/ / Language: Русский / Genre:thriller, / Series: Дестроер

Последнее Испытание

Уоррен Мерфи

Только истинные великие воины имеют право на участие в поединке за обладание титулом мастера последней ступени школы Синанджу — ступени Овладения, и путь к участию в поединке проходит сквозь опасности по странам и континентам...

Ричард Сэпир. Уоррен Мерфи. Цвет страха. Последнее испытание АСТ Москва 1998 5-237-00010-Х Warren Murphy Richard Sapir Last Rites Destroyer — 100

Уоррен Мерфи, Ричард Сэпир

Последнее испытание

Юбилейное послание читателю от создателя «Дестроера»

В наш стремительный век, когда человек с трудом вспоминает, что ел вчера на завтрак, когда все на свете — семья, дом, система ценностей — отбрасываются так же небрежно, как использованная салфетка, любой предмет или идея, которая существует уже четверть века и вызывает неизменный интерес, заслуживает особого внимания.

Все вышесказанное в полной мере можно отнести и к издающимся с 1971 года приключениям Дестроера, в частности, к этому сотому, юбилейному выпуску.

Когда мы с Диком Сэпиром взялись за описания похождений Римо и Чиуна, мы и думать не могли, что наши герои окажутся столь жизнеспособны. Более того, мы и представления не имели, что стали родоначальниками серии, пока издатель не потребовал продолжения.

Невозможно переписывать одну и ту же историю до бесконечности, а потому, слегка оробев от такого ажиотажного спроса, мы стали придавать своим рассказам о Дестроере юмористический оттенок, социальную направленность и в результате создали этакий сатирический приключенческий жанр. Причем весьма вовремя, ибо всего через несколько лет, когда глаз читателя и глядеть уже не мог на все эти бесконечные боевики со стрельбой и слюнявые дамские романчики, нам удалось сохранить свой стиль и интерес публики к Дестроеру, поскольку наши романы выгодно выделялись на общем фоне. Остается лишь надеяться, что и эта сотая книга продолжит добрую традицию и оправдает ваши ожидания. Обязательно дайте знать, ведь для нас главное — мнение читателя!

Сюжет предлагаемого романа Дику Сэпиру подсказал парнишка, родившийся в тот самый день, когда вышла наша первая книга, и потому считающий Римо своим крестным отцом. К сожалению, Дик умер, так и не успев изложить суть на бумаге. Тем не менее спустя несколько лет после его преждевременной кончины книга все же увидела свет — полагаю, это послужит дополнительным доказательством того, что все хорошие идеи бессмертны.

Как, к счастью, не умирает и память о хороших людях — а к ним, вне всякого сомнения, можно отнести и нашего Ричарда Бена Сэпира, великого мечтателя и выдумщика. С любовью посвящаю ему эту книгу.

Август 1995

Уоррен Б.Мерфи

Пролог

Умирать ее положили на узкую деревянную кровать. Все знали, что она умирает.

Очень уж много лет ей было. Совсем древняя старуха. Она прожила долгую, многотрудную жизнь невесты Христовой и принесла людям немало пользы, но теперь все чувства и ощущения ее притупились.

Священник произвел предсмертные церемонии, принятые в католичестве, окропил святой водой иссохшее худое тело, произнес несколько слов на знакомой ей латыни, призывая Спасителя принять ее бессмертную душу. Покурил ладаном.

Ее невидящие глаза, затянутые молочно-белой катарактой, сейчас ничто не тревожило — резкий солнечный свет не проникал сюда сквозь плотные шторы на окнах. Старуха почти ничего не слышала. Давно уже не вставала и не двигалась. Организм отказывался принимать пишу.

И хотя в этом изношенном, изможденном тяжкой работой теле не гнездилось никакой болезни, надежды на выздоровление не было. Просто все жизненные силы ее иссякли. Говорят, слабеть и увядать она начала давно, сразу после пожара.

Итак, она лежала на смертном одре, запеленутая в белые простыни, глядя незрячими глазами в растрескавшийся потолок монастырской обители для престарелых и перебирая прозрачными пальцами черные бусины четок. Беззвучно шевелились ее тонкие губы.

Казалось, она возносит молитвы деве Марии, но это было не так.

Старуха вспоминала своих подопечных, людей, которым некогда помогла. Монашенка, старая дева, никогда не имевшая собственных детей, она отдала свою жизнь целому поколению, которое с полным правом могла бы назвать своими дочерьми и сыновьями.

У каждой бусины, скользившей в пальцах, имелось имя. Иных она уже не помнила, хотя в прошлом ее часто навещали. Другие пропали из виду. Судьба разбросала их по всему свету. Франция, Корея, Вьетнам или уголки, где имена уже не имели значения...

Теперь к ней уже никто не приезжал. Она давно удалилась от дел, так давно, что последний пригретый ею ребенок успел обзавестись собственными детьми и дети эти уже выросли. Теперь вот они тянули бремя взрослых забот, а в его жизни не находилось времени для старухи, которая некогда учила его всему, что знала.

Она не рассчитывала, что проживет так долго. Немощь прогрессировала и стала почти невыносимой. Кожа истончилась и походила на туго натянутую папиросную бумагу, которая того гляди разорвется. Даже самый легкий ушиб приводил к появлению черного синяка, который не проходил месяцами.

Еще одна бусинка задержалась в пальцах. Потом еще одна... В череде мальчишеских лиц, мысленно являвшихся ее взору, не было системы и порядка. Они возникали сами по себе, говорили каждый своим голосом и, похоже, прощались.

Затем вдруг в памяти всплыло лицо, при виде которого ее слабеющее сердце дрогнуло, а грудь стеснило невыразимой печалью.

Старуха помнила его еще ребенком. Да, верно, ему и десяти тогда не было... Конечно, он вырос, и взрослым она его тоже видела, но, вспоминая, всегда представляла ребенком. То же и с другими. Почти всю свою сознательную жизнь она провела в монастыре, но если грезила — наяву или во сне — о доме, то перед глазами все время вставал тот, в котором она родилась. 10ворят, это свойственно многим.

Глаза у мальчика были цвета древесной коры. Неулыбчивый, очень серьезный ребенок... Ему дали прозвище Мальчик у окна. Целыми часами просиживал он в безмолвии, разглядывая из сиротского приюта незнакомый мир, и все ждал чего-то, ждал...

Он ждал своих родителей, которых вообще никто никогда не знал и не видел. Возможно, их уже не было в живых. Как-то она сказала ему об этом. А мальчик все ждал и ждал.

Но никто за ним так и не пришел. Никому не было до него дела.

Это моя вина, с горечью думала монашенка. Только моя...

Некоторых детей удается пристроить в семьи, других — нет. Жестокая и непреложная истина. Столь же непреложная, как и обещанное воскрешение из мертвых.

Возможно, подыщи она ему хороший дом, судьба печального ребенка сложилась бы иначе. Но, увы... Отчасти виноват в том сам мальчик. Он жестко отвергал все старания найти для него порядочную любящую семью, упорно и неустанно ожидая своих настоящих родителей.

И даже став взрослым, парень умудрился ее удивить. Полицейский! Вот какую странную он выбрал себе профессию. Впрочем, возможно, отвергнутый и испытавший зло ребенок, повзрослев, стремился исправить окружающий мир. К тому же он всегда был очень честным.

Для нее явилось полной неожиданностью, когда его вдруг обвинили в убийстве.

Мальчик, которого она знала, не был способен на такое. Но он стал моряком, служил во Вьетнаме. А Вьетнам... он сломал и изменил множество характеров. Мужчины возвращались оттуда истощенные, с впалыми щеками и пустотой в глазах. Значит, именно Вьетнам изменил его. Правда, вернувшись, мальчик сменил зеленую униформу на синюю, мирную. Но та, зеленая, успела-таки изменить его душу.

День, когда его казнили, стал одним из самых горестных в ее жизни. Сестре Марии Морроу казалось, что она потеряла частичку себя.

Теперь же, когда тело отказывалось слушаться, а все органы чувств вдруг словно онемели, сестра Мария Маргарита смиренно ждала смерти.

Господь не спешил забирать ее к себе. И она лежала и думала о мальчике-сироте, которого так испортила, искалечила жизнь.

Мальчика звали Римо Уильямс.

Интересно, замолвит ли он за нее словечко перед Господом Богом?.. Она ничуть не сомневалась в том, что Римо умер христианином.

Глава 1

Когда с последним поворотом шоссе, ведущим к Юме, открылся вид на гору Красного Призрака, Уильямсу С. Рому показалось, что он скачет по умирающей планете Марс.

Склоны горы Красного Призрака были цвета необожженного кирпича — красные. Вообще все вокруг было красным. И солнце нависало над головой огромным красным шаром. Холмы песчаника тоже отливали красным. И хотя Уильямс вырос среди этих ржаво-коричневых гор и холмов под ветрами, несущими раскаленные пески Аризоны, глаза его уже успели отвыкнуть от такого яростного и бьющего по нервам цвета. Цвета пустыни и одиночества.

Он сразу же как-то ослабел и ощутил дурноту, погоняя лошадь вперед, по пескам пустыни, навстречу Красному Призраку и тому, что лежало за ним.

Даже лошадь теперь словно покраснела. Вообще-то она была коричневой, каштанового оттенка, но под палящими лучами Аризоны шкура лоснилась и поблескивала красным, а жесткие волоски как будто дымились.

Несмотря на дурноту, Билл Ром на останавливался. Ему нечего дать своему народу, кроме денег белого человека и пустой, ничего не значащей славы, что пришла слишком поздно. Но это его люди, его народ, и он перед ними в долгу.

Одетый в розовую хлопковую рубашку и холщовые штаны, Билл здорово смахивал на ковбоя. На ногах — ручной работы сапоги из испанской кожи, купленные в Мехико-Сити на кредитную карту «Виза Голд». Белая стетсоновская шляпа с широкими полями была не какой-то там подделкой, а настоящей, из Голливуда. Галстук — со шнурочками с серебряными наконечниками, которые тихонько позвякивали в такт цокоту копыт. Ноги у Билла были длинные, мышцы — сухие, бугристые и напоминали перевитые узлами канаты. Рост достигал семи футов. И лишь Господь Бог знал, сколько он прожил на свете.

Никаким ковбоем Ром не был. Лицо — красное, точно породившая его земля, и все изрыто такими же морщинами и впадинами, как и склоны гор и холмов из песчаника, такими же мелкими трещинками, как и выжженная солнцем бескрайняя красная пустыня. Глаза постоянно щурятся от солнца, напоминают цветом красно-коричневую глину, что таится под слоем песка и дает жизнь злакам.

Проскакав еще мили три, всадник реагировал на красное уже не столь болезненно. Цвет песка и даже солнца поблек, и мужчине стало полегче.

Наконец впереди показалась изгородь, что-то вроде крааля. Ворота распахнуты настежь.

— Давай, Саншин, вперед! — подбодрил он уставшего коня.

Конь послушно перешел в галоп. Похоже, красное ничуть не трогало животное. Лошади вообще не различают цветов. Им неведомо, как болит и томится сердце. Лошади вообще счастливчики, думал всадник.

Билл Ром въехал в ворота, на верхней перекладине которых красовалась исхлестанная ветрами и временем надпись. Она состояла всего из двух слов, выжженных в дереве раскаленным железным прутом. Первое слово начиналось с буквы "С". Больше ничего различить невозможно. Второе слово гласило: «Резервация».

Показались первые хоганы[1]. Двери, как и положено, выходили на восток. И на каждой крыше торчала тарелка спутниковой антенны, вглядываясь в неправдоподобно синее небо.

— Теперь ясно, на что пошли мои денежки... — пробормотал Билл, впрочем, без всякой злобы.

Из первого же хогана вышел индеец в ярко-красной клетчатой рубахе и потертых джинсах «Левис». Взглянув на пришельца, он нырнул обратно и вновь возник на пороге — на сей раз с помповым ружьем. Угрожающе взмахнул длинным стволом.

— Это земля резервации, белый человек!

— Ну, по вашим тарелкам на крыше этого не скажешь, Томи.

Ружье так и выпало из крепких загорелых рук.

— Санни Джой! Ты что ли?..

— Я вернулся.

— А мы уж думали, больше тебя не увидим.

— С чего ты взял? Деньги я присылал исправно...

— Черт, а тебе известно, что к миллиону на нашем банковском счете мы даже не прикоснулись? Потому что он пришел из Вашингтона.

— Так, выходит, мои денежки целы?

— Само собой, Санни Джой. Добро пожаловать, дружище!

Билл, он же Санни Джой, поскакал дальше. Томи пустился следом, стараясь поспеть за коричневой лошадкой, бока которой плотно обхватывали длинные ноги Билла в сапогах с блестящими шпорами. Догнал и протянул всаднику банку с холодным прохладительным напитком «Тикейт»:

— Так что все твои денежки при тебе, Санни Джой.

— Похоже, этих баночек у тебя пруд пруди, — заметил Билл Ром, дернув за колечко на крышке.

— Надо же чем-то горло полоскать. Кругом одна пылища.

— Говоришь, много пыли?

— Она нас просто убивает, Санни Джой. Сам знаешь, а иначе зачем бы тебе проделывать весь этот путь сюда из края изобилия, которым ты вечно восторгаешься.

— Знаю, — мрачно кивнул Билли Ром. — Потому и вернулся.

Он приник к банке и одним глотком осушил ее.

— Пыль, несущая смерть хоганам. Убивает всех подряд.

— Слышал. Но вроде бы ее называют по-другому, — отозвался Санни Джой.

Томи сплюнул.

— Все это белые придумали, с ихней наукой.

— Я слышал, ее называют болезнью «Сан Он Джо».

— Да что они понимают, эти белые!

— И сколько уже умерло. Томи?

Индеец фыркнул.

— Проще назвать тех, что остались. Всего несколько человек, по пальцам перечесть можно. Мы вымираем, Санни Джой. Не все сразу, постепенно. И нет нам спасения. Эта пыль, «смерть хоганам», скоро сожрет нас всех.

— Потому я и вернулся.

— Спасти нас, да, Санни Джой?

— Если смогу.

— А получится?

— Честно говоря, сомневаюсь. Ведь все, что у меня есть, — только деньги и слава. А духам смерти на них вроде бы наплевать.

— Тогда, сдается мне, ты скоро уедешь отсюда. К чему рисковать, вдыхая эту смертоносную пыль?

— Если моему народу суждено погибнуть, значит, умрем вместе. Ведь я как-никак последний на этом свете Санни Джой. И потом, что у меня осталось на старости лет? Только деньги, чертова уйма денег. Да еще проклятая, никому не нужная слава...

Завидев лошадь, к хоганам потянулись мрачные индейцы. Многие были пьяны. Некоторые скептически усмехались.

— А ну, яви нам чудо, Санни Джой!

— Я уже давно не верю в чудеса. Счастливый Медведь.

— Слушай, Санни Джой, а ты встречался там с разными белыми знаменитостями?

— Да, да! С Сильвестром Сталлоне или Арнольдом Шварценеггером, а?..

— Ясное дело, встречался. Но никогда не променял бы нашего краснокожего ни на одного из этих парней, — ответил Ром.

— А правду говорят, что ты среди них самый знаменитый? А, Санни?

— Как на твой взгляд, похож я на знаменитость, Гас Джонг?

Индейцы умолкли.

Они миновали еще один хоган: оттуда никто не вышел, Билл спросил:

— А здесь кто умер?

Ему перечислили имена. Он опустил голову и устало сощурился.

— Стало быть, душа Ко Джонг О отлетела? — заметил он.

— А ты выглядишь усталым, Санни Джой.

Билли Ром поискал глазами гору Красного Призрака, скрытую где-то в туманном мареве, в тени Шоколадных гор.

— Устал. Чертовски устал, — пробормотал он. — Ведь я уже старик. И вернулся наконец домой. Навсегда... — Затем, понизив голос до шепота, добавил: — Навеки, чтоб остаться здесь с духами предков. Моих славных предков, коим я обязан не только жизнью.

Глава 2

Его звали Римо, и он не понимал, что происходит. Ясно одно — он уснул. Но теперь в тишине и темноте ночи, приносящей сквозь Распахнутое окно спальни вместе с порывами ветра слабый солоноватый привкус Атлантики, Римо никак не мог разобрать, сон это или явь.

Он был мастером Синанджу, а потому спал не как обычный человек. Какая-то часть его мозга никогда не отключалась, но в целом сон был более глубоким, чем у остальных людей, и просыпался он всегда отдохнувшим и бодрым. Да и снов теперь он почти не видел. Нет, конечно, они ему снились. Всем людям снятся. Даже тем, кто посвятил свою жизнь освоению боевых искусств Синанджу — главному и самому совершенному из всех видов борьбы. Однако, проснувшись, Римо почти никогда ничего не помнил.

Но если это сон, то он его ни за что не забудет. Слишком уж важные события в нем происходили.

Откуда-то из глубины комнаты, которая то появлялась в лунном свете меж облаков, то исчезала, явилась женщина.

Никогда не дремлющая часть сознания Римо отметила ее появление тотчас, как только та подошла и остановилась у изножья татами. Она попала сюда не через дверь и не через окно, Римо очень удивился и проснулся — внезапно и резко. Так обычно захлопывается мышеловка.

Он сел. Глаза постепенно привыкли к царившей в комнате темноте. И та, вечно недремлющая часть сознания, предупреждавшая о появлении в комнате постороннего, тут же отключилась. Зато ожили все остальные органы чувств.

Они твердили, что он в спальне один. Уши не различали ни малейших звуков — ни биения сердца, ни слабого, эластичного шелеста легких, ни шума крови, бегущей по жилам, венам и кровеносным сосудам. Обоняние раздражали только привычные запахи ночи — еле уловимый аромат моря, вонь выхлопных газов да запах подстриженного газона на лужайке под окнами.

Но он видел эту женщину! Она смотрела на него сверху вниз. Спокойное лицо — нежный белый овал в обрамлении длинных темных волос. Камея... Юная и как бы вне возраста, красивая и в то же время — не слишком.

А глаза — печальные, печальные...

Женщина стояла босиком у плетеной циновки, и, хотя лицо ее Римо видел вполне отчетливо, разглядеть фигуру никак не удавалось. Вроде бы и одежды на ней никакой не было... И в то же время нагой она не казалась. Нет, это не женщина. А наверняка некий ангел, которому не пристали такие понятия, как красота, одежда или тело...

Римо вытянул ногу, чтобы прикоснуться к женщине.

Нога провалилась в такую бездонную и абсолютную тьму, что он тут же испуганно ее отдернул.

А женщина вдруг заговорила:

— Я просто смотрела, как ты спишь... — И улыбнулась, еле-еле, краешками губ. Несмотря на некую робость и неуверенность, улыбка получилась теплой и нежной. — Ты вырос... и стал таким красавцем.

— Так ты моя мать? — спросил Римо, слегка запнувшись на последнем слове.

Печальные глаза просияли.

— Да. Я твоя мать.

— Я тебя узнал. По глазам...

— Ты меня помнишь?

— Нет. Но у меня есть дочь. И глаза у нее точь-в-точь твои.

— Дочь... На нее пала тень.

— Что?!

— Да ты не волнуйся! Придет день, сам все поймешь. Увидишь то, что пока тебе недоступно... — Она закрыла глаза. — Ведь почти всю свою жизнь ты прожил без меня. Но и это тоже скоро изменится. Ты умрешь, мой единственный сын, и тебя похоронят на Арлингтонском кладбище, как героя. Под твоим настоящим именем, которого ты пока не знаешь.

— Так Римо Уильямс — не настоящее мое имя?

Она тихо покачала головой.

— А как меня звать по-настоящему?

— Ты должен узнать сам.

— Нет, скажи мне, скажи!

— Он тебе скажет.

— Кто? Отец?

— Ты его еще не нашел.

— Пытался, но...

— Я ведь уже говорила тебе, кто похоронен у Смеющегося ручья.

— Но я не нашел никакого Смеющегося ручья! Его нет ни на одной карте, ни в атласе, ни в путеводителях...

— Смеющийся ручей — место священное. А потому на картах ему не место. И потом, я ведь уже сказала: отца своего ты знаешь.

— Нет не знаю. Я просто голову сломал, пытаясь...

— Нельзя прекращать поиски. Думай, думай лучше. Подскажут или голова, или сердце.

— Нет, скажи! Назови хотя бы имя! — взмолился Римо.

— Прости...

— Послушай, но для меня очень важно найти его! Очень важно! — с жаром воскликнул он. — Назови его имя!

— О, я была бы никуда не годной матерью, если б до сих пор водила тебя за ручку. Ты ведь уже умеешь ходить и думать.

— Ну намекни хотя бы, умоляю!

— Иногда он бродит по земле, на которую упала Великая Звезда. А порой... порой блуждает среди звезд.

— Что это значит?

— Ищи его к югу от кратера Великой Звезды или же среди других, земных звезд...

— Земные звезды?..

Женщина снова прикрыла темные глаза.

— Я покажу тебе одну картинку...

Пространство перед ней тут же сгустилось, заклубились какие-то темные тени. В отблесках лунного света появились причудливые тени.

Постепенно картина прояснилась. Нет, цветной она не стала — везде черно-синие тона. Ночное видение...

— Ну что видишь, сын мой?

— Пещера...

— Загляни поглубже. Что там?

Римо впился взглядом в черный провал. Казалось, пещера наполнена густой непроницаемой тьмой, но вот глаза его различили слабое мерцание.

Сперва он увидел какой-то странный предмет, завернутый в одеяло. Некогда одеяло было цветным, но давно полиняло, поблекло и обтрепалось по краям. Из одеяла торчали сухие палочки и клочки высохшей коричневой кожи, а вот и человеческая голова. Иссохшая, сморщенная, с узкими щелочками закрытых глаз, провалившимся носом и плотно сомкнутым, словно зашитым ртом.

К натянутой, как барабан, коже черепа прилипли грязные волосы.

— Мумия... — прошептал Римо.

— Разве у мумии нет лица?

— Где там! Почти не разобрать, — ответил Римо.

— Разве так трудно догадаться, каким оно было прежде?

Римо напряженно всмотрелся в эту чудовищную маску. Вдруг вздрогнул и нервно сглотнул.

А потом, крепко зажмурившись, отвернулся.

— Чье это лицо? — настаивала женщина.

— Сама знаешь, чье... — осипшим голосом ответил сын.

— Скоро ты попадешь в эту пещеру. Нужно только сделать первый шаг.

— Никуда я больше не пойду.

— Но ведь ты хочешь найти отца, хочешь узнать правду!

— Не такой же ценой...

— До сих пор ты искал его лишь умом и глазами. Теперь попробуй поискать сердцем. Отец смотрит на тебя, пусть даже и не видит.

— Не понимаю.

— Мы — люди Солнца. И твой родной народ — это народ Солнца. Ищи людей Солнца, только с ними ты обретешь понимание и покой.

— Я... я не могу.

— Сможешь! Внемли своей матери, которую прежде не знал. Войди в пещеру, и тебе все откроется. Не бойся, смерти нет. Жизни в тебе не более, чем во мне. Ума не больше, чем у самого древнего твоего предка. А я... не более мертва, чем мои гены, которые ты унаследовал.

Бросив на него исполненный печали взгляд, видение тут же растворилось.

Весь остаток ночи Римо так и не сомкнул глаз. Лежал на спине, глядя в потолок и пытаясь убедить себя, что все это — не более чем скверный сон.

Но мастера Синанджу являются абсолютными властителями собственного тела и разума, и кошмары их не преследуют. А потому Римо понял, что впереди его ждут страшные испытания.

* * *

На завтрак мастер Синанджу готовил себе специальный чай долголетия.

В серо-зеленом чайнике весело кипела вода, рядом в плошках были разложены кусочки корня женьшеня, толченые плоды жожоба, сырые семена сосны. Нежные солнечные лучи врывались в кухонное окно.

Мастер Синанджу предпочел бы просыпаться на родном Востоке, но он жил в трудные времена. Нет, в целом все обстояло не столь уж безнадежно, размышлял он, расхаживая по кухне, оборудованной электроплитой, кранами с горячей и холодной водой и прочими атрибутами западной цивилизации.

Перед завтраком он напевал песенки, некогда услышанные в родной деревне Синанджу, в далекой Корее. Эти звуки словно бы приближали его к дому. Тем не менее он не чувствовал себя счастливым.

Да, ему пришлось поселиться в стране варваров. Да, у него был сын, не родной, приемный. Белый, с огромными ступнями и носом и дурацкими круглыми глазами. Не лицо, а маска какая-то! Белая и страшная.

Впрочем, мастер Синанджу знавал и худшие времена. Он испытал все тяготы и лишения, связанные с жизнью в нищей голодной деревне, без семьи, сына, наследника, ученика. Тогда ему помогли выжить и продержаться всепоглощающее чувство ответственности за свой народ и трезвое понимание того, что традиция, зародившаяся пять тысяч лет тому назад, последним представителем которой он являлся, подходит к бесславному концу.

В те дни ему досталось сполна за то, что он обманул ожидания своих великих предков и стал единственным свидетелем этих последних дней.

То были самые мрачные дни и часы его жизни. Что может быть хуже и отвратительнее? Что может быть страшнее бесславного конца рода, которому с его смертью предстоит кануть в Лету?..

Однако теперь он весело и хлопотливо готовил себе завтрак — укрепляющий и способствующий долголетию чай, — купаясь в лучах утреннего солнца, и хотя его ученик и последователь уже должен был проснуться, Чиун его не торопил.

— Все в свое время. Римо — хороший сын, хоть и бледнолицый.

Но Римо все не появлялся. И когда вода в чайнике стала выкипать, мастер Синанджу просто долил в него воды и стал ждать.

А чай стоил того, чтобы набраться терпения и подождать. И хорошие сыновья тоже этого стоят.

* * *

Бульканье и кипение уже давно прекратилось и чайник остыл, когда Римо Уильямс наконец прошлепал босиком на кухню. Глубоко посаженные над высокими скулами глаза как-то странно блестели.

— Я приготовил чай, — проговорил Чиун, не оборачиваясь и не глядя на него.

— Я не голоден.

— Что ж, прекрасно. Потому как твою порцию я уже вылил в раковину.

— О'кей, — рассеянно кивнул Римо, взял с буфета кружку и подставил ее под кран.

Он выпил две кружки сырой воды, отдающей металлическим привкусом, но мастер Синанджу так и не обернулся.

— Я потратил целое утро. — В голосе Чиуна прозвучал упрек.

— На что?

— На то, чтобы почувствовать себя счастливым.

— Что ж, не зря потратил.

— Когда человек проводит все утро в размышлениях о невоспитанных сыновьях, пользы тут мало. Это — предательство, только и всего.

Римо промолчал.

Чиун резко развернулся.

— Тебе известно, который теперь час?

Римо мог и не смотреть на стенные часы в виде черной кошки с качающимся хвостом-маятником и бегающими из стороны в сторону картонными глазками.

— Десять тридцать две, — ответил он, поставив пустую кружку в раковину из нержавеющей стали. Запястья у него были на удивление широкие и крепкие.

— Почему ты заставил меня ждать?

— Не мог уснуть.

— Если не мог уснуть, то к чему было валяться все утро в постели?

— Потому, что я боялся встать.

Мастер Синанджу так и застыл, удивленно скривив губы.

— Но почему?

Ученик медлил с ответом.

— Почему ты боишься утра? — не отставал Чиун.

Римо резко обернулся. В его глубоко посаженных глазах стояли слезы. Одна слезинка скатилась по высокой скуле.

— Ты умрешь... — пробормотал он.

— Возможно, — кивнул кореец, всматриваясь в печальное лицо ученика.

— Скоро умрешь, папочка.

Лицо Чиуна омрачилось, точно на него вдруг набежала черная туча.

— К чему ты клонишь?

— Просто тогда я останусь совсем один на всем белом свете.

Заметив, какой болью светились глаза ученика, мастер Синанджу отбросил маску гнева.

— Что тебя тревожит?

— Мне не хотелось бы об этом говорить.

Чиун сцепил пальцы с невероятно длинными ногтями.

— Нет скажи!

В этот момент в дверь позвонили.

— Я открою, — бросил кореец.

Минуту спустя он вернулся с конвертом в плотной пластиковой обертке. Небрежно бросил его на кухонный стол.

— Что это? — спросил Римо.

— Ничего.

— Откуда ты знаешь, если...

— Тебе. От Смита.

— Там, наверное, что-то важное...

— Нет. Важно совсем другое. Это печаль в твоих глазах.

— Я все же посмотрю, — сказал Римо.

Лишь потому что во взгляде ученика мелькнул какой-то интерес, мастер Синанджу позволил ему распечатать конверт.

Письмо было отправлено федеральной почтой «Экспресс» и упаковано в такой плотный «Тивек», что даже служащие доставки, небрежно швыряющие конверты к дверям адресатов, не смогли повредить его. Теперь даже строящиеся дома обтягивали «Тивеком» перед тем, как прибить наружную обшивку. Пакет удавалось вскрыть лишь очень острым предметом.

Римо пытался подцепить край липкой ленты ногтем, но не смог и нетерпеливо рванул. Обертка треснула, точно папиросная бумага.

Из конверта выпала сложенная вдвое стопка зеленых листков компьютерной распечатки. Римо взглянул на верхний.

— А, ерунда, — сказал он и швырнул бумажки в мусорное ведро.

Мастер Синанджу достал листок из ведра и пробежал глазами список имен:

"Уильямс Аарон

Уильямс Адам

Уильямс Алан

Уильямс Аллен

Уильямс Артур".

— Что за имена такие? — удивленно спросил Чиун.

— Просто имена. Забудь.

— А-а... — протянул кореец. И в карих его глазах мелькнул хитрый огонек. — Ты попросил Смита подыскать тебе подходящего отца, и он прислал тебе список кандидатов.

— Да брось ты! Просто клочок никому не нужной бумажки.

— Что ж, если тебе надоело искать своего настоящего отца, возможно, мне придется заняться этим самому. И поздравить себя с тем, что избавился наконец от такого непослушного и никчемного сына. А потом я еще выставлю ему счет. Пусть оплатит мне все расходы на твое воспитание.

— Хватит городить чепуху! — в сердцах крикнул Римо и выскочил из комнаты.

Глава 3

День для доктора Харолда В. Смита начался как обычно. Он припарковал свой старенький, видавший виды пикап на служебной стоянке санатория «Фолкрофт», кивнул дежурному охраннику, вошел в лифт и поднялся на этаж, где располагался его офис.

— Кто-нибудь звонил, миссис Микулка? — осведомился он у секретарши. Та сухо уведомила его, что нет, никаких звонков не было, причем таким тоном, словно это подразумевалось само собой. Какие уж тут звонки в шесть утра!

Харолд В. Смит любил начинать день спозаранку. Окружающие уже давно привыкли к этому и не находили ничего удивительного в том, что директор санатория в Рае, штат Нью-Йорк, приступал к своим скучным и утомительным обязанностям с бодростью и энергией, присущими разве что главе какой-нибудь телевизионной компании.

Смит затворил за собой дверь в приемную и прошел в sanctum sanctorum[2], свой кабинет, выходящий окнами на Лонг-Айлендский пролив.

Кабинет может немало рассказать о личности своего хозяина. Этот был просторен и ничуть не претенциозен. И если бы Смит сам выбирал краску для стен, она была бы непременно серой, как костюм-тройка, в котором он ходил на работу. Как сероватый оттенок его кожи и небольших внимательных глаз. Но поскольку «Фолкрофт» служил обителью хронически больных, стены были выкрашены в унылый зеленый цвет.

Обставлен кабинет был в стиле 60-х, унылой старомодной мебелью. За исключением письменного стола. Тот поблескивал темным полированным деревом, словно алтарь из вулканического стекла, и на фоне этой скромной обстановки выглядел несколько неуместно. Кожаное кресло рядом потрескалось от старости и всякий раз жалобно поскрипывало, когда Харолд В. Смит грузно садился за стол.

Смит рассеянно ослабил узел зеленого дартмутского[3] галстука, сунул руку под столешницу. Нащупав черную кнопку, нажал на нее.

Где-то в глубине, под стеклом, ожил и засветился янтарным светом прямоугольник экрана.

Хозяин кабинета занес узловатые пальцы над столом. Вспыхнула сенсорная клавиатура. Смит ввел в компьютер данные, и на экране замелькал маркер.

Он сидел и терпеливо просматривал строчки, а в слабом мерцании монитора отражался его патрицианский профиль. Взгляд серых глаз за стеклами очков без оправы оставался непроницаемым. Вот прошла проверка на вирус, теперь надо ждать, нет ли неприятностей.

Все нормально, никаких чрезвычайных происшествий. Смит заметно расслабился.

Затем он вывел на экран текст Конституции. И начал внимательно, слово за словом, читать, как делал вот уже три десятка лет. С тех самых пор, как поступил на работу в «Фолкрофт», причем не только главным администратором санатория, но и директором КЮРЕ — специального секретного правительственного агентства, о существовании которого было известно лишь Президенту Соединенных Штатов.

«Мы, народы Соединенных Штатов, с целью еще более укрепить и усилить наш союз...»

Смит закончил чтение, закрыл файл и вывел на экран специальную сводку новостей. Двумя этажами ниже, в подвальном помещении «Фолкрофта», неустанно, днем и ночью, трудились гигантские компьютеры и специальные радиоустановки, добывая и обрабатывая информацию со всего света, отбирая наиболее интересную — то есть выявляя те события, которые могли представлять угрозу безопасности США.

Ночью сошел с рельсов поезд корпорации «Амтрак»[4], на сей раз — в районе Бейтон-Руж. Возможно, то был еще один пример разгильдяйства и некомпетентности со стороны субсидируемой правительством компании, которая руководила изрядно обветшавшей системой железнодорожных перевозок. Но слишком уж часто за последнее время наблюдались у них подобные сбои. Смит поместил эту информацию в электронный файл под названием «Амтрак».

Если подобное повторится, КЮРЕ следует уделить этой компании более пристальное внимание.

В Мехико имело место политическое убийство. Уже третье за последние несколько месяцев. Ситуация к югу от границы складывалась сложная, но не катастрофическая. Во всяком случае, пока.

На янтарно мерцающем экране возникали все новые строчки. Еще одно американское рыболовецкое судно задержано в канадских водах. Новый премьер Северной Кореи продолжает заигрывать с ООН и одновременно выдвигает очередные претензии к Южной Корее. Ситуация в Македонии по-прежнему остается взрывоопасной.

Проблемы, проблемы, но до кризисов дело еще не дошло. Во всяком случае, по мнению Харолда В. Смита, вмешательства КЮРЕ пока не требовалось.

И слава Богу, потому как организация временно лишилась своего особого агента. Тот, видите ли, забастовал. И заявил, что будет бастовать до тех пор, пока Харолд В. Смит не найдет его родителей.

«Надо же», — подумал Смит и развернул кресло так, чтобы видеть Лонг-Айлендский пролив, играющий солнечными бликами и бесчисленными катерами и лодками. Ведь Римо Уильямса пригласили в КЮРЕ именно потому, что он был круглым сиротой и соответствовал всем требованиям организации.

Когда еще в начале 60-х зашла речь о создании подобной структуры, о необходимости силовых решений и исполнителях как-то не думали. В Белом доме появился новый Президент, преисполненный самых радужных надежд, и тут вдруг обнаружилось, что нация стоит на пороге сокрушительного кризиса. Все разваливалось, законы не работали, к тому же их было явно недостаточно для объединения. Конституция стала пустым звуком.

Перед Президентом, как в свое время — столетие назад — перед Линкольном, встал выбор: или самые решительные и жесткие меры, или полный развал страны.

Два решения, два выхода. Или военное положение, или отмена Конституции.

Президент поступил мудро, не сделав ни того, ни другого. Он просто вызвал к себе безвестного аналитика ЦРУ Харолда В. Смита и назначил его главой программы под неброским названием КЮРЕ[5], дав указания оздоровить нацию и сохранить американскую демократию любой ценой. Пусть даже придется поступиться законами Соединенных Штатов.

Чем и занимался Харолд В. Смит первые десять лет с таким мрачным усердием. И именно поэтому каждый рабочий день он начинал с того, что перечитывал священную для американского народа Конституцию, чтобы напомнить себе о возложенной на него ответственности. Ибо Смит верил в могущество Конституции и не верил, что в угоду прямолинейным распоряжениям, нацарапанным на листке тонкой пергаментной бумаги, можно пожертвовать величайшим в истории человечества достижением демократии. Не верил он и в то, что великий эксперимент под названием «американская демократия» давным-давно провалился.

К концу первого десятилетия существования КЮРЕ в Белом доме воцарился новый Президент и счел, что беззаконие только усилилось. Он расширил полномочия Смита и даже намекнул на возможность силовых решений.

Смит тотчас наметил жертву — безвестного полицейского, который когда-то воевал во Вьетнаме и ныне подходил для такой работы по всем статьям.

И убил его.

Разумеется, в деле об убийстве полицейского Римо Уильямса, последнего казненного в штате Нью-Джерси человека, никаких отпечатков пальцев его убийцы, Харолда В. Смита, не фигурировало. Шеф КЮРЕ обтяпал все, названивая по телефону и раздавая распоряжения. Грязную работу за него исполняли другие.

Сперва пропал полицейский значок. Потом в узком темном переулке на окраине Ньюарка бейсбольной битой до смерти забили какого-то несчастного. А на рассвете на месте преступления нашли полицейский значок, принадлежавший Римо Уильямсу. Детективы из Ньюарка арестовали парня. Он предстал перед судом и был признан виновным по статье «предумышленное убийство».

И все дружно поверили, ибо и дураку было ясно, что в штате Нью-Джерси никогда бы не казнили офицера полиции без самых веских на то оснований. Двенадцать присяжных единогласно признали вину Римо Уильямса, не подозревая о том, что являются участниками тайного заговора, нити которого ведут в Овальный кабинет.

Римо понятия не имел, кто и зачем его подставил, и мужественно прошел через всю коррумпированную судебную систему. Вплоть до того самого момента, когда на голову ему надели специальный кожаный шлем, а руки и ноги пристегнули ремнями к электрическому стулу.

Он потерял сознание в спецпомещении тюрьмы «Трентон Стейт», а очнулся в санатории «Фолкрофт», где наконец-то все прояснилось.

Электрический стул был не настоящим. Судебный процесс — тоже. Свидетели и судьи — подкуплены. Отпечатки пальцев и прочие приметы Римо Уильямса изъяты из всех досье и файлов.

— Не получится, — заметил Римо, когда единственный оперативник КЮРЕ, однорукий Конрад МакКлири, открыл ему тайну.

— Но мы действовали крайне тщательно и осторожно, — заверил его МакКлири. — Семьи у вас нет. Друзья? Но какие друзья у легавого? Разве что такие же, как и он сам, тоже легавые. И особой любви к вам они никогда не питали. Слишком уж вы честный и принципиальный. А честный легавый — это как белая ворона.

— Все равно не получится, — упрямо повторил Римо Уильямс, чувствуя, как натянулись на лице бинты. «Очевидно, мне сделали пластическую операцию, изменили внешность», — подумал он.

— Почему? — удивился мужчина с крюком вместо руки.

— Я вырос в сиротском приюте. Настоящей семьи у меня, может, и не было, зато есть миллион братьев.

— Приют «Святой Терезы» сгорел две недели тому назад. Небрежное обращение с огнем, простая случайность, но она пришлась как нельзя кстати. В пожаре винят какую-то монахиню. Имела привычку вдыхать ароматические вещества. Насколько я понимаю, вы с ней знакомы. Сестра Мария, или как ее там?..

— Подонок, вот ты кто!

— Таким образом, в этом мире вы один-одинешенек, Римо. А под могильной плитой с вашим именем покоится некий безвестный бродяга. Но попробуйте только заикнуться — тут же отправим прямиком к нему. И ни одна живая душа о том не узнает.

Вот и пришлось Римо Уильямсу смириться со своей новой жизнью. Его направили в обучение к последнему из потомственных мастеров Синанджу и путем долгих тренировок, изнурительных упражнений и жесточайшей диеты превратили в того, кем он стал. Теперь он тоже мастер Синанджу и в совершенстве владеет искусством рукопашного боя — столь древним, что, говорят, оно положило начало всем остальным видам борьбы.

В течение долгих лет, нимало при этом не старея, он исправно и тайно служил Америке. Человек, которого и на свете-то не существовало, работал на организацию, тоже как бы не существующую. И все недруги США вмиг сникали при виде этого молчаливого и непобедимого мужчины.

Теперь вот он хочет уйти. Навсегда.

Но прежде Римо должен отдать старый должок человеку, который отнял у него прошлую жизнь и навязал новую.

Дело в том, что Харолд В. Смит слишком уж тщательно выполнил свои обязанности, уничтожив все следы существования Римо Уильямса. Он просто стер его с лица земли, стер как личность. И теперь, двадцать лет спустя, не осталось ни единой зацепки.

Сиротский приют со всеми его документами и записями сгорел дотла. Сам Смит изучал бумаги Римо давным-давно и мало что помнил. В книге регистрации говорилось о том, что на пороге приюта «Святой Терезы» нашли подкидыша в корзине, младенца мужского пола, нескольких недель от роду. В пеленках была записка с именем: «Римо Уильямс». Вот и все. Никаких объяснений. Никаких слов.

Даже компьютерный файл с данными Римо был уничтожен, как и остальная компрометирующая информация, перед нашествием в КЮРЕ инспекторов из налоговой полиции.

Таким образом, Смит зашел в тупик. Возможно, никакого Римо Уильямса и не существовало вовсе, чего он, директор «Фолкрофта», собственно, и добивался в свое время.

Только теперь им владела навязчивая идея — разыскать родителей Римо. В ближайшие месяцы предстояло продлить контракт между КЮРЕ и Домом Синанджу. И без Римо контору вполне могли закрыть.

Зазвонил голубой телефон. Смит схватил трубку.

— Да?

— Приветствую тебя, о, император знаний и просвещения! Жажду, чтоб твой ясный ум направил меня на путь истинный! — пропищал старческий голос.

— Чем могу помочь, мастер Чиун?

— Римо себя так странно ведет...

— Не так, как обычно?

— Он получил ваш пакет.

— Сделал все, что смог. В распечатке содержится список всех существующих в США мужчин по фамилии Уильямс, даты рождения которых в общем-то соответствуют предполагаемому возрасту отца Римо.

— А он выбросил бумаги, даже не читая.

— Почему?

— Не знаю. — Чиун, похоже, был слегка раздосадован. — Вот я и решил вам позвонить. Интересно, почему Римо перестал интересоваться тайной своего рождения?

— Понятия не имею. На прошлой неделе он, судя по всему, обрадовался, когда я обмолвился о списке.

— А теперь и слышать ничего не желает. Похоже, отвергает даже саму идею поисков, которой жил долгие годы.

— По правде говоря, мастер Чиун, надо рассчитывать только на чудо. Вряд ли его родителей вообще можно найти.

— Вот и хорошо.

— Вы и раньше так говорили.

— А теперь повторяю.

— Но раньше вы по крайней мере намекали на кое-какие сведения из прошлого своего ученика. Правда, никогда не уточняли.

— Да, так оно и было. Я знаю, что Римо — кореец.

— Маловероятно.

— Отец Римо — кореец. Возможно, и мать тоже.

— С чего вы взяли?

О, это же очень просто! Да, Римо белокожий, но ни один самый чистокровный кореец из нашей деревни не способен столь глубоко проникнуться духом Синанджу. А потому белым он быть никак не может. Чисто белым. А если он кореец, то, стало быть, и отец у него кореец. Ведь всем известно, что у истинного корейца и отец кореец.

— Понимаю... — рассеянно протянул Харолд В. Смит и решил сменить тему. — И что же, по-вашему, теперь делать? Продление контракта под угрозой. Мало того, что Римо вдруг забастовал. Без контракта он способен выкинуть что-нибудь еще похлеще.

— Ему надо запретить искать отца, — произнес Чиун.

— Почему?

— Да потому, — несколько странным голосом отозвался старик, — что если он продолжит поиски сам, то никогда не простит мне одной вещи.

— Как это? — удивился Смит.

Но мастер Синанджу уже повесил трубку.

Харолд В. Смит тоже нажал на рычаг и снова повернулся лицом к окну. Сложил пальцы домиком, и на его грубоватом лице с резкими чертами возникло кислое выражение.

Всю свою жизнь он торговал информацией. Твердой валютой у него были проверенные факты. Опираясь на них, Смит принял множество важнейших решений, от которых зависела жизнь и смерть. В глубине души глава КЮРЕ надеялся, что данные о происхождении Римо не могли бесследно исчезнуть. Просто затерялись где-то вдали, в Галактике. И что, если удастся запустить щупальца в это бесконечное пространство, поймать нужные радиосигналы, ну, типа тех, 50-летней давности передач «Тень», «Зеленый шмель» или «Я обожаю тайны», которые он слушал в детстве, тогда, возможно, ответ найдется.

Существовал же где-то документ, бумажка, вырезка из газеты, наконец, человек, которому была ведома тайна происхождения Римо Уильямса!

Весь вопрос в том, как найти и опознать его.

Глава 4

Римо Уильямс шагал по пляжу в Уолластоне и удивлялся тому, что он все время жил рядом с водой. Ньюарк, «Фолкрофт», Синанджу. И вот теперь — Квинси, штат Массачусетс.

С бухты Квинси дул сильный порывистый ветер. Белые чайки зависли в воздухе, точно запущенные кем-то воздушные змеи — лапки вниз, шеи изогнуты, глаза неустанно высматривают добычу. Время от времени какая-нибудь резко падала вниз и выхватывала из воды рыбку или некий съедобный корешок, прибитый волнами к песчаному берегу.

Римо шел на север, туда, где песок превращался в камни, а затем — в солевые болота. За ними открывался вид на Хаммок — гору, поросшую деревьями и кустарником. Иногда ее называли Эрроухедхилл. Некогда там до прихода белых обитали индейцы племени мосветусет — по утверждениям знатоков, носители удивительно богатой и интересной, скорее, даже изысканной культуры. Именно это племя дало название штату Массачусетс, теперь же о его существовании напоминал лишь лесистый и порядком замусоренный холм. Вдали, за Хаммоком, виднелись голубые небоскребы Бостона, не самого большого в стране, но тем не менее знаменитого города. Небоскребы поблескивали стеклом и металлом, словно торжествуя победу цивилизации над маленьким безвестным племенем мосветусетов.

Римо вспомнился другой пляж, в тысячах миль отсюда, скорее, каменистый, чем песчаный, омываемый бурными неприветливыми водами Западно-Корейского залива. На берегу этого залива и приютилась маленькая деревушка Синанджу, населенная преимущественно рыбаками.

Она просуществовала свыше пяти тысяч лет, и почти никто на Западе не знал и не ведал о ней. Но именно из этой деревушки вели свой род мастера Синанджу — первые и самые искусные убийцы в истории человечества. Отсюда направлялись они в разные уголки света на службу к великим правителям древности.

Служили они и египетским, и китайским династиям, не говоря уже о Римской империи, которая, по понятиям Синанджу, пала совсем недавно. И хотя слава Дома Синанджу гремела на протяжении тысячелетий, историки о том не подозревали, а потому никаких летописей и воспоминаний не сохранилось.

Мастера Синанджу всеми способами поддерживали мир и спокойствие на земле. Когда, к примеру, сильным мира сего требовался умелый убийца, когда надо было устранить врага, внутреннего или внешнего, а тем паче сохранить свое господство, они прибегали к услугам мастеров Синанджу. С их помощью удалось избежать многих разорительных и кровопролитных войн, спасти бессчетное число жизней... Сохранить армии, установить стабильность и спокойствие в государствах.

По крайней мере именно так Чиун объяснял Римо роль своего народа в мировой истории.

Деревня существовала уже тогда, когда индейцы племени мосветусет только-только научились использовать кремень для добывания огня. И не исчезнет с лица земли, даже когда Бостон канет в вечность. Если Чиун свершит все, что задумал, то в один прекрасный день Римо станет первым в деревне белым мастером Синанджу.

Римо, покидая сиротский приют, строил несколько иные планы. В те дни мечты у него были куда скромнее. Зарплата полицейского, жена, ребятишки, стандартный деревянный коттедж за белой изгородью и с зеленой лужайкой перед ним. Такими домиками застроена вся Америка, но Римо так и не довелось пожить ни в одном, во всяком случае, до сих пор. Подобные мечты у него никогда не сбывались.

Живущим в Синанджу он себя не представлял. Но за долгие годы обучения и тренировок Римо стал скорее похож на корейца-синанджу, нежели на американца.

Ньюарк, город, где прошла юность, теперь для него не существовал. Никто Римо оттуда не выгонял, он мог бы жить там и дальше, если бы не «Фолкрофт». Но домом для него санаторий все равно не стал. Да и какой может быть дом у сироты, никогда не знавшего родителей?.. Он был лишен приятных воспоминаний о прошлом, уверенности в будущем.

Римо просто продолжал свой путь. Явившись из ниоткуда, он мало заботился о конечной цели этого путешествия.

Он шел, опустив глаза и глядя в землю, когда рядом вдруг послышались шаги. Чиун! А Римо и не заметил.

— Ты вышагиваешь, как утка, — пискнул кореец.

— Пожалуй, — покорно согласился Римо.

— Прекрасная мишень для любого недруга.

— Это называется подсадная утка.

— Мастер Синанджу, который не заботится о собственной безопасности, и есть самая настоящая подсадная утка.

— Разве мне грозит опасность?

— Опасность потому и опасность, что ее не ждешь. И попадаешь ей прямо в разинутый рот.

— Не в рот, а в пасть.

— Какая разница! — вздохнул Чиун. — Лучше скажи, что тебя беспокоит?

— У меня никого нет. Я — ничей...

— Ты мой.

— А после твоей смерти?

— С чего вдруг ты заговорил о смерти?

— Но это мое ремесло, — с горечью произнес Римо. — А я ведь никогда не хотел быть убийцей.

— Ну вот, опять за старое. Похоже, возник новый повод для беспокойства, не так ли, сын мой?

Ученик секунду помолчал, затем еле слышно выдавил:

— Она опять приходила ко мне этой ночью. Моя мать...

— Потаскуха! — прошипел Чиун.

— Ты же говорил, что ее не существует.

— Она — всего лишь игра твоего воображения, а стало быть, потаскуха. Кто же еще может вдруг всплыть в сознании белого мужчины?!

— Нет, она настоящая. И она посоветовала мне продолжить поиски отца.

— Надеюсь, ты, как послушный сын папочки, заставил ее замолчать?

— Нет. Она мне кое-что показала.

— Что же?

— Одно видение.

— Галлюцинация! — фыркнул Чиун.

— Однако, когда мне привиделся Великий Ванг, ты рассудил по-другому.

— Увидеть Великого Ванга означает, что тебе остался всего шаг к полному овладению мастерством Синанджу. Одна ступень.

— Страсть как удобно отмечать таким образом достижения и ступени! Сперва Ночь Соли, затем Сон Смерти. Потом испытание Мастера. Через каждые три года — новый шаг к совершенству.

— Существует еще одна, последняя ступень, которой ты пока не достиг.

— Какая именно? Танец Рехнувшейся Утки?

— Нет. Ступень Овладения.

Римо взглянул на очертания Бостона вдали.

— Первый раз слышу.

— И моя задача — подготовить мастера.

— Как? — Без всякого энтузиазма спросил ученик.

— Провести его через посвящение в полные мастера Синанджу. С тем, чтобы, когда учитель его удалится на покой, он мог бы получить звание Верховного мастера Синанджу.

— Ты хочешь отойти от дел?

— Нет.

Римо резко остановился и посмотрел на мастера Синанджу. Он то и дело потирал широкие крепкие запястья, что с ним бывало лишь в минуты сильного волнения. Более непохожих мужчин вряд ли можно было сыскать. Римо, подобно башне, возвышался над низкорослым корейцем. Белая футболка, серые хлопковые брюки... в то время как на Чиуне красовалось пурпурно-сиреневое кимоно. Первый — мужчина без возраста, второй — глубокий старик.

— Папочка... — пробормотал Римо.

Кореец пытливо всматривался в напряженное лицо ученика.

— Видение, которое она мне показала... Там был ты.

Чиун так и просиял.

— Я? Правда, Римо?

Ученик нахмурился.

— Ас чего вдруг такой интерес, если, по твоим словам, этой женщины не существует?

— Да потому, что в этом видении присутствует один важный персонаж — я. Что она обо мне говорила, а?

— Ничего. Она показала мне пещеру.

— А что в пещере?

— Ты.

— Что я там делал?

— Разлагался.

Мастер Синанджу отпрянул, как от удара, и прищурил карие глаза.

— Она лжет! — взвизгнул он.

— Она сказала, что я должен продолжать поиски отца. И как только найду и войду в пещеру, там мне откроется вся правда.

Чиун задумчиво огладил жидкую бороденку.

— Во сне, в том видении, ты уже давно был мертв, папочка. Превратился в мумию.

— Как же ты меня узнал? — удивился учитель.

— Твое лицо, твои волосы, твое телосложение...

Мастер Синанджу нахмурился, отчего личико его стало похоже на печеное яблоко. Лоб прорезали глубокие морщины, а кожа теперь напоминала скомканный пергамент.

— А она сказала, когда наступит этот черный день?

— Нет конечно. Правда, дала понять, что довольно скоро, если я приступлю к поискам отца.

— Не надо искать его, Римо! — Чиун строго погрозил ученику пальцем.

— Я тоже так думаю.

— Даже приближаться к пещерам не смей!

— Ведешь двойную игру, да, папочка?

Старик задумчиво огладил бороденку.

— Хорошо бы переселиться, да так, чтобы эта надоедливая женщина тебя больше не беспокоила.

— Я ухожу из КЮРЕ, папочка.

— Да, да... Дай мне подумать.

— Что ж, не возражаю! Думай хорошенько!

Чиун развел руками, рукава кимоно расправились, и старичок стал похож на птицу, которая никак не могла взлететь.

— Все понятно.

— В конце концов, если уж им так нужен человек, всегда можно привлечь кого угодно. Хоть самого Арнольда Шварценеггера пусть нанимают, мне плевать! Я свое отслужил, рассчитался со всеми долгами. Пора уходить.

— Подожди, надо собрать вещи.

— И куда мы отправимся?

— Положись на меня. Ты мне веришь?

— Конечно. Сам знаешь.

— Тогда в путь. Ты стал настоящим мастером Синанджу. Пора готовить тебя к последней ступени.

И кореец смешно затрусил по берегу бухты Квинси, не оставляя следов от сандалий на песчаном пляже.

Ученик последовал за ним.

Они добежали до водной глади почти одновременно и зашагали по морю, высоко вскидывая ноги, как будто поднимались по склону холма. Вот остались позади лодки и катера на рейде, мыс Сквантум, где, согласно легенде, капитан Майлз Стэндиш впервые повстречал индейцев Скванто, которые помогли первопоселенцам Новой Англии пережить суровую зиму, научив их сажать кукурузу.

— Нам куда? — спросил Римо, когда они пронеслись под длинным мостом на Мун-Айленд и достигли гавани, на берегах которой раскинулся Бостон. Под ногами у них тихо плескалась вода.

— Туда. — Чиун указал на север.

По ту сторону бухты Римо разглядел массивную радарную башню аэропорта Логана. Как раз в этот момент в воздух поднялся «Боинг-747», оставляя за собой грязный дымный след.

— Ты вроде бы хотел собрать вещи...

— Вещи! — фыркнул Чиун. — Никаких вещей. Времени нет! Нам надо спешить, лентяй ты эдакий!

* * *

— И куда же мы все-таки направляемся, папочка? — спросил Римо, когда их самолет авиакомпании «Транс Уорлд Эрлайнс», следующий рейсом Бостон — Нью-Йорк, взлетел над бостонской бухтой.

— Это сюрприз.

— Если мы в Синанджу, то я тут же хватаю свой спасательный жилет и выбрасываюсь из иллюминатора.

— Нет, не в Синанджу.

— Слава Богу.

— Ты еще не заслужил посещения этой жемчужины Востока.

— Скорее, устрицы Желтого моря, — проворчал Римо.

Чиун сидел у иллюминатора и смотрел сквозь толстое стекло.

— Ну, как там, крыло еще не отвалилось? — поинтересовался ученик.

— Я не на крыло смотрю.

— А на что же тогда?

— Вон он! — пискнул кореец смешным высоким голоском, который появлялся у него в минуты сильного волнения. — Видишь, Римо?

Римо глянул в иллюминатор.

Шасси уже убрали. «Боинг-747» летел теперь на юг. Внизу узенькой змейкой вилась река Нипонсет, отделяющая Бостон от Квинси.

Наконец Римо разглядел то, о чем говорил Чиун.

Рядом с Т-образным зданием колледжа стоял дом, который он совсем недавно считал своим. Даже с высоты птичьего полета здание виднелось вполне отчетливо.

Некогда то была церковь. Со временем ее перестроили, узкие окна с цветными витражами расширили и остеклили заново. Сверху добавили пристройку, разместили там спальни, во дворе поставили будку для охраны. Мастер Синанджу получил здание в полное свое распоряжение после очередного продления контракта.

— Замок Синанджу! — с гордостью произнес Чиун. — Посмотри, все остальные строения рядом с ним просто карлики!

Римо скрестил руки на груди.

— Век бы его не видать, — буркнул он.

— Филистер! — фыркнул мастер Синанджу.

Набрав около двух тысяч футов высоты, «Боинг» летел теперь вдоль побережья. Римо увидел внизу знакомый изогнутый хвост Кейп-Кода[6], расстегнул привязной ремень и устроился в кресле поудобнее.

Подошла черноволосая стюардесса и склонилась так низко, что груди едва не вывалились из выреза платья.

— Сэр, вы, похоже, мужчина сильный. Нам нужна ваша помощь. Не пройдете ли со мной на кухню?

— Что-то случилось?

Стюардесса осмотрелась по сторонам.

— Не хотелось бы волновать остальных пассажиров. Так вы согласны помочь?

— Разумеется, — кивнул Римо.

— Берегись, ловушка, — шепнул Чиун.

— Здесь, в самолете?

— Ловушки могут быть где угодно, — пискнул кореец.

Улыбаясь, стюардесса провела Римо между рядами кресел и, войдя в кухню, задернула за собой шторку.

— Так в чем проблема? — спросил Римо.

— "Молнию" на платье заело. — Она повернулась к нему спиной.

— Но она же застегнута! До конца.

— Знаю. Вы не могли бы расстегнуть?

— Как прикажете, — пожал плечами Римо.

«Молния» разошлась без труда. Стюардесса выскользнула из платья и, повернувшись лицом к мужчине, одарила его лучезарной улыбкой.

— И что теперь? — спросил он.

— Все зависит от вас.

— То есть? — удивился Римо.

В эту секунду из-за шторки показалась белокурая головка.

— Интересно, что тут такое творится? — прошептала гостья.

— Он помогает мне чинить «молнию».

Блондинка-стюардесса перевела взгляд со своей подружки, стоявшей в одном нижнем белье, на Римо, а затем скользнула в помещение.

— А у меня резинка на колготках испортилась. Как считаете, можно что-нибудь сделать?

— Я не специалист по резинкам на колготках, — буркнул Римо.

— Как это «не специалист»?.. — Блондинка взирала на него с деланным изумлением.

Брюнетка, выставив наманикюренные ногти, сделал вид, что собирается выцарапать сопернице глаза.

— Не его специальность, ясно тебе? — прошипела она. — Он специализируется исключительно на «молниях». Так что вали отсюда! Пойди-ка лучше раздай пассажирам соленый арахис.

— Ну хоть посмотреть-то можно? — заныла блондинка.

— Нет! — в один голос ответили Римо с брюнеткой.

— Ну а если я закрою глазки и просто послушаю?

— Это наше личное дело, — прошипела первая стюардесса.

— Никакого дела нет, — отрезал Римо. — Прошу прощения, девушки! — И он вышел.

Вслед ему потянулись четыре руки, пытаясь втянуть мужчину обратно, но увы... Римо вернулся на место и бросил мастеру Синанджу:

— Знаешь, папочка, ты был прав. Меня заманили в ловушку. Самую древнюю ловушку на свете.

— Ты сопротивлялся?

— Меня не интересуют женщины, которые без ума от моих феромонов Синанджу.

— Если только у них не здоровые, как у коровы, шары.

— Ты все перепутал, друг мой. Шары — у быка, а у коров, то есть у женщин, совсем другое.

— Но ведь у них тоже есть шары, разве нет?

— У коров — вымя.

— Иногда такое здоровенное, что прямо по траве волочится.

— Представляю себе картину!

— Точь-в-точь как у белой женщины твоей мечты.

— Стюардессы в мои мечты не входят. И потом, они вечно ко мне цепляются. Кстати, еще один повод быть недовольным жизнью. Я могу получить любую, какую только захочу. Они просто не в силах устоять передо мной. И мне это страшно не нравится. Где интрига, где охотничий азарт, наконец?

— Вон, приближаются. — Чиун ткнул Римо в бок костлявым локтем.

По проходу шествовал целый отряд стюардесс, все они с укоризной смотрели на Римо.

— Мы будем бастовать до тех пор, пока не получим удовлетворения, — бросила одна из них.

— Даже смотреть в мою сторону не смейте! — огрызнулся Римо.

Все стюардессы дружно сели на пол, в том числе и брюнетка в нижнем белье.

— Не удовлетворишь, — прошипела она, — не будет пассажирам ни арахиса, ни напитков, ничего! — и она рассерженно погрозила кулачком.

— Что здесь происходит? — заинтересовался один из пассажиров.

Стюардесса в нижнем белье указала пальцем на Римо и пронзительно взвизгнула:

— Вот этот мужчина раздел меня, а потом бросил!

— Какой позор!

— Я просто помогал ей чинить «молнию»... — стал оправдываться Римо.

— И, похоже, малость увлекся, да?

— У него не хватило духа довести дело до конца! — заключила какая-то старушка.

— Динамист проклятый! — подхватила еще одна женщина.

— Послушай, Римо, похоже, нам не добраться до места, если ты не удовлетворишь эту заблудшую овечку, — заметил Чиун.

— Она такая же овечка, как я Стивен Сигал!

Кто-то из пассажиров направился в кабину пилотов, и вскоре показался второй помощник, весьма озабоченный и суровый. Чтобы добраться до обидчика, ему пришлось перешагнуть через трех стюардесс.

— Это он?

— Я ничего такого не сделал! — возмутился Римо.

— А вы знаете, что подобное поведение подпадает под статью федерального уголовного кодекса? «Чинить препятствие нормальному ходу полета, особенно когда самолет находится в воздухе...»

— Ладно, ладно, — перебил его Римо. — Черт с вами, я согласен! На что только не пойдешь ради всеобщего мира и спокойствия! — Он поднялся на ноги. — Ну?

Стюардесса в нижнем белье бодро вскочила.

Римо нехотя последовал за ней на кухню и задернул за собой шторку. Девушка замерла, закрыв глаза и выпятив вперед бюст.

— Начинайте и... действуйте, как хотите, — пролепетала она.

Римо взял ее левую руку, приподнял, перевернул ладонью вверх.

— О-о, я уже вся дрожу...

— Я тоже, — кисло отозвался Римо.

И начал легонько и ритмично постукивать пальцами по ее запястью.

— Что это ты делаешь?

— Любовная прелюдия.

— Сроду такого не бывало...

— И никогда не будет, — согласился Римо.

— Уж прямо!

Римо, набирая темп, все постукивал и постукивал по запястью, и вот свежее щекастое лицо девушки вдруг зарделось и исказилось гримасой животного вожделения.

То была первая из тридцати семи ступеней к наивысшему сексуальному наслаждению, чему уже давно обучился Римо у мастера Синанджу. В запястье человека находится некий особо чувствительный нерв, о чем, разумеется, стюардесса не подозревала. И если правильно на нем «играть», женщина легко достигнет оргазма.

По крайней мере именно так показалось замершим в ожидании пассажирам и команде «Боинга-747», когда весь самолет огласился криками, исполненными страсти и наслаждения.

Римо шагнул в салон и был встречен дружными аплодисментами.

Все стюардессы разом подняли к нему светившиеся ожиданием и надеждой мордашки.

— Простите, но у меня правило — не более одного оргазма за рейс, — сообщил Римо и опустился в кресло рядом с мастером Синанджу, который все еще зажимал уши тонкими пальцами.

— Дело сделано, — бросил Римо.

Чиун расслабился.

— Однако как же они омерзительно визгливы, эти белые женщины!

— Ну, у моей кожа была, скорее, оливковая...

— Зеленая, стало быть. Признак нездоровья. Хотя по цвету мне скорее понравилась бы такая, чем вон те, с совсем белыми, точно рыбье брюхо, телами.

Двадцать минут спустя они приземлились в международном аэропорту имени Джона Фитцджеральда Кеннеди, но из самолета никто не вышел. Напротив, свободные места заняли новые пассажиры.

Черноволосую стюардессу, пребывающую в полной прострации, на руках вынесли из кухни и усадили в одно из кресел, полулежа в котором она мечтательно улыбалась на протяжении всего перелета над Атлантикой.

— Так куда мы все-таки летим?

— В Иберию.

— Вот как? И что нас ждет там, в этой Иберии?

— Посмотришь. Если, конечно, у самолета крыло не отвалится.

* * *

За два часа полета над Атлантикой Римо успел перечитать все журналы и теперь скучал. Стюардессы то и дело строили ему глазки и вожделенно облизывали розовыми язычками губы, до тех пор пока с них полностью не сошла помада.

Пришлось Римо притвориться, что он спит. Вскоре его и впрямь сморил сон.

А снилась ему пещера.

Сначала вход туда являл собой непроницаемую черную мглу, затем внутри заклубился туман, появились какие-то тени.

Туман был белым и густым и, казалось, подсвечен изнутри.

Внезапно откуда-то из глубины донеслись звуки. Как будто бы стучало человеческое сердце.

— Кто там? — во сне крикнул Римо.

Удары сердца становились все громче и чаще.

И сердцебиение Римо тоже участилось. Усилием воли он замедлил его.

— Кто там? — повторил Римо.

Внезапно туман заклубился еще сильнее — казалось, вход в пещеру затянуло клочьями белой паутины.

Затем паутина приобрела опаловый оттенок и, словно повинуясь некой невидимой силе, стала выползать наружу. Римо занял оборонительную позицию — ноги слегка согнуты в коленях, руки на уровне пояса, правая сжата в кулак, пальцы левой растопырены.

Из пещеры вышел человек. Клочья тумана липли к его сухопарому телу.

— Кто ты, черт побери? — спросил Римо.

— Я — первый, — ответил незнакомец.

— Первый в чем?

— Первый, — повторил маленький человечек, одетый в туман.

— Что тебе надо? — уточнил Римо, не меняя боевой стойки.

— Ты должен меня побороть. Если сможешь, конечно.

Римо презрительно усмехнулся.

— Да я могу одолеть тебя даже со связанными за спиной руками!

— Что ж, докажи, — отозвался мужчина. Только тут Римо разглядел его лицо.

Азиат. И еще у мужчины не было глаз. Под отвислой сморщенной кожей век виднелись лишь темные щелочки: глаза были зашиты кетгутом[7]. Незнакомец угрожающе шагнул вперед.

Римо следил за каждым его движением, в голове вертелись только два слова: «Изыди, Сатана!»

Безглазый вошел прямо в грудную клетку Римо, выпустил воздух из его легких и заставил лечь навзничь, на спину.

Из пещеры с удвоенной силой повалил белесый туман, а слепой азиат бесцветным голосом произнес:

— Помни, я только первый...

— С чем тебя и поздравляю, — хмыкнул Римо и открыл глаза.

* * *

— С чем поздравляешь? — спросил, обернувшись к нему, Чиун.

— Да ни с чем. Просто сон приснился.

— Быстро! — Чиун вцепился в рукав ученика. — Отвечай быстрее, что на сей раз сказала тебе эта шлюха?

— Да отпусти ты меня! Ничего не сказала! Не она мне снилась. Не то, что в прошлый раз.

— Так ты спал?

— Конечно.

— Мало того, что прошлой ночью продрых целых шесть часов подряд, так еще и теперь прихватил минут десять?

— Да, спал я, спал! Ну и что? Делай со мной что хочешь, переломи мою саблю, сорви все ордена и знаки отличия, я спал!

Чиун прищурился, пристально вглядываясь в лицо ученика.

— И что же тебе снилось, Римо? — тихо осведомился он.

— Ничего.

— Отвечай.

— Пещера, мне снилась пещера.

— Другая, не та, что прошлой ночью?

— Да я толком и не разглядел.

— Ладно, если тебе еще раз приснится эта пещера, не вздумай в нее входить. А если ослушаешься, не вздумай рассказывать мне потом, что там видел.

Ну, разве только в том случае, если увидишь там что-то очень важное.

— А потом из этой пещеры вышел...

— Кто?

— Парень.

— Парень? Какой такой парень? Назови имя.

— Имени он не назвал. И ни с того ни с сего вдруг решил со мной драться.

— Что дальше?

Римо пожал плечами.

— А ты как думаешь? Я уложил его одним выстрелом.

— Ага... — протянул Чиун. — Хорошо. Значит, ты убил его, да?

— Нет. Просто уложил.

— А почему ты сказал: «С чем тебя и поздравляю»?

— Парень предупредил меня, что он только первый.

Глаза Чиуна сузились еще больше и превратились в еле видные щелочки.

— И как же он выглядел, этот человек?

— Азиат. У него не было глаз. Словно их выкололи, а потом зашили веки ниткой.

Мастер Синанджу многозначительно кивнул.

— Кореец?

Римо покачал головой.

— Возможно, я не разглядел. Он весь был окутан туманом.

— Туманом?

— Именно. Из пещеры валил туман, прилипал к нему клочьями. Очень противно. Как будто он был одет в белый туман. Вот и попробуй, растолкуй.

— С чего ты взял, что это должно что-то означать?

— Да я недавно читал какую-то статью о снах, — ответил Римо. — По мнению ученых, сны — не что иное, как подсознательное отражение событий, произошедших с человеком. Только с примесью фантазий и прочей чепухи, которая лезет в голову, являясь отражением его подспудных страхов и тревог.

— Ба, что я слышу! Суеверия белого человека?

— Валяй, не стесняйся! Ты, наверное, считаешь меня инкарнацией Шивы-Разрушителя?

— Да. Так оно и есть.

— И еще я — старый мастер Синанджу по имени Лу, да?

— И Лу тоже.

— Я — Римо Уильямс, и с тех пор, как увидел Сон Смерти, мне больше ни разу не снились обычные сны. С тех пор прошло вот уже десять лет.

— Если ты чего-то не понимаешь, то это вовсе не значит, что ты прав.

— Я понимаю, почему мне снится пещера. Видимо, мозг пытается осмыслить видение. Но кто этот безглазый человек в клочьях тумана?

— Может быть, нищий бродяга.

— Здорово было бы разбираться в снах...

— А мне хотелось бы понять наконец белых, — проговорил Чиун и взмахнул сухонькой ручкой с длинными ногтями, как бы заканчивая разговор.

Когда минуту спустя ученик покосился на него, то увидел нахмуренный лоб мастера Синанджу и его мрачный сосредоточенный взгляд. Напряженная работа мысли!

Глава 5

Самолет приземлился, и тут же к трапу высыпали стюардессы со слезами на глазах, провожая Римо.

Они махали ему вслед, хлопали по спине, желали весело провести время в Мадриде, гладили по рукаву, плотоядно ощупывая сильные тренированные мышцы.

Одна особенно страстно хлопнула его по спине, и даже в здании аэровокзала Римо ощущал их присутствие.

— Взгляни, папочка! Неужели стюардессы все еще преследуют нас?

— Нет, — отозвался Чиун.

— Слава Богу!

— Они преследуют тебя!

— Вот крысы!

На улице, при выходе, между стюардессами разгорелась нешуточная драка — каждая стремилась забраться в такси рядом с Римо.

— Никто из вас со мной не поедет! — крикнул Римо, расталкивая плюющихся и царапающихся девиц.

Но те не унимались.

— Я просто умру без тебя! — зарыдала одна.

— Я тоже!

Римо вскинул руки.

— О'кей, сдаюсь! Давайте, полезайте все в машину.

У дверцы началась настоящая свалка. Римо, открыв, любезно придерживал ее, давая возможность распаленным девицам разместиться в такси. Когда наконец на заднем сиденье не осталось свободного дюйма, Римо отворил переднюю дверцу рядом с водителем. Беднягу шофера буквально вытеснили из машины.

Одна из стюардесс наклонилась, подхватила кепи несчастного, натянула себе на голову и подняла боковое стекло.

— Ну как, все устроились, всем удобно? — поинтересовался Римо.

— Да, да! О, да! — дружно запищали девицы.

— Вот и прекрасно, — улыбнулся Римо и обошел автомобиль, быстро и намертво захлопывая дверцы стальными пальцами.

Он решительно двинулся прочь, оставив в этой ловушке отчаянно вопящих и судорожно пытающихся выбраться через окна стюардесс.

— Что, черт возьми, происходит? — пожаловался он шагавшему рядом мастеру Синанджу. — Бывали у меня проблемы с развязными стюардессами, но такое!..

— Очевидно, они находят тебя совершенно неотразимым.

— Да нет, я о другом. Где мои мужские права? Они не соблюдаются. Первая девица попыталась меня изнасиловать, пришлось ее удовлетворить, чтоб отстала. Но должен же и я хоть что-то поиметь с этого, как тебе кажется?

— Агрессор.

— Ладно. Сваливаем отсюда.

К обочине подкатило такси. Чиун плюхнулся рядом с водителем и произнес что-то на безукоризненном испанском.

— Помпело.

— Que?[8] — переспросил водитель.

— Помпело, — повторил кореец. Однако водитель все еще непонимающе смотрел на него, и старик добавил: — Сан Фермин.

— А! — воскликнул водитель. И машина рванула вперед. Римо едва втянул ногу в салон. И не успел он захлопнуть дверцу, как они уже проскочили под знаком «Выезд с территории аэропорта».

— Куда мы едем? — спросил Римо учителя.

— В один очень славный маленький городок в предгорьях Пиренеи.

— Что за город?

— Он был основан одним из сыновей Помпея. Насколько я помню, юноша страдал косоглазием.

Так, во всяком случае, утверждают древние рукописи моих предков.

— Ну а имя-то его ты помнишь?

— Помпело.

— Никогда не слышал. О Памплоне знаю, но о Помпело...

Чиун состроил гримасу.

— Эти современные иберийцы не в состоянии правильно произнести названия своих городов.

Тьфу!

Машина на бешеной скорости выскочила за пределы Мадрида и помчалась по извилистой сельской дороге.

На дорожном указателе значилось: «Памплона — 300 км».

— Да до него целых двести миль!

— Это если бы мы ехали в Памплону. Но мы туда не едем. Мы едем в Помпело, — возразил Чиун.

Ехали они часа четыре, дорога вилась по холмам и долинам, на востоке виднелись отроги Пиренеи. Наконец горы уступили место ровному плато, видимо, они были близки к цели.

Показался небольшой, довольно неказистый городок, дымящиеся трубы фабричных зданий.

— На указателе написано «Памплона», — заметил Римо.

— А на самом деле это Помпело.

В городе, по всей видимости, был какой-то праздник. Улицы запружены машинами, туристы всех цветов кожи в разных стадиях подпития. Пришлось выйти из такси.

Чиун расплатился с водителем, и они оказались на просторной площади, где каждый камень, каждое строение свидетельствовали о древней истории города.

— Интересно, что здесь происходит? — произнес Римо, когда мимо них прошли, пошатываясь, двое мужчин, подпоясанньк лентами с гирляндами чесночных головок на шеях.

— Какой-то варварский праздник, — фыркнул мастер Синанджу, глядя на человека в обычном европейском костюме, на голове которого красовалась гигантская маска из папье-маше. — Похоже, христианский праздник, посвященный мавританскому святому по имени Сан Фермин.

— Первый раз слышу о мавританских святых.

— После того как христиане отняли эти земли у зарвавшихся и погрязших в распутстве римлян, здесь правила Мавритания. В моменты слабости людям свойственно поклонение простонародным святыням. Кажется, этот Фермин был плотником. Может, пойти и поставить ему свечку?

— Нет уж, спасибо.

— Ну и хорошо, — сказал Чиун и подвел Римо к лотку, на котором уличный торговец разложил красные пояса и шарфы из хлопчатобумажной ткани.

Немного поторговавшись, мастер Синанджу купил пояс и шарф и с церемонным поклоном протянул их ученику.

— Прошу, надень.

Римо критически оглядел покупки.

— Что это?

— Разве не видишь?

— Какой-то красный пояс и шарф ему в тон.

— Тогда и сам мог бы догадаться, что шарф следует обернуть вокруг шеи, а поясом подхватить свой дряблый живот.

— Никакой он у меня не дряблый! — возмутился Римо.

— За последние пять лет ты умудрился набрать целую унцию лишнего веса! Наверняка воруешь сладости, стоит только старику отвернуться.

— Если бы ты когда отворачивался... — проворчал ученик, пытаясь приладить пояс, чтобы его широкий конец свисал над передним карманом брюк. Красный шарф он завязал на шее свободным узлом, наподобие галстука.

— И что теперь? — спросил он.

Чиун пальцем поманил его за собой.

Они подошли к сооружению, на первый взгляд напоминавшему стадион. Кореец купил два билета, и мужчины заняли места в первом ряду, среди ревущей толпы пьяных гуляк. Многие из них, едва усевшись, тут же отключались.

— Что, будем смотреть корриду?

— Ты — нет, — ответил Чиун.

— То есть?

Тут мастер Синанджу без всяких объяснений выскочил на арену, посыпанную грязным песком.

— Куда ты? — крикнул Римо и бросился следом.

Ни быков, ни лошадей, ни матадоров видно не было. Это место скорее напоминало арену для родео. С одной стороны виднелись распахнутые деревянные ворота. За ними — узкий, огражденный высоким деревянным забором проход, по всей видимости, для быков.

Не обращая внимания на ученика, мастер Синанджу затрусил по арене, низко опустив голову и внимательно разглядывая песок под ногами.

— Что ты ищешь? — спросил Римо.

— Т-с-с! — шикнул на него Чиун и продолжил поиски.

Наконец он остановился и указал пальцем вниз:

— Копай!

— Зачем?

— Копай! Потом узнаешь.

Пожав плечами, ученик опустился на одно колено и стал ковырять грязную землю.

Публика почему-то никак не реагировала.

Сначала Римо пришлось рыть обеими руками, отбрасывая в сторону песок с землей, утрамбованный сотней ног и копытами животных. Достигнув более влажного и податливого нижнего слоя, он удвоил темп. Рядом выросла уже целая гора земли. Наконец он коснулся какого-то металлического предмета.

— Нашел... — пробормотал Римо и вытащил из земли темный, облепленный грязью диск. И поднял его вверх, навстречу жарким лучам испанского солнца.

— Теперь очисти, — приказал Чиун.

Поднявшись, ученик тотчас придал находке вращательное движение. Диск завертелся на ладони, во все стороны полетела грязь. Затем Римо осторожно подул. Оказалось, на одной стороне диска был выбит мужской профиль. Вдоль ободка тянулась надпись.

— Похоже на старинную римскую монету.

— Денарий, — поправил Чиун. — Неужели ты никогда не имел дела с девственницами-весталками? Жаль. Они бы научили тебя латыни.

Римо вгляделся в надпись: «J.CAES. AUG. PONT. MAX. P.P.»

— Тут написано: «Юлий Цезарь Август, Великий Понтифик». Правда, не знаю, что означают эти буквы «P.P.».

— "Pater Patriac". «Отец Отечества».

— Прямо как Вашингтон, — хмыкнул Римо.

— Некогда Римская империя простиралась до самых дальних уголков земли. Теперь от нее остались лишь руины, бесчисленные и ничего не стоящие монеты в земле, а также эти толпы бездельников и пожирателей пасты и пиццы.

— И что все это значит?

— Попробуй догадаться сам. Ибо пришло тебе время бежать.

— Бежать? Но куда? Я думал, мы пришли смотреть бой быков.

Учитель окинул Римо критическим взглядом.

— Дай-ка поправлю тебе шарф. Он съехал набок.

— Да нет, вроде бы все нормально, — пробормотал ученик, однако сопротивляться не стал.

Шарф в мгновение ока оказался у него на лице.

Он плотно обхватывал голову и закрывал глаза.

— Но так я ничего не вижу, — пожаловался Римо.

— А слышишь?

— Конечно, слышу.

Где-то вдалеке, примерно в миле отсюда, раздался хлопок, словно выстрелили из ракетницы.

— Беги на звук, — скомандовал Чиун.

— Это еще зачем?

— Поймешь, когда доберешься до места. Я сейчас укажу тебе нужное направление. — Римо почувствовал, как его развернули. — Помнишь те открытые ворота?

— Да.

— Добежишь до них. Внутри дорожка, выложенная камнями. Сметай на своем пути все препятствия. С двух сторон деревянные барьеры, они помогут придерживаться нужного направления.

Учитель легонько хлопнул Римо по спине:

— Давай!

Ученик побежал. Память не подвела его — он двигался прямиком к распахнутым деревянным воротам в дальнем конце арены. И когда почувствовал, что песок под ногами сменился сперва досками, а затем крупными, величиной с буханку хлеба, камнями, помчался вперед, легко и красиво, как подобает настоящему спринтеру.

Путь ему подсказывали не только камни: он слышал приветственные возгласы. Все громче и громче. Ему что-то прокричали по-испански, но он не понял.

— Estiipido! No te das cuenta de que te estas squivocado?[9]

Дорожка вилась и изгибалась, а Римо все бежал и бежал через целое море запахов. Пахло хлебом и кофе, спиртным, потными человеческими телами, разогретыми жарой и возбуждением.

Впереди хлопнула и взметнулась вверх еще одна ракета. Послышалось какое-то глухое громыхание. Каменные плиты под ногами, скрепленные известковым раствором, дрожали и вибрировали все сильнее по мере того, как Римо приближался к источнику загадочного звука.

Кто-то или что-то двигалось ему навстречу. Но Римо упрямо продолжал свой бег. Он пока не знал, что у него за цель, но так велел мастер Синанджу. А ученик был воспитан в послушании.

* * *

Каждый год дон Анхель Мурилло с нетерпением ожидал праздника Сан Фермина.

И каждый год радовался, когда праздник заканчивался. Эти иностранцы с их бесконечным пьянством, наркотиками и полным отсутствием понимания великого искусства корриды! Его от них просто тошнило.

Лишь одно приносило дону истинное наслаждение — бег быков. Бег быков — о, это что-то!

На доне Анхеле лежала огромная ответственность — проследить за тем, чтоб сей процесс прошел гладко и без эксцессов. Чтоб все эти глупцы, испанцы и иностранцы, не помешали великому событию.

Правила были установлены давно и раз и навсегда. С крыши здания муниципалитета стреляли из ракетницы — давали сигнал бегунам. Им предоставлялась фора — время между первым и вторым выстрелом, после чего из загонов, расположенных вблизи улицы Санто-Доминго, выпускали быков. Ни один из людей, бегущих впереди стада, не имел права отвлекать на себя внимание зрителей или же каким-то образом провоцировать животных на схватку между собой.

Если человек попадал под копыта разъяренной скотины, то была лишь его вина. Если бык поднимал его на рога, что ж, для этого, собственно, и существуют рога у быка, разве нет? Любой вам это подтвердит, даже пьяные студенты из Принстона.

Бегунам строжайше воспрещалось сбивать быков с маршрута, означенного специально установленным по обе стороны улицы деревянным забором. В конце этого девятиминутного пробега все участники попадали на арену. Но не было случая, чтобы кто-либо из бегунов или зрителей не получил тяжелого ранения.

Так вот Анхель Мурилло, стоя у деревянной ограды, тянущейся вдоль улицы Донья Бланко де Наварра, в очередной раз следил за строгим соблюдением всех правил.

С первым выстрелом бегуны сорвались с места и под радостный рев толпы ринулись вперед. После того как в синее небо взлетела вторая ракета, земля содрогнулась от топота копыт, а зрители разом замерли в сладострастном предвкушении.

Дон Анхель Мурилло смотрел в сторону муниципалитета. Из-за угла вот-вот должны были появиться первые бегуны с красными поясами на белых штанах, и сердце его тоже радостно забилось. И вдруг он увидел мужчину в серых брюках, который несся легким пружинистым бегом, но совсем не в том направлении.

Он бежал в противоположном! Это было не только против всех правил, но и чертовски странно.

И совсем уж странным показалось дону Анхелю то, что бежал он с завязанными красным шарфом глазами, совершенно вслепую.

— Estupido! — воскликнул дон Анхель по-испански. — Ты бежишь совсем не туда!

И тут из-за угла показались первые бегуны, а за ними — фыркая и сопя, черные быки Памплоны.

* * *

Римо слышал топот бегущих ног и копыт. Он становился все громче и громче по мере того, как тугая масса разгоряченной плоти надвигалась на него.

Тяжелое дыхание людей смешивалось с хрипом и сопением быков. Римо по звуку понял, что это были быки. К тому же дело происходило в Памплоне, городе, который некогда обессмертил Эрнест Хемингуэй.

Прикинув, на каком примерно расстоянии от него находятся бегуны, Римо рванулся вперед, отыскав единственно правильное решение.

Он уловил громкое сердцебиение лидера и бросился к нему.

Мужчина попытался забрать в сторону, но Римо действовал с молниеносной быстротой. Оттолкнувшись от камней, он прыгнул на плечо бегуна, использовал его как катапульту, и приземлился на головы бегущих сзади.

Потом одна его нога коснулась чьей-то спины, толчок — ив следующую долю секунды другая уже ступила на крестец взревевшего быка.

Римо тут же перескочил на следующую спину. Бежал скот скученно, между головами почти не было свободного пространства. Не было отстающих, не было слабых и маленьких телят. К тому же мчались они с невероятной быстротой, особенно при виде удирающих от них людей. Впрочем, натренированному Римо с молниеносной реакцией, невиданным чутьем и чувством равновесия все было нипочем.

Едва коснувшись одной черной спины, он тут же перелетал на другую — с такой грацией и легкостью, что зрители, со всех сторон обступившие дощатый забор, сопровождали его бурными аплодисментами. Наконец Римо спрыгнул на каменную мостовую и помчался прямиком к тому месту, откуда прозвучали выстрелы.

Он, видимо, оказался на просторной площади, заполненной толпой, которая приветствовала его дружными криками:

— Bravo! Bravo![10]

— Magnifico![11]

— Viva San Fermin![12]

— Tienes duende! Se siente tu duende![13]

Римо уже потянулся было к шарфу, чтобы снять его, как вдруг позади, там, откуда он примчался, грянул третий выстрел.

— Черт возьми! — ругнулся Римо, не зная, что ему дальше делать — бежать обратно или срывать повязку.

— Слышишь, — пискнул появившийся откуда ни возьмись мастер Синанджу, — тебя приветствуют как первого храбреца! Ты совершил свой первый атлой.

Римо сорвал с головы шарф.

Чиун с непроницаемым лицом стоял рядом.

— Атлой... Это корейское слово?

— Нет.

Римо взглянул на улицу, по которой только что бежал.

— Наверное, это означает, что я только что обвел вокруг пальца разъяренных быков? Но ведь человек должен бежать впереди стада, а не навстречу ему!

— Мастер Синанджу устроил тебе небольшое испытание на быстроту, гибкость и изящество движений.

— Мне показалось, на сообразительность.

— Может быть. Поскольку никакой грации в твоих движениях не наблюдалось.

— А что говорят они? — Римо указал на ревущую толпу.

— Говорят, что ты — duende.

— То есть?

— Ну... грациозный, что ли.

Ученик усмехнулся.

— А знаешь, мне нравятся эти испанцы. Сразу понимают, кто чего стоит.

Чиун даже не улыбнулся. Он отвернулся и взмахнул широким рукавом кимоно.

— Идем! Здесь со всеми делами покончено.

— Но ведь мы только что приехали...

— А теперь уезжаем.

— Но ведь мы не пробыли здесь и...

— Было бы о чем жалеть! Лично мне остается лишь радоваться, что мои предки не дожили до сего дня и не увидели, во что превратился некогда славный город, основанный сыном Помпея. Эти стада одурманенных спиртным и наркотиками христиан! Какой позор, какой ужас!

Мужчины свернули с площади в узкий проулок и двинулись в обход, время от времени натыкаясь на валяющихся под ногами пьяных туристов.

— Что дальше?

— Эллада.

— Как, как?

— Эллада.

— Слава Богу, — вздохнул ученик. — Мне на секунду показалось, что ты сказал: «До ада».

— Нет, в ад еще рановато, — заметил мастер Синанджу. — Впрочем, возможно, для тебя тут нет особой разницы.

Глава 6

Самолет авиакомпании «Олимпик эйрвэйс» приземлился в Афинах. По трапу в сопровождении целой стайки греческих стюардесс спустился Римо в футболке с надписью: «Участник бега быков в Памплоне» и красной бейсбольной кепке с изображением бычьих рогов. Среди девиц затесался и парень, стюард с печальными коровьими глазами, на протяжении всего полета безуспешно намекавший Римо на возможность сменить сексуальную ориентацию.

Римо нырнул в ближайший туалет и избавился тем самым от назойливых девиц. Влюбленного паренька, шмыгнувшего следом за ним, он запер в одной из кабинок.

Не успел Римо выйти из туалета, как девицы, словно греческий хор, принялись расхваливать его на разные голоса.

— Ты такой мужественный! — ворковала одна.

— Особенно для американца, — добавила вторая.

— Тебе нравятся гречанки? — спросила третья.

— Ни видеть, ни слышать их не хочу, — ответил Римо.

Девушки с черными, словно спелые маслины, глазами недоуменно переглянулись.

— Мне нравятся женщины, которых трудно добиться, — объяснил Римо.

— А если вдруг... Если все мы, допустим, спрячемся, ты будешь нас искать и добиваться?

— Обязательно, — кивнул Римо. — Непременно! А потому сгиньте с глаз долой.

Девушки разбежались кто куда, и мастера Синанджу спокойно поймали такси.

— Учишься прямо на ходу, — заметил Чиун, усаживаясь в машину.

— Да, только непонятно чему. Зачем мы прилетели в Афины?

— У тебя ведь есть римская монета?

— Ну есть.

— Теперь надо найти греческую.

— А смысл?

— Так ведь ты не разгадал значения римской.

Римо пожал плечами и отвернулся к окну, рассматривая пролетавшие мимо дома и улицы. Водитель гнал как сумасшедший. Интересно, подумал Римо, отчего это во всех европейских столицах водители такси ездят как самоубийцы?

— Куда вам, ребята? — обернувшись, спросил шофер. От него так и разило чесноком, луком, виноградными листьями, оливками, бараниной и овечьей брынзой — поистине убойным ароматом.

— В Пирей, — бросил Чиун.

Водитель, похоже, не был новичком. Он кивнул и прибавил скорость. Машина летела по узким улочкам, отскакивая от стен на поворотах, точно посланный карамболем бильярдный шар.

Наконец они добрались до пристани, где сильно пахло креозотом и дегтем. Выброшенные волной на берег, здесь умирали медленной и мучительной смертью маленькие осьминоги. Чиун бегло заговорил с каким-то типом по-гречески. Этот грек с обветренным и морщинистым лицом оказался капитаном траулера. Золото перекочевало из рук в руки, и ученик с учителем поднялись на борт.

— Куда мы теперь? — поинтересовался Римо.

— Станешь нырять за губками.

— А чем займешься ты?

— Буду надеяться, что ты не подведешь. И сильно не затянешь дело, потому как к ночи нам надо быть на Крите.

Траулер был совсем стареньким — борта и днище его обросли ракушками. Судно не спеша поплыло среди множества залитых солнцем островов Эгейского моря.

Достигнув небольшого клочка земли, который выделялся полным отсутствием зелени и каких-либо признаков человеческого обитания, траулер остановился, бросил якорь.

Чиун обернулся к Римо:

— Там, под водой, полно губок. Отыщи две самые крупные и подними их на берег.

— Зачем?

— Затем, что так велит твой учитель.

Секунду-другую Римо колебался. Затем скинул туфли и «солдатиком» прыгнул с кормы. Он вошел в воду без единого всплеска, словно дельфин.

Движение Римо было столь стремительным, что капитан-грек, находящийся на средней палубе, никак не мог опомниться. На палубе в мгновение ока вместо пассажира остались только туфли. Приблизившись, капитан опустился на колени, убедился, что туфли еще хранят тепло человека, который стоял здесь всего секунду назад, и начал истово креститься.

* * *

Воды Эгейского моря казались синими не только на поверхности. Римо, словно стрела, вошел в их хрустальную голубизну и почти сразу же увидел дно.

Мимо, настороженно озираясь по сторонам, проплыл грязно-серый осьминог с распущенными, точно лепестки цветка, щупальцами.

Своими сонными, как у человека, глазами, цвет которых плавно менялся и переливался от серого до ярко-зеленого, он вдруг заметил человека. Тут же поджал щупальца и решил на всякий случаи спрятаться в разбитом керамическом горшке.

Римо проплыл дальше. Рыбы не слишком его пугались и стрелой проносились мимо.

Едва Римо коснулся морского дна, как вокруг коричневым облачком заклубилась грязь.

Он нашел целую «клумбу» губок всевозможных размеров и форм, но самые крупные не превосходили по величине двух его кулаков, сдвинутых вместе. Одна ему особенно приглянулась, и Римо провел целых пять минут, высматривая вторую такую же.

Из плотно сомкнутого рта его каждые четверть минуты вырывались пузырьки углекислого газа. Похоже, недостаток кислорода никак не сказывался на ныряльщике. Путем долгих тренировок он так увеличил объем легких, что, наполнив их воздухом, мог продержаться под водой более часа. А потому Римо не спешил и, стараясь угодить Чиуну, тщательно искал подходящую губку в пару первой.

* * *

— И это лучшие из всех, что тебе удалось найти? — спросил мастер Синанджу, когда голова ученика показалась на поверхности, а в руках его, взметнувшихся вверх, мелькнули две большие губки. — Да ты просто дурака валял!

— Неправда! Все дно обшарил в поисках самых крупных, — возразил Римо. — И нашел.

Чиун обернулся к капитану траулера и окинул его укоризненным взглядом.

— Такие, как ты, жадины, уже успели выбрать самое лучшее!

Капитан пожал плечами. Он до сих пор не мог понять, как этот здоровый парень оказался в воде.

Учитель обернулся к Римо.

— Теперь возьми свои жалкие находки и отправляйся на остров.

— А дальше что?

— Там поймешь.

Ученик огляделся по сторонам. Островок походил на выступавшую из воды шишку и не превышал по площади средних размеров автостоянку. Над ним кружили чайки и другие морские птицы, но ни малейшей попытки отыскать на острове пищу не предпринимали. И неудивительно — земля здесь была напрочь лишена какой-либо растительности.

Однако, подплыв к острову, Римо понял, что привлекало птиц. Вода у самого берега была серой и мутной, от нее исходил специфический запах.

— Эй, не бросишь мне туфли? Без них тут, похоже, не обойтись!

Туфли взлетели в воздух и тут же пошли на дно.

— Черт! — ругнулся Римо и нырнул за ними.

Он надел их прямо под водой и прошелся по дну, высматривая губки. Затем выбрался на каменистый берег; под ногами хлюпала серая липкая грязь.

— Как называется это место? — крикнул он.

— По-гречески все равно не разберешь, а по-английски — остров Гуано.

— Кажется, я понял, для чего мне нужны губки.

— Ну и для чего?

— Не для еды, уж это точно.

— Отлично. Тогда для чего?

— Для чистки, — скривился Римо.

— Что ж, приступай. Времени у тебя в обрез. До захода солнца надо сняться с якоря.

И Римо, стоя в воде, принялся за работу. Птицы наблюдали за ним с явным неодобрением. Время от времени какая-нибудь из них картинно ныряла в воду.

Вскоре Римо с головы до ног испачкался вонючей грязью.

— Я прямо как Геркулес, совершающий свой двенадцатый подвиг! — буркнул он себе под нос.

Мастер Синанджу вежливо зааплодировал ему с борта судна.

— Ну и за что ты мне хлопаешь, интересно знать?

— Ты уже наполовину выполнил свою благородную миссию.

— Очень благородно — копаться в птичьем дерьме!

— Зато птицам следующего поколения достанется чистое место для гнездования.

— Ерунда какая-то... — проворчал ученик.

— Нет, не ерунда, а чайки гуано.

К вечеру Римо почти управился. Солнце уже садилось, на улицах и в домах Афин зажегся свет. Акрополь с колоннадой Пантеона вдруг затеплился желтоватым светом, отчего камень стал похожим на слоновую кость.

Римо вскинул изодранные губки к ночному небу.

— Аллилуйя! Я закончил!

Комочек серого помета пролетевшей над головой чайки упал прямо на носок его разодранной туфли.

Сохранив на лице невозмутимо-торжественное выражение, Римо прикрыл пятнышко ногой.

— А я все видел! — крикнул ему Чиун.

Римо нехотя нагнулся, стер пятно, затем погрозил кружившей вверху птице и швырнул губку в воду.

Не успел он войти в воду, как налетели другие чайки.

Римо попытался распугать их. Птицы отлетели, но тут же вернулись вновь.

— Ты не уйдешь оттуда, пока останется хоть малейшее пятнышко! — крикнул ему Чиун.

— Да стоит только отвернуться, как через минуту они все тут загадят!

— Что поделаешь, таков твой атлой.

— А я думал, мой атлой — это очистить остров.

— Не совсем так. Сначала отдраишь остров до блеска, а уж потом начнется атлой.

— Дурацкий атлой.

— Да, — кивнул Чиун. — Дурацкий не дурацкий, но атлой.

— Дьявол!

Римо поднял голову. Белые чайки, раскинув крылья, парили в потоках воздуха.

— Тогда придется проторчать тут всю ночь.

— Всю ночь не получится. Надо еще отыскать монету.

Ученик сложил ладони рупором.

— А почему бы не начать искать ее прямо сейчас, раз уж она так важна для нас, эта монета?

— Потому, что ты не вправе уйти, не выполнив атлой.

— Только сегодня? Или вообще никогда?

— Вообще никогда. Таковы правила.

— И кто только их придумал!

— Великий Ванг.

— Да он ведь умер три тысячи лет тому назад!

— Лодырь! — сплюнул в воду Чиун.

Ворча себе под нос, ученик оглядел остров. Камни, камни... Возможно, он возник на месте окаменевшего кораллового рифа. Трудно сказать... Поры, присущие кораллам, могли образоваться за сотни и тысячи лет непрерывного воздействия ветров и воды.

Пористая плита слегка качнулась под его весом, но Римо удержал равновесие. И тут в голову ему пришла блестящая идея.

Он добежал до края островка и сильно топнул ногой. Действие возымело желаемый результат: чайки с пронзительными криками разлетелись в разные стороны, а в грязно-белую воду обрушился изрядный кусок породы.

Усмехнувшись, Римо на шаг отступил и повторил маневр. Эгейское море поглотило еще один ком земли.

— Что ты делаешь? — взвизгнул мастер Синанджу при виде того, как западная оконечность острова ушла под воду.

— Выполняю свой дурацкий атлой! — крикнул в ответ Римо.

— А что останется мастерам будущего?

— Я просто облегчаю им задачу. Уверен, все они только спасибо мне скажут.

— Но это не по правилам!

— Остановлюсь только тогда, когда прикажет Великий Ванг, — заявил ученик и с удвоенной энергией продолжил занятие.

— Ты упрям и непокорен! — завопил кореец.

— Вероятно. Зато прекрасное море скоро избавится от этой дурацкой шишки!

К полуночи островок уменьшился до размеров крышки от мусорного бачка. Стало ясно — еще один шаг, и Римо просто свалится в темную воду. А потому, набрав в грудь побольше воздуха, он высоко подпрыгнул и ударил по жалким останкам островка двумя ногами.

Камни обрушились, Римо оказался в воде.

И поплыл с закрытыми глазами к мягко покачивающемуся на волнах траулеру.

Вынырнув на поверхность, он поймал на себе укоризненный взгляд учителя.

— Какой ты грязный!

— Зато чувствую себя победителем.

— Ты осквернил священные законы Синанджу!

— Давай сматываться отсюда. Я страшно устал.

Чиун покачал седой головой.

— Не вздумай подниматься на борт в таком виде. Поплывешь следом.

И не успел Римо возразить, как загремела цепь: из грязной, белесой воды показался якорь. Траулер отчалил.

Римо поплыл за ним, ругаясь на чем свет стоит.

Спустя какое-то время стало ясно, что они плывут не на север к Афинам, а на юг — туда, где рассыпало свои бесчисленные острова Эгейское море.

— Не нравится мне все это, — буркнул пловец себе под нос.

В ответ с борта траулера донесся тоненький голосок мастера Синанджу:

— Как ты можешь! Ведь тебе даже неизвестно, какова наша цель?!

— Зато я хорошо знаю тебя.

— Если бы!..

Римо призадумался. Интересно, что этим хотел сказать его учитель?..

Глава 7

Через четыре часа греческий траулер бросил якорь у большого острова.

— О нет, нет! — запротестовал Римо, еле шевеля в воде руками. — Этот я чистить не буду! Ни под каким видом!

— И не надо, — успокоил его мастер Синанджу. — Поднимайся, только не оскверняй палубу этого славного судна своими грязными ногами.

Чиун затрусил к носу, и ученик быстро поплыл вокруг судна, пытаясь поспеть за ним.

Мастер Синанджу указал на темнеющую впереди береговую линию:

— Видишь там, на берегу, пещера...

— Не полезу я ни в какую пещеру! И ты прекрасно знаешь почему.

— Меня там не будет, так что бояться нечего.

— И что я должен сделать?

— Войдешь в пещеру, — ответил Чиун, — а выйдешь с другой стороны. — Он указал на южный берег. — А я буду ждать тебя.

— Судя по твоим словам, все очень просто, — хмыкнул Римо.

— И не надейся.

— Кстати, как называется этот остров?

— Узнаешь, когда попадешь в пещеру.

Римо поплыл к острову и у самого берега услышал странный хлюпающий звук волн, напоминающий женский плач.

Под ногами Римо почувствовал острые камни. Вроде бы тоже кораллы, однако, выбравшись на сушу, Римо понял, что весь остров состоит из сероватой вулканической породы.

Он подошел к пещере и прислушался, но услышал только плеск волн. Римо зажмурился, затем быстро открыл глаза. Вход в пещеру по-прежнему зиял жутким темным провалом.

— Что ж, смелее, — пробормотал Римо и решительно шагнул вперед.

Широкая у входа, пещера постепенно сужалась и вскоре превратилась в туннель. Прикосновение к шероховатым холодным камням было малоприятным, однако вскоре Римо приспособился и уже не обращал на это внимания.

Свод над головой становился все ниже. Римо пришлось пригнуться.

Футов через тридцать туннель раздвоился. Интересно, по какому из ответвлений идти дальше? Спустя секунду-другую Римо сориентировался и, подавив усмешку, двинулся по одному из них на север.

Поскольку идея испытания принадлежала Чиуну, то логичное и очевидное решение явно неверно.

Однако чувство радости и превосходства тут же улетучилось, едва белый мастер Синанджу наткнулся на глухую стену. Перед ней плескалось крохотное озерцо. Было так темно, что он догадался о его существовании, лишь замочив ноги. Никаких признаков выхода или потайной дверцы не наблюдалось.

Буркнув что-то себе под нос, Римо повернул назад и двинулся по другому туннелю на юг.

Пройдя примерно то же расстояние, он снова наткнулся на глухую стену. Только на сей раз озера перед ней не было.

— Провалиться мне на этом месте, если я знаю, куда теперь! — воскликнул Римо.

Он ощупывал каменные стены в поисках какой-нибудь щелки, засова или задвижки. Ничего не обнаружив, снова вернулся в северный туннель.

Достигнув озерца, Римо опустился на колени и дотронулся до воды. Бр-р! Холодная. Потом поднес палец к носу и принюхался.

Нет, ни ядом, ни химикатами не пахнет.

Римо, вздохнув, осторожно вошел в бассейн, надеясь, что выберется, если что.

И в ту же секунду вода поглотила его. Кругом стояла кромешная тьма — такая же, как в туннеле. Но выработанное годами тренировок чутье помогло сориентироваться.

У самого дна озерцо сужалось и переходило в глубокую шахту, заполненную водой. Затем вдруг началось горизонтальное ответвление и послышался характерный шум. Подземная река!

Римо в нерешительности замер. Неизвестно, куда она течет и какой длины. Хватит ли ему кислорода в легких?

Но он все же решил рискнуть. И поплыл на юг, как подсказывала логика, стараясь не делать лишних движений. Римо полностью отдался на волю гораздо крупнее человека. Судя по дыханию и посапыванию, дикий зверь.

Существо — кем бы оно ни было — злобно фыркнуло, и Римо поступил так, как его учили. Направился на звук.

Существо с удивительным проворством увернулось и метнулось в сторону.

Римо выскочил из воды и бросился следом. И когда почувствовал, что биение пульса в сонной артерии стало почти таким же громким, как биение сердца, атаковал.

Он применил простой, но очень эффективный прием — резкий удар ребром ладони.

Удар, которого не выдержал бы ни один человек — с такой непостижимой быстротой он наносится. Римо попал в цель. К тому же явно переусердствовал — едва почувствовав под рукой твердые мышцы и толстую шею, он услышал, как тело загадочного существа с глухим стуком рухнуло на камни.

А голова осталась в руках атакующего.

Римо стал торопливо ощупывать ее. Пальцы наткнулись на выступ, напоминающий толстый короткий рог. По всей видимости, это была голова быка! Римо так изумился, что выронил свой трофей.

Но ведь существо, на которое он напал, было двуногим!

Да, лучше уж тело не трогать.

Глубоко вздохнув, Римо снова погрузился в воду и поплыл на север — теперь уже против течения.

Плыл он долго и стал уставать. Кислород был на исходе. Он провел под водой вот уже полночи; усталость и онемение постепенно охватывали мышцы. В теле постепенно накапливалась молочная кислота, но усилием воли Римо заставил себя побороть приступ слабости.

Примерно через милю подводный туннель стал изгибаться. Римо нащупал ногами дно и зашагал по нему, пытаясь использовать обе руки, чтобы сориентироваться.

Туннель разветвлялся в нескольких направлениях. Лишь особая чувствительность к магнитным полям, присущая всем высшим, в том числе и человеку, позволила определить, где север, а где — юг.

Римо сообразил, что плывет в том же направлении, откуда начал, войдя в пещеру, и тут вдруг ему на плечи свалился кусок рыхлой породы.

В ту же секунду все его чувства обострились до предела. Рядом шлепнулся еще один кусок. Удивившись, что же заставило эти камни вдруг сорваться — течение-то спокойное, никаких вибраций или сотрясений почвы не наблюдается, — Римо поплыл дальше и скоро вновь уперся в глухую стену.

Черт! Он слегка запаниковал. Воздуха в легких оставалось минут на пять, не больше. Римо стал торопливо ощупывать камни.

Вот и здесь тоже совсем маленькое отверстие, примерно такого же размера, что и первое. И никакого выхода.

Плыть обратно, к бассейну в центре пещеры, чтобы глотнуть кислорода, придется минут пятнадцать, не меньше.

Римо судорожно искал решение. Может, все же есть какое-то ответвление? Но он тут же отмел эту мысль: течение подсказало бы. Он снова в тупике, грозящем гибелью.

Итак, два тупика, а мастер Синанджу говорил, что двигаться следует в южном направлении и что именно там находится выход.

«Должно быть, я его просто пропустил, — подумал Римо и рассердился на самого себя. — Тоже умник нашелся! Это же надо, пропустить выход! Но вот только где и когда?»

А что, если Чиун солгал специально?

Воздуха в легких осталось минуты на две.

Нет, учитель никогда бы так не поступил. Он обещал ждать у выхода, значит, выход существует. Римо вспомнил, как Чиун указывал направление. А стоял он при этом лицом к северу. Но ведь указывал-то на юг!

И вдруг он с холодной отчетливостью все осознал.

«Я на Крите! А та штука, бычья голова, была головой Минотавра. Я на Крите. А это — лабиринт. Я на Крите...»

В ушах зазвучал голос сестры Марии Терезы. Она когда-то рассказывала ему о Тезее, которому пришлось искать выход из лабиринта Минотавра.

Черт, давно бы пора догадаться, что это Крит. Но и нить уже не спасет... Прощай, папочка!

И тут в памяти Римо вновь всплыла сестра Мария Тереза: «С помощью одной лишь нити Тезей нашел выход из лабиринта Минотавра и спасся...»

Вот оно! Вот что я пропустил!

Римо с яростью атаковал отверстие в тупике. Под неимоверной силой его стальных пальцев вулканическая порода превратилась в порошок. Вода вокруг помутнела.

Пробившись в дыру, Римо, как стрела, устремился вперед. Плыл он против течения. Кислорода осталось секунд на девяносто. Если остановиться, то скоро станет нечем дышать и он потеряет контроль над собой, будет барахтаться, словно муха в паутине, потом тело совсем ослабеет и...

Оставалась всего минута. Трогая рукой камни над головой, несчастный судорожно отсчитывал последние секунды. Еще несколько ярдов, стучало в висках, еще несколько...

Кислород кончился, и пальцы утратили чувствительность.

Кровь отхлынула от мозга, в глазах потемнело.

«Странно, — успел подумать он. — Как, однако, это странно: неужели человеку, и без того плывущему в полной тьме, может показаться, что стало еще темнее?» В следующую долю секунды Римо потерял сознание.

* * *

Очнувшись, он понял, что плавает на поверхности. И дышит.

Запах, исходивший от воды, и сладковатый затхлый воздух, наполнявший пещеру, подсказывали, что он жив. Римо глубоко вздохнул, наполнив легкие до отказа.

— Я не умер... — прошептал Римо.

Выбравшись из воды, он стал на ощупь искать ногой тело Минотавра. Странно, осталась лишь покрытая жесткой шерстью голова.

Римо поднял ее и сунул под мышку. Какой-никакой, а трофей. Все лучше, чем предстать перед мастером Синанджу с пустыми руками и осознанием полного провала своей миссии.

Он вышел из пещеры и увидел, что греческий рыболовецкий траулер все еще стоит на якоре. А у входа в подземелье ждет Чиун с непроницаемым лицом и спрятанными в широких складках кимоно руками.

— Насколько я понял, ты собирался встретить меня у выхода? — спросил Римо.

— Я сдержал слово, — ответил кореец.

— Но ты ведь указывал на юг! — с жаром воскликнул ученик.

— Ну а если бы я чесал нос, разве это означало бы, что ты должен выйти у меня из ноздри?

— Все шутишь! А я едва не утонул.

— Мастер Нонья тоже едва не утонул. Однако ни с тобой, ни с ним ничего подобного не произошло.

— Это остров Крит, верно?

Чиун расплылся в довольной улыбке.

— Да, Крити. — Он ткнул пальцем в голову быка, которую Римо держал под мышкой. — Вижу, ты победил Минотавра.

Ученик поднял голову к небу. Впервые за все это время он как следует рассмотрел ее. Бычья голова. Полая внутри. Довольно искусно выдолблена из твердой древесины и обшита сверху черным мехом. Ноздри широко раздуты, рога посеребрены. Вместо глаз — два блестящих драгоценных камня, в лунном свете отливающих зеленовато-красным.

— Всего лишь дурацкий муляж!

— Не оскорбляй славный череп могущественного Минотавра, — возмутился старик, выхватывая голову из рук ученика.

Мастер Синанджу подошел к берегу и ступил на узкий, наподобие рога, выступ из вулканического камня. Камень тотчас треснул, и внутри него открылась полость, куда он и поместил голову Минотавра.

Едва Чиун сошел с выступа, как отвалившийся кусок камня снова встал на место и закрыл отверстие так плотно, что не осталось ни единой щелочки.

Римо ткнул учителя пальцем в бок и воскликнул:

— Так это ты был Минотавром, да? Ты изменил дыхание и биение сердца, ты притворился, что...

— Как бы не так!

Чиун повернулся и по воде зашагал к траулеру. Римо, сердито отдуваясь, шел следом.

— Вот почему там не оказалось тела, когда я вернулся. Ты уже успел смыться!

— В следующий раз еще чего доброго решишь, что в детстве я являлся тебе в образе Санта Клауса.

— Санта Клаус не слишком баловал своим посещением сиротские приюты, — мрачно заметил Римо. — Старый ты обманщик...

— Пусть все остальные верят, что Минотавр существует. И обязательно оживет, когда нам на смену придут новые мастера Синанджу.

Но Римо упрямо гнул свое:

— Вода в туннеле текла по замкнутому кругу. По какому бы из ответвлений ни плыть, все равно возвратишься в пещеру к Минотавру.

— Младший Джай догадался об этом быстрее тебя. Ему не пришлось долбить стену лабиринта. А ты там все разрушил. Как прикажешь обучать будущих мастеров Синанджу?

— Подай на меня в суд.

Они поднялись на борт. Чиун не произнес ни слова. Капитану-греку, похоже, не понравилось, что белый здоровяк оставляет на палубе грязные следы.

Траулер поплыл к Афинам. Римо улегся на сваленные в кучу жесткие сети и заметил:

— Вряд ли я справился бы, если б не сестра Мария Тереза.

Чиун с удивлением покосился на ученика.

— О чем ты?

— Я услышал ее голос. Вспомнил, как она рассказывала мне о Тезее. Он отыскал выход с помощью нити.

— Если бы ты начал искать нить, то наверняка бы погиб.

— Не о том речь! Мария Тереза говорила, что Тезей использовал нить, чтобы найти выход из лабиринта Минотавра, а не из пещеры. И нить привела туда, откуда он начал свой путь. Значит, выход служил еще и входом.

— Но это же очевидно, — ледяным тоном заметил кореец.

— И все-таки я тогда еще не был уверен. И окончательно убедился в своей правоте, лишь когда вспомнил, как ты указывал на юг. Но ты ничего не уточнял. Ты просто махнул рукой. Таким образом, уличить тебя во лжи вроде бы нельзя.

Учитель промолчал.

— Кроме того, я знал, что ты никогда не солжешь, ведь на карту поставлена моя жизнь! — продолжал Римо.

Мастер Синанджу молча пошел на нос судна и застыл там как деревянное изваяние, вглядываясь вдаль. Афины и ярко освещенный Акрополь, сияющий, словно маяк в ночи, приближались.

Поворочавшись еще немного на жестких сетях, Римо Уильямс уснул глубоким сном.

* * *

Перед ним стоял маленький человечек с довольно приятным азиатским лицом, в одежде, которую обычно носят корейцы-горожане. Вокруг простирались пологие холмы, сплошь покрытые розовыми цветами. На западе их называют розой Шарон, у корейцев же — муганг-хва.

Человечек вежливо, согласно древним корейским традициям, поприветствовал Римо:

— Пам гоу-ссоу-йо?

— Да, я уже ел рис сегодня, — ответил по-корейски Римо.

— Хорошо, — отозвался незнакомец. На лице его появилась улыбка. Веселая и очень заразительная, несмотря на то что во рту мужчины не хватало передних зубов. И Римо, не удержавшись, улыбнулся в ответ.

А затем вдруг этот маленький азиат сделал резкий выпад и попытался ударить Римо головой. Тот избежал удара только потому, что благодаря длительным тренировкам реагировал мгновенно.

— Эй! В чем дело?

— Я второй.

— Второй кто?

Маленький человечек вежливо поклонился.

— Мое имя Ким.

— Эка невидаль! Так зовут каждого третьего корейца.

У вас поразительная реакция, — заметил азиат.

— Благодарю. Но зачем вы только что пытались убить меня?

— Хотел убедиться, правда ли то, что о вас говорят.

— А что говорят?

— Что какой-то большеносый и круглоглазый белый стал настоящим мастером Синанджу.

— Ну а вам-то что? — удивился Римо.

— Но ведь затронута честь семьи!

— О какой семье вы толкуете?

— О вашей семье, о вашей. — С этими словами кореец отвесил ему еще один поклон. Такой низкий, что исчез с глаз долой, точно сквозь землю провалился, издав при этом хлопок — типа того, что издает вылетевшая из бутылки пробка.

Когда Римо проснулся, Чиун все еще стоял на носу и смотрел на залитые огнями Афины.

— Как звали второго мастера Синанджу? — спросил его Римо.

— Я же тебе говорил, — холодно отозвался учитель. — Сам знаешь.

— Ким?

— Мастеров с таким именем Ким — пруд пруди. Самое распространенное у меня на родине имя. В переводе оно означает «металл». Ну, как у вас Смит[14], к примеру.

— Не увиливай от ответа, папочка.

— Были Ким-младший, Ким-старший, Ким-маленький, Ким-большой и еще несколько менее выдающихся Кимов. Но второго мастера Синанджу действительно звали Ким. Ким-маленький.

— Он мне только что приснился.

Чиун довольно долго молчал. Затем вдруг резко повернулся и отстраненно произнес:

— Мы уже причаливаем, а потому у меня нет времени выслушивать разные небылицы про твои пустяковые сны!

Ученик, обидевшись, так и застыл на палубе.

* * *

Обида не прошла и тогда, когда они с Чиуном поднялись на Акрополь и скользнули взглядами по белым скалам подножия.

Кореец затем стал расхаживать среди руин, пока наконец не нашел нужное место.

— Копай вот здесь!

Римо взглянул на каменистую почву.

— Откуда ты знаешь, что копать надо именно здесь?

— Копай! — строго повторил мастер Синанджу.

Пришлось подчиниться. На этот раз Римо использовал большой палец ноги и не опустился на колени до тех пор, пока в земле не блеснул металл.

— Ну вот, нашел вторую монету! — объявил он.

— Драхму.

Римо тщательно очистил ее от грязи.

На аверсе красовался профиль мужчины в шлеме с маленькими крылышками.

— Надо же! Прямо двадцатицентовик с изображением головы Меркурия. Еще в детстве видел такие.

Чиун приподнял бровь.

— Ты узнал Меркурия?

— Конечно. Он был греческим богом... Или нет, погоди... римским?

— Римляне позаимствовали богов у греков.

— Да, точно. А откуда греки взяли своих?

— Да отовсюду понемногу, с мира по нитке. В основном у египтян и корейцев.

— Что-то не припомню никаких корейских богов. За исключением разве что того медведя, который был первым человеком.

— Ты, как всегда, все перепутал. На этой монете высечен Гермес. Римляне называли его Меркурием.

— Ага, теперь вспомнил! Зевс был Юпитером, Арес — Марсом, Геркулес был... как его там?

— Бездельником и пьяницей.

— Да нет, я не о том. Как его звали греки?

— Геракл.

— Дурацкое имя, — заметил Римо. — Лично я предпочитаю называть его Геркулесом.

— Во всем виноваты девственницы-весталки, воспитывавшие тебя. Забили тебе голову всякой ерундой! Ты и ни одной корейской сказки не знал бы, если бы не я.

— Ну что ты без конца придираешься, а? Какой смысл?

— В любом случае ты в силу своей тупости не способен его осознать, — огрызнулся Чиун и стал спускаться с горы.

Ученик последовал за ним.

— Что все это значит? — спросил он. — Лезем на гору, роем землю, находим старинную монету и снова в путь?

— Именно.

— А что, если остановиться передохнуть в каком-нибудь отеле? Я страшно устал.

— Ты проспал целых шесть часов. С чего бы тебе уставать?

— Старею, наверное.

— Как же! Ты просто совсем обленился. Не будет тебе никаких отелей. Мы едем в Гизу.

— Это в Японии?

— В Японии Гинза. А я говорю о Гизе. Гиза в Хемете.

— Сроду не слыхивал ни о каком Хемете, — проворчал Римо. Обернулся, бросил последний взгляд на Пантеон и подумал: «Как все это похоже на Вашингтон, округ Колумбия».

— Хемет в переводе означает «черная земля», — пояснил мастер Синанджу.

— Все равно не слышал.

— Это потому, что правители Хемета некогда потеряли головы и разучились думать.

Римо вопросительно взглянул на учителя, но кореец не счел нужным объясниться.

Глава 8

В самолете Римо уснул.

Все вокруг погрузилось во мрак. Затем тьма колыхнулась, заклубилась, и навстречу Римо шагнул мужчина в одеждах древнего египтянина и со скорбным лицом фараона. Тем не менее он, по всей видимости, был корейцем.

Губы его приоткрылись, и мужчина печально и глухо произнес:

— История меня забыла...

— Кто ты? — спросил Римо.

— Раньше меня звали Во-Тай.

— Раньше?..

— Я служил фараону Пепи Второму на протяжении всей его жизни.

— Что ж, поздравляю.

— А прожил он девяносто шесть лет. И поскольку меня наняли ему в телохранители, я больше не был в родной деревне. Мир до сих пор помнит фараона Пепи Второго, но не знает, что такую долгую жизнь ему обеспечил Во-Тай.

— Как называется это место? — поинтересовался Римо, озираясь по сторонам. Со всех сторон их обступала чернота — такая густая, что, казалось, она вибрировала.

— Это Пустота.

— Насчет пустоты я и сам бы догадался. Очень мило... И что же, все мастера Синанджу обречены кончить свои дни в таком мрачном месте?

— Здесь нет места горечи и сожалению, если, конечно, умерший не принесет их с собой. Когда погибнет твое тело, сделай так, чтобы вся горечь осталась тлеть с твоими костями.

— Постараюсь запомнить, — сухо отозвался Римо.

Хрустнув суставами, Во-Тай вскинул узловатые скрюченные руки.

— А теперь сразимся.

— С чего бы это?

— Потому, что ты меня не узнал.

— Ну и что? — огрызнулся Римо. — Ведь я первый раз тебя вижу.

— Это не оправдание. — И тут Во-Тай сделал резкий выпад, но Римо успел перехватить его руку. Тогда противник попытался нанести удар другой рукой. Римо железной хваткой пресек попытку. А затем на шаг отступил.

— Просто смешно! Я же раза в три моложе.

— Зато я опытнее. Защищайся!

Кулаки Во-Тая превратились в два молота, и Римо, отпрянув, принял оборонительную стойку.

Соперники закружили друг против друга, размахивая руками, но не сходясь. По характеру своему эта схватка вовсе не была кулачным боем. По реакции противника каждый из мужчин понимал, достигнет он цели или нет, а потому не хотел тратить лишних усилий.

Вот она, борьба Синанджу в чистом виде — сражение, в котором могли участвовать лишь истинные мастера. Любой другой, пусть даже и очень сильный мужчина, не продержался бы и трех секунд. И называлось это топтание «рудной жилой», поскольку сжатые кулаки работали наподобие магнитов, притягивая и отталкивая кулаки противника, но не касаясь их. Упасть или пропустить хотя бы один удар было равносильно позорному проигрышу. Ибо подобное означало бы полный провал ученика и учителя в деле освоения тонких и сложных приемов. Позор для всего Дома Синанджу.

Римо вспомнились самые первые дни тренировок, когда Чиун, нанося множество ударов, приходил в неописуемую ярость от нерасторопности Римо.

— Ну и долго это будет длиться? — спросил он мастера Во-Тая.

— До тех пор, пока не скажешь, в чем состоит настоящее мастерство Синанджу.

— А если не вспомню?

— Тогда позор тебе и твоему учителю! Стоит только промахнуться... — не договорил Во-Тай, высматривая слабое место в обороне противника.

Римо усиленно пытался сообразить, какого именно ответа ждет от него соперник. Все дело в том, что во время схватки «рудная жила» очень сложно сконцентрироваться на чем-либо еще.

Во-Тай, Во-Тай... Почему именно Во-Тай?

И тут его осенило.

Ну да, конечно же! Пепи Второй побил все рекорды в истории по длительности пребывания у власти. И все благодаря Во-Таю. Потому что Во-Тай дал обещание отцу фараона, Пепи Первому, до конца своих дней заботиться о его сыне.

— Мастер не вправе служить следующему взошедшему на трон правителю! — воскликнул Римо.

Не произнеся в ответ ни слова, мастер Во-Тай тотчас растворился во тьме.

* * *

Проснувшись, Римо обнаружил, что на коленях у него сидит стюардесса авиакомпании «Эр Эджипт» и восторженно заглядывает ему в глаза.

— У меня вопрос, — сказал Римо.

— Слушаю тебя, о, белейший и славнейший из всех мужчин!

— Где в Египте находится Хемет?

— Но Хемет — это и есть Египет. Это просто древнее название страны. Что, очень интересуешься?

— Ну, учитывая, что мы вот-вот приземлимся в Каире, само собой.

Она одарила его призывной улыбкой.

— Стало быть, и египтяне тебе небезынтересны, верно?

— Как сказать.

Смуглые пальчики утонули в черных волосах мужчины.

— И египтянки тоже...

— Скорее абстрактно.

— А ты когда-нибудь слышал о клубе «Майл Хай»?

— Видишь ли, дорогая, вынужден тебя разочаровать. Я вообще-то евнух. И не слишком афиширую сей факт, но поскольку ты принялась играть «молнией» у меня на брюках буквально через секунду после нашей встречи, считаю должным тебя предупредить.

— А может, если я как следует постараюсь... все получится?

Римо состроил скорбную мину.

— Многие пытались. Но ничего не вышло.

— И все-таки у тебя есть губы, чтобы целовать. И язык, чтоб этот поцелуй был более страстным.

— Снова ошибаешься. Люди, лишившие меня мужского достоинства, заодно вырвали и язык.

— Тогда как же ты говоришь?

— С помощью протеза. Из пластика. Ужасно неприятное ощущение. Такое впечатление, что во рту находится ствол пистолета. Тебе не понравится.

И пока стюардесса изумленно взирала на него большими, подведенными черной тушью глазами, Римо легонько надавил на нерв у нее на шее, что полностью парализовало девушку. Затем, бережно подхватив на руки, он пересадил так и застывшую в сидячем положении стюардессу в первое попавшееся кресло. Свободных мест в самолете было полно. В те дни исламские фундаменталисты активно убивали в Каире ни в чем не повинных туристов, желая привлечь к себе внимание мировой общественности, что с начала арабо-израильского конфликта уже стало для них печальной традицией. Казалось, они только и помышляли о том, как бы взорвать светского, по их понятиям, поэта, застрелить безбожника рок-певца или подложить бомбу в здание организации по планированию семьи.

Самолет вырулил к зданию аэровокзала, и все стюардессы замерли в ожидании, когда Римо двинется к трапу.

Устремившись к выходу, Римо жал руку каждой девушке и при этом приговаривал:

— Я — евнух. Честное слово, евнух...

Шагнув на трап, мастер Синанджу так хлопнул дверью, что фюзеляж содрогнулся и затрепетал, точно выброшенная на песок рыба. Дверь заклинило намертво.

Изнутри по металлу бешено замолотили кулачки, но Римо с учителем уже скрылись в людном помещении аэровокзала.

А вот и такси. Водитель улыбнулся и кивком пригласил в салон. Чиун забрался первым, и шофер тут же получил все необходимые инструкции.

Машина вскоре влилась в плотный поток автомобилей, запрудивших центральные улицы Каира.

— Может, просветишь несчастного туриста насчет того, куда мы сейчас направляемся? — Римо поднял стекло, чтобы хоть как-то укрыться от удушливой пыли и выхлопных газов.

— Тебе предстоит сразиться со Львом-Солнцем. Очень опасный противник.

— Я не боюсь львов.

— Это очень крупный лев.

— Какой примерно? — уточнил ученик.

Но мастер Синанджу не удостоил его ответом, а лишь злорадно поджал тонкие губы.

* * *

Под скучающими взорами каирских полицейских Терон Моиниг, профессор Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, крупнейший специалист по аномальным явлениям, установил по всем сторонам света от величайшего сокровища древних египтян, статуи Великого Сфинкса, четыре лазерных следящих устройства.

Лазеры были калиброваны так, что могли регистрировать смещения до сотой доли нанометра и потому способны были уловить малейшие вибрации в теле идола из известняка. Приближался великий момент.

Целых шесть лет готовился к нему Терон Моиниг Шесть лет — на получение грантов, вытряхивание денег из разных фондов, закупку и переделку специального оборудования для тестирования структурной целостности и прочности небоскребов. И вот наконец он близок к заветной цели.

О, у него обязательно все получится! Именно он разгадает сейчас одну из величайших тайн, окутывающих Большого Сфинкса Пазы на протяжении веков.

Конечно, тайн и проблем, связанных со Сфинксом, довольно много.

Например, кто его построил?

Зачем построил?

И кого или что символизировала эта гигантская статуя лежавшего на лапах льва с головой фараона.

Одни ученые утверждали, что это изображение фараона Хуфу, известного еще древним грекам под именем Хеопса. Другие считали, что прообразом Сфинкса послужил сын Хеопса Хафре — ведь статуя располагалась у подножия его пирамиды. Большинство сходились во мнении, что Сфинкс воздвигнут примерно в конце эпохи так называемого Древнего мира. Но кое-кто не соглашался, считая Сфинкса старше самого первого из фараонов.

Вопросы множились. Шли века, а все теории так и повисали в пыльном и жарком воздухе пустыни, все оставались без ответа. Если он вообще существовал, этот ответ...

Профессор Моиниг приехал в страну фараонов вовсе не затем, чтобы возиться со всеми этими старыми бездоказательными теориями. Он прибыл для того, чтобы задать совершенно новый вопрос, который прежде никому и в голову не приходил.

Передвигается ли Сфинкс?

Проблема казалась совершенно абсурдной — вот почему на получение гранта в полмиллиона долларов от археологического факультета Калифорнийского университета ушло целых шесть лет. Ни один человек на свете никогда не задумывался над тем, мог ли Сфинкс переместиться с того места, где его изначально установили. Ведь оно давным-давно похоронено под песками пустыни, которую древние египтяне называли Красной землей. И к тому же святыню раскопали всего четыре с половиной столетия назад. Потому-то он и не пострадал, а сохранился до наших дней.

Мысль о перемещении статуи пришла в голову Моинигу, когда он изучал месторасположение Большого Сфинкса. Все сохранившиеся до наших дней записи свидетельствовали о том, что Сфинкс должен находиться под прямым углом к восточной стороне пирамиды Хуфу. Однако на снимках, полученных с помощью спутников, отчетливо просматривалось отклонение в три градуса.

То, что Сфинкс, в течение веков сидевший столь терпеливо и мрачно на предназначенном ему месте, мог вдруг переместиться, казалось совершенно невероятным. Но только не для Моинига.

Падающая башня в Пизе тоже все время отклоняется — факт общеизвестный. Накренился Биг Бен в Лондоне — также общепризнанное явление. Моря отступают, ледники тают, а реки меняют русла. Так оно все и происходит.

Но движение Сфинкса?!

Профессор Моиниг твердо вознамерился все выяснить. Получив в общей сложности шесть миллионов долларов от Калифорнийского университета и разных фондов (чтобы подкупить все египетские власти, вполне хватило бы и одного миллиона), он поселился в трехсотдолларовых апартаментах гостиницы «Хилтон» в Каире. И готов был жить здесь до конца столетия, если понадобится.

* * *

Раскрыв большой зонт, чтобы защититься от палящего солнца, ученый уселся перед компьютером, на экране которого светились схематические очертания Сфинкса, исчерченные лазерными лучами, достал из рюкзака роман в бумажной обложке и приготовился ждать. Чем дольше, тем лучше.

* * *

Такси с Римо и Чиуном промчалось по мосту и вырвалось за пределы города. Вдали, в дымном мареве, показались пирамиды, столь знакомые с детства по картинкам в учебниках. Вокруг простирались пески. По ним величественно плыли «корабли пустыни» — верблюды, оседланные туристами и путешественниками.

— У Хуфу было много сыновей. — Чиун словно бы продолжал рассказывать сказку. — Но стать фараоном мог лишь один. В те времена мастером Синанджу был Саджа. В наследники престола Хуфу выбрал сына по имени Джедифре. Но одна из его многочисленных жен вознамерилась сделать фараоном своего сына, юношу по имени Рама-Тут. Невзирая на желание мужа, женщина с помощью визиря-предателя решила избавить сына от соперников и претендентов на трон: на сыновей Хуфу внезапно посыпались несчастья. Сам же фараон следил за сооружением великих пирамид, тех самых, что сейчас перед нами. Ибо фараоны верили в то, что являются сошедшими на землю богами и после смерти должны подняться на небо и править уже оттуда.

— Потому и строили пирамиды? — спросил Римо.

Чиун кивнул.

— Да. Пирамиды — это одновременно и надгробные памятники, и лестницы к звездам. В каждой из них есть шахта, ведущая на север, прямиком к тому, что древние египтяне называли Вечными Звездами.

— Типа Полярной звезды, что ли?

— В те дни Полярная звезда была еле заметной желтой звездочкой, которую египтяне называли Тубаном. Причем находилась она в хвосте созвездия, известного у древних римлян как созвездие Дракона. Это теперь Полярная звезда сияет так ярко, а когда все мы превратимся в пепел и прах, ее место займет другая. Звезда, которую корейцы именуют Чик-ньо. Так что видишь, Римо, даже звезды не вечны. Остается лишь надеяться, что и при свете звезды Чик-ньо Дом Синанджу не оскудеет мастерами.

Горячий воздух совсем загустел от пыли, солнце над головой затянулось серым маревом. Пирамиды росли прямо на глазах, хотя казалось, до них все так же далеко.

Чиун продолжил свое повествование:

— Итак, у фараона Хуфу забот хватало: он строил пирамиды, а тут как назло на головы его многочисленных сыновей посыпалось несчастье за несчастьем! И вот он призвал к себе главного визиря и спросил, благословляют ли звезды восшествие на престол его сына Джедифре. И визирь-предатель, уже состоявший в сговоре с подлой матерью Рама-Тута, сообщил Хуфу, что Джедифре никогда не быть фараоном. Что звезды больше расположены к Рама-Туту.

Фараон страшно расстроился, поскольку знал, какой черствостью и неблагодарностью отличается Рама-Тут. Отец доверял одному лишь сыну — Джедифре, способному, по его мнению, продолжить его славные деяния и сохранить его памятник. И вот Хуфу посылает гонцов в деревню Синанджу за мастером Саджа. Его привезли в Египет и фараон изложил мастеру свои сомнения Саджу ни минуты не колебался. «Мы обманем звезды», — сказал он. Фараон не понял и потребовал у мастера объяснений. Но тот был немногословен: «Если мастер Синанджу обведет звезды вокруг пальца, обещай, что возведешь его Дому памятник, который простоит долгие века».

Фараон пообещал, и они ударили по рукам.

В ту же ночь Рама-Тут скончался во сне, и ни одному знахарю, ни одному лекарю не удалось обнаружить, какая именно болезнь стала причиной его смерти. Мать Рама-Тута с горя утопилась в Ниле. Прошло какое-то время, фараон Хуфу умер, а место его, как и обещал мастер Саджа, занял Джедифре.

Римо усмехнулся.

— Кажется, я знаю, отчего умер старина Рама-Тут.

— Тс-с! Это тайна по сей день!

— Господи, да ведь с тех пор прошли столетия! В чем проблема?

— А вдруг шофер окажется одним из потомков... — прошептал Чиун. — Египтяне же известны как мастера сводить счеты с заклятыми врагами.

Римо в деланном испуге округлил глаза. Учитель продолжил свою сказку:

— Когда на трон взошел фараон Джедифре, к нему явился мастер Синанджу и рассказал об уговоре с Хуфу. «Чего же ты хочешь?» — спросил Саджу молодой правитель Египта. И Саджа ответил: «Вижу я, что рабы-строители уже укладывают плиты в основание твоего памятника, который вырастет в тени пирамиды в память об отце твоем Хуфу, и что берут они камни из карьера неподалеку. Вырубают из скалы, напоминающей статую лежащего льва, морда которого обращена к солнцу. Он смотрит в сторону моей деревни. Так пусть рабы превратят львиную морду в лик человека, способствовавшего твоему восхождению на трон. Да будет всем известно: велико могущество Египта, но Дом Синанджу куда могущественнее!»

«Обещаю! — воскликнул Джедифре. — Когда в следующий раз пожалуешь в мое царство, увидишь, что желание твое исполнено — ты увековечен в камне на века!»

Прошли годы, из Египта никаких вестей. И вот Саджа предпринимает еще одно долгое путешествие в страну фараонов. Прибыв в Гизу, он еще издалека, со спины верблюда, увидел новую статую. Она была огромна, Римо. Восходящее солнце окрашивало морду величавого льва золотистыми лучами. И сердце Саджи преисполнилось гордостью. Однако, приблизившись, он вдруг застыл в холодной ярости — лик льва, взирающего на солнце, не имел ничего общего с его. Саджи, лицом!

— Ого! Так, стало быть, Джедифре его обманул?

— Фараоны всегда были обманщиками, правда, тогда мы этого не знали. И вот Саджа спросил у Джедифре, отчего это лик льва совсем не похож на его собственный? А тот ответил, что они так не договаривались. Саджа ведь просил, чтоб львиная морда стала портретом того, кто обеспечил ему, Джедифре, восшествие на трон, разве нет? Мастер Синанджу вынужден был согласиться и откланяться, выразив восхищение хитростью Джедифре. Он вернулся в свою деревню, но, когда несколько лет спустя фараон Джедифре обратился к Дому Синанджу за помощью, Саджа разорвал фараоново послание на мелкие кусочки. Когда же пришедший на смену Садже мастер Синанджу получил послание от нового правителя Египта, оно тоже осталось без ответа. И настали для Египта черные дни, и посыпались на головы египтян неисчислимые беды и несчастья, и несколько поколений сменилось, прежде чем Дом Синанджу стал снова помогать фараонам.

Такси повернуло, и Римо увидел лик пресловутого льва. Сфинкс смотрел куда-то вдаль, на бесконечную рябь дюн. За спиной его высились три гигантские пирамиды и ряд других, помельче.

— Так это и есть Лев-Солнце? — спросил он Чиуна.

Кореец печально ответил:

— Прискорбное зрелище, не правда ли? Уж лучше бы оставили его мирно спать под покровом песков.

— Лучше для кого? Для Сфинкса или для меня?

— Сейчас выясним, — отозвался мастер Синанджу и расплатился с водителем.

— Что-то не нравится мне эта затея... — Римо нервно поежился.

Спрятав руки в широкие рукава кимоно, Чиун затрусил к гигантскому Сфинксу.

— Священная кобра уже не поднимается с его могучего лба, — пробормотал он себе под нос. — Борода исчезла. Яркие одежды поблекли. О, если бы видели мои предки! Они пролили бы море слез. Изошли бы возмущением при виде того, во что превратился памятник их славе и могуществу!

Вокруг Сфинкса пестрели толпы туристов. Кое-кто даже карабкался вверх по широким осыпавшимся ступеням Великой Пирамиды Гизы.

— В дни Ванга немало голов полетело бы с плеч за подобное, — заметил Чиун. — Вообрази, Римо, что произошло бы, если б ребятишкам вдруг разрешили бегать и шуметь в здании вашего сената!

— Собственно говоря, наши сенаторы — все равно что малые дети! — Римо усмехнулся. А учитель нахмурился. И они продолжили свой путь по песку, причем не оставляя никаких следов.

— А это еще что такое? — Римо указал на треножник с электронным оборудованием.

— Понятия не имею.

— Сдается мне, это лазер.

— Странно, кому и зачем понадобилось прожигать дыры в Сфинксе?

— Сомневаюсь, что эти лазеры прожигают дыры, папочка.

Они приблизились к мужчине в шортах цвета хаки, который развалился в шезлонге под большим зонтом. Перед ним стоял портативный компьютер, сам же он был погружен в чтение какой-то книжки. Римо изловчился и прочитал название: «Колесницы богов».

— Это ваши лазеры? — спросил он.

— Да, мои, — надменно ответил незнакомец, яйцевидную голову которого защищал от солнца колониальный шлем с надписью «CULA»[15].

— И что они тут делают?

— Ждут, когда Большой Сфинкс сдвинется с места, если уж это так вас интересует.

— Боюсь, долго им придется ждать, — заметил Римо.

— Понятно.

Во взгляде Чиуна читалось сомнение.

— Чье лицо у Льва Солнца?

— Но разве это загадка Сфинкса? Она ведь звучит так: «Кто утром ходит на четырех ногах, днем — на двух и вечером — на трех?»

Кореец отмахнулся.

— Ерунда, детская загадка, а ты уже давно не ребенок. Ты — мастер Синанджу и должен дать правильный ответ. Ну?

— Сам знаешь, не могу.

— Полагаешь? А ну-ка взгляни хорошенько на эти гордые черты! Они никого тебе не напоминают?

— Я знаю не так уж много безносых фараонов, — проворчал Римо.

Чиун кивнул.

— Тогда ничего не поделаешь. Придется тебе передвинуть Льва, взирающего на Солнце.

— Значит, это тоже испытание?

— Да, и довольно трудное, — ответил мастер Синанджу.

— Так-так-так...

Римо решил обойти Сфинкса. Он был поистине огромен, размеры статуи просто подавляли. Стоя рядом с одним из каменных когтей, Римо ощущал себя карликом. Как технически отсталый народ мог создать подобное? И простоял-то памятник почти пять тысяч лет!

— Наверное, это сооружение было самым огромным в мире, когда его построили, — сказал Римо.

— Было, — отозвался Чиун. — А теперь в мире понастроили массу других огромных штуковин. И этот величественный зверь из камня выставлен напоказ, как дешевая приманка. Ловить глупых муравьев-туристов и выкачивать из них денежки.

— Если и существует способ сдвинуть Льва с места, то знаю его отнюдь не я.

— Способ есть. И попробуй только не сдвинь! Не видать нам тогда Куша как своих ушей.

— Я согласен.

— А я — нет. Можешь приступать к делу.

Римо еще раз оглядел Сфинкса. Подойдя к его правой передней лапе, он как бы невзначай привалился к ней спиной. Крепко уперся ногами в известняковый постамент, попытался раскачать.

И вдруг вдалеке пискнул компьютер.

— Он сдвинулся! Сдвинулся с места!

Римо обошел лапу и крикнул:

— Кто сдвинулся?

Профессор Калифорнийского университета как безумный скакал от радости.

— Сфинкс! Мои приборы зарегистрировали вполне определенное смещение.

— Да вы с ума сошли! Я стоял совсем рядом и ничего не почувствовал.

Профессор просто визжал от восторга.

— Он сместился! На целый нанометр!

— А это сколько?

— Примерно миллиардная часть метра.

— Может, лазер пошатнулся?

— Нет, ничего подобного! Просто луч лазера среагировал на движение, а сам лазер оставался неподвижным.

— В каком направлении?

— К северо-востоку.

— Пойду проверю. А вы — туда!

Римо побежал к Сфинксу сзади, огляделся по сторонам и снова привалился к скульптуре спиной. Под подошвами громко заскрипел песок.

Из бивуака профессора снова донесся писк приборов.

— Двинулся! Снова двинулся!

Римо подскочил к Моинигу.

— В каком направлении? — спросил он возбужденного до крайности ученого.

— В том же! Северо-восточном.

— Странно...

— Что-то заставляет Сфинкса двигаться в северо-восточном направлении.

— Давайте-ка сделаем вот что, — предложил Римо. — Идите вы теперь к хвосту, а я послежу за головой.

— Да, да, благодарю вас! Спасибо!

Римо занял первоначальную позицию, привалился к Сфинксу спиной, поднажал. Казалось, он слился воедино с телом гигантского каменного идола. Римо напрягся, и тут же послышались писк компьютера и восторженные крики:

— Сместился! Просто чудо! Сфинкс перемещается!

Профессор бегом вернулся к голове, делая снимки на каждом шагу. Римо пошел к громаде сзади, уперся в нее обеими руками и толкнул.

Писк приборов превратился в непрерывное завывание, и белый мастер Синанджу, полностью удовлетворившись, наконец отступил.

— Достаточно? — спросил он Чиуна.

— А Хак сдвигал его на такое же расстояние всего двумя толчками.

— Во времена Хака не было лазеров.

Возбужденно размахивая руками, к ним подскочил профессор.

— Сфинкс перемещается! Я доказал! Доказал!

— Лично мне, — заметил Римо, отряхивая с рук известковую пыль, — кажется, что ваше оборудование барахлит.

Профессор побледнел.

— Не может быть! Я заплатил за аппаратуру неслыханные деньги!

— Но тут кругом полно свидетелей, и никто ничего не заметил.

Профессор опустился на четвереньки, пытаясь заглянуть под Сфинкса.

— Может, он надет на какой-то стержень... Потому и вращается, как флюгер. Надо бы подкопать, вот тут Готов побиться об заклад, мы найдем стержень!

— А вы хоть примерно представляете, во что это выльется?

— В миллион! — воскликнул профессор. — Во многие миллионы долларов! Нашему университету, конечно, не потянуть, но существует еще Йельский грант. Извините, я отлучусь. Мне надо срочно позвонить в Штаты!

Он убежал, а Римо спросил Чиуна:

— Ну и что теперь? Вернуть его на место?

— Нет. Разве тебе еще не надоело?

— Думаю, что на этот век хватит.

— Да уж. Когда-то его сдвинул я, теперь то же самое сделал ты. Именно так человек и должен выбирать себе достойных последователей. Я тебя проверил. И теперь он смотрит в должном направлении.

— В каком именно?

— В сторону деревни Синанджу, разумеется.

— И как долго, по-твоему, будет смотреть?

— Еще две тысячи лет.

Ученик с изумлением воззрился на Чиуна.

— Полагаешь, старичок протянет еще две тысячи?

— Нисколько не сомневаюсь, особенно если эти докучливые туристы перестанут взбираться на него.

— Ну, нам ли решать такие проблемы... Куда теперь?

— Египтяне называют это место проклятым Кушем, греки называли его Эфиопией, римляне — Африкой.

— Вот уж совсем не хочется.

— Ну тогда можно предпринять путешествие в Гиперборею.

Римо нахмурился.

— Сроду не слыхивал ни о какой Гиперборее.

— Выбор за тобой. Гиперборея или Африка?

— Что, очередной подвох?

— Только для непросвещенных.

Римо сунул руку в карман, достал две монеты — греческую драхму и римский денарий.

— А что, если бросить монетку? Аверс — Гиперборея, реверс — Африка.

— Идет.

Монета упала аверсом.

— Итак, Гиперборея. Надеюсь, там не так жарко и влажно, как в Африке.

— Конечно, нет.

— Кстати, — спросил Римо, когда они уселись в такси и понеслись в сторону Каира, — что ты имел в виду, говоря, что они выбросили мозги?

— Когда фараон умирал, его тело готовили к захоронению специальным образом: хотели сохранить для будущей загробной жизни. Завертывали в пропитанную особыми веществами ткань, внутренние органы вынимали и помещали в сосуды. Все органы, за исключением мозга.

— Интересно, почему?

— Потому что древние египтяне понимали назначение и функции сердца, печени, селезенки. Но вот для чего нужен мозг, они не знали. Думаю, загробная жизнь, в которую отправлялись фараоны, являла собой сущий кошмар! Представляешь себе место, населенное людьми без мозгов? Они не способны были даже по достоинству оценить то великое и вечное царство звезд, в которое попадали.

Ученик тихонько засмеялся и окинул взглядом бесконечные пески. Наступит день — и они поглотят все вокруг, в том числе и Каир. Но улыбка мигом слетела с губ Римо, а сердце похолодело, словно пронзенное кусочком льда, ибо учитель произнес:

— Так что, когда я стану мумией, Римо, ты уж будь добр, проследи за тем, чтобы мозги мои поместили туда, где им должно находиться. В подходящий сосуд.

Глава 9

Из Каира в Гиперборею добраться можно было только с пересадкой в Копенгагене, и Римо воспринял это как добрый знак. Но когда они с Чиуном разместились в самолете, следующем рейсом до Исландии, ученик насторожился.

В Рейкьявике приземлились для заправки, и Римо с облегчением заметил, что кругом полно зелени. Остановка в Гренландии заставила его задуматься о том, как опрометчиво и порой неподходяще называют люди свои страны. В Исландии[16] было зелено, а в Гренландии[17] полно снега и льда.

В аэропорту Годттааба, в Гренландии, в самолете сменился экипаж, и вместо датских стюардесс, безбожно строивших Римо глазки, появились эскимосские девушки. Они так и норовили потереться своими холодными носиками о его теплый, и Римо воспринял сей факт как дурное предзнаменование.

А потому, когда серая морская гладь под крылом самолета «Канадские авиалинии» стала затягиваться льдом и появились белые макушки айсбергов, он не слишком удивился.

— Мы случайно не на Северный полюс летим, а? — осведомился он у Чиуна.

— Нет, — коротко ответил тот.

— Слава Богу.

— Ты увидишь место, где до тебя удалось побывать лишь одному-единственному мастеру Синанджу.

— Где это?

— На Луне.

— На Луне?.. Но вроде бы самолеты канадских авиакомпаний туда не летают.

Чиун отмахнулся.

— Возражать слишком поздно, сын мой. Мы уже в пути.

Самолет продолжал полет, эскимосские стюардессы по-прежнему щебетали, как птицы. Они были такие миниатюрные, что при желании Римо мог бы обнять их всех сразу. Нет, предпочтительнее, конечно, одну, но поскольку полет все равно скоро кончится, придется уж всех сразу.

— Пас, — пробормотал он себе под нос.

— Почему ты не предпринимаешь попытки познакомиться хотя бы с одной из этих славных красивых и храбрых девушек? — поинтересовался Чиун.

— Странное дело! Почему-то в Испании и Египте ты таких вопросов не задавал.

— Там были не высокородные женщины.

Ученик повнимательнее взглянул на стюардесс с круглыми личиками, то и дело расточавших ослепительные улыбки.

— Ясно, — пробормотал он. — Они похожи на кореянок.

— Но не кореянки.

— А знаешь, есть такая теория, что азиаты переправились через Берингов пролив и заселили Северную Америку.

— Да, эти девушки вполне сойдут за азиаток, — согласился Чиун. — Китаянок или монголок, но только не кореянок. Хотя следует признать, они милашки.

— Конечно. Если тебе нравится, что голова у коротышки к тому же смахивает на тыкву.

— Такого рода телосложение как нельзя лучше отвечает целям деторождения. В твоем возрасте пора бы уже задуматься об этом.

— Какие мои годы! К тому же теперь я выгляжу моложе и лучше, чем до того, как занялся Синанджу.

— И самое лучшее, что ты можешь сделать, это оплодотворить по крайней мере трех из них, самых, на твой взгляд, симпатичных, — произнес Чиун.

— Трех?

— Просто я тебя слишком хорошо знаю. Один раз ты уже произвел на свет девочку. А потому, если оплодотворить сразу трех, больше шансов заиметь хотя бы одного наследника.

— Нет, я пас.

— О-о-о!.. — хором простонали стюардессы.

— Не обижайтесь, — сказал Римо. — У меня уже есть дочь.

— И сын, — добавил Чиун.

— Ну, последний факт не получил официального подтверждения.

Римо умолк. Они летели к Северному полюсу. Впереди лишь снега, льды, холод — иными словами, ничего полезного и интересного.

Откуда-то из глубин памяти всплыла легенда о мастере Синанджу, который побывал на Луне. Как же его звали?

— Шэнг! — воскликнул Римо, щелкнув пальцами. — Ну, конечно! Ведь это Шэнг побывал на Луне, верно?

Кореец одобрительно захлопал в ладоши.

— Прямо душа радуется! Хоть что-то да удалось вдолбить в твою тупую башку!

— Ладно, оставь. Ведь на самом-то деле ни на какую Луну Шэнг не летал. Ему просто показалось.

— Нет, он там побывал. Так написано в Книге Синанджу.

— В Книге Синанджу написано, что Шэнг влюбился в какую-то японскую шлюшку. И та в стремлении избавиться от парня попросила его достать ей кусочек Луны с неба. И вот он отправился на Север, в край льдов, снегов и полярных медведей, и, поскольку понятия о географии имел весьма приблизительные, считал, что таким образом доберется до Луны. А в действительности ему удалось переправиться по замерзшему Берингову морю к землям, которые сейчас являются частью Северной Канады. Была зима, небо затянуто тучами, Луны не видно, вот он и вообразил, что добрался до Луны.

— И чем же закончилась вся история? — спросила одна из стюардесс.

Римо пожал плечами.

— Хоть убейте, не помню! Помню лишь это его заблуждение относительно Луны.

— Ах! — сердито воскликнул Чиун и отвернулся. — Ты так ничего и не понял!

Всю оставшуюся часть пути девушки пытались убедить Римо, что они ничем не хуже самых современных европейских женщин.

— Да! — с энтузиазмом воскликнула одна. — У нас в домах есть спутниковое телевидение. Повсюду алкоголизм, наркотики и даже СПИД!

— С чем вас и поздравляю, — хмыкнул Римо. — Тоже мне повод для хвастовства!

Стюардессы радостно захихикали, приняв его слова за искреннее одобрение и полагая, что им удалось пробить толщу сексуального льда этого странного белого мужчины с сильными руками.

Когда же после этих слов Римо задремал, девушки весьма и весьма опечалились.

После приземления в Пангниртанге на острове Баффина стюардессы предложили Римо экскурсию в любое место, куда он только пожелает. Звали в том числе и к себе домой в гости, дружно уверяя при этом, что их дома ничего общего с иглу не имеют. Но если ему нравятся иглу — пожалуйста! Они выстроят для него самый теплый, уютный и славный иглу на свете.

Чувствуя, как от ледяного ветра заиндевело лицо, Римо пробормотал:

— Мне что-то вдруг... захотелось в Африку.

— Мы готовы предоставить вам каяк[18]! — пискнула одна из девушек.

В конце концов Римо пришлось тащить всю стайку девчушек через покрытое льдом летное поле к аэровокзалу, потому как они мертвой хваткой вцепились ему в брюки и не хотели отпускать.

— Нам надо нанять транспортное средство, с помощью которого мы преодолеем многие мили по снегу и льду, — проговорил Чиун.

— И запрячь его эскимосками с длинными рогами, — добавил Римо.

Агент из бюро проката посоветовал им взять белый форд «Бронко» с тяжелыми и широкими, специально под снег, шинами, на которые к тому же надевались цепи.

— Расплатись, Римо, — кивнул Чиун.

— Римо? Так его звать Римо?

Агент едва не вывалился из своего окошка.

— Сэр, — произнес он тоном, который обычно приберегают для того, чтобы уведомить какого-нибудь прохожего о том, что у него расстегнута ширинка или прилип к подметке клочок туалетной бумаги, — сэр, у вас к ногам прилипли стюардессы.

— Вообразили, что влюблены в меня, — жалобно отозвался Римо.

— Мне тоже так кажется, — согласился агент.

— Могу ли я оставить девушек у вас? — спросил Римо.

— О нет! Не надо!

— Только до возвращения! — взмолился белый мастер Синанджу.

— Да, да! Мы будем тебя ждать! Ровно столько, сколько понадобится!

— Надеюсь, я не слишком утомлю вас ожиданием, — галантно заметил Римо и взглянул на мастера Синанджу. — Мы ведь скоро вернемся... э-э?

— Или очень скоро, или никогда.

— Очень скоро, — улыбнулся Римо.

— Ура-а-а!

Агент протянул ключи от автомобиля, и кореец прямо-таки на лету выхватил их у него из рук.

— За руль сяду я! — строго сказал он.

— С чего вдруг?

— Да потому, что ты, похоже, чертовски устал. А я не хочу врезаться в айсберг или падать в пропасть.

Римо счел, что в словах учителя есть резон, а потому прыгнул на заднее сиденье форда, пока мастер Синанджу добрые десять минут устраивался за рулем, стараясь не помять складок кимоно.

Машина с грохотом выкатила на дорогу. С неба падал редкий снег. Кругом, куда ни кинь глаз, тянулись покрытые снегами просторы Арктики. Ни дерева, ни зелени.

Вскоре они обогнали одинокого эскимоса в оленьей упряжке. Размахивая длинным тонким шестом, он ободряюще крикнул:

— Вперед, алкаши, вперед!

— А знаешь, стоит здесь сбиться с пути и нас никто уже не найдет, — заметил Римо. — К тому же машина у нас белая и по цвету сливается со снегом.

— Не беспокойся, Римо, я знаю дорогу.

— Дай-то Бог...

И тут с Чиуном произошло нечто странное. Он широко, во весь рот, зевнул. Через минуту зевнул и ученик. Чиун зевнул еще раз. И еще.

* * *

А затем Римо уснул.

* * *

Во сне он снова оказался в пустыне. Перед ним вырос грустный человечек в просторном одеянии из шелка нежных пастельных тонов. Одежда времен династии Ю.

— Кто ты? — устало поинтересовался Римо.

— Я — это ты.

— Что-то не припоминаю, чтоб мастер Чиун упоминал о мастере Ю.

— Но мое имя вовсе не Ю. Мое имя Лу.

— Лу? Ах да, конечно! Чиун считает, что в одной из прошлых жизней я был Лу.

— Вот я и говорю, что это ты.

— Странно... Мы с тобой ничуть не похожи.

— Плоть у нас разная, а сущность одна.

— Неужели? Тогда, если ты — это я, а я — ты, то как же мы с тобой разговариваем?

— Но ведь это сон, — ответил мастер Лу.

— Ах да, конечно... И что же, придется сразиться и с тобой тоже?

— Человек не может сражаться сам с собой. Потому как в этом случае не будет победителя. Будут только побежденные. Двое.

— Надо запомнить.

— Я тебе вот что скажу: плоть у нас разная, сущность одна. И в твоих жилах течет моя кровь.

— Разве такое возможно? Ведь ты кореец, а я американец.

— Твои предки не были американцами.

— Ну, уж во всяком случае, корейцами они тоже не были, — отозвался Римо.

Но мастер Лу лишь еле заметно улыбнулся, и лицо его стало таять. Последнее, что увидел Римо, — его глаза. Они показались ему знакомыми.

Впрочем, вскоре и глаза растворились в пустоте.

* * *

Проснувшись, Римо обнаружил себя сидящим на заднем сиденье форда «Бронко». Путь машине преградила ледяная гора. Солнечный свет едва просачивался сквозь белесые тучи. Было очень холодно. Дул ровный и сильный ветер.

— Какого дьявола? — ругнулся Римо и распахнул дверцу. Он коснулся воды и тут же отдернул ногу — вода просто ледяная! Он глянул вниз. Мало того, что жутко холодная, — какая-то серая, да еще и вся из ледяного крошева.

Сама ледяная гора потихоньку двигалась на юг.

— Черт побери, Чиун! Где ты?

Римо растерянно завертел головой. В салоне никого, на заднем сиденье — только смятые шерстяные одеяла. Мотор давно заглох и остыл.

Римо обозрел линию горизонта. На севере все затянуто сплошной пеленой тумана, оттуда тянуло снегом. С южной стороны, похоже, открытая вода.

Опустившись на колени у подножия плывущего айсберга, Римо потрогал воду и тут же отдернул руку. Палец тотчас покрылся тонкой корочкой льда.

Посасывая замерзший палец, бедолага вернулся к машине, сел за руль и тут только обнаружил, что ключа зажигания нет.

Улицы Ньюарка, где вырос Римо, научили его многому. Вспомнив одну из старых уловок, он соединил концы проводов, и мотор заработал. В кабине быстро потеплело, но едва лишь Римо расслабился, как мотор заглох — без всякой на то видимой причины.

И сколько ни бился бедняга, завести его снова никак не удавалось.

Шевеля ледяными щупальцами, в салон форда вползал холод. И тогда Римо с головы до пят задрожал мелкой судорожной дрожью. Он хорошо усвоил этот прием, при необходимости позволяющий быстро согреться.

Правда, мастер Синанджу советовал ему не злоупотреблять этим, ибо человек лишь понапрасну расходует энергию. Но положение, похоже, безвыходное. Ничего, когда надоест, он воспользуется традиционной для мастеров Синанджу техникой согревания. Надо вообразить, что ты видишь огонь — огромный костер, — и убедить себя в том, что он вполне реален.

Всерьез Римо беспокоило лишь одно: зачем Чиуну понадобилось подвергать его такому испытанию? Прогулка по критскому лабиринту теперь воспринималась детской забавой.

Было уже далеко за полночь, когда в борьбе за выживание Римо перешел к стадии воображения огня. Методика сработала. Сразу же стало теплее, даже несмотря на то что ветровое стекло машины сотрясалось от порывов ледяного ветра. Из-за намерзшего на стекле льда он не видел, куда движется айсберг, хотя при свете северного сияния даже в полночь можно было различить дорогу и предметы.

Римо ничуть не удивился, когда айсберг с треском во что-то врезался и машину здорово тряхнуло.

Он не торопясь опустил боковое стекло и увидел, что его льдина налетела на другую.

— Возможно, мне повезло, — пробормотал он.

И вышел из машины. Холод пробрал его до самых костей.

Римо приблизился ко второму айсбергу. Напрасно он надеялся: края льдин дрожали и терлись друг о друга; значит, льдину прибило не к земле.

Итак, сцепились два айсберга, но они отнюдь не стали одним целым. Чтобы не потерять свое единственное прибежище — машину, Римо вернулся, сел за руль и снял форд с ручного тормоза.

Машина легко скатилась под уклон на вторую льдину.

Римо поспешил ее обследовать. Плоская, длиной примерно в сотню ярдов, она, похоже, собирается встать вертикально. К небу, на котором теперь сияли звезды, вздымался покрытый шапкой снега ледяной пик. Вершина его тонула в тумане из мельчайших ледяных кристаллов.

«Я на самом настоящем чертовом айсберге», — подумал Римо.

И принялся судорожно вспоминать все, что ему о них известно. Айсберги часто отрываются от толщи арктического льда и плывут на юг. Впрочем, на «путешествие» порой уходят годы. Не слишком утешительная мысль... С другой стороны, к югу от полярных широт они начинают таять и постепенно исчезают. Совсем неприятная перспектива.

Тут вдруг со снежной вершины айсберга донеслось глухое низкое рычание.

Римо прислушался. Через минуту-другую рык повторился.

Может, «голубой ревун»? Так назывались айсберги, издающие специфические скрежещущие звуки под воздействием сильного ветра, холода и воды.

Впрочем, ничего «голубого» в айсберге не было. Кругом белым-бело. Разве что днем, под ясным небом, он станет отдавать в голубизну.

Вновь послышалось рычание, да такое мощное, что, казалось, ожил церковный орган.

Неужели придется лезть на вершину? Впрочем, выбора не было. Встав на четвереньки и впиваясь сильными пальцами в лед, Римо упрямо, рывками, стал продвигаться наверх.

Ах вот оно что: по ту сторону айсберга бродят полярные медведи. Правда, они кажутся совершенно нереальными — такими же нереальными, как их изображения на рекламе прохладительных напитков.

Время от времени животные поднимали головы и поглядывали на человека большими влажными глазами. Тот дружески махал им рукой. Внезапно один из гигантов, словно ободренный этим приветствием, стал карабкаться наверх, к Римо. Затем, по-видимому, потерял интерес, скатился по склону на толстой белой заднице и, достигнув гладкого ровного льда, смешно завертелся на месте.

Когда же медведи не на шутку оживились и принялись нервно расхаживать вокруг возвышения, где находился Римо, он наконец спохватился. Пора позаботиться о защите своего убежища.

Спускаться куда труднее, чем подниматься. С полпути Римо пришлось ринуться вниз на животе, чтобы увернуться от зверя, рванувшегося ему наперерез. У подножия Римо вскочил на ноги и опрометью бросился к форду, опережая животных на каких-нибудь полшага.

Ухватившись за ручку, Римо судорожно дернул дверцу. Ее, конечно же, заклинило — очевидно, замерз замок. Пришлось изо всех сил стукнуть по запору костяшками пальцев, и... дверца распахнулась.

Римо нырнул в кабину и уже хотел было закрыться в своем убежище, как вдруг в обшивку вцепилась огромная когтистая лапа.

Несчастный ударил по лапе. Медведь зарычал. Все остальные откликнулись на его рев и неуклюже затрусили к машине. Каждый медведь весил, должно быть, добрые четверть тонны, и вот все они обступили форд и стали раскачивать его из стороны в сторону, прижавшись к стеклу мокрыми черными носами.

Римо снова ударил по лапе. Она тотчас резко взметнулась вверх, готовая нанести смертельный удар. Только молниеносная реакция помогла Римо увернуться.

Зато он наконец захлопнул дверь и мгновенно поднял стекло.

— Замечательно! Теперь я взаперти.

Медведи окружили машину и топтались подле, наверное, еще с час. Они пробовали форд на зуб и раскачивали, словно люльку. Римо, впрочем, от души надеялся, что им скоро надоест, поскольку он зверски проголодался и вознамерился поймать рыбу. Рыба, наряду с уткой и рисом, являлась составной частью его диеты. О медвежатине и речи быть не могло.

Римо упорно шарил в бардачке в поисках хоть какого-нибудь подобия снастей, как вдруг один из медведей — самый крупный, тот, который пытался влезть к нему на гору, — опустил громадные передние лапы на задний бампер и принялся толкать машину.

— Ничего себе шуточки! — хмыкнул пленник.

Форд тем временем сползал к полынье. И это при том, что стоял «на ручнике». На льду оставались лишь следы цепей, которыми были обмотаны шины.

Римо вдавил в пол ножной тормоз. Похоже, безрезультатно — форд по-прежнему двигался вперед. Неожиданно зверь потерял равновесие и смешно завалился набок, но тут же поднялся и снова принялся за свое.

Остальные медведи уже попрыгали в воду и, блестя круглыми черными глазками, словно приглашали Римо присоединиться.

— Ладно, представление окончено! — проворчал он и стукнул кулаком по двери. — Эй ты! Пошел вон, кыш!

Но медведь и не собирался уходить. Он по-прежнему неустанно толкал машину, словно им овладела навязчивая идея непременно искупать человека в ледяных водах Арктики.

Римо ничего не оставалось, как выйти из машины. Он сердито хлопнул дверцей, как поступают автомобилисты, машину которых стукнули сзади.

— Ты чем там занимаешься, черт бы тебя побрал, а? — заорал он.

Медведь отскочил от форда и отступил на несколько ярдов. Уселся на лед, задумчиво поскреб снег когтистой лапой. Затем вдруг зевнул, раскрыв громадную розовую пасть с длинными клыками — настоящая пещера со сталактитами.

— И смотри, только подойди ко мне! — добавил для острастки Римо.

А вот этого полярному медведю говорить, пожалуй, не стоило. Поскольку без всякого предупреждения зверь вдруг опустился на все четыре лапы и галопом понесся на Римо, мощный и неукротимый, как экспресс.

Двигался он на удивление быстро, но человек оказался проворнее. Он бросился медведю навстречу, сбил с ног и изо всех сил ударил стальным кулаком по носу.

И тут же резко отскочил в сторону. Какое-то время медведь лежал неподвижно, точно подстреленный, затем поднялся, затряс головой и снова бросился на пришельца.

— Тебе мало, да? — рявкнул Римо и снова врезал.

На сей раз послышался громкий хруст — это переломился позвоночник. Мертвый медведь распростерся на снегу, а форд тем временем скатился с ледяного уклона в холодную серую воду.

— Черт! Черт бы вас всех побрал! — заорал Римо, чем сразу же отпугнул остальных медведей. — И этого Чиуна тоже!

Задыхаясь от ярости, он подошел к трупу и что есть силы пнул его под ребра.

Если бы так можно было исправить ситуацию!

Он стоял на льдине один-одинешенек, лишившись своего последнего прибежища, и чувствовал, как арктический холод проникает в каждую клеточку тела, безжалостно высасывает из него остатки тепла и энергии. Каждый вдох отдавался в груди резкой болью. Легкие обжигало, точно огнем. Римо стал дышать медленнее, пытаясь согреть ледяной воздух во рту.

«Как бы поступил в подобной ситуации Шэнг?» — пронеслось в голове Римо.

И вдруг на него пахнуло теплом убитого медведя — к счастью, ветер усилился.

Щелкнув пальцами, Римо опустился на четвереньки и заполз под еще не остывшую тушу медведя в надежде, что таким образом продержится до утра.

* * *

Во сне он бродил по просторам Арктики. Повсюду, насколько хватало глаз, тянулись бескрайние льды и снега. Солнце висело низко, словно и оно медленно умирало от холода. Вздымая тучи сверкающих, как алмазы, снежинок, завывал ветер.

И вдруг на снегу сверкнули чьи-то следы. Римо тут же двинулся по ним, потому что такие следы оставляют только сандалии корейцев.

Как же это удивительно, что за три тысячи лет след от сандалий не исчез и ничуть не изменился!

Римо не задавался вопросом, откуда взялась такая цифра. В этом безвременье, ледяном царстве снега и ветра, он просто знал, что прошло три тысячи лет. Просто знал и все.

Вскоре он наткнулся на владельца сандалий. Тот сидел в ледяной пещере и дрожал всем телом. Из-под белого покрывала высовывались ноги — голые, со смуглой коричневой кожей.

Римо приблизился. Мужчина поднял на него глаза.

— Я не собираюсь сражаться с тобой, призрак! — заявил он.

— Вот и хороню, — отозвался Римо.

— И поступаю так не ради твоего блага, а ради будущего Дома Синанджу, который в мои дни еще только-только начинает свое существование.

— Мне все равно.

— Я намерен сообщить тебе нечто важное.

— Выкладывай! — кивнул Римо.

— Первое: береги тех, кого любишь. Я был влюблен до безумия, а принес предмету своей страсти одни только страдания. Ты должен любить мудро или не любить вовсе.

Римо промолчал.

— Второе сообщение еще важнее.

— Да?

— Ты должен проснуться.

— Проснуться?

— Потому что можешь замерзнуть, если не последуешь моему примеру.

— То есть?

Но кореец лишь покачал головой и, ухватившись за край покрывала, натянул его на самый лоб, где кустились густые черные волосы.

Римо успел только заметить, что у приснившегося ему призрака мохнатая морда, черный влажный нос и невыразимо печальные круглые глаза.

* * *

Харолд В. Смит необычайно широко раскинул свои сети.

Казалось, весь земной шар окутала некая паутина. Она затеняла его светлый лик, словно чужеродная нервная система, — именно такими словами он охарактеризовал бы неизвестную доселе реальность, которую теоретики некогда называли киберпространством. Люди отправляли в эту сеть послания, выясняли свои отношения, создавали новые символы, эмотиконы — что-то вроде специально закодированных улыбок и гневных гримас — с целью усовершенствовать беседу, происходящую на электронном уровне, чтобы передать малейшие нюансы и оттенки смысла и настроения, которые прежде передавались только непосредственно.

Одним из таких неологизмов века электроники стало слово «рыболов». «Рыболов» — это тот, кто беспорядочно и анонимно просматривает все информационные сети и сводки новостей, но сам никогда не отправляет посланий. «Рыболов» просто раскидывает свою сеть, сидит и наблюдает за происходящим. Другие о его существовании не подозревали.

В прошлом, когда информационное пространство ограничивалось лишь несколькими компьютерами, находившимися в распоряжении властей и ученых, Харолд В. Смит, просматривая и беспрепятственно выуживая ценные сведения, постоянно следя за ходом информационных потоков, каждый раз с нарастающим ужасом думал, что наступит день, когда каждый средний американец обзаведется собственным компьютером и станет делать то же самое.

Харолд В. Смит страшился этого дня. Нет, в общем-то ничего особенного. В том, что компьютером обзаведется каждый средний американец, есть и свои положительные стороны, но...

Больше всего тревожила Харолда В. Смита перспектива информационного взрыва. Поскольку в такой ситуации резко возрастет нагрузка на системы КЮРЕ. Ведь организация получала информацию с нескольких уровней: частично путем прослушивания телефонных разговоров, частично — прочими незаконными методами.

КЮРЕ внедрило своих агентов повсюду — от Агентства национальной безопасности до Министерства сельского хозяйства. Сообщения поступали по почте, телефону или с оказией, а в последнее время — электронной почтой. И ни один информатор не ведал, что работает на Харолда В. Смита. Впрочем, многие из них считали, что связаны с ЦРУ.

Итак, данные поступали к Смиту непрерывным потоком. Большая их часть шла, что называется, в корзину, то есть стиралась из памяти компьютеров в силу своей незначительности. Часть хранилась в памяти с целью дальнейшего использования или изучения. Но была и еще одна, совсем малая толика — информация, на которую следовало откликаться немедленно.

Распространение персональных компьютеров и прочих электронных средств обмена информацией привело к невиданному расширению области доступных почти каждому данных, которую теперь следовало контролировать Харолду В. Смиту.

И он незаметно для всех занимался своим делом. Совсем недавно, например, изобрел такой адрес для электронной почты, который нельзя было отследить, вернее, его никак нельзя было связать с санаторием «Фолкрофт», а уж с самим Харолдом В. Смитом тем более.

Чуть раньше глава КЮРЕ разработал специальные программы, чтобы вылавливать из сети интересующие организацию события и названия.

И никакие компьютеры и шифровальщики в мире не могли внедриться в систему отобранных КЮРЕ данных. На это был способен лишь разум гения. Вот потому-то Харолд В. Смит и продолжал спокойно заниматься своим делом.

Он распределил информацию по группам, обозначив каждую своим знаком. По сути, такой код являлся электронным эквивалентом граффити: большую часть этих символов можно было просто нацарапать карандашом на клочке коричневой оберточной бумаги.

От внимания Смита не ускользали и самые незначительные на первый взгляд новости. Он выработал весьма оригинальный способ обработки этого потока тривиальной ерунды, зачастую содержавшей крупицы ценнейшей информации. Способ представлял собой своеобразную трансформацию метода быстрого чтения, при котором читатель быстро пробегает страницу глазами, подсознательно выхватывая из текста самую суть.

И когда сам шеф КЮРЕ применял метод скорочтения на деле, глаза его так и выхватывали ключевые слова. Смит уподоблялся процессору по обработке данных.

Перед ним уже промелькнул целый свиток, составленный из беспорядочно отобранных сведений, потом вдруг глаз зацепился за некое слово, и шеф КЮРЕ рефлекторно потянулся к «мышке».

Смит даже не успел зафиксировать его в памяти. Теперь же на экране высветилось таинственное: Санонджо.

Смит протер усталые серые глаза.

— Санонджо? — пробормотал он и нажал на пакую-то клавишу. Тотчас появился текст в рамочке:

«Санонджо: такого понятия не существует».

Зная, что репортеры зачастую страдают неграмотностью и небрежностью, Смит на всякий случай попробовал несколько других вариантов — Синанджо, Сананджу, но всякий раз в рамочке возникала та же надпись.

Пришлось вызвать на экран сам текст — краткий обзор новостей из Юмы, штат Аризона. Смит внимательно изучил его.

"Аризонский вирус (АВ)

Новая форма хантавируса способна стереть с лица земли небольшую группу индейцев, которые веками жили в юго-западной части Аризоны. Племя санонджо в пустыне Соноран мирно соседствовало с другими индейскими племенами навахо и хопи, а также белыми. Сохранившиеся письмена свидетельствуют о том, что индейцы санонджо никогда ни с кем не воевали. Теперь же, с распространением нового вируса, смерть как косой стала косить этих славных жизнелюбивых людей".

Смит подвел курсор к слову «хантавирус» и прочитал:

«Хантавирус: род аэробного вируса, источником и распространителем которого предположительно являются грызуны. Обнаружен в их кале. Впервые открыт во время войны с Кореей путем клинических исследований, проводимых врачами армии США. Название происходит от реки Хантаан. Симптомы как при легочной пневмонии — кашель, озноб, быстрое ухудшение состояния, далее кома. Смерть может наступить через сорок часов после заражения, если сразу же не начать лечение».

— Странно... — пробормотал Смит.

Сводка новостей в целом оказалась малоинтересной, за исключением разве что этого слова, «Санонджо», вызвавшего определенные ассоциации.

А час спустя, когда глаза уже совсем устали. Харолд В. Смит отключил компьютер и озабоченно нахмурился.

«Только зря время потратил», — решил он в конце концов.

Тайна происхождения Римо по-прежнему оставалась неразгаданной. Но ведь должен же быть хоть какой-то след, пусть даже еле заметный! Впрочем, такой информацией его умные машины все равно не располагали. В этом Харолд В. Смит был совершенно уверен.

* * *

Проснувшись, Римо обнаружил, что ноги у него онемели.

Туша полярного медведя остыла и давила на него всей своей тяжестью.

Римо выполз на свет и немедленно приступил к делу.

Начал он с горла — там теплый белый мех был особенно густым.

С помощью одного ногтя, специально отращенного и заточенного — на одну восьмую дюйма длиннее, чем остальные, — Римо принялся рвать толстую неподатливую шкуру. Ногти его, как и положено мастеру Синанджу, обладали невиданной крепостью и остротой в отличие от ногтей простых смертных, которые губили свое здоровье и силу, поглощая жирную говядину, молочные продукты, злоупотребляя табаком и спиртным.

Чувствуя, как под воздействием неумолимого арктического холода из поджарого тела уходят тепло и энергия, Римо впивался в медвежью плоть все глубже, пока наконец на горле зверя не появилась рана — кровавая, зияющая, открывающая доступ к мышцам и позвоночнику.

Римо тут же взгромоздился на тушу верхом и, помогая себе коленями, принялся рвать мех дальше, по направлению к хвосту.

Покончив с этим, то есть практически разорвав медведя пополам, он стал лихорадочно соображать, как бы поаккуратнее снять с половинок шкуру.

Лютый холод по-прежнему высасывал из него энергию и тепло с удручающей быстротой. Интуиция подсказывала, что калорий ему явно не хватает и дальнейшая возня с тушей этого монстра, по всей видимости, минут через двадцать приведет к тому, что он просто-напросто умрет на безжалостном морозе.

Пришлось бедолаге заползти в разъятую на две части тушу, обложиться толстыми кусками желтоватого жира и сырого мяса и, чтобы сберечь энергию, погрузиться в сон.

Правда, на этот раз ему ничего не снилось.

Глава 10

Капитан катера канадской береговой охраны под названием «Маргарет Трюдо» был настроен по меньшей мере скептически.

Но этот странный человечек, этот старик азиат, просто сходит с ума от волнения! Такое не сыграешь. Старик явно взволнован и возбужден.

Катер мчался по серой воде холодного арктического моря, лучи прожекторов пронзали неприветливую белесую мглу сгустившуюся над водами пролива Камберленд.

Был полдень. Спасатели надеялись, что человек, которого они искали, заметит яркий свет и найдет способ подать им ответный сигнал.

— Не будете ли вы... э-э... столь любезны объяснить все с самого начала? — попросил капитан старика.

— Не буду, — буркнул тот в ответ.

— Но это поможет найти вашего друга!

— Он мне не друг. Он — дурак, которого ни на минуту нельзя оставить без присмотра.

— Итак, вы приземлились в Пангниртанге. Кстати, одно из самых неприветливых мест в наших краях. Затем взяли напрокат автомобиль, верно? Это я вроде бы уяснил. А потом поехали покататься, причем без проводника и карты. Зачем?

— Римо слишком нетерпелив.

— Да нет, я не о том. Что вы здесь забыли? Какова была ваша конечная цель?

— Отдых.

— Так вы, значит, решили отдохнуть за Полярным кругом?!

— Но ведь сейчас лето, не так ли?

— Да, конечно. Однако в этих широтах лета, как правило, не чувствуется.

Старик замахал широкими рукавами кимоно, словно готовая взлететь птица.

— Мы ехали в машине, и у нас кончился бензин. Я пошел искать автозаправочную станцию. Вернулся и увидел, что машина исчезла. А вместе с ней — и Римо.

— Ваш друг послал вас на поиски автозаправки среди необитаемых льдов?!

— Да, знаю, полный идиотизм! И оставлять его было нельзя. Вот он и потерялся.

— Насколько я понял, вы остановились у берега моря. Очень опасное для парковки место.

— Кто же знал, что этот придурок решит запарковаться на куске льда, который потом свалится в воду?

— Вообще-то он никуда не падал. Просто льдина оторвалась и уплыла от берега. Такое случается довольно часто, особенно летом.

Старый азиат сердито взмахнул рукавами кимоно.

— Да, вместе с машиной и Римо! Не сомневаюсь, что он самым позорным образом заснул. Вот и результат.

— Успокойтесь, прошу вас! Вряд ли за это время его слишком далеко отнесло. Уверен, он обязательно найдется.

— При таком-то жутком холоде? Да этот холод высосет все жизненные силы из кого угодно!

Капитан не ответил — да и что говорить. Если этого придурка американца действительно унесло на льдине, то живым ему не доплыть даже до мыса Дэвиса.

— Мы его найдем, — повторил капитан.

Он вернулся на мостик и взглянул на часы, и тут ему стало ясно, что шансы их практически равны нулю. Этот жуткий холод способен высосать из человека жизнь, как Дракула кровь из своих жертв!

* * *

Примерно спустя час с небольшим раздался голос помощника:

— Эй, впереди что-то странное!..

Капитан катера бросился на нос и поднес к глазам бинокль.

— Видите вон тот небольшой айсберг, сэр? И там, на вершине, вроде бы полярный медведь...

— Да, причем разделанный, — кивнул капитан.

— Может, подплывем поближе и посмотрим?

Катер тотчас изменил курс и вскоре уже причаливал к плавучей льдине.

Первым, кто покинул катер — прежде чем кто-либо успел слово сказать, — был худенький старичок азиат по имени Чиун. С невероятными для столь почтенного возраста резвостью и проворством он спрыгнул на лед и припустил что было сил. Моряки едва за ним поспевали.

Его писклявый пронзительный голос эхом отдавался в голубых торосах.

— Римо! Римо, где ты?

Разодранный на две половины полярный медведь вдруг зашевелился.

Из его кроваво-красной утробы показалось посиневшее от холода лицо.

— Чиун!.. — хрипло произнесли замерзшие губы.

— Видишь, что мне пришлось предпринять, чтобы найти тебя!

Синее лицо американца побагровело от злости.

— Ах из-за меня, да? А не ты ли заманил меня в эти поганые льды?

Старичок азиат пискнул в ответ:

— Не смей сваливать свою вину на других! Тем более на человека, который столько для тебя сделал!

— А что я? Всего-то и задремал на минутку-другую. Просыпаюсь, а тебя нет. Пришлось играть роль Нансена на Северном полюсе!

— Но разве не твоя была идея прилететь сюда? В это ужасное, чудовищно холодное место!

— Конечно, твоя!

— Лжец!

Капитан катера и моряки, с трудом передвигаясь по скользкому льду, с интересом прислушивались к все разгорающемуся спору между этими странными людьми.

— Ха! — пискнул Чиун и сердито ткнул пальцем в сторону канадцев. — Только не рассказывай свои лживые сказки отважным людям, которые жизнью рисковали ради твоего спасения!

— Его была идея, — упрямо твердил Римо, указывая на старичка. — Он считает, что здесь находится Луна.

— А кто бросал монету, которая и завела нас сюда? — возразил Чиун.

— Вы бросали монету?! — спросил потрясенный услышанным капитан.

— Ага, — ответил Римо, стуча зубами. — Чтобы решить, куда ехать. Сюда или в Африку.

— В Африку? В отпуск? — еще сильнее изумился канадец.

Римо вздрогнул от холода.

— Дрожишь? — усмехнулся Чиун.

— Да! Потому что замерз, черт побери!

— Принесите непромокаемый костюм этому господину! — распорядился капитан.

Глазки корейца сузились и превратились в еле заметные щелочки.

— Не стоит беспокоиться. Пусть остается в том, в чем явился на свет.

— Но мне холодно! Давайте сюда вашу одежду!

И тут, ко всеобщему изумлению, крошечный азиат шагнул к туше полярного медведя и неуловимым движением тонких пальцев с длиннющими ногтями вырвал из нее кусок шкуры с пышным мехом.

Римо накинул шкуру на плечи.

— Господи, а я уж и не надеялся!..

Чиун хмуро огляделся по сторонам.

— А где машина? Почему ее не видно?

— Спасибо, что вспомнил, — язвительно заметил ученик и указал пальцем через плечо. — Где-то там. Этот кретин, полярный медведь, столкнул ее в воду.

— В таком случае тебе придется за нее заплатить.

— С вас еще причитается штраф за убитого полярного медведя, — проговорил капитан катера береговой охраны. — Ведь у вас не было соответствующей лицензии, верно?

— Лицензии, Бог ты мой! — взорвался Римо. — Да этот медведь чуть меня не утопил! Я убил его в целях самообороны.

— А у него, однако, склочный характер. Никакой благодарности за спасение, — заметил капитан.

Чиун закатил глаза.

— Все годы, что мы с ним знакомы, он ведет себя, как самый несносный брюзга. Видать, он до конца жизни обречен попадать в дурацкие ситуации.

— Однако на неудачника он не похож, — произнес капитан.

— Ну, пойдем мы наконец или навеки тут останемся? — проворчал Римо. — Чувствую себя полным идиотом в этой медвежьей шкуре!

— Не только в шкуре, сын мой, — загадочно произнес Чиун.

* * *

Добравшись до катера, Римо заявил:

— Сматываемся из этого Богом забытого края и немедленно! Никаких возражений и слышать не желаю.

— Только после того, как уплатите все положенные штрафы, — сказал капитан.

Грустно вздохнув, Римо протянул ему кредитную карточку «Виза Голд».

— А также все расходы, связанные со спасательной операцией.

— Но разве спасение людей не входит в ваши обязанности? — поинтересовался возрожденный к жизни.

— Наша обязанность — спасать канадцев. А американцы должны платить.

— Ваша страна что, не является членом Всемирной организации здравоохранения?

— Является. Но при чем тут ваш случай?

Американец укоризненно ткнул пальцем в азиата.

— Да при том, что я вот уже двадцать лет связан с этим старым нечестивцем и едва не сошел с ума, выполняя его идиотские указания и мотаясь с ним по всему свету! И оттого не вполне вменяем и никакой ответственности за свое поведение не несу.

— Подобного рода решение может вынести только суд.

Римо протянул обе руки, как бы предлагая надеть на него наручники.

— Что ж, арестуйте меня! Я предстану перед вашими судебными властями, пусть решают.

— Прошу прощения, — отозвался капитан катера береговой охраны, списывая данные с кредитной карточки.

— Скорее бы уж домой, — обернулся Римо к Чиуну.

— Да ты едва на ногах стоишь, — ответил тот. — И потом домой мы не едем.

— Куда же в таком случае?

— В Африку.

— Не поеду я ни в какую Африку!

— Что ж, можно отложить путешествие в эту страну с ее упоительной жарой и отправиться прямиком в Гесперию.

— Гесперия где находится?

— Там, куда мы прилетим, если не двинем в Африку.

— Вообще-то по здравом размышлении, — протянул ученик, — в этой самой Африке, думаю, не так уж и плохо...

* * *

Стюардессы авиакомпании «Эр Гана» все как одна хотели знать, почему вдруг направляясь в столь опасный уголок планеты, как раздираемый междоусобными войнами Стомик, пассажир не желает заняться с ними сексом — возможно, последний раз в жизни.

— Но я вовсе не собираюсь там умирать, — заметил Римо.

— Когда умрешь, будет поздно. Еще не раз пожалеешь, что отказался, — предупредила какая-то из девушек и ослепительно улыбнулась.

— Я своих решений не меняю.

— Разве мы не самые красивые африканки, которых ты когда-либо видел? — капризно пропищала другая.

Римо призадумался. Да, девушки хороши, ничего не скажешь! Высокие, стройные, элегантные, как манекенщицы.

— И потом, в самолете мы одни — ты и наша четверка. Нам предстоит долгий и скучный семичасовой перелет...

— Вы забыли о моем компаньоне. — Римо указал пальцем на место в шестом ряду, где сидел мастер Синанджу.

— Если он твой наставник, почему не сидите рядом?

— Поссорились.

— Да брось ты! Очень славный, милый старичок.

— Ага, славный! Недавно собирался скормить меня белым медведям, а чуть раньше едва не утопил. Он же приказал мне сдвинуть тяжеленного Сфинкса...

— Тогда не все ли равно, как отреагирует твой жестокий и злой напарник, если ты переспишь с четырьмя красавицами стюардессами?

— Ты в курсе, что все мы по очереди завоевали титул Мисс Гана? — подхватила подружка.

— Я занимаюсь любовью только с Мисс Вселенная, а следовательно, всего раз в году.

Четыре экс-Мисс Гана явно растерялись и, стайкой сбившись в проходе, горячо о чем-то зашептались. Потом с самыми свирепыми выражениями на славных мордашках снова приблизились к Римо.

— Мы все обсудили, — строго заявила одна, — и пришли к выводу, что ты просто расист.

— Я не расист, — устало отмахнулся Римо.

— Расист, да еще какой! Ты отказываешься сидеть рядом с желтым компаньоном и заниматься любовью с потрясающими, страстными и сгорающими от желания черными девушками!

Римо поднялся.

— Ну, ладно, ладно!

Стюардессы так и просияли.

— Согласен наконец?

— Полная и окончательная капитуляция.

Четыре Мисс Ганы торопливо принялись расстегивать свои блузки, юбки и стаскивать трусики.

— Нет, нет, вы меня неправильно поняли! — замахал руками Римо. — Я решил сесть рядом со своим компаньоном.

— Гомик! — заверещали ему вслед стюардессы. — Голубой!

Римо уселся в кресло рядом с мастером Синанджу, выдержал подобающую случаю паузу и сказал:

— А я видел мастера Лу.

— Поздравляю.

— Он намекал на то, что я кореец.

— Ты недостаточно добр, храбр и умен, чтобы быть корейцем, — фыркнул Чиун.

— Да ведь это мне приснилось! Всего лишь сон.

Учитель снова презрительно фыркнул.

— Человек не способен встретиться сам с собой. Это невозможно, — отозвался Римо.

— Ты невыносим.

— То есть?

Чиун промолчал. И между ними снова повисло холодное молчание.

— А знаешь, лицо этого Лу показалось мне знакомым. Особенно глаза.

— А ты видел прежде глаза Лу? — спросил Чиун.

— Да, — кивнул Римо. — Где-то видел. Но вот где именно... никак не могу вспомнить.

— Погляди в зеркало.

— Но я же не кореец!

— Что ж, правда глаза колет. Не смотри, если боишься.

— Не беспокойся, не буду.

— Трус! — прошипел учитель.

— Мою решимость никогда не смотреть в зеркало не уничтожат никакие палки и камни, — твердо сказал Римо.

Спустя какое-то время он поднялся, сделав вид, что ему надо в туалет.

Когда он вернулся на место, Чиун спросил:

— Ну?

— Что ну?

— За дурака меня принимаешь? Думаешь, я не понял, зачем ты туда ходил? Заглянул в зеркало, верно? И что же ты там увидел?

— Случайное стечение обстоятельств.

— Ты никогда не повзрослеешь, — вздохнул учитель.

— О чем ты?

— Ты никогда не достигнешь ступени Верхового мастера. Мне следовало бы догадаться об этом раньше, еще до того, как я начал тренировать белого. На твое обучение я потратил времени больше, чем на любого другого. Юнг не в счет. И очень устал. Мне хочется мира и спокойствия.

— С каких это пор ты устал?

— С тех самых, когда отяготил свое существование твоей невыносимой непристойной белизной, — ответил Чиун и отвернулся к иллюминатору, за стеклами которого клубились облака.

— Ты так же страстно желаешь удалиться на покой, как я сейчас мечтаю о жареной утке. Разницы никакой. Одни выдумки.

— Я воспитал ученика, который с презрением отвергает жареную утку — самое изумительное блюдо из дичи! — укоризненно воскликнул мастер Синанджу, покачав седой головой.

Ученик сердито пересел на другой ряд.

Не успел он плюхнуться в кресло, как стюардессы тотчас стали тянуть соломинки. Самая удачливая поспешила к нему.

— Оставь меня в покое! — рявкнул Римо. — Я хочу вздремнуть!

— Сейчас уйду, но, может быть, вам хочется укрыться чем-нибудь потеплее?

— Спасибо, — благодарно кивнул американец.

И не успел он и глазом моргнуть, как стюардесса навалилась на него всем своим теплым изящным телом.

Впрочем, Римо так устал, что тут же погрузился в сон, не обратив ни малейшего внимания на удовлетворенно замурлыкавшую стюардессу. Ему снилось, что на него навалился полярный медведь.

* * *

Кругом одна сплошная, непроницаемая тьма. Ни форм, ни очертаний, ни размеров. И земля, и небо черные.

— Ты непригоден... — произнес кто-то отрешенным голосом.

Римо не ответил.

— Я — Ко, — зазвучало снова.

Римо попытался определить, откуда. Казалось, отовсюду. А поскольку кругом была тьма, то возможно, обладатель странного голоса находился где-то рядом.

— А вот моя сабля! — прогудел Ко. И тут в кромешной тьме вдруг сверкнул серебристый клинок — с сабли как будто сдернули покрывало из черного шелка.

Он узнал это широкое лезвие с заостренным концом: сабля Синанджу, выкованная несколько столетий тому назад мастером Ко! В незапамятные времена она исчезла и долгое время находилась в Китае. А несколько лет тому назад Чиун отыскал ее в Бейджинге.

— Объявляю тебя виновным в полной непригодности и приговариваю к казни через отсечение головы, — пророкотало вокруг.

Римо не ответил. Сабля поднялась вверх, отклонилась. А затем, грозно сверкнув, стала приближаться к нему со скоростью курьерской почты «Федерал экспресс».

Римо ловко увернулся. Сабля завертелась в воздухе, затем зависла, невидимый мастер снова готовился нанести удар.

Однако он немного просчитался, и лезвие просвистело мимо.

Римо рухнул ничком, почувствовав, как с головы у него слетела прядь волос, отсеченная обоюдоострым клинком. Он так и мелькал в воздухе, словно гигантская коса.

Отклоняясь то вправо, то влево, Римо стремился принять оборонительную стойку, и наконец это ему удалось. Одна нога заведена за щиколотку другой, руки на уровне груди.

Он знал, что в дни Ко мастера Синанджу понятия не имели о боевой технике «источник солнца». Конечно, они искусно сражались не на жизнь, а на смерть, но их техника боя была скорее сродни схваткам ниндзя.

И еще Римо вспомнил, что Ко одевался в черные щелка. Его догадку подтвердил тот факт, что сабля вдруг исчезла, словно ее спрятали под полой плаща.

— Я просто так людей не убиваю, — проговорил Римо, осторожно переступив с ноги на ногу. Он знал, что сабля, вынутая из ножен, достигает семи футов в длину и в любой момент, вылетев из-под шелка, способна нанести внезапный смертоносный удар.

— Ты скорее умрешь, чем станешь главой Дома Синанджу!

— Изувер! — крикнул Римо.

— Призрак!

— Дерьмо цыплячье!

— А чем это тебе не угодили цыплята? — удивился Ко.

— Цыплята пугаются всего, даже самого незначительного шума, — ответил Римо.

— Я боевой петух, а не какая-нибудь там жирная курица, ты, жалкий призрак!

Увидев, как взметнулась в воздух сабля, Римо подскочил, как пружина.

Он ударил по клинку ногой, и сабля Синанджу, взвившись высоко над головой, завертелась, а потом начала падать. Римо увернулся. Оружие неумолимо неслось к земле и, вонзившись в нее острым концом, пригвоздило край черного плаща. Из-под его тотчас выскользнул мастер Ко.

Римо располагал всего какой-то долей секунды — вот он в узком черном одеянии и черном капюшоне.

Откинув его, Ко с уважением взглянул на соперник и отвесил ему низкий поклон.

А затем подхватил с земли плащ, и черный шелк поглотил его навеки.

Измученный Римо все не просыпался.

Глава 11

Магут Ферозе Анин, верховный главнокомандующий Нижнего Стомика, что на юге Африки, заткнул одно ухо длинным коричневым пальцем и плотно прижал к другому трубку телефона спутниковой связи — в надежде, что так он избавится от звуков пушечной канонады и нескончаемого треска автоматных очередей.

— Вызываю на бой всю Америку! — крикнул он.

— В связи с чем? — осведомился американский посол.

— В связи... — Анин скорчил гримасу. Худое длинное лицо его перекосилось, лоб заблестел от пота. Еще несколько лет назад лицо это так и мелькало на обложках «Тайм», «Ньюсуик», «Пипл» и прочих популярных журналов. Теперь фотографии Анина печатали разве что в газетах, издаваемых в столице Стомика Ногонгоге.

Столица была главным и единственным городом в стране, поскольку все остальные превратились в руины.

Анин рассчитывал на иной ход событий, когда первый миротворческий отряд ООН высадился на побережье страны, стремясь установить в ней демократию и порядок. Тогда Анин четко знал, что делать и как себя вести. Он быстренько переоделся в цивильный костюм, нацепил галстук и раскрыл американцам свои объятия, не забывая при этом ослепительно улыбаться. Он не сомневался, что подобный жест позволит ему завоевать расположение Вашингтона и спустя какое-то время американцы наверняка сделают его президентом Стомика — блестящее завершение не менее блестящей карьеры военного.

Однако ничего подобного не произошло.

Американцы почему-то потребовали, чтоб он сдал им свои тайные склады оружия.

— Но я — проамериканец! — жаловался в те дни Магут Ферозе Анин тогдашнему американскому послу, назначенному одновременно с прибытием миротворческих сил ООН.

— Ну и отлично. Разрядите ваши пушки и гаубицы и сдайте их главному наблюдателю ООН.

Анин этого делать не стал, решив уйти в подполье. А эти проклятые ооновцы принялись за ним охотиться. Он, естественно, отбивался. И когда его люди провели успешную операцию против бельгийского отряда миротворческих сил, на всех перекрестках Ногонгога замелькала улыбающаяся физиономия «проамериканца» Магута Ферозе Анина с надписью: «Разыскивается опасный преступник». Белые, впрочем, не успокоились и прислали из Америки отряд техасских рейнджеров. И Магуту Ферозе Анину пришлось лично взяться за оружие и поднять своих сторонников на борьбу с американцами, не желавшими признавать союзником человека, который протягивал им пустую руку.

Тогда подобный поступок казался ему не только героическим — гениальным. Но все обернулось иначе.

Вскоре рейнджеров изгнали из Ногонгога, и Магут Ферозе Анин назначил себя верховным главнокомандующим Нижнего Стомика, героем всех времен и народов, победившим мировую супердержаву.

Проблема заключалась в том, что торжествовал он недолго.

Стомик раздирали феодальные междоусобные войны. Не успевал Анин уничтожить самых опасных противников, как на смену им тут же являлись другие. Вместо двух врагов вырастало четверо. А на смену четырем казненным, как из-под земли, приходило восемь новых. Конечно, слабее предыдущих, но докучали они ничуть не меньше.

Сначала ООН отказала в гуманитарной помощи. У Анина не стало еды — подкармливать своих приспешников. Причем не только подкармливать. Он ведь ко всему прочему приторговывал продуктами, конвертируя затем заработанные деньги в твердую валюту и золото.

Страна разваливалась на глазах, и Анину пришлось кое-кому платить. Постепенно его золотые запасы начали таять.

И вот теперь, через три года после ухода американцев, Магут Ферозе Анин наконец понял, что нет никакого смысла быть правителем и верховным главнокомандующим этой маленькой, слабеющей и беднеющей с каждым днем страны. В конце концов, когда от Нижнего Стомика останутся одни развалины, ему просто негде будет укрыться!

Итак, он решил разыграть последнюю карту.

— По какому поводу звоните, генерал Анин? — холодно осведомился американский посол.

— Наша схватка еще не перешла в решающую стадию.

— Ладно, ладно. Вы выиграли.

— Не согласен. Передайте своему президенту, что я готов предоставить ему возможность отыграться. Наверняка Америка втайне жаждет этого.

— США, — чуть брезгливо отозвался посол, — не нуждается ни в чем подобном.

— Трусы! — взвизгнул Анин. — Сразу драпаете в кусты, едва усмотрев вероятность хотя бы малейшей военной потери.

— Мы старались накормить ваш народ, разоружить все воюющие стороны и восстановить мир. Но ваша группировка превратилась в самую настоящую банду воинствующих фанатиков! Что ж, прекрасно! Разбирайтесь теперь сами. Желаю удачи!

— Я не потерплю столь бесцеремонного обращения! Вы меня оскорбили!

Тут Анин вздрогнул и пригнулся — рядом прогрохотало оглушительное пушечное «бум» и «трах», от которого задрожали стекла в широких окнах его особняка.

— Кажется, я слышу канонаду? — вежливо осведомился американский посол.

— Нет, это фейерверк. Мы отмечаем славную победу над американскими трусами.

— Через три года?

— Эту победу будут отмечать на протяжении столетий, — напыщенно бросил в трубку Анин из глубины своего пуленепробиваемого кресла, придвинутого к стальному, тоже пуленепробиваемому столу. — И впредь не советую опошлять ее грязными намеками на разных там ренегатов! Это наша честная победа!

— Что вы знаете о чести? Называете себя патриотом и сами же тоннами воруете продукты у своего голодающего народа в целях личного обогащения!

— Моим людям продукты не нужны! Их желудки и головы и без того полны сладким осознанием победы! Ну а у вас, в Америке, что про нас говорят?

— Знаете, вести из Стомика для нашего народа — все равно что прошлогодний снег. Американцам и без того есть чем заняться.

Голос Магута Ферозе Анина повысился до истерического визга:

— Так вы что же, не желаете вновь занять роскошную посольскую резиденцию в моей столице?!

— Не испытываем ни малейшего желания. Пусть сначала обстановка в стране нормализуется. А пока Вашингтон прекрасно обходится и без вас.

От гнева Анин даже ногами затопал.

— Здесь никогда не будет стабильности! До тех пор пока я являюсь верховным главнокомандующим! Так и знайте! Вам придется сместить меня, чтобы достичь этой вашей кретинской нормализации.

— Похоже, вы изволите сердиться?

Анин с замиранием сердца перевел дыхание и выложил свои карты.

— Я согласен сдаться презираемым мной Соединенным Штатам в обмен на гарантии свободного въезда в страну, которую я сам выберу для дальнейшего проживания. Ну и, разумеется, мне должны выплачивать там нечто вроде пожизненного пособия.

— Простите, но Стомик никоим образом не затрагивает наших интересов.

— А вам известно, что у меня есть ядерные реакторы? И что очень скоро я стану обладателем значительного количества обогащенного гелия. Разумеется, для военных целей.

— Желаю успеха, — сказал американский посол и повесил трубку.

— Идиот! — вскричал верховный главнокомандующий и запустил телефонным аппаратом в свой собственный портрет в раме из черного бархата.

За тяжелыми двойными дверями красного дерева неожиданно послышался топот ног. Анин на всякий случай нырнул под стол. Нет, не страшно... Топот не тяжелый и не громкий, стало быть, не охрана и не бунтовщики. Поскольку ни у кого больше в Стомике не могло быть солдатских ботинок, оставшихся после введения войск ООН. Вероятно, кто-то из родственников.

— Отец! Отец! Враг приближается! — донесся до него отчаянный крик.

Анин выглянул из-под стола. Перед ним стояла старшая дочь, Персефона. Темное лицо ее блестело от пота.

— Как ты прошла мимо моей охраны? — удивился Анин.

Девушка ответила ему растерянным взглядом.

— Какой охраны? Там никого нет.

Анин выглянул за дверь — коридор пуст. Ни одного охранника.

— Кто же тогда охраняет мое золото? — воскликнул он, мгновенно вспотев.

— Эвридика и Омфала.

Анин кивнул.

— Отлично! Кому же доверять, если не собственным дочерям?!

Персефона подошла к отцу и прижалась к его груди с бесчисленными орденами и медалями. Он награждал себя сам — за каждую победу над внутренним врагом.

— Отец, надо бежать! Мятежники перекрыли все дороги и приближаются к резиденции.

— Но не могу же я оставить золото!

— И кто его потащит?

— Ты и твои замечательные законопослушные сестры, естественно!

— Но у нас не хватит сил, чтобы тащить такую тяжесть!

Анин с отвращением и злобой оттолкнул дочь.

— Будь проклят тот день, когда я породил на свет дочерей вместо храбрых воинов сыновей! Сыновья никогда бы не подвели!

Персефона рухнула на колени, обняла ноги верховного главнокомандующего длинными коричневыми пальцами и прижалась круглыми щеками к его коленям.

— Я не хочу умирать, отец! Спаси меня!

— У вас с сестрами есть оружие?

— О да, самое лучшее! Советские автоматы Калашникова. Не какая-то там китайская дрянь!

— Скажи-ка, а дверь в хранилище выдержит атаку и артобстрел?

— Вроде бы. Ты сам говорил.

— Тогда ступай туда. Запритесь в подвале и ждите, когда я вернусь за вами и золотом.

— И долго там сидеть, отец?

— До тех пор, пока я не уничтожу мятежников.

— Но ведь не станешь же ты сражаться с ними в одиночку!

Анин потряс красноватым кулаком.

— А я и не собираюсь. Сражаться за нас будут американцы.

Персефона вскочила на ноги.

— Но ведь американцы — наши враги!

— В прошлом да. В будущем — само собой разумеется. Но в данной ситуации я временно сделаю их своими союзниками. Поскольку они полные болваны и обвести их вокруг пальца ничего не стоит. Ладно, ступай в хранилище и запрись там. И захвати с собой продовольствия дня на два, на три.

— Ты так быстро собираешься расправиться с мятежниками?

— Да, — отвечал Магут Ферозе Анин, провожая свою кровь от крови и плоть от плоти к потайной дверце в кухне, за которой открывался лаз в подвал.

Закрывая массивную дверь хранилища, он сердечно попрощался со своими рыдающими дочерьми. Они посылали ему воздушные поцелуи и клялись в вечной любви.

Анин тут же привел в действие часовой механизм замка, поставив его так, чтобы открылся он автоматически только в 1999 году.

До этого времени Анин рассчитывал расправиться со всеми мятежниками. Пусть выпустят пар, все утрясется и успокоится, и тогда Магут Ферозе Анин спокойно достанет свое золото.

А заодно и предаст земле прах умерших и совершенно не нужных ему дочерей. Он проклинал женщин, родивших их. Обманщицы! Каждая из них клялась родить ему наследника и сына! Ничего, они свое получили — за ложь он без долгих церемоний обезглавил каждую.

Итак, разобравшись с тяжелой дверью хранилища, Анин подошел к другой — дверце в полу, о существовании которой не подозревал никто, даже его несчастные дочери, и скользнул в темноту.

Сейчас он спокойно пройдет по туннелю три-четыре мили и доберется до берега реки. Там, в сарае лодочной станции, у него припасен катер. А уже оттуда он уплывет куда угодно и подыщет себе надежное укрытие.

Что это за укрытие, он пока еще не знал, но в Африке полно мест и стран, готовых предоставить убежище такому храбрецу и хитрецу, как Магут Ферозе Анин. «Можно, к примеру, отправиться в Руанду, — размышлял он, шагая по туннелю, — там всегда найдется кого убить, есть также и гуманитарные грузы, которые можно украсть и перепродать».

Двигаясь в потемках по гудящему от насекомых туннелю, он вдруг задумался: а можно ли добраться до Руанды на лодке? Дело в том, что за время своего правления он самолично несколько раз перекраивал карту Стомика. По последним прикидкам, эта маленькая страна занимала около восьмидесяти процентов Африканского континента.

Непобежденного и непримиримого врага Соединенных Штатов Америки устраивал только такой вариант.

* * *

Посадка в аэропорту Ногонгога самолета внутренних африканских авиалиний прошла на удивление гладко, если учесть прискорбное состояние единственной здесь взлетно-посадочной полосы.

Самолет никак не мог остановиться, хотя пилоты давно заглушили моторы. Лайнер промчался мимо здания аэровокзала, и стюардессы прямо на ходу стали открывать дверь.

Из ангара на большой скорости выкатил изрешеченный пулями грузовик с трапом. Он поравнялся с самолетом и помчался рядом с распахнутой дверью.

— Я требую остановить самолет! Я должен с достоинством ступить на землю! — заявил Чиун стюардессе.

—  — Что вы, останавливаться никак нельзя! Это самоубийство! — возразила она.

— Идем, папочка, — бросил ему Римо, повиснув на дверном косяке. — Сперва выскочу я, а ты — следом!

Стюардессы пытались втащить Римо назад, вцепившись в него пальчиками с покрытыми золотым лаком ногтями.

— Пожалуйста, не надо! Это самоубийство!

— Чего вы так печетесь обо мне? А на него вам почему-то наплевать, — бросил Римо, указывая на мастера Синанджу.

— Он старый, все равно скоро умрет. А ты молод, силен, сперма тебя так и распирает.

— Сперма?

— Именно. И для нас это очень важно.

— Ладно, свяжетесь со мной на обратном пути, — произнес Римо и ловко спрыгнул прямо на трап несущегося рядом грузовика.

Следом за ним в легком грациозном прыжке опустился мастер Синанджу.

Грузовик помчался к зданию аэровокзала и притормозил у огромной воронки, по всей видимости, от артиллерийского снаряда. Оттуда все еще валил дым, затеняя медно-красное полуденное солнце.

Римо с Чиуном вошли в битком набитый беженцами зал ожидания. Доставивший их самолет уже поднялся в воздух и летел прочь. По нему палили из зенитных установок.

Поблизости не было ни одного такси. У выхода выстроились в ряд худые плешивые верблюды с пробитыми пулями седлами.

Чиун подошел к мужчине, который, по всей видимости, распоряжался этим «транспортом», и заговорил с ним на беглом суахили.

— Я на верблюде не поеду! — спохватившись, крикнул ему Римо.

Мастер Синанджу даже не оглянулся. Судя по всему, беседа перешла в другую плоскость. Голоса звучали все громче и раздраженнее. Собеседники торговались бы часа два, а то и три, если бы один из верблюдов вдруг не плюнул на сандалию Чиуна.

Испустив пронзительный вопль, мастер Синанджу заходил кругами, с негодованием тыча пальчиком в бессовестного верблюда, затем в бессовестного владельца верблюда и, наконец, снова в верблюда. Его тоненький голосок перешел в сплошной визг.

Наконец он подошел к ученику, ведя за собой на толстой веревке бессовестного верблюда.

— У нас есть транспорт, — объявил он.

— Какой транспорт! Это всего лишь плюющийся верблюд.

Верблюд не замедлил подтвердить слова Римо и выпустил целый поток слюны в придорожную грязь.

— До ездока ему не доплюнуть, — возразил учитель.

— Не скажи. И потом, я прекрасно видел, на какое жульничество ты пустился. Все видел!

— Зато мне сделали скидку за оскорбление.

— Как же, как же! Ты понял, что верблюд плюется, и сам нарочно подставил ногу.

— Перестань! Меня оскорбили!

— Не надо! Раз сумел подставить ногу, мог бы с таким же успехом и убрать ее. И не подходить слишком близко.

— Я предложил хозяину на выбор: или одолжить на время животное без всякой платы, или вытереть мне сандалию бородой.

— Можешь не продолжать. — Римо мрачно поглядел на верблюда. Тот в свою очередь уставился на него. В черной, словно резиновой пасти перекатывалось что-то темное, вонючее и совершенно несъедобное с виду. Римо торопливо отступил в сторону.

Не успел он остановиться, как верблюд изрыгнул целый поток зеленой слюны. А затем снова принялся жевать.

— Я не поеду на этом грязном животном!

— Как угодно, — заметил Чиун. — Можешь купить себе другого, на собственное усмотрение.

— Я вообще не желаю ездить на верблюдах! Они воняют, они грязные и невоспитанные!

— Тогда пойдешь пешком, — согласился мастер Синанджу и сделал верблюду знак опуститься на колени. К удивлению Римо, животное тут же послушно подчинилось.

Кореец, ловко и удобно устроившись в седле, причмокнул губами, и верблюд с неожиданной грацией поднялся.

И зашагал. Римо последовал за ним.

Оказалось, что шагать возле двигающегося верблюда занятие не слишком благодарное. Если идти впереди, животное непременно постарается попробовать на вкус футболку, шагать сбоку — значит провоцировать его на плевки, а в хвосте и вовсе можно угодить под струю полужидких испражнений или же вонючих газов.

Да и город тоже не радовал глаз. Похоже, он совсем недавно пережил ряд сражений. Кругом одни развалины. Сквозь перебитые в домах стекла на них взирали испуганные лица. Стены зданий почернели от гари.

Внезапно путь им преградил грузовик-пикап с закрепленным в кузове пулеметом 35-го калибра. Перфорированный ствол повернулся и нацелился на Римо. Кто-то грубо пролаял непонятные слова на суахили.

Римо поднял руки, показывая, что не вооружен, и спокойно двинулся навстречу грозному орудию, словно это был водопроводный шланг. Протянул бумажник. Коричневая рука тотчас жадно схватила его, но Римо в сотую долю секунды резким рывком вернул его обратно.

Чернокожий солдат в красном берете разозлился и опустил руку на спусковой крючок.

Лента с патронами дернулась и поползла.

В ту же секунду Римо заткнул дуло рукой.

Пулемет как бешеный завертелся на стальном треножнике, и первая же пуля вылетела из плюющего огнем дула под углом 180 градусов.

Солдат вскрикнул от удивления и тут же умолк, сраженный своими же пулями.

Оказалось, он был не один. Из кабины тотчас выглянули другие мятежники. Римо решил продемонстрировать им, как хрупки и уязвимы их барабанные перепонки. Он стал хлопать их ладонями по ушам, от чего в головах солдат загремел нескончаемый гром.

И они тут же со звоном в ушах умчались прочь.

— О'кей, — хмыкнул Римо, когда они продолжили свой путь по Ногонгогу. — За каким чертом нас понесло в эту дыру?

— Мы приехали за золотом, — ответил Чиун, озирая окрестности с высокой спины верблюда.

— За золотом?!

— Ты что, не видишь, здесь происходит революция?

— Смахивает скорее на разруху в результате землетрясения под аккомпанемент автоматных очередей.

— Местный народ перманентно бунтует. Головы здешних правителей вот-вот полетят с плеч. Союзники меняются как перчатки. Короче, революция в разгаре, а там, где революция, всегда есть золото или сокровища, готовые сменить хозяев.

— Так, значит, мы охотимся за золотом и сокровищами?

— Не мы. Ты.

— И, найдя, я волен оставить добычу себе?

Чиун кивнул.

— Да. Если удастся завладеть всем этим, не поплатившись жизнью.

— Неужто какое-то несчастное золото стоит того, чтобы отдать за него жизнь?

— Возможно. Но таково мнение обычных людей.

— И ко мне, стало быть, никакого отношения не имеет?

Учитель покачал головой.

— Конечно, нет.

* * *

Они добрались до президентского дворца, расположенного на южной окраине города, там, где на Ногонгог надвигались джунгли. С виду резиденция напоминала гигантский торт из мороженого, стоящий на самой окраине тропического леса. Кроме того, это было единственное в столице здание, не пострадавшее от рук повстанцев.

Мастер Синанджу остановил верблюдов у дворцовых ворот.

— Что-то не видно никакой охраны, — заметил Римо.

— Хороший знак.

— А вдруг вместе с охраной исчезло и золото?

— Если ты человек невезучий, то несомненно, — согласился Чиун.

— Лично мне плевать на золото и сокровища. Ты же знаешь, на мое имя открыт неограниченный счет.

— Не добудешь золото здесь, отправишься в Форт-Нокс[19].

— Вряд ли в Форт-Ноксе до сих пор держат золото, папочка.

— Тогда придется тебе добывать золотые песчинки со дна океана. Только так можно проверить, выдержал ли ты испытание.

— Но на это уйдут целые годы!

— Особенно если вгрызаться в породу зубами.

— Ладно, жди тут. Вернусь через минуту-другую, — бросил ученик и, не сходя с места, без всякого разбега перемахнул через двадцатифутовую ограду.

Он приземлился на траву по ту сторону ограды, подняв при этом не больше шума, чем слетевший с дерева осенний листок.

Постояв секунду, Римо весь подобрался и двинулся ко дворцу. Он так и шарил глазами по земле в поисках замаскированных мин. Их не было. Детекторы, которые улавливали малейшие колебания почвы, были или отключены, или же отсутствовали вовсе.

И никто в него не стрелял, когда он пересекал лужайку, подбираясь к веранде огромной виллы во французском колониальном стиле.

Распахнув одну из широких двойных дверей, Римо услышал тихий, но вполне отчетливый щелчок.

И рефлекторно перехватил ручную гранату, выпавшую из специального гнезда над дверью.

Затем размахнулся и запустил смертоносное яйцо в небо.

На высоте ярдов в пятьдесят оно взорвалось. Во все стороны полетели раскаленные металлические осколки, вышибая стекла и поджигая кустики высохли травы.

Один из них, теряя скорость, устремился прямо к смельчаку.

Тот оторвал от веранды балясину и отбил осколок, как отбивают мяч при игре в лапту.

А затем вошел в дом.

В помещении стояла мертвая тишина. Римо плотно закрыл глаза и сосредоточился. Никакой живности, ни мышей, ни насекомых.

Он поднялся на второй этаж по широкой деревянной лестнице — точь-в-точь как в фильме «Унесенные ветром». Оказывается, здесь располагался кабинет президента.

В комнате никого. Вообще все комнаты были пусты — он убедился в этом, открывая одну дверь за другой. И не обнаружил ни одной ловушки, вообще ничего интересного, пока не приблизился к умело замаскированной потайной дверце на кухне.

Деревянная дверца из твердого дерева была сработана на совесть и почти не видна, если бы не еле заметный сальный отпечаток пальцев на полу — в том месте, где вошедший в нее человек пригнулся и встал на четвереньки.

Римо опустился на одно колено и начал искать задвижку или замочную скважину. Никаких признаков. Тогда он приставил палец к деревянной доске и начал водить им по кругу.

Отняв руку, он увидел, как дверца начала подниматься. Затем вдруг скрипнула какая-то пружина, сработал механизм и туда, где он должен был бы стоять, если бы открывал дверцу стоя, полетело копье с рукояткой из железного дерева и острым зазубренным наконечником.

Поскольку преграды на пути не оказалось, копье просвистело в воздухе и вонзилось в высокий импортный холодильник. Внутри отчетливо звякнули кубики льда.

Римо снова приоткрыл дверцу, но по деревянным ступенькам, которые, возможно, таили другие сюрпризы, спускаться не стал. А просто спрыгнул в темноту.

И оказался на цементном полу, в сыром и спертом воздухе подвала. Он на ощупь двинулся вдоль стены и обнаружил с другой стороны еще одно помещение.

Двери тут не было, проем закрывала штора из бусинок — Римо умудрился пройти, не звякнув ни одной. В центре комнаты, в полу, находилась еще одна потайная дверца, за ней открывался подземный ход. Золота в этой комнате не было. Здесь вообще ничего не было, если не считать квадратной дыры в центре пола.

Любой другой на его месте непременно повернул бы назад, но чутких ушей Римо достиг слабый звук — гудение типа того, которое издает бегущий по проводам электрический ток.

Южная стена... Грубо обшитая деревянными планками, словно стена амбара. Римо отодрал несколько дощечек, за ними обнаружилась грязная стена. Нет, что-то здесь не то... Ага, ясно: слишком сухая грязь. Здесь, в подвале, царила такая сырость, что она уже давным-давно намокла бы и так и кишела бы различными насекомыми. И была бы покрыта плесенью. Значит, ее установили совсем недавно.

Ткнув в стену пальцем, Римо почувствовал очень твердую поверхность.

Он стал искать щель или замок. И вот внизу, у самого пола, обнаружил маленькую дырочку. Сунул туда палец — послышался тихий щелчок. В ту же секунду «золотоискатель» отпрянул и спрятался за выступом стены — на тот случай, если что-то взорвется.

Сработало. Подвал наполнился клубами пыли и разлетающимися во все стороны щепками.

Когда пыль от взрыва немного осела и пол под ногами перестал вибрировать, Римо вышел из своего укрытия.

Стенка разрушилась, и взору смельчака открылась дверца стального сейфа, сделавшего бы честь даже банку «Чейз Манхэттен».

Интересно, механизм на запоре... В металле поблескивало узенькое стеклянное окошко. В нем мелькали цифры. Устройство отсчитывало дни, часы, минуты и секунды, оставшиеся до 28 апреля 1999 года.

— Вот это да! — пробормотал Римо, и тотчас по подвалу разнеслось гулкое эхо.

Он стиснул кулаки и ударил по двери. Сталь загудела, как колокол.

А затем откуда-то из глубины в металлическую дверь отчаянно забарабанили.

Римо снова ударил по двери, на сей раз сильнее. Дверь опять откликнулась гулом и каким-то стуком. Судя по этим звукам, за ней скрывалось несколько человек.

Ощупывая дверцу сейфа, «золотоискатель» пытался отыскать самое уязвимое место. Наконец он вонзил пальцы во фланец.

Поднажал. Дверь тихонько застонала. Римо чуть сдвинул пальцы, нашел другую точку. Снова нажал. Всякий раз дверь тихонько постанывала. Причем поверхность из прочной толстой стали постепенно утрачивала свою гладкость и теперь рябила, словно по ней прошли мелкие волны.

Трижды прошелся он пальцами по стальному диску, и, когда дверь сейфа стала напоминать гигантский цветок из множества морщинистых лепестков, ему удалось обнаружить признаки двух огромных металлических петель. Тут уж дело пошло споро. Он стал бить по одной из петель кулаком — на каждый удар металл откликался все более высоким вибрирующим звуком и наконец поддался. Белый мастер Синанджу сумел искусственно вызвать такое явление, как «усталостное разрушение» стали.

Дверь вывалилась и с грохотом обрушилась на пол.

Римо заглянул в образовавшийся проем.

Оттуда на него уставились три пары угольных глаз на черных мордашках. Смазливые мордашки и огромные, миндалевидные, весьма экзотические очи.

Причем исключительно до того момента, пока они не разглядели незнакомое белое лицо. Тут глаза вмиг округлились от изумления и страха.

И тотчас сверкнули очереди трех автоматов Калашникова.

Глава 12

Пули в белого незнакомца летели сразу из трех стволов. Они рикошетом отлетали от стен и стальной дверцы сейфа, вонзались в деревянные планки. Их свист сопровождался диким визгом трех молодых африканок.

— Где он, этот белый? — спросила Персефона, всматриваясь в клубы пыли и пороховой гари.

— Не знаю, — ответила Эвридика и сменила кассету в плейере.

— А может, мы его так распотрошили, что от него остались лишь крохотные кусочки белого мяса? — предположила Омфала.

Но, выбравшись из убежища, девушки увидели, что в том месте, где минуту назад стоял белый, нет ни единой капельки крови.

— Промахнулись! — сердито прошипела Эвридика.

— Как мы могли промахнуться? Это же настоящие русские Калашниковы, не какое-то там китайское пулеметное дерьмо!

— Автоматное, глупенькая, — поправила ее Персефона.

Шорох, донесшийся из глубины сейфа, заставил их вздрогнуть.

Белый тут, в хранилище! Он спокойно вскрывал стоявшие здесь ящики с яблоками. И что самое удивительное, делал это необычайно легко, несмотря на то, что они были заколочены с помощью специального пневматического молотка десятидюймовыми гвоздями.

Гвозди скрежетали и постанывали, издавая, по всей видимости, те же звуки, что и мятежники во время пыток. И на милых личиках трех сестер непроизвольно возникли мечтательные улыбки.

Первой опомнилась Персефона:

— Отойди от отцовских ящиков, живо!

— Так это он запер вас в сейфе? — спросил белый, и не думая прекращать свое занятие.

— Oui[20]. И мы поклялись защитить его даже ценой своих жизней.

— Что-то маловато еды он вам оставил, — взвесил белый на ладони банку смеси.

— Отойди! Иначе разнесем тебя на мелкие кусочки. В самый раз для консервов из белого мяса! — крикнула Омфала.

— Вроде ты уже пыталась. Или нет?

— Oui. Но тогда почему ты не умер?

— Время не пришло.

— Тебя защищает Шанго, да? — спросила Эвридика.

— А кто он такой? — осведомился белый, прочитав наклейку на банке с болгарской кабачковой икрой и брезгливо сморщив нос.

— Шанго — наш бог. После отца он самый главный, тот, кто дал нам жизнь.

— Полагаю, и отобрать ее он может также в любой момент, когда ему только заблагорассудится. Верно? — равнодушно заметил белый.

Персефона взорвалась.

— Как смеешь?!.

— Да, припасов у вас тут недели на три, не больше...

— Не твое дело, черт побери! Ты, вонючий белый цыпленок!

— Может, и не мое. А вот вам следовало бы задуматься, хватит ли их до 1999 года.

— Чего это он там лепечет? — легонько подтолкнула Омфалу Эвридика.

— Oui, что ты хочешь этим сказать? — спросила Персефона белого, который стоял в опасной близости от ящиков с золотом.

— Посмотрите сами, на какое время поставлены часы сейфа.

— Ступай, посмотри, — бросила Персефона Эвридике.

— Ступай, посмотри, — приказала та в свою очередь Омфале.

— Почему я, если Персефона приказывала тебе? — проворчала Омфала.

— Да потому, что ты младшая, — фыркнула Эвридика.

— Когда-нибудь я буду старше вас обеих, вот тогда и посмотрим, кто здесь главный. Не для того меня назвали в честь греческой богини, чтоб помыкать мной, как какой-то рабыней!

Омфала взглянула на стеклянный щиток, за которым мелькали цифры. Счетчик уже отсчитал примерно сутки, но, судя по индикатору, до открытия сейфа было еще очень далеко.

— Там вроде бы стоит 1999... — пробормотала она.

— Ложь! — взвизгнула Персефона.

— Иди, посмотри сама.

Сестра приблизилась.

— Это ты переставил! — указала она на белого.

— Если бы я мог, — возразил он, — то уж наверняка сделал бы это так, чтобы не пришлось ломать дверь.

— Резонно, — прошептала Омфала.

Обе сестры с ней согласились. И только тут до них, что называется, дошло.

— Ты спас нам жизнь? — воскликнула Персефона.

— Всегда рад помочь. Так где тут золото?

— Оно принадлежит отцу. Не смей его трогать!

— Отцу, который запер родных дочерей, чтоб они умерли тут в подвале, мучительной голодной смертью.

— Oui...

— Тогда не вижу причин быть ему чем-то обязанным. — Белый открыл очередной ящик. — А знаете, у вас тут полно яблок.

— Да, обыкновенные ящики с яблоками, — кивнула Персефона.

— Мы любим яблоки, — добавила Эвридика.

— Oui, — подтвердила Омфала. — Очень экзотический фрукт.

Белый выудил из ящика большое красное яблоко.

— И все в воске, — заметил он.

— В воске они лучше сохраняются, — пояснила Эвридика. — Не портятся даже в самую сильную жару.

— Oui, — кивнула Персефона. — Яблоки, они же такие нежные...

Белый подбросил яблоко и взвесил на ладони.

— И очень тяжелые, — продолжил он.

— Такие вот волшебные яблоки. Их отобрали специально, чтобы мы питались ими много недель.

— До самого 1999 года?

Сестрицы небрежно отмахнулись. Стволы автоматов Калашникова так и заходили у них в руках.

— А может, пристрелить его, а? — прошипела Омфала.

— Но он спас нам жизнь, — возразила Эвридика.

— Да что это за жизнь, если теперь у нас нет ни страны, ни отца, ни денег?! — воскликнула Персефона.

— Oui. Без денег — никакой жизни!

— Давайте убьем его и предадимся наслаждениям! — предложила Персефона.

— Oui, давайте! — подхватила Омфала. И дула автоматов одновременно нацелились на белого, который с явным любопытством разглядывал подозрительно тяжелые яблоки.

Разом прогремели три длинные очереди, но Римо уже укрылся среди ящиков. Штабель вздрогнул под ливнем свинца, вокруг разлетелись мелкие щепки. Одна вонзилась в руку Персефоне.

Девушка взвизгнула и уронила автомат.

— Я ранена! Ранена! Теперь истеку кровью и умру!..

— Ну и прекрасно, — заключила Омфала и направила ствол «Калашникова» сестре в грудь. — Позволь в таком случае избавить тебя от излишних мучений.

Дуло плюнуло огнем.

— Ай! — взвизгнула Персефона и рухнула на грязный пол.

Внезапно подскочил белый и в мгновение ока разоружил девушку.

Вслед за первым автоматом и остальные «Калашниковы» полетели в отверстие на полу.

Оставшиеся в живых сестры повалились на колени и начали молить белого о пощаде.

— Но я вовсе не собираюсь убивать вас, — хмыкнул он. — Зачем мне ваши жизни?

С этими словами он вернулся к ящикам, взял первый попавшийся плод, поставил на указательный палец и придал ему вращательное движение. Крепкий ноготь просверлил отверстие в восковом покрытии. Полосы красной кожуры так и разлетелись во все стороны.

А под ней показалась сердцевина — не бело-зеленая, как у обычного яблока, а желтая, с металлическим блеском. Золото!

— Бинго[21]! — воскликнул белый.

— Ты поклоняешься Бинго? — спросила Эвридика.

— Сегодня — определенно.

— А Бинго более могущественный, чем Шанго? — поинтересовалась Омфала.

— Да этот ваш Шанго, — уверенно произнес белый, — полное ничтожество по сравнению с моим Бинго!

— Не хочешь брать наши жизни, предлагаем тебе свое тело...

— Бинго запретил мне использовать красивых женщин, — проговорил белый, открывая крышки ящиков сильными ударами кулака. — Он велит иметь дело только с уродками. Такова цена, которую я должен платить за мои невиданные способности и силу.

— Тогда увези нас с собой и держи рядом до тех пор, пока мы не состаримся. И не станем самыми безобразными уродками. Пока не превратимся в тех женщин, любовью которых разрешает наслаждаться твой Бинго.

— Кто сказал, что я наслаждаюсь этим?

— Неужели ты оставишь нас здесь, чтобы враги отца, казнившего наших безвинных матерей, замучили бы нас до смерти?

— Ваш отец не просто подлец. Он еще и вор. Он без зазрения совести крал продукты, присланные ООН, чтобы накормить людей.

— Тоже мне, люди! — презрительно фыркнула Омфала. — Грязные попрошайки всего лишь!

— Вы, кстати, едите ворованные продукты, — добавил белый.

Омфала скорчила брезгливую гримаску.

— Чтоб мы ели их продукты?! Тьфу, гадость! Сплошная отрава, червивая гниль!

— А вам известно, что за все надо платить, в том числе и за еду?

— Мы будем твоими рабынями и наложницами! И Бинго никогда не узнает!

— Бинго все видит, все слышит, все знает. Но я вам вот что скажу — помогите мне донести золото, а там посмотрим. Вполне возможно, я помогу вам добраться до аэропорта.

— Клянемся исполнять любое твое приказание, потому что уважаем твоего бога и тебя, сильного и смелого мужчину! — воскликнула Эвридика.

Римо взвалил на каждое плечо по три ящика с золотом и ни на йоту при этом не согнулся. Эвридика с Омфалой едва подняли по одному.

Они вынесли золото на веранду. Эвридика с грохотом сбросила ящик на пол и никак не могла отдышаться. Римо тихонько свистнул.

Ворота отворились, и в сад вошел мастер Синанджу.

Глаза его сияли.

— Кто такие? — спросил он, кивком указав на запыхавшихся чернокожих девушек.

— Злобные дочери главнокомандующего.

— Ты, конечно же, злоупотребил их доверием?

— Ну, если считать честно выполненное задание злоупотреблением...

Чиун с неподдельным интересом осмотрел ящики.

— Да тут полно золота! Молодец!

— Если бы ты знал, каким образом я его раздобыл!

— Если бы ты знал, через что пришлось пройти мне, чтобы раздобыть свое первое золото, — проворчал Чиун.

— Ладно, потом расскажешь, теперь не время, — отозвался ученик. — Проблема в другом. Как доставить ящики в аэропорт? Одному верблюду явно не под силу.

— А мы и не будем его доставлять.

— Тогда кто же? — удивился Римо.

— Они! — ответил Чиун и указал на моторизованную колонну, пылившую на дороге.

Колонна наполовину состояла из грузовиков, наполовину — из танков «Т-55» советского образца. С первой машины спрыгнул мужчина в красном берете и с восемью золотыми звездочками на погонах. Он уверенной походкой направился навстречу незнакомцам.

— Генерал-майор Жан-Ренуар Базинда, — представился он.

— Сразу видно, с вашими шестнадцатью звездочками, — сухо заметил Римо.

— Все вы — военные преступники и подлежите расстрелу на месте!

— Скажите, а у вас в городе имеется почтовое отделение «Федерал экспресс»? — как ни в чем не бывало спросил его мастер Синанджу.

— В революционном Стомике вас даже ваши дипломаты не спасут!

— Я не о том, — отмахнулся Чиун. — Мне хотелось бы организовать отправку золота, принадлежащего моему сыну. Упаковать его, как положено, и отправить морем в Америку, по адресу, который я дам.

Тут генерал-майор Базинда запрокинул голову и заливисто захохотал, с презрением глядя на крошечного старичка азиата, который осмелился дерзить единственному на всем Африканском континенте генералу с шестнадцатью звездочками на погонах.

Не в силах унять смех, он кивнул своим солдатам — немедленно поставить наглецов к стенке!

Но приказание его так и осталось невыполненным. Один из подошедших солдат протянул Базинде человеческую голову.

Голова тяжело плюхнулась ему на ладонь, закачалась, и Базинда инстинктивно подхватил ее другой рукой, не давая упасть.

И только тут разглядел лицо своего первого заместителя, полковника Авенаджера Баранге. Полковник вмиг посерьезнел и поднял глаза на странного старичка азиата. Тонкие пальцы старичка с невероятно длинными ногтями мгновенно спрятались в широких рукавах кимоно. Базинда сделал правильный вывод и содрогнулся.

— Если в Ногонгоге не найдется отделения почты «Федерал экспресс», я сделаю все возможное, чтобы наилучшим образом организовать отправку, — льстиво произнес он и протянул голову своему второму заместителю, сержанту Мобандо.

— И свистнешь, чтобы за нами прилетел самолет, лады? — проговорил высокий белый парень с крепкими руками. — Нам давно пора в путь.

— Так вы не останетесь на праздничный пир?

— А что там будут подавать? — спросила Эвридика.

— Oui, — эхом откликнулась Омфала. — Что? Мы целые сутки не ели ничего вкусного! Одну консервированную икру!

— Эти шлюхи с вами? — поинтересовался Базинда.

— Нет, — ответил Римо.

— В таком случае, — хмыкнул Базинда и ухватил Эвридику за пухленькую ручку, — на обед подадут их обеих.

Эвридика с Омфалой рухнули на колени и стали умолять бога Бинго заступиться за них.

Дело кончилось тем, что Римо ценой одного золотого яблока пришлось выкупить дочерей Магута Ферозе Анина и спасти их таким образом от каннибалов-революционеров. Однако он почти тут же пожалел об этом.

— Я твоя рабыня! — воскликнула Омфала, простираясь перед Римо ниц.

— Нужна мне рабыня, как рыбке зонтик, — отмахнулся он.

— Тогда я — твоя наложница!

— У Бинго особое мнение насчет наложниц, — заметил Римо.

— Приказывай, все исполним! — заливаясь слезами, пробормотала Эвридика.

— Будете нашими личными стюардессами, когда мы наконец улетим отсюда, — заключил в конце концов спаситель.

* * *

И вот они уже на борту самолета авиакомпании «Эр Гана». Омфала с Эвридикой неожиданно полюбопытствовали, знаменит ли Римо.

Не успел тот ответить, как вмешался мастер Синанджу.

— На этот вопрос пока не существует ответа, — отрезал он.

— Почему?

— Потому что происхождение этого несчастного — тайна, покрытая мраком. Он ищет своего отца.

— Не ищу! — огрызнулся ученик.

— Кое-кто считает что он является без вести пропавшим сыном Монтеля Уильямса, — шепнул Чиун.

— А кто такой этот Монтель Уильямс? — спросила стюардесса.

— Один парень из ток-шоу, — ответил Римо.

— А он знаменит? — осведомилась Эвридика.

— Он лысый, — сообщил Римо, — а я — нет.

— И богатый, — добавил кореец.

— Никакой я не сын Уильямса. Монтель Уильямс черный, а я — белый.

— Это еще вопрос, — хмыкнул Чиун.

— Я самый настоящий белый!

— У вас очень милый загар, — улыбнулась стюардесса.

Омфала метнула на нее взгляд, преисполненный злобы. Эвридика решила не отставать от сестры и показала стюардессе зажатые в кулачке острые гвозди.

— У вас был бы такой же, если бы он таскал вас за собой по всей планете. — Римо кивком указал на Чиуна.

— А правда, что вы унаследуете целый миллион у этого Монтеля Уильямса, когда он умрет? — спросила Омфала.

— Предоставим Монтелю Уильямсу самому распоряжаться своими деньгами, — огрызнулся белый мастер Синанджу.

— А кое-кто, — вставил Чиун, — считает, что наш Римо — незаконный сын Кларенса Уильямса Третьего.

Брови ученика сошлись на переносице.

— Но Кларенс Уильямс Третий тоже черный! Как же я могу быть его сыном?

— Если уж христианский святой Фермин оказался марокканцем, почему бы тебе не оказаться сыном Кларенса Уильямса Третьего? — деланно удивился учитель.

Римо окинул его скептическим взглядом.

— Я не верю, что Сан Фермин был марокканцем. Просто он сильно загорел, вот и все.

— И Иисус был черным, — вставил Чиун.

— Иисус не был черным!

— Ну уж белым-то, во всяком случае, точно не был!

— Ладно, хватит! — воскликнул ученик и отвернулся.

— Мастер Пак встречался с Иисусом, — не унимался учитель.

В глазах Римо снова проснулся интерес.

— Правда? И что же он о нем говорил?

— Он назвал его высокой свечой с коротким фитилем.

Римо недоуменно заморгал.

— Это значит, что сам он был велик, а вот истинных последователей у него немного.

— Понимал бы что твой Пак! — проворчал ученик.

Чиун пожал плечами.

— С тех пор прошло почти две тысячи лет. А наш Дом куда как древней...

— И все же насчет Кларенса Уильямса Третьего, — встряла Эвридика. — Ты унаследуешь земли и титул после его смерти?

— Нет.

— А может, вы сын Билли Ди Уильямса? — не унималась приставучая стюардесса.

— Но он тоже черный, — устало заметил Римо.

— Можно подумать, это просто позор какой-то!

Римо испуганно замахал руками.

— Ни в коем случае! Я имел в виду совсем другое! Послушайте, а не сменить ли нам тему, а?

Все женщины охотно согласились.

— Ты женат? — спросила Омфала.

— Или, может, разведен? — подхватила Эвридика.

— У меня нет жены, — мрачно отозвался Римо.

Стюардесса встрепенулась.

— Не огорчайся! Любая из нас охотно выйдет за тебя замуж, чтобы избавить от унылой и несчастной холостяцкой жизни!

Римо скрестил на груди руки.

— Но холостяцкая жизнь меня вполне устраивает. Я просто счастлив.

— Тогда откуда у тебя все эти странности?

— Никаких странностей! — воскликнул Римо, затем вскочил и перебрался в конец салона.

— А что, он действительно ищет себе жену? — спросила Омфала мастера Синанджу.

Чиун грустно покачал седой головой.

— Да ни одна нормальная женщина за него не пойдет.

— Почему?

— Разве не ясно? Он же со странностями. И они неизлечимы.

Стюардесса авиакомпании «Эр Гана» полностью разделяла мнение старика. Тем не менее на протяжении всего перелета она внимательно следила за тем, чтобы американец не страдал от отсутствия напитков, еды и женского общества. И без конца предлагала ему свои услуги.

— Мне ничего не надо! — огрызался в ответ тот — Хотелось бы только одного: знать, куда теперь меня тащит этот старый негодяй.

— Пойду спрошу, — кивнула стюардесса.

Но с ответом к Римо пришла Омфала. С ответом и с длиннющими царапинами на смазливом личике. На царапине поблескивали золотинки. Римо вспомнил золотой лак на ногтях стюардессы... Все ясно, девушки передрались за право сообщить информацию. Омфала одержала верх.

К тому же теперь на ней красовалась зеленая униформа стюардессы, туго обтягивающая бедра и довольно свободная в груди.

Она одарила Римо победной улыбкой.

— Ты летишь в Найгон, сказал старик.

— Спасибо за помощь, — кисло заметил Римо. — А где, черт возьми, находится этот Найгон?

— Там же, где Жапон.

— Ты имеешь в виду, Японию?

— Ну да. Так ее называют по-французски.

— Хорошо бы договориться об одном из названий для каждой из стран и никогда их не менять, — заметил Римо.

— Я тоже всегда так думала! — с энтузиазмом подхватила Омфала. — Может, хочешь, чтобы я тебе чего-нибудь принесла? Ведь теперь я твоя личная стюардесса!

— Да. Парашют.

К удивлению Римо, Омфала очень скоро вернулась с огромным шелковым парашютом. Римо использовал его в качестве подушки и вскоре крепко заснул.

* * *

Небо отливало каким-то свинцово-устричным оттенком. Римо стоял на террасе, которая тянулась вдоль склона красного холма. Все вокруг было засажено рисом падди. На сочных стеблях сверкали капли дождя.

Перед ним прямо под дождем стоял мастер Синанджу. Босой, в одеянии из зеленого шелка с золотой окантовкой. Совсем древний старик, впрочем, он нисколько не горбился.

— Я — Йонг. Мастер, проживший дольше всех.

— Прекрасно, — машинально заметил Римо.

— Это я победил последнего на земле дракона и до конца своих дней питался супом из его мяса. Поэтому и дожил до столь преклонного возраста. Суп дракона способствует долголетию!

Римо щелкнул пальцами.

— Верно! Чиун рассказывал мне о тебе. Говорил, что ты съел все до последней косточки, чтобы другим не досталось.

— И был наказан за свою жадность. Обречен жить под вечным дождем.

— Ну, по крайней мере, хоть рис хорошо растет.

Йонг окинул Римо критическим взглядом.

— Где твое кимоно?

— Кимоно вышли из моды.

— И ногти у тебя слишком короткие. Как же ты управляешься?

— Да уж как-то справляюсь.

— Мастера, явившиеся мне на смену, никуда не годились... Я тут приберег кусочек дракона. Позвоночную кость. — Старик разжал ладонь. — Хочу подарить ее тебе.

Римо взял осколок кости. Серый, пористый.

— И что прикажешь с ним делать?

— Это очень сильное снадобье. Узнаешь, когда придет время.

И Йонг ушел прочь, в дождь, который все усиливался. Под потоками воды красная земля превращалась в жидкую грязь.

Глава 13

Говорят, американцы на такое не способны.

И для японцев тоже весьма непросто, это не секрет.

Для корейцев — недопустимо, хотя и возможно. Корейцы ведь совсем не то, что японцы, хотя здорово похожи. Китайцы — полностью непригодны. Не родился еще на свет такой китаец. Нет ни одного, пусть он стал бы готовиться и тренироваться до конца своих дней.

Для американца же — абсолютно, категорически невозможно и недостижимо.

И все-таки Уэйду Пьюпулу удалось. Он стал сумо.

Но стать сумо — это еще не все, это только начало. Первый шаг. С виду сложный, а на самом деле простой.

И самым трудным в нем для Уэйда, родившегося в Оаху на Гавайях и американцу по паспорту, но с предками гаитянами по родословной, было набрать необходимый вес. В данном, конкретном случае — триста пятьдесят фунтов.

Он добился-таки своего, поглощая в несметных количествах специальную ферментированную пасту из бобов, а также сдобренную ароматизированным сахаром-полуфабрикатом под названием «тянко-набе»[22] густую похлебку. И запивая ьсе пивом «Саппоро».

И пожирая мясо. Огромные куски говядины, за что его страшно ругали. Ведь это было отнюдь не мясо коров Кобе, которых специально выводили в Японии. Каждый японец знает, что оно по своим качествам намного превосходит гавайскую говядину, не говоря уже о техасской. Да ни один японец сроду не брал в рот другой говядины, кроме как Кобе.

Впрочем, главный секрет Уэйда Пьюпула раскрывался довольно просто. Его матушка была великой мастерицей по приготовлению мясных батонов. А ничего питательнее мясных батонов на свете нет, особенно если их обжаривать в кипящем жире.

Достигнув нужного для борцов веса, Уэйд разослал по школам сумо свои фотографии, на которых выглядел самым что ни на есть настоящим гавайцем, и немедленно стал получать отклики.

— Но вы не японец, — сказал ему при встрече тренер одной из школ. Они едва успели обменяться поклонами: Уэйд опустился на четвереньки, намереваясь совершить полный поклон, тренер же еле заметно кивнул головой.

— Так отдайте меня под суд! — сердито огрызнулся Уэйд.

К его удивлению, лицо мастера по борьбе сумо вдруг озарилось улыбкой.

— О, последнее имя Сосуми! Так вы полуяпонец, да?

— Да, — солгал Уэйд, немедленно принимая новое японское имя Сосуми. И его приняли.

Все смеялись, когда Уэйд Сосуми поступил в академию сумо Джифубуки. Он сразу же обзавелся массой кличек — и Мальчик Вахини, и Пёрл-Харбор, и Говяжьи Мозги. В душ он ходил последним, питался тем, что оставалось от других, а потому пища всегда была холодной. Его били по голове стеклянными бутылками, тем самым выказывая свое презрение к гавайскому американцу, возомнившему себя борцом сумо, а Сосуми в ответ лишь униженно кланялся да бормотал: «Домо аригато!»[23]

Спустя какое-то время его стали называть Говяжьей Бомбой — когда его триста пятьдесят фунтов чистого веса сталкивались с трясущейся жирной плотью противника, раздавался звук, похожий на взрыв. И постепенно он стал лучшим борцом на ринге. Японское сумо! Подумать только!

Когда Сосуми завоевал титул «озеки» — то есть чемпиона, — его стали называть Говяжья Бомба-сан.

И однако же все в голос продолжали твердить, что принимать участие в главном мпионате и стать ёкодзуна[24] никакой гайдзин[25] не может. Каким бы гениальным борцом сумо ни был этот Сосуми. Не положено и все тут не в японских традициях. Однако ни на одном чемпионате не нашлось человека сильнее, толще и проворнее Сосуми — он же Говяжья Вомба-сан.

Все же он добился своего и выиграл престижный приз — императорскую чашу. Японцы были потрясены. Невероятно скандальный факт! Но не зря японцев уже давно прозвали ксенофобами, а потому они не осмеливались оспорить титул Сосуми, а также тот факт, что награда досталась борцу по справедливости.

У Сосуми, он же Говяжья Бомба-сан, теперь были слава, женщины и — что самое в Японии главное — большой дом с великолепным видом на снежную шапку горы Фудзияма. Вполне естественно для человека, умудрившегося набрать вес в триста пятьдесят фунтов.

Достигнув, что называется, пика славы, Сосуми продолжал питаться, как и прежде, и все набирал вес. Каждую субботу ночным рейсом из Гонолулу ему переправлялись знаменитые материнские мясные батоны в специальном термосе размером с небольшой сейф.

Поглядывая на бамбуковую корзину величиной с мусорный контейнер, Уэйд как раз прикидывал, хватит ли ему на неделю четырехсот фунтов мясных батонов, как вдруг откуда ни возьмись перед ним вырос крохотный человечек. Что, впрочем, не заставило Уэйда сойти с керамического трона, на котором он восседал, справляя нужду — процесс, при его аппетитах не шуточный.

— Ты священник? — спросил его Сосуми.

— Нет, — сказал человечек в красно-лиловом шелковом кимоно. На японца не похож, слишком уж пестро одет. Может, китаец?

— Если священник, имей в виду, я не буддист. Хотя на улице меня иногда принимают за буддиста, — хмыкнул Сосуми. И его огромное как у Будды пузо так и заколыхалось.

На бледно-желтом, словно пергаментном личике старика ничто не дрогнуло.

— Я не священник, — повторил он.

— Тогда кто?

— Я бросаю тебе вызов.

— Но я мастер своего дела, дружище! И мне просто смешно...

— Сразишься с моим сыном.

— А сколько он весит?

— Девять стоунов.

— Ты в фунтах говори, в фунтах! Иначе я не понимаю.

— Сто пятьдесят пять фунтов.

— Сроду не слыхивал о таких худеньких сумо.

— Он не сумо.

— Я так и думал. Кто же тогда, самоубийца, что ли?

— Нет.

— Не на того напали, приятель, вот что я вам скажу. Я борец. Профессионал. И стоит мне только сесть на этого стопятидесятипятифунтового дохляка, как у него все косточки переломятся. Внутренние органы превратятся в жижу, он и глазом моргнуть не успеет, как отправится на тот свет. Так что прости, сан, не знаю, как там тебя по имени.

— Мой сын не сумо. Он Синанджу.

— Первый раз слышу. Типа джиу-джитсу, что ли? Да, видывал я ребят, занимавшихся джиу-джитсу. Такие штуки откалывают, будь здоров!

— К примеру?

— Ну, видел раз, как один парень подошел к другому и хрясь его по ключице! Тот так и отлетел, словно его электрическим током долбануло.

— Это я могу.

— Ты чего, тоже джиу-джитсу?

Сухонький старичок отвесил вежливый поклон. Совсем маленький. Еле заметный, градусов на десять. Так, едва головой качнул. А Сосуми, будучи ёкодзуна, заслуживал хорошего сорокапятиградусного поклона. Это как минимум. Получается, его оскорбляют?..

— Я Синанджу. Мастер Синанджу.

— Секундочку. — Сосуми быстренько прожевал тянко-набе, отбросил пустую обертку, затем потянулся куда-то назад, за спину, и нажал на серебряную рукоятку. Из-под валика жиров, нависающих над сиденьем керамического унитаза, донесся шум спускаемой воды.

— Надо следить за своим весом, — заметил Сосуми. Встал и, громко щелкнув подтяжками, натянул хлопковые шаровары на свой объемистый живот. — В конце месяца предстоит турнир в Нагое.

— Смотрится просто омерзительно.

— Такова цена, которую приходится платить за свой титул. В одну дырку входит, из другой выходит. Иногда чувствую себя эдакой машиной по переработке жратвы в дерьмо.

— Вы рождены сражаться с борцами моего типа.

— Нет, я рожден сражаться с другими сумо.

— Сейчас получается так, а в прошлом все было иначе. Мы, Синанджу, всегда побеждали таких, как вы. Вот вам и пришлось начать противопоставлять свою силу другим таким же, потому что монстрам вроде вас заняться больше просто нечем.

— Эй, а мне, знаете ли, не нравится, когда меня обзывают монстром! Здесь, в Японии, меня просто обожествляют! Я всю свою жизнь отдал сумо. И нечего нести тут разную чушь!

— Чушь и ерунда — это больше по вашей части, — заметил старик, и в голосе его прозвучала укоризна.

— Больше-меньше, какая, к чертям, разница... — пробормотал Сосуми и снова спустил воду в унитазе. — Вот, раза по три-четыре спускать приходится, иначе никак. А вы знаете, что в Книге рекордов Гиннесса есть такие соревнования по категории, кто больше накакает?

— Ну, в таком случае, — с сарказмом заметил маленький человечек, — вы наверняка уже обеспечили себе бессмертие.

Сосуми похлопал себя по бокам трясущимися от жира руками, похожими на свиные окорока.

— Ладно, тащите сюда своего парня!

— Сегодня в полночь.

— Надеюсь, он застрахован?..

* * *

Римо метался на татами в роскошных апартаментах токийского отеля «Шератон».

Во сне ему привиделось, что он сидит напротив корейца неопределенного возраста, одетого в ничем не примечательное кимоно. Волосы длинные, забраны в узел на макушке — по моде времен династии Шиллы. А худой какой — словно одной соломой питается!

Глаза корейца светились добротой, а голос напомнил Римо журчание прозрачного ручейка среди камней.

— Пчела молочко добывает, — проговорил человечек.

— Ну и что? — удивился Римо.

— Теперь твой черед. Я сказал: пчела молочко добывает. Что скажешь?

Римо пожал плечами.

— Пчела вроде бы яйца откладывает. К чему ей молочко?

Теперь добрые глаза корейца смотрели встревоженно.

— Но пчелы не едят свои яйца.

— Это что, какая-то словесная игра?

— Нет. Это первая строчка стихотворения. А ты должен сочинить вторую.

— Вон оно что... О'кей. Ну, как тебе понравится, к примеру, следующее: «Черепаха в воду ныряет»? — спросил Римо.

— К чему это вводить черепаху в стихи о пчеле?

— Да просто потому, что «добывает» рифмуется с «ныряет», — объяснил Римо.

— Рифмами балуются только греки и дети. Мы не рифмуем свои стихи. Давай, попытайся еще раз.

— Хорошо. «Цветок ждет»...

— Это какой же такой цветок?

— Да просто строчка в стихотворении.

— Не годится. Ты должен определить, что за цветок. Само по себе слово «цветок» еще ничего не означает. Разве, когда тебе хочется съесть персик, ты просишь фрукт?

— Ну, ладно, ладно. Пусть тогда: «тюльпан ждет», — торопливо вставил Римо.

— Тюльпан не корейский цветок.

Римо вздохнул.

— Почему бы тебе не попробовать вместо меня?

— Что ж, прекрасно. «Хризантема дрожит, словно скромница-дева».

— Прелестный образ! Я бы еще добавил: «И тут жалит пчела».

— Кого именно жалит?

Римо пожал плечами.

— Да кого хочет, того и жалит. Моя очередь, так что прошу записать третью строчку за мной! Теперь ты.

— Нет, ты должен дать определение. Поэзия Юнга очень специфична. Образ — вот что главное! Значение, смысл передаются исключительно образом.

— О'кей. «Пчела жалит тебя».

— Почему меня?

— Потому, что ты достал меня всей этой дебильной корейской ерундой!

— Что значит «дебильной»?

— Глупой. Сумасшедшей! Бери свою палку и проваливай!

Кореец медленно поднялся на ноги. Лицо его потемнело от гнева.

— Но я мастер Юнг! Оскорблять чистоту и совершенство моих стихов — значит оскорблять меня! Готовься к бою, мужчина с лицом призрака!

Римо тут же пошел на попятный.

— Прости, ради Бога! Я вовсе не хотел тебя обидеть. Не сердись. Так и быть, три следующие строчки за мной. Идет?

— Ну уж нет! Теперь будешь стоять на месте и слушать, как я читаю свою поэму. Все следующие три тысячи строк.

Лицо Римо вытянулось.

— Три тысячи строк?!

— Потому что я не на шутку рассержен, — обиженно произнес Юнг. — И могу прочесть только самое короткое свое стихотворение. Большего ты не заслуживаешь.

Римо тихо застонал во сне, когда мастер Юнг стал повторять одну и ту же строчку: «Лепестки хризантем падают с серо-зеленого неба...» Произнес он ее ровно три тысячи раз на разные лады и варьируя интонацию.

* * *

Легкий шорох, издаваемый «дождем лепестков», заглушил чей-то приказной тон:

— Тебе пора сразиться с борцом!

Римо сел на постели, обливаясь потом.

Рядом с татами стоял мастер Синанджу. Прямо и неподвижно, точно идол. На лицо его падала тень, и прочитать застывшее на нем выражение не удавалось.

— Господи Иисусе, Чиун... — пробормотал ученик. — Который теперь час?

— Скоро полночь.

— Полночь? Едва успел глаза сомкнуть, и на тебе...

— Ничего, выспишься. После того как расправишься с самым грозным противником из всех, с кем только доводилось сражаться.

— Не хочу я ни с кем сражаться!

Чиун властно хлопнул в ладоши.

— А ну, вставай и живо! Надо отдать свой долг Дому Синанджу.

Римо натянул простыню на голову.

— Только попробуй, заставь!

В тот же миг в локоть ему словно бы вонзилась раскаленная игла. Боль пронзила руку и плечо. Римо так и подпрыгнул.

— Ой! Ты что делаешь? — воскликнул он, болезненно морщась.

— Просто немного пощекотал то место, которое вы, белые, называете внутренним мыщелоком плечевой кости.

— Ничего себе, пощекотал! Совсем не смешно, — проворчал Римо, вздрагивая от боли.

Чиун резко развернулся.

— Идем. Противник ждет.

В полной темноте они сели в такси и поехали побережьем на юг от Токио. Римо поднял стекла, чтобы в салон не проникала вонь гниющей рыбы.

— Мне еще один сон приснился. Очень страшный, — сказал он.

— Только такие тебе теперь и снятся, — заметил учитель довольно равнодушно.

— Хочешь расскажу?

— Не надо.

— Мне приснился Юнк.

— Поздравляю.

— Мы с ним соревновались в стихосложении.

— Полагаю, Юнг победил?

— Не просто победил. Похоронил меня под лепестками хризантем.

Чиун стряхнул соринку с шелкового кимоно.

— Тебе далеко до величия мастера Юнга. Да и всем остальным тоже. Разве что мастер Ванг или я еще как-то сравнимы.

— Ясное дело ты, где уж нам... — проворчал Римо, потирая все еще ноющий локоть.

На берегу длинными рядами вялились кальмары, насаженные на бамбуковые шесты. Плоские треугольные головы, тихоокеанский бриз шевелит щупальца. Они напомнили Римо Грецию и осьминогов, мучительно умирающих на солнце. Почему-то их плоские бессмысленные глаза заставили его содрогнуться.

— Странно, при виде кальмаров у меня всегда бегут мурашки по коже?

— Уж так они устроены, кальмары.

— Ненавижу осьминогов! Но кальмаров есть доводилось, и раньше я относился к ним как-то спокойнее.

— Осьминоги — безвредные существа. А вот кальмар — довольно опасное создание. К тому же они достигают гигантских размеров.

— Куда бы мы с тобой ни поехали, везде меня преследуют щупальца.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе историю возникновения сумо? — спросил вдруг Чиун.

— Нет, что-то не припомню.

— Вот и хорошо.

— И что же в этом хорошего?

— Мне виднее.

Ученик уставился на учителя.

— Ладно, тогда расскажи сейчас.

Миндалевидные глазки Чиуна затуманились, погрустнели.

— Попроси как следует.

— Вот еще. С чего бы мне вдруг просить? — фыркнул Римо.

— Как хочешь, дело твое.

— Вот если бы мы с тобой вдруг оказались на необитаемом острове — вдвоем, только ты и я — с какой-нибудь больной мартышкой для компании и единственной кокосовой пальмой в качестве аттракциона, вот тогда бы я, возможно, попросил тебя рассказать.

— А я исполнил бы твою просьбу.

Римо отвернулся и уставился в окно.

— Чудесно. Просто замечательно!

Воцарилось тягостное молчание.

— С чего это ты вдруг заговорил о сумо? — спустя какое-то время поинтересовался ученик.

Чиун что-то замурлыкал себе под нос — точь-в-точь довольно урчащая кошка. Но, прислушавшись, Римо уловил другое: «Я знаю то, чего ты не знаешь». Впрочем, он вдруг засомневался, а потому молчал всю оставшуюся часть пути.

И лишь в самом конце спросил:

— А что, для меня так важно знать историю возникновения сумо?

— Как сказать, — рассеянно ответил Чиун.

— Я должен встретиться с сумо?

— Может быть.

Римо с важным видом сложил руки на груди.

— Что ж, остается только пожалеть того сумо, который попадется мне под горячую руку. Пусть только попробует сунуться или надерзить! Буду гонять его по улице до тех пор, пока вес жиры не растрясет!

— Сумо не дерзят, — заметил учитель.

— Тем лучше для них.

— Они вообще очень вежливые и воспитанные люди. У них масса достоинств.

— Достоинств?

Чиун кивнул.

— Именно.

— Что ж, тогда — да здравствуют сумо! — с иронией воскликнул Римо.

* * *

Машина подвезла их к большому дому в стиле синтаистского храма, выстроенному на склоне холма, и мастер Синанджу провел Римо через массивные ворота во двор, окруженный высокими каменными стенами, где корчились в неизбывной агония карликовые деревца бонсай.

Посреди двора находилось нечто вроде круга из глины. Над ним колыхался тент — тоже в синтаистском стиле, — чтобы защитить от листьев и грязи.

Окна дома были зашторены, но оттуда лился золотисто-янтарный свет.

— Что это? — спросил Римо, громко втягивая ноздрями свежий, слабо пахнущий вишневым цветом воздух.

— Ринг, на котором тебе предстоит сразиться с грозным соперником.

— Каким соперником? — удивился ученик, озираясь по сторонам.

И вдруг заметил, как на штору упала чья-то огромная, размером со слоненка, тень.

— Похоже, это и есть сумо, — растерянно пробормотал Римо.

Окно распахнулось, штора отдернулась, и во двор шагнула громадная розовая туша. Совершенно голый человек, если не считать набедренной повязки с хвостом. Больше всего он походил на перекормленного младенца, выросшего из всех памперсов.

— Быстро говори мне, какова история возникновения сумо!.. — шепнул Римо Чиуну.

— Слишком поздно. Лучше я расскажу тебе об основных приемах и правилах этого вида борьбы.

— Выкладывай.

— Ты сходишься с противником на ринге из глины. Наносить удары плотно сжатым кулаком и ниже пояса запрещается.

— Понял.

— Ты не имеешь права травмировать или убивать противника.

— А этому жирному младенцу правила известны?

— Через секунду сам узнаешь.

— Замечательно.

— Победителем считается тот, кто вытолкнул соперника из круга. Или же, если он, соперник, коснется глиняного пола любой частью своего тела, кроме босых ступней.

— Но я-то не босой, — возразил Римо.

— Снимай туфли. И рубашку тоже.

Ученик разделся до пояса, скинул туфли и жалобно протянул:

— Что-то последнее время мне слишком часто приходится снимать туфли.

— Я не раз тебе повторял, что это очень неудобная обувь. Сандалии куда лучше.

— Но я привык к туфлям!

Из широкого рукава кимоно Чиун извлек маленький стеклянный пузырек. И под терпеливым взглядом гиганта борца, напоминавшего невозмутимого Будду, стал посыпать ринг каким-то белым порошком.

— Что ты делаешь? — поинтересовался Римо, краем глаза косясь на сумо.

— Освящаю ринг солью.

— Так я и думал. Очень похоже на солонку типа тех, что стоят на столиках в ресторанах.

— Не волнуйся, там ее не хватятся, — закончив свое дело, заметил Чиун. — Вот теперь можешь встречаться с противником.

Римо шагнул в круг, ощущая босыми ступнями прохладу чуть влажной глины.

Гигант сумо осмотрел его с ног до головы и скривился. Затем отвесил поклон — едва заметный, в десять градусов.

Римо ответил ему точно таким же и сказал:

— Постараюсь вас не задерживать.

— Это мне подходит, костлявый, — проворчал в ответ сумо.

— Вы говорите по-английски?

— Можете подать на меня в суд.

— Не понял?

— Да ладно, шутка. Сосуми — не настоящее мое имя. Я американец, как и ты, куриная лапка. Родился в Оаху на Гавайях. Окончил школу сумо. И сейчас сожру тебя с потрохами.

— Посмотрим.

И тут с неожиданной прытью гигант метнулся навстречу противнику. И не успел Римо ахнуть, как оказался в его медвежьих объятиях.

Он сразу же скользнул вниз, по трясущимся складкам живота Сосуми, и, выпрямив два пальца, ткнул ими гиганта в потную подмышечную впадину, туда, где находился нервный узел.

Но пальцы буквально утонули в толстом слое жира, пришлось отдернуть руку. Римо едва успел увернуться — не то сумо навалился бы на него всей своей тяжестью.

Казалось, что гигант, потеряв равновесие, вот-вот упадет, но этого не случилось. Сосуми лишь усмехнулся и схватил Римо своими громадными толстыми ручищами за плечи. Ноги Римо оторвались от земли. Он взвился в воздух, пролетел метра два, упал за пределами ринга и тут же вскочил — целый и невредимый.

Перед ним вырос мастер Синанджу.

— Значит, я проиграл, да? — спросил его ученик.

— Пока нет. Но дело твое, можешь и сдаться. Осталось два падения из трех возможных.

— Ладно, — ответил Римо и бросился на ринг.

Сумо тотчас топнул одной ногой. Ринг содрогнулся. Потом топнул другой и, пригнувшись, занял оборонительную позицию.

— А ну-ка, возьми меня, костлявый!

— В любой момент, жирный!

Откуда-то из-за ринга донесся голос мастера Синанджу:

— В ранний период правления династии Хризантемы один японский сёгун[26], ревнующий ко все возрастающей славе Дома Синанджу и неспособный выведать наши секреты, решил создать непобедимую армию, которая смогла бы защитить его от любого соперника. Назвали этих воинов сумо.

— Впервые слышу, — проговорил Сосуми.

— Историю пишут победители, — заметил Чиун.

Тем временем Римо кружил и кружил возле противника. Но сумо словно прирос к месту. Видимо, хотел, чтобы Римо нанес удар первым.

— Однако вскоре сёгун понял, что любое оружие, любой самурай или ниндзя бессильны против Синанджу, — ровным, бесцветным голосом продолжил кореец.

Рука, широкая, словно сиденье кресла, взметнулась вверх и попыталась ухватить Римо. Тот легко увернулся. И все-таки сумо просто поражал своим проворством и подвижностью.

— Сёгун понял, что по быстроте реакции никто и ничто не может сравниться с Синанджу. Впрочем, по ловкости и мастерству — тоже. И вот созвал он всех своих советников, и стали они думать, как защититься от Синанджу.

Римо примерился, сощурившись, взглянул на колышущийся живот и нанес противнику удар по почкам ребром ладони.

— И изобрели-таки оружие, которое надежно защищало от любого удара и приема Синанджу, — продолжил мастер.

Ладонь Римо врезалась во что-то мягкое и отскочила в сторону. Сумо злобно расхохотался.

— И штука эта называется жир, — закончил Чиун.

Римо попробовал нанести удар в солнечное сплетение. Приблизился и, словно паровой молот, забарабанил по жирному животу Сосуми костяшками пальцев.

— Жир, как обнаружил сёгун, прекрасно защищает от ударов, которые при его отсутствии могли бы полностью парализовать нервную систему или переломать кости...

Живот сумо так и заколыхался розовыми жировыми волнами. Сосуми рассмеялся низким, утробным смехом, исходившим, казалось, из самой глубины его необъятного брюха. В том месте, куда бил противник, появилась красная отметина, словно на коже высыпала сыпь. Но, судя по всему, и только.

— Поскольку жир принимает весь удар на себя и отталкивает руку.

— Сам вижу, черт подери, — проворчал Римо. Его уже охватило отчаяние.

— Что, не ожидал, костлявый? — расхохотался сумо. — Это тебе не кино про кунг-фу! Такого крупного парня, как я, тебе никогда не одолеть. Короче, не просто, ох как не просто!..

— Заткнись!

— Думаешь, как я таким стал, а?

— Жирным, тупым и самодовольным?

— Я — ёкодзуна! А это значит — великий чемпион! Я первый американец, которому удалось завоевать такой титул.

Мастер Синанджу тем временем продолжал свою историю:

— И вот сёгун окружил себя людьми-гигантами, под, ногами которых дрожала земля. И разослал во все концы гонцов. Мастерам Синанджу предлагалось сразиться с одним из его великанов, если, конечно, кто-нибудь осмелится.

Римо разглядывал ноги противника — толстые, как пни старого дерева.

— А что там в правилах говорится о подножке?

— Подножка запрещена, — ответил Чиун.

Сумо усмехнулся. Улыбка походила на радиатор грузовика «Мак тракс»[27].

— Ты должен обхватить меня за талию и попытаться вытолкнуть с ринга, — произнес он. — Жаль правда, что у тебя нет подъемного крана.

— И вот в Японию прибыл мастер Йовин. Он решил принять вызов, — снова заговорил Чиун. — Ночью он попробовал пробраться в спальню сёгуна, но его остановила стена живой плоти. Он наносил удар один страшнее другого, но стена из сумо не дрогнула. Сёгун же, лежа в своей постели в полной безопасности, лишь злорадно посмеивался.

Отступив, Римо весь подобрался, мышцы его напряглись и словно окаменели. Вздохнув полной грудью, он прыгнул и двумя руками ударил в широкую грудь сумо.

Тот дрогнул. Отступил на шаг-другой и... снова остановился, футах в пяти от края ринга. Затем оправился и, пригнув круглую, словно пушечное ядро, голову, бросился на Римо.

Тот резко отпрянул, соперников теперь разделял какой-то шаг. Почувствовав под правой ступней гравий, он, не сходя с места, взвился в воздух.

Подпрыгнув, Римо перелетел над головой Сосуми, извернулся и изо всей силы пнул его по розовой потной спине.

Сосуми прогнулся, словно гигантская секвойя под порывом урагана. Корпус какое-то время находился за пределами ринга, однако ноги его точно приросли к глине, и он устоял. С рычанием и пыхтением, борец сумо медленно выпрямился.

Римо молча наблюдал за этими его усилиями. Вот он снова лицом к лицу с противником.

— Я тебе за это задницу надеру, — проворчал Сосуми.

— Ну а пнуть-то его как следует можно? — поинтересовался Римо.

— Пинать ниже пояса и выше шеи запрещено. Нельзя также наносить противнику увечащий его удар.

— Короче говоря, руки у меня связаны... — жалобно произнес ученик.

— Это значит лишь то, что я сказал, — ответил Чиун. — Не больше и не меньше.

— И значит, ты скоро распрощаешься со своей задницей! — ухмыльнулся Сосуми и занес свои мясистые лапы над головой Римо.

Не сводя взгляда с огромных ручищ, Римо уперся босыми ногами в глину. Да так, будто к месту прирос.

— По правилам, тот, кто коснется глины любой другой частью тела, кроме ступней, проигрывает, так? — уточнил Римо.

— Да, — кивнул Чиун.

— Тогда тебе конец, боров ты этакий! — выкрикнул Римо, сорвался с места и нанес молниеносный и сильный перекрестный удар. Сосуми почувствовал, как левая нога Римо угодила ему в правую руку, а правая — в левую.

Сумо дрогнул и отступил. Но всего на полшага, не больше. В глазах у него потемнело. Он часто заморгал и вскоре полностью пришел в себя.

— Ха! — воскликнул он. — Если это лучший твой удар...

— Ты проиграл, — объявил мастер Синанджу.

— Что? О чем ты?

— Ты коснулся глины и проиграл этот раунд.

Сосуми суетливо завертел головой. С ринга он не сходил. Колени чистые. Он извернулся и глянул на свои почти голые ягодицы. Тоже чистые.

— Где? Где я коснулся глины? Каким таким местом? Покажи!

— Да ладонями, глупый! — отозвался кореец.

Сосуми разжал кулак, и складки жира на лице порозовели от стыда и гнева. Ладони были коричневыми от грязи.

— Это не считается! Он просто вытер свои грязные ноги о мои руки!

Римо усмехнулся.

— А теперь собираюсь вытереть о землю твою дурацкую физиономию!

Сумо затопал ногами, точно капризный ребенок, а потом, оглашая окрестности громовым ревом, заметался по рингу.

— Мы квиты, толстозадый! — крикнул Римо. И противники вновь принялись кружить друг против друга, словно звезды на небесной орбите.

— Сёгун мирно спал несколько недель, — опять завел шарманку Чиун.

Сосуми взревел, как бешеный бык, злобно сверкая глазами.

— Ну что, теперь уже не дерешь нос? — поддразнил борца Римо.

Сумо промолчал. Он явно собрался и сосредоточился. Затем вдруг присел на корточки и толстым пальцем поманил противника.

Тот методично кружил по рингу выискивая уязвимое место в обороне соперника. Удар ниже пояса запрещен. Удар кулаком — тоже. К тому же от него все равно мало проку. Сумо и не почувствует. Одарить по уязвимым щиколоткам и свалить, точно подрубленное дерево? Тоже нельзя. Сила мастеров Синанджу заключалась в умении нанести противнику быстрый смертоносный удар. Но на этой арене все лучшие приемы, которые знал Римо, запрещены.

Откуда-то издалека до его слуха донесся тоненький голосок Чиуна.

— Много ночей провел мастер Синанджу под открытым небом, любуясь звездами и неотступно размышляя о том, что нового врага, похоже, не одолеть даже с помощью самых искусных приемов...

Внезапно Римо пригнулся и нырнул между ног борца, тем самым застав его врасплох. Вынырнув с другой стороны, за спиной Сосуми, он попробовал применить довольно примитивный прием — схватил сумо за толстые лодыжки и толкнул. Тот не сдвинулся с места. Римо наклонился и удвоил усилия. И вот ноги сумо заскользили по влажной глине, но еле-еле.

Один дюйм. Второй... Третий...

Римо уже почти подтащил его к краю глиняного круга, как вдруг Сосуми резко нагнулся, просунул руки между ног и едва не ухватил соперника за запястья. Римо чудом удалось ускользнуть.

Сосуми, не меняя позы, осторожно отполз к центру ринга.

— Так можно и всю ночь провозиться, — проворчал Римо.

Из темноты донесся голос Чиуна:

— Ты — Синанджу! А он всего-навсего какой-то сумо. Жалеешь небось, что не упросил меня рассказать историю возникновения сумо?

— Да ты вроде бы рассказываешь...

— А рассказал бы раньше, счет не был бы равным. И ты бы не боялся опозорить меня перед этим мешком с внутренностями.

— Эй, подбирайте выражения! Я этого не люблю! — обиженно воскликнул Сосуми.

— Любишь — не любишь, придется слушать, — заключил Римо.

Сумо снова поманил его пальцем.

— Слух мой открыт даже малейшему намеку, папочка! — крикнул ученик.

И мастер Синанджу продолжил сказку.

— Мастер Йовин долго размышлял и пришел к выводу, что раз удары по жиру не приносят результата, надо сменить тактику.

— Да у него нет такого места, где бы не было жира, у этого борова! — воскликнул Римо.

— Мамочке своей расскажи, — проворчал Сосуми.

Тогда Римо крикнул Чиуну:

— А как насчет прозрачного намека, а?

— Сам подумай.

— Может, в глаза ударить?

— Только сунься! — рыкнул Сосуми. — Голову оторву! А потом надую в горло воздуха. Буду дуть до тех пор, пока тело твое не раздуется, словно подушка!

— По глазам бить нельзя! — предупредил Чиун. — Но уже теплее...

— Теплее? — удивился Римо. И пристальнее вгляделся в широкую мясистую физиономию.

Лицо его тотчас расплылось в довольной улыбке, он грозно замахал руками.

Сосуми заморгал.

— И думать не смей! Знаю, куда ты метишь, — угрожающе проворчал сумо.

— Ладно, давай, пошевеливайся. Не возиться же мне с тобой всю ночь!

— Глаза трогать запрещается!

Римо все ходил и ходил по кругу, примериваясь и изучающе поглядывая на борца.

— На сей раз я намерен пригвоздить к земле твою широкую задницу, — пригрозил белый мастер. — Никаких выталкивании за круг, ничего подобного!

На высоком лбу Сосуми выступили крупные капли пота. По толстым щекам побежали первые струйки. Узелок волос на макушке, смазанный маслом из льняного семени, растрепался и съехал набок.

Подняв правую руку, Римо выставил вперед два пальца и, точно вилку, метнул их в соперника.

Сосуми увидел, как прямо в лицо ему движутся сильные растопыренные пальцы, похожие на две розовые стрелы, и сделал единственно возможный в таких случаях жест, чтобы защититься. Он инстинктивно прикрыл глаза ладонями.

И так и не понял толком, что же произошло. Сделав отвлекающий маневр, Римо ударил его ребром ладони по переносице. Вой, который издал при этом сумо, был сравним разве что с трубным ревом раненого слона.

А потом Сосуми, он же Говяжья Бомба-сан, повалился набок и шлепнулся со смачным чмоканьем, подобно губам кита при поцелуе.

— Ну вот и все, малыш, — сказал Римо, гордо взирая на трепыхавшуюся, словно студень, гору плоти. Затем обернулся к мастеру Синанджу. Тот отвесил ему низкий поклон — на все сорок пять градусов. Ученик ответил тем же. — Так поступил мастер Йовин? — спросил он.

— Нет — ответил Чиун, шагая рядом с учеником к воротам. — Йовин использовал убийственную силу своих ногтей, выцарапав сумо глаза. Ибо что пользы от этой стены живой плоти, когда они, ослепнув, стали метаться, сталкиваться и налетать друг на друга? Воспользовавшись этим, мастер Синанджу тихонько прокрался к спящему сёгуну и перерезал ему горло.

Римо чуть слышно хмыкнул.

Глава 14

Следуя рейсом Токио — Гонолулу, Римо смекнул, что, если притвориться спящим, он сможет уберечься от домогательства стюардесс авиакомпании «Джепэн Эр Лайн», одетых под гейш.

Впрочем, ему действительно хотелось спать. Он чувствовал такую жуткую усталость, словно без передышки прошел весь земной шар.

Когда самолет приземлился, стюардессы с поклонами проводили Римо к трапу. Увы, Римо не ответил им тем же, и последствия были весьма печальными. К самолету вызвали машины «скорой помощи», ибо обнаружилось, что отвергнутые японки в отчаянии пытались перерезать себе вены.

К счастью, на борту не было ни одного острого ножа, а потому девушки отделались лишь царапинами.

Впрочем, Римо с Чиуном так никогда и не узнали об этом. Да и до того ли им было? В здании аэровокзала, мурлыкая «алоха», их окружили гавайские девушки, и на шеях путешественников появились венки из сладко пахнущих розовых гвоздик и бело-желтых цветов имбиря.

Римо постарался как можно равнодушнее сказать «спасибо». В ответ девушки тут же предприняли попытку осыпать его поцелуями. Он с трудом увернулся от их настойчивых губ. Тогда красавицы сняли с себя венки и продемонстрировали свои пышные груди.

К такому зрелищу Римо не смог остаться равнодушным. Девушки ведь не являлись стюардессами, и он немного смягчился.

Кроме того, его теперь мучил один-единственный вопрос: доводилось ему когда-нибудь переспать с гавайкой или нет?

— А мы сюда надолго? — спросил он Чиуна.

Мастер Синанджу невозмутимо скользил мимо голых грудей и юбочек из травы и в общем-то не давал никакой воли рукам, но девушки почему-то стали притворно взвизгивать и натягивать юбочки на свои круглые ягодицы, словно он отвесил каждой по игривому шлепку.

— Шлюхи... — прошипел Чиун. — Бессовестные! Не смейте к нам приставать!

— Эй! — воскликнул Римо, следя за тем, как уплывают из его жизни раз и навсегда шесть пар пышных грудей. — А что, если мне попытаться заиметь от них наследника?

— Ты не будешь спать с этими бесстыжими женщинами, — проворчал учитель, упорно шагая к выходу.

Ученик нехотя следовал за ним.

— Откуда ты знаешь? Может, и буду, — ворчливо заметил он.

— Тогда придется удерживать в себе сперму, — хмыкнул мастер Синанджу.

— Что ж, ты вроде бы учил меня, как это делается.

Они вышли из аэровокзала и вдохнули влажный, пахнущий жасмином воздух Гонолулу.

— Ты не ответил на мой вопрос. Мы здесь надолго?

— Минут на десять. Максимум двадцать.

Римо нахмурился.

— Всего ничего.

— Вполне достаточно, — буркнул учитель и посигналил такси. Машина проехала мимо. Тогда Римо сунул два пальца в рот, громко свистнул, и машина тут же подкатила к обочине.

— Достаточно для чего? — с опаской спросил ученик, распахивая перед Чиун ом дверцу.

— Для того, чтобы раздобыть судно и отправиться на нем к месту назначения.

Римо захлопнул за собой дверцу. Такси сорвалось с места.

— А именно?

— А именно — лодку.

— Нет, я имею в виду, что за место назначения? Зачем нам лодка?

— Все в свое время. Слишком много вопросов задаешь, — огрызнулся мастер Синанджу и не произнес больше ни слова.

Они добрались до пристани, Чиун оставил Римо любоваться синими водами Тихого океана, а сам отправился на поиски лодки. Римо бродил по берегу, и вдруг внимание его привлек рекламный щит возле автобусной остановки.

На афише нового фильма был изображен человек с зеленым лицом, его пятнистое тело покрывали ветви с листьями и корни — росли, словно из пня. Фильм назывался «Возвращение Болотного Человека». Римо привлекло не столько странное лицо мужчины, сколько его глаза. Глубоко посаженные, карие, они смотрели так печально!

Взгляд их завораживал, оторваться не было никакой возможности. Куда бы ни отклонился зритель, Болотный Человек не сводил с него взгляда.

Вернулся Чиун.

— Я нашел подходящее судно.

Ученик не откликнулся.

— Куда ты смотришь? — поинтересовался учитель.

— Лицо на плакате... Такое впечатление, что человек на нем не сводит с меня глаз.

— Неужто твой отец?

— Что за шутки, Чиун!

— Впрочем, цвет кожи вызывает некоторые сомнения.

— При чем здесь кожа? У него совершенно необыкновенные глаза. — И Римо зачем-то приблизился к рекламному щиту.

Мастер Синанджу громко хлопнул в ладоши.

— Хватит! Идем!

Ученик резко отвернулся и зашагал за Чиуном. С причала Римо не увидел ничего, кроме ослепительно сверкающей на солнце океанской глади.

— Ну и где же она, твоя лодка? — спросил он.

— Посмотри вниз.

Римо опустил глаза и увидел маленькую гребную лодку. Весла в уключинах, две банки... И еще одно место — на корме.

— Кто будет грести?

— Тот, кто последним ступит на борт, — ответил учитель и легко, как перышко, перелетел на нос.

— Ладно, — проворчал Римо и сел на весла. — Куда плывем? — кисло осведомился он.

— На юг. И смотри, не столкнись с каким-нибудь крупным судном.

Римо взялся за весла.

— Столкнуться? Интересно! Да стоит нам наткнуться на любой предмет чуть больше бутылки из-под кока-колы, как мы тут же утонем.

— Не болтай, побереги лучше силы для гребли, — проворчал Чиун и расправил складки своего шелкового кимоно.

Вот и осталась позади бухта Мамала. Солнце уже клонилось к западу. И тут вдруг Римо осознал, что с тех пор, как они выехали из США, он потерял счет времени.

— И долго это будет продолжаться? — спросил он учителя.

— Пока не достигнем места назначения.

— Нет, я имел в виду, сколько еще продлится весь этот марафон?

— Это не марафон, а становление тебя как мастера.

— Ну и сколько оно еще продлится, это становление?

— Пока не достигнем цели.

Римо греб уже несколько часов подряд. Мастер Синанджу то и дело поглядывал на ночное небо и наконец взмахнул рукой.

— Суши весла! Мы на месте.

Римо огляделся по сторонам. Кругом простирался океан с черной, словно чернила, водой. Небо было сплошь усыпано крупными сверкающими звездами, серебристой полосой выделялся Млечный Путь.

— Откуда ты знаешь?

— Скажи лучше, что это за звезда? — вместо ответа спросил Чиун, указывая на самую яркую голубовато-белую звезду у него над головой.

— Вега.

Кореец недовольно скривился.

— Ха! А вон та? — Он указал на другую.

— Альтаир.

— И снова ошибся.

Римо, вывернув шею, уставился на небо, пытаясь сориентироваться. На ночном июльском небосводе особенно ярко горели две звезды.

— Вот Альтаир, а там — Вега, — повторил он.

Чиун печально вздохнул.

— Моему народу они известны под названием Кьон-у, или Пастух, и Чик-ньо, или Ткачиха. Они были любовниками, эти двое. А затем за лень и небрежение к труду их сослали на Серебряную реку, на противоположные берега. Так распорядился царь, отец Кьон-у. Говорят, седьмой день седьмой луны всегда начинается с маленького дождя, отмечающего очередной год разлуки Кьон-у и Чик-ньо.

Римо опустил голову.

— Прекрасно. И что мы, вернее, я, должны теперь делать?

— Ждать.

— Посреди этого дурацкого океана?

— Не нравится — греби, но только так, чтоб лодка плавала кругами.

— С другой стороны, — спохватился ученик, — можно и подождать. Отдохнуть по крайней мере.

Чиун расправил на коленях складки шелка.

— Хочешь спать — спи.

— Я не настолько устал. Да и вообще слишком много сплю последнее время. Опять же эти дурацкие сны!..

— От снов вреда нет, — осторожно заметил учитель.

— Я же сказал, мне не хочется спать. Просто посижу, отдохну немного.

Мастер Синанджу не ответил, а немигающим взором уставился на Римо. Сидел и смотрел ему прямо в глаза. Ученику ничего не оставалось, как, в свою очередь, смотреть на учителя. Впрочем, вскоре он не выдержал и отвел взгляд. А когда взглянул снова, оказалось, что мастер Синанджу по-прежнему смотрит на него, словно старая мудрая сова.

— Чего уставился? — не сдержался Римо.

— А куда еще прикажешь смотреть? Кругом сплошной мрак и волны, — проговорил Чиун. — В конце концов куда хочу, туда и смотрю.

— Но мне почему-то не по себе!

— Так отвернись, — хмыкнул кореец, не сводя с ученика пронзительного немигающего взгляда.

Так продолжалось еще некоторое время, и наконец Римо смежил веки.

Он даже не почувствовал, что засыпает. Просто провалился в забытье.

* * *

Разбудил его громкий плеск. Римо вздрогнул и выпрямился на жестком сиденье.

— Где я? — спросил он.

— Под Серебряной рекой.

— А кто там плещется? Акула?

Чиун отрицательно помотал седой головой.

— Нет, дети Са Мангсанга.

Римо уставился на воду. Он рассмотрел в глубине какие-то светящиеся тени, похожие на торпеды с гибкими хвостами. Они кружили возле лодки, время от времени выныривая на поверхность и разбрызгивая серебристые капли воды. Круглые глаза их смотрели на небо.

— Интересно, что это за существа?

— Кальмары.

Теперь Римо тоже узнал их. Гибкие хвосты тварей на деле оказались спутанными извивающимися щупальцами.

— Чего это они так суетятся? — спросил он Чиуна.

— Кормятся.

— Терпеть не могу кальмаров!

— Но они не причиняют человеку абсолютно никакого вреда. Тем более такие мелкие.

— Ничего себе мелкие! Да каждый минимум пять футов в длину!

— И все же на больших глубинах в океане водятся такие громадины, что запросто могут утянуть под воду кита и сожрать его там.

Римо промолчал. Кругом, куда ни посмотри, метались длинные светящиеся тени. Иногда на поверхности появлялось щупальце и, как бич, хлестало по воде.

— Помнишь я говорил тебе о Са Мангсанге? — нарушил тишину Чиун.

— Он что, тоже мастер?

— Нет, конечно. Он был — и является до сих пор — страшным драконом из бездны. В переводе с корейского Са Мангсанг означает «Существо из сна». В Японии он известен под названием Тако-Айка, или «Кальмар-Осьминог». У викингов назывался Крейкеном. У арабов — Хадхулу. У мувианцев — Ру-Таки-Нуху, или «Враг жизни».

— Погоди минутку! Ты что, хочешь сказать, что здесь находился исчезнувший континент My?

— Именно.

Лицо Римо вмиг потемнело. Несколько лет тому назад они с учителем обнаружили остров, оставшийся от древнего континента, который затонул во время резкого подъема воды в Тихом океане. От него осталась лишь вершина самой высокой горы — она-то я торчала посреди водной глади. Континент этот зазывался My, и его обитатели пять тысяч лет назад были чуть ли не самыми первыми клиентами Синанджу. К божествам My относился бог Ру-Таки-Нуху, в дословном переводе — Гигантский Осьминог, который свалился с небес в воду и в ожидании конца света погрузился в сон. За это время он должен был выпить воду всех морей и океанов. Римо с Чиуном довелось некоторое время пожить на острове среди потомков некогда славного племени му. Затем и его поглотили воды Тихого океана.

— Помню, — отозвался ученик. — Люди му считали, что Ру-Таки-Нуху поддерживает небеса всеми своими щупальцами.

Чиун поднес руку к воде. Из нее тут же вылетело щупальце и, мелькнув в воздухе, скрылось в пучине.

— Ру-Таки-Нуху, известный в Синанджу под именем Са Мангсанг, спит тут, на большой глубине, под нами.

— Ну и Бог с ним, пусть себе спит. Кстати, я не слишком верю в его существование.

— А все эти кальмары — его потомство и слуги. Они охраняют сон и покой своего господина и мечтают о наступлении часа, когда он проснется и поглотит весь свет.

— Почему бы нам не убраться отсюда? — встревоженно спросил Римо.

— Потому что прежде мы должны разбудить Са Мангсанга.

— И заставить его выпить океан? Нет уж, спасибо!

— Ты должен разбудить Са Мангсанга, пусть он на тебя посмотрит. Надо показать ему некий знак. Вот такой, — и Чиун выгнул средние пальцы рук дугой.

— Вряд ли у меня получится. Пальцы не настолько гибкие.

— Обязательно получится. И тогда Са Мангсан поймет, что ты из Синанджу. И тогда, и только тогда тебе удастся погрузить его в вечный сон.

— С помощью чего, интересно? Я не захватил с собой снотворного.

— Я, пожалуй, напомню тебе, что древние греки называли Са Мангсанга гидрой.

Римо скорчил задумчивую и глубокомысленную гримасу.

— Гидра, гидра... Да, я определенно что-то о ней слышал.

Чиун хлопнул в ладоши.

— Ну, довольно! Пришло время разбудить Са Мангсанга.

— Не стану я прыгать в воду, где кишмя кишат эти отвратительные кальмары! — брезгливо морщась, воскликнул Римо.

Глаза учителя сузились.

— Что ж, не буду настаивать, раз ты трусишь. — В голосе мастера сквозило презрение.

Римо заглянул в строгие глаза учителя.

— Ну и хорошо, — кивнул ученик. — Поскольку прыгать я не собираюсь.

Вставив весла в уключины, он начал грести.

Чиун тут же ухватился за планшир и стал раскачиваться. Лодка закачалась в такт его движениям.

Ученик пытался противостоять, но мастер удвоил усилия. Лодка стала черпать воду бортами, затем — носом. И с угрожающей быстротой наполнилась водой.

— Прекрати, — крикнул Римо, — а не то мы оба пойдем на дно!

Так оно и случилось. Лодка резко накренилась. Римо выпустил из рук весла, метнулся к противоположному борту в отчаянной попытке восстановить равновесие.

Дело кончилось тем, что суденышко переверну лось вверх дном.

Погружаясь в холодную воду, Римо машинально наполнил легкие воздухом.

Чтобы сориентироваться, он открыл глаза. Вода над головой кишела кальмарами, и среди них болтались ноги мастера Синанджу. Широкое кимоно держало его на плаву, раскинувшись, точно мантия медузы. Он находился рядом с перевернутой лодкой. Римо рванулся на помощь.

Неожиданно лодка выпрямилась, полы кимоно сложились, словно зонтик. И ноги мастера Синанджу последний раз мелькнули перед глазами Римо.

Он бросился к лодке.

Над ним склонилось лицо Чиуна, и тут же в воздух взвилось весло.

Мастер Синанджу крепко сжимал его в костлявых кулачках.

— Не пустишь меня на борт? — удивился Римо.

— После того как ты нарушил сон и покой Са Мангсанга? Предупредив его тем самым, что ему предстоит покоиться на дне морском все то время, пока существует Дом Синанджу?

— А если я не вернусь?

— Теперь уже не имеет значения. Ибо в таком случае Са Мангсанг выпьет весь океан, а заодно поглотит и наше хрупкое суденышко с пассажирами. Так что смотри, не оплошай!

— Не верю я ни в какого Са Мангсанга!

— Скоро изменишь свое мнение. Как некогда случилось со мной, когда меня привез сюда мой мастер. А также со всеми предшествующими мастерами Синанджу...

Ученик колебался. Но кальмары, распуганные плеском, уже возвращались к лодке. И Римо, сделав глубокий вдох, погрузился в воду.

* * *

Храбреца тут же обступила кромешная тьма. Однако благодаря длительным тренировкам он различал предметы даже при таком слабом освещении. А чтобы приспособиться ко все возрастающему давлению, спускался на глубину медленно. К тому же надо было сберечь силы для последующего всплытия.

Впрочем, было не слишком глубоко, одна восьмая мили — и вот оно, дно, неровное и сплошь покрытое коралловыми образованиями и разнообразной морской растительностью. Виднелись маленькие кратеры вулканического происхождения. Там и сям к поверхности поднимались гирлянды пузырьков — это термальные источники согревали воду.

Затем Римо увидел пирамиду. Конечно, она ничуть не походила на великие пирамиды Гизы, к тому же была трехгранной. И углы не прямые. Странно...

Тот, кто создал это творение, был явно незнаком с классической геометрией. Или же сознательно отказался от ее законов: основание пирамиды было искривлено, стороны неровные.

И тем не менее на морском дне стояла усеченная пирамида и со всех сторон шевелила щупальцами. Ламинарии, или бурые водоросли... Казалось, они прямо-таки манят ныряльщика.

Римо подплыл к пирамиде и вскоре обнаружил, что выстроена она вовсе не из каменных блоков. Он даже соскреб в нескольких местах грязь, пытаясь отыскать щели или места соединений гигантских блоков. Но увы... казалось, сооружение сотворено из цельного куска какого-то неизвестного ему материала.

Причем в тех местах, которые он очистил от грязи, казалось гладким и твердым на ощупь. Интересно, что это, если не камень?

Римо приблизился к плоскому и довольно обширному основанию пирамиды — на нем вполне бы уместился седан. Оттолкнув ногой слипшиеся раковины, грязь и спутанные космы водорослей, он обнаружил длинное прямоугольное отверстие.

Встав на четвереньки, пловец попытался туда заглянуть, но ничего не увидел. Пришлось отойти на несколько шагов, чтобы поразмыслить, как действовать дальше.

И не успел он опомниться, как откуда-то сзади вынырнула упругая резиноподобная плеть и вмиг обвилась вокруг его груди.

Римо тотчас ощутил холодную безжалостную мощь сотен присосок, и секундой позже его потянуло куда-то в глубь пирамиды.

Последнее, что пронеслось у него в голове, было: «Ну как же ты мог, Чиун?»

* * *

Обеими руками Римо уцепился за края прямоугольного отверстия.

Щупальце — оно весьма напоминало покрытый слизью резиновый шланг — рефлекторно сжалось. Ребра несчастного затрещали, изо рта вырвался целый столб пузырьков.

Согнув руки в локтях, Римо на мгновение завис в воде, делая колоссальные усилия, чтобы освободиться и не выпустить весь оставшийся в легких воздух.

Обвившись вокруг груди, щупальце теперь выискивало лучшую зацепку, и даже через футболку бедняга ощущал, как оживают холодные присоски, вбирая в себя его кровь и жизненные силы.

Несчастный упирался изо всех сил, и некоторые присоски оторвались. Но облегчение было лишь временным. Чем сильнее сопротивлялся Римо, тем крепче и увереннее впивались в него присоски. Вот толстый конец щупальца выпал у него из-под мышки, но согревшиеся присоски вцепились снова — на сей раз чуть ниже, у ребер.

Другие щупальца пытались оплести его щиколотки. Римо, борясь и брыкаясь, невзначай взглянул вниз. И увидел огромные глаза. Сонные, внимательные, почти человеческие. Чувствовалось, что принадлежат они какому-то страшно древнему существу — древнее самого времени. Во взгляде этих жутких глаз читалась некая совершенно нечеловеческая уверенность и холодящее душу неизбывное терпение.

Римо показалось, что его ударили в солнечное сплетение — столь силен был охвативший его страх. Впрочем, он уже давно научился управлять своими чувствами, в том числе и страхом. «Ведь страх, как ни парадоксально, вещь полезная», — не раз внушал ему Чиун. Он способен подвигнуть человека на невозможное: презрев опасность, а также гнев, гордыню и другие глупые и разрушительные эмоции, начать бороться. А в ходе борьбы победить и страх.

Римо снова заглянул в эти ужасные темные глаза, чуждые всего человеческого, — и его обуял ни с чем не сравнимый ужас.

Он хотел бежать, но не мог, хотел бороться, но был скован по рукам и ногам. А сильнее всего ему хотелось никогда больше не видеть этого жуткого существа, не иметь с ним ничего общего, не знать, что есть на земле это древнее кошмарное создание, которое Чиун называет Са Мангсангом. И пусть учитель наказывает его как хочет, пусть отвергнет и станет избегать до конца своих дней — он просто не в силах сразиться с Са Мангсангом. Глаза чудища теперь горели голодным блеском, и Римо нутром, самой глубиной живота — кстати, корейцы считают, что именно там находится душа человека, — почуял, что в нем видят только пищу.

Пищу для Са Мангсанга.

Но даже это ощущение не помогло ему избавиться от страха. Слишком сильным он был, всепоглощающим.

Римо дрогнул и поддался. Тотчас щупальца Са Мангсанга потянули его в темноту пещеры — внутрь причудливой пирамиды из зеленовато-синего минерала.

Непроглядная тьма поглотила Римо. Он различал лишь склоненную голову — древнюю, печальную, с осмысленным взглядом одного сонного глаза...

И Римо зажмурился.

Страх вмиг испарился. Странно... Ему бы следовало усилиться, а он исчез, этот первобытный животный страх.

Покачивание в воде усыпляло. Римо поднял обе руки. Щупальца тут же обвились вокруг запястий. Его вдруг пронзила тревожная мысль: если он хочет выбраться на поверхность, жить и дышать, надо немедленно высвободить руки.

Он резко взбрыкнул. Присоски впились в щиколотки еще сильнее. В стальной хватке чудовища ощущались злоба и раздражение.

Тогда Римо рывком сдернул с себя футболку. Вместе с ней соскользнули и щупальца, беспомощно ухватившись за вяло повисшую в воде ткань.

Пригнувшись, он ударил ребрами ладоней по телу. Руки, точно ножи, вонзались в склизкую плоть, рубили и рвали ее. Хватка ослабла, щупальца отпали.

Откуда-то из глубины темных вод донесся страшный глухой вой. У несчастного кровь застыла в жилах.

Все еще брыкаясь и отпихивая цеплявшиеся к нему обрывки щупалец, Римо рванулся к прямоугольной щели. Вокруг так и клубились комья осклизлой плоти, свиваясь и развиваясь, они медленно оседали на дно.

Бешено отбиваясь, Римо упорно двигался вперед. Казалось, щупальца оживают прямо на глазах, в тех же местах, где удары ныряльщика достигали цели упругая плоть монстра растягивалась, точно резиновая.

На смену одним обрубкам тут же являлись другие — целые и невредимые, словно теплое тело притягивало их, как магнит.

«Сколько же рук у этого существа?» — сердито подумал Римо, отбиваясь от очередного отростка, норовившего вцепиться в лодыжку.

И, изогнувшись, рванулся прочь.

У него перед глазами медленно проплыл обрубок щупальца. С конца его сочилась темная кровь и, клубясь в воде, не давала толком разглядеть, что происходит.

Но Римо все-таки увидел: вот черная струйка крови иссякла, и обрубок восстановился у него прямо на глазах.

Нет, ему не привиделось. Обрубок начал расти, удлиняясь, заостряться на конце... И превратился в целое щупальце!

Римо лихорадочно огляделся. Вот еще один обрубок выпустил последнее облачко крови и, как резиновый, растянулся и стал расти.

Ныряльщик застыл на месте, завороженный этим зрелищем, но вдруг снова почувствовал на себе взгляд Са Мангсанга.

К запястьям его потянулись новые отросшие щупальца. Пришлось опять закрыть глаза. Тошнило от холодных скользких прикосновений, но все это мелочи по сравнению с ужасом, который обуревал Римо от взгляда чудовища.

Мурашки побежали по телу Римо, он рванулся вперед и, схватив два повисших перед ним щупальца, соединил их. И они тут же сплелись, спутались, точно два хлыста.

Римо рубанул ребром ладони по этому живому клубку. Вокруг расползлось облачко темной крови.

Снизу за поединком с титаническим терпением бесстрастно наблюдал Са Мангсанг.

Теперь Римо видел оба его глаза на раздутой мешкообразной голове. Он насчитал также восемь рук, как у обычного осьминога.

Только Са Мангсанг не был обычным осьминогом.

Во-первых, цвет. Пятнистое зеленовато-серое тело синюшного оттенка смахивало скорее на туловище кальмара. На рогатой голове — что-то вроде колыхающегося выступа или плавника. И хотя находилось чудовище гораздо глубже Римо, размеры его просто подавляли. Как подавлял и ввергал в оцепенение мрачный и холодный взгляд мудрых древних глаз.

Монстр лежал на неком возвышении в форме гигантской морской звезды, однако, приглядевшись, Римо заметил, что ее отростки-руки медленно агонизируют. Звезда была живая!

Вокруг этого трона находились другие звезды, помельче. Они словно прилипли к внутренним стенкам пирамиды. Некоторые уже успели превратиться в прозрачные ажурные скелеты, у других не хватало отростков.

У Римо возникла жуткая догадка. По всей видимости, морские звезды служили Са Мангсангу не только рабами, но и пищей.

Среди звезд мелькали коричневатые полипы — из тех, что паразитируют на кораллах-мозговиках.

Огромные очи Са Мангсанга снова поймали взгляд ныряльщика, тот торопливо смежил веки. Слишком поздно! Ужас снова накрыл его душу леденящей волной.

Римо брыкался, отпихивался, но слишком уж много вокруг было щупалец! Толстые, точно шины, холодные кольца сжали его грудь и торс. Запястья сковало, точно наручниками. Правой щиколотке удалось увернуться от набрасываемой на нее петли, но через секунду она сомкнулась у него на колене. Вот и вторая нога тоже попала в плен.

Са Мангсанг неспешно и неумолимо потащил Римо вниз, к себе в логово. Несчастный пытался разрубить толстый канат из хрящей и сухожилий, что с небывалой силой сдавил его грудь, но рука отскочила, как от резиновой покрышки. И Са Мангсангу удалось выдавить половину столь драгоценного воздуха из груди Римо.

Тот ударил вниз, наугад и на какой-то миг завис в воде. Спустя мгновение щупальца напряглись и рывком потащили его дальше. Он нутром чувствовал, что приближается к чему-то огромному и теплому, и с отвращением представил себе голову Са Мангсанга.

«Все, пропал, — подумал Римо. — Какого дьявола понадобилось Чиуну втягивать меня в этот кошмар?»

Открывать глаза он не хотел. Просто боялся. Тем не менее близость головы чудовища ввергла его в пучину такого ужаса, что у него мурашки побежали по коже, и он, вздрогнув, против собственной воли все же открыл глаза.

Вот она, гигантская голова, совсем рядом. Огромный раздутый пузырь со странно мерцающими глазами. Глазные впадины, затерянные в складках сине-зеленой кожи, находились так далеко друг от друга, что, казалось, глаза монстра принадлежат двум разным существам.

Сам же Са Мангсанг величественно восседал на громадном троне в окружении кораллов-мозговиков и своих рабынь, морских звезд.

Внезапно голова дрогнула и немного приподнялась, открыв взору рот, напоминавший по форме перевернутый клюв попугая. Чудище обнажило огромные загнутые внутрь зубы и округлое пульсирующее отверстие — теперь пасть весьма напоминала некий хищный цветок.

Римо забился в стальных объятиях чудовища, но щупальца неумолимо тащили его навстречу гибели.

При виде того какая судьба ему уготована, Римо вдруг напрочь лишился страха. До этого он лишь подчинялся обстоятельствам, теперь же все его существо воспротивилось, восстало. На смену животному страху пришла холодная ярость, тем паче что воздуха в легких осталось совсем мало.

Римо неожиданно вспомнил знак, который показывал ему Чиун.

Кое-как изогнув пальцы, он умудрился изобразить нечто подобное.

Откуда-то из уголка пасти Са Мангсанга сердито брызнул небольшой фонтанчик воды. Глаза под тяжелыми веками, казалось, стали еще темнее. В них теперь мерцала неприкрытая злоба.

Но щупальца по-прежнему крепко держали свою жертву.

В последний миг перед тем, как монстр должен был разорвать смельчака на мелкие кусочки, в ушах Римо зазвучал голос мастера Синанджу:

«Я, пожалуй, напомню тебе, что древние греки называли Са Мангсанга гидрой...»

«Гидра, гидра, — судорожно размышлял Римо. — Что я знаю о гидре?»

В памяти вдруг всплыл образ сестры Марии Маргариты и зазвучал ее голос:

«Гидра эта была совершенно ужасным созданием. Одни говорили, что она похожа на огромную змею, другие утверждали, что на дракона с девятью головами. И всякий раз, когда Геркулес отрубал этой твари одну голову, на ее месте тут же вырастала новая. Но Геркулес знал, что и гидра уязвима, а бессмертие ей обеспечивает девятая голова...»

«Но у этой твари всего одна голова, — подумал Римо. — Восемь щупалец и одна голова...»

И тут в последнюю долю секунды перед самой смертью его вдруг осенило.

Расслабившись, он отдался на волю щупальцам, крепко закрыл глаза. Зрение только помешает.

Когда вода вокруг стала совсем теплой от близости огромного тела, Римо сложил руки вместе. Обвившие их щупальца тут же спазматически задергались и напряглись.

Римо изо всех сил ударил чудовище ногами по голове.

Раздалось оглушительное бульканье.

Римо инстинктивно открыл глаза.

Са Мангсанг менял окраску! Оранжевые и красные полосы побежали по его аквамариновой голове. Все щупальца, казалось, ожили и, мерцая, переливались всеми цветами радуги, точно неоновая реклама.

На сонные глаза, словно занавеси, опустились тяжелые морщинистые веки.

Щупальца ослабили хватку, обмякли, и Римо наконец высвободился.

Он что есть силы рванулся вверх. Нельзя терять время — воздуха в легких почти не осталось, а прямоугольная щель так высоко над головой!..

Римо все же задержался на долю секунды и глянул вниз.

Щупальца свились в плотные клубки и спокойно лежали вокруг трона. Туловище Са Мангсанга приобрело цвет слоновой кости, огромные глаза закрылись. Он спал. А может, умер?.. Может, он был мертвым вот уже миллион лет?

Нет. Он просто спал...

Выбиваясь из сил, Римо Уильямс теперь жаждал только одного — вздохнуть полной грудью и забыться сном.

Но, прокладывая путь к надводному миру, миру людей и воздуха, он вдруг почувствовал, как из легких вырвался последний пузырек. И все вокруг потемнело...

Римо вздрогнул и проснулся. Он полулежал на жесткой скамье лодки.

— Где это я, черт возьми? — ошарашенно озираясь по сторонам, спросил он.

— Со мной, — ответил Чиун.

— Но я... — Римо нервно сглотнул. — Всего ми-дугу назад я...

— Вырвался от Са Мангсанга?

— Да. Это ты вытащил меня из воды?

— Нет. Ты выплыл сам.

— Ничего не помню.

— Наверное, тебе просто приснилось.

— Приснилось?.. Да, пожалуй. Ну конечно, это был сон! Мне казалось, что я бодрствую, а на самом деле я спал. И просыпался тоже во сне. Такого со мной еще никогда не случалось.

— Отчего же тогда вся одежда у тебя мокрая? — заметил вдруг Чиун.

Римо огляделся. Хлопковые брюки промокли насквозь. Ноги босые. А футболка... та и вовсе куда-то исчезла!

— Ты просто окатил меня водой, — заключил ученик.

— Интересно, зачем?

— И стянул мою футболку.

— Чтобы все сошлось, как во сне?

— Именно.

— Но в таком случае, как бы я узнал, что ты потеряешь футболку в схватке с Са Мангсангом?

Римо призадумался.

— А может, я говорил или кричал во сне. Да, точно! Я наверняка кричал.

— Хм...

— А как еще объяснить? И потом разве осьминог вырастает до таких чудовищных размеров, каким я видел его в этом кошмаре?

— Значит, Са Мангсанг в твоем кошмаре был очень большой, да?

— Гигантский.

— А присоски?

— Какая разница? Большие!

Тогда Чиун каким-то странным таинственным голосом попросил:

— Покажи какие именно, сын мой.

Римо сложил ладони вместе.

— Вот такие, — ответил он.

— Да, огромные...

— И ты прекрасно это знаешь.

— Точь-в-точь как эти красные отметины у тебя на груди, верно?

На посиневшей коже виднелись круглые ярко-красные отметины — явно от присосок осьминога.

— Ну, что скажешь? — хитровато прищурившись, спросил учитель.

И тут, при виде светящихся кальмаров, что так и шныряли вокруг лодки, кормясь мелкой рыбешкой, с Римо произошло такое, чего никогда прежде не случалось с мастером Синанджу.

Он содрогнулся с головы до пят.

Глава 15

Доктор Харолд В. Смит пристально следил за всеми перемещениями своих бывших сотрудников.

География их не представляла для него секрета. Из Бостона в Мадрид. Из Мадрида в Афины. Из Афин в Каир, затем в Канаду. И масса остановок на пути.

Римо с Чиуном так и скакали по всему миру, как резиновые мячики. Интересно, с какой целью?

Поскольку на службе они сейчас не состояли, тревожиться вроде бы не о чем. Но с того момента, как их приняли в КЮРЕ, ни ученик, ни учитель никогда так не носились по свету.

И в отпуск не ездили. У Римо не было ни родственников, ни друзей — только Чиун. А у мастера Синанджу — лишь его родная деревня.

Но, похоже, в Северную Корею они не собирались.

Почему-то миновали ее и отправились в Токио. А оттуда — прямиком в Гонолулу, если верить аудиторским сообщениям о суммах, снятых с кредитных карт, а также спискам пассажиров на авиалиниях. Смит, располагавший целой базой данных о кредитных карточках Римо, выписанных на фиктивные имена, имел доступ к информации компаний и банков, выдающих деньги по этим карточкам. Стоило Римо купить себе билет на самолет, как в ту же секунду в резервной компьютерной системе международных авиалиний появлялось его имя и номер рейса. А уже оттуда эти данные молниеносно принимались компьютером Смита в «Фолкрофте».

Может, они устроили себе каникулы с кругосветным путешествием? Нет, что-то не похоже. Ведь большую часть времени эти двое проводили в воздухе, а не на земле. Тик что на осмотр достопримечательностей времени у них почти не оставалось.

Оценка ситуации в мире с учетом всех горячих точек также указывала на отсутствие какой-либо связи мастеров Синанджу с этими событиями.

А что, если это старые дела Дома Синанджу? Видимо, так оно и есть. Наверное, прошлое Чиуна забавляет их беспорядочно скакать по всему земному шару.

Хорошо бы все эти перелеты не имели никакой грозящей осложнениями подоплеки. И чтобы на делах и задачах КЮРЕ это никак не отразилось. Смит уже давно смирился с тем, что его агенты, несмотря на всю свою ценность и практическую значимость, далеко не всегда бывают подконтрольными.

К тому же никакого задания Римо пока не предвиделось. А раз так, то лично ему Смиту наплевать, чем он там занимается.

И чтобы окончательно успокоиться на сей счет, глава КЮРЕ, прежде чем отправиться на ленч, проглотил целых четыре таблетки «Тамс»[28]. А вдруг с желудком какие нелады? В глубине души его все-таки очень тревожили эти странные похождения Римо с Чиуном.

* * *

Смит не спеша добрался на своем стареньком автомобиле до Порт-Честера, где располагалось местное почтовое отделение. В первые дни существования КЮРЕ то и дело поступали письма от информаторов, и его ящик «до востребования» заполнялся очень быстро. Теперь же, в век электронной почты, таких посланий приходило все меньше и меньше. И одной поездки в неделю вполне хватало. К тому же в письмах от информаторов вряд ли могли содержаться какие-либо сведения о намерениях Римо и Чиуна.

Но старые привычки живучи. Перед тем как подойти к своему ящику, Смит встал в очередь к одному из окошек, чтобы, не привлекая излишнего внимания, осмотреть помещение. Нет, ничего подозрительного. И неудивительно: почтовые отделения весьма надежны и вполне анонимны. Федеральные власти и соответствующие службы не интересуются открытками и конвертами, что ожидают своих адресатов в абонентных ящиках.

Смит купил одноцентовую марку — самую дешевую из всех, — затем отправился к ящикам. Вставил в отверстие маленький медный ключик и отпер дверцу.

Внутри лежало несколько конвертов. Он забрал всю корреспонденцию и поспешил на улицу.

Уже сидя за рулем автомобиля, Смит бегло просмотрел почтовые отправления, чтобы убедиться, что адресованы они именно ему. Хотя этот абонентный ящик принадлежал ему вот уже тридцать лет, иногда случались и недоразумения. По сутулой спине Харолда В. Смита пробежали мурашки. На одном из конвертов синими чернилами было выведено: «Мистеру Конраду МакКлири».

Обратного адреса не было. Лишь штемпель почтового отделения Оклахомы. Глава КЮРЕ торопливо вскрыл конверт и пробежал письмо глазами.

"Больница при католическом монастыре

Приют для престарелых

Дорогой мистер МакКлири!

Надеюсь, что вы в добром здравии. Выполняя свое давнее обещание, пишу Вам это письмо с целью уведомить о скорой и, увы, неизбежной кончине сестры Марии Маргариты Морроу. Здоровье ее давно пошатнулось, однако держалась все это время она со стойкостью, достойной уважения. Теперь же врачи сомневаются, что сестра дотянет до конца июля.

Если Вы по-прежнему хотите присутствовать на похоронах, то знайте, дни сестры Марии Маргариты сочтены. Держите со мной связь по телефону. Позднее сообщу Вам точную дату.

Ваша сестра во Христе Новелла".

Харолд В. Смит еще дважды перечитал это краткое послание. На лице его отразилось искреннее недоумение.

— Значит, она еще жива... — пробормотал он и погрузился в воспоминания.

Конрад МакКлири был его правой рукой на этапе создания КЮРЕ. Грубый и прямолинейный, сильно пьющий, рьяный патриот, именно он придумал, как привлечь к работе Римо Уильямса, разработал план.

А Харолд В. Смит привел этот план в действие, усовершенствовав и продумав его до мелочей. Но высовываться Смит права не имел, непосредственное исполнение Конрад МакКлири взял на себя.

Начиная с кражи полицейского жетона Римо и кончая переделкой электрического стула — с тем чтобы разряд тока оказался несмертельным. Именно он, переодевшись монахом, посетил Римо перед казнью в камере смертников, подсунул ему специальную таблетку, после приема которой у человека не наблюдалось никаких признаков жизни — таким образом, его можно было бы объявить мертвым после экзекуции. МакКлири проделал все мастерски, не оставив ни единого следа, ни малейшего свидетельства.

Кроме, как только что выяснилось, сестры Марии Маргариты, которая вырастила и воспитала Римо.

Смит вспомнил свой давний разговор с помощником.

— А как насчет монахини? — спросил его МакКлири.

— Разве она представляет какую-либо угрозу?

— Она заменила Римо мать. И узнает его даже после пластической операции, по глазам или голосу.

— Где она сейчас?

— Все еще в приюте Святой Терезы.

— Приют надо сжечь, — произнес Смит. — Дотла. Пусть об этом Римо Уильямсе не останется ни единой записи.

— Понял, — кивнул МакКлири. — Ну а как все-таки быть с сестрой?

— Нельзя подвергать программу ни малейшему риску. Ведь от этого зависит благополучие и процветание нации.

— Понял, — снова кивнул МакКлири.

Вот, собственно, и все — таков был стиль их работы. Харолду В. Смиту вовсе не обязательно было говорить, что сестра Мария Маргарита, несмотря на все свои добрые деяния, должна умереть. Умереть, как умер Римо Уильямс, как умерли очень многие, что представляли угрозу для КЮРЕ. Все и так было ясно. МакКлири, будучи безупречным агентом и исполнителем, уже давно научился понимать своего босса без слов. Он был одним из самых лучших, хладнокровных и безжалостных агентов, которого когда-либо знал Харолд В. Смит.

Правда, Конрад сильно пил, а напиваясь, становился слюняво-сентиментальным. Но на работе сей порок никак не сказывался. Когда же ему предстояло исполнить какое-нибудь особенно грязное задание, МакКлири всегда говорил одно и то же: «Америка стоит того, чтобы отдать за нее жизнь».

Запомнив адрес и номер телефона сестры Новеллы, указанные в приписке, глава КЮРЕ сложил письмо, разорвал на мелкие кусочки и сжег их в пепельнице у приборной доски. Глядя, как коробится и чернеет бумага, он вспомнил еще один факт.

Конрад МакКлири был католиком. Пусть грешным, но все же католиком. И по всей видимости, с симпатией относился к монахине, не сделавшей в своей жизни ничего дурного, а, напротив, целиком посвятившей ее богоугодным делам.

Смит растер пепел в мельчайший порошок, завел двигатель и поехал в «Фолкрофт». На его патрицианском лице застыло выражение глубокой задумчивости.

Получалось, что покоившийся в могиле Конрад МакКлири совершенно неожиданно оказал кюре неоценимую услугу — подсказал, как удержать ценного агента.

И Харолд В. Смит в душе горячо поблагодарил старого своего товарища по оружию.

А в качестве меры предосторожности опорожнил пепельницу в трех разных местах по пути следования — с тем чтобы никогда и никому на свете не удалось бы восстановить эту записку.

Глава 16

Теперь прямиком в постельку, — обрадовался Римо, когда днище лодки заскрипело по песку пляжа Вайкики.

Над Тихим океаном уже забрезжил рассвет. Ночной ветер стих, вокруг расстилалась зеркальная гладь воды.

— Но если ты говоришь, что спал в лодке, куда же больше? — возразил Чиун, ожидая, когда ученик подтащит суденышко к самому берегу, чтобы он ступил на землю с достоинством, не замочив сандалии, как и подобает настоящему мастеру Синанджу.

Однако, к удивлению и неудовольствию Чиуна, Римо спрыгнул на песок и побрел прочь, небрежно бросив через плечо:

— Лично я собираюсь найти хороший тихий отель и ради разнообразия выспаться в нормальной западной постели.

Лицо корейца потемнело от гнева.

— Ты не будешь спать на кровати! Я запрещаю!

— Попробуй только помешать! — огрызнулся Римо.

И тут вдруг мастер Синанджу неожиданно преградил ему путь.

Ученик растерянно отступил.

— Ну что, теперь прикажешь сражаться с тобой? — устало спросил он.

— Еще не время.

— Что ты имеешь в виду?

— Ладно. Если уж так хочется спать, спи. Но только помни: утром мы отправляемся в Гесперию.

— Там будет видно.

— Утром мы отправляемся в Гесперию! — настойчиво повторил Чиун.

— Я сказал, посмотрим! — рявкнул Римо и зашагал прочь, в темноту.

Мастер Синанджу долго провожал его взглядом, лицо его, отливая мертвенной бледностью, напоминало маску из желтоватого папируса.

Римо поселился в номере отеля «Шератон» в центре Вайкики, и стоило ему только войти, как он тут же рухнул на огромную двуспальную кровать. Спать на постели запрещалось правилами Синанджу. Мастера должны были спать только на жестком татами, на полу. Но Римо сейчас плевать хотел на правила — после таких-то испытаний, через которые заставил его пройти Чиун!..

Едва он коснулся щекой подушки, как тут же провалился в сон.

* * *

Во сне он увидел себя в комнате с позолоченными стенами и несметными сокровищами. В центре на троне из тикового дерева, отделанного золотом и серебром, сидел толстый мужчина в просторном шелковом одеянии ослепительно красного цвета — на Востоке считается, что такой цвет отпугивает злых демонов.

Римо сразу же узнал его.

— Ванг?

— Великий Ванг, если уж на то пошло. — И мужчина усмехнулся, отчего на его ангельских, пухлых щеках появились ямочки. — Вижу, ты успешно проходишь испытания на пути к последней, самой главной ступени. Прекрасно, Римо. Это делает тебе честь, Я прямо-таки изумлен твоими успехами.

— Может, ты наконец объяснишь, почему мне все время снятся мастера из прошлого?

— А разве Чиун не сказал?

— Учитель напрочь отрицает какое-либо значение моих снов.

— О, как это на него похоже! Главное — придать обычному ритуалу оттенок таинственности...

— Ничего себе, «обычный ритуал»! Да знаешь ли ты, что мне пришлось испытать по его милости?

Ванг расплылся в улыбке. На лбу у него появились мелкие веселые морщинки.

— Конечно, знаю. Сам прошел через такое. Гоняют тебя до тех пор, пока уже ног под собой не чуешь. А когда падаешь без сил, являются мастера из прошлого и, если одобряют то, что видят, наделяют мудростью.

— Так, значит, эти сны — неотъемлемая часть посвящения в мастера? — удивился Римо.

— Естественно. Так повелось еще со времен самого первого мастера, явившегося из пещеры, полной тумана. Ты его видел.

— Ах вот оно что!

— А как тебе встреча с Са Мангсангом?

— Надеюсь, больше никогда не встречусь. Неужели тоже приснилось?

— Как думаешь, сейчас тебе снится сон?

Римо нахмурился.

— Похоже на то. Но слишком уж много в моих снах тайного смысла!

— С Минотавром ты уже сражался?

— Да. Правда, Минотавром был Чиун в маске и шкуре быка.

— Скверно! В наши дни мы бились с настоящим Минотавром. Захватывающее сражение, масса впечатлений!

— Нет, Минотавр точно был не настоящий.

— О драконах теперь говорят то же самое. А вот мне посчастливилось обезглавить нескольких.

— Слушай, а я почему-то всегда думал, что Великий Ванг посещает мастеров лишь раз в жизни.

— Так оно и есть. Когда проснешься, поймешь. Мое появление означает, что ты достиг полного совершенства. Но раз ты сейчас спишь, то это не считается.

— О-о... — разочарованно протянул Римо.

— Теперь же ты на самом пороге Дома. Известно ли тебе, что Чиун уже давно отошел от дел?

— Вот как?

— Да, да, не удивляйся. И уже давно живет отблесками былой славы. — Ванг покачал круглой головой. — Ай-ай-ай... Скверно, совсем скверно. Что, если вы оба попадете в какой-нибудь переплет и погибнете? Тогда Дом прекратит свое существование.

— Никогда прежде об этом не задумывался.

Ванг подался вперед.

— А ты разгадал тайну Сфинкса?

— Нет.

— Нет?! Но почему? Ответ-то ведь проще простого.

— Ну Чиун тоже так говорил...

— Ладно, попробую чуть-чуть подсказать. — С этими словами Великий Ванг приложил палец к кончику носа и начал давить на него. Нос сплющился и расширился. Затем мастер странным образом отогнул уши — теперь они оттопыривались в разные стороны, словно на них давил головной убор фараона.

— Ты?! Так это был ты?

— Он самый, — подтвердил Великий Ванг и позволил носу и ушам принять свою изначальную форму. — Когда один из последних фараонов призвал меня на помощь, я приехал и все расставил по своим местам. Заставил этих бессовестных обманщиков переделать лик Сфинкса — так, чтобы он походил на мой. То-то они засуетились! Предлагали мне золото, горы золота, но я с презрением отверг эту подачку. И напомнил о том, что обещанное Дому Синанджу всегда следует выполнять. Если позволять фараонам нарушать свое слово, то любой, самый жалкий эмир, халиф или паша в момент воцарится на их месте!

— Значит, ты Сфинкс...

Ванг откинулся на спинку трона.

— Великий Сфинкс, не забывай. Я немало потрудился, чтоб заработать это почетное звание.

— Прости.

— И не говори Чиуну о моем намеке. Пусть считает, что ты сам додумался.

— А что же... Чиун-то сам догадался?

— Конечно. Ум у него очень быстрый и острый.

— Ну ладно. Мне и с тобой придется сразиться?

Ванг усмехнулся.

— Думаешь, ты победишь?

— Не знаю. Ведь ты — Великий Ванг.

— А ты — страшный ночной тигр, созданный мастером Синанджу. Мифический персонаж, воплощение божества. Сам Шива в одной из своих реинкарнаций!

— Не верю я во всю эту ерунду насчет Шивы и реинкарнации!

— Полегче, Римо, полегче! Ты говоришь с пророком, одним из божественных воплощений!

— Прости...

— Ладно. Скоро все узнаешь сам. Можешь еще задать вопрос.

— Когда ты впервые обнаружил источник солнца, в небе появилось огненное кольцо, и ты услышал голос. Интересно, чей голос?

Великий Ванг недоуменно пожал плечами.

— Я и сам пытался выяснить это на протяжении последних двух-трех тысяч лет. Огонь ослепил меня, а в голове загудело. Думаю, это был Саншин.

— Кто?

— Горный Дух. Неужели Чиун никогда не рассказывал тебе о нем?

— Может, и рассказывал, но я не слишком склонен воспринимать всю эту мистическую чепуху.

— Саншин — Горный Дух. Иногда его еще называют Хейнунимом, что в переводе означает «Небесный Император» или же «Человек на Луне». Только не путай с Йонг-Вангом, Королем Драконов. Тот — владыка всех морей и океанов, а я к воде и не приближался никогда. Может, лучше и вовсе этого не знать... Когда возникло огненное кольцо, я вдруг понял суть своей души и тела, что никогда не удавалось ни одному из мастеров. И Дом был спасен.

— Я всегда сгорал от любопытства на сей счет.

— Разузнаешь подробности, — сказал Великий Ванг, — найдешь меня на небесах и все расскажешь, договорились?

— А сколько еще продлятся мои испытания?

— Прости, вопрос ты уже задал. На этот отвечу в следующий раз.

— Когда?

— Не могу сказать. Теперь слушай. Перед тем как мы расстанемся, я сам хочу кое-что у тебя выяснить. Почему ты не спросил меня о своем отце?

Римо вздрогнул.

— Откуда ты знаешь?..

Ванг укоризненно покачал головой.

— О-о, это долгая история и серьезный разговор. Спроси Нонью. Может, он тебе скажет.

С этими словами Великий Ванг поднялся, расправил складки своего алого одеяния, словно крылья. А затем поднес руки к лицу и спрятал его в шелке. Алое покрывало скользнуло на трон из тикового дерева, и все пропало.

А откуда-то с небес над головой Римо раздался радостный смех Великого Ванга.

* * *

Утром Римо обошел гостиничный номер, но мастера Синанджу не нашел. Он взялся за телефон и позвонил в «Фолкрофт» Харолду В. Смиту. Ты, по всей видимости, уже должен был появиться на работе.

— Смитти, окажите мне одну услугу.

— У меня новости о вашем прошлом!

— Потом, сейчас меня интересует другое.

— С чего это вы вдруг перестали интересоваться своим происхождением?

— Перестал и все. Теперь об услуге.

— Слушаю, — холодно отозвался Смит.

— Я хочу, чтобы вы дали мне какое-нибудь срочное задание.

— Я думал, вы бастуете.

— Бастовать буду позже. Мне очень и очень нужно срочное задание.

— Пока что, увы...

— Придумайте что-нибудь! Я жажду избавиться от Чиуна.

— С чего вдруг?

— Он надо мной издевается. То бросит в ад, то вытащит оттуда. И называет это ступенями к постижению мастерства. Мне нужно отдохнуть от него, хотя бы немного. Он заставляет меня проделывать разные штуки, которые называет «атлой».

— Атлой?

— Не знаю, что это такое, но я уже успел посоревноваться в беге с быками Памплоны, сдвинуть с места Великого Сфинкса, сразиться с Гидрой и Минотавром...

— Как вы сказали? С Минотавром?

— Ну, на самом деле в Минотавра вырядился Чиун.

— Знаешь, Римо, — произнес Смит, — то, что вы описываете, напоминает мне двенадцать подвигов Геракла.

— Вот и я сказал то же самое, совершив то ли шестой, то ли седьмой атлой.

— Нет, я имею в виду в буквальном смысле. Чтобы искупить вину за убийство жены Мегары и трех своих сыновей, которые Геракл совершил под влиянием богини Геры, напустившей на него безумие, герой отправился к Дельфийскому оракулу, и тот велел ему совершить двенадцать подвигов, или деяний, после чего обещал Гераклу бессмертие.

— Погодите-ка... значит, «атлой» не корейское, а греческое слово?

— Да, греческое.

— Вы узнали это из своих компьютеров?

— Нет, из учебников по истории и классической литературе. Сейчас посмотрю еще кое-что, в базе данных... Так, вот оно... Ученые расходятся во мнении относительно того, сколько именно подвигов совершил Геракл, но почти во всех летописях и трудах фигурируют: немейский Лев, лернейская Гидра, эринанфский Вепрь...

— Вы, наверное, хотели сказать «Медведь»[29]?

— Нет, написано «Вепрь».

— А я сражался с полярным медведем. После чего Чиун облачил меня в его шкуру.

— Геракл носил шкуру убитого им немейского Льва. Вы имели дело со львом?

— Нет. Конечно, если не считать Сфинкса. Он заставил меня сдвинуть статую с места. Что там еще?

— Так... Потом еще победа над птицей-людоедом из болот Стимфалоса, чистка авгиевых конюшен...

— Сдается мне, я объединил эти подвиги на греческом острове...

— Ну, потом еще укрощение огнедышащего критского быка, поимка быстроногой керинейской лани, укрощение пожирающих человеческое мясо коней Диомеда... Так... Достал яблоко Гесперид, добыл пояс Ипполиты, пригнал скот Гериона, одолел адского пса Цербера, победил Антея и Кикна. Сражался с Кентавром и так далее...

— А лань... Лань?

— Животное с копытами из меди и золотыми рогами.

Римо тихонько застонал.

— О Господи, Смит! Похоже, из всего списка я исполнил только одно деяние — сразился с Минотавром. А остальное еще впереди. Нет, я этого не вынесу! Срочно дайте мне задание, Смитти! Какое угодно!

— Послушайте, Римо, у меня есть для вас кое-что поинтереснее...

— Что именно?

— Помните сестру Марию Маргариту Морроу?

— Конечно, а что?

— Так вот, она еще жива, Римо.

В трубке повисла долгая пауза. Когда Римо снова заговорил, голос его дрожал от волнения:

— МакКлири клялся и божился, что она погибла во время пожара в сиротском приюте...

— МакКлири лгал. Сестра Мария Маргарита сейчас в больнице католического монастыря.

— Она ведь совсем уже старенькая... — пробормотал Римо, глядя из окна на Гонолулу в лучах полуденного солнца.

Смит откашлялся.

— Полагаю, вы хотели бы навестить ее?

— Не вздумайте мне мешать! — огрызнулся Римо.

— Она умирает. А потому, если будете держать язык за зубами, вряд ли чем-нибудь нам навредите.

— С чего вдруг такая лояльность? — подозрительно спросил Римо.

— Ну, назовем это жестом доброй воли... К тому же я окончательно зашел в тупик, занимаясь поисками ваших родственников. Возможно, сестра Мария Маргарита сумеет просветить вас на этот счет.

— Если бы она что-то знала, то давно бы уже мне сказала.

— А она когда-нибудь говорила, что мельком видела человека, оставившего вас на пороге приюта?

— Откуда вы знаете?

— МакКлири доложил. Давно, еще в самом начале, но поскольку сестра Мария не узнала этого человека, сей факт мало что значит. Снова тупик.

— И где она теперь?

— Оклахома-Сити. В больнице при монастыре. Приедете туда, спросите сестру Новеллу. Представитесь другом Конрада МакКлири.

— Снова монастырь, — проворчал Римо. — В общем, ничего удивительного.

— Только не тяните, Римо. Времени у вас в обрез. Мне сообщили, что она при смерти.

— Не надо меня подстегивать! Жду не дождусь, когда попаду в Штаты. Потому как у Чиуна на уме совсем другой маршрут. Этот старый мошенник хочет заманить меня в неведомо какое место под названием Гесперия.

С этими словами Римо повесил трубку.

Выскользнув из отеля, он взял такси и, доехав до аэропорта, купил билет на первый же рейс в США. Он рассчитывал, что, оказавшись в любой точке Америки, без проблем доберется оттуда до Ок