журналисты, Дим! Что видят, то и поют!

– Выходит, кто-то из них видел, что Грицука отравили?

– А его отравили?!

– Шут его знает, – признался Долгов. – Только у меня из-за него сплошные неприятности. Вчера кто-то прямо в больнице Екатерине Львовне дал по голове. Это медсестра из второй хирургии!

– Как… по голове? – моментально став серьезным, переспросил Абельман.

– Да так. Как в кино. Мне главврач велел кино смотреть. Там, говорит, всем постоянно дают по голове!

– Жива?

– В реанимации. Височная кость проломлена, гематомы, и… В общем, неясно.

– А Грицук тут при чем?

– Я не знаю, – сказал Долгов. – Только все началось с него, понимаешь? Он поступил к нам в больницу, сразу стал бузить, его все уговаривали, чтобы не бузил, а он твердил, что его обязательно убьют. Он какую-то книгу, что ли, написал, и из-за этой книги переполошились высшие эшелоны власти, да ну, в общем, чепуха!

– Но тем не менее он помер, если я все правильно понял.

– Помер. И при нем еще какие-то странные таблетки были. Написано, что нитроглицерин, но этого быть не может, потому что таблетки по полграмма, никак не меньше!

– Полграмма нитроглицерина?! – удивился Абельман. – Это сильно! Капля никотина убивает лошадь, а хомяка разрывает на куски! Полграмма нитроглицерина забабахать, и можно на метле летать!

– Таблетки забрал адвокат по фамилии Глебов, и что с ними, куда они делись, я так и не понял.

– А заключение какое? От чего Грицук помер? От нитроглицерина, что ли?!

– Остановка сердца, – нехотя сказал Долгов. – Но оно у него было здоровое!

– Ну, знаешь, здоровое!..

– Эдик, ты же врач. Ты все понимаешь.

– Понимаю, – согласился Абельман. – Я еще отлично понимаю, что ты своими муками совести кого хочешь в гроб загонишь! Алиска вернулась?

– Нет.

– Вот и Алиска не вернулась, – туманно заключил Абельман. – Я же тебя столько лет знаю, Долгов. Ты сейчас начнешь метаться, доказывать всем, что ты не плохой, а хороший, а оно не надо никому. Все и так знают, что ты хороший!

Долгову не хотелось говорить ему о том, что Терентьев практически выгнал его из больницы и что главврач считает, что смерть писателя и медсестра с проломленной головой имеют непосредственное отношение к нему, Долгову, а это значит, что он и должен со всем этим разбираться.

– Эдик, а кто тебя просил пристроить Грицука в хорошую больницу?

Абельман немного подумал:

– Да я так сразу и не скажу. Я помню, звонил кто-то, а я сразу заявил, что это не ко мне, в пластическую хирургию я его просто так не положу. Я сегодня оперирую, а потом на прием поеду, но Анна Ивановна найдет записи. Она всех, кто звонит, всегда записывает.

– Позвони мне тогда.

– Ну, когда с Красновой-то будешь встречаться?

– Да хоть сегодня. Я, правда, тоже с утра на операциях, а потом буду в городе, в центре. – Он сказал про операции и подумал, что не знает, будет сегодня оперировать или нет. От этой мысли ему стало немного страшно. – Сегодня она может?

– Да откуда я знаю, Долгов?! Я же с ней пока не живу! Говорят, у нее один муж уже есть. Или даже не один. Насколько я понял, ты ей тоже нужен срочно. Так что я ей позвоню, а потом тебе, а после еще Анна Иванова позвонит, вот и будем весь день при деле!..

Долгов вдруг ему позавидовал.

Абельман жил нормальной жизнью, в нормальном мире, где никто никого не травил странными таблетками и не давал по голове беззащитным женщинам! Он едет на работу, и ему радостно ехать на работу – медициной нельзя заниматься постольку-поскольку, можно или радостно, или никак. Долгов, не признававший никаких мистических поворотов, точно знал, что медицина – это наука точная и понятная, как физика, например. В то, что это искусство, колдовство, магия, он не верил и лицемерил немного, конечно.

Во врачи не идут просто так.

Конечно же, и в медицине есть ремесленники, честные труженики, хорошо делающие одно простое и понятное дело, и честь им и слава, и поклон от всех, кого они вылечили и еще вылечат! Не всем нужно и можно в гении, в спасители человечества, в избавители!..

А вот эти, которые «гении», которые идут сразу за всемогущим, и даже немного подстраховывают его, когда он не успевает или недосмотрит, – эти немного колдуны, конечно.

Ну, может, не колдуны, но уж точно не просто ремесленники и не просто ученые.

Абельман такой. И в данный момент Долгов завидовал ему, его причастности, его спокойствию, тому, что он едет на работу. И еще тому человеку, которого он будет сегодня оперировать, Долгов завидовал немного, потому что завтра тому станет легче жить.

– Я договорюсь с Татьяной и позвоню, – сказал в трубке Абельман. – Слышишь меня, Дим? Или ты со мной уже не разговариваешь?

– Разговариваю, – сообщил Долгов мрачно и положил трубку.

У него сегодня другие дела, которые он не умеет и не хочет делать. Но он будет их делать, а его больные будут ждать, и отступать им всем вместе некуда!

И он, Долгов, не отступит.

В конце концов, он никогда не сдается. Или почти никогда.

У Андрея болела спина. Она часто болела после аварии, и он почти привык к тому, что в самый неподходящий момент он не сможет ни согнуться, ни разогнуться.

«Повезло тебе, парень, что жив остался», – сказал ему в реанимации молодой веселый врач, которого Андрей после ни разу не ви