/ / Language: Русский / Genre:sf_cyberpunk,

Страна Призраков

Уильям Гибсон


Уильям Гибсон

Страна призраков

1.

Белый «Лего»

— Это Рауш, — представился голос в трубке. — Из «Нода».

Холлис Генри зажгла у кровати лампу — свет выхватил оставшиеся с прошлого вечера пустые банки из-под «Асахи драфт»[1] из «Пинк дота»[2] — и от души позавидовала пауэрбуку, продолжавшему мирно спать под обклеенной стикерами крышкой.

— Здравствуй, Филипп.

«Нод» — это название журнала, на который в данное время работала Холлис, если можно сказать, что она вообще на кого-нибудь работала, а Филипп Рауш — его редактор. Последний их разговор заставил её перелететь в Лос-Анджелес и зарегистрироваться в отеле «Мондриан»; правда, решающую роль сыграл скорее денежный вопрос, нежели сила убеждения. Название журнала Рауш умудрился произнести чуть ли не курсивом. Холлис подозревала, что эта манера скоро набьёт ей оскомину.

Из ванной, негромко обо что-то ударившись, прикатил робот Одиль Ричард.

— У вас теперь три часа. Не разбудил?

— Нет, — солгала Холлис.

Собранный из «Лего», сплошь из белых кирпичиков, робот Одиль передвигался на белых пластмассовых колёсиках с чёрными шинами, а на спине у него было привинчено что-то вроде солнечной панели. Устройство беспорядочно, хотя и с заметным упорством, каталось по ковру. Неужели где-нибудь продаются детали исключительно белого цвета? Здесь, в окружении множества белых вещей (приятное сочетание с ярко-синими, словно Эгейское море, ножками стола), робот смотрелся как родной.

— Они дозрели, хотят показать своё лучшее творение, — сообщил Рауш.

— Когда?

— Сейчас. Тебя будут ждать. В «Стандарте».

Знакомый отель. Полы в нём устланы ярко-синими коврами из астротурфа[3]. Всякий раз, оказываясь там, Холлис чувствовала себя самым дряхлым живым существом в здании. За стойкой регистрации располагалось подобие огромного террариума, в котором иногда лежали, будто на пляже, девицы сомнительной этнической принадлежности, щеголяя бикини и полистывая толстые учебники, щедро украшенные иллюстрациями.

— Вы позаботились о здешних издержках, Филипп? Когда я въезжала, на кредитке было…

— Всё улажено.

Она не поверила.

— А что, уже назначили крайний срок для подачи материала?

— Нет ещё. — Собеседница без труда представила, как где-то там, в Лондоне, Рауш громко втянул воздух между зубами. — Выпуск отложен. До августа.

Холлис только предстояло познакомиться с кем-то из «Нода» — хотя бы с кем-нибудь из коллег по журналу. Похоже, она имела дело с европейской версией «Вайред»[4]. Само собой, никто так не говорил, однако бельгийские деньги, через Дублин, офисы в Лондоне… Хорошо, пусть не офисы, а один этот Филипп. Судя по голосу, ему можно было дать лет семнадцать. Да, лет семнадцать — плюс хирургическая операция по удалению чувства юмора.

— Куча времени.

Холлис и сама не знала, что имеет в виду, но смутно задумалась о своём банковском балансе.

— Тебя ждут.

— Ладно. — Она опустила веки, захлопнула сотовый.

Интересно, прикинула Холлис, может ли постоялец отеля формально считаться бездомным?

Лёжа под белой простынёй, она слушала, как робот француженки врезается в разные предметы, пощёлкивает шестерёнками, меняет направление. Очевидно, его запрограммировали, как японский пылесос: натыкаться на всё подряд, пока работа не будет выполнена. По словам Одиль, он собирал данные с помощью встроенного блока GPS.

Холлис присела на кровати. Лёгкая ткань соскользнула до самых бёдер. Воющий снаружи ветер отыскал новый угол атаки на окна. Рамы и стёкла жутко задребезжали. Любая местная погода с чётко выраженным характером не сулила ничего доброго. Стоило зарядить ненастью, и сомневаться не приходилось: завтрашние газеты сообщат, по меньшей мере, о скромном землетрясении. Пятнадцать минут дождя грозили потопом в центре Беверли и торжественным сползанием валунов размером с дом со склонов на оживлённые перекрёстки. Однажды Холлис уже довелось видеть подобное.

Встав с кровати, она пошла к окну. Главное — не наступить на робота. Рука на ощупь потянула шнур, раздвигавший тяжёлые белые шторы. Шестью этажами ниже рвались и метались пальмы, словно танцоры-мимы, изображающие предсмертную агонию мира в предсказанных каким-нибудь фантастом катаклизмах. Десять минут четвёртого, ещё не настало утро среды, а ураган превратил Стрип[5] в настоящую пустыню.

Лучше не думай, посоветовала она себе. Не проверяй электронную почту. И живо дуй в ванную: дорогостоящие лампы высветят всё, что никогда не удавалось сделать нормально.

Пятнадцать минут спустя, сделав как можно лучше то, что, по её мнению, никогда не удавалось нормально сделать, Холлис спустилась в вестибюль на лифте Филиппа Старка[6]. Как-то раз ей попалась статья о Старке; там говорили о принадлежащей дизайнеру устричной ферме, где в особых стальных рамках выращивали кубических устриц.

Двери плавно разъехались. На открывшихся просторах царило бледное дерево. Откуда-то сверху на пол проецировался маленький восточный коврик; даже не просто коврик, а его платоническая идея — стилизованные закорючки света напоминали чуть менее стилизованные загогулины крашеной шерсти. Холлис торопливо пересекла это произведение искусства (кто-то рассказывал, будто поначалу оно задумывалось в угоду Аллаху) и направилась к выходу.

Лицо обжёг ужасный ветер. Охранник у двери «Мондриана» — в ухе гарнитура «блютус», кряжистая голова побрита на армейский манер — покосился и что-то спросил, но его слова утонули в завываниях налетевшего вихря.

— Нет, — наугад ответила Холлис.

Скорее всего, мужчина предлагал подогнать её автомобиль, которого не было, или вызвать такси. Одна жёлтая машина уже стояла у входа. Водитель, похоже, уснул за рулем, и снились ему, должно быть, бескрайние поля Азербайджана. Холлис прошла мимо. Её и так захлёстывали чувства, а тут ещё жуткий непредсказуемый ветер, бушевавший на бульваре подобно вихрям обратной тяги, словно магазин звукозаписей «Тауэр Рекордс» надумал вдруг улететь.

Вроде бы охранник что-то крикнул вдогонку, но «Адидасы» Холлис уже нашли настоящий, нестилизованный тротуар Сансет, усеянный в стиле пуантилизма[7] абстрактными точками почернелой резины, и чудовище по имени «Мондриан», раззявившее парадные двери, осталось позади. Холлшис застегнула толстовку на молнию и зашагала прочь, не слишком заботясь о верном направлении.

В воздухе тучами жалящих насекомых носились сухие пальмовые волокна.

Ты спятила, повторяла она на ходу. Хотя сейчас всё казалось совершенно нормальным, умом Холлис понимала, что выбрала не самое спокойное место для прогулки, тем более в одиночестве. Женщине, да и любому пешеходу в такое время нечего делать на улице. Однако сама погода, устроившая очередное безумие в Лос-Анджелесе, казалось, притупляла чувство опасности. Улица была совершенно пуста, как в кино: ещё секунда — и топнет Годзилла. Трещали пальмы, воздух бился в судорогах, а Холлис, укрывшись чёрным капюшоном, решительно шла вперёд. То и дело вокруг лодыжек с трепетом обвивались газеты и рекламные листовки модных клубов.

Мимо промчалась полицейская машина — в сторону «Тауэр Рекордс». Водитель, крепко вцепившись в руль, даже не взглянул на одинокую женщину. «Служить и защищать», — усмехнулась она. Ветер головокружительно переменил направление, сорвал капюшон и мгновенно растрепал причёску. Которая, впрочем, и так нуждалась в обновлении.

Одиль Ричард ожидала гостью под вывеской «Стандарта», закреплённой — одним дизайнерам ведомо почему — вверх тормашками. Француженка ещё не отвыкла от парижского времени, но Холлис сама предложила предрассветную встречу. Когда же ещё любоваться подобным искусством?

За спиной Одиль стоял юный широкоплечий латиноамериканец: бритая голова, рукава ретро-этнического «Пендлтона»[8] отрезаны ножницами повыше локтей, незаправленные полы болтались почти до колен мешковатых хэбэшных штанов.

— А вотри Санте, — заявил он, когда увидел пришедшую, и поднял серебристую банку «Текате»[9].

Вниз по его руке вилась татуировка — очень чёткие, изумительной работы буквы на староанглийском.

— Извините, не поняла?

Avotresante[10], — поправила Одиль, прижимая к носу мятую тряпку с лохматыми краями.

Холлис не приходилось встречать менее утончённой француженки, хотя этот высокозанудливый европейский стиль только придавал ей мерзкого шарма. На Одилль были чёрный свитер три икс-эль — творение какого-нибудь давно умершего выскочки, носки из коричневого нейлона в полоску, мужские, с особо противным блеском, и прозрачные пластмассовые сандалии цвета вишнёвого сиропа от кашля.

— Альберто Кораллес, — представился парень.

— Очень приятно. — Ладонь пришедшей утонула в его пустой руке, сухой, как опилки. — Холлис Генри.

— Группа «Кёфью», — заулыбался Альберто.

Надо же, фанат. Холлис, как всегда, удивилась, и ей отчего-то сразу стало не по себе.

— Сколько дряни в воздухе, — посетовала Одиль. — Дышать нечем. Может, поедем уже смотреть?

— Ладно. — Бывшая солистка обрадовалась перемене темы.

— Прошу, — пригласил Альберто, по-милански точно метнув пустую банку в белое мусорное ведро «Стандарта». Ветер тут же утих, как по заказу.

Холлис заглянула в вестибюль, бросила взгляд на безлюдную конторку портье, в темноту террариума для девиц в бикини — и последовала за своими спутниками (при этом Одиль раздражающе шаркала ногами) к автомобилю Альберто, классическому «жуку», дерзко сверкающему, словно лоурайдер[11], бесчисленными слоями краски. Глазам бывшей певицы предстали: жаркий вулкан, кипящий расплавленной лавой, грудастые латинские красотки в еле заметных набедренных повязках, ацтеки с перьями на головах и свернувшийся разноцветными кольцами крылатый змей. Либо хозяин авто переборщил со смесью этнических культур, либо она упустила момент, когда «фольксваген» сделался частью пантеона.

Парень открыл пассажирскую дверь и придержал спинку, пока Одиль проскользнула на заднее сидение, где, как выяснилось, уже лежало какое-то оборудование, и торжественным жестом, разве что не раскланявшись, пригласил в машину Холлис.

Та изумлённо заморгала, впечатлённая прозаичной семиотикой старенькой приборной доски. Салон благоухал этническим освежителем воздуха. А ведь это, как и боевая раскраска, — часть особого языка, смекнула Холлис. Впрочем, парень вроде Альберто мог нарочно выбрать неподходящий аромат.

Асфальтовую дорогу тонким слоем покрыла гниющая биомасса из пальмовых волокон. Автомобиль вырулил на Сансет и после аккуратного разворота на сто восемьдесят градусов поехал к отелю «Мондриан».

— Я столько лет ваш поклонник, — сказал Альберто.

— Его интересует история как субъективный космос. — Голос Одиль раздался почти над ухом попутчицы. — Он полагает, что этот космос рождается из страданий. Всегда и только из них.

— Кстати о страданиях, — вырвалось у Холлис при виде «Пинк дота». — Альберто, тормозни, пожалуйста, у магазина. Сигарет куплю.

— ‘Оллис! — нахмурилась француженка. — А сама говорила, не курю.

— Вот и начну.

— Так мы ведь уже приехали. — Альберто свернул налево и припарковался на Ларраби.

— Куда приехали? — Холлис приоткрыла дверь, подумывая удрать, если что.

Водитель заметно помрачнел.

— Сейчас достану всё, что нужно. Хочу, чтобы ты первая посмотрела. Потом обсудим, если пожелаешь.

Он вышел из машины. Холлис — за ним. Ларраби-стрит круто сбегала навстречу озаренным огнями долинам города; даже стоять на ней было не очень удобно. Альберто помог Одиль выбраться с заднего сидения. Та прислонилась к «фольксвагену» и спрятала голые ладони под мышками свитера.

— Холодно, — пожаловалась она.

И вправду, заметила Холлис, разглядывая громаду непристойно розового отеля над собой: без тёплого ветра в воздухе сразу посвежело. Альберто пошарил на заднем сидении, достал оттуда помятый алюминиевый футляр для камеры, обмотанный крест-накрест клейкой лентой, и повёл своих спутниц вверх по крутому тротуару.

Длинный серебристый автомобиль беззвучно проплыл в сторону бульвара Сансет.

— А что здесь? Что мы такого должны увидеть? — не выдержала Холлис, когда троица дошла до угла.

Парень опустился на колени, раскрыл футляр. Предмет, появившийся на свет из пенопластовой упаковки, Холлис поначалу приняла за сварочную маску.

— Надень.

Альберто протянул ей головную повязку с каким-то козырьком.

— Виртуальная реальность? — Только сказав эти слова, Холлис поняла, как давно не слышала, чтобы их произносили вслух.

— Да нет, устарелое «железо». — Парень достал из сумки лэптоп и включил его. — Другого позволить себе не могу.

Холлис опустила козырёк на глаза и, будто сквозь мутную пелену, посмотрела на пересечение бульвара Сансет и Кларк-стрит, отметив про себя вывеску «Whisky A Go-Go»[12]. Альберто протянул руку, чтобы осторожно вставить провод возле козырька.

— Сюда. — Спутник повёл её вдоль тротуара к низкому, выкрашенному в чёрный цвет фасаду без окон.

При виде вывески Холлис поморщилась. «Viper Room»[13].

— Сейчас, — произнёс парень и, судя по звуку, застучал по клавишам лэптопа. Та, к кому он обращался, уловила краем глаза какое-то мерцание. — Смотри. Вон туда.

Повинуясь жесту, она повернулась. На тротуаре лицом вниз лежал худой темноволосый человек.

— Ночь на ‘Эллуин, — объявила Одиль. — Тысяча девятьсот девяносто третий год.

Холлис подошла ближе. Тела не было. Но оно было. Альберто шагал следом и нёс лэптоп, заботясь, чтобы не вылетел провод, и даже, вроде бы, затаив дыхание. А может, она судила по себе.

Холлис наклонилась. Мёртвый парень смахивал на птичку. Чётко очерченная скула отбрасывала собственную маленькую тень. С чрезвычайно тёмными волосами хорошо сочетались рубашка и брюки в тонкую полоску.

— Кто это? — спросила наконец Холлис.

— Ривер Феникс[14], — еле слышно ответил Альберто.

Она подняла взгляд, увидела вывеску «Whisky A Go-Go» и вновь опустила глаза. Какая у него хрупкая белая шея.

— Но Ривер Феникс был блондином.

— Перекрасился, — пояснил Альберто. — Для роли.

2.

Муравьи в воде

Старик напомнил Тито вывеску-призрак, из тех, что блекнут на глухих стенах почерневших от ветхости зданий, являя взорам прохожих названия товаров, давно утративших актуальность.

Даже если бы на одной из них вдруг обнаружился текст из самых злободневных, самых свежих и страшных новостей, вы всё равно не усомнились бы, что и он висел тут всегда, теряя краски на солнце и под дождем, просто не попадался никому на глаза. Похожее чувство Тито пришлось испытать, когда он повстречал старика на Вашингтон-скуэр, подсел к нему за бетонный шахматный столик и осторожно передал айпод, прикрывшись газетой.

Всякий раз, как этот старик, без выражения глядя куда-то в сторону, прятал очередной айпод, на его запястье тускло блестели золотые часы. Циферблат и стрелки были почти не видны под мутным исцарапанным стеклом. Часы мертвеца. Такими торгуют на блошиных рынках, свалив их заодно с прочей рухлядью в ящики из-под сигар.

Если говорить об одежде, то и она могла принадлежать покойнику. Ткань, казалось, источала безжизненный холод, какой бывает исключительно в Нью-Йорке в конце своенравной зимы. Холод забытого багажа, казённых коридоров, проржавевшего шкафчика для одежды.

Но ведь не мог же бедный человек иметь дело с дядями Тито. Это всё ради протокола, условный костюм, не иначе. Старик излучал такую мощь и безграничное терпение, что Тито, по некоторым своим соображениям, воспринимал его как мстителя, явившегося поквитаться с миром за прошлое Южного Манхэттена.

Каждый раз, когда он брал айпод (так в зоопарке дряхлая и проницательная обезьяна примет у посетителя кусочек не слишком лакомого фрукта), Тито почти ожидал увидеть, как старик расколет девственно белый корпус подобно скорлупе ореха и достанет на свет что-нибудь ужасно мерзкое и нестерпимо современное.

И вот теперь, сидя перед дымящейся супницей в надстроенном ресторане с видом на Канал-стрит, он понял, что не в состоянии объяснить это своему кузену Алехандро. Немногим ранее Тито пытался у себя в номере создать музыкальную композицию, передающую те ощущения, которые пробуждал в нём старик. Но вряд ли стоило когда-нибудь заводить о ней речь.

Алехандро — расправленные плечи, гладкий лоб, волосы на прямой пробор — не интересовался музыкой. Молча глядя на брата, он зачерпнул утиный суп и аккуратно разлил по тарелкам — сначала ему, а потом себе. За окнами ресторана, за вывеской из красного пластика с надписью на кантонском, которую невозможно было прочесть, раскинулся мир оттенка старой серебряной монеты, залежавшейся в ящике.

Алехандро был буквалистом, весьма одарённым, но крайне практичного склада ума. Поэтому его и выбрала себе в ученики седая Хуана, их тётка, лучший в роду специалист по поддельным документам. По воле кузена Тито приходилось таскать по улицам механические печатные машинки — старинные, неподъёмные устройства, приобретённые на пыльных складах за рекой, — а также, словно мальчику на побегушках, бесконечно покупать заправочные ленты и скипидар для стирания чернил. Родная Куба, как учила Хуана, представляла собой бумажную державу, сплошной бюрократический лабиринт из анкет и написанных под копирку тройных экземпляров. Посвящённые знали в этом царстве все ходы и выходы, а потому действовали уверенно и точно. Точность везде и всегда — таков был девиз Хуаны, исследовавшей жизнь в глубочайших, покрашенных в белый цвет подвалах строения, чьи верхние окна выходили прямо на Кремль.

— А он тебя напугал, этот старик, — произнёс Алехандро.

Ученик перенял от Хуаны тысячи трюков с использованием бумаги и клея, печатей и водяных знаков, постиг чудеса, творившиеся в её импровизированных тёмных фотолабораториях и ещё более тёмные тайны детей, умерших во младенчестве.

Время от времени, а под конец и целыми месяцами, Тито носил при себе подгнившие бумажники, до отказа набитые фрагментами паспортов, созданных за время ученичества Алехандро, так чтобы долгая близость к человеческому телу истребила всякие следы новизны, недавнего изготовления. Молодой человек никогда не касался этих карточек и бумаг, состаренных за счёт его собственного тепла и движений. Сам же Алехандро, когда доставал их из кожаных конвертов, покрытых трупными пятнами, надевал хирургические перчатки.

— Да нет, — ответил Тито, — не напугал.

Впрочем, он был не уверен, что сказал правду; какой-то страх, несомненно, присутствовал, но не имел отношения к самому старику.

— А может, и стоило бы, братец.

Силы бумажных чар начали рассеиваться в разгар появления новых технологий и возрастающего внимания правительства к вопросам «безопасности», читай: «контроля». С тех пор родные уже меньше полагались на способности Хуаны, приобретая львиную долю документов где-то в других источниках, точнее отвечающих насущным потребностям. О чём Алехандро, насколько знал его кузен, ничуть не сожалел. В тридцать, будучи на восемь лет старше Тито, он уже научился рассматривать жизнь в семье, в лучшем случае, как условное благословение. Картины, повешенные напротив окон в его квартире и понемногу выцветающие на солнце, были тому подтверждением. Алехандро рисовал играючи, владел, казалось, любым известным стилем и, по негласному соглашению с тёткой, переносил особые, изощрённые навыки из её сказочного подпольного мира в мир галерей и собирателей искусства.

— А Карлито, — Алехандро назвал имя дяди, бережно передавая кузену белую фарфоровую тарелку супа с душистым ароматом и жирком на поверхности, — он тебе не рассказывал о старике?

— Только то, что если он ко мне обратится, можно отвечать по-русски.

Мужчины общались по-испански.

Собеседник изогнул бровь.

— И ещё — в Гаване они были знакомы с нашим дедом.

Алехандро нахмурился; его фарфоровая белая ложка застыла над супом.

— А он американец?

Тито кивнул.

— В Гаване, — Алехандро понизил голос, хотя в ресторане больше никого не было, кроме официанта, читавшего «Чайниз Уикли» за стойкой, — наш дед общался с американцами, но только из ЦРУ.

Его кузен вспомнил, как незадолго до переезда в Нью-Йорк отправился с матерью на китайское кладбище на Calle 23, где из семейного склепа была излечена маленькая урна, и Тито, гордящийся своей сноровкой, кое-куда её переправил; вспомнил закусочную «Малекон» и вонючую туалетную кабинку, в которой бегло пролистал бумаги, спрятанные в плесневелом конверте из прорезиненной ткани. Он до сих пор не имел понятия об их содержании, потому что с трудом разбирал полузнакомые английские слова.

Тито никому не рассказывал о том случае, вот и сегодня решил промолчать.

Ноги ужасно мёрзли в чёрных ботинках «Рэд Винг»[16]. Вот бы нырнуть в деревянную японскую ванну с таким вот горячим супчиком.

— Он смахивает на тех людей, которые раньше отирались в скобяных лавках по этой улице, — сказал Тито. — Такие старички в обносках, кому нечем заняться.

Скобяные лавки с Канал-стрит уже исчезли. Их место заняли точки продажи сотовых телефонов и поддельной «Прада».

— Скажи мы Карлито, что ты дважды видел одного и того же мужчину, или хотя бы женщину, — проговорил Алехандро, обращаясь к дымящейся поверхности супа, — и он послал бы кого-то другого. Так требует протокол.

Автор упомянутого протокола, их дед, ушёл в мир иной, как и те старички с Канал-стрит. Его насквозь нелегальный прах был развеян промозглым апрельским утром со стейтен-айлендского парома. Дяди прикрывали ритуальные сигары ладонями от ветра, и даже прижившиеся на борту карманники уважительно держались на расстоянии, понимая, что здесь дело сугубо интимное.

— Да ведь там ничего не было, — сказал Тито. — Ничего интересного.

— Если нам платят за доставку ему контрабанды, а мы по долгу ремесла ничего другого не доставляем, значит, кому-то наверняка интересно.

Кузен мысленно попытался расшатать его логику, нашёл её неколебимой и кивнул.

— Слышал выражение: «не разевай рот»? — Алехандро перешёл на английскую речь. — Это всех нас касается, если хотим удержаться здесь.

Тито ничего не ответил.

— Сколько всего было поставок?

— Четыре.

— Многовато.

Дальше они ели свой суп молча, под металлический грохот грузовиков на Канал-стрит.

А потом Тито стоял перед глубокой раковиной в своей комнате в Чайнатаун и стирал свои зимние носки с порошком. Сами по себе они уже не казались такой уж экзотикой, зато их плотность изумляла до сих пор. А ведь ноги по-прежнему то и дело мёрзли, несмотря на кучу стелек из бродвейского магазинчика.

Перед глазами встала раковина в гаванской квартире матери. Пластиковая бутылка, заполненная мыльным раствором (его использовали вместо моющего средства), жёсткая волокнистая тряпка и мисочка с углем. По краю раковины постоянно бежали куда-то мелкие муравьи. В Нью-Йорке, как однажды заметил Алехандро, эти твари передвигались гораздо медленнее.

Другой кузен, переехавший из Нового Орлеана после наводнения, рассказывал, как видел на волнах целый шар из рыжих муравьёв, живой и блестящий. Очевидно, так насекомые спасались от полного вымирания. «Вот и мы, — подумал тогда Тито, — чтобы выплыть в Америке, держимся друг за друга на плотике общего ремесла. Нас меньше, но наша сила — в протоколе».

Порой он смотрел российские новости на “Russian Network of America”[17]. Со временем начало казаться, что голоса ведущих доносятся из далёкого сна или с борта глубоководной подлодки. Интересно, каково это — совсем потерять язык?

Мужчина отжал мыльную воду, заново наполнил раковину и, оставив носки отмокать, вытер ладони о старую футболку, висевшую рядом вместо полотенца.

Окон в квадратной комнате не было, только белые гипсокартонные стены и стальная дверь, да высокий бетонный потолок. Порой Тито лежал на матраце, пытаясь разглядеть вверху границы между замазанными листами фанеры и окаменелые следы потопов с верхнего этажа. Других постоянных жильцов здесь не было. Квартира соседствовала с фабрикой, где кореянки шили детскую одежду, и ещё одной мелкой фирмой, имеющей какое-то отношение к интернету; да и саму её, в действительности, дяди снимали в аренду. Когда помещение требовалось им для некоторых дел, Тито ночевал на кушетке «Икея», у Алехандро.

Ну, а в его комнате, кроме глубокой раковины, был ещё туалет, электроплитка, матрас, компьютер, микрофон, динамики, клавиатуры, телевизор «Сони», утюг и гладильная доска. Одежда висела на допотопного вида железной вешалке на колёсиках, обнаруженной на обочине Кросби-стрит. За одним из динамиков стояла синяя вазочка из китайского универмага; эту хрупкую вещицу Тито втайне посвятил богине Ошун, известной среди католиков Кобре под именем Пречистой Милосердной Девы.

Подключив клавиатуру «Касио» к длинному кабелю, он пустил в раковину с носками горячую воду, взобрался в очень высокое режиссёрское кресло, купленное в том же универмаге на Канал-стрит, и, кое-как пристроившись в люльке из чёрной парусины с «Касио» на коленях, погрузил ноги в тёплую мыльную пену. Потом закрыл глаза и коснулся пальцами кнопок. Тито подыскивал звук, похожий на потускневшее серебро.

Если сыграть хорошо, быть может, музыка наполнит пустоту Ошун.

3.

Волапюк

Кутаясь в пальто «Пол Стюарт», украденное месяц тому назад в закусочной на Пятой авеню, Милгрим смотрел, как Браун отпирает обитую сталью дверь парой ключей из прозрачного пакетика на молнии — точно в таком же Деннис Бердуэлл, знакомый дилер из Ист-Виллиджа, хранил кокаин.

Но вот Браун выпрямился и пробуравил Милгрима уже привычным взглядом, исполненным злобного презрения.

— Открывай, — приказал он, переступив с ноги на ногу.

Милгрим повиновался, но прежде чем взяться за ручку, обмотал ладонь толстым чёрным шарфом шведской марки «H&M».

Дверь распахнулась. В темноте слабо тлела красная искорка индикатора — должно быть, от выключенного компьютера. Милгрим шагнул вперёд, не дожидаясь толчка в спину. Сейчас его занимала крошечная таблетка ативана[18], которая тихо таяла под языком. Она ещё не успела раствориться до конца, ещё неуловимо ощущалась кожей, напоминая микроскопические чешуйки на крыльях бабочек.

— И за что его так назвали? — рассеянно произнёс Браун, методично обшаривая комнату нестерпимо ярким лучом фонаря.

Милгрим услышал, как за спиной закрылась дверь и щёлкнул замок.

Брауну было несвойственно думать вслух; видимо, в этот раз он здорово перенервничал.

— Как назвали?

Меньше всего сейчас Милгриму хотелось говорить. Он бы с радостью сосредоточился на мгновении, когда таблетка тает под языком на грани бытия и небытия.

Круг света остановился на складном режиссёрском кресле возле какой-то казённого вида раковины.

Судя по запаху, не лишённому некой приятности, в комнате явно кто-то жил.

— Почему его так назвали? — повторил Браун с намеренно грозным спокойствием.

Он был из тех, кто не любит лишний раз произносить имена или упоминать понятия, которые ставит ниже себя по причине их недостаточной важности либо иностранного происхождения.

— Волапюк, — догадался Милгрим, как только таблетка исполнила свой знаменитый трюк с исчезновением. — В качестве ключа при составлении текстов берётся визуальное сходство с русским алфавитом, кириллицей. Используются и наши буквы, и даже цифры, но только по принципу сходства с буквами кириллицы, которые они больше всего напоминают.

— Я говорю, откуда название?

— Эсперанто, — продолжал Милгрим, — это язык искусственный, его изобрели для универсальной коммуникации. А волапюк — совсем другое дело. Когда русские обзавелись компьютерами, то обнаружили на дисплеях и клавиатурах романский алфавит, а не славянскую азбуку. Вот и состряпали, пользуясь нашими символами, что-то вроде кириллицы. Язык окрестили волапюком. Думаю, в шутку.

Однако Браун был не из тех, кого пронимают подобные шутки.

— Отстой, — процедил он, вложив в это слово всё, что думает о волапюке, собеседнике и даже о НУ, которыми столько интересовался.

На языке Брауна, как уяснил Милгрим, «НУ» означало Нелегального Упростителя, преступника, облегчающего жизнь остальным нарушителям закона.

— Держи.

Браун сунул своему спутнику фонарь из рифлёного неблестящего железа.

Так полагалось по статусу. Спрятанный под паркой Брауна пистолет тоже совершенно не блестел. Это как с обувью и аксессуарами, рассуждал про себя Милгрим; стоит кому-нибудь, например, щегольнуть крокодильей кожей, и через неделю она уже будет у всех. Вот и городе Браунтаун царил сезон неблестящего анти-цвета. Только, пожалуй, он уже несколько затянулся.

Между тем Браун достал из кармана зелёные хирургические перчатки из латекса и натянул их на руки.

А Милгрим держал фонарик там, где ему велели, и предвкушал блаженную минуту, когда таблетка подействует.

Как-то ему довелось встречаться с женщиной, утверждавшей, что витрины магазинов, где распродаются излишки военного имущества, навевают мысли о мужской несостоятельности. Интересно, в чём слабость Брауна? Этого Милгрим не знал, однако сейчас его восхищали эти руки в хирургических перчатках, похожие на глубоководных тварей в каком-то сказочном театре на дне морском, обученных подражать ладоням искусника-чародея. Вот они нырнули в карман и достали маленькую коробочку, откуда проворно извлекли крохотный предмет очень бледных голубовато-серебристых оттенков, почему-то напомнивших Милгриму о Корее.

Батарейка.

Действительно, батарейки нужны везде. Даже в том призрачном приборчике, что помогает Брауну и его когорте перехватывать, пусть и немногочисленные, исходящие и входящие сообщения НУ прямо из воздуха этой квартиры. Милгрим недоумевал: насколько он знал, подобные фокусы невозможны, если только не спрятать жучка в телефоне. А этот НУ, по рассказам Брауна, редко использовал одну и ту же трубку или счёт, покупая их ворохами, а потом избавляясь, как от мусора. А впрочем, если вдуматься, так поступал и Бердуэлл.

Браун опустился на колени возле вешалки с одеждой и принялся ощупывать ладонями в зелёных перчатках чугунное основание на колёсиках. Милгрим с любопытством щурился на рубашки НУ и черную куртку: ему хотелось взглянуть на фирменные ярлычки, но приходилось держать фонарь, освещая чужие руки. Какая же это марка? Может, “A.P.C.”? Или нет?.. Однажды, когда они вдвоём сидели в закусочной на Бродвее, мимо прошёл НУ собственной персоной; он даже посмотрел на них через потное окно. Ошеломлённый Браун взбесился и что-то быстро зашипел в головной телефон. Милгрим поначалу даже не понял, что этот парень с мягкими чертами лица и в чёрной кожаной шляпе с загнутыми впереди полями и есть интересующий его спутника НУ. Скорее, незнакомец смахивал на помолодевший вариант Джонни Деппа неопределённой этнической принадлежности. Как-то раз Браун упомянул, будто НУ с родными прибыл откуда-то с Кубы, и вроде бы все они китайской крови, однако по виду этого не скажешь. Ну, филиппинец — ещё куда ни шло, да и то навряд ли. К тому же, вся семья говорила по-русски. Или, по крайней мере, переписывалась похожими знаками, ведь голосов людям Брауна так и не удалось засечь.

Эти-то люди и беспокоили Милгрима. Вообще-то, его тревожила масса разных вещей, в том числе сам Браун, однако его невидимые товарищи давно удостоились отдельной мысленной папки. Во-первых, казалось, что их чересчур много. Откуда? Неужто Браун — сотрудник полиции? Или же тот, кому она помогала перехватывать нужные разговоры? Последнее вызывало у Милгрима большие сомнения, но если бы это вдруг оказалось правдой, кто же такой Браун?

Тот словно услышал беззвучный вопрос и, не вставая с колен, тихонько, с пугающим удовлетворением, хмыкнул. Морские зелёные твари вернулись на сцену, держа что-то чёрное, матовое, частично обернутое столь же чёрной и матовой изолентой. Следом тянулся крысиный хвост чёрного неблестящего провода. А старая вешалка из Швейного квартала[19], должно быть, служила дополнительной антенной.

Браун менял батарейку, а Милгрим усердно держал фонарь так, чтобы освещать ему работу, но и не попадать в глаза.

00000000

И всё-таки, кто же он? Сотрудник ФБР или DEA[20]? Милгриму довелось достаточно узнать и тех, и других, чтобы понять, насколько различаются между собой (и взаимно недолюбливают друг друга) эти два племени, но не мог вообразить Брауна ни в одном из них. Правда, в последнее время наверняка появились новые, невиданные прежде разновидности федералов. И всё-таки Милгрима не отпускало неприятное чувство. Браун явно был не обезображен чрезмерным интеллектом и к тому же слишком независимо держался во время всей операции, в чём бы ни заключалась её суть. И лишь мечты о заслуженной дозе ативана удерживали его невольного спутника от воплей ужаса.

Между тем Браун склонился почти к основанию старой проржавленной вешалки и самозабвенно устанавливал жучка обратно. Затем поднялся, и Милгрим увидел, как с перекладины упало что-то тёмное и беззвучно легло на пол.

Отобрав у спутника фонарь, Браун тут же отвернулся и продолжил осматривать квартиру НУ, а Милгрим протянул руку к чёрному пиджаку на вешалке и пощупал холодную влажную шерсть.

Раздражающе яркий луч отыскал в темноте за динамиком аудиосистемы довольно дешёвую с виду вазочку, голубую с перламутром. Усиленный синевато-белый диодный свет играл на блестящей лакированной поверхности, создавая впечатление нереальной прозрачности; казалось, внутри сосуда какой-то взрывоопасный процесс. Потом свет погас, но и тогда ваза продолжала мерещиться Милгриму.

— Уходим, — объявил Браун.

Уже на улице, торопливо шагая по тротуару в направлении Лафайет-стрит, Милгрим решил про себя, что стокгольмский синдром — это выдумка. Сколько недель прошло, а он так и не проникся к Брауну тёплыми чувствами.

Ну вот ни капли.

4.

Погружаясь в локативность

В «Стандарте», за вестибюлем, работал длинный застеклённый ночной ресторан. На фоне матовой чёрной обивки широких кабин торчали яркие обглоданные фаллосы огромных кактусов Сан-Педро. Крепкое пендлтонистое тело Альберто плавно опустилось на скамью напротив Холлис. Одиль оказалась между ним и окном.

— Взгляни на пустое пространство, — провозгласила она, словно стояла на древнегреческой сцене. — Оно навыворот…

— Что выварит?

— Пространство, — подтвердила Одиль. — Выкручивается навыворот.

Для пущей наглядности она так повела руками, что Холлис пришла на ум тряпичная модель матки, которую она видела в школе, на уроках семейной жизни. Не самое приятное воспоминание.

— Выворачивается наизнанку, — ради ясности предложил свой вариант Альберто. — Киберпространство. Фруктовый салат и кофе.

Последние слова, как после некоторого усилия сообразила собеседница, предназначались официантке. Одиль заказала café aulait[21], Холлис пожелала кофе с пончиком. Официантка развернулась и ушла.

— Можно сказать, я думаю, всё началось в двухтысячном году, первого мая, — произнёс латиноамериканец.

— Что именно?

— Геохакерство. По крайней мере, в зародыше. Тогда правительство отключило избирательный доступ[22] в сферах, котрые прежде принадлежали исключительно военной системе. Гражданские впервые были допущены к геокоординатам GPS.

Холлис очень смутно представляла себе, со слов Филиппа Рауша, что будет писать о всякой всячине, которой занимаются художники, пользуясь георграфическими кооординатами и сетью интернет, поэтому виртуальное изображение смерти Ривера Феникса потрясло её до глубины души. И вот она, казалось, нащупала начало своей статьи.

— Сколько у вас таких творений, Альберто?

«…И все ли они посмертные?» — мысленно прибавила Холлис.

— Девять, — отвечал молодой человек. — В «Шато Мармон», — он указал куда-то вдаль, — я буквально на днях завершил виртуальную усыпальницу в честь Хельмута Ньютона[23]. У подножия спуска, на месте роковой аварии. После завтрака я тебе покажу.

Официантка принесла кофе. Бывшая певица смотрела, как худощавый бледнокожий англичанин берёт в кассе жёлтую пачку «Америкэн спирит». Жидкая бородка покупателя смахивала на мох у мраморного водостока.

— Выходит, — продолжала Холлис, — постояльцы «Мармон» не имеют понятия о ваших художествах в отеле? И никак об этом не узнают?

«…Подобно пешеходам, шагающим по телу спящего Ривера на тротуаре бульвара Сансет».

— Нет, никак. — Альберто порылся в рюкзаке у себя на коленях, вытащил сотовый телефон, повенчанный посредством серебристой ленты с неким электронным приборчиком. — Хотя, при помощи вот этой штуки… — Парень нажал какую-то кнопку, открыл телефон и ловко застучал по клавишам. — Когда она станет всем доступна…

Предмет оказался у Холлис в руке. Это был телефон в сочетании с блоком GPS — правда, на корпусе виднелся надрез, откуда росли странные устройства, примотанные серебристой лентой.

— Это для чего?

— Смотри.

Она прищурилась на маленький экран. Поднесла его к глазам. Увидела волосатую грудь Альберто, исчерченную призрачными линиями по вертикали и по горизонтали, как если бы над ней всласть потрудился кубист. Что ещё за бледные кресты? Холлис подняла взгляд на собеседника.

— Это не произведение локативного искусства, — сказал тот. — Нет привязки к месту. Попробуй навести на улицу.

Она направила обмотанный клейкой лентой гибрид на Сансет — и увидела идеально гладкую плоскость, размеченную ровными белыми крестами, будто нанизанными на невидимую решётку, которая тянулась через бульвар и уходила в бескрайнее виртуальное пространство. Белые вертикали, расположенные примерно на уровне тротуара, вдали уменьшались, бледнели, убегали под землю у самого подножия Голливудских холмов.

— Американские жертвы в Ираке, — произнёс Альберто. — Я с самого начала подключился к сайту, на котором появлялись новые кресты при каждом сообщении о новых смертях. Эту штуку можно взять куда угодно. У меня есть слайд-шоу кадров из разных местностей. Хотел отослать его в Ирак, но там решат, будто я отфотошопил настоящие снимки багдадских могил.

Оторвав глаза от усеянного крестами поля, по которому ехал чёрный «Рендж Ровер», Холлис успела заметить, как парень пожал плечами.

Одиль прищурилась над белым краем чашки.

— Картографические характеристики невидимого. — Француженка поставила свой café aulaitна стол. — Гипермедиа с привязкой к местности. — Теперь она говорила почти без акцента: казалось, терминология вдесятеро усиливала её способности бегло говорить по-английски. — Художник помечать каждый сантиметр пространства, любого материального предмета. Все могут видеть, при помощи подобных устройств. — Она указала на телефон соседа с таким видом, словно в обвитом серебристой лентой чреве таился зародыш будущего.

Холлис кивнула и протянула латиноамериканцу его прибор.

Тут прибыли фруктовый салат и пончик.

— И ты курируешь это искусство в Париже, да, Одиль?

— Повсюду.

А ведь Рауш был прав, решила Холлис, тут есть где развернуться. Впрочем, она по-прежнему не имела понятия, о чём речь.

Методично уничтожив полпорции фруктового салата, Альберто внимательно посмотрел на бывшую певицу; вилка застыла в воздухе.

— А можно спросить?

— Да?

— Как вы поняли, что время «Кёфью» вышло?

Холлис увидела, как потемнели его зрачки: типичный отаку. Обычно так и получалось, стоило кому-нибудь признать в ней культовую певицу начала девяностых годов. Похоже, о существовании группы подозревали одни лишь её фанаты, не считая радиодиджеев, поп-историков и коллекционеров. Однако в самой природе музыки «Кёфью» было заложено нечто вневременное, что до сих пор позволяло завоёвывать поклонников. Новички вроде Альберто чаще всего вели себя с пугающей серьёзностью. Холлис не представляла себе, сколько лет ему стукнуло, когда группа распалась, но с тем же успехом это могло случиться вчера, если учесть показания его подпрограммы, отвечающей за подростковые увлечения. В сердце бывшей певицы схожая подпрограмма всё ещё занимала почётную позицию, а места в ней хватало самым разным артистам, поэтому она чувствовала себя обязанной если не утолить любопытство собеседника, то хотя бы ответить честно.

— Да мы не то чтобы поняли. Просто время вышло, и точка. Всё как-то само собой прекратилось, я даже не поняла, когда. Мы с болью осознали это и разбежались в разные стороны.

Как и ожидалось, Альберто выглядел недовольным, зато, по крайней мере, он услышал правду. Холлис сделала всё, что могла. Она и сама не могла разобраться в случившемся; да, в общем-то, и не очень пыталась.

— Мы как раз выпустили тот компакт-диск на четыре песни. Чувствуем, это конец. Остальное — вопрос времени… — Надеясь, что тема исчерпана, она принялась намазывать половину пончика сливочным сыром.

— Это произошло в Нью-Йорке?

— Да.

— А было какое-то точное время или место, когда вы поняли, что «Кёфью» дошла до предела? Когда группа приняла решение перестать быть группой?

— Надо подумать.

Пожалуй, не стоило так отвечать.

— Я бы хотел это изобразить, — заявил парень. — Ты, Инчмэйл, Хайди и Джимми. Расстаётесь.

— Иинчмейл? — Одиль недовольно заёрзала на чёрном сидении: очевидно, ей было невдомек, о чём разговор.

— Что бы ещё посмотреть, пока я в городе? — обратилась к ней Холлис, одарив собеседника улыбкой, означающей, что тема закрыта. — Посоветуешь? Мне ещё нужно выделить время на интервью с тобой. И с тобой, Альберто. А сейчас я так вымоталась. Надо поспать.

Одиль сплела свои пальцы вокруг фарфоровой чашки. Ногти смотрелись так, словно их покусала зверушка с очень мелкими зубками.

— Мы тебя вечером заберём. Спокойно успеем заехать в дюжину мест.

— Может, сердечный приступ Скотта Фицджеральда? — предложил парень. — Это вниз по улице.

Яростно изукрашенные буквы-переростки на его руке наползали друг на друга, отливая тюремным оттенком цвета индиго. Интересно, подумала Холлис, что они означают?

— Но ведь он там не умер? Правда?

— Это в магазине “Virgin”, — ответил латиноамериканец. — Отдел Мировой музыки.

Мемориал Хельмута Ньютона щеголял изообилием чёрно-белой наготы в стиле, отдалённо напоминающем «Ар-деко», — в память о творческих трудах того, кому посвящался. После осмотра Холлис пешком возвращалась в «Мондриан». Выдалась одна из тех странных, мимолётных минут, какие случаются чуть ли не каждым солнечным утром в Западном Голливуде, когда запах зелени и невидимых нагретых плодов наполняет воздух извечными благодатными обещаниями, пока с небес не опустилось тяжёлое углеводородное одеяло. И краем глаза легко уловить отпечаток эпохи невинности, красоты, чего-то давно прошедшего, но именно в это мгновение почему-то болезненно близкого. Словно город можно стереть со стёкол очков и забыть навсегда.

Солнечные очки… Надо было взять с собой хоть одну пару.

Она опустила глаза на пятнистый тротуар, на чёрные точки резины среди бурых и бежевых волокон мусора, оставленного ураганом, — и великолепный миг отлетел в прошлое, как ему и полагалось.

5.

Два вида пустоты

Возвращаясь с из японского супермаркета «Санрайз», уже перед самым закрытием, Тито остановился поглазеть на витрины «Йоджи Ямамото» на Грэнд-стрит.

Шёл одиннадцатый час вечера. Улица была совершенно безлюдна. Мужчина огляделся по сторонам: кругом ни души, даже жёлтые такси куда-то запропастились. Затем перевёл взгляд обратно, к ассиметричным отворотам какого-то плаща или накидки на пуговицах. Стекло витрины отражало его тёмный костюм и тёмные глаза. В руке — санрайзовский пакет, нагруженный почти невесомой японской лапшой моментального приготовления. Алехандро посмеивался над этим пристрастием кузена: дескать, можно с тем же успехом съесть упаковку из белого пенопласта, но Тито лапша нравилась. Япония оставалась для него страной благословенных тайн, родиной игр, аниме и плазменных телевизоров.

Впрочем, ассиметричные отвороты «Йоджи Ямамото» не представляли никакой загадки. Это была всего лишь мода, и Тито полагал, что постиг её суть.

Временами ему приходилось бороться с раздвоенностью сознания: глядя на подобные витрины, оформленные в духе строгого, но дорогого аскетизма, мужчина видел перед собой их гаванских двойников, не менее — но только по-иному — суровых в своей простоте.

Там даже не было стёкол. По ночам за грубыми железными решётками горели одинокие люминесцентные лампы, мерцая подводным светом. И никаких товаров, хотя заведения работали каждый день. Лишь аккуратно выметенные полы и грязная, покоробленная штукатурка.

Отражение в стекле «Ямамото» еле заметно пожало плечами. Тито продолжил путь, радуясь тёплым сухим носкам.

Интересно, где теперь может быть Алехандро? Наверное, в своём излюбленном безымянном баре на Восьмой авеню за Таймс-скуэр; неоновая вывеска так и возвещала: «БАР», и ни слова больше. Именно здесь кузен предпочитал встречаться с представителями галерей; он обожал затаскивать кураторов и дилеров в эти красноватые сумерки, в общество полусонных трансвеститов из Пуэрто-Рико и проституток, желающих отдохнуть от портового начальства. Тито недолюбливал это место. Казалось, оно холодной рептилией заползло в свою особую нишу, в бесконечный тупик разбавленного пойла и вечной подспудной тревоги.

Вернувшись к себе, Тито заметил упавший с вешалки на колёсиках недавно постиранный носок и аккуратно повесил его обратно, сушиться дальше.

6.

«Райз»

Спору нет, Милгрима радовала необыкновенная чёткость наполненной азотом оптики в австрийском монокуляре Брауна. Но только не запах его жевательной резинки в холодном воздухе у задней двери наблюдательного фургона, нарочно припаркованного неизвестным помощником на Лафайет-стрит.

Браун проскочил на красный свет, лишь бы успеть на место, едва наушники сообщили, что НУ сюда направляется, и вот интересующий его человек застрял перед витриной «Йоджи Ямамото», будто вкопанный.

— Что он там делает? — Браун отнял обратно свой монокуляр, серовато-зелёный и неблестящий — под стать фонарю и пистолету.

Милгрим наклонился вперёд и припал невооружённым глазом к смотровому отверстию, одному из полдюжины тех, что были прорезаны в стенах и закрыты привинченными подвижными клапанами из чёрного пластика; снаружи они терялись внутри широких чёрных пятен на стенках фургона, где были нарисованы краской номера.

Милгриму эти поддельные и, наверно, устаревшие надписи напоминали городскую версию неудачно подобранной зелени для камуфляжа.

— Смотрит на витрину, — ответил он, понимая, что мелет чушь. — Пойдёте за ним до самого дома?

— Ещё чего, — буркнул Браун. — Как бы не засветить фургон.

Милгрим даже не представлял, сколько человек наблюдало, как НУ делает покупки в японских продуктовых магазинах, пока они вдвоём хозяйничали в его квартире, меняя батарейку в жучке. Этот мир людей, постоянно следящих за другими людьми, был ему в новинку. Хотя конечно, мы всегда подозреваем, что где-то так и происходит. Мы видим подобные вещи в кино, читаем о них, но разве кто-то задумывается всерьёз, что когда-нибудь ему придётся втягивать носом густые пары чужого дыхания у задней двери студёного фургона?

Теперь уже Браун склонился вперёд и прижал упругий край монокуляра к запотевшему холодному металлу, чтобы лучше видеть. Милгрим лениво, почти разнежено подумал: а что если прямо сейчас найти что-нибудь потяжелее, да и стукнуть соседа по голове? Он даже пошарил глазами в поисках подходящего предмета, но увидел только сложенный брезент и перевернутые пластмассовые ящики из-под молока, на которых они оба сидели.

Словно прочитав его мысли, Браун круто развернулся и сердито сверкнул глазами.

Милгрим поморгал, напустив на себя смиренный и безобидный вид. Это было не сложно: в последний раз он бил кого-то по голове в начальной школе и не очень склонялся к тому, чтобы начинать теперь. Впрочем, как и не бывал в роли пленника, напомнил он себе.

— Рано или поздно парень перешлёт или получит из дома сообщение, — проворчал Браун, — а ты переведёшь.

Милгрим покорно кивнул.

Они зарегистрировались в «Нью-Йоркере», на Восьмой авеню. Смежные комнаты, четырнадцатый этаж. Похоже, Браун питал особую привязанность к этой гостинице, поскольку въезжал сюда не то в пятый, не то в шестой раз.

В спальне Милгрима едва размещалась двуспальная кровать перед горкой из ДСП с телевизором. Постоялец снял краденое пальто и присел на край постели.

Тут появился Браун и повторил свой фокус: укрепил на косяке и на двери по маленькой коробочке уже знакомого серого оттенка, гармонирующего с фонарём, пистолетом и монокуляром. То же самое он проделал у себя комнате — всё ради того, чтобы спать спокойно, зная, что пленнику не придёт на ум улизнуть. Милгрим до сих пор не представлял, как действуют эти коробочки, но только Браун однажды припугнул его, велев не касаться двери, когда они висят на ней. Милгрим и не пытался этого делать.

Окончив дело, Браун швырнул на цветочное покрывало упаковку таблеток и возвратился к себе. Через минуту в соседней комнате заработал телевизор. Теперь уже Милгрим легко узнавал музыкальную заставку канала «Фокс Ньюс».

Он покосился на таблетки. О нет, совсем не коробочки на двери удерживали его от побега.

Милгрим поднял заветную упаковку. И увидел надпись: “РАЙЗ, 5 мг» и дальше что-то… вроде бы… ну да, по-японски. Или подделка под японскую аннотацию на товаре.

— Эй?

В соседней комнате, за открытой дверью Браун перестал барабанить пальцами по «бронированному» лэптопу.

— Чего тебе?

— Что это такое?

— Твоё лекарство.

— Тут написано «Райз» и ещё что-то по-японски. Это не ативан.

— Да ладно тебе, — угрожающе протянул Браун. — Не один ли хрен? Тот же, мать его, четвёртый список DEA. Ну всё, а теперь заткнись.

И пальцы снова застучали по клавишам.

Милгрим посмотрел на упаковку и опустился на кровать. «Райз»? Первым порывом было позвонить своему знакомому на Ист-Виллидж. Мужчина покосился на телефон: понятное дело, тот не работал. Тут же пришла другая мысль: позаимствовать у Брауна лэптоп и поискать название в «Гугле». На странице DEA дотошно перечислялись наркотические средства из четвёртого списка, в том числе иностранного производства. А впрочем, если Браун действительно федерал, он мог напрямую раздобыть лекарство у сотрудников по борьбе с наркотиками. И потом, в положении пленника просить о чём-то столь же бессмысленно и бесполезно, как и звонить своему дилеру по умолкшему телефону.

К тому же, Милгрим успел задолжать Деннису Бердуэллу. Надо же было угодить в такой переплёт. Что хочешь, то и делай.

Он положил упаковку на край ближайшего прикроватного столика, по углам которого красовались черные дуги из пятен, оставленных окурками предыдущих жильцов. Дуги чем-то напоминали арки Макдоналдса. Интересно, скоро ли Браун закажет сандвичи?

Значит, «Райз»…

7.

Буэнос-Айрес

Холлис приснилось, что она в Лондоне с Филиппом Раушем, торопливо шагает по Монмут-стрит, по направлению к шпилю Севен-Дайлз[24]. Журналистка никогда не видела Рауша, но теперь, в мире снов, он представлялся одновременно Регом Инчмейлом. Стоял пасмурный день, взгляд беспомощно увязал в небесах, почему-то зимних и серых, как вдруг Холлис вся съёжилась от ужаса, увидев пылающие карнавальные огни: прямо на неё опускалась вурлитцеровская[25] туша космического корабля-носителя из «Близких контактов третьей степени[26]» — этот фильм вышел на экраны, когда ей стукнуло семь, мать его обожала, — так вот, невесть откуда взявшаяся громадина, престранным образом способная втиснуться в рамки узкой улицы, напоминала гигантскую электробатарею для обогрева клеток с рептилиями, и люди пригнули головы, разинув от изумления рты.

Но тут Рауш-Инчмэйл грубо отбросил руку своей спутницы, сказав, что это всего лишь рождественское украшение, только большого размера, подвешенное в воздухе между отелем справа и кофейней слева. И правда, теперь Холлис ясно увидела натянутые провода, однако в окне кофейни зазвонил телефон, вернее сказать, полевой аппарат из тех, что использовались во время первой мировой войны; холщовая сумка была перемазана светлой глиной, как и отвороты колючих шерстяных брюк товарища…

— Алло?

— Это Рауш.

«Неужто сам?» — подумала она, прижимая к уху раскрытый сотовый. Солнце Лос-Анджелеса игриво покусывало края многослойных занавесок отеля «Мондриан».

— Вообще-то я спала.

— Есть разговор. Мы тут откопали одного человечка, вам надо встретиться. Одиль с ним навряд ли знакома, а вот Корралес — наверняка.

— Это кого же знает Альберто?

— Бобби Чомбо.

— Кого?

— Он — король среди технических ассистентов у этих локативных художников.

— Хочешь, чтобы я с ним потолковала?

— Если не сможешь устроить через Корралеса, сразу звони. Придумаем ещё что-нибудь.

Это был не вопрос, и даже не просьба. Собеседница выгнула брови, молча кивнула в темноте: есть, босс.

— Будет сделано.

Молчание.

— Холлис?

Она тут же выпрямилась и приняла защитную позу лотоса, не заботясь о точном исполнении.

— Ну?

— Будешь с ним, постарайся ни намёком не касаться темы судоходства.

— Какое ещё судоходство?

— Систему всемирных морских перевозок. Особенно в связи с геопространственной разметкой, которой бредят Корралес и Одиль. — Опять молчание. — И не вздумай упоминать айподы.

— Айподы?

Как средство хранения данных.

— То есть, когда их используют в качестве жёстких дисков?

— Именно.

Внезапно ей совершенно разонравилась эта история. В воздухе как-то иначе, по-новому запахло жареным. Постель представилась гостье отеля белой песчаной пустыней, в недрах которой описывало круги некое существо — возможно, смертоносный монгольский червь, один из воображаемых любимчиков Инчмэйла.

Бывают минуты, когда чем меньше мы говорим, тем лучше, решила она.

— Ладно, я спрошу Альберто.

— Хорошо.

— А вы разобрались с моими счетами?

— Конечно.

— Не отключайся, — попросила Холлис. — Только позвоню на ресепшн по другой линии…

— Подожди минут десять. Я перепроверю, на всякий случай.

Её брови круто выгнулись в темноте.

— Спасибо.

— Тут у нас был о тебе разговор, Холлис.

Ох уж это безличное администраторское «у нас»!

— Да?

— Мы тобой очень довольны. Как насчёт того, чтобы поступить на оклад?

Смертоносный монгольский червь подбирался всё ближе, прячась в хлопковых дюнах.

— Серьёзное предложение, Филипп. Это надо обдумать.

— Думай.

Холлис закрыла сотовый. Ровно десять минут спустя, при свете маленького экрана, она позвонила из номера на ресепшн и получила подтверждение: теперь её проживание, включая непредвиденные расходы, оплачивалось карточкой «АмЭкс» на имя Филиппа М. Рауша. Постоялица обратилась в отельный салон красоты, узнала, что через час у мастера «окно» и записалась на стрижку.

На часах было около двух: стало быть, в Нью-Йорке около пяти, а в Буэнос-Айресе — на два часа позже. Холлис вывела на экран сотового нужную комбинацию цифр, но предпочла позвонить прямо из номера.

Трубку мгновенно сняли.

— Рег? Это Холлис. Я в Лос-Анджелесе. Вы сейчас на кухне?

— Анжелина кормит Уилли. — Это их годовалый младенец. Анжелина (в девичестве Райан) — жена Инчмейла, аргентинка, чей дед служил рулевым на рио Парана. Будущие супруги познакомились, когда работали вместе не то на “Dazed&Confused”[27], не то на кого-то ещё; Холлис не очень-то разбиралась в лондонских журналах. Зато Анжелина знала о них так много, что и представить нельзя. — Как жизнь?

— Сложновато, — признала Холлис. — А вы как?

— Понемножку. Не сказать, чтобы плохо. Здесь, я даже не знаю, всё кругом — по старинке. Одна только сажа и копоть. Похоже на то, каким был раньше Лондон. Ну, или Нью-Йорк.

— Можешь кое-что спросить у жены?

— Дать ей трубку?

— Нет, пусть кормит Уилли. Спроси, что она слышала, если слышала вообще, про новый журнал под названием «Нод».

— «Нод»?

— Вроде бы они косят под «Вайред», но никогда не признаются. А капиталы, думаю, бельгийские.

— Тебя позвали на интервью?

— Нет, предложили работу. Сейчас я у них на договоре, в командировке. Просто подумала, вдруг Анжеле что-нибудь известно.

— Погоди, — сказал Рег. — Я положу телефон. А то он на стенке весит, на проводе…

Трубка стукнула о твёрдую поверхность. Холлис тоже опустила свой сотовый и прислушалась к дорожному шуму на Сансет. Неясно, куда подевался робот Одиль, но в комнате было тихо.

В Буэнос-Айресе Инчмэйл снова взял трубку.

— Бигенд, — только и произнёс он.

С бульвара донеслись визг тормозов, удар и звон стекла.

— Прости, не поняла.

— Бигенд. Ну, «биг» плюс «энд». Рекламный магнат.

Снаружи запела автомобильная сигнализация.

— Тот, который женат на Найджелле?

— Да нет же, того звали Саатчи[28]. А это Хьюберт Бигенд. — Рег повторил по буквам. — Он бельгиец. Агентство называется «Синий муравей».

— И что?

— Анжи говорит, если твой «Нод» и правда журнал, то это проект Бигенда. В Лондоне у него ещё несколько маленьких фирм. Вспомнил: у жены, пока она работала в журнале, с ними были кое-какие дела. Что-то неприятное.

Сигнализация замолчала, зато раздался вой сирены.

— Что за шум? — спросил Инчмэйл.

— Авария на Сансет. Я в отеле «Мондриан».

— У них до сих пор не берут на работу посыльных без специалиста по кастингу?

— По-моему, да.

— Платит-то Бигенд?

— Ещё бы, — ответила Холлис.

Где-то поблизости заверещали тормоза, вопли сирены достигли высшей точки и стихли.

— Значит, не так уж всё и скверно.

— Пожалуй, — поддакнула собеседница. — Не так.

«Разве?»

— А мы по тебе скучаем. Звонила бы нам почаще.

— Хорошо, Рег, буду. Спасибо тебе. И Анжелине тоже.

— Ну, до свиданья.

— Ладно, пока, — сказала она и повесила трубку.

Приближалась другая сирена — должно быть, карета «скорой помощи». Холлис решила не подходить к окну. Судя по звукам, ничего ужасного не произошло, а всё же смотреть на чужие беды совсем не хотелось.

Она нащупала в темноте квадратный блок белой бумаги с тиснением, взяла безупречно отточенный карандаш с символикой отеля и записала большими печатными буквами: «БИГЕНД».

Надо будет поискать в «Гугле».

8.

Мороз по коже

Альберто пришлось объясняться с охраной “Virgin” по поводу шлема и лэптопа. Обходительные служаки в униформах явно ни сном, ни духом не смыслили в локативном искусстве. Положа руку на сердце: наблюдавшая за ним Холлис пока что не слишком их в этом опередила.

Корралес хотел показать ей на Уандерлэнд-авеню представление, посвящённое Джиму Моррисону, но бывшей певице почему-то не хотелось прыгать от радости. Пусть даже автор сумеет избежать легендарного бесстыдства «Короля Ящерицы» и сосредоточится, скажем, на сладкогласых партиях Рэя Манзарека, — Холлис не улыбалась перспектива писать о невидимом виртуальном монументе в честь группы “Doors” и любого из её участников. Хотя, как несколько раз указывал Инчмэйл, будучи вместе, Манзарек и Кригер творили чудеса, отыгрываясь за пьяные художества большого парня.

Дыша вечерним углеводородом здесь, на углу Кресент-Хайтс и Сансет, наблюдая, как Альберто доказывает её, Холлис Генри, право осмотреть виртуальное представление под названием «сердечный приступ Скотта Фицджеральда», она вдруг ощутила нисшедшую свыше отстранённость, в сердце наступил некий период затишья — возможно, это из-за новой стрижки, которую, к вящей радости постоялицы «Мондриан», виртуозно исполнил молодой, обаятельный и весьма одарённый стилист.

Приступ Фицджеральда оказался не смертельным. Вот и статья не пострадала бы, пропусти бывшая участница «Кёфью» всё представление. Ну, или львиную долю, что и случилось на самом деле, поскольку Холлис досталось лишь краем глаза увидеть, как мужчина в твидовом костюме и с пачкой «Честерфилда» в правой руке схватился за грудь у хромированной стойки в стиле «модерн». Пожалуй, «Честерфилд» был прорисован чуть более чётко, чем остальное, хотя окружение тоже интриговало глаз любопытными подробностями вплоть до незнакомых машин за окном, но тут охрана «Virgin», раздосадованная присутствием незнакомки в маске или даже в маскоподобном козырьке у «Мировой Музыки», положила конец «безобразию». Холлис пришлось вернуть Альберто его шлем и в спешном порядке ретироваться.

Одиль с её чарами могла бы умаслить этих стражей порядка, если бы не слегла, по её словам, от жестокого приступа астмы, вызванного не то загрязнённым воздухом во время вчерашнего урагана, не то критической массой разнообразной ароматерапевтической продукции, заполнившей номера «Стандарта».

И вот, несмотря ни на что, на Холлис снизошла безмятежность; то странное, нежданное спокойствие, которое Джимми Карлайл из Айовы, басист «Кёфью», прежде чем удалиться в героиновую долину, называл просветлением.

В этом состоянии она осознала, что более-менее довольна «здесь и сейчас», эпохой и обстоятельствами своей жизни, или, по крайней мере, была довольна ещё неделю назад, покуда ей не позвонили из «Нода» с предложением, не оставляющим возможности для отказа и в то же время недоступным её пониманию.

Если «Нод», как описал его моложавый, но металлический голос Рауша, это научный журнал с культурным уклоном, то разве отсюда следует, что редакция станет выбрасывать солидные деньги, нанимая бывшую вокалистку «Кёфью», а нынче — мало кому известную журналистку писать о каком-то бредовом направлении в искусстве?

Ну уж нет, ответило сердце среди внезапно наступившего молчания. Не станет, и думать нечего. А главная странность отчётливо проявилась тогда, когда вдобавок ко всему прочему Рауш потребовал встретиться с неким Бобби Чомбо, в беседе с которым запрещено упоминать судоходство, «систему всемирных морских перевозок». Вот в чём загвоздка, осенило Холлис, а Одиль Ричард и остальные вообще ни при чём.

Взгляд её праздно следил за потоками дорожного движения на Сансет и вдруг различил барабанщицу «Кёфью» Лауру Гайд по прозвищу «Хайди» за рулём мелкогабаритного внедорожника с германскими, как показалось Холлис, не много смыслившей в автомобилях, корнями. Участницы группы уже года три не общались, но вокалистка знала, что Хайди переехала на Беверли-Хиллс и устроилась на работу в районе Сенчури Сити, а сейчас она, скорее всего, возвращалась домой в конце рабочего дня.

— Фашисты долбаные, — возмущался побагровевший Альберто, шагая вслед за спутницей с лэптопом под мышкой и шлемом в другой руке.

Говоря эти слова, он выглядел как-то слишком серьёзно, и Холлис на миг вообразила его персонажем примитивного рисованного мультфильма.

— Всё в порядке, — заверила она Альберто. — Нет, правда. Я кое-что разглядела. Я видела. Получила общее впечатление.

Он странно заморгал. Неужто боролся со слезами?

От Кресент-Хайтс Альберто по просьбе Холлис отвёз её в закусочную «Гамбургер Гамлет».

— Мне нужен Бобби Чомбо, — произнесла она, когда собеседники нашли свободный столик.

Молодой человек озабоченно нахмурился.

— Бобби Чомбо, — повторила Холлис.

Корралес мрачно кивнул.

— Он у меня занят во всех представлениях. Гений.

Холлис попыталась прочесть бесчеловечно вычурные чёрные буквы у него на руках — и ничего не разобрала.

— Альберто, а всё-таки, что у тебя здесь написано?

— Ничего.

— Как «ничего»?

— Рисовал один художник из Токио. Он изобрёл собственный алфавит, абстрагирует буквы до полной нечитаемости, а потом набирает их в произвольном порядке.

— Слушай, а что тебе известно про «Нод», журнал, в котором я сейчас работаю?

— Европейский? Какая-нибудь новинка?

— А с Одиль вы встречались, пока не выяснилось, что она этим занимается?

— Нет.

— И раньше ты про неё не слышал?

— Слышал. Она куратор.

— То есть, она сама тебя нашла и убедила дать мне интервью для «Нода»?

— Да.

Официант принёс две «Короны». Холлис подняла бутылку, со звоном открыла крышку и начала пить из горлышка. Корралес подумал и сделал то же самое.

— К чему эти вопросы?

— Прежде я не писала для «Нода». Хочу разобраться, как они делают дела и какие именно.

— А при чём здесь Бобби?

— Я пишу про ваше искусство. Почему не поинтересоваться технической стороной?

Парень явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Ну, он… — Альберто запнулся. — Очень скрытный человек.

— Правда?

Мужчина сник.

— Идея всегда моя, и я выстраиваю изображение, а Бобби привязывает его к конкретному месту. И ещё устанавливает маршрутизаторы.

— Маршрутизаторы?

— На сегодняшний день каждое представление требует отдельной беспроводной сети.

— И где же маршрутизатор для Ривера?

— Не знаю. Тот, что для Ньютона, закопан в цветочную грядку. С Фицджеральдом гораздо сложнее.

— Значит, Бобби не станет со мной говорить?

— Думаю, он будет недоволен, что ты вообще о нём слышала. — Корралес нахмурился. — Кстати, откуда?

— От моего лондонского редактора из «Нода» по имени Филипп Рауш. Он сказал, что вы с этим парнем знакомы, а вот Одиль — вряд ли.

— Правильно.

— Может, уговоришь Бобби потолковать со мной?

— Это не…

— Разве он не поклонник «Кёфью»?

Выбросив на стол эту карту, она внутренне поморщилась.

Альберто прыснул — как будто под мощным корпусом забулькал углекислый газ — и расплылся в блаженной ухмылке, вспомнив, что перед ним звезда.

— Вообще-то, — сказал парень, выпив ещё немного, — вас он слушает. Это единственное, что связывает нас помимо работы.

— Альберто, мне по душе твоя работа. То, что я видела, мне понравилось. Буду рада увидеть ещё. Твой Ривер Феникс — моё первое впечатление об этом искусстве, и очень сильное… — Собеседник выжидающе напрягся. — Но я никогда не писала таких статей. Послушай, без твоей помощи не обойтись. Надо же как-то освоиться в «Ноде», а редакция требует разговора с Бобби. Понятно, что у тебя нет причин доверять мне…

— Да я доверяю, — возразил парень, заметно понизив голос. И следом: — Доверяю, просто… — Он сморщился. — Ты не знаешь Бобби.

— Расскажи. Расскажи про него.

Альберто провёл указательным пальцем на белой скатерти черту, которую пересёк другой под прямым углом.

— Координатная сетка GPS, — произнёс он.

На спине собеседницы, чуть выше талии, зашевелились мельчайшие волоски.

Мужчина наклонился вперёд.

— Бобби расчертил жильё на квадраты, в пределах линий сетки. Он мысленно всё вокруг переводит на координаты GPS, он весь мир так видит. И ладно бы, но… — художник насупил брови. — Парень всё время спит в разных квадратах. То есть, постоянно меняет их и никогда не возвращается на прежнее место.

— Тебя это смущает?

Саму Холлис это смущало, однако почём ей знать, каковы критерии странности у Альберто.

— Ну, Бобби… он и есть Бобби. Чудно? Конечно.

Беседа явно катилась не по тем рельсам.

— И ещё я хочу побольше узнать, как ты делаешь свои представления.

Фраза должна была подействовать безотказно. И действительно, парень тут же просветлел.

Прибыли заказанные гамбургеры. Казалось, художник вот-вот отшвырнёт свой в сторону.

— В первую очередь, — начал он, — надо прочувствовать событие и место. Потом я провожу исследования. Ищу фотографии. В случае с Фитцджеральдом, разумеется, никаких снимков сердечного приступа не было, записи пришлось собирать по крупицам. Впрочем, сохранились его портреты, сделанные приблизительно в то же время. Фасон стрижки, заметки о моде того времени. Прочие снимки. Плюс то, что удалось найти о “Schwab’s”, — уйма информации, ведь это был самый знаменитый в Америке драгстор[29]. Отчасти из-за того, что владелец, Леон Шваб, не уставал доказывать, будто Лану Тёрнер нашли именно там, попивающей «колу» из автомата. Она, правда, отрицала всё до последнего слова[30]. Похоже, очередная «утка» для привлечения покупателей. Зато в журналах появилась куча снимков. В мельчайших подробностях.

— И ты обработал фотографии в… — Холлис запуталась. — 3D?

— Издеваешься? Я всё смоделировал заново.

— Как?

— Строю виртуальные модели, покрываю вещи нужной текстурой — либо с найденных образцов, либо собственного производства. У каждого предмета — собственный виртуальный скелет, который можно разместить в окружении, чтобы примериться. Цифровое освещение прибавляет теней и отблесков. — Альберто изучающе прищурился, словно подозревал, что его не слушают. — Это как лепить из глины поверх сочленённого скелета с позвоночником, плечами, локтями, пальцами… Похоже на создание героев для игры. Потом я моделирую множество голов с немного разными выражениями лиц и собираю их в одно.

— Зачем?

— Так правдоподобнее. Тогда выражение не кажется искусственным. Потом оборачиваю каждую модель раскрашенной текстурой. У меня их целая коллекция; некоторые сканированы с реальной кожи. Для Ривера, например, я никак не мог отыскать подходящий оттенок, пока не наткнулся на образец одной совсем юной вьетнамки. Оказалось то, что надо. Знакомые Феникса сказали, очень похоже.

Бывшая певица проглотила большой кусок и положила гамбургер.

— Надо же, сколько трудов. Я думала, всё получается… само собой. С помощью, э-э-э… технологий?

Альберто кивнул.

— Ну да. Этого добра тоже достаточно. Мне остаётся самая, казалось бы, старомодная часть работы. Расставить виртуальное освещение, так чтобы тени падали правильно. И потом, создать эту особую атмосферу, чувство пространства… — Он пожал плечами. — Когда всё готово, оригинал существует лишь на сервере, в одних только виртуальных измерениях: высота, длина, ширина. Иногда мне мерещится, что если сервер «накроется», то созданное мной пространство продолжит существовать, по крайней мере, в виде априорной вероятности, и что мир, в котором мы живём… — молодой человек удручённо замолк.

— Да?

— Существует по тем же законам. — Художник снова пожал плечами и взялся за бургер.

«Ну и ну, — подумала Холлис. — Просто мороз по коже».

Но ничего не сказала, только серьёзно кивнула и последовала примеру собеседника.

9.

Холодная гражданская война

Его разбудил сигнал телефона: пришло сообщение. Тито нашарил сотовый в темноте и быстро перемотал короткий текст, составленный на волапюке. Алехандро ждал снаружи, чтобы его впустили. Стояло раннее утро, десять минут третьего. Мужчина сел на постели, натянул на себя свитер и джинсы с носками. Обулся и тщательно завязал шнурки: так требовал протокол.

На лестничной площадке было свежо, в лифте немного теплее. Спустившись в узкий, озарённый люминесцентными лампами вестибюль, Тито негромко стукнул в дверь подъезда. В ответ он услышал три условных удара и ещё один после паузы. И только тогда открыл. Вошёл Алехандро, окутанный нимбом уличной стужи и алкогольными парами виски. Кузен быстро запер за ним.

— Что, разбудил?

— Да, — ответил Тито и направился к лифту.

— Я тут был у Карлито, — сообщил Алехандро, входя в кабину вслед за ним. — У нас кое-какие общие дела… — Имелось в виду: «не связанные с семейным бизнесом». — Так вот, я спрашивал насчёт твоего старика.

— С какой стати? — поинтересовался Тито, отпирая квартиру.

— Да вот, показалось, что ты не принимаешь меня всерьёз.

Они вместе вступили в кромешную темноту. Тито зажёг маленький затенённый светильник, соединённый с клавиатурой MIDI[31].

— Кофе налить? Или чаю?

Zavarka?

— Пакетики.

Тито уже не готовил чай по-русски, но по привычке продолжал опускать бумажные мешочки в дешёвый китайский chainik.

Ночной посетитель пристроился в ногах матраса, подтянув колени к лицу.

— А Карлито ещё заваривает. И пьёт с ложкой варенья. — Зубы гостя блеснули при тусклом свете маленькой лампочки.

— Ну, и что тебе рассказали?

— Наш дед работал дублёром Семёнова, — произнёс Алехандро.

Тито повернулся к электроплитке и наполнил чайник.

— А кто это?

— Семёнов? Первый советник Кастро, из КГБ.

Тито посмотрел на кузена. Он словно услышал детскую сказку, причём не самую новую. «А потом детишки повстречали летающую лошадь», как любила говаривать мама. «А потом наш дедушка повстречал советника из КГБ». Уж лучше заняться чаем.

— Мало кто слышал, а ведь он принимал участие в создании DireccionGeneraldeInteligencia.

— Это тебе Карлито сказал?

— Я уже знал. От Хуаны.

Тито поразмыслил над его словами, опуская чайник на нагревательный элемент. Дедушка не унёс всех секретов с собой. Семейные легенды продолжали множиться, как грибы. Помойка общей истории рода хоть и была глубока, но вширь не росла из-за строгих рамок секретности. Хуана, так долго отвечавшая за создание нужных документов, не могла упустить возможность заглянуть в архивы. И потом, она была самой мудрой, серьёзной, невозмутимой и терпеливой в семье. Тито и здесь часто её навещал. Тётка водила его в супермаркет «ElSigloXX» за малангой и боньято[33]. Соус, который она к ним готовила, обладал поразительной крепостью, чуждой в последнее время даже для племянника. Зато, уписывая её эмпанадас, он чувствовал себя просто на седьмом небе. Хуана не упоминала никакого Семёнова, но зато научила Тито многому другому. Подумав об этом, он незаметно покосился на сосуд с Ошун.

— Так что ты узнал про старика?

Алехандро посмотрел на него поверх коленей.

— Карлито говорит, в Америке идёт война.

— Какая война?

— Гражданская.

— Здесь никто не воюет.

— А когда наш дед помогал создавать ДГИ в Гаване, разве Америка вела сражения с русскими?

— Это называлось «холодная война».

Алехандро кивнул и обхватил колени руками.

— Вот-вот. Холодная гражданская война.

Со стороны, где стояла вазочка Ошун, раздался резкий щелчок, но Тито задумался об Эллегве, Открывающем и Закрывающем Пути. И внимательно посмотрел на кузена.

— Ты не следишь за новостями, Тито?

Мужчина мысленно услышал голоса ведущих, исподволь тающие в туманной дали заодно с познаниями в русском языке, и сказал:

— Иногда слежу.

Чайник засвистел. Тито снял его с плитки, плеснул в заварник немного воды, добавил пару пакетиков и по привычке стремительно залил их кипятком. А потом нахлобучил крышку.

Манера кузена сидеть на матраце напомнила Тито детство; вот так же они с однокашниками, устроившись на корточках, по утрам любовались плясками деревянной юлы и с помощью прутиков заставляли её скакать по булыжникам мостовой, покуда улица впитывала в себя зной наступающего дня. На мальчиках были тогда отглаженные белые шорты и красные галстуки. Интересно, дети в Америке знают, что такое юла?

Чаю требовалось время, чтобы настояться, и Тито в ожидании присел рядом с Алехандро.

— Братишка, ты понимаешь, как наша семья стала тем, что она есть?

— Всё началось с деда и ДГИ.

— Ну, это длилось недолго. КГБ нужна была собственная сеть в Гаване.

Тито кивнул.

— Бабушкина родня всегда жила в квартале Колумба. Ещё до Батисты[35], если верить Хуане.

— Карлито сказал, твоего старика разыскивают люди из правительства.

— Какие люди?

— По словам Карлито, нынешняя ситуация напоминает ему Гавану в годы перед уходом русских. Что было прежде, того уже не узнать. Он говорит, этот самый старик содействовал нашему переселению сюда. Тут ведь нужно было настоящее чудо, братишка. Даже дед не управился бы в одиночку.

Внезапно Тито припомнился тлетворный запах англоязычных бумаг, упрятанных в заплесневелый конверт.

— А ты сказал Карлито, что это может быть опасно?

— Сказал.

Тито поднялся, чтобы разлить по стаканам чай.

— А тот ответил, что наша семья ему обязана? — предположил он. И посмотрел в упор на собеседника.

— Да, и что на тебя у них особые виды.

— Почему?

— Ты напомнил ему своего деда. И отца, который работал со стариком перед самой смертью.

Тито протянул кузену стакан с чаем.

Gracias, — произнёс Алехандро.

Denada, — ответил Тито.

10.

Новый девонский период

Милгриму снился мессия флагеллантов, воплотивший в себе черты лже-Балдуина[38] и «Учителя из Венгрии»[39], когда Браун бесцеремонно вторгся в его душный поверхностный сон и, впившись пальцами в плечи, затряс пленника, словно грушу.

— Это что? — повторял он, как заведённый.

Милгриму вопрос показался чисто философским. Но потом Браун вонзил свои пальцы в те места, где соединялись челюсти, и вызвал такую жестокую боль, что та поначалу представилась чем угодно, только не болью. Милгрим словно вознёсся над полом и невольно скривился, чтобы закричать, однако рот зажала рука — как обычно в таких случаях особой близости, в зелёной перчатке.

В ноздри ударил запах свежего латекса, обтянувшего указательный палец.

Другая рука тыкала пленника носом в экран «Блэкберри».

— Это что?

«Карманный персональный компьютер», — едва не ответил Милгрим, но прищурился и сквозь слёзы различил на экране коротенький текст. Опять эти родичи НУ. Волапюк.

Рука наконец оставила рот в покое, и запах перчатки рассеялся.

— «Я снаружи, — торопливо перевёл Милгрим, — а ты где, на месте?» Подпись: А-Эль-Е. Але.

— Всё?

— Больше. Ничего. Нет. — Милгрим принялся растирать кончиками пальцев суставы ноющей челюсти — там, где располагались большие нервные узлы. Вот так же парамедики[40] приводят в чувство людей, пострадавших от передозировки.

— Надо же, десять минут третьего, — сказал Браун, посмотрев на экран «Блэкберри».

— Зато вы убедились, что жучок работает, — вставил Милгрим. — Батарейки-то поменяли; вот и доказательство: всё исправно.

Браун выпрямился и пошёл к себе, не позаботившись захлопнуть за собой дверь.

«Не за что», — подумал пленник, откинувшись на кровати с раскрытыми глазами — вероятно, чтобы снова увидеть флагеллантского мессию.

В прорезном боковом кармане ворованного пальто «Пол Стюарт» обнаружился толстый томик выпуска тысяча девятьсот шестьдесят первого года в мягком переплёте — история революционного мессианства в Средневековой Европе[41]. Многие строки были подчеркнуты чёрной авторучкой, поэтому книгу совсем недавно перепродали всего за три с половиной доллара. Возможно, тому самому человеку, чьё пальто стянул Милгрим.

Мессию флагеллантов пленник видел ярко раскрашенным героем с полотна Иеронима Босха, отлитым из японского винила наивысшего качества. В обтягивающем жёлтом капюшоне. Мессия перемещался в тускло-коричневом пространстве, населённом другими фигурками из того же винила. На некоторых явно лежал отпечаток Босховой кисти — скажем, на исполинских ходячих ягодицах, между которыми торчало древко гигантской стрелы. Прочие, вроде флагеллантского мессии, сошли со страниц украденного томика. Милгрим читал его каждый вечер, хотя, насколько помнил, раньше никогда не интересовался историями подобного рода. Теперь его даже утешали грёзы в подобном колорите.

Невесть почему НУ являлся в виде птицеголовой Босховой твари, за которой гнались люди Брауна верхом на геральдических животных, не очень похожих на коней; высоко над коричневыми капюшонами преследователей развевались длинные стяги с девизами на волапюке. Порой они много дней напролёт путешествовали по стилизованным рощицам, окаймляющим пейзаж, где рыскали под сенью древесных крон таинственные существа. Временами Браун сливался с мессией в одно и до самого пробуждения бичевал Милгримову плоть кнутом с кривыми шипами зеленовато-серого оттенка, общего для пистолета, фонарика и монокуляра.

Однако новое, теплое, словно кровь, девонское море, на волнах которого дрейфовали нынешние видения, породил не ативан, а «Райз» — японский продукт, моментально внушивший Милгриму глубокое уважение. Мужчина сразу почуял потаенные возможности лекарства; правда, им ещё только предстояло раскрыться со временем. Появилось ощущение подвижности, которого так не хватало в последнее время, — не потому ли, что Милгрим вёл жизнь пленника?

Между прочим, «Райз» облегчил размышления об этой жизни, но все они были мучительны и действовали на нервы. Положение и так не радовало, когда на горизонте возник Браун с неограниченными запасами ативана и предложением-приказом, показавшимся не такой уж плохой затеей. Говоря по совести, если бы не тот престранный случай, Милгрим уже отошёл бы в мир иной. Скончался бы от жестокого приступа, не получив очередной дозы. А это очень даже возможно, когда не имеешь денег.

И всё-таки… Долго ли он протянет в духоте, отравленной зловонием тестостерона, закисшего в крови мучителя? «Меня могли просто исчезнуть», — напомнил внутренний голос из глубины развалин, оставшихся от прежней личности. Кажется, раньше Милгрим не употреблял этого глагола в особом, чисто аргентинском значении, но теперь оно подошло как нельзя лучше. Хотя, судя по тому, куда покатилась жизнь, его и так уже «исчезнули». Никто кроме Брауна не имел понятия о местонахождении пленника. Милгрим остался без наличных, без кредитки, даже паспорт у него забрали, а спать приходилось в комнатах с зеленовато-серыми коробочками на дверях — сигнализацией, оберегающей покой Брауна.

Но главная проблема — это лекарство. Даже если бы Милгрим нашёл возможность улизнуть, он прожил бы, в лучшем случае, ровно сутки. Браун каждый раз выдавал ему дневную дозу, и не больше того.

Мужчина тяжко вздохнул, качаясь на тёплых волнах в густом супе из мыслей.

Хорошая таблетка. Очень хорошая. Набрать бы таких побольше.

11.

В мире Бобби

Лакированный «фольксваген» Альберто с ацтековскими рисунками повернул к востоку от Ла Бреа.

— У Бобби агорафобия, — предупредил хозяин автомобиля свою спутницу, стоя в ожидании сигнала светофора за чёрным «джипом гранд чероки ларедо» с непроницаемо тонированными стёклами. — Не любит парень выбираться на люди. С другой стороны, у него склонность всё время спать в разных местах, так что задача не из лёгких.

«Чероки» поплыл вперёд, и Корралес тронулся следом.

— Давно это с ним? — поддержала беседу Холлис.

— Не знаю, мы всего два года знакомы.

— А его занятие принесло известность в ваших кругах?

«Круги» — слово расплывчатое, но она решила не уточнять, надеясь, что художник догадается заполнить определённые пробелы.

— Да, Бобби лучше всех. Его даже взяли тестировать оборудование, когда одна компания в Орегоне работала над каким-то военным проектом профессионального оборудования для навигации. Говорит, это было что-то очень передовое.

— И вот теперь он снизошёл до помощи художникам?

— Да. Если бы не Бобби, я бы не смог нанести свои видения на сетку координат. И все мои знакомые — тоже.

— А как же ваши коллеги в Нью-Йорке или, скажем, в Талсе? Как я понимаю, это не местное развлечение?

— Да, всемирное. По всему миру.

— Ну и кто для них играет роль Бобби?

— Тем, что в Нью-Йорке, он тоже как-то помогает. И потом, есть какие-то люди в Америке, в Лондоне, где угодно. А у нас, вот, есть Бобби.

— То есть, он как бы… продюсер? — Собеседник должен был сообразить, что в виду имеется сфера музыки, а не кино.

Молодой человек бросил на неё быстрый взгляд.

— Точно. Хотя, пожалуй, лучше меня не цитировать.

— Значит, не для прессы.

— Ну да, он вроде продюсера. Если бы делом Бобби занимался кто-нибудь ещё, то и мои произведения смотрелись бы по-другому. Иначе бы действовали на зрителя.

— Выходит, можно сказать, что художник вашего плана, обладая его способностями, мог бы…

— Лучше творить?

— Ага.

— Необязательно. Но аналогия со звукозаписью верная. Что-то зависит от материала, от художника, а что-то держится на способностях и чутье продюсера.

— Расскажи про его чутьё.

— Бобби, конечно, технарь и нечто вроде реалиста-подражателя, только сам этого не знает…

А парень отнюдь не слывёт у них культурным гением, хоть и «лучше всех», заключила про себя Холлис.

— Он хочет выглядеть «настоящим» и даже не заморачивается на тему, что это значит. В итоге получается убедительно…

— Как с Ривером?

— Главное дело, не будь Бобби, мы могли бы прийти на место — и вообще не найти представления. Оно бы просто сдвинулось на несколько футов — за стены клуба, например.

— Не поняла.

— Всегда есть небольшое отклонение в трактовке координат. Мы же пользуемся гражданской версией сигналов, а они не такие точные, как у военных… — Альберто пожал плечами.

Интересно, мелькнуло в голове Холлис, много ли он понимает из того, о чём ведёт речь?

— Бобби не понравится, что я тебя привёл.

— Ну, если б ты спросил разрешения, он бы всё равно отказал.

— Да уж.

На перекрестке Холлис обратила внимание на дорожный знак: теперь они ехали по Ромейн, меж длинных рядов приземистых промышленных построек неописуемого, в основном устарелого вида. Бывшая певица подозревала, что могла бы найти здесь киноархивы, компании по спецэффектам и даже какую-нибудь студию звукозаписи. Уютные, ностальгические текстуры: кирпич, побеленные извёсткой бетонные блоки, замазаннные краской окна и световые люки, на деревянных столбах массивными гроздьями висели трансформаторы. Машина будто заехала в мир американской лёгкой промышленности, как он описывался в «Основах гражданства и права» в тысяча девятьсот пятидесятых годах. Днём эта улица наверняка не так пустовала, как сейчас.

Свернув с Ромейн-стрит, Альберто вырулил на обочину, припарковался и снова полез на заднее сидение за лэптопом и шлемом.

— Если посчастливится, увидим одну из новых работ.

Холлис выбралась из машины и, закинув на плечо сумку с пауэрбуком, пошла вслед за художником к неприметному бетонному зданию, покрашенному белой краской и почти лишённому окон. Молодой человек остановился перед зелёной дверью, обитой листом железа, передал спутнице интерфейс и нажал на утопленную в бетоне кнопку.

— Посмотри в ту сторону, — сказал Корралес, указывая куда-то вверх и направо от двери.

Бывшая певица так и сделала; она ожидала увидеть камеру, но так и не нашла.

— Бобби, — произнёс Альберто, — понимаю, ты терпеть не можешь гостей, тем более незваных, но мне кажется, ты сделаешь исключение ради Холлис Генри. — Он выдержал паузу, словно заправский актёр. — Можешь сам убедиться. Это она.

Та, о ком он говорил, уже собралась улыбнуться невидимому объективу, но передумала и представила, будто позирует на обложку диска. Во времена «Кёфью» у неё было «фирменное», чуть насупленное выражение: стоило чуть расслабиться и припомнить прошлое, как лицо по умолчанию становилось именно таким.

Послышался тонкий голос, не мужской, но и не женственный:

— Альберто.. Чёрт… Ты что вытворяешь?

— Бобби, у меня здесь Холлис Генри из «Кёфью».

— Ну, знаешь …

Обладатель тонкого голоса явно лишился дара речи.

— Простите, — вмешалась артистка, возвращая Корралесу шлем с козырьком. — Не хотела причинять беспокойства. Просто Альберто знакомил меня со своим искусством, рассказывал, как важно твоё участие, вот я и…

Зелёная дверь загрохотала, приотворяясь на пару дюймов. В щели показались белокурая чёлка и небесно-голубой глаз. Зрелище, может, и забавное, детский сад какой-то, но журналистка испугалась.

— Холлис Генри, — проговорил Чомбо уже нормальным, мужским голосом, и голова показалась уже целиком.

Подобно Инчмэйлу, Бобби обладал архаическим носом настоящего рокера. Это был типичный рубильник в стиле Тауншенда и Муна[42] — из тех, что раздражали Холлис только в мужчинах, не ставших музыкантами, поскольку выглядели (жуткий бред, конечно) чем-то показным. Словно люди по собственной прихоти отращивали носы, желая смахивать на рокеров. Но самое ужасное, все они: дипломированные бухгалтеры, рентгенологи, кто там ещё, — вышагивая по Масвел-хилл[43] или Денмарк-стрит[44], как один, развевали длинными чёлками — просто обязательным приложением к солидному шнобелю. А может, всё дело в парикмахерах? Либо, рассуждала бывшая вокалистка, представители этой профессии, едва увидев роковый мега-нос, бросались делать стрижку в полном соответствии с исторической традицией, либо повиновались глубинным, чисто парикмахерским инстинктам, которые непременно диктовали закрыть глаза клиента косой тяжёлой чёлкой из тривиального чувства гармонии.

Впрочем, невыразительный подбородок Чомбо действительно требовал некоего противовеса.

— Привет, — сказала Холлис и первой сунула руку для приветствия.

Она потрясла холодную, безвольную ладонь, которая будто мечтала вырваться на волю и оказаться где-нибудь подальше.

— Не ждал, — отвечал Бобби, приоткрывая дверь ещё на пару дюймов.

«Звезда» проскользнула в щель, обогнула растревоженного хозяина — и неожиданно увидела перед собой огромные просторы. Сразу же пришли на ум олимпийские бассейны и крытые теннисные корты. Вдобавок, освещение здесь — по крайней мере, полусферы из гранёного технического стекла, подвешенные на перекладинах в центральной части, — точно так же било в глаза.

0000000000000

Бетонный пол когда-то был выкрашен и со временем приобрёл приятный серый оттенок. Подобные помещения напоминали Холлис площадки для декораций и реквизита либо для съёмок сцен второстепенной значимости. А вот для чего предназначалось это, очевидно, гигантское сооружение, трудно было определить на глаз. Серый пол покрывала сетка из квадратов с двухметровыми сторонами, размашисто нанесённая при помощи белого порошка — скорее всего, из распылителя, какими пользуются на стадионах. Кстати, у дальней стены стоял одноколёсный хоппер[45] оливкового цвета.

На первый взгляд, ячейки не могли совпадать ни с одной из городских систем координат. Надо будет об этом спросить, отметила про себя журналистка. Середину освещённого пространства занимала пара серых раскладных столов по двадцать футов каждый в окружении модных офисных кресел «Аэрон» и тележек, нагруженных персональными компьютерами. В таком помещении спокойно разместились бы рабочие места для полдюжины человек, однако вокруг никого больше не было, только носатый Бобби.

И Холлис повернулась к нему: мужчина лет тридцати, в зелёной тенниске “Lacoste” с электрическим блеском, в тесных белых джинсах и чёрных парусиновых кедах на резиновой подошве с необычно длинными заострёнными носами. Одежда, на взгляд журналистки, смотрелась намного чище хозяина. На рукавах вертикальные складки от утюга, на белых штанинах ни пятнышка, а вот самому не мешало бы вспомнить про душ.

— Прости, что явилась без приглашения, — сказала гостья. — Очень хотела познакомиться.

— Значит, Холлис Генри.

Бобби не без труда засунул руки в передние карманы джинсов.

— Да, это я, — подтвердила она.

— Альберто, зачем ты её привёл? — чуть не простонал Чомбо.

— Думал сделать тебе приятное.

Корралес подошёл к одному из серых столов положить лэптоп и маску с козырьком.

Немного поодаль Холлис увидела на полу нечто похожее на детский рисунок космической ракеты, выполненный при помощи яркой оранжевой изоленты. Если бывшая артистка угадала размеры ячеек, то контуры протянулись на добрых пятнадцать метров. Внутри все линии были тщательно стёрты.

— Ну что, Арчи готов? — спросил Альберто, глядя в сторону оранжевого силуэта. — Новые скины уже анимируют?

Бобби вытащил из карманов руки, потёр лицо.

— Не могу поверить, что ты пошёл на такое. Надо же было её сюда притащить.

— Это же Холлис Генри. Разве не здорово?

— Я лучше пойду, — сказала она.

Бобби опустил руки, тряхнул чёлкой и закатил голубой глаз.

— Арчи готов. Все текстуры наложены.

— Иди посмотри, — позвал свою спутницу Корралес, взяв в руки предмет, похожий на виртуальный шлем, причём не из тех, что можно купить на распродаже на дому. — Это его собственный, беспроводной.

Холлис послушно взяла у него и надела на голову предложенную штуковину.

— Тебе понравится, — заверил художник. — Ну что, Бобби?

— На счёт один. Три… два…

— Знакомьтесь, Арчи! — провозгласил Альберто.

На высоте десяти футов над оранжевыми контурами рисунка возник блестящий серовато-белый спрут гигантских размеров, общей длиной около девяноста футов. Щупальца грациозно покачивались, видимый глаз был величиной с колесо «Джипа».

— Архитевтис,[46] — пояснил Бобби.

— Скины, — приказал он, и по телу моллюска потекло сияние, подкожные пиксели заскользили, как на искаженном видеоизображении: стилизованные кандзи[47], большеглазые герои аниме. Роскошно, удивительно! Журналистка засмеялась от восторга.

— Это для одного универмага в Токио, — произнёс Корралес. — Будет висеть над улицей в Синдзюку[48], в неоновых огнях.

— Они что, уже рекламу из этого делают?

Холлис приблизилась к спруту, прошла под ним. Беспроводная маска давала совершенно другие ощущения.

— В ноябре у меня там целое шоу, — сообщил Альберто.

«Ну да, конечно, — думала журналистка, глазея с поднятой головой на бесконечное мельтешение образов на поверхности Арчи. — Значит, Ривер полетит в Токио».

12.

Запас

Во сне Милгрим видел себя обнажённым в комнате спящего Брауна.

Но это была не привычная нагота, в ней заключалось нечто мистическое, какая-то сверхъестественно обострённая ясность; мужчина почувствовал себя вампиром из книги Энн Райс или зелёным новичком, подсевшим на кокаин.

Браун лежал, накрывшись простынями «Нью-Йоркера» и бежевым гостиничным одеялом. Губы его были приоткрыты, нижняя подрагивала на вздохе. Пленник ощутил что-то отдаленно похожее на жалость.

В номере стояла кромешная темнота, если не считать красного индикатора на панели выключенного телевизора, но спящее «я» Милгрима, словно пользуясь неизвестной частотой, чётко различало мебель и все предметы, как на экране таможенного сканера; видело даже пистолет и фонарь под подушкой, и рядом нечто прямоугольное со скругленными краями, похожее на складной нож (как пить дать, зеленовато-серый). Детская привычка — спать в обнимку с любимыми игрушками. Даже в чём-то трогательная.

Милгрим воображал себя Томом Сойером, Брауна — Гекльберри Финном, бесконечную череду «нью-йоркерских» и прочих гостиничных номеров — плотом, ну а Манхэттен — несущими его холодными водами Миссисипи, когда внезапно заметил на полке тумбы из ДСП с телевизором… Пакет. Бумажный пакет. Мятый бумажный пакет. Внутри (казалось, особая нагота обнажала перед глазами всё вокруг) лежали, в этом не могло быть ошибки, знакомые прямоугольники фармацевтических упаковок.

Целый ворох. Изрядное множество. Солидный запас. Если тратить с умом, хватит на неделю.

Милгрим наклонился, словно притянутый волшебным магнитом, — и вдруг, безо всякого перехода, очутился у себя, в душной комнате. Уже не мистически голый, а в трусах из чёрного хлопка, которые не мешало бы сменить, он стоял у окна, упершись носом и лбом в холодное стекло. По Восьмой авеню, четырнадцатью этажами ниже, полз одинокий жёлтый прямоугольник такси.

Милгрим провёл дрожащими пальцами по щеке. Она была мокрой от слёз.

13.

Ящики

Она стояла под Арчи, любуясь переливами изображений, пробегающих от стреловидного плавника до самых кончиков пары длинных охотничьих щупалец. Промелькнули какие-то викторианские девушки в нижнем белье — вероятно, героини из «Пикника у Висячей скалы», фильма, которым частенько вдохновлялся Инчмейл перед концертами. Кто-то состряпал для Бобби прелестную кашу из видеокартинок, причём журналистка пока не замечала, чтобы они повторялись. Кадры пробегали бесконечным потоком.

Удобно спрятав лицо под беспроводной маской, Холлис притворялась, будто не слышит, как Бобби шёпотом распекает Альберто за её неожиданное вторжение.

А темп между тем нарастал; на лихорадочно сменяющихся картинках полыхали беззвучные взрывы на фоне чёрной ночи. Резко наклонив голову после особенно яркой огненной вспышки, зрительница потянулась поправить шлем и ненароком задела сенсорную панель, вмонтированную над скулой слева от визора. Спрут Синдзюку исчез вместе с мельтешащими скинами.

Повыше места, где он только что находился, висело прозрачное прямоугольное тело из серебристого каркаса, твёрдого и в то же время хрупкого с виду. Его размеры — словно у гаража для двух автомобилей — производили знакомое и отчего-то банальное впечатление. Внутри, казалось, располагалась ещё одна или даже несколько форм, но контуры каркасов неразборчиво сливались друг с другом.

Холлис хотела спросить у Чомбо, а будет ли у его работы продолжение, но тот подлетел и сдёрнул шлем, да ещё так грубо, что женщина едва не упала.

Оба окаменели на месте. Голубые глаза Бобби, большие и круглые как у совы, темнеющие за косой белокурой чёлкой, вдруг ясно напомнили журналистке один из снимков Курта Кобейна. Тут подошёл Альберто и отобрал маску.

— Бобби, — укорил он, — давай уже, возьми себя в руки. Это важно. Она пишет статью о локативном искусстве. Для «Нода».

— Для «Нода»?

— Угу.

— Что это за ерунда?

— Журнал типа «Вайред», только английский.

— Или бельгийский, — вставила Холлис. — Или ещё какой-нибудь.

Чомбо смотрел на гостей так, как смотрит здоровый человек на двух помешанных.

Корралес щёлкнул по сенсорной панели, которую нечаянно задела его спутница, погасил какой-то индикатор и отнёс шлем на ближайший стол.

— Великолепный спрут, Бобби, — сказала Холлис. — Спасибо, что показал. А теперь я уйду. Извини за беспокойство.

— Ладно, проехали, — со вздохом смирения произнёс тот.

Затем отошёл к другому столу, разворошил кучу разных мелочей и вернулся с пачкой «Мальборо» и бледно-синей зажигалкой «Бик». Зажёг сигарету, опустил веки и глубоко затянулся. Открыл глаза, откинул голову и выдохнул голубой дым вверх, навстречу гранёным полусферам. После новой затяжки он хмуро взглянул на гостей поверх сигареты.

— Всё задолбало. Представить нельзя, как меня всё задолбало. Это же целых девять часов. Девять. Долбаных. Часов.

— Попробуй антиникотиновый пластырь, — предложил Альберто и обернулся к Холлис. — Ты, вроде, курила, когда пела в «Кёфью»?

— Я бросила.

— С помощью пластыря? — Бобби вновь затянулся «Мальборо».

— Вроде того.

— Что значит «вроде того»?

— Инчмейл однажды прочёл о том, как англичане открыли табак в Виргинии. И знаете, племена, которым он уже был известен, совсем не курили, вернее, поступали не как мы.

— А что они делали? — Безумные искры в глазах Чомбо под косыми соломенными прядями заметно поугасли.

— Это похоже на наше пассивное курение, только намеренное. Туземцы забирались под навес и поджигали кучу табачных листьев. А ещё — из них готовили припарки.

— Прип…? — собеседник опустил окурок.

— Никотин очень быстро всасывается кожей. Инчмейл предложил сделать влажную кашицу из толчёных листьев, наклеить на кожу куском изоленты…

Глаза Корралеса широко распахнулись.

— И вот так ты перестала курить?

— Не совсем. Опасная затея. Может запросто и убить, как мы потом выяснили. Это ведь то же самое, что впитать организмом весь никотин из целой сигареты — смертельная доза, и даже больше. Было так мерзко, что буквально через пару раз мою привычку словно рукой сняло, — заключила она и улыбнулась Бобби.

— Может, и мне рискнуть, — пробормотал тот, смахивая пепел на бетонный пол. — Где он сейчас, ваш Инчмейл?

— В Аргентине.

— Играет?

— Гигует[49] понемногу.

— Записывается?

— Не слышала.

— А ты теперь занялась журналистикой?

— Я всегда немного пописывала, — ответила она. — Где здесь туалет?

— Вон там, в углу. — Чомбо махнул рукой в сторону противоположную той, где Холлис видела Арчи и ещё что-то непонятное.

Шагая в указанном направлении, журналистка внимательно следила за тем, чтобы не задеть частые, безупречно ровные линии сетки, нарисованные чем-то вроде белой муки.

Туалет явно был новее самого здания и состоял из трёх кабинок с нержавеющим писсуаром. Журналистка заперла за собой дверь, повесила сумку на крючок в первой кабинке и достала пауэрбук. Во время загрузки она устроилась поудобнее. Как и ожидалось, компьютер легко обнаружил Wi-Fi. Не желаете ли присоединиться к беспроводной сети “72fofH00av"? Холлис не только желала, но и присоединилась. Любопытно, почему затворник-технарь, страдающий агорафобией, не позаботился защитить свою сеть от несанкционированного доступа; а впрочем, бывшую вокалистку всегда удивляло, как много людей проявляют подобное легкомыслие.

Пришло письмо от Инчмейла. Холлис вывела послание на экран.

«Анжелина вся извелась, когда узнала, что ты, пусть даже не напрямую и в перспективе, работаешь на Бигенда. Кстати, по-настоящему имя произносится «Бэй-дженд» или вроде того, но, по словам жены, он и сам так почти не говорит. Да, кое-что посерьёзнее: она списалась со своей подружкой, Мэри из «Dazed», и та обратилась к весьма достоверным источникам. В общем, с этим твоим «Нодом» дело нечисто. Никто о нём и слыхом не слышал. Если печатное издание с грехом пополам напускает на себя таинственность до первой публикации, это уже странно. А твой «Нод» не светится даже там, где засветился бы любой, хоть и самый рассекретный журнал. XOX“male».

«Всё глубже погружаюсь в глубины когнитивного диссонанса», — отметила про себя журналистка, споласкивая руки. Зеркало уверяло её, что сделанная в «Мондриане» укладка ещё неплохо держится.

Пауэрбук отключился, и Холлис убрала его с раковины в сумку.

Шагать обратно через мучнистую решётку пришлось с прежней осторожностью. Альберто с Бобби сидели за столом в креслах «Аэрон» весьма обветшалого вида. Похоже, несчастные предметы мебели были когда-то куплены для новенькой фирмы, которая вскорости вылетела в трубу, после чего они пережили конфискацию, аукцион и перепродажу. В просвечивающей тёмно-серой сетке темнели дыры — следы от окурков.

К ярким огням на потолке медленно уплывали слоистые облака сизого дыма, чем-то напоминая концерты «Кёфью» на стадионах.

Чомбо сидел, подтянув колени к подбородку и вонзив несуществующие каблуки остроносых туфель, похожих на клонированные кеды, в сетку, которая обтягивала сидение. На столе за его спиной лежала всякая всячина; Холлис разглядела банки с «Ред Буллом», огромные водостойкие маркеры и то, что притворялось кучкой сладостей, а на деле оказалось белыми кирпичиками «Лего».

— Почему только этот цвет? — спросила журналистка, опустившись в «Аэрон» и развернувшись лицом к Бобби. — Что-нибудь вроде коричневых «M&M’s» для локативных художников?

— Какие ты имеешь в виду, — прозвучал за её спиной голос Корралеса, — те, за которыми все гонялись, или которых, наоборот, не хотели[52]?

Чомбо пропустил его реплику мимо ушей.

— Скорее, они выполняют роль изоленты: соединяют электронные схемы и защищают платы от повреждений. Однотонный дизайн помогает избежать визуальной неразберихи, а белый цвет — лучший фон для фотографий, детали легче всего различаются.

Холлис покатала кирпичики на ладони.

— И что, их запросто вот так продают, целыми мешками?

— Спецзаказ.

— По словам Альберто, твоя работа похожа на роль продюсера. Это правда?

Бобби пристально посмотрел на собеседницу из-под чёлки.

— Ну, если в самом общем смысле, если очень грубо упростить… Пожалуй, да.

— А как получилось, что ты стал ей заниматься?

— Раньше я работал с коммерческой технологией GPS, потому что когда-то мечтал быть астрономом и грезил спутниками. Любопытно же разобраться с глобальной сеткой: что она такое, как с ней работать, выявить скрытые возможности, а кому ещё это интересно, кроме художников? Либо они, либо военные. Обычно так и происходит с новыми технологиями: самое увлекательное применение — на поле брани или в галерее.

— Да, только этот проект был военным с самого начала.

— Конечно, — не возражал Чомбо, — как, наверно, и первые карты мира. Координатная сетка — простая вещь. Слишком простая, чтобы допускать к ней кого попало.

— Одна моя знакомая говорила, что киберпространство выкручивается навыворот. Так она выразилась.

— Разумеется. И стоит процессу окончиться, киберпространства больше не будет, верно? Да и оно и не существовало никогда, если хотите. Разве что как способ увидеть, куда мы направляемся. Теперь, при сетке, мы оказались по другую сторону экрана. Теперь это здесь. — Он откинул волосы и воззрился на неё сразу двумя глазами.

— А этот ваш Арчи, — журналистка махнула рукой в пустоту, — его повесят над улицей в Токио?

Бобби кивнул.

— Но ведь можно отвезти его туда и в то же время оставить здесь, правда? Это реально — сделать привязку сразу к двум местам? Или ко скольким угодно?

Собеседник улыбнулся.

— Ну и кто будет знать о его присутствии? Вот сейчас, если бы мы не показали, ты бы его и не обнаружила; разве что выяснила бы заранее адрес страницы в интернете и координаты GPS, тогда конечно. А впрочем, всё меняется. Новые сайты, где размещаются представления такого рода, множатся, словно грибы. Войди на любой из них, заведи себе интерфейс, — он указал на шлем, — плюс лэптоп и Wi-Fi, и любуйся, сколько захочешь.

Холлис подумала над его словами.

— Но ведь каждый из этих сайтов… серверов, или как их? Порталов?..

Чомбо кивнул.

— Каждый показывает свою действительность? У Альберто я вижу мёртвого Ривера Феникса на тротуаре, а у кого-нибудь ещё, ну не знаю, только хорошее. Одних котят, например. То есть, мир, где мы обитаем, будет сплошь состоять из каналов… — Она склонила голову набок. — Правильно?

— Да. Не самый приятный исход, если вспомнить, чем обернулось широковещательное телевидение. Зато подумай о блогах: там тоже каждый автор пытается отразить реальность.

— Правда?

— Теоретически.

— А-а.

— Но давай посмотрим на блоги: где мы ожидаем найти наиболее авторитетную информацию? На ссылках. Тут вопрос контекста, и дело даже не в том, на кого ссылается блог, а в том, кто ссылается на него.

— Спасибо. — Бывшая певица смерила Бобби пристальным взглядом и положила кирпичик «Лего» на стол, возле затейливой, как оригами, упаковки с новым айподом.

Гарантийные бумаги вместе с инструкциями лежали в запечатанном виниловом пакете, а рядом, в пакетике поменьше, — тонкий белый кабель, уложенный мелкими кольцами. Холлис подняла ярко-жёлтый прямоугольник размером чуть покрупнее «Лего» и задумчиво повертела в пальцах.

— Тогда почему втягивается столько новичков? Та же виртуальная реальность, ничего особенного. Помните, как мы все поначалу были увлечены?

Жёлтый квадрат оказался пустотелой литой железкой, покрытой слоем блестящей краски. Деталь от игрушки?

— Имея дело с виртуальной реальностью, мы постоянно смотрим на экран. Вернее, так было десятки лет назад. Теперь стало проще. Очки не нужны, перчатки тоже. Как-то так само получилось. В общем, ВР — ещё один способ указать, куда мы движемся. Причём, согласись, не нагоняя большого страха. А локативное творчество… Им уже многие увлекаются. Сегодня ещё нельзя творить представления непосредственно при помощи нервной системы. Настанет день, и будет можно. Интерфейс у нас уже в голове. Скоро поднимем на такой уровень развития, что и думать забудем о его существовании. Представь, идёшь ты по улице, и вдруг… — он ухмыльнулся и развёл руками.

— Попадаю в мир Бобби, — закончила журналистка.

— Схватываешь.

Повернув жёлтую железку нижней стороной, она прочитала надпись “СДЕЛАНО В КИТАЕ” выпуклыми заглавными буквами крохотного размера. Деталька от игрушечного грузовика? Ящик трейлера? Контейнер? Точно, транспортная тара — из тех, что используют на кораблях.

Уменьшенная копия таинственного прямоугольного каркаса.

Холлис положила миниатюру возле белого кирпичика «Лего» и отвела глаза.

14.

Хуана

Тито вспоминал её квартиру в Сан-Исидро, неподалёку от крупного вокзала. Оголённые провода, ползущие по стене подобно вьющимся виноградным лозам, лампочки без абажуров, кастрюли и сковородки на грубых крючьях. На алтаре беспорядочно теснились разные предметы, обременённые особым смыслом. Пыльные склянки с тухлой водой, наполовину разобранный пластмассовый макет советского бомбардировщика, солдатская нашивка в пурпурных и жёлтых тонах, старинные бутылки с пузырьками, запертыми под мутным стеклом, из воздуха дней, миновавших, по меньшей мере, сотню лет тому назад… Все эти предметы, по словам Хуаны, составляли единую цепь, которая помогала яснее выразить её чувства к своим божествам. Сверху, из-под самого потолка озирала комнату написанная на стене Мадонна Гваделупская.

Тот прежний алтарь, как, впрочем, и нынешний, на квартире в испанском Гарлеме, в первую очередь посвящался Открывающему Путь и Ошун, чьи парные энергии никогда не приходили в равновесие и потому не достигали состояния покоя.

Рабы, которым не разрешалось поклоняться домашним божествам, присоединялись к католической церкви, чтобы почитать их уже в качестве святых. Каждый из идолов получил вторую личину, как например Бабалу-Эйе, двойник Лазаря, воскрешённого Иисусом Христом. Танец Бабалу-Эйе перекрестили в Танец Ходячего Мертвеца. Долгими тёмными вечерами в Сан-Исидро Тито наблюдал, как Хуана курит сигары и пляшет, словно одержимая.

И вот сегодня, спустя столько лет, они снова рядом. Раннее утро, Тито сидит перед нью-йоркским алтарём, таким же опрятным, как и остальное жилище. Непосвящённый увидел бы перед собой обыкновенную полку, но племянник сразу разглядел старинные бутылки, заключившие в своих тёмных чревах погоду давно минувших дней.

Он только что закончил описывать старика.

Хуана больше не курила сигар. И, наверное, не танцевала; впрочем, за последнее он бы не поручился. Она потянулась вперёд и взяла с алтарной тарелочки четыре кусочка кокоса, а другой рукой провела по полу, поцеловала кончики пальцев и бесконечно символичную пыль. Закрыв глаза, после короткой молитвы на языке, которого Тито не понял, тётка строго задала какой-то вопрос, встряхнула кусочки между сложенными чашечкой ладонями и бросила перед собой. Потом немного посидела молча, упершись локтями в колени и разглядывая полученный результат.

— Все упали мякотью вверх. Это знак справедливости. — Хуана собрала рассыпанные кусочки и бросила снова. На этот раз половина из них упала вверх кожурой. Тётка кивнула. — Подтверждается.

— Что?

— Я спрашивала о судьбе человека, который тебя беспокоит. Он и мне тоже не даёт покоя.

Стряхнув кокосовые кусочки в жестяную мусорную корзину «Доджерс»[53], она прибавила:

— Иногда ориши[54] служат нам оракулами. Но если говорят, то не много, и даже им не всегда известно будущее.

Тито хотел помочь ей подняться, однако Хуана оттолкнула руки племянника. На ней было тёмное серое платье с молнией впереди, похожее на униформу. Лысеющую голову прикрывал babushkin платок. Белки её тёмно-янтарных глаз напоминали слоновую кость.

— Пойду приготовлю завтрак.

— Спасибо.

Отказываться было бесполезно. Да и зачем?

Хуана побрела на кухню, шаркая серыми тапочками, подходящими к её казённого вида платью.

— Помнишь дом, где жил твой отец в Аламаре[55]? — обронила она через плечо.

— Там все дома были похожи на пластмассовый конструктор.

— Это точно, — согласилась тётка. — Город хотели сделать копией Смоленска. Я всегда считала, что твой отец мог бы найти место получше. В конце концов, у него был выбор, большая редкость по тем временам.

Тито встал рядом и смотрел на её терпеливые руки, на то, как они нарезали хлеб, намазали его маслом и положили в духовку, наполнили водой крохотную кофеварку эспрессо из алюминия, всыпали туда кофе и налили молока в металлический кувшин.

— Да, твой отец мог выбирать. Он обладал едва ли не большей свободой, чем дед.

Она обернулась и посмотрела племяннику в глаза.

— А почему так?

— Пока на Кубе стояли русские, твой дед, хотя и держался в тени, был очень могущественным человеком. А твой отец — первенцем и любимчиком очень могущественного человека. Но дед, разумеется, знал, что русские однажды уйдут и всё переменится. В тысяча девятьсот девяносто первом году, когда это случилось, он предугадал «особый период», нехватку товаров и ограничения свобод. Предвидел, что Кастро потянется к главному символу злейшего врага — американскому доллару, — и, разумеется, предчувствовал закат своей власти. Хочешь узнать одну тайну?

— Да?

— Он был коммунистом. — Хуана залилась таким поразительно девичьим смехом, что гостю вдруг померещилось, будто на крохотной кухне спрятался кто-то ещё. — Да, больше коммунистом, чем сантеро[56]. Он верил. Ведь замысел провалился, провалился так, что людям простым и не понять многого, однако твой дед, хотя и по-своему, верил. Он, как и я, бывал в России. Как и я, имел глаза, чтобы видеть. И всё же… — Она улыбнулась и пожала плечами. — Думаю, это придавало твоему деду некую силу, особую власть над остальными, с кем мы теперь, благодаря ему, оказались связаны. Они всегда подозревали о его вере. Не той трагической, клоунской, как у жителей Восточной Германии, а, скорее, замешанной на каком-то… простодушии.

Кухню наполнил запах поджаренного хлеба. Молоко дошло до кипения, и Хуана взбила пену при помощи маленького бамбукового веничка.

— Разумеется, такие вещи нельзя доказать. В ту пору все, кому не лень, заявляли о своей вере, по крайней мере, прилюдно.

— Почему ты сказала, что у него было меньше выбора?

— Глава большой семьи обременён обязанностями. А мы к тому времени стали не просто семьёй. Мы уже стали тем, что имеем сегодня. Для деда интересы родни всегда были важнее желания получше устроиться в жизни. Будь он один — может, никуда и не полетел бы. Может даже, не умер бы до сих пор. Гибель сына, конечно, сильно повлияла на его решение переправить нас в Америку. Садись.

Она поставила на столик жёлтый поднос, белое блюдце с тостами и большую белую чашку café conleche[57].

— А этот человек, он что, помогал деду перевезти нас сюда?

— В каком-то смысле.

— Как это понимать?

— Многовато вопросов.

Тито улыбнулся ей снизу вверх.

— Он из ЦРУ?

Хуана сердито нахмурилась из-под серого платка. Бледный кончик языка показался в уголке её рта и тут же исчез.

— А твой дед был из ДГИ?

Тито задумчиво окунул кусочек тоста в кофе и прожевал его.

— Ну, да.

— Правильно, — сказала тётка. — Был, конечно.

Она потёрла морщинистые ладони друг о друга, словно хотела избавиться от следов какой-то грязи.

— А на кого он работал? Вспомни наших святых, Тито. Два лика. Непременно два.

15.

Жулик

Инчмейл всегда имел серьёзный лысеющий вид и всегда казался мужчиной в возрасте — даже в день их первой встречи, когда им с Холлис было по девятнадцать. Настоящим поклонникам «Кёфью» обычно либо нравился он, либо она, и крайне редко — оба сразу. Похоже, Бобби Чомбо относится к первым, размышляла бывшая певица, пока Альберто вёз её в «Мондриан». И это даже хорошо. Можно, не сознаваясь в авторстве, изложить свои самые удачные истории про Инчмейла, потом перетасовать их, словно колоду карт, кое-что припрятать в рукаве, что-то выкинуть на стол, а кое-где и передёрнуть, лишь бы разговорить этого парня. Холлис никогда не спрашивала разрешения у самого Инчмейла, но почему-то верила: он платит ей той же монетой.

И не беда, что Бобби тоже музыкант, пусть и не в самом привычном смысле: не играет на инструментах и не поёт, зато создаёт демозаписи из тщательно отобранных и перемешанных фрагментов. Холлис такой порядок вещей устраивал, она лишь думала, подобно генералу Боске[58], наблюдающему атаку лёгкой бригады, что это не война[59]. Инчмейл понимал такие вещи и, кстати, успешно ими пользовался с тех самых пор, как появилась возможность цифровым способом извлекать гитарные партии из тесных скорлупок гаражного исполнения и видоизменять их, словно душевнобольной ювелир, вытягивающий столовые викторианские приборы и превращающий их во что-то насекомовидное, уже нефункционально хрупкое и опасное для нервов.

Пожалуй, страсть Бобби к «Мальборо» тоже играла ей на руку, хотя Холлис поймала себя на том, что невольно считает про себя сигареты и, поглядывая на пустеющую пачку, начинает волноваться, хватит ли ей самой. Она пыталась отвлечься, потягивала из найденной среди завалов на столе банки «Ред Булл» комнатной температуры, и вскоре глаза у неё полезли на лоб — то ли от кофеина, то ли от другого знаменитого ингредиента под названием таурин, якобы извлекаемого из бычьих яичек. Странно: как правило, быки смотрелись гораздо спокойнее, чем почувствовала себя журналистка. А может, это вообще были коровы? Она не слишком разбиралась в домашней скотине.

Рассказ Чомбо про поиски нужных образцов помог Холлис хотя бы отчасти понять, что за человек перед ней, оправдать его тесные белые штаны и дурацкие туфли. Грубо говоря, парень выполнял работу ди-джея. Или подражал, что тоже считается. Да и его основная специальность — диагностика и устранение неполадок в навигационных системах, так, кажется? — вписывалась в общую картину. Это и есть докучная сторона диджейской или подобной жизни, причём зачастую не та, которая кормит.

— Обошлось. Я думал, будет хуже, — прервал её мысли Альберто. — Обычно с ним просто так пива не сваришь.

— Пару лет назад я гиговала в Сильверлейк, они это называют реггитон. Смесь регги и сальсы.

— Ну и?

— Чомбо. Был там такой крутой ди-джей: Ель Чомбо.

— Это не Бобби.

— Ясное дело. Только вот чего ради наш белый парень взял такое же прозвище?

Альберто ухмыльнулся.

— А чтобы другие спрашивали. Вообще-то, Чомбо — это компонент программного обеспечения.

— Софт, что ли?

— Ага.

Она решила пока не забивать себе этим голову.

— А ночует он там же?

— Да, и почти не выходит наружу без надобности.

— И, говоришь, никогда не спит в одном и том же квадрате сетки…

— Об этом при нём даже не заикайся, ни в коем случае, лады?

— Значит, гигует? Диджействует?

— Он занимается подкастингом[60], — ответил Корралес.

У Холлис зазвонил сотовый.

— Алло?

— Это Рег.

— Только что про тебя подумала.

— По какому случаю?

— Потом расскажу.

— Ты получила мой имейл?

— Да.

— Анжелина просила позвонить, перепроверить. Пере-пере.

— До меня дошло, спасибо. Но ничего уже не поделаешь. Пусть всё идёт, как идёт, и посмотрим, что получится.

— Ты опять на каком-нибудь семинаре?

— Почему это?

— Тогда тебя тоже вдруг потянуло философствовать.

— Я тут видела Хайди…

— Боже, — сказал Инчмейл. — Надеюсь, она передвигалась на задних конечностях?

— Промчалась мимо на очень приличной машине, по направлению к Беверли-Хиллс.

— Ну что ж, её тянуло туда ещё из роддома.

— Рег, я не одна. Мне пора.

— Чао.

Трубка умолкла.

— Это был Рег Инчмейл? — спросил Альберто.

— Он самый.

— Ты сегодня вправду видела Хайди Гайд?

— Видела, пока ты разбирался с охраной “Virgin”. Она проезжала по Сансет.

— Ничего себе, — удивился Корралес. — Невероятная встреча, да?

— С точки зрения статистики, может и так. А по-моему, ничего сверхъестественного. Она живёт на Беверли-Хиллс, работает где-то в районе Сенчури Сити.

— Чем занимается?

— Участвует в делах мужа. Он у неё адвокат по налоговым делам, имеет свою производственную фирму.

— Ого, — помолчав, произнёс Альберто. — Значит, всё-таки есть жизнь после рока.

— Уж это поверь мне на слово, — заверила его Холлис.

Робот Одиль не то окончательно умер, не то впал в спячку. Во всяком случае, он без движения замер у занавесок с видом недоделанной игрушки. Холлис поддела его носком «Адидаса».

На голосовой почте новых сообщений не было.

Журналистка достала из сумки пауэрбук, поднесла его обратной стороной к окну и выполнила начальную загрузку. Подключиться к проверенной беспроводной сети “SpaDeLites47”? Да, пожалуйста. До сих пор “SpaDeLites47” ни разу не подводила. Бывшая солистка «Кёфью» подозревала, что точка доступа к этой сети находится через дорогу, в здании со съёмными квартирами.

Опять никаких писем. Придерживая одной рукой лэптоп, Холлис набрала в «Гугле»: «бигенд».

Первым делом на экране всплыл какой-то японский сайт — судя по всему, реклама лучшего моторного масла для драгстеров[61].

Холлис попробовала ссылку на страничку Википедии.

Хьюберт Хендрик Бигенд, род. 7 июня 1967 г. в Антверпене, основатель инновационного всемирного агентства рекламы «Синий муравей». Единственный сын в семье; родители — бельгийский предприниматель Бенуа Бигенд и скульптор из Бельгии Федра Сейнхив. Как очернители, так и почитатели часто припоминают давнюю связь его матери с Ситуационистским интернационалом(Чарльзу Саатчи ошибочно приписывают знаменитые слова: «это жулик от ситуационизма»), однако сам Бигенд приписывает успех «Синего муравья» исключительно собственным талантам, одним из которых, по его утверждению, является способность найти нужного человека для каждого проекта. Невзирая на значительный рост фирмы за последние пять лет, он по-прежнему лично занимается подборкой кадров.

В сумке на столе затрезвонил сотовый. Если сейчас поменять расположение пауэрбука, сигнал Wi-Fi потеряется, но эта страница останется в кэше. Журналистка подошла к столу, положила лэптоп и выудила из сумки телефон.

— Это Хьюберт Бигенд, мне нужна Холлис Генри.

Бывшая певица похолодела, охваченная невольным ужасом, словно её застали за подглядыванием.

— Да, мистер Бигенд, — ответила Холлис, даже не пытаясь изобразить франко-бельгийское произношение.

— Мисс Генри, будем считать, мы представлены друг другу, ладно? Наверное, вас удивил мой звонок. Видите ли, «Нод» — это мой проект.

— Я только что читала о вас в «Гугле». — Она широко раскрыла рот в беззвучном крике: Инчмейл учил таким образом снимать напряжение.

— Ага, вы опережаете события. Что и требуется от настоящего журналиста. Ну а я только что беседовал с Раушем, он в Лондоне.

«Интересно, а вы тогда где?» — подумала Холлис.

— Где вы?

— В вестибюле вашей гостиницы. Не откажетесь выпить со мной?

16.

Известные выходы

В то время как Милгрим читал «Нью-Йорк таймс», допивая утренний кофе в булочной на Бликер-стрит, Браун успел несколько раз вполголоса переругаться с неведомыми людьми, которым надлежало дежурить у всех известных выходов НУ, пока тот спал дома — или чем он там ещё занимался.

Почему-то на Милгрима словосочетание «известные выходы» навеяло приятные, хотя и явно фантастические мысли об опиумных тоннелях с газовым освещением и подземной курительной комнате.

Между тем утро у собеседников Брауна не задалось. Сегодня рано НУ с каким-то мужчиной покинули здание, дошли до подземки на Канал-стрит, спустились туда и бесследно пропали. Милгрим, кому и раньше перепадало вполуха слушать обрывки некоторых разговоров, уже знал о способности НУ и его родичей вот так исчезать, особенно в районе подземок. Казалось, эти люди владели ключами от потайных ходов и трещин в коре планеты.

А вот пленника начало дня порадовало, впервые за долгое время. Конечно, Браун подпортил впечатление, грубо растолкав переводчика ради нового послания. Потом Милгриму снова что-то грезилось, и не очень приятное. Вроде бы во сне от его кожи (а может, сквозь неё) струился голубоватый свет… И всё же, как отрадно в столь ранний час посиживать за столиком, пить кофе с пирожным и наслаждаться оставленной кем-то «Таймс».

Браун газету недолюбливал. Он вообще не терпел печатные органы за то, что излагаемые в них новости не поставлялись из достоверных — иными словами, правительственных — источников. Да, по сути, и не могли, если учесть современное положение. Война есть война. Любые стратегические сведения уже по определению слишком ценны, чтобы доверять их простым гражданам.

Разумеется, Милгрим не собирался спорить. Вздумай Браун объявить Королеву Английскую оборотнем, инопланетной рептилией, которая пожирает ещё не остывшую плоть человеческих младенцев, пленник и тогда бы не пикнул.

Но теперь, дойдя до середины статьи на третьей странице, он кое о чём задумался.

— А вот… — неуверенно начал Милгрим; Браун как раз окончил беседу и свирепо смотрел на свой телефон, словно прикидывая, можно ли убить или замучить эту бездушную тварь. — Я насчёт АНБ[63] и добычи данных…

Фраза повисла в воздухе, где-то над столиком. Милгрим не имел привычки заводить разговоры с опасным соседом, и не напрасно. Браун поднял глаза, ничуть не поменяв их выражения.

— Я тут подумал, — услышал Милгрим точно со стороны, — про вашего НУ. Про волапюк. Если сотрудники АНБ могут всё, что здесь написано, то нет ничего проще, чем загнать в программу логарифм, который будет реагировать исключительно на необходимый вам язык. Потребуется буквально полдюжины образцов семейного диалекта. Собрать их и усреднить, тогда всё, что проходит через телефонную систему и получит нужный ярлык… Ну, вы поняли, раз — и готово. Можно будет больше не менять батарейки в той вешалке.

Милгрим упивался своей догадливостью. А вот Браун, похоже, был не в восторге.

— Это ж только для трансконтинентальных переговоров, — буркнул он, раздумывая, судя по взгляду, поколотить ему непрошеного советчика или пока не стоит.

— А, — протянул тот и сделал вид, что с головой погрузился в чтение.

Браун вернулся к своему телефону и принялся вполголоса отчитывать очередного виновника исчезновения НУ.

Милгриму расхотелось читать, однако он продолжал притворяться. Внутри него нарастало какое-то новое, непривычное замешательство. До сих пор пленник принимал как данность, что Браун и его соучастники работают на правительство. На федеральную службу, к примеру. Но если агенты АНБ способны на всё описанное в статье, а Милгрим прочёл это своими глазами, то с какой стати он должен принимать на веру каждое слово Брауна? Вот почему американцев уже не трогает подобная информация, подумалось мужчине. По крайней мере, с шестидесятых годов минувшего века они принимали как данность то, что сотрудники ЦРУ прослушивают все телефонные разговоры в стране. Об этом твердили в плохих телефильмах. Этому учились верить с пелёнок.

Но если теперь на Манхэттене кто-то решил переписываться на волапюке, а правительству на самом деле так остро понадобилось знать каждое слово, как можно было решить, глядя на Брауна, то в чём загвоздка? Милгрим свернул газету.

«А что если, — пробивался из глубины сознания тревожный голос, — Браун вовсе и не работает на правительство?»

До сих пор Милгрим в известной степени сам хотел верить, будто угодил в заложники к федеральным агентам: ведь это почти то же самое, что находиться под их защитой. И хотя перевес был на стороне назойливых сомнений, потребовалось время и нечто большее, возможно, перемена лекарства, наделившая мужчину новым покоем и дальновидностью, чтобы собраться с мыслями и хорошенько задуматься. А если Браун — просто-напросто козёл с пушкой?

Тут уже стоило пораскинуть мозгами, и, к своему удивлению, Милгрим обнаружил, что способен это сделать.

— Мне надо в туалет, — сказал он.

— Дверь за кухней, — ответил Браун, прикрыв телефон ладонью. — Захочешь удрать, имей в виду: у выхода кое-кто дежурит. Поймаешь пулю в лоб.

Милгрим кивнул и поднялся с места. Он и не помышлял о побеге, однако впервые заподозрил своего спутника в искусном блефе.

В ванной комнате он сунул кисти под холодную воду и с изумлением уставился на свои руки. «Ещё мои, надо же». Мужчина пошевелил пальцами. Нет, правда, как интересно.

17.

Пираты и ЦРУшники

Сделанная в «Мондриан» укладка спереди начинала напоминать чёлку Бобби, заражённую слоновьей болезнью. Сколь бы волшебное средство ни применил парикмахер, теперь оно пропиталось насквозь этой жуткой кашей, какую представлял собой воздух Лос-Анджелеса, не считая дыма бесчисленных сигарет, которые выкурил Бобби Чомбо в присутствии журналистки.

«Не нравится мне всё это», — думала Холлис; она имела в виду даже не собственные жалкие потуги навести на себя хоть немного лоска перед встречей с новым хозяином, а общую конфигурацию и направление своей жизни до этой самой минуты, включая беседу с Чомбо на клетчатом бетонном полу. С парнем, который боится дважды уснуть в одном и том же квадрате…

И всё-таки… Блеск для губ. Серьги. Блузка, юбка, чулки из видавшего виды пакета «Барни»[64]: в нём журналистка отдельно хранила вещи, не предназначенные для повседневной носки. А сумочка? Холлис вытряхнула содержимое одной из чёрных косметичек и положила туда лишь самое необходимое. Туфли из «нарядного» пакета напоминали мутировавшие балетные тапочки чёрного цвета; их создатель, дизайнер из Каталонии, давным-давно сменил поле деятельности.

— Ну всё, я пошла, — сказала женщина отражению в зеркале.

В старковском вестибюле с баром стоял неумолчный гул и по-вечернему звенели бокалы. Шатен портье, застывший в фирменной бледной униформе посреди ложно-исламских закорючек коврика-проекции, сотканного из света, внушительно улыбнулся двери, откуда возникла посетительница.

Зубы его, случайно попавшие под сияние ослепительной загогулины, являли взгляду прямо-таки голливудскую белизну. По мере того, как Холлис подходила к нему, оглядываясь по сторонам в поисках бельгийского рекламного магната, улыбка набирала ширину и мощь, и наконец, когда журналистка была готова пройти мимо, её заставил вздрогнуть роскошный голос, так недавно звучавший по телефону:

— Мисс Генри? Я — Хьюберт Бигенд.

Вместо того чтобы заорать, она приняла протянутую ладонь — сухую, твёрдую, нормальной температуры. Улыбка продолжала расползаться по лицу; мужчина ответил Холлис лёгким пожатием.

— Приятно познакомиться, мистер Бигенд.

— Хьюберт, — поправил он. — Как вам понравилась гостиница, всё на уровне?

— Да, спасибо.

То, что она приняла за униформу портье, оказалось бежевым шерстяным костюмом с иголочки. Ворот небесно-лазоревой рубашки был расстёгнут.

— Наведаемся в «Скайбар»? — спросил рекламный магнат, поглядев на часы размером со скромную пепельницу. — Или желаете посидеть прямо здесь?

Он указал на сюрреалистично длинный узкий алебастровый стол со множеством длинных биоморфных ножек в духе вездесущего Старка.

«В толпе безопаснее», — подсказывал внутренний голос; остаться в вестибюле значило пропустить обещанный бокал, отделавшись минимальным набором фраз, какого только требует вежливость.

— «Скайбар», — решила журналистка, сама не зная почему, и тут же вспомнила, насколько трудно туда бывает пробиться, тем более получить столик.

Бигенд повёл её к бассейну и фикусам в горшках величиной не меньше вагона каждый. Перед глазами Холлис вставали картины из прошлого: она останавливалась в этой гостинице незадолго до и сразу же после официального распада группы. Инчмейл говорил, что люди, незнакомые с музыкальной индустрией, считают, будто в этом бизнесе главное — вести себя как распоследняя свинья и побольше трепать языком.

Вот и великанский футон из страны Бробдингнег; в его мармеладно-хлюпающих недрах удобно разместился с напитками целый выводок юных, исключительно миловидных распоследних свиней и трепачей. «Но ведь на самом деле ты ничего про них не знаешь, — возразила сама себе Холлис. — Может, они только смахивают на A&R[65]». С другой стороны, здесь чуть ли не каждый выглядел именно так.

Бигенд провёл журналистку мимо вышибалы, в упор его не заметив. Или точнее, вышибала с блютусовым ухом едва успел убраться с дороги: настолько ясно солидный посетитель давал всем понять, что не привык видеть препятствий на своём пути.

Бар оказался забит людьми (Холлис не помнила случая, чтобы было иначе), однако Бигенд без труда отыскал место. Подавая спутнице тяжёлый дубовый стул библиотечного вида, он широко расправил плечи и, как-то особенно — по-бельгийски, наверное — сверкнув глазами, сказал ей на ухо:

— Я числился в поклонниках «Кёфью».

«Ну да, и ещё вы были готом», — чуть не вырвалось у неё. Стоило представить себе, как будущий рекламный магнат поднимает над головой зажигалку «Бик» в затемнённом зале во время концерта… Нет, лучше не представлять. Хотя, если верить Инчмейлу, в те дни над головой уже поднимали сотовые: изумительно, как много света давали их маленькие экраны.

— Спасибо, — ответила Холлис, нарочно не уточняя, за что — то ли за признание в любви к своей группе, то ли за поданный стул.

Уставив локти в бежевой шерсти на стол и переплетя перед собой пальцы с аккуратным маникюром, спутник ухитрился довольно схоже изобразить взгляд пылкого поклонника, воображающего перед собой некую частную версию портрета певицы, сделанного Антоном Корбайном[66], — того, где она в деконструированной твидовой мини-юбке[67].

— Моя мать, — неожиданно начал он, — Федра Сейнхив, безумно обожала «Кёфью». Она была скульптором. Когда я в последний раз был у неё в Парижской студии, мать слушала вас. На всю громкость, — собеседник улыбнулся.

— Благодарю. — Наверное, не стоило углубляться в воспоминания о мёртвых родственниках. — Но сейчас я журналистка, и прежние лавры уже не имеют ценности.

— Рауш весьма доволен вашей работой, — произнёс Бигенд. — Он собирается взять вас в штат.

У столика вырос официант и вскоре ушёл за «джин-тоником» для Холлис и коктейлем «писо мохадо»[68] для её спутника.

— Расскажите про «Нод», — предложила журналистка. — Что-то не слышно, чтобы он поднимал вокруг себя много разговоров.

— Да?

— Да.

Бигенд опустил сплетённые пальцы.

— Система «антишум», — промолвил он. — Выделяемся за счёт незаметности.

Холлис ждала знака, что услышала шутку, но его не последовало.

— Странно.

На лице мужчины сверкнула улыбка, точно луч, на секунду пробившийся в щель между створками шкафа. Тут появились заказанные напитки в одноразовых пластиковых стаканах: владельцы гостиницы явно не желали получать нарекания от клиентов, предпочитающих разгуливать босиком по краю бассейна. Журналистка позволила себе окинуть взглядом посетителей, собравшихся в баре. Пожалуй, если бы сию минуту нос крылатой ракеты пробил рифлёную крышу, редакции «Пипл» вряд ли пришлось бы спешно менять обложку. «Воображалы», как называл их Инчмейл, переместились куда-то ещё. И сейчас это вполне отвечало замыслам Холлис.

— Скажите-ка… — начала она, слегка наклонившись над своим «джин-тоником».

— Да?

— Чомбо. Бобби Чомбо. Почему Рауш так настаивал, чтобы я поговорила с этим парнем?

— Рауш — ваш редактор, — мягко возразил Бигенд. — Может, поинтересуетесь у него?

— Нет, здесь что-то другое, — не отставала журналистка. Казалось, она выходит на тропу войны со смертоносным монгольским червём на его же земле. Не самая удачная затея, но внутренний голос подсказывал: так нужно. — Уж слишком он был озабочен, чтобы дело заключалось в простой статье.

Мужчина пристально посмотрел на неё.

— Вот вы как? Ладно. Тут история позанятнее. И статья будет немного длиннее. Ваша вторая статья для «Нода», как мы надеемся. А вы уже встретились с ним, с этим Чомбо?

— Да.

— И что думаете?

— Ему известна тайна, которой никто не знает. По крайней мере, он сам так думает.

— И что это может быть, по-вашему, Холлис? Вы же позволите называть себя Холлис?

— Пожалуйста. Сомневаюсь, что Бобби уж очень увлекает карьера в области локативного авангарда. На мой взгляд, ему по душе покорять неосвоенные просторы, но скучно выполнять однообразную тяжёлую работу. Вот помогая каким бы то ни было образом создавать контекст для нового представления, он вряд ли скучал.

На сей раз улыбка Бигенда напомнила Холлис огни встречного поезда, пролетевшего мимо в ночи. Огни мелькнули, погасли, и стало темно, как в тоннеле.

— Продолжайте. — Он отпил немного «писо», сильно похожего на лекарство от простуды.

— Дело не в работе ди-джея, — проговорила журналистка, — не в «мэшапах»[69], или чем он там занимается напоказ. Гораздо любопытнее то, что заставляет его чертить на полу координатную сетку GPS. И никогда не спать в одном и том же квадрате дважды. Не знаю, почему он возомнил себя настолько важной птицей, однако по той самой же причине у Бобби всерьёз поехала крыша.

— И что это может быть за причина?

Ей вспомнился призрачный каркас грузового контейнера и то, как она едва не упала, когда Чомбо сорвал шлем. Холлис помедлила.

— Это пираты, — сказал Бигенд.

— Пираты?

— Да, в Малайском проливе и Южно-Китайском море. Маленькие юркие лодки охотятся на грузовые суда, укрываясь в лагунах, бухтах, пещерах. Я имею в виду побережье Малайского полуострова, Явы, Борнео, Суматры…

Она перевела глаза с Бигенда на окружающую толпу и вдруг ощутила себя так, будто попала в разгар чужой вечеринки. Рекламный щит, висящий под массивными потолочными брусьями бара, внезапно завладел её вниманием, поскольку и был рассчитан на жертву, которая сядет за этот столик. Афиша пиратского фильма.

— Йо-хо-хо, — сказала Холлис, встретив взгляд своего спутника и опуская на стол стакан с остатками «джин-тоника», — и бутылка рому.

— Да, настоящие пираты, — без улыбки подтвердил Бигенд. — По крайней мере, многие из них.

— Многие?

— Кое-кто участвовал в секретной морской программе ЦРУ. — Он опустил пустой стаканчик с таким видом, будто бы собирался продать его с аукциона в «Сотбис», и посмотрел на него через рамочку между пальцами, словно режиссёр, подбирающий нужный ракурс для кадра. — Завидев подозрительное судно, его останавливали и обыскивали на предмет оружия массового поражения. — Мужчина по-прежнему не улыбался.

— Это не шутка?

Его голова качнулась, еле заметно, но очень чётко.

Значит, вот как они кивают, алмазные торговцы в Антверпене, подумала Холлис.

— Это какая-то ахинея, мистер Бигенд.

— Это самая дорогая якобы достоверная информация, какую я могу себе позволить. Вы же понимаете, материал подобного сорта быстро портится. Да, но в чём ирония? Программа — на мой взгляд, очень даже эффективная — пала жертвой местных политических распрей. А прежде, когда некоторые факты ещё не выплыли наружу и секретный проект не сделался достоянием гласности, команды переодетых ЦРУшников заодно с настоящими пиратами брали на абордаж суда, подозреваемые в нелегальном провозе оружия массового поражения. Затем они с помощью радиоактивных датчиков и прочей аппаратуры проверяли груз, покуда их «коллеги» забирали более заурядную добычу, по своему смотрению. Так расплачивались с пиратами за право первыми заглянуть в контейнеры и трюмы.

— Контейнеры…

— Ну да. Таким образом они и покрывали друг друга. ЦРУ подмазывало местные власти, а ВМС США, разумеется, во время подобных операций держались в стороне. Экипаж ещё ни разу не догадывался о том, раскрыта ли контрабанда. Если что-то находилось, то судно задерживали некоторое время спустя, с виду — безо всякой связи с пиратским нападением. — Бигенд жестом велел официанту принести новый стаканчик «писо». — Хотите ещё выпить?

— Минералки, — сказала Холлис. — Ну просто Джозеф Конрад. Или Киплинг. Или кино какое-то.

— Лучше всего в этом деле проявили себя пираты из индонезийской провинции Асех, что в Северной Суматре. Жертвами становились корабли, принадлежащие Панаме, Либерии, Северной Корее, Ирану, Пакистану, Украине, курсирующие между Суданом, Саудовской Аравией, ОАЭ, Пакистаном, Китаем, Ливией, Йеменом…

— И много им попадалось, фальшивым пиратам?

Ещё один важный кивок алмазного торговца.

— К чему этот рассказ?

— В августе две тысячи третьего совместная команда поднялась на борт грузового корабля с панамским флагом, идущее из Ирана в Макао[70]. ЦРУшников особенно интересовал один контейнер. Они уже открыли его, взломав печати, как вдруг по радио передали приказ — ничего не трогать.

— Не трогать?

— Оставить контейнер. Покинуть судно. Естественно, приказ был выполнен.

— Кто вам поведал эту историю?

— Мой источник утверждает, что был в той самой команде.

— И вы полагаете, Чомбо как-то с этим связан?

— По моим подозрениям, — Бигенд чуть наклонился и понизил голос, — Бобби время от времени знает местонахождение контейнера.

— Только время от времени?

— Судя по всему, контейнер ещё где-то здесь, — произнёс бельгиец. — Он вроде «Летучего Голландца»…

Тут появился второй «писо» и минералка.

— За вашу следующую статью, — провозгласил Бигенд, и собеседники сомкнули края пластиковых стаканчиков.

— А пираты?

— Что?

— Они-то видели, что внутри?

— Нет.

***

— В большинстве своём, — произнёс магнат, выезжая на Сансет, — люди не садятся за руль такой машины собственной персоной.

— Большинство людей вообще никогда не окажется в такой машине. — Сидящая рядом с ним Холлис вытянула шею, пытаясь заглянуть назад, в пассажирскую кабину.

Вроде бы там горел матированный потолочный светильник? Да, это вам не заурядная «лунная крыша»[71]. Масса сверкающего дерева, обивка из угольно-чёрной кожи яггнёнка…

— Это «брабус майбах», — отозвался Бигенд; повернувшись, Холлис успела заметить, как он ласково погладил руль. — Чтобы выпустить такого красавца, фирма Брабуса всерьёз переиначивает продукцию Майбаха. Если бы вы ехали сзади, то могли бы наблюдать локативные представления по мониторам, встроенным в спинки передних сидений. Здесь есть беспроводная локальная сеть и маршрутизаторы GPRS.

— Спасибо, я обойдусь.

Ох уж эти задние кресла с обивкой цвета ружейного ствола! Если их разложить, наверняка получатся кровати, а то и профессиональные хирургические кресла. Сквозь дымчатое оконное стекло Холлис видела, как пешеходы на перекрёстке удивлённо таращатся на «майбах». Тут светофор переменил сигнал, и машина тронулась с места. Её интерьер по-прежнему напоминал вечерний зал музея.

— Вы всегда ездите на этом красавце? — спросила журналистка.

— В агентстве есть ещё «фаэтоны», — ответил Бигенд. — Добротная машина. Издали можно принять за «джетту».

— Я не очень-то разбираюсь в автомобилях.

Холлис провела большим пальцем по шву сидения. Вот каковы, должно быть, на ощупь ягодицы супермодели.

— А почему, если не секрет, вы решили посвятить себя журналистике?

— Надо же было зарабатывать на хлеб. На гонорары «Кёфью» не слишком разживёшься, а чтобы выгодно вкладывать деньги, нужен особый дар.

— Это большая редкость, — согласился Бигенд. — Если человеку везёт, он начинает мнить, будто бы у него талант. Но в принципе, все делают одно и то же.

— В таком случае, хоть бы мне кто-нибудь объяснил, что именно.

— Если вам нужны деньги, для этого существуют поля поурожайнее, чем журналистика.

— Вы меня отговариваете?

— Ничуть. Наоборот, поощряю искать большего. Меня интересует ваша мотивация, ваше понимание мира. — Он искоса посмотрел на пассажирку. — Рауш сказал, вы раньше писали о музыке.

— Гаражные группы шестидесятых. Я начала собирать материал ещё во времена «Кёфью».

— Это был ваш источник вдохновения?

Холлис оторвала взгляд от четырнадцатидюймового дисплея на приборной доске «майбаха», где красный курсор — символ автомобиля — плыл по зелёной ленте бульвара Сансет, и подняла глаза на спутника.

— Только не в смысле моей профессии, не в музыке. Я просто любила эти группы… Люблю, — поправилась она.

Бигенд кивнул — очевидно, понимал разницу.

Холлис опять поглядела на приборную доску: дорожная карта исчезла, вместо неё возникла каркасная диаграмма вертолёта незнакомой луковичной формы, развёрнутая в профиль. Ниже появился каркас корабля. Очень мелкого корабля. Или вертолёт был чересчур крупным. Картинку сменило видеоизображение настоящей летающей машины в небе.

— А это что?

— Так называемый «Хук», сделан ещё в Советском Союзе[72]. У вертолёта чудовищная подъёмная способность. В Сирии есть по крайней мере один такой.

Теперь уже «Хук», или его подобие, поднимал над землёй советский танк, будто бы для иллюстрации.

— Следите за дорогой, — посоветовала журналистка. — Хватит вам любоваться своим пауэрпойнтом[73].

Следующий сюжет в виде упрощённой цветной анимации показывал, как вертолёт (название которого никак не соответствовало его форме) опускает грузовую тару на палубу и в трюмы судна.

— А тот контейнер из вашей истории… — начала Холлис.

— Да?

— Вам приблизительно сказали, сколько он весит?

— Этого мы не знаем, — произнёс Бигенд, — но иногда он размещается в центре груды других контейнеров, потяжелее. Это самое надёжное положение, так его не обычным путём не достать, если с моря. А вот «Хук» нам поможет. С помощью вертолёта ящик можно доставить куда угодно, например, на другой корабль. Это и быстро, и удобно.

— Он повернул на Сто первую автостраду, к югу.

Подвеска «майбаха» превратила изрытую оспинами мостовую в гладкий шёлк или растопленную сливочную помадку. Холлис нутром ощутила мощь автомобиля, которой так естественно, без усилий управлял человек. Теперь линии на дисплее приборной доски представляли собой сигналы, испускаемые транспортной тарой: они поднимались под острым углом к вертикали, затем их перехватывал спутник и пересылал обратно, за изгиб горизонта.

— Мистер Бигенд, куда мы едем?

— Хьюберт. В агентство. Там лучше всего обсуждать дела.

— Какое агентство?

— «Синий муравей».

Тут на дисплее возникло то самое насекомое, недвижное и категоричное, как иероглиф. Синего цвета. Холлис вновь подняла глаза на Бигенда. В профиль он ей кого-то смутно напоминал.

18.

Окно Элеггуа

Tia[74] Хуана велела ему пройти пешком по Сто десятой улице до Амстердам-авеню и собора Св. Иоанна Богослова, чтобы спросить совета у Элеггуа. Властелина, как она выразилась, всех дорог и дверей на свете. Хозяина всех перекрестков между человеческим и божественным. Вот почему, по словам Хуаны, ему отвели особое окно, место для поклонения в огромной церкви на Морнингсайд-Хайтс[75].

— В этом мире, — учила Хуана, — ничто не свершается без его соизволения.

Поднимаясь по склону мимо заграждений из обклеенной постерами фанеры и мелкой проволочной сетки там, где много лет назад ливни обрушили ветхую стену церковных земель, Тито заметил, как с неба посыпались первые белые хлопья. Он поднял воротник, натянул пониже шляпу и продолжал свой путь. Мужчина уже не удивлялся снегу, как чему-то чуждому, но всё же наполнился благодарностью, когда наконец достиг Амстердама. Неоновая вывеска пиццерии “V&T”, не горевшая днём, словно пыталась напомнить о заурядном светском прошлом авеню. Вот уже показался дом священника. Вечно сухой фонтан в его саду украшала совершенно безумная скульптура: Священный Божий Краб, держащий в одной клешне отрубленную голову сатаны. Впервые попав сюда в обществе тётки, Тито ужасно заинтересовался этим изваянием. И ещё его любопытство возбудили четыре петушка, живущих при соборе. Один из них был альбиносом — священной птицей Орунла[76], как пояснила Хуана.

Двери собора не охранялись. Стражников Тито нашёл внутри, они подошли и попросили сделать пожертвование в пять долларов. Тётка научила племянника, как нужно снять шляпу и перекреститься, после чего, уже не обращая на них внимания, сделав вид, будто бы он не понимает английского, зажечь свечу и притворно погрузиться в молитву.

Сколько пространства! «Это самый большой собор в мире», — утверждала Хуана. Однако сегодняшним снежным утром Тито нашёл храм пустым (по крайней мере, с виду) и почему-то более холодным, нежели сама улица. В соборе висела дымка, или облако звуков. Даже самые тихие движения порождали легчайшее эхо, которое беспокойно гуляло среди колонн и над каменным полом.

Оставив тонкую свечку теплиться рядом с четырьмя другими, Тито двинулся по направлению к главному алтарю. Он шёл и смотрел на облачка, вылетающие изо рта, и только раз приостановился, чтобы оглянуться на сумеречное зарево в гигантском круглом окне-розетке над теми дверями, через которые недавно вступил сюда.

Один из каменных эркеров, обрамляющих чудовищное пространство, принадлежал Элеггуа, о чём свидетельствовали образы на цветных витражах. Вот сантеро просматривает свиток: на нем легко различить цифры три и двадцать один, по которым и распознаётся ориша; мужчина лезет на столб, чтобы установить «жучок» для телефонного прослушивания; ещё один человек изучает компьютерный монитор. В общем, самые разные способы управления этим и другими мирами, и надо всеми путями — безраздельная власть оришей.

Мысленно, как учила Хуана, Тито со всем почтением поздоровался.

В тумане звуков возникло некое возмущение, источник которого тут же затерялся в причудливых поворотах и движениях эха. Мужчина посмотрел через плечо, окинул взглядом длинный неф и различил одинокий силуэт, приближающийся к нему.

Тогда он снова поднял взор к витражам, где один из персонажей работал с мышью, а другой — с клавиатурой; хотя, очертания этих привычных устройств казались архаичными и незнакомыми. «Призываю тебя, Элеггуа».

Обернувшись, Тито увидел старика, напоминающего иллюстрацию к законам времени — или свидетельство неотвратимости судьбы. Снег запорошил плечи его твидового пальто и темные поля шляпы, прижатой теперь к груди. Голова слегка покачивалась в такт шагам. Седые волосы отливали сталью на приглушённом фоне зашпаклеванного соборного камня.

И вот он возник совсем рядом и замер, как изваяние. Посмотрел Тито прямо в глаза, а затем обратил свой взор к витражам.

— Гутенберг, — пояснил старик, указывая шляпой на сантеро.

— А это Сэмюэл Морзе посылает первое сообщение, — сказал он о мужчине с «мышью». — Монтёр телефонной линии. Телевизор.

Последние слова относились к аппарату, который Тито ошибочно принял за монитор. Старик опустил шляпу и снова вперился проницательным взглядом в молодого мужчину.

— Ты похож на отца и деда, очень похож, — произнёс он по-русски.

— Это она вам рассказала, где я буду? — по-испански спросил Тито.

— Нет, — отвечал собеседник с устаревшим кубинским акцентом, — подобного удовольствия мне удалось избежать. Грозная женщина, эта твоя тётка. Я просто велел тебя выследить. — Тут он перешёл на английский: — Давненько же мы не виделись.

Verdad[77].

— Но скоро снова встретимся, — сообщил старик. — Ты получишь ещё один предмет, тот же, что и всегда. Доставишь мне, как обычно. Как водится, за тобой будет «хвост».

— Значит, Алехандро был прав?

— Не вините себя. Ваш протокол в высшей степени правилен, а ваша sistema довольно хитра. — Он ввернул русское слово в английскую фразу. — Мы сами позаботились о слежке. Так нужно.

Тито молчал и ждал.

— При передаче, — продолжал старик, — тебя попытаются схватить. У них ничего не выйдет, но устройство ты как бы случайно потеряешь. Последнее очень важно, настолько же, как наше с тобой исчезновение. Для того и существует sistema, верно?

Тито еле-еле качнул головой.

— Но потом ты уедешь, как было задумано. Оставаться в городе небезопасно, понимаешь?

Мужчина подумал о своей комнате без окон. Вспомнил свой компьютер. Клавиатуру. Вазу Ошун. И протокол отъезда со всеми его тонкостями, требующими самого строгого соблюдения. Тито не представлял себе, куда ему предстоит отправиться, но точно знал, что это будет уже не Нью-Йорк.

— Понимаю, — сказал он по-русски.

— Где-то там есть арка, посвящённая Перл-Харбору, — старик запрокинул голову, оглядывая неф. — Мне как-то раз показывали, да я позабыл. Каменщики бросают свои инструменты в день нападения. Строительство собора прервалось на десятилетия.

Тито развернулся и поднял глаза, не зная, куда смотреть. Все арки выгибались на такую головокружительную высоту. Однажды он и Алехандро играли с моделью аэростата в Бэттери-парке[78]. Маленький такой дирижабль с радиоуправлением, заполненный лёгким гелием. Вот бы запустить сюда такую штуку, было бы интересно исследовать лес из бесчисленных арок нефа, заглядывая в тени опрокинутого глубоководного ущелья. Тито хотел спросить старика о своём отце, почему и как тот погиб.

Подумав об этом, он повернулся, но таинственный пришелец уже бесследно исчез.

19.

Фиш

Браун отвёл Милгрима обратно в корейскую прачечную на Лафайет и оставил на время: судя по подслушанным с утра обрывкам телефонных переговоров, он решил, что упустившие НУ не обойдутся без дополнительной головомойки.

На этот раз Браун даже не стал напоминать пленнику о лишней боли, которую принесёт любая попытка побега. Может, поверил, что Милгрим уже сроднился с мыслью о невидимых стражах на улице (хотя никогда их не видел и понемногу начинал сомневаться)? Вот ведь как интересно…

Браун даже не попрощался. Развернулся и молча ушёл по западному тротуару Лафайет-стрит.

Милгрим обменялся праздными взглядами с владельцем прачечной, смоляным брюнетом-корейцем старше семидесяти, чья вневозрастная, на диво неблестящая прическа напоминала стрижку Ким Чен Ира. Должно быть, у Брауна был с ним договор, потому что кореец ни разу не спрашивал Милгрима, какая машинка стирает его белье, а если никакая, то для чего тот часами просиживает штаны на виниловом красном диванчике, уткнувшись носом в книгу о средневековом мессианстве, листая журналы с давно устаревшими сплетнями или тупо уставившись перед собой.

Милгрим расстегнул пальто, но снимать не стал, так и опустился в нём на диванчик. Бросил взгляд на кофейный столик перед собой, где плотным компостом слежались черты звездных лиц (хотя, наверное, пупки не совсем относятся к лицам), и заметил на обложке «Таймс» президента, одетого как пилот и застывшего на палубе авианосца. Милгрим прикинул: получалось, что номеру стукнуло года три. Пожалуй, один из самых допотопных экземпляров среди этой пачки жёлтого трёпа, к которой время от времени обращался усталый пленник, как только замечал, что его клонит в сон от мессианства двенадцатого столетия. Мужчина уже убедился на горьком опыте: стоит начать клевать носом, кореец обязательно подойдёт и ткнёт его в бок свёрнутым в трубку журналом.

Но сейчас Милгрим решительно настроился на амальрикан[79] и Уильяма Голудсмита[80]; поработавших, если можно так выразиться, «на разогреве» у его любимых еретиков Свободного Духа[81]. Рука уже скользнула в карман за уютно потрепанным томиком, когда в прачечной появилась темноволосая девушка в коричневых сапогах и короткой белой куртке. Вошедшая потолковала с корейцем, получила квитанцию в обмен на две пары тёмных брюк, но не ушла — достала сотовый и бойко затараторила по-испански. А между делом повернула к диванчику, присела и принялась равнодушно полистывать жёлтую прессу на столике из фанеры. Президент Буш в костюме пилота тут же отправился куда-то на дно вороха. Девушке так и не удалось откопать в журналах что-нибудь новенькое, чего бы Милгрим ещё не видел. А всё-таки было приятно делить с ней виниловое сиденье и наслаждаться звуками чужой непонятной речи. Мужчина словно родился с талантом бегло изъясняться по-русски, зато, будто в отместку, не сумел выучить ни одного романского языка.

Незнакомка небрежно бросила трубку в широкий карман, поднялась, мельком улыбнулась Милгриму, едва посмотрев в его сторону, и удалилась.

Тот опять потянулся в карман за книгой, как вдруг заметил на красном виниле оброненный телефон.

Милгрим искоса посмотрел на корейца: тот с головой погрузился в «Уолл-стрит джорнал»; издали крохотные черно-белые портреты над статьями напоминали причудливые отпечатки пальцев.

Надо же, как изменила пленника судьба. Прежде он, не задумываясь, прикарманил бы брошенную вещицу. Но эта жизнь под неусыпной слежкой приучила его даже в случайностях видеть чей-нибудь умысел. Что если испаноговорящая красотка, якобы заскочившая сдать в чистку рабочие брюки, подослана Брауном? И не по рассеянности оставила тут свой сотовый?

С другой стороны, а вдруг нет?

Осторожно, не сводя с корейца глаз, Милгрим потянулся и сжал телефон в ладони. Трубка еще хранила тепло. Сердце мужчины ёкнуло: пустяковая, а всё-таки близость.

Милгрим встал с места.

— Мне нужно сходить в туалет.

Кореец прищурился на него поверх «Уолл-стрит джорнал».

— Мне надо пописать.

Владелец прачечной сложил газету, поднялся, отвёл рукой занавеску в цветочек и жестом пригласил Милгрима зайти. Тот быстро прошагал мимо гладильных машин и вошёл в узкую бежевую дверь под шелкотрафаретной табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

Фанерные стены, окрашенные в белый цвет, напомнили мужчине кабинки в летнем лагере под Висконсином. В воздухе стоял сильный, но не лишённый приятности запах дезинфицирующего средства. Милгрим запер дверь на хлипкую с виду тайванскую задвижку золотистого цвета. Потом опустил на унитаз крышку, присел и уставился на чужой телефон.

«Моторола», индикатор вызовов плюс камера. Модели было уже несколько лет, хотя, пожалуй, такие до сих пор лежали на витринах. Если выкрасть ради продажи, то и не поживишься. Зато — почти полный заряд и роуминг.

Перед глазами мужчины, на расстоянии десяти дюймов, висел календарь за тысяча девятьсот девяносто второй год. С августа кто-то перестал переворачивать листы. Рекламу коммерческой фирмы недвижимости украшало не в меру яркое изображение Нью-Йорка при дневном свете, всё ещё с чёрными башнями Всемирного торгового центра. Теперь, по прошествии времени, они смотрелись до того странно, до того нереально, научно-фантастически голыми, будто цельные монолиты, что на любых старых снимках казались Милгриму плодом обработки «Фотошопа».

Внизу под календарём, на четырёхдюймовом горизонтальном выступе дверной рамы стояла жестяная банка без этикетки, с чуть заржавленными боками. Мужчина склонился вперёд и заглянул внутрь. На дне тонким слоем лежали гайки, болты, две бутылочных крышки, скрепки, кнопки, неразличимые железки, трупики мелких насекомых. Всё, что могло окислиться, было покрыто ровным и лёгким рыжим налётом.

Милгрим откинулся к бачку и раскрыл сотовый. Пробежал глазами список испанских имён и фамилий. По памяти набрал номер Фиша и, зажмурившись, нажал кнопку вызова.

Фишер ответил, не дожидаясь третьего гудка.

— Алло?

— Фиш, привет.

— Это кто?

— Милгрим.

— Здорово.

Голос в трубке прозвучал удивлённо; а впрочем, как же иначе?

Некогда они вместе баловались бензодиазепинами[82]. И оба знали Дениса Бэрдуелла, который приходился Милгриму наркодилером. Бывшим наркодилером, поправил сам себя пленник.

— Ну, как дела, Милгрим?

В смысле: не одолжишь лишнего?

— Перебиваюсь помаленьку.

— А, — ответил Фиш.

Он, как всегда, был немногословен. Парень работал в области компьютерной анимации, встречался с подружкой, имел от неё ребёнка.

— Фиш, ты не видел Денниса?

— Угу. Видел.

— Как он там?

— Ну, как? Говорит, что сердится на тебя.

— А он сказал, почему?

— Да вроде бы деньги тебе давал, а ты не вернул.

Милгрим вздохнул.

— Да, это правда, но я не хотел его кидать. Через этого парня мне всё и доставалось. Ты-то, наверное, в курсе?

В трубке послышался плач младенца.

— Ага. Только, знаешь, я бы тебе не советовал дразнить Денниса. Особенно сейчас. И в таком деле.

Судя по голосу, Фиша что-то тревожило, но явно не детские слёзы.

— Ты что имеешь в виду?

— Ну, — протянул собеседник. — Та, другая дурь.

«Другая дурь» — это прозрачный метиламфетамин. И Милгрим, и Фиш воздерживались от этой дряни, с них было достаточно покоя и ясности мышления, приносимых бензодиазепинами. У прочей клиентуры Денниса метиламфетамин порождал возрастающую зависимость от болеутоляющих веществ.

— По-моему, он подсел, — произнёс Фиш. — Завяз по уши. Ну, ты понимаешь.

Милгрим изумлённо поднял брови, обращаясь к фотографии башен-близнецов.

— Жалко.

— Ну, ты-то знаешь, какими они становятся.

— То есть?

— Свирепые параноики, — только и ответил Фиш.

Денис когда-то учился в Нью-Йоркском университете. Милгрим легко представлял его себе рассерженным, но чтобы свирепым? Это уже чересчур.

— Он же собирает сувениры, посвященные «Звёздным войнам», — сказал Милгрим. — Ночами напролёт выискивает их в «иБэй».

Последовала пауза. Даже младенец Фиша притих, будто сверхъестественным чутьём уловил общее настроение.

— Он обещал нанять чёрных из Бруклина, — сообщил Фиш.

Ребенок завопил с новой силой.

— Вот дерьмо, — сказал Милгрим, обращаясь не столько к телефону, сколько к проржавевшей жестянке. — Сделай одно одолжение.

— А?

— Не рассказывай ему, что я звонил.

— Легко, — заверил Фиш.

— А я позвоню, если вдруг перепадёт лишнее, — солгал Милгрим и нажал кнопку «конец разговора».

Выйдя из туалета, мужчина помог вернувшейся пуэрториканке сдвинуть красный диванчик, и пока удрученная девушка искала потерянный сотовый на полу, незаметно сунул трубку под истрепанный номер модного журнала “Ин тач” с Дженнифер Аннистон на обложке.

Когда пропажа нашлась, он стоял, прислонившись к сушилке, и как ни в чём не бывало читал про Уильяма Гоулдсмита.

20.

Тульпа[83]

Кажется, та женщина у перекрёстка везла за собой на буксире внутривенную капельницу, одной рукой помогая катиться своему инвалидному креслу, а другой придерживая хромированную стойку? Кажется, у неё не было ног? Впрочем, после встречи со скейтбордистом без нижней челюсти Холлис мало чему удивлялась.

— Значит, ваша компания находится здесь? — полюбопытствовала она, когда «майбах» повернул в переулок, по которому лучше всего было бы ехать на боевой пехотной машине «брэдли».

Миновав застывший яростный вал уличного граффити, похожий на фрактальную волну Хокусая, автомобиль нырнул под нависшие кольца колючей проволоки, увенчавшей сетчатые ворота.

— Да, — отозвался Бигенд, выруливая на бетонный пандус пятнадцатифутовой высоты, приникший к стене, которая, судя по виду, перенеслась в Лос-Анджелес из бесконечно более древнего города. Может, из Вавилона? Редкие свободные кирпичи между сочными клинописными знаками были покрыты еле заметными царапинами.

Оказавшись на гладкой платформе, где разместился бы целый грузовик, «майбах» притормозил перед металлической дверью на шарнирах. Над ней темнели какие-то выпуклые наросты из дымчатого чёрного пластика — в них прятались камеры, а то и ещё что-нибудь. Украшенная пуантилистским портретом Андре Гиганта[84] поистине оруэлловских масштабов дверь медленно поднялась, и унылый взгляд Андре, наводящий на мысли о базедовой болезни, уступил место галогенному сиянию. Автомобиль заехал в помещение, похожее на ангар, поменьше безлюдной фабрики Чомбо, но всё же довольно внушительное. Внутри, за блестящим вилочным погрузчиком жёлтого цвета и ровными грудами новёхоньких гипсокартонных листов, припарковалось в ряд полдюжины одинаковых серебристых «Седанов».

Бигенд остановил машину. За приехавшими внимательно наблюдал из-за зеркальных стёкол охранник в униформе — чёрных шортах и рубашке с коротким рукавом. На его бедре была пристёгнута увесистая кобура с многочисленными карманами.

Холлис неодолимо потянуло покинуть салон, что она и сделала.

Движение, с которым открылась дверца автомобиля, неприятно напоминало одновременно банковский сейф и вечернюю сумочку Армани: безукоризненно выверенная, бомбонепробиваемая надёжность в сочетании с косметически-совершенной зализанностью. После этого шершавый бетонный пол, усеянный гипсовой крошкой, даже немного успокаивал. Охранник повёл радиопультом, и за спиной журналистки загромыхало сегментированное железо.

— Сюда, пожалуйста, — произнёс Бигенд сквозь грохот и двинулся прочь, не потрудившись закрыть за собой дверцу.

Холлис последовала его примеру. По пути она обернулась. Машина осталась распахнутой, её мягкие, обитые кожей ягнёнка внутренности, особенно чёткие в искусственном свете гаража, напоминали небольшую пещеру.

— В процессе ремонта мы теряем львиную долю своих преимуществ, — посетовал Бигенд, обогнув десятифутовую груду кирпича.

— Львиную долю?

— Да, большую часть. Мне будет недоставать прежних неудобств. Они сбивали клиентов с толку, а это всегда полезно. На прошлой неделе мы открыли в Пекине новую систему офисов, так вот я совершенно не доволен. Три этажа в новостройке, что мы там забыли? Хотя, конечно, это же Пекин. — Он пожал плечами. — Выбирать не приходится, верно?

Холлис не нашлась с ответом и промолчала.

Поднявшись по широкому лестничному пролёту, они вошли в помещение, которому предстояло превратиться в фойе. Здешний охранник внимательно изучал окна замкнутой телесистемы, выведенные на дисплей с плоским экраном, и даже не поднял головы, когда разъехались двери лифта, сплошь обклеенного пыльными слоями гофрированного картона.

Бигенд приподнял забрызганный побелкой клапан и прикоснулся к панели управления. Через два этажа лифт остановился.

Мужчина жестом пригласил свою спутницу на выход, и они ступили на дорожку из того же картона, приклеенного изолентой к гладкому серому полу из какого-то незнакомого материала. Дорожка вела к столу для переговоров, окружённому шестью стульями. Над ним на стене висел экран с диагональю в тридцать футов, который изображал портрет Холлис работы Антона Корбайна в идеальном разрешении.

Журналистка обернулась на Бигенда, и тот сказал:

— Чудесный снимок.

— А у меня от него до сих пор мурашки по коже.

— Это потому, что личность любой «звезды» — в каком-то смысле всегда что-то вроде тульпы.

— Вроде чего?

— Проекция мыслеформы, термин взят из учения тибетских йогов. Двойник знаменитости начинает жить своей, отдельной жизнью. При определённых условиях он продолжает безбедно существовать даже после смерти своего прототипа. Собственно, об этом и говорят нам всяческие конкурсы двойников Элвиса.

Тут его взгляды мало чем отличались от рассуждений Инчмейла; впрочем, Холлис порой и сама так думала.

— А что происходит, — спросила она, — если «звёздная» личность скончается первой?

— Почти ничего, — сказал Бигенд. — В том-то и загвоздка. Но против забвения работают гигантские портреты. Да и музыка менее всех искусств подчиняется времени.

— «Прошлое не мертво. Это даже не прошлое». — Холлис повторила слова Фолкнера, которые часто цитировал Инчмейл. — Как насчёт того, чтобы поменять канал?

Мужчина повёл рукой по направлению к экрану. На месте портрета возник советский транспортный вертолёт «Хук», вид снизу.

— Ну и что вы об этом думаете?

Улыбка Бигенда блеснула, как луч маяка. В помещении не было окон (разве только их замаскировали), так что единственным источником освещения оставался огромный экран.

— Вам по душе, когда люди сбиты с толку?

— Да.

— Значит, и я вам понравлюсь.

— Уже нравитесь. И я бы сильно удивился, если бы было иначе. Если бы вы сейчас не колебались.

Она подошла к столу для переговоров и провела пальцем по его чёрной поверхности, прочертив дорожку среди известковой пыли.

— Скажите, журнал и вправду существует?

— Всё в этом мире, — проговорил Бигенд, — потенциально.

— Всё в этом мире, — проговорила Холлис, — потенциальный трёп.

— Пожалуйста, считайте, что я ваш патрон.

— Спасибо, но мне не по вкусу, как это звучит.

— В начале двадцатых годов двадцатого столетия, — промолвил рекламный магнат, — в этой стране ещё находились люди, ни разу не слышавшие музыки в записи. Их было не много, но всё же. С тех пор миновало около века. Ваша карьера «записывающейся певицы», — он жестом изобразил кавычки, — имела место ближе к окончанию того периода, который продлился менее ста лет и во время которого потребителям недоставало технических средств для производства того, что они потребляли. Они покупали записи, но не могли воссоздавать их. Когда появилась «Кёфью», монополия на средства производства уже начинала расшатываться. Прежде музыканты получали деньги за исполнение, издание и продажу своих произведений или же имели дело с постоянными покупателями. Поп-звезда, в том смысле, как мы её знали, — тут он слегка кивнул в сторону собеседницы, — на самом деле была порождением до-вездесущих медиа.

— Порождением чего?

— Состояния, когда так называемые «масс»-медиа, если хотите, существовали в рамках этого мира.

— А не…?

— А не поглощали его.

При этих словах освещение изменилось. Холлис подняла глаза на экран: теперь на его поверхности царил металлический синий муравейглиф.

— А что такого в контейнере Чомбо? — спросила она.

— Это не его контейнер.

— Ваш?

— И не наш.

— «Наш»? Вы имеете в виду себя и…?

— Вас.

— Но это не мой контейнер.

— А я что говорил? — ответил Бигенд. И улыбнулся.

— Тогда чей?

— Не представляю. Однако надеюсь, что вы всё выясните.

— Но что внутри?

— Этого мы тоже не знаем.

— Ладно, при чём здесь Чомбо?

— Похоже, ему известен способ узнавать местонахождение контейнера, хотя бы время от времени.

— Тогда почему не спросить прямо?

— Потому что это тайна. Чомбо прилично платят за молчание, а если вы успели заметить, он и так не слишком разговорчив.

— Хорошо, кто именно платит?

— О, этот секрет вообще покрыт полным мраком.

— Разве не хозяин контейнера?

— Или окончательный получатель, если таковой существует. Трудно сказать. Потому-то, Холлис, я и выбрал вас, чтобы вызвать его на откровенность.

— Вы просто не видели. Бобби совсем не был рад нашему знакомству. Я что-то не слышала повторного приглашения.

— Полагаю, тут вы заблуждаетесь, — возразил Бигенд. — Когда он свыкнется с мыслью, что вас можно вызвать на новую аудиенцию, мы наверняка о нём снова услышим.

— А какую роль в этой истории играют айподы?

Мужчина поднял бровь.

— Рауш велел присматриваться к тем, которыми пользуются для хранения информации. Разве так ещё кто-то делает?

— Чомбо иногда записывает данные на айпод и отсылает его из Штатов.

— Какого рода эти данные?

— Мы не сумели выяснить. Якобы музыка.

— Куда уходят посылки, тоже не знаете?

— Сан-Хуан, Коста-Рика. Оттуда, возможно, куда-нибудь ещё.

— Кто получатель?

— В первую очередь — хозяин дорогого абонентского ящика. В Сан-Хуане таких предостаточно. Мы как раз над этим работаем. Вы там бывали?

— Нет.

— В Сан-Хуане целая община пенсионеров-ЦРУшников. И людей из DEA. Мы тоже кое-кого послали, чтобы без лишнего шума разобраться в обстановке. Правда, пока никакого толку.

— А почему вас так интересует содержимое этого контейнера?

Бигенд вытянул из кармана пиджака бледно-голубой микроволнистый платок и тщательно протёр один из стульев от пыли.

— Присядете?

— Нет, спасибо. Продолжайте.

Тогда он сел сам. И посмотрел на журналистку снизу вверх.

— Опыт научил меня ценить всё, что выбивается из общих рамок. Теперь я очень внимателен именно к человеческим странностям, особенно тем, которые прячут от посторонних глаз. Я трачу большие деньги на то, чтобы раскопать чужие секреты. Бывает, из них родятся наиболее удачные достижения «Синего муравья». Например, за основу вирусной рекламы обуви «Троуп Слоуп» мы взяли анонимные видеоролики, выложенные в сети.

— Так это вы сделали? Запихали своё дерьмо на задний план старых фильмов? Вот гадость, блин! Пардон, что я по-французски.

— Но туфли-то продаются. — Он улыбнулся.

— И что вы надеетесь выгадать из тайны контейнера Чомбо?

— Понятия не имею. Ни малейшего. В этом-то весь интерес.

— Не понимаю.

— Разум, Холлис, это реклама с точностью до наоборот.

— В смысле?

— Секреты — отличная штука.

Мужчина повёл рукой, и экран показал обоих у переговорного стола. Съёмка велась откуда-то сверху. Причём двойник Бигенда ещё не садился. Вот он достал из кармана бледно-голубой платок и вытер пыль с подлокотников, спинки, сидения стула.

— Секреты, — промолвил настоящий Бигенд, — вот лучшее, что есть в мире.

21.

Софийская соль

Тито пересек Амстердам, пройдя мимо сизой, припорошенной травы публичного сада, и быстро зашагал по Сто одиннадцатой в сторону Бродвея.

Вот и кончился снегопад.

Вдали, у «Банко популар», показалась кузина Вьянка, одетая, как подросток. Любопытно, кто ещё сопровождает его на обратном пути в Чайнатаун?

К тому времени, как Тито достиг середины Бродвея, Вьянка пропала из вида. Мужчина добрался до западного тротуара и повернул на юг, к остановке на Сто одиннадцатой улице. Минуя багетную мастерскую, он поймал отражение кузины в глубинах зеркала, в нескольких ярдах за левым плечом. А потом, глядя на поднимающиеся к небу клубы своего дыхания, спустился в отделанный плиткой подземный окоп с тонкой крышей из железа и асфальта.

Едва он очутился на платформе, как подошёл поезд первого маршрута. Можно было усмотреть в этом знамение свыше. Значит, Тито поедет на первом до Канала, а потом будет медленно возвращаться пешком на восток. Мужчина сел на поезд в полной уверенности, что Вьянка и, по меньшей мере, ещё двое других делают то же самое. Согласно протоколу, в подобных случаях требовалось, как минимум, трое — чтобы вычислить и опознать возможных преследователей.

***

Вагон был почти безлюден. Вьянка сидела впереди, притворяясь, будто увлечена карманной видеоигрой. Когда позади осталась Шестьдесят шестая улица, из предыдущего вагона зашёл Карлито. Его шарф был на один оттенок светлее, чем тёмно-серое пальто, чёрные кожаные перчатки создавали впечатление, будто руки вырезаны из дерева, а поверх итальянских туфель из начищенной телячьей кожи красовались чёрные калоши. Все это придавало Карлито вид не ассимилировавшегося в Америке консерватора-иностранца, отчасти даже с налётом религиозности. Вошедший сел по левую руку от Тито.

— Как Хуана? — спросил он. — Жива-здорова?

— Да, — отвечал Тито. — Вроде бы.

— Ты с ним виделся.

Это был не вопрос.

— Да, — подтвердил Тито.

— И получил инструкции.

— Да.

Карлито опустил ему что-то в карман. А потом пояснил:

— Это от болгарина.

— Заряжен?

— Да. И с новым предохранителем.

Болгарские пистолеты, хотя и были изготовлены с полвека тому назад, служили по-прежнему великолепно. Разве что велосипедный клапан, установленный в плоском стальном резервуаре, служившем заодно рукояткой, время от времени требовал замены, но в целом, подвижных деталей было на удивление мало.

— А чем заряжен?

— Солью, — обронил Карлито.

Такие патроны имели вид дюймовых картонных трубочек со странноватым запахом, запечатанных с обеих сторон желтоватой пергаминовой плёнкой. И требовали идеально сухих условий хранения.

— Тебе пора готовиться к отъезду.

— Надолго?

Тито прекрасно знал, что вопросы такого рода не слишком приветствуются, но Алехандро научил его, по крайней мере, задумываться о том, чтобы задавать их.

Карлито не отвечал.

Тито хотелось ещё спросить, что такого делал его отец для старика перед самой смертью.

— Его не должны схватить, — вдруг произнёс Карлито, прикасаясь к узлу на шарфе «деревянными» пальцами. — Тебя тоже. И только та вещь угодит к ним в руки, но пусть никто не подозревает, что это и был наш умысел.

— Дядя, чем же мы ему так обязаны?

— Он сдержал своё слово. Помог нам сюда попасть.

Карлито поднялся, как только поезд въехал на Пятьдесят девятую улицу. Негнущаяся ладонь в перчатке на миг задержалась на плече Тито.

— Удачи, племянник. — Он повернулся и был таков.

Мужчина посмотрел сквозь поток заходящих пассажиров, надеясь увидеть Вьянку, но кузина тоже пропала.

Он полез в карман куртки и нащупал там уникальный, очень тщательно изготовленный болгарский пистолет. Тот был небрежно завёрнут в новенький, хрустящий китайский носовой платок.

Если вытащить его из кармана, окружающие подумают: человек решил высморкаться, только и всего. Тито не стал доставать оружие. Он заранее знал, что картонный цилиндр с очень мелко помолотой солью целиком заполнил собой чрезвычайно короткий ствол. С той поры, как болгарские резиновые пыжи заменили на силикон, действующий заряд мог храниться двое суток.

А вот интересно, откуда эта соль? Где производят патроны? В Софии? Может быть, в Москве? В Лондоне, где, по слухам, работал болгарин, пока дед Тито не переправил его на Кубу? Или в Гаване, где он доживал теперь свои дни?

Поезд тронулся с места. Позади осталась площадь Колумба.

22.

Ударные и бас

Обратно в «Мондриан» журналистку отвезла на большом серебристом «фольксвагене» седане Памела Мэйнуоринг. Англичанка с белокурой чёлкой, совершенно закрывающей лоб, в прошлом сотрудничала с «Муравьём» в Лондоне, на добровольных началах, потом перешла куда-то ещё, но вскоре получила приглашение в Лос-Анджелес, следить за ходом некоей местной операции.

— А вы не видели Хьюберта прежде, — предположила она, направив автомобиль к Сто первой улице.

— Что, так заметно?

— Он сам сказал, собираясь на встречу с вами. Хьюберт никогда не упустит возможности пообщаться с новым талантливым работником.

Перед глазами Холлис проплывали пальмы, чёрные и косматые на фоне сизовато-розового небесного сияния.

— Теперь, когда мы встретились, я удивляюсь, что ни разу не слышала о таком человеке.

— Этого и не нужно. Он даже против того, чтобы люди знали о «Синем муравье». Нередко нас называют первым агентством вирусного маркетинга[85]. Хьюберту не по душе такая трактовка, и надо согласиться, он прав. Если стараться нарочно выдвинуть на передний план агентство или его основателя, это приводит к обратным результатам. По словам Хьюберта, он желал бы превратить агентство в чёрную дыру, но туда будет сложно добираться.

Машина съехала с автострады.

— Скажите, вам что-нибудь нужно?

— Прошу прощения?

— Хьюберт велел предоставить в ваше распоряжение всё, что потребуется. Понимайте эти слова в буквальном смысле, ведь вы заняты особым проектом.

— Особым?

— Никаких объяснений, цели не разглашаются, «потолка» у сметы нет, проект объявлен первоочередным. Для Хьюберта это очень важно. — Памела достала визитку из-за солнцезащитного козырька и протянула её Холлис. — Всё, что угодно. Только позвоните. Машина у вас есть?

— Нет.

— Хотите эту? Могу оставить.

— Спасибо, не надо.

— Наличные?

— Я предоставлю квитанции.

Памела Мэйнуоринг пожала плечами.

Автомобиль подъехал к гостинице, к каменным скульптурам у входа. Холлис разблокировала дверь ещё до того, как машина остановилась.

— Спасибо, что подвезли, Памела. Приятно было познакомиться. Доброй ночи.

— Доброй ночи.

Холлис закрыла дверь. Серебристый «Седан», на корпусе которого сверкали теперь уменьшенные огни «Мондриан», плавно подался назад, к бульвару Сансет.

Дверь открыл ночной охранник с блютусом в ухе.

— Мисс Генри?

— Да?

— Для вас сообщение, — он жестом показал, куда нужно идти.

Журналистка направилась к стойке администратора мимо жуткого крестообразного диванчика, обитого девственно-белой кожей.

— Ага, вот и вы, — сказал мужчина с фотомодельной внешностью, когда Холлис представилась.

Она хотела было спросить, чем он красит брови, но удержалась. Служащий протянул ей коробку из коричневого картона со сторонами по двадцать дюймов и попросил подписать прилагающуюся форму в нескольких экземплярах.

Холлис поблагодарила, взяла посылку, как оказалось, не слишком тяжёлую, после чего повернулась, чтобы идти к лифту.

И увидела Лауру Гайд по прозвищу Хайди. Бывшая барабанщица «Кёфью» ждала у крестообразного диванчика. Вот и ещё одно лишнее доказательство, тихонько заметил дотошный внутренний голос: значит, Холлис не обозналась тогда, вечером, увидев, как та промчалась мимо «Virgin».

— Хайди?

Впрочем, сомневаться не приходилось.

— Лаура, — поправила Гайд.

Пожалуй, её костюм — Жирбо[86], в духе «соккер-мама на грани фола»[87], неплохо вписывался в здешний стиль. Казалось (хотя Холлис и не смогла бы сказать почему), что и тёмные волосы были подстрижены специально под обстановку.

— Как ты, Лаура?

— Инчмейл узнал мой сотовый номер от друга в Нью-Йорке, — сказала она, словно это всё объясняло. — Бывшего друга. И позвонил сообщить, что ты здесь.

— Извини…

— Да нет, ты ни при чём. Правда. В двух кварталах отсюда Лоренс отсматривает съёмочный материал. Если бы не к тебе, я поехала бы к нему.

— Он стал продюсером?

— Режиссёром.

— А, поздравляю. Не знала.

— Я тоже.

Помолчали.

— На такое я не подписывалась. — Широкие полные губы Лауры вытянулись в безупречно прямую линию: знак, никогда не суливший добра. — С другой стороны, это же не надолго.

Что она имела в виду — режиссёрскую работу своего мужа или их брак? Холлис и прежде не умела читать её мысли. По словам Инчмейла, подобная задача была никому не под силу, и как раз поэтому группа нуждалась в барабанщице: слушатели должны воспринимать первобытные сигналы — необъяснимые, но действенные.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — Холлис повернулась, прижимая к груди картонную коробку левой рукой, в которой зажала импровизированную сумочку.

Фойе преобразилось: канделябры и свечи исчезли, всё было готово для японского завтрака или, во всяком случае, для еды, которую следует брать чёрными палочками, но которую ещё не успели подать. А так не хотелось приглашать Хайди к себе в номер. И Холлис просто продолжала идти по направлению к бесконечно длинному мраморному столу.

— Не хочу, — уладила вопрос Лаура. — А там что за дребедень?

Она указала в дальнее пространство за ещё не открытым баром, оформленным в виде гигантского дорожного чемодана на колёсиках.

Холлис и раньше заметила их, когда отмечалась. Конга, бонго[88] плюс акустическая гитара и электрический бас, подвешенные на дешёвых хромированных стойках. Инструменты были подержанные, и даже очень, хотя вряд ли в последнее время их часто использовали.

На ходу плечи Хайди гладко перекатывались под матовой тканью блейзера цвета индиго. Шагая следом, журналистка припомнила, как эффектно смотрелась она со своими бицепсами в безрукавке во времена «Кёфью».

— Что за дела? — Лаура мрачно посмотрела на инструменты, потом на спутницу. — Кто-то хочет сказать, сюда заглянет Эрик Клэптон? Или хотят устроить нам джем после суси?

Холлис давно поняла: её отвращение к дизайнерским выкрутасам — лишь слабое эхо отвращения к искусству в целом. Дочь механика из ВВС, она единственная из женщин, знакомых бывшей солистке, обожала заниматься сваркой, но только если что-то действительно важное в самом деле требовало починки.

Журналистка покосилась на деревянную нефирменную гитару.

— Значит, надумали вечеринку. По-моему, они имитируют до-битловскую Венецию. Пляж.

— «Имитируют». А Лоренс говорит, что имитирует Хичкока. — В её устах глагол приобрёл какой-то сексуальный оттенок.

Холлис никогда не видела мужа Лауры, не слишком надеялась на знакомство, да и не жаждала. В последний раз они с Хайди встречались немногим позже распада «Кёфью». Её внезапное появление, а теперь ещё это странное зрелище вызвали к жизни прежнюю боль от утраты Джимми. Чудилось, будто бы он вот-вот окажется здесь, должен оказаться, а может, он уже где-то рядом, за углом, или просто не попадается на глаза. Или какой-нибудь хитроумный медиум нарочно устроил эту фальшивую сцену, желая устроить спиритический сеанс? Впрочем, из этой четвёрки именно бас, инструмент покойного, нельзя было при желании взять в руки и поиграть. Ни шнура, ни усилителя, ни микрофона. Интересно, что стало с «Пигнозом»[89] Джимми?

— Он ко мне заходил за неделю до смерти. — Реплика Хайди заставила журналистку вздрогнуть от неожиданности. — Мы с Лоренсом едва начали встречаться, я их даже не представила друг другу. Он был не в себе, Джимми. По-моему… — На мгновение внешне грубая, бесцеремонная Лаура стала похожа на маленького испуганного ребёнка; в такие моменты Холлис каждый раз поражалась и восхищалась ей. — Ты же была в Нью-Йорке, когда он умер?

— Да. Только не в северной части. Я была в городе, но понятия не имела, что он вернётся. Мы не виделись без малого целый год.

— Джимми задолжал тебе денег.

Холлис удивлённо посмотрела на собеседницу.

— Да. Задолжал. Я почти позабыла.

— Он рассказывал, как взял у тебя пять тысяч, в Париже, в конце гастролей.

— И обещал вернуть, но я не представляла, что это возможно.

— Не знала, как с тобой связаться… — Хайди запустила руки в карманы. — Думала, вдруг ты сама объявишься. Вот и встретились. Жаль, не вышло передать раньше.

— Что передать?

Барабанщица вытащила из блейзера белый потрёпанный конверт и протянула бывшей солистке.

— Здесь пятьдесят сотен. Как он их мне вручил.

Холлис увидела в левом верхнему углу свои инициалы, выведенные бледными красными чернилами. Горло болезненно сжалось. Она заставила себя вздохнуть, приняла конверт и, не зная, как поступить, положила его на коробку. Затем подняла глаза на Хайди.

— Спасибо. Спасибо, что берегла их ради меня.

— Для него это было важно. По-моему, так вообще важнее всего, о чём он говорил. Ну там, Аризона, ребцентр, какой-то проект в Японии… Но Джимми больше волновало, чтобы деньги вернулись к тебе, а другого пути, как через меня, наверное, не было. И потом, — она прищурилась, — долговые он бы не выпросил обратно, на героин, я бы не отдала, ясное дело.

Инчмейл утверждал, будто «Кёфью» буквально строилась на непробиваемом фундаменте упрямства и полной нехватки воображения у Хайди, но при общении с ней даже это знание не помогало — ни в самом начале, ни позже. Холлис была с ним полностью согласна — вернее, думала, что согласна, однако лишь теперь она как никогда всем сердцем ощутила глубокую правоту его слов.

— Ладно, я пошла.

Хайди мельком легонько сжала плечо собеседницы — с её стороны это значило исключительное проявление теплых чувств.

— До свидания… Лаура.

Под взглядом Холлис бывшая барабанщица прошагала через фойе, мимо крестообразного дивана и скрылась из вида.

23.

Два мавра

Браун очень долго не возвращался в прачечную за пленником. Наконец явился юный кореец — возможно, сын владельца — и молча вручил Милгриму китайский обед в коричневом пакете.

Мужчина сдвинул журналы, чтобы расчистить место на фанерной столешнице, и распаковал еду. Варёный рис, кусочки цыплёнка без косточек под красным красителем, расчлененные овощи люминесцентного зеленого цвета и таинственное, мелко нарезанное бурое нечто. Палочки Милгрим трогать не стал, предпочёл пластмассовую вилку. В тюрьме, утешал он себя, и такой обед показался бы роскошью. Только не в китайской тюрьме, прибавил несговорчивый внутренний голос, но пленник понемногу его заглушил. В обществе Брауна умнее всего — есть, как только выпадет возможность, а не капризничать.

За обедом он размышлял о ереси Свободного Духа, имевшей место в двенадцатом веке. Последователи секты утверждали: Бог — либо всё, либо ничто, причём сами они склонялись к первой версии. Для них не существовало ничего, что не являлось бы Богом, и в самом деле, откуда такому взяться? Милгрим никогда не был силён в метафизике, однако теперь, в плену, вынужденный коротать время в размышлениях над одним и тем же текстом, исподволь учился получать удовольствие от миросозерцательных умопостроений. В первую очередь от тех, что касались парней из секты Свободного Духа, явно сочетавших в себе черты Чарлза Мэнсона и Ганнибала Лектера. Согласно их учению, если всё на свете равно приходит от Бога, то люди, наиболее близкие Божеству, берут себе за правило творить, что им вздумается, особенно если это запрещено обывателями, далёкими от послания Свободного Духа. В частности, они трахали всё, что не противилось, и даже всё остальное, поскольку насилие, как и убийство, слыло у них особо праведным подвигом. Тайная религия воодушевляющих друг друга социопатов. Пожалуй, это был самый мерзкий образчик человеческого поведения, о каком только слышал Милгрим. Какой-нибудь Мэнсон, к примеру, попросту затерялся бы в этой шайке. А может, рассуждал Милгрим, и вовсе возненавидел бы её. Какая радость Чарли Мэнсону от целого общества серийных убийц и насильников, каждый из которых не сомневается в своих божественных полномочиях?

Кстати, в этой истории со Свободным Духом его подкупало ещё кое-что; хотя нет, это относилось ко всему тексту. Интересно было понять, как вообще зарождались ереси. Частенько это происходило стихийным образом, стоило явиться какому-нибудь безродному одиночке с хорошо подвешенным языком. Организованная религия, размышлял Милгрим, оглядываясь на прошлое, — всего лишь план по отсеиванию помех от основного сигнала, одновременно сообщение и среда, в которой оно распространяется, модель единоканальной вселенной. В Европе таким каналом стало христианство, причём трансляция шла из Рима. Следует, однако, учесть, что в те времена скорость распространения любой информации не превышала скорости конного всадника. Существовала иерархия по местоположению вкупе с высоко организованной методикой обратного распространения сигналов. Постоянное запаздывание, многократно помноженное на отсутствие необходимых технических средств, приводило буквально к чудовищным последствиям, так что помехи ересей неизменно грозили заглушить основное послание…

Тут загремела дверь, и поток размышлений прервался. Подняв глаза от пакета с остатками еды, Милгрим увидел, как в проёме возник настоящий чёрный великан — мужчина огромного роста, необычайно широкий в плечах, в двубортном плаще до бедра, пошитом из плотной тёмной кожи, и чёрной «шапке вахтенного»[90], натянутой на самые уши. Последняя наводила на мысли о вязаных головных уборах, которые скрывались под шлемами крестоносцев. Но в таком случае плащ тоже превращался в подобие удлиненной кирасы. Чёрный рыцарь ступил на порог прачечной. С улицы потянуло предвечерним холодом.

У Милгрима были серьёзные сомнения в существовании чёрных рыцарей, но с другой стороны, почему бы некоему африканскому исполину не обратиться в христианство и не встать под знамя креста? Такой сценарий выглядел даже правдоподобнее, нежели появление секты Свободного духа.

И вот чёрный рыцарь вошёл в корейскую прачечную, приблизился к стойке и спросил, принимают ли здесь меха. Владелец заведения ответил отказом, и мавр понимающе наклонил голову. Затем обернулся к Милгриму, встретился с ним глазами, и тот, сам не зная зачем, тоже кивнул.

После этого чёрный рыцарь удалился. Милгрим наблюдал через окно, как к нему подошёл другой мужчина, причём сходство между ними было разительное. Не различались даже подпоясанные двубортные плащи чёрной кожи, даже обтягивающие шерстяные шапочки. Мавры синхронно повернули на юг, пошли вниз по Лафайет-стрит и мгновенно исчезли из поля зрения.

Убирая за собой грязную посуду вместе с пустой упаковкой, Милгрим ощутил неприятное, сосущее под ложечкой чувство, как если бы упустил из виду что-то важное, однако при всём старании так и не смог припомнить, что именно.

Очень уж долгий выдался день.

24.

Маки

В затемнённом номере горели свечи. У кровати, застеленной ослепительным хлопком «только для белых», стоял полный кувшин с водой. Холлис положила на мраморную поверхность высокого столика на мини-кухне коробку, импровизированную сумочку и конверт покойного Джимми Карлайла со стодолларовыми бумажками.

Затем при помощи мелкого тупого лезвия в рукояти штопора разрезала прозрачную ленту, запечатавшую картон.

Поверх пузырьковой плёнки лежала серая квадратная карточка с удивительно вычурной, в вавилонском стиле надписью: «Настало время иметь свой собственный. Нажмите ВКЛ. Х».

Отложив её в сторону, Холлис развернула пузырьковую упаковку — внутри было что-то неблестящее, чёрное с серебром, — и вытащила на свет более броскую, стильную версию беспроводного шлема, в котором любовалась кальмаром у Бобби Чомбо.

Всё те же простые контрольные панели. Она покрутила подарок в руках, ища фирменный знак производителя, — и не нашла. Правда, увидела крохотные выпуклые буквы: «СДЕЛАНО В КИТАЕ»… Ну конечно, а что там не сделано в наши дни?

Холлис примерила шлем только для того, чтобы покрасоваться при свете зажжённых свечей перед зеркалом, но незаметно для себя дотронулась до какой-то сенсорной панели. В дюймах от уха раздался отчётливый голос Одиль:

— Локативная инсталляция у тебя в номере.

Через секунду, опомнившись, журналистка поняла, что вскочила на кровать и вцепилась руками в шлем от неожиданности.

— Это «Маки» Моне. Ротч.

Что за Ротч?

— Цветы всегда совпадать по яркости с фоном.

И вот они появились, закачали ало-рыжими лепестками на уровне одеяла: в комнате выросло целое поле маков.

Холлис поводила головой — посмотреть, что получится.

— Это лишь одна из картин, часть её аргентинской серии. Ротч.

Ну вот, опять.

— По ее милости, маки Моне теперь повсюду. Звякни, когда получить. Надо поговорить, и про Чомбо тоже. — Она произнесла «Шомбо».

— Одиль?

Ах да, это же запись. Не слезая с кровати, Холлис наклонилась и левой рукой погладила несуществующие цветы. Она почти ощутила их прикосновения. Затем перекинула ноги за край постели, нащупала ступнями пол и осторожно, бредя по колено в маках, двинулась к занавешенному окну. На миг почудилось, что лепестки просто плавают на глади сонного озера. Автор наверняка не предполагал такого эффекта, подумала журналистка.

Вот и окно. Отдёрнув многослойные шторы, Холлис выглянула на Сансет. Она почти ожидала увидеть, что Альберто усыпал улицу трупами знаменитостей, живописными картинами славы и горьких мук, но ничего такого не заметила.

Тогда она сняла шлем, подошла к столу по внезапно опустевшей комнате и стала ощупывать сенсорную панель, пока зелёный индикатор наконец не погас. Уже убирая подарок Бигенда в коробку, она обнаружила под пузырьковой плёнкой кое-что ещё.

И достала на свет виниловую фигурку муравья, Синего муравья. Водрузила его на мраморную столешницу и ушла с вечерней сумочкой в ванную комнату. Открыла горячий кран, а тем временем вытряхнула сумочку и вернула на место её обычное содержимое. Попробовала, не горячо ли, разделась и забралась в пенистую воду.

Теперь уже трудно было вспомнить, с какой стати Джимми понадобилось столько денег в Париже, а солистка «Кёфью» пожелала с ними расстаться (и как ей вообще удалось заполучить в свои руки наличные).

Да, он взял франками. Как давно это было.

Холлис лежала на спине, оставив над водой только лицо. Игрушечный остров над пенистыми волнами. IsladeHollis[91].

Перед её мысленным взором качались маки Одиль. Вспомнились рассказы Альберто о сложностях создания и выбора текстуры для очередного представления, изображающего несчастье какой-нибудь «звезды». Надо думать, эти цветы устроены проще. Хотя, строго говоря, нельзя исключать никакую возможность.

Холлис подняла голову над водой и начала втирать шампунь в волосы.

— Джимми, — произнесла она, — а ты меня всё же достал. Если б ты только знал, как все будет мерзко и глупо.

Намыленные волосы погрузились обратно в воду. Отсутствие покойного друга продолжало заполнять собой ванную, и бывшая певица заплакала раньше, чем начала ополаскивать голову.

25.

Парк Сансет

Вьянка сидела со скрещенными ногами на полу в квартире Тито, пристроив на коленях «Сони», и протирала плазменный экран тряпочкой «ArmorAll». На голове у кузины была одноразовая сетка для волос, а на руках — белоснежные хлопчатобумажные перчатки. Покончив с телевизором, Вьянка уберёт его в заводскую упаковку, которую тоже, в свою очередь, обязательно вытрет.

Тито, в такой же сетке и перчатках, сидел напротив и чистил тряпочкой клавиши «Касио». В коридоре стояла целая коробка с моющими средствами и новенький, дорогой на вид пылесос — немецкий, как утверждала Вьянка. По её словам, он не выбрасывал ничего кроме воздуха, поэтому не оставлял в квартире ни волоска, ни других следов.

Совсем недавно Тито помогал кузену Эйсебио выполнить похожую процедуру. Впрочем, у того в основном были книги. Согласно протоколу, каждую из них необходимо было перелистать на предмет забытых бумажек и вытереть. Тито не объясняли, почему и куда исчез Эйсебио. Так полагалось по протоколу.

Мужчина посмотрел на симметричные дырочки в стене, оставшиеся после плазменного экрана.

— А ты не знаешь, где теперь Эйсебио?

Вьянка отвлеклась от работы и с прищуром взглянула на кузена из-под белой бумажной повязки, на которой держалась сетка для волос.

— Колония Докторес.

— Как?

— Докторес. Федеральный округ, Мехико. Или где-то поблизости. А может, и нет.

Она пожала плечами и продолжала вытирать.

Тито надеялся, что ему не придётся возвращаться в Мехико. Мужчина не покидал Соединённые Штаты с тех пор, как попал сюда, и впредь не желал бы этого делать. Особенно теперь. Если бы у него был выбор, Тито предпочёл бы Лос-Анджелес; там тоже имелись кое-какие родственники.

— Мы с Эйсебио тренировались по Системе, — произнёс он, переворачивая свой «Касио» и продолжая чистку.

— Он был моим первым парнем, — сказала Вьянка.

Неужели правда? Впрочем, напомнил себе кузен, ведь она только внешне смахивала на подростка.

— И ты не в курсе, где он?

Вьянка снова пожала плечами.

— Наверно, в Докторес. Хотя, кто его знает.

— Как, вообще, принимается решение, кого и куда послать?

Она опустила тряпку на крышку контейнера «ArmorAll» и взяла упаковочный сегмент из пенопласта. Тот безупречно сел на угол «Сони».

— Всё зависит от того, кто за тобой, по их мнению, следит.

Вьянка подняла второй сегмент и надела его на другой угол.

Тито попалась на глаза синяя вазочка. Надо же, совсем забыл. Где бы её пристроить? Неожиданно он догадался.

— А куда вы поехали после дня «девять-одиннадцать»? — спросила кузина. — Ведь не сразу же в этот район?

Прежде он жил с матерью за Канал-стрит.

— В парк Сансет. С нами ещё был Антулио. Мы снимали дом из красного кирпича с очень тесными комнатами. Даже поменьше этой. Ели доминиканскую пищу, гуляли на старом кладбище. Антулио нам показал могилу Джо Галло[92].

Отложив чистый «Касио», Тито поднялся и снял с волос тонкую сетку.

— Пойду на крышу, — сказал он. — Кое-что надо сделать.

Вьянка молча кивнула, убирая «Сони» в коробку.

Тито надел пальто, взял синюю вазочку и, не снимая белых перчаток, убрал её в карман. Потом вышел и запер за собой дверь.

В коридоре он замер, не в силах определить свои чувства. Страх? Но это нормально. Нет, что-то другое. Перелом, беззащитность, слепая пустота? Мужчина вышёл через огнестойкую дверь и стал подниматься по лестнице. Добравшись до шестого этажа, он вскарабкался на крышу.

Бетон под слоем асфальта, гравий — тайные следы катастрофы Всемирного торгового центра. Так однажды предположил Алехандро, побывав здесь. Тито вспомнилась бледная пыль, густо запорошившая подоконник в материнской спальне за Каналом. Пожарные лестницы, забитые офисными бумагами, в районах, далёких от павших башен. Изуродованная автострада Гованус. Крохотный палисадник перед домом, где они жили с Антулио. Поезд N, идущий от Юнион-скуэр. Обезумевшие глаза матери.

Облака над головой напоминали гравюры в старинных книгах. Спокойный, приглушённый свет скрадывал краски мира.

Дверь на крышу выходила на южную сторону. Косяк закреплялся на сооружении с наклонной задней стенкой. А напротив клинообразной боковой стены, обращённой к востоку, был устроен стеллаж из давно посеревших некрашеных брусьев. На полках не то расставили, не то позабыли множество разных вещей: заржавленное ведро на колёсиках с педальным устройством для выжимания швабры; сами швабры, успевшие поседеть и даже облысеть от старости (облупленная краска на деревянных ручках полиняла до нежно-пастельных оттенков); бочонки из белой пластмассы, пустые, хотя и с грозным изображением костлявой руки скелета внутри чёрно-белого ромба; россыпь ручных инструментов, настолько допотопных, что Тито уже не смог бы определить, зачем они нужны; ржавые банки из-под краски с полинялыми до полной нечитаемости этикетками.

Мужчина достал из кармана синюю вазочку и потёр её хлопчатобумажными перчатками. Сколько же у богини Ошун подобных домов, подумал он. Сколько бесчисленных окон. Тито поставил вазу на полку, приставил к стене и задвинул банкой из-под краски, закрыв от постороннего взгляда. Здесь, на крыше, её могли обнаружить на следующий день, а могли оставить в неприкосновенности на долгие годы.

«Ошун управляет пресными водами этого мира. Младшая среди сестёр-оришей, она удостоилась имени Царицы небесной. Знак её — жёлтый и золотой цвета, как и цифра пять. Ей посвящаются павлины и грифы».

Мысленно выслушав голос тётки Хуаны, Тито кивнул серой полке, превратившейся в тайный алтарь, а затем повернулся обратно к лестнице.

В комнате он увидел, как Вьянка доставала жёсткий диск из корпуса компьютера. Кузина подняла на него глаза.

— Ты скопировал всё, что хотел сохранить?

— Да, — ответил Тито и притронулся к драгоценному техно-амулету на шее.

«Нано»-айпод. Здесь хранилась вся его музыка.

Он снял пальто, пристроил его на вешалке и снова надел сеточку для волос. Потом уселся напротив кузины и опять приступил к дотошному ритуалу очищения, уничтожения собственных следов. Хуана сказала бы, что он омывает порог для нового пути.

26.

“Gray’s Papaya”

Порой, когда Брауна к вечеру разбирал аппетит и определённого рода настроение, мужчины отправлялись в “Gray’s Papaya” на Ужин особой скидки.

Милгрим каждый раз получал оранжад на вынос — он хотя бы напоминал приличный напиток, а не жидкий сочок. Конечно, здесь подавали и настоящие фруктовые нектары, но только не с Ужином особой скидки. И потом, соки не очень вязались с представлением о “Gray’s Papaya”, в отличие от мяса на гриле, фисташек, сдобных булочек и приторных водянистых напитков, поглощаемых стоя под ярким сиянием гудящих флуоресцентных ламп.

От «Нью-Йоркера» — а, судя по всему, Браун и сегодня собирался там заночевать, — «Gray’s» отделяло каких-то два квартала вдоль по Восьмой авеню. Милгрима заведение успокаивало. Он ещё помнил время, когда две булочки с напитком, тогдашний Ужин особой скидки, стоили доллар и девяносто пять центов.

Похоже, Брауна “Gray’s Papaya” не слишком умиротворяла, но здесь он становился немного словоохотливее. Получив безалкогольную «пина коладу» с булочками, он начинал распространяться об истоках культурного марксизма в Америке. По словам Брауна, прочие люди могли сколько угодно толковать о «политкорректности», но только на самом деле это был самый настоящий культурный марксизм, пришедший в Соединённые Штаты из Германии после Второй мировой войны и зародившийся в хитроумных головах профессоров из Франкфурта. «Франкфуртская школа», как они себя величали, не теряя времени зря, беспрестанно запускала свои интеллектуальные яйцеклады в аудитории ничего не подозревающей американской академии старой выучки. Это место в его рассуждениях, очаровательное своей научно-фантастической патиной, доставляло Милгриму особую радость. Возбуждение взвинчивалось по нарастающей; вспоминались зернистые, в чёрно-белом изображении, звёзды еврокомма[93] в твидовых пиджаках и вязаных галстуках, плодящиеся как грибы после дождя или даже как вездесущие кофейни «Старбакс». Но каждый раз, когда речь подходила к концу, Браун портил всё удовольствие, заявляя, что «Франкфуртская школа» состояла исключительно из евреев.

— И… никого… больше, — говорил он, вытирая испачканные горчицей уголки губ ровно сложенной бумажной салфеткой. — Сам посуди.

История повторилась и сегодня, после долгих часов, которые Милгрим провёл в корейской прачечной. Браун только что произнёс эти самые слова, и пленник согласно кивнул, дожевывая второй хот-дог; к счастью, правила хорошего тона освобождали его от обязанности говорить с полным ртом.

Наконец с едой было покончено, и настало время возвращаться в «Нью-Йоркер». В воздухе смутно веяло близкой весной и даже как будто бы начинало теплеть. Милгрим подозревал, что это самообман, но всё же повеселел. Восьмая авеню в этот час не бурлила дорожным движением. По ближней полосе промчался в противоположном направлении жёлтый «Хаммер», и Милгрим невольно обратил на него внимание. Ещё бы не обратить, мысленно хмыкнул он, шагая вслед за Брауном. Во-первых, это «Хаммер», пусть даже не настоящий, а подделка, состряпанная на скорую руку; во-вторых, он жёлтого цвета. В-третьих, это был очень жёлтый «Хаммер» с дурацкими колпаками, которые не крутились вместе с колёсами, но едва покачивались, поскольку имели противовесы. И даже колпаки сияли желтизной в тон внедорожнику; а ещё с них бессмысленно щерились бодрые смайлики — по крайней мере, со стороны, обращённой к тротуару.

Но, говоря серьёзно, Милгрима занимало другое. Водитель и пассажир пролетевшего мимо «Хаммера» поразительно смахивали на рыцарей-мавров, заглянувших в прачечную на Лафайет-стрит. Вязаные чёрные шапочки, облепившие массивные черепа; безразмерные торсы, затянутые в чёрную кожу, словно дорогие диваны… Ну просто Гилберт и Джордж[94] на джипе.

Странно? Не то слово.

27.

Межнациональная валюта дерьма последнего

Холлис не разваливалась на части только благодаря тёплому белому халату «Мондриан», солнечным очкам и поданному в номер завтраку, состоявшему из гранолы[95], йогурта и арбузного «ликуадо»[96]. Усевшись в просторном белом кресле, она пристроила ноги на мраморе приземистого кофейного столика и принялась разглядывать фигурку Синего муравья на подлокотнике. Виниловое насекомое не имело глаз — возможно, по воле дизайнера?

Решительная ухмылочка, выражение мультяшного неудачника, уверенного в глубине души, что на самом деле он — супергерой. Осанка говорила о том же, чуть согнутые верхние лапки были прижаты к бокам, кулаки стиснуты, нижние лапки замерли в боевой стойке. Стилизованный египетский фартук и сандалии, видимо, намекали на логотип компании, который уж точно смахивал на иероглиф.

«Если жизнь подсунет тебе что-то новое, — говаривал Инчмейл, — попробуй перевернуть это и заглянуть, что там на дне».

Холлис перевернула фигурку: подошвы насекомого были чистыми и гладкими, без фирменного знака «Синего муравья». Идеальная обработка. Нет, это не игрушка. По крайней мере, не для детей.

Вспомнилось, как Ричи Нагель, звукооператор «Кёфью», затащил упирающегося Инчмейла на Мэдисон-скуэр-гарден[97] посмотреть Брюса Спрингстина. Рег вернулся в глубокой задумчивости, он даже сутулился под грузом впечатлений, но — странное дело — не желал говорить об этом. Выжать из него удалось немного: на сцене Спригнстин проявил высочайшее искусство владения собственным телом, воплотив собой сочетание Аполлона и Багса Банни. С тех пор Холлис долго и не без внутренней тревоги ждала, что Инчмейл начнёт выставлять себя на концертах боссом, но этого так и не произошло. А вот создатель Синего муравья, подумала она, опуская фигурку на подлокотник, явно стремился к чему-то подобному — к сочетанию Зевса и Багса Банни.

Тут зазвонил сотовый.

— Доброе утро.

Инчмейл, лёгок на помине.

— Ты подослал Хайди. — Голос прозвучал хладнокровно, почти без упрёка.

— Она пришла на задних конечностях?

— Ты знал про деньги Джимми?

— Это твои деньги. Да, знал, но забыл. Когда он сказал, что готов с тобой расплатиться и только ждёт возможности, я посоветовал, если сразу не выйдет, передать весь долг через Хайди. А иначе ты бы икнуть не успела, как денежки унеслись бы в трубу.

— Ты мне не рассказывал.

— Да забыл же. Причём с огромным усилием. Подавил в сознании всю историю после его внезапной кончины.

— И когда вы виделись?

— Никто не виделся. Он мне сам позвонил. А через неделю его нашли…

Холлис обернулась, не поднимаясь с кресла, и через плечо увидела небо над Голливудскими холмами. Пустое, совершенно пустое. Она повернулась назад и подняла бокал с остатками «ликуадо».

— Деньги, конечно, не лишние. Просто… не знаю, что с ними делать.

Сделав глоток, она поставила бокал.

— Лучше потрать. С банками я бы на твоём месте не стал связываться.

— Почему?

— Кто его знает, откуда взялась такая сумма.

— Не хочу даже знать, о чём ты сейчас подумал.

— Холлис, американские сотенные купюры — международная валюта дерьма последнего, и, кроме того, любимая бумажка фальшивомонетчиков. Ты ещё долго пробудешь в Лос-Анджелесе?

— Не знаю. А что?

— Да вот, сорок минут назад выяснилось, что мне туда нужно через два дня. Могу помочь проверить купюры.

— Серьёзно? Можешь?

— «Болларды».

— Не поняла.

— «Болларды». Я, наверно, буду их продюсировать.

— Ты, правда, в курсе, как проверяют фальшивые деньги?

— Я же в Аргентине живу, забыла?

— Анжелина с маленьким тоже приедут?

— Попозже, если выгорит с «Боллардами». А у тебя что?

— Была на встрече с Хьюбертом Бигендом.

— И как?

— Интересно.

— Боже мой.

— Выпили. Потом проехались посмотреть, как строят их новые офисы. Прокатились на танке «от кутюр».

— На чём?

— Жутко непристойная машина.

— Что он хотел?

— Чуть не сказала: «сложный вопрос», но тут всё, скорее, мутно. Очень мутно. Если найдёшь время вырваться от своих «Футболлардов», тогда и расскажу.

— Ладно. — Он отключился.

Телефон зазвенел прямо в руке. Наверно, Инчмейл ещё что-то вспомнил.

— Да?

— Алло? Это ‘Оллис?

— Одиль?

— Ты посмотреть маки?

— Да. Красивые.

— Из «Нода» звонили. У тебя, сказали, новый шлем?

— Да, новый, спасибо.

— Это хорошо. Ты знать Сильверлейк?

— Более-менее.

— Более…?

— Я знаю Сильверлейк.

— Здесь художница Бет Баркер, у неё квартира. Приходи посмотреть квартиру, обстановку. Это аннотированная обстановка, ты в курсе?

— Как — аннотированная?

— В гиперпространстве к каждой вещи прилагаться описание Бет Баркер, рассказ про этот предмет. На один простой стакан воды — двенадцать ярлыков.

Холлис бросила взгляд на белую орхидею, что цвела на высоком кофейном столике, и вообразила её обклеенной виртуальными карточками.

— Одиль, звучит заманчиво, но лучше в другой раз. Мне надо сделать кое-какие заметки. Переварить впечатления.

— Она расстроится, Бет Баркер.

— Скажи, пускай держит хвост пистолетом.

— Хвост?

— Загляну в другой раз. Честно. Маки просто чудесные. Это мы ещё обсудим.

— А, отлично. — Собеседница повеселела. — Я передать Бет Баркер. До свиданья.

— До свиданья… Эй, Одиль?

— Что?

— Твоё сообщение. Кажется, ты хотела потолковать о Бобби Чомбо.

— Хочу, да.

— Это потом. Пока.

Она торопливо встала и спрятала телефон в карман халата, словно это могло помешать трубке зазвонить снова.

***

— Холлис Генри. — Молодой человек из проката машин изучил её права и поднял взгляд. — Я вас видел по телику?

— Нет.

— Хотите «полное покрытие»?

— Да.

Он черкнул три крестика на контракте.

— Тут подпись, два раза инициалы. В кино, что ли?

— Нет.

— Поёте. В той группе. Такой носатый, лысый парень на гитаре, англичанин.

— Нет.

— Только не забудьте всё заполнить, когда возвращать будете. — Парень уставился на неё с дерзким, хотя и не слишком горячим любопытством. — Всё-таки это вы.

— Нет, — отвечала Холлис, принимая ключи, — не я.

После чего направилась к взятому напрокат чёрному «пассату», положила на пассажирское кресло коробку из «Синего муравья» и села за руль.

28.

Бродерман

Тито и Вьянка упаковали всю обстановку его комнаты в десять свёртков разной величины, завернули каждый в два чёрных мусорных мешка и заклеили толстой чёрной изолентой. Остались только матрас, гладильная доска, длинноногий стул с Канал-стрит и старая железная вешалка. Согласно уговору, Вьянка брала себе стул и доску. Матрас, накопивший достаточно чешуек эпидермиса и волосков для анализа ДНК, кузина запечатала в два чёрных целлофановых пакета ещё до того, как пропылесосить комнату; его ожидала прямая дорога на свалку. Достаточно было присесть на матрас, как мешки начинали тихонько шуршать; а ведь Тито предстояло провести на нём целую ночь.

Мужчина ещё раз притронулся к «Нано», подвешенному на шею, и про себя порадовался тому, что его музыка с ним.

— Chainik-то мы убрали, — спохватился Тито. — Теперь и чая не попить.

— Не хочу вытирать всё снова, — нахмурилась кузина.

— А Карлито называл меня и Алехандро словом «chainiki», — сказал ей мужчина. — Оно означает человека невежественного, но готового учиться. Ты знала?

— Нет. — В белой бумажной сеточке Вьянка была похожа на невероятно прелестное и очень опасное дитя. — Я думала, в них только чай заваривают.

— Так выражаются в России, это жаргон хакеров.

— Тебе никогда не казалось, что ты забываешь русский язык? — спросила она по-английски.

Прежде чем он успел ответить, кто-то тихонько постучал в дверь, как полагалось по протоколу. Вьянка легко поднялась с матраса с особой, какой-то змеиной грацией.

— Бродерман, — сообщила она, отстучав полагающийся ответ, и открыла дверь.

Hola, viejo. — Вошедший кивнул Тито и снял с головы чёрную вязаную повязку, гревшую голову вместо тёплых наушников.

Его волосы стояли сплошной вертикальной копной с интересным тёмно-рыжим оттенком — следом работы перекиси водорода. Как говорила Хуана, в этом мужчине кубинская кровь прежде слилась с африканской, а потом уже к ним подмешалась китайская. В последнее время Бродерман ещё усиливал это впечатление, к собственной выгоде и на пользу своим родным. С точки зрения расы, он был амбивалентен — самый настоящий хамелеон. Его испанская речь свободно скользила между кубинской, сальвадорской и «чиланго[99]»-версиями, а когда он принимался трещать на языке чернокожих американцев, Тито не мог разобрать ни слова. Бродерман был заметно выше него, отличался худощавостью и вытянутым лицом, а ещё — постоянной краснотой в глазных белках.

Llapepi, — кивнул он Вьянке, в шутку переставив буквы в испанском слове papilla (девушка-подросток).

Hola, Бродерман. Qué secuenta?

— Всё по-старому, — ответил гость, наклоняясь, чтобы поймать и стиснуть ладонь Тито. — А ты у нас герой дня.

— Не люблю ждать, — сказал Тито и встал, чтобы размять затекшие от беспокойства спину и руки.

Голая лампочка над головой, казалось, горела ярче прежнего; Вьянка и её успела начисто вытереть.

— Зато я видел вашу Систему, братишка. — Бродерман поднял руку с белым пакетом. — Карлито прислал тебе обувь.

На чёрных туфлях ещё сохранились фирменные сине-белые ярлычки «Адидас». Тито присел на корточки у запакованного в мешки матраса и снял старые ботинки. Потом натянул «Адидасы» поверх не очень плотных носок, оторвал ярлычки и, крепко натянув шнурки, завязал их. Поднялся на ноги, покачался, чтобы проверить, удобно ли.

— Модель GSG9, — сообщил Бродерман. — Разрабатывалась для спецподразделений германской полиции.

Тито расставил ноги на ширине плеч, убрал свой «Нано» под майку, набрал в грудь воздуха и сделал сальто назад, едва не задев носками голую лампочку на потолке. Он приземлился в трёх футах от места, где только что стоял, и ухмыльнулся Вьянке, но та и не подумала улыбнуться в ответ.

— Схожу, куплю еды, — сказала она. — Ты что будешь?

— Всё равно, — ответил Тито.

— А я, пожалуй, начну погрузку, — вызвался его кузен, легонько пнув носком ботинка груду чёрных мешков.

Вьянка передала ему свежую пару хлопчатобумажных перчаток.

— Помочь? — вызвался Тито.

— Не надо. — Бродерман натянул перчатку и погрозил кузену белым пальцем. — Повредишь себе что-нибудь, растянешь, а Карлито нам головы оторвёт.

— Он прав, — на полном серьёзе поддакнула Вьянка, надевая бейсболку вместо бумажной сеточки. — Так и доиграться можно. Ладно, давай сюда бумажник.

Тито повиновался.

Она достала два документа, оформленных на фамилию, которой чаще всего пользовались в их семье, — Геррера. Adios. А деньги и карточку на метро — оставила.

Тито посмотрел на кузена, потом на кузину — и опустился обратно на матрас.

29.

Под изоляцией

Лёжа в полном облачении на постели, затянутой гостиничным покрывалом, Милгрим думал о новой таблетке. Эзотерический эффект от «Райз» отдалённо напоминал впечатления от поедания исключительно горячего цыплёнка, жаренного в сычуаньском стиле с острым соусом.

И не просто горячего, а ещё и должным образом приправленного. Настолько, что посетителю приносят блюдце с ломтиками лимона, которые нужно высосать, чтобы немного смягчить последствия ожога. Как давно уже Милгриму не доставалось такой пищи. Он и забыл, когда получал от еды удовольствие. В последнее время мужчина свыкся с китайскими блюдами преувеличенно кантонского направления, вроде той безвкусной мешанины, которую принесли ему в прачечную на Лафайет-стрит, а сейчас вдруг отчётливо вспомнил то удивительное ощущение, когда запиваешь нешуточный ожог от пряностей чашкой холодной воды, и та заполняет рот целиком, но странным манером не касается кожи, как если бы всё внутри покрывала серебристая молекулярная мембрана китайской антиматерии, чудо-изоляция из волшебной сказки.

Вот и «Райз» вызывал похожее чувство, только роль холодной воды играло желание быть собой, или быть собой хотя бы в главном, или же просто быть, что на деле сложнее всего. Причём, если рецепт погрубее заставил бы выплюнуть воду, то после «Райз» её хотелось держать и держать во рту, наслаждаясь ощущением серебристой мембраны.

Не открывая глаз, Милгрим почувствовал, как Браун приблизился к незапертой двери между комнатами. И неожиданно услышал собственный голос:

— Любая нация зиждется на своих законах, которые не зависят от внешних условий. Человек, изменяющий принципам в зависимости от обстановки, лишён их вовсе. Нация, изменяющая собственным законам, не имеет их вовсе и по прошествии времени теряет своё лицо.

С этими словами он распахнул веки: разумеется, Браун стоял на пороге с полуразобранным пистолетом в руке. Вечерняя чистка, смазка и проверка оружия превратились для него в ритуал; так, по крайней мере, казалось Милгриму, который ни разу не видел, чтобы Браун стрелял в кого-нибудь.

— Что ты сказал?

— Неужели мы вправду настолько боимся террористов, что готовы своими руками разрушить основы общества, которые сделали Америку Америкой?

Милгрим слушал себя как бы со стороны, всё более проникаясь изумлением. Откуда брались эти мысли? Прежде они не мелькали в его сознании… Ну, может быть, и мелькали, но не в таких лаконичных, отточенных формулировках, против которых, пожалуй, нечего было возразить.

— Какого хре…

— Если да, значит, враг своего добился. Ведь в этом и заключалась его цель, его единственная задача — запугать нас, принудить отказаться от правовых норм. Отсюда и слово — «террорист». Страх перед угрозами заставляет нас подрывать свои же общественные устои.

Браун разинул рот. Потом закрыл его.

— А причиной тому давно известное заблуждение, которое внушает человеку нелепую веру в лотереи. С точки зрения статистки, почти никто и никогда не выигрывает по билетам. Вот и акции террора, с точки зрения статистики, явление практически не существующее.

Милгрим ещё не видел, чтобы у Брауна было такое лицо. Мучитель молча кинул на покрывало упаковку с лекарством.

— Доброй ночи, — отстранённо пожелал ему пленник, по-прежнему окутанный непроницаемой серебристой мембраной.

Браун без слов повернулся и медленно ушёл к себе, сжимая полуразобранный пистолет.

А Милгрим выбросил правую руку к потолку, вытянув указательный палец и согнув большой; сделал вид, будто стреляет; затем опустил воображаемое оружие обратно. Он даже не знал, что и думать о своей ситуации.

30.

След

Коробка со шлемом от «Синего муравья» покоилась на соседнем сидении. Журналистка ехала в Малибу. Над Беверли-Хиллс ярко светило солнце, однако пока машина добиралась до моря, небо затянулось солёными тучами и стало похоже на черно-белый снимок.

Гостиничный завтрак, нечеловечески полезный для здоровья, требовалось чем-то дополнить, и Холлис заглянула в «Гладстон», где, положив коробку со шлемом на массивную деревянную скамейку напротив, подкрепилась супом-пюре из моллюсков и большой «Колой». Резкий, пульсирующий свет на побережье напоминал головную боль.

В последнее время кое-что изменилось, размышляла про себя Холлис. Теперь она выполняет заказ «Нода», и любые затраты будут полностью покрыты. Такой взгляд на вещи её устраивал; всё лучше, нежели видеть себя наёмницей Бигенда или «Синего муравья». В конце концов, формально положение журналистки осталось прежним: согласно договору, она на вольной контрактной основе обязалась написать для «Нода» статью о локативном искусстве, состоящую из нескольких тысяч слов. С такой ситуацией можно примириться. Что же касается версии Бигенда, тут всё гораздо туманнее. Пиратские лодки, морские команды ЦРУ, грузовое судоходство, оборот оружия массового поражения и охота за ним, связь между Бобби Чомбо и контейнером — журналистка не знала, во что и верить.

Расплачиваясь, она вспомнила про деньги Джимми: конверт остался в номере «Мондриан», в маленьком сейфе под кодовым словом «КАРЛАЙЛ». Как с ними поступить? Инчмейл обещал удостовериться, что купюры не фальшивые. Надо бы заставить его сдержать слово, а потом уже действовать по обстоятельствам.

Мысль о новой встрече, как всегда, породила двойственное чувство. Газетчики часто трубили о том, что они с Регом — пара, хотя это и не было правдой, по крайней мере, в обычном, плотском смысле слова, никаких пошлостей; и всё-таки связь существовала, связь очень глубокая, хотя и без примеси секса. Они рука об руку создавали «Кёфью», стали двумя проводами, по которым бежало электричество музыки, а Джимми и Хайди всеми силами скрепляли группу, сколько могли. Обыкновенно бывшая певица благодарила силы, управлявшие людскими судьбами, за то, что в жизни Инчмейла возникла божественная Анжелина из Аргентины — и унесла его, по большому счёту, прочь из жизни Холлис. Так вышло лучше для всех, но скольких усилий ей стоило растолковать это всем, кроме самого Рега! И только Инчмейл, всегда подозревавший, что его самобытная личность излучает чересчур сильный радиационный фон, согласился — правда, как-то слишком быстро.

Вернувшись к машине, Холлис поставила коробку на крышку багажника, достала шлем и, немного повозившись с незнакомой системой управления, надела его на голову. Интересно, не баловался ли кто-нибудь поблизости локативным творчеством?…

В тот же миг болезненное зарево солёных металлических небес перестало резать глаза: над журналисткой выросла рука Статуи Свободы, держащая факел высотой с трёхэтажный дом. Прилизанное, словно из мультика, запястье торчало прямо из песка Малибу, ладонь могла бы накрыть баскетбольную площадку. Рука превосходила свой прототип размерами, она бесстыдно копировала его — и вместе с тем ухитрялась навевать скорее унылое, нежели смехотворное впечатление. Вот, значит, как оно будет в новой, локативной реальности Альберто? Неужто мир без подписей и ярлыков мало-помалу наводнят виртуальные изображения, столь же прекрасные, уродливые, пошлые, как и всё, чем уже сейчас полнится сеть? А разве есть повод ожидать, что человечество переменится к лучшему или к худшему?

Рука Свободы и факел смотрелись, будто отлитые из бежевых контейнеров «Тапперуэр» [102]. Вспомнилось, как Альберто рассказывал о своих трудах по поиску нужных скинов и текстур. Перед глазами встали ацтекские принцессы в микроскопических юбочках, нарисованные на его «фольксвагене». Любопытно, где расположен источник Wi-Fi для этого представления?

Журналистка сняла виртуальный шлем и спрятала в коробку.

На обратном пути, глядя, как солнце исподволь пробивает себе дорогу сквозь тучи, она решила найти фабрику Бобби, хотя бы ради того, чтобы лишний раз присмотреться. Особых сложностей не предвиделось. Тело Холлис, как постепенно выяснялось, прекрасно ориентировалось в Лос-Анджелесе само, без помощи разума.

Некоторое время спустя она уже ехала по Ромейн-стрит, ища ту развилку, на которую в прошлый раз вырулил Альберто. Наконец показались знакомые стены, окрашенные в цвет мела. Едва повернув, Холлис увидела, как отъехало нечто крупное и ещё более белоснежное. Она притормозила и подалась к обочине. Длинный ослепительный грузовик развернулся, вильнул направо и скрылся за угол. Даже и не разбираясь в подобного рода машинах, журналистка могла предположить, что в нём (хотя заднюю часть и не стали превращать в отдельный трейлер) разместилась бы обстановка дома с двумя спальнями. Сверкающий, белый, без опознавательных знаков… И вот он исчез.

— Чёрт, — ругнулась она, останавливаясь на том же месте, где останавливался Корралес.

Вот и железная дверь зеленого цвета, через которую они в прошлый раз входили. Но почему на неё упала диагональная тень? Солнце стояло в зените, и темнота могла означать лишь одно: створка открыта, причём дюйма на три, а то и больше. Холлис впервые увидела белые с горизонтальным рифлением двери погрузочной площадки. Подгоняйте грузовик, люди добрые, и забирайте, что пожелаете.

Журналистка открыла багажник, спрятала туда свой пауэрбук и коробку, захлопнула его, достала сумочку, нажала на пульт, чтобы закрыть машину, и, распрямив плечи, направилась к зелёной двери. Та, как и показалось на расстоянии, была на несколько дюймов отворена. Холлис чуть наклонила голову и прищурилась поверх солнцезащитных очков, тщетно вглядываясь в темноту проёма.

Затем, порывшись в сумочке, обнаружила на дне маленький светодиодный фонарик на кольце с ключами (один из них открывал коммерческий почтовый ящик, которым она уже не владела, другой имел отношение к автомобилю, который ей больше не принадлежал). Журналистка сжала плоский фонарик большим и указательным пальцами: против ожидания, батарейка ещё работала.

Чувствуя себя довольно глупо, Холлис постучала по крашеному металлу. Костяшки пальцев больно заныли. Тяжёлая створка не шелохнулась.

— Бобби? Привет. Это я, Холлис Генри. Бобби…

Она приложила к двери свободную ладонь и надавила. Створка поехала гладко, но очень медленно. Не расставаясь с фонариком, журналистка левой рукой сняла солнцезащитные очки и шагнула в темноту.

Помощи от маленькой лампочки было немного, поэтому Холлис отключила её и замерла, чтобы дать глазам освоиться. Вскоре где-то впереди проявились тусклые пятнышки и слабые лучи — должно быть, просветы в закрашенных окнах.

— Бобби? Это Холлис. Ты где?

Журналистка попробовала снова включить фонарик, в этот раз направив его на пол. В неожиданно ярком круге света возник отрезок белой порошковой линии, чуть смазанный отпечатком остроносой мужской кеды.

— Эй! Это я, Нэнси Дрю[103]. Бобби? Ты здесь?

Холлис медленно повела лучом от запястья и с трудом разглядела панель переключателей. Подойдя к стене, нажала один из них. За спиной тут же вспыхнуло несколько галогенных светильников.

Вид бетонного пола, просторного, как пустыня, изрезанного координатной сеткой GPS, уже не удивлял. Правда, разметка местами смазалась, точно мел на доске, а компьютеры и столы со стульями кто-то вынес. Холлис осторожно двинулась вперёд, стараясь не задевать порошковые линии. Вокруг белело множество самых разных следов. Лишь некоторые из них принадлежали Бобби — ну, или человеку в такой же нелепой обуви, что казалось маловероятным. Кое-где желтели сожжённые до фильтров, раздавленные по бетону окурки. Даже не наклоняясь, журналистка знала, что это «Мальборо».

Она подняла глаза к освещённому потолку, обвела взглядом пол с отпечатками подошв и окурками и подытожила, вспомнив одно из выражений Инчмейла:

— Похоже, Бобби ударился в бега.

Кто-то убрал оранжевую ленту, ограждавшую кальмара Арчи.

Холлис вышла на улицу, постаравшись не коснуться приотворенной зеленой двери. Достала из машины пауербук и, пока тот выполнял загрузку, вынула из коробки шлем «Синего муравья». Захлопнула багажник и возвратилась в здание с компьютером под мышкой и виртуальным головным убором в левой руке. Открыла пауэрбук, чтобы удостовериться… Так и есть, беспроводная сеть 72fofH00av исчезла заодно с Бобби. Снова сунув лэптоп под мышку, журналистка немного повозилась со шлемом, подключила его и надела на голову.

Арчи бесследно пропал.

Зато грузовой контейнер был на месте. Внутри, под каркасом, что-то мерцало…

Холлис шагнула вперёд, и видение растаяло в воздухе.

За спиной раздалась негромкая отрывистая речь, слова звучали не по-английски. Журналистка дёрнулась, чтобы убежать, потом опомнилась и для начала сняла виртуальный шлем.

В дверном проёме, озарённые ярким солнцем, стояли женщина и мужчина. Оба невысокого роста.

Hola[104], — сказал пришелец с широкой шваброй.

— Здравствуйте. — Холлис двинулась навстречу незнакомцам. — Хорошо, что пришли. Я как раз ухожу. Видите, какой тут оставили беспорядок. — Она неопределённо помахала рукой со шлемом.

Мужчина что-то произнёс по-испански — мягко, но с вопросительной интонацией. Журналистка боком протиснулась мимо, бросила: «До свидания» и, не оглядываясь, ушла.

За взятым напрокат «пассатом» стоял видавший виды серебристо-серый микроавтобус «Эконолайн».

Холлис на ходу нажала пульт, чтобы открыть машину; скорее за руль, виртуальный шлем на сидение, пауэрбук на пол, ключ в зажигание. В зеркале отразились помятые задние двери «Эконолайна». Автомобиль сорвался с места и спустя мгновение вихрем помчался вдоль по Ромейн-стрит.

31.

Puro

Бродерман отнёс черные мешки вниз и погрузил в фургон; за ними последовали стул и гладильная доска, предназначенные для Вьянки. Вскоре кузина вернулась и принесла для всех мясо «по-восточному», с рисом, луком и соевым соусом. Троица подкрепилась, усевшись в ряд на завёрнутой в пакеты подстилке и почти не переговариваясь, а потом Бродерман и Вьянка ушли.

Тито остался один, если не считать матраса, болгарского пистолета под ним, зубной пасты и щётки, одежды, в которой он обычно ходил на встречи со стариком, и железной вешалки, где она висела; да ещё, пожалуй, двух проволочных плечиков, бумажника, телефона, перчаток из белого хлопка на руках и трёх запасных пар носок — их можно будет сунуть за пояс свободных чёрных джинсов.

Комната стала как будто просторнее и казалась чужой. Утешали только неизменные следы известковых окаменелостей на фанерных щитах высокого потолка. Чистя зубы над раковиной, Тито решил спать прямо в джинсах и футболке. Стоило выключить свет, как наступила непроглядная тьма, совершенно поглотившая размеры пространства. Мужчине пришлось подняться и снова зажечь лампочку. Потом он под громкий скрип целлофана улёгся на упакованную подстилку и закрыл глаза парой новых чёрных носок, от которых пахло свежей шерстью.

Тут раздался условный, до боли знакомый стук Алехандро. Тито убрал с лица носки, скатился с матраса, несколько раз негромко ударил в дверь, дождался ответа и впустил гостя. Кузен застыл на пороге, держа в руке ключи, слегка благоухая алкоголем и глядя мимо Тито на комнату, лишённую последней обстановки.

— Похоже на камеру, — заявил Алехандро.

— Ты всегда так говоришь.

— Причём на пустую, — добавил он, входя и запирая за собой дверь. — Я тут был у дядей. Должен проинструктировать тебя насчёт завтра. Но только я скажу больше, чем велено. — Вошедший осклабился, и Тито невольно задался вопросом: сколько же он выпил? — Вот так вот, придётся тебе меня услышать.

— Я всегда слушаю.

— Нет, слышать — это другое. Подай мне вон те носки.

Тито протянул ему пару новых носок; кузен разделил их и надел на руки.

— Сейчас кое-что покажу.

Защищёнными ладонями он ухватился за стойку вешалки, подпёр её ботинком, чтобы не укатилась, и сильно наклонил.

— Загляни под низ.

Тито нагнулся, посмотрел под витиевато украшенное основание и увидел что-то маленькое, синего цвета, приклеенное изолентой.

— Что это?

— С ногами поосторожнее, — предупредил кузен, опуская вешалку обратно.

— Но что это?

— Устройство для перехвата исходящего и входящего трафика твоего мобильного. Сообщения. На волапюке. При этом неважно, какой у тебя номер. Каждый раз, когда ты получал инструкции доставить айпод своему старику, они были в курсе.

Алехандро глупо ухмыльнулся, почти как в детстве.

— Кто? Кто — они?

— Враги старика.

Тито припомнил их прошлые разговоры.

— А он из правительства? ЦРУ?

— Когда-то был офицером контрразведки. Теперь, по словам Карлито, стал предателем, повёл нечестную игру. И сошёл с ума.

— Сошёл с ума?

— Ну, это к делу не относится. По воле Карлито и иже с ним наша семья ввязалась в эту операцию. Ты тоже ввязался. Но теперь хотя бы знаешь правду. Ты не был в курсе насчёт жучка, — Алехандро кивнул на вешалку, — а дяди были. Вся семья наблюдала за тем, как его устанавливали и как недавно приходили менять батарейку.

— Но вам известно, кто это сделал?

— Как тебе сказать. — Кузен подошёл к стене и облокотился на край раковины. — В некоторых случаях, чем ближе подбираешься к правде, тем больше усложняется дело. Ты замечал когда-нибудь, что мужчина в баре готов разъяснить любую, самую тёмную тайну человечества? Достаточно трёх стаканов. Кто убил Кеннеди? Три стакана. Ради чего Америка на самом деле сунулась в Ирак? Три стакана. Так вот, эти трёхстаканные ответы никогда не содержат правды. Она чересчур глубока, братишка, и неуловима, и ускользает сквозь тонкие щели, словно шарики ртути, с которыми мы забавлялись в детстве.

— Расскажи.

Алехандро поднял обе руки, и чёрные носки превратились в персонажей кукольного театра.

— Я старик, и я когда-то хранил секреты здешнего правительства, — пропищал он за левый носок. — А сейчас терпеть не могу политиков, особенно некоторых шишек, за кем, по моему разумению, числятся кое-какие грешки. Может, я и помешанный, чокнутый, но ужасно умный. У меня есть друзья с похожими целями и наклонностями. Пожалуй, не такие сумасшедшие и, пожалуй, им даже есть что терять. С их помощью я выуживаю тайны, а потом замышляю…

— Скажи, а эта штука нас не слышит?

— Нет.

— Почему ты так уверен?

— Карлито просил одного приятеля разобраться. Ты же видел, там нет ни единого провода. Такие игрушки — вне закона, их разрешается иметь только правительственным службам.

— Значит, правительство?

— Контрактники, — пропищал Алехандро за правый носок. — Мы просто контрактники. В наше время всё так и делается. Мы работаем на правительство, это правда. Разве что… — Импровизированная чёрная марионетка приблизилась к лицу Тито и скривила «рот» в выразительной гримасе. — …так бывает не всегда. — Кукловод заставил носки поклониться друг дружке и опустил руки. — Похоже, заказчик и впрямь из правительства, однако ещё не факт, что он действует в его интересах. Контрактникам не обязательно знать подробности, да и не каждому этого захочется, правильно? В некоторых случаях удобнее всего вообще ничего не знать. Ясно теперь?

— Нет, — ответил Тито.

— Если вдаваться в детали, боюсь, я сочиню целую историю. Основанную, по большей части, на словах Карлито и прочих. Ладно, вот несколько неоспоримых истин. Завтра ты встречаешься с человеком на цокольном этаже «Прада», в отделе мужской обуви. Получаешь от него айпод и кое-какие наставления. К тому времени тебе уже придёт сообщение — на волапюке, на эту квартиру, — о том, как передать вещицу старику в час пополудни на фермерском рынке на Юнион-скуэр. Получив послание, немедленно уходи отсюда. После того, как тебе вручат айпод, нигде особенно не задерживайся, броди по улицам до часа дня. Родные, конечно, будут поблизости.

— Обычно айподы оставляли в почтовых ящиках, — заметил Тито.

— Только не в этот раз. Ты сможешь узнать этого человека позже. Делай, как он скажет. Всё в точности. Они со стариком заодно.

— А контрактники, они что же, постараются отнять айпод?

— По дороге тебя никто не станет на тебя охотиться. Прежде всего им нужен старик. Хотя, айпод им тоже не помешает, поэтому, как только старик появится в поле зрения, они сделают всё возможное, чтобы тебя схватить.

— А ты в курсе, какую я получил инструкцию?

— Да.

— Можешь объяснить, зачем это надо?

— Сдаётся мне, — произнёс Алехандро, подняв руку и заглядывая в несуществующие глаза чёрного носка-марионетки, — как будто старик или те, кто посылает ему айподы, решили накормить кого-то чистым puro.

Тито кивнул. Этим словом — puro — в их семье обозначали самую изощрённую и безоглядную ложь.

32.

«Мистер Зиппи»

Ожидая, пока Альберто заглянет к «Мистеру Зиппи», в блаженный оазис покоя и взаимоуважения, расположенный в круглосуточном магазине у заправки «Арко» на углу Одиннадцатой и Блэн, Холлис угостилась зажаренным бараньим ребрышком и картошкой за доллар пятьдесят девять; бумажная тарелка стояла прямо на багажнике «пассата».

У «Мистера Зиппи» вас никогда не побеспокоят. Памятуя об этом ещё с прошлого приезда в Лос-Анджелес, журналистка нарочно заглянула сюда. Приютившееся среди ларьков у автострады заведение было рассчитано на вкусы самой разномастной публики. Столовались тут и бездомные — из тех, кто пошустрее и способен раздобыть деньжат, и сексуальные труженики любого пола и вида, сутенёры, полисмены, наркоторговцы, служащие, художники, музыканты, люди, затерявшиеся на этой земле и в жизни, и всякий, кому позарез не хватало отличной поджаренной картошки. Посетители ели стоя — разумеется, те, у кого был автомобиль, чтобы разместить бумажную тарелку. Остальные сидели попросту на обочине. Обедая здесь, Холлис нередко думала, что Организация Объединенных Наций напрасно пренебрегает исследованиями примиряющей силы жареного картофеля.

Всё-таки тут было как-то спокойнее. Возможно, кто-нибудь проследил за непрошеной гостьей от самого здания обезлюдевшей фабрики Бобби Чомбо (Холлис не хотела этому верить, хотя чутьё говорило: такое вполне вероятно). Одна только мысль о погоне заставила нервы между лопатками свернуться тугим узлом, но «Мистер Зиппи» помог им расслабиться.

Ближайший автомобиль оттенка слоновой кости смутно напоминал пропорциями «майбах». Приехавшие на нём молодые люди в просторных балахонах с капюшонами и затейливых тёмных очках почему-то не ели, а вместо этого хмуро возились с оттюнингованными колпаками на колесах. Один из парней сидел за рулём, а другой стоял и рассматривал левый передний колпак, разделённый напополам зловеще мерцающим рядом из разноцветных светодиодных лампочек. Интересно, кто эти люди — хозяева автомобиля или техническая обслуга? Обед у «Мистера Зиппи» редко обходился без вопросов подобного сорта — о ролях и профессиях незнакомцев и так далее. Особенно в предрассветное время — именно в эти часы участники «Кёфью», засидевшись в студии, заглядывали сюда перекусить. Инчмейлу здесь нравилось.

И вот мимо сказочных колпаков проплыл классический «фольксваген»-жук, покрытый глазурью из томнооких ацтекских принцесс и квази-фаллических вулканов, с Альберто за рулём. Водитель припарковался чуть поодаль и подошёл к журналистке, когда она доедала картошку.

— Он исчез, — пожаловался Альберто и, с недоверием оглядев местную братию, спросил: — Моя машина не пострадает?

— Знаю, что исчез, — ответила Холлис. — Это я тебе рассказала. А машину твою никто не тронет, мы же у «Мистера Зиппи».

— Ты уверена?

— Всё будет нормально. Где Бобби?

— Пропал.

— Ты был у него?

— После того, что ты сообщила? Нет. Но все электронные письма возвращаются назад. И работа стёрта. По крайней мере, на сервере, которым он пользуется.

— И кальмар?

— Вообще всё. Два моих неоконченных представления. Шарон Тейт[105]

— Даже знать не хочу.

Корралес нахмурился.

— Прости, Альберто. Нервы ни к чёрту. Думаешь, каково мне было приехать, а там — ни души? Между прочим, Бобби когда-нибудь нанимал уборщиков?

— Уборщиков?

— Ну, парочку испанцев? Среднего возраста, невысоких?

— Вообще-то, когда я тебя привёл, по его понятиям, там было чисто. Бобби никого не впускал, тем более для уборки, он просто накапливал мусор. В последний раз ему пришлось переехать, когда соседи заподозрили, что наш нелюдимый приятель тайно держит лабораторию по производству наркоты. Он же почти не выходит…

— А где он спал?

— Там и спал.

— Где именно?

— В мешке с подушкой, и постоянно менял квадраты. Каждую ночь.

— У него, случаем, не было такого большого белого грузовика?

— Ни разу не видел Бобби за рулём.

— И что, он всегда работал в одиночестве?

— Нет. Иногда приводил кого-нибудь, если сроки поджимали.

— Ты знаешь хоть одного?

— Нет.

Холлис разглядывала жирные разводы на бумажной тарелке и думала, что, если бы хорошо знать греческий, можно было бы придумать название для прорицателя, гадающего на грязных тарелках из-под жареной картошки. Правда, слово получилось бы слишком длинное… Она посмотрела на машину цвета слоновой кости со световыми диодами на колпаках.

— Что у них, дисплей сломался?

— Изображение не идёт, когда колёса не крутятся. Система распознаёт положение колеса и зажигает нужные лампочки, огоньки накладываются друг на друга и создают изображение.

— Любопытно, для «майбаха» тоже такие выпускают?

— Что такое «майбах»?

— Автомобиль. Скажи, Бобби когда-нибудь упоминал грузовые контейнеры?

— Нет. А что?

— Даже в связи с чужими работами?

— Бобби никогда не обсуждал чужие работы. Вот рекламные заказы, вроде японского кальмара, это пожалуйста.

— Можешь назвать хоть одну причину, чтобы ему вот так испариться?

Альберто внимательно посмотрел на неё.

— Ну, разве только ты сама его спугнула.

— Я что, настолько страшная?

— По мне, так нет. Но Бобби есть Бобби. Лично меня волнует и даже убивает другое. Не считая угробленной работы, конечно. Никак не умещается в голове, что он так стремительно решился на переезд. В прошлый раз это заняло целых три дня. Чомбо нанял тогда какого-то ширялу на почтовом фургоне. Кончилось тем, что я пришёл и помог всё устроить.

— Трудно сказать, что меня больше всего тревожит, — произнесла Холлис, — но что-то такое есть…

Парни в балахонах с капюшонами по-прежнему колдовали над колпаками, напсутив на себя вид технарей из НАСА перед запуском ракеты.

— А ты что, не перекусишь?

Альберто покосился на бензозаправку и ночной магазин.

— Я не голоден.

— Зря, не попробуешь клёвой картошечки.

33.

Второе «он»

Одетый в плащ с облегающим голову капюшоном из гостиничных одеял, Браун указал куда-то вдаль, за холмистую бежевую равнину, увесистым деревянным посохом, по всей длине которого тянулся традиционный узор изчёрных следов от сигарет.

— Вон там.

Милгрим прищурился в указанном направлении. Собственно, туда они оба и ехали вот уже долгое время. Безликий окоём разнообразили только странные сооружения из брёвен, похожие на виселицы.

— Ничего не вижу.

Милгрим готовился получить удар за непослушание, однако Браун лишь повернулся, не опуская палки, положил свободную руку ему на плечо и мягко сказал:

— Просто она за горизонтом.

— Что — «она»? — спросил его спутник.

В бездонном небе, словно написанном кистью обкуренного Тёрнера[106], за тучами, словно в жерле вулкана, что-то мрачно мерцало, суля породить неисчислимые, ужасные смерчи.

— Крепость великого Балдуина, — провозгласил Браун, склонившись к Милгриму. — Графа Фландрии, Императора Константинопольского, сюзерена всех крестоносцев, какие княжат на землях Восточной Империи.

— Но ведь Балдуин умер, — возразил ему пленник и тут же втянул голову в плечи.

— Неправда, — ответил Браун по-прежнему ласковым тоном, протягивая посох вдаль. — Там высится оплот его. Как же ты до сих пор не видишь?

— Он мёртв, — настаивал Милгрим. — Но среди бедноты ходит миф о Спящем Императоре, и, возможно, явился какой-нибудь самозванец, лже-Болудин.

— Да вот же! — Браун опустил тяжёлую палку и крепче сжал ему плечо. — Вот он, истинный и единственный!

Тут Милгрим заметил, что не только плащ и капюшон его спутника, но и сама равнина состояла из бежевой одеяльной пены. Или была лишь укрыта ею, поскольку босые ноги ощущали под тонкой тканью песчаную дюну.

— Вот, вот, — повторял Браун, тряся переводчика за плечи. — Пришло! — и совал ему в лицо свой «Блэкберри».

— Карандаш. — Садясь на краю постели, Милгрим опять услышал себя со стороны. Кромка гостиничных занавесок словно потрескалась от дневного света. — Бумагу. Который час?

— Десять пятнадцать.

Мужчина завладел КПК и узкими глазами уставился на экран, тщетно пытаясь перекрутить текст. Сообщение, о чём бы в нём ни говорилось, было кратким.

— Карандаш. Бумагу.

Браун протянул ему лист почтовой бумаги «Нью-Йоркера» и четырёхдюймовый карандашный огрызок жёлтого цвета, который всегда держал наготове: Милгрим настаивал на том, чтобы иметь возможность стирать неудачные варианты.

— Теперь оставь меня одного.

Браун издал неразборчивый приглушённый звук — не то разозлился, не то выражал разочарование.

— Я сделаю свою работу лучше, если ты пойдёшь к себе, — произнёс Милгрим, выдержав его взгляд. — Мне нужно сосредоточиться. Это тебе не адаптированный французский текст из учебника. Тут речевые идиомы в чистом виде.

Он по глазам увидел, что собеседник ни сном ни духом не понимает, о чём разговор, и внутренне возликовал.

Браун постоял немного, потом развернулся и вышел из комнаты.

Милгрим ещё раз перемотал сообщение к началу и взялся за работу, выводя заглавные печатные буквы на бумаге с эмблемой «Нью-Йоркера».

СЕГОДНЯ В ЧАС НА

Он задумался.

ЮНИОН-СКУЭР СЕЛЬХОЗ…

Ластик почти истёрся. Милгрим уничтожил последнее слово, царапая лист металлическим ободком.

ЮНИОН-СКУЭР ОВОЩНОЙ ФЕРМЕРСКИЙ РЫНОК

СЕМНАДЦАТАЯ УЛИЦА ДОСТАВИТЬ ОБЫЧНОМУ КЛИЕНТУ

Всё казалось очень и очень просто.

Да так оно и было на самом деле, однако Браун так ждал этой записки, ждал, когда НУ получит её у себя на квартире, на экран очередного сотового, обречённого тут же на выброс и замену, там, где маленький любопытный жучок в основании вешалки уловил бы каждое слово. Браун томился ожиданием с тех самых пор, как обзавёлся Милгримом. Предполагалось, что предыдущие сообщения были получены где-нибудь ещё, когда НУ обретался снаружи, курсируя вдоль по Южному Манхеттену.

Милгрим понятия не имел, откуда у Брауна взялось представление об этих предыдущих посланиях — взялось, и всё тут. К тому же, было ясно как день, что его занимает даже не мифический НУ и не предмет доставки, а сам «обычный клиент». Второе «он» во всех телефонных переговорах. Тот, кого иногда величали «субъектом». Милгрим не сомневался: его заточитель спит и видит, как бы захватить этого самого Субъекта, а НУ в его глазах — всего лишь Упроститель, не более. Как-то раз, держа постоянную связь со своими невидимыми помощниками, Браун устроил настоящие гонки на Вашингтон-скуэр, но, к своему разочарованию, обнаружил, что Субъект бесследно растворился, а НУ, похожий на маленького чёрного ворона, прогулочным шагом удаляется по Бродвею, перебирая тонкими ножками по рваному покрывалу потемневшего снега. Милгрим наблюдал это своими глазами через окно серого, пропахшего сигарами «Форда Таурус», укрывшись за боевым нейлоновым плечом водителя.

А сейчас переводчик поднялся, разминая затекшие бёдра, заметил расстёгнутую ширинку, застегнул её, потёр глаза и всухомятку принял утреннюю дозу «Райз». Как хорошо: и Браун уже не помешает. Милгрим взглянул сверху вниз на «Блэкберри» на прикроватном столике, рядом с готовым текстом.

Прерванный сон вернулся. Опять эти полувиселицы — полунепонятно что. Они ведь из мира Босха, кажется? Орудия пыток, подпорки для разобранных исполинских органов?

Милгрим взял в руки почтовую бумагу и «Блэкберри» и подошёл к двери, разделяющей комнаты; та, как обычно, была открыта.

— Юнион-скуэр, — сказал он.

— Когда?

Милгрим улыбнулся.

— Сегодня. В час.

Браун тут же вырос перед ним, отобрал электронную записную книжку и лист.

— Это здесь так написано? И что, всё?

— Да, — подтвердил переводчик. — А меня — снова в прачечную?

Собеседник пронзил его взглядом. Раньше пленник не задавал подобных вопросов. Лучше усваивал уроки.

— Со мной пойдёшь. Может, надо будет что-то перевести вживую.

— Думаете, они говорят на волапюке?

По-русски они говорят, — процедил Браун. — На кубинском китайском. И старик тоже. — Он отвернулся.

Милгрим отправился в душ и включил холодную воду. «Райз» пошёл сегодня не очень гладко. Мужчина посмотрел в зеркало. Не мешало бы подстричься.

Выпив стакан воды, он подумал: наступит ли время, когда можно будет глядеться в отражающие поверхности не только для того, чтобы не запустить свою внешность? В какой-то момент пленник попросту отказался видеть в них себя.

За стенкой Браун кого-то вздрючивал и давал указания по телефону. Милгрим подставил запястья под холодные струи до тех пор, покуда не заломило мышцы. Потом закрыл воду и вытер полотенцем руки. Прижался к мокрой ткани лицом, воображая, как много незнакомых людей проделывали здесь до него то же самое.

— Да не надо мне больше! — донеслось из-за стенки. — Пусть будет меньше, но лучше. Заруби на носу, это не ваши грязные арабы. И здесь тебе не там. Это же операторы, обученные с нуля. Ты его уже упустил на чёртовой Канал-стрит. Если упустишь на Юнион-скуэр, тогда я не знаю, что сделаю. Понял? Не знаю, что сделаю.

Милгрим тоже не хотел бы этого знать, по крайней мере, в том угрожающем смысле, какой прозвучал в последних словах, однако сама ситуация возбудила его любопытство. Что за кубинский китайский? Что за нелегальные упростители, которые изъясняются на русском языке, а переписываются на волапюке, ютятся на безоконных чердаках на окраине Чайнатаун, носят “A.P.C.” и умеют играть на клавишных? К тому же, не грязные арабы, поскольку здесь нам не там?

Каждый раз, когда Милгрима одолевали сомнения, а желания расслабиться и насладиться мыслительным процессом не возникало, мужчина принимался бриться — если, конечно, условия позволяли, как, например, сегодня.

Операторы. Обученные с нуля.

Старик. Это он — Субъект.

Милгрим повесил полотенце на шею, бросил мочалку в раковину и включил горячую воду.

34.

Страна призраков

— «Эзейза», — произнёс Инчмейл.

— Это что?

— Аэропорт. Международный терминал Б.

Холлис позвонила ему на сотовый, прямо в Буэнос-Айрес. Какая разница, во что обойдётся подобная беседа.

— Когда прилетаешь, послезавтра?

— Нет, на день позже. До Нью-Йорка лететь далеко, но это же почти всё время на север. Даже странно: такой долгий путь, а часовые пояса не меняются. Я тут обедаю с другом, ужинать буду с кем-то из «Боллардов», а с утра вылетаю к тебе.

— Рег, я, кажется, влипла в историю с этим «Нодом».

— А мы тебе что говорили? Моя благоверная насквозь видит твоего нового дружка Бигенда. С той самой минуты, как ты назвала его имя, она без передышки ругается последними словами, одно хуже другого. Сегодня утром немножко оттаяла, сказала просто: «грязная свинья». Или наоборот, рассвирипела?

— Положа руку на сердце, сам он не показался мне таким уж мерзким, разве что машина безвкусная. Меня смущает другое — бешеные деньги, которыми заправляет Бигенд. Даже не знаю… Как будто встретила младенца-великана с чудовищно развитым интеллектом. Что-то в этом роде.

— Анжелина говорит, он ни перед чем не остановится, лишь бы утолить своё любопытство.

— Пожалуй. Только вот интересуют его такие вещи, которые мне не по вкусу. Чувствуется, Бигенд затевает какую-то игру, и она мне тоже не нравится.

— «Что-то в этом роде», «чувствуется»… Ты сделалась такой скрытницей.

— Знаю, — ответила Холлис и вдруг замерла, даже на миг опустила трубку: она вдруг поняла причину своей тревоги. — Но мы же по телефону говорим, верно?

На том конце наступила полная тишина. То есть, тишина совершенная, настоящая, оцифрованная, без обычных фоновых помех, которые воспринимаются как должное при международных переговорах. Так человек, идущий по улице, не замечает неба.

— А, — протянул Инчмейл. — Ну да. Это я не учёл. Порой даже думаешь, с этим у нас всё хуже.

— Вот именно. И думаешь всё чаще.

— Хм. Тогда, значит, жду разговора с глазу на глаз. Я ещё не так силён в испанском, но вроде бы только что объявили мой рейс.

— Желаю хорошо долететь.

— Я тебе звякну из Нью-Йорка.

Холлис чертыхнулась и захлопнула телефон. Ей хотелось — и надо было — поведать Инчмейлу пиратскую историю Бигенда, рассказать о встрече с Бобби, об уехвашем белом грузовике и собственных ощущениях в связи с этими событиями. Рег непременно бы всё разложил по полочкам. Вряд ли что-нибудь прояснилось бы, просто сейчас не помешало бы обрести новую точку зрения. Инчмейл вообще отличался большой оригинальностью. Однако случилось нечто другое; Холлис вдруг ощутила, что пересекла некую черту, ступила на зыбкую почву.

Этот Бигенд со своим автомобилем, будто нарочно созданным для злодея из фильма про Джеймса Бонда; этот его недостроенный штаб управления под стать машине; эти бешеные деньги, это запредельное любопытство и вкрадчивые манеры, эта вечная готовность совать нос в чужие дела… Нет, история принимала опасный оборот, не иначе. Причём такой, какого Холлис и не представляла раньше. Если владелец «Нода» не врёт, он платит людям за сведения о секретных правительственных программах. «Война со страхом»[107], так её до сих пор называют? Чего-чего, а страху журналистка уже набралась с лихвой. Вот он, осколок ужаса, прямо в руке. Больше нельзя доверять своему телефону и паутине, протянувшейся от него по верхушкам жиденького подлеска из вышек сотовой связи, видных с любой магистрали, замаскированных при помощи нелепой искусственной листвы, кубистических папоротников и хвойных лап в стиле «Ар-Деко»; велика ли разница между этой, невидимой, сеткой и той, которую Бобби чертил у себя на полу неизвестно чем — то ли мукой, то ли мелом, спорами сибирской язвы, слабительным порошком для младенцев… Сплошь оцифрованная и прочее, телефонная паутина внимательно ловила каждое слово Холлис — а как же, ведь журналистка ухитрилась ввязаться в дела, в которые Бигенд любит совать свой нос. Бывают ситуации, когда подобные вещи становятся больше, чем реальностью.

Может, именно здесь и сейчас. Кто-то слушает. Или что-то.

Холлис подняла взгляд. Она стояла посреди кофейни «Старбакс», вокруг суетились посетители. Сравнительно мелкая рыбёшка из мира фотосессий, телевидения, музыки, компьютерных игр. В эту минуту никто из присутствующих не светился особым счастьем. Однако вряд ли кого-то из них зло коснулось вот так же явно, накрыв своей мрачной тенью.

35.

Guerreros

Упакованный в чёрное матрац с брошенными на середину ключами остался на полу, зубная щётка и паста — на краю раковины, а проволочные плечики — на старой железной вешалке, в основании которой скрывался жучок. Тито в последний раз затворил за собой дверь и вышел на улицу, в ослепительно яркий и свежий день; весеннее солнце вовсю пригревало, взявшись оттаивать зимние собачьи колбаски.

Дойдя до Бродвея, он купил бумажный стаканчик кофе и теперь на ходу потягивал черный напиток, позволив прогулочному ритму войти в Систему, а самому себе — сосредоточиться исключительно на дороге и на движении. С этой минуты и вплоть до окончания миссии для него не должно существовать ничего кроме пути вперёд; даже если придётся зачем-нибудь повернуть обратно или остановиться.

Дяди, научившие Тито Системе, сами учились у одного вьетнамца, из бывших солдат, прилетевшего из Парижа, чтобы коротать остаток дней в кубинской провинции Лас-Тунас. Ещё ребёнком их племянник видел этого человека на сельских семейных праздниках, но ни разу — в Гаване. И никогда с ним не говорил. Обычно вьетнамец носил свободную рубашку из чёрного хлопка, неприталенную и лишённую воротника, и банные сандалии из коричневого пластика, затёртые на деревенских дорогах до цвета уличной пыли. Покуда другие мужчины потягивали пиво и курили сигары, вьетнамец на глазах у Тито поднимался по бетонной стене высотой с двухэтажное здание, не имея другой опоры кроме совсем неглубоких, заполненных известью щелей между блоками. Странное это было воспоминание, и даже в детские годы Тито воспринимал увиденное как чудо, в самом обычном человеческом понимании. Дяди не аплодировали; они следили за ним в гробовой тишине, выпуская изо рта голубые струйки сигарного дыма. А ловкий вьетнамец, подобно тем лёгким струйкам, стремительно поднимался в вечерних сумерках всё выше и выше, не просто перемещаясь, но как бы крадучись, врастая в стену и беспрерывно меняя своё положение.

Тито, когда настала его пора, схватывал уроки родичей на лету. К тому времени, как семья покинула Кубу, его Система была настолько сильна, что дяди остались весьма довольны.

В то же время, пока он учился у них, тётка Хуана разъясняла племяннику пути guerreros: Элеггуа, Огун, Ошоси и Осун. Если Элеггуа открывает любую дорогу, то Огун расчищает её своим мачете, недаром он — бог войны, железа и тяжкого труда, владыка любых технологий. Знак его — цифра семь, а цвета — зелёный и чёрный; они-то и были вышиты на подкладке одежды Тито, шагающего по направлению к Принс-стрит с болгарским пистолетом, завёрнутым в носовой платок, во внутреннем кармане чёрной нейлоновой куртки. На самой грани восприятия «ехал» Ошоси, охотник и разведчик в стане оришей. Посвящённый в путиguerreros неизменно делается «конём», принимая в хозяева всю эту троицу (и ещё Осун). Хуана вкладывала в племянника нужные знания, как утверждала поначалу, для того чтобы углубить и расширить Систему вьетнамца, и Тито читал доказательства её слов в глазах своих учителей, однако держал рот на замке. Ведь тётка, кроме прочего, говорила ещё, что благородное молчание о сокровенном знании помогает закрепить желанные результаты.

Мимо поехала Вьянка на маленьком мотоцикле; ярко раскрашенный, зеркальный шлем повернулся в сторону Тито, блеснув на солнце. Ошоси уже следовал за ним, позволяя видеть окружающее особым образом. Вся улица, с её пешеходами и дорожным движением, слилась в одно живое целое, превратилась в зверя. Наполовину выпив кофе, Тито поднял пластиковую крышку, украдкой погрузил телефон в напиток и выбросил запечатанный бумажный стаканчик в первую попавшуюся урну.

К тому времени, когда он достиг юго-западного угла Принс-стрит и Бродвея, мужчина влился в поток guerreros, словно увлеченный, готовый к бою участник невидимого парада. Ошоси показал ему чернокожего, и к тому же одетого в чёрное магазинного детектива с блестящей бусиной в ухе, в то время как Элеггуа отвёл чужаку глаза. Миновав цилиндр лифта из толстого матового стекла, Тито спустился по лестнице. Он часто приходил в этот магазин полюбоваться на странные витрины, похожие на застывшее в самом разгаре карнавальное шествие. Выставленная на продажу одежда его никогда не прельщала, хотя смотреть было интересно. Она чересчур напоминала о деньгах, это её, по-своему безымянную, но так легко поддающуюся описанию, копировали жители Канала.

Тито заметил ещё одного магазинного детектива, на этот раз белого, в бежевом пальто и чёрной рубашке с галстуком. «Наверно, этим парням продают одежду со скидкой», — подумал Тито, огибая белую модульную стену с полками, полными косметики, и заходя в отдел мужской обуви.

Guerreros немедленно распознали незнакомца, застывшего с оксфордским ботинком из крокодиловой чёрной кожи в руках. Не догадаться было невозможно, но сила этого узнавания поражала в самое сердце.

Приземистый, широкоплечий, с очень короткими тёмными волосами, лет тридцати. Мужчина поставил ботинок обратно на полку и произнёс по-английски, хотя и с легким незнакомым акцентом:

— Шесть сотен… Ладно, сейчас не до этого. — Он улыбнулся, показав белоснежные, но слишком частые зубы. — Знаешь Юнион-скуэр?

— Да.

— В серверном конце парка, Семнадцатая улица, фермерский рынок. К часу ровно, раньше не светись, иначе его там не будет. Если подходишь на десять шагов и ничего не происходит, кидайся наутёк. Они решат, что ты их заметил. Кто-то попытается схватить старика. Другие бросятся за тобой. Скройся от них, а вот это — потеряй.

Он опустил в карман куртки собеседника белый квадратик айпода в чехле на молнии.

— Бежать надо к «W», это гостиница на углу Семнадцатой и Парка. Знаешь?

Тито кивнул, припомнив, как ещё раньше, проходя мимо, удивлялся странному названию.

— Главный вход — со стороны Парка. Только не вращающаяся дверь, первая от угла; там ресторан. Впрочем, тебе-то нужно как раз туда. Мимо портье — и сразу направо. По лестнице в фойе не поднимайся. В фойе не надо, понятно?

— Да.

— Значит, за дверь, направо, и получается полный разворот. Лицом к югу. Когда доберёшься до вращающейся двери на углу здания — налево. Дальше в ресторан, идёшь насквозь, через кухню, и выходишь на Восемнадцатую. По южной стороне ищи зелёный автофугрон с серебристой надписью на кузове. Я буду ждать там.

Он повёл головой, словно изучая ассортимент ботинок (сегодня они внушали Тито неодолимое отвращение).

— У этих парней, которые за вами охотятся, будут и телефоны, и рации, но мы их заглушим помехами, как только ты бросишься бежать.

Тито сделал вид, будто рассматривает ботинок из чёрной телячьей кожи, потрогал пальцем носок, неопределённо кивнул и повернулся, чтобы уйти.

Как подсказывал Ошоси, белый детектив в бежевом пальто внимательно следил за ними.

В эту минуту матовая дверь прозрачного лифта плавно отъехала в сторону, и появился Бродерман. Копна порыжевших волос, остекленевший взгляд, нетвёрдая походка. Белокожий детектив немедленно забыл про Тито, который преспокойно прошёл к лифту и, нажав на кнопку, отправился в путешествие длиной в двадцать футов до наземного этажа. Пока закрывалась дверь, он успел заметить, как ухмыльнулся тот, кого указали guerreros: через мгновение Бродерману предстояло резко «протрезветь» и с ледяным учтивым недовольством отреагировать на приближение магазинного детектива.

36.

Очки, пупок, бумажник, часы

К тому времени, как Милгрим окончил бриться и одеваться, Браун устроил у себя настоящее собрание. Раньше к нему не ходили гости, а теперь возникло целых три человека, и все — мужского пола. Они появились через несколько минут после телефонного разговора. Милгрим успел мельком заметить посетителей, прошедших в соседнюю комнату. Белые, прилично одетые — вот, пожалуй, и всё. Интересно, вдруг они тоже снимали номера в «Нью-Йоркере»? Особенные подозрения вызвали двое пришедших без пиджаков и верхней одежды.

Послышались оживлённые голоса, но Милгрим не сумел ничего разобрать. Разве что Браун время от времени веско бросал «да» или «нет» или скороговоркой повторял стратегические правила.

Милгрим решил воспользоваться возможностью собрать вещи и, кстати, учитывая обстоятельства, дозаправиться «Райз». Сборы были недолгими: требовалось лишь положить книгу в карман пальто и позаботиться о гигиенических принадлежностях. Мужчина ополоснул и просушил лезвие синей пластмассовой бритвы. Протёр туалетной бумагой зубную пасту «Крэст». Закатал пустой край тюбика, пока тот не раздулся как следовало. Вымыл и немного подержал под проточной водой белую зубную щётку. Просушил щетинки куском туалетной бумаги, свободно завернул во второй. Прикинул, не захватить ли с собой гостиничное мыло, которое давало такую приятную пену. Затем подумал: «А кто сказал, что я сюда не вернусь?»

Всё-таки что-то назревало. В воздухе пахло жареным. Вспомнилось книги о Шерлоке Холмсе, прочитанные давным-давно, буквально несколько столетий тому назад. Оставив мокрый обмылок на краю раковины, покрытой пятнами от зубной пасты и сбритыми волосками, мужчина рассовал пожитки по карманам пальто. А ведь Браун наверняка по сей день таскает с собой бумажник и паспорт, изъятые у Милгрима в первый день их знакомства (он удачно прикинулся копом, и почему было ему не поверить, особенно тогда?). Теперь гражданское имущество пленника составляли туалетные принадлежности, книга, пальто и ещё немного одежды. Плюс две таблетки «Райз» пятимиллиметрового диаметра. Мужчина выдавил большим пальцем предпоследнюю дозу из упаковки на ладонь и задумался. Гражданское это имущество или нет? Очевидно, что нет, решил он, глотая таблетку.

В соседней комнате Браун завершил сходку энергичным ударом в ладоши, и Милгрим поспешил отойти к окну. Незачем ему смотреть на этих людей, а тем более — им на него. Хотя, ещё неизвестно: может, Милгрим уже давно мозолит кому-то из них глаза. И всё-таки…

— Шевелись давай, — обронил Браун в дверях.

— Я в полном снаряжении.

— Ты — чего?

— Зверь поднят, охота начинается.

— Бока, что ли, зачесались?

Однако по рассеянному, отстранённому взгляду сразу было заметно: Брауну не до разборок. Все его мысли без остатка занимала предстоящая операция, иными словами, НУ и Субъект. Свободной рукой (в правой у него был лэптоп в чемоданчике, а на плече висела чёрная нейлоновая сумка) Браун похлопал себя по карманам, проверяя, на месте ли пистолет, наручники, нож, фонарь и прочие игрушки, без которых он никогда не выходил из номера. «Очки, пупок, бумажник, часы»[109], — мысленно процитировал Милгрим.

— Если ты готов, я тоже, — сказал он и вышел за Брауном в коридор.

Бензодиазипамовая вспышка настигла его в лифте и принесла с собой приятное возбуждение. Нет, сегодня в самом деле что-то затевалось. И это что-то обещало быть интересным, лишь бы не торчать снова в прачечной.

Браун бодро провёл всех по коридору и через главный выход — на улицу, залитую неожиданно ярким солнцем. Привратник ожидал у свежевымытой серебристой «Короллы», открыв дверцу. Браун взял у него протянутые ключи, а взамен сунул два доллара. Милгрим обошёл машину и занял сидение позади. У его ног уже пристроились лэптоп и чёрная сумка. Во время таких поездок Браун садился только впереди — возможно, для того, чтобы удобнее было стрелять. Послышался звук сигнализации, запирающей двери.

Автомобиль поехал на восток, на Тридцать четвёртую улицу. Стояла чудесная погода, предвещавшая приход настоящей весны, и Милгрим вообразил себя беспечным пешеходом на прогулке. Или нет, пешеходом с последней таблеткой «Райз» в кармане. Пришлось поменять картинку — повесить себе на плечо нейлоновую чёрную сумку, в которой наверняка хранился запас лекарства.

— Красные[110] номер один, — твёрдым голосом объявил Браун на повороте, — к югу от Бродвея, на Семнадцатой.

В ответ раздался приглушённый голос.

Милгрим пригляделся и заметил у него в ухе серый наушник, от которого тянулся за ворот куртки провод такого же цвета.

— Останешься в машине, — велел Браун, отключив радиомикрофон на воротнике. — Я тут разжился бумагами управления гортранспорта, так что копы не сунутся. И всё-таки надо бы тебя пристегнуть наручниками.

Пленник был не настолько глуп, чтобы высказывать своё мнение по этому поводу.

— Но ведь это Нью-Йорк, — продолжал Браун.

Милгрим осторожно поддакнул.

— Коп думает, вот управление гортранспорта, подходит, а ты прикованный, да ещё похож на обкуренного. Хреново.

— Да, — кивнул тот.

— Значит, без наручников.

Милгрим ничего не сказал.

— Они мне сегодня ещё пригодятся, — заявил Браун и ухмыльнулся — впервые на памяти своего спутника. — Хотя, чего же, далеко ты не убежишь без наркоты у меня сумке, правильно?

— Правильно, — согласился Милгрим, успевший прийти к точно такому же выводу несколько минут назад.

— Если вернусь и не увижу в машине твою задницу, тебе крышка.

Куда уж глубже в дерьмо, устало подумал Милгрим. Впрочем, страдать от ломки посреди улицы без документов и без цента в кармане, пожалуй, было бы ещё хуже. Казалось, они оба понимали это без слов.

— Я слышу, да, — произнёс Милгрим, стараясь попасть в тон собеседнику, но не разозлить его.

В глубине души он подозревал, что «крышка» в понимании Брауна означала попросту насильственную смерть. Причём подозревал намного явственнее, чем ожидал от себя.

— Принято, — ответил Браун голосам у себя в ухе. — Принято.

37.

Фриранеры

Guerreros вели его вверх по Бродвею, залитому солнцем. Этого Тито не ожидал, поскольку рассчитывал добраться до Юнион-скуэр по подземке, а потом описывать и сужать круги, дожидаясь назначенного времени. Но вышло иначе, и теперь мужчина двигался по воле влекущих его. Вскоре он превратился в обычного прохожего, а ориши растеклись по сознанию, точно капли чернил в океане воды; пульс успокоился, взгляд радостно ловил солнечные блики на цветочных узорах железных решёток. Он уже знал, хотя и старался не думать об этом, что достиг состояния высшей готовности.

В глубине души неприятно шевелилось беспокойство при мысли о скором — возможно, ещё до заката — прощании с этим городом, в которое почему-то совсем не верилось. А впрочем, было, наверное, время, когда Тито не мог себе представить, что покинет Гавану. Этого он уже не помнил, хотя сборы и вылет с Кубы произошли точно так же стремительно. Тито не взял с собой ничего, кроме той одежды, в которой мать вытащила его из закусочной, не дав доесть сандвич с ветчиной. Мужчина до сих пор помнил вкус того хлеба, квадратной булочки из детства. Где же он будет завтра?

Тито пересёк Хьюстон и увидел, как с тротуара взлетели голуби.

Минувшим летом он встретил на Вашингтон-скуэр студентов из Нью-Йоркского университета. Это были фриранеры[111], поклонники движения, отдалённо схожего в чём-то с Системой. Все как один чернокожие, они принимали Тито за доминиканца, но в шутку звали его «китаёзой». Может, и сегодня солнце выманит их на Вашингтон-скуэр? Славная была компания. Тито охотно показывал и делился с ними кое-какими приёмами, из тех, что попроще, а взамен научился делать сальто назад и другие трюки, которыми обогатил свою Систему; но в конце концов отказался официально присоединиться к людям, уже не раз обвинённым в мелких нарушениях общественного порядка. Вот бы повстречать их снова.

Между тем Тито миновал Бликер-стрит, а потом Грейт-Джонс-стрит, названную, как ему всегда представлялось, в честь огромного великана в котелке, с плечами на уровне окон вторых этажей — плод вымысла кузена, ещё со времени его ученичества у Хуаны. Тито вспомнил, как ходил по его заданию в гипермаркет “Strand Books” (он скоро встретится на пути) за книгами, изданными в конкретных годах или странах, и всё это ради одних форзацев — пустых листов, приклеенных на переднюю и заднюю часть обложки. Эти чистые страницы ненаписанных романов нужны были Алехандро для хитроумного производства поддельных бумаг.

Тито шагал, не оглядываясь, в полной уверенности, что его сопровождают только родственники, а иначе он давно получил бы сигнал от одного из членов семьи, незаметно рассеявшихся на расстоянии двух кварталов по обе стороны от дороги; они старательно держали шаг и постоянно меняли позиции в согласии с протоколом КГБ, более старым, нежели сама Хуана.

Впереди, на расстоянии полуквартала, на тротуар вышел кузен Маркос — маг и чародей, и впридачу карманный вор с очень тёмными кудрями.

Тито шёл дальше.

***

Близилась Юнион-скуэр. Избавившись от сотового, Тито начал сверять время по часам, видным сквозь окна банков и химчисток. Ориши не интересовались временем суток; явиться минута в минуту он должен был сам.

Без четверти час, оказавшись на Четырнадцатой Восточной, под причудливыми художественными часами, на которых безумно мигали совершенно неразборчивые цифры, мужчина вместе с Ошоси пристально посмотрел вдаль, на рыночные лавки под навесами.

И тут мимо со смехом прошли те самые фриранеры из прошлого лета, с Вашингтон-скуэр. Они его не заметили. Теперь Тито вспомнил: студенты жили в университетском общежитии, расположенном здесь же, на Юнион-скуэр. Он проводил знакомых взглядом, жалея, что не может пойти с ними; по воле оришей воздух вокруг него подёрнулся лёгкой рябью, словно по причине жара, какой поднимается и дрожит над асфальтом в августе.

38.

В норе

Холлис лежала не шевелясь в тёмной прохладной норе из простыни и категорически приказывала своему телу расслабиться. Это напоминало ночные автобусные переезды: тогда спальный мешок исполнял роль простыни, мягкие беруши заменяли просьбу к ресепшн удерживать все звонки, а сотовый так и так приходилось переводить в беззвучный режим.

Инчмейл называл такое поведение «возвращением в материнское лоно», однако Холлис прекрасно знала, что на самом деле всё наоборот. Она искала не того покоя, который знаком ещё не рождённым детям, а тишины, которая доступна уже умершим; хотела почувствовать себя не блаженствующим эмбрионом, а лежачим каменным изваянием на крышке холодного саркофага. Как-то раз она поделилась подобными мыслями с Джимми Карлайлом. В ответ он радостно сообщил, что испытывает точь-в-точь такие же ощущения после хорошей дозы героина. Певице оставалось только порадоваться своей непричастности к наркотикам (заурядные сигареты можно не считать).

Но и без этого любое серьёзное потрясение заставляло её забираться «в нору», желательно в затемнённой комнате. Окончательный разрыв с очередным молодым человеком, к которому успела привязаться; распад «Кёфью»; первые денежные утраты, когда лопались мыльные пузыри доткомов (чьи акции, если вдуматься, как раз и оставались на память после очередной серьёзной связи); ну и, конечно, последняя (судя по тому, как развивались события, она действительно грозила стать последней) крупная денежная утрата, когда амбициозная ставка её приятеля Джардин на империю независимой музыки в Бруклине вполне предсказуемо потерпела крах. Вложения в эту затею казались чем-то вроде занятного развлечения, которое кончится неизвестно чем и даже, вероятно, принесёт кое-какую прибыль. Холлис решила, что может себе это позволить — тем более, доткомы на короткий срок сделали её обладательницей миллионов, по крайней мере, на бумаге. Инчмейл, разумеется, всеми силами убеждал солистку избавиться от акций новоиспечённых компаний, пока те незначительно — и как оказалось, в единственный и последний раз — поднялись в цене. Естественно, ведь он это же Рег. К тому времени он и сам давно уже скинул ненужные бумажки, к вящему возмущению знакомых, которые тут же подняли крик: дескать, пробросаешься своим будущим. Инчмейл рассудительно отвечал, что, мол, бывает такое будущее, которым не грех и пробросаться. И само собой, он бы не выкинул четверть сетевого дохода на «гиблое», по его же словам, дело — на возведение дутого, агрессивного предприятия по розничной торговле «независимой» музыкальной продукцией.

И вот теперь Холлис очутилась в норе из-за внезапного страха, накатившего на неё в «Старбакс»; страха, что Бигенд втянул её в очень крупную игру, правила которой известны лишь посвящённым. Впрочем, если хорошенько подумать, ощущение странности происходящего накапливалось с той самой минуты, когда журналистку угораздило подписать контракт с «Нодом». Интересно, существует ли этот «Нод» в действительности? Вроде бы существует, но, по признанию Бигенда, ровно до той степени, пока нужен своему владельцу.

Надо было завести себе вторую профессию, запоздало прозрела Холлис. Не считать же карьерой нынешнее участие в махинациях любознательного рекламного магната, как и всё, что может предложить ей «Синий муравей». С неохотой, однако пришлось признать: Холлис всегда тянуло к писательству. В лучшую пору «Кёфью» она, не в пример подавляющему большинству коллег, ловила себя на желании оказаться во время интервью по другую сторону микрофона. Нет, не то чтобы ей хотелось задавать вопросы музыкантам. Будущую журналистку завораживала возможность понять, как и что совершается в мире, и почему люди предпочитают совершать те или иные поступки. Стоило ей о чём-то написать, и приходило новое понимание — не только события, но и самой себя. Если бы можно зарабатывать этим на хлеб, служба контроля ASCAP[112] оплатила бы остальное, и ещё неизвестно, каких высот достигла бы Холлис.

В дни «Кёфью» она сочинила несколько статей для «Роллинг Стоун» и кое-что для музыкального журнала «Спин». Кроме того, вместе с Инчмейлом состряпала обстоятельный обзор истории «Mopars»: оба любили эту гаражную группу шестидесятых, хотя потом так и не смогли отыскать желающего заплатить за публикацию. Правда, в конце концов исследование напечатали в фирменном журнале магазина звукозаписей, принадлежавшего Джардин. Вот, пожалуй, и всё, что извлекла Холлис Генри из этого предприятия.

Теперь Инчмейл наверняка летел в Нью-Йорк бизнес-классом, развернув на коленях «Экономист» — издание, которое он читал исключительно в небесах и клялся, что всякий раз, едва ступив на землю, безнадёжно забывает каждое слово.

Холлис вздохнула:

— Ну и пусть, — сама не зная, что имеет в виду.

Перед глазами возник монумент, посвящённый Хельмуту Ньютону: девицы из нитрата серебра, овеянные оккультными ветрами судьбы и порнографии.

— Ну и пусть, — повторила она и заснула.

***

Открыв глаза, она не увидела солнечных бликов на краях многослойных портьер. Значит, уже вечер. Холлис по-прежнему лежала в своей норе, но уже не нуждалась в ней так, как раньше. Тревога слегка рассеялась: конечно, туча не ушла за горизонт, зато сквозь неё проглянули лучи любопытства.

Интересно, где Бобби Чомбо? Неужели его со всем добром забрали, как выражается Инчмейл, в отдел Самопальной Безопасности? За сомнительное участие в заговоре по нелегальному провозу оружия массового поражения? Журналистка припомнила странных уборщиков — и отбросила эту мысль. Скорее, парень ударился в бега, а кто-то ему серьёзно помог. Явилась бригада, перетащила оборудование в белый грузовик и увезла Бобби неизвестно куда. Возможно, на соседнюю улицу, кто знает? Но если хитрец ускользнул от Альберто и прочей братии от искусства, может ли Холлис надеяться на новую встречу?

А где-то, размышляла она, глядя на тающий в темноте потолок, прятался мифический контейнер. Длинный прямоугольный ящик из… Из чего их изготовляют, из стали? Ну да, разумеется. Когда-то в Дерри, в сельской местности, Холлис переспала с архитектором из Ирландии; они делали это прямо в контейнере, который был превращён в мастерскую. Гигантские окна, прорезанные автогеном, фанерные рамы… Точно, сталь. Ирландец ещё рассказывал, как снимал тепловую изоляцию; в ящиках попроще якобы собирались капельки от дыхания.

Прежде Холлис не приходило в голову задумываться о грузовых контейнерах. Это одна из тех вещей, которые время от времени видишь на полном ходу с автострады, обычно сложенные аккуратными стопками, словно кирпичики «Лего» для робота Одиль; всего лишь часть современной реальности, слишком обыденная, чтобы о ней размышлять или задаваться вопросами. В последнее время что только не путешествует по миру в таких ящиках. Что угодно, кроме сырья вроде угля или пшеницы. Вспомнились последние сообщения о грузах, утерянных в шторм. Тысячи резиновых уточек из Китая, жизнерадостно подпрыгивающих на волнах. Или теннисные туфли. Что-то про сотни левых теннисных туфель, которые вынесло на пляж: правые плыли в отдельной таре, во избежание мелкого воровства. А ещё кто-то с яхты, в Каннской гавани, рассказывал пугающие истории о трансатлантических путешествиях; дескать, смытые за борт контейнеры сразу не тонут, а невидимо и беззвучно плавают неподалёку от поверхности, грозя морякам настоящими бедствиями.

Похоже, Холлис по большей части переросла свои прежние страхи. Теперь она готова была признаться: её разбирало жгучее любопытство. Самое жуткое в этом Бигенде, определила для себя журналистка, это шанс раскопать что-нибудь этакое. Ну, и куда потом деваться? Существуют же вещи, которых лучше не видеть и не слышать? Конечно существуют, решила Холлис, но всё дело в том, кому известно, что вы раскопали.

Тут послышался лёгкий сухой шорох: кто-то просунул под дверь конверт. Знакомый ещё по гастрольной жизни звук разбудил в крови допотопный страх, дремлющий во всех млекопитающих, — страх перед вторжением чужака в родное гнездо.

Холлис включила свет.

В конверте, который она подняла с пола, оказалась цветная распечатка на простенькой бумаге — снимок белого грузовика, стоящего возле фабрики Бобби Чомбо.

Журналистка перевернула фото. На обороте почерком Бигенда, смутно напоминающим ассирийскую клинопись, было выведено: «Я в фойе. Надо поговорить. Х».

Любопытство. Пора утолить хотя бы часть этой жажды. К тому же, как осознала Холлис, настало время определиться, стоит ли ей продолжать игру.

И она отправилась в ванную комнату — готовиться к новой встрече с Бигендом.

39.

Изготовитель орудий

Милгриму вспоминалась Юнион-скуэр двадцатилетней давности. Место, усеянное мусором и поломанными скамейками, где даже труп легко затерялся бы между застывшими, согбенными телами бездомных. В те дни здесь вовсю торговали дурью — как раз тогда, когда было не нужно, — зато теперь открыли «Барнс энд Ноубл»[113], «Серкит-сити»[114], «Virgin», а вот Милгрим, пожалуй, всё это время катился с такой же скоростью, только в противоположном направлении. Подсел — ну да, чего уж лукавить, — подсел на таблетки, которые подавляют напряжение в самом зародыше, а взамен ежедневно грозят уничтожить личность единым внутренним взрывом.

Как бы там ни было, думал Милгрим, лишняя доза японского медикамента, которую он сегодня позволил себе, несомненно, прояснила душу и разум, не говоря уже о неожиданно погожем дне.

Браун остановил серебристую «Короллу» неподалеку от Юнион-скуэр Вест сообщил на свой ларингофон (ну, или внутренним бесам), что «красные номер один» прибыли вовремя. Не очень удачное место для парковки, однако мужчина достал с пола свою чёрную сумку, вытащил два удостоверения официального тускло-серого вида, заключённых в конверты из прозрачного желтоватого пластика. Заглавные чёрные буквы, рубленый шрифт: «Управление городского транспорта». Браун лизнул большой палец и, смазав слюной присоски, прилепил документы к ветровому стеклу прямо над рулём. Потом опустил сумку на крышку лэптопа. И повернулся к Милгриму, держа наручники на раскрытой ладони, словно предлагал товар на продажу. Браслеты ничуть не блестели, точь-в-точь как и прочие любимые безделушки Брауна. Интересно, делают ли наручники из титана, мелькнуло в голове Милгрима. Если нет, значит, это искусная имитация, вроде поддельных «Окли»[115], которыми торговали на Канал-стрит.

— Я говорил, что не буду тебя к машине приковывать, — произнёс Браун.

— Говорил, — как можно безучастнее отозвался пленник. — И что браслеты ещё пригодятся.

— Ты ведь даже не знаешь, как ответить, если вдруг подойдёт полиция или дорожный инспектор и спросит, чем ты здесь занимаешься. — Браун убрал наручники в маленькую, подогнанную по форме кобуру на поясе.

«Скажу: «Помогите, меня похитили», — подумал Милгрим. — А лучше так: «В багажнике целая куча пластиковой взрывчатки».

— Поэтому ты сядешь сейчас на скамейку и будешь греться на солнышке.

— Хорошо.

— Руки на крышу, — скомандовал Браун, когда мужчины вышли из автомобиля.

А сам открыл заднюю дверь и закрепил ещё одно удостоверение Управления городского транспорта на стекле над багажником. Милгрим стоял, положив ладони на чистую, нагретую солнцем крышу «Короллы». Браун выпрямился, захлопнул дверцу и щёлкнул маячком сигнализации. Потом обронил:

— За мной, — и ещё что-то неразборчивое, возможно, уже из роли «красных номер один».

«Его лэптоп… — думал Милгрим. — Сумка…»

Повернув за угол, он зажмурился от неожиданности. Впереди раскинулся огромный, залитый светом парк; за деревьями, уже готовыми покрыться листвой, весело пестрели навесы торговых палаток.

Милгрим по пятам проследовал за Брауном вдоль по Юнион-скуэр и через овощной рынок, мимо юных мам с колясками на вездеходных колёсах и пакетами, полными экологически чистых продуктов. Потом было знакомое здание эпохи Администрации общественных работ[116]; теперь тут размещался ресторан, правда, почему-то закрытый. На пересечении парковой дорожки с Шестнадцатой улицей высился на постаменте Авраам Линкольн. Когда-то Милгрим долго ломал голову над вопросом: что же он сжимает в левой руке? Может, сложенную газету?

— Сюда. — Браун ткнул пальцем в скамейку, ближайшую к Юнион-скуэр Вест. — Только не посередине. Вот.

Он указал на место рядом с округлым поручнем, нарочно устроенным так, чтобы какому-нибудь усталому бродяге неудобно было класть голову; вытащил из-за пояса брюк тонкий ремешок из пластика, блестящий и чёрный. Ловким приёмом обвив его вокруг поручня и запястья пленника, Браун затянул петлю и закрепил с резким свистящим звуком. Получился наручник; осталось только спрятать лишний кусок длиной около фута, чтобы не было так заметно.

— Мы за тобой вернёмся. Сиди и помалкивай.

— Хорошо.

Вытянув шею, Милгрим глазами проводил Брауна. Потом сморгнул — и мысленно увидел, как разбивается вдребезги заднее стекло «Короллы». О, этот сладкий миг, когда осколки ещё висят в воздухе, не осыпаясь на землю! Если постараться, сигнализация даже не пикнет. Осторожнее перегнуться через острые зубчатые края и схватить ручку нейлоновой сумки, в которой наверняка отыщется коричневая упаковка «Райз». И уносить ноги…

Милгрим посмотрел на узкую чёрную полоску из нервущегося пластика вокруг запястья и для начала прикрыл её рукавом пальто, спрятал от гуляющих вокруг пешеходов. Если Браун воспользовался стандартным кабельным хомутом (что вполне вероятно), Милгрим представлял себе, как избавиться от браслета. Вот гибкие прозрачно-белёсые одноразовые пластиковые наручники из тех, что применяли нью-йоркские копы, снимались, судя по опыту, куда тяжелее. Может, Браун попросту не желал носить при себе аксессуар не чёрного цвета и не из титана?

Однажды Милгрим какое-то время делил квартиру на Ист-Виллидж с одной женщиной, хранившей аварийный запас валиума в алюминиевой коробке для рыболовных снастей. В крышке коробки было маленькое отверстие, куда легко вставлялся висячий замочек, но соседка предпочитала пластиковый кабельный хомут, уменьшенный вариант наручника, приковавшего пленника к парковой скамейке. Когда наставало время срочно воспользоваться запасом, женщина перекусывала хомут клещами или маникюрными ножницами, а взамен привязывала новый — возможно, хотела убедиться, что вскрывала коробку последней, вроде как ставила восковую печать на письме. Милгрим не видел особого смысла в её действиях, однако люди часто ведут себя странно, когда заходит речь о наркотиках. Кстати, он постоянно искал её запас хомутов, но так и не смог найти, а ведь это был бы самый простой способ обвести соседку вокруг пальца.

Зато мужчина установил, что стандартные хомуты застёгиваются на крохотную собачку. Научившись поддевать её плоским концом ювелирной отвёртки, Милгрим получил возможность в любое время отпирать и закрывать импровизированные «замки» даже и с коротко отрезанными концами, как бывало чаще всего. Мелкое воровство не прошло незамеченным, и отношения с дамой быстро свелись на нет.

Пленник наклонился вперёд и уставился между коленями на замусоренный тротуар. Он уже мысленно обшарил свои карманы и убедился, что, к сожалению, не держаит при себе ничего похожего на ювелирную отвёртку.

Случайный прохожий мог принять его за наркомана, который ищет под ногами обломки собственной галлюцинации. И Милгрим изо всех сил напустил на себя серьёзный вид: мало ли что он там потерял. На глаза попался коричневый бутылочный осколок длиной в дюйм. Нет, не то. С точки зрения чистой теории, ремешок можно было перепилить, но пленник не представлял себе, сколько времени это займёт, и к тому же боялся порезаться. Хорошо подошла бы скрепка, если над ней немного поработать, однако Милгрим по опыту знал: бумажные скрепки, как и проволочные плечики для одежды, не валяются под ногами, когда они нужны. Зато буквально в нескольких футах от левого носка ботинка тускло блестело что-то узкое, с прямыми углами, кажется, из металла. Мужчина вцепился в поручень прикованной рукой, неловко сполз со скамейки, вытянул левую ногу как можно дальше и принялся скрести каблуком по асфальту, чтобы зацепить вожделенную вещицу. С пятой или шестой попытки у него получилось; зажав добычу в свободной ладони, Милгрим быстро вернулся на сидение и занял более приличную для общественного места позу.

Затем уставился испытующим взглядом на свой приз, держа его, как держит иголку швея, за кончик между большим и указательным пальцами. Это был обломок ручки — чеканный зажим из жести, а может, из меди, с дешёвым серебряным напылением, уже начавший ржаветь.

Почти идеально. Милгрим примерил кончик зажима к узкой щёлке, через которую думал сместить невидимую собачку (тот оказался широковат, но не слишком), нашёл на чугунном поручне удобный выступ и взялся за дело.

Приятно поработать руками — или хотя бы одной рукой — в такой погожий день.

— Человек-изготовитель орудий[117], — пробормотал мужчина, затачивая импровизированный ножичек, словно Гудини, готовящийся к трюку.

40.

Танцы на площади

Тито нагнулся и крепче завязал шнурки «Адидасов GSG9», учтиво напоминая guerreros о том, что время настало. Выпрямившись, он покачался на носках, пересёк Четырнадцатую улицу и двинулся через парк, сжимая в кармане куртки пластиковый чехол с айподом.

Однажды, в Гаване, Хуана отвела его к одному зданию, исполненному пышного, но неимоверно растленного великолепия. Правда, в те дни Тито и не подозревал, что сооружение подобного возраста и столь замысловатой постройки можно было бы найти в ином состоянии. Стены и потолок вестибюля, покрытые обшарпанной штукатуркой, напоминали карту с океанами и материками. Лифт громко скрипел и содрогался, возносясь на верхний этаж, а когда Хуана с трудом повернула решетчатую железную створку, Тито внезапно понял, что вот уже некоторое время (возможно, с тех самых пор, как попал на улицу) слышит бой барабанов. Ожидая у длинных дверей единственной на этаже квартиры, он читал и перечитывал записку, начертанную от руки по-испански на покрытом жирными пятнами клочке бурой бумаги и прикреплённую к дереву четырьмя густо заржавленными коверными гвоздями: «Входи в духе Бога и Иисуса Христа — или не входи вовсе». Тито взглянул на Хуану, вопросительно выгнув брови, не зная, как выразить своё недоумение словами.

— С тем же успехом могли бы написать: «Маркс и Энгельс», — пояснила она.

Открывшая дверь высокая женщина в багровом платке и с зажжённой сигарой меж пальцев широко улыбнулась гостям и потянулась, чтобы потрепать молодого человека по голове.

Чуть позже, под портретами Мадонны Гваделупской и Че Гевары, рослая незнакомка изображала Танец Ходячего Мертвеца. Тито сидел, прижавшись к Хуане, щурясь от сигарного дыма и сладкого запаха лосьона после бритья, и следил за тем, как босые ноги слабо шлёпали по разбитому паркету.

Сейчас его окружали guerreros, общаясь между собой на языке погоды и высоких летучих облаков. Дрожа под курткой, Тито продолжал шагать под солнечным светом, навстречу обнажённым деревьям с зелёными почками на ветках. Ошоси показывал ему мёртвые зоны в площадной человеческой матрице — фигуры, не имевшие отношения к бессознательному танцу на этой лесной поляне среди городских высоток. Тито не смотрел в лица замаскировавшимся наблюдателям. Он попросту слегка менял направление и обходил их.

Приближаясь к навесам рынка, Тито увидел старика. Тот медленно брёл между овощными лотками в длинном твидовом пальто, причём в этот раз опирался на блестящую металлическую трость и заметно прихрамывал.

В тот же миг Ошоси круто развернулся, налетел на Тито подобно сухому и неожиданно тёплому ветру и показал, как начинают сходиться преследователи. Ближайший из них, рослый широкоплечий мужчина, с грехом пополам притворялся беспечно гуляющим по улице, но S-образная морщина между солнечными очками и козырьком синей бейсболки с лихвой выдавала его напряжение. Ощутив позади ещё парочку, как если бы Ошоси ткнул его пальцем в спину, Тито поменял курс, чтобы не оставить ни у кого сомнений: он шагает навстречу старику. Потом немного замедлил ход и нарочно расправил плечи в надежде, что преследователи купятся на этот ложный жест. И тут же увидел, как шевелятся губы мужчины в тёмных очках. Человек из «Прада» предупреждал о телефонах и рациях.

Теперь уже Система пронизывала каждый шаг чёрных «Адидасов». Рука потянула айпод из кармана, держа его за раскрытый чехол, не касаясь корпуса пальцами.

Близился условный рубеж, те самые десять шагов, но мужчине в бейсболке оставалось и того меньше — а точнее, три шага, — когда старик совершил разворот и грациозно выбросил металлическую трость на уровне вытянутой руки, угодив по шее очкастого. После удара морщина в виде буквы S разгладилась. Чудовищно долгое время казалось, будто на лице под синим козырьком зияют три чёрных дыры — стёкла очков и точно такой же круглый, беззубый с виду рот. А потом человек упал, как подкошенный, тросточка тяжело застучала дальше по тротуару, и Тито замер, почувствовав на плечах чьи-то ладони.

— Воруют! — звенящим, поразительно зычным голосом завопил старик. — Держи вора!

Тито сделал обратное сальто, заставив охотников по инерции пролететь вперёд, а когда приземлился, Ошоси показал ему элегантного Маркоса. Тот с учтивой улыбкой выпрямлялся между красиво оформленными овощными лотками, поднимая что-то с асфальта. Его руки в перчатках крепко сжимали какую-то доску, а ноги встали на ширине плеч. Трое мужчин, устремившихся к старику, будто наткнулись на заколдованную невидимую стену и, превратившись в пернатых, полетели через неё по воздуху. Один из них рухнул на овощной лоток. Послышался многоголосый женский визг.

Маркос отбросил деревянную рукоятку, на которой только что держалась натянутая проволока, так, словно вдруг увидел на ней грязь, и пошагал себе дальше.

Преследователи сообразили, что Тито у них за спиной, и дружно повернулись, столкнувшись плечами. Более крупный мужчина хлопал себя по шее, куда тянулись провода от рации.

— Красные победили! — объявил он с дикой, необъяснимой яростью (интересно, что за победа имелась в виду?) и ринулся вперёд, на ходу отпихнув товарища.

Тито, которому пришлось изображать панику и с якобы растерянным видом таращиться по сторонам, чтобы охотники поверили, что были близки к победе, увидел его неуклюжие движения и понял: дальше ломать комедию уже не имеет смысла. Он уронил айпод на пути противника и притворно дернулся следом, подчёркивая, куда именно упала его потеря. Неудачливый преследователь инстинктивно отпихнул его в сторону, а сам грузно спикировал за айподом. Тем временем Тито бросился наутёк. Второй мужчина попытался остановить его приёмом, который наверняка подсмотрел в американском футболе. Тито кинулся между его ногами и что есть мочи пнул врага. Судя по отчаянному визгу, удар пришёлся в ахиллесово сухожилие.

А Тито уже бежал на юг, прочь от пересечения Парка и Семнадцатой, а значит, от места назначения. Мимо человека из обувного отдела в «Прада», одетого в заляпанную краской спецовку лоточника и держащего в руке жёлтую коробку с тремя короткими чёрными антеннами.

Со всех сторон от беглеца, дыша, как огромные псы, мчались ориши — охотник и открыватель, открыватель и расчиститель путей. И ещё Осун, чья роль оставалась тайной.

41.

Гудини

Милгрим скорее почувствовал, нежели услышал щелчок, с которым крохотная собачка поддалась напору заточенного зажима от шариковой ручки. Мужчина глубоко вздохнул, наслаждаясь непривычным чувством победы. Затем ослабил браслет, не снимая его с поручня, осторожно высвободил кисть и как можно равнодушнее огляделся вокруг. Брауна было нигде не видно, но ведь оставались его гостиничные гости, плюс — как знать, из кого ещё состояла пресловутая команда красных…

И почему они, эти команды, всегда называются красными? От нехватки воображения? Синие — и то чрезвычайно редки. А уж зелёных и чёрных вообще не встречается.

Послеполуденное солнце освещало парковые аллеи, заполненные пешеходами. Между тем кое-кто из них наверняка лишь прикидывался, будто гуляет. А сам играл в игру с участием Брауна, и его НУ, и неизвестно кого ещё. Полиция поблизости не показывалась. Странное дело. Хотя, Милгрим уже давно не бывал в этих местах, и, возможно, служители порядка нашли какой-нибудь новый способ исполнять свой долг.

— А он оказался дефективный, — извиняющимся тоном пролепетал мужчина, репетируя оправдание на случай, если Браун вернётся прежде, чем у пленника хватит духа встать со скамейки. — Так я решил здесь подождать.

На плечи Милгрима опустились тяжёлые руки.

— Спасибо за ожидание, — произнёс размеренный низкий голос. — Только мы вовсе не детективы.

Мужчина посмотрел на левое плечо. Там лежала огромная чёрная ладонь с отполированными до блеска розовыми ногтями. Он закатил глаза, робко вывернув шею, и увидел огромный утёс, затянутый в чёрную конскую кожу с множеством кнопок, над которым высился мощный, идеально выбритый подбородок.

— Мы не детективы, мистер Милгрим. — Ещё один мавр обогнул скамейку с другого конца, на ходу расстегнув плащ, похожий на латы; под кожаной кирасой обнаружился парчовый двубортный жилет иссиня-чёрного цвета и атласная рубашка с изящным воротником оттенка артериальной крови. — Мы вообще не из полиции.

Милгрим изогнул шею чуть сильне, чтобы лучше рассмотреть человека, чьи руки лежали у него на плечах, словно двухфунтовые мешки с мукой. Чёрные рыцари были в тех же обтягивающих шапочках, которые он запомнил ещё в корейской прачечной на Лафайет-стрит.

— Это хорошо, — сказал Милгрим, лишь бы сказать хоть что-нибудь.

Конская шкура затрещала по швам, когда второй из мавров сел на скамейку, задев неудавшегося беглеца исполинским плечом.

— Я бы на вашем месте не говорил так уверенно.

— Ладно, — кивнул Милгрим.

— А мы вас искали, — произнёс первый, не убирая увесистых ладоней. — Правду сказать, не очень активно. Зато когда вы решили позаимствовать телефон у некоей юной леди и связаться со своим знакомым, тот немедленно позвонил по старой дружбе мистеру Бердуэллу, который набрал номер, определившийся у Фиша на экране, и, применив к хозяйке трубки особые приёмы социальной инженерии… Видите ли, девушка и так подозревала, что вы пытались украсть её телефон… Мистер Милгрим, вы успеваете за моими рассуждениями?

— Да, — подтвердил тот, чувствуя, как его захлестывает лишенное всякой логики, но совершено непреодолимое желание прицепить наручник обратно, чтобы волшебным образом повернуть ход событий вспять и возвратиться на несколько минут назад; теперь уже парк из ближайшего прошлого казался ему райским островком покоя, света и безмятежности.

— По случаю, мы оказались рядом, — вмешался сосед по скамейке, — и заглянули на Лафайет-стрит, где и наткнулись на вас. После чего, в виде одолжения мистеру Бердуэллу, некоторое время следили за вашими перемещениями, ожидая возможности потолковать с глазу на глаз.

Исполинские руки на плечах внезапно потяжелели.

— А где же ваш вечный спутник, этот ублюдок с рожей копа? Тот, который вас привёз?

— Он совсем не коп, — ответил Милгрим.

— Тебя не об этом спрашивают, — отрезал сидящий рядом.

— Ух ты! — воскликнул стоящий позади. — Там белый старикан врезал здоровенному парню!

— Воруют! — завопил кто-то на овощном рынке. — Держи вора!

В торговых рядах началось волнение.

— А ещё говорят, район облагораживается[118], — пробормотал сидящий на скамейке, словно досадуя на непрошенное вмешательство.

— Чёрт, — выругался стоящий за спиной и отпустил плечи Милгрима. — Там облава.

— Он из DEA! — выкрикнул пленник и рванулся вперёд.

Старые кожаные подошвы кошмарно скользили, а он перебирал ногами, как в старом-престаром фильме с дёргающимися кадрами. Или в очень плохом ночном кошмаре. Тем более что на бегу он воинственно, будто крохотный меч, держал перед собой с трудом заточенный ключ Гудини.

42.

Не даться в руки

Система учит избегать погони любыми средствами, как утверждали дяди. Тот, кто следует Системе, предпочитает не уносить ноги, а не даваться в руки. Разницу объяснить нелегко, однако представьте себе людей, сцепившихся ладонями через стол. Рука, натренированная по Системе, при желании ускользнёт, но не дастся.

Впрочем, Тито, которого ждали в определённом месте, а именно в гостинице с загадочным названием «W», уже не мог применить этот приём в полную силу, ведь подобное искусство не признаёт ограничений, а погоня, о которой предупреждал Ошоси, подразумевала определённые неудобства. Но и для этих случаев Система кое-что предусматривала. Время настало; Тито на полной скорости ухватился за спинку скамейки, упал, перекатился, вскочил, не теряя инерции, и ринулся в противоположную сторону. Казалось бы, ничего особенного, — но рядом завизжал от восторга какой-то ребёнок.

Ближайший из трёх преследователей как раз огибал скамейку, когда беглец перепрыгнул через спинку и благополучно миновал его. Убегая на восток, Тито мельком бросил взгляд назад. Остальные двое, нетренированные рабы собственной инерции, пронеслись мимо первого и едва не врезались в скамейку. Это оказались те самые люди, налетевшие на проволоку Маркоса. У одного их них был окровавлен рот.

Держа своего Ошоси на плече, Тито мчался по направлению к Восточной Юнион-скуэр и Шестнадцатой улицы. Ориши желали, чтобы он как можно скорее покинул парк с его геометрически предсказуемыми возможностями для погони. Добежав до дороги, он увидел перед собой такси — и перекатился через капот, успев заглянуть в глаза водителю через ветровое стекло. Трение обожгло бедро через джинсы. Водитель упёрся рукой в гудок, да так и не отпустил. Тут же, словно по команде, взревели другие автомобильные сигналы. Их лающий вой достиг наивысшей точки, когда преследователи добрались до потока машин. Тито на ходу оглянулся. Мужчина с окровавленным ртом лавировал между тесно прижатыми друг к другу бамперами, высоко подняв руку над головой, словно держал в ней чудесный талисман. Должно быть, полицейский жетон.

Тито устремился на север, нарочно снижая скорость и пригибаясь, виляя в толпе прохожих, многие из которых спешили посмотреть, из-за чего на улице поднялся шум. В окнах ресторана мелькали вытянутые лица любопытных. Беглец обернулся: кровавый рот настигал его, отпихнув по дороге какую-то женщину.

Тито прибавил прыти, но расстояние между ним и противником, как утверждал Ошоси, по-прежнему сокращалось. Не замедляя шага, он пересек Семнадцатую улицу и нашёл вращающуюся дверь нужного ресторана. Тито промчался мимо, ко входу в гостиницу под широким стеклянным козырьком. Нырнул под руку изумлённого привратника в чёрной униформе, обогнул возникшую на пути женщину. Увидел, как по широкой мраморной лестнице, разделённой центральными перилами, спускается Бродерман в униформе «Федерал экспресс», покачивая в руках повернутую вертикально плоскую картонную коробку красно-бело-синей расцветки. Занятно было впервые увидеть его в шортах. Метнувшись вправо (новые туфли заскрипели по белому мрамору), Тито услышал, как позади него мужчина с кровавым ртом яростно хлопнул дверью.

В глубине вестибюля темнела волнистая драпировка над лестницей. За спиной, у входа, раздался грохочущий перестук: это Бродерман исхитрился рассыпать на беломраморный пол из коробки «ФедЭкса» тридцать фунтов стальных двадцатимиллиметровых шарикоподшипников.

Тито бросился на юг; Ошоси подсказывал: противник благополучно миновал препятствие и уже сократил разрыв до считанных шагов.

Беглец влетел в ресторан и пулей промчался мимо длинных столов, поставленных рядами вдоль обращённых к югу окон; перед глазами замельтешили изрядно удивлённые лица посетителей, ещё мгновение назад скучавших над кофе с десертом.

Мужчина с кровавым ртом ухватил Тито за левое плечо, и тот, увернувшись, опрокинул столик. Еда и стаканы взлетели на воздух, послышался женский визг. За миг до того Элеггуа с головокружительной скоростью «оседлал своего коня» и заставил Тито выбросить руку назад, чтобы что-то выхватить у противника из-за пояса; почти одновременно он зарядил пневматический пистолет одной левой и выстрелил из-под правой подмышки.

Отчаянный, нечеловеческий вопль выбил оришу из седла; в ту же секунду Тито увидел освещённую табличку «Выход» и ринулся к двери под ней, каким-то чудом не сшибая тележки, нагруженные посудой. Работники кухни в белых одеждах кидались в разные стороны, лишь бы не подвернуться ему под ноги.

Вот она, вывеска. Тито ударом вышиб дверь. Солнечный свет резко ударил в глаза. Позади запела сигнализация.

Большой зеленый фургон с аккуратной серебристой надписью гостеприимно распахнул одну из парных дверей. Мужчина из «Прада», успевший избавиться от заляпанной в краске спецовки, стоял и протягивал сверху руку.

Тито сунул ему значок в кожаном чехле, который Элеггуа выхватил из-за пояса у преследователя.

Мужчина мельком заглянул внутрь, заметил:

— ICE, — и убрал вещицу в карман.

После чего втянул Тито в тёмное, пропахшее дизельным топливом пространство кузова со странными тусклыми огоньками.

— Вы уже виделись, — обронил он, после чего, соскочив на землю, захлопнул и запер дверь.

— Садись, — проговорил старик со скамейки, закреплённой посередине при помощи парусиновых растяжек. — Не хотим, чтобы ты пострадал, если мы вдруг остановимся.

Тито перелез через спинку мягкой скамьи, нащупал концы обычного ремня безопасности и пристегнулся. Фургон завёлся и тронулся на запад, а затем повернул на север, в сторону Парка.

— Полагаю, они забрали то, что хотели? — спросил собеседник по-русски.

— Взяли, — ответил Тито по-английски.

— Вот и отлично, — сказал старик по-русски. — Отлично.

43.

Запах

Бар в фойе был снова переполнен.

Бигенд сидел за длинным алебастровым столиком, закусывал из квадратной тарелки чем-то вроде суси, завёрнутого в ломтик сырого мяса.

— Кто сделал снимок? — спросила Холлис, едва успев подойти достаточно близко, чтобы лишние уши не расслышали её слов.

— Памела. Она в этом дока.

— Памела следила за мной?

— Нет, за Чомбо. Наблюдала, как он упаковался и съехал.

— А Бобби точно действовал по собственной воле? Уверены, что его не забрали в Министерство внутренней безопасности?

— Думаю, тогда бы он не смог так спокойно курить сигареты и путаться под ногами, пока эти парни выносили улики.

— Не знаю, но я была бы против узнать это на своей шкуре. А вы?

— Разумеется, тоже. Выпить не хотите?

— Нет, спасибо. Лучше объясните: если всё, что вы говорили, правда, то почему вас это не беспокоит? Меня бы, например, беспокоило. Вернее, уже. Если вы в самом деле наслышаны о секретной американской программе по перехвату нелегального оружия, надо полагать, подобные знания грозят нешуточными неприятностями. А если не грозят (и вы не соврали), то почему?

Получилось немного резче, чем она рассчитывала, но Холлис показалось, что так и надо.

— Прошу, садитесь, — произнёс Бигенд.

Стулья сильно различались между собой — очевидно, так было задумано. Тот, что предназначался для журналистки, напоминал высокие фигуры воинов масаи, высеченные из «железного» дерева, только без грозных шипастых причёсок. Магнат расположился на стуле из полированного алюминия в духе Генри Мура.

— Спасибо, лучше постою.

— Знаете, я не имею понятия, что находится в том контейнере. Вы мне верите?

Холлис подумала.

— Может быть. Это зависит…

— От чего именно?

— От того, что вы собираетесь рассказать дальше.

Он улыбнулся.

— Куда бы ни завела нас эта беседа, я ни при каких обстоятельствах не объясню вам, каким образом ввязался в эту историю. Условие принимается?

Холлис подумала.

— Да.

Пожалуй, из-за этого и впрямь не стоило ломать копья.

— И если мы собираемся продолжать беседу, придётся потребовать от вас очень серьёзно отнестись к моему предприятию. Прежде чем сообщить ещё что-нибудь, я должен убедиться в вашей лояльности. Поймите правильно: любые новые сведения только глубже затянут вас в гущу событий. Бывает, чем больше мы знаем, тем сильнее задевает нас происходящее. Надеюсь, это ясно?

Бигенд взял с тарелки багровый флеш-маки, придирчиво оглядел и положил в рот.

А журналистка подумала: во что бы он там ни ввязался, история наверняка серьёзная. Серьёзная и очень важная. Почему — пока неизвестно. Память подсунула образ белого грузовика, свернувшего за угол и пропавшего из виду. Холлис почувствовала острое желание узнать, куда же он уехал и по какой причине. А если она никогда этого не выяснит… Почему-то перед глазами возник Ривер Феникс работы Альберто, распростёршийся на бетонном тротуаре. Тоже вариант.

Бигенд промокнул губы салфеткой и вопросительно поднял бровь.

— Согласна, — решилась Холлис. — Но если я когда-нибудь обнаружу, что вы мне солгали, пусть даже по недосмотру, всё кончено. Никаких обязательств с моей стороны. Ни единого. Это ясно?

— Абсолютно, — магнат повторил уже знакомую улыбку и подозвал официанта. — Выпить, пожалуйста.

— Двойной виски. С кубиком льда, — произнесла журналистка, глядя на ослепительный алебастровый стол. Все эти свечи, напитки, дамские запястья…

Что же она сейчас наделала, во что ввязалась?

— По чистой случайности, — проговорил Бигенд, наблюдая за опускающимся подносом с тем же выражением лица, с каким пару минут назад рассматривал свой флеш-маки, — сегодня утром я кое-что выяснил. Это связано с Бобби.

— По-моему, в подобных случаях «чистая случайность» — не самый надёжный источник информации. — Холлис решила испробовать стул-масаи; неожиданно ей понравилось.

— Говорят, и у клинических параноиков могут быть настоящие враги.

— Так что же вы выяснили?

— Бобби, как мне известно, в последнее время выполняет, по меньшей мере, два поручения.

— Чьих?

— Не знаю. Итак, поговорим о заданиях Чомбо. Первое, как я уже говорил, заключается в том, чтобы время от времени принимать сигналы некоего «Летучего Голландца», вылавливать их среди огромного множества других согласно определённому набору параметров, которые ему сообщили. Вот чем занимался наш Бобби. До сих пор занимается. Периодически контейнер испускает сигнал, оповещая о своём местонахождении, а возможно, и неповреждённости. Сигнал прерывистый, он зашифрован и меняет частоту, но Чомбо, видимо, в курсе, где и когда нужно слушать.

— А какая выгода тем, кто за это платит?

— Не знаю. Могу предположить, что контейнер — не их, и сигнал тоже. В конце концов, Бобби ведь получает свои деньги. Не исключено, что и первоначальные сведения для него были тоже где-то куплены. Или наоборот, если ящик с самого начала принадлежал им, от этой возможности я тоже не отказываюсь.

— Почему?

— Вообще-то, я агностик. Во всех вопросах.

— Ладно, в чём заключается вторая работа Бобби?

— Это-то я и выяснил утром. Помните, в «Синем муравье» я сказал про айподы, которые он отсылает в Коста-Рику?

— Точно, говорили. С музыкой.

— Что вам известно о стеганографии[119]?

— Я даже не представляю, как это слово пишется.

— Второе задание Чомбо состоит в компилировании детально разработанных системных журналов, посвящённых фиктивным поискам сигналов контейнера. Это объёмные, наукообразные отчёты о непрерывных, но, к сожалению, пока безуспешных попытках попасть на нужную волну. — Бигенд склонил голову набок. — Вы успеваете за моей мыслью?

— То есть, он подделывает доказательства, что якобы до сих пор не нашёл сигнала?

— Совершенно верно. На сегодняшний день Бобби скомпилировал целых три подобных опуса. Он их стеганографически шифрует и записывает на айподы… — Бигенд умолк, потому что принесли напиток для Холлис.

— Можно ещё раз повторить это слово? — спросила она, когда официант удалился.

— Стеганографически. Он очень тонко прячет свои записи среди большого объёма музыки. Чтобы их выудить, нужно либо иметь ключ, либо гигантские, сверхмощные ресурсы для дешифровки.

— А ведь айподы почти не проверяются, по сравнению с лэптопами?

Бигенд пожал плечами.

— Смотря кто проверяет.

— И как же вы об этом узнали?

— Не могу вам сказать. Извините, но это напрямую связано с моей вовлечённостью в историю с Бобби, а мы условились не касаться этой темы.

— Хорошо.

А что хорошего? Теперь он будет пользоваться этой отговоркой, когда пожелает. Ну да ладно, всёму своё время.

— Зато я упоминал, что послания приходили на posterestante[120] в Коста-Рике…

— Верно.

— И там следы терялись, но лишь до того дня, когда я наконец почуял близость сотрудников американской разведки. Отчётливый, скажу вам, запах. Разумеется, все имена хранятся в строжайшем секрете. Однако теперь до меня доходят слухи, будто айподы Бобби переправляются морем из Сан-Хуана.

— И куда же?

— В Нью-Йорк. Если, конечно, мой источник не врёт. Похоже, получатель из Сан-Хуана очень ленив. Или нервничает. Подлинный адресат ни разу не забирал послания. Их отсылают на том же корабле обратно. Экспресс-почтой. На Канал-стрит. Китайский импортёр.

— Значит, Бобби следит за блужданиями контейнера, — начала Холлис, — но измышляет поддельные доказательства, будто бы ничего не нашёл. Он шлёт их в Коста-Рику, откуда послания возвращаются по морю в Нью-Йорк…

— Вы пропустили одну ступень. Согласно намерениям тех, кто нанял Бобби, получатель из Коста-Рики, судя по всему, должен расписаться за бандероль и передать её кому-то ещё — предполагаемому адресату. Под получателем я имею в виду самый обычный полулегальный почтовый ящик. Однако предполагаемый адресат ни разу не объявился, не отыграл свою роль до конца. Вместо этого он заключает сделку с почтой, попросту веля переслать айпод обратно. Как видите, замок выстроен затейливо, но с изъяном.

— Чей замок?

— Понятия не имею.

— Можете рассказать, как вы узнали, что груз возвращается в Нью-Йорк?

— Я кое-кого подослал туда с охапкой налички и сделал кое-кому очень приятное неожиданное предложение. Тот ещё городок.

— И это всё, что вы получили за свои деньги?

— Прибавьте стойкое подозрение, что мистера Почтовый Ящик давно угнетает давление престарелых резидентов ЦРУ в отставке и он не прочь податься от них куда-нибудь подальше, на юга.

Холлис поразмыслила над его словами, болтая в стакане с виски единственный ледяной кубик.

— И что вы теперь думаете?

— Кого-то явно водят за нос. Заставляют верить, что кому-то другому известно про ящик, но пока неясно его местоположение. По-вашему, для чего это нужно?

— Чтобы убедить владельца, будто контейнер ещё не выследили. Тогда как это не так.

— Похоже на правду, а?

— И?

— Пора заполнить пробел. Мы знаем, что кто-то в Сан-Хуане уклоняется от своих обязанностей, нарушая букву плана. Думаю, получатель просто боится.

— Кого?

— Возможно, владельца контейнера. А что, интересная версия. И тут нас поджидает второй пробел.

— Какой?

— Памела нацепила на тот грузовик устройство слежения GPS, примерно за час до вашего появления.

— Бог мой, — произнесла Холлис. — Серьёзно? Она у вас что, Джеймс Бонд?

— Отнюдь. Просто она такая придумщица, эта Памела. — Он улыбнулся.

— И где грузовик?

Бигенд достал из пиджака свой “Treo”[121] и пробежался пальцами по клавишам

— В данную минуту он едет к северу от Сан-Франциско.

44.

Стратегия завершения операции

Уже на бегу Милгрим понял, что устремился к автомобилю Брауна, — вернее, обнаружил, что его тело, корчась и задыхаясь от непривычной скорости, судорожно перемещается в нужном, как ему показалось, направлении. Душа мужчины словно вырвалась из плоти после того прыжка со скамейки, а сейчас вернулась обратно. Он даже не представлял себе, где теперь могут быть чернокожие джентльмены, только надеялся: вдруг мавры приняли за чистую монету выдумку про DEA? Может, и так; поверил же один из них в мифическую облаву. Вряд ли у Денниса Бердуэлла хватило денег нанять людей большого ума. И вообще, непохоже, чтобы он кого-то нанял; такая мысль просто не умещалась в голове. Милгрим бросал по сторонам шальные взгляды, напрасно ища следы великанов в кожаных латах. Или кого-нибудь из команды красных. Или же самого Брауна.

Фермерский рынок смотрелся на удивление безлюдно, остались одни продавцы. Все они чуть ли не разом пытались дозвониться куда-то по сотовым, а некоторые орали друг на друга истеричными голосами.

Где-то вдали завыли сирены. Они приближались. И, вроде бы, даже во множестве.

От резкой боли в боку хотелось перегнуться пополам, но Милгрим изо всех сил держался прямо и заставлял себя бежать дальше.

Он уже был на перекрестке Юнион-скуэр и Семнадцатой и нашёл глазами «Короллу», когда сирены вдруг умолкли. Обернувшись, мужчина увидел на пересечении улицы с парком полицейский автомобиль и карету скорой помощи с обезумевшими — красной и синей — мигалками на крышах. С восточной стороны тихо подъехали три одинаковых чёрных внедорожника, из них посыпались настоящие громилы в чёрных одеждах, похожих издалека на космические скафандры. Новая суперполиция девять-один-один, догадался Милгрим; вот только не мог припомнить название. «Отряды Самсона», что ли? Как бы там ни было, эти люди зачем-то бросились в здание на углу. Теперь уже слышался рёв пожарных сирен.

Захватывающее зрелище, однако Милгриму некогда было глазеть по сторонам. Сумка Брауна всё ещё лежала в автомобиле.

Тут беглеца словно ударило: на улице, сколько хватало зрения, ну совершенно ничего не валялось такого, чем бы можно было разбить окно в машине. Ладонь невольно сжималась на рукоятке несуществующего молотка-гвоздодёра, недорогого корейского орудия, с помощью которого Милгрим в последний раз проникал в чужой автомобиль; но в эту минуту чья-то ещё рука впилась ему в левое плечо, а правую кисть заломили за спину, едва не вывихнув суставы.

— Ушли, — говорил между делом Браун. — Они заглушили все наши переговоры по телефонам и рациям. А раз мы опять разговариваем, значит, они ушли. Валите оттуда. Остальные уже слиняли. Они его в тюрьму, да? Бойцы «Геркулеса»[122]? — Мужчина вздохнул и под конец прибавил: — Дело дрянь.

«Точно, — вспомнил Милгрим. — Бойцы «Геркулеса»».

— Шевелись, — приказал Браун. — Пока не оцепили район.

И рванув на себя заднюю дверцу «Короллы», толкнул свою жертву внутрь, вниз лицом.

— На пол, — скомандовал он.

Милгрим едва успел подтянуть к себе ноги, как дверца с грохотом захлопнулась. В ноздри ударил запах сравнительно свежего автомобильного коврика. Колени упёрлись в лэптоп и вожделенную чёрную сумку, но было ясно: момент упущен, если вовсе не померещился. Только бы успокоить дыхание и придумать хорошую отговорку; вдруг его спросят: почему разгуливал без наручников?

— Тихо лежи, — велел Браун, садясь за руль, и завёл мотор.

Судя по ощущениям Милгрима, «Королла» съехала с обочины, повернула направо, на Юнион-скуэр Уэст, и затормозила. Передняя дверца открылась, впуская нового пассажира, и еле успела хлопнуть, как машина сорвалась с места.

— Давай сюда, — процедил Браун.

Что-то зашелестело.

— Ты в перчатках был?

Вопрос прозвучал чересчур спокойно. Дурной знак. Значит, и у команды красных день в парке не задался.

— Да, — отвечал мужской голос; Милгрим, как будто, слышал его из соседней комнаты нынче утром в «Нью-Йоркере». — Вот это отвалилось, когда он его уронил.

Браун молчал.

— А что случилось? — продолжал пассажир. — Они нас ждали?

— Может, они всегда кого-нибудь ожидают. Может, их так натаскали. Что, съел?

— Как Дэвис?

— Да вроде, сломал шею.

— Ты мне не говорил…

Милгрим закрыл глаза.

Браун остановил машину.

— Проваливай. И убирайся из города. Сегодня же.

Щёлкнула, открываясь, дверца. Неизвестный покинул салон, и она захлопнулась.

Автомобиль поехал дальше.

— Сними ты с окна эту лицензию, — приказал Браун.

Милгрим вскарабкался на заднее сидение и оторвал присоски от стекла. «Королла» готовилась повернуть на Четырнадцатую улицу. Мужчина оглянулся на Юнион-скуэр Уэст, увидел, как чёрный автомобиль команды Геркулеса перекрыл перекрёсток, и повернулся обратно. Только бы Браун не заставил ещё раз падать на пол. Милгрим аккуратно поставил ноги по бокам от лэптопа и нейлоновой сумки.

— Возвращаемся в «Нью-Йоркер», да?

— Нет, — отвечал Браун. — В «Нью-Йоркер» мы не возвращаемся.

И в подтверждение своих слов повернул в сторону Трибеки[123].

Мужчины взяли такси до Пенсильванского вокзала, где Браун купил билеты на «Метролайнер»[124] в один конец.

45.

Мелкие партии

— Куда, по-вашему, направился грузовик? — спросила Холлис, утопая в мягкой уютной ямке на краю гигантского футона.

— По крайней мере, не в район Залива[125], — отозвался невидимый Бигенд из соседнего углубления. — Может быть, в Портленд, скоро выясним. Или в Сиэтл.

Журналистка устроилась поудобнее, провожая глазами огни маленького самолёта в пустом сияющем небе.

— А почему им не поехать в глубь страны?

— Ну нет, — отвечал магнат. — Тут нужен какой-нибудь порт, возможность хранения тары.

Холлис приподнялась как сумела, оперевшись на правый локоть, чтобы заглянуть в лицо собеседнику.

— Что, уже начинается?

— Вероятно, раз Бобби внезапно уехал. Если только вы его не спугнули.

— Но вы-то как считаете, начинается?

— Возможно.

— А вам известно, где это?

— Помните «Хук»? Большой советский вертолёт? Который способен пролететь тысячи миль, перенося наш контейнер с одного судна на другое?

— Да.

— В наши дни существует масса интересных возможностей следить за коммерческим грузовым судоходством. Вернее, за конкретным кораблём. Только сомневаюсь, что они помогут отыскать наш загадочный ящик. Полагаю, он постоянно меняет суда. Прямо в море. Нам уже доводилось слышать о применении достославного «Хука», но для того, чтобы переместить один-единственный сорокафутовый контейнер, не обязательно создавать себе такие сложности. Разве что требуется покрыть очень дальнее расстояние. К слову, наш ящик длиной сорок футов. Они все такие — либо двадцать, либо сорок. Стандартная форма. Возьмите хоть контейнеры с товаром, хоть пакеты с информацией — никакого штучного товара.

— Это вы о чём?

— Я о разбивке крупных партий на мелкие. Перевозке груза в тюках и деревянной таре, как в прежние времена. По-моему, термин вполне применим к области информации. Наиболее интересные сведения, как правило, стремятся именно к этому. Обычная история: каждому что-нибудь да известно. Полная противоположность «извлечению информации[126]» и прочему.

— Никогда не слышала про извлечение информации, — призналась Холлис, — а уж о прочем и подавно.

— А «Синий муравей» уже в доле.

— Имеете акции в компании?

— Нет. Скорее что-то вроде подписки. В смысле, мы надеемся. Так просто не объяснишь.

— Подписки на что?

— В Швейцарии существует система радиоэлектронного перехвата «Оникс», схожая с американским «Эшелоном», оригинальные разработки велись в Америке и Британии. Главный принцип заключается в том, что информация, проходящая через спутниковые каналы связи, фильтруется с помощью программного обеспечения в целях поиска определённых сведений. Станции системы расположены в Циммервальде и Хамменшвайде, в кантоне Берн и в кантоне Вале. В возрасте тринадцати лет я провёл неделю в Хамменшвайде. Из-за «Дада».

— Что-что?

— «Дада». Моя мать исследовала творчество одного не слишком известного дадаиста.

— Это в Швейцарии? У них и вправду есть такая система?

— В прошлом месяце, — произнёс Бигенд, — в воскресном номере «Блика»[127] напечатали меморандум швейцарской разведки, где излагалось содержание перехваченного ею факса египетского МИД в посольство Египта в Лондоне. Там говорилось о существовании тайных тюрем ЦРУ в Восточной Европе. Правительство Швейцарии отказалось подтвердить существование доклада. И в то же время развернуло судебный процесс против издателей за публикацию данных, не подлежащих разглашению.

— Хотите сказать, на подобные вещи можно «подписаться»?

— Банкирам нужны достоверные сведения, — ответил магнат.

— И что из того?

— «Синий муравей» нуждается в хороших банкирах. Так получилось, что лучшие работают в Швейцарии. Но я бы пока не сказал, что дело в шляпе. Новые темы для поисков определяет независимая комиссия.

Тут у Холлис что-то случилось со зрением. В глубинах сияющего неба извивались огромные прозрачные существа. С щупальцами, как у звёздных туманностей. Она сморгнула, и видение исчезло.

— Продолжайте.

— На сегодняшний день только два человека из этой комиссии склонны любезно прислушиваться к предложениям наших банкиров. Ладно, поживём-увидим.

Футон тяжело закачался волнами: должно быть, Бигенд сел прямо.

— Выпьем ещё?

— Спасибо, я не хочу.

— Впрочем, — начал магнат, — вы сами видите неимоверные сложности, связанные со знанием подобного рода. Не говоря уже о том, что мы не представляем, кто ещё может охотиться за нужной нам информацией. Однако вы, с вашим потенциалом подобраться вплотную к Чомбо…

Бигенд встал, потянулся, оправил пиджак, повернулся и наклонился к своей спутнице. Та приняла предложенную руку и с его помощью поднялась.

— Вы наша надежда разбить крупную партию на мелкие. — Мужчина сверкнул улыбкой. — Понимаете?

— Сколько можно повторять: Бобби не прыгал до потолка от счастья, когда Альберто меня привёл. По-моему, он решил, что Корралес его предал. Конечно, вы можете думать, будто Чомбо спугнуло из города ожидаемое прибытие корабля, но я-то видела, как мало он обрадовался моему появлению.

— Первое впечатление порой обманчиво, — заметил Бигенд.

— Вы же не ждёте, что теперь мы с ним ненароком столкнёмся на улице?

— Предоставьте это мне. Во-первых, надо посмотреть, куда он направляется. А пока продолжайте работать с Филиппом. Посмотрим, что ещё вам покажут Одиль и её друзья. Не случайно же Бобби Чомбо совмещает такие разные, на первый взгляд, занятия. Самое главное — то, что наш разговор состоялся и мы пришли к соглашению. Буду счастлив работать вместе с вами.

— Спасибо, — машинально ответила Холлис и вдруг поняла, что прибавить ей нечего. Когда молчание грозило слишком затянуться, она сказала: — Доброй ночи.

И ушла, оставив спутника у великанских кадок с фикусами.

46.

VIP

— Документов у тебя с собой нет, — произнёс по-английски старик, отключив небольшую камеру, на дисплее которой он только что несколько раз подряд просмотрел какой-то видеосюжет.

— Нет, — подтвердил Тито.

Два дешёвых пластиковых плафона на батарейках тускло светили с потолка на двоих пассажиров, пристёгнутых к неудобной скамейке. Тито мысленно считал повороты, пытаясь определить направление. Казалось, фургон теперь находился к северо-западу от Юнион-скуэр и ехал на запад; правда, уверенность таяла с каждой минутой.

Старик достал из кармана конверт и дал его своему спутнику. Тот надорвал край и вынул водительские права со своей фотографией. Нью-Джерси, Рамон Алькин. Тито внимательно изучил снимок. Он определённо узнал своё лицо, но точно помнил, что никогда не позировал в такой рубашке. Мужчина взглянул на подпись. Вначале, как учил Алехандро, нужно будет потренироваться копировать её вверх тормашками.

Какое неприятное чувство — иметь документ, подпись на котором ещё не умеешь подделывать. В особенности, если не знаешь, как водить автомобиль.

Старик забрал конверт обратно, чтобы убрать его в карман. Тито достал из-под куртки бумажник и сунул права за прозрачное окошечко, между прочим заметив, как тщательно кто-то успел поцарапать ламинированную поверхность для большей достоверности. Сразу вспомнились уроки Алехандро.

— Что у тебя ещё есть? — осведомился старик.

— Один из болгарских пистолетов, — ответил Тито и спохватился: незнакомец мог и не быть в курсе, о чём речь.

— А, Лечков. Дай посмотреть.

Тито вытащил пистолет, завёрнутый в носовой платок, и протянул старику. Лёгкая белая пыль запачкала его чёрные джинсы.

— Из него стреляли.

— Да, это я. В гостиничном ресторане. Чуть было не попал к ним в руки. За мной погнался один настоящий спринтер.

— Соль? — Старик осторожно принюхался.

— Морская. Очень тонкого помола.

— Лечков любил намекать, будто бы лично изобрёл зонтик, с помощью которого убили Георгия Маркова[128]. Это неправда. Говорят, что он начинал у себя в деревне простым велосипедным механиком. — Он убрал за пазуху пистолет и платок. — Я так понимаю, без выстрела нельзя было обойтись?

Насколько бы хорошо этот человек ни разбирался в истории их рода, Тито позволил себе усомниться, что ему многое известно об оришах. Вряд ли имело смысл упоминать Элеггуа, который, в конечном счёте, и решил нажать на курок.

— Я же не в лицо, — пояснил Тито. — Пониже. Облако попало по глазам, но не повредило. — Память подсказывала, что это правда. А впрочем, при любом раскладе выбор остался бы за Элеггуа. — Промоет водой, и слепоту как рукой снимет.

— Белый порошок, — проговорил старик; на его дублёном лице пролегли новые морщины, которые собеседник решил принять за улыбку. — Ещё недавно это усложнило бы дело. Теперь — навряд ли. В любом случае, ты не пронесёшь его на борт через металлодетекторы.

— На борт, — повторил Тито. В горле у него пересохло, а в глубине живота всё свернулось от страха.

— Ладно, это мы оставим, — сказал старик, словно почувствовал его панику и хотел утешить. — Ещё железо есть?

Темнота; люди в крохотном самолёте, плотно прижатые друг к другу; нагретый металл, упершийся в тело; Тито обнимает материнские колени; её рука у него в волосах; двигатель надрывается, пытаясь поднять на воздух непосильную тяжесть. Безлунная ночь. Еле видны вершины деревьев…

— Нет, — с усилием выдавил он.

Фургон остановился. Тито понял, что слышит рёв, точнее, гул — глубокий и угрожающий. Внезапно шум усилился: задняя дверь открылась, и солнце прорезало темноту. Человек из обувного отдела «Прада» проворно поднялся в кузов. Старик отстегнулся и ловко перемахнул через спинку скамейки. Тито сделал то же самое; душа его онемела от страха.

— На Юнион-скуэр оцепление, — сообщил человек из «Прада».

— Избавься от этой штуки. — Старик передал ему болгарский пистолет в носовом платке. Затем достал свою камеру, освободился от пальто, облачился в любезно поданный светлый плащ и обернулся к Тито: — Снимай свою куртку.

Тот повиновался. Взамен мужчина из «Прада» протянул ему короткую шерстяную ветровку зелёного цвета с жёлтой вышивкой на спине. Тито надел обновку. После чего получил зелёную кепку с жёлтым козырьком и надписью «ДЖОНСОН БРОЗ. ГАЗОНЫ И ЛУЖАЙКИ» и надел её.

— А вот ещё, — сказал человек из «Прада», вручая Тито пару солнечных очков, после чего запихнул его старую куртку в маленькую сумку из чёрного нейлона, закрыл на молнию и отдал обратно. — Не забудь, — напомнил он.

Тито нацепил очки, и вся троица выбралась наружу, в мир яркого солнечного света и оглушительного рёва. В нескольких футах перед фургоном на цепи висела табличка: «Эйр Пегасус. Вертодром VIP». А дальше, за ней, рычали вертолёты.

И тут появилась Вьянка. Она прикатила на мотоцикле, закрыв лицо зеркальным шлемом. Мужчина из «Прада» передал ей болгарский пистолет в носовом платке. Кузина убрала оружие за пазуху, торопливо помахала рукой на прощание и уехала. Свирепый визг её мотора потонул в вертолётном грохоте.

Желудок потяжелел от холодного страха; Тито побрёл за своими спутниками к VIP-вертолёту.

После того, как они пошли через металлодетектор, и предъявили свои документы, и сели, пригнувшись, под вращающимися лопастями, и были пристёгнуты, и рёв стал неимоверно усиливаться, покуда не показалось, будто бы кто-то поднял машину с помощью троса и аккуратно понёс, поднимая всё выше, через Гудзон, Тито осталось только зажмуриться. Лишь бы не видеть ни города, ни того, как он быстро удаляется где-то внизу.

Наконец, по-прежнему не открывая глаз, мужчина нашёл в себе силы вытащить из-за пазухи «Нано», достать из левого переднего кармана джинсов наушники — и отыскать хвалебный гимн, который он наигрывал на своём «Касио» для богини Ошун.

47.

Улица N

На деревьях, которые помнили ещё гражданскую войну, за Филадельфией, водились призраки.

До этого рельсы бежали вдоль бесконечной череды крошечных одноквартирных домов; царящая здесь нищета равнялась по силе только с нейтронной бомбой — если, конечно, верить рассказам военных о прошлом.

Пустые, безлюдные улицы, и в тон им — пустые окна без стекол. Бесколёсые остовы японских автомобилей на обочинах, лежащие прямо на брюхе. Здания не просто из другого времени, а скорее, уже из другого мира; может статься, из Белфаста, после сектантской биологической атаки.

Зато миновав Филадельфию (и приняв очередную таблетку), Милгрим начал улавливать краем глаза отблески существ иного мира — может, ангелов? Предвечернее солнце озаряло пролетающие мимо деревья фосфоресцирующим свечением в духе Максфилда Пэрриша[129], и вероятно, именно эпилептическое мельтешение пейзажа за окном поезда породило призраков. Вид у них был спокойно-безучастный, если не сказать — благосклонный. Эфемерные создания имели самое тесное отношение к этому месту, к этому часу времени года, но только не к истории самого зрителя.

Напротив сидел Браун и беспрестанно стучал по клавишам «бронированного» лэптопа. Всякий раз, когда он что-то писал, на его лице исподволь появлялась беспокойная гримаса. Милгриму оставалось лишь гадать о причинах. Возможно, Браун сомневался в своей способности к работе с текстом или заранее ждал отказа и брани со стороны адресата. Или просто чувствовал себя не в своей тарелке, сочиняя доклад о новых провалах? Если Милгрим правильно понимал его цели, то Браун ещё никогда не добивался успеха с этим НУ, не говоря уже о Субъекте, хотя и прилагал все усилия. Зато ему, по крайней мере, удалось перехватить некий предмет, который должен был перейти из рук в руки на Юнион-скуэр. Пожалуй, поимка НУ не входила в задачи Брауна, ведь это могло спугнуть многочисленную родню обоих мужчин, за которыми велась охота. Тогда и квартирный жучок, потребовавший столько хлопот, уже не помог бы.

Итак, по предположению Милгрима, Браун теперь напрягался над отчётом о событиях на Юнион-скуэр. Пленник отчего-то был уверен, что ни в одном из отчётов подобного рода не упоминалось ни его имя, ни чернокожие союзники Денниса. И это к лучшему.

Милгрима беспокоило другое. Браун ещё не спрашивал, почему он явился своим ходом и без наручника. Если спросит, придётся ответить: дескать, ремешок сам отвалился, а тут началось волнение в парке, так что переводчик, желая облегчить отступление, решил на собственный страх и риск вернуться к машине.

Солнечные лучи, мелькающие сквозь кроны, утомили глаза, и Милгрим подумал, не почитать ли книгу. Но успел только сунуть ладонь в боковой карман и прикоснуться к потрепанной обложке, как тут же уснул, прижавшись щекой к тёплому стеклу. Браун растолкал его уже перед самым вашингтонским вокзалом.

Всё тело ужасно ныло — видимо, после непривычного напряжения в парке; да и страху пришлось натерпеться, так что чего уж там. Милгрим поднялся на еле гнущихся ногах и начал отряхиваться от крошек сандвича с индейкой, которым подкрепился ещё до Филадельфии.

— Пошевеливайся. — Браун толкнул его в спину.

Сам он обвешался поклажей, точно вьючная лошадь: ремни от лэптопа и сумки перекрещивались у него на груди. Должно быть, учился на каком-нибудь семинаре, как нужно следить за своим багажом, чтобы не украли. Милгрим вообще подозревал, что Браун импровизирует очень редко и с большой неохотой, поскольку свято верит, будто существует единственно верный способ совершить любое дело и только этот способ имеет право на существование.

Наблюдая за тем, как спутник бессознательно пытается шагать с ним в ногу, пленник почуял в этом довольно властном человеке ещё и глубоко заложенную необходимость подчиняться чужой воле.

На вокзале Милгрима внезапно почувствовал себя очень маленьким и втянул голову в плечи, высоко подняв воротник пальто. Он словно видел себя и Брауна со стороны, с высоты украшенных арок: два хлопотливых жучка, ползущих по мраморным просторам. Мужчина буквально принуждал себя бросать косые взгляды сверху вниз на покрытые письменами камни, аллегорические скульптуры, на позолоту — словом, на всю эту суетную роскошь американского ренессанса нового века.

Выйдя на уличный воздух, немного сырой и тёплый, пропахший промышленным, но не нью-йоркским дымом, Браун быстро поймал такси и назвал адрес водителю-таиландцу в жёлтых стрелковых очках. Милгрим никогда не мог разобраться в местной карте города: какие-то круги, радиальные дороги напоминали таинственные знаки масонской ложи… Но адрес был простой, и пленник его запомнил: улица N. Ещё один алфавитный город[130], а какая большая разница. В незрелые годы первой администрации Клинтона Милгрим провёл здесь три недели, в составе целой команды переводил с русского языка торговые отчёты для одной лоббистской фирмы.

В какой-то момент машина свернула с оживлённой торговой улицы, ослепляющей модными брендами, и очутилась в более тихих окрестностях со старыми домиками, исключительно для местных жителей. Милгрим припомнил название архитектурного стиля — «федеральный»[131], а потом и название самого района — Джорджтаун[132]. Семинары по стилю проходили в одном из особняков, не похожем на те, что пролетали за окном; он был крупнее и с огороженным садом на заднем дворе. Милгрим улизнул туда, чтобы покурить травки, и неожиданно наткнулся на гигантскую черепаху в компании не менее гигантского кролика. Казалось бы, ничего удивительного: просто хозяин прогуливал своих любимцев. Однако теперь тот день рисовался в памяти неким чудом из детства. Если подумать, в настоящем детстве Милгриму не хватало чудесных минут; возможно, поэтому он готов был переместить субъективную временную межу дальше, нежели следовало. Но это явно произошло в Джорджтауне. Узкие кирпичные фасады сдержанных оттенков, деревянные чёрные ставни… Складывалось ощущение, будто бы где-то здесь трудились не покладая рук Ральф Лорен и Марта Стюарт[133] — наконец-то вместе, бок о бок, — натирая мебель и паркеты золотистым пчелиным воском.

Машина резко затормозила, и ядовито-жёлтые очки повернулись к Брауну.

— Вам сюда?

«Наверное», — молча ответил Милгрим, а Браун протянул таксисту несколько сложенных купюр и велел своему спутнику вылезать.

Подошвы Милгрима то и дело скользили на старых кирпичах со стёртыми от времени углами. Пленник поднялся за Брауном по трём высоким гранитным ступеням, скруглившимся за несколько столетий. Крашеную чёрную дверь под веерообразным окном украшал гербовый орёл из свежеполированной бронзы, настолько древний, что смахивал не на хищную птицу, которых Милгриму доводилось видеть, а на какое-то существо из древней мифологии — быть может, на феникса. Тем временем внимание Брауна целиком захватила клавиатура из полированной нержавеющей стали, вмонтированная в косяк; мужчина усердно набирал некий код, написанный на клочке голубой бумаги. Милгрим поднял глаза. Вдоль дороги моргали очень дорогие фонари в старинном стиле. Где-то в соседнем квартале лаял огромный пёс.

Едва лишь код был набран, послышался резкий короткий скрип, и дверь сама по себе отперлась.

— Входи, — приказал Браун.

Милгрим торопливо ухватился за ручку, утопил большим пальцем кнопку посередине и слегка поднажал. Дверь беззвучно распахнулась, и он шагнул вперёд, уже точно зная, что дом окажется пуст. Перед глазами оказалась длинная медная пластина с переключателями — реплика старинного образца. Вошедший нажал ближайшую к двери круглую кнопку, сделанную из жемчужины. Над головой загорелась чаша из кремового стекла, обрамленная цветами из бронзы. Милгрим опустил глаза. Кругом блестел полированный серый мрамор.

За спиной коротко щёлкнул замок: это Браун запер дверь.

Потом, по-хозяйски нажав ещё несколько кнопок на медной пластине, прибавил света. Милгрим заметил, что был не так далек от истины в своих догадках насчёт Марты и Ральфа. Правда, мебель оказалась ненастоящая; она скорее напоминала традиционно украшенный вестибюль в «Четырёх временах года».

— А здесь мило, — услышал себя как бы со стороны Милгрим.

Браун развернулся на пятке и злобно уставился на него.

— Извиняюсь, — сказал пленник.

48.

Мыс Монток

Тито сидел, решительно не разжимая век, целиком растворившись в музыке.

Если не считать вибраций и шума двигателя, ничто не указывало на то, что машина летит. Пассажир совершенно утратил чувство направления.

Он продолжал купаться в музыке вместе с богиней Ошун, которая не давала страху поглотить своего поклонника. Наконец Тито увидел её — как ручей, бегущий вниз по каменистому склону холма сквозь непроходимые заросли. А где-то там, над волнами, за вершинами деревьев, пела птица.

Машина чувствительно развернулась. Человек из «Прада» коснулся руки своего спутника. Тито раскрыл глаза. Сосед куда-то указывал и что-то пытался сказать. Мужчина снял наушники «Нано», однако услышал только рёв двигателя. Сквозь изогнутый пластик окна виднелось море; пологие волны плескались у пляжа, усеянного камнями. На просторной зелёной поляне, расчищенной в гуще бурого низкорослого леса, квадратной петлёй лежала дорога цвета беж, а вокруг белели здания.

Старик, надевший огромные синие наушники, сидел впереди, рядом с пилотом, которого испуганный пассажир почти не заметил, поскольку зажмурился сразу, как только сумел застегнуть ремень безопасности. Теперь Тито видел руку в перчатке, лежащую на изогнутом стальном рычаге; время от времени большой палец нажимал кнопки на рукояти, словно у человека, увлекшегося аркадной игрой.

Слегка неправильный квадрат дороги со скруглёнными углами и белые здания вокруг неё постепенно увеличивались в размерах. За границей бурой опушки не росло ни кустов, ни деревьев. Самый крупный из домов с раскинутыми в обе стороны низкими крыльями стоял за пределами бежевой петли, обратившись к морю широкими пустыми окнами. Другие здания, сгрудившиеся за ним при дороге, напоминали жилые дома и один просторный гараж. Уже было видно, что все они выстроены из брёвен, побелены краской и отчищены-отмыты до блеска. Здесь, в условиях северного климата, деревянные сооружения могли стоять очень долго, ведь их практически некому было точить изнутри. На Кубе лишь самые твёрдые породы из болотных джунглей «Полуострова Сапата»[134] выдерживали набеги насекомых.

Тито заметил чёрный длинный автомобиль, застывший на обочине на полпути между крупным домом и теми, что помельче.

Вертолёт устремился к берегу, взметая сухой песок, и низко пролетел над серой крышей большого здания. Потом невероятным образом замер прямо в воздухе и опустился на траву. От удара о твёрдую землю Тито почувствовал, как у него свело желудок. Небесная машина заревела в другой тональности.

Старик снял наушники. Человек из «Прада» перегнулся, отстегнул безопасный ремень соседа и подал сумку с курткой “A.P.C.”. Затем открыл дверь и жестом позвал его за собой.

Выбравшись наружу, Тито едва не рухнул на траву под мощным потоком ветра от несущих винтов. Глаза сейчас же начали слезиться. Мужчина сильно пригнул