/ Language: Русский / Genre:prose,

Рассказы

Тобиас Вулф


Вулф Тобиас

Рассказы

Тобиас Вулф

Рассказы

Авария в пустыне, 1968

Когда они проезжали через Колорадо, Кристел крепко спала. Марк обещал остановиться у реки, чтобы поснимать, но, подъехав к мосту, взглянул на жену и, не решившись ее будить, продолжил путь. От проникавшего в машину раскаленного воздуха лицо Кристел сильно отекло. Волосы, которые она на лето коротко стригла, прилипли ко лбу. Ветерок только слегка шевелил несколько кудряшек. Сложенные на животе руки как-то особенно подчеркивали ее беременность.

Посвистывание шин сказало Марку, что автомобиль въехал на стальную проезжую часть моста. По обеим сторонам простиралась река - такая же синяя, как безоблачное небо над головой. В слабо мерцающей воде отражались мост и едущий по нему автомобиль. Потом посвистывание прекратилось. "Вот и Калифорния", - подумал Марк, и, как он и ожидал, на сердце у него полегчало.

Но охватившее его радостное чувство быстро прошло. Он нарушил слово и не разбудил Кристел - теперь, когда жена проснется, ему несдобровать. Марк еле удержался, чтобы не развернуть машину и не поехать назад. Но ему ужасно не хотелось снова останавливаться, усаживать на плечи Ханса и ждать, пока Кристел их сфотографирует. Кристел и так уже сняла раз сто Марка одного и еще столько же с Хансом на плечах - на фоне каньонов, водопадов, могучих деревьев и каждого из трех автомобилей, взятых ими напрокат на территории США.

Марк обычно плохо получался на фото. Каким-то унылым, что ли, хотя это не соответствовало действительности. У сержанта, командовавшего взводом, где служил Марк, было одно любимое выражение: "белый, свободный и не старше двадцати одного". Марк сейчас полностью подходил под это определение. Все еще впереди. Ему нужен только шанс.

Два ястреба парили над автомобилем, их тени на спекшемся сером песке казались огромными. Пыль закружилась воронкой впереди на дороге и скрылась за транспарантом, с которого на проезжающих смотрел Юджин Маккарти. Его волосы развевались на ветру. Он широко улыбался. Текст под изображением гласил: "Глоток свежего воздуха". Понять, что ты уже в Калифорнии, можно было хотя бы потому, что в Аризоне портрет Маккарти не продержался бы и пяти минут. Здесь он был всего лишь в нескольких местах продырявлен пулями, а в Аризоне его тут же спалили бы или взорвали. Отсталые там были люди.

В отдалении синели голые вершины гор. Поворот на Блай Марк проехал не затормозив. Сначала он подумывал там заправиться, но бак был еще наполовину полон, и ему не хотелось рисковать - он боялся разбудить Кристел или Ханса. Дальше дорога пролегала через пустыню.

К обеду они должны быть в Лос-Анджелесе. У Марка там жил армейский дружок, он предложил им свой кров на неопределенное время - пока не устроятся. По словам друга, комнат в доме предостаточно. То был дом его родителей, они попросили сына пожить в нем, пока сами где-то в другом месте предавались размышлениям, стоит или не стоит им разводиться.

Марк не сомневался, что найдет интересную работу в Лос-Анджелесе. Где-нибудь в шоу-бизнесе. В школе он играл во всех школьных спектаклях и неплохо пел. Но самым главным его даром был талант имитатора. Он мог изобразить кого угодно. В Германии он так ловко передразнивал одного парня с Юга, что тот уже через несколько недель попросил, чтобы его перевели в другое подразделение. Марк понял, что переборщил. Он угомонился, и парень в конце концов забрал назад заявление о переводе.

Но лучше всего Марк имитировал Датча, своего отца. Иногда смеха ради он звонил матери и говорил с ней тягучим голосом Датча, который медленно цедил слово за словом. Мать всегда попадалась. Марк валял дурака, пока ему не надоедало; тогда он заканчивал разговор неожиданной репликой типа: "а ведь мы банкроты, Дотти". Тут мать смекала, что ее разыгрывают, и весело смеялась. Не в пример Датчу, у нее было отличное чувство юмора.

Мимо с грохотом пронесся грузовик. Он разбудил Ханса, но Марк дотянулся до заднего сиденья и потер краешком атласного одеяльца щечку ребенка. Ханс удовлетворенно засунул большой палец в рот. Заворочался, выставив попку наружу, и снова заснул.

Дорога поблескивала впереди и, казалось, плыла над пустыней. Марк тихонько подпевал звучащей по радио песне, а когда звук начал пропадать, стал крутить настройку. Неожиданно звук резко усилился. Марк поспешил поправить дело, но было уже поздно. Ханс окончательно проснулся. Марк снова потер щечку малыша одеяльцем, но на этот раз Ханс оттолкнул его руку и твердо сказал: "Нет". Это было единственное слово, какое он знал.

Марк оглянулся на него. Под щекой сына лежала игрушечная машинка, и от ее колес на нежной кожице остались вмятины. Марк погладил сынишку по щеке. "Скоро, - произнес он. - Уже скоро". Говоря это, Марк не имел в виду ничего определенного, а просто хотел, чтобы его голос звучал убедительно и успокаивающе.

Кристел тоже проснулась. Некоторое время она не шевелилась и молчала. Затем резко тряхнула головой.

- Как жарко, - проговорила она. Взглянув на часы-медальон, Кристел вопросительно посмотрела на мужа. Марк же упорно глядел на дорогу.

- Ну что, пришли в себя? - сказал он. - Вы здорово вырубились.

- А как же фото, Марк? - спросила Кристел. - Ты забыл?

- Негде было остановиться, - пробормотал Марк.

- Ты же обещал.

Марк посмотрел на жену и тут же перевел взгляд на дорогу.

- Прости, - только и сказал он. - Будут и другие реки.

- Но мне хотелось поснимать именно ту. - Кристел отвернулась, и Марк понял, что она вот-вот расплачется. Он вдруг почувствовал себя очень усталым.

- Хорошо, - проговорил Марк. - Давай, если хочешь, вернемся назад. - Он снизил скорость, показывая, что готов угодить ей. - Только скажи.

Но жена отрицательно покачала головой.

Марк снова увеличил скорость.

Ханс молотил ножкой по креслу отца. Марк не одернул сына. Может, это отвлечет малыша и он не будет хныкать.

- Эй, ребята, - произнес Марк. - Послушайте. Мне тут сорока на хвосте принесла, что уже сегодня, часиков в шесть, мы будем плескаться в бассейне Рика.

Ханс пихнул сиденье с такой силой, что Марк спиной почувствовал толчок.

- Сорока на хвосте принесла, - повторил Марк. - Может, поспорим, что так оно и выйдет? - Он взглянул на жену - у той дрожали губы. Марк похлопал по креслу рядом с собой.

Кристел мгновение колебалась, а потом, легко скользнув между кресел, прижалась к мужу. Марк другого и не ждал. Кристел не умела долго дуться. Он обнял жену за плечи.

- Кругом одна пустыня, - сказала та.

- Вот и хорошо.

- Ни одного деревца, - печально произнесла она. - Дома я и вообразить такого не могла.

Ханс перестал колотить по сиденью. И вдруг совсем неожиданно ухватил Марка за уши. Рассмеявшись, Кристел перетащила сына через спинку кресла и усадила к себе на колени. Но он вывернулся ужом из рук матери, съехал на пол и тут же вцепился в ручку переключения передач.

- Надо бы сделать остановку, - сказала Кристел, поглаживая живот. - Малыш, похоже, пристрастился сидеть на моем мочевом пузыре.

Марк кивнул. Кристел достаточно хорошо знала английский и могла сказать просто "хочу в туалет", как в таких случаях объявляла Дотти, но, забеременев, полюбила связывать все со своим новым состоянием. Марка же от таких подробностей подташнивало.

- Остановлюсь при первом удобном случае, - ответил он. - Заправиться тоже не помешает.

Марк свернул там, где указатель говорил, что поблизости есть бензоколонка. И никакого названия населенного пункта.

Дорога шла к северу по белесому, изрезанному трещинами песчанику. Похоже, она вела к одиноко высившейся вдали горе, казавшейся Марку гигантским тонущим кораблем. В пустыне поблескивали озерки, каждый раз оказывающиеся очередным миражом. То и дело перед самым автомобилем перебегали дорогу кролики. Наконец они подъехали к бензоколонке - некрашеному блочному строению, возле которого стояло несколько пикапов. Марк направил машину к ним.

На скамейке в тени сидели четверо мужчин. Все они уставились на подъехавший автомобиль.

- Ковбои, - сказала Кристел. - Смотри, Ханс. Ковбои!

Ханс вскарабкался на колени Кристел и стал глазеть в окно.

Кристел не сомневалась, что каждый, кто носит широкополую шляпу, обязательно ковбой. Марк пытался ей объяснить, что это всего лишь мода, но Кристел отказывалась понимать. Остановившись у насоса, Марк выключил двигатель.

Четверо мужчин все так же смотрели на них. Под широкими полями шляп нельзя было разглядеть их лиц. Казалось, они сидят здесь вечно. Потом один из мужчин поднялся со скамьи и направился к ним. Он был высокого роста, пончо нелепо болталось на его костлявом теле. Нагнувшись, мужчина заглянул в машину. Маленькие черные глаза - и ни намека на брови. Лицо красное, словно он из-за чего-то злился.

- Полный бак, пожалуйста, - попросил Марк.

Мужчина беззастенчиво пялился на живот Кристел. Потом выпрямился и пошел мимо сидевших на скамейке "ковбоев" к открытой двери дома. Просунув голову внутрь, он заорал, призывая кого-то, а затем вернулся на скамейку. Его сосед опустил голову и что-то пробормотал. Все рассмеялись.

Из дома вышел еще один тип в ковбойской шляпе и прямиком направился к автомобилю.

- Марк, - напомнила Кристел.

- Помню, - отозвался Марк. - Тебе нужно привести себя в порядок. - Он вылез из машины и сразу же окунулся в нестерпимый зной, словно плюхнулся в ванну с горячей водой. Тип в ковбойской шляпе поинтересовался, не нужно ли им масла или еще чего. По звуку голоса Марк догадался, что перед ним - женщина. Она смотрела вниз, и Марк не мог видеть ее лица - только верх шляпы. И еще перепачканные машинным маслом руки.

- Если вы не против, жена хотела бы воспользоваться туалетом, - сказал он.

Женщина кивнула. Залив бак, она удовлетворенно хлопнула по крыше автомобиля.

- Готово, - объявила она и пошла к дому.

Кристел открыла дверцу. Сначала она осторожно высунула ноги, затем повернулась и неторопливо выбралась на свет. Несколько мгновений она стояла, отчаянно жмурясь. Четверо мужчин повернули к ней головы. То же самое сделал и Марк. Конечно, жена беременна, это понятно, но очень уж ее разнесло. На обнаженных руках поблескивали капельки пота. Лицо тоже было влажным. Сейчас она похожа на без продыху работающую официантку из пивного бара, куда они иногда вместе заходили пропустить по кружечке. Эх, если бы эти мужики могли увидеть, какой была Кристел, когда они только начали встречаться - в его любимом черном платье с распущенными волосами.

Кристел прикрыла лицо от солнца одной рукой, а другой оттянула прилипшую к телу блузку.

- Какая глушь, - проговорила она.

Вытащив из автомобиля Ханса, она понесла было его к дому, но сын отчаянно брыкался, пока не высвободился, и, обретя свободу, сразу же понесся к скамейке. Он остановился перед мужчинами - весь голенький, в одном только подгузнике.

- А ну иди сюда, - позвала малыша Кристел, но тот даже не обернулся. Она пошла за ним, но, взглянув на мужчин, передумала и остановилась. Марк поспешил на выручку.

- Иди ко мне, Хансик, - повторил он вслед за женой и, подхватив сына на руки, вдруг почувствовал неожиданный прилив нежности, которой значительно поубавилось, когда мальчик начал брыкаться, вырываясь из отцовских объятий.

Женщина провела Кристел и Ханса в дом, оставила их там, а вернувшись, уселась на дрова рядом со входом.

- Ханс, - повторила она. - Странное имя для мальчика.

- Так звали отца жены, - объяснил Марк, и это была чистая правда. Дед умер незадолго до рождения внука, и только поэтому Марк согласился на такое дикое имя. Даже немцы больше не называют своих малышей Хансами.

Один из мужчин швырнул окурок в сторону автомобиля. Он лежал рядом с колесами и дымился. Марк понимал, что мужчина таким образом выказал свое отношение к его машине. Автомобиль был еще хоть куда - "бонвилль" 1958 года, Марк купил его две недели назад, когда стал барахлить "форд", но прежний владелец перестарался с хромированием, и машина сверкала как рождественская игрушка. Рядом с этими повидавшими виды пикапами, лак на которых облупился, его автомобиль смотрелся нелепо. Марк пожалел, что не заправился в Блайте.

Кристел вышла из дома с Хансом на руках. Она причесалась и выглядела лучше, чем раньше.

Марк улыбнулся жене.

- Все хорошо?

Она кивнула.

- Спасибо, - поблагодарила она женщину.

Марк тоже не отказался бы умыться с дороги, но очень уж хотелось поскорее уехать отсюда. Он шагнул к машине, Кристел - за ним. Марк услышал за спиной ее грудной смех.

- Видел бы ты эту картину. У них в спальне стоит мотоцикл. - Кристел, видимо, казалось, что она говорит шепотом, но каждое ее слово громом отдавалось у Марка в ушах.

Он промолчал, устанавливая защитный козырек, а Кристел тем временем укладывала Ханса на заднем сиденье.

- Обожди, - сказала она Марку, снова выбираясь наружу. В руках у нее был фотоаппарат.

- Кристел, - попытался остановить ее Марк.

Жена направила фотоаппарат на четырех мужчин. Услышав щелчок затвора, мужчины вздрогнули. Кристел снова нацелила на них объектив.

- Кристел, в машину, - потребовал Марк.

- Сейчас, - отозвалась жена, но сама, облокотясь на распахнутую дверцу и слегка согнув в коленях ноги, искала удачный ракурс. Сделав еще один снимок, она наконец забралась в машину. - Мне повезло. Райнер будет в восторге от этих ковбоев.

Райнер - родной брат Кристел. Он, наверное, сотню раз смотрел "Шейна" .

Марк опустил глаза, чтобы не видеть мужчин на скамейке. Вставив ключ в замок зажигания, он оглядел дорогу. Потом повернул ключ. И - ничего.

Марк, глубоко вздохнув, подождал немного. Потом повторил все снова. Тот же результат. В моторе что-то защелкало - тик, тик, тик, тик, - и снова тишина. Все трое замерли. Даже Ханс примолк. Марк чувствовал, что мужчины следят за его движениями. Только поэтому он не уронил голову на руль и не разрыдался. Но слезы стояли в его глазах, размывая линию горизонта, дом впереди, темные очертания пикапов и приближающуюся к ним по белому песчанику фигуру.

Это была все та же женщина. Она наклонилась к окошку.

- Что там еще стряслось? - спросила она. На них пахнуло виски.

Почти полчаса женщина возилась с автомобилем. Она заставляла Марка поворачивать ключ снова и снова, а сама в это время копалась под капотом. Наконец женщина пришла к выводу, что поломка в генераторе. Сама она не может ее устранить - нет необходимых запасных частей. Марку нужно ехать в Индио или Блайт, а может, даже и в Палм-Спрингс. Не так легко найти генератор для автомобиля, которому больше десяти лет. Но она обзвонит все магазины в округе и выяснит, где можно его достать.

Пока она звонила, Марк оставался в машине. Он старался держаться так, будто ничего особенного не случилось, и все же Кристел сочувственно вздохнула и тихонько пожала его руку.

- Все будет хорошо, - сказала она.

Марк кивнул.

В дверях дома появилась женщина, и Марк вышел из машины ей навстречу.

- Вам везет, - сказала она, передавая Марку листок с адресом. - В Индио, правда, ничего нет, а вот в Блайте один парень обещал помочь. С вас два доллара за звонки.

Марк вытащил бумажник и извлек два доллара. У него было шестьдесят пять долларов - все, что осталось после армейской службы.

- А сколько стоит генератор? - поинтересовался он.

Женщина опустила капот.

- Пятьдесят восемь долларов девяносто девять центов. Кажется, так.

- Бог мой! - не удержался Марк.

Женщина пожала плечами.

- Вам еще повезло, что он у них нашелся.

- Да, конечно, - сказал Марк. - Но все равно очень дорого. Может, вы меня туда отбуксируете?

- Если у вас есть трос. Свой я одолжила.

- У меня тоже нет, - сказал Марк, жмурясь от яркого солнечного света. Даже не глядя на мужчин, он знал, что те следят за ним со своей скамейки. Он не сомневался, что они все слышат. Как не сомневался в том, что у них трос есть. И не один. У водителей грузовиков всегда полно такого добра.

Не хотят помочь - не надо. Просить он не станет.

- Думаю, надо выйти на шоссе и поймать машину, - сказал Марк громче, чем намеревался.

- Пожалуй, да, - согласилась женщина.

Марк перевел взгляд на Кристел.

- Ничего, если моя жена побудет здесь?

- Куда ж ей деваться? - Женщина сняла шляпу и вытерла лоб тыльной стороной руки. Солнце играло на ее собранных в пучок золотистых волосах. Глаза у нее были черные. Она снова нахлобучила шляпу и стала объяснять Марку, как добраться до нужного магазина. Потом заставила его все повторить. Только после этого он вернулся к Кристел.

Пока Марк рассказывал жене, как обстоят дела, та смотрела прямо перед собой, кусая губы.

- Здесь? - спросила она. - Ты хочешь бросить нас здесь?

Ханс все еще не спал. Он открутил от приемника ручку регулятора громкости и колотил ею по щитку управления.

- Всего часа на два, - сказал жене Марк, понимая, что и за вдвое больший срок вряд ли управится.

Кристел по-прежнему не смотрела на мужа.

- У нас нет выбора, - прибавил он.

Женщина стояла рядом. Она отстранила Марка и распахнула дверь.

- Идите за мной. Вы и малыш. - Женщина протянула руки, и Ханс тут же перебрался к ней, а удобно устроившись, стал внимательно всматриваться в мужчин на скамейке. Поколебавшись, Кристел все же вылезла из машины, оставив без внимания предложенную Марком руку.

- Я мигом, - только и сказал он на прощанье. И еще улыбнулся Хансу: - Папа скоро вернется, Хансик. - Круто развернувшись, Марк зашагал к дороге.

Женщина уже внесла в дом Ханса, а Кристел все стояла у машины, глядя вслед мужу. Тот постепенно удалялся, силуэт его какое-то время еще плыл в дрожащем от зноя воздухе, а потом совсем исчез. Произошло это неожиданно - как будто купающийся в пруду человек вдруг взял да нырнул.

Когда Кристел входила в дом, мужчины разом повернули к ней головы, отчего ей стало неловко, и она в очередной раз ощутила себя толстой и неуклюжей.

В доме были задернуты все шторы. Казалось, наступил вечер - так сумрачно, тихо и прохладно было здесь. Очертания предметов Кристел еще различала, а вот какого они цвета - не сказала бы. В одной комнате стояли кровать и мотоцикл. В другой, побольше, диван, стулья - по одной стене, холодильник, плита и стол по другой.

Кристел села за стол и взяла на колени Ханса. Женщина тем временем разлила из большой бутылки по трем стаканчикам пепси и добавила лед. Она сняла шляпу; свет из открытого холодильника окружал нимбом ее лицо и волосы. У Кристел была привычка мысленно сравнивать себя с другими женщинами, но тут она про это забыла и разглядывала хозяйку дома с откровенным, почти животным любопытством.

С верхней полки холодильника женщина достала еще одну бутылку, поменьше.

- Это вы вряд ли станете пить, - сказала она, держа бутылку за горлышко и слегка помахивая ею. Кристел поспешила отрицательно покачать головой. Женщина плеснула в свой стакан немного спиртного, а два других подвинула ближе к Кристел. Ханс ухватил свой, отпил и весело загудел, изображая катер.

- Этот ваш паренек... - начала женщина.

- Его зовут Ханс.

- Я про другого, - уточнила женщина.

- А... Вы о Марке. Он мой муж.

Женщина понимающе кивнула и, глотнув из своего стакана, откинулась на стуле.

- А куда это вы путь держите?

Кристел стала рассказывать про Лос-Анджелес и про то, как Марк собирается найти работу в шоу-бизнесе. Женщина слушала улыбаясь, и Кристел даже засомневалась, правильно ли она строит фразы. В школе у нее всегда были хорошие оценки по английскому, и американские парни, с которыми она встречалась, даже делали ей комплименты, но за те недели, что они с Марком провели в Финиксе у его родителей, Кристел потеряла былую уверенность. Датч и Дотти слушали ее с явным смущением, да и сама она мало что понимала из их разговоров, хотя виду не показывала.

Женщина продолжала улыбаться не разжимая губ, и от этого ее улыбка казалась скорбной. Она еще разок глотнула из стаканчика.

- А чем он занимается? - поинтересовалась она.

Кристел задумалась. Как объяснить, чем занимается ее муж? Она познакомилась с ним в гостях. Он сидел на полу, что-то говорил, а все вокруг покатывались со смеху. Кристел тоже засмеялась - сама не понимая почему. У Марка был дар смешить людей, но объяснить, в чем он заключался, Кристел не сумела бы.

- Он певец, - сказала наконец она.

- Певец... - повторила женщина.

Она откинула голову, закрыла глаза и запела. Ханс перестал ерзать и во все глаза смотрел на нее.

Женщина допела песню до конца, и Кристел закивала: "Хорошо. Очень хорошо", хотя не поняла ни слова, да и такую манеру пения, напоминавшую тирольскую, она терпеть не могла.

- Муж любил слушать, как я пою, - сказала женщина. - Думаю, я могла бы стать певицей. - Она допила спиртное и теперь задумчиво смотрела на пустой стакан.

Снаружи доносились голоса мужчин на скамейке - равномерный, низкий гул. Кто-то громко рассмеялся.

- На нашем выпускном вечере пел сам Дел Рей, - сказала женщина.

Хлопнула дверь. В кухню, тяжело ступая, вошел тот самый мужчина, что нагло пялился на живот Кристел. Он и теперь с любопытством на нее уставился. Женщина улыбнулась вошедшему. Скорбная складка в углах рта разгладилась, а губы чуть-чуть приоткрылись, словно она собиралась что-то сказать. Мужчина подошел к холодильнику и стал доставать из него бутылки с пепси.

- Представь себе, Уэбб, - начала женщина. - Оказывается, муж этой девушки - певец. - Потянувшись к мужчине, она провела рукой по его спине. - Надо что-нибудь купить к ужину, - прибавила она, - если ты не хочешь опять есть кролика.

Мужчина молча пнул ногой дверцу холодильника и с позвякивающими бутылками пепси в руках пошел к выходу. Ханс соскользнул с колен матери и побежал за ним.

- Ханс, - позвала сына Кристел.

Мужчина остановился и окинул взглядом малыша.

- Все правильно, - заявил он. - Топай за мной.

Только сейчас Кристел впервые услышала голос мужчины - писклявый и какой-то тусклый. Мужчина вышел на улицу, а Ханс побежал следом.

На Марке были старые, разношенные ботинки, в автомобиле он чувствовал себя в них вполне удобно, но уже после пяти минут ходьбы ноги стали гореть. И глаза жгло - от пота и яркого, бьющего в лицо солнца.

Сначала Марк пробовал петь, но после двух песен в горле сильно запершило, и он прекратил драть глотку. Да и вообще песня о Камелоте глупо звучала посреди пустыни, и не только глупо, а даже как-то пугающе - таким слабеньким казался голос в этом море песка. И он пошел дальше молча.

Асфальт лип к ногам. При каждом шаге ботинки издавали слабый чавкающий звук. Марк подумал, не пойти ли по обочине, но не решился, опасаясь змей.

Он убеждал себя, что нельзя падать духом, но в голову все время лезла одна и та же мысль: им уже не попасть в Лос-Анджелес к обеду. Как всегда, они притащатся слишком поздно, из автомобиля будут сыпаться разные вещи, Марку придется запихивать их обратно, а Кристел с повисшим на шее Хансом будет выглядеть в свете фар смущенной и потерянной. Дружок Марка к этому времени уже будет в халате. Они попытаются все обратить в шутку, но напряжение так и не спадет. Приготовив постель Кристел и собрав кроватку Ханса - последнее займет уйму времени: выяснится, что половины шурупов не хватает, - Марк с приятелем уединятся на кухне за пивом. Беседа не будет клеиться - они раззеваются и вскоре отправятся на боковую.

Марк ясно представлял себе, как все произойдет. За что бы они с женой ни брались - конец один: они вечно проигрывают.

Навстречу Марку пронесся грузовик. В нем сидели двое мужчин в ковбойских шляпах. Они мельком взглянули на Марка и тут же перевели взгляд на дорогу. Марк остановился, глядя, как грузовик постепенно тает в палящем зное.

Потом повернулся и снова пошел вперед. Вдоль дороги поблескивало битое стекло.

Если бы Марк здесь жил и, проезжая по этой дороге, увидел одиноко бредущего человека, он обязательно затормозил бы и спросил, не нужна ли помощь. Марк верил во взаимовыручку. Хотя ему лично никто не нужен. Сам справится.

Да, он ни в ком не нуждается. Не нужна ему ничья помощь, в том числе и Датча с Дотти. Сам справится со всеми проблемами, и когда-нибудь они пожалеют, что не захотели помочь. Он добьется успеха в Лас-Вегасе или еще где-нибудь, будет выступать в известнейших клубах. А под конец сезона пригласит Датча и Дотти на прощальный концерт. Купит им авиабилеты первого класса, поселит в лучшем отеле, вроде "Сэндса", и усадит в первом ряду. А после концерта, когда зал будет бесноваться от восторга, свистеть и топать ногами, он вытащит Датча и Дотти на сцену. Он встанет между ними, держа их за руки, и, когда аплодисменты и вопли стихнут и в зале воцарится тишина, поднимет руки Датча и Дотти и громко произнесет: "Друзья, мне хочется представить вам моих родителей и сказать, что они для меня сделали. - Тут он немного помолчит для пущего эффекта и напустит на себя серьезный вид. - Сказать, что они для меня сделали, невозможно, - тут еще одна пауза, - потому что они не сделали для меня абсолютно ничего. Ни черта они для меня не сделали".

Тут он отпустит их руки и спрыгнет со сцены, предоставив родителей самим себе.

Слегка подавшись вперед, Марк ускорил шаг, щурясь на солнце и размахивая руками.

Нет, так он, пожалуй, делать не станет. Его не поймут. Этот шаг может разрушить его карьеру. Он сделает лучше: стоя на сцене, объявит всем присутствующим, что без родительского сочувствия и поддержки, их любви и веры в него и всего такого прочего, он ничего бы не добился.

Вся прелесть такого поступка заключалась в том, что это была неправда. Датч и Дотти ничего для него не делали и не сделают, если, конечно, он не решит остаться навсегда в Финиксе и заняться "настоящим делом", вроде торговли недвижимостью. Но это известно только им. Стоя на сцене, они будут выслушивать всю эту ложь, и чем больше похвал он изольет на них, тем больше вероятность того, что в них проснется совесть: они наконец поймут, какими хорошими родителями могли бы быть, и возблагодарят в душе Марка за то, что сын их не выдал.

Раскаленный воздух донес до него слабый рокот, похожий на приглушенные аплодисменты. Марк по-прежнему шел достаточно быстро, почти не ощущая горящих ног. Рокот усиливался, и Марк поднял глаза. Ярдах в ста впереди он увидел шоссе - вернее, не столько увидел, сколько догадался: там двигалась колонна грузовиков, в сизых клубах дыма пересекающих пустыню с востока на запад.

Женщина сказала Кристел, что ее зовут Хоуп.

- Хоуп, - повторила Кристел. - Как красиво.

Они перешли в спальню. Хоуп чистила мотоцикл, а Кристел лежала на кровати, подперев спину подушками, и глядела, как пальцы Хоуп копаются в механизме или берут с пола какую-нибудь деталь. Время от времени женщина отпивала глоток из запотевшего стаканчика. Ханс остался на улице с мужчинами.

Хоуп в очередной раз отхлебнула спиртного. Поболтав лед в стаканчике, она сказала:

- Даже не знаю, Кристел. Может, и красиво.

Кристел почувствовала, как в ней толкнулся ребенок. Положив руки на живот, она ждала следующего толчка.

На полу, рядом с Хоуп, стояла зажженная лампа. Другого освещения не было. Женщина сидела в окружении разбросанных деталей, в воздухе пахло бензином. Она взяла одну из деталей и стала ее протирать.

- Я уже говорила тебе, что на нашем выпускном вечере выступал Дел Рей, начала она. - Уж не знаю, слышала ли ты о нем - ты ведь не из наших, сразу видно, - но мы, девчонки, сходили по нему с ума. Я спала на подушке с его изображением. А когда он вышел на сцену, оказалось, что в нем метр с кепкой. Хоуп показала рукой, какого роста был ее кумир. - Лично я второй раз на мужчину не посмотрю, если ясно, что в случае чего он и защитить меня не сможет. Я ни на кого не намекаю, - добавила она.

Кристел не понимала, что говорит Хоуп, но на всякий случай улыбалась.

- Взять хоть Уэбба, - продолжала Хоуп. - Уэбб за меня и прикончить может. Однажды чуть не убил одного мужика.

Вот это Кристел поняла. И сразу поверила, что так оно и было. Она облизнула пересохшие губы.

- Кого? - спросила она. - Кого он чуть не убил?

Хоуп оторвала глаза от детали, которую протирала. Она улыбнулась Кристел, и та не смогла не ответить ей тем же.

- Моего мужа, - ответила Хоуп. Все еще улыбаясь, она вновь перевела взгляд на деталь.

Кристел молчала, не будучи до конца уверенной, что правильно поняла женщину.

- Мы с Уэббом просто помешались друг на друге, - продолжала Хоуп. - Все это видели. Если были не вместе - а это случалось редко, - то следили друг за другом. Уэбб постоянно проезжал мимо нашего дома и всюду ходил за мной словно тень. Даже когда рядом в машине сидела жена, умудрялся не упускать меня из виду. - Она рассмеялась. - Ничего себе положеньице.

Ребенок сильно давил на позвоночник. Кристел зашевелилась.

Хоуп подняла на нее глаза.

- Это долгая история.

- Расскажите.

- Надо сначала промочить горло, - сказала Хоуп. Она поднялась и пошла на кухню. Кристел слышала, как в лотке звякнул лед. Ей было уютно и хорошо в этой темной прохладной комнате.

Вернулась Хоуп и уселась на полу.

- Только не торопи меня, - сказала она и глотнула из стакана. - В конце концов Уэбб потерял всякий разум. Драка произошла в кинотеатре, можно сказать, на глазах у всего городка. Уэбб сидел позади нас и заметил, что муж обнял меня, и, представляешь, прыгнул прямо через стулья. - Женщина покачала головой. - После этого нам пришлось дать деру. Ничего другого не оставалось. У мужа шесть братьев, и двое из них служат в полиции. Словом, мы бежали. Бежали сломя голову. В чем были, не взяв ничего из вещей. И никогда больше не возвращались. И никогда не вернемся.

- Никогда, - зачарованно повторила Кристел. Ее восхитило само звучание слова. Словно Бетховен грозит кулаком небесам.

Хоуп снова взялась за тряпку. Но ничего делать не стала, а откинулась назад, прислонившись к стене и выйдя из кружка света, отбрасываемого лампой.

- У вас есть дети? - спросила Кристел.

Хоуп кивнула, подняв два пальца.

- Наверное, вам тяжело в разлуке с ними?

- Иногда. Не так уж и часто. Дети не оставляют времени на собственную жизнь. Словно выталкивают тебя из нее. Понимаешь, о чем я?

Кристел кивнула.

- У них все будет хорошо. Оба мальчики. - Хоуп провела рукой по полу, стараясь нащупать нужную деталь, а нащупав, стала ее протирать не глядя.

- Я не смогла бы оставить Ханса, - сказала Кристел.

- Еще как бы смогла, - возразила Хоуп. Руки ее замерли, и теперь она сидела неподвижно. - Я хорошо помню тот день, когда влюбилась в Уэбба. Я тысячу лет его знала, но этот день все изменил. Он подъехал к бензоколонке на своем "харлее". Было холодно. Лицо у него раскраснелось, волосы разметал ветер. Я помню каждый миг этого дня, словно все случилось вчера.

Хоуп сидела на полу, уронив руки на колени. Дыхание ее стало глубже и замедленнее, и Кристел, вглядевшись в темноту, увидела, что глаза женщины закрыты. Она заснула и во сне, наверное, видела своего мужчину, ехавшего по пустыне, и ветер, как тогда, трепал его волосы.

Кристел повернулась на бок. Ребенок наконец угомонился.

Внезапно отключился кондиционер. Лежа в темноте на кровати, Кристел слышала теперь новые звуки, которые прежде заглушал кондиционер: гудение насекомых и низкие мужские голоса. Хоуп сладко сопела. Кристел закрыла глаза, почувствовала, что ее куда-то уносит, и тут вспомнила о Хансе. "Ханс", мысленно повторила она и погрузилась в сон.

Марк был уверен, что как только выйдет на шоссе, кто-нибудь его точно подберет. Но машины проносились мимо, а те немногие водители, что поворачивали в его сторону голову, недовольно хмурились, будто сердясь - чего это ему вдруг взбрело в голову куда-то ехать и тем самым осложнять их жизнь.

Лицо Марка пылало, горло так пересохло, что было больно глотать. Он дважды сходил с дороги, чтобы перевести дух в тени дорожного щита. Прошло уже больше часа, а ни один автомобиль так и не остановился. Машины из Висконсина, Уты, Джорджии и прочих мест пролетали мимо, словно он был невидимкой. Марку казалось, что вся страна отвернулась от него. Он вдруг подумал, что может тут умереть.

Наконец один автомобиль остановился. Это был катафалк. Марк, немного помешкав, побежал к нему. Спереди сидели три человека: женщины по краям, мужчина в центре. Заднего сиденья просто не существовало. Все пространство сзади было завалено разными железками. Марк отодвинул в сторону мотки проволоки и, освободив себе местечко, уселся по-турецки на полу. От кондиционера тянуло приятным холодком - словно прохладная струйка воды.

Одна из девушек повела машину дальше.

- Добро пожаловать в наш труповоз, - произнес парень, сидевший с ней рядом. Он обернулся. Через наголо выбритую голову проходил жесткий волосяной гребень. Марк впервые видел прическу могавков. Брови парня были такого же морковного цвета, что и волосы. И еще он был конопатый. Веснушки покрывали все его лицо и даже лысый череп.

- Труповоз или тушевоз, - прибавила та девушка, что вела машину. - Или скотовоз.

- Могу поспорить, ты думал, что тебя поместят рядышком с хладным трупом, сказал парень.

Марк пожал плечами.

- Не скажу, что мне хочется чего-нибудь горяченького.

Парень расхохотался, откинувшись на спинку кресла. Девушки тоже рассмеялись. Та, которая была не за рулем, повернулась с улыбкой к Марку. Нежное круглое личико. Полные губы. На носу сбоку - крошечная золотая сережка.

- Привет, - сказала она.

- Коли уж зашел разговор о холодненьком, ящик стоит прямо за твоей спиной, - сказал парень.

Порывшись в портативном холодильнике, Марк вытащил оттуда четыре банки пива и три передал сидящим впереди. Сам же, закинув голову и закрыв глаза, сделал большой глоток из банки. Когда он вновь открыл глаза, то увидел, что парень с индейским гребнем внимательно его разглядывает. Пришел черед знакомиться. Все назвали себя, кроме девушки за рулем - она ни разу не взглянула на Марка и ни с кем не говорила, разве только сама с собой. Парня с морковным гребнем звали Барни. Девушку с серьгой в носу - Нэнси. Они все время обменивались шуточками, и Марк обратил внимание, что у Нэнси потрясающее чувство юмора. Она легко парировала все уколы Барни. Вскоре ее серьга перестала раздражать Марка.

Услышав, что Марк служил в армии, Барни покачал головой.

- Я в эти игры не играю, - сказал он. - Гром пушек не для меня. Не переношу вида собственных мозгов.

- Мозгов, - повторила девушка за рулем. - Дроздов, хвостов, мостов.

- Да успокойся ты, - бросил ей Барни и опять повернулся к Марку. - Ну и как там было?

Марк понимал, что Барни подразумевает Вьетнам. Но Марк не воевал во Вьетнаме. Он получил приказ туда ехать, но потом приказ отменили, и больше разговора об этом не возникало. Почему, Марк так и не узнал. Рассказывать обо всем этом было слишком утомительно, поэтому он просто бросил: "Чудовищно", - и замолк.

- Не надо бы мне спрашивать, - сказал Барни. - Запретная тема. Больше не буду, слово скаута! - И выбросил вверх три пальца.

Упоминание о Вьетнаме нарушило установившийся между ними контакт. Оба замолчали, потягивая пиво и глядя на пески по обеим сторонам дороги. Барни смял пустую банку и вышвырнул в окно. Марку в лицо полыхнуло жаром, напомнив, каково там, снаружи, и он от души порадовался, что сидит в машине.

- Я бы еще пивка выпила, - сказала Нэнси.

- Хорошая мысль, - согласился Барни и, повернувшись к Марку, попросил передать еще несколько баночек. Пока Марк рылся в холодильнике, Барни не сводил с него глаз, барабаня пальцами по спинке кресла.

- А зачем тебе в Блайт? - поинтересовался он.

- Уайт, - забормотала девушка за рулем. - Уайт едет в Блайт.

- Уймись, - осадила ее Нэнси.

- Нужна одна вещь, - ответил Марк, передавая банки. - Генератор сел. Машина на приколе.

- А где ты ее оставил? - спросил Барни.

Марк ткнул большим пальцем за плечо.

- Позади. Немного в стороне от шоссе. Не знаю точно, как место называется. Там ничего нет, кроме бензоколонки. - Марк почувствовал на себе взгляд Нэнси и улыбнулся ей. Девушка не отвела взгляда.

- Послушай, - сказала она. - А почему бы тебе не улыбаться все время? Улыбаться и улыбаться без конца?

Барни мельком взглянул на нее и вновь перевел взгляд на Марка.

- По мне, - начал он, - существуют места, куда можно ездить, и места, куда ездить противопоказано. В Рочестер, например. Или в Блайт.

- В Блайт уж точно, - поддержала его Нэнси.

- Ты права, - согласился Барни и стал перечислять места, куда, по его мнению, стоит поехать. В одно из них они как раз направлялись - в городок Сан-Лукас, расположенный в горах, неподалеку от Санта-Фе. Все трое работали в киногруппе, снимавшей вестерн. Они уже побывали в этих местах в прошлом году, а новый фильм был продолжением предыдущего. Барни был звукооператором. Нэнси гримером. Кем была девушка-водитель, осталось тайной.

- Городок - чудо, - заключил Барни и, замолчав, покачал головой. Марк ждал, что Барни расскажет поподробнее о прелестях Сан-Лукаса, но тот еще раз покачал головой, повторив: - Просто чудо.

- Точно, - подтвердила Нэнси.

Выяснилось, что в фильме снимается сама Нита Деймон. Марк всего полгода назад видел звезду в новогоднем шоу Боба Хоупа в Германии и поразился этому совпадению.

- Там чудесно, - снова заговорила Нэнси. Они с Барни переглянулись.

- Пошли-ка ты этот Блайт к чертовой матери, - сказал Барни.

Марк усмехнулся.

Нэнси пристально смотрела на него.

- Марко, - сказала она. - Тебя так нужно звать. Никакой ты не Марк. Ты Марко.

- Присоединяйся к нам, - предложил Барни. - Вливайся в дружную команду труповоза.

- Не отказывайся, - поддержала его Нэнси. - Сан-Лукас - классное местечко.

- Город-праздник, - уточнил Барни.

- Бог мой! - вырвалось у Марка. - Но я не могу. Нет.

- Почему не можешь? - настаивал Барни. - Смог же Линкольн освободить рабов. А машину заберешь потом.

Марк рассмеялся.

- Кончайте шутить, - сказал он. - Что мне там делать?

- Ты о работе? - спросил Барни.

Марк кивнул.

- Пусть это тебя не тревожит, - успокоил его Барни. - У нас всегда найдется работа. Кто-то заболел, кто-то уволился, кто-то просто не пришелся ко двору - свежие силы всегда требуются. Главное - не упустить свой шанс.

- Значит, я смогу работать в кино? В съемочной группе?

- А то, - сказал Барни. - Гарантирую.

- Бог мой! - опять вырвалось у Марка. У него перехватило дыхание. Он переводил взгляд с Барни на Нэнси. - Даже не знаю.

- Тебе и не надо ничего знать, - сказал Барни. - Зато я знаю.

- Барни знает, - подтвердила Нэнси.

- А что ты теряешь? - спросил Барни.

Марк ничего не ответил, только глубоко вздохнул.

Барни внимательно посмотрел на него.

- Вот что я тебе скажу, Марко, - произнес он. - Похоже, ты оставил в том местечке не только тачку. А?

Марк упорно молчал, и Барни рассмеялся.

- Я пошутил. Знай, ты среди друзей. Никто тебе зла не желает.

- Я должен подумать, - ответил Марк.

- Хорошо. Думай. До Блайта у тебя есть время. Но постарайся не разочаровывать меня, - сказал Барни, отворачиваясь.

Нэнси улыбнулась и вскоре тоже повернулась лицом к ветровому стеклу. Только ее макушка торчала над высокой спинкой кресла.

За окнами по-прежнему простиралась бесконечная пустыня. Шоссе, казалось, плавилось от жара. Марка охватило страшное возбуждение.

Его первой мыслью было разузнать координаты Сан-Лукаса и позже, починив автомобиль, приехать туда вместе с Кристел и Хансом. Но он быстро понял, что из этого ничего не выйдет. У него не хватит денег даже на бензин, не говоря уже о еде, оплате мотелей и квартиры в Сан-Лукасе. Он упустит свой шанс.

Ведь именно это произошло - у него наконец появился шанс.

И нечего обманывать себя. В Лос-Анджелесе он может месяцами, а то и годами обивать пороги разных компаний без всякого толку. Стоять у закрытых дверей, пресмыкаться перед разными ничтожествами и провести полжизни, сидя на пластиковых стульях и ни на йоту не приблизившись к тому, что на него без всяких усилий с его стороны свалилось сейчас, - к гарантированной работе в Городе-празднике.

В Лос-Анджелесе у него ничего не выйдет. Теперь он ясно это видел. Придется занять деньги у друга, долг станет для него мукой, он будет суетиться, набиваться на прием к важным персонам, у которых не найдется для него времени - разве у кого-нибудь есть время для бедняков? Никто ради них и пальцем не пошевелит. Как говорит Датч: у бедного отнимется - богатому прибавится.

Он обносится, одолженные у друга деньги кончатся - обычная история. Кристел с каждым днем будет становиться все озабоченнее и печальнее. Уже через пару недель Марку с приятелем не о чем будет говорить; тому наскучит жить с человеком, которого он, по сути, и не знает совсем, а тут еще вечно орущий ребенок и унылая беременная жена. Чтобы от них отделаться, друг скажет, что к нему приезжает его девушка или что родители решили все же не разводиться. К этому времени у Марка не останется ни цента. Кристел разнервничается, и у нее могут начаться преждевременные роды.

Что, если так случится? Что тогда делать?

Марк знал что. Ползти на коленях к Датчу и Дотти.

Нет уж. Простите, сэр, но в Финикс он вернется только вперед ногами.

Девушка-водитель заговорила сама с собой. Барни щелкнул ее костяшками пальцев по голове.

- Хочешь, чтобы я сам сел за руль? - Предложение звучало скорее как угроза. Девушка тут же замолчала. - Так-то лучше, - сказал Барни и, не глядя на Марка, прибавил: - До Блайта пять миль.

Марк посмотрел в окно. В голове стучало: останься он в машине, у него будет все, что ему надо. Он сможет наконец показать, на что способен. С этими ребятами его ждет веселая жизнь, хотя каждое утро придется ходить на работу. Он будет исправно выполнять все, что ему поручат. Будет присматриваться и помалкивать, и со временем его заметят. Он не станет лезть напролом, но как-нибудь споет на вечеринке, потом - на другой или покажет пародию на кого-нибудь из актеров. Ему уже казалось, что он слышит, как Нита Деймон, смеясь, умоляет его: "Ой, Марк, перестань сейчас же! Хватит! Я больше не могу!"

Марк подумал, что можно позвонить Кристел и договориться встретиться с ней месяца через два, когда закончатся съемки, в доме его лос-анджелесского дружка. К тому времени перед ним откроются новые перспективы. Его дела пойдут в гору. Нет, ничего не получится. Как он позвонит Кристел? Он и номера-то не знает. Да и денег у нее нет. И вообще она не согласится. Нечего себя обманывать. Жена никогда ему не простит, если он бросит сейчас ее и Ханса. В этом случае он их потеряет.

"Я не могу так поступить", - думал Марк. Но в глубине души знал, что может. Он ведь решил не обманывать больше себя, а это означает, что нужно быть честным во всем. Да, он может оставить жену и ребенка. Люди бросают друг друга сплошь и рядом. Ужасно, ничего не скажешь, но такова жизнь. Постепенно все приходит в норму. Случаются и более страшные вещи. Кристел и Ханс не пропадут. Поняв, что произошло, Кристел позвонит Датчу. Отец начнет метать громы и молнии, но кончит тем, что поедет за ними. У него нет выбора. А через пять-шесть лет вся эта история будет казаться дурным сном.

Кристел прекрасно со всем справится. Она нравится мужчинам. Даже Датчу нравится, хотя он был настроен против их брака. Она еще встретит хорошего человека, который станет о ней заботиться. Она, Ханс и будущий малыш будут спокойно спать по ночам, зная, что все у них хорошо. Марк им не нужен. Без него им будет даже лучше.

Такая мысль впервые пришла Марку в голову и, признаться, огорчила его. Больно сознавать, что он ничего не значит в жизни Кристел. Раньше он думал, что их встреча предопределена самой судьбой и что, женившись на Кристел, он как бы исполнил волю небес. Но какая уж тут "воля небес", если они преспокойно могут жить врозь и даже лучше, чем вдвоем.

Они не нужны друг другу. Нет никакой особой причины им оставаться вместе. Тогда в чем же дело? Если он не может сделать ее счастливой, чего он тогда переживает? Они, как не умеющие плавать люди, тянут друг друга на дно. Будь они счастливы, тогда другое дело - можно было бы спокойно стариться вместе.

Будь они счастливы, тогда другой разговор - у них было бы будущее.

Но это не так. Она заслуживает лучшего жребия, и он - тоже.

Марк почувствовал себя обманутым: кто-то сыграл с ним злую шутку. Не Кристел, нет, она была с ним честна, - кто-то, кто знал правду о семейной жизни и притворялся, будто в ней есть что-то хорошее. А все как раз наоборот. Правда заключается в том, что, женившись, ты понемногу сдаешь позиции, отказываешься то от одного, то от другого. И это никогда не кончается. Ты теряешь свою жизнь, свою уникальную жизнь и начинаешь вести какое-то усредненное существование, о чем ни один из вас раньше не помышлял. И более того, ты даже этого не замечаешь. Ты губишь свою жизнь. И не знаешь об этом.

- Ну вот и Блайт, - сказал Барни.

Марк посмотрел в окно. Какое-то представление о городке можно составить даже из машины. Над крышами домов подрагивал зной.

- Блайт, - повторил Барни. - Едем, едем, проехали.

Просыпаясь, Кристел не сомневалась: первое, что она увидит, будут воды могучей Колорадо. Ей снилось, что она едет в машине с Марком и Хансом, еще раннее утро, и ничего еще не случилось. Кристел испуганно щурилась в полумраке, не понимая, где она. Но через мгновение все вспомнила.

- Ханс, - прошептала она.

- Он на улице, - сказала Хоуп. Склонившись над лампой, она вставляла патроны в ружье. На стене туда-сюда раскачивалась ее тень.

- Надо раздобыть что-нибудь на обед, - пояснила свои действия Хоуп. - А ты лежи и отдыхай. О малыше не беспокойся. - Она закончила заряжать ружье, а несколько оставшихся патронов сунула в карманы джинсов. - Я скоро вернусь.

Кристел лежала на кровати, испытывая смутную тревогу; ей хотелось пить, но невыносимая тяжесть в теле мешала подняться. Мужчины на улице включили приемник. Зазвучала заунывная песня, вроде той, что пела Хоуп. Кристел уже два месяца не слышала приличной музыки - с того самого дня, как покинула родной дом. Был теплый весенний день. Из приемника лились звуки песни, солнечные лучи весело пробивались сквозь листву росших вдоль дороги деревьев. При выезде из города, на мосту, мать остановила машину, чтобы полюбоваться на лебедушку, плывущую вверх по течению с двумя птенцами.

- Боже мой, - вырвалось у Кристел.

Она заставила себя встать. Приподняла штору и глянула в окно. Ничего, кроме пустыни и гор. От дома удалялась Хоуп с ружьем. Свет стал мягче и уже не так сильно резал глаза. Вершины гор порозовели.

Кристел задумчиво смотрела в окно. Как можно жить в таком месте? Здесь ничего нет, ну совсем ничего. Уже в Финиксе Кристел тяготила скудость тамошней природы - глазу не на чем отдохнуть, только скалы да колючий кустарник. А теперь вот ее занесло сюда.

Кристел уже подумывала, не поплакать ли, но отбросила эту мысль, сочтя такое времяпровождение малоинтересным.

Закрыв глаза, она прислонилась лбом к стеклу.

"Буду читать какое-нибудь стихотворение, - решила Кристел, - а когда кончу, Марк придет". Сначала Кристел читала про себя - она ведь дала себе обещание говорить только по-английски, - потом перешла на шепот, а закончила в полный голос. Это стихотворение, единственное, какое она помнила наизусть, Кристел выучила под руководством монахинь в школе. Кристел прочитала его два раза и только потом открыла глаза. Марка не было. В раздражении, словно она и впрямь надеялась вызвать таким образом мужа, Кристел пнула босой ногой стенку. Острая боль вдруг внесла в ее мысли полную ясность - ей открылось то, что она подсознательно знала и раньше: конечно, мужа с ней нет, но его не было и прежде и в будущем не будет, во всяком случае, в том смысле, какой один и имеет значение.

Кристел ощущала лбом тепло стекла и видела удаляющуюся фигуру Хоуп. Неожиданно женщина остановилась и подняла ружье. Секундой позже Кристел услышала выстрел и почувствовала, как задрожало стекло.

Вскоре после Блайта девушка-водитель вновь заговорила сама с собой. У нее был невыразительный, безжизненный голос. Марк смотрел в окно, стараясь не слушать, однако поймал себя на том, что против воли пытается разобраться в этой словесной чепухе. В ее словах не было смысла. А как только Марку начинало казаться, что некий смысл забрезжил, он тут же убеждался в обратном. Это действовало на Марка угнетающе. Ему стало не по себе.

Тогда же он обратил внимание, что катафалк едет быстрее прежнего и все прибавляет скорость. Девушка обгоняла все машины, идущие в том же направлении, и без всякой необходимости меняла полосы движения.

Марк пытался вставить слово - предупредить, что здешняя полиция шутить не любит и неплохо бы ехать помедленнее, но безумный монолог не прерывался. Машина неслась все быстрее. Марк надеялся, что Барни вмешается, прикажет девушке заткнуться и снизить скорость, может, даже сам сядет за руль, но тот ничего не говорил. Молчала и Нэнси. Даже ее макушки не было видно, а над креслом Барни топорщился только край гребня.

- Эй, - не выдержал Марк. - К чему так гнать?

Девушка, казалось, не слышала его. Продолжая говорить с собой, она обогнала еще три автомобиля. Марк обратил внимание, что на руле она держит только одну руку - левую и сжимает его с такой силой, что рука совсем побелела. Марк видел отчетливо проступившие костяшки пальцев.

- Надо бы притормозить, - сказал Марк.

- Голубой конь торгует поцелуями, - проговорила девушка и сразу же повторила эту фразу.

- О, Боже, - простонал Марк. Он перегнулся через кресло, чтобы взглянуть на спидометр. Когда он увидел, где пляшет стрелка, в глазах у него зарябило. В такие переделки Марк еще не попадал. Он как-то сник. И казалось, полностью отделился от своего тела. Вдруг катафалк бешено затрясся. Девушка за рулем издала утробный звук - это было похоже на рев дикого зверя в джунглях. Нэнси радостно захихикала.

- Остановите машину, - потребовал Марк.

- Остановите войну, - сказала девушка.

- Остановите машину, - повторил Марк.

- Эй, - вмешался Барни. - В чем дело? - Голос его звучал спокойно и отстраненно.

- Я хочу выйти, - сказал Марк.

Нэнси снова захихикала. Шины жалобно повизгивали.

- Все хорошо, - сказал Барни. - Приспосабливайся к новой жизни, Марко. Ты ведь принял решение, помнишь?

Марк не знал, что сказать. Трудно говорить с человеком, лица которого ты не видишь.

Нэнси что-то прошептала, а потом Барни громко произнес:

- Послушай, Марко, не дури.

- Полуночный телефонный справочник, - сказала девушка.

- Ну же, Марко, - продолжал Барни. - Ты теперь один из нас.

- Остановите машину, - упорствовал Марк. Перегнувшись через сиденье, он забарабанил пальцами по голове девушки - сначала легко, потом сильнее. Этот стук даже отдавался у него в ушах. Девушка повернулась к нему улыбаясь. У нее было очень бледное лицо. Только это Марк и запомнил - бледное, почти белое лицо. Девушка резко затормозила прямо посредине дороги. Марк посмотрел назад. Ехавший следом автомобиль чуть не наскочил на них, но в последний момент водитель сумел вывернуть на встречную полосу и пронесся мимо с оглушительным ревом клаксона.

- Что ж, Марко, - сказал Барни. - Чао. Ты проиграл.

Путаясь в проводах и деталях, Марк выбрался наружу. Едва он захлопнул дверцу, автомобиль рванул вперед. Перейдя шоссе, Марк остановился на обочине и глядел вслед катафалку, пока тот не исчез. Больше машин на дороге не было. Марк повернулся и зашагал в противоположную сторону, к Блайту.

Через несколько минут он уже садился в машину, водитель которой, пожилой мужчина, настолько проникся к нему симпатией, что не только подвез до Блайта, но и доставил прямиком к нужному магазину.

Магазин уже закрывался, но хозяин, узнав в чем дело, впустил Марка и отыскал нужный ему генератор. Вместе с налогом цена составила семьдесят один доллар.

- А я думал пятьдесят восемь, - сказал Марк.

- Нет, семьдесят один, - повторил хозяин.

Марк показал ему бумажку с расчетами, но это не произвело на хозяина никакого впечатления.

- Бог мой,- произнес Марк, уставясь на генератор. - У меня с собой всего шестьдесят пять.

- Сожалею, - ответил хозяин. Опершись о прилавок, он выжидательно смотрел на Марка.

- Видите ли, - сказал Марк, - я только что вернулся из Вьетнама. Мы с женой едем в Лос-Анджелес. Я тут же вышлю вам оттуда недостающие шесть долларов. Отправлю прямо завтра, клянусь.

Хозяин сочувственно смотрел на него. Марк понял, что он колеблется.

- Меня там ждет работа, - прибавил Марк.

- Что за работа?

- Я звукооператор, - сказал Марк.

- Звукооператор... - Хозяин понимающе кивнул. - Нет уж, извините. Сейчас вам кажется, что вы вышлете деньги, но этого не будет.

Марк вяло спорил, но в глубине души понимал, что хозяин прав - он никогда не вышлет эти деньги. Наконец он сдался и покинул магазин. К автосалону примыкала ремонтная мастерская, двор которой был забит покореженными автомобилями. На другой стороне улицы располагались "Сам себе перевозчик" и бензоколонка, куда Марк и направился. Черная сторожевая собака догнала Марка и пошла рядом с внутренней стороны забора. Марк покосился в ее сторону - собака молча оскалила зубы, и это было так страшно, что Марк поспешил перейти улицу.

Он был зол и измучен. От него разило потом. Ему вспомнилась прохлада катафалка, и он подумал: "А я, и правда, проиграл".

У бензоколонки был телефон-автомат. Марк разменял деньги и вошел в кабину. Он хотел позвонить другу в Лос-Анджелес и что-нибудь вместе с ним придумать, но записная книжка осталась в машине, а номер телефона приятеля оказался незарегистрирован. Марк попытался объяснить телефонистке, как ему важно узнать этот номер, но та не захотела его слушать и повесила трубку.

Марк посмотрел на улицу. Собака застыла у забора, не спуская с него глаз. Все, что он может, подумал Марк, это названивать в службу информации Лос-Анджелеса, пока на другом конце провода не окажется человек, умеющий сопереживать. Должен же там быть хоть один такой!

Но сначала он позвонит в Финикс и устроит Датчу и Дотти хорошую ночку. Он изменит голос и официально объявит, что с ними говорит сержант Смит, нет, лучше Смайт, из дорожного патруля. Видите ли, произошел несчастный случай. Неподалеку от Палм-Спрингс столкнулись два автомобиля. Ему очень тяжело сообщать им такое, но это его долг... - здесь голос его дрогнет, - никто не остался в живых. Нет, мэм, никто. Да, мэм, он уверен. Он сам был свидетелем. Единственное, что он может сказать в утешение: никто не мучился - смерть наступила мгновенно. Раз - и все, -и тут Марк щелкнет пальцами перед трубкой.

Закрыв глаза, он представлял, как звонок разносится по притихшему прохладному дому. Дотти сидит на своей канареечной кухне, пьет кофе и составляет список дел. Вот она встает, берет сигареты, зажигалку и пепельницу. Он слышит стук ее каблучков по кафельному полу. И вот она снимает трубку.

Но к телефону подошел Датч.

- Слушаю вас, - сказал он.

Марк затаил дыхание.

- Алло, - повторил отец.

- Это я, - сказал Марк. - Папа, это я, Марк.

Умываясь, Кристел услышала еще один выстрел. Она замерла, позволив воде свободно струиться по ее рукам, потом быстро покончила с умыванием и вышла из спальни. Нужно разыскать Ханса. Давно уже пора его переодеть, да и время очередного кормления подошло. И еще она успела соскучиться.

Осторожно ступая по полу, чтобы не споткнуться о разбросанные детали, Кристел прошла в большую комнату. Там было совсем темно, и она ощупью добралась по стене до выключателя. Когда зажегся свет, потрясенная Кристел так и осталась стоять с поднятой рукой.

В комнате все было красным. Красный ковер. Красные абажурчики с красными кисточками. Красные стулья и красная тахта, а на ней подушечки в форме сердечек. Атласные чехлы на подушках при искусственном свете казались влажными, и в первый момент создавалось впечатление, что это живая плоть.

Кристел в изумлении разглядывала комнату. Однажды в каком-то романчике ей встретилось выражение "любовное гнездышко", и, немного подумав над тем, каким оно должно быть, Кристел представила себе свежевыбеленные стены, высокие сосны за окном, старинную деревянную кровать с изогнутыми ножками и вырезанную в изголовье сцену из охотничьей жизни. Но теперь, увидев эту комнату, она поняла, что такое "любовное гнездышко". Какая мерзость!

Кристел подошла к двери и толкнула ее. Дверь со скрипом подалась. На переднем сиденье автомобиля кто-то лежал, из окна торчали босые ноги. Ботинки стояли рядом на земле, из них свисали желтые носки. Кристел не смотрела в сторону скамейки, но услышала, как один из мужчин что-то сказал. Потом произнес то же самое еще раз. Ханс повторил его слова, вызвав дружный смех мужчин.

Кристел распахнула дверь пошире. По-прежнему стоя на пороге, она позвала:

- Ханс, поди сюда.

Она ждала. Послышался чей-то шепот.

- Ханс, - еще раз позвала Кристел.

Сын вприпрыжку подбежал к двери. Его чумазое личико светилось радостью.

- Пойдем со мной, - сказала Кристел.

Ханс посмотрел через плечо на мужчин, улыбнулся и перевел взгляд на мать.

- Пойдем, Ханс, - повторила Кристел.

Сын не двигался с места.

- Сучка, - сказал он.

Кристел невольно сделала шаг назад, качая головой.

- Нет, - сказала она. - Нет, нет, нет... Не смей так говорить. Пойдем со мной, малыш. - Кристел протянула руки к сыну.

- Сучка, - повторил Ханс.

- Боже мой, - воскликнула Кристел, поднося руку к губам. Решительно распахнув дверь, она шагнула к сыну и влепила ему пощечину - раньше она никогда его не била. Пощечина была сильной. Ханс плюхнулся на землю, испуганно глядя снизу вверх на мать. Вытащив наугад небольшую доску из сваленных у дверей дров, Кристел повернулась к сидевшим на скамейке мужчинам.

- Кто это сделал? - грозно спросила она. - Кто научил его этому слову?

Мужчины молчали, и тогда Кристел твердым шагом направилась к скамейке, честя их по-немецки последними словами - таких слов она никогда раньше не произносила. Мужчины вскочили и попятились. Ханс заплакал.

- Помолчи, - крикнула Кристел сыну. Тот всхлипнул и замолк.

Кристел опять повернулась к мужчинам.

- Так кто его научил?

- Не я, - сказал один.

Двое других молчали.

- Как вам не стыдно, - сказала Кристел. Смерив их презрительным взглядом, она пошла к автомобилю, по дороге отшвырнув ногой ботинки. Взяв доску обеими руками, она что есть силы обрушила ее на торчавшие из окна босые ноги. Спящий внутри мужчина вскрикнул. Кристел еще раз его ударила. Мужчина быстро втянул ноги в машину.

- Вон отсюда, - кричала Кристел. - Пошел прочь! Вон!

Спавший в автомобиле мужчина - им оказался Уэбб - поспешно выбрался через противоположную дверцу и запрыгал к дому. Шляпу он забыл в машине. Он отплясывал босиком на горячем песке, и его волосы взлетали и опускались, как крыло птицы. Остановившись в тени, он оглянулся на Кристел, по-прежнему переминаясь с ноги на ногу. Сидевший у дверей Ханс тоже смотрел на мать. И мужчины не сводили с нее глаз. Все ждали, что последует дальше.

Хватит, подумала Кристел. Она отшвырнула доску - один из мужчин вздрогнул. Кристел с трудом сдержала улыбку. Какой злюкой я, наверное, кажусь, подумала она, да я и правда зла - и при этой мысли злость покинула ее. Она старалась вызвать ее снова, но злость безвозвратно ушла в тот самый момент, когда Кристел осознала, что с ней происходит.

Прикрыв глаза от солнца, Кристел огляделась. Далекие горы отбрасывали длинные тени на песок. Бесконечная безмолвная пустыня. Нигде никакого движения. Если не считать Хоуп. Она приближалась к ним с ружьем на плече. Когда она была уже совсем близко, Кристел помахала ей, а Хоуп подняла вверх обе руки. В каждой руке она держала за уши по кролику.

Другой Миллер

Уже два дня Миллер мок под дождем вместе с ребятами из своей роты, дожидаясь, когда подойдет другая рота и упрется в бревна, которыми они завалили дорогу, устраивая засаду. Когда это наконец случится - если, конечно, случится, - Миллер высунет голову из окопа и примется стрелять в сторону дороги, пока не кончатся патроны. Остальные ребята поступят так же. А затем все выберутся из окопов, попрыгают в грузовики и - обратно на базу.

Вот такой был план. Но Миллер не верил, что выйдет что-нибудь путное. Пока при нем не сработал ни один план, и этот вряд ли станет исключением. На дне окопа стояла вода. Около фута, не меньше. Миллер вырыл себе ступеньки для ног чуть повыше воды, но песчаная почва осыпалась и оседала. А это означало, что ноги он неминуемо промочит. Вдобавок еще сигареты промокли. А в первый же вечер здесь, когда он грыз леденцы, пытаясь поддержать силы, у него сломался зубной протез. Миллер то и дело трогал языком сломанный мост - тот шатался и скрипел, и это ощущение доводило Миллера прямо до безумия, но со вчерашнего вечера он, словно одержимый, не мог оторвать язык от протеза.

Думая о другой роте - той, которую они ждали, - Миллер представлял себе колонну откормленных молодцов в сухой одежде: колонна шла ровным маршем, с каждой секундой все больше удаляясь от жалкой норы, где затаился он. Шагали они легко - видно было, что поклажа не слишком их обременяет. Вот они устроили привал и, закурив, растянулись в тени сосен, на земле, остро пахнущей опавшей хвоей. Голоса постепенно смолкают - один за другим солдаты погружаются в сон.

Так оно и есть, ей-богу. Миллер в этом твердо уверен, как уверен и в том, что наверняка подхватит простуду, - такой уж он везунчик. Будь он в другой роте - та мокла бы сейчас в окопах.

Миллер давит языком на протез и тут же вздрагивает от острой боли. Изо всех сил стискивает челюсти, глаза его горят, ему еле удается подавить рвущийся на волю вопль. Совладав с болью, он оглядывается, ища глазами товарищей. Те, кого он может разглядеть, застыли в оцепенении - не лица, а мертвенно-бледные маски. У остальных видны лишь капюшоны плащей, торчащие над землей наподобие округлых камней.

Сознание Миллера от боли проясняется, и он вдруг отчетливо слышит дробный стук дождевых капель по собственному плащу. А вслед за этим - жалобное завывание мотора. По размытой дороге, разбрызгивая отвратительную жижу, едет джип, его швыряет из стороны в сторону, из-под колес летят комья грязи. И автомобиль заляпан той же грязью. Затормозив в районе расположения роты, водитель дает два гудка.

Миллер озирается, силясь понять, как поведут себя другие. Но никто даже не пошевелился. Все как сидели, так и сидят в своих окопах.

Раздается еще один гудок. Из придорожных зарослей выныривает невысокая фигурка в плаще. Плащ у коротышки доходит почти до пят - по этой примете Миллер узнает старшего сержанта. Тот идет к джипу неспеша - мешает грязь, густо налипшая на ботинки. Подходит, наклоняется к шоферу и через секунду вновь выпрямляется. Смотрит на дорогу. Затем задумчиво бьет ногой по одной из шин. Поднимает голову и громко выкрикивает фамилию Миллера.

Миллер молча следит за ним. Сержант кричит вторично, и только тогда Миллер с трудом выкарабкивается из окопа. Солдаты поворачивают серые лица в его сторону, хмуро глядят, как он устало тащится мимо них.

- Иди-ка сюда, парень, - говорит старший сержант и, сделав несколько шагов навстречу Миллеру, жестами подзывает его.

Миллер послушно идет вперед. Что-то случилось. Наверняка. Иначе с чего бы сержант назвал его "парнем", а не "сукиным сыном", как обычно. В левом боку там, где язва, - начинает отчаянно печь.

Старший сержант упорно смотрит себе под ноги.

- Здесь вот какое дело, - начинает он, но тут же резко обрывает фразу и поднимает глаза на Миллера. - Проклятье! Ты хоть знал, что твоя мать тяжело больна?

Миллер молчит, только крепче сжимает губы.

- Она ведь давно болеет, так? - Миллер по-прежнему молчит, и тогда старший сержант выпаливает: - Она вчера вечером умерла. Прости, мне очень жаль. - Он сочувственно глядит на Миллера, и тот замечает движение руки под плащом: сержант хотел бы по-мужски его обнять, но - увы! - для этого ему нужно быть выше Миллера или на худой конец одного с ним роста. И рука опускается.

- Ребята отвезут тебя на базу, - продолжает старший сержант, кивая на джип. - Позвонишь в Красный Крест - они все организуют. Тебе стоит немного передохнуть, - прибавляет он и возвращается в заросли.

Миллер поворачивает к машине. Кто-то из окопов кричит:

- Эй, Миллер, что там стряслось?

Миллер оставляет вопрос без ответа. Он боится, что расхохочется, если откроет рот. Тогда всему конец. Опустив голову и скорбно сжав губы, он устраивается на заднем сиденье и не поднимает глаз, пока они не отъезжают примерно на милю. Сидящий рядом с шофером толстяк рядовой не сводит с него глаз. Потом говорит:

- Сочувствую. Смерть матери - большое горе.

- Куда уж больше, - соглашается шофер, тоже рядовой, бросив через плечо быстрый взгляд на Миллера. Тот успевает уловить в темных очках свое отражение.

- Все к тому шло, - бормочет Миллер, пряча глаза.

Руки его дрожат. Он зажимает их между колен и переводит взгляд на треснутое пластиковое стекло, за которым проносятся деревья. Дождь стучит по брезентовому верху джипа. Он-то здесь, под кровом, а остальные - всё еще там. Миллер не может не думать о тех, кто остался мокнуть под дождем, и при мысли о них ему хочется расхохотаться и хлопнуть себя по колену. Вот уж повезло так повезло.

- У меня в прошлом году бабка померла, - говорит шофер. - Но мать - совсем другое дело. Мне очень жаль, Миллер.

- Ладно, чего уж, - отзывается Миллер. - Как-нибудь справлюсь.

Толстяк сочувственно прибавляет:

- Послушай, ты только не стесняйся. Хочется плакать - плачь. Не сдерживайся. Точно, Леб?

Шофер согласно кивает:

- Ну конечно.

- Я не стесняюсь, - заверяет их Миллер. Как бы ему хотелось открыть этим парням всю правду, чтобы они не считали своим долгом корчить постные физиономии до самого форта Орд. Но расскажи он им все как есть, ребята развернутся и отвезут его обратно.

Сам он давно смекнул, в чем дело. В батальоне есть еще один Миллер с теми же инициалами - У. П.; у того, другого Миллера, и умерла мать. Их почту вечно путали и на этот раз снова напортачили. Как только старший сержант заговорил о матери, Миллер тут же все просек.

И вот теперь остальные солдаты торчат под открытым небом, а он едет в машине. А впереди его ждут горячий душ, сухая одежда, пицца и теплая постель. И он не совершил ничего противозаконного - просто сделал, что было сказано. Они сами ошиблись. Завтра он отдохнет, как велел ему сержант, проконсультируется с врачом по поводу сломанного моста, а может и в киношку сходит. А потом уж позвонит в Красный Крест. Когда все разъяснится, время будет упущено - и в поле его не пошлют. А самое главное - другой Миллер ничего не будет знать. Еще один день проведет с мыслью, что мать жива. И заслуга в этом его, Миллера. Можно и так на это посмотреть.

Толстяк опять повернулся и уставился на Миллера. Глаза у него маленькие и темные, на широком бледном лице - капельки пота. На нашивке фамилия - Кайзер. Обнажив ровные и мелкие, как у ребенка, зубы, он говорит:

- Ну и выдержка у тебя, Миллер. Мало кто смог бы так хорошо держаться.

- Я бы не смог, - признается шофер. - Да и другие тоже. Но это естественно, Кайзер.

- Твоя правда, - соглашается Кайзер. - Я бы тоже сорвался. День, когда умрет мамочка, станет самым черным в моей жизни. - Он быстро моргает, но Миллер успевает заметить слезы, затуманившие его маленькие глазки.

- Все мы когда-нибудь умрем, - рассудительно замечает Миллер. - Раньше или позже. Это моя философия.

- Круто, - отзывается шофер. - Очень круто.

Кайзер бросает на товарища быстрый взгляд.

- Успокойся, Лебовиц.

Миллер подается вперед. Лебовиц - еврейская фамилия. Значит, шофер еврей. Миллеру хочется спросить, как случилось, что Лебовиц оказался в армии, но он боится его обидеть. Вместо этого он дипломатично замечает:

- В наши дни не так часто встретишь еврея среди солдат.

Лебовиц смотрит в зеркало дальнего обзора. Густые брови удивленно поднимаются над темными очками, он покачивает головой и что-то говорит, но Миллер не разбирает слов.

- Успокойся, Лебовиц, - повторяет Кайзер и, повернувшись к Миллеру, спрашивает, когда похороны.

- Какие похороны? - недоумевает Миллер.

Лебовиц разражается хохотом.

- Заткнись, идиот, - одергивает его Кайзер. - Ты что, никогда не слыхал про шок?

Лебовиц замолкает, вновь бросает взгляд в зеркало и говорит:

- Прости, Миллер. Я виноват. - Миллер пожимает плечами. Неугомонный язык опять подобрался к протезу, уткнулся в него, и Миллер застывает от боли.

- А где жила твоя мать? - спрашивает Кайзер.

- В Реддинге, - отвечает Миллер.

Кайзер понимающе кивает.

- А-а-а. В Реддинге... - повторяет он, продолжая пялиться на Миллера. Лебовиц тоже то и дело отрывает взгляд от дороги, чтобы лишний раз на него посмотреть. Миллер понимает, что солдаты разочарованы: они ожидали совсем другой реакции - взрыва эмоций и всего такого. Оба и раньше сталкивались с подобными вещами и видели, как переживают другие парни, этот же явно не соответствовал стандарту. Миллер смотрит в окно. Дорога проходит вдоль гор. С левой стороны сквозь деревья пробивается яркая синева, и, когда джип вырывается на открытое место, перед ними появляется безбрежная гладь океана под чистым - без единого облачка - небом. Только легкая дымка у верхушек деревьев напоминает о темных, оставленных позади тучах - тех, что нависли в горах над солдатами.

- Поймите меня правильно, - оправдывается Миллер. - Мне больно, что она умерла.

- Вот так-то лучше, - поощряет его Кайзер. - Тебе нужно выговориться.

- Просто я не очень хорошо ее знал, - говорит Миллер, и от этой чудовищной лжи им вдруг овладевает чувство необыкновенной легкости. Поначалу оно пугает его, но вскоре Миллеру начинает нравиться его новое состояние. Теперь можно нести что угодно.

Миллер корчит скорбную гримасу.

- Мне было бы намного тяжелее, не брось она нас в свое время. Оставила в самый разгар уборки урожая. Ушла, не сказав ни слова.

- Вижу, ты зол на нее, - говорит Кайзер. - Валяй рассказывай. Облегчи душу.

Помнится, о похожей истории рассказывалось в какой-то песне, но Миллер забыл, как там дальше развивались события. Опустив голову, он разглядывает сапоги.

- Это убило отца, - произносит он, выдержав паузу. - Разбило ему сердце. У меня на руках осталось пятеро малышей, не говоря уж о ферме. - Миллер закрывает глаза. Он видит вспаханное поле; солнце уже садится, и ребятишки, забросив тяпки и грабли на плечи, возвращаются домой. Пока джип трясется на ухабах, Миллер успевает рассказать, как трудно приходится подростку, неожиданно ставшему главой семьи. Когда они выезжают на шоссе и поворачивают на север, он подходит к концу истории. Машину перестает трясти и уже не заносит на поворотах. Шофер увеличивает скорость. Шины монотонно шуршат по ровному асфальту. Торчащая радиоантенна со свистом рассекает воздух.

- Во всяком случае, - завершает рассказ Миллер, - я уже два года не получал от нее весточки.

- Тебе впору кино снимать, - замечает Лебовиц.

Миллер не знает, как реагировать на эти слова. Он ждет, не разовьет ли Лебовиц свою мысль, но тот молчит. Молчит и Кайзер - он вот уже несколько минут не поворачивается к Миллеру. Оба солдата в молчании смотрят на дорогу. Миллеру ясно: они потеряли к нему интерес. Он разочарован: забавно было их разыгрывать.

Впрочем, одно было правдой: Миллер действительно уже два года не получал писем от матери. Она много писала ему, когда он только поступил на службу - не реже раза в неделю, а иногда и два раза, - но Миллер отправлял все ее письма назад нераспечатанными, и примерно через год мать сдалась и перестала писать. Она пыталась звонить, но Миллер отказывался подходить к телефону, и ей пришлось прекратить и эти попытки. Миллер хотел, чтобы она поняла: ее сын не из тех, кто подставляет другую щеку. Он человек серьезный. Кто хоть раз обидел его - потерял навсегда.

Мать обидела Миллера тем, что не за того вышла замуж. Фил Доув, учитель биологии. У Миллера были проблемы с этим предметом - мать отправилась в школу побеседовать с преподавателем, а кончилось дело тем, что они обручились. Миллер пытался вправить ей мозги, но безуспешно - мать и слушать его не хотела. Глядя на нее, можно было подумать, что она и впрямь нашла себе достойную партию, а не рядового учителишку, который только и умеет, что препарировать лягушек, да к тому же еще и заикается.

Как ни старался Миллер помешать этому браку, ничего не выходило: мать будто ослепла и забыла, как хорошо им было вдвоем. Он всегда ждал возвращения матери с работы, приготовив к ее приходу кофе. Попивая горячий кофе, они болтали о всякой всячине, а иногда просто сидели в сгущавшихся сумерках, ничего не делая, пока телефонный звонок или скулеж просившейся гулять собаки не заставлял их подняться. Прогулка с собакой вокруг пруда. И снова - домой. Потом они ужинали, ели что хотели, иногда - вообще ничего, иногда - одно блюдо три или четыре вечера подряд, смотрели что-нибудь по телеку - тоже по своему выбору, и спать ложились, когда хотели, а не потому, что их кто-то заставлял. Вот так и жили вдвоем у себя дома.

Фил Доув так запудрил мозги матери, что она совсем забыла, как хорошо им жилось. Не ведала, что разрушает. "Ты все равно когда-нибудь уйдешь, повторяла мать. - Годом раньше, годом позже". Эти слова показывали, до какой степени она не понимает Миллера: ведь он никогда не бросил бы ее, ни за что на свете. Он сказал об этом матери, но она только засмеялась, словно услышала что-то забавное. А ведь он не шутил. Миллер говорил вполне серьезно и так же серьезно пообещал, что никогда больше слова ей не скажет, если она выйдет за Фила Доува.

Она вышла-таки за Доува. В первый же вечер Миллер перебрался в мотель и провел там еще две ночи - пока не кончились деньги. А потом записался в армию. Он понимал, что причинит этим матери сильную боль: до окончания школы оставался всего месяц, и, кроме того, его отец погиб, когда служил в армии. И не во Вьетнаме, а в Джорджии. Несчастный случай. На отца опрокинулся котел с кипятком, когда он и еще один солдат закладывали в него грязную посуду. Миллеру было тогда шесть лет. С тех пор мать возненавидела армию, но даже не потому, что муж погиб, - она знала, что его рано или поздно пошлют на войну, где всякое может случиться, она слышала про засады и мины, - а потому, что он потерял жизнь так нелепо. Армия не дает солдатам даже погибнуть достойно, говорила она.

И она оказалась права. Армия ни к черту не годилась, и жизнь там была еще хуже, чем думала мать. Время проходило попусту. Глупейшее существование. Миллер тяготился каждой минутой, проведенной в армии, но это мерзкое чувство смягчалось сладким ядом мести: ведь мать знает, как ему плохо. И страдает от этого. И хотя ей не так тяжело, как ему - ни на день не отпускавшая его боль устремлялась в живот, пронзала зубы, проникала в каждую клеточку его тела, но большего страдания он просто не мог для нее придумать. Во всяком случае, мать теперь его не забудет.

Кайзер и Лебовиц рассуждают о гамбургерах. О том, каким, на их взгляд, должен быть идеальный гамбургер. Миллер старается не прислушиваться, но солдаты упорно не меняют тему разговора, и вот уже и он не может думать ни о чем, кроме бифштекса с кетчупом и горчицей и куске дымящегося мяса с луком, на котором еще видны темные, крест-накрест, полоски от гриля. Он совсем уже собрался попросить солдат сменить тему, но в этот момент Кайзер поворачивается к нему со словами:

- Ты как, способен чего-нибудь пожевать?

- Не знаю, - мнется Миллер. - Думаю, да.

- Мы не прочь остановиться и перекусить. Но решать тебе. Скажешь - поедем дальше без остановок. Нам ведь приказано доставить тебя прямо на базу.

- Я поел бы, - говорит Миллер.

- Вот и молодец. Сейчас тебе как никогда нужны силы.

- Я поел бы, - повторяет Миллер.

Лебовиц глядит на него в зеркальце, качает головой и отводит глаза. Они сворачивают с шоссе, удаляясь от океана, и подъезжают к перекрестку, где напротив двух бензоколонок расположились симметрично два ресторанчика. Вход в один заколочен, и Лебовиц подкатывает к стоянке перед другим - "Молочным раем". Здесь он выключает мотор, и неожиданная тишина опускается на трех неподвижно сидящих мужчин. Потом тишину нарушает отдаленный лязг металла, карканье вороны, скрип сиденья под заерзавшим Кайзером. Рядом с тронутым ржавчиной трейлером заливается лаем собака. Тощая беленькая собачонка с желтыми глазами. Она лает и одновременно, задрав ногу, чешется о вывеску, на которой изображена открытая ладонь с надписью над ней: "Предсказываю будущее".

Они вылезают из джипа, и Миллер плетется следом за Кайзером и Лебовицем. В теплом воздухе разлит запах машинного масла. На противоположной стороне дороги, у бензоколонки, мужчина в плавках, с обгоревшей на солнце кожей изо всех сил старается накачать велосипедные шины: он нервно, рывками давит на насос, отчаянно при этом ругаясь. Миллер прикасается языком к сломанному мосту, легонько его приподнимает. Интересно, удастся ли ему съесть гамбургер? Подумав, он приходит к выводу, что это не исключено - надо только жевать другой стороной рта, и больно не будет.

Но он ошибся. Было больно, и еще как! И потому, куснув пару раз, Миллер отодвигает тарелку. Подперев руками подбородок, он слушает, как Лебовиц и Кайзер спорят, можно ли предсказать будущее. Лебовиц рассказывает про знакомую девушку с экстрасенсорными способностями.

- Едем мы как-то вдвоем в машине, и вдруг она ни с того ни с сего говорит, о чем я думаю. Все как есть - просто невероятно.

Покончив с гамбургером, Кайзер запивает его молоком.

- А что тут такого? - говорит он. - Я так тоже могу. - Он придвигает к себе тарелку Миллера и откусывает кусок от его гамбургера.

- Ну валяй, - подначивает его Лебовиц. - Скажи, о чем я сейчас думаю. Но знай, я думаю не о том, о чем, ты думаешь, я думаю.

- Нет, о том.

- Ну хорошо, сейчас о том, - соглашается Лебовиц. - Но раньше, - не о том.

- Я гадалку даже близко не подпустил бы, - вступает в разговор Миллер. Чем меньше знаешь, тем лучше.

- Сама мудрость заговорила устами рядового У. П. Миллера, - иронизирует Лебовиц, косясь на Кайзера, который приканчивает Миллеров гамбургер. - А ты как? Я бы испытал судьбу.

Кайзер задумчиво жует. Проглотив последний кусок, облизывает губы.

- Я согласен, - объявляет он. - А почему нет? Если Миллер не против.

- Против чего? - спрашивает Миллер.

Лебовиц встает и надевает темные очки.

- Не волнуйся за Миллера. У него нервы как канаты. Он не теряет головы, даже когда все вокруг сходят с ума.

Кайзер и Миллер поднимаются из-за стола и идут за Лебовицем. На улице тот, устроившись в тени мусорного ящика, вытирает платком ботинки. Вокруг кружат блестящие, с синим отливом мухи.

- Так против чего? - повторяет свой вопрос Миллер.

- Да вот хотим проверить, на что годятся эти предсказания, - отвечает Кайзер.

Лебовиц выпрямляется, и все трое идут к трейлеру.

- Я вовсе не прочь пойти с вами, - говорит Миллер, но возле джипа останавливается. Лебовиц и Кайзер идут дальше. - Слушайте, вы, - говорит он и вприпрыжку догоняет солдат. - У меня куча дел. Нужно поскорее попасть домой.

- Мы знаем, каково тебе, - отзывается Лебовиц, не поворачиваясь и продолжая идти.

- Это не займет много времени, - добавляет Кайзер.

Собака предостерегающе лает, но, поняв, что задержать этих троих не удастся, убегает за трейлер. Лебовиц стучит в дверь. Ее открывает круглолицая женщина с черными запавшими глазами и полными губами. Один ее глаз слегка косит, и потому кажется, что она смотрит на солдат только здоровым глазом, а другим высматривает что-то совсем в другом месте. Явно цыганка - никакого сомнения. Миллер никогда прежде не видел цыган, но сразу признал в женщине цыганку: точно так же он ни с каким другим зверем не спутал бы при встрече волка. Живи он здесь, обязательно пришел бы сюда ночью с другими мужчинами, и они бы, размахивая факелами, с криками прогнали ее.

- Вы как, работаете сейчас? - спрашивает Лебовиц.

Женщина кивает, вытирая руки о юбку. На ярких лоскутах, из которых юбка сшита, остаются белые полосы.

- Гадать всем? - осведомляется она.

- Ага. - Голос Кайзера звучит неестественно громко.

Женщина снова кивает, ее здоровый глаз смотрит сначала на Кайзера, потом на Лебовица и наконец на Миллера. Глядя на последнего, она улыбается и выпаливает набор каких-то несусветных звуков - то ли слова незнакомого языка, то ли заклинание. Как будто рассчитывает, что Миллер ее поймет. Один из ее передних зубов совсем черный.

- Нет, мэм, - отказывается Миллер. - Нет. Мне гадать не надо. - И в подтверждение своих слов качает головой.

- Заходите, - говорит женщина и отступает в сторону.

Лебовиц и Кайзер поднимаются по ступенькам и исчезают в трейлере.

- Заходи, - повторяет женщина и манит своими белыми руками Миллера к себе. Миллер отшатывается, продолжая качать головой.

- Оставьте меня в покое, - говорит он и, прежде чем женщина успевает что-нибудь сказать, поворачивается и идет прочь. Подойдя к джипу, он забирается внутрь и, развалившись на месте шофера, распахивает обе дверцы, чтобы устроить небольшой сквозняк. Миллер физически ощущает, как от теплого ветерка подсыхает его промокшая форма. Противно пахнет мокрым брезентом, этот отдающий плесенью запах смешан с кислым запахом его собственного пота. Сквозь два мутных полукруга, что расчистили дворники на грязном ветровом стекле, Миллер видит трех пацанов, которые сосредоточенно мочатся на стенку бензоколонки.

Миллер наклоняется, чтобы расшнуровать ботинки. Мокрые шнурки не поддаются, от напряжения кровь приливает к лицу, дыхание учащается. "Чертовы шнурки, - бормочет он. - Чертов дождь". Наконец шнурки развязаны - тяжело дыша, Миллер выпрямляется. Смотрит на трейлер. Чертова цыганка.

Трудно поверить, что эти два осла вошли-таки в трейлер. А еще смеялись. Им все шуточки. Что ж, это говорит только об их глупости: такими вещами не шутят. Кто знает, что скажет гадалка, но от того, что она скажет, не уйти. Тебе открывают будущее, и с этого времени твое будущее здесь, перед тобой. Это все равно что открыть дверь своему убийце.

Будущее. Каждый и так знает свое будущее - кроме деталей. Одно, во всяком случае, очевидно: все идет к худшему. А если это знать, остальное не так уж и важно. Ни о чем конкретном лучше не думать.

У Миллера нет никакого желания знать детально свое будущее. Он стягивает мокрые носки и растирает белые затекшие ступни. Время от времени поглядывает на трейлер, где цыганка гадает Кайзеру и Лебовицу, и неодобрительно фыркает. Нет, он своего будущего знать не хочет.

Потому что и вправду все становится только хуже. Вот сидишь ты перед своим домом, тычешь палочкой в муравейник, слышишь, как на кухне позвякивает столовое серебро и переговариваются отец с матерью, а потом - трудно даже вспомнить, в какой момент, - один из голосов перестает звучать. И никогда тебе его больше не услышать. В путешествии из сегодня в завтра засады не избежать.

Нет, не стоит думать о том, что тебя ждет впереди. У Миллера и сейчас уже язва, да и зубы - хуже некуда. Запас сил тает. А что будет с ним в шестьдесят? Да что там в шестьдесят - что будет с ним хотя бы через пять лет? Миллер как-то видел в ресторане парнишку своего возраста в инвалидной коляске, его кормила супом женщина, которая одновременно разговаривала с другими людьми, сидящими за столом. Скрюченные кисти юноши лежали на коленях, словно пара оброненных перчаток. Закатанные брюки открывали бледные исхудалые ноги - кожа да кости. Юноша с трудом шевелил головой. Женщина, поглощенная болтовней с друзьями, не очень заботливо кормила своего подопечного: половина супа проливалось ему на рубашку. А вот взгляд у калеки был вполне осмысленный. Миллер тогда еще подумал: со мной такое тоже может случиться.

Ты чувствуешь себя отлично, и вдруг ни с того ни с сего что-то нарушается в твоей системе кровообращения и часть твоего мозга перестает функционировать. И ты уже не тот, что прежде. А если это не случится внезапно, значит, мозгу суждено разрушаться постепенно. Один конец.

Когда-нибудь Миллер умрет. Он это знает и гордится своим знанием: ведь все вокруг только притворяются, что знают об этом, а на самом деле в глубине души верят, что будут жить вечно. Но то, что он предпочитает не думать о будущем, связано не с этим. Причина тут гораздо серьезнее, ее лучше не касаться, да он и не станет.

Вот уж точно не станет. Откинувшись на спинку сиденья, Миллер закрывает глаза, но все его попытки задремать терпят неудачу: он совсем не хочет спать и, ощущая смутное беспокойство, против своей воли начинает доискиваться причины. А когда находит, открытие нисколько его не удивляет. Его мать тоже умрет. Неизвестно когда. Миллер не может рассчитывать на то, что мать окажется дома, когда он наконец решит, что она достаточно настрадалась, и вернется, чтобы услышать, как она попросит у него прощения.

Миллер открывает глаза - сквозь грязное ветровое стекло он видит размытые очертания уродливых построек. И вновь закрывает глаза. Он слышит свое дыхание и ощущает знакомую, почти физическую боль от сознания того, что матери нет рядом. Он сам сделал так, чтобы она не могла увидеть его, не могла поговорить с ним, или, встав за спинкой стула, коснуться невзначай, положить руки на плечи, задать вопрос или просто постоять молча, думая о своем. Он хотел наказать ее, а получилось, что наказал себя. Миллер понимает, что этому надо положить конец. Разлука его убивает.

Надо действовать - хватит размышлять черт-те о чем. Миллер твердо знает, что надо делать словно мысленно уже заранее спланировал весь этот день. Добравшись до базы, он не станет связываться с Красным Крестом, а соберет вещички и на первом же автобусе рванет домой. Никто его не осудит. Даже когда ошибка раскроется, никто ему и слова не скажет: естественно, сын потерял от горя голову. Его не только не накажут, а возможно, еще принесут извинения за причиненный моральный ущерб.

Он поедет домой на первом же автобусе - на экспрессе или обычном, все равно. В автобусе будет полно мексиканцев и солдат. Миллер сядет у окна и попробует немного вздремнуть. Время от времени просыпаясь, он будет смотреть на проносящиеся за окном зеленые холмы, пашни и автовокзалы, где останавливается автобус. Там воздух сизый от выхлопных газов и стоит непрерывный гул от гудков и рева моторов. Люди, на которых он глазеет через стекло, бросают на него ответные затуманенные взгляды, словно, как и он, только что очнулись от сна. Салинас. Вакавилл. Ред Блафф. В Реддинге Миллер возьмет такси. Он попросит водителя остановиться на минутку у магазина Шварца и купит цветы, а затем уж прямиком домой - по Саттер-стрит к Серре, мимо стадиона, мимо школы, мимо церкви мормонов. Правый поворот на Белмонт-стрит. Левый - на Парк-стрит. Перегнувшись через спинку сиденья к шоферу, он говорит: дальше, дальше, еще немного вперед, вот сюда, к этому дому.

Слыша за дверью громкие голоса, он звонит. Дверь распахивается - голоса сразу стихают. Кто все эти люди? Мужчины в строгих костюмах, на женщинах белые перчатки. Кто-то, заикаясь, выговаривает его имя. Странно, он почти забыл, как оно звучит. У-У-Уэсли. Произносит его мужской голос. Миллер стоит на пороге, вдыхая запах духов. Кто-то берет у него цветы и кладет поверх других на кофейный столик. Прежний голос повторяет его имя. Это Фил Доув, он идет навстречу Миллеру. Идет медленно, раскинув руки - как слепой.

Уэсли, говорит он. Слава богу, ты приехал.

Цепь

Брайан Голд стоял на горке, когда на его дочку напала собака. Громадный черный волкодав, гремя цепью, метнулся с заднего крыльца, в два прыжка пересек двор и помчался по парку прямо к девочке, почти не проваливаясь в глубокий снег. Голд надеялся, что пса остановит цепь, но тот все несся вперед. Голд бросился вниз, крича во все горло, но снег и ветер заглушали его крик. К этому времени Анна на своих саночках почти съехала с горки. Чтобы уберечь дочь от резких порывов ветра, Голд накинул ей на голову капюшон и теперь понимал, что девочка не может ни услышать его, ни заметить бегущую к ней собаку. Он сознавал, что скорость собаки несопоставима с его собственной: тяжелые резиновые сапоги скользили по ледяной корке, предательски протянувшейся под свежим снегом. Полы пальто хлестали по ногам. Когда собака налетела на дочь, Голд еще раз пронзительно крикнул, и тут Анна откинулась назад, и животное вместо лица вцепилось ей в плечо. Голд был где-то на полпути вниз, он отчаянно размахивал руками, продолжая скользить; казалось, он застыл на месте и расстояние между ним и собакой, уже стянувшей Анну с санок и трясшей ее, словно тряпичную куклу, нисколько не уменьшается. В отчаянии он сделал последний рывок - разделявшая их пропасть вдруг мигом исчезла, и он оказался рядом с дочерью.

Санки были перевернуты, снег взрыт и истоптан; пес, чувствуя себя хозяином положения, пометил территорию. Он так и не выпустил из зубов плечо Анны. Голд слышал яростное рычание и видел перед собой напряженную собачью спину, прижатые уши и обнаженные в оскале красные десны. Анна лежала на снегу навзничь, в лице - ни кровинки, и смотрела в небо. Никогда еще дочь не казалась Голду такой маленькой. Голд схватил цепь и с силой дернул, но рыхлый снег был плохой опорой для ног. Пес зарычал еще грознее, продолжая трясти Анну. За все это время девочка не издала ни звука. От этого молчания в груди Голда образовалась холодная пустота. Упав на собаку, он захватил рукой ее голову и потянул к себе. Но та по-прежнему не отпускала свою жертву. Охваченная охотничьим азартом, она упорно не желала расставаться с добычей. Свободной рукой Голд попробовал разжать ей челюсти. Перчатки взмокли от слюны и скользили, мешая ему. Рот Голда оказался у собачьего уха. "Пусти, сволочь", - прохрипел он и изо всей силы укусил это ухо. Раздался отчаянный визг, что-то, звякнув, ударило его по носу и откинуло назад. Когда он поднялся, то увидел, что собака стремглав несется к дому, мотая головой и оставляя на снегу капли крови.

- Все длилось минуту, не больше, - рассказывал Голд. - Может, даже меньше. Но мне казалось, прошла вечность. - Голд неоднократно пересказывал эту историю и всякий раз прибавлял эти слова. Он понимал, что говорит банальности - всем известно, что время обладает способностью растягиваться или сокращаться, - и все же ничего не мог с собой поделать. Как не мог удержаться и не повторить, какое "чудо" - слово, употребленное рентгенологом, - что Анна легко отделалась: собака могла покалечить ее или даже убить. Врач удивлялся, что на теле девочки нет ни ран, ни переломов. Синяков хватало, но явных покусов не было.

Голду очень нравилось лицо Анны. И вовсе не потому, что она была его дочкой, он просто любовался им, подолгу всматривался в него, изучал. Но после случая с собакой все изменилось. Глядя на дочь, он видел метнувшееся в прыжке животное и самого себя, словно приросшего к горке, - от этой картины сердце его начинало бешено колотиться, и он становился раздражительным и агрессивным. Ему хотелось выбросить собаку из памяти, вымарать эту часть картины. Обезумевший зверь мог в любой момент растерзать другого малыша, он представлял собой явную угрозу, а полиция ничего не предпринимала.

- Они не хотят вмешиваться, - говорил он. - Не хотят, и все.

В воскресенье, неделю спустя после этого ужасного случая, он в очередной раз пересказывал подробности своему двоюродному брату Тому Рурке. Вечером того злополучного дня Голд сразу же позвонил ему, но теперь возникли новые обстоятельства, связанные с бездеятельностью полиции, и их следовало обсудить. Рурке повел себя именно так, как хотелось Голду. Родственник обладал обостренным чувством справедливости и подкупающей готовностью при первом же зове поспешить на выручку; Голд понял это еще в детстве и не раз прибегал к его помощи. Теперь же Голд в одиночку промучился целую неделю, и общество брата было ему просто необходимо. Жена, конечно, тоже переживала, но она не видела того, что видел он. Собака была для нее чем-то абстрактным, да и вообще жена Голда не отличалась склонностью к самоедству.

Как полицейские объясняют свое бездействие? Рурке требовал ответа. Чем оправдывают невмешательство?

- Наличием цепи, - отвечал Голд. - По их словам - послушай только, какое замечательное объяснение, - закон не нарушен, потому что хозяева держат собаку на цепи.

- Но ведь тогда она не была на цепи?

- Была. Просто цепь очень длинная. Думаю, тридцать, если не все сорок футов.

- Если следовать их логике, то, будь цепь длиной в десять миль, этот зверь на законных основаниях мог бы перегрызть хоть весь город.

- Вот именно.

Рурке встал и подошел к венецианскому окну. Приблизив лицо к стеклу, он, нахмурившись, смотрел, как падает снег.

- Настоящие нацисты с собаками. Ничем не лучше. - И, не поворачиваясь, добавил: - Ты говорил с адвокатом?

- Позавчера.

- И что он сказал?

- Она. Ее зовут Кейт Стиллер. Сказала, что полицейские - подонки. Советует выбросить все из головы. Если ее послушать, собака успеет околеть от старости еще до начала судебного процесса.

- Вот тебе и наше хваленое судопроизводство, Брайен, во всей красе. Концы отдашь, пока тебе помогут.

Наверху раздался грохот. Там Анна играла с Майклом, сыном Рурке.

Подняв глаза к потолку, мужчины выжидательно молчали, но плача не последовало, и тогда Голд сказал:

- Не знаю, зачем я ей позвонил. Денег на адвоката у меня все равно нет.

- Хочешь знать, как все было? - сказал Рурке. - Коп, что дежурил в тот день, подтерся твоим заявлением, а теперь дружки его покрывают. Собираешься с ним разделаться?

- С полицейским?

- Нет, с псом.

- Убить собаку?

Рурке ничего не ответил, только выразительно посмотрел на Голда.

- Я правильно тебя понял? Ты предлагаешь убить собаку?

Рурке широко улыбнулся, но продолжал молчать.

- Но как?

- А как бы тебе хотелось?

- Том, ради бога, я не верю своим ушам. Неужели мы можем такое обсуждать?

- А ты как думал? - Рурке ногой пододвинул к Голду пуфик, уселся на него теперь их колени соприкасались - и, приблизив к двоюродному брату лицо, проговорил: - Никакого яда или битого стекла. Обойдемся без садистских штучек. Такого конца я и злейшему врагу не пожелаю. Уберем пса достойно.

- Том, очнись. - Голд сделал попытку рассмеяться.

- Возьми мой "ремингтон" и уложи эту скотину с горки. А хочешь, подойди ближе и выстрели из двенадцатикалиберного ружья или из пистолета. Ты раньше стрелял из пистолета?

- Нет.

- Тогда поставь точку и забудь.

- Пойми, я не смогу этого сделать.

- Нет, сможешь.

- Они догадаются, что это моих рук дело. Всю неделю я их доставал с этой чертовой собакой. Как ты думаешь, к кому первому придут, когда эту тварь найдут с продырявленной башкой?

Рурке присвистнул.

- Твоя правда, - согласился он. - Ладно, пусть тебе нельзя, но мне-то, черт возьми, можно.

- Нет. Оставь эту затею, Том.

- Вы с Мэри выберетесь куда-нибудь на вечерок. Лучше всего в небольшой ресторанчик вроде "У Николь" или "У Полы" - надо, чтобы вас запомнили. Когда вернетесь домой, дело будет сделано, а у тебя - отличное алиби.

Голд допил свое пиво.

- За нас эту работу никто не сделает, Брайен. Надо самим постараться.

- Ну я - еще куда ни шло. Куда ни шло. Но ты-то здесь при чем? Нет, это нехорошо.

- А что, если этот пес и дальше будет рвать детей? Это хорошо?

Голд молчал, и Рурке потрепал его по колену.

- Ты правда укусил эту тварь за ухо?

- А что мне оставалось?

- И откусил?

- Нет.

- Но кровь показалась? Почувствовал ее вкус?

- Да, что-то такое во рту ощутил.

- Тебе это доставило удовольствие, верно? Не виляй, Брайен, скажи откровенно. Доставило?

- Ну, некоторое удовлетворение, не скрою, испытал, - признался Голд.

- Ты жаждешь справедливости, - подытожил Рурке. - Я это понимаю. И ценю. Дело, конечно, твое. Но мое предложение остается в силе.

Голд понимал, что про нацистов с собаками Рурке брякнул без задней мысли: он всегда их поминал, когда хотел кому-нибудь досадить. И все же слова родственника не шли у него из головы. Перед глазами вставала картина, и раньше тревожившая его воображение: свора обезумевших от злобы собак гонит колонну евреев по железнодорожной платформе.

Отец Голда был евреем, но родители разошлись, когда сын еще не вышел из детского возраста, и мать воспитала его католиком. Голд не любил свою фамилию, ему казалось, что она делает его смешным в глазах других людей. Слыша ее, невольно думаешь о золоте. Носить такую фамилию пристало денежному мешку, а не бедолаге, чьи дела идут из рук вон плохо. Чернокожая ребятня, заскакивая в его видеосалон, похоже, именно так и думала. Мальчишки с преувеличенной вежливостью величали его "мистером Голдом", произнося фамилию так, словно та сама по себе была величайшей драгоценностью. Если не хватало денег на видеопрокат, некоторые даже отваживались просить, чтобы он простил им разницу, а получив отказ, удивлялись. Припаркованная у магазина старенькая "тойота" приводила мальчишек в глубокое изумление и являлась предметом пересудов: ну почему он при таком богатстве не купит себе приличную тачку? Как-то вечером одна девочка, стоя с приятелями у прилавка, предположила, что Голд держит свой "кадиллак" дома, опасаясь, как бы тот не угнали. После ее слов мальчишки, до того бесцельно слонявшиеся по магазину и валявшие дурака, вдруг разом притихли, будто наконец им открылась истина.

"Кадиллак". Как бы не так!

После нескольких лет духовного отчуждения Голд вернулся в лоно католической церкви и теперь каждую неделю ходил к мессе, дабы укрепить свою слабую веру, хотя и понимал, что в глазах прочих прихожан остается евреем. А как относиться к этому, он не знал. Голд еще в юности замечал за собой некоторые особенности, которые считал специфически еврейскими, хотя и не слишком отличался от своих ровесников, преимущественно ирландского происхождения, включая и его двоюродных братьев. Педантизм, упорство, любовь к классической музыке, склонность к морализаторству, неприятие алкоголя и насилия. Все эти качества он находил вполне приемлемыми. Но были и другие, менее похвальные, и он подозревал, что они тоже проистекают из его еврейства. Разъедающая душу самоирония. Приступы парализующего волю скептицизма. Физическая неуклюжесть. Стремление самоустраниться или даже сдаться, когда имеешь дело с агрессивными людьми или неблагоприятными обстоятельствами. Голд знал, что, думая так, разделяет взгляды антисемитов, боролся с собой, но без большого успеха.

В вызванной Рурке к жизни знакомой картине - собаки конвоируют колонну евреев - Голд ощутил покорное смирение; в себе он это качество ненавидел. Он понимал, как несправедливо упрекать этих людей за то, что они не борются со злом: их наивность мешала им осознавать очевидное. Но, понимая это и зная, как им было тяжело, как они были голодны и напуганы, Голд не мог не задаваться вопросом: почему никто из них не набросился на охранника, не отнял винтовку и не прихватил с собой на тот свет нескольких ублюдков? Почему не попытаться что-нибудь сделать? Понимая всю жестокость и несправедливость этого вопроса, Голд все же продолжал его задавать.

На этот раз ожившая в памяти картина заставила Голда задуматься, почему бы тот же вопрос не задать себе. Почему он ничего не предпринимает? На его родную дочь напала собака, лишь по чистой случайности не изуродовав ей лицо. Жуткая сцена постоянно стояла перед глазами Голда, и он физически ощущал яростную готовность зверя разорвать ребенка. И это чудовище оставалось в живых, поджидая очередную жертву, потому что никто, включая его самого, ничего не предпринимал. Чувство вины за собственное бездействие не покидало его ни на минуту. А после разговора с Рурке оно стало просто невыносимым. Где бы он ни находился - дома или в магазине, - мысленно он был там, на горке и, не в силах сдвинуться с места или закричать, смотрел, как собака набрасывается на Анну с единственной целью - убить, а за зверем длинной черной змеей тянется цепь.

Однажды поздно вечером он подъехал к парку и остановил автомобиль напротив дома, где жили хозяева собаки. Дом в колониальном стиле, с мансардой и слуховыми окошками - дорогой особняк, как и большинство домов вокруг парка. Нетрудно догадаться, почему полицейские вели себя так робко. Это тебе не какой-нибудь притон, где торгуют наркотиками, - прибежище темных личностей и преступников. На внушительных размеров зеленой двери - массивное медное кольцо, в холле - сверкающая дорогая люстра, широкая лестница с впечатляющими балясинами и тускло поблескивающими перилами. Все здесь говорило о том, что хозяева особняка в дружбе с представителями закона. Послушайте, собаке ведь тоже надо поразмяться. А те родители, что оставляют свое чадо без присмотра, пусть пеняют на себя. Есть такие типы - их хлебом не корми, дай только поныть.

На помощь полицейских Голд больше не рассчитывал, но их поведение было ему хотя бы понятно. А вот людей, допустивших, чтобы случилось такое, он не мог понять. Они не принесли извинений и даже не поинтересовались самочувствием Анны. Похоже, хозяев совсем не беспокоило, что их пес - потенциальный убийца. Голд приехал сюда со смутным желанием повидаться с хозяевами, объяснить им, что же все-таки произошло и как им надо поступить. Куда там - его и на порог здесь не пустят. Какая наивность с его стороны!

Тем же вечером Голд позвонил Рурке и сказал, что принимает его предложение.

Рурке настаивал, чтобы Голд в назначенный вечер пошел с Мэри в ресторан. Он мысленно выстроил эту сцену, как опытный режиссер: они двое поднимают бокалы с шампанским за успех предприятия, а он тем временем вершит справедливый суд.

Но Голд от такого варианта наотрез отказался. Они не посвятили Мэри в свои планы, и Голд не мог представить, как он просидит с женой три часа за одним столом, не обмолвившись и словом о происходящем. Жене все это, конечно, не понравится, но изменить что-либо не в ее власти, и лишнее знание принесет ей только ненужное волнение. По вечерам Голда в магазине подменял студент по фамилии Симс, он работал все дни, кроме вторника - в этот день у него был семинар. Рурке не скрывал своего разочарования - спектакля не получалось, - но все же согласился: что ж, он проведет операцию во вторник вечером.

Утром в тот день пошел снег, а потом посыпалась ледяная крупа. Улицы и тротуары покрыл гололед, и покупателей было мало. Как обычно, на установленном над прилавком мониторе транслировался новый фильм. Голд с трудом следил за сюжетом - мешали безобразная музыка и лихорадочная смена кадров; он бросил смотреть фильм на середине, даже не удосужившись поставить другую кассету. В магазине воцарилась непривычная тишина. Наверное, поэтому редкие покупатели вели себя не так, как обычно: не слонялись по магазину, не болтали между собой, не перешучивались с Голдом, а просто делали покупки и быстро уходили. Голд попробовал было читать газету. В 8.30 позвонила Анна и сообщила ему, что победила в школьных соревнованиях. После ее звонка Голд увидел в окно, как на другой стороне улицы, у входа в кафе "Домино", завязалась драка. Двое мужчин, пьяных или нанюхавшихся какой-то дряни, колошматили друг друга, а потом один, неуклюже замахнувшись, повалился на второго, и они вместе рухнули на лед. Посыльный и кто-то из поваров вышли на улицу, помогли бедолагам подняться и развели подальше друг от друга. Голд разогрел в микроволновке оставшийся от воскресного обеда бифштекс под соусом "Чили" и неторопливо поел, глядя, как мимо окон едва ползут машины и бредут, втянув голову в плечи и стараясь не поскользнуться, пешеходы. Мэри щедро насыпала тмину в "Чили" - как раз по вкусу Голда. На лбу проступил пот, и Голд снял свитер. Еле слышно пощелкивал радиатор. Над головой слабо гудела длинная лампа дневного света.

Рурке позвонил около десяти - Голд уже готовился закрывать магазин.

- Скутеру никогда уже не съесть косточки.

- Скутеру?

- Так его звали.

- Лучше бы мне этого не знать.

- Я сохранил тебе на память его ошейник.

- Том, ради бога...

- Да не трусь - ты вне подозрений.

- Пойми, я ничего не хочу знать, - повторил Голд. - Боюсь сказать лишнее, когда придет полиция.

- Не придет. Я все провернул на совесть - никто даже не поймет, что с ним случилось. - Рурке откашлялся. - Это нужно было сделать, Брайен.

- Наверное, ты прав.

- И не сомневайся. Но, скажу тебе, не хотел бы я еще раз пережить такое.

- Прости, Том. Надо бы мне самому...

- Поверь, радости мало. - Рурке помолчал. Голд слышал в трубке его дыхание. - Чуть зад не отморозил. Думал, этого зверюгу никогда не выпустят.

- Я перед тобой в долгу, - сказал Голд.

- De nada. Все позади. Можешь спать спокойно.

В конце марта Рурке позвонил Голду - на этот раз в беду попал он. Рурке заправлялся на улице Эри, и там в его дверцу врезался задом "БМВ". Рурке заорал на водителя - чернокожего мужчину в темных очках и вязаном кепи. Тот даже не повернулся в его сторону, а, глядя прямо перед собой, невозмутимо выехал со стоянки. Рурке все же успел разглядеть номерной знак. Над знаком была пижонская наклейка на случай обгона: "Извини, дружок". Рурке обратился в полицию; стражи порядка отыскали владельца автомобиля и оштрафовали за бегство с места происшествия.

Дальше - больше. Выяснилось, что у нарушителя нет страховки. Компания, с которой имел дело Рурке, согласилась оплатить большую часть счета за ремонт: 800 баксов за помятую дверцу - рехнуться! - и все-таки 300 долларов пришлось выложить из собственного кармана. У Рурке сомнений не было: разницу должен покрыть мистер "Извини, дружок". Страховой агент дал ему фамилию нарушителя и прочие данные, и Рурке стал названивать тому домой. Звонил он в самое подходящее время - после ужина; каждый раз трубку поднимала женщина, говорила, что хозяина нет дома и давала телефон клуба на Таунсенд-стрит, где все время работал автоответчик. Рурке оставлял вполне вразумительные сообщения, но ответного звонка так и не последовало. В конце концов Рурке вновь позвонил наглецу домой, теперь уже в семь утра. На этот раз трубку снял сам хозяин, мистер Викк Барнс.

- Именно так - Викк, - возмущался Рурке. - Ты когда-нибудь обращал внимание, что они вытворяют со своими именами? От Виктора уменьшительное Вик, так ведь? В И К - три буквы. Так откуда, черт возьми, взялось второе "к"? Или вот Шон. Уже лет пятьсот люди пишут: Ш О Н. Но только не они. У них он станет Шоуном или еще почище. Как будто им дана привилегия портить нормальные имена.

- И что он тебе сказал?

- Наорал на меня, вот и все. Сначала возмутился, что его чуть свет разбудили, а потом заявил, что уже досыта наелся дерьма в полиции и вообще никого он своим автомобилем не задевал. И бросил трубку.

Больше Рурке ему не звонил - такие типы непробиваемы. Однако разыскал клуб "В укромном уголке у Джона", где мистер Викк Барнс работал ди-джеем и, без сомнения, приторговывал наркотиками. Все ди-джеи этим занимаются. Иначе откуда бы у него взялись денежки на новенький "БМВ"? Но дело свое он знал, этого Рурке не отрицал, - объявлял песни приятным бархатным голосом и бойко тараторил на профессиональном жаргоне. Рурке выпил пивка, поглазел на танцующих и вышел из клуба, чтобы взглянуть на автомобиль Барнса.

"БМВ" на стоянке не было. Осмотревшись, Рурке приметил его в стороне, за углом, где тот был надежно укрыт от посягательств пьяных посетителей. И вот сегодня Рурке решил снова туда пойти и как следует проучить мистера Викка Барнса - он у него еще попляшет.

- Тебе туда нельзя, - сказал Голд. - Если что случится с автомобилем, сразу подумают на тебя.

- Пусть сперва докажут.

Голд с самого начала знал, что и ему уготована роль в этой истории, знал, когда сам Рурке еще об этом не догадывался, и его слова "Я сам это сделаю" прозвучали как реплика из сценария.

- Не стоит, Брайен. Сам управлюсь.

- Подожди минутку и не клади трубку. - Голд обслужил пожилую женщину, взявшую напрокат "Звуки музыки", затем вновь взял трубку и произнес: - Тебя посадят.

- Пойми, такое спускать нельзя. А то каждый в городе станет на меня пальцем показывать.

- Говорю тебе, я все сделаю. Только не сегодня - у дочери в школе вечер. Давай в четверг?

- Ты серьезно, Брайен?

- Я же сказал тебе. Ты что, глухой?

- Ну, если ты настаиваешь... Только не думай, что ты обязан. Ладно?

В четверг днем Рурке явился к нему в магазин с последними инструкциями и всем необходимым, а именно: с двумя галлонами краски "Олимпик", чтобы облить "БМВ", охотничьим ножом, чтобы порезать шины и поцарапать лак, и с ломом, чтобы вдребезги разнести ветровое стекло. Голду следовало проявить крайнюю осторожность. Действовать очень быстро. Двигатель в своей машине не выключать и поставить ее так, чтобы легко было отъехать. Ни в коем случае не рисковать.

Все, что привез Рурке, они погрузили в багажник автомобиля Голда.

- А ты где будешь?

- "У Николь". Будь у тебя побольше воображения, сам бы сидел там... знаешь когда.

- Я там был не так давно - подавали превосходную камбалу.

- А я возьму ребрышки. Непрожаренные. Хочется почувствовать вкус крови. А, Брайен?

Голд проводил взглядом отъезжающий автомобиль. Было тепло - третий день кряду стояла хорошая погода. Выпавший на прошлой неделе снег потемнел и осел, обнажив пустые банки из-под пива и собачьи экскременты. Сточные канавы вспухли от ледяного месива; солнце заливало веселым светом мокрый тротуар и разбитую витрину "Домино", бог весть отчего закрывшегося три недели назад. На автомобиле Рурке загорелись красные огоньки. Машина притормозила, и водитель подал назад. Подождав, пока опустилось стекло, Голд наклонился к окну.

- Брайен, будь осторожен.

- Успокойся. Ты ведь меня знаешь.

- Смотри не попадись. Этого ни в коем случае нельзя допустить.

Голд подъехал к клубу в одиннадцать тридцать, надеясь, что уж в эту пору перед заведением не будет обычного оживления. Те, что зашли пропустить рюмочку-другую, давно дома, а публика поосновательнее так рано не расходится. Возле клуба стояло с десяток машин. Голд въехал задним ходом на свободное место - подальше от парадной двери, заглушил мотор, вылез из автомобиля, огляделся и, приоткрыв багажник, вытащил лом. Затем свернул за угол, стараясь держаться в тени. "БМВ" стоял точно на том месте, что указал Рурке, - в укромном закоулке.

Голд не собирался заливать "БМВ" краской или калечить ножом. На дверце машины кузена оставили всего лишь вмятину - нельзя же в отместку полностью испортить автомобиль обидчика. Врезать хорошенько ломом по дверце - вот Рурке с Барнсом и квиты, а он, Голд, тем самым расплатится с родственником. А если Рурке хочет большего, пусть действует сам.

Голд медленно обошел автомобиль - ничего не скажешь, роскошная машина: сверкающий черный "БМВ-328" с мощными колесами; небось такими бандитам сподручно давить друг друга. При мастерской, в которой Голд ремонтировал свою "тойоту", был магазин, где продавали и "БМВ", и Голд никогда не упускал случая зайти в демонстрационный зал. Ему нравилось открывать и закрывать дверцы автомобиля, садиться на обтянутое кожей сиденье, переключать скорости, сопоставлять возможности автомобиля с ценой. Со всеми прибамбасами эта модель тянула тысяч на сорок. При скромном жалованье ди-джея Барнсу никогда не получить кредит на такую сумму - следовательно, он платил наличными. Рурке прав - негодяй приторговывает наркотиками.

Голд сжал в руке лом. Бешеный ритм музыки сотрясал стены, из клуба несся голос вокалиста - именно вокалиста, у Голда язык бы не повернулся назвать его певцом. В этом крике слышались обида и угроза. Странное дело! Ты продаешь своим соплеменникам отраву, разрушаешь семьи, дочки твоих соседей идут на панель, сыновья становятся бандитами, а ты - процветаешь. Делаешь бабки, и все тебя уважают. А попробуй завести собственное честное дело, приноси людям добро, и тебя назовут кровопийцей и исчадьем ада. Мистером Голдом. Непроизвольно Голд сильнее сжал лом. Может, он еще и поорудует ножичком. Да и краска пригодится. Он придумает, как ее получше использовать.

Со стоянки донесся женский смех, ему вторил низкий мужской голос. Голд присел за мусорным контейнером и не двигался, пока огни автомобиля, куда уселась парочка, не растаяли в темноте. Рука его все так же крепко сжимала железо. В нем нарастал гнев, которого он страшился. Только круглый дурак действует под влиянием гнева. Нет, он поступит по справедливости - так, как и собирался раньше.

Голд приблизился к дверце "БМВ" со стороны водителя. Обхватив лом обеими руками, он, прилаживаясь, коснулся изогнутым концом дверцы на высоте бампера там была вмятина у Рурке. Встал поудобнее и еще раз дотронулся железом до дверцы. А затем, размахнувшись ломом, словно битой, саданул по машине со всей силой, на какую был способен, и в тот момент, когда удар отозвался в его теле, понял, что окончательно изменил себе. Он выронил лом и не стал поднимать, оставил лежать на мостовой.

Там и обнаружил его Виктор Эммануэл Барнс тремя часами позже. Встав на колени, он обвел рукой неровные края пролома - крошево облупившейся краски осталось на ладони. Барнс ни секунды не сомневался в том, кто это сделал. Подобрав лом, он швырнул его на сиденье и быстро поехал в ту сторону, где жил Деверо. Мчась по пустым улицам, он выкрикивал злобные ругательства и в ярости колотил по щитку управления. Резко, с чудовищным скрежетом затормозив, он схватил лом и помчался вверх по лестнице к квартире Деверо. Изо всех сил принялся молотить кулаком в дверь. "Ведь говорил же - на следующей неделе, слышишь ты, ублюдок. Говорил же тебе: на следующей неделе". И громко требовал, чтобы его впустили. Изнутри доносились голоса, но дверь никто не открывал, и тогда Барнс, проклиная тех, кто находился в квартире, стал ее ломать. Дерево трещало, понемногу уступая. Наконец дверь подалась, и Барнс, пошатнувшись, влетел в квартиру с истошным воплем: "Деверо!"

Но Деверо не было дома. В квартире находился Марсел, шестнадцатилетний племянник Деверо: вчера он помогал дядиной дочке писать школьное сочинение и заночевал на диване. Юноша стоял в прихожей, пока Барнс взламывал дверь, а за его спиной прятались насмерть перепуганные тетя, бабушка и двоюродные сестры. Когда Барнс, рыча от бешенства, ворвался в квартиру, Марсел попытался вытолкать его. Завязалась драка. Барнс отшвырнул юношу, как котенка, и с размаху ударил его ломом в висок. Глаза несчастного расширились. Челюсть отвисла. Он рухнул на колени и уткнулся лицом в пол. Барнс тупо смотрел на Марсела и на кинувшуюся к нему пожилую женщину. "Боже", - только и проговорил он и, выронив лом, бросился вниз по лестнице, к машине. Он поехал к своей бабушке и, спрятав лицо в старческие колени, все ей рассказал, а она успокаивала его, покачивая, словно ребенка, плакала и молилась. Потом она позвонила в полицию.

В утренних теленовостях сообщили о смерти Марсела. Каждые полчаса ведущий возвращался к этому сюжету, демонстрируя фотографии жертвы и убийцы. Барнс на фото поднимался на борт теплохода, Марсел стоял перед своей экспозицией на Выставке научных достижений округа. Он был одним из лучших учеников престижной школы "Моррис Филдс", активным членом "Старших братьев" и одно время президентом школьной Ассоциации христианской молодежи. Явный мотив убийства отсутствовал.

Телекорреспонденты разных каналов преследовали школьников на пути от автобусов до дверей школы, расспрашивая о Марселе и снимая крупным планом тех, кто выглядел наиболее расстроенным. В начале второго урока директор школы объявил: кто хочет, может побеседовать с врачами-консультантами по кризисным ситуациям. Ученики, которые чувствовали, что им трудно заниматься, освобождались от уроков.

Гарви Бэнкс переглянулся со своей подружкой Тиффани. Они не знали Марсела, но из школы удрать хотелось: все равно сегодня делать было нечего - кто лил слезы, а кто попусту слонялся из угла в угол. Он кивком указал ей на дверь, она ответила ему своей особой улыбкой, собрала книги и попросила у учителя пропуск на выход. Гарви подождал несколько минут, затем проделал то же самое.

Они прямиком направились в Бикель-парк и там, усевшись на скамейку у пруда, долго смотрели на воду. Две пожилые белые леди бросали уткам хлеб. От влажной травы к небу поднимался пар. Тиффани что-то мурлыкала, положив голову Гарви на плечо. Гарви хотел погрустить об убитом парне, но у него ничего не получилось: очень уж приятно было сидеть на солнышке рядом с Тиффани.

Так они и сидели, молча греясь в солнечных лучах. Они вообще мало разговаривали друг с другом. Тиффани с любопытством взирала на мир, но своими впечатлениями делиться не любила. Скоро они уйдут отсюда, возьмут напрокат какой-нибудь фильм и поедут к Гарви. И конечно, будут целоваться. Рисковать они не станут, но все же сумеют сделать друг друга счастливыми. Все еще было впереди, и Гарви с радостью ждал продолжения этого дня.

Тиффани прекратила мурлыкать.

- Может, пойдем, Гар?

- Давай.

Они зашли в магазинчик Голда, и там Гарви снял с полки "Завтрак у Тиффани". В первый раз они взяли эту кассету из-за названия, но фильм им понравился, и теперь они частенько его брали. Когда-нибудь они переберутся в Нью-Йорк и познакомятся там с самыми разными людьми - обязательно!

Мистер Голд выписывал квитанцию непривычно медленно. Он выглядел больным. Отсчитав Гарви сдачу, он спросил:

- А почему вы, ребята, сегодня не учитесь?

Гарви, почувствовав себя уязвленным снисходительным тоном хозяина магазина, решил поставить того на место.

- У меня убили друга, - сказал он.

- Вы были с ним знакомы? Вы знали Марсела Фоли?

- Да, сэр. Как облупленного.

- Какой он был?

- Марсел? Отличный парень. Всегда был рад помочь. Всякое бывает: с девушкой поссоришься или еще что стрясется. Дома, к примеру, нелады. Или с товарищем поцапаешься. А в Марселе было что-то такое - правда, Тифф? - ну, словом, он помогал людям понять друг друга. Он умел подойти к каждому и говорил так, словно тот важная персона. Он соединял людей, вы меня понимаете? Соединял и примирял. Миротворец. Вот кем он был. А что может быть лучше?

- Ты прав, - сказал мистер Голд. - Ничего. - Он положил руки на прилавок и опустил голову.

Только теперь Гарви понял, что хозяин магазина очень расстроен, и подумал, как все-таки несправедливо, что Марсела Фоли убили в самом начале жизни, когда все еще впереди. Это было несправедливо, и Гарви знал, что это еще не конец. Он дотронулся до плеча мистера Голда.

- Убийца получит по заслугам, - проговорил он. - Он свое получит. Можете не сомневаться.