/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary, sf_social, prose_counter / Series: Города ночи

Пространство мертвых дорог

Уильям Берроуз

Во втором романе трилогии действие переносится из Городов Красной Ночи и Латинской Америки времен испанской колонизации в США эпохи Дикого Запада и Северную Африку. Ким Карсонс (очередное альтер-эго писателя) создает «Семейство Джонсонов» – тайную анархическую организацию, защищающую территорию человеческой свободы от посягательств государственной тирании, за фасадом которой смутно проступают контуры подлинных хозяев этого мира – тех, кто в преданиях и мифах человечества именуется богами или Богом. В «Пространстве мертвых дорог» Берроуз с провидением обрисовывает новые эволюционные вызовы, которые становятся очевидными лишь через четверть века после написания романа – клонирование, биотехнологию и тотальный киберконтроль.

Берроуз У. Пространство мертвых дорог ACT, Адаптек М. 2005 5-17-028998-7, 5-93827-042-1

Уильям С. Берроуз

Пространство мертвых дорог

Дентону Уэлчу для Кима Карсонса

***

В первом варианте эта книга называлась «Семья Джонсонов». «Семья Джонсонов» – это сленговое выражение начала века, означавшее бродяг «и воров в законе» воров в законе», которые соблюдают определенный кодекс поведения. «Джонсон» никогда не забывает о своих обязательствах по отношению к ближним. Его слово крепко, и иметь с ним дело одно удовольствие. «Джонсон» не лезет в чужие дела. Он не из тех, кто повсюду сует нос и думает при этом, что всегда и во всем прав; он не скандалист. «Джонсон» всегда поможет тому, кто в этом нуждается. Он не будет стоять в сторонке и смотреть, как кто-то тонет в реке или гибнет под обломками горящего автомобиля.

Единственное, что способно объединить всю нашу планету, – это планетарная космическая программа… Земля превращается в космическую станцию, и война просто исчезает из повестки дня, даже мысль о ней превращается в безумие в контексте исследовательских центров, космопортов, восхитительного ощущения, возникающего из совместного труда с людьми, которые тебе нравятся и которые испытывают глубокое уважение к своим, определенным по взаимному согласию целям – целям, которые принесут выгоду всем, кто сможет их достичь. Счастье есть побочный продукт осмысленной деятельности. Планетарная космическая станция предоставляет всем членам своего экипажа возможность действовать осмысленно.

НЕЗНАКОМЕЦ, КОТОРЫЙ ПРОХОДИЛ МИМО

Дуэль в Боулдере

17 СЕНТЯБРЯ, 1889-й. Вчера боулдерское городское кладбище стало ареной дуэли в лучших традициях Дикого Запада. Личности дуэлянтов установлены: это Уильям Сьюард Холл, шестидесяти пяти лет отроду, спекулянт недвижимостью с интересами в Колорадо и Нью-Мехико, и Майк Чейз, мужчина за пятьдесят, о котором более ничего пока не известно.

Холл проживал в Нью-Йорке и писал вестерны под псевдонимом Ким Карсонс. «Он приехал в город, скорее всего с деловым визитом», – заявил полицейский источник.

На первый взгляд могло показаться, что Чейз и Холл убили друг друга, но при осмотре выяснилось, что никто из них не успел выстрелить; их убил кто-то другой пулями из одной и той же винтовки, выпущенными со значительного расстояния. Чейзу пуля вошла в грудную клетку спереди. Холл же получил пулю в спину. Выстрелов никто не слышал; полиция предполагает, что убийца воспользовался глушителем.

В кармане Холла был найден ключ от гостиничного номера, после чего полиция обыскала комнату в отеле «Орлиное гнездо», которую занимал убитый. При обыске полицейские обнаружили одежду, револьвер 38-го калибра и роман Кима Карсонса «Quidnes?»1. Некоторые фразы в книге оказались подчеркнутыми.

Сыщики, расследующие это странное происшествие, на настоящий момент не располагают ни малейшими предположениями о мотивах преступления. «Похоже, какие-то давние счеты», – заявил шеф полиции Мартин Уинтерс. Когда ему задали вопрос, были ли у Чейза и Холла причины, чтобы вознамериться убить друг друга, он ответил: «Мне по крайней мере таковые неизвестны, но следствие еще не закончено».

В воскресных газетах происшествие осветили несколько подробнее: были напечатаны портреты, погибших и вид городского кладбища, а также схема, показывающая расположение тел и возможную точку, из которой велся огонь. Судмедэксперт в ответ на вопрос о калибре и марке орудия убийства сообщил: «Это, несомненно, винтовка». Размер выходных отверстий соответствует разрывной пуле калибра 45-70, но осколков самих пуль мы так и не нашли».

В статье также цитировался подчеркнутый отрывок из романа «Quien es?», найденного у Холла.

Старые газеты на чердаке… пожелтевшие вырезки из «Манхэттен комет» за 3 апреля 1894 года.

Три члена банды Карсонса были убиты сегодня при попытке ограбления «Манхэттен сити банка». Полицейское подразделение, высланное на поимку уцелевших, угодило в засаду и понесло потери… Майк Чейз, федеральный судебный исполнитель, заявил, что засада была организована не бандой Карсонса, а дезертирами из армии южан, вооруженными мортирами и гранатами…

Это стихотворение написал Ким Карсонс после перестрелки на Бликер-стрит 23 октября 1920 года. Ливерная Колбаса Джо и Джио Красный Нос, киллеры мафии, открыли из машины, за рулем которой находился Фрэнк Губа, огонь по Киму Карсонсу, Бою Джонсу, Марсу Кливеру по кличке Шарики-Ролики и Гаю Грейвуду, следователю прокуратуры. Единственным ущербом, который потерпела группа Карсонса, оказалась простреленная куртка Боя, в которую попала пуля, когда тот пытался спрятаться от нападавших за пожарным гидрантом.

«Куртке конец, – пожаловался он. – Дерьмо дело! Куда только полиция смотрит?»

Из-за «предосудительных пассажей» на французском языке само стихотворение не могло быть процитировано в газете, но сообразительный замредактора снял с него копии, снабдил их подстрочным переводом пресловутых «предосудительных пассажей» и продал коллекционерам и собирателям курьезов по пять долларов копия.

Незнакомец, который проходил мимо
Un grande principe de violence dictait a nos mbiurs
(наши нравы продиктованы
великим принципом насилия)
Песнь эта для людей словно сильный ветер, Колышущий железное древо,
Шуршащий опавшими листьями в зимнем
писсуаре
J'aime ces types vicieux qu'ici montrent la bite…
(Мне нравятся эти порочные типы,
которые выставляют здесь напоказ свои штучки…)
Simon, aimes-tu le bruit des pas
Sur les feuilles mortes?
(Симон, нравится ли тебе звук шагов
по опавшим листьям?)
Ароматы войны и смерти?
Пороховой дымок над разбитым ртом
Пороховой дымок и каштановые волосы?
Смерть является со скоростью миллиона ветров
Спасительное небо тоньше листка бумаги
Сегодня днем я увидел
Как ветер отодрал надорванный клочок неба
И небо начало складываться пополам
Рваться на куски, на мелкие клочья
Застигнутый в Нью-Йорке
Животными Виллиджа
Крысолов потянул за край неба
ПУСТЬ ОНО РУХНЕТ

Встреча на кладбище… Боулдер, Колорадо…

17 сентября 1889 года.

Майк свернул на тропинку в северо-восточном углу кладбища, настороженный и внимательный. В руке он сжимал полуавтоматический револьвер Уэбли-Фосбера 45-го калибра, который опытный оружейник снабдил резиновыми амортизаторами на рукояти, уменьшающими силу отдачи и предотвращающими выскальзывание. Дружки поджидали его не более чем в десяти ярдах на противоположной стороне улицы.

Ким появился на тропинке со стороны кладбища. «Привет, Майк!» Ветер подхватил и понес его звонко-ледяной голос, сахарно-сладкий, искушенный и полный коварства. Ким всегда старался подходить к противнику с подветренной стороны. Он был одет в желтовато-коричневую твидовую куртку с накладными карманами, парусиновые краги и темно-красные бриджи для верховой езды.

Завидев его, Майк испытал неприятное deja vu и посмотрел по сторонам, ища взглядом своих дружков.

Он понял все с первого взгляда. Все его дружки, одетые как один в куртки цвета пожухлой листвы и краги, расположились вокруг открытой плетеной корзины для пикника. Они ели сандвичи, подливая в жестяные кружки холодное пиво, а винтовки их стояли прислоненными к дереву, безучастному и вечному, как картина художника.

Dejeuner des chasseurs2.

Майк понял, что его подставили и что ему придется стрелять. Он почувствовал вспышку негодования и обиды.

Черт побери! Это нечестно!

Почему он должен подвергать свою жизнь опасности из-за какого-то мерзкого маленького педрилы? Но Майк умел властвовать над собой. Он подвинул в сторону свои оскорбленные чувства и набрал в легкие побольше воздуха, собираясь с силами.

Ким, который в этот момент находился в пятнадцати ярдах к югу от Майка, медленно шел ему навстречу. Свежий южный ветер шуршал перед ним опавшими листьями, пока он шагал «на шепчущем южном ветру»… хруст листвы под его подошвами… Майкл, aime tu le bruit des pas sur les feuilles mortes?.. Двенадцать ярдов, десять… Ким ступает, широко размахивая руками, пальцы правой руки похотливо поглаживают приклад револьвера, лицо его настороженно, отрешенно, непроницаемо… Восемь ярдов… Внезапно Ким вскидывает вперед свою правую руку, но оружия в ней нет – он просто тыкает в сторону Майка указательным пальцем.

– БАБАХ! ТЫ – ТРУП!

Последнее слово он бросает, как увесистый камень. Он знает, что Майк увидит револьвер, которого нет в его пустой руке, поддастся панике и схватится за свой…

(При помощи блефа с воображаемым револьвером он заставляет Майка нарушить главное правило револьверного боя – СНО. Себя Не Обгонишь. Каждому стрелку требуется определенное время на то, чтобы извлечь револьвер, прицелиться, выстрелить и при этом попасть. Если стрелок пытается уложиться в меньшее время, чем то, которое ему положено от природы, он почти наверняка промахнется…

– Хватай-вынимай! – мурлычет себе под нос Ким. Да, Майк торопится, слишком торопится. Руки Кима, гибкие и проворные, как два хлыста, спокойно опускаются к поясу, поднимаются, и вот он уже держит свой револьвер в обеих руках на уровне глаз.

– Стреляй-непопадай!

Он слышит, как пуля Майка пролетает у него над левым плечом.

В сердце метил…

Широко открыв оба глаза, смотрит на противника в течение доли мгновения – той самой, что длится от промаха до попадания. Пуля Кима входит в тело Майу противника в груди, разрывая его аорту на мелкие кусочки, и раздается жидкий ПЛЮХ.

Майк замирает неподвижно с револьвером в вытянутой руке, пороховой дым застилает его лицо. Он начинает медленно покачиваться из стороны в сторону. Давится и отхаркивает кровь. Рука с револьвером начинает дрожать.

Ким медленно опускает свой револьвер, лицо бесстрастно, глаза внимательны.

Глаза Майка подернуты пеленой, упрямые, все еще не верящие, он пытается поднять револьвер для второго выстрела. Но револьвер тяжелый, слишком тяжелый для Майка, он тянет его руку вниз.

Ким медленно вкладывает свое оружие в кобуру.

Майк делает шаг в сторону и падает.

Ким смотрит на деревья, замечает белку, тень древней радости озаряет его лицо, и губы складываются в двусмысленную мраморную улыбку греческого юноши.

Того самого, древнего, со Скироса3, знаменитая улыбка.

Кому улыбается греческий юноша? Он улыбается своей собственной древней улыбке.

Ветер крепчает, Ким смотрит, как мертвый лист спиралью взмывает в небо.

Египетский иероглиф со значением «вставать и свидетельствовать». Эякулирующий фаллос, рот, человек с пальцем во рту.

Ким машет рукой своим секундантам. Один из них машет ему в ответ; в руке у него барабанная палочка.

Брешь в нарисованном спокойствии…

Паштет, хлеб, вино, фрукты, разложенные на траве, ружье, прислоненное к надгробию, полная луна в небе синем, словно шелк. Один из охотников перебирает струны инкрустированной перламутром мандолины, а другие поют:

«Но это лишь бумажная луна…»

Ким вскидывает револьвер и простреливает в луне дыру, черную дыру с пороховыми ожогами по краям.

Ветер колышет траву, тревожно покачивает ветви.

«Зависшая над деревом из марли…»

Вторым выстрелом Ким сносит рощицу в конце кладбища.

Ветер крепчает, срывая пятна и вспышку оранжевого, охряного, желтого с деревьев, посвистывает среди надгробий.

На сцену выбегают идиотские отцы семейств, словно сошедшие со страниц плохого романа.

– ОСТАНОВИСЬ, СЫН МОЙ!

– Бездарные старые пердуны, мы вам не сыновья! Ким снова вскидывает револьвер.

– ТЫ РАЗРУШАЕШЬ ВСЕЛЕННУЮ!

– Какую такую вселенную?

Ким простреливает дыру в небе. Оттуда изливается тьма, которая поглощает землю. В последних лучах нарисованного солнца какой-то джонсон приподнимает край изгороди из колючей проволоки, чтобы другие успели улизнуть. Проволока цепляется за небо… огромная черная прореха. Кричащие облака несутся по рваному небу.

– ПРОЧЬ С ПУТИ! ПРОЧЬ С ПУТИ!

– НЕМЕДЛЕННО ВСЕ ПОЧИНИТЬ! – вопит Режиссер.

– Чем починить – лейкопластырем и жвачкой? Это же обрыв мастер-копии… Сам чини, босс, если такой умный.

– ЧЕРТ ПОБЕРИ, ВСЕМ ПОКИНУТЬ СУДНО… КАЖДЫЙ САМ ЗА СЕБЯ!

***

Три дня кряду Ким скрывался на вершине плоскогорья, следя за долиной в бинокль. По облаку пыли, пронесшемуся к югу, он понял: преследователи решили, что он направился к мексиканской границе. Вместо этого он двинул на север, в край скал, источенных ветром и песком, – вот верблюд, а вот черепаха, а вот камбоджийский храм, – туда, где на каждом шагу в красных песчаниках пучатся, словно пузыри в кипящей овсянке, входы пещер. В некоторых из них одно время жили люди: ржавые жестянки, глиняные черепки, ящики из-под патронов. Ким нашел наконечник стрелы в шесть дюймов длиной из осколка обсидиана и другой наконечник, поменьше, из розового камня.

На вершине плоскогорья – осыпавшиеся кучи глины, которые некогда были домами. Каменные плиты сложены в виде алтаря. Здесь был Homo sapiens.

Опускаются сумерки, и голубые тени расползаются на востоке по горам Сангре де Кристо. Сангре де Кристо! Кровь Христова! Реки крови! Горы крови! Неужели Христос никогда не устанет кровоточить? На западе за грозовыми тучами, нависшими над горами Хемез, заходит солнце, а пик Хименеса, вздымающийся к небесам, топчет их плечи увесистыми сапогами лесистых скал в своем огромном charro4; главу его венчает хрустальный череп, увитый облаками, а когда из его темных бойниц палят пушки, раскаты грома слышны над всей долиной. Светит чистая и ясная вечерняя звезда… «Звезда мерцала в небесах/ Одна, всегда одна»5. Это Вордсворт. Ким помнит. В горах Хемез идет дождь.

«Дождь идет, Анита Хаффингтон». Последние слова генерала Гранта6, которые он сказал своей сиделке; нервные импульсы в его горячечном мозгу сверкали, словно разряды молний.

Ким откинулся на каменную стену, раскаленную солнечными лучами. Холодный ветерок овеял его лицо ароматом дождя.

Глиняные черепки… наконечники стрел… плетеная корзинка… трещотка… голубая ложка… рогатка – резинка давно прогнила насквозь – …ржавые рыболовные крючки… инструменты… видно, что здесь когда-то стояла хижина… шприц для подкожных впрыскиваний… ржавчина от иглы въелась в стеклянный цилиндр, словно коричневатая слюда… заброшенные изделия рук человеческих…

Он поднимает розовый наконечник с земли. Кусок камня, отполированный с определенной целью. Отблески костра на лицах индейцев, поглощающих аппетитное темное мясо странствующего голубя7. Он нежно поглаживает хрупкий обсидиановый наконечник… неужели они ломались, словно пчелиные жала, после каждого попадания? – размышляет он. (Бизоновый стейк поджаривается на вертеле.) Кто-то же изготовил эти наконечники. Давным-давно на земле жил их создатель. И эти наконечники – не более чем доказательство его существования. К живым существам тоже можно относиться как к изделиям, созданным с определенной целью. А значит, вероятно, был создатель и у изделия, именуемого «человек». Допустим, попавшему в беду космическому страннику потребовалась специальная капсула, чтобы продолжить свое путешествие, и с этой целью он сотворил человека? А потом умер, так им и не воспользовавшись? Или спасся каким-то иным способом? И теперь это изделие, созданное для неведомой и позабытой цели, имеет не больше смысла и значения, чем этот наконечник стрелы без древка и лука, без крепкой руки и меткого глаза. А еще возможно, что человеческое изделие было последним козырем творца в партии, проигранной им много-много световых лет тому назад. Холодок космической бездны.

Ким собирает дрова для костра. На небо высыпают звезды. Вот ковш Большой Медведицы. Отец Кима показывает ему Бетельгейзе в ночном небе над Сент-Луисом… запах цветов в саду. Серое лицо отца па подушке.

Кто мы – куклы на нитках, а кукольщик наш – небосвод.
Он в большом балагане своем представленье ведет.

Он извлекает обсидиановый наконечник, древко и лук из пустоты. Стоит убрать из картины руку и глаз, и ты их больше не увидишь… холодок… как все хрупко… дрожит и собирает дрова. Вот их уже не видно. Рабьи Боги на тверди небесной. Он вспоминает последние слова отца:

«Держись подальше от попов, сынок. Нет у них никаких ключей. Все, что они тебе могут дать, – это ключи от сральника, а не от Царствия Божия. А еще поклянись мне, что никогда не будешь носить жетон блюстителя порядка».

Он сейчас на ковре бытия нас попрыгать заставит,
А потом в свой сундук одного за другим уберет8.

Старые игрушки, оловянные солдатики, покрытые ржавчиной, заполняющие пустоты в космосе.

Ржавые жестянки… глиняные черепки… ящики от патронов… наконечники стрел… шприц для подкожных впрыскиваний поблескивает на солнце.

Лошадь – это такая же часть Запада, как и ландшафт, но Ким так и не стал хорошим наездником. Сначала он пытался установить со своим конем телепатическую связь, но тот ненавидел хозяина и пытался убить его при первой возможности. Он вставал на дыбы, как только Ким оказывался в седле, или устремлялся галопом под дерево с низко висящими ветвями. Старые конские хитрости.

Он попытался обучить телепатии одного рыжевато-чалого коня при помощи тяжелого арапника и хитроумного электронного устройства, но Рыжик (так Ким окрестил скакуна) словно взбесился, и Ким поклялся, что никогда больше на шаг к лошадям не подойдет. Ему претили их истеричность, злобное упрямство и ужасные желтые зубы.

«Перестрелка перед салуном «Мертвый Осел», неподвижный полуденный зной, пыльные улицы, ведущие из ниоткуда в никуда, свинец, свистящий над полем боя, мой верный конек со мной рядом, и вдруг он ни с того ни сего лягает меня. Я падаю, переворачиваюсь и всаживаю скотине пулю между ребер. Конь визжит, как баба, плюется кровью, нули, летающие кругом, не могут попасть в меня из-за вставшего на дыбы коня, конь подставляется под пули, и мои противники палят в коня, давая мне возможность перестрелять их всех поодиночке, спокойно, уверенно, как по маслу. А без масла во времена револьверов с бойком нельзя было никак. Если не смазать пули, между стволом и цилиндром начинают проскакивать искры, все шесть патронов взорвутся разом, и конец твоей физиономии».

Поэтому он все больше пешком ходил и проходил по полсотни миль за день своей легкой походкой фокусника, да и сапоги у него были волшебные, на пружинах, а потом он брал лошадь, держал ее неделю или вроде того и отпускал. Ким намеревался уйти в горы Хемез и затаиться там на месяц… Но для этого ему нужно было взять с собой палатку и все такое, а на своем горбу это не унесешь…

В тех краях жили по большей части мексиканцы, а у Кима при себе были рекомендательные письма от Семейства…

Существуют верные приметы, указывающие на присутствие чужака в сельской местности. Некоторые из них положительного свойства, скажем, лай собак. Другие – отрицательного, например, лягушки смолкают.

Джо Мертвец научил Кима, как обходить эти затруднения. «Если хочешь что спрятать, напусти безразличия вокруг того места, где оно спрятано. Начни, скажем, с городской улицы. Не давай никому повода посмотреть на тебя, и никто тебя не заметит. Ты станешь как бы невидимкой. В городе, где каждая собака занята своими делами, это просто. Но в деревне тебе надо заморочить голову всяким тварям, которые словно нарочно созданы, чтобы тебя унюхать, увидеть и услышать и растрезвонить направо и налево о твоем появлении. Вот амулет кошачьей богини Бает. Его боятся и ненавидят все собаки в мире. Но сначала ты должен оживить его и заставить работать на себя».

Ким запер трех собак в отдаленной хижине в горах и добрался там до их собачьей сути. Ни одна из них не вынесла этой психической вивисекции. Ким сомневался, что на земле вообще существует тварь, которая в состоянии вынести встречу со своей сущностью. После этого Ким обрел способность сбивать собак с толку, притуплять их чутье, слух и зрение. И он научился настолько сливаться с местностью, что лягушки, птицы и кузнечики не замечали его.

Он добрался до желтой гравийной дороги никем не замеченный. По этой дороге он проследовал к лавке у моста… звук бегущей воды…

– Buenos dias, senor.

Ким стоял перед прилавком с конвертом в правой руке. Худой старик в серой фланелевой рубашке окинул его взглядом. Редко кому удавалось войти в его лавку незамеченным. Двое юношей на задворках постоянно следили за дорогой.

– Я принес вам весточку от дона Бернабе Хурадо. Ким вручил хозяину лавки конверт. Старик прочитал письмо.

– Добро пожаловать, мистер Холл. Меня зовут дон Линарес.

Он провел Кима через лавку в служебное помещение, откуда через раздвижную дверь они вышли в патио… фруктовые деревья… водяной насос… копошащиеся в пыли цыплята.

Старик предложил стул и обвел Кима оценивающим взглядом.

– Вы голодны?

Ким кивнул…

Huevos rancheros9 с жареной фасолью, голубыми тортильями и кружкой кофе. Ким ел с изяществом голодного животного, словно прожорливый енот. Кот потерся о его ногу. Это был очаровательный беспородный котище – лилово-серый с зелеными глазами.

Ким восхищался ритуалом испанской беседы, во время которой положено говорить о чем угодно, но не о сути дела. Они поговорили о погоде, о решении железнодорожной компании построить вокзал в Лэйми вместо самого Санта-Фе. В основном они болтали об общих друзьях и знакомых. Дон Линарес время от времени сообщал ложные сведения: письмо могло быть поддельным, а сам Ким – самозванцем.

– Разве? Но ведь они уже поженились в июне!

– Ах да, конечно. Я, знаете ли, все время путаю даты.

Повисло молчание. Ким знал, что он прошел проверку. Что ж, если бы ему пришлось вновь родиться мексиканцем, он справился бы с этим достойно.

– Чем я могу вам служить? – спросил наконец старик.

– Мне нужен конь, кое-какие припасы и полная тайна. Сахар, соль, сало, чай, красный перец, солонина, мука, мешок лимонов… – Ким бросил взгляд на ружья… Вот оно – то, что он искал: дробовик 44-го калибра. Попадись стая индеек, и это ружье угостит их струей дроби шириной в три фута. Идеальное ружье, чтобы промышлять дичь себе на еду. А от змей вообще ничто другое не спасает. Ким заплатил золотом.

Котловина Хемез – это кратер потухшего вулкана, и выглядит он так, словно его выкопала рука великана. Через середину котловины протекает река, в которую вливается множество притоков, берущих начало от родников, поэтому в любом углу котловины есть питьевая вода. Некоторые ручьи всего в два фута шириной, но восьми футов глубиной, с крутыми берегами. В долине уйма лягушек, и в глубине темных медленно текущих вод болотистых ручьев плавают здоровенные желтые головастики.

Ким разбил лагерь на южном склоне, так чтобы деревья скрывали его палатку. Он насадил на крючок большого лилового земляного червяка и забросил снасть в тот из неподвижных узких ручьев, где приметил желтый сполох метнувшейся рыбины.

Он взял покрытую хрустящей корочкой жареную рыбу за хвост и голову и обгрыз мясо с костей, а потом запил лимонадом.

Сумерки, рыба прыгает в ручье, симфония лягушек. Ким заметил, что хором руководит одна здоровенная квакушка, и на ум ему пришли строки из «Исторического вечера» Рембо: «…рука маэстро заставляет звучать клавесины полей; кто-то в карты играет в глубинах пруда…»10

Золотые травы, мрачные черные воды – словно панорама какой-то заброшенной планеты. Он представил, что будет жить здесь вечно и питаться форелью, пока трава не прорастет сквозь кучу рыбьих костей.

***

Ким – довольно противный, болезненного вида юнец с нездоровыми наклонностями, сжигаемый ненасытной жаждой до всего чрезмерного и сенсационного. Его мамаша балуется спиритизмом, и по этой причине Ким обожает духов, хрустальные шары, медиумов и ауры. Он погряз во всяческих гнусностях: непристойные обряды, болезнетворные суккубы и инкубы, отвратительные тайны, о которых положено говорить мерзким многозначительным шепотом, развалины древних городов под лилово-красным небом, запах диковинных экскрементов, мускусная сладко-гнилостная вонь ужасной Красной Лихорадки, эрогенные язвы, высыпающие на плоти хихикающего идиота. Короче говоря, Ким – воплощение всего того, что нормальному американскому мальчику положено ненавидеть. Он порочный, мерзкий и коварный. Ему еще можно было бы простить все его пороки, если бы ему к тому же еще не хватало наглости думать. Увы, он неизлечимо умен.

Позже, когда он станет известным игроком, он узнает, что людей ни за какие деньги не заставишь держать язык за зубами, если им что-то известно. Но за деньги их можно заставить никогда этого не узнать. Правда, таким умникам, как Ким, всегда известно все. Сейчас американским мальчикам частенько говорят, что нужно думать. Но лишь до тех пор, пока они не начинают думать иначе, чем их босс или учитель… Вот тут-то и выясняется, что думать – это лишнее.

Жизнь – это нагромождения обманов, призванных скрыть истинные пружины, приводящие ее в движение.

Ким вспоминает своего учителя, который как-то сказал в классе: «Если что-то имеет смысл делать, то имеет смысл делать это хорошо…»

«Но, сэр, ведь верно и обратное. Если что-то имеет смысл делать, то это имеет смысл делать, даже если получается не очень хорошо, – нахально возразил Ким, желая произвести впечатление на учителя своей сообразительностью. – То есть я хочу сказать, что не каждому дано стрелять, как Энни Оукли11, но ведь из этого вовсе не следует, что стрельба не может доставить каждому из нас удовольствие и пользу…»

Учителю это совсем не понравилось, и весь остаток учебного года он с нескрываемым сарказмом называл Кима не иначе как «наш уважаемый следопыт и скаут». Когда Ким не мог ответить на какой-нибудь вопрос по истории, учитель риторически вопрошал его: «Скажите, вы часом не один из тех самых крепких, молчаливых мужчин?» А еще он писал ехидные комментарии на полях сочинений Кима. «Не так плохо, как могло бы быть», – и подчеркивал неприглянувшийся ему пассаж. За семестр он выставил ему «четверку» с минусом, хотя у Кима не было ни малейших сомнений, что он заслужил «пятерку».

Несомненно, Ким прогнил насквозь – он вел себя, как овчарка, повадившаяся таскать овец, и вонял, как скунс, но при этом, несомненно, оставался самым талантливым, любознательным, находчивым, изобретательным засранцем, который словно сошел со страниц журнала «Бойз лайф», и смекалки у него было куда больше, чем у всех его сверстников. Ким всегда смотрел в корень, добирался до сути работы любого устройства и сразу же задавался вопросом: «Нельзя ли добиться того же самого результата более простым и эффективным способом?» Он знал, что, как только изделие пойдет в массовое производство, последнее, о чем захочет слышать производитель, так это о лучшем и более простом изделии, основанном на совсем ином принципе. Никто .не заинтересован в том, чтобы делать вещи проще, лучше и качественнее. Прибыль – вот что всех интересует.

Когда Киму исполнилось пятнадцать, отец разрешил ему уйти из школы, потому что в школе он скучал, к тому же его ненавидели поголовно все ученики и их родители.

«Я не хочу больше видеть этого мальчишку в моем доме, – сказал полковник Гринфильд. – Он похож на овчарку, повадившуюся таскать овец».

«Это же ходячий мертвец!» – ядовито процедила матрона из Сент-Луиса.

«Мальчишка прогнил насквозь и воняет, как скунс», – изрек судья Фаррис.

Что правда, то правда. От гнева, возбуждения или восторга Ким делался ярко-пунцового цвета, и от него начинало нести омерзительным запахом животной похоти. А иногда он даже терял контроль над своими естественными отправлениями. Его несколько утешило, когда он узнал, что подобное случается также с не вполне прирученными волками.

«Это безнравственный ребенок», – выразился по обыкновению сдержанно мистер Кайндхарт. Ким был самым непопулярным мальчиком в школе, если не во всем Сент-Луисе.

«В конце концов ничему хорошему они все равно тебя научить не смогут, – сказал Киму отец. – Куда им, если классный-то руководитель у них ебаный поп».

Каждое лето семья выезжала на ферму, и днями Ким большую часть времени проводил на природе, прогуливаясь, охотясь и рыбача. Рано поутру он любил охотиться на белок; занимался этим делом он обычно с Джерри Эллисором. умственно отсталым соседским мальчишкой, обладателем больших лошадиных зубов. Джерри был подвержен припадкам, поэтому Ким постоянно носил с собой палку с обитым кожей наконечником и засовывал ее Джерри в рот во время припадков, чтобы тот не откусил себе язык. KHMV нравилось, когда у Джерри случались припадки, потому что при этом у дурачка иногда вставал член, извергая семя прямо в штаны, и это зрелище возбуждало Кима. А еще у Джерри имелась маленькая черная охотничья собачка: кто же не знает, что без собаки, которая принимается брехать, учуяв на дереве белку, никогда не узнаешь, где прячется добыча?

У отца Кима была обширная и пестрая библиотека, и Ким зимой проводил много времени за чтением. Он прочел все книги из отцовской библиотеки – Шекспира и античных авторов. Диккенс ему пришелся по вкусу, а сэра Вальтера Скотта он просто терпеть не мог. Его тошнило от рыцарей и дам. Доспехи с его точки зрения были громоздким и непрактичным приспособлением, рыцарские турниры – скотской и глупой забавой, а романтическая любовь – отвратительной штукой, вроде культа женской слабости, на котором помешаны южане. Он заметил, что особенное омерзение у него вызывают доморощенные джентльмены с Юга, которых он считал настоящей чумой рода человеческого. Неплохо было бы, решил он, если бы ветеринар усыпил их заодно с рыцарями и прекрасными дамами.

В библиотеке имелось множество книг по медицине, которые Ким поглощал с особенной жадностью. Он любил читать про различные болезни, смаковать на языке их звучные имена: спинномозговая сухотка, атаксия Фридриха, климактерические нарывы… А иллюстрации! Ядовито-розовые, ядовито-зеленые, ядовито-желтые и ядовито-лиловые пятна кожных болезней, похожие на товары в католических лавках, торгующих мощами, мадоннами, распятиями и картинами религиозного содержания. При одной кожной болезни кожа превращается в красный пергамент, на котором можно даже писать?! Вот было бы здорово познакомиться с мальчишкой с такой кожей и расписать его всего с ног до головы похабными рисунками! Ким подумывал о том, чтобы начать изучать медицину и стать доктором, но, хотя он обожал болезни, больные люди ему совсем не нравились. Они все время жалуются. Они раздражительны, эгоистичны и невыносимо скучны. А одной мысли о том, что придется принимать роды, достаточно для того, чтобы отбить всякую охоту этим заниматься.

Еще у его отца было много книг по магии и оккультным наукам, и Ким рисовал в подвале магические круги, пытаясь вызвать демонов. Больше всего ему нравились омерзительные боги вроде Хумбабы, чье лицо – масса гниющих потрохов и который ездит верхом на шепчущем южном ветре, Пазузу, Бога Лихорадок и Чумы и, в особенности, Джелала и Лилит, проникающих в людские постели; иногда по ночам к Киму являлся таинственный сексуальный партнер, и он очень надеялся, что это – инкуб. Он знал, что страх перед демонами-любовниками – это унылая выдумка христиан. В Японии шлюхи-призраки, известные под именем «лис-оборотней», высоко ценятся, и человек, которому удалось переспать с такой лисой, считается счастливчиком. Он был почти уверен, что лисы-оборотни бывают и мужского пола. Подобные создания наверняка способны выбирать пол по своему желанию.

Однажды он совершил обряд сексуальной магии, чтобы извести судью Фарриса – того самого, который сказал, что Ким прогнил насквозь и воняет, как скунс. Он прибил гвоздями к стене фотографию судьи в полный рост, вырванную из светского альманаха, и мастурбировал перед ней, напевая стишок, которому его научила валлийская нянька.

Наступи на штрипку, (судья скалится)
Зацепись ногой, (его зрачки вспыхивают)
Кубарем по лестнице
В стену головой!!!!!!!!!

Волосы становятся дыбом у Кима на голове. Он стонет, всхлипывает, выкрикивает последнее слово и выстреливает семенем, прямо в пах судье. И судья Фаррис действительно упал с лестницы через пару дней и сломал себе ключицу. И потом рассказывал, клянясь и божась, каждому, кто имел терпение его выслушать, что мерзкая рыжая собачонка, забравшаяся, судя по всему, в дом через окно в подвале, внезапно возникла перед ним, когда он спускался по лестнице, осклабив зубы в самой настоящей улыбке, и бросилась ему под ноги, да так, что он споткнулся и скатился по лестнице, ударившись при падении плечом о стену.

Никто ему не верил, кроме Кима, который знал, что ему таки удалось спроецировать мыслеформу. И все же сомнение грызло его. Судья каждый вечер напивался до чертиков и частенько падал. Ким пришел к выводу, что магия – занятие ненадежное и, по правде говоря, довольно глупое. Другое дело – сталь и свинец.

Он прочитал о Хассане-и-Саббахе, Горном Старце, Повелителе Ассасинов, и пришел в восторг. О, как ему хотелось быть одним из ассасинов, проводить дни и ночи среди одних мужчин! Во снах Старец с седой бородой и пронзительными голубыми глазами являлся к нему и приказывал убить полковника Гринфильда, который сказал, что Ким похож на овчарку, повадившуюся таскать овец.

«ГРРРРРРРРРРР… Я прыгну и вцеплюсь ему в горло, как, говорят, поступают тюлени, если дрессировщик плохо с ними обращается».

После удара молнии в воздухе повисает особенный запах: это один из архетипичных запахов, таких как запах моря или опиума, один вдох – и ты его уже никогда не забудешь.

Однажды Ким Карсонс и Джерри Эллисор увидели, как молния ударила в карниз здания старой школы на окраине Сент-Албанса; запах был таким плотным, что, казалось, можно было увидеть глазами, как он ползет фиолетовым маревом от расколотых разрядом кирпичей; этот запах подействовал на мальчишек, как валерьянка на котов. Они сорвали с себя одежку и начали носиться как сумасшедшие, мастурбируя, кувыркаясь колесом, просовывая голову между ног, скалясь во весь рот и крича в синее небо:

– А ТЕПЕРЬ МЕНЯ ПОНЮХАЙ!

И маленькая черная охотничья собачка Джерри задрала голову к небу и завыла, а вокруг сверкали молнии, небо становилось все темнее и темнее, пока от горизонта не осталась только одна полоска, светящаяся ярко-зеленым светом, а затем мы схватили в охапку наши шмотки и рванули в подземное убежище, построенное на случай торнадо, а кирпичи от здания школы сыпались на нас отовсюду. Мы чуть в штаны не наложили, когда вихрь вырвал с корнем дверь убежища, а затем раздавил дом словно спичечный коробок. А собака все выла и выла. Когда мы наконец выбрались из убежища, от дома уже и следов не осталось – он исчез вместе с бабушкой Джерри, прикованной болезнью к постели. Бабушка оставалась в доме одна, потому что Арч и Ма отправились в город совершать свой ежемесячный поход по магазинам, поручив Джерри присматривать за «старой вонючкой» (так он называл старуху).

«Может, ее в реку зашвырнуло», – предположил Джерри, когда они поливали друг друга горячей водой в сауне, отскабливая от кожи налипшую дрянь. Впрочем, все были рады от нее избавиться: последние пять лет старуха совсем с ума спятила, ее груди были изъедены раком, и Арч покупал ей морфий в надежде, что он-то ее наконец доконает, но старухе морфий был нипочем, и Арч сказал, что пичкать ее морфием – это все равно что пытаться закормить свинью до смерти.

– Хуже прорвы свет не видывал, у нее просто дна нет.

– Ну, ест-то она самую малость, – сказала Ма. – Полчашки супа в день. На этом она долго не протянет.

Тут встрял Джерри:

– А я слышал об одной Святой Женщине, которая прожила двадцать лет и ничегошеньки не ела, кроме святой воды по воскресеньям.

И тогда Арч посмотрел на него и спросил:

– Ты таких историй много знаешь?

– Конечно, целую уйму. Вот один старый хрыч прожил сорок лет, после того как доктор ему сказал…

И тут Арч засандалил ему по кумполу ручкой от грабель.

Однажды Джерри позволил Киму посмотреть на бабушку. Бабушка оказалась похожей на старый утес, обросший лишайником, и он подумал, что в таком виде она сможет просуществовать еще целую вечность. Ну а сауну построил один финский парнишка, который умел искать воду и лудил посуду, и он чего-то там наколдовал такого, когда ее строил, что только одни финны умеют. Никто не мог выговорить его настоящее имя, поэтому все его звали Синки (от Хельсинки), потому что все финны оттуда родом. У Синки были ярко-рыжие волосы, один глаз голубой, а другой – карий. Ему ничего не стоило выхватить нож из рукава, снести башку курице, а затем засунуть нож обратно в рукав, прежде чем кровь успеет хлынуть из шеи… ФШШШШШ! Ким припоминает, что, когда сауна была закончена, первыми мыться туда отправились Синки, Джерри и Ким. Они совсем не боялись, что к ним вдруг ввалятся Арч или Ма, потому что к тому времени Арч и Ма подсели на морфий, и подсели на него крепко – настолько крепко, что даже больше не слышали, как воет бабушка, когда ей морфия не достается, а раньше Арч утверждал, что слышит бабушкин вой аж на другом конце кукурузного поля.

Ну так вот, Синки потер свой длинный член с багровым кончиком, а Джерри показал свои лошадиные зубы, и тут и у меня и у него оттопырилось, и мы принялись дрочить и вонять, как два ебаных хорька. А затем Синки начертил на полу круг молофьей и что-то сказал по-ихнему, объяснив, что это такое финское волшебство, так что эта сауна еще дом перестоит.

От одной мысли об этом Ким распаляется. Он видит рыжую волчью морду Синки, которая склоняется над ним, длинный тонкий острый член Синки упирается ему в живот, два глаза, один – голубой, другой – карий, смотрят по-разному, и сауна словно становится просторнее, он видит красное сияние над линией горизонта, словно лесной пожар, и он знает, что это Полярное сияние с картинки из учебника географии – чудо природы.

Так значит, когда Арч и Ма вернулись, они даже не стали печалиться о доме, поскольку и бабушка с ним исчезла тоже, а новый дом они построили на другом месте, чтобы бабушкин дух не затеял туда являться. В полнолуние на месте, где старый дом стоял, слышится бабушкин вой, а сауна до сих пор стоит как ни в чем не бывало. Правда, никто в ней не моется. Арч и Ма от морфия стали прямо как кошки, от одной мысли о воде их передергивает.

Ким вспоминает друга своего отца, джентльмена с небольшим состоянием, который объехал весь мир, изучая необычные виды единоборств. Он об этом даже книгу написал. Ким вспоминает, что это был уверенный в себе и довольный жизнью мужчина. Он мог убить любого голыми руками и знал это. Видимо, с этим чувством живется намного легче.

Это была захватывающая книга. Китайские мастера, например, умеют оглушить или даже убить жертву незаметным ударом, нанесенным в нужное время по нужному месту. Они даже владеют техникой «мягкого прикосновения», от которого человек умирает несколько часов спустя. Стоит только выбрать в толпе жертву и – тут Ким начинал радостно насвистывать похоронный марш.

А один индийский боксер мог со всего размаху ударить кулаком по листу стали, и на кулаке даже синяков не оставалось. Он попросил автора книги врезать ему изо всех сил. Причем дал понять, что если тот придержит удар, то он может и не надеяться, что боксер поделится с ним тайнами ремесла. И тогда автор – а у него по карате был пятый дан – ударил его что было сил, но индиец даже бровью не повел.

«У вас хороший удар, сэр», – сказал он.

А еще там есть про одного индуса очень мрачного вида, который специализировался на молниеносном ударе по яйцам. Это у него называлось «золотые яблочки». «Это был один из самых неприятных типов, каких я только знал, – рассказывает автор. – Стоило мне провести в его компании пятнадцать минут, как я становился импотентом на целую неделю».

Итак, наш автор попытался произвести впечатление на старину Мидаса, разбив у него на глазах стопку кирпичей. Тогда индус тоже сложил стопку, поло жив на нее сверху на один кирпич больше. Затем легонько стукнул по ней. Автор презрительно показа.: пальцем на оставшийся целехоньким верхний кирпич.

Старый мастер снял его, и тут вся остальная стопка рассыпалась в такую мелкую пыль, словно по ней прошлись паровым молотом.

А еще один владелец бара в Париже сумел превратить в оружие свое собственное дыхание. При помощи специального настоя из трав он добивался такого зловония, что: «Когда я приблизился к нему почти на шесть футов, он дохнул на меня. Не в состоянии вымолвить ни слова от окутавшего меня кошмарного тошнотворного запаха я упал в спасительный обморок… Еще долгое время после этого происшествия я содрогался от одного только воспоминания о случившемся». А уж стоило ему перднуть, как во всем баре не оставалось ни одного, кто бы удержался на ногах. Короче говоря, он обставил скунса по всем статьям, только разве что внешностью не вышел. Однажды Ким нашел в поле детеныша скунса, погладил его и решил, что пригоже существа не может быть на свете.

Когда дело все же доходит до когтей, копыт, клыков, яда, плевков, игл, хватки, то тут зверье уделает любого человека.

Ким, разумеется, задумывался и о живом оружии. Единственное животное, которое можно более или менее обучить атаковать по команде, – это собака, хотя существует много других животных, которые могли бы оказаться гораздо более эффективными в роли боевой машины. Дикая кошка, рысь, несравненная росомаха, которая способна отогнать медведя от его добычи, краснозадый мандрил – обладатель острых как бритва клыков и ужасных когтей, одно из самых диких животных на Земле. Ким смотрел презрительно на песика Джерри по кличке Ровер – ленивую, трусливую, ненадежную тварь. Когда Джерри не было поблизости, Ким загонял Ровера в угол и буравил его своим колдовским взглядом, приговаривая «ГАААДКАЯ СОБАААКА» снова и снова, и тогда Ровер начинал ежиться, скулить и виновато улыбаться, пока, отчаявшись вконец завоевать расположение, не переворачивался на спину и не начинал писать на себя. Хотя Киму это зрелище и доставляло удовольствие, оно все равно не могло служить достаточной компенсацией за постоянное присутствие этой шелудивой, раболепной, испорченной, жрущей всякое дерьмо твари.

«Но кто я такой, чтобы учить других жить?» – философски размышлял Ким.

Он только что прочел колоритную историю про африканских колдунов, в крокодильих лицах и недремлющих змеиных глазах которых живет дух древних страшных малярийных болот. Они ловят гиен, ослепляют их раскаленными докрасна иглами и выжигают им голосовые связки, бормоча при этом заклинания, подчиняющие сознание изувеченных животных воле колдуна, после чего направляют их движением собственных глаз, вселяющихся в пылающие от боли глазницы гиен, а затем вкладывают всю нечеловеческую жестокость своего крокодильего мозга в движение крушащих кости челюстей, получая таким образом в свое распоряжение бесшумное орудие убийства.

Ким задумчиво посмотрел на Ровера, облизнул губы, и Ровер поскуливая пополз к ногам Джерри.

Полковник набил трубку табаком…

– Они атакуют на рассвете. Словно серые тени. Я видел, как одному парнишке сперва перерезали сухожилия, а затем распластали горло… Я не видел, кто все это сделал… Такое впечатление, словно на нас напали привидения… Но мальчишки, видно, знали, кто это, и среди них поднялся крик: «СМУН! СМУН!» Так на местном наречии именуют гиен, ослепленных отвратительными негритянскими колдунами… В наши планы входило поймать самца горной гориллы… эта разновидность несколько мельче, чем обычная равнинная горилла… у нас была с собой клетка, не то чтобы очень большая, но мне удалось туда влезть и захлопнуть за собой дверь… Так вот, я никогда TIC забуду, как мальчишки принялись умолять меня впустить их в клетку, чтобы не угодить в пасть гиенам… но я, разумеется, не мог пойти на это… достаточно одному из них было бы застрять в дверях, и всем нам крышка… но их уже охватила слепая животная паника, и они оставались глухи к моим доводам… некоторые из них даже умерли, проклиная мое имя – представляете какая наглость?

– Братья наши меньшие, не познавшие закона, – ввернул Ким.

– Ах да, это, кажется, сказал тот парень, что еще книжки писал… как его там? Киплинг?.. Жуткое дело, одним словом…

И наездник с росою на бледном челе
В заржавелой кольчуге лежит на земле12.

Да, Ким подумывал о компактном живом оружии… этот вариант достаточно надежен, но все равно нуждается в постоянном внимании. Он принял профессиональный вид, глаза его поблескивали за толстыми стеклами бифокальных очков.

– Джентльмены, большинство болезней убивает свою жертву косвенно и как бы ненароком, исключительно в силу – эээ, так сказать – вреда, который они наносят организму носителя в результате своего пребывания в нем. Можно сказать, что смерть носителя в данном случае всего лишь побочный продукт жизненного цикла возбудителя болезни.

«А если найти, подумал Ким мечтательно, болезнетворный организм, который воздействовал бы непосредственно на Центр Смерти, который, по мнению некоторых оккультистов, находится ниже затылка?»

– Смертоносный Организм – сокращенно СМОР.

– Вот было бы круто! – Лицо Кима озаряется мальчишеской улыбкой.

Его ухмылка разрывает небо пополам, крушит огромный хрустальный череп, усеянный звездами, озаряя своим светом руины городов и унылые пейзажи мертвого мира… свет становится все бледнее и бледнее по мере того, как звезды гаснут одна за другой.

СМОР действует по принципу бинарного яда. Ничего не происходит, пока он не получает соответствующей инструкции на клеточном уровне от Другой Половины. Такой как, скажем, Латентный Агент (кодовое имя «Лос-Анджелес»), который помещается непосредственно рядом с жертвой и приводится в действие сигналом из центра управления. Латентный Агент может ждать приказа годами… (Садовник, работавший в саду полководца десять лет, внезапно убивает его косой. Полководец замыслил поход на Аламут, твердыню Горного Старца.) А может прийти в действие и на следующий день.

Избирательность подобной болезни гарантирует абсолютную безопасность того, кто выбирает жертву… Ему стоит крепко помнить, что дорога в рай вымощена прочными кирпичами безопасности. Нужно быть крайне предусмотрительным. Помнить не только о тех, кто представляет угрозу моей безопасности непосредственно в данный момент, но и о тех, кого следует опасаться через десять, двадцать, сто лет. Абсолютная безопасность должна мыслиться в пределах вечности.

Поэтому берегитесь того, что дуракам кажется безопасностью.

Задумайтесь, например, об опасности, которую представляют для вас и для ваших compadres13 все эти благопристойные типы, которые ходят в церковь по воскресеньям… Вы хотите избавиться от этих паразитов, но так, чтобы не дай бог не повредить кому-нибудь из ваших дружков-джонсонов. Так вот, какое свойство является общим для всех этих говнюков? Они должны быть всегда правы. И, следовательно, они постоянно нуждаются в одобрении окружающих. Обе эти потребности проявляются в настолько острой форме, что становятся почти биологическими, как у наркомана, ищущего дозу морфия… Тут ему вспомнилась статья из «Денвер пост»… Владельцы домашних животных обеспокоены таинственным мором среди собак… Похоже, это какая-то новая болезнь. Пока что собачья… Человек сотворил собаку по своему мерзкому образу и подобию… в собаках собраны воедино все самые отвратительные человеческие черты… Они ленивы, нечистоплотны, порочны, раболепны, буквально корчатся от желания получить одобрение хозяина, словно какой-нибудь набожный коп, который виляет хвостом перед своим боженькой, поглаживая при этом любовно пальцами зарубки на прикладе, по которым он ведет счет мертвым ниггерам. Собака должна быть всегда ПРАВА. Она ПРАВА, когда кусает кого-то, кто не имел права находиться в этом дворе или в этом доме… Так вот, если эта зараза действует на собак, то очень даже вероятно, что она подействует и на собак в человеческом образе, поражая их прямиком в их уродливое, брехливое, заискивающее, кополюбивое, пополюбивое, боссолюбивое, боголюбивое естество гадких бесхребетных почитателей Рабьих Богов. Когда возбудитель болезни переходит от одного вида животных к другому, у которого еще не выработался иммунитет, эффективность его резко возрастает. А добиться этого можно при помощи довольно примитивных приемов… Действительно, большинство удачных разработок в области биологического оружия созданы на основе болезней животных, таких как сап, орнитоз, сибирская язва. Киму тут же пришла в голову мысль о том, что если бы удалось заразить людей вирусом растений, то в короткий срок наша планета превратилась бы в Эдем… одни сплошные растения и органическое удобрение для них.

Итак, допустим, что у нас имеется вирус, – назовем его ВИРУСОМ ПРАВЕДНОСТИ, – которым жертва уже заражена. Затем у нас имеется возбудитель болезни К9, запрограммированный поражать выборочно любого носителя ВП. Возбудитель К9, в свою очередь, связан со СМОР, Смертоносным Организмом. Теперь стоит только тебе подумать: «Я ПРАВ» – и ТЫ МЕРТВ!

Ким сделал условную пометку в конце страницы… она означала, что этим вопросом необходимо будет заняться, когда в его распоряжении окажется все необходимое для осуществления идеи… в данном конкретном случае – лаборатория и исполнители.

P. S. Мы могли бы подсыпать заразу им прямо в пищу во время их смертельно скучных церковных трапез.

Ким вспоминает Пожирателей Запахов из тибетской мифологии, строящих в облаках фантастической красоты города, которые потом смывает дождем. Ким любит, приняв солидную дозу настойки каннабиса, часами наблюдать облака, иногда отрываясь, чтобы заглянуть в томик Рембо или записать что-нибудь в свой блокнот… Одна из кимовых Облачных Обсерваторий расположена на так называемой Площади Полулюдей. Там много больших деревьев и пустующих автостоянок. Некоторые дома заколочены, другие выглядят так, словно в них еще остались какие-то обитатели. На крыльце одного из домов стоит ржавый велосипед, увитый стеблями вьюнка и сорняками, пробившимися сквозь почерневшие доски. Тишина здесь выглядит как еще одно измерение пространства, хрупкие слова разбиваются, падая на мертвые листья, которые хрустят, когда ступаешь по истертым камням мостовой и потрескавшемуся бетону. Допотопный железнодорожный вагон с металлической кабинкой наверху стоит на покрытых ржавчиной и заросших сорной травой рельсах тупикового пути. За путями – склон, спускающийся вниз к реке. Посмотрев вверх по течению реки, можно увидеть недостроенное десятиэтажное здание, лабиринт погнутой арматуры, торчащей из покрытого ржавыми пятнами бетона на многих уровнях, лестницы, леса и шаткие бытовки. С верхних этажей этой стартовой площадки Полулюди отправлялись в свои одинокие полеты, заканчивавшиеся на песчаном берегу около реки. Полулюди могут делать все, что тебе снится по ночам, – они могут прыгнуть с вершины лестницы и медленно планировать к ее подножию… А еще они могут меняться личностями. Кем я был в прошлом веке? Крутой склон, ведущий к путям. Повсюду виднеются каменные ступеньки, затянутые вьюнком и сорняками. Пользуясь тросом, пропущенным через металлические петли, как перилами, можно спуститься к холодному пруду с темной водой, благоухающий вечер, грустное дитя спускает на воду кораблик, хрупкий, как майский мотылек. Вьюнок замыкает еще одну петлю вокруг ржавого остова велосипеда. Еще один зеленый росток пробился через почерневшие доски крыльца. Обширная территория/terrain vague, покрытая пустующими автостоянками и ржавыми механизмами, каменоломнями и прудами. Они полупрозрачны их шаги так легки опавшие листья не шуршат у них под ногами над тропинками в небе бесконечные пляжи покрытые белым радостные племена новые цветы новые звезды новая плоть лестница из тибетской легенды… утро… пруд с темной водой… кораблик хрупкий как мертвый лист… шаткие города. Звонок. Три трупа на крыльце… холодный вечер… грустное дитя. Тишина… доски крыльца… ржавые механизмы на другой стороне путей их шаги полупрозрачны если посмотреть вверх по течению… новая плоть. Собаки сюда не ходят, но здесь полным-полно котов и енотов и скунсов и белок. Из одного дома доносится тяжелый аромат цветов и неведомых экскрементов и мускусный запах невероятных животных, длинных, вертких, похожих на хорьков тварей, которые таращатся из кустов и зарослей вьюнка своими огромными глазищами. Это место сбора Пожирателей Запаха – тех самых, что строят облачные города. Насытившись запахами, некоторые из них становятся различимы, молчаливые и неподвижные, в просветах между изъеденной ржавчиной садовой мебелью, усыпанной опавшими листьями, стоящей рядом с потрескавшимся бетонным бассейном, вода в котором затянута ряской. Лягушка прыгает с плеском в воду, проделывая черную дыру в зеленой глади. Привкус золы в воздухе запах потеющих древесных стволов на каминной полке засохшие цветы туман над гладью каналов… Болото, где свили гнездо какие-то белесые гады в меланхолических потоках золотого предзакатного света изогнутый дугой деревянный мост возле реки сверкающие черепа в зарослях душистого горошка, дорога, огороженная стенами и железные ограды, покосившиеся под тяжестью растительности, южный ветер поднимается тревожный запах заброшенных садов в луже несколько маленьких рыбок. Наркоманы, подсевшие на эктоплазму, отмеряют дозу из свинцовой бутыли.

***

Ким проснулся с мыслями о широкой, белозубой улыбке и запахе мертвечины, но мысли эти быстро развеял яркий утренний свет. Ким лежал нагой на койке, глядя на. нестерпимо белый панельный потолок, прислушиваясь к шуму бегущей воды и доносившимся из лесов крикам горлиц.

Потянувшись и выгнув дугой тело, он посмотрел на свой напряженный фаллос. Жаль, что нет никого, чтобы сфотографировать его этак вот – с выгнутой спиной, потягивающегося, мурлычущего как котик, ерзающего задницей по простыне – или же сидящим на краю койки, на ночном столике – пистолет, патроны, керосиновая лампа, «Исповедь едока опиума»14; а вот Ким, по-прежнему нагой, целится из пистолета в камеру. Вышла бы изящная серия фотографий под названием «Летняя заря», и люди бы вешали их на стенку по всей Америке – да и по всему миру тоже… он вновь откидывается на койку, в восторге от подобной перспективы дрыгает ногами в воздухе, смотрит на пистолет в щель между коленками и поет: «Einer Mann, einer Mann, einer RICHTIGER Mann…»15

Наконец, он садится на край койки со страдальческим выражением на лице и принимается искать трусы. Ну почему Денни никогда нет рядом, когда Киму хочется, чтобы его выебли? Жаль, из этого вышло бы прекрасное, шикарное специальное издание для порочных пожилых джентльменов – тех, что драпируют свои спальни желтым шелком и покупают абажуры из татуированной человеческой кожи. Да чего там, если очень приспичило, то можно и в город прогуляться – всего-то четыре мили. Он погладил свой член, словно уговаривая обождать, натянул трусы, налил воду из крана в эмалированный тазик с розочками и умыл лицо и шею с карболовым мылом.

Выйдя на крыльцо, он достал три яйца из коробки со льдом, взял кувшин с сидром, ледяным, с острым, отдающим гнильцой привкусом миссурийских яблок и парочки шершней, положенных в него для крепости. Запах яичницы с беконом и кофе. «Завтракающий юноша» – отличная картина для гостиной. Ким старался осознавать каждое свое действие. Он вычитал это в одном наставлении по йоге. Это называется «випассана» – каждое мгновение полностью осознавать все, что ты делаешь. Ким моет тарелки. Полный порядок. Затем решает упаковать оружие и серные свечи в саквояж из крокодиловой кожи. Так он будет выглядеть, словно возвращается домой из долгого таинственного путешествия, вроде тех, в которые так любил отправляться его отец. Разумеется, один пистолет он оставит у себя под рукой. Молодых ребят в этих местах частенько похищают и насилуют индейцы. Русский пистолет 44-го калибра, решает он.

Тропинка усеяна осколками красного песчаника, а в зарослях ежевики гуляет ветер. Время от времени Ким останавливается, чтобы сорвать особенно соблазнительную ягоду умелыми ловкими пальцами, не уколовшись при этом. Он нарочно размазывает темно-красный сок по губам, чтобы выглядеть «как накрашенная шлюха».

За гребнем на вершине горы стоит дом. Это большой двухэтажный дом, с балкона которого открывается вид на реку. Одно время вдоль реки проходила узкоколейка, но теперь она заросла травой и кустарником. Мосты через болота и притоки сохранились, а под ними очень хорошо ловится ушастый окунь и судак. Ким подходит к двери под балконом и стучит трижды. Затем открывает дверь.

– Кто-нибудь здесь есть?

Ему отвечает лишь затхлый запах нежилого дома. Ким заходит внутрь.

Видно, что строился он с размахом, как усадьба плантатора. Но то, что поначалу планировалось как гостиная на первом этаже, со временем превратилось в сочетание спальни и столовой. Комнаты на задах, где должны были проживать слуги, пустовали все время, кроме летних месяцев, когда отец превращал их в дополнительные спальни для гостей. Ему нравилось красить каждую комнату в какой-нибудь особенный цвет. Вынашивались планы установить настоящий туалет – с унитазом и бачком – и ванну, но им так и не суждено было сбыться. Ким прохаживается из комнаты в комнату, выбирая те вещи, которые собирается отнести вниз, в лодочный сарай, вычисляя при этом, сколько серных свечей ему понадобится, и устанавливает их на положенные поверх кирпичей металлические подносы так, чтобы их легко можно было поджечь в любой момент.

А теперь наверх, по довольно внушительной лестнице из орехового дерева. Ким нежно поглаживает пальцами полированные коричневые сучки. «Похоже на анальное отверстие», думает он с порочной улыбкой, позируя невидимому фотографу и вспоминая, как ему нравилось ребенком съезжать вниз по перилам и как полированное дерево терло ему промежность. Наверху есть еще две маленькие спальни, в одной спит Ким, в другой – его отец. Комната же наверху, примыкающая к фасаду, превращена в отцовскую мастерскую.

Вот Ким сворачивает налево, пересекает гостиную и направляется в мастерскую. Опустевшие декорации. Софа и кресло, покрытые зеленым атласом, верстак, на котором валяются кисти, палитры и тюбики с красками, стойка для холстов и картин. Мольберт пуст. Ким садится на софу и смотрит на реку.

Ким плохо помнит свое прошлое. Зато иногда помнит чужое. Окрашенное в тона инцеста происшествие с матерью в приморской гостинице. Он стоит на балконе в одних плавках. Лицо его хмуро и угрюмо. Мать появляется в проеме двери у него за спиной, одетая в голубое кимоно…

– Я хочу сделать твой набросок, Кисуня.

Он нервно вздрагивает.

– Ой, мама, только не сейчас! Я как раз собирался принять ванну и переодеться к обеду…

– Я хочу нарисовать тебя обнаженным", Кисуня.

– Обнаженным, мама?

Но это не могло происходить с Кимом, потому что тот никогда не бывал на море. Правда, его мамаша действительно была несколько не в себе: она увлекалась спиритическими сеансами, картами таро, хрустальными шарами и выпивала шесть бутылок парегорика каждый день, так что вся ее комната пропахла этим снадобьем.

Отец же держался с Кимом подчеркнуто холодно, к тому же его всегда окутывала вуаль загадочной грусти. Он часто путешествовал «по делам компании». Счет за услуги включал в себя услуги за лечение. Лечение от отравления радием.

Ким вспомнил, как иногда ему разрешалось пострелять из отцовского капсюльного револьвера 36-го калибра. Хранился револьвер в ящике из красного дерева с серебряными защелками и петлями, выстланном зеленым фетром. В ящике, кроме выемки под револьвер, имелись также отделение для конических пуль, покрытых густой желтой смазкой (чтобы предотвратить множественную детонацию), отделение для капсюлей и формочка для отливки пуль. Револьвер был снабжен двойной спусковой скобой: при помощи первой палец удерживал оружие на весу, а легкое нажатие на вторую приводило к выстрелу.

В день, когда Киму стукнуло двадцать лет, он поразил мишень шесть раз: смерть, зажатая в руке, оскал, просвечивающий сквозь дым. Мальчишеская улыбка вспыхнула на его лице, сияющая, лучезарная, вещая, как комета, ибо он почуял в пороховом дыму аромат бессмертия.

Ким проводит время в компании мальчишки примерно своего возраста. Он не может различить черты его лица, но знает, что они знакомы ему уже довольно давно. Они стоят на железнодорожном мосту, перекинутом над ручьем Мертвого Мальчика. Ручей здесь спокойный и чистый, поэтому они видят, как в воде резвится рыба. Мальчик учит Кима летать. Он парит над водой и приземляется на тропинку, Ким стоит в нерешительности, думая, что у него ничего не получится, но внезапно, так и не успев понять, что случилось, уже и сам опускается на землю рядом с тропинкой. И вот они начинают носиться туда-сюда над ручьем, затем поднимаются выше и летают уже над кронами деревьев – так высоко, что можно разглядеть дом, в котором живет Ким. Вдоль всего фасада дома тянется балкон, с которого открывается вид на железную дорогу и на реку. Балкон поддерживают две мраморные колонны, которые отец Кима купил, когда сносили старое здание суда. На фоне темнеющего неба дом выглядит словно картина. «Дом на вершине холма»…И вот он сейчас в этом доме, в коридоре, ведущем в мастерскую, и он рассказывает отцу о том, что научился летать…

– Люди на это неспособны, сынок, – печально возражает отец.

Они стоят на балконе. Дымно-красный закат над рекой. В поле зрения появляется паровоз: два негра подбрасывают уголь в топку и время от времени похлопывают друг друга по спине… Киму удается прочитать на платформе надпись: «Мария Селеста»… Медленно, словно на параде, следом проплывает вторая платформа, на ней написано «Копенгаген»… Ким улыбается и машет рукой.

Отец смотрит на него печальными глазами стража, которому доверили охранять и пестовать некое высшее существо. Он знает, что мальчик пойдет дорогой, которую ему самому не дано пройти. Железнодорожное полотно заросло травой.

Ким устанавливает два подноса с серными свечами, закрывает застекленную дверь, ведущую на балкон, и конопатит щели бумагой как может. Спальня моего отца. Зайти. В комнате нет ничего, кроме кровати, стула, комода и пары рабочих штанов в пятнах краски, висящих на деревянном крючке. Запах пустоты и безлюдья. Но я же помню, я же помню оконце вот в этой самой спальне, в которое солнце заглядывало по утрам. Он устанавливает поднос.

Однажды он нашел у себя в постели скорпиона, а мальчишку с соседней фермы по имени Джерри Эллисор укусил коричневый паук-отшельник. Через несколько дней после укуса Джерри зашел навестить Кима, и тот пригласил его к себе в комнату.

– И куда же он тебя укусил? Мальчик хихикнул.

– Ну, в одно такое место, в неприличное.

– Покажи! – твердо потребовал Ким.

Он знал, что Джерри – парнишка сговорчивый и что его можно заставить сделать все что угодно при правильном подходе.

Мальчик покраснел и приспустил штаны. Трусов на нем не было. Он сел на край кровати и показал на внутреннюю сторону бедра, почти в самом паху – нечто вроде кратера из ярко-алой плоти с черной точкой в центре. Ким присел рядом и осторожно прикоснулся к укушенному месту. Мальчик облизнул губы и со страхом посмотрел на Кима. Ким заметил, что к чреслам мальчика прилила кровь.

– Больно было?

– Когда укусил – нет, а потом стало ужас как плохо.

– Ну что ж, тебе повезло, что он не укусил тебя сюда, – говорит Ким и прикасается к члену мальчика с передней стороны чуть-чуть пониже головки. – Или сюда, – и он трогает тугие яички Джерри. Член Джерри крепнет на глазах. Мальчик откидывается назад, опершись на локти; его набухший отросток пульсирует, выгнувшись дугою.

– Эй, а я хочу тоже посмотреть на тебя голышом!

– Ладно.

Ким раздевается, становится перед Джерри, и тот, прищурив глаза, оценивающе разглядывает его. У Кима тоже встает. Он садится рядом, а мальчик ощупывает Кимово орудие и говорит:

– Будь осторожнее, и паучок тебя сюда не укусит. Ким валит Джерри на спину и щекочет его; оба мальчика катаются по постели и неудержимо хохочут.

Он зажигает свечи в двух дальних комнатах, забирает полотна из мастерской и зажигает свечи там и на первом этаже тоже, закрывает все двери и вывешивает знак черепа со скрещенными костями.

ОПАСНО. НЕ ВХОДИТЬ,

ИДЕТ ОКУРИВАНИЕ!

Он кладет 44-й калибр обратно в сумку, достает оттуда 38-й, берет в руки свой «аллигатор» и выходит из дома, направляясь к уборной, задержавшись по пути, чтобы установить шесть маленьких банок из-под сгущенного молока на камень напротив двери уборной, и ощущая, как в животе шевелятся кишки, ну совсем как длинная коричневая река, думает он, такая внутренняя Амазонка, – хлюпанье, бульканье и бурление жидкости. Уборная расположена под старой яблоней. Отец говорил, что от этого яблоки только лучше будут, а Ким посадил вокруг будки вьюнки, чтобы те затянули стены. Он открывает дверь. Внутри – два стульчака бок о бок, прикрытые крышками. Он приподнимает крышки, нежно проводит рукой по полированному желтому дубу – собственными руками шкурил и покрывал лаком. Он заглядывает в яму И чует доносящийся оттуда слабый запах известки. Ставит свой «аллигатор» напротив соседнего стульчака, снимает рубашку и вешает ее на крючок. Спускает штаны и садится на стульчак с револьвером в руке. Он позирует для картины, которая будет называться «Долгое путешествие». Он машет рукой невидимому художнику.

Затем он дожидается, пока его задница не расслабится настолько, что ему больше не придется тужиться вообще, и начинает стрелять; с каждым выстрелом новая банка отлетает к стене, и пороховой дым витает у него над лицом, смешиваясь со слабым запахом свежих экскрементов. Непередаваемое ощущение. Он откидывается назад, потягивается и перезаряжает револьвер. Он знает, что люди часто, умирая, теряют контроль над кишечником, поэтому стрелять в то время, когда у тебя жопа нараспашку, – это великий магический акт. Он натягивает штаны, подбирает «аллигатор» и зажигает серную свечу, оставаясь в уборной до того момента, пока сернистый запашок не выгоняет его наружу. Когда обоняешь сразу много различных запахов – это очень здорово, если не злоупотреблять, разумеется, сильными средствами вроде запахов скунса, цианида, сырого мяса или разлагающейся падали.

Он направляется к сараю и находит там жернов из своих сновидений, утопающий в грязи. Подняв ржавый лом, он прислоняет его к стене. Вспугнутый скорпион отползает бочком в сторону, задрав над головой хвост. Ким достает револьвер – и скорпион исчезает в дымной вспышке, фрагменты тела дергаются в пыли возле черной дыры в земле. При помощи каната и блока Ким поднимает жернов и устанавливает его на козлы – у него получается стол, на котором он раскладывает четыре пистолета так, чтобы они смотрели на все стороны света. На бумаге для рисования, взятой из мастерской, он изображает четыре мишени в человеческий рост и прикрепляет их на толстые дубовые доски в тридцати футах от стола.

Теперь пришло время пострелять по мишеням. Ганмены, следующие традициям, метят чуть повыше пояса. Надо попасть в круг диаметром в три дюйма. Ким похлопывает себя по солнечному сплетению, вспоминая, что он чувствовал, когда ему однажды засадили туда во время футбольной тренировки. Он рисует круг диаметром в три дюйма. А теперь сердце – оно как раз по правую руку, когда стоишь лицом к противнику. Впадинка у основания шеи – там, где сходятся ключицы. Точка прямо под носом. Точка посередине между глазами. Он отходит назад и смотрит на мишени. Если хочешь быть уверен, что противник не выживет… Он рисует еще один круг диаметром в три дюйма там, где должна находиться печень.

Выбирает 22-й калибр… кобура, которая крепится под ремень прямо за ширинкой, рукоять из розового дерева ложится под пряжку ремня… Очень легкий пистолет, стрелять из него одно удовольствие. Но при такой маленькой пуле обязательно надо попасть в жизненно важную точку. В сердце, или в одну из двух точек на шее, или между глазами.

Изящным неспешным движением он опускает руку к поясу, извлекает оружие, поднимает его на уровень глаз, ухватив рукоять обеими руками, чтобы вернее был прицел, и выпускает все шесть пуль, целясь прямо в сердце. Все шесть ложатся внутри трехдюймового круга… «Найти бы патроны помощнее, но с той же кучностью… надо расспросить старика Андерсона…»

Он садится и несколько раз повторяет всю процедуру, наблюдая, как пули поражают мишени, и запечатлевая эту последовательность в том, что он называет своим «крокодильим мозгом» – в той части его, которая «просто знает», что следует делать, и делает это с неизменной скупой ухмылкой рептилии.

Теперь русский револьвер 44-го калибра. Он трогает его нежными, чуткими пальцами точно так же, как трогал член Денни, ох как бы ему хотелось, чтобы рукоятки его револьверов были инкрустированы перламутром и крохотными камеями с изображениями голых маленьких мальчиков, вырезанных в опалах и рубинах. Кобура этого револьвера – не вульгарная петля, а настоящая кожаная коробочка, которая крепится прямо к штанам. Расслабиться полностью и не торопить события. А теперь медленно, обдуманно, обеими руками, прямо в центр солнечного сплетения. Парализующий выстрел. Теперь выше, в ямочку на шее… А теперь прямо в лоб – так, для прикола, – прежде чем противник упадет. А теперь от пряжки ремня и прямиком в сердце. Это оружие такое чуткое с отрегулированным сверхчувствительным спусковым крючком, словно само стреляет… Надо бы раздобыть русский полуавтоматический пистолет… Спрошу-ка Старика… Ким представляет, как сидит в санях и отстреливается от волков из 44-го калибра. Но волков чересчур много.

«ШВЫРНИТЕ ИМ КНЯГИНЮ!» – сладострастно выкрикивает он. Так что до усадьбы добирается только он вместе с хорошеньким лакеем.

Ну и, наконец, – 32/20 с кобурой, завязывающейся на тесемочку. Ким решает разыграть из себя шерифа.

«Защищайся, коварный мерзавец!»

Заряжай, целься, пли, чуть-чуть повыше ременной пряжки… Чуть промазал, спусковой крючок очень тугой. Надо поработать над доводкой, но в целом огонь убедительный. Ким постоянно трудится над этим своим оружием, но ему никак не удается вдохнуть в него ту же жизненную силу, что и в остальные. Несомненно, полуавтомат гораздо лучше – не только из-за скорости, но и потому, что ствол после выстрела смотрит в цель, в то время как в обычных пистолетах руку с оружием отбрасывает в сторону. И все же русский 44-го калибра обладает балетной грацией и заставляет тебя танцевать вместе с ним – рука покачивается, все тело вытягивается в струну… он воображает себя в розовом балетном трико с презрительно и небрежно выпирающим под тканью членом. Возможно, для поединков следует надевать трико с рисунком скелета на нем или гульфик-протектор с изображением черепа. Он надевает перчатку на левую руку и начинает испытывать 38-й. Он защелкивает рамки, расположенные над и под цилиндром, – как все удачно скомпоновано, просто берешь и поливаешь свинцом, словно водой из шланга.

Затем он пакует все свое оружие, кроме 38-го калибра, который остается при нем, берет сумку, четыре полотна, охотничью двустволку и огромную «Анатомию» Грея. С этим громоздким грузом в руках он начинает шагать по тропинке, думая о Денни, все более распаляясь, и идет куда глаза глядят, спотыкается правой ногой, которая застревает между двух камней, тело его наклоняется вперед, сумка, револьверы, полотна и Грей летят вперед, рассыпаясь вдоль тропинки. Обеими руками он вытаскивает ногу из расщелины и морщится от боли. Он не может ступить на правую ногу. Опираясь на двустволку как на трость, он ковыляет к лодочному сараю на берегу реки.

Он стягивает сапог и носок, лодыжка распухла и на глазах синеет. Он ставит чайник с водой, чтобы почистить оружие и сделать компресс на ногу. Пульсирующая боль становится все сильнее и сильнее с каждой минутой. Он хромает– к ночному столику и берет с него бутылочку с опийной настойкой. Дозировка: от пятнадцати до тридцати капель каждые шесть часов. Ким отмеряет тридцать пять капель в мензурку и разбавляет их небольшим количеством горячей воды. Горькая, ароматная жидкость с привкусом корицы. Он готовит себе чашку чаю и садится к столу, поместив ногу в тазик с горячим раствором английской соли.

Через несколько минут горячая пульсация боли, распространяющаяся от лодыжки, сменяется голубыми холодными волнами наслаждения и спокойствия, которые достигают его затылка и медленно растекаются по внутренней стороне бедер. Какое чувство! Он потягивается, как довольный крокодил. Затем вытирает ногу и наносит на лодыжку мазь с камфарой.

Из дневника Кима

Всегда полагай на выстрел столько времени, сколько нужно для того, чтобы стрелять с абсолютной уверенностью. Всегда создавай впечатление, что у тебя море времени. Это приведет твоего противника в панику и заставит его торопиться.

Легче всего стрелять из 22-го калибра. Весит немного и отдача слабая. Чем легче оружие, тем лучше. Избегать тяжелых пистолетов, особенно таких, у которых вся тяжесть в стволе.

В случае крупных калибров, как правило, целиться нужно на дюйм выше ременной пряжки. Если оружие находится в низко подвязанной кобуре, лучше поднять руку сразу вместе с ним на уровень линии огня. Однако стрелять прямо от ремня в область солнечного сплетения еще более надежный прием – попадание мгновенно выводит противника из строя, а в большинстве случаев пуля, пробив внутренности, попадает в позвоночник и дробит его. (Он видит, как раскаленная свинцовая нуля впивается в белый коралл.)

Для стрельбы можно использовать множество позиций. В некоторых лучше держать оружие обеими руками. Например, когда оно держится на уровне глаз. В том случае, когда оружие держится одной рукой, лучше слегка наклониться вперед, чтобы прицеливаться как бы немного сверху по отношению к точке прицела. Можно также держать револьвер второй рукой непосредственно за цилиндр, но в этом случае она должна обязательно быть в перчатке.

Быстрые неожиданные движения тела могут привести к решающему промаху противника при первом выстреле. Для худого человека самым простым будет резко повернуться вбок или упасть на колено. Выхватывая оружие, обязательно улыбайся. С таким видом, словно хочешь сказать: «А вот это – тебе от меня».

Отождествляй себя со своим оружием. Ощупывай его пальцами, пока тебе не станет знаком каждый его изгиб. Думай о дуле, как о стальном глазе, который внимательно ищет слабые точки противника. Путешествуй во времени – думай о пуле, попавшей во врага, как о свершившемся факте.

Если противник сам нарывается, лучше всего сделать вид, что уклоняешься от столкновения. Это вынудит его все дальше и дальше забираться на твою территорию, удаляясь при этом от базы.

Он изучает «Анатомию» Грея, мысленно прочерчивая траектории, которые пуля проходит внутри тела. Что расположено между солнечным сплетением и позвоночником? Где проходят крупные вены и артерии?

Пещерные художники часто изображали свою добычу с видимыми внутренними органами, так и вам следует представить, словно вы просвечиваете вашего противника рентгеном. Отождестви себя со смертью. Представьте, что ты и есть смерть твоего противника.

На четвертый день Ким просыпается, чувствуя, что боль в лодыжке почти исчезла. Он легко может ходить, опираясь на вырезанную им и обработанную наждачной бумагой тяжелую трость из дерева гикори. Он принимает дозу экстракта гашиша вместо опийной настойки и пишет…

Я учусь вырабатывать независимость револьвера, руки и глаза друг от друга, так чтобы они действовали каждый сам по себе и чтобы привычка целиться и стрелять превратилась в условный рефлекс. Я должен научиться действовать независимо правой и левой рукой, как парочка сиамских близнецов. Я представляю себе, будто сижу голый на стуле, обтянутом розовым атласом. Если посмотреть на меня слева, то моя прическа выдержана в духе XVIII столетия, волосы уложены в пучок на затылке.

Я сижу с вставшим членом. На мне нет ничего, кроме розовых шелковых чулок до колена и розовых бальных туфель, я целюсь в скукожившегося от страха Инквизитора двуствольным кремневым мушкетом, который держу в левой руке. Кремень исполнен в виде наконечника стрелы; эту изысканную игрушку сработал один швейцарский часовщик: после каждого выстрела начинает играть скрытая внутри мушкета музыкальная шкатулка. Пули смазаны серой, амброй и мускусом.

«В сочетании с запахом черного пороха, падре, аромат просто изысканный».

Если же посмотреть на меня справа, то на мне – высокие сапоги, и я целюсь в шерифа – охотника на черномазых – из русского револьвера 44-го калибра. От того что я расщеплен на две половины, я возбуждаюсь еще больше, как это бывает в щекочущих воображение эротических снах, похожих на сны о сборах в дорогу, когда понимаешь, что твой чемодан уже до отказа набит нужными тебе вещами, а в выдвинутом ящике перед тобой еще куча всего, что нужно взять с собой, в то время как в порту уже гудит к отплытию твой пароход… Пуля 50-го калибра крушит поповский череп. Музыкальная шкатулка исполняет менуэт, после того как я попадаю шерифу прямо в адамово яблоко. Я называю это «нашпиговать как индюшку».

Ким переходит через старое железнодорожное полотно. К ржавым и заросшим сорняками рельсам надо подниматься по склону насыпи. Он расставляет вдоль насыпи свои мишени. Он ощущает оружие словно продолжение собственной руки. Он знает, чем занята каждая клеточка его тела. Он крутится на месте и подпрыгивает, стреляя из самых невероятных позиций. Он принимает непристойные позы, пританцовывает с. оттопыренной задницей, словно уличный мальчишка. Он бесстыдно вихляет тазом, пронзая шерифу сердце, а затем шутки ради быстренько стреляет ему еще и в голову, которая тут же взрывается, раскидывая во все стороны красные ошметки, потому что ее изображает банка консервированных томатов. Ким потирает у себя в паху, созерцая мертвого блюстителя закона.

«Ты уже труп, от тебя воняет».

Он поворачивается, чтобы уйти, и делает «вульгарный жест, принятый среди проституток, состоящий в поднятии ноги и демонстрировании противнику подошвы обуви в знак презрения».

Помощник шерифа – тип с жабьей мордой – бочком пятится в открытую дверь. Ким спускает штаны, наклоняется и стреляет у себя между ног. Вжжжикк… он попадает прямо в солнечное сплетение, снизу вверх.

Затем выпрямляется и видит обращенное к нему лицо, которое кажется ему сперва просто сплетением ветвей кустарника, как лица на этих забавных картинках, где можно выиграть поездку на Ниагарский водопад, если отыщешь всех, кто спрятался среди деревьев и облаков…

(Мягкие ленивые псы пропахшие запахом человечества глаза вечно ищущие давно исчезнувшего возлюбленного дыхание которого более никогда тебя не согреет.)

Это лицо фавна с острыми ушками, желтыми глазами и темно-рыжими кудрями, похожими на бронзовую проволоку. Он одет в рубашку и крапчатые брюки. Ким ощущает расслабленность, странное головокружение, когда картинка оживает. Не дергаться. Не нервничать. Мальчик потирает у себя в паху и посылает Киму ленивую волчью улыбку, обнажая острые звериные зубки. Ким продолжает стоять со спущенными штанами и набухшим членом, лицо его так же бесстрастно, как летнее небо с проплывающими по нему облаками.

(Точно так же, как когда я еще был крохотным кенгуренком в сумке у сестры Хоу и ничего не вызывало у меня тогда отвращения: даже слезы, даже когда горячая кровь текла из носа, запах сырого мяса.)

Мальчик приближается. На нем мягкие желтые сапоги до колен. Тяжелый револьвер, в котором Ким узнает новенький полуавтоматический кольт, висит у него на поясе. С другого бока – серебряная флейта в кожаном футляре.

– (Темнота сгущается у меня за спиной, собираясь в чернильные лужи. Мы начинаем вгрызаться в наши булки… их пышный аромат ударяет мне в голову, легкая щекотка возбуждения пробегает у меня по спине.) Меня зовут Карл Крысолов.

– А меня – Ким Карсонс.

– Я хочу отсосать у тебя, Ким.

Стоя у разрушенной железной дороги на песчаном берегу глубокого водоема, Карл обхватывает бедра Кима своими бедрами, правой рукой держит Кима за талию, флейта в левой руке играет прямо в левое ухо Кима гудки призрачного поезда с пустынных путей, плач мальчишек на эстакаде и у берегов водоемов тонкое призрачное растворение в чернильной темноте космоса. Ким кладет руку на ягодицы Карла вонзает ему член прямо в бледное лицо, обращенное к небу: горячая кровь текла из носа запах сырого мяса прямо по его груди орошая кровью его брызжущий семенем отросток.

Он выпрямляется и видит лицо не слезы сначала… просто сплетение ветвей кустарника… мальчик приближается… уже можно различить тяжелый револьвер, пропахший запахом человечества у него на поясе… вечно ищущий давно исчезнувшего возлюбленного с другого бока – серебряная флейта… лицо фавна, собираясь в чернильные лужи… Ким, наши булки, их пышный аромат… давление… щекотка возбуждения пробегает по спине странное головокружение-старое железнодорожное полотно крапчатая зеленая рубашка и брюки… потерянный одинокий мальчик плачет с набухшим членом лицо его тонкое призрачное растворение в чернильной луже запах сырого мяса втягивая его в забавные картинки кто спрятался среди деревьев мягкие ленивые псы на другой стороне глаза распахнутые в изумлении вечно… темнота сгущается у меня за спиной дыхание которого более никогда тебя не согреет… острые ушки и желтые глаза ощущает щекочущую расслабленность…

– Я хочу отсосать у тебя, Ким.

Стоя на песчаном берегу потока, движется Ким правой рукой на ягодицы Карла…

– Не дергаться. Не нервничать.

В левое ухо гудки призрачного поезда мальчик потирает у себя в паху на эстакаде и у берегов водоемов… эти звериные зубки… Ким стоит там бесстрастно как летнее небо.

Ким сидит на желтом стульчаке, его член пульсирует, пропитываясь масляно-желтым солнечным светом, который сочится сквозь обледенелые ветви, сверкая и искрясь в них. Небо бледно-голубое, и снег на земле покрыт толстой коркой наста… При свете луны он жует тающую во рту белую мятную жевательную резинку. Когда лучи луны попадают на нее, она сверкает и искрится, а затем вязкая зеленая сердцевина соскальзывает с губ и падает ему на плечо, и тогда мальчик с огромными безучастными голубыми глазами слизывает каплю с кожи… Ранним утром розовые бутоны на его подносе, словно жерла пушек пробивающих алые отверстия прямо в его сердце. Мальчик с гениталиями цвета розовых лепестков пробивает его сердце насквозь. Мальчик с гениталиями цвета розовых лепестков на пустом пляже делает рукой непристойный жест.

Карл и Ким подпрыгивают, фыркают и резвятся, Ким взлетает в воздух и разводит руками в сторону ягодицы…

– Я облачко! Пощекочите мне брюшко!

И он медленно опускается на пол, и Карл трахает его стоя на четвереньках разит козлом Ким вьется чувствует как растут рога раскалывая череп он визжит и стонет кровь хлынула носом…

– Сейчас тебе что-то покажу. Карл выхватывает из кобуры свой 45-й калибр и протягивает Киму бандану.

– Завяжи мне глаза.

Он становится лицом к мишеням, которые представляют собой шесть картонных ящиков, в центре каждого из которых нарисован круг. Он делает незаметное движение, слегка прищелкнув языком, пистолет прыгает к нему в руку, шесть выстрелов один за одним ложатся в круги.

– А теперь ты попробуй.

Ким пытается мысленно запомнить положение мишеней. Карл, стоя у него за спиной, медленно подсказывает Киму направление, положив ему руки на бедра и поворачивая. Один выстрел попадает прямо в цель, другие два поражают коробки вне нарисованных кругов.

– Если противников больше, чем один, ты должен отчетливо представлять, где находится каждый из них. Практикуйся нагишом, практикуйся ночью. – Он поднимает с земли одежду: – А теперь мне пора.

– А мне можно с тобой?

– Не сейчас. Позже.

Он идет по железнодорожной насыпи к густым зарослям на фоне заката, туда, где сходятся рельсы. Отойдя на некоторое расстояние, он поворачивается, машет рукой и улыбается, а затем сливается с деревьями и небом.

Ким ненароком заскакивает к Кесу, чтобы купить свежие яйца, молоко и марихуану, и сталкивается там с мальчиком-индейцем по кличке Рыжий Пес, который время от времени помогает Кесу. Рыжий Пес примерно одного с Кимом возраста или немного постарше, очень высокий и стройный, с волосами цвета воронова крыла и гладкой красно-коричневой кожей; один глаз у него светло-серый, другой – карий. Киму Рыжий Пес очень нравится, но тот соблюдает дружескую дистанцию.

Ким начинает захаживать в салун по вечерам перед ужином, чтобы пропустить стаканчик-другой. Салун по большей части пустует. Кес приторговывает с людьми с той стороны Густых Зарослей, обменивая продукты на золото и некоторые сорта трав и древесины. Но тамошний народец, маленькие человечки с ушками трубочкой, пьют только молоко и, завершив дела, поспешно отправляются восвояси.

Однажды вечером Ким стоит за стойкой и разглядывает Рыжего Пса, наклонившегося, чтобы поднять бочонок с пивом. Ким возбуждается, от него волнами начинает распространяться похотливый запах – так, наверное, могло бы пахнуть под водой, – и тут он ловит на себе чужой и враждебный взгляд. Человек с кружкой пива сидит в углу, странно, как это Ким не заметил его раньше… что-то вроде дымовой завесы… Как только человек замечает, что Ким его засек, он кашляет, прикрывает лицо носовым платком, кладет деньги на стол и выскальзывает за двери. Ким провожает человека взглядом, пока тот не оказывается на другом берегу реки.

Субботний вечер, и, возможно, кто-нибудь с другого берега забредет в салун к дядюшке Кесу – беды искать. Долго-то искать не придется… короткоствольный полуавтоматический 44-го калибра будет в самый раз, решает Ким, а в кобуре на сапоге про запас 22-й пусть полежит. Правда, чтобы выхватить его, придется согнуться половчее. Ким репетирует перед большим зеркалом.

Как только Ким проходит сквозь вращающиеся двери, он понимает – сейчас начнется. Два человека за стойкой рядом с входом. Один – высокий и худой с мертвым, кислым, деревянным лицом, второй – тоже высокий, но жирный, с обвислыми губами и свинцово-серыми глазами. Они вскакивают, перекрывая дорогу к двери. Вислогубый ухмыляется, показывая отвратительные желтые зубы.

– Слушай, что-то мне пойло в глотку не лезет, когда я оказываюсь с голубцом в одной комнате. А тебе, Клем?

– Та же самая история, Кэш.

Видно, судя по всему, им бы хотелось поглумиться еще маленько, но Киму этого вовсе не хочется.

– Джентльмены, я не имею ни малейшего желания с вами ссориться… позвольте мне предложить вам по стаканчику.

В то время как Ким произносит эту фразу, рука его непринужденно и ловко скользит сперва к поясу, а затем обратно, словно он хочет вручить Клему свою визитную карточку, а затем он стреляет противнику в живот. Клем складывается пополам, вставная челюсть вылетает у него изо рта, щелкая в воздухе зубами. 45-й калибр Клема, который тот едва успел вытащить из кобуры, палит в пол, проделывая в нем дыру. Ким поворачивается на каблуках, крепко сжимая револьвер в обеих руках, и стреляет Кэшу в ямочку на шее. Пуля вырывает тяжелый шматок окровавленной кости и размазывает его по стене. Револьвер Кэша с лязганьем падает обратно в кобуру. Клем крутится на месте, пытаясь взвести курок кольта негнущимися пальцами. Не дожидаясь результата, Ким всаживает ему пулю прямо в лоб. Оба засранца замертво падают на пол.

Тщательные тренировки принесли свои плоды. Глядя на два распластанных на полу тела, из которых вытекают кровь и мозги, Ким чувствует себя просто превосходно – непобедимым. Два врага никогда не потревожат его вновь. Два паршивых сукина сына растворяются в воздухе и пороховой гари.

Ким вспоминает свои первые подростковые эксперименты с биологическим оружием. Оружием была оспа, городок иеговистов за рекой – мишенью. Их отвратительный молельный дом испортил ему великолепные закаты; его позолоченный шпиль напоминал Киму нежелательную эрекцию, и он поклялся, что придет день, когда этот шпиль будет повержен.

Это проще простого. Жители города были противниками вакцинирования… они не позволяли никому «портить Христову кровь». На рубеже столетий возникло немало подобных культов, но их приверженцы довольно быстро вымирали, рано или поздно с неизбежностью заражаясь оспой.

Так что, можно сказать, Ким просто поторопил руку судьбы, раздав иеговистам бесплатные иллюстрированные Библии, пропитанные культурой вируса оспы. Выжившие покинули город. Ким купил землю и опробовал на молельном доме свой самодельный огнемет. Схему он отыскал в журнале для мальчиков… там это устройство называлось «уничтожителем сорняков». Что ж, плевелы, как известно, и есть сорняки…

Паровоз свистит… тук-тук-тук… Ким покачивается на сиденье поезда…

ДОДЖ-СИТИ

От рисунка, выполненного черной, зеленой, коричневой тушью, исходит мрачная, потаенная угроза – такая же, как от «Вида Толедо» работы Эль Греко… прозрачные кони и всадники, призрачные вывески и здания, мертвые улицы – старые киношные декорации.

КИТАЙСКИЙ РЕСТОРАН ЙЕНГА ЛИ Ким проходит в ресторан и, ступая на цыпочках, осматривает кабинки с одной стороны зала. Жирный краснолицый и черноусый коммивояжер, салфетка заткнута за воротник, удивленно, испуганно и ненавидяще глядит на него из-за миски с чоп-сви16, словно

Ким – последний, кого он ожидает и хочет видеть.

Ким поднимает брови, смотрит в глаза коммивояжеру, пока тот не опускает взгляд и, кашлянув, не принимается снова за еду. Ким садится лицом к двери, в то время как коммивояжер начинает ерзать на скамейке, раскачивая кабинку. Ким бросает раздраженный взгляд через плечо. Затем он вновь смотрит на дверь, и рука его тянется к нагрудной кобуре, которую он использует, когда стреляет из положения сидя. Пуля врезается в стенку кабинки у него за спиной.

Коммивояжер давится, заливая кровью салфетку, и падает лицом в миску с чоп-сви.

Действие перемещается в контору Бэта Мастерсона. Бэт – спокойная и неприметная личность. Он закуривает сигару и рассматривает Кима сквозь клубы дыма,

– Кто это был? – спрашивает Ким…

Бэт берет со стола папку…

– Наемники. Наемные мордовороты. Там таких хоть завались.

– Это надо понимать так, что мне пора сваливать?

– Страна большая, а все равно – одна деревня. Рано или поздно они до тебя доберутся. Если хочешь спрятаться – вали на восток… Чикаго… Бостон. Нью-Йорк… Я, конечно, могу назначить тебя помощником шерифа…

– Спасибо, не надо. Я обещал отцу на смертном одре, что никогда не надену жетона блюстителя по рядка.

– В этой жизни рано или поздно приходится занять свое место. Жетон гарантирует тебе определенную безопасность. И если будешь работать на кого-нибудь из крупных землевладельцев, это тоже даст тебе безопасность…

– Выколачивать деньги с арендаторов?

Бэт пожал плечами:

– Рано или поздно приходится занять свое место Ты ведь даже не бандит… По крайней мере пока еще..

Много лет спустя Бэт отвечает в Нью-Йорке на вопросы репортера…

– Шустрый? Ну, скажем так, он таким не казался. Себя не обгонял. Всегда держал револьвер сразу обеими и не давал промаху никогда. Кроме того, револьверы у него были особенные, полуавтоматический у него был с мягким спуском, заряжался разрывными пулями, теми, что, когда раскрываются, с полтинник размером… А еще у него имелся гладкоствольный 44-го калибра, который сразу выстреливал шестью пулями… И вот еще: догадаться, когда он выхватит пушку, было невозможно. На лице и мускул не дернется, а пушка – глянь! – и уже у него в руке…

– А правда, что он из голубой роты?

– С этой стороны я его не знаю. Я в чужую постель носа не сую…

– Это правда, что вы изгнали его из Додж-Сити?

– Нет, я просто попросил его оказать мне любезность и куда-нибудь поехать…

– И куда он поехал?

– Гулять по свету, полагаю. Время от времени слухи о нем доходят до меня из самых разных мест…

Ким стоит спиной к стойке. У него за спиной – портрет обнаженной женщины в натуральную величину. Светловолосый парнишка с худощавым лицом, дико вращая глазами, пятится назад, револьвер в трясущейся руке. Волосы на голове у парня стоят дыбом, прыщи на лице пылают, когда он нажимает на спуск и всаживает пулю в лобок голой блондинке, прямо над головой Кима. Ловким движением ;Ким выхватывает револьвер, сжимает рукоятку обеими руками и выстреливает парнишке в живот чуть пониже ременной пряжки. Энергия пули, словно кулачный удар, отбрасывает мальчишку назад, и тот валится на карточный стол, роняя на пол фишки и стаканы.

Картежники вскакивают из-за стола и поднимают руки вверх. Они смотрят в какую-то точку у Кима за спиной: бармен держит обрез в шести дюймах (от хребта Кима, его цветущая физиономия лучится самодовольством, когда он подмигивает картежникам. Он кокетливо прикрывает глазки. Делает шаг по направлению к бару и оступается. Обрез летит на пол, переворачивая по пути плевательницу. Мясницкий топор торчит у бармена из затылка. Из узкого прохода между стойкой и кухней зловеще ухмыляется молодой китайчонок. Он изображает, будто берет поводья в руки, и показывает на боковой выход. Ким медленно пятится. Один из картежников, персонаж с надменным орлиным профилем и бледно-серыми глазами, держит в поднятой руке сигару. Как только Ким исчезает за дверью, он медленно вкладывает сигару обратно в рот. Это Пэт Гарретт17. Ким и китайчонок скачут бок о бок, пересекая ручьи, стараясь скакать по камням, но все равно оставляя следы, которыми может воспользоваться погоня.

Они осаживают коней, расседлывают их и снимают узду. Ким смотрит на своего коня. Тот прядает ушами и оскаливает ужасные желтые зубы. Ким резко огревает коня по крупу арапником, и оба скакуна несутся прочь, Кимов впереди. Неся седла в руках, они аккуратно заметают следы веткой сосны, при этом китайчонок что-то мурлыкает себе под нос. Они направляются к заброшенной индейской хижине.

Мальчики обнажены; прижавшись друг к другу, они рисуют карту на мягкой красной глине, покрывающей пол хижины. Ким от напряжения высунул кончик языка; он рисует дорогу, которой побежит его конь, а второй побежит за ним следом. Время от времени китайчонок вносит в карту исправления. И вот она закончена. Китайчонок искоса улыбается Киму.

– Моя зопу ебай?

Ким становится над картой на четвереньки. Китайчонок засовывает палец ему в задний проход.

– Это «Тигловый бальзам». Осинь холоси, осинь голячи. Скакай как лошадка…

Он вставляет в задницу Киму свой тонкий твердый член. Ким пятится назад, брыкается, топочет копытами. Затем он делает вид, будто скачет галопом, в то время как китайчонок ебет его, подпрыгивая словно в седле и держа Кима руками за плечи.

Ким оскаливает зубы. Земляничного цвета волдыри высыпают у него на шее, на спине и вокруг сосков. Конский запах наполняет хижину, когда Ким кончает с визгом и ржанием. Белый конь Кима плевком спермы летит вдаль, уводя за собой погоню.

Монтажный стык. Интервью с Бэтом Мастерсоном…

– Ага, он убил сынка Старого Бикфорда, а Бикфорд держал на жалованье тридцать стволов. После этого ему и пришлось тронуться в путь.

Облизнув кончик карандаша, Ким записывает в своем дневнике:

Итак, чему я научился за сегодняшний день… Никогда не поворачивайся спиной к бармену. Он всегда займет сторону местных, потому что на местных он делает деньги. Лучше всего пристрелить его в самом начале. Только глупцы проявляют сострадание к негодяям, которых следует наказывать еще до того, как им представится случай совершить злодеяние.

Снаружи слышно тихое конское ржание. Ким натягивает брюки и сапоги. Они принимают решение разойтись в разные стороны и встретиться в Клир-Крик через месяц.

Ким появляется в дверях салуна. Бородатый мужик у стойки выхватывает револьвер, в то время как бармен шарит рукой под стойкой, ища свой обрез. Ким достает оружие первым и стреляет бармену в сердце. Пуля второго противника пролетает мимо Кима и попадает в брюхо лошади, стоящей у коновязи снаружи…

Прежде чем бородач успевает взвести свои однозарядный кольт 45-го калибра, Ким убивает его двумя быстрыми выстрелами в живот.

Точно так же, как заранее чувствуешь перед выстрелом попадешь или промажешь, можно почувствовать и попадет или промажет твой противник. Я знал, что бородач промажет, поэтому я начал с бармена с его обрезом.

Вообще-то надо всегда начинать с обреза.

Когда Ким и Рыжий Пес зашли в салун «Золотой самородок», разговоры смолкли. Бармен сразу нырнул под стойку, делая вид, что ищет какую-то особенную бутылку для особенно разборчивого посетителя. Ким встал за спиной у бармена и облокотился о стойку лицом к двери, предварительно убедившись, что сзади никого нет.

– Два пива на стойку, человек!

– Ты что-то сказал? – спросил бармен, не поворачивая головы.

– Ты меня слышал. Два нива, мигом, короче, pronto, холодного, sabes? Fresca…18

Тут бармен наконец нашел то, что искал, а именно бутылку «Саузерн комфорт», и направился обратно к стойке с ней в руке.

– Мы не обслуживаем тут грязных индейцев и их полюбовников тоже не обслуживаем… А вот джентльменам всегда рады.

– Ты обслужишь нас первыми.

Бармен наливает порцию левой рукой, в то время как его правая шарит под стойкой в поисках обреза под охотничий патрон «десятку».Ртутная пуля 32-20

Пятеро человек вскакивают с мест, пытаясь перекрыть выход. Ким выбирает из них того, кто даже не вздрогнул, когда Рыжий Пес пристрелил бармена, – узкоплечего мужчину с бледными глазами, на груди у которого звезда помощника шерифа. Выстрел узкоплечего не заставляет себя ждать: Ким резко поворачивается боком, и пуля чиркает по пряжке его ремня.

– Ой! – выкрикивает Рыжий Пес. Ким стреляет блюстителю закона прямо в солнечное сплетение. Тот со стоном складывается пополам, извергая красные искры ненависти из мутнеющих глаз. Ким нашпиговывает ему свинцом шею. Помощник шерифа падает, с хрипом извергая кровь из разорванной гортани. Какой-то бородач медленно валится на живот с мечтательным выражением распятого Христа на лице; во лбу у него зияет синеватое отверстие, проделанное пулей 32-20, выпущенной Рыжим Псом, из лопнувшего затылка вытекают мозги, похожие на подгоревший омлет.

Убивать людей – это затягивает, как наркотик. Ким худеет на глазах, пора с этим как-то завязывать. К тому же городок невелик, убивать скоро будет некого. Но вот этот уродливый, прыщавый парнишка выглядит весьма привлекательно. Главное – ничем не выдать себя. Делать вид, что его не замечаешь. Парнишка подходит к стойке и прислоняется к ней, разглядывая Кима наглыми поросячьими глазками.

– Я слышал, hombre, что у тебя дурная репутация?

– А я ничего такого не слышал.

Ким слегка вздрагивает. От него исходит резкий мускусный запах, похожий на запах скунса. Это запах лихорадки убийц, но парнишка туповат и ничего не замечает. Ким распрямляется, чтобы достать оружие.

ДАААААА, русский револьвер 44-го калибра прыгает Киму прямо в ладонь. Пуля с хлопком входит парню в живот, и парень со стоном складывается пополам, Ким чувствует этот стон всем своим нутром. Это та-а-ак приятно!

Паренек оседает на пол очаровательной грудой мяса и тряпья.

Я однажды видел его в деле. Ну, дело-то, впрочем, было так себе. Какая-то мелкая шпана, просто славы хотел парень, чтобы всюду похваляться, я, мол, убил Кима Карсонса. Не такой уж молодой, лет под тридцать. Ким никогда, не делал зарубок на рукоятке револьвера, не хотел ее портить, тонкой работы штучка – черное дерево, железное, розовое, тик и тонкие металлические инкрустации – медь, серебро и золото. Специально под его руку сделана была.

Мы вышли из бакалейной лавки, встали на крыльце – какое там крыльцо, две деревянные ступеньки вниз к улице. Ким, должно быть, этого типа еще из лавки заприметил, потому что, выходя из двери, он сказал: «Не подержишь ли вот это?» и передал мне пакет с покупками. (Мы в это время делили одну комнату на двоих.) Выходим и тут же прямо перед крыльцом напарываемся на этого толстомордого типа.

Ким стоит, глаза внимательные, чуткие, руки висят как плети по бокам, ждет. Даже и не знаю почему, но мне и в голову не пришло прятаться, словно мы все на сцене, а у меня роль такая – стоять с коричневым бумажным мешком в руках, и тут вдруг до меня доходит. Внезапная ледяная испарина по спине, а дело-то было в июле, жара стояла за тридцать…

«Ты, голубец ебаный!» – кричит этот тип, выхватывает пушку и два раза стреляет, выбивая стекло в окне лавки футах в двух над головой у Кима.

Ким на это ни малейшего внимания не обратил, просто поднял револьвер на уровень глаз и выстрелил этому дурню прямо туда, где у него брюхо на ремень наползало… Ну, тот сложился пополам, блюя кровью, и Ким добил его выстрелом в лоб и сказал, обернувшись ко мне:

«Из соображений гуманности…»

А затем он засунул револьвер обратно в кобуру и смахнул осколок стекла с плеча.

Да, особенно шустрым он не был… «Я никогда не стреляю, пока не почувствую, что обязательно попаду, – говаривал он мне. – Каждому стрелку требуется определенное время на то, чтобы извлечь револьвер, прицелиться, выстрелить и при этом попасть. Если у кого-то это время меньше, чем у тебя, тебе приходит конец».

Некоторые стрелки, которые показывают чудеса в тире, не могут попасть в цель вовремя перестрелки. Ким в тире был середнячком из середнячков. Говорил, что это для него такая же скучища, как игра в шашки. Он вообще играть не любил, карт в руки отродясь не брал.

Ким сошел со сцены в Коттонвуд-Джанкшн. Сцена двигалась на запад, а ему хотелось на север. Иногда он решал, в каком направлении двигаться, исходя из знаков, ведомых ему одному, иногда просто позволял ногам нести его, куда им вздумается. Или же услышав рассказ про какое-нибудь место, он загорался желанием побывать там. При этом он старался избегать городов, население которых славилось набожностью. Утром, перед тем как выйти на сцену, он посоветовался со своим оракулом, который представлял собой нечто вроде той спиритической доски, что была у его матери, которая увлекалась столоверчением, предсказаниями по хрустальному шару и имела собственных духов-хранителей. Один из них, которого Ким особенно любил, был индейским мальчишкой но прозвищу Малыш Риверс.

Однажды, когда матери не было дома, Ким надел одно из ее платьев, накрасился, как шлюха, и позвал Малыша Риверса, а в следующее мгновение он уже срывал с себя одежду, и хотя руки были, конечно, его, делал это словно бы не он сам, и он извивался и стонал, а Малыш Риверс тем временем еб его, закинув его ноги себе на плечи, а затем вспыхнула яркая серебристая вспышка, и он потерял сознание.

Оракул сообщил ему, что Малыш Риверс неподалеку. Он должен внимательно следить за всем, и тогда он поймет, что ему делать, так что, когда он увидел знак, показывающий на север, – КЛИР-КРИК 20 МИЛЬ, – он, стоя посреди дороги с «аллигатором» в руке, принял решение сойти со сцены.

Город располагался в тополиной роще у слияния двух рек19. Он слышал журчание реки и шорох листвы на полуденном ветерке. Он прошел мимо повозки, в которую была впряжена чалая в яблоках. На борту – «ТОМ Д. ДАРК, СТРАНСТВУЮЩИЙ ФОТОГРАФ». Он зашел в салун, швырнул «аллигатор» на пол и заказал пиво, приметив юнца, сидевшего у стойки. Отхлебнул пива, разглядывая тенистую улочку. Парнишка очутился вдруг прямо под его локтем. Он не услышал, как тот пересел.

– Ты – Ким Карсонс, верно?

Парнишке было на вид лет двадцать, высокий и худой, с рыжими волосами, тонким лицом, украшенным парой прыщей, вскочивших на гладкой, розовой плоти; глаза – серо-голубые, с темными мешками под нижними веками.

– Да, я – Карсонс.

– А я – Том Дарк. Это моя повозка снаружи. Они пожали друг другу руки. Когда они разжали пальцы, Том легонько провел по ладони Кима и тот почувствовал, как кровь прилила к его чреслам.

– На север едешь?

– Да.

– Хочешь, подвезу?

– Конечно.

На козлах повозки Тома сидел мексиканский парнишка.

– Это – Ким Карсонс, а это – мой ассистент, Хуанито с моста Пекос.

У мальчишки была понимающая улыбка. Дорога петляет вдоль реки, ветви деревьев над головой… осколки кварца блестят на дороге, которой не часто ездят, это видно по заросшей травой колее. Похоже на дорогу возле Сент-Албанса. Они выезжают на старый каменный мост.

– Это мост Пекос… здесь мы и остановимся… через час уже стемнеет.

Хуанито сворачивает с дороги на поляну на берегу реки, которая в этом месте глубока и почти неподвижна. Он распрягает лошадь и начинает доставать треноги и фотографические камеры из повозки.

– Я специализируюсь на эротике, – объясняет Том. – Богатые коллекционеры. Париж… Нью-Йорк… Лондон. Я тебя разыскивал по заказу. Клиент хочет сексуальные фотографии настоящего бандита.

– Я надеюсь, ты не имеешь в виду что-нибудь вроде «голый тип в одном сомбреро, поясе с кобурой и ковбойских сапогах»?

– Послушай, я – мастер своего дела.

– А я – ганмен-художник, а не какой-нибудь бандит. Это не я прилагаюсь к пистолету, это пистолет прилагается ко мне.

– Короче говоря, ты согласен или нет?

Ким прикладывает палец к ямочке под носом и проводит им вдоль всего тела через лобок до самой промежности. Затем показывает пустую ладонь.

– Я весь в твоем распоряжении.

– Великолепно.

Ким достает бутылку бурбона из своего «аллигатора», и они поднимают тост «за свое ебаное будущее».

– Они повесили мексиканского парнишку вот на этом суку, – и Том показывает на тополиный сук в нескольких футах от повозки. – Следы от веревки до сих пор видны… Они его повесили за индейскую лошадку, которую он якобы украл, но он ее не крал, он ее купил. Только линчеватели об этом узнали, когда парнишка уже болтался в петле.

Может, тебе приходилось об этом читать… по этому поводу шумиха целая поднялась… федеральный билль против судов Линча в конгрессе, и в нескольких северных штатах власть захватили аболиционисты20… Все газеты мечтали о фотографии повешенного, и я им дал одну… фальшивку, разумеется… И как мне это сошло с рук? Ну, в нашем деле с рук и не такое может сойти. К тому же фальшивые снимки гораздо убедительнее настоящих, потому что изо всех сил стараешься, чтобы они выглядели, как настоящие. Пойми, все фотографии – фальшивки. Фальсификация начинается с того момента, когда у тебя в голове возникает идея снимка. Допустим, в газете опубликована фотография, на которой показано наводнение в Китае. Откуда тебе известно, что на ней именно наводнение в Китае? Откуда ты знаешь, что фотограф не снял это у себя в ванне? Откуда ты вообще узнал, что в Китае случилось какое-то наводнение? Потому что ты прочитал об этом в газетах. Значит, это правда, потому что в противном случае другие репортеры и другие фотографы… короче говоря, только не в том случае, если их всех подговорили рассказывать и показывать одну и ту же историю…

Два года назад я фотографировал в Сент-Луисе и наткнулся на одну пожилую даму, с которой я познакомился в Англии. Она была очень богатая аболиционистка, разъезжала с лекциями. И тут меня осенила одна идея. Я сказал ей, что аболиционистское движение наберет настоящую силу, только если использует как знамя какое-нибудь реальное происшествие, и она выложила деньги, большая часть которых пошла в карман шерифу, чтобы тот начал расследование повешения мальчика, и доктору, чтобы тот выписал свидетельство о смерти, которое, в сущности, стало свидетельством о рождении Хуанито с моста Пекос, поскольку никакого такого Хуанито до того, как была сфабрикована эта бумага, попросту не существовало. Теперь у меня были все козыри на руках… фотография мальчика… интервью с его матерью, которая умерла за много лет до того, как он родился… даже фотографии некоторых линчевателей, которые раскаивались и обратились к Иисусу… Нельзя сказать, чтобы репортеры ничего не заподозрили… Они чуяли надувательство, но доказать ничего не могли. У нас даже на всякий случай был припасен труп в гробу… молодой мексиканец, умерший от желтой лихорадки… с фотографией было легче всего… Самое простое – это не снимать ноги целиком, чтобы не было заметно, что они на что-то опираются… Я же взял, когда делал мой снимок, эластичную веревку, вроде тех, что используют паяцы, когда изображают повешение.

Тут он показал пальцем на коня…

– Вот единственный актер, который не получил гонорара… Я зову его Кентавр. Как насчет того, чтобы окунуться?

Шесть сцен в дневнике были закодированы символами, словно японские незабудки, цветущие на полях памяти: 3 июня, 1883 г. …Встретил Т. в Коттонвуд-Джанкшн… (сексуальное влечение и причины верить во взаимность)… (нагой)… (эрекция)… (содомия)… (эякуляция).

Солнце садится в черные облака… отблески красного света на обнаженных телах. Ким осторожно заворачивает свой револьвер в полотенце и прячет его в заросли травы возле кромки воды. Он сует ногу в воду, и у него перехватывает дыхание. В этот момент Том подбегает к нему: он летит над землей, застывая на миг, словно в серии фотографий, мышцы его бедер И ягодиц отчетливо выступают, как на рисунке в анатомическом атласе, и он вбегает прямо в воду, поднимая ногами веер серебряных брызг.

Ким следует за ним, задержав дыхание, бросается в воду и быстро плывет. Затем вскакивает на ноги, хватая ртом воздух, а небо тем временем темнеет, и вода становится черной и зловещей, словно какое-то чудовище готовится появиться из ее глубин… Стоя в воде по колено, намыливая тела и глядя друг на друга безмятежно, как два усталых пса, гениталии скукожились от ледяной воды… обтираясь на песчаном берегу, стряхивая песок с подошв ног… следуя за тощими красными ягодицами Тома обратно к повозке… «Постой здесь, лицом к закату». Том извлекает черную тряпку откуда-то прямо из воздуха, раскланивается перед публикой. Он становится к камере, накинув на голову черное полотнище… «Смотри в камеру… руки опусти вниз».

Ким чувствует призрачное прикосновение холодных линз к его коже, легкое, словно дуновение ветра. Том, нагой, стоит, глядя в свою камеру.

– Я хочу впарить тебе в очко, приятель, – говорит Том.

Ким никогда не слышал этого выражения прежде, но до него мгновенно доходит его смысл. Он улавливает скрытый подтекст, забытый язык, еле слышные слова роковой нежности, срывающиеся с губ, изъеденных разложением, и от них кровь приливает к его чреслам и стучит у него в висках, а его член увеличивается, покачивается из стороны в сторону, набухает, и неприкрытая похоть появляется у Кима на лице, поднявшись из темных глубин человеческой природы.

Том тоже возбуждается. Его отросток гладок и розов, на нем совершенно отсутствуют набухшие вены. Теперь, когда он полностью встал, кончик его почти касается отчетливо очерченных мускулов красновато-коричневого живота. На головке члена, на самой верхушке, – выемка, словно Творец оставил на влажной глине отпечаток своего большого пальца. Застывшие в фотографической эмульсии, словно в мягком стекле, они оба неподвижны, если не обращать внимания на подрагивание набухшей плоти…

– Замри!.. ЩЕЛК!..

На целых долгах шесть секунд солнце неподвижно застывает в небе.

Побудка рано, чтобы успеть в Клир-Крик засветло…

– У меня встреча с другом в Клир-Крике, – говорит Ким… – Ты бывал там?

– Да. Там есть старый бордель и еще гостиница… Хорошая натура для особых работ.

– Там кто-нибудь живет?

– Несколько китайцев, работавших на строительстве железных дорог. Какой-то ветеран, решивший отойти от дел… парочка индейцев…

В шесть они добрались до Форт-Джонсона, в нескольких милях от города. Из открытых ворот выбежал койот, осклабив зубы в понимающей улыбке. Ким никогда не убивал ни волков, ни койотов. Ему было совершенно наплевать на то, сколько они могут погубить коров или овец.

Они осмотрели форт, и Том сделал несколько фотографий. Ворота нуждаются в починке, но если этого не считать…

– Я мог бы превратить это место в мой Аламут… – говорит Ким.

Том покачивает головой…

– Мы живем не в десятом веке, Ким… Деньги не любят пустоты… не пройдет и нескольких лет…

Они въезжают в Клир-Крик… ржавые рельсы заросли сорняками… водонапорная башня покосилась… возле станции старый китаец курит опиум…

– Они его прямо здесь растят, – объясняет Том. – Как имя твоего друга? Я немного говорю по-китайски…

– Спроси его, здесь ли Билли Чанг.

– Иссё нету. Сиколо плиехать.

Они сходят с повозки перед гостиницей. Том показывает на двухэтажное здание из красного кирпича на другой стороне улицы.

– Веселый дом Розы Панталон…21

Хуанито спрыгивает с козел, изображая коридорного.

– Поднести вещички, ми-и-истер? Отъебать сестричку, ми-и-истер?

– Думаю, заночуем мы у Розы Пантапон… Крыша вроде не протекает… – говорит Том.

И действительно, довольно уютно. Они заселились. Рыба в реке. Несколько мексиканцев в гостинице. Тринадцать индейцев племени пима обитают в лавке. Хуанито – наполовину пима, наполовину – мексиканец, так что все они ему приходятся родственниками. Похоже, с припасами проблем не будет. Китайцы живут на станции сами по себе и ни к кому не лезут.

Ким сделает Форт-Джонсон и Клир-Крик базой для своих операций на ближайшие два года и оттуда будет совершать набеги вплоть до самой Мексики.

Посмотрите на эту фотографию из коллекции Тома: несколько индейцев и один белый, связанные между собой последовательностью действия, – конец рода. Как последние тасманийцы, патагонцы или волосатые айну, они не отбрасывают теней, потому что у них не будет потомков. Эта фотография – конец рода. Штамп сломался, штамповка прекращена.

Отчаянное осознание этой истины и заставляет их водружать грубо вырезанные из дерева и раскрашенные охрой фаллосы на могилах мужчин. Подписи стерлись. Все, что нам остается, – это фотография.

Обратите внимание на четвертого индейца слева в заднем ряду: на лице его застыло выражение паники. Это потому, что он узнал фотографа, Тома Дарка, который и снял это последнее фото, пометив его надписью «Совершенно секретно». Только ему было известно, в какой последовательности связаны фотографии между собой, а последовательность – это все.

Фотография сама по себе представляет всего лишь таинственный иероглиф, артефакт, лишенный контекста, придуманный для забытой цели или для цели, потерявшей с тех пор свое значение. И все же вот он, у нас перед глазами…

Пять странствующих голубей на ветвях дерева… ЩЕЛК! «Последний странствующий голубь».

БАБАХ! Птица падает на землю и бьет крыльями, перья уносит утренний ветерок.

Охотник оглядывается недовольно по сторонам, запихивая птицу в ягдташ. У него сегодня неудачный день. Он поворачивается лицом к камере.

ЩЕЛК! «Последний охотник на странствующего голубя».

У нас перед глазами… 6 августа 1945 года, Хиросима. На экране Оппенгеймер22: «Мы стали Смертью, Разрушителем Миров».

– Доктор Оппенгеймер!

ЩЕЛК!

Холлу пришло в голову, что он является последним представителем рода Холлов, по крайней мере в том смысле, в котором это предполагается старомодными методами размножения.

– Ааааааааа! ЩЕЛК!

– Ооооооо!

ЩЕЛК!

Ким придумывает сюжеты для эротических снимков. Он ждет, что вот-вот появится кинематограф.

Оба они – победители Международного конкурса стриптизеров-любителей в нескольких штатах. В конкурсе также принимают участие модельеры, разрабатывающие специальные модели одежды – такие, чтобы их можно было снимать легко, быстро и элегантно. Они катаются по постели, издавая при этом высокие, пронзительные звуки, от которых начинают дрожать оконные стекла.

Затем парнишка засовывает жевательную резинку в рот и говорит:

– Нам с тобой пора серьезно поговорить о наших отношениях… – Он выдувает розовый пузырь, лопает его и спрашивает: – Кем ты не являешься?

Том пытается инсценировать различные эротические эпизоды из прошлого Кима…

– Ну, мы с моим Лисенком занимались сексуальной магией против старого судьи Фарриса… Он сказал, что я похож на овчарку, повадившуюся таскать овец, а его отвратительная женушка назвала меня ходячим мертвецом… Лисенком мог бы быть ты…

Декорацией для этой сцены стала комнатка в станом борделе с обтрепанной софой, обтянутой зеленым атласом, и ширмой с эротическим японским рисунком с летающими членами и стариком, ловящим их сачком для бабочек. Ким нашел рисунок не лишенным изящества.

Том выкрикивает голосом циркового зазывалы:

– Мы предпримем невозможное: будем фотографировать настоящее так, чтобы оно включало в себя прошлое и будущее. В невозможном и заключается задача искусства. Только задумайтесь о проблеме воссоздания прошлого. Сейчас мы инсценируем, как Ким Мастурбировал перед портретом судьи Фарриса.

Это типичный портрет: пожилой джентльмен со скверным нравом, пурпурными щеками, аккуратно подстриженными белыми усиками и налитыми кровью злыми голубыми глазами. Подходящая картинка, теперь надо прибить ее гвоздями к стене. Это подвал-мастерская в доме Кима, где он занимался магией; на полу красным мелком очерчен магический круг. Играем, камера! Двигайся, приятель! Ким скидывает красный халат и бросает его на зеленую атласную софу.

Он стоит голый перед портретом… (Одна камера снимает его в профиль, объектив другой просунут в дыру в стене прямо над портретом судьи.) Ким изгибает тело назад, встает на цыпочки, щелкает пальцами у себя над головой, чтобы вызвать Лисенка-оборотня; тело духа измазано красной краской, он появляется из-за японской ширмы. Ким оглядывается назад и стирает ногой часть окружности. Том проходит в образовавшуюся брешь, берет пальцами ног кусочек мела и снова замыкает магический круг.

– Прииди ко мне. Сатана, и соверши великий труд, – цедит Ким.

Затем они бормочут в два голоса:

Наступи на штрипку,
Зацепись ногой,
Кубарем по лестнице
В стену головой!!!!!!!!!

Как только они заканчивают завывать, Ким извергает семя и попадает судье прямо в пах.

Том планирует путешествие в Денвер, чтобы забрать деньги, переведенные в денверский банк его нью-йоркским заказчиком. Ким будет набирать персонал.

Они оба одеты в «банкирский прикид», как это называет Ким, – дорогие черные костюмы, сдержанно дорогие. Том болтает с менеджером о будущем кинематографа. Менеджер впечатлен беседой. Как легко обманывать тех, кто готов обмануться. Скажите им то, что они хотят услышать, и они в это поверят.

Они совершают обход притонов и опиумокурилен, во время которого Ким восстанавливает свои контакты с миром джонсонов – лихих медвежатников и форточников, безработных грабителей банков… (Денвер – закрытый город. Работать в нем не полагается.) Он наносит светский визит Мэри Солонине и собирает с ее помощью команду: Шарики-Ролики,– фокусник, метатель ножа и ярмарочный стрелок (он умеет выбивать масти из карт, гасить пулей свечу, зажигать спички и попадать на лету в подброшенный серебряный доллар) и Бой, который принимал участие вместе с Джонсом в знаменитых налетах на банки. Бой излучает убийственную жизнерадостность. «Он настоящий авторитет, этот Бой, решает про себя Ким. Они станут моими няньками».

ОРУЖИЕ ПРОДАЖА РЕМОНТ

По виду лавки сразу понятно, что дела идут плохо. Судя по всему, кто-то не особо усердствует. За прилавком стоит парнишка лет шестнадцати, со стоячими ушами трубочкой, соломенными волосами и улыбкой эльфа.

– Кто владелец этого заведения?

– Мой дядя Олафсон, ебучий швед тупоголовый.

– А не хочет он продать его?

– Он запрыгает от радости. Он хочет вернуться в Миннесоту, говорит, что здесь места чересчур дикие.

– Когда он будет?

– Завтра. Он уехал на какую-то шведскую свадьбу по соседству…

Ким берет в руку длинноствольный револьвер 22-го калибра…

– Этот стреляет в два раза дальше стандартного 22-го…

– Кто здесь оружейный мастер?

– Я. Мой дядя в оружии ни фига не понимает…

– Хочешь работать на нас?

– Еще бы. Меня зовут Свен.

Он шевелит ушами.

Том сводит Кима с Крисом Каллпеппером, состоятельным томным юношей с экзотическими вкусами, который увлекается магией и водил дружбу с Алистером Кроули и ложей «Золотой Зари» Лондоне в 1887 году тайное оккультное общество, членами которого состояли многие видные деятели викторианской эпохи.]. Они решают вызвать Хумбабу, бога Омерзения, чтобы при его помощи воздействовать на боевую мощь и передвижение вражеских сил…

Поскольку Хумбаба еще и Повелитель Будущего, он является богом Стычек, богом Исхода Битв…

[Кроули, Алистер (1875-1947) – знаменитый английский оккультист; «Золотая Заря» – созданное Уильямом Весткоттом обряд проводится в пустой комнате с белыми стенами; северная стена отсутствует, комната открывается в огороженный внутренний дворик… Шарики-Ролики, Том, Свен, Крис и Ким принимают участие – все, разумеется, в небесных одеяниях. Как только Крис начинает читать заклинания, в комнате сразу же становится невыносимо холодно. Демоны вьются вокруг них, изображая в злобной пантомиме половые акты, дрыгаясь, подскакивая и танцуя – языки свисают до самого пола, – раздвигая ягодицы, чтобы продемонстрировать анус, испуская с хихиканьем вихри коричневых паров, которые прожигают кожу, как кислота… Но затем они все съеживаются от ужасного дыхания Хумбабы, корчатся, разъедаемые смертоносными ферментами, плюются забродившей рвотой, кишечник лопается от переполняющих его газов, зубы и кости растворяются в ставшей кислотой крови, языки расщепляются на нити, которые извиваются, словно перерубленные лопатой дождевые черви, а затем они растворяются, превратившись в облачко азотистого дыма.

Более продуманная и тщательная церемония состоялась в раздевалке при гимнастическом зале, в пустом школьном здании, которое принадлежало Крису… «Вся эта юношеская мужская энергия – это куда лучше любой церкви, дорогуша, лучше, чем все эти визгливые, сопливые молитвы…»

Шкафчики раздевалки, заплесневевшие кеды и пожелтевшие суспензории23 источают мускусные мужские ароматы. Ким кладет свой револьвер на верхнюю полку рядом с обтерханным футбольным шлемом… Дубовая скамья отполирована до янтарной гладкости многими поколениями юных задниц, застоялый запах пота, ректальной слизи и подростковых гениталий смешивается с запахами мускуса, гиацинта и розового масла, в то время как парни рассаживаются на скамейку друг за другом – Том, Крис, Шарики-Ролики, Бой, Свен и Ким, раздеваясь догола под внимательными взглядами друзей…

Резкий запах, похожий на запах скунса, перебивает ароматы курений и парфюмерии, когда нагие мальчики встают со скамейки для того, чтобы повесить свою одежду на крючки в шкафчики. Ким смотрит на Шарики-Ролики и чувствует его дыхание, видит, как губы истончаются, обнажая острые клыки. Плоть мальчика похожа на розовый мрамор, ягодицы гладкие и блестящие, словно отполированный камень… Его прекрасно сформированный фаллос гладок и холоден на ощупь, его глаза – дымчато-серого цвета, густые курчавые волосы, плотно обтягивающие череп, – пепельного…

Ноздри Свена раздуваются, уши шевелятся и становятся ярко-красными, от него начинают распространяться запахи северных лесов: сосновой смолы и дыма костра, кожаной одежды, в которой спали, не снимая, всю зиму, и пропотевшего постельного белья в комнатах, где никогда не открывают окон…

Крис устроил каменный алтарь в старом гимнастическом зале, поместив на него свечи, курильницы, хрустальный череп, фаллическую куклу, выточенную из корня мандрагоры, и сушеную человеческую голову из Эквадора.

Ким наклоняется вперед, и Шарики-Ролики втирает ему мазь в ягодицы медленными вращательными движениями, в то время как Крис начинает читать заклинания…

УТУЛ КСУЛ

– Мы дети подземного мира, горький яд богов… Ким чувствует, как гладкий член Шариков-Роликов проскальзывает к нему внутрь…

– Тот, кто гуляет по улицам, тот, кто проникает в постели.

Стены растворяются, и Ким видит красную пустыню под лиловым небом.

– Они обитают в пустынных местах – в земле между землями, в городе между городами.

Ким видит город из красного песчаника, где обнаженные люди сгрудились в странной апатии, ожидая чего-то.

– Пусть мертвые восстанут и явятся на запах благоуханного дыма!

Медленные ритмичные сокращения гладких блестящих ягодиц, чужая плоть, проникающая в тело, впрыскивающая в него влагу… Том превращается в демона, из копчика вырастает хвост, лицо становится острой лисьей мордочкой, от него распространяется резкий мускусный запах.

КСУЛ ИА ЛЕЛАЛ ИА АКСА АКСА

Том, весь красный, словно освежеванный, волосы торчком, глаза разгораются изнутри потрескивающим голубым огнем… Гибкий позвоночник Криса извивается словно змея, горький яд богов собирается в его чреслах, фаллос напрягается… горло раздувается, вибрирует, голоса смешиваются в его гортани… Том превращается в мерцающего перламутровой плотью моллюска, а Шарики-Ролики – в его живую раковину… Мускулы его сокращаются, подобно мышцам гепарда, мчащегося через красную пустыню к городу, где обнаженные люди с антеннами, выступающими прямо из их безволосых черепов, сидят, прислонившись к гладким каменным стенам, и стоят на ступеньках лестниц…

Вонь от инопланетных экскрементов и потрохов липнет к древним камням и поднимается из открытых отхожих мест на улицах города. Обнаженные люди стоят в ожидании в очереди к отхожим местам, где одновременно может усесться до шести человек: это большие свинцовые корыта, встроенные прямо в мостовую. Мертвые глаза людей моргают, они ждут очереди, чтобы извергнуть из кишечника фосфоресцирующие экскременты…

– Творения АНУСА, основания хаоса!

Ким чувствует, как у него в голове что-то расправляется и набухает и рога начинают расти у него на черепе… Он бьется в агонии, в ломающих кости спазмах, и тут из его глаз вырывается вспышка серебряного света такой силы, что гаснут свечи на алтаре, хрустальный череп вспыхивает переливчатым голубым огнем, с уст сушеной головы срывается гнилостный и пряный вздох, а мандрагора издает свой вопль:

ИА КИНГУ ИА ЛЕЛАЛ ИА АКСААААААААА

На обратном пути в Клир-Крик мальчики останавливаются в отеле «Орлиное гнездо» в Боулдере. Отель практически пуст, и они занимают весь верхний этаж…

За окнами заря, переливчатое перламутрово-розовое сияние с брызгами мужского семени и розовых лепестков, с пиратскими сундуками, из которых просыпались золотые дублоны и драгоценные камни, Том открывает рот, и у него перехватывает дыхание от неземного облика тела Кима. Ким выковыривает зубочисткой кусок бекона, застрявший у него между передних зубов, его лицо так же бесстрастно и холодно, как гладко отполированный голубой небосвод у него за спиной.

Утром на балконе ебутся голуби; Том вскакивает с постели, рыча от гнева, хватает найденную в углу теннисную ракетку и выскакивает на балкон, размахивая ею направо и налево. Окровавленные голубиные тушки, пролетев пять этажей, падают на землю. Том задергивает шторы и кладет теннисную ракетку обратно в угол.

– Да сгинут все враги рода человеческого! – изрекает Ким.

Глаза Тома светятся в полумраке номера…

Ким нанимает банду ярких и живописных бандитов, известных под именем Лесные Ягодки. Среди них, в частности, имеется некто по кличке Плачущий Ствол, известный тем, что разражается потоком слез при виде противника.

– Что с тобой, у тебя конфетку кто-нибудь отобрал?

– Нет, сеньор, мне просто так вас жалко!

А еще Пастор, который вступает в перестрелку, отпуская своим противникам грехи и читая над ними поминальную молитву. И Слепой Ствол, который находит цель при помощи ультразвука, как летучая мышь. И конечно же знаменитый Срущий Шериф, бывший блюститель закона, подавшийся в бандиты. При виде противника он зеленеет от страха и иногда теряет контроль над своим кишечником: Что ж, в шоу-бизнесе недаром существует старая поговорка: чем больше артист боится сцены, тем лучше выступает.

Ким учит своих людей отождествлять себя со смертью. Он отводит нескольких своих головорезов к трупу лошади, гниющему на солнце и выпотрошенному стервятниками. Ким показывает пальцем на падаль, дымящуюся под полуденным солнцем.

– Ну что ж, поваляйтесь на ней.

– ЧТО?

– Поваляйтесь на ней, как подобает псам войны. Пусть запах смерти пропитает ваши норы, ваши подошвы, металл ваших ружей и ваши волосы.

Большинство из нас сперва блевало, но потом мы привыкли, и стервятники, предвкушая пиршество, следовали по нашим пятам.

Мы всегда врывались в город с ветром на плечах, со стаей стервятников, вьющихся у нас над головами и щелкающих клювами. Обитатели города затыкали носы и давились рвотой.

– Боже мой, что это за вонь?

– Это запах смерти, граждане.

Ким теперь в подполье, да и времена лихих перестрелок в любом случае ушли в прошлое. Так что в глазах всего мира он стал забытой главой в истории Запада. Он был м-е-р-т-в. Иначе кто бы стал гоняться за ним по пятам и выведывать все о многочисленных «аламутах», которые он создавал в США и северной части Мексики? К тому же он предпринимал всевозможные усилия для того, чтобы оставаться анонимным, и рассылал своих подручных для того, чтобы они уничтожали любые упоминания о происшествии в Форт-Джонсоне из библиотек, газет, регистрационных журналов моргов и даже частных коллекций народных преданий Дикого Запада… Откуда было кому знать, где он находится, чтобы предпринять против него какие-нибудь действия и тем самым обнаружить себя? Он решил выжидать. Судьба первого поселения – гостиницы в Клир-Крике – показывала, что они все-таки все знают и уже рассылают повсюду своих агентов, чтобы помешать осуществлению проекта. Это в чем-то похоже на корриду, размышлял он. Если бык находит querencia24, где он чувствует себя как дома, тогда тореро приходится приблизиться к нему и завязать с ним сражение на его собственной территории, поэтому опытный тореро будет изо всех сил стараться, чтобы быку так и не удалось найти querencia. Некоторые нечистоплотные тореро даже расставляют вокруг арены мальчиков с рогатками…

Короче говоря, начались сложности. Сперва задержка с поставкой материалов. Их путь проследили вплоть до склада в Сент-Луисе, где некий экспедитор, как позднее обнаружилось, страдал легкой формой эпилепсии, сопровождающейся частичной амнезией. Один подросток обвинил бригадира строителей в непристойных домогательствах. Когда выяснилось, что у мальчика психическое заболевание в острой форме, дело было прекращено, но к этому времени какой-то коммивояжер уже успел сагитировать горожан пойти всей толпой линчевать бригадира.

Но затем старый фермер, который был одним из наших людей, спросил его:

– Вы живете здесь по соседству, мистер? По говору-то не скажешь…

– Я живу к северу отсюда.

– Деревенский парень?

– Ну… был когда-то…

– Да ведь вы из Чикаго, верно?

В толпе зашептались. Коммивояжер начал терять терпение.

– У нас в Чикаго тоже есть дети…

– Тогда почему бы вам не остаться у себя в Чикаго и не позаботиться о своих детях, вместо того чтобы ошиваться здесь, у нас, продавая старую колючую проволоку из военных запасов?

Ким приходит к выводу, что враги действительно способны устанавливать полный контроль над телами и сознанием людей, чтобы использовать их в своих целях. Тогда почему они постоянно прибегают к услугам дураков и фанатиков, психопатов и умственно отсталых? Очевидно, потому, что им нужны рабы и холопы, а не умные союзники. В конце концов их окончательная цель – уничтожить человеческий разум, притупить человеческие чувства и не дать человечеству выйти в космос. Они пытаются запустить программу уничтожения, которая нацелена в первую очередь на тех представителей человечества, которые смутно догадываются об их существовании.

Он составил список целей инопланетян и характеристик их деятельности:

1. Они поддерживают любую догматическую религиозную систему, направленную на то, чтобы отупить и нравственно развратить свою паству. Они поддерживают культ Рабьих богов. Они хотят слепого повиновения, а не осознанного сотрудничества. Они сопротивляются каждому проблеску понимания. Они позволили восторжествовать теории круглой Земли и разрешить науки только для того, чтобы в полной мере использовать отупляющий потенциал Промышленной Революции.

2. Они поддерживают любые догматические авторитеты. Они архиконсерваторы.

Они не теряют ни одной возможности извратить человеческие ценности. Они абсолютно уверены в собственной правоте. Они должны быть всегда правы, потому что в человеческой системе координат они – вопиющая ложь.

4. Они – паразиты. Они паразитируют на человеческих телах и сознаниях.

5. Промышленная Революция, влекущая за собой перенаселение и упор на количество в ущерб качеству, снабдила их огромным количеством тупых, фанатичных, некритически мыслящих человеконосителей.

Власть большинства для них очень даже удобна, потому что большинством всегда легко манипулировать.

6. Наиболее мощное орудие манипуляции, имеющееся в их распоряжении, – это слово. Внутренний голос.

7. Они всегда будут поддерживать любые меры, направленные на то, чтобы притупить сознание человекокосителя. Они будут плодить ряды догматических и самозваных авторитетов. Они будут пытаться ввести полный контроль за продажей огнестрельного оружия. Они будут пытаться запретить наркотики.

8. Они легче завладевают телами женщин, чем мужчин. Завладев женщиной, они могут оказывать воздействие и на того мужчину, с которым она живет. Женщины должны рассматриваться как основной резервуар инопланетного паразитического вируса. Женщины и чертовы святоши. А в особенности женщины-святоши.

Мы будем пользоваться любой возможностью для того, чтобы ослабить власть церкви. Мы будем лоббировать Конгресс, чтобы все церкви обложили огромными налогами. Мы будем предлагать молодежи интересные альтернативы. Мы разрушим церкви своими насмешками. Мы уничтожим церковь как факт, растворив ее в светском обществе. Мы будем насаждать и популяризовать альтернативные религиозные системы: ислам, буддизм, даосизм, культы, дьяволопоклонничество и утонченные системы, такие как исмаилитство или манихейство. В отличие от коммунистов мы не будем пытаться построить атеистическое общество – мы создадим общество, в котором христианству придется вступить в конкурентную борьбу за человеческий дух с другими религиями.

Мы будем бороться с любым расширением полномочий федеральной власти и поддерживать приоритет конституций штатов. Мы будем препятствовать любой попытке вводить наказание или преследование за так называемые «преступления без потерпевшего»… азартные игры, ненормативное сексуальное поведение, употребление алкоголя и наркотиков.

Мы уделим должное внимание экспериментам, направленным на рождение бесполого потомства, использование искусственных маток и операций по перемене пола.

Мы приложим все усилия, чтобы остановить Промышленную Революцию, пока еще не слишком поздно, затормозить рост народонаселения на приемлемом уровне, постепенно заменить количественные денежные инструменты качественными, бороться за децентрализацию и за сохранение ресурсов. Промышленная Революция в своей основе является вирусным заболеванием, направленным на контролируемое воспроизведение идентичных объектов и личностей. Если ты производишь мыло, тебе глубоко насрать, кто покупает твое мыло, пока продажи растут, а с ними – прибыли. Тебе насрать и на то, кто его производит, кто работает на твоих фабриках. Главное, чтобы мыло варилось.

Они находились в Мексике, скрывались на гасиенде семьи Фуэнтес. Немного поохотились, чтобы было что поставить на стол. Ким приручил пекари, который следовал за ним по пятам как собака. Еще там был наемный убийца по имени Tio Mate25, много лет работавший на владельцев гасиенды, который мог подстрелить высоко летящего в небе стервятника из своего смит-вессона 44-го калибра.

Ким при помощи своего любовника-индейца раздобыл некоторое количество волшебных грибов, которые он сварил в глиняном горшке, поколдовал чего-то там над ними, плюнул в варево, а затем перед самым закатом мы все отхлебнули из этого горшка, и дух-покровитель Кима отвел нас в комнату, которую мы никогда до этого не видели, – дом-то огромный сам, – понимаешь, и мы нашли сундуки, битком набитые женскими тряпками, так что мы переоделись и начали дурить, и Ким назвал себя Зеленой Монахиней, а Том – Благочестивой Сеньорой, а Бой – Стыдливой Сеньоритой. Зеленая Монахиня где-то нарыла пару двуствольных пистолетов 20-го калибра, отлично сбалансированных, с резиновыми накладками на рукоятях, и зарядил картечью четвертый номер.

Ну и нацепил ремень с кобурами, пистолеты скользнули туда как шелковые, и спрятал всю эту амуницию под монашескую накидку. Бой, который упражнялся в стрельбе по стервятникам с Тио Мате, выбрал смит-вессон 44-го калибра, а у Тома был этот странный полуавтоматический револьвер конструкции Уэбли со щитком над цилиндром для того, чтобы предохранить руку от искр, и со складной рукоятью.

Наряженные и вооруженные подобным образом, мы взгромоздились на телегу и покатили в деревню, где Начальник Полиции и его говенные дружки пьянствовали, становясь с каждой минутой все больше и больше похожими на стадо свиней… Они знали, что на гасиенде происходит что-то такое, что им совсем не по нраву.

– Brujeria…

– Y maricones26.

Jefe относится к породе мексиканцев-блондинов с рыжеватыми волосами, короткими ломкими рыжими ресницами, голубыми свинячьими глазками и с толстым приплющенным носом, из которого рыжие волосы торчат, как медная проволока. Сильный и креп ко сложенный, он излучает животную злобу и агрессию всем своим существом. Он строит козни, чтобы изгнать семейство Фуэнтесов, которое было против его назначения. Ким увидел его вскоре после приезда и ощутил ненависть с первого взгляда…

Четверо парней врываются в салун. Jefe раздувается от гнева.

Ким улыбается ему и прикасается к огромному серебряному распятию у себя на шее, в то же время отбрасывая в сторону монашескую накидку.

– CHINGOA!27 – вскрикивает Jefe и тянется к своему револьверу 45-го калибра с перламутровой рукоятью.

Ким выхватывает револьвер, тыкает им в свиное рыло начальника полиции, и вот уже на месте носа и глаз красуется кровавая дыра. Он поворачивается назад к человеку в черном пиджаке и черном галстуке-бабочке, стоящему у него за спиной, – худому, с каменным ликом. Ким целится прямо под галстук и пробивает шею противника насквозь. Затем падает на пол, чтобы перезарядить оружие…

Бой и Том укладывают врагов, словно уток в тире. Я вижу флегматичного типа, похожего на крестьянина, который наводит на Тома винчестер, и стреляю в него из положения лежа, целясь под нижнее ребро – туда, где ацтеки делали надрез, чтобы извлечь сердце из груди жертвы. Он откидывается назад, его глаза открываются и сразу же захлопываются, как у куклы. Пистолет выпадает из рук.

В перестрелке убиты двенадцать этих засранцев, вообразивших себя мачо. Мы потеряли одного мальчика – грустного, тихого паренька по имени Джо, который нарядился шлюхой – в лиловое платье с разрезами по бокам. У него пистолет был в наплечной кобуре, и когда он стал его вытаскивать, тот запутался в бретельках накладных грудей. В Джо попало пять пуль.

Когда мы возвращаемся на гасиенду с мертвым Джо на руках, Дядюшка Убей отводит нас к патрону, обходительному пожилому джентльмену в черном костюме, расшитом серебряной тесьмой.

– Я очень рад видеть, что мальчики не проедают мой хлеб зря.

Мы тут же узнаем в его голосе голос духа-покровителя Кима.

Мальчики улыбаются.

– Могу ли я погладить череп? – спрашивает Ким.

– Конечно. И ты, и твои друзья.

Дядюшка Убей подходит к двери и зовет Хранителя Черепов. И тот приносит череп на шелковой подушке и ставит его на стол из полированного ископаемого дерева. Мы все сбиваемся вокруг стола, чтобы погладить череп. Я чувствую, как щекотка струится по моей руке, мягкое жжение и запах увядших цветов, джунглей, разложения, мускусные ароматы зверей… Ким втягивает этот запах полными легкими.

– Когда я прикоснулся к нему, я почувствовал покалывание, которое начало подниматься по моей руке вверх пульсирующими волнами. Это живая вещь, теплая и смолянистая на ощупь, словно янтарь.

– Когда я поглаживаю череп, я чувствую запах стоячей болотной воды, запах садов, поглощаемых джунглями, и острый прогорклый звериный душок.

Запах существа настолько инородного, что Ким чувствует тошноту, пытаясь представить его внешний вид. Он знает, что этот череп доставили с Венеры.

У него не раз случались видения, во время которых он видел пейзажи Венеры прямо у себя перед глазами, настолько отчетливо, что ему не раз приходила в голову мысль написать путеводитель… Он делал зарисовки и иногда говорил Тому:

– Возьми этот рисунок, дорогуша, это чистая, стопроцентная Венера…

А на Уране уранийцы сидели в холодном голубом молчании в своих домах из голубого сланца… Киму хотелось посетить все планеты… Он мечтал о новых опасностях и новых видах оружия, «о гибельных морях в краях волшебных». О неизвестных наркотиках, и неизведанных удовольствиях, и о далекой-далекой звезде по имени РОДИНА.

***

Джонсоны создали некоторое количество постов в США и Северной Мексике. Они заметно разбогатели, в основном на спекуляциях недвижимостью. Они владеют газетами, химической компанией, оружейным заводом, заводом по производству фотографического оборудования, который впоследствии станет одной из первых в мире киностудий.

Их политика строится на манихейских принципах. Добро и зло находятся в состоянии постоянной войны. Исход неизвестен. Этот конфликт нельзя назвать вечным, потому что рано или поздно та или другая сторона одержит верх в нашей Вселенной. Христианская церковь все ужасно запутала, назвав добро «добром», а зло «злом». В связи с этим церковь надо рассматривать как послушное орудие инопланетного вторжения.

Ким вознамерился превратить «Семейство Джонсонов» во всемирную космическую программу. И тут же обнаружил, что ему противостоят смертельно опасные и могущественные враги.

Старик Бикфорд: крупный рогатый скот, нефть и , недвижимость. Он владеет крупным ломтем крупного штата. Он один из тех пьющих виски и играющих в покер злых старцев, что правят Америкой. Для этих закулисных махинаторов президенты, послы, члены кабинета – всего лишь мальчики на побегушках. Они будут делать то, что им прикажут, иначе пусть пеняют на себя.

Подчиненные Бикфорда никогда не узнают, почему они вдруг вышли из фавора. Могут гадать сколько им заблагорассудится, когда немилость обрушится на них, холодная и тяжелая, словно дубинка полицейского зимней ночью…

– Заверни-ка сюда, Джесс… Я хочу с тобой поговорить.

Старик увлекает собеседника в маленькую боковую комнатку, где стоит всего лишь одно кресло. Старик садится в него и улыбается.

– Ты знаешь, Джесс, я тут подумал, и интуиция мне подсказала, что из тебя мог бы получиться славный президент.

Джесс бледнеет.

– О нет, мистер Бикфорд. У меня нет необходимых качеств…

– Я не согласен с тобой. Я думаю, что все необходимые качества имеются: приятный фасад, хорошо подвешенный язык.

Теперь Джесс понимает, в чем дело: он болтал слишком много и не в той компании.

– Умоляю вас, мистер Бикфорд… У меня плохое сердце. Это доконает меня.

Улыбка Бикфорда становится еще шире.

– Подумай об этом, Джесс. Подумай хорошенько. Я не хочу, чтобы ты совершил ошибку.

Мистер Харт, газетный магнат, на первый взгляд полная противоположность Бикфорду. Бикфорд получает удовольствие от сложных отношений со своими подчиненными, Харту претят любые человеческие отношения. Другие люди, они не такие, как он, и Харт их за это не любит. Он терпит их присутствие только при определенных условиях. Более замкнутый, чем Бикфорд, он проще и более предсказуем, поскольку все его существо подчинено одной всепоглощающей страсти, эта страсть – бессмертие. Каждый человек имеет право, решает он, жить столько, сколько пожелает, и он направляет на эту цель всю свою железную силу воли. Он устанавливает в доме правило: слово «смерть» никогда не должно произноситься в его присутствии.

Однажды, шутки ради, Ким проник к Харту в логово по поддельному приглашению и появился за обеденным столом в костюме скелета. Харту эта шутка не показалась смешной.

Бикфорд же сильно смеялся. О нет, разумеется, не на глазах у Харта. Его там вообще не было. У него имелись свои собственные основания на то, чтобы разжигать вражду между Хартом и Кимом. И Харт, как нетрудно догадаться, начал питать беспощадную, всепоглощающую ненависть к Киму Карсонсу и его «Семье Джонсонов», поскольку они представляли, по его мнению, существенную угрозу его бессмертию. Но в одном взгляды Харта и Бикфорда полностью совпадали: они оба ничуть не желали, чтобы власть над их жизнью и смертью попала в непредсказуемые руки.

Ким вспоминает слова Бэта Мастерсона: «В этой жизни рано или поздно приходится занять свое место».

В этом-то и состояла основная проблема с Кимом. Он упрямо отказывался занимать свое место. Не занимал, и все тут. Он был никто, его и бандитом-то уже было нельзя назвать. После нескольких ограблений ювелиров и банков он сильно приблизился к тому, чтобы именоваться состоятельным человеком. Последний из его незаконным образом приобретенных бриллиантов лежал у него в нагрудном кармане. Ким не желал занимать свое место, а деталь, которая не занимает свое место, может привести к неисправности всей машины. Старые профессионалы поняли задолго до того, как это понял Ким, что тот владеет основными тайнами богатства и власти и может превратиться в крупную фигуру, если его вовремя не остановить. Эта его мечта о реванше со стороны «Семейства Джонсонов», со стороны тех, кто делает всю работу – творческих людей, художников и техников, была не просто научной фантастикой. Она была вполне осуществимой.

Ким наивно удивлялся, почему они не хотят вступить с ним в переговоры. Ответ заключался в том, что они никогда не примут на равных никого, кто мыслит и чувствует иначе. Их беспокоило не само по себе «Семейство Джонсонов» – вернее сказать, оно бы их совсем не беспокоило, если бы это была просто еще одна организация в духе мафии. Более всего их раздражало то, что богатство и власть сосредотачиваются в руках того, кто открыто презирает сами эти понятия. Это было для них совершенно непереносимо.

– Его необходимо остановить!

Вскоре Ким собрал достаточно денег для того, чтобы приступить к осуществлению первого этапа своего плана – «Большой Картины», как он это называл, – плана, который должен был обеспечить реванш «Семейству Джонсонов». Он создаст базу в Нью-Йорке. Он организует всех наличных джонсонов в Отряды Гражданской Самообороны. Он вытеснит мафию.

Он купит газету, чтобы пропагандировать «Политику Джонсонов», направленную на сдерживание всех поползновений вашингтонских бюрократов. Он удушит ФДА28 в колыбели, ликвидирует любые законодательные ограничения на торговлю алкоголем и наркотиками, азартные игры, сексуальное поведение частных лиц и ношение огнестрельного оружия. Он приобретет химическую компанию с исследовательскими лабораториями, в которых будут разрабатываться современные образцы биологического и химического оружия. Он откроет фабрику умного оружия, где будут разрабатываться специальные виды оружия для нужд элиты джонсонов.

– ЕГО НЕОБХОДИМО ОСТАНОВИТЬ!

Вагдас, Город Знаний, объявлен Хартом через мировую прессу «САМЫМ ОПАСНЫМ МЕСТОМ НА ЗЕМЛЕ! Гноящейся клоакой подрывных настроений, манящей доверчивую молодежь лживыми надеждами и дешевыми иллюзиями…»

Постоянно осаждаемый врагами Вагдас часто меняет свое местоположение. Из плавучих домов на реке и с горбов верблюдов, из сожженных шатров и призрачных городов он то виден, то нет. Знание можно представить себе как спокойный далекий край древних каменных зданий, плюща и томных юношей, но знание может быть и взрывоопасным.

Звуки музыки разносятся над монументальным обманом планеты Земля… запретное знание передается от джонсона к джонсону, на товарняках и в тюрьмах, в сомнительных меблирашках и грязных бараках, в забегаловках и на плотах, плывущих по великим рекам Южной Америки, в лагерях повстанцев и палатках кочевников.

– Все кругом подстроено! Разнесем все в клочья! Первое примитивное оружие уже вытачивается на чердаках и в подвалах, амбарах, складах… оружие для войны нового типа, оружие, нацеленное на водителя, а не на транспортное средство, которым он управляет, на душу, а не на тело. Любое физическое оружие имеет свой психический эквивалент… существуют кинжалы и ружья, нацеленные на душу, яды для души и массированные бомбардировки, которые могут оставить после себя целый город, заполненный бесцельно слоняющимися пустыми телами, лишенными душ, – время от времени кто-нибудь оступается и падает, и он уже не может подняться, а остальные все продолжают и продолжают ходить кругами по часовой стрелке, пока все не свалятся с ног…

Ким не хочет пока устраивать засаду, потому что он еще не готов перейти к действию, но мысль об этом постоянно крутится в его мозгу, словно игла в бороздке заевшей пластинки… Дело близится к вечеру, и солнце показалось из-за облаков… город мерцает вдали, словно Земля обетованная. Надо наведаться в город за припасами… и тут со всех сторон на отряд обрушиваются пули и картечь из охотничьих ружей.

Ким позднее узнал, что Майк Чейз настучал шерифу, будто банда Карсонса собирается ограбить банк. Он ни словом не обмолвился о специальной награде, которую Старик Бикфорд назначил за голову Кима, решив забрать ее себе. Майк, он был такой – любил чужими руками каштаны из огня доставать.

У Кима была антология поэзии – здоровенный том в кожаном переплете с позолоченными уголками, – а еще тоненький томик Рембо, и в свободное время он читал или то, или другое.

Да, у него имелись счеты, которые полагалось свести с авантюристом по имени Майк Чейз. «Подвести баланс» – так он это называл. Месть – это блюдо, которое лучше есть холодным… холодными перстами росы.

У Кима при себе имелась пинта конопляной настойки. Он уже давно перестал употреблять морфий, потому что конопляная настойка помогала думать ему гораздо яснее. Правда, впоследствии Ким первый же признал, что на самом деле она делала его глупым и мечтательным, унося мысли куда-то чересчур далеко. Поэтому он засунул пистолет с глушителем в специальную кобуру, куда тот входил гладко, как член в жопу, и откуда выскакивал с легким влажным хлопком.

«Мой спермомет» называл его Ким. Сея семя смерти, он тем самым становился прародителем Высшей Расы. Они где-то здесь… ждут своего рождения на свет… миллионы джонсонов…. Некоторые препятствия следует… эээ… устранить…

Маленькая игрушечная собачка покрыта пылью,
Но твердо и прямо стоит на своих лапках,
И маленький игрушечный солдатик покраснел
от ржавчины,
В ожидании, когда к нему вновь прикоснется
крохотная ручонка…29

«Привет, Майк!» – зовет он срывающимся детским голоском, доносящимся словно из подвала с привидениями.

Ожидая, когда к нему вновь прикоснется маленькая ручонка.

Лицо Кима омрачает тень смерти. Он слегка сгибается, рука его тянется к револьверу и поднимает его на уровень глаз неспешным, изящным движением.

Туберкулезный кашель из металлических легких. Револьвер выплевывает дымящуюся кровь. Белая пыль вылетает из дыры в коровьем черепе, который Ким насадил на кол в заборе. Саму корову давно затянуло под землю, здесь кругом полно зыбучих песков. Ким представляет себе ее отчаянное мычание… Ким жутковато изображает раненую корову: он закидывает голову назад, закатывает глаза и мычит в небо. «Мууу! Мууу! Мууу! – Лишь слышится вдали рогов унылый звон»30. Ким перечитывает стихотворение вновь и вновь… «Колокольчик льется, льется, пронизав мороз ночной, звоном в небе отдается, хрусталем вдали смеется звездный рой!»31 Он вовсе не считает это местью, просто надо подвести баланс, «перста росы влекут покров туманный»32. Стихи шепчут и вздыхают из травы и листьев, «предания далеких дней/и эхо давних битв»33. Иногда отдельные строки стихов, словно волшебный фонарь, вызывали в его памяти сцены из прошлого: «Под мшистым камнем первоцвет, невидимый для глаз!»34

Запашок стоячей болотной воды, и он вспоминает старую миссис Слоан. У нее была теплица с аквариумами, в которых плавали тропические рыбки, и большой сад. После ужина они ходили туда смотреть на рыбок, на то, как они едят свой рыбий корм. Миссис Слоан была жирной, страдающей одышкой женщиной, которая постоянно обмахивалась веером и за которой всюду следовали два точно таких же жирных, астматических пекинеса.

– Хюй, хюй, хюй, – визгливо пыхтели они.

– ХУЙ, ХУЙ, ХУЙ!

Светлячки летали в ее саду между розами, ирисами и лилиями. Лягушка с громким плеском ныряла в пруд. Вечерняя звезда сверкала в чистом зеленом небе. Два светлячка выхватывали из темноты лепестки розы, холодная фосфоресцирующая зелень, нежная, как моллюск, розоватость, камея памяти, плывущая в стоячем пруду времени.

Безвкусные цвета раскрашенных фотографий. Кима начинает подташнивать, когда он смотрит на это. Он видел такое на японской ширме в борделе.

Убит в манхэттенской перестрелке… 3 апреля 1894 года… Острый запах травы из старых вестернов.

Рождество 1878-го, среда… Эльдора, Коло… Уильям Холл берет книгу в кожаном переплете из ящика стола и пролистывает ее. Это альбом для вырезок со скетчами, фотографиями, статьями из газет, датированными пометками. Постскриптум Уильяма Холла:

Лесные Ягодки, базирующиеся в Клир-Крике и Форт-Джонсоне, контролируют обширные области в южном Колорадо и северном Нью-Мексико. Подобно вождям племен в далеком прошлом, они обкладывают данью поселенцев и горожан и привлекают предприимчивую молодежь в свои ряды.

Мистер Харт разворачивает кампанию в прессе.

Куонтрил35 возвращается

Как долго наглая шайка мародеров и разбойников будет терроризировать миролюбивых поселенцев и горожан? Погрязнув в невыразимом разврате, они поставили себя вне закона Божеского и человеческого.

Телеграммы отправлялись в Вашингтон. Чтобы подавить это отвратительное восстание против законного правительства Соединенных Штатов, вызвали войска.

Экспедицию возглавляет полковник Гринфильд, доморощенный джентльмен с Юга с длинными пшеничного цвета волосами и голубыми, слегка сумасшедшими глазами. Он поклялся изловить поголовно всех Лесных Ягодок и собственноручно повесить. Его кавалерийский полк с пушками и мортирами осадил Форт-Джонсон, в котором окопались бандиты. Полковник обозревает форт в свой полевой бинокль. На башнях нет дозорных, признаки жизни отсутствуют. На флагштоке развевается звездно-полосатый флаг с аккуратно пришитым к нему тряпичным скунсом с задранным хвостом.

– ТЕ ЕЩЕ ЯГОДКИ!

Полковник поднимает саблю. Артиллерия открывает огонь, снаряд срывает ворота с петель. С диким гиканьем полк начинает атаку. Как только полковник въезжает в ворота, лошади становятся на дыбы и ржут, закатывая глаза. Повсюду пахнет смертью. Изувеченные тела разбросаны по всему двору. В петлях болтаются куклы полковника Гринфильда, Старика Бикфорда и мистера Харта. Из паха каждой куклы торчит огромный деревянный член с пружиной внутри, который ходит вверх-вниз, когда куклы покачиваются под полуденным ветром.

– Они все мертвы, сэр.

– Вы уверены?

Сержант вместо ответа прикладывает к лицу свой носовой платок.

Полковник Гринфильд показывает на виселицы:

– Немедленно снимите все это! Облако пыли быстро приближается….

– Это представители прессы, сэр!

Репортеры врываются в форт, гикая, словно отряд казаков. Некоторые даже вываливаются из корзин воздушных шаров, с которых они делали фотографии, пролетая над фортом.

– Я запрещаю…

– Слишком поздно, полковник… Репортаж вместе с фотографиями мертвых бандитов прошел по первым полосам газет всего мира… (Харту и Бикфорду удалось воспрепятствовать публикации фотографий виселиц.) Судя по всему, Лесные Ягодки умерли от ядовитого варева, основным компонентом которого был аконит. Через неделю никто уже не помнил об этом происшествии. Да что там не помнил… оно стерлось из памяти… было выстрижено оттуда… Мистер Харт об этом позаботился. Куклы выполнили цель, ради которой они были сделаны.

Ходили упорные слухи… солдаты нашли туннель, через который осажденные могли спастись бегством… найденные тела оказались не телами Кима и его сообщников, а телами мексиканских батраков, которые погибли при наводнении…

Время от времени в воскресных приложениях появлялись статьи:

Массовое самоубийство или массовый розыгрыш ?

Бандиты были разоружены и рассеяны. Полковник Гринфильд, будучи не в состоянии выполнить приказ, выдумал всю эту историю с самоубийством и похоронил пятьдесят манекенов… Ким, Бой и Шарики-Ролики продолжают скрываться то ли в Сибири, то ли в Тимбукту.

ПОРТРЕТ РАБОТЫ ЕГО ОТЦА

Во времена Большого Прыжка, когда пятьдесят членов банды «Лесные Ягодки» совершили самоубийство в Форт-Джонсоне, клонирование находилось еще в зачаточном состоянии. Поэтому мы поместили образцы биологических тканей в холодный погреб. В ожидании, пока будут преодолены мелкие технические трудности, мы начали добиваться полного совпадения голосов и полового поведения у существовавших копий. У каждого оказалось не по одному, а по нескольку приблизительных двойников. Все, в сущности, зависит именно от имплантированных голоса и полового поведения. Затем отобранного субъекта постепенно снабжали информацией о предыдущей жизни внедренной в него личности, после чего два присутствующих в нем существа окончательно сливались в одно.

Ким Карсонс, двадцати лет от роду, был одним из десяти клонов, полученных от Кима Карсонса Основного. Поскольку он поддерживал контакт с другими частичными клонами самого себя и семействами клонов, такими как Грейвуды, Далфары, Уэнтуорты, Саммервили, Гайсины, Джонсы, Малыши Риверсы, Йенги Ли и Энрикесы, ему не приходилось испытывать постоянную необходимость оборонять границы своего эго, что оставляло ему много времени для размышлений. Пунктом его приписки являлся Нью-Йорк; решения о том, где кому находиться, обычно принимались на неформальных собраниях семейств.

Сказать, что Ким Карсонс все еще жив, означает поставить вопрос: а что такое жить? Его мыслительные паттерны продолжают существовать в различных мозгах и нервных системах, так же как и его речевое и половое поведение, со всем присущим им своеобразием. В мире не существует двух людей с одинаковым голосом или одинаковым членом. Клоны обладают коллективным разумом, и все их тела находятся в общем пользовании, словно квартиры, которыми они время от времени меняются между собой. По мере того как гости прибывают на вокзал и шофер встречает их на перроне, мы начинаем понимать, насколько пестр состав семейства Карсонсов. Среди них можно увидеть и блондинов, и рыжих, и юношей восточного вида, и негров, и индейцев – продукты применения различных рекомбинантных методик.

Они играют несложные роли гостей, приехавших с Севера, с глубокого Юга или с Запада, миллионеров, которым принадлежит по целому округу, включая шерифа и все население. Вот Ким сходит с поезда вместе со своими родителями и младшим братом, над ними веет аура богатства и уверенности в себе, которую невозможно спутать ни с чем. Носильщики шатаются под тяжестью их багажа. Ким дает каждому носильщику по сверкающему новенькому десятицентовику. Они ворчат у него за спиной:

– Маленький хуеныш! Ну погоди, настанет твое время таскать чье-нибудь барахло!

Ибо роли тоже все время меняются. Ты можешь сегодня оказаться fib de famille36, а завтра басбоем – son cosas de la vida37. К тому же так и жить интереснее. Ким любит исполнять роли прыщавого шофера, собирающего компромат па хозяев, или дерзкого коридорного, которому дали денег, чтобы он остался в номере, и вот он уже сидит, развалившись, в кресле, со щеками, раскрасневшимися от шампанского из той самой бутылки, что ему велели доставить.

– Ну и что все это значит? – вопрошает Том-Мальчик потирает у себя в паху, улыбается и дерзко брызгает Тому в область ширинки водой из сифона.

– Ах, сэр, похоже, вы обмочились! – Он подскакивает к Тому, начинает распускать ремень и стягивать брюки.

– Какого черта ты делаешь?

– Всего лишь меняю вам штанишки, сэр! – А может, это Том пристает, а Ким-коридорный дает крутого.

– Ах, сэр, за одним столом с вами? Нет-нет, это невозможно! Я знаю свое место, сэр, простите мне откровенность, сэр…

Система обменам ролями основывается на чем-то вроде сложно организованной лотереи… Некоторые люди освобождаются от нее на непродолжительное время – на месяц, чаще даже на пару недель, – а затем все равно следует ненавистный звонок. Сними с себя костюм промышленного магната и сдай реквизитору.

«Семья Джонсонов» организована наподобие кооператива. Босса как такового не существует. Люди знают, что им положено делать, и делают это. Мы все актеры, мы все играем разные роли. Сегодняшний миллионер может оказаться завтрашним басбоем. Все не так, как в старые дни, когда каждый был прочно прикован к своему классу… «Эй, бой, сделай-ка мне педикюр и смотри не ленись… а ты, бой, маши опахалом, не отлынивай, а то у меня уже все яйца вспотели… а ты, ниггер, седлай моего коня…»

Мы демонстрируем всему миру, что организация может работать эффективно без вечного страха перед боссом и без отношений между работниками, основанными на законе джунглей.

Узнав об этом, сможешь ли ты вновь и вновь подставлять правую щеку?

Уильям Сьюард Холл… это был холл со множеством дверей, ведущих к множеству коридоров. Он вспоминал долгие годы странствий, прошедшие после падения Вагдаса, неся в себе знание, словно тайную болезнь. Скитания, опасность, постоянная настороженность… встречи украдкой с другими носителями крупиц знания, огромная картинка-паззл, медленно собирающаяся из рассыпанных элементов.

А затем вновь встаешь и трогаешься в путь. Тебе платят не за то, чтобы ты молчал о том, что знаешь, а за то, чтобы ты никогда не догадался о том, что ты знаешь. Но в его случае уже слишком поздно. Он прожил слишком долго для того, чтобы об этом не догадаться, поскольку именно в этом заключалась цель его жизни… страж знания и тех, кто может им воспользоваться. А страж обязан быть беспощадным, защищая тех, кого ему положено охранять.

Поэтому он разработал новые способы, как делиться знаниями с другими. Старый метод, когда знание передавалось устно от наставника к посвящаемому, был слишком медленным и ненадежным (Смерть постоянно сокращает ряды Учеников). Поэтому он научился передавать и раскрывать знание в форме литературных произведений. Но понять их в состоянии только те, кому они адресованы.

Уильям Сьюард Холл, человек со многими лицами и многими псевдонимами, живший в разных эпохах и странах… как это скучно – время от времени делать перерыв, отдыхать, ржаветь в бездействии, не сверкать как сталь в бою… пилигрим по дорогам вражды и опасности, позора и печали. Путешественник, Летописец, самый гонимый и скрывающийся из всех людей, поскольку знание, возвещаемое через него, несет в себе погибель его врагам. Вскоре он сможет продемонстрировать самый смертельный из своих трюков… Крысолов Рвет Бумажное Небо. Его рука не дрогнет.

Он познал пленение и пытку, отверг страх и стыд и унижения, которые жгут подобно кислоте. Его рука не дрогнет поднять выкованный им меч, антимагнитный артефакт, рассекающий слова и образы на фрагменты… Совет трансмигрантов в Вагдасе достиг таких высот в пророческом искусстве, что может предсказать жизнь человека от рождения до смерти и, следовательно, переписать его судьбу, изменить его планиду. Некоторым людям потом может понадобиться не меньше нескольких столетий, чтобы догадаться, что судьба их была переписана кем-то и превращена в бессвязную цепь случайностей…

Между тем на этой планете его труп не заказал только ленивый. Убийцы – медленные, беспощадные жернова времени и пустоты… злобное, острое жало презрительной ненависти… неповоротливые громады корпораций… «Самый опасный человек в мире».

Насколько он смог преуспеть? При таких обстоятельствах даже верить в успех – уже победа. Победа потому, что тогда другие смогут поверить в больший успех.

И даже ветер вольный имя
Вовек твое не позабудет;
Твои друзья – восторги, битвы, страсти
И непокорный разум человека38.

Лицо и тело Холла были непохожи на те лицо и тело, что вы ожидаете увидеть у человека средних лет, ведущего оседлый образ жизни. Лицо у него внимательное и моложавое, привыкшее к опасностям и в то же время несколько утомленное, потому что опасности стали настолько привычными, что превратились в рутину. Хотя при этом его жизнь была не особо богата событиями. Битвы разворачивались у него внутри, постоянные отчаянные схватки за территориальное преимущество, перемежаемые долгими периодами относительного равновесия сил… война разыгрывалась на шахматной доске его произведений, которые постоянно меняли свою форму и насыщенность, в зависимости от того, какие донесения приходили с переднего края. То, что вчера было отчаянно удерживаемым рубежом, сегодня превращалось в супермаркет и прачечную-автомат. Самые тяжелые удары по его армии наносили время и банальность.

Отсутствие непосредственной угрозы таит под собой смертельно опасные вылазки врага. «Война идет все время», – сказала однажды Холлу дама, ходившая в ученицах у Шри Ауробиндо, последние слова которого были «Все кончено!». Она имела в виду просто то, что по самой своей природе и предназначению планета Земля является полем боя. .Счастье является побочным продуктом в контексте битвы: в этом и заключена фатальная ошибка всех утопистов.

(Я никого не просил воевать со мной, размышляет Ким, а может быть, и просил. Ведь Хассан-и-Саббах в свое время специально подстраивал так, чтобы против него постоянно организовывались военные экспедиции. Это позволяло ему держать в готовности оборону своей горы и время от времени перевербовывать пару-другую адептов. Ничто так не провоцирует противника, как когда ты занимаешься собственными делами.)

В доме на окраине Боулдера Старик Бикфорд совещается с начальником своих сил безопасности Майком Чейзом…

– Они отстреливают ребяток, словно уток на пруду. В чем дело, Майк?..

Майк пожимает плечами…

– Может быть, дело в том, что ребятки слабоваты?.. Такое ощущение, что все старые бойцы повывелись.

– Тогда откуда у этого Карсонса такие способности? Послушай меня, он просто сумел их развить в себе, – Старик Бикфорд улыбается. – Знаешь, Майк, я тут подумал – может, вам с Карсонсом устроить дуэль в старом добром духе Дикого Запада?..

Он хохочет во всю глотку, и Майк вторит ему, хотя это все ему совсем не по душе и кишки у него сворачиваются от страха ледяным узлом.

Старик Бикфорд чует его испуг и улыбается. Они оба знают, что Майк теперь подготовит программу тренировок и положит ее на стол Старику как миленький завтра в восемь часов утра.

– Как насчет того, чтобы перекинуться в картишки? – тянет Старик, сузив глаза в щелки. Его улыбка становится еще шире.

Старик всегда предлагает это тем своим подчиненным, кому на следующий день предстоит выступать с докладом на ответственном совещании. Старик заставляет молодых людей досиживать до пяти часов утра, постоянно подливая им в стакан (у него у самого к бурбону, похоже, врожденный иммунитет), и выигрывает у них сумму, соответствующую, по его представлениям, штрафу, который полагается взыскать с них за их упущения. «У поражения нет смягчающих обстоятельств» – таков девиз Старика.

Пять часов спустя Майк ковыляет к своей постели – голова у него кружится, а его карманы полегчали на десять тысяч долларов.

Острый запах разнотравья… Старик Бикфорд улыбается и хлопает мистера Харта по спине. Мистер Харт ненавидит, когда его хлопают по спине. Он сердито оборачивается, но Бикфорд говорит ему:

– Знаешь что, Билл?

Блеск в глазах мистера Харта гаснет, и в них появляется страх, когда он замечает коня и револьверы за поясом у Бикфорда.

– В первый раз за тысячу лет мы вступаем с врагом в открытое противоборство. Время садиться в седло, Билли.

Мистер Харт ненавидит, когда его называют так.

– Ка – египтяне так называли душу… или что-то в этом роде. Короче, у меня есть новости для Ка. Она уязвима и не бессмертна. – Бикфорд берет в руку револьвер и поглаживает его. – В ее основе лежит магнитное поле… которое можно разрушить. ПУФ! – и нет больше Билли.

Губы мистера Харта бледнеют от желчной злобы.

Наймиты Бикфорда соглашаются на перемирие. В схватках гибнет слишком много народу. А многим из них и вовсе хотелось бы никогда больше не видеть ужасной улыбки Бикфорда, не участвовать в его ночных покерных посиделках, не терпеть больше его жестокий и злобный нрав.

Бикфорд теряет контроль над ситуацией. Он помешался на безопасности. Каждый день он покупает какую-нибудь новую хитроумную электрическую сигнализацию или сторожевого пса особой породы.

***

Киму кажется, что его жизнь чем-то похожа на легенду, на историю Моисея, найденного в тростниках, принца, лишенного принадлежавшего ему по праву престола и за это ненавидимого и гонимого узурпаторами.

Я улечу поутру с дикими гусями в промозглый туман. Время двигаться в путь. Время подвести баланс с Майком Чейзом.

Ким сворачивает лагерь и направляется в Эль-Рито. Ему известно, что Майк в Санта-Фе, и он посылает записку через знакомого мексиканца.

ПОДТВЕРЖДАЮ ВСТРЕЧУ 17 СЕНТЯБРЯ В 16.30 НА КЛАДБИЩЕ В БОУЛДЕРЕ, КОЛОРАДО

Ким знает, что его силы и Майка неравны. Что поделаешь, когда в схватке участвуют только двое, это вполне честно.

(И даже когда и не двое.)

Перевал Рэйшн. Это, пожалуй, решил Ким, одно из самых глухих местечек на всей планете. Холодный ветер свистит по станционным путям. Здесь никто не живет, кроме железнодорожных служащих и членов их семей, у которых у всех слегка придурковатый вид и которые выходят из дома, прикрыв лица шарфами.

С какой стати кто-нибудь решился бы сознательно жить в подобном месте? Скорее всего их занесло сюда течением, как обломки дерева.

Блэк-Хоук. Гостиница оказалась переполнена, и Киму пришлось остановиться на ночлег в меблированных комнатах для шахтеров, которые провоняли застарелым потом, тушенкой и тушеной капустой. Ким пришел к выводу, что Блэк-Хоук – премерзкое местечко. Коричневатый туман газообразного золота, выперднутого кишечником Земли, висит над городком, и вы рискуете на каждом шагу провалиться в шахту.

Ким входит в салун со слабой надеждой, что кто-нибудь к нему привяжется, но ничего не происходит, потому что над ним витает такая плотная аура угрозы и смерти, что ее буквально можно пощупать руками. Шахтеры расступаются, когда Ким подходит к стойке, а он ведет себя как обычно – подчеркнуто вежливо и воспитанно. Вернувшись в свою отвратительную каморку, он вкалывает себе дозу морфина и настраивается на то, чтобы выйти завтра в путь в пять утра и успеть на поезд до Денвера.

Денвер. Ким владеет в Денвере доходным домом, но там его может поджидать засада, поэтому он поселяется в «Палас-Отеле». Он рассматривает хорошо одетых постояльцев, в голосах которых слышится звон денег. Как, спрашивает он себя, как он мог подумать, что богатые уверены в себе? Они просто очень ограниченные люди. Все, о чем они способны думать, – это деньги, деньги и еще раз деньги. Они немногим лучше животных.

Они кажутся ему тенями, скитающимися по оранжереям, гостиным, ухоженным паркам и мраморным аркадам, застывающими время от времени в заученных позах старых фотографий. Они уже мертвы и забальзамированы деньгами. Он замечает, что самые богатые имеют вид мумий, и вспоминает: в Древнем Египте бессмертием обладали только богатые, потому что лишь они могли оплатить свое мумифицирование.

Ким возвращается в свою комнатку и рассматривает фотографию Майка Чейза, урожденного Джо Капоши, снятую где-то в польском гетто чикагского Уэст-Сайда… Джо проделал немалый путь. Ким обращает внимание на его капризный, недовольный, взгляд. Обладатель такого взгляда рано или поздно обречен на то, чтобы разбогатеть. Просто постепенно обрастет деньгами. У него волевое лицо, широкие скулы, хорошо посаженные карие глаза, полные губы и слегка выступающие вперед зубы. Да, с таким лицом можно при хорошем раскладе стать даже президентом.

Он знал, что Старик Бикфорд готовит Майка к политической карьере…

«Ну что ж, мечты и надежды людей и вшей так часто становятся прахом…»39

16 сентября 1899-й… Ким вновь появляется на сцене в Боулдере… гостиница «Орлиное гнездо»… неприятное ощущение dejavu… мгновенное сожаление, принесенное шепчущим южным ветром…

БАБАХ!

Призрачный револьвер… пустая ладонь… слишком тяжелый… слишком поспешно… слишком беззаботно… Три свидетеля эякулируют, Ким появляется на сцене в Денвере… назад в рисковые, дымящиеся сумерки преступного мира… назад в доходные дома и лавки ростовщиков… джунгли бродяг и вертепы курильщиков опиума… назад к «Семье Джонсонов».

Ким купил тонкие золотые карманные часы. Выйдя из ювелирного магазина, он тут же натыкается на Малыша Лицемера, который лениво слоняется у магазина, обдумывая, как бы его получше ограбить.

– Даже и не пробуй, – говорит ему Ким.

– А я и не собирался…

Ким замечает его обтрепавшиеся манжеты, потрескавшиеся туфли.

– Жизнь все тяжелее и тяжелее становится.

Речь Малыша тиха и сентенциозна – он известен своей склонностью к потасканным афоризмам.

– Боюсь, Малыш, что эта игра проиграна заранее, так что тебе стоит хорошенько задуматься.

– Самоуверенность простительна во всем, кроме одежды.

Как вор-форточник, Малыш считается асом, и на его счету немало успешных ограблений. Но Ким постоянно ощущает в Малыше какую-то фальшь и поэтому не желает иметь с ним дел. Под давлением обстоятельств он явно может сорваться и совершить какую-нибудь ужасную глупость. Сегодня при ярком солнечном свете Киму все становится яснее ясного; он видит следы от пеньковой веревки у Малыша на шее.

Малыш Лицемер впоследствии был повешен в Австралии за убийство констебля. Когда Ким услышал об этом, ему очень сильно взгрустнулось… черный зал суда… виселица… гроб.

– Встретимся в «Серебряном долларе».

Ким доезжает в экипаже до городских окраин. Он отпускает экипаж и с независимым видом проходит мимо своего доходного дома, постукивая по мостовой тростью со скрытой внутри шпагой, заточенной как бритва с обеих сторон, чтобы было ловчее колоть и рубить, кольт 38-го калибра спрятан в плечевой кобуре, изготовленной на заказ, запасной револьвер 33-го калибра с коротким дюймовым стволом лежит в подбитом кожей кармане пиджака. Засады нигде не видно. Может быть, их сбил с толку купленный им билет на Альбукерк. Когда он покупал, его, он постарался, чтобы кассир хорошенько его запомнил. Но рано или поздно они все равно нападут на его след. Старик Бикфорд нанял пять лучших агентов от Пинкертона, чтобы те не сводили глаз с задницы Кима двадцать четыре часа в сутки.

Ким направлялся к Мэри Солонине по железнодорожным путям… прочные двухэтажные дома из красного кирпича, серые шиферные крыши, свинцовые водостоки… Гудок поезда в далеком небе.

Мэри Солонина, прародительница всей семьи Джонсонов. У нее всегда на плите имеется кастрюля соленой свинины с фасолью и голубой кофейник, полный кофе. Сперва поешь, а потом говори о делах, кольца и часы разложены на кухонном столе. Она называет цену. Не жди, что предложит другую. Мэри умеет говорить «нет» быстрее, чем любая другая женщина, известная Киму, и ее «нет» никогда не значит «да». Все знают, что она держит деньги в горшке на кухне, но никто не рискует об этом даже на миг задуматься. Ее холодные глаза прочитают случайно мелькнувшую мысль, и в следующий раз вместо жарких объятий случится какая-нибудь неприятность: или Джон Законник случайно заглянет на огонек или Джек Гражданская Совесть влетит в двери и навешает тебе по самые помидоры.

Мэри очень уважает Кима.

– Привет, – говорит она. – Слыхала, слыхала, что ты снова в городе.

Ким достает бутылку бурбона, и Мэри выставляет на стол два стакана. Они выпивают каждый по полстакана залпом.

– Малышу снова поперло, – говорит Мэри. – Держись подальше. Скоро это кончится.

– Ему нора завязать, – говорит Ким. – Ему пора завязать и продать что-нибудь.

– Он на это не пойдет.

Нет, думает Ким, с той отметиной, что я видел, точно не пойдет.

– Я слышал, что Смайлер сел.

Мэри осушает стакан и кивает.

– Молодые воры считают, что с них и взятки гладки. И тут вдруг небо в клеточку. Первая же ходка все понты с них сразу сбивает. Сколько ему повесили?

– Десятку.

– Ну это с него точно понт собьет. Десять минут они пьют в молчании.

– Джо Варланд умер… Фараон с железной дороги пришил его…

– Что тут скажешь, – отзывается Ким. – Бог дал, Бог взял…

– И то.

Они допивают бутылку. Она ставит тарелку свинины с фасолью на стол и кладет рядом ломоть домашнего хлеба. Киму позднее доведется пробовать отменную тушеную фасоль в Марселе и Монреале, но нигде он больше не встретит такого восхитительного вкуса, как дома у Мэри Солонины.

Они пьют кофе из голубых кружек с обколотыми краями.

– У меня тут для тебя кой-что есть.

. Ким выкладывает на стол шесть бриллиантов. Мэри изучает их через лупу.

– Две восемьсот.

Ким знает, что в Нью-Йорке камни будут стоить дороже, но деньги ему нужны прямо сейчас, к тому же доброе расположение Мэри тоже многого стоит.

– По рукам.

Мэри достает деньги из горшка, передает их Киму, заворачивает бриллианты и запихивает их в карман.

– Как идут дела на Кладбище?

Ким называет свой доходный дом Кладбищем, потому что руководит им тип, известный под кличкой Джо Мертвец. Дом Кима служил убежищем для джонсонов с безупречной репутацией, большинство из которых имели личную рекомендацию Мэри Солонины… настоящие преступники… банковские грабители… похитители драгоценностей… люди высшего общества.

Ким не сильно рисковал, поскольку Денвер в то время был «закрытым городом». Работать можно было только под крышей полиции, отстегивая кусок копам. Ким тоже платил кое-какие деньги каждый месяц. В Денвере у него был вес. Он знал ряд политиков и нужных людей в полиции. Копы же называли Кима Профессором, поскольку тот обладал энциклопедическими познаниями в области оружия. Ким умел поладить с любым копом.

Джонс останавливался там на прошлой неделе. Джонс занимался ограблением банков. Это был невысокий, довольно полный мужчина с лицом бледным, как воск, который больше всего смахивал на изображение жениха на свадебном торте. Он заходил в банк со своей бандой, в которую входила крошка Лиз весом в девяносто фунтов по кличке Анна Обрез (из-за ее обреза, сделанного из охотничьего ружья 12-го калибра) и два малыша из Французской Канады, и произносил свою любимую фразу: «Прошу всех поднять руки вверх».

Ни одному из кассиров никогда не доводилось слышать более приятного голоса. Поэтому Джонс был известен под именем Сладкоголосого Бандита. Но когда он просил поднять руки вверх, его все слушались как миленькие.

Джонс как-то признался Киму, что, убив кого-нибудь, он чувствует «кошмарные угрызения совести». От подобных откровений, высказанных столь медоточивым голосом, у Кима по спине пробегали мурашки. Ощущение возникало в нижней части шеи, было скорее приятным, чем наоборот, и сопровождалось легким повышением температуры, свидетельствующим о сильном психическом присутствии. Джонс производил жутковатое впечатление, но платил он хорошо…

Последними делами, до которых опустился бы Ким в своей жизни, были воровство и грабеж. Он в одинаковой степени не уважал политиков и преступников. Поэтому известие о том, что в настоящее время на Кладбище гостит Малыш Вьюнок, исторгло из его груди недовольное ворчание. Малыш Вьюнок слегка его беспокоил. Он знал, что жулики его масштаба обычно всегда держат в рукаве наподобие туза какие-нибудь ценные сведения, чтобы при помощи их, случись чего, выторговать себе свободу. Разумеется, Малыш не знал ничего о Киме, кроме того, что тот – хозяин дома, в котором Малыш снимает комнату, но лучше держаться от этого урода подальше, подумал Ким.

Ким вспомнил, при каких обстоятельствах он впервые познакомился с Мэри Солониной. – Я от Смайлера. Она оценивающе посмотрела на него.

– Заходи, малыш.

Она поставила на стол хлеб и тарелку соленой свинины с бобами. Ким набросился на еду как голодный кот.

– Что ты мне принес, малыш?

Он выложил кольца и кулоны на стол. Для такого малолетки, как он, добыча была неплохой.

Мэри назвала честную цену.

Он сказал: «По рукам», и она отсчитала деньги.

Затем Мэри обратила внимание на гибкое тело и смазливую мордашку юноши.

– Тебе нелегко придется в тюряге, парень.

– А я туда вовсе и не собираюсь. Она кивнула…

– Бывает, что и обходится. Кое-кто завязывает и берется за законный бизнес.

– Именно это я и собираюсь сделать. И теперь он был готов выполнить свое намерение. Они оба знали, что Ким выкладывает цацки на кухонный стол Мэри Солонины в последний раз.

– Заходи, если вдруг окажешься в городе.

Ожидая, пока советник Грейвуд прибудет из Нью-Йорка, Ким возобновил связи с «Семейством Джонсонов». К тому времени он был уже широко известной и почитаемой фигурой. Он владел Кладбищем, а еще домом в деревне неподалеку от Сент-Луиса, где избранные члены «Семейства Джонсонов» могли укрыться от погони, немного отдохнуть и почистить перышки.

Ким слез с наркотиков. Один только тот укол в Блэк-Хоуке за последние полгода, и больше ничего.

Поэтому он оттягивался с трубкой. Даже если вы уже подсели на иглу или привыкли принимать опиум через рот, вы можете курить день-деньской и вас так и не зацепит. Очень небольшое количество морфина попадает в дым. Большая часть его остается в пепле. Поэтому, чтобы перейти на трубку, нужно сперва очистить организм. Киму нравился ритуал: лампа, заправленная арахисовым маслом, проворные пальцы юного китайца, скатывающие шарик и помещающие его в чашечку трубки, черный дым, втягиваемый глубоко в легкие и не скребущий горло, и наслаждение, которое охватывает тебя где-то после третьей трубки, когда опийная истома растекается по всему телу.

Ким не нуждался в телохранителе, но ему необходим был хороший помощник. Он выбрал двух самых лучших. Бой Джонс прежде работал с Джонсом, банковским грабителем. Тощий и верткий, как кот, он отлично метал нож и подкрадывался незаметно, а ловкостью рук обладал исключительной. Он умел к вытащить кролика из шляпы и прострелить эту шляпу на лету. А то, что он вытворял с нунчаки и велосипедной цепью, казалось просто волшебством. Невозможно было собственным глазам поверить.

Шарики-Ролики был прирожденным фокусником. Он мог достать свечу из пустой ладони, отгадывать карты, положить в игральную карту шесть пуль с пятнадцати футов за две пятых секунды, а уж как нож он метал! Сила, с которой правильно кинутый нож втыкается в цель, произвела на Кима большое впечатление: лезвие входит в дубовую доску на целых два дюйма, в то время как крепкий мужчина, как бы он ни старался, не сможет вонзить его глубже, чем на четверть этой глубины. Но для того чтобы попасть в цель, метая нож внакид, надо обладать очень хорошим глазомером. Шарики-Ролики попадал в цель с любого расстояния. Он делал все ловко и очень плавно. Он выхватывал револьвер более плавно, чем любой человек, известный Киму. Его движения были как гибкий мрамор. Шарики-Ролики был похож на ожившую греческую статую, его золотые кудри плотно обтягивают череп, глаза бледны, как алебастровые шарики со сверкающими черными зрачками в центре.

Ким принял их на службу и одел их в консервативные темные костюмы, так что они стали похожи на молодых руководящих работников. Втроем вместе они выглядели весьма впечатляюще и всюду выдавали себя за братьев.

Гай Грейвуд прибыл из Нью-Йорка. Он только что подыскал нужное место. Здание банка в Боуэри. Бумаги разложены на столе. Грейвуд – высокий мужчина с пепельно-серыми волосами и холодной, язвительной манерой держаться. Он – бухгалтер и адвокат, и его положение в «Семействе Джонсонов» сродни положению consigliere40 в итальянской мафии. Он отвечает за весь бизнес и юридические документы, и с ним советуются по всем вопросам, включая убийства. Он и сам опытный убийца, прошедший курс обращения с оружием по методике Карсонса, но об этом он предпочитает особенно не распространятся.

Пришла пора проверить бухгалтерию Кладбища. Джо Мертвец, который заправляет там всем, обязан Киму своей жизнью.

Уоринг, дядюшка Кима, однажды сказал ему, что, если ты спасешь человеку жизнь, тот обязательно попытается убить тебя. Гммм. Ким верил в честность и преданность Джо. Джо и гроша у Кима не украдет, и Ким это знает…

Что ж, жизнь-то он Джо спас, пребывая, так сказать, в профессиональном качестве, а разве это не меняет все дело? Это случилось вскоре после того, как Ким получил свою лицензию после заочного обучения и стал практикующим врачом. Он специализировался на извлечении пуль от полицейского револьвера и на других нелегальных операциях подобного рода. Когда Джо принесли, у того отсутствовала кисть левой руки, одежда с левого бока обгорела от пояса до ключицы, а торс и шею украшали ожоги третьей степени. Левый глаз, к счастью, не пострадал… Наложенный жгут ослабел, и кровь хлестала из раны. Шок постепенно проходил, и раненый начал стонать: это было утробное рычание, вырывавшееся откуда-то из самого живота, совершенно нечеловеческий звук, забыть который, услышав однажды, уже было невозможно.

Те же самые твердая рука, стальные нервы и чувство момента, которые делали Кима опасным противником в револьверном бою, сделали его и великолепным практикующим хирургом. С одного взгляда он определял, что нужно сделать в первую очередь… Первым делом – инъекция морфина, иначе всего остального просто не понадобится. Он набирает три четверти грана в шприц из флакона с резиновой пробкой. Отложив в сторону шприц, затягивает жгут… Быстрыми движениями накладывает лигатуры на крупные вены… затем производит мощную инъекцию физраствора в вену на левой руке… промывает ожоги дезинфицирующим раствором и прикладывает густую пасту из чайных листьев… Все висело буквально на ниточке. В какой-то момент признаки жизни у Джо практически исчезли, и Киму пришлось прибегнуть к массажу сердца. Наконец сердце начинает биться снова… Одно неверное движение – и оно остановилось бы навсегда.

Ключевую роль сыграло решение Кима применить морфин перед тем, как останавливать кровотечение… еще одно лишнее мгновение этой нестерпимой боли, и наступил бы шок, сердечно-дыхательный коллапс и смерть.

Джо поправился, но к нитроглицерину больше и на милю не приближался. Из страны мертвых он вынес странные способности. Часто ему удавалось предсказывать события. На культе левой руки он укрепил приспособление, в котором можно было закреплять инструменты или оружие.

Его дар предвидения часто спасал ему и шкуру и барахло. Как-то раз в гостиницу зашел незнакомец… Джо бросил на него один только взгляд, вытащил из-под конторки обрез и снес пришельцу голову. Незнакомец, как выяснилось, намеревался убить Джо и Кима.

– Мне не понравилось его лицо, – сказал Джо.

– Ты упустил свое призвание, – отозвался Ким. – Тебе бы пластической хирургией заниматься.

Морфин спас Джо Мертвеца от смерти, и он же был единственной вещью, которая удерживала его в жизни. Все тело Джо, все его естество было словно ампутировано и превращено во вместилище боли. От него, покрытого жуткими шрамами, слепого на один глаз, веяло каким-то дымком, словно от горелой пластмассы или гнилых апельсинов. Он изготовил и приделал к лицу искусственный нос, соединенный золотыми проводками с обонятельным центром и снабженный датчиком запаха с радиусом действия в несколько сотен ярдов. Его обоняние стало не только очень острым, но и весьма избирательным. Он мог учуять чужую смерть, а также предсказать, когда йог чего она наступит. Смерть отбрасывает много теней, и у каждой из них свой запах.

Джо несомненно вынес из могилы странные способности, но от всех них не было бы никакого толку без той вещи, что вернула его оттуда.

Яснее ясного, рассуждал Ким. Когда спасаешь чью-то жизнь, ты вырываешь ее из лап Смерти, значит, приходится платить ей выкуп. Ким знал об опасности, исходившей от Джо Мертвеца, но предпочитал игнорировать ее. Джо никогда не покидал Кладбища, а Ким был там нечастым гостем. Кроме того, бдительность была средой обитания Кима. Сенсоры на затылке всегда предупредили бы его о руке, потянувшейся за ножом или каким-нибудь иным оружием.

Единственными развлечениями Джо оставались игра в шашки и возня с железками. Он был прирожденным механиком, и Ким привлекал его к созданию многих из придуманных им моделей оружия, доверяя разработку деталей однорукому мастеру. Да-да, детали он оставлял на усмотрение Джо. Именно так просто ткни в сторону противника указательным пальцем и скажи: «Бабах! Ты – труп!», а деталями пусть занимается Джо.

***

Возвращение в Сент-Луис…

Юнион-стейшн… запахи стали, пара и сажи… Ким шагает сквозь облака пара в сопровождении Шариков-Роликов и Боя, следом за ними – целая процессия носильщиков. Они поселяются в привокзальной гостинице, переодеваются и выбирают из своего арсенала оружие понеприметнее. Затем Ким нанимает карету и просит кучера отвезти их к его старому дому на Оливковой улице. Там Ким достает фотоаппарат и делает несколько снимков. Владелец выбегает из дома и спрашивает Кима, чем он тут занимается.

– Я раньше жил здесь… Сентиментальные воспоминания, понимаете… Надеюсь, вы не имеете ничего против…

Мужчина смотрит на Кима, на Шариков-Роликов, на Боя и приходит к выводу, что он не имеет ничего против. Ким складывает фотоаппарат, грузит его в карету, и они уезжают…

– Куда теперь?

– Ресторан Тони Фаустуса…

Все они безупречно одеты в черные дорогие костюмы. У Кима на пальце левой руки – золотое кольцо с крупным опалом. Опалы приносят несчастье, сказал ему кто-то. Ким только поднял бровь и сказал:

«Правда? И кому же?»

– Вы заказывали столик, сэр?

– Разумеется.

Опытным движением руки Бой сует метрдотелю десятидолларовую купюру, и тот торопливо отводит их к свободному столу.

Давненько же ты не бывал в Сент-Луисе, думает Ким, усаживаясь в мягкое кресло с подлокотниками из красного дерева. Он заказывает для всех сухое мартини и погружается в меню…

– Устрицы?

– Только не для меня, – говорит Бой.

– К ним нужно привыкнуть… Сразу полюбить их трудно…

Ким заказывает щуку де-воляй. Самая зубастая речная рыба в мире… Гораздо лучше форели. Стейк из оленины и жареного вяхиря… Официант приносит винную карту… Ким выбирает сухое белое вино к рыбе и устрицам и плотное бургундское к оленине… Заканчивают они тортом-безе с мороженым, шампанским и французским коньяком…

– Боже мой, смотри – там Тед Фаррис, вон с тем толстым парнем за тридцатым столиком…

– «Забыть ли старую любовь…» Во многих случаях лучше забыть…

– У этого квартала дурная репутация, сэр…

– Не волнуйтесь, нам не привыкать… Кучер пожимает плечами.

Старый китаец надевает очки с толстыми бифокальными линзами в золотой оправе и изучает письмо, которое вручил ему Ким. Кивает, складывает письмо, возвращает его Киму, после чего они проходят за обитую войлоком дверь. Воры и жулики, развалившись на диванах, курят опиум и обмениваются шутками и рассказами в спокойной, дружеской атмосфере.

После шести трубок и плотного ужина наступает приятная сонливость, и карета доставляет их обратно в гостиницу.

Сент-Албанс… Деревня Иллюзии…

База расположена в пяти милях от Сент-Албанса, и Кима это вполне устраивает. Теперь он владеет шестью тысячами акров земли вдоль реки, уходящей от нее вглубь до самой городской окраины.

Как только Ким приступил к организации «Семейства Джонсонов», он сразу же понял, насколько подрывной покажется такая организация людям, которые правят Америкой. Поэтому «Семейство Джонсонов» не должно казаться этим людям чем-то организованным. Оно должно действовать подпольно. Если хочешь что спрятать, напусти безразличия вокруг того места, где оно спрятано. Он планировал города, области, общины, населенные и управляемые джонсонами, которые постороннему казались бы заурядными, непривлекательными и лишенными всякой тайны. Каждый объект подвергался тщательному камуфляжу, и для него разрабатывалась специальная легенда. Сент-Албанс – местность сельская. Легенда: самогонщики. Хорошая причина держаться от этого места подальше и не соваться туда без особой необходимости.

В некоторых городках люди были такие милые и такие занудные, что задержаться там было попросту Немыслимо. По крайней мере надолго. Все базы обменивались актерами, входившими в «Семейство Джонсонов» на взаимной основе. Десять актеров перебираются из Сент-Албанса в Нью-Йорк, оставляя десять свободных мест в гостинице Сент-Албанса.

Сент-Албанс служит местом отдыха и убежищем для агентов после выполнения трудных задач. Также это постоянное место жительства маркитантов, а еще – тренировочный лагерь для подготовки новых адептов. Дома и складские помещения у реки превращены в удобное жилье.

Дичь и рыба имеются в изобилии. Местная конопля, благодаря долгому и теплому лету, – отменного качества. Маркитанты и курсанты расплачиваются за проживание услугами, товарами и обязанностью охранять базу. Надо давать отпор незваным гостям, в особенности журналистам. В любом случае посторонний человек ничего подозрительного не заметит.

Билл Андерсон, начальник оружейного склада, теперь – шериф. Арч Эллисор – мэр, а Док Уайт – коронер.

Джонсоны с хорошей репутацией, отпетые мошенники и ворье, знают, что они всегда найдут приют в Сент-Албансе. Но им также известно и то, что злоупотреблять сент-албансхим гостеприимством нежелательно. Бузотеров и нахалов здесь осаживают резко. В лучшем случае они просто вылетают из Сент-Албанса со свистом. В худшем – Док Уайт выписывает свидетельство о смерти. Власть здесь скорая на руку, неформальная и действенная.

Октябрьские ясные деньки

Когда лег на тыквы иней
И в амбарах урожай
Выйди из дому без шапки
И скотине сена дай

(Пусть кто-нибудь другой кормит эту скотину.) Октябрьские ясные деньки в самом разгаре в Озаркских горах41. Дорога, идущая с базы, петляет через густые леса: словно путешествуешь внутри картины импрессиониста – густые мазки коричневого, охряного, красного и оранжевого разметаны повсюду, опавшие, листья шуршат под ногами. Они сидят на скамьях в открытой бричке. Уже на подъезде к городу в ноздри залетает запах сжигаемой листвы. Сент-Албанс построен вдоль реки, берега которой соединены несколькими каменными мостами. Окраины города напоминают не то бродячий цирк, не то военный лагерь – повсюду палатки, крытые брезентом повозки и импровизированные лачуги. Имеется также большой открытый рынок, к которому примыкают бани, доходные дома, бары, рестораны, опиумокурильни – все, чего душа пожелает, мииистер. На рынке кроме мяса, рыбы и сельскохозяйственных продуктов можно купить любое оружие. Вот, например, свинцовый грузик на крепкой резинке…

«Выглядит солидно», – решает Ким.

Бой, который прежде работал жонглером в цирке, предпочитает те виды оружия, что требуют в применении ловкости рук, сравнимой с ловкостью фокусника ку-будо, нунчаки, цепи с грузом на обоих концах и такие вот резиновые чудовища – Ким прямо-таки чувствует, как свинцовая блямба подскакивает и бьет его прямо по переносице.

Все ближе старая часть города, солидные кирпичные и каменные дома с садами. Гостиница стоит немного в стороне от улицы, в роще дубовых и кленовых деревьев. Это четырехэтажное здание из красного кирпича с фигурной кладкой и окнами в нишах. Ким обменивается рукопожатиями со старыми знакомыми. Никакого барства и прочего дерьма – он просто джонсон, один из многих. Он знакомится с новобранцами, которые сегодня в кухонной бригаде.

Кухонная бригада набирается из тех, кто чувствует некоторую тягу к готовке и подаче еды. Впрочем, всякий может покинуть ее в любой момент. Наша система образования проста: найди того, кто знает дело, и дай ему возможность заниматься этим делом. Не всякий способен участвовать в принятии политических решений.

Биллу Андерсону известно об оружии больше, чем любому экспертному совету. Он великолепный механик. Его знакомство с природой конфликта во всей полноте и глубокие познания в области вооружений дают ему право на ППР (принятие политических решений). Док Уайт был судовым врачом, объездил весь мир. Вот перед вами сей уникум – мыслящий доктор. Такой сразу видит, в чем причина заболевания – не важно, болен ли человек или общество…

Док Уайт одним из первых понял, что вирус – это внеземная форма жизни, обладающая высоким (в ее собственном понимании) уровнем интеллекта. («Джентльмены, клетка человеческой ткани способна делиться, воспроизводя себя, только пятьдесят тысяч раз. Это ограничение ученые называют «пределом Хейфлика42». Но вирус способен к неограниченному размножению. Он не знает никаких пределов. Ему это никогда не надоедает».)

А мэр Арч Эллисор – блестящий экономист, который предсказал неизбежный крах денег как средства товарообмена. «Любой чисто количественный фактор должен по природе своей подвергаться со временем девальвации. Как в том бородатом анекдоте: «Великолепно. Прекрасно. А теперь отрубите ему голову». И что же нам делать, когда орущий обезглавленный орел будет метаться в панике, забрызгивая кровью фондовые биржи мира? Наступит ужасный миг, когда за деньги больше нельзя будет ничего купить. Вся экономическая машина остановится со страшным скрежетом».

Ким понимает, что вся страшная мощь мафии с ее властью над жизнью и смертью людей служит всего лишь для того, чтобы подготавливать элиту опытных джонсонов-убийц, ДУ. Стоит только освободиться одной вакансии, как на должность ДУ сразу находится несколько кандидатов. Крутые, резкие парни. Приходится, правда, какое-то время подержать их в карантине, чтобы отбраковать полных отморозков.

Шериф Билл Андерсон ожидает в холле. Они заходят в оружейную комнату, которая одновременно служит помещением для инструктажа. Шериф выдает Киму тяжелый полуавтоматический револьвер 44-го калибра с рукояткой из розового дерева и шарообразной мушкой. Ким ласково проводит пальцами по револьверу, сразу же влюбляется в него. Это чувство известно любому ценителю оружия, и именно его существование приводит врагов оружия в истерику.

– Проблемы, Билл? – спрашивает Ким.

– Тут появились какие-то скваттеры, – отвечает Билл, показывая на карту, – поселились, не спросив разрешения, так что нужно проверить… да еще Старушка Гилли снова отчаянно нуждается в помощи. Мерзкие псы отгрызли вымя его корове, очевидно с голодухи, а у Гилли рука не поднимается сделать то, что положено. Ну да вы его знаете…

Гилли – безвредный полоумный старикашка, у которого постоянно какие-нибудь проблемы и который все время просит помощи у соседей.

– Мы с Боем разберемся с собаками, – говорит Ким.

– Я отправлюсь с Биллом и посмотрю, что это там за скваттеры… – говорит Шарики-Ролики. Он – прекрасный помощник, сдержанный и внимательный, никогда не теряет головы.

– Постарайтесь не рисковать без нужды.

– Не будем…

Пока они едут к дому Гилли на бричке, Ким просвещает Боя:

– Все время с ним приключается что-нибудь этакое… то лошадь в колодец свалится, то взялся он пчел разводить, а они его чуть до смерти не закусали, то свиньи съели отраву, которую он разбросал для енотов, то хорек цыплят передушил… тогда ему взбрендило в голову разводить цыплят таким образом, чтобы они жили над землей… Он сделал курятник с дном из проволочной сетки и водрузил его на столбиках в двух футах над землей, но тут пришли еноты, похватали курей за лапки и поотгрызали их по самые окорочка. Гилли утром проснулся, пошел посмотреть своих цыпочек, а они хлопают крыльями, безногие – жуть, одним словом… в общем, этот Гилли всегда что-нибудь такое учудит, что об этом потом долго рассказывают соседи… вот сюда поворачивай…

Когда Бой и Ким и один из новых парней за кучера подъехали к халупе Гилли, в которой в окнах вместо стекол красовались старые тряпки, старикан выскочил им навстречу.

– Господи, не знаю что и делать, в этих собак просто бес вселился!

– Может, ты их просто не кормил толком?

– Бог свидетель, они жрали не меньше меня… Ну и год выдался… знаете же… у меня тут такое со свиньями стряслось… наверное, уже слышали?

– Нет, – перебил старика Ким. – Не слышали и слушать собираемся. Где собаки?

Собаки были привязаны к дереву. Здоровенные поджарые псы. При виде Кима и Боя они сразу же ощетинились, поджали хвосты и начали скулить и ворчать, натягивая веревки.

– Похоже, они нас знают, – сказал Бой, положив руку на рукоятку револьвера.

– Ради всего святого, не делайте этого здесь, простонал Гилли.

– Хорошо. Загоните их в бричку.

– Умоляю вас, мистер Ким… Они никогда не делали ничего подобного прежде…

– Если собака начинает резать скот, она уже не остановится. Ты же сам это знаешь.

– Я не буду спускать их с цепи.

– В один прекрасный день они сорвутся и хана соседской корове. Это край скотоводов, Гилли. Я обязан следовать обычаю.

С поджатой челюстью, суровый и непреклонный, словно виргинец, собирающийся повесить лучшего друга за угон священной коровы – фундамента, на котором зиждется американский Запад, Ким взирал на Гилли.

Если бы у меня было стыда хоть на грош, думал Ким, у меня бы эти дурацкие слова застряли в горле… Кому какое дело до этих гребаных коров… Коровушка, МУУУ, МУУУ…

Повизгивающих и тявкающих собак наконец затаскивают в бричку и привязывают к заднему сиденью.

– Принеси нам лопату, – приказывает Ким старику. – Мы забросим ее тебе на обратном пути.

Они отправляются искать подходящее место. Собаки испускают запах страха, почти ощутимый кожей, словно тепловое излучение…

Ким втягивает этот запах полной грудью.

– Приятный запашок, верно? Они явно чувствуют…

Бой принюхивается с видом знатока, и рот расплывается в улыбке.

– Превосходный запах!

– Тпру!

Возница натягивает вожжи, и Ким с Боем выходят из брички. У Боя в руке охотничья двустволка 12-го калибра, заряженная картечью четвертого номера. Возница вгоняет патрон в свой винчестер.

– Отвяжи их! – приказывает вознице Ким.

Тот наклоняется к собакам с ножом в руке, и освобожденные собаки выпрыгивают из брички.

Бой стреляет вдогонку одной из двустволки. Возница приканчивает вторую выстрелом в спину. Визжащие псы ползут, волоча по земле раненые задницы. Но третья собака внезапно разворачивается и прыгает, пытаясь вцепиться Киму прямо в горло. Ким выбрасывает вперед левую руку, собака вцепляется зубами пониже запястья, и Ким всаживает ей в грудную клетку заряд из своей сорокачетвертки. Пуля пробивает собаку насквозь, выбрасывая в выходное отверстие с вырванным клоком шкуры собачье сердце вместе с куском легкого и обломками ребер. Прежде чем испустить дух, пес на миг сжимает челюсти из последних сил, а затем мешком шмякается на землю.

Ким массирует запястье:

– Ебаная тварь, чуть мне руку не сломала!

– Это был храбрый пес! Un perro bravo43.

– Был.

Одна из собак кружится на месте, истошно визжа и хватая зубами собственные кишки, волочащиеся по земле. Ким пихает Боя локтем, показывая левой рукой на животное.

– Картинка залюбуешься.

Он медленно подходит к собаке, становится рядом и улыбается.

– Хорошая собачка. Пес огрызается и рычит.

– Плохая собачка. БАБАХ!

Пуля из револьвера Кима сносит собаке половину черепа, вышибая мозги. Ким передает револьвер Бою.

– Пристрели вторую, заодно мою пушку попробуешь…

Вторая собака в десяти футах от первой, воет и скулит, пытаясь подняться, несмотря на перебитый хребет. Бой взвешивает на руке револьвер и делает шаг в сторону собаки, глядя ей прямо в глаза.

– Посмотрим, удастся ли мне заставить ее лизать мне руки.

Ким улыбается в ответ…

– Это было бы круто.

– Нет, похоже, она что-то сегодня не в настроении.

БАБАХ!

Бой подносит револьвер к носу и жадно втягивает ноздрями пороховой дымок.

– Ну и пуууушка!

Пуля проделала в черепе собаки дыру размером с серебряный доллар.

– И отдача не больше, чем у 22-го калибра! Возница копает яму.

– Не забудь крест сверху поставить.

– Здесь лежат три подлые шавки, которые отгрызли вымя корове, за что их и пристрелили.

– Дорогуша, да ты прям родился ковбоем!

На обратном пути они закидывают Гилли лопату. Гилли стонет и заламывает свои грязные морщинистые руки…

– Боже, Боже, я совсем теперь не человек – и собачки сдохли, и корова…

– Вот, возьми это, чтобы тебе полегчало.

Ким протягивает ему бутылку «Героинового сиропа от кашля», составленного по рецепту Дока Уайта.

– Глупый старикашка… – говорит Бой, когда они отъезжают достаточно далеко, чтобы Гилли их не услышал.

– Глупый, но безвредный, а это тоже чего-нибудь да стоит… Ты не поверишь, но в этой грязной хибаре родился и прожил всю жизнь до самой смерти его отец…

– Ты был внутри?

– Это входит в мои профессиональные обязанности. Там, внутри, все провоняло тремя поколениями Гилли. .

Ким сдал экзамены, заплатив тысячу долларов за «специальный курс обучения» одному из экзаменаторов. «Специальный курс» сводился просто к списку экзаменационных вопросов…

– Всему, что я знаю о медицине, я обязан Доку Уайту. О книгах можешь забыть навсегда. Правды в них не больше, чем в кулинарных рецептах. Ты пробовал хоть раз сделать торт по книге? В книге написано «готовить двенадцать минут»… на самом же деле «готовить, пока у пузырей не будет такого же вида, как бывает у пузырей на готовой овсянке – чтобы в них оставались такие маленькие кратеры…» То же самое с медициной… в книге сказано, что четверти грана морфина достаточно в случае большинства травм… Черта с два достаточно!.. Так что отложи книги в сторону и смотри на пациента. Одному пациенту нужно четверть грана, другой может войти в шок от четверти грана, третьему и полграна будет мало. Чем сильнее боль, тем большую дозу морфина вынесет пациент.

Ким вспоминает одного: все тело ниже шеи в ожогах третьей степени. Интерн, пухлый индус с желтыми глазами печеночника, в которых светится не больше сочувствия к пациенту, чем в двух лужах мочи.

– Сколько морфина вы даете этому пациенту, доктор?

– По десять миллиграммов каждые шесть часов. Следующая инъекция через три с половиной часа.

Ким огревает интерна стетоскопом поперек лица и вкалывает больному три четверти грана. Тот сразу перестает стонать.

– Спасибо, док, – говорит он. – Вот это укольчик так укольчик!

Интерн потирает разбитую губу с обиженным видом.

– Это оскорбление действием! Я подам на вас в суд!

Ким набирает полграна морфина в шприц, всаживает иглу в толстое брюхо интерна и нажимает на поршень.

– Что вы делаете? – вскрикивает интерн. Ким с видом обвинителя наводит на него указательный палец…

– Я уже давно это подозревал, доктор Кундалини! Вы – морфинист!

Ким вызывает санитара, дюжего пожилого джонсона.

– Возьми-ка пробу мочи у этого поклоняющегося коровам хуесоса!

– Да, я хороший доктор. У меня медицинский талант, мне это говорили лучшие специалисты… Вот почему я закосил под лекаря. Тебе тоже пора подумать о том, под кого тебе косить, Бой.

Многие преступники находят удобным для себя работать под прикрытием какой-нибудь профессии, которой они действительно владеют. Такую профессию и называют «закосом»… очень часто закос нужен для того, чтобы преодолеть полосу невезения… если ты начинаешь нервничать… выходить из себя… стареешь, чувствуешь, что тебе не отмотать очередного срока… закосы бывают разные… временные работы вроде повара или официанта, которые можно найти в любой дыре и тебе никто не задает лишних вопросов… некоторые даже становятся потом рестораторами… из уголовников выходят великолепные коммивояжеры… медвежатников тянет в лудильное или слесарное дело, в саперы…

Закос для вора то же самое, что прикрытие для секретного агента… Мало кто из джонсонов может похвастаться таким классным закосом, как Ким Холл Карсонс, доктор медицины.

– Ну, – говорит Бой, – я мог бы податься на эстраду.

Не будь как обсос,
Ищи свой закос,
Пока тебе всерьез
Не упали на хвост.

– В шоу-бизнесе полно отличных закосов… и в торговом флоте… можно даже дослужиться до капитана и командовать судном…

Вернувшись в гостиницу, Ким принимает ванну, чтобы смыть с себя запах собачьего страха.

Они собираются, чтобы выпить на верхней террасе, над которой летом натягивают тент, а зимой возводят стеклянную крышу.

Билл Андерсон потягивает свой бурбоновый тодди44 с сахаром, лимоном и настойкой ангостуры…

– Отменное тут у вас виски…

– Выдерживали шесть лет в бочках из обожженного дуба…

Ким пришел к выводу, что рано или поздно введут сухой закон, поэтому он создает запасы виски, скупая его у самогонщиков. (Разумеется, их изображают актеры из числа джонсонов, наряженные в черные широкополые «стетсоны».)

– Что там со скваттерами?..

– Набожные сукины дети, я это издалека еще понял, как только увидел их двух мальчиков, бледных таких, – видно, что пялятся в Библию день-деньской. Ну я им и говорю, что для детишек здесь место неподходящее… Безбожники кругом… самогонщики… бандиты… А вот в округе Дохлого Енота, милях в шестидесяти отсюда, там селиться самое то… безлюдье… я даже дам кого-нибудь, чтобы пособить им с переездом.

– Ты не стал им объяснять, почему там безлюдье?

– Ты про клещевой энцефалит? Нет, как-то мне это показалось неуместным… С ними там еще была их бабушка, старая ведьма, так она меня за руку схватила и говорит: «Какой вы хороший человек, шериф…», а я ей: «Стараюсь, мэм. Вот только нелегкое это дело…» – «Конечно не легкое. А кто сказал, что все нам легко дается?»

Повисло молчание. Надо подумать о политике на будущее. Репутация изнашивается, как одежда: если ты за ней не следишь, то скоро начинает торчать наружу голая задница. Судя по всему, их репутация бандитов и самогонщиков начинает изнашиваться на глазах.

Солнце садится за рекою – дымный, красный закат…

– Прямо как на картине Тернера45, – говорит Ким, обращаясь к Бою и Шарикам-Роликам. – Там раньше был городок иеговистов, и их сраная церковь там торчала, все закаты нам портила… а затем в один прекрасный день «Ангел смерти лишь на ветер крылья простер/И дохнул им в лицо – и померкнул их взор»46. А нам дышать сразу стало легче.

Вынашиваются планы прикупить земельный участок на другой стороне реки напротив Сент-Луиса и заложить там новый город. Джонсонвиль будет служить центром коммуникаций и местом, в которое будут поступать все донесения разведки. Но выглядеть город будет весьма заурядно.

– Мы сделаем так, что посторонние там со скуки дохнуть будут.

Ким проводит несколько дней за написанием сценария для Джонсонвиля.

Города наподобие Джонсонвиля могут существовать только при наличии серьезной системы безопасности и буферной зоны вокруг, предотвращающей проникновение нежелательных элементов. Вряд ли нам удастся решить эту проблему, укомплектовав этот город актерами, которые будут изображать женщин. Однако базисная идея остается той же: город для посторонних глаз должен выглядеть как любой другой город. Та же самая формула может быть использована даже с большим успехом по соседству с большим городом, где люди не так любопытны.

Бой пишет стихи и песни на тему закосов:

Нет вопросов -
Трудно жить без закосов.
Того, кто не косит,
Пуля-дура скосит.
Того, кто не косит,
Вперед ногами выносят.
Ты ж уже старый,
Полжизни на нарах,
Побрезгуешь закосом,
Так и сдохнешь обсосом,
А закосишь под крутого
И попрет тебе снова,
Никто тебя не расколет -
Ищи-свищи ветра в поле…
А так – за ходкою ходка,
За коридором решетка,
Пока однажды свинец
Не клюнет в лоб, как птенец.
Тебе это надо?
Вали, короче, из ада – С правильным закосом
Станешь крутым кокосом
С коксом в носе
При биксах и лавандосе.
Ты же не лысый,
Заведешь себе крысу,
Чумную кису.
Раз сто тебе даст,
А потом пойдет и сдаст,
Но ты и тут откосишь,
А ее, суку, бросишь.

На кухне они отмеряют ароматы Сент-Луиса… тонкая, высокая свинцовая бутылка.

Он растворяется в направлении реки
мягким холодным огнем
Я ношу что-то вроде шубы
и поэтому я могу отнести к реке
Мою собственную температуру отсюда
На самом краю голубые дуги света
впиваются в эпидерму
песка, запах реки в прилив
на террасе второго этажа
Позолоченный запах
наручных часов, дыма и прогорклого пота
Странный чертеж пистолета
нарисованный на простыне
кто-то дышит рядом с ним
надувая воздушный шар возле окна
взмывая вверх и гуляя по макушкам
деревьев
один за другим они улетают прочь
потертый древний стол
с миллионами старых фотографий ходят одеваются раздеваются
Старомодный ящик для льда
рядом с ним и туннели
Ким выдувает изо рта
непристойности в форме
сиреневого дыма.
Стоя на задней веранде
Он пьет ром с кока-колой
Серые тени необычно пустые
Только немного пыли на полу в японском духе
Пиджак или куртка вид дурацкий
но холодно
Он ждет. Он нервничает. Он сидит
в деревянном кресле.
Допотопная кобура на ремне
холодный выдох ствола
Легкая рукоятка и прыгучие ртутные пули
Он выходит как только тепло заливает веранду
и кухню. Легкий ветер дует ему в спину
Том сидел на другой стороне неба
стакан пива рассматривая на кухне
И добавил немного белого рома

«Опасное слово из четырех серебряных вспышек, начинающееся с…?»

Он проснулся от шума дождя. Лежа в кровати с закрытыми глазами. Где он? Кто он? Он открыл глаза и открыл потолок, покрытый желтой бумагой. Ему было видно окно позади кровати, на которой он лежал. Из приоткрытого окна доносились шум и запах дождя. Он услышал, что кто-то сопит рядом с ним в кровати. Медленно повернул голову. Мальчик с черными взъерошенными волосами спал с приоткрытым ртом, белеют зубы. Медленно он выпутался из простыней. Посмотрел на себя. Голый. Худое тело и ярко-рыжие волосы на лобке. Напряжение в наполовину набухшем члене. Он направился к выходу… по коридору к приоткрытой двери. Наверное – ванная комната. Он помочился, огляделся по сторонам, увидел ржавую ванну, полотенца. Открыл аптечку. Бутылка с надписью «Настойка опия», до половины наполненная коричнево-красной жидкостью. Он возвращается в спальню, подходит к окну и выглядывает наружу. Серебристо-серые дождевые потоки падали на землю. Грязный истоптанный двор с несколькими чахлыми ирисами и небольшим огородом. Качели, сделанные из старой автомобильной покрышки, подвешены на ветви дуба. Затем изгородь, а за ней – пастбища и поля. Слева он увидел большой пруд. Затем обернулся к кровати.

Мальчик по-прежнему спал на спине, его грудная клетка вздымалась и опадала в сером утреннем свете. Ким заполз обратно в кровать. В одном из уголков окна, там, где рама проржавела, паук свил паутину, и капли дождя, повисшие на ней, переливались всеми цветами радуги. Он лег на спину, его дыхание постепенно совпало в ритме с дыханием мальчика. Он почувствовал, как его член медленно надувается и упирается в простыни. Запах давно не стираного белья. Мальчик повернулся в его сторону и чуть не положил ему руку на грудь. Мальчик вздрогнул и снова задел Кима, в то время как тот поворачивался на бок. Тогда он открыл глаза и их взгляды встретились. Ким почувствовал, как пульсирующий член мальчика упирается ему прямо в живот. Они поцеловались и слились, утопив друг друга в океане спермы. Внезапно они уже оказались оба одеты и спускались в кухню по лестнице с желтыми перилами. Запах кофе и яичницы с беконом. Он набросился на еду. До сего момента они не обменялись ни словом.

Отрыжка… Вкус яичницы с беконом… Дождь снаружи почти прекратился, и жидкий луч солнца упал на кухонный стол.

Они вышли вместе на заднюю веранду. Туман поднимался от полей за домом, а легкий ветерок слегка раскачивал качели, сделанные из старой автомобильной покрышки. У крыльца веранды они нашли две удочки и банку, наполненную землей. Они набрали на клумбе выползших дождевых червей и через калитку по полям, через мокрые травы пришли на берег пруда. Это был огромный пруд, больше похожий на маленькое озеро. Они увидели небольшой пирс, к которому была привязана весельная лодка. Сели в шлюпку, и мальчик выгреб на середину озера… Затем он осушил весла. Они насадили на крючки извивающихся красно-фиолетовых червей и забросили снасти. Не прошло и нескольких минут, как они поймали голавля, окуня и одного трехфунтового судака. Почистили рыбу и отправились обратно домой.

Небо снова в облаках, рыба лежит на льду. День прошел в бездумном забытьи. Они сидели за столом на кухне. Гуляли по саду. «Все должно выглядеть совершенно нормальным», – сказал мальчик. После заката солнца они поднялись в спальню, пропахшую давно не стираными простынями, и снова занялись любовью.

Внезапно мы проснулись. Было пора. Мы прошли в мастерскую, где потайной ящик, а в нем – два старинных пистолета с толстыми, но очень легкими стволами. И я знаю, что это пистолеты калибра девять миллиметров с ртутными пулями и встроенным глушителем и что нас ждет работа… Так что мы выходим из дома и садимся в наш старинный автомобиль. А вот мы уже на окраине восточного Сент-Луиса, покосившиеся деревенского вида хибары, дома с известняковыми фундаментами. Что ж, работа так работа. Прямо по курсу – придорожный игорный притон. Мы заезжаем на стоянку. Он может подойти в любую минуту. Вот он. Человек в сопровождении двух телохранителей, мы выпрыгиваем из машины – бах-бах-бах. Дело сделано чисто.

Если с делом что-то не так, это видно заранее. О, всякие мелочи! Случайный шорох, что-то на пол упало, фальшиво прозвучавшая фраза… десять центов, оставленные за газету вместо четвертака.

– Что-то я вас двадцать лет не видел, мистер?

Но тут все в порядке. Банальный заказ мафии… все прошло, как в кино.

БАХ БАХ БАХ!

Призрачная рука… дуга голубого света… улицы наполовину занесенные песком запах реки в прилив он осторожно садится на матрас всего лишь впечатленье человеческая ископаемая форма сохраненная простынями медленное холодное дыхание в его легких кто-то дышит рядом серые тени выползают из-под досок пола у окна как тепло заливает по макушкам деревьев все легче и легче один за другим они улетают прочь в небо миллионы старых фотографий Тома готовящего чай на кухне, смеющегося, одевающегося, раздевающегося, оставляя туннель из Томов позади себя и Кима кончающего, пишущего, гуляющего, стреляющего, сдающегося и мчащегося вместе с Томом в вихрях маленьких серебряных вспышек и клубах фиолетового дыма.

Ароматы Сент-Луиса, он стоит на задней веранде, глядя на реку. Он пьет ром с кока-колой. Его голова необычно пуста, он ждет. У него длинные черные волосы, как у японца или индейца. Он носит меховую куртку. Запах реки доносится сюда. Сейчас он сидит в кресле из желтого дуба. Странный пистолет в кобуре у него на ремне, прыгучая рукоятка, такое ощущение, что весь пистолет очень легкий, как игрушечный. Ртутные круглые пули диаметром в пятнадцать миллиметров. Он встает и направляется через веранду в кухню, закрывая за собой раздвижную дверь. Том сидит за видавшим виды деревянным столом со стаканом пива в руке, решая кроссворд. Ким наполняет свой стакана кока-колой и добавляет немного белого рома. Том поднимает глаза: «Опасное слово из четырех букв, начинающееся с…»

Полковник Саттон-Смит – преуспевающий археолог-любитель, который пытается доказать связь между египетскими и майянскими иероглифами. Он опубликовал несколько книг и ряд статей. Одновременно он является высокопоставленным офицером британской разведки. Он посетил Америку, пытаясь установить связь между «народом земляных насыпей» в Иллинойсе и древними цивилизациями Мексики. С этой целью он провел несколько недель в библиотеке Смитсонианского института47 в Вашингтоне – идеальное место для того, чтобы обмениваться донесениями с агентами. Он вращался в столичном обществе, выведывая, как поведет себя Америка в случае войны в Европе и каков военный потенциал США. Для полевой же работы он избрал в качестве базы небольшой городок в Западном Иллинойсе, именуемый Джонсонвиль.

Далее следуют отрывки из шифрованного дневника, который вел полковник.

17 СЕНТЯБРЯ 1908 г. Великолепная ясная погода, в хрустком воздухе веет осенью, листья только-только начали окрашиваться в яркие краски. Редко мне доводилось видеть пейзаж более очаровательный, более изобилующий потоками и водоемами. Сам по себе городок, равно как и его обыватели, весьма типичен для американского Среднего Запада. Двое босоногих мальчишек в поношенных соломенных шляпах прошли мимо меня сегодня утром по улице, распевая: «Старая свинья прошлой весною застряла в ограде…»

Прелестное зрелище, к тому же quelles derruiras mon cher48. В полдень я зашел в гостиницу пропустить рюмочку. Бармен рассказывал анекдот про фермера, который плеснул немного виски в стакан молока своей больной жене. Так вот, жена отпивает добрый глоток и говорит: «Арч, какая хорошая корова, не режь ее ни в коем случае!» И псе от души хохочут. Даже чересчур от души. Ранним вечером обыватели прогуливаются по улице…

– Привет, Док! Скольких сегодня на тот свет отправили?

– И вам привет, Пастор!

Хрюканье свиней и кваканье лягушек далеко разносятся в вечернем воздухе. Женщины с веранд кричат своим супругам:

– Эй, поспешай, а не то ужин остынет… Возвращаюсь в гостиницу на вечерний коктейль. Бармен рассказывает тот же самый анекдот, и все смеются так же громко, хотя некоторых посетителей я помню еще с утра. То ли мне чудится, то ли Джонсонвиль и на самом деле чересчур типичен? И почему у всех женщин здесь такие большие ноги? Завтра попытаюсь нанять несколько местных жителей рабочими на раскопки. Боже мой, какие они все увальни! В маленьких городках наподобие этого надо действовать крайне осмотрительно.

18 СЕНТЯБРЯ 1908 г. С наймом дела идут плохо. Пришла пора убирать урожай – вот в чем загвоздка. Но я встретил местного фермера, который показал мне несколько изделий, найденных им около одной насыпи. Старый зануда, однако, время от времени задавал весьма острые вопросы. Хмм. Еще он сказал, что с радостью пошлет одного из своих сыновей показать мне место находки.

Парнишке оказалось лет семнадцать – у нею прыщавая рожица и широкая улыбка. Он показал мне в поле место, где находил наконечники стрел, а затем мы взобрались на вершину насыпи. Я взял с собой пару сандвичей и бутылку пива – все это мы разделили на двоих. Вскоре сделалось совершенно очевидно, что парнишка предлагает свое тело – так откровенно он потирал у себя в паху и скалился. Когда я расстегнул его ширинку, орудие страсти выпрыгнуло оттуда, сверкая, словно устрица, жемчужной каплей на самом своем кончике – ах, просто объеденье! Кто мог бы ожидать, что сможет предаться подобным утехам в этой американской глуши? Я дал ему серебряный доллар, который вроде бы немало его порадовал. Завтра мы встретимся снова.

Возвращаюсь в город. Бармен опять рассказывает тот же самый анекдот. Одни и те же фразы вертятся у меня в голове. Арч, какая хорошая корова, не режь ее ни в коем случае! Старая свинья прошлой весною застряла в ограде. Привет, Док! Сколькерых сегодня на тот свет отправили? Эй, поспешай, а не то ужин остынет. Что-то во всем этом есть очень странное. К тому же у меня постоянно ощущение, что за мной следят. Разумеется, в маленьком городе любой приезжий вызывает любопытство. Но здесь скрывается что-то большее. Холодные оценивающие взгляды, которые ловишь уголком глаза – стоит только отвернуться, и выражение их лиц сразу же меняется. Возможно, это просто профессиональная подозрительность, но я занимаюсь разведкой достаточно давно, чтобы чувствовать, когда я под колпаком.

19 СЕНТЯБРЯ 1908 г. Сегодня Джон поджидал меня возле своей фермы, которая расположена в миле от города. Он был одет в голубые джинсы, мягкие кожаные сапожки, явно ручной выработки, голубую рубашку и имел при себе просторный заплечный мешок на лямке. На поясе у него висели револьвер в кобуре и нож. Я заметил, что рукоятка револьвера из полированного орехового дерева была подогнана ему по руке.

– Глядишь, вдруг белка попадется…

Он повел меня к другой насыпи, расположенной в паре миль от места нашей встречи… Местность представляла собой широколиственный лес, который пересекали многочисленные ручьи и речушки. Я разглядел окуней, судаков и сомов в, чистых голубых бочагах.

– Кажись, я знаю, где копать нужно, – сказал он мне.

Ровно на середине насыпи находилось открытое место, которое действительно очень напоминало индейское кладбище. Мы начали копать по очереди, и на глубине пяти футов лопата проломила гнилое дерево, и нашим глазам предстал улыбающийся череп, рот которого был полон золотых зубов.

– Срань Господня, это же тетушка Сара! – воскликнул Джон. – Это ее зубы!

Мы поспешно засыпали яму, прихлопали лопатой землю и написали на ней черенком:

ПРОСЬБА НЕ КОПАТЬ

Затем Джон повернулся ко мне, открыл рот, выставил вперёд зубы и расплющил нос, продемонстрировав весьма убедительное изображение мертвеца. Это было ужасно комично, и мы оба не смогли удержаться от смеха.

– Идем на самую макушку. Там плоский камень вроде алтаря. Кое-кто болтает, что там людей в жертву приносили.

Алтарь состоял из больших блоков известняка, тщательно подогнанных друг к другу. Один камень был сдвинут в сторону стволом гигантского дуба, росшего рядом и придававшего всему месту мрачноватый и сумрачный характер.

В тот же самый момент меня охватило неудержимое возбуждение, и мы оба начали срывать с себя одежду. На этот раз мы занялись, дорогуша, восточными забавами… Так полковник именует анальный секс! Джон извлек откуда-то компас и положил меня на алтарь лицом к северу. Я понял, что он намеревается исполнить некий магический ритуал. Я не испытывал ничего столь утонченного с тех пор, как занимался тем же самым с нубийским проводником на вершине пирамиды Хеопса. Я заливал потоками семени камни, скалы и деревья. На обратном пути, уже под вечер, Джон остановил меня жестом и вперился внимательным взглядом в крону хурмового дерева. Я ничего там особенного не заметил. Затем револьвер прыгнул ему в руку. Он выстрелил, сжимая оружие обеими руками. Белка упала с ветви с пробитой головой к его ногам. Я хорошо запомнил лицо Джона в момент выстрела. Все черты его вдруг стали по-звериному резко очерченными, как будто он постарел и ожесточился в одно мгновение… А затем, напевая «Старая свинья прошлой весною застряла в ограде», он опытными движениями освежевал и разделал зверька.

Он достал кусок марли из кармана, завернул в него разделанную на четыре куска тушку, сердце и печень и положил все это на пенек. Затем он сел на другой пенек, разулся и снял носки. Встал и снял рубашку, которую повесил на низко расположенную ветку. Позволил брюкам упасть и вышагнул из них совершенно голый, с наполовину набухшим членом. Не сводя глаз с лежащей на пне тушки, он стал тереть член, пока тот совершенно не отвердел, затем приставил к губам гармонику и начал прыгать вокруг пня, наигрывая какой-то несложный мотив. Это была древняя мелодия, дикая и печальная, фаллические тени в звериных шкурах, пляшущие на дальней стене… Я вспоминаю безлюдный, продутый всеми ветрами горный склон в Патагонии, могилы с фаллическими надгробиями и давившее на меня чувство печали и одиночества. Все двадцать тысяч прошедших лет запечатлелись в этой музыке… Затем мальчик снова оделся.

Он объяснил мне, что исполнил магический обряд, который поможет ему в будущем добыть еще две белки. Мы не прошли и сотни ярдов, как он подстрелил еще одну белку прямо на земле. Третью же он сбил с вершины высокого дуба – выстрел был просто потрясающим. Я привез с собой винтовку кольт-38, «Лайтнинг», но с таким феноменальным снайпером я даже не взялся бы тягаться. Он использует оружие 22-го калибра под специальный патрон. Он на несколько лет старше Джона, но похож на него словно брат-близнец. Мистер Браун пригласил меня на ужин, и я радостно принял приглашение, потому что у меня не было ни малейшего желания снова выслушивать анекдот о корове, но за ужином мистер Браун все же не преминул рассказать его… «Какая хорошая корова, не режь ее ни в коем случае!» Мальчики от души хохочут, но затем внезапно замолкают, и выражение их лиц внезапно меняется. Белка с зеленью, картошкой и печеными яблоками была великолепна.

Мистер Браун посмотрел на Джона, и они словно обменялись какими-то сигналами. Мистер Браун повернулся ко мне… «Вы проводили раскопки в Аравии, – сказал мне Джон. – Интересное, наверно, дело. Я слышал, что у этих самых аравов бывают очень странные обычаи».

Нет никаких сомнений, он все знает. Джон каким-то образом умудрился рассказать ему об этом без слов.

По пути в город, проходя мимо школьного здания из красного кирпича, я заметил, что внутри в том, что несомненно было актовым залом, горит свет. Подойдя поближе, я увидел, что несколько горожан расхаживают внутри по пустому просторному залу. «Какая хорошая корова, не режь ее ни в коем случае!.. Сколькерых сегодня на тот свет отправили, Док?.. Прекрасная проповедь, Пастор!.. Поспешай, а не то ужин остынет!» – смеются и состязаются друг с другом в остроумии…

Весь этот город – сплошной фарс, чудовищная пародия на маленькие поселения подобного рода… но что таится за всем этим маскарадом?

20 СЕНТЯБРЯ 1908 г. Я проснулся утром с лихорадкой и жуткой головной болью. Приступ малярии скорее всего. Я оделся, весь дрожа и пылая, и поплелся в аптеку за хинином и лауданумом; вернувшись в комнату, я принял по солидной дозе того и другого. Затем лег на кровать и почувствовал, как облегчение растекается по моему пылающему мозгу. Наконец я заснул. Разбудил меня стук в двери. Это был шериф.

– Здорово, Док, можно с вами минутку поболтать?

– Разумеется.

Я чувствовал себя гораздо лучше, поэтому приподнялся в кровати и стал ждать.

– Ну, я хотел вроде бы как сказать, что готов помогать вам в том, чем вы это там занимаетесь, как бы это ни называлось. Отличное, должно быть, дело – ездить всюду по свету, смотреть всякие страны… Я бы и сам попутешествовал, да вот звезда шерифская, как бы это сказать, на месте держит… Шериф – это ведь должность куда более хлопотная, чем на первый взгляд кажется. Кажется, что у нас тут тихо, верно? Ну, разве что старая свинья будущей весною застрянет в ограде. Ну, для того мы тут и поставлены, чтобы у нас было тихо… А если место тихое, то откуда в нем вдруг шуму появиться, по-вашему?

– Ну, если только какая-нибудь внешняя сила или пришелец извне…

– Точно, полковник, и в этом-то моя работа и заключается.

– Это называется «обеспечивать безопасность».

– Верно, поэтому логичнее логичного подвергать проверке каждого, кто появляется у нас, разве не так?

– Пожалуй, что и так. Но почему вы видите в каждом пришельце врага?

– Вовсе нет. Я же сказал «подвергать проверке». Обычно мне это удается провернуть за пару секунд. Вот, скажем, коммивояжер, торгующий колючей проволокой, – сразу видно, товар дерьмовый, а продавец – говорливый сукин сын. Значит, надо сделать так, чтобы ему расхотелось у нас задерживаться. У нас есть способы сделать это в тех случаях, когда гость оказывается нежеланным.

Деревенский говорок у шерифа пропадает прямо на глазах.

А теперь рассмотрим другой случай: кто-то выдает себя за коммивояжера, в то время как привели его сюда совсем другие дела… Торговля колючей проволокой в его случае – только прикрытие для его подлинной деятельности, так же как археология в вашем… Атлантида.

(«Атлантида» – это агентурная кличка полковника.)

Я осмотрелся по сторонам. Вне всяких сомнений, комнату в мое отсутствие подвергли обыску. Тщательному обыску. Ничего не сдвинули с места, но я почувствовал следы недавнего присутствия посторонних. Эта интуиция рано или поздно развивается у любого разведчика, который хочет остаться в живых.

– Вы обыскали мою комнату, пока я выходил.

Он кивнул:

– И прочитали ваш дневник. Шифр оказался несложным. К тому же с самого момента вашего прибытия вы находились под наблюдением двадцать четыре часа в сутки.

Он передает полковнику конверт, из которого тот извлекает две фотографии.

Я стараюсь, чтобы на моем лице не дрогнул ни один мускул.

– Итак, старая свинья все-таки застряла в ограде, eh, mon colonel… und zwar in einer ekelhafte Position. К тому же в весьма неприличной позе.

– Думаю, эти фотографии немало позабавят мое начальство…

– Может быть, может быть. Я вовсе не собираюсь вас шантажировать. Просто чтоб вы узнали, что у нас много еще чего имеется. Да, кстати, это маленькое представление в школьном актовом зале было устроено, разумеется, специально для вас.

– Как и все здесь.

– Конечно. Джонсонвиль – это всего лишь прикрытие. И если кто-нибудь со стороны проникает внутрь… у него могут быть некоторые, скажем так, неприятности.

– Вы намереваетесь убить меня?

– Вы будете нам полезнее живым. В случае, если…

– В случае, если я соглашусь сотрудничать?

– Именно.

– И с кем же мне предлагают сотрудничать?

– Мы – представители Потенциальной Америки. Как у нас здесь принято говорить – ПА. И, пожалуйста, не принимайте нас за тех тупых фермеров, которыми мы пытаемся казаться.

Что хорошо и что плохо для джонсонов? На это и существует служба безопасности – для того чтобы защищать и реализовывать их задачи, которые совпадают с выполнением нашей биологической и духовной функции во Вселенной. Если что-то плохо для джонсонов, то как это обезвредить или ликвидировать?

Ты – Говнолов. Это очень приятная работа. Кто-то бросает мелочь тебе в лицо вместе с твоим рецептом на морфин, и вот он уже в черном списке. Мы пришли к выводу, что все зло в этом мире в основном исходит от десяти-двадцати процентов людей – тех, что суют нос в чужие дела, потому что у них своих дел не больше, чем у вируса оспы. И вот этот вирус превращается в облигатного паразита клетки – в общем-то, моя точка зрения сводится к тому, что зло – это, в сущности, вирусный паразит, который поражает в головном мозге нечто вроде центра ПРАВОТЫ. Основной признак типичного говнюка заключается в том, что он всегда прав. Сейчас самое время четко разграничить неизлечимого говнюка-вирусоносителя и заурядного сукиного сына. Заурядные злобные сукины дети, если их оставить в покое, в большинстве своем – сами обычно жизнь никому не портят. Некоторые из них способны доставить окружающим мелкие неприятности вроде пьяной драки или ограбления банка. Если объяснить это так, чтобы даже до последнего фермера дошло, – бывший председатель комиссии по наркотикам Гарри Джей Анслингер был говнюком-вирусоносителем. А Джесси Джеймс, Малыш Билли и Диллинджер были обычными сукиными детьми.

Преступления без потерпевшего – питательная среда для вируса правоты. И это несмотря на то, что даже в официальных кругах постоянно начинают приходить к выводу: подобные преступления должны или вообще быть вычеркнуты из всех кодексов, или караться минимальными наказаниями. Те личности, которые не могут или не хотят не лезть в чужие дела, отчаянно цепляются за концепцию «преступлений без потерпевшего», ставя знак равенства между употреблением наркотиков или нормами сексуального поведения и грабежом с убийством. Если будет признано право каждого жить так, как ему угодно, – официально признано, – позиция, которой придерживаются говнюки, пойдет коту под хвост и тогда ярость паразита, которому грозит вымирание, будет поистине адской.

«Законы против наркомании, – утверждал Анслингер, – должны отражать негативное отношение общества к наркоману». А вот что пишет его преподобие Брасуэлл в «Денвер пост»: «Гомосексуализм мерзок в глазах Бога и посему может быть признан естественным человеческим поведением не более, чем грабеж или убийство». Мы нашли Окончательное Решение Проблемы Говнюков: все говнюки мира подлежат уничтожению, как ящурные коровы.

Некоторые говноловы предпочитают неброский внешний вид и неприметные манеры. Они стараются не провоцировать говнюков на агрессивные или грубые поступки. Но бывают и другие. Ряд охотников принадлежат к этническим меньшинствам. Другие отмечены определенной эксцентричностью в одежде или поведении. Кто-то не скрывает своей голубизны… все реакции обывателей тщательно фиксируются. А затем в действие вступают Говнодавы…

Несчастные случаи. Никто не был ни удивлен, ни обеспокоен, когда халупа Старика Бринка сгорела с ним вместе… Смерть от несчастного случая…

Темная внутренность грязной халупы… кто-то храпит, лежа на куче тряпья… молодой человек, на футболке которого написано НЕСЧАСТНЫЙ С, появляется с керосиновой лампой в руках. Он швыряет лампу на тряпки.

– Чтоб тебе в аду гореть, старый уебок!

Легко передаваемые заболевания. Пять случаев брюшного тифа после церковного ужина, да еще шериф заразился ботулизмом в ресторане «Только для белых».

Во многих случаях просто достаточно вывести говнюка из строя – закрыть его лавку, ресторан, отель или лишить его конторы.

Вот город с двумя тысячами жителей. Охотники выявили в нем сто двадцать три неизлечимых говнюка. Если в течение, нескольких месяцев все эти говнюки помрут, заболеют, сойдут с ума, обанкротятся, ни у кого в городе по этому поводу не возникнет и малейших подозрений… нет никакой очевидной связи между двумя отдельными событиями… никакой закономерности…

Ким знает, что в Сент-Албансе он находится в полной безопасности. Но он знает также, что ему пора двигаться в путь. У него есть дела поважней, чем стрелять по охочим до коровьего вымя собакам или сгонять скваттеров с земли…

Но невозможно странствия прервать.
Угаснуть, не пролив полезный свет…49

Специальное совещание, посвященное нашей политике в отношении мафии. Нынешние директивы рекомендуют удерживать зверя в его фольклорном гетто, где обитают крестные отцы, где пахнет чесноком и вином и где бандиты валяются на грязных матрасах. Пусть они сжигают запасы соседского оливкового масла, бросают дохлых крыс в кастрюли с пастой, принадлежащие конкуренту, и безнаказанно убивают друг друга. В конце концов эти простые люди должны жить насыщенной жизнью. Подобная же политика была рекомендована одним известным антропологом по отношению к охотникам за головами, эквадорским индейцам-хиваро, погрязшим в межплеменных раздорах. Он порекомендовал не предпринимать никаких попыток ограничить или запретить охоту за головами, потому что без этого воинского ритуала их культура может зачахнуть. Отчет антрополога сводился к одной фразе: «Других развлечений у них не имеется».

Раздоры между семьями могут обеспечить человека насыщенной, богатой событиями жизнью, так что умирая он может прохрипеть напоследок, как смертельно раненный мафиозный дон: «Жизнь так прекрасна!»

Кто-то засушил голову твоего четвероюродного брата, и освященный временем кодекс чести требует, чтобы ты отплатил обидчику тем же самым. Один старый хер за жизнь высушил пятьдесят две головы. Назад к простоте… жизнь во всем своем разнообразии старого сортира, когда человек был гораздо ближе к своей жопе. То-то были деньки, верно? Поющие официанты, наемные убийцы, мудрые старые доны с чесночной отрыжкой.

Дрожащий от страха официант обслуживает, стол, за которым сидят бандиты из соперничающего семейства Кальмари. Они плюются спагетти с морскими моллюсками прямо ему в лицо.

– Мы такую пасту жрать не будем!

Они пихают спагетти пригоршнями в глотки перепуганных посетителей из приличной публики.

– Это здешнее фирменное блюдо! Что такое? Не нравится?

Они врываются в кухню и опрокидывают чаны с варящимися спагетти.

Повар, обхватив руками голову, рыдает:

– Mia spaghetti! Mia spaghetti!50 За подобное "оскорбление следует по сицилийским законам сурово отомстить.

– Я ему сейчас устрою «Санта Лючию»! – рычит уязвленный capo.

Наемные убийцы, прикинувшись поющими официантами, проникают в ресторан «Санта Лючия». Покачиваясь из стороны в сторону, словно пьяные матросы, они распевают «Санта Лючию», выливают кипящий минестроне из кастрюль на посетителей и разбрасывают спагетти в воздух, словно конфетти.

Звероподобный и умственно отсталый сынок capo забивает насмерть бейсбольной битой троих Кальмари, перед этим прогнав их по всему ресторану и.щедро забрызгав посетителей кровью и мозгами.

– Жизнь так прекрасна! И чего это вы все домой собрались?

САНТА ЛЮЧИЯ!

Они раскланиваются перед опустевшим и разгромленным залом ресторана.

Таким образом, наша политика всегда сводилась к тому, чтобы удерживать это достопочтенное общество в городских гетто в такой тесноте, чтобы столкновения стали неизбежными, а также предотвращать введение любых законов, ограничивающих оборот алкоголя, наркотиков или организацию азартных игр – такие законы неизбежно широко отворяют двери блеску золотых зубов и чесночной отрыжке.

Но ситуация меняется у нас на глазах. Соревнование с европейскими товарами делает все более и более трудным сдерживание индустриализации. К тому же все эти слухи о намечающейся в Европе войне. Несомненно, прогибиционисты тут же воспользуются войной как поводом для того, чтобы провести антиалкогольные законы.

Пресса, принадлежащая джонсонам, поддерживает свободы штатов и противостоит любому дальнейшему усилению вашингтонских бюрократов. Мы надеемся, что введение сухого закона останется прерогативой отдельных штатов, и тогда мы возьмем под контроль производство и поставку спиртного для «сухих» штатов, навсегда исключив из этого процесса мафию. Поскольку большинство «сухих» штатов окажется на Юге и Среднем Западе, мафии придется вести операции вне своей традиционной зоны влияния. И тогда мы объясним им, что есть дела, в которые им лучше не соваться.

***

Грейвуд встречает их на вокзале, и они берут кэб, который отвозит их в «Бункер» – бывшее банковское здание на углу Боуэри и Спринг… Массивные стены, толстые стальные двери. Это неприступная крепость. Резиденция Кима на верхнем этаже состоит из гостиной, столовой, кухни, спальни и ванной комнаты.

Налив себе стакан, он с удовольствием слышит известие о том, что враги надеются использовать возможности мафии в своих интересах… «Это значит просто-напросто, что у них нет хороших ганменов!»

– Давай прогуляемся, город посмотрим, – говорит Грейвуд.

Билл Андерсон снабдил их достаточным количеством оружия, приспособленного к городским условиям… револьверы с коротким стволом, «дерринджеры» под пиджачный карман, новые автоматические пистолеты калибров 25 и 380. Кимовская сорокавосьмерка отправляется в саквояж к докторским инструментам. Лучше пусть она там побудет. Возможно, тем самым жизнь спасет. У советника Грейвуда имеется один из этих новых маузеров с рукояткой, что твоя ручка от метлы – оружие легко помещается в кожаный портфель.

Обед «У Лухова».

– Тяжелая все же еврейская еда, – жалуется Бой.

– Это не еврейская еда. Это немецкая, – поправляет его Ким.

– Какая разница? Все немцы – это, в сущности, евреи. Ты только послушай, с каким акцентом они говорят.

Ким кивает:

– Что-то в твоем рассуждении есть.

– Только евреи и китайцы умеют правильно готовить карпа, – возражает Шарики-Ролики.

– Это верно, – говорит Бой. – Ел я однажды перченого карпа.

– Это что такое?

– Это такой специальный еврейский карп.

– Может, мы сегодня вечером тоже такого попробуем?

– Только не здесь, – вмешивается Ким. – Здесь недостаточно еврейское место, чтобы его приготовили. Такого карпа продают на улице с лотков.

(Это шифрованное сообщение, которое означает: «Не стоит начинать перестрелку здесь. Лучше на улице, и стрелять из машины».)

– А я слышал, что у всех жидов хер короткий.

– Это верно. Короткий и толстый.

(То есть нужно будет воспользоваться обрезами.)

Джонсоны вступают в бой, и Семьи не понимают, из какого удивительного оружия, применяемого с потрясающим мастерством, по ним бьют с такой убийственной точностью.

Малыш Попкорн.

Пузатый, но влиятельный capo с холодными, полуприкрытыми веками серыми глазами откидывается на спинку, покончив с блюдом спагетти с моллюсками. Он подписывает чек и дает чаевые лебезящему перед ним официанту. Когда capo выходит за двери в сопровождении двух телохранителей, официант провожает его взглядом и его раболепная улыбка превращается в блестящую золотом зубов ухмылку.

Телохранители сыто рыгают, они осоловели от еды, вина и граппы. Какой-то драндулет подкатывает на углу к тротуару слегка впереди них. Из него выходит рыжий мальчишка лет восемнадцати, захлопывая дверь за собой резким пинком. Двигатель кашляет и глохнет. Водитель кричит вслед мальчишке: «Ах ты мерзкий сукин сын!»

– Спасибо, что прокатил, мистер!

Мальчишка направляется к capo; в руке у него пакетик попкорна. Он подбрасывает попкорн в воздух и ловит его ртом. Водитель, продолжая материться, пытается завести автомобиль. Рубашка мальчишки расстегнута до самого пояса. Когда между мальчиком и capo остается всего несколько футов, двигатель заводится с выхлопом, похожим на выстрел. Телохранители на мгновение напрягаются, но затем снова успокаиваются. Мальчишка роняет попкорн, сгибается в пояснице и пошатываясь пятится назад.

– Они попали в меня, capo! Я хочу умереть у тебя на руках…

Capo смотрит на мальчишку с холодным презрением. Он делает телохранителям незаметный жест, который означает: «Проучите хорошенько эту шпану!»

Телохранители делают шаг вперед, достают свои револьверы, готовясь разнести нахала в клочки. Мальчишка ловко выхватывает короткоствольный девятимиллиметровый пистолет-автомат из потайного кармана рубашки.

Сжимая его обеими руками, он стреляет от бедра, сражая своих врагов тремя выстрелами, каждый из которых попадает в цель. Автомобиль резко разворачивается посреди улицы, обрушивая град огня, прикрывая мальчишку. Драндулетом он выглядит только снаружи, на самом деле внутри у него мощнейший двигатель.

– Отличная работа, парень!

Мальчишка вставляет новый магазин в свой автомат. Он достает новый пакетик попкорна из бардачка.

– Детский сад. Когда наконец они подрастут, чтобы с ними стало по-настоящему интересно драться?

Мужчина пожимает плечами, он занят, он ведет машину.

– Надо мне заняться чем-нибудь серьезным. Когда мне дадут ружье с цианистыми пулями, такое, какое я видел на консервной фабрике?

И он снова забрасывает в рот пригоршню попкорна.

– Впрочем, это тоже детский сад. Ну когда мы наконец начнем заниматься действительно серьезными делами, всеми этими сложными проектами, специальными операциями, ядом из каменной рыбы?..

– Что ты меня спрашиваешь? Моя задача – чтобы выхлоп вовремя прозвучал.

Мальчишка смотрит на водителя, его зрачки сужаются.

– Если ты перднешь, я тебя убью.

– Расслабься, парень… Мы же все только манекены… все люди здесь…словно крысы в лабиринте… Разница только в том, что нам это известно… Yo, – он тыкает себя пальцем в грудь, – el mecanico51… я могу заставить машину делать все, что угодно… чтобы выхлопная труба стрельнула… или радиатор вскипел… машины глохнут от одного моего взгляда.

– Ага, – задумчиво кивает мальчишка, жуя попкорн. – Телекинез… я об этом в журнале читал… Почему мне не удается взглядом сделать так, чтобы заглохло сердце capo?

– Сможешь, надо только тренироваться… шаг за шагом, со временем… если хочешь научиться пользоваться психическим ножом, научись сперва пользоваться обычным… Все равно реальную схватку, в которой ты рискуешь своей кровью, кишками и костями, ничем не заменить… У меня есть предчувствие по твоему поводу, парень… Не пройдет и нескольких лет, как ты будешь на Мэдисон-авеню заколачивать по двадцать тысяч долларов в год…

– Я уже получаю шестьдесят тысяч.

– Ах вот как!.. Все эти старые затеи пятидесятых начинают наконец приносить урожай… Столько лет в шоу-бизнесе… Эти макаронники были один в один как мишени, которые выскакивают в тире.

Малыш Лимон.

Снова крупный план capo, который ест спагетти с подливкой из моллюсков. Мальчишка проскальзывает в боковую дверь, он одет в смокинг официанта, в руке у него грязное полотенце. Подходя к столу capo, он зашвыривает половинку лимона себе в рот.

– Дравится еда, бравда? – мычит он, пуская слюни. Он выплевывает лимон прямо в лицо capo и швыряет полотенце в телохранителя.

БАБАХ БАБАХ БАБАХ

Свежайший Мальчик.

Он выскакивает перед Capo, огромный резиновый член торчит из его штанов.

– Вы любите побольше, мииистер?

БАБАХ БАБАХ БАБАХ

Одна Сигарета.

Он поет «Сигаретную песню» из «Кармен» в ночном клубе.

– Si je t'aime prends garde a toi…52

Он сбрасывает накладные груди и швыряет их на стол к capo. Две спрятанные в них ручные фанаты взрываются.

Мафия оказалась бессильна перед опытными ассасинами из «Семьи Джонсонов», искусными в переодевании… мальчик-курьер, дряхлый старец, солидный бизнесмен с портфелем, доктор, чистильщик обуви… Мафия так и не смогла оправиться от этого удара. Они явились в землю обетованную. А земля обетованная взяла и ударила им по мордам. Им пришлось заняться легальным бизнесом или ограничить свою преступную деятельность рамками итальянской общины.

***

Нью-Йорк, год этак 1910-й. Конкретные свидетельства жизни после смерти и реинкарнации придали убийствам совершенно новую перспективу. Появились этичные киллеры, которые берутся за заказ только после тщательной кармической диагностики и подбора будущих родителей для жертвы. В некоторых случаях смерть может даже увеличить могущество врага, заранее озаботившегося подготовкой соответствующих реципиентов. В таких случаях надо выбирать такой способ умерщвления, который нейтрализовал бы возможность переселения души.

Удушение и повешение считаются наиболее подходящими методами, исключающими посмертную месть. Индейцы-семинолы больше всего на свете боятся быть повешенными, потому что по их верованиям душа повешенного не может покинуть тело. На любом углу можно найти наемников, готовых повесить нужного человека. Расценки самые разные.

Возникла новая элита – лицензированные ассасины. Вот один перед вами – сидит в апартаментах, достойных раджи, один мальчик делает ему педикюр, а другой обмахивает опахалом.

– На этой неделе я работаю с лордом Алебастром.

Он постоянно меняет адреса. На следующей неделе его нужно будет искать уже во французском шато или в городском особняке в Мэйфэр. Он пролистывает заявки. Он берется за исполнение далеко не всех заказов. Он очень разборчив.

– К вам миссис Нортон, сэр!

– Велите ей уйти. Она хочет, чтобы я убил ее мужа, а это так скучно. Да, передайте ей, что обещанные два миллиона ей лучше передать в какой-нибудь онкологический институт. У нее Плохая Болезнь, и, надо сказать, в очень запущенной форме, в том случае, если ей это еще не известно…

Как и у всех ассасинов, у него есть медицинский диплом. Необходимо знать, где что расположено – вены, артерии, нервные узлы, – чтобы вогнать пулю или лезвие ножа так, чтобы перерезать воротную вену или, скажем, бедренную артерию. В этом-то и заключается вся разница между чистой работой и бездарным дилетантством.

Стоит ли говорить, что все юные агенты – хорошо подготовленные любовники, выпускники привилегированных секс-институтов, поскольку многие их жертвы относятся к категории Мата Хари (на профессиональном жаргоне мы называем их просто «хари»)?

– О боже, только не еще один полковник КГБ – не еще один неотесанный медведь, заросший черной шерстью!..

Он лениво роняет бланк заявки с резолюцией «Отказать» на пол.. Пол у его ног усеян отказами, как опавшими листьями.

– Израильтяне, гммм, и арабы, еще раз гммм… в сем споре места нет для честного меча53.

Он берет дешевый белый конверт с адресом, надписанным карандашом, и извлекает оттуда листок желтой линованной бумаги:

«Дорогой мистер Ким! Год назад два копа пинали меня ногами в пах. Вследствие этого я теперь не боец.

Я хочу, чтобы вы расправились с этими ублюдками. Я скопил тысячу долларов. Я знаю, что это мало, но я надеюсь, вы мне поможете. Ваш Том Джонс».

Как и все известные доктора, Ким иногда занимается благотворительностью.

– Собирайся, Уильям! Мы едем в Чикаго.

В дополнение к благотворительности мы еще занимаемся общественной работой – ее нам никто не заказывает и никто за нее не платит. Это наш вклад в благосостояние и здоровье мирового сообщества. Например, устранение ядовитых гадов, которые подкладывают бритвенные лезвия, иголки и осколки стекла во фрукты и конфеты, что дают детям на Хэллоуин.

– А ну-ка дай мне потрогать это яблоко! Мужчина пытается улизнуть. Но ему преграждают путь; два пальца цепко держат его за брючный ремень, в живот утыкается нож.

– Что это такое?..

Бой вертит яблоко в руках. Он делает на нем разрез ножом: иголка блестит в тусклом свете уличных фонарей. Бой поворачивается к негодяю и поднимает брови:

– Смотри-ка, видишь, я нашел яблоко. Бой протягивает яблоко мужчине:

– Ешь!

– Слушайте, да как вы смеете? У вас нет никакого права…

Нож утыкается в горло.

– Ешь, пока у тебя еще горло цело!

В этот Хэллоуин мы таких обезвредили штук двадцать, чтобы больше не расхаживали по земле туда-сюда.

Некоторые анонимные письма тоже требуют особого внимания. Когда на мальчика четырех лет напали сторожевые псы и чуть не убили его, какой-то гнусный любитель животных написал матери мальчика, протестуя против уничтожения мерзких тварей: «Собаки ни в чем не виноваты. Мальчик скоро умрет. По крайней мере я на это надеюсь».

Мы встретились с матерью, взяли у нее письмо и показали одному известному графологу: «Пожилая женщина… недавно перенесла инфаркт… проверьте госпитали, тогда удастся сузить круг поисков». Мы нашли пришедший в упадок городской район с коттеджами, окруженными маленькими огородными участками; пять собак во дворе, должно быть то самое место.

– Вы написали это письмо, миссис Мерфи?

– А вы кто такие будете, ребята?

– А кто вы такая будете, миссис Мерфи?

ЧВИК… дротик, отравленный органическим цианидом, практически лишенным запаха. Труп обнаружили только через два дня, и лицо было уже изгрызено собаками. (Собаки ни в чем не виноваты… понимаете, они проголодались, бедняжки…)

Мы листаем газеты в поисках случаев таинственной смерти и передаем их друг другу: «Ах да… это моя работа…»

Для таких уродов, как мафиози, убийство служит всего лишь средством для расширения своей территории или ее защиты. Люди, которых они убивают, похожи на них самих: конкуренты по бизнесу, такие же отъявленные уголовники с тупыми рожами. Лаки Лучиано как-то сказал о тех, кому приходится зарабатывать на хлеб насущный: «Лохи! Жалкие лохи!»

Рассказывают, что, когда Джио Красный Нос тонул и его вытащил из воды спасатель, он плюнул ему в лицо: «Лох! За зарплату работаешь!»

Джонсоны убивают для того, чтобы очистить космический корабль «Земля» от преступников, которые саботируют нашу космическую программу. А как бы вы еще повели себя, если бы увидели человека, который проделывает дырки в днище вашей спасательной шлюпки и гадит в запас воды?

Ким организует институт для изучения так называемых экстрасенсорных или паранормальных явлений, для того чтобы понять их механизмы и исследовать возможное практическое применение.

Феномен фантомных сексуальных партнеров представлял для него особенный интерес, поскольку он сам испытывал очень яркие переживания этого типа. Он предположил, что подобные явления происходят значительно чаще, чем считается обычно: люди боятся обсуждать их из страха, что их сочтут сумасшедшими, точно так же как в Средневековье они боялись обсуждать их, опасаясь инквизиции. Он знал, что суккубы и инкубы средневековых легенд были реальными существами, и не сомневался в том, что они продолжают свою деятельность. Опросы подтверждали его правоту. Как только люди решались и начинали рассказывать о своем опыте, сразу же выявлялось много интересных подробностей. Так одна женщина после смерти мужа встречалась с ним, и он продолжал выполнять свои, так сказать, супружеские обязанности, причем весьма добросовестно, а также дал ей несколько ценных советов, куда лучше вложить деньги. Дурной репутацией подобные призраки обязаны, очевидно, в основном христианским предрассудкам, но Ким пришел к выводу, что создания эти бывают многих разновидностей – некоторые из них злые, большинство же безвредные или полезные. Он также обнаружил, что некоторые из этих призраков являются в облике мертвецов, другие – в облике людей, с которыми посещаемый был близок, третьи – совсем в незнакомом облике. Он также исследовал, известно ли тому, чей облик используется (в случае живых людей), о произошедшем посещении. В одних случаях оказалось, что нет, в других – владельцы облика смутно догадывались о случившемся. Довольно часто владелец облика сообщал, что испытывал в указанное время легкое беспокойство или смутную тревогу. В некоторых случаях владелец облика переживал посещение так же остро, как и посещаемый. В конце концов Ким заключил, что явление это сродни астральной проекции, но не идентично ей, поскольку астральная проекция носит обычно не столько сексуальный, сколько осязательный характер. Он решил дать этим существам общее название «любимцы» – термин, которым обычно обозначают только домашних животных. Но они были действительно «любимцами» в любом смысле этого слова и подобно животным-любимцам стремились завязать как можно более тесные отношения со своим хозяином. Исследования и личный опыт убедили Кима в том, что любимцы обладают полутелесной природой. Они могли быть одновременно видимыми и осязаемыми. Кроме того, они могли появляться и исчезать по собственной воле. Подобно амфибиям, которые должны выныривать время от времени, чтобы глотнуть воздуха.

Случай Тоби, который обитал в старой раздевалке ИМКА54… Различные свидетели описывали Тоби как юного блондина лет шестнадцати с рассеянным взглядом. На лице у него было несколько слабо фосфоресцирующих прыщиков. Когда он возбуждался, от него исходил обычный в подобных случаях острый запах животной похоти. Ким провел в раздевалке целый месяц и имел возможность насладиться не одной встречей с Тоби.

В первый раз он увидел его стоящего голым в изножье кровати. Ким не испугался; он откинул одеяло, приглашая мальчика лечь вместе с ним, что тот и сделал. Затем Ким принялся ласкать мальчишку, который извивался и вонял скунсом, что еще больше усилило возбуждение Кима. Он медленно повернул Тоби на бок, лаская фосфоресцирующие прыщики на его ягодицах. Мальчик замурлыкал и зашипел. Для того чтобы проникнуть в его прямую кишку, не потребовалось вазелина – она открылась, чтобы принять Кима с мягким желатиновым всхлипом; ощущение было такое, словно член Кима очутился между двумя разнонаправленными магнитными полями. Ощущение это проникло внутрь двигающегося пениса, а затем Ким почувствовал, словно мальчик медленно сплавился с ним в единое целое, или, скорее, Ким входил в тело мальчика, чувствуя его всего от пальцев ног до ладоней, проникая в Тоби все глубже и глубже а затем раздался жидкий щелчок, когда их позвоночники слились в почти болезненном экстазе, сладкая, словно зубная, боль при эякуляции и их анусы и простаты слились, воедино и кончики их членов сплавились и вспыхнули мягко-голубым пламенем, и Ким остался один или точнее Тоби очутился полностью внутри него.

Таких встреч было немало, и Тоби всегда исполнял пассивную роль. В момент оргазма они сливались полностью, так что член Кима выбрызгивал семя в воздух, но Ким чувствовал при этом, как внутри него сокращается в сладострастных судорогах Тоби. Потом мальчик медленно отделялся от Кима и ложился на постели рядом, почти прозрачный, но все-таки обладающий достаточным весом для того, чтобы оставить на простынях свой отпечаток. Ким заключил, что это существо просто состояло из менее плотной материи, чем человек. Именно по этой причине становилось возможным столь полное слияние.

Тоби умел говорить, хотя делал это крайне редко. И он мог в определенной степени исполнять данные ему поручения. В то время Ким был втянут в беспощадную войну с бандитами-мафиози – теми самыми, что спят на матрасах. Тоби умел находить их логова, которые разили чесноком и немытыми европейскими телесами, ибо именно такие эти усачи притащили с собой из Сицилии. Ким спросил Тоби, может ли тот пользоваться огнестрельным оружием, и Тоби ответил, что нет, «оно слишком тяжелое», но он может устроить утечку газа или взрыв. Некоторые, вроде Карла, отлично разбираются в электронике… хотя в том случае, если нужно возиться с проводами, им требуется человеческое тело для манипуляций – обычно подходит какой-нибудь спокойный мальчик, который умеет разбирать устройства и чинить контакты. На самом деле электронное оборудование в наибольшей степени подвержено психическому воздействию. Карл может одним взглядом остановить магнитофон… Ким обнаружил, что у «любимцев» имеются в свою очередь собственные «любимцы» и помощники, хотя зачастую бывает трудно разобраться, кто кому приходится хозяином, а кто – слугой. «Любимцы» могут оказать неоценимую помощь, но в других случаях они могут начать изводить того, кто с ними общается. Карл, например, если он не в духе, может сделать даже простейшую работу электрика невозможной: он палит лампочки, запутывает электрические провода, может привести в полную негодность телевизор, магнитофон или музыкальный центр. И он способен принимать самые разнообразные формы. Одна из них – Агучи, дух племени навахо, маленький человечек ростом в три фута, с ярко-голубыми глазами и огненно-рыжими волосами, который хватает вас за яйца в момент оргазма. Агучи всегда легко узнать по его запаху – смеси запаха кожаных шорт, в которых проспал всю зиму парнишка из Скандинавской Гвардии, и аромата озона, висящего в воздухе после сильной грозы…

Звук грома за сценой.

Ким изучает скудные сведения о Хассане-ибн-Саббахе, Горном Старце. Этот человек – единственный духовный лидер, которому есть чем поделиться с джонсонами, единственный, который не продался пиарить Рабьих богов. Рабьим богам нужны рабы Божьи, как джанки нужен джанк. Только отупляя и растлевая дух человеческий, способны они сохранить свою власть. Основная их задача – не выпустить джонсонов в космос. Ни один не должен вырваться за пределы собственной планеты. Хассан-ибн-Саббах принадлежал к секте исмаилитов, беспощадно преследуемой ортодоксальными мусульманами. Ко времени его рождения исмаилиты уже ушли в подполье и создали сеть секретных агентов.

Хассан навлек на себя гнев власть имущих и был вынужден бежать, спасая свою жизнь. Именно во время бегства ему явился Имам, после чего Хассан был избран вождем исмаилитов и главою всей секретной сети. Он провел несколько лет в Египте. И снова ему пришлось спасаться бегством. Он уплыл в лодке и – по слухам – сумел силой воли укротить бурю, в которую попал. Он собрал нескольких последователей и, после многих лет лишений и странствий, поселился вместе с ними в крепости Аламут, расположенной в местности, которая ныне именуется Северным Ираном… (крепость сохранилась до настоящего времени). Там он провел тридцать лет, подготавливая ассасинов, которые при помощи террора подчинили себе весь исламский мир.

Агенты имелись у Старца даже в Париже. Источники ничего не говорят нам о том, как осуществлялась подготовка ассасинов в Аламуте, но нам известно, что иногда ассасин проводил в учебе долгие годы, прежде чем отправиться на задание. Нет никаких объяснений тому, как Старцу удавалось передавать своим убийцам приказы на расстоянии многих тысяч миль. Библиотека Аламута, судя по всему, не более чем миф, и до наших дней не дошло ни одного письменного свидетельства об учении Горного Старца. Кого убивал он и почему? Большинство его жертв были халифами, султанами и религиозными лидерами – муллами и тому подобными священнослужителями. Хассан-ибн-Саббах никогда не атаковал первым. Он всегда предоставлял инициативу противнику. В этом смысле Ким был чем-то похож на него… Он занимался своими собственными делами, и тут неизменно объявлялась какая-нибудь шпана, которая хотела прославиться тем, что убьет знаменитого Кима Карсонса.

Хассан-ибн-Саббах был широко известен в исламском мире, точно так же как Ким прославился в качестве ганмена на весь Дикий Запад. Поэтому каждый генерал, халиф, мулла или султан считал долгом чести предпринять что-нибудь против Старца. Но тот непонятным образом узнавал об этом прежде, чем враг успевал предпринять что-нибудь на деле, и кинжал убийцы тут же навсегда пресекал саму возможность нападения.

Исмаилитский культ основан на вере в возможность прямого контакта с божественной силой и властью через посредство Имама. «Подделать» подобный контакт невозможно, так же как невозможно подделать шедевр, изобретение или даже человеческую пищу. Это или есть, или его нет. Достаточно одного взгляда, чтобы установить истину. Власть Старца над его ассасинами зиждется на самоочевидной духовной истине.

Когда Старец жил в изгнании в Египте, он узнал какой-то секрет, на котором основывалась вся его будущая власть. Отдельные исследователи пришли к ошибочному выводу, что этим секретом было использование гашиша. Но гашиш тут лишь вспомогательное средство. Рай действительно существует, и в него можно попасть – вот что на самом деле узнал Хассан-ибн-Саббах в Египте. Египтяне называли его «Западные Земли». Это и есть тот самый Сад, который Старец показывал своим ассасинам… «Подделать» его можно ничуть не больше, чем «подделать» встречу с Имамом. Это не какие-то там вечные небеса для праведников. Это реально существующее место, к которому ведет очень опасный путь.

«Сад Эдема» – это название космической станции, с которой мы были изгнаны на поверхность планеты, чтобы добывать хлеб свой в поте лица своего, в постоянной и безнадежной борьбе с силой земного тяготения. Но кто изгнал нас оттуда? Какой-то засранец Бог, называвший себя Иеговой или как-то в этом роде. Единственный духовный вождь обнаружил все это, и он же единственный нашел ключ к садам… ибо если ты нашел ключ, то отпереть им можно не один, а множество райских садов, несчетное их количество.

Он нашел этот ключ в Египте. Но у самих египтян ключа не было. Ключи были у Бога, который допускал в свой сад только угодных Ему смертных. Угодных чем? Тем, что они служили проводником энергии, необходимой для того, чтобы поддерживать жизнеспособность станции. Они были, на самом деле, получившими специальную подготовку вампирами, которые при помощи энергетических каналов, точками подключения к которым служили мумии, перекачивали энергию для космической станции, поскольку станция с незапамятных времен расположена во времени и питается им.

Старец оказался отступником. Его ассасины убивали надсмотрщиков и десятников, которые приставлены следить за Большой Фермой по имени Земля. И каждый раз, когда они делали это, в их руки попадал еще один ключ. И Старец основал собственную станцию – Сад Аламута. Но Сад – это еще не конец пути. Его можно рассматривать как базу отдыха и мутационный центр. Свободный от принуждения человеческий артефакт может развиться там в организм, приспособленный для жизни и путешествий в космосе.

В какой степени ситуация сейчас стала иной? Почти ни в какой. Мумий заменила вирусная культура, развивающаяся на подходящем человеконосителе. Вирус 23 выполняет в точности ту же самую функцию, что и мумия: энергетический канал, необходимый для того, чтобы владельцы ранчо процветали, а человеческий скот на пастбище тучнел и готовился к убою… Как оно было при отцах наших, так оно и сейчас, и так оно и всегда будет… Мир без начала и конца. МУУУУ МУУУ МУУУУУУУ.

Коровы, которых гонят на бойню… Бог Отец, Сын и Дух Святой, а когда Дух Святой начинает выдыхаться, тогда они заявляют, что космической станции попросту не существует. Таковы нынешние директивы. Итак, с одной стороны, коров погоняет Ватикан, с другой – Кремль и огромный резервуар научного материализма, не менее фанатичного, чем любой бесноватый инквизитор. «Любой, кто пишет о так называемом «экстрасенсорном восприятии», должен быть подвергнут публичной порке и лишен возможности в дальнейшем заниматься профессиональной деятельностью», – изрек некто с фамилией, звучащей похоже на Гандон.

Отлично сработано, наш верный и преданный раб. Мы вновь утаили наше существование под благовидным предлогом. Бывали моменты, когда небо сводило запором, как жопу шлюхи, сидящей на героине… но мы всегда добиваемся своего, большая человеческая скотина размякает, усевшись верхом на толчок.

Старец нашел способ обойти каналы, подключенные к мумиям. Взыскующие бессмертия в наши дни так его и не нашли. Они всего-то навсего заменили старомодные вонючие мумии на кристаллы вирусной культуры, которые они впрыскивают подходящему человеконосителю, как назойливые тропические насекомые, откладывающие свои яйца людям под кожу. Путь Старца – это секс между мужчинами. Секс создает матрицу дуалистичной, а посему жесткой и ощущаемой, как реальность Вселенной. Преодолеть дуалистический конфликт возможно в половом акте, лишенном дуализма.

Как удавалось Старцу отдавать приказы на расстоянии? Слово «телепатия» может ввести в заблуждение. «Межорганизменные коммуникации» будет более точным определением, поскольку в процесс вовлекается весь организм целиком.

Ваш большой палец на ноге передает и принимает в не меньшей степени, чем ваш мозг, причем передаются и принимаются сильные эмоциональные реакции, а не нейтральные данные вроде всяких там треугольников, кругов или квадратов. Примите во внимание эксперименты русских, которые описаны в книге «Эксперименты с психикой по ту сторону железного занавеса». Шесть крольчат одного и того же помета находились на русской подводной лодке в трех тысячах миль от их матери. Затем звероподобная русская матросня принялась мучить их с таким расчетом, чтобы эмоциональная реакция была как можно более сильной: крольчат хватали за задние ноги, раскручивали в воздухе, а затем разбивали их черепа о торпедный аппарат, и зверьки умирали в мучениях, обливаясь кровью, мочой и испражнениями. В трех тысячах миль мать крольчиха, подключенная к полиграфу, оставила на графике шесть сильнейших пиков, свидетельствовавших о шести сильнейших эмоциональных реакциях, точно совпадавших по времени с моментами гибели ее детенышей… «Мы превратим наших врагов в кроликовЬ» – хихикали иваны, смешивая себе коктейль «Кровавый кролик» из кроличьей крови и водки… Таким образом Старец передавал на расстояние эмоциональную реакцию, подавая сигнал привести в исполнение задуманный план.

«Ничто не истина. Все дозволено». Последние слова Хассана-ибн-Саббаха. Что самое главное в человеческом уделе? Рождение и смерть. Горный Старец даровал своим ассасинам свободу от перерождений и смерти. Он создал из них подлинные существа, способные преодолевать космическое пространство.

Перед тем как жизнь перебралась из воды на сушу, должна была возникнуть способность к дыханию.

Иначе водяные твари, решившиеся выйти на сушу, попросту покончили бы самоубийством. Поэтому способность к космическому существованию должна возникнуть прежде, чем мы вырвемся из плена времени на просторы пространства. Мы предлагаем здесь совершенно реальный проект биологической модификации человека. Создание новых видов жизни. Подделать это невозможно. Поддельными легкими много не надышишь.

***

«Пошли в „Метрополь“ и выпьем шампусика».
По Бродвею ходят парни,
Дескать, нету их шикарней,
Потому что, потому что знают то и знают сё.
Целый день толпа гуляет
По Бродвею взад-вперед,
Хвастая, что, дескать, может всё-всё-всё.
Они жулики, громилы,
Стукачи и разводилы,
И всё ходят, и всё ходят возле «Метрополя».
Но имена их покроет грязь,
И их дух исчезнет, злясь,
Если ляжет туз рубашкой вверх на стол…

Ким заказал столик. Много глаз следит за ними. Но никто не замечает, как Бой незаметно сует пятидесятидолларовую бумажку в ладонь метрдотелю. Все, что они видят, – это на пятьдесят долларов уважения к приличиям.

Холодные, бдительные, пытливые глаза… игроки, жулики, искренние лживые глаза людей Мерфи… «Да, от этой вечеринки лучше держаться подальше».

Кое-кто сидит с девчонкой на коленках,
Но если ляжет туз рубашкой вверх на стол…

ШВЫРК…

– Ты плохой героиновый шлюха, что такое? Он бросает ей в лицо наманикюренными пальцами несколько мятых купюр. Все сутенеры обожают маникюр. Сутенера прикрывают те, кто начертил ему границу между тем, что он может и чего он не может, и он старается никогда не заходить за нее. (В случае с вечеринкой Кима он зашел за нее слишком далеко. Сутенерам тут нечего ловить.) Старый жулик всегда чует деньги. Но он не чует метки. И делает рискованный шаг только потому, что в данном случае чует большие деньги…

– Да я только время попусту тратить!

Банда взломщиков тоже чует деньги в чужом кармане. Но они чуют также запахи оружия и неприятностей… «Эти типы смахивают на громил с Запада с карманами, полными тяжеленных волын…»

Стукачи и разводилы…

Вот Джо Варланд. Он разводит лохов в поездах. Никто не знает, как это ему удается, но он всегда возвращается из поездки с деньгами. Утонченное лицо со шрамом… Возраст около тридцати пяти лет. Желтые перчатки и медный кастет… Его глаза нельзя не запомнить… «сонные и равнодушные в присутствии других представителей рода человеческого… одновременно беспомощные и безжалостные… не способные самостоятельно проявить активность, но бесконечно внимательные к любым проявлениям слабости в другом…»

Если ляжет туз рубашкой вверх на стол…

Пришил легавого и ударился в бега. Далеко бежать не пришлось… Пять минут – и я дома.

Целый день толпа гуляет…

Тайная страна меблированных комнат, мексиканских забегаловок, ломбардов, опиумокурилен, бомжовых джунглей, бродяг с узелками на плече и отъявленных мошенников, у многих из которых недостает по нескольку пальцев – оторвало взрывом капсюля.

Он вспоминает фразу, которую голос Тома прошептал ему во сне через несколько месяцев после смерти Тома…

«Жизнь – это мерцающее пламя, возникающее из тьмы насилия и гаснущее в ней…»

По Бродвею взад-вперед…

Глаза внимательные, ждущие, проницательные, безразличные провожают их к столику… Замечая их спокойствие и железную уверенность в себе…

Глаза старые, не поддающиеся на блеф, непроницаемые.

Они говорят, как поедут они из Флориды на Старый Северный полюс…

Они заваливают в одно круглосуточное заведение, расположенное в Виллидж, едят спагетти в окружении длинноволосых и чахоточных художников и поэтов… которые живы только милостью Карсонса…

Да, он тоже мог бы ютиться в какой-нибудь норе без горячей воды, ходить по редакторам, предлагая свои рассказы… «Это жуткая жизнь», – говорят они ему…

Они платят по счету, выходят на улицу, и, как только поворачивают налево на Бликер-стрит, Ким чувствует холодок пониже затылка.

– Вот те на! – бросает на ходу он.

Он заходит за фонарный столб, бросает на землю саквояж и вот уже сжимает в руке свою сорокачетверку. Он видит, как Бой ныряет за пожарный гидрант: очередь проходит в нескольких дюймах от него. Ким попадает из сорокачетверки в Ливерную Колбасу Джо, и тот роняет на землю свой обрез.

Гай на другой стороне улицы выхватывает маузер и стреляет в водителя… Джио Красный Нос расстреливает еще одну обойму, но прицел плох, потому что мертвое тело франка Губы лежит на баранке и машину мотает из стороны в сторону, так что он получает по пуле от каждого из нас, и череп его разлетается на куски от меткого выстрела Боя… Машина выезжает на тротуар и врезается в витрину магазина, осыпая все вокруг фонтаном сверкающих осколков.

– Легавые, конечно же, решат, что это очередная бандитская разборка, – говорит Ким, когда они поспешно покидают поле боя.

– Что за херь здесь творится? – орет Режиссер.

Техник пожимает плечами… «Копии старых гангстерских фильмов изношены практически до самого целлулоида… Я могу залатать ленту при помощи жевательной резинки… превратить осколки стекла в обычный дождь…

– А ураган, который несет по улицам осколки стекол, сделать сможешь?

– Ураган? Ебаный боже… Послушай, начальник, мы расходуем столько энергии… так много IT… Тут не хватает, тут надо чуть-чуть убрать… Мы уже на нулях, начальник… На настоящий момент нашего IT не хватит даже на то, чтобы спалить старушку в огне квартирного пожара…

– Что ж, тогда мы должны начать подделывать это самое IT.

– Хорошо, начальник, как прикажешь…

Он поворачивается к пульту, бормоча под нос:

– Ладно, давай начнем подделывать… используя невосполнимые кинокопии… Поимеем море проблем, a IT не получим ни на грош. Можешь подписаться на следующий эпизод. Но если все увидят, что это подделка, что ты с этого будешь иметь? Нет, ничего из этого не выйдет. Подделать не удастся, так что придется заимствовать все, на что глаз ляжет… любой пожар… любое землетрясение… любые беспорядки… любую автокатастрофу… А затем дно отваливается и приходится на ходу латать дырки в мастер-копии… как эта история с Карсонсом… босс хотел, чтобы я его замочил. Я снял эпизод. Но Карсонс с мальчиками замочили его убийц… и каждый раз, когда ему удается выскочить на поверхность, он нарушает монтаж… гребаные воротилы киношные, даже не знают, на какую кнопку жать нужно… ебать его я хотел вместе с его ураганом…

И техник нажимает на кнопку с надписью «ДОЖДЬ»…

ЗАСАДА НА МАНХЭТТЕНЕ

Дождь… Дождь… Дождь…

Мы выбираемся из мокрых седел, одежда наша мокра, мы привязываем коней, чтобы они могли попастись, не можем рисковать – этой ночью никаких пут и колокольчиков; едим одно вяленое перченое мясо, никаких костров или стрельбы. Бой сделал бумеранг, и иногда ему удается добыть пару-другую луговых тетеревов, но это бывает нечасто. При таком дожде рыба не клюет, да и вся дичь, на которую мы могли бы охотиться, сидит по норам.

. В отряде нас сейчас тринадцать, а было двенадцать, пока Дентон Брэйди, старый Кимов приятель по Сент-Альбансу, не вышел спокойно из кустов под прицелом наших ружей.

– Денни!

– Ким!

Стволы опущены… Денни ездил с парнями Джеймса, и он был чем-то вроде вундеркинда в отряде Куонтрилла… Его звали Денни Могильная Плита – он мог убивать даже во сне, это было для него так же естественно, как дышать. И в то же время это всего лишь рыжий веснушчатый американский парнишка с широкой сияющей улыбкой…

Они обменивались историями о Куонтрилле и Кровавом Билле Андерсоне, и о легендарном капитане Грее, которого направили в Миссури организовывать партизанские отряды. Он привез с собой целую кучу конфедератского обмундирования, чтобы мы выглядели правдоподобнее, а многие из нас носили форму сразу обеих армий. Денни носил конфедератскую шинель и брюки северян, заявив, что он наконец занял освободителей с Уолл-стрит подходящим делом – пусть ему жопу прикрывают. Времена дымного пороха и капсюлей ударного действия, времена шестизарядных барабанных револьверов, с которыми приходилось обращаться крайне осторожно – не дай бог все шесть патронов сдетонируют разом. От этого уберечься можно, только если смазать каждую пулю плотной смазкой, чтобы не вылетали искры, от которых может возгореться порох в соседних патронах. В основном мы пользовались гусиным жиром, но вообще-то любой другой тоже годился. Представьте себе, врываемся мы в бордель, и все девочки уже ждут, что их сейчас начнут насиловать, и тут к их глубокому разочарованию наш капитан заявляет:

– Мадам, все, что нам от вас нужно – это все ваши запасы кольдкрема.

– Кто спиздил весь мой гусиный жир? – орет капитан, показывая пустую жестянку.

– СМИРРНА! – капитан Грей прохаживается вдоль строя угрюмых, оборванных солдат.

– Ладно, говнюки… если я не дождусь от вас исповеди, именем Бога я конфискую весь ебаный жир во взводе… Пойдет?

– Не буду врать, капитан, я смазывал им моего маленького затейника.

На лице мальчика – надменная улыбка.

– Какого хуя, почему ты не пользуешься слюной? Неужели у тебя нет никакой ответственности перед обществом?

– Простите, капитан, я забылся.

– Отдай мне твой револьвер.

– Но, капитан…

– Заткнись и выполняй приказ.

Мальчик угрюмо достает из-за пояса револьвер и отдает его капитану. Капитан вручает ему взамен однозарядную пистоль 50-го калибра.

– Эту штуку тебе смазывать не придется…

Индейский следопыт Визжащий Кот подъезжает и спрыгивает со своего взмыленного коня.

– Патруль северян, сэр… в пяти милях отсюда, направляется в нашу сторону…

– Сколько их?

– Человек пятьдесят.

Капитан Грей окидывает взглядом свой взвод… Тридцать человек, самому старшему еще двадцати нет… У одного мальчишки рука на перевязи.

– По коням!

Они трогаются в путь, впереди – Визжащий Кот.

Он получил это прозвище потому, что, вступая в битву, он верещит как ополоумевший и одним ударом сабли перерубает врага пополам.

Дождь… Дождь… Дождь…

Прижались друг к другу, завернувшись в промокшие насквозь одеяла, под тяжелым брезентом… кап-кап-кап… лошади все время запутываются в привязях, кому-то надо встать и посмотреть, что там с ними, а морфина уже почти не осталось… в отряде четыре морфиниста, им приходится установить норму – по четверть грана два раза в день. Им придется пройти через жуткие муки, прежде чем они к этому привыкнут… мальчик с растянутыми связками на ноге… Ким говорит, чтобы он думал о чем-нибудь приятном. Сам Ким все время старается думать о сахаре, но тот постоянно просыпается, шприц ломается, опиум превращается в грязь.

И Том закатывает ему сцену по поводу Денни:

– Твой призрачный любовничек – из загробного мира, верно?.. Или еще какая-нибудь мерзость в том же духе… Это все твои оккультные развлечения.

– Хватит, Том, мне и так нелегко.

– Иди, иди, наколдуй себе какого-нибудь монстра. Между нами все кончено.

Вместе нас удерживает только то, что мы заранее решили, куда направляемся и почему. А направляемся мы на юг, в сторону Мексики, потому что за голову каждого из нас назначена награда – за чью-то побольше, за чью-то поменьше, а назначили их по большей части Старик Бикфорд и мистер Харт – газетный магнат, который не выносит, если в его присутствии произносят слово «смерть» и который утверждает, что мы «портим здоровую кровь, текущую в жилах Америки, и развращаем доверчивых юнцов».– Мы у богатеев в черном списке. Поэтому мы корчим из себя робингудов, помогая бедным мексиканским крестьянам, и портим нашу здоровую кровь вяленым перченым мясом, сплетнями и молчанием.

Мы ослабели от голода, мы промокли, мы имеем жалкий вид, у нас окончились всякие припасы. Пора произвести вылазку в город.

– Итак, из-за того, что тебе нечем ширяться, нам придется отправиться в город, я правильно понял? – ехидничает Том. – И в какой же?

– В ближайший. Вопрос ставится на голосование.

Все голосуют «за», кроме Тома, который долго думает и только потом, пожав плечами, выдавливает из себя согласие.

Все знают, что это рискованно, поэтому готовятся основательно. Упитый Пит, паренек из Бруклина с лицом хорька, – наш эксперт по вопросам уничтожения. – В седельном вьюке у него снаряженные осколочные бомбы: остается только поджечь фитиль и бросить. Все приводят в порядок свое оружие. Ким и Бой берут на каждого по два гладкоствольных пистолета со спаренными стволами 20-го калибра и вешают их но обе стороны седельной луки. У других мальчиков нарезные револьверы калибра 410, заряженные стандартными пулями с сечением в одну шестую дюйма, а у двоих под куртками спрятаны обрезы 12-го калибра – их можно выхватить моментально. Тощий мексиканский парнишка по прозвищу Десять Штук с непроницаемыми агатовыми глазами держит в кобуре под своим пончо двуствольный пистолет 10-го калибра с пружинным гашением отдачи.

Рыжий Пес, проводник и следопыт, обследует окрестности и продумывает путь отступления на случай, если мы влипнем в историю и будем вынуждены уйти на дно – то есть на заброшенную ферму в трех милях от окраины города. Они всегда думают, что ты будешь прятаться где-нибудь далеко. Близко от города они и искать не станут. Кроме того, Рыжий Пес замечает на дороге «отвлекающий знак». Вот он стоит, в пятистах ярдах от нас:

МАНХЭТТЕН НЬЮ-МЕХИКО

В тополиной роще на берегу широко разлившейся грязной реки. Ким изучает город в полевой бинокль… придорожные харчевни, люди ходят туда-сюда… Субботний вечер в Нью-Йорке. Ким передает бинокль.

– Что-то мне здесь не нравится, – говорит он.

– Почему?

– Потому что я вижу одни и те же лица в самых разных местах по нескольку раз… такое ощущение, что они здесь все гуськом ходят.

– Ну, ты же сам знаешь, городок-то маленький.

– И все же что-то здесь не так. А ты что думаешь, Том?

Том раздраженно пожимает плечами:

– Ну, это вам же, торчкам, туда позарез надо… вы и решайте.

– Не веди себя как баба, Ким.

– Знаки неблагоприятны.

– Может, тебе стоит посоветоваться с твоим духом – хранителем?

– Ладно. Пошли.

Может, все в порядке, думает Ким, а я попросту запаниковал. Ему во сне приснилась сколопендра, он вскочил крича и пинаясь, а в другой раз проснулся и все лицо у него было в слезах – или то были дождевые капли?

Если это Манхэттен, то главная улица, разумеется, называется Бродвеем. Они едут по Бродвею, растянувшись длинной вереницей. Денни сзади и слева от Кима, Том сбоку. В первый раз за много недель показывается солнце. Горожане прогуливаются по улицам, обмениваются приветствиями, приподнимают шляпы.

Целый день толпа гуляет

По Бродвею взад-вперед,

Хвастая, что, дескать, может всё-всё-всё

«Сколькерых сегодня на тот свет отправили, Док?»

головокружение… запах эфира…

Тебе расскажут о путешествиях…

проходя мимо забегаловки… старая серая лошадь дремлет стоя.

…Двое мальчишек проносятся мимо напевая.

Старая свинья прошлой весною застряла в ограде…

Горожане ныряют в дверные проемы, прячутся в аллеи… запах серы и гниения.. Ким вскидывается и осаживает лошадь. Денни нагоняет его.

– ЗАСА…

Пуля попадает Денни в шею, чуть не сносит ему голову, он валится из седла в сторону Кима, забрызгивая седло кровью, на землю падает уже мертвое тело. Дробинка задевает Киму ухо.

– …ДА! УХОДИМ!

Ким поворачивает коня и выхватывает пистолет. Он попадает человеку на крыше прямо под подбородок, так что у того голова откидывается назад. По ним стреляют с обеих сторон улицы из окон и с крыш. Десять Штук вышибает окно, целясь в безликого врага за разбитым стеклом. Ким видит, что трое его бойцов упали, пораженные градом пуль и ружейной картечи. Он видит, как пуля попадает в Тома, и успевает подхватить его тело. Они отступают, возглавляемые Рыжим Псом.

Кроме Тома раненых еще трое – один в плечо, один в ногу… Еще один парнишка получает пулю в спину. Придет время, мы с ними посчитаемся.

Между тем Манхэттен завален телами. Неожиданная перестрелка оставила на земле два трупа и одного раненого с оторванного рукой – того самого человека, который написал вдохновенную статью под названием «У моих глаз всегда холодный нос» для журнала унитариев. Майк Чейз, который и устроил эту засаду, поспешно осматривает трупы. Тех троих, которых ему хотелось заполучить больше всего – Кима, Боя и Шариков-Роликов, – в числе мертвых нет.

– Бляяядь!

И тем не менее все же на этой улице в пыли сейчас лежат пять тысяч долларов награды.

– Ну, чего же мы ждем?

Осторожность прежде всего. Майк замечает, что это мог быть только маленький разведывательный отряд…

– Не похоже… гляньте-ка сюда.

Он протягивает Майку полевой бинокль.

– Помедленней! – командует Ким. – Что-то, я посмотрю, многие из вас только делают вид, что ранены, чтобы их на ручках поносили.

Мальчики собираются вокруг него.

– Рассказывай сказки моей бабушке, смотри, приятель, это же кровь!

Другой напевает:

– Я ухожу в последнюю облаву.

Том смотрит с загадочной улыбкой на устах.

– Уже осталось совсем немного, Том.

– До Западных Земель?

– Они спешиваются! Быстрее! Отряд летит во весь опор. Майк вцепился в поводья. Он уже давненько не скакал так быстро.

– Смотрите, они выбрасывают свои седельные вьюки…

Отряд испускает воинственный клич и устремляется прямо к вьюкам.

БУМ БУМ БУМ

Людей выбрасывает из седел, лошадям разрывает животы, кишки волочатся по земле, наездник одной ногой зацепился за стремя, а обрубок другой, оторванной по самое колено, брызжет кровью ему прямо в лицо. Майк бесстрастно наблюдает. Он поворачивает коня и скачет обратно в город.

Они заносят Тома в сарай и кладут его на скатку, подложив под голову армейское одеяло. Пуля калибра 30-30 прошила оба легких, войдя под углом сверху. Ким собирается сделать укол морфия, но Том останавливает его… тихий голос издалека…

– Мне совсем не больно, Ким… просто холодно…

Бой прикрывает раненого одеялом.

Вот он истекает кровью, а я ничего не могу поделать, думает Ким. Он хочет сказать: «Ты поправишься», но вместо этого на глазах у него появляются слезы.

Ким выжег на доске от дубовой бочки старым ржавым утюгом, который он нашел в сарае:

ТОМ ДАРК 3 ИЮНЯ 1876 – 2 АПРЕЛЯ 1894

QUIEN ES?

Отец кое-что объяснил Киму насчет живописи: художники при жизни не могли продать ни одной картины, а теперь их полотна буквально бесценны.

«Если знать, чем отличается хорошая живопись от плохой, то лучшего вложения денег просто не придумаешь».

Ким назначает свидание с торговцем картинами и берет с собой подборку отцовских картин. Торговец, судя по внешности, выходец из Центральной Европы; коренастый брюнет с проницательными серыми глазами…

– Итак, вы – сын Мортимера Карсонса…

Мистер Блюм внимательно изучает картины…

Одна из них – портрет Кима в возрасте четырнадцати лет; Ким стоит на балконе, лицо его лучится ослепительной неземной радостью. Он машет рукой кому-то стоящему за спиной у художника… на другой картине – старый паровоз, тянущий платформы, на которых написано «Мария Селеста» и «Копенгаген».

На открытой площадке паровоза два негра подбрасывают уголь в топку и время от времени похлопывают друг друга по спине… Затем следует несколько пейзажей: в основном виды Озаркских гор зимой, весной и осенью…

– Был еще один портрет, – говорит Ким. – Через несколько лет… Я искал его и не нашел…

– Он в Париже, – объясняет Блюм, – и тот, кто его купил, охотно приобрел бы и все это…

Он показывает пальцем на картины. Блюм – порядочный человек по меркам своей профессии. Ему известно, что этими картинами интересуется его старый друг Бумсель…

Ким решается предпринять Большое Турне…

Первые впечатления об Англии у Кима самые неприятные. Носильщики игнорируют сигналы, которые подают его одежда и багаж. Они попросту не замечают его. Ким приходит к правильному выводу, что жизнь в этой стране опирается на иерархические категории, которые определяют все взаимоотношения между Людьми, и что категории эти тщательно продуманы таким образом, чтобы никто никогда никого не замечал.

– Это же так удобно, разве нет?

– Только в окаменевшей среде. В условиях космоса это будет оказывать отрицательное воздействие.

Двойные фамилии через дефис, галстуки цветов школы, клуб, уикенды за городом. Кима выворачивает наизнанку при одной мысли об уикенде в английском стиле. Он обдумывает, не завести ли ему большой сельский дом или охотничьи угодья в Шотландии, и решает, что лучше не стоит.

«Это вынудит меня играть гнусную роль деревенского помещика… «Прошел ли насморк вашей жены, Гримси?» Да они меня просто выживут. Всегда помни о местных, когда покупаешь участок в чужой стране. Они-то у себя дома. Они жили здесь до того, как появился ты. Они будут жить после того, как ты уедешь. Что произойдет довольно быстро, если ты не будешь играть по их правилам».

Ким берет такси. Он встречается с Тони Аутвейтом в Гайд-парке.

Ким выходит из машины, с отвращением окидывает взглядом коричневую воду, апатичных уток, покосившиеся скамейки в белых пятнах голубиного помета.

«Во всем этом есть нечто омерзительное, – решает он. – Какая-то жуткая пустота… неудивительно, что они все без ума от своей королевы… выпить с ней чайку, ну, знаете, она же такая душка, позволяет держаться с ней на равных, называть себя «старушкой» – правда, ведь ей же это так нравится?»

Ким приехал на несколько минут раньше условленного времени. На встречи с агентами положено приезжать раньше, чтобы проверить, все ли в порядке… Секреты ремесла, сами понимаете.

Может, мне стоит начать кормить этих сраных голубей, чтобы выглядеть не так подозрительно, или ходить следом за одним из сторожей, которых сразу видно, несмотря на их гражданскую одежду или дешевые мешковатые голубые костюмы. Большинство из них имеют замызганный и глупый вид и выглядят так вульгарно, как может выглядеть вульгарно .только человек, выросший в обществе, скованном классовыми барьерами. С первого взгляда становится понятно, что эти люди принадлежат к низшему классу.

На скамейке, где должен сидеть Тони, сидит кто-то другой и читает «Тайме», и Киму это сразу же не нравится. Он чувствует себя так, словно его недооценили. Человек на скамейке с головы до ног выглядит так, как и положено агенту МИ-555: туфли начищены, но не до блеска, серая фетровая шляпа не слишком новая, не слишком старая. Ну неужели они решили, что со мной сможет справиться любой бездарь из МИ-5? Он недовольно садится рядом с агентом и рыгает. Это пароль АРП. Английской республиканской партии, которая является группой смертельно опасных заговорщиков, использующих как прикрытие безобидную английскую эксцентричность. Рыгать полагается очень скромно, прикрывая рот рукой. Ким чувствует, как агента передергивает от возмущения.

– Отличная погодка, не правда ли? – говорит он уголком рта, складывая газету уверенными движениями человека, которому приходится их часто читать. Для него это все равно что свернуть карту. Если не сделать это правильно, то у тебя в руках окажется кипа смятой в шуршащую гармошку бумаги.

– Ну, – подхватывает Ким, – это ненадолго.

– Пожалуй.

Ким с неохотой передает саквояж, в котором содержится его чумной плащ, сандалии, нож и ножны – как они и договаривались с Тони, хотя об этом Ким уже сожалеет. Он встает и уходит, ощущая на плечах тяжелый груз потерь и утрат… в его кармане лежит клочок бумаги… отель «Императрица», Лилли-роуд, 23, неподалеку от станции метро «Глостер-роуд», номер забронирован на имя Джерома Уэнтуорта… забронирован, но не оплачен. Ким обнаруживает, что у него осталось всего десять фунтов, как раз хватит, чтобы купить дешевый чемодан и кое-какие туалетные принадлежности. … Нет, у аптекаря нет бритвенного набора, но он нехотя продает Киму бритву, мыло для бритья, зубные щетку и пасту.

– Больше ничего не желаете, сэр?

(Джентльмены не покупают бритвенные наборы.) Отель «Императрица» расположен в пришедшем в упадок районе, где в лавках продают заливное из угрей и кровяную колбасу.

Женщина материнского вида встречает его на пороге.

– Ах да, мистер Уэнтуорт… джентльмен забронировал для вас номер и оставил вот этот пакет. Мы берем за ночь с завтраком фунт, за неделю – пять. Завтрак с семи до девяти тридцати, по воскресеньям – с семи до десяти. Мы предпочитаем, чтобы платили вперед.

Ким дает ей пятифунтовую бумажку. У него ничего не осталось, кроме мелочи.

– Вот ваш ключ, мистер Уэнтуорт. Номер двадцать девятый, окна во двор.

Комната маленькая, но постель удобная. Из окна виден двор с деревьями и бельевыми веревками. Имеется газовая плита – платить надо, бросая в щель монеты. Ким открывает пакет – в нем паспорт на имя Джерома Уэнтуорта, студента, и рекомендательное письмо к профессору Гэлбрайту из Британского музея, в котором указано, что профессор защитил докторскую по египтологии при Чикагском университете. Еще там лежит пятнадцать фунтов банкнотами. Это, как он понимает, его недельное жалованье за вычетом платы за номер.

Ким чувствует себя словно забытый всеми агент с какой-то далекой планеты, на связь с которым уже не выходили много световых лет.

Он собирается с силами, для того чтобы предпринять обход окрестностей. Он чувствует себя неуклюжим, уязвимым, вызывающим подозрения. На углу он чуть не сбивает с ног женщину.

– Надо смотреть, куда идешь! – рявкает та.

– Сэр, вы следующий? – нетерпеливо спрашивает клерк.

Синдром острой оружейной недостаточности.

Позже он научится избегать тех мест, где с ним обходятся непочтительно, и найдет достаточное количество безопасных мест для того, чтобы жизнь стала сносной… не более, чем сносной… смена управляющих или персонала… Ким попал в немилость в пабе «Принц Уэльский». Он замечает, что хорошие места могут стать плохими, но вот плохое место не становится хорошим ни при каких обстоятельствах.

Ким выработал распорядок дня. Каждое утро после завтрака в отеле он отправляется в музеи и изучает там египетские тексты, делая заметки. Профессор Гэлбрайт оказал ему некоторую поддержку, и у Кима теперь в распоряжении имеется крохотный кабинет. После обеда в кафетерии музея он возвращается в «Императрицу» и перепечатывает свои заметки на машинке, попутно расширяя их.

Каждую неделю он получает по почте двадцать фунтов. Он всегда платит вперед.

– Как ваша спина поживает, миссис Харди?

– Ах, сэр, я бы попросила у вас еще одну таблеточку от боли…

– Разумеется, миссис Харди… Вот вам еще две, храните их в пузырьке на всякий случай…

Настоящий джентльмен во всех отношениях.

Египетский пантеон богов живописен… демон с задними лапами гиппопотама, передними лапами льва и головой крокодила… прекрасная женщина с головой скорпиона… свиноподобный демон, который ходит на задних лапах, хватает осквернителей могил и выдавливает из них говно, а потом запихивает его им в ноздри и рот, пока осквернители не задохнутся.

Вся эта вонючая свора одновременно абсолютно анархична и пронизана бюрократией… Управление по Контролю за Бессмертием и его жуткие демоны-полицейские… Венерианская рать.

Большинство схем бессмертия носят прямо или косвенно вампирический характер, поэтому Ким высказывает предположение, что египетская модель не является исключением из правила, хотя ни один египтолог никогда не приходил к подобным выводам. Отмахнувшись от тайны мумий и легенды о Западных Землях как от примитивных суеверий, они никогда не задавались вопросом, могла ли подобная система работать или нет. Все дело было в крови феллахов. Вампиры, как и обитатели Западных Земель, наслаждались относительным бессмертием… Их можно было уничтожить при помощи огня или расчленения или же худшего из всех взрывов. Словно мумии, и тут-то и скрывалась разгадка, – вампиризм, жестокий и беспощадный. Западные Земли питались и зиждились на энергии феллахов, и поэтому их нехватка представляла для благополучия станции дополнительную угрозу.

«Опять неурожай. Будут голодать миллионы». «Ах, милый, голодные люди такие неаппетитные». «Из них много не насосешь…» «От немощи их пользы нам не будет». «К тому же ужасная моровая язва поразила наши стада…»

«И варвары, опустошающие все на своем пути, вторглись с севера…»

Мертвые крестьяне, пылающие хижины… древний лик Войны, отныне и до скончания веков…

Зачем требовалось сохранять именно физическое тело? Посмотрите на него. Это – космическая капсула, которая вмещает ровно одного человека. И не существует двух совершенно одинаковых. Отпечатки пальцев не повторяются. Звучание голоса не повторяется. Форма полового члена не повторяется. (Им никогда не приходило в голову выделить эти факторы в чистом виде? Нет, для этого у них тогда не было необходимой технологии. У нас теперь она имеется.) Таким образом, каждое отдельное тело сшито по мерке своего Ка. И оно нуждается в строго определенном фильтре, чтобы высасывать энергию из других тел. И в строго определенном различии. Вы, быдло-феллахи, там. А мы, бессмертные, здесь. Нужда паразита будет стремиться увековечить это различие, иначе он будет поглощен своим носителем и утратит единственные ценности, которыми паразит обладает, – Свою идентичность. Свое имя. Поэтому тело приходится сохранять, ибо оно содержит сущность имени и те самые различия, которые позволяют ему высасывать жизнь из других, тот самый специализированный фильтр, от которого всецело зависит продолжение существования Ка в Западных Землях.

Вампиры нуждаются в жертвах. Жертвы нуждаются в вампирах не больше, чем в злокачественном малокровии. Чтобы вампиры оставались незамеченными, и их число не должно быть большим. Допустим, мы высасываем по несколько кубических сантиметров в день, скажем, от пяти тысяч феллахов. Да они даже ничего не заметят.

Западные Земли – это вампирский мираж, вещественность которому придает кровь феллахов.

Почему же возникла столь неприглядная, шаткая и опасная система? Да потому, что она действует! Западные Земли стали реальностью. Ким постепенно начинает понимать, как подобная система может быть воссоздана в Англии или в любом другом месте.

Королева – это главный фильтр, такой же, как некогда фараоны. И бессмертие дается каждому вампиру только на строго определенных условиях. Как в клубе с хорошей репутацией.

О да, со времен Египта мы ушли далеко. Им приходилось возиться с настоящими мумиями в натуральную величину. Мы же ограничиваем свое присутствие в этом мире крошечными вирусными частицами, которые сосут кровь ничуть не хуже любой мумии, потому что обладают всей полнотой генетической информации.

Роль же мумий играют крайние консерваторы…

– А как же космос?

– Мы никогда не позволим никому покинуть пределы этой планеты… Некоторые вещи просто должны оставаться неизменными, иначе МЫ ПРОЕБЕМ ВСЕ, ЧТО У НАС ЕСТЬ…

Время от времени тебе делают намеки. Ким понимает, что он мог бы даже оказаться одним из этих избранных…

– Понимаете, Западные Земли не столь уж вместительны… место, конечно, еще имеется, но… если вы только начнете вести себя разумно…

Голос стареющего педераста, сварливый, сюсюкающий, трусливый, гнусный старческий голос «Джеральда Хамильтона и Отхожего Места»…

Киму не нужно бессмертие с таким голосом.

Как-то утром за завтраком, когда Ким уже наполовину покончил со второй чашкой чая, покуривая сигарету и поглядывая в окно по правую руку… серое утро, серая улица, ободранные рекламные щиты… он ощутил неприятное чувство выпадения из реальности, как будто у него внезапно начало першить и щипать в горле.

– Может, вы все-таки не будете мешать мне завтракать?

Ким оглядывается. Дородный краснолицый мужчина сидит за соседним столом. Странно, что Ким не заметил, как он вошел.

– Я не вполне вас понимаю… – бормочет Ким. – Я же просто сижу.

– Вы меня прекрасно понимаете. Вы издавали непристойные звуки.

Мужчина встает и бросает на стол свою салфетку.

– Пидор вонючий!

Мужчина выходит.

Ким сидит окаменев, словно человек, которого смертельно ранили и жизнь струей вытекает из него.

– С вами все в порядке, сэр?

– Да, миссис Харди.

– Это ужасный человек, мистер Уэнтуорт… заявился ко мне прямо на кухню, представляете… «Мне, пожалуйста, завтрак, если можно», – говорит, а я говорю, что сейчас сделаю, а он: «Ищите лучше… ищите лучше…»

Направленный микрофон, соображает Ким. Игра на двоих. В свое время Ким баловался чревовещанием. Он так и не добился больших результатов, но в процессе занятий познакомился с рядом, красочных персонажей, таких как Желудочный Урчало, который умел изображать посредством чревовещания урчание в желудке и пердеж.

Ким совершает обход мюзик-холлов, карнавалов, театральных агентств сомнительного свойства… вознаграждение – сто фунтов.

– Ну я, богом клянусь, покажу им «непристойные звуки».

Ненависть Кима к Англии превращается в манию. Если у вас правильный выговор, то вы можете одеваться хоть в джутовый мешок и обмотки, но при звуках вашего голоса все будут вставать перед вами на задние лапки, пуская слюни, как павловские собачки. Они знают свое место.

Какое будущее может быть у страны, граждане которой готовы стоять в очереди трое суток, лишь бы лицезреть Королевскую Чету? Где один продавец в магазине обращается к другому «коллега»?

Законы о продаже спиртного, которые не менялись со времен Первой мировой войны. «Простите, сэр, бар закрывается». И, представьте себе, эта фраза произносится с видимым удовольствием.

Боже, храни Королеву и ее фашистский режим…56 Дряблый, конечно, беззубый такой фашизм. «Никогда не заходи слишком далеко ни в чем» – вот принцип, на котором основана вся англикосия. Королева служит гарантом стабильности всего этого вонючего сральника и позволяет небольшой элите богачей и знати не потонуть в дерьме…

Англичане размякли в сортире. Англия похожа на мертвую гадину, которая настолько тупа, что до нее даже не доходит – она сдохла. Она бесславно бултыхается в собственных помоях, в отбросах и дурной имперской карме. Представляете, насколько мы обязаны Вашингтону и парням из Валли-фордж57 – тем, что они вытянули нас из этого логова снобизма и аристократического произношения, сняли с этой лестницы, по которой каждый карабкается, наступая при соблюдении всех приличий на руки лезущего следом: «Простите, старина, но вам не кажется, что следовало бы быть осторожнее на поворотах и не обгонять кого попало?»

Единственное, что может сделать Homo sapiens, если хочет выбраться из этой задницы, так это отважиться на следующий шаг. Английская система просуществовала слишком долго и слишком хорошо. Со всем эти балластом незаслуженных привилегий им никогда не оторваться от поверхности Земли. И кто бы согласился повесить все это себе на шею? Только они выйдут из космического корабля, как тут же начнут оглядываться по сторонам в поисках холуев.

Ким задержался в Эрлз-Корт на три месяца… три месяца мучений, едкого страха, унижения и поражений, которые сжигают тебя как кислота.

Он научился прикрываться щитом постоянной бдительности, замечать любого прохожего на улице, прежде чем он успеет заметить тебя. Он научился, как можно стать невидимым, если не давать никому повода посмотреть на тебя, укутываться в покровы темноты и прятаться во вращающийся цилиндр света. Лишенный физического оружия, он обратился к оружию магическому и добился с его помощью впечатляющих результатов.

Он вызывал короткие замыкания при помощи магнитофона, погружавшего в темноту весь Эрлзкорт… ЧПОК.

Он вызвал заклинаниями ветер, который сорвал навесы с торговых рядов в Уорлдз-Энд, помчался дальше и убил три сотни человек где-то в Бремене или вроде того.

(Меня называют Повелителем Ветров.)

Он прочитал об этом в газете на следующий день и сказал: «Чем больше, тем лучше». В то же самое время он осознавал, что превратился в орудие разрушения, в джинна из бутылки, которого они используют против своих врагов. Кто они такие? Ему было уже все равно.

И он избавился от некоторых местных неудобств. Жуткая старая карга в табачной лавке напротив отеля, которая бросала сдачу ему в лицо… Когда в один прекрасный день равнодушный, оценивающий взгляд Кима остановился на ее примусе… вот она, прекрасная возможность. Возвращаясь в отель, он чувствовал, как она посылает глазами пучки искрящейся ненависти ему прямо в спину… Искрящейся?.. Каждое утро она кипятит воду для чая на этом старом подтекающем примусе…

Несколько старых сплетниц собрались перед дымящимися обугленными останками киоска. Одна из них говорит Киму:

– Правда, жуть?

– Не могу глазам поверить, – говорит Ким. – А я все ждал, когда она наконец откроет лавку…

– Вы все слышали? – жадно спрашивают они.

– Ну конечно… Выхожу за дверь и думаю: «Боже мой, неужто боши опять нас бомбили?..» А тут ее заворачивают в пластиковую пленку, словно…

А еще он закрыл греческую кофейню, в которой его обхамили… магия камеры и магнитофона… Иногда выходит, иногда нет. Но попытаться стоит.

– К вам какой-то джентльмен, мистер Уэнтуорт.

Это Тони, он ждет его в мрачной маленькой гостиной с неуклюжими креслами. Ким набирает в легкие побольше воздуха, готовясь разразиться тирадой.

– Прочти это.

Тони вручает ему вырезку из газеты.

Профессор умирает при странных обстоятельствах

С мужчиной, в дальнейшем опознанным как профессор Стоунклифф – куратор Британского музея и всемирно известный египтолог, – прямо на вокзале Виктория случился припадок безумия. Он вступил с другими пассажирами в пререкания, которые постепенно перешли в потасовку. Вырвавшись из рук противников, он бросился под колеса поезда.

– А что случилось на самом деле? – спрашивает Ким.

– Профессор Стоунклифф внезапно потерял контроль за кишечником в переполненном купе. На него напали пассажиры и выкололи ему глаз зонтиком.

Кошмарная сцена в зеленоватой дымке… лица, искаженные настолько, что утратили всякое человеческое подобие, пылающие зловонной ненавистью и отвратительным чувством сообщничества… человек бежит, спотыкается, кровь хлещет из выколотого глаза… толпа гонится за ним, один из преследователей размахивает окровавленным зонтиком…

«Держи его!»

«Убьем вонючего пидора!»

– Так что ты легко отделался, – говорит Тони.

– А ты И того легче.

– Нам некогда препираться, Ким. Мы в отчаянной ситуации. Нам всем могут пришить нарушение Акта о Государстве.

– Вас к телефону, мистер Уэнтуорт.

– У вас есть в наличии сто фунтов? Я разыскал старого Желудочного Урчалу.

Урчала – пузатый индус с самым скотским взглядом, который только Киму доводилось видеть.

Такого полюбить трудно. Он не из тех, кого все любят. Но ремесло свое знает. Мы устраиваем Желудочному Урчале испытание в штаб-квартире корпорации АРП на Бедфорд-сквер. Тони стоит на другом конце комнаты, в тридцати футах от Урчалы, и тут жуткое ворчание вырывается из живота Тони: такое ощущение, словно огромный спрут переваривает кита.

– И каков радиус действия? – спрашивает Тони.

– Пятьдесят футов, сагиб, – скалится Урчало.

Удача невероятная. Королева выражает соболезнование по поводу гибели трехсот детей под оползнем. А ведь старожилы в течение многих лет повторяли: «Надо наконец как-то подпереть склон».

Зловещая темно-серая масса давно нависала над деревней, но никто и пальцем не шевельнул, чтобы что-нибудь сделать. В один прекрасный день оползень сошел и похоронил под собой местную школу.

Речь королевы была, по замыслу автора, простой и трогательной:

«Тем из вас, кто утратил детей во время катастрофы, я могу сказать только… – Урчание через микрофон направляется в телеэфир… боже, ну и звук! Королева бледнеет, но продолжает: – Что ваше горе – это мое горе и горе всех…»

Ее слова тонут в отвратительном, смачном пердеже, в хлюпанье и хрюканье: «АНГЛИИИИЯ…» – королева давится и кидается за кулисы, оставляя за собой звук монументальной отрыжки.