/ Language: Русский / Genre:literature_adv,

Птица Солнца

Уилбур Смит

Что это там виднеется на расплывчатой, черно-белой аэрофотографии? Для обученных глаз доктора Бенджамина Кейзина, это – археологическое открытие целой жизни: свидетельство существования неизвестной древней африканской цивилизации и их легендарного Лунного города, который, согласно мифу, исчезает со светом дня. Теперь доктор Кейзин, со своей прекрасной помощницей Салли и богатым бизнесменом Лореном Стервесантом, начинает исследование, чтобы разгадать тайны этой древней культуры...

Wilbur A. Smith. The Sunbird ru en Black Jack black_jack@inbox.ru FB Tools 2003-09-28 F24582DF-C2E2-40DF-A565-F7F9B331B43C 1.0

Уилбур СМИТ

ПТИЦА СОЛНЦА

Моей жене Даниель

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Оно пронеслось по темной комнате и молча взорвалось на экране – и я его не узнал. Я ждал его пятнадцать лет, а когда оно пришло, я его не узнал. Изображение смещалось, расплывалось и не имело для меня смысла, потому что я ожидал увидеть фотографию какого-нибудь небольшого предмета, может быть, черепа, керамики, золотого украшения, бус – всего, что угодно, но не сюрреалистической мешанины серого, белого и черного.

Голос Лорена, напряженный от возбуждения, дал мне необходимый ключ. "Сделано с высоты тридцать семь тысяч в шесть сорок семь четвертого сентября, – значит, восемь дней назад, – экспозиция 35 миллиметров, лейка".

Значит аэрофотография. Глаза и мозг приспособились, и я почувствовал холодок возбуждения, а Лорен продолжал тем же бодрым голосом:

– Я организовал аэротофотосъемку всех районов своих концессий. Пытаемся обнаружить открытые месторождения. Это одна из многих тысяч фотографий этого района – пилот даже не знал, что он фотографирует. Но люди, которые их анализируют, заметили эту и передали мне.

Он повернул ко мне лицо, бледное и серьезное в свете проектора.

– Ты ведь видишь это, Бен? Вблизи от центра. В правом верхнем квадрате.

Я открыл рот, чтобы ответить, но горло у меня перехватило, и я вынужден был откашляться. С удивлением заметил, что дрожу; я испытывал странную смесь надежды и страха.

– Классическая картина! Акрополь, двойные стены и "фаллические башни". – Он преувеличивает, всего лишь слабые линии, кое-где исчезающие, но общее расположение верно.

– Север, – выпалил я, – где север?

– Вверху, все верно, Бен. Смотрит на север. Башни ориентированы по солнцу.

Я молчал. Наступила реакция. Мне ничего в жизни не доставалось так легко, значит, тут что-то подозрительное. Я искал подвох.

– Стратификация. Вероятно, известняк по соседству с гранитом. Соединения образуют такую картину на поверхности.

– Чушь! – прервал меня Лорен по-прежнему возбужденно. Он вскочил, подошел к экрану, взял черную указку с кафедры и показал на полоску ячеек, тянувшуюся вдоль того, что он считал главной стеной. – Где ты видел такие геологические образования?

Я не хотел признавать его правоту. Не хотел поддаваться надежде.

– Может быть, – сказал я.

– Черт тебя побери! – Он рассмеялся. Приятно слышать его смех: не часто он смеется в последнее время. – Следовало бы знать, что ты станешь спорить. Несомненно, ты самый жалкий пессимист во всей Африке.

– Это может быть все что угодно, Ло, – возразил я. – Игра света, чередование форм и теней. Даже признавая, что это сделано человеком… может, это сады или поля…

– В сотне миль от ближайшего источника воды? Забудь об этом, Бен! Ты не хуже меня знаешь, что это…

– Не говори! – я чуть не закричал, выскочил из обитого кожаного кресла, пролетел по комнате и схватил его за руку, прежде чем понял, что делаю.

– Не говори, – повторил я. – Это… к неудаче. – В возбуждении я начинаю заикаться, но это ниаменьший из моих физических недостатков, и я давно перестал о нем думать.

Лорен снова рассмеялся, но со следами беспокойста, которое всегда охватывает его, когда я слишком быстро двигаюсь или проявляю силу своих рук. Он склонился ко мне и разжал пальцы, сжимавшие его предплечье.

– Прости, тебе больно? – я разжал руку.

– Нет. – Но, идя к пульту управления, он массировал руку. Лорен выключил проектор и включил свет. Мы стояли, мигая и глядя друг на друга.

– Мой маленький еврейский гном, – улыбнулся он. – Ты меня не обведешь. Ты обмочил штаны.

Я смотрел на него, стыдясь своей несдержанности, но по-прежнему возбужденный.

– Где это, Ло? Где ты его нашел?

– Вначале признай. Хоть раз в жизни рискни. Я хочу, чтобы ты сам сказал… а потом я тебе скажу еще кое-что, – поддразнивал он.

– Ну, ладно. – Я отвел взгляд, подыскивая слова. – На первый вгляд это кажется интересным.

Он откинул большую золотую голову и рассмеялся.

– Постарайся получше. Попробуем еще раз.

Я не могу сопротивляться его смеху, и мой собственный последовал немедленно. Я сознавал, что на фоне его бычьего хохота мой кажется птичьим.

– Мне кажется, – прохрипел я, – будто мы нашли… это.

– Ты красавец! – закричал он. – Мой маленький красавец!

Я уже несколько лет не видел его таким. Маска банкира соскользнула, заботы о делах финансовой империи Стервесантов забыты в этот момент наджеды и откровения.

– А теперь скажи, – взмолился я, – где ты это нашел?

– Идем, – сказал он, снова став серьезным, и мы пошли к длинному столу у стены. На его зеленом сукне была расстелена карта. Стол высокий, и я торопливо вскарабкался на стул и склонился над картой. Теперь я был почти на одной высоте со стоявшим Лореном. Мы смотрели на карту.

– Космическая съемка, серия А. Южная Африка. Карта пятая. Ботсвана и Западная Родезия.

Я искал какой-нибудь знак – крестик или чернильную пометку.

– Где? – спросил я. – Где?

– Ты знаешь, что у меня концессия на двадцать пять тысяч квадратных миль к югу от Мауна…

– Перестань, Ло. Не пытайся продать мне акции компании "Минералы Стервесант". Где это, во имя ада?

– Мы построили здесь посадочную площадку, на которую могут садиться реактивные Лиры. Только что ее закончили.

– Не может быть так далеко от золотых месторождений.

– Ты прав, – заверил меня Лорен. – Спокойнее, ты себе что-нибудь повредишь. – Он наслаждался, мучая меня.

Палец его двинулся по карте и неожиданно остановился – мое сердце как будто застыло с ним. Все лучше и лучше. Широта подходит, все те обрывки доказательств, что я с таким трудом собирал все эти годы, указывают именно на этот район.

– Здесь, – сказал он. – Двести двенадцать миль к юго-востоку от Мауна, пятьдесят шесть миль от юго-западного маяка заповедника Вэнки, в изгибе низких холмов, в дикой скалистой местности, очень сухой и заросшей колючим кустарником.

– Когда отправляемся? – спросил я.

– Фью! – Лорен покачал головой. – Ты поверил. Ты на самом деле поверил!

– Кто-нибудь другой может на это наткнуться.

– Ждало тысячу лет, еще неделю…

– Неделю! – с болью воскликнул я.

– Бен, я не могу лететь немедленно. В пятницу ежегодное общее собрание пайщиков Англо-Стервесант, а в субботу у меня дело в Цюрихе – но я постараюсь справиться побыстрее, ради тебя.

– Откажись, – попросил я. – Пошли одного из твоих умных молодых людей.

– Когда занимаешь двадцать пять миллионов, простая вежливость требует, чтобы ты сам принимал чек, а не посылал чиновников.

– Боже, Ло, это всего лишь деньги. А вот это действительно важно.

Несколько мгновений Лорен смотрел на меня мечтательными голубыми глазами.

– Двадцать пять миллионов только деньги? – Он медленно и удивленно покачал головой, будто услышал нечто новое. – Вероятно, ты прав. – Он улыбнулся, на это раз мягко, улыбкой любимого друга. – Прости, Бен. Во вторник. Полетим на рассвете, обещаю тебе. Проведем рекогносцировку с воздуха. Потом сядем в Мауме. Питер Ларкин – ты его знаешь?

– Да, очень хорошо. – У Питера в Мауме большая контора по организации сафари. Я дважды пользовался его помощью в своих экспедициях по Калахари.

– Отлично. Я уже связался с ним. Он подготовит экспедицию. Отправимся налегке и быстро – один лендровер и два трехтонных грузовика. У меня всего пять дней, да и те выделяю с трудом, но меня заберет оттуда вертолет, а ты останешься там рыться… – продолжая говорить, Лорен вывел меня в длинную галерею.

Сквозь высокие окна струился солнечный свет, давая отличное освещение висевшим в галерее картинам. Тут работы ведущих южноафриканских живописцев перемешивались с холстами живущих и покойных знаменитостей из других стран. Лорен Стервесант, как и его предки, тратил деньги очень разумно. Даже в такой напряженный момент мой взгляд остановился на мягком свечении обнаженной Ренуара.

Лорен легко двигался по приглушающему звук восточному ковру, я шел рядом. У меня ноги такие же длинные и сильные, как у него.

– Если ты установишь, что это то самое, на что мы надеемся, тогда организуем полномасштабные раскопки. Постоянный лагерь, взлетно-посадочную полосу, ассистенты по твоему выбору, полный набор, и любое оборудование, какое тебе потребуется.

– Боже, пусть это произойдет, – негромко сказал я, когда мы задержались на верху лестницы. Мы с Лореном улыбнулись друг другу, как заговорщики.

– А ты знаешь, сколько это будет стоить? – спросил я. – Мы, может, будем копать пять или шесть лет.

– Надеюсь, – согласился он.

– Может обойтись… в несколько сотен тысяч.

– Это всего лишь деньги, как сказал один человек. – И вновь его громкий бычий хохот заразил меня. Мы спускались по лестнице, хохоча и раскачиваясь, каждый по-своему. Радостные, возбужденные и напряженные, смотрели мы друг на друга в зале.

– Я вернусь в семь тридцать вечера в понедельник. Можешь встретить меня в аэропорту? Рейс Алиталия 310 из Цюриха. – А ты тем временем готовься.

– Мне понадобится копия фотографии.

– Я уже приказал доставить увеличенную копию в Институт. Можешь радоваться ей целую неделю. – Он взглянул на золотые Пиаже у себя на запястье. – Черт! Я опаздываю.

И он повернулся к двери в тот момент, когда в ней появилась вошедшая из патио Хилари Стервесант. На ней короткое белое теннисное платье, а ноги у нее длинные и изумительно красивые. Высокая женщина с каштаново-золотыми волосами, которые мягко и свободно, с блеском, падают ей на плечи.

– Дорогой, ты уходишь?

– Прости, Хил. Я хотел предупредить тебя, что не останусь на ланч, но Бена кто-то должен был поддерживать.

– Ты ему показал? – Она повернулась, подошла ко мне, легко и естественно поцеловала в губы, без малейших признаков отвращения, потом отступила и улыбнулась. Каждый раз, как она это делает, я становлюсь ее рабом на очередные сто лет.

– Что вы об этом думаете, Бен? Возможно ли? – Прежде чем я ответил, Лорен обнял ее за талию и они улыбнулись мне сверху вниз.

– Он сходит с ума. У него пена на губах, и он подпрыгивает. Хочеть лететь в пустыню немедленно, сию же минуту. – Лорен притянул к себе Хилари и поцеловал ее. И на какое-то время, обнявшись, они забыли о моем присутствии. Для меня они воплощение прекрасной женственности и мужественности, оба высокие, сильные и ухоженные. Хилари на двенадцать лет моложе Лорена, она его четвертая жена и мать младшего ребенка из его семерых детей. В свои двадцать пять лет она обладает мудростью и выдержкой зрелой женщины.

– Покорми Бена ланчем, дорогая. Я вернусь поздно. – Лорен оторвался от ее объятий.

– Я буду скучать, – сказала Хилари.

– Я тоже. До понедельника, Бен. Телеграфируй Ларкину, если решись, что нужно что-то особое. Пока, партнер. – И он исчез.

Хилари взяла меня за руку и провела на широкий мощеный дворик-патио. Пять акров газонов и прекрасных клумб мягко спускались к ручью и искусственному озеру. Оба теннисных корта заняты, а множество маленьких почти нагих тел взбивает воду в плавательном бассейне. Двое слуг в ливреях накрывали длинный раскладной стол – предстоял легкий завтрак "а-ля фуршет". С внутренней дрожью страха я увидел в полдесятка девиц в теннисных платьях в креслах у наружного бара. Все они раскраснелись от игры, пот проступал на белых платьях, все держали в руках длинные запотевшие стаканы с Пиммз N1 и фруктами.

– Идемте, – сказала Хилари и повела меня к ним. Я внутренне напрягся, стараясь стать хоть на дюйм выше.

– Девушки, вот вам мужчина для общества. Познакомьтесь с доктором Бенджамином Кейзином. Доктор Кейзин – директор Института африканской антропологии и предыстории. Бен, это Марджори Фелпс.

Я поворачивался к каждой их них, пока Хилари называла имена, принимая сверхэкспансивные приветствия. На каждую смотрел, каждой что-нибудь говорил: глаза и голос у меня хорошие. Для них эта церемония не менее трудна, чем для меня. Никто не ожидает, что хозяйка за напитками перед ланчем вдруг познакомит тебя с горбуном.

Меня спасли дети. Бобби увидела меня и подбежала с криком "Дядя Бен! Дядя Бен!" Она обняла меня холодными влажными руками за шею и прижалась своим промокшим купальником к моему новому костюму, прежде чем утащить к орде других потомков Стервесантов и их приятелей. С детьми мне легче: они либо не замечают моего уродства, либо относятся к нему вполне естественно. "А почему ты ходишь сгибаясь?"

Но сейчас я был слишком занят мыслями, чтобы уделить им много внимания, и скоро они занялись своими делами, все, кроме Бобби – она, как всегда, сохранила мне верность. Потом Хилари занялась падчерицей, а я вернулся к юным матронам, на которых постарался проивзести самое лучшее впечатление. Не могу сопротивляться хорошеньким женщинам, когда пройдет первая неловкость. Было уже три часа, когда я отправился в Институт.

Бобби Стервесант налила мне солодового виски Глен Грант с той же щедростью, с какой эта тринадцатилетняя девица наливает кока-колу. И соответственно я явился в Институт в прекрасном настроении.

На столе конверт в надписью "Лично. Секретно", к нему прикреплена записка "Пришло во время ланча. Очень интересно! Сал".

С коротким уколом ревности я рассмотрел печать на конверте. Не тронута. Салли внутрь не заглядывала, хотя я знал, что для этого ей потребовалась вся сила воли: она чрезвычайно любопытна. Называет это научным складом мысли.

Я догадывался, что она появится через пять минут, поэтому прежде всего отыскал в ящике стола мятные таблетки и сунул одну в рот, чтобы отогнать запах виски. Потом вскрыл конверт, достал увеличенную – двенадцать на двенадцать – копию фотоснимка, включил настольную лампу и приготовил увеличительное стекло. Потом оглянулся на войска прошлого, сгрудившиеся в моем кабинете. Все четыре стены заняты полками, а на них книги – мое главное орудие, в коричневых и зеленых переплетах телячьей кожи, с золотым обрезом. Кабинет большой, и в нем много тысяч томов. А на верхних полках, над книгами, гипсовые бюсты всех существ, предшествовавших человеку. Только головы и плечи. Австралопитек, проконсул, робуста, родезийский человек, пекинский человек – все, включая неандертальца и самого кроманьонца, homo sapiens sapiens, во всей его славе и низости. Полки справа от стола заняты бюстами всех этнических типов, какие встречаются в Африке: хамиты, арабы, негроиды, боскопы, бушмены, гриква, готтентоты и остальные. Они внимательно смотрели на меня своими выпученными глазами, и я обратился к ним.

– Джентльмены, – сказал я, – думаю, мы нашли кое-что стоящее. – Я разговариваю с ними вслух, когда возбуджен или выпил, а сейчас и то и другое.

– С кем ты разговариваешь? – спросила Салли от двери, заставив меня подпрыгнуть на стуле. Вопрос риторический, она прекарсно знает, с кем я разговариваю. Она прислонилась к косяку, засунув руки в карманы белого пылевика. Темные волосы над выпуклым лбом забраны лентой, большие зеленоватые глаза широко расставлены по обе стороны от дерзкого носа. Широкие скулы, большой чувственный улыбающийся рот. Рослая девушка, с длинными мускулистыми ногами, в плотно облегающих синих джинсах. Почему мне всегда нравятся рослые женщины?

– Как ланч? – спросила она, начиная медленный скользящий маневр по ковру в сторону моего стола, чтобы посмотреть, что на нем. Я уже убедился на собственном опыте, что она может читать сверху вниз.

– Отлично, – ответил я, закрывая фотографию конвертом. – Холодная индейка, салат с омаром, копченая форель и заливная утка с трюфелями.

– Ты, ублюдок, – прошептала она. Салли любит хорошо поесть, и она заметила мою игру с конвертом. Я вообще-то не позволяю ей так со мной разговаривать, но как ее остановишь.

За пять шагов до меня она принюхалась. "Солодовое виски с мятой. Ничего себе!"

Я вспыхнул. Ничего не могу с собой поделать. Это как заикание. А она рассмеялась и села на угол моего стола.

– Ну, Бен. – Она откровенно смотрела на конверт. – Я с самого его получения разрываюсь. Вскрыла бы с помощью пара, но сломался электрический чайник.

Доктор Салли Бенейтор мой ассистент уже два года, и все это время я в нее влюблен.

Я подвинулся, давая ей место за столом, и снял конверт, открывая фотографию. "Ну, что ж, – сказал я, – посмотрим, что ты скажешь".

Она протиснулся к столу, коснувшись моего плеча – это прикосновение электрическим ударом отозвалось во всем моем теле. За два года она стала как дети, не замечала моего горба. Ведет она себя совершенно естественно, и я выработал график – через два года наши отношения созреют. Мне нужно продвигаться медленно, очень медленно, чтобы не вспугнуть ее, но со временем я приучу ее к мысли, что я ее любовник и муж. Но если предшестующие два года показались мне ужасно долгими – что же о последующих двух?

Она склонилась к столу, глядя в увеличительное стекло; какое-то время не шевелилась и молчала. Отраженный свет падал ей на лицо, и когда она наконец взглянула на меня, лицо у нее было восхищенное, зеленые глаза сверкали.

– Бен, – сказала она, – о, Бен! Я так рада за тебя! – Почему-то такое легкое признание и самонадеянность раздражали меня.

– Ты слишком торопишься, – выпалил я. – Существует с десяток естественных объяснений.

– Нет. – Она покачала головой, по-прежнему улыбаясь. – Даже не пытайся. Это оно, Бен, наконец-то! Ты так долго работал и верил, не бойся же теперь. Прими и признай.

Она выскользнула из-за стола и быстро подошла к полке с книгами на букву К. Тут двенадцать томов, на которых имя автора – Бенджамин Кейзин. Она выбрала один их них и открыла на закладке.

"Офир", – прочла она. – Автор доктор Бенджамин Кейзин. Исследование доисторической золотодобывающей цивилизации Центральной Африки, с особым анализом фактов, относящихся к городу Зимбабве и к легенде о древнем и забытом городе в Калахари".

Она с улыбкой подошла ко мне. "Ты это читал? Очень интересная книга".

– Конечно, есть шанс, Сал. Я согласен. Всего лишь шанс…

– Где это? – прервала она. – В области запасов минералов, как ты и предсказывал?

Я кивнул. "Да, в золотом поясе. Но, может, это небольшое поселение, не больше Лангебели или Руване".

Она триумфально улыбнулась и снова нагнулась к линзе. Палцем коснулась стрелки в углу фотографии, указывавшей на север.

– Целый город…

– Если это город, – прервал я.

– Целый город, – повторила она с ударением, – и ориентирован он на север. По солнцу. А вот акрополь – солнце и луна, два бога. Фаллические башни – их четыре, пять, шесть. Возможно, целых семь.

– Сал, это не башни, всего лишь темные пятна на фотографии, сделанной с высоты в 36 000 футов.

– Тридцать шесть тысяч! – Сал вздернула голову. – Значит, он огромный! Зимбабве пометился был за главной стеной с десяток раз.

– Спокойней, девушка. Ради Бога.

– И нижний город за стенами. Он протянулся на мили. Он огромен, Бен. Интересно, почему он в форме полумесяца? – Она распрямилась и впервые, в самый первый удивительный раз, обхватила меня руками за шею и обняла. – О, я сейчас умру от возбуждения! Когда мы туда отправляемся?

Я не отвечал, едва мог дышать, стоял, затаив дыхание, и наслаждался прикосновением ее больших теплых грудей.

– Когда? – повторила она, откинувшись, чтобы взглянуть мне в лицо.

– Что? – спросил я. – Что ты сказала? – Я вспыхнул, начал заикаться, она рассмеялась.

– Когда мы отправляемся, Бен? Когда начнем отыскивать твой утраченный город?

– Ну, – я обдумывал, как бы поделикатнее выразиться, – вначале мы отправляемся с Лореном Стервесантом. Вылетим во вторник. Лорен не упоминал асситстента, я не думаю, что ты полетишь с нами на рекогносцировку.

Салли сделала шаг назад, прижала кулаки к бедрам, зло взглянула на меня и спросила с обманчивой мягкостью: "Хочешь биться об заклад?"

Я бьюсь об заклад, когда есть шанс выиграть, поэтому я просто приказал Салли паковаться. Недели для этого слишком много: Салли профессионал и путешествует налегке. Ее личные вещи вошли в небольшую сумочку и вещевой мешок на ремне. Самое громоздкое – альбом и краски. Книги мы отбирали вместе, чтобы избежать повторов. Другой большой груз – мое фотографическое оборудование; ящики и сумки для образцов вместе с моим брезентовым чемоданом громоздились в углу кабинета. Мы были готовы через двадцать четыре часа и следующие шесть дней спорили, убивали время, раздражались, вздорили из-за пустяков и все время разглядывали фотографию, которая уже начала утрачивать глянец. Когда напряжение становилось невыносимым, Салли запиралась в своем кабинете и пыталась переводить наскальные надписи из Драй Коппен или рисованные символы из Виттберга. Наскальные рисунки, надписи и перевод древних письменностей – ее специальность.

А я раздраженно бродил по выставочным залам, отыскивал пыль на образцах, думал о том, как лучше расставить сокровища, заполняющие подвальные и чердачные помещения, подсчитывал имена в книге посетителей, пытался играть роль экскурсовода для групп школьников – делал все, что угодно, только не работал. И в конце концов отправлялся наверх и стучал в дверь Салли. Иногда слышал в ответ: "Входи, Бен". Но могло быть и по-другому: "Я занята. Что тебе нужно?" Тогда я шел в секцию африканских языков и проводил час-другой с мрачным гигантом Тимоти Магебой.

Двенадцать лет назад Тимоти начал работу в Институте как уборщик. Мне потребовалось шесть месяцев, чтобы обнаружить, что помимо своего родного южного сото он говорит еще на шестнадцати диалектах. За восемнадцать месяцев я научил его бегло говорить по-английски, а писать – за два года. Спустя два года он поступил в университет, получил звание бакалавра искусств еще через три года, а ученая степень магистра пришла к нему еще два года спустя – теперь он работает над докторской диссертацией по африканским языкам.

Сейчас он владеет девятнадцатью языками, включая английский, и он единственный известный мне человек, который, помимо меня – а я ведь девять месяцев прожил в пустыне с маленькими желтыми людьми, – владеет одновременно диалектами северных бушменов и бушменов Калахари.

Для лингвиста он исключительно молчалив. А говорит глубоким басом, который соответствует его огромной фигуре. Его рост шесть футов пять дюймов, мышцы как у профессионального борца, но движется он с грацией танцовщика.

Он привлекает меня и немного пугает. Голова у него совершенно безволосая, а круглая лысина блестит, как черное пушечное ядро. Нос широкий и плоский с раздувающимися ноздрями, губы толстые, пурпурно-черные, а за ними сверкают большие сильные белые зубы. А за лишенной выражения маской сквозь глазные разрезы просвечивает сдерживаемая звериная ярость, иногда она вспыхивает, как отдаленная летняя молния. Есть в нем нечто сатанинское, вопреки белой рубашке и темному деловому костюму, которые он всегда носит, и хотя за двенадцать лет я много времени провел в его обществе, мне никогда не удавалось заглянуть в темные глубины за этими темными глазами и еще более темной кожей.

Под моим присмотром он руководит отделом африканских языков в нашем Институте. Под его началом пятеро более молодых африканцев – четверо юношей и одна девушка; они уже опубликовали словари семи важнейших языков Южной Африки. А рукописных материалов и звукозаписей у них столько, что есть чем заняться еще семь лет.

По своей собственной инициативе, лишь с небольшой моей помощью и поддержкой, Тимоти опубликовал два тома, посвященных истории Африки, и вызвал бурю истерических оскорблений со стороны белых историков, археологов и обозревателей. В детстве Тимоти был учеником своего деда, колдуна и хранителя легенд и обычаев своего племени. Как часть обряда посвящения дед ввел Тимоти в состояние гипноза и записал в его мозгу всю историю племени. Даже сейчас, тридцать лет спустя, Тимоти в состоянии погрузиться в транс и извлечь из своей памяти всю эту огромную массу произведений фольклора, легенд, неписаной истории и магических формул. Дед Тимоти был приговорен черствым белым судьей к смерти за участие в ритуальных убийствах и повешен за год до того, как Тимоти должен был окончить свое ученичество и вступить в орден колдунов. Наследство, полученное Тимоти от деда, – это огромный материал, во многом, очевидно, поддельный, по большей части не подлежащий опубликованию как чрезвычайно непристойный и взрывоопасный, но все это очень интересно и пугающе.

Многое из неопубликованных материалов Тимоти я использовал в своей книге "Офир", особенно в "ненаучных", популярных разделах, связанных с легендами о древней расе белокожих золотоволосых воинов, которые приплыли из-за моря, поработили местные племена, добывали золото в шахтах, строили окруженные стенами города и процветали сотни лет, а потом исчезли без следа.

Я знаю, что Тимоти редактирует информацию, которую сообщает мне, – часть ее по-прежнему хранится в тайне, она закрыта такими мощными табу, что он не может ее открыть никому, кроме посвященных. Я убежден, что большая часть этой информации как раз относится к легендам о древнем народе, и никогда не оставлял своих попыток выведать у него что-нибудь еще.

Утром в понедельник, в день возвращения Лорена из Швейцарии, Салли была настолько поглощена мыслями о том, что Лорен может запретить ее участие в предварительной экспедиции, что ее присутствие было невыносимо. Чтобы сбежать от нее и убить долгие часы ожидания, я спустился к Тимоти.

Он работает в крошечном кабинете – у нас в Институте не хватает помещений, – забитом брошюрами, книгами, папками и грудами бумаг, которые достигают почти до потолка, но место для моего стула есть. Это предмет мебели с длинными ножками, похожий на сидение у стойки бара. Хотя руки и ноги у меня нормального размера или даже чуть больше, торс мой сжат и сгорблен, так что, сидя на обычном стуле, я едва достигаю до крышки стола.

– Мачане! Благословенный! – Тимоти встал при моем появлении со своим обычным приветствием. Согласно преданиям банту, люди с сильными ногами, альбиносы, с раскосыми глазами и горбом благословлены духами и наделены особой психической мощью. Втайне мне нравится эта вера, и приветствие Тимоти всегда радует меня.

Я вспрыгнул на свой стул и начал несвязный разговор, перескакивая с предмета на предмет и меняя языки. Мы с Тимоти гордимся своим талантом – и, вероятно, при этом слегка позируем. Я убежден, что нет такого человека, который мог бы следить за нашим разговором с начала до конца.

– Странно, – сказал я наконец не помню уж на каком языке, – что тебя не будет со мной в этой экспедиции. Это впервые за десять лет, Тимоти.

Он немедленно замолчал и насторожился. Он знал, что я снова начну разговор об утраченном городе. Пять дней назад я показал ему фотографию и с тех пор добивался его комментариев. Я перешел на английский.

– Ну, наверно, ты ничего не потеряешь. Поиски теней. Их и так было уже множество. Если бы я знал, что искать.

Я замолчал и застыл в ожидании. Глаза Тимоти остекленели. Это физическое изменение, глаза затягиваются непрозрачной синеватой пленкой. Голова на толстой, перевитой жилами колонне шеи склонилась, губы задрожали – по коже у меня побежали мурашки, волосы встали дыбом.

Я ждал. Как часто мне ни приходилось быть свидетелем этого, я никогда не мог стряхнуть суеверную дрожь, когда Тимоти погружался в транс. Иногда это происходит невольно – какое-нибудь слово приводит в движение неизвестный механизм, и рефлекс почти мгновенный. Иногда это акт сознательного погружения в самогипноз, но для этого нужна подготовка и особый ритуал.

На этот раз все произошло неожиданно, и я ожидал, зная, что если материал табу, Тимоти сознательным усилием воли через несколько секунд прервет транс.

– Зло, – заговорил он дрожащим высоким голосом старика. Это голос его деда. На толстых пурпурных губах показалась слюна. – Зло должно быть уничтожено на земле и в умах людей навсегда.

Голова его дернулась, губы расслабились, началось вмешательство сознания. Короткая внутренняя борьба – и неожиданно взгляд его прояснился. Он увидел меня.

– Простите, – пробормотал он по-английски, отводя взгляд. Смущен невольным откровением и необходимостью исключить меня из него. – Хотите кофе, доктор? Я наконец-то починил кофеварку.

Я вздохнул. Тимоти отключился, сегодня больше разговоров не будет. Он теперь закрыт и настороже. Используя его собственное выражение, он "обратился ко мне ниггером".

– Нет, спасибо, Тимоти. – Я взглянул на часы и соскользнул со стула. – У меня еще есть дела.

– Идите в мире, мачане, и пусть духи хранят ваш путь. – Мы пожали руки.

– Оставайся в мире, Тимоти, и если духи будут добры, я пришлю за тобой.

* * *

Стоя у перил кофуйного бара в главном зале аэропорта Яна Сматса, я хорошо видел вход в помещение для международных рейсов.

– Черт возьми! – выругался я.

– Что? – с беспокойством спросила Сал.

– УМЛ – целый взвод.

– А что такое УМЛ?

– Умные молодые люди. Чиновники Стервесанта. Видишь, их четверо у банковской стойки.

– Откуда ты знаешь, что это люди Стервесанта?

– Прическа, короткая стрижка. Одинаковые костюмы, одноцветные галстуки. Выражение, напряженное, и как будто у них язва желудка, но готовы расцвести, когда появится великий человек. – И добавил с непривычной для меня честностью: – К тому же я узнал двоих из них. Бухгалтеры. Мои друзья, каждый раз, как нужно заказать для Института рулон туалетной бумаги, приходится обращаться к ним.

– А это он? – спросила Салли, указывая.

– Да, – ответил я, – это он.

Лорен Стервесант первым из пассажиров цюрихского рейса вышел из международного зала, за ним семенил чиновник из администрации аэропорта. Еще два УМЛ шли по обе стороны от него. Вероятно, третий занимался багажом. Четверо ожидавших заулыбались, их улыбки, казалось, осветили зал, в строгом порядке заторопились для короткого рукопожатия и окружили Лорена. Двое расчищали дорогу впереди, остальные закрывали подход с боков и сзади. Удивленный чиновник аэропорта оказался в хвосте, и Англо-Стервесант двинулась по заполненному залу, как наступающая танковая дивизия.

В середине виднелись золотые кудри Лорена и его улыбка, так отличающаяся от искусственных улыбок встречавших.

– Пошли! – Я схватил Салли за руку и нырнул в толпу. Я это умею делать. Двигаюсь на уровне ног, и давление на неожиданном уровне рассекает толпу, как воды Красного моря. Салли бежала за мной, как израильтяне.

Мы перехватили Англо-Стервесант у стеклянной выходной двери, и я отпустил руку Салли, чтобы прорваться внутрь. Прорвался с первой же попытки, и Лорен едва не споткнулся об меня.

– Бен. – Я сразу увидел, как он устал. Бледность под золотой кожей, темные пятна под глазами, но теплая улыбка на мгновение разогнала усталость. – Прости. Нужно было предупредить, чтобы ты не приходил. У меня срочное дело. Я направляюсь на встречу.

Он увидел мое выражение и быстро схватил меня за плечи.

– Нет. Не делай поспешных выводов. Все по-прежнему. Завтра в пять утра будь на аэрополе. Там встретимся. Я сейчас я должен идти. Прости.

Мы торопливо обменялись рукопожатиями.

– До конца, партнер? – спросил он.

– До конца, – согласился я, улыбаясь этой школьной глупости, и они исчезли за дверью.

Мы были на полпути к Йоханнесбургу, прежде чем Салли заговорила.

– Ты спросил его обо мне? Вопрос решен?

– Не было времени, Сал. Ты ведь видела. Он слишком торопился.

Мы молчали, пока я не свернул к Институту и не остановил свой мерседес рядом с маленькой красной альфой Салли на пустой стоянке.

– Хочешь чашку кофе? – спросил я.

– Уже поздно.

– Еще нет. Ты все равно не уснешь. Можем сыграть в шахматы.

– Ну, хорошо.

Я открыл центральный вход, и мы прошли через выставочные залы, заполненные стеклянными витринами и восковыми фигурами, к лестнице, которая вела в мой кабинет и квартиру.

Салли зажгла огонь и расставила фигуры, пока я варил кофе. Когда я вышел из кухни, она сидела скрестив ноги на тисненом кожаном пуфе, раздумывая над шахматной доской. У меня перехватило дыхание от ее прелести. На ней пестрое панчо, яркое, как восточные ковры, расстеленные на полу вокруг, и боковой свет блестел на гладкой загорелой коже. Я испугался, что у меня разорвется сердце.

Она посмотрела на меня большими мягкими глазами. "Поиграем", – сказала она.

Если я сумею выдержать первую бурную, непостоянную атаку, тогда смогу развить свою позицию и переиграю ее благодаря лучшему равзитию. Она называет это ползучей смертью.

Наконец она с несколько преувеличенным вздохом перевернула своего ферзя, встала и начала беспокойно расхаживать по комнате, сгорбив плечи под ярким пончо. Я прихлебывал кофе и следил за ней с тайным удовольствием. Неожиданно она повернулась и посмотрела на меня, расставив длинные ноги и прижав кулаки к бедрам, локти ее изнутри приподняли пончо.

– Ненавижу этого ублюдка, – сказала она высоким сдавленным голосом. – Высокомерный богочеловек. Я сразу узнала этот тип, как только его увидела. Почему, во имя всего святого, он должен отправляться с нами? Если мы сделаем крупное открытие, можешь угадать, кому достанется слава.

Я сразу понял, что она говорит о Лорене, и был ошеломлен кислотой и желчью ее тона. Позже я это вспомню и пойму причину. Но в тот момент я сначала изумился, потом рассердился.

– О чем это ты?

– Лицо, походка, толпа поклонников, снисходительный вид, с каким он раздает свим милости, огромное тщеславие…

– Салли!

– Привычная, незадумывающаяся грубость его самонадеянности…

– Прекрати, Салли! – я вскочил на ноги.

– Ты видел этих бедняг вокруг? Они тряслись от страха.

– Салли, не смей так говорить о нем, не при мне!

– А себя видел? Самый добрый, самый мягкий, самый приличный человек из всех моих знакомых. Самый могучий ум, с каким мне посчастливилось работать. Посмотрел бы ты, как подпрыгиваешь и машешь хвостом, Боже, ты перевернулся на спину у его ног, подставил брюхо, чтобы он его почесал… – она была почти в истерике, плакала, слезы струились по лицу, дрожала, побледнев. – Я ненавижу тебя – и его! Ненавижу вас обоих! Он унизил тебя, сделал мелким и дешевым и…

Я не мог ничего ответить. Стоял онемевший и пораженный, а ее настроение изменилось. Она подняла руки и прижала ко рту. Мы смотрели друг на друга.

– Я сошла с ума, – прошептала она. – Почему я все это говорю? Бен, о Бен! Прости. Прости, пожалуйста.

Она подошла, склонилась надо мной, обняла и крепко прижала к себе. Я стоял как статуя. Похолодел от страха, от ожидания того, что должно было последовать. И хоть это было то, о чем я так мечтал, но оно пришло так неожиданно, без всякого предупреждения, и я оказался в неизвестной области, откуда нет возврата. Салли подняла голову, по-прежнему обнимая меня, и посмотрела мне в лицо.

– Прости, пожалуйста.

Я поцеловал ее, и рот ее был теплым и соленым от слез. Губы ее открылись навстречу моим, и страх мой исчез.

– Люби меня, Бен, пожалуйста. – Она инстинктивно поняла, что меня нужно вести. Отвела меня к кровати.

– Свет, – прошептал я хрипло, – выключи свет.

– Если хочешь.

– Пожалуйста, Салли.

– Хорошо, – сказала она. – Я знаю, дорогой. – И она выключила свет.

Дважды во тьме она вскрикивала: "О, пожалуйста, Бен, ты так силен. Ты меня убиваешь. Твои руки… твои руки…"

Немного погодя она крикнула – нечленораздельный крик без всякого смысла, и мой собственный хриплый крик смешался с ее. Потом только звуки нашего неровного дыхания в темноте.

Мой мозг как будто освободился от тела и плыл в тепле и темноте. Впервые в жизни я чувствовал себя совершенно спокойным, удовлетворенным и в полной безопасности.

С этой женщиной многое будет впервые. Когда Салли наконец заговорила, голос ее был как легкий шок.

– Ты споешь для меня, Бен? – И она включила лампу на столике возле кровати. Мы замигали, как совы на свету. Лицо Салли раскраснелось, волосы спутались.

– Да, – сказал я, – я хочу петь. – Пройдя в другую комнату, я взял со шкафа гитару и, когда возвращался, взгляд мой упал на большое, в полный рост, зеркало.

Я смотрел на него внимательно, потому что передо мной стоял незнакомец. Жесткие черные волосы обрамляют прямоугольное лицо, с темными глазами и по-девичьи длинными ресницами; подбородок тяжелый, бледный низкий лоб. Незнакомец улыбнулся мне – полузастенчиво, полугордо.

Я смотрел на это сложившееся, сдвинувшееся тело, из-за которого так страдал в детстве. Ноги и руки развиты больше нормального, они толстые, перевитые узлами мышц, конечности гиганта. Инстинктивно я взглянул на тяжелоатлетические гири в углу комнаты, потом снова в зеркало. По краям я совершенство, но в центре – приземистый, горбатый, жабоподобный торс, поросший курчавыми черными волосами. Я смотрел на это необыкновенное тело и впервые в жизни не ненавидел его.

Я пошел назад, туда, где на мягкой мантии из обезьяньях шкур лежала Салли. Вскочил на кровать и сел рядом с ней, скрестив ноги, с гитарой в руках.

– Сыграй что-нибудь печальное, Бен, – прошептала она.

– Но я счастлив, Сал.

– Спой печальную песню, одну из твоих собственных, – настаивала она и при первых же звуках закрыла глаза. Я был ей благодарен, потому что у меня никогда не было возможности восхищаться женским телом. Наклонившись вперед, касаясь пальцами певучих струн, я ласкал глазами ее длинное стройное тело, его бледные закругления и тайные тени. Тело, успокоившее меня, как я его любил! Я запел:

В одинокой пустыне моей души

Ночи такие долгие

И нет других путников.

В одиноких океанах моего мозга

Дуют сильные ветры…

Меж ее сомкнутых век показалась слеза: в моем голосе есть волшебство, способное вызвать слезы и смех. Я пел, пока у меня не пересохло в горле и не заныл палец, которым я дергал струну. Потом отложил гитару в сторону, продолжая смотреть на Сал. Не открывая глаз, она слегка повернула ко мне голову,

– Расскажи мне о себе и о Лорене Стервесанта, – сказала она. – Я хотела бы понять ваши отношения.

Вопрос застал меня врасплох, и я какое-то время молчал. Она открыла глаза.

– Прости, Бен. Я не хотела…

– Ничего, – быстро ответил я. – Мне приятно поговорить об этом. Видишь ли, мне кажется, что ты ошибаешься. Не думаю, что к ним можно прилагать обычные стандарты – к Стервесантам. К Лорену и его отцу, когда он был жив. Мой отец работал на них. Он умер от разрыва сердца спустя год после смерти моей матери. Мистер Стервесант знал о моих академических успехах, и, разумеется, мой отец был хорошим служащим. Есть несколько таких, как я, сирот Стервесантов. Мы получали только самое лучшее. Я поступил в Майклхаус, ту же школу, в которой учился Лорен. Еврей в церковной школе, к тому же калека, – можешь себе представить, каково это было. Мальчишки – такие невероятно безжалостные маленькие чудовища. Лорен вытащил меня из писсуара, в котором четверо мальчишек пытались утопить меня. Он избил их до полусмерти, и с тех пор я стал его подопечным. И до сих пор им являюсь. Он финансирует наш Институт, каждый пенни, который мы тратим, приходит от него. Вначале это была просто справедливость по отношению ко мне, но постепенно он все больше и больше увлекался нашим делом. Теперь это его хобби. Ты бы удивилась тому, как много он знает. Он любит эту землю, так же как ты и я. И захвачен ее историей и будущим больше нас… – я замолчал, потому что она смотрела на меня взглядом, пронзавшим душу.

– Ты любишь его, Бен?

Я вспыхнул и опустил глаза. "Не хочешь ли ты сказать…"

– Ради Бога, Бен, – нетерпеливо прервала она, – я не имею в виду извращения. Ты только что доказал противоположное. Я имею в виду любовь в библейском смысле.

– Он для меня отец, защитник, благодетель и друг. Мой единственный друг. Да, можно сказать, что я его люблю.

Она протянула руку и коснулась моей щеки.

– Я постараюсь, чтобы он мне понравился. Ради тебя.

* * *

Было еще темно, когда мы въехали в ворота Центрального аэропорта. Сал куталась в плащ, была молчалива и отчуждена. Я испытывал легкое головокружение и какую-то хрупкость от бессонной ночи любви и разговоров. Прожектора освещали частный ангар Стервесантов в восточном конце взлетной полосы, я заметил феррари Лорена, припаркованный на запасной стоянке, а рядом еще с десяток машин новейших моделей.

– О Боже! – застонал я, – он прихватил с собой всю свою команду.

Я остановился возле феррари, и мы с Сал начали доставать багаж из заднего отделения. Она повесила через плечо свою сумку, потом с большой папкой в одной руке и ящиком красок в другой прошла через калитку в ангар. Конечно, мне следовало идти с ней, но я был так занят проверкой багажа, что прошло не менее трех-четырех минут, прежде чем я последовал за ней. Но к этому времени было уже поздно.

Пройдя в ярко освещенный ангар, я тут же почувствовал тревогу. Гладкие акулообразные очертания реактивного Лира образовывали превосходный задник для напряженной сцены. Семеро умных молодых людей Лорена в обычных нарядах – костюмы, шерстяные пальто – окружили противников.

Лорен Стервесант очень редко срывается, да и то после длительных и серьезных провокаций. Но Салли Бенейтор за две минуты добилась того, чего не удавалось добиться опытным специалистам за долгое время. Лорен сильно рассердился, он дрожал от гнева, сжимая губы, и его приближенные испытывали страх.

Салли бросила свое обрудование на бетонный пол, она стояла, прижав кулаки к бедрам, на щеках ее горел румянец, и она обменивалась с Лореном гневными взглядами.

– Мне велел прийти доктор Кейзин.

– Пусть даже английский король! Говорю вам: самолет переполнен, и я не собираюсь тащить с собой женщину на первый свой отдых за шесть месяцев.

– Я не знала, что это развлекательная поездка…

– Кто-нибудь выбросит эту ведьму отсюда? – закричал Лорен, и УМЛ собрались с духом и сделали робкую попытку приблизиться. Салли схватила тяжелый деревянный мольберт обеими руками. Наступление потерпело неудачу.

– Ло, пожалуйста! Можем мы поговорить? – Я почти утащил его в небольшой кабинет; впрочем, я почувствовал, что Лорен при этом испытал облегчение.

– Слушай, мне очень жаль, Ло. У меня не было времени объяснить…

Пять минут спустя Лорен вылетел из кабинета и, не глядя на Сал и застывших УМЛ, взобрался в самолет; спустя мгновение его голова появилась рядом с пилотом в окне кабины, Лорен надевал наушники.

Я подошел к младшему из УМЛ и передал ему слово закона.

– Мистер Стервесант передал вам, чтобы вы добрались до Габеронеса чартерным рейсом. – Потом повернулся к остальным. – Не поможете ли нам с багажом?

Пока группа самых высокооплачиваемых носильщиков в Африке таскала багаж Салли, сама Салли бесстыдно наслаждалась победой. Я умудрился шепотом предупредить ее:

– Садись на заднее сидение. И постарайся стать невидимой. Ты не знаешь, насколько мы были близки к концу. Ты могла не только не улететь, но и вообще потерять работу.

Мы уже десять минут находились в воздухе, когда пилот вышел из кабины и прошел по проходу. Он остановился и посмотрел на Салли с открытым восхищением.

– Боже, леди! – Он покачал головой. – Отдал бы месячное жалование, только бы не пропустить этого! Здорово!

Салли, которая после моего предупреждения была подавлена, немедленно воспрянула.

– От парней такого размера я даже косточки не выплевываю, – заявила она, и двое УМЛ, слышавшие это, съежились в своих сидениях.

Пилот рассмеялся и повернулся ко мне. "Босс хочет поговорить с вами, доктор. Давайте поменяемся местами".

Лорен разговаривал по радио с контрольной башней, но знаком велел мне садиться в кресло помощника, я протиснулся за рулем и ждал. Лорен кончил разговор и повернулся ко мне.

– Позавтракаем?

– Я уже поел.

Он не обратил на это внимания и протянул мне ножку индейки и большой кусок пирога с цыпленком и яйцом, достав все это из плетеной корзины.

– Кофе в термосе. Наливай сам.

– Ты получил взаймы 25 миллионов? – спросил я с набитым ртом.

– Да… хотя в последнюю минуту произошла небольшая паника.

– Я не думал, что тебе нужно занимать деньги? У тебя неприятности?

– Нефтеразведка. – Он рассмеялся моему предположению. – Рискованные траты. Я предпочитаю рисковать чужими деньгами, а своими играть наверняка. – Он гладко переменил тему разговора. – Извини за крюк. Я высажу весь этот десант в Габеронесе. У них там будет ряд встреч в членами правтельства Ботсваны. Обычная работа, определяем детали договора о концессиях. И это не очень далеко от нашего курса. А дальше полетим одни. – Набил рот индейкой и заговорил с полным ртом: – Метеопрогноз плохой, Бен. Густая облачность над всем северным районом. В пустыне раз в три года бывает низкая облачность, но сегодня именно такой день. Ну, если сразу не отыщем развалины, ничего плохого. С воздуха все равно много не узнаем. – Он был совершенно спокоен и расслаблен, ни следа недавнего гнева, он легко отключается, и мы разговаривали и смеялись. Я знаю это его настроение – настроение отдыха и отпуска. Он действительно дожидался таких моментов. Найдем ли мы утраченный город или нет, для него это предлог вырваться в дикую местность, которую он так любит.

– Как в прежние дни. Боже, Бен, как давно мы с тобой не путешествовали вместе! Не менее деяти лет. Помнишь путешествие на каноэ вниз по Оранжевой реке? Когда же это было? В 1956 или 7? А экспедиция в поисках диких бушменов?

– Надо выбираться почаще, Ло.

– Да, – согласился он, как будто у него был выбор. – Да, надо, но теперь у меня так мало времени. И время уходит, в следующем году мне уже сорок. – Голос его стал печален. – Боже, если бы только можно было покупать время!

– В нашем распоряжении пять дней, – сказал я, уводя разговор с зыбучих песков, и он с увлечением подхватил тему. Только спустя полчаса он упомянул Сал.

– Эта твоя помощница, как ее зовут?

Я сказал ему.

– У тебя с ней связь? – спросил он. Сказано было так естественно, так обычно, что на мгновение я даже не понял. Потом почувствовал, как взгляд у меня затягивает красной пеленой гнева, кровь забила в висках, горло перехватило. Я убил бы его, но вместо этого солгал хриплым дрожащим голосом:

– Нет.

– Это к лучшему, – ответил он. – Дикая женщина. Надеюсь, она не испортит поездку. – Если бы я только сказал ему тогда. Но ведь это такое интимное, такое хрупкое и драгоценное, неподвластное словам, особенно таким, какие подобрал он. Потом мгновение было упущено, я сидел, дрожа, а он оживленно рассуждал о предстоящих пяти днях.

Облака под нами все более сгущались, свертываясь в толстое сероватое одеяло, которое протянулось во всех направлениях до самого гороизонта. Мы пересекли границу между Южной Африкой и независимым африканским государством Ботсваной. Когда мы приземлились в Габеронесе, облачность была высотой в тысячу футов. Несмотря на уверения Лорена, что мы тут же улетим, нас ждала делегация высших чиновников Ботсваны и приглашение отдохнуть, выпить и перекусить в особом помещении аэропорта. Горячий, липкий воздух, внимательные белые лица людей, которые разговаривают с черными людьми с такими же внимательными лицами, все потеют от жары и виски, облака сигарного и сигаретного дыма.

Прошло не менее трех часов, прежде чем наш Лир с четырьмя людьми на борту разрезал облачное покрывало и вырвался в солнечную высь.

– Фью! – сказал Лорен. – Небольшой, но дорогостоящий прием. Этот черный ублюдок Нгелане за оказанную нам честь повысил цену на 20 000. Пришлось согласиться. Он мог бы сорвать все дело. Оно пойдет через его министерство.

Лорен летел на север, держа на коленях карту, а хронометр в руке. Глаза его перемещались с компаса на указатель скорости, оттуда на хронометр.

– Ну, ладно, Бен. Теперь лучше Роджеру сесть за руль. Спустимся в эту овсянку и попытаемся что-нибудь разглядеть. Пилот Роджер ван Девентер и Лорен сидели, мы с Сал стояли в дверях кабины за ними, а самолет наклонно спускался к грязной поверхности облаков. Несколько туманных клубов пролетело мимо, потом вдруг солнце исчезло, нас окутал густой серый туман.

Все внимание Роджера было приковано к приборам, по мере того как стрелка альтиметра приближалась к нулю, руки его, сжимавшие руль, все более напрягались. Мы опускались в серой полутьме. Роджер открыл закрылки, включил пневматический тормоз и дроссели. Мы трое напряженно всматривались, пытаясь разглядеть землю. Все ниже и ниже. Напряжение пилота перешло в страх. Я чувствовал его, этот острый запах страха. Если он, закаленный опытный летчик, испугался, мне полагается прийти в ужас. И я вдруг понял, что летчик, чтобы не навлечь на себя гнев Лорена, скорее врежется в землю. Я решил вмешаться и открыл рот, но уже не нужно было.

– Вылетели за пределы района, – заметил Лорен, глядя на часы. – Давай вверх, Роджер.

– Простите, мистер Стервесант, но у этого тумана нет дна, – со вздохом облегчения сказал Роджер и поднял нос Лира.

– Ничего не получилось! – пробормотал я. – Забудем об этом, Ло. Летим в Маун.

Лорен повернулся спиной ко мне и взглянул в лицо Салли. Она стояла у него за плечом. Я не видел ее лица, но мог догадаться о его выражении, когда она негромко спросила: "Струсили?"

Лорен еще какое-то время смотрел на нее, потом улыбнулся. Я почувствовл желание разложить Салли у себя на коленях и в кровь избить ее ароматный зад. Страх, который я испытывал за минуту до этого, превратился в настоящий ужас: я уже и раньше видел у Лорена такую улыбку.

– Ну, ладно, Роджер, – сказал он, сунув карту и хронометр в карман своего сидения, – беру управление на себя. – Лир встал на одно крыло и под максимальным углом начал попорот. Все было выполнено так превосходно, что мы с Салли лишь слегка присели от перегрузки.

Лорен выровнял машину и минуты три летел назад по прежнему нашему курсу. Я украдкой бросил взгляд на Салли. Глаза ее сверкали, она покраснела от возбуждения, смотрела вперед в непроницаемую тьму.

Лорен снова резко повернул и полетел прежним маршрутом, наклонив нос. Но на этот раз полет не был осторожным прощупыванием с включенными подкрылками и тормозами. Лорен вел машину быстро и смело. Салли схватила меня за руку и сжала. Я боялся и сердился на них обоих. Я слишком стар для таких игр, но ответил на ее пожатие. Не только для ее успокоения, но и для собственного.

– Боже, Ло! – выпалил я. – Полегче! – Никто не обратил на это внимания. Роджер застыл в своем кресле, сжав ручки, напряженно глядя вперед. Лорен спокойно сидел за приборами, бросая нас в смертельную опасность, а Салли – черт бы ее побрал! – широко улыбалась и держалась за мою ледяную руку, как ребенок на роликовых коньках.

Неожиданно на нас обрушился дождь, его жемчужные полосы зазмеились по круглому перплексовому ветровому стеклу. Я снова попытался запротестовать, но голос застрял у меня в горле. Снаружи ревел ветер. Он бросал стройное сверкающее тело Лира, крылья закачались. Я чуть не заплакал. Я не хочу умирать. Вчера было бы нормально, но после сегодняшней ночи!

Но тут Лорен увидел землю и прекратил спуск. Толчок, от которого нас с Салли бросило друг к другу, и самолет выровнялся.

Это еще более ужасное зрелище, чем слепое падение в пространстве. Темные туманные очертания деревьев под нами почти касались корпуса ветвями, раскачиваемыми ветром; впереди виднелся гигантский баобаб, и Лорен с трудом перемахнул через него. Секунды тянулись, как целая жизнь, и неожиданно грязные полосы дождя и тумана остались позади, мы попали в участок хорошей погоды.

Прямо перед нами, освещаемый водянистыми солнечными лучами, возвышался вал из красного камня. Мы едва успели его заметить, как Лорен поставил машину на хвост, скалы, казалось, царапнули брюхо самолета, мы перевалили через вершину и устремились в облака, а от ускорения меня прижало к полу.

Все молчали, пока мы снова не оказались высоко вверху в ярком солнечном свете. Салли мягко отняла руку, а Лорен повернулся и взглянул на нас. Я с мрачным удовлетворением заметил, что и он, и Салли слегка позеленели. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. Потом Лорен заржал.

– Смотрите на лицо Бена! – взревел он, и Салли тоже решила, что это очень забавно. Когда они кончили смеяться, Салли оживленно спросила:

– Кто-нибудь заметил руины? Я видела только холмы, но не руины.

– А я видел только свою могилу, – проворчал Роджер, и я знал, что он испытывает.

* * *

К тому времени как мы достигли Мауна, облака начали рассеиваться. Роджер ввел машину в просвет и спокойно посадил ее, и Питер Ларкин уже ждал нас.

Таких, как Питер, осталось очень немного. Настоящий анахронизм, вплоть до пояса с патронами на груди, куртки для продвижения в кустах и брюк, заправленных за голенища сапог. У него большое красное мясистое лицо и огромные руки, указательный палец на правой руке в шрамах от отдачи тяжелых ружей. Единственный уровень общения для него – это хриплый, пропитанный парами виски крик. У него никаких чувств и очень мало разума, поэтому он никогда не испытывает страха. Всю жизнь он прожил в Африке и даже не побеспокоился изучить хоть один из туземных языков. Он разговаривает на лингво франка Южной Африки и подкрепляет свои распоряжения кулаком или пинками. Его знания фауны ограничены сведениями о том, как выследить зверя и куда стрелять, чтобы его свалить. Но есть что-то привлекательное в этом слоновьем придурковатом облике.

Пока банда его охотников грузила наше оборудование в машины, он выкрикивал мне и Лорену свои бессодержательные, но дружелюбные глупости.

– Я бы хотел отправиться с вами. Но завтра прибывает толпа янки с толстой пачкой зелененьких. Вы меня слишком поздно предупредили, мистер Стервесант. Я вам даю лучших парней. На юге прошли хорошие дожди, там много добычи. В это время года можете встретить сернобыка. Ну, конечно, джамбо. И я не удивился, если бы вам попали один-два симбы…

Такое кокетливое использование ласкательных названий для дичи особенно отвратительно, когда вспомнишь, что единственное намерение при этом – угостить зверя пулей из мощного ружья. Я пошел туда, где Салли присматривала за погрузкой багажа.

– Уже больше часа дня, – заявила она. – Когда начнем поиски?

– Вероятно, к концу дня доберемся до котловины Макарикари. Туда около двухсот миль по хорошей дороге. А завтра погрузимся в местность, заросшую бушем.

– Эрнест Хемингуэй отправляется с нами? – спросила она, с отвращением глядя на Питера Ларкина.

– К несчастью, нет, – заверил я ее. Я пытался понять, кто же нас сопровождает. Два шофера, их высокий статус очевиден по белым рубашкам, длинным серым брюкам и обуви на ногах, с татуировкой вокруг шеи. По одному на каждый из трехтонных грузовиков. Затем повар, набравший приличный вес от постоянных проб пищи, кожа его лоснится от хорошего питания. Два согбенных седобородых носильщика ружей, которые ревниво отобрали спортивные ружья Лорена из всего багажа, извлекли их из чехлов и любовно разглядывали. Это элита, они не принимали участия в лихорадочной суете вокруг нашего багажа. Грузили в основном бамангвота, я прислушивался к их разговорам. А носильщики ружей матабеле, как и следовало ожидать, а шоферы шангааны. Я смогу понимать каждое слово, сказанное участниками экспедиции.

– Кстати, Сал, – негромко сказал я, – не рассказывай, что я знаю их языки.

– Почему? – Сал удивилась.

– Мне нравится слушать их разговоры, а если они знают, что их понимают, то замыкаются.

– Свенгали! – Она скорчила гримасу. Не думаю, чтобы я стал смеяться, если бы кто-нибудь назвал меня так. Слишком близко к истине. Мы отправились прощаться с пилотом Роджером.

– Не распугайте львов, – сказал Роджер Салли. Очевидно, у нее появился еще один поклонник. Он забрался в самолет, и мы смотрели, как он выруливает на конец взлетной полосы, взлетает и направляется на юг.

– Чего мы ждем? – спросил Лорен.

– Действительно, чего? – согласился я.

Лорен сел за руль лендровера, я рядом с ним. Салли – на заднем сидении вместе с переносчиками ружей.

– С вами двумя на земле гораздо безопасней, – сказал я.

* * *

Дорога шла по открытой, поросшей кустарниками и баобабами местности. Сухой, сожженной солнцем. Лендровер поднимал облако пыли, и грузовики шли за нами на расстоянии, чтобы пыль осела. Изредка приходилось пересекать крутые каменистые сухие русла рек, время от времени попадались деревни с глинобитными хижинами с крытой тростником крышей, где по обе стороны дороги выстраивались цепочки обнаженных пузатых негритят, они махали нам руками и пели, будто мы королевский поезд. Салли истратила все пенни, бросая им и с восторгом следя за начинавшейся свалкой. Когда она начала выбрасывать в окно наш ланч, я взял гитару, чтобы отвлечь ее.

– Пой что-нибудь веселое, Бен, – приказала Салли.

– И непристойное, – добавил Лорен, думаю, чтобы поддразнить, а может, и испытать ее.

– Да, – с готовностью согласилась Салли. – Пусть будет весело и сочно.

И я начал с саги о диких, диких утках, а Салли и Лорен подпевали в конце каждого куплета.

Мы были детьми в первый день каникул и хорошо провели время до самой котловины. Солнце превратилось в большой огненный шар среди клочьев облаков на горизонте, когда мы добрались до края котловины. Лорен остановил лендровер, мы вышли, чтобы дождаться грузовиков, и в молчаливом благоговении смотрели на хмурую блестящую соленую равнину, простиравшуюся перед нами до горизонта.

Когда прибыли грузовики, толпа черных слуг высыпала из них, прежде чем они полностью остановились. Я засек время: через семнадцать с половиной минут палатки были поставлены, постели готовы, а мы втроем сидели у костра и пили солодовый Глен Грант со льдом из запотевших стаканов. От кухонyого костра доносился аппетитный запах охотничьего жаркого, повар разогревал его, бросая в котел чеснок и душицу. Ларкин приготовил нам хорошую команду, после еды все они собрались у своего костра в пятидесяти ярдах от нашего и распевали старые охотничьи песни.

Я сидел и прислушивался отчасти к ним, отчасти к горячему спору Сал и Лорена. Я мог бы предупредить ее, что он играет роль адвоката дьявола, все время подкалывая ее, но мне нравилось присутствовать при споре двух хороших умов. Когда спор грозил перйти в личные оскорбления и физическое насилие, я неохотно вмешивался и возращал их к безопасному состоянию.

Салли твердо и решительно защищала основную идею моей книги "Офир", в которой доказывалось, что около 200 г. до Р.Х. произошло вторжение в южную часть Центральной Африки финикийцев или карфагенян, которые процветали до 450 г. н.э., после чего внезапно исчезли.

– У них не было достаточного снаряжения для длительных плаваний, – возражал Лорен. – Тем более для колонизации…

– Вы можете прочесть у Геродота, мистер Стервесант, о плавании вокруг Африки в правление фараона Нехо. Его возглавили шестеро финикийских навигаторов примерно в 600 году до н.э. Выплыли они из Красного моря на юг и через три года вернулись через Столпы Геркулеса.

– Одно-единственное путешествие, – заметил Лорен.

– Вовсе не единственное, мистер Стервесант. Ганнон в 460 г. до н.э. отправился в плавание на юг с западного берега Африки и вернулся с грузом слоновой кости и золота, достаточным, чтобы возбудить аппетиты всех торговцев и авантюристов.

Лорен по-прежнему возражал против датировки. "Откуда вы взяли двухсотый год до нашей эры, когда самая ранняя дата, полученная в Зимбабве радиоуглеродным методом, всего лишь середина пятого столетия нашей эры, а большинство датировок еще позже?"

– Нас интересует не Зимбабве, а предшествующая культура, – возражала Салли. – Зимбабве могло быть построено к концу правления древних и было заселено, вероятно, всего короткий период после исчезновения древней цивилизации. Это довольно точно соответствует вашей радиоуглеродной датировке – 450 год нашей эры. К тому же радиоуглеродные данные по древним шахтам в Шале и Инсвезве дают результаты от 250 до 300 лет до нашей эры. – А кончила она с неопровержимой женской логикой: – И во всяком случае радиоуглеродный метод неточен. Ошибка может достигать сотен лет.

– Шахты эксплуатировались банту, – заявил Лорен. – А Кейтон-Томпсон и, конечно, совсем недавно Саммерс утверждают…

Она яростно набросилась на Лорена. "Неужели банту, которые появились только около 300 года до н.э., вдруг обнаружили гениальные способности геологоразведчиков, которые помогали им открывать руды там, где на поверхности да и в самой руде не было ни следа видимого золота или меди? Неужели они сразу развили инженерные знания, позволившие извлечь из глубины 250 000 000 тонн руды – вспомните, они никогда раньше не демонстрировали таких талантов, – а потом вдруг забыли о своих талантах на последующие тысячелетия?"

– Ну, арабские торговцы, они могли… – начал Лорен, но Салли пренебрежительно отмахнулась.

– И зачем им было строить шахты с таким риском и такими затратами энергии? Золото для банту не имело цены, основа их богатства скот. Где они научились обтесывать камни и использовать их при строительстве? Банту никогда раньше этого не делали. И вдруг, в один момент, это искусство расцвело у них, достигло зрелости, а потом, вместо того чтобы стать более утонченным, быстро ухудшилось и совсем исчезло.

С видимой неохотой Лорен отступал под ее натиском, но последний отпор он попытался дать, когда началось обсуждение моей теории о вторжении с запада, а не с востока. Лорен прочел все работы моих клеветников и критиков и теперь повторял их доводы.

Общепризнанная теория заключалась в том, что колонизация происходила с берега Софала (в районе Мозамбика) или от устья Замбези. Я же, основываясь на ранних текстах и собственных интенсивных изысканиях, выдвинул теорию о том, что средиземноморские народы прошли через Геркулесовы Столпы и спускались на юг по западному берегу Африки, вероятно, основывая торговые фактории на Золотом береге, Береге Слоновой Кости и нигерийском побережье, пока экспедиции на юг не привели их в незаселенные местности. Я думал о речном устье, которое с тех пор пересохло, заилилось или ушло в сторону, изменив свое направление и глубину. Река эта должна была вытекать из большого озера типа Макарикари, Нгами, давно исчезнувшего из-за прогрессирующего обезвоживания Южной Африки. Колонизаторы вошли в эту реку, возможно, Гунене или Оранжевую, проплыли по ней до истоков и оттуда разослали своих металлургов на поиски древних шахт Маники. Кто знает, может, они нашли в гравии озер и рек алмазы; несомненно, они охотились на огромные стада слонов, населявших эту местность. Достаточное богатство, чтобы оправдать постройку целого города, большой, окруженной стенами крепости и торгового пункта. Где они могли разместить этот город? Разумеется, там, где кончался водный путь. На берегу самого дальнего озера. Может быть, Макарикари? Или озера, которое заполняло некогда нынешнюю большую соленую котловину.

Салли и Лорен спорили с все большей желчностью и резкостью. Салли назвала его "невозможным человеком", а он ее в ответ "мадам-всезнайкой". Потом Лорен неожиданно капитулировал, и через минуту мы втроем радостно обсуждали предстоящее открытие утерянного города на Макарикари.

– Озеро расстилалось не менее чем на пятьдесят миль за пределами нынешней котловины, – указывал Лорен. – Всего лишь сто лет назад Берчелл описывал озеро Нгами как внутреннее море, а сегодня это лужа, которую можно перепрыгнуть без напряжения. Возможно, древнее озеро простиралось до оснований тех холмов, где находятся руины нашего города. У нас множество доказательств того, что климат Южной Африки становится все суше; прочтите у Корнуоллиса Харриса описание больше не существующих лесов и рек.

– Бен, – Салли возбужденно схватила меня за руку. – Ты помнишь, мы гадали, почему у города очертания полумесяца? Вероятно, это береговая линия, на которой располагалась гавань!

– Боже! – прошептал Лорен. – Я не могу дождаться завтрашнего дня.

Уже было заполночь и бутылки с виски опустели, когда Лорен и Салли отправились в свои палатки. Я знал, что не смогу уснуть, поэтому вышел из лагеря, миновал костер, у которого лежали закутанные в одеяла слуги, и пошел по поверхности котловины. Звезды освещали ее призрачным светом, почва под ногами скрипела при каждом шаге. Я долго ходил, время от времени останавливаясь и прислушиваясь к далекому реву льва на краю буша. Когда я вернулся в лагерь, в палатке Салли все еще горела лампа и ее силуэт виднелся на стене – увеличенный портрет моей любви. Она читала, сидя скрестив ноги на походной кровати; потом протянула руку и погасила лампу.

Я немного подождал, набираясь храбрости, потом подошел к ее палатке, сердце мое колотилось, как молот, об искаженные ребра.

– Сал?

– Бен? – негромко ответила она.

– Можно мне войти? – Она помолчала, прежде чем ответить.

– Хорошо, на минутку.

Я вошел в палатку, у нее голубая ночная рубашка. Я ощупью нашел ее лицо, коснулся рукой щеки.

– Я пришел, чтобы сказать, что я тебя люблю, – негромко сказал я и услышал, как у нее перехватило дыхание. Она ответила мягко:

– Бен. Дорогой, милый Бен.

– Я хотел бы остаться у тебя на ночь.

Мне показалось, что ответила она с сожалением: "Нет, Бен. Все сразу узнают об этом. А я не хочу".

* * *

Утро началось так же, как кончился предыдущий день. У всех было отличное настроение, за завтраком слышался смех. Слуги бегом свернули лагерь и все уложили в грузовики, и в семь утра мы съехали с дороги и двинулись по краю котловины. Лендровер впереди, грузовики по нашему следу через кусты и буйную траву, через сухие русла, извиваясь, спускавшиеся в котловину.

Мы двигались уже около часа, когда я увидел впереди среди деревьев какое-то движение и три великолепных капских сернобыка выбежали на открытую котловину и цепочкой побежали от нас. Двигались они тяжело, как толстые пони, их бледно-багровая шкура и сложный черно-белый узор на мордах отлично виднелись на сером фоне почвы.

Лорен нажал на тормоза лендровера, и с точным расчетом профессионала старый матабеле сунул ему в руки большой Магнум Холланд и Холланд .375. Лорен выпрыгнул и побежал согнувшись, прячась за жесткой травой, которая росла по краю котловины.

– Он собирается их убить? – тихо спросила Салли. Я кивнул, и она продолжала: – Но зачем?

– Это одно из его любимых занятий.

– Но они так прекрасны, – возразила она.

– Да, – согласился я. В котловине, примерно в шестиста ярдах от лендровера, сернобыки остановились. Теперь они стояли к нам боком. Внимательно смотрели, высоко подняв головы с прямыми стройными рогами.

– Что он делает? – Салли указала на Лорена, который по-прежнему бежал по краю котловины.

– Он играет по правилам, – объяснил я. – Неприлично стрелять ближе чем на пятьсот ярдов от машины.

– Веселый спорт, – пробормотала она прикусив губу и переводя взгляд с Лорена на сернобыков. Неожиданно она выпрыгнула из лендровера и взобралась на капот машины. Сложила руки у рта и крикнула.

– Бегите, глупцы! Бегите, черт вас возьми!

Она сорвала шляпу и стала махать ею над головой, подпрыгивая на капоте и завывая, как привидение. В котловине сернобыки бросились бежать галопом по диагонали от нас в кусты. Я взглянул на маленькую фигурку Лорена, увидел, как он сел, упершись локтями в колени, наклонив голову к телескопическому прицелу. Ружье рявкнуло, из ствола вырвался дым, но прошло не менее двух секунд, прежде чем мы услышали звук выстрела. В котловине первый сернобык упал на нос и перевернулся в белой пыли. Лорен выстрелил снова, и второе животное перевернулось, дергаясь ногами в воздухе. Последний сернобык бежал в одиночестве.

За мной старый подносчик ружей сказал другому на синдебеле: "Да. Это человек!"

Салли слезла с кузова и молча села, а я повел лендровер туда, где ждал Лорен. Он протянул ружье подносчику, и когда я передавал ему руль, кабину лендровера заполнил едкий запах сгоревшего кордита. Лорен взглянул на Салли. "Спасибо, – сказал он, – я препочитаю стрелять по бегущему зверю".

– Почему вы не убили всех трех? – Голос ее звучал нейтрально, без злобы.

– Лицензия у меня только на двух.

– Боже, – сказала Салли голосом, в котором теперь звучали гнев и возмущение, – как чертовски трогательно. Не часто встретишь истинного джентльмена.

Лорен привел машину туда, где лежали мертвые животные. Пока слуги свежевали и разделывали добычу, Салли сидела молча, отвернувшись, низко надвинув шляпу на лоб, не отрываясь от книги.

Я стоял рядом с Лореном в ярком солнечном свете, который еще усиливался от блеска соленой поверхности, и смотрел, как подносчики оружия делают надрезы в шкурах и разделывают тела с уверенностью и точностью хирургов с Харли Стрит.

– Мог бы меня предупредить, что она одна из тех, – горько сказал мне Лорен. – Не раз еще пожалеем, что я послушался тебя и разрешил ей поехать с нами.

Я не ответил, и он продолжал: "Я готов отправить ее назад в Маун на одном из грузовиков. – Предложение было настолько неисполнимо, что я даже не вздрогнул, а Лорен тут же продолжил: – Она твой ассистент, постарайся держать ее под контролем!"

Я отошел, давая ему время успокоиться, и взял папку с картами с сидения рядом с Салли. Она не отрывалась от книги. Я обошел машину и расстелил крупномасштабную космическую карту на капоте лендровера, и спустя две минуты подошел Лорен. Навигация – одно из его увлечений, и он в ней хорошо разбирается.

– Мы выедем из котловины здесь, – он указал на сухое русло, проходившее по восточному краю котловины, – и двинемся по компасу.

– Интерсно, какова там местность.

– Песчаный вельд, самое вероятное. Я там никогда не был.

– Спросим шоферов, – предложил я.

– Хорошая мысль. – Лорен подозвал двух шоферов и подносчиков оружия, которые кончили разделывать добычу, предоставив остальное, что и было их правом, слугам.

– Мы хотим идти туда, – Лорен показал на карте. – Вон к тем холмам. У них нет названия, но они отходят от противоположного края котловины вот тут.

Шоферам понадобилось несколько минут, чтобы разобраться в показаниях карты, и тут с ними произошло замечательное изменение. Лица у них превратились в тупые непонимающие маски.

– Что за местность между котловиной и холмами? – спросил Лорен. Он не заметил перемены в них. Шоферы украдкой переглянулись.

– Ну? – спросил Лорен.

– Я не знаю эту землю. Никогда не слышал о холмах, – сказал старший, Джозеф, и потом продолжил лгать: – Там много песка и речные русла, которые невозможно пересечь.

– Там нет воды, – подхватил второй шофер, Дэвид. – Я там никогда не был. И никогда не слышал об этих холмах.

– Что ищут белые люди? – спросил старик-подносчик на синдабеле. Очевидно, карта ничего ему не говорила.

– Они хотят отправиться к Катуба Нгази, – быстро ответил ему шофер. Они были убеждены, что ни Лорен, ни я не понимаем их языка и они могут свободно разговапривать в нашем присутствии. Так я впервые услышал это название. Катуба Нгази – Кровавые холмы.

– Что ты им сказал? – спросил старик.

– Что мы ничего не знаем об этом месте.

– Хорошо, – согласился старик. – Скажи им, что тут много слонов, что дикие животные по эту сторону котловины. – Шофер послушно доложил нам эти сведения и страшно расстроился, когда на нас это не подействовало.

– Ну, – радушно сказал им Лорен, – значит сегодня вы кое-что узнаете. Впеорвые в жизни вы увидите эти холмы. – Он скатал карту. – Погрузите мясо и двинемся.

Через пять минут все настроение экспедиции переменилось. Салли и весь остальной штат находились в состоянии глубокой депрессии. Смех и шутки исчезли, всюду виднелись хмурые лица, слуги перешептывались. Темп работы снизился почти до нуля, и потребовалось почти полчаса, чтобы погрузить разделанных сернобыков. Пока все это происходило, я отвел Лорена в сторону от машин и быстро пересказал ему разговор африканцев.

– Кровавые холмы! Великолепно! – Лорен был охвачен энтузиазмом. – Они почти несомненно знают о руинах. Там, вероятно, табу.

– Да, – согласился я. – Но теперь нужно ждать попыток саботажа. Посмотри на них. – Мы повернулись и стали следить за медленными, почти сомнамбулическими движениями нашего штата. – Я думаю, что нам придется долго добираться до Кровавых холмов, дольше, чем нам позволяет время.

Мы снова свернули с котловины – там двигаться опасно, в мягких местах может засосать целый грузовик – и продолжали движение по сравнительно надежному краю. Пересекли еще одно крутое русло, предварительно отыскав место, где берега не так круты. Мы ехали уже около двадцати минут, прежде чем заметли, что грузовики не следуют за нами. Подождав десять минут, причем и Лорен и я сгорали от нетерпения, мы повернули назад и двинулись по своему следу.

Один из грузовиков повис с крутого берега, одно его переднее и одно заднее колесо не касались земли, но середина прочно застряла. Второй грузовик стоял поблизости, и четырнадцать взрослых мужчин сидели или стояли рядом в полном покое и не думали пытаться вытащить застрявший грузовик.

– Джозеф! – окликнул Лорен шофера. – Как это случилось?

Джозеф равнодушно пожал плечами, но ему трудно было скрыть свое удовлетворение.

– Ну ладно, джентльмены, попробуем выбраться, – с иронией сказал Лорен. Полчаса спустя, вопреки женственным усилиям всех четырнадцати, вопреки многочисленным включениям и выключениям двигателя и переключению скоростей – этим от всего сердца занимался Джозеф, грузовик по-прежнему висел на краю русла. Наконец все выбрались из углубления и с интересом посмотрели на Лорена и меня.

– Ну как, Бен? – Лорен повернулся ко мне и начал расстегивать куртку.

– Конечно, Ло, – согласился я. Я был довлен тем, как хорошо владеет собой Лорен. Тело его выглядело твердым, как скала, без единой клеточки жира. При росте в шесть футов два дюйма у Лорена безупречная мускулистая фигура.

Я не стал снимать рубашку. На мое тело, хотя оно не менее сильно, чем у Лорена, смотреть не так приятно.

– Сначала передний конец, – предложил Лорен.

Грузовик разгрузили, горючее наполовину слили в канистры. Я предположил, что передняя часть грузовика весит чуть больше двухсот фунтов. Покрутил руками, чтобы размять мышцы. Слуги смотрели удивленно, один из них засмеялся. Даже Салли отложила книгу и выбралась из лендровера, чтобы лучше видеть.

Мы с Лореном подошли к передку машины, наклонились, плотно взялись руками, чуть расставили ноги для упора.

– До конца, партнер?

– До конца, Ло. – Я улыбнулся ему в ответ, и мы начали поднимать. Я начал медленно, по очереди включая мускулы, распределяя напряжение равномерно, подключая плечи, бедра, живот. Мертвая масса сопротивлялась, и я начал включать резервы, чувствуя, как растет напряжение и дыхание обжигает горло.

– Давай! – выдохнул рядом Лорен, и я рванул изо всех сил, чувствуя, как перед глазами завертелись алые круги. Передок ровно поднялся, и я услышал изумленные восклицания зрителей.

Мы поставили колеса на землю в стороне от края, потом подошли к задней части и проделали то же самое. Потом начали смеяться, вначале негромко, потом все громче и громче. Лорен обнял меня за плечи и подвел к зрителям, которые теперь выглядели неуверенно и беспокойно переминались.

– Вы, – сказал, обращаясь к ним, Лорен, – вы толпа старых дев и хихикающих дественниц. Переведи им, Джозеф.

Я отметил, что Джезеф очень точно выполнил приказание.

– А что касается тебя, Джозеф, то ты дурак. – Лорен сделал короткий танцующий шаг к нему и ударил открытой рукой по лицу. Звук получился оглушительно громкий, и от сильного удара Джозеф повернулся вокруг себя, прежде чем упасть. Он сел ошеломленно, из угла его рта показалась струйка крови, там, где он прикусил зубами верхнюю губу.

– Вы видите, я по-прежнему смеюсь, – обратился Лорен к испуганной аудитории. – Я даже еще не рассердился. Подумайте, что будет, если вы меня по-настоящему рассердите.

Грузовик с живостью нагрузили заново, и мы двинулись в путь.

– Ну, – сказала Салли, – теперь мы можем рассчитывать на полное взаимопонимание до конца пути. Почему большой белый бвана не воспользовался хлыстом, зачем стал пачкать руки?

– Объясни ей, Бен. – Лорен не смотрел на нас. Я торопливо рассказал Салли о том сознательном саботаже, с которым мы столкнулись.

– Я уверен, Лорену тоже не хотелось бить этого человека, Сал. Но он сознательно засадил грузовик. У нас всего три с половиной дня, чтобы добраться до Кровавых холмов, и мы не можем позволить себе никаких отсрочек.

Салли немедленно забыла о злосчастном Джозефе.

– Кровавые холмы! – восхитилась она. – Боже, я представляю себе человеческие жертвоприношения и…

– Более вероятно, просто холмы красного цвета, – заметил я.

– И вся эта история с табу. – Салли не обратила внимания на мои слова. – Должно быть, из-за руин. О Боже, я чувствую это в крови – храмы, полные драгоценностей, реликты и письменные документы целой цивилизации, могилы, оружие…

– Отметь абсолютно беспристрастный, лишенный романтики и исключительно научный подход моего ассистента, – сказал я Лорену, и он улыбнулся.

– Хоть меня это чертовски расстраивает, но на этот раз я чувствую точно то же, – признал он.

– На этот раз вы поумнели, дорогой, – ядовито сказала ему Салли.

* * *

Было уже два часа дня, когда мы добрались до восточного края котловины, откуда надо было начинать движение к холмам по компасу, и почти тут же стало ясно, что сегодня нам туда не добраться. Путь оказался трудным, песчаный вельд цеплялся за колеса машин и превратил нашу поездку в движение чуть не ползком. Много раз грузовики застревали в песке, и их приходилось вытягивать с помощью четырехколесной трансмиссии лендровера. Каждый такой случай вызывал продолжительные извинения со стороны шофера и остальных связанных с этим грузовиком работников.

Песок поглотил все следы недавних дождей, но они видны были в свежей зелени, окутавшей колючие кусты и акации, и еще более драматично в буйстве диких цветов, которые толстым ковром покрыли все поверхности.

Их семена и луковицы спали три долгих года засухи, ожидая этого времени изобилия, и теперь алые огоньки короля чаки сверкали среди полей незабудок наманква. Звездные лилии, эрики, золотые газании и десятки других разновидностей создавали королевское зрелище и смягчали утомительность нашего черепашьего продвижения.

На каждой вынужденной остановке я оставлял ругающегося и подгоняющего штат Лорена и уходил с фотоаппаратом прочь от машин.

Заход солнца застал нас еще в пятнадцати милях от холмов, и когда я взобрался на верхние ветви акации с плоской кровлей, под которой мы разбили лагерь, я видел холмы в восточной части горизонта. На них падали последние лучи солнца, и они казались оранжево-красными. Я сидел на развилке и смотрел на них, пока не зашло солнце и они не слились с темным небом.

Странное чувство охватило меня, когда я смотрел на далекие холмы, загадочное ожидание судьбы заполнило вялой томностью и меланхолией, я испытывал беспокойство и неуверенность.

Когда я спустился, Лорен один сидел у костра, глядя на пламя. Он пил виски.

– Где Салли? – спросил я.

– Пошла спать. В дурном настроении. Мы спорили о кровавом спорте и избиении черных. – Лорен взглянул на палатку, которая светилась изнутри. Мы с Лореном ели жареную печень сернобыка, запивая теплым красным капским вином, а от костра слуг доносилось пение. Поев, мы какое-то время сидели молча, потом прикончили вино.

– Устал, – сказал наконец Лорен и встал. – Пойду позвоню Ларкину. Обещал связываться с ним каждый второй вечер. До утра, Бен.

Я смотрел, как он идет к лендроверу и включает радио. Слышал пьяный голос Ларкина сквозь шорохи и треск атмосферного электричества. Несколько минут прислушивался, пока Лорен разговаривал. Потом тоже встал и пошел в сторону от лагерного костра.

В темноте беспокойство и неуверенность вернулись. Туши сернобыков привлекли стаю гиен к лагерю, и они хихикали и визжали среди колючих деревьев. Поэтому я не отходил далеко от лагеря, подошел к палатке Салли, испытывая удовольствие от ее близости, потом пошел к костру слуг. Шел я по мягкому песку беззвучно. Когда я подошел, говорил старик-подносчик. Все остальные, сидя на корточках у низко горящего костра, внимательно слушали. Я ясно слышал его слова, и они пробудили мою память. Холодок пробежал по спине, призрачные пальцы коснулись рук и шеи, волосы встали дыбом.

– Зло должно быть уничтожено на земле и в умах людей навсегда.

Точно такие слова говорил Тимоти Магеба, слова те же, но язык другой. Я зачарованно смотрел на источенные временем черты лица старого матабеле. Он как будто почувствовал мой взгляд, повернул голову и увидел меня.

Он снова заговорил, предупреждая остальных: "Осторожнее, тут Паук". Они называют меня Пауком из-за маленького тела и длинных конечностей. Его слова как будто освободили их от заклятия, они зашевелились, закашляли, поглядывая на меня. Я повернулся и отошел, но слова старика матабеле продолжали звучать в памяти. Они еще больше усилили мое беспокойство.

Палатка Салли была темна, Лорена тоже. Я пошел к себе и долго лежал без сна, слушая крики гиен и гадая, что принесет завтра. Одно несомненно: к полудню мы будем знать, природное или искусственное происхождение у линий на фотографии, и с этой мыслью я наконец заснул.

* * *

В десять часов на следующее утро с переднего сидения лендровера можно было видеть холмы. Оранжево-красные вершины показались над самыми высокими акациями, занимая весь горизонт, высокие прямо перед нами и уменьшающиеся в размере по сторонам.

Я вел машину, а Лорен рассматривал карту и фотографию, направляя меня к самому высокому месту в холмах. Мы увидели группу гигантских канделябров – деревья эуфорбия – на фоне неба; эта группа хорошо просматривалась на фотографии.

Холмы достигали двухсот – двухсот пятидесяти футов в высоту, их обращенные к нам склоны были изборождены морщинами, разрушены ветром и дождями и поднимались к вершинам почти вертикально. Позже я установил, что они сложены из разновидности затвердевшего песчаника, пропитанного минеральными окислами. Под крутыми откосами росла небольшая роща высоких деревьев, и было ясно, что эти гиганты питаются из какого-то подземного источника. Их обнаженные корни изгибались и ползли по склонам как разъяренные питоны, а густая темно-зеленая листва представляла приятное разнообразие после тусклой зелени колючих кустарников и акаций. Полоска непосредственно перед холмами примерно в полмили шириной была относительно ровной и заросла редкими кустарниками и бледной травой.

Я вел лендровер через кусты к холмам в тишине, которая становилась все напряженной. Мы все ближе подходили к высоким красным утесам, пока нам не пришлось закидывать головы, чтобы увидеть их верх.

Наконец Салли нарушила молчание, выразив наше разочарование и огорчение. "Мы должны были бы уже находиться внутри большой главной стены, если она вообще существует".

Мы остановились у основания утесов и выбрались из машины, подавленные, не глядя в глаза друг другу. Ни следа города, ни единого обтесанного камня, ни одного холмика, который можно было бы принять за след стены или здания. Девственный африканский буш, не тронутый человеком.

– Вы уверены, что это то самое место? – спросила Салли, но мы ей не ответили. Подошли и остановились грузовики. Слуги выбирались небольшими группами, поглядывая на холмы и разговаривая приглушенными голосами.

– Ну, ладно, – сказал Лорен – пока они разбивают лагерь, мы осмотрим местность. Я пойду вдоль холмов сюда, а вы вдвоем – в другую сторону. И, Бен, возьми с собой мой дробовик.

Мы пробирались вдоль основания холмов, среди молчаливых деревьев. Однажды вспугнули небольшую группу зеленых мартышек на высоких ветвях, и они с негодующими криками убежали по вершинам. Их ужимки не вызвали улыбки ни у меня, ни у Салли. Временами мы останавливались и осматривались, но в наших усилиях было мало энтузиазма и надежды. В трех-четырех милях от лагеря мы остановились отдохнуть и сели на большой камень, упавший со склона.

– Мне хочется плакать, – сказала Салли.

– Я понимаю. Чувствую то же самое.

– Но фотография! Черт возьми, на ней ведь явно что-то видно. Как ты думаешь, это не розыгрыш?

– Нет, – я покачал головой. – Ло бы так не поступил. Он так же хочет отыскать, как и мы.

– Тогда откуда фотография?

– Не знаю. Очевидно, какая-то оптическая иллюзия, может, тень от утесов или облаков.

– Но ведь там рисунок, – возразила Салли. – Он геометрический и симметричный.

– Свет может сыграть любую шутку, Сал, – сказал я. – Вспомни, фотография сделана в шесть вечера, почти на закате. Низкое солнце против облаков – можно получить почти любой эффект.

– Это самое большое разочарование в моей жизни. – Похоже, Салли действительно готова расплакаться. Я смущенно подошел к ней и обнял за плечи.

– Прости, – сказал я. Она подняла лицо и подставила его для поцелуя.

– Уф, – сказала она наконец, – доктор Кейзин, вы несдержаны!

– Ты пока еще ничего не видела.

– Я видела достаточно. – Она мягко оторвалась от меня. – Пойдем, Бен. Вернемся в лагерь подальше от холмов. Может, там есть что-нибудь.

Мы медленно брели по жаре. И тут было множество цветов, и я заметил пчел, которые торопливо заползали в цветки, их задние лапки пожелтели от пыльцы. Недавние дожди вырыли целую рытвину, хотя никаких других следов присутствия влаги не осталось. Я забрался в рытвину и осмотрел обнажившиеся слои камня и почвы. На глубине в три фута от поверхности булыжники были закруглены и обточены водой.

– Хорошая догадка, Сал! – сказал я, подобрал несколько булыжников и увидел раковину двустворчатого моллюска в полусформировавшемся песчанике. – Это доказывает некоторые положения нашей теории. Некогда здесь было дно озера.

Салли оживленно спустилась ко мне. "Что это?"

– Разновидность unionidae, пресноводный африканский моллюск.

– Я бы хотела найти что-нибудь более интересное, – сказала Салли и уронила древнюю раковину на песок.

– Да, – согласился я и выбрался из рытвины.

Единственнлое мое оправдание в том, что способность рассуждать у меня была затуманена сильным разочарованием и недавним физическим переживанием с Салли. Обычно я не обращаюсь так бесцеремонно с научными образцами. И никогда не пропускаю сразу четыре намека за час. Мы пошли дальше, не оглядываясь.

Лагерь уже был разбит и исправно действовал, когда мы с Салли притащились, пыльные и потные, и сели завтракать консервированной ветчиной и виндхукским пивом.

– Нашли что-нибудь? – спросил Лорен, и мы одновременно отрицательно покачали головами и подняли свои пивные кружки.

– Теплое! – с отвращением сказала Салли, отхлебнув пива.

– Повар включает холодильник. К вечеру будет холодное.

Мы ели молча. Наконец Лорен заговорил: "Пока вы отсутствовали, я вызвал по радио Ларкина. Завтра он пришлет вертолет. Поищем еще раз с воздуха. Это раз и навсегда решит вопрос. Если тут делать нечего, я на нем улечу. В Йоханнесбурге назревают события, а в вертолете, к сожалению, только одно пассажирское место. Вам придется добираться обратно на машинах".

В этот момент прибыла делегация, возглавляемая Джозефом. Нам сообщили, что какой-то глупец оставил открытыми втулки всех четырех цистерн с водой. Теперь у нас на семнадцать человек тридцать пять галлонов воды до конца пути.

– Поэтому, – с очевидным удовольствием закончил Джозеф, – нам нужно выехать завтра утром и вернуться к ближайшему источнику воды на дороге в Маун.

Было произнесено несколько грозных замечаний по поводу этого нового явного саботажа, но никто из нас не мог сердиться по-настоящему.

– Ладно, Джозеф, – с покорностью согласился Лорен. – Свертываем лагерь завтра утром. Выедем до ланча. – Отношения нанимателей и нанимаемых немедленно улучшились. Я даже заметил несколько улыбок и услышал смех у кухонного костра.

– Не знаю, что вы двое собираетесь делать сегодня после обеда, – говоря это, Лорен закурил сигару, – но я заметил след слона, когда проводил утреннюю разведку. Возьму с собой лендровер и подносчиков ружей. Не беспокойтесь, если к ночи мы не явимся: может, придется далеко идти по следу.

Салли подняла голову; на мгновение мне показалось, что она опять начнет выступать по поводу кровавого спорта, но она только нахмурилась и занялась ветчиной. Я смотрел, как исчезает за поворотом утесов лендровер, потом предложил Салли:

– Хочу найти тропу на вершину. Пойдешь со мной?

– Избавь меня, Бен, – ответила она. – Хочу немного порисовать.

Пряча, как мог, разочарование, я пошел вдоль основания холмов и через полмили нашел тропу, ведущую в ущелье. Это ущелье поднималось по склону холма и все заросло кустарником.

Подъем оказался крутым, солнце жгло спину и отражалось от скал прямо в лицо. Из трещин и щелей в скале за моими усилиями с живым интерсом следила целая армия маленьких пушистых скальных кроликов. Спустя сорок минут я поднялся на вершину, исцарапав руки о колючки и насквозь промочив потом рубашку.

На краю обрыва, в тени гигантской эвфорбии, я нашел хороший наблюдательный пункт и принялся с помощью бинокля искать хоть какие-нибудь признаки руин. Колючие кустарники у основания холмов росли не густо, травы почти не было, и сразу стало ясно, что внизу нет ни следа человеческого пребывания или обработки почвы. Я в сущности уже и не надеялся, тем не менее испытал чувство разочарования. Справившись с ним, я направил бинокль в сторону лагеря. Банту рубил дрова, и какое-то время я забавлялся, следя за ударами топора и слушая звук, доносившийся несколько секунд спустя. Потом в стороне от лагеря, на краю рощи, увидел яркую розовую блузку Салли. Она, очевидно, отказалась от всякой надежды на большое открытие и, рассудительная деевочка, решила извлечь из экспедиции все, что возможно. Я долго смотрел на нее, пытаясь решить, как продолжать дальше кампанию, чтобы сделать ее своею навсегда. Я провел с ней одну ночь, но я не настолько наивен, чтобы считать это проявлением неумирающей страсти со стороны высокообразованной, очень умной современной мисс. Она ангел, но я совершенно уверен, что до того, как доктор Бен, с его звездными глазами, оказался в ее постели, она играла в те же игры и с другими мужчинами. Весьма вероятно, что ее привлек мой ум, а не тело, что здесь сыграла свою роль жалость и, возможно, некое извращенное любопытство. Однако я также был уверен, что она не нашла свой опыт разочаровывающим, и мне нужно только постараться превратить уважение и жалость в нечто более глубокое и прочное.

Чувство мира и спокойствия охватило меня, когда я сидел на краю крутого обрыва; я начал понимать, что это путешествие дало мне многое. Хотел бы я остаться подольше на этих населенных призраками Кровавых холмах, с их загадками и молчаливой красотой.

Краем глаза я уловил движение и медленно повернул голову: в шести футах от меня нектарница, птица солнца, сосала сок из цветка дикого алоэ, ее металлически зеленая головка блестела, когда она погружала длинный изогнутый клюв в ярко-алый цветок. Я смотрел на нее с удовольствием, а когда она улетела, быстро взмахнув крыльями, почувствовал, что потерял нечто. Сожаление становилось все сильнее, я забеспокоился, где-то, на самом пороге сознания, что-то таилось, я не мог только понять, что именно. Я расслабился, я чувствовал, что оно вот-вот, рядом. Еще секунда, и я пойму, что это.

Но тут мое внимание привлек тяжелый двойной удар. Тишину полудня нарушили выстрелы из ружья. Я сидел, прислушиваясь. Секунд через тридцать послышался еще один выстрел, и еще. Лорен нашел своего слона.

Я направил бнокль на Салли. Она тоже услышала, встала и смотрела в кусты. Я тоже встал, чувство беспокойства вернулось, и начал спускаться в ущелье. Никак не могу избавиться от этого ощущения. Наоборот, оно становится все сильнее. Здесь есть что-то странное и необъяснимое.

– Мы с вами счастливчики, мой друг, – сказал мне однажды Тимоти Магеба. – Мы отмечены духами и можем видеть то, чего не видят другие, слышим то, что для других только тишина.

В ущелье, в тени ветвей, стало прохладней, но рубашка моя по-прежнему мокра от пота. Мурашки побежали у меня по коже, но не от прохлады. Я заторопился, хотел побыстрее добраться до лагеря, до Салли.

Вечером мы ели жареное слоновье сердце, тонко нарезанное и приправленное острым перечным соусом с картошкой, испеченной в кожуре. Пиво оказалось ледяным, как и пообещал Лорен, и он был в хорошем настроении. Лорен прекрасно поохотился, и это компенсировало ему другие разочарования. Рядом с костром лежали четыре длинных изогнутых слоновьих клыка.

Когда Лорен старается очаровать кого-нибудь, он неотразим. И хотя вначале Салли пыталаст показать свое неодобрение, скоро она поддалась его чарам и радостно смеялась, когда Лорен произнес тост: "За никогда не существовавший город и за сокровища, которые мы не нашли".

Я пошел спать, немного опьянев, и снились мне странные сны. Но проснулся я утром с ясной головой, возбужденный, с таким чувством, будто нас ожидает что-то очень хорошее.

* * *

Вертолет показался с юга за час до полудня, привлеченный к нам столбом черного дыма от промасленных тряпок. Он с шумом опустился рядом с лагерем, подняв целый водоворот пыли и мусора.

Последовал короткий разговор с темноволосым молодым пилотом, потом Лорен сел рядом с ним, и неуклюжий аппарат снова поднялся в воздух и начал серию полетов вдоль холмов, с каждым разом поднимаясь все выше, пока не превратился в точку на фоне высокого голубого неба. Эти маневры ясно свидетельствовали о неудаче, и мы с Салли скоро утратили к нему интерес и сидели в тени палатки.

– Ну, что ж, – сказала она, – вот и конец, я думаю.

Я не ответил, пошел к холодильнику и достал две банки с виндхукским пивом. Впервые за много дней прославленный мозг Кейзина начал работать на полных оборотах. Тридцать галлонов воды на двоих означают галлон в день в течение двух недель. Вода? Что-то еще связано с водой у меня в сознании. Салли и вода.

Вертолет снова сел на окраине лагеря, и Лорен с пилотом подошли к палатке. Лорен покачал головой.

– Ничего. Перекусим и отправимся. Ты уж дома сам все объяснишь.

Я кивнул в знак согласия, не сообщая о своих планах, чтобы не вызвать споров.

– Ну, Бен, мне очень жаль. Ничего не могу понять. – Лорен делал себе сэндвич из хлеба и холодного мяса сернобыка, смазывая его горчицей. – Ну, это не последнее разочарование в нашей жизни.

Двадцать минут спустя весь багаж Лорена был уже в вертолете, и пока пилот заводил мотор, мы попрощались.

– Увидимся в веселом Йо-бурге. Присмотри за моими клыками.

– Доброго пути, Ло.

– До конца, партнер?

– До конца, Ло.

Он нырнул под вращающийся ротор и сел в пассажирское кресло вертолета. Вертолет поднялся, как толстый шмель, и полетел над вершинами деревьев. Шмель? Пчелы? Боже, вот что меня терзало.

Пчелы, птицы и обезьяны!

Я схватил Салли за руку, удивив ее своим возбужденным видом.

– Салли, мы остаемся!

– Что? – Она уставилась на меня.

– Мы кое-что не заметили.

– Что именно?

– Птиц и пчел, – сказал я.

– Ах ты старый хам, – сказала она.

* * *

Мы разделили воду на пятнадцать и двадцать галлонов. Это даст слугам половину галлона в день на каждого на два дня, достаточно, чтобы безопасно добраться до воды. У нас с Салли по галлону в день на десять дней. Я оставил себе лендровер, убедившись, что баки у него полны и есть еще двадцать пять галлонов в запасных канистрах. Оставил также радио, палатку, постели; набор инструментов, включая лопату, топор и кирку, веревку, газовые лампы и запасные цилиндры, фонарик и десяток запасных батареек, консервированную пищу, дробовик Лорена и полдесятка коробок патронов, вместе со всем личным имуществом моим и Салли. Остальное оборудование было нагружено на грузовики, и, когда все слуги уже забрались на борт, я отвел в сторону старого матабеле.

– Мой старый и уважаемый отец, – заговорил я на синдебеле, – я слышал, ты говорил о великой загадке, которая живет в этих холмах. Прошу тебя, как сын и друг, расскажи мне об этом.

Потребовалось несколько секунд, чтобы он справился с изумлением. Тогда я повторил фразу, сообщенную мне Тимоти Магебой. Это тайный код, сигнал того, что человек посвящен в самые большие тайны. Старик разинул рот. Теперь он не мог не ответить на мой вопрос.

– Сын мой, – негромко заговорил он. – Если ты знаешь эти слова, то должен знать и легенду. Во времена, когда скалы были мягкими, а воздух туманным, – традиционное выражение величайшей древности, – мерзость и зло царили в этом месте, его победили наши предки. Они наложили смертельное проклятие на эти холмы и велели стереть зло с земли и из умов людей навсегда.

Снова эти слова, точно в таком порядке.

– Это вся легенда? – спросил я. – Больше ничего?

– Больше ничего, – ответил старик, и я знал, что он говорит правду. Мы пошли к ожидавшим грузовикам, и я вначале обратился к Джозефу на шангаанском:

– Иди с миром, друг мой. Веди машину острожно, заботься о тех, кто едет с тобой, они для меня очень ценны. – Джозеф разинул рот. Я повернулся к слугам и сказал на сечуана:

– Паук шлет вам привет и желает мира. – Все они застыли, когда я назвал свое прозвище, но когда они отъезжали и опомнились от изумления, я слышал, как они шумно смеются моей шутке. Потом грузовики исчезли среди деревьев, и вскоре шум их моторов сменился вечной тишиной буша.

– Знаешь, – задумчиво сказала Салли, – кажется, я попалась. Я в двухста милях от ближайшего жилья наедине с человеком, в чьей морали я сильно сомневаюсь. – Потом хихикнула. – Ну разве это не замечательно?

* * *

Я нашел место на краю обрыва, где можно было склониться через край, придерживаясь за ветви большого молодого дерева – бабуиновой яблони. Оттуда открывался хороший вид на весь обрыв и на открытую местность внизу. Салли стояла снизу, рядом с молчаливой рощей, и я ее хорошо видел.

Солнце, казалось, находится справа от нее, хотя мне оно светило прямо в глаза. Оно было всего в десяти-пятнадцати градусах над горизонтом, и его золотые лучи раскрасили скалу и листву в мягкие цвета.

– Э-ге-гей! – ясно послышался крик Салли, и она подняла вверх обе руки. На выработанном нами языке жестов это означало: "Двигайся по наравлению ко мне".

– Хорошо, – выдохнул я. Она, должно быть, увидела их. Я объяснил ей, как залонять глаза, чтобы косые лучи солнца помогли ей проследить за прямым, как стрела, полетом крошечных золотых огоньков. Старый прием охотников за дикими пчелами, чтобы отыскать их улей. Меня этому научили бушмены.

Я оттолкнулся от края и начал пробираться среди колючих кустов и густого буша, покрывавшего вершину. Я догадывался, откуда начинать поиск: очень вероятно, что улей расположен в стене красной скалы, покрытой множеством щелей и трещин, и не прошло и пятнадцати минут, как она снова замахала руками. Я услышал ее крик.

– Прямо под тобой. – Я снова перегнулся через край и увидел золотые огоньки пчел, возвращавшихся домой, в свой улей.

Я видел и вход в улей, длинную диагональную трещину, края которой покрыты бесцветным старым воском. Улей, должно быть, огромный, судя по количеству влетавших работниц и по грудам воска у входа. В этом недоступном месте его, вероятно, сотни лет не тревожили ни люди, ни животные. Редкость в земле, где так высоко ценится мед.

Я привязал к нависшей над обрывом ветви свой носовой платок, чтобы отметить место, и быстро спустился на равнину к Салли. Она была очень возбуждена нашим маленьким успехом, и мы обсуждали связанные с этим возможности за обедом.

– Ты действительно очень умен, док Бен.

– Напротив, я медлителен, как судный день. Целых два дня передо мной были все признаки, и только теперь я их увидел, – самоуверенно заявил я. – Все вокруг полно птицами, пчелами, животными, а для них нужно большое количесво поверхностной воды. Считается, что в окружности в двести миль нет такого источника. Ну, это явно неверно.

– А где мы его отыщем? – она снова была полна энтузиазма.

– Не могу догадаться, но когда найдем, обещаю тебе кое-что интересное.

Когда вечером я вошел в палатку в пижаме, скромно переодевшись снаружи, она уже лежала в постели, натянув простыню до подбородка. Я в нерешительности остановился между двумя походными кроватями, и она с проказливой улыбкой пожалела меня и приоткрыла приглашающе свое одеяло.

– Иди к мамочке, – сказала она.

В холодной предрассветной полутьме я кутался в свою кожаную куртку на верху обрыва и ждал восхода солнца. Я снова был очень счастлив, некоторые мои сомнения за ночь рассеялись.

Внизу расстилалась темная равнина. Салли стояла на своем месте, у рощи, вероятно, одинокая и слегка испуганная африканской тьмой с ее ночными шорохами и криками животных. Я помахал фонариком, чтобы подбодрить ее, и тут стремительно начался рассвет. Вначале мягкие розовые тона, туманный розовато-лиловый и багровый цвета, потом на горизонте появилось солнце, и начали вылетать пчелы. Двадцать минут я следил за ними, чтобы определить направление и цель их полета. Работницы широким веером разлетались по равнине. Это собирательницы пыльцы. Я установил это, перегнувшись через край и следя, как они возвращаются: когда они спускались на выступающий край ущелья, видны становились их задние лапки, вымазанные желтой пыльцой.

Тут я обнаружил и другое направление полетов, которое вначале пропустил. Большое количество работниц опускалось почти вертикально, к темной листве молчаливой рощи прямо подо мной, а когда они возвращались, на них не было пыльцы. Значит, это водоносы! Я дал сигнал Салли, указав на основание утеса: на этот раз наши роли поменялись из-за расположения и наклона солнечных лучей. Немного погодя она помахала, давая знать, что заметила их, и я начал трудный спуск на равнину.

Она показала мне опускающихся с утеса в рощу пчел, но в тени утеса они исчезали, прежде чем мы могли заметить их цель внутри рощи. Тридцать минут мы следили за ними, потом сдались и начали поиски наудачу.

К полудню я готов был поклясться, что никакой поверхностной воды здесь нет. Мы с Салли сидели, прислонясь спинами к стволу могучего дерева моба-хоба, дикой японской мушмуллы; легенды утвердают, что древние люди принесли с собой это дерево со своей родины. Мы смотрели друг на друга в отчаянии.

– Еще один пустой номер! – Пот покрывал лоб и виски Салли, темная прядь волос прилипла к коже. Я пальцем мягко убрал ее за ухо.

– Это где-то здесь. Все равно найдем, – заверил я ее, но сам такой уверенности не чувствовал. – Должно быть здесь. Просто должно быть.

Она хотела ответить, но я прижал палец к губам, призывая ее к молчанию. Я заметил движение за последним деревом в роще. Мы смотрели, как стадо зеленых мартышек галопом пересекло открытое место, задрав хвосты в воздух. Добравшись до деревьев, они с комическим облегчением взобрались на ближайший ствол. Их маленькие черные лица с беспокойством поворачивались из густой зеленой листвы, но мы сидели неподвижно, и они нас не заметили.

Теперь они уверенно двинулись по верхушкам деревьев к утесу, впереди большие самцы, за ними матери с детьми, цеплявшимися снизу, а затем толпа полувзрослых обезьянок.

Они добрались до вершины гигантского дикого фигового дерева, корни которого вросли в вертикальную стену утеса из красного камня и чьи широкие зеленые ветви расстилались в пятидесяти футах над поверхностью, – и тут обезьяны начали исчезать.

Это было удивительное зрелище: шестьдесят обезьян на ветвях дерева, потом их число быстро сокращается, и все они исчезают. Не осталось ни одной.

– Что с ними случилось? – прошептала Салли. – Поднялись по откосу?

– Нет, не думаю, – я с торжествующей улыбкой повернулся к ней. – Мне кажется, я нашел, Сал. Думаю, что это так, но давай дождемся возвращения обезьян.

Двадцать минут спустя обезьяны снова начали неожиданно появляться на ветвях дикого инжира. Неторопливо все стадо двинулось вдоль утеса, и мы подождали, пока они не ушли, прежде чем подниматься самим.

Толстые перевившиеся корни дикого инжира образовывали лестницу из разной величины ступеней, которая вела к тому месту, где ствол появлялся из скалы. Мы поднялись по этой лестнице и начали осматривать ствол, обходя его, всматриваясь под нависающие ветви. Ствол гигантский, не менее тридцати футов в окружности, распющенный и деформированный контактом с неровной стеной из красного камня. И даже теперь мы могли бы не заметить, если бы не отполированная гладкая тропа, ведущая прямо в скалу, – тропа, проложенная копытами, ступнями, лапами за тысячи лет. Тропа проходила между толстым желтым стволом дикой фиги и стеной скалы. Точно так же часто вход в пещеру находится за водопадом и скрывается стеной падающей воды: ствол дерева заслонял вход.

Мы с Салли всматривались в темное углубление за стволом, потом посмотрели друг на друга. Глаза ее горели, на щеках вспыхнули розовые пятна.

– Да! – прошептала она, и я кивнул, не в силахговорить.

– Пошли! – Она взяла меня за руку, и мы вошли.

Отверстие представляло собой длинную вертикальную щель в стене, откуда-то сверху падал свет. Глядя вверх, я заметил, что стены отполированы лапами поколений обезьян, приходивших сюда.

Мы спускались по проходу, стены уходили вверх на двадцать футов, соединяясь вверху под углом. Тут же стало ясно, что мы не первые люди, пришедшие сюда. Гладкие ровные красные стены были покрыты множеством великолепных бушменских наскальных росписей. Я никогда не видел таких прекрасных и хорошо сохранившихся росписей.

– Бен! О Бен! Ты только посмотри! – Одна из специальностей Салли – искусство бушменов. – Это настоящая сокровищница. О, ты удивительный мудрый человек! – Глаза ее горели, как фонари.

– Пошли! – потянул я ее за руку. На это у нас будет много времени.

Мы медленно двинулись по узкому проходу, который постепенно опускался на протяжении добрых ста футов. Крыша вверху становилась все выше, пока совсем не потерялась в полумгле. Мы слышали, как в темных углублениях вверху прохода пищат летучие мыши.

– Впереди свет, – сказал я, и мы оказались в большом помещении, круглом, примерно в триста футов в диаметре; стены поднимались вверх на двести футов. Как внутренние поверхности конуса, они сужались к маленькому отверстию высоко вверху, в котором виднелось безоблачное голубое небо.

Я сразу понял, что это интрузия известняка в красный песчаник и что все в целом – типичная карстовая воронка, очень похожая на Сонный Бассейн в Синойе в Родезии.

Здесь тоже в дне пещеры был бассейн. Вода кристально чистая, очевидно, очень глубокая, бледно-зеленоватая, примерно в сто пятьдесят футов в поперечнике; поверхность воды зеркально гладкая и спокойная.

Мы с Салли стояли и смотрели на этот бассейн. Красота огромной пещеры парализовала нас. В маленькое отверстие на высоте в двести футов солнечные лучи струились, как свет сильного прожектора, ударяясь о блестящие стены и освещая всю пещеру призрачным отраженным светом.

Стены пещеры на высоту до пятнадцати футов и больше тоже были украшены замечательными бушменскими росписями. В некоторых местах вода, просачивающаяся сквозь камень, уничтожила грациозные фигуры и рисунки, но по большей части все было в прекрасной сохранности. Нам с Салли предстояло не менее двух лет работать в этом удивительном месте.

Она медленно отняла у меня руку и подошла к краю изумрудного бассейна. Я оставался у выхода из туннеля, глядя на нее с восхищением, а она наклонилась и стала вглядываться в неподвижную воду.

Потом выпрямилась и медленно, неторопливо начала раздеваться. Остановилась, обнаженная, на краю бассейна, и кожа у нее была бледная и прозрачная, как ивестняковые утесы. Тело ее, несмотря на свою велчину и силу, по изяществу линий и текстуре напомнило мне старинные китайские статуэтки из слоновой кости.

Как жрица какой-то древней языческой религии, встала она на самом краю и подняла руки. Со странной атавистической дрожью этот жест вызвал в моем сознании древний забытый ритуал. Что-то таилось глубоко во мне, рвалось наружу, может быть, благословение или заклинание.

Потом она нырнула, длинный грациозный изгиб белого тела и летящие темные волосы. Коснулась воды и ушла вглубь. Ее прекрасная фигура ясно видна была в глубине, потом она начала медленно подниматься и вынырнула на поверхность. Длинные черные волосы облепили шею и плечи, она подняла стройную руку и поманила меня.

Я чуть не заплакал от облегчения. Я вдруг понял, что не надеялся на ее возвращение из этих загадочных зеленых глубин. Подошел к краю бассейна, чтобы помочь ей выбраться из воды.

Потом мы обошли всю окружность пещеры и весь проход, ошеломленные изобилием рисунков и гравировки. Лицо Салли сияло от восторга и удивления.

– Не менее двух тысяч лет покрывались эти стены рисунками, Бен. Это, должно быть, очень святое место для маленьких желтых людей.

Мы не успели обойти и половины пещеры, как свет начал тускнеть и в проходе было холодно и страшно, когда мы ощупью пробирались наружу. Только тут я понял, что весь день мы не ели.

Пока Салли подогревала жаркое из мяса антилопы-нильгау с луком, я вызвал по радио Питера Ларкина и обрадовался, услышав, что два грузовика благополучно достигли Мауна. Я попросил Ларкина отправить сообщение Лорену. "Передайте ему, что мы обнаружили интересные наскальные росписи и станемся здесь на неопределенное время".

– У вас есть вода? – ревел Ларкин, голос его искажали помехи и шотландское виски.

– Да. Мы нашли здесь хороший источник.

– Вы нашли воду? – взревел Ларкин. – Там нет никакой воды!

– Небольшое углубление в скалах, заполнившееся в последние дожди.

– А, понятно. Тогда хорошо. Связывайтесь со мной. Конец.

– Спасибо, Питер. Конец.

– Ах ты враль – улыбнулась мне Салли, когда я выключил передатчик.

– Все хорошо для хорошей цели, – согласился я, и мы начали готовить лампы, фотоаппараты и оборудование для зарисовки росписей назавтра.

* * *

Старый самец слон смертельно ранен. Кровь, липкая и сверкающая, льется из ран в горле и на плече, и древка пятидесяти стрел торчат из его огромного тела. Он стоит, загнанный, со спиной, изогнутой в агонии, а вокруг кишат маленькие храбрые желтые воины, с натянутыми луками, наложенными на тетиву стрелами. С десяток воинов разбросан по тропе охоты, их хрупкие тела раздавлены гигантскими толстыми ногами и разорваны клыками, но остальные окружили жертву и готовы к убийству.

Древний художник наполнил наскальный рисунок таким движением и драматизмом, что я чувствовал себя настоящим свидетелем этой охоты. Однако свет ненадежный, и мне пришлось выбрать пленку N11 при экспозиции в одну десятую секунды.

Неохотно я решил воспользоваться вспышкой. Где возможно, я стараюсь обходиться без нее, потому что она искажает цвета и добавляет фальшивые блики. Я начал устанавливать треножник и аппарат, когда меня окликнула Салли.

– Бен! Пожалуйста, иди сюда!

Искажающий эффект огромной пещеры не мог скрыть ее возбуждения и настоятельности просьбы, поэтому я быстро пошел к ней.

Салли была в основной пещере возле изумрудного бассейна у круто поднимающейся стены. Тут темно, и фонарь Салли был направлен на стену.

– Что случилось, Сал? – спросил я, подходя.

– Смотри. – Она передвинула луч ниже, и я увидел изображение огромной человеческой фигуры.

– Боже! – воскликнул я. – Белая леди Брандберга! (Подстрочное прим. Принадлежит автору. – Белая леди Брандберга – одно из наиболее известных и вызывающих наибольшие споры наскальных изображений, открытых в Африке. Общепризнанная датировка – около двухсотого года нашей эры, но интерпретация изображения вызывает многочисленные разногласия. В одном источнике утверждается, что это человек, готовящийся к ксозскому обряду обрезания и предварительно обмазанный белой глиной (и это в тысяче миль от территории ксоза). Знаменитый аббат Брейль назвал изображенного леди, а Кредо Мутва в своей недавней книге "Ибада, дети мои" свою любопытную интерпретацию завершает словами: "Это вовсе не леди, а поразительно красивый молодой белый, один из великих императоров, правивших африканской империей Ма-ити (финикийцы) почти два столетия").

Салли провела лучом фонаря по фигуре, пока не осветила характерный выступ между бедер.

– У этой леди кое-что подвешено, – прошептала она, – если ты понимаешь, что я имею в виду.

Фигура шести футов высотой, в желтом нагруднике, в изысканно украшенном шлеме с высоким изогнутым гребнем. На левом плече круглый щит, на котором желтые орнаментальные розетки посажены кругом вокруг центрального утолщения. В другой руке лук и колчан со стрелами, а с пояса свисает большой меч и боевой топор. Икры защищены поножами из того же желтого металла, а на ногах легкие открытые сандалии.

Кожа у фигуры смертельно белая, на грудь спускается ярко-рыжая борода. Изображение преувеличенных по размеру половых органов является стилизованным указанием на высокое положение. Общий эффект нисколько не неприличный, он придавал фигуре мужскую гордость и высокомерие.

– Белый человек, – прошептал я. – Нагрудник и круглый щит, лук и боевой топор. Может быть…

– Финикийский царь, – закончила за меня Салли.

– Но финикиец скорее был бы черноволосый, с крочковатым носом. Среди древних этот человек был бы весьма необычен, мягко выражаясь. Атавизм, вероятно, черты северосредиземноморских предков. Сколько лет рисунку, Сал?

– Не могу сказать точно. Примерно две тысячи лет. На этой стене самые древние изображения пещеры.

– Посмотри, Сал, – сказал я оживленно.

За центральной виднелось множество крошечных фигурок, следовавших за царем. У них не было таких подробностей, но мечи и шлемы, несомненно, такие же.

– А посмотри сюда, – Салли осветила фонарем ряд из двадцати примерно одетых в белое фигур у ног царя. Крошечные фигурки, примерно девяти дюймов.

– Вероятно, жрецы. Бен, смотри, смотри!

Она провела лучом фонарика по каменному ковру, и я в первый момент не узнал его, потом мое сердце дрогнуло. Как огромная фреска, частично уичтоженная влагой, мхами и лишайниками, частично закрытая нарисованными поверх нее мириадами фигур людей и животных, развертывалось изображение каменной крепостной стены. Стена была сложена из блоков, причем ясно были видны их соединения, а по ее вершине проходил декоративный пояс из шевронов, аналогичный тому, что украшает главную храмовую стену в руинах Зимбабве. За стеной виднелись очертания фаллических башен, которые мы надеялись найти.

– Это наш город, Бен. Наш затерянный город.

– И наш затерянный царь, Салли, и его жрецы, его воины и… О, Боже! Салли, ты только посмотри!

– Слоны! – воскликнула она. – Боевые слоны с лучниками на спинах, как те, что использовал Ганнибал в войне с Римом. Карфагеняне, финикийцы!

Всего было так много, изогнутая стена длиной в сто футов и высотой в пятнадцать, и каждый квадратный дюйм ее был покрыт бушменскими рисунками. Фигуры и формы переплетались, некоторые более ранние были покрыты сверху другими и сгладились; другие, подобно нашему белому царю, гордо оставались нетронутыми. Огромный труд – развернуть всю эту массу изображений, которая рассказывает об утраченной цивилизации. Это дело Салли, моя камера может лишь зафиксировать дикое смешение, а Салли будет тщательно и терпеливо брать одну фигуру или группу фигур, казалось бы, совершенно уничтоженных, и восстанавливать на своих листах восковой бумаги.

Но теперь, конечно, не до этой работы. Весь остаток дня мы с Салли ползали вдоль стены, всматриваясь, трогая и восклицая от восторга и изумления.

Вернулись мы вечером в лагерь физически и эмоционально истощенные. Питер Ларкин получил сообщение от Лорена:

– Он желает вам удачи; один из вертолетов – разведчиков нефти будет в вашем районе в течение следующих нескольких дней; дайте список того, что вам необходимо. Он все вам привезет.

Следующие десять дней были самыми счастливыми в моей жизни. Как и пообещал Лорен, прилетел вертолет с надписью "Стервесант ойл" на фюзеляже. Он привез массу необходимого, деликатесы, еще одну палатку, набор карт, разведывательный теодолит, керосин для ламп, пищу, сменную одежду для нас обоих, бумагу и краски для Салли, пленку для меня и даже несколько бутылок солодового виски Глен Грант, этого универсального средства от всех человеческих бед. Лорен в своей записке предлагал мне заниматься тем, что кажется мне перспективным, и затратить на это сколько угодно времени. Он полностью поддерживает меня, но я не должен слишком долго держать его в неизвестности, потому что он "умирает от любопытства".

Я передал ему свою благодарность, пленку с наскальными изображениями, среди которых не было самых древних, и кучу полиэтиленовых мешков с образцами краски из разных мест пещеры для радиоуглеродного датирования. Потом вертолет снова улетел, оставив нас в нашей идиллии.

Ежедневно мы работали с самого утра дотемна, составляли план пещеры на плоскости и на разных уровнях высоты, фотографировали все изображения и наносили их на схему, отмечая положение относительно нашего царя. Салли разрывалась между помощью мне и выполнением собственной работы по выделению наиболее древних рисунков. Мы работали в полном согласии и взаимопонимании, делая перерывы только для того, чтобы поесть у изумрудного пруда или поплавать вместе обнаженными в прохладной прозрачной воде, а иногда просто чтобы полежать на скалах и поговорить.

Вначале наше появление в пещере серьезно отразилось на экологии местной фауны, но как мы и надеялись, животные скоро привыкли. Через несколько дней птицы снова стали прилетать через отверстие в крыше пещеры, чтобы напиться и выкупаться в бассейне. Вскоре они перестали обращать на нас внимание, занимаясь своими шумными омовениями, расплескивая воду, а мы отрывались от работы и смотрели на них.

Даже обезьяны, привлеченные жаждой, вначале осторожно прокрадывались через проход, торопливо глотали воду и тут же убегали. Вскоре эти робкие набеги стали более смелыми и наконец превратились в настоящую помеху: обезьяны крали наш ланч и любые предметы, которые мы по неосторжности оставляли. Мы их прощали, потому что их ужимки всегда нас развлекали и забавляли.

Прекрасные дни, заполненные работой, приносящей удовлетворение, товарищескими любовными отношениями и глубоким миром в этом прекрасном месте. Лишь однажды произошло событие, несколько нарушившее мое счастье. Мы с Салли сидели перед портретом нашего удивительного белого царя, и я сказал: "Этого они не смогут отрицать, Сал. Придется этим ублюдкам перестраивать свои ограниченные мозги".

Она поняла, что я говорю об этих разоблачителях, общественных обвинителях, о политико-археологах, которые любое свидетельство перекраивают, чтобы оно удовлетворяло их теориям, тем самым, которые жестоко критиковали меня и мои книги.

– Не будь так уверен, Бен, – предупредила меня Салли. – Они это не примут. Я уже слышу их брюзгливые голоса. Это всего лишь отражение преданий бушменов, можно их интерпретировать по-разному. Ты помнишь, как они обвиняли аббата Брейля в ретушировании рисунков в Брандберге?

– Да. Жаль, но это действительно вторичные изображения. Когда мы продемонстрируем рисунки стен, они скажут: "Да, но где же сами стены?"

– А наш царь, наш прекрасный мужественный царь-воин, – она взглянула на него. – Его лишат мужественности. Он станет еще одной "белой леди". Боевой щит станет букетом цветов, молочно-белая кожа заменится ритуальной глиной, ярко-рыжая борода вдруг станет шарфом или ожерельем, и когда они воспроизведут портрет, он будет слегка изменен в этих направлениях. А "Британская энциклопедия" по-прежнему будет утверждать, – тут она изменила голос, подражая некоему педантичному и напыщенному лектору, – "современная наука считает, что это работа некоей группы банту, возможно, шона или макаланг".

– Хотел бы я… как бы я хотел, чтобы мы наши какое-нибудь неопровержимое доказательство, – жалобно сказал я. Впервые я задумался о предоставлении нашего открытия моим ученым собратьям, и мысль эта так же ужасна, как падение в яму, полную черных гадюк. Я встал. – Давай поплаваем, Сал.

Мы неторопливо поплавали рядом взад и вперед по бассейну. Потом выбрались и сели на солнце, побривавшемся через крышу. Чтобы изменить настроение, я попытался сменить тему. Взял Салли за руку и с грацией раненого носорога выпалил: "Салли, пойдешь за меня замуж?"

Она повернула ко мне удивленное лицо, щеки и ресницы у нее все еще были покрыты каплями воды, целых десять секунд она смотрела на меня, потом начала хохотать.

– О, Бен, как ты старомоден! Ведь сейчас двадцатый век. Только потому что ты обидел бедную девушку – ты вовсе не должен на ней жениться! – И прежде чем я смог возразить, она встала и снова нырнула в бассейн.

Весь остаток дня она была занята своими красками и кисточками, и у нее не было времени не только поговорить со мной, но даже посмотреть на меня. Сообщение было ясным и недвусмысленным: есть такие области, на которые Салли накладывает абсолютный запрет.

Плохой день, но я хорошо усваиваю уроки. Я решил брать столько счастья, сколько можно, и не подгонять события.

Вечером Ларкин передал мне еще одно сообщение от Лорена.

– Ваши образцы 1 – 16 дали средний результат радиоуглеродного анализа 1620 плюс минус 100 лет. Поздравляю. Выглядит все прекрасно. Когда я узнаю всю тайну? Лорен.

Я приободрился при этой новости. Если предположить, что бушменский художник был непосредственным свидетелем того, что изображал, где-то между двухсотым и четырехсотым годами нашей эры вооруженный финикийский воин вел свои армии и боевых слонов по этой такой любимой мною земле. Я чувствовал вину за то, что не посвящаю Лорена во все тайны пещеры, но пока еще рано. Я хотел еще немного сохранить ее для себя, пользоваться миром и красотой этой пещеры, незапятнанной ничьими глазами. Больше того, пещера стала храмом моей любви к Салли. Она, как и для древних бушменов, стала для меня святым местом.

На следующий день Салли как будто старалась загладить причиненную мне боль. Она одновременно была и любящей, и насмешливой, и озорной. В полдень в лучах солнца на скале у бассейна мы любили друг друга. Салли снова мягко и искусно взяла на себя инициативу. Это прогнало печаль из моего сердца и заполнило его до краев счастьем.

Мы лежали обнявшись и сонно перешептывались, когда я вдруг почувствовал чье-то присутствие в пещере. Меня охватила тревога, я приподнялся на локте и посмотрел в сторону входа.

В полумраке туннеля виднелась коричнево-золотая человеческая фигура. В короткой кожаной набедренной повязке, с колчаном и коротким луком за плечами, на шее ожерелье из скорлупы страусиных яиц и черных обезьяньих бобов. Маленькая фигура, с десятилетнего ребенка, но с лицом взрослого мужчины. Раскосые глаза и широкие плоские скулы придавали этому лицу азиатскю внешность, но нос расплющен, а губы полные и чувственные. Маленький куполообразный череп покрыт шевелюрой из коротких курчавых черных волос.

Мгновение мы смотрели друг другу в глаза, потом, как вспугнутая птица, маленький человек исчез, растворился во тьме тоннеля.

– Что случилось? – шевельнулась рядом Салли.

– Бушмен, – ответил я. – Здесь, в пещере. Смотрит на нас.

– Где?

– Он ушел. Одевайся, быстрее!

– Это опасно, Бен? – Голос у нее был хриплым.

– Да. Очень! – я быстро натягивал одежду, стараясь избрать лучший способ действий, продумывая слова, которые произнесу. Хотя кое-что я позабыл, все же я обнаружил, что владею языком, благодаря упражнениям с Тимоти Магебой. Это бушмен с севра, а не из Калахари, языки похожи, но отличия довольно значительны.

– Они нападут на нас, Бен? – Салли уже оделась.

– Нападут, если мы сделаем что-нибудь неправильное. Мы не знаем, насколько священно для них это место. Не нужно их напугать, их пугали и преследовали две тысячи лет.

– О Бен. – Она придвинулась ко мне, и даже в тревоге я наслаждался тем, что она надеется на меня.

– Они… не убьют нас?

– Это дикие бушмены, Салли. Если ты будешь угрожать дикому животному, оно нападет на тебя. Мне нужно найти возможность поговорить с ними. – Я осмотрелся в поисках чего-нибудь, что можно использовать в качестве щита, чего-нибудь такого, в чем может застрять стрела с отравленным наконечником. Яд, который вызовет медленную, но неминуемую смерть в самых страшных муках.

Я выбрал кожаный футляр теодолита, разорвал его руками по швам, расправил, чтобы получить большую площадь.

– Иди за мной по проходу, Сал. Держись рядом.

Она положила руку мне на плечо, и я медленно пошел по проходу в скале, при помощи фонаря осматривая каждую тень и каждое углубление, прежде чем пройти. Свет вспугнул летучих мышей, они с писком летали у нас над головами. Салли все сильнее сжимала мне плечо, но наконец мы добрались до ствола, закрывавшего выход.

Протиснулись между скалой и стволом, и яркий солнечный свет снаружи больно ударил по глазам. Я тщательно осматривалкаждый ствол в роще, каждый пучок травы, каждое углубление или возвышение на поверхности – ничего. Но они здесь, я знал это, спрятанные, ждут с терпением и сосредоточенностью наиболее искусных охотников земли.

Мы добыча, и нельзя уйти от этого факта. Общепринятые нормы поведения неприменимы здесь, на пороге Калахари. Я вспомнил судьбу экипажа Дакоты южноафриканских военно-воздушных сил, совершившей вынужденную посадку в пустыне десять лет назад. Семью бушменов, которая сделала это, разыскали, и я летал в Габеронес и был переводчиком на суде. На суде бушмены не снимали повязки из парашютного шелка, и лица у них были детские, доверчивые, без всякой вины, когда они отвечали на мой вопрос:

– Да. Мы убили их. – Запертые в современной тюрьме, как пойманные птицы, они погибли через двенадцать месяцев, все умерли. Воспоминание об этом ужасало, и я постарался забыть о нем.

– Слушай меня внимательно, Салли. Ты должна оставаться здесь. Что бы ни случилось. Я выйду к ним. Поговорю. Если… – я подавился и вынужден был прочистить горло… – если в меня попадет их стрела, у меня будет около получаса прежде чем… – я прорвал фразу. – Мне хватит времени, чтобы добраться до лендровера и вернуться за тобой. Ты можешь вести машину. Тебе не составит труда двигаться по нашему следу в котловине Макарикари.

– Бен, не ходи. О Боже, Бен, пожалуйста.

– Они будут ждать, Сал. До темноты. Я должен идти сейчас, при свете дня.

– Бен…

– Жди здесь. Что бы ни случилось, жди здесь. – Я стряхнул ее руки и вышел из отверстия.

– Мир, – обратился я к ним на их языке. – Между нами нет вражды.

Я сделал шаг в солнечном свете.

– Я друг.

Еще один медленный шаг, вниз по изогнутым корням дикой фиги. Расправленный футляр теодолита я держал перед собой.

– Друг! – обратился я снова. – Я вашего народа. Я вашей семьи.

Я медленно пошел по молчаливой враждебной роще. Никакого ответа на мои слова, ни звука, ни движения. Впереди упавшее дерево. Я начал пригибаться к нему, испытывая сильнейшее напряжение и страх.

– У меня нет оружия, – сказал я, а роща оставалась молчаливой и зловещей в послеполуденной тишине.

Я уже почти скрылся за стволом, когда услышал щелчок спущенной тетивы. Я нырнул в убежище за мертвым стволом. Рядом с головой пролетела стрела, жужжа в тишине. Прижавшись лицом к земле, я трепетал от страха неминуемой смерти, пролетевшей мимо.

Услышал сзади шаги: кто-то бежит, и повернулся, готовый защититься.

От дикой фиги ко мне бежала Салли, нарушив мои инструкции, лицо у нее смертельно бледно от ужаса, рот раскрыт в молчаливом крике. Она увидела, что я упал и лежу неподвижно. Мысль о том, что я умер, вызвала у нее панику. Когда я шевельнулся, она поняла свою ошибку, и остановилась на бегу, осознав свою уязвимость.

– Назад, Салли! – крикнул я. – Назад! – Ее неуверенность превратилась в отчаяние, она остановилась на полпути от входа в пещеру, не зная, что делать.

Краем глаза я увидел, как из травы поднимается маленький желтый бушмен. Он уже наложил стрелу на тетиву, прицелился. Он находился в пятидесяти шагах от Салли и на секунду застыл, прежде чем выпустить стрелу.

Я нырнул в пространство, разделявшее меня и Салли, и в тот же момент бушмен выстрелил. Стрела и я двигались пересекающимися курсами – две стороны треугольника, а вершина – Салли.

Я видел полет стрелы на высоте живота Салли и знал, что не успею, стрела долетит раньше. С отчаянием бросил кожаный чехол. Он летел медленно, поворачиваясь в воздухе, и стрела ударилась в него. Смертоносный железный наконечник вымазанный ядом, застрял в прочной коже. И стрела, и чехол безвредно упали у ног Салли, я подхватил Салли на руки и, согнувшись под ее весом, заторопился в укрытие упавшего ствола.

Бушмен по-прежнему стоял на коленях в траве. Он протянул руку за плечо и достал еще одну стрелу из колчана, привычным движением наложил ее на тетиву и натянул.

Теперь увернуться было невозможно, и я продолжал бежать. Тетива запела, стрела полетела, и я тут же ощутил сильный удар в шею. Я понял, что в меня попали; с Салли на руках я упал за мертвый ствол.

– Я думаю, он попал в меня, Сал. – Я чувствовал, как стрела свисает мне на грудь, и откатился от Салли. – Переломи древко, не пытайся вытащить.

Мы лежали, глядя друг на друга, наши глаза лишь в нескольких дюймах друг от друга. Теперь, когда я уже мертвец, я не испытывал страха. Все кончено. Даже если в меня попадет еще десять стрел, судьба моя не изменится. Остается только обезопасить Салли, пока яд не начал действовать.

Салли протянула дрожащие руки, взялась за хрупкое древко, неохотно приподняла его – и тут лицо ее прояснилось.

– Твой воротник, Бен. Она застряла в воротнике твоей куртки. Она тебя не коснулась.

Я почувствовал сильнейшее облегчение, провел руками по древку стрелы и понял, что я еще не мертв. Осторожно лег на бок, Салли удерживала острие стрелы подальше от моего тела, а я неловко снял свою легкую куртку хаки. С отвращением посмотрел на страшную самодельную смерть с железным наконечником и на липкий, похожий на ириску, яд, покрывавший этот наконечник, потом отбросил куртку и стрелу в сторону.

– Боже, как близко, – прошептал я. – Слушай, Сал. Мне кажется, он там только один. Молодой человек и, вероятно, боится не меньше нас. Попробую снова поговорить с ним.

Я прополз вперед, оставаясь в укрытие, и заговорил убедительно, насколько позволяло пересохшее горло.

– Я твой друг. Хоть ты и послал в меня свои стрелы, я не стану воевать с тобой. Я жил с твоим народом, я один из вас. Откуда иначе мне знать твой язык?

Смертельная, непроницаемая тишина.

– Как иначе я мог бы знать твой язык? – повторил я, напрягая слух в ожидании овтетного звука.

И тут заговорил бушмен, высоким голосом, похожим на напев флейты, с прищелкивающими звуками.

– Лесные дьяволы говорят на многих языках. Я не слушаю твои обманы.

– Я не дьявол. Я жил с твоим народом. Ты когда-нибудь слышал о человеке по имени Птица Солнца? – Так меня называли бушмены. – Этот человек жил с семьей Ксаи и стал их братом.

Снова молчание, но теперь я почувствовал неуверенность бушмена; тот удивлен, больше не боится и не так смертельно опасен.

– Ты знаешь старика по имени Ксаи?

– Знаю, – признал бушмен, и я облегченно перевел дыхание.

– А о человеке по имени Птица Солнца слышал?

Снова пауза, потом неохотный ответ: "Люди говорили о нем".

– Это я.

Молчание продолжалось не менее десяти минут. Я знал, что бушмен со всех точек зрения обдумывает мое утверждение. Наконец он снова заговорил.

– Мы с Ксаи охотимся вместе этим летом. К темноте он будет здесь. Мы подождем его.

– Мы подождем его, – согласился я.

– Но если ты двинешься, я тебя убью, – предупредил бушмен, и я поверил ему на слово.

* * *

Старый бушмен Ксаи ростом мне по плечо, а видит Бог, я не гигант. У него характерные сплющенные черты лица, широкие скулы и восточные глаза, но кожа сухая и сморщенная, как старый желтый изюм. Морщины покрывают все тело, будто он оклеен старым хрупким пергаментом. Короткие курчавые волосы на голове дымчато-серые от возраста, но зубы поразительно белые и здоровые, а глаза черные и сверкающие. Я часто думал, что такие глаза, оживленные, озорные и любопытные, должны быть у эльфов.

Когда я рассказал ему, как его друг пытался нас убить, он счел это отличной шуткой и начал производить небольшие взрывы тонкого смеха, одновременно деликатно прикрывая рот рукой. Второй бушмен, по имени Гал, был молод и к тому же женат на одной из дочерей Ксаи, поэтому Ксаи позволил себе безжалостно над ним издеваться.

– Птица Солнца – белый дьявол! – хохотал он. – Быстрей стреляй в него, Гал! Пока он не улетел. – Побежденный собственным смехом, Ксаи принялся приплясывать небольшими кругами, имитируя, как, по его мнению, должен был улететь белый дьявол. Гал был очень смущен и смотрел на свои переступающие в пыли ноги. Я тоже пытался смеяться, но все время помнил об отравленных стрелах.

Ксаи неожиданно прекратил смеяться и требовательно спросил:

– Птица Солнца, у тебя есть табак?

– О Боже! – воскликнул я по-английски.

– Что случилось? – Салли встревожил мой тон, она решила, что произошло что-то ужасное.

– Табак, – ответил я. – У нас его нет. – Ни Салли, ни я не пользуемся этим зельем, таким драгоценным для бушменов.

– Лорен оставил в лендровере ящик сигар, – напомнила она. – Подойдут?

Гал и Ксаи очень заинтересовались алюминиевыми цилиндрами, в которые упакованы сигары "Ромео и Джульетта". После того как я показал им, как их открыть и достать табак, они ворковали и щебетали от радости. Ксаи, как истинный любитель, понюхал сигару, одобрительно кивнул и откусил. Пожевал немного и затолкнул изжеванный комок под верхнюю губу. А сигару протянул Галу, который тоже откусил от нее кусок, следуя примеру Ксаи. Они сидели на корточках, сияя от счастья, и сердце мое устремилось к ним навстречу. Так мало нужно им для счастья.

Они провели с нами ночь, жарили на нашем костре крыс, наколотых на прутья, как шашлык. Крыс они не свежевали и не снимали шкуры, которая на огне тлела и пахла, как тлеющие тряпки.

– Меня сейчас вырвет, – прошептала Салли, побледнев, глядя на то, с каким аппетитом наши два друга едят.

– Почему они называют тебя Птицей Солнца? – спросила она позже, и я перевел ее вопрос Ксаи.

Он подпрыгнул и великолепно сымитировал движения нектарницы, быстро кивая головой и размахивая руками. Очень похоже: бушмены прекрасно знают природу.

– Они говорят, что я так себя веду, когда возбужден, – объяснил я.

– Да! – воскликнула Салли, захлопав в восхищении руками, и все засмеялись.

Утром мы все вчетвером пошли в пещеру, и в ней маленькие люди чувствовали себя как дома. Я сфотографировал их, а Салли зарисовала, когда они сидели на скале у бассейна. Ее очаровали их изящные маленькие руки и ноги, их увеличенные ягодицы – известная анатомическая особенность, называемая стеатопигия, которая позволяет им запасать пищу, как верблюдам воду, и прожить в суровой пустыне. Гал рассказал Ксаи, чем мы занимались вчера, когда он нас увидел, и это вызвало многочисленные комментарии и смех. Салли пожелала узнать, в чем дело, я объяснил ей, и она вспыхнула, как солнце, – приятная перемена, потому что обычно краснею я.

Бушменам чрезвычайно понравились рисунки Салли, и я отвел их к наскальным изображениям.

– Это рисунки моего народа, – похвастал Ксаи. – Это место наше с самого начала.

Я показал на портрет бедлого царя, и Ксаи, ничего не утаивая, объяснил:

– Это царь белых призраков.

– Где он живет?

– Он живет со своей армией призраков на луне, – объяснил Ксаи, а мои критики обвиняют меня в романтике!

Мы некоторое время обсуждали эту проблему, и я узнал, как призраки перелетают с луны на землю, что они расположены к бушменам, но нужно соблюдать осторожность, потому что лесные дьяволы иногда притворяются белыми призраками. Гал принял меня за одного из них.

– Может, когда-то белые призраки были людьми?

– Нет, конечно, нет, – вопрос сбил Ксаи с толку. – Они всегда были призраками и всегда жили на луне и в этих холмах.

– Ты когда-нибудь видел их, Ксаи?

– Мой дед видел белого царя. – Ксаи с достоинством избежал ответа на вопрос.

– А это, Ксаи? – я указал на рисунок каменной стены с шевронами и башнями, – что это такое?

– Это Лунный город, – с готовностью ответил Ксаи.

– Где он? На луне?

– Нет. Он здесь.

– Здесь? – переспросил я, начиная волноваться. – В этих холмах?

– Да, – кивнул Ксаи и откусил еще кусочек сигары.

– Где, Ксаи, где? Ты можешь показать мне его?

– Нет. – Ксаи с сожалением покачал головой.

– Почему нет, Ксаи? Я твой брат. Я из твоей семьи, – умолял я. – Твои тайны – мои тайны.

– Ты мой брат, – согласился Ксаи, – но я не могу показать тебе Лунный город. Это призрачный город. Только в полнолуние войско призраков спускается на землю, и тогда город ясно виден под холмами, но на утро он исчезает.

Я начал успокаиваться.

– А ты сам видел Лунный город, Ксаи?

– Мой дед видел, очень давно.

– Дедушка многое повидал, – с горечью сказал я по-английски.

– Что случилось? – поинтересовалась Салли.

– Объясню позже, Сал, – ответил я и снова повернулся к бушмену. – Ксаи, ты когда-нибудь в своей жизни видел такой город? С высокими каменными стенами, круглыми каменными башнями? Не в этих холмах, а в другом месте? На севере, у большой реки, в пустынях запада – где угодно?

– Нет, – ответил Ксаи. – Такого города я никогда не видел. – И я понял, что никакого утраченного города севернее великой котловины и южнее Замбези нет, иначе Ксаи увидел бы его за свои семьдесят лет беспрерывных скитаний.

– Вероятно, какой-нибудь древний бушмен забрался на 270 миль к северу и увидел храм в Зимбабве, – предположил я, когда вечером мы с Салли обсуждали у костра слова старика бушмена. – На него он произвел такое впечатление, что, вернувшись, он нарисовал храм.

– А как тогда объяснить белого царя?

– Не знаю, Сал, – честно ответил я. – Может, это все же белая леди с букетом цветов.

Похоже, когда я испытываю сильное разочарование – отказ Салли, рассказ о Лунном городе, – мой мозг временно отключается. Я совершенно упустил ключевое место, хотя не заметить его было невозможно. А ведь у меня коэффициент умственного развития 156, я почти гений!

На утро бушмены ушли к своим семьям, которые они оставили в котловине. Они унесли сокровища, которыми мы их наделили. Топорик, туалетное зеркальце Салли, два ножа и половину коробки сигар "Ромео и Джельетта". Они растворились в обширности Калахари, ушли, не оглядываясь, и мы почувствовали, что что-то потеряли с их уходом.

* * *

На следующей неделе снова прилетел вертолет и привез целую груду припасов и специального оборудования, о котором я просил Лорена.

Мы с Салли отнесли в пещеру резиновую лодку и там надули у бассейна. Дули по очереди, пока не начинала кружиться голова.

Салли спустила ее на воду и счастливо гребла, пока я разбирался с остальным оборудованием. Тут была фиберглассовая тяжелая удочка, в двадцать пять унций, и коробка с прочной леской "Пенн Сенатор" 12. Записка от Лорена: "Что это вы собираетесь выудить? Песчаную рыбу или пустынную форель? Л."

Я прикрепил леску к удочке, пропустил ее через направляющие колесики и прицепил к концу пятифунтовое свинцовое грузило. Опустил груз через борт, отключил предохранитель на барабане с леской, и она начала разматываться.

Как я и просил, плетеная дакроновая нить была помечена через каждые пятьдесят футов, каждая отметка представляла собой цветной кружок, хорошо видный в прозрачной воде. Мы начали считать.

– Пять, шесть, семь… Боже, Бен. Он бездонный.

– Эти карстовые воронки могут уходить на большую глубину.

– Одиннадцать, двенадцать, тринадцать.

– Надеюсь, нам хватит лески, – Салли с сомнением посмотрела на оставшийся клубок.

– Тут 800 ярдов, – ответил я. – Более чем достаточно.

– Шестнадцать, семнадцать. – Даже на меня это подействовало. Я предполагал, что будет около 400 футов, как в Сонном бассейне в Синойе, но леска продолжала разматываться.

Наконец я почувствовал, что груз коснулся дна, и леска провисла. Мы с благоговением посмотрели друг на друга.

– Чуть больше восьмисот пятидесяти футов, – сказал я.

– Даже страшно плавать над дырой такой глубины.

– Что ж, – сказал я решительно, – я планировал исследовать дно бассейна с помощью аппаратов для подводного плавания, но придется отказаться. То, что лежит на дне, останется там навсегда. Никто не может погрузиться так глубоко.

Салли посмотрела в зеленые глубины, и пятнистый, движущийся, отраженный свет бросил на ее лицо странный отсвет. В глазах ее появилось странное выражение. Неожиданно она встряхнулась, дрожь прошла по всему ее телу, и она оторвала взгляд от зеленоватой поверхности.

– Странное чувство. Как будто кто-то прошел по моей могиле.

Я начал сматывать леску, а Салли легла на дно лодки и смотрела в отверстие в крыше. Вытаскивать леску оказалось не так легко, но работа продвигалась.

– Бен, – неожиданно сказала Салли, – посмотри туда. – Я перестал сматывать и посмотрел вверх. – С такого угла мы никогда не смотрели на отверстие в крыше. Форма отверстия изменилась.

– Туда, Бен. На ту сторону. – Салли указала. – Вот эта скала, торчащая из крыши. Она слишком прямоугольная, слишком правильная, чтобы быть естественной.

Я смотрел некоторое время. Потом с сомнением сказал: "Может быть".

– Мы ведь не пытались найти это отверстие наверху, Бен, – с надеждой сказала Салли. – А можно это сделать? Давай поднимемся и посмотрим на этот прямоугольный камень. Можно, Бен?

– Конечно, – согласился я.

– Сегодня. Сейчас! Уже больше двух часов. До темноты кончим.

– Ну, давай. Можно прихватить с собой фонарики.

* * *

Растительность на вершине холма оказалась густой и колючей. Я обрадовался, что прихватил с собой мачете. Пришлось прорубать тропу. Снизу мы отметили примерное расположение отверстия, но все равно почти два часа блуждали в зарослях, пока я чуть не свалился в него.

Неожиданно прямо передо мной открылась пугающая черная бездна, и я отпрыгнул, чуть не сбив Салли с ног.

– Чуть-чуть. – Я был потрясен и держался на приличном расстоянии от отверстия, обходя его к тому месту, где прямо в пустоту торчала прямоугольная скала.

Наклонился, осматривая камень. Далеко внизу в полутьме блестела поверхность изумрудного бассейна. Я не переношу высоту и почувствовал головокружение, когда наклонился, чтобы осмотреть боковую поверхность.

– Поверхность правильная, Сал. – Я провел по ней руками. – Но никаких признаков обтесывания я не вижу. Конечно, тут сильно подействовала погода…

Я поднял голову и застыл в ужасе. Салли ступила на каменную платформу, будто это доска для ныряния. Она стояла на самом краю. Я смотрел на нее, и в этот момент она подняла над головой руки. Всеми пальцами указывала на небо тем же самым жестом, какой сделала, впервые увидев изумрудный бассейн.

– Салли! – закричал я, и голова ее дернулась. Она слегка покачнулась. Я приподнялся на коленях.

– Не надо, Салли, – снова крикнул я, потому что понял, что она вот-вот прыгнет в голодную каменную пасть. Она медленно склонилась над пропастью. Я побежал по плите, и в тот момент, когда она, наклонившись, миновала точку равновесия, схватил ее за руку. Какое-то мгновение мы качались на краю пропасти, потом я оттащил ее назад, в безопасность.

Неожиданно она начала дрожать и истерически зарыдала, а я, тоже смертельно испуганный, держал ее в объятиях. Происшедшее выходило за пределы моего понимания, случилось что-то мистическое и глубоко тревожащее.

Когда всхлипывания Салли стихли, я мягко спросил: "Что случилось, Сал? Зачем ты это сделала?"

– Не занаю. Сначала я почувствовала головокружение, потом все потемнело, в голове зашумело и… не знаю, Бен. Просто не знаю.

Прошло не менее двадцати минут, прежде чем Салли настолько оправилась, что мы смогли начать спуск к лагерю, к этому времени солнце уже садилось. И прежде чем мы добрались до тропы, ведущей вниз, стало совершенно темно.

– Через несколько минут взойдет луна, Сал. Мне не нравится спускаться в темноте. Давай подождем.

Мы сидели на краю утеса, прижавшись друг к другу, не для тепла, потому что воздух все еще был горяч, а скалы нагреты солнцем, а потому, что оба еще не отошли от испытанного потрясения. Сначала из-за горизонта показалось серебряное зарево, потом большая яркая круглая луна поднялась над вершинами деревьев и залила всю местность мягким бледным светом.

Я посмотрел на Салли. Лицо ее в свете луны стало серебряно-серым, глаза темные, окруженные кольцами, выражение отчужденное и печальное.

– Пойдем, Салли? – поторопил я.

– Еще минутку. Такая красота. – Я повернулся и взглянул на залитую луной равнину. У Африки много обличий, много настроений, и я люблю их все. Тут, перед нами, Африка приняла свою самую очаровательную внешность. Мы молчали и смотрели, совершенно поглощенные и очарованные.

Неожиданно Салли пошевелилась, полувстала.

– Готова? – спросил я, тоже вставая.

– Бен! – Она сильно сжала мне руку, начала дергать ее.

– Бен! Бен!

– Что, Сал? – Я испугался, что повторится приступ.

– Смотри, Бен, смотри! – Голос ее был полон возбуждения.

Одной рукой она продолжала дергать меня за руку, а другой указывала вниз, на равнину.

– Смотри, Бен, вот он!

– Салли! – Я обхватил ее руками, пытаясь успокоить. – Спокойней, дорогая. Посиди спокойно.

– Не будь дураком, Бен. Я совершенно спокойна. Ты только посмотри туда.

По-прежнему крепко держа ее, я посмотрел. И ничего не увидел.

– Ты не видишь его, Бен?

– Нет. – И тут, как лицо в рисунке-головоломке, он появился. Прямо перед нами, как будто тут и был всегда.

– Видишь? – Салли дрожала. – Скажи, что ты тоже видишь, Бен. Скажи, что это не мое воображение.

– Да, – прошептал я, – да, мне кажется…

– Это Лунный город, Бен. Призрачный город бушменов… наш утраченный город, Бен. Это он…

Огромные смутные очертания. Я крепко закрыл глаза и снова открыл. Город по-прежнему перед нами.

Двойная стена вокруг тихой рощи, огромные симметрические линии на серебряной равнине, темные туманные линии. Круги на местах, где стояли фаллические башни; некоторые закрыты деревьями рощи. За стенами муравейник прямоугольников нижнего города. Города в форме полумесяца, расстилавшегося по берегу древнего исчезнувшего озера.

– Луна, – прошептал я. – Низкий угол. Высвечивает очертания фундаментов. Они настолько сровнены, что мы можем ходить по ним, жить прямо на них целый месяц! Света полной луны как раз достаточно, чтобы незаметные возвышения отбросили тени.

– Фотография!

– Да. С высоты в 36 000 футов свет тоже под достаточно низким углом и достаточно рассеян, чтобы дать нужный эффект.

– С небольшой высоты, вероятно, увидеть невозможно, а вертолет высоко не поднимается, – предположила Салли.

– И тогда был полдень, – согласился я. – Солнце высоко, нет тени. Поэтому Лорен ничего не увидел с вертолета. – Все так просто, а я совершенно упустил. И это так называемый гений. Должно быть, тест проводили невнимательно.

– Но ведь нет стен, Бен, нет башен, ничего нет. Только сонования. Что же случилось с городом?

– Узнаем, Сал, – пообещал я. – А теперь давай отметим, пока снова не исчезло.

Я достал из рюкзака фонарик. "Одна вспышка – ко мне, две – от меня, три – двигайся влево, четыре – двигайся вправо; размахивание фонариком – ты на месте. – Мы быстро согласовали простой код. – Я спущусь на равнину, а ты будешь сигналить. Вначале выведи меня на вершину большой башни, потом веди по периметру внешней стены. Нужно поторопиться: мы не знаем, сколько продлится эффект. Дай знак конца, когда он прекратится".

Чуть больше часа я бегал по равнине вслед за указаниями Салли, и тут город начал расплываться и медленно исчез, луна приблизилась к зениту. Я поднялся наверх, за Салли, обнаженный по пояс: рубашку изорвал на тряпки, которые в качестве отличительных знаков привязывал к кустам и пучкам травы.

В лагере мы разожгли большой костер, и я достал бутылку Глен Грант, чтобы отпраздновать событие. Мы были так возбуждены, нам столько предстояло обсудить, так многому удивиться, что очень долго мы не ложились спать.

Мы снова вернулись к эффекту освещения, согласились с тем, как он действует, и с сожалением вспомнили, как близки были к разгадке, в самый первый день, когда мы обсуждали действие лучей солнца под низким углом, тот самый день, когда мы обнаружили раковину пресноводного моллюска. Мы говорили и об этой раковине и ее смысле.

– Снова клянусь, и пусть все боги будут свидетелями, что больше никогда не брошу предмет, имеющий силу научного доказательства, – поклялся я.

– Выпьем за это, – предложила Сал.

– Прекрасная мысль, – согласился я и снова наполнил стаканы.

Потом мы перешли к рассказу старика бушмена.

Это еще раз доказывает, что в фольклоре все, каждая деталь, каждая подробность основаны на реальных фактах, возможно, искаженных. – После порции виски Салли стала склонной к философствованию.

– И будем смотреть в лицо фактам: мой брат Ксаи мастер искажения. Вспомни его рассказ о Лунном городе.

– Какое прекрасное название! Давай сохраним его, – предложила Салли. – А как ты думаешь, может, дедушка Ксаи на самом деле видел белого призрака?

– Вероятно, это один из старых охотников или путешественников. Вспомни, мы сами чуть не получили статус духов.

– И не только фигурально, но и буквально, – напомнила мне Салли.

Разговор продолжался, а луна совершала по небу свое великолепное шествие. Время от времени серьезное обсуждение переходило в выкрики: "О Бен, это чудесно! У нас целый финикийский город, который предстояит исследовать. И все это только наше!" Или: "Боже, Сал! Всю жизнь я мечтал о чем-то подобном".

Было уже далеко заполночь, когда мы вернулись на землю, и Салли подняла вопрос, имеющий практическое значение.

– Что нам делать, Бен? Нужно ли сообщать Лорену Стервесанту?

Я медленно налил себе еще виски, обдумывая ее вопрос.

– Как ты думаешь, Сал, не прорыть ли нам небольшой шурф, совсем небольшой, в основании? Только чтобы убедиться, что мы не выставим себя на посмешище.

– Бен, ты знаешь первейшее правило. Не ройся наудачу. Ты можешь разрушить что-нибудь ценное. Надо подождать, пока дело не будет делаться организованно, в нужной последовагельности.

– Знаю, Сал. Просто не могу сдержаться. Один маленький шурф?

– Ну хорошо, – она улыбнулась. – Всего один маленький шурф.

– Наверно, надо поспать. Уже больше двух часов.

Когда мы уже засыпали, Салли пробормотала мне в щеку: "Я по-прежнему думаю, что произошло с нашим городом. Если рассказ бушмена правдив, стены и башни рассеялись в воздухе".

– Да. Интересно будет выяснить.

* * *

Со всей силой характера, которую я иногда проявляю, я отбросил искушение выкопать траншею внутри храмовой стены и выбрал место на основании внешней стены, где надеялся причинить минимальный ущерб.

Салли жадно следила за моими действиями и иногда не просто советовала, а вмешивалась, а я с помощью обрывков своей рубашки наметил очертания будущей траншеи. Узкая щель в три фута шириной и в двадцать длиной под прямым углом к основанию должна была открыть пересечение горизонтов.

В своем блокноте Салли тщательно отметила положение каждого нашего условного знака. Я подготовил фотоаппараты, инструменты и брезент с лендровера. Наша траншея будет проходить всего в тридцати ярдах от палатки. Мы разбили лагерь буквально на древней стене.

Я расстелил брезент, куда буду складывать землю из траншеи, потом снял рубашку и отбросил в сторону. Больше я не стыдился обнажать свое тело при Салли. Плюнул на ладони, заметил расположение ленточек, взял кирку и взглянул на Салли, которая, поджав ноги, сидела на брезенте с шляпе с широкими полями.

– Готова? – я улыбнулся ей.

– До конца, партнер? – сказала она, и я был неприятно поражен. Слова вызвали во мне потрясение, это слова Лорена и мои. Другим мы их не говорили. Потом я вдруг подумал: какого дьявола? Ее я ведь тоже люблю.

– До конца, девушка, – согласился я и взмахнул киркой. Приятно было ощутить легкую, как перышко, кирку в руках, ее конец глубоко врезался в песчаную землю. Я работал неторопливо, время от времени меняя кирку на лопату, но скоро пот ручейками заструился по моему телу и промочил брюки. Землю из траншеи я набрасывал на брезент. Салли начала тщательно ее просеивать. Она весело болтала во время работы, я отвечал только уханьем, взмахивая очередной раз киркой.

К полудню я открыл траншею на всю длину и на глубину в три фута. На глубине в восемнадцать дюймов песчаная почва сменилась темным красноватым суглинком, все еще влажным от недавних дождей. Мы отдохнули, поели консервов и выпили бутылку виндхукского пива, чтобы возместить потерянную мной влагу.

– Знаешь, – Салли задумчиво смотрела на меня, – когда привыкнешь, в твоем теле обнаруживается странная красота, – сказала она, и я покраснел так, что чуть не прослезился.

Я работал еще с час, потом кирка выбросила что-то черное. Я ударил еще раз – опять черное. Я отбросил кирку и склонился в траншее.

– Что там? – сейчас же спросила Салли.

– Пепел, – сказал я. – Угли.

– Древний очаг, – предположила она.

– Возможно, – я решил не соглашаться сразу, чтобы потом иметь возможность посмеиваться над ней за поспешность. – Возьмем образцы для датирования.

Теперь я работал осторожно, стараясь вкрыть слой с пеплом, не задевая его. Мы собрали образцы, обнаружив что слой пепла достигает в разных местах от четверти дюйма до двух дюймов толщины. Салли отметила глубину залегания и позицию каждого образца, а я сфотографировал траншею и наши знаки.

Потом мы распрямились и посмотрели друг на друга.

– Слишком велико для очага, – сказала она, и я кивнул. – Мы не должны дальше углубляться, Бен. Не так, с помощью кирки и лопаты.

– Знаю, – сказал я. – Половину траншеи мы оставим, постараемся не трогать слоя пепла, но в другой части я намерен добраться до основания.

– Я рад, что ты так сказал, – захлопала Салли. – Я тоже так считаю.

– Начинай с того конца, я с этого, мы пойдем друг другу навстречу. – Мы начали снимать слой пепла с половины траншею. Я обнаружил, что сразу под пеплом лежит слой твердой глины, и хоть я и не сказал этого, но решил, что это строительная шпатлевка. Этот слой искусственный, он не мог появиться естественным путем.

– Осторожней, – предупредил я Салли.

– Промолвил человек с киркой и лопатой, – саркастически пробормотала она, не поднимая головы, и почти немедленно сделала первое открытие в руинах Лунного города.

Когда я пишу это, передо мной ее блокнот, с грязными отпечатками пальцев на страницах и надписью крупным девичьим почерком:

Траншея 1. Знак АС. 6.П.4. Глубина 4'2,5".

Предмет. Одна стеклянная бусинка. Овальная. Голубая. Окружность 2,5 мм. С отверстием. Слегка смята.

Прим. Найдена в слое пепла на уровне 1.

N находки 1.

Эта лаконичная запись не дает представления о нашей радости, о том, как мы обнимались и смеялись при свете солнца. Типичная финикийская голубая торговая бусина, и я зажал этот крошечный стеклянный шарик в кулаке.

– Я собираюсь сохранить это и затолкать им в зад, – пригрозил я,

– Если зад у них такой же узкий, как мозги, придется тебе потрудиться, дорогой Бен.

Я начал работать маленькой киркой и через пятнадцать минут сделал второе открытие. Обгоревший обломок кости.

– Человеческая? – спросила Салли.

– Возможно, – ответил я. – Головка бедренной кости человека, ствол сгорел.

– Каннибализм? Кремация? – предположила Салли.

– Можно только гадать.

– А ты сам что думаешь? – Я долго молчал, собираясь с мыслями, потом сказал:

– Я думаю, на этом уровне Лунный город был разграблен и сожжен, его обитатели перебиты, стены снесены и здания разрушены.

Салли негромко свстнула, изумленно глядя на меня. "И все это на основании одной бусины и куска кости – вот кто самый большой выдумщик нашего времени!"

* * *

Вечером в ответ на громогласные расспросы Ларкина я ответил: "Спасибо, Питер. У нас все в порядке. Нет, нам ничего не нужно. Да. Хорошо. Пожалуйста, передайте мистеру Стервесанту, что перемен никаких, сообщить нечего".

Я выключил радио, стараясь не смотреть на Салли.

– Да, – строго заметила она, – после такой гнусной лжи ты должен выглядеть виноватым.

– Ты же сама сказала, что это всего лишь одна бусина и обломок кости.

Но два вечера спустя таких извинений у меня уже не было, потому что, углубив траншею на семь футов пять дюймов, я обнаружил первый из четырех горизонтальных рядов каменной кладки. Прямоугольные камни искусно обтесаны. Щели между ними такие тонкие, что туда не входит даже лезвие ножа. Камни больше, чем в постройках Зимбабве, они явно должны были выдерживать вес большого здания. Средний их размер четыре фута на два и на два. Высечены их красного песчаника, аналогичного тому, из которого состояли холмы, и при первом же взгляде на них становилось ясно, что это работа искусных ремесленников, относившихся к высокоразвитой и богатой цивилизации.

В этот вечер я снова разговаривал с Ларкиным.

– Как скоро вы сумеете передать сообщение мистреу Стервесанту, Питер?

– Сегодня он должен вернуться из Нью-Йорка. Могу позвонить ему сегодня же.

– Попросите его немедленно прилететь.

– Вы хотите, чтобы он бросил все свои дела и прибежал к вам? Ну и смех!

– Пожалуйста, передайте ему это.

Вертолет появился назавтра в три часа дня, и я побежал встречать его, на ходу натягивая рубашку.

– Что у тебя тут, Бен? – спросил Лорен, как только выбрался, большой и светловолосый, их кабины.

– Мне кажется, тебе это понравится, – и мы обменялись рукопожатием.

Пять часов спустя мы сидели у костра, и Лорен над краем стакана улыбался мне.

– Ты был прав, парень. Мне понравилось! – Впервые с момента прибытия он выразил свое мнение. Вслед за Сал и мной он прошел от траншеи до пещеры, а оттуда к отверстию в верху холма, внимательно слушал наши объяснения, с сожалением качал головой, когда я объяснял нашу теорию низких лучей света, открывающих руины, время от времени задавая вопросы тем же тоном, какой бывает у него на собраниях директоров компаний. Каждый раз вопрос прямо относился к делу, он был острым и точным, как будто Лорен оценивает финансовую сделку.

Когда говорила Салли, он стоял рядом с ней, откровенно глядя ей в лицо, и удивительно красивые классические черты его лица выражали восхищение. Один раз она коснулась его руки, подчеркивая какое-то свое утверждение, и они улыбнулись друг другу. Я был счастлив от их наконец-то дружеских взаимоотношений: этих двоих я любил больше всего на земле.

Лорен вместе со мной спустился в траншею и ласково провел рукой по обтесаным камням кладки, он подержал в руке обломок кости, повертел бусину, нахмурившись, будто стараясь вырвать у этих предметов их тайны силой сконцентрированной воли.

Перед самым закатом по настоянию Лорена мы вернулись в пещеру и прошли к задней стене. Я зажег керосиновые лампы и разместил их так, чтобы свет падал на изображение белого царя. Потом мы втроем сели полукругом и принялись рассматривать изображение во всех подробностях. Голова царя была изображена в профиль, и Салли указала на черты лица, на длинный прямой нос и высокий лоб.

– Такое лицо не может происходить из Африки, – сказала она и для контраста указала на другую фигуру, нарисованную дальше на стене. – Это вне всякого сомнения банту. Художник достаточно искусен, чтобы отразить различия между чертами каждой расы.

Но Лорен разглядывал белого царя не отрываясь. Опять казалось, что он хочет вырвать у него его тайны, но царь сохранял царское равнодушие, и наконец Лорен вздохнул и встал. Он уже собирался отвернуться, когда его взгляд упал на фигуры жрецов в белой одежде рядом с царем.

– А это кто такие? – спросил он.

– Мы назвали их жрецами, – ответил я, – но Салли думает, что это, возможно, арабские торговцы или…

– Фигура в центре… – он указывал на центральную фигуру жреца, и голос его звучал резко, почти встревоженно, – что он делает?

– Кланяется царю, – предположила Салли.

– Даже кланяясь, он выше остальных, – возразил Лорен.

– Для художника-бушмена размер – это способ показать значение человека. Взгляни на относительные размеры царя, он всегда изображается гигантом. Размер изображения может означать, что это верховный жрец или предводитель арабов, если Салли права.

– Если он кланяется, то только третью своего тела, к тому же только он один это делает. Остальные стоят прямо, – Лорен все еще не был убежден. – Как будто… – он замолк и покачал головой. Потом неожиданно слегка вздрогнул, и я заметил, что его загорелое тело покрылось гусиной кожей.

– Тут становится холодно, – сказал он, сложив руки на груди. Я не заметил этого, но тоже встал.

– Идемте в лагерь, – предложил Лорен, и только после того как я развел костер, он снова заговорил.

– Ты был прав, парень. Мне понравилось! – И он отхлебнул солодового виски. – Теперь давайте устанавливать цены, – предложил он.

– Установи их для нас, Ло, – согласился я.

– Я проведу переговоры с правительством Ботсваны. Могу оказать на них некоторое давление. У нас должно быть формальное разрешение на раскопки. Вероятно, результаты раскопок придется делить пополам, но мы должны получить исключительные права на изучение и публикации. Ну и так далее.

– Хорошо. Это уж твоя сторона дела, Ло.

– Зная тебя, Бенджамин, я не удивлюсь, если ты уже подготовил список необходимого. Люди, оборудование. Я прав?

Я рассмеялся и полез в карман куртки. "Прав", – согласился я и протянул ему три листа бумаги. Он быстро просмотрел их.

– Весьма по-спартански, Бен, – похвалил он меня. – Думаю, мы можем позволить себе и большее. Прежде всего нужна посадочная полоса, такая, чтобы можно было принимать Дакоту. Приближается жаркое время года. Вы здесь умрете в палатках. Нужны удобства, кабинеты, склад, все с кондиционерами. Значит, потребуется генератор и насос, чтобы качать воду из бассейна.

– Никто не обвинит тебя в половинчатости, Ло, – сказал я, и мы все рассмеялись. Салли снова наполнила стаканы. Я был доволен собой в этот вечер. Мне было чем гордиться. Я собирался открывать тайны, скрытые в течение тысячелетий, и Лорен поддержит меня. Виски шло как вода.

Я привык пить много виски. Это мой способ забывать кое о чем, а кое-что делать приемлемым. И вот лет шесть назад я обнаружил, что уже год не работаю над книгой, что память у меня становится плохой, а интелллект снижается, что по утрам у меня трясутся руки. Я по-прежнему выпиваю одну-две порции по вечерам, а изредка и больше. Но теперь я пью потому, что счастлив, а не потому что печален.

– Давай, Бен. Сегодня у нас есть что отпраздновать, – Салли рассмеялась и налила мне еще.

– Эй! Полегче, доктор! – пытался я протестовать, но в тот вечер я напился, приятно, удовлетворенно, окончательно. С достоинством я отказался от помощи Лорена и самостоятельно добрался до своей палатки, куда со времени появления Лорена Салли меня тайком выселила. Одетый, я упал на постель и уснул. Наполовину проснулся, когда вошел Лорен и лег на свою кровать. Помню, как открывал глаз и видел луну во входном клапане палатки – или это уже был рассвет? Мне это казалось неважным.

* * *

Наиболее важным оказалось подобрать персонал для нашего проекта, и тут мне повезло. Питер Уилкокс собирался в свой полугодовой отпуск из Кейптаунского университета. Я полетел на встречу с ним и за шесть часов убедил, что ему вовсе не понравятся злачные места Европы. Несколько труднее было убедить его жену Хитзер, но я в конце концов показал ей фотографию белого царя. Ее специальность, как и Салли, наскальные росписи.

Для раскопок они самые подходящие люди. Я уже был с ними в экспедиции при раскопках Слангкопских пещер. Обоим четвертый десяток; он, слегка растолствеший и полысевший, в очках в стальной опреве и в брюках, которые всегда свисали. Ему постоянно приходилось их подтягивать. Она, худая и угловатая, с широким смешливым ртом и курносым веснушчатым носом. Питер играет на аккордеоне, а голос Хитзер очень созвучен моему.

Питер представил мне двоих своих выпускников, которых рекомендовал без всяких оговорок. При первой встрече с ними я удивился. Рал Дэвидсон оказался молодым человеком двадцати одного года. Впрочем, то, что он принадлежит к мужскому полу, было совсем не очевидно. Однако Питер заверил меня, что под этой массой нерасчесанных волос скрывается многообещающий молодой археолог. Его невеста, очкастая серьезная молодая особа, окончила курс на год раньше срока. И хотя я предпочитаю красивых женщин, а Лесли Джонз удручающе некрасива, она завоевала мое расположение, прошептав задыхаясь: "Доктор Кейзин, я считаю, что ваша "Древняя Африка" – лучшая из прочитанных мною книг".

Такое проявление хорошего вкуса обеспечило им обоим работу.

Питер Ларкин подобрал сорок шесть африканских рабочих с южных территорий Ботсваны, которые никогда не слышали ни о Кровавых холмах, ни о проклятии на них.

Единственное разочарование принес мне Тимоти Магеба. Возвращаясь из Кейптауна, я провел пять дней в своем Институте в Йоханнесбурге и все это время пытался убедить Тимоти, что он нужен мне на Кровавых холмах.

– Мачане, – ответил он, – есть дело, которое могу сделать только я. – Позже я припомню эти слова. – А там многие могут выполнять эту работу. У вас уже есть немало специалистов. Я вам не нужен.

– Пожалуйста, Тимоти. Всего на шесть месяцев. Твоя работа подождет.

Он горячо покачал головой, но я торопливо продолжал:

– Ты мне очень нужен. Есть такие вещи, которые можешь объяснить только ты. Тимоти, там пятнадцать тысяч квадратных футов наскальных рисунков. Большинство из них – символические изображения, которые только ты…

– Доктор Кейзин, вы можете прислать мне копии. И я вам пришлю своб интерпретацию. – Тимоти перешел на английский, это всегда плохой признак. – Надеюсь, вы не станете настаивать на том, чтобы я сейчас покинул Институт. Мои помощники не смогут работать без моего руководства.

Мы несколько секунд смотрели друг на друга. Тупик. Я, конечно, мог приказать ему, но подневольный помощник хуже, чем вообще его отсутствие. В темных глазах Тимоти блестел непокорный независимый дух, и я понял, что существует какая-то более глубокая причина, почему он не хочет ехать.

– Может быть… – я остановился. Хотел спросить, не древнее ли проклятие причина его отказа. Всегда тревожно обнаружить суеверие под оболочкой хорошо образованного и разумного человека. Мне не хотелось спрашивать, потому что даже с африканцами типа Тимоти прямые вопросы считаются бестактными и невежливыми.

– Всегда существуют причины за причинами, доктор. Поверьте, будет лучше, если я не стану вас сейчас сопровождать.

– Ну ладно, Тимоти, – согласился я с покорностью и встал. Снова мы обменялись взглядами, и теперь мне показалось, что его взгляд изменился. Огонь в нем горел ярче, и я почувствовал в глубине души беспокойство, даже страх.

– Клянусь вам, доктор, моя работа здесь в критической стадии.

– Было бы интересно взглянуть, чем ты сейчас занят, Тимоти.

Мои четыре новых помощника прибыли с коммерческим рейсом из Кейптауна на следующее утро, и мы отправились прямо к ангару Стервесантов, где нас ждала Дакота.

Полет прошел шумно и весело. У Питера был с собой аккордеон, а я никогда не путешествую без своей старой гитары. Мы начали с легких песен типа "Абдул Абулбул Эмир" и "Зеленью покрыты холмы", и я обнаружил с радостью, что Рал Дэвидсон очень чисто и верно свистит, а у Лесли приятное маленькое сопрано.

– Когда кончим раскопки, возьму вас с собой на гастроли, – пообещал я им и начал разучивать кое-что из собственных композиций.

Прошло три недели, как я покинул Кровавые холмы, и когда мы сделали круг, я увидел, какие изменения произошли за это время. Посадочная полоса, законченная вплоть до ветрового конуса, была выдолблена на пыльной равнине. Рядом виднелось несколько сборных домов. Одно длинное центральное бунгало и вокруг дома для персонала. На решетчатой металлической башне двухтысячегалонная цистерна для воды из гальванизированного железа; рядом лагерь, где размещаются африканские рабочие.

На полосе нас ждала Салли, мы погрузили багаж в лендровер и отправились взглянуть на свой новый дом. Я надеялся застать Лорена, но Салли сказала, что накануне он улетел, пробыв здесь несколько дней.

Салли гордо показывала лагерь. В центральном бунгало с кондиционированием была небольшая гостиная в одном конце, в центре большой кабинет и за ним складские помещения. Были также четыре жилых дома с кондиционерами, но скупо меблированные. Один предназначался для Уилкоксов, один для Лесли и самой Салли, один для меня и Рала и четвертый для Лорена или других посетителей и пилотов.

– Я мог бы придумать кое-какие усовершенствования в размещении для сна, – прошептал я с горечью.

– Бедный Бен, – жестоко улыбнулась Салли. – Цивилизация тебя догнала. Кстати, ты, надеюсь, не забыл прихватить свой купальник. Больше никаких купаний в бассейне обнаженными.

И я пожалел о том, что сделал для нас Лорен. Кровавые холмы больше не были одиноким таинственным диким районом, они превратились в кипящую жизнью маленькую коммуну, на полосу регулярно садились самолеты, лендроверы вздымали тучи пыли, а постоянный рокот электрического насоса уничтожил задумчивую тишину пещеры и беспокоил неподвижные воды бассейна.

Все занялись своими делами. Салли работала в пещере, ей помогал один из африканцев. Остальные четверо распоряжались каждый десятью работниками и получили район раскопок. Питер и Хитзер благоразумно выбрали в качестве места своей работы район вне главной стены, в руинах нижнего города. Именно здесь вероятнее всего обнаружатся мусор, разбитая керамика, старое оружие, потерянные бусы и прочие следы погибшей цивилизации.

Рал и Лесли с мечтами о золоте и сокровищах ухватились за возможность порыться внутри стен, в таком районе, который древние содержали в чистоте и где менее вероятны интересные находки. Такова разница между опытом и неопытностью, между импульсивностью молодости и холодным расчетом зрелости.

Я сохранял свободу, присматривая за всеми и выступая в роли советчика. Проводил время в разных местах, где мог принести пользу. Вначале с беспокойством присматривался к Ралу и Лесли, потом, убедившись, что они все делают правильно, успокоился: рекомендация Питера подтверждалась. Умные молодые люди, энтузиасты и, что самое главное, знают, как себя вести на археологических раскопках.

Четыре рабочих отряда организовались, довольно быстро были отмечены самые умные среди работников. И быстрее, чем я надеялся, фирма "Кейзин и Компания" начала действовать.

Работа была медленной, тщательной и исключительно благодарной. Каждый вечер, перед небольшим импровизированным концертом в гостиной, мы обсуждали результаты дневной работы, оценивали находки и их место в общей картине.

Первое открытие заключалось в том, что слой пепла и уровень 1 наблюдаются по всей территории раскопок, даже в нижнем городе. Пепел распределялся равномерно, но в отдельных местах был толще, чем в других. Радиоуглеродный метод давал, однако, один и тот же результат, и мы приняли за основу дату 450 год нашей эры. Эта дата как будто соответствовала или слегка предшествовала древнейшим бушменским рисункам в пещере.

Мы согласились, что бушмены заняли пещеру сразу вслед за уходом или исчезновением жителей древнего города. Мы называли жителей этого города просто "древними", считая, что их финикийское происхождение еще не доказано. Состояние, которое, как я горячо надеялся, скоро изменится.

В слое пепла постоянно попадалось большое количество человеческих останков. Рал обнаружил передний зуб резец в пепле у основания главной башни, Питер – целую плечевую кость и множество мелких обломков, которые с трудом поддавались идентификации. Эти непогребенные человеческие останки подкрепляли мою теорию о насильственном конце Лунного города.

Ее же поддерживало и поразительное исчезновение стен и башен, которые, как мы имели все основания полагать, возвышались некогда на этом глиняном слое с остатками каменных фундаментов, которые кое-где сохранились в очертаниях стен и башен.

Рал нерешительно предположил, что враг был так одержим ненавистью, что постарался стереть с лица земли все следы древних. И мы соглашались с этим.

– Это возможно. Но куда девались тысячи тонн обтесанных камней? – спросила Салли.

– Их разбросали по равнине, – предположил Рал.

– Подвиг Геркулеса, к тому же тогда на месте равнины было озеро. Чтобы избавиться от камней, их должны были рассеять на узкой полосе между холмами и озером. Но тут ни следа.

С виноватым видом Питер Уилкокс напомнил нам место в книге Кредо Мутва "Индаба, дети мои" о том, как древний город был перенесен его жителями, блок за блоком, с запада и как был этот город заново построен как Зимбабве.

– Это красный песчаник, – резко вмешалась Салли, – а Зимбабве построен из гранита, высеченного из скалы, на которой он стоит. Зимбабве в 275 милях на восток отсюда. Требуемая для этого работа немыслима. Я могу признать, что передалось искусство, технология, но не сам материал.

Больше никаких соображений не было, и мы от теорий перешли к фактам. В конце шестой недели нас впервые за все это время навестил Лорен Стервесант. Все раскопки и другие работы были прекращены, и мы провели двухдневный семинар, со мной в качестве председателя, на котором мы предъявили Лорену все наши достижения и выводы.

А они были внушительны. Прежде всего список различных предметов, обломков керамики и других находок занял 127 страниц машинописи. Большая часть из них принадлежала Питеру и Хитзер, и они и открыли семинар.

– До сих пор наши раскопки вне стен города проводились к северу от него примерно в тысяче футов от внешнего периметра. По-видмому, здесь находилось множество небольших помещений или домов из глины-сырца, крытых тростником, с крышей, поддерживаемой столбами…

Питер подробно описывал этот район, указывая средний рамер помещений и точное положение каждого найденного предмета. Лорен уже начал ерзать на стуле и поигрывать своей сигарой. Питер педантичен, как старая дева, в своем отношении к работе. Наконец он добрался до заключения. "Таким образом, предположительно на этой территории находился базар или рынок". И провел нас на склад, чтобы ознакомить с находками. Здесь были куски сильно проржавевшего железа, бронзовый гребень, ручка ножа в форме женского тела, четырнадцать бронзовых розеток – мы предположили, что это украшение щита, – двадцать пять фунтов бронзовых дисков, предметы в форме солнца и звезд, очевидно, украшения, шестнадцать изогнутых и измятых бронзовых пластин, которые, как мы полагали, являются частью нагрудника – элемент защитного вооружения, великолепное бронзовое блюдо двадцати четырех дюймов в диаметре с изображением солнца в центре и сложным узором по краям и еще примерно сорок фунтов бронзовых обломков, настолько поврежденных, что определить их назначение невозможно.

– Здесь все до сих пор обнаруженные бронзовые предметы, – сказал Питер Лорену. – Обработка грубая, но ни в замысле, ни в исполнении не принадлежит банту. Ближе всего финикийская работа. В отличие от римлян и греков, финикийцы мало внимания уделяли искусству. Их артефакты, как и их здания тяжелые и грубо исполненные. С другой стороны, привлекает внимание преклонение перед солнцем. Очевидно, это было политеистическое общество, но с явным преобладанием преклонения перед солнцем. Представляется, что в этом поселении главный финикийский бог Баал персонифицировался в виде солнечного диска.

Хотя Питер допустил обычную ошибку профессионала, рассуждая о неинтересных другим тонкостях, я позволил ему продолжать, не вмешиваясь. Обсудив отдельно каждый предмет, Питер подвел нас к следующему ряду столов, где были расставлены стекло и керамика.

– Стеклянные бусы весом в сто двадцать пять фунтов, всех цветов, но преимущественно синего и красного. Финикийские цвета, причем зеленые, белые и желтые обнаруживаются только в уровнях 1 и П. Иными словами, позже, чем 50 год нашей эры, что приблизительно совпадает с последней фазой поглощения финикийской цивилизации римлянами в Средиземноморье и последующим исчезновением этой цивилизации.

Я вмешался: "Римляне так тщательно поглощали финикийцев и все их достижения, что мы о них почти ничего не знаем."

Я обратил внимание на Салли. Она была в великолепном настроении, полная перемена по сравнению с предшествующими шестью неделями, когда она оставалась неразговорчивой и отчужденной. Она промыла волосы, и они стали мягкими и блестящими. Кожа ее тоже блестела золотыми оттенками там, где ее коснулось солнце. Салли подкрасила губы и подвела глаза. Ее красота поразила мое сердце. Я заставил себя вернуться к обсуждению.

– …а также обнаруженная керамика, – говорил Питер. Он указал на большую выставку фрагментов, частей и иногда почти целых предметов. – На всех предметах, за одним исключением, нет ни единой надписи. А вот и исключение. – Он взял обломок, лежавший на почетном месте, и протянул его Лорену. Хотя мы все уже много раз его видели, мы столпились вокруг Лорена. На обожженой глине виднелась буква.

– Обломок вазы или чаши. Буква, предположительно, пуническое Т.

Наконец нетерпение Лорена проявило себя. Он повернулся ко мне и положил руку мне на плечо. "Делай вывод, Бен. Признают это?"

– Конечно, нет, Ло. – Я с сожалением покачал головой. – Будут кричать: "Импортировано". Старый трюк: все, что не можешь объяснить, все, что не укладывается в твои теории, объявляй привозным или полученным тороговыми путями.

– Похоже, тебе не выиграть, Бен, – с сочувствием сказал Лорен, и я улыбнулся.

– По крайней мере нам не попалась китайская керамика четырнадцатого века или комнатный горшок с портретом королевы Виктории.

Со смехом мы перешли к выставке меди и медной проволоки. Тут были браслеты и броши, позеленевшие и полусгнившие. Связки медной проволоки и медные слитки в форме креста Святого Андрея, каждый в двенадцать фунтов весом.

– Это не ново, – заметил Лорен.

– Конечно, – согласился я. – Их находят во всей центральной и южной Африке. Но форма слитков точно такая же, как и на финикийских шахтах в Корнуэлле, а также медных слитков в древних шахтах Кипра.

– И это не бесспорное доказательство? – спросил Лорен. Я покачал головой и повел его к находкам из железа. Все они настолько проржавели и были повреждены, что об их первоначальной форме и назначении можно было только догадываться. Тут были сотни наконечников стрел, в основном найденных на уровнях 1 и П, наконечники копий, мечи, головки топоров и ножи.

– Судя по количеству оружия или того, что мы принимаем за оружие, древние были воинственным народом. Или напротив, они боялись нападения и были хорошо защищены от него, – предположил я, вызвав общий ропот несогласия. От секции железа мы перешли к выставке моих фотографий, показывающих каждуя стадию раскопок, виды нижнего города, акрополя, храма и пещеры.

– Очень хорошо, Бен, – признал Лорен. – Это все?

– Самое хорошее напоследок, – я не мог удержаться от сценических эффектов и специально загородил конец склада. Я провел Лорена за первый экран, и вся моя команда с беспокойством следила за его реакцией. И не осталась разочарованной.

– Боже! – Лорен остановился перед фаллическими колоннами с их орнаментальными вершинами. – Птицы Зимбабве!

Их было три. Хоть и неполные, они достигали пяти футов в высоту и тридцать дюймов в окружности. Только одна из них была отностительно неповрежденной, две другие сильно повреждены и с трудом распознавались. Резная вершина каждой колонны первоначально, по-видимому, представляла собой изображение грифа с тяжелым клювом, согнутыми плечами и хищными когтями. Точно таких же птиц нашли в Зимбабве Холл, Макайвер и другие.

– Не птицы Зимбабве, – поправил я.

– Да, – подхватила Салли. – Именно с этих птиц были скопированы птицы Зимбабве.

– Где вы их нашли? – спросил Лорен, придвинувшись, чтобы лучше разглядеть фигуры из зеленого мыльного камня.

– В храме, – я улыбнулся Ралу и Лесли, которые приняли скромный вид, – за внутренней стеной. Вероятно, это религиозные объекты, посмотри, внизу изображение солнца. Очевидно, они связаны с поклонением Баалу как солнечному богу.

– Мы назвали их птицами солнца, – объяснила Салли, – так как Бен решил, что название "птицы Офира" слишком претенциозно.

– Почему они так повреждены? – Лорен указал на следы ударов, разбивших хрупкий мыльный камень.

– Можно только догадываться. Но мы знаем, что они были опрокинуты и лежали в беспорядке в слое пепла на уровне 1.

– Очень инетерсно, Бен. – Глаза Лорена устремились к последнему экрану в конце склада. – Ну, старый таинственный ублюдок, а что у тебя там?

– То, на чем основан город и вся колонизация, – я отодвинул экран, – золото!

Что-то есть в этом прекрасном маслянистом металле, что захватывает воображение. Все затихли. Предметы были старательно очищены, и теперь они испускали мягкое сияние, безошибочно свидетельствовавшее – золото.

Холодное перечисление отвлекает от тайны и восхищения. Общий вес предметов 683 унции. Тут было пятнадцать прутьев золота размером в мужской палец. Сорок восемь предметов украшения, булавки, броши и гребни. Статуэтка – женская фигура в четыре с половиной дюйма высотой…

– Астарта, Танит… – прошептала Салли, погладив ее. – Богиня луны и земли.

Вдобавок горсть золтых бус с давно исчезнувшими нитями, десяток солнечных дисков и множество осколков, обломков, кружков, назначение которых оставалось неясным.

– И наконец вот это, – я поднял тяжелый кубок чистого золота. Он был распющен, но основание осталось неповрежденным. – Посмотри, – сказал я, указывая на необыкновенно тонкийрисунок.

– Анк? Египетский символ вечной жизни? – Лорен взглянул на меня, ожидая подтверждения, я кивнул.

– Для христиан и язычников среди вас. Мы знаем, что фараоны часто использовали финикийцев для пополнения своих сокровищниц. Может, это, – я повернул в руках кубок, – дар фараона царю Офира?

– А помните чашу в правой руке Белой леди из Брандберга? – спросила Салли.

Этого нам хватило для обсуждения чуть не до утра, а на следующий день Салли с помощью Хитзер Уилкокс представляла свои рисунки и изображения из пещеры. Когда она демонстрировала фигуру белого царя, странное выражение опять появилось на лице Лорена, и он стал внимательней разглядывать изображение. Мы долго стояли молча, наконец он поднял голову и посмотрел на Салли.

– Я бы хотел, чтобы сделали копию этого рисунка для моей личной коллекции. Вы не против?

– С величайшим удовольствием – Салли счастливо засмеялась. Ее веселое улыбчивое настроение оказалось заразительно. Подобно большинству красивых женщин, Салли не всегда возражает против того, чтобы быть на виду. Она знала, что выполнила хорошую работу, и теперь наслаждалась аплодисментами.

– Я не могла решить, что это такое, – сказала она улыбаясь и повесила новый лист. – До сих пор я обнаружила семнадцать аналогичных символов. Хитзер называет их ходячими огурцами и двойными ходячими огурцами. У кого каие идеи?

– Головастики? – попробовал Рал.

– Многоножки, – чуть удачнее сказала Лесли.

Наше воображение иссякло, и мы замолкли.

– Есть еще идеи? – спросила Салли. – Мне казалось, что от собрания таких всемирно известных умных людей и специалистов можно было ожидать и большего…

– Бирема, – негромко сказал Лорен. – И трирема.

– Клянусь Юпитером! – я тут же увидел их. – Ты прав!

– Ниневийская квинкверема с далекого Офира, – радостно процитировал Питер.

– Форма корпуса, расположение весел – все соответствует, – продолжал я. – Конечно… такие корабли регулярно плавали по озеру.

Мы с этим согласились, но другие, очевидно, не согласятся.

После ланча мы отправились осматривать раскопки, и Лорен снова высказал несколько блестящих догадок. В углу, образованном утесом и внешней стеной, группа Пита обнаружила серию больших правильных ячейкоподобных помещений. Они соединялись длинным коридором, сохранились остатки мощеного пола и дренажной системы. Каждое помещение достигало примерно двадцати пяти квадратных футов. Это, кажется, было единственное сооружение за стеной, сделанное из камня, а не из глины.

Мы условно называли эти помещения "тюрьмой".

– Неужели мне придется проделывать здесь всю работу? – вздохнул Лорен. – Вы ведь только что показывали мне изображения боевых слонов.

– Слоновьи стойла? – спросил я.

– Быстро соображаешь, парень! – Лорен хлопнул меня по плечу, и я вспыхнул. – В Индии их называют слоновьи линии.

После обеда я около часа работал в своей затемненной комнате, проявив три пленки. Закончив, пошел отыскивать Лорена. На следующее утро он должен был улететь, и нам еще многое нужно было обсудить.

В доме для гостей его не было, в гостиной тоже, и когда я спросил, Рал сказал: "Мне кажется, он пошел в пещеру, доктор. Он попросил у меня фонарь".

Лесли как-то значительно взглянула на него, нахмурилась, быстро покачала головой, но для него это означало не больше, чем для меня. Я пошел за своим фонарем и двинулся по молчаливой роще, осторожно пробираясь между открытых раскопок. Из отверстия туннеля за большим фиговым деревом не было видно света.

– Лорен! – позвал я. – Ты здесь? – Голос мой глухо отразился от камней. Эхо стихло, снова наступила тишина, и я вошел в туннель. Зажег фонарь, увертываясь от стаи летучих мышей, слышал звук собственных шагов в тишине.

Никакого света я не увидел, остановился и окликнул снова.

– Лорен! – Мой голос гулко отозвался в пещере. Ответа не было, и я пошел дальше.

Когда я вышел из туннеля в пещеру, меня неожиданно ослепил луч мощного фонаря.

– Лорен? – спросил я. – Это ты?

– Что тебе нужно, Бен? – спросил он из темноты за фонарем. Голос у него был раздраженный, даже гневный.

– Я хотел поговорить с тобой о дальнейших планах, – я заслонил глаза от света.

– Поговорим завтра.

– Ты улетаешь рано, давай поговорим сейчас.

И я пошел к нему, отводя взгляд от луча света.

– Направь луч куда-нибудь в сторону, – попросил я.

– Ты оглох? – Голос Лорена звучал резко, голос человека, привыкшего распоряжаться. – Я сказал завтра, черт тебя возьми!

Я застыл, ошеломленный, сконфуженный. Никогда в жизни он не разговаривал со мной таким тоном.

– Ло, с тобой все в порядке? – с беспокойством спросил я. Что-то не так в пещере. Я чувствовал это.

– Бен, повернись и уходи. Поговорим завтра утром.

Я еще мгновение колебался. Потом повернулся и пошел назад по туннелю. Я даже мельком не видел Лорена за этим лучом.

Утром Лорен был очарователен, каким только он может быть. Он извинился за предыдущий вечер: "Просто я хотел побыть в одиночестве, Бен. Прости. Иногда я бываю таким".

– Я знаю, Ло. Я тоже.

Через десять минут мы согласились, что хотя свидетельств существования финикийского города множество, неопровержимых среди них нет. Придется подождать с объявлением об открытии, а тем временем Лорен дает нам carte blanche для продолжения раскопок и исследований.

Он улетел на рассвете, и я знал, что на следующий день завтракать он будет в Лондоне.

* * *

Недели, последовавшие за отлетом Лорена, были для меня нелегкими. Хотя раскопки руин успешно продолжались и энтузиазм и изобретательность моих ассистентов не убывали, результаты меня разочаровывали.

Были новые находки, множество, но они повторялись. Керамика, даже осколки золотых украшений больше не вызывали во мне дрожи возбуждения. Не добавилось ни крошки к тем знаниям, что мы уже накопили. Я беспокойно бродил по раскопкам, останавливался над новыми траншеями или обнажившимися уровнями, молясь, чтобы следующая лопата обнажила какой-нибудь невероятный щит или камень склепа. Где-то находится ключ к древней загадке, но он скрыт от нас.

Помимо отсутствия прогресса в исследованиях, было еще одно обстоятельство: мои отношения с Салли изменились очень странно, и я не мог этого объяснить. Естественно, никакой возможности для интимной близости не было с момента появления других в Лунном городе. Салли была непоколебима в своем стремлении скрыть нашу связь от остальных. Она искусно противостояла моим дилетантским попыткам застать ее в одиночестве. Ближе всего к успеху я был, когда днем приходил в пещеру. Но и тут с ней постоянно был ее помощник, а часто и Хитзер Уилкокс.

Салли казалась отчужденной, замкнутой и мрачной. Днем она сосредоточенно работала, а вечером, сразу после ужина, обычно ускользала к себе. Однажды я пошел за ней, негромко постучал в дверь ее дома, потом неуверенно открыл дверь, когда не услышал ответа. Салли не было. Я ждал в полумраке, чувствуя себя подсматривающим. Было уже заполночь, когда она вернулась, выскользнула из тихой рощи, как призрак, и направилась прямо в свой дом, где Лесли давно уже погасила огонь.

Было неспокойно видеть мою смеющуюся Салли такой необычно молчаливой, и я на следующий день навестил ее в пещере.

– Хочу поговорить с тобой, Салли.

– О чем? – Она с легким удивлением взглянула на меня, как будто впервые за день заметила, что я существую. Я отослал молодого африканца помощника и уговорил Салли сесть со мной на камни у изумрудного бассейна, надеясь, что его красота смягчит ее настроение.

– Что случилось, Салли?

– Боже, что могло случиться? – Разговор шел как-то неловко. Салли, казалось, считает, что я вмешиваюсь в дела, которые меня не касаются. Я чувствовал поднимающийся гнев, я хотел крикнуть ей:

– Я твой любовник, черт возьми, и все касающееся тебя, касается и меня!

Но здравый смысл победил: я был уверен, что такая самонадеянность разорвала бы последнюю тонкую нить, связывавшую нас. Вместо этого я взял ее за руку и, ненавидя себя на краску, сразу появившуюся на щеках, негромко сказал: "Я тебя люблю, Салли. Помни об этом. Если я чем-то могу помочь…"

Вероятно, это было лучшее, что я мог сказать, потому что лицо ее смягчилось, а глаза затуманились.

– Бен, ты очень хороший человек. Не обращай на меня внимания. У меня просто хандра, и тут никто мне не поможет. Она пройдет, если ее не замечать.

На мгновение она стала прежней Салли, легкая улыбка дрожала в углах рта и в больших зеленых глазах.

– Дай мне знать, когда она пройдет. – Я встал.

– Конечно, доктор. Ты узнаешь первым.

* * *

На следующей неделе я вернулся в Йоханнесбург. Предстояло ежегодное собрание попечителей Института, на котором я не мог не присутствовать; кроме того, я должен был прочесть несколько лекций на археологическом факультете университета Витвотерсренда.

Я должен был отсутствовать одиннадцать дней. Я взял с Питера Уилкокса слово, что он немедленно известит меня, если будет открыто что-то новое, и оставил все в его надежных руках.

Три женщины суетились вокруг меня, упаковывали чемодан, готовили бутерброды и целовали на полосе перед взлетом. Должен признать, что такое отношение мне нравилось.

Я часто обнаруживал, что слишком тесный контакт сужает поле зрения. Три часа спустя после отлета из Лунного города я сделал небольшое открытие. Если на этих основаниях когда-то возвышались стены и башни, камень для их сооружения должен был добываться где-то по соседству. Очевидно, где-то в самих утесах. Где-то в утесах, недалеко от города, должен быть карьер.

Я отыщу его и по его рамерам определю величину города.

Впервые за несколько недель я почувствовал себя хорошо, и последующие дни оказались плодотворными и радостными. Собрание попечителей превратилось в праздник, какого только и можно ожидать, если субсидии неограничены, а перспективы благоприятны. С кресла председателя Лорен очень похвально отозвался обо мне, возобновляя на следующие двенадцать месяцев мой контракт директора Института. Чтобы отпраздновать тридцатипроцентное повышение моей оплаты, он пригласил меня на обед к себе домой, где за желтым деревянным столом в столовой сидели сорок человек, а я был почетным гостем.

Хилари Стервесант, в платье из желтой парчи, со знаменитыми фамильными бриллиантами Стервесантов, на протяжении вечера почти все свое внимание уделяла мне. У меня слабость к прекрасному, особенно к прекрасным женщинам. Их было в этот вечер не менее двадцати, а я в их обществе чувствовал себя королем. Вино развязало мне язык и унесло проклятое смущение. Неважно, что Лорен и Хилари, вероятно, предупредили гостей, как себя держать со мной: когда в два часа ночи в сопровождении Хилари и Лорена я спускался к мерседесу, я чувствовал себя семи футов ростом.

Вновь обретенная уверенность не оставляла меня на протяжении четырех лекций в университете Витвотерсренд. На первой присутствовали двадцать пять студентов и преподавателей факультета, на следующей вдвое больше. Распространились слухи, и последнюю лекцию я читал в главном лекционном зале, вмещающем аудиторию в 600 человек. Успех был несомненным. Меня уговорили повторить курс в удобное для меня время, и вице-канцлер университета ясно намекнул, что место декана археологического факультета на следующий год будет вакантно.

Последние три дня своего посещения я неотлучно провел в Институте. С облегчением я обнаружил, что он не очень пострадал за время моего отсутствия, и мой многочисленный штат справляется с обязанностями.

Бушменская выставка в зале Калахари была завершена и открыта для посещений. Все было исполнено прекрасно, а центральная фигура главной группы напомнила мне моего маленького друга Ксаи. Она была изображена в момент расписывания стены пещеры. Я думал, что именно так, используя оленьи рога как вместилище красок и тростинки в качестве кисточек, рисовал моего белого царя первобытный художник. У меня было странное впечатление, будто два тысячелетия ушли, будто я вижу ожившее прошлое. Я сказал об этом Тимоти Магеба.

– Да, мачане. Я говорил вам и раньше, что мы с вами отмечены. На нас знак духов, и мы можем видеть.

Я улыбнулся и покачал головой. "Не знаю, как ты, Тимоти, но я никогда не мог заранее определить победителя…"

– Я серьезно, доктор, – прервал меня Тимоти. – У вас есть дар. Просто вас не научили им пользоваться.

Я признаю гипноз, но разговоры о ясновидении, некромантии и прочих оккультных предметах вызывают во мне замешательство. Чтобы отвести разговор от себя и моего дара, я сказал: "Ты говорил мне, что тоже отмечен духами…"

Тимоти смотрел на меня своими беспокоящими темными глазами. Вначале я решил, что оскорбил его своим едва замаскированным вопросом, но неожиданно он кивнул свой похожей на пушечное ядро головой. Встал и закрыл на замок дверь своего кабинета. Потом быстро снял ботинок и носок с правой ноги и показал ее мне.

Деформация поразительная, хотя я видел такое на фотографиях и раньше. Она встречается в племенах батонга в долине Замбези. В 1969 году в Британском медицинском журнале была даже статья на эту тему. Это так называемая "страусиная лапа", заключается она в сильном отделении большого пальца ноги от следующего. И нога при этом начинает напоминать лапу страуса или хищной птицы. Тимоти, вероятно, очень чувствительно относится к этому уродству: он почти немедленно надел снова носок и ботинок. Я понял, что он сделал сознательную попытку заручиться моей симпатией, установить между нами более тесный контакт.

– Обе ноги? – спросил я, и он кивнул. – В долине Замбези у многих такие ноги.

– Моя мать была из племени бантога, – ответил он. – Именно по этому знаку меня отобрали для участия в мистериях.

– Тебе это не мешает?

– Нет, – резко ответил он и продолжил на языке батонга: – Мы, люди с расщепленными ногами, перегоняем антилопу.

Значит, это благоприятная мутация, и я готов был обсуждать ее дальше, но выражение лица Тимоти остановило меня. Я понял, какое усилие потребовалось от него, чтобы показать мне.

– Не хотите ли чая, доктор? – Он перешел на английский, закрыв обсуждение. Когда один из его молодых африканских помощников налил нам крепкого черного чая, Тимоти спросил: – Не расскажете ли, доктор, как продвигается работа в Лунном городе?

Мы разговаривали еще с полчаса, потом я ушел.

– Прости меня, Тимоти, но я улетаю завтра рано утром, а мне еще многое предстоит сделать.

* * *

Меня разбудил негромкий, но настойчивый стук в дверь моей комнаты в Институте. Я включил лампу на столике у кровати и увидел, что еще три часа ночи.

– Кто там? – спросил я, и стук прекратился. Я выбрался из кровати, надел халат и туфли и двинулся к двери, когда понял, что рискую. Вернулся в спальню и достал из ящика большой автоматический пистолет .45. Чувствуя себя слегка мелодраматично, я прошел к входной двери.

– Кто там? – повторил я.

– Это я, доктор. Тимоти!

Я немного поколебался: всякий может назвать себя Тимоти.

– Ты один? – спросил я на языке бушменов Калахари.

– Да, один, Птица Солнца, – ответил он на том же языке, и я сунул пистолет в карман и открыл дверь.

Тимоти был в темно-синем костюме и белой рубашке, через плечо переброшена ветровка, и я сразу заметил пятна крови на его рубашке и неряшливую повязку на руке. Он, очевидно, был сильно возбужден, глаза широко раскрыты, движения резкие и нервные.

– Боже, Тимоти, ты ранен?

– У меня была ужасная ночь, доктор. Я должен был увидеть вас немедленно.

– Что с твоей рукой?

– Порезался о дверное стекло. Я упал в темноте, – объяснил он.

– Позволь-ка мне взглянуть, – я направился к нему.

– Нет, доктор. Всего лишь царапина. Я пришел к вам по более важному делу.

– Сначала садись, – сказал я. – Хочешь выпить?

– Спасибо, мачане. Вы видите, я расстроен и нервничаю. Поэтому я и порезался.

Я налил нам обоим виски, он взял стакан в правую руку и продолжал беспокойно расхаживать по моей гостиной, а я сел в кожаное кресло.

– Что случилось, Тимоти?

– Трудно начать, мачане, потому что вы неверующий. Но я должен вас убедить.

Он замолчал и отпил виски, прежде чем повернуться ко мне.

– Вчера вечером мы с вами говорили о Лунном городе, доктор, и вы сказали, что многое в нем для вас загадочно.

– Да, – кивнул я в знак согласия.

– Кладбище древних, – продолжал Тимоти. – Вы не можете его найти.

– Верно, Тимоти.

– Я все время думаю об этом деле, – Тимоти перешел на венда, язык, более приспособленный для обсуждения оккультных тем. – Я в своей памяти вернулся к легендам моего народа. – Я ясно представил себе, как он ввел себя в состояние транса. – И что-то там было, какая-то темная тень, которую я не могу разглядеть. – Он покачал головой и отвернулся, продолжая беспокойно расхаживать, отхлебывая виски, негромко бормоча про себя что-то, как будто по-прежнему рылся в темных архивах своего мозга.

– Бесполезно, доктор. Я знал, что оно там, но не могуловить его. Придя в отчаяние, я наконец уснул. Но сон мой беспокоили демоны, пока… – он помолчал… – пока ко мне не пришел мой дед.

Я беспокойно зашевелился в кресле. Дед Тимоти уже двадцать пять лет лежал в могиле убийцы.

– Ну, хорошо, доктор. – Тимоти заметил мои движения и гладко перешел на английский. – Я знаю, вы не верите в такие вещи. Позвольте объяснить в терминах, которые вы сможете принять. Мое воображение, подогретое поисками давно забытых знаний, вызвало появление во сне моего деда. Того, от кого я в первую очередь получал это знание.

Я улыбнулся, чтобы скрыть беспокойство: в такое время ночи этот полубезумный черный человек говорит мне такие вещи, а я попадаю под власть его очарования.

– Продолжай, Тимоти. – Я пытался сказать это легко, но голос мой слегка охрип.

– Ко мне пришел мой дед, коснулся моего плеча и сказал: "Иди с благословенным к Кровавым холмам, и там я открою тебе мои тайны и тайные места".

Я почувствовал, как по коже у меня побежали мурашки: Тимоти сказал "Кровавые холмы", но никто не сообщал ему это название.

– Кровавые холмы, – повторил я.

– Такое название он использовал, – согласился Тимоти. – Я считаю, что он имел в виду ваш Лунный город.

Я молчал; во мне боролись человек разумный и человек, охваченный первобытными суевериями.

– Ты хочешь завтра лететь со мной, Тимоти? – спросил я.

– Да, – согласился Тимоти, – и, может быть, я смогу показать вам то, что вы ищете, а может, и нет.

Терять было нечего. Тимоти, очевидно, искренен, он по-прежнему напряжен и нервничает.

– Я уже приглашал тебя, Тимоти, и был очень разочарован, когда ты отказался. Конечно, ты можешь лететь со мной. Посмотрим, может, вид руин оживит твою память.

– Спасибо, доктор. Когда мы отправляемся?

Я взглянул на часы.

– Боже, уже четыре часа! Мы вылетаем в шесть.

– Тогда я должен поторопиться домой, чтобы упаковаться, – Тимоти поставил стакан на стол, потом повернулся ко мне. – Одно небольшое препятствие, доктор. Истек срок моего разрешения на передвижения, а нам придется пересекать границу Ботсваны.

– Черт возьми, – сказал я, глубоко разочарованный. – Тебе придется продлить документы и лететь со мной в следующий раз.

– Как хотите, доктор, – с готовностью согласился он. – Конечно, на это потребуется две или три недели, и к тому времени я все забуду.

– Да, – кивнул я, испытывая искушение. Обычно я законопослушный гражданин, но теперь мне показлось, что не будет особого вреда от нарушения закона. Тимоти мог привести меня на кладбище древних, а это стоило риска.

– Рискнешь, Тимоти? – спросил я. Формальности, сопровождавшие прилет и отлет самолетов Стервесантов, были сведены к минимуму. Они прилетали и улетали ежедневно, и требовался только телефонный звонок в администрацию аэропорта, чтобы получить разрешение. Имя Стервесантов имело большой вес, поэтому прилетающих и отлетающих никогда не пересчитывали. А в Лунном городе мы имели особый статус, полученный Лореном у правительства Ботсваны, и потому были избавлены от всякой волокиты.

Я мог вывезти Тимоти на три дня, и никто этого не заметит, и никакого вреда не будет. Роджер ван Девентер поверит мне на слово, что Лорен разрешил полет. Я не видел никаких проблем.

– Хорошо, доктор, если вы считает, что опасности нет, – Тимоти согласился с моим предложением.

– Будь у ангара Стервесантов до шести. – Я сел и написал записку. – Если тебя остановят у ворот аэропорта, покажи записку. Это разрешение тебе появиться в ангаре Стервесантов. Оставь машину у помещения контроля и жди меня в нем.

Мы быстро договорились об остальном, и, глядя из окна спальни на отъезжающий со стоянки Института старый синий шевроле Тимоти, я испытывал одновременно подъем и какое-то опасение. Подумал, каково наказание за помощь в нелегальном вылете, потом отбросил эту мысль и стал готовить себе кофе.

* * *

Шевроле Тимоти в одиночестве стояло на стоянке, когда мы с Роджером ван Девентером подъехали на мерседесе. Мы направились в ангар. Большие раздвижные ворота были раскрыты, и наземная команда готовила Дакоту к взлету. Сквозь стеклянные двери помещения контроля я видел сидящего Тимоти. Он взглянул на меня и улыбнулся.

– Я получу разрешение, Роджер, – предложил я спокойно. – А вы начинайте разогревать двигатель.

– Хорошо, доктор. – Он протянул мне полетные документы. Мы делали это и раньше, и я был знаком с процедурой. Роджер поднялся через дверь во фюзеляже, а я быстро направился в кабинет.

– Доброе утро, Тимоти, – я взглянул на него и ощутил какое-то беспокойство. Он кутался в свою синюю ветровку, лоб у него был в морщинах. Кожа посерела а губы стали бледными пурпурно-голубоватыми. – Как ты?

– Рука немного болит, доктор. – Он распахнул куртку. Рука висела на перевязи, она была заново перебинтована. – Но все будет в порядке. Я об этом позаботился.

– Выдержишь полет?

– Все будет в порядке, доктор.

– Ты уверен?

– Да, уверен.

– Хорошо. – Я сел за стол и взял трубку. Мне ответили после первого же гудка.

– Полиция аэропорта!

– Говорит доктор Кейзин, из ангара Стервесантов, Африка.

– Доброе утро, доктор. Как вам сегодня?

– Спасибо, хорошо. Мне нужно разрешение на полет в Ботсвану, самолет ZА-СЕЕ.

– Минутку, доктор. Позвольте взглянуть. Кто на борту?

– Один пассажир, я сам. Пилот Роджер ван Девентер, как обычно.

Я диктовал, а констебль на том конце записывал. Наконец он сказал: "Все в порядке, доктор. Счастливого полета. Я передал разрешение на вылет в диспетчерскую".

Я повесил трубку и улыбнулся Тимоти.

– Все в порядке. – Я встал. – Пошли. – И вышел из кабинета. Двигатели Дакоты уже работали. Трое негров из наземной команды неожиданно покинули свои места и быстро направились ко мне.

– Доктор! – послышался сзади голос Тимоти, и я повернулся к нему. Мне потребовалось четыре-пять секунд, чтобы осознать, что в руке у него короткоствольный китайский пистолет-пулемет и ствол нацелен мне в живот. Я уставился на него.

– Простите, доктор, – негромко сказал он, – но это необходимо.

Негры из наземной команды схватили меня за руки.

– Поверьте, доктор, я не задумываясь убью вас, если вы не станете повиноваться. – Он повысил голос, не отводя от меня взгляда. – Пошли, – сказал он на венда.

Еще пятеро негров появились в двери ангара. Я сразу узнал двоих банту, помощников Тимоти в Институте, и одну из девушек. Все были вооружены этими неуклюжими смертоносными пистолетами-пулеметами; они поддерживали тяжело раненого незнакомца. Ноги его волочились по земле, а пропитанные кровью повязки покрывали грудь и шею.

– Уведите его в самолет, – резко приказал Тимоти.

Все это время я стоял молча, парализованный неожиданностью, и группа с раненым прошла между моими похитителями и боковой стеной. Они перекрывали друг другу линию огня, Вся группа была выведена из равновесия, и в этот момент способность соображать вернулась ко мне. Я напружинил ноги, слегка наклонился и дернул. Люди, державшие меня за руки, полетели вперед, как дротики, с боков ударились о Тимоти и свалили на землю, упав на него.

– Роджер! – закричал я. – Радио! Вызови помощь! – Я надеялся, что мой голос перекроет шум двигателя. Третий из наземной команды прыгнул мне на спину, сдавил сзади горло. Я протянул руку назад, схватил его за запястье и локоть и повернул. С треском его рука сломалась, он закричал по-женски.

– Не стрелять! – крикнул Тимоти. – Никакого шума.

– Помогите! – закричал я, двигатели заглушили мой крик. Раненого бросили и кинулись на меня. Я нагнулся, предводителя лягнул в пах. Он согнулся, и я ударил его коленом в лицо. С хрустом сломался хрящ носа.

Тимоти и наземный экипаж встали.

– Не стрелять! – голос Тимоти звучал напряженно. – Никакого шума. – Я бросился на него. Как рассерженный леопард, всей душой возненавидев его за предательство, стремясь увидеть, как брызнет его кровь, как кости сломаются в моих руках.

Одна из девушек ударила меня по голове стальной рукояткой пистолета. Я почувствовал, как острый край врезается в мой череп, это нарушило мое равновесие. Один из наземной команды схватил меня, я его прижал к себе изо всех сил. Он закричал, и я почувствовал, как ломаются его ребра.

Меня снова ударили по голове, рукоять врезалась в кость. Теплая кровь полилась на лицо, ослепляя меня. Руки мои солабли, я выпустил человека, которого сжимал, и повернулся, чтобы отразить нападение остальных. Я был ослеплен собственной кровью, оглушен своим же ревом, они столпились вокруг меня, ударили снова, я молотил руками, пытался нащупать их. На мою голову и плечи посыпались удары. Колени у меня подогнулись, и я упал. Но не потерял сознания, меня удерживали горячие волны гнева. Меня начали бить ногами, ударять ботинками по груди и животу. Я согнулся, ослепленный, собрался в комок на холодном скользком бетоне, пытаясь укрыться от ударов.

– Хватит, оставьте его, – голос Тимоти. – Втащите его в самолет.

– Моя рука. Я его убью! – в писклявом голосе слышалась боль.

– Прекратить! – снова Тимоти, и звук удара ладонью по лицу. – Нам нужны заложники. Втащите его в самолет.

Множество рук потащило меня по бетону. Потом подняли и тяжело бросили на металлический пол фюзеляжа. Дверь захлопнулась, приглушив звук двигателя.

– Пусть пилот взлетает, – приказал Тимоти. – Доктора отведите к радио.

Меня потащили по проходу. Стерев кровь с глаз, я увидел у стен фюзеляжа лежащих белого инженера и черных рабочих наземной команды. Все они были связаны, у всех во рту кляп. Они были без форменной одежды: бандиты сняли ее с них и использовали для маскировки.

Грубые руки посадили меня в кресло радиорубки, меня привязали к креслу так прочно, что веревки врезались в тело. Лицо у меня распухло и онемело, а во рту чувствовался металлический привкус крови.

Я повернул голову, глядя в кабину. У руля сидел Роджер ван Девентер. Под глазом у него был большой синяк, волосы всклокочены, лицо бледное и испуганное. Один из бандитов стоял за ним, прижав ствол пистолета к затылку.

– Взлетайте, – сказал Тимоти. – Соблюдайте все необходимые процедуры. Вам понятно?

Роджер кивнул. Мне стало его жаль. Вероятно, он не родился героем.

– Простите, доктор, – попытался он объяснить. – Они набросились на меня, как только я поднялся на борт. – Все его внимание было обращено на то, чтобы вывести самолет на все еще темное поле. Он не смотрел на меня. – У меня не было ни малейшей возможности.

– Ничего, Роджер. У меня чуть получше, – хрипло ответил я. – Нанес им пару хороших ударов.

– Не разговаривайте, доктор. Мистер ван Девентер должен заниматься только взлетом, – предостерег меня Тимоти, и я, повернувшись, бросил на него полный ненависти взгляд.

Роджер запросил разрешение на взлет и получил его, и взлет произошел, как обычно. Напряженные обеспокоенные черные лица расслабились, и послышалось даже несколько нервных смешков.

– Летите по направлению к Ботсване, – приказал Тимоти Роджеру. – Когда пересечем границу, я вам укажу следующее направление.

Роджер напряженно кивнул, пистолет по-прежнему был прижат к его затылку. Я оценивал силу банды и примерные мотивы их поступков. Помимо Тимоти и восьмерых, втащивших меня, на борту было еще пятеро бандитов. Это те, кто караулил Роджера и наземную команду. Раненый и двое искалеченных мною лежали на полу грузового отсека. Две девушки, обе работавшие в Институте, склонились к ним, вправляли сломанную руку, меняли повязки.

Бандиты начали переодеваться: гражданскую одежду они меняли на защитные мундиры парашютистов. Я увидел нашивки с красной звездой, и последние мои сомнения рассеялись. Я повернул голову и увидел, что Тимоти смотрит на меня.

– Да, доктор, – он кивнул. – Солдаты свободы.

– Или вестники тьмы, смотря как взглянуть.

Тимоти нахмурился. "Я всегда считал вас гуманным человеком, доктор. Я надеялся, что вы поймете и поддержите наши стремления".

– Мне трудно поддерживать бандитов с пистолетами в руках.

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Потом он неожиданно встал и прошел в радиорубку, остановившись рядом со мной. Включил радио, посмотрел на свои часы и начал менять частоты. Послышался громкий голос диктора, и сразу все в самолете застыли, все слушали:

– Южноафриканская радиокорпорация. Семь часов. Новости. Представитель южноафриканской полиции сообщил, что сегодня утром в 2-15 отряд полиции безопасности, действуя в соответствии с полученной информацией, захватил ферму на окраине Рандбурга, пригорода Йоханнесбурга. Произошло решительное сражение между полицией и большим отрядом неизвестных, вооруженных автоматическим оружием. Часть банды попыталась скрыться в машинах, и после преследования двум машинам удалось уйти. По первоначальному сообщению восемь членов банды убиты, четверо захвачены в плен ранеными и невредимыми. Предполагается, что среди сбежавших тоже есть раненые. Проводится крупномасштабная полицейская операция, перекрыты все дороги, ведущие из района Витвотерсренд, контролируются все аэропорты. С глубоким прискорбием сообщается о смерти трех полицейских и тяжелом ранении еще двоих…

Радостные возгласы послышались в самолете, и один или два члена банды подняли сжатые кулаки в коммунистическом салюте.

– Поздравляю, – саркастически сказал я Тимоти и отвернулся.

– Смерть ужасна, рабство еще хуже, – спокойно ответил он. – Доктор, мы связаны друг с другом.

– У меня слишком болит голова и лицо, чтобы слушать твою коммунистическую болтовню, – ответил я, – не трать красивыхслов, ублюдок. Ты хочешь сжечь мою землю и залить ее кровью. Хочешь уничтожить все, что я считаю дорогим и священным. Это моя страна, и я люблю ее со всеми ее недостатками. Ты мой враг. Между нами нет больше связи, только нож.

Снова мы какое-то время смотрели в глаза друг другу, затем он кивнул. "Пусть будет нож", – согласился он и отвернулся. Дакота шла на север, мои ушибы начали болеть. Я закрыл глаза и слушал, как длинные волны боли поднимаются в желудке и взрываются в голове.

* * *

Реактивный Мираж появился на востоке и пересек гладкой серебряной линией наш курс перед самым носом. Он прошел на большой скорости, и я ясно увидел круги военно-воздушных сил и голову пилота в шлеме и очках. Самолет исчез, но сразу ожило радио.

– ZА-СЕЕ. Говорит истребитель военно-воздушных сил красный 2. Вы меня слышите? – Я смотрел в окно рядом с головой, и видел, как серебряная искорка Миража появилась снова вверху. Подбежал Тимоти, сел рядом со мной и какое-то время смотрел на него. Атмосфера сразу стала напряженной. Тимоти отвечать не мог, у него слишком заметный акцент банту.

Снова впереди появился истребитель. Человек с пистолетом за Роджером присел, чтобы его нельзя было увидеть.

– ZА-СЕЕ, – вызов был повторен. Тимоти начал потеть, лицо его посерело от напряжения и боли в раненой руке. Он повернулся в кресле и подозвал двоих своих людей.

– Приведите его, – он показал на белого инженера. Его втащили в радиорубку и держали передо мной. Лицо у него побледнело и блестело от пота, в глазах застыл ужас, он жалобно смотрел на меня, во рту торчал кляп. Один из бандитов встал сзади, откинул голову инженера и обнажил его горло, кожанатянулась и стали видны голубые пульсирующие артерии. Бандит прижал к горлу инженера сверкающее лезкие траншейного ножа.

– Я серьезен, доктор, – заверил меня Тимоти, разрезая вереки у меня на руках и сунув мне в руку микрофон. – Успокойте их. Скажите, что на борту только два человека и вы направляетесь в обычный рейс к Лунному городу. – Он положил палец на кнопку передатчика, готовый отключить его.

Испуганный инжнер что-то промычал в кляп, нож был плотно прижат к его пульсирующему горлу. Его пригнули так, чтобы я ясно видел его лицо.

– Истребитель военно-воздушных сил красный два, говорит ZА-СЕЕ, – прохрипел я в микрофон, глядя в пораженное ужасом лицо инженера.

– Сообщите назначение и количество людей на борту.

– Говорит доктор Кейзин, Стервесант, Африка, полет по расписанию, – говоря это, я увидел, как они расслабились, Тимоти убрал руку с выключателя. Глаза инженера не отрывались от меня. Я хотел сказать ему, что мне очень жаль, что я хотел бы спасти его. Я хотел сказать, что отдаю его жизнь за жизнь четырнадцати злейших врагов нашей страны, что жертва того стоит, что я с готовностью заменил бы его. Вместо этого я закричал в микрофон:

– Мы похищены террористами! Стреляйте в нас! Не заботьтесь о нашей безопасности! – Рука Тимоти устремилась к передатчику, в то же мгновение он обернулся к заложнику. Я думаю, он хотел вмешаться, остановить убийство. Но было поздно.

Нож перерезал напряженное горло, глубоко впиваясь под челюстью. Кровь брызнула, как вода из пережатого садового шланга, она красным фонтаном залила Тимоти и меня. Сильной жидкой струей она плеснула по крыше кабины, потом закапала сверху на пол. Инженер испустил высокий воющий звук, как пар, вырывающийся из котла, воздух из его легких пошел через перерзанное дыхательное горло, и розовая пена забрызгала радиоустановку.

По радио послышалось: "Немедленно смените курс на противоположный. Подтвердите получение. Подтвердите немедленно, иначе открываю огонь".

Тимоти бранился, вырывая у меня из рук микрофон, я кричал и старался разорвать веревки.

– Звери! Грязные кровожадные звери-убийцы!

Один из бандитов поднял пистолет, собраясь ударить меня по лицу, но Тимоти оттолкнул его руку.

– Уберите его отсюда! – он головой указал на все еще дергающийся труп инженера, и его вытащили в грузовое отделение.

– Мираж атакует! – закричал Роджер из кабины, и мы увидели серебряную точку, идущую наперерез нам.

Тимоти поднес микрофон ко рту. Его лицо было залито кровью инженера.

– Не стреляйте! – закричал он. – На борту заложники.

– Атакуйте! – кричал я, стараясь порвать свои путы. – Нас все равно убьют. Открывайте огонь!

Мираж, не открывая огонь, круто поднял нос прямо перед нами. Дакоту сильно качнуло в зоне пониженного давления. Я по-прежнему кричал и старался вырваться. Я хотел добраться до них. Стальное кресло подо мной раскачивалось из стороны в сторону. Я уперся ногами в стену фюзеляжа и надавил изо всех сил. Кресло наклонилось, и бандит снова поднял пистолет.

– Нет! – крикнул Тимоти. – Он нужен нам живым. ПустьМэри принесет морфий.

Мираж отвернул в сторону, потом повернул назад и повис в ста футах справа от нас. Я видел, как пилот беспомощно смотрит на нас.

– Вы слышали доктора Кейзина, – предупредил Тимоти пилота истребителя. – У нас еще четверо заложников на борту. Одного белого заложника мы уже казнили и, не колеблясь, казним другого, если вы предпримете враждебные действия.

– Нас все равно убьют! – закричал я, но Тимоти уже прервал контакт.

Им пришлось держать меня впятером, чтобы сделать укол, но наконец игла впилась мне в руку, и хотя я пытался противиться наркотику, все начало расплываться и затягиваться туманом. Я все равно пытался бороться, но движения мои становились летаргическими, координация утрачивалась, и я потерял сознание. Последнее, что я помню: Тимоти дал Роджеру новый курс.

Меня разбудили боль и жажда. Во рту все слиплось, голова страшно болела. Я попытался сесть и громко вскрикнул.

– Как вы, доктор? Спокойней. – Голос Роджера ван Девентера. Я заставил себя сосредоточить на нем взгляд.

– Есть вода?

– Простите, доктор. – Он покачал головой, и я осмотрел голую, с белыми стенами комнату. Всю ее мебель составляли четыре деревянные койки и ведро-параша. Дверь закрыта и забрана решеткой. Три банту из наземного экипажа сидели в углу, выглядели они испуганными и несчастными.

– Где мы? – прошептал я.

– Замбия. Нечто вроде военного лагеря. Приземлились час назад.

– А куда делся истербитель?

– Повернул назад, когда мы пересекли Замбези. Они ничего не могли сделать.

Мы тоже. Пять дней мы просидели в душной, раскаленной, как печь, комнате, с этим вонючим ведром. На пятый день за мной пришли. С криками и множеством ненужных толчков и ударов меня провели по коридору в скудно меблированную комнату. Главным предметом мебели был большой портрет Председателя Мао. Тимоти Магеба встал из-за стола и приказал стражникам удалиться.

– Садитесь, доктор – На нем была форма парашютиста и линии и зведы полковника Китайской Народной Армии.

Я сел на деревянную скамью, и глаза мои устремились к ряду бутылок с тускерским пивом на подносе. Бутылки запотели от холода, и мое горло сжалось.

– Я знаю, вы любите холодное пиво, доктор. – Тимоти открыл одну из бутылок и протянул мне. Я покачал головой.

– Нет, спасибо. Я не пью с убийцами.

– Понятно. – Он кивнул, и я увидел сожаление в его темных задумчивых глазах. Он поднял бутылку ко рту и отпил. Я с жадностью следил за ним.

– Казнь инженера не была преднамеренной, – сказал он. – Я не хотел этого. Поймите, пожалуйста, доктор.

– Да. Понимаю. А когда дым от нашей горящей земли затмевает небеса, а запах мертвых доходит даже до твоей черной души, ты тоже говоришь: "Я не хотел этого"?

Тимоти отвернулся и подошел к окну. Он смотрел на плац, где под жгучим солнцем маршировали взводы одетых в мундиры людей.

– Я смог добиться вашего освобождения, доктор. Вам позволят улететь в Дакоте. – Он подошел ко мне и перешел с английского на венди: – Сердце мое плачет оттого, что вы уходите, мачане: вы мягкий, сильный и храбрый человек. Некогда я надеялся, что вы присоединитесь к нам.

Я ответил тоже на венди: "И мое сердце плачет, потому что человек, который был моим другом, кому я верил, считал человеком доброй воли, ушел в мир преступников и разрушителей. Он умер для меня, и сердце мое плачет".

Я понял, что сказал правду. Я не хотел пристыдить его. За ненавистью и гневом скрывалось чувство печали и утраты. Я верил в него. Я видел в таких людях, как он, надежду нашего бедного измученного континента. Мы смотрели печально друг на друга с расстояния в четыре фута, и было это расстояние широко, как небо, и глубоко, как пропасти ада.

– Прщайте, доктор, – негромко сказал он. – Идите в мире, мачане.

* * *

Нас, босых, раздетых до белья, отвезли в крытом грузовике в аэропорт.

От грузовика к самолету вела двойная линия людей. Их было около двухсот в мундирах парашютистов, и мы были вынуждены идти по узкому коридору между усмехающимися черными лицами по обе стороны от нас. Были тут и китайские инструкторы, их гладкие черные волосы выбивались из-под матерчатых форменных шапок. Они широко улыбались. Я видел всюду насмешливые глаза, слышал насмешки по адресу своей согнутой спины и торопливо шел к Дакоте. Неожиданно один из них преградил мне путь. Он плюнул мне в лицо, послышался громовой хохот. С большим желтым плевком в волосах я вскарабкался в самолет. Как только мы пересекли Замбези, нас встретил Мираж военно-воздушных сил и сопровождал до военного аэропорта Вуртреккер Хугт. Но мое почти истерическое облегчение от освобождения оказалось короткоживущим. Как только врач очистил и перевязал засыхающие и нагноившиеся раны на голове, меня увезли в закрытой машине на встречу с четырьмя неулыбчивыми мрачно вежливыми офицерами полиции и военной разведки.

– Доктор Кейзин, это ваша подпись?

Моя рекомендация на выдачу паспорта Тимоти Магеба.

– Доктор Кейзин, вы помните этого человека?

Китаец, с которым я встретился, когда навестил Тимоти в Лондонском университете.

– Вы знали, что он агент коммунистического правительства Китая, доктор?

На фотографии мы втроем пьем пиво на бечевнике у Темзы.

– Расскажите, о чем вы разговаривали с ним, доктор.

Тимоти сказал мне, что китаец известный археолог, и мы обсуждали открытия Лики в ущелье Олдувай.

– Вы рекомендовали Магеба на получение стипендии Стервесантов, доктор?

– Знали ли вы, что он был в Китае и там прошел подготовку как руководитель партизанской войны?

– Вы подписали этот заказ на вывоз двадцати шести бочек с шпатлевкой из Гон-Конга, доктор? На таможенной декларации ваша подпись?

Стандартные институтские бланки, и я свою подпись узнал издали. Сам груз я не помнил.

– Вы знали, что в бочках находится сто пятьдесят фунтов пластиковой взрывчатки, доктор?

– Вы узнаете это, доктор?

Брошюры на десятке африканских языков. Я прочел первые строки. Террористическая пропаганда. Взрывай и убивай, жги и уничтожай.

– Вы знали, что все это печатается в типографии вашего Института, доктор?

Вопросы продолжались бесконечно, я устал, был смущен, даже начал противоречить себе. Я указал на раны на голове, на следы веревок на руках и ногах, но вопросы продолжались. Голова у меня болела, мозг стал как взбитое желе.

– Вы узнаете это, доктор?

Автоматический пистолет, боеприпасы.

– Да! – закричал я. – Такой пистолет приставили к моей голове, к моему животу!

– Знаете ли вы, что это оружие ввозилось в ящиках для книг, адресованных в ваш Институт?

– Получая разрешение на полет Дакоты, доктор, вы заявили…

– На меня набросились после телефонного разговора. Я объяснял это уже десятки раз, черт возьми!

– Вы знали Магеба двенадцать лет. Он был вашим протеже, доктор.

– Вы хотите нас убедить, что Магеба ни разу не искал к вам подхода? Не обсуждал с вами вопросы политики?

– Я не один из них! Клянусь… – Я вспомнил кровь, брызнувшую на крышу кабины, вспомнил удар металлической рукояткой по черепу, плевок в волосах. – Вы должны мне поверить. Боже, пожалуйста! – Думаю, я потерял сознание, все потемнело, и я упал на стул.

Пришел я в себя в больничной палате, лежа на чистых хрустящих простынях… и рядом с кроватью сидел Лорен Стервесант.

– Ло, слава Богу! – Я чуть не задохнулся от облегчения. Лорен здесь, и теперь все будет в порядке.

Он наклонился вперед, не улыбаясь, прекрасное холодное и жесткое лицо будто выковано из бронзы. "Тебя считают членом банды. Что ты все организовал, использовал Институт как штабквартиру террористической организации".

Я смотрел на него, а он безжалостно продолжал: "Если ты предал меня и нашу страну, если ты перешел к нашим врагам, не ожидай от меня милосердия".

– Ну хоть не ты, Ло. Этого я не вынесу.

– Это правда?

– Нет. – Я покачал головой. – Нет! Нет! – Неожиданно у меня полились слезы, я дрожал, как ребенок. Ло наклонился вперед и крепко схватил меня за плечи.

– Хорошо, Бен. – Он говорил с бесконечной нежностью и жалостью. – Хорошо, партнер. Я все улажу. Все кончено, Бен.

* * *

Лорен не позволил мне вернуться в мою холостяцкую кваритру в Институте, и я поселился в помещениях для гостей в Клайн Шуур, резиденции Стервесантов.

В первую же ночь Лорен разбудил меня. Я кричал вкошмарном сне, мне снилась кровь и насмешливые черные лица. Лорен был в пижаме, его золотые локоны встрепаны от сна. Он сидел рядом с моей кроватью, и мы разговаривали о том, что делали с ним и что нам еще предстоит сделать в будущем, пока я наконец не уснул спокойно.

Десять ленивых идиллических дней я провел в Клайн Шуур, меня баловала Хилари, вокруг барахтались дети; я был защищен от голодной на новости прессы, защищен от реальностей и тревог внешнего мира. Синяки сошли, царапины зажили, и я обнаружил, что мне все труднее находить что-нибудь новое в ответ на детские крики: "Расскажи!" Они выкрикивали хором ударные фразы и поправляли меня в подробностях. Пора возвращаться к жизни.

В течение неприятной, занявшей целый день сессии я рассказывал о похищении в публичном судебном заседании, потом отвечал на вопросы журналистов со всего мира. А потом Лорен отвез меня в самолете на север, назад в Лунный город.

По пути я рассказал ему о своем замысле поискать карьер – и кладбище древних.

Когда он улыбнулся и сказал: "Вот это тигр! Давай, парень, включайся и раскопай все до дна!", я понял, что в словах моих слишком много энтузиазма и эмоций. Я вспомнил, как Ксаи подражал солнечной птице, и плотно прижал руки к коленям.

В Лунном городе меня приняли как героя, тут следили за моими приключениями по радио. Открыли ящик пива Виндхук и расселись вокруг костра, и я рассказал все заново.

– Этот Тимоти, он всегда вызывал у меня странное чувство. – Салли проявила удивительную способность видеть задним числом. – Я хотела тебе скать, что в нем что-то подозрительное. – Потом она встала и поцеловала меня в лоб перед всеми, а я покраснел. – Мы рады, что теперь ты в безопасности, Бен. Мы все беспокоились о тебе.

На следующее утро, отвезя Лорена на полосу и проследив, как он взлетает, я отправился на поиски Рала Дэвидсона. Он оказался на дне траншеи, измерял размеры плиты из песчаника. Он был одет в шорты, которые ему слишком малы, и копну волос, почти совершенно закрывавших лицо, но на солнце он загорел, стал худым и стройным. Мне он очень нравился. Мы сели на краю траншеи, свесив ноги, и я объяснил ему свой идею насчет карьера.

– Здорово, док! Как это мы сразу не догадались? – с энтузиазмом воскликнул он. Вечером мы разработали схему поисков, решив ежедневно увеличивать район поиска по спирали. Команда Рала временно была снята с раскопок внутри храма и вооружена мачете для расчистки дороги в зарослях густой колючей растительности на вершине холмов.

Поиск планировался как военная операция. Мне ужасно хотелось испробовать набор уоки-токи, которым Лорен снабдил нас, хотя мы его и не заказывали. Мы с Ралом перекликались по радио, выкрикивая вещи вроде "Конец приема", "Вас понял", "Слышу вас ясно пять, пять" и так далее.

Питер Уилкокс бормотал что-то насчет бойскаутов, но мне кажется, он немного ревновал, что его не пригласили участвовать в поисках. Лесли и Салли, однако, заразились нашим энтузиазмом и снабдили экспедицию продовольствием, достаточным для того, чтобы кормить и поить целую армию в течение недели. Они встали на рассвете, в пижамах, а Лесли еще и в бигуди, чтобы помахать нам рукой и пожелать удачи. Чувствуя себя Скоттом или храбрым Кортецом, во главе толпы приверженцев, нагруженных едой и оборудованием, я повел их к расщелине в холме, которая стала нашим обычным путем на вершину, – и десять часов спустя, потный, обрванный, исцарапанный колючками, ужаленный гиппопотамовой мухой и другими насекомыми, пропеченный на солнце и в дурном настроении, я привел их обратно.

Так повторялось в течение следующих десяти дней, и на десятый вечер, когда мы остановились в расщелине на полпути вниз, Рал неожиданно взглянул на крутые стены расщелины и удивленно сказал:

– Док, вот же он!

Десять дней мы пользовались ступенями, высеченными древними в карьере. Густые заросли скрыли аккуратные террасы, с которых брался камень. Мы нашли несколько полуобработанных плит еще in situ [в месте нахождения (лат.)], их осталось только подрубить. Они почти не пострадали от выветривания в этой закрытой расщелине. Следы пил были так свежи, будто рабочие только накануне отложили свои орудия, а не 2 000 лет назад. Затем мы нашли блоки, которые были намечены к обработке, нашли полуобтесанные блоки, а также блоки, которые уже начали перевозить и бросили посреди карьера.

Мы расчистили вокруг них растительность и смогли проследить каждый шаг в изготовлении. Все пришли к нам на помощь. Успех вызвал всеобщий восторг, потому что все уже приуныли от отсутствия заметного прогресса. Мы зарисовывали и наносили на карту, измеряли и фотографировали, спорили и теоретизировали, и все испытывали прилив воодушевления. Чувство, что мы в своих исследованиях зашли в тупик, рассеялось. У меня сохранилась фотография, сделанная десятником банту, который решил, что мы сошли с ума. Мы гримасничаем, позируя на большом обтесанном кане. Питер стоит в позе Наполеона, засунув руку за пазуху куртки, волосатый лик Рала украшен ужасной гримасой, и он убийственно поднимает кирку над головой Питера. Лесли застенчиво демонстрирует ватрушку, и это почти так же ужасно, как гримаса Рала, потому что своими ногами она могла бы на смерть лягнуть слона. Я сижу на коленях у Хитзер и сосу палец. У Салли на носу очки Питера, моя шляпа нахлобучена у нее на уши, она старается казаться страшной, но ей это решительно не удается. Фотография иллюстрирует наше настроение тех дней.

Когда помощь уже была не нужна, остальные с новой энергией занялись своими прежними делами. Мы с Ралом оставались в карьере. Я принес свой теодолит, и мы принялись измерять количество извлеченного камня. Конечно, точные данные получить в таком неправильном карьере невозможно, но мы решили, что было извлечено примерно полтора миллиона кубических ярдов камня.

Затем, изучая методы обработки и примерно подсчитав количество брошеных блоков, мы решили, что отношение обтесанных камней к отброшенному материалу составляет 40 к 46. Таким образом, мы получили число 600 000 кубических ярдов.

До сих пор мы в целом работали с надежными данными, но теперь перешли к предположениям.

– По крайней мере не так трудно, как изобразить динозавра по его отпечатку, – защищался Рал, когда мы с помощью карты основания храма и наших расчетов попытались реконструировать высоту исчезнувшего Лунного города.

– Дай-ка мне! – Салли отобрала у меня кисточку в первый же вечер, после того как десять минут следила за моими усилиями.

– Мне кажется, скос главной стены слишком велик, – критично сказал Питер, наблюдая за ней, – если сравнить со стенами эллиптического здания в Зимбабве…

– Да, но возьми храм Тарксиена на Мальте, – вмешалась Хитзер. – Или главные стены Кносса. – И прежде чем я смог помешать, проект стал всеобщим и сменил наши вечерние импровизированные концерты.

И вот с учетом всего, что найдено было в раскопках, с учетом наших разнобразных способностей мы сделали несколько рисунков города.

Массивные красные стены, украшенные шевроном – рисунком волн, которые сделали Финикию такой знаменитой. Красные стены, на которые падают лучи заходящего солнца, вечернее благословение великого бога солнца Баала. Высокие башни, символы плодородия и процветания, встают из темно-зеленой листвы молчаливой рощи. За ними вертикальный разрез в утесе, ведущий в загадочную пещеру. И опять символ органов размножения. Разумеется это место посвящено Астарте, которую в Карфагене обычно называли Танит, богине земли и луны, и вот процессия одетых в белое жрецов движется по роще, мимо башен в таинственную пещеру.

Мы знали, что финикийцы приносили своим богам и богиням человеческие жертвы. Ветхий Завет описывает, как младенцев бросали в пламенеющее чрево Баала, и гадали, какие ужасные ритуалы видел наш мирный изумрудный бассейн. Мы изобразили на краю бассейна жертву, одетую в золото и драгоценности, а верховный жрец рядом поднимает жертвенный нож.

– Если бы он не был так глубок! – воскликнула Салли. – Бен хотел исследовать его с помощью ныряльщиков, но так глубоко они не смогут работать.

В пространстве между внешней и внутренней стеной храма, где лежит самый толстый слой пепла и где найдено большинство золотых бусин и богатых украшений, мы нарисовали жилые помещения жрецов и жриц. Это лабиринт глиняных стен и тростниковых крыш. Мы реконструировали улицы и дворы жрецов и аристократов.

– А как же царь и его двор? – спросил Питер. – Разве они тоже не жили за стенами?

И мы отделили помещения жрецов от двора царя, привлекли то немногое, что известно о Кноссе, Карфагене, Тире и Сидоне, чтобы вдохнуть в картину жизнь. Рал обнаружил ворота во внешней стене, это был единственный вход и он смотрел на запад.

– Отсюда дорога должна была вести прямо к гавани. – Салли нарисовала ее.

– Да, но рядом с гаванью должен быть базар, место торговли и обмена, – предложил Рал и показал на крате. – Вот где это. Район, который озадачил Питера.

– Представьте себе, какие там груды слоновой кости, меди и золота, – вздохнула Лесли.

– И рабы, предназначенные на продажу, – подхватила Хитзер.

– Погодите! Погодите! Ведь у нас научное исследование, – пытался я сдержать их.

– И корабли, вытащенные на берег, – Салли начала рисовать их. – Большие биремы с носами, как головы таранов, покрытые позолотой и эмалью.

Снова поднялись стены и башни, озеро наполнилось блестящей водой, а гавань и таверны населили люди, умершие две тысячи лет назад. Прогуливались воины, стонали рабы, проезжали в носилках благородные женщины, с восточных земель приходили караваны, нагруженные золотом и сокровищами, и белый царь проходил через большие ворота, повесив на плечо щит, украшенный розетками, и его вооружение сверкало на солнце.

Замысел забавный, к тому же он подстегивал воображение. К тому времени, когда Салли положила последние мазки на картину, прошло четыре недели, а прямым результатом этого стало открытие Питером верфи: биремы, как и предполагала Салли, лежали на берегу озера.

Мы обнаружили стапель, на нем киль и остатки корпуса. Незаконченный крабль сгорел, а обгоревшие остатки рассыпались. Только воображение и вера могли опознать в этом корабль. Я знал, что мои научные противники не признают открытия, но анализ с помощью углерода 14 дал ту же дату 300 год нашей эры; между собой мы называли это время "временем большого огня".

Замысел давал мне возможность больше времени проводить с Салли. Я брал с собой в пещеру ланч и купальник. Вначале между нами была какая-то неловкость, но я очень старался успокоить Салли, и вскоре между нами установились прежние дружеские отношения, благодаря которым мы так хорошо работали вместе. Только однажды я упомянул о наших более интимных отношениях.

– У тебя по-прежнему хандра, Салли? – спросил я, и она долго смотрела на меня, прежде чем ответить.

– Пожалуйста, дай мне время, Бен. Я должна кое-что решить про себя.

– Хорошо. – Я улыбнулся как можно бодрее и приготовился к долгому ожиданию.

Иногда к нашему ланчу у бассейна присоединялись другие, и хотя снаружи стояла сорокашестиградусная жара, в пещере было прохладно. Мы плескались в воде, перекликивались, и нам отвечало гулкое эхо. Одно из моих неизгладимых воспоминаний – Лесли в коротком бикини резво и кокетливо возится в бассейне, как самка гиппопотама в брачный период, преследуемая неутомимым Ралом.

Через пять недель после своего возвращения я пришел в пещеру с хорошей новостью.

– Я только что получил сообщение по радио от Ларкина, Сал. Лорен прилетает завтра утром.

Ее негативная реакция меня разочаровала: мне казалось, что она преодолела свою первоначальную неприязнь к Лорену и что он ей начал нравиться.

Я пошел встречать Лорена на полосу и, увидев его, поразился. Он потерял 20 фунтов веса, и кожа его, которая обычно была здорового золотого оттенка, стала бело-серой, как мел. Под глазами виднелись темные пятна, похожие на синяки.

– Бен! – Он обнял меня за плечи. – Как приятно тебя видеть, старый разбойник. – Но голос у него был усталый, и я заметил впервые появившиеся серебристые полоски на висках.

– Боже, ты ужасно выглядишь.

– Спасибо. – Он сухо улыбнулся и забросил свой багаж в заднее отделение лендровера.

– Серьезно, Ло. Ты не болен? – Меня расстроил его усталый и болезненный вид.

– Мне нелегко приходилось, Бен, – признался он, садясь в лендровер рядом со мной. – Четыре недели шли переговоры, и мне приходилось самому вести их, никому не мог доверить. А противная сторона посылала команды, меняя их, когда они уставали.

– Ты себя убиваешь, – бранил я его, как надоедливая жена. Он легко сжал мне руку и рассмеялся.

– У тебя рука ослабла, партнер.

– А стоило ли браться? Чем ты занимался?

– Это замечательно, Бен! Грандиозно! Медь и железо, Юго-Западная Африка, возле реки Гунене, массивное месторождение руды: с низким содержанием меди и высоким – железа. А вместе это настоящее сокровище. – Усталость покинула его голос. – Я разложил этих японских ублюдков на столе и высек их. Они финансируют строительство глубоководной гавани и железной дороги, чтобы получить металлы. Это обойдется им в 150 миллионов. – Он был возбужден, бледные щеки порозовели. – Строительство будет вести одна из моих строительных компаний, конечно. – Он жестом заговорщика коснулся пальцами губ, и я рассмеялся. В таком настроении он мне особенно нравится. – Будем строить обогатительную фабрику и… – Он продолжал объяснять свой замысел, смеясь и сжимая мне руку, когда упоминал каждый пункт сделки, по которому ему удалось победить.

– А что это тебе даст? – спросил я наконец, и он взглянул на меня, слегка сбитый с толку.

– Ты имеешь в виду деньги?

– Конечно! А что еще?

– Дьявол, Бен. Я уже объяснял. Деньги не самое главное. Дело не в деньгах, а в экспорте и занятости, в открытии новых источников ресурсов, строительстве будущего, в реализации потенциала нашей страны и… и…

– И еще в том, чтобы выбить дух из соперников, – предположил я.

Он снова рассмеялся. "Ты слишком проницателен, Бен. Ты прав, это тоже. Сама игра, а не счет".

– Видел последний выпуск журнала "Тайм"? – спросил я, зная, что это заденет его.

– Ради Бога, Бен!

– Твое имя среди тридцати богатейших людей мира.

– Ублюдки! – мрачно сказал он. – Теперь все удвоят цены. Почему они не занимаются своими делами и не дают мне заниматься моими?

– И в этом процессе ты себя убиваешь.

– Ты прав, Бен. Я действительно устал и беру неделю отпуска. Целая неделя каникул.

– Как хорошо, – усмехнулся я, – каникулы с твоими УМЛ, которые каждые полчаса приезжают на совещания, а все остальное время ты будешь вести переговоры по радио.

– Забудь об этом, – он улыбнулся. – Я собираюсь смыться, и ты пойдешь со мной.

– Как это, Ло?

– Расскажу позже. – Он не стал отвечать на вопрос, потому что мы приблизились к развилке грязной дороги, и я автоматически затормозил, собираясь поворачивать к домам.

– Прямо, Бен, – сказал Лорен. – Я хочу в пещеру. Неделями я мечтал об этом. – Голос его стал мягким и задумчивым. – Когда за столом переговоров мне приходилось худо, я вспоминал о мире и спокойствии этого места. Кажется, что… – он замолк и кашлянул в замешательстве. Лорен не часто так говорит.

Салли работала у задней стены пещеры. На ней была розовая шелковая блуза и брюки цвета хаки. Волосы распущены и блестят. Когда она пошла навстречу Лорену, я с легким удивлением отметил, что она впервые за много недель накрасила губы.

Она сразу заметила его усталый вид, и в глазах ее появилось озабоченное выражение, хотя она ничего не сказала. Приветствие ее было поверхностным, почти бесцеремонным, и она сразу вернулась к своей работе. А Лорен немедленно направился к портрету белого царя. Я пошел с ним, и мы некоторое время молча рассматривали странную фигуру. Наконец Лорен заговорил:

– Тебе не кажется, что он хочет нам что-то сказать, Бен?

Странный вопрос для Лорена, но я ответил серьезно, потому что и задавал его Лорен вполне серьезно.

– Нет, Ло, мне так не кажется.

– Что-то в нем есть, – сказал Лорен уверенно. – Что-то ты… мы не заметили. Ключ к этому месту, тайна всей пещеры.

– Ну, Ло, мы можем… – начал я, но он не слушал. Салли оставила свой мольберт и подошла к нам, она села рядом с Лореном и внимательно взглянула ему в лицо.

– Меня не оставляет это чувство, Бен. Помнишь шахту в пустыне Опустошения? Мои геологи давали отрицательную оценку, но у меня было чувство. Помнишь?

Я кивнул. Пустыня Опустошения давала теперь двадцать тысяч каратов алмазов в месяц.

– Что-то здесь есть. Я в этом уверен. Но что? – Он повернулся и посмотрел на меня, как будто я что-то скрываю от него. – Где это, Бен? Пол, стены, крыша?

– И бассейн, – сказал я.

– Хорошо, начнем с бассейна, – согласился он.

– Слишком глубоко, Ло. Никакой ныряльщик…

– А что ты знаешь о нырянии? – спросил он.

– Я нырял несколько раз.

– Ради Бога, Бен! – резко прервал он меня. – Когда мне нужна операция на сердце, я отправляюсь к Крису Барнарду, а не к местному ветеринару. Кто лучший ныряльщик в мире?

– Кусто, вероятно.

– Прекрасно. Мои люди свяжутся с ним. Это с бассейном. Теперь пол.

Иметь дело с Лореном все равно что оказаться в урагане. К концу часа он наметил грандиозную схему тщательных исследований пещеры, потом предложил обычным тоном: "Ну, что ж, Бен, отправляйся в лагерь, Я хочу с часик побыть здесь в одиночестве". – Мне не хотелось лишаться его общества, но я сразу встал.

– Идешь, Сал? – спросил я. Ведь Лорен хочет остаться один.

– Бен, я как раз в середине…

– Ничего, Бен, – сказал Лорен, – она мне не помешает. – И я оставил их в пещере.

Гостевой дом был давно подготовлен, но я пошел туда, чтобы присмотреть за выгрузкой багажа Лорена. Я заметил, что кто-то нарезал букет диких лилий, растущих под утесами, и поставил их в пивной кружке у постели. Я хотел поблагодарить матабеле, назначенного нашим поваром, дворецким и содержателем дома, за этот небольшой, но приятный сюрприз. Он смягчал унылость дома.

Проверив, все ли нормально действует в доме Лорена, я пошел в большое бунгало и убедился, что в холодильнике много льда и холодной воды. Потом распечатал свежую бутылку Глен Грант: мы с Лореном оба питаем слабость к этому нектару. Когда я занимался бутылкой, с раскопок пришли Рал и Лесли, я слышал, как они прошли в соседний кабинет. Я не собрался подслушивать, но перегородки здесь тонкие, как бумага.

Рал рявкал, как рассерженный зверь, а Лесли пищала.

– Ты ужасен! – задыхаясь, воскликнула она; ясно было, что к ней применялось физическое воздействие. – Кто-нибудь увидит!

– Но то, что я собираюсь делать ночью, никто не увидит, – объявил Рал.

– Тише! – попыталась успокоить его Лесли, но тщетно.

– Пять недель. Я думал, он никогда не приедет. Я сходил с ума.

– О Ралли Далли, дорогой, – прошептала Лесли.

Я покраснел. Тихо поставил бутылку и выбрался из комнаты. Я несколько недоумевал, каким образом прибытие Лорена – ясно ведь, что он его имел в виду, – внесло такое улучшение в физические взаимоотношения Рала и Лесли, и завидовал им, потому что у меня таких надежд не было.

Всем нам осточертела диета из консервированной пищи. Лорен привез с собой много свежих фруктов, овощей и мяса. На ужин у нас был молочный поросенок, золотисто-коричневый в своей потрескавшейся коже, с жареной картошкой, зеленым горошком и гигантской чашкой свежего салата. За столом разговаривали очень мало.

Когда унесли тарелки, Лорен зажег сигару. Я наполнил стаканы, и мы все сели кружком. Вначале я рассказал Лорену о нашем открытии карьера и о тех выводах, которые мы сделали. С этого перешел к выставке реконструкции города, выполненной Салли.

Я не ожидал от Лорена такой реакции. Мне казалось, что ему, как и всем нам, будет просто интересно, но он принял это как доказанный факт. Он очень возбудился, вскочил со стула, рассматривая каждую иллюстрацию, задавал множество вопросов, иногда снова садился и напряженно всматривался. Лицо его, по-прежнему осунувшееся и изможденное, временами приобретало чуть ли не безумное выражение.

Салли с нарочитой театральностью приберегла рисунок белого царя напоследок. И когда повесила его на доску, я увидел, как застыл Лорен. Белый царь был изображен в полном боевом вооружении, шлем и нагрудник из сверкающей бронзы, в руке щит, на поясе короткий меч. Рыже-золотистая борода причесана и уложена, и поза у него королевская. За ним через большие ворота идут его адъютанты, один несет боевой топор царя, другой – его лук и колчан со стрелами, а третий – золотой кубок вечной жизни.

Салли проявила немалое искусство, делая этот рисунок, и из всей серии он производил наибольшее впечатление. Мы все смотрели молча, потом я быстро наклонился, разлив немного виски от удивления. Я не замечал этого раньше: маскировала золотая борода, но теперь я вдруг понял, кого использовала Салли в качестве модели белого царя. Я взглянул на Лорена: тот же высокий благородный лоб над широко расставленными пронзительными бледно-голубыми глазами, тот же прямой нос и изящно вырезанные ноздри, тот же гордый изгиб рта с чуть чувственной нижней губой.

– Бен! – Голос его звучал хрипло, он не отрывал взгляда от портрета. – Замечательно! До сегодняшнего вечера я не осознавал, что это значит. До сих пор это были всего лишь камни, несколько бусинок и кусочков золота. Я никогда не думал о живших тут людях. Как это важно, Бен! Эти люди путешествовали до конца своего мира, они создали величественные сооружения в дикой местности… – Он замолчал и медленно покачал головой, думая о величии древнего города. Потом повернулся ко мне.

– Бен, мы должны узнать, что с ними случилось, с их городом. Неважно, как много времени потребуется и сколько это будет стоить, но нужно узнать.

Он погасил сигару, вскочил со стула и принялся расхаживать, едва сдерживая возбуждение.

– Пора сообщать миру, Бен. Я созову прессконференцию. И ты сможешь все объяснить. Мир должен узнать об этих людях.

Я встревожился и, запинаясь, начал:

– Но, Ло, этого нельзя делать. Не теперь, еще нет, пожалуйста…

– Почему? – он яростно повернулся ко мне.

– У нас нет достаточных доказательств, – я похолодел от ужаса, представив себе, как вцепятся в меня мои критики, как они меня четвертуют, если явыступлю на этом этапе с таким рассказом. – С меня снимут скальп, Ло. Меня растерзают на куски.

– Покажем им это. – Он указал на рисунки.

– Боже! – Я задрожал при этой мысли. – Это всего лишь предположение, фантазия, единственная деталь, которую мы сможем доказать, это кубок.

Лорен смотрел на меня, и я видел безумие в его глазах. Неожиданно он виновато рассмеялся и ударил себя по лбу ладонью.

– Фью! – смеялся он. – Я действительно устал! На мгновение эти картины стали для меня реальностью, самой жизнью. – Он остановился перед портретом и задумчиво посмотрел на него. – Я должен знать, Бен, – сказал он. – Просто обязан.

* * *

На следующий день, когда мы ели ланч у изумрудного бассейна в пещере, Лорен, сказал, что мы с ним отправимся в поездку. Угольком Салли он начертил на камне схему.

– Мы находимся здесь, а в шестидесяти пяти милях на северо-восток находятся руины Домбошабы. Если твоя теория верна, существовал древний караванный путь между городами. Возьмем лендровер и попытаемся отыскать старый след.

– Местность очень неровная, – без энтузиазма заметил я. – Совершенно неисследованная, ни дорог, ни воды.

– И никаких УМЛ, – улыбнулся Лорен.

– В таком случае сопротивляться невозможно, – я ответил улыбкой, вспомнив, что поездка будет терапевтической, а не научной. – Когда отправляемся?

– Завтра на рассвете.

Когда я проснулся, было еще темно, на часах у кровати четыре тридцать. Слишком поздно, чтобы снова засыпать, и слишком рано, чтобы вставать. Я размышлял над этой проблемой, когда дверь украдкой отворилась. Я подготовился дать отпор грабителям, но на фоне освещенного луной косяка появилась волосатая голова Рала.

Он меня испугал, и я крикнул: "Что вы тут делаете?"

Мой испуг ничто по сравнению с реакцией Рала. Испустив вопль ужаса, он подпрыгнул на три фута в воздух, разамхивая руками, как журавль в брачном танце. Прошло не менее двух минут, прежде чем он смог направиться к своей кровати, пробормотав: "Я ходил в туалет". Я встал, оделся и отправился проверять лендровер. Я, вероятно, догадывался тогда, что Рал был с Лесли, но не подумал, что из этого следует.

Целый день у нас с Лореном ушел на то, чтобы найти дорогу, по которой мог бы продвигаться лендровер. Мы ехали на север вдоль линии холмов, пока они не стали меньше и постепенно превратились в невысокие пригорки, и мы смогли проехать по котловине между ними. Подъем оказался трудным, даже наш прочный вездеход его с трудом выдерживал, но потом дорога пошла по открытой саванне, поросшей изредка акациями, и мы начали продвигаться вперд быстро. При этом мы повернули на юг, чтобы отыскать караванный путь, который предположительно начертил на своей схеме Лорен.

Заночевали мы рядом с этим путем, вернее, в том месте, где, как мы надеялись, он пролегал. Мы взяли с собой большое количество бензина и воды, поэтому места для лагерных роскошеств не оставалось. К тому же путешествие, чтобы стряхнуть смог и грязь цивилизации, должно быть трудным, ностальгическое возвращение к экспедициям, которые мы проделывали в юности.

Мы поджарили на угольях куропатку и пили Глен Грант и теплую воду из эмалированных кружек. Потом, выцарапав углубления в твердой земле, завернулись в спальные мешки и с час сонно болтали, прежде чем уснуть.

На рассвете Лорен растирал спину и пытался вернуть гибкость мышцам.

– Только что вспомнил, что мне уже не двадцать, – простонал он, но на третий день ему уже можно было дать и двадцать. Он снова загорел, синяки под глазами исчезли, и он легко смеялся.

Продвигались мы медленно. Часто приходилось возвращаться назад, когда пересеченная местность с холмами и ущельями не давала возможности проехать. Иногда мы оставляли лендровер и отправлялись на разведку пешком. Впрочем, мы не торопились и потому наслаждались каждой милей, пробираясь на север или на восток по местности, которая постоянно меняла свои очертания и характер с колдовской прелестью, присущей только Африке.

Каждый час пути вознаграждал нас новыми свидетельствами жизни птиц и животных. Птицы пустыни уступили место цесаркам, турачам и гигантским журавлям. Среди деревьев мопани и масаса изредка виднелось серебристо-серое пятно убегавшей антилопы куду, с ее рогами штопором, уложенными на спину.

– Вода где-то поблизости, – заметил Лорен, когда мы остановили лендровер на краю одной из открытых полян и следили, как стадо черных антилоп исчезает в дальней роще. Это самые красивые антилопы Африки, их гордые головы высоко поднимают рога в форме изогнутого ятагана, а черное тело создает ошеломляющий контраст по сравнению с белоснежной грудью.

– Еще один исчезающий вид, – печально заметил я. – Уходят перед жадностью и напором людей.

– Да, – согласился Лорен. – Знаешь, ни один представитель homo sapiens, включая Рэйчел Уэлч, даже вполовину так не красив.

Эту ночь мы провели в роще деревьев масаса, с их необычной листвой, какой нет ни у какого дерева на земле, – розовой, мягкой бежевой и пламенеющей красной. Лорен днем подстрелил молодого самца антилопы импала, и мы поджарили филе, а я приготовил соус из лука, помидоров и большого количества чеснока. Мы ели мясо с толстыми ломтями коричневого хлеба и желтым консервированным маслом, и я никогда не ел такой вкусной пищи.

– Если будешь искать работу, Ло, можешь быть у меня поваром, – сказал я с набитым ртом. Он улыбнулся, пошел к лендроверу и включил радио.

– Что случилось? – спросил я.

– Просто новости. – У него хватило совести выглядеть виноватым. – Не могу насовсем оторваться.

Мы слушали сообщения о событиях в сошедшем с ума мире. Почему-то в этом отдаленном и спокойном месте все дела людские казались неважными, мелкими и преходящими.

– Выключи, Ло, – сказал я. – Кому это нужно?

Он протянул руку, собираясь выключить, но сдержал ее, потому что по радио мы услышали знакомое имя.

– Радио Лусаки сообщило, что предводителем банды террористов, вчера напавших на отряд полиции в районе Вэнки в Родезии, убивших четверых и ранивших двоих полицейских, является самозваный "полковник" Тимоти Магеба, о котором после драмтичного похищения самолета два месяца назад писали газеты всего мира. Представитель родезийской полиции назвал Магеба одним из самых опасных террористов Африки. За информацию, которая приведет к его смерти или пленению, назначена награда в 10 000 родезийских долларов.

Свирепым рывком Лорен выключил радио и вернулся к костру. Прежде чем заговорить, он отпил виски.

– Он действует в ста километрах к северу отсюда. Все бы отдал, чтобы с ним встретиться.

Новости о Тимоти глубоко встревожили меня, и ночью я долго лежал без сна, глядя на великолепие ночного звездного неба. Венера ушла за горизонт, прежде чем я уснул беспокойным сном с кошмарами.

Утром солнце осветило вершины пригорков свежим золотом и окрасило небо в ядовито-красные и пурпурные тона, прогнав мрачные мысли, и, медленно пробираясь на восток, мы разговаривали и смеялись.

В середине утра мы увидели летящих на север стервятников, обширное колесо из точек медленно поворачивалось в голубом небе. Одно из самых замечательных приглашений, которые делает Африка, это следовать за полетом пожирателей падали. Они обязательно приведут к сцене отчаянной борьбы в нескончаемой драме жизни диких мест.

– Всего в нескольких милях, – заметил Лорен, вглядываясь в ветровое стекло. Я разделял его любопытство. К дьяволу разрушенные города и утраченные цивилизации, нам предстояло увидеть, как действует суровый закон клыка и когтя.

Мы за четверть мили увидели сгорбленные птичьи фигуры на вершинах деревьев, эти дьявольские плоды адского сада.

– Они не трогают добычу, – Лорен был возбужден. – Что-то удерживает их на деревьях и в воздухе.

Он остановил лендровер и выключил двигатель. Мы выбрались из машины, и Лорен проверил свой большой магнум .345, заменив сплошные пули другими, с мягкими наконечниками, которые обладают большей силой удара.

– Пойдем пешком, – сказал он. – Хотелось бы встретить большого черногривого льва. – Он щелкнул затвором. – Возьми дробовик, Бен.

Лорен пошел вперед по пояс в траве, я следом за ним, стараясь держаться чуть в стороне, чтобы он не перекрывал мне линию огня. Дробовик заряжен, и карманы мои оттопыриваются от запасных зарядов. Мы шли медленно, стараясь определить центр этого сборища стервятников, потому что они расселись на деревьях на площади в пол квадратной мили.

Каждый шаг усиливал напряжение, мы все время ожидали встречи с целым прайдом львов, лежащим в траве. С деревьев рядом с нами срывались в полет птицы, и неожиданно неряшливая поза сменялась грациозной и прекрасной, когда они переходили в свою родную стихию.

Горло мое пересохло от напряжения и приятного страха. Рубашка на спине Лорена потемнела от пота, и потел он не только от жары. Каждое его движения было заряжено сдержанной энергией, готовой взорваться при первом же признаке добычи. Я люблю эту часть охоты, потому что в каждом из нас скрывается атавистическая страсть к охоте; только убийство отталкивает меня.

Лорен застыл, подняв ружье. Перед нами была площадка с утоптанной и смятой травой. В центре ее лежало тело буйвола, брюхо его вздулось от газов, и большие блестящие зеленые мухи кишели на мертвых глазах и в открытой пасти. На толстой шкуре, покрытой короткой черной шерстью, не было видно следов когтей.

Я посмотрел на землю, чтобы не наступить на какую-нибудь сухую ветку, и увидел отпечаток детской ноги на взрыхленной муравьями земле.

Волосы на затылке у меня зашевелились: мы встретились с чем-то, гораздо более опасным, чем львиный прайд. Я быстро посмотрел на мертвого буйвола и впервые увидел маленький двухдюймовый стержень, торчащий из шеи. Вокруг него тело буйвола вспухло и затвердело.

– Ло! – хрипло прошептал я. – Надо отсюда убираться: это бушмены.

Голова Лорена дернулась, он посмотрел на меня. Я увидел, как побледнели, раздулись и побелели его ноздри.

– Откуда ты знаешь? – так же хрипло спросил он.

– Отпечаток у твоих ног. – Он посмотрел вниз. – Стрела в шее буйвола.

Он был убежден. "Это твое поле, Бен. Что нам делать?" – Теперь он потел так же сильно, как и я.

Я ответил: "Медленно, медленно! Не поворачивайся спиной и не делай неожиданных движений. Они следят за нами, Ло, вероятно, прямо сейчас".

Мы начали пятиться, сжимая оружие вспотевшими руками, беспокойно поглядывая по сторонам.

– Заговори с ними, ради Бога, Бен, – прошептал Лорен. Я нашел время удивиться тому, что угроза яда может даже такого человка, как Лорен, превратить в труса.

– Не хочу рисковать. Можно ждать любой реакции.

– Они могут быть за нами. – Голос его дрожал, и я чувствовал, как холодеет моя спина в ожидании полета стрелы. С каждым шагом назад страх мой уменьшался, и в пятидесяти ярдах от буйвола я осмелился окликнуть их.

– Мир! Мы не хотим вам вреда.

Ответ пришел немедленно, он был бестелесным и птичьим, казалось, он исходит из самого нагретого воздуха.

– Скажи большому белоголовому, чтобы он положил оружие, потому что мы его не знаем.

– Ксаи! – воскликнул я с облегчением и радостью. – Брат мой!

* * *

Глаза его ярче желтой луны,

Копыта выбивают огонь их железных холмов.

Мы все вместе пели песню буйвола, мужчины сидели на корточках вокруг костра, хлопая себя в такт по ляжкам. Женщины танцевали вокруг нас, раскачиваясь, изображая буйвола и храброго охотника. Огонь костра освещал их золотисто-желтую кожу, по-детски маленькие тела с удивительно выпячивающимися ягодицами и маленькие желтые груди, качавшиеся в такт танцу.

Птица-стрела вылетела из моей руки,

Быстрая, как пчела, как падающий ястреб.

На ветвях деревьев вокруг нас висело множество кусков мяса – для высушивания, а в темноте раздраженно кричали гиены и шакалы, принюхиваясь к мучительным запахам.

И кровь его яркая, как цветок,

А плоть его тела сладка, как дикий мед.

Наконец танец кончился, женщины с хихиканьем подсели к костру, чтобы затолкать еще мяса в свои круглые маленькие животы. Бушменов привлекает размер и сила, и для них Лорен был золотым гигантом. Женщины откровенно и интимно обсуждали его достоинства, начав с головы и спускаясь все ниже, пока я не рассмеялся.

– Что тебя насмешило? – спросил Лорен, и я ему объяснил.

– Боже, неужели они так сказали! – Лорен был шокирован, он с ужасом посмотрел на женщин, а они, хихикая, прикрывали рты руками.

Я сидел между Ксаи и Лореном, один из них курил, а другой ел сигару "Ромео и Джульетта", и я был их переводчиком. Они разговаривали о животных и птицах, потому что их сближала любовь к охоте.

– Мой дед рассказывал мне, что когда он был молод, буйволы в этой земле ниже великой реки были многочисленны, как саранча, от них чернела земля, но скоро пришла красная болезнь.

– Чума крупного рогатого скота, – объяснил я Лорену.

– И, умирая, они падали друг на друга, и стервятники не могли взлетать от тяжести в желудках, и кости буйволов лежали на солнце, как поля белых намакванских маргариток весной.

Они говорили и после того, как женщины и дети свернулись в пыли, как щенята, и уснули. Они говорили о благородных животных и больших охотах, они стали у костра друзьями, и наконец Ксаи сказал мне: "Я бы хотел поохотиться в ним. Я покажу ему слона, как те, которых знал мой дед, с клыками, толстыми, как моя талия, и длинными, как древко метательного копья".

И тут кончается даже видимость поисков руин и караванных путей, подумал я, видя, как осветилось лицо Лорена при этом предложении.

– Но он говорит, что лендровер нужно оставить здесь, – добавил я. – Они услышали нашу машину за час до появления, а слон очень старый и хитрый. Это значит, нам нужно немного поспать. Завтра день будет дьявольски тяжелый.

К восходу солнца мы уже три часа находились в пути, роса до колен промочила наши брюки, но от ходьбы мы согрелись; нам приходилось стараться, чтобы не потерять из виду две маленькие коричневые фигурки. Ксаи и Гал двигались той свободной рысцой, которая за день способна покрыть множество миль, их маленькие коричневые фигуры приплясывали впереди сквозь густые кусты.

– Как дела, Бен?

Я хмыкнул и переложил дробовик с одного плеча на другое.

– Хорошо идут маленькие ублюдки.

– Братец, мы только начали, – предупредил я его. Бушмены привели нас в неприветливую пересеченную местность, где из земли торчали неровные камни – бурый железняк, заросшую спутанным серым колючим кустарником, появились глубокие ущелья с крутыми стенами, жара усилилась и высасывала последние капли жидкости из наших тел, на наших рубашках появились белые пятна соли. Именно такую местность старый слон, всю жизнь преследуемый людьми, выберет в качестве убежища.

В полдень мы с полчаса отдохнули в тени большого камня, поверхность которого обжигала при прикосновении, выпили несколько глотков теплой воды, потом пошли дальше и почти немедленно взяли след.

– Вот и вот. – Концом отравленной следы Ксаи обвел след ноги слона на твердой почве. – Ты разве не видишь? – удивленно спросил он, когда мы стали вглядываться, наклонив головы. Ни я, ни Лорен не видели никаких признаков следа.

– Если это след слона, то я китайский лудильщик, – пробормотал Лорен. Но Ксаи уверенно двинулся по новому направлению в кустах, идя по следу, который мы с Лореном так и не смогли увидеть. У вершины холма лежала груда слоновьего помета, еще влажного, несмотря на невероятную жару, и над ним висела туча желтых и оранжевых бабочек, привлеченных влагой. Помет походил на матрац из волокна кокосовой пальцы.

– Осень исьвиняюсь, – сказал я Лорену, – вася каслюля готова.

– Да он просто волшебник. – Лорен удивленно покачал головой, снимая тяжелое ружье с плеча и беря его в руки.

Мы снова пошли, но на этот раз медленно, часто останавливаясь, когда Ксаи и Гал осматривали непроходимые заросли кустарника впереди. Очень трудно было идти в этом колючем кустарнике, приходилось планировать каждый шаг и делать его только по сигналу Ксаи. Когда его изящная рука с розовой ладонью показывала вперед, мы делали шаг, когда она замирала, мы тоже останавливались.

– Идите, – приказала рука, мы пошли. Вдруг: Стоп! Короткий резкий знак прекращения, потом рука ударила в кулак другой руки, и кулак показал вперед: дурная примета указывать на добычу пальцем.

Мы стояли неподвижно, как смерть, лица наши блестели от пота; мы смотрели на серую стену кустарника и вдруг увидели призрачно-серую фигуру слона, он двигался неторопливой неуклюжей раскачивающейся походкой, серая кожа сморщена и на животе свисает большими складками и мешками, хвост облысел, спина костлявая, сквозь кожу ясно проступают спинные позвонки. Старый слон. Большой слон.

– Оставайтесь на месте, – приказала мне и Галу рука Ксаи, и я кивнул в знак согласия.

– Иди со мной! – указательный палец Ксаи повернулся к Лорену, согнулся, и они двинулись вместе, обходя слона с фланга. Кукольная фигура бушмена рядом с большим телом Лорена, старик вел его туда, откуда удобно сделать выстрел.

Слон остановился и начал объедать ветви с кустарника, острожно обрывая зеленые побеги кончиком хобота, заталкивая их в пасть, совершенно не подозревая об опасности, а сбоку от него Лорен занял позицию для выстрела, расставил ноги, откинулся, готовясь встретить отдачу тяжелого ружья.

В жаркой тишине звук выстрела прозвучал оглушительно громко. Я слышал, как пуля ударила в тело, слон покачнулся от этого удара, обернулся к Лорену, высоко поднял большие желтые клыки, расставил огромные серые уши и завизжал, увидев человека. Он визжал от гнева, его многолетняя ненависть к людям вспыхнула ярким пламенем.

Повернувшись, он бросился в атаку, прячась за кустарником и не давая возможности выстрелить вторично. Я видел, как Лорен повернулся и побежал в сторону, пытаясь открыть линию огня. Нога его попала в нору муравьеда, он упал на бегу, тяжело ударился о землю, ружье вылетело из его рук, и он остался лежать прямо перед бегущим слоном.

– Лорен! – закричал я и тоже побежал, вооруженный только дробовиком, стараясь привлечь внимание нападавшего раненого самца.

– Здесь! – кричал я на бегу. – Здесь! – Стараясь увести слона, я краем глаза видел Лорена, он на четвереньках тяжело полз к ружью.

– Эй! Эй! – напрягая легкие, кричал я, и самец замедлил свой бег, повернулся ко мне, его маленькие поросячьи глазки отыскивали нового противника, хобот в поисках нового запаха поднялся в воздух. Я поднял дробовик и с расстояния в тридцать футов прицелился в малькие глазки, надеясь ослепить его.

Бам! Бам! Я выстрелил из обоих стволов прямо ему в морду, и он бросился на меня. Я почувствовал огромное облегчение: я увел его от Лорена, это главное. Дрожащими пальцами я пытался перезарядить дробовик, зная, что не успею.

– Беги, Бен, беги! – высокий голос Лорена пробился сквозь топот нападающего самца. Но мои ноги отказались повиноваться, и я стоял прямо перед бегущим слоном, глупо шаря в поисках зарядов, которые так же бесполезны против этой горы плоти, как зернышки перца.

Мой оцепеневший мозг воспринял удар выстрела Лорена, потом еще один, и серая гора неслась ко мне, уже мертвая, мозг слона разлетелся от удара тяжелой пули, как переспевший плод.

Ноги мои оставались прикованы к земле, я не мог двигаться, не мог уклониться, и выставленный вперед хобот ударил меня со свирепой силой. Я почувствовал, как взлетаю в воздух, потом сильный удар о землю, яркая вспышка перед глазами, и я потерял сознание.

– Глупый ублюдок! Глупый храбрый маленький ублюдок! – ко мне из темного далекого туннеля долетел голос Лорена, и звук этот странно отозвался в моей голове. Мне в лицо плеснули холодную воду, благословенная влага смочила губы, и я открыл глаза. Лорен сидел на земле, держа мою голову у себя на коленях и брызгая водой из бутылки мне в лицо.

– Кого это ты называешь ублюдком? – прохрипел я, и облегченное радостное выражение, сменившее тревогу на его лице, стало одним из самых светлых впечатлений моей жизни.

Тело мое онемело и болело, плечо и спина в синяках и царапинах, на затылке шишка, к которой больно притронуться.

– Идти можешь? – суетился надо мной Лорен.

– Попробую. – Оказалось не очень больно, и я даже захотел сфотографировать огромного мертвого зверя с головой, упиравшеся большими желтыми клыками в землю, а Лорен и Ксаи сидели у него на голове.

– Сегодня мы заночуем у Воды-В-Скалах, – сказал мне Ксаи, – а завтра вернемся и возьмем клыки.

– А далеко это? – с сомнением спросил я.

– Близко! – заверил меня Ксаи. – Очень близко. – И я неуверенно поморщился. Я уже слышал, как он точно такими же словами предупреждал о переходе в пятьдесят миль.

– Хорошо бы, чтоб действительно близко, – сказал я по-английски, и, к моему удивлению, действительно, оказалось близко, гораздо ближе, чем я ожидал. Да и многого другого я тоже не ожидал.

Мы пересекли один хребет, я шел, опираясь на руку Лорена, и оказались на широкой гранитной площадке, большом куполообразном камне почти в четыре акра площадью. Мне достаточно было одного взгляда на эту площадку, на мелкие круглые углубления, усеивавшие всю ее поверхность, как я испустил крик радости. Неожиданно я перестал нуждаться в поддержке Лорена, и мы побежали по камню, задыхаясь от радости, осматривая правильные линии углублений, сглаженных погодой.

– Больша была, Бен! – возбужденно воскликнул Лорен, подсчитывая отверстия. – Тысяча?

– Больше! – возразил я. – Больше двух тысяч!

Я остановился, вообразив длинные правильные линии обнаженных рабов, склонившихся к скале, каждый у одного из углублений, каждый связан цепью с соседом, у каждого в руках тяжелый железный пест, каждый бьет по куску золотоносной породы, зажатой в коленях.

В своем воображении я видел расхаживающих вдоль рядов надсмотрщиков с кожаными хлыстами в руках, они следят, как руда превращается в порошок. Видел бесконечные колонны рабов с корзинами руды, которые они несут на головах из забоев. И все это происходило здесь почти 2 000 лет назад.

– Интересно, где шахта, – мысли Лорена развивались параллельно моим.

– И вода? – добавил я. – Нужно много воды, чтобы промывать золото.

– К дьяволу воду! – крикнул Лорен. – Мне нужна шахта, эти ребята в старину разрабатывали только руду при содержании в три унции и больше и прекращали работу на уровне воды; тут где-то поблизости настоящая сокровищница.

Так уничтожались все древние шахты. Нужно признать искусство древних геологов и металлургов: почти все современные шахты в Центральной Африке были открыты ими 2 000 лет назад. Современные шахтеры в спешке уничтожили все следы древних разработок, торопились обнажить золтоносную породу. Я дал клятву, что по крайней мере сейчас буду первым, прежде чем эти вандалы пустят в ход свои сверла и динамит.

Вода оказалась на дне пятидесятифутового колодца, вырубленного в скале, его стены были отделаны обтесанным камнем. Лучший образец древнего колодца, какой мне только приходилось видеть; очевидно, бушмены содержали его в порядке, и я радовался этому, пока Ксаи доставал из тайника в скалах веревку из шкуры и кожаное ведро. Он вытащил из колодца ведро, полное до краев прозрачной водой, в которой плавало несколько мертвых лягушек и утонувшая кустарниковая крыса. Я принял решение пить воду, только прокипятив ее.

Лорен ровно тридцать секунд восхищался колодцем, а затем спустился в узкое ущелье между двумя гранитными хребтами. Я следил, как он скрывается среди деревьев, усердно отыскивая следы шахты; двадцать минут спустя до меня долетел его слабый крик.

– Бен! Иди сюда! Быстрее! – Я с трудом слез с перекрытия колодца и захромал в ущелье.

– Сюда, Бен. – Лорен был страшно возбужден, и меня опять поразила власть золота, убыстряющая даже самый вялый пульс, придающая жадный блеск даже самому усталому взгляду. Сам я не жаден, но магия золота, его таинственная власть ускорили даже мое дыхание, когда я стоял рядом с Лореном, глядя на шахту древних.

Само по себе это не очень впечатляющее зрелище, мелкая яма, траншея на три-четыре фута ниже окружающей земли, стены ее мягко закруглены, она извивается среди деревьев, как тропа, проложенная по земле.

– Открытый забой, – сказал мне Лорен. – Они шли вдоль золотоносной жилы.

– Потом опять заполнили выемку, – прокомментировал я странный обычай древних заполнять свои выработки землей, прежде чем покинуть их. Эта мелкая траншея появилась вследствие оседания насыпанной в выемку земли.

– Пошли, – сказал Лорен. – Пройдем вдоль нее.

Мы почти полторы мили шли вдоль траншеи по лесу, пока она не кончилась.

– Если бы мы только могли найти их отвалы, – бормотал Лорен, когда мы пробирались через буйную растительность в поисках груд обработанной породы. – Или хотя бы кусок руды, который они не заметили.

Спина моя болела, поэтому я присел отдохнуть на упавший ствол, а Лорен продолжал поиски. Он отошел, оставив меня одного, и я наслаждался тем чувством древности, которое охватывает в таких местах.

Вода в колодце в пятидесяти футах от поверхности; я предположил, что до этого уровня и довели свой забой древние. У них не было насосов, и как только забой начинала заливать вода, им приходилось уходить и искать другую жилу.

Эта шахта открытая. Полторы мили длиной и пятидесяти футов глубиной, высеченная железными теслами и железными клиньями, забиваемыми каменными молотами. Когда скала оказывалась особенно прочной и не поддавалась такому методу, на ее поверхности разжигали костры и поливали раскаленный камень смесью воды с кислым вином, чтобы расколоть его. Именно такой способ использовал Ганнибал, чтобы расколоть камни, преграждавшие его слонам проход в Альпах, это можно назвать старой карфагенской уловкой. Расколовшийся золотоносный кварц грузили в корзины и кожаными веревками вытаскивали на поверхность.

Используя такой метод, древние добыли на обширном пространстве центральной и южной Африки примерно 700 тонн золота плюс большие количества железа, меди и олова.

– Это дает 22 миллиона унций золота по сорок долларов за унцию, 880 миллионов долларов, – вслух произнес я. – Большой кусок хлеба.

– Бен, ты где? – среди деревьев показался Лорен. – Я нашел кусок породы. – В руке он держал обломок скалы.

– Что ты об этом скажешь?

– Голубой сахарный кварц, – сказал я. Лизнул, чтобы увлажнить поверхность, и подставил лучам солнца. – Фью! – присвистнул я, когда влажно вспыхнуло природное золото, заполнившее трещины и щели в кварце, как масло в сэндвиче.

– Действительно фью! – согласился Лорен. – Богатая руда. Я отправлю своих ребят застолбить весь район.

– Ло, не забудь обо мне, – сказал я, и он нахмурился.

– Тебе будет выделена доля, Бен. Разве я когда-нибудь пробовал…

– Не будь дураком, Ло. Я не это имел в виду. Не хочу, чтобы твои псы перевернули тут все, прежде чем я тут поработаю.

– Хорошо, Бен. Обещаю, – он рассмеялся. – Ты будешь здесь, когда мы возобновим разработку. – Он взвесил в руке кусок кварца. – Давай возвращаться, я хочу размолоть это и получить представление о его ценности.

Мспользуя углубление в граните как ступу и кусок бурого железняка как пест, Лорен превратил кусок кварца в тонкий белый порошок. Потом в нашем кухонном котле водой из колодца промыл порошок. Легкими круговыми движениями он промывал порошок, с каждым оборотом выплескивая немного через край. Потребовалось пятнадцать минут, чтобы выделить золотой "след". Он лежал на дне котла, грязновато-желтый, блестящий.

– Красиво, – сказал я.

– Красивее не бывает! – улыбнулся Лорен. – Не менее пяти унций на тонну.

– Ах ты алчный ублюдок! – издевался я.

– Между прочим, Бен, – он подолжал улыбаться, – доход отсюда, вероятно, сможет финансировать твой Институт в течение двадцати лет. Не пинайся, партнер, золото и деньги не обязательно зло, если их правильно использовать.

– Не буду пинаться, – пообещал я.

Ночь мы провели у колодца, ели вареный слоновий язык с картошкой и всю ночь поддерживали костер, чтобы компенсировать отсутствие у нас одеял. Следующее утро провели, вырубая клыки. Мы закопали их под скалой, чтобы они не достались гиенам, и уже после подудня дивнулись туда, где оставили лендровер.

Ночь застала нас в пути, но к середине следующего утра мы добрались до лендровера. На подошвах у меня вздулись волдыри, а ушибы сильно болели. Я с благодарностью опустился на пассажирское сидение лендровера.

– До сих пор я недооценивал изобретение двигателя внутреннего сгорания, – серьезно заявил я. – Можете отвезти меня домой, Джеймс.

Мы оставили Ксаи и его семью продолжать бесконечные странствия и вернулись в Лунный город через восемь дней после ухода из него. Мы почернели от солнца и грязи, отрастили бороды, и волосы наши посерели от пыли и пепла. Ярко-рыжая борода Лорена сверкала на солнце.

После самовольной отлучки Лорена ждала огромная кипа сообщений в радиорубке. Не умывшись и не побрившись, он просидел час за радио, принимая решения по самым неотложным вопросам, возникшим за время его отсутствия.

Выйдя из рубки, он сказал: "Мне придется немедленно улететь. Сейчас четыре тридцать. Пожалуй, успею. – Он немного поколебался, потом принял решение. – Нет, черт возьми! Украду еще одну ночь. Доставай Глен Грант, пока я принимаю ванну".

– Вот теперь ты говоришь разумно, – рассмеялся я.

– До конца, партнер. – Он сжал мне плечо.

– До конца, Ло, – заверил я его.

Мы много разговаривали, немного пели и выпили до полуночи немало виски.

– Бен! – сказал Лорен, вставая. – Ты пообещал сделать для меня несколько фотографий белого царя.

– Конечно, Ло. – Я немного неуверенно встал и пошел в кабинет. Взял пачку глянцевитых фотографий девять на шесть дюймов и вернулся с ними к Лорену. Подойдя к свету, он рассматривал их.

– А что с этой, Бен? – неожиданно спросил он и протянул мне фотографию.

– А что? Я ничего не вижу.

– Лицо, Бен. На нем какой-то след.

Тут я увидел: легкие крестообразные линии пересекали лицо царя. Я какое-то время рассматривал их. Удивительно. Раньше я этого не замечал.

– Вероятно, брак при проявлении, Ло, – предположил я. – На других этого нет?

Он быстро просмотрел остальные фотографии.

– Нет. Только на этой.

Я протянул ее ему. "Неудачный снимок".

– Ну, хорошо. – Лорен согласился с моим объяснением. – Спокойной ночи.

Я налил себе последнюю порцию, а Салли и все остальные поднялись вслед за Лореном. Я медленно пил, сидя в одиночестве, обдумывая планы дальнейшего исследования пещеры.

Признаю, что я больше не вспоминал о странном кресте на фотографии белого царя. Извинить меня может только то, что я был порядочно пьян.

* * *

Следующие два месяца пролетели быстро. Мы с Ралом занимались раскопками в пещере.

Результаты оказались удивительными только своей незначительностью. Пещеру никогда не использовали в качестве жилища, не было ни куч мусора, ни слоя пепла. Мы обнаружили множесто костей животных до самой коренной породы. На уровне самой коренной породы обнаружили лишь единственный обтесанный камень, и это была вся наша добыча.

Наши раскопки придали пещере заброшенный и оскверненный вид, коренная порода оказалась неровным песчаником, поэтому мы заполнили землей выкопанные ямы и заровняли их. Потом выложили древние обработанные камни вокруг изумрудного бассейна. Я считал это необходимым для удобства тысяч будущих посетителей, которые придут в эту удивительную галерею бушменского искусства, как только о ее существовании станет известно.

Как и пообещал, Лорен связался со мной по радио, когда его компания начала подготовку к возобновлению работ в древней шахте, которую мы с Лореном открыли во время охоты на слона. За мной прилетел вертолет, и я три недели провел с инженерами, готовившими шахту к разработке.

Как мы и надеялись, ниже уровня воды пролегала золотоносная жила, и хотя содержание золота в разных местах сильно варьировало, в целом оно оказалось очень высоким. В глубине души я радовался своим десяти процентам дохода, несмотря на свои нематериалистические взгляды. Мы обнаружили сотни артефактов, главным образом орудий труда древних шахтеров. Это были сильно проржавевшие тесла и клинья, каменные молотки, обрывки цепи, несколько хорошо сохранившихся ведер из лыка и обычные бусы и керамика.

Больше всего меня обрадовали лыковые ведра, которые давали возможность воспользоваться радиоуглеродным методом. Датировка оказалась чуть предшествующей или совпадающей с временем большого огня и позволяла связать слоновью шахту с Лунным городом.

Однако наболее интересной находкой в слоновьей шахте оказались пятнадцать человеческих скелетов, лежавших цепочкой, как полоска бус, в самом глубоком месте забоя. Расположение тел было таким правильным, что исключало всякую мысль о их гибели при обвале. Хотя скелеты сплющило весом земли, однако я сумел определить, что пять из них принадлежало женщинам и десять мужчинам. Все скелеты принадлежали пожилым людям, на одном были следы артрита, у другого отсутствовала рука до локтя, но кость была инкапсулирована, доказывая, что рана не предсмертная. У большинства не было зубов. На всех оказались следы железных цепей, и я представил себе, как пятнадцать старых и больных рабов укладывают на дно забоя, прежде чем засыпать его.

Присмотрев за описанием, упаковкой и отправкой в Институт всех наших находок, я сразу вернулся в пещеру. Как я и надеялся, Салли работала там. И не думаю, что она поцеловала меня при встрече только по обязанности.

– О, Бен, мне тебя не хватало, – сказала она и тут же пустилась в описание технических подробностей, я отвечал, но мысли мои были далеки от бушменских росписей.

Я смотрел, как она морщит нос при разговоре, как отбрасывает волосы со щек тыльной стороной ладони, и все мое существо дрожало от любви к ней. Я почувствовал холодок страха. Наша работа в Лунном городе почти завершена, скоро мы вернемся в Йоханнесбург, в тихие залы Института. Как это скажется на наших с Салли отношениях?

– Скоро мы отсюда уедем, Сал, – выразил я свою мысль.

– Да, – согласилась она, сразу став серьезной. – Эта мысль печалит меня. Я здесь была счастлива.

Мы некоторое время сидели молча, потом Салли встала и остановилась перед портретом белого царя. Она печально смотрела на него, прижав руки к груди.

– Мы так много оставляем тут, – она немного помолчала, потом продолжала: – И все же так много нам не далось. Как уходящие облака. Я часто чувствую, что вот-вот что-то окажется у меня в руках. – Она гневно покачала головой. – Тут так много неизвестных еще нам тайн, Бен. Вещей, которые мы никогда не узнаем.

Она повернулась и подошла туда, где сидел я, наклонилась передо мной, положив руки на колени, глядя мне в глаза.

– Ты понимаешь, что у нас нет доказательств, Бен! Сознаешь, что ни одна из наших находок не в состоянии окончит старый спор? – Она придвинулась ближе. – У нас есть символ на обломке керамики. Импортирован в процессе торговли, скажут нам. У нас есть золотой кубок, работа местного златокузнеца, использовавшего случайно мотив анка, так нам будут говорить. У нас есть рисунки бушменов – это не прямые свидетельства, а слухи и легенды, так нам скажут.

Она села на корточки, продолжая смотреть на меня.

– Понимаешь ли, Бен, что мы получили после всех трудов и усилий? Большое жирное ничего.

– Знаю, – ответил я с несчастным видом.

– У нас нет ни одного факта, который позволил бы сбросить их с их самодовольного насеста. Наш Лунный город, наш прекрасный город, всего лишь еще один образчик культуры банту неясного происхождения, и мы ничего не можем с этим сделать. Мы никогда не узнаем, что произошло с большими стенами и башнями, никогда не узнаем, где погребен наш белый царь.

* * *

Я предполагал закончить раскопки первого августа, и последние недели июля мы занимались приборкой, оставляя фундаменты открытыми для тех, кто, может быть, придет за нами, с любовью упаковывая наши сокровища, делая последние записи в грудах блокнотов, печатая длинные листы каталогов и занимаясь сотнями других мелких дел.

Полевые исследования завершились, но нас ожидали многие месяцы работы, предстояло описать и соотнести друг с другом все нами найденное, поместить каждый факт на его место, сравнить со свидетельствами, найденными другими в других раскопках, а в конце будет подведение итогов и книга. Месяцы назад я надеялся, что эту книгу можно будет назвать "Финикийцы в Южной Африке". Теперь придется поискать другое название.

Прилетела Дакота, чтобы забрать первую партию ящиков, вместе с ней улетели Питер и Хитзер Уилкоксы. Они еще сумеют провести два-три месяца в Европе, но мне было жаль провожать их, мы очень хорошо работали вместе.

Этим вечером со мной по радио разговаривал Лорен.

– Мы наконец связались с Кусто, Бен. Он в Тихом океане, но моя контора в Сан-Франциско установила с ним связь. Он считает, что может нам помочь, но только в следующем году. Все следующие восемь месяцев у него расписаны.

Для меня это была последняя зацепка, чтобы оставаться в Лунном городе, и я начал упаковывать свои личные бумаги. Салли предложила мне свою помощь. Мы работали допоздна, сортируя тысячи фотографий. Время от времени останавливались и рассматривали какую-нибудь фотографию, смеясь и вспоминая добрые времена, которые провели здесь.

Наконец мы приступили к фотографиям белого царя.

– Мой прекрасный загадочный царь, – вздохнула Салли. – Не можешь ли ты что-нибудь сказать нам? Откуда ты пришел? Кого любил? В каких битвах нес свой боевой щит, и кто плакал над твоими ранами, когда тебя уносили домой с поля битвы?

Мы медленно просматривали груду фотографий. Я делал их со всех возможных углов, при всех разновидностях освещения, проявления и техники печати.

Я обратил внимание на деталь одной из фотографий. Вероятно, подсознательно я ждал этого момента. Смотрел на нее, как будто вижу впервые. Что-то шевельнулось внутри, как пойманная птица, электрический ток пробежал по рукам.

– Сал, – сказал я и замолк.

– Что, Бен? – Она уловила сдерживаемое возбуждение в моем голосе.

– Свет! – сказал я. – Помнишь, как мы увидели город при луне? Угол света и его количество.

Она смотрела на фотографию. След был слабее, чем на фотографии Лорена, но он все же был, этот крест, перечеркивавший мертвенно-белое лицо.

– Что это? – удивилась Салли, поворачивая фотографию в руках, чтобы уловить свет.

Я достал из ящика фонарь и протянул ей. "Возьмите это и идите за мной, Ватсон".

– Похоже, мы всегда лучшую работу выполняем по ночам, – начала Салли, потом поняла, что сказала. – Я не это имела в виду! – предупредила она возможные непристойные комментарии.

Пещера была тиха, как древняя могила, наши шаги гулко звучали на камнях, когда мы огибали бассейн и подошли к портрету белого царя. Лучи наших фонарей плясали на нем, а он смотрел на нас, величественный и отчужденный.

– На его лице ничего не видно, – сказала Салли, и в голосе ее слышалось разочарование.

– Подожди. – Я достал из кармана носовой платок. Сложив его вчертверо, я прикрыл свой фонарь. Яркий луч сменился рассеяным светом сквозь ткань. Я взобрался на деревянную раму, оставшуюся от работ.

– Выключи свой, – приказал я Салли и в полутьме приблизился к изображению лица и стал осматривать его при рассеянном свете.

Щеки белые, безупречные. Медленно я передвигал свет, поднимая, опуская фонарь, двигая его кругами вокруг головы царя.

– Есть! – воскликнули мы одновременно, когда на лице появилось слабое отражение креста. Я укрепил фонарь в нужном положении и стал рассматривать крест.

– Это тень, Сал, – сказал я. – Под краской какая-то неровность. Канавка или вернее две канавки, пересекающиеся под прямым углом, образуя крест.

– Трещины в скале? – спросила Салли.

– Может быть, – сказал я. – Но они слишком прямые, угол слишком првильный, чтобы быть естественным.

Я снял платок с фонаря и повернулся к Салли.

– Сал, нет ли у тебя куска шелка?

– Шелка? – Она удивилась, но быстро пришла в себя. – Мой шарф. – Она коснулась пальцами горла.

– Дай, пожалуйста.

– А что ты с ним собираешься делать? – спросила она, прикрывая рукой красивую полоску материи, высовывавшуюся из-под блузы. – Это подлинный Карден. Стоил мне целого состояния.

– Я его не испорчу, – пообещал я.

– Купишь мне новый, если испортишь, – предупредила она, отстегивая шарф и протягивая его мне.

– Посвети, – попросил я, и она направила луч фонаря на царя. Я расстелил шарф на голове царя, придерживая его пальцами левой руки.

– Что ты делаешь?

– Когда покупаешь подержанный автомобиль и хочешь убедиться, что он не был в аварии, так можно почувствовать вмятины, не видные глазу.

Кончиками пальцев правой руки я начал прощупывать поверхность рисунка под шарфом. Ткань позволяла пальцам легко скользить по поверхности скалы, чувствительность пальцев при этом как бы усилилась. Я нашел небольшую канавку, прошел по ней до пересечения, двинулся вниз по южной оси к следующему пересечению, потом на восток, на север, назад к тому месту, с которого начал. Пальцы мои проследили правильный продолговатый прямоугольник размером примерно девять на шесть дюймов.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – Салли не могла сдержать своего нетерпения. Я не отвечал, потому что сердце билось у меня во рту, а пальцы продолжали двигаться по поверхности рисунка вниз, почти до уровня пола, потом снова вверх.

– Бен! Да скажи же! Что это?

– Поджоди! – Сердце колотилось, как крылья вспугнутого фазана, концы пальцев дрожали от возбуждения.

– Не стану ждать, черт тебя возьми! – крикнула она. – Скажи немедленно!

Я спрыгнул в рамы и схватил ее за руку. "Пошли".

– Куда мы идем? – спросила она, когда я потащил ее по пещере.

– За фотоаппаратом.

– Чего ради?

– Сделаем несколько снимков.

В маленькм холодильнике, где я хранил свои пленки, лежали две катушки эктахрома кодак для аэрофотосъемок типа 8443. Эти пленки предназначены для съемки в инфракрасных лучах. Я их заказал для экспериментов с основаниями стен, но результаты оказались обескураживающими. Слишком много слоев, к тому же растительность своим теплом не давала увидеть основания.

Я зарядил свой роллефлекс инфракрасной пленкой, взял фильтр кодак 12. Салли все время приставала ко мне, но я отвечал только:

– Подожди, увидишь!

Взял две лампы-вспышки, и мы уже в полночь вернулись в пещеру.

Я использовал прямой свет, включив вспышки в розетку электрического насоса у бассейна. Укрепил роллефлекс на треножнике и сделал двадцать снимков с разной экспозицией и размером объектива.

К этому времени Салли готова была взорваться от любопытства, и я смилостивился над нею.

– Такую технику используют при фотографировании картин, чтобы обнаружить подпись и детали, скрытые позднейшими пластами краски; для фотографий сквозь облачный слой, для фотографирования морских течений, вообще всего, что невидимо для человческого глаза.

– Похоже на волшебство.

– Так и есть, – ответил я, продолжая щелкать. – Фильтр задерживает все, кроме инфракрасных лучей, а пленка чувствительна к ним. Она улавливает разницу в температуре объекта и отражает это разными цветами.

Мне пришлось еще с час работать в фотолаборатории, прежде чем я смог показать изображение на экране проектора. Все цвета изменились, стали чуждыми и сверхъестественными. Лицо царя стало ярко-желтым, борода пурпурной. Виднелись многочисленные пятна, которых мы никогда не замечали раньше. Это неровности поверхности, включения посторонних материалов в краску, колонии лишайников и прочие искажения. Они светились, как чужеземные драгоценности.

Но я их едва заметил. Все мое внимание привлекла, заставив бешено биться пульс, решетка из правильных продолговатых прямоугольников, покрывавшая весь рисунок. Эффект неправильной шахматной доски, прямые линии светились бледно-голубым светом.

– Нужно немедленно связаться с Лореном, – выпалил я.

– Что это. Я по-прежнему не понимаю. Что это значит? – умоляла Салли, и я удивленно повернулся к ней. Для меня все было так ясно, что я удивился ее непониманию.

– Это значит, Сал, что за белым царем в скале отверстие, заложенное искусными каменщиками блоками известняка. Белый царь нарисован поверх этой кладки.

* * *

Лорен Стервесант стоял перед стеной пещеры и гневно смотрел на белого царя. Руки его были заложены за спину. Он раскачивался на концах пальцев, агрессивно выпятив челюсть. Мы стояли полукругом, Рал, Салли, Лесли и я, и с беспокойством следили за его лицом.

Неожиданно Лорен выхватил сигару изо рта и гневно бросил ее на мощеный пол. Он свирепо растоптал окурок, потом повернулся и отошел к изумрудному бассейну. Стоял, глядя в затененную воду. Мы ждали молча.

Он вернулся, привлекаемый к рисунку, как мотылек к свече.

– Это, – сказал он, – одно из величайших в мире произведений искусства. Ему две тысячи лет. Оно невосстановимо. Бесценно.

– Да, – сказал я.

– Оно не принадлежит нам. Это часть нашего наследия. Оно принадлежит нашим детям, еще не рожденным поколениям.

– Знаю, – сказал я, но я знал больше. Я месяцами следил за Лореном и видел, как росло его чувство к портрету. Портрет приобрел для него какой-то глубокий смысл, и я мог о нем только догадываться.

– И вы хотите, чтобы я его уничтожил, – сказал он.

Мы все молчали. Лорен отвернулся и начал расхаживать взад и вперед перед портертом. Наши головы поворачивались вслед ему, как у зрителей на теннисном матче. Он резко остановился прямо передо мной.

– Ты и твои проклятые фотографии, – сказал он и снова начал расхаживать.

– А нельзя ли… – робко начала Лесли, но голос ее замер, как только Лорен развернулся и посмотрел на нее.

– Да? – спросил он.

– Нельзя ли… ну, как бы обойти его… – Голос ее смолк, потом опять стал сильнее. – Проделать проход в стене с одной стороны, потом повернуть назад за белым царем?

Впервые в жизни я захотел обнять ее и поцеловать.

Лорен прилетел с одним из своих горных инженеров и отрядом горнорабочих машона с шахты "Сестренка" вблизи Вэлкам. Они привезли с собой воздушный компрессор, пневматические сверла, ручные буры и все остальные принадлежности своего ремесла. Инженер оказался большим рыжеволосым человеком с веселыми васильково-голубыми глазами и детским лицом в веснушках. Звали его Тинус ван Вуурен, и он всей душой поддержал наш проект.

– Думаю, прорежем стену легко, доктор. Этот песчаник как сыр после серпентина и кварца, к которым я привык.

– Вы должны сделать как можно меньшее отверстие, – строго сказала ему Салли. – Как можно меньше вреда росписям.

– Мэм, – искренне ответил ей Тинус, – я прорежу вам дырку меньше мышиной… – тут он спохватился и заменил слово – меньше мышиного уха.

Мы с Салли начертили на стене пещеры входное отверстие шахты. Расположили его так, чтобы не повредить драгоценные и наиболее красивые росписи. Отверстие всего в два фута шириной и четыре высотой, но все равно при этом пришлось пожертвовать замечательной группой жираф и изящной маленькой газелью с большими настороженными ушами.

Отверстие находилось в тридцати футах от белого царя, чтобы избежать даже малейшей вибрации от сверл, которая может потревожить волоконца краски на росписи. Тинус углубится на тридцать футов, потом повернет шахту под прямым углом и вернется к портрету царя. Тинус должен был начать работу на следующее утро, а накануне вечером мы развлекали его в гостиной. Атмосфера напоминала ту, которая бывает в помещении отряда военных перед опасной вылазкой. Все мы были разговорчивы и напряжены и все пили слишком много.

Вначале Тинус был очень сдержан, его, очевидно, смущало присутствие легендарного Лорена Стервесанта, но бренди помогло ему расслабиться, и он присоединился к общему разговору.

– Для чего вам респираторы, док? – спросил он. – Вы ждете газ или огонь?

– Респираторы? – Лорен прервал разговор с Салли. – Кто заказал респираторы?

– Мне специально заказали шесть респираторов, – Тинус расстроился при прямом вопросе Лорена. – Специально заказали, сэр.

– Верно, Ло, – спас я беднягу. – Я их заказал.

– Зачем?

– Ну, Ло. Мы надеемся обнаружить проход или… – я хотел сказать склеп, но не стал искушать богов… – или что-то вроде пещеры.

Он кивнул. Теперь все смотрели на меня – а выступая перед внимательной аудиторией, я никогда не могу избавиться от театральности.

– Эта пещера была закрыта, герметически, не менее двух тысяч лет. Это значит, что есть опасность…

– Проклятие фараонов! – вмешалась Салли. – Конечно, помните, что случилось с теми, кто первым вошел в гробницу Тутанхамона? – Она провела пальцем по горлу и закатила гласа, состроив ужасную гримасу. Она уже выпила две порции Глен Грант.

– Салли, тебе следовало бы знать, – строго сказал я, – что проклятие фараонов, разумеется, всего лишь миф. Но есть опасность подхватить неприятную болезнь легких.

– Ну, должен сказать, что я не верю в проклятия и прочую ерунду, – рассмеялся Тинус, немного излишне громко. Он уже забыл о своем смущении.

– Я тоже, – согласился Рал Дэвидсон.

– Но тут ничего сверхъестественного, – сказала ему Лесли. – Это грибковая болезнь.

Похоже, я совсем утратил контроль над ситуацией. Пришлось повысить голос.

– Если вы все кончили, я продолжу, – что вернуло мне их внимание. – Создаются благоприятные условия для развития cryptococcus neuromyces, грибовидной сапрофитной водоросли, споры которой, переносимые воздухом, могут вызвать смертельную болезнь.

– А что они делают? – спросил Тинус.

– Споры попадают в легкие, там, в теплой влажной атмосфере, они немедленно прорастают и образуют большие гранулированные колонии.

– Ну и ну! – сказал Тинус с выражением величайшего отвращения. – Вы хотите сказать, что в легких растет дрянь, вроде плесени на хлебе?

– А каковы последствия? – спросил Лорен.

У меня уже была готова речь. "Вначале интенсивное поражение легочной ткани, кровоизлияния, высокая температура, быстро ухудшающееся дыхание, затем начинают накапливаться отходы жизнедеятельности колоний, которые попадают в кровь и разносятся по всему телу, попадая в мозг и центральную нервную систему".

– Боже! – Тинус побледнел и пришел в ужас, его голубые глаза смотрели с белого веснушчатого лица. – А что потом?

– Отходы действуют как сильнейший нервный яд и вызывают галлюцинации. Затем вопаление оболочки головного мозга, нарушение функций головного мозга, аналогичное тем, что вызываются лизергиновой кислотой или мескалином.

– Дьявольщина! – сказал Рал, и Лесли пнула его в ногу.

– Оно сводит с ума? – спросил Тинус.

– На все сто, – заверила его Салли.

– Смертельно? – спросил Лорен.

– Семьдесят пять процентов, в зависимости от индивидуального иммунитета и скорости образования антител.

– А если человек выживет, есть ли необратимое ухудшение здоровья?

– Рубцы на легких, как при туберкулезе.

– А мыслительная деятельность?

– Нет. – Я покачал головой.

– Дьявольщина, – сказал Тинус, осторожно ставя свой стакан. – Я ничего об этом не знал. Обвалы, метан, давление – это все меня не беспокоит. Но эти грибки, – он вздрогнул, – это не по мне. Совсем не по мне.

– Какие предосторожности ты собираешься предпринять, Бен? – спросил Лорен.

– Первая группа будет защищена респираторами, – объяснил я. – Я возьму образцы воздуха и пыли для микроскопического исследования.

Лорен кивнул и улыбнулся Тинусу.

– Удовлетворены?

– А что, если вы ничего не найдете, а оно там где-нибудь прячется? Готовое прыгнуть, знаете? Как в фантастике?

– Если оно есть, то его много. Должно быть в каждом образце. Под микроскопом его нельзя упустить. Черная структура из трех шариков, как знак ломбарда.

– Вы уверены, док?

– Уверен, Тинус.

Он глубоко вздохнул, немного поколебался, затем кивнул. "Ну, хорошо, док. Я вам верю".

* * *

Грохот сверл, врубающихся в скалу, загонял мой мозг в угол черепа и превращал в желе. Накануне веселье кончилось почти утром.

– Как вы себя чувствуете, док? – Тинус ван Вуурен подошел к тому месту, откуда я смотрел на работу, и закричал, перекрывая грохот. Нервы мои дрожали, как натянутая гитарная струна. Тинус выглядел таким свежим, у него было такое по-детски розовое лицо, будто он всю ночь пил только горячее молоко и мед и проспал двенадцать часов подряд. Я знаю таких людей, Лорен один из них.

– Ужасно, благодарю вас, – крикнул я ему в ответ.

– Несколько дней смотреть будет не на что, – сказал мне Тинус. – Полежите немного, док.

– Побуду здесь, – ответил я, и, по-видимому, у всех было такое же настроение. Лорен руководил империей Стервесантов из радиорубки, неспособный оторваться от Лунного города. Салли сделала несколько отрывочных попыток заняться каталогизированием, но все они длились не больше часа, после чего она возвращалась в пещеру. Рал и Лесли и не старались сделать вид, что чем-то занимаются, и весь день проводили в пещере, за исключением коротких промежутков, по предположению Лорена, для физических упражнений.

Тинус в своем деле был первоклассным специалистом, и его отряд прорубал туннель быстро и аккуратно. Стены вырезались точно и гладко. Проход тут же укреплялся подпорками, по потолку проводили электрическое освещение. На глубине тридцати футов вырубили просторное помещение, откуда повели второй коридор, нацеленный за изображение белого царя.

Мы с Тинусом все тщательно промерили и рассчитали и точно определили, в каком месте следует ожидать соприкосновения с кладкой.

Рабочие банту были предупреждены о необходимости пользоваться респираторами, и когда они начали прорывать последние несколько футов, мы с Тинусом скорчились за ними в узком туннеле. Обнаженные черные спины рабочих, в буграх мышц, блестели от пота. Шум в замкнутом пространстве оглушал, и, несмотря на вентиляцию, жара стояла ужасная. Пот выступал из-под маски моего респиратора, очки запотели, и все казалось как в тумане.

Длинные стальные сверла погружались в скалу дюйм за дюймом, грязная смягчающая трение вода пробегала по их граням, и напряжение становилось невыносимым. Я искоса глянул на Тинуса. Он казался чудовищем в своей черной резиновой маске, но глаза глядели сквозь очки оживленно, он подмигнул и поднял вверх большой палец.

Неожиданно рабочий со сверлом потерял равновесие, сверло рванулось вперед. Не встречая сопротивления, оно скользнуло в отверстие, и он зашатался, стараясь удержать огромный вес стального инструмента. Тинус хлопнул его по плечу, и тот выключил сверло. От наступившей тишины заболели уши, единственным звуком было наше порывистое дыхание.

– Проникли, – подумал я, – проникли Бог знает во что.

Я видел, как мое возбуждение отражается в голубых глазах Тинуса. Я кивнул ему, он повернулся и сделал рабочим знак. Они пошли наружу, согнувшись в низком туннеле, и исчезли за поворотом.

Мы прошли вперед и скорчились у перемычки. Осторожно вытащили стальное сверло из отверстия, оттуда вырвался клуб пыли, затуманив яркий электрический свет. Мы с Тинусом обменялись взглядами. Потом я махнул Тинусу. Он кивнул, и я смотрел, как его громоздкая фигура скрывается в туннеле. Я осталася один перед перемычкой.

С помощью длинного пластикового прута, со стерильной тканью, прикрепленной к его концу, я начал брать образцы. Прут я просунул на всю длину. Он прошел на четырнадцать футов в скалу, прежде чем встретил сопротивление, и когда я его вытащил, ткань была покрыта серой мучнистой пылью. Я опустил ее в бутылку для образцов и прикрепил к пруту другую. Всего я собрал шесть различных образцов, прежде чем последовал за Тинусом по туннелю. В скальном помещении для меня была подготовлена скамья и лампа на подвижном штативе. Стоял микроскоп с зеркальцем, и мне потребовалось всего несколько минут, чтобы нанести образцы пыли на слайды и капнуть на них красной краской.

Трудно было смотреть в микроскоп сквозь запотевшие очки маски. Достаточно было беглого просмотра, но я упрямо просмотрел все шесть образцов, прежде чем сорвал респиратор и облегченно вздохнул. Потом пошел по туннелю в пещеру.

Все ждали меня и тут же окружили.

– Мы прорыли вход в пещеру, – крикнул я, – и там чисто.

Все радостно зашумели, заговорили, засмеялись, начали хлопать меня по спине и пожимать руки.

* * *

Лорен никому не разрешил работать со мной у перемычки, хотя Рал и Салли чуть не умирали от желания.

Мы с Лореном действовали осторожно, прорубая отверстие теслом и четырехфунтовым молотом, пока не обнажилась плита из обтесанного камня. Массивная плита красного песчаника перегораживала наш туннель сверху донизу и от стены к стене. Очевидно, это облицовка полости, в которую провалилось сверло.

Сверло проделало в центре плиты единственное отверстие, как черный зрачок. Все наши усилия посмотреть через него внутрь были вознаграждены видом абсолютной черноты, и нам пришлось удовлетвориться медленным утомительным подходом.

Три дня мы работали плечом к плечу, голые по пояс, вырубая скалу, пока наши руки, несмотря на перчатки, непокрылись волдырями и порезами. Медленно обнажали мы плиту по всей длине и высоте, пока не обнаружили, что со всех сторон к ней примыкают аналогичные плиты, а вверху находится покрытие из такой же массивной плиты.

С помощью пятидесятитонного гидравлического домкрата мы подкрепили верхнюю плиту. Потом просверлили по краям преграждавшей нам путь плиты отверстия и прикрепили к ним стальные цепи. Поставили поперек туннеля стальную балку, к которой прикрепили цепи, и с помощью двух ручных лебедок начали оттаскивать плиту.

Мы склонились по сторонам, каждый у своей лебедки, по очереди освобождая предохранители. С каждым щелчком храповика натяжение цепей увеличивалось, пока они не стали жесткими, как стальные прутья. Теперь рукояти лебедок поворачивать стало почти невозможно.

– Ну. Бен. Давай по очереди, – выдохнул Лорен. Его золотые кудри потемнели от пота и пыли, прилипли к черепу, большие мышцы плечей и бицепсы рук блестели от пота.

– Щелк! – чуть повернулся храповик, и цепь подалась на шестнадцатую дюйма.

– Щелк! – Снова она двинулась. В тишине раздавалось наше свистящее дыхание.

– До конца, партнер, – выдохнул рядом со мной Лорен.

– До конца, Ло. – Тело мое изогнулось, как натянутая тетива лука. Я почувствовал, как напрягаются мышцы спины, глаза выпучились из глазных яблок.

И тут с мягким царапающим звуком большая песчаниковая плита медленно повернулась и с гулом упала на пол туннеля, а за ней открылось квадратное черное отверстие.

Мы лежали рядом, с трудом дыша, пот струился по нашим лицам и телам, мышцы еще дрожали и дергались от напряжения. Мы смотрели в эту зловещую дыру.

Какой-то запах, застоялый, сухой, запах воздуха, который две тысячи лет был неподвижен в этом склепе.

– Пошли! – Лорен двинулся первым, он встал на ноги и схватил одну из электрических лампочек в проволочной сетке, длинный шнур обогнулся вокруг него, как змея, и он пошел вперед. Я быстро последовал за ним, и мы проползли в отверстие.

Пришлось прыгать: до пола находившегося за отверстием помещения было около четырех футов. Мы стояли рядом, Лорен держал лампу над головой, и мы всматривались в движущиеся загадочные тени.

Мы находились в длинном просторном проходе, который уходил прямо, не поворачивая, на 155 футов от большой пещеры и заканчивался черной каменной стеной. Коридор был восьми футов шести дюймов высотой и десяти футов шириной.

Крыша представляла собой положенные горизонтально от стены к стене плиты песчаника. Сами же стены были выложены такими же плитами, как та, которую мы убрали. Пол вымощен квадратными плитами песчаника.

В стенах по обе стороны прохода ниши в стенах. Они располагались от пола до потолка и достигали семи футов длины и пяти глубины. В каждой нише полки, тоже каменные, ряд за рядом, и на них сотни глиняных горшков.

– Какой-то склад, – сказал Лорен, высоко подняв фонарь и медленно двигаясь по проходу.

– Да, в кувшинах, вероятно, зерно или вино. – Я научился не высказывать догадки вслух. Сердце мое колотилось от возбуждения, голова поворачивалась из стороны в створону, я пытался уловить каждую деталь.

Ниш было всего двадцать, по десять с каждой стороны прохода, и я снова высказал предположение:

– Около двух или трех тысяч кувшинов.

– Давай откроем один, – Лорена съедало нетерпение непрофессионала.

– Нет, Ло, этого нельзя делать, пока мы не готовы работать по-настоящему.

Все было покрыто толстым слоем бледной пыли, которая смягчала линии и сглаживала углы. Пыль неторопливо поднималась вокруг наших ног, как морской туман, когда наши шаги приводили ее в движение.

– Нужно все прочистить, прежде чем мы сможем что-нибудь делать, – сказал я и чихнул, так как пыль нашла дорогу ко мне в ноздри.

– Двигайся медленнее, – сказал мне Лорен. – Не шевели пыль. – Он сделал еще один шаг и остановился.

– А это что? – Вдоль всего прохода лежали десятки больших бесформенных предметов, совершенно скрытых под слоем пыли. Они лежали в одиночку и грудами, странные текучие формы, дразнившие память. По сравнению с правильными рядами кувшинов на полках, эти предметы лежали в полном беспорядке.

– Посвети, – сказал я Лорену и присел над одним из них. Я легко притронулся к нему, провел пальцами по бархатной пыли, немного сдвинул ее, потом понял, что передо мной, и невольно отшатнулся с восклицанием удивления.

Сквозь мягкий туман пыли и веков на меня смотрело лицо. Давно мертвое, мумифицированное лицо, обтянутое коричневой, как табак, кожей. Глаза – пустые темные дыры, губы высохли и сморщились, обнажив улыбающиеся желтые зубы.

– Мертвецы, – сказал Лорен. – Их тут десятки.

– Жертва? – предположил я. – Нет, тут что-то другое.

– Похоже на сражение. Как будто они убиты в схватке.

Теперь, когда мы знали, что это такое, мы могли прокладывать путь мимо тел, лежавших грудами или в одиночку на каменном полу. Труп в мантии из серой пыли сидел спиной к стене, голова его упала на грудь, а вытянутая рука сбила четыре кувшина с их полки, они лежали на полу рядом с ним, как пышные французские булки.

– Должно быть, дьявольская была битва, – сказал я с благоговением.

– Так оно и было, – негромко ответил Лорен, и я удивленно повернулся к нему. Глаза его горели напряженным внутренним возбуждением, губы разошлись, на них застыла безрассудная улыбка.

– Как это? – спросил я. – Откуда ты это знаешь?

Лорен взглянул на меня. Секунду-две он меня не видел, потом глаза его сфокусировались.

– Эй? – сказал он, удивленный.

– Ты сказал так, будто знаешь.

– Да? Не знаю. Просто – так должно было быть.

Он медленно двинулся по проходу, переступая через ряды мертвецов, вглядываясь в углубления, и я медленно двигался за ним. Мозг мой метался, как загнанный бык, набрасывался на каждую мысль, поворачивал и нападал снова. Я знал, что способность к спокойному логическому мышлению вернется, только когда спадет первоначальное возбуждение.

А пока я был уверен только в одном. Это грандиозно. Не меньше открытия Лики в Олдувайском ущелье, что-то такое, что поразит и изумит мир археологии. Именно о таком я мечтал и молился двадцать лет.

Мы дошли до конца прохода. Тут еще одна панель из песчаника, но с украшением. В камне вырезано стилизованное изображение солнечного диска. Три фута в диаметре, похоже на огненное колесо фейерверка, с лучами, отходящими от окружности. Изображение пробудило во мне странное чувство почтительного благоговения и страха; такое чувство я иногда испытываю в синагоге или в гулкой тишине христианских церквей. Мы с Лореном долго смотрели на это изображение, потом он резко повернулся и посмотрел на противоположный конец прохода, в 155 футах от нас.

– И это все? – раздраженно спросил он. – Всего лишь проход, кувшины и старые кости? Должно быть еще что-то.

Я испытал шок, поняв, что он разочарован. Для меня во всей вселенной не существовало большей награды, это кульминационный момент моей жизни – а Лорен разочарован. Я почувствовал, как во мне разгорается гнев.

– А чего ты хотел? – спросил я. – Золота, бриллиантов, саркофагов из слоновой кости?..

– Чего-то в этом роде.

– Ты даже еще не знаешь, что мы тут нашли, а тебе мало.

– Бен, я этого не говорил.

– Знаешь, в чем твой недостаток, Лорен Стервесант? Ты чертовски избалован. Ты имеешь все, поэтому тебя ничто не удовлетворяет.

– Погоди! – Я видел, как мой гнев отражается в его глазах, но продолжал, не обращая на это внимания:

– Я работал для этого всю жизнь. И теперь достиг этого, а ты что говоришь?

– Эй, Бен! – В его глазах появилось понимание. – Я вовсе не это имел в виду. Я не уменьшаю твоего достижения. Я действительно считаю, что это самое великое открытие в истории древней Африки, я только…

Ему потребовалось несколько минут, чтобы смягчить меня. Наконец я неловко улыбнулся.

– Ну, ладно, – сдался я, – но больше никогда так не говори. Всю жизнь ублюдки пытались опорочить мою работу и мои теории, так что ты уж помолчи.

– Одного о тебе нельзя сказать: что ты боишься высказать, что у тебя на уме! – Он слегка сжал мое плечо. – Ну, Бен, давай посмотрим, что там в кувшинах.

– Не надо трогать их, Ло. – Я теперь стеснялся своего гнева и был готов сдаться. – Их нужно сначала очистить, отметить место каждого…

– Несколько штук лежит на полу, они сбиты с полок, – заметил Лорен. – На полках их тысячи. Только один. Черт возьми, Бен, это не принесет вреда!

Он не спрашивал разрешения, на это Лорен Стервесант не способен, он отдавал приказ в самом мягком тоне. А сам уже двинулся назад, к тому месту, где рядом с покрытым пылью трупом лежали кувшины, и я заторопился за ним.

– Ну, ладно, – неуверенно согласился я, пытаясь сохранитиь номинальный контроль над своей находкой. – Возьмем только один. – Я испытал вкрадчивое чувство облегчения, что неверное решение было принято за меня. Меня тоже мучила лихорадка нетерпения, я тоже хотел знать, что там внутри.

* * *

Кувшин стоял в центре рабочего стола в нашем сборном доме-складе. Снаружи наступила ночь, но тут горели все лампы. Мы стояли вокруг стола, Салли, Рал, Лесли и я. Тинус ван Вуурен по-прежнему находился в пещере, но статус его изменился: изгорного инженера он превратился в ночного охранника. Лорен решил установить двадцатичетырехчасовую охрану входа в туннель, и Тинус был первым, потом его сменят другие.

Через тонкую перегородку доносился голос Лорена, он кричал в микрофон:

– Пылесос. Пылесос. ПЫЛЕСОС! П – Плутон, Ы, Л – любовь. Верно, пылесос. Промышленная модель, для очистки производственных помещений. Два пылесоса. Понятно? Хорошо! Далее. Свяжитесь с Робсоном, главой службы безопасности алмазных шахт Стервесантов. Он должен послать мне двух своих лучших людей и с полдесятка охранников банту. Да, верно. Да, все должны быть вооружены.

Никто не обращал внимания на голос Лорена, все очарованно смотрели на кувшин.

– Ну, по крайней мере ясно, что он не наполнен золотом, – сказал с уверенностью Рал. – Он недостаточно тяжел для этого.

– И там не жидкость, не вино или масло, – согласилась Лесли. И мы снова замолчали. Кувшин примерно восемнадцати дюймов высоты, похож на банку для маринования. Неглазированная красная керамика, без надписей и украшений, а крышка как у заварного чайника с маленькой шишкой сверху в качестве ручки. Запечатан слоем черного вещества, вероятно, смолой или воском.

– Все доставить на Дакоте утренним рейсом. Понятно? – продолжал Лорен за перегородкой.

– Хоть бы он поторопился! – нетерпеливо зашевелилась Салли. – Умираю от любопытства.

А я неожиданно испугался. Не хотел знать, не хотел устанавливать, что кувшин полон африканским просо или другим туземным зерном. Я слышал вой своих критиков, как волчий вой в пустыне. Я вдруг усомнился в совем предчувствии великого открытия, сидел на краю стула, жалобно глядя на кувшин и потирая грязные руки. Может быть, Лорен прав, может, мы все тоже воскликнем: "И это все?"

Мы слышали, как в радиорубке Лорен закончил передачу, потом он вышел к нам. Он все еще был грязен от работы в туннеле, его золотые волосы посерели от пыли и пота. Но грязь и всклокоченные волосы придавали ему романтический вид, внешность беспечного пирата старых времен. Он стоял в двери, засунув пальцы за пояс, и все наше внимание было приковано к нему. Он улыбнулся мне.

– Ну, Бен. Что у тебя тут для нас? – спросил он, неторопливо прошел по комнате и встал у меня за плечом. Инстинктивно все остальные придвинулись, столпились вокруг меня, а я взял хирургический скальпель и коснулся края крышки.

– Я думаю, пчелиный воск.

Первое же прикосновение показало, что я был прав.

Осторожно я соскреб воск, потом отложил скальпель и осторожно потянул крышку. Она подалась с удивительной легкостью.

Все головы наклонились вперед, но первый же взгляд на содержимое разочаровывал. Аморфная масса вещества, грязная и коричнево-желтая от времени.

– Что это? – спросил Лорен у своих экспертов, но никто из нас не мог ему ответить. Я не знал, разочаровываться или облегченно вздыхать. По крайней мере это явно не зерно.

– Пахнет, – сказала Салли. Запах слабый, неприятный, но знакомый.

– Я знаю этот запах, – сказал я.

– Да, – согласилась Лесли.

Мы смотрели на кувшин, стараясь определить, что это за запах. И вдруг я вспомнил.

– Пахнет, как в кожевенной мастерской.

– Верно! – согласилась Салли.

– Кожа? – спросил Лорен.

– Посмотрим, – ответил я и острожно положил кувшин, так что отверстие смотрело на нас. Осторожно пошевелил содержимое. Сразу стало ясно, что внутри что-то цилиндрическое, жесткое и хрупкое.

– Длинный круглый цилиндр.

– Похоже на сосиску.

– Завернуто в ткань.

– Вероятно, холст.

– Это ткань. Потребует дополнительных объяснений, как элемент культуры банту.

– Ткань прогнившая, распадается на куски.

Я положил сверток на стол и, глядя на него, понял, что все мои мечты стали реальностью. Я знал, что это такое. Сокровище, дороже золота и бриллиантов, на которые рассчитывал Лорен. Я быстро взглянул на Салли: поняла ли она; она выглядела недоумевающей. Потом уловила мой взгляд, я не сумел скрыть свое торжество.

– Бен! – она догадалась. – Неужели? О Бен, не может быть! Открывай! Ради Бога, открывай поскорее!

Я взял пинцет, но руки мои слишком дрожали. Я сжал их в кулак, несколько раз перевел дыхание, стараясь успокоиться, замедлить движение крови, ритм которого стучал у меня в ушах.

– Позвольте мне, – сказал Рал и протянул руку, чтобы взять у меня пинцет.

– Нет! – я отдернул руку. Вероятно, я мог бы ударить его, если бы он стал настаивать. Рал был шокирован: он никогда не видел раньше меня в ярости.

Все ждали, пока я успокоюсь. Потом я начал острожно разворачивать хрупкую желтую ткань. Из-под ткани появился сам цилиндр, и сомнений уже не было. Салли ахнула, но я даже не поднял головы.

– Бен! – прошептала Салли. – Как я счастлива за тебя! – Я увидел, что она плачет, слезы медленно скользили по ее щекам. Это подействовало на меня; я уверен, что если бы она не начала, я бы сохранил спокойствие, но тут глаза у меня начали гореть и зрение затуманилось.

– Спасибо, Сал, – с трудом сказал я в нос. Капли поползли и по моим щекам, я гневно смахнул их ладонью и поискал носовой платок. Прочистил нос, как горнист, и сердце мое пело так же громко, как горн.

Плотно свернутый цилиндрический кожаный свиток. Внешние края попорчены гниением. Остальное удивительной сохранности. По всей длине свитка буквы, как колонны маленьких черных насекомых. Я сразу узнал эти буквы, выделялись знакомые знаки пунического алфавита. Надпись сделана пунической скорописью. Язык мне не понятен, я посмотрел на Салли. Это ее специальность, она работала с Гамильтоном в Оксфорде.

– Сал, можешь прочесть? Что это?

– Карфагенский язык, – с полной уверенностью ответила она. – Пунический.

– Ты уверена? – спросил я.

В ответ она громко прочла голосом, в котором еще звучали слезы: "Сегодня караван в Опет из, – тут она остановилась, – это место повреждено, но дальше: Сто двадцать семь пальцев чистого золота, из которых десятая часть…

– Что здесь происходит? – спросил Лорен. – Что все это значит?

Я повернулся к нему. "Это значит, что мы нашли архив нашего города, совершенно нетронутый и поддающийся расшифровке. Перед нами вся письменная история города, нашей мертвой цивилизации, записанная самими этими людьми на их собственном языке. Их собственными словами".

Лорен смотрел на меня. Я видел, что значение нашего открытия ему все еще было неясно.

– Тут, Ло, все, о чем молится археолог. Доказательство в самой абсолютной форме, подробное и разработанное.

Казалось, он все еще не понимает.

– Одной этой строчкой мы неопровержимо доказали существование целого народа, который говорил и писал на древнем пуническом языке Карфагена, торговал золотом, называл свой город Опетом, который…

– И это все лишь одна строчка, – вмешалась Салли – Кувшинов тысячи, в каждом свиток с рукописью. Мы узнаем имена и деяния их царей, их религию, образ жизни…

– Их битвы и усилия, откуда они пришли и когда, – перехватил я у Салли словесный мяч, но она тут же ловко вернула его себе:

– И куда они ушли и почему!

– Боже! – Лорен наконец-то понял. – Тут все, что мы искали, Бен.

– Да, – согласился я.

И вот в час моего триумфа, в зените моей карьеры, когда впереди меня ожидали только слава и невероятный успех, доктор Салли Бенейтор умудрилась все это уничтожить и разрушить.

Мы все так же тесно сидели вокруг свитка, все так же горячо говорили, и эти разговоры должны были затянуться до утра, потому что бутылка Глен Грант уже опустела, горло у нас было смазано, и слова лились из него свободно и легко.

Салли переводила надпись, видную на свитке. Это был отчет о торговле в городе, перечисление товаров и их стоимости, но все время попадались интригующие ссылки на людей и местности.

– Двадцать больших амфор вина из Зенга, привезенных Хаббакук Лалом, десятая часть Великому Льву.

– Что такое великий лев? – спросил Лорен. Оживился его охотничий инстинкт.

– Великий – это превосходная степень, точнее величайший. Великий Лев, вероятно, титул царя или губернатора города, – объяснила Салли.

– С травяных морей юга сто девяносто два больших слоновьих клыка всего в двести двадцать один талант весом, из которых десятая часть Великому Льву, а остальное отправлено за море на биреме Ал-Муаб Адбма.

– А сколько это талант? – спросил Лорен.

– Примерно пятдесят шесть фунтов веса.

– Боже, свыше десяти тысяч фунтов слоновьей кости в одной доставке, – присвистнул Лорен. – Они должны были быть великими охотниками.

Мы обсуждали в подробностях каждую деталь надписи, и снова проявилось нетерпение Лорена.

– Давайте расправим еще немного, – предложил он.

– Это работа для специалиста, – с сожалением покачал я головой. – Кожа пролежала свернутой почти две тысячи лет. Она сухая и хрупкая и распадется на куски, если мы сделаем неправильно.

– Да, – согласилась со мной Салли. – Мне потребуются недели только на этот один свиток.

Ее самонадеянность ошеломила меня. Ее практические познания в области палеографии и древних языков ограничены тремя годами работы в качестве третьего ассистента Гамильтона, и я сомневался, чтобы она смогла сохранить и правильно подготовить к обработке кожу свитков. Она читает пуническую надпись с апломбом, с каким десятилетний ребенок читает Шекспира, и она считает несомненным, что именно ей будет доверен контроль над величайшим собранием когда-либо найденных древних документов.

Она, должно быть, поняла мое выражение, потому что на ее лице явно отразилась тревога.

– Бен, я буду делать эту работу?

Я постарался смягчить пилюлю, мне никого не хочется обижать, тем более девушку, которую я люблю.

– Работа очень трудная и большая, Сал. Я думаю, нам нужно пригласить самого Гамильтона или Леви из Тель-Авива, может быть, Роджерса из Чикаго. – Я видел, как лицо ее начало расплываться, губы задрожали, глаза затуманились, и торопливо продолжил: – Но ты, несомненно, будешь первым ассистентом.

Пять минут царила мертвая тишина, и за это время отчаяние Салли сменилось яростным гневом. Я видел, что приближается буря, но был бессилен предотвратить ее.

– Бенджамин Кейзин, – начала она с обманчивой мягкостью в голосе, – я думаю, что ты самый явный негодяй, с каким только мне выпало несчастье встретиться. Три долгих года я отдавала свою полную и неизменную верность…

Тут она совершенно утратила контроль над собой, и разразилась буря. И хоть от ее слов моя душа болела и кровоточила, я все равно восхищался ее сверкающими глазами, пылающими щеками и мастерским выбором язвительных обвинений.

– Ты маленький человечек, не только телом, но и разумом. – Она сознательно выбрала прилагательное, и у меня перехватило дыхание. Никто не разговаривал со мной так, она знала, какие страдания причинят мне ее слова. – Я тебя ненавижу. Ненавижу тебя, малыш.

Я чувствовал, как кровь устремилась к щекам, запинался, стараясь найти ответ, стараясь защититься, но прежде чем я смог это сделать, Салли повернулась к Лорену. И нисколько не смягченным тоном закричала:

– Заставьте его поручить мне! Прикажите ему!

Даже в своем отчаянии я испытал тревогу за бедную Салли. Теперь она обращалась не к мягкосердечному калеке доктору археологии. Это все равно что дразнить черную гадюку короткой палкой или бросать камни в льва-людоеда. Я не мог поверить, что Салли настолько глупа, что она так переоценивает свои дружеские отношения с Лореном. Я не мог поверить, что она осмеливается таким тоном разговаривать с Лореном, как будто у нее есть особое право на его внимание, как будто между ними особая связь чувств и верности. Даже я, у кого такое право есть, никогда не стал бы говорить с Лореном таким образом, и я не знал ни одного человека, который на это решился бы.

Глаза Лорена сверкнули холодным голубым блеском, как сверкает наконечик копья. Лицо его приобрело угрюмое выражение, ноздри раздулись и побледнели, как китайский фарфор.

– Женщина! – в голосе его звучал лед. – Попридержи свой язык.

Если только это возможно, отчаяние мое еще усилилось, потому что Лорен реагировал именно так, как я ожидал. Теперь два человека, которых я любил, устремились в лоб друг другу, и я хорошо знал их обоих, знал их гордость и упрамство, знал, что никто из них не уступит. Катастрофа была неминуема, неизбежна.

Я хотел крикнуть Салли: "Не нужно! Я сделаю то, что ты просишь. Сделаю, все, чтобы предотвратить катастрофу".

Но характер Салли был сломлен. Весь гнев, весь запал ушли. Она, казалось, сжалась под бичом слов Лорена.

– Идите к себе и оставайтесь там, пока не научитесь себя вести, – тем же холодным яростным тоном отдал приказ Лорен.

Салли встала и, опустив глаза, вышла.

Я не мог поверить свои глазам. Смотрел на дверь, через которую она вышла, моя дерзкая, непокорная Салли, вышла покорно, как наказанный ребенок. Рал и Лесли извивались в смушщении и замешательстве.

– Пора спать, – пробормотал Рал. – Простите нас, пожалуйста. Пошли, Лес. Спокойной ночи всем. – И они вышли, оставив меня и Лорена наедине.

Лорен нарушил долгое молчание. Встал и заговорил естественным спокойным голосом. Положил руку мне на плечо обычным жестом дружбы.

– Прости, Бен. Не волнуйся. Увидимся утром. – И вышел в ночь.

Я сидел один у своего неожиданно потерявшего всякий смысл свитка, сидел с разбитым сердцем.

– Ненавижу тебя, малыш! – Голос ее звучал в одинокой пустыне моей души, и я потянулся к бутылке Глен Грант.

Мне потребовалось много времени, чтобы напиться, перейти в стадию, когда слова перестают жечь, и когда я, пошатываясь, выбрался наружу, я знал, что сделаю. Пойду извинюсь перед Салли и пообещаю ей эту работу. Все, что угодно, лишь бы она была довольна.

Я пошел к дому, где Салли теперь спала одна. Лесли переселилась в дом Питера и Хитзер. Негромко постучал в дверь, ответа не было. Я постучал громче, позвал ее по имени.

– Салли! Пожалуйста, мне нужно поговорить с тобой.

Наконец я толкнул дверь, она открылась. Я увидел темную комнату, почти вошел, но тут храбрость меня покинула. Я тихо закрыл дверь и побрел к себе. Упал лицом вниз на свою кровать, все еще грязный, не раздеваясь, и погрузился в забвение.

– Бен! Бен! Проснись! – Голос Салли. Ее рука трясет меня за плечо, мягко, но настойчиво. Я повернул голову и открыл горящие глаза. Яркое утро. Салли сидела на краю кровати, наклонившись надо мной. Она была одета, только что из ванны, волосы причесаны и убраны алой лентой, но глаза припухли, будто она плохо спала или даже плакала.

– Я пришла извиниться за вчерашний вечер, Бен. За те ненавистные глупости, которые я говорила, за свое безобразное поведение… – И пока она говорила, обломки моей разбитой жизни собирались вместе, боль в голове и сердце уходила.

– Даже если ты изменил свое решение и я ничего не заслуживаю, я бы гордилась, если бы ты доверил мне работу в качестве первого ассистента Гамильтона или того, кто будет работать.

– Ты принята на работу, – улыбнулся я ей. – Даю слово.

* * *

Первой задачей в архиве было убрать толстый слой пыли, покрывавший там все. Я удивился, откуда такое количество пыли в закрытом и изолированном от наружного воздуха коридоре, но вскоре обнаружил, что щели кладки потолка не такие маленькие, как в кладке стен, и за многие столетия тоньчайшая пыль проходила сквозь эти щели и оседала на всем.

Когда на Дакоте прибыло заказанное Лореном оборудование вместе с отрядом службы безопасности, мы могли приниматься за работу.

У входа в туннель построили небольшую будку, и там теперь постоянно находился охранник. Входить разрешалось только нам пятерым.

Пылесосы упростили задачу очистки архива от пыли. Мы с Ралом работали с внешней стороны коридора, как две образцовые домохозяйки, и удушающие облака пыли сделали необходимыми респираторы, пока работа не была завершена.

После этого мы смогли более внимательно ознакомиться со своим открытием. В каменный нишах находилось 1 142 запечатанных глиняных кувшина. 148 из них упали с полок и 127 разбились или треснули, свитки в них оказались подвержены влиянию воздуха и, вероятно, погибли. Эти свитки мы заливали парафином, прежде чем притронуться к ним, потом прикрепляли этикетки и упаковывали.

Затем мы все внимание уделили свидетельствам смертельной схватки, которая разыгралась в архиве и нанесла такой урон полкам и их содержимому.

В коридоре между полками лежало 38 трупов, все с явными признаками неожиданной и насильственной смерти, и сохранились очень хорошо. Некоторые сумели уползти в ниши и там умереть, испуская последний вздох и сжимая ужасные раны, которые все еще были видны на их мумифицированных телах. Предсмертная агония ясно отразилась на положении тел. Другие умерли быстро, у них были отсечены конечности, расколоты черепа, а в некоторых случаях отрублена голова, которая лежала тут же, в нескольких ярдах.

Свидетельства дьявольской ярости, проявление почти нечеловеческой разрушительной силы.

Все жертвы негроидного типа, на всех набедренные повязки или передники из обработанной кожи, с бусами или украшениями из кости. На ногах легкие кожаные сандалии, на головах шапки из кожи, лыка или перьев тоже с бусами, раковинами и костями.

Вокруг разбросано оружие: грубо кованные железные наконечники, прикрепленные к древкам из полированного дерева. Многие древки сломаны или разрублены ударами какого-то острого орудия. Тут же сотни тростниковых стрел, оперенных перьями дикой утки с наконечниками из кованного вручную железа. Стрелы проделали множество ямок в мягком песчанике стен, и было легко определить, что ими стреляли снаружи, от входа в коридор, прежде чем его запечатали. Ни одно из них не попало в лежащих, поэтому мы заключили, что залп стрел предшествовал нападению тех, кто лежал вдоль всего коридора.

В пятнадцати футах от запечатанного входа в туннель видны были следы большого костра, от которого почернели стены, пол и потолок. Груда обгорелых поленьев все еще лежала там, где недостаток воздуха загасил костер, когда вход запечатали. Огонь удивлял нас, пока Лорен не попытался реконструировать ход битвы. Он беспокойно ходил взад и вперед по коридору, шаги его звенели на каменных плитах, гротескная и чудовищная тень падала на стены.

– Их загнали сюда, последних воинов Опета, небольшой отряд самых сильных и храбрых. – Голос его звенел, как у трубадура, поющего легенду о героях древности. – Сюда послали лучших бойцов, чтобы закончить это убийство, но люди Опета перебили их, а остальные бежали. Тогда враги поместили у входа лучников, которые пустили внутрь тучи стрел. Снова попытались войти, но люди Опета ждали их, и снова враги умирали десятками.

Он повернулся и подошел туда, где я стоял, под раскачивающейся электрической лампой. Некоторое время мы молчали, представляя себе все это.

– Боже, Бен! Только подумать! Какая битва и какой конец! Какую славу заслужили эти люди в свой последний день!

Даже я, мирный человек, был тронут этим. Почувствовал, как сильнее забилось сердце, повернулся к Лорену, как ребенок к сказочнику.

– А что же потом? – спросил я.

– Они уже умирали, у каждого десятки ран. У них не осталось сил для сражения, они стояли плечом к плечу, товарищи в жизни, а теперь и в смерти, устало опираясь на оружие, но враг не пришел. Напротив, у входа в туннель разожгли костер, чтобы выкурить защитников, а когда они не вышли, враги отказались от нападения и замуровали вход, превратив туннель в могилу для мертвых и живых.

Все молчали, обдумывая рассказ Лорена. Все имело смысл и соответствовало наблюдаемой картине, за одним исключением. Я не хотел говорить этого, не хотел портить прекрасную сказку, но у Салли таких сожалений не было.

– Если это правда, то что произошло с вашим отрядом героев? Превратились в лунный луч и улетели? – Голос ее звучал слегка иронически, но, конечно, она права. Хотел бы я, чтобы это было не так.

Лорен рассмеялся, слегка смущенно. "Придумайте что-нибудь получше", – бросил он вызов.

Ни следа героев этой древней драмы, за исключением одного предмета, лежавшего в конце коридора под изображением солнечного диска Баала. Он был покрыт толстым слоем пыли и оказался последним открытием в архиве. Боевой топор. Оружие поразительной красоты и удобства. Когда я впервые поднял его с того места, где он пролежал почти 2 000 лет, рука моя удобно сомкнулась вокруг рукояти, пальцы легли точно в канавки на ручке, как будто она была специально для них создана. Порванная полоска кожи свисала с рукояти.

Топорище оказалось сорока семи дюймов длиной, изготовлено из рога носорога, который был расщеплен и превращен в сплошной прут стальной упругости и силы. Ручка из слоновой кости и с оболочкой из электроновой проволоки, для защиты от ударов врага. Лезвие представляет собой двойной полумесяц, каждая сторона с острым, как бритва, лезвием семи с половиной дюймов в длину. А из середины выдавалась пика двенадцати дюймов длиной, так что оружием можно было и рубить, и колоть.

Лезвие топора исключительно тонкой работы украшено гравировкой, изображающей четырех стервятников с распростертыми крыльями, по одному на каждую сторону двойного лезвия. Птицы были изображены так подробно, что виднелось каждое перо, а за птицами всходило в ореоле лучей солнце. Гравировка была выложена электроном, сплавом золота и сеербра, а по блеску лезвия ясно было, что оно закалено. Оружие покрыто чем-то почерневшим, вероятно, высохшей кровью, и очевидно, именно оно нанесло те ужасные раны, которые видны на многих трупах, разбросанных в коридоре.

Держа это прекрасное оружие в руке, я почувствовал, как меня охватывает внезапное безумие. Я сам не понимал своих намерений, а топор уже описывал сверкающие окружности над моей головой. Оружие настолько хорошо уравновешено, что не требовалось прилагать силу, и я вздымал его высоко, а затем наносил разящий смертоносный удар. Лезвие зловеще разрезало воздух. Чуть сгибающаяся рукоять делала оружие живым в руке, снова живым после почти двухтысячелетнего сна.

Я услышал, как из самых атавистических глубин души поднимается крик, возбужденный вопль, который, казалось, служит естественным аккомпанементом смертоносной песне топора. С усилием я остановил полет топора и крик, прежде чем он сорвался с моих губ, и взглянул на лица окружающих.

Они были так поражены, будто я начал корчиться с пеной у рта. Я быстро опустил топор. Стоял, чувствуя себя дураком, пораженный таким небрежным обращением с драгоценной находкой. Рукоять могла легко стать хрупкой, сломаться от резких движений.

– Я просто хотел испытать, – запинаясь, пробормотал я. – Простите.

* * *

Ночью мы пытались разгадать загадки архива и засиделись далеко за полночь. Ответа мы так и не нашли, потом Лорен пошел вместе со мной в мой дом.

– Завтра утром за мной прилетает Лир, Бен. Я провел здесь уже две недели и больше не могу ни одного дня. Боже, как только вспомню, как я пренебрегал своими обязанностями с того времени, как мы начали раскопки!

Мы остановились у входа в мой дом, и Лорен закурил сигару.

– Что в этом месте заставляет нас всех действовать так странно, а, Бен? Ты тоже это чувствуешь? Странное чувство, – он заколебался, – чувство судьбы.

Я кивнул, и Лорен, подбодренный, продолжал:

– Этот топор. Он что-то с тобой сделал, Бен. Сегодня в течение нескольких минут ты не был собою.

– Знаю.

– Ужасно хочется узнать содержание свитков, Бен. Нужно начать как можно скорее.

– Тут на десять лет работы, Ло. Тебе придется потерпеть.

– Терпение не входит в мои добродетели, Бен. Вчера вечером я читал об открытии могилы Тутанхамона. Карнарвон сделал возможным это открытие, но он умер, даже не успев взглянуть на саркофаг покойного фараона.

– Не будь слишком впечатлительным, Ло.

– Ладно, – согласился Лорен. – Но не трать времени, Бен.

– Раздобудь мне Гамильтона, – сказал я. – Без него мы ничего не сможем сделать.

– В пятницу я буду в Лондоне. Сам повидаюсь с ним.

– Он старый чудак, с ним нелегко иметь дело, – предупредил я.

Лорен улыбнулся. "Предоставь это мне. Теперь послушай, Бенджамин, мой мальчик, если найдете здесь что-нибудь еще, дайте мне знать немедленно, понял? Я хочу быть здесь, когда это случится".

– Что случится?

– Не знаю… что-то. Что-то здесь есть, Бен. Я это чувствую.

– Надеюсь, ты прав, Ло. – Он хлопнул меня по плечу и ушел в темноте к своему дому.

Пока мы работали в архиве, поднимая человеческие останки и груды оружия, на Дакоте прилетел отряд строителей, которые должны были соорудить депозитарий для свитков. Это еще один большой сборный дом, с воздухонепроницаемыми дверьми и мощным аэрокондиционером, который позволял поддерживать в помещении со свитками оптимальную температуру и влажность. Вокруг здания из соображений безопасности была протянута изгородь из колючей проволоки, и вообще были предусмотрены все возможные предосторожности для сохранности свитков.

Те же строители возвели еще с полдесятка домов для увеличивающегося персонала, и первыми обитателями этих домов стали высшие чиновники из правительства Ботсваны. Правительственная депутация провела у нас два дня и улетела, удостоверившись, что интересы Ботсваны в находке защищены, но сначала я взял с чиновников обещание хранить дело в тайне. Объявлять об открытии буду я сам.

Мы начали снабжать ярлычками и переносить в хранилище кувшины. С величайшей тщательностью фиксировали – и фотографически, и письменно – точное место каждого на полке. Казалось вероятным, что они располагаются в хронологическом порядке, и такая фиксация облегчит в дальнейшем работу переводчиков.

В понедельник моим планам был нанесен сильнейший удар в виде лаконичного послания от Лорена.

"С Гамильтоном не договорился. Предложи альтернативу".

Я был разочарован, рассержен и расстроен. Разочарован, поскольку Гамильтон лучший специалист в мире, и его присутствие сразу придало бы вес и аутентичность нашему городу. Расстроен, потому что, по-видимому, Гамильтон счел мои утверждения неверными, моя репутация сильно пострадала от яростных нападок моих критиков и научных противников. На Гамильтона они явно подействовали. Он не хотел, чтобы его связывали с моим явно мошенническим открытием. Наконец, я рассердился, потому что отказ Гамильтона принять участие в работе был прямым оскорблением. Он поставил на мне знак парии, и теперь остальные тоже не дадут согласия на сотрудничество, в котором я отчаянно нуждался. Я могу оказаться дискредитированным в самом начале.

– Он не дал мне ни одного шанса, – протестовал я, обращаясь к Салли. – Даже не захотел меня выслушать. Боже, я не сознавал, что я теперь профессиональный прокаженный. Даже разговор со мной может уничтожить репутацию.

– Он тощий лысый старый козел! – согласилась со мной Салли. – Развратный старый хлопатель по ягодицам и…

– И самый большой авторитет в мире по древним рукописям, – с горечью сказал я. Ответа на это не было, и мы некоторое время сидели в молчании.

Потом Салли прихорошилась. "Ну что ж, пошли приведем его!" – предложила она.

– Он откажется даже встретиться с нами.

– Со мной встретиться он не откажется, – заверила меня Салли, и за этими словами скрывалась какая-то нерассказанная история, отчего ревность пошла разлагающе гулять по моим венам. Салли работала с ним три года, и я мог утешиться только тем, что у нее слишком высокие стандарты, которые исключают Элдриджа Гамильтона.

* * *

Семьдесят два часа спустя я сидел у Белла и Харви в передней гостиной с пинтой доброго английского горького пива и с беспокойством смотрел на автостоянку. От Оксфорда сюда всего десять минут езды, И Салли должна была бы быть здесь уже давно.

Я устал, был раздражен и угнетен после ночного перелета из Йоханнесбурга в Хитроу. Из аэропорта Салли позвонила Гамильтону.

– Профессор Гамильтон, надеюсь, вы не рассердитесь на меня за этот звонок, – скромно начала она.

– Салли Бенейтор, помните, я работала под вашим руководством в 1966. Верно, Салли-Зеленые-Глаза. – И она кокетливо засмеялась.

– Я пролетом в Англии. Всего на день-два. Я так одинока, у меня ностальгия по тем чудесным дням. – В тоне ее звучала сотня интимных оттенков приглашения и обещания.

– Ланч? Замечательно, профессор. Разрешите, я за вами заеду в машине. Возьму напрокат. – Она торжествующе подняла вверх большой палец.

– Белл и Харли? Конечно, помню. Как я могу забыть. – Она скорчила мне гримасу. – С нетерпением ожидаю встречи.

Серебряный ягуар скользнул на стоянку, и я увидел за рулем Салли. С шарфом на волосах и со смехом на губах она совсем не выглядела девушкой, которая провела четырнадцать часов в тесном кресле межконтинентального реактивного самолета.

Салли выскользнула из машины, сверкнув своими прекрасными загорелыми ногами, и пошла ко мне. Повиснув на руке Элдриджа Гамильтона и весело смеясь.

Гамильтон – высокий, с обвисшими плечами человек лет пятидесяти, на котором неряшливый твидовый костюм с кожаными нашивками на рукавах висел, как мешок. Нос у него с горбинкой, а лысина сверкает на солнце, как будто отполирована воском. В целом это, конечно, не опасный соперник, но его маленькие глаза сверкали за стеклами очков в роговой оправе, губы отвисали от желания, обнажая рот, полный плохих зубов, когда он смотрел на Салли, и я обнаружил, что мне придется дорого платить за его услуги.

Салли вела его к моему столику, и он был в шести футах от него, когда узнал меня. Он замер, и я увидел, как он мигнул. Он сразу понял, что его обманули, и на мгновение вся наша затея повисла в воздухе. Он легко мог развернуться и уйти.

– Элдридж! – я вскочил на ноги, соблазнительно воркуя. – Как замечательно снова вас увидеть! – И пока он колебался, я схватил его за локоть и сжал его, как в тисках, обшитых бархатом. – Я заказал для вас большую порцию джина Джилби с тоником, это ведь ваша отрава, не так ли?

Прошло пять лет с нашей последней встречи, и то, что я помню его личные вкусы, слегка смягчило его. Он позволил Салли и мне усадить его в кресло в приятном соседстве с джином. Пока мы с Салли обрушили на него все наше объединенное очарование, он хранил подозрительное молчание. Так продолжалось, пока он не покончил с первой порцией джина. Я заказал другую, и он начал оттаивать, а на середине третьей стал игривым и разговорчивым.

– Читали ответ Уилфрида Снелла на вашу книгу "Офир" в "Журнале"? – спросил он. Уилфрид Снелл – наиболее шумный и безжалостный из моих научных противников. – Забавная статья, а? – И Элдридж заржал, как назойливый жеребец, и сжал одно из прекрасных бедер Салли.

Я мирный человек, но в тот момент пришлось с усилием напомнить себе об этом. Должно быть, выражение у меня стало свирепым, пальцами одной руки, как когтями, я сжал другую, борясь с искушением потаскать Элдриджа по комнате за ноги.

Салли выскользнула из его исследовательской руки, и я предложил сдавленным голосом: "Давайте поедим".

Последовала небольшая игра со стульями за обеденным столом: Элдридж хотел оказаться на расстоянии руки от Салли, а я пытался этому помешать.

Мы перехитрили его в коварной двойной игре, позволив сесть, после того как он загнал Салли в угол рядом с собой, и тут я воскликнул: "Салли, там сквозняк!" И, как пара балетных танцовщиков, мы поменялись местами.

Теперь я смог расслабиться и уделить фазану внимание, которого он заслуживал, хотя бургундское, которое предложил заказать Элдридж, оказалось грубоватым.

С характерным тактом Элдридж сам поднял тему, к которой мы собирались приступить.

– Встретил вашего друга недавно, большой яркий парень, помесь натурщика и профессионального борца. Акцент как у австралийца. Рассказывал мне небылицы о каких-то свитках, будто бы найденных вами в пещере возле Кейптауна. – И Элдридж опять заржал так мощно, что мгновенно прекратил все остальные разговоры в ресторане. – Глупец предлагал мне чек. Я знаю этот тип, ничего за душой, а хочет заставить меня поверить. На нем с ног до головы всюду написало "мошенник".

Мы с Салли уставились на него, пораженные невероятной проницательностью и точным проникновением в зарактер Лорена.

– Конечно, я отправил его подальше, – оживленно продолжал Элдридж и набил себе рот фазаном.

– Вероятно, вы поступили правильно, – пробормотал я. – Ксати, раскопки находятся в северной Ботсване, оттуда 1 500 миль до Кейптауна.

– Да? – спросил Элдридж, как можно вежливее проявляя полнейшее отсутствие интереса, насколько это можно сделать со ртом, полным фазана и гнилых зубов.

– И Лорен Стервесант в списке тридцати богатейших людей мира "Таймса", – добавила Салли. Элдридж открыл набитый рот, показав нам полупрожеванную грудку фазана.

– Да, – подтвердил я. – Он финансирует мои раскопки. Потратил уже 200 000 долларов и никаких ограничений не делает.

Элдридж повернул ко мне искаженное лицо. Такие меценаты почти столь же редки, как единороги, и Элдридж неожиданно понял, что находился в пределах досягаемости одного их них и дал ему уйти. Вся самоуверенность покинула профессора Гамильтона.

Я попросил официантку убрать свою тарелку. Клянусь, я искренне в глубине сердца сочувствовал Элдриджу, открывая портфель и доставая цилиндический свиток, завернутый в защитныйбрезентовый футляр.

– Завтра у меня свидание в Тель-Авиве с Рубеном Леви, Элдридж. – Я начал снимать чехол.

– У нас 1 142 таких кожаных свитка. Следующие несколько лет Руби будет очень занят. Конечно, Лорен Стервесант сделает пожертвование в 100 000 долларов факультету археологии Тель-Авивского университета за содействие, и я не удивлюсь, если факультету будут также подарены некоторые свитки.

Элдридж проглотил своего фазана, будто это толченое стекло. Он вытер салфеткой пальцы и рот, прежде чем начать рассматривать свиток.

– С южных травяных равнин, – шепотом прочел он, и я заметил, что он переводит несколько по-другому, – получено 192 больших слоновьих клыка, весом в 221 талант… – Голос его стих, но губы двигались: он читал дальше. Потом снова заговорил, и голос его дрожал от возбуждения.

– Пунический язык, стиль второго столетия до рождества Христова, обратите внимание на лигатуру в середине М, это опускание буквы тоже явно свидетельствует о времени до первого столетия. Салли, вы заметили архаическую перекладинку у А?

– У нас тысяча таких свитков, сохранившихся в хронологическом порядке, Леви чрезвычайно возбужден, – прервал я эти технические подробности своей легкой неправдой. Леви пока даже не знает о их существовании.

– Леви, – фыркнул Элдридж, и его очки гневно сверкнули. – Леви! Выведите его за пределы древнееврейского и египетского, и он как ребенок в диком лесу! – Теперь он держал меня за руку.

– Бен. Я настаиваю. Я категорически требую эту работу.

– А как же критика Уилфридом Снеллом моих теорий? Вам она опказалась забавной, – теперь я держал его на крючке и мог позволить себе небольшое нахальство. – Неужели вы согласитесь работать с человеком с такими подозрительными взглядами?

– Уилфрид Снелл, – энергично заявил Элдридж, – большой осел. Когда он находил тысячу пунических свитков?

– Официант, – позвал я, – принесите две большие порции коньяка.

– Три порции, – сказала Салли.

Мягкое тепло от коньяка разливалось по телу. Я слушал излияния Элдриджа, он требовал у Салли точных сведений, где, когда и как мы обнаружили свитки. Я обнаружил, что он начинает мне нравиться. Конечно, зубы у него как пни в выгоревшем лесу, но я и сам не образец физического совершенства. Правда также, что у него слабость к джину и красивым девушкам, но здесь он отличается от меня только выбором напитка, а кто я такой, чтобы утверждать, что Глен Грант лучше?

Нет, решил я, несмотря на свои предубеждения, я смогу с ним работать, конечно, пока он будет держать свои костлявые руки подальше от Салли.

Элдридж прилетел через неделю после нашего возвращения в Лунный гоород, и мы встречали его на полосе. Я опасался, что переход от северной зимы к нашему лету с его сорокаградусной жарой отразится на его способностях. Но мне не нужно было беспокоиться. Он оказался одним из тех англичан, которые, нахлобучив тропический шлем, идут по полуденному солнцу и даже не потеют. Багаж его состоял из одного-единственного саквояжа с личными вещами и десятка больших ящиков с химикалиями и оборудованием.

Я предоставил ему грантур А для знакомства с раскопками, стараясь без всякого успеха вызвать интерес к городу и пещере. Но Элдридж был узким специалистом, и больше его ничего не интересовало.

– Да, – говорил он. – Интерсно. А где свитки? – Я думаю, даже тогда у него сохранились сомнения, но я отвел его в архив, и он замурлыкал, как худой старый кот, двигаясь вдоль уставленных каменных полок.

– Бен, – сказал он, – надо решить еще одну проблему. Статью о свитках я напишу сам, договорились? – Мы странное племя, работаем не ради золота, но ради славы. Элдридж хотел быть уверенным в своей доле.

– Договорились. – Мы обменялись рукопожатием.

– Ну, тогда ничего мне не мешает сразу начать, – сказал он.

– Конечно, ничего, – согласился я.

* * *

Работа со свитками – скорее искусство, чем наука. Для каждого свитка приходилось вырабатывать свои средства, в зависимости от степени сохранности, качества кожи, состава чернил и других факторов. В момент слабости Салли призналась мне, что не смогла бы выполнить эту работу, для нее требуется огромный опыт, которого у нее не было.

Элдридж работал как средневековый алхимик, пропаривая, смачивая, брызгая и крася. Его кабинет пропах химикалиями и другими странными запахами, и пальцы у него и Салли всегда были окрашены. Салли доложила, что поглощенность работой снизила его животные инстинкты до уровня, когда он лишь изредка делал попытки поинтересоваться наиболее выдающимися частями ее тела.

Каждый свиток расправляли, оценивали его содержание, и начинался подробный перевод. Один за другим перед нами раскрывались бухгалтерские книги городской торговли или приказы, отданные Великим Львом и советом девяти семейств. Запись делали безымянные чиновники, стиль у них был сжатый и экономный, без всякого полета воображения и ненужных описательных строк. Абсолютно прагматичный взгляд, который соответствовал стилю жизни, реконструируемому по нашим находкам на раскопках. По вечерам мы обсуждали результаты.

– Это типично для финикийцев, – соглашался Элдридж. – У них не было интереса к пластическим искусствам, их керамика груба и однотипна. По моему мнению, их скульптура, вернее, то немногое, что от нее сохранилось, просто отвратительна.

– Для искусства нужно богатство, свободное время и безопасность, – предположил я.

– Верно, хорошие примеры – Рим и Греция. Карфаген, а раньше Финикия были в слишком опасном положении, им приходилось постоянно бороться за выживание. Торговцы и воины, они больше интересовались богатством и приобретениемвласти, чем роскошествами жизни.

– Не нужно углубляться так далеко, современное искусство тоже возникает у наций, обеспечивших себе безопасность и богатство.

– А мы, белые африканцы, подобны карфагенянам древности, – сказала Салли, – когда в холмах скрывается золото, никто не интересуется картинами.

Свитки подтверждали нашу теорию. Золото с Зимбао и Пунта, слоновая кость с южных травяных равнин или из лесов вдоль большой реки, шкуры и сушеное мясо, соленая рыба с озер, вино и масло из расположенных на террасах садов Зенга, медь с холмов Тии, соль с котловин вдоль западных берегов озер, олово с места слияния двух рек, зерно в корзинах плетеного камыша из срединного царства, солнечные камни с южной реки крокодилов, железные слитки из шахт Салы – и рабы, тысячи и тысячи человеческих существ, с которыми обращались как с домашними животными.

Отсчет времени в хрониках начинался с какого-то неизвестного момента в прошлом; мы полагали, что это дата основания нашего города, и каждая новая запись начиналась с такой примерно даты: "год 168, месяц слона". Их этих записей мы сделали вывод о десятимесячном годе, состоявшем из 365 дней.

Как только была установлена природа свитков, я предложил Элдриджу не идти последовательно с начала к концу, а брать отдельные свитки выборочно, чтобы попытаться установить историю города.

Он согласился с моим мнением, и скоро перед нами стала разворачиваться картина обширной колонизации центральной и южной Африки воинственным и энергичным народом, с центром в городе Опет, которым правил наследственный царь, Великий Лев, и олигархия из девяти аристократических семейств. Декреты совета девяти касались огромного множества проблем, начиная от мер, необходимых для расчистки каналов, ведущих в озеро, чтобы они не зарастали водорослями, до выбора вестников, которых посылали к богам Баалу и Астарте. Астарта здесь, казалось, упоминалась чаще, чем обычная для Карфагена Танит. Мы полагали, что "вестники" – это человеческие жертвоприношения.

Мы обнаружили тщательно записанные семейные древа, основанные, как и у евреев, на генеалогии по женской линии. Каждый аристократ мог проследить свое происхождения до самого основания города. Из хроник также яствовало, что религия составляла важную черту образа жизни и была распространенной формой политеизма, с двумя главными мужским и женским божествами – Баалом и Астартой.

Продвигаясь вперед во времени, мы обнаруживали новые факторы, новые сложные обстоятельства занимали внимание правящего царя. Быстрое высыхание озера Опет начало угрожать существованию города, и в 296 году Великий Лев послал 7 000 рабов в помощь тем, кто расчищал каналы, ведущие к морю. Он также отправил тысячный отряд собственной гвардии под командованием боевого командира Рамуза с приказом "двигаться на восток навстречу восходящему солнцу, не останавливаясь и не теряя решительности", пока они не доберутся до восточного моря и не найдут пути к северным землям, чье существование было доказано капитаном и навигатором Хаббакук Лалом.

Год спустя Рамуз вернулся всего с семьюдесятью солдатами, остальные погибли в земле чумных болот и гнилостных лихорадок. Однако он добрался до восточного моря и там обнаружил город торговцев и мореплавателей, "смуглых людей, бородатых, одетых в красивые ткани и закрывающих лбы тем же материалом". Они приплыли из-за восточного моря. Рамуз был награжден двадцатью пальцами золота и двадцатью рабами. Наши люди из Опета установили первый контакт с арабами, известными им под именем "дравы", которые колонизировали берег Софала.

Мы узнали об отчаянных поисках новых источников рабов, которые вел Великий Лев. Во все шахты были разосланы приказы о том, чтобы как можно дольше продлевалась жизнь рабов. Увеличились рационы мяса и зерна, повысив стоимость продукции, но увеличив продолжительность жизни рабов. Рабовладельцам предписывалось регулярно оплодотворять рабынь, прекратилась практика пожалования поместий. Все дальше и дальше уходили экспедиции за рабами, повсюду охотились за юе. По описанию этого желтокожего народа мы догадались, что юе – предки готтентотов.

Неожиданно Великий Лев получает радостное сообщение о возвращении с севера экспедиции с пятьюста "дикими нубийцами, высокими и сильными", и руководитель этой экспедиции получает десять пальцев золота. Этот успех все более забывается на протяжении следующих ста лет, когда севернее большой реки появляются обширные массы черных народов. Началась грандиозная миграция банту, и теперь Великий Лев озабочен тем, чтобы преградить путь движущемуся на юг потоку, и его легионы постоянно патрулируют вдоль северных границ.

Записи позволяли нам заглянуть в прошлое, но все они были лишь сухим перечислением фактов. Как нам не хватало пунического Плиния или Ливия, чтобы вдохнуть жизнь в эти аккуратные перечисления накопленных богатств.

Каждый факт ставил перед нами сотни неразрешимых вопросов. Наиболее настоятельными из них были следующие: откуда пришли люди Опета и когда? Куда ушли и почему? Мы надеялись, что где-то в многочисленных записях скрываются ответы и на эти вопросы, а тем временем занимались поисками ответа на другие, менее настоятельные.

Сравнительно легко оказалось локализовать местности, упоминаемые в свитках. Зимбао и Пунт – это южные и северные территории современной Родезии, большая река – Замбези, озера исчезли, сады Зенга, очевидно, сотни тысяч акров террас на холмах в районе Иньюнга в восточной Родезии, холмы Тия – это богатая медью местность севернее Синои; шаг за шагом мыустанавливали присутствие людей Опета почти во всех древних поселениях, в то же время складывалась картина постоянно накапливавшихся огромных сокровищ. Хотя часть из них отсылалась "за пределы", но постоянно упоминалось "десятая часть Великому Льву".

Где хранились эти сокровища и что с ними стало? Погибли вместе с городом или по-прежнему лежат в какой-нибудь тайной кладовой, вырубленной в Кровавых холмах?

Как упражнение для развития ума я попытался примерно определить количество этих сокровищ. Предположив, что "палец золота" – это те похожие на пальцы слитки драгоценного металла, которые изредка попадались в раскопках, я подсчитал общий приход золота за двадцать случайно выбранных лет, начиная с 345 и кончая 501 годом. И обнаружил, что предыдущие оценки были безнадежно неточны. Вместо 750 тонн золота общее поступление из древних шахт не могло быть меньше 4 000 тонн, и десятая часть была долей Великого Льва.

Допустим, половина из этих 400 тонн была потрачена на содержание армии, на строительство храмов и другие общественные работы, но оставалось огромное количество – 200 тонн золота могло быть спрятано где-то в городе, а двести тонн – это целое состояние в 80 000 000 фунтов.

Когда в следующее появление Лорена на раскопках я показал ему свои расчеты, я увидел в его голубых глазах алчный блеск. Он взял у меня листок с расчетами и, когда на следующее утро садился в Лир, чтобы лететь в Йоханнесбург, заметил нейтральным тоном: "Знаешь, Бен, я бы хотел, чтобы вы с Ралом больше времени занимались раскопками у подножия холмов, а не проводили все время в архиве".

– А что нам искать, Ло? – Как будто я не знал.

– Ну, эти парни в старину наловчились прятать свои пожитки. Это самый таинственный народ в истории, а мы до сих пор не нашли их кладбище.

– Значит, ты хочешь, чтобы мы стали грабителями могил, – улыбнулся я, и он рассмеялся.

– Конечно, Бен, если ты натолкнешься на сокровища, я не стану тебя за это ненавидеть. В конце концов восемь больших М – неплохая добыча.

Мы уже переместили 261 кувшин в хранилище, и у Элдриджа и Салли хватало работы на следующие несколько месяцев, поэтому я решил исполнить пожелание Лорена, прекратить работу в архиве и предпринять еще одни тщательные поиски на территории города. Мой расчет оказался безупречен. Рал находился всего в пяти футах от того места, где в темном углу стояли небольшие кувшины, запечатанные изображением птицы солнца. Размером они в два раза меньше остальных и потому полностью скрывались за ними. Мы и не включили их в первоначальный подсчет. Рал постоянно продвигался в их строну, еще три дня – и он их обнаружил бы, но я снял его с этой работы для поисков в холмах.

Стоял ноябрь, месяц, который мы в Африке называем "самоубийственным". Солнце било как молот, земля стала наковальней, но мы, несмотря на это, работали в холмах. Отдыхали только два часа в середине дня, когда жара становилась смертельной и зеленые прохладные воды бассейна манили неудержимо.

Мы представляли себе теперь хитрости и уловки древних обитателей Опета. На собственном горьком опыте узнав, как они могут скрывать свои следы и как искусно их каменщики прячут соединения плит, я вернулся к тем местам, которые мы уже обследовали. Использовал собственные уловки, чтобы перехитрить древних. Мы с Ралом перефотографировали каждый дюйм пещеры, но на этот раз на чувствительную к инфракрасному излучению пленку. Но больше не нашли скрытых проходов.

Оттуда мы перешли наружу. Каждый день я намечал трехсотфутовый участок, и мы тщательно прочесывали его. Не удовлетворяясь просмотром, мы все прощупывали. Отыскивали путь, как слепцы.

Каждый день сопровождался происшествиями, меня преследовала черная гадюка – восемь футов раздражительности и неожиданной смерти, с глазами, как стеклянные бусины, и мелькающим черным языком; она возмутилась тем, что я прощупываю углубление, которое было ее домом и крепостью. Рал поразился тому, какую скорость я развил на пересеченной местности, и предложил, чтобы я перешел в профессионалы.

Через неделю я мог вернуть его насмешки, заметив, что двадцать диких пчел очень усовершенствовали его внешность. Лицо его стало похоже на волосатую тыкву, а глаза превратились в щелочки в воспаленной плоти. Пять дней бедный Рал был для меня бесполезен.

Прошел ноябрь, и в середине декабря случился небольшой дождь, что для этой части Африки вполне нормально. Он около часа сбрызгивал пыль, и на этом сезон дождей кончился. Я предположил, что в древности озеро Опет вызывало более регулярные и сильные дожди в этом районе. Открытая водная поверхность способствует дождю и испарением, и охлаждением воздуха, благодаря чему и происходит выпадение осадков.

Мы с Ралом работали без видимых результатов, но это не уменьшало нашей решимости и энтузиазма. Несмотря на дни утомительной работы под убийственным солнцем, большую часть вечеров мы проводили над картой фундаментов города. Путем догадок, дедукции и исключений мы пытались определить, где древние разместили свое кладбище. К этому времени я очень привязался к Ралу Дэвидсону и видел в этом рослом нескладном неутомимом юноше одного из будущих гигантов нашей профессии. Как только раскопки закончатся, его ждет постоянная должность в нашем Институте, я позабочусь об этом.

В противоположность нашему отсутствию результатов, Элдридж Гамильтон, с помощью Салли и Лесли, пожинал богатый урожай свитков. Каждый вечер я около часа проводил в прохладном хранилище вместе с ними, рассматривая результаты дня. Постоянно увеличивалась стопка отпечатанных листов, их поля густо покрывали примечания и записи, сделанные неаккуратным мелким почерком Элдриджа.

Пришло Рождество, и мы сидели под луной, большой, как серебряный гонг, и обменивались подарками и поздравлениями. Я спел им "Белое Рождество" в стиле Бинга Кросби, хотя даже ночью температура достигала двадцати пяти градусов. Потом мы с Элдриджем дуэтом исполнили "Звон колоколов". Элдридж позабыл слова, все, кроме звона. Великий звонарь он был, наш Элдридж, особенно после десяти больших порций джина. Он все еще весело звонил, когда мы с Ралом оттащили его в постель.

В начале нового года у нас случилось то, что можно назвать королевским визитом. Хилари Стервесант наконец убедила Лорена показать ей раскопки. Нам пришлось неделю готовиться к приему всей семьи. Хилари должна была привезти с собой старших детей, и я был вне себя от перспективы получить всех своих любимых женщин в Лунном городе. Оставив Рала заниматься поисками в холмах, я занялся организацией, подготовкой, проверкой, поисками в наших запасах кока-колы и шоколада. Это необходимые условия для того, чтобы Бобби Стервесант могла примириться с жизнью.

Они прибыли как раз вовремя для ланча из холодного мяса и салата, который я готовил лично, и немедленно положение стало ухудшаться. Салли Бенейтор к ланчу не явилась, она прислала записку, что у нее болит голова и она будет лежать дома. Однако я заметил, как она с полотенцем и купальным костюмом направилась к изумрудному бассейну.

Элдридж Гамильтон и Лорен Стервесант бросили друг на друга один взгляд и тут же вспомнили свою последнюю встречу. Они вели себя враждебно, как пара оленей-самцов в период случки. Я вспомнил, как Элдридж хвастался, что он отшил Лорена. Они тут же стали обмениваться оскорбительными замечаниями, я изо всех сил старался предотвратить драку, и когда Элдридж заговорил о людях, у которых "больше денег, чем достоинства и здравого смысла", я подумал, что потеряю своего специалиста по древним рукописям.

И как будто этого недостаточно, стало ясно, что Лорен и Хилари находятся в состоянии семейной ссоры, что делало для них невозможным обращаться друг к другу непосредственно. Вся коммуникация совершалась через посредство Бобби Стервесант и предварялась ремарками типа: "Пожалуйста, скажи маме…" или "Если твой папа хочет…"

Хилари за едой не снимала темных очков, и я решил, что ее глаза сохраняют следы недавнего плача. Она молчала и держалась отчужденно, так же вели себя Рал и Лесли. Их охватило смущение в присутствии Стервесантов, и когда Элдридж и Лорен заключили дымящееся перемирие, говорить приходилось только нам двоим: мне и Бобби Стервесант.

Бобби тут же воспользовалась временным отсутствием родительского присмотра, чтобы стать совершенно невыносимой маленькой ведьмой. Все время она либо бесстыдно кокетничала, либо дерзила матери. Я с удовольствием разложил бы ее на коленях и высек.

Сразу после бесконечной еды Элдридж удалился в свое храниище, Рал и Лесли извинились и сбежали. Лорен попросил у меня ключи от лендровера, и я видел, как он, прихватив с собой дробовик, уехал на север, оставив Хилари и детей мне. Я повел Хилари в музей нашего города, и скоро она забыла свои несчастья, очарованная нашей выставкой.

Я тщательно очистил и отполировал большой боевой топор. Он блестел серебром, золотом и слоновой костью, и мы восхитились мастерством изготовившего его оружейника, прежде чем перейти в хранилище свитков. Салли была слишком занята, чтобы разговаривать с нами. Когда мы вошли, она даже не подняла головы, но Хилари обратила свои мягкие чары на Элдриджа Гамильтона, и он не смог устоять. Когда мы час спустя ушли оттуда, у Хилари был еще один преданный поклонник.

Потом мы пошли в пещеру и сидели у изумрудного бассейна, пока дети плескались и визжали в прохладной зеленой воде. Мы говорили, как старые добрые друзья, но прошло довольно много времени, прежде чем Хилари решилась упомянуть то, что ее тревожило.

– Бен, вы не заметили в нем отличий? – Старый вопрос несчастных женщин, и я дал тоже старый уклончивый ответ:

– Он так много работает, Хил. – И она за него ухватилась.

– Да, он целые месяцы занимается этим проектом с отелями. Строит цепь роскошных туристических отелей на островах Индийского океана, Коморы, Сейшелы, Мадагаскар – целых десять отелей. Он истощает себя.

Когда мы уже в полутьме возвращались к домам, она неожиданно сказала: "Бен, может, у него есть другая женщина?"

Я удивился. "Боже, Хил. Что вас заставляет так думать?"

– Не знаю. Вероятно, ничего. Просто… – она замолкла и вздохнула.

– Где он найдет лучше, чем сейчас? – негромко спросил я, и она взяла меня за руку и пожала.

– Мой дорогой Бен. Что бы я делала без вас?

Когда я пошел к Бобби, чтобы поцеловать ее на ночь, я сказал, что я думаю о ее поведении за ланчем, она немного посопела и сказала, что извиняется. Мы поцеловались, обнялись и решили, что по-прежнему любим друг друга. Она уснула, прежде чем я успел выключить свет, и я с ужасом в сердце отправился в гостиную для повторения кошмаров ланча.

На пороге я удивленно замигал. Лорен, Элдридж и Салли оживленно и дружески разговаривали над текстами перевода, а Рал и Лесли не менее оживленно обсуждали с Хилари планы своего брака. Преобразование волшебное и удивительное. Я с облегчением направился к бутылке Глен Грант и налил себе средней величины порцию.

– Мне тоже одну, – ко мне подошла Салли. Никаких признаков головной боли. Рот – резкая лихорадочная полоска яркой помады, шелковое платье оставляет обнаженными загорелую спину и плечи. Волосы высоко причесаны. Я подумал, что редко видел ее такой красивой.

Я налил ей, и мы присоединились к обсуждению текстов. В противоположность своему прежнему настроению Лорен был совершенно очарователен, и даже Элдридж не устоял перед ним.

– Профессор Гамильтон проделал великолепную работу, Бен, – приветствовал меня Лорен. – Поздравляю тебя: ты прекрасно подбираешь коллег. – Элдридж скромно прихорашивался.

– Но есть дело, которое нельзя откладывать дальше, Бен, – продолжал Лорен. – Скоро придется оповещать об открытии. Мы не можем больше держать его в тайне.

– Знаю, – согласился я.

– Ты уже думал об этом?

– Ну, раз уж зашел разговор… – я колебался. Не хотелось вводить Лорена в расходы. – Я подумывал о чем-нибудь значительном.

– Да – подбодрил меня Лорен.

– Ну, может, Королевское Географическое общество проведет специальный симпозиум, посвященный древней истории Африки. Элдридж член совета Общества, я уверен, он смог бы договориться.

Мы взглянули на него, и он кивнул.

– Если бы Стервесант Интернациональ оплатила бы расходы участников, их перелет в Лондон и проживание там или хотя бы часть расходов…

Лорен откинул голову и искренне рассмеялся. "Ах ты хитрый сукин сын! Я тебя насквозь вижу. Соберешь вместе всех своих критиков и врагов в священных пределах КГО и сыграешь роль Аль Капоне в археологическую Варфолмееву ночь. Не так ли?

– Ну, – сказал я, широко улыбнулся и кивнул. – Примерно так, Ло.

– Мне это нравится. – Салли с радостью захлопала в ладоши. – Сейчас составим список приглашенных.

– Все сделаем наилучшим образом, – пообещал Лорен. – Все полетят первым классом, поселим их в Дорчестере. Напоим шампанским, а потом выпустим на них Бена и Элдриджа, как стаю хищных волков. – Он уже уловил суть дела и повернулся к Элдриджу.

– Сколько времени потребуется на организацию?

– Придется получить одобрение Совета. Представим повестку дня, но, разумеется, если вы согласитесь оплатить расходы, организовать будет гораздо легче. Я поговорю с несколькими членами Совета. – Элдридж тоже наслаждался. Есть какое-то извращенное удовольствие в участии в профессиональном убийстве врага. – Думаю, мы сможем все организовать к апрелю.

– Первое апреля, – предложил я.

– Замечательно, – засмеялся Лорен.

– Обязательно должен присутствовать Уилфрид Снелл, – попросила Салли.

– Он первый в списке, – заверил я ее.

– И этот противный маленький Роджерс.

– И Де Валлос.

Мы все еще смеялись и планировали, садясь за обед: тушеный дикий фазан под огненным соусом кэрри. По сравнению с ним душная ночь показалась прохладной. Стояли кувшины с холодным пивом, и ужин превратился в праздник. Мы продолжали радоваться предстоящему унижению наших научных врагов и в подробностях обсуждали его, когда Салли неожиданно повернулась к Хилари, молча сидевшей рядом со мной.

– Вы должны нас простить, миссис Стервесант. Для вас это должно быть ужасно скучно. Вероятно, вы ни слова не понимаете. – Голос Салли звучал сладко и утешительно. Я удивился не меньше Хилари: я достаточно владел тайным женским языком, чтобы понять, что это открытое объявление войны. Я надеялся, что ошибаюсь, но пять минут спустя Салли напала вновь.

– Наверно, жара и примитивные условия утомили вас, миссис Стервесант. Вы совсем к другому привыкли на своей теннисной площадке.

Из ее тона следовало, что теннис – это приятное времяпрепровождение испорченной и легкомысленной общественной бабочки. Но на этот раз Хилари была готова, и с ангельским лицом и тоном еще более сладким, чем у Салли, она бросилась в контратаку.

– Да, я уверена, что эти условия опасны для здоровья, особенно если проводишь тут много времени, доктор Бенейтор. Солнце может сыграть дурную шутку с кожей. И после вашей головной боли вы все еще кажетесь осунувшейся. Мы все очень беспокоимся о вас. Надеюсь, сейчас вам лучше.

Салли обнаружила, что, несмотря на всю свою мягкость, Хилари достойный противник. Она сменила направление атаки. Обратила все свое внимание на Лорена, весело смеялась каждому его слову и не сводила взгляда с его лица. Хилари перед лицом такой тактики оказалась бессильна. Кажется, я один понимал, что ведется поединок, и молча сидел, стараясь понять его значение, пока Хилари не заиграла трубный сигнал.

– Лорен, дорогой, день был такой насыщенный, возбуждающий. Не проводишь ли меня в постель?

Она вышла в сопровождении Лорена, и я вынужден был признать, что с Салли обошлись так, как она того заслуживала.

* * *

Я проснулся от ощущения, что кто-то есть в моей спальне, и внутренне напрягся. Слегка повернув голову украдкой, я посмотрел в сторону двери. Она была открыта. Снаружи светила яркая луна. В двери стояла Салли.

На ней была прозрачная ночная рубашка, которая не скрывала прекрасных очертаний нагого тела, освещенного серебряным лунным светом. Длинные ноги, женственные бедра, живот и выпуклость грудей, длинная газелья шея с изящно наклоненной головой.

– Бен? – негромко сказала она.

– Да. – Я сел, и она быстро подошла ко мне. – Что, Сал?

В ответ она поцеловала меня в рот. Я был совешенно ошарашен, застыл в ее объятиях, и она прижалась ко мне щекой. Тихим порывистым голосом прошептала: "Люби меня, Бен".

Что-то в этом было неправильное, отчаянно неправильное. Я не чувствовал просыпающегося желания, только теплое сочувствие.

– Но почему, Сал? – спросил я. – Почему именно сейчас?

– Потому что мне это нужно, Бен.

– Нет, Салли. Не думаю, что это так. Это самое последнее в мире, что тебе нужно.

Неожиданно она заплакала, задрожала от рыданий. Плакала долго, и я держал ее. Когда она успокоилась, я положил ее на подушку и укрыл одеялом.

– Я шлюха, правда, Бен? – прошептала она и уснула. Я не спал всю ночь, глядя на нее. Я думаю, я знал тогда, что происходит, только не хотел себе признаваться.

За завтраком Лорен неожиданно объявил, что вся семья немедленно возвращается в Йоханнесбург, а не остается еще на один день, как первоначально планировалось. Мне было трудно скрыть свое разочарование, и как только мы остались наедине, я спросил у Лорена о причине. Но он лишь взглянул на небо и покорно пожал плечами.

– Ты счастлив, Бен, что никогда не женился. Клянусь Господом, женщины!

На неделю жизнь в Лунном городе снова вернулась к прежней спокойной норме, мы с Ралом продолжали свои поиски могил древних, а остальные усиленно занимались свитками. И вот, когда мы с Ралом в жаркий полдень сидели в скудной тени верблюжьей колючки, прямо у моих ног из травы появилась маленькая эльфья фигура.

– Птица Солнца, – негромко сказал Ксаи, – я много дней шел, чтобы увидеть солнечный блеск твоего присутствия. – Он отдал мне прекрасный комплимент, и сердце мое устремилось к нему.

– Рал, – сказал я, – дай мне твой кисет, пожалуйста.

Весь полдень мы просидели под верблюжьей колючкой и проговорили. Беседа с первобытными африканцами – это разновидность искусства, со сложным ритуалом вопросов и ответов, и прошло немало времени, прежде чем Ксаи добрался до темы, обсудить которую он пришел.

– Помнит ли Птица Солнца Воду-В-Скалах, где мы убили слона?

Птица Солнца хорошо ее помнит.

– Помнит ли Птица Солнца маленькие отверстия, которые сделали в скале белые духи?

Птица Солнца их никогда не забудет.