/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary,det_political,

Костры Амбиций

Том Вулф

Вы обманываете свою жену? Уверены, что это не будет иметь катастрофических последствий? Тогда эта книга для вас. Преуспевающий брокер с Уолл-Стрит тоже так думал. Читайте, что из этого получилось. Это первое беллетристическое произведение американского писателя и журналиста Тома Вулфа завладевает вниманием читателя благодаря тонко выстроенной интриге и ярко воспроизведенной картине жизни современного Нью-Йорка. Кто-то гибнет в кострах амбиций, а кто-то возрождается из пепла…

Вулф Т. Костры амбиций Амфора 2003 5-94278-432-9

Том ВУЛФ

КОСТРЫ АМБИЦИЙ

Автор, приподняв шляпу, посвящает эту книгу советнику Эдди Хейсу, который, пройдя между костров, заметил зловещие отсветы, а также выражает глубокое почтение Берту Робертсу, первым указавшему путь.

Пролог

Дай суке прикурить

— А по-твоему, значит, так: мол, забудьте голод, да? Забудьте, что расисты-полицейские стреляют вам в спину… Главное, что Чак явился к вам в Гарлем…

— Да нет же, я вам объясняю…

— Раз Чак явился к вам в Гарлем, он…

— Вам же объясняют…

— Мол, раз Чак явился в Гарлем, он теперь позаботится о черных?

И началось.

* * *

— Хо-хо-хо-хоооо! — раздается из публики раскат грубого утробного женского хохота, прямо из таких глубин, из-под стольких слоев сала, что ясно, как она должна выглядеть: двести фунтов весу, это уж по меньшей мере, и сложена, как круглая печка. В ответ подключаются мужские голоса, поднимается характерный нутряной гогот, который внушает ему такое отвращение.

— Эх-хе-ххе-ххе-ххееее!.. Ух-ххо-ххо-ххоооо!.. Точно!.. Врежь ему, брат… Йооо!

Чак! Какое безобразие! Это вон тот, в первом ряду, прямо перед ним. Посмел обозвать его Чаком. Чак — уменьшительное от Чарли, так издавна называют на юге белых расистов. Какая возмутительная наглость! От ламп жарко и режет глаза. Мэр сильно щурится. Телевидение… Вокруг — слепящее марево. Даже не разглядеть толком этого горлопана, который впереди всех. Только долговязый силуэт и фантастические выверты локтей, когда он вскидывает вверх ладони. И большая серьга в одном ухе.

Мэр наклоняется к самому микрофону и говорит:

— Сейчас я вам объясню, идет? Приведу цифры.

— На хрен нам твои цифры!

Как грубо. Негодяй.

— Вы же сами затронули эту тему, дружище. Так что выслушайте конкретные цифры. Договорились?

— Хватит нам мозги пудрить своими цифрами!

Новый взрыв шума в публике, громче прежнего:

— Аааааа!.. Оооооо!.. Врежь ему, брат!.. Выдай ему!.. Йо, гобер!

— Процент, который нынешняя администрация — и эти данные обнародованы — выделила из общегородского бюджета Нью-Йорка…

— Иди ты знаешь куда со своими цифрами и всяким бюрократизмом! Наслушались! — орет заводила.

Публике это нравится. Его выкрик вызывает в зале новый взрыв. Сквозь марево телевизионных огней мэр старается разглядеть лица. Он мучительно щурится. Перед ним только мутные силуэты. Набирается все больше народу. Потолок давит. Он покрыт желтоватой плиткой. Плитка слоится, крошится по краям. Асбест! Ну конечно, сразу видно, что асбест.

Перед мэром ряды лиц. Ждут скандала, злорадно предвкушают драку, расквашенные носы — вот что им надо. Сейчас решительная минута. Он с ними справится. Случалось осаживать и не таких крикунов. В делах подобного рода он мастер почище, чем Коч когда-то был. Он — мэр Нью-Йорка, величайшего города на земле! Не кто-нибудь.

— Ну, хорошо. Порезвились, а теперь помолчите немного, поняли?

Заводила, видно, не ожидал, сразу оторопел. А мэру только того и надо. Во всем требуется умение.

— Только что вы задали мне вопрос. И вся ваша шайка хором ржала как по команде. Так вот, теперь молчите и слушайте ответ. Лады?

— Шайка, говоришь? — растерянно повторяет верзила с серьгой. Но не садится.

— Условились? Вот вам статистика по району, где вы живете. По Гарлему.

— Говоришь, шайка?! — вцепился в это слово, как шавка в кость. — Статистикой сыт не будешь, дядя!

— Го-го-го!.. Врежь ему… Йо!.. Йо, гобер!

— Дайте договорить! Вы что же, думаете, что…

— Пошел ты со своими процентами и бюджетами! Нам подавай рабочие места!

И снова толпа взрывается, еще громче прежнего. Отдельные выкрики он плохо разбирает. Какие-то невнятные гортанные междометия. Но что-то такое там повторяется. Йо! — и какое-то слово. Луженая глотка в заднем ряду орет пронзительнее всех:

— Йо, гобер! Йо, гобер! Йо, гобер!

Только это вовсе не «гобер». Он кричит: «Гольдберг!»

— Йо, Гольдберг! Йо, Гольдберг! Йо, Гольдберг!

Мэр ошеломлен. Не где-нибудь, а здесь, в Гарлеме! В Гарлеме "Гольдберг — эквивалент «жида». Возмутительно! Безобразие! Бросать такое слово в лицо мэру Нью-Йорка!

Крики, шиканье, утробный хохот. Им нужны выбитые зубы. Ситуация вышла из-под контроля.

— По-вашему мнению…

Бесполезно. Его не слышно даже в микрофон. На лицах — ненависть, вражда. Завораживающая злоба.

— Йо, Гольдберг! Йо, Гольдберг! Йо, Хаим!

Еще и Хаим! Вон один орет: «Гольдберг!», а там другой: «Хаим!». И вдруг мэр все понимает: преподобный Бэкон! Это же все люди Бэкона. Ясно как день. Граждански сознательные жители Гарлема, которые посещают митинги, — предполагалось, что именно таких соберет здесь сегодня Шелдон, — не стали бы вести себя подобным образом и выкрикивать всякие гнусности. Это работа Бэкона. Шелдон не справился. Бэкон нагнал сюда своих людей.

Мэру становится горько и жаль самого себя. Краем глаза он видит, как суетятся в клубах дымного света телеоператоры с камерами на головах. Похоже на рога. Поворачиваются туда-сюда. Им только подавай такую картинку. Они и рады. Потасовка на митинге! И конечно, пальцем не шевельнут. Трусы! Паразиты! Вши на теле общества.

Еще минута, и мэр вдруг с ужасом сознает: все кончено; невообразимо, но факт, я проиграл.

— Хватит!.. Довольно!.. Воон!.. Воон!.. Не желаем!.. Йо, Гольдберг!

Сбоку из-за кулис к мэру направляется Гульяджи, начальник охраны. Но мэр, не глядя, низкой отмашкой отсылает его обратно. Все равно, что он может сделать? При нем только четверо охранников. Не приводить же сюда с собой целую армию. Весь смысл в том как раз и был, чтобы показать, что мэр может запросто, как в Ривердейл или Парк-Слоуп, приехать в Гарлем и провести встречу с жителями.

Сквозь марево мэр встречает взгляд миссис Лэнгхорн, она сидит в первом ряду, коротко стриженная, ответственная, староста совета избирателей. Кажется, вот только что, всего несколько минут назад она представляла его собранию. Теперь она поджала губы и качает головой — мол, рада бы помочь, но что тут сделаешь? Гнев народа. Она трусит, как и все. Знает, что ее обязанность — дать отпор этой наглой публике. Ведь следующей их жертвой будут порядочные черные, такие, как она. И она это знает. Но порядочные люди здесь запуганы. Боятся рот открыть. Возвратились снова к диктату крови: они и мы.

— Убирайся-а-а-а!.. Буууу!.. Йаааа!.. Йоо!

Мэр еще раз попробовал сказать в микрофон:

— Так — вот — вы — как.

Невозможно. Как невозможно перекричать грохот прибоя. Плюнул бы им в глаза, чтобы видели, что он их не боится. Вы не меня позорите! Вы позволяете горстке хулиганов в этом зале опозорить весь Гарлем! Допускаете, чтобы какие-то горлопаны обзывали меня Гольдбергом и Хаимом, и не затыкаете им рты. Вы затыкаете рот мне! Это в голове не укладывается! Неужели вы, вы, работящие, почтенные, набожные граждане Гарлема, — неужели вы всерьез думаете, что они — ваши братья? Кто все эти годы были вашими друзьями? Евреи! А вы допускаете, чтобы хулиганы обзывали меня «Чарли»! Они меня поносят, а вы молчите?

Кажется, что зал ходит ходуном, Публика вскакивает, трясет кулаками. Рты разинули. Орут. Прыгают. Еще немного выше, и головой в потолок.

Это будут показывать по телевидению. И весь город увидит. Будут любоваться. Гарлем восстал! Вот так зрелище! Не хулиганы, не подстрекатели, не провокаторы, Гарлем восстал. Восстал весь черный Нью-Йорк. Он — мэр, но не для всех. Он — мэр только белого Нью-Йорка. Дадим ему, суке, прикурить! Итальянцы будут смотреть передачу и радоваться. Ирландцы. И даже белые протестанты англосаксонских кровей. Будут смотреть, сами не понимая, на что смотрят. Сидя в своих кооперативных роскошных квартирах на Парк авеню, на Пятой авеню, на Восточной семьдесят второй улице, на Саттон-Плейс, они будут любоваться сценой насилия, приятно поеживаясь от удовольствия. Тупицы! Скоты! Дураки скудоумные! Задницы! Не понимаете? Думаете, этот город по-прежнему ваш? Разуйте глаза! Величайший город XX века! Никакими деньгами вам не удержать его в своих руках.

Спуститесь на землю из кооперативных апартаментов, юристы и бизнесмены. Внизу давно уже Третий мир. Внизу — пуэрториканцы, вестиндцы, таитяне, доминиканцы, кубинцы, колумбийцы, гондурасцы, корейцы, китайцы, сиамцы, вьетнамцы, эквадорцы, панамцы, филиппинцы, албанцы, сенегальцы и афро-американцы. Фронтир теперь здесь, выгляньте из оконца, вы, чудо-младенцы! Морнингсайд-хайтс, Сент-Николас-парк, Вашингтон-хайтс, Форт-Трайн-тон — рог que pagas mis! Бронкс — Бронкс уже тоже не ваш. Ривердейл — это как бы последний плацдарм. И Пелам-парквей — свободный коридор до Вестчестера.

Бруклин, ваш Бруклин больше не существует. Бруклин-Хайтс, Парк-Слоуп — всего лишь маленькие Гонконга. А Куинс! Джексон-Хайтс, Элмхерст, Холлис, Джамайка, Озоновый парк — чьи они, вам известно? А как насчет Риджвуда, Бэйсайда, Форест-Хиллза? Вы не задумывались? А Стейтен-Айленд? Вы, домашние мастера-самодельцы, вы все еще воображаете, что затаились в своих домах и ничто вам не угрожает? Думаете, будущему не пройти к вам по мосту? И вы, потомки англосаксов, танцующие на благотворительных балах и владеющие наследственным капиталом, засевшие в своих кооперативных квартирах, где потолки в двенадцать футов и имеются две половины: хозяйская и людская, — вы считаете, вы у себя там, наверху, недосягаемы? И вы, немецко-еврейские финансисты, в конце концов сумевшие подселиться в те же кооперативные дома, чтобы только отгородиться от местечковых толп, неужели вы воображаете, что отгородились от Третьего мира?

Мягкотелые глупцы! Слабаки! Курицы! Коровы! Вот погодите, окажется у вас мэром преподобный Бэкон — и в Муниципальном совете и в Бюджетной комиссии будут заседать одни Бэконы поголовно, тогда посмотрите! Они к вам заявятся прямо на Уолл-стрит, 60 или на Чейз Манхэттен-плаза, 1! Усядутся на край вашего стола, побарабанят пальцами по столешнице и забесплатно обчистят ваши сейфы до последней крупинки…

Совсем рассудок потерял. Что за мысли лезут в голову! Полный бред! Никто никуда не выбирает преподобного Бэкона, никто не устраивает похода на Манхэттен. Мэр это прекрасно сознает. Просто он здесь оказался совсем один. От него отвернулись! Никто ему не сочувствует! Это мне-то! Вот погодите, останетесь без меня, тогда узнаете. Посмотрим, как вам это понравится. Вы позволяете, чтобы я стоял тут один на трибуне, под этим давящим асбестовым потолком…

Буууу!. Йеххх!.. Йахххх!.. Йо!.. Гольдберг!

Сбоку у входа на сцену образовалась толкучка. Лампы слепят глаза. Но он видит: там теснятся, толкаются, одного телеоператора сбили с ног. Некоторые из этих сволочей лезут на сцену, а телевизионщики оказались на дороге. Лезут прямо по спинам. Их отпихивают, оттесняют обратно вниз по ступеням… Это его охрана в штатском, силач Норьехо сталкивает кого-то со сцены в партер… Что-то ударяет мэра в плечо. Больно, черт подери! Банка с майонезом, вон покатилась по полу, «майонез Хеллманс, восемь унций», наполовину выеденная! Швырнули в мэра недоеденной банкой майонеза! В эту минуту его занимает самая несущественная сторона происшествия: кому это взбрело в голову прийти на митинг с недоеденной банкой майонеза?

Огни слепят, чтоб им! Какие-то люди на сцене… дерутся… ну просто настоящее сражение. Норьехо обхватил одного здоровенного детину поперек корпуса, сделал подсечку и швырнул на пол. Двое других охранников, Холт и Дэнфорт, стоят спинами к мэру на полусогнутых ногах, как защитники в рэгби. Рядом с ним — Гульяджи.

— Держитесь вплотную за мной, — говорит он. — Уходим вон в ту дверь.

Он что, улыбается? Кажется, на губах у Гульяджи появилось нечто вроде ухмылки. Он указывает кивком на дверь в глубине сцены. Небольшого роста, с маленькой головой, низколобый, глаза-щелочки, нос приплюснут, над широким, жестоким ртом — ленточка усов, Мэр смотрит на его рот. Неужели он ухмылялся? Не может быть, но кто его знает. Издевательский изгиб губ как бы говорит: «До сих пор был твой бенефис. Теперь командую я».

Эта ухмылка окончательно решает дело. Мэр покидает свой одинокий пост на трибуне. И целиком полагается на маленькую каменную гору — Гульяджи. Остальные тоже здесь, обступили тесным кольцом: Норьехо, Холт, Дэнфорт. Тесная четырехугольная ограда. На сцене полно народу. Гульяджи и Норьехо плечами прокладывают в толпе путь. Мэр продвигается вплотную за ними. А вокруг оскаленные лица. Один какой-то подпрыгивает совсем рядом и орет:

— У, белозадый пидер! У, белозадый!

При каждом его подскоке мэру видны желтые белки выпученных глаз и невероятный кадык размером с добрую бататину.

— У, белозадый пидер! У, белозадый!

Дорогу загородил долговязый заводила, собственной персоной. Тот, с серьгой и вывернутыми локтями. Между ним и мэром — Гульяджи, но долговязый больше ростом, он возвышается над Гульяджи и вопит прямо в лицо мэру:

— Вон отсюда! Воон!

И вдруг начинает оседать, выкатив глаза и разинув рот. Это Гульяджи с размаху двинул его в солнечное сплетение.

Гульяджи добрался до двери. Открывает. Мэр идет следом. Остальные трое подталкивают его сзади. Он чуть не ложится Гульяджи на спину. Ну, спина! Не мускулы, а камень.

Спускаются по какой-то лестнице. Подошвы стучат о железо. Вроде бы цел. Преследования нет. Опасность миновала… И тут сердце у него екает. Они даже не преследуют его! Он им был не нужен. И в эту минуту он все понял. Понял прежде, чем до конца осмыслил.

Я совершил ошибку. Спасовал перед ухмылкой. Смалодушничал. И теперь все пропало.

1

Властитель Вселенной

В это же самое время в точно такой кооперативной квартире, о какой подумалось мэру: потолки в двенадцать футов… две половины, одна для белых хозяев протестантского вероисповедания, англосаксонского корня, другая для прислуги, — в холле на каменном полу стоял на коленях Шерман Мак-Кой и старался пристегнуть поводок к ошейнику таксы. Пол был из темно-зеленого мрамора, он тянулся бесконечно во все стороны и доходил до широкой дубовой лестницы, которая одним великолепным изгибом вздымалась на целый этаж вверх. При одной мысли о подобной роскошной квартире любой житель Нью-Йорка, да, собственно, и всего мира начинает корчиться на костре зависти и алчбы. Но Шермана Мак-Коя сейчас жгло только желание на полчаса вырваться из этого своего показательного рая.

Вот почему он, стоя на коленях, и воевал с таксой. Собака, по его замыслу должна была послужить как бы выездной визой.

Глядя сейчас, как он елозит по полу, одетый по-домашнему в клетчатую рубаху и джинсы цвета хаки, на ногах туфли-мокасины, вы бы ни за что в жизни не догадались, что за импозантную фигуру он представляет собой обычно. Вполне еще молодой… тридцать восемь лет… рослый, шесть футов один дюйм (почти)… осанка потрясающая, можно сказать царственная (так же царственно держался всю жизнь и его отец, Лев «Даннинг-Спонджета»)… густые рыжеватые волосы… длинный прямой нос… выступающий подбородок… Подбородок служит предметом его особой гордости — подбородок Мак-Коев, вот и у старого Льва такой же. Мужественный, крупный, чуть округлый, как рисовали Гибсон и Лейендеккер на портретах йейльских выпускников. Аристократический, если хотите, так считал Шерман. Он был тоже выпускник Йейля.

Но в данный момент весь его вид выражал одно: «Я хочу просто выйти погулять с собакой».

Однако пес, похоже, понимал его хитрость. И вырывался. Короткие кривые лапы создавали обманчивое впечатление. А попробуй его ухватить, и он превращается в один железный мускул фута на два длиной. Шерман сделал рывок, бросился на него, кобель увильнул, и Шерман ушиб о мрамор коленную чашечку. Это его обозлило.

— Стой, тебе говорят, Маршалл, — повторял он. — Да стой, же, черт бы тебя драл.

Кобель снова увернулся, Шерман еще раз ушиб колено и теперь разозлился не только на таксу, но и на жену. Новый дизайнер, видите ли, объявился. Развела тут всю эту мраморную показуху. Вдруг он увидел на полу шелковистый черный носок дамской туфли — над ним стояла жена.

— Как у вас весело. Чем это ты занимаешься, Шерман?

Не поднимая головы:

— Хочу вывести Маршалла погулять.

«Погулять» прозвучало как стон, потому что такса применила вихляющий маневр, и Шерман был вынужден обхватить ее поперек брюха.

— А ты знаешь, что идет дождь?

Все так же глядя вниз:

— Знаю.

Наконец удалось защелкнуть карабин на ошейнике.

— Какая вдруг трогательная забота о Маршалле.

Минуточку. Это что, ирония? Неужели она что-то подозревает?

Шерман поднял голову.

Но жена улыбалась, кажется, вполне искренне… У нее приятная улыбка… Моя жена еще очень недурна собой.. Тонкие, правильные черты лица, большие и ясные голубые глаза, густые каштановые волосы… Но ей сорок лет!. От этого никуда не денешься… Сегодня еще недурна… А завтра будут говорить: недурно сохранилась… Это, конечно, не ее вина… Но ведь и не моя же!

— Знаешь, что я предлагаю, — говорит она. — Давай я схожу погуляю с Маршаллом. Или можно попросить Эдди. А ты ступай наверх и почитай что-нибудь Кэмпбелл перед сном. Она будет страшно рада. Ты нечасто бываешь дома так рано. Хорошо?

Он посмотрел ей в глаза. Нет, она не хитрит. Она от души это предлагает! И однако же несколькими фразами она раз-два! — и связала его по рукам и по ногам, оплела путами вины и логики. Пусть и неумышленно.

Во-первых, тем, что Кэмпбелл лежит сейчас в кроватке — мое единственное дитя! невинная шестилетняя крошка! — и хочет, чтобы он почитал ей перед сном… а он вместо этого собирается… ну, что он там ни собирается… Это один укор совести! Во-вторых, тем, что он, как правило, слишком поздно возвращается домой и совсем ее не видит… Второй укор совести! Кэмпбелл он обожает! — любит больше всего па свете! А тут еще человеческая логика. Жена, чье доброе лицо он сейчас перед собой видит, внесли разумное, дружелюбное предложение, такое логичное, что… что у него просто нет слов! На всем свете не наберешься благовидных предлогов, чтобы обойти эту неоспоримую логику. И ведь жена только хотела как лучше.

— Ну так что, пойдешь? — говорит она. — То-то Кэмпбелл обрадуется! А я позабочусь о Маршалле.

Мир перевернулся вверх тормашками! Он, Властитель Вселенной, сидит на карачках на полу у ног жены и лихорадочно ищет подходящий предлог, чтобы как-нибудь обойти ее логичные, доброжелательные доводы. «Властителями Вселенной» назывались жуткие, ярко раскрашенные пластиковые уродцы, четыре в коробке, которыми любила играть его безупречная во всех прочих отношениях дочь. Похожие на нордических богов, развивающих мускулатуру, они носили какие-то дурацкие имена: Дракон, Ахор, Рыжегрив и Блутопг — и были на редкость безобразны, даже для пластиковых игрушек. Тем не менее однажды в состоянии эйфории после заключения сделки по беспроцентным облигациям, принесшей ему 50000 долларов комиссионных, — вот просто так, снял трубку, переговорил, и готово! — ему на ум пришло это название. На Уолл-стрит он и еще несколько ему подобных — сколько всего? триста, четыреста человек? пятьсот? — стали… именно что «Властителями Вселенной». Для них не существует пределов! Понятно, что он не обмолвился насчет этого ни одной живой душе. Не такой дурак. Но выражение «Властитель Вселенной» постоянно вертелось у него в голове. И вот, пожалуйста, «Властитель Вселенной» сидит на полу в обнимку с таксой, повязанный добротой, совестью и логикой… Почему бы ему, раз он «Властитель Вселенной», не объяснить жене просто и ясно: послушай, Джуди, я тебя по-прежнему люблю, и люблю нашу дочь, и наш дом, и наш образ жизни, и не хочу ничего менять, просто я, «Властитель Вселенной», — еще вполне молодой мужчина в соку и заслуживаю время от времени большего под настроение.

…Но он знал, что никогда в жизни не осмелится облечь такие мысли в слова. И поэтому в душе у него стала подниматься досада на жену. Сама же затеяла, разве нет?.. Эти дамочки, с которыми ей теперь нравится водить дружбу… не женщины, а… ходячие рентгенограммы, пришло ему вдруг в голову. Такие тощие, все ребра видны, как на рентгене… Прозрачные на просвет. Болтают про интерьеры и ландшафтную архитектуру!… Посещают спортивные занятия, натягивая на поджарые ляжки лайкровые тренировочные трико… А что проку-то? Проку же — ноль! Достаточно поглядеть, какое у нее худое лицо, какая тощая шея… Он представил себе женину шею и лицо… Костлявая, что правда, то правда… Вот тебе и спортивные занятия. Она такая же, как они все.

Собравши всю свою досаду, он наконец сумел распалить в себе знаменитую ярость Мак-Коев. Кровь бросилась в лицо. Набычился. И сквозь крепко сдавленные зубы простонал: «Джууууди!» А потом, подняв сведенные в щепоть три пальца левой руки, играя желваками скул и пламенея взором, произнес:

— Слушай… Я намерен — выйти-с собакой… И я — выйду — с собакой… Ясно?

Еще не договорив, он почувствовал, что перебрал, что взял несоразмерно серьезный тон, но пойти на попятный было выше его сил. В конце концов в этом и есть секрет знаменитой ярости Мак-Коев, прославленной по всему банковскому миру… и повсеместно: в любой мелочи не давать слабину.

Джуди поджала губы. Тряхнула головой.

— Пожалуйста. Делай как знаешь, — проговорила она без выражения… Повернулась, пересекла холл и взошла по великолепным ступеням.

Шерман, как был на коленях, смотрел ей вслед, но она не оглянулась. Делай как знаешь. Он взял над нею верх. Долго ли умеючи. Но победа не принесла удовлетворения. Еще один спазм совести.

Властитель Вселенной поднялся с пола и, не выпуская собачьего поводка, изловчился напялить плащ, старый, но несокрушимый английский макинтош с разрезом сзади и массой карманов, хлястиков и пряжек. Купленный у «Кнауда» на Мэдисон авеню. Раньше Шерман считал, что поношенный вид этой вещи — как раз то, что надо. Но теперь начал сомневаться. Дернув за поводок, он потащил таксу через площадку и нажал кнопку лифта.

Два года назад кооперативные владельцы дома приняли решение: чем платить за круглосуточное дежурство при лифте 200000 в год ирландцам из Куинса или пуэрториканцам из Бронкса, лучше перейти на автоматику. Сейчас это было Шерману как раз кстати. В таком затрапезном виде, с упирающимся псом на поводке, мало приятного стоять лицом к лицу с лифтером в мундире полковника австро-венгерской армии времен войны 1870 года.

Лифт пошел вниз, двумя этажами ниже остановился. Квартира Браунингов. Дверцы разъехались, в кабину вступил толстощекий, гладковыбритый Поллард Браунинг. Он смерил взглядом Шермана, его старый макинтош и таксу и без тени улыбки произнес:

— Привет, Шерман.

Это «Привет, Шерман» прозвучало как бы на расстоянии вытянутой руки и содержало в четырех слогах целое высказывание: «В этом плаще и с этим псом на поводке ты роняешь марку нашего нового, отделанного красным деревом лифта».

Шерман пришел в ярость, но все-таки нагнулся и взял таксу на руки. Браунинг был председателем правления кооператива. Коренной уроженец Нью-Йорка, он словно бы и на свет появился сразу старшим партнером своей фирмы и старостой Ассоциации жильцов центральных улиц. Сейчас ему было сорок, но он уже два десятка лет выглядел пятидесятилетним и носил волосы гладко зачесанными назад. На нем был безукоризненный темно-синий костюм, белоснежная рубашка, галстук в черно-белую шашечку и никакого плаща. Он встал лицом к двери, потом, пока спускались, еще раз покосился на Шермана, ничего не сказал и снова отвернулся.

Шерман знал его с детства, они вместе учились в Бакли-скул. Браунинг был толстым, румяным маленьким снобом, в девятилетнем возрасте он уже драл нос из-за того, что-де фамилия Мак-Кой провинциальная, а вот они, Браунинги, настоящие Нью-Йоркцы. Он дразнил Шермана «Шерман Мак-Кой, сиволапый ковбой».

Наконец лифт остановился на нижнем этаже. Браунинг спросил:

— А ты знаешь, что идет дождь?

— Знаю.

Браунинг посмотрел на таксу, покачал головой и произнес:

— Шерман Мак-Кой, друг лучшего друга человека.

— Это она и есть?

— Она?

— Ты с восьмого этажа пыжился придумать какую-нибудь остроту. Вот это она и есть?

Слова Шермана должны были прозвучать как дружеская шутка, но он сам почувствовал, что досада выплеснулась через край.

— Не понял, — ответил Браунинг и вышел из лифта.

Швейцар с улыбкой и поклоном распахнул перед ним парадную дверь. Под протянутым поперек тротуара тентом Браунинг прошел к своей машине. Шофер открыл дверцу. Ни единая капля дождя не окропила его безупречного одеяния, и вот он уже отчалил, гладко, плавно, и затерялся среди роя красных задних огней, несущихся по Парк авеню.

И никакого тебе прорезиненного макинтоша на жирной, лоснящейся спине Полларда Браунинга.

Дождь на самом деле шел совсем слабый, и ветра не было. Но пса такие погодные условия решительно не устраивали. Он начал отбиваться еще на руках у Шермана. Маленький, а сильный, стервец. Шерман поставил его на резиновую дорожку под тентом и, держа поводок за самый конец, вышел под дождь. В темноте высокие дома на той стороне улицы стояли точно мрачная черная стена, подпирающая мутно-красное городское небо. Оно рдело, точно воспаленное.

А что, погода как погода, ничего особенного. Шерман потянул за поводок. Но пес вонзил когти в резиновую дорожку.

— Пошли, Маршалл.

В дверях стоял швейцар и наблюдал.

— Я вижу, он не настроен развлекаться, мистер Мак-Кой.

— Я тоже. (Так что можешь держать свои замечания при себе, мысленно добавил Шерман.) Пошли, Маршалл, пошли, тебе говорят.

Сам Шерман стоял на дожде и тянул поводок, но пес уперся и ни с места. Шерман поднял его и переставил с резиновой дорожки на асфальт. Маршалл сразу же рванулся обратно к подъезду. Ремешок натянулся в струну. Сейчас стоит его чуть ослабить и начинай все сначала. Собака и хозяин тянули каждый в свою сторону, кто перетянет. Молодецкая забава на Парк авеню. Еще этот швейцар чертов стоит и глазеет, нет чтобы вернуться на свое место в вестибюле.

Шерман навалился уже всерьез. И протащил пса по тротуару на полшага. Собачьи когти проскрежетали по асфальту. Может быть, если его так волочь, он в конце концов уступит и пойдет своим ходом?

— Ну идем, Маршалл! Только до угла.

Он еще раз дернул и стал тянуть изо всех сил. Пес проехал еще на два шага. Едет, но лапами не перебирает! Не сдается! У него, у гада, центр тяжести чуть не под землей. Тащишь, будто сани, груженные кирпичом. Только бы зайти за угол, черт бы его драл. Это все, что нужно. Казалось бы, обычная вещь… Шерман опять дернул за поводок и потащил, весь подавшись вперед, словно матрос навстречу штормовому ветру. В прорезиненном плаще стало невыносимо жарко. По лицу струился дождь. Пес упирался, растопырив все четыре лапы. На плечах у него вздулись желваки мышц. Зад вихлял из стороны в сторону. Шея напряженно вытянулась. Спасибо хоть не лает, а едет молча, только когти скрежещут. Уперся, и ни в какую! Шерман, опустив голову, ссутулив плечи, сквозь тьму и дождь волок зловредное животное по Парк авеню. Капли дождя барабанили по затылку.

Наконец он опустился на корточки и снова взял таксу на руки, при этом оглянувшись на швейцара. Все стоит, чтоб ему! Кобель стал извиваться и выворачиваться. Шерман споткнулся, посмотрел под ноги: оказывается, он запутался в поводке. И прямо так, едва переступая, засеменил дальше. Вот, слава богу, и угол. Телефон-автомат. Шерман опустил пса на асфальт.

Черт! Чуть не удрал! Шерман едва успел поймать конец поводка. Весь в поту, сердце колотится, волосы мокрые. Надел петлю поводка на локоть. Собака рвется. Поводок опять опутал ему ноги. Подняв трубку и зажав ее между плечом и щекой, Шерман нащупывает в кармане четвертак, опускает в прорезь, набирает номер.

Три гудка, и женский голос отвечает:

— Алло?

Но голос не Марии. Наверно, это ее подруга Жермена, у которой она снимает квартиру. Поэтому он просит:

— Пожалуйста, позовите Марию.

Женщина говорит:

— Шерман! Это ты?

Вот черт! Джуди! Набрал собственный номер! Какой ужас. Он беспомощно молчит.

— Шерман?

Он вешает трубку. Господи! Что теперь делать? Надо будет набраться нахальства и, если она спросит, притвориться, что понятия не имеешь, о чем речь. В конце-то концов, он произнес всего каких-то три слова, она не может быть совершенно уверена.

Да нет, бесполезно. Она его, конечно, узнала. Да и не умеет он притворяться. Она сразу угадает обман. С другой стороны, что же еще делать?

Он стоял в темноте под дождем у телефона. Вода просочилась за шиворот. Он тяжело дышал и думал. Что теперь будет? Как она его встретит? Что скажет? Очень ли сильно она разозлилась? На этот раз у нее действительно есть причина. И если она вздумает закатить ему сцену, это будет вполне справедливо. Дьявольщина! Надо же было оказаться таким болваном! Он крыл себя последними словами. На Джуди он больше совсем не сердился. Сумеет ли он дома держаться как ни в чем не бывало, или дело совсем плохо? Неужели он по-настоящему ее ранил?

Вдруг Шерман заметил, что в мокрой, густой тени деревьев и старых домов к нему приближается какая-то фигура. Даже на расстоянии двадцати шагов, в темноте, он определил, что это движется тайный ужас каждого обитателя Парк авеню южнее Девяносто шестой улицы: чернокожий парень, долговязый, длинноногий, в белых кроссовках. Вот он уже в пятнадцати шагах, в десяти… Шерман стоял и смотрел прямо на него. Пусть, пусть подойдет! И шагу назад не сделаю. Это моя территория. Стану я отступать перед уличной шпаной!

Внезапно чернокожий парень повернул на девяносто градусов и перешел на ту сторону улицы. По его черному лицу, когда он оглянулся на Шермана, скользнул желтый отсвет натриевого фонаря.

Перешел на ту сторону! Вот повезло!

Шерману Мак-Кою и в голову не пришло представить себе, что увидел черный парень: сильно вымокшего белого тридцативосьмилетнего мужчину в каком-то вроде военного образца плаще с клапанами и пряжками, который держит на руках вырывающуюся собаку и смотрит прямо на него, что-то еще при этом бормоча себе под нос.

Шерман стоял у телефона и не мог отдышаться. Что же делать? Как поступить? Ему уже никуда не хотелось, он бы рад вернуться домой. Но если прямо сейчас вернуться, это будет слишком очевидно, не так ли? Значит, он вышел не с собакой погулять, а именно позвонить. И притом, что бы ни собиралась ему сказать Джуди, он еще к встрече с нею не готов. Надо хорошенько подумать. И посоветоваться. И чтобы этот сволочной пес не рвался с поводка под крышу.

Поэтому он выудил из кармана еще один четвертак, вызвал из недр памяти номер телефона Марии. Сосредоточился. Повторил про себя. И медленно, старательно набрал, словно впервые в жизни пользовался такой технической новинкой, как телефон.

— Алло?

— Мария?

— Да?

— Это я, — чтобы уж совсем без риска.

— Шерман? — У нее получалось «Шууман».

Шерман удостоверился, что не ошибся. Это несомненно Мария, ее неотчетливый южный выговор, искажающий гласные и сглатывающий согласные.

— Слушай, — сказал он. — Я сейчас зайду. Я тут поблизости, возле телефона. Всего за два квартала.

В ответ — молчание, которое он истолковал как выражение недовольства. Наконец она спросила:

— Где же это ты, интересно, пропадал?

Шерман мрачно рассмеялся:

— Сейчас приду. Тогда узнаешь.

Лестница старого перестроенного особняка скрипела под шагами. На каждой площадке горела кольцеобразная двадцатидвухсвечовая флюоресцентная трубка, известная под названием «нимб домохозяина», отбрасывая на сизо-зеленые стены слабый чахоточный свет. Двери квартир были облеплены бессчетными разнокалиберными замками, врезанными в столбик, один над другим. Филенки обиты железом — не проломить, косяки укреплены стальными штырями — не высадить, замочные скважины прикрыты металлическими щитками — никакая отмычка не пролезет.

В сладостные минуты, когда царствовал мирный Приап безо всяких кризисов и скандалов, Шерман взбегал на пятый этаж к Марии, пылая романтическим предвкушением. Настоящая богема! Все — подлинно, все замечательно подходит для тех мгновений, когда Властитель Вселенной сбрасывает с себя кислые приличия и позволяет разгуляться своим гормонам! Единственная комната с двумя чуланчиками — кухней и санузлом, так называемая однокомнатная квартира на пятом этаже окнами во двор, которую Мария подснимает у своей подруги Жермены, — это ну просто в своем роде совершенство! Сама Жермена — не женщина, а нечто неописуемое. Шерман видел ее только два раза. Сложена, как уличный пожарный кран с круглой головой, на верхней губе — устрашающая черная поросль, практически настоящие усы. Шерман не сомневался, что она лесбиянка. Ну и что? Это все — жизнь! Нью-йоркская, свободная, непристойная. Огонь в паху!

Но сегодня Приап не царствовал. Сегодня неприглядность бывшего особняка давила на Властителя Вселенной.

Только такса радовалась от души, весело переваливая длинное тело со ступени на ступень. Здесь было тепло и сухо, да и место знакомое.

Пока поднялся до двери, Шерман, к собственному удивлению, запыхался и вспотел. Он чувствовал, как под плащом, ковбойкой и майкой у него горит кожа.

Не успел постучать, как дверь приоткрылась. Вот наконец и Мария. Но она стояла, придерживая дверь. Смерила Шермана взглядом с головы до ног, словно бы сердясь. Глаза над удивительными выпуклыми скулами блестят. Черные волосы подстрижены в виде шлема. Губы поджаты в плотное "О". Но вот они раздвинулись в улыбку. Мария шмыгнула носом и хихикнула.

— Ну, ты что это? — сказал Шерман. — Дай войти. Подожди, сейчас услышишь, что случилось.

Тогда Мария отпахнула дверь во всю ширину, но не пошла впереди него в комнату, а осталась стоять, прислонясь спиной к косяку, нога за ногу и руки скрещены под грудью. Она смотрела на него и усмехалась. На ногах у нее были черно-белые плетеные туфельки на высоких каблуках. Шерман плохо разбирался в фасонах обуви, но это, насколько он понимал, был последний писк. Костюм ее состоял из белой габардиновой юбки, очень короткой, намного выше колен, открывающей стройные, как у танцовщицы, ноги и перетягивающей узкую талию, и белой шелковой блузы с глубоким вырезом на груди. Свет в крохотной прихожей падал так, что наглядно очерчивал всю ее фигуру: темные волосы, эти выступающие скулы, тонкий нос, выгиб полных губ, матовую блузу, матовый верх сдобных грудей и мерцающие шелковые ноги, скрещенные в такой непринужденной позе.

— Шерман (Шууман). Какая прелесть. Знаешь, ты ужасно похож на моего маленького братика.

Властитель Вселенной, слегка раздосадованный, тем не менее прошел в дверь.

— Господи! Ты бы знала, что сейчас произошло!

Мария, не меняя позы, посмотрела на таксу, занятую обнюхиванием ковра.

— Привет, Маршалл (Муушал). Привет, ты, мокрая колбаса.

— Нет, правда. Ты бы знала…

Мария рассмеялась звонче и захлопнула дверь.

— Шерман… У тебя такой вид, будто тебя только что смяли в комок, — она смяла в горсти воображаемый лист бумаги, — и выбросили.

— Вот именно так я себя и чувствую. Ты только послушай, я…

— Ну вылитый мой братик. Каждый божий день он приходил из школы весь встрепанный и пуп наружу.

Шерман посмотрел на себя… Действительно. Ковбойка вылезла из штанов, майка задралась, и пуп был наружу. Он заправил ковбойку, не снимая плаща. Располагаться здесь было некогда. Нельзя задерживаться. Только вот как сделать, чтобы Мария это поняла?

— Каждый божий день мой братик ввязывался в драку…

Шерман перестал вслушиваться. Его этот Мариин братик порядком раздражал. И не столько потому, что таким сравнением она намекала на его, Шермана, ребячливость, а просто незачем ей так много о нем говорить. Вообще Мария на первый взгляд не соответствовала распространенным представлениям о девушке с американского Юга. Она скорее походила на итальянку или гречанку. Только говорила как южане, заведется — не остановишь. Она все еще продолжала рассказывать, когда Шерман, не дождавшись, громко произнес:

— Знаешь, я сейчас звонил тебе из автомата, и представляешь, что случилось?

Но Мария повернулась к нему спиной, вышла на середину комнаты, сделала пируэт и стала в позу: голова склонена к плечу, руки в боки, нога на высоком каблуке небрежно выставлена вперед, а плечи откинуты и спина выгнута так, что выпятились груди. Чуть выждав, она задорно спросила:

— Ты ничего нового не замечаешь?

Господи, о чем это она? Шерману сейчас было не до новшеств. Однако он послушно огляделся. Прическа у нее, что ли, новая? Или украшение какое-нибудь? Этот ее чертов муж увешал ее драгоценностями, разве упомнишь? Нет, наверно, что-то в квартире. Он обвел глазами комнату. Сто лет назад это, по-видимому, была детская спальня. С маленьким выступом — фонарем, а в нем три окошка в свинцовых переплетах и полукруглый диван. Мебель?.. Те же три старых венских стула, тот же невзрачный дубовый стол на одной ноге, тот же пружинный матрас на деревянном ящике, прикрытый вельветовым покрывалом, а на нем разбросаны для виду пестрые диванные подушки. Вся обстановка кричит об одном: кое-как, и ладно. Нет, тут ничего не переменилось.

Шерман покачал головой.

— Неужели правда не замечаешь?

Мария кивнула в сторону матраса.

И тогда Шерман заметил над ним на стене небольшую картину в рамке светлого дерева. Подошел на два шага. Это было изображение голого мужчины сзади, набросанное грубыми черными штрихами, как нарисовал бы восьмилетний ребенок, если допустить, что восьмилетнему ребенку вздумается рисовать голого мужчину. Мужчина, судя по всему, принимал душ, во всяком случае, у него над головой имелось что-то похожее на душевую воронку и от нее отходили веером неровные черные линии. Мазутом, что ли, обливается? Тело мужчины было кое-как заляпано сиренево-розовой краской, словно в ожогах. Господи, какая мазня… Гадость… Но от картины исходил священный аромат «серьезного искусства», и поэтому Шерман поостерегся высказываться начистоту.

— Где это ты взяла?

— Нравится? Ты знаешь его работы?

— Чьи?

— Филиппе Кирацци.

— Нет, не знаю.

Она широко улыбалась.

— Про него уже была большая статья в «Таймс».

Чтобы не выступить в роли уолл-стритовского филистера, Шерман снова обратился к созерцанию шедевра.

— М-да, в этом есть… как бы это сказать?.. какая-то прямота. — Он подавил желание съязвить. — Где взяла?

— Он сам мне подарил, — хвастливо.

— Какая щедрость.

— Ну, четыре работы Артур у него купил. Четыре больших полотна.

— Но подарок он преподнес не Артуру, а тебе.

— Мне хотелось одну для себя. Те, большие, собственность Артура. А ведь Артуру, если бы я ему не растолковала, ему бы что Филиппе, что… уж и не знаю кто — все равно.

— Мм.

— Тебе не нравится, да?

— Да нравится. Но, понимаешь, я сейчас в полной растерянности. Я сделал ужасную глупость.

Мария опустила плечи, отошла с середины комнаты и села на край кровати, как бы говоря: «Ну ладно, рассказывай, я слушаю». Она перекинула ногу на ногу. Белая юбка высоко задралась. И хотя ее шикарные ноги, эти до половины открывшиеся ляжки и стройные голени, сейчас не имели отношения к делу, Шерман не мог отвести от них взгляд. Обтянутые лоснящимся шелком, они блестели и переливались, стоило ей чуть шевельнуться, и по ним пробегали блики.

Шерман остался стоять. У него было мало времени. Сейчас она поймет почему.

— Выхожу я погулять с Маршаллом, — Маршалл теперь лежал, развалясь, на половичке у двери, — а на улице льет. Я с ним так намучился…

Пока дошло до телефонного разговора, Шерман, повествуя о своих несчастьях, совсем разволновался. Он, правда, заметил, что Мария если и чувствует к нему сострадание, то выхода своему чувству не дает, но сам он взять себя в руки уже не мог. Горячась, он приступил к главному: какие ощущения он испытал, когда повесил трубку, но тут Мария прервала его, пожав плечами и отмахнувшись:

— Ой, Шерман, ерунда это.

Шерман выпучил на нее глаза.

— Подумаешь, по телефону позвонил! Я вообще не понимаю, почему бы тебе было не сказать: «Извини, ради бога. Я звоню своей знакомой Марии Раскин». Лично я Артуру не тружусь врать. Не то чтобы я ему все до мелочи сообщала, но врать не вру.

А он — мог бы он вот так же нахально? Он попробовал представить себя в такой роли.

— Гм-м-м-м, — у него получился почти стон. — Интересно, Значит, выхожу я в половине десятого из дома якобы погулять с собакой, а потом звоню и говорю: «Прости, пожалуйста, на самом деле я вышел, чтобы поговорить по телефону с Марией Раскин»?

— Знаешь, какая разница между тобой и мной, Шерман? Ты жалеешь свою жену, а я Артура нисколечко не жалею. Ему семьдесят два года. Он знал, когда женился на мне, что у меня есть свои знакомые, и знал, что они не в его вкусе, а его знакомые, у него их полно, они не в моем вкусе, это ему тоже было известно. Я их просто не перевариваю, всех этих старых жидов… Не гляди на меня, пожалуйста, так, будто я сказала что-то ужасное. Артур сам так выражается. И еще — «гои». А я у него — «шикса». До него я ничего такого в жизни не слышала. Ты бы вот был замужем за евреем, тогда бы и высказывался. Да я за пять лет столько наслушалась еврейских разговоров — уж как-нибудь да могу себе позволить словечко-другое из ихнего лексикона.

— Он знает, что у тебя есть эта квартира?

— Нет, конечно. Я же говорю, я ему не вру, но и не сообщаю про каждую мелочь.

— А это — мелочь?

— Гораздо ближе к мелочи, чем ты думаешь. Но мороки хватает. Домохозяин вот опять взбеленился.

Мария встала, подошла к столу, взяла и протянула Шерману лист бумаги, а сама вернулась обратно и снова села на край кровати. Это было письмо из адвокатской фирмы «Голан, Шендер, Моган и Гринбаум», адресовано «мисс Жермене Болл по вопросу о ее статусе квартиросъемщицы в домовладении „Уинтер пропертиз, инкорпорейтед“ с пониженной квартплатой». Но Шерману было не до того. Он не мог сейчас вникать в суть дела. Время уходило даром. Мария перескакивала на разные другие темы. А ведь уже очень поздно.

— Не знаю, Мария. Об этом пусть Жермена позаботится.

— Шерман.

Она улыбалась, блестя зубами. Встала.

— Шерман. Подойди сюда.

Он сделал два шага по направлению к ней. Но не подошел близко. А она, судя по выражению ее лица, имела в виду — совсем близко.

— Ты думаешь, у тебя будут неприятности с женой всего-то из-за телефонного звонка?

— Не думаю, а знаю, что у меня будут неприятности.

— Ну тогда, раз у тебя все равно будут неприятности ни за что, почему бы тебе не заслужить их, по крайней мере, а?

Она прикоснулась к нему. И царь Приап, испуганный было до смерти, восстал из мертвых. С кровати Шерман краем глаза заметил, что такса поднялась с половика, подошла и смотрит на них, виляя хвостом.

Вот черт! А вдруг собаки могут как-то дать знать?.. Может быть, собаки каким-то образом показывают, если они были свидетелями чего-то такого?.. Джуди разбирается в животных, чуть что не так, квохчет и трясется над своим Маршаллом, даже противно. Что, если таксы ведут себя как-нибудь по-особенному после того, как наблюдали такие вещи? Но тут его нервное напряжение растаяло и ему стало на все наплевать. Его Наидревнейшее Величество царь Приап, Властитель Вселенной, угрызений совести не ведал.

Шерман отпер дверь и вошел к себе в квартиру, нарочито громко беседуя с собакой:

— Молодец, Маршалл, умница, хорошая собачка.

Разделся, шумно шурша прорезиненным макинтошем, отдуваясь и побрякивая пряжками.

Джуди не показывалась.

В мраморный холл внизу выходили двери столовой, гостиной и небольшой библиотеки. В каждой комнате блестели и лучились на своих раз навсегда определенных местах полированные резные завитки мебели, хрусталь, лампы под шелковыми кремовыми абажурами, лаковые шкатулки и прочие немыслимо дорогостоящие «находки» его жены, начинающего декоратора. Потом Шерман заметил, что кожаное кресло с закрылками, всегда стоявшее в библиотеке передом к двери, повернуто наоборот, и сверху над спинкой виднеется макушка Джуди. Рядом горит лампа. Якобы Джуди читает.

Шерман остановился в дверях:

— Вот мы и вернулись!

Никакого отклика.

— Ты была права: я вымок насквозь, и Маршалл не получил ни малейшего удовольствия.

Она не повернулась к нему. Из-за спинки кресла только донесся ее голос:

— Шерман, если ты хотел поговорить с какой-то Марией, зачем было звонить мне?

Шерман сделал один шаг в комнату.

— О чем ты? С кем я хотел поговорить?

Голос:

— Ради бога. Не трудись лгать.

— Лгать? Да о чем?

Тогда Джуди высунула голову сбоку из-за спинки. И так на него посмотрела!

С екающим сердцем Шерман сделал еще несколько шагов, обошел кресло. Лицо Джуди в венце пушистых каштановых волос выражало муку.

— Что ты такое говоришь, Джуди? Я не понимаю.

Она была так расстроена, что не сразу смогла выговорить:

— Видел бы ты сам, какое у тебя сейчас фальшивое выражение лица.

— Я совершенно не понимаю, о чем ты!

Голос у него сорвался, дал петуха. Джуди усмехнулась:

— Ну хорошо, ты будешь утверждать, что не звонил сюда и не просил к телефону некую Марию?

— Кого?

— Какую-то шлюху, так надо понимать, по имени Мария.

— Джуди, клянусь богом, я совершенно не знаю, о чем речь! Я ходил гулять с Маршаллом! Да я и не знаком ни с одной Марией. Кто-то сюда позвонил и попросил к телефону Марию?

— О боже! — Она встала с кресла и саркастически посмотрела ему прямо в глаза.

— И у тебя хватает духу?.. Неужели я не знаю твоего голоса?

— Может, и знаешь, но сегодня по телефону ты его не слышала. Клянусь богом.

— И врешь! — Она жалко улыбнулась. — Ты очень плохой притворщик. И очень плохой человек. Строишь из себя невесть кого, а на самом деле просто дрянь. Ты ведь врешь, да?

— Нет, не вру. Клянусь богом, я пошел погулять с Маршаллом, вернулся, и вот, пожалуйста… то есть я даже не знаю, что сказать, потому что не понимаю, о чем речь. Ты хочешь, чтобы я доказывал отрицательное утверждение?

— Отрицательное утверждение. — Она брезгливо повторила ученый термин. — Ты достаточно долго отсутствовал. Ходил пожелать ей спокойной ночи? И подоткнуть одеяльце?

— Джуди…

— …Ходил, да?

Шерман отвернул лицо от ее негодующего взгляда и со вздохом вскинул руки кверху ладонями.

— Слушай, Джуди, ты абсолютно… совершенно… полностью не права. Клянусь тебе перед богом.

Она молча смотрела на него, И вдруг глаза ее наполнились слезами.

— Ты… ты клянешься перед богом? О Шерман! — Она шмыгнула носом, сглатывая слезы. — Я не собираюсь… Я ухожу наверх. Телефон — вот он. Можешь звонить отсюда. — Она говорила сквозь слезы. — Мне нет дела. Мне совершенно нет дела.

Джуди вышла из комнаты. Каблуки простучали по мрамору в направлении лестницы.

Шерман сел к столу в вертящееся кресло. Запрокинул голову. Вверху по всем четырем стенам тянулся деревянный фриз-барельеф, резьба по красному дереву, изображающий людей, идущих друг за другом по улице. Его изготовили по специальному заказу Джуди в Гонконге за бешеные деньги… мои деньги. Шерман переменил позу, наклонился над столом. Черт бы ее драл… Он постарался распалить в себе пламя праведного гнева. Правы были родители, когда его отговаривали. Разве он не заслуживал лучшей партии? Джуди старше на два года, и мама мягко предупреждала, что такие вещи рано или поздно могут оказаться существенными, то есть понимай так, что непременно окажутся. И что же, он ее послушал? Как бы не так. И отец, говоря будто бы про Каулса Уилтона и его недолгий скандальный брак с никому не знакомой еврейской девушкой, заметил тогда: «Разве нельзя влюбиться в богатую девушку из приличной семьи?» А он что? Послушал отца? Куда там… И все эти годы Джуди, дочь преподавателя истории в каком-то колледже на Среднем Западе — дочь простого провинциального учителя истории, — корчила из себя интеллектуальную аристократку, однако не гнушалась пользоваться его, Шермана, деньгами и семейными связями, чтобы завести полезные знакомства и начать этот свой дизайнерский бизнес, и не постеснялась размазать его фамилию и фотографии их квартиры по страницам дешевых журналов вроде «Дабл-ю» и «Архитектурное обозрение». Разве не правда это? И вот теперь с чем он остался? С сорокалетней женой на руках, да и то она только и знает, что бегает на свою гимнастику…

…и вдруг она представилась ему такой, какой он увидел ее первый раз четырнадцать лет назад в квартире Хэла Торндайка в Гринич-Виллидж. Там были коричневые стены и длинный стол, заставленный конусами салфеток, а публика более чем богемная, если он правильно понимал смысл этого слова, и среди гостей была девушка с пушистыми каштановыми волосами и таким милым, славным лицом, в отважно коротком облегающем платьице, нисколько не скрадывающем безупречную фигурку. Он вдруг снова ощутил ту невыразимую словами близость, которая тогда окутывала их, как кокон, у него в квартире на Чарльз-стрит и у нее на Девятнадцатой западной и отгораживала их от всего, что было привито ему родителями, и Бакли-скул, и колледжем Святого Павла, и Йейльским университетом. Он даже вспомнил слово в слово, как говорил ей, что их любовь преодолеет все-все…

А теперь она, сорокалетняя, безукоризненно заморенная диетой и гимнастикой, ушла наверх в слезах.

Шерман отвалился на спинку кресла. Не он первый, не он последний осознает свою беспомощность перед женскими слезами. Он уронил на грудь свой великолепный подбородок. Сник.

И в рассеянности надавил кнопку на столешнице. Сразу же раздвинулись шторки шкафчика «под-шератон», обнаружив экран телевизора, — еще одна художественная находка его милого огорченного дизайнера.

Шерман достал из ящика пульт дистанционного управления, щелкнул. Экран зажегся. «Новости». Мэр Нью-Йорка. Сцена. Негодующая толпа, черные лица — Гарлем. Размахивают руками… Скандал. Мэр скрывается. Крики… толкотня. Настоящая драка. Вздор какой-то. Для Шермана во всем этом не больше смысла, чем в порыве ветра. Неинтересно. Щелчок — и телевизор выключен.

Правильно она сказала. Он, Властитель Вселенной, человек жалкий, дрянной. И лживый.

2

Гибралтарская скала

Утром она является Лоренсу Крамеру в сером сумраке рассвета, эта девушка, у которой губы накрашены коричневой губной помадой. Встает рядом. Лица не различить, но он знает, что это она. Не разбирает он и слов, что сыплются мелким жемчугом с ее губ, и тем не менее он понимает, она говорит: «Побудь со мной, Ларри. Приляг со мной, Ларри». Он бы рад! Он бы всей душой! Тогда за чем дело стало? Что мешает ему прижаться губами к этим коричневым губам? Как что? Жена! Все из-за нее, из-за нее, из-за нее!..

Он проснулся от трясения и качки: жена задом сползала с кровати, пятилась раком — ну и зрелище… Дело в том, что супружеское ложе, большой упругий матрац на фанерном основании, занимает почти всю ширину спальни, и чтобы слезть на пол, надо как-то добраться до конца матраца.

Вот она сползла, встала на ноги, наклонилась взять со стула халат. Бедра, обтянутые фланелью ночной рубашки, необъятны. И сразу же он раскаялся в этой мысли. Даже вспотел от стыда. Моя Рода! Ведь она только три недели как родила. Эти чресла дали жизнь его первенцу. Его сыну! Просто еще не возвратилась в прежнюю форму. Надо же понимать.

Но зрелище от этого пригляднее не становится.

Он смотрел, как она просовывает руки в рукава халата. Повернулась к двери. За дверью зажегся свет. Няня из Англии, мисс Безупречность, уже, конечно, на ногах и приступила к безупречному исполнению обязанностей. Ему видно освещенное лицо жены — бледное, заспанное, неприбранное лицо в профиль.

Двадцать девять лет, а уже вылитая мать. Ну до того похожа, потрясающе. Здравствуйте, я ваша теща. Дай только срок, не отличишь. Те же рыжеватые волосы, веснушки, деревенский нос картошкой и круглые щеки. Даже мамашин второй подбородок уже наметился. Готовая местечковая ента. Молодка из нью-йоркского околотка.

Крамер зажмурился, пусть думает, что он еще спит. Она вышла из комнаты, Что-то говорит няне, ребенку. По-особенному сюсюкая, раздельно произносит: «Джошуа». Он уже раскаивается, что мальчика так назвали. Если хотели еврейское имя — чем плохо Дэвид, Дэниель, Джонатан? Он натянул одеяло на плечи. Еще пять или десять минут блаженного полусна. Побыть с Девушкой, у которой коричневая губная помада. Закрыл глаза… Бесполезно. Она не возвращалась. А в голову лезли мысли, какая толкотня будет в метро, если он сейчас же не встанет.

Поэтому он встал. Поднявшись в рост, дошел до конца матраца. Все равно как идешь по дну качающейся лодки. Но ползком не хотелось, противно пятиться раком… Он был в майке и трикотажных трусах. Стоя, заметил, что у него обычная неприятность молодых мужчин — утренняя эрекция. Взял со стула и надел старый клетчатый махровый халат. Они с женой стали по утрам ходить в халатах с тех пор, как в их жизнь вошла англичанка-няня. Одним из трагических недостатков их квартиры было то, что из спальни в ванную проход только через гостиную, а там на диване как раз спала няня и в кроватке под заводной музыкальной игрушкой с клоунчиками, прыгающими на проволоке, помещался младенец. Музыкальную игрушку уже запустили. Она играет только одну мелодию — «Пусть клоуны войдут». Без конца одно и то же: плинк, плинк, плинкплинк, плинк, плинк, плинкплинк, плинк плинк плинкплинк.

Крамер поглядел на себя сверху вниз. Халат не спасал положения. Как палатка на шесте. Только если согнуться в поясе, тогда незаметно. Так что либо идти через гостиную в полный рост, и пусть няня видит, либо согнувшись, будто тебя прихватил радикулит. Крамер стоял за дверью, погруженный во мрак.

Мрак. Самое подходящее слово. Появление в их семье няни наглядно показало ему и Роде, в какой трущобе они живут. Вся их квартира — трехсполовиной комнатная, на нью-йоркском жилищном жаргоне, — была на самом деле разгороженной спальней, просторной, но не более того, на третьем этаже бывшего городского особняка. В ней имелись три окна, выходящие на улицу. Теперешняя так называемая спальня, где он сейчас стоял, была всего лишь узкой щелью за перегородкой из сухой штукатурки. На нее приходилось одно окно. Остальная часть прежней комнаты исполняла роль гостиной, ей достались два других окна. А у входной двери еще две щели, одна — кухня, где не могли разойтись два человека, другая — ванная. Обе без окон. Больше похоже на ходы в термитнике, в зоомагазинах продаются такие. Но квартира обходилась им в 888 долларов ежемесячно — это при стабилизированной квартплате, а если бы не закон о стабилизации цен на жилище, то набралось бы, наверное и все 1500, о чем в их случае не могло быть и речи. А они еще так радовались, когда удалось ее найти! Господи, да в Нью-Йорке сколько угодно его ровесников, тридцатидвухлетних дипломированных специалистов, мечтающих о такой трехсполовиной комнатной квартире в бывшем городском особняке на Семидесятых улицах Вест-Сайда — с высокими потолками, с видом из окон и со стабилизированной квартплатой! Подумать только, прямо оторопь берет. Они едва могли себе это позволить, пока оба работали и получали на двоих жалованья 56000 в год, 41000 после всех вычетов. План был такой, что мать Роды даст денег, вроде бы подарок по случаю рождения ребенка, чтобы на четыре недели оплатить няню, пока Рода не оправится и не вернется на работу. А они за это время подыщут жиличку, которая за стол и кров будет смотреть за ребенком. Теща свою часть плана выполнила, но стало уже более или менее очевидно, что эта мифическая жиличка, которая .согласится спать на диване в вест-сайдском термитнике, в реальной жизни не существует. Так что вернуться на работу Рода не сможет. И придется дальше существовать только на его 25000 (после вычетов), а квартплаты за эту трущобу, даже и стабилизированной, с них причитается 10656 долларов в год.

И то хорошо, что эти мрачные размышления вернули его халату благопристойный вид. Он вышел из спальни.

— Доброе утро, Гленда.

— О, доброе утро, мистер Крамер, — этим своим холодным английским тоном.

Крамер считал, что терпеть не может англичан с их английским акцентом. А на самом деле он перед ними просто робел. В одном этом "О", обыкновенном "О", звучал недвусмысленный упрек «Проспался наконец, слава тебе господи».

Сама няня, полная такая тетя под пятьдесят, уже успела облачиться в идеальную белую униформу и стянула волосы на затылке в безукоризненный пучок. Диван-кровать сложен, сверху накиданы желтые диванные подушки — для придания непринужденного дневного вида. Няня сидит на краешке, спину держит прямо и пьет чай. А ребенок лежит в кроватке, довольный и ублаготворенный. О женщина, имя тебе — Ответственность. Ее нашли через «Агентство Гофа», которое в «Таймсе» рекламировали как самое лучшее и модное. Вот и выкладывай теперь модную цену — 525 долларов в неделю за няню-англичанку. Иногда в разговоре она упоминает разные другие адреса, где ей доводилось работать прежде, — Парк авеню, Пятая авеню, Саттон-Плейс… Ничего не поделаешь, мадам, теперь вы насмотритесь, как живут в Вест-Сайде на четвертом этаже без лифта! Они с женой звали ее Гленда. А она их — только мистер Крамер и миссис Крамер, никаких Ларри и Рода. Все шиворот-навыворот: Гленда, благообразная, прилизанная, попивала чай, а мистер Крамер, хозяин в термитнике, пробирался мимо нее в ванную комнату босиком, с голыми икрами, встрепанный, в вытертом клетчатом махровом халате. В углу, под пыльным деревцем драцены душистой в кадке, уже работал телевизор. Кончился всплеском красок рекламный клип, улыбающиеся лица стали комментировать новости. Впрочем, звук был выключен. Неужели она, такая безупречная, допустит, чтобы в комнате орал телевизор? Интересно, что она на самом деле думает, эта британская арбитресса, поставленная (вернее, посаженная на диван) судить убогий быт Крамеров?

Что до миссис Крамер, то она как раз в это мгновение выходила из ванной, по-прежнему в халате и шлепанцах.

— Ларри, — промолвила она, — глянь-ка, что у меня на лбу, не сыпь ли? В зеркало плохо видать.

Все еще сонный, Крамер посмотрел, что у нее на лбу.

— Ничего там нет, Рода. Прыщик, наверно, будет.

И вот еще это. С тех пор как у них появилась няня, он стал обращать внимание на речь жены. Раньше он ничего предосудительного не замечал, ну разве иногда. Рода окончила Нью-Йоркский университет. Последние четыре года работала редактором в издательстве «Уеверли-Плейс букс». Интеллигентка, можно сказать, когда они познакомились, увлекалась поэзией Джона Эшбери и Гэри Снайдера, могла подолгу рассуждать про Никарагуа и Южную Африку. И тем не менее говорит как необразованная. Это у нее тоже от матери.

Рода прошлепала мимо, и Крамер протиснулся в ванную комнату. Типичный совмещенный санузел. На пруте душевого занавеса сохнет белье и на веревке, протянутой наискось от угла до угла, тоже: детский комбинезончик, два слюнявчика, женские трусы, несколько пар колготок и еще бог весть что, не нянино, разумеется. Крамеру понадобилось пригнуться, чтобы пролезть к унитазу. Мокрые колготки задели его по уху, неприятно. На крышке унитаза валяется влажное полотенце. Он огляделся: куда бы его повесить? Некуда. Бросил на пол.

Помочившись, он сдвинулся на несколько дюймов вправо к зеркалу над раковиной. Снял халат и майку, положил на крышку унитаза. Крамер любил по утрам рассматривать свое лицо и мускулатуру. При такой широкоскулой плоской физиономии, вздернутом носе и крепкой шее никто с первого взгляда не принимал его за еврея. Скорее уж за грека, или славянина, или итальянца, даже и за ирландца — а что, у него вид вполне мужественный. Обидно, конечно, что вон намечается лысина, но и это опять же признак мужественности. Так, с макушки, лысеют профессионалы-футболисты. А уж мускулатура у него… Но в это утро он пал духом. Его шикарные массивные плечи, шея, грудь — дельтовидные, трапециевидные, грудные мышцы, его выпуклые, литые бицепсы, — из них словно воздух выпустили. Атрофия, черт бы вас всех побрал! С тех пор как в доме ребенок и няня, у него нет возможности работать с тяжестями. Он держит снаряды в коробке позади кадушки с драценой и раньше всегда упражнялся рядом с диваном, но разве на глазах у английской няни — или мифической будущей жилички — он может делать упражнения, кряхтеть, ухать, отдуваться, напрягаться, поглядывая сбоку на себя в трюмо? Исключается. Остается признать неизбежное — оставить детские честолюбивые мечты. Теперь ты кормилец семьи, американская рабочая лошадка. И больше никто.

Когда он вышел из ванной, Рода и няня-англичанка сидели бок о бок на диване и смотрели не отрываясь на экран телевизора. Звук теперь был включен. Шла информационная программа «Сегодня».

Рода обернулась к нему и взволнованно сказала:

— Ты только посмотри, Ларри! Это мэр. Вчера в Гарлеме были беспорядки. Такая заварушка! В него бутылкой запузырили!

Но Крамер уже не слышал, как она говорит. Перед ним на экране совершались фантастические дела: какие-то подмостки — драка — вскакивающие с мест люди — потом огромная пятерня заполнила экран и скрыла все остальное; и снова крики, искаженные лица, размахивающие руки. Ну и ну. Впечатление было такое, как будто хулиганы вот сейчас выпрыгнут из телевизора прямо на пол рядом с кроваткой маленького Джошуа. И это программа «Сегодня», а не местные новости. Ее получит к завтраку вся Америка: на глазах у телезрителей граждане Гарлема в порыве праведного гнева сгоняют с трибуны белого мэра. Вон, вон он, со спины, удирает за сцену! Был мэр всего города Нью-Йорка. А теперь мэр только белого Нью-Йорка.

Передача кончилась, и все трое посмотрели друг на друга. Гленда, английская няня, взволнованно проговорила:

— Ну, знаете ли, по-моему, это просто возмутительно. Цветные не ценят, в каких условиях они здесь живут, вот что я вам скажу. У нас в Англии не встретишь цветного в полицейской форме, не говоря уж о влиятельных деятелях, как тут у вас. Да вот на днях в газете было: в стране свыше двухсот мэров из цветных. И им теперь подавай мэра Нью-Йорка на растерзание. Некоторые просто не понимают, когда с ними по-хорошему обращаются, я так считаю.

Она сердито дернула головой.

Крамеры переглянулись. Они поняли друг друга без слов.

Слава Господу в небесах! Какое облегчение! Можно дух перевести. Мисс Безупречность-то оказалась расисткой. В наши дни иметь такие взгляды просто неприлично. Они выдают детство в бедном квартале, принадлежность к низшим слоям общества, дурной вкус. Так что Крамеры все-таки могут смотреть на свою няню-англичанку сверху вниз. Фу-ты ну-ты, прямо камень с души.

Когда Крамер вышел из дому и потопал к метро, только-только кончился дождь. На Крамере был старый непромокаемый плащ, под плащом — всегдашний серый костюм, воротничок рубашки на двух пуговицах, галстук, на ногах белые кроссовки «Найк» с синими полосками сбоку. Кожаные коричневые туфли он нес в белом целлофановом пакете, куда складывают продукты в универсаме.

Ближайшая станция метро, где можно сесть в поезд, идущий в Бронкс, находится на углу Восемьдесят первой улицы и Сентрал-Парк Вест. Крамер обычно ходил по Семьдесят седьмой до Сентрал-Парк, сворачивал за угол и еще четыре квартала до Восемьдесят первой. Он любил этот путь, потому что так проходишь мимо Музея естественной истории. На его взгляд, там самый красивый квартал во всем Вест-Энде, напоминает виды Парижа, хотя в Париже он, конечно, не был. Семьдесят седьмая улица расширяется, по одну сторону, чуть отступя, стоит музей, великолепное здание в псевдороманском стиле из рыжего камня, перед фасадом — несколько деревьев. Молодая листва даже в такой пасмурный день, как сегодня, словно испускала сияние; «вешние изумруды» — мелькнула в голове невесть откуда взявшаяся фраза. А на противоположной стороне, по которой он шел, высятся богатые кооперативные дома, у них там швейцары в дверях и мраморные вестибюли виднеются в полутемной глубине. Крамер снова вспомнил девушку, у которой коричневая губная помада… Представил ее себе гораздо отчетливее, чем во сне. И сжал кулак. Нет, черт возьми, он так и сделает! Он позвонит ей. Надо будет подождать, конечно, пока не кончится суд. Но тогда уж он воспользуется этим номером телефона. Надоело смотреть, как другие ведут настоящую жизнь. Он и эта девушка, у которой коричневая помада… они вдвоем, сидят, глядя в глаза друг другу, за столиком какого-нибудь ресторана, где стойки светлого дерева, и открытая кирпичная кладка, и разные висячие растения, и начищенная медь, и стекла в узорах, а в меню значатся раки по-индейски, телятина, печеные бананы, кукурузные лепешки с кайенпским перцем!

Крамер уже представил себе все в подробностях, как вдруг впереди, из подъезда шикарного дома номер 44 по Семьдесят седьмой улице появилась фигура, вид которой заставил его вздрогнуть.

Это был молодой мужчина, похожий даже на мальчика, круглолицый, с гладко зачесанными назад темными волосами, в длинном просторном пальто с золотистым бархатным воротником. В руке он держал темно-вишневый кожаный портфель-"дипломат", какие покупаются у Мэдлера или у Т. Антони на Парк авеню и своими лоснящимися боками недвусмысленно провозглашают: «Мне цена — 500 долларов». Рука со швейцарским галуном придержала перед ним дверь. Мелкими энергичными шажками он засеменил под тентом к краю тротуара, где его ждал седан «ауди», за рулем — шофер, на заднем боковом стекле — номер: 271, частная автокомпания. Меж тем швейцар выскочил из двери, молодой человек подождал, пока тот его обгонит и откроет ему заднюю дверцу «ауди».

Этот молодой человек был не кто иной, как Энди Хеллер! Он самый, ни малейшего сомнения. Они с Крамером учились в одном классе в Юридической школе, и с каким презрением Крамер смотрел на хитроумного коротышку Хеллера, когда тот, как и следовало от такого ожидать, поступил на работу в юридическую контору Ангстрома и Молнера на Уолл-стрит! Будет теперь, как и сотни ему подобных, год за годом и десятилетие за десятилетием горбиться над бумагами, выверяя запятые, ссылки, формулировки, чтобы, боже упаси, не было ни прорехи в законной броне всяких там процентщиков, залоговых маклеров, фармакологов-косметологов, арбитражеров, дисконтеров, перестраховщиков. А вот Крамер пойдет туда, где бьется пульс жизни, где обитают отверженные и несчастные, и будет стоя и высоко держа голову сражаться в суде за справедливость.

И ведь так оно все, собственно, и вышло. Почему же Крамер переминается с ноги на ногу и не подходит? Не крикнет: «Эй, здорово, Энди!» Между ними всего каких-то пятнадцать шагов. Но Крамер остановился, отвернулся, загородил лицо ладонью, будто соринка попала в глаз. Нет уж, больно ему надо, чтобы Энди Хеллер — да еще на глазах у швейцара, придерживающего дверцу автомобиля, и шофера, готового рвануть с места по первому знаку, — больно ему надо, чтобы Хеллер узнал его и сказал: «Ларри Крамер! Как живешь? Чем занимаешься?» И чтобы он, Ларри, должен был ему ответить: «Да вот, работаю помощником окружного прокурора в Бронксе». Не придется даже добавлять: «За 36600 в год», — это и без него всем известно. А Энди Хеллер будет тем временем разглядывать его старый плащ и поношенный костюм, тесноватый в шагу, и белые кроссовки «Найк», и целлофановый пакет в руке… Крамер стоял отвернув лицо и делая вид, будто трет засорившийся глаз, покуда дверца «ауди» не захлопнулась ватно, как дверца банковского сейфа. И только успел оглянуться и дыхнуть нежным выхлопом роскошного немецкого автомобиля, уносящего Энди Хеллера на работу. А что там у него на работе за «контора», об этом Крамеру даже подумать было невмоготу… Ну его к черту.

Вагон метропоезда "Д", едущего в Бронкс, дергался, кренился и скрипел. Крамер стоял и держался за блестящую металлическую стойку. Лицом к нему на пластиковом сиденье, похожий на нарост на расписанной стенке вагона, горбился старичок с газетой. Крамер разобрал газетный заголовок: «В ГАРЛЕМЕ МИТИНГУЮЩИЕ ИЗГОНЯЮТ МЭРА» — огромными буквами, чуть не во всю полосу. А сверху шрифтом помельче: «Убирайся к себе в Хаимтаун!» На ногах у старичка бело-лиловые кроссовки. Казалось бы, диковатая обувь для человека его возраста. Но на самом деле здесь, в поезде "Д", в ней нет ничего странного. Крамер посмотрел понизу вдоль вагона, — половина пассажиров были в разноцветных кроссовках на выгнутых подошвах, напоминающих большие соусницы. И молодежь, и старики, и мамаши с детьми на руках, да и сами дети тоже. И дело здесь вовсе не в молодежной спортивной моде, как в центре города, где по утрам можно встретить много хорошо одетых белых мужчин и женщин, вышагивающих по тротуарам в таких же кроссовках. Нет, в поезде "Д" причина другая: здесь имеет значение, что они дешевы. Здесь кроссовки на ногах прочитывались как знак «я из трущоб» или «я из испанского квартала».

По какой причине сам он носит кроссовки, Крамеру не хотелось додумывать. Он повел взглядом по ряду сидящих пассажиров. У некоторых в руках были газеты с заголовками про сорванный митинг в Гарлеме, но вообще-то публика в поезде "Д" нельзя сказать чтобы читающая… Отнюдь… Что бы там такое ни произошло в Гарлеме, Бронксу до этого дела нет. Каждый в вагоне смотрел на мир с равнодушием побежденного, стараясь ни с кем не встречаться взглядом.

Внезапно шум мчащегося поезда резко снизился, словно бы разорвался, образовалась короткая пауза, как бывает всегда, когда раскрываются двери между вагонами. Вошли трое — подростки лет по пятнадцать-шестнадцать, черные, в огромных кроссовках с незавязанными толстыми шнурками, замысловато уложенными петлями поверху, и в дутых черных куртках. Крамер расправил плечи и придал лицу скучающее выражение, хотя слегка набычился, чтобы грудинно-ключичные мышцы вздулись как у борца. Один бы на один… один на один он любого из них на кусочки бы разорвал… Но в том-то и дело, что с ними никогда не бываешь один на один… Он каждый день видит таких молодцов в суде… Троица неспешно продвигалась по проходу, вихляясь и перекатываясь с пятки на носок «сутенерской развалочкой». На «сутенерскую развалочку» он тоже вдоволь насмотрелся в суде. В хорошую погоду по Бронксу расхаживают такой походкой столько подростков, кажется, будто колышутся целые улицы. Вот приблизились к нему… Лица, как полагается, равнодушные, без выражения… Ну, хорошо, что они могут сделать?.. Но они обошли его с двух сторон и повихляли дальше… Ничего не случилось. Понятное дело, что ничего. Такой бык, такой здоровый жеребец, как он… Уж с кем, с кем, а с ним они бы никогда не рискнули задираться. Но все равно, когда поезд наконец остановился на станции «161-я улица», Крамер, как всегда, с облегчением перевел дух.

Он поднялся по лестнице и вышел на Сто шестьдесят первую улицу. Небо расчистилось. Прямо впереди вздымалась огромная чаша стадиона «Янки». А дальше за ней чернели ржавые башни Бронкса. Лет десять-пятнадцать назад стадион заново отстроили. Потратили сто миллионов долларов. Предполагалось, что это вольет новую жизнь в сердце Бронкса. Какая мрачная шутка! С тех пор 44-й участок, вот эти самые улицы, стал самым криминогенным во всем Бронксе. В этом Крамер тоже имел возможность убеждаться каждый день.

Он зашагал в своих белых кроссовках в гору по Сто шестьдесят первой улице, помахивая пакетом с туфлями. Вдоль улицы, в дверях магазинов и закусочных, стояли жители этого печального района. Он посмотрел вперед — и на миг ему представился Бронкс во всем его былом великолепии. Вверху, где Сто шестьдесят первая улица пересекалась с Большой Магистралью, солнце прорвалось сквозь уходящие тучи и позолотило белый фасад отеля «Конкорс плаза». Издалека он и теперь выглядел как прекрасный, европейского уровня, курортный отель, знаменитый в 20-е годы. Здесь во время спортивных сезонов останавливались звезды американского бейсбола, только самые яркие, кто мог себе такую роскошь позволить. Они жили тут, как представлял себе Крамер, в пышных номерах-люксах. Джо Ди Маджио, Бейб Рут, Лу Гериг… Других времен он не помнит, хотя отец, бывало, рассказывал еще о многих. О, еврейские златые горы прошлого! Там, вверху, где пересекались Сто шестьдесят первая улица и Большая Магистраль, была вершина еврейской мечты, новый Ханаан, новый еврейский район Нью-Йорка — Бронкс! Отец Крамера вырос в семнадцати кварталах отсюда, на сто семьдесят восьмой улице, и пределом его мечтаний в этой жизни было снять квартиру… когда-нибудь… в одном из тех великолепных зданий на горе, где проходит Большая Магистраль. Большая Магистраль замышлялась как своего рода Парк авеню Бронкса, только здесь, на земле Ханаанской, она должна была оказаться еще лучше. Большая Магистраль строилась шире, чем Парк авеню, и проходила по более живописной местности. И вот еще одна мрачная насмешка судьбы. Хотите сегодня снять квартиру на Большой Магистрали? Выбирайте любую. Гранд-отель новой еврейской мечты превратился в приют для неимущих, а весь Бронкс, Земля Обетованная, заселен на семьдесят процентов неграми и пуэрториканцами.

Бедный еврейский Бронкс! В двадцать два года, поступая на юридический факультет, Крамер думал о своем отце как о скромном еврее, который к закату жизни осуществил великое переселение из Бронкса в Оушенсайд на Лонг-Айленде, за целых двадцать миль, и каждый день таскался оттуда на Манхэттен в писчебумажный магазин, где служил главным бухгалтером. Он, Ларри Крамер, будет адвокатом… космополитом… И что же теперь, десять лет спустя? А то, что он живет в термитнике, в сравнении с которым отцовский домик о трех спальнях в Оушенсайде кажется утопическим дворцом, и каждый божий день ездит в метро на работу… в тот самый Бронкс!

Солнце впереди тронуло золотом другое здание на горе — дом, в котором Крамер работает, Окружной суд Бронкса. Этот огромный известняковый парфенон был построен в начале 30-х годов в стиле «учрежденческий модерн». В девять этажей высотой, он занимал площадь трех кварталов, между Сто шестьдесят первой и Сто пятьдесят восьмой улицами. Сколько же оптимизма и наивности должно было быть у его создателей!

Но все-таки вид этого дворца правосудия и сегодня волнует Крамерову душу. Четыре внушительных фасада — настоящий праздник скульптуры и барельефа. Классические скульптурные группы стоят по углам, знаменуя собой Сельское хозяйство, Коммерцию, Индустрию, Религию, Искусства, Правосудие, Правительство, Закон, Порядок и Права Человека. Благородные римляне, облаченные в тоги, — в Бронксе! Золотая мечта о грядущей гармонии!

Нынче, если бы который-нибудь из этих славных античных парней спустился сверху на землю, он бы не дошел живым до Сто шестьдесят второй улицы — купить жестянку газировки или пачку сигарет. Его бы тут же прикончили, польстились бы на тогу. Сорок четвертый участок — это вам не шутки. Со стороны Сто пятьдесят восьмой улицы здание суда выходит на парк Франца Зигеля, из окна шестого этажа кажется: зеленое море, английская ландшафтная архитектура, поэзия деревьев, кустов, травянистых склонов, живописных валунов в траве. И однако же этих слов «парк Франца Зигеля» почти никто теперь не знает. Потому что ни один человек мало-мальски в своем уме не отважится войти и углубиться на несколько шагов, отделяющих от входа в парк доску, на которой написано это название. Вот, скажем, на прошлой неделе одного беднягу зарезали в 10 часов утра на одной из скамеек, которые были установлены там в 1971 году «с целью создать условия для культурного отдыха и вернуть к жизни парк Франца Зигеля как ценное достояние общественности». Эта скамейка стояла в десяти шагах от входа. Человека убили из-за большого транзисторного радиоприемника, которые у них в Окружном суде называют «чемоданчиками». Служащие суда не спускаются погожими майскими днями в парк перекусить в обеденный перерыв, даже те из них, кто, как Крамер, выжимает 200 фунтов на спине. Даже судебные приставы в полицейской форме и с законными револьверами на поясе. Все остаются в здании, в этой островной цитадели Власти, твердыне белых, в этом Гибралтаре, окруженном горестным Саргассовым морем Бронкса.

На Уолтон авеню, которую Крамеру надо перейти, под стеной суда выстроились три оранжево-голубых тюремных фургона в ожидании, когда откроются служебные ворота. Фургоны доставляют арестованных из окружной тюрьмы Бронкса на Райкерс-Айленде и из Уголовного суда в этом же здании за углом на слушания в Верховном суде, где рассматриваются наиболее серьезные преступления. Залы судебных заседаний расположены на верхних этажах. Арестованных ввозят в подвал, а потом поднимают на лифтах и помещают в арестантских комнатах при суде.

Внутрь тюремного фургона не заглянешь, на оконцах — частая решетка. Но Крамеру и не нужно заглядывать. Он знает, что там, как всегда, сидят негры и латиноамериканцы, бывает, затесался молокосос-итальянец с Артур авеню, или ирландец из Вудлоуна, или даже окажется кто-то из чужих мест, кого угораздило попасть в нарушители порядка на территории Бронкса.

— Корм, — пробормотал себе под нос Крамер. Любой, кто бы на него посмотрел, мог увидеть, что у него шевельнулись губы. Пройдет еще минута, и он убедится, что на него и в самом деле смотрят. Но сейчас — ничего необычного, просто оранжево-голубые фургоны, и он тихо говорит себе под нос:

— Корм.

Крамер сейчас достиг той нижней точки своей карьеры, когда на прокурорского помощника в Бронксе находит Сомнение. Ежегодно в Бронксе подвергаются аресту сорок тысяч человек — сорок тысяч недееспособных, слабоумных, алкоголиков, бездельников, психопатов, добряков, доведенных до бешенства, и бесспорных, стопроцентных злодеев. Семи тысячам из них предъявляются обвинения по той или иной статье, и они попадают в пасть уголовной системы прямехонько через ворота Гибралтара, перед которыми они сейчас стоят. Это составляет полторы сотни новых дел, полторы сотни испуганно колотящихся сердец и угрюмых, угрожающих взглядов за каждую неделю работы судов и окружной прокуратуры. И что это дает? Все равно точно такие же преступления, идиотские, отчаянные, жалкие, жуткие, день за днем продолжают совершаться в тех же количествах. Что проку от работы прокурорского помощника или любого другого «разгребателя грязи»? Бронкс все больше загнивает и рушится, и все больше крови засыхает в трещинах. Сомнения, Сомнения! Результат достигается только один: система получает питание, и поставляют его тюремные фургоны. 50 судей, 36 юристов-консультантов, 245 прокурорских помощников, один главный окружной прокурор — мысль о нем вызывает у Крамера усмешку: Вейсс наверняка сидит сейчас у себя наверху и кричит по телефону телевизионщикам из Четвертого или Седьмого, Второго или Шестого канала, что они мало экранного времени уделили ему вчера и должны гораздо больше уделить сегодня, — да еще бог весть сколько адвокатов-специалистов по уголовному праву, и адвокатов из Бюро бесплатной юридической помощи, и судебных стенографистов, и секретарей, и приставов, и конвойных, и инспекторов надзора, и работников патронажа, и поручителей, и экспертов, и судебных психиатров! И все это огромное полчище надо кормить. Корм поступает ежеутренне. А заодно с кормом приходят Сомнения.

Крамер только успел сойти с тротуара, как мимо с грохотом и лязгом проехал белый «понтиак-бонневиль», похожий на лодку, с большими свесами спереди и сзади, настоящий фрегат в 20 футов длиной, какие перестали выпускать к 1980 году. Проехал и, скрежеща тормозами и зарываясь носом, остановился на углу. Печально чмокнув, открылась тяжелая литая дверца в добрых пять футов шириной, и из машины вылез судья Майрон Ковитский. Лет шестидесяти, сухонький, небольшого роста, плешивый, жилистый, с длинным носом, глубоко посаженными глазами и мрачной складкой у рта. Крамер увидел через заднее стекло, как кто-то сдвинулся на освободившееся водительское сиденье. Жена, наверно.

Смотреть, как открывается тяжелая дверца старого, громоздкого автомобиля и как из него вылезает маленький судья, Крамеру горько. Судья Майк Ковитский приезжает на работу в рыдване, которому, по меньшей мере, десять лет. Как служащий Верховного суда он получает жалованья 65100 долларов, со всеми отчислениями — 45000. Все эти цифры хорошо известны. Для шестидесятилетнего специалиста в высшем эшелоне юридической профессии сумма просто жалкая. На Манхэттене… в мире Энди Хеллера… столько платят новичкам, прямо со скамьи юридического факультета. А этот человек, у которого чмокает дверца машины, находится наверху иерархии в островной цитадели. Он, Крамер, занимает место где-то посредине. Если он будет правильно себя вести и добьется расположения демократической организации Бронкса, вот это — максимум, на что он может уповать через три десятилетия.

Крамер уже перешел улицу до половины, и тут началось:

— Йо! Крамер!

Густой бас, непонятно откуда идущий.

— Крамер, пососи!

Что такое? Он резко остановился. Такое ощущение… звук… будто вырывающийся пар.

— Эй, Крамер! Говна кусок!

Теперь другой голос. Да они…

— Йо! В рот тебя!

Это орут из заднего оранжево-голубого фургона, ближайшего к нему, всего шагах в пятнадцати. Но лиц не видно, слишком частая решетка на окошке.

— Йо! Крамер! Жидовская жопа!

Вот тебе на! Откуда они вообще знают, что он еврей? Он же не похож… Он совсем не… Почему же они?.. Он потрясен.

— Йо! Крамер! Пидарас! Целуй меня в зад!

— В жопа суй! В жопа!

Выговор латиноамериканский. От этого еще несноснее.

— Йо! Говноед!

— Аааай! Целуй жопа! Целуй!

— Йо! Крамер! Сука, мать твою!

— Аааай! Так тебя! Так тебя!

Целый хор. Град похабщины. Опера «Риголетто» из сточной канавы, из смрадной глотки Бронкса.

Крамер остановился посередине улицы. Как он должен поступить? Он постарался вглядеться… Ни черта не видно. Кто из них?.. Которые из бесконечной череды озлобленных негров и латиноамериканцев?.. Нет. Лучше не знать. Он оглянулся. Не было ли свидетелей? Не смотрит ли кто, как он воспримет этот поток черной брани? Неужели так и пройдет в подъезд, поливаемый нечистотами? Или не даст им спуску? Не дать им спуску? Но каким образом? Нет! Надо сделать вид, будто они матерят не его… Кто это может знать? Он просто пройдет дальше по тротуару, завернет за угол и войдет с главного входа. Возле уолтоновского подъезда никого нет. Только несколько запуганных прохожих. Остановились как вкопанные, поглядывают на фургоны. Охранник! Охранник-то у подъезда его знает! И поймет, что он хочет улизнуть и притвориться, будто ничего и не было… Но охранника не видно, верно, нырнул в подъезд, чтобы не вмешиваться и не наводить порядок. Но тут Крамер увидел Ковитского. Судья стоял на тротуаре и рассматривал задний фургон. Потом перевел взгляд на Крамера. Вот чёрт! Он меня узнал! Понял, что ругательства обращены ко мне. Хилый человечек, только что выползший из старой машины, стоял у Крамера на пути к почетному отступлению.

— Йо! Крамер! Говнюк вонючий!

— Ээээей!.. Хрен соси!

— Аааай! Плешивая башка! Ааааай!

Плешивая? Почему плешивая? У него же нет плеши! Сволочи вы, у него только чуть-чуть начали редеть волосы на макушке. До плеши еще далеко! Погодите-ка… Это ведь не про него, это они углядели судью Ковитского. Теперь у них две мишени.

— Йо! Крамер! Что у тебя в мешке?

— Эй, ты! Пердун облезлый!

— У тебя говно заместо мозгов!

— Яйца свои в мешке таскаешь, Крамер?

Они оба попали под обстрел, и он, и Ковитский. И теперь об отступлении за угол на Сто шестьдесят первую нечего и думать. Крамер двинулся дальше к тротуару. Шел медленно, преодолевая сопротивление, как в воде. А что Ковитский? Ковитский больше в его сторону не глядит. Нагнув голову, он идет прямо на задний фургон. Взгляд его грозен. Сверкают белки глаз, зрачки, как два огненных смертоубийственных луча, направлены вперед из-под темных век. Таким Крамер видел его на заседаниях суда… Голова опущена, и глаза мечут пламя.

Из фургона делают попытку отпугнуть судью:

— Тебе чего надо, сучок мореный?

— Йаааах! Только подойди, подойди, старая мошонка!

Но хор звучит уже не так согласно. Они растерялись перед лицом его тщедушного бешенства.

Ковитский подошел вплотную к фургону, упер руки в боки и вглядывается сквозь решетку.

— Ты! Что пялишься, сука, твою мать?

— Щаас тебе покажем кой-чего!

Но они явно теряют кураж Ковитский обошел фургон, остановился у кабины. И устремил свои бешеные глаза на водителя.

— Вы — что — не слышите — что тут происходит? — маленький судья указал пальцем внутрь фургона.

— А чего, — бормочет водитель. — Я ничего… — Он явно не знал, что сказать.

— Вы что, оглохли, к чертовой матери? Ваши заключенные… Ваши заключенные… Вы — служащий Отдела исправительных заведений… — тыкая в него пальцем, — и позволяете вашим заключенным измываться над жителями и над работниками суда?

Водитель, чернявый толстяк лет пятидесяти или около того, потрепанный существованием пожизненный раб муниципальной службы, вытаращил глаза, вздернул плечи и, скривив рот, безмолвно вскинул вверх ладони. Это был извечный жест нью-йоркских улиц, знак отстраненности и бессилия, как бы говорящий: «Ну и что? От меня-то чего вы хотите?» Или в данном конкретном случае: «Я-то что могу поделать? Залезть к ним в клетку, что ли?» Старинный нью-йоркский крик о пощаде, на который нечего возразить и нечем помочь. Ковитский покачал головой, как качают у постели безнадежно больного. И, снова обойдя фургон, подошел к заднему окошку.

— Хаим идет!

— Гы-гы-гы!

— Пососи у меня, ваша честь!

Ковитский еще раз тщетно попытался вглядеться в окошко, рассмотреть противника. А затем набрал полную грудь воздуха, в гортани и носоглотке у него мощно заклокотало — казалось немыслимым, чтобы этот вулканический гром исходил из такого хлипкого тела, — харкнул и плюнул. Выстрелил по окну огромным комком слизи. Плевок попал на частую решетку и повис между ячейками, похожий на большую желто-зеленую улитку. На нижнем его конце стало образовываться утолщение, как натек омерзительной ядовитой смолы. Плевок висел и переливался на солнце, и те, кто находился по ту сторону решетки, имели возможность им любоваться.

На них это сильно подействовало. Хор умолк. На один лихорадочный миг в мире, в Солнечной системе, во Вселенной, во всем мироздании не осталось ничего, кроме этого зарешеченного окошка и на нем — блестящего, сползающего, ярко освещенного комка зеленоватой слизи.

А судья, держа правую руку у груди так, чтобы с тротуара не было видно, выставил непристойным жестом средний палец и повернувшись на каблуке, зашагал к подъезду.

Они опомнились, когда он уже подходил к дверям:

— Дааа, а сам не хочешь?

— Вот погоди… Еще попробуешь!

Но уже без всякого вдохновения. Смрадное пламя бунта, вспыхнувшее было в тюремном фургоне, зашипело и сникло перед этим стальным человечком.

Крамер заспешил за Ковитским и нагнал его в дверях. Ему непременно надо было его догнать, показать, что он все время был тут же, с ним рядом. Они вдвоем, на пару сейчас подверглись подлым оскорблениям.

Охранник вышел из небытия им навстречу.

— Доброе утро, судья, — произнес он, словно это и в самом деле было обычное утро в Гибралтарской крепости.

Ковитский на него едва взглянул. Он шел опустив голову, озабоченный.

Крамер тронул его за плечо.

— Судья, вы потрясающий молодец! — Крамер сиял, как будто они вдвоем сейчас только мужественно сражались плечом к плечу. — Представляете? Они заткнулись! Просто не верится! Заткнулись как миленькие.

Ковитский остановился и смерил Крамера взглядом с головы до ног, словно первый раз его видит.

— Хреновый работник, куда это годится, — произнес судья. (Это он меня за то, что не вмешался.) Но в следующее мгновение Крамер понял, что Ковитский имеет в виду не его, а водителя тюремного фургона. — В штаны наложил со страху, — продолжал судья. — Стыдно сидеть на такой работе, если ты, к хреновой матери, так запуган.

Он рассуждал скорее сам с собой, чем с Крамером, и каждое третье слово снабжал непечатным эпитетом. Крамер на это не обращал внимания. В суде — как в армии. Для всех, от судьи до охранника, существует одно на все случаи жизни прилагательное, или причастие, или как там его правильно назвать и за короткий срок оно становится на слух естественным, как дыхание. Нет, мысли Крамера норовили забежать вперед. Он опасался, что следующими словами Ковитского будет упрек: «А вы какого хрена стояли и не вступались?» И Крамер уже изобретал оправдания: «Я не мог взять в толк, откуда орут… из фургона или…»

Флюоресцентные лампы заливали вестибюль болезненно-дымчатым светом, как в рентгеновском кабинете.

— …насчет Хаима, — услышал он вдруг Ковитского. Судья сделал паузу и смотрел на Крамера вопросительно, явно ожидая ответа.

Крамер понятия не имел, о чем тот толкует.

— Насчет Хаима? — переспросил он.

— Ну да. «Хаим идет», — кивнул Ковитский. — «Сучок мореный» — подумаешь, дело какое. — Он усмехнулся, по-видимому находя выражение забавным. — «Сучок мореный»… Но «Хаим» — это яд. Это ненависть. Антисемитизм в чистом виде. А за что? Если бы не евреи, они бы и сейчас клали асфальт в Южной Каролине или смотрели бы в дула дробовиков, вот что с ними, бедолагами, сейчас было бы.

В это мгновение зазвучал сигнал тревоги. Вестибюль наполнился оглушительным трезвоном. Засвербило в ушах. Судья Ковитский вынужден был повысить голос. Но на сигнал он не реагировал, даже не оглянулся. И Крамер тоже. Тревога означала, что сбежал арестованный, или брательник щуплого недомерка-убийцы выхватил на суде револьвер, или исполинский житель новостроек во время дачи показаний сцапал за грудки худосочного адвоката. А может, просто где-то что-то горит. Первое время Крамер, когда слышал в Гибралтаре сигнал тревоги, у него глаза лезли на лоб и он ждал, что вот сейчас, грохоча тупоносыми армейскими башмаками по мраморным полам и размахивая револьверами, выбежит взвод солдат вдогонку за каким-нибудь кретином в разрисованных кроссовках, который с перепугу рвет стометровку за 8,4 секунды. Но потом это приелось. Паника, тревога, сумятица — нормальное состояние в Окружном суде Бронкса. Вокруг Крамера и Ковитского люди крутили головами, смотрели по сторонам. Такие печальные лица… Эти люди впервые вступили в стены островной цитадели, каждый по какому-то своему горькому делу.

Крамер спохватился: Ковитский указывает ему под ноги и что-то спрашивает:

— …это такое, Крамер?

— Это? — переспросил Крамер, лихорадочно соображая, о чем спрашивает судья.

— Что это за обувь такая?

— Аа. Это кроссовки, судья. Для бега.

— Новая затея Вейсса?

— Ну что вы! — ухмыльнулся Крамер, как будто Ковитский очень удачно сострил.

— Трусцой за правосудием? Как раз во вкусе Эйба. Прокурорские помощники трусцой за правосудием.

— Да нет, ха-ха-ха! — смеясь во весь рот, потому что Ковитскому явно понравилась собственная острота: «Трусцой за правосудием».

— Мало того, что всякий мальчишка, который ограбит супермаркет, у меня в суде шлепает в этих штуковинах, так теперь еще и вы?

— Да нет же, ха-ха-ха!

— И у меня собираетесь в таком виде появиться?

— Что вы, что вы, судья! Никогда в жизни.

Сигнал тревоги продолжает звенеть. Посетители-новички, никогда прежде не вступавшие в стены цитадели, люди с печальными лицами озираются вокруг, разинув рот и вытаращив глаза, и видят лысого белого старика в сером костюме и белой рубашке с галстуком и другого белого, молодого, с только еще намечающейся лысиной и тоже в сером костюме и белой рубашке с галстуком, они стоят вдвоем и разговаривают, смеются, треплются, травят баланду, а раз так, раз эти двое белых, бесспорно, из начальства стоят и им хоть бы что, значит, ничего страшного?

А Крамера под трезвон тревоги начала опять разбирать тоска. И он, не сходя с места, принял решение сделать что-нибудь, сделать во что бы то ни стало, любой ценой, совершить какой-нибудь необыкновенный, дерзкий, из ряда вон поступок. Вырваться. Выкарабкаться из грязи. Устроить что-нибудь этакое, чтобы небу было жарко! Схватить Жизнь под уздцы…

Ему представилась девушка, у которой коричневая губная помада, представилась так отчетливо, словно стояла тут же, рядом с ним, в этом скорбном, сумрачном здании.

3

С высоты пятидесятого этажа

Шерман Мак-Кой вышел из своего кооперативного дома, держа за руку дочурку Кэмпбелл. В туманные дни, как сегодня, воздух на Парк авеню кажется особенным, жемчужным. Но стоит только выйти из-под тента, протянутого поперек тротуара, и… какой золотистый блеск! Вдоль осевой линии высажены сотни и сотни желтых тюльпанов, хоть коси косой. Недаром владельцы квартир вроде Шермана платят взносы в Ассоциацию жителей Парк авеню, а Ассоциация платит тысячи долларов компании «Уилтширские загородные сады», принадлежащей трем корейцам с Лонг-Айленда. В золотом сиянии тюльпанов есть что-то словно бы неземное. И правильно, так оно и должно быть. Когда Шерман шагает с дочкой к остановке школьного автобуса, он ощущает себя избранником богов. Упоительное чувство. И не так уж дорого за него платишь. Автобус останавливается тут же, через улицу. Поэтому, как ни медленно приходится тащиться с маленьким ребенком, досада не успевает испортить Шерману удовольствие от этого ежеутреннего живительного глотка отцовства.

Кэмпбелл учится в первом классе в школе «Талья-ферро» — что на самом деле, как знают все, tout le monde, произносится: «Толливер». Каждое утро школа отправляет свой автобус, со своим шофером и со специальной женщиной, чтобы приглядывать за детьми, по маршруту вдоль Парк авеню, потому что почти все ее ученицы живут самое далекое в нескольких минутах ходьбы от этой фешенебельной магистрали.

Для Шермана семенящая с ним рядом Кэмпбелл — ну просто небесное видение! Небесное видение, каждое утро — иное. Какие у нее волосы, густые, мягкие, волнистые, как у матери, только светлее и золотистее! Какое личико — маленькое совершенство! Даже нескладные подростковые годы ничего не смогут в ней испортить. Это очевидно. В темно-красном жакетике, в белой блузке с круглым воротничком, за спиной — крохотный нейлоновый рюкзачок, на ногах — белые гольфы. Настоящий ангел. Шерман не может смотреть на нее без волнения, даже удивительно.

В подъезде этим утром дежурит старый швейцар-ирландец по имени Тони. Он открыл перед ними двери да еще вышел под навес и посмотрел им вслед. Приятно, очень даже приятно! Шерман любит показаться людям в отцовской роли. Он сейчас серьезный, солидный гражданин, представитель и Парк авеню, и Уолл-стрит. Одет в серо-стальной шерстяной английский костюм, сшитый на заказ за 1800 долларов, пиджак однобортный, на двух пуговицах, лацканы обычные, с неглубокими разрезами. На Уолл-стрит двубортные пиджаки и слишком заостренные лацканы считаются немного слишком франтовскими, несолидными. Густые светло-рыжие волосы Шермана зачесаны со лба назад. Он идет расправив плечи и гордо задрав свой крупный нос и замечательный подбородок.

— Дай-ка, малышка, я застегну тебе жакет. А то холодновато.

— О нет, Хосе, — отвечает Кэмпбелл.

— Нет, правда, моя хорошая, ты же простудишься.

— Нет, Сехо, нет! — она отдернула плечико. «Сехо» — это «Хосе» с переставленными слогами. — Несет!

Шерман вздохнул и отказался от дальнейших попыток защитить дочь от разгула стихий. Идут дальше.

— Папа!

— Да, моя маленькая?

— Папа, а что, если Бога нет?

Шерман потрясен, ошарашен. Кэмпбелл смотрит на него снизу с самым обыкновенным выражением, словно она всего лишь спросила, как называются эти желтые цветочки.

— Кто сказал, что Бога нет?

— А если правда нет?

— Откуда ты взяла? Тебе кто-то сказал, что Бога нет?

Какая же это вредоносная смутьянка в первом классе отравляет детские души? Он-то, родной отец, думал, что его Кэмпбелл все еще верит в Санта-Клауса, а она вон уже подвергает сомнению бытие Божие. Но с другой стороны… какой глубокий вопрос задает шестилетний ребенок! А что, разве нет? В таком возрасте — и уже задумывается на такие темы…

— Нет, ну а если правда нет?

Сердится, что, вместо ответа, он спрашивает, откуда у нее такая мысль.

— Но Бог есть, малышка. Поэтому я и не могу ответить, что, если Его нет?

Шерман, как правило, старается не лгать дочке. Но сейчас он решил, что так все-таки будет лучше. Раньше он вообще надеялся, что ему не понадобится разговаривать с ней на религиозные темы. Ее уже начали водить в воскресную школу при англиканской церкви Святого Иакова на углу Семьдесят первой улицы и Мэдисон-сквер. Так решаются в семьях вопросы религии, проверенный способ. Записываешь детей в воскресную школу при Святом Иакове и больше на эти темы стараешься не говорить и не думать.

— А-а, — протянула Кэмпбелл. И устремила взгляд вдаль.

Шерман чувствовал себя виноватым. Девочка завела серьезный разговор, а он от него уклонился. Шестилетний ребенок, и вот, оказывается, думает над величайшей загадкой жизни.

— Папа.

— Да, дорогая? — Он замер.

— Ты помнишь велосипед миссис Уинстон?

Велосипед миссис Уинстон? Но тут он вспомнил. Два года назад у Кэмпбелл в малышовом классе была учительница по имени миссис Уинстон, которая, не страшась уличного движения, приезжала по утрам в школу на велосипеде. Детям это ужасно нравилось. Но с тех пор он ни разу не слышал, чтобы Кэмпбелл о ней говорила.

— Да, помню, — и снова замолчал, выжидая.

— У Маккензи в точности такой же.

Маккензи? Ах да. Маккензи Рид учится с Кэмпбелл в одном классе.

— Вот как?

— Да. Только поменьше.

Шерман ждет нового логического скачка… Но больше ничего не последовало. Вот так. Бог жив! Бог умер! Велосипед миссис Уинстон. О нет, Хосе! Нет, Сехо! Все — из одного игрушечного ящика. Шерман сначала испытал облегчение, но потом ему стало обидно. Он-то уже решил, что раз его дочь в шесть лет задумалась о бытии божием, значит, у нес выдающиеся умственные способности. Впервые за последние десять лет кому-то в Верхнем Ист-Сайде захотелось для дочери умственных способностей.

На той стороне Парк-авеню у остановки школьного автобуса уже толпились несколько девочек в темно-красных жакетиках, сопровождаемые нянями или родителями. Завидев их, Кэмпбелл попыталась вырвать у Шермана руку. Уже достигла такого возраста. Но Шерман не отпустил. Крепко держа дочь за руку, он повел ее дальше через улицу. Он — ее хранитель и защитник. Он смерил взглядом такси, которое, вереща тормозами, остановилось перед светофором. Если бы понадобилось для спасения дочери, он бы не раздумывая ринулся навстречу едущему автомобилю. Шерман шагал через улицу и представлял себе, какую живописную картину они собой являют: Кэмпбелл, истинный ангел в форме ученицы частной школы, и он — благородный профиль, йейльский подбородок, широкие плечи, английский костюм за 1800 долларов; отец этого ангела, преуспевающий человек. Как на них, должно быть, завистливо смотрят прохожие, и водители проезжающих машин, и вообще все.

Едва только они ступили на тротуар, Кэмпбелл вырвалась. Родители, приводящие девочек к Толливеровскому автобусу, — народ жизнерадостный. Всегда в превосходном настроении. Шерман принялся здороваться: Эдит Томпкинс, Джон Чэннинг, мать Маккензи Рид, няня Керби Коулмен, Леонард Шорске, миссис Люгер. Дойдя до миссис Люгер — как ее по имени, он не знает, — Шерман задержал взгляд. Худощавая, бледная блондинка, как всегда — никакой косметики. Видно, выскочила с дочкой к автобусу в последнюю минуту, прямо как была, в синей мужской рубахе с распахнутым воротом, в поношенных джинсах… и в балетных туфельках. А джинсы — в обтяжечку. И потрясающая фигура, Шерман до сих пор не замечал. Действительно потрясающая. И весь вид такой… бледная со сна, хрупкая. Что вам сейчас необходимо, миссис Люгер, — это чашечка крепкого кофе, я как раз иду в кофейню на Лексингтон-сквер, присоединяйтесь? Ну зачем же, мистер Мак-Кой, подымемся лучше ко мне. У меня и кофе уже готов… Он не отводит от нее глаз на целых две секунды дольше, чем допускают приличия, и… тут подкатил автобус, внушительный экипаж с добрый «грейхаунд» величиной, и девочки бросились к подножкам.

Шерман повернулся было уходить, потом еще раз оглянулся на миссис Люгер. Но она на него не смотрела. Она уже удалялась в направлении своего кооперативного дома. Задний шов ее тесных джинсов чуть ли не разрезал ее пополам, а справа и слева на выпуклых ягодицах — белесые проплешины, как две фары. Ну и задик у нее, фантастика! А Шерман-то всегда называл про себя этих женщин «мамашами»! Кто знает, какой огонь затаился в этих «мамашах»?

Он зашагал по тротуару к стоянке такси на углу Первой авеню и Семьдесят девятой улицы. На душе у него легко и весело. Почему, собственно, — он бы затруднился сказать. Открыл для себя очаровательную миссис Люгер? Да, и это… Но он вообще всегда уходит с остановки школьного автобуса в приподнятом настроении. Лучшая школа, лучшие девочки, лучшие семейства, лучший район города, ставшего на исходе XX века столицей всего Западного мира. Но главное даже не это, а оставшаяся в ладони память о теплой детской ручонке. Вот почему ему так хорошо. Это доверчивое, во всем от него зависимое прикосновение было — сама жизнь!

Но вскоре настроение у Шермана стало портиться. Он шагал довольно быстро, на ходу оглядывая каменные фасады старых особняков. В это пасмурное утро они выглядят обшарпанными, унылыми. Перед подъездами на краю тротуара выставлены полиэтиленовые мешки с мусором — коричневые, цвета собачьего кала, или зеленые, тоже навозного оттенка. Они блестят, словно покрытые слизью. Как могут люди жить в таких условиях? В двух кварталах отсюда — квартира Марии… И Ролстон Торп тоже обитает где-то поблизости. Шерман и Роли вместе учились в Бакли-скул, и в колледже Святого Павла, и в Йейле. И теперь вместе работают в «Пирс-и-Пирсе». Роли после развода съехал из шестнадцатикомнатной кооперативной квартиры на Пятой авеню и поселился в двух верхних этажах бывшего особняка где-то в этих кварталах. Ужасно. Шерман и сам вчера умудрился сделать большой шаг к разводу. Мало того что Джуди его застигла, так сказать, на «измене по телефону», но еще после этого он, жалкая жертва похоти, не повернул назад, а пошел туда, где его просто-напросто раздели и завалили на кровать… Вот именно!.. И появился дома только через сорок пять минут. Что будет с Кэмпбелл, если они с Джуди расстанутся? Он даже представить себе не в состоянии, как бы он стал после этого жить. Еженедельные посещения родной дочери? Как выражаются официально, «по выходным и прочим удобным дням»? Фу, как пошло и неприлично… Душа его дочурки Кэмпбелл начнет черстветь, черстветь и покроется жесткой коростой…

Прошагав полквартала, он уже просто ненавидел себя. Подмывало повернуть назад, возвратиться домой и попросить прощения, дать клятву больше никогда в жизни!. Подмывало. Но он знал, что не повернет. Это означало бы опоздать на работу, на что в «Пирс-и-Пирсе» смотрят косо. Вслух ничего такого не говорится, но подразумевается, что ты должен быть на месте с утра пораньше и не теряя времени начинать делать деньги… Покорять Вселенную. Выброс адреналина! «Жискар»! Шерман подготовил к заключению величайшую сделку своей жизни — французский золотой заем «Жискар»… И снова заныло сердце. Эту ночь Джуди спала на кушетке в гардеробной при супружеской спальне. Когда он встал, она еще не проснулась — или делала вид, что спит. И слава богу. Новый раунд объяснений, прямо с утра, да при том еще, что могут услышать Кэмпбелл и Бонита, — нет, это его совсем не прельщало. Бонита относилась к той категории слуг-латиноамериканцев, которые держатся вполне приветливо, однако подчеркнуто соблюдают дистанцию. Выказывать при ней раздражение или обиду — бестактно. Неудивительно, что в прежние времена браки были прочнее. У родителей Шермана и их знакомых всегда было много слуг, они работали с утра допоздна и жили в доме. Так что кто не хотел ссориться при слугах, практически не имел возможности ссориться вообще.

И поэтому, в лучших традициях Мак-Коев, в полном соответствии с тем, как бы поступил на его месте отец — хотя отца совершенно невозможно представить себе в такой передряге, — Шерман и виду не показал, что что-то не так. Позавтракал в кухне вместе с Кэмпбелл, потом Бонита собирала девочку в школу, то и дело озираясь на портативный телевизор. Передавались последние известия про сорванный митинг в Гарлеме. Конечно, событие, но Шерман не придал ему значения. Мало ли что там где-то… Такие вещи у них случаются, у этих людей… Он был занят тем, чтобы набраться бодрости и обаяния, а то как бы Кэмпбелл и Бонита не почувствовали нездоровую атмосферу в доме.

Шерман уже дошел до Лексингтон авеню и, как всегда, заглянул в кондитерский магазинчик за углом купить номер «Нью-Йорк таймс». Завернул за угол — навстречу идет рослая деваха, по плечам разметаны густые светлые волосы, через плечо на ремне — большая сумка. Шагает быстро, видно, торопится на метро на Семьдесят седьмой улице. Длинная вязаная кофта нараспашку, снизу поддет тонкий свитерок с воротом под горлышко и с какой-то эмблемой на левой груди. И белые брюки небывалого фасона — оторви и брось: штанины широкие, мотаются мешком вокруг ног, но в шагу все обтянуто — ну, потрясающе! Просто с ума сойти. Даже раздвоенная складочка образовалась. У Шермана слегка полезли глаза на лоб. Он посмотрел ей в лицо. Она встретила его взгляд, глаза в глаза, и улыбнулась. Не замедлила шаг, не бросила зазывный взор, а просто улыбнулась с самоуверенным оптимизмом, как бы говоря: «Привет! Мы с тобой — пара красивых животных, верно?» Так откровенно! Так беззастенчиво! Так радостно-нескромно!

Выходя с газетой из кондитерской, Шерман скользнул взглядом по журнальной стойке у двери. Ударила в нос ярко-розовая нагота… женщины… мужчины… женщины с женщинами… мужчины с мужчинами… голые груди голые ягодицы… все подробности… буйный карнавал порнографии, пиршество плоти, оргия, скотство. На одной обложке изображена совсем голая женщина, на ней только туфли на высоких каблуках и на лобке — пестрая тряпочка, набедренная повязка. Но только это вовсе не повязка, а живая змея… Каким-то образом держится там и смотрит на Шермана… Женщина тоже смотрит на Шермана… И улыбается самой солнечной, самой приветливой улыбкой… Такие же девушки подают присыпанные шоколадом шарики мороженого в детских кафе «Баскин Роббинс».

Шерман пошел дальше по направлению к Первой авеню, взбудораженный, охваченный волнением. Это пропитало воздух! Это катит на тебя гигантской волной! Это — всюду! Настигает!.. Секс!.. Только руку протяни… Движется по улицам и ничуть не стыдится… Расплескан по киоскам и магазинным стойкам. Если ты хоть мало-мальски живой молодой мужчина, тебе и думать нечего противостоять этому напору… Формально говоря, он изменил жене. Ну да, верно… Но о каком единобрачии может идти речь, когда по всему миру катится мощная волна, настоящее цунами умопомрачительного вожделения? Да господи! Не может Властитель Вселенной быть святым. Так устроен мир. Бесполезно уклоняться от дождевых капель, когда ты под дождем. Тем более когда такой ливень! Шерман просто попался или почти попался, вот и все. Это совершенно ничего не значит. Это не нравственно и не безнравственно. Все равно как вымокнуть под дождем. Подходя к стоянке такси на углу Первой и Семьдесят девятой, он уже почти уладил это дело с самим собой.

На углу Семьдесят девятой улицы и Первой авеню каждое утро выстраиваются такси, чтобы доставлять молодых Властителей Вселенной на Уолл-стрит. По правилам, всякий шофер такси обязан везти вас, куда бы вы ни пожелали, но на этой стоянке берут только тех пассажиров, которые едут в центр, на Уолл-стрит или куда-нибудь там по соседству. Отъезжают на два квартала к востоку и дальше катят на юг вдоль Ист-Ривер по шоссе, которое называется ФДР — шоссе Франклина Делано Рузвельта.

Поездка обходится в десять долларов ежеутренне, но что такое десять долларов для Властителя Вселенной? Отец Шермана всю жизнь ездил на Уолл-стрит подземкой, даже когда стал исполнительным директором фирмы «Даннинг-Спонджет и Лич». Он и теперь, в семьдесят один год, отправляясь в «Даннинг-Спонджет» только для того, чтобы часок-другой подышать одним воздухом со старыми приятелями-юристами, пользуется исключительно подземкой. Принципиально. Чем обшарпаннее становилось нью-йоркское метро, чем гуще разрисовывали «эти люди» стенки вагонов, чем больше золотых цепочек они срывали с девичьих шей, чем чаще грабили стариков и сталкивали женщин под колеса, тем решительнее держался Джон Кэмпбелл Мак-Кой: он не допустит, чтобы «эти люди» помешали ему пользоваться тем видом городского транспорта, каким он сочтет нужным.

Но у них, у людей новой формации, у молодых хозяев поколения Шермана, таких принципов нет. Изоляция — вот их жизненное правило. Этот термин использовал Роли Торп. «Хочешь жить в Нью-Йорке, — как-то сказал он Шерману, — позаботься об изоляции», то есть отгородись от «этих людей». Откровенное высокомерие, заключенное в этой мысли, было, на взгляд Шермана, вполне в духе времени. Действительно, если можно пронестись мимо на такси по шоссе ФДР, тогда зачем вообще ввязываться в уличные бои?

Водитель на этот раз попался… турок, что ли? Или армянин? Шерман попытался разобрать фамилию в рамке на приборной доске. Бог его знает. Когда выехали на шоссе, Шерман откинулся на спинку и развернул «Таймс». На первой полосе фотография: какие-то люди толпятся на эстраде, а возле трибуны стоит мэр и недоуменно смотрит на них. Ну да, тот самый сорванный митинг. Взялся было прочесть, что про это пишут, но отвлекся. Сквозь облака проглянуло солнце, слева видны блики на воде. Бедная, загрязненная река, а сейчас вся сверкает. Все-таки сегодня солнечный майский день, разгар весны. Впереди над шоссе уже вздымаются бастионы Нью-Йоркской городской больницы. А вон знак выезда с шоссе на Семьдесят первую улицу Ист-Сайда, здесь всегда сворачивал отец, когда всей семьей возвращались в город из Саутгемптона воскресными вечерами. При взгляде на больницы и на этот дорожный знак Шерман вспомнил, вернее, не вспомнил, а словно бы кожей ощутил былую жизнь на Семьдесят третьей улице в отцовском доме с комнатами в традиционных зеленоватых тонах. В этих серо-зеленых стенах он вырос, бегал по четырем маршам узкой лестницы и был твердо убежден, что здесь, в обиталище могущественного Джона Кэмпбелла Мак-Коя, Льва «Даннинг-Спонджета», они живут по законам высшей элегантности. Только недавно до него дошло, что его родители шли на серьезный риск, когда в 1948 году купили, в сущности, старую развалину в довольно захудалом районе и привели в порядок, высчитывая, можно сказать, каждый грош, а потом от души гордясь, что сумели за сравнительно небольшие деньги создать такой приличный дом. Господи! Да если бы отец узнал, сколько он заплатил за свою кооперативную квартиру и на каких условиях, его бы удар хватил! 2600000 долларов, из них 1800000 в долг… с обязательством ежемесячно выплачивать по 21000 в погашение основного долга и в счет процентов, а через два года, в окончательный расчет, выложить круглую сумму: 1000000. Лев «Даннинг-Спонджета» был бы поражен, более того, уязвлен, так как убедился бы, что все его наставления насчет долга, обязательств, меры и скромности просвистели навылет сквозь голову сына.

Баловался ли когда-нибудь отец на стороне? Не исключено. Он был красивым мужчиной, и подбородок у него имелся. Но Шерман, как ни старался, не мог себе этого представить. А когда показался Бруклинский мост, то уже и стараться перестал. Еще несколько минут, и он на Уолл-стрит.

Инвестиционно-банковская фирма «Пирс-и-Пирс» занимала пятидесятый, пятьдесят первый, пятьдесят второй, пятьдесят третий и пятьдесят четвертый этажи стеклянной башни, выросшей из темной развилки Уолл-стрит. Зал операций с ценными бумагами, где работал Шерман, находился на пятидесятом этаже. Каждое утро, выходя из серебристого лифта, он оказывался в просторном помещении, похожем на вестибюль тех лондонских гостиниц, где специализируются на обслуживании американцев. Рядом с дверью лифта был устроен бутафорский камин, даже с каминной доской из красного дерева с резными гроздьями плодов на концах. Спереди камин был заставлен медной оградкой, или каминной решеткой, как называются такие штуковины в загородных домах на Западе Англии. В соответствующее время года в глубине бутафорского камина пламенел бутафорский огонь, бросая бегучие блики на медные каминные щипцы великанских размеров. А стены были одеты резными панелями красного дерева, такого густо-красного и с такой рельефной резьбой, имитирующей штофные складки, что с первого взгляда прямо кожей чувствовалась их фантастическая цена.

В этих чертах декора сказалось пристрастие главного управляющего фирмой Юджина Лопвитца ко всему английскому. Английские вещи: библиотечные стремянки, полукруглые консоли, шератоновские ножки, чиппендейловские спинки, ножички для сигар, кресла с бахромой, мягкие уилтонские ковры — день ото дня скапливались на пятидесятом этаже в «Пирс-и-Пирсе». Вот только с потолками Юджин Лопвитц, к сожалению, мало что мог сделать. Потолки были совсем невысокие — восемь футов. Дело в том, что пришлось на целый фут поднять полы, чтобы проложить такое количество кабелей и проводов, что хватило бы на электрификацию целой Гватемалы. От проводов питаются компьютеры и телефоны в зале операций с ценными бумагами. И потолки пришлось на фут понизить, чтобы пропустить проводку освещения, трубы кондиционеров и несколько дополнительных миль проволоки. Полы поднялись, потолки опустились, и получился хоть и английский интерьер, но как бы приплюснутый.

Как только проходишь бутафорский камин, слышишь какой-то жуткий гул, словно рев толпы. Он раздается поблизости, за стеной — ошибиться невозможно. И Шерман Мак-Кой, встрепенувшись, устремляется на этот звук. Сегодня — и ежедневно — на него отзываются все струны его души.

Заворачиваешь за угол — и вот он, зал операций с ценными бумагами фирмы «Пирс-и-Пирс». Огромное помещение, футов, наверно, восемьдесят на шестьдесят, но тот же низкий потолок нависает над самой головой. Давит. И еще тут слепящий свет, извивающиеся тени и рев. Свет щедро льется в широкое, во всю южную стену, окно на Нью-Йоркскую гавань, статую Свободы и Стейтен-Айленд, на бруклинский и джерсийский берега. Извивающиеся тени — это руки и торсы молодых мужчин, редко кому за сорок. Скинули пиджаки, возбужденно жестикулируют, ходят с утра уже в поту и все орут, отчего и образуется общий слитный рев — лай своры образованных белых молодых мужчин, взявших след наживы.

— Эй! Возьми трубку, так твою мать! — кричит румяный круглолицый гарвардский выпускник 1976 года кому-то через два ряда столов.

Операционный зал похож на редакцию местных новостей в газете: здесь тоже нет перегородок и не соблюдаются ранги. Все на равных сидят за серыми металлическими столами перед черными экранами розовых компьютеров. По экранам бегут электрические зеленые ряды цифр и букв.

— Я говорю, возьми трубку, твою мать! Непонятно, что ли?

У него под мышками на рубашке — темные полукруги пота, а рабочий день только-только начался.

Йейльский выпускник 1973 года с длинной, как у гуся, шеей, тянущейся из воротничка рубашки, выпучился на экран и орет в телефонную трубку брокеру в Париже:

— Да вы на экран взгляните, вашу мать!.. Господи, Жан-Пьер, это же покупатель заявил пять миллионов! Покупатель! И новые цифры не поступают.

Он прикрывает трубку ладонью и говорит, ни к кому, кроме Маммоны, конкретно не обращаясь:

— Ох уж эти лягушатники долбаные! Чтоб им!

За четыре стола от него стэнфордский выпускник 1979 года сидит, вглядываясь в лист бумаги и зажав плечом телефонную трубку. Правая его нога стоит на переносной подставке, и чистильщик Феликс, чернокожий мужчина лет пятидесяти — или шестидесяти? — наводит бархоткой глянец на его ботинок. В течение всего рабочего дня Феликс со своей подставкой переходит от стола к столу и чистит молодым брокерам ботинки без отвлечения от работы по три доллара за пару включая чаевые. Общения при этом обычно не возникает — они его в упор не видят. Внезапно стэнфордский выпускник 1979 года, не отрывая глаз от листа и не выпуская зажатой плечом трубки, вскакивает на одной ноге и орет:

— А тогда какого хрена все продают двадцатилетний заем?

Даже не снял ногу с подставки! Крепкая мускулатура.

Шерман сел за свой стол, где тоже стоит телефон и компьютер. Ор, брань, жестикуляция, подлый страх и откровенная алчность окружают его со всех сторон. Это — его стихия. Шерман считается специалистом номер один, «лучшим производителем», как здесь говорят, и рев, стоящий на пятидесятом этаже в зале операций с ценными бумагами фирмы «Пирс-и-Пирс», сладостен его слуху.

— Этот долбаный заказ Голдмана спутал, к матери, всю картину!

— ..да вы подойдите, блин, взгляните на таблицу, а уж тогда…

— …предлагаю восемь с половиной.

— Отстаю на две тридцать вторые!

— Вам же кто-то нарочно, на хрен, мозги пудрит! Неужели не понятно?

— Заказ беру и даю шесть пунктов дополнительно.

— Сбивай цену на пятилетний!

— Продаю за пять.

— За десять не согласны?

— Думаешь, они и дальше будут подниматься?

— Сбывают двадцатилетний, как полоумные. Кретины, ни о чем другом слышать не хотят.

— …Сто миллионов сроком до девяностого…

— …минуя биржу…

— Господи Иисусе! Да что же это такое?

— Не верю, к долбаной матери!

— К долбаной матери! — орут выпускники Йейля, Гарварда и Стэнфорда. — К долбаной матери, хрен им в рыло!

Как эти питомцы славнейших университетов, как эти потомки Джефферсона, Эмерсона, Торо, Вильяма Джеймса, Фредерика Джексона Тернера, Вильяма Лайона Фелпса, Сзмюэля Флэгга Бимиса и других трехименных титанов американской мысли, — как эти наследники света и правды <"Свет и правда" (lux et veritas: лат.) — девиз Йейльского университета.> все хлынули на Уолл-стрит продавать ценные бумаги в «Пирс-и-Пирсе»! Какие разговоры теперь ведутся среди университетских студентов! Говорят, что, если через пять лет службы ты не зашибаешь 250000 в год, значит, ты либо тупица, либо лежебока. Всеобщее мнение. А к тридцати годам — 500000, и притом эта цифра слегка отдает посредственностью. К сорока — получи свой миллион, а иначе ты — трус и недотепа… «Загребай сейчас!» — этот девиз сжигает сердца, подобно миокардит!. Уолл-стритовские мальчики, совсем еще юные, с гладкими лицами и несклерозированными артериями, еще способные краснеть, как маков цвет, покупают трехмиллионные квартиры на Пятой и Парк авеню. (А чего ждать?) Покупают тридцатикомнатные виллы в Саутгемптоне с участками в четыре акра — палаццо, возведенные в 20-х годах, от которых в 50-е владельцы, не вынесшие финансового бремени, не чаяли как избавиться; мало того что покупают, но еще и перестраивают и расширяют флигели для слуг. (А что? У нас есть слуги.) Здесь в дни рождения детей устраивают праздники — прокладывают по широким зеленым лужайкам рельсы и пускают карнавальные поезда со специально нанятой карнавальной поездной бригадой (процветающий бизнес).

А откуда берутся эти новые колоссальные деньги? Шерман слышал рассуждения Джина Лопвитца на эту тему. У него выходило, что благодарить тут надо Линдона Джонсона. Чтобы финансировать Вьетнамскую войну, федеральное правительство украдкой предприняло миллиардную эмиссию. Никто, даже сам Джонсон, не успел спохватиться, а уже во всем мире началась инфляция. Сообразили, только когда в один прекрасный день в начале 70-х арабы вдруг взвинтили цены на нефть. Тут же полезли вверх цены на все: золото, серебро, медь, валюту, банковские сертификаты, акции — даже облигации, рынок облигаций десятилетиями оставался больным великаном Уолл-стрит. В таких фирмах, как «Братья Саломон», «Морган Стэнли», «Голдман Сакс» или «Пирс-и-Пирс», объем операций с ценными бумагами всегда вдвойне превосходил биржевые. Но подвижки в ценах были грошовые и, как правило, в сторону понижения. Как говорил Лопвитц, «облигации идут вниз со времен битвы за Мидуэй». Битва за Мидуэй, Шерман посмотрел в энциклопедии, была еще во вторую мировую войну. Поначалу в отделе ценных бумаг «Пирс-и-Пирса» работало всего двадцать душ, двадцать неприметных клерков, которых все называли «цепные бедняги». В этот отдел направлялись самые малообещающие служащие фирмы — от греха подальше.

Шерману было неприятно признаться самому себе, что так обстояло дело и тогда, когда он поступил в «Пирс-и-Пирс». Ну, теперь-то о «ценных беднягах», во всяком случае, речи нет… Какое там! Рынок ценных бумаг пришел в заметное движение, и опытные операторы вроде него, Шермана, стали нарасхват. Вдруг, в одночасье, во всех инвестиционных фирмах Уолл-стрит бывшие «ценные бедняги» начали загребать такие деньги, что даже завели привычку собираться после работы в баре «У Генри» на Ганновер-сквер, чтобы поведать друг другу о своих подвигах, а заодно и укрепиться в вере, что все это — не слепая удача, а достижение их коллективного ума. Операции с ценными бумагами составляли теперь четыре пятых всей деятельности «Пирс-и-Пирса», молодые карьеристы, птенцы Йейля, Гарварда и Стэнфорда, из кожи вон лезли, чтобы попасть в этот отдел, и это их голоса сейчас гремели в операционном зале, отдаваясь от стен, одетых, по воле Юджина Лопнитца, дорогими резными панелями красного дерева.

Властители Вселенной! Слитный гул голосов наполнял сердце Шермана надеждой, уверенностью, чувством причастности и сознанием своей заведомой правоты. Даже… ну да, праведности. А вот Джуди этого не понимает. Совершенно не понимает. Он давно уже заметил, как она скучливо смотрит, когда он пытается ей рассказывать о своей работе. Он же нажимает на рычаг, который приводит в движение весь мир! А ее единственно интересует, почему он не поспевает по вечерам домой к ужину. Ну а даже когда поспевает — о чем она с ним разговаривает? Об оформлении интерьеров, которым она занимается; о том, как она пристроила фотографии их квартиры в «Архитектурное обозрение», хотя, если признаться по честности, для настоящего финансиста это — одна неловкость и больше ничего. Признательна ли ему Джуди за те сотни тысяч долларов, которые позволяют ей заниматься ее дизайном, и приглашать гостей на обеды, и что там она еще устраивает? Нисколько. Считает, что это в порядке вещей… Ну, и так далее.

За каких-нибудь полторы минуты Шерман, воодушевленный мощным рабочим гулом, сумел с успехом распалить в себе праведный гнев против той, из-за которой чувствовал себя виноватым.

Он поднял телефонную трубку, готовый с головой погрузиться в работу над «Жискаром», самым успешным начинанием в его молодой трудовой жизни, как вдруг краешком глаза заметил нечто немыслимое. Его праведный взор углядел на фоне извивающихся теней рук и торсов — преступление. Аргуэльо читал газету!

Фердинанд Аргуэльсо аргентинец лет двадцати пяти, работает в «Пирс-и-Пирсе» младшим оператором по размещению ценных бумаг. Сейчас он сидит, непринужденно откинувшись на спинку стула, и читает газету. Шерману даже видно со своего места, что это «Бюллетень скачек»! Парень и сам живая карикатура на южноамериканского жуира. Стройный, красивое лицо, черные волнистые волосы лоснятся. А через спину крестом — красные муаровые подтяжки. Это надо же! Муаровые подтяжки! Отдел операций с ценными бумагами «Пирс-и-Пирса», он вроде боевой эскадрильи. Может быть, молодой латиноамериканец этого и не понимает, но для Шермана тут все ясно. У него нет официального звания специалиста номер один. Но морально он занимает пост довольно высокий, на нем лежит ответственность. Либо ты способен делать дело и готов посвятить ему себя на все сто процентов — либо тебе тут не место. Восемьдесят служащих отдела получают гарантированный минимум жалованья — 120000 в год, это своего рода страхующая сетка. Такая сумма здесь считается смехотворно маленькой. Остальную часть их доходов составляют комиссионные и доля участия в прибылях. 65% дохода, получаемого отделом, забирает фирма. Но 35% делятся между восьмьюдесятью сотрудниками. Все за одного и один за всех, тебе же лучше. Естественно поэтому, что праздность не допускается. Никаких бездельников, лоботрясов, тунеядцев! Утром явился — и прямо к себе за стол, к своему телефону и компьютеру. Здесь не начинают рабочий день с болтовни за чашечкой кофе, с просмотра «Уолл-стрит джорнэл» или финансового раздела «Нью-Йорк таймс». А «Бюллетеня скачек» и подавно. Хватай сразу телефонную трубку и начинай делать деньги! Если выходишь из здания, пусть даже идешь куда-то поесть в обеденный перерыв, ты должен сообщить помощнику, которые здесь, по сути, являются секретарями, где именно ты будешь, и оставить номер телефона, чтобы с тобой могли немедленно связаться, если вдруг поступит новая партия ценных бумаг (и надо их срочно продать). Коль скоро ты едешь обедать в городе, лучше пусть эта поездка будет тоже в интересах дела, для обсуждения за столом каких-нибудь вопросов, интересующих фирму. А нет, так сиди тут, при телефоне, и тебе принесут ланч из кулинарии, как и всем остальным членам эскадрильи.

Шерман подошел к Аргуэльо и встал прямо перед ним.

— Что ты делаешь, Ферди?

Когда Аргуэльо поднял голову, Шерман сразу понял, что он отлично знает, о чем его спрашивают, и сознает свою не правоту. Но в чем эти аргентинские аристократы превосходят всех, так это в наглости, Аргуэльо посмотрел на него как ни в чем не бывало и ответил разве что чуть громче, чем следовало:

— Читаю «Бюллетень скачек».

— Зачем?

— Зачем? Да вот сегодня бегут четыре наши лошади. В «Лафайете». Это ипподром на окраине Чикаго.

И снова сунул нос в газету.

Тут все дело было в слове «наши». «Наши» означало, что ты находишься в высочайшем присутствии отпрыска дома Аргуэльо, которому принадлежат пампасы. И мало того, эта гнида еще носит красные муаровые подтяжки,

— Слушай… лошадник, — проговорил Шерман. — Изволь убрать газету.

ТОТ С ВЫЗОВОМ:

— Что ты сказал?

— Что слышал. Я сказал, убери, к хреновой матери, газету!

Это должно было прозвучать спокойно и твердо, но из души выплеснулось все зло — и на Джуди, и на Полларда Браунинга, и на швейцара, и на хулигана, который мог напасть на него за темным углом.

Аргентинец онемел.

— Если я еще раз увижу тебя здесь с «Бюллетенем скачек», то и дуй на окраину Чикаго зашибать монету! Сиди себе под трибуной и заполняй «перфекты». Здесь «Пирс-и-Пирс», а не тотализатор.

Аргуэльо побагровел от ярости. Остолбенел. И только устремил на Шермана пламенный ненавидящий взор. Шерман, исполненный праведного гнева, повернулся и отошел, но успел, к своему удовлетворению, заметить, как молодой человек медленно складывает газету.

Праведный гнев! Шерман ликовал. На них смотрели. И прекрасно! Праздность — грех не против самого себя и Господа Бога, а против Маммоны и «Пирс-и-Пирса». Раз некому, кроме него, поставить на место этого мулатистого молодчика… Но он тут же раскаялся, что обозвал его мулатистым молодчиком, пусть даже и мысленно. Он считал себя представителем новой эры, человеком новой породы, исповедующим уолл-стритовское равноправие, Властителем Вселенной, который уважает только одно: хорошую работу. Уолл-стрит, «Пирс-и-Пирс» не означают уже больше обязательно добропорядочного протестантского происхождения. Среди банкиров, занимающихся ценными бумагами, сколько угодно евреев. Сам Лопвитц — еврей. И сколько угодно ирландцев, греков, славян. Что в числе восьмидесяти служащих отдела нет ни одного негра и ни одной женщины, Шермана нисколько не смущало. Какое это имеет значение? Как правильно говорит Лопвитц, Отдел реализации ценных бумаг в «Пирс-и-Пирсе» — не место для символических жестов.

— Привет, Шерман.

Шерман проходил мимо стола, за которым работает Роли Торп. Роли совершенно лыс, только сзади — жиденькая бахрома волос, и однако же выглядит довольно моложаво. Всегда носит рубашки с воротничками на пуговицах. И воротнички лежат как влитые, не коробятся.

— Что там у вас было? — спросил Роли.

— Представляешь? — ответил Шерман. — Сидел, гад, над «Бюллетенем скачек» и ставки изучал.

Почему-то захотелось немного сгустить краски. Роли рассмеялся.

— Что ты хочешь? Молодой парень. Осточертели небось электронные бублики.

— Какие еще бублики?

Роли поднял телефонную трубку и показал на микрофон.

— Видал? Чем не бублик?

Действительно, похоже на бублик с несколькими маленькими дырками вместо одной большой.

— Это мне сегодня в голову пришло, — сказал Роли. — Я весь день напролет разговариваю с электронными бубликами. Сейчас только кончил переговоры с одним парнем из Дрексела. Продал ему полтора миллиона облигаций Джошуа Три. — На Уолл-стрит говорят не «облигации на полтора миллиона долларов», а «полтора миллиона облигаций». — Это какая-то вшивая контора в Аризоне. Парня зовут Эрл. Я даже фамилии не знаю. За последние два года я заключил с ним добрых две дюжины сделок, не меньше, на пятьдесят, а то и на шестьдесят миллионов облигаций, но я даже не знаю его фамилии и никогда его в глаза не видел и не увижу. Так, просто электронный бублик.

Шерман ничего забавного в этом не нашел. Просто попытка поставить под сомнение его победу над нерадивым аргентинцем. Циничное отрицание его моральной правоты. Роли, конечно, веселый малый, но после развода сильно переменился. Возможно, что и он тоже теперь уже не такой ценный член эскадрильи.

— М-да, — промычал Шерман и вполрта улыбнулся старому другу. — Ну, пойду. Надо и мне позвонить одному бублику.

У себя за столом Шерман сразу же погрузился в работу. Внимательно пригляделся к рядам зеленых значков, бегущих по дисплею. Поднял телефонную трубку. Французский золотой заем… Очень своеобразная, многообещающая ситуация. Наткнулся он на нее случайно, один приятель походя упомянул как-то вечером «У Генри».

Еще в блаженном 1973 году, в преддверии резкого скачка цен, французское правительство выпустило заем, получивший название «Жискар» по имени французского президента Жискар д'Эстена, на номинальную сумму в шесть с половиной миллиардов долларов. У «Жискара» была одна интересная особенность: он имел золотое обеспечение. Так что когда цены на золото падали или поднимались, вместе с ними колебались и цены облигаций «Жискара». С тех пор цены на золото и на французский франк неоднократно проделывали такие головокружительные скачки, что американские инвесторы давно утратили к «Жискару» всякий интерес. Но в последние годы цены на золото твердо держались в районе 400 долларов, и при ближайшем рассмотрении Шерман обнаружил, что американский покупатель облигаций «Жискара» может рассчитывать на процент прибыли, в два или три раза более высокий, чем по любым государственным займам США, да плюс еще 30% по истечении заемного срока. Просто Спящая Красавица! Единственная опасность — это возможное падение франка. Но против него Шерман застраховался, приготовившись в случае нужды выбросить на рынок франки без покрытия.

Вот только сложновато все это выглядит, на поверхностный взгляд. Понять и оценить ситуацию могут только крупные и опытные инвесторы. Крупные и опытные и полностью доверяющие ему, Шерману. Какой-нибудь брокер-новичок без имени никого не соблазнит вложить миллионы в заем «Жискар». Для этого надо иметь репутацию. Надо быть одаренным человеком! — гением! — Властителем Вселенной! — как Шерман Мак-Кой, первый специалист по размещению ценных бумаг в фирме «Пирс-и-Пирс». Он убедил Джина Лопвитца выделить 600 миллионов из денег фирмы на покупку «Жискара». И осторожно, исподволь, пользуясь услугами подставных брокеров, чтобы не почувствовали могучую руку «Пирс-и-Пирса», скупил облигации у всевозможных европейских держателей займа. Теперь для Властителя Вселенной настал главный экзамен. На такие никому не ведомые бумаги в биржевом мире найдется всего дай бог дюжина потенциальных покупателей. С пятью из них Шерман уже завел переговоры. Это два кредитных банка «Трейдерс траст компани» (в обиходе — «Трейдерс т.») и «Метроленд»; два финансовых учреждения; и один из его самых надежных частных клиентов Оскар Сьюдер из Кливленда, который дал понять, что готов купить 10 миллионов. Но, конечно, самым крупным покупщиком должен стать «Трейдерс т.», там выразили намерение приобрести половину всего пакета, 300 миллионов. Сделка принесет «Пирс-и-Пирсу» законный 1% комиссионных, то есть 6 миллионов, за идею и за риск своим капиталом. Доля Шермана, включая комиссию, премии, участие в прибыли и оплату услуг по перепродаже, должна составить примерно 1 миллион 750 тысяч. Эти деньги он намерен употребить на погашение своего личного кошмарного долга в 1 миллион 800 тысяч, взятых на покупку квартиры.

Поэтому сейчас первым на очереди — звонок Бернару Леви, французу, который занимается этой сделкой со стороны «Трейдерс т.», — спокойный, дружеский звонок самого «производительного» специалиста по размещению ценных бумаг (Властителя Вселенной), чтобы напомнить, что хотя накануне вечером и сегодня с утра произошло падение золота и франка (на европейских биржах), это ровным счетом ничего не означает, все в полном порядке и беспокоиться не о чем. Правда, Шерман действительно видел Бернара Леви всего один раз, на презентации, а с тех пор они поддерживали связь исключительно по телефону… но электронный бублик? Цинизм — это заносчивость труса. Главный недостаток Роли Торпа. Роли исчерпал все свои возможности, без цинизма. Но если человек поднял лапки кверху, не справившись со своей женой, прискорбно, конечно, но это его проблема.

Шерман набрал номер и ждал, когда абонент ответит, а вокруг него с неослабевающей силой бушевали бури алчности. Через один стол впереди долговязый йейльский выпускник 77 года орал, выпучив глаза:

— Тридцать одну облигацию январских восемьдесят восьмого…

Из-за стола за спиной:

— Мне не хватает семидесяти миллионов десятилетних!

Откуда-то, непонятно откуда:

— Ну, они теперь будут покупать и покупать, чтоб им!

— Беру!

— …долгосрочные по сто двадцать пять…

— …заказ на миллион четырехлетних из «Мидленда».

— Какая там сволочь тень наводит с гарантированным выпуском?

— Говорю же, я беру!

— Предлагают восемьдесят с половиной…

— …покупаю с надбавкой в шесть пунктов!

— …добавь две с половиной базисных…

— И не думай! Пустой номер.

В десять часов Шерман, Роли и еще пятеро собрались на совещание в конференц-зале при кабинете Юджина Лопвитца. Предстояло выработать стратегию «Пирс-и-Пирса» в главном событии дня на рынке ценных бумаг — аукционе 10 миллиардов облигаций федерального казначейства, выпускаемых сроком на 20 лет. О том, какое значение для фирмы имело размещение ценных бумаг, свидетельствовало то обстоятельство, что кабинет Лопвитца открывался прямо в операционный зал этого отдела.

В конференц-зале не было обычного стола посредине. И вообще он скорее походил на гостиную в английском отеле для обслуживания американцев, где в пять часов сервируют чай. Всюду понаставлены всякие старомодные столики и шкафчики, такие древние, хрупкие и полированные, кажется, щелкни пальцем по доске — и рассыпятся. И в то же время за широким, во всю стену, окном открывался грандиозный вид на Гудзон и заброшенные доки у джерсийского берега.

Шерман уселся в кресло времен Георга II. Рядом в старинном кресле со спинкой в виде щита — Роли Торп. Остальные подлинно — или поддельно — старинные стулья и кресла с придвинутыми шератоновскими или чиппендейловскими столиками заняли: главный посредник по правительственным операциям Джордж Коннор, на два года моложе Шермана, его заместитель Вик Скейзи, которому вообще всего двадцать восемь, главный рыночный аналитик Пол Файфер и Арнольд Парч, исполнительный вице-президент и правая рука Лопвитца.

Все сидят на антикварной мебели и не спускают глаз с пластмассовой коробки — телефона на старинном комоде с выгнутыми дверцами. Комод работы братьев Адам, изготовлен 220 лет назад и относится к тому периоду, когда они любили украшать плоскости своих изделий картинками и цветными бордюрами. У этого на средней дверце изображение греческой девы в овале, дева сидит у входа в грот, а на заднем плане курчавая древесная листва уходит, темнея, в сумеречную даль. Вещь стоила баснословных денег. Пластмассовая коробка, которая стоит на ней, размерами с прикроватный радиоприемник с часами. Но все смотрят на нее и ждут, когда раздастся голос Джина Лопвитца. Лопвитц в Лондоне, там сейчас 16 часов. Он будет проводить конференцию по телефону.

Из аппарата послышалось невнятное гудение. Не то человек что-то бормочет, не то самолет пролетел. Арнольд Парч встал с кресла, приблизился к адамовскому комоду и, глядя в пластмассовое жерло, спросил:

— Джин, слышишь меня хорошо?

И посмотрел вопросительно, выжидательно на коричневую коробку, словно она и есть Джин Лопвитц, только заколдованный, как в сказках бывают принцы, заколдованные в лягушек. Пластмассовая «лягушка» сначала ничего не ответила. И вдруг произнесла:

— Да, я тебя отлично слышу, Арни. Тут сейчас крик был большой. — Голос Лопвитца звучал словно из водосточной трубы, но вполне разборчиво.

— Ты где находишься, Джин?

— На крикетном матче, — и менее внятно, в сторону:

— Эй, как, вы говорили, у вас это место называется? — По-видимому, его окружали какие-то люди. — А, да. Тоттнем-парк. Сижу вроде как на такой террасе.

— А кто играет? — спросил Парч с улыбкой, которая должна была показать пластмассовой «лягушке», что вопрос этот задан в шутку.

— К черту подробности, Арни. Откуда мне знать? Какие-то очень приличные молодые джентльмены в толстых свитерах и белых фланелевых брюках, вот все, что я могу сказать.

В конференц-зале этот остроумный ответ встретили одобрительным смехом, у Шермана губы тоже сами собой слегка растянулись в обязательную усмешку. Он посмотрел вокруг. Все ухмылялись, посмеивались, обращаясь к пластмассовой коробке, один Роли картинно закатил глаза к потолку. А потом наклонился к Шерману и громким шепотом сказал:

— Смотри, как эти болваны скалятся, верно, думают, что коробочка-то с глазами.

Шерман не нашел в этом ничего остроумного, поскольку и сам скалился вместе с остальными. Как бы преданный заместитель Лопвитца Парч не подумал, будто он с Роли заодно и тоже потешается над главным.

— Итак, мы здесь все в сборе, Джин, — сказал коробке Парч. — И сейчас я попрошу Джорджа доложить тебе, как обстоит дело с аукционом на текущий момент.

Он кивнул Джорджу Коннору, отошел и сел на свое прежнее место, а Коннор поднялся с кресла, приблизился к адамовскому комоду, устремил взгляд на коричневую коробку и произнес:

— Джин? Говорит Джордж.

— Да-да, здорово, Джордж, — отозвалась пластмассовая «лягушка». — Валяй, я слушаю.

— Докладываю ситуацию, Джин. — Коннор вытянулся перед антикварным комодом, не в силах отвести взор от коробки. — Положение благоприятное. Старые двадцатилетние идут по 8 процентов. Посредники заявляют, что новые пойдут по 8,05, но наше мнение: они хитрят. Мы считаем, что реализуем их по 8. Мое предложение: будем повышать от 8,01; 8,02; 8,03, предельно — 8,04. Я иду на 60 процентов от всего выпуска. — Что в переводе означало: он готов купить 6 миллиардов облигаций из предлагаемого на аукцион 10-миллиардного займа с ожиданием прибыли в 2/32, то есть 6,25 цента на каждую сотню долларов. Это называлось — «два пункта».

Шерман не удержался и опять посмотрел на Роли. У того на лице застыла язвительная полуулыбка, взгляд направлен на несколько градусов правее адамовского комода в направлении верфей Хобокена за окном. Своим видом Роли оказывал на Шермана действие, как выплеснутый в лицо стакан холодной воды. Шерман еще больше разозлился. Понятно, что Роли сейчас думает: мол, этот нахальный выскочка Лопвитц сидит на трибуне английского крикет-клуба и одновременно проводит в Нью-Йорке совещание на тему, следует ли фирме выложить два, или четыре, или даже шесть миллиардов на покупку облигаций государственного займа, который будет выпущен через три часа. Конечно, это игра на публику, и весь крикет-клуб почтительно внимает тому, как его решающее слово взмывает в эмпиреи, к спутнику связи, и оттуда, отраженное, падает на Уолл-стрит. Ну и что? Насмешничать легко. Но ведь Лопвитц действительно настоящий Властитель Вселенной. Ему сейчас сорок пять. Дай бог того же и Шерману через шесть лет. Стоять одной ногой по ту сторону Атлантики, другой — по эту… и ворочать миллиардами! А Роли пускай кривит нос… и впадает в ничтожество… Только подумать, сколько Лопвитц уже огреб, сколько он зашибает каждый год в одном «Пирс-и-Пирсе»… По меньшей мере, 25 миллионов! И какими благами пользуется в жизни! Тут Шерман, в первую голову, имеет в виду молодую жену Лопвитца, Белоснежку, как прозвал ее Роли. Волосы черные как вороново крыло, губы красные как кровь и кожа белая как снег… У Лопвитца она — четвертая жена, француженка, кажется, даже какая-то графиня, лет двадцати пяти самое большее, и говорит, как Катрин Денёв в рекламном клипе про пенное мыло для ванны. Да, это женщина… Шерман познакомился с ней на приеме у Питерсонов. Убеждая его в чем-то, она положила ладонь ему на локоть — и не отняла, а надавила и заглянула прямо в глаза, близко-близко придвинув лицо! Игривое молодое животное. Лопвитц получил, что хотел. Хотел иметь женой игривое молодое животное с губами красными как кровь и кожей белой как снег — и имеет. Что сталось с тремя предыдущими супругами Юджина Лопвитца, никто ему не рассказывал. Когда достигаешь таких высот, как Лопвитц, это уже не важно.

— Да, пожалуй, мысль неплоха, Джордж, — произнесла пластмассовая «лягушка-квакушка». — А что скажет Шерман? Шерман, ты меня слышишь?

— Привет, Джин, — откликнулся Шерман, вставая с кресла в стиле Георга II. Обращенный к пластмассовой коробке, его голос, даже на его собственный слух, прозвучал странновато. Не отваживаясь взглянуть на Роли, он приблизился к адамовскому комоду и подобострастно воззрился на аппарат.

— Джин, все мои клиенты называют 8,05. У меня такое чувство, что они на нашей стороне. Рынок в нашу пользу. Можно предлагать процент выше заказчика.

— О'кей, — сказала «лягушка». — Только смотрите не превысьте лимит торгово-операционных расходов. А то как бы еще Саломон или кто другой не вылез без прикрытия.

Шерман про себя подивился лягушачьей мудрости.

Из телефона донесся придушенный рев. Затем голос Лопвитца пояснил:

— Тут сейчас один как заедет по мячу!.. Но у них мяч какой-то непрыгучий. Ну, это так не объяснишь, надо видеть, — неопределенно заключил шеф. — Да, так вот, Джордж, Джордж, ты меня слышишь?

Коннор встрепенулся, вскочил с кресла, торопливо пробрался к адамовскому комоду.

— Да, я тебя слышу, Джин.

— Я хотел сказать, если вас тянет сегодня хватануть побольше, валяйте. Мне кажется, дело верное.

И все. Решение принято.

За сорок пять секунд до закрытия аукциона, а оно было назначено на час пополудни, Джордж Коннор, сидя в операционном зале, продиктовал по телефону представителю «Пирс-и-Пирса» в здании Федерального казначейства, где физически происходил аукцион, окончательные повышенные предложения. За каждые сто долларов облигаций по номиналу покупщик предлагал 99,62643 доллара. В час с секундами пополудни «Пирс-и-Пирс», как и было задумано, стал владельцем двадцатилетнего казначейского займа на номинальную сумму в 6 миллиардов. В распоряжении отдела реализации ценных бумаг оставалось четыре часа на то, чтобы создать благоприятный рынок сбыта. Атаку возглавил Вик Скейзи за своим рабочим столом в операционном зале, продавая облигации брокерским фирмам по телефону. Шерман и Роли продавали облигации страховым компаниям и сберегательным банкам — тоже по телефону. К двум часам слитный рев в операционном зале с ценными бумагами, порожденный больше страхом, чем алчностью, приобрел небывалую мощь. Каждый оператор орал благим матом, и проливал реки пота, и бранился черными словами, и вгрызался в свой электронный бублик.

К пяти часам было продано 40% — 2,4 миллиарда от 6 миллиардов приобретенного номинала по средней цене 99,75062 доллара за 100 долларов облигаций, то есть с доходом не в два, а в четыре пункта. Четыре пункта — это означало 12,5 цента с каждой сотни. Четыре пункта! Для того, кто в конечном итоге приобретет облигации, будь то отдельный человек, корпорация или учреждение, эта стотысячная дробь была неощутима. Но четыре пункта для «Пирс-и-Пирса» составляли почти три миллиона чистого дохода за половину рабочего дня. И это еще не конец. Рынок держался и проявлял тенденцию к росту. За предстоящую неделю, реализуя оставшиеся 3,6 миллиарда облигаций, они вполне могут получить еще от 5 до 10 миллионов долларов дохода. Вот что такое четыре пункта!

К пяти часам Шерман парил в адреналиновой высоте. Ведь он — частица той могущественной силы, которую представляет собой фирма «Пирс-и-Пирс». Он — один из Властителей Вселенной. С какой захватывающей отвагой была проведена вся операция! Рискнуть шестью миллиардами в расчете на два пункта, то есть на прибыль в шесть с четвертью центов с каждых 100 долларов, и получить в результате четыре пункта — четыре пункта! Какая смелость! Какое бесстрашие! Есть ли на земле власть упоительнее? Пусть Лопвитц сколько влезет смотрит крикетные матчи — на здоровье! Пусть оборачивается пластмассовой «лягушкой». Властитель Вселенной!.. Исполнен отваги!.. Ощущение собственной доблести разливалось по телу Шермана, бежало по лимфатическим путям, разгоралось в паху. «Пирс-и-Пирс» — это мощь, и он, Шерман, подключен к этой мощи, она бежит, гудя и накаляясь, у него в жилах.

Джуди… О ней он не вспоминал уже несколько часов. Ну что такое один какой-то телефонный звонок, пусть и неудачный, на страницах приходно-расходной книги «Пирс-и-Пирса»? Пятидесятый этаж предназначен для тех, кто бесстрашно берет от жизни все, что хочет. И видит бог, не так уж он много и хочет в сравнении с тем, что полагается ему как Властителю Вселенной. Только порезвиться немного, когда придет охота, предаться простым удовольствиям, которые причитаются мужественному воину.

А она-то кто такая, чтобы так его мучить?

Если женщина средних лет желает, чтобы ее содержал и сопровождал Властитель Вселенной, пусть не скупится, не жалеет для него драгоценную монету, которую он заслужил, — младой красы и сочной плоти упоенья…

И вообще, разве это правильно? Неизвестно почему Джуди всегда смотрела на него сверху вниз — а с каких таких высот? Подумаешь, дочь профессора Миллера, Э. Рональда Миллера из университета в Тервиллиджере, штат Висконсин, грузного, дурно одетого профессора Миллера, прославившегося за всю жизнь разве что одной нашумевшей (Шерман даже читал) статьей в журнале «Эспектс» за 1955 год, в которой довольно кисло нападал на своего земляка, сенатора от Висконсина Джозефа Маккарти. И однако же тогда, в Гринич-Виллидж, Шерман признавал ее превосходство. Он с удовольствием говорил ей, что хотя и работает на Уолл-стрит, но душой свободен и на самом деле это Уолл-стрит работает на него. И радовался, когда Джуди со своих высот одобряла его пробуждающуюся сознательность. Она внушала ему, что, в отличие от ее отца, его отец, Джон Кэмпбелл Мак-Кой, Лев «Даннинг-Спонджета», — скорее все же обыватель, высококлассный хранитель чужих капиталов. Почему, собственно, это было для Шермана так важно, он никогда не задумывался, его интерес к психоанализу, изначально вполне умеренный, в одночасье совсем угас в Йейле, когда Роли Торп как-то назвал фрейдизм «еврейской наукой». (Именно такое отношение тревожило и сердило самого Фрейда еще за семьдесят пять лет до того.)

Впрочем, все это принадлежит прошлому — детству, проведенному на Семьдесят третьей улице Ист-Сайда, и юности в Гринич-Виллидж. Теперь другая эра. На Уолл-стрит — новая жизнь. А Джуди — это пережиток его детства… Но она живет, стареет… становится тощей, высушенной… очень приятной дамой.

Шерман откинулся на спинку вращающегося кресла и оглядывал зал операций с ценными бумагами. По экранам телевизоров все так же бегут зеленые фосфоресцирующие цепочки знаков, но гул поубавился, стал больше похож на гомон в спортивной раздевалке. У кресла Вика Скейзи стоит, руки в карманах, Джордж Коннор и непринужденно болтает, просто так. Вик выгнул спину, повел плечами, сейчас зевнет. Вон, отвалившись от стола, разговаривает по телефону Роли, а сам ухмыляется и поглаживает плешивую макушку. Воины-победители после битвы… Властители Вселенной…

А у нее хватает наглости причинять ему страдание из-за какого-то телефонного звонка!

4

Владыка джунглей

«Тах-татах-татах-татах-татах-татах-татах!» Грохот взлетающих авиалайнеров больно бьет по барабанным перепонкам. В воздухе густо намешаны запахи самолетных выхлопов. От вони спазмы под ложечкой. По пандусу одна за другой въезжают машины и пробираются среди людей, которые ищут в полутьме вход на эскалатор, или свои машины, или чужие машины — обворовать! обчистить! Его «мерседес», конечно, обворуют в первую очередь. Шерман стоял и держался за дверцу, не решаясь бросить свой черный двухместный спортивный «мерседес» стоимостью в 48000 долларов — или 120000, зависит от того, как взглянуть. Шерман, будучи Властителем Вселенной, относится к той категории налогоплательщиков, которым надо заработать 120000, чтобы после расчетов с федеральным правительством, властями штата и города Нью-Йорка у него осталось 48000 на автомобиль. И как он объяснит Джуди, если эту дорогую игрушку у него угонят с крыши терминала прибытия в аэропорту Кеннеди?

Хотя — почему он вообще обязан ей что-то объяснять? Он целую неделю подряд каждый вечер как проклятый обедал дома — впервые, кажется, за все годы, что он работает в «Пирс-и-Пирсе». Уделял внимание Кэмпбелл, один раз просидел с ней чуть не 45 минут, что было уж и вовсе редкостью, хотя, скажи ему это кто-нибудь, он бы удивился и даже обиделся. Не кряхтя и не злясь, подсоединил новый шнур к торшеру в библиотеке. На четвертые сутки его образцового поведения Джуди покинула кушетку в гардеробной и перешла спать обратно в спальню. Правда, теперь супружескую кровать строго разделила надвое Берлинская стена, и он по-прежнему не удостаивался от жены ни слова на сон грядущий. Но при Кэмпбелл она соблюдала вежливость. А это — самое главное.

Два часа назад, когда он позвонил Джуди и предупредил, что задержится на работе, она отнеслась к этому спокойно. Что ж. Он ли не заслужил? Шерман бросил последний взгляд на «мерседес» и пошел в зал прибытия международных линий.

Зал находится внизу, в недрах аэровокзала, первоначально предназначенных, видимо, под багажное отделение. Длинные светильники дневного света на потолке были не в силах развеять подвальный сумрак. Встречающие теснились за металлическим барьером в ожидании, пока прибывшие из-за границы пассажиры не пройдут таможенный досмотр. Что, если среди этих людей окажется кто-нибудь знакомый? Шерман стал разглядывать толпу. Шорты, кроссовки, джинсы, спортивные свитера — господи, что это за публика? Авиапассажиры поодиночке выходили от таможенников. В трикотажных тренировочных костюмах, теннисках, ветровках, цветных гетрах, комбинезонах, теплых куртках, бейсбольных кепках, майках-безрукавках — только что из Рима, Милана, Парижа, Брюсселя, Мюнхена, Лондона; скитальцы по белу свету; граждане мира… Стоя в людском потоке, Шерман независимо вздернул свой йейльский подбородок.

Когда наконец появилась Мария, не заметить ее было бы трудно — среди этой шушеры она казалась пришелицей из другой галактики. На ней был ярко-синий костюм — юбка и жакет с огромными подложенными по парижской моде плечами, шелковая блуза в сине-белую полоску и туфли-лодочки из крокодильей кожи цвета электрик с белыми замшевыми мысками. Одни только туфли и блуза стоили не меньше, чем одежда любых двадцати женщин в этой толпе. Мария шла задрав нос и переставляя ноги «от бедра» — походкой манекенщицы, рассчитанной на то, чтобы вызывать жгучую зависть и злобу. И на нее смотрели. Идя рядом с ней, носильщик катил алюминиевую тележку, доверху загруженную поклажей: грудой набитых чемоданов и чемоданчиков, все — из одинаковой светлой кожи с шоколадной отделкой. Вульгарно, конечно, подумал Шерман, но бывает и вульгарнее. Летала в Италию всего на неделю, чтобы снять на лето виллу на озере Комо, — к чему столько вещей, непонятно. (Подсознательно Шерман относил такое барство на счет дурного воспитания). Еще войдут ли все пожитки в его двухместный «мерседес»?

Он обошел барьер и шагнул ей навстречу, мужественно расправив плечи.

— Привет, крошка, — сказал он.

— Крошка? — переспросила Мария. К вопросу она добавила улыбку в знак того, что нисколько не задета таким обращением, но на самом деле оно ее задело.

Конечно, до сих пор он никогда не называл ее крошкой, но хотелось, чтобы приветствие прозвучало самоуверенно и невзначай: Властитель Вселенной повстречал в аэропорте знакомую.

Он взял ее под руку и пошел рядом. Решил сделать еще одну попытку:

— Ну, как летелось?

— Отлично, — ответила Мария, — если не считать, что один бритт шесть часов подряд наводил тыщщу своими разговорами (Шерман не сразу догадался, что она сказала тощищу). — И посмотрела вдаль, словно снова переживая выпавшее на ее долю испытание.

«Мерседес» оказался на месте, убереженный судьбой от грабительской толпы. В маленький спортивный багажник все чемоданы, конечно, не вошли, носильщик свалил половину на заднее сиденье, представлявшее собой всего лишь узкий уступ. Очаровательно, подумал Шерман, если резко затормозить, то как раз получишь по затылку какой-нибудь кремовой сумочкой с шоколадным рантом.

К тому времени когда они выбрались из аэропорта на скоростное шоссе Ван-Вик и поехали по направлению к Манхэттену, остатки дневного света уже быстро тускнели между домами и за деревьями Южного Озонового парка. Был тот миг сумерек, когда зажигаются фары и фонари, но света не добавляют. Впереди несся рой красных задних огней. Проезжая Рокэвей-бульвар, Шерман увидел на той стороне шоссе стоящий у самой стенки ограждения большой автомобиль «седан» с двумя дверцами, какие выпускали в 70-е годы. А рядом на проезжей части лежит человек… Но нет, подъехали ближе, и это оказался вовсе не человек, а автомобильный капот. Он был снят с машины целиком и брошен на дорогу. А у самой машины нет ни колес, ни сидений, ни руля… Одна громоздкая развалина, ставшая частью городского пейзажа… Шерман, Мария, чемоданы и «мерседес» проехали мимо.

Он решил попытаться зайти с другого бока:

— Ну, как там в Милане? Что слышно на озере Комо?

— Шерман, кто такой Кристофер Марло? Кристофер Марло?

— Не знаю. Я разве с ним знаком?

— Этот, о ком я тебя спрашиваю, был писатель.

— Драматург, что ли?

— Может быть. Он кто?

Мария глядела прямо перед собой и говорила так сокрушенно, будто у нее только что умер самый близкий человек

— Кристофер Марло… Такой английский драматург, жил, кажется, в одно время с Шекспиром, Или, может, пораньше немного. А что?

— То есть когда? — страдальчески спросила Мария.

— Сейчас соображу. Бог его знает… В шестнадцатом веке вроде бы. Одна тысяча пятьсот какие-то годы. Зачем тебе?

— А что он написал?

— M-м… Ей-богу, не знаю. И то хорошо, что вспомнил, кто это. Что он тебе дался?

— Да, но кто он, ты все-таки знаешь.

— Смутно.

— А про доктора Фауста?

— Про доктора Фауста?

— Писал он что-то про доктора Фауста?

— Ммм… — Взблеснуло было что-то в памяти, но погасло. — Может, и писал. Доктор Фауст, доктор Фауст… А-а, «Мальтийский еврей»! Вот что он написал: драму «Мальтийский еврей». По-моему, я не ошибаюсь. «Мальтийский еврей». Удивительно, как это я вспомнил. Драма «Мальтийский еврей». Что я ее в жизни не читал, это совершенно точно.

— Но, по крайней мере, ты знаешь, кто это. Такие вещи полагается знать, да?

Вот именно. Туг она не ошиблась. Единственное, что Шерман помнил про Кристофера Марло после девяти лет учения в Бакли-скул, четырех в колледже Святого Павла и четырех в Йейле, — это что, кто такой Марло, полагается знать. Но ей он этого говорить не стал. Наоборот, спросил:

— Кому полагается?

— Всем, — хмуро отозвалась Мария. — Мне, например.

Заметно стемнело. Шикарные шкалы и циферблаты на приборной доске «мерседеса» светились, как приборы военного самолета. Скоро путепровод над Атлантик авеню. Вон на обочине еще один брошенный автомобиль. Без колес, с поднятым капотом, и две человеческие фигуры, одна с фонариком, согнувшись, копаются в моторе.

«Мерседес» уже влился в поток машин, выезжающих на Гранд-Сентрал парквей, а Мария все еще хмуро глядела прямо перед собой. Целая галактика мчащихся автомобильных фар и задних огней заполнила обзор — точно вся энергия огромного города преобразилась в неисчислимый хоровод светил, вращающихся в черной пустоте. Едешь в «мерседесе» с поднятыми стеклами, кругом все летит и несется, а в салон не проникает ни звука. Потрясающе.

— Знаешь, что я тебе скажу, Шерман (у нее, как всегда прозвучало: «Шууман»). Я этих бриттов терпеть не могу. Ненавижу.

— Ненавидишь Кристофера Марло?

— Спасибочки за остроумие. Подумаешь какой умник нашелся. Не хуже того гада, что сидел со мной рядом.

Теперь она глядела на Шермана и улыбалась. То была вымученная, отважная улыбка наперекор большой боли. И глаза вот-вот наполнятся слезами.

— Какого еще гада? — не понял Шерман.

— В самолете. Ну, того, что рядом сидел. Бритт. — Синоним: «червь». — Завел разговор. Я смотрела каталог Райнера Феттинга, была на его выставке в Милано. — Шермана покоробило, что она произнесла на итальянский манер: Милано, а не просто Милан, тем более что о Райнере Феттинге он никогда не слышал. — И он стал рассуждать про Райнера Феттинга. У него на руке был золотой «роллекс», знаешь, такие здоровущие часы? кажется, руку не поднять? — привычка барышни с американского Юга произносить утвердительные фразы с вопросительной интонацией.

— Думаешь, кадрился?

Мария улыбнулась, на этот раз самодовольно.

— Конечно!

У Шермана полегчало на душе. Слава богу, она больше не дуется. Хотя, в чем тут дело, он не понимал. Ему было невдомек, что для некоторых женщин собственная сексуальная привлекательность так же важна, как для него — рынок ценных бумаг. Он знал только одно: она перестала дуться, и у него с души свалился камень. Пусть болтает о чем хочет, не важно о чем. И она действительно принялась болтать. Ее занимало только что пережитое унижение:

— Не успел рта раскрыть и уже сообщил, что он, видите ли, кинорежиссер. Ставит фильм по этому вот «Доктору Фаусту» Кристофера Марло, или просто Марло он сказал, кажется. Не знаю, кто меня за язык потянул, я думала, какой-то Марло пишет сценарии для фильмов. А может, мне на самом деле просто вспомнилось, фильм такой есть, и в нем герой — Марло, Роберт Митчем его играет.

— Верно. По роману Рэймонда Чандлера.

Мария посмотрела на него непонимающими глазами. Он сразу бросил Рэймонда Чандлера.

— И что же ты ему сказала?

— А я возьми и ляпни: «А-а, Кристофер Марло! Он ведь написал какой-то сценарий?» И знаешь, что этот гад… ответил? «Ну, не думаю. Он умер в тысяча пятьсот девяносто третьем году». Представляешь? «Ну, не думаю»!

Глаза ее вспыхнули яростью. Шерман минуту переждал. А потом спросил:

— И это все?

— Все? Я думала, я его удушу. Он меня… унизил. «Ну, не думаю». Такое хамство, я своим ушам не поверила.

— Ну и что ты ему сказала?

— Больше ничего. Покраснела как вареный рак. И не могу слова вымолвить.

— И от этого у тебя такое настроение?

— Шерман, скажи мне по честности. Если человек не знает, кто такой Кристофер Марло, разве это значит, что он кретин?

— Ну что за вздор, Мария. Я просто не могу поверить, что ты из-за этого впала в такой мрак.

— Какой еще мрак?

— Ну, мрачное настроение, в каком ты прилетела.

— Ты мне не ответил, Шерман. Кто не знает, кто такой Марло, тот, значит, кретин?

— Не смеши меня. Я вон едва вспомнил, кто это, а ведь небось мы его проходили.

— В том-то все и дело! Ты хотя бы его проходил. А я не проходила. И из-за этого я чувствую себя так… а ты, похоже, вообще не понимаешь, о чем я говорю?

— Вот это точно! — подтвердил он с улыбкой. И Мария улыбнулась в ответ.

В это время они проезжали аэропорт Ла-Гуардиа, залитый огнями сотен натриевых фонарей. На ворота в небеса это было мало похоже, больше на какой-то завод. Шерман перестроился в крайний ряд, съехал на полной скорости под путепровод Тридцать третьей улицы и взял подъем на мост Трайборо. Мрак рассеялся. Шерман снова был полон довольства собой. Ему удалось ее растормошить и привести в чувство.

Но дальше пришлось притормозить. Все четыре полосы были забиты медленно ползущими машинами. Въехав на высокий горб моста, он увидел слева силуэт Манхэттена. Небоскреб к небоскребу, прямо чувствуешь вес и мощь. Сколько народу во всем мире мечтает очутиться на этом острове, на его узких улицах, в его потрясающих небоскребах!. Вот он, Рим, Париж, Лондон XX века, город честолюбивых мечтаний, магнитная скала, к которой притягивает всех, кто борется за право быть в центре событий. И он, Шерман, — в ряду победителей! Живет на Парк авеню, улице всеобщей мечты. Работает на Уолл-стрит, на пятидесятом этаже над уровнем земли в легендарной фирме «Пирс-и-Пирс», откуда обозревается весь мир. А сейчас вот сидит за рулем спортивного «мерседеса» стоимостью в 48000, и рядом — одна из первых красавиц Нью-Йорка, пусть не ахти какая специалистка в истории литературы, зато женщина совершенно роскошная. Резвое молодое животное! Он, Шерман, принадлежит к той породе людей, чье предназначение — брать от жизни то, что они хотят.

Он отнял одну руку от баранки и указал в окно на великолепный вид:

— Полюбуйся, крошка!

— Мы опять перешли на «крошку»?

— Просто мне захотелось называть тебя крошкой, крошка. Полюбуйся, полюбуйся. Великий город Нью-Йорк!

— Ты считаешь, что я из тех женщин, которым подходит «крошка»?

— Ты вполне подходящая крошка. Где ты хочешь поужинать, Мария ? Весь город Нью-Йорк к твоим услугам.

— Шерман! Разве нам не здесь сворачивать?

Он посмотрел вправо. Совершенно верно. Он был на три ряда левее тех машин, которые двигались к съезду в Манхэттен, и перестроиться теперь туда не было никакой возможности. Все ряды представляли собой сплошные потоки легковых и грузовых автомобилей, один за другим, бампер к бамперу, продвигающихся к площадке с турникетами в ста ярдах впереди. Над турникетами, залитая желтым светом фонарей, была растянута огромная, во всю ширину, зеленая надпись:

БРОНКС СЕВЕР ШТАТА НЬЮ-ЙОРК НОВАЯ АНГЛИЯ.

— Шерман, я точно знаю, поворот на Манхэттен — вон там.

— Ты права, дорогая, но я не могу туда перебраться.

— А эта куда идет?

— В Бронкс.

Очередь машин в тучах копоти ползла к турникету.

«Мерседес» так низко сидел на колесах, что Шерману пришлось привстать, чтобы отдать свои два доллара дорожной пошлины. Чернокожий служащий в будке устало посмотрел на него сверху вниз. По боку будки шла длинная царапина, и ее уже тронуло ржавчиной.

Шерман испытал мутное, неопределенное ощущение опасности. Бронкс… Он родился и вырос в Нью-Йорке и гордился своим знанием города. Нью-Йорк я знаю. Но на самом деле его знакомство с Бронксом за тридцать восемь лет жизни ограничилось пятью или шестью поездками в зоопарк и двумя — в ботанические сады, да еще он раз десять ездил на стадион «Янки», последний раз — в 1977 году на мировое первенство по баскетболу. Он знал, что улицы в Бронксе носят номера в продолжение махэттенской нумерации. Значит, что надо сделать? Надо доехать до перекрестка, свернуть на улицу, ведущую к западу, и ехать по ней, пока не попадется авеню, которая доходит до Манхэттена. Вроде ничего страшного.

Туча красных огней теперь мешала ему. В темноте, окруженный этим красным роем, он не мог толком сориентироваться. Терялось чувство направления. Похоже, они едут по-прежнему на север, на съезде с моста заметного поворота не было. Но теперь приходилось довольствоваться только подсказкой дорожных знаков. На глаз он тут уже ничего не узнавал, все ориентиры остались позади. После моста дорога раздваивалась. Влево, как оповещалось, — по шоссе Майора Дигана к мосту Джорджа Вашингтона. Вправо — по Брукнеровскому бульвару и дальше в Новую Англию… Дигановское шоссе — это на север. Не годится… Крутим баранку вправо… Вот тебе на! Опять развилка. Либо в Восточный Бронкс и в Новую Англию, либо по Восточной сто тридцать восьмой улице на Брукнеровский бульвар… Как хочешь, так и выбирай… Орел или решка?.. Два пальца или один? Снова крутим направо… Восточная сто тридцать восьмая. Съезд. Кончилось просторное размеченное скоростное шоссе, кончился пологий съезд. Они очутились на земле. Словно провалились на какую-то свалку. Скоростное шоссе идет сверху по эстакаде. В темноте Шерман видит с левой стороны парапет и сетку… Там что-то торчит… Женская голова!.. да нет же, это трехногий стул с прогоревшим сиденьем, и болтаются космы жженого мочала. Кому понадобилось воткнуть стул в сетку ограждения? Дня чего?

— Шерман, где мы находимся?

По голосу Шерман сразу понял, что ни о Кристофере Марло, ни о том, где бы поужинать, сейчас уже речи нет.

— В Бронксе.

— А как отсюда выбраться, ты знаешь?

— Конечно. Нужно только найти поперечную улицу… Ну, скажем… например, ту же Сто тридцать восьмую.

Они едут на север под скоростным шоссе. Но куда это шоссе ведет? Движение в два ряда, оба — прямо. С левой стороны — ограждение и бетонные опоры эстакады. Чтобы найти улицу, ведущую в Манхэттен, надо свернуть на запад… то есть налево… но налево не свернешь, там забор… Давай сообразим. Сто тридцать восьмая улица… Где она может проходить?.. Вон, вон! Указатель: Сто тридцать восьмая! Шерман начинает прижиматься влево, чтобы сделать левый поворот. Впереди — большой разрыв в ограждении, именно туда и надо свернуть на Сто тридцать восьмую улицу… Но свернуть невозможно! Слева от него — четыре или пять рядов автомашин, два — на север, два — навстречу, дальше за ними еще полоса, легковые, и грузовые машины с грохотом несутся в обоих направлениях… Разве поперек движения свернешь?.. Поэтому Шерман продолжает ехать дальше… В Бронкс… Снова впереди просвет в ограждении… Шерман жмется левее — опять та же картина! Нет тут левого поворота!.. Словно в ловушку попал под темной эстакадой. Но ведь ничего страшного? Полно машин…

— Шерман, что ты делаешь?

— Пытаюсь повернуть налево, но с этой сволочной дороги нет левого поворота. Попробую сейчас свернуть где-нибудь направо, там развернусь и оттуда уже перееду через улицу.

Мария промолчала. Шерман скосил глаза: сидит и хмуро смотрит вперед. Справа над крышами низких старых домов показалась вывеска:

ЛУЧШАЯ В БРОНКСЕ

ОПТОВАЯ МЯСНАЯ ТОРГОВЛЯ

Мясная торговля… недра Бронкса… Вон просвет в ограждении. Шерман начинает выруливать вправо — и сразу оглушительный гудок! — мимо проносится тяжелый грузовик! — едва успел свернуть.

— Шерман.

— Прости, крошка.

Пропустил правый поворот. Едем дальше, держась как можно правее в правом ряду, чтобы при первой возможности сразу свернуть… Вот оно… Повернул на какую-то широкую улицу. Сколько вдруг пешеходов, половина на тротуарах, половина прямо на мостовой… Темнокожие, но не негры… пуэрториканцы? На той стороне — длинное низкое здание, окна второго этажа в резных наличниках, похоже на швейцарское шале из детской книжки… но стены все прокопчены… Вон там — пивная, большие окна до половины закрыты железными ставнями… Сколько народу на улице, лучше сбавить ход… Низкие жилые дома с оконными проемами без рам.,. Красный свет. Шерман останавливает машину. Мария крутит головой во все стороны… «Ууууааааххх!» — громкий вопль откуда-то слева… Через улицу ленивой походкой переходит молодой человек с усиками ниточкой и в спортивном свитере. За ним, пронзительно крича: «Ууууааааххх!» — бежит женщина. Лицо смуглое, курчавые пышные волосы желтого цвета… Закидывает руку ему за шею, но как-то замедленно, как будто спьяну. «Ууууаааххх!» Душит, что ли? Но он, не глядя, бьет ее локтем в живот. Она отпускает его шею и сползает посреди мостовой на четвереньки. Парень идет дальше, даже не оглядывается. Женщина поднимается на ноги и, качнувшись, устремляется за ним. «Ууууаааххх!» Теперь они оба очутились перед «мерседесом». Мария и Шерман, сидя в креслах-сиденьях из светлой кожи, смотрят на дерущихся. Женщина опять обхватила мужчину за шею, и он снова ударяет ее локтем под ложечку. Зажегся зеленый свет, но Шерман не может ехать. С обоих тротуаров на мостовую сошли люди и наблюдают за дракой с близкого расстояния. Смеются. Улюлюкают. Она вцепилась ему в волосы. Он морщится от боли и отбивается обоими локтями. Улица запружена публикой. Шерман молча переглядывается с Марией. Двое белых, мужчина и молодая женщина в ярко-синем парижском жакете с вот эдакими плечами… на заднем сиденье навалены чемоданы и сумки, все одинаковые, — столько багажа, что впору ехать в Китай… спортивный «мерс» за 48000… посреди Южного Бронкса… Удивительно! Никто даже не обращает на них внимания. Будто просто автомобиль как автомобиль, стоит перед светофором. Дерущиеся постепенно перебрались через улицу и теперь на тротуаре схватились, как борцы сумо, лицом к лицу. Качаются, наступают, пятятся. Оба устали, пыхтят. Воинственный пыл весь вышел. Можно подумать, что они не дерутся, а танцуют. Публика утратила интерес, начинает расходиться.

Шерман говорит Марии:

— Вот что делает любовь, крошка.

Хочет показать, что ничуть не испугался. Теперь путь перед «мерседесом» свободен, но снова зажегся красный свет. Выждав зеленый, Шерман трогается дальше. Тут уже не так людно… улица широкая. Он разворачивается и едет по этой же улице в обратном направлении.

— Шерман, что ты теперь собираешься делать?

— По-моему, теперь все в порядке. Это — главная поперечная улица. И мы едем в правильном направлении: на запад.

Но, переехав большую автостраду под путепроводом, они оказались на каком-то запутанном перекрестке. Улицы сходятся под неожиданными углами… Со всех сторон движутся пешеходы… Лица темнокожие… Вон вход в подземку… Дальше — низкие дома, магазины. «Самые вкусные китайские блюда навынос». Не поймешь, какая улица идет на запад… Пожалуй, что вон та. Вернее всего. Шерман свернул… Опять широкая улица, по обеим сторонам припаркованы машины… а там, дальше, уже в два ряда и даже в три… Столько народу! Тут не проедешь. Шерман опять свернул. Название улицы значилось на указателе, но указатель повешен как-то боком, не разберешь. Восточная которая-то — это если ехать в ту сторону… Шерман поехал. Но улица вскоре слилась с другой, и по обе стороны потянулись низкие здания. По-видимому, пустующие. На ближайшем перекрестке еще раз повернул — на запад, по его представлениям, — и проехал еще несколько кварталов. Опять какие-то низкие строения, то ли гаражи, то ли склады. Заборы со спиральной проволокой поверху. Здесь народу никого, это как раз хорошо, убеждал он себя, но сердце почему-то стучало громко и нервно. Снова свернул. Тесная улица, два ряда жилых домов в семь и восемь этажей. Не видно ни души, и окна — ни одно не светится. Следующий квартал — то же самое. Еще один поворот, и — большой, совершенно незастроенный пустырь. Квартал за кварталом — шесть? восемь? двенадцать? городских кварталов без единого здания. Мостовые есть. И тротуары. И уличные фонари на столбах. А больше — ничего. Сетка призрачного городского плана, залитого химически-желтым электрическим светом. Кое-где виднелись кучи мусора, щебня. Земля на вид словно бетонированная, только не ровная, а то вверх, то вниз под уклон… Холмы и ложбины Бронкса… оголенный асфальт, бетон, гарь… в зловещем желтом сиянии.

Трудно даже поверить, что едешь по нью-йоркской улице. Начался длинный пологий подъем. Впереди в двух кварталах… или в трех, не разберешь на этом грандиозном пустыре… стоит на углу одинокое здание, последнее… этажа в три-четыре… Вид такой, как будто вот-вот пошатнется и рухнет. Нижний этаж освещен, похоже, там магазин или бар… На тротуаре перед домом — люди, три или четыре человека, подсвеченные угловым фонарем.

— Что это за место, Шерман?

Мария заглядывает ему в лицо.

— По-моему, юго-восточный Бронкс.

— То есть ты не знаешь, где мы?

— Представление имею. Если мы будем ехать все время на запад, то в конце концов выберемся.

— А ты уверен, что мы едем на запад?

— Конечно на запад. Не волнуйся, пожалуйста. Мне бы вот только…

— Что?

— Может, ты увидишь табличку с названием улицы… Мне нужна нумерованная улица.

На самом деле Шерман уже не соображал, в каком направлении едет. Когда поравнялись с освещенным домом, стали слышны низкие ритмичные звуки, они проникали даже сквозь поднятые окна «мерседеса»… контрабас… От уличного фонаря в открытую дверь протянут электрический провод. На тротуаре женщина в баскетбольной фуфайке и шортах и двое мужчин в майках без рукавов. Женщина слегка присела, оперлась руками о колени и смеется, мотая головой. Мужчины, глядя на нее, тоже смеются. Кто они, пуэрториканцы? Не поймешь. В освещенную дверь, куда уходит петля провода, видны движущиеся силуэты. Гудит контрабас… Тонко запела труба… Латиноамериканская музыка? А женщина на улице, присев, мотает и мотает головой.

Шерман скосил глаза на Марию. Она сидела как каменная в своем умопомрачительном ярко-синем жакете с квадратными плечами, лицо в рамке стриженых черных волос застыло, как на фотографии. Шерман прибавил газ и оставил позади эту призрачную заставу на границе безжизненной пустыни.

Вон там дома… Шерман свернул. Проехал мимо зданий с пустыми глазницами окон.

Впереди — скверик, обнесенный низкой железной оградой. Надо взять либо левее, либо правее. Улицы расходятся под самыми немыслимыми углами. Шерман совершенно потерял ориентацию. Здесь было уже совсем не похоже на Нью-Йорк. Какой-то заштатный, полувымерший городишко Новой Англии. Он снова повернул налево.

— Шерман, мне это начинает сильно не нравиться.

— Не беспокойся, детка.

— Перешли на «детку»?

— Ты же возражала против «крошки». — Он постарался сказать это легкомысленным тоном.

Здесь вдоль тротуаров припаркованы машины… Под фонарем стоят три юнца; черные лица; стеганые куртки. Глазеют на «мерседес». Шерман снова свернул.

Вдали какое-то мутное желтое свечение, очевидно, там более широкая, более главная улица. Чем ближе к ней, тем больше народу — на тротуарах, в дверях, на мостовых. Сколько черных лиц… Впереди на мостовой — какое-то препятствие. Темнота поглощает свет фар «мерседеса». Но потом Шерман все-таки разглядел: посередине улицы стоит автомобиль… Вокруг толпятся парни… Опять черные лица. Как их, интересно, объехать? Шерман надавил кнопку запора дверей… и сам же вздрогнул от электронного щелчка — словно сработала пружина капкана. Медленно повел «мерседес» сквозь толпу. Чернокожие парни пригибались, заглядывали в окна. Шерман уголком глаза приметил одного, он широко улыбался. Ничего не говорил, просто смотрел и скалил зубы. Слава богу, можно как-то протиснуться. «Мерседес» полз вперед. А что, если спустит колесо? Или заглохнет мотор? Вот это будет история… Но Шерман не паникует. Он по-прежнему хозяин положения. Главное — двигаться вперед. «Мерседес» за 48000 долларов. Ну-ка, немецкие головы, стальные инженерские мозги… Смотрите не подкачайте… Объехал. Поперек идет большая улица. В обе стороны — оживленное движение, Шерман облегченно вздохнул. Теперь поедем по ней. Можно налево, можно направо, не имеет значения. Подъехал к перекрестку. Красный свет. Ну и черт с ним! Двинулся с ходу вперед.

— Шерман! Ты едешь на красный свет.

— Ну и хорошо. Может, постовой объявится. Я не обижусь.

Мария не ответила. Все заботы ее роскошного бытия сосредоточились на одном: как бы поскорее выбраться из Бронкса.

Впереди горчичный свет фонарей стал ярче и раздался в разные стороны… Какая-то площадь… Минуточку! Вон там вход в подземку. С этой стороны — магазин, дешевые закусочные… «Жареные цыплята по-техасски»… «Самые вкусные китайские блюда навынос»… Китайские блюда навынос! У Марии — та же мысль.

— Господи Иисусе, Шерман! Мы приехали туда же, откуда свернули! Сделали круг.

— Знаю. Знаю. Минутку помолчи. Дай сообразить. Вот что: я сейчас поверну направо, вернусь под эстакаду…

— Только не под эту чертову эстакаду!

Скоростное шоссе проходило по эстакаде у них над головами. На светофоре зажегся зеленый. Шерман никак не мог решить, что делать. Сзади нетерпеливо гудели.

— Шерман! Взгляни вон туда! Там написано: мост Джорджа Вашингтона!

Где? Сзади гудят все настойчивее. Но Шерман тоже увидел. Знак был на той стороне, под эстакадой, в слабом сером свете — дорожный знак на бетонном основании: 95 и 895 МОСТ ДЖ. ВАШИНГТОНА…

— Там должен быть и въезд!

— Но ведь нам не в ту сторону! Это же на север.

— Шерман! Ну и что? По крайней мере, известное место! По крайней мере, цивилизация! Только бы отсюда вырваться.

Сзади надрывается гудок. Добавился еще раздраженный человеческий крик. Шерман рванул с места на последних секундах зеленого света. Пересек пять полос — туда, где маячил вожделенный дорожный указатель. И снова очутился под эстакадой.

— Вон туда, Шерман!

— Хорошо, хорошо, я вижу!

Въезд похож на черную шахту для сбрасывания угля между бетонными опорами. «Мерседес» сильно тряхнуло на выбоине асфальта.

— Черт, — пробормотал Шерман. — Я даже не заметил.

Он всматривается вперед, пригнувшись над баранкой. Лучи фар перебирают одну за другой бетонные опоры. Шерман переключил на вторую. Выехал на крутой подъем, дал газ… Человеческие тела!.. Трупы на мостовой!.. Лежат скрючившись, с подогнутыми коленями… Нет, это не тела. Асфальт вспучился… Да нет же, это контейнеры… мусорные баки. Надо прижаться влево, иначе не объедешь. Он переключил на первую скорость и взял левее… Какое-то темное пятно на асфальте… Шерман подумал сначала, что это человек спрыгнул с ограждения на мостовую. Нет, размеры не те… Небольшое животное… Залегло посреди дороги, нельзя проехать… Шерман резко нажал на тормоз… Один, нет, два чемодана съехали и ударили его по затылку.

Вскрикнула Мария. Ей на подголовник сползла большая сумка. Мотор заглох. Шерман поставил на тормоз, снял сумку у Марии с головы и запихнул обратно на заднее сиденье.

— Цела?

Мария смотрела не на него. Она вглядывалась во что-то сквозь лобовое стекло.

— Что это там?

На пути у «мерседеса» — не животное… Узоры протектора… Колесо! Первая мысль Шермана; наверху, на эстакаде, машина потеряла колесо, и оно с разгону скатилось сюда. Он вдруг услышал тишину — мотор «мерседеса» безмолвствовал. Шерман снова включил стартер, проверил тормоз, держит ли. И открыл дверцу.

— Шерман, ты что?

— Надо оттащить эту штуковину с дороги.

— Смотри, осторожнее. Вдруг встречная машина.

— Была не была. — Шерман пожал плечами и вылез.

Странно как-то, стоишь на крутом асфальтированном подъеме, вверху по эстакаде катятся машины, звонко лязгая на металлическом стыке, и смотришь снизу на черное подбрюшье путепровода. Машин, идущих поверху, конечно, не видно, только слышно, как они проносятся на больших скоростях и эстакада лязгает и вибрирует, гулко дрожит вся огромная изъеденная ржавчиной инженерная конструкция. И в то же время — тихо. До того тихо, что слышно, как поскрипывают и шуршат на каждом шагу кожаные подметки и каблуки его ботинок — английских ботинок, купленных за 650 долларов в магазине фирмы «Нью и Лингвуд», что в Лондоне на Джермин-стрит. Скрип и шуршание его подошв слышны так отчетливо. Шерман нагнулся. Нет, это все-таки не колесо. Просто покрышка. Как мог автомобиль на ходу потерять покрышку? Он поднял ее.

— Шерман!

Шерман оглянулся на «мерседес». Снизу к нему подходят два человека… два чернокожих парня… «Бостон Селтикс»… Тот, что впереди, одет в серебристую баскетбольную куртку с надписью «СЕЛТИКС» поперек груди… Он уже в пяти шагах от Шермана… Здоровый малый… Молния расстегнута, куртка нараспашку… видна белая майка на мощных грудных мышцах… Лицо квадратное, широкие скулы… взгляд плотоядный, хищный… Смотрит Шерману прямо в глаза… И медленно приближается. Второй — долговязый, но щуплый, длинная шея, узкое лицо… слабое лицо… глаза вытаращил, словно с испугу. На тощих плечах болтается широкий свитер. Этот идет на два шага позади здорового.

— Йо! — окликает здоровяк Шермана. — Помощь не нужна?

Шерман стоит как вкопанный, держит перед собой покрышку и смотрит на парней.

— Случилось чего? Помочь не надо?

Голос мирный. Это они подстроили! Вон он держит руку в кармане! Но говорит вроде бы по-дружески. Это ловушка, дурак ты несчастный! Может быть, он правда хочет помочь? А что они делают тут на въезде, интересно знать? Но ведь ничего же и не делают — не угрожают. Погоди, сейчас они тебе покажут! Надо просто ответить вежливо. Да ты что, спятил? Действуй! Не жди! В голове у Шермана — шум, будто шипит вырывающийся пар. Он держит покрышку перед грудью. Ну? Рраз! Он шагнул навстречу переднему и бросил в него покрышку. Но она полетела обратно! Прямо в Шермана. Шерман вскинул руки и отбил ее. Здоровяк в серебристой куртке не удержался на ногах и растянулся на покрышке. Шерман тоже по инерции пролетел вперед, но дорогие кожаные туфли удержали, он устоял.

— Шерман!

Мария сидит за рулем «мерседеса». Мотор бешено работает. Дверца со стороны пассажирского сиденья отпахнута.

— Садись!

Между ним и машиной теперь второй парень, щуплый… рожа испуганная… глаза вылуплены. Шерман в панике… только бы пробиться к машине! Побежал, набычив голову, налетел на того, отшвырнул. Парень отлетел на задний бампер, но не упал.

— Генри!

Здоровенный поднимается с асфальта. Шерман плюхнулся на пассажирское сиденье. Ужас на лице Марии.

— Сел?

Мотор ревет… Ну, немецкая боевая техника, давай… Снаружи что-то метнулось. Шерман поймал ручку, рванул и на мощном выплеске адреналина захлопнул дверцу. Краем глаза он видит, что здоровенный детина уже заглядывает к Марии с другой стороны. Успел надавить кнопку запора. Здоровяк дергает ручку, надпись «СЕЛТИКС» — у самого ее лица, отгороженная только стеклом. Мария включила первую скорость, «мерседес», взвыв, сорвался с места. Парень отскочил. «Мерседес» идет прямо на мусорные баки. Мария нажала на тормоз, Шермана шарахнуло о приборную доску. Один баул слетел на ручку скоростей. Шерман стащил его себе на колени.

Мария дала задний ход. Машину рвануло назад. Шерман покосился в окно справа, Там стоит щуплый парень и смотрит на них… узкое молодое лицо не выражает ничего, кроме страха. Мария снова переключила на первую… Она хватает ртом воздух, будто захлебывается…

Шерман крикнул:

— Осторожнее!

Здоровенный снова двинулся к машине, держа над головой покрышку. Мария направила «мерседес» прямо на него. Он отскочил… Метнулось что-то темное… Сильный удар. Покрышка ударилась в лобовое стекло и отрикошетила. Стекло целехонько. Молодцы немцы! Мария выкрутила баранку влево, чтобы не наехать на мусорные баки. Там стоит второй парень, щуплый… Зад машины занесло… чпок!. Щуплого парня там больше нет. Мария бешено крутит баранку. Между ограждением и мусорными баками узкое пространство. «Мерседес» едва вписался, скрежеща колесами… Взлетел вверх на эстакаду… Шерман вцепился в приборную доску… Вот и длинный язык автострады. Мимо несутся автомобильные огни… Мария затормозила. Шермана с баулом бросило вперед… Ххаа! Ххааа! Xxaaaa! Он было подумал, что она смеется. Но нет, это она так дышала.

— Жива?

Не отвечая, она с места снова рванула вперед. Сзади гудок…

— Ты что, Мария?

Задняя машина, не переставая сигналить, обошла их и унеслась. Они выехали на скоростное шоссе.

Глаза щиплет от пота. Шерман отнял одну руку от баула, чтобы утереться, но оказалось, рука так дрожит, что пришлось опустить ее обратно. Сердце колотилось прямо в горле. Рубашка промокла. Пиджак сползает с плеч, по-видимому, лопнули швы на спине. Легким не хватает кислорода.

«Мерседес» как вихрь несется по шоссе, ни к чему так быстро.

— Сбавь, Мария! Слышишь?

— Куда ведет эта дорога?

— Следуй по указателям на мост Джорджа Вашингтона и, бога ради, сбавь скорость!

Мария отняла одну руку от баранки, чтобы откинуть волосы со лба, — вся рука, от плеча до пальцев, заметно дрожала. Можно ли ей в таком состоянии доверять машину? — мелькнула мысль у Шермана. Но лучше ее сейчас не отвлекать. У него у самого сердце колотится о ребра, словно с цепи сорвалось в грудной клетке.

— Вот говно, у меня руки трясутся! — выругалась Мария. Он до сих пор не слышал, чтобы она употребляла такие слова.

— А ты успокойся. Все в порядке, мы уже выбрались.

— Но куда мы тут попадем?

— Не нервничай. Следуй по указателям на мост Вашингтона, и все.

— Вот говно, мы же так и ехали!

— Да успокойся ты, в самом деле! Я тебе скажу, где сворачивать.

— Смотри опять не наложи в штаны, Шерман.

Шерман сдавил ручку баула у себя на коленях, словно вторую баранку. И заставил себя не отрывать взгляд от дороги. Впереди над автострадой показался дорожный знак КРОСС-БРОНКС МОСТ ВАШИНГ.

— Что значит Кросс-Бронкс?

— Не важно. Поезжай дальше.

— Какого говна, Шерман?

— Да все в порядке. Мы правильно едем.

Лоцман. Он смотрит на белую полосу, тянущуюся посреди проезжей части. Смотрит так упорно, что в глазах все начинает расползаться… белая линия… указатель… полосы… задние огни… Никакой связной картины… Он видит все врозь… по частям… по деталям… по молекулам!.. Господи Иисусе! Я потерям рассудок! Сердцебиение… Но потом — щелчок! — и все встало на свои места.

Над головой новый указатель:

МАЙОР ДИГАН МОСТ ТРАЙБОРО

— Видишь, Мария? Мост Трайборо. Сворачивай туда.

— Ты что? Нам же нужен мост Джорджа Вашингтона!

— Да нет же! Трайборю! Это прямая дорога на Манхэттен.

Съехали. Опять знак над головой:

УИЛЛИС АВ.

— Где это, Уиллис авеню?

— По-моему, в Бронксе.

— Черт!

— Прижимайся влево! Все правильно.

— Вот черт!

Огромный знак поперек шоссе:

ТРАЙБОРО.

— Вот видишь?

— Вижу.

— Теперь держись правее. Тут съезд в правую сторону.

Шерман в подтверждение сжимает баул у себя на коленях и проделывает им правый поворот. Рядом сидит Мария в парижском ярко-синем жакете с вот такими подложенными плечами… испуганная зверушка под широкими синими парижскими плечами… Они едут в «мерседесе» за 48000 долларов, оснащенном шикарными авиационными приборами… Только бы вырваться из Бронкса!

Вот съезд. Шерман вцепился что было силы в несчастный баул, словно сейчас должен налететь смерч, сбить их с верной дороги — и швырнуть обратно в Бронкс!

Съехали. Впереди — длинный пологий спуск, ведущий к мосту Трайборо и дальше — в Манхэтген.

XaaxxxKaaxxxIXaaocxx!

— Шерман!

Он повернулся к ней. Она тяжело дышит, хватает ртом воздух.

— Ну вот и все, дорогая.

— Шерман, он его швырнул прямо в меня!

— Что швырнул?

— Да колесо же!

А ведь правда, покрышка ударила в стекло прямо перед ее лицом. Но в памяти Шермана мелькнуло и еще кое-что… чпок!.. толчок заднего бампера, и нет щуплого парнишки. У Марии вырвалось рыдание.

— Слушай, возьми себя в руки. Теперь совсем недалеко.

Она шмыгнула носом.

— Господи…

Шерман протянул левую руку и стал массировать ей затылок.

— Ты молодчина. Вела себя как герой.

— Ох, Шерман.

Особенно нелепо — он сам чувствует, как это нелепо, — что его подмывает улыбнуться. Я ее спас! Я — ее защитник! Он продолжал массировать ей затылок.

— Это была всего лишь покрышка, — говорит защитник, упиваясь ролью утешителя слабых. — А то бы разбилось лобовое стекло.

— Он бросил… прямо в меня.

— Знаю, знаю. Но теперь все в порядке. Все позади.

Но мысленно он слышал: чпок! — и нет щуплого парнишки.

— Мария, по-моему, ты… то есть мы одного из них сбили.

Ты… Мы… Глубокий патриархальный инстинкт уже назойливо подталкивает взять вину на себя.

Мария молчит.

— Знаешь, когда нас занесло… Был такой вроде бы звук… звучок: чпок!

Мария ничего не говорит. Шерман смотрит вопросительно. Наконец она отозвалась:

— Д-да… Может быть, не знаю. Плевать, Шерман! Главное, мы оттуда выбрались!

— Ну ясно, это главное, но…

— О господи, Шерман! Это был какой-то кошмар!

И она стала давиться рыданиями, не сбавляя скорости и внимательно глядя вперед через лобовое стекло.

— Все позади, дорогая. Теперь все хорошо.

Он еще немного помассировал ей шею. Щуплый мальчишка только что стоял там. Чпок! И его там уже нет.

Движения на автостраде все прибавлялось. Рой красных задних огней впереди увильнул под путепровод, и начался пологий подъем. Скоро мост. Мария сбавила газ. Площадь с турникетами раскинулась в темноте бетонным пространством, мутным и чуть в желтизну от света фонарей. Красные огни разобрались на стайки перед каждой будкой. А впереди уже ощущалась густая чернота Манхэттена.

Весомая… в огнях… и столько народу… Столько людей окружают Шермана на этом желтом бетонном пятаке… и хоть бы один догадался, что он сейчас пережил!

Шерман выждал, пока они не выехали на проспект ФДР и не покатили вдоль берега Ист-Ривер к себе, в белый Манхэттен, и Мария окончательно успокоилась, и только тогда снова завел разговор на эту тему:

— Так как по-твоему, Мария? Может, заявить н полицию?

Она не ответила. Он повернул к ней голову; она хмуро смотрела на дорогу.

— Как ты считаешь?

— Зачем?

— Ну, просто я подумал…

— Шерман, заткнись. — Она проговорила это тихо, даже ласково. — Не мешай мне спокойно вести машину.

Впереди показалась знакомая ограда Центральной нью-йоркской больницы. Конструктивистская готика. Белый Манхэттен! Мария свернула с проспекта на Семьдесят первую улицу. Припарковалась против перестроенного особняка, где на четвертом этаже помещалась ее «конспиративная квартирка». Шерман вылез и поторопился осмотреть заднее крыло «мерседеса». Слава тебе господи! Ни вмятинки и ни малейшего следа — по крайней мере, сейчас, в темноте. Мужу Мария сообщила, что прилетает завтра, поэтому багаж надо было пока перетаскать из машины наверх. Шерману трижды пришлось карабкаться по скрипучей лестнице в тусклом нищенском свете «экономичных ламп», волоча ее модные чемоданы на четвертый этаж.

Она сняла ярко-синий жакет с парижскими плечами и положила на кровать. Шерман тоже снял пиджак — он действительно разорвался на спине по швам. «Хантсман», Сэвил-Роу, Лондон. И стоил достаточно дорого. Шерман бросил пиджак на кровать. Рубашка на нем была мокрая, хоть выжми. Мария скинула туфли, села на венский стул у одноногого стола, облокотилась и подперла голову ладонью. Старый стол сразу жалобно накренился. Тогда она выпрямилась и взглянула на Шермана.

— Я хочу выпить. А ты?

— Хочешь, чтобы я налил?

— Угу. Мне — много водки, капельку апельсинового сока и лед. Водка в кухонном шкафчике.

Шерман вышел в тесную кухоньку, включил свет. На плите на краю немытой сковороды сидел таракан. Ну и черт с ним. Шерман смешал водку с апельсиновым соком для Марии, себе налил в высокий стакан виски, положил лед и чуть-чуть добавил воды. И тоже сел за стол напротив Марии. Оказалось, что стакан крепкого — как раз то, что ему надо. Каждый ледяной глоток приятно жег под ложечкой. Машину занесло. Чпок. И того, долговязого и щуплого, там больше нет.

Мария уже отпила половину большой рюмки, которую он ей налил. Зажмурилась, запрокинула голову. А потом взглянула на Шермана и устало улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она, — а я ведь, ей-богу, думала, что нам… крышка.

— Что будем делать теперь?

— В каком смысле?

— Я думаю… по-моему, надо заявить в полицию.

— Ты уже говорил. Объясни зачем.

— Это же была попытка ограбления… И потом, мне кажется, что ты… не исключено, что ты одного из них сшибла.

Мария молчала.

— Когда, ну, помнишь? Ты газанула и машину занесло.

— Знаешь, что я тебе скажу? Надеюсь, что так оно и было. Но если даже и так, удар был совсем слабый. Я почти ничего не услышала.

— Да. Только чпок, и его нет.

Мария пожала плечами.

— Я просто размышляю вслух, — сказал Шерман. — Мне кажется, надо заявить. Так мы себя обезопасим.

Мария шумно выдохнула, как человек, возмущенный до предела. И отвернулась.

— Понимаешь, а вдруг этот парень пострадал.

Она оглянулась на него и ответила со смехом:

— Честно признаться, меня это не беспокоит ни вот столечко.

— Да, но что, если…

— Слушай, мы выбрались оттуда, а как — не имеет значения.

— Но если…

— Мура все это, Шерман. Куда ты хочешь обратиться со своим заявлением? И что ты им скажешь?

— Не знаю. Расскажу, как было на самом деле.

— Шерман, я тебе сейчас сама расскажу, как было на самом деле. Я — девушка из Южной Каролины, и я изложу тебе все простым английским языком. Два ниггера хотели нас убить, но мы от них удрали. Два ниггера напали на нас в джунглях, чуть нас не убили, но мы выбрались из джунглей и спаслись. Только всего и делов.

— Да, но представь себе, что…

— Нет, это ты представь себе! Представь, что ты обратился в полицию. Что ты им скажешь? Как объяснишь, что мы делали в Бронксе? Ты говоришь, что расскажешь, как все было на самом деле. Так вот. Лучше ты мне расскажи. Расскажи, раскажи! Что там было на самом деле?

Вот она о чем! Что ж, действительно, объяснять в полиции, что миссис Артур Раскин с Пятой авеню и мистер Шерман Мак-Кой с Парк авеню встретились для тайного ночного свидания, но пропустили поворот на Манхэттен при съезде с моста Трайборо и угодили в Бронксе в небольшую переделку? Шерман прикинул, как это получится. Можно было бы, например, сказать Джуди, что… Нет! Сказать Джуди, что он ехал в машине с женщиной по имени Мария, — об этом не может быть и речи. Но если они… если Мария сбила того парня, лучше, наверно, все-таки сжать зубы и рассказать все как было. А именно — как? Ну, два парня пытались их ограбить. Загородили дорогу. Подошли и сказали… Тут Шерман ощутил словно легкий удар в солнечное сплетение. «Йо! Помощь не нужна?» Ведь это — все, что сказал тот верзила. И оружия не вытащил. Они не сделали ни одного угрожающего движения, покуда он не швырнул в одного из них покрышку. А что, если… Одну минуту! Что же еще они делали на въезде на автостраду поздно вечером, в темноте, у препятствия, брошенного на проезжую часть?.. Мария поддержит мою версию… версию!.. Игривая молодая кобылка… Он подумал, что совсем ее не знает.

— Н-ну, не знаю, — проговорил он. — Может, ты и права. Надо еще подумать. Я просто размышляю вслух.

— Тут совершенно не о чем думать, Шерман. Есть вещи, которые я понимаю лучше тебя. Немного, но есть. Они знаешь как обрадуются, что мы попали к ним в лапы.

— Кто — они?

— Да полицейские. А проку-то что? Им все равно в жизни не поймать тех парней.

— Что значит «попали к ним в лапы»?

— Забудь о полиции, вот что.

— О чем ты говоришь?

— О тебе в первую очередь. Ты же — лицо известное.

— Вовсе нет! — Властитель Вселенной выше какой-то жалкой известности.

— Ах, нет? А снимки чьей квартиры помещены в «Архитектурном обозрении»? И твой портрет был в «Дабл-ю». И твой отец был… или есть… кто там он у тебя, сам знаешь.

— Это жена поместила в журнале снимки квартиры!

— Вот и объясни это в полиции, Шерман. Уверяю тебя, им будет очень интересно.

Шерман онемел. Какая чудовищная мысль!

— И меня им тоже зацепить лестно. Я, конечно, простая девушка из Южной Каролины, но у моего мужа сто миллионов долларов и квартира на Пятой авеню.

— Ну, хорошо. Я же просто прикидываю, какие могут быть последствия, только и всего. Какие могут возникнуть осложнения. Что, если ты действительно его сбила? Если он пострадал?

— А ты видел, как я его сбила?

— Нет.

— И я не видела. Ничего не знаю, никого не сбивала. На самом-то деле очень даже надеюсь, что ему попало как следует. Но вообще я знать ничего не знаю. И ты тоже. Так что никого я не сбивала. Правильно?

— Н-ну, пожалуй… Наверно. Наверно, ты права. Лично я ничего не видел. Хотя слышал. И почувствовал слабый толчок.

— Шерман, все произошло так быстро, ты просто не успел сообразить, что это было. И я тоже. Парни те в полицию не обратятся. Уж в этом-то ты можешь быть уверен. И даже если ты заявишь, их все равно не найдут. В полиции просто посмеются над тобой — да ты ведь и не знаешь, что было на самом деле, верно?

— Вроде бы верно.

— Конечно верно. Если когда-нибудь возникнет разговор, мы только знаем, что двое парней загородили дорогу и пытались нас ограбить, а мы от них ушли. Точка.

— А почему же мы не заявили?

— Потому что бессмысленно. Мы не пострадали, и ясно было, что тех парней все равно не найдут. И знаешь что, Шерман?

— Что?

— Ведь это истинная правда. Воображать можно что хочешь, но это действительно все, что нам известно, тебе и мне.

— Да. Это верно. Просто я не знаю, все-таки мне было бы спокойней, если бы…

— А тебе-то чего беспокоиться, Шерман? Ведь за рулем была я. Если его, сукина сына, сбили, то сбила его я, а я говорю, что никого не сбивала и заявлять в полицию мне не о чем. И перестань, пожалуйста, страдать.

— Я не страдаю. Просто я…

— Вот и хорошо.

Шерман думал. Ведь это правда, разве нет? Машину вела она. Владелец машины — он, но управление взяла на себя Мария, и если когда-нибудь зайдет об этом разговор, то и отвечать придется ей. Она была за рулем… И решать, случилось ли что-нибудь, о чем надо заявить в полицию, тоже ей. Он, естественно, всегда ее поддержит… Но с плеч уже скатилось тяжелое бремя.

— Ты права, Мария. Это было как в джунглях.

Он несколько раз подряд кивнул головой в знак того, что наконец осознал истину.

— Да. А там нас могли убить за милую душу

— И знаешь что, Мария? Мы сражались.

— Сражались?

— Ну как же. Мы оказались в этих страшных джунглях… На нас напали… и мы вырвались с боем. — Картина рисовалась ему все яснее и яснее. — Черт, я уж и не помню, когда последний раз по-настоящему дрался. Лет в двенадцать, наверно. Или в тринадцать. И знаешь, что я тебе скажу, крошка? Ты вела себя молодцом. Просто потрясающим молодцом. Нет, правда. Я когда увидел тебя за рулем… Я ведь даже не знал, умеешь ли ты водить! — Мрак отступил. Машину же действительно вела она. — Но ты вырвалась из этой западни. Вынеслась на волю! Молодчина!

Мрак окончательно развеялся. Мир сиял и лучился.

— Я совершенно не помню, что делала, — сказала Мария. — Все как-то… получилось одновременно. Самое трудное было перелезть на водительское сиденье. Зачем это они выдумали ставить рычаг скоростей посередине? У меня подол зацепился…

— Я как увидел тебя за баранкой, глазам не поверил! Если бы ты не пересела, — он потряс головой, — нам бы несдобровать.

Теперь, предаваясь героическим воспоминаниям, он напрашивался на ответную похвалу.

Но Мария сказала:

— Я действовала… сама не знаю как… инстинктивно.

Характерно для нее: она не уловила намека.

— Понимаю, — кивает Шерман. — Инстинктивно, но угадала в самую точку. Мне малость не до того было в тот момент.

Еще один намек, и такой толстый, уж толще некуда.

На этот раз даже она поняла.

— Ну конечно, Шерман! Еще бы! Когда ты запустил к него колесом… ну, то есть покрышкой… Бог мой! Я думала, я… Честное слово! Ты справился с обоими. Шерман! Один побил двоих!

Я побил один двоих! Никогда еще музыка слаще этой не ласкала слух Властителя Вселенной. Играй же дальше! Не прерывай напева!

— Я и сам не понимал, что происходит, — упоенно подхватывает Шерман. Он улыбается во весь рот и даже не старается сдержать улыбку. — Швырнул покрышку, и вдруг она летит обратно прямо мне в лицо!

— Это он руки поднял, подставил блок, вот она и отскочила…

Они уже пьют будоражащую брагу подробностей. Голоса набирают звучность. Весело на душе! Шерман и Мария смеются — как будто бы над забавными подробностями недавней битвы, а на самом деле просто от радости, от восторга перед испытанным чудом. Вдвоем, бок о бок, они столкнулись с самым ужасным кошмаром Нью-Йорка — и победили.

Вот Мария выпрямила спину, смотрит на Шермана широко открытыми глазами, губы дрогнули, готовые разомкнуться в улыбке. О, сладкое предчувствие! Без единого слова она встала со стула и сняла блузу. Под блузой на ней ничего не было. Он видит ее роскошные груди — белая нежная плоть пересыщена вожделением, увлажнена потом. Она подходит и становится у него между колен. Развязывает ему галстук. Он обнял ее за талию и с такой силой притянул к себе, что она не устояла на ногах. Оба валятся на ковер — и то-то смеху, то-то упоения, пока разденешься в такой позиции!

Они лежат на полу, на ковре, а ковер такой грязный, в хлопьях пыли, но грязь и пыль — это совершенно не важно. Оба разгоряченные, потные, но и это тоже не важно. Так даже лучше. Они прошли вдвоем сквозь стену огня. Бились не на жизнь, а на смерть во мраке джунглей. И теперь лежат рядом, еще не остывшие от этой битвы. Шерман целует ее в губы. Они просто лежат и целуются и крепко прижимаются друг к дружке. Но вот он проводит пальцем по ее спине, по совершенному выгибу ее бедра, по безупречной линии ляжки. Какое возбуждение! Огонь от кончиков пальцев бежит в пах, оттуда — по всей нервной системе, через бессчетные взрывные устройства крохотных синапсов! Он хочет владеть этой женщиной в буквальном смысле, вобрать в себя ее горячее белое тело в расцвете пышущего, грубого, молодого животного здоровья и никогда не отпускать. Совершенная любовь! Чистейший восторг! Приап, хозяин и владыка! Властитель Вселенной и Владыка джунглей!

* * *

Обе свои машины, «мерседес» и большой универсал «Меркурий», Шерман держал в подземном гараже в двух кварталах от дома. Съехав по пандусу, он, как обычно, остановился у деревянной будки. Оттуда вышел маленький румяный толстячок в трикотажной футболке с короткими рукавчиками и широких, мешковатых саржевых штанах. Сегодня дежурит как раз тот, кого Шерман недолюбливает, — рыжий Дэн. Шерман вылез из машины, пиджак нараспашку, полы завернуты, руки в брюки — авось этот рыжий не заметит разодранной спины.

— Привет, Шерм! Как делишки?

Это Шермана особенно бесит. Мало того что рыжий служитель с ним панибратствует и зовет его по имени. Но еще и в сокращенной форме, как его в жизни никто не звал, — это уже нахальство, переходящее в издевательство. Кажется, Шерман никогда, ни словом, ни жестом не давал ему повода для фамильярности. Конечно, в наше время такая самочинная фамильярность считается в порядке вещей, но Шерман ее не выносит. Она — вид агрессии. Думаешь, ты лучше меня, ты, уолл-стритовский господин с йейльским подбородком? Ну, так я тебе покажу! Сколько раз Шерман пытался придумать какой-нибудь вежливо-ледяной ответ, чтобы пресечь его фальшиво-компанейские приветствия! Но ничего подходящего не приходило в голову.

— Шерм, как жизнь? — Дэн был уже рядом. Он и не подумал отвязываться.

— Отлично, — ответил Шерман холодно, но неловко.

Одно из неписаных правил поведения в стратифицированном обществе гласит, что на вопрос нижестоящего «как вы поживаете», следует воздержаться от ответа. Шерман повернулся и пошел к выходу.

— Шерм!

Он остановился. Дэн стоит возле «мерседеса», уперев руки в толстые бабьи бока.

— У тебя пиджак разорван, знаешь?

Шерман, ледяной монолит, вздернул йейльский подбородок и промолчал.

— Прямо через всю спину! — В голосе Дэна слышно злорадство. — Аж подкладка наружу. Надо же. Где это ты так?

Шерман отчетливо представил себе чпок! — задние колеса занесло, и нет долговязого, щуплого парнишки. Об этом ни слова! Но так и подмывает поделиться с этим неприятным толстяком. Когда пройдешь живой сквозь стену пламени, испытываешь одну из острейших и наименее изученных потребностей человека: информационное недержание. Так и тянет поведать миру о своих подвигах.

Но осторожность победила. Осторожность, помноженная на высокомерие. По-видимому, не надо вообще никому рассказывать, что с ним было. А уж этому субъекту — подавно.

— Понятия не имею, — отвечает он.

— Неужто сам не заметил?

Снежный человек Шерман Мак-Кой указывает своим йейльским подбородком на «мерседес» и говорит:

— Он теперь мне не понадобится до конца недели.

И, сделав поворот налево кругом, торжественно удаляется.

На улице его прохватило ветерком, и он сразу почувствовал, как промокла на нем рубашка. Влажны и брюки на сгибе под коленом. Полы разодранного пиджака перекинуты через локти. Волосы взлохмачены. Выглядит черт знает как. И сердце все еще частит. У меня есть тайна. Но чего ему беспокоиться? Ведь машину вел не он, когда это случилось — если случилось. Вот именно если. Он же не видел своими глазами, как был сбит тот парень, и она тоже не видела, и потом, это произошло в разгаре сражения, которое они вели не на жизнь, а на смерть, — и вообще за рулем была она, и раз она не хочет заявлять, ее дело.

Шерман остановился, вздохнул полной грудью и огляделся. Да, вот он, белый Манхэттен, заказник Восточных семидесятых улиц. На той стороне в подъезде кооперативного дома стоит швейцар и курит сигарету. По тротуару навстречу Шерману идут молодой человек в костюме служащего и симпатичная девушка в белом. Он что-то толкует ей взахлеб. Совсем юнец, а одет в деловой, можно сказать, стариковский костюм от «Братьев Брукс», или от «Чиппа», или от «Дж. Пресса», так и Шерман одевался в свое время, когда только поступил на работу в «Пирс-и-Пирс».

Внезапно на сердце у Шермана становится легко-легко. Чего это он переполошился? Он стоит посредине тротуара и улыбается во весь рот. Молодой человек и девушка, наверно, приняли его за сумасшедшего. А он просто настоящий мужчина, который сегодня сразился со своим природным врагом, плотоядным хищником, и голыми руками, силой духа победил. Он пробился с боем из темной дикой чащи, где на него была устроена засада, он одержал верх. И спас женщину.

Когда потребовалось выказать себя мужчиной, он повел себя как мужчина. И одержал победу. Мало того что он — Властитель Вселенной, он еще — мужчина, воплощенное мужество. Улыбаясь и напевая: «Покажите мне хотя бы дюжину бесстрашных храбрецов!» — бесстрашный храбрец, еще в поту после битвы, прошагал два квартала и поднялся на лифте в свою двухэтажную квартиру окнами на улицу Всеобщей Мечты.

5

Девушка, которая красит губы коричневой помадой

Если с шестого этажа в здании Окружного суда Бронкса подняться по лестнице еще на один марш, там рядом с лифтами имеется широкая арка, на которую не пожалели мрамора и красного дерева, поперек арки — низкая перегородка и в ней проход, За перегородкой сидит охранник с револьвером 38-го калибра в кобуре на боку. Он одновременно и сторожит помещение, и пропускает входящих. Револьвер выглядит весьма внушительно, с одного выстрела, похоже, уложит лошадь, и предназначен он для усмирения арестантов, которые в Бронксе иногда бывают буйными и жаждут крови.

Вверху над аркой — надпись огромными квадратными буквами, отлитыми из меди, что влетело налогоплательщикам Нью-Йорка в копеечку, и приклеенными к мрамору эпоксидной смолой. Раз в неделю уборщик, взгромоздившись на лестницу, надраивает буквы порошком «Семихром» и доводит надпись РИЧАРД Э. ВЕЙСС, ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР БРОНКСА до такого ослепительного блеска, на какой архитекторы Джозеф X. Фридлендер и Макс Хозл не размахнулись даже на фасаде и в золотую пору расцвета этого учреждения полстолетия назад.

Ларри Крамер, выйдя из лифта, направился к этим бронзовосияющим вратам, чуть кривя рот в язвительной усмешке. Инициал "Э" тут означает «Эбрахам». Вейсс всегда был известен среди друзей, и близких, и политических соратников, и газетных репортеров, и телевизионщиков с Первого, Второго, Четвертого, Седьмого и Одиннадцатого каналов, и среди избирателей — главным образом, итальянцев и евреев в Ривердейле, Пелам-парке и Кооп-сити — как Эйб Вейсс. Это уменьшительное имя, которое тянулось за ним из бруклинского детства, он ужасно не любил. И несколько лет назад даже попытался было всем внушить, чтобы его именовали Диком. Попытка эта была воспринята с таким юмором, что он едва не вылетел из организации Демократической партии Бронкса под всеобщий хохот. И больше Эйб Вейсс о Дике Вейссе не поминал. Для него вылететь из партийной организации Бронкса, с хохотом или без, было все равно что очутиться за бортом парохода на рождественских катаниях по Карибскому морю. Так что Ричардом Э. Вейссом он остался только на страницах «Нью-Йорк таймс» и над этой аркой.

Охранник надавил кнопку и пропустил Крамера за перегородку. Мягкие подошвы крамеровских кроссовок, подвизгивая, зашлепали по мраморному полу. Охранник скептически посмотрел ему вслед. Опять Крамер принес свои кожаные туфли в пластиковом пакете.

Уровень роскоши убранства в Окружной прокуратуре — величина переменная. Офис самого Вейсса, где стены обшиты деревянными панелями, богаче и внушительнее, чем кабинет мэра Нью-Йорка. Начальникам отделов особо опасных преступлений, расследования, Верховного суда, Уголовного суда и апелляций тоже досталось понемногу и панелей, и кожаных или под кожу диванов, и псевдошератоновых кресел. Но когда доходит до прокурорских помощников вроде Ларри Крамера, то здесь в отделке интерьеров явно довольствовались критерием: для госслужащего сойдет.

Два других прокурорских помощника, занимающих одну с ним комнату, — Рэй Андриутти и Джимми Коуфи — сидели развалясь во вращающихся креслах. Здесь только-только хватает места для трех железных столов, трех вращающихся кресел, четырех шкафов картотеки, старой одежной вешалки с шестью топорщащимися крюками и деревянного стола, на котором стоит кофеварка, свалены в кучу пластиковые чашки и ложечки, и на буром подносе — липкая мозаика из бумажных салфеток, белых сахарных и розовых пластилиновых оберток на клею, смешанном из расплескавшегося кофе и проспанного молочного порошка «Кремора». Андриутти и Коуфи сидят, развалясь в одинаковых позах — левая лодыжка на правом колене, будто ближе сдвинуть ноги им, жеребцам, природа не позволяет. Так принято сидеть в Отделе особо опасных преступлений, самом мужественном из подразделений Окружной прокуратуры Бронкса.

Оба сидят сняв пиджаки, пиджаки болтаются на крюках вешалки. Воротнички рубашек у обоих расстегнуты, узлы галстуков ослаблены. Андриутти потирает правой ладонью левое плечо, словно почесывается, а на самом деле любовно поглаживает свой выпуклый трицепс, который он старательно накачивает трижды в неделю, работая с гирями в Нью-Йоркском атлетическом клубе. Андриутти-то может себе позволить занятия в Атлетическом клубе, а не на коврике в гостиной между кадкой с драценой душистой и диваном-кроватью, ему не надо содержать жену и ребенка в термитнике на Семидесятых улицах Вест-Сайда и выкладывать за это удовольствие по 888 долларов в месяц. Его трицепсам, дельтовидным и широким спинным не угрожает атрофия. Андриутти любит обхватить себя одной мускулистой рукой за плечо другой руки и чувствовать, как от этого напрягается самый большой мускул спины — широкая спинная мышца, latissima dorse, того и гляди рубашка лопнет по швам. Крамер и Андриутти принадлежат к тому поколению, которому такие термины, как «трицепс», «дельтовидная», «широкая спинная» или «большая грудная», уже стали ближе знакомы, чем имена планет. Андриутти растирает свои трицепсы в среднем по сто двадцать раз за день.

Не переставая тереть, он поглядел на вошедшего Крамера и сказал:

— Господи ты боже мой! Те же и нищенка с мешком. Что это у тебя в пакете, Ларри? Всю неделю таскаешь один вонючий пакет. — И повернувшись к Джимми:

— Ведь верно, вылитая нищенка с мешком?

Коуфи тоже атлет, но больше увлекается триатлоном. У него узкое лицо и длинный подбородок. Он только улыбнулся Крамеру, как бы подначивая: «Ну, как ты ему ответишь?»

Крамер говорит:

— Чешется? У нашего бедного Рэя аллергия на поднятие тяжестей. Такая чесотка, терпежу нет, да?

Андриутти отнял ладонь от плеча, опустил руку.

— Ну что это за обувка, кроссовки? — наступает он на Крамера. — Ты у нас как барышня из универмага «Меррил Линч». Они тоже ходят на работу все расфуфыренные, а на ногах — резиновые шлепанцы.

— Что у тебя в пакете-то? — поинтересовался Коуфи.

— Как что? Туфли на высоких каблуках, — ответил Крамер.

Он снял пиджак, тоже подцепил его как попало на вешалку, расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке, растянул узел галстука, сел в свое кресло и, достав из пакета коричневые кожаные полуботинки «Джонстон и Мэрфи», принялся стягивать кроссовки.

— Джимми, ты не слышал, — говорит Андриутти, — что у всех еврейских парней — не прими на свой счет, Ларри, — у всех еврейских парней обязательно есть один голубой ген. Общеизвестный факт. Они или под дождем без зонтика не могут, или заводят у себя в квартирах всякую новомодную техническую хреновину, или на охоту не ходят, или борются за ядерное разоружение и шляются на демонстрации, или приезжают на службу в кроссовках, или еще там какая-нибудь хреномундия. Ты это знаешь?

— Одного я не понимаю, откуда ты взял, что я приму это на свой счет? — говорит Крамер.

— Нет, ты признайся по честности, Ларри, — продолжает пикировку Андриутти. — Ведь тайно, в глубине души, ты бы хотел быть итальянцем или ирландцем?

— А как же. Тогда бы я хоть не соображал, что за бодяга здесь творится.

Коуфи рассмеялся:

— Да ладно уж вам. Смотри только, чтобы Ахав не увидел на тебе кроссовок, Ларри. А то он немедленно продиктует Жанетте очередной долбаный меморандум.

— Нет, он созовет очередную долбаную пресс-конференцию, — говорит Андриутги.

— Ну, это уж, блин, обязательно.

Так начинается очередной долбаный рабочий день в долбаном Отделе особо опасных преступлений в долбаной Окружной прокуратуре долбаного Бронкса.

Один прокурорский помощник из Отдела серьезных правонарушений прозвал Эйба Вейсса Капитаном Ахавом, и теперь этим прозвищем пользуются все. Вейсс одержим горячей любовью к средствам массовой информации и неустанно гоняется за ними, выделяясь даже среди прокуроров других округов, которые, как известно, все помешаны на саморекламе. В отличие от знаменитых окружных прокуроров прошлого, таких, как Фрэнк Хоган, Берт Робертс и Марио Мерола, Вейсс в суде даже не показывается. У него на это нет времени. Сутки коротки, всего 24 часа, а надо поддерживать связь с Первым, Вторым, Четвертым, Пятым, Седьмым и Одиннадцатым телеканалами, а также с газетами «Дейли ньюс», «Пост», «Сити лайт» и «Таймс».

Джимми Коуфи сказал:

— Я только что был у Капитана Ахава. Вы бы слышали…

— Да? Зачем? — с любопытством и некоторой завистью перебил его Крамер.

— Он нас вдвоем с Верни вызвал. Интересуется делом Мура.

— Ну и как?

— Да типичная бодяга. Этот Мур, он владелец большого дома в Ривердейле, и там с ними проживала теща, тридцать семь годков кишки у него мотала. Потом вдруг — раз! и он теряет работу. Он работал в перестраховочной конторе, получал двести тысяч или даже триста, а тут восемь месяцев, девять месяцев сидит без работы, нигде не может устроиться, и он совсем уж не знает, куда, к эдакой матери, податься. Так? Ну и вот. Ковыряется он однажды у себя в саду, а теща выходит и говорит: «Вот то-то. Знай свое место». Дословно: «Знай свое место. Шел бы ты в садовники». Тут он взбеленился, идет в дом и говорит .жене: «Ну, достала меня твоя мамаша. Пойду сниму ружье и припугну ее хорошенько». Поднялся в спальню, взял там свой дробовик 12-го калибра и идет с ним прямо на тещу, хочет дать ей шороху, чтобы знала. Он ей только сказал: «Вот что, Глэдис…» — споткнулся о половик, ружье выстрелило — ба-бах! — и убийство 2-й степени.

— А Вейссу-то что до этого?

— Ну как же. Белый, с деньгами, крупный домовладелец в Ривердейле. Возможно, он попытается выдать это за выстрел по случайности.

— Есть шансы?

— Куда там. Я у него обвинитель, вижу его насквозь. Типичный разбогатевший ирландец, но все равно ирландец, до пуза. Утопает в раскаянии. До того, хрен дери, извелся, можно подумать, что застрелил родную маму. Во всем винит себя одного. Готов взять на себя любую вину. Посади его Берни перед видеокамерой, и в Бронксе не останется ни одного нераскрытого преступления за последние пять лет. Этот все берет на себя. Да, красиво бы можно все обделать… Мура это. Бодяга.

«Бодяга» понятна Крамеру и Андриутти без дальнейших разъяснений. В Бронксе не только сам Капитан Ахав, но и все прокурорские помощники от юнца-итальянца, только-только со скамьи Юридической школы Святого Иоанна, и до начальника отдела ирландца Берни Фицгиббона, который у них самый старый, ему сорок два, лелеют мечту о Великом Белом Ответчике. Во-первых, не так-то приятно всю жизнь сознавать, что зарабатываешь свой хлеб, табунами загоняя в кутузку черных и испаноязычных. Крамер, например, воспитан в либеральном духе. В еврейских семьях вроде Крамеров либерализм впитывается с молочной смесью «Симилак» и яблочным соком «Мотт», он становится бытом, как фотоаппарат «Инстоматик» на день рождения и улыбка отца по возвращении с работы. Но даже и на итальянцев вроде Рэя Андриутти и ирландцев, как Джим Коуфи, которых родители нельзя сказать, чтобы так уж пичкали либерализмом, неизбежно накладывает отпечаток духовная атмосфера юридических факультетов, где, кстати сказать, среди преподавателей много евреев. Так что к тому времени, когда кончаешь курс в Нью-Йорке и окрестностях, бывает как-то… по-житейски неловко острить насчет «черненьких». Не дурно с нравственной точки зрения, а просто дурной тон. И это вечное угнетение негров и южноамериканцев действует на нервы.

Не то чтобы они не были виноваты. Уже через две недели работы в Бронксе в должности помощника прокурора Крамер усвоил, что 95 процентов задержанных, против которых возбуждается дело, может быть даже 98 процентов, бесспорно виновны. Дел через суды пропускается столько, что на сомнительные случаи стараются время не тратить, разве что навалится пресса. Сине-оранжевые фургоны тоннами завозят на Уолтон авеню виновных на все его. Но глядящие в зарешеченные окошки, они как-то не тянут на звание «преступник», если под этим словом понимать в романтичном духе личность, ставящую перед собой определенную цель и добивающуюся ее беззаконными средствами. Нет, в основном это бестолковые недотепы, и они совершают немыслимо идиотские, мерзкие поступки.

Андриутти и Коуфи сидели перед Крамером, выворотив в стороны могучее ляжки. Он чувствовал свое превосходство над ними. Во-первых, он кончил юрфак Колумбийского университета, а они оба — из Юридической школы Святого Иоанна, куда, как всем известно, подбирают тех, кто не отличался успехами в колледжах. И потом, он еврей. Еще чуть не в детстве он усвоил, что итальянцы с ирландцами — это животные, итальянцы — свиньи, а ирландцы — мулы или бараны. Конкретно этого родители вроде бы, насколько он помнит, не говорили, но общую мысль вполне сумели ему внушить. Родители воспринимали весь Нью-Йорк — да что Нью-Йорк! все Соединенные Штаты, весь мир! — как одну большую сцену, на которой играется драма «евреи против гоев», и гои в ней — животные. Так что же он тут делает вместе с этой публикой? Еврей в Отделе убийств — вещь довольно редкая. Отдел убийств — это элитная часть в Окружной прокуратуре, ее морская пехота, так как убийства, которыми здесь занимаются, — высший вид преступлений. Прокурорский помощник из Отдела убийств должен быть готов в любое время выйти из цитадели на улицу и явиться на место преступления, как настоящий коммандос, он должен работать плечом к плечу с полицией, допрашивать задержанных и свидетелей и, когда понадобится, приводить их в трепет, пусть бы даже это были самые жестокие и гнусные убийцы среди всех задержанных и свидетелей за всю историю уголовного правосудия.

На протяжении пятидесяти лет, если не дольше, Отдел убийств был епархией ирландцев, только в последнее время туда еще стали просачиваться итальянцы. Ирландцы определяли лицо отдела. Потому что они отличались гранитной храбростью и не отступали ни на шаг, даже если стоять на своем было уже чистым безумством. Так что Андриутти был прав, вернее, прав наполовину?. Крамер не хотел бы быть итальянцем, но ирландцем — хотел, и даже очень. Как, впрочем, и сам Андриутти, чертов болван. Да, животные. Гои — животные. И Крамер гордится тем, что работает в Отделе убийств вместе с ними.

И вот они втроем сидят у себя в конторе, обставленной в стиле «для госслужащих сойдет», и получают в год от 36 до 42 тысяч жалованья, а не служат в какой-нибудь фирме вроде «Крават, Свэйн и Мур», где могли бы огребать от 136 до 142 тысяч. Они родились в необозримой дали от Уолл-стрит, то есть, попросту говоря, в Бруклине, Куинсе или Бронксе. Для их родителей уже одно то, что они поступили в университет и стали юристами, было величайшим событием со времен Франклина Делано Рузвельта. И вот теперь они сидят в этом вшивом Отделе убийств, обсуждают то, блин, и се, блин, и говорят «ихний» и «не хрена», словно иначе и не умеют.

Так что вот они тут и сидят… и он с ними. Куда сейчас надо будет идти? Какие дела ему достались? Сплошное дерьмо и бодяга, служба по вывозу мусора… Артур Ривера. Артур Ривера сидел в клубе с другим торговцем наркотиками, у них вышла ссора из-за пиццы, дошло до ножей, и Артур говорит: «Давай отложим ножи и подеремся как мужчина с мужчиной». Ножи отложили, после чего Артур вытащил другой нож и вонзил противнику в грудь — насмерть… Джимми Доллард. Джимми Доллард со своим самым закадычным другом Отисом Блейкмором и еще тремя чернокожими приятелями напились, накачались кокаином и затеяли игру в «дюжины», которая состоит в том, кто кого больнее оскорбит. Блейкмор очень ловко ущучил Джимми, Джимми тогда вытащил револьвер и выстрелил ему прямо в сердце, а сам, заливаясь слезами, повалился на стол, рыдая и приговаривая: «Кореша… Кореша застрелил!..» Или это дело Герберта 92-Икс. На миг мысль о Герберте 92-Икс вызвало в памяти Крамера образ девушки с коричневой помадой на губах…

Пресса таких дел в упор не замечает. Бедняки убивают бедняков, только и всего. Выступать обвинителем по таким делам — это и есть выгребать мусор, работа нужная и почтенная, тяжелая и анонимная.

И не так уж смешон в конечном счете Капитан Ахав. Привлечь внимание прессы! Рэй и Джимми могут сколько угодно смеяться, но Вейсс достиг того, что его имя знает весь город. Скоро предстоят новые выборы, а население Бронкса — на 70 процентов черное и испаноязычное, он заботится о том, чтобы все существующие на белом свете каналы вколачивали избирателям в головы имя Эйба Вейсса. Может быть, это — все, что его заботит, но уж тут-то он своего добьется.

Зазвонил телефон. На столе у Рэя.

— Отдел убийств. Андриутти. Берни сейчас нет… В суде, наверно… Что, что?.. Повторите еще раз. — Длинная пауза. — Ну так как же, сбила его машина или не сбивала?.. Так, так… Ну, я не знаю. Лучше поговорите с Берни. О'кей?.. О'кей. — Рэй положил трубку, встряхнул головой и оглянулся на Джимми Коуфи. — Из клиники Линкольна какой-то следователь звонил, говорит, у них там парень один, попал через травмопункт, тяжелый, вряд ли выживет и не может точно сказать, то ли в ванне поскользнулся и сломал запястье, то ли его сбил «мерседес-бенц». В таком духе. Хотел поговорить с Берни. Вот и пусть, блин, разговаривает с Берни.

Он еще раз встряхнул головой. Крамер и Коуфи сочувственно кивнули. В Бронксе всегда такая бодяга.

Крамер взглянул на часы и встал.

— Ну ладно, — сказал он. — Вы, ребята, можете тут прохлаждаться сколько влезет, а я должен идти и слушать, как этот долбаный специалист по культуре Ближнего Востока Герберт 92-Икс, чтоб ему лопнуть, будет зачитывать выбранные места из Корана.

В здании Окружного суда Бронкса для рассмотрения уголовных дел имеется тридцать пять залов, иначе называемых «секциями». Оборудовали их в начале 30-х годов, когда еще считалось, что даже внешний вид зала, где вершится суд, должен выражать идею величия и всемогущества закона. Потолки в добрых пятнадцать футов высотой. Стены снизу доверху обшиты панелями темного дерева. Судейский помост — настоящая эстрада, через нее от края до края протянулся такой массивный, длинный стол, весь в резьбе, инкрустациях, карнизах и бордюрах, что произвел бы, пожалуй, впечатление на самого царя Соломона. Скамьи для публики отделяет от судейского помоста, ложи присяжных и столов обвинения, защиты и секретаря несокрушимая резная деревянная перегородка, так называемый Барьер Правосудия. Одним словом, по виду этого помещения человеку непосвященному нипочем не догадаться, какая колготня и неразбериха царят в обыденном уголовном судопроизводстве.

Едва переступив порог 60-й секции, Крамер сразу понял, что начало рабочего дня здесь не предвещало ничего хорошего. Достаточно взглянуть на судью. Ковитский в черном одеянии восседал на судейском помосте, положив на стол обе руки и низко, едва не до самой столешницы свесив голову. Вислый крючковатый нос торчал из черных одежд, придавая судье сходство со стервятником. Крамеру видно, как он поводит глазами из стороны в сторону, оглядывая зал, где собраны разномастные представители человеческого рода. Вот-вот, кажется, раскинет руки-крылья и спикирует на жертву. У Крамера к Ковитскому отношение двойственное. С одной стороны, ему неприятны тирады судьи, как правило рассчитанные на то, чтобы поддеть и унизить. Но с другой стороны, Ковитский — еврейский воитель, сын Масады. Кто, кроме Ковитского, плевком заставил бы смолкнуть горлопанов в тюремном фургоне?

— Где мистер Сонненберг? — спрашивает судья.

Ответа не последовало.

Он повторяет, на этот раз неожиданно звучным баритоном, вколачивая слог за слогом в дальнюю стену и вселяя страх в души всех входящих:

— ГДЕ МИ-СТЕР СОН-НЕН-БЕРГ?

Все, кто находится в зале, кроме одной маленькой девочки и двух мальчуганов, играющих в салочки между рядами, затаили дыхание. Каждый радуется про себя, что при всем своем ничтожестве, слава богу, не пал так низко, чтобы оказаться этим презренным неведомым существом, по имени мистер Сонненберг.

Это презренное существо было адвокатом, и Крамер знал, в чем его прегрешение. По причине его отсутствия застопорилась подача пищи в ненасытную глотку 60-й секции пенитенциарной системы. В каждой секции рабочий день начинается с так называемого календарного разбора, во время которого судья рассматривает заявления и ходатайства по делам, иной раз до 10 — 12 дел за утро. Крамера всегда душил смех, когда он видел по телевизору судебные сцены. Там всегда изображают заседания суда честь по чести, с присяжными и всеми церемониями. Суд присяжных! Кто у них, интересно, ставит такие спектакли? Ежегодно через Окружной суд Бронкса проходит 7000 уголовных дел, при том что пропускная способность у него — самое большее 650 судебных разбирательств. С остальными 6350 уголовными делами можно управиться одним из двух способов: либо дело прекращают, либо заключают соглашение с обвиняемым, он признает себя виновным по менее серьезной статье, а за это приговор выносится без участия коллегии присяжных заседателей. Прекращение дела — вещь довольно опасная, даже если судья озабочен исключительно разгребанием завалов и правосудие не ставит ни в грош. Каждый раз, когда уголовное обвинение отбрасывается, есть серьезная опасность, что кто-нибудь, может быть пострадавший или его родственники, поднимут крик, а пресса всегда рада наброситься на судей за то, что отпускают преступников гулять на свободе. Так что остаются только сделки, предполагающие признание обвиняемым своей вины. Именно такими сделками и занимаются на календарных разборах. Календарные разборы — это и есть те каналы, по которым поступает пища в пенитенциарную систему Бронкса.

Раз в неделю секретарь каждой секции подает Луису Мастрояни, главному уголовному судье в Верховном суде Бронкса, ведомость дел. В ведомости обозначено, сколько всего дел было передано в данную секцию на неделю, сколько из них было рассмотрено, сколько прекращено, по скольким вынесены приговоры по согласию с ответчиками и сколько прошло разбирательство в суде присяжных. В зале заседаний над головой судьи выбита надпись: «НА ГОСПОДА УПОВАЕМ». А ведомость озаглавлена «Анализ прохождения дел», и работа судьи оценивается почти исключительно по данным этого «Анализа».

Все дела назначаются на 9-30 утра. Если секретарь объявляет какое-то дело, а в зале не оказывается обвиняемого или его адвоката, или случается еще какая-нибудь из десятка возможных заминок, то под рукой всегда имеются действующие лица следующего по списку дела. Поэтому на скамьях для публики здесь и там кучками теснятся люди, не являющиеся в собственном смысле зрителями. Это обвиняемые со своими адвокатами, обвиняемые с дружками, обвиняемые в окружении семьи.

Из прохода между рядами выскочили со всех ног трое детишек, с хохотом устремились к задней стене и снова скрылись за спинками скамеек. Какая-то женщина сердито оглянулась на них, но не потрудилась встать и посадить их на место.

Крамер теперь узнал эту троицу: это дети Герберта 92-Икс. Хотя вообще-то в их присутствии здесь нет ничего особенного — на судебных заседаниях часто можно видеть детей. Суды Бронкса служат заодно своего рода детскими площадками. Взрослые зачитывают заявления, выступают с ходатайствами, ведут прения сторон и выносят приговор по делу папаши — и тут же играют в салки, растут и набираются жизненного опыта его дети.

Ковитский обратился к секретарю суда, сидящему внизу и чуть сбоку от судейского помоста. Это дюжий итальянец по имени Чарльз Бруцциелли. Он сидит без пиджака, в белой крахмальной рубашке с короткими рукавами, воротник нараспашку, треугольный узел широченного галстука сильно приспущен, так что видна майка.

— Это дело мистера… — Ковитский заглянул в список на столе, — Локвуда?

Бруцциелли кивнул, и Ковитский обращает взор на худощавого юнца, который встал со скамьи для публики и идет к перегородке.

— Мистер Локвуд, — спрашивает Ковитский, — где ваш адвокат? Где мистер Сонненберг?

Тот что-то буркнул, недоуменно передернув плечами. Голоса его практически не слышно. Это чернокожий парень лет двадцати самое большее, такой тщедушный, что под черной дутой курткой вообще не просматриваются плечи, на ногах — джинсы-дудочки и огромные белые кроссовки не на шнурках, а на липучках.

Ковитский минуту смотрит на него, потом говорит:

— Хорошо, можете пока сесть, мистер Локвуд. Когда и если мистер Сонненберг снизойдет до того, чтобы удостоить нас своим присутствием, мы вернемся к вашему делу.

Локвуд поворачивается и идет обратно к скамьям для публики. Как и все обвиняемые в Окружном суде Бронкса, он идет вихляясь, особой походкой, так называемой «сутенерской развалочкой». Глупое, самоубийственное позерство, думает Крамер, строят из себя эдаких мужественных героев — обязательно в черной куртке, обязательно кроссовки, и обязательно «сутенерская развалочка». И конечно, в глазах судей, присяжных заседателей, патронажных инспекторов, судебных психиатров и вообще всех, от кого хоть как-то может зависеть их судьба, кто решает, сажать ли их в тюрьму и на сколько, они выглядят прожженными, стопроцентными уголовниками.

Локвуд, вихляясь, дошел до задней скамьи и сел рядом с двумя другими точно такими же юнцами в таких же черных дутых куртках. Это, несомненно, его дружки, «кореши». Друзья обвиняемых, их, так сказать, соратники, тоже являются в суд в блестящих черных дутых куртках и умопомрачительных кроссовках. И тоже очень остроумно с их стороны. Чтобы сразу было видно, что обвиняемый — не беззащитная жертва обстоятельств, воспитанная в условиях гетто, а свой парень в банде наглых хулиганов, которые на улицах сбивают с ног старушек с палочками и отнимают у них сумки. Банды приходят в полном составе, играя мускулатурой и вызывающе перекатывая желваки на скулах, приходят, чтобы защитить честь, а понадобится, так и жизнь одного из своих, которому угрожает Система. Но вскоре их начинают одолевать сон и скука. Они-то шли сюда, готовые к действиям. И совсем не готовые к тому, что встречает их здесь, о чем они не имеют ни малейшего представления — к календарному разбору, обрушивающему на их бедные головы разные заковыристые словеса и обороты вроде «снизойдет до того, чтобы удостоить нас своим присутствием».

Крамер прошел за барьер к столу секретаря. Там уже стоят три других прокурорских помощника и понуро ждут своей очереди явиться на зов судьи.

Секретарь зачитывает:

— Народ против Элберта и Мэрилин Крин… — Он запнулся и стал вглядываться в лежащие перед ним бумаги. Потом театральным шепотом спросил стоящую тут же молодую женщину, прокурорскую помощницу Патти Скуллиери:

— Это что за абракадабра?

Крамер заглянул ему через плечо. Там было написано: «Элберт и Мэрилин Крнкка».

— Кри-ни-ка, — уточнила Патти.

— …против Элберта и Мэрилин Кри-ни-ка! — провозглашает секретарь. — Обвинительное заключение номер три два восемь один! — и в сторону, обращаясь к Патти Скуллиери:

— Господи, да что же это за фамилия такая, интересно знать?

— Югославская.

— Ах, югославская! Больше похоже, что у машинистки пальцы заплелись.

Из глубины зала к барьеру подошла пара, оба встали и перегнулись через ограждение. Он, Элберт Крнкка, заискивающе улыбается в надежде, как видно, привлечь внимание судьи Ковитского. Это долговязый мужчина с длинной козлиной бородой, но без усов и со светлыми волосами до плеч, как носили когда-то рок-музыканты. Лицо его украшает большой хрящеватый нос, а по длинной шее ходит кадык то вверх, то вниз, перемещаясь чуть не на целый фут. Одет он в рубаху сизого цвета с широким воротом и застежкой-молнией вместо пуговиц, идущей наискось от левого плеча до пояса на правом боку. Рядом с ним — жена Мэрилин Крнкка, черноволосая, лицо худое, тонкое, глаза-щелочки. Все время пожевывает губами и морщится.

Все, включая судью Ковитского, секретаря, Патти Скуллиери и даже Крамера, ожидают, что сейчас поднимется из зала, или войдет через боковую дверь, или каким-нибудь образом материализуется их адвокат. Но адвоката нет.

Ковитский грозно спрашивает у секретаря:

— Кто представляет этих людей?

— По-моему, Марвин Саншайн, — отзвался Бруцциелли.

— Ну так где же он? Я видел его в зале всего пять минут назад. Что тут происходит?

Бруцциелли отвечает, как повелось от века: вздернул плечи и закатил глаза, показывая этим, что и сам очень-очень огорчен, но что же можно поделать?

Ковитский еще ниже опустил голову. Зрачки его поплыли по залу, как эсминцы на белых волнах. Но прежде чем он успел разразиться убийственной тирадой о недисциплинированных адвокатах, от загородки раздается:

— Ваша честь! А, ваша честь! Судья!

Это Элберт Крнкка. Он машет правой рукой, стараясь обратить на себя внимание. Руки у него тощие, но запястья и кисти огромные, тяжелые. Он приоткрыл рот в полуулыбке, долженствующей, вероятно, убедить судью, что тот имеет дело с рассудительным человеком. На самом же деле он явно относится к разряду таких неотесанных, долговязых и костлявых субъектов, у которых обмен веществ совершается с утроенной быстротой, и поэтому они больше других склонны к внезапным взрывам темперамента.

— Эй, судья! Послушайте!

Ковитский устремил на него изумленный взгляд.

— Послушайте, судья! Две недели назад она нам сказала от двух до шести, понимаете?

Произнося «от двух до шести», Элберт Крнкка поднял над головой обе ладони, выставив вверх по два пальца, как знак победы, и колотил ими в такт по воздуху, словно по невидимым барабанам:

— От-двух-до-шес-ти!

— Мистер Крнкка, — предостерегает Ковитский для него сравнительно мирным тоном.

— А теперь вдруг приходит и говорит от трех до девяти, — продолжает Элберт Крнкка. — Мы уже согласились, ладно, от двух до шести, а она теперь говорит от трех до девяти. От двух до шести! — Он снова бьет по воздуху. — От двух до шести!

— Мистер Кри-ни-ка, если вы…

Но Элберт Крнкка не отступает перед грозным голосом судьи.

— От-двух-до-шес-ти! — взмах! взмах! взмах! взмах! взмах! — Понимаете?

— МИСТЕР КРИНИКА! Если вы желаете заявить ходатайство в суд, сделайте это через своего адвоката.

— Судья, слышите? Можете спросить у нее, — он ткнул указательным пальцем в сторону Патти Скуллиери. Ну и ручищи! В милю длиной. — Это вот она. Сама предложила от двух до шести. А теперь говорит…

— Мистер Крнкка…

— От двух до шести, судья! От двух до шести! — Чувствуя, что время на выступление у него истекает, Элберт спрессовал все, что ему надо высказать, до одной этой фразы и повторяет ее, не переставая бить по воздуху тяжелыми лапами:

— От двух до шести, судья! От двух до шести!

— Мистер Крнкка… САДИТЕСЬ! Ждите, пока придет ваш адвокат.

Элберт Крнкка и его жена стали пятиться, не отрывая взглядов от Ковитского, словно покидали тронную залу, и при этом Элберт продолжал твердить: «От двух до шести!» — и махать растопыренными пальцами.

Ларри Крамер пододвинулся к Патти Скуллиери и тихо спросил:

— А эти что натворили?

Патти ответила:

— Жена держала нож у горла жертвы, пока муж ее насиловал.

— Господи Иисусе! — сорвалось у Крамера.

Патти ответила ему усталой, изверившейся усмешкой. Патти лет 28-29. Крамер иногда даже подумывал, не приударить ли за ней. До красотки, конечно, не дотягивает, но есть что-то в ее циничной манере для него привлекательное. Интересно, какая она была в колледже? Небось нервная и стервозная, такие вечно то дуются, то фыркают, и нет у них ни женственности, ни силы. Хотя, с другой стороны, у нее смуглая кожа, густые волосы как смоль, большие глаза и рот Клеопатры — все вместе складывается в его представлении в образ Испорченной Итальянской девчонки. Эти Испорченные Итальянские Девчонки в школе, господи ты боже мой! — грубые, дуры, каких свет не видывал, необразованные, невоспитанные, противные — и удивительно желанные.

Дверь в зал судебных заседаний распахнулась, и вошел пожилой мужчина с крупной, картинно закинутой, даже царственной головой. Вальяжный — вот правильное слово, во всяком случае, по Гибралтарским меркам. На нем двубортный костюм синего цвета в узкую полоску, крахмальная белая сорочка и густо-красный галстук. Тусклые волосы тусклого чернильного оттенка, явно крашеные, прилизаны назад. И две старомодные черные ниточки усов — по обе стороны от ноздрей.

Крамер с интересом посмотрел на вошедшего. Человек этот ему знаком. Он обладает большим обаянием — или, может быть, бесстрашием? И в то же время от его вида у Крамера мороз по коже. Когда-то и он был прокурорским помощником, как Крамер теперь. С тех пор прошло — фьюить! — тридцать годков, и вот он в конце своей карьеры, занимается частной практикой, представляя в суде не правоспособных и всяких бедолаг, включая категорию 18-В — тех, кто слишком беден, чтобы нанять адвоката. Только и всего. Тридцать лет — срок небольшой, пролетят, оглянуться не успеешь.

Ларри Крамер не один смотрит во все глаза на этого человека. Его приход вызвал всеобщее оживление. Самодовольно задрав обвислый, похожий на дыню, подбородок кверху и чуть на сторону, он проходит по залу гуляющей походкой старого бульвардье, словно явился из тех времен, когда вдоль Большой Магистрали еще росли деревья.

— МИСТЕР СОННЕНБЕРГ!

Старый адвокат обратил взгляд на судью. Такая горячая встреча! Он очень рад.

— Ваше дело объявили пять минут назад!

— Прошу меня извинить, ваша честь, — Сонненберг подходит к столу защиты. — Меня задержал судья Мелдник в шестьдесят второй секции.

— Какого черта вы оказались в шестьдесят второй секции, когда здесь ваше дело поставлено первым номером по вашему же ходатайству? Помнится, вы говорили, что ваш клиент должен быть с утра на работе?

— Верно, ваша честь, но меня заверили…

— Ваш клиент уже на месте.

— Я знаю.

— Он вас дожидается.

— Мне это известно, ваша честь, но я не думал, что судья Мелдник…

— Ну ладно, мистер Сонненберг. Теперь вы готовы приступить к делу?

— Да, ваша честь.

По знаку Ковитского секретарь Бруцциелли снова объявляет дело Локвуда. Чернокожий юнец Локвуд поднялся со скамьи для публики и вихляясь подошел к Сонненбергу за столом защиты. Выяснилось, что слушание имеет целью получить от обвиняемого признание в содеянном, а именно в вооруженном грабеже, и за это Окружная прокуратура готова дать ему более легкую статью, по которой полагается от двух до пяти лет заключения. Но Локвуд уперся и не идет на сделку.

Сонненбергу остается только повторить за клиентом, что они виновными себя не признают.

— Мистер Сонненберг, — говорит Ковитский, — будьте добры, подойдите к судейскому столу. И вы, мистер Торрес, тоже.

Торрес — представитель прокуратуры в деле Локвуда. Низенький, еще молодой, от силы лет тридцати, но очень толстый, и над губой — усы, какие отпускают молодые юристы и врачи, чтобы казаться старше, солиднее. Подошедшему Сонненбергу Ковитский дружеским тоном говорит:

— Вы у нас сегодня прямо похожи на Дэвида Нивена, мистер Сонненберг.

— Ну что вы, судья. Какой я Дэвид Нивен. Вильям Пауэлл — может быть. Но уж не Дэвид Нивен.

— Вильям Пауэлл? Вы себя старите, мистер Сонненберг. Разве вам столько лет? — И повернувшись к Торресу:

— Эдак мы оглянуться не успеем, как мистер Сонненберг расстанется с нами и поселится где-нибудь в Солнечном поясе <Солнечный пояс — собирательное название штатов Юга и Юго-Запада США с благоприятным климатом.> в кондоминиуме и не будет знать иных забот, как только бы поспеть с утра пораньше в торговый центр, пока идет продажа по льготным ценам. И ему уже не надо будет больше вставать ни свет ни заря, чтобы не опоздать в Бронкс к началу разбора дел в шестидесятой секции.

— Послушайте, судья, клянусь, я…

— Мистер Сонненберг, вы знакомы с мистером Торресом?

— Да, конечно.

— Ну так вот, мистер Торрес — как раз большой специалист по части кондоминиумов и утренних льгот. Он сам наполовину еврей.

— Да? — Сонненберг явно не знает, как он должен на это реагировать.

— Да. Наполовину пуэрториканец, наполовину еврей. Правильно, мистер Торрес?

Торрес улыбнулся и пожал плечами, делая вид, что его все это очень забавляет.

— Он, когда поступал в юридическую школу, придумал своей еврейской головой подать заявление на стипендию, полагающуюся национальным меньшинствам, — продолжает Ковитский. — Еврейская половина раздобыла стипендию для пуэрториканской половины! Видали? Мы ведь живем в одном мире, разве нет? Вот что значит еврейская голова!

Ковитский посмотрел на Сонненберга, подождал, пока тот улыбнется, потом обернулся и задержал взгляд на Торресе, покуда тот тоже не улыбнулся, а затем и сам одарил обоих приветливой улыбкой. С чего это он вдруг такой добрый? Крамер пригляделся к обвиняемому Локвуду. Парень стоит у стола защиты и издалека наблюдает за веселой троицей. Что, интересно, он при этом думает? Стоит, держится за край стола, грудь запала, глаза… Глаза смотрят загнанно, взгляд преследуемого в ночи. Перед ним разыгрывается спектакль: его белый защитник болтает и пересмеивается с белым судьей и с жирной белой сволочью, которая норовит его упечь.

Сонненберг и Торрес у судейского стола взирают на Ковитского снизу вверх. Теперь судья приступает к работе.

— Что вы ему предложили, мистер Торрес?

— От двух до шести, судья.

— А что говорит ваш клиент, мистер Сонненберг?

— Он не согласен, судья. Я разговаривал с ним на той неделе, разговаривал сегодня утром. Он хочет суда присяжных.

— Почему? — спрашивает Ковитский. — Вы объяснили ему, что он бы через год получил право выхода на работу? Сделка для него выгодная.

— Дело в том, — отвечает мистер Сонненберг, — что мой клиент, мистер Торрес вот знает, уже имел один условный приговор как малолетний преступник По такому же обвинению — за вооруженный грабеж. Если он теперь признает себя виновным, то должен будет отсидеть оба срока, и старый, и новый.

— Ах так. Сколько же он хочет?

— Он хочет от полутора до четырех с половиной, с поглощением первого срока.

— Что вы скажете, мистер Торрес?

Молодой помощник прокурора набирает в грудь воздуха, опускает глаза и энергично трясет головой.

— На это я не могу согласиться, судья. Речь идет о вооруженном грабеже.

— Так-то оно так, — говорит Ковитский. — Но разве револьвер держал он?

— Нет, — отвечает Торрес.

Ковитский поднимает голову и смотрит на Локвуда.

— Он не похож на отпетого негодяя, — говорит он Торресу. — На кого он похож, так это на желторотого младенца. Я вижу здесь таких желторотых каждый божий день. Они легко попадают под чужое влияние. Они живут среди подонков и кончают тем, что совершают какую-нибудь глупость. Что он собой представляет, мистер Сонненберг?

— В общем, как раз то, что вы и сказали, судья, — отвечает Сонненберг. — Идет у других на поводу. Не семи пядей во лбу, но и не заядлый преступник. Так я считаю.

Этот разбор характера предназначен для ушей Торреса, чтобы он в конце концов сдался и предложил Локвуду срок от года с четвертью до четырех и фактически предал забвению предыдущий условный приговор.

— Это невозможно, судья, — стоит на своем Торрес. — На это я пойти не могу. От двух до шести — мой предел. Да у нас в конторе…

— Может быть, позвоним Фрэнку? — предлагает Ковитский.

— Судья, это бесполезно. Речь идет о вооруженном грабеже! Наставлял револьвер на пострадавшего, может, и не он, но только потому, что обеими руками рылся в это время у того в карманах. Шестидесятидевятилетний старик, перенесший инсульт. Еле ходит — вот так.

Торрес, подтягивая ногу, ковыляет вдоль судейского помоста, показывая, как ходит старик, перенесший инсульт.

Ковитский ухмыляется.

— Вот опять в нем сказывается еврейская кровь. К мистеру Торресу попали хромосомы Теда Льюиса, а он об этом и не подозревает.

— Разве Тед Льюис был еврей? — удивляется Сонненберг.

— Почему бы ему и не быть евреем? Он ведь комедиант, верно? Ну, хорошо, мистер Торрес, достаточно, успокойтесь.

Торрес возвращается к судейскому столу.

— Пострадавший мистер Борсалино заявляет, что получил перелом ребра. Мы даже не включили это в обвинительный протокол, потому что старик не обратился к врачу насчет ребра. Нет. От двух до шести, тут и спорить не о чем.

Ковитский задумался.

— Вы это объяснили клиенту? — спрашивает он у Сонненберга.

— Разумеется, — Сонненберг пожимает плечами и кривит рот, показывая, как он осуждает упрямство Локвуда. — Он хочет испытать свой шанс в суде присяжных.

— Свой шанс? Но ведь он подписал признание.

Сонненберг опять скривил рот и вздернул брови.

— Вот что, — говорит Ковитский. — Дайте-ка мне потолковать с ним.

Сонненберг возводит глаза к небу, как бы говоря: «Сделайте милость. Желаю удачи».

Ковитский второй раз обращает взгляд на Локвуда и, выпятив подбородок, зовет:

— Подойди сюда, сынок.

Парень не двигается с места, он не уверен, что приглашение относится к нему. И тогда Ковитский изображает на лице улыбку, благодушную, терпеливую улыбку старшего и подзывает его к себе жестом.

— Подойди, подойди сюда, сынок, я хочу с тобой поговорить.

Юный Локвуд нерешительно делает первый шаг, второй и так, медленно, настороженно приближается к судейскому столу. Стоя между Сонненбергом и Торресом, он снизу взглядывает на судью. Взгляд его бессмыслен, глаза пусты. Ковитский смотрит на него и словно бы видит перед собой ночью окна пустого дома, в котором погашены все огни.

— Сынок, — говорит Ковитский. — Мне кажется, ты неплохой парень. Просто даже хороший парень. И я хочу, чтобы ты не закрывал себе дорогу. Я дам тебе шанс. Но только ты сам не закрывай себе дорогу.

Вид у судьи такой многозначительный, как будто он сейчас скажет ему что-то такое важное, чего тот еще в жизни не слышал,

— Сынок, — произносит судья, — хрена ли ты ввязался в эти несчастные грабежи?

Локвуд шевельнул губами, но сдержался и так ничего и не ответил, может быть, опасаясь подвоха.

— А что мать говорит? Ты ведь с матерью живешь?

Локвуд кивнул.

— Что мать говорит? Она тебя хоть когда лупила по голове?

— Не-а.

Глаза у Локвуда затуманились. Ковитский счел это добрым знаком.

— Скажи мне, сынок, у тебя есть работа?

Локвуд кивает.

— Кем ты работаешь?

— Охранником.

— Охранником? — повторяет судья, словно прикидывая, что означает этот ответ для судеб общества. Но потом, как видно, решает не уклоняться от темы. — Вот видишь? — говорит он. — У тебя есть работа, есть дом, ты молодой парень, собой видный и толковый. Много чего можно сказать в твою пользу. Не у каждого есть столько всего. Но имеется одна проблема, с которой необходимо разобраться: ТЫ ВВЯЗАЛСЯ В ЭТИ НЕСЧАСТНЫЕ ГРАБЕЖИ! Так вот, Окружная прокуратура предлагает тебе от двух до шести лет. Если ты примешь это предложение и будешь хорошо себя вести, тогда, оглянуться не успеешь, уже все это будет у тебя позади, а ты еще совсем молодой, и перед тобой — вся жизнь. Но если ты попадешь на суд присяжных и тебе вынесут обвинительный вердикт, ты получишь от восьми до двадцати пяти. Подумай об этом. Тебе сделали хорошее предложение.

Локвуд молчит.

— Почему ты его не принимаешь?

— Не резон.

— Не резон?

Локвуд отвел глаза. Он не собирается вступать в спор. Он намерен прочно стоять на своем, и все.

— Слушай, сынок, — не отступается Ковитский. — Я стараюсь тебе помочь. Само это не разрешится. Не думай, что можно закрыть глаза, а потом откроешь — и ничего этого уже нет. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

Локвуд упорно смотрит то вниз, то вбок, чтобы не встретиться глазами с судьей, а судья крутит головой, стараясь перехватить его взгляд, словно хоккейный вратарь — шайбу.

— Посмотри на меня, сынок. Ты понял, что я тебе говорю?

Локвуд сдался и посмотрел на судью — взгляд человека у стены на расстрельную команду.

— Ты думай про это дело так, сынок. Представь, будто у тебя рак. Рак — знаешь что такое?

В его глазах — ни проблеска представления ни о раке и ни о чем другом.

— Рак, он тоже сам собой не проходит. С ним надо что-то делать. Если заметил его в начале, пока он еще маленький, пока не разошелся по всему телу, не пронизал всю твою жизнь, не порушил, не погубил твою жизнь — понимаешь? не погубил твою жизнь, — если принял меры, пока беда еще невелика, сделал небольшую операцию, — то все в ажуре! — Ковитский вскинул ладони, задрал подбородок и улыбнулся как воплощенная жизнерадостность. — И то же самое — твоя теперешняя проблема. Пока это еще небольшая проблема. Если ты признаешь свою вину, и получишь срок от двух до шести лет, и будешь вести себя хорошо, тебя через год уже будут выпускать на работу, а через два года вообще условно-досрочно освободят. И все останется позади. Но если твое дело будет разбираться в суде присяжных и тебя признают виновным, тогда самый маленький приговор, какой ты можешь получить, — это восемь лет. От восьми с третью до двадцати пяти. Восемь лет, а сейчас тебе девятнадцать. Это почти половина от того, что ты успел прожить на земле. Ты что, хочешь молодость провести в тюряге?

Локвуд смотрит в сторону и не говорит ни да, ни нет.

— Так как же?

Локвуд, понурясь, мотает головой.

— Конечно, если ты не виноват, я вовсе не хочу, чтобы ты винился, мало ли что там предлагают. Но ведь ты подписал признание! У районного прокурора есть видеозапись. Что ты с этим намерен делать?

Локвуд пожимает плечами:

— Не знаю.

— А адвокат что советует?

— Не знаю.

— Да ты что, сынок? Конечно знаешь. У тебя прекрасный адвокат мистер Сонненберг, один из лучших. У него огромный опыт. Послушай его. Он подтвердит, что я правильно говорю. Сама по себе эта история не рассосется, как не рассасывается сам по себе рак.

Локвуд смотрит в пол. Что бы там ни затевали судья с защитником и эта сука прокурор, они его не купят.

— Послушай, сынок, — говорит Ковитский, — посоветуйся еще со своим адвокатом. И с матерью. Мать-то что говорит?

Локвуд вскинул голову и смотрит на судью с лютой ненавистью. На глазах у него слезы. Опасное это дело — разговаривать с такими мальчишками об их матерях. Но Ковитский продолжает сверлить его взглядом.

— Ну хорошо, коллега, — произносит он наконец, обращаясь к Сонненбергу. — И вы, мистер Торрес! Я откладываю это дело на две недели, считая с сегодняшнего дня. А ты, сын, еще раз подумай над тем, что я сказал, проконсультируйся с мистером Сонненбергом и прими окончательное решение. Договорились?

Локвуд напоследок сверкнул на Ковитского глазом, кивнул и пошел от судейского помоста к скамьям для публики. Сонненберг идет с ним рядом и что-то ему внушает, но Локвуд его не слушает. Пройдя за барьер и увидев своих дружков, которые встали со скамейки ему навстречу, он спохватился, и в его походке снова появилось прежнее вихлянье. Скорее вон отсюда! Назад к… к настоящей жизни! Вся троица враскачку потопала вон из зала судебных заседаний. Следом шагал Сонненберг, задрав кверху и чуть набок жирный отвислый подбородок.

Время уходит, а судья Ковитский до сих пор не управился ни с одним делом.

Только уже перед самым обедом Ковитский добрался до конца календарного списка и подошла очередь дела Герберта 92-Икс, которое тянется уже четвертый день. Крамер стоит у стола обвинения. Судебные приставы подтягивают животы и расправляют плечи, готовясь к встрече с Гербертом 92-Икс, который, как человек одержимый, по их мнению, готов на любую глупость, включая буйство в судебном зале. От стола защиты подошел Элберт Тесковитц, назначенный судом адвокат Герберта 92-Икс, сухопарый, сутулый человек. Его голова с жидкими волосами цвета сухого льда высоко торчит на тощей шее из сползающего с плеч пиджака в бледно-голубую клетку, который никак не вяжется с коричневыми джинсами. Тесковитц криво ухмыльнулся Крамеру, как бы говоря: «начинается потеха».

— Ну, Ларри, готов слушать премудрости Аллаха?

— Вот что я хочу спросить, — говорит Крамер, — этот Герберт, он заранее подбирает текст, подходящий к разбирательству, или открывает книгу наобум? Не поймешь.

— Не знаю, — отвечает Тесковитц. — По правде сказать, я стараюсь про чтение с ним не говорить. Ему только дай повод, и часа из твоей жизни как не бывало. Тебе не случалось иметь дело с логическими психами? Они еще хуже, чем психи обыкновенные.

Тесковитц такой плохой адвокат, что Крамеру, по правде говоря, даже жаль Герберта. Вообще ему его жаль. Законное имя его было — Герберт Кантрелл, 92-Икс — это его мусульманская фамилия. Он работал шофером грузовика в мелкооптовом винном заведении. Это, кстати сказать, служило Крамеру одним из поводов для сомнения в том, что он — настоящий мусульманин. Настоящий мусульманин не стал бы вообще иметь дела с вином. Но как бы то ни было, в один прекрасный день на его грузовик напали на улице три бандита-итальянца из Бруклина, за последние десять лет ничем другим не промышлявшие, как только нападениями на грузовики по заказу тех, кто платит за нападения на грузовики. Они наставили на Герберта револьверы, связали его, двинули кулаком в морду, скинули в мусорный контейнер за углом и велели в течение часа не подавать признаков жизни. А сами погнали грузовик с бутылками на склад к своему нанимателю, хитроумному торговцу спиртными напитками, который склонен был захватывать чужой товар и тем сокращать собственные накладные расходы. Подгоняют добычу к воротам, а старшина грузчиков говорит:

— Ну и ну! Ох, ребята, вы и вляпались! Это же наш грузовик!

— То есть как это?

— А так, что этот грузовик — наш. Я лично его загрузил два часа назад. Вы отбили товар, который мы сами незадолго перед тем отбили. Да вы еще отделали одного из наших парней. Ну вы и вляпались!

Трое итальянцев попрыгали в грузовик и прикатили обратно к мусорному контейнеру, чтобы вернуть Герберту его машину. Но он уже успел как-то вылезти. Они туда-сюда, разъезжают по улицам, ищут, куда он делся. Наконец нашли в одном баре, куда он зашел успокоить нервы. Опять же совершенно не по-мусульмански. Итальянцы зашли в бар, желая попросить у него прощения и пусть, мол, он берет назад свой грузовик, но он решил, что они явились рассчитаться с ним за ослушание, он же раньше срока вылез из мусорного контейнера. Поэтому он вытащил из внутреннего кармана куртки револьвер 38-го калибра — ствол все время был при нем, но эти рецидивисты набросились слишком внезапно — и сделал два выстрела. В итальянцев он ни в одного не попал, зато застрелил насмерть некоего Нестора Кабрильо, который зашел позвонить по телефону. Оружие, допустим, было ему необходимо, работа, понятное дело, опасная, однако разрешения на него не имелось, а Нестор Кабрильо был почтенный гражданин, отец пятерых детей. Так что Герберту предъявили обвинение в непредумышленном убийстве и в незаконном владении огнестрельным оружием. И обвинителем досталось выступать Крамеру. Все дело с самого начала было воплощением бессмыслия, глупости и беззакония — короче говоря, типичная бодяга, как у них выражались. На признательную сделку Герберт 92-Икс не согласился, так как считал все происшедшее несчастным случаем и только сожалел, что при выстреле у него дрогнула рука. Словом, типичную бодягу передали в суд присяжных.

Дверь сбоку от судейского помоста открылась, и вошел Герберт 92-Икс в сопровождении двух конвойных. При Исправительном отделе имеются камеры предварительного заключения, представляющие собой клетки без окон на пол-этажа выше зала суда. Герберт 92-Икс — высокий мужчина. Глаза, затененные клетчатым головным платком, как у Ясира Арафата, горят. На плечах болтается коричневый балахон до икр.

А из-под балахона выглядывают кремовые шаровары, простроченные сбоку цветной ниткой, и кожаные коричневые туфли с загнутыми носами. Руки у него заведены за спину. Когда конвойные повернули его спиной, Крамер увидел, что он держит в руках Коран.

— Йо, Герберт! — голос веселого мальчугана. Дети стоят у самого барьера.

Судебные приставы насупили брови. С задней скамьи поднялась женщина в черном и крикнула малышу: «Поди сюда!» Он со смехом бежит к ней. Герберт, обернувшись, смотрит на мальчика. Его мрачная физиономия преобразилась. В широко раскрытых глазах столько любви и нежности, что Крамер сглатывает комок в горле и испытывает еще один спазм Сомнения.

Но вот Герберт садится за стол защиты. Бруцциелли, секретарь, провозглашает:

— Народ против Герберта Кантрелла. Обвинительное заключение номер два семь семь семь.

Герберт 92-Икс встает и поднимает руку.

— Он опять назвал меня не правильно!

Ковитский наклонился к нему через стол и терпеливо отвечает:

— Мистер 92-Икс, я уже объяснял вам вчера, и позавчера, и третьего дня…

— Он назвал меня не правильно!

— Как я вам уже объяснял, мистер 92-Икс, секретарь обязан подчиняться действующим судебным правилам. Но ввиду выраженного вами намерения сменить фамилию, на что вы имеете полное право и для чего существует установленная законом процедура, суд согласен на настоящем заседании именовать вас Греберт 92-Икс. Вас это устраивает?

— Спасибо, ваша честь, — отвечает Герберт 92-Икс, но не садится. Он открывает Коран и начинает быстро перелистывать страницы. — Сегодня, ваша честь…

— Мы можем приступать?

— Да, судья. Сегодня я…

— Тогда садитесь!

Мгновенье Герберт недоуменно смотрит на Ковитского, потом опускается на стул, держа в руке раскрытый Коран. И спрашивает обиженным тоном:

— А почитать вы мне дадите?

Ковитский отрешенно кивает, замечает по своим часам время и, повернувшись вполоборота вместе со стулом, устремляет взгляд в стену над пустой ложей присяжных.

Герберт 92-Икс, сидя, кладет раскрытый Коран на стол защиты и провозглашает.

— Сегодня, ваша честь, я прочту из суры сорок первой, озаглавленной: «Разъяснены и явлены в Мекке… Во имя Всемилостивейшего бога… Это откровение, ниспосланное от Всемилостивейшего… Предостереги их о том дне, когда будут собраны воедино враги Аллаха и отправятся отрядами навстречу адскому пламени, и, когда прибудут, глаза их, и уши, и кожа их будут свидетельствовать против них…»

Приставы скучливо закатывают глаза. Один из них, Каминский, настоящий боров, чье жирное брюхо так и распирает над ремнем белую форменную рубаху, звучно вздыхает и разворачивается кругом на каблуках своих черных полицейских башмаков. И защитники, и обвинители считают судью Ковитского безжалостным чудовищем. А вот приставы, простые рабочие парни из частей охраны общественного порядка, полагают, что он, как, впрочем, и почти все остальные судьи, возмутительно либеральничает и нянчится с преступниками. Надо же, позволяет этому маньяку зачитывать вслух куски из Корана, а его ублюдкам — бегать между скамьями и орать: «Йо, Герберт!». Ковитский же, по-видимому, исходит из того, что, поскольку нрав у Герберта 92-Икс бешеный, а чтение Корана его успокаивает, это дает в конечном итоге не потерю, а выигрыш времени.

— «…отклоняй злое ради доброго, и вот тот, с кем у тебя была вражда, приближен к тебе как самый горячий друг, но никто не достигнет…»

Заунывные звуки чтения — точно моросящий дождь… Мысли Крамера далеко… Девушка, у которой губы в коричневой помаде… Она скоро выйдет вон из той двери. Крамер выпрямил спину… Жалко, не взглянул на себя в зеркало перед тем, как идти в зал суда… в порядке ли волосы, галстук… Он напряг шею, запрокинул голову… Крамер убежден, что женщинам нравятся мужчины с хорошо развитыми грудинно-ключично-сосцевидными мышцами… Глаза его закрываются…

Герберт еще воодушевленно читает Коран, когда Ковитский прерывает его словами:

— Достаточно, мистер 92-Икс, благодарю вас.

— Это как это? Я еще не кончил.

— Я сказал достаточно, мистер 92-Икс. ИЛИ ВЫ МЕНЯ НЕ ПОНЯЛИ?

Голос Ковитского вдруг обрел такую оглушительную силу, что публика в зале охнула.

Герберт вскочил:

— Нарушение прав!

Задрал подбородок, в глазах — пламя. Похож на ракету, которая готова взмыть ввысь.

— Садитесь!

— Вы нарушаете мое право на свободу религиозных отправлений!

— САДИТЕСЬ, МИСТЕР 92-ИКС!

— Не по закону! — орет Герберт. — Несоблюдение прав! — Он обращает ярость на сидящего с ним рядом Тесковитца:

— Чего расселись? Вставайте! Нарушение закона!

Растерянный и слегка испуганный Тесковитц поднимается.

— Ваша честь, мой клиент…

— Я СКАЗАЛ САДИТЕСЬ! ОБА!

Оба садятся.

— Вот что, мистер 92-Икс, этот суд отнесся к вам с большим терпением. Никто не посягает на вашу свободу религиозных отправлений. Час уже не ранний, и в комнате для присяжных, где двадцать пять лет не производили ремонта, давно ждут присяжные заседатели, так что чтение Корана на этом заканчивается.

— Заканчивается? Запрещается! Вы нарушаете мои религиозные права!

— Обвиняемый, ПРЕКРАТИТЕ РАЗГОВОРЫ! Никакого права читать в суде Коран, или Талмуд, или Библию, или Мормонскую книгу ангела Морони, или любой другой религиозный текст, каким бы он священным ни был, у вас нет. Я напоминаю вам, сэр, что здесь — не исламское государство. Страна, в которой мы живем, — республика, и в ней церковь отделена от государства. Вы меня поняли? Этот суд подчиняется законам республики, записанным в Конституции Соединенных Штатов.

— Вранье!

— Что вранье, мистер 92-Икс?

— Что церковь отделена от государства. Могу доказать.

— О чем вы говорите, мистер 92-Икс?

— А вы обернитесь! Посмотрите, что у вас на стене написано!

Герберт снова на ногах и указывает вытянутой рукой на стену над головой судьи. Ковитский поворачивается в своем вращающемся кресле, смотрит под потолок Действительно, там на деревянной панели вырезана надпись: «НА ГОСПОДА УПОВАЕМ».

— Вот вам и отделение! — торжествующе кричит Герберт. — Выбито большими буквами у вас над головой!

Какая-то женщина в публике прыснула со смеху. Хохотнул было и один из судебных приставов, но вовремя сдержался и посмотрел в другую сторону прежде, чем Ковитский успел обернуться. Осклабился секретарь суда Бруцциелли. Патти Скуллиери прикрыла рот ладонью. Крамер поглядывает на Майка Ковитского и ждет грома и молний.

Но вместо этого Ковитский с улыбкой пригнул голову, обвел зал зрачками, пляшущими на волнах бурного белого моря, и сказал:

— Вы, я вижу, наблюдательны, мистер 92-Икс, и я вас с этим поздравляю. Но как человек наблюдательный вы могли заметить, что сзади у меня глаз нет. А спереди есть, и они видят перед собой подсудимого, которому предъявлено серьезное обвинение и которому грозит тюремное заключение сроком от двенадцати с половиной до двадцати пяти лет в случае, если присяжные, равные ему по положению, признают его виновным. И я хочу, чтобы у них было время рассудить его вину или невиновность по всей справедливости… со всей тщательностью и беспристрастностью! У нас свободная страна, мистер 92-Икс, и никто не может запретить вам вообще верить в любое божество, в какое вам вздумается. Но здесь, в суде, вам придется верить в Евангелие от Майка!

Эти слова прозвучали так свирепо, что Герберт 92-Икс молча плюхнулся на стул. И только посмотрел с укоризной на Тесковитца. Но тот в ответ пожал плечами и покачал головой — дескать, тут уж ничего не поделаешь.

— Пригласите присяжных, — распорядился Ковитский.

Пристав распахнул дверь комнаты для присяжных. Крамер за столом обвинения приосанился. Запрокинул голову, демонстрируя мощную шею. Присяжные выходят гуськом, друг за дружкой… трое негров, шесть пуэрториканцев… Где же она?.. Наконец-то появляется в двери! Крамеру сейчас не до хороших манер. Он уставился прямо на нее. Чудесные, роскошные каштановые волосы, так бы и зарылся лицом, расчесаны на прямой пробор и убраны с белого лба. Глаза большие, в пушистых ресницах. И эти изогнутые темные губы… накрашенные коричневой помадой. Да, да, опять та же помада цвета жженого сахара, с чертовщинкой, не как у всех, ну до того элегантно!..

Крамер быстро оглядывает возможных соперников. Толстопузый секретарь Бруцциелли, конечно, ест ее глазами. Все трое приставов глазеют, забыв обо всем, — встань сейчас Герберт 92-Икс со своего места и уйди, они и не заметят. Но Герберт и сам к ней приглядывается. И Тесковитц. И Салливан, стенографист, за своей стенографической машинкой. И даже Ковитский! Да-да! Крамер о нем кое-что слышал. По виду не скажешь, но ручаться никогда нельзя.

По пути в ложу присяжных она проходит мимо стола обвинения. На ней шерстяная кофточка персикового цвета, пушистая, из ангоры или мохера, спереди открытая, и видна атласная блузка в желто-розовую полоску, а под блузкой Крамер видит — угадывает — пышную выпуклость бюста. А кремовая габардиновая юбка в обтяжку подчеркивает линию бедер.

Одно досадно — что практически любой мужчина по эту сторону Барьера Правосудия имеет тут определенные шансы на успех. Ну, положим, не Герберт, но его жидконогий адвокатишка Тесковитц, бесспорно. И даже толстопузый пристав, эта бочка Каминский. Все приставы, адвокаты, секретари, прокурорские помощники (еще бы!) и даже судьи (их тоже не сбросишь со счетов), которые (знаем, знаем!), случалось, накладывали лапы на хорошеньких присяжных заседательниц… Вот если бы это проникло в прессу… Но пресса в Окружной суд Бронкса не заглядывает.

Людям, впервые попавшим в заседатели на уголовном процессе, поначалу дурманит голову романтика, высокое напряжение жизни в этом мире зла, который им открывается из ложи присяжных. Особенно млеют молодые женщины. В их глазах преступники — не питание для судебной машины, какое там! Это отчаянные злодеи. И суд над ними — не типичная бодяга, а жестокие трагедии из жизни многомиллионного города. А храбрецы, ведущие с ними бой, обуздывающие их, — это настоящие мужчины, все, даже толстый пристав, у которого брюхо нависает над ремнем четырехдюймовым валиком сала. Но разве не самый мужественный из них всех — молодой прокурор, что стоит в пяти шагах от обвиняемого, без всякой перегородки, и бросает ему в лицо обвинение именем народа?

Вот она поравнялась с Крамером. Смотрит прямо на него. Вроде бы без выражения, но взгляд такой открытый, такой прямой! И коричневая помада на губах. Прошла мимо, поднялась в ложу присяжных. Неприлично, конечно, оборачиваться и глазеть, но так и подмывает. Многие ли из здесь присутствующих успели, как и он, узнать у секретаря ее адрес и телефон, домашний и рабочий? Карточки с этими данными, так называемые бюллетени, стоят у Бруцциелли в специальном ящичке прямо на столе, чтобы суд мог в любое время связаться с каждым присяжным, если понадобится сообщить о переменах в расписании или что-нибудь еще. Крамер в качестве обвинителя на суде может на полном законном основании подойти к Бруцциелли и посмотреть карточку этой девушки, равно как и любого другого заседателя. Но то же самое может сделать и защитник Тесковитц. И судья Ковитский — тоже, если уж на то пошло. И конечно, самому Бруцциелли ничего не стоит при желании заглянуть в карточку. Может и судебный пристав, например Каминский, подойти, подмигнуть и попросить у секретаря девушкин номер телефона, хотя это уже будет личная любезность. И кстати сказать, Крамер недавно видел, как Каминский и Бруцциелли о чем-то совещались, низко наклонясь над секретарским столом… о чем бы это? Мысль, что даже такое животное, как жирный Каминский, может тянуть лапы к этому… к этому цветку, вдохнула в Крамера большую решимость: он будет ее защитником!

Мисс Шелли Томас, проживающая в Ривердейле. В самой лучшей части Ривердейла, пригородной и зеленой, которая географически уже относится к Вестчестеру, но политически входит в Бронкс. В Северном Бронксе еще сохранились «чистые» жилые районы. Жители Ривердейла — по большей части люди обеспеченные, у них есть деньги и возможности отвертеться от неприятной обязанности сидеть в жюри присяжных. Пока не испробуют все средства, не задействуют все свои связи, они ни за что не поедут заседать в 44-м полицейском участке Южного Бронкса, в цитадели на Гибралтарской скале. Так что присяжные в Бронксе — это, главным образом, негры и пуэрториканцы с небольшой примесью итальянцев и евреев.

Но время от времени в ложу присяжных здесь все-таки попадают экзотические цветки вроде мисс Шелли Томас, прож. в Ривердейле. Интересно, что это за фамилия — Томас? Вроде бы протестантская англосаксонская. Хотя есть же, например, Дэнни Томас, а он — араб, ливанец, что ли. Белые протестанты англосаксонского происхождения в Бронксе — редкие птицы. Разве что какая-нибудь знаменитость прикатит из Манхэттена в лимузине с шофером — по благотворительному делу, помочь молодежи негритянского гетто. Приезжают из таких организаций, как «Старший брат», «Поддержка англиканскому юношеству», «Фонд Дедалуса», присутствуют на заседаниях Семейного суда, перед которым предстают правонарушители моложе 17 лет. У них всегда и фамилии особенные: Фарнсворт, Фиск, Фипс, Симпсон, Торнтон, Фрост… И самые благие намерения.

Нет, что мисс Шелли Томас протестантского вероисповедания и англосаксонского корня, это маловероятно. Тогда кто же? Когда шел отбор присяжных, Крамер выяснил у нее, что она работает художественным редактором в рекламном агентстве «Пришкер и Болка», в Манхэттене. На слух Крамера это означает нечто невыразимо шикарное — просторное помещение, белоснежные стены, полупрозрачные перегородки, очаровательные девушки, которые пробегают туда-сюда под записи новой волны… ну как в телестудии Эм-ти-ви… Роскошные обеды и ужины в дорогих ресторанах, светлое дерево, медь, матовые стекла с гербами, скрытое освещение. Печеная куропатка под соусом из лисичек на сладком картофеле с бордюром из листьев одуванчика… Как ясно он все это себе представляет! И она принадлежит к этой сказочной жизни и бывает в этих сказочных заведениях, куда ходят девушки, красящие губы коричневой помадой!.. У него есть оба ее телефона, у «Пришкера и Болки» и домашний. Естественно, пока длится суд, руки у него связаны. Но когда суд кончится… Мисс Томас? Это говорит Лоренс Крамер. Я был… Ах, вы меня помните? Чудесно! Мисс Томас, я позвонил потому, что часто после окончания большого процесса я задаюсь вопросом: что именно убедило присяжных? Но тут на Крамера нападают опасения. Что, если у нее на глазах он это дело бесславно проиграет? В Бронксе присяжные вообще не подарок для прокурора. Их набирают из той среды, где люди знают, что полицейские вовсе не обязательно говорят правду.

Присяжные в Бронксе часто испытывают сомнения, и обоснованные, и необоснованные, и не раз бывало, что подсудимые негры и пуэрториканцы, заведомо, стопроцентно виновные, уходили из зала суда свободными, как пташки. К счастью, Герберт 92-Икс застрелил хорошего человека, бедняка, многодетного отца, обитателя гетто. Слава богу, что так. Ни один житель Южного Бронкса не посочувствует такому крикливому психу, как Герберт. Единственно, кто может проникнуться к нему сочувствием, — это как раз сказочная мисс Шелли Томас из Ривердейла. Образованная белая девушка, живущая в достатке, художественная натура, возможно, еврейка… Тот самый тип, что склонен к идеализму. Глядишь, еще подложит Крамеру свинью — заступится за Герберта 92-Икс на том основании, что он и без того чернокожий, необыкновенный и вообще пасынок судьбы. Что ж, Крамер будет сражаться. Такую девушку нельзя упустить. Эта девушка ему нужна. Он должен одержать победу.

Он сидит в центре зала, в середине арены. И девушка не спускает с него глаз. Он это знает, чувствует кожей. Между ними уже возникла некая связь. Между ним, Ларри Крамером, и девушкой, которая красит губы коричневой помадой.

В тот день завсегдатаев судебных заседаний поразил воинственный раж прокурорского помощника Крамера — и это в каком-то копеечном деле о непредумышленном убийстве!

Начал он с того, что изничтожил свидетелей защиты:

— Правда ли, мистер Вильямс, что ваши, если можно так выразиться, «показания» — результат денежной сделки между вами и обвиняемым?

Да что такое творится с Крамером? Тесковитц мало-помалу вознегодовал. Сукин сын выставляет его в невыгодном свете! Крушит всех направо и налево, можно подумать, что этот суд — не бодяга, а Процесс Века.

Но Крамеру нет дела до оскорбленных чувств Тесковитца, до Герберта 92-Икс и до всех остальных. Потому что в этом мрачном зале, в этих стенах, одетых панелями красного дерева, их сейчас только двое — Ларри Крамер и девушка с губами, накрашенными коричневой помадой.

В перерыве Крамер пошел к себе в отдел. Рэй Андриу-ти и Джимми Коуфи явились тоже. В Бронксе прокурорскому помощнику и его свидетелям в те дни, когда они участвуют в судебном разбирательстве, полагается бесплатный ланч за счет штата Нью-Йорк. На практике это означает, что все служащие отдела могут поесть на дармовщину. И Андриутти с Коуфи дважды приглашать не приходится. В отделе к этому пиршеству отношение самое серьезное. Секретарша Берни Фицгиббона Глория Доусон заказывает сандвичи из соседней кулинарии. В том числе и на себя. Крамер взял ростбиф на луковой булке и к нему горчицу. Горчица в прозрачном пластиковом пакетике, который приходится разрывать зубами. У Рэя Андриутти — длинный, в полбатона, бутерброд с копченой колбасой и со всеми мыслимыми добавками, которые только удалось туда засунуть, да еще две половинки здоровенного маринованного огурца, лежащие отдельно на вощеной бумажке. Густой аромат укропного маринада наполнил комнату. Крамер с брезгливым интересом смотрит, как Андриутти кусает свой батон, далеко вытянув шею над столом, чтобы крошки и брызги, низвергаясь, не попали на галстук. Вытянет шею и ам! — а из пасти течет обратно. Точно кит или тунец. А на столе стоит картонный стакан с кофе из их собственной кофеварки. Стакан до того полон, что кофе вспучился от поверхностного натяжения и вдруг перелился через край. Желтая струйка-ниточка протянулась снаружи по стакану. Но Андриутти даже не замечает. Достигнув столешницы, желтая жидкость скапливается круглой лужицей размерами с сувенирный полудоллар памяти Кеннеди, потом разливается как большая желтая оладья. Промокли две обертки от кусочков сахара. Андриутти всегда наваливает в кофе столько сахара и молочного порошка, что получается какой-то тошнотворный желчный сироп. Выпячивая подбородок над столом и стаканом, Андриутти набивает рот. Радостное событие дня! Дармовая кормежка!

И так всюду, думает Крамер. Сейчас не только молодые прокурорские помощники вроде него или Андриутти и Коуфи, но и все представители власти в Гибралтарской цитадели Бронкса, сверху донизу, заперлись в своих кабинетах и, сгорбившись, пожирают доставленные из кулинарии сандвичи. В кабинете Эйба Вейсса он сам и с ним все присутствующие, кого там он счел сегодня человеком нужным и сумел к себе заманить в своей вечной погоне за гласностью, сидят у круглого стола для совещаний и едят сандвичи из кулинарии. И в кабинете у главного судьи всего Уголовного сектора Луиса Мастрояни едят сандвичи из кулинарии. И даже если этот достойный законовед принимает у себя сейчас какое-нибудь светило, пусть хоть сенатора Соединенных Штатов, все равно они в эту минуту сидят и едят сандвичи из кулинарии, и светило в том числе. Можно подняться на самую вершину системы уголовного судопроизводства в Бронксе и, пока ты не пенсионер или покойник, кормиться сандвичами из кулинарии.

А почему? Да потому, что они, носители власти в Бронксе, боятся. Боятся среди бела дня выйти в центр Бронкса и пойти поесть в ресторан. Боятся! А ведь они управляют Бронксом, районом с населением в один миллион сто тысяч человек! Центр Бронкса представляет собой теперь такую трущобу, что там не найдется ничего и отдаленно похожего на ресторан для служащего человека. А если бы, допустим, и нашлось, какой судья, прокурор, прокурорский помощник или даже судебный пристав с револьвером на боку решится покинуть цитадель и туда отправиться? Обыкновенная боязнь, это в первую голову. Ходят, конечно, если нужда заставит, из здания Верховного суда Бронкса через Большую Магистраль и дальше под гору по Сто шестьдесят первой улице в здание Уголовного суда, это полтора квартала. Но благоразумный носитель власти остается всегда начеку. Нападения на прохожих случались прямо при переходе через Большую Магистраль, этого бывшего украшения Бронкса, в одиннадцать часов ясного солнечного утра. А почему бы нет? В одиннадцать часов ясного солнечного утра на улицах больше бумажников и дамских сумок. Дальше же здания Уголовного суда вообще никто не ходит. Есть помощники прокурора, которые десять лет проработали в Гибралтаре, а на пари не ответят, что находится на Сто шестьдесят второй или Сто шестьдесят третьей улице, то есть в одном квартале от Большой Магистрали. Которые ни разу не были в Бронксе в Музее искусств, что на Сто шестьдесят четвертой улице. Но даже, допустим, вы человек в этом смысле безбоязненный. Существует еще другой, более сложный страх. На улицах 44-го полицейского участка вы — чужак, и это ощущаешь сразу, как только, по воле рока, попадаешь на их территорию. Как на вас тут смотрят! Как смотрят! С каким убийственным недоверием! Вас сюда не звали. Вам тут делать нечего. Гибралтар и власть в Бронксе принадлежат Демократической партии, в основном — евреям и итальянцам. А вот улицы Бронкса — это владения Локвудов, и Артуров Риверов, и Джимми Доллардов, и Гербертов 92-Икс.

Мысль эта Крамера угнетает. Вот они с Андриутти, один еврей, другой итальянец, сидят за стенами крепости, внутри каменной скалы, и поедают сандвичи, заказанные по телефону. А во имя чего? Что им светит в будущем? Разве может сохраниться такой порядок вещей, пока они не докарабкаются до самого верха, даже если место на самом верху стоит того, чтобы к нему карабкаться? Рано или поздно негры и пуэрториканцы соберутся с силами — политически — и завладеют тут всем, в том числе и Гибралтаром, включая его содержимое. А до той поры он, Крамер, будет тут шуровать отбросы… шуровать отбросы… покуда у него не отнимут палку.

В это время зазвонил телефон.

— Алло?

— Берни?

— Другой добавочный, — отвечает Крамер. — Но его, кажется, все равно нет на месте.

— А кто у телефона?

— Крамер.

— А-а, я вас помню. Говорит следователь Мартин.

Никакого Мартина Крамер не помнит, но имя и голос ассоциируются с чем-то неприятным.

— Чем могу быть полезен?

— Понимаете, мы с моим напарником Гольдбергом находимся в клинике Линкольна, у нас тут такой случай, наполовину вроде как убийство, и я подумал, надо доложить Берни.

— Вы уже звонили сюда часа два назад? Говорили с Рэем Андриутти?

— Точно.

Крамер вздохнул.

— Ну, не знаю. Берни еще не вернулся. Где он, мне неизвестно.

Пауза.

— Дьявольщина. Может, передадите ему?

Еще вздох.

— Ладно.

— Тут парнишка один, Генри Лэмб, эль, э, эм, бэ, восемнадцать лет, лежит в блоке интенсивной терапии. Вчера вечером обратился в клинику по поводу перелома запястья. Все ясно? Вчера, когда он здесь был, так, во всяком случае, тут записано, о том, что его сбила машина, разговору не было. Значится просто — упал. Пока все ясно? Ему наложили гипс в отделении неотложной помощи и отпустили домой. А утром мать привозит его снова, и у него оказывается сотрясение мозга, он впадает в кому, и врачи считают, что вряд ли выживет. Ясно?

— Да.

— Когда нас вызвали, он уже был в коме, но тут одна медсестра говорит, он сказал матери, что его сбила машина, «мерседес», и не остановилась, и он запомнил часть номера.

— Свидетели?

— Свидетелей нет. Сведения получены от этой медсестры. Даже мамашу неизвестно, где искать.

— Так что там было, два происшествия или одно? Вы сказали, перелом запястья и сотрясение мозга?

— Одно происшествие, по словам медсестры. Она подняла шухер, что, мол, был наезд и виновник скрылся с места, голову мне проела. Все бред, но я решил поставить Берни в известность, может, он захочет предпринять шаги какие-нибудь.

— Хорошо, я передам, но, по-моему, к нам это не относится. Никто не видел, водитель скрылся, пострадавший в коме — но я все передам.

— Да, ладно. Скажите Берни, если мы отыщем мать и узнаем от нее еще что-нибудь, я позвоню.

— Ладно.

Крамер повесил трубку и написал записку Берни Фицгиббону. Пострадавший умолчал о том, что его сбила машина. Характерный для Бронкса случай. Опять типичная бодяга.

6

Вождь народа

На следующее утро с Шерманом Мак-Коем случилось то, чего за восемь лет работы в «Пирс-и-Пирсе» не было до сих пор ни разу: он не смог сосредоточиться. Обычно, как только он входил в зал ценных бумаг и в глаза ему ударял свет из окна во всю стену, а в уши обрушивался рев легиона молодых мужчин, воспламененных алчностью и жаждой успеха, — тотчас вся остальная его жизнь отодвигалась на задний план и мир сжимался до зеленых светящихся символов, бегущих по темным экранам компьютеров. Даже после того глупейшего телефонного звонка, когда утром он проснулся с мыслью, что жена теперь еще, пожалуй, оставит его и заберет с собой главное сокровище его жизни, дочурку Кэмпбелл, даже тогда он едва переступил порог зала операций с ценными бумагами, как словно по волшебству — рраз! и все существование свелось к французскому золотому займу и двадцатилетним облигациям федерального правительства. А сегодня у него в мозгу будто крутилась магнитофонная лента с двумя дорожками и механизм без конца перескакивал с одной на другую, а он ничего не мог с этим поделать.

«Ю. Фрэг. 10'1 96 102» Упали на целый пункт! Вчера тринадцатилетние облигации компании "Юнайтед Фрэгранососрокомв 1996 году упали со 103 до 102,5. А теперь до 102, и это дает 9,75% — а Шерман думает вот о чем.

Разве так уж несомненно, что «мерседес», когда она подала назад, задел человека? Ведь это могла быть та старая покрышка, или один из мусорных баков, или вообще что-нибудь еще. Он постарался припомнить, что он тогда ощутил. Чпок… Слабенький такой толчок. Тряхнуло совсем чуть-чуть. Могло быть что угодно. Но тут же он снова пал духом. Чему же еще быть, как не тому долговязому, щуплому юнцу? Шерман ясно представил себе молодое темнокожее лицо, приоткрытый в страхе рот… Еще не поздно заявить в полицию! Через тридцать шесть часов — сейчас уже все сорок… А что он им скажет? Мне кажется, что мы — то есть моя знакомая миссис Раскин и я — возможно… Возьми себя в руки, приятель, слышишь? Через сорок часов это уже будет не заявление о происшествии, а явка с повинной! Ты же Властитель Вселенной. И на пятидесятый этаж «Пирс-и-Пирса» попал не потому, что слаб в коленках. Эта счастливая мысль укрепила его дух, и он смог сконцентрировать внимание на экране.

По экрану бегут строчки цифр, словно выписываемые ядовито-зеленой кисточкой, бегут уже давно и преображаются на бегу прямо у него перед глазами, не доходя до сознания. Теперь он встрепенулся. "Юнайтед Фрэграно упали до 101 7/8, что означало прибыль почти в 10%.

Что-то не так? Но он только вчера проверял в Аналитическом отделе, «Юнайтед Фрэгранс» были в полном порядке, твердо шли по первому разряду. Сейчас ему надо узнать только одно: нет ли сообщения в «Сити лайт»?

Газета лежит и тлеет у его ног. В утренних — ни в «Таймс», ни в «Пост», ни в «Дейли ньюс» — ничего не было, он их просмотрел в такси по дороге. Но первый выпуск «Сити лайт» появляется после 10 часов, эта газета дневная. Поэтому двадцать минут назад он дал чистильщику сапог Феликсу пять долларов, чтобы он спустился и принес ему номер «Сити лайт». А прочитать все равно нельзя. Нельзя даже, чтобы кто-нибудь увидел газету, пусть и сложенную, у него на столе. У кого-нибудь, но только не у него. Тем более после того как он отчитал молодого сеньора Аргуэльо. Вот почему газета лежит под столом, на полу, и тлеет у его ног. Она тлеет, а он полыхает. Сгорает от желания развернуть и удостовериться… прямо сейчас… и наплевать, пусть видят… Но это, конечно, бессмыслица. И вообще, какая разница, прочтет ли он ее сейчас или шестью часами позже? Что изменится? Почти ничего, можно сказать. Почти ничего. Но он все сгорал и сгорал, покуда это не стало уже совершенно невыносимо.

Дьявол! Все-таки что происходит с тринадцатилетними облигациями «Юнайтед Фрэгранс»? Опять поднялись до 102! Другие покупщики углядели открывающиеся возможности. Действовать немедленно! Он набрал номер Оскара Сьюдера в Кливленде, ответил его правая рука Фрэнк… Фрэнк.. Как его фамилия?.. Фрэнк-бублик…

— Фрэнк? Шерман Мак-Кой из «Пирс-и-Пирса». Передайте Оскару, что я могу предложить, если его интересует, десятипроцентные «Юнайтед Фрэгранс» до девяносто шестого с прибылью в 9,75. Но они идут вверх.

— Минутку.

Очень скоро электронный бублик снова ожил:

— Оскар возьмет три.

— О'кей. Заметано. Три миллиона десятипроцентных «Юнайтед Фрэгранс» до девяносто шестого.

— Точно так.

— Спасибо, Фрэнк, и мои наилучшие Оскару. Да, и скажите ему, я скоро с ним снова свяжусь насчет «жискара». Франк низковато стоит, но это несложно хеджировать. Словом, я с ним поговорю.

— Передам, — отвечает электронный бублик в Кливленде.

Но еще до того как Шерман кончил выписывать заявку на ордер и отнес своей помощнице Мюриел для оформления, он уже думал: может, посоветоваться с адвокатом? Позвонить Фредди Баттону? Но Фредди слишком близкий знакомый, он ведь работает в «Данинг-Спонджете». Когда-то Шермана свел с Фредди Баттоном отец — что если он проболтается Льву? Ну уж нет. А вдруг? Фредди считает себя другом семьи. Знаком с Джуди, всегда справляется про Кэмпбелл, когда случается болтать с Шерманом, хотя он, по-видимому, гомосексуал. Ну и что? Гомосексуалисты вполне могут любить детей. У него и свои дети есть. Хотя, конечно, это еще ничего не доказывает… Господи! Ну какая разница? При чем тут Фредди Баттон и его сексуальные наклонности? Нашел о чем думать. Фредди Баттон. Хорош он будет, если выложит все Фредди и окажется, что это ложная тревога… А так оно, по всей вероятности, и есть. Два молодчика попытались ограбить его и Марию и получили по заслугам. Схватка в джунглях по законам джунглей — вот и все, что там произошло. На короткое время он снова ощутил прилив самоуважения: закон джунглей! Властитель Вселенной!

И тут же от его самодовольства отвалилось дно. Они же ничем ему прямо не угрожали. «Йо! Помощь не нужна?» А Мария сбила его автомобилем. Да, конечно, это сделала Мария. Не я сидел за рулем. Машину вела она. Но снимает ли это с него ответственность в глазах закона? И потом…

Это еще что? На экране десятипроцентные облигации «Юнайтед Фрэгранс» сроком до 96-го года сделали подскок до 102 1/8. Ага, это значит, что благодаря немедленным действиям он выгадал четверть процента на трех миллионах, купленных для Оскара Сьюдера. Сообщить ему это завтра утром, чтобы подсахарить дело с «Жискаром»… Но если что-нибудь случится с этим… чпок!.. долговязым, хилым подростком…

Зеленые символы радиоактивно светились на экране. Уже целую минуту никаких изменений. Он больше не в состоянии ждать. Можно пойти в уборную. Законами не возбраняется. Шерман взял со стола коричневый конверт большого формата с веревочной петелькой на клапане, которая застегивается под бумажным кружком. В таких конвертах доставляются документы из одного отдела в другой. Шерман обвел взглядом зал ценных бумаг, никто не смотрит. Он наклонился под стол, затолкал «Сити лайт» в конверт и пошел в уборную.

Там были четыре кабинки, два писсуара и большая раковина. В кабинке он вытащил из конверта газету, безумно боясь бумажного шелеста. Как переворачивать страницы? Шелест, шорох, хруст будут громче грома выдавать присутствие нерадивого читалыцика газет. Он подтянул ноги к самому основанию унитаза. Так, по крайней мере, никто не увидит в просвете под дверью его дорогие туфли «Нью и Лингвуд» и не поймет, что там находится Шерман Мак-Кой.

Укрывшись за дверью туалета, Властитель Вселенной стал лихорадочно, страницу за грязной страницей просматривать газету.

Ничего. Никаких упоминаний о подростке, сбитом машиной в Бронксе на подъеме к шоссе. Какое облегчение! Прошло уже почти двое суток — и ничего. Черт, ну и жарища же тут. Он вдруг страшно вспотел. Разве можно так распускаться? Мария совершенно права. Негодяи на них напали, но он от них отбился, и они с Марией спаслись, только и всего. Он один победил их двоих голыми руками!

А что, если все-таки парнишку они сбили и полиция разыскивает машину, но газетчики считают, что это случай заурядный и нечего о нем писать?

Снова стало жарко. Ну а если что-то все же просочится в газеты… даже малейший намек… Как же он осуществит задуманную операцию с «Жискаром», когда на него упадет тень? Нет, тогда конец!.. Тогда он пропал… Но даже обмирая при мысли о подобном бедствии, он одновременно отдает себе отчет, что предается дурным предчувствиям отчасти из суеверия. Если нарочно вообразить себе какой-то особенно неприятный оборот будущих событий, то как раз этого и не произойдет… Не допустит же Господь Бог — или фатум, — чтобы простой смертный предугадал Его решение… Ему непременно нужно, чтобы удары, которые Он обрушивает, сохраняли всю чистоту неожиданности. Хотя… хотя есть такие беды, как бы сказать — очевидные, от которых этим способом не уклониться, это факт. Малейший намек на скандал.

Он совсем упал духом. Малейший намек на скандал — и не только операция с «Жискаром» провалится, но и вся его карьера рухнет. И что тогда? Я и так, имея миллион в год доходу, можно сказать — несостоятельный должник! В голову так и лезли устрашающие цифры. За прошлый год его доход составил 980000 долларов. Но надо было выплачивать 21000 в месяц в счет процентов по ссуде в 1,8 миллиона, которая была им взята на покупку квартиры. Казалось бы, что такое 21000 в месяц для того, кто получает в год миллион? Вот и он так думал, когда брал ссуду. А оказалось, что это тяжелейшее, сокрушительное бремя, ни больше ни меньше! В год это составляет 252000, и ничего не вычитается из налогов, потому что взято не под залог, а в качестве личной ссуды. (Правления жилищных кооперативов на Парк авеню не разрешали своим членам оформлять закладные на квартиры.) Так что вместе с налогами выходило на практике, что отдаешь 420000, чтобы выплатить 252000. Из оставшихся 560000 дохода за прошлый год 44400 ежемесячно требовало содержание квартиры; 116000 уходило на виллу в Саутгемптоне (84000 — плата по закладной и проценты, 18000 — отопление, коммунальные услуги, страховка и ремонт, 6000 — за стрижку газона и живой изгороди, 8000 — налоги). Приемы гостей дома и в ресторанах обошлись в 37000. И это еще очень скромная цифра в сравнении с тем, что тратят некоторые другие, например при праздновании дня рождения Кэмпбелл в Саутгемптоне дело ограничилось только одним карнавальным поездом (плюс, конечно, обязательные пони и фокусник), и стоило это меньше 4000. За школу «Талъяферро», включая автобус, он платит в год 9400. На одежду и мебель ушло около 65000, и что эта статья расходов в будущем сократится, надеяться не приходится. Ведь Джуди все-таки дизайнер, должна держать марку высоко. Слуги (Бонита, мисс Лайонс, уборщица Люсиль и Хоби, смотритель дома в Саутгемптоне) обходятся в 62000 в год. И остается всего 226200, или 18850 в месяц, на дополнительные налоги, на то да се, включая страховые взносы (набегает около тысячи в месяц, если брать в среднем), оплату гаража на две машины (840 в месяц), домашнюю еду (1500 в месяц), взносы в клуб (около 250 в месяц) — убийственная правда состоит в том, что в минувшем году он потратил больше, чем 980000. Да, конечно, кое-какие траты можно слегка подсократить — но этого вовсе не достаточно, если дойдет до худшего! От долга в 1,8 миллиона долларов, оборачивающегося 21000 непосильных ежемесячных процентов, не избавиться иначе, как вернув всю сумму, или же можно продать квартиру и переехать в другую, поменьше и поскромнее, — но об этом и помыслить невозможно! Обратно ходу нет. Тот, кто жил на Парк авеню в квартире ценой в 2 миллиона 600 тысяч, не может переселиться в квартиру, которая стоит 1 миллион! И никому этого не объяснишь. Даже и выговорить и то не рискнешь, если, понятно, ты не полный кретин. Тем не менее — факт. Такая вещь совершенно невозможна.

Кооперативный дом, в котором они живут, был одним из первых построен еще до первой мировой войны. Тогда не совсем принято было приличным семьям селиться в многоквартирном доме (а не в особняке), и поэтому квартиры строились наподобие особняков — с высокими, в одиннадцать, двенадцать, тринадцать футов, потолками, просторными холлами, лестницами, помещениями для слуг, с паркетными полами в елочку, с внутренними перегородками в фут толщиной, а наружными стенами потолще крепостных, и повсюду — камины, камины, камины, хотя здания возводились с центральным отоплением. Особняк, да и только. Правда, в парадную дверь попадают не с улицы, а из лифта, который открывается в ваш личный отдельный вестибюль. Вот что ты имеешь за свои 2600000, и всякий, кто переступает порог двухэтажной квартиры Мак-Коев на десятом этаже, сразу чувствует, что попал в сказочные чертоги, по которым обмирает весь мир, tout le mond! А за миллион что можно сегодня иметь? Самое большее, самое лучшее — квартирку на три спальни в башне из белого кирпича, которые возводили в 60-е годы к востоку от Парк авеню: ни помещения для прислуги, ни запасных спален для гостей, не говоря о солярии и гардеробной, потолки не выше восьми с половиной футов, столовая есть, а библиотеки нет, холл размерами с чулан, ни одного камина, лепнина грубая, топорная, а то и вовсе никакой, перегородки из сухой штукатурки, пропускают любой шепот, и лифт прямо в квартире не останавливается — вместо этого жалкая площадка без окон, на которую выходит по меньшей мере пять ядовито-бежевых, голых, унылых дверей, обитых железом и украшенных двумя или более замками каждая, одна из которых — твоя.

Так что совершенно очевидно: это невозможно.

Он сидел, поджав свои ботинки «Нью и Лингвуд» за 650 долларов к холодному белому основанию унитаза, шурша зажатой в дрожащих руках газетой и воображая, как его Кэмпбелл, с глазами, полными слез, в последний раз выходит из мраморного холла их квартиры на десятом этаже… чтобы начать спуск вниз.

Раз я эту беду предугадал, о Господи, Ты ее не допустишь, ведь правда же?

«Жискар»!.. Надо действовать немедленно. Только бы уж получить отпечатанный текст… Когда совершается крупная сделка вроде той, что задумана с «Жискаром», заключается окончательно и бесповоротно, тогда составляют контракт и отпечатывают типографским способом. Хоть бы уже получить отпечатанный текст!

Шерман сидит верхом на белом фарфоровом унитазе и молит Господа о контракте.

* * *

А в Гарлеме в шикарном особняке сидели два белых молодых человека лицом к лицу с пожилым негром. Младший из двух, тот, что вел разговор, был потрясен тем, что ему открылось. Он словно вынесся из собственного тела в поднебесье и оттуда как посторонний слушал собственную речь.

— Одним словом, как бы это выразиться, Преподобный Бэкон, я уж и не знаю, дело в том, что мы, то есть епархия… англиканская церковь… мы вам выделили триста пятьдесят тысяч долларов… в качестве затравки для создания фонда детского центра «Маленький пастырь», а вчера нам позвонил один репортер и сообщил, что ваша заявка на организацию такого центра отклонена Ассоциацией Взаимопомощи еще два месяца назад, даже с гаком, и мы, ну, то есть, понимаете, мы не могли поверить, и поэтому…

Слова продолжают вылетать у него изо рта, но сам молодой посетитель, который, кстати, носит имя Эднард Фиск III, уже мысленно от них отвлекся. Речь его идет в автоматическом режиме, а ум старается осознать, что, собственно, здесь происходит. Помещение, в котором они находятся, представляет собой просторный зал в стиле модерн: непременные темные балки и карнизы из мореного дуба, вызолоченные гипсовые розетки, и гирлянды, и лепные бордюры по верху стен, и фигурные плинтусы по низу. Все тщательно отреставрировано, всему возвращен исходный вид начала века. Такие замки возводили себе текстильные бароны в Нью-Йорке перед первой мировой войной. Но теперешний барон этого замка, сидящий за массивным столом красного дерева, — негр.

Он сидит во вращающемся кресле с высокой спинкой, обитом кожей цвета бычьей крови. Лицо его совершенно невозмутимо. Это крупный, крепкий мужчина, из таких, которые производят впечатление мускульной силы, даже не обладая особой мускулатурой. У него лысый до самого темени лоб, а дальше идут гладко зачесанные волосы и только за ушами взрываются мелким завитком. На нем черный двубортный пиджак с острыми лацканами, белая рубашка с высоким, туго накрахмаленным воротничком и черный галстук в косую белую полоску. На левом запястье — часы, такие массивные, ослепительно золотые, что светят, как электрический фонарик.

Фиск снова отчетливо услышал свой голос:

— …мы позвонили — собственно, это я позвонил — в Ассоциацию, со мной говорил некий мистер Любидов, и он сказал, я только повторяю его слова, он сказал, что несколько — он даже точно сказал: семь — членов дирекции детского центра «Маленький пастырь» подвергались тюремному заключению, а трое и в настоящее время отпущены условно, то есть формально с точки зрения закона, — Фиск оглянулся на своего товарища Моуди, адвоката, — должны считаться, рассматриваться как заключенные.

Фиск вытаращил глаза, выжидательно вздернул брови и вперился в Преподобного Бэкона. Это была попытка, явно безнадежная, втянуть барона в вакуум разговора. Спрашивать, требовать объяснений он, конечно, не смел. Самое большее — предъявить кое-какие факты, чтобы сама логика положения вынудила того на ответ.

Но у Преподобного Бэкона на лице не дрогнул ни один мускул. Он смотрел на молодого человека с отвлеченным интересом, словно перед ним клетка с тушканчиком, скачущим в колесе. Узенькая ленточка усов по краю верхней губы осталась неподвижной. Потом Преподобный забарабанил по столу указательным и средним пальцами левой руки, как бы спрашивая этим: «Ну и что же дальше?»

В конце концов не выдержал и ринулся в вакуум не Преподобный Бэкон, а Фиск:

— И значит… ну, то есть по мнению Ассоциации Взаимопомощи… как они на это дело смотрят… ведь они — инстанция, оформляющая лицензии на организацию детских центров, и вы можете себе представить, какое впечатление… Они так заботятся, чтобы все было безупречно… это дело важное, политическое… а тут трое из директоров детского центра «Маленький пастырь», те, что выпущены условно, они на самом деле отбывают в настоящее время срок тюремного заключения, поэтому на них распространяется все, что… ну, в общем, все ограничения… И остальные четверо — это люди с уголовным прошлым, что само по себе уже дает основание… Словом, правилами запрещается…

Неловкие обрывки фраз продолжают вырываться у него изо рта, а мысли мечутся в поисках выхода. Фиск относился к тем замечательно здоровым людям с белой кожей, которые сохраняют нежный персиковый цвет лица с тринадцатилетнего возраста и чуть ли не до тридцати. Сейчас его свежее лицо начинает заливать краска. Он испытывает смущение. Вернее даже, страх. Через несколько секунд ему предстоит заговорить на щекотливую тему о 350000 долларов, если, конечно, разговор не возьмет теперь на себя его напарник-адвокат. Боже Всемогущий! Как он до этого докатился?! После Йейля Фиск еще окончил уортонскую «Школу бизнеса», защитил там магистерскую диссертацию на тему «Количественные аспекты нравственного поведения в капиталоемкой корпорации». А последние три года заведовал внешними связями Нью-Йоркского англиканского прихода, и через него осуществлялась та основательная моральная и финансовая поддержка, которую приход оказывал Преподобному Бэкону и его деятельности. Однако уже в те светлые многообещающие дни два года назад как-то не по душе ему были поездки в этот огромный особняк в Гарлеме. С самого начала его глубокий интеллигентский либерализм стал спотыкаться о тысячу разных мелочей. Взять, например, само это словосочетание «Преподобный Бэкон». Всякому выпускнику Йейля, по крайней мере если он англиканского вероисповедания, очевидно, что «преподобный» — это титул, а вовсе не имя. Как титул «достопочтенный» у судьи или конгрессмена. Можно сказать «достопочтенный Вильям Ренквист», но нельзя просто «Достопочтенный Ренквист». Точно так же можно говорить «преподобный Реджинальд Бэкон», или «преподобный мистер Бэкон», но «Преподобный Бэкон» — невозможно. Невозможно всюду, кроме этого особняка и этой части города Нью-Йорка, где этого человека называли так, как он хотел, а Йейль можно было выбросить из головы. Правду говоря, Преподобный Бэкон производил на Фиска отталкивающее впечатление уже тогда, в первые дни, когда он только и знал, что улыбался. Тогда меж ними царило полное согласие по всем философским и политическим вопросам. И все-таки они были люди принципиально разные. Это — в первые дни. А теперь и подавно. Теперь дни уж скорее, можно сказать, последние.

— …Поэтому, как вы понимаете, Преподобный Бэкон, имеются серьезные сложности, — очень жаль, кстати, что мы о них узнали только теперь, а не тогда же, когда они возникли, — и пока дело с лицензией не уладится… Словом, я не вижу в настоящее время возможности заниматься созданием центра. Я не говорю, что это окончательно, но надо… прежде всего, я полагаю, надо проявить реализм в связи с упомянутыми тремястами пятьюдесятью тысячами долларов. Естественно, ваш совет директоров, в нынешнем его составе, не вправе ничего тратить из этих средств, сначала совет должен быть реорганизован, а это, как я понимаю, приведет в конечном счете к реорганизации всего фонда, на что потребуется время. Возможно, что не так уж и много времени, но какое-то время все же потребуется, и…

Продолжая сражаться с фразами, Фиск покосился на своего спутника, но тот и ухом не вел. Сидел себе в кресле как ни в чем не бывало, голова набок, с таким выражением, будто видит Преподобного Бэкона насквозь и потихоньку, вчуже, про себя, забавляется. Моуди был самый младший сотрудник фирмы «Даннинг-Спонджет и Лич», и его, как новенького, сплавили на работу в епархии, с одной стороны, престижную, а с другой — «непыльную». По пути, в автомобиле, молодой адвокат рассказал Фиску, что тоже учился в Йейле. Играл защитником в футбольной команде. Эти сведения о себе он умудрился сообщить собеседнику по меньшей мере пять раз, пока ехали. В штаб Преподобного Бэкона он вошел вразвалку. Устроился в кресле, откинулся, расслабился. И помалкивает…

— …А пока что, Преподобный Бэкон, — продолжал Эд Фиск, — мы сочли целесообразным, мы обсуждали в совете епархии, и таково общее мнение, не только мое, мы решили, что правильнее всего будет… то есть исключительно в интересах будущего детского центра… потому что мы по-прежнему на все сто процентов — за, в этом отношении совершенно ничего не изменилось… мы сочли, что правильнее всего поместить эти триста пятьдесят тысяч — разумеется, за вычетом суммы, которая истрачена на аренду здания на Сто двадцать девятой улице, — но остальные… сколько?., триста сорок тысяч или меньше?., поместить пока в банк, условно депонировать до того времени, когда вы уладите дело с составом директоров и получите лицензию от Ассоциации, и больше не будет бюрократических препон… а тогда эти средства будут переданы вам и вашему совету директоров, и… ну, в общем, вот и все.

Фиск опять расширил глаза и поднял брови и даже сделал попытку дружески улыбнуться, как бы говоря: «Мы же все заодно, в одной лодке сидим». Оглянулся на Моуди, который по-прежнему молча, незаинтересованно взирал на Преподобного Бэкона. А Преподобный Бэкон и глазом не моргнул, и что-то в его твердом взгляде подсказало Фиску, что лучше с ним больше в гляделки не играть. Он перевел глаза на пальцы Преподобного Бэкона, отбивающие чечетку по столу. Ни слова ответа. Тогда Фиск стал разглядывать предметы на столе. Роскошный кожаный бювар; письменный прибор «Данхилл»: золотые ручка с карандашом на ониксовой подставке; набор пресс-папье и медалей в плексигласовых футлярах, иные — с гравировкой: Преподобному Бэкону от разных общественных организаций; стопка бумаг, придавленная бронзовым грузом в виде вензеля «Эн-би-си ти-ви»; панель селектора с клавишами и огромная пепельница-коробка, кожаная в обрамлении из меди, и медная решетка сверху…

Фиск сидел не поднимая глаз. В вакуум просачивались разные звуки. Над головой, приглушенный толстыми стенами и перекрытиями, играл рояль… Сидящий рядом Моуди, похоже, даже не обратил внимания. Но Фиск мысленно запел под эти полнозвучные аккорды: «Тысячелетнее царство вечности // Будет царством добра и человечности…»

Несколько широких аккордов.

О, Господь наш Всевышний И святое воинство Его!

Еще аккорды. Целый океан созвучий. Она сейчас там, наверху. Поначалу, когда Фиск стал работать в совете епархии и сотрудничать с Преподобным Бэконом, он часто заводил по вечерам у себя в квартире пластинки его матери и подпевал во всю глотку, охваченный восторгом: «Тысячелетнее царррсство вечности!»… спиричуэл, который стал знаменит в исполнении Шерли Сизер. Да, уж он-то разбирался в духовных песнопениях, он, Эдвард Фиск III, выпускник Йейля 80 года. Потом он получил законный доступ к миру черного богатства… Имя Аделы-Бэкон до сих пор еще на слуху. Изо всех организаций, вывески которых прибиты в вестибюле Бэконовского особняка: «Всенародная солидарность», «Церковь Врат Царства», "Коалиция по трудоустройству «Открытые двери», «Стража материнства», «Крестовый поход детей против наркомании», «Антидиффамационная лига Третьего мира», детский центр «Маленький пастырь» и так далее, и тому подобное, — только «Музыкальная корпорация Тысячелетнее Царство Аделы Бэкон» представляет собой нормальное деловое предприятие. Жаль, что ему так и не пришлось толком с ней познакомиться. Она основала «Церковь Врат Царства», во главе которой формально стоит Преподобный Бэкон, но которая теперь уже почти не существует. А сначала руководила ею она, вела службы, вдохновляла пасхальную паству своим потрясающим контральто и бегучими волнами своих широких аккордов — и она же, единолично, была той церковной инстанцией, которая посвятила ее сына Реджи в сан Преподобного. Когда Фиск об этом узнал, он сначала был неприятно поражен. Но впоследствии понял одну великую социологическую истину: на самом деле все религиозные авторитеты — самозванного происхождения. Кто сформулировал догматы веры, по которым был посвящен в сан его шеф, англиканский епископ Нью-Йорка? Моисей, что ли, принес их, высеченные на камне с горы Синайской? Вовсе нет, они несколько столетий назад пригрезились одному англичанину, и множество длиннолицых белокожих мужей согласились считать их священными и неоспоримыми. Просто англиканская вера более старая и окостенелая, чем бэконианская, и пользуется большим уважением в белых кругах.

Но сейчас не до теологии и церковной истории. Сейчас надо выцарапать обратно 350000 долларов.

Стало слышно, как где-то льется вода, открылась и захлопнулась дверца холодильника, засвистела вскипевшая кофеварка. Это означает, что дверь в кухню рядом с приемной приоткрыта. И действительно, из двери выглянул высокий негр в синей рабочей блузе. У этого человека длинная, могучая шея и большая золотая серьга в одном ухе, как у пирата из детской книжки. Вот это — тоже местная особенность: тут всегда поблизости оказываются эти… эти… молодчики. Фиску они уже больше не кажутся романтическими революционерами. Они скорее похожи на… При мысли о том, кто они на самом деле такие, он прячет глаза… Теперь он смотрит в окно за спиной у Бэкона. Окно выходит на задний двор. Еще день в разгаре, но во дворе — зеленоватый полусумрак, это здания, поднявшиеся на окрестных улицах, загораживают свет. Фиску видны стволы трех старых, могучих кленов. Это все, что осталось от некогда вполне зеленого пейзажа, по нью-йоркским меркам, конечно.

Опять приглушенные аккорды. В воображении Фиск слышит прекрасный голос Аделы Бэкон:

О, Господи, что я скажу? Какие промолвлю слова?

Волны приглушенных аккордов.

И глас с небес мне ответил: Вся наша плоть… трава!

Океан созвучий.

Преподобный Бэкон перестал барабанить по столу. Концами всех десяти пальцев уперся в край столешницы. Вздернул подбородок и произнес:

— Здесь Гарлем.

Мягко. Негромко. Фиск нервничает, а он абсолютно спокоен. Фиск вообще ни разу не слышал, чтобы этот человек повысил голос. Лицо Преподобного Бэкона словно окаменело, руки застыли, вся сила выражения ушла в слова.

— Здесь, — еще раз повторяет он, — Гарлем. Да…

И, помолчав, заговорил:

— Вы приходите спустя столько времени и сообщаете мне, что в правлении детского центра «Маленький пастырь» есть люди с уголовным прошлым. Вы уведомляете об этом меня.

— Не я уведомляю вас, Преподобный Бэкон, — возразил Фиск. — Это Ассоциация Взаимопомощи уведомляет нас обоих.

— Но я хочу кое-что сказать вам. Хочу напомнить, что вы же мне говорили. Кто должен, по-вашему, распоряжаться детским центром «Маленький пастырь»? Помните? Хотим ли мы призвать для этой цели барышень из Уэлели-колледжа или Вассара, чтобы они смотрели за детьми Гарлема? Хотим ли воспользоваться помощью частных благотворителей? Или дипломированных бюрократов социального обеспечения? Или бессменных членов городского муниципалитета? Разве этого мы хотим? Разве этого?

Фиск почувствовал, что обязан ответить. И послушно, как первоклассник, отвечает:

— Нет.

— Правильно, нет, — поощряя, повторяет Преподобный Бэкон. — Не этого мы хотим. Чего же, в таком случае? Мы хотим, чтобы за детьми Гарлема смотрели жители Гарлема. Нам силу дает наш народ, люди с наших улиц. Я объяснил вам это еще давно, в самом начале. Помните? Вы помните это?

— Да, — отвечает Фиск, чувствуя себя под его твердым взглядом с каждой минутой все более малолетним и беспомощным.

— Да. С наших улиц. А если человек рос на улицах Гарлема, на него, вполне вероятно, имеются в полиции протоколы приводов. Вам это понятно? Полицейские протоколы. И вот вам, пожалуйста, уголовное прошлое. Так что если вы каждому, кто сидел в тюрьме, и кто освобожден, и кто отпущен условно, заявите: «Ты не можешь участвовать в возрождении Гарлема, потому как на тебя в полиции есть дело и мы махнули на тебя рукой», тогда, значит, вы говорите о чем угодно, но не о возрождении Гарлема. Вы говорите о каком-то вымышленном месте, о сказочном королевстве. Вы обманываете сами себя. А не ищете радикального решения. По-вашему, лучше играть в прежние старые игры и видеть прежние старые лица. Сохранить, как было, прежний колониализм. Вам понятно? Понятно, что я вам говорю?

Фиск уже готов утвердительно кивнуть, как вдруг в разговор все-таки встревает Моуди:

— Послушайте, Преподобный Бэкон, это все понятно. Но сейчас речь о другом. Перед нами сейчас стоит четкая и недвусмысленная юридическая проблема. По закону, Ассоциация при данных обстоятельствах не имеет права выдавать лицензию, вот и все. Так что вот этим давайте и займемся, уладим дело с тремястами пятьюдесятью тысячами, а там можно будет обратиться и к более общим вопросам.

Фиск не поверил своим ушам. Он непроизвольно съежился в кресле и опасливо взглянул на Преподобного Бэкона. Тот без всякого выражения рассматривает Моуди. Молчание тянется. Вдруг Преподобный Бэкон, не разжимая губ, изнутри упер язык в щеку, щека взбухла, словно у него там теннисный мяч. Потом он негромко спросил, обратившись к Фиску:

— Как вы сюда добирались?

— На… на машине, — пролепетал Фиск.

— Где она? Какой марки?

Фиск замялся в недоумении. Потом ответил:

— Надо было мне раньше сказать, — заметил Преподобный Бэкон. — Здесь много преступного элемента. — И позвал:

— Эй, Красавчик!

Из кухни вышел верзила с золотой серьгой. Рукава его рабочей блузы были закатаны, обнажились колоссальные локти. Преподобный Бэкон поманил его, он приблизился и пригнулся, уперев ладони в колени, а локти полусогнутых рук выставив в стороны под каким-то немыслимым углом. Хозяин что-то сказал ему шепотом. Он распрямился, мрачно кивнул и пошел вон.

— И вот еще что, Красавчик, — окликнул его Преподобный Бэкон.

Тот остановился и обернулся.

— Пригляди за машиной.

Красавчик опять кивнул и вышел. Преподобный Бэкон сказал Фиску:

— Надеюсь, уличные мальчишки… ну, да с Красавчиком, они знают, шутки плохи. Да, так что я говорил?

Он разговаривал с одним Фиском. А Моуди словно вообще не существовало в комнате.

— Преподобный Бэкон, — произнес Фиск, — я считаю, что…

Зажужжал селектор.

— Да?

Женский голос объявил:

— Ирв Стоун с Первого телеканала на проводе.

Преподобный Бэкон повернулся вместе с креслом к стоящей рядом тумбочке и снял телефонную трубку.

— Алло, Ирв… Спасибо. Отлично!.. Нет-нет, почти одна только «Всенародная солидарность». Нам ведь еще нужно в ноябре свалить мэра… Нет, Ирв, пока еще нет, пока нет. Этот человек, его нужно только еще чуть-чуть подтолкнуть, и все. Но я не об этом вам звонил. Я насчет Коалиции по трудоустройству «Открытые двери». Я говорю: Коалиция по трудоустройству «Открытые двери». Как давно? Да уж порядком, порядком. Вы что, газет не читаете?.. Ну ладно, бывает. Я вот об этом вам и звонил. Знаете манхэттенские рестораны, где люди выкладывают по сотне за обед и по две сотни за ужин и даже не почешутся?.. Что-что?.. Ну да, так я вам и поверил, Ирв. А то я вас, телевизионщиков не знаю! Ведь вы там каждый день обедаете. « La Boue d'Argent», да? — Фиск обратил внимание, что Преподобный Бэкон без всякого труда произнес французское название одного из самых дорогих и модных ресторанов Нью-Йорка. — Хе-хе! Так я слышал. Или путаю, вы ходите в «Лестер»? — «Лестер» он тоже произносит правильно, на британский манер, а не Лесестер. И, довольный, посмеивается. Слава богу, что довольный, думает Фиск, а чем — не важно. — Да, ну так вот, видели ли когда-нибудь в этих ресторанах черных официантов? Вы, например, видели? Хотя бы одного черного официанта… Вот именно, никогда. Ни в одном. А почему?.. Именно, именно. И профсоюзы тоже. Поняли, что я хочу сказать?.. Вот именно. Ну так вот. Этого так оставить нельзя. Да… Нельзя так оставить. Во вторник на той неделе. Коалиция начнет пикетирование ресторана «Лестер», а управимся там, следующий пункт « La Boue d'Argent», потом на очереди «Макака», " La Grise ", «Три пташки» и так далее… Как? Любыми средствами, какие потребуются. Вы все время толкуете об эфирном времени, Ирв. Так вот, могу вам обещать, что эфирное время вы получите. Вы меня поняли?.. Позвонить в «Лестер»? Валяйте, звоните… Нет, нет, я в самом деле возражений не имею.

Положив трубку, он сказал, словно бы про себя:

— Будем надеяться, что позвонят.

И обернулся к своим посетителям.

— Итак, — произнес он бодрым голосом, словно настало время подвести итоги и отправить всех по домам. — Как вы сами видите, ребята, у меня забот выше головы. Я веду борьбу. Это дело всей моей жизни. Дело… всей… жизни. «Всенародная солидарность». Мы должны в ноябре скинуть самого расистского мэра за всю историю Соединенных Штатов. С Коалицией по трудоустройству «Открытые двери» будем рушить стену апартеида на рынке рабочих мест. А с «Антидиффамационной лигой Третьего мира» ведем наступление на эксплуататорскую кинокомпанию, которая ставит стопроцентно расистский фильм «Гарлемские ангелы»: одни бандиты, торговцы наркотиками, алкоголики, наркоманы, обычный набор расистских штампов. Думают, раз у них там один черный парень приводит группу молодежи к Иисусу, значит, это уже не расизм. На самом деле картина все равно расистская, на сто процентов, и надо, чтобы никто на этот счет не заблуждался. Так что в Нью-Йорке близится день. Наступает заветный час. Решительный бой, можно сказать. Войско Гедеоново… А вы?., вы являетесь сюда со всяким дерь… дерзким разговором насчет правления детского центра «Маленький пастырь»!

В голос барона закралась гневная нота. Он едва не сказал «дерьмовым», а Фиск, сколько его знает, еще ни разу не слышал, чтобы он произнес хоть одно грубое слово или хотя бы чертыхнулся. Фиска раздирают противоречивые желания: с одной стороны, ему хочется бежать из этого дома, пока не разразился решительный бой и стрелы адовы не посыпались на их головы, а с другой — жалко потерять работу, пусть и не ахти какую. Триста пятьдесят тысяч долларов отдал Преподобному Бэкону не кто-нибудь, а именно он. Ему их и выручать.

— Может быть, вы и правы, Преподобный Бэкон, — говорит он, пробуя занять промежуточную позицию. — Мы, епархия, вовсе не хотим усложнять положение. Честно говоря, мы, наоборот, хотим вас обезопасить и обезопасить средства, которые мы в вас вложили. Мы выдали вам триста пятьдесят тысяч под условие лицензии на детский центр. Теперь верните нам эти триста пятьдесят тысяч, или триста сорок тысяч, или сколько там осталось на балансе, чтобы мы могли пока депонировать их в банк, и мы тогда вам поможем. Встанем за вас горой.

Преподобный Бэкон задумчиво посмотрел на него, словно взвешивая важное решение.

— Это не так-то просто, — произнес он.

— Но почему же?

— Большая часть этих денег уже… связана.

— Связана?

— Предназначена подрядчикам.

— Каким таким подрядчикам?

— Ну, как каким? Да, господи, оборудование, компьютеры, телефоны, ковер, кондиционеры, вентиляция — вентиляция особенно важна, когда имеются дети, — безопасные игрушки. Всего не упомнишь.

— Но, Преподобный Бэкон, — голос Фиска слегка зазвенел, — все, что у вас есть на данный момент, это пустой старый склад! Я только что оттуда! Никакие работы не ведутся! Архитектор не приглашен! У вас даже чертежей нет!

— Это все мелочи. В таком предприятии главное — общая координация.

— Координация? Но я не понимаю.. Ну ладно, допустим, но если вы уже наняли подрядчиков, по-моему, им придется объяснить, что теперь предстоит некоторая неизбежная задержка. — Внезапно Фиск испытывает опасение, не слишком ли строгий тон он взял. — Если вы не возражаете — сколько именно этих денег у вас осталось на руках, Преподобный Бэкон, связанных и несвязанных?

— Ничего, — последовал ответ.

— Ничего?! Как это может быть?

— Эти деньги были предназначены на затравку, на семена. И мы эти семена посеяли. Некоторые упали на неплодородную почву.

— Посеяли? Преподобный Бэкон, неужели вы всем этим людям заплатили вперед, до того, как сделана работа?

— Это фирмы национальных меньшинств. Местные люди. Мы же так и хотели. Или я ошибаюсь?

— Нет. Но вы ведь не выплатили им все вперед?

— У этих фирм нет в распоряжении «линий кредита», и «компьютеризованных каталогов», и «перераспределения наличных поступлений», и «системы конвертируемых активов», и «чувствительных ликвидных расчетов», и прочих благ. Они не могут обратиться за деньгами к спонсорам, как делают производители готового платья, когда случаются тяжелые времена вроде этих ваших неизбежных задержек… Вот так. Это все фирмы, принадлежащие здешнему люду. Нежные ростки тех семян, что посеяны нами — мною, вами, англиканской церковью, церковью «Врата Царства». Нежные ростки… а вы говорите, неизбежная задержка. Это не просто выражение такое, не просто ваш белый бюрократизм — это смертный приговор. Смертный приговор. Все равно как сказать: «Будьте любезны подохнуть». Так что не говорите мне, что я должен им это объяснить. Неизбежная задержка… Неизбежная гибель, вот что это такое.

— Но послушайте, Преподобный Бэкон! Речь идет о трехстах пятидесяти тысячах! Ведь нельзя же…

Фиск оглянулся на Моуди. Моуди весь подобрался, утратил безразлично-высокомерный вид. Но молчал.

— Совет епархии будет вынужден… Придется назначить ревизию, — сказал Фиск. — Безотлагательно.

— О да, — отозвался Преподобный Бэкон. — Давайте. Давайте устроим ревизию. Безотлагательно. Я вам покажу вашу ревизию. Вы у меня услышите кое-какие истины о капитализме к северу от Девяносто шестой улицы. Вы думаете, вы зачем даете нам деньги? Зачем вкладываете эти свои триста пятьдесят тысяч в детский центр Гарлема? Ну, зачем?

Фиск молчал. Сократические диалоги Преподобного Бэкона привели его в состояние детской беспомощности.

Но Бэкон не отступался:

— Нет, нет, вы ответьте. Я хочу услышать, что вы скажете. Как вот вы сказали: назначим ревизию. Ревизию, понимаете ли. Я хочу услышать из ваших собственных уст, почему вы вкладываете капитал в Гарлемский детский центр? Для чего?

Фиск не смог больше сопротивляться и послушно, как шестилетний мальчик, ответил:

— Потому что центры, где днем можно оставлять детей, очень нужны в Гарлеме.

— Нет, друг мой, — покачал головой Бэкон, — не поэтому. Если бы вас так заботили интересы детей, вы бы сами понастроили детских центров и наняли туда профессионалов, имеющих необходимый опыт. Вы бы и мысли не допустили о том, чтобы нанимать людей с улицы. Разве они знают, как должен работать детский центр? Нет, друг мой, вы вкладываете деньги в другое. Вы вкладываете деньги в предохранительный клапан. И получаете за свои деньги то, что вам надо. Получаете то, что вам надо.

— Предохранительный клапан?

— Он самый. Отличное помещение капитала. А вы знаете, что такое капитал? Думаете, это собственность, которая принадлежит вам, так? Заводы, машины, здания, товары, ценные бумаги, деньги, банки, корпорации. Вы думаете, это ваша собственность, потому что так было раньше. Вам принадлежит здесь вся земля. — Он махнул рукой в сторону окна, за которым виднелся сумрачный двор и три могучих клена. — Здесь… и там… в Канзасе… в Оклахоме… все люди выстраивались в ряд: на старт! приготовились! марш! — и все белые люди пускались бегом, и была вся эта свободная земля, кто первый добежит и станет на участке, тому он в собственность и достался, а белая кожа подтверждала их право собственности… вот так. Мешали краснокожие, их устранили. Люди с желтой кожей, эти годились, чтобы прокладывать рельсы по земле, их потом заперли в Чайнатаун. Ну, а чернокожие так и так оставались в оковах. Вот все и оказалось ваше, оно ваше и есть, и вы вообразили, что капитал — это собственность. Но вы ошибаетесь. Капитал — это не владение, а контроль. Власть. Хотите иметь земельный участок в Канзасе? Хотите воспользоваться своим белым правом собственности? Сначала вы должны иметь контроль над Канзасом… Да. Главное — не владеть, а контролировать. Вам, я думаю, не приходилось работать в котельной? Котлы кому-то принадлежат, но это совершенно ничего не значит, главное надо уметь регулировать давление… Да. Если вы неспособны регулировать давление… пара, то вы рано или поздно взлетите на воздух со всеми своими подручными. Когда паровой котел выходит из-под контроля, люди бегут от него во все стороны, спасая жизнь. И они тогда не думают о том, что котел этот — их собственность, не думают про возмещение затрат, про депонентский счет, про ревизии и прочие разумные действия… Да. Они тогда говорят себе: «Господи Всемогущий! Я утратил контроль!» и бегут, спасая жизнь. Только бы ноги унести. Посмотрите на этот дом, — он вскинул руку к потолку. — Его построил в тысяча девятьсот шестом году человек по имени Стэнли Лайтфут Боуман. Оптовый торговец турецкими банными полотенцами и камчатными скатертями Стэнли Лайтфут Боуман. Продавал полотенца и скатерти большими партиями. Он потратил на этот дом в одна тысяча девятьсот шестом году без малого полмиллиона долларов… Да… Его инициалы «С.Л.Б.», отлитые в бронзе, стоят вдоль лестницы вместо стоек перил. Неплохой был особнячок в одна тысяча девятьсот шестом году. Тогда такие строили по всему Вест-Сайду, начиная с Семьдесят второй улицы и дальше на север, до самых этих мест. Да. А в одна тысяча девятьсот семьдесят восьмом я купил его у… у одного еврея за шестьдесят две тысячи долларов, и он еще рад был, что выручил такие деньги. Облизывался, поди, и говорил себе: «Вот нашел дурака, который дал мне за этот дом шестьдесят две тысячи!» Ну, а что сталось со всеми здешними стэнли лаитфутами боуманами? Утратили они, что ли, свои богатства? Нет, они утратили контроль… вот так. Утратили контроль к северу от Девяносто второй улицы, а утратив контроль, утратили капитал. Вам понятно? Весь ихний капитал сгинул с лица земли. Дом стоит, а капитал сгинул… Да. И вот что я вам говорю: проснитесь, пора! Вы хотите жить в капитализме будущего, а не знаете, что это. Вы вкладываете средства не в детский центр для детей Гарлема, а в души людей… в души людей, которые слишком давно живут в Гарлеме и которые уже больше не дети, они выросли с праведным гневом в сердце, их сердца полны, переполнены, еще немного — и взрыв. Праведное давление копится, растет!.. Праведное давление… Да. Вы, когда начнетесь сюда с разговорами про подрядчиков из национальных меньшинств и про обслугу из национальных меньшинств, про детские центры для людей улицы, чтоб они были ихние, ими и создавались ни народа, для народа, руками народа, — это вы поете на верный мотив, только пока еще слова у вас не правильные. Вы не хотите честно сказать: «Господи Боже Всемогущий! Пусть они делают с этими деньгами что хотят, лишь бы через это спускались пары… пока еще не поздно»… Ну, идите, устраивайте ревизии, объясняйтесь с Ассоциацией Взаимопомощи, реорганизуйте совет директоров, ставьте все точки над i. Но я дал вам возможность правильно поместить капитал, и благодаря мне вы сейчас застрахованы… Да ради бога, устраивайте ваши ревизии! Но близится время, когда вы скажете: «Ошва Тебе, Господи, что мы распорядились деньгами так, как рекомендовал Преподобный Бэкон!» Потому что я консерватор, хоть вам, может, и невдомек. Вы просто не знаете, что там за люди, на голодных, беззаконных улицах. Я — ваш умный брокер Судного дня. Взорвутся Гарлем, Бронкс и Бруклин, вот тогда-то, друг мой, вы будете рады, что у вас есть умный брокер… Да. Умный брокер… который знает, как контролировать давление пара… Да-да! В тот день владельцы капиталов — они будут рады отдать все, что имеют… отдать даже свое первородство за контроль над этим голодным, беззаконным паром. Нет, уезжайте обратно и скажите там: «Епископ, я был в Гарлеме и вернулся сообщить вам, что мы хорошо поместили капитал. Мы нашли умного брокера. И когда все обрушится, мы окажемся на возвышенном месте».

Тут снова зажужжал селектор, и голос секретарши произнес:

— Звонит мистер Симпсон из «Общества взаимного гражданского страхования», хочет говорить с президентом компании «Гарантированные инвестиции».

Преподобный Бэкон снял трубку.

— Реджинальд Бэкон слушает… Да. верно, президент и главный управляющий… Верно, верно… Да, ценю ваш интерес, мистер Симпсон, но этот выпуск мы уже передали на продажу… Именно так, весь выпуск… Ну, конечно, мистер Симпсон, эти облигации пользуются широкой популярностью. Разумеется, знать рынок очень полезно, как раз для этого и существует компания «Гарантированные инвестиции». Мы хотим вовлечь в рынок наш Гарлем… Да. Не выставлять, как испокон веку, на продажу, а чтобы он сам принимал участие в продажах… Спасибо, спасибо… Почему бы вам не обратиться к нашим партнерам на Уолл-стрит? Знаете такую фирму «Пирс-и-Пирс»?.. Да, да, они самые. Через них был реализован большой пакет этих облигаций, даже очень большой пакет. Я уверен, они будут рады делать с вами дела.

«Гарантированные инвестиции»? «Пирс-и-Пирс»?

«Пирс-и-Пирс» — это одна из самых крупных и активных банковско-инвестиционных фирм на Уолл-стрит.

Страшное подозрение закралось в душу Фиска, от природы такую доброжелательную. Он покосился на Моуди — Моуди смотрел на него и явно думал о том же. Не употребил ли Бэкон их 350000 на операцию с ценными бумагами, о которой он сейчас в неопределенных выражениях упоминал? Если деньги утекли на рынок ценных бумаг, то теперь уж и следов не сыщешь.

Не успел Преподобный Бэкон положить трубку, как Фиск сразу же забормотал:

— Я не знал, что вы… Впервые слышу, что у вас… Так, может быть, вы… Но я не думаю… Что такое… Я поневоле услышал… Что такое «Гарантированные инвестиции»?

— А, мы немного занимаемся бизнесом, если можем помочь, гарантируем размещение бумаг, знаете ли, — ответил Преподобный Бэкон. — Почему Гарлем обязательно должен покупать в розницу, а продавать оптом? Почему бы Гарлему самому не быть брокером?

По понятиям Фиска, это был совершеннейший вздор.

— Но где вы берете… Каким образом вы финансируете… Ведь такая деятельность… — Выпустить последнюю словесную петарду он оказался не в силах. А подходящие эвфемизмы, как на грех, не приходили в голову.

И тут неожиданно опять заговорил Моуди:

— Я немного разбираюсь в инвестиционном деле, Преподобный Бэкон, и знаю, что оно требует изрядных капиталовложений. — Тут он сделал паузу, и Фиск догадался, что он тоже тонет в волнах околичностей. — То есть, я хочу сказать, нужен капитал, капитал в обычном смысле. Вы тут… мы тут сейчас вели разговор о капитале к северу от Девяносто шестой улицы, который должен, э-э-э, регулировать давление, как вы выразились… Но тут, на мой взгляд, речь о простом капитализме, о капитализме в классическом смысле, если вы меня понимаете.

Преподобный Бэкон бросил на него желчный взгляд и недобро ухмыльнулся.

— Нам капитал не требуется. Мы только даем гарантии, предлагаем для продажи облигации, если они — на благо общества… Да. Школы, знаете ли, больницы…

— Да, но…

— Как было известно Павлу, много дорог ведет в Дамаск, мой друг. Много дорог.

Слова «много дорог» повисли в воздухе, насыщенные смыслом.

— Да, я знаю, но…

— Будь я на вашем месте, — произнес Преподобный Бэкон, — я бы не беспокоился о «Гарантированных инвестициях». А, как говорили старые люди, занимался бы своим вязанием.

— Именно это я и делаю, — сказал Моуди. — Триста пятьдесят тысяч долларов — вот оно, мое вязание.

Фиск снова вобрал голову в плечи. Моуди как расхрабрился! Сдуру, конечно, по невежеству. Сейчас Бэкон ему покажет почем фунт лиха. В эту минуту опять загудел селектор.

Секретаршин голос объявил:

— На проводе Энни Лэмб. Говорит, ей надо вам что-то сообщить.

— Энни Лэмб?

— Да, Преподобный.

Глубокий вздох.

— Хорошо. Я возьму трубку… Энни?.. Энни, подожди минуту. Не так быстро… Что ты сказала? Генри?.. Какой ужас, Энни… И серьезно?.. О-ох, Энни, горе-то какое… Ах, все-таки? — Преподобный Бэкон долго слушает, понуря взор. — Что говорят в полиции?.. Ихние штрафные талоны?! Но это же… Это же не… Я говорю, это не… Вот что, Энни, слушай. Давай прямо сейчас приезжай сюда и все мне подробно расскажешь… Я пока позвоню в клинику. Да. Они не сделали, что положено, Энни. Так, по-моему. Не сделали, что положено… Что-что?.. Вот именно. Ты совершенно права. Они не сделали, что положено. И я этого так не оставлю… Не беспокойся. Давай прямо сюда.

Преподобный Бэкон положил трубку, повернулся вместе с креслом к Фиску и Моуди и посмотрел на них с мрачным прищуром.

— Джентльмены, у меня тут произошел несчастный случай. Одна из моих самых верных сотрудниц, наш народный вожак… ее сына сбила машина. Сбила и даже не остановилась… «Мерседес-бенц»… Да, «мерседес-бенц». Юноша на пороге смерти, а эта добрая женщина боится обратиться в полицию, и знаете почему? Из-за штрафных талонов. Из-за их штрафных талонов выписали ордер на ее арест. Это женщина, которая работает. Ездит на службу в Городской совет, на Ратушную площадь, ей машина нужна, а они выписали ордер на арест из-за штрафных талонов. Конечно, вас бы такие осложнения не остановили, если б это с вашим сыном случилось, но вы никогда не жили в гетто. Если б это было с вашим сыном, разве они бы так сделали? Забинтовали руку и отправили домой, когда у человека сотрясение мозга, и он теперь на пороге смерти… Да. Но в гетто это самое обычное дело. Наплевательское отношение к человеку… Наплевательское отношение — в этом суть гетто… Да. Джентльмены, наши переговоры откладываются. Меня ждут серьезные дела.

В машине по дороге из Гарлема молодые питомцы Йейля чуть не до самой Девяносто шестой улицы хранили молчание. Фиск радовался, что нашел машину там, где оставил, с непроколотыми баллонами и неразбитым лобовым стеклом. А Моуди — Моуди проехал двадцать кварталов, ни разу больше не пикнув о том, что стоял защитником в Йейльской футбольной команде.

В конце пути он предложил:

— Может, поедем пообедаем в «Лестере»? У меня там метрдотель знакомый, здоровенный такой черный верзила с золотой серьгой в ухе.

Фиск только слегка улыбнулся и ничего не ответил. Шутка Моуди дала ему повод почувствовать свое превосходство. Юмор отчасти состоял в допущении, что они могут пойти в «Лестер», самый модный нью-йоркский ресторан сезона. Так вот, Фиск как раз должен вечером быть в «Лестере». Кроме того, Моуди не знает, что «Лестер», хоть и самый модный, не относится к классическим вечерним ресторанам с шеренгами крахмальных мэтров и официантов. Он скорее в духе лондонских бистро, и потому его облюбовало английское землячество в Нью-Йорке, а Фиск со многими англичанами на дружеской ноге, и вообще, этого не втолкуешь такому парню, как Моуди, англичане удивительно владеют искусством застольной беседы. Фиск считает себя в главном англичанином, и по происхождению и по… врожденному аристократическому пониманию, как надо жить, — аристократическому не в смысле «самый богатый», а в смысле «самый лучший».

Он вроде великого лорда Филбэнка — а что, разве нет? Вроде Филбэнка, который был столпом англиканской церкви и использовал свои связи и финансовые познания, чтобы помогать бедным в Лондонском Ист-Энде.

— Я, кстати, действительно не встречал черных официантов в нью-йоркских ресторанах, — говорит Моуди. — Только в закусочных. Думаете, Бэкону это дело удастся?

— Смотря что по-вашему значит «удастся».

— А чем все-таки кончится?

— Не знаю, — пожимает плечами Фиск. — Им так же хочется работать официантами в «Лестере», как вам или мне. Скорее всего, получат от «Лестера» отступной взнос на бэконовскую благотворительность в Гарлеме и перенесут пикет к следующему ресторану.

— Значит, это просто вымогательство?

— Понимаете ли, самое смешное, что перемены все равно наступают. Преподобному Бэкону они, может быть, и не нужны, но перемены наступают. Заведения, о которых он и слыхом не слыхал, а слыхал бы — ухом не повел, начнут нанимать черных официантов, чем дожидаться, пока появится на пороге такой вот Красавчик с товарищами.

— Спускают пары, — сказал Моуди.

— Наверно, так. Понравились вам эти его рассуждения про котельную? Он сроду не работал ни в каких котельных. Но он отыскал в обществе новые ресурсы, так, пожалуй, можно это назвать. Или, может быть, открыл особую форму капитала, если определить капитал как средство для приращения богатства. Кто его знает, этого Бэкона, может, он ничем не отличается от Рокфеллера или Карнеги. Открываешь новые ресурсы и гребешь денежки, пока молод, и за это в старости тебе присуждают премии и называют твоим именем разные учреждения, и ты остаешься в истории как вождь народа.

— Хорошо, а «Гарантированные инвестиции»? На новый ресурс они что-то не похожи, по-моему.

— Трудно сказать. Я не знаю, что это за штука, но выясню. За одно могу ручаться: чем бы эта фирма на самом деле ни занималась, какая-нибудь злодейская закавыка в ее деятельности наверняка есть, и они в конце концов сведут меня, к чертовой матери, с ума.

Фиск прикусил губу. Он был вполне набожным приверженцем англиканской церкви и редко прибегал к бранным выражениям, он считал их не только грешными, но и вульгарными. В этом вопросе, в частности, он даже и теперь был одного мнения с Преподобным Бэконом.

Они пересекли Семьдесят девятую улицу и вновь очутились в безопасных пределах белого Манхэттена. Фиск ехал и думал: а ведь Бэкон и в этом тоже прав. Они действительно не в детский центр вкладывают средства, они делают попытку купить души людей. Усмирить праведно негодующую душу Гарлема.

Да, надо смотреть правде в лицо!

Но тут он как бы очнулся. Болван ты, Фиск. Если ты не выцарапаешь обратно эти триста пятьдесят тысяч или хотя бы какую-то их часть, значит, тебя, со всей твоей праведностью, оставили в дураках.

7

Карась на крючке

Телефонный звонок взорвал яичную скорлупу сна, и Питер Фэллоу остался только в тонком пленчатом мешке. О-о! Пленчатый мешок — это его голова. Правая ее сторона лежит на подушке, а желток, тяжелый, как ртуть, катается внутри и давит ему на правый висок, и на правый глаз, и на правое ухо. Если он вздумает подняться, чтобы подойти к телефону, ртутный желток, эта ядовитая масса, переместится, перекатится, пленка разорвется, и его мозги вывалятся наружу.

Телефон — в углу у окна, стоит на полу, на коричневом ковре. Паскудный ковер. Синтетика. Американцы делают отвратительные ковры — металон, стрептолон, лохматые, с длинным клочковатым ворсом, противно прикоснуться. Снова взрыв; он смотрит прямо на аппарат, белый, обмотанный белым липким шнуром, в гнезде на коричневом мохнатом стрептолоне. Солнечный свет за опущенными жалюзи — яркий, до рези в глазах. Солнце попадает в комнату только от часа до двух, когда оказывается в просвете между двумя небоскребами, совершая свой путь по южной стороне неба. В остальных помещениях — в ванной, в кухне и в гостиной — его вообще не бывает. В кухне и ванной и окон-то нет. Когда в ванной включаешь электричество — там установлен эдакий цельно-пластмассовый ванно-душевой модуль… модуль!., и когда становишься в ванну, пластмасса слегка прогибается под ступней, — стоит включить свет, как сразу начинает работать вентилятор за решеткой в отдушине на потолке. Он вращается и при этом ужасающе гудит, и все кругом вибрирует. Так что Фэллоу, когда встает утром, предпочитает не зажигать свет в ванной. Обходится одним иссиня-бледным свечением флюоресцентной лампы, просачивающимся из коридора. Случается, так и уходит на работу не побрившись.

Покоя голову на подушке, он смотрит на надрывающийся телефон. Все-таки надо бы поставить телефонный столик рядом с кроватью — если, конечно, имеет право называться кроватью пружинный матрас на этой их американской металлической раме, которая пригоняется по размеру, но только попробуй пригони — все пальцы обдерешь. Аппарат, такой весь заляпанный, липкий, стоит в углу на грязном ковре. Хотя у него здесь не бывает гостей, только женщины иногда, и то поздно вечером, когда он уже высосал бутылку-другую и плевать на все хотел. Только это не правда, если честно сказать. Приводя к себе женщину, он всякий раз заново видит свою жалкую дыру ее глазами, по крайней мере, в первые минуты. Мысль о выпивке и женщине выбила предохранитель у него в мозгу, и по всей нервной системе побежали волны раскаяния. Что-то вчера произошло очень неприятное. В последние дни он часто просыпался в таком же виде, отравленный похмельем, боясь шевельнуться и испытывая необъяснимое чувство стыда и отчаяния. То, что произошло вчера, скрыто от него, как чудовище на дне холодного, темного озера. Память затонула, осталось одно ледяное отчаяние. Отыскать чудовище можно было только усилием ума, промеривая глубину фут за футом. Иногда он понимал, что вид этого неизвестного чудовища будет невыносим, так что лучше не стараться и не вспоминать, отвернуться навсегда, но тут как раз попадалась какая-нибудь мелкая подробность, срабатывал сигнал, и чудовище само всплывало на поверхность и выставляло на вид свою мерзкую харю.

Как все началось, он помнит. Дело было в «Лестере», где он, как и многие другие англичане, завсегдатаи этого ресторана, имел привычку примазываться к компании за столом какого-нибудь американца, который, во всяком случае, заплатит по счету не кочевряжась, — вчера это оказался один толстяк по имени Арон Гутвиллиг, который недавно продал фирму проката авиатренажеров за двенадцать миллионов долларов и любил попировать с друзьями из английского и итальянского землячества. Там был еще один янки, вульгарный, но веселый коротышка, которого звали Бенни Грильо, продюсер документальных фильмов, он был с похмелья и предложил поехать в дискотеку «Рампа», что в помещении бывшей англиканской церкви. Он же вызвался и заплатить в «Рампе» за всех, и Фэллоу с ним поехал. Взяли с собой двух американочек-манекенщиц и Франко ди Нодини, итальянского журналиста, а также Тони Мосса, знакомого еще по Кентскому университету, и Каролину Хефтшенк, она только что прилетела из Лондона и была насмерть запугана рассказами о преступности на улицах Нью-Йорка, в Лондоне ей об этом все уши прожужжали, и она шарахалась от каждой тени, поначалу даже забавно было.

Манекенщицы в «Лестере» заказали себе по сандвичу с ростбифом, куски мяса вытаскивали и, запрокинув голову, прямо так и жевали из рук. Каролина Хефтшенк все время пугалась и оглядывалась, когда вылезли у «Рампы» из такси. Действительно, вход в дискотеку был взят в кольцо молодыми неграми в огромных кроссовках, они распелись на бывшей церковной ограде и глазели на пьяниц и наркоманов. Внутри все было безумно смешно. Фэллоу чувствовал себя особенно остроумным, пьяным и обаятельным. Сколько тут трансвеститов! И безобразных панков! И рыхлолицых американок с ортодонтически безупречными зубами, серебристой помадой на губах и тенями «Влажная ночь» на веках! Так оглушительно играла бесконечная магнитофонная музыка, и так мельтешили на экранах мутные кадры видеофильмов — какие-то озлобленные, тощие юнцы и курящиеся дымовые шашки!.. Все глубже и глубже на дно черного озера…

Долго крутили на такси по Пятидесятым улицам Вест-Сайда, пока отыскали заведение под названием «Кубок» с оцинкованной железной дверью. Внутри — черный резиновый пол в кнопках, какие-то голые до пояса ирландцы, во всяком случае, похожи на ирландцев, поливали всех пивом из банок; и были какие-то голые до пояса девицы. Вот оно. Что-то произошло при людях в какой-то комнате. Если только память не играет с ним шутки, вроде бы так… Почему, почему он это делает?.. Дом в Кентербери… школьная раздевалка в Кросс-Киз… Он ясно помнит, каким он тогда был… Белокурые локоны, словно с картинки из старой детской книжки, локоны, которыми он так гордился… длинный, заостренный нос, вытянутый узкий подбородок, худое тело, ему всегда не хватало веса по его большому росту, которым он тоже гордился… Худое лицо… рябь по воде… чудовище всплывает со дна! Еще миг, и его мерзкая харя…

* * *

Нет, это нестерпимо. Снова взорвался телефон. Фэллоу открыл глаза и, щурясь, смотрит на залитую солнцем модерновую мерзость запустения. Но с открытыми глазами еще хуже. С открытыми глазами — что его теперь ждет? Такая безнадежность! Такое ледяное отчаяние! Он скривился, передернулся и снова закрыл глаза. Вот она, харя. И сразу же опять открыл. Что-то он такое сделал в пьяном виде… К отчаянию и раскаянию теперь еще прибавился страх.

Настойчивый звон телефона начал внушать тревогу. Что, если это из «Сити лайт»? После того как Грязный Мыш последний раз отчитал его, он дал себе слово каждый день являться в редакцию к десяти утра, а сейчас уже начало второго. И раз так, лучше совсем не отвечать. Нет, не ответив, он навсегда погрузится на дно, туда, где чудовище. Он выкатывается из постели, ставит ступни на пол — кошмарный желток внутри черепа болтнулся. И сразу свирепо заболела голова. Потянуло рвать, но при головной боли это слишком мучительно, лучше не надо. Пошел к аппарату, сначала несколько шагов на ногах, потом опустился на колени, затем на четвереньки. Дополз, взял трубку и растянулся на ковре, чтобы желток перестал болтаться.

— Алло?

— Питер? — Слава богу, акцент английский.

— Да?

— Питер, что за хриплый голос? Разбудил я тебя, что ли? Говорит Тони.

— Нет, нет! Нет, нет, нет. Это я просто… я был в другой комнате. Я сегодня работаю дома. — Он сам заметил, что как-то воровато басит.

— Ну знаешь, ты очень удачно изображаешь разговор спросонья.

— Значит, ты мне не веришь, да?

Слава богу, что это Тони. Он тоже англичанин и приехал работать в «Сити лайт» одновременно с Питером. Они — два коммандоса в этой дикой стране.

— Я-то тебе, конечно, верю. Но по этому вопросу я в абсолютном меньшинстве. На твоем месте я бы сейчас же, как можно скорее приехал в редакцию.

— Ммм. Понял.

— Только что ко мне подошел Мыш и спросил, где ты. Не из праздного любопытства, между прочим. У него был чрезвычайно раздосадованный вид.

— А ты что ему сказал?

— Что ты находишься в Опекунском суде.

— Ммм. Не сочти за бестактное любопытство, но чем хоть я там занимаюсь?

— Да ты что, Питер, в самом деле, похоже, только-только глаза продрал? Наследство Лейси Патни, помнишь?

— Ммм. Лейси Патни. — Головная боль, тошнота и сонливость накатили как гавайская волна. Голова плашмя лежит на ковре. Внутри болтается ядовитый желток. — Ммм…

— Не умолкай, пожалуйста, Питер. Я не шучу. По-моему, тебе надо приехать сюда показаться.

— Понимаю. Понимаю, понимаю. Спасибо, Тони. Ты совершенно прав.

— Приедешь?

— Да. — Он ясно представил себе, какая мука будет даже просто встать на ноги.

— И сделай мне одолжение.

— Все что тебе угодно.

— Постарайся не забыть, что ты был в Опекунском суде. В связи с наследством Лейси Патни. Вообще-то я не уверен, что Грязный Мыш мне поверил. Но все-таки.

— Да, да. Лейси Патни. Спасибо Тони.

Фэллоу положил трубку, с трудом поднялся на ноги и, качнувшись, ткнулся мордой в жалюзи. Разрезал губу. Эти янки делают жалюзи из узких металлических полос, острых как бритвы. Костяшкой указательного пальца стер кровь. Прямо держать голову не получается. Ртутный желток в черепе нарушает чувство равновесия. Кое-как добрел до двери в ванную и закрылся там при чахоточных иссиня-бледных отсветах флюоресцептной лампы из коридора. В таком больном освещении кровь на губе кажется в зеркале аптечки фиолетовой. Ну и ладно, он готов жить с фиолетовой кровью. А вот если включить свет в ванной, тогда конец.

* * *

Ряды мерцающих компьютерных экранов в серых обтекаемых научно-фантастических окладах как будто придают помещению редакции «Сити лайт» упорядоченный и очень современный облик Но это только на первый взгляд. А чуть присмотришься — столы, как у всех, завалены бумагами, пластиковыми стаканами, книгами, блокнотами, журналами, справочниками и переполненными пепельницами; за клавишными панелями сидит та же каторжная молодежь. Клавиши устало, мирно стрекочут — чок, чок, чок, чок, чок, словно в редакции играется грандиозный турнир по маджонгу. Репортеры, правщики, выпускающие редакторы горбятся над гранками, как спокон веку горбятся во всех редакциях. По временам вскидывается одинокая голова, будто выныривает глотнуть воздуха, и выкрикивает особенные слова: «шпон», «кегль», «висячая строка».

Но и во всеобщем аврале возникает передышка. Вдруг распахивается дверь, и входит грек в белой куртке с колоссальным подносом в руках, а на нем — картонки с кофе и с содовой, горячие пончики в коробках, датские бутерброды с расплавленным сыром, булки с запеченным луком, хворост и все мыслимые соусы и приправы, какие только предлагает клиентам кулинарная торговля на вынос. Половина зала, побросав компьютеры, устремляется навстречу пище и тут же принимается ее уничтожать, как туча изголодавшихся долгоносиков.

Фэллоу пользуется этим минутным затишьем, чтобы просочиться в свою кабину. Но на середине компьютерного поля задерживается и с видом знатока берет в руки свежий оттиск дневного выпуска, только что поступивший в зал. Прямо под логотипом «Сити лайт» во всю первую полосу саженными буквами заголовок:

СОДРАЛ СКАЛЬП СО СТАРУШКИ ДА ЕЕ ЖЕ И ОГРАБИЛ

(Американцы употребляют это выражение в том же смысле, как у нас говорят — содрал три шкуры, то есть обобрал до нитки.)

И слева большой портрет, сильно увеличенная фотография улыбающейся женщины с заретушированными морщинами, как делают в фотоателье. Это Каролина Перес, пятидесяти пяти лет, и не такая уж старушка, с роскошными черными волосами, зачесанными сзади кверху на староиспанский манер.

Господи Иисусе. Эдакий скальп содрать — работка не из легких! Если бы Фэллоу не так гнусно себя сейчас чувствовал, он бы мысленно отдал должное этой «кровавой эстетике», в согласии с которой беззастенчивые газетчики, его работодатели, его соплеменники, его братья-англичане, потомки Шекспира и Мильтона, что ни день выдают подобные перлы. Какое тонкое чувство бульварного синтаксиса надо иметь, чтобы так, завлекательным эллипсом, строить фразу — ну просто тянет поскорее перелистать грязные страницы и узнать, кто же был тем исчадьем ада, способным на роль подлежащего? А сколько настырного упорства употребил репортер, чтобы проникнуть в дом к Пересам и раздобыть бабушкину фотографию, при взгляде на которую воспринимаешь кровавое убийство так наглядно и прямо ощущаешь кончиками пальцев, суставом плеча! А какая трагическая ирония: «содрал скальп», а потом еще и «ограбил»! Блестящий нонсенс! Дай им побольше места, они бы еще, пожалуй, приписали: «…и, уходя, не погасил свет».

Но Фэллоу сейчас слишком болен, отравлен — ему не до восторгов. Он стоит посреди зала и разглядывает этот новейший шедевр желтой прессы просто для того, чтобы продемонстрировать всем, и в первую голову, он надеется, Грязному Мышу, что он на работе и во всем белом свете его не интересует ничего, кроме газеты «Сити лайт».

Так, держа перед собой газетный лист, словно не в силах оторваться от созерцания его совершенств, он проходит вторую половину пути через зал и оказывается у себя в кабине. Это так называемое «рабочее место», огороженное литыми пластиковыми стенками неприятного телесно-розового цвета и со скругленными углами. Внутри — серый металлический стол, вездесущий компьютер, кресло из пластика неудобно-ортопедической конфигурации и цельнопластиковая вешалка, хитроумно вдвигающаяся в углубление в пластиковой стене. Вешалка уже дала трещину. На ней уныло болтается поношенный плащ Питера Фэллоу, никогда не покидавший пределов кабины.

Рядом с вешалкой находится окно, в нем Питер Фэллоу видит свое отражение. Анфас он выглядит красивым тридцатишестилетним, а вовсе не опустившимся пропойцей за сорок. Белокурые волосы, мыском на лбу, а сзади локонами чуть не до плеч, имеют вид даже, можно сказать, байронический, и нисколько не заметно намечающейся плеши. Да, если смотреть анфас… все обещает быть хорошо! Длинный тонкий нос — весь аристократический, от переносицы и до самого кончика, а вовсе не с нашлепкой внизу. Подбородок вытянутый и раздвоенный, и не видно, что уже немного отвислый. Темно-синий блейзер, сшитый у Блейдса восемь… да нет, уже десять лет назад, немного, конечно, лоснится на отворотах… но можно будет, наверно, поднять ворс проволочной щеткой… Брюшко намечается, и стали жирноваты бедра и ляжки. Но теперь это не проблема, раз он бросил пить. Больше капли в рот не возьмет. И сегодня же с вечера начнет регулярные занятия гимнастикой. В крайнем случае завтра с утра, сегодня самочувствие слишком хреновое. Заниматься он будет не каким-то там жалким бегом трусцой, который так обожают эти американцы, а чем-нибудь эдаким настоящим, основательным, чтоб выкладываться и в темпе… Английским спортом. Ему рисуются медицин-боллы, и шведские стенки, и кожаные кони, и блестящие булавы, эспандеры, параллельные брусья, толстые канаты с обшитым кожей концом… Он вдруг спохватился, что представил себе школьный спортзал в Кросс-Киз, где учился еще перед университетом. Бог ты мой!.. Уже двадцать лет прошло. Но ему и сейчас еще только тридцать шесть, у него хороший рост, шесть футов два дюйма, и, в сущности, вполне крепкое здоровье.

Он втянул живот, вдохнул поглубже. Сразу закружилась голова. Снял телефонную трубку, прижал к уху. Главное — иметь занятой вид. Ровный гудок убаюкивал. Так бы, кажется, забрался в трубку и поплыл на спине по плавным волнам телефонного гудка, омывающим нервные окончания. Хорошо бы положить голову на стол, закрыть глаза и малость вздремнуть. Проще простого — лечь щекой на стол, затылком к залу, и сверху ухо придавить трубкой, будто бы продолжаешь разговор. Сошло бы, наверно. Нет, все-таки вид будет странноватый. Вот если бы…

О господи! К нему идет репортер-американец Роберт Голдман. На груди галстук в кроваво-красную, желтую, черную и небесно-голубую косую полосу. Янки обожают такие галстуки псевдополковых цветов, они называют их «репрезентативные». Они вообще любят, чтобы галстук бросался в глаза, прямо прыгал с рубашки, предвещая появление самого владельца и неизбежные связанные с ним неприятности.

Две недели назад Фэллоу стрельнул у этого Голдмана сотнягу. Сказал, что надо срочно заплатить долг, проиграл-де в трик-трак в клубе «Бодрость», где трутся кутилы-европейцы. Янки всегда готовы развесить уши, когда им рассказываешь про повес и аристократов. С тех пор молодой говнюк уже три раза приставал к нему насчет этих денег, можно подумать, все его будущее на сем свете зависит от паршивой сотни. По-прежнему прижимая к уху телефонную трубку, Фэллоу с презрением смотрит на приближающегося американца и на предвестника его прихода, галстук-вырви-глаз. Подобно некоторым другим англичанам в Нью-Йорке, Фэллоу рассматривает американцев как недоразвитых младенцев, которым Провидение совершенно ни за что ни про что подарило такой жирный кусок, такую откормленную индейку — целый континент. И потому, какой бы прием ни использовать для изъятия у них их богатств, кроме уж прямого насилия, все можно считать приличным и морально оправданным, они же так и так растранжирят все на какую-нибудь безвкусную и ненужную дребедень.

Фэллоу начинает бормотать в телефонную трубку, как будто поглощен беседой. Он торопливо роется в своем больном мозгу, пытаясь с ходу сочинить что-то вроде одностороннего диалога, каким пользуются драматурги для изображения телефонных разговоров.

— То есть как это?.. Вы говорите, Опекунский суд не разрешает стенографисту передать нам дословный отчет? Ну так скажите им… Верно. Верно… Разумеется… Это полнейшее нарушение… Нет, нет… Слушайте меня внимательно.

Галстук и Голдман уже стоят рядом с ним. Питер Фэллоу слушает, глядя в стол. Он поднимает свободную руку, как бы говоря: «Не мешай. У меня очень важный разговор, который нельзя прервать».

— Хелло, Пит, — говорит Голдман.

Пит, изволите ли слышать! Да еще довольно нелюбезным тоном. Пит! Фэллоу чуть зубами не заскрежетал. Ужасно… Эта американская фамильярность! Как это по-светски: «Арни», «Бадди», «Хэнк»… или вот «Пит». И такой безмозглый дубина со своим немыслимым попугайским галстуком имеет наглость лезть к человеку, который занят телефонным разговором, потому что, видите ли, у него душа изболелась по его жалким ста долларам, — да еще называет тебя Пит!

Фэллоу изобразил на лице страшную сосредоточенность и заговорил с бешеной скоростью:

— Вот, вот!.. Так скажите опекунскому судье и стенографисту тоже, что нам нужен этот отчет завтра не позднее полудня!.. Естественно!.. Это же очевидно!.. Это ее юрист воду мутит. Они там все одна шайка!

— Правильно: «адвокат», — скучливо заметил Голдман.

Фэллоу вскидывает к его лицу свирепый взгляд. Голдман в ответ иронически кривит рот.

— Надо говорить не «стенографист», а «судебный репортер», и не «юрист», а «адвокат», хотя, конечно, тебя поймут.

Фэллоу крепко зажмуривает глаза и сжимает губы — три поперечные черточки на лице — и машет рукой, словно страдая от такого хамства.

Однако, когда он открывает глаза, Голдман все еще здесь. Он смотрит на Фэллоу сверху вниз, поднимает обе ладони с растопыренными пальцами, потом сжимает кулаки, снова выбрасывает все пальцы, — и так десять раз. «Сто целковых, Пит», — с комическим чувством произносит он, поворачивается и отходит.

Какая наглость! Какая наглость! Удостоверившись, что наглый губошлеп окончательно удалился, Фэллоу кладет трубку, встает и подходит к вешалке, где висит его старый плащ. Он дал зарок, но — черт возьми! — то, что ему сейчас пришлось пережить, это все-таки слишком. Не снимая с крюка, он распахивает плащ и засовывает внутрь голову, как будто рассматривает швы. А вслед за головой прячет в плащ и плечи, и торс до пояса. В этом плаще имеются сквозные прорези, так что в дождь можно добраться до пиджака или брюк, не расстегивая спереди пуговиц. Оказавшись под плащом, как в палатке, Фэллоу нащупывает левый карман. Достает из него пинтовую походную флягу. Отвинтив крышку, прижимает горлышко к губам, делает два затяжных глотка и замирает, дожидаясь, когда водка ударит в стенки желудка. Удар — и горячая волна рикошетом бежит по телу, бросается в голову. Он завинтил горлышко, сунул флягу обратно в карман и выпростался из плаща. Лицо горит, на глазах слезы. Настороженно осмотрелся и — вот черт! — наткнулся прямо на взгляд Грязного Мыша. Застыл, боясь не то что улыбнуться, но даже мигнуть. Главное — не привлечь внимания Грязного Мыша. Повел головой дальше, словно бы вовсе его не заметил. Правда ли, что водка не пахнет? Дай-то бог!

Он снова сел за стол, взял трубку, зашевелил губами. В трубке ровный гудок, но нервы слишком взбудоражены, теперь уже не убаюкивает. Заметил ли Мыш, как он лазил в плащ? И если заметил, то догадался ли зачем? Эти жалкие два глотка так не похожи на праздничные тосты, которые поднимались в честь него полгода назад! Да, прекрасные открывались перспективы, и все псу под хвост! У него перед глазами как сейчас эта сцена… званый обед у Мышей в их дурацкой квартире на Парк авеню… Напыщенные, велеречивые пригласительные карточки с тисненными золотом буквами: «Сэр Джеральд Стейнер и леди Стейнер просят Вас любезно почтить своим присутствием обед, который они дают в честь м-ра Питера Фэллоу» («обед» и «м-ра Питера Фэллоу» вписано от руки)… Нелепый музей бурбоновской мебели и вытертых обюссонских ковров, в который Грязный Мыш и леди Мышь превратили свое жилище на Пятой авеню. И тем не менее какой был захватывающий вечер! Все гости за столом — англичане. В верхних эшелонах редакции «Сити лайт» вообще американцев раз-два и обчелся, и не был приглашен ни один. Такие же обеды, шикарные пиршества, где собираются только англичане, или только итальянцы, или только европейцы — во всяком случае, без американцев, — как он вскоре узнал, устраиваются на Восточной стороне Манхэттена чуть ли не ежевечерне — словно подпольный иностранный легион очень богатых и очень благородных господ тайно занял позиции на Парк-и Пятой авеню, чтобы, совершая оттуда набеги на американскую жирную индейку, пожрать мягкое белое мясо, сколько его еще осталось на косточках капитализма.

В Англии Фэллоу всегда называл про себя Джеральда Стейнера «этот еврей Стейнер», но тогда вечером всякая такая снобистская спесь с него слетела, они сидели рядом как товарищи по оружию, члены тайного легиона на службе уязвленного шовинизма своей родины. Стейнер поведал за столом, какой Питер Фэллоу гений. Его пленила серия статей о загородной жизни богатых, которую Фэллоу сделал для газеты «Диспетч». Нашпигованная именами, титулами, собственными вертолетами, и невероятными извращениями («что он проделывал с чашкой»), и аристократическими болезнями, и притом все так ловко, обтекаемо сказано, что нельзя привлечь за клевету — не придерешься. Это был высший триумф Питера Фэллоу-журналиста (и, собственно говоря, единственный). Стейнер диву давался: как это он сумел? Фэллоу-то знал как, но старательно прятал неприятные воспоминания под кружевами самодовольства. Все пикантные подробности ему сообщала его тогдашняя приятельница Дженни Брокенборо, язвительная дочь антиквара-букиниста, которая была допущена в высшие сферы, но на ролях паршивого поросенка — и страдала от унижения. Когда маленькая мисс Брокенборо с ним рассталась, таинственные ежедневные разоблачения Питера Фэллоу сами собой прекратились.

Приглашение от Стейнера поехать с ним в Нью-Йорк пришлось как раз кстати, хотя сам Фэллоу так не считал. Подобно всем авторам, когда-либо добивавшимся успеха, даже на уровне лондонской «Диспетч», он был не склонен приписывать свои достижения удаче. Сможет ли он так же отличиться, попав в незнакомый город, в страну, которую считает дурацкой шуткой истории? Почему бы и нет? Его гений только-только вступил в пору расцвета. Пока еще это всего лишь журналистика, чашка чая на пути к конечному триумфу — большому роману. Его родители, родом из Восточной Англии, образованные люди хороших кровей и крепкой кости, принадлежали к тому послевоенному поколению, которое склонялось к мысли, что тонкий литературный вкус делает из человека аристократа. Идеал аристократизма был им близок. И их сыну тоже. Недостаток денег он попытался было возместить тем, что подвизался в роли острослова и повесы. Но пробился лишь на сомнительное место в хвосте кометы лондонского модного света.

А теперь, в составе нью-йоркской бригады Стейнера, он заодно и разбогатеет в этом жирном Новом Свете.

Многие удивлялись, как Стейнер, не имея ни малейшего опыта, ни связей в мире журнализма, отважился поехать в Штаты и затеять такое дорогостоящее дело, как дешевая газета. Глубокомысленное объяснение было таково, что «Сити лайт» предназначена служить наступательным или карательным оружием для его более серьезных финансовых предприятий в Америке, где он уже приобрел прозвище Грозный Бритт. Но Фэллоу знал, что на самом деле все наоборот. «Серьезный» бизнес у него поставлен на службу газете. Стейнера вырастил, воспитал, натаскал и сделал владельцем наследственного состояния Старый Стейнер, шумный, неотесанный, самодовольный деляга, своими силами выбившийся из низов. Отец хотел, чтобы его сын стал английским пэром, а не просто богатым евреем. Вот Стейнер-fils и вырос, согласно отцовской мечте, благовоспитанным, образованным, хорошо одетым мышонком. У него не хватало духу взбунтоваться. Однако теперь, в старости, он открыл для себя мир желтой прессы. Каждый божий день ныряя в грязь — СОДРАЛ СКАЛЬП СО СТАРУШКИ, — он испытывал невыразимое упоение. Ухуру! Свободен наконец! Ежеутренне, засучив рукава, он вторгался в редакционную жизнь. Иногда сам сочинял заголовки. Возможно, что и СКАЛЬП СО СТАРУШКИ — его изобретение, хотя тут, пожалуй, чувствуется неподражаемая рука главного редактора, ливерпульского потомственного пролетария Бранена Хайриджа. Несмотря на успешную карьеру, успеха в обществе Стейнер так и не добился. Главным образом из-за своих личных качеств, но и антиеврейские настроения все еще вполне живы, их тоже со счетов сбрасывать не приходится. Словом, он сладострастно предвкушал, как Фэллоу поджарит хорошенько на аппетитном костре всех этих вельмож, которые смотрят на него сверху вниз. И ждал…

Он ждал и ждал. Сначала творческие расходы Фэллоу, значительно превосходившие траты других сотрудников редакции (исключая отдельные загранкомандировки), не внушали беспокойства. В конце концов, чтобы втереться в высший свет, надо жить более или менее по его законам. Вместе с колоссальными счетами за обеды, ужины и выпивки поступали забавные отчеты о потрясающем успехе, который имел «долговязый душка-бритт» Питер Фэллоу в модных притонах Нью-Йорка. Постепенно отчеты перестали быть забавными. Сенсационных, разоблачительных материалов из жизни американского света от этого пирата все не поступало. Стало обычным явлением, что он подает заметку, а от нее назавтра остается в номере полстолбца без подписи. По временам Стейнер призывал его к себе и расспрашивал, как продвигается дело. Тон этих бесед раз от разу становился все холоднее. Уязвленный Фэллоу начал среди коллег называть за это Грозного Бритта Стейнера — Грязный Мыш Стейнер. Всем страшно нравилось. Ведь действительно, у Стейнера длинный острый нос, как мышиная мордочка, скошенный подбородок, поджатый ротик, уши торчком, маленькие ручки и ножки, мутные глазки-пуговки и слабый, писклявый голос. Беда в том, что в последнее время он стал разговаривать с Фэллоу совсем уж ледяным тоном, сквозь зубы, по-видимому, шутка насчет Грязного Мыша каким-то образом достигла его слуха.

Фэллоу поднял глаза… Стейнер стоит в двух шагах у входа в его кабину и, упершись ладонью в пластмассовую стенку, смотрит прямо на него.

— Мило с вашей стороны навестить нас, Фэллоу.

«Фэллоу»! Сколько презрения и высокомерия. У него прямо язык отнялся.

— Ну, — говорит Стейнер, — что у вас есть для меня?

Фэллоу разевает рот. Лихорадочно ищет в своем отравленном мозгу, что бы такое привычно легкомысленное и остроумное сказать в ответ? Но только бормочет прерывающимся голосом:

— Ну… вы же помните… наследство Лейси Патни… Я уже говорил, кажется… К нам очень недружественно отнеслись в Опекунском суде… этот… как его? (Вот черт! как говорил Голдман? Стенографист или репортер?) В общем, я пока еще… Но у меня уже все в кармане!.. Осталось, ну, несколько… И увидите, получится такая бомба…

Стейнер не дослушал.

— Искренне надеюсь, Фэллоу, — с угрозой в голосе произнес он. — Искренне надеюсь.

И отошел к тем, кто делает его любимую желтую газету.

Фэллоу откинулся на спинку кресла. Он сумел выждать целую минуту, прежде чем встать и спрятать голову в плащ.

* * *

Элберта Тесковитца, по мнению Крамера да и любого обвинителя, можно было не опасаться. Он не из тех, кто способен заворожить присяжных и склонить на свою сторону, он не владеет искусством эмоционального воздействия. А что из приемов красноречия ему доступно, все равно сводит на нет его непрезентабельная наружность. Сутулый — каждую женщину, каждую хорошую мать в составе присяжных так и подмывает крикнуть: «Выпрями спину!» А выступления свои он нельзя сказать, что не готовит, наоборот, он записывает весь текст в желтый адвокатский блокнот, который лежит на столе защиты, и, прерывая речь, в него подглядывает.

— Леди и джентльмены, у подзащитного трое детей, шести, семи и девяти лет. Они находятся сейчас здесь и ждут исхода этого суда. — Тесковитц избегает называть своего клиента по имени. Если бы можно было сказать «Герберт Кантрелл», «мистер Кантрелл» или хотя бы просто «Герберт», то это бы хорошо, но Герберт даже с «Гербертом» не согласен. «Не зовите меня Герберт, — сказал он Тесковитцу при первом же знакомстве. Я вам не личный шофер. Мое имя: Герберт 92-Икс». — И в кафе-гриле «Две головы» в тот вечер сидел не какой-нибудь преступный элемент, — продолжает Тесковитц, — а трудящийся человек, у которого есть работа и семья. — Тут он вроде как впал в задумчивость, запрокинув голову, словно охваченный предощущением эпилептического припадка. — Работа и семья, — еще раз повторил он из необозримого далека. А затем вдруг повернулся на каблуке, подошел к столу защиты, изогнул чуть не пополам свой и без того согбенный торс и воззрился на желтые страницы блокнота, голова набок, будто скворец над червяком. Постояв в такой позе немыслимо долго, целую вечность, он возвратился к ложе присяжных и продолжил речь:

— У него нет агрессивных наклонностей. У него не было желания свести счеты, воспользоваться удобным случаем и отомстить. Он просто трудящийся человек, у которого есть работа и семья, и его занимало только одно, причем на полном законном основании: как оградить от опасности собственную жизнь? — Тут глаза маленького адвоката раскрылись, как фотодиафрагма, он еще раз сделал поворот кругом, подошел к столу защиты и опять стал читать в желтом блокноте. Скрючившийся над своими записями, он похож на кухонный водопроводный кран… на кран или на взъерошенного пса… Неожиданные сравнения начинают приходить в голову присяжным. Теперь они замечают разные подробности вокруг, например — слой пыли на высоких окнах судебного зала и как ее подсвечивает вечернее солнце, каждая домохозяйка в коллегии присяжных, даже самая нерадивая, думает про себя: почему никто не вымоет окна? Они думают о чем угодно — только не о речи Элберта Тесковитца и не о Герберте 92-Икс, но больше всего их занимает желтый адвокатский блокнот, им чудится, будто блокнот держит Тесковитца за тощую шею на коротком собачьем поводке. — …и сочтете моего подзащитного… невиновным.

Когда Тесковитц произнес заключительную фразу, они даже не сразу понимают, что он уже кончил. Все глаза устремлены на желтый блокнот. Присяжные ждут, что сейчас он опять дернет и пригнет Тесковитца к столу защиты. Даже Герберт 92-Икс, внимательно следящий за ходом суда, и тот глядит с недоумением. И тут в судебном зале раздается как бы тихий стон:

— Йо-хо-хо-хо-хо, — звучит из одного угла.

— Йо-хо-хо-хо-хо, — отзывается из другого.

Начинает Каминский, жирный судебный пристав, подхватывает Бруцциелли, секретарь суда, и даже судебный репортер Салливан, сидящий за стенографической машинкой у самого подножия судейского стола, тоже присоединяет свой осторожный, негромкий вздох.

Судья Ковитский как ни в чем не бывало ударяет по столу деревянным молотком и объявляет тридцатиминутный перерыв.

Ничего особенного в этом и нет. Просто в крепости наступило время выйти подогнать обоз. Так заведено. Если судебное заседание затягивается затемно, надо подгонять обозы. Это каждому понятно. Сегодня придется сидеть допоздна, так как только что закончилось выступление защиты, а судья не имеет права откладывать заседание на завтра, пока не выступила прокурорская сторона.

Поэтому объявляется перерыв, и все, кто приехал утром на своих колесах и вынужден задержаться на работе затемно, встают, спускаются вниз и идут туда, где стоят их машины. В том числе и сам судья Ковитский. Сегодня утром он приехал на собственном старом белом «понтиаке» и теперь удаляется к себе в гардеробную, чуланчик сбоку от судейского стола, сбрасывает черную мантию и, как все, идет на автостоянку.

У Крамера нет машины, а ехать домой на «дикаре» за восемь или десять долларов ему не по карману. «Дикие» такси, обычно в них за рулем недавние иммигранты из Африки, из какой-нибудь Нигерии или Сенегала, — единственные наемные экипажи, которые появляются вблизи суда в любое время суток, если, понятно, не считать тех, что привозят в Окружной центр Бронкса посетителей из Манхэттена. Но эти поднимают таблички «кончил работу», еще даже толком не затормозив, высаживают седоков и тут же во весь опор уносятся прочь. Нет, Крамер, ощущая холодок в области сердца, осознает, что сегодня ему предстоит пройти потемну пешком три квартала до станции метро на Сто шестьдесят первой улице и в ожидании поезда стоять там на платформе, которая относится к первой десятке в городе по криминогенности, и приходится только мечтать, чтобы в вагоне оказалось полно народу, тогда волки к нему не привяжутся, как к отбившемуся от стада теленку. Тут неплохую службу могут сослужить его кроссовки «Найк». Во-первых, это маскировка. В Бронксе нормальные деловые кожаные туфли на ногах у пассажира подземки сразу же выделяют его как объект для нападения. Все равно что надеть на шею дощечку с надписью: «Грабь меня». Кроссовки и пластиковый пакет в руке, по крайней мере, заставят их на минуту призадуматься, а вдруг он переодетый сыщик из Уголовного отдела, едущий после работы домой. Сыщиков, которые бы не носили кроссовок, в Бронксе давно уже нет. А во-вторых, если уж случится такое похабство, в спортивной обуви можно, по крайней мере, дать деру или, наоборот, принять бой. Обсуждать такие вещи с Коуфи и Андриутги он, конечно, не станет. На мнение Андриутги ему в общем-то наплевать, но если его запрезирает Коуфи, этого он не перенесет. Коуфи — ирландец, он лучше подставит лоб под пулю, чем будет рядиться и маскироваться в какой-то вшивой подземке.

Когда выходили присяжные, Крамер не спускал глаз с мисс Шелли Томас, она прошла мимо совсем близко — он прямо чуть ли не ощутил шелковистость ее коричневых губ, — мельком взглянула на него и чуть-чуть, еле заметно улыбнулась. Сразу же его пронзила мучительная мысль, а как она-то доберется до дому? Тут он совершенно ничего не может поделать, связан по рукам и по ногам, ведь он не вправе даже близко подойти и вступить с ней хоть в какой-то контакт. Присяжные и свидетели понятия не имеют о том, что во время вечернего перерыва судейские подгоняют обоз, да и знали бы, присяжных все равно не выпустят на улицу, пока не объявлен конец заседания.

Крамер спустился к выходу на Уолтон авеню, чтобы поразмять ноги и глотнуть свежего воздуха, а заодно и полюбоваться парадом. Слева у подъезда уже собралась группа, в том числе Ковитский и его секретарь Герсковитц. Вокруг, как проводники, — судебные приставы. Толстобрюхий, будто бочка, Каминский поднялся на цыпочки, смотрит, не спешит ли кто еще присоединиться? Автостоянка, которой пользуются служащие Окружного суда, расположена под гору по Большой Магистрали на углу Сто шестьдесят первой улицы. Там целый квартал занимает котлован, вырытый для какого-то неосуществившегося строительства, и на дне этого котлована как раз и устроена стоянка.

Все собрались. Впереди — Каминский, замыкает строй другой пристав, у обоих на бедре револьверы 38-го калибра. Маленький отряд храбро вступил на индейскую территорию. Время — 5.45, на Уолтон авеню все спокойно. В Бронксе вообще не бывает заметных часов-пик. Под самыми стенами крепости, перпендикулярно к тротуару, десять парковочных мест предназначены только для Эйба Вейсса, Луиса Мастрояни и остальных носителей высшей власти Бронкса. Когда они отсутствуют, охрана ставит на соответствующие полосы асфальта специальные знаки — красные светящиеся конусы. Вейсс еще не уехал — вот его машина, и вон еще одна, Крамер не знает чья. А остальные места все свободны. Крамер расхаживает взад-вперед по тротуару, руки в карманах, голова опущена, и обдумывает свою заключительную речь. Он здесь выступает от лица единственного участника этого процесса, который не может высказаться за себя сам, а именно от лица жертвы, от лица убитого Нестора Кабрильо, уважаемого отца семейства и уважаемого жителя своего района. Ну и так далее, нечего и голову ломать. Но сегодня просто убедительных доводов мало, сегодня бери выше — он должен произвести впечатление на нее, довести ее до слез, до содроганья, или пусть у нее хотя бы займется дух от пьянящего глотка уголовного воздуха Бронкса, где ведет борьбу с преступностью молодой прокурорский помощник, у которого есть дар красноречия, есть мужественный характер и вон какая мускулистая шея. И Крамер продолжает расхаживать по тротуару перед подъездом крепости со стороны Уолтон авеню, готовя неотвратимую расплату Герберту 92-Икс и то и дело напрягая грудинно-ключичную мышцу, а перед его внутренним взором витает образ девушки с коричневой помадой на губах.

Но вот появляются первые автомашины. Ковитский в своем старинном «понтиаке-бонневиле», похожем на большую белую лодку. Аккуратно заводит его на одно из резервированных мест. Трык! Открывается тяжелая древняя дверца, и из «понтиака» вылезает неприметный лысый человечек в сером костюме очень среднего качества. Следом подъезжает Бруцциелли в спортивном японском автомобильчике и вываливается на мостовую. Потом Мел Герсковитц и Салливан, судебный репортер. За ними Тесковитц в новом «бьюике-регале». Вот черт, думает Крамер. Вон даже Эл Тесковитц в состоянии купить себе автомобиль. Даже он, адвокат низшего разряда из Бюро бесплатной юридической помощи! А я изволь возвращаться домой на метро! Скоро уже почти все места у самого здания Окружного суда со стороны Уолтон авеню заняты машинами служащих. Последним подъезжает сам Каминский, с ним в машине — второй пристав. Они выходят, и Каминский, заметив Крамера, с дружеской ухмылкой выпевает:

— Йо-о-о-ох!

— Йо-хо-хо-хо! — отзывается Крамер.

Обозный сигнал. Его подавал пионерам-переселенцам Джон Уэйн, герой и главный проводник, сообщая, что путь свободен и можно сдвигать фургоны. Здесь индейская земля и бандитская территория, и наступила пора составлять на ночь фургоны в круг. А если кто думает, что сможет после наступления темноты пройтись пешочком за два квартала от Гибралтара до дневного места парковки и оттуда спокойно приехать на машине к маме, братцу и сестренке, тот просто играет в очко со смертью.

* * *

Ближе к вечеру Шерману позвонила секретарша Арнольда Парча и передала, что Парч хочет его видеть. Парч носит звание вице-президента фирмы, но он не из тех, кто по всякому поводу отрывает людей от работы и требует к себе в кабинет.

Кабинет у него, естественно, поменьше, чем у Лопвитца, но и в его западное окно тоже открывается великолепный вид на Гудзон и джерсийский берег. В противоположность антикварным пристрастиям Лопвитца, у Парча обстановка модерная и на стенах висят большие современные картины наподобие тех, какими увлекаются Мария и ее супруг.

Неизменно улыбчивый Парч с улыбкой указывает Шерману на мягкое серое кресло, такое обтекаемое и низкое — ну просто всплывающая субмарина, Шерман садится и словно погружается ниже пола. Парч усаживается напротив в другое такое же. Перед глазами у Шермана — ноги, свои и Парча. Подбородок Парча — на уровне колен.

— Шерман, — произносит над коленями улыбающийся вице-президент, — мне только что звонил Оскар Сьюдер из Коламбуса, Огайо. Он расстроен из-за облигаций «Юнайтед Фрэгранс».

Шерман изумился, хотел было вскинуть голову, но в таком положении это невозможно.

— Да? И даже позвонил вам? Что же он сказал?

— Сказал, что вы вчера продали ему три миллиона по сто два. И советовали поторопиться с заключением сделки, потому что они подымаются. А сегодня утром они упали до ста.

— Номинал! Не может быть!

— Факт. И продолжают идти вниз. «Стэндард и Пур» уже перенесли их из списка «А-два» в список «В-три».

— Не может быть… просто быть не может, Арнольд! Я позавчера увидел, что они спустились со 103 до 102,5, справился в Отделе анализа, и все было в порядке. Вчера они спустились до 102, потом до 101 7/8 но потом снова поднялись до 102. Я подумал, что они привлекли внимание других покупщиков, и позвонил Оскару. Они шли вверх. При 102 выходила очень выгодная сделка. Оскар искал что-нибудь больше девяти, а тут выходило 9,75, почти 10, «А-два».

— Но вчера, перед тем как покупать их для Оскара, вы справились в Отделе анализа?

— Нет, но они и после моей покупки еще поднялись на одну восьмую. Они шли вверх. Я просто поражен. Номинал! Невероятно!

— Послушайте, Шерман. — Парч уже перестал улыбаться. — Вы что, не понимаете, что произошло? Кто-то у Саломона вас морочил. У них на руках скопилось слишком много облигаций «Юнайтед Фрэг.», и уже готовился новый отчет «Стэндарда и Пура», вот они и устроили представление. Сначала, два дня назад, опустили цену и ждали, не клюнет ли. Потом немного подняли, словно бы пошли сделки. Потом вчера снова опустили и снова приподняли. Ну, а когда вы потеребили наживку, основательно потеребили, они снова подняли цену, может, вы второй раз клюнете. Никто, кроме вас и Солли, на рынок не выходил, Шерман! Только вы вдвоем. И они вас заморочили. Теперь Оскар потерял 60000 долларов и получил на руки три миллиона облигаций из списка «В-три», которые ему совсем ни к чему.

Ужасная, ослепительная вспышка. Ну конечно, так оно все и было! Он попался на удочку как самый жалкий любитель. И подвел не кого-нибудь, а как раз Оскара Сьюдера! А ведь он рассчитывал на него, когда планировал операцию «Жискар». Правда, только на десять миллионов из шестисот, но теперь эти десять миллионов придется добывать еще где-то…

— Прямо не знаю, что сказать, — вздохнул Шерман. — Вы абсолютно правы. Я свалял дурака. — Он почувствовал, что «свалял дурака» звучит слишком безобидно. — Совершил идиотскую ошибку, Арнольд. Мог бы сообразить. — Он покачал головой. — Надо же. Подвел Оскара. Может, мне ему позвонить?

— Пока не советую. Он сильно разозлился. Спрашивал, знали ли вы или кто-нибудь еще у нас тут о новом отчете «Стэндарда и Пура»? Я сказал, что нет, я же понимал, что вы не стали бы хитрить с Оскаром. Но на самом деле в Отделе анализа уже было известно. Вам следовало справиться у них, Шерман. Три миллиона, знаете ли…

Парч уже опять улыбался, прощая Шермана. Такие объяснения ему явно и самому не по вкусу.

— Ну ладно. С кем не случается. Но вы у нас лучший сотрудник, Шерман. — И высоко вздернул брови, как бы говоря: «Так что сами понимаете…»

Парч воздвигся из кресла. Шерман тоже. Парч, все еще смущенный, протянул руку, Шерман ее потряс.

— О'кей. Идите и задайте им жару! — заключил Парч и широко, но довольно кисло улыбнулся.

* * *

Когда Крамер поднялся из-за стола обвинения, чтобы произнести свою речь, расстояние между ним и Гербертом 92-Икс, сидящим за столом защиты, составляло каких-нибудь двадцать футов, не больше. Но Крамер уже сделал несколько шагов в его сторону, и все присутствующие смутно ощутили, что надвигается нечто необычное. Если этот Тесковитц все же сумел заронить в сердцах присяжных какую-то жалость к своему подзащитному, то Крамер сейчас разнесет ее в куски.

— Мы выслушали тут кое-что про личную жизнь Герберта 92-Икс, — начал Крамер, обращаясь к присяжным, — и сам Герберт 92-Икс сидит в этом зале. — В отличие от Тесковитца, Крамер вставлял имя «Герберт 92-Икс» чуть не в каждую фразу, словно речь идет о каком-то роботе из научно-фантастической книжки. Тут он повернулся, наклонился и заглянул подсудимому в лицо. — Да, вот он, Герберт 92-Икс… живой и здоровый!.. полный сил!, готовый вернуться на улицы, к жизни по обычаям Герберта 92-Икс, включая обычай носить при себе… противозаконно, тайно, незарегистрированный револьвер тридцать восьмого калибра!

Крамер пристально смотрит на Герберта 92-Икс и с трех шагов бросает ему в лицо раздельные слова, словно готов лично, своими руками лишить этого человека здоровья, сил и возможности вернуться к прежней жизни, к жизни вообще. Но Герберт тоже не робкого десятка. Он встречает взгляд Крамера хладнокровной усмешкой, словно бы говоря: «Болтай, болтай, молокосос, вот я сейчас досчитаю до десяти и тебя раздавлю». Присяжным — ей — кажется, что стоит подсудимому только протянуть руку и он схватит Крамера за горло, что он уже изготовился!.. Крамера это не смущает. На его стороне три судебных пристава, все трое в отличном настроении из-за сверхурочных, которые им причитаются за сегодняшнюю вечернюю работу. Так что пусть Герберт в своем арабском одеянии сколько угодно смотрит на него свирепым взором, чем свирепее, тем лучше для обвинения. И чем сильнее трепещет мисс Шелли Томас, тем глубже западет ей в душу образ бесстрашного молодого обвинителя!

Единственный, кто ошарашен, это Тесковитц. Он сидит и медленно вращает из стороны в сторону головой, как газонный опрыскиватель. Он не верит собственным глазам. Если Крамер так чехвостит Герберта по какому-то дерьмовому обвинению, что же будет, когда у него на руках окажется настоящий убийца?

— Так вот, леди и джентльмены, — говорит Крамер, снова поворачиваясь к присяжным, но оставаясь в опасной близи от Герберта, — мой долг выступить перед вами от лица того, кого нет в этом зале, потому что его сразила насмерть пуля, выпущенная из револьвера человеком, которого он никогда до этого в глаза не видел, Гербертом 92-Икс. Я хотел бы напомнить вам, что речь идет не о жизни Герберта 92-Икс, а о смерти Нестора Кабрильо, хорошего человека, жителя Бронкса, хорошего мужа, хорошего отца… пятерых детей… погибшего в расцвете лет из-за того, что Герберт 92-Икс почему-то возомнил себя вправе вести дела, имея при себе незарегистрированный, незаконный пистолет тридцать восьмого калибра…

Произнося речь, Крамер смотрит по очереди на каждого присяжного. Но, закругляя период за периодом, он обязательно всякий раз взглядывает на нее. Она сидит во втором ряду, предпоследняя слева, так что это не вполне удобно и, по-видимому, всем заметно. Но ведь жизнь коротка. И боже ты мой! — какое безупречно прекрасное белое личико! какая роскошная корона волос! какие прелестные губы, накрашенные коричневой помадой! И какой восхищенный блеск уже появился в ее огромных карих глазах! Мисс Шелли Томас уже одурманена, опьянена криминальным дыханием Бронкса.

* * *

С тротуара Питер Фэллоу смотрит, как мимо по Вест-стрит катят лимузины и такси. Господи милосердный! Как бы ему хотелось сейчас забраться в такси, заснуть на заднем сиденье и проспать до самого «Лестера»… Да что это он? О чем думает? Никакого «Лестера» и больше ни единой капли алкоголя. Сегодня он поедет прямо домой. Уже темнеет. Чего бы он не дал сейчас за такси!.. Забраться бы, заснуть и приехать прямо домой… Но за такси пришлось бы уплатить долларов девять-десять, а у него до ближайшей получки, то есть на неделю, не осталось и семидесяти пяти долларов, при том что в Нью-Йорке семьдесят пять долларов — совершенный пустяк, призрак, прихоть — раз чихнуть, щелкнуть пальцами. Он стоит и наблюдает за центральным подъездом здания редакции, обшарпанной конструктивистской башни 20-х годов, — не появится ли кто знакомый, американец какой-нибудь, с кем можно вместе поехать на такси. Хитрость в том, чтобы выяснить, куда надо американцу, а потом сказать, что тебе в ту же сторону, только квартала на четыре ближе. В такой ситуации ни один американец на наберется наглости спросить с тебя денег.

Вот вышел американец по имени Кен Гудрич, он заведует в «Сити лайт» Отделом маркетинга, что бы это ни значило — «маркетинг». За последние два месяца Фэллоу уже дважды подсаживался к Гудричу, и второй раз радушие Гудрича, которому предоставлялась возможность попутной беседы с англичанином, разительно убавилось, разительно. Нет, лучше не рисковать. Фэллоу препоясал чресла и отправился пешком за восемь кварталов до Сити-Холла, где можно будет сесть в подземку.

Эта старая часть южного Манхэттена вечерами моментально пустеет, и, топая по сумеречной улице, Фэллоу все больше и больше исполнялся жалости к самому себе. Есть хоть у него в кармане жетончик на подземку? Жетончик нашелся, а заодно всплыло неприятное воспоминание. Два дня назад в «Лестере» он полез в карман, чтобы отдать Тони Моссу четвертак за телефонный разговор — хотел сделать широкий жест, потому что о нем уже пошла слава как о прихлебателе даже среди своих, — вытащил из кармана горсть мелочи, и там, среди гривенников, четвертаков, центов и пятицентовиков, были два жетона на подземку. Ему показалось, что все за столом их заметили. А уж Тони-то Мосс заметил, это точно.

Фэллоу не опасался ездить на нью-йоркском метро. Он считал себя парнем крепким, да и сколько он ездил, никаких неприятных столкновений у него в подземке не было. Но что действительно внушало ему страх, и самый настоящий, это — нищета, убожество. Когда спускаешься по лестнице на станцию «Сити-Холл» в толпе смуглых, бедно одетых людей, то кажется, что добровольно сходишь в подземную темницу, и притом очень шумную и грязную темницу. Всюду, куда ни посмотришь, закопченные стены, черные решетчатые перегородки, клетка на клетке, кошмарные видения, мелькающие сквозь черные прутья решеток. Всякий раз как у платформы останавливается поезд, слышишь душераздирающий металлический скрежет, словно титаническим мощным рычагом раздирается по косточкам чей-то великанский стальной скелет. Почему в этой возмутительно богатой стране, где столько тучных сокровищ, где такое возмутительно большое значение придается земным благам, не могут построить нормальное, тихое, приличное метро, чтобы не противно было смотреть, как в Лондоне, например? А все потому, что американцы — вроде малых детей. Раз под землей, то уже как бы и не видно.

В это время суток в поезде нашлось и свободное сиденье, если можно считать сиденьем участок узкой пластиковой скамьи. Перед глазами на противоположной стенке — обычные настенные рисунки, надписи и разводы, и обычные пассажиры в серой и коричневой бедной одежде и в неизменных кроссовках. Выделяется только одна пара — мужчина и мальчик. Мужчине за сорок, невысокий и плотный, в хорошем дорогом костюме серого цвета в редкую белую полосу, в белой крахмальной рубашке и вполне скромном — для американца — галстуке. На ногах у него тоже хорошие, дорогие, до блеска начищенные черные ботинки. Американцы сплошь и рядом носят с приличным костюмом грубые, нечищеные башмаки на толстой подошве, совершенно разрушая ансамбль. (Ноги свои они обычно не видят и, опять же как малые дети, считают, что обувь — это не важно.) Между ботинками у него стоит дорогой кожаный «дипломат». Мужчина наклонился вбок и разговаривает с мальчиком лет восьми-девяти.

На мальчике — синяя школьная курточка, белая рубашка с пуговками на уголках воротничка, полосатый галстучек. Что-то объясняя ребенку прямо на ухо, мужчина обводит взглядом вагон, указывает правой рукой. Наверно, работает на Уолл-стрит, думает Фэллоу, и пригласил к себе в офис сынишку, а теперь катает его на метро и знакомит со страшными тайнами этой темницы на колесах.

Фэллоу задумался, глядя на них, а поезд набрал скорость и несется с воем, мерно покачиваясь. Фэллоу вспоминает собственного отца. Бедный маленький человек — вот итог всей его жизни, скромный неудачник, родивший единственного сына-опору по имени Питер и прозябающий в своем бутафорском богемном мирке в старом домишке в Кентербери. Ну, а я? — думает Фэллоу, сидя в этой катящейся подземной темнице в этом полоумном городе в этой сумасшедшей стране. Как хочется выпить, ах, как хочется выпить! Снова нахлынула волна отчаяния… Он поглядел на свои обшлага. Лоснятся, это заметно даже при таком тусклом свете. Он скатился еще ниже… ниже богемы… В голову сам собой просится убийственный эпитет: «потрепанный».

Станция метро на углу Лексингтон авеню и Семьдесят седьмой улицы находится в опасной близости от «Лестера». Впрочем, это не имеет значения. Питер Фэллоу больше не играет в эти игры. Он поднялся по лестнице, вышел на тротуар. Совсем стемнело. Он стал вспоминать, как сейчас в «Лестере», — просто чтобы доказать себе собственную решимость. Мореное дерево, матовые стеклянные абажуры, освещенный задник стойки, ряды бутылок залиты светом, народ толпится, уютный гомон голосов… английских голосов… Может быть, если бы он зашел просто выпить газировки с апельсиновым соком и на протяжении пятнадцати минут послушать английскую речь… Нет! Надо быть твердым.

Он уже у входа в «Лестер». На непосвященный взгляд, это обычное уютное бистро или кафе, каких полно в Ист-Сайде. Сквозь ромбики стекол в окнах видны милые, симпатичные лица над столиками, милые, уютные, белые лица, освещенные розовым светом ламп. Решено! Он нуждается в утешении, в газированной воде с апельсиновым соком и в звуках английской речи.

Когда входишь в «Лестер» с Лексингтон авеню, сразу попадаешь в зал, где стоят столики, покрытые скатертями в красную шашечку, действительно как в бистро. Сбоку вдоль стены расположена длинная стойка с медной подножкой. Дальше — дверь ведет в зал поменьше. В нем у окна, выходящего на Лексингтон авеню, стоит стол, за которым при желании могут поместиться человек восемь или даже десять добрых друзей. По негласному обычаю, этот стол считается английским, здесь своего рода клуб, и сюда по вечерам и даже на исходе дня собираются «бритты», члены лондонского модного света, временно проживающие в Нью-Йорке, заходят и уходят, только пропустят стаканчик-другой и… ну и послушают английские голоса.

Голоса! Уютный гомон голосов уже стоял в зале, когда Фэллоу туда вошел.

— Хелло, Питер!

Это Бенни Грильо, американец, среди толпящихся у стойки. Парень он занятный и держится по-дружески, но Фэллоу на сегодня сыт Америкой по горло. Он улыбается, кричит в ответ: «Хелло, Бенни!» — и проходит в маленький зал.

За английским столом — Тони Мосс, и Каролина Хефтшенк, и Алекс Бритт-Уидерс, которому принадлежит «Лестер», и Сент-Джон Томас, директор музея, а заодно, подтихую, и агент по продаже картин; и его сердечный друг Билли Кортес, венецианец, который учился в Оксфорде и считай все равно что англичанин; и Рейчел Лэмпвик, одна из двух дочерей лорда Лэмпвика, которых папаша содержит в Штатах; и Ник Стоппинг, газетчик-марксист, вернее сказать — сталинист, зарабатывающий на жизнь льстивыми статьями из жизни богатых для «Дома и сада», «Искусства и антиквариата» и «Знатока». Судя по количеству бутылок и стаканов, сидят уже давно и скоро начнут искать, кто бы сегодня за них расплатился, если, конечно, Алекс Бритт-Уидерс, хозяин… но нет, Алекс счет не забывает.

Фэллоу присаживается и объявляет, что начал новую жизнь и пусть ему подадут только газировку с апельсиновым соком. Тони Мосс сразу поинтересовался, как это понимать: он бросает пить или платить? Фэллоу на Тони не обиделся, он ему симпатизирует, поэтому он со смехом отвечает, что сегодня о деньгах вообще речи нет, поскольку с ними за столом — сам их щедрый хозяин Алекс. Алекс ответил: «Только не твой». Каролина Хефтшенк сказала, что Алекс оскорбил Питера в его лучших чувствах, и Фэллоу подтвердил, что так оно и есть, а посему он вынужден изменить свое решение. Пусть официант принесет ему водочный коктейль «Саутсайд». Все рассмеялись, потому что это намек на Эшера Херцфелда, американца, наследника миллионного дела «Херцфелдовское стекло», который вчера закатил Алексу страшный скандал из-за того, что для него не нашлось столика. Этот Херцфелд всегда доводит до исступления официантов и барменов — заказывает водочный коктейль «Саутсайд», чудовищный американский напиток, который смешивают с добавлением мяты, а потом жалуется, что мята-де несвежая. За столом пошли анекдоты про Херцфелда. Сент-Джон Томас высоким, писклявым голосом рассказывает, как обедал у Херцфелда дома на Пятой авеню и Херцфелд счел необходимым перезнакомить гостей и свою прислугу из четырех человек, чем смутил прислугу и раздражил гостей. Сент-Джон собственными ушами слышал, как молодой лакей-южноамериканец сказал: «Тогда, может, пойдем все пообедаем у меня?» — и гораздо веселее бы провели, он считает, вечер. «Ну еще бы, — ревниво говорит Билли Кортес. — И ты, конечно, уже успел с тех пор воспользоваться его приглашением. Видел я его, такой прыщавый пуэрториканец». «Не пуэрториканец, — спорит Сент-Джон. — Перуанец. И не прыщавый». За столом переходят к дежурной теме: домашние нравы американцев. Американцы страдают извращенным комплексом вины и поэтому всегда знакомят гостей со своими слугами, особенно «люди вроде Херцфелда» — таково мнение Рейчел Лэмпвик. Потом говорят о женах, об американских женах, которые деспотически командуют мужьями. Ник Стоппинг говорит, что открыл причину, по которой бизнесмены Нью-Йорка устраивают себе такой длинный обеденный перерыв. Это единственное время, когда они могут улизнуть от жен на любовное свидание. Он собирается для «Ярмарки тщеславия» написать статью «Секс в полдень». Тут официант и вправду принес Питеру Фэллоу коктейль «Саутсайд», и он среди общего веселья, тостов и сетований на то, что мята явно подвяла, выпивает один стакан и заказывает второй. Очень вкусный напиток, между прочим. Алекс их покидает и идет проверить, как обстоят дела в большом зале, а в это время появляется Джони Робертсон, художественный критик, и рассказывает смешную историю, как вчера один американец на открытии выставки Тьеполо упорно называл итальянского посла и его супругу по имени. А Рейчел Лэмпвик кстати рассказала, что когда одного американца познакомили с ее отцом и сказали: «Это — лорд Лэмпвик», тот ответил: «Привет, Ллойд!» Однако американские университетские профессора очень болезненно реагируют, если забудешь назвать их «доктор», заметил Сент-Джон, Каролина Хефтшенк выразила недоумение, почему американцы пишут обратный адрес обязательно на лицевой стороне конверта, Фэллоу заказал еще один «Саутсайд», а Тони с Каролиной предложили откупорить еще одну бутылку вина. Фэллоу высказал мысль, что пусть бы янки называли его по имени, это бы ладно, но зачем они делают из него уменьшительное «Пит»? У них в «Сити лайт» все янки зовут его «Пит», а Найджела Стрингфеллоу — «Найдж», и еще они носят псевдополковые галстуки, которые за версту бросаются в глаза, так что стоит ему увидеть издалека такой вопиющий галстук, как у него сразу же включается условный рефлекс, и он уже с дрожью ожидает, что сейчас его назовут Пит. Тут Ник Стоппинг стал рассказывать, как он был на днях на обеде у Строппа из Инвестиционного банка, в квартире на Парк авеню, и четырехлетняя дочка Строппа от второго брака явилась в столовую, везя на веревочке тележку, а в тележке — свежий кусок человеческого кала, да-да, кала, ее собственного, будем надеяться, и она с ним трижды объехала вокруг стола, а мамаша с папашей только улыбались и качали головами. За этим рассказом никаких комментариев не последовало — кто же не знает, что янки во всем слащаво потакают своим детям? Фэллоу заказал еще один водочный коктейль «Саутсайд» и выпил за здоровье отсутствующего Эшера Херцфелда, а потом заказали выпивку на всех.

Тут до Фэллоу начинает доходить, что он уже назаказывал выпивки на двадцать долларов, каковые двадцать долларов он отнюдь не намерен платить из своего кармана. Словно связанные коллективным подсознанием по Юнгу, Фэллоу, Сент-Джон, Ник и Тони одновременно осознают, что пора ловить на крючок карася. Но кто будет этим карасем?

В конце концов Тони первый кричит «Хелло, Эд!» И с самой сердечной улыбкой машет рукой, подманивая к столу долговязого американца. Американец хорошо одет и вполне недурен собой, у него аристократические черты и нежные, гладкие, розовые, покрытые пушком щеки, как два персика.

— Эд, я хочу вас познакомить с Каролиной Хефтшенк. Каролина, это мой добрый приятель Эд Фиск.

Следуют одно за другим приветствия — Тони знакомит молодого американца со всеми, кто сидит за столом. Затем он провозглашает:

— Эд — это принц Гарлемский.

— Да будет вам, — смущается мистер Эд Фиск.

— Истинная правда! — настаивает Тони. — Эд — единственный известный мне человек, который может исходить Гарлем вдоль и поперек, из конца в конец, по магистралям и переулкам, явиться куда ему вздумается, хоть в хоромы, хоть в лачуги, хоть во дворцы, хоть в притоны, в любое время дня и ночи, и всюду встретить самый радушный прием.

— Тони, вы страшно преувеличиваете, — возражает мистер Эд Фиск и краснеет, но при этом и польщенно улыбается, давая понять, что преувеличение не так уж далеко от истины.

Его усаживают за стол и спрашивают, что он будет пить. Он заказывает.

— Ну, что новенького в Гарлеме, Эд?

Мистер Эд Фиск краснеет еще пуще и признается, что как раз сегодня был в Гарлеме. Имен он не называет, но у него состоялась встреча с одним субъектом, к которому он приехал с щекотливым поручением: вырвать долг в довольно круглую сумму — триста пятьдесят тысяч долларов. Рассказывает он сбивчиво, с заминками, потому что старательно обходит вопрос расовой принадлежности «субъекта», а также и происхождения денег. Но англичане смотрят ему в рот и восторженно ловят каждое слово, как будто он самый лучший рассказчик, какого им довелось услышать в Новом Свете. Они ухмыляются, они покатываются со смеху и хором подхватывают концы фраз — ну прямо мюзикл Гилберта и Салливана! Мистер Эд Фиск распаляется, говорит все увереннее и свободнее. Выпитый стаканчик сделал свое дело. Фиск не скупясь пускается в самые драгоценные и пикантные гарлемские подробности. А его окружают такие приветливые английские лица! Сияют улыбки. Умеют же люди ценить дар непринужденной беседы! Он щедро, не глядя, заказывает выпивку на всех, Фэллоу получает еще один коктейль «Саутсайд», а американец рассказывает про зловещего верзилу по прозвищу Красавчик, у которого одна большая золотая серьга в ухе, — ну настоящий пират!

Англичане осушили свои стаканы и один за другим уходят, первый — Тони, потом Каролина, за Каролиной Рейчел, за ней Джони Робертсон, за ним Ник Стоппинг. Когда и Фэллоу, извинившись тихой скороговоркой, поднялся и вышел, за столом остались только Сент-Джон Томас с Билли Кортесом, и Билли тянул Сент-Джона за рукав, так как в восхищении, с которым его друг внимал этому богатому пупсику с нежным, как персик, лицом, он уловил определенную толику неподдельности.

На улице Фэллоу представил себе, счет на какую сумму сейчас подадут молодому мистеру Фиску, и в темноте блаженно, пьяно ухмыльнулся. Под две сотни подлетит. Ничего, заплатит, бедный карасик, и не пикнет.

Ох уж эти янки. С ума сойти.

Осталось только разрешить проблему ужина. Ужин в «Лестере», даже без вина, это самое малое — сорок долларов с носа.

Фэллоу плетется к телефонной будке на углу. Есть, например, такой Боб Бауле, редактор одного американского журнала. Должно сработать… Конечно, его костлявая сожительница, Мона как там ее, труднопереносима, даже когда молчит. Но ничего в жизни не дается даром.

Он входит в будку, опускает четвертак. Если повезет, то через какой-нибудь час он уже снова очутится в «Лестере» и будет есть свое любимое блюдо — пулярку «Вожделение», которая особенно хороша с красным вином. Ему больше всего нравится «Вье Галюш», французское, в бутылке с занятным таким горлышком.

8

Уголовное дело

За рулем — ирландский детектив Мартин, рядом с ним — его напарник, еврейский детектив Гольдберг, а Крамер на заднем сиденье и ровно посредине, так что ему виден спидометр. Едут по скоростному шоссе Майора Дигана в сторону Гарлема на приличной ирландской скорости шестьдесят пять миль в час.

Для Крамера Мартин — прежде всего типичный ирландец. Он вспомнил, где увидел его в первый раз. Это было вскоре после его поступления на работу в Особо опасный отдел. Его направили на место преступления на Сто пятьдесят вторую улицу Ист-Сайда, где в автомобиле, на заднем сиденье, был застрелен человек. Автомобиль оказался «кадиллак седан де Билль». Одна задняя дверца была распахнута, и возле нее стоял следователь, небольшого росточка, поджарый и легкий, голова на тонкой шее, слегка асимметричное, худое лицо и глаза добермана пинчера. Следователь Мартин. Следователь Мартин при его появлении тороватым жестом метрдотеля указал на внутренность машины, Крамер заглянул, и зрелище, которое ему представилось, оказалось таким, что слова «застрелен на заднем сиденье автомобиля» даже отдаленно не могли выразить этой жути. Убитый был тучный мужчина в пестро-клетчатом пиджаке. Он сидел в машине, обеими руками держась за колени, будто вздергивая штанины, чтоб не помялась стрелка. А под подбородком у него ярко алело нечто вроде кумачового нагрудника. И не было двух третей головы. А заднее стекло «кадиллака» было заляпано, будто кто-то швырнул в окно томатную пиццу. Алый нагрудник — это была артериальная кровь, выхлеставшая фонтаном из разорванной шеи. «Черт! — отшатнулся Крамер. — Видал? Надо же!.. Полная машина кровищи!» На что Мартин ответил: «Ну испортили, к ядреной матери, денек человеку». Крамеру сначала послышалось в этой реплике осуждение: нечего было расклеиваться. Но потом он понял, что Мартину только того и надо — велика ли радость угощать новичка крепким кровавым вином бронкского разлива, если человек даже не расклеивается? С тех пор Крамер старался по мере возможности на месте преступления держаться по-ирландски.

Напарник Мартина Гольдберг был в два раза крупнее, здоровенный такой окорок, на голове — шапка курчавых волос, под носом — усы с обвислыми концами по углам рта, могучая шея. Мартины бывают ирландцы, а бывают евреи. Как Крамеры бывают евреи, а бывают немцы. Но за всю историю человечества не было Гольдберга — нееврея. За исключением разве что вот этого. Похоже, что, работая на пару с Мартином, он успел тоже переродиться в ирландца.

Мартин за рулем слегка повернул голову, обращаясь к Крамеру, сидящему сзади:

— Я поверить себе не могу, что еду в Гарлем слушать эту задницу. Добро бы еще по агентурной наводке, это бы другое дело. Но как он, сука, сумел дотянуться до Вейсса?

— Понятия не имею, — равнодушно пожал плечами Крамер, показывая этим тоном, что он тоже свой малый и тертый калач и понимает, что дело, по которому их послали, — типичная бодяга. А в действительности он все еще переживает вчерашний триумф. Герберт 92-Икс был повергнут. А Шелли Томас взошла в зенит, ослепительная, как солнце. — Вроде бы Бэкон позвонил Джозефу Ленарду. Знаете Ленарда? Черный депутат.

Он сразу же почувствовал, что для разговора с Мартином и Гольдбергом «черный» звучит чересчур деликатно, интеллигентно, чересчур либерально. Но никакого другого слова употребить не решился.

— Угу, знаю, — отвечает Мартин. — Тоже тот еще тип.

— Я только так говорю, предположительно, — объясняет Крамер. — У Вейсса выборы в ноябре, и если Ленард попросит оказать ему любезность, он ему окажет любезность. Ему нужна, он считает, поддержка черных. На предварительных выборах против него баллотируется Сантьяго, пуэрториканец.

Гольдберг презрительно фыркнул.

— Мне нравится, как они говорят: «поддержка». Можно подумать, там существует какая-то организация. Просто смех один. В Бронксе не умеют организовать даже чашку кофе. И то же самое в Бедфорд-Стайвесенте. Я работал в Бронксе, в Бедфорд-Стайвесенте и в Гарлеме. В Гарлеме немного все же больше соображают. В Гарлеме если взять какого-нибудь охламона и сказать: «Слушай, можно сделать вот так, а можно эдак, так отделаешься дешево, а эдак — попотеешь, решай сам», они хотя бы поймут, о чем речь. А в Бронксе и Бедфорд-Стайвесенте и думать не моги. Бед-Стай хуже всего. Там ты с самого начала по уши в дерьме. Точно, Марти?

— Угу, — безразличным тоном отвечает Мартин. Хотя Гольдберг и пользовался неопределенно-личными оборотами, но Мартин не склонен обсуждать полицейские проблемы. — Значит, Бэкон позвонил Ленарду, а Ленард позвонил Вейссу. И что дальше?

— Мать этого парнишки Лэмба, она работает на Бэкона или раньше работала, — объясняет, что знает, Крамер. — Она заявила, что располагает сведениями о том, как было дело с ее сыном, но у нее на руках ворох штрафных автомобильных талонов, и уже выписан на нее ордер, поэтому она не решается идти в полицию. Ну и сговорились: Вейсс аннулирует ордер и назначает ей рассрочку на оплату штрафов, а она передает нам сведения, но только непременно в присутствии Бэкона.

— И Вейсс на это идет.

— Именно.

— Красота.

— Вы же знаете Вейсса, — говорит Крамер. — У него одно на уме: что он — еврей и должен переизбираться в округе, где население на семьдесят процентов — негры и пуэрториканцы.

— У вас имели когда-нибудь дело с этим Бэконом? — спрашивает Гольдберг.

— Нет.

— Лучше сними часы, перед тем как зайти в помещение. Этот хрен собачий — паразит и вор.

— Я об этом и думаю, Дейви, — говорит Мартин. — Где тут денежный интерес? Непонятно. Но что в основе — корысть, это как пить дать. — И спрашивает у Крамера:

— Не приходилось слышать про Коалицию по трудоустройству «Открытые двери»?

— А как же.

— Тоже Бэкона затея. Заявляются в рестораны и требуют рабочие места для меньшинств. Посмотрел бы ты, какую хренову свалку они устроили на Ган-Хиллроуд. Там в долбаном ресторане и так ни одной белой рожи. Непонятно, о каких меньшинствах они хлопочут, разве что о своих амбалах с обрезками железной трубы в руке, тоже меньшинство, так сказать.

Крамер не уверен, можно ли считать слово «амбалы» расистским термином. Но все-таки до такой степени уподобиться ирландцу он не решается.

— Ну и где тут у них корысть?

— Как где? Для них это деньги. Если бы директор сказал: «Да-да, пожалуйста, нам как раз нужны работники, можем взять вас», они на него посмотрят, как на сумасшедшего. Им только нужно, чтобы им платили. И то же самое — «Антидиффамационная лига Третьего мира». Эта шайка собирается на Бродвее и по разным поводам подымает страшный крик. Тоже Бэкон ими заправляет. Такой душка.

— Но эта Коалиция по трудоустройству «Открытые двери», у них же до драк дело доходит, — говорит Крамер.

— Да хрен же доходит. Одно кино, — бурчит Гольдберг.

— Если это притворство, то непонятно зачем. Ведь их убить могут.

— Надо их видеть, чтоб понять, — пожимает плечами Мартин. — Эти сдвинутые выродки готовы за так устраивать с утра до ночи драки и поножовщину. А уж если им кто отвалит за это доллар-другой, и подавно.

— Помнишь того, что с трубой на тебя набросился, Марти?

— Еще бы не помнить. Он мне, сволочь, по ночам снится. Здоровенный такой верзила, и золотая серьга из уха свисает вот так. — Он складывает кольцо из большого и указательного пальцев и приставляет к правой мочке.

Насколько всему этому верить, Крамер толком не знает. Он когда-то читал одну статью в «Голосе Гринич-Виллидж», где Бэкон подавался как «уличный социалист», негритянский народный политик, который своим умом дошел до разоблачения оков капитализма и сам сообразил, как действовать, чтобы добиться прав для черных. Вообще Крамер левым движением не увлекался. И его отец тоже. Однако в родительском доме, где Ларри рос, слово «социалист» имело религиозные обертоны — как «Масада» или «3елот». В этом понятии было что-то еврейское. Пусть социалист совсем заврался, пусть он жесток и мстителен, все равно где-то в нем есть искра божьего света, отблеск Яхве. Может быть, то, чем занимается Бэкон, — обман и вымогательство. А может быть, и нет. В каком-то смысле все рабочее движение с самого начала — одно сплошное вымогательство. Что такое забастовка, как не вымогательство под высказанной или молчаливой угрозой насилия? В доме Крамеров к рабочему движению отношение было тоже слегка религиозное. Профсоюзы были вроде восстания зелотов против злодейской силы гоев. Крамер-отец, капиталист в душе и типичный прислужник капиталистов в реальной жизни, никогда не состоял ни в одном профсоюзе и на членов профсоюзов смотрел исключительно сверху вниз. Тем не менее, когда однажды по телевидению выступил сенатор Барри Голдуотер, отстаивая законопроект о праве на работу, папаша Крамер рычал и чертыхался так, что рядом с ним Джо Хилл и Индустриальные Рабочие Мира показались бы членами согласительной комиссии. Да, рабочее движение — это религия, как и сам иудаизм. В него веруют в применении к человечеству и не вспоминают в личной жизни. Странная это вещь, религия. Отец драпировался в нее, как в плащ… И этот тип Бэкон тоже драпируется в религию… И Герберт 92-Икс… Герберт… Крамеру вдруг представился повод похвалиться своим триумфом.

— С этой религиозной публикой такая морока, — говорит он, обращаясь к спинам двух полицейских на передних сиденьях. — Я вот только что провел дело одного парня, его — представляете? — зовут Герберт 92-Икс… — Он не говорит: «Я только что выиграл дело». Это можно будет ввернуть чуть погодя. — Так он…

Мартину и Гольдбергу, может быть, конечно, наплевать. Но, по крайней мере, они понимают, о чем речь…

И всю дорогу до Гарлема он занимал их оживленным рассказом.

В баронской приемной Преподобного Бэкона, куда секретарша ввела Крамера, Мартина и Гольдберга, не было ни души. И прежде всего блистал своим отсутствием сам Преподобный Бэкон. Вращающееся кресло, что высилось позади стола, торжественно пустовало.

Секретарша усадила их в кресла у стола и вышла. Крамер посмотрел в окно на мрачные голые стволы деревьев в гнилостных желто-зеленых плешах. Потом задрал голову и стал разглядывать своды, и вычурную лепнину потолков, и прочие архитектурные излишества, неотъемлемые черты миллионерского обиталища восьмидесятилетней давности. Мартин и Гольдберг были заняты тем же. Мартин переглядывался с напарником, чуть вздернув угол рта, что явно означало «Ничего себе халупка!».

Но вот растворились двери, и вошел высокий чернокожий господин в дорогом черном костюме особого покроя, подчеркивающего ширину плеч и тонкость талии. Пиджак застегивался на две пуговицы, и в глубоком вырезе открывалась роскошная белая крахмальная манишка. Жесткий белый воротничок на черной шее слепил глаза. А галстук был в черную косую клеточку — когда-то такой носил Анвар Садат. От одного взгляда на вошедшего Крамер ощутил себя помятым и затрапезным.

Он колебался, встать ему навстречу или нет, прекрасно понимая, как расценят его почтительность Мартин и Гольдберг. Но выхода не было. Он встал. Мартин немного выждал и тоже поднялся, а за ним и Гольдберг. При этом они переглянулись и оба одинаково скривили рты. Поскольку первым, кто встал, был Крамер, хозяин дома подошел сначала к нему, протянул руку и произнес:

— Реджинальд Бэкон.

Крамер руку пожал и отрекомендовался:

— Лоренс Крамер, Окружная прокуратура Бронкса. Следователь Мартин. И следователь Гольдберг.

Мартин поглядел на руку Бэкона глазами умного добермана, так что поначалу было непонятно, собирается ли он взяться за нее рукой или же вцепиться зубами. Но в конце концов взял и стал трясти. Тряс чуть не полсекунды, словно дотронулся до липкого креозота. Также поступил и Гольдберг.

— Позвольте предложить вам кофе, джентльмены?

— Нет, спасибо, — ответил Крамер.

А Мартин устремил на Преподобного Бэкона ледяной взгляд и дважды очень-очень медленно покачал из стороны в сторону головой, так же недвусмысленно, как будто сказал словами: «Нет уж, скорее от жажды подохну». И Гольдберг, еврейский ирландец, последовал его примеру.

Преподобный Бэкон, обойдя письменный стол, уселся в свое высокое кресло. Сели и они. Он откинулся на спинку, задержал на Крамере бесстрастный взор, а потом тихим, мягким голосом осведомился:

— Окружной прокурор объяснил вам, что случилось у миссис Лэмб?

— Да, мой начальник отдела объяснил.

— Начальник отдела?

— Фицгиббон. Начальник Отдела убийств.

— Значит, вы из Отдела убийств?

— Когда сообщается, что пострадавший в уличном происшествии может не выжить, дело для начала регистрируется как убийство. Не всегда, но по большей части.

— Миссис Лэмб лучше не говорить, что несчастье с ее сыном рассматривается как убийство.

— Я понимаю, — кивает Крамер.

— Буду вам признателен.

— А где же миссис Лэмб?

— Здесь. Сейчас придет. Но я хочу перед тем, как она появится, вам кое-что сказать. Она очень переживает. Ее сын при смерти, она это знает и одновременно не знает… Да… Она это и знает и одновременно знать не хочет. Вы меня понимаете? И в то же самое время у нее неприятности из-за каких-то штрафных талонов. Она говорит себе: «Я должна быть рядом с сыном, но что, если из-за каких-то ихних штрафных талонов меня арестуют?»… Да.

— Но из-за ихних талонов она пусть не переживает, — говорит Крамер, пользуясь той же манерой выражаться. Он не может и не хочет отличаться речью от собеседников:

— Окружной прокурор отменил ордер. Штрафы надо будет заплатить, но арест ей теперь не угрожает.

— Я говорил это, но вы лучше ей сами скажите.

— Да, конечно, но вообще-то мы здесь, чтобы услышать, что скажет она.

Это — для Мартина и Гольдберга, чтобы не сочли, что он переметнулся.

Преподобный Бэкон помолчал, глядя на Крамера, а затем снова заговорил тихим голосом:

— Это правда. У нее есть что вам сказать. Но я сначала расскажу вам об ихней судьбе, о ней и ее сыне Генри. Генри — прекрасный юноша… то есть был прекрасным юношей. Господи, какая трагедия! Прекрасный юноша, лучше не найти, да… Посещает церковь, не замешан ни в каких дурных делах, кончает среднюю школу, собирается в колледж… Достойный молодой человек. И он уже окончил одну очень трудную школу, потруднее Гарвардского университета, школу жизни в муниципальной новостройке. Он ихнюю школу прошел и сумел выйти достойным молодом человеком. Генри Лэмб — наша надежда! Вернее, был нашей надеждой. Да… Надеждой! И вдруг кто-то, какой-то проезжий, р-раз! — он громко шлепнул ладонью по столу, — переехал его и даже не остановился!

Присутствие Мартина и Гольдберга требовало от Крамера прекратить этот цирк.

— Возможно, Преподобный Бэкон, — говорит он, — но пока у нас нет данных, позволяющих утверждать, что был совершен наезд, а затем бегство с места наезда.

Преподобный Бэкон снова задержал на нем взгляд и впервые за весь разговор улыбнулся.

— Данные вы будете иметь сколько понадобится. Вы встретитесь с матерью Генри Лэмба. Я знаю ее хорошо. Да… И что она говорит, можно верить. Она член моей паствы. Работящая, хорошая женщина… Да… Хорошая женщина. И работа у нее хорошая, в Бюро регистрации браков, это при городском совете. Пособия никогда не брала ни полцента. Хорошая мать хорошего сына. — Тут он нажал кнопку у себя на столе, пригнулся и произнес:

— Мисс Хэдли, пригласите миссис Лэмб. Да, и вот еще что. У нее мужа, отца Генри, шесть лет назад убили, застрелили, когда возвращался вечером с работы. Оказал сопротивление грабителю.

Преподобный Бэкон, скорбно кивая, обвел посетителей взглядом.

Тут Мартин встает и принимается смотреть в полукруглое окно. Он смотрит так внимательно, что Крамер подумал: не заметил ли он грабителя в квартире напротив? Преподобный Бэкон оглядывается на него с недоумением.

— Это что за деревья? — спрашивает Мартин.

— Которые, Марти? — Гольдберг встает вслед за Мартином.

— Да вон те, — Мартин указывает пальцем.

Преподобный Бэкон разворачивает свое кресло и тоже смотрит в окно.

— Это платаны, — поясняет он.

— Платаны, надо же, — произносит Мартин вдумчивым тоном юного натуралиста в ботаническом саду. — Вон какие стволищи. Футов небось пятьдесят в высоту.

— Тянутся к свету, — говорит Преподобный Бэкон. — Тянутся к солнцу.

За спиной у Крамера распахиваются высокие дубовые двери, и секретарша миссис Хэдли пропускает в комнату чернокожую женщину лет максимум сорока, а то и моложе, в ладном синем деловом костюме с белой блузкой. Ее черные волосы уложены волнами, выражение больших глаз на худом, почти даже тонком лице спокойное и уверенное — так смотрят педагоги и представители других профессий, имеющих дело с людьми.

Преподобный Бэкон встает и идет вокруг стола ей навстречу. Встает и Крамер — и в эту минуту ему становится понятен внезапный интерес Мартина и его еврейского единоплеменника к дендроботанике. Они таким образом избегли необходимости встать навстречу этой женщине. С них достаточно того, что пришлось подняться, когда вошел этот мошенник Бэкон. Вставать вторично ради какой-то женщины из его же шайки — это был бы уже перебор. А так при ее появлении они уже стояли и разглядывали платаны за окном.

— Джентльмены, это миссис Энни Лэмб, — объявил Преподобный Бэкон. — Вот этот джентльмен из Окружной прокуратуры Бронкса мистер Крамер. И… вот…

— Следователь Мартин и следователь Гольдберг, — представил Крамер. — Они занимаются делом вашего сына.

Миссис Лэмб не шагнула вперед, чтобы пожать им руки, и не улыбнулась. А только слегка кивнула. Словно она еще посмотрит, что они за люди.

Заботливый пастырь, Преподобный Бэкон пододвинул ей кресло. И вместо того чтобы усаживаться на свой вращающийся трон, в непринужденной позе атлета присел на край стола.

Он сказал миссис Лэмб:

— Я поговорил тут с мистером Крамером насчет штрафных талонов. Все улажено.

И посмотрел на Крамера.

— Да, ордер аннулирован, — подтвердил Крамер. — Арест отменен. Остались только талоны, но штрафы — это не наше дело.

Преподобный Бэкон с торжествующей улыбкой поглядел на миссис Лэмб и кивнул, как бы говоря: «Видали? За Преподобным Бэконом не заржавеет». Но она встретила его взгляд и только поджала губы.

— Итак, миссис Лэмб, — сказал Крамер. — Преподобный Бэкон говорит, что вы можете нам сообщить некоторые сведения о происшествии с вашим сыном.

Миссис Лэмб опять посмотрела на Бэкона. Тот кивнул.

— Не стесняйтесь, расскажите мистеру Крамеру, что мне рассказывали.

Она проговорила:

— Моего сына сшибла машина и даже не остановилась, а уехала с места происшествия. Но он запомнил номер, часть номера.

Тон был вполне деловой.

— Минуточку, миссис Лэмб, — сказал Крамер. — Если можно, начните, пожалуйста, с самого начала. Когда вы об этом узнали? Когда вам стало известно, что вашему сыну были нанесены телесные повреждения?

— Когда он пришел из больницы с этой штукой на руке… не знаю, как ее назвать.

— Гипс?

— Нет, это не гипс. Больше похоже на лубок. Такая большая холщовая рукавица.

— Так. Он вернулся из клиники с пораненной рукой. Когда это было?

— Это было… третьего дня вечером.

— И как он объяснил, что с ним случилось?

— Он почти ничего не объяснил. Рука болела, и он хотел скорее лечь. Сказал что-то насчет машины, но я так поняла, что они ехали в машине и попали в аварию. Я же говорю, он не хотел разговаривать. Я думаю, ему в больнице что-то дали, болеутоляющее. И он хотел скорее лечь. Ну, я и сказала иди ложись.

— Не говорил он, кто с ним был при аварии?

— Никого с ним не было. Он был один.

— Тогда он не мог ехать в машине.

— Он и не ехал. А шел.

— Понятно. Дальше. Что было потом?

— Утром ему стало совсем плохо. Попробовал поднять голову и чуть не потерял сознание. Так ему было плохо, что я даже не пошла на работу. Позвонила и осталась дома. Тогда-то он и сказал, что его сшибла машина.

— Объяснил он, как это произошло?

— Он переходил Брукнеровский бульвар, и его сбил проезжавший автомобиль, он упал и ушиб руку, но, должно быть, он и голову ушиб, потому что у него оказалось страшное сотрясение мозга. — В этом месте самообладание ей изменило. Она закрыла глаза. А когда открыла, в них стояли слезы.

Крамер минуту переждал.

— В каком месте на Брукнеровском бульваре это произошло?

— Не знаю. Когда он пытался говорить, боль была непереносимая. Он лежал, и только глаза то закроет, то откроет. Даже сесть не мог.

— Но он был один, вы сказали. Что он делал на Брукнеровском бульваре?

— Не знаю. Там на углу Сто шестьдесят первой улицы есть кулинария «Жареные цыплята по-техасски», Генри любит куриные палочки, которые они продают, может быть, он туда шел, но я не знаю.

— Куда его ударил автомобиль? В какое место?

— Этого я тоже не знаю. Может быть, в больнице вам ответят.

Вмешался Преподобный Бэкон:

— В больнице они совсем опозорились. Не сделали ни рентген, ни компьютерную томографию, ни пробу на ядерно-магнитный резонанс. Ничего не сделали. К ним обратились с тяжелой травмой головы, а они наложили повязку на запястье и отпустили пострадавшего домой.

— Должно быть, там не знали, что его сшибло машиной, — говорит Крамер и обращается к Мартину:

— Так ведь?

— В регистрационном журнале травмопункта про машину ничего на записано, — ответил Мартин.

— У него была серьезная травма головы! — повторил Преподобный Бэкон. — Он, наверно, наполовину не соображал, что говорит. Они должны такие вещи сами определять.

— Хорошо. Не будем отклоняться, — призывает Крамер.

— Он запомнил часть автомобильного номера, — сказала миссис Лэмб.

— Что именно он вам сообщил?

— Что первая буква была R. А вторая Е или F, или Р, или В, какая-то прямая буква.

— А штат какой? Нью-йоркская?

— Какой штат? Не знаю. Нью-йоркская, я думаю. Он не говорил, что машина нездешняя. И еще он назвал марку.

— Какая?

— «Мерседес».

— Понятно. Цвет?

— Цвета не знаю. Он не сказал.

— Две дверцы? Четыре?

— Не знаю.

— Как выглядел водитель, он не сказал?

— Сказал, что в машине были мужчина и женщина.

— Мужчина за рулем?

— Наверно. Не знаю.

— Что-нибудь про то, как они выглядели?

— Они были белые.

— Он сказал, что они были белые? Еще что-нибудь?

— Больше ничего. Только, что белые.

— Это все? Больше он ничего не сообщил ни о машине, ни о людях?

— Нет. Он почти не мог говорить.

— Как он добрался до клиники?

— Не знаю. Он не сказал.

Крамер обращается к Мартину:

— Что сказали в клинике?

— Пришел сам с улицы.

— Не мог же он со сломанной рукой прийти пешком от Брукнеровского бульвара до клиники Линкольна.

— «Пришел сам» не значит, что шел пешком всю дорогу. Просто на своих ногах пришел в отделение травматологии. Не санитары на носилках принесли. Не в машине «скорой помощи» приехал.

Крамер уже мысленно примеривается, как бы можно представить дело в суде. Куда ни кинь, всюду тупик. Он помолчал и проговорил, качая головой:

— Д-да, это все мало что нам дает.

— То есть как это мало? — В голосе Бэкона впервые зазвучала резкая нота. Вам дают первую букву номерного знака, и кое-что насчет второй буквы, и марку автомобиля — сколько, по-вашему, есть «мерседесов» с номерным знаком RE, RF, RB или RP?

— Трудно сказать, — отвечает Крамер. — Следователь Мартин и следователь Гольдберг этим, конечно, займутся. Но не хватает свидетеля. Без свидетеля тут нет материала для возбуждения уголовного дела.