/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary

Бегство Короля

Виктория Борисова

Максим Сабуров, молодой писатель, любимый читателями за лихо закрученные сюжеты и издательством за бесперебойность, с которой он поставляет свою продукцию, закончил новый роман. Но очередная рукопись преподнесла Максиму «сюрприз». Некие темные, но могущественные силы, похоже, готовы были сделать все, чтобы роман скромного писателя не был напечатан. Редактор издательства зверски убит. Под угрозой жизнь невесты Максима. Чего проще — поддаться на шантаж, уклониться от схватки, сохранить покой близких и продолжать наслаждаться простыми радостями жизни, успехами литературной карьеры? Никто не узнает об отступничестве, о слабости Максима… Хватит ли Максиму Сабурову, не герою романа, а обычному молодому человеку, «добросовестному литературному ремесленнику», мужества принять не простое решение? * * * Максим Сабуров знал свое место в литературе: крепкий середнячок, любимый читателями за непритязательные, но бойко написанные книжки в популярном жанре. И новое сочинение Сабурова не предвещало ни читателям, ни его скромному автору никаких неожиданностей. Однако уже вокруг рукописи книги стали разворачиваться страшные и непонятные события. Некие темные, но могущественные силы, похоже, готовы были сделать все, чтобы роман скромного писателя не был напечатан. Редактор издательства зверски убит. Под угрозой жизнь невесты Максима. Чего проще — поддаться на шантаж, уклониться от схватки и, сохранив покой близких, наслаждаться простыми радостями жизни и успехами литературной карьеры? Хватит ли Максиму Сабурову, отнюдь не супермену, а всего лишь «добросовестному литературному ремесленнику», лихости принять непростое, но правильное решение.

Виктория Борисова

Бегство Короля

Не сопутствует удача человеку,

Не ведающему того,

Что надлежит ему знать.

Из поучений древнеегипетского царя Аменемхата, 1991–1962 гг. до н. э.

Ку-ку!

Ничего себе! Уже час ночи. Наташа Сабурова укоризненно посмотрела на резные баварские часы с кукушкой, будто не ожидала от них такой подлости. Хрустнув тонкими запястьями, она с досадой захлопнула книгу, над которой мирно подремывала последние два часа. Надо ложиться спать, завтра на работу. Максима ждать бесполезно, он уже точно сегодня не придет. Резвится братик, дело молодое. К тому же ему с утра не вставать — писатель, богемная личность… Но позвонить-то мог бы! Знает ведь, что дома волнуются. Наташа почувствовала, что начинает злиться.

Даже не отдавая себе в этом отчета, она очень ревновала брата ко всем его подружкам, даже случайным. А теперь, когда с Верочкой у них серьезно, — тем более. Умом она прекрасно понимала, что лучшей жены ему, наверное, не найти, но в душе чувствовала себя какой-то обделенной — а как же я? Совсем одна останусь?

Обычно взаимоотношения братьев и сестер бывают далеки от идиллии. В лучшем случае это доброжелательный нейтралитет, когда встречаются на семейных праздниках, дарят друг другу подарки на день рождения, посылают открытки на Новый год и регулярно перезваниваются просто для того, чтобы спросить: «Как жизнь, как дела?» — и услышать такой же дежурный ответ: «Да ничего, все нормально». И так — до тех пор, пока не придется делить имущество, доставшееся по наследству от родителей, или решать, кому ухаживать за парализованной бабушкой. Тогда дело может дойти до чего угодно, от судебных разбирательств до кухонной поножовщины.

У Максима с Наташей сложилось иначе — с самого детства. А вот теперь их «вдвоем», кажется, кончилось бесповоротно. Подумать только, а ведь она сама привела Верочку в дом…

Наташа вздохнула и поднялась с кресла. Надо бы еще собаку вывести хоть на пять минут.

— Малыш, Малыш! Иди сюда, мой хороший.

Большой черный пес подошел к ней, цокая когтями по паркету, и вопросительно посмотрел на хозяйку: чего, мол, звала?

— Гулять пойдем?

Малыш завилял хвостом. Сдержанно так, с достоинством. Пока Наташа переодевалась, он смотрел на нее с недоумением, как будто хотел сказать: странные вы, люди, существа! Все время шкуры меняете.

Наташа скинула расшитый драконами шелковый халатик, натянула джинсы и старую майку. Уже выходя, бросила быстрый взгляд в зеркало. Да уж, хороша… Волосы торчат во все стороны, цвет лица какой-то серый, круги под глазами — просто чучело! Фигура еще ничего, сказывается привычка посещать спортзал раз в неделю, а вот лицо… глаза усталые, уголки губ уже привычно опущены. В резком электрическом свете особенно четко обозначились и складки у рта, и морщинки в уголках глаз… Да, старость не радость, грустно подумала Наташа. Кажется, только вчера ей было двадцать, а теперь осталось всего ничего до женщины средних лет.

Ночь была теплая. В этом году лето выдалось жарким, и днем в городе среди раскаленного асфальта и автомобильных выхлопов просто дышать нечем. Зато теперь — хорошо… Перед сном пройтись немного — милое дело.

Наташа дошла до пустыря, заросшего высокой травой, оглянулась по сторонам и отстегнула поводок.

— Гуляй, Малыш!

Умный пес благодарно ткнулся ей в руку холодным мокрым носом и деловито принялся сновать в траве, методично обнюхивая квадрат за квадратом. Ни дать ни взять — проверка подведомственной территории! Наташа медленно шла по утоптанной тропинке, вдыхая запах свежей зелени, и старалась думать о чем-нибудь хорошем. В конце концов, на что ей жаловаться? Она еще молода (в наши дни тридцать три — не возраст), вполне привлекательна (особенно если потратить лишних десять минут на макияж), у нее есть любимая и, кстати, высокооплачиваемая профессия… Хороший бухгалтер всегда нарасхват. Что еще? Работа в крупной компании, перспектива роста, друзья, увлечения… Любимая собака, в конце концов! Просто оживший персонаж из журнала «Космополитен». Так что нечего киснуть зря. Человек должен уметь управлять своими эмоциями и не поддаваться хандре.

Малыш вдруг ощерился и глухо зарычал. Наташа подозвала его к себе и взяла за ошейник — мало ли что… Она гладила собаку по голове, пытаясь успокоить, но Малыш почему-то только дрожал и дыбил шерсть на загривке. Потом сел у ее ног, задрал морду к небу и протяжно завыл.

Наташе стало страшно. Полная луна в небе, отливающая красным цветом, безлюдные окрестности и воющая собака создавали впечатление какой-то инфернальной жути. Будто что-то страшное, нелепое и необъяснимое случилось или случится вот-вот, ворвется в ее жизнь и все перевернет с ног на голову. Дрожащими руками она пыталась пристегнуть поводок, а упрямый карабин все никак не попадал в кольцо.

— Домой, Малыш!

Справившись, наконец, с карабином, она резко повернулась и быстро зашагала прочь, будто спасалась бегством.

Придя домой, Наташа сразу легла в постель, но еще долго не могла уснуть. Малыш повизгивал и рычал во сне, как будто дрался с кем-то, и полная луна светила в окно, даже сквозь шторы. В голове упорно вертелось одно и то же — Максим, Верочка, она сама… Ну почему все так вышло? Странный какой-то треугольник получается. Пусть ее ревность выглядит глупо и недостойно, но ведь они всегда были вместе, с самого детства! И, как ни утешай себя, трудно избавиться от чувства потери и пустоты в душе.

Когда она родилась, отец не скрывал разочарования. Ну да, конечно, дочь — это хорошо, но ведь он хотел сына, наследника… Что именно должен был унаследовать отпрыск заводского инженера, ютящегося с семьей в коммуналке, так и осталось тайной. Но все же мать постоянно ощущала себя виноватой, как будто не оправдала оказанного ей высокого доверия. Даже маленькая Наташа это чувствовала. Папа не приходил за ней в садик, не водил в цирк или зоопарк по воскресеньям, не покупал кукол… Даже на руки не брал никогда!

Через три года на свет явился Максимка, семье дали новую квартиру, мама сияла, как будто только сейчас выполнила главное предназначение в жизни, и все время повторяла Наташе: «Ты большая. Ты старшая, и должна мне помогать». И Наташа очень старалась. Она следила, чтобы братик мыл руки перед едой, переводила его через дорогу, помогала складывать кубики и рисовать картинки…

Правда, семью сохранить это не помогло — отец все равно ушел. В тот год, когда Наташа пошла в школу, он заболел воспалением легких. Пришлось долго лечиться, и он покорно выполнял предписания врачей, глотал лекарства, ходил в поликлинику на уколы и процедуры — а потом вдруг заявил, что влюбился в молоденькую медсестру Леночку и не представляет себе жизни без нее. Наташа навсегда запомнила тот морозный зимний вечер, когда отец молча собрал свои вещи в чемодан, чмокнул в лобик сонного Максимку и хлопнул дверью. Больше в их жизни он так и не появился.

Мама плакала. Она еще долго не могла прийти в себя. Цветущая молодая женщина буквально за несколько дней сникла и осунулась. Знакомые и сослуживцы жалели ее, и даже бабушка Конкордия Илларионовна — высокая седая старуха с величественной осанкой, непрерывно дымящая «Беломором», — сурово осудила сына.

— Пустой человек вырос! — сказала она, словно припечатала. — Воспитания надлежащего не получил, что ж поделаешь… А ты, Ирина, не печалься, — утешила она невестку, — я, пока жива, чем смогу — помогу.

И правда — помогала. Приходила почти каждый день, готовила обеды, занималась с Наташей французским языком и учила ее вышивать гладью. Маму, вечно замотанную на работе, это вполне устраивало. Возвращаясь домой, она всегда была уверена, что ее будет ждать прибранная квартира, разогретый ужин и Наташа, сидящая за учебниками.

С Максимом все было не так просто. Учился он неровно: то сплошь пятерки в дневнике, то — двойки, прогулы, вызовы в школу. Учителя только головой качали: «Способный мальчик, но трудный, очень трудный!»

Время шло. К выбору вуза Наташа отнеслась так же, как и ко всему, что делала в жизни, — ответственно и серьезно. Как ни велик был конкурс в Плехановский в середине восьмидесятых, как ни придирались экзаменаторы к «неблатной» абитуриентке, но честно заработанная серебряная медаль и хорошие знания сделали свое дело — Наташа благополучно поступила. Мама даже всплакнула на радостях. Наташа гладила ее по плечу и рассудительно говорила:

— Ничего, мамочка. Я скоро хорошо зарабатывать буду. А там и Максимка подрастет…

Мама с сомнением покачала головой:

— На него надежда малая — ветер в голове у парня. Это ты у меня, доченька, умница!

Максим после школы поступил в Историко-архивный институт, чем сильно удивил родных и друзей. Мама ворчала:

— Всю жизнь хочешь рубли до зарплаты одалживать? На сестру бы посмотрел!

Школьные приятели пальцем у виска крутили: ну что это за профессия — историк? Крыса архивная, книжный червь. Вот в кооперативе работать — это да, круто! Через год тачку купить можно.

На все советы доброжелателей Максим только улыбался и беззлобно отшучивался. Учиться ему нравилось. Он готов был сутками сидеть в архивах, писать рефераты, готовиться к семинарам… Мог часами говорить о каких-нибудь новгородских берестяных грамотах или шумерских глиняных табличках. Даже мама смирилась — ну не всем же деньги зарабатывать? Не в них счастье, в конце концов. Может, профессором станет.

Зато бабушка искренне радовалась.

— Не зря все, не зря… Все-таки сказывается наследственность! — говорила она непонятно и все утирала ветхим кружевным платочком слезящиеся старческие глаза. — Сын не удался, хотя бы на внука порадуюсь! Весь в дедушку пошел. Александр Васильевич был бы так счастлив… Знаешь, Ирина, он ведь искал русскую Трою! И нашел бы непременно, только война помешала, а потом революция…

Спокойная, размеренная жизнь длилась недолго. После первого курса Максима забрали в армию. Был у нас такой несчастливый период, когда разваливающаяся советская империя остро нуждалась в свежем пушечном мясе — настолько остро, что и студентов не щадили.

На проводах бабушка все молчала, а потом, когда Максим уже стоял у порога, вдруг шагнула к нему, поцеловала в лоб и широко перекрестила.

— Прощай, милый. Береги себя. Спаси тебя Христос! — и вдруг заплакала, вздрагивая плечами.

Максим засмущался:

— Ну ты что, бабуля! Я же не на фронт иду.

Конкордия Илларионовна ничего не ответила. Только потом долго стояла у окна и смотрела пристально и жадно, пока Максим не скрылся из вида.

Служить он попал в Закавказский военный округ. Сначала писал бодрые, веселые письма, а потом вдруг замолчал. Наташа с мамой не знали, что и думать. А бабушка совсем сдала, хотя и продолжала приходить каждый день и упорно хваталась за привычные домашние дела — постирать, погладить, прибрать квартиру… Она почти перестала разговаривать и все смотрела в окно, как будто ждала — не покажется ли знакомая фигура за поворотом.

Но дождаться внука ей так и не пришлось. В один из ярких весенних дней, когда старые тополя во дворе покрываются клейкими зелеными листочками, Конкордия Илларионовна почему-то не пришла. Телефон не отвечал. Наташа встревожилась и на следующий день сама поехала навестить бабушку, она жила в огромной коммунальной квартире у Покровских Ворот, — но застала ее уже мертвой. Она лежала на кровати, одетая в допотопное черное шелковое платье с приколотой брошкой-камеей у горла, как будто в гости собиралась, и руки — морщинистые, узловатые, в старческих пигментных пятнах — были сложены на груди. Лицо ее разгладилось и даже помолодело, и только теперь стало заметно, что в молодости Конкордия Илларионовна была, пожалуй, редкой красавицей…

Потом, разбирая бабушкины вещи, Наташа нашла потертую тетрадь в кожаном переплете, исписанную убористым, почти нечитаемым почерком, и фотографию в серебряной рамке. С пожелтевшего картона улыбалась юная Конкордия Илларионовна, а рядом с ней, опираясь на бутафорскую мраморную колонну, стоял высокий широкоплечий молодой человек в военной форме — старой, еще с погонами царской армии. Наташа с трудом разглядела выцветший от времени бледно-лиловый штамп на обратной стороне «Карл Иогансон и сыновья» и дату, небрежно нацарапанную карандашом, — 29 августа 1914 года.

Да, выходит, не так проста была бабушка… О своей жизни она не рассказывала почти ничего, но французский язык на рабфаке точно не преподавали. Но больше всего Наташу поразило другое — молодой человек с фотографии был так похож на Максима! Те же глаза, разлет бровей, упрямая линия подбородка с ямочкой посередине. Недаром Конкордия Илларионовна так любила внука.

На похороны Максима не отпустили — то ли телеграмма затерялась где-то, то ли командование не сочло нужным. Когда брат вернулся домой, Наташа не сразу узнала его — серый какой-то, будто пылью подернутый. Он вернулся в институт, но учился уже без прежнего энтузиазма. Потом перевелся на вечернее отделение, а днем подрабатывал — разгружал вагоны на товарной станции, благо силой Бог не обидел. На все расспросы Максим угрюмо отмалчивался и подолгу смотрел в одну точку, думая о чем-то своем. Наташа даже пугалась в такие минуты — вроде свой, родной, привычный, но и чужой в то же время.

Много позже он рассказал ей про бунт в тюрьме, про то, как их, пацанов, отправили на усмирение, как стояли они в оцеплении, а там, внутри, был настоящий ад. Кто-то из офицеров скомандовал «Огонь!», все начали стрелять, и он сам, ошалевший от ужаса восемнадцатилетний мальчишка, не помня себя, палил в толпу из автомата…

Его тогда как прорвало — говорил и говорил. Наташа просто сидела рядом, слушала, кивала, а потом налила брату стакан водки и отправила спать. Непьющий Максим стакан послушно оприходовал и проспал часов двадцать, но на следующий день встал почти таким же, как прежде, до армии. Будто треснула каменная маска и стало видно, что человек под ней — живой.

Брат с сестрой сильно сблизились после той ночи. Потом еще было много всякого… Сначала мама пришла домой и, краснея как девочка, объявила, что ее сослуживец, пожилой одинокий вдовец, сделал ей предложение. Даже чудно было, что мама (мама, в ее-то возрасте!) может выйти замуж.

Однако так и произошло. Не было, конечно, шумной свадьбы, белой фаты и криков «Горько!», «молодые» просто зарегистрировались в районном ЗАГСе и уехали на месяц в Крым. А еще через полгода и вовсе переехали в славный город Санкт-Петербург, который тогда еще именовался Ленинградом.

В последний вечер перед отъездом мама пришла домой грустная. Она долго перекладывала какие-то вещи, излишне подробно рассказывала, где лежат запасы соли и крупы, объясняла Наташе, как заполнять квитанции на квартплату… Потом села у стола — и вдруг заплакала.

— Мамочка, ты что? — удивилась Наташа. — Ты ведь счастлива! И Иван Сергеича ты любишь.

— Люблю, — всхлипнула мама, — а как мне вас оставить?

— Да не переживай ты, мы ведь взрослые уже! Будешь к нам в гости приезжать, а мы — к тебе…

Мама постепенно успокоилась и снова начала говорить о том, что, убирая зимнюю одежду на лето, ее надо непременно перекладывать нафталиновыми шариками, что старое пальто с лисьим воротником еще можно переделать и носить, что Максиму надо непременно купить новые ботинки… Потом, вздыхая, достала из шкафа заветную шкатулку с украшениями.

— Бусы янтарные я, пожалуй, с собой возьму, а вот серьги с аметистами — тебе! Носи, они же тебе всегда нравились.

— Спасибо, мамочка, но не нужно… — слабо протестовала Наташа. Она вообще-то была равнодушна к украшениям.

— Нужно, нужно! Кольцо вот тоже возьми, оно мне мало. А вот это, — она протянула Наташе тяжелое, старинное золотое кольцо с синим камнем, — это еще Конкордия Илларионовна подарила, когда мне твой отец предложение сделал. Я и не носила его совсем… Ты его Максиму отдай, когда женится. Бабушка просила — пусть обязательно подарит своей невесте.

Наташа взвесила украшение на ладони, удивилась, какое оно тяжелое, полюбовалась игрой света в глубокой синеве… И припрятала в дальний угол комода — от греха подальше. Честно говоря, она давным-давно забыла о нем, а вот сейчас, в эту долгую бессонную ночь, вспомнила почему-то.

Потом были три дня, когда по улицам шли танки. А кончилось это тем, что миллионы людей легли спать в одной стране, а проснулись совсем в другой. Советский Союз рухнул, цены в космос улетели, и научные сотрудники оказались никому не нужны. Почти год Максим краснел от стыда, отдавая Наташе свою зарплату на хозяйство. Понимал ведь, что на них даже кошку не прокормишь. Он пытался подрабатывать то здесь, то там — репетиторствовал, продавал стройматериалы, писал статьи для газеты «Непознанный мир», но все это были крохи, которые немедленно съедала инфляция. Наташа никогда его не ругала, просто брала деньги и молча клала их в общую кассу. Она-то оказалась вполне востребована в новой реальности. Как говорят умные люди, ссориться можешь с кем угодно, только не со своим бухгалтером.

А вот Максим — страдал. Торговать он не умел и не любил, к службе с девяти до шести питал непреодолимое отвращение, а брать в руки оружие не мог органически. Кто надоумил его написать первый роман — Наташа не знала. Но когда брат взял взаймы у приятеля старую пишущую машинку и засел за письменный стол, она даже обрадовалась. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

В успех она не особенно верила, но неожиданно дело пошло. Вышла первая книжка в мягкой обложке с полуголой девицей и мускулистым варваром, размахивающим огромным мечом, потом другая, третья… Определенной категории читателей, любителей «романов меча и магии», его книги пришлись по вкусу. В авторы бестселлеров Максим не выбился, но писал стабильно, выдавая по три-четыре романа в год. Книги неплохо расходились, и проблема заработка была решена. Виллу на Канарах на эти деньги, разумеется, не купишь, но на жизнь хватало.

У самой Наташи в то время была насыщенная личная жизнь, и недосуг было особое внимание обращать на брата. Как раз тогда с ней произошла та ужасная история, которая едва не погубила ее и навсегда исключила возможность завести собственную семью. Даже сейчас, спустя долгое время, Наташа вся передернулась, как от озноба. И почему именно ночью, когда не спится, приходят самые тяжелые мысли и воспоминания?

Наташа перевернулась с боку на бок и укрылась одеялом с головой, но не помогло. А ведь начиналось все так красиво… В фирму, где она трудилась тогда, пришел новый коммерческий директор. Вся женская часть коллектива мгновенно сделала стойку — очень уж был красивый и импозантный мужчина. Он улыбался, целовал дамам ручки, сыпал комплименты, но по-настоящему обратил внимание на нее.

Сначала были вроде бы ни к чему не обязывающие разговоры, томные взгляды, потом — цветы по утрам на рабочем столе, а дальше — ресторан и чудная ночь. Они встречались уже месяц, когда он признался, что женат. Для Наташи это было настоящим ударом. Она-то уже задумывалась о свадьбе и строила планы их совместной жизни! Состоялось долгое, тяжелое объяснение. Он даже уронил скупую мужскую слезу, умолял понять и простить его. Клялся, что не может уйти из семьи, пока дети не подрастут, — жена больная, истеричная, капризная женщина, он и не спит с ней даже, давно не спит! Как порядочный человек, остается в семье только ради детей, такая тяжелая ситуация, ты должна меня понять!

И она понимала. Все вечера просиживала дома, свернувшись клубочком у телефона, — вдруг позвонит? Выпархивала пташкой, когда под окном сигналил темно-синий «вольво». И ждала, что вот-вот, еще немного — и все будет хорошо.

Кончилось все незапланированной беременностью. Вроде бы осторожны были, предохранялись, а вот поди ж ты! И на старуху бывает проруха. Она, конечно, испугалась, но и тайная надежда появилась в душе: может быть, теперь все решится? Там дети, но и у нее — ребенок!

Но не сбылось. Наташа запомнила навсегда, как изменилось лицо любовника, когда она сообщила ему эту новость. Глаза забегали, как будто он не хотел больше смотреть на нее, а еще — появилась гримаса брезгливой озабоченности, как у человека, которому сказали, что дома у него прорвало канализацию. Есть проблема, надо ее решать, но так не хочется!

— Наташенька, дорогая, сейчас это никак невозможно! У нас еще будет время для детей, потом, когда мы сможем быть вместе…

Наташе вдруг стало противно. Она поняла, что с этим человеком у нее уже ничего не может быть. Конечно, воспитывать ребенка в одиночку она тоже не собиралась, а потому покорно кивала, когда он убеждал ее сделать аборт как можно скорее. Потом все-таки не выдержала, заплакала, а он утешал ее, гладил по плечу и тихо приговаривал:

— Ну чего ты боишься, глупенькая? Совсем простая операция, ты и не почувствуешь ничего. Зуб вырвать — и то больнее.

Через неделю Наташа отправилась в больницу. В палате с ней было еще пять женщин, и все они тоже пришли избавляться от нежелательной беременности. А что, дело простое! Вечером уже домой идти можно. И то, как они разговаривали, выходили покурить, сетовали, что долго не начинают, было страшно именно своей обыденностью, как будто зубы пришли пломбировать эти бабы, а не детей своих будущих убивать.

Очнувшись после наркоза, Наташа почувствовала что-то горячее под собой. Она не сразу поняла, что лежит в луже крови. Хотела позвать кого-нибудь, но губы, тяжелые и чужие, не слушались ее… Она успела увидеть, как вытянулись лица врачей и сестер, как забегали вокруг белые халаты и ее снова отволокли в операционную.

Потом оказалось, что жизнь ей спасли, но детей у нее никогда больше не будет. Не то чтобы Наташа так уж сильно мечтала стать матерью, но чугунное слово «никогда» как будто пригвоздило ее к земле. Совсем недавно ей казалось, что все в жизни идет правильно: сначала — образование, потом — карьера, а там и о семье подумать можно…

А теперь вот — никогда.

Максим приходил каждый день, просиживал часами возле ее кровати и рассказывал всякую смешную хренотень. Соседки по палате умирали от смеха, и Наташа почти против воли начала улыбаться. Без него, наверное, вообще бы не выжила… Как-то она спросила:

— Максим, зачем ты торчишь здесь все время? Ты же не обязан это делать!

Он удивленно поднял брови:

— Ты что, сестренка? Нас же с тобой только двое на свете!

Взгляд его серо-синих глаз был так ясен и прям, как будто он удивлялся ее непонятливости. В ту ночь Наташа впервые заснула без снотворного и потом быстро пошла на поправку.

Выйдя из больницы, она немедленно уволилась из фирмы, где прежде работала. Каждый день видеть бывшего любовника было бы просто невыносимо! Он больше не звонил, ни разу не навестил ее в больнице, но Наташа была даже рада этому. Она твердо решила начать новую жизнь — быстро нашла другую работу и даже познакомилась в ночном клубе с симпатичным молодым человеком. В тот же вечер они оказались в его квартире. Наташа милостиво согласилась «зайти на чашечку». А что? Клин клином, как говорится…

Но, оказавшись в его объятиях, Наташа почувствовала себя плохо. Кружилась голова, ломило все тело, а низ живота разрывала такая боль, что она чуть не потеряла сознание. Вид, наверное, был соответствующий — случайный кавалер тоже испугался, и, когда она, наврав какую-то чушь про внезапный приступ аллергии, сбежала в ночь, он вздохнул с облегчением.

Потом были и другие, но каждый раз происходило то же самое. Наверное, и впрямь аллергия… На мужчин, горько решила она про себя — и больше не экспериментировала. Она же не мазохистка, в конце концов! Зачем зря себя мучить? Про свои проблемы Наташа не рассказывала никому, даже брату. Гордость не позволяла. На все вопросы о личной жизни отвечала с улыбкой: еще не встретился, мол, достойный человек! Где ж его взять-то по нашим временам?

Теперь она просто жила своей жизнью, в которой есть работа, есть масса интересов: спорт, авангардные театральные постановки, книги, есть подруги — приятные молодые женщины ее возраста и круга, с которыми можно попить кофе, прогуляться по магазинам или просто посплетничать…

А по-настоящему близкий человек у нее только один — Максим.

Кажется, существующее положение его вполне устраивало. А что? Ухожен, присмотрен, как любимое дитя, и в то же время никто не ограничивает его свободу! «Сестру иметь удобнее, чем жену, — шутил он, бывало, и тут же добавлял вполне серьезно: — Я тебя, Наташка, ни на кого не променяю».

Наташа знала, конечно, что брат встречается с девушками. Некоторых он приводил домой, но она никогда не вмешивалась, благо квартира просторная. Время от времени кровать в его комнате скрипела громче обычного и утром в ванную пробегала полуодетая девица. Почему-то все они были на одно лицо — белокожие пухлые блондинки с голубыми фарфоровыми, как у куклы, глазами. Наташа их даже не различала и часто терялась в догадках: это та же, что и в прошлый раз, или уже новая?

Так продолжалось до тех пор, пока в фирму, где она теперь работала, не пришла новая секретарша Верочка Муравьева. Никто почему-то не звал ее Верой, только — Верочкой, это имя очень ей подходило. Как там у Бунина? «Женщине прекрасной должна принадлежать вторая ступень, первая принадлежит женщине милой».

А Верочка именно такая, что правда, то правда. Каждый, кто общался с ней хотя бы несколько минут, попадал под власть ее удивительного обаяния. Даже директор Степан Сергеич, мужчина с непредсказуемым и бурным темпераментом, имеющий привычку орать по поводу и без. Все, что она делала — варила кофе, отвечала на телефонные звонки или беседовала с самым трудным и недовольным клиентом, — у нее получалось быстро и ловко, как будто не стоило ей ни малейших усилий.

Мало-помалу они с Наташей подружились. В Верочке ее привлекало то, чего ей самой особенно не хватало, — кокетливая женственность, веселый, легкий характер, а главное — умение наслаждаться каждым мгновением жизни.

Как-то перед самым Новым годом Наташа свалилась с жестоким гриппом. А время-то горячее, работать надо! Балансовый отчет сам собой не закроется. Верочка тогда привезла ей кучу документов, дверь открыл Максим.

К Наташиным приятельницам он обычно относился с вежливым равнодушием. Здоровался, мило улыбался и тут же уходил к себе в комнату. Извините, мол, работать надо! «Знаешь, я слишком не люблю умных баб, — говорил он в минуты откровенности, — с дурами как-то проще».

Ага, не любит… Сначала стоял минуты две, растерянно хлопая глазами, а потом — метнулся в свою комнату, выключил компьютер, сбегал за торгом и бутылкой шампанского и принялся развлекать их смешными историями, на которые был великий мастер. Они засиделись за столом допоздна, и Максим пошел провожать Верочку до дому, а когда вернулся — на лице его застыло столь идиотски счастливое выражение, что Наташа даже отвернулась. Смотреть на него было все равно что на лампочку в двести ватт без абажура.

Дальше все пошло очень быстро. Максим стал исчезать из дому все чаще и чаще, а Верочка прямо сияла. Что-то новое появилось в ней — очень женственное, спокойное…

А вот дружба их как-то сама собой сошла на нет. И что греха таить, именно Наташа всеми силами уклонялась от общения и все Верочкины попытки решительно пресекала. Им, конечно, приходилось по-прежнему видеться каждый день на работе, но здесь Наташа взяла особенный тон — подчеркнуто отстраненный и холодно-вежливый. Она теперь подмечала малейшие Верочкины промахи и никогда не упускала случая указать на них.

Дома тоже было не лучше. Теперь, если Максим заговаривал о Верочке, Наташа делала каменное скорбное лицо и поджимала губы. Если приходил с ней вместе — тут же поднималась и уходила к себе в комнату. Если видела оторванную пуговицу на рубашке брата или пятнышко на брюках — как бы невзначай говорила что-нибудь о лентяйках и неумехах, которые хотят заполучить мужчину в полную собственность, а заботиться о нем не желают. Максим сначала пытался отшучиваться, но Наташа упорно продолжала гнуть свою линию. Постепенно он почти перестал бывать дома, а по телефону говорил с ней вроде бы вежливо, но с холодком. От прежних доверительных отношений с вечерними посиделками за чаем, разговорами обо всем на свете и добродушными подшучиваниями друг над другом почти ничего не осталось.

Наташа всхлипнула и уткнулась лицом в подушку. Сейчас, лежа в постели без сна, она вдруг поняла, что вела себя как настоящая стерва, и от этого было еще больнее. Ну да, им хорошо вместе, а я как же? Почему все так несправедливо устроено в жизни, что одним достается счастье, а другим — нет?

И все-таки… Не вправе она ломать жизнь брату, не вправе. И Верочка тоже ни в чем не виновата перед ней.

Наташа утерла слезы и встала с постели. Если все равно заснуть не удается, то нечего ворочаться с боку на бок и терзать себя понапрасну. Вот бабуля бы точно ее не одобрила. Она-то рассчитывала, что Максим женится когда-нибудь, недаром и кольцо оставила с таким наказом. Кажется, теперь и настало это время. Надо отдать, отдать непременно!

Наташа принялась рыться в комоде, словно сейчас, среди ночи, не было дела важнее, чем это. Где оно, колечко-то? Неужели потерялось? Наконец она нащупала маленькую потертую коробочку и вздохнула с облегчением. Теперь, когда в следующий раз Максим придет, она отдаст ему кольцо, и расскажет про бабушкину последнюю просьбу, и попросит прощения… И может быть, все еще будет хорошо.

Заснула она только под утро. Сон приснился неприятный, мутный какой-то. Как будто Максим стоит на возвышении вроде кургана, а вокруг него клубится противный серый туман. В руках он держит большую книгу и что-то пишет. Лицо у него такое строгое, торжественное и печальное, будто не фантастические романы братец ваяет, а записывает божественное откровение. Вдруг откуда-то с неба спустилась большая черная птица, покружилась немного над головой и принялась рвать когтями и клювом исписанные страницы.

Наташа стонала и ворочалась во сне, а рядом, на коврике, проснулся Малыш, поднял голову и грустно посмотрел на хозяйку. Во взгляде его темно-медовых глаз было что-то такое, как будто он один знает, что будет дальше, только вот помочь — не может.

Поставив последнюю точку, Максим чуть помедлил перед тем, как написать слово «конец». Каждый раз он немного волновался, заканчивая очередную книгу, но сейчас почему-то даже руки дрожали. Полнолуние, что ли, так действует?

Он оторвал взгляд от экрана своего ноутбука, откинулся назад и с хрустом потянулся, разминая затекшие мышцы. Потом налил себе кофе, закурил, подвинул пепельницу поближе — благо в тесном пространстве для него все находилось на расстоянии вытянутой руки — и вновь уставился в экран, перечитывая написанное.

Максим сидел у стола в маленькой кокетливой кухоньке Верочкиной однокомнатной квартиры. Просто уму непостижимо, как можно было так организовать пятиметровое пространство, чтобы ни один миллиметр не пропадал зря. И вроде все помещается — шкафчики, полочки, стол, плита, вот даже поработать можно. Поначалу со своим ростом под два метра и широкими плечами, на которых вечно трещат готовые пиджаки, он чувствовал себя здесь как слон в посудной лавке. Все время боялся задеть или уронить что-нибудь. Потом и тесноту перестал замечать — очень уж теплым и уютным местом была эта кухонька, освещенная улыбкой хозяйки.

Он вспомнил, как Верочка хлопочет по утрам — варит кофе, делает бутерброды, жарит яичницу, ловко управляясь с кастрюльками и сковородками. Даже сыр, положенный на хлеб ее руками, получается необыкновенно вкусным. И халатик все время распахивается на высокой груди, а в карих, чуть раскосых глазах просто чертики пляшут! Почему-то в такие минуты она напоминала белочку — веселую, домовитую… И очень привлекательную. Он так и звал ее Белкой в минуты особенной нежности — то есть почти всегда. Верочке далеко до «модельных» параметров, и по сравнению с ней любая «вешалка» показалась бы высохшей мумией.

Максим поерзал на табуретке, отхлебнул кофе из кружки с видами Санкт-Петербурга и попытался снова сосредоточиться. Работать надо, работать!

«В году тысяча девятьсот девяносто девятом и семь месяцев

С неба явится великий Король Террора…»

Глядя на эпиграф к последней главе, Максим даже покривился слегка. Предсказания Нострадамуса темны и запутанны, подогнать под них можно практически любое событие, а здесь — четкая привязка к дате. Срок все ближе, а потому на этом катрене еще не вытоптался только ленивый. Кого только не пытались назначить Королем Террора — и Саддама Хусейна, и некоего безвестного ныне человека, который появится к назначенному сроку и покажет себя во всей красе, и даже солнечное затмение! Может, выкинуть его на фиг, этот эпиграф? Слишком уж банально и избито. Рука уже потянулась к клавише «delete», но почему-то в последний момент Максим остановился. Ладно, выкинуть никогда не поздно.

«Ночь была тревожная. Звезда Ситнар сияла на небосводе не ярким и ровным голубым светом, как обычно, а прерывистыми вспышками с багровым отливом. Казалось — живое существо бьется в предсмертной агонии, заливаясь кровью. Старики в Мокерате говорили, что последний раз такое было лет двести назад, еще при короле Веусте. Тогда с неба пришел Черный человек и на долгие годы страна погрузилась в кровавую смуту».

И пошло, и пошло… Очередная порция жвачки для мозгов, чтобы каждый лопоухий и прыщавый подросток, потратив свои кровные рублишки, мог на краткое время почувствовать себя самым крутым, сильным и умным. Чтобы и волшебный меч — всегда под рукой, и какой-нибудь там магический кристалл, и собственный замок с тысячами крепостных… Ну и конечно — полногрудая красотка, которая смотрит влюбленными глазами и умереть за тебя готова. Можно на время забыть презрительно фыркающую соседскую Люську или Светку и тех парней во дворе, от которых вечно доставалось.

«Автар расседлал лошадь, расстелил на высохшей от зноя траве потертое походное одеяло из шерсти шатгарских горных коз и лег, закинув руки за голову и глядя в небо. Он не верил стариковским бредням про скорое пришествие Черного человека, но ясно было одно — мир снова становится странным. Жрица Атейя недаром предупреждала его в их последнюю встречу в храме Вар-Акалон…»

Максим тяжело вздохнул. Цикл романов про бродячего колдуна Автара изрядно утомил его за пять лет. Первый роман он писал буквально на одном дыхании, а теперь вымучивал из себя слово за словом. Это только кажется, что быть писателем просто — на работу ходить не надо, знай себе твори. И что бы там ни рассказывали собратья по ремеслу про потный вал вдохновения, Максим точно знал — врут! Это такая же работа, как всякая другая. С той лишь разницей, что никто не даст тебе твердой зарплаты два раза в месяц и не гарантирует восьмичасового рабочего дня.

С другой стороны — ему-то грех жаловаться! Кому сейчас нужен историк? Разве что в школе преподавать за три копейки. Бывшие друзья-одиокашники давно поменяли профессию, кое-кто и спился уже, а вот он сумел конвертировать все, что знал о культурах раннего Средневековья, в эти самые романы. И не он один, между прочим. Вон, Толкиен тоже всю жизнь был профессором фольклористики, а потом взял да и сваял длиннющую сагу про эльфов, гномов и хоббитов, которой уже полвека зачитывается все грамотное и полуграмотное человечество.

Кстати, с него-то все и началось. Было в жизни Максима такое время, когда он не знал, что с собой делать дальше, и безуспешно пытался пристроиться хоть куда-нибудь. Давал объявления «ищу работу», обзванивал работодателей, ходил на собеседования… Брр, аж вспоминать противно. Он уже почти пал духом, когда случайно встретил на улице институтского приятеля Алексея Сурнова. И как пишут в дешевых романах, «эта встреча изменила всю его жизнь».

Помнится, была зима, дул противный холодный ветер… Собеседование оказалось пустым номером — просто очередная презентация гербалайфа. В зале собирают человек триста, потом громко включают музыку, ритмично бьют в ладоши, и на сцену выбегают молодые люди обоего пола, которые жизнерадостно рассказывают, каких ошеломляющих успехов они добились, продавая страждущим волшебные пищевые добавки. Действо заканчивается тем, что изрядно обалдевших соискателей уговаривают приобрести первую партию товара — всего за сто пятьдесят долларов. Удивительно только то, что ведь некоторые соглашаются!

Максим шел домой и мрачно думал, что вот опять с работой не получилось. Наташка, конечно, ничего не скажет, но самому-то стыдно! Молодой здоровый мужик с высшим образованием, а толку? Переходя улицу, он замешкался и чуть не попал под колеса новенькой «Ауди-80».

— Эй, парень, тебе что, жить надоело? Глаза разуй! — заорал водитель. Потом присмотрелся повнимательнее и добавил совсем другим тоном: — Макс, ты, что ль? Не помнишь меня? Я — Леха!

Потом они сидели в маленьком уютном ресторанчике, и Леха длинно рассказывал, как он теперь «зашибает деньгу» тем, что гоняет машины из Германии. Максим быстро опьянел и только хлопал осоловелыми глазами. Пьян он был не столько от водки (выпили-то всего по пятьдесят граммов!), сколько от тепла, большого куска жареной с кровью телятины и бесконечной, неумолчной, как водопад, Лехиной болтовни.

— Ну, давай по последней! Как говорится, чтоб х… стоял и бабки водились. Мне вон мать с отцом всю жизнь талдычили: «Учись, сынок!», а я теперь и не знаю, за фигом в институте пять лет парился? Что мне дало это высшее образование? Зашибаю-то покруче любого профессора! Веришь — я уже и не помню ничего из того, что учил.

Леха опрокинул рюмку и убежденно добавил:

— Обманывали нас, вот что. Делом надо заниматься и деньги зарабатывать, тогда все будет. А то ведь такой ерундой страдают люди иногда, — он вдруг оживился, — у меня тут недалеко от дома в парке «толканутые» собираются. Умора глядеть!

— Толканутые? А кто это? — не понял Максим.

— Ну, которые Толкиена начитались. Вообразят себя всякими эльфами, гномами, гоблинами там, мечей деревянных настругают, и пошла потеха! Девки в тряпки всякие наряжаются и танцы пляшут, типа эльфы они… Ну точно — толканутые на всю голову!

Максим не слушал дальше. А что, ведь замечательная идея! Вот где можно приложить то, что он знает, а главное — то, что по-настоящему интересно! Фэнтези народ читает до сих пор, и все прилавки завалены яркими томиками.

Домой он пришел в радостном, приподнятом настроении и уже на следующий день засел за свой первый роман. Написал быстро, всего за два месяца. С каким настроением нес рукопись в издательство — лучше не вспоминать. Зато потом, когда роман приняли, когда подписывал договор и пожилая бухгалтерша отсчитывала его первый гонорар, а главное — когда держал в руках первую книгу… Вот это был кайф! Куда там выпивка и даже секс. Максим аж зажмурился от удовольствия.

Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Мельком посмотрел на часы. Ишь ты, половина второго… Замечтался, брат, замечтался. Мемуары потом писать будем, на пенсии. А сейчас — роман надо заканчивать, до ума доводить, будь он неладен. Аванс давно потрачен, а срок сдачи рукописи приближается с неумолимой быстротой. Пусть давно надоел бродячий колдун Автар, зато — кормилец и поилец. Народ любит сериалы.

«Издалека он увидел отсвет пожарища. Наверное, соседняя деревня горит, равнодушно подумал Автар. Как она там называлась? Кажется, Верхняя Стрешня… Дьявол не разберет эти хамские названия!

А впрочем — не важно. Все равно ему здесь больше делать нечего. Не стоило бы, конечно, просто так лежать на земле и смотреть на звезды. Ноги надо уносить, пока не поздно, но лошадь притомилась, а он привык к ней за долгие годы странствий. Загнать ее — значит потерять единственного и последнего друга.

Автар одним движением поднялся на ноги и принялся разводить костер. Ночевать придется здесь. А что? Он оглядел сухую, выжженную степь. В конце концов, это место ничем не хуже любого другого. Он ласково потрепал кобылу по морде.

— Не грусти, Матильда! Вот скоро приедем…

Он осекся на полуслове. Приедем — куда? После того, что случилось в Мокерате, ему никак нельзя оставаться в границах Империи. А что там, за рекой Ярвой, той, что почиталась границей мира, он не знал. Говорят, там живут дикари-людоеды с собачьими головами… Что ж, будем надеяться, что в песьих головах побольше ума, чем в иных человеческих».

Тоже мне, любитель животных! А с другой стороны — здесь он сам мало чем отличается от своего героя. На другом конце города в их с Наташей квартире сейчас спит Малыш — а он уже скучает по нему…

Малыш появился у них в доме три года назад. Максим с Наташей жили хотя и не в центре Москвы, но в старом, обжитом и даже престижном районе. На «пятачке» — маленькой площади возле метро — появилось много коммерческих палаток. Тут тебе и куры гриль, и шаурма, и свежий хлеб, и сигареты, и всякая разноцветная чепуха в шуршащих фантиках. Спеша на работу и с работы, люди чертыхались, конечно, на неудобства — грязь, пройти негде, да и торгуют лица всяких подозрительных национальностей, но с другой стороны — все, что нужно, можно купить по пути.

Возле палаток вскоре появилось множество бродячих собак. Сердобольные жители окрестных домов часто подкармливали их, да и от ларечников иногда что-то перепадало хвостатым, так что расплодились они в немереном количестве.

Однажды в самом начале марта Максим возвращался домой — и застал на пятачке настоящую бойню. Среди бела дня, прямо на глазах у прохожих, гуляющих в скверике детишек и их мам, подъехали какие-то люди в грязно-зеленом фургоне и начали деловито отстреливать собак. Стреляли шприцами с парализующим препаратом, и собаки умирали не сразу. Искалеченные, окровавленные, насмерть перепуганные животные еще пытались убежать, но где там! Их ловили и ловко, сноровисто бросали в фургон.

Зрелище, конечно, было жуткое. Мамы спешили увести захлебывающихся криком детишек, случайные прохожие торопились побыстрее миновать злосчастный пятачок. Какая-то бойкая торговка даже выскочила из своего ларька и закричала:

— Да что вы делаете, живодеры!

Старший над ловцами обернулся к ней, и женщина сразу побледнела и отступила назад — такое у него было лицо.

— Распоряжение мэра по очистке города от бродячих животных, — хмуро пояснил он, — разойдитесь, не мешайте работать!

Максим шел, широко шагая длинными ногами через лужи и кучи грязного, ноздреватого снега. В душе зрела мутная, тяжелая и безнадежная злоба на тех, кто отдает такие приказы, и на тех, кто их выполняет. А что делать? Не драться же с ними, даже если очень хочется…

Когда под ноги ему метнулся маленький черный комочек, Максим чуть не наступил на него. Просто чудом успел вовремя остановиться. Жалобно повизгивая, крошечный щенок поставил передние лапки прямо ему на ботинок, поднял мордочку вверх и посмотрел на него так жалобно, что Максим не смог устоять. Повинуясь внезапному порыву, он быстро нагнулся, поднял щенка, сунул его за пазуху и зашагал дальше — прочь от этого места.

Наташа только головой покачала:

— Вот только собаки нам и не хватало.

Максим виновато потупился и вкратце рассказал историю найденыша.

— Ну ты пойми, Наташка, такое дело… Не на улицу же его теперь обратно выгонять!

Наташа смягчилась:

— Бедный! Ну ладно, пусть остается… Пока.

Ночью Максим вышел на кухню покурить и застал удивительную сцену. Чудом спасенный звереныш тыкался мордочкой в миску с молоком, а Наташа, присев на корточки, смотрела на него нежно и завороженно, как на чудо. Услышав шаги за спиной, она обернулась и строго сказала:

— Тихо, Максим, не топай так, напугаешь маленького!

Максиму стало смешно. Он присел рядом с сестрой и тихо спросил:

— Ну и как мы его назовем?

— Как, как… Малыш!

За год Малыш, будто в насмешку, вымахал в огромную, угольно-черную тварь, ростом и статью в немецкую овчарку. Нравом он отличался серьезным и строгим, тапочек не грыз и даже за сучками на улице не бегал. Максиму иногда казалось, что Малыш понимает каждое слово.

«Автар обернулся к востоку, туда, где вдалеке, на высоком холме еще виднелись толстые крепостные стены Мокерата. Неспокойна эта ночь в городе, ох неспокойна… Отсюда видно, как черный дым столбом поднимается вверх от самой высокой сторожевой башни. Колдун тяжело вздохнул. Впервые в жизни он так остро ощутил собственное бессилие. Можно спасти людей от чего угодно — от морового поветрия, проказы, даже от чумной язвы. Можно найти подземный родник, вывести полчища крыс и тараканов, указать места, где можно строить, а где — нет… Да много еще всякого он знал и умел! А вот сейчас — бежит как вор в ночи. Потому что никого нельзя спасти против воли, нельзя уберечь от себя самого.

Автар подбросил в потухающий костер пучок сухих стеблей полыни и ковыля и долго-долго еще сидел неподвижно, глядя в огонь».

Максим почувствовал, как слипаются глаза. Спать пора. В конце концов, мавр сделал свое дело — роман закончен… В общих чертах. А всякие мелкие огрехи можно и завтра устранить, на свежую голову. Он выключил компьютер и осторожно прикрыл крышку ноутбука. Все остальное — завтра.

Там, в соседней комнате, спит Верочка. Не разбудить бы. Он вошел, осторожно ступая, полюбовался, какая она красивая в лунном свете — пухлые губы полураскрыты, вьющиеся каштановые волосы разметались по подушке, и лицо такое нежное, почти детское…

Раздеваясь в темноте, Максим стянул футболку через голову, случайно задел хрустальные висюльки на люстре — и они мелодично зазвенели, как будто переговариваясь между собой. Черт! Все-таки разбудил. Длинные ресницы дрогнули, Верочка открыла глаза.

— Максим? Что-то ты долго сегодня. Иди ко мне, я так соскучилась, — сказала она тем особенным, мурлыкающим голосом, который всегда просто сводил его с ума.

Максим торопливо вжикнул «молнией» на джинсах, отбросил их в сторону и шагнул к ней. Верочкины теплые руки сплелись кольцом вокруг его шеи. Ее глаза в полумраке казались особенно большими и блестящими…

Но даже в тот сладкий миг, когда они двигались в едином ритме, будто превратившись в одно целое, Максим почувствовал, как по спине пробежал холодок, и сердце вдруг сжалось от страха.

Утром Максим проснулся поздно. Время уже подходило к одиннадцати. Верочка давно убежала на работу, оставив на кухне бутерброды, заботливо прикрытые полотняной салфеткой, и записку: «Ваша Белка прибежит пораньше. Ведите себя хорошо», а вместо подписи — отпечаток губной помады.

Максим бросил в кружку две ложки «Нескафе», залил кипятком и принялся глотать обжигающую жидкость, пытаясь сбросить остатки сна. Ну надо же — спал как бревно, прямо как провалился!

Зато выспался хорошо. От ночных страхов и беспричинной тревоги не осталось и следа. Да еще день такой яркий, сияющий — настоящий летний день. Эх, на природу бы куда-нибудь…

А что? Можно и на природу. Сегодня пятница, впереди выходные. Ему-то, положим, все равно, рабочий день не нормирован, но сейчас можно себя побаловать. Большую работу сделал как-никак! Леха давным-давно к себе на дачу приглашал. Он за это время сильно окрутел, открыл собственный автосалон, но к Максиму почему-то проникся большим уважением. Даже продал вполне приличный «фольксваген-гольф» со значительной скидкой. Вот и на дачу зовет постоянно. Видно, греет человека мысль, что среди его знакомых есть не только бизнесмены, чиновники и бандиты, но еще и настоящий, всамделишный писатель.

Так что остается последний штришок — и можно расслабиться. Воодушевленный этой мыслью, Максим в один миг сжевал пару бутербродов (вкусно, конечно, только почему Верочка делает их такими маленькими?), залпом допил остатки кофе и снова потянулся к компьютеру.

Так-так-так… Взгляд привычно скользит по строчкам. Ай да Пушкин, ай да сукин сын! На шедевр, может, и не потянет, но — вполне читабельно и, как говорит редактор Николай Алексеевич, «издавабельно». На опечатки вообще-то специальная программа есть, но запускать ее не хочется — будет запинаться на каждом лично ей непонятном слове, а их в романе-фэнтези просто тьма-тьмущая. Одни имена и географические названия чего стоят! Так что мы уж сами, по старинке, по привычке… Глаз, конечно, замылился, но ничего — прорвемся.

Через три часа Максим поднялся со стула. Кажется, все, можно отправлять. Он гордился своей новенькой «тошибой» с кучей прибамбасов, которыми почти не пользовался, но вот Интернет — дело хорошее. Он теперь принципиально отправлял написанное только так.

Максим привычно щелкал мышкой. Почему-то в звуке модемного соединения (это когда сначала какое-то верещание, а потом — тум, тум, тум) ему вдруг послышались тяжелые бетховенские «удары судьбы». От хорошего настроения и следа не осталось. Даже пот прошиб.

Он торопливо набросал пару «сопроводительных» строчек, прикрепил к письму большущий текстовый файл (заархивировать бы его, конечно, ну да ладно) и ткнул в значок «Отправить сейчас». Ему хотелось поскорее покончить с этой работой, отделаться от нее. Пальцы противно дрожали, и ладонь стала потная и липкая. А главное — ему стало так страшно, как будто он не роман в издательство отправляет, а бомбу закладывает где-нибудь под Спасской башней Кремля.

На экране компьютера давным-давно высветилось сообщение «Ваше письмо для адресата «korobov@redan.ru» отправлено», а Максим все сидел, пытаясь унять дрожь в руках, и нервно курил сигарету за сигаретой. Сердце билось как овечий хвост, и даже солнце за окном как будто подернулось серой дымкой.

Нет, все, хватит! Он решительно выключил компьютер, встал, прошелся взад-вперед по комнате. Так и рехнуться недолго. Воображение — это, конечно, хорошо… Когда роман пишешь. А в обыденной жизни от него один вред. Надо отдохнуть, развеяться.

Максим посмотрел на часы. Так, уже без десяти четыре. Почти везде — короткий день, к тому же — лето, сезон отпусков, деловая активность замирает. «В пятницу вечером столица веселится…» А почему бы и нет, в конце концов? Он подвинул к себе телефон.

— Алло! Муравьеву позовите, пожалуйста. Верунь, давай я заеду за тобой сегодня? Сходим куда-нибудь, посидим… Да, закончил, повод есть. Хорошо, тогда через час. Ага, целую!

Максим заметно повеселел. Насвистывая сквозь зубы популярный мотивчик, он быстро побрился, переоделся, взъерошил пятерней волосы перед зеркалом… На секунду задержался возле верного ноутбука, потом махнул рукой. Ну не с собой же его таскать! Все равно сегодня вечером он домой не поедет, сюда вернется. Максим подхватил ключи от машины и быстро вышел.

Николай Алексеевич Коробов, редактор отдела фантастики в издательстве «Редан-Пресс», пребывал в настроении вполне благодушном и даже радостном. Просмотрев отчеты о продажах, он убедился, что дела обстоят неплохо, несмотря на летний застой. Последствия прошлогоднего дефолта постепенно сглаживаются, народ снова покупает книги, так что можно вздохнуть свободно.

Он повернулся к компьютеру. Вертящееся кресло жалобно скрипнуло под тяжестью его крупного, грузного тела. Ох-ох-ох, грехи наши тяжкие… Сначала еда кое-как, фаст-фуд, сосиски, любимое пиво, а теперь живот висит и пот льется ручьями по лицу и спине. Людям «корпулентного» сложения жару пережить непросто. И это в сорок восемь лет, когда до старости еще далеко! Давно пора бы заняться собой. Бегать начать по утрам, что ли… Николай Алексеевич подумал об этом в который раз, но как-то вяло, без особого энтузиазма.

Ага, посмотрим… Максим Сабуров прислал новый роман. Молодец парень. Не гений, конечно, звезд с неба не хватает, но и не подводит никогда. Крепкий литературный ремесленник. И то сказать — не всем же быть Достоевскими!

Воспитанный в старомосковской интеллигентной семье, Николай Алексеевич слегка презирал массовую литературу. В кругу друзей за разговорами под рюмку водки он нередко вздыхал: куда, мол, катится этот мир? Где разумное, доброе, вечное? Книг издается море, но большая часть — боевики, порнография и слезливые дамские романы. В общем, макулатура на потребу публике, потакание низменным вкусам.

С другой стороны, он втайне подозревал, что если бы того же Достоевского не проходили в школе, то читали бы его только историки и профессора филологии. А кого через сто лет назовут гением и гордостью нации — еще большой вопрос. Поэтому Николай Алексеевич со всеми авторами держался очень уважительно. На всякий случай.

Творения Максима он и вовсе читал с немалым интересом и удовольствием. Выдумка, конечно, одно слово — фэнтези, но ведь забирает! Впереди выходные, можно закрыться дома, врубить кондиционер и залечь на диван с рукописью. А если рядом еще поставить бутылочку любимого чешского пива «Пльзенер», холодненького, то вообще хорошо.

К тому же — готовая отговорка от притязаний супруги Раи на его законные дни отдыха. Николай Алексеевич зримо представил себе ее поджатые тонкие губы, когда она будет говорить как бы невзначай, что надо бы, наконец, поехать на дачу, там дел невпроворот, крыльцо покосилось, забор вот-вот завалится и участок весь зарос сорняками… И как он ответит ей со спокойным достоинством и некоторой долей лицемерного сожаления: «Боюсь, ничего не получится. Мне работать надо. Видишь, сколько навалили? Просто не знаю, как управлюсь! Езжай без меня, мамочка».

И кто сказал, в конце концов, что работа обязательно должна быть неприятной?

Николай Алексеевич светло улыбнулся своим мыслям. Принтер монотонно жужжал, выплевывая страницу за страницей распечатанного текста, жара стояла такая, что и кондиционер не справлялся, но настроение это ему не испортило. Рабочий день подходил к концу, но домой он не торопился — терпеливо ждал, пока медлительный агрегат справится, наконец, с поставленной задачей. Кажется, даже ему лень… Ну вот, наконец, и последняя страница. Николай Алексеевич аккуратно собрал листки в папочку и сунул в свой необъятный, изрядно потертый портфель, с которым он никогда не расставался.

Через час он вышел из метро «Бабушкинская». Покосился в сторону автобусной остановки… Нет, народу полно, а катиться в раскаленной железной коробке, набитой потными, усталыми за день людьми, — уж увольте. Лучше пешочком пройтись. Сначала, вдоль шоссе будет шумно и пыльно, зато потом — благодать.

Николай Алексеевич медленно шел, чувствуя разогретый за день асфальт сквозь подошвы ботинок. Тяжелый портфель оттягивает руку, ну да ничего — ерунда осталась. Только перейти по мосту через мутноватую речку Яузу, потом пройти наискосок через парк по вытоптанной тропинке, потом еще два квартала — и дома.

По сторонам он не смотрел… А зря.

Свернув с оживленной улицы, он услышал быстрые, легкие шаги за спиной, но не придал этому особого значения. Он так ничего и не успел понять, когда сзади обрушился тяжелый удар. Мир раскололся на части, потом стало очень больно… Дальше уже ничего не было, только темнота.

Максим с Верочкой вернулись домой далеко за полночь. Вечер в клубе «Старый Джон» удался на славу. Максим выпил пару рюмок «золотой» текилы и пребывал в состоянии легкого, благодушного опьянения, когда мир кажется прекрасным и хочется любить и радовать всех людей без исключения. Верочка, раскрасневшаяся после зажигательных латиноамериканских танцев, выглядела чуть утомленной, и все-таки свежей и прекрасной. По дороге домой Максим все поглядывал в ее сторону, прикидывая, что продолжение вечера может быть еще более интересным…

Ключ почему-то никак не хотел поворачиваться в замке.

— Да, взломщик из меня никудышный! — пошутил Максим.

Верочка мягко отстранила его.

— Дай я сама. Он ко мне больше привык, — сказала она вполне серьезно, как о живом существе.

И верно — дверь открылась сразу же, легко и бесшумно. Верочка сбросила босоножки в прихожей, напевая «Corason espinado», но, зайдя в комнату, она вдруг изменилась в лице. Куда только девалась улыбка! Верочка выглядела так, как будто что-то напугало ее не на шутку. Она тревожно оглянулась по сторонам, быстро обошла всю квартиру, зачем-то заглядывая в шкафы и ящики.

— Веруня, что случилось?

— Максим, здесь кто-то был, — сказала она тихо, но твердо.

— Пропало что-нибудь?

— Да нет… У меня и красть-то особенно нечего. По кто-то здесь был без нас, это точно.

— Верунь, ты путаешь! Быть такого не может.

Она упрямо покачала головой.

— Точно. Полотенце по-другому сложено, коврик лежит не так… А главное — я же чувствую!

Максим обнял ее за плечи.

— Ах ты, детектив мой! Шерлок Холмс и мисс Марпл в одном флаконе. Устала ты, Верочка, вот и мерещится всякое. Давай так — я получу гонорар, и махнем куда-нибудь недельки на две. Хочешь? В какую-нибудь там Грецию или Турцию, а?

— Да ты что? Меня с работы уволят!

— Ну и пусть! Не век же тебе сидеть в секретаршах. Ты же у нас подруга великого писателя, муза, можно сказать!

Но Верочка не поддержала шутку. Она зябко поежилась и прижалась к нему всем телом.

— Максим, мне страшно.

— Чего бояться, глупенькая? Я же с тобой!

Она спрятала лицо у него на груди и вдруг заплакала. Максим даже испугался — он никогда прежде не видел ее слез. Он гладил ее плечи, руки, волосы, целовал соленые мокрые щеки, а она все плакала тихо и горько, как будто ничто не могло ее утешить.

Выходные прошли весело. И погода не подкачала — солнце, теплынь… Благодать, одним словом. К Лехе на дачу закатились все вместе — Максим, Наташа и Верочка. Даже Малыша с собой взяли. Наташа вначале долго отказывалась, но в конце концов Максим уговорил ее.

— Натуль, ну что зря в городе сидеть? — почти кричал он в телефонную трубку. — Поехали! Посидим, шашлыков пожарим, искупаемся, там водохранилище рядом. Малыш? Возьмем, конечно, пусть побегает. Ага, хорошо, собирайся… Купальник не забудь, через полчаса заеду.

В глубине души он чувствовал себя слегка виноватым за свое счастье — и ее одиночество. Очень хотелось, чтобы Наташке тоже было хорошо. А Леха до сих пор не женат, так что чем черт не шутит…

Ехать пришлось долго. Уже с утра все выезды из города оказались блокированы огромными пробками. Ну прямо переселение народов! — подумал про себя Максим. Он по привычке мыслил историческими категориями. Медленное движение разномастных автомобилей, набитых разнообразной хозяйственной утварью, детьми, тещами, бабушками, собаками и кошками, и впрямь напоминало исход кочевников.

Малыш смотрел на дорогу, высунув морду в окно, Наташа сердилась, что не поехали другой дорогой, а Верочка сидела молча, непривычно тихая и грустная. Сегодня Максим все утро убеждал ее, что посторонних в квартире не было, просто померещилось.

— Ну, может, я сам чего-то сдвинул случайно или положил не на то место! Ты же знаешь, какой я медведь. Вон вчера люстру чуть не раскокал. Уж прости. Видишь, с кем тебе жить придется!

Верочка вроде бы повеселела и успокоилась. Такое простое объяснение не приходило ей в голову. И все же… Что-то мешало поверить до конца.

Леха искренне обрадовался гостям. Долго водил их по участку, показывал дом, летнюю кухню, недавно построенную маленькую финскую баню и, как всегда, говорил без умолку:

— Ты, Ромен Роллан, все книжки свои пишешь? За компом горбишься? А тут вон — посмотри, благодать какая! Воздух! Природа!

Максим чуть усмехнулся. Почему-то Лехе казалось забавным именовать его в честь классика французской литературы. Он как-то даже поинтересовался: почему Ромен Роллан, а не кто-нибудь другой? Анатоль Франс там, к примеру, или Бернард Шоу? Ответ обескуражил.

— Знаешь, у меня когда-то родители библиотеку собирали. Ну, помнишь, когда собрания сочинений по подписке выкупать приходилось… Так этот Ромен Роллан столько написал — полки не хватало! А ты вон молодой еще, а тоже наваял немало. Станешь классиком — целый шкаф у кого-то займет твое творчество!

С тех пор прозвище он принял безропотно. Ромен Роллан — так Ромен Роллан.

Поток Лехиной болтовни рокотал, словно Ниагарский водопад:

— Ты когда сам-то домом обзаведешься? Молодая хозяйка вон у тебя, — он лукаво покосился в сторону Верочки, — там, глядишь, детишки скоро пойдут, не сидеть же им в пыли и духоте все лето?

Максим хлопнул приятеля по плечу.

— Ладно, ладно, успеется, какие наши годы! Помещик Троекуров… Пошли лучше искупаемся.

Вода была теплая как парное молоко. Пока все плескались, Малыш бегал взад-вперед по берегу с самым недовольным и озабоченным видом, пока, наконец, Максим не затащил его в воду. Пес проплыл до берега, высоко задрав голову, потом выскочил, отряхнулся, подняв целый фонтан брызг, посмотрел на хозяина с осуждением — не ожидал, мол, от тебя такого! — и улегся на безопасном расстоянии, похожий на волка Акелу из мультфильма про Маугли.

Верочка заплыла далеко. Она вообще любила плавать. Когда выходила из воды, Максим в который раз залюбовался ею. Ну прямо Афродита! Интересно, ей понравится Греция? Наверное. «Вот гонорар получу — и поедем», — решил про себя Максим.

Обратно к дому шли не спеша, разморенные солнцем, купанием, запахом трав… Верочка нарвала полевых цветов. Даже у Наташи лицо стало радостное, почти детское. Обычно строгое, озабоченное выражение исчезло куда-то.

Максим с Лехой взялись готовить мясо для шашлыка, а девушки отправились резать салат. Леха колдовал над мангалом вдохновенно и гонял Максима, как сержант — солдата-первогодка.

— Полешков наколи! Да не так мелко, а то угли рассыплются… Куда шампур суешь, пусть прогорят сначала! Эх, учить вас всему…

Когда над участком потянулся восхитительный запах, а мясо стало покрываться корочкой, Леха спохватился:

— Макс! Ты пойди девчонок позови. Что-то они долго там.

Приоткрыв дверь летней кухни, Максим сразу понял, что салата они дождутся не скоро. Увидев, что Наташа с Верочкой сидят за столом обнявшись, как сестры, и глаза у обеих на мокром месте, он сунулся было с расспросами, но Верочка мигом выставила его:

— Иди, иди! Допивайте свое пиво, или что вы там делаете. Мы сейчас вернемся. Дай поговорить спокойно. Нам есть что обсудить… Между нами, девочками.

Максим поспешно ретировался. Вид у него, наверное, был обескураженный. Леха спросил:

— Ну, что там твои дамы? Поссорились, что ли?

Максим пожал плечами:

— Женщины! Сами разберутся.

Когда Наташа с Верочкой вышли, наконец, торжественно неся огромную миску с салатом, глаза у обеих были красные, но в то же время… Что-то новое было между ними. Как будто рухнула невидимая, но прочная преграда, и стало наконец понятно, что делить им — нечего.

Пока Леха с Верочкой расставляли посуду на столе, Наташа отозвала брата в сторону.

— Максим… Возьми вот. Бабушка просила отдать тебе.

Он открыл маленькую коробочку — и аж зажмурился на мгновение. Синий камень сверкнул на солнце так ярко… Максим присмотрелся повнимательнее. Работа старинная, камень в форме кабошона[1] и почти нечитаемая, полустертая надпись по ободку вокруг него. Ну бабуля! Откуда только взялся у нее такой раритет? Ему же разве что в музее место!

— Ты что, Наташка? Зачем оно мне?

— Бабуля сказала — невесте подаришь, когда жениться соберешься.

— Ну, мы об этом как-то не говорили пока…

— А не важно, — отрезала Наташа, — ты же любишь ее? Так почему бы и не сейчас? Что вы, мужики, за народ такой — держитесь за свою свободу, как черт за грешную душу!

Они сидели в саду на шатких пластмассовых стульях и ели шашлык, запивая его холодным пивом. Спускались сумерки, длинный летний день подходил к концу. Где-то вдалеке слышался шум проходящего поезда, в кустах радостно заливалась какая-то птица, а в воздухе пахло травой, полевыми цветами и немножко — дымом от костра. Совсем не так, как в городе.

Максим прикрыл глаза. Редко, очень редко выпадает человеку пережить такое удивительное чувство умиротворения и покоя, полной гармонии с собой и с миром. Хочется продлить его как можно дольше, чтобы потом сохранить в тайниках своей памяти как драгоценность, как сокровище.

И в самом деле — права Наташка! Если у них с Верочкой и так все понятно, то почему бы не сказать об этом вслух прямо сейчас? Лучшего момента, пожалуй, не придумаешь.

— Минуточку внимания! — Максим постучал ножом по пивной бутылке. — У нас сегодня особенный день.

Все повернулись к нему, и даже Малыш, разомлевший от долгого жаркого дня и обильной еды, посмотрел вопросительно и навострил уши.

— Верочка! Я даже не знаю, как сказать. «Выходи за меня» — слишком обыденно, «будь моей женой» — банально… Ну не руку и сердце же тебе предлагать, как в романе! В общем, я хочу, чтобы ты всегда была со мной. И в знак этого — вот…

Он неловко полез в карман джинсов, вытащил коробочку с кольцом и положил на стол перед ней.

— Вот, это тебе. Если ты согласна, конечно.

Верочка открыла коробочку, охнула и осторожно достала кольцо.

— Какое красивое! — выдохнула она. — Спасибо, Максим! Я… — Голос ее чуть дрогнул. — Я так ждала этого!

На следующий день, в воскресенье, спали до полудня. Потом снова купались, жарили шашлыки… Верочка плела венки из полевых цветов, Малыш радостно носился по огромному огороженному участку, пытаясь поймать большую пеструю бабочку. В нем неожиданно проснулась щенячья игривость.

Максим вспомнил про фотоаппарат, прихваченный из города.

— Сейчас я на вас фотоохоту проводить буду! Сделайте, пожалуйста, умные лица!

Щелк! И Малыш запечатлен с бабочкой-капустницей, усевшейся ему прямо на нос. Щелк! Леха исполняет «танец с саблями» с шампурами в руках. Щелк! И Верочка в венке из ромашек и васильков, похожая на юную лесную фею, улыбается в объектив… И не разглядишь сразу, что в глубине глаз притаилась печаль.

Максим не знал, что всего через несколько дней он будет смотреть на эти фотографии со смешанными чувствами, переходя от отчаяния к надежде и от надежды — к отчаянию. А уж тем более что эти выходные на даче станут последними спокойными днями в его жизни, которая разделится на «до» и «после».

Не дано человеку знать будущее — может, и к счастью.

А пока… Казалось, что время замедлило свой бег, а городская жизнь с ее постоянной суетой осталась где-то далеко-далеко. Спохватились только к вечеру. Наташа взглянула на часы, ойкнула:

— Надо же, половина восьмого! Ехать пора, завтра на работу.

— Да ладно, — лениво отозвался Леха, — я вообще только в понедельник выезжаю. А сейчас — пробки везде, самое время для них. Остались бы, куда торопиться!

Максим был не против, но Наташа с Верочкой решительно воспротивились:

— Нам себя в порядок привести надо!

Максиму стало смешно. На его взгляд, именно сейчас они выглядели лучше, чем когда-либо, но спорить он не стал.

Домой возвращались поздно, ближе к полуночи. Максим вел машину, сосредоточенно следя за дорогой, а Наташа с Верочкой устроились на заднем сиденье и самозабвенно обсуждали достоинства и недостатки косметики «Орифлейм». К их разговору он не прислушивался, но оттого, что две дорогие и близкие ему женщины нашли, наконец, общий язык, на душе было тепло и спокойно.

В понедельник утром Максим бесцельно слонялся по квартире. Вот так всегда! Пишешь книгу — торопишься закончить, а дописал — наваливается пустота и скука. Надо бы в издательство позвонить, что ли, — узнать, нет ли претензий по тексту, ну и насчет гонорара намекнуть… Только ведь рано еще, всего девять часов. В это время там еще нет никого.

Максим подхватил с полки томик Куприна и залег на диван. Верно говорят, что ждать и догонять тяжелее всего, так зачем дергаться зря? Можно заняться чем-то более приятным и полезным — русской классической литературой насладиться, например. А то недолго и совсем обалдеть от своих колдунов с двуручными мечами. Около одиннадцати он с некоторым сожалением оторвался от «Поединка» и набрал знакомый номер.

— Добрый день. А Николая Алексеевича можно услышать? Максим Сабуров беспокоит.

Секретарша Леночка почему-то замялась и, как-то странно понизив голос, нерешительно ответила:

— Знаете, нет его.

— Ага. — Настроение у Максима сразу упало. — А когда будет?

— Не знаю, ничего не могу сказать, — быстро сказала девушка.

— Что случилось? Заболел он, что ли?

Молчание в трубке затянулось. Наконец, Леночка будто собралась с духом и выпалила:

— Пропал. На работу не пришел, и дома его нет… Жена звонила уже, спрашивала. — Потом подумала еще и добавила: — Может, с Марьей Сергеевной поговорите? — И, не дожидаясь ответа, сказала: — Соединяю.

Максим сидел с трубкой в руках, слушая дурацкую механическую музыку. Ждать пришлось долго, и он постепенно начал злиться. Ну что за тайны мадридского двора, в конце концов? Что значит — пропал? Он уже собирался отключиться, когда что-то щелкнуло и спокойный, чуть хрипловатый голос произнес:

— Слушаю вас, Максим Александрович.

В присутствии Марьи Сергеевны — заместителя главного редактора, сухой, насмешливой, очень интеллигентной дамы лет пятидесяти — Максим почему-то всегда чувствовал себя как провинившийся школьник, вызванный к завучу. Вот и сейчас смутился и начал сбивчиво объяснять:

— Я вообще-то с Николаем Алексеевичем хотел поговорить. Понимаете, я вам новый роман отправил, еще в пятницу… Хотелось бы узнать, что к чему.

— Да, Максим Александрович… Когда у вас срок сдачи рукописи?

— Через три дня. — Неизвестно почему, Максим почувствовал себя виноватым, как будто не принес вовремя реферат по географии за седьмой класс.

— Очень хорошо. Не сочтите за труд, пришлите, пожалуйста, еще раз. Мы с вами свяжемся.

Вот те на! Прямо ушат холодной воды на голову. Ладно, текст переслать второй раз — труд невеликий, но Николай Алексеевич-то куда мог подеваться? Запил, загулял, провел три ночи в постели случайной любовницы? Не похоже это на него, ох не похоже…

Максим включил компьютер. Та-ак, посмотрим… Вот она, папочка «Мои книги». Прямо собрание сочинений. Вот первый роман — «Зеркало снов», потом — «Колдун и ведьма», «Надежда для проклятых», «Чернокнижник»…

Максим вглядывался снова и снова, до боли в глазах, но самый его последний роман — «Встречайте Короля!» — исчез бесследно. На всякий случай он запустил программу «Поиск» (вдруг да поместил не в ту папку по рассеянности!), но и тут компьютер выдал бесстрастный ответ: «Файл не обнаружен». Проверил «корзину» — и там пусто…

Вот это да! Максим почувствовал, как холодный пот выступает на лбу крупными каплями и пальцы снова начинают предательски дрожать. Это что же значит? Неужели права была Верочка и кто-то действительно наведывался сюда в их отсутствие? Странный такой взломщик — ничего не украл, даже не трогал почти, только вот файл зачем-то уничтожил.

Вот еще глупость какая лезет в голову! Максим даже устыдился собственных мыслей. Нечего списывать собственное разгильдяйство на вмешательство потусторонних сил.

Он вспомнил про Николая Алексеевича — и на душе стало совсем уж муторно. От слов «пропал» или «ушел и не вернулся» веяло прямо-таки ледяным ужасом. Он ведь не малый ребенок, который мог заблудиться, не старик, выживший из ума и потерявший память, не легкомысленная девица, в конце концов! Куда же он мог вот так «пропасть»?

В большом городе сотни опасностей подстерегают человека каждый день. Все может случиться — автомобильная авария, внезапный сердечный приступ прямо на улице… Он мог стать жертвой преступления, в конце концов! Не дай бог, конечно. Каждый день в новостях сообщают о чем-то подобном. И миллионы зрителей и слушателей воспринимают это спокойно, как прогноз погоды, — до тех пор, пока дело не коснется кого-нибудь близкого или просто знакомого.

Нет, нет, быть такого не может, успокаивал себя Максим. Кому бы понадобилось похищать или убивать тихого, добрейшего человека, не обремененного большими деньгами или криминальными связями? Найдется он, никуда не денется. Человек — не иголка.

А вот с романом — беда. Текст действительно пропал. Максим не имел привычки писать от руки, так что даже черновиков и заметок не сохранилось. Восстановить по памяти триста шестьдесят страниц — работа адова, и, скорее всего, это будет уже совсем другая книга. А уж времени займет… Лучше и не думать.

Стоп. Максим постарался сосредоточиться и детально, по минутам вспомнить последний свой рабочий день. «Я же отправил текст по почте, верно? Значит, в издательстве он уже есть. Раз Николай Алексеевич на рабочем месте отсутствует, то и в компьютер его никто не заглядывал. Не принято это, неэтично вроде как, все равно что чужие письма читать. Но с другой стороны — и обстоятельства особые сложились… Значит, надо поехать, поговорить, объяснить ситуацию. Марья Сергеевна, конечно, особа непримиримая и ошибок не прощает, но ведь и ей невыгодно, чтобы книги задерживались с выходом! Роман-то уже в плане стоит».

Воодушевленный этой простой мыслью, Максим вскочил с места и принялся собираться.

Визит в издательство отнюдь не улучшил ему настроение. Секретарша Леночка почему-то была вся зареванная, с красными глазами.

— Что случилось? Опять подлый изменщик бросил прекрасную даму в интересном положении? — попробовал пошутить Максим. Леночка была самозабвенной любительницей дамских романов и с упоением читала все, что «Редан-Пресс» выпускал в этом направлении. Максим регулярно подшучивал над ней из-за этого, но девушка никогда не обижалась, только томно закатывала густо накрашенные глазки да медленно закидывала ногу на ногу, обнажая круглые коленки. Не иначе как подсмотрела этот жест у Шерон Стоун в «Основном инстинкте». Жаль только, невдомек девушке, что ее крепкие, чуть полноватые ножки совсем не напоминают костлявые конечности голливудской дивы и все ее старания выглядят смешно.

На этот раз Леночка не поддержала шутку.

— Глупости вы говорите, Максим Александрович, — сердито сказала она, — нашли время!

— Извини. — Максим понял, что и впрямь произошло что-то серьезное. — Что стряслось-то, говори толком!

— Николай Алексеевич погиб, — всхлипнула девушка, — только что из милиции звонили, сообщили. В Яузе его нашли. Подонки какие-то по голове стукнули и бросили. Сказали — портфель рядом валялся, пустой, даже подкладку оторвали зачем-то! Жалко, хороший человек был, а его вот так… Прямо жить страшно стало! А тут еще и у нас неприятности…

Час от часу не легче! Оказывается, по неизвестной причине полетел сервер и вся информация пропала. Программисты работают, конечно, восстанавливают, но вот получится ли — большой вопрос. Все сотрудники, от Марьи Сергеевны до секретарши Леночки, просто сами на себя не похожи. Шутка ли — такой форс-мажор, да еще двойной! Дурдом, аврал, пожар в зоопарке во время наводнения.

Максим ехал в метро — машину он сегодня решил оставить на стоянке — и грустно размышлял о сложившейся ситуации. Что же это такое! Прямо все одно к одному. Редактор погиб, сервер накрылся, файл из компьютера исчез по неизвестной причине… Не слишком ли много совпадений? Как будто что-то или кто-то целенаправленно работает против него — и все время опережает на один шаг.

Вернувшись домой (точнее, в Верочкину квартиру, он уже как-то привык считать ее своим домом), Максим снова включил компьютер — так, на всякий случай, ни на что особенно не надеясь. Еще раз просмотрел свои файлы. Ну что же, этого следовало ожидать — потерянный роман так и не появился. Потом решил зачем-то проверить почту. Хотя что там могло появиться? Разве что очередной спам. Так, продажа элитных особняков, металлолом самовывозом, «дерзкие девчонки»… Фу, пакость какая, смотреть противно!

Надо же, письмо от Коробова! Когда Максим раскрывал его, в душе появилась тайная, глупая надежда: а вдруг с ним все в порядке и в Яузе нашли кого-то другого? Нет, текст самый обычный: спасибо, мол, все получил, буду читать. И отправлено еще в пятницу, в 17.52. Скорее всего, с работы… Странно было читать это послание — как будто весточку с того света получил. Когда Николай Алексеевич его писал, был он жив, здоров и благополучен и совершенно себе не представлял, что жить ему осталось всего несколько часов.

А это что такое? Письмо без обратного адреса. Интересно, как его только отправить умудрились? И озаглавлено странно — просто «Тебе». Максим, конечно, прекрасно знал, что письма от неизвестного отправителя лучше не раскрывать, недолго и вирус подцепить, их обычно так и распространяют, но сейчас почему-то рука сама нажала кнопку «мыши». Открыть. Сердце глухо стукнуло и провалилось куда-то вниз, как будто оно точно знало то, во что рациональный ум пока отказывался поверить.

Письмо было кратким: «Молчи и забудь».

Верочка с Наташей сидели в открытом кафе на Старом Арбате, медленно потягивая свежевыжатый сок из высоких запотевших стаканов. Они чувствовали себя немного усталыми, но довольными. Шутка ли, столько магазинов обегать после рабочего дня! На соседнем стуле высится гора фирменных пакетов. Скоро отпуск… Максим уже говорил что-то про море, и Верочка накупила целую кучу всякой разноцветной дребедени — купальники, полотенца, легкие платья, шорты, футболки, пляжные шлепанцы с цветочками и огромную сумку из прочного пластика с изображением ярких тропических рыбок.

У Наташи вкус совсем другой. Брючный костюм из натурального льна цвета сливок она выбирала битых полчаса. Потом — летние кожаные сандалии и сумку к ним… И непременно чтобы оттенок совпадал тон в тон. Продавщицу просто до белого каления довела, зато наконец-то осталась довольна покупками. Все — неброское, но очень элегантное, дорогое и качественное. Для тех, кто понимает, конечно.

Верочка почему-то все поглядывала на свою правую руку, и на лицо как будто тень набегала. Кольца на руке не было, и Наташа мысленно одобрила подругу — нечего ходить по городу с фамильным достоянием на пальце!

— Что это с тобой? — спросила Наташа. — Устала?

— Да нет…

Наташе хотелось отвлечь Верочку от грустных мыслей и поговорить о чем-то более приятном.

— Ну что, не определились пока, куда отдыхать поедете? — бодро спросила она.

— Нет. Максим говорит — в Турцию или Грецию, а мне, если честно, все равно. Лишь бы море… — Верочка мечтательно закатила глаза и нерешительно спросила: — Наташ, а может, все-таки вместе? Представляешь, втроем!

— Нет, — Наташа покачала головой, — я уже настроилась в Прагу поехать. Там, говорят, красиво, а я еще не была. И потом — если вместе, то на кого Малыша оставить? В гостиницу для собак? Он там скучать будет.

— Ой, — осеклась Верочка, — я как-то не подумала…

— Да ладно! Ты лучше скажи, когда сама отпуск брать собираешься? Надо ведь так подгадать, чтобы в разное время.

— Ну, я не знаю. Максим гонорар получит — и поедем.

— Да, — усмехнулась Наташа, — узнаю братика. Историк ведь! Как всегда, в своем репертуаре — плюс-минус двести лет.

Она достала ежедневник из сумки и принялась быстро листать странички.

— Тогда давай так — я завтра пишу заявление и уже со среды ухожу. В пятницу вылетаю, а в следующую субботу дома буду. Светка из турагентства звонила, говорит — сейчас есть хорошие варианты, и недорого… На работе сейчас все равно особо делать нечего. У Максима, пока то да се, дело небыстрое. Когда соберетесь — неизвестно, так что пусть пока лучше за Малышом присмотрит.

— Хорошо, — кивнула Верочка, — возьмем его к себе. Он такой милый!

— К себе? — В голосе Наташи звучало сомнение. — У тебя же и так не повернуться! Квартира маленькая, и потом — гулять с ним негде, а он побегать любит. — Она помолчала недолго, задумчиво помешивая соломинкой в стакане, и добавила: — Лучше переезжайте к нам на недельку!

— Ну, это, наверное, неудобно…

— Неудобно знаешь что? На потолке спать.

— Почему? — растерялась Верочка.

— Потому что одеяло падает!

Обе прыснули от смеха. Верочка даже сок пролила, и от этого они почему-то развеселились еще больше. Наконец, отсмеявшись, Наташа сказала уже серьезно:

— Ты прости меня, Вер. Я к тебе была несправедлива. Характер такой дурацкий — сама все понимаю, но иначе не могу.

— Что ты! Все нормально.

— Теперь — да, — упрямо продолжала Наташа, — а раньше… Стыдно вспомнить!

— Забудь. — Верочка беззаботно махнула рукой, как будто отгоняя неприятные воспоминания. — Что было, то прошло. Знаешь, я, наверное, вообще уйду с работы.

— Совсем? Ты что это вдруг? — удивилась Наташа. — Другое место нашла или здесь не нравится?

— Не в этом дело. Если мы с Максимом поженимся — больше не до этого будет. Знаешь, он тут сказал недавно — не век же тебе в секретаршах сидеть! Я ему нужна.

— Ну, не знаю… — Наташа с сомнением покачала головой. — Быть зависимой от мужчины… Хоть он мне и брат, но все равно! Заработки у него нерегулярные, то густо, то пусто. И профессия какая-то ненадежная. Ты же самостоятельная, умная, зарабатываешь неплохо, зачем тебе все это?

— Да надоело. Я ведь на работе что делаю? Кофе варю, бумажки печатаю, нужным людям улыбаюсь. Неужели я только для этого на свет родилась? Скучно.

— Ага, а братика моего обихаживать — нет? — ехидно спросила Наташа.

— Максим — он особенный, — сказала Верочка, и в ее словах была такая убежденность, что Наташа даже удивилась, — я тут как-то все его книги перечитала разом, и странное такое ощущение появилось… Я даже выразить толком не умею.

— А ты попробуй.

— В них свет есть. Мне иногда кажется, что он и сам не понимает до конца, что делает.

— Ну хорошо, допустим, он и правда весь из себя великий. Лет через десять классиком станет. А что, если он тебя тогда бросит? Ты полжизни положишь на него, и с чем останешься? Трудно будет все с нуля начинать. Ты об этом подумала? Не боишься?

— Нет. — Верочка улыбнулась светло и немного грустно. Наташе даже неловко стало за свои «неудобные» вопросы. — Этого — совсем не боюсь.

Остаток дня до самого вечера Максим не знал, чем себя занять. Как-то слишком много всего свалилось сразу. Он даже сходил в магазин, приготовил ужин и стал ждать, пока Верочка придет с работы. Сегодня она почему-то задержалась. Максим даже волноваться начал. В городе, где человек может просто «уйти и не вернуться», а потом в грязной речонке вылавливают его труп, никогда нельзя быть спокойным за своих близких. Чуть запоздает кто — и уже в голову лезет всякое…

Он сидел на диване, бесцельно щелкая пультом телевизора, но совершенно не понимал, что там происходит, на экране. Мысли Максима были далеко…

Вот, наконец, ключ повернулся в замке, простучали каблучки, и из прихожей послышался Верочкин голос:

— Привет! А вот и я!

Максим почти выбежал ей навстречу, подхватил пакеты из рук.

— Ну что ты так долго?

Верочка кокетливо улыбнулась:

— Соскучился?

— Очень, — серьезно ответил он.

— А что такой грустный? Случилось что?

— Да так… День какой-то дурной сегодня. Не бери в голову. Ты проходи, сейчас ужинать будем. Я еще не ел, тебя ждал.

— Ой, как здорово! А то я как раз такая голодная…

Они сели за стол. Максим накрыл в комнате, зажег свечи и выключил верхний свет.

— Вот тебе и романтический ужин! Не знаю, как получилось, но я старался.

Верочка сначала была весела, рассказывала про их с Наташей «шоп-тур» и даже порывалась демонстрировать покупки, но потом вдруг примолкла. Максим поймал ее взгляд — печальный и виноватый почему-то. На душе у него стало совсем нехорошо.

— Белка, а у тебя-то что стряслось? Ты сегодня сама на себя не похожа.

Верочка вздохнула:

— Даже не знаю, как сказать… Кажется, я кольцо твое потеряла. Так жалко!

— Да ладно тебе, не грусти! — Максим вздохнул с облегчением. — Как моя мама говорила — пусть это будет самая большая неприятность! Сто лет жили без этого кольца, и еще обойдемся.

— Все равно жалко. И примета плохая — оно же вроде как обручальное.

— Не переживай. Если хочешь — куплю другое, дай только гонорар получить. А может, еще и это найдется… Скажи лучше, как там сестренка моя поживает? — спросил он, торопясь переменить тему.

— В отпуск собралась. Просила за Малышом присмотреть, пока ее не будет. Пожить звала… Ну, там у вас.

— Когда уезжает? И — куда?

— Может, на этой неделе еще, пока на работе затишье. В Прагу. — Верочка пожала плечами. — По мне, так город как город. На море лучше. Да, Максим! — спохватилась она. — А мы-то когда поедем? В августе слишком жарко и дорого, и народу много, так что, может, лучше до осени отложить?

Максим задумался. В свете последних событий, пожалуй, и неизвестно. Поспешил девушку обнадежить, поспешил. Она вон уже и тряпочек всяких накупила, а тут такой облом! Не зря еще бабушка говорила: «Не говори гоп, пока не перепрыгнешь!»

— Не знаю, Веруня, не знаю… Ты потерпи пока, ладно? Поедем обязательно, вот только с делами разберусь.

— Максим. — Верочка смотрела ему в лицо строго и прямо. — Расскажи все как есть. Я же вижу…

— И что ж ты у меня такая проницательная? — Улыбка Максима получилась немного натянутой, он и сам это почувствовал. Это ведь только в американских фильмах герой всегда отвечает «I am ОК!» и улыбается на все тридцать два зуба — даже если только что вылез из-под асфальтового катка пли вырвался из лап космического монстра.

А Верочка все смотрела на него, и под ее взглядом Максим почувствовал, что больше увиливать и отшучиваться он не сможет. Какой смысл врать, когда тебе все равно не верят? Он набрал в грудь побольше воздуха и принялся рассказывать все с самого начала — про исчезнувший роман, про Николая Алексеевича, погибшего так страшно и глупо, про неожиданный форс-мажор в издательстве… Только о странном письме, что пришло по электронной почте, все-таки умолчал.

Верочка слушала внимательно, не перебивала, только лицо у нее становилось все более испуганным. Глаза стали большие и круглые, губы задрожали, брови поднялись домиком… Ну прямо вот-вот заплачет! Максим даже пожалел о своей откровенности.

— Ну что ты так расстроилась, глупенькая? Это же просто стечение обстоятельств! Роман вот только жалко. Но я все равно придумаю что-нибудь, не волнуйся. Будет тебе Греция, ты только подожди немного.

— Да бог с ней, с Грецией! — отмахнулась Верочка. — Не очень-то и хотелось. Знаешь, я боюсь за тебя в последнее время.

— Чего за меня бояться? — удивился Максим. — Я же не олигарх! Не нефтяной магнат, не политик, даже не главарь преступного сообщества. Денег больших у меня нет, взять нечего, кроме анализов, к тому же весь из себя такой законопослушный, что аж самому противно. Кому я нужен? Это у тебя, милая моя, фантазия разыгралась, скоро в соавторы приглашать придется!

— Нет. — Верочка упрямо сжала губы. Максим даже удивился, он никогда раньше не видел ее такой. — Ты, конечно, не олигарх. Ты — писатель. Ты мир изменить можешь, а они — нет, как бы ни старались.

— Ну, ты и загнула! — Максим рассмеялся. Нет, конечно, это очень даже льстит самолюбию, когда молодая и красивая (а главное — любимая!) женщина столь высокого мнения о твоей персоне. Но чтобы мир изменить — это, пожалуй, чересчур!

— Да, и нечего смеяться! — Верочка упрямо сжала губы. — «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется…»[2] Умный человек сказал, между прочим, жаль, не помню, кто именно. Если ты можешь придумать свой мир, что же тебе мешает изменить этот? Или он уже меняется — а ты пока об этом не знаешь?

В полумраке строгое, сосредоточенное лицо Верочки выглядело странным, почти незнакомым. Игра света и тени резче обозначила высокие скулы, большие карие глаза таинственно блестели в полумраке, распушенные длинные волосы волной падали на плечи. Ну прямо пифия! Максим даже поежился от странного ощущения — как будто устами его подруги, с которой он спал несчетное количество раз, чье лицо и тело давно знал, как свое, с ним говорило нечто совершенно новое и неожиданное, что так резко и грубо, незвано-непрошено, ворвалось в его жизнь.

Наташа пришла домой усталая. Длинный жаркий день, привычная суета в офисе и беготня по магазинам утомили ее.

Почему-то Малыш не встретил ее в прихожей, как обычно, а так и остался лежать на своем любимом месте возле балконной двери. Только голову поднял, навострил уши и смотрел на нее в упор совершенно человеческим взглядом. Как будто сказать что-то хотел — и не мог…

Наташа бросила свои пакеты прямо в прихожей, скинула туфли и подошла к собаке.

— Ну что, мой хороший, соскучился? Бросили тебя на целый день? Ничего, сейчас я тебя покормлю, а потом гулять пойдем…

Пес пару раз лениво вильнул хвостом, даже на волшебный глагол «гулять» никак не прореагировал.

— Эй, ты не заболел, а? Нет, нос вроде холодный. Жарко тебе, бедненький? Ладно, пойдем, кушать дам…

Малыш нехотя поднялся и лениво затрусил на кухню. Наташа высыпала ему в миску изрядную порцию сухого корма из пакета. Каши бы с мясом сварить, конечно, так ведь некогда же! Пес важно обнюхал содержимое миски и не торопясь, с достоинством, принялся за еду. Наташа грустно посмотрела на коробку мюсли. Такой же сухой корм, только человеческий! Хоть и пишут в женских журналах, что это — здоровое питание, а вечером вообще лучше бы не есть, но под ложечкой-то все равно сосет!

Так, что там у нас в холодильнике? Сыр, масло, яйца! Даже ветчина — нежная, светло-розовая и соблазнительная, как смертный грех. Наташа вспомнила, как заходила в магазин вечером в пятницу, после работы. Покупка вкусных, но непозволительно калорийных деликатесов была в какой-то степени актом суеверия, вроде заклинания дождя — а вдруг Максим придет? Надо же, всего три дня прошло, а сколько изменилось!

Наташа со вздохом посмотрела на еду. Как говорится, и хочется, и колется, и маменька не велит… Но с другой стороны, если подумать, так ли уж важно, какой у нее объем талии? Она же не модель, не актриса и не телеведущая. Наташа решительно поставила коробку с мюсли обратно в шкаф, щелкнула кнопкой электрочайника и принялась сооружать себе любимый бутерброд с ветчиной и сыром, а сверху — ломтик помидора и майонеза чуть-чуть…

Мм! Хорошо! Сразу на душе полегчало. Удивительно, как меняется настроение из-за такой вроде бы мелочи, как еда.

Хотя, если разобраться, не в ней дело. После выходных на Лехиной даче Наташа чувствовала себя обновленной и радостной, как будто старую кожу сбросила. Теперь даже странно было вспоминать себя прежнюю — ну не глупо ли так ревновать? Максим ведь все-таки ее брат, а не муж.

Наташа улыбнулась. Все-таки верно говорят: все хорошо, что хорошо кончается. У нее еще полно дел. Завтра она возьмет отпуск на работе (с этим-то проблем, скорее всего, не будет!), потом позвонит Светке насчет обещанного «горящего» тура, а сейчас можно заняться приятными хлопотами — определиться, что взять с собой в дорогу. Вещи надо бы пересмотреть — что постирать, что погладить…

Пес уже дохрумкал свой корм и сел возле нее, выразительно поскуливая и заглядывая в глаза: мол, совесть иметь надо, хозяйка!

— Малыш, ты подожди, ладно? Сейчас пойдем.

Наташа, напевая, распахнула створки платяного шкафа. Ага, значит, халатик, джинсы, шорты, белье… Она с сомнением посмотрела на шелковое нарядное платье. Может, и пригодится, конечно, но ведь помнется в чемодане! А вот новый, только что купленный брючный костюм — другое дело. Для прогулок по городу — замечательная вещь, легкая и удобная, и в то же время элегантная.

Что еще? Ах да! Замечательный топик с открытой спиной. Куда он только подевался? «Кажется, этим летом я его еще не надевала — все случая не было…» Наташа перерыла весь шкаф в поисках запропастившейся одежки, но злосчастный топик как в воду канул. Наташа все перекладывала, пересматривала вещи, как будто найти его было жизненно важным делом, когда у нее в руках вдруг оказался предмет, которого здесь быть никак не могло… И не должно быть.

Хорошее настроение мигом испарилось. Наташа стояла перед раскрытым шкафом, тупо глядя на прямоугольный, аккуратно сложенный кусок белой бязи. Вроде простынки, только намного меньше. «Пеленки» — кажется, так называли их там, в больнице, хотя никаких орущих крошек в них никто пеленать не собирался. Напротив — делали все, чтобы их не было… Вот и штамп в углу «Городская больница № 56». И пониже — «Отделение гинекологии».

Она пыталась отбросить его в сторону — и не могла почему-то. Наташе вдруг стало так страшно, как никогда в жизни. Как человек, идущий по обледеневшей дороге зимой, поскользнувшись, теряет равновесие и в последний момент совершает беспорядочные движения, чтобы не упасть (мама когда-то говорила «за воздух хватается»), так ее рассудок теперь лихорадочно искал хоть какой-нибудь опоры. Больше всего пугала необъяснимость происходящего. Ну как мог попасть сюда этот проклятый кусок ткани? Ведь столько времени прошло…

Малыш заскулил и решительно потянул ее за рукав. Наташа, наконец, справилась с собой, подхватила с тумбочки плотный целлофановый пакет и запихнула в него злополучную тряпку.

— Гулять, Малыш! Гулять!

Псу не надо было повторять дважды. Наташа вышла на лестничную площадку и строго сказала:

— Сидеть! Подожди, я сейчас.

Умный пес уселся возле лифта, внимательно наблюдая за хозяйкой. Держа пакет кончиками пальцев, словно что-то грязное или ядовитое, она спустилась по лестнице на один пролет и затолкала его в мусоропровод.

На следующее утро Максим проснулся с тяжелой головой. Сначала долго валялся на диване, потом, наконец, заставил себя подняться, убрать постель, умыться, побриться… Как выражалась мама, «привести себя в христианский вид». Но и это не помогло, все валилось из рук. Максим даже читать не мог, а потому просто валялся на диване, закинув руки за голову, смотрел в потолок и думал.

Вчерашний разговор с Верочкой странно повлиял на него — как будто на человека ни за что ни про что возложили груз непомерной ответственности. Такие чувства он в последний раз испытывал в пятом классе, когда его неожиданно избрали председателем совета отряда.

Видимо, больше никому не хотелось возиться с этой сомнительной в плане привилегий, но крайне хлопотной должностью. Классная руководительница, математичка Клара Герасимовна, почему-то прозванная Биссектрисой, сначала поздравила его серьезно, как взрослого, а после долго и проникновенно вещала о том, какое высокое доверие оказал ему коллектив и что теперь придется отвечать перед всей школой, более того — всей пионерской организацией за успеваемость, дисциплину и проведение культурного досуга в отдельно взятом 5 «Б». Максим, помнится, даже обрадовался, когда через месяц председателем совета отряда назначили Юлю Федосееву — серьезную девочку-отличницу, а его сместили как «не оправдавшего доверия» за очередную хулиганскую выходку.

И вот теперь… Максим, конечно, мог спорить с Верочкой сколько угодно, но сердцем чувствовал, что она права. В самом деле, разве только для того он целыми днями сидит за компьютером, чтобы, как выражалась мамина приятельница Розалия Львовна Шиц, «было что кушать»? Нет, кто бы спорил, приятно, конечно, когда можешь себе позволить маленькие радости: поход в ресторан с любимой женщиной, отдых за границей или пусть не новый, зато удобный и надежный автомобиль. Но ради этого можно и унитазы продавать, и не хуже получится.

А писательство — это совсем другое… Без радости от самой работы, без восторга или отчаяния, желания бить морды или изменить мир (да, да, именно так, сто раз права была Верочка!) не стоит и браться. Ему ли не знать! Человеку, сваявшему добрый десяток книг, пора бы в этом убедиться. Первый роман «Зеркало снов» появился как плевок в лицо безнадеге, попытка выжить и сохранить себя. Ну, не гербалайфом же торговать, в самом деле! А дальше — острота чувств немного поутихла, работа стала рутиной. Каждый день не меньше четырех страниц текста, пока не сделаешь — не встанешь. Больше — можно, если идеи прут, меньше — никак. Прямо как токарь на заводе! Сдал книгу, получил гонорар и живи себе дальше.

Только вот мысли о работе занимают практически все время, и любой случайный разговор, любое подсмотренное действие, жест или взгляд могут «пойти в строку». Максим давно понял: чтобы персонаж, даже фантастический обитатель иного мира, не выглядел картонным, в нем всегда должны присутствовать живые, человеческие черточки. Стоит закончить книгу, на душе становится пусто и скучно — вот как сейчас, например, — пока не начнешь новую. А как тут начнешь, когда такие непонятки? И финансы к концу подходят, и что дальше делать — неясно…

Но, положа руку на сердце, пропавший роман его сейчас волнует гораздо больше, чем нехватка денег. Так, наверное, чувствует себя женщина, если новорожденный ребенок умирает, — носила в себе девять месяцев, ощущала постоянно, а теперь вот его нет и больше никогда не будет. То есть можно, конечно, и нового родить, но это будет уже другой…

Максим тяжело вздохнул. Он встал, зачем-то прошелся взад-вперед по квартире. Пытаясь отогнать грустные мысли, включил компьютер. Минут пять погонял в пинбол, и сразу надоело. Поколебавшись несколько секунд, решил проверить почту — вдруг из издательства что-нибудь пришло. Должны же они когда-нибудь починить свой сервер!

На этот раз — никаких «ударов судьбы». Обыкновенное соединение, и скорость хорошая… А вот и любимая почтовая система загрузилась. Максим набрал пароль. Ага, «в вашем почтовом ящике нет непрочитанных сообщений». Так что ждем-с, как говаривал граф Суворов в рекламе банка «Империал». Максим зачем-то пробежал глазами страницу «Входящие». Письмо неизвестного отправителя, так напугавшее его давеча, куда-то исчезло. Может, и сам удалил машинально… А последнее послание Николая Алексеевича — вот оно, висит. Как будто он решил сохранить его из каких-то непонятных, то ли сентиментальных, то ли суеверных соображений. Раньше хранили письма в бюварах, теперь вот все, что можно себе позволить, — не удалять электронное сообщение…

И тут Максим вспомнил нечто такое, что заставило его буквально подпрыгнуть на месте. Какой дурак! Ну как он мог забыть! Покойный Николай Алексеевич всегда дублировал свои письма, чтобы копия шла на личный ящик. Он нередко работал дома. А сам Максим ленился запоминать адреса, просто кликал на «Ответить».

Так-так-так, очень интересно! Даже руки дрожат от волнения. Роман-то, похоже, можно спасти! Раз копия есть в другом ящике, который с сервером издательства никак не связан, то… Остается взломать этот самый ящик. Конечно, это не очень красиво, но Николаю Алексеевичу-то уже все равно.

Остается только вопрос: как это сделать? Максим был довольно опытным пользователем, но ведь не хакером же! Можно, конечно, попросить кого-то из приятелей… Хотя стоит и самому попытаться. А сейчас — просто руки чешутся, ждать невмочь. Максим порылся в толстой записной книжке, с которой никогда не расставался. Значит, адрес «nikor@mail.ru». Замечательно. Только вот пароля-то нет! Вряд ли Николай Алексеевич поставил какую-то сложную защиту, скорее всего — что-нибудь совсем простенькое. Но поди догадайся, что именно! Количество вариантов не ограничено, хоть всю жизнь гадай. Год рождения? Номер телефона? Имя жены или любовницы? Как он сам когда-то говорил, «лишь бы самому не забыть». Забыть? Ну конечно! А если попробовать вот так…

Максим ткнул в вопрос «Забыли пароль?». Интересно, какой там будет контрольный вопрос? Ага, самый элементарный: «Как зовут вашу собаку?» Так, стоп. Максим задумался. Вроде никакой собаки у Николая Алексеевича нет — по крайней мере, сейчас. Он еще жаловался, что жена бы не позволила завести, слишком уж опасается за чистоту в доме и трясется над мебелью. А еще рассказывал, как когда-то давно, еще в школе, была у него дворняжка по имени Альма — редкого ума и доброты собаченция… Он так и говорил «собаченция», и столько нежности в тот момент было в голосе!

Ну-ка, попробуем «альма». Максим почувствовал, что волнуется, даже руки дрожать начали и во рту пересохло. Нет, «Ответ неверный, попробуйте еще раз». А если латиницей? Тоже нет… Дурак, кличка-то имя собственное, хоть и собачье. С большой буквы надо. Ну, родная, давай, еще одна ошибка — и пролетим мы с тобой, как фанера над Парижем.

Есть! Сработало! «Введите новый пароль». Ну, допустим, 1999. Во всяком случае, легко запомнить. «Войти». Ну да, хорошо, войдем, конечно. На остальные письма смотреть не будем, нам они без надобности. А, вот мое. И огромный прикрепленный файл. Скачиваем. Ну, быстрее же, быстрее, родимая! Максим почему-то очень торопился, как будто в чужую квартиру влез и боялся, что застукают.

Вот и все. Так, открывается! Максим обрадовался, как ребенок, который наконец-то нашел потерянную игрушку, из-за которой уже пролил немало слез. Вот он, роман-то! Как там говаривал булгаковский Воланд? Рукописи не горят!

Наташа сидела в офисе за рабочим столом, тупо глядя в одну точку. На экране компьютера давно мерцала только заставка Windows, но она этого даже не замечала. С отпуском все получилось наилучшим образом — шеф подписал ее заявление без слов, и «горящий» тур в наличии, только забрать осталось, но совсем не радостно было у нее на душе.

Вчерашнее происшествие никак не шло из головы. Выбросить тряпку, незнамо как оказавшуюся в шкафу, оказалось намного проще, чем избавиться от воспоминаний. Она в который раз пыталась убедить себя, что все давным-давно прошло и миновало, и не стоит себя винить, каждая женщина делает такое хотя бы раз в жизни, а ей просто не повезло…

Но все без толку. Ночью ей вдруг приснился малыш — симпатичный такой мальчуган, лет четырех на вид. Очень был похож на Максима в детстве. Такие же светлые волосы, большие серо-синие глаза, высокий, чуть выпуклый лобик… Она протянула к нему руки, хотела обнять, но мальчик остановил ее, вытянув вперед маленькую пухлую ручку. Наташа с ужасом увидела, что ладошка совсем гладкая, без линий. Нет судьбы. А малыш все смотрел на нее, смотрел очень сурово, осуждающе — как взрослый, как судья. И под его взглядом Наташа ясно поняла, что все слова, которые обычно говорят в свое оправдание в таких случаях, — это просто слова, шум, сотрясение воздуха. А истина проста — и ужасна. Теперь она впервые жалела не себя, потому что так не повезло — любовник оказался сволочью, аборт неудачный, потом — операция, а того ребенка, которому так и не довелось пожить. И ничего уже не сделаешь, ничего не исправишь.

Сознание вины давило на плечи невыносимым грузом. Все остальное, то, что занимало раньше, казалось мелким и незначительным, не стоящим внимания. Вот сейчас она едет в Прагу — зачем? Что она рассчитывает там найти?

Наташа вздрогнула от неожиданности, когда на плечо ей легла прохладная узкая Верочкина ладонь.

— Эй, ты что такая грустная? Не заболела? Может, кофе сварю? Или пойдем пообедаем вместе…

В голосе ее явно звучала тревога. Наташа через силу, одними губами улыбнулась (keep smiling[3], будь он неладен!) и ответила:

— Да нет, ничего, все в порядке. Задумалась просто. А насчет пообедать… — она взглянула на часы, — не получится. Некогда, уже бежать надо. Я же в отпуске с сегодняшнего дня!

— Ну ладно, смотри…

Верочка отошла. Наташа тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, и решительно взялась за телефон.

«Солнце медленно садилось вдалеке, за Ариданским холмом. В предвечернем воздухе, напоенном запахом трав и цветов, висело зыбкое марево, поднимающееся от разогретой земли. На опушке леса, выходящей к мелководной, но быстрой речушке Сальте, показался одинокий всадник. Черный плащ с багрово-красным подбоем выдавал в нем странствующего колдуна из Ордена Ведающих. Незнакомец был не молод и не стар, худощав и гибок, как шатгарский клинок. Кожа на лице выдублена загаром, видно, что совсем немного времени приходится ему проводить под крышей. Длинные волосы, схваченные кожаным ремешком на лбу, падали на плечи. Взгляд очень светлых голубых глаз был задумчивый, как будто устремленный внутрь себя… Но и чуть насмешливый в то же время.

Он ехал медленно, почти шагом, слегка покачиваясь в седле, хотя лошадь — гладкая молодая кобылка вороной масти с белой звездочкой на лбу — вовсе не выглядела усталой и заморенной.

— Ну хоть ты скажи мне, Матильда, почему людям не живется спокойно? Если нет ни чумы, ни морового поветрия, саранча не сожрала посевы и дракон не поселился где-то поблизости, они все равно найдут себе приключения. Не знаешь? То-то. Я тоже не знаю, хотя ты всего-навсего лошадь, а мной бабы пугают маленьких детей, если они плачут по ночам… Пока не явится необходимость в моих услугах.

Лошадь запрядала ушами и покосилась на седока большим влажным глазом.

— Правда, правда, так и говорят: «Вот придет Автар, посадит в мешок и сварит из тебя свое колдовское зелье».

Лошадь дернула головой, заржала, заплясала на месте, взрывая копытами стебли травы. Колдун выпрямился в седле, тревожно оглядываясь по сторонам. Только сейчас он заметил легкое облачко с изумрудно-зеленым отливом. Не иначе Ведьмин круг где-то поблизости.

— Спокойно, Матильда! — Автар чуть тронул удила. — Спокойно! Тебе бы уже давно пора привыкнуть.

Да, вот они — круги вытоптанной травы, четкие, будто циркулем вычерченные. И как всегда, ровно тринадцать локтей в диаметре — не больше и не меньше. Всадник спешился, сорвал одну из поганок, в изобилии растущих по границе кругов, зачем-то растер в пальцах, понюхал… Потом быстро вскочил в седло и сжал бока лошади каблуками.

— Молодец, лошадка! — приговаривал он. — Эта погань вполне могла затянуть нас с тобой в самый Тергаль, под землю. Что-то я стал невнимателен, старею, что ли?

Скорой рысью миновав опасное место, Автар чуть приподнялся на стременах, осмотрелся. Внизу, у подножия взгорья, чуть поблескивает река, извиваясь между луговин. До Мокерата осталось не больше трех часов пути, но сегодня он совсем не спешил попасть в город. Что там говорить — если бы не просьба Аскера Гледана, старого чародея, что лет двадцать назад обосновался при дворе, Автар бы вообще сюда не приехал, и даже сейчас раздумывал: не повернуть ли назад.

Вмешиваться в дела правителей — не дело для Ведающего, но времена изменились, и многие из его собратьев по ремеслу уже не чтят так строго старые Заповеди Круга. Тот же Аскер, к примеру. Конечно, понять его можно — годы дают себя знать, силы уже не те, и нелегко странствовать по большим дорогам. А с другой стороны… Верно говорят — кто пса кормит, тому он и лает. Сытная необременительная должность при дворе притупляет бдительность даже ясновидящего. Очень легко чуть-чуть приукрасить действительность в угоду властителю, потом — еще чуть-чуть, а потом — и сам начинаешь верить. И Дар пропадает — не вдруг, не в один день, просто медленно и незаметно сходит на нет.

Автар горестно покачал головой, он добирался уже пятый день, и то, что видел в пути, ему решительно не нравилось. По большакам и проезжим трактам днем и ночью тянутся колонны тяжело груженных телег. И это еще понятно, скоро Осенняя Ярмарка, только не крестьяне везут припасы, а вооруженные до зубов солдаты — хмурые и неразговорчивые. По проселкам, поднимая тучи пыли, неумело, но старательно маршируют отряды рекрутов — молодых деревенских парней. Суетятся вербовщики, кричат, ругаются, подгоняют отставших, раздавая пинки и затрещины. И тут же — затягивают бравые песни и охотно рассказывают олухам о привольной и веселой солдатской жизни: мяса от пуза, чарка водки — каждый день, да еще — веселые девки из солдатского борделя!

Автар скривился от отвращения, вспомнив, как третьего дня наткнулся на труп одного из таких парнишек. Несчастный был повешен на старой кривой березе, растущей у перекрестка трех дорог, вороны уже выклевали его глаза. Девически гладкий подбородок еще не знал прикосновения бритвы, вряд ли ему было больше пятнадцати… Кусок березовой коры с криво нацарапанной надписью «дезертир», закрепленный на шее, объяснял, за какое преступление он казнен.

— В назидание, стало быть! — зачем-то вслух произнес Автар, обращаясь не то к лошади, не то к самому себе. — Ох, Матильда, не нравится мне все это…

В воздухе явственно пахло войной».

Максим с трудом оторвался от экрана компьютера. Настойчивая трель телефонного звонка вырвала его из придуманного мира.

— Алло! Да, Наташ, хорошо, сегодня приеду. Хочешь, в аэропорт отвезу? Ты откуда летишь — из Шереметьева? Завтра утром? Ну, ладушки. Пока, сестренка.

Максим с сожалением посмотрел на экран монитора. Всегда полезно перечитывать собственные произведения спустя некоторое время — многое видится совершенно иначе. Сейчас бы поработать, пробежать его еще раз, поправить кое-что…

Но не получится. Надо выезжать, если только он не хочет пилить через пробки по жаре. Максим закрыл файл, потом на всякий случай скопировал его на дискету и выключил компьютер. Ничего, время поработать еще будет!

Он и правда так думал.

— Отпечатаешь этот договор — в трех экземплярах, как обычно. Если будет звонить Сердюк, скажи — я уехал на переговоры, буду только завтра. Уф, жара какая… И кофе принеси, пожалуйста! — Степан Сергеевич Ремизов, генеральный директор фирмы «Стрейт», распустил тугой узел галстука и откинулся на спинку массивного кожаного кресла.

— Да, конечно, сейчас.

Верочка через силу улыбнулась. Вот уже целый день, с самого утра, неизвестно откуда взявшееся чувство тревоги постоянно нарастало в душе. Поначалу она старалась не обращать на это внимание, сосредоточиться на работе, но сейчас, выйдя из кабинета шефа, вдруг побледнела и опустилась на стул совершенно обессиленная, уронив руки вдоль тела.

Неужели с Максимом что-то случилось? Вчера он был такой странный! В последние дни Верочка отчетливо ощущала, как атмосфера сгущается вокруг, как будто тучи на небе собираются в летний день перед грозой. И вот уже становится трудно дышать, кажется — уж поскорее бы, что ли!

Верочка подвинула к себе телефон, набрала свой домашний номер. Сейчас ей так хотелось поговорить с Максимом, не важно даже о чем, — просто услышать его голос, сказать: «Привет, ну как ты там?» Верочка была уверена, что ей сразу станет легче, но в трубке звучали только длинные гудки — один за другим… И в этом почему-то было нечто такое, что усилило ее страх.

Нет, нет, так нельзя! Она решительно тряхнула головой. Ну мало ли что — пошел человек прогуляться или к Наташе поехал. Работать надо, а то недолго и с ума сойти. Потом разберемся.

Она включила компьютер. Так, вот они, «рыбы» для договоров, форма стандартная. Остается только забить название фирмы-контрагента, фамилию руководителя и банковские реквизиты. Заказчик… подрядчик… заключили настоящий договор о нижеследующем… юридические адреса… Вот, кажется, и все. Она нажала кнопку «печать» и принялась варить кофе.

Сегодня Верочка делала все механически, по привычке. Руки сами нажимали на нужные кнопки, а мысли были далеко. Ну где может быть сейчас Максим? Мерное гудение кофеварки и жужжание принтера слились в единый протяжный гул, и в этом тоже было что-то странно жуткое.

Верочка вдруг пошатнулась и чуть не потеряла сознание. Надо же, голова закружилась! Она чуть не упала, но в последний момент успела ухватиться за угол стола, как утопающий за соломинку. Перед глазами мелькают черные мушки… Целый рой. Острая боль будто клещами сжала виски.

Смутная тревога превратилась в настоящий приступ паники. До конца рабочего дня еще полно времени, но Верочка почувствовала, что больше не может здесь оставаться. Вот не может — и все.

Она постояла минуту, глубоко дыша и пытаясь отогнать дурноту. Потом подхватила бумаги и решительно направилась в кабинет к шефу.

— Степан Сергеич, извините, мне надо срочно уйти. Пожалуйста.

Шеф оторвался от монитора компьютера и удивленно посмотрел на нее. Вот сотрудничков-то Бог послал — ни на кого нельзя положиться! Он уже приготовился, по обыкновению, высказать все, что думает о людях, которые зарплату желают получать вовремя, а вот работать не хотят, но, взглянув на секретаршу, осекся.

— Ну ладно, иди, конечно… Ты что-то бледная такая. Не заболела?

— Спасибо. — Она повернулась и опрометью выбежала прочь.

Верочка подхватила свою сумку и вышла из офиса на подкашивающихся, неверных ногах. Через пять минут она почти бежала к метро, поминутно спотыкаясь, оступаясь на высоких каблуках, и только твердила про себя:

— Пусть с ним все будет хорошо. Что бы там с ним ни было сейчас — пусть все обойдется. Господи, пожалуйста, ну что тебе стоит?

Армен Хачатрян в тот день возвращался домой рано. В силу многих причин его рабочий день был не нормирован, и он уже предвкушал свободный вечер в компании друзей… Ну и возможно, красивых девушек нетяжелого поведения. Даже заехал по пути в супермаркет, долго, придирчиво выбирал коньяк, пока не остановился на выдержанном «Ахтамаре». Конечно, коньяк в Москве — не то что дома, в Ереване, но ведь не ждать же, пока кто-нибудь привезет!

Ехал он не спеша. Мысли текли плавно, и думалось как-то все больше о приятном. А что? Грех жаловаться. Бизнес в последнее время идет неплохо. Несколько палаток и контейнеров, которыми он владел на ближайшем рынке, дают стабильную прибыль. Хотя… Скучно это как-то, масштаб не тот. Скоро начнется строительство большого торгового центра, вот там будет где развернуться! Если бы еще московские чиновники были посговорчивее… А то тянут резину, тянут, ни да, ни нет не говорят. Объяснили бы просто — кому дать и сколько, — давно бы вопрос решился.

Армен аккуратно припарковал свой потрепанный, но шустрый «опель» на привычном месте во дворе. В гараж загонять не стал — погода хорошая, двор тихий, чужих почти не бывает, а если кто и появится — кому нужно такое старье! Он вышел из машины, оправляя стрелки на брюках, и не спеша направился к подъезду.

Дом был старый, с высокими потолками и толстыми кирпичными стенами. Армену всегда нравилось ощущение надежности и основательности — не то что новостройки с картонными перегородками! Этот еще сто лет простоит. Одно только неудобство — подъезд проходной, можно зайти и со двора и с улицы. Армен в первое время, когда только купил квартиру, путался даже. Потом — привык.

Но сейчас, набирая код на двери, он чуть не выронил бутылку. Изнутри слышался какой-то шум. Бьют кого-то, что ли? Похоже на то. Звуки ударов, вскрики, стоны…

Странно. Раньше вроде такого не случалось! Жильцы все интеллигентные, приличные люди (Армен специально поинтересовался, когда квартиру покупал). Это, пожалуй, стало решающим обстоятельством, перевесившим остальные соображения, — жить-то приходится не только со стенами! Важно, какие соседи тебя окружают. Он жил здесь уже пять лет и пока ни разу не пожалел о своем выборе, но сейчас просто кожей почувствовал опасность, как тогда, в Карабахе перед артобстрелом.

Армен застыл в нерешительности. На секунду ему захотелось вдруг убраться отсюда подальше — или хотя бы посидеть в машине, переждать, пока все закончится. Нечего лезть в чужие разборки. Так недолго и самому под раздачу попасть — ни за что, просто потому, что мимо шел. Он уже повернулся и хотел было пойти назад, к машине, но вдруг остановился. Мужчина так не поступает. Он же не трус и не баба, и в жизни уже повидал достаточно всякого, чтобы ходить, опасливо оглядываясь и в собственный дом зайти бояться! Даже противно стало.

Но так или иначе, с голыми руками лезть не стоит. Как говорил ротный, «лучше лишний раз быть осторожным, чем потом — навсегда покойником». Армен на всякий случай вернулся к машине и вытащил газовый пистолет, переделанный для стрельбы мелкой дробью, который он обычно возил в бардачке. Убить из такого, конечно, не убьешь, но напугать или покалечить можно. Вот только пакет с бутылкой руки занимает, неудобно. Повертев его в руках, оставил в машине. Мало ли что, жалко будет, если разобьется!

Он спрятал пистолет под курткой. Мелькнула еще мысль: может, зайти с улицы, с другой стороны? Хотя нет, уже три месяца эта дверь закрыта наглухо. И потом — какая разница, что в лоб, что по лбу… Армен постоял немного, собираясь с силами, резко выдохнул и вошел в подъезд, рывком открыв дверь. Сразу же метнулся к стене, слился с ней, притаившись за почтовыми ящиками, как будто что-то толкнуло в спину — не стой, мол, столбом на проходе! Теперь он двигался быстро, пружинисто, от вальяжной расслабленности не осталось и следа. Как будто снова оказался там, где за каждым камнем может притаиться смерть.

Свет в подъезде не горел, только солнце чуть засвечивало в маленькое окошко под потолком. А еще — было прохладно и тянуло сыростью, как будто раскаленный летний день остался где-то далеко. В полумраке Армен разглядел двоих крепких молодых парней, которые деловито и сноровисто избивали третьего, лежащего на полу. Вокруг все забрызгано кровью… Плохо же придется бедолаге, подумал Армен.

И кажется, не ему одному. Парни все-таки заметили его. Оставив свою жертву, они разом обернулись и направились в его сторону. Медленно так, не спеша… Как будто чувствовали свою силу и преимущество. Армен сглотнул слюну. По спине потекла холодная струйка пота. «Ну я вам! Не на того напали». Быстрым движением он выхватил пистолет.

— Стоять, суки, стрелять буду! — заорал Армен и зачем-то прибавил: — Морет кунем![4]

Он передернул затвор и нажал на спусковой крючок. Ахнул выстрел, пули ушли куда-то в стену. Нападавшие на секунду застыли в неподвижности, потом тот, что был чуть повыше, крикнул:

— Хватит! Уходим. — Он подхватил с пола какой-то предмет вроде плоского портфеля с длинной ручкой, и оба бандита выбежали из подъезда.

Армен еще удивился, что второй выход, оказывается, свободен! Когда тяжелая дверь хлопнула у них за спиной, Армен почувствовал, как противно дрожат руки и ноги. Уф! Кажется, пронесло. Не выпуская пистолета из рук, он подошел к лежащему на полу:

— Эй, ты живой?

Парень застонал и перевернулся на бок, пытаясь приподнять голову.

— Мм… Вроде да. Тошнит только. И голова…

Армен пригляделся повнимательнее — и узнал соседа по лестничной площадке. Максим его зовут, кажется. Странный он какой-то — молодой мужик вроде, а на работу не ходит, сидит дома целый день… Хотя, с другой стороны, вроде не бедствует, одет нормально, на машине ездит. И — вежливый, здоровается всегда, улыбается. В конце концов, кому какое дело, как люди зарабатывают!

— Э-э, Максим-джан, круто тебе досталось! Встать-то можешь? До лифта дойдешь?

— Попробую.

Максим резко выпрямился — и тут же стал заваливаться на бок.

— Нет, так не пойдет! Давай-ка потихонечку.

Армен осторожно подхватил его. Максим как-то сразу обмяк, повис на нем всей тяжестью. Здоровый, черт, килограммов девяносто весит, наверное… Медленно, осторожно одолели они шесть ступенек. Слава богу, хоть лифт работал — красный глазок сразу же загорелся. Армен отер пот со лба. Вот так же когда-то давно тащил он Акопа Григоряна, раненного в голову в бою за деревню Манашид, что на границе с Азербайджаном. Долго тащил, только потом в медсанбате узнал — уже мертвого.

В лифте было посветлее. Свободной рукой Армен осторожно приподнял Максиму голову, заглянул в лицо. Страшно стало: а вдруг он тоже… того? Умрет прямо на руках? Поди потом объясняй кому, что ты не верблюд и не убивал его. Тем более — московской милиции, для которой ты уже преступник, если волосы и глаза у тебя не того цвета.

— Ты как там?

Максим застонал и открыл глаза. Он был очень бледный, кровь капала из глубокой ссадины на голове, но взгляд вполне осмысленный, живой.

— Да ничего…

— Давай-давай! Все нормально будет. Прорвемся.

Наташа торопилась. Она аккуратно укладывала сумку, боясь пропустить, забыть что-то важное. Хорошо хоть, вещи достала загодя!

Паспорт… Билет… Ваучер для заселения в гостиницу… Что еще? Ах да, страховка!

Малыш вдруг заскулил и с отчаянным лаем бросился к двери.

— Ну что там такое! — Наташа недовольно поморщилась. — Тихо ты, сторожевая собака! Пришел, что ли, кто?

Точно, пришел — в дверь позвонили. Необычный был звонок, как будто кто-то держит кнопку и не отпускает ее. Наташа сразу поняла: что-то случилось. Еще до того, как открыла, до того, как увидела смертельно бледного, окровавленного Максима. Почему-то рядом был сосед по площадке — крайне неприятный тип. Таких сейчас называют «лицами кавказской национальности». Наташа, воспитанная советской школой с ее принципами интернационализма и интеллигентной мамой, не шипела, конечно, что-нибудь вроде «Понаехали тут, черножопые, всю Москву заполонили!», но соседа все же слегка побаивалась. Неприятно было видеть, как в привычную жизнь нагло вторгаются какие-то совсем чужие, посторонние типы и ведут себя уверенно, по-хозяйски, как будто имеют на это право. А что? Деньги есть — можно жить где хочешь и как хочешь, даже если вчера с гор спустился. А этот к тому же с виду — ну просто разбойник какой-то!

А теперь он стоял перед ней и поддерживал Максима, который, кажется, вот-вот потеряет сознание, и кровь Максима капала прямо ему на рубашку…

— Что стоишь, ахчик?[5] Помогай! — хмуро сказал он.

Через полчаса Максим с перевязанной головой лежал на диване, а Наташа суетилась вокруг.

— Так удобно? Не болит? Может, все-таки «скорую» вызвать?

— Да ну ее… Так пройдет. Мне уже лучше, — отмахивался Максим.

— Ну что за безответственность! — всплеснула руками она. — Должен ведь врач посмотреть. И в милицию надо обязательно.

Армен деликатно кашлянул:

— Ахчик, не надо милицию.

— Это почему же?

— Ну сама подумай! Вопросы начнутся, протокол, то, се… А у меня пистолет незарегистрированный, да еще и самоделка. Кому хуже будет?

— Так еще и пистолет был? — Наташа побледнела. Вот верно говорят, что первое впечатление никогда не обманывает. Разбойник — он разбойник и есть.

— Ага. Ты думала — я от них веником отмахивался?

Она закрыла лицо руками — и вдруг разрыдалась, горько и безутешно, как обиженный ребенок. Только теперь Наташа поняла окончательно, что, если бы этот противный кавказец не таскал в кармане незарегистрированный пистолет, ее брат мог бы так и остаться умирать на холодном полу в подъезде, и никто не пришел бы ему на помощь — ни врачи, ни милиция, ни Господь Бог.

— Ладно, ладно, ахчик, успокойся, — Армен подошел к ней, чуть приобнял за плечи, — все нормально. Я сейчас. У меня там, в машине, коньяк остался. Нам всем… не повредит.

Он шагнул было к двери, но Наташа удержала его:

— Подожди. Я даже не знаю, как сказать… Ну, в общем, — спасибо тебе! Ты — человек.

— А ты что думала, я — чурка с глазами? — Армен сказал это без обиды, но так устало и печально, что Наташа смутилась еще больше. — Или что я всю жизнь палаточником был? Я ведь, между прочим, на радиофизика учился! — Он подумал еще и добавил: — Меня Армен зовут.

— А я — Наташа. Очень приятно.

Вот и познакомились… Ей стало смешно и горько. Неужели непременно должно случиться что-то из ряда вон выходящее, чтобы узнать, как зовут соседа по лестничной клетке?

— Сейчас приду, — повторил Армен и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Он вернулся быстро, как обещал. Заодно и пульки успел подобрать в подъезде… Счастье еще, что время такое — все на работе, даже старушки с авоськами туда-сюда не шастают. Увидит кто — неприятностей не оберешься! А так — вроде тихо все.

Он как раз открывал бутылку на кухне, когда в дверь снова позвонили — резко, требовательно, отрывисто. Наташа вздрогнула. Кого еще там принесло? Может, хватит сюрпризов на сегодня? Она пошла открывать, но руки дрожали и даже колени слегка подкашивались. Армен двинулся за ней, встал за спиной, пока она возилась с замком, и от его присутствия было спокойно и надежно.

— Ахчик, ты в глазок посмотри сначала.

Неужели милиция? Но за дверью стояла Верочка — бледная, синяки под глазами в пол-лица, сама на себя не похожа.

— С Максимом… что? — еле выдохнула она.

— А ты откуда знаешь? — удивилась Наташа. — Позвонил он тебе, что ли, уже? Герой-то… Когда только успел?

Верочка привалилась к стене — и вдруг заплакала. Видно было, что это слезы облегчения, когда после страшного нервного напряжения человек позволяет себе расслабиться.

— Да заходи ты, господи, горе мое! На себя посмотри — краше в гроб кладут. С тобой еще возиться не хватает.

Армен покачал головой. Женских слез он терпеть не мог, а потому снова ретировался на кухню. Бабы между собой и сами разберутся.

— Наташа, кто там? — тихо спросил Максим из комнаты.

— Лежи, лежи! Верочка твоя пришла, — крикнула Наташа.

Армен даже позавидовал немного — везет же человеку! Такие женщины возле него. И переживают как!

Армен и Наташа сидели, притулившись возле низкого сервировочного столика на колесиках. Наташа специально подкатила его поближе к дивану, где лежал Максим, откинувшись на подушку и обнимая Верочку за талию. Отпускать ее от себя он не хотел ни на минуту, и Верочка все время держала его руку в своей, как будто хотела сказать: я здесь, я с тобой, я никуда не уйду!

Они пили коньяк из маленьких граненых стопочек, даже Максиму плеснули чуть-чуть, несмотря на Наташины протесты («Разве можно? У него же травма!»).

— Чисто символически, ахчик, чисто символически, — успокоил ее Армен, и Наташа сдалась.

Она еще поворчала немного, что специальных бокалов нет, чтобы пить по всем правилам — погреть в ладони, вдохнуть букет…

— Э, не заморачивайся, — Армен махнул рукой, — настоящий коньяк и из кружки пить можно… Если, конечно, под рукой больше ничего нет. Главное — вкус! Старики говорят, у вина душа есть. Ну и у коньяка тоже. Цаваттанем, дорогой!

И правда — напиток оказался изумительный, крепкий и мягкий одновременно. Как будто вся энергия южного солнца собралась в этой жидкости цвета темного янтаря. Они пили — и чувствовали, как тепло постепенно течет по жилам, разливаясь по всему телу, и напряжение спадало, отступало куда-то далеко… Даже Верочка совсем успокоилась, разрумянилась и сидела блаженно прикрыв глаза, но руку Максима все-таки не отпускала.

— Ну вот, теперь уже и жить можно, — весело сказал Армен, закусывая тонко нарезанным лимоном.

— Может, поесть хотите? — Наташа вдруг вспомнила об обязанностях хозяйки. — Я сегодня не готовила, но можно бутерброды сделать.

— Давай, ахчик! — Он как будто забыл ее имя. — Бутерброды — это хорошо!

Наташа не заметила, каким взглядом Армен проводил ее. Надо же, какая женщина красивая! Светлые волосы, голубые глаза — прямо снежная королева. Раньше, сталкиваясь с ней на площадке или в лифте, он этого почему-то не замечал, а теперь вот оробел даже. Непонятно, о чем с ней говорить, как вести себя…

Максим перехватил его взгляд:

— Видал, какая у меня сестренка?

— Да, похожа, — протянул Армен, лениво вертя в пальцах пустую рюмку, — строгая только очень.

— А то! Веришь — иногда сам ее боюсь.

— Ой, пойду помогу! — Верочка как будто очнулась, поцеловала Максима в висок и осторожно высвободилась.

Армен потянулся за бутылкой. Он неловко повернулся и случайно задел локтем шаткий и хрупкий журнальный столик. Ах ты, черт, неудобно вышло! Стопка книг разлетелась по полу. Он вскочил с места и принялся поспешно собирать томики в ярких глянцевых обложках с изображением старинных замков, летающих ящеров и полногрудых, легко одетых красоток. Все одинаковые почему-то… Зачем столько?

— Извини, Максим-джан, сейчас обратно сложу. Ты что, книгами торгуешь, что ли?

Максим чуть улыбнулся и покачал головой:

— Нет. Я их пишу.

— Что, правда? — Армен поднял брови.

— Правда-правда. Посмотри, там на обложке фотография есть.

Армен повертел книжку в руках.

— Точно! Похож! Так ты писатель, да?

В голосе его не было иронии — только искреннее удивление и, пожалуй, восхищение даже.

— Подаришь потом, ладно? С автографом?

— Конечно! Хоть сейчас бери.

— А про что там?

Максим не сразу нашелся как ответить. Армен явно не выглядел завзятым книголюбом и знатоком литературы.

— Фэнтези. Ну, вроде сказок для взрослых.

Армен ничего не сказал, но на лице его было ясно написано, что он думает о взрослых людях, которые читают сказки и даже готовы за это деньги платить. Совсем им больше делать нечего, что ли?

В комнату вернулась Наташа, неся поднос на одной руке, как официантка в ресторане.

— А вот и бутерброды! — весело сказала она. — Верочка там колдует, какой-то особенный кофе варит. Попьем потом, ладно?

Как будто ничего не случилось, просто зашел в гости хороший человек. Максима это даже порадовало — видеть ее лицо, искаженное тревогой за него, было тяжело и неприятно. Он почему-то чувствовал себя виноватым, совсем как в детстве, когда разбивал коленки. Наташа (а рядом в таких случаях всегда оказывалась именно она, мама-то все время на работе) точно так же сдвигала брови, заливала ссадины зеленкой и выговаривала ему насчет неосторожного поведения.

Максим вдруг беспокойно заворочался, будто вспомнил что-то важное:

— Компьютер…

Наташа подскочила к нему:

— Что — компьютер?

— Ноутбук. С собой у меня был…

— Пропал? Украли?

Армен задумался, стараясь вспомнить происшествие до мельчайших деталей. Было ли что-то в руках у парней, что избивали Максима, или нет? Точно, было!

— Такой, в сумке?

— Ну да!

— Эх, жалко, не знал, что это твой! — Армен сокрушенно покачал головой. — Эти унесли… Ну, что на тебя напали.

— Да, жалко… — протянул Максим.

— Да не переживай ты! — Армен хлопнул его по плечу. — Новый купишь. Главное — сам живой остался. — Он подумал и вдруг добавил очень серьезно: — Ты подумай лучше, кому ты на мозоль наступил? Да еще так сильно?

— Кому я нужен? Глупости все это.

— Но компьютер-то пропал! — вмешалась Наташа. — Значит, ограбить хотели. Сейчас полно всяких наркоманов, которые за копейку убить готовы, лишь бы на дозу хватило.

— Да, наркоманов много, конечно… — Армен покачал головой. В голосе его звучало сомнение. Не похожи были те парни на обдолбанных отморозков, которым дозу купить не на что, совсем не похожи. Молодые, крепкие, и действовали так слаженно и умело… Не то менты, не то бандюганы — их сейчас не отличишь друг от друга, если без формы.

— Каждый день об этом по телевизору говорят, — возмущалась Наташа, — а ничего не делается! Куда только милиция смотрит? Прямо жить страшно стало!

Максим дернулся, как от удара током. Странное чувство дежа вю охватило его. Ведь совсем недавно он слышал ту же фразу… От кого только? Мысли в голове путались, цеплялись друг за друга. Точно! От секретарши Леночки в издательстве — после того, как Николай Алексеевич погиб так глупо и страшно.

Стоп! А почему дежа вю? Сегодня он имел все шансы разделить его печальную участь. И смерть его была бы такой же глупой и вроде бы немотивированной. Точнее, выглядела бы такой.

— Подожди, ахчик. — Армен жестом остановил Наташу. — Подожди, не тараторь. Тут серьезный разговор, мужской.

Лицо его вдруг стало суровым, будто окаменело. Если это не просто банальный грабеж, то что тогда? Ох, похоже, в нехорошую историю вляпался сосед! Да и он сам заодно. Ну что бы стоило вернуться домой на час раньше или позже? И ничего бы не случилось, жил бы себе спокойно.

— Максим-джан, ты подумай. Может, денег кому задолжал?

— Нет. — Максим ответил так твердо и уверенно, и в глазах ничего не дрогнуло, что Армен сразу понял: не врет сосед.

— Тогда это… С бабами нашалил? — Армен покосился на дверь, за которой скрылась Верочка. — Жену там чью-нибудь или дочку поимел некстати? Говори как есть, я же не прокурор. Разруливать надо ситуацию.

— Тоже нет.

— Поссорился с кем-то?

— Да нет же! — Максим начал раздражаться. Сосед, конечно, человек хороший, но уж слишком, видать, привык всех по себе мерить. Долги, бабы… Как будто в жизни больше ничего нет!

— Максим… — на пороге стояла Верочка с кофейником в руках, — а если дело в твоем романе? Ну, последнем.

Лицо у нее снова стало испуганное, бледное, даже глаза как будто запали.

— Белка, Белка! — Максим укоризненно покачал головой. — Ты ведь уже большая девочка. Умная даже… Иногда. Неужели ты и правда думаешь, что мой роман стоит того, чтобы так напрягаться? Тоже мне, откровение! Через два месяца всякие обалдуи будут читать его в метро, а через полгода — и вовсе забудут. Деньги на книгах, конечно, делаются, но совсем не такие большие, чтобы связываться с уголовщиной, уж поверь мне.

— Ну-ка, ну-ка, говори дальше! — Армен весь напрягся, как охотничья собака, почуявшая след.

Максим вздохнул и принялся рассказывать. Он старался излагать только факты, но чем дольше говорил, тем яснее самому становилось — не просто так свалились на него неприятности! Армен слушал внимательно, не перебивал, но выражение его лица явно не сулило ничего хорошего.

Когда Максим замолчал, он снова разлил коньяк по рюмкам, выпил залпом, ни с кем не чокаясь, и мрачно сказал:

— Что, Максим-джан? Пишешь свои пасквили, а потом из-за тебя люди пропадают?

Максим чуть не поперхнулся.

— Ты что, Армен? Какие пасквили? Я же не скандальный журналист, компромат ни на кого не раскапываю, я фантастику пишу, понимаешь, фан-тас-ти-ку!

— Не важно. Ты это им расскажи, — он показал куда-то в сторону входной двери, — если сможешь, конечно. Если успеешь.

Поздно ночью Максим осторожно поднялся с постели. Спать он все равно не мог — стоило сомкнуть веки, перед глазами сразу начинали мелькать разноцветные вспышки. Какой уж тут сон! Да и не хотелось почему-то совсем.

Стараясь ступать потише, не шаркать тапочками, чтобы не разбудить Наташу с Верочкой, он включил компьютер, что стоял на столе в гостиной. Наташа иногда работала за ним. Максим еще раз порадовался, что сестра не поставила агрегат к себе в комнату — огромный, весь стол занимает, да еще излучение от экрана совсем не полезно.

Компактную и удобную «тошибу» было ужас как жалко. Максим чувствовал себя так, будто потерял хорошего, верного друга и помощника. Но сейчас это было уже не важно. Главное — вот она, дискетка-то! Уцелела в нагрудном кармане!

Пока компьютер загружался, Максим почему-то очень нервничал, ерзал как на иголках. Работа с компьютером давно превратилась для него в своего рода ритуал, а сейчас все раздражало — клавиатура непривычная, мышь совсем другая, кнопки тугие, экран какой-то тусклый… Как только Наташка на нем работает?

Зато Интернет подключен, даже выделенная линия есть. Максим кликнул на соединение. От греха подальше, он решил отправить многострадальный текст на сайт «fantastic.ru» — любимый портал, где уже выложены остальные его книги. Не совсем, конечно, этично по отношению к издательству, но учитывая особые обстоятельства — там целее будет.

Максим зашел в свой почтовый ящик. Ага, «входящие»… Целых пять непрочитанных сообщений! Глянуть, что ли?

Максим нажал кнопку мыши — и тут же пожалел об этом. Четыре письма — мусор, обычный интернетовский спам. Аренда офисов, транспортные услуги, «горящие» туры, но пятое… Опять сообщение от неизвестного отправителя, и озаглавлено так же — просто «тебе». Лоб покрылся противной липкой испариной, и руки дрожат. Ну же, открывайся, сука!

Послание было кратким — как, впрочем, и в прошлый раз. Всего одна строчка: «А ведь тебя предупреждали…» Как будто неизвестный корреспондент сожалел о его бестолковости — не очень, но слегка.

Максим поспешно отключился от сети, словно пытался скрыться от огромного всевидящего ока. Он почему-то чувствовал себя голым и беззащитным, как лабораторная крыса под стеклом. О том, что собирался делать, Максим и думать забыл. Отправлять свой проклятый роман… Кому, зачем? А главное — надо ли?

Что же все-таки особенного в этом чертовом романе? Даже самому интересно. Ему казалось, что если он сможет это понять, то будет знать, что делать дальше. Как там Армен говорил? «Разруливать надо ситуацию». Может, оно и верно, только как?

Максим вспомнил, как изменилось его лицо, как заторопился он уйти поскорее, услышав его странную историю. Тут же вспомнил про какие-то важные дела, назначенные на сегодняшний вечер. И глаза стали совсем другие — вместо небрежно-уверенного, «победительного» взгляда, появилось совсем другое, испуганное и даже брезгливое выражение. Будто к прокаженному прикоснулся случайно и вот теперь торопится отмыться, надеясь, что еще не слишком поздно.

Максим его не винил. Сегодня он сам впервые испугался по-настоящему. И не только за себя. Верочка, Наташа… Он точно знал, что никогда себе не простит, если с ними что-нибудь случится. Никакой роман не стоит жизни тех, кого любишь.

Максим вспомнил про Николая Алексеевича — и чуть не застонал от боли. Его одного вполне хватит, чтобы всю оставшуюся жизнь чувствовать себя виноватым. Но тогда он ведь не знал ничего!

Да и сейчас толком не знает.

Может, уничтожить его на фиг, этот роман? Ведь так просто — нажал «Delete», и никаких проблем! Даже в печку совать не надо, шевелить кочергой обгорелые листы, как булгаковский Мастер… Если бы только знать, что тогда все кончится, как страшный сон, и будет он, Максим Сабуров, жить по-прежнему.

А с другой стороны, по-прежнему — это как? Новую книгу написать? Можно, конечно, но где гарантия, что и тут та же фигня не начнется? Вообще бросить свое занятие, переквалифицироваться в управдомы? Только подумав об этом, Максим почувствовал себя так, как будто ему предлагают взять да и отрубить себе руку. Ну, или там еще что-нибудь, столь же необходимое для жизни.

И опять же никаких гарантий.

Но что же делать-то? Максим до боли в глазах вглядывался в знакомые строчки, как будто в них надеялся найти ответ на этот извечный русский вопрос.

«Когда Автар подъехал к городским воротам, уже смеркалось. В воздухе пахло дымом от очагов, кислым хлебом, конским навозом — совсем не так, как в поле или в лесу! Колдун даже сморщился с непривычки. Скоро он перестанет замечать зловоние, но сейчас оно просто било в нос.

Автар не любил городов. Когда много людей собираются в одном месте, оно почему-то начинает смердеть, будто падаль. Почему бы это, а?

Копыта лошади простучали по брусчатке. Путь ему преградил рослый стражник, вооруженный тяжелой секирой.

— А ну, стой! Не велено пущать, так что вали отсюда.

Автар вытащил из-за пазухи Знак Ордена, что висел у него на шее на серебряной цепочке, — звезду с розой в центре.

— Пропусти!

— Сказал — не велено! — рявкнул стражник. Потом сплюнул в сторону, подумал и добавил: — Много тут шатается всякого сброда вроде твоей бродячей милости.

Вот это странно! Знак всегда был надежным пропуском куда угодно — хоть во дворец. Даже правители опасались ссориться с Ведающими, а тут и в город не пускают.

Автар посмотрел на стражника повнимательнее. Не воин, это точно, — просто рослый и толстый увалень. Вчера небось еще мешки таскал на рынке… Серая домотканая рубаха припорошена мучной пылью, только на рукаве кое-как, косыми стежками пришита непонятная эмблема — косой крест, вписанный в круг. Мобилизованный, стало быть. Вон и секиру держит, будто деревенская баба ухват. Обезоружить его — дело нескольких секунд, «ох!» сказать не успеет. Глаза маленькие, заплывшие, утопают в складках жира. Зато осанка гордая, хоть маленькая — но власть доверена. Хочу — пущу, не хочу — не пущу!

— Послушай, добрый человек, — Автар говорил медленно, глядя ему прямо в глаза, — меня пригласил достопочтенный Аскер Гледан, что состоит на службе у самого вейса. Пошли кого-нибудь за ним.

Сто раз мог бы справиться с ним, отвести глаза, заставить плакать или смеяться, кататься по земле или танцевать — но ведь правила Круга, будь они неладны! Против людей магией можно пользоваться, только спасая свою жизнь. Автар видел, как ворочаются его тупые, сонные мозги, но даже слегка подтолкнуть не мог. А увалень только твердил свое:

— Не велено!

Автар вздохнул и полез в кошель, привешенный к поясу. Повертел в пальцах тяжелую серебряную монету — прямо перед носом у стражника.

— Один добрый человек просил вернуть тебе должок. Помнишь его?

Тот сразу оживился, схватил монету, попробовал на зуб и деловито спрятал в кармане штанов. Потом отставил секиру в сторону и с поклоном растворил ворота:

— Проезжай, господин! Прости — не признал сразу!

Автар сокрушенно покачал головой. Плохи же дела у здешнего вейса. Чем такая охрана, уж лучше никакой. Тупоумие и продажность ведут к большой беде».

Время давно перевалило за полночь, строчки путались перед глазами, извиваясь будто живые. Максим почувствовал, что его неудержимо клонит в сон. Он даже не выключил компьютер как полагается — просто выдернул шнур из розетки. Сил не было ждать, пока тугодумный агрегат позакрывает все программы, и до кровати дойти тоже сил не осталось.

Спать, спать… Вот сейчас примоститься на диване, подушку под голову, пледом укрыться — и хорошо.

Все остальное — завтра.

Ночь для Армена выдалась тяжелая. Подумать только, всего несколько часов назад он еще думал о «собироне» с друзьями и, может быть, даже веселой ночке с девочками «без комплексов» — из тех, кого можно вызвонить по телефону в газете.

А сейчас он и вправду был не один — у него сегодня была особенная гостья. Армен умер бы, но никому не признался, что иногда видит ее и даже разговаривает с ней. Это была еще одна причина, почему он до сих пор так и не женился — вдруг кто узнает! Так и психом прослыть недолго.

Раньше он видел ее часто, почти каждую ночь. Потом, с годами — все реже и реже. Теперь вон полгода не приходила, он уже забывать стал, и вот — опять… Она всегда появлялась неожиданно. И всегда — ночью, на грани сна и яви. Армен боялся ее прихода… И ждал в то же время.

— Ну что, — шелестел тихий голос, — ты доволен собой?

Маленькая фигурка, закутанная в белую ткань, так что видны были только глаза, присела в изножье кровати. В темноте она казалась полупрозрачной и даже как будто чуть-чуть колебалась в воздухе от легкого дуновения ночного ветерка. Армен знал: если включить свет — исчезнет без следа… Но почему-то не делал этого.

— А что? Я все, что мог, сделал. Больше даже. Может, жизнь человеку спас!

Она покачала головой:

— Не его ты спасал — себя. А потом сразу же об этом пожалел, испугался.

— Почему испугался? У них свои дела, у меня — свои, — буркнул Армен.

Она промолчала. Только смотрела на него в упор — грустно и вопрошающе. Под этим взглядом Армен поежился, будто от холода, хотя ночь была теплая. И понял, что нечем ему особенно гордиться.

— Кто мне эти люди? Да никто, чужие совсем. Просто соседи.

«И не такие, как дома, в Ереване, — подумал он про себя. — У нас если долго живут бок о бок, становятся почти родственниками, а здесь, в огромном городе, все вроде рядом — и каждый за себя, родственники годами не видятся, никто никого знать не хочет, разве что «здрассте!» прошипят сквозь зубы — и все!»

— Чужие, говоришь? — Она посмотрела с неподдельным интересом. — А свои — есть у тебя? Кто у тебя вообще есть? Только я?

Ночная гостья неодобрительно покачала головой, потом встала, притронулась к его лбу. Пальцы у нее были совсем ледяные — и в то же время прикосновение обжигало будто огнем.

— Прощай, братик, — сказала она тихо.

— Подожди! — Он дернулся, пытаясь вскочить с постели. — А что мне делать-то?

Но фигура уже растаяла в воздухе, будто испарилась. Последнее, что он почувствовал, — легкое дуновение на лице.

Совсем как тогда, в Карабахе, когда пуля снайпера чудом прошла мимо.

Наутро Наташа проснулась поздно. Глянула на часы и охнула — время шло к одиннадцати. Солнце бьет прямо в окно, а в квартире тишина… Она встала с постели, накинула халатик и вышла из комнаты.

В гостиной спал Максим. Прямо как будто другого места нет! Скорчился на диване, не раздеваясь, подушку обнял, плед на себя натянул… Неудобно же. Пропитанная кровью повязка на голове сползла куда-то набок. Но выглядит получше, чем вчера, что правда, то правда.

Наташа вспомнила, как будила его в школу когда-то. Максим вечно натягивал одеяло на голову, будто прятался от нее — совсем как сейчас.

Она осторожно заглянула в его комнату. Кровать была пуста, даже застелена аккуратно — значит, Верочка все-таки проснулась и убежала на работу. Постаралась же никого не разбудить, дать отдохнуть после тяжелого дня! Все заспались допоздна сегодня — даже Малыш свернулся в клубок и посапывает себе тихонечко. Не скребется, как обычно, когтями в дверь и не требует ежеутренней прогулки.

— Малыш! Гулять пойдем?

Пес мигом вскочил на ноги и завилял хвостом, как будто только этого и дожидался. Наташа потрепала его по голове и пошла одеваться.

Так. Вот это номер! А джинсы куда подевались? И футболок почему-то нет в шкафу на привычном месте. Наташа пошла искать запропавшие вещи — и чуть не споткнулась о большую сумку, стоящую прямо посреди комнаты. А это что такое? На минуту она застыла в недоумении, потом решительно расстегнула «молнию».

«Так вот они, джинсы, на самом верху! И еще куча всего… Только для чего я все это упаковала?» Наташа почему-то никак не могла вспомнить, куда и зачем она собиралась.

Прага! Да, конечно! Как можно было забыть? Она достала билет из потайного кармашка сумки, сверила дату и время. Забавно. Как раз сейчас она должна бы лететь на высоте десяти тысяч метров где-то над самостийной Украиной.

Ну вот, накрылся долгожданный отпуск. И денег назад, конечно, не вернуть. Поздно уже. Почему-то она думала об этом слишком спокойно, без особого сожаления. Куда уж ехать, когда такие дела творятся? Максима сейчас одного нельзя оставлять. Наташа вдруг поняла, что, если бы и уехала, особого удовольствия поездка ей не доставила — все равно извелась бы от волнения.

А значит, и жалеть нечего. Наташа вздохнула и принялась распаковывать сумку. Она быстро рассовала вещи по привычным местам, натянула джинсы, яркую майку и зачем-то даже подкрасилась перед большим зеркалом в прихожей. А что, вполне даже ничего! Она улыбнулась своему отражению. Что бы там ни случилось, нечего чучелом ходить!

А день сиял. На небе — ни облачка, и жарко… Ночью прошел дождь, и умытая, освеженная зелень — каждый листок, каждая травинка! — тянется к солнцу, будто радуясь жизни. Наташа медленно шла по тропинке через знакомый пустырь. Малыш не отходил от нее ни на шаг, как будто боялся оставить одну. Гулял он сегодня как-то вяло, лениво, а потом и вовсе стал как вкопанный.

— Ну что? Домой пойдем?

Малыш как будто обрадовался и бодро затрусил обратно, поминутно оглядываясь на хозяйку.

Выходя из лифта, Наташа нос к носу столкнулась с Арменом. Против обыкновения, он никуда не торопился — просто стоял на площадке, как будто ждал чего-то. Выглядел он неважно — бледный, круги под глазами и отросшая щетина придавали ему утомленный и даже больной вид. Видно было, что он плохо спал эту ночь. Увидев ее, Армен обрадовался:

— Привет, ахчик! А я как раз к вам. Можно?

— Конечно, заходи. — Наташа немного удивилась, но все же, открыв дверь, пропустила его в прихожую.

Вроде бы нечего больше делать соседу у них, совсем нечего. Он ведь посторонний, чужой, непонятный, как инопланетянин, о чем с ним говорить — неизвестно…

Но в глубине души она почему-то была рада.

— Проходи на кухню, только тихо. Максим еще спит. Я сейчас кофе сварю.

— Хорошо, что спит, — Армен осторожно присел на табуретку, — для него сейчас сон — первое дело. У меня как-то друга снарядом контузило — думали, не выживет, как мертвый лежал! А потом ничего, проспал два дня — и все нормально.

— Снарядом? Ты что, воевал? — удивилась Наташа.

— Да, было дело… Ахчик, у тебя курить можно?

Наташа чуть сморщила носик, как будто хотела сказать: что вы за народ, мужики! Шагу ступить не можете без своей отравы. Однако промолчала и только подвинула пепельницу. Армен вытащил пачку «Парламента», чиркнул зажигалкой и с наслаждением затянулся.

— Кофе с сахаром?

— Нет, я просто черный пью.

Армен отхлебнул из маленькой хрупкой фарфоровой чашечки:

— Молодец, ахчик, хороший кофе варишь! Я этой растворимой дряни терпеть не могу.

Наташа присела у стола со своей чашкой. На соседа она поглядывала с чувством легкого недоумения: зачем пришел? Что ему нужно: кофе попить и о пустяках поболтать? Или что-то еще?

Будто угадав ее настроение, Армен затушил сигарету в пепельнице. Как будто хотел сказать что-то важное — и не знал, с чего начать. Наконец, решился:

— Я чего пришел-то… Вообще-то я с братом твоим поговорить хотел.

— О чем?

— Проблемы у него. Вчера свезло, но не сидеть же взаперти всю жизнь! И отдельного милиционера никто к нему не приставит. Значит — разбираться надо. Или уехать куда-нибудь, исчезнуть, чтоб не нашли. У меня ребята знакомые мебельный цех под Шатурой держат — вот к ним и махнул бы.

— Спасибо, конечно… — Наташа даже растерялась. Не ожидала она от соседа такого участия, совсем не ожидала.

— Может, и тебе уехать вместе с ним? И этой… подруге его? Поживете пару месяцев вроде как на даче. А там, глядишь, как-нибудь утрясется.

— Ну, не знаю…

Вот еще не хватает — бросать привычную жизнь и бежать неизвестно куда!

Армен снова отхлебнул кофе. Видимо, ее колебания он понял по-своему.

— А может, это… деньги нужны? Так ты только скажи!

Наташа почувствовала, что начинает сердиться. Да что он позволяет себе, в конце концов!

— Спасибо, не надо, — сказала она холодно, — мы хорошо зарабатываем, не нуждаемся.

— Не обижайся, ахчик. Я от души. И… не просто так. — Он подумал немного, как будто пытался подыскать нужные слова. — У меня тоже когда-то была сестра, Ануш. По-армянски это значит «сладкая». Она и правда была сладкая, сдобненькая такая, маленькая, кругленькая, как шарик. Мы с ней были близнецы, родились вместе…

Он тяжело вздохнул, будто всхлипнул. Видно, что говорить об этом было больно.

— В восемьдесят пятом я ушел служить, а она вышла замуж за одного парня из Сумгаита. Семья против была, но Ануш тоже не переспоришь! Я только-только на свадьбе успел отгулять.

— И что было потом? Где она сейчас?

Армен вздохнул и сдвинул брови.

— Через два года в Сумгаите погромы были. Может, помнишь, по телевизору еще показывали? Нет, наверное, да и врали очень уж много.

Наташа потупилась. События пятнадцатилетней давности и правда представлялись теперь древней историей. Кажется, было что-то такое… «Националистические выступления», вот как тогда это называлось. И для нее, тогда студентки-первокурсницы, это было где-то далеко-далеко, как будто на другой планете. В голову не приходило задуматься над тем, что же такое должно случиться с людьми, которые веками мирно жили бок о бок, чтобы они вдруг начали оголтело и жестоко истреблять друг друга.

Армен скрипел зубами и сжимал кулаки.

— Ходили толпами по улицам, пьяные, обкуренные, врывались в дома, убивали…

— А твоя сестра? — тихо спросила Наташа.

— Она была медсестрой в роддоме. Когда все это началось, нарочно перепутала бирки, чтобы не разобрать было, какой ребенок азербайджанский, а какой — армянский.

Он вытряхнул из пачки новую сигарету, торопливо прикурил, и Наташа заметила, как дрожат его руки.

— Еле-еле успела. Через десять минут в роддом целая толпа ворвалась. Детей они действительно не тронули, побоялись, а она… — Армен безнадежно махнул рукой.

— Ее убили?

— Хуже. Облили бензином и подожгли. Она бежала по улице и кричала, как живой факел. И никто не подошел, чтобы помочь. Да и чем тут поможешь…

Армен долго молчал. Возле губ залегла скорбная складка, и глаза стали будто раненые. Потом заговорил снова — тихо и медленно. Видно было, что каждое слово дается ему с трудом:

— Наши старики говорят — у близнецов одна душа на двоих. А мою душу — убили. Веришь, ахчик, я потом ни есть, ни спать не мог. Жить не мог! Все ее видел. Думал — с ума сойду… Потому и на фронт пошел. Думал — может, убьют, легче будет. Или из тех подонков кого-нибудь встречу. Ох, ты бы видела, кем пришлось командовать! Набрали такое отребье, что смотреть страшно. Бомжи, уголовники, наркоманы… Представляешь, у половины моих подчиненных ни имен, ни фамилий, ни званий не было — только клички!

Наташа смотрела на него во все глаза. Она с удивлением обнаружила, что видит перед собой совсем другого человека. Карикатурный кавказец из анекдотов исчез бесследно, даже акцент куда-то подевался.

А он все говорил, как будто спешил высказать все.

— Отец от инфаркта умер почти сразу. Мать сначала держалась, а потом… Зима была, холодная очень, а у нас в Ереване — ни воды, ни света, ни тепла. И хлеб по карточкам. Как в пещерах жили, понимаешь? Она и не выдержала. Воспаление легких — и все.

Армен закурил новую сигарету. Уже третья за полчаса — почему-то отметила про себя Наташа. Нелегко же ему говорить…

— Я в Москву поехал. Тут потом закрутилось — дела, бизнес-шмизнес… Поднялся. Сейчас вот на паях с ребятами торговый центр открывать будем. Одному мне пока не потянуть, но это пока, а дальше видно будет. А зачем это все? Не знаю. Поверишь, не люблю один оставаться, потому что думать боюсь. Если только устал очень, тогда все равно. Я и вчера хотел друзей позвать или там б… какую-нибудь — извини, ахчик! — вызвонить. — Он залпом допил остывающий кофе и закончил почти весело: — А вместо этого — вон что вышло! В общем, если что нужно там — тебе или брату, так я рядом. Пока, ахчик, я побежал. И… спасибо за кофе.

Наташа пошла проводить его в прихожую. В мыслях у нее был полный сумбур. Все, что происходило сейчас, совершенно не укладывалось в привычные, сложившиеся представления. И все же…

Когда Армен уже шагнул через порог, он вдруг обернулся.

— Ты что? Забыл что-нибудь?

— Нет, ничего. Просто так. Береги себя, ладно?

И за секунду до того, как закрыть дверь у него за спиной, Наташа почувствовала, что улыбается — глупо и радостно, совсем как девчонка, которой одноклассник в первый раз назначил свидание. Она и не думала, что еще умеет так улыбаться!

Максим проснулся поздно. Он с трудом оторвал голову от подушки. Удивился еще, почему лег спать в гостиной не раздеваясь. Диванчик-то коротковат, вон даже нога затекла…

Медленно, постепенно возвращалась память о событиях вчерашнего дня, будь он неладен. Максим ощупал повязку на голове. Сползла, зато кровь не течет больше. Охнул, когда случайно коснулся запекшегося струпа. Больно все-таки. Но ничего, это всего лишь ссадина, даже зашивать не понадобилось.

Могло быть намного хуже.

Максим встал, нащупал тапочки и поплелся в кухню. В первый момент голова закружилась немного, он даже схватился за спинку дивана, чтобы не упасть, но потом прошло.

Наташа сидела в кухне. Перед ней на столе остывала чашка кофе, а она просто сидела и смотрела куда-то в пространство. Максим даже удивился — слишком уж необычно было такое поведение для его активной и деятельной сестренки. Она всегда куда-то торопилась, у нее был четкий и плотный график совершенно неотложных и важных дел, которые надо было переделать. А теперь вот сидит и улыбается счастливой и наивной девчоночьей улыбкой… Пожалуй, такой Максим ее не видел никогда.

— С добрым утром!

— А, привет! — лениво отозвалась она. — Как спалось? Как себя чувствуешь?

Вот те раз! И голос совсем другой — нежный, грудной, очень женственный.

— Да ничего, почти нормально уже. А Верочка где?

— На работу, наверное, убежала. Я ее утром не видела. Проспала, представляешь? Все на свете проспала!

— Постой-постой… — Максим нахмурил лоб, припоминая их вчерашний разговор, — ты же вроде улетаешь сегодня. Сама видишь, отвезти тебя не могу, но ты хоть такси вызови! У тебя когда самолет?

— Я же тебе говорю — проспала! И самолет мой улетел… — Наташа говорила об этом так спокойно и безмятежно, почти весело даже, как будто это ничуть ее не волновало. Ну, подумаешь, мелочь какая — самолет! Есть о чем беспокоиться… — Может, ты голодный? — спросила она. — Я, правда, вчера не готовила, и в холодильнике у нас мышь повесилась. Пойду в магазин схожу.

Максим только головой покачал. Даже мысль о еде была неприятна — тошнит… И голова кружится. Но Наташке об этом лучше не говорить. Он через силу улыбнулся и бодро сказал:

— Не надо, Наташ. Лучше кофе налей. Есть не хочется совсем. Сейчас попью — и пойду работать.

— Не наработался еще? Ну ладно, как знаешь.

Это тоже было на нее не похоже — в другое время непременно стала бы настаивать, расспрашивать о самочувствии, еще бы заставила к врачу идти… Что с сестренкой стряслось?

Максим быстро выпил кофе и уселся за компьютер. Несмотря на слабость и головокружение, его прямо-таки тянуло туда — очень уж хотелось понять, что же такого особенного он написал? Неужели и правда разозлил кого-то столь могущественного, кто не брезгует убийством? С одной стороны, конечно, было страшно, но с другой… Максим чувствовал, что начинает гордиться собой. В голове упорно звучал хрипловатый голос Высоцкого, искаженный затертой магнитофонной пленкой и некачественной записью. Ох, как часто еще в школе слушали они с пацанами эти кассеты, невесть как доставшиеся, сто раз переписанные… Многое наизусть помнится до сих пор. А теперь этот голос звучал для него как собеседник и утешитель — не слишком ласковый, но правдивый:

На слово «длинношеее» в конце пришлось три «е»,
Укоротить поэта — вывод ясен!
И нож в него, но счастлив он висеть на острие,
Зарезанный за то, что был опасен!

Верочка в третий раз пыталась запустить принтер. Вроде бы все делала правильно, но капризный агрегат только мигал красной лампочкой и работать отказывался наотрез. Вот почему так бывает — когда что-то срочное и время не ждет, всегда возникают дополнительные трудности?

— Вера! — Голос из селектора прозвучал для нее громче архангельской трубы. — Ну скоро там?

— Да, да, Степан Сергеич, сейчас! Почти готово.

Надо же, как неудобно! Шеф еще утром требовал это коммерческое предложение — да еще в пяти экземплярах, будь оно неладно! Контракт намечается выгодный и важный, с минуты на минуту должны приехать потенциальные партнеры, вот он и нервничает.

— Степан Сергеич у себя?

Верочка обернулась. За спиной стояла Таня из бухгалтерии — огненно-рыжая, веснушчатая девушка. В строгом серо-белом офисном интерьере она смотрелась непривычно и странно, как лесной пожар. И характер у нее был соответствующий — веселая, своевольная и непоседливая Танюша никогда за словом в карман не лезла. Про таких раньше говорили — огонь-девка!

— Да… А что ты хотела?

— Вот, ведомость на зарплату принесла. Наташа же в отпуске. — Таня посмотрела на нее повнимательнее: — Верунь, что ты мучаешься?

— Да вот… — Она кивнула на принтер. — Не работает. А шеф требует срочно.

Верочка чуть не плакала. Почему-то она чувствовала себя на редкость беспомощной и никак не могла сообразить, что делать дальше. Видно, вчерашнее нервное напряжение дало себя знать… Позвонить бы, узнать, как там Максим, а тут такая запарка!

— Делов-то! — Таня пожала плечами. — Было бы из-за чего расстраиваться. Скинь на дискетку, я тебе распечатаю. Отнесешь шефу, а потом технарям позвони. Пусть придут посмотрят, что там стряслось.

Верочка благодарно кивнула. Когда многострадальный документ оказался на столе Степана Сергеича, тот посмотрел на нее явно неодобрительно.

— Что-то вы в последнее время мало внимания уделяете работе, Вера Станиславовна. Собраннее надо быть, собраннее!

Если шеф начал кого-то называть по имени-отчеству — это плохой признак. Была у него такая манера: пока все более-менее нормально, плеваться огнем по поводу и без, но когда он и вправду кем-то недоволен — говорить тихо и изводить язвительной вежливостью.

— Извините, Степан Сергеич, — пробормотала Верочка.

Она вышла из кабинета, села на свое место у стола, на секунду прикрыла глаза… Так, одно дело сделано, можно слегка расслабиться. Она посмотрела на телефон. Позвонить бы, узнать, как там Максим. Утром она видела его только спящим.

Но это все потом, после. Сейчас нужно звонить в техническую службу, чтобы кто-нибудь пришел и починил этот проклятый принтер. Верочка заглянула в список внутренних телефонов, висящий у нее над столом. Ага, 16–81… Ну, это мы быстро!

Но быстро не получилось. Верочка набирала номер снова и снова, и раз за разом она слышала только короткие гудки. Глухо занято, как сказал бы Максим. Ничего не поделаешь, придется идти самой. Она встала и, тяжело вздохнув, направилась к лифту.

Техническая служба располагалась в подвальном этаже огромного, населенного как муравейник, здания бывшего НИИ, переделанного под офисный центр. Поначалу Верочка никак не могла привыкнуть к длинным запутанным коридорам и узким лестницам с крутыми ступеньками. Кто бы спорил, сами технари — все как на подбор молодые и веселые ребята — обустроили свое помещение на совесть, почти как дом родной. Были у них там и надежные бронированные двери, и стекло-обои на стенах, и маленькая кухонька, и даже ручной попугай Кеша. Верочку они всегда встречали тепло и помогали чем могли, но ведь туда еще дойти надо! Пробираться по узким коридорам в подвале, где низкие потолки, повсюду проложены какие-то грубы, все время раздается низкий протяжный гул — удовольствие маленькое.

До сих пор она избегала спускаться туда — разве что в случае крайней необходимости. Вот как сейчас, к примеру. Куда же денешься…

Каждый шаг давался ей с трудом, будто гири на ногах повисли. Стук каблуков по каменным плитам пола раздавался в тишине, усиливался эхом, и от этого почему-то было страшно.

Верочка оглянулась. Обычно днем по коридорам шастает куча народу, а сегодня — никого, как вымерли. И холодно… Она зябко поежилась. Яркое летнее платье казалось неуместным и жалким, как брошенный цветок на асфальте.

Вот и лифт. Красная кнопка вызова загорелась сразу, и это тоже почему-то показалось страшным. Как будто огромное красноглазое чудовище высматривает зазевавшуюся жертву. Ей вдруг очень захотелось бежать отсюда прочь — куда угодно, и пусть хоть уволят потом. Невелика печаль, она ведь сама уходить собиралась!

Но автоматические двери уже раскрылись перед ней. Верочка вошла в лифт. Двери сразу захлопнулись у нее за спиной с противным клацающим звуком. Лампочка под потолком светила еле-еле, в четверть силы. Верочка нажала большую серую кнопку со странной маркировкой «1», под которой какой-то шутник прилепил полоску скотча с надписью «Привет шахтерам!», и лифт медленно тронулся с места — не плавно, как обычно, а резкими толчками. Верочка чувствовала, как пол кабины мелко дрожит у нее под ногами.

Спокойно. Только спокойно. Все будет хорошо. Она постаралась хоть как-нибудь отвлечься, не дать воли своему страху. Большое зеркало в кабине отразило ее бледное лицо — огромные глаза, спутанные волосы… Верочка в первый момент даже не узнала себя. Ужас какой-то. К людям являться в таком виде попросту неприлично. Надо немного успокоиться и привести себя в порядок.

Она старалась подколоть непокорные прядки, когда кабина особенно резко дернулась и остановилась совсем. Верочка с трудом удержалась на ногах. Свет погас, и она оказалась в полной темноте, попыталась нащупать кнопку аварийного вызова (где-то здесь, в самом низу!), когда почувствовала, что темнота, окружающая ее, постепенно становится плотной и осязаемой. Будто вязкая, холодная жижа поднимается все выше и выше… Верочка закричала, забилась в панике, забарабанила кулаками в закрытые двери, но сил ей хватило ненадолго. Тело отказывалось подчиняться ей, будто парализованное, потом и сознание погасло. Последняя мысль была: «А как же Максим? Что он теперь без меня будет делать?»

Лифт починили только через два часа. Когда хмурые ремонтники в фирменных спецовках с эмблемой бизнес-центра во всю спину (солнышко с растопыренными лучами на фоне стилизованной горы должно было, видимо, означать грядущий рассвет бизнеса нового типа) открыли двери кабины, она была пуста.

— Надо же, опять свет вырубился! Хорошо хоть, не застрял никто, — высказался тот, что помоложе.

Напарник только кивнул. Что ж тут скажешь — в лифте застрять и правда удовольствие маленькое.

«Автар плотнее запахнулся в свой плащ. Камин теплился еле-еле, и холод пробирал до костей, как будто промозглая сырость навсегда поселилась в замке. Трудно поверить, что где-то снаружи, за толстыми каменными стенами, стоит теплая летняя ночь.

Перед ним сидел Аскер Гледан — его учитель и друг. Страшно было видеть, как он постарел и осунулся за последнее время. Сгорбленные плечи, спутанная борода, и лицо какое-то серое… Похож на нахохлившуюся, испуганную птицу, кашляет, кутается в меховую накидку и говорит тихим, надтреснутым, каким-то бесцветным голосом, все время оглядываясь на дверь, как будто боится.

Не впрок же пошла ему вейсова служба.

— Все началось давно, почти двадцать лет назад. Тогда благородный вейс Уатан, правитель края, решил пригласить наемников для защиты от горцев, что давно уже досаждали своими набегами на ближние деревни. Грабили, угоняли скот, насиловали женщин…

— Только ли? — Автар лукаво прищурился. Он прекрасно видел, что старый Аскер чего-то недоговаривает. Не похоже, чтобы вейс решился на такое только ради того, чтобы защитить своих чернопашенных. Смотрит же он сквозь пальцы на то, что его солдаты и челядь грабят крестьян ничуть не меньше, а уж когда девок ловят по полям — это и вовсе считается просто невинной забавой.

— Не только, — старик горестно вздохнул, — купцы были недовольны. Единственная дорога, что соединяет Мокерат с приморским Дестром, проходит через перевал. А Дестр — это огромный порт.

Так. Ясно. Купцы наведываются в Мокерат за льном, медом, а пуще всего — за изделиями из кожи, на которые здешние шорники великие мастера. Седла, ножны для мечей, колчаны и узорчатая сбруя для лошадей высоко ценятся по всему побережью. Вейс устанавливает грабительские пошлины для торговцев, молва о его жадности идет по всей империи. Купцы, конечно, кряхтят, но платят — а тут такой ущерб!

— А почему же своих не послал? У вейса достаточно солдат. Зачем наемники?

— Пробовал. Ничего не вышло. Рослые, тяжело вооруженные воины Мокерата, воспитанные в тысячелетних традициях Благородного войска, обученные боевому строю, были почти непобедимы в открытом бою, но в горах воевать не умели — оскальзывались на льду, падали в пропасти, тонули в быстрых горных речках, а главное — не могли маскироваться в скалах и бесшумно подкрадываться к противнику.

Вейс долго думал, прикидывал так и эдак, советовался с министрами и придворными мудрецами, а потом все-таки отправил посольство к Крапмиру — самодержавному господину земли Кастель-Тарс, с которым давным-давно заключен был «договор мира и добра», с просьбой отправить отряд воинов ему в помощь.

— И кто же ему присоветовал это сделать?

Аскер опустил глаза.

— Такова была необходимость! Выбор наименьшего зла — в тот момент, по крайней мере.

Голос его звучал виновато, и в то же время в тоне сквозило скрытое самодовольство. Как будто даже сейчас он гордился тем, что именно его совет оказался главным и решающим, ведь сам вейс прислушался к нему!

Автар только головой покачал. Кастель-Тарс, скудная и бесплодная земля, лежащая за Шатгарскими горами, в стороне от моря и торговых путей, поставляла наемников всем, кто готов был платить.

Аскер Гледан продолжал:

— И помощь пришла. Солдаты Кранмира быстро отбили у горцев охоту нападать на мирные селения. Способ, правда, выбрали такой, что не к ночи вспоминать…

— Что же они сделали? — хмуро спросил Автар.

— Горцы не охраняли своих селений. Большую часть года мужчины пасли овец и коз на дальних пастбищах — если только не занимались разбоем. В деревнях оставались только женщины, дети и старики.

За один рейд наемники захватили всех. А потом… На городской площади возвели странную железную клетку — большую, в рост человека, десяти локтей в длину… И на высоких опорах. Долго судачили горожане — неужели зверинец приедет? Или там фокусник какой?

Оказалось — не фокусник.

Он помолчал недолго, как будто ему было тяжело говорить.

— В тот же вечер на площади герольды прокричали повеление вейса о том, что пленные будут казнены, и добрые граждане станут тому свидетелями. А палачи привезли целый воз сырых дров и начали складывать поленницу под клеткой…

Автар передернулся. Неужели вейс Уатан решил возродить седхе-дан — древний, варварский обычай? Похоже на то, очень похоже… Загнать человека в железную клетку и развести под ней огонь — выдумка, достойная первого из Темных Богов!

— И что было дальше?

Аскер Гледан покачал головой. Видно было, что говорить ему об этом совсем не хочется.

— Горские вожди сами пришли к вейсу. Они просили отпустить их близких, обещали сами покарать грабителей, что орудуют на караванных путях, и даже клялись хлебом, огнем и железом навсегда покинуть родные места.

— Как же поступил мудрый вейс?

— Он сказал: «Чтобы убить змею, ее надо обезглавить». В тот вечер в клетке сожгли всех. На медленном огне.

— А остальные? Женщины, дети? — тихо спросил Автар.

Аскер только пожал плечами:

— Вейс не хотел лишать народ дарового удовольствия. И потом — не отпускать же их на волю!

— А жители? Простые горожане?

— Они сбежались посмотреть, и еще дрались за удобные места, — горестно ответил Аскер, — кричали про торжество справедливости, плевали в лицо обреченным и славили мудрого вейса Уатана.

Автар не выдержал:

— Прости, учитель… Но сам-то ты что делал в это время? Составлял гороскопы? Помогал придворным дамам вытравливать плоды беззаконной любви? Или просто стоял в стороне и смотрел, что будет дальше? Почему не вмешался?

Его собеседник, кажется, обиделся.

— Не дело Ведающего вмешиваться в дела власть имущих, — важно ответил он. — Мы можем действовать лишь убеждением и советом. Конечно, я счел своим долгом предупредить господина, что он отягчает свою душу, и даже отправил ему подробное письмо, но ответа не получил. И потом… — старик откинулся на спинку кресла, — вейс создал мне такие условия! Прекрасная лаборатория, дом с прислугой, собственный экипаж… Впервые в жизни я мог работать спокойно, не шататься по дорогам и не думать о хлебе насущном.

Голос его звучал теперь мягко, мечтательно, старческие блеклые глаза смотрели куда-то в пространство.

— Книги, старинные рукописи, приборы… Видел бы ты мой телескоп! Шлифованные линзы из хрусталя — это что-то удивительное! Орбита движения звезды Ситнар на самом деле не круглая, а эллиптическая. А Камень Змеелова — это не одна звезда, как я думал раньше, а целое скопление!

— А что было дальше?

— Ничего. Горцы покинули свои селения — сразу, в один день. В наших краях больше не слышали про них. Купцы беспрепятственно проводили свои караваны, торговля процветала, народ благоденствовал…

Ага. И вейс разбогател еще больше. А старому болтуну можно и новый телескоп привезти — пускай тешится своими игрушками.

— Но сейчас, похоже, благоденствию пришел конец. Старый Кранмир умер, а его сын и наследник Седрах вовсе не намерен довольствоваться теми крохами, что дает земля Кастель-Тарса, жить в хижине с глинобитным полом да тешиться преданиями о доблести предков. «Наши воины больше не будут служить чужим господам!» — сказал он в первый же день своего правления, и верно — ни один наемник оттуда уже не проливает кровь за деньги. Седрах собирает собственное войско.

Да, это уже серьезно. Так вот почему так лихорадочно ведутся военные приготовления! Против воинов Кастель-Тарса не устоит ни одна сопредельная страна. А Мокерат и вовсе рискует принять на себя первый удар. И не похоже, что кто-то придет ему на помощь, — слишком уж заносчиво и гордо ведет себя вейс Уатан. Одни пошлины чего стоят! Пожалуй, соседи только обрадуются, если голова его украсит частокол перед дворцом… До тех пор, пока Седрах не раздавит их всех поодиночке.

— А как же солдаты вейса? Неужели Мокерат зря платит подати на содержание войска?

Аскер только рукой махнул.

— За долгие годы мирной жизни выросло целое поколение, которому ни разу не пришлось воевать. Благородное Воинство превратилось в сборище заводных кукол, годных только для парадов и дворцовых турниров. Сейчас вейс опомнился и собирает ополчение, но пока это не солдаты, а просто толпа. И потом…

Он помолчал недолго, как будто сомневался — говорить или нет.

— Тогда, много лет назад, наемники провели в Мокерате почти три месяца. Им прекрасно известны все ходы и выходы в крепости, расположение колодцев, даже подземные галереи! Перед нападением город совершенно беззащитен… И в этом есть моя вина.

Автар искоса посмотрел на своего собеседника. Старика, конечно, жаль. Вот что значит безоговорочно отдаваться под покровительство земного владыки! Пожалуй, и Круг не защитит его теперь, тем более что сила его ослабла в последние годы.

— Прости, почтенный Аскер, — Автар поднялся из кресла, — я сочувствую вашей беде, но не вижу, чем бы мог быть полезен вам. Я готов сделать все, что в моих силах, для тебя, но… Я не состою на службе у вейса.

— Подожди, — в выцветших старческих глазах мелькнула мольба, — подожди. Я еще не все сказал тебе. Выслушай до конца, а потом принимай решение.

Вот сейчас надо было бы встать и уйти. А еще лучше — покинуть Мокерат, не считаясь с ночным временем. Аскер Гледан сам выбрал свою судьбу — так же как и вейс, и даже городская чернь, что сбегалась поглазеть на казни. Пусть каждый пожинает тот урожай, который вырастил.

Аскер Гледан понизил голос почти до шепота, как будто боялся, что кто-то посторонний услышит его. Конечно, ведь во дворце и у стен есть уши… Разобрать слова было трудно, тем более что порой его речь переходила в невнятное бормотание.

— Помнишь Ористия? Наверное, помнишь, вы примерно одногодки. Он обладал удивительным даром видеть будущее — не так, как все мы, от случая к случаю, а в любой момент, когда бы ни пожелал.

Автар насторожился. Он прекрасно помнил Ористия — добродушного толстяка, обожающего вкусно поесть и совершенно равнодушного к прочим земным радостям. Видеть будущее он и вправду умел, как никто другой. И то, что Аскер говорит о нем в прошедшем времени, не предвещает ничего хорошего.

— Однажды он осмелился сказать правителю Седраху, что он погубит свой народ и сам умрет дурной смертью, недостойной воина. Не буду тебе рассказывать, что Седрах сотворил с ним после этого, но… — Старик запнулся, пожевал губами будто в задумчивости и мрачно добавил: — Хоронить потом было уже нечего.

Автар почувствовал, как руки и ноги наливаются свинцовой тяжестью и отвращение подступает к горлу. Бедняга Ористий! Как и многие ясновидцы, он умел предсказать будущее кому угодно, кроме себя.

— С тех пор Седрах и невзлюбил Ведающих. Он объявил их всех вредоносными колдунами, и теперь воины Кастель-Тарса охотятся на них, как на бешеных собак. Страшно подумать, что будет, когда он доберется до Сьенны — обители Круга…

Тихий, вкрадчивый старческий голос все шелестел в тишине, и чем дольше Автар слушал его, тем яснее понимал, что оказался в ловушке — уйти отсюда и предоставить Мокерат своей судьбе он уже не сможет.

— Я знаю, что не могу требовать от тебя многого… Знаю, что слишком много ошибок совершил, и за них мне придется нести ответ. Но обещай мне только одно: сделай все, чтобы Сьенна уцелела! Останови варваров! — Аскер Гледан говорил умоляюще, и слеза набегала на старческие мутные глаза.

— Обещаю. — Автар произнес это почти помимо воли.

Лицо старого чародея сразу разгладилось, и взгляд просветлел, как будто он сбросил с души тяжкий груз.

— Благодарю тебя, ученик».

Максим прикрыл слезящиеся, усталые глаза. Завтра будут красные, как у бешеного кролика. Нельзя так долго пялиться в компьютер. Но что делать, если только так он мог приглушить чувство тревоги, что неотступно мучило его последние два часа, нарастая с каждой минутой?

Время подходило к девяти, а Верочка пока не появилась. Максим вздрагивал на каждый шорох в подъезде — лифт поднимается, чьи-то шаги простучали… Куда же она подевалась, черт возьми? Максим еще пытался успокоить себя — может, на работе задержалась или снова бродит по магазинам, но сам прекрасно понимал, что это чушь. На работу он безуспешно звонил уже четыре раза, на пятый к телефону подошел охранник и раздраженно рявкнул, что все давно ушли.

И вряд ли молодой женщине, которая наверняка с ног падает от усталости и тревоги, вдруг срочно понадобилась губная помада или новые туфли.

Максим на всякий случай набрал Верочкин домашний телефон. Ну вдруг? Вдруг она просто устала и захотела побыть одна? Он молился про себя, чтобы это было так. Пусть хоть к какому-нибудь любовнику идет, если поразвлечься захотелось, лишь бы была жива и здорова!

Он сидел у телефона и слушал длинные гудки, пока рука, держащая трубку, не затекла окончательно.

В комнату заглянула Наташа:

— Ну как?

Максим так и сидел молча, ссутулив плечи, будто древний старик, и в его глазах она увидела ответ на свой вопрос.

— Только, пожалуйста, не волнуйся! — заговорила она фальшиво-бодрым тоном. Ее улыбка выглядела такой же естественной, как силиконовая грудь Памелы Андерсон. — Все будет хорошо. Найдется твоя Верочка, придет, никуда не денется.

Лицо у Максима было такое, что Наташа сразу осеклась. Она села рядом с ним, слегка обняла за плечи, совсем как в детстве, когда он был «младшеньким», а она — старшей и умной.

— Ну может, она к матери поехала? — нерешительно спросила Наташа.

— Ага, в Анапу, — буркнул Максим, — моя прекрасная будущая теща укатила туда на все лето.

На слове «будущая» он ощутил в горле шершавый горячий комок. Светлана Сергеевна, приятная моложавая дама, обожающая большие шляпы и летнее солнце на теплых берегах Черного моря, может и не стать его тещей! Она может превратиться в старушку в траурном платье, заботливо подметающую могилку на кладбище. Или станет нервной, издерганной женщиной, будет обивать пороги отделения милиции, обращаться к частным детективам, экстрасенсам, колдунам и шарлатанам в погоне за призрачной надеждой — а может, жива, может, найдется?

И в любом случае он будет чувствовать себя убийцей.

Наташа поднялась и тихо вышла из комнаты. Видеть Максима в таком состоянии было просто невыносимо! И чем тут поможешь — неизвестно…

Она пошла к себе и, совершенно обессиленная, опустилась на кровать. Что делать-то, а? Что делать? Просто ждать? Так и с ума сойти недолго. Максим вон аж с лица спал. Что с ним дальше будет? Был бы здоров — носился бы сейчас по городу, разыскивая свою Верочку, но ведь слаб еще, по квартире ходит — и то шатается!

Малыш подошел к ней, заскулил и положил голову на колени. Чувствует ведь — что-то не так! И смотрит грустно… Наташа погладила собаку:

— Ну что, мой хороший? Что, пес? Всем не до тебя, да?

Малыш улегся у ног. Наташе почему-то стало немного легче. Как будто уже не одна…

Стоп. А почему одна-то? Разве совсем недавно, только сегодня утром, не предлагал ей Армен свою помощь? Максим, конечно, не в себе, но он-то человек трезвый и опытный! Вот с кем можно поговорить. На него тоже надежды немного, и все-таки… Делать хоть что-нибудь гораздо легче, чем просто ждать.

Наташа решительно встала, отерла набежавшие слезы, поправила волосы. Малыш вскочил вслед за ней.

— Сидеть! Я скоро приду, — строго сказала она.

Через минуту она уже звонила в квартиру напротив.

Звонок застал Армена в душе. Он с наслаждением плескался под упругими струями теплой воды. Ведь сколько лет уже прошло с тех пор, как уехал из Еревана в ту ледяную, смертную зиму, когда спилили на дрова все вековые деревья в парке Победы, а за водой приходилось ходить с бидоном… Давно бы пора привыкнуть к благам цивилизации, но все равно — до сих пор горячая вода, что свободно течет из крана, казалась ему чем-то чудесным и удивительным, почти невероятным.

А в дверь все звонят. Настойчиво так… Делать нечего, придется открыть. Армен с некоторым сожалением закрыл кран, кое-как вытерся, завернулся в большое махровое полотенце и прошлепал в прихожую.

За дверью стояла Наташа — бледная, взволнованная.

— Привет, ахчик! — Армен даже растерялся. — Проходи… Сейчас оденусь только, подожди минуту! Вот сюда, направо.

Комната была обставлена «богато» — как выражалась когда-то школьная гардеробщица тетя Тая, веселая, словоохотливая старушка, которая никогда не ворчала на шумливую ребятню, охотно пришивала оторванные вешалки к детским курткам и пальтишкам, а в свободное время подрабатывала домработницей у известного артиста Матвея Игумнова. Золоченая мебель, с завитушками, толстый ковер на полу, хрустальная люстра с подвесками выглядели нелепо — и вместе с тем почему-то трогательно. Сразу видно, что хозяин — провинциал, разбогател совсем недавно и теперь изо всех сил пытается «соответствовать». Хочет жить как обеспеченный человек, столичный житель! Не умеет, но старается. Так маленькая девочка влезает в туфли на каблуках и мажется маминой губной помадой, чтобы казаться взрослой и красивой.

Наташа присела на край дивана. Она волновалась, как будто совершает нечто недостойное. Сердце билось учащенно, во рту пересохло… Мелькнула мысль: а может, уйти потихоньку, пока не поздно? Мало ли что у него на уме?

Армен появился очень быстро — в джинсах и белой рубашке, босиком, мокрые волосы зачесаны назад. Видно, что очень спешил. В воздухе остро и резко запахло терпким мужским парфюмом. Наташа даже поморщилась — небось полпузырька на себя вылил.

— Что случилось, ахчик? Ты прямо дрожишь вся. Может, выпьешь что-нибудь?

— Нет, спасибо.

Наташа зябко повела плечами. Может, это и хорошая мысль — глотнуть чего-нибудь крепкого и приятного, как тот коньяк, который они пили вчера все вместе, только не сейчас и не здесь.

— Как там твой брат?

— Он-то как раз ничего. Встал уже, ходит. Через пару дней совсем оклемается. Тут другое… Девушка его пропала.

— Это та, что вчера приходила?

— Да. Утром ушла на работу, и с тех пор — ни слуху ни духу. Максим просто с ума сходит.

— Да… Дела. — Армен покачал головой. — Но ты не пугайся раньше времени. Может, она где-то у родителей, у друзей… Дома сидит, в конце концов! Подумай — куда она могла пойти?

— В том-то и дело — получается, что некуда! И потом… — Наташа замялась. Как объяснить то, что она сама смогла осознать только совсем недавно? Это она-то, родная сестра! Разве сможет это понять чужой человек?

— Что — потом? Ты договаривай, ахчик! — Армен смотрел остро, требовательно.

— Знаешь, любит она Максима, что правда, то правда, — задумчиво ответила Наташа, — если бы все нормально было — давно бы прибежала.

— Понятно.

Армен долго сидел молча, сдвинув брови, и смотрел куда-то в пол. Лицо его стало суровым и каким-то отсутствующим. Наташа чувствовала себя неловко — вот навязалась на чужую голову! Рассчитывала на понимание, может быть — на дельный совет, на сочувствие, в конце концов… В жилетку поплакаться хотела, глупая. А этот дикарь просто молчит как пень. Прикидывает, наверное, как от нее половчее избавиться. Она уже хотела встать и уйти, когда Армен вдруг резко, пружинисто поднялся с места, будто принял какое-то важное для себя решение — и теперь точно знал, что делать.

— Где живет, знаешь?

— Да, конечно… Здесь недалеко.

— Хорошо. Сейчас съездим туда.

Она даже растерялась. Не ожидала такого напора.

— Съездим? Зачем?

— Надо посмотреть, что там и как. С бабушками у подъезда поговорить — когда пришла, когда ушла… В квартиру заглянуть тоже неплохо, только ведь не дверь же там ломать!

— Не надо ломать. — Собственный голос показался Наташе сухим и безжизненным, совершенно чужим. — У Максима наверняка ключи есть. Он жил у нее последние полгода. Дома почти не появлялся.

Говорить о Верочке в прошедшем времени было странно и непривычно. Только вчера она была здесь, а вот теперь…

— Ключи? Это хорошо. Собирайся, ахчик, поехали!

К себе Наташа вернулась совершенно растерянная. Переодеться надо бы, наверное… А еще — надо как-то объяснить Максиму, куда и зачем она собирается на ночь глядя и для чего нужны ключи от Верочкиной квартиры. Только сейчас Наташа поняла, что это, может быть, и не совсем этично — вот так вламываться в чужую жизнь, пусть даже с самыми лучшими намерениями. И вся затея с самодеятельным расследованием показалась ей детской и глупой.

Максим так и сидел в гостиной перед компьютером. Кажется, даже с места не двигался с тех пор, как она ушла. Будто окаменел. Смотреть на него было больно и страшно.

— Максим, — она тихо подошла, положила руку на плечо, — тут такое дело…

Против ожидания он выслушал ее спокойно, согласно кивнул и достал ключи из кармана своей куртки.

— Хорошо, давай! Только я с вами.

— Ну уж нет! — возмутилась Наташа. — Куда тебе ехать? Вон, по комнате ходишь — и то за стенку держишься!

— Я с вами, — повторил он твердо. В тоне голоса, в лице его было что-то такое, что заставило Наташу смириться. В конце концов, тут недалеко, за руль он не сядет, так что ничего страшного. Все лучше, чем просто сидеть здесь — и медленно сходить с ума.

— Ну ладно, хорошо. Вместе — так вместе.

Они встретились у подъезда. Армен совсем не удивился лишнему пассажиру, только коротко поздоровался и сел за руль. Ехали молча, разговаривать почему-то совсем не хотелось. На улице стемнело, накрапывал мелкий дождь, и мокрая дорога слегка поблескивала в свете фонарей.

Никаких старушек у подъезда уже не было. Конечно, поздно ведь! Время внуков спать укладывать и коротать вечер у телевизора, сериалы смотреть.

Максим задрал голову, поискал взглядом окна Верочкиной квартиры — может, там горит свет? Нет, темно… Он еще надеялся, что все это — просто недоразумение, которое вот-вот разъяснится. Вдруг у нее телефон не работает? Или сама выключила, нарочно — пришла усталая, захотела поспать…

Подниматься пришлось пешком — лифт в пятиэтажке не предусмотрен. Они шли друг за другом по узкой и крутой лестнице, и Максиму казалось, что путь до третьего этажа был бесконечно долгим.

Оказавшись, наконец, перед знакомой дверью, обитой коричневым дерматином, Максим молча забрал ключи у Наташи. Почему-то он хотел непременно сам открыть и войти первым. Замок не поддавался — совсем как в тот вечер, когда они вернулись из ночного клуба. Верочка еще сказала: «Он ко мне больше привык»… Совсем недавно это было, меньше недели прошло, а кажется — просто вечность.

Какая-то часть его сознания все еще надеялась, что вот сейчас Верочка выйдет встречать его в прихожую, поцелует и пойдет ставить чайник. Ну, разве что удивится слегка нежданным гостям, но виду не покажет. А потом он, может быть, расскажет ей, какой переполох был из-за нее, и они вместе посмеются над его страхами.

Когда дверь, наконец, открылась, из квартиры пахнуло холодом, хотя вечер был теплый. И еще — запах стоял какой-то странный, затхлый и нежилой… Как будто никто не входил сюда по крайней мере несколько недель, а то и месяцев. Трудно поверить, что совсем недавно эта маленькая квартирка была уютным и теплым обиталищем для них двоих и ничто не предвещало беды.

Максим включил свет. Как будто в первый раз он видел тесную прихожую, в которой с трудом помещалась вешалка и тумбочка для обуви, комнату, оклеенную светло-бежевыми обоями с узором из бледных роз, журнальный столик, диван, телевизор…

Он прикасался к давно знакомым, привычным вещам, как будто пытался вызвать призраки прошлого. Смятый плед на диване, собственные потрепанные джинсы, небрежно брошенные на спинке стула, пепельница с тремя окурками на кухонном столе сказали ему так много! Теперь он точно знал, что Верочка дома не появлялась. Она замечала каждую мелочь. Никогда не ворчала на него, просто устраняла беспорядок — легко и незаметно.

Когда он увидел немытую чашку, ту самую, с видами Санкт-Петербурга, из которой только вчера пил кофе, самообладание оставило его окончательно. Максим опустился на табуретку и закрыл лицо руками.

Он не плакал очень давно, кажется, с самого детства. Даже сейчас слез не было, все тело сотрясала противная крупная дрожь, глаза будто огнем жгло изнутри, и еще горло перехватило, будто большой шершавый комок ворочается, разрастается, не дает дышать…

Наташа шагнула было к нему, но Армен положил ей руку на плечо:

— Оставь его, ахчик. Видишь — плохо человеку. Лучше не трогай.

Время давно перевалило за полночь, а Наташа с Арменом все еще сидели у нее в кухне. После визита в Верочкину пустую квартиру всем стало ясно окончательно — с ней что-то случилось.

По дороге домой Максим не проронил ни слова, сидел как каменный. Даже Наташа не посмела заговорить с ним. Он почему-то очень ослабел, как будто эта поездка стоила ему последних остатков жизненной энергии. От машины до подъезда шел еле-еле, шаркая ногами, как столетний дед, и, войдя в квартиру, сразу же упал на кровать, повернулся лицом к стене и так лежит не шевелясь — то ли спит, то ли просто не хочет никого видеть.

Армен прикурил сигарету — неизвестно какую по счету за этот бесконечно долгий день. Дым давно висит в воздухе сплошной пеленой, хоть топор вешай, но Наташа не протестовала и, кажется, даже не замечала этого. Остаться сейчас одной для нее было бы еще хуже.

— А я тебе говорю — на работу к ней ехать надо!

— Зачем? — Она спросила вяло, почти безучастно. Слишком устала.

— Как зачем? Походить, посмотреть, с людьми поговорить!

— Ну хорошо, завтра с утра съезжу.

Наташа не верила в успех этой затеи, но точно знала, что провести еще один день в бездействии и ожидании, наедине с Максимом, ей будет совершенно невыносимо.

— Адрес дай — сам поеду. Не женское это дело, лучше с братом побудь.

Этого еще не хватало! Наташа всплеснула руками:

— Ты ведь даже в здание просто так не войдешь! Там пропускная система.

— А ты как пойдешь? В мышку превратишься? — Армен посмотрел на нее подозрительно.

— Да очень просто. Мы вместе работаем, в одной фирме. Это я в отпуске сейчас… Отдыхаю.

Наташа невесело усмехнулась. Да, не таким она себе представляла отпуск, совсем не таким.

— Все равно — одну не отпущу! Вместе поедем, — сказал он тоном не терпящим возражений. Потом помолчал и добавил уже мягче, как будто извиняясь: — Мало ли что…

Наташа аж задохнулась от возмущения. Ну что за горские обычаи? Она взрослая и свободная женщина и вполне способна сама за себя постоять. Наташа уже хотела было высказать этому недобитому феодалу все, что она думает о нем, но почему-то промолчала и только согласно кивнула.

— Вот и ладно! Завтра в девять зайду за тобой. — Армен поднялся с места.

Наташа пошла в прихожую — проводить.

Малыш уселся у двери и заскулил. Только сейчас Наташа вспомнила, что собаку надо вывести на сон грядущий. Она уже взяла поводок и сунула ноги в удобные «прогулочные» мокасины, когда Армен строго спросил:

— Ахчик, ты куда собралась?

— Как куда? С собакой гулять, не видишь?

— Я с тобой. Ночь уже, поздно… Женщине одной нехорошо ходить.

Наташа фыркнула что-то вроде «Вот еще!», но спорить не стала. Хочет — пусть идет…

По ночной улице Армен вышагивал молча, на шаг позади нее. Наташа даже рассердилась немного — ну прямо как конвоир! Придя домой и ложась в постель, она с сочувствием думала о тяжелой доле армянских женщин. В самом деле, что за жизнь такая, если тебе шагу ступить не дают?

Она думала об этом, пока засыпала, и радовалась своей свободе и самостоятельности… Но если бы кто-то видел ее сейчас, заметил бы, что она улыбается.

Разве бывает черное небо? Не ночное, нет — просто черное. Наташа ощутила себя безмерно усталой женщиной, одетой в лохмотья, со сбитыми в кровь босыми ногами, уныло бредущей по бескрайней выжженной равнине. Кругом только камни пугающей, причудливой формы да колючий кустарник. Острые стебли сухой травы больно колют беззащитные, израненные ступни. И над всем этим — черное небо… Багровое светило озаряет окрестности пугающим кровавым светом.

Наташа — или та женщина, которой она была сейчас, — остановилась, чтобы перевести дух. Она устала, очень устала… Дыхание с хрипом вырывалось из груди, в горле першило, хотелось пить. Еще немного — и она упадет от изнеможения.

Где-то здесь, рядом должны быть все, кто ей дорог, — Максим, Верочка, Армен. Да, да, и он тоже. И она должна разыскать их, непременно должна! Наташа огляделась по сторонам — и заметила большую каменную глыбу особенно причудливой формы. Как будто неизвестный скульптор взялся изваять близких и любимых для нее людей в гротескно-минималистской манере, да так и бросил свое дело незаконченным. Сходство ускользающее, почти незаметное, но все же… Вот это — Максим, лица почти не видно, но хорошо передана его манера вскидывать голову. А здесь — в камне проступают нахмуренные брови Армена. От Верочки остался лишь общий контур фигуры, очертания тела…

Наташа заплакала, раскинула руки, пытаясь обнять их всех сразу, припала всем телом к холодному серому камню в безумной надежде спасти, воскресить, вытащить из небытия — и почувствовала, как холодеют ноги и руки. Рванулась было с места — и не смогла, тяжесть приковала ее к земле. Она с ужасом видела, как собственная живая плоть постепенно превращается в камень — все выше и выше…

Наташа закричала… И проснулась.

В первый момент она вздохнула с облегчением. Обвела взглядом комнату. Кровать, столик, гардероб, голубые занавески на окнах почему-то не задернуты… и солнце бьет прямо в глаза. Привычная обстановка успокоила ее. Слава богу, она дома, и это был только сон!

Наташа посмотрела на часы — ого, уже половина девятого! Скоро Армен придет. Надо вставать.

Она вскочила с постели, натянула халатик и пошла в душ. Хотелось поскорее смыть остатки сна и прийти в себя окончательно.

Она стояла под горячими струями, ожесточенно растирая все тело жесткой мочалкой. Она как раз заканчивала мыть голову, когда произошла маленькая неприятность — мыльная пена попала в глаза. Ой, как щиплет! Вот и верь рекламе про абсолютную экологическую чистоту и безвредность дорогого шампуня. Наташа поспешила ополоснуть лицо и вслепую потянулась за полотенцем. Ну где же оно, черт возьми? Должно быть вот здесь, на батарее, но пальцы только шарили в пустоте. Наконец, Наташа нащупала то, что искала, — и потянула на себя. Удивилась еще, что полотенце слишком маленькое и поверхность гладкая, а не махрово-ворсистая.

Поднеся к лицу кусок материи, Наташа все же открыла глаза — и вскрикнула от ужаса и отвращения. Перед ней снова был тот самый проклятый кусок бязи с больничным штампом, который она давеча нашла у себя в шкафу, а потом выбросила в мусоропровод. На белой ткани ярко алели пятна крови, как будто свидетельствовали, кричали о некогда совершенном убийстве. Пеленка, будь она неладна… Свивальник для неродившихся! А точнее — саван.

Наташа отбросила пеленку в угол, как будто это был не кусок материи, а ядовитое насекомое или змея. Про то, что глаза щиплет, она как-то и думать забыла. От горячей воды ванная комната наполнилась клубами пара, зеркало запотело, а ее трясло, как от озноба. Наташа завернула кран, быстро вылезла из ванны, кое-как вытерлась (вот же оно, полотенце! На самом видном месте) и накинула халат. Все, хватит, вымылась… Только вот пеленку надо выбросить немедленно, сжечь, закопать!

Но, сколько ни искала, даже за стиральную машину заглянула, проклятая тряпка исчезла без следа. Неужели померещилось? Совсем истеричкой стала!

Наташа вышла в кухню и принялась варить кофе. Она цеплялась за давно привычный утренний ритуал, как утопающий за соломинку, — хотелось сохранить хотя бы видимость обычной, нормальной жизни. Потом села к столу, на любимое место, налила горячую ароматную жидкость в любимую чашку с золотыми рыбками, но выпить кофе не получалось. Руки дрожали, зубы стучали о край чашки, и горло сжал такой спазм, что она не смогла проглотить ни капли. Она сидела в странном оцепенении, уронив руки на колени, и совсем забыла, что время идет и надо торопиться.

Резкий звонок в дверь вернул ее к реальности. Наташа вскочила с места и почти выбежала в прихожую. Она обрадовалась, что сейчас войдет Армен — спокойный, надежный, всегда знающий, что делать. Ее уже не пугало, что он увидит ее такой — бледной, невыспавшейся, в халате, с мокрыми волосами, кое-как закрученными полотенцем… Главное — рядом с ним она чувствовала себя защищенной. Не вечной старшей сестрой, которая должна помогать маме и переводить братика через улицу, а просто женщиной, которая может себе позволить быть слабой. Кто бы мог подумать, что это ей понравится!

Увидев ее, Армен покачал головой:

— Ахчик, ты еще не готова? Проспала, да?

Наташа кивнула. Не рассказывать же ему, что было на самом деле!

— Ну ладно, собирайся, я тебя внизу подожду. Минут пятнадцать хватит?

Наташа хотела было сказать, что, конечно, хватит, и даже с избытком. Она ведь не какая-нибудь клуша и не имеет привычки подолгу копаться! Но тут она осеклась на полуслове — вспомнила про Малыша, который в это утро вел себя на удивление тихо и спокойно. Как будто понимал, что хозяйке сегодня лучше не докучать.

— Сейчас, я только собаку выведу, — сказала она виновато, — ты уж извини, не успела…

— Ладно, я сам погуляю. Ты только поводок пристегни, а сама одевайся пока.

— Ну как же… — Наташа растерялась. Конечно, время не ждет, торопиться надо, но все же как-то страшно было доверить любимца постороннему человеку. А вдруг что случится? Убежит, к примеру, или просто не будет слушаться…

— Давай-давай, ахчик! На войне взводом командовал — неужели с твоим собаком не справлюсь? Он ведь умный, все понимает… Правда?

Армен присел на корточки, заглянул Малышу прямо в глаза. И — удивительное дело! — гордый, самостоятельный пес, вовсе не жалующий посторонних, вдруг подошел к нему и ткнулся головой в колени.

Максим проснулся ближе к одиннадцати. Еще не открывая глаз, он по привычке потянулся к другой половине кровати. Хотелось прижаться к Верочке, ощутить ее теплое, гладкое тело, зарыться лицом в волосы, поцеловать в нос… Ну а там — по обстановке.

Рука уперлась в стену. Максим наконец-то открыл глаза и понял, что находится в своей комнате, привычной и памятной с детских лет. Он не сразу вспомнил, почему оказался здесь, а не у Верочки, как обычно.

Солнце светило в окно, и смотреть в небо с легкими облачками, на зеленеющий тополь было так здорово — до тех пор, пока память о недавних событиях не расставила все по местам. Думать о Верочке было просто физически больно — кровь приливает к голове, стучит в висках, и каждый удар отдается где-то в глубине мозга. Сияние летнего дня не радовало больше, и даже солнце показалось серым и тусклым.

Лучше бы и вовсе не просыпаться.

Максим встал с постели, побродил немного по квартире. Пусто, Наташи нет. Куда это она укатила, интересно, с утра пораньше? Даже записки не оставила. Максиму стало грустно. Плохо быть одиноким и всеми брошенным!

Чувствовал он себя неважно. Голова кружится, колени подгибаются на каждом шагу, да еще этот звон в ушах… Он попробовал было сделать себе бутерброд — не потому, что проголодался, просто надо что-то поесть, — но не смог проглотить ни кусочка. Тошнота не проходила.

Тяжело, когда не знаешь, куда себя деть. Максим включил компьютер и попробовал было снова сосредоточиться на злосчастном тексте, но скоро бросил это занятие. Читать было трудно, да еще и глаза слезятся после вчерашнего бдения… Но главное — собственное произведение вдруг показалось полной фигней с картонными персонажами, вымученными диалогами и давным-давно исчерпавшей себя идеей — уже не говоря о куче нестыковок и фактических ошибок. Даже стыдно стало. Большая часть нуждается в немедленной и жесткой переработке. В другое время он бы, наверное, так и сделал…

Только вот зачем все это теперь? Отправить в издательство и ждать, пока еще что-нибудь случится? Или разместить в Интернете на радость тинейджерам и прочим любителям фантастики — возможно, с тем же результатом?

Ну уж нет! Будь он проклят, этот роман. Максим щелкнул правой клавишей мышки. «Отправить», «вырезать», «добавить в архив» — все не то. Ах, вот оно — «удалить». Так его! Он со злостью стукнул по клавише. Компьютер выдал дежурный вопрос: «Вы действительно хотите отправить файл «встречайте. doc» в корзину?» Да, черт возьми, хочу! А еще больше хочу, чтобы его не было никогда.

Руки тряслись, как после тяжелой работы. Максим вышел на балкон и закурил сигарету. Он смотрел сверху вниз на зеленеющий газон, машины, припаркованные во дворе, людей, что идут по своим делам… Смешно. Все такое маленькое-маленькое.

Максим наклонился над перилами. Мысли текли вяло, лениво, будто грязная вода в заболоченной речушке. Вот совсем недавно все у него было — и любимая женщина, и любимое дело, а теперь — ничего нет.

Он вдруг понял, что больше не сможет писать. Страшно и противно было даже подумать о том, чтобы снова, как ни в чем не бывало, сесть к компьютеру и снова сочинять выдуманные похождения выдуманных героев. Ведь если бы не его роман, Верочка была бы жива и здорова! А теперь… Неизвестность, конечно, мучительна, но, если он будет знать наверняка, что ее убили, как Николая Алексеевича, разве станет легче? Так хоть остается какая-то надежда.

Раньше Максим никогда не задумывался над тем, насколько Верочка дорога ему. Ее присутствие было для него чем-то само собой разумеющимся. Так здоровый человек не понимает, какое это счастье — просто жить, дышать, двигаться, смотреть на мир, слышать звуки… И не поймет, пока в результате болезни или травмы не утратит эту способность хотя бы временно. Вот и теперь, когда Верочки нет (и, возможно, нет совсем), Максим понял, чем она была для него.

А что дальше? Каждый день просыпаться вот так — и ждать плохих новостей? «Да лучше бы меня убили тогда, в подъезде!» — неожиданно подумал Максим. Мысль эта была странной — и в то же время ясной, простой и логичной. А что? По крайности, совесть бы не грызла. Наташа с Верочкой (ох, опять Верочка! Нельзя думать о ней, слишком больно) поплакали бы, конечно, а потом забыли. В издательстве бы поахали немного, может, скинулись на венок — и забыли еще быстрее. Общенациональный траур по поводу безвременной кончины писателя Максима Сабурова никто бы точно объявлять не стал, это уж точно.

«Так чего же проще? Шагни вперед — и все кончится, — шепнул тихий, вкрадчивый голос в голове, — здесь седьмой этаж, потолки высокие и асфальт внизу… Вполне достаточно».

А ведь и правда! Он смотрел вниз — и чувствовал, как высота влечет и завораживает его. Окружающий мир со своими красками, звуками и запахами отступил куда-то далеко, стал тусклым и серым, как старая выцветшая фотография. Максим видел теперь только кусок асфальта под балконом — каждый камешек, каждую трещинку… Вот еще немножко наклониться… Еще чуть-чуть…

Что за черт! Максим почувствовал, как кто-то (или что-то) царапнуло его по ноге. Больно ведь — даже сквозь брюки! Он обернулся — и увидел Малыша, который сидел у него за спиной и смотрел совершенно осмысленным человеческим взглядом.

— Ну что за привычка — скрести лапой по ногам! Когти у тебя, как у медведя, — сказал Максим вроде бы сердито, но в то же время он был очень благодарен хвостатому другу за такое своевременное вмешательство.

Наваждение прошло. Максим поскорее ушел с балкона и плотно прикрыл за собой дверь. Малыш шел рядом, шаг в шаг и, кажется, даже подталкивал его носом. Максим еще долго тормошил пса, гладил тяжелую лобастую голову, почесывал за ушами и, незаметно для себя, снова заснул — прямо на ковре в гостиной. Малыш улегся рядом и прижался к нему всем телом.

Наташа с Арменом добрались до здания бизнес-центра, когда время подбиралось к полудню и солнце уже стояло в самом зените. Пробки, черт бы их побрал… Кондиционер в машине не работал, и Наташа чувствовала себя как кусок говядины в духовке. Открывай не открывай окна, все равно жарко. К тому же с улицы летит пыль и еще этот противный бензиновый запах… Пожалуй, в метро полегче было бы. По крайней мере — быстрее.

Наташа покосилась на Армена. Он как раз искал место для парковки, пытаясь втиснуться между черным джипом величиной с трамвай и маленькой бирюзовой «хондой». Лицо у него было сосредоточенное, суровое, брови сдвинуты… И щетина уже отросла — это со вчерашнего-то вечера! Ну, чистый моджахед, не хватает только автомата и зеленого знамени ислама.

А ведь, пожалуй, провести его в здание будет непросто, запоздало подумала Наташа. Начнутся вопросы — что да как, к кому, зачем… И ответить ей будет нечего. Не говорить же правду! Так и неприятностей не оберешься.

— Армен, ты подожди меня, пожалуйста, — мягко попросила она, — я сама быстрей справлюсь. А то у нас… — Она замялась, лихорадочно придумывая, как бы соврать половчее и не обидеть хорошего человека, потом бодро закончила: — У нас бюро пропусков плохо работает. Полдня простоим. Обычно просят заранее заказывать.

— Бюро пропусков, говоришь? — Армен невесело усмехнулся. — Лучше так бы и сказала, что твоему начальству моя рожа может не понравиться. Скажут — опять черные понаехали… Ладно, ахчик, иди, а я тут встану в переулочке. Мобильный есть у тебя? Хорошо. Номер мой запиши и звони, если что. И… давай я твой телефон тоже запишу на всякий случай.

Наташа вышла из машины со смешанным чувством облегчения и стыда. Кажется, давно ли гордились тем, что «у нас все равны», и сочувствовали угнетенным американским неграм, а теперь вот оцениваем степень социальной опасности человека по цвету волос, разрезу глаз и форме носа.

Она предъявила пропуск на входе и с удовольствием вошла в кондиционированную прохладу. Здесь, по крайней мере, все было как всегда — лощеные молодые люди в строгих костюмах (некоторые, правда, из-за жары позволяют себе небольшое послабление в виде белых рубашек с галстуками, без пиджаков), и девушки, будто сошедшие со страниц журнала «Космополитен», ходят по коридорам с самым озабоченным и деловым видом, некоторые переговариваются с кем-то по мобильникам, из-за каждой двери слышно, как звенят телефоны, работает офисная техника… Казалось, что все это пространство живет и управляется, подчиняясь собственным непреложным законам, вроде муравейника, пчелиного улья или сообщества термитов.

За много лет Наташа привыкла ощущать себя частью этой среды, а сейчас она неожиданно показалась себе немного чужой, посторонней. «Жук в муравейнике» — кажется, книга была такая…

Когда Наташа входила в лифт, почему-то испытала легкое беспокойство. Ей показалось, что в кабине очень холодно, и еще атмосфера какая-то нехорошая, давящая. Сразу же голова разболелась… Вот она, жара и магнитные бури! Не хватает еще в обморок упасть. И рядом — никого, как назло! Наташа выскочила из кабины за секунду до того, как сомкнулись автоматические двери, и решительно зашагала к лестнице. Ничего страшного, всего лишь пятый этаж, а пешком ходить гораздо полезнее.

Слегка запыхавшись, Наташа прошла длинный коридор и толкнула знакомую дверь с табличкой «бухгалтерия». Рыжая Таня любовно поливала цветы на окне. Увидев Наташу, она удивленно подняла брови, даже лейку в сторону отставила.

— Привет! А ты что, еще не уехала?

— Нет пока… — промямлила Наташа, — так получилось…

Она судорожно пыталась придумать хоть какую-нибудь причину своего прихода, но Таня и не слушала ее.

— Хорошо тебе — отдыхаешь… А у нас тут такие дела творятся! Представляешь, Верочка сегодня на работу не вышла. И вчера ушла с половины дня, никому ничего не сказала. Шеф прямо рвет и мечет, уволить обещал, пусть только появится. Без секретарши как без рук, никто не знает, где что лежит. Прямо странная какая-то. Хоть бы позвонила! Все же понятно, бывает, заболел человек или случилось что…

Таня все говорила и говорила, и чем больше Наташа слушала ее, тем сильнее убеждалась, что Максим волнуется не зря. С Верочкой действительно произошло что-то, не вписывающееся в рамки привычных понятий. Но до работы вчера она добралась, это точно. А что было дальше?

— С половины дня ушла? И правда — странная какая-то! — Наташа старалась говорить спокойно. Потом спросила, как будто невзначай: — А когда именно, не помнишь?

Таня задумалась.

— Да примерно в половине второго. У нее еще принтер не работал вроде… Я ей документ распечатывала.

— А дальше?

— Ну не знаю! Технарям звонить собиралась. Хотя… вчера у нас полдня внутренние телефоны не работали, а потом и вовсе свет погас во всем здании. Может, сама к ним пошла, да заболталась с кем-нибудь. Там ведь ребята молодые, симпатичные.

Танюша мечтательно улыбнулась. Видать, у нее самой упоминание о технарях вызывает самые приятные ассоциации. Технари — клевые ребята, что и говорить… Ну да пусть ее.

— Ой, что это я все болтаю! — спохватилась Таня. — Вот сейчас шеф приедет — и выдаст по первое число. Ты сама-то что хотела? Забыла что-нибудь?

— Да, забыла…

— Ну-ну. Ищи.

Таня плюхнулась на стул и включила компьютер. Изображает бурную трудовую деятельность, а у самой на экране пасьянс разложен! Наташа для виду покопалась немного в своем столе. Что бы такое забрать-то? Ладно, и пустой конверт сойдет.

— Нашла, что искала? — Таня, не отрываясь, смотрела в монитор.

— Да, спасибо. Представляешь, загранпаспорт оставила! — фальшиво-радостно сказала Наташа, но Татьяна, кажется, ничего не заметила. Даже головы не повернула.

— Ну, тогда счастливо отдохнуть.

— Спасибо, постараюсь.

Наташа вышла в коридор, аккуратно прикрыв за собой дверь. Так, значит, технари. Надо будет спуститься к ним и расспросить, только аккуратно. А что, если Верочка и правда вдруг решила загулять? Всего-то. А они навыдумывали всякого…

Мысль эта была дикой и несправедливой, Наташа и сама прекрасно понимала это. Но должно же быть хоть какое-то логическое объяснение тому, что человек пропадает среди бела дня!

Вот и приемная шефа. Что там Таня говорила? Приедет — и выдаст по первое число. Значит, сейчас Степана Сергеича нет на месте. Отлично! Наташа тихонько приоткрыла дверь. Она и сама не знала, что рассчитывает там найти, но почему-то очень захотелось увидеть место, где Верочка была совсем недавно. Вроде бы все то же, что и всегда, — стол, стеллажи с папками для бумаг, большой кожаный диван для посетителей, кофеварка… А вот теперь Верочки нет, и без нее привычный интерьер казался пустым и мертвым — почти так же, как и вчера в ее квартире.

Наташа окинула приемную тоскливым взглядом. Ну хоть бы что-нибудь, за что можно было бы зацепиться! Она подошла к столу, зачем-то провела рукой по гладкой поверхности, и он показался ей холодным и твердым, будто сделан был не из дерева, а из мрамора.

И тут она увидела нечто такое, чего здесь быть никак не должно.

На подлокотнике вертящегося кресла на колесиках висела маленькая дамская сумочка — голубая, с золотой застежкой. Оригинальная такая, очень женственная и кокетливая… В такой поместится разве что губная помада, ключи и носовой платок. Сама Наташа предпочитала что-то более солидное и вместительное. Но сумочка эта была ей знакома, определенно она ее где-то видела! Наконец, она вспомнила, и от этого ей стало совсем нехорошо.

В последний раз Наташа видела эту сумку в руках у Верочки. И не далее как позавчера, когда Верочка, зареванная и бледная, влетела к ним в квартиру.

Через десять минут Наташа вышла из здания. Визит к технарям ситуацию тоже не прояснил — долговязый молодой парень с длинными волосами, завязанными в хвост на затылке, одетый в потертые джинсы и растянутую футболку, только удивленно пожал плечами. Верочку он прекрасно помнил, но утверждал, что вчера она не приходила.

Проходя через пост охраны на входе, Наташа увидела, что сегодня дежурит Иван Михалыч — симпатичный, улыбчивый пенсионер, служивший когда-то, как он сам выражался, «в органах». Вот это удача! С ним у Наташи сложились вполне теплые взаимоотношения. А Верочка ведь обычно сдавала ключи на вахте, значит, должна была расписаться… Хоть какой-то след!

— Иван Михалыч, миленький! — взмолилась она. — У меня к вам большая просьба. Посмотрите, пожалуйста, в журнале — Муравьева вчера в котором часу ушла? Она сегодня не вышла, а там документы остались важные, их вчера отправить надо было в налоговую, а я не знаю, где они теперь…

Наташа бормотала что-то невразумительное, заливаясь краской до корней волос, и даже сама себе удивлялась. Какие еще документы? Счастье еще, что старик и не слушал ее. Он неодобрительно покачал головой и раскрыл толстый журнал.

— Эх, молодость, молодость… Никакого порядку у вас. Фик-фок на один бок, ветер в голове, только про кавалеров своих думаете! Вот раньше был порядок, это я понимаю.

Он долго водил пальцем по строчкам, сдвинув на кончик носа очки с толстыми стеклами, а Наташа просто умирала от нетерпения и тревоги. Ну, скорее же!

— Вот! — Михалыч с шумом захлопнул журнал. — Я же говорил — никакого порядка! Не расписалась вчера твоя Муравьева, так ушла. А все почему? Сережка Мокеев дежурил, такой же обалдуй, как вы все. Вот доложу старшему охраны — будет знать!

Он еще высказал кучу нелестных эпитетов по адресу бестолкового Сережки, но Наташа не слушала его. Она почти выбежала на улицу и только на крыльце остановилась перевести дух и собраться с мыслями.

Что же все-таки произошло? Ну прямо мистика какая-то! Был человек — и пропал без следа. Наташа вдруг вспомнила Верочкину печальную улыбку, когда они сидели в кафе в последний раз. Она еще спросила, не боится ли Верочка, что Максим ее бросит. Как она ответила? «Этого — не боюсь». Как будто предчувствовала — бояться надо чего-то другого…

И что теперь сказать Максиму? А главное — что с ним теперь будет без нее? Садясь в машину к Армену, Наташа чуть не плакала от бессилия.

— Ну что, ахчик? Узнала что-то новое?

Наташа протянула ему Верочкину сумку:

— Вот. Это ее.

— Ну и что? — Армен уставился на сумочку непонимающим взглядом.

— Смотри — ключи, деньги, паспорт… Ну, губная помада — это ладно. Пропуск вот, кстати. Без сумки она бы никуда не ушла.

— Кто вас, женщин, разберет… — задумчиво протянул Армен.

Наташа даже рассердилась — тоже мне, философ выискался! Знаток человеческих душ. Она терпеть не могла, когда кто-нибудь ссылался на «женскую логику», да еще при этом многозначительно закатывал глаза: мол, что с них взять, с баб-то!

— Ты не сердись, ахчик, — Армен как будто уловил ее настроение, — не сердись. Расскажи толком, что там и как.

Наташа нахмурилась. Между бровей залегла тонкая морщинка.

— В том-то и дело, что непонятно. Вчера пришла на работу, а потом — раз, и пропала! Сумка вот осталась, а ее — нет. И потом… Получается, что из здания она вообще не выходила!

— Да… Дела.

Армен помолчал немного, ероша волосы ладонью, потом твердо сказал:

— Ты вот что, ахчик, — брату пока ничего не говори. Пусть в себя придет хоть немного, а там… Знаешь, как наш ротный говорил? Как-то оно будет!

— Иди сюда!

— Там глубоко!

— А ты плыви!

— Я не умею!

Максим увидел себя маленьким — лет пяти, не больше — на берегу заросшего ряской пруда в поселке Судеевка. Мама с приятельницей Мариной Александровной снимали там когда-то дачу на все лето — и поочередно сидели с детьми. «Не торчать же им в душном городе!» — говорила мама тоном не терпящим возражений, и Максимка с Наташей покорно перебирались на летние месяцы в дощатый домик площадью чуть больше собачьей будки. Телефона и телевизора там, конечно, не было, и свет вырубали регулярно, но все равно — весело было! Тети-Маринины Светка с Сашкой были чуть постарше, и можно гулять где хочешь, купаться, никто не водит за руку… Максим потом с самыми теплыми чувствами вспоминал это время.

Дачную идиллию омрачало только одно — Максим почему-то никак не мог научиться плавать. Пока другие дети радостно плескались в воде, он сидел на берегу или бегал по дну на мелководье. Однажды Сашка — самый старший в их компании, уже девятилетний — зашел в воду поглубже, взял в руки яркий надувной мячик и все подначивал маленького Максимку:

— Иди сюда! Давай! Тут так здорово…

Максим, уже наученный горьким опытом, как неприятно бывает, когда вода попадает в уши и в нос, хмуро отвечал:

— Не пойду! Там глубоко.

— Не можешь идти — плыви!

Максим шагнул в воду. Сашка наблюдал за ним с усмешкой, а потом взял да и уронил мяч. Нарочно или случайно — Максим так и не узнал. Яркий шар заколыхался на воде, Максимка потянулся за ним… И вдруг почувствовал, что вода держит его тело! А ноги уже не касаются дна. Он забарахтался, судорожно заколотил руками и ногами, поднимая фонтаны брызг, но какое это было удивительное чувство — он плывет!

Когда Максим проснулся на ковре рядом с Малышом, у него в ушах все еще стоял собственный детский восторженный визг.

Не можешь идти — плыви!

Щелкнул ключ в замке, хлопнула входная дверь. Максим вздрогнул от неожиданности. Он осторожно поднялся с пола (голова закружилась, на мгновение даже в глазах потемнело, но он справился) и вышел в прихожую — посмотреть.

Наташа с Арменом — опять вместе! Вид у обоих усталый, расстроенный, обескураженный… И немного смущенный, как будто их связывает общая тайна. Неужели между ними что-то есть? Вот бы никогда не подумал!

— Привет! Ох, устала — сил нет. Такая духота в городе, и еще эти ужасные пробки… — Наташа говорила безостановочно, как будто старалась заглушить потоком слов что-то такое, о чем говорить не хотела бы. Она даже улыбалась — одними губами, а глаза совсем другие — тревожные и растерянные.

— Куда ездили-то с утра пораньше? Я уж волноваться начал.

— Да так, по делам… Нужно было кое-что в городе. Армен вот подвез.

Она как-то сразу сникла, но все еще старалась выглядеть беззаботной. А улыбка — и вовсе как приклеенная… Значит, совсем нехорошо.

— Наташка, — Максим подошел ближе, прикоснулся ладонью к щеке и посмотрел прямо в глаза, — ты только не ври мне, ладно? Что ж ты меня за идиотика держишь? У меня ведь голова только снаружи покоцанная! Так что говори все как есть.

Наташа потупилась. Они с Арменом быстро переглянулись, и Максиму показалось даже, что сосед чуть заметно кивнул.

— На работу ездили. Хотели узнать… про Верочку — призналась она.

— Ну и?..

— Ты погоди, Максим-джан, — вмешался Армен, — в дом-то пустишь? Сядем, поговорим… Тут думать надо!

— Да, конечно, — Максим посторонился, — проходи.

Вот и еще один день прошел… Вечерние сумерки опускаются на город, укрывая его синим покрывалом, искрящимся сотнями разноцветных огней. В такое время хорошо сидеть где-нибудь в летнем кафе за столиком или кататься на речном трамвайчике, смотреть, как огни отражаются в воде… Или гулять по улицам — просто так, без всякой цели. Просто идти, вдыхать теплый, чуть влажный воздух, говорить ни о чем или молчать, главное — чтобы рядом цокали легкие каблучки по асфальту да теплая маленькая ладошка доверчиво лежала в руке.

Максим изо всех сил старался вспоминать только о хорошем, но стоит чуть расслабиться — и в памяти снова всплывает толстая, наглая и равнодушная физиономия дежурного в отделении милиции, куда Армен привез их с Наташей после долгих просьб и увещеваний. «Как знаешь, Максим-джан, только без толку это!»

Да уж, и правда без толку… «Человек, говоришь, пропал? Женщина молодая? Вчера домой не вернулась? Заявление принимаем через три дня. А ты кто ей будешь — муж? Ах, не зарегистрированы… Тогда не могу, никак не могу». И потом — глумливая ухмылка вслед: «Да ты не переживай так! Нагуляется твоя баба и вернется!»

Брр. Вспоминать противно.

Давным-давно ушел Армен, сославшись на срочные дела, и Наташа прикорнула на кровати у себя в спальне — сначала хотела просто отдохнуть немного, прилегла, не раздеваясь, да так и задремала.

А Максим снова сидел за компьютером. Многострадальный текст, сгоряча уничтоженный еще утром, он легко восстановил из «корзины». Выходит, рукописи и правда не горят, так что ура современной технике.

То, что рассказала Наташа, почему-то совсем не удивило его. С самого начала этой истории было понятно, что силы, действующие против него, никакого отношения к обыденным вещам не имеют. Даже странно, как он мог быть таким близоруким и невнимательным? Очень старался, наверное.

Верочкина голубая сумочка лежала рядом, под рукой, и время от времени он осторожно и нежно прикасался к ней, трогал, гладил, как живое существо. Как будто сама Верочка, где бы она сейчас ни была, становилась ближе.

Ее фотография стояла на столе, рядом с монитором. Максим специально попросил Наташку сдать пленку, что отщелкали у Лехи на даче, в срочную проявку. Надо же, до чего техника дошла — всего два часа, и теперь с глянцевой поверхности улыбается Верочка в венке из полевых цветов, на фоне буйной зелени, и волосы падают на плечи…

Максим долго вглядывался в фотографию. Ему казалось, что где-то в глубине бархатных карих глаз за улыбкой прячется грусть. До мелочей, до самых пустячных деталей он вспоминал последние дни, что пропели они вместе, — и только сейчас понял, что Верочка многое чувствовала гораздо острее и тоньше его самого. Поняла же она, что в квартире был кто-то чужой! И в самом деле — файл пропал из компьютера не сам по себе. Вот тогда бы насторожиться, а он, балбес, только утешал ее и говорил какие-то глупости. Расстроилась из-за потерянного кольца, будто предчувствовала свою судьбу. И потом, когда она говорила с такой убежденностью, что он может изменить этот мир, — разве он поверил ей? Так, умилился слегка, как взрослые умиляются детскому лепету.

И теперь он молил то ли Бога, в которого никогда не верил по-настоящему, то ли еще кого-то только об одном — чтобы дано ему было и вправду изменить то, что произошло. Пусть это выглядит как сумасшествие, но… Это ведь его мир, не так ли? Как там говорил Сашка? Не можешь идти — плыви!

Только безграничная, безоглядная вера может сотворить чудо. Но разве писательство — не акт веры? Разве не написал он тысячи страниц о том, чего никогда не было, — и все же заставлял читателя плакать и смеяться (и деньги платить, кстати!), а значит — верить ему? Хотя бы на час, но — верить.

«Автар проснулся рано утром в отведенной ему комнате. Каменные стены, окошко-бойница под самым потолком… И промозглый холод, что проник до самых костей, несмотря на парчовое одеяло, подбитое мехом. В который раз он удивился человеческой глупости — зачем доброй волей загонять себя в каменный мешок? Жить, будто замурованный?

Он быстро оделся, немного поупражнялся с мечом, потом дернул за шнурок, привешенный к медному колокольчику. Не привык он к слугам, но здесь, во дворце, свои порядки.

Звонить пришлось долго. Автар уже потерял терпение, когда, наконец, дверь отворилась и вошел пожилой хмурый прислужник с кувшином и большим расписным тазом для умывания. Вода была затхлая, желтоватая, не то что из родника в лесу. Видать, давно не чистили дворцовый колодец! Автар плеснул на себя пару раз, морщась от отвращения, — и сразу утерся полотенцем. Слуга открыл узорчатый ларь, что стоял в углу, и с поклоном подал ему бархатный камзол, дурацкие короткие штаны с бантами у колен, шелковые чулки и башмаки с пряжками.

— Переодевайтесь, господин. Да торопитесь.

— Это еще зачем?

— Велено проводить вашу милость к самому вейсу, и поскорее.

Вот всегда так с власть имущими. Сколько раз зарекался — не иметь с ними дела! Сначала они спрашивают совета, потом — начинают отдавать приказы. Оглянуться не успеешь, как станешь пленником.

Автар внимательно осмотрел свою одежду — рубаху из сурового небеленого полотна, крепкие шерстяные штаны, пояс с серебряными бляшками, потертые, но крепкие сапоги из воловьей кожи… Нет, не будет он рядиться женоподобным щеголем даже для самого вейса! Он бы еще колпак с бубенчиками прислал.

— Вот что, любезный, — Автар старался говорить спокойно, хотя гнев начал закипать внутри, — подай сюда мантию, да побыстрее.

— Но вейс…

— Если хочет смотреть на тряпки — пусть сходит в портновскую лавку. А ты пошевеливайся… Если не хочешь остаток своих дней чесать бока плавниками. Я ведь колдун, а не придворный шут, — сказал он, нехорошо усмехнувшись.

Прислужник стоял в растерянности и смотрел на него явно неодобрительно. Сказать вслух он ничего, конечно, не посмел, по прочитать его мысли про наглых бродяг, невесть что о себе возомнивших, мог бы даже ученик Первой ступени школы колдовства в Сьенне.

— Мантию! — властно скомандовал Автар.

Слуга поспешно набросил ему на плечи символ звания Ведающего и тут же принялся суетливо поправлять складки. Сразу видно — привык выполнять приказы! А кто громче командует, тот и прав.

— Благодарю тебя, любезный, — Автар протянул мелкую серебряную монету. — Скажи, а почему вдруг такая спешка? Что стряслось?

— Беда у нас, господин. — Слуга удрученно покачал головой.

— Какая беда? — насторожился Автар.

— Да вот… Чародей нынче ночью помер.

Этого еще не хватало! Колдун почувствовал, как по спине стекает струйка пота. Похоже, невольно он унаследовал службу своего учителя — и его беду».

Читать собственный текст было странно. Вроде бы знакомо каждое слово, но он как будто стал чужим… Но сейчас его волновали отнюдь не художественные достоинства. Он просматривал страницы все быстрее и быстрее, пытаясь добраться до сути, до самого важного.

«Автар шел по темным дворцовым коридорам. Каблуки сапог гулко стучали по каменному полу. Седой прислужник освещал путь тусклым, коптящим масляным светильником.

— Вот здесь поворот, господин… Тут ступенька, — каждый раз предупреждал он.

Автар молчал. В темноте он видел не хуже кошки. Запустение, царящее в замке, не укрылось от него. Он видел, что штукатурка осыпалась, старинные фрески потускнели и поблекли от времени, сырости и плесневых пятен, трещины змеятся по стенам… Видать, ослабла власть старого вейса, и немалая часть доходов казны оседает в бездонных карманах придворных.

Слуга, наконец, остановился и с поклоном распахнул перед ним резную дубовую дверь.

— Входите! Пришли.

Неверные отсветы колеблющегося пламени играли у него на лице, и колдуну показалось, что старик смотрит на него с сожалением. Автар удивился немного, но думать об этом было некогда. Он шагнул через порог, и дверь сразу же закрылась у него за спиной.

Покои вейса были залиты ярким солнечным светом. После темного коридора Автар даже зажмурился на миг.

— Входи, колдун, не бойся. — Голос низкий и сильный, но слегка надтреснутый.

Автар открыл глаза и увидел крепкого, крупного мужчину с копной седых непокорных волос, одетого в богатый пурпурный бархат. Годы его определить было трудно, но видно, что находится он в той поре, когда зрелость клонится к старости. Так вековой дуб стоит в лесу, посреди молодой поросли — еще крепок его ствол и кряжисты ветви, а сердцевина уже начинает сохнуть. Вейс сидел на богато украшенном троне из черного дерева спиной к окну и изучал пожелтевший свиток. Автар даже удивился про себя — нечасто встретишь среди земных владык кого-то, пристрастившегося к чтению, совсем нечасто…

— Входи, садись. Наверное, хочешь знать, зачем я звал тебя? Или… Уже знаешь?

Автар коротко поклонился и быстро оглядел предложенное кресло — удобное, мягкое, покрытое расписной парчой… Но с подвохом — слишком уж низкое. Стоит сесть в такое — и колени окажутся выше головы, уж не говоря о том, что смотреть на собеседника придется снизу вверх.

— Благодарю тебя, благородный вейс. Я лучше постою.

Автар скрестил руки на груди и стал боком к свету. Так лучше было видно лицо вейса. Только теперь он заметил дряблые щеки, морщины, потухшие глаза, опущенные уголки губ и понял, что вейс еще старше, чем ему показалось сначала.

— Так вот, — вейс как будто не заметил его маневра, только хмыкнул себе под нос, — так вот, любезный колдун… Твой предшественник уже рассказал тебе, в чем дело?

Автар кивнул. Слово «предшественник» слегка покоробило его, ведь на службу к вейсу он не нанимался, но, учитывая обстоятельства, он был готов к такому повороту.

— Седрах собирается напасть в самом начале будущей весны, как только стает снег и покажется трава. Неглупо с его стороны, совсем неглупо… — Он говорил как будто сам с собой, но Автар видел, как пристально смотрят на него глаза из-под кустистых седых бровей. — Месяц аргиль недаром называют «подтяни пояс». Мокерату не выдержать долгой осады.

Так вот зачем столько телег с зерном, вяленым мясом, сыром, вином и прочей снедью везут в крепость! — понял Автар. Вейс собирает запас на случай осады. О том, чем будут жить и так замордованные крестьяне, никто не думает. Пожалуй, для многих голод может оказаться похуже войны.

Вейс помолчал недолго, испытующе глядя ему в лицо, и твердо сказал:

— Единственный шанс победить — это ударить первыми. Прямо сейчас, пока не поздно. И для этого… Мне нужна твоя помощь.

Автар молчал, обдумывая услышанное. Что там давеча говорил Аскер Гледан? «Благородное Воинство превратилось в сборище заводных кукол, годных только для парадов и дворцовых турниров». И с этим войском вейс Уатан собрался воевать против сильного противника?

— Да, да, твоя помощь, колдун, не делай вид, что ты удивлен. Мне известно, что Благородное Воинство не устоит против Кастелъ-Тарса. Про деревенских олухов из ополчения я и не говорю… А потому ты должен вызвать Грозный Дух. Или, — вейс покосился на него с некоторым превосходством, гордясь своей осведомленностью, — Аррасин-Тет — кажется, так вы, Ведающие, его называете?

Автар постарался не выдать свои чувства. Мало того что учитель и друг пошел на службу к земному владыке, мало того что продался за сытую жизнь, он еще и выдал часть Тайного Знания! Аррасин-Тет, Грозный Дух, именуемый также Королем Устрашения, обитал в глубокой пещере на западном склоне Ариданского холма и считался божеством настолько опасным, что даже имя его упоминать избегали. И это они, Ведающие! О том, чтобы вызвать его, и речи не шло. Заклятия, где имя его все же упоминалось, имели совершенно противоположную цель — удержать духа подольше в его мрачном обиталище и не допустить, чтобы он вырвался наружу даже случайно.

В Древние времена находились смельчаки, что отваживались взывать к нему о помощи в годину отчаянной крайности, и даже одержать желанную победу с его помощью в, казалось бы, безнадежной ситуации против превосходящих сил противника, но… Иной раз это заканчивалось так плохо, что закаялись навсегда. А Ведающие, посовещавшись, решили убрать все упоминания о нем из летописей, доступных для мирян — даже правителей и придворных грамотеев.

— Ну что ты молчишь, колдун? Не ожидал? Думал, ваши тайны никогда не выйдут наружу? Ты просчитался. Не вечно вам прятаться за ваши Заповеди и морочить голову простакам.

Автар заговорил — медленно, с усилием, взвешивая каждое слово:

— Известно ли тебе, вейс, что Грозный Дух, единожды вызванный из небытия, действует по собственному разумению, недоступному нам? Управлять им также невозможно, как если бы ты приказал солнцу зайти в полдень или Ярее — потечь вспять. Или мой предшественник забыл сообщить тебе об этом?

Вейс презрительно махнул рукой, как будто отгоняя докучливую муху.

— Оставь свои басни для крестьян и лавочников, у которых ты лечил коров от бесплодия и выводил крыс из подвалов. Император Гиберний во время оно вызвал Грозного Духа в помощь своему войску — и разгромил хегванских пиратов, осаждавших столицу! Если он сумел — значит, сумею и я.

Автар молчал. Так вот что за свиток он видел в руках у вейса… Запретные страницы, изъятые из летописей! Интересно, прочитал ли он историю Селваста, правителя Декстры? Он тоже отважился вызвать Грозного Духа — а потом умер от неизвестной мучительной болезни, не оставив наследника. Декстра погрязла в междоусобицах на двести лет, пока окончательно не потеряла независимость, став одной из провинций империи. Или печальное сказание о Матилене — последнем короле исчезнувшего народа, который был полностью истреблен после поражения в битве при Черном ручье? Вряд ли…

А вейс продолжал:

— Вот тебе мое слово: если сделаешь то, что мне нужно, у тебя будет все: деньги, власть, влияние… Ну и женщины, конечно, — какие захочешь! Покойному Аскеру такое и не снилось. Между нами говоря, старик был вовсе непритязателен. Хотя… — вейс хмыкнул, — в его годы желания становятся гораздо скромнее. Но ты-то еще молод, подумай!

— Благородный вейс, ваше предложение, конечно лестно, однако…

Вейс остановил его повелительным жестом:

— Молчи! Ничего не говори, сначала выслушай до конца. Экие вы, колдуны, невоспитанные… — Он сокрушенно покачал головой. — Так вот, если ты поможешь мне одержать победу над варварами — я тебя озолочу. Если же нет — не важно, по какой причине, — то ты умрешь, и твоя смерть не будет легкой. Так что думай, любезный колдун, вспоминай все, что знаешь… И что не знаешь — тоже».

Максим поерзал на стуле — нога затекла от долгого неподвижного сидения. Надо все-таки иногда разминаться, а то недолго и совсем превратиться в придаток к электронному другу. Уже и не поймешь, кто кем управляет…

«И все-таки, что я такого написал — даже сам того не понимая?» Что власть имущие во все времена, в реальных и вымышленных мирах при принятии самых важных решений могут совершать ошибки — и порой фатальные, роковые? Кто бы спорил. Что правители склонны руководствоваться собственной выгодой, а не интересами подданных и готовы приносить их в жертву собственным амбициям и алчности в любом количестве? Так это известно всякому, кто удосужился прочитать хотя бы школьный учебник истории. Что дворцовые прихвостни любят поживиться за казенный счет? Тоже не бог весть какая свежая мысль. И если уж честно признаться — роман-то явно до шедевра не дотягивает, просто типичный образчик популярного жанра. Из-за чего тогда весь сыр-бор?

Это при совке писателей сажали, высылали из страны, и каждый такой пострадавший автоматически назначался «совестью народа». Теперь-то — свобода! Прямо как у Солженицына: «В каторжном лагере хоть кричи с верхних нар чего хочешь». Потому и кинулись братья-писатели в запретные прежде темы — рэкет, киллеры, наркотики, проституция, коррупция в высших эшелонах власти, секретные подразделения…

«Да, но я-то здесь при чем? С каких пор фантастика стала опасным жанром? А главное — кого я мог зацепить, да еще так сильно? Разве что духа потревожил случайно… Как его там? Аррасин-Тет, он же Король Устрашения, Король Террора».

Мысль была абсурдная и дикая. Максим со вздохом свернул текст романа обратно в папку. Ничего нового для себя он так и не узнал. «Что делать-то, а? Ну, вниз с балкона головой — это всегда успею. Так ведь не поможет…»

Он кликнул «соединение». Посмотреть, что ли, — может, что-то новенькое пришло? Нет, «в вашем ящике нет непрочитанных сообщений». Даже рекламный спам, который он каждый раз выбрасывал, чертыхаясь, и то почему-то перестали присылать. Как говорится, «полковнику никто не пишет».

Максим скользнул взглядом по старым сообщениям. Как давно все это было… Вот последнее, анонимное, без обратного адреса — и после него как отрезало. «А ведь тебя предупреждали…»

Стоп. А кто, интересно, предупреждал? Максим даже удивился: «И как я раньше об этом не подумал!» Он почувствовал, что наконец-то нащупал тоненькую, слабую ниточку, связывающую его с этим таинственным неизвестным.

Он где-то читал, что можно по сообщению определить местонахождение компьютера. Может, опытный хакер и смог бы это сделать… Но сам-то он не бог весть какой спец, так себе, юзер-чайник, а просить кого-то не хочется. Вовлекать еще одного человека в эту темную историю было страшно — а вдруг еще что-то случится?

Нет уж, придется самому. Только вот как? Максим вдруг вспомнил, как давно, еще в институте читал трактат «О нежити, нечисти, привидениях, оборотнях и прочих злобных духах», написанный ученым монахом Лафатером в конце шестнадцатого века. Кажется, там говорилось, что любой дух, сколь бы ни был он злокознен и хитроумен, вынужден отвечать на прямо поставленный вопрос.

Максим потер лоб ладонью. Как там было-то, а? Ведь курсовик писал на эту тему, мог страницами наизусть цитировать. Память услужливо подсунула нужные строчки.

В 1566 году дьявол, заключенный в тело некоей Жермен Буле и причинявший ей немалые страдания, вел долгие беседы со священником Жаном Лебретоном, сообщил свое настоящее имя — Вельзевул — и даже поведал о том, что изгнать его можно, если перенести несчастную в церковь Непорочного Сердца…

Чуть, сумасшествие, мракобесие, и все же… Максим быстро кликнул на «Ответить». В открывшемся окне он набрал такую же короткую фразу: «Кто ты?» Руки дрожат от нервного напряжения. Голова кружится так, что не потерять бы сознание… Отправить. Вот так, хорошо!

Голову пронзила такая боль, что даже перед глазами на миг потемнело. Максим изо всех сил сжал ладонями виски. Спокойно, только спокойно! Он сидел несколько минут, стараясь унять дурноту, и уговаривал себя, что ничего особенно страшного не происходит. Наверняка просто последствия сотрясения мозга. Это пройдет, пройдет совсем скоро… Вот и отпустило немного.

«В вашем ящике одно непрочитанное сообщение». Надо же, как быстро! Максим почему-то ни секунды не сомневался, от кого оно пришло. Ага, так и есть: «Re: Кто ты?» И как водится, адресат неизвестен.

Максим вцепился в край стола. Он медлил, не решаясь открыть новое послание. Хотелось немедленно уничтожить его не читая, выключить компьютер, лечь в постель, укрыться одеялом с головой, заснуть… И желательно не просыпаться больше.

Он уже потянулся к кнопке «Delete», но что-то остановило его. Ну хорошо, спрятать, как страус, голову в песок — а дальше? Заснуть и не проснуться, шагнуть в пустоту с балкона? Или просто жить, как пескарь в норе, нести груз вины за плечами и всего бояться — стука в дверь, телефонного звонка, чьих-то шагов за спиной? Ну уж нет! Раз прислали — почитаем. Ну, открывайся же, чертова кукла!

Экран компьютера постепенно потемнел. Вырубился он, что ли? Перепад напряжения или монитор сгорел? Максим хотел было уже выдернуть штепсель из розетки на всякий случай, когда экран засветился снова. Но не как обычно, а зловещим черным светом. Смотреть было больно, глаза сразу же начали слезиться, как будто вредное компьютерное излучение усилилось в десятки раз. Но главное… Казалось, что обыкновенный семнадцатидюймовый монитор, произведенный трудолюбивыми узкоглазыми жителями Юго-Восточной Азии, превратился вдруг в проем, ведущий в иной мир. Ледяным холодом и почти осязаемым ужасом веяло оттуда.

Максим сидел, не в силах шевельнуться, только вцепился в край стола так, что костяшки пальцев побелели. «Re: Кто ты?» — ничего ж себе послание! Вот и задавай теперь прямые вопросы…

Он не заметил, в какой момент на экране появились буквы — белые на черном. Вроде бы только что их не было — а вот теперь уже есть. И уж совсем стало не по себе, когда он осмелился, наконец, прочитать и осознать смысл письма, полученного из немыслимого далека.

«Король Террора».

Экран погас. Кажется, и правда комп вырубился… Только зелененькая лампочка мигает внизу. Что это все-таки было, а? То ли техника шалит, то ли голова.

Но думать об этом сейчас было слишком тяжело. Усталый мозг требовал отдыха — и немедленно. Максим выключил компьютер, шатаясь, дошел до своей комнаты, плотно прикрыл за собой дверь и мешком повалился на кровать, не раздеваясь.

Уже засыпая, он слышал знакомые бетховенские «удары судьбы». Потом перед глазами вспыхнул яркий свет…

Максиму снился мир, придуманный им. Он даже удивился немного — так ясно видел крепостные стены Мокерата, башни, мосты, узкие улочки, мощенные булыжником, реку Ярву, змеящуюся вдалеке, Ариданский холм, окрестные деревни… Как будто в компьютерной игре, где можно обозревать окрестности с высоты птичьего полета или разглядеть каждый камень, каждое дерево или цветок.

Он видел, как на Мокерат наступают полчища варваров — низкорослых, узкоглазых, одетых в шкуры и рогатые шлемы. Видел селения, объятые пламенем пожарищ. Где-то далеко внизу суетятся люди — маленькие, как муравьи. Машут мечами, стреляют из луков, лезут на городские стены, падают, залитые кровью, бегут куда глаза глядят, пытаясь спасти скудный скарб и детей…

И за всем этим с ночного неба внимательно наблюдают огромные глаза — мудрые, безжалостные, все понимающие… И нечеловеческие. Казалось, совсем иное существо, не похожее на нас, но наделенное собственным разумом и волей, с интересом разглядывает маленький мирок. Так ребенок на прогулке в летний день сунет палку в муравейник — а потом смотрит, как суетятся насекомые.

Почему-то это было страшнее всего. Смотреть в эти глаза — красные, с черными щелками зрачков, было просто невыносимо. Они как будто видели насквозь все вокруг — и его тоже. Максим попытался сжаться в комочек, спрятаться, стать незаметным, потом дернулся всем телом…

И проснулся.

Он растерянно оглянулся по сторонам. Знакомая комната, залитая бледным лунным светом, и сквозь распахнутое окно веет ночной прохладой. Только почему-то он лежит на постели одетый, одеяло — комом, и простыня сбилась куда-то в угол кровати. Максим покосился на табло электронных часов, светящееся в темноте. Ага, половина третьего… Недолго же удалось поспать!

Он подтянул ноги под себя и уселся по-турецки. Спать не хотелось совсем, голова работала ясно и трезво. Головокружение, тошнота и спутанность мыслей исчезли без следа. Вот теперь только и думать — ночью, когда остаешься один на один с собой.

Максим когда-то полагал, что в мире, который он сам придумал и создал, писатель — это кто-то вроде Господа Бога, по воле которого все происходит, но сейчас впервые понял, что это не так. Может, и вправду рассказы и романы не создаются по прихоти человека, который водит пером по бумаге или стучит по клавиатуре компьютера, а извлекаются, как реликты, остатки иного, некогда существовавшего (или существующего!) мира? И дело писателя — только смотреть, слушать, наблюдать, что происходит, а потом облечь в слова?

Слова, слова, слова! Неужели в самом деле от них так много зависит? Грозный Дух, Король Устрашения, Аррасин-Тет… Король Террора. Правильно, ведь «террор» в русском языке — слово заимствованное. И что оно означает — в первоначальном контексте, конечно, без политических ассоциаций? Правильно, «устрашение». И в наши дни «террор» подразумевает агрессивные действия: захват заложников, взрыв, массовое убийство — осуществляемое не просто так, а с целью запугать кого-то. Правительство, например… Или даже целый народ. Власть, конечно, на террор отвечает террором — не умеет она по-другому, на то и власть! — и раскручивает адский маховик террора больше и больше.

А вот остановить очень трудно. Недаром ведь истоки всех локальных конфликтов кроются в далеком прошлом. Кельты в Ирландии воевали с англичанами еще в пятом-шестом веках, а в Ольстере партия «шимфейн» до сих пор взрывает протестантские кварталы. Сербы пережили османское иго еще в Средние века, и вроде бы потомки мусульман и православных научились жить вместе, но чуть ослабела центральная власть — и вот вам пылающие Балканы. Евреи с арабами уже полвека не могут договориться и регулярно устраивают мелкие и крупные провокации с обеих сторон, причем каждая обвиняет другую. А конфликт начался еще в библейские времена! И похоже, продлится еще столько же…

Конечно, других значимых факторов тоже немало — тут и происки сверхдержав, соперничающих на мировой арене, и чьи-то денежные, нефтяные или политические интересы… Все правда, все так. Но вовсе не это заставляет живого человека обматываться взрывчаткой и дергать запал в людном месте. Для того чтобы победить инстинкт выживания, нужно что-то посильнее. Надо верить: там — твои враги! Не важно кто — женщины, старики, дети… Враги — и все. Любой террористической организации всегда нужна некая идея, иллюзия справедливости для оправдания своих действий — мы, мол, не просто так стреляем или взрываем, мы боремся за права угнетенных! И нередко бывало, что террорист вырастал в фигуру героическую. Ему ли, историку, не знать об этом. Чего стоят хотя бы наши Желябовы-Перовские-Гриневицкие-Засуличи… Ладно бы еще только в советских учебниках их представляли в выгодном свете, тут-то все понятно — с царизмом боролись, «враг моего врага — мой друг», но ведь и для своего времени они были героями! Для определенного слоя, конечно, но — были. И шли в революцию студенты и молодые восторженные барышни, и стреляли в полицмейстеров, попадали на каторгу, а то и на виселицу… — и вот вам карательные экспедиции, казаки с ногайками, и «столыпинские галстуки» из пеньковой веревки. А потом всех — и правых, и виноватых, и даже тех, кто случайно рядом оказался, — захлестнула такая кровавая волна, что до сих пор никак не выплывем. Двадцатый век стал настоящей трагедией России, куда там бедствия Смутного времени или монголо-татарского ига!

Максим вспомнил бабушку Конкордию Илларионовну с ее тонкими, аристократическими руками, изуродованными артритом и годами тяжелой работы, с неизменной беломориной в зубах. Вот бы кого порасспросить! Живой свидетель истории… Родилась еще в конце девятнадцатого века, а скончалась в конце восьмидесятых двадцатого. Он как раз в армии служил. Наверняка ей было бы что рассказать о своей долгой жизни, о том, что в учебниках не пишут. Хоть и трудилась бабуля регистраторшей в поликлинике и в графе «происхождение» всегда писала «из рабочих», но слишком уж презрительно она поджимала губы, когда по телевизору показывали первомайские демонстрации или парады на Красной площади в день Седьмого ноября. Только раз, когда крутили старый фильм про чекистов, Конкордия Илларионовна обронила:

— Не так это было. Совсем не так!

— А как? Расскажи! — пристал тогда еще маленький Максимка.

— Не мешай! Иди уроки учи! — отрезала бабушка, и такая ненависть плескалась в ее в глазах! Потом смягчилась и добавила: — Незачем тебе знать об этом, мой ангел.

Больше она никогда не говорила о своем прошлом, но, видно, было ей что прятать, о чем молчать, оберегая себя и близких…

Максим передернулся, как от озноба. Он сидел все в той же позе, подобрав ноги под себя, как будто боялся шевельнуться, не замечая, что руки и ноги давно затекли от неподвижности, смотрел на диск луны, почему-то отливающий багровым цветом, будто кровью окрашенный, и думал о том, что сейчас он, кажется, понял главное: Король Террора и в самом деле есть.

И сейчас он где-то совсем близко.

А в соседней комнате крепко спала Наташа.

На этот раз сон не пугал и не мучил ее.

Наоборот — рождал в душе чувство радостной уверенности и покоя.

Она гуляла в большом цветущем саду по дорожкам, вымощенным желтым камнем. Летнее платье из полупрозрачной белой ткани колыхалось при каждом шаге, а ноги, обутые в какие-то странные босоножки, похожие на древнегреческие сандалии из мягкой золотистой кожи, ступали легко и упруго.

Наташа огляделась вокруг. Красота-то какая! Кипенно-белые молодые яблони, все в цвету, душистые гроздья сирени, изумрудно-зеленая трава, вдоль дорожек посажены цветы — лиловые ирисы, темно-красные пионы, ромашки, васильки… Она еще удивилась — почему это садовые и полевые вместе? Наверное, специально кто-то придумал, чтобы оттеняли друг друга.

Наташа чувствовала удивительную легкость во всем теле. Кажется, стоит захотеть — и полетишь… Она раскинула руки, подняла лицо к небу, закружилась на месте, и правда — ноги оторвались от земли! Чуть-чуть, но оторвались. Золотые сандалии уже не касаются желтых плит. Пораженная этим открытием, Наташа быстро опустилась обратно. Все-таки даже к чудесам надо привыкать постепенно.

Она снова оглянулась по сторонам — и увидела, что навстречу ей идет Верочка в таком же белом платье и сандалиях. За руку она держала мальчика лет четырех-пяти — загорелого, лобастого, светловолосого и синеглазого, так похожего на Максима в детстве.

Ее собственного нерожденного сына.

Наташа так и застыла на месте. Красота окружающего мира как-то сразу перестала радовать ее. Хотелось спрятаться, исчезнуть, провалиться сквозь землю… Но Верочка уже заметила ее, улыбнулась, помахала рукой и чуть ускорила шаг.

— Как хорошо, что ты пришла! А мы тут с Коленькой гуляли, — весело сказала она.

Наташа почувствовала, как холодный пот выступает на лбу. Так вот что это за место! Раз Верочка здесь — значит, она умерла. «А я? Наверное, тоже!»

— А почему — Коленька? — вслух спросила она.

Верочка пожала плечами:

— Ну, я не знаю… По-моему, хорошее имя! Ты же никак его не назвала — пришлось мне.

Наташа опустила голову. Тоже правда… Неужели ей теперь придется вечно мучиться виной — даже здесь? В этот момент малыш, который до того стоял спокойно и с любопытством таращился на нее, вдруг закапризничал:

— Тетя Вера! Отпусти, я сам гулять хочу!

— Ну, это уж как мама скажет… — протянула Верочка. Она посмотрела Наташе прямо в лицо и очень серьезно спросила: — Отпускаешь?

— Нет, подожди! — Наташа опустилась на корточки перед ребенком. Она порывисто обняла его, прижала к себе, зарылась лицом в волосы, вдохнула запах — тот особенный, детский запах, которого слаще нет на свете, разжала кулачок и увидела, как на маленькой ладошке постепенно проявляются линии, становятся все глубже и глубже…

— Ну все, пора. — Верочка почему-то с тревогой посмотрела на небо.

Наташа торопливо закивала:

— Да, да, беги, малыш, гуляй где хочешь!

— Ага. — Мальчик высвободился из ее объятий. Он еще секунду постоял, глядя ей в глаза, потом вдруг улыбнулся, махнул рукой на прощание и побежал прочь. Скоро он совсем скрылся за деревьями.

Наташа стояла рядом с Верочкой, чувствуя, как по щекам текут слезы. Но и слезы эти были сладки, потому что они уносили боль, сожаление, чувство вины, как талая вода смывает грязь по весне.

— Не плачь, все хорошо. — Верочка легко погладила ее по руке.

— Да, да, спасибо тебе… Скажи, — вдруг встрепенулась Наташа, — скажи, я тоже умерла? Не думай, я не против — здесь так хорошо! Просто интересно.

— Нет, — Верочка покачала головой, — разве ты не поняла? Вот глупая!

Она вдруг прыснула в кулачок, как школьница. Потом снова посерьезнела, как будто опомнилась, подошла совсем близко к Наташе, обняла за плечи и шепнула ей прямо в ухо:

— Смерти — вообще нет! Здорово, правда?

Максим не мог усидеть на месте. О том, чтобы снова лечь спать, и речи не было. Внутреннее возбуждение словно огнем жгло его, заставляло что-то сделать — немедленно, сейчас же!

Он встал с постели, зажег свет, снова включил компьютер в гостиной и раскрыл текст злополучного романа. Клин клином вышибают, как говорится… Если отсюда пришла беда, то где-то здесь должно быть и спасение. Только вот где? Как отличить собственные выдумки от интуитивного озарения?

«Автар пробирался сквозь бурелом. С каждым шагом идти становилось все тяжелее. В лесу стоял зловещий полумрак, и сразу понятно становилось, что лучи солнца никогда не проникают сюда. Ветки цепляются за одежду, кривые узловатые корни, как живые, извиваются под ногами…

Западный склон Ариданского холма порос диким лесом, который много лет не тревожили ни охотники, ни дровосеки. Места эти считались заповедными еще в Древние времена, когда люди еще не знали ни огня, ни железа, не строили городов и не пахали землю, а жили в лесах, где поклонялись камням и деревьям. О тех днях сохранились только смутные воспоминания, но и по сию пору редкий смельчак отваживается забрести в заповедные места. Любое вторжение грозит смертью, неизлечимой болезнью или безумием — леший ли закружит, пока неосторожный путник не упадет от усталости, придет ли Атсва — Лесная Мать, покровительница диких зверей, и обратит в филина, или сам Мери-Луд — Лесной Царь — явится в виде огромного медведя с белой спиной и пожрет ослушника… Потому и стоят сосны на Ариданском холме гордо и прямо, будто знают, что ничто не грозит им здесь.

Сам Ариданский холм почитался когда-то столпом мироздания — осью, соединяющей Вселенную от звезды Ситнар на небесах до Тергаля — темного подземного мира, где обитают вредоносные мертвецы, запятнавшие себя нечестием, да злобные духи, насылающие на людей бедствия и болезни. Иногда, в полнолуние, выходят они на поверхность земли, танцуют свои пляски, оставляя вытоптанные круги на траве, и горе тому смертному, что случайно, по неведению, ступит в такой круг — выйти назад он уже не сможет, пока не засосет его в Тергаль и не станет он добычей Иного мира.

Хуже этого — только войти в пещеру, что прячется в чаще леса на западном склоне Ариданского холма, где обитает Аррасин-Тет.

Именно туда и направляйся сейчас Автар со своими спутниками. Пятерых солдат отправил с ним вейс — то ли в помощь и защиту, то ли просто чтобы не сбежал по дороге. Глупец… Отвести людям глаза ничего не стоит, да и мечом Автар владел получше их всех, вместе взятых, но он связан был словом. Для колдуна это крепче страха за свою жизнь. Ведь слово и вера — вот главное из того, чем он владеет, а вовсе не сушеные коренья, лягушачьи лапы или камни Древних, как полагают профаны.

И вот теперь четверо молодцов в тяжелых кольчугах, с полным вооружением тяжело пыхтят за спиной. Лошадей пришлось оставить на поляне в трех часах пути отсюда под присмотром пятого, самого молодого из них. Животные упирались, грызли удила, рыли землю копытами, отказываясь двигаться дальше. Любая скотинка чувствует опасные места лучше человека… К тому же чащобу верхом не проехать. Можно бы, конечно, просто спутать им ноги да оставить попастись на травке. Автар просто пожалел паренька, у которого нежный пух еле пробивался на щеках и подбородке, а в больших, синих, почти девичьих глазах застыл ужас, как у ребенка, которому дура нянька рассказала страшную сказку на ночь.

Не сбавляя шагу, Автар оглянулся на своих спутников. Нелегко, пожалуй, в железе-mo… Да и непривычны дворцовые вояки к длинным пешим переходам — вон, раскраснелись, дышат с хрипом, пот градом катится, и в глазах застыла одна мысль: когда же привал? Отдохнуть бы немного, а там — хоть трава не расти… Он почувствовал нечто вроде жалости к ним, но шагу не сбавлял. Здесь, в этих местах, нельзя задерживаться надолго, если хочешь сохранить рассудок и жизнь.

Вдалеке показался просвет между деревьями. Вот и конец пути близок, почти пришли. Солдаты приободрились и зашагали быстрее, уже предвкушая долгожданный отдых. Знали бы они, что ждет впереди… Автар глубоко вздохнул и прибавил шагу.

Путники вышли на небольшое плато, как будто специально вырубленное и расчищенное на склоне холма. Странное зрелище открылось им — странное и зловещее. Ровная как стол, идеально круглая площадка ровно тринадцати локтей в диаметре — точно как Ведьмин круг! — утрамбована так, что ни единой травинки не пробивается из сухой красно-бурой земли. И это в заповедном лесу, где вокруг — целые заросли! Только в самой середине возвышалось одно-единственное дерево — старый дуб, в который давным-давно ударила молния. Не было листьев на голых ветвях, тянущихся к небу, словно жилистые старческие руки, зато все дерево увешано длинными полосками старинного пергамента. Кое-где еще сохранились остатки священных текстов.

Дерево было окружено низкой оградой из черного камня. Из-под корней его бил источник, и вода стекала в большую каменную чашу. Высокий светловолосый и белокожий воин наклонился к источнику и протянул руки к воде. Автар еле успел оттолкнуть его, так что тот полетел вверх тормашками.

— Не пей!

— Да как ты смеешь! — Воин поднялся на ноги и потянулся к мечу.

Автар не удостоил его даже взглядом. Не спеша он достал из походного мешка пучки сушеных трав, маленький пергаментный свиток, два кремня с выбитыми на них знаками Древних и серебряный нож. Свиток он повесил на дерево, развернув во всю длину, потом сложил сухие стебли в виде маленькой пирамидки и долго высекал искру, ударяя одним камнем о другой. Вейсовы солдаты как-то разом присмирели и стали поодаль, наблюдая за ним.

Невесть как залетевшая сюда пестрая бабочка покружилась немного над каменной чашей с водой — и вдруг вспыхнула, как маленький живой факел. Через мгновение только щепотка серого пепла осталась от нее. Автар заметил, как светловолосый воин, который давеча хотел напиться из источника, побледнел как полотно. Да и остальные выглядели не лучше. На лицах их застыло тревожное ожидание, как будто даже они поняли, что сейчас им придется столкнуться с чем-то неведомым прежде и запредельно опасным. Видно было, что они охотно сбежали бы отсюда и даже гнев всесильного вейса не смог бы их остановить… Если бы только могли сейчас двинуться с места.

Когда над маленьким костерком, наконец, закурился сизый дымок, Автар уселся на земле, скрестив ноги под собой и обратив лицо к западу, и принялся медленно, нараспев читать заклинания из Запретных Книг. Он больше не обращал внимания на своих спутников, точнее — они перестали для него существовать.

Любое обращение к Запредельному Миру требует огромного напряжения воли и такой концентрации, что душа колдуна уходит на время, покидает тело и блуждает в Далеких Полях, пока не найдет того, что ищет. На земле остается только тело, и пусть оно дышит, живет и может говорить, без души оно — ничто. Потому и приходится разжигать костерок из побегов ядовитой травы дустаны, чтобы душа могла найти дорогу обратно и вернуться, пока не слишком поздно, иначе — не миновать беды.

Горе тому, чья душа заблудилась в Запределье и не нашла пути назад! Несколько раз Автару довелось видеть таких несчастных. Худые и бледные, они передвигались неуклюже, как сломанные куклы, мычали что-то невнятное, так что слова разобрать почти невозможно, а в остекленевших, мертвых глазах застыла такая тоска, что даже стороннему наблюдателю невыносимо было их видеть. Счастье еще, что мучиться им приходилось недолго — все они скоро умирали от истощения.

Автар знал, что сейчас и сам выглядит примерно так же. Солдаты, не сговариваясь, отошли подальше и стали тесной кучкой, как будто ища поддержки друг у друга. Они стояли — и не могли отвести глаз от склона холма за деревом, поросшего темно-зеленым папоротником. Взглядам их открылась небольшая пещера — скорее лаз шириной не более шести пядей, — уходящая далеко в глубину. Было чему удивиться — раньше ее не было здесь, а теперь вдруг появилась! Но еще хуже было другое… Из черного зева пещеры веяло ледяным холодом и почти осязаемым ужасом. Как будто огромное древнее чудовище затаилось здесь, поджидая случайную жертву.

Автар все читал свои заклинания, и напряжение все увеличивалось, сгущалось, как тучи перед грозой. Безотчетный страх, что испытывали несчастные, становился нестерпимым. Казалось, еще немного — и древняя тварь, заключенная под землей, вырвется наружу. Ощущение у всех было такое, как будто с них живьем сдирают кожу».

Брр. Гадость какая. Метафора метафорой, но не доводить же до такого натурализма! И главное, все равно непонятно. Что ж теперь, искать пещеру на Ариданском холме и устраивать шаманское моление перед кострищем? Хотя, с другой стороны…

Максим вдруг вспомнил, что и сам испытал примерно те же чувства, открывая послание Короля Террора. Он вспомнил зловещее черное свечение монитора — и внутренне содрогнулся. Ну ни дать ни взять обиталище Грозного Духа! И пещера ему не нужна, он может появиться откуда захочет.

А главное — он отвечает на вопросы! Значит, нужно набраться мужества и встретиться с ним лицом к лицу.

Максим снова кликнул «Соединение». Лихорадочное возбуждение не оставляло его. Как будто вот сейчас он получил возможность на краткий миг, но выйти за пределы себя и осуществить то, что должен. Максим чувствовал, что промедление смерти подобно, еще немного — и он не сможет больше воздействовать на ситуацию. Появятся сомнения, включится логика, разумный и привычный взгляд на мир, он снова станет самим собой — и волшебство кончится. Сейчас — или никогда!

Ага, вот оно: «Re: Кто ты?» Ответить… Когда перед ним появилось окошко «Написать письмо», Максим задумался. Написать — что именно? «Отдай Верочку»? Глупо. Разве ему самому не известно лучше, чем кому бы то ни было, что Грозным Духом нельзя управлять? Колдун Автар точно знал об этом… Вот кто, наверное, сумел бы дать хороший совет! Максим даже забыл в эту минуту, что Автар — всего лишь плод его воображения.

Ну-ка посмотрим, как там было дальше:

«Обратный путь оказался намного легче. Лес как будто отпустил непрошеных гостей и спешил выпроводить их как можно скорее. Они на удивление быстро и легко, без малейшей усталости преодолели пеший путь до поляны, где оставили лошадей, и скоро уже ехали по дороге к Мокерату, чуть покачиваясь в седлах.

Солдаты приободрились, чувствуя, что опасность их миновала, и уже предвкушали отдых в казарме, кружку пива, а главное — возможность рассказать товарищам о своем приключении. Они смеялись, шутливо переругивались между собой, толкались и возились, как расшалившиеся школяры. Особенно заметно стало теперь, что они и вправду молоды, совсем молоды…

Только Автар был невесел. Он чувствовал, что, хотя и сделал все правильно — нашел обиталище Грозного Духа, выполнил все предписанные ритуалы и ни разу не сбился, произнося заклинание, — что-то пошло не так. Он не получил главного — отклика, ответа из Запредельного Мира, который позволил бы понять, что его слышали и поняли там. Каждый раз ответ возникает по-разному — в виде птицы, пролетающей прямо над головой, ящерки, выползающей из-под камня под ногами, порыва ветра… Но чаще всего — в собственной душе.

А вот сейчас — ничего. Пуста и холодна была его душа. Он вспомнил радужные крылья бабочки, сгоревшей прямо в полете как раз перед тем, как он начал читать заклинания… Дурное предзнаменование. Скорее предостережение даже — надо было уходить быстрее, пока не стало слишком поздно!

Но теперь дело уже сделано — хорошо или плохо, верно или нет. Автар знал, что никогда не пошел бы на такое, если бы не опасность, нависшая над Сьенной. Падет она — и Орден Ведающих прекратит свое существование… Пускай вейс Уатан и не самый мудрый правитель, но при нем хотя бы сохраняется порядок и обычай, установленный от века. В конце концов, император Гиберний и в самом деле сумел достойно оборонить Ангелату — свою столицу! Хегванские пираты пронеслись по всему побережью, как смерч, сметая все на своем пути и оставляя за собой дымящиеся руины вместо цветущих городов, но Ангелата устояла, и стоит по сей день.

И пока есть хоть малейшая надежда, Автар был готов отстаивать то немногое, что еще было дорого ему, даже если риск и вправду очень велик, даже если приходится идти против Заповедей… Если уж земные владыки иногда прощают подданным преступления, совершенные в минуту отчаянной крайности, так неужели ему не будет прощения?

Самый молодой из солдат, которого оставили сторожить лошадей на поляне, подъехал совсем близко и несмело тронул его за рукав. Видно было, что сейчас он уже немного жалеет, что оказался в стороне от опасностей и приключений похода. Ведь все закончилось хорошо, а он ничего не видел! Обидно.

— Эй, колдун… Скажи — ты и правда можешь приказывать духам?

Автар вздрогнул, как будто очнулся от оцепенения. Он посмотрел на паренька и строго сказал:

— Духами управлять нельзя. Но их можно понять».

Разве он не сам написал это? Разве не вложил в уста своего героя ключевую фразу, которая может помочь ему самому? Духа можно понять… Ну так попробуем!

Так, значок соединения все еще мерцает внизу экрана. Максим еще ругнулся про себя — вот растяпа! Нечего транжирить попусту дорогое интернетное время. Ну да ладно, пусть это будет самая большая беда…

Роман — свернуть! Ага, «Написать письмо». Прямые вопросы, говорите? Хорошо, будут вам прямые вопросы!

«Что тебе нужно?»

Набрав эту короткую фразу, он вдруг почувствовал себя совершенно обессиленным. Где-то он читал, что переговоры с террористами вести нельзя и нельзя идти им на уступки. Мысль, наверное, мудрая, но изрекают ее люди, которым никогда не приходилось умирать от страха за своих близких и цепляться за любую, пусть даже призрачную надежду.

Отправить… Ну вот и все.

Электрический свет замигал и погас. Потом что-то грохнуло, от монитора во все стороны посыпались разноцветные искры… Последнее, что успел сделать Максим перед тем, как потерять сознание, — это выдернуть штепсель из розетки.

Потом был глухой удар и темнота.

Когда свет зажегся снова, Максим с трудом поднял голову. Черт, больно-то как, а! Мало, что ли, приключения в подъезде — так теперь еще, кажется, и током шарахнуло.

Как будто все как раньше — комната, стол с компьютером, телевизор, диван… Но было в этом что-то неправильное, фальшивое — словно смотришь в честные и доброжелательные глаза уличного мошенника, который сообщает вам, что вы (да, да, именно вы!) только что выиграли удивительный приз — пылесос! Ну, там или телевизор, электроковырялку для ногтей, поездку на Канары… Вроде бы все так, и хочется поверить, но остатки здравого ума сигнализируют: берегись, братан, тебя кидают! Беги, пока не поздно…

Если успеешь, конечно.

Максим еще пытался понять, что же именно так насторожило и испугало его — бледный, мерцающий свет, совсем непохожий на обычное освещение, или то, что окружающие предметы утратили четкие контуры и виделись размыто, словно через мутное стекло, или то, что привычные запахи и звуки вдруг исчезли куда-то. Не слышно ни шума машин с улицы, не стучат каблуки запоздавших прохожих, никаких звуков.

Он еще пытался собраться с мыслями, чтобы понять, что же произошло, когда услышал мягкий, вежливый, удивительно спокойный и властный голос прямо у себя за спиной:

— Ты хотел говорить со мной?

Максим резко обернулся. Перед ним стоял мужчина средних лет с приятным, но совершенно незапоминающимся лицом. Такого никогда не заметишь в толпе, да и описать толком невозможно: рост — средний, телосложение — среднее, волосы — русые, глаза — не поймешь какие, особых примет — нет. Не лицо, а фоторобот, глазу не за что зацепиться. Незнакомец был одет во все черное, но это не выглядело нарочито или театрально — просто джинсы и футболка, все очень обычно. Он стоял скрестив руки на груди и смотрел на Максима изучающим и чуть насмешливым взглядом.

— Ну что же, может, ты и прав. Может, и в самом деле пришло время встретиться и побеседовать начистоту.

Шум разбудил Наташу, резким рывком вырвал ее из глубин сна. Да еще и Малыш залился громким отчаянным лаем. Что ж там еще случилось? Как будто разбилось что-то… Она вскочила с кровати, подхватила халатик со стула и выбежала в гостиную.

Первое, что она почувствовала, — запах. Омерзительная вонь перегоревшей изоляции. Когда много лет назад вдруг без видимых причин загорелся старый телевизор, воняло точно так же. Даже после того, как злосчастный аппарат вынесли на помойку, запах в комнате еще два дня не выветривался.

Неужели опять? Она щелкнула выключателем, и комнату залил электрический свет. Почему-то сейчас он показался ей каким-то странным — синевато-бледным, неживым. Возле компьютера сидел Максим, уронив голову на стол. Похоже, без сознания… Глаза закрыты, лицо залила смертельная бледность, одна рука безвольно свесилась вдоль тела, а другая судорожно сжимает штепсель.

Наташа не обратила внимания, что экран компьютера продолжал мерцать загадочным и зловещим черным свечением. До того ли ей было сейчас! Она подошла к брату — осторожно, на цыпочках, как будто боялась разбудить, зачем-то потрогала холодный, чуть влажный лоб. Голова безвольно мотнулась в сторону. Наташа отдернула руку — и закричала.

Она еще постаралась взять себя в руки, не поддаваться панике, но никак не могла вспомнить, что полагается делать в таких случаях. Сначала попыталась проверить, жив ли Максим, — нащупать пульс, услышать дыхание, но собственное сердце колотилось так громко, так дрожали руки, что ничего не вышло. Тело брата стало таким каменно-тяжелым, что о том, чтобы перетащить его на кровать, уложить, и речи не шло.

Она бестолково заметалась по квартире, будто зверь, попавший в западню. Малыш следовал за ней шаг в шаг, тыкался в голые ноги холодным мокрым носом и тихо поскуливал. Наташа даже прикрикнула на него сгоряча — не путайся, мол, под ногами!

Пес как будто обиделся — ушел в прихожую и сел, подпирая спиной входную дверь. Его медово-желтые глаза внимательно наблюдали за хозяйкой, которая как раз в этот момент пыталась отыскать домашнюю аптечку. Где-то здесь она должна быть, в шифоньере… По крайней мере, именно там она ее видела в последний раз. Черт, куда делась-то? Наташа плюхнулась на диван и зарыдала от бессилия.

Малыш поскреб лапой дверь и снова заскулил — тихо, но настойчиво.

— Ты что?

Пес подбежал к ней и заскулил снова, попеременно поглядывая то на дверь, то на хозяйку, как будто хотел объяснить ей что-то и поражался ее недогадливости.

— Неужели гулять хочешь? Потерпи, куда ж я сейчас пойду с тобой!

Малыш уселся у ее ног. На волшебный глагол «гулять» он почему-то никак не прореагировал.

Зато Наташа вдруг вскочила, как будто ужаленная новой мыслью, и кинулась к двери, на ходу запахивая халат и вытирая слезы ладонью. Армен! Ну конечно, вот кто ей нужен сейчас!

Она выбежала на лестничную клетку, но, сколько ни давила кнопку звонка, ответом ей была тишина. Не работает. Совсем отчаявшись, Наташа отчаянно заколотила в дверь кулаками. Ну открой же, открой, ну пожалуйста!

— Ты не возражаешь, если я присяду? Думается, нам предстоит долгий разговор…

Максим совсем растерялся. Совершенно непонятно было, как вести себя с этим странным человеком (да и человеком ли? Он не смог бы с уверенностью ответить на этот вопрос), возникшим из ниоткуда.

— Да, да, конечно, садитесь…

— Благодарю. — Незнакомец опустился в кресло и удобно устроился, скрестив руки на коленях. Он не спешил начать разговор, только смотрел изучающе и чуть насмешливо. Под этим взглядом Максим чувствовал себя очень неуютно, тем более что и в лице его собеседника была какая-то странность — оно все время менялось, словно отражение в воде, когда поверхность подернута мелкой рябью.

Максим зажмурился и потряс головой, как будто все еще надеялся, что видение исчезнет.

— Можешь не стараться, — собеседник снисходительно улыбнулся, — я действительно здесь и говорю с тобой. Странные вы все-таки существа — люди! Очень уж непоследовательны. Хотя… — он мечтательно улыбнулся, — если подумать, именно это придает вам порой особую прелесть!

Лицо его приняло выражение гурмана, рассуждающего о вкусе устриц в лимонном соусе. Потом, будто спохватившись, он вдруг заговорил серьезно:

— Но — к делу. У нас не так уж много времени. Итак, ты хотел знать, кто я такой и что мне нужно от тебя? Изволь. Если ты еще не догадался, я — тот, кого ты наделил таким множеством имен. Грозный Дух, Аррасин-Тет, или… — он сделал маленькую паузу, — Король Террора.

Он сказал об этом так спокойно и просто, словно пассажир в спальном вагоне дальнего следования представляется случайному попутчику, с которым предстоит провести несколько суток в вынужденной близости из-за тесноты купейного вагона.

«Ничего себе! Так что, я и правда сижу и беседую с персонажем собственного произведения, вымыслом, химерой, плодом фантазии — запросто, будто со старым знакомым? Вот так, наверное, и сходят с ума… Или по башке получил слишком сильно? Говорят, последствия сотрясений мозга еще до конца не изучены».

— Так ты… то есть вы… и правда существуете? — еле выдохнул Максим. Он понимал, конечно, что это звучит глупо, по-ребячески, но удержаться не смог.

— А ты сомневался? — усмехнулся его собеседник. — Ты так подробно и со знанием дела описал меня, а теперь — не веришь? Я, конечно, не живу в пещере на склоне холма с непроизносимым названием, а в остальном — все верно.

Он подумал немного, чуть улыбнулся и добавил:

— Имя еще какое-то странное — Аррасин-Тет! Но мне определенно нравится. Откуда ты взял его?

— Ниоткуда. Сам придумал, — буркнул Максим.

— Да, впрочем, не важно. Все это — только слова.

Максим вздрогнул. Надо же, он чуть ли не слово в слово повторяет его собственные мысли! Но собеседник, кажется, не заметил и продолжал говорить:

— Важно другое — ты слишком близко подобрался ко мне, любезный писатель, слишком близко! Я не знаю, как это тебе удалось. К тому же появление твоей книги очень несвоевременно сейчас — по многим причинам. Пусть ты известен не слишком широкому кругу, пусть тебя еще не приняли в «великие», пусть твои творения читают — как бы это помягче выразиться? — не самые умные люди, и все же… Я не люблю неожиданностей.

Последнюю фразу он произнес очень тихо, но лицо его не предвещало ничего хорошего. Глаза стали совершенно пустые, и Максиму почудилось, что на миг под личиной человека показалась наружу истинная сущность Короля Террора — будто рыба мелькнула в мутной воде. Максим на секунду увидел клубящийся черный вихрь и глаза из своего сна. Багрово-красные кошачьи глаза, прорезанные черными щелками зрачков…

Это было так страшно, что Максим на секунду зажмурился, а когда открыл глаза — наваждение исчезло. Его странный гость — кем бы он ни был — снова сидел перед ним во вполне человеческом обличье. Он даже улыбался — устало и грустно, словно человек, вынужденный выполнять неприятную работу, от которой все равно никуда не денешься. Потом провел но лицу ладонью, вздохнул и сказал будто даже с некоторым сожалением, как о печальной необходимости:

— Не скрою, самым простым выходом было бы уничтожить тебя вместе с твоим произведением.

— Ну и?.. — Максим произнес это нетерпеливо, почти грубо. Он почувствовал вдруг, что уже устал бояться. Наверное, Король Террора и вправду мог бы раздавить его, как муху… Но почему-то еще не сделал этого. И раз он сидит здесь и говорит с ним уже битых полчаса, то не собирается сделать это в ближайшее время. «Значит, ему и вправду что-то от меня нужно, — подумал Максим. — И очень нужно. Интересно, что бы это могло быть? И почему он тянет так долго, ходит вокруг да около?»

Армен открыл дверь заспанный, взъерошенный и злой.

— Черт возьми, ну кто там колотится? Совсем обалдели — третий час ночи! — Увидев Наташу, он сразу осекся. — Что случилось, ахчик?

Бедная девочка! Достается же ей в последние дни… Вон, дрожит, вся зареванная, бледная как смерть, синяки под глазами.

— Да входи ты! Не плачь, скажи толком, что еще стряслось?

Наташа только головой покачала.

— Там Максим… без сознания.

Она вдруг привалилась спиной к стене и медленно опустилась на корточки, как будто силы окончательно оставили ее.

— А вдруг он умер? — еле выговорила она белыми непослушными губами, потом закрыла лицо руками и разрыдалась.

— Ну, ну, ахчик, успокойся. Не плачь, пожалуйста! — Армен шагнул к ней, помог подняться, обнял за плечи. — Пойдем посмотрим, что там с твоим братом. Дай только штаны надеть.

Наташа покорно закивала. Только сейчас она заметила, что Армен не одет, а просто замотан в простыню. Почему-то даже сейчас она подумала о том, что, наверное, под простыней он совсем голый — лето ведь, ночь теплая и душная… Она тут же отогнала эту мысль, как постыдную, недостойную и совершенно несвоевременную, но на краткий миг почувствовала жар где-то внизу живота.

Она и оглянуться не успела, как Армен снова стоял рядом с ней — уже полностью одетый, и даже волосы успел пригладить.

— Быстро ты…

— А то! — Он самодовольно усмехнулся. — Зря, что ли, в армии служил? Солдат должен успеть одеться, пока спичка горит. Пошли.

Бледный, призрачный свет то меркнул, то вспыхивал ослепительно ярко. Уродливые тени плясали по стенам, и даже пол вел себя как-то странно — покачивался, словно палуба хрупкого суденышка на волнах. Максим чувствовал себя так, как будто находится за миллионы световых лет от своей обыденной, повседневной жизни. Он очень устал. Привычная обстановка комнаты, знакомая до мельчайших деталей, выглядела теперь особенно неуклюжей подделкой, вроде театральных декораций, когда грубо намалеванные на куске фанеры пейзажи выдают почтеннейшей публике за настоящий лес или море. А публика — ничего, кивает согласно: мол, мы все понимаем! Условность в искусстве…

Настоящим здесь был только голос — негромкий, чуть глуховатый, но очень убедительный:

— Так вот, любезный писатель. Убить тебя совсем несложно, но у меня появилась идея получше. Ты должен переделать свой роман. И тогда…

— Что — тогда?

— Не перебивай. Какой же ты грубый все-таки! А еще считаешься интеллигентным человеком… — Король Террора укоризненно покачал головой. — Видишь, с мысли сбил! О чем бишь я?..

— О романе. О том, чтобы я его переделал.

— Правильно! — Он как будто обрадовался, поймав нить своих мыслей. — Совершенно правильно, любезный мой! После того как ты перепишешь свое произведение, — не бойся, не целиком, — у тебя будет все, о чем ты раньше и мечтать не мог: тиражи, гонорары, а главное — огромная известность. Каждая собака в этой стране будет знать твое имя. Каждую твою следующую книгу читатели будут ждать с нетерпением. Издательства будут выстраиваться в очередь, наперебой предлагать самые выгодные условия, чтобы ты только заключил договор и согласился взять аванс. Да что там! — Он азартно ударил себя рукой по колену. — По твоим книгам будут снимать фильмы почти с голливудским размахом! Так что будешь известен даже полуграмотным дебилам, которые в жизни ни одной книжки не прочитали.

Максим угрюмо молчал. Его собеседник, кем бы он ни был на самом деле, хорошо знает, на каких струнах души можно играть. В самом деле, разве он не мечтал об этом? Разве не завидовал в глубине души другим писателям, которые, может, и не умнее, и не талантливее его ничуть, а вот — гребут деньги лопатой, выступают по телевизору с важным видом, и книги их лежат в каждом киоске, на каждом развале? И не только лежат, но и распродаются, принося создателю немалую толику жизненных благ…

— Только не говори… — он лукаво посмотрел Максиму в глаза, — только не говори, что тебя не интересует популярность. По-настоящему ты еще не знаешь ее вкуса. А вот когда будешь на вершине… — Он мечтательно закатил глаза. — Ну, в общем, сам увидишь, что такое слава! А про такие мелочи, как машины, квартиры, круизы по всему миру, я и не говорю! Опять же и женщины… Любая будет твоей, только помани. И не за деньги, не думай, — просто на них слава тоже действует магнетически. Они будут заискивать перед тобой, смотреть преданными глазами, находить в тебе что-то особенное…

— А Верочка? — быстро спросил Максим.

Собеседник досадливо поморщился, как будто речь шла о какой-то незначащей мелочи.

— Да, и она тоже — если хочешь. Если она тебе все еще будет нужна — то пожалуйста! Правда, — он заговорщически понизил голос, — я в этом сильно сомневаюсь. Ты ведь еще ничего слаще морковки не кушал!

Сердце трепыхнулось в груди, как пойманный птенец. Наконец-то появилась надежда — маленькая, слабенькая, но вполне живая. Как будто заблудился в лесу, и устал, и смеркается уже, почти отчаялся выбраться, и вдруг — широкая дорога! Непонятно еще, куда она приведет, но, по крайней мере, направление известно. И очень хочется верить, что все еще можно исправить, все может быть хорошо… Да гори он огнем, в конце концов, этот треклятый роман! Если от него столько неприятностей, то не стоит он того, видит Бог, не стоит.

— Обещаешь? — Максим сглотнул вязкую слюну. Он смотрел в лицо Короля Террора, усилием воли заставляя себя не отводить взгляд.

— Да, обещаю!

— Тогда… Я все сделаю.

Максим выговорил это с заметным усилием. В горле вдруг пересохло, и собственный голос слышится откуда-то издалека, словно эхо в горах.

— Вот и славно! — Его собеседник как будто обрадовался. — Вот и замечательно. Я знал, что ты окажешься вполне разумным человеком. А теперь мы поговорим о деталях…

Армен прошел в квартиру уверенно, по-хозяйски. Первым делом распахнул окно настежь.

— Ахчик, у тебя горит что-нибудь?

— Да вроде нет, все выключено… Разве только с проводкой что-нибудь, или напряжение в сети скакнуло.

— Ага, напряжение… Понятно.

Он подошел к Максиму, осторожно разжал пальцы, все еще сжимавшие штепсель. Деловито пощупал пульс, прикоснулся к боковой стороне шеи, потом положил ладонь куда-то на грудину, замер на минуту, как будто прислушиваясь, — и прищелкнул языком.

— Все нормально будет, ахчик! Зря ты так испугалась. Пульс есть, дышит, значит — жить будет. Давай его на кровать перенесем. Вот увидишь — к утру оклемается.

Наташа снова заплакала — на этот раз от радости.

— Ну хватит, хватит! Помоги лучше. За ноги берись.

Армен сноровисто и ловко подхватил Максима за плечи.

Наташа с готовностью ринулась помогать. Даже Малыш вертелся под ногами и всем своим видом выражал самое деятельное участие.

Общими усилиями они дотащили его до кровати и уложили в постель. Наташа заботливо прикрыла его пледом. Сейчас она немного успокоилась. Даже стыдно стало немного, что так запаниковала — ведь видно, что человек жив-живехонек! Сердце бьется, руки и ноги теплые, грудь слегка поднимается и опускается от дыхания, даже вон глазные яблоки двигаются под веками — видно, снится что-то…

Наташа выпрямилась, откинула волосы со лба.

— Может, все-таки «скорую» вызвать?

Армен посмотрел на нее с сомнением.

— «Скорую»? Это вряд ли. Они сейчас к умирающим-то ехать не хотят, а тут… — Он махнул рукой.

— Нет уж! Я позвоню.

Наташа решительно шагнула к телефону. Но, сколько она ни набирала 03, ответом ей были только длинные гудки. Наконец, не выдержала и со злостью грохнула трубку на рычаг.

— Ну что за дела! Не подходят… Спят они там, что ли? Получается, случись что — так умирай, человек? Безобразие! И ведь не в тундре живем, в Москве! — возмущалась она.

— Э, ахчик! Не сердись, — Армен говорил спокойно и чуть насмешливо, — сразу видно — никогда ты ни с чем не сталкивалась. Иногда такое бывает… На огнестрельные ранения через три часа приезжают!

Он помолчал, будто вспоминая что-то, потом звучно, во весь рот, зевнул и коротко добавил:

— Лучше спать ложись. Поздно уже. Или рано…

— Нет, не могу! — Наташа упрямо покачала головой. — Я тут посижу. Уж извини, что разбудила среди ночи. Прямо не знаю, что со мной, просто голову потеряла!

Ей и вправду было немного стыдно за то, что устроила истерику и вытащила из постели малознакомого, в сущности, человека. И в то же время ей не хотелось, чтобы он уходил, совсем не хотелось! С ним было так спокойно и надежно…

Армен как будто понял без слов:

— Ладно, ахчик. У меня что-то тоже сон прошел. Кофе сваришь?

Наташа радостно кивнула:

— Да, да, конечно!

Потом она хлопотала у плиты, а он курил у окна. Много позже Наташа, как ни старалась, никак не могла припомнить, о чем они говорили в ту ночь до самого утра, — и говорили ли вообще? Они сидели в кухне, пока темнота за окном не сменилась серовато-бледными предутренними сумерками, и от присутствия друг друга было легко и тепло, как никогда, наверное, в жизни, и расставаться не хотелось, совсем не хотелось… Только когда утро наступило по-настоящему и солнце залило все вокруг, Армен вдруг посмотрел на часы и вспомнил, что ему пора уходить, что сегодня у него много дел, да-да, очень много, и ехать надо прямо сейчас!

Уже в прихожей он обернулся — и обнял Наташу. Она отпрянула от него… А потом вдруг прижалась всем телом. Впервые за много лет прикосновение мужчины было ей приятно, вызывало не отвращение и боль, а сладкий трепет и ожидание.

Максим беспокойно метался в постели. Когда Армен ушел, Наташа заглянула к нему, подоткнула одеяло, как в детстве, поправила подушку… Но будить не стала. Пусть поспит, решила она про себя.

Для него эта ночь длилась бесконечно долго. Максим из последних сил вслушивался в глуховатый голос своего странного гостя, боясь упустить хоть слово.

— Так вот, любезный писатель. Идея о том, как Грозный Дух помогает Благородному Воинству победить иноземных захватчиков, вполне хороша. Стоило бы только ввести образ нового вождя — умного, сильного, молодого, который придет на смену одряхлевшему правителю. Вот увидишь, совсем скоро эта идея будет очень актуальна, так что ты прямо в жилу попадешь!

Он резко, отрывисто хохотнул, потом удобно откинулся на спинку дивана и продолжал:

— Главное — убрать интеллигентский негативизм и неуместную иронию. И еще… Сцену резни в Сьенне — ну, где там у тебя эта школа начинающих чародеев — надо убрать непременно. Как-то слишком у тебя это все кроваво и жестоко получилось. Топтать раненых сапогами, приканчивать убегающих детей…

Он откинулся на спинку дивана, и Максим увидел, что по губам его блуждает странная, блаженная улыбка, словно у ребенка, представляющего себе карусель с лошадками и леденцы на палочке. Видно было, что картина смерти, разрушения и человеческих страданий доставляет ему истинное наслаждение. Заметив его пристальный взгляд, Король Террора как будто даже смутился немного, но скоро справился с собой и строго сказал:

— Это даже варваров недостойно, а у тебя — Благородное Воинство, элита, можно сказать! Вместо защиты родины от врага — сплошное кровавое безобразие. А где патриотизм, я тебя спрашиваю? Где вечные ценности?

Максиму вдруг стало смешно. Он держался изо всех сил, чтобы не прыснуть, как в школе, на уроке литературы, когда старенькая учительница Надежда Генриховна вещала примерно теми же словами. Отец ее был из поволжских немцев, потому и сгинул в лагерях еще в незабываемые тридцатые годы, сама она полжизни провела в ссылке (а попала туда десятилетней девочкой!), но силы убеждений отнюдь не утратила. И на ехидные вопросы своих учеников в перестроечные годы, когда о многих неназываемых прежде вещах стали, наконец, говорить открыто, — мол, правда ли, что при Сталине полстраны в лагерях сидело — вот так, ни за что, и где тогда ваша самая справедливая справедливость, а? — она только отмахивалась и сердито отвечала:

— Это обывательская точка зрения!

А вот теперь слышать то же самое было и вправду забавно. Прямо будто в детство вернулся…

Максим покосился на собеседника. «Вот еще литературный критик выискался на мою голову!» Времена, когда любая книга была идеологическим оружием, Максим, конечно, не застал, но от коллег по цеху старшего поколения немало слышал про советскую цензуру. Слово вякнешь не так — и прости-прощай, можешь хоть в кочегары идти.

Король Террора нахмурился:

— Тебе смешно? — В голосе его зазвучали тихие, но опасные нотки. Так змея шипит под корягой в лесу.

— Нет, — Максим, наконец, справился с собой, — просто странно слышать эти слова про патриотизм… От тебя.

— А как же! — Собеседник удивленно поднял брови, будто удивляясь его непонятливости. — А как же иначе! Патриотизм — великое чувство, если бы люди не имели его, я бы и дня просуществовать не смог! Сам посуди, разве можно было бы развязать хоть одну войну? То-то же. И потом, — он говорил, все больше воодушевляясь, — разве не трогательно это воистину святое чувство, когда простые люди, обыкновенные серые труженики, идут сражаться и умирать ради кучки негодяев, которые всю жизнь топтали их ногами, обворовывали, обманывали? Забитый крепостной крестьянин идет в партизаны и гвоздит врага дубиной народного гнева — только ради того, чтобы барин мог снова пороть его по субботам! Бывший заключенный, посаженный на десять лет за колоски, украденные с колхозного поля, бросается под вражеский танк, да еще горд и счастлив, что ему предоставлена такая возможность! Воистину, порой вы, люди, искренне восхищаете меня…

Максим смотрел на него во все глаза. Так он, кажется, еще никогда не думал! А собеседник упивался собственным красноречием и тарахтел, как тетерев на току.

— Человеку нужен враг! Реальный или мнимый — даже не важно. Неужели ты как историк не понял этого до сих пор? Думаю, что понял, — и даже слишком хорошо, иначе бы мы тут с тобой не беседовали. Враг должен быть страшен, ибо только страх порождает настоящую ненависть. Вы убиваете друг друга, надеясь выжить, уцелеть, сохранить все, что вам дорого, вырастить новое поколение сопливых детенышей, которые чуть только подрастут — и примутся за то же самое… — Он мечтательно закатил глаза и закончил с улыбкой: — А выигрываю от этого только я. И потому я бессмертен.

Да-а… Здорово, ничего не скажешь! Даже сейчас, несмотря на всю бредовость (и опасность, кстати!) сложившейся ситуации, Максим немножко гордился собой. Говорят, что Пифагор, доказав свою знаменитую теорему, принес в жертву Музе сотню быков. Архимед голый бежал по улице с криком «Эврика!». И кто знает — есть ли более сильное чувство, чем то, которое приходит в тот миг, когда твоя теорема подтверждается? Вряд ли…

— И еще… Не злоупотребляй эпиграфами. Это манерно, и к тому же совсем не к месту. Ну зачем тебе «в году тысяча девятьсот девяносто девятом и семь месяцев»?

— Значит, Нострадамус был прав? — тихо спросил Максим.

На секунду он увидел, как в глазах его собеседника метнулось что-то, похожее на растерянность. Как будто он сказал лишнее и теперь жалеет об этом.

— Да, прав… старый дурак, — нехотя ответил он. — Мишель де Нотр Дам действительно видел и знал куда больше положенного. Но и он убоялся своего знания… А пуще того — подвалов инквизиции. Потому и записал свои пророчества так темно и непонятно, что доставил отличное развлечение толкователям на пятьсот лет вперед. С этим катреном — единственным! — вышла промашка. К счастью, людям свойственно смотреть, но не видеть, и тайного смысла пока никто не разгадал. Пока. А скоро — будет поздно.

— Скоро — это когда? — быстро спросил Максим.

— А то ты сам не знаешь!

Ну да. Дата названа точно. В Средние века солнечные затмения рассматривались как общечеловеческая опасность. И ближайшее — самое большое в двадцатом веке! — вот-вот должно наступить. Нострадамус производил свои вычисления по юлианскому календарю, а по нашему, григорианскому, это получается…

— Да, да, одиннадцатое августа. Совсем скоро. Тогда откроются Врата…

Он снова улыбнулся, и на лице его Максим увидел то, чего больше всего боялся, — ожидание и предвкушение. Похоже, Королю Террора скоро будет где развернуться!

— А что за Врата?

— Не твоего ума дело, любезный писатель. — Он говорил очень тихо и вежливо, но глаза его как будто подернулись льдом. — Остерегись спрашивать о том, чему нет названия в языке человеческом!

Контуры его лица и фигуры снова заколебались, казалось — еще немного, и настоящая сущность прорвет оболочку и вырвется на свободу. Максим сжался от ужаса, но — обошлось. Король даже улыбнулся и пошутил:

— Как это у вас говорится? Меньше знаешь — крепче спишь!

Искренность его улыбки не могла бы обмануть и слепого, но зато, но крайней мере, он снова стал выглядеть как человек. Ну или почти… Он помолчал, а потом продолжил уже совсем другим, деловым тоном:

— Только не воображай себе, что можешь мне помешать. Это в дешевом чтиве твоих собратьев по перу всегда является избранный сирота и спасает мир. Не принимай бредни за истину. «Жизнь — не роман!» — как говорили лет пятьдесят назад. Я — уже при дверях, и ни ты, ни кто-либо другой не сможет меня остановить.

— И что будет дальше?

— Хочешь знать? — Король Террора криво усмехнулся. — Экой ты любопытный! Ну что же, если хочешь — смотри.

Он щелкнул пальцами, и потухший было экран компьютера вдруг снова ожил и замерцал пугающим черным свечением. Максим озадаченно уставился на штепсель, вынутый из розетки. Ни фига себе фокусник… Хотя, наверное, для Короля Террора это детские игрушки.

Почему-то при мысли о том, что он увидит сейчас, к горлу подступила тошнота, а лоб покрылся холодным и липким потом. Ясно же — ничего хорошего, иначе не усмехался бы он так гадко, с видом превосходства. Он хотел было крикнуть: не надо, я не хочу ничего знать, но предательская немота сковала рот.

«Он отвечает на прямые вопросы! — запоздало подумал Максим. — Помоги мне Бог, он отвечает…» Изображение постепенно прояснилось. Никогда еще на старом, много поработавшем на своем веку мониторе не было такой четкой передачи цветов, почти стереоскопического эффекта!

Вот обыкновенный дом — длинная панельная девятиэтажка, коих немерено настроили за годы советской власти от Калининграда до Магадана. Кругом деревья, детские площадки, гаражи-«ракушки»… Время ночное, из-за темноты всех деталей не разглядеть, и уличные фонари светят тускло, но в некоторых окнах еще горит свет. Видно, что здесь живут обычные люди — кто-то ждет загулявшего мужа, кто-то баюкает ребенка, кто-то читает при ночнике. А в одном окне даже можно разглядеть смутные силуэты мужчины и женщины, которые самозабвенно обнимаются, дела им нет ни до чего. Максим уже хотел было отвернуться от экрана — слишком уж заурядным было это зрелище, — когда откуда-то из середины здания к небу взметнулся огненный вихрь, и в следующий момент дом лежал в руинах.

Вот солдаты в грязной камуфляжной форме ведут каких-то людей, до глаз заросших черными бородами, заломив им руки назад. Они что-то говорят, но слов не слышно, только губы шевелятся. Потом чуть отходят, автоматная очередь — и бородачи падают, как сломанные куклы.

Старуха, замотанная платком, причитает над развалинами дома. Мужчины в папахах исполняют какой-то странный танец, встав в круг друг за другом. Это выглядит странно, даже немного смешно, но лица их серьезны и не предвещают ничего хорошего.

Картинка резко меняется. Вот пейзаж Нью-Йорка с высоты птичьего полета. Максим никогда не был в Америке, но в фильмах видел нечто подобное. Фокус внимания постепенно устремляется на башни-близнецы — символ горделивой архитектурной фантазии представителей последней супердержавы. А что, красиво… На фоне ярко-синего неба с редкими белыми облачками они вздымаются вверх, как будто хотят сказать всему миру: вот мы! Смотрите и восхищайтесь! И серебристый самолетик на их фоне кажется таким маленьким-маленьким… Он постепенно приближается, и вот — врезается в башню, входит в нее, как нож в масло, оставляя за собой шлейф огня и черного дыма!

Вот лето, Москва, и тополиный пух летает повсюду. Огромный плакат с надписью «Рок-фестиваль». Возле кассы толпится много народу, в основном — молодежь. Сквозь толпу пробирается девушка. Она — ровесница остальных, но слишком странно и инородно выглядит здесь — одета слишком тепло, совсем не по погоде, но главное — выражение лица не соответствует обстановке. Как будто не живой человек, а ходячий покойник из фильма ужасов. Видно, что ей не до веселья и не до гулянья… Зачем она здесь? Максим совсем было потерял ее из виду, когда парни и девушки вдруг побежали в разные стороны с растерянными, искаженными от ужаса лицами. Трупы, кровь на асфальте…

Вот военные самолеты летят низко над землей, сбрасывая бомбы на глинобитные дома. Люди в ужасе бегут прочь… Вот бравые американские солдаты (и среди них — женщина!) с улыбкой позируют фотографу рядом с голыми смуглыми мужчинами, распяленными в каких-то хитрых приспособлениях, словно туши в мясной. Еще какие-то взрывы… Кому-то отрезают голову…

Не хочу этого видеть, не хочу!

Король Террора наблюдал за ним с той же нехорошей улыбкой.

— Ну что, любезный писатель? Ты видел достаточно — или продолжим слайд-шоу?

Максим набрал побольше воздуха в грудь.

— Тогда зачем?..

Король Террора остановил его небрежным жестом, вытянув вперед левую ладонь.

— Хочешь узнать, что же я делаю здесь в таком случае и почему бьюсь с тобой столько времени? Охотно отвечу. Ты не лишен способностей, и было бы неразумно оставить их втуне. У тебя есть выбор — спасти себя и близких, достичь успеха, либо — быть раздавленным, как песчинка в жерновах. Земля вращается, знаешь ли… И ты можешь только вращаться вместе с ней — живой или мертвый, нравится тебе это или нет. Так что думай, работай, твори… Только поторопись. Срок тебе известен.

Вот так и становятся пособниками сил Зла, промелькнуло в голове у Максима. Спасти себя, спасти близких, достичь успеха… Да что там, у него ведь и вправду нет другого выхода!

Король Террора удивленно поднял брови.

— А кто говорит про Зло? — В голосе звучали слегка обиженные нотки. — Это, любезный писатель, все ваши выдумки! Хочешь знать правду — между нами, конечно?

Он встал, подошел к нему совсем близко и наклонился, как будто хотел поцеловать. Максим даже отшатнулся и ударился головой о стену — такая мощная волна черной энергии исходила от его ночного собеседника.

— Никто из людей не служит Злу. Все сражаются за Добро… но понимают его по-разному!

Он засмеялся, обнажая зубы — острые, словно стальные иглы. Его лицо окончательно утратило сходство с человеческим. Максим снова увидел красные глаза — настоящие глаза Короля Террора! — потом клубящийся черный вихрь подхватил его и бросил в пустоту.

Максим проснулся в своей постели. Он приподнял голову от подушки, огляделся… Вроде все как всегда. Знакомая и привычная комната, будь она неладна. Солнечные лучи пробиваются сквозь плотно задернутые шторы, с улицы пахнет скошенной травой на газоне и немного — автомобильными выхлопами.

События минувшей ночи помнились детально, до мелочей. Он почему-то ни секунды не сомневался, что и вправду беседовал с Королем Террора, а не просто бредил под влиянием нервного перенапряжения и последствий черепно-мозговой травмы. Значит, надо вставать — и работать! Времени осталось совсем мало. Какое у нас там сегодня число? Уже шестое? Он посмотрел на перекидной календарь, висящий на стене. Помнится, Леха его подарил перед Новым годом… Кажется, совсем недавно эго было, а будто в прошлой жизни! Тогда еще и Верочки не было.

Максим вспомнил про Верочку, и все история их отношений пронеслась перед глазами в один миг, как картинки в калейдоскопе. Вот она пришла в первый раз и стоит за дверью, улыбаясь, в пушистой рыжей шубке, а снежинки тают на ресницах… Вот они идут вместе по улице… Вот она хлопочет у плиты на кухне… Лицо в темноте спальни — белая кожа, огромные карие глаза… Нет, пожалуйста, не надо, слишком больно!

Он усилием воли взял себя в руки. «Хватит растекаться, будто снеговик на солнце! Хватит жалеть себя! Мужик я, в конце концов, или тряпка? А значит — надо работать и верить. Если потребуется — ослепнуть и оглохнуть, отключить все эмоции, превратиться в робота — но добиться своего. Надо переписать роман — перепишем, хоть в детектив, хоть в назидательную притчу, хоть в моральный кодекс строителя коммунизма».

Максим вышел в гостиную. Малыш поприветствовал его, лениво вильнув хвостом, и уселся возле двери в прихожей. Весь его вид как будто говорил: хозяева, дорогие, пора и честь знать! Я, конечно, собака воспитанная, но не до такой же степени!

— Твоя правда, лохматый, — половина десятого уже! — Максим со вздохом взглянул на часы с кукушкой. — Ладно, пойдем погуляем!

Чувствовал он себя намного лучше — физически, по крайней мере. Голова уже не болит, не кружится, и тошнота совсем прошла. Если заставить себя не думать о том, что пугает и мучает, не вспоминать Верочку (ох, опять она! Не думай о белом медведе…), то, пожалуй, и совсем хорошо. Тело требовало движения, так что трудно на месте усидеть.

— Пошли, Малыш!

Он вышел на улицу и с наслаждением вдохнул свежий воздух. Ну ладно, не очень свежий — городской смог проникает всюду, но все-таки приятно… Как будто провел в четырех стенах не пару дней, а несколько месяцев. И пройтись немного — до скверика у метро, где когда-то подобрал Малыша, — было просто в удовольствие! Он отпустил собаку с поводка, и, пока Малыш что-то деловито вынюхивал в траве, Максим тоже гулял, наслаждаясь погожим и жарким утром.

— Ничего-ничего! — бормотал он себе под нос, широко шагая по утоптанной тропинке. — Все еще будет хорошо! Батистовые портянки будем носить, крем-марго кушать!

Какой-то маленький, седенький, очень аккуратный старичок, прогуливающий карликовую таксу, испуганно отпрянул в сторону.

— Пить надо меньше, молодой человек! — укоризненно сказал он. — Люди работают с утра, а вы… — Он безнадежно махнул рукой и быстро засеменил дальше.

Максим сконфузился и замолчал. В самом деле, еще немного — и прохожие на улице будут за натурального психа принимать.

— Малыш, пойдем домой! Погуляли — и хватит.

Время-то идет! Работать надо. Максим почувствовал, что ему уже не терпится снова оказаться за письменным столом и побыстрее закончить свою работу, сбросить с плеч, как тяжелый груз, а там — будь что будет…

Домой он почти бежал. Малыш обрадовался новой игре, припустил рядом, но время от времени удивленно поглядывал на хозяина: чего это он, а?

Наташа проснулась поздно. В доме было непривычно тихо, даже Малыш не подавал голоса. Она еще немножко понежилась в постели, наслаждаясь сладкой полудремой. Хорошо-то как! Наверное, в первый раз за долгое время ей было некуда торопиться.

Она встала, накинула халатик и вышла в гостиную. Ничто не напоминало здесь о бурной вчерашней ночи. Горелым больше не пахло, и даже следы «творческого» беспорядка, который Максим вечно умудряется устраивать вокруг себя, волшебным образом исчезли. Может, она сама прибрала «на автомате», прежде чем лечь спать, а потом забыла об этом?

Малыша почему-то нигде не видно. Странно. Наташа заглянула в прихожую, на кухню, в комнату Максима… Постель разворошенная, но его самого тоже нет! Неужели встал и пошел с собакой гулять? Похоже на то — вон и поводок не висит на привычном месте. В другое время она бы заволновалась — ну как так можно! Ведь только на ноги поднялся, ночью «скорую» вызывать хотели! — но сейчас почему-то на душе у нее было спокойно. Встал — значит, хорошо себя чувствует. Придет, никуда не денется!

Она пошла на кухню варить кофе, и, только поставила джезву на огонь, в прихожей щелкнул замок, хлопнула входная дверь, и на всю квартиру раздался голос Максима:

— Привет! А вот и мы!

Малыш прибежал, возбужденный и радостный после прогулки, и уселся в ожидании завтрака, время от времени трогая лапой свою миску, а через минуту вошел Максим — веселый, улыбающийся и, кажется, вполне довольный жизнью. Куда только девалась восковая бледность и затравленное выражение глаз, что так пугали ее в последние дни!

— Чувствую волшебный запах! Кофе, как всегда, на уровне искусства… Натуля, и на мою долю свари, пожалуйста. Я через пять минут, побреюсь только, а то зарос, аки дикобраз.

С этими словами он скрылся в ванной. Наташа так и застыла в недоумении, слушая звук льющейся воды. С одной стороны, конечно, здорово, что Максим так быстро пришел в норму, радоваться бы надо, но с другой… В словах, улыбке, а главное — в глазах появилось что-то новое, чужое и совершенно неестественное для него. Как будто кто-то совершенно чужой и незнакомый стоит перед ней, натянув, как маску, лицо ее брата, которого она знала и помнила почти столько же, сколько себя самое.

Кофе убежал, и черная густая жидкость, шипя, хлынула на плиту. Наташа тряхнула головой, как будто очнувшись от оцепенения. Вот ведь растяпа! Чертыхнувшись про себя, она вылила содержимое джезвы в раковину. Мама всегда говорила: «Сбежавший кофе — не кофе!» Обжигаясь, Наташа аккуратно вытерла плиту тряпкой (а то ведь засохнет — век не отскребешь!), вздохнула и принялась варить новый.

Все равно бы на двоих не хватило.

«Маленький, тонкий солнечный лучик из зарешеченного оконца, как будто с трудом пробиваясь сквозь каменную стену, осветил тесную и сырую тюремную камеру в нижнем этаже дворца. Автар обрадовался ему, словно близкому другу, и попытался даже подвинуться поближе, но цепи не пускали.

В который раз он с горькой досадой на себя самого покосился на прочные наручники из метеоритного железа, надежно схватывающие запястья и щиколотки. Ну надо же было попасться так глупо! Следовало предполагать, что вейс не зря читал Запретные Книги. Все амулеты против колдовства и магии — сушеные лапы черных кур, щепки от дерева саньяр или пепел из очага в храме Хеттон-Таш — всего лишь старушечьи выдумки и способ обогатиться для бродячих торговцев-шарлатанов, но Небесный Камень — вот единственное, что может сделать колдуна таким же беспомощным, как и любой обычный человек, незнакомый с магией. Один раз надетые, наручники невозможно снять иначе, как при помощи ключа, а при малейшей попытке освободиться самостоятельно — например, перепилить или разбить молотком — браслеты разлетятся на тысячи острых осколков, которые не оставят в живых никого на расстоянии десяти локтей.

Счастье еще, что настоящее метеоритное железо встречается редко и стоит дороже золота. Однако не поскупился ведь почтенный вейс…

Вернувшись из поездки к пещере Грозного Духа на Ариданском холме, Автар чувствовал себя совершенно обессиленным. Он не мог даже разговаривать и, когда слуги с большим почетом проводили его в роскошную спальню, к постели, застеленной шелковыми простынями, рухнул как подкошенный. Запределье всегда отнимает изрядный кусок жизни, и, чтобы восстановиться, даже колдуну требуется несколько дней полного покоя.

Но даже это — не оправдание беспечности! Автар аж зубами заскрипел от бессильного гнева. Не наложить Ночное Заклятие — ошибка, непростительная даже для новичка. Потому и не застыли словно каменные изваяния непрошеные гости на пороге его комнаты, потому и сам он не успел стряхнуть сонную одурь, когда наручники защелкнулись на запястьях, потому и вели его в цепях, словно кабана, пойманного на охоте… Эх, да что там говорить теперь!

Солнечный лучик исчез. Наверное, там, снаружи, уже вечер… Автар прекрасно видел и в темноте, но совершенно потерял счет времени, пока сидел в этой сырой дыре. Сколько же дней прошло? Три? Или пять? Да, впрочем, не важно. Вейс получил от него что хотел — или думает, что получил, и теперь участь колдуна — смерть либо клетка. Эта или золотая, с мягкой постелью, вкусной едой и собственным телескопом на крыше…

Автар вспомнил вдруг, как Аскер Гледан кутался давеча в меховую накидку. Может быть, не от холода вовсе — от страха? Может, это его браслеты перешли теперь к нему по наследству? Автар вздрогнул так, что цепи зазвенели. Нет уж, нового ручного чародея вейсу заполучить не удастся — даже если ради этого придется умереть!»

Ну, этот кусок, пожалуй, придется выкинуть. Как-то с патриотическими тенденциями совсем не вяжется. А что вместо него? Ладно, посмотрим, там будет видно!

Максим выделил текст, но только попытался нажать «Delete», как вдруг с ним произошло нечто странное. Руки перестали слушаться, будто парализованные! Пальцы скрючила острая боль, а суставы превратились в огненные, пылающие шары. К тому же из глаз брызнули слезы и строчки на экране компьютера слились в одно мутное пятно. К горлу подступила волна тошноты, Максим опрометью выбежал из комнаты…

Он еле-еле успел добежать до туалета. Когда в голове немного прояснилось и вернулась способность осознавать себя, он стоял, согнувшись, над унитазом. Позывы рвоты были мучительны, но на белый фаянс вытекла только струйка зеленоватой желчи, чуть отдающей кофейным запахом. Максим вспомнил, что так и не успел сегодня поесть, когда новый мощный спазм скрутил его внутренности.

— Ой, ты что бледный такой? — испуганно спросила Наташа, когда он наконец-то выпал из санузла в коридор, совершенно обессиленный приступом. — Может, врача вызвать? Вот не надо было тебе еще выходить сегодня!

Максим только слабо махнул рукой — не надо, мол, обойдется. Шатаясь, он кое-как добрел до дивана в гостиной и рухнул плашмя, лицом вниз.

Отдохнуть надо. Совсем немного отдохнуть.

Армен ехал по МКАД в крайнем левом ряду. Не новый, но шустрый «опель» летел как птица. Вот фашисты молодцы, в который раз уже думал он про себя, если делают машину, так это — машина! Не шик, конечно, не «мерседес» или там «лексус» какой-нибудь — просто хорошая рабочая лошадка. Ничего не стучит, не гремит, руль пальцем крутится…

Армен отер пот со лба. День выдался жаркий, солнце палит вовсю, да еще бессонная ночь дает о себе знать, а мотаться пришлось с самого утра. Весь день, считай, за рулем. С утра — в налоговую, документы забрать, потом — на рынок, проверить, как идет торговля и не мухлюют ли продавцы… Стоит ли удивляться, что чувствует он себя как выжатый лимон! А ведь надо быть в форме — предстоит ответственная встреча с чиновником из мэрии. Давным-давно собраны все документы под землеотвод для строительства, а там все тянут — то согласования, то экспертиза, то специалист в отпуске… Сколько уже конвертов передавали — хватило бы еще один такой центр построить, а уж сколько водили по ресторанам этих чинуш всех рангов — и не сосчитать!

Вот и сегодня придется.

Армен уверенно вел машину, прикидывая в уме, сколько потребуется времени, чтобы добраться до ресторана «Бальтазар», затерявшегося в тихих арбатских переулках. Получалось — успевает, но впритык. А перед глазами почему-то стояло лицо Наташи, — бледная, заплаканная, она казалась особенно привлекательной, домашней, даже чем-то близкой. Армен вспоминая ее белую кожу, длинные светлые волосы, маленькую, почти девичью грудь и даже немного жалел о том, что их странное знакомство скоро закончится. Ну в самом деле, что у такой женщины может быть общего с ним? В другое время и не посмотрела бы в его сторону — или посмотрела, но так холодно и презрительно, как смотрят красивые, холеные, уверенные в себе москвички на его соотечественников. Иди, мол, к себе на рынок — мандаринами торговать! А что я — не человек, что ли? Обидно! Пусть лучше хоть каждый день вламывается со своими проблемами, лишь бы видеть ее, говорить с ней…

Черт, опять на Каширке пробка! И старый «москвич» застрял на светофоре. Номера областные, за рулем «чайник» перепуганный, пока сообразит, куда ехать, — вечность пройдет, да пока тронется на своей колымаге… Да еще какой-то пижон на тонированной девятке попытался вклиниться в левый ряд прямо перед ним.

— Куда прешь, козел! — рявкнул Армен, высунувшись из окна.

Наконец, загорелся зеленый свет, и потные, уставшие, издерганные люди, втиснутые в свои железные коробки, наконец-то вздохнули с облегчением. Тронулся с места и Армен… Он почти проехал злосчастный перекресток, когда неизвестно откуда взявшаяся темно-зеленая «тойота» вылетела со стороны улицы Борисовские Пруды на скорости под сто километров и врезалась в правое крыло.

Последнее, что Армен услышал перед тем, как потерять сознание, — громкий хлопок, будто пиротехника взорвалась. «Неужели все? — промелькнуло в голове. — А Наташа? Я же не успел…»

Что именно не успел — Армен додумать не смог.

Когда он снова открыл глаза, вокруг толпились какие-то люди. Некоторые в белых халатах… Чуть поодаль стояли машины ГИБДД и «скорой». Сам он лежал почему-то прямо на асфальте, и пожилая медсестра совала под нос что-то резко пахнущее.

— Смотри-ка, очнулся, везунок!

Армен поднял голову. Сержант ГИБДД — молодой, здоровенный парняга с простецкой и добродушной физиономией, усеянной веснушками, — уставился на него с веселым удивлением.

— Машина в хлам, восстановлению не подлежит, козла этого из «тойоты» только что «скорая» увезла, а на тебе — ни царапины! Даже из машины сам выбрался. Подушка безопасности сработала, иначе бы — точно кирдык. Ты хоть сам понимаешь, как тебе повезло?

Армен кивнул. Он совершенно не помнил, как выбирался из искореженной машины, но готов был поверить веселому сержанту на слово. Он с усилием поднялся на непослушные, ватные ноги. Что правда, то правда, опасных для жизни повреждений вроде бы нет. Ну, чтобы «ни царапины» — это преувеличение, конечно… Он ощупал ссадину на голове, правое колено немилосердно болело и начало уже распухать, про машину можно забыть, не говоря уж о том, что важная встреча сорвалась… Ничего ж себе везение!

Максим сидел у компьютера, уставившись в экран с тупым отчаянием. Сегодня это была уже третья попытка перекроить многострадальный роман под специфические вкусы нового редактора, известного под ником «Король Террора».

Первые две были безуспешны — как только он пытался что-то переделать в тексте, руки переставали слушаться, в глазах начинало мутиться так, что ни слова прочитать невозможно, а приступ жестокой рвоты буквально выворачивал наизнанку. Брр, прямо вспоминать противно!

И теперь он даже курсор передвигать боялся. Удивительное дело — просто читать, щелкая клавишами «PgUp» и «PgDn», можно совершенно безболезненно. Правда, что толку-то? Еще раз ознакомиться с собственным гениальным творением, будь оно неладно?

«Автар спал, скорчившись на холодном каменном полу, когда ржавый замок пронзительно заскрежетал и тяжелая дверь чуть приоткрылась.

— Вставай, чародей! Радуйся и славь милосердие и справедливость вейса Уатана!

Колдун поднял голову. Двигаться было тяжело, и не только из-за цепей, сковывающих руки и ноги. Он давно потерял счет дням своего заключения, но чувствовал одно — холодный камень подземелья вытянул из него почти все силы. Еще немного, и никакое милосердие не спасет… Поздно будет».

Знакомые строчки как будто дразнили его. Максим помнил прекрасно, что именно этот эпизод он писал, притулившись на уголке кухонного стола в Верочкиной квартире. Как же давно это было! Почти два месяца назад, наверное. В другой жизни. Верочка еще, помнится, заглядывала через плечо, торопила — они в тот день собирались пойти в кино, — спрашивала, какую кофточку лучше надеть, а он сердился, что мешает. Не всерьез, конечно, но все-таки — сердился. Максим услышал собственный голос:

— Ну подожди ты, Белка! Не лезь с глупостями. Хоть мешок на себя надень, только дай поработать.

Запоздалое чувство вины огнем обожгло его душу. Если бы знать заранее, что будет дальше, разве так он разговаривал бы с ней? Да к черту эту проклятую работу! Ни на минуту бы не отпустил от себя.

Максим потянулся за Верочкиной фотографией, взял ее в руки, как будто ища у нее поддержки.

— Вот видишь, что получается? — сказал он — и тут же осекся. Совсем не эту фотографию он поставил здесь вчера, любовно и бережно поместив под стекло в рамке! Яркие краски померкли, изображение как будто подернулось темной вуалью. Общие контуры еще можно различить, а вот черты лица, глаза, улыбка — все это уже скрыто.

Он еще пытался уговорить себя, что это просто брак, некачественная проявка и печать, по какая-то часть его сознания знала точно — брак здесь ни при чем. Верочка действительно пропала из этого мира и теперь уходит все дальше и дальше.

А он ничем не может ей помочь.

Наташа возилась на кухне, весело напевая. Пирог с яблоками зачем-то печь затеяла… Сто лет уже не готовила — так разве что, по необходимости, в основном обходясь полуфабрикатами из ближнего супермаркета и странной птичьей едой вроде мюсли. Оно и понятно, конечно, — времени у нее мало, если выпадет свободная минутка, то жалко тратить ее на стояние у плиты. Максим даже удивился, когда сестренка вдруг отправилась на рынок, притащила две сумки с разными вкусностями и теперь вдохновенно творит. Уже исходит паром кастрюля борща, и знаменитый бефстроганов, который еще мама готовила и ни с кем не делилась рецептом, шкварчит в глубокой сковороде, распространяя умопомрачительный аромат, а теперь вот еще и пирог! Что это с сестренкой? Неужели влюбилась?

В другое время Максим бы только порадовался за нее. Но теперь думал об этом как-то отстраненно, будто о чем-то незначащем и уж точно не касающемся его лично. Он чувствовал себя отгороженным от остального мира, будто хомячок, посаженный в стеклянную банку, — вроде вот она, свобода, совсем рядом, но протяни лапку — и сразу наткнешься на незримую, но прочную преграду.

И похоже, выхода у него нет.

Где-то совсем рядом затренькал мобильный телефон. Наташа прибежала, на ходу вытирая запорошенные мукой руки о кухонное полотенце, порылась в сумке и вытащила на свет божий маленький аппаратик.

— Алло! — ответила она нетерпеливо, даже резко немного. Мол, что там кому-то понадобилось так срочно? Но через мгновение тон сменился. — Да, Армен, конечно узнала!

Точно, влюбилась! Щебечет, как семиклассница. Странно, конечно, но, как говорится, дай бог… Этот Армен — мужик вроде правильный. Пусть хоть кому-то будет хорошо.

— Что-о? — В голосе уже звучит не радость, смешанная с легким кокетством, а самый настоящий страх. — Да, привезу! Конечно, найдем что-нибудь. Нет, я не вожу машину. Может, Максима попрошу — ему вроде лучше сегодня. Точно не надо? Такси? Хорошо. Какая больница? Погоди минуту, я записываю, — она подхватила ручку и блокнот со стола, — травматология, пятый этаж… Палата какая? Хорошо, скоро буду!

Она бросила телефон обратно в сумку и принялась лихорадочно собираться.

— Так, паспорт — без него в больницу не пустят… Деньги, ключи… Максим! Пирог выключи через десять минут, я убегаю!

Вот те на! Что еще-то стряслось?

— Представляешь, Армен в аварию попал!

Наташа почти бегом направилась в свою комнату и через минуту вышла совершенно одетая, собранная и сосредоточенная. Потом уселась перед большим зеркалом и принялась быстро, привычными уверенными движениями наносить макияж.

— Еще хорошо — ничего серьезного, могло быть и хуже… Просил ему одежду какую-нибудь привезти, а то не идти же по улице оборванцем, да еще в крови. Не возражаешь, если я твои синие джинсы возьму и рубашку клетчатую?

«Так. Теперь еще и Армен. Кто следующий, интересно? Похоже, со мной теперь и рядом стоять нельзя. Прямо хоть колокольчик на себя вешай, словно прокаженный в средневековой Европе, чтобы предупреждать окружающих об опасности».

— Все, пока, побежала! Про пирог не забудь…

Хлопнула входная дверь. Каблучки Наташи простучали по лестнице. Как ни торопилась она, как ни нервничала, а ведь не забыла надеть красивый костюм и открытые элегантные туфельки с перепонкой. Интересно, что это — годами сформированная привычка хорошо выглядеть, что бы ни случилось, или желание нравиться именно этому человеку? Пожалуй, и то и другое…

Армен скучал. Сидеть в больничном холле — гулком просторном помещении, выкрашенном в противный бледно-зеленый цвет, вдыхая запахи хлорки, лекарств, переваренной капусты, немытого тела, а главное — особенный, чуть сладковатый запах раненой человеческой плоти, — было муторно и тоскливо. Казалось, каждая минута здесь тянется бесконечно. Весь день потерян зря. Сначала эта авария, потом больница, рентген-ментген, туда, сюда… Вот и время уже к вечеру идет.

Тут ведь хоть и больница, а деньги все любят. Если просто так — посидите, подождите, где страховой полис… А как увидят зеленые — сразу улыбаться начинают, вежливые такие, приветливые, прямо как официанты в ресторане. И рентген сделали, и ссадину обработали, даже укол вкололи какой-то. Сестричка еще пришепетывала: «Импортный препарат, только для вас!» Пришлось, конечно, сунуть всем — врачу, медсестре, и еще в рентгенкабинете. А что поделаешь — здоровье дороже!

Но главное — машины больше нет. Конечно, могло быть и хуже. Если бы не подушка безопасности — лежать бы ему на столе в морге! А так — только ушиб колена и ссадина на лбу. Зеркало головой снес… Неожиданно для самого себя Армен с грустью вспомнил старый верный «опель», который в последний момент спас ему жизнь. Так, наверное, его далекий предок вспоминал боевого коня, который вынес его, раненого, с поля битвы, а сам — не выжил.

Он бы давно ушел отсюда, но как пойдешь по улице в порванной одежде, залитой кровью (ссадина небольшая, а весь замарался!), да еще с перевязанной головой? Первый же милицейский патруль радостно отволочет в обезьянник, несмотря на паспорт с пропиской. Даже частника не поймаешь на улице — какой дурак остановится? Самому на себя смотреть страшно. А если и остановится — такую цену заломит! И даже это бы еще наплевать, но больница находится в каком-то тупике, улица узкая и машины ходят редко. А о том, чтобы некоторое время провести на ногах, и думать не хотелось. Колено-то болит! В первый момент, в горячке он даже не почувствовал, а теперь — вон, посинело все.

Как назло, никому из приятелей не дозвонился — у одного механический голос монотонно талдычит «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», другой в отпуск уехал вчера, третий: «Извини, братан, не могу сейчас, совсем зашиваюсь!» Да оно и понятно — у всех свои дела, и нестись ради него сломя голову через весь город никто не будет.

Армен уже совсем было загрустил, когда наткнулся в записной книжке на Наташин мобильный. Вчера только записал, когда возил ее к бизнес-центру. Звонить ей, конечно, было неудобно, но с другой стороны… Что уж там душой кривить, очень хотелось ее снова увидеть — вот сейчас, здесь, в этом унылом холле. Он набрал номер без особой надежды, но, когда услышал Наташин голос, на душе потеплело. Только потом он сообразил, что можно было бы просто вызвать такси по телефону! Но Наташа уже выехала, наверное…

И вот сейчас он ждал ее. Неужели правда приедет? Даже не верится.

С другого конца коридора раздался быстрый стук каблучков. Армен поднял голову. Он сразу понял, что это Наташа, еще прежде, чем увидел ее — такую красивую и деловитую, раскрасневшуюся от быстрой ходьбы, с большим пакетом в руках. Несмотря на боль в колене, он встал с жесткой казенной банкетки и пошел ей навстречу. Да что там — побежал бы, если б мог!

— Привет, ну как ты?

Она положила руки ему на плечи. Лицо у нее было радостное и немножко сердитое, как будто и вправду волновалась за него. Армен посмотрел в ее глаза — такие большие, светлые, как чистая вода в холодном горном озере, вдохнул аромат ее духов — терпкий и чуть горьковатый — и аж задохнулся от любви и восхищения. Да гори оно огнем все — и чинуша в ресторане, и машина разбитая, если счастье все-таки есть!

Или хотя бы возможно.

Часам к восьми вечера Максим окончательно впал в такое состояние духа, когда уже нет ни страха, ни надежды, а хочется только одного — лечь и умереть. И желательно быстро.

Час назад он предпринял еще одну бесплодную попытку внести хоть малейшие изменения в текст — скорее для очистки совести, чем в надежде на успех, — но дело кончилось еще хуже. Максим потерял сознание прямо в туалете, да еще крепко приложился лбом об унитаз. Измученный организм категорически отказывался подвергать себя новым испытаниям.

Верочкина фотография окончательно превратилась в черный, глянцево поблескивающий кусок картона. Сколько Максим ни вглядывался в него, он видел только одно — бездну, из которой нет возврата. В конце концов он не выдержал, швырнул злосчастную фотографию на пол, и стекло жалобно зазвенело, словно смертельно раненное живое существо.

Теперь он просто лежал на диване, уставившись в потолок, и старательно изучал пятно причудливой формы, оставшееся от протечки в прошлом году. Казалось, что даже компьютерный монитор смотрит на него с упреком: что ж ты, мол, брат? Ничего не смог? Упустил свой последний шанс? Да, пожалуй что и упустил…

В общем, как выражался популярный литературный герой, «оставалось только одно — пропадать».

Но ведь даже это не так просто! Максим посмотрел в сторону балкона. Дверь была так соблазнительно приоткрыта, и легкий ветерок чуть колыхал тюлевую занавеску, словно фату невесты… Он встал и сделал пару шагов по направлению к этой последней, не отнятой у человека свободе. Ну, еще немножко — и все!

Под ногой хрустнул осколок стекла. Надо убрать, а то еще Малыш лапу порежет. Максим сходил за веником, аккуратно подмел осколки и выбросил в мусорное ведро вместе с поломанной рамочкой. Фотографию — или, точнее, то, что осталось от нее, — он почему-то сложил и сунул в нагрудный карман рубашки. Выбросить в мусорку просто рука не поднялась.

А тут еще и Малыш, до этого мирно спавший, разморенный долгим жарким днем, мигом напрягся и сел, навострив уши. Взгляд его как будто говорил: «Ты что это, а, хозяин? Опять за старое принимаешься?»

Максим ласково потрепал собаку по спине. Тоже вот — переживает! Ну он-то в чем виноват? И Наташку жалко… У нее, кажется, только начинает налаживаться жизнь, так зачем приносить человеку повое горе?

— Ну ладно, ладно, успокойся ты, караульная собака, — проворчал Максим, — зэков тебе охранять на Колыме, а не тут у батареи греться. Ты небось пить хочешь? Вон, язык на плечо вывалил… Пойдем, налью, чего уж там!

Пока Малыш шумно лакал воду из миски, Максим нерешительно поднял крышку и заглянул в глубокую сковородку, где исходил соком знаменитый бефстроганов. Мясо, конечно, уже остыло, но пахнет… В другое время он с удовольствием бы полсковородки срубал, а теперь — что-то и не хочется совсем.

Однако желудок при виде еды требовательно заурчал. Что ж, война войной, а обед по распорядку. Последние несколько дней поесть нормально как-то не получалось. Максим положил себе немного на тарелку (есть со сковородки он не мог органически) и присел к столу.

Ел он, не чувствуя вкуса, просто механически двигал челюстями. С таким же успехом вместо нежнейшего мяса в сметанном соусе можно было жевать кусок резины. Остатки скормил Малышу, и пес потом долго вылизывал миску, будто не веря своему счастью.

Максим не спеша, очень тщательно вымыл посуду, протер столешницу, даже полотенце кухонное, что Наташа бросила в спешке, расправил и повесил аккуратненько. Он как будто цеплялся за привычные механические действия, старался продлить их на подольше, опасаясь снова оказаться наедине с собой — и своими мыслями.

Что еще? Может, с собакой погулять? Все-таки разнообразие.

— Ну, что смотришь? Пошли, псина!

Они вышли на улицу, и душный летний вечер принял их в свои объятия. Максим почему-то смотрел на прохожих с завистью и острой тоской. Люди возвращаются домой с работы, молодежь тусуется, радуясь хорошей погоде, мамаши гуляют с детьми во дворе… Только он чувствовал себя каким-то неприкаянным, будто злая сила выбросила его из нормальной жизни, простой и естественной, со своими радостями, печалями и заботами, и поставила перед чем-то огромным и страшным, а главное — совершенно непонятным.

Против ожидания, Малыш особого энтузиазма не проявил. Напротив — все жался к ногам и заглядывал в глаза, словно старался подбодрить и утешить.

Домой Максим вернулся усталый и злой. Знакомые, привычные стены как будто надвинулись на него со всех сторон — и давили всей тяжестью. Он как раз снимал кроссовки в прихожей, когда в комнате зазвонил телефон. Максим взял трубку и сразу почувствовал, как ладонь стала потной и липкой. Хороших вестей он уже не ждал, а с плохими — и так перебор.

— Алло!

— Привет, как у тебя дела? — Голос Наташи звучал как-то странно, как будто она изо всех сил хочет и не соврать и умолчать о чем-то важном. Последний раз Максим слышал подобные потки, когда сестренка на первом курсе уговаривала маму отпустить ее с подругами на дачу с ночевкой.

— Нормально, — буркнул он в ответ. Незачем ей знать, что происходит в действительности. Помочь не сможет, только расстроится зря.

— Ты не мог бы с Малышом погулять вечером? Я, может, задержусь немного. Мы тут с Арменом…

Ага, понятно. С Арменом.

— Ну, если надо, я приеду, ты только скажи!

— Да нет, Натуль, спасибо. — Максим почувствовал, как в груди разливается легкое тепло благодарности к сестре. Заботится ведь! Личным счастьем готова пожертвовать. Только ни к чему это, совсем ни к чему… — Я с ним выходил уже, так что все нормально. Удачи тебе.

Положив трубку, Максим еще долго сидел, тупо уставившись в пространство перед собой. Оставаться в четырех стенах дальше было просто невыносимо. А ведь еще ночь впереди!

Нет, прочь отсюда, не важно куда, лишь бы подальше от опостылевших стен, от компьютерного монитора, засасывающего жизненную энергию не хуже пещеры Грозного Духа, от этой чертовой жизни, где бред и вымысел мешаются с реальностью так, что не поймешь, где одно, а где другое. Сесть бы в машину и ехать куда глаза глядят…

Максим резко встал — и в глазах сразу потемнело. Он схватился за угол стола, чтобы не упасть. Да, хорош водила! Шумахер прямо. С такой реакцией только за руль садиться! Какая-то часть его рассудка понимала, что это опасно и ночное путешествие в никуда может закончиться аварией, но другая — и большая! — кажется, ничего не имела против.

Почему бы и нет, в конце концов.

Наташа с Арменом добрались до дому, когда уже начало темнеть. В такси на заднем сиденье они держались за руки, словно боялись расстаться хоть на минуту. Еще ничего не было сказано между ними, но уже протянулась тонкая и нежная нить, что связывает два сердца крепче морского каната.

Водитель — толстый, потный и одышливый мужик лет пятидесяти с ежиком коротко стриженных седых волос — понимающе хмыкнул, но смотрел на них явно неодобрительно. Ишь, развелось черных в Москве! Охочие, гады, до русских девок…

— Приехали! Подъезд какой?

— Третий. Вот сюда, во двор, пожалуйста.

Наташа словно очнулась от сна. Неужели приехали? Она оглядывала знакомый дом, в котором прожила всю жизнь, с таким удивлением, будто видела впервые. Раскидистые старые деревья, детская площадка, песочница… Разве все это было вчера таким милым, уютным, необыкновенно красивым? А если было — то почему она не замечала?

— Да, да, вот сюда, где козырек!

Она помогла Армену выйти из машины. Он даже пошутил с кривой усмешкой, как будто стеснялся своей слабости:

— Видишь, ахчик? Совсем инвалидом стал!

— Ничего, ничего! — утешила она. — Пару дней полежишь — будешь как новенький.

Он чувствовал себя неловко в старых джинсах Максима — вытертых и длинноватых. Пришлось подвернуть их внизу, чтобы не волочились по земле, и сейчас Армен торопился попасть домой, чтобы переодеться в свою, привычную одежду. Видно было, что идти ему трудно, даже несколько шагов до подъезда. Он старался не показывать виду, но на левую ногу сильно припадал, и лицо кривилось от боли при каждом шаге. Наташа попыталась было помочь, но Армен отстранил ее — ласково, но твердо.

— Я сам! Не мешай, ахчик… Пожалуйста.

В лифте они снова были так близко друг от друга! Как будто нарочно эти кабины делают такими маленькими. Армен видел губы, глаза, завиток над ухом и тонкую голубую жилку на шее, бьющуюся под тонкой кожей. В этот момент он даже про боль забыл…

И когда он обнял ее, она подалась ему навстречу всем телом и отвечала на его поцелуи жадно и неумело, будто школьница, как будто не было в прошлом ничего, а вот только эта минута и этот человек.

Лифт остановился, и автоматические двери открылись, а они все не могли оторваться друг от друга, пока не сообразили, что и вправду уже дома. Наташа опомнилась первая, поправила растрепавшиеся волосы и аккуратно вытерла размазанную помаду в уголке рта.

— Все, приехали! — сказала она.

И вышла из лифта первая. Только вот направилась почему-то не к своей двери, а в другую сторону.

Перепутала, наверное.

В квартире у Армена было темно и прохладно, несмотря на жаркий и душный летний вечер. Они вошли тихо, не сказав друг другу ни слова, будто заговорщики. Зачем говорить, когда все и так ясно? Не стали зажигать свет, не раздвинули тяжелые бархатные шторы на окнах…

Широкая двуспальная кровать приняла их в свои белоснежные объятия. Армен еще порадовался, что утром поменял простыни.

Эта мысль мелькнула в сознании — и исчезла, как отголосок той, другой жизни, повседневной и рассудочной жизни, где имеют значения деньги и машины, чиновники из московского правительства, налоговая инспекция и вороватые продавцы. Закрыв за собой дверь спальни, они как будто оказались в ином мире, где все утонуло в омуте желания, и время умерло. Остались только прерывистое дыхание и быстрый, ласковый шепот в тишине:

— Милый…

А Максим гнал машину вперед по ночному шоссе. По обеим сторонам дороги сверкали разноцветные огни, но для него они давно слились в единую переливчатую гирлянду, как лампочки на новогодней елке. Он совершенно не представлял себе, где находится сейчас, просто ехал и ехал вперед.

Как будто пытался убежать от себя самого — и не мог.

К ночи пошел дождь, и холодные струи заливают ветровое стекло. Дорога стала скользкой и блестела, словно черная атласная лента. Один раз машину слегка занесло на повороте, но Максим справился с управлением. Может, если бы это случилось днем, в потоке машин, то и врезался бы в кого-нибудь, но ночью, на пустой трассе… Руки и ноги действовали автоматически, слаженно, почти без участия сознания.

В первый момент Максим даже пожалел об этом. Он слышал о том, что хороший водитель может удержать руль в любом состоянии, но не думал, что и к нему это тоже относится. Автомобильная авария вдруг показалась ему совсем неплохим выходом из создавшейся ситуации. Боль, грызущая сердце, словно змея, не отпускала ни на минуту, и прекратить ее — любой ценой! — было единственным, что ему еще хотелось. А что? Наташка уже не одна на свете. А у него не осталось ничего такого, ради чего стоило бы жить. И скоро ведь будет еще хуже… Король Террора уже при дверях.

Он вспомнил картинки, мелькавшие на экране монитора, — и содрогнулся. Разве стоит жить в таком мире, где происходят ужасные вещи — и ничего нельзя поделать с этим? Мирно блеять, как барашек в стаде своих собратьев, заранее приуготовленных на заклание, и надеяться, что в этот раз не меня?

К черту.

Максим включил магнитолу. Пропадать — так с музыкой! Знакомый хриплый голос взревел на весь салон:

Сгину я,
Меня пушинкой
Ураган сметет с ладони,
И в санях меня галопом
Повлекут по снегу утром…

Как там оказалась именно эта кассета? Максим всегда любил Высоцкого — но не эту песню. Чудился в ней какой-то запредельный надрыв, отчаяние… И вместе с тем вызов судьбе.

А вот сейчас слушал — и казалось, что песня эта про него самого.

Мы успели,
В гости к Богу
Не бывает опозданий.
Так что ж там ангелы поют
Такими злыми голосами…

Казалось, живая душа — безмерно талантливая, мятущаяся, расхристанная и пьяная — кричит, плачет, молит о чем-то… В этот момент Максим даже позавидовал богемным собратьям, которые каждый день заканчивают, а иногда и начинают обильными возлияниями. Сам он полагал, что пьющий писатель ничем не отличается от пьющего дворника, а метания мятежной души — всего лишь отговорка. Но вот сейчас с удовольствием бы оприходовал! Если черную пустоту, пульсирующую болью, можно залить водкой — то ура сорокаградусной.

«Так за чем дело стало?» — шепнул тихий, вкрадчивый голос где-то в глубинах мозга.

Максим присмотрелся повнимательнее. Вот как раз и магазин у дороги… Магазин — это, конечно, громко сказано, так, халабуда какая-то, и в другое время покупать продукты в столь сомнительных местах он бы поостерегся, но сейчас — сойдет! Свет горит — значит, работает.

Он решительно свернул к тротуару и нажал на тормоз.

Лида Сомова, продавщица в маленьком ночном магазинчике, коротала время, уткнувшись в растрепанный томик в мягкой обложке с изображением какого-то длинноволосого, замотанного в шкуру мужика, вооруженного огромным мечом.

Время сейчас самое спокойное — половина второго, улица пустынна и тиха, к тому же дождь распугал редких прохожих. Лида от души надеялась, что до утра в магазин никто не зайдет. Известно, какие в эту пору покупатели — пьяницы, которым «не хватило», да загулявшие бандиты с визгливыми крашеными девицами. От тех и других только и жди неприятностей — либо сопрут что-нибудь, либо скандал устроят.

Лида вздохнула и снова уткнулась в свою книжку. Вообще-то такого она никогда не читала, предпочитая любовные романы или какой-нибудь глянцевый журнал, чтобы кроме душещипательных историй и фото киноактрис, было еще что-нибудь более практическое — по кулинарии там или по вязанию. Книжку, забытую сменщицей Ленкой, взяла больше от скуки — не сидеть же просто так всю ночь! — а потом увлеклась. Особенно когда колдун забрел в Селения Проклятых — странное место, где солнце затянуто серой дымкой, а люди никогда не улыбаются, зато земля дает по три урожая в год. Жизнь у них такая тихая, мирная, спокойная, и сами они на редкость доброжелательные и приветливые… Только вот ради того, чтобы быть сытыми, каждый год должны тайно приносить кого-нибудь в жертву.

Лида даже всплакнула слегка в том месте, где жители деревни всем скопом убивают мотыгами ребенка посреди вспаханного поля — а потом расходятся по домам, стараясь не смотреть друг на друга. Все понятно — ничего просто так не дается, но что за жизнь такая проклятая, а?

Звякнул колокольчик, подвешенный над дверью. Лида отложила книгу в сторону. Кого это принесло — в такой час и в такую погоду? Она еще не видела лица посетителя, только общие очертания высокой, широкоплечей мужской фигуры. Почему-то он медлил заходить внутрь, как будто раздумывая, и минуты две просто стоял неподвижно в тесном пространстве-тамбуре между дверями.

Лиде стало страшно. «Принесло же его на мою голову! А вдруг… Мало ли что бывает!» В голову полезли и вовсе дурные мысли — сплошные сюжеты из криминальной хроники. Вот недаром мама говорила — нечего по ночам работать! Ограбят, убьют, изнасилуют, никакие деньги того не стоят. А тем более те копейки, что ей платят…

— Мужчина! Вы что-то хотели? — спросила она севшим от волнения голосом. — Заходите, мы работаем!

— Спасибо.

Он ступил за порог, в полосу яркого света и показался совсем не страшным — молодой мужик, одет прилично, и сразу видно, что из интеллигентных. Никаких тебе тренировочных костюмов и золотых цепей на шее. И не алкаш, это точно. Лида таких за версту видела. Да что там — симпатичный даже!

— Что вам предложить? — спросила Лида уже не испуганно, а скорее с долей кокетства.

— Водки.

Говорил он словно автомат — без всякого выражения. И лицо какое-то каменное, будто неживое.

— «Флагман», «Гжелка», «Русский стандарт»? «Абсолют» вот тоже имеется…

— Мне все равно, давайте хоть вот эту.

Он ткнул пальцем в полулитровую бутылку «Стольной» — Лиде показалось, что просто наудачу, не выбирая, — и полез в карман за бумажником. Потом выложил купюры, забрал бутылку, даже спасибо сказал и повернулся к выходу. Все так же размеренно, механически, будто не живой человек, а робот.

— Эй, мужчина, а сдачу? — спохватилась Лида, но он даже не обернулся.

Лида снова уселась на свое место. Сердце колотилось как овечий хвост. Почему-то этот странный покупатель — такой тихий и вежливый, вон, даже сдачу не взял! — напугал ее гораздо больше любого бандюгана или пьяного. Те хоть понятны, предсказуемы, и знаешь, чего от них ждать, а этот… Может, маньяк какой-то или просто сумасшедший.

Она покачала головой и снова взялась было за свою книжку, но читать почему-то расхотелось. Эдакую страсть, да ночью — ну ее! Еще не то померещится. Интересно, кто написал такое?

Лида перевернула истрепанный томик. На обложке красовалась фотография — черно-белая, не очень четкая, но лицо почему-то показалось ей знакомым. Максим Сабуров… Лида задумалась. Неужели где-то встречались? Вряд ли. Знакомых писателей у нее нет, это точно. Так все-таки — где она его видела?

Мысль эта преследовала ее до самого утра, пока не пришла сменщица, и только по дороге к дому Лида вдруг поняла — странный ночной посетитель и есть тот самый писатель! Надо же… Знала бы — хоть автограф попросила. Вот бы Ленка глаза вытаращила!

Максим очнулся от холода. О-ох, ну что ж так плохо! Все тело ломит, по голове будто бьют тупым молотком, и во рту словно кошки нагадили… Он с усилием открыл глаза. Тяжелые веки никак не хотели подниматься. Кругом какая-то серая хмарь, призрачные предрассветные сумерки. Время, когда ночь уже кончилась, а утро еще не наступило.

Способность осознавать себя и понимать, что происходит вокруг, мало-помалу возвращалась к нему. «Как я здесь оказался-то?» Он и не сразу понял, почему сидит в машине посреди пустынной дороги. Слева и справа простирались поля, заросшие одуванчиками, а прямо перед ним — въезд на мост, соединяющий два берега маленькой речушки, что петляет где-то внизу. Машина еще развернута как-то странно… Максим присмотрелся повнимательнее — и похолодел. Еще бы немного — и лететь ему с моста вниз. Вот идиот! «И как дошел я до жизни такой?»

Память возвращалась вместе с пульсирующей болью в голове. Максим вспомнил события вчерашнего дня, потом — сумасшедшую ночь и застонал. Вспомнил, как мчался сквозь ночь, не разбирая дороги, как почти через силу вливал в себя водку прямо из горлышка… Дальше — ничего, провал в памяти. Как доехал сюда, каким чудом остановил машину, еще секунда, и он снес бы хлипкое ограждение и полетел с моста в воду — уму непостижимо! Верно мама говорила когда-то, что пьяных и дураков Бог бережет.

Пить-то как хочется! Прямо мировой пожар в отдельно взятой глотке, хоть спускайся и хлебай из этой речки-вонючки. А что? Все одно пропадать.

Максим уже потянулся открыть дверцу, когда совсем рядом услышал звучный и приятный молодой мужской голос:

— Если ты прополощешь рот и выпьешь глоток, тебе сразу станет легче. Только не жадничай.

Загорелая рука с длинными нервными пальцами протянула ему пластиковую бутылку с минеральной водой. Максим схватил ее и осушил одним глотком. Пожалел только, что бутылка такая маленькая — 0,33 всего…

Он даже не сразу сообразил, что не один в машине. Но ведь бутылка-то не по воздуху прилетела! Максим резко обернулся (ох, моя голова! Мама-маменька, роди меня обратно!) и увидел, что рядом с ним сидит молодой парень и смотрит на него одновременно сочувственно и покровительственно, как старший.

— Ну что, полегчало?

— Ага. Спасибо.

Максим и в самом деле почувствовал, как в голове постепенно проясняется и похмельная дурнота уходит. Теперь он смог как следует разглядеть своего нежданного спутника.

По виду — нормальный студент. Лет двадцать, максимум — двадцать один, двадцать два. Длинные волосы схвачены кожаным шнурком на затылке, брезентовый рюкзачок, потрепанные джинсы, кроссовки, майка с дурацкой надписью «Angel 99 %» и смешной рожицей мультяшного существа… Все очень обычно, кроме одного — красив парень до неприличия. Чистая, гладкая кожа без малейших следов юношеских угрей, большие голубые глаза, длинные, как у девчонки, ресницы, ровные белые зубы, располагающая, открытая улыбка — все в нем было как-то подозрительно безупречно. Прямо не человек, а картинка из модного журнала, из тех, где нарочитая легкая небрежность в облике достигается упорным трудом целой команды стилистов.

Интересно, как он попал в машину? Максим не мог вспомнить, чтобы подсаживал попутчиков. Хотя черт его знает… Если он даже не помнит, как заехал сюда, в эту глухомань, то все возможно.

— А ты кто? — подозрительно спросил он.

Парень замялся:

— Даже не знаю, как тебе объяснить…

— Да уж давай попроще. — Максим начал злиться. Что за дурацкие церемонии и секреты!

Парень как будто смутился. Максиму даже жалко его стало. Он заговорил более миролюбиво:

— Эх ты! Как только смелости хватает к пьяным подсаживаться? Я же вполне мог себя угробить — и тебя за компанию.

— Я здесь как раз затем, чтобы этого не случилось.

Он совсем не выглядел испуганным или растерянным. Максим даже восхитился про себя. Вот что значит молодость — ничего не боится, обалдуй эдакий!

— Так кто же ты, черт возьми?

— Я твой ангел-хранитель.

Вот это да! Максим откинулся на спинку сиденья и громко, от души расхохотался. А что, и правда забавно, прямо интермедия «Между ангелом и бесом». Следующая остановка — сумасшедший дом.

— А чего ты ожидал? Что я буду спускаться к тебе с небес, облаченный в белоснежные одежды и трубя в серебряную трубу? Или, может, ты мне не веришь? — обиженно спросил ангел. Сейчас он и вовсе выглядел почти ребенком.

— Нет, конечно. Ангел так ангел. Эх, где ж ты раньше был, друг сердечный?

— Раньше ты и сам неплохо справлялся, — он говорил совершенно серьезно, — а теперь… Пришлось вмешаться. — Он показал взглядом на ограждение моста.

«В общем-то правда, конечно, — подумал про себя Максим. — Еще немного — и от меня бы мало что осталось».

— А стоило ли? Может, это был бы совсем неплохой выход?

Ангел досадливо поморщился:

— Нет. Этот — плохой.

Да, наверное, у ангела своя работа. Сохранить подопечному жизнь и заставить подольше помучиться.

Странный собеседник укоризненно покачал головой:

— Все-таки представления людей крайне примитивны. Пойми ты — у меня нет цели продлить как можно дольше твое физическое существование.

— Вот те раз! А что же тогда?

— Я должен сохранить твою душу.

Ангел говорил спокойно, невозмутимо и даже доброжелательно, но почему-то Максиму стало страшно. Да что они, сговорились все там, что ли? Рвут на части, как собаки телогрейку. Нет бы — просто разобраться между собой!

— А при чем здесь моя душа? Я вроде того…

Максим хотел сказать, что человек он, конечно, не святой, но и не самый грешный. Не убивал (если, конечно, не считать тот случай в армии с усмирением тюремного бунта, но тогда он просто стрелял, как и все, и от души надеялся, что сам никого не убил), не крал, не злословил, не завидовал… С Верочкой вот только жил в свободной любви, без благословения церкви и госорганов, но это даже на прелюбодеяние не тянет.

Ангел смотрел на него внимательно и чуть насмешливо, улыбался и согласно кивал. Мысли он читает, что ли? Да, наверное.

— Ты не выполнил того, что должен. Пока. И если поддашься своей слабости, не выполнишь никогда, — строго сказал он.

Ну вот тебе и раз! Начинается. Услышав слово «должен», Максим почувствовал, как у него аж скулы сводит от отвращения.

— Я кому должен — всем прощаю, — буркнул он.

Ангел ничего не ответил, но лицо его стало скорбным, словно лик святого на иконе. Максиму даже стыдно стало немного.

— Какой смысл спасать душу, если я все равно ничего не могу изменить? — быстро и горячо заговорил он, как будто пытался оправдаться.

— Можешь. Вот именно ты — можешь. И поэтому я здесь.

Ангел говорил тихо, но в голосе его звучала неколебимая убежденность. Вот так же и Верочка говорила совсем недавно…

— Что-то пока не заметно. — Максим недоверчиво покачал головой. — Я даже близким помочь не смог.

Максим почувствовал, что слезы подступают к глазам. Отчаяние и безнадежность душили его, но он говорил и говорил, будто спешил выплеснуть все, что гак мучило его:

— И потом — стоит ли жить в мире, где скоро будет править Король Террора? Неужели ты думаешь, что своими книгами я смогу ему помешать? Что люди прочитают, задумаются и скажут: ах, извините, мы тут ошибались немножко, сейчас все быстренько исправим и возьмемся за руки? Политики перестанут думать про денежные потоки, нефть, газ, золото, урановые месторождения и имперские амбиции и посылать серую скотинку на войну ради этого, а террористы переквалифицируются в спасателей? Не смеши меня, ангел!

— Не буду, я не клоун. И все-таки… Настоящая война идет не за нефть и газ, а за ваши души. Все остальное — только игрушки.

— Хочешь сделать из меня проповедника?

— Зачем? — Ангел пожал плечами. — Ты и так им стал — по собственной воле. И принял на себя ответственность за свою паству, хотел ты этого или нет.

Максим задумался. Раньше он никогда не представлял себя в этом качестве! А собеседник продолжал — так же мягко, вежливо… И неумолимо.

— А теперь ты пытаешься перейти на службу к Королю Террора, да еще и недоволен, что пока не получается.

— Но ведь не для себя же! Ведь Верочка… Он обещал…

Он осекся. В горле стоял горячий шершавый комок. Вот только не хватает расплакаться перед этим пацаном! Кем он себя считает, в конце концов? Почему так мучает его?

— Он обещал, а ты поверил?

— А что мне оставалось? Скажи — что?

Ангел сокрушенно вздохнул:

— Тогда ты и вправду потерял бы ее навсегда.

— Он обманет меня? Верочка не вернется?

Ангел ответил не сразу.

— Нет, отчего же. Король Террора выполняет свои обещания. Верочка вернется к тебе и будет, как раньше, смотреть влюбленными глазами и восхищаться твоей гениальностью, спать с тобой, готовить обеды, варить кофе… Даже тапочки подавать, если хочешь. Только это будет уже не она.

— Почему?

— А думаешь, она осталась бы с тобой, если бы знала?

Максим покачал головой. А ведь и правда! Живая, настоящая Верочка — та, которую он любил, — и правда не одобрила бы такую сделку. Как она там говорила? «Ты можешь изменить мир!» Максим вспомнил ее лицо в полумраке, отблески свечей в темно-карих глазах — и задохнулся от любви и тоски. Он справился с собой и твердо закончил:

— Без нее я все равно не смогу.

— А быть сообщником и помощником Короля Террора — сможешь? Каждый день открывать газету, включать телевизор, выходить на улицу — и ждать, что еще случится, зная, что тоже участвуешь?

Максим аж задохнулся от возмущения.

— Но я же не собираюсь подкладывать бомбы или стрелять в кого-то!

— Не важно! — Ангел оборвал его резко, даже гневно. — У него нет других рук, кроме человеческих — и твоих в том числе. Каждый помогает в меру своих сил и способностей. Тебе не нужно дергать запал, ведь нагнетать страх и ненависть гораздо эффективнее. Тем более, — он невесело усмехнулся, — у тебя в этом плане большое будущее. И возможности ожидаются немалые. Книги, фильмы, телевидение… Думаешь, сможешь остановиться?

— Что же мне делать? — тихо спросил Максим.

Ответ обескуражил его. Ангел потер лоб ладонью, как будто подыскивал правильные слова, и просто сказал:

— Не знаю. Я не могу принять решение за тебя.

— Зачем же ты пришел тогда? Схватить за рукав, чтобы я не слетел в реку, а потом объяснить, какое я, в сущности, дерьмо?

Ангел покачал головой:

— Предупредить. И… дать надежду.

— Какую еще надежду? — Максим готов был убить его в эту минуту. — На что? Протянуть еще лет десять или двадцать? Написать несколько книг, которые будут читать всякие идиоты где-нибудь в метро или просто от нечего делать? И спасибо никто не скажет, между прочим!

— Не обманывай себя. Разве ты пишешь ради этого?

Опять правда! Пусть работа иногда так надоедает, что взвыть хочется, пусть занимает практически все время, пусть не так уж хорошо оплачивается писательский труд и критики, бывает, норовят с грязью смешать, но все равно — умереть легче, чем бросить.

— Это — твой путь и твой крест. Ты не выбирал его, но пока несешь достойно, пока идешь своей дорогой — надежда есть!

— Тяжело одному будет…

— А кто сказал, что ты один? — Ангел удивленно пожал плечами. — Человек никогда не остается в одиночестве. Те, кто пришел до тебя, всегда стоят у тебя за спиной, поддерживают и помогают, даже если ты ничего не знаешь о них.

— Это кто же такие? Почему я их не видел никогда?

— Смотри! — Ангел показал рукой куда-то вдаль, и Максим увидел, как через поле, буйно заросшее травой и цветами, протянулся узкий и длинный светящийся луч. А по нему, словно по дорожке, в отблеске теплого золотистого сияния, двигается странная процессия. Мужчины и женщины в диковинных, непривычных одеждах медленно шли друг за другом — парами, словно детсадовцы на прогулке. Что-то призрачное, нереальное было в этих фигурах, чуть колеблющихся от легкого ветерка, — и в то же время удивительно знакомое и родное. Вот они все ближе… Можно различить лица…

— Бабушка! — закричал Максим.

В самом деле, это была она. Но как же изменилась! Теперь она выглядит совсем молодой. Нет больше вечной беломорины, исчезло суровое выражение лица, и скорбные складки вокруг рта разгладились. Пышные золотистые волосы убраны в высокую прическу, и кажется, даже слышно, как шуршит старомодное шелковое платье с буфами на плечах и маленьким белым воротничком. А рядом, бережно поддерживая ее под локоток, идет высокий молодой человек. Максим даже поразился — как он похож на него самого! Будто в зеркало смотришься…

Следом шли другие — молодые и старые, одетые в лохмотья или пышные одежды. Вот строгий господин в наглухо застегнутом черном сюртуке… Священник в рясе с крестом на груди… Боярин в богатой шубе, крытой цветным сукном… Они такие разные, но в лицах, улыбках и движениях было что-то общее. Казалось, они не замечали Максима — просто проходили мимо, но таким живым теплом веяло от них!

— Кто это, ангел?

— А ты еще не понял? Все эти люди — твои предки, и они живут в тебе по сей день.

Максим смотрел не отрываясь на длинную вереницу людей, которые давным-давно жили и любили ради того, чтобы он когда-нибудь появился на свет. В первый раз в жизни он ощутил себя звеном бесконечной цепи, которая тянется из глубокой древности до наших дней. Что там раскопки и книги! Каждый человек — свидетельство эпохи, даже если сам об этом не догадывается! Хотелось уйти туда, к золотому лучу, занять свое место в их ряду…

Но он и сам понимал — еще рано. Недостоин пока, не избыл своего срока, не выполнил то, что должен. А значит — жить надо так, чтобы не стыдно было стать рядом с ними!

Свет постепенно начал гаснуть и, наконец, пропал совсем. Мир обрел привычные очертания, но что-то изменилось в нем самом. Черная дыра отчаяния, в которую постепенно проваливалась душа, исчезла без следа. Слезы навернулись на глаза, но это были совсем другие слезы — светлые, очищающие душу и приносящие успокоение.

Ангел посмотрел на постепенно светлеющее небо.

— Вот и все. Мне пора.

— Подожди! — Максим схватил его за рукав. — Неужели то, что я делаю, и правда важно?

Ангел улыбнулся ему открыто и светло:

— Все важно.

— Но что изменится от этого?

Ангел пожал плечами:

— Будущее пока не определено, оно темно и зыбко, но неужели ты и теперь готов отдать его в руки Короля Террора?

— Нет! — Максим решительно замотал головой. Даже сама мысль об этом теперь выглядела чудовищно, отвратительно и нелепо. — Я сделаю все, что смогу!

Ангел крепко взял его за плечо, и Максиму показалось, что через его прикосновение в тело вливается удивительная, неведомая прежде сила.

— Помни, что Король Террора правит только в душе человека. Он создает чудовищ, и страх — вот его главное оружие. Но тени исчезают без следа, когда приходит настоящий Свет. И потому в твоих силах победить его. Прощай.

— Нет, еще минуту!

Максим замялся. Ему хотелось сказать так много, но слова совершенно не шли на ум. Кажется, в первый раз в жизни он не знал, как выразить свои чувства.

— Ну, это… В общем… Кто бы ты ни был — спасибо тебе!

— Не за что! — Ангел улыбнулся беззаботной, почти мальчишеской улыбкой. — Я рад, что ты меня все-таки понял.

— Тебя подвезти?

— Нет, не надо.

Он вышел из машины, хлопнув дверцей, и в последний раз махнул рукой на прощание. Потом повернулся и легкой, упругой походкой пошел прямо через поле, туда, где уже занимался восход, озаряя нежно-розовым светом кучевые облака, громоздящиеся друг на друга.

Максим наблюдал за ним, как завороженный. Сначала он и сам не понял, что его так удивило, вроде бы его ночной знакомец шел, как ходят все люди, — разве что очень уж красиво и грациозно. Ну, в этом тоже нет ничего удивительного. Может, спортом занимается или танцами. Только вот траву он не сминал на ходу! Стоптанные, видавшие виды кроссовки не касались ее и не оставляли следов.

Маленькая фигурка удалялась все дальше… Вот он и дошел до самой черты горизонта, а потом — стал подниматься по облакам, как по лестнице.

Прямо в небо.

Максим добрался до дому к шести утра, когда город только начал просыпаться. Дворник лениво шоркал метлой у подъезда. Улицы были пустынны и тихи. Только хмурые работяги да сонные собачники выходят из дому в такое время.

И совершенно зря, между прочим! Утренний воздух чист и свеж, словно люди не успели еще отравить его дымом заводов, автомобильными выхлопами, а главное — злой, нетерпеливой и раздраженной суетой большого города. Солнце сияет, но пока не палит, и небо, чуть подернутое легкими облачками, радует глаз глубокой и ясной синевой. Кажется, что новый день раскрывает глаза удивленно и радостно, как ребенок, который проснулся в кроватке и улыбается…

Максим еще постоял немного у подъезда, наслаждаясь утренней свежестью. Подумать только — чего люди себя лишают, когда дрыхнут в кровати до полудня!

В квартиру он постарался войти очень тихо, на цыпочках, чтобы не разбудить Наташу. Он от души надеялся, что потом удастся соврать ей что-нибудь убедительное о своих ночных похождениях. Прислушался — вроде тихо все. Только Малыш поднял голову и посмотрел на него с упреком: мол, где тебя носит? Максим присел на корточки и погладил пса по голове.

— Не выдавай меня, ладно? — сказал он шепотом прямо в мохнатое ухо.

Максим чувствовал себя усталым, как будто вагон разгрузил. Еще в студенческие годы, когда они с приятелями бегали пополнять скудный бюджет на товарную станцию, было у него иногда такое ощущение после работы — вроде все в порядке, и не болит ничего, а ни рукой, ни ногой шевелить не хочется! А хочется только одного — упасть в подушку и голову не поднимать часов пятнадцать, как минимум.

Он тихо прошел в свою комнату и начал раздеваться. В самом деле, поспать бы неплохо! Все остальное — потом.

В нагрудном кармане рубашки что-то зашуршало. Максим сунул туда руку. Неужели деньги завалялись? Достать надо, а то не усмотришь — Наташка в стиральную машину засунет.

Фотография. Сложенная вдвое, помятая… Максим сперва даже не понял, как она туда попала, а когда вспомнил — руки задрожали. Снова видеть глянцевую черноту вместо улыбающейся Верочки было бы невыносимо, но зачем-то он все-таки развернул плотный прямоугольник.

То, что он увидел, заставило его улыбнуться — впервые, наверное, за эти долгие черные дни. Совершенно невероятно, но фотография снова как будто ожила! Даже вроде ярче стала. Верочка смотрела на него улыбаясь, и в этот миг Максим поверил твердо, что она жива и в его силах спасти и вернуть ее, а главное — что все еще может быть хорошо. Вот просто поверил — и все.

Он снова сложил фотографию, как будто проверял, не померещилось ли ему, потом развернул — и уже не выпускал из рук.

Наташа проснулась, когда у Армена на тумбочке требовательно запищал будильник. Ух ты, утро уже! Семь часов. Неужели ночь пролетела так быстро? Наташа села на постели, закутавшись в простыню, и попыталась привести мысли в порядок. Ей было немного стыдно, что забыла обо всем на свете вчера, даже домой не зашла. Что теперь Максим подумает?

Армен, не глядя, протянул руку и выключил будильник.

— Спи, ахчик! Рано еще. Это мне вставать надо… Чуть позже. — Он ласково, но сильно притянул ее к себе.

— Нет, я пойду. Пора уже. Максим там один, я вчера даже домой не заглянула. — Наташа высвободилась из его объятий, быстро вылезла из постели и принялась одеваться, собирая разбросанные по всей комнате предметы туалета. Ну как мог кружевной лифчик оказаться на настенном бра? Жакет валяется прямо на полу, а трусики куда подевались — вообще уму непостижимо!

Армен проснулся окончательно и теперь лежал на спине, закинув руки за голову и с улыбкой наблюдая за ней.

— Да ладно тебе, ахчик! Что волнуешься? Не маленький он уже.

— Не маленький… Это только кажется так. — В голосе прозвучали ворчливо-озабоченные нотки. Совсем как у мамы когда-то.

Наташа наклонилась к Армену, поцеловала, щекотно провела волосами по лицу.

— До вечера, да?

— До вечера.

Она улыбнулась ему и пошла к двери, а Армен все смотрел ей вслед.

— Ахчик!

Она обернулась, грациозно изогнув шею, и блики солнца играли у нее в волосах. Какая же она красивая была в этот момент!

— Ахчик, выходи за меня!

— Что? Ты… ты это серьезно?

— Конечно серьезно! Не знаю, как у вас в Москве, а у нас такими словами не шутят. А что? Дом построим, сына родим… Ну, может, девочку еще, чтоб ему скучно не было. Все хорошо будет!

Она закрыла лицо руками и опрометью выбежала из квартиры. Вот тебе и раз! Замуж… И ведь действительно все могло бы быть хорошо — и дом, и дети. Именно с этим человеком, каким бы чужим он ни казался вначале.

Только вот не будет у нее детей, никогда не будет. Тогда, пять лет назад, в больнице чужие равнодушные и, может быть, не слишком опытные руки отняли у нее эту возможность и отпустили в жизнь — домучиваться. Как теперь сказать человеку, ставшему родным и близким так неожиданно и странно, что будущего у них нет? А потом снова остаться одной…

Именно теперь это будет особенно горько.

Она вошла в квартиру, осторожно прикрыв дверь за собой, чтобы не хлопала. Оглянулась — вроде все в порядке. Малыш вышел встречать ее, лениво потягиваясь и виляя хвостом.

— Сейчас, сейчас, мой хороший! — Она гладила собаку, глотая слезы. — Только ты один у меня и есть. Пойдем погуляем с тобой. Дай переодеться только.

Она сбросила туфли и вошла в комнату, тихо ступая босыми ногами по паркету. Заглянула к Максиму — спит… Даже улыбается, как маленький. И Верочкина фотография в руке — мятая, как будто ее сто лет в кармане таскали.

Наташа вздохнула. Вот ведь — даже ночью расстаться не может! Жалость кольнула в сердце. Плохо ему все-таки одному. Наташе даже стыдно стало — вон что творится, Верочка пропала неизвестно куда, Максим сам не свой, извелся весь, а она что делает? Жизни радуется?

Она подошла ближе, хотела вынуть фото, но потом передумала. Слишком крепко сжаты пальцы, прямо намертво. Если ему так легче, пусть остается.

Верочка в легком белом платье гуляла по цветущем саду. Странное это было место. Вроде все красивое, ухоженное, дорожки выложены желтым камнем и трава аккуратно подстрижена, и вместе с тем… Было в нем что-то ненастоящее и оттого пугающее. Максим сначала даже не понял, в чем странность, а потом догадался — все вокруг совершенно неподвижное, застывшее, как на картине. Не порхают бабочки и шмели над цветами, ни одна травинка не шевелится от дуновения ветерка, даже облака в небе не движутся, словно нарисованные.

Только Верочка медленно шла ему навстречу и улыбалась, как будто долго ждала его, а вот теперь дождалась. Максим смотрел на нее — и не мог насмотреться, такая она была красивая, спокойная и беззаботная. Кажется, она всегда здесь была, как цветы и травы, раскидистые деревья и облака в небе…

Как будто она принадлежала этому странному месту, а оно — ей.

Максим хотел было броситься ей навстречу, но не мог даже пошевелиться. Ноги словно приросли к земле. Хотел крикнуть, позвать ее — но и голос предательски сел.

Верочка подошла совсем близко.

— Ничего не говори, — сказала она вместо приветствия, — я и так тебя слышу.

Живая. Слава всем богам, живая. «Ну где же ты была, — с горечью думал он, — почему пропала и оставила меня одного?»

— Я всегда с тобой, просто иногда… — она вздохнула, по лицу ее как будто пробежала тень, — иногда ты об этом не помнишь.

Максим вспомнил, как вливал в себя водку прямо из горлышка, вспомнил сумасшедшую гонку по ночным улицам и почувствовал, как жар стыда заливает лицо. Даже уши горят. Хорош гусь, нечего сказать!

Верочка покачала головой.

— Нет, не в этом дело, — сказала она наставительным, «учительским» тоном, — глупости иногда совершают все.

— Я не знаю, что делать, милая! Эти… — Он не хотел говорить про Короля Террора, да и про ангела тоже. Вот ведь везуха — даже ангел-хранитель попался какой-то слишком требовательный, суровый и безжалостный. — Разные советчики и указчики просто на части рвут. Я запутался. Мне страшно.

Он готов был заплакать, как в детстве. Верочка протянула руку и тихонько погладила его по щеке. Прикосновение было прохладным и легким, словно ветерок повеял.

— Бедный ты мой! Не грусти, пожалуйста. Вспомни самое главное — и сразу поймешь, что делать дальше.

Максим потянулся к ней, хотел обнять, но руки хватали только пустоту. Все вокруг постепенно стало меркнуть, расплываться, и вот он уже оказался один, в полной темноте. Последнее, что он услышал, — тихий шепот:

— Я люблю тебя…

Проснувшись, Максим долго еще валялся в кровати. Что делать-то, а? Куда ни кинь — все клин. Либо Верочку видеть только во сне, либо… Максим на краткий миг вновь увидел клубящийся дым, кроваво-красные глаза Короля Террора — и внутренне содрогнулся.

Побереги свои нервы,
А то пойдешь за сто первый
Километр… —

провыл где-то рядом противный голос с глумливой растяжечкой. Максим аж вздрогнул от неожиданности.

Ну а впрочем, знай как хочешь
И не будь такой манерный! —

доверительно посоветовал ему тот же голос. Максим потряс головой, отгоняя остатки сна. «Что за черт? Совсем я, что ли, с ума сошел — уже белым днем всякая ерунда мерещится? Ангелы, демоны, теперь вот еще и голоса в голове… Прямо хоть сам иди в психушку сдаваться».

За здравие свечку,
«Отче наш», как проснешься…

Позвольте, а свечка-то здесь при чем? Максим прислушался. Нет, вроде бы голос доносится откуда-то снаружи. Он встал, прошлепал босыми ногами к раскрытому окну, выглянул — и рассмеялся. Во дворе мужики затеяли ремонтировать машину и музыку врубили во всю мощь, чтобы веселее было. Исполнитель, конечно, не Лучано Паваротти, но песня забавная.

Значит, так.
Будешь делать то, что должен,
И не спрашивать, что дальше…[6]

решительно припечатал неизвестный исполнитель. Прямо как отрезал.

Спасибо, ребята. Прекрасный совет. Максим отошел от окна, сел на постели, обхватив голову руками, и задумался. «Легко сказать — то, что должен! А что я могу? Что умею? Только писать свои романы. Вымышленные истории, от которых одни неприятности.

Так что единственное, что я могу, — это сделать свою работу максимально хорошо. Без оглядки на всяких внешних и внутренних цензоров, без надежды им угодить, но и без страха, что не прокатит».

Максим вспомнил, как давным-давно принес в редакцию свой первый роман. В коридоре познакомился с какой-то бородатой, потрепанной и не очень трезвой личностью. Новый знакомый оказался тертым и битым графоманом, позже Максим узнал, что все московские издательства давно шарахаются от него, как от чумы. Но это было потом, а тогда Гарик (так он представился) казался ему чуть ли не небожителем. Как же — писатель!

Они пили пиво в какой-то забегаловке с пластмассовыми столиками, а Гарик все подливал в свою кружку водки из заботливо принесенной фляжки и покровительственно гудел:

— Ну, шансы маленькие, конечно. Самотек у нас вообще не печатают, однако чем черт не шутит… Ты, главное, в амбицию не лезь. Если скажут переделать белое в черное, героя в героиню или наоборот — переделывай, не кобенься!

В то время он и сам был готов сделать все, что угодно, лишь бы увидеть свое творение опубликованным, но против ожидания роман пошел в печать практически без изменений. Так, легкая стилистическая правка. И что таить — он слегка гордился собой: вот я. мол, какой молодец, даже не нашли к чему придраться, исправили два слова и три запятых.

Потом редакторы ему попадались всякие — умные и не очень, люди влюбленные в свое дело и равнодушные клерки от литературы. Иногда он спорил до хрипоты, отстаивая свою точку зрения, сражался за каждое слово, а иногда — покорно переделывал. В последнее время и спорить перестал, относился вполне философски — у них тоже своя работа! Даже добрейший и интеллигентнейший Николай Алексеевич, упокой Господи его душу, иногда просил добавить «эдакого остренького» — схваток, крови, голых баб… «Поймите, голубчик, у нас все-таки массовая литература, приходится ориентироваться на читателя!»

«А вот фигушки вам! — подумал Максим с некоторой долей злорадства. — Теперь я сам себе господин».

Эта мысль почему-то принесла успокоение, почти обрадовала. Максим вскочил с кровати, как будто ему не терпелось поскорее приняться за дело, взъерошил волосы пятерней и натянул видавшие виды домашние джинсы. Удивился еще, что они стали слишком просторными, вон и ремень болтается… Он взглянул на себя — и вдруг заметил, как ввалился живот и ребра торчат почему-то. Исхудал, брат! Скоро впору будет ходить по улице, нацепив дурацкий значок «Хочешь похудеть? Спроси меня как!».

Всего одна беседа с Королем Террора — и результат гарантирован.

Он вышел в коридор — и едва не споткнулся о Наташины туфельки. Именно в них она ушла вчера… Странно. Когда Максим вернулся домой, их тут не было, это точно. Неужели сестренка дома не ночевала?

А с кухни несутся вкуснейшие запахи. Похоже, Наташка затеяла очередной кулинарный эксперимент. Что это с ней, а? То век не готовила, а то каждый день у плиты колбасится, да не по необходимости, а с радостью, с охотой.

— Максим, доброе утро! Омлет с грибами будешь?

Наташа встретила его улыбкой. Только вот странной выглядела эта улыбка — вымученной какой-то, будто через силу. И глаза грустные. Правда, выглядит хорошо — розовая такая, цветущая. Как будто и впрямь эту ночь провела не одна.

Максим буркнул «Привет» и отвел глаза в сторону. Недоброе, завистливое чувство шевельнулось в душе: «Ну вот, ей хорошо, а я? А Верочка? Как вообще кому-то может быть хорошо, если ее нет? Был человек — и пропал, а мы сначала поплачем, потом утрем слезки и примемся жить дальше?» Умом он прекрасно понимал, что не прав и не справедлив по отношению к сестре, но ничего с собой поделать не мог. Видеть ее (уж не говоря о том, чтобы еще кого бы то ни было) было тяжело и неприятно.

— С грибами, говоришь? — начал он и тут же осекся. Изо рта явственно несло перегаром, аж самому противно. Не хватает только еще Наташке объяснять, где вчера был и что делал. — Сейчас, погоди, умоюсь только, — бросил он и скрылся в ванной.

Бледную и помятую физиономию, отразившуюся в зеркале, хотелось немедленно закрасить черной краской, чтобы не оскорблять зрение и не расстраиваться напрасно. Максим долго, тщательно чистил зубы, потом умывался и брился, как будто до последнего оттягивал момент, когда нужно будет выходить.

— Максим, ты как там? — Наташка постучала в дверь. — Что так долго? Еда стынет!

— Да, да, сейчас!

Максим смыл остатки пены. Как ни крути, а спрятаться в своей скорлупе надолго не получится. И куда спрячешься от себя самого? Лицо-то в зеркале — вот оно! Значит, придется жить так, чтобы хоть самому себе в глаза смотреть было не противно.

— Иду, Натуля, не сердись!

Через час Максим снова сидел за компьютером. Съеденный завтрак упал в желудок тяжелым комком. Не следовало, конечно, «уговаривать» полсковородки омлета, да еще и пирог потом, но Наташку обижать не хотелось. Она так старалась…

Максим отхлебнул кофе из большой кружки и постарался сосредоточиться. Он быстро просматривал текст, положив рядом блокнот и ручку — на случай, если выплывет какая-нибудь нестыковка или просто появится новая, свежая мысль.

«— Ну что же, любезный колдун… Ты не зря поработал.

Вейс ходил по своим роскошно убранным покоям взад-вперед, потирая руки, словно не мог усидеть на месте. Он как будто даже помолодел — или это отсвет утреннего солнца в разноцветных витражах бросает блики на его лицо, придавая ему живые краски?

— Да ты садись, не стой столбом!

Автар хмуро покосился на мягкое кресло, крытое парчой, — уже не то, что в прошлый раз, а высокое, с подголовником. Час назад вейсовы слуги вывели его из подземелья, накормили и дали чистую одежду, но проклятые браслеты из метеоритного железа все еще позвякивают на запястьях. Хорошо еще, хоть цепи сняли…

Автар медленно опустился в кресло — и только теперь почувствовал, как болят все кости, как будто холод подземелья все еще пожирает его изнутри. Сейчас он чувствовал себя слабым, как новорожденный котенок.

— Только что мне принесли добрую весть — Кастель-Тарс взят нашими войсками. — В голосе Уатана звучало нескрываемое ликование. — Не знаю, что принесло победу — твои заклинания или воинское искусство моих солдат, но… Я держу свое слово. Проси чего хочешь, чародей.

Автар откинул голову на подголовник кресла и чуть прикрыл глаза. Солнечные лучи падали ему прямо на лицо, а он сидел молча и неподвижно, впитывая их живительную силу. Так умирающий от жажды пьет, наткнувшись на источник, так голодный вгрызается в кусок хлеба, так влюбленный после долгой разлуки обнимает единственную желанную женщину…

— Что же ты молчишь? У тебя нет желаний или ты просто онемел от счастья?

Вейс сдвинул брови, и в голосе его зазвучали совсем иные, грозные ноты:

— Э, да ты не смотришь на меня, колдун!

Автар медленно открыл глаза, с трудом приподняв тяжелые веки.

— Отпусти меня, вейс, — вяло сказал он, — я выполнил то, что ты хотел, и теперь хочу уйти отсюда. Прикажи снять это, — Автар протянул закованные руки, — и я уйду. Мне не нужно награды.

— Нет, любезный колдун, — вейс покачал головой, — этого я сделать не могу.

— Почему?

Вейс посмотрел укоризненно, как будто удивляясь его недогадливости, и заговорил медленно, размеренно, словно увещевая непослушного ребенка:

— Не заставляй меня усомниться в твоих способностях, любезный колдун! Ты называешь себя Ведающим — и не можешь понять самых простых вещей. Сейчас ты помог мне… Во всяком случае, сделал нечто — и победа пришла. А что делать, если снова явится необходимость в твоих услугах? Искать тебя по всей Империи — от Шатгарских гор до устья реки Ярвы? И потом… Посуди сам — ведь нанять тебя может каждый! И мои враги в том числе. Разве я могу так рисковать — дать в чужие руки оружие против себя самого?

Он помолчал недолго и твердо добавил:

— Здесь, во дворце — проси чего хочешь. В пределах разумного, конечно, потому и браслеты останутся на своем месте, так что использовать свою колдовскую силу против моих добрых подданных тебе не удастся. Попробуешь сбежать — закончишь свои дни в подземелье.

Автар сглотнул тяжелый комок в горле. Можно познать тайны трав и цветов, вычислять движение планет в небе и призывать духов, но человеческая душа так и останется тайной, скрытой за семью печатями. И у каждого — своя… В самом деле, как он мог быть таким недогадливым?

— Посмотри на это с другой стороны, — вейс вдруг заговорил мягко, почти утешающе, — ведь во всем есть и хорошее! Неужели пыль дорог, холод и зной тебе милее моего дворца? Вспомни, сколько раз ты ложился спать голодным, подложив под голову свою тощую суму и укрывшись дырявым плащом, а кровлей тебе служило только небо? Сколько раз крестьяне или лавочники нанимали тебя за гроши, а потом плевали вслед? У тебя нет ни дома, ни пристанища, ты добываешь хлеб неверным и опасным ремеслом… Так стоит ли так сильно жалеть о прошлой жизни?

Автар покосился на свою левую руку. Там, на внутренней стороне предплечья, бугрился длинный уродливый шрам — память о зубах водяного дракона, что лет пять назад повадился таскать гусей и уток у крестьян, живущих в маленькой деревушке, притулившейся в излучине Ярвы. Как она там называлась-то? Мокрый Кут… Сырой Лог… Совсем вылетело из памяти.

Дракон был совсем молодой, даже не успел сменить третью кожу, потому и довольствовался мелкой живностью. Крестьяне охали, вздыхали, жаловались на убытки: «Гусь-то какой был! Поросенок, а не гусь», бабы боялись полоскать белье в реке, но, в общем, все было спокойно — до тех пор, пока зверь не начал утаскивать под воду зазевавшихся ребятишек. С детьми ведь вообще дело известное — как ни стращай, как ни наказывай, все равно норовят влезть куда не просят.

Автар вздохнул, вспомнив растрепанные волосы и безумные глаза воющей от горя бабы, которая все повторяла: «Мортик! Сыночек!» — и норовила кинуться в воду. Обычно он не убивал драконов, их и так мало осталось. Древняя тварь, которая пытается выжить в изменившемся мире, только у простаков вызывает суеверный страх, но не у Ведающего.

А в тот раз отказаться не смог. Автар вспомнил луну, что отражалась в реке, будто серебряное блюдо, плеск воды, кряканье утки-подманки, привязанной за лапу заговоренным шнуром… И себя самого, затаившегося в камышах. Ближе к полуночи забурлила вода и длинное, молочно-белое тело сверкнуло в лунном свете. Короткая схватка, удар меча чуть ниже жаберных щелей — в единственное не защищенное плотной, панцирно-гладкой чешуей, отливающей перламутром, место на мощном, мускулистом теле дракона.

Дракон защищался до последнего. Уже извиваясь в предсмертной агонии, он чуть не отгрыз ему руку. Счастье еще, что дело было в начале осени, когда любые древние гады готовятся к спячке, становятся малоподвижными и зубы у них уже не так ядовиты. Он с трудом выбрался на берег и рухнул на песок, обильно пятная его собственной кровью. В последний миг, перед тем как потерять сознание, он успел перетянуть место выше раны и прошептать заклинание Кос-Авала, потом луна над головой вдруг кувыркнулась и исчезла. В себя он пришел только под утро и побрел в деревню, волоча свой главный трофей — голову дракона и переднюю лапу с длинными когтями. Хорошо еще, что труп чудовища не унесло течением!

А потом… Крестьяне заплатили ему щербатыми медяками, собранными по дворам, и Автар видел, какими взглядами провожали его, когда он уходил из деревни. «Вот тебе наши гроши, колдун, и ступай себе…» Он шел, придерживая раненую руку, кое-как замотанную тряпками, и кровь капала на землю. Во взглядах он читал то же, что и всегда, — страх, брезгливость и желание держаться подальше от человека, который шатается по дорогам и якшается со всякой нечистью.

«Все чуждое и непонятное пугает простые умы и тем отвращает их от себя», — писал когда-то Вальцерий Итурийский, чьи труды Автар изучал еще школяром в Сьенне, но только через много лет он сумел понять и ощутить эту горькую истину в полной мере. И — что уж там скрывать! — были в его жизни такие дни, когда тоска по домашнему уюту, теплу очага и простому счастью, доступному каждому человеку, но только не ему, больно сжимала сердце.

— Вполне возможно, любезный колдун, — продолжал вейс, чуть улыбаясь, — что твоя работа больше никогда не понадобится. Даже скорее всего. Тогда ты просто проведешь остаток дней во дворце, наслаждаясь легкой и праздной жизнью. Клянусь, для любого из моих подданных — даже родовитейших дворян! — это было бы пределом мечтаний. У тебя будут свои покои, отличные лошади, золото, может быть, даже титул… Будешь бароном, к примеру, — чем плохо? Ну и женщины, конечно. Или ты предпочитаешь мальчиков? — вдруг спросил он деловито.

Автар побледнел и вцепился в подлокотники кресла, так что костяшки пальцев побелели.

— Шучу, шучу! — примирительно сказал вейс