/ / Language: Русский / Genre:sci_history / Series: Тайны древних цивилизаций

Тайны соборов и пророчество великого Андайского креста

Винсент Бриджес

Архитектура является великой хроникой человечества. Предположение о том, что готические соборы — это книги по магии и алхимии в камне, было выдвинуто еще в XIX веке и с тех пор неоднократно подтверждено многими видными учеными и исследователями. Предчувствуя приближение глобальных перемен и пытаясь сохранить для будущих поколений сакральные оккультные знания о модели Вселенной и предназначении человечества. Посвященные сумели записать в камне информацию, способную помочь человечеству избежать гибели в мировом катаклизме, который, если верить древним пророчествам, должен произойти в этом веке.

Джэй Вайднер и Винсент Бриджес, изучив множество раннехристианских, каббалистических и гностических письменных источников, в том числе легендарную книгу загадочного Фулканелли «Тайны соборов», а также архитектурные памятники в разных частях света, утверждают: точную дату Апокалипсиса можно узнать, если найти ключ к древним посланиям, зашифрованным в орнаментах и фресках католических соборов и строений, дошедших до наших дней.


Джэй Вайднер, Винсент Бриджес

ТАЙНЫ СОБОРОВ И ПРОРОЧЕСТВО

ВЕЛИКОГО АНДАЙСКОГО КРЕСТА

«Вы, одержимые жаждой, приидите сюда: если ж фонтан случайно иссякнет, богиня взамен для вас приготовила неиссякающе-вечные воды»

Выполненный Фулканелли перевод надписи на статуе Мэтра Пьера, стоявшей на паперти собора Нотр-Дам в Париже вплоть до ее сноса в 1748 г.

Посвящается Братству Гелиополя, чадам Сен-Винсента и Рыцарям Шато-Мари: пусть этот Труд им послужит Башней Сигнальной в Пути.

Приношу благодарность моим наставникам — о, вы знаете, кто вы, — моим родителям — Джорджу и Рут Бриджес, и особенно супруге моей, ДАРЛЕН, без которой этот труд был бы невозможен.

Винсент

Посвящается мудрости Великой Традиции и преданным служителям Труда.

Приношу благодарность Филу Липсону, Джерри Редферну и Джону Миллеру из Метафизической библиотеки в Сиэтле.

Искренне благодарю Джона Мэйджора Дженкинса, Роберта Лоулора, Джени Нобл, Юриса Калнинса и Криса Кнаба.

Особая благодарность — моей досточтимой бабушке, Мэри Магдален Вайднер, и моей супруге, сотруднице, другу и учителю Шэррон Роуз.

Джей

ПРЕДИСЛОВИЕ

АНДАЙСКИЙ КРЕСТ: МОНУМЕНТ, ОБРАЩЕННЫЙ К КОСМОСУ

_____________________________________

Любая серьезная попытка понять основополагающие принципы человеческого бытия наталкивается на два весьма трудных вопроса: «Кто мы?» и «Почему мы здесь?» Несмотря на все достижения современной науки и техники, означенные вопросы остаются без ответа. Если довольствоваться материалистическим подходом к этой проблеме, то современная наука вполне сможет указать нам, как мы здесь появились и из чего устроен этот мир, но удовлетворительного ответа на фундаментальные метафизические вопросы, касающиеся смысла жизни, мы получить не сможем.

Из-за недостатка знаний в этой области человечество, даже не подозревающее о своем могуществе, оказалось во власти иллюзий. Итак, где же нам приходилось искать ответы на самые животрепещущие вопросы? Многие ушли с головой в тексты и учения, сложившиеся в рамках сакральных традиционных культов, — и все лишь затем, чтобы убедиться, что древние традиционные учения утрачены, полностью или частично, а в оставшихся фрагментах почти невозможно найти здравое зерно. Хотя древние традиции, некогда исполненные жизненных сил и глубокого смысла, дошли до нас лишь в виде разрозненных обрывков знания, нам иногда кажется, что они предлагают нам конкретные решения наших проблем, но их ответы часто звучат все так же туманно. Современный ум с трудом улавливает их суть, едва проступающую сквозь пелену времен и культурных различий. На Западе существовала собственная эзотерическая традиция — алхимия, в основе которой лежало глубокое понимание внутренних связей между человеком, природой и космосом, но вот уже прошло не одно столетие, как эта традиция едва теплится и находится при последнем издыхании.

Любое серьезное изучение прошлого — дело весьма сложное, а в наши дни оно стало еще сложней, причиной тому — те грандиозные изменения, которые произошли в культуре, языке и восприятии мира в результате индустриальной революции, прервавшей поступательное развитие Запада. И нам еще не дано в полной мере оценить все пагубные последствия этого события. Изобретение новых машин и механизмов изменило наше мышление, восприятие прошлого — в целом и наших собственных предков — в частности. Наши предки никогда более не смогут послужить нам примером мудрости, не станут для нас носителями ценного знания. Западную цивилизацию породил новый Железный век — век механизации, вследствие которого мы почти полностью утратили свое духовное наследство.

Начиная со времен инквизиции большая часть духовного учения была выкорчевана с корнем из наших сердец, вычеркнута из памяти и перестала влиять на наше сознание, в котором и возник замысел той нескончаемой драмы, которую мы называем европейской историей. «Демоны, вошедшие в Европу» — вот как именует историк Норман Кон те ночные кошмары, которые в течение многих столетий смущали дух и парализовали историческую волю Европы. В результате духовного конфликта, безумия и внутреннего распада, которыми отмечена современная европейская история, мы почти полностью утратили мифологическую память, мудрость и глубокое ведение, которые пронес Запад сквозь все Средние века. В 1926 г. эту утрату попытался восполнить Фулканелли, писавший в это время свой шедевр — Le Mystere des cathedrales, или «Тайну соборов». К началу двадцатого столетия секрет алхимии окончательно померк на дне колодца времени. Вместо нее расцвели буйным цветом вульгарные теории, темные тексты и многочисленные неудачные попытки превратить свинец в золото, и наука, казавшаяся некогда глубокой и духовной, отправилась в мусорную корзину истории. Такому положению дел было суждено измениться под влиянием единственной книги Фулканелли. Характерный для XX в. интерес к алхимии, пробудившийся в интеллектуальных и артистических кругах, воскрес и набрал силу сразу после выхода в свет «Тайны соборов». В процессе ее написания Фулканелли не мог и помыслить ни о чем ином, кроме вторичной сакрализации и укрепления западной эзотерической традиции. Он обещал, что в результате углубленного изучения созданных им страниц каждый проявивший искренность и сознательность в деле изучения его книги сможет понять, что стоит за преданием о «таинственном языке птиц», о неуловимом языке духа, который «учит тайне вещей и снимает покров с самых сокровенных истин». С понимания подобных явлений и началось внутреннее пробуждение.

Будучи знатоком западной родословной хранителей знания, Фулканелли заботливо и остроумно снимает культурный слой за слоем и наконец вручает ключи от незапертых дверей в мир духовных таинств, лежащих в глубине, у самого корня искусства алхимии. Эти тайны заключают в себе не только «науку света и времени», но также способ общения с живой материей и божественным интеллектом, царствующим в нашей галактике.

Западная эзотерическая традиция не только получила новый толчок к развитию, что значительно уже само по себе, но в 1957 г. она пополнилась новыми сведениями, которые содержались в добавочной главе, уточнявшей один из наиболее важных аспектов учения, изложенного в Le Mystere. В этой главе, получившей название «Циклический Андайский Крест», обсуждался простой, но в то же время и таинственный памятник, расположенный на юго-западе Франции и датированный Фулканелли серединой XVII в. Несколько неуклюжих символов на памятнике свидетельствуют не только о том, что он был поставлен «мастером-масоном», но также и о том, что его создатель проявил удивительную осведомленность в таинствах колдовства. Доказано также, что Фулканелли вскользь подтверждает тот факт, что существовала, а может быть, и до сих пор существует группа людей, если угодно — тайное общество, члены которого знают все секреты времени и света, то есть те самые секреты, которые лежат в основе традиций истинной алхимии. Еще более удивительно то, что Фулканелли сообщает, что это тайное общество действует уже три с половиной века.

Андайский Крест сообщает о том, что время не является более тайной за семью печатями, что секрет времени может быть разгадан. Как и у реки, у времени есть множество изгибов и поворотов, множество притоков и рукавов, так что можно начертить карту времени подобно тому, как мы наносим на карту русло реки. Когда карта времени будет надлежащим образом изучена, будущее перестанет быть загадкой. Кроме столь важного откровения, символы и учение, зашифрованное на Андайском Кресте, предлагают нам новое понимание космоса, причем особое значение здесь уделяется центру галактики — Млечному Пути, который оказывает на нас неоспоримое влияние.

Наконец, Андайский Крест свидетельствует об особых знаниях своего создателя, который, видимо, понимал, что в конце времен человечеству предстоит пережить великий эксперимент алхимиков. Таинственный Меркурий[1] алхимиков, символизирующий ртуть и управляющий первозданной сущностью жизни, воскрешен и призван к жизни именно в тот самый промежуток времени, который указан на Кресте. Изучив символы, начертанные на Андайском Кресте, практикующие алхимики смогли бы узнать, какое время наиболее благоприятно для проведения секретнейших экспериментов. По мнению Фулканелли, великий секретный эксперимент просто не может быть чем-то менее значительным, нежели попытка вернуть Золотой век

Видимо, история — это длительное посвящение в тайны мироздания. Как и любую инициацию, ее невозможно провести, если не будут выполнены необходимые условия, такие, как внимательное отношение к нормам этики[2], ясность выражений при общении и правильность действий. Когда мы станем посвященными и пройдем инициацию[3], мы сможем узнать, кто мы и почему мы здесь.

Возврат к традициям алхимии — это дорога назад, к науке, основанной на тех духовных принципах, которые не свойственны современной мысли. Алхимия — наука о развитии человека, раскрывающая тайны искусного превращения стекла в свет, а свинца — в золото. Но любой подлинный алхимик скажет вам, что все эти превращения являются только метафорами глубоко сокровенных таинств духа. Когда мы, западные люди, вновь установим контакт с первичным источником жизни и мудрости, мы сможем сбросить покровы с глубинной сущности природы, как нашей собственной, так и планетарной. Воскресив эту великую и славную традицию, мы однажды поймем, кто мы и почему мы здесь. Мы сможем уяснить себе подлинный смысл главного правила алхимии, которое гласит, что «лишь подобное может стать подобным». Как атомы, из которых состоит наша плоть и кости, некогда сияли в сердцевине звезд, потухших ныне, так наше сознание обживет звездные миры грядущих эпох. Люди — это звездная материя, наделенная даром сознания. Мы — зародыши космоса. Мы по праву должны занять свое особое место в миропорядке вселенского масштаба. Именно это обещают нам алхимия, Фулканелли и Циклический Андайский Крест.

Джей Вайднер

ВВЕДЕНИЕ

ПОЛИТИКА СЕКРЕТНОСТИ:

ФУЛКАНЕЛЛИ И ТАЙНА КОНЦА ВРЕМЕН

_____________________________________

Для меня вся эта история началась несколько лет тому назад, когда Джей Вайднер спросил меня, что я думаю о Фулканелли. В то время мою голову распирало от множества мыслей, которые казались мне вполне основательными и достойными того, чтобы поделиться ими с другими, и я изложил ему вкратце все, что знал на этот счет: «В «Утре магов» выведен таинственный алхимик двадцатого столетия, следовательно, что-то в этом роде витает в нашем воображении. Колин Уилсон уверяет, что «он один из тех людей, которые сами серьезно штудировали алхимию, подобно Калиостро или св. Герману».

Джей рассмеялся и посоветовал мне прочитать «Тайну соборов», то есть первую книгу Фулканелли, а также «Феномен Фулканелли» Кеннета Р. Джонсона. Я так и поступил. Прочитав эти книги, я понял, что в них описана одна из самых захватывающих тайн всех времен. Ключевое значение в этой тайне отводилось, конечно, алхимии. Однако в недрах этой тайны лежало нечто странное — древнее знание о местоположении центра нашей галактики, а это знание, в свою очередь, позволяло установить дату вселенского катаклизма, который повлечет за собой события эсхатологического масштаба. В культуре майя, включавшей в себя глубокие знания по астрономии, бытует мнение, что это событие способно положить конец и дать толчок потоку времени. После того как в Старом Свете пресеклись древние культуры, даже самые простые сведения об этом катаклизме стали доступны лишь посвященным, или прошедшей инициацию элите, держащей свои знания в секрете.

Когда тайна стала проясняться и перед нами предстал мир, казавшийся ранее загадочным, Джей и я были чрезвычайно удивлены тому, что никто, кроме нас, кажется, даже не заметил происшедшего. Однако впоследствии нам стало ясно, что на случившееся обратили внимание и другие люди. Мы случайно набрели на великую тайну, на величественного Макгаффина человеческой истории. Завязки всех психологических драм человечества, видимо, коренятся в этой тайне. Так было всегда, даже в те времена, когда о тайне ведала горстка посвященных. Приняв к сведению эти знания, нам нужно научиться относиться к истории как к следу, оставленному многотысячелетней глобальной войной, ведущейся за право сохранять контроль над этой тайной и всеми ее производными. Когда мы исследовали историю, мы натолкнулись на три основные исторические силы, или группы людей. Эти исторические силы, возможно, лучше охарактеризовать как коллективные мировоззренческие системы, которые мы выделяем на основании отношения их адептов к этой тайне.

Первая группа, которую мы назовем жрецы-цари, верила, что ее право обладать тайной основано на древних традициях и родословной. В противовес этой позиции, связанной преимущественно с Осирисом, сформировалась вторая позиция, которую представляла группа, состоящая из нигилистически настроенных последователей Сета, желавших безраздельно обладать тайной и готовых уничтожить все на своем пути, лишь бы стать единственными ее обладателями, а если это не удастся — то пусть и тайна не достается никому. Древний миф об Осирисе[4], полноправном правителе, власть которого узурпировал его вероломный брат Сет, повествует о мести за отца его сына — Гора, который впоследствии также вступил в борьбу за обладание этой тайной. И как свидетельствует диснеевский мультфильм «Король-Лев», этот миф и сегодня сохраняет власть над умами.

Между этими крайностями в некотором нравственно и социально мрачном пространстве возникла группа оппортунистов, которые сами желают завладеть тайной, использовать эту тайну в своих интересах, контролировать ее саму или то, что она в себе заключает, чтобы обладание этой тайной обеспечивало им богатство, могущество, удовлетворение собственных амбиций и т. д. В связи с этой группой мы имеем лишь очень немного мифологических метафор, поскольку она является сравнительно недавней, развившейся за последние два тысячелетия. Все эти три группы являются антагонистическими по отношению друг к другу и, однако, взаимозависимыми. Ни одна из них не желает допустить, чтобы кто-то из ее соперниц овладел полным контролем над тайной, но никому не удается овладеть этой тайной в одиночку. И, что самое главное, ни одна из них не желает поделиться информацией с чужаками — непосвященными профанами.

Примерно в конце XVII в. в странном прибрежном баскском городке Андай был воздвигнут загадочный надгробный монумент. Спустя более 250 лет после этого не менее загадочный автор, Фулканелли, сможет лишь добавить новую главу к своей написанной более тридцати лет назад книге, в которой будет утверждать, что «Циклический Андайский Крест» представлял собой абсолютное выражение хилиазма (веры в Страшный Суд, воспринимаемый как буквальный конец времен), а также символ великого Творения алхимии. Эти достаточно простые факты позволяют сделать несколько любопытных заключений.

Получается, что немногие посвященные смогли не только выжить и уцелеть на протяжении долгих веков, вплоть до нашего времени, но создается впечатление, что некоторые из них хотели раскрыть свою тайну. Однако сколь интересны ни были бы эти выводы, они неизбежно подталкивают нас к еще более драматическому заключению. Если один из посвященных решился в 1957 г. раскрыть эту тайну, это могло быть вызвано только тем, что возникла реальная угроза утраты или, что еще хуже, искажения и превратного истолкования тайны. К 1957 г. баланс сил в мире изменился, и нигилистически настроенные последователи Сета уже почувствовали в леденящем дыхании «холодной войны» запах окончательной победы.

Чтобы понять всю важность выступления Фулканелли, мы должны помнить, что к концу 1950-х гг. людям, понимающим существо событий, по-видимому, казалось, что в мире произошли некие фундаментальные изменения. Последователи Сета и оппортунисты наконец научились действовать сообща. Жрецы-цари со всем их мистическим влиянием и связями оказались почти полностью истреблены. Последователи Сета все более успешно убеждали оппортунистов в необходимости массового суицида посредством ядерной войны. В результате этого тайна конца времен и возможного преображения рода человеческого оказалась под угрозой забвения или искажения до полной неузнаваемости.

Оценить апокалипсическое откровение Фулканелли по достоинству невозможно без учета той массы дезинформации и лжи, которая была направлена против него самого и его книги и которая была призвана помешать серьезным дискуссиям на сей счет. Даже книга Джонсона «Феномен Фулканелли», единственный серьезный труд по этой теме в англоязычной литературе, выглядит скорее как масса намеренных искажений, стремящихся запутать суть дела, которые достигают своей кульминации в одной из глав, представляющих собой своего рода научно-фантастический анализ Циклического Креста неким персонажем по имени Пол Меврил. Судя по информации, представленной в этой книге, нам изо всех сил пытаются подбросить мысль о том, что, хотя Фулканелли и его ученик-послушник Канселье не были явными мошенниками, они, по всей видимости, заблуждались или пытались ввести в заблуждение других, как и все прочие алхимики прежних времен.

Кроме того, когда мы читаем «Тайну соборов», мы понимаем, что она написана отнюдь не шарлатаном, в чьих мыслях царит путаница, а эзотерические речи надуманны и невнятны. Мы сталкиваемся с одним из самых проницательных умов XX в. Мощь этого интеллекта, по-видимому, особенно ярко выразилась в «Тайне соборов», написанной в ответ на острую необходимость поведать, хотя бы в общих чертах, о великой тайне. Описывая эту тайну и нагромождая образы на образы и аллюзии на аллюзии, Фулканелли попытался навести нас на мысль, что человеческая история представляет собой не что иное, как грандиозный процесс инициации. Хотя подспудно в книге все еще ощущается некоторая неуверенность и готовность задавать вопросы.

В первом издании, состоявшемся в 1926 году, книга завершалась вопросом, который остался без ответа, хотя робкий намек на ответ содержится в блистательном синтезе идей, составляющем самую суть «Тайны соборов». Ко времени повторного издания в 1957 г. вопрос был разрешен. Фулканелли отважился приподнять завесу над тайной конца времен и включил во второе издание новую главу, посвященную преимущественно проблемам хилиазма, а не алхимии, и описал в ней основополагающие принципы и правила, позволяющие разгадать тайну Циклического Андайского Креста.

Спустя пять лет международным бестселлером стало произведение Луи Повеля и Жака Бержье «Утро магов». Этот труд имел множественные последствия, в частности, он повлек за собой зарождение течения Нью Эйдж и постепенное забвение Фулканелли и его книги. Поток оккультной тайнописи разлился по множеству книг и статей, посвященных загадочным событиям и мистериям Колина Уилсона и других. «Феномен Фулканелли», опубликованный в 1980 г., сгладил проблему и убедил большинство читателей в том, что все тайны и мистерии, описанные в связи с Андайским Крестом, не более чем обычный параноидальный бред. Возможно, именно такого результата и хотели добиться авторы книги.

Так обстояли дела до тех пор, пока Джей и я, со всей присущей нам опрометчивостью и наивностью, не решили отгадать загадку. Подобно тому как на астральном перекрестке притаился один посвященный Негритенок, ожидающий, что сейчас подойдет к нему пара беспечных, как Братцы Кролики, искателей истины, так и тайна памятника представилась нам слившейся с темнотой и при первом прикосновении к ней совершенно непостижимой. Мы завороженно следовали за ней, пока не оказались в зарослях вереска.

Поиски увели нас из Эльбертона, штат Джорджия (где мистически настроенные христиане, принадлежащие к римско-католической конфессии, поставили памятник концу времен), во Францию, Перу и Египет. На протяжении всего пути мы чувствовали чью-то незримую помощь, которая выражалась в неожиданных стечениях обстоятельств и в совпадениях, так что мы вынуждены были, в конце концов, заключить, что существует некая четвертая историческая сила, или группа, которая хотя и действует за сценой, но активно стремится обнажить тайну перед максимально большим количеством людей. Эта партия. Свободной Воли, как мы в шутку называли ее, казалось, и впрямь руководит нашими поисками, а временами даже направляет ход событий.

То, что осенью 1997 г. во время пребывания в Боулдер-Сити, штат Колорадо, я и Джей смогли встретиться и объединить наши усилия, стало результатом сложной личностной синхронистичности: внутренний метроном отмерял в нас неделю за неделей, и кажется, что его завод, по каким-то самым невероятным и абсурдным причинам, кончился в нас одновременно. И вот мы отправились в путь из географических пунктов, отстоящих друг от друга на максимально возможном по американским масштабам расстоянии: я живу в центральной части Северной Каролины, а Джей — на северо-западном побережье Тихого океана в той части Вашингтона, от которой Боулдер-Сити, то есть город, где мы встретились, находится примерно на полдороге в Северную Каролину.

Расшифровка послания, оставленного на памятнике, оказалась самой простой из вставших перед нами проблем. В одну из бурных ночей, в которую отмечался Хеллоуин[5], высоко в Скалистых горах в результате мозгового штурма нам удалось расшифровать послание, но сразу же после этого наши интересы сместились в иную область — нам предстояло выяснить смысл полученной нами информации. Памятник указывал на особый период времени, на точку пересечения множества небесных циклов; и нам захотелось как можно точнее узнать, почему Фулканелли описывает указанное событие как «двойную катастрофу», во время которой северное полушарие пройдет испытание огнем — иными словами, наступит Судный день.

Вот где действительно начинаются шутки и розыгрыши син-хронистичности. Книги, необходимые тома, в которые так нужно нам было заглянуть, но о существовании которых мы даже не подозревали, сами стали появляться: однажды, после того как нам было запрещено пользоваться одной чрезвычайно редкой книгой, она таинственным образом сама пришла к нам; в другой раз — это еще более удивительный пример синхронистичности — кто-то забыл ключевую для нас книгу в курительной комнате международного лондонского аэропорта Хитроу, словно затем, чтобы мы ее нашли. Кроме важнейших книг, некие властные силы стали преподносить нам сюрпризы — местный издатель в Боудцер-Сити объявил о новом издании книги Фулканелли «Обитель философов» и позволил нам прочесть ее перевод в верстке. В переломные моменты наших исследований нам встретились Вильям Сулливан, Джон Мэйджор Дженкинс, доктор Альберто Виллодо и доктор Хуан дель Прадо, которые сделали свой вклад в разрешение нашей загадки.

Возможно, самым поразительным является случай синхронистичности, произошедший в связи с украшенным розой крестом анк[6]. Моя встреча с Джеем произошла несколько лет тому назад, когда у меня в распоряжении были фотографии всех крестов с розой в кольце типа анк, так называемых розовых крестов, которые хранились в Коптском музее в Каире, и я пытался проследить судьбу этого символа в христианской культуре в период ее зарождения. По странному стечению обстоятельств мы обнаружили в Арле и Лувре целый ряд розовых крестов типа анк, таинственность которых можно было бы сопоставить лишь с аналогичными символами из Коптского музея.

Фулканелли приоткрыл нам тайну их смысла, который коренился в слове, неоднократно использованном в его работах, слово это — «хилиазм». Хилиазм[7] — гностическое учение, выросшее из представлений христиан о Судном дне, после которого все существующее обновится, и в конце времен новая духовная реальность вытеснит наш поврежденный грехом мир. Многие ученые, такие, как Элайн Паджелс и Джованни Коулиано, полагали, что среди множества эсхатологических учений, возникших в I в., самым изысканным является хилиазм. Хилиазм никогда не осуждался как ересь, а в Коптской церкви он и поныне жив и сохраняет власть над сердцами верующих. Анк — символ вечной жизни, с распустившимся цветком в центре — выражает идеал хилиазма, чаяние Второго Пришествия и обновления жизни.

Если учесть египетское происхождение этих представлений, то можно предполагать, что подобное понимание конца времен возникло еще в древности. Следуя в наших поисках за нитью Ариадны, мы обнаружили исторически достоверные свидетельства о том, что алхимия описывает реальные физические законы трансмутации, или превращения элементов, действующие в центре галактики и, как оказывается, известные людям уже в глубокой древности. В свете этих знаний, открывающих возможность применять законы физики, действовавшие в период создания мира, к нуждам человека, стремящегося к личному бессмертию, и возник основной корпус алхимических представлений. Конечно же, обладая этими знаниями, можно выжить в двойной катастрофе.

Если тайна, великий Макгаффин человеческой истории, открывается в графике, позволяющем выяснить, когда в небесах разразится гром эсхатологических перемен, то возникнуть может лишь один серьезный вопрос: «Правда ли это?» — и — «Удастся ли нам выжить?»

Теперь, когда мы собрали колоссальное количество исследований и критически проанализировали накопленный материал, мы наконец можем ответить на этот вопрос: «Да, это правда. Мы в преддверии космического пробуждающего зова из центра галактики».

Что же касается второго вопроса: «Свет или тьму принесет нам небесный катаклизм?» — то этот вопрос остается открытым. Однако ответ на него есть, о чем свидетельствует самим фактом своего существования четвертая историческая сила — получившая доступ к знанию — партия Свободной Воли.

Возможно, эволюция человечества, обладающего конкретными физическими характеристиками, такими, как размер черепа, соотносимый с шириной материнских бедер, достигла уже своего предела и готова стать внутренним, глубоко личным процессом — инициацией. Определять ход этого процесса для каждой личности будет волна галактических перемен, которая принесет с собой возможность дальнейшей трансформации — но лишь для тех, кто достиг требуемого уровня внутренней трансмутации, или превращения элементов. Тем же, кто не достиг этого уровня, видимо, предстоит погрузиться в волны глобальной катастрофы, которые принесут с собой хаос и распад — таким будет для них пробуждение.

Из-за политики секретности, окружающей со всех сторон знание о грядущем небесном катаклизме, мы, как носители культуры, вынуждены пребывать в блаженном неведении относительно событий, надвигающихся на нас. В былые времена эсхатологические ожидания превратились в бутафорские украшения из причудливых безделушек и бахромы для религий. Наука, по-видимому, признала свою полную неспособность верно интерпретировать собственные открытия. Кроме того, знание, гнозис, пережило период замалчивания и преследования и вскоре снова может стать общекультурным достоянием, проливающим свет в будущее.

Четвертая историческая сила, партия Свободной Воли, возможно, выйдет победительницей изо всех катаклизмов.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ФУЛКАНЕЛЛИ И СЕКРЕТ АЛХИМИИ

_____________________________________

В течение многих веков люди верили, что готические соборы — это таинственные книги, скрывающие некое знание; что за горгульями, глифами, круглыми окнами-розетками и стремящимися ввысь контрфорсами лежит — почти не скрываясь — могущественная тайна.

Вальтер Лэнг. Введение. «Тайна соборов»

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МИР ВЕЛИКОЙ ТАЙНЫ. На нашем пути встречалось все: и ключи от тайн, и шифры, и жареные факты, и обдуманно-замысловатые розыгрыши. Были и злодеи, и жертвы, и выводящие на путь истинный герои, а также сложные для понимания книги, не поддающиеся расшифровке памятники и странные неземные образы, которые перепархивают из столетия в столетие легко, как бабочки, вступившие в заговор с вечностью.

В центре повести о великой тайне, сцены из которой вытканы на гобеленах человеческой истории, лежит гностическое учение алхимиков. Правда, современное расхожее представление о нем мало похоже на ту древнюю науку, которая теперь представляется нам чем-то вроде первобытных домыслов, основанных на обмане и бредовых видениях, спровоцированных маниакальным увлечением ртутью. То, что алхимия, обладающая древними традициями и перспективами развития, заключает в себе важные истины, признавали многие представители интеллектуальной элиты, среди которых были столь различные по складу ума деятели науки и искусства, как Исаак Ньютон, Леонардо да Винчи и Карл Юнг.

Действительно, Ньютон написал довольно много трактатов по алхимии — больше чем по какой-нибудь другой дисциплине, хотя большая часть этих работ до сих пор ждет часа своей публикации. Последнее десятилетие своей жизни Юнг посвятил разгадке «западной йоги», которую он мельком увидел в толчее алхимических метафор. В этой странной дисциплине есть, видимо, нечто привлекательное для натур любознательных, эрудированных, творческих.

Кроме того, наше воображение до сих пор будоражат образы средневековых «подмастерьев», которые, тщетно пытаясь превратить свинец в золото, с глупым усердием поддувают воздух в печь или горн. В нас говорит научный снобизм, поэтому мы считаем себя вправе отвергнуть древнюю традицию как устаревшую гипотезу, не оправдавшую надежд. А что, если эта традиция все-таки содержит ядрышко истины; что, если «подмастерья» пребывали в заблуждении, ничуть не большем, чем современные историки науки, надменно считающие алхимию лишь предшественницей современной химии? Что, если «алхимия» в корне отличается от расхожих представлений о ней большинства из нас?

Наконец, что, если это ядрышко истины прикасается к самым глубочайшим и важным аспектам бытия человечества?

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ТАЙНА ФУЛКАНЕЛЛИ

_____________________________________

Апокалипсис, потерянное поколение и вторичное открытие алхимии

Примерно через сто лет после того, как отгремела Первая мировая война, ее очевидцам, если им удастся прожить столь долгий срок, покажется, что пережитая ими когда-то война стала такой же старинной и далекой, как и все бывшие прежде войны. Единственной связующей нитью с грозным прошлым для нас могут оказаться образы, смутно всплывающие в памяти наших предков, которые шли маршем к местам сражений и бились во имя великих целей, впрочем, едва ли понятных даже им самим. Потеряв статус великой, Первая мировая война стала казаться нам лишь прелюдией к столетию разрухи и ужаса. Читая об идеалах и страстных порывах, коими была жива та давно позабытая эпоха, о ее надеждах на славу, завоеванную на поле битвы, о романтических взглядах на национальность, невольно чувствуешь смущение и замешательство. Когда мы думаем о прошлом, если мы вообще способны думать о нем, то по эмоциональному воздействию на нас мы ставим ту великую войну где-то посередине между массовой индустриализацией и миграцией леммингов в море.

Кроме того, оглядываясь назад и всматриваясь в историю, мы обнаруживаем множество войн и бедствий, эпидемий и завоеваний, вулканических извержений, изменений климата и массовых миграций, но ничего, подобного Первой мировой войне, не находим. Она была уникальной. В результате исторического развития война стала продолжением политики, мысль о ней созревала на пике политической напряженности, а теперь война превратилась во вторичный продукт индустриализации и механизации, которые, загнав людей в траншеи Западного фронта, заявили о собственном праве диктовать жизни свои правила.

За четыре века интеллектуального, нравственного и технического процветания Европа создала технически совершенные орудия убийства и занялась массовым производством средств заклания невинных жертв. Эти чудеса техники полностью уничтожили то общество и то социальное устройство, которое породило их самих. Спустя четыре года самопровозглашенные хозяева мира, европейская молодежь, самые лучшие и самые яркие представители империй и республик Старого Света лежали поверженными и истекающими кровью на запустевших землях.

Может быть, это было самоубийство западной культуры? Другими словами — Апокалипсис, эсхатологическая развязка истории, словом, конец света для обитателей Старого Света. Например, незадолго до окончания Первой мировой войны, в сентябре 1918 г., Двенадцатая турецкая армия, удерживавшая линию фронта в горах перед Дамаском, где находится древний курган Мегиддо, была атакована объединенными силами военно-воздушных, танковых и кавалерийских войск. Вероятно, именно это сражение каким-то сверхъестественным образом было описано в 16-й главе Апокалипсиса, ив 1918 г. Армагеддон[8] уже произошел.

В тексте Библии описана не только эта битва, но и эпидемия, самая страшная после той, что разразилась в XIV в., когда люди умирали от чумы, называемой «черной смертью», — а в 1917–1919 гг. бушевала так называемая испанка. В исторических событиях XX в., подводящего нас к взрыву, которого ожидают апокалипсические секты в конце миллениума или вскоре после его окончания, часто угадываются апокалипсические пророчества. А может быть, не просто угадываются, а действительно исполняются? Возможно ли, чтобы в Откровении Иоанна Богослова были описаны события, которые теперь совершаются на наших глазах, неужели по окончании Первой мировой войны действительно настало время распада?

Когда Первая мировая война наконец закончилась — в одиннадцать часов одиннадцатого числа одиннадцатого месяца, — Старый Свет, со всем своим благородством и имперской выправкой, был мертв. «Победоносные» союзники послужили трупу старой имперской Европы верной опорой; используя все тайное искусство гробовщика, они, хотя и на короткое время, умудрились придать мертвецу внешность живого существа. После подписания в Версале мирного договора труп довольно быстро разложился. Но поскольку он все еще оставался без погребения, все 1920-е и даже 1930-е годы, былая слава Европы вдруг расцвела на лето, и новоявленный зомби сам принялся воскрешать и гальванизировать мир.

В центре этого мимолетного возрождения, отмеченного трупным мерцанием, оказался Париж[9] — город Света. Во время Первой мировой войны этот город стал целью, к которой устремлялись маршем миллионы людей, за который боролись, проливали кровь и умирали; парижские такси разыгрывали здесь средневековый миракль о Марне, и это продолжалось до тех роковых дней, когда в конце весны 1918 г. немецкая дальнобойная артиллерия обрушила свои снаряды на улицы города. Как и в былые века, для обеих сторон конфликта Париж был символом чего-то безудержного и неукротимого в человеческом характере. После войны город стал местом паломничества, своего рода Меккой, для всех тех, кто чувствовал, что мир, перенесший все ужасы и кровавые заклания войны, обязан некоторым образом измениться и что эти изменения должны что-то значить, о чем-то рассказать и повлечь за собой какие-то свершения. Люди слетались в Париж как бабочки на свет, ибо в финале зажглись все свечи разом, аутодафе европейской цивилизации подходило к концу. Все твердо верили, что из пламени великого пожара мир выйдет лучшим, чем прежде.

И вот, желая помочь миру восстать из пепла, в Париж собрались люди: мистики, визионеры, художники, поэты, артисты разного рода, ученые, политологи, революционеры, — они жили в чаянии нового мира, исполненного надежд, спокойствия и свободы, они чувствовали, что ростки новой жизни должны заглушить «эту войну, чтобы положить конец всем войнам». Опубликованные уже после смерти Эрнеста Хемингуэя воспоминания «Праздник, который всегда с тобой» дают живое представление о той эпохе. «Если тебе в достаточной степени посчастливилось провести молодые годы в Париже, то, куда бы ты впоследствии ни перебрался, чтобы скоротать остаток жизни, Париж останется рядом, ибо Париж — это праздник, который всегда с тобой», — отметил Хемингуэй.

Военное противостояние, порожденное Первой мировой войной, сделало всех этих людей: артистов и революционеров, поэтов и ученых — в чем-то похожими друг на друга. Они смешивались с толпой на бульварах, вместе пили и разговаривали в кафе, барах и книжных ларьках, составляли заговоры или допоздна засиживались с кистью в руках в маленьких квартирах на Монмартре или танцевали и пили в ночных клубах и полуподвальчиках Латинского квартала. Словно терзаемые глубоко въевшимся предрассудком о собственной греховности и сознанием собственной вины, все хотели жить быстро, полнокровно, великолепно. В послеапокалипсические двадцатые, когда температура исторического процесса достигла точки возгорания, Париж стал светом для всего мира. В нем уже теплились процессы, ведущие к концу времен.

Во время этого крайне кратковременного цветения возникли всевозможные концепции, литературные, социальные, политические, научные, они-то по преимуществу и определили дальнейший ход событий. Идея «трансформации» подспудно будоражила умы всех, начиная с сюрреалистов: Андре Бретона, Макса Эрнста и Марселя Дюшана — и кончая математиками, такими, как Поль Дирак, и пиротехниками от литературы типа Джеймса Джойса{1}. Шел 1926 г., процветал интерес к всевозможным превращениям, и вот именно в это время вышел в свет отдельным томиком некий труд без указания имени автора. Это роскошное издание, выпущенное в количестве трехсот экземпляров, было осуществлено маленьким парижским издательством, известным преимущественно своими высокохудожественными репринтными переизданиями, — оккультная преисподняя Парижа пришла в движение. На титульном листе значилось: Le Mystere des cathedrales («Тайна соборов»). Автор, «Фулканелли», утверждал, что на стенах кафедрального собора Нотр-Дам в Париже вполне отчетливо выразила себя королева западной оккультной науки — великая тайна алхимии (см. ил. 1.1).

Ил. 1.1. Собор Нотр-Дам в Париже (собор Парижской Богоматери) сегодня.

В 1926 г. алхимия, казавшаяся в контексте постмодернизма привлекательной, хотя дискредитированной и странной псевдонаукой эпохи Ренессанса, начала возрождаться и набирать силы внутри двух наиболее влиятельных движений века. Столкнувшись с алхимией примерно одновременно, сюрреализм и психология приспособили к этой древней науке свои собственные понятия, с их естественным смыслом. Все двадцатые годы Карл Юнг пытался из алхимических гобеленов, сплошь покрытых символическими изображениями, выткать теорию архетипов подсознания и выяснить, как эти символы проявляют себя в сновидениях. Поэт-философ Андре Бретон и иные представители сюрреализма интуитивно сделали прорыв в религиозном сознании и заявили, что алхимические процессы могут быть выражены средствами искусства. Бретон в своем «Манифесте сюрреализма» 1924 г. провозгласил сюрреализм не чем иным, как алхимическим искусством.

Книга Фулканелли оказала на оба интеллектуальных течения лишь косвенное влияние. Косвенное, потому что ей удалось невозможное — она оказывала влияние, оставаясь совершенно неизвестной за пределами узких оккультно-алхимических кругов Франции. Возможно, это самая удивительная из тайн, окутывавших «Тайну соборов».

И одной иллюстрации достаточно, чтобы стал ясен размах ограничительной деятельности цензуры. Возьмите любую историю искусства, изданную за последние тридцать лет, и посмотрите, что там сказано о готических соборах и о тех непонятных образах, которые найдены на стенах и площадках Нотр-Дам в Париже. Вы обнаружите, что в четырех случаях из пяти алхимия упоминается как возможный источник этих столь странных христианских образов. Однако Фулканелли и «Тайна соборов», особенно если книга издана на английском языке, даже не упоминаются и не называются среди источников, способных объяснить эти образы.

Назовем это эффектом «собаки-что-не-кусается-ночью». Подобно собаке, которая не издает ни единого звука, пока дом грабят, работа Фулканелли притворилась, словно ее нет. Кроме того, значение книги, оказавшей столь широкое влияние, выходит далеко за рамки антикварной идеи о том, что соборы задумывались как тексты по алхимии. Чтобы понять это молчание, мы должны сперва понять Фулканелли.

«Тайна соборов», алхимия и сюрреализм

Осенью 1925 г. к издателю Жану Шеми пришел невысокий человек, одетый в стиле предвоенной богемы, с длинными усами а-ля Астерикс Галльский. Мужчина хотел поговорить о готической архитектуре, о «зеленом арго» скульптурных символов и о том, каким образом их сленг превратился в своего рода полный каламбуров шифр, который он назвал «языком птиц». Через несколько недель молодой человек был вновь представлен Шеми — на этот раз как Жан-Жюльен Шампань, иллюстратор предлагаемой книги, написанной одним таинственным алхимиком по имени Фулканелли. Шеми счел, что все трое: недавний посетитель, автор и иллюстратор — это одно и то же лицо. Возможно, так оно и было.

Если мы согласимся с подобным предположением, то это описание внешности Фулканелли остается самым полным и достоверным. Словом, проблема заключается в том, что мы не знаем, кем был Фулканелли. О его жизни свидетельствует не только эта неоднозначная и неожиданная встреча, он живет, как слова — на странице, как миф алхимического бессмертия — в определенных оккультных кругах, обретая статус святого Германа и сливаясь с ним. Думается, что с двумя положениями, касающимися Фулканелли, согласятся все: определенно, это был ум, с которым должно считаться; а также он был абсолютной загадкой.

Произошло же, видимо, следующее: после того как таинственный посетитель прозондировал почву, один молодой оккультист — выскочка по имени Эжен Канселье — предложил издателю рукопись «Тайны соборов». Шеми купил ее, и Канселье написал предисловие, в котором заявил, что автор книги, его «учитель» Фулканелли, покинул эту область, а затем начал безудержно благодарить за иллюстрации Жана-Жюльена Шампаня, которого Шеми принимал за самого Фулканелли.

Шампань, заурядный художник-символист и изобретатель, черпавший вдохновение в алкоголе, собрал вокруг себя небольшую группу последователей, в которую входил Канселье. Когда они встретились в маленьком кафе на Монмартре, разговор зашел об алхимии. Шампань жил поблизости, на рю де Рошешуар, и снимаемая им на седьмом этаже парижская обшарпанная комната часто становилась ареной дружеских споров по различным оккультным вопросам. Своим молодым друзьям он, видимо, казался пришельцем из иного времени, поражая своими не по моде длинными волосами, загадками, а более всего — убеждением, что он знает тайну алхимии.

В то время никто, кроме Шеми, видимо, не верил в то, что Жан-Жюльен Шампань и есть тот самый Фулканелли, которого Канселье считал своим учителем. Пристрастие к неумеренным количествам перно и абсента указывает на человека чрезвычайно рассеянного, не способного обладать знаниями и эрудицией автора «Тайны». Однако, судя по иллюстрациям, Шампань не просто испытывал фамильярное пристрастие к искусству алхимии, он знал нечто большее и, конечно же, был знаком с кем-нибудь из алхимиков лично, хотя едва ли это был Фулканелли.

Итак, мы остаемся с нашей тайной — учитель алхимии исчез. Кажется, это был человек, которого не существовало вовсе. Но его образ постоянно проецируется и воссоздается, как на совершенном экране, — в воображении каждого чающего встречи. Мы вынуждены признать, что все это, за исключением самого материала, изложенного в книге, — шутка, своего рода преднамеренная мистификация. Любой прочитавший «Тайну» сталкивается с остроумным повествователем, полным уверенности в достоверности и важности излагаемой им информации. Нет сомнений в том, что этот «Фулканелли» нечто знает и стремится сообщить нам свои знания.

Стратегия Фулканелли, научный метод, позволяющий ему подобрать ключи к тайне, основан на так называемом «законе фонетики» «разговорной каббалы», или «языке птиц». Построенные на смешении языков каламбуры и игра слов вскрывают необычные и, по мнению Фулканелли, весьма значительные ассоциативные связи между идеями. «Какие неожиданные чудеса мы обнаружили бы, если бы знали, как расчленить слова, разобрать их на части и высвободить дух, божественный смысл, который в них заключен», — пишет Фулканелли. Он заявляет, что в наши дни подобный язык стал естественным средством общения отбросов общества: изгоев, разбойников и еретиков. (В качестве дополнения к этой главе см. приложение А, «Фулканелли о «зеленом языке».)

Разговорная каббала служила «зеленым языком» для вольных каменщиков («Все посвященные выражались на арго», — напоминает нам Фулканелли), — они-то и воздвигли artgothique (искусство готики) соборов. «Готическое искусство в действительности является «искусством гот», или «искусством кот» — — «искусством света или духа», — сообщает нам Фулканелли. К несчастью, «искусство гот» или «искусство света» — словосочетания, восходящие к языку птиц, который, видимо, воспринимался как своеобразный праязык, которому научили нас Иисус и древние.

Фулканелли заявляет также, что принадлежащий перу Рабле труд в пяти книгах, «Гаргантюа и Пантагрюэль», представляет собой «роман на арго», то есть роман, написанный на тайном языке. Также Фулканелли вскользь упоминает о Тиресии[10], греческом визионере, открывшем смертным тайну Олимпа. Тиресий выучился языку птиц у Афины, богини мудрости. Затем, словно случайно, Фулканелли замечает сходство между «gothic» (готический) и «goetic», делая из этого вывод, что искусство готики — значит искусство магии.

На основании этого можно предположить, что сделанное Фулканелли сообщение о тайне — доверенной соборам группой посвященных (одним из которых, видимо, является сам Фулканелли) — апеллирует к богатству воображения и ассоциаций, которые подавляют интеллект, убаюкивая его в колыбели интуиции. Фулканелли блистателен, это несомненно, но остается неизвестной природа его ума — что в нем, блистательность откровения — или обмана?

Ключевая идея книги, то есть мысль о том, что готические соборы — это книги по магии и алхимии в камне, известна еще с XIX в. благодаря опубликованному в свое время роману Виктора Гюго. В «Соборе Парижской Богоматери» Гюго посвящает целую главу (вторую главу пятой книги) размышлениям о том, что архитектура является великой книгой человечества и что изобретение книгопечатания и распространение светских книг прозвучали как смертный приговор таинственным книгам архитектуры. Гюго утверждает, что эпоха готики стала величайшим достижением архитектурной тайнописи, что соборы выразили дух свободы, воплотили новое, неведомое ранее чувство вольности. «Эта свобода ступает семимильными шагами», — сообщает нам Гюго. «Время от времени портал, фасад, вся церковь, овеянные чувством символического, предстают как нечто совершенно чуждое христианскому вероучению и даже враждебное церкви. В тринадцатом столетье — Гильом Парижский, в пятнадцатом — Никола Фламель — были повинны в этих мятежных страницах» (см. ил. 1.2).

Ил. 1.2. Символическое учение раскрывает свои тайны в орнаментах готических соборов; боковая панель Нотр-Дам в Париже. (Фото Дарлена.)

«Тайна» с особенной тщательностью исследует «мятежные страницы» в камне. Фулканелли внимательно вдумывается в символическое значение конкретных образов на стенах и портиках Нотр-Дам в Париже — в эти шедевры архитектуры, отмеченные гением Гильома Парижского, всматривается в черты ближайшего по времени собора Нотр-Дам в Амьене. К этому Фулканелли добавляет образы, заимствованные с фасадов двух домов из Бурже, выстроенных в готическом стиле в XV в. Это путешествие в сопровождении гида по миру таинственной символики кажется плутанием во тьме, наполненной каламбурами на «зеленом языке» и множеством аллюзий и намеков. Сотканное эрудитом полотно отпугивает не только случайного читателя, но и ушедшего с головой в науки студента.

Но даже после внимательного прочтения у нас возникает чувство, что «тайна» соборов так и останется недоступной для нашего понимания; то, в чем многие видят основную тайну алхимии, описано лишь вкратце. Аллюзии ускользают от читателя с легкостью комара, запримеченного лишь краешком глаза. Великая истина, возможно, на какой-то миг озарит наше сознание и намекнет на глубины премудрости, но этот миг пролетит, как крошечная мошка. Разочарованный читатель принимается за дело с еще большим усердием и вниманием, он будет следить за аллюзиями и ассоциациями, пытаясь уловить и дать объяснение сути явлений, смысл которых, как он чувствует, схоронен здесь или там.

В результате всего этого «Тайна» кажется нам совершенно сюрреалистическим текстом, современной алхимической версией «Песни Мальдорора» Лотреамона — излюбленного сюрреалистического романа девятнадцатого столетия. Сюрреалисты причисляют Рабле к числу единомышленников, воспринимая его творчество как своего рода лингвистическую алхимию, выражающую те взаимоотношения и взаимосвязи между объектами или идеями, в которые они вступают на различных уровнях или шкалах бытия. Классический пример — фраза Лотреамона о «неожиданном соседстве на столе для препарирования швейной машинки и зонтика».

Хотя основная идея Фулканелли — операционная и лингвистическая алхимия, используемая мудрецами или философа-ми-алхимиками, — стала неотъемлемой частью интеллектуального течения сюрреализма, но, за единственным исключением, никто из сюрреалистов даже не упоминает о Фулканелли или «Тайне соборов». Один из наиболее влиятельных представителей сюрреализма, Марсель Дюшан, глубоко интересовался всем, что связано с алхимией, и в 1926 г., когда была опубликована «Тайна соборов», жил в Париже. Работы Дюшана касаются множества тем, которые звучат также и в работе Фулканелли, и в легенде о нем, в которую с любовной нежностью вплетены каламбуры и «зеленый язык», склоняющаяся по родам чувственность, которая эхом вторит гермафродитизму знатоков алхимии. В самом деле, двойник Дюшана — «Роз Селяви» — и особенно сделанные Маном Рэйем фотоснимки Дюшана в роли «Селяви» намекают на последнюю неожиданную встречу Канселье с Фулканелли.

Ссылается же на Фулканелли только Макс Эрнст — еще один сюрреалист, испытавший на себе влияние алхимии; его упоминание относится к 1936 г., когда выходит в печати его работа «По ту сторону живописи». Кроме того, «О нем ничего не узнают»[11] — одна из ранних работ Эрнста, созданная в 1923 г. (см. ил. 1.3), — интересна тем, что повторяет символику Андайского Креста, хотя отдельная глава о нем, как уже было сказано, появилась в «Тайне» Фулканелли только в 1957 г. Эта картина посвящена Андре Бретону, и цель ее — запечатлеть миф нашего времени.

На излете 1940-х творчество основателя движения Андре Бретона — что видно из книги «Тайны тайн 17»[12] и каталога выставки сюрреалистов 1947 г. — также испытало глубокое влияние Фулканелли. Каталог выставки «Сюрреализм в 1947 г.» включает в себя множество статей, которые, по-видимому, навеяны Фулканелли — взять хотя бы «Свободу языка» А. Мерзе. В этой статье Мерзе объясняет «оккультную диалектику посредством лингвистики». Мерзе заявляет, что язык «действительно является ансамблем символов[13]. И эта концепция языка близка существовавшей в магических цивилизациях, ибо взаимозаменяемость реальности и языка… служит основой и главным ключом для всей алхимической практики».

Ил. 1.3. Макс Эрнст, «О нем ничего не узнают», 1923 (Галерея Тейт, Лондон). На этой интригующей картине повторены космологические мотивы, обнаруженные на Андайском Кресте.

Андре Бретон, развивая идеи, изложенные в книге «Тайны Тайн 17», сам составил план каталога «Сюрреализм в 1947 г.», обозначив соотношения между участниками выставки и соответствующими изображениями на картах Таро. Хотя, как мы увидим, карты Таро не связаны с Фулканелли и его «Тайной соборов», но Бретон использует Таро как ряд алхимических метафор, что указывает на самое что ни на есть внимательное прочтение книги Фулканелли. Спустя десять лет, в 1957 г., Бретон написал «Искусство магии», где говорится, что все люди от рождения наделены магическими способностями, которые не будут более подавляться или сдерживаться. Учитывая все это, необходимо признать, что становление сюрреализма в живописи идет бок о бок с литературным процессом, представленным Джойсом, Лавкрафтом и Борхесом, сделавшими в XX в. важный художественный вклад в развитие западной оккультной традиции.

Фулканелли, видимо, способствовал эволюции искусства в этом направлении, хотя бросающееся в глаза отсутствие прямых упоминаний о нем противоречит нашему выводу. Кажется, что сюрреализм вобрал в себя идеи Фулканелли с самого рождения, но это оставалось незамеченным до тех пор, пока данное художественное направление не достигло зрелости. Возможно, этот феномен отчасти объясняется анонимностью самого «Фулканелли». Поскольку «Фулканелли» — это псевдоним, сюрреалисты могли впитать его идеи из какого-то равнодоступного для всех источника, которым мог оказаться реальный человек, стоящий в тени собственного псевдонима. Как мы в дальнейшем увидим, данное предположение позволяет нам пройти интригующий и исполненный глубокого смысла путь к постижению тайны.

Однако даже эта идея не в состоянии объяснить странного нежелания хоть кого бы то ни было из сюрреалистов, историков культуры или алхимиков обратить внимание на значимость работы Фулканелли. Отметим еще раз этот бросающийся в глаза заговор молчания, который наводит на серьезные размышления. Даже знаменитый американский историк оккультизма Мэнли Холл так и не упомянул ни разу о Фулканелли. Начиная с 1930 года вышло множество научных исследований об алхимии и ее истории, но и в них ни разу не упоминаются две известные книги, написанные Фулканелли. Почему?

Молчание свидетельствует о каком-то секрете. «Тайна соборов» — это тайна алхимии, какой эта наука была во времена древних посвященных. «Фулканелли» весьма тщательно отбирал символические образы, чтобы доказать, что он и в самом деле обладает тайной. Важную роль в судьбе книги сыграли некоторые оккультисты, которые увидели в Фулканелли и в его работе лишь сложную манеру выражаться. Томительные страхи могут преследовать многих, почти всех, кто решился следовать за Фулканелли по лабиринту, сотканному им из классических аллюзий, — многих, но не тех, кто способен впитывать в себя древнюю мудрость и извлекать из нее пользу. Людям, которые, не обладая ключом к познанию, стараются вновь и вновь перечитывать текст, он кажется все таким же невразумительным и непонятным. Однако величайшее богатство, как гласит суфийская притча, надежно спрятано, открыто пребывая на виду у всех. Фулканелли хитроумно ведет нас за собой, увлекая комментариями об искусстве «goetic» — или магическом — и уверяя нас в том, что в искусстве скрыты — магия, тайна.

От книги Фулканелли веет пьяным угаром — так во второй половине 1920-х считали сюрреалисты и даже крупнейшие оккультисты Парижа. Но в этой книге звучало слово человека, который знал, каков был голос последнего подлинного обряда посвящения, или инициации. Его ученик, Эжен Канселье, в предисловии к первому изданию «Тайны соборов» сообщает нам, что Фулканелли завершил Великий Труд, а затем ушел из мира. «Вот уже много лет, как автора этой книги нет среди нас», — писал Канселье, — из-за этого на него сетует группа «неизвестных братьев, которые надеялись выведать у него тайну мистического «Verbum dimissum» (утраченного слова)».

Пытаясь выяснить, кем же в действительности был этот алхимик, мы понимаем, что столкнулись с мистификацией — но дело осложняется тем, что некоторые вызывающие доверие люди видели его визитную карточку, украшенную аристократическим автографом. В парижском ночном клубе «Шат Нуар» («Черная кошка») можно было встретить людей, которые уверяли, что встречались с Фулканелли в период Второй мировой войны. Между 1926 и 1929 годами, обильно удобренная слухами, распространявшимися в кафе, и различными статьями и обзорами, помещенными в тайных оккультных журналах Парижа, легенда о нем расцвела пышным цветом. Канселье мог поведать больше прочих, он сообщал, что в действительности Мастер уже завершил процесс трансмутации, что Фулканелли вовсе не исчез, что в его планы входит написание еще одной книги, а может быть, и двух, и тому подобное.

К 1929 г., когда вышла в свет вторая книга Фулканелли, «Les Demeures Philosophales» («Обитель философов»), замкнутый мир французских оккультистов уже был готов принять новое откровение о конце времен. Но их ожидания не оправдались, полученная информация повергла их в бездну разочарования. В предисловии к этой книге Канселье не сделал никаких сенсационных заявлений. Он ничего не сказал ни о происхождении данного труда, ни о его связи с «Тайной соборов». У читателей возникло чувство, что Фулканелли еще жив, что он еще не покинул жизненное поприще, но о его успехах на этом пути было обронено лишь несколько слов, смутно намекающих на некие достижения.

«Обитель философов» — работа неровная; она выдержана в совсем ином ключе, нежели «Тайна». Несмотря на намеренную замысловатость слога, в ней уже нет былого богатства идей и проблем, игра слов и символов не столь красноречива. «Обитель» развивает все те же темы и распутывает всю ту же нить символов, что и «Тайна», но подлинно нового в ней крайне мало. Если в «Обители» и есть что-то новое, так это сведения об основах учения алхимии XVI–XVII вв., которые были совсем иными, чем нам теперь представляется. Мы начинаем понимать, что «алхимия» — это глубокий, многоводный поток, черпающий мощь в традиции, но что же именно представляет собой алхимия, для нас остается загадкой. Кажется, что центр интересов Фулканелли сместился от лабораторной практики в сторону астральных странствий, в мир таинственной родословной посвященных. Казалось, что голос, который вел повествование в «Тайне», обладает обширными знаниями, хотя и изложенными несколько туманно — на языке тайных символов и аллюзий; а теперь в этом голосе — дрожь и смущение. Вокруг практической алхимии завязались споры, которые, впрочем, ни к чему не привели. В потоке дискуссий обсуждалась также мимоходом упомянутая ключевая проблема «Тайны», связанная с официальным признанием некоей языкообразной структуры, стоящей за алхимическими процессами, — но в итоге возникла лишь еще большая путаница.

Критика приняла «Обитель» в лучшем случае равнодушно. Не вызвало никакого интереса даже заявление Канселье о существовании третьей книги, написанной Фулканелли в 1935 г., — «Finis Gloria Mundi»[14]. К 1937 г. Фулканелли превратился в легенду оккультного Парижа двадцатых годов, и Канселье решился написать книги по алхимии под собственным именем. В результате депрессии и кризиса конца тридцатых годов надежды на публикацию последнего тома начали увядать и полностью исчезли весной 1940 г., когда нацисты оккупировали Францию. О деятельности Канселье во время Второй мировой войны ничего не известно.

После войны на волне интереса к метафизике легенда о Фулканелли и сам Канселье оказались окружены вниманием. К середине пятидесятых годов сложились условия, благоприятствовавшие повторному изданию «Тайны соборов» и «Обители философов». Канселье стал почтенным мэтром алхимии и эзотерики во Франции, чему способствовал тот простой факт, что он был тайным учеником Фулканелли. Но пятидесятые не были похожи на двадцатые, многое переменилось. И текст самой «Тайны соборов» изменился тоже.

Новая глава

За исключением одной-единственной таинственной главы, вошедшей в состав «Тайны» лишь в 1957 г., деятельность Фулканелли была интересна лишь специалистам в области оккультной истории и парапсихологии. Во втором издании книга вышла с новой главой, озаглавленной «Циклический Андайский Крест», и несколько измененным подбором иллюстраций. Но в предисловии ко второму изданию Канселье даже не упомянул об этих изменениях.

Сразу после публикации «Обители» некоторые лица принялись распространять клевету и выражать подозрения, что сие творение не более чем озорная проделка группы оккультистов, которая сложилась вокруг книжного магазина Пьера Дюжоля в Люксембургском районе Парижа. Критики лукаво уверяли, что это рискованное предприятие было невразумительной литературной мистификацией, задуманной, вероятно, чтобы удостоить Братство Гелиополиса, так эта группа любила называть себя, статуса продолжательницы некоей реально существующей традиции. Надо признать, что если это и в самом деле так, то данное предприятие потерпело полную неудачу.

Нет ни одной убедительной причины, по которой здравомыслящий человек захотел бы решиться на литературную мистификацию. К тому же учение так называемого Фулканелли никому из членов братства не принесло ни пользы, ни богатства — никому, кроме Эжена Канселье и, возможно, Жана-Жюльена Шампаня, иллюстрировавшего оба тома. Братство Гелиополиса так и осталось маленькой замкнутой группкой, включавшей в себя лишь Шампаня и его друзей и распавшейся в 1932 г. после его смерти.

Однако издатель, Жан Шеми, предположил, что «Фулканелли» и Шампань — одно и то же лицо, что, заговорив при встрече с Шампанем, он говорил с Фулканелли, — и это предположение, как нам кажется, имеет под собой некоторые основаниям Даже если Шампань не Фулканелли, то он, по всей вероятности, его доверенное лицо. А Канселье, по мнению Шеми, его секретарь. В 1993 году вышла в свет книга французской исследовательницы легенды о Фулканелли Женевьев Дюбуа «Fulcanelli devoile» («Разоблачение Фулканелли»), в которой она делает вывод о том, что «Тайна соборов» была плодом совместного творчества: вдохновителем и поставщиком идей был блестящий эрудит Пьер Дюжоль (умерший в 1926 г., то есть в год выхода «Тайны»), опиравшийся на деловую хватку Шампаня и помощь Канселье, который взял на себя ответственность собрать все записи и составить из них единое целое.

Но даже если мы согласимся с аргументацией этой исследовательницы и поверим, что лучшего группового кандидата, чем Шампань и его друзья, на роль Фулканелли не найти, то один вопрос все-таки останется непроясненным — это вопрос об авторстве главы, которой пополнилась «Тайна» при повторном издании. Шампань умер за четверть века до переиздания. Хотя, судя по тексту, новая глава для «Тайны» была написана примерно за десятилетие до смерти Шампаня, едва ли он был ее автором. Уже в первом абзаце главы об Андайском Кресте Фулканелли упоминает «о новом пляже, усеянном горделивыми виллами», а в следующем абзаце описывает лиственные деревья, окружавшие церковь Сен-Винсент на городской площади. Андайского пляжа, или взморья, до начала двадцатых не существовало, а горделивые виллы появились здесь в 1923 г., когда интеллектуалы и богема открыли для себя этот городок. Деревья вокруг церкви погибли в конце тридцатых годов и были уничтожены в войну. Следовательно, впечатления, легшие в основу главы об Андайском Кресте, были получены во время посещения, состоявшегося где-нибудь между 1924–1938 годами.

Как же нам объяснить отсутствие упоминаний об Андайском Кресте в работах, написанных ранее середины 1950-х гг., если учесть, сколь неоценимую и всестороннюю помощь получил Фулканелли от Канселье, а также от Шампаня, Дюжоля и группы «Фулканелли»? Если дополнительная глава написана Шампанем, то Канселье должен был знать о ней. Перед нами не столь простой вопрос, как это может показаться. Глава об Андайском Кресте — самый уникальный, превосходнейший труд по эзотерике из когда-либо написанных на Западе. В этой главе содержатся доказательства связи алхимии с эсхатологией, с вычислением времен и сроков, грозящих миру концом. В ней делается вывод о неминуемой «двойной катастрофе», надвигающейся на человечество. Если Канселье знал об этом, то едва ли он смог бы удержаться, чтобы не воспользоваться этим знанием, и даже не упомянуть о нем. Однако молчание было полным и всеобщим.

Итак, откуда же взялась эта глава? У нас есть одна интригующая догадка, способная приподнять завесу над тайной. В 1936 г. Жуль Буше, который, судя по мемуарам Канселье, был второстепенным членом группы, а если верить воспоминаниям самого Буше, — человеком, без которого деятельность группы была просто непредставима, — итак, Жюль Буше опубликовал на развороте нелегального оккультного обозрения «Утешение» двухстраничную статью, озаглавленную «Андайский Крест». Некий художник по имени Лемуэ, отдыхая в окрестностях Хендая, сделал, видимо, несколько фотографий креста и показал их своему другу — издателю «Утешения» Маризу Шуази. В результате одному молодому писателю оккультного направления, Жюлю Буше, было поручено написать «эзотерическую» статью о кресте (си. ил. 1.4).

Ил. 1.4. «Утешение» с оригинальной статьей Жюля Буше об Андайском Кресте. 1936 г.

Статья Буше знаменательна скорее своими отличиями, нежели совпадениями с интерпретацией, атрибутируемой Фулканелли. К моменту написания статьи Буше был уже человеком достаточно сведущим в символике и способным истолковывать тайны, но нет ни намека на то, что ему открылись более глубокие пласты знания, зашифрованного на кресте. Фулканелли же излагает свои мысли четко и ясно. Он знает мельчайшие подробности и готов вручить нам ключи, которые сам мог получить лишь при самом непосредственном знакомстве с тайной. Нет ни намека на то, что Канселье воспользовался статьей Буше, чтобы написать на ее основе новую главу об Андайском Кресте. Однако очевидно, что Буше собрал объективную информацию, которая и была востребована при написании этой главы.

Ключом к пониманию проблемы служит один интересный факт — дело в том, что Буше использовал сделанный Фулканелли перевод странно расположенной надписи на передней стороне креста. Если надлежащим образом разбить надпись на слова, то получится простая фраза, которую можно встретить на тысячах и тысячах надгробных памятников: «О Crux Ave Spes Unica», или «Радуйся, о Крест, Единственная Надежда»[15]. Но, как показано на иллюстрации 1.5, последнюю букву «s» в латинской надписи нужно перенести из первой строки во вторую, тогда получится слово «spes», то есть «надежда». Надпись же на кресте выглядит так: «О Crux Aves / Pes Unica». Буше каким-то образом догадался, что благодаря странно добавленной в конце первой строки букве надпись при прочтении превращается во французскую фразу, которая может быть записана так «О Croix Have Espace Unique», или «О крест, единственное бледное пространство» (см. ил. 1.5.).

Ил. 1.5. Верхняя часть Андайского Креста, на которой видна искаженная латинская надпись.

В главе об Андайском Кресте Фулканелли передает эту мысль следующими словами: «Написано, что Жизнь находит прибежище в единственном пространстве». На основании этого факта мы можем прийти к выводу, что Буше слышал или читал перевод Фулканелли, а затем уточнил его в соответствии с латинской фразой. Едва ли кто-нибудь обратил бы внимание на Андайский Крест, если бы он не учитывал возможностей игры слов, которая дает нам ключ к пониманию французской речи, угадываемой внутри причудливо разбитой на части латинской фразы. Хотя французские слова, образованные Буше, могут на глазах рассыпаться в прах, они очень близки к фразе, получившейся у самого Фулканелли. Из дальнейшего повествования, в частности из главы 11, в которой мы внимательно рассмотрим аналогичные проблемы, станет ясно, что Фулканелли стремился лишь объяснить принципы, позволяющие прочесть эту символическую фразу. Совершенно очевидно, что Буше обращался за помощью к некоему первоисточнику, которым, возможно, послужил частично написанный текст новой главы об Андайском Кресте.

У нас нет доказательств, что Канселье имел хоть малейшее представление о статье Буше, и это при том, что они оба вращались в одном и том же кругу людей, — странно, но дело обстояло именно так. Лишь спустя многие годы после вторичной публикации «Тайны» исследователи смогли наконец обнаружить статью Буше, остающуюся единственным близким по времени публичным сообщением об Андайском Кресте. Столь независимая интерпретация символики креста, которой отмечена статья Буше, свидетельствует о том, что Фулканелли был весьма сдержан в общении со своими учениками, исключением был лишь Канселье.

Итак, если Канселье не повторяет идей Буше, если остававшиеся в живых члены группы «Фулканелли» — к моменту публикации новой главы — все уже умерли, то откуда же взялась эта новая глава? Если она была написана в середине 1920-х и по каким-то причинам оставалась неопубликованной, то почему было необходимо так долго сохранять тайну? И был ли посвящен в нее сам Канселье? Если нет оснований предполагать, что Буше получил необходимую информацию через Канселье, — поскольку в подобном случае последний не назвал бы Буше второстепенным членом группы, — то остается признать, что тайна Андайского Креста всецело принадлежала Фулканелли, который охранял ее как самое ценное из своих сокровищ.

Возможно, все дело в том, что Канселье еще раз встречался с самым настоящим Фулканелли и получил текст непосредственно от него. Канселье заявляет, что такая встреча произошла в начале 1950-х гг. в Пиренеях. Хотя до момента последнего случайного свидания с учителем Канселье никогда не упоминал Андайский Крест, сам рассказ об их встрече представляется чем-то фантастическим и загадочным.

Чтобы понять, где и когда Фулканелли в последний раз повстречал своего ученика, и определить, какой эпизод в контексте всего жизненного пути самого Канселье более подходит для этой встречи, нам необходимо разобраться в запутанных свидетельствах последнего о взаимоотношениях с «Мастером». Родившийся в 1899 г., Эжен Канселье рассказывал, что он познакомился с Фулканелли еще в юности — вскоре после начала Первой мировой войны. В следующем году, как сам он о том свидетельствует, Канселье встретился с Шампанем, который тоже был одним из учеников Фулканелли. Впоследствии Канселье утверждал, что с Фулканелли он провел целых пятнадцать лет. Следовательно, если они познакомились в 1915 г., то последний раз Канселье видел «Мастера» в 1930 г.

Однако с середины 1920-х годов до смерти Шампаня в 1932 г. Канселье жил рядом с Шампанем — через коридор — в доме без лифта и горячей воды, расположенном в районе Бат-Монмартра. Поэтому лишь Канселье мог бы с уверенностью сказать, действительно ли Шампань и был тем самым Фулканелли. Но Канселье отрицает, что Шампань был кем-то большим, чем простым иллюстратором.

Даже если согласиться с тем, что Канселье, как никому другому, было выгодно увековечение мифа о Фулканелли, совершенно ясно, что в портрете «Мастера» светится нечто большее, чем корысть и эгоизм его ученика. Если Фулканелли в действительности был не кем иным, как Дюжолем или Шампанем, то ради чего Канселье упорно продлевал розыгрыш уже после того, как оба они умерли? Почему вообще был изменен текст «Тайны»? Почему бы не признать правдоподобными свидетельства и рассказы Канселье? Тем более что он так и сошел в могилу, не переставая уверять, что Фулканелли — реальный человек и что он, конечно же, не Шампань и не Дюжоль.

История алхимии переполнена замысловатыми мистификациями и таинственными посвященными. Поэтому на первый взгляд кажется, что мы столкнулись с очередной мистификацией. Конечно же, Канселье было выгодно провозгласить Фулканелли «Мастером», поэтому едва ли стоит верить всем его уловкам и головоломкам. Однако рассказанная им таинственная история содержит в себе ключ к собственной разгадке, косвенно свидетельствуя о том, что за этой обдуманной шарадой, в самом ее ядре, возможно, скрывается подлинный «Фулканелли».

Давайте-ка хотя бы на время отбросим сомнения и постараемся по достоинству оценить рассказ Эжена Канселье — вдруг мы обнаружим в нем подлинные свидетельства о Фулканелли.

Как уже было сказано выше, Канселье уверял, что познакомился с группой учеников Фулканелли вскоре после того, как была развязана Первая мировая война, и что оставался в кругу его учеников на протяжении всех военных лет. Однако после 1919 г. Фулканелли, вероятно, куда-то исчез — сошел со сцены. По всеобщему признанию, эти показания Канселье содержат в себе массу противоречий, ибо они основаны на заведомо измененных фактах. Впоследствии Канселье говорил Роберту Амаду, что Фулканелли уехал из Парижа в 1922 г. Но кем бы этот Фулканелли ни был, он оставил Братству Гелиополиса, в частности Канселье, Шампаню и другим, — как бы в память о себе — знание нескольких тайн.

И тайну физической трансмутации в том числе — именно о ней впоследствии вспоминал Канселье. В середине 1970-х, за несколько лет до смерти, он рассказал американскому оккультисту Вальтеру Лэнгу, что в 1922 г. он, Шампань и еще один брат, Гастон Соваж, совершили трансмутацию в лаборатории Сарселле при муниципальном газовом заводе, воспользовавшись ничтожно малой толикой порошка (философского камня), предназначенного для бросания на расплавленный металл в алхимическом тигле и данного им некогда Фулканелли. В разговоре с Альбертом Ридлом (отцом Альбертом из Общества исследователей Парацельса) Канселье заявил, что он совершил трансмутацию под руководством Фулканелли. Некоторые полагают, что Фулканелли в самом буквальном смысле присутствовал в лаборатории, демонстрируя верную технику выполнения этой процедуры. В действительности же Канселье указал лишь на то, что следовал указаниям Фулканелли, которые, возможно, были написаны задолго до этого.

По мнению Альбертуса, который ссылается на независимый источник, сам Фулканелли совершил трансмутацию в Бурже в 1937 г. в присутствии Фердинанда де Лессепса II и Пьера Кюри. Следовательно, наше предположение о том, что Буше мог контактировать с Фулканелли независимо от других членов кружка, может быть справедливым, тем более что даже в конце 1930-х годов Фулканелли продолжал свою деятельность. К сожалению, Альбертус ничего не сообщает нам об источнике информации. Канселье же утверждает, что ему ничего не известно об этом событии. Проще всего было бы признать все эти свидетельства очередным подлогом оккультистов, за исключением, может быть, упоминания о де Лессепсе и Кюри, которые, как утверждает Канселье, действительно входили в обширный круг друзей Фулканелли. Это свидетельство, как мы увидим, имеет решающее значение для осмысления тайны.

Разведывательные службы Франции и других дружественных стран сразу по окончании Второй мировой войны приступили к поиску Фулканелли, возможно, именно благодаря его знакомству с такими учеными, как Кюри. Канселье подтвердил это в разговоре с отцом Альбертусом, намекнув, что Фулканелли до сих пор еще ищут. Видимо, в конце войны, то есть в 1945 г., он, в том или ином качестве, действительно существовал.

Для человека, который умер или исчез незадолго до 1926 г., если верить предисловию Канселье к первому изданию «Тайны», такой срок иллюзорной деятельности можно признать рекордным. Внимательно проанализировав свидетельства Канселье, мы можем вычленить общий контур событий. С 1915 г. приблизительно по 1919 г. Канселье был в непосредственном контакте с Фулканелли. В 1922 г. он посещает Канселье в лаборатории Сарселле, возможно, чтобы передать ему порошок философского камня и груду манускриптов. Затем Канселье многократно рассказывает нам о встрече в 1930 г. и еще раз — в 1952 г., когда произошла, видимо, самая удивительная встреча.

Как бы там ни было, но эта упрощенная хронология имеет для нас весьма важное значение. Фулканелли ни разу не посещал Шампаня и Канселье в тот период, когда они жили по соседству. Он навещает Канселье у Сарселля, а где происходила встреча в 1930 г., мы так уже никогда и не узнаем. Отсутствием Фулканелли объясняются многие другие происшествия, кажущиеся нам менее загадочными, — например, публикация учения, на которую столь свободно решились Канселье и Шампань. Может быть, Канселье действительно считал, что, как сказано в предисловии к первому изданию «Тайны», он более не встретится с Фулканелли вновь.

Какой же шок должен был испытать Канселье в 1930 г., когда учитель вернулся после того, как обе его книги были уже опубликованы. Возможно, Фулканелли не одобрил того, что Канселье и Шампань сделали с его трудом. В таком случае становится понятным, почему Шампань неожиданно предался апатии и пьянству, которое через два года стало причиной его смерти. Конечно же, спустя пятнадцать лет Фулканелли порвал отношения с Канселье и предоставил его самому себе. Однако Фулканелли, видимо, хотел восстановить контакт со своим учеником и подал ему какой-то знак. Что-то в этом роде, видимо, произошло, ибо, как мы знаем, Канселье оставался доверенным лицом.

В 1952 г., после почти двадцати двух лет ожиданий, Канселье, как сам он сообщал, встретился со своим мастером в последний раз. Перед смертью Канселье поведал эту историю многочисленным друзьям и исследователям. Получив сигнал, Канселье направился в определенный город, где его встретила машина и отвезла в потаенное место в Пиренеях. Добравшись до величественного замка, Канселье удостоился приветствия своего старого мастера, Фулканелли, который теперь, то есть в начале пятидесятых, выглядел как его ровесник, хотя мастеру еще в 1930 г. было около восьмидесяти.

С этого момента повествование Канселье становится туманным, словно то был сон, а не явь, превращается в нагромождение не укладывающихся в голове событий и фактов. Все было, как в истории о Парцифале, впервые оказавшемся в замке, где хранилась чаша Грааля: точно так же, но теперь уже перед взором Канселье чудеса сменялись чудесами, а он даже не задавался вопросом, почему это все происходит. И, подобно Парцифалю, Канселье под конец оказался за стенами замка, который начал исчезать, оставляя после себя лишь чувство удивления: что же все это было?

Ему отвели комнатку наверху башенки и «крохотную лабораторию» для опытов. Под наплывом впечатлений от маленькой лаборатории он не переставал удивляться ей, ведь даже самая просторная и величественная лаборатория едва ли смогла бы сравниться с нею. Встретившись с другими посетителями, Канселье начал догадываться о том, что замок мастера стал убежищем совершенствующихся в своем искусстве алхимиков. Вечером он увидел группу маленьких детей в одеждах XVI в., они играли во дворе под окном. Канселье, как и Парцифалю, даже в голову не приходило, что можно расспросить обо всем увиденном. Он лег спать и все забыл.

Дни шли за днями, а Канселье, как в счастливом сне, бесцельно бродил по своей лаборатории. Как-то раз Фулканелли зашел посмотреть, каковы успехи у его ученика, однако в памяти Канселье сохранилось лишь смутное воспоминание об их споре. В другой раз Канселье работал с раннего утра, а затем, наспех набросив одежду, спустился во двор сделать глоток свежего воздуха. Когда он там стоял, — в рубашке нараспашку, в готовых свалиться брюках, ибо подтяжки не поддерживали их, а просто свободно болтались, — во двор вошли три женщины, в их счастливо щебечущих голосах слышалась женственность.

Канселье застыл в смущении, надеясь, что случаем — хотя он и стоял у самых дверей — его как-нибудь не заметят. Когда они проходили мимо, одна из трех женщин обернулась, посмотрела прямо на Канселье и улыбнулась. Пораженный до глубины сердца, Канселье узнал в чертах лица молодой женщины своего мастера, Фулканелли.

Перед смертью Канселье мог бы много раз рассказать и написать о своем посещении замка посвященных, но он сберег этот драгоценный камень из никому не известного минерала для своих ближайших друзей. Эта история была опубликована только после его смерти в составе книги Кеннета Р. Джонсона «Феномен Фулканелли», о которой в следующих главах нам предстоит еще многое сообщить. Конец истории Канселье оказался совершенно бессвязным, в итоге он покинул замок Однако Фулканелли дал Канселье напутствие, предупредив его: «Наступает время, мой сын, когда ты не сможешь более заниматься алхимией, но тебе придется искать редкостную благословенную землю, расположенную где-то вдоль южных границ» — так писал Канселье в своей книге «Алхимия», изданной в 1964 г.

Склонность Канселье к мистификациям и скрытности возрастает по мере того, как мы приближаемся к тайне происхождения главы о Андайском Кресте с ее странными намеками на катастрофу, — или к тайне местоположения замка, служащего прибежищем для алхимиков. Что касается новой главы, история последней встречи бессильна помочь нам, скорее всего, ее стоит признать позднейшей выдумкой, игрой воображения. Что бы ни произошло на самом деле, факт остается фактом: во втором издании «Тайна» вышла с новой главой, посвященной Андайскому Кресту, и это заставляет нас пересмотреть и переосмыслить все факты, связанные с идентификацией личности Фулканелли.

Однако после этой чрезвычайно странной встречи, если она действительно была, Фулканелли и в самом деле исчез. Его более никто и никогда не видел — ни сам Канселье, ни кто-нибудь другой, кому мы могли бы хоть сколько-нибудь доверять. У нас осталось лишь воспоминание о таинственных ключах и полумифических событиях, в которых отразилась способность склоняться по родам, характерная также для «Роза Селяви» — маски Дюшана; принципы лингвистической алхимии, провозглашенной Бретоном и Мерзе; показной «выпендреж» во время презентаций картин, свойственный всем сюрреалистам.

Может быть, глава об Андайском Кресте предназначалась для «Обители философов» и мыслилась как эпилог к памятнику на брегах Марны? Или эта глава — единственный уцелевший фрагмент книги «Finis Gloria Mundi», который рассерженный Фулканелли почему-то не потребовал ему вернуть в 1930 г.? Если это так, то почему главу так долго скрывали, каким образом информация из нее просочилась к Жюлю Буше, и именно к нему, а не к Канселье? Может быть, главу об Андайском Кресте стремились скрыть потому, что в ней содержатся косвенные указания на личность самого Фулканелли или на стоящую за ним группу людей? Возможно, были бы нарушены правила игры, если бы глава оказалась в печати ранее середины 1950-х гг.?

Повременим с разгадками и обратимся прежде всего к изучению зарождения и бытования легенды о Фулканелли.

Легенда о Фулканелли

Насколько бы мы ни приближались к пониманию существа алхимии, единственной наградой для нас остается неизбывная неизвестность, — и ничего не изменится до тех пор, пока изучаемый нами предмет не вернется к своим изначальным тайнам, дробящимся среди зеркал. Однако если мы не будем внимательны, то столкнемся лицом к лицу лишь с отражением собственных предрассудков. Тайна защищает себя, даже если ее показывают в самом простом и доступном для понимания ракурсе.

Примером тому может стать Фулканелли. Крупнейшие алхимики Парижа желали убедиться в возможности физической трансмутации, в результате мысль, что кому-то действительно удалось совершить ее, настолько завладела умами, что превратилась в навязчивую идею. Фулканелли был современным Фламелем, химиком-отступником, который, подобно Кюри, наткнулся на идею манипуляций с радиоактивными «лучами», направленными на материю. При этом неважно, что в «Тайне» нет теоретических обоснований атомной энергии: алхимики всегда шифруют свои знания. Итак, тайна заключается в том, кем был Фулканелли. Если бы можно было установить его личность, то мы получили бы возможность проверить, совершил ли он трансмутацию. К сожалению, претендентов на звание Фулканелли так и не появилось, никто не подтвердил своего права носить это имя.

Но идеи не умирают. В двадцатом столетии жил «настоящий» алхимик. Его образ подернут сюрреалистической патиной: представьте себе высокого старца с аристократической внешностью, проводящего группу юных помощников через все этапы процесса трансмутации в лаборатории муниципального газового завода. Эти образы, конечно же, навеяны рассказами Канселье, они просочились сквозь толщу лет, видимо, затем, чтобы увековечить миф.

В то же время, если предположить, что Фулканелли — это лишь коллективный розыгрыш, то становится непонятным, ради чего была написана сама книга, какую мысль она должна была донести до нас. Возьмем, к примеру, главу об Андайском Кресте — ее появление не может быть адекватно объяснено ни одной из существующих гипотез, поэтому ее просто отказываются замечать. Между тем в ней содержатся глубочайшие сведения об алхимии, а может быть, и ключ к тайне личности Фулканелли.

Вышедшая в 1959 г. вторым изданием книга «Обитель философов» стала новой вехой в развитии мифа. В последних двух главах этой книги, «Солнечные часы дворца Холируд в Эдинбурге» и «Парадокс неограниченного прогресса в науке», а также в написанном Канселье предисловии к новому изданию открыто обсуждается проблема глобальной катастрофы. Не прошло и года, как в результате публикации книги «Утро магов» Повеля и Бержье, ставшей главным бестселлером адептов течения Нью Эйдж, легенда о Фулканелли оказалась на новом витке своего развития. В 1963 г. в Англии был опубликован перевод этой книги. Феномен Фулканелли вновь стал подавать признаки жизни, словно у него открылось второе дыхание, и легенда стала развиваться в неожиданном направлении.

Благодаря магам за Фулканелли утвердился архетип алхимика двадцатого столетия, который, подобно современным «космическим братьям» и возвысившимся учителям, предупреждал об опасности атомной энергии. В 1960 г., видимо, окончательно оформились некоторые взгляды оккультной элиты, которые и получили свое выражение в книге Повеля и Бержье. Хотя их труд представляет собой пеструю смесь идей, Повелю и Бержье удалось поставить некоторые правильные вопросы. Исследуя проблему в выбранном нами ключе, мы вынуждены будем вновь и вновь возвращаться к идее синхронистичности «Утра магов».

Эта книга сослужила добрую службу уже тем, что познакомила англоговорящую публику с историей Фулканелли. Спустя десять лет на волне интереса к легенде о нем появился блистательный перевод второго издания «Тайны соборов», выполненный Мэри Свордер. Вскоре после публикации этого перевода в Англии появилось первое полноценное исследование по алхимии, в котором также уделялось внимание самому Фулканелли. В 1980 г. в Англии вышел в свет труд Кеннета Рэйнора Джонсона «Феномен Фулканелли», однако в книге больше вопросов, чем ответов.

Джонсон основательно и всесторонне рассмотрел проблемы, касающиеся исторической и практической стороны алхимии, судьбы Фулканелли и Канселье. Иногда этот труд оказывается единственным источником, способным указать на белые пятна. Однако внимательный читатель неожиданно для самого себя сталкивается с изрядным количеством предвзятой, односторонней аргументации Джонсона, которая в конечном счете затемняет суть не в меньшей мере, чем раскрывает ее. Причем в эпилоге подобной аргументации больше, чем где-либо; а исследование об Андайском Кресте написал некто, подписавшийся Полом Меврилом.

Нам, таким образом, остается лишь благодарить незнакомца за то, что он отважился высказаться в печати относительно Андайского Креста. Меврил, врываясь в область научной фантастики, рьяно принимается за дело и с творческим энтузиазмом навязывает новый смысл криптографической тайнописи. Поэтому можно понять и простить скептически настроенного читателя за то, что он с отвращением отдергивает руки от книги и заявляет, что в ней все обман и галлюцинация. Возможно, так оно и есть.

Фулканелли и алхимия стали излюбленной темой, вдохновляющей авторов обскурантистской литературы. Большинство книг по алхимии, особенно те, которые написаны знатоками, замышлялись как средство сбить с толку опрометчивых и наивных читателей. Лишь те немногие, кто обладают ключом к уразумению тайного языка, способны понять истинный смысл написанного. Однако начиная с «Утра магов» книги, посвященные Фулканелли, впадают в другую крайность. Кажется, что они написаны с единственной целью — сделать расплывчатым образ самого Фулканелли, словно они видят в нем транжиру драгоценных идей.

Следующая значительная работа, в которой есть довольно глубокие замечания по поводу Фулканелли, еще глубже страдает обскурантизмом. «Убежище от Апокалипсиса», книга Элизабет Ван Бурен, начинается с описания Андайского Креста, вслед за чем излагаются комментарии Фулканелли к его символике. Писательница цитирует предупреждение Фулканелли, адресованное Канселье, а затем ни с того ни с сего заявляет, что Фулканелли некоторым поведал следующее: место, способное защитить от Апокалипсиса, — это замок Ренн-ле-Шато в городе Од на юге Франции. Из этой тонкой тростинки Ван Бурен возводит многосложный массив собственной гипотезы, в которую встроены и родословная Иисуса Христа, и подземные каналы, и ландшафтные соответствия знакам зодиака, — все это якобы указывает на Ренн-ле-Шато как на «единственно безопасное место», указанное самим Фулканелли.

Это предпринятое Бейджентом, Линкольном и Ли отступление от темы в мир Святого Грааля и Святой Крови Господней выглядело довольно странно. Следующая книга, в которой автор останавливается на проблемах, связанных с Фулканелли, кажется менее причудливой, хотя и в ней обсуждаются некоторые странные вопросы. Речь идет о книге Андре Ванден Брока «Аль-Хеми: Алхимические, оккультные, политические и частные аспекты мемуаров Р.А. Шваллера де Любица», в которой доказывается, что Шваллер, эзотерик, египтолог и автор монументальной монографии «Храм человека», был тесно связан с группой Фулканелли. Ванден Брок рьяно доказывает, что Шваллер де Любиц и был настоящим Фулканелли или, по крайней мере, автором «Тайны соборов» и что Шампань выкрал у него рукопись.

Тут все исследователи могут дружно воскликнуть, выражая свои эмоции словами бедной Алисы: «все чудаковатее и чудаковатее». Мы, видимо, как и сама Алиса, где-то переступили границу зазеркалья.

Андайский Крест

От устья Нивы в окрестностях Байонна до Бидасского пролива протянулось на юго-западе Франции побережье, известное как Кот д’Аржан (Серебряный берег) — в противоположность Кот д’Азур (Лазурному берегу) Французской Ривьеры. Хотя ничто не может сравниться со славой Ривьеры, местом отдыха королей всегда был Кот д’Аржан. Людовик XIV, «король-солнце», провел свой медовый месяц на Сен-Жан-де-Лу, в то время как Биарриц, расположенный выше по берегу, был излюбленным местом отдыха королевы Виктории. В XIX и XX вв. все королевские особы, от Евгении и Наполеона III до королевы Виктории, принца Альберта и принца Уэльского, провели здесь хотя бы один сезон.

Герберта Джорджа Уэллса вполне устраивал маленький рыбацкий городок, хорошо известный отличной ловлей тунцов — Сен-Жан-де-Лу, прославившийся как место отдыха интеллектуалов. Нетрудно представить себе, как безукоризненно элегантный Уэллс, с отвисшими, как у моржа, усами, устраивается поудобнее на белоснежном пляже, тянущемся вдаль узкой полосой. Сети для ловли тунца сняли с багров и вытащили на берег для просушки на солнце, а вдали виднеются лодки, раскинувшие траловые сети. Уэллс тем временем диктует небольшой когорте своих помощников «Заметки об истории». Уэллс, Олдос Леонард Хаксли и изысканное общество молодых лондонцев открыли Сен-Жан-де-Лу в 1920 г., а к 1923 г. здесь уже высились роскошные виллы, цепь которых тянулась вниз, вдоль побережья, до нового Андайского пляжа (см. ил. 1.6).

Ил. 1.6. Андай, расположенный на Атлантическом побережье в северо-западной части Франции на границе с Испанией, находится в самом центре исконных баскских территорий

Через несколько лет после того, как Людовик XIV провел в этих местах свой медовый месяц, то есть около 1680 г. — плюс-минус десять лет, — на приходском кладбище Андайской церкви Сен-Винсент появился таинственный надгробный памятник Мы ничего о нем не знаем: ни точной даты, когда он был поставлен, ни события или человека, чью память он должен был увековечить, ни даже места, где он изначально стоял. О Циклическом Кресте, как назвал его Фулканелли, мы знаем лишь то, что его сдвинули с первоначального места на кладбище и поместили в юго-западной части церковного двора, где он пребывает до сих пор, в 1842 г., когда церковь подверглась реставрации. Потребовалось немало труда, чтобы разговорить церковного сторожа, но терпение принесло свои плоды: оказалось, что крест был воздвигнут в честь здешней семьи д’Аббади, на средства которой реставрировалась церковь.

Эта крупица информации, которая с таким трудом была отвоевана у тайны, подтолкнула нас к тому, чтобы поинтересоваться наконец судьбой одной весьма весомой исторической фигуры, связанной многими нитями с бесконечными проблемами, опутывающими Андайский Крест. Семья д’Аббади, родом с Пиренеев из Беарнской области, что к востоку от Андайского Креста, принадлежала до Французской революции к одному из самых знатных родов. Одна из ветвей этого семейства обосновалась в Дублине и разбогатела на транспортных перевозках по морю. Старший сын, Антуан, родившийся в 1810 г., впоследствии вернулся в Андай в земли басков, но лишь после того, как он смог восстановить прежнее привилегированное положение своей семьи в обществе и нажиться в результате грабительской политики, проводимой французским правительством в Эфиопии. В 1842 г. он купил земли, вклинивающиеся подобно стреле между городком Андай и Сен-Жан-де-Лy, а также оплатил работы по реставрации церкви Сен-Винсент, передвинул крест на новое место или даже восстановил его из обломков.

В 1860 г., после многократных плаваний в Египет и Эфиопию, в том числе и затем, чтобы отыскать истоки Нила, Антуан д’Аббади вернулся в Андай и пригласил выдающихся архитекторов своего времени для строительства уменьшенной копии готического замка. Эжен Эммануэль Виолле-ле-Дюк, архитектор, реставрировавший задний фасад Нотр-Дам в Париже, и многие другие специалисты в области готической архитектуры внесли неоценимый вклад в разработку эскизов и проектных чертежей Шато д’Аббади. В 1870–1880 гг. Антуан был президентом Французской Академии наук, а также другом и сподвижником Фердинанда-Мари де Лессепса в его стремлении построить Суэцкий канал. Он променял шато в Андае на академию и тут принялся за работу: например, учредил обсерваторию, предназначенную для составления каталога звезд. Этот каталог в наши дни насчитывает более 500 000 звезд.

Племянник Антуана Мишель д’Аббади и кузен Анри д’Аббади д’Арраст привили к древу семейной традиции ростки интереса к новым сферам деятельности. Мишель стал меценатом, покровителем художников и другом первого поколения сюрреалистов, в число которых входили Дюшан и Макс Эрнст. Мишель был не просто современником, но скорее даже закадычным другом Пьера де Лессепс — сына Фердинанда-Мари де Лессепса, строителя Суэцкого канала. А Пьер Лессепс, в свою очередь, состоял в дружбе с Шампанем и упоминался как друг Фулканелли. Друзья Анри были по преимуществу кинозвезды и деятели литературы. В Беарне, в замке, что к востоку от Андая, останавливались и Чарли Чаплин, и Эрнест Хемингуэй, который упоминает Андай в романе «И восходит солнце», опубликованном в 1926 г., т. е. одновременно с «Тайной соборов».

Итак, что же нам удалось выяснить о самом Кресте? Дело в том, что семья, воздвигшая его, оказалась многими нитями, хотя и не напрямую, связанной с людьми, имеющими самое непосредственное отношение к тайне Фулканелли. Поможет ли нам это знание ответить на вопрос, почему главу, посвященную Ан-дайскому Кресту, так долго держали в секрете? Если бы она была явлена в 1920-е годы, то не была бы она воспринята как прямое указание на «братство», стоящее за мистификацией, носящей имя Фулканелли? Кроме того, не похож ли замок из фантастического путешествия Канселье в Пиренеи на замок из Сен-Этьен-де-Баджиорри, который странным образом связан с такими важными деятелями прошлого, как Гастон де Фуэ и даже Никола Фламель? Могла ли тайная мудрость, породившая феномен Андайского Креста, а следовательно, и самого Фулканелли, одновременно утаиваться от посторонних, а для имеющих глаза, чтобы видеть, — раскрываться посредством тайных намеков и уверток?

В наши дни Крест стоит в южной части крайне маленького внутреннего церковного дворика. Рядом с ним находится крохотный садик со скамейкой для отдыха. Циклический Андайский Крест имеет в высоту около двенадцати футов, но кажется, что он грозно нависает над двориком, являя собой таинственный призрак в ярких солнечных лучах Басконии. За триста с лишним лет памятник изменил окраску и стал коричневым. Камень начал крошиться, все заметнее становятся разрушения, вызванные воздушными загрязнениями, тем более что Крест находится всего лишь в нескольких ярдах от центральной площади, рядом с улицей, всегда полной машин. Прежде чем в результате загрязнений изображения и сообщение навеки исчезнут, еще не одно поколение сможет наблюдать их — эти знаки и надписи на латыни, оставленные нам на Кресте.

Основание Креста, в форме не слишком правильного куба, вытесано из местного песчаника и установлено на широкой, но несимметричной трехступенчатой платформе (см. ил. 1.7). Измерения показали, что высота куба немного больше его ширины. На каждой из четырех сторон основания виднеются причудливые символы (см. ил. 1.8). странная, напоминающая щит композиция из букв «А», разделенных между собой крыльями Креста; ярко вспыхнувшая восьмилучевая звезда; солнце, поразительно похожее на древнеамериканские изображения солнечного божества; и, что особенно странно, архаичное изображение лунного человека в профиль с рельефным глазом, обращенным на нас. От основания поднимается колонна в древнегреческом стиле, с каннелюрами, увенчанная очень грубо обтесанным греческим крестом с равными концами и надписью на латыни (см. ил. 1.9). Над символом солнца, начертанным на западной стороне основания, в верхней части Креста можно заметить начертание знака «X», под которым на крыльях Креста прочитывается несколько видоизмененная и упоминавшаяся уже надпись, весьма характерная для крестов: «О Crux Aves / Pes Unica», или «Радуйся, о Крест, Единственная Надежда». На оборотной стороне Креста, в верхней его части, находящейся над изображением звезды, просматривается христианская аббревиатура: «INRI».

слева направо

Ил. 1.7. Основание Андайского Креста с изображением солнца и щита, украшенного изображениями четырех «А». (Фото Дарлена.)

Ил. 1.8. Четыре стороны основания. Изображение, напоминающее щит, обращенное на юг; звезда, обращенная на восток; солнце, обращенное на запад; и месяц, обращенный на север. (Фото Дарлена.)

Ил. 1.9. Современный вид Андайского Креста. (Фото Дарлена.)

Фулканелли говорит нам: «Каков бы ни был его возраст, Андайский Крест уже самим убранством своего пьедестала свидетельствует о том, что он является удивительнейшим памятником первобытной эсхатологии (sic), уникальнейшим из всех виденных мной символических истолкований идей хилиазма».

Но что автор имеет в виду, говоря о «первобытной эсхатологии»? И каким образом рельефное убранство пьедестала может оказаться «уникальнейшим из символических истолкований идей хилиазма»? И что именно подразумевается под термином «хилиазм»?

Фулканелли предлагает нам руководство к действию, ссылаясь при этом на Отцов Церкви: Оригена, св. Дионисия Александрийского и св. Иеронима, который сперва принял хилиастическое учение, а затем выступил с его опровержением. Он говорил, что хилиазм «был частью эзотерической традиции древнего учения алхимиков».

Хилиазм — мировоззрение гностиков II в., которые верили в буквальное исполнение пророчества о том, что после разрушительного катаклизма, коим ознаменуется день Страшного Суда, земля вновь возродится. Этот мир, переживший трансформацию, не будет нести в себе семени греха, он превратится в самый настоящий рай, пьянящий чувством восхищения, несказанной радостью и свадебным весельем, — так или почти так проповедовали гностики свое хилиастическое учение. Действительно, большинство наиболее ортодоксальных течений и направлений внутри христианства чувствуют угрозу, исходящую от этого учения, хотя оно, по верному замечанию Фулканелли, и не было никогда официально осуждено. Ориген, труды которого являются главным источником информации о хилиазме, во II в. подверг эту доктрину сокрушительной критике, и она стала постепенно сдавать позиции и ушла в подполье.

«Первобытная эсхатология» — выражение еще более необычное. Использование слова «первобытный» в данном контексте включает ассоциации с понятиями «первоначальный» или «доисторический», то есть «дохристианский». Этот памятник, таким образом, отражает не только христианскую ересь, но и первобытные, если не сказать доисторические, представления о конце света. Фулканелли акцентирует наше внимание на том, что «неизвестный рабочий, который создавал эти образы, обладал подлинно глубокими знаниями об универсуме».

Итак, нам довелось соприкоснуться со странным памятником, который описывает как еретическое искажение христианского учения об апокалипсисе, так и первобытные представления о событии, видимо, вселенского масштаба, которые положат конец истории. Кстати говоря, Фулканелли полагает, что такого рода концепция содержалась в учении, принадлежавшем к «эзотерической традиции древней алхимии». В литературе по алхимии и ее истории еще никто и никогда открыто не заявлял о связи алхимии с эсхатологией. На первый взгляд это кажется смешным. Как конец света и апокалипсис могут быть связаны с превращением свинца в золото?

Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что Фулканелли вручил ключ к пониманию великой тайны, скрытой в самом сердце алхимии. Нам следует понять, что алхимия всегда была связана с идеей времени и времяисчисления, и, как сообщает Фулканелли, хилиазм составляет сердцевину учения о трансформации самого времени. Кроме того, нам предстоит усвоить простую и ясную мысль о том, что неизвестный проектировщик Креста действительно обладал достоверными знаниями об универсуме. Благодаря тому знанию, которое зафиксировано на Андайском Кресте, мы в конце концов сможем разобраться во всем многообразии потенциальных возможностей алхимии, одни из которых соприкасаются с сокровенными тайнами магии, мистики и религии, а другие — ставят нас перед проблемой угасания или рассвета жизни на всей планете.

Магнит, притягивающий сверхъестественное

Хотя Андай разросся до размеров курортного города, площадь и церковь Сен-Винсент остались почти такими же, какими они были в 1920—1930-х гг., когда здесь бывали Фулканелли и художник Лемуэ. Среда здесь по-прежнему осталась днем, когда рынок ждет своих покупателей, а на площади выстраиваются ряды продавцов свежей рыбы и овощей. Люди, идущие привычным путем на рыночную площадь, едва ли замечают невзрачный крест, стоящий за церковной оградой, в нескольких футах от которой расположился автопарк, а вокруг кипит повседневная, несколько суетная жизнь французского курортного городка. Изредка кто-нибудь из туристов, как некогда месье Лемуэ, останавливается, чтобы сделать фотографию. Обычно туристы щелкают фотоаппаратом, а затем ищут какую-нибудь табличку, разъясняющую, что за объект они только что сняли. Не найдя никакой информации, способной пролить свет на чрезвычайно странные образы, наши туристы пожимают плечами и впоследствии надписывают на оборотной стороне фотографии: «Крест с сердитым солнцем анфас, Андай».

Рано утром, стоя перед Крестом под яркими лучами баскского солнца, в среду, когда, кажется, весь город хлопочет и суетится на рынке, мы лицом к лицу столкнулись с великой тайной. В новой главе «Тайны соборов» Фулканелли задумал, причем впервые в мировой литературе по алхимии, связать воедино хилиазм с секретами практической алхимии и прямо указать на реально существующую тайну, сокрытую в природе самого времени.

Как магнит, притягивающий сверхъестественное, нас влечет к себе странная связь, существующая между тайной конца времен и процессами алхимической трансмутации. Наше приключение началось случайно, когда один из нас на торговом дворике подобрал экземпляр «Тайны соборов». Спустя десять лет загадочный шифр стал напоминать о себе, и мы почувствовали себя причастными к некоей тайне, которая начала пожирать наши жизни. Чтобы удостовериться в существовании этого Креста, мы поехали в Андай и стали изучать его историю, в результате нас осенили некоторые догадки, ставшие ключом к постижению тайны. В истории Креста, кажется, не было ничего примечательного. Если бы не Фулканелли и Буше, он до сих пор бы оставался никем не замеченным.

Итак, Крест действительно существует. И символы по его сторонам точно такие же, как описал Фулканелли. Может быть, и в самом деле в Хендае, как утверждал Фулканелли, £>ыл установлен памятник двойной катастрофе, которая будет «пытать северное полушарие огнем»?

Бурное весеннее утро озарило переднюю сторону Креста; чтобы оценить важность зашифрованного на нем послания, нам предстояло ответить на пять категорий вопросов. Вот они:

1. Говорит ли Фулканелли правду? Прослеживались ли в истории или традиционных практиках какая-либо связь между таким эсхатологическим учением гностиков, как хилиазм, и алхимией? Если подобная связь существовала, то как удалось пронести сквозь века знание о ней? Действительно ли на стенах некоторых готических соборов раскрывается тайна?

2. Что Фулканелли должен был поведать нам об алхимии и Андайском Кресте? Проливает ли эта информация свет на связь между алхимией и эсхатологией?

3. Что обозначают символические изображения и шифры на Кресте? Каким образом этим символам удалось стать уникальным «символическим истолкованием» апокалипсической философии? И, что самое важное, указывается ли дата?

4. Есть ли научные подтверждения идеи Фулканелли о «двойной катастрофе»? Существуют ли научные данные, позволяющие постичь суть процессов, изучаемых алхимией?

5. Если подобная катастрофа периодически повторяется, то какими именно событиями ознаменовалась она в последний раз? Возможно ли найти научные доказательства, подтверждающие это?

Стоя в тот день напротив Андайского Креста, мы ощутили настоятельную необходимость ответить на все эти вопросы. Чтобы разгадать тайну, нам были нужны информация и достоверные факты. Мы даже не подозревали о том, что, как только нам будет явлен смысл Креста и книги Фулканелли, мы тут же включимся в работу.

Желали мы того или нет, но, отвечая на вопросы, которые иногда разрешались сами собой, а иногда задали, когда мы докопаемся до истины самостоятельно, мы вдруг поняли, что область неизвестного перед нами неуклонно разрастается. Тогда мы решили сосредоточить все наше внимание на главе, посвященной Андайскому Кресту, и на самом памятнике. Круг наших изысканий был по необходимости расширен за счет включения в него истории алхимии, но лишь в той мере, в какой это необходимо для понимания послания, зашифрованного на Кресте. У нас не было намерения разгадать тайну самой алхимии, еще менее мы стремились до конца, с исчерпывающей полнотой, постигнуть смысл «Тайны соборов» и «Обители философов». Нам просто хотелось знать, можно ли считать истиной все то, о чем Фулканелли сообщает в главе, посвященной Андайскому Кресту.

Теперь, после многих лет интенсивных поисков и исследований, мы убедились не только в том, что информация, зашифрованная на «Циклическом Андайском Кресте», достоверна, но и в том, что на нем наглядно представлены поразительные знания о механике небесных сфер и галактик, знания, которые в 20-х годах XX в. побудили заявить о себе Фулканелли, а еще раньше, в 1680 г., — мастера, создававшего Андайский Крест. Эти знания просто ошеломляют.

ГЛАВА ВТОРАЯ

СЕКРЕТ АЛХИМИИ

_____________________________________

Алхимический мем и тайные общества

В самом сердце тайны алхимии, ее мистической сути, лежит некий секрет. Секрет этот необычен, ибо его невозможно раскрыть, поскольку он является опытом гнозиса. Более того, это неизреченное знание не может быть передано или изучено обычным способом, а может лишь быть включено в сознание адепта и прожито им через посредство мистического процесса, именуемого инициацией. Эта инициация осуществляется несколькими способами, обычно — через контакт с другим посвященным, но иногда это происходит путем изучения священных текстов или прямого озарения.

Алхимический гнозис передавался из поколения в поколение на протяжении нескольких тысячелетий. Так, например, мы наблюдаем, в сущности, то же содержание опытов по обретению гнозиса в опытах современной самаяны в университете Махаришей и в практике древних египтян. Мы знаем, что содержание опытов по его постижению идентично у мистиков всех эпох и народов. Этот секрет, кроющийся в самом ядре алхимии, представляет собой неизреченный опыт реальных действий наших ближайших соседей по космическому пространству.

Так как же мы можем взрастить и воспитать в себе подобный опыт? Ответ на этот вопрос заключается во фразе посредством передачи. Современные социологи всерьез начинают обсуждать концепцию мемов, или комплексных групп идей, — таких, например, как монотеизм и демократия, то есть идей, обладающих способностью воспроизводить самих себя. Кроме того, мемы, по всей видимости, обладают и другими качественными свойствами, такими, как необычная психическая составляющая. Широкое распространение спиритуализма и спиритизма в XIX в. — превосходный пример вспышки и распространения вирусообразного мема. Следы спиритуалистического мема дожили до наших дней, и их можно встретить в практике движения Нью Эйдж, обращавшейся к изучению феноменов общения дельфинов и опыта предсмертных состояний. Такие голливудские фильмы, как «Шестое чувство», созданы под сильным впечатлением обращения к спиритуализму и перспективе посмертия. Это мгновенно донесло этот мем до сознания миллионов кинозрителей и сделало его мощным средством прямого воздействия на их психику.

Это помогает понять, что секрет, кроющийся в самом сердце алхимии, представляет собой совершенно особый и усложненный вариант мема. Подобно спорам или семени, мем обладает защитной оболочкой, которая часто выглядит весьма привлекательно для непосвященных. В конкретном случае алхимического мема такая оболочка представляет собой весьма заманчивые и наукообразные рассуждения о трансмутации базового металла в золото. Но даже если кто-то проглотит внешнюю оболочку алхимического мема, нет никаких гарантий, что внутреннее ядро — содержание мема — включится в нем и начнет развиваться. Для того чтобы это произошло, необходим целый ряд примеров шоковой терапии, или инициации.

Уровень сложности алхимического мема таков, что переживание гнозиса в его ядре может быть стимулировано только посредством трех шоковых действий. Таким образом, для того, чтобы передать во времени комплекс идей, заключенных в гностическом меме, необходима целая серия контактов между теми, в ком этот мем уже актуализирован, и теми, кому еще предстоит испытать это. Именно из этой потребности возникла идея жречества, особых посвященных, а затем, по мере упадка религиозных структур, — мистических школ и тайных обществ. Мы вправе считать их своего рода средствами инкубации спиритуалистических мемов.

На протяжении ряда тысячелетий непереваренные семена алхимического мема перемешивались вместе с другими спиритуалистическими мемами, создавая почти бесконечные ряды «гибридных» спиритуалистических формул, обычно выступающих в роли алхимии. С момента ее появления в Александрии в I в. до н. э. и вплоть до современных формулировок секрет, кроющийся в ядре алхимического мема, можно проследить по его гностической неизрекаемости. Секрет стремился защитить себя, но, делая это, неизбежно оставлял безошибочно узнаваемые отпечатки пальцев. Следуя за этими гностическими отпечатками пальцев, мы можем проследить развитие алхимического мема на всем протяжении истории.

Египет: Исида и Гор

Само слово «алхимия» в функции названия некоей субстанции (сущности), тайны, одновременно и раскрывает истинную, инициационную природу этого явления, и скрывает ее. Слово Ал-хем, по-арабски «черный», указывает на темноту неведомого и непознанного, самую первичную из всех первичных материй, а также на название самого Египта — Черная Земля. Таким образом, это слово раскрывает начальную точку вектора этого процесса, а также место, где эта древняя наука достигла своего наивысшего расцвета. Однако это раскрытие, каким бы важным оно ни было, на самом деле эффективно скрывает, маскирует природу трансмутаций, происходящих в самом сердце великого дела.

На протяжении трех или даже трех с половиной тысячелетий Египет был сердцем и центром Древнего мира. Огромная часть знаний, лежащих в основе западной цивилизации, имеет египетские корни. Подзорные стекла греческой и иудеохристианской «истории» искажают современный взгляд европейцев на бытие Древнего мира. Библия рисует нам Египет могучих фараонов и языческих магов, грозных армий, полчищ рабов и частых вторжений колесниц на юг. Геродот оставил нам описание своего путешествия, дополненное множеством вымышленных историй и слухов, которые он знал от своих проводников. Для ветхозаветных евреев Египет был воплощением мирового зла, из которого Бог спас и вывел их. Для древних греков это была страна древнейшей культуры, куда было принято ездить в поисках идей и знаний. Чтобы лучше понять истоки алхимии, нам необходимо отказаться от древнееврейских и греческих стереотипов и попытаться понять — а что же, собственно, говорят нам остатки самой древнеегипетской культуры?

Как только мы становимся на эту точку зрения, перед нами сразу же возникают два фактора. Во-первых, древние египтяне были наиболее развитой в научном отношении культурой своего времени на планете. Во-вторых, их наука — точнее говоря, вся их культура — производит впечатление знания, полученного посредством откровения, а не долгого и трудного развития. Сами египтяне утверждали, что их знания развились в результате действия божественных сил в эпоху, которую они называли Первоначальное Время, или Зеп Тепи. Группа посвященных, известных как Геру Шемсу (Спутники Гора), называемых также сообществом мудрых, или сообществом Гора, и, наконец, последователями Сына Вдовы (ил. 2.1), пронесли этот комплекс сокровенных знаний сквозь века. Каждый египетский фараон, вплоть до прихода римлян, проходил инициацию в общество Спутников Гора и, следовательно, был посвящен в тайные знания.

Ил. 2.1. Геру Шемсу, или Спутники Гора.

Мы вправе полагать, что эти секретные знания служили ядром «алхимии» в широком смысле слова. Однако если внимательнее прислушаться к тому, что рассказывают нам египтяне о своей науке, мы обнаружим, что она основана на обширных познаниях в астрономии. Более того, она, оказывается, зашифрована на многих древнеегипетских монументальных памятниках Эти монументы, в частности Сфинкс и посвященный ему храм, указывают на существование некой более древней и развитой цивилизации, у которой египтяне унаследовали свои знания. В этом смысле знания египтян, среди которых алхимия — не более чем второстепенный фрагмент, представляют собой утраченные научные познания прежней эпохи эволюции. Но если это так, что же произошло в конце этой эпохи?

В легендах, а также в диалогах Платона[16] мы встречаем имя этой высокоразвитой цивилизации, которая была уничтожена в результате великой катастрофы, происшедшей более двенадцати тысячелетий тому назад. Египтяне поведали Солону Афинянину, что эта древняя погибшая культура именовалась Атлантидой. Отправляясь вслед за Фулканелли на поиски разного рода секретных знаний и стремясь разгадать тайну Андайского Креста, мы располагали крайне скудными сведениями и не знали, что эти поиски впоследствии приведут нас высоко в Анды, где могла находиться платоновская Атлантида.

Один из древнейших алхимических манускриптов — это сохранившийся в виде фрагментов труд «Пророчица Исида — своему сыну Гору», найденный в составе так называемого Кодекса Маркиана (Codex Marcianus), этом обширном своде древнегреческих текстов, составленном в Средние века. Этот труд представляет собой уникальную смесь древнееврейского мистицизма и египетской мифологии — сочетание, которое могло возникнуть только в Александрии примерно в начале I в. н. э. В этом уникальном тексте египетская богиня Исида рассказывает своему сыну Гору, что, пока он сражался с воплощением зла, Сетом, и нанес ему поражение, она находилась в Гермополисе, изучая там ангельскую магию и алхимию.

Исида, в частности, пишет, что «после прохождения каирои и необходимых перемещений небесной сферы случилось так, что один из ангелов, который обитал на первом небосводе, увидел меня сверху». Этот ангел, по ее словам, тотчас воспылал сексуальной похотью к Исиде, однако он оказался не в состоянии ответить на ее вопросы о сущности алхимии. Тогда он обещал ей устроить другую встречу и привести ангела более высокого ранга, который сумеет ответить ей на все интересующие ее вопросы. После этого первый «ангел» показал Исиде магический знак достоинства более высокопоставленного «ангела». Этот знак представлял собой сосуд со сверкающей водой и символ луны, что весьма напоминает эмблему бога Луны Хонсу, обителью которого были Фивы.

На следующий день в полдень первый «ангел» вернулся, приведя с собой, как обещал, «ангела» более высокого ранга по имени Амнаэль. Этот, так сказать, «архангел» также нашел Исиду весьма привлекательной и решил поторговаться, предложив ей свою информацию. Он открыл ей тайну значения своего знака, а затем потребовал от нее принести клятву. В этой клятве мы слышим эхо великой тайны и в том числе один из ключей к ее постижению: «Заклинаю тебя именем Огня, Воды, Воздуха и Земли; заклинаю тебя именем Высоты Небесной и Глубины Бездн Подземных; заклинаю тебя именем Гермеса и Анубиса, воем Керкороса и Дракона-Стража; заклинаю тебя именем ладьи и перевозчика, Ахаронта (Харона); заклинаю тебя именем трех священных предметов, хлыстом и мечом».

После того как Исида произнесла эту странную клятву, ей было велено не разглашать этот секрет никому, кроме ее сына Гора, самого близкого ее друга. Это знание обеспечит их полное слияние, подобно тому как теперь это знание обеспечило полное слияние ангела с Исидой, так что они стали одним (ил. 2.2).

Ил. 2.2. Пророчица Исида.

И тут произошла курьезная вещь. Когда тайна была раскрыта, она оказалась до странности примитивной, такой, словно Исида уже знала ее. Исида велела Гору следить за крестьянином, который мог оказаться тем самым мифическим перевозчиком Ахаронтом. После этого он получил наставление на тему «что посеешь, то и пожнешь». Гору было дано понять, что «так устроено все творение и весь процесс обретения бытия. Знай, что человек способен создавать лишь человека, лев — льва, а собака — собаку[17], и если иногда происходит нечто вопреки природе, то это — чудо, и потому оно не может продолжать существовать долго, ибо природа услаждается только природой, и победить и преодолеть природу может только природа».

После этого Исида сообщает, что теперь она намерена открыть Гору секрет приготовления неких «песков». Она говорит: «чтобы сотворить [новые] вещи, надо уметь пользоваться существующей природой и обладать исходным материалом. Как я уже говорила, от ячменя родится ячмень, а человек порождает человека. Итак, золото рождает только золото, ибо подобное производит подобное. А теперь я возвещу тебе тайну».

Далее наставления богини касаются работ в лаборатории, затрагивая такие темы, как плавка и подготовка металлов — ртути, меди, свинца и золота. А в завершение своего длительного вступления Исида заявляет: «А теперь познай тайну, сын мой, зелье, снадобье, эликсир вдовы».

Для чего нам эта странная история с ее на удивление банальными откровениями? Возможно, в первоначальном своем виде этот древнейший алхимический текст ставил перед нами те же самые проблемы и трудности, с которыми нам приходится встречаться на всем протяжении необозримого корпуса алхимических сочинений. Вероятно, для того чтобы раскрыть секрет алхимии, нам придется обратиться к сокровенному смыслу превращения Исиды в ангела — истории происхождения алхимии. Но прежде нам нужно пройти по следам тех, кто донес до нас эту ценную информацию, — людей Геру Шемсу, или последователей Сына Вдовы, то есть Гора.

Подземное течение: от Древнего Египта до Средних веков

По свидетельству Манефона Севеннитского, египетского историка II в. до н. э., Геру Шемсу были додинастическими правителями Египта. Тексты строителей храма Эдфу в Египте называют их кузнецами Эдфу. Они утверждали, что человечество всеми своими знаниями обязано им. Они создали институт царской власти, и все фараоны от Менеса вплоть до римского императора Трояна правили Египтом от их имени. Эмблема Египта — знаменитый крылатый диск Солнца был их символом, а каждый год в каждом из храмов Египта проводилась специальная церемония, «единство диска», символизировавшая единение государственной власти с этим источником египетской цивилизации.

Чтобы сколько-нибудь подробно описать деяние Геру Шемсу на протяжении трех с половиной тысячелетий египетской истории, потребовалась бы многотомная хроника. Нить, идущая от Геру Шемсу, ясно просматривается во всех основных темах египетской культуры и даже в утраченной науке алхимии. [Сак гласят тексты строителей на стенах переднего двора храма Эдфу, Спутники, или посвященные, Гора издревле были хранителями секретов Зеп Тепи. Мы даже вправе полагать, что Эдфу — это нечто вроде капсулы времени, он оказался последним крупным строительным объектом Древнего Египта, завершенным спустя четыреста лет после того, как мудрец Солон услышал от египетских жрецов легенду об Атлантиде. Как ни странно, этот храм был намеренно «выведен за штат» и засыпан песком во II в. до нашей эры.

С приходом Римской империи, а затем и Христианской Церкви старая религия и культура Геру Шемсу быстро начала трансформироваться и уходить в прошлое. Однако она не просто исчезла, а как бы вплелась в духовную ткань новых зарождающихся верований и религиозных систем, в особенности гностицизма, христианства, а впоследствии — ислама. В частности, развитию христианства во многом помогло существование в нем культа Богоматери, в большой степени сходного с более ранним культом Исиды. Александрия Египетская, один из новых великих городов, основанных Александром Македонским, стал символом нового Египта и сделался центром изучения тайных знаний мира поздней античности. И, по всей видимости, алхимия в ее современном виде развилась именно там в мастерских и академиях Александрии, как рассказывается в истории Исиды, дошедшей до нас в Кодексе Маркиана.

Автором «Пророчицы Исиды», по всей видимости, был александрийский грек, живший примерно между 50 г. до н. э и 50 г. н. э. Он был неплохо знаком с еврейскими и персидскими мифами, повествующими об ангелах, и, как видно из текста, он пытается сообщить нечто весьма специфическое типа алхимического рецепта. Вне всякого сомнения, он считал себя одним из последователей Сына Вдовы, Спутников Гора.

На протяжении последующего века отдельные фрагменты этого мифа могли стать христианской метафорой. Иисусу могла быть отведена роль Гора, а Деве Марии — роль Исиды. Как мы увидим несколько позже, в главе 3, христианская версия этого мифа сохранила много элементов алхимической традиции, в частности, среди тех групп гностиков, которые настаивали на необходимости прямого переживания мистического опыта.

Христианские гностики Египта были весьма могущественной силой на раннем этапе развития христианства. Так продолжалось до середины IV в., когда Христианская Церковь превратилась в орган Римского государства, после чего гностические течения египетской эзотерики были оттеснены, говоря современным языком, в андеграунд. А до того момента идеи гностиков свободно распространялись по всей Римской империи, достигая не только южного побережья Франции, но и западных берегов Англии. Когда же христианство стало организованной ортодоксальной религиозной структурой, эти ранние формы свободомыслия начали активно преследоваться, и идеи гностиков пошли на убыль.

Коптская церковь, или гностическое христианство Египта, попыталась сохранить основное ядро древнеегипетской мудрости и тайных знаний, для вида отрекшись от всего, что не укладывалось в строгие каноны христианства. И египетские гностики достигли поразительного успеха, создав символ, отражающий самую сущность тайной алхимии, — розовый крест.

В старой части Каира, который первоначально был римской крепостью Вавилон, расположенной к юго-западу от Гелиополя, коптское христианство и его гностические корни благополучно дожили до наших дней. Старый город, являющийся ныне составной частью громадного мегаполиса Большой Каир, простирающегося от цитадели до пирамид Гизы и от Матрийя, места, где ранее находился Гелиополь, до Хелуана возле Мемфиса, — этот самый старый город представляет собой тихое убежище, своего рода заповедник Средневековья. Защищенный с трех сторон стенами, а с четвертой граничащий с громадным христианским некрополем, старый город являет собой островок благочестия и мистицизма, так что, попав сюда, можно почувствовать себя на рубеже II в., а не за порогом XXI в.

На стенах Коптского музея в старом городе можно проследить эволюцию форм розового креста в I и II вв. н. э… Так, на одной из стен, точнее — на надгробном камне I в. из Луксора (ил. 2.3), на котором присутствует сочетание элементов эмблемы «ХР» и анк с солнечной ладьей, есть другой анк, который утопает в розах, растущих из его верхушки (см., например, ил. 2.4В). Во II в. эта графема стала общепринятым изображением креста как мистического символа. В этом мы вправе усматривать связь с эзотерической составляющей коптской традиции, которая сумела сохраниться, несмотря на явный сдвиг в сторону ортодоксии. Так эти розовые кресты вместе с гностическими концепциями, символами которых они являлись, разошлись по всей Римской империи.

Ил. 2.3. Мотив священной чаши, напоминающей лунный лик и ладью на Андайском Кресте. Обратите внимание на монограмму «ХР» из видения Константина, а также Андреевский крест на мачте корабля. Надгробный камень I в., найденный в Луксоре. (Коптский музей, Каир.)

Ил. 2.4.

А. Коптский розовый крест типа анк, развившийся из комбинации монограммы ХР с анком. (Луксор, I в. н. э.)

В. Впервые центральная часть кольца обрела отчетливую симметрию благодаря членению круга на 4 и 8 долей. (Александрия, I в. н. э.)

С. Ко II в. н. э. количество лепестков достигло шестнадцати (Луксор); достоин внимания и треугольник, в котором расположен трилистник, каждый лист которого имеет семь зубчиков, то есть семь символических точек, еще одна точка расположена в месте соединения трех листов, — в результате складывается число 22, соответствующее 22 буквам еврейского алфавита и двадцати двум путям на Древе Жизни. (Коптский музей, Каир.)

Действительно, обсуждая проблемы, связанные с символом анк, Фулканелли напоминает нам, что мы встречаем их в Южной Франции, в крипте церкви Сен-Оноре в Арле. Со временем анк слился с образом розового креста и с крестом тамплиеров, в центре кольца которого стали изображать цветок розы, символизировавший центр галактики, роза превратилась для гностиков в стрелку-указатель солнечных часов, то есть в гностический гномос. Ряд алтарных купелей II в. из Луксора, находящихся на стене Коптского музея, свидетельствует о мистической взаимосвязи архитектуры готических соборов с загадочным жертвенником XVI в. в особняке Лальемана в Бурже, описанным Фулканелли как «храм в миниатюре».

На первой купели (ил. 2.5), созданной в начале II в., изображена полукруглая створка раковины, образующая арку, которую поддерживают два дерева с двадцатью двумя листьями на каждом, а между деревьями помещен Коптский анк, внутри кольца которого находится роза с восемью лепестками. Мы видим, что уже более двенадцати веков подобные символические изображения, со всей их простотой и наивностью, остаются почти без изменений. На созданной в конце II в. купели (ил. 2.6) воспроизводятся уже известные нам мотивы, при этом их круг даже расширяется за счет мистических символов, словно они стремятся представиться нам с энциклопедической полнотой.

Ил. 2.5. Коптская алтарная купель из Луксора, II в. по Р.Х., развивает символические и нумерологические мотивы надгробия, фотография которого воспроизведена на ил. 2.4С. Обратите внимание на двадцать два листа, типичных для Древа Жизни, крона которого образует арку. (Коптский музей, Каир.)

В центре по-прежнему остается арка и створка раковины, но опорой им служат теперь не деревья, а столбы. Сам розовый крест-анк перемещен в центр арки; он представляет собой равноконечный крест, под поперечной перекладиной которого расположены перевернутые буквы Альфа и Омега. С каждой стороны от арки расположено еще по одному анку, осложненному вновь добавленными элементами. В кольце каждого анка находится роза с пятью лепестками; хотя кресты восходят к типу равноконечных, они опираются на вытянутые основания, каждая перекладина креста в нижней своей точке соединяется с контурным изображением листа с пятью выступами. На вершине кольца анка расположен маленький треугольник, или тетраэдр. С внешних сторон перекладины арки свешивается по грозди винограда (см. ил. 2.6).

Ил. 2.6. Сложная символика алтарной купели (II в., Александрия) указывает на многие тайны и образы алхимии. (Коптский музей, Каир.)

Хотя исчерпывающее объяснение символики этой алтарной купели было бы преждевременным, давайте остановимся лишь на некоторых символических соответствиях. Фасады готических соборов обычно украшаются аркой, которая также воспроизведена на упомянутом Фулканелли жертвеннике в особняке Лальемана. Здесь же, на витражном стекле XV в., что над алтарем, изображена роза с пятью лепестками. Буква Л, соответствующая перевернутой Альфе, повторяет начертание букв А на Андайском Кресте. Как показано на алтарной купели на иллюстрации 2.7., к началу III в. сокровенная тайна стала более абстрактной и ортодоксальной. Вместо креста-анк с цветущей розой мы находим равноконечный крест, который заменил собой также и Древо Жизни. Вскоре этот образ трансформируется в монограмму ХР, которая характерна для эпохи христианской империи.

Как только в V–VI вв. Римская империя распалась на части, восстали из небытия многочисленные полухристианские-полугностические группировки. Как бы там ни было, но и центр гностических учений — Александрия и Восток в целом потеряли связь с Западом, где среди гностиков сохранился символ анка с розой, который со временем развился в розовый крест и стал определяющим символом ушедшей в подполье европейской эзотерики. Намек Фулканелли относительно розового анка с крышки саркофага в Сен-Оноре в Арле явно отсылает нас к христианскому Провансу середины I в., а также, хотя и не столь явно, к истоку легенд, окружающих Святой Грааль.

Ил. 2.7. Алтарная купель (начало III в., Луксор) с символом ХР и перевернутыми буквами Альфа и Омега. (Коптский музей, Каир.)

В VII в., когда Европа все еще переживала Темные века, со стороны Аравии повеял легкий бриз; это заявила о себе новая историческая сила — ислам. Арабские ученые открыли для себя греческую мудрость, которая давно уже была забыта на Западе. Джабир, арабский философ VIII в., собирал свидетельства о древней алхимической премудрости, из которых и был составлен первый капитальный труд, ставший краеугольным камнем будущих изысканий в области алхимии. Алхимики из числа исламских суфиев в X–XI вв. сотрудничали с еврейскими каббалистами из Испании и возродили медицину и философию.

Из этого же источника черпал знания и французский монах Герберт д’Орийяк, учившийся в Испании, а впоследствии ставший папой Сильвестром II. По его инициативе зародилось движение, выразившееся в целом ряде событий, которые несколько веков спустя привели к зарождению орденов крестоносцев, к гонениям катаров и к готическому Возрождению. Все эти книги в камне, все фасады величественных соборов в сжатой и лаконичной форме выражают учение алхимии и гностическую эсхатологию, которые лишь внешне изменились, переодевшись в одежды христианства, как и алтарные купели из Луксора II в.

Ко времени прихода крестоносцев арабы значительно опережали Запад в развитии. Зная это, некоторые крестоносцы, среди которых были и хронисты папы Сильвестра II, проявили достаточно ума и расторопности для того, чтобы не упустить ни малейшей возможности поближе познакомиться с арабской культурой и усвоить все, что только было возможно. Часть усвоенного ими относилась к области тайных знаний. Тамплиеры, являвшиеся вооруженным отрядом ордена Богоматери горы Сион, к XIII в. стали основными хранителями тайного знания.

Когда в начале XIV в. тамплиеры были запрещены, их тайное учение распалось на фрагменты, из которых, казалось, уже невозможно составить единое целое. Восприемниками алхимической традиции, мысль о которой едва брезжила в общественном сознании, стали появившиеся в начале XVII в. розенкрейцеры — научная элита своего времени. Спустя еще одно столетие алхимия преобразилась и стала называться химией, а тайное учение оказалось собственностью розенкрейцеров, масонов и оккультистов.

Подземное течение: от эпохи «черной смерти» — к Фулканелли

Д-р Уинн Весткотт, занимавший с 1887 по 1898 г. пост судмедэксперта лондонского Сити, был масоном, розенкрейцером высокого посвящения и одним из основателей герметического ордена Золотой Зари, самой значительной оккультной организации в Англии XIX в. В лекции по алхимии, прочитанной им в 1890 г., он обращается к нам: «Никогда и ничему не научишься, слушая многословные речи. Свет денницы может озарить любого из вас — чудеса случаются, когда их менее всего ждешь». Эти слова свидетельствуют о том, что он по меньшей мере понимал, что в основании алхимии лежит глубокая гностическая тайна.

Весткотт весьма авторитетен в этой области. Он впитал идеи масонов и розенкрейцеров и активно содействовал основанию ордена Золотой Зари. Совершенно очевидно, что за ним стоят некие более могущественные силы и более масштабные процессы. А его «искрометная» лекция свидетельствует о чем-то большем, чем мимолетный интерес. Эта пространная лекция была прочитана перед аудиторией на самой заре истории новоявленного ордена. Надо полагать, что это была своего рода проповедь основ алхимии, исповедуемой розенкрейцерами.

Уже в самом начале лекции был выдвинут тезис о том, что алхимия — это всего лишь «Высшая Химия», которая имеет дело с «естественной природой первичных стихий[18], металлов и минералов». Хотя и не слишком экстравагантное, это объяснение древнего термина «алхимия» оказалось достойным и достаточно точным, не польстившимся на приманки спекулятивной филологии. Тайна остается тайной, но можно с уверенностью сказать, что в этой странной лекции содержится множество ключей и умозаключений, позволяющих нам понять, каким образом тайна пережила века, отделяющие эпоху готических храмов от времен Фулканелли.

Весткотт цитирует средневековый французский трактат, в котором последовательно описывается алхимический процесс: «Солнце начинает особым образом изменяться в созвездии Льва, т. е. в своем собственном доме… затем приходит черед Скорпиона, наконец, в созвездии Стрельца Работа завершается». Чтобы быть совершенно уверенным в том, что слушателям все понятно, Весткотт в конце лекции настойчиво повторяет: «Чтобы выполнить алхимический процесс, требуется одновременное проведение эксперимента в астральном и физическом плане бытия. Пока вы недостаточно посвящены в тайну Силы Воли, а также тепла и влажности, жизненных сил и электричества, вы не достигнете удовлетворительного результата».

Этой тайной, по всей видимости, обладают розенкрейцеры и масоны, которые увлекли Европу в круговорот своих течений где-то в начале XVII в. В конце XIX в. сложился герметический орден Золотой Зари — прямой наследник тайных обществ ХVII в., оказавший самое непосредственное воздействие на формирование алхимического мема.

Начиная с XIV в. «черная смерть» часто, почти каждое поколение, наведывалась в Европу. Подобные опустошения продолжались до конца XVII в. Когда на Западную Европу обрушивалась эпидемия за эпидемией, носители знания утратили связь между собой. На рубеже XIV–XV вв. лишь о немногих людях ходила среди современников молва о том, что тот или иной человек алхимик, — более всего слухов возбудил по себе Никола Фламель, — так начался век таинственных незнакомцев, творивших при помощи алхимии чудеса, а затем бесследно исчезавших во мраке ночи.

В эти трудные времена часть знаний о тайне стала сокровенной, ею владели лишь некоторые рыцарские ордена, основанные и учрежденные членами известнейших семейств Европы. В середине XV в. подобным магнитом, притягивающим к себе разрозненные фрагменты знания, стал двор короля Рене Анжуйского. Король Рене организовал орден Полумесяца, посвященный мученическому подвигу святого Маврикия[19] и Фиванского легиона, почитание которых слилось с эзотерическим культом. Судя по убранству особняка Лальемана, в период правления короля Рене в Бурже действовала группа алхимиков, принимавшая участие в исторических опытах Жака Кёра — алхимика и королевского казначея, обвиненного в государственной измене. Затем толика сокровенного знания, добытого Рене, была перенесена в Милан и Флоренцию, где она оказала существенное влияние на умы представителей местной аристократии, в среде которых вспыхнули первые искры будущего Ренессанса, и вдохновила таких гениев, как Леонардо да Винчи, Никколо Макиавелли и Сандро Боттичелли.

Подобные источники знания, наряду с неведомым прежде духом свободы, ослабили и даже разорвали интеллектуальную удавку государственного католицизма и способствовали зарождению протестантского свободомыслия, заявившего о себе благодаря «незримой коллегии» эзотерических мыслителей и ученых. К началу XVII в. времена изменились, и человечество оказалось подготовленным к более масштабному приятию в себя тайного знания.

В 1614 г. был открыто издан анонимный манускрипт, который еще долгие годы после этого циркулировал в кругах европейских интеллектуалов. Он назывался «Декларация Досточтимого Ордена Розового Креста». Известный по первым двум латинским словам: «Fama Fraternitatis», он намекал на то, что существует братство, основанное неким Христианом Розенкрейцем, который, видимо, жил в XIV–XV вв.

В XVII в. слово «философ» стало синонимичным слову «алхимик». Как из рога изобилия, посыпались «новые философские течения». «Fama Fraternitatis» повествует о том, как человек по имени Христиан Розенкрейц искал оккультных знаний. Он путешествовал на Средний Восток: в Палестину, Сирию, Египет и

Северную Африку, а также в Испанию, а затем вернулся в Германию, где и обнаружил тайное братство. Спустя 120 лет после смерти Христиана Розенкрейца в возрасте 106 лет один из членов Братства вскрыл его могилу и извлек бесценные останки Розенкрейца. Таким образом Братству[20] был подан сигнал к действию, указывавший на то, что настало время заявить о себе и приступить к распространению учения, то есть опубликовать «Fama Fraternitatis».

Эта книга стала зарей, или денницей, нового Золотого века. «Fama Fraternitatis» сообщает нам, что у Братства есть ключи от тайного знания, способного преобразить мир людей и возвестить всем о наступлении новой эры, во время которой «мир очнется от своего тягостно-беспробудного сна и, полный веселья и радости, босой, простоволосый, с распахнутым настежь сердцем выйдет навстречу вновь встающему Солнцу». Эта цитата заимствована из другого труда, созданного розенкрейцерами, — из «Confessio Fraternitatis», в котором еще более четко сформулированы основные идеи учения и прямо сказано о его революционном пафосе, ибо речь в книге идет о самом существе алхимической тайны.

Розенкрейцеры были алхимиками, но это не помешало им и в «Fama», и в «Confessio» подвергать суровой критике «пресловутых» алхимиков, которые сидят в своей лаборатории и пытаются получить золото из расплавленного свинца. В «Fama Fraternitatis» говорится о «возмутительных и ненавистных опытах по добыванию золота, под прикрытием которых многие безбожники и жулики совершили великие злодейства, обманули и оскорбили оказанное им доверие». В «Fama Fraternitatis» содержатся намеки на то, что розенкрейцеры могли бы получать золото, но несравненно более важное значение они придают высшей, духовной алхимии, мистически связанной с наступлением Золотого века и проблемой подготовки к нему. Сокровенная цель, о которой в двух первых изданиях розенкрейцеров говорилось лишь намеками, заключалась в том, чтобы подготовить мир к новой эре, заря которой уже забрезжила.

Третья книга разительно отличается от двух первых. «Химическая свадьба Христиана Розенкрейца» вышла в свет в 1б1б г. и стала единственным документом розенкрейцеров, на титульном листе которого значится имя его автора — Иоганн Валентин Андреа, протестантский пастор из Германии. «Свадьба» — книга, страницы которой наполнены оккультной образностью и сюрреалистическими метафорами; кроме того, в ней описываются опыты Христиана Розенкрейца, поставленные им в процессе наблюдения за ритуалами королевского бракосочетания.

Подобно многим творениям алхимиков, «Свадьба» переполнена замысловатыми шифрованными сообщениями на «зеленом языке». Лишь человек, обладающий столь же недюжинным умом, как Лейбниц или Ньютон, мог в одиночку найти ключ хотя бы к одному из шифров. Например, в «Свадьбе» король говорит: «В моем имени содержится пять и пятьдесят, однако в нем всего восемь букв». Лейбниц правильно понял смысл этой тайны, правда, лишь на одном из ее уровней, — он просто воспользовался цифровым значением букв латинского алфавита, в котором А = 1, В = 2 и т. д., и вычислил гематрию (сумму цифровых значений букв) слова ALCHIMIA (алхимия).

«Химическая свадьба» — текст для посвященных, который, точно так же, как и «Тайна соборов» Фулканелли, не может быть понят без особых знаний, открывающих путь к эзотерическим толкованиям. После того как с текстом были совершены эти невероятные манипуляции, посвященные розенкрейцеры онемели от изумления. Встал вопрос, стоит ли им как-нибудь прореагировать на усилия многих мыслителей, которые, подобно Лейбницу, прорвали линию обороны их сокровенной тайны. Должно быть, они что-то предприняли со своей стороны, и секрет удалось сохранить, а тайные движения продолжили свое существование.

Лекция Весткотта служит безусловным доказательством того, что традиция розенкрейцеров была непрерывной и их понятия передавались из века в век. Это впечатляет само по себе, но незыблемость смысла, который вкладывается в эти понятия, поражает еще больше. Мы видим, что даже для тех групп, которые утратили непосредственную связь с алхимической составляющей таинственной традиции, характерна удивительная стабильность истолкования символов. И прежде всего это характерно для так называемых масонов.

Масонство зародилось в Англии в 1717 г., когда в лондонской «Яблоневой Таверне» публично заявили о себе четыре ложи. Нечто вроде этих «лож» уже многие века существовало внутри гильдий ремесленников. Однако эти «вольные каменщики», будучи представителями среднего сословия, отличались от своих собратьев тем, что не работали каменщиками, составляя тайное общество, получившее общественную огласку. Своим покровителем они объявили св. Иоанна, в день памяти которого, то есть 24 июня 1717 г., были основаны первые масонские организации. В течение следующих двадцати лет по всей Великобритании публично открылись ложи.

Масонское движение перекинулось на европейский континент и достигло столь отдаленных стран, как Россия. Толчок для дальнейшего развития оно получило 21 марта 1737 г., когда в Великой Ложе Парижа сэр Эндрю Майкл Рамсей произнес свою торжественную речь. По его мнению, нельзя толковать буквально тот факт, что масоны обязаны своим происхождением средневековым гильдиям строителей готических соборов, ибо подлинными предшественниками масонов являются рыцари и аристократы из числа крестоносцев. В действительности они не были строителями, однако они были теми, кто дал обет восстановить Храм в Иерусалиме. Эти «тамплиеры-храмовники» установили в Иерусалиме тесный контакт с рыцарями-иоаннитами. Шевалье Рамсей также заявляет, что орден возник на основе мистерий в честь Исиды, Цереры и Дианы, что кажется особенно интересным в контексте рассуждений Фулканелли об Исиде и о Черных Мадоннах готических соборов.

Как мы поймем из следующих глав, хотя шевалье Рамсею и пришлось переодеться в торжественные одежды доминиканцев и опереться на авторитет таинственных магистров, его речь в целом отражает подлинную историческую традицию. Самозванцы, любившие поговорить о своей причастности к розенкрейцерам, внедрили в сознание людей мысль о существовании неких сокровенных мудрецов, а таинственные алхимики XVII в. внушили доверие к подобным идеям, и только масоны впервые окружили их ореолом возвышенной веры.

Эта идея проникла к масонам вместе со Строгим Уставом барона фон Хунда унд Альтен-Гроткау, который однажды встретил таинственного великого магистра и получил приказ ждать дальнейших распоряжений. Он прождал всю жизнь, но, поскольку неизвестный великий магистр был в действительности претендентом на английский престол — принцем Чарльзом Эдвардом Стюартом, искалеченным в битве при Куллоден Муэ, нам становится ясно, что его надежды рухнули и дальнейшие инструкции были не нужны. Однако этот Строгий Устав, с его идеей о «неизвестном магистре», продолжал существовать и оказывать влияние на западный оккультизм, нашедший свое дальнейшее воплощение в теософии и в ордене Золотой Денницы.

Масонские традиции, несомненно, частично заимствованы у тамплиеров, о чем ясно свидетельствует и речь доблестного шевалье. Однако к середине XVIII в. масонство утратило непосредственную связь с многообразными компонентами собственной традиции и превратилось в социально-политическую организацию с характерной для нее символикой храма и метафорическим языком строителей, возводящих этот храм как сокровищницу, в которой будет храниться зародыш будущего алхимического мема. Однако из-за недостатка знатоков алхимии среди масонов их организации изначально не обладали достаточно мощным импульсом, позволяющим пробудить этот мем от сна.

В XIX — в начале XX в. тайна вновь вышла из укрытия и заявила о себе как о высокоразвитом учении, способном сделать мир и прошлое более понятными для нас. В постхристианском обществе христианство утратило свою привлекательность и власть, и его место занял род примитивного анимизма[21] — спонтанные и паранормальные проявления психики: трансы, видения, разговор на неизвестных языках. В результате начался приток верующих в христианские секты — такова первая крайность, или увлечение спиритуализмом, общением с духами и мертвыми — крайность вторая. В конце XIX в. теософы пришли к убеждению, что великие посвященные должны находиться на романтическом Востоке, прежде всего — в Египте, но, может быть, — и в Индии.

Фулканелли постарался направить сложившуюся тенденцию в иное русло. Одна из главных задач, которую он преследовал, работая над «Тайной соборов», заключалась в том, чтобы сделать доступными те многочисленные тайны, что притаились в подводных течениях собственной западной культурной традиции, чья история должна вновь предстать в своей целостности и полноте.

Соборы Франции, особенно Нотр-Дам в Париже, свидетельствуют о том, что эта традиция не погибла и благополучно дожила до XII в., когда строились соборы. Фулканелли делает шаг вперед и доказывает, что соборы свидетельствуют о процветании западной эзотерической традиции в Средние века. Эта идея и ее доказательство, предложенное Фулканелли, определяют интересы оккультных кругов Парижа конца 20-х гг.

Фулканелли показал всем, кто только способен это понять и увидеть, что Европа обладает собственной великой и славной эзотерической традицией, ни в чем не уступающей Востоку. Эта традиция проникла в тайны науки о свете и научилась применять ее на практике, а также поняла, как вступать в контакт с живым духом или разумом, живущим внутри материи. В недвусмысленных выражениях Фулканелли доказывает, что тайная традиция старинного «масонства» совершенно аналогична, по сути своей, традиции Востока. В западной культуре сложился иной, отличный от Востока, стиль обрядов инициации и вступления в контакт; однако все его своеобразие заключается лишь в том, что по природе своей он более энергичен и более склонен к научному взгляду на мир.

В 1926 г. тайна приблизилась к черте, за которой ее ждало вечное забвение. Если бы не Фулканелли и не его книга, то знание об истинной природе традиции инициации на Западе, возможно, было бы полностью утрачено и, видимо, ни в чьем сознании более не воскресло никогда. Сущность мема, впрочем, могла бы, подобно спорам, уцелеть в раковинах академических кабинетов или в сознании изолированных от мира алхимиков, дожидаясь благоприятного момента, чтобы вновь прорасти, но жизнь покинула бы этот мем. «Тайна соборов» во многом похожа на послание в бутылке, написанное последним посвященным и выброшенное им в надежде, что кто-нибудь плывет за ним следом.

Тройное превращение

Итак, что такое алхимия? Насколько ясно просматривается канал, или «линия передач», идущая от последователей Сына Вдовы к розенкрейцерам и масонам XVIII и XIX вв.? И, наконец, вопрос, возникающий следом: «Что было передано по этому каналу?»

Отрывок «Пророчица Исида» во многом служит отправной точкой становления алхимии в современном значении этого слова. Именно в этом тексте впервые мистика соединяется со своего рода лабораторными экспериментами. Хотя, как это видно из текста, Исида в первую очередь передает информацию, касающуюся философского миропонимания, и лишь затем проводит физический эксперимент, в котором, видимо, участвует Гор. Она стремится продемонстрировать законы и показать свою власть над процессом трансмутации. Должно быть, это и есть алхимический метод: откровение, проявление законов, трансмутация. Этот текст — ключ, из которого бьет откровение, но откуда изливается сама информация?

В этом отрывке Исида получает знание от ангела, находящегося на вершине иерархии, при этом предполагается, что знание получено от высшей реальности как минимум планетарного уровня. Ангел высшего ранга Амнаэль, посвятивший Исиду в тайны, обладает атрибутами Нута, Хонсу (ил. 2.8) и остается совершенно неизвестным иудейской ангелологии. Сходство с именами таких ангелов, как Венус, Ханаэль или Амнаэль, едва угадывается, и эта линия ассоциаций быстро заводит нас в тупик. К тому же если Исида — утренняя звезда, то не может ли она выведать тайну у самой себя? Все это кажется маловероятным.

Ил. 2.8. Амнаэль — сложное ангелоподобное существо, сочетающее в себе черты солнца, луны и звезд, то есть атрибуты древнеегипетских богов Амона, Хонсу и Нут. (Рисунок Дарлена, воспроизводящий образы из Карнакского храма в Луксоре.)

Не проще ли согласиться с тем, что ангела действительно зовут Амнэль, или ангел Амон. «Амон» значит «сокровенный», и ему созвучно имя египетского бога солнца — Амона-Ра. Это совпадение обретает глубокий смысл благодаря уцелевшему фрагменту древнеегипетской росписи. Имя ангела указывает нам на еще одно божество, необходимое, чтобы составилась божественная триада древних Небожителей. Итак, Исида выведала тайну алхимии у сложного ангелоподобного существа, сочетающего в себе атрибуты звезды (богини неба Нут), луны (бог Хонсу) и солнца (бог Амон-Pa). Мы уже видели эту триаду на пьедестале Андайского Креста.

Еврейский алфавит дает нам ключ к постижению сущности многосоставного существа, именуемого Амнаэль. Вычислив гематрию его имени, мы получаем число 123, которому соответствует трехсоставное имя Бога: АНН, YHVH, ELOHIM. Как показано на иллюстрации 2.9, эти три имени связаны с тремя верхними сефирот на Древе Жизни — Кетер, Чохма и Бина. Если мы разделим имя пополам на Амн и аалъ, то получим числа 91 и 32. Оба они имеют отношение к Древу Жизни в целом: 32 — соответствует числу всех путей и сефирот на Древе Жизни, а 91 — соответствует гематрии еврейского слова amen, АМН, и слова «три» — AYLN.

Ил. 2.9 Трехчастное имя Бога соответствует трем верхним сефиротам на Древе Жизни.

Ангел Амнаэль, будучи многосоставным существом, возможно, воплощает в себе сумму всех знаний, существующих в рамках эзотерических традиций. Но прежде чем этот ангел доверил тайну алхимии Исиде, он потребовал от нее великих клятв. Первая клятва основана на описании творения Куба Пространства. Как мы увидим, в древних оккультно-эзотерических текстах Куб Пространства служит матрицей Вселенной, которая организуется и получает геометрические формы при помощи двадцати двух букв еврейского алфавита[22]. Затем могущественный ангел говорит: «Заклинаю тебя именем Гермеса и Анубиса, воем Керкороса и Дракона-Стража; заклинаю тебя именем ладьи и перевозчика, Ахаронта (Харона); заклинаю тебя именем трех священных предметов, хлыстом и мечом».

Гермес и Анубис не кажутся столь загадочными. Гермесу соответствует Тот, или Тегути, — божество, покровительствующее науке и магии, а Анубис — бог с головой шакала — связан с миром умерших и похоронными ритуалами. Эти два божества будут председательствовать во время Суда при конце мира. «Вой Керкороса» ассоциируется с Церерой, или Деметрой[23] эринией, наделенной мордой собаки, — с валькирией греческих мифов. Кер значит «страх» или «злоба», а корос легко трансформируется в «кросс», то есть «крест». Это значит, что данная клятва представляет собой заклинание «злым крестом» и «Драконом-Стра-жем». Ладья и перевозчик — это, соответственно, «транспортное средство» и «провожатый», а «три священных предмета» наряду с хлыстом и мечом свидетельствуют о масонском посвящении. Хлыст — это один из царских скипетров, так называемый нехаха, который, как указывает Шваллер де Любиц, представляет собой алхимический символ трехчастного потока бытия.

После этой клятвы, или посвящения, великое существо открывает Исиде тайну: «Природу может победить только природа». Впоследствии Исида продемонстрировала это Гору посредством материального процесса. Трансмутация прошла успешно, и Исида получила «снадобье, эликсир вдовы». На основании этой последовательной картины откровения, проявления и трансмутации нам становится понятным, что алхимическая тайна имеет троякий характер, или, вернее сказать, в ней существуют три преображения в одном. Внутренняя трансмутация, Откровение, включает в себя очищение цереброспинальных (спинно-мозговых) энергий и жидкостей для того, чтобы удалось поглотить и передать ДНК как можно больше света. В фрагменте Исиды эту энергию символизирует сексуальная составляющая. Другая трансмутация, Проявление, представляет собой способность использовать эти энергии, чтобы воздействовать на трансмутации физических состояний, включая элементы (стихии). Третья трансмутация — это качественная характеристика самого времени: от мрака Железного века до сияния Золотого века. Необходимо помнить, что Исида не могла начать процесс трансмутации до тех пор, пока звезды не оказались в соответствующих точках: это показывает, что время и датировка имеют исключительно важное значение. Все три эти трансмутации являются аспектами одного и того же процесса: «что вверху, то и внизу», как сказано на Изумрудной табличке, и взаимосвязано между собой «метафорой света».

Превращение и трансцендентность

Итак, теперь мы подготовлены к восприятию природы трансмутации, лежащей в основе алхимии. Это не только трансмутация, включающая в себя индивидуальное или локальное воздействие на наше окружение, но и глобальная, универсальная трансмутация, затрагивающая природу времени и его качественные характеристики и делающая это совершенно особым образом. Наиболее ранние алхимические тексты подтверждают реальность подобной перспективы. Большая часть этой тайны касается времени, и притом не просто исчисления времени в астрологии, но времени в космологическом смысле.

По мере того как алхимический мем передавался из века в век различными тайными обществами, такими, как Сообщество Сына Вдовы, целостная информация дробилась на отдельные фрагменты. Таким образом, многие посвященные обретали знание лишь внутренних и трансформативных процессов, не обладая пониманием того, как эти элементы соотносились со всем объемом античной науки. Подобное отсутствие космологического компонента означает, что, когда адептам все же удавалось достичь успеха (т. е. превращения), это происходило случайно и без всякой гарантии возможности повторения достигнутого результата. Наиболее тщательно охраняемой тайной была тайна времени и его тайных свойств. Тайной тайн в рамках гностической премудрости было знание о начале и конце «времени». Это и есть откровение, преображающее таинство, проявляющееся в акте трансмутации.

Алхимия как искусство трансмутаций основана в первую очередь на понимании сущности единого поля материи, энергии и информации — поля, включающего в себя целый ряд накладывающихся друг на друга превращений, которое наглядно показывает тождественность всех этих трех компонентов, входящих в его состав. Ключом ко всем этим трансформациям является способность устанавливать контакт — то есть обмениваться информацией — непосредственно с самой материей. Me-ханизм подобного контакта — не что иное, как выделение и поглощение протонов. Свет и, в частности, видимый свет может инициировать особые химические реакции, и на органическом уровне это способно вызывать весьма ощутимые последствия, например, «включать» процесс фотосинтеза, в рамках которого световая энергия используется для создания протеинов и сахаров.

За последние двадцать лет разные микробиологи постулировали и экспериментально доказали, что все живые клетки излучают очень слабые фотонные импульсы, создаваемые ДНК каждой клетки. Подобные импульсы носят достаточно регулярный характер, и их можно рассматривать как особую форму материального света, что позволило некоторым исследователям утверждать, что деятельность биофотонов представляет собой своего рода язык, то есть средство общения. Фриц-Альберт Попп в своей работе, опубликованной в 1993 г., высказал предположение, что этот механизм «указывает на существование в живых организмах [некоего] усилительного механизма, который получает информацию [и действует в соответствии с ней]. В частности, живая система сама может быть организована внутренними электромагнитными полями, способными получать, усиливать и, по-видимому, передавать электромагнитную информацию в широком диапазоне частот».

Эта идея во многом аналогична гипотезе о морфогенетических полях, впервые сформулированной известным биологом Рупертом Шелдрейком. По мнению Шелдрейка, биологические существа обладают памятью, образующей особое поле вокруг каждого из них. Это поле функционирует как точная копия информации о развитии видов и отдельных особей и обладает чувствительностью к воздействиям на него как в пространстве, так и во времени. Одним из важных аспектов алхимии является способность вступать в контакты с другими морфогенетическими полями. Алхимики полагали, что минералы тоже являются живыми существами[24] и, следовательно, обладают аурой, которая действует во многом как морфогенетические поля.

Подобные трансформативные контакты достигались различными способами, в зависимости от уровня посвящения адепта. Успех в деле создания «философского камня» гарантировал успех всего процесса в целом. В то же время «Камень Мудрецов» отнюдь не был и не считался конечным результатом алхимического процесса. Он рассматривался лишь как орудие, инструмент, необходимый для реальной завершенности процесса.

Точно так же и пресловутая первичная материя воспринималась не просто как материя, а как особое вещество, обладающее некой степенью одушевленности, достаточной для того, чтобы сохранять «заряд» памяти, необходимый для осуществления превращений. Когда эта первичная материя, эта одушевленная субстанция, запрограммирована или «заряжена» от философского камня, она обретает способностью вызывать трансмутацию. Подобная трансмутация на одном уровне представляет собой геометрическую переориентацию структуры элементов вещества, на которое она воздействует. Геометрическая структура, характерная для такой субстанции, как свинец, под влиянием морфогенетических контактов, вызванных воздействием философского камня алхимика, трансмутирует (трансформируется) в геометрическую структуру, присущую только золоту.

Могла ли алхимия космологического времени быть своего рода геометрической структурой планет и их ориентацией по отношению к неподвижным звездам? В книге «Киматика», принадлежащей перу Ханса Дженни, представлена концепция создания и изменения природных структур посредством особых звуковых волн. Дженни поместил мелкий порошок на лист материала, подвешенный напротив стереодинамика. Видеозапись этого эксперимента показала, что порошок начал складываться в различные и достаточно сложные геометрические фигуры в зависимости от уровня громкости и амплитуды звука. Когда Дженни менял частоту, порошок магическим образом трансформировался, образуя совсем иную геометрическую фигуру. Любопытно, что, как заметил Дженни, существовало некое «промежуточное» состояние, во время которого правильная геометрическая фигура превращалась в хаотическую россыпь, из которой затем возникала новая фигура.

Но это — всего лишь один уровень трансмутации в рамках алхимического процесса. Превращение затрагивает и самого алхимика, ибо его телесная субстанция поглощает энергию и информацию трансмутации. Поглощение света, выделяемого при подобной трансмутации, способно оказывать прямое воздействие на ДНК оператора через посредство длинной последовательности этапов негенетического кодирования, которую она содержит. Эта так называемая связанная ДНК, составляющая большую часть нашего генетического кода, делится на интроны и экстроны. В результате современных исследований было установлено, что экстроны представляют собой эффективные лазерные пульсары, несколько раз в секунду испускающие слабые световые импульсы. Интроны, по-видимому, считывают поступающий свет, причем даже на коже, и косвенным путем регулируют различные внутренние процессы, такие, например, как околосуточные биоритмы. Таким образом, для получения первичной материи и «философского камня» необходимы изменения (трансмутации) в организме самого оператора-алхимика. Другими словами, в ходе эксперимента изменениям подвергаются и сам алхимик, и первичная материя, с которой он работает.

Это далеко не все трансмутации. Существуют и другие, в частности — изменения в структуре пространства и времени, происходящие, когда строение элементов изменяется и трансформируется в новые геометрические конфигурации. Эти изменения также оказывают влияние на общество и межличностные отношения, что обещает возможность достижения нового Золотого века. А в самом сердце этой тайны кроется возможность планетарных[25] трансмутаций. Таким образом, конечная тайна алхимии заключается в приближающемся времени планетарной катастрофы, которая, возможно, как говорил Фулканелли, и станет концом времени.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЭСХАТОЛОГИЯ И АСТРОНОМИЯ

_____________________________________

Наконец, в «Ave Regina» Пресвятая Дева определенно именуется корнем (salve radix), чтобы показать, что Она — принцип и начало всех вещей.

«Радуйся, корень, чрез который воссиял Свет всему миру».

В этой связи Нотр-Дам в Париже (собор Парижской Богоматери), эта церковь философов, бесспорно являет собой один из наиболее совершенных образцов, и, как сказал Виктор Гюго, «самый утешительный итог герметических наук..»

«Тайна соборов»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГНОСТИЧЕСКАЯ ЭСХАТОЛОГИЯ

_____________________________________

Возвращение гностицизма: Исида и Мария — алхимики

В едва ли не самом раннем тексте по алхимии, «Пророчица Исида», мы находим отзвук сокровенной древней науки. В основе этой науки лежит нечто, что мы обычно называем алхимией. Алхимия — это производное и плод интеллектуального и духовного фермента, «закваски», сложившейся в Александрии в первые три века н. э.[26] Претерпев некоторое развитие, она стала составной частью традиции гностицизма, противопоставлявшего себя ортодоксальному и апостольскому христианству.

Слово «гностика» представляет собой производное от греческого «гнозис», что означает «знание». В духовном смысле гнозис представляет собой непосредственный мистический опыт общения с Божественным началом, и такой опыт является исключительной сферой интереса многих мистериальных религий. Действительно, раннее христианство первоначально возникло и оформилось как своего рода иудейская мистериальная школа. Иудеи в античном мире пользовались репутацией народа, обладавшего магическими познаниями, и это способствовало быстрому распространению христианства. В том же Египте христианство было воспринято как новый вариант древних религиозных представлений об Исиде и Горе, существовавших в Древнем мире вот уже более двух тысячелетий.

Как мы видим во фрагменте «Пророчица Исида», гностические идеи и среди них — алхимия[27] развивались практически одновременно и параллельно с христианством[28]. Наиболее ранняя версия Изумрудной таблички, краткого руководства по магии и алхимии, относящейся к II в. до н. э. (см. Приложение В), была найдена в могиле своего неведомого владельца в Фивах, что в Верхнем Египте. Она представляет собой фрагмент чисто «гностического» магического текста. Алхимия является весьма специфическим направлением естественных наук древности, предполагающим тройную трансмутацию. В широком смысле гностицизм — это отражение картины мира, допускающей и предполагающей подобные трансмутации.

Алхимические тексты всех времен и народов являются исключительно важными компонентами процесса развития алхимии, но они не связывают напрямую алхимию и эсхатологию, то есть учение о конце света. Таким образом, эта связь вытекает из их контекста и подтекста, той эпохи, в которой развились сами представления об алхимии. И лишь Фулканелли дерзнул выдать тайну: гностики прежних времен были алхимиками, а алхимики — это всегда гностики.

В основе гностицизма как учения лежит представление о конце света. Еще до того, как христианство предложило свою, принципиально новую мифологию, гностицизм разработал собственную уникальную эсхатологическую модель. В известном смысле гностики, как и современные христианские фундаменталисты, с нетерпением ожидают конца света.

Практически в каждой культуре существуют свои собственные версии мифа о всемирной катастрофе. Сопоставив друг с другом подобные мифы и предания, можно выявить сходные мотивы вселенского катаклизма в столь далеких и разных культурах, как культуры эскимосов Сибири, аборигенов Австралии, друидов Ирландии и племен шумаш в Северной Америке. Во многих традициях подобная катастрофа осмысляется как уход человека из мира Золотого века. В некоторых верованиях такой катаклизм воспринимается как кара богов за злодеяния и нечестие людей. Излюбленную гностиками смесь персидского зороастризма, иудейской эсхатологии и египетской космологии с изрядной долей древнегреческой философии вполне можно считать попыткой дать сводный синтез всех древних преданий о катаклизмах и свести их в некую универсальную апокалипсическую модель.

Помня о том, что ярлык «гностицизм» накрывает собой огромное множество самых разных и часто противоречащих друг другу систем религиозных представлений, можно попытаться «рассортировать» этот спиритуалистический калейдоскоп и обратиться к рассмотрению основ собственно гностической космологии, ее ядра. Базовые постулаты гностицизма включают в себя добрых и злых божеств, и в основе своей это радикальная дуалистическая система. Реальной движущей силой философии гностицизма является намеренно усложненный и, так сказать, экспериментальный вариант представлений о конце света.

Согласно одному из гностических мифов, при сотворении мира дух Света был заключен в темницу силами Тьмы. Этот свет, являвший собой эманацию Божественной сущности, был заключен в человеческие тела в виде отдельных искр света, которыми и являются наши души. Гностические секты были убеждены, что цель человеческой жизни — пройти тот же путь в обратном направлении, совершить трудное путешествие индивидуальной искры Божественного Света назад, к воссоединению с Первозданным Светом путем искупления и спасения. По мнению гностиков, мир и вся его история — это создания злобного Демиурга[29].

Этот Демиург — ложный бог, или злое начало, создавшее этот мир в качестве клетки для душ — частиц Божественного света.

После того как душа достигает спасения, она возвращается к источнику Божественного Света, который медленно, по мере возвращения в него все большего и большего числа душ, восстанавливает свою целостность. Впоследствии, когда все души вернутся к этому истоку, материальная Вселенная, достигнув своей полноты без Света, переступит грань конца и погибнет. Учитывая представления современной биологии об излучении света и способностях спирали ДНК в качестве носителя информации, а также применение этих знаний для построения голографической картины мира, описанной гностиками, подобная эсхатология света приобретает все большее «научное» значение. В этом смысле мы можем рассматривать ДНК как крошечные фрагменты такой голограммы, содержащие информацию о целом, ограниченную самой материей, которую они должны одушевлять, чтобы вернуться к Вселенскому Свету.

Таким образом, эта «эсхатология Света», представляющая собой некий синтез древнеегипетских, персидских и иудейских элементов, может рассматриваться в качестве универсальной первоосновы для многочисленных гностических традиций. К числу этих традиций относилась и новая мессианистическая форма иудаизма, впоследствии трансформировавшаяся в христианство.

Действительно, гностические секты свято верили, что именно они обладают сокровенным знанием об истинной природе Христа. Большинство из их адептов не верили в Христа как реального человека из плоти и крови, который страдал и умер на кресте. Для гностиков Христос был божественным вестником, существом ангелоподобного плана, принявшим облик человека. Он был послан, чтобы поведать людям тайные знания о пути возвращения к Свету, избавления из этого мира тьмы. В этом смысле понятно, что возвращение (Второе Пришествие) Христа, по мысли гностиков, будет не материальным, а духовным. Воскресение для них было метафорой духовного триумфа над смертью и поэтому считалось доступным для каждого.

Убежденность гностиков в необходимости прямого опыта спасения, индивидуально-личностного возвращения в Свет резко контрастировала с господствующими взглядами ортодоксальной церкви, согласно которым только апостолы, которым Иисус явился после Воскресения, имели дар принимать и передавать духовную власть. Гностики, так сказать, решили повысить ставки, провозгласив Марию Магдалину своего рода суперапостолом.

По мнению гностиков, Мария Магдалина, сестра Марфы и Лазаря, была женой Иисуса. Именно поэтому она удостоилась чести стать первой свидетельницей Воскресения. Гностики также считали Марию Магдалину источником наиболее таинственных мистериальных знаний. Многие гностические секты пошли еще дальше, утверждая, что Мария — мать, жена и сестра Богочеловека — на самом деле была все той же Исидой, царицей неба. В своей «Тайне соборов» Фулканелли привлекает наше внимание к этому аспекту, когда в весьма туманных выражениях сообщает, что Черные Мадонны в криптах крупнейших готических соборов представляют собой ипостасные реплики богини Исиды. Этот символ является наиболее важным звеном, связующим эзотерику христианства с Египтом.

Как и в мистериях Исиды, доминирующее место в раннем христианстве и алхимии занимали женщины. Наиболее знаменитой личностью среди женщин-алхимиков была Клеопатра, автор классического текста «Хризопейя», или «Искусство делать золото». В этом труде, а также в тексте «Пророчица Исида», входящем в состав свода «Кодекс Маркиана», относящегося к XI в., мы видим древнейшее изображение змеи Уробороса, кусающей свой хвост (ил. 3.1). Этот символ космического цикла изображается наполовину черным и наполовину белым[30]. Греческая надпись, окружающая его, гласит: «Сумма всей философии».

Ил. 3.1. Страница из книги «Кодекс Маркиана» с изображением змеи Уробороса и восьмилучевых звезд.

Действительно, поскольку теперь нам известна исключительная важность спирали ДНК в этом богословии света, змея, кусающая свой собственный хвост, становится мощной метафорой, символическим изображением ДНК, что, по мнению антрополога Джереми Нарби, создает целый «телевизионный поток» образов, восходящих непосредственно к самой ДНК На той же странице «Кодекса Маркиана» под изображением месяца, изогнувшегося в виде маленькой змейки, мы видим целый ряд восьмилучевых звезд. Этот образ напоминает гностический огдоад, группу небесных сил (здесь можно вспомнить древнеегипетский Нетере), представленную в виде восьмиугольника.

Являясь реминисценцией огдоада из Гермополиса, города, посвященного богу Тоту, или Тету, и гностических систем Васи-лида и Валентина, восьмилучевая звезда впоследствии стала специфическим символом Марии, матери Иисуса Христа. Для пифагорейцев этот знак символизировал возрождение космоса, будучи, по словам Эратосфена, «выражением двойной полярности элементов, создающей постоянство». Известный алхимик XVII в. Бэзил Валентайн (обратим внимание на сочетание в его имени имен Василида и Валентина) утверждал, что восьмилучевая звезда символизировала философский аспект ртути и завершение первого этапа Великого Труда.

В Новом Завете фигурирует достаточно много Марий, что иной раз становится источником путаницы. В их числе — Мария, мать Иисуса, Мария, сестра Марфы и Лазаря, Мария Магдалина, удостоившаяся первой увидеть Христа после Воскресения, и «другая» Мария, и т. д. Некоторые из этих Марий могли быть одним и тем же лицом, например Мария из Вифании и Мария Магдалина. Гностики упорно стремились избегать путаницы, сфокусировав все внимание на Марии Магдалине, которую они провозгласили женой и ближайшей спутницей Иисуса Христа. По свидетельству Евангелия Марии, одного из апокрифических текстов, найденных в 1947 г. в Наг-Хаммади, Иисус поведал ей все тайны, которые не пожелал открыть апостолам. Любопытно, что некоторые гностические секты, такие, например, как офиты[31], считали, что Мария Магдалина и видный автор алхимических текстов, живший в I в. н. э. и известный под именем Мария Еврейка, — одно и то же лицо (см. ил. 3.2).

Ил. 3.2. В офитском течении гностицизма пользовалась особым почитанием змея, считавшаяся воплощением божественного принципа изменений и трансмутации. На этом офитском надгробии I в. мы видим змею, обвившуюся вокруг фаллического столпа Джед — символа Мирового Древа. (Коптский музей, Каир.)

Кем бы она ни была на самом деле, Мария Еврейка являлась одним из замечательных алхимиков-практиков, изобретателем целого ряда технических средств, применяемых и поныне, например, жаровни с углями для постоянного подогрева, жаровни для длительного нагревания и двойного тигля-кипятильника (который у французов до сих пор именуется bain-marie). Ни одно из ее сочинений до нас не дошло, но Зосим[32] и другие ранние компиляторы текстов по алхимии всегда отзывались о ней с особым почтением. Зосим считал, что Мария Еврейка — это Мириам, сестра Моисея. Он, как и полагается, всегда стремился придать своей традиции максимально возможную древность.

Мысль о том, что Мария Магдалина могла быть одной из основательниц алхимии, на первый взгляд представляется более чем странной. Ортодоксальное христианство со временем стало единственным и господствующим направлением, подавившим все прочие пышно цветущие ответвления христианства I в. н. э. За рамками победившего учения оказалась и гностическая картина мира с ее мистической эсхатологией света, дававшая своим адептам надежду на возвращение к божественному источнику этого света. Не будет излишним преувеличением сказать, что ортодоксальное христианство стало политическим инструментом — средством контроля доступа к духовной реальности, то есть, другими словами, превратилось в одно из созданий Демиурга.

И, однако, чем больше изучаешь Евангелия и алхимическую литературу ранних гностиков, тем сложнее отрицать, что христианство в своей первооснове было выражением той же духовной традиции. В таком понимании христианство служило как бы движущей силой и средством реализации алхимических трансмутаций, одной из которых является конец света. Только в Евангелиях и других раннехристианских текстах процессы трансмутаций (преобразований), лежащие в основе алхимии и эсхатологии, изображены как часть неразделимого целого.

Алхимия и христианская эсхатология

В основе христианства лежит космологическая тайна, и наши современные представления о конце света восходят к этой магической тайне, заключенной в самом сердце христианства. Чтобы постичь эту тайну и всю ее важность с точки зрения алхимии и апокалиптики, мы должны для начала рассмотреть вопрос о том, каким образом в культуре палестинских евреев I в. н. э. возникла эта уникальная концепция конца света.

Как показывают мифы народов мира, идеей конца света были буквально одержимы очень и очень многие архаические традиции, а не одни только древние евреи. Предания о потопе, во многом сходные с историей Ноя, изложенной в книге Бытия, хорошо знакомы многим традиционным культурам. Более того, библейская история о Ное сама восходит к преданиям шумеров Междуречья, лежащим в основе сюжета знаменитого эпоса о Гильгамеше. Однако Ветхий Завет — явление совершенно уникальное. Вместо того чтобы изложить эту историю в виде хроники или свода мифов, Ветхий Завет использует ее, чтобы продемонстрировать сверхъестественное вмешательство Бога в дела человеческие.

Ранние книги Ветхого Завета представляют собой нечто вроде псевдоисторической непрерывной последовательности событий, рассказы о которых, будучи собраны вместе, составляют некое единое целое, даже если они написаны в разное время и при весьма и весьма разных обстоятельствах. Создавая иллюзию историчности, течение времени обретает смысл как средство исполнения Божьего замысла. Это обостренное чувство духовной наполненности истории делает древнееврейскую — и тесно связанную с ней христианскую — картину мира в высшей степени восприимчивой к идее конца света. Если существовал момент сотворения мира, из этого вполне логично вытекает и идея о некоем моменте разрушения и гибели, или Страшном Суде. Утверждая, что все эти метафоры представляют собой реальные события, а не мифические образы в рамках некоего космического цикла, Ветхий Завет облачает Божественное начало в своего рода смирительную рубаху истории, основанной на законе причин и следствий.

Однако чувство исторического единства само по себе явилось плодом апокалипсического события — захвата Иерусалима вавилонянами в 58 г. до н. э., увода израильтян в плен и последующего их возвращения на родину спустя поколение. Моисеев Закон, или Тора, представлял собой компилятивный свод древних текстов, найденных среди развалин иерусалимского Храма, и месопотамских мифов, усвоенных израильтянами в изгнании. Эта новая версия священных текстов подчеркивала право еврейского Бога карать или вознаграждать и одаривать Свой народ. Историческая природа Божьего Промысла не была забыта выжившими в изгнании, которым доводилось слышать Моисеев Закон.

Помимо нового чувства участия Бога в делах человеческих и событиях истории, евреи изгнания пополнили свои религиозные представления еще одним элементом. В то время как до вавилонского пленения еврейские пророки были более всего обеспокоены социальными и моральными аспектами жизни Израиля и его отношений с Божьим промыслом, после возвращения фокус их внимания сместился на события апокалипсического плана, которые обрели поистине космические масштабы. Евреи вернулись из пленения, обретя новый взгляд на собственную историю и самоидентичность, а также став народом, перед которым открылись новые духовные перспективы и представления о таких вещах, как ангелы и ожидание прихода Мессии. Но наиболее важной из этих идей было убеждение том, что мир погибнет в грандиозной космической катастрофе — Апокалипсисе.

Пророки Ветхого Завета (слово «пророчество» восходит к греческому термину, означающему «экстатическое возвещение») появились около 1000 г. до н. э. По типу они весьма близки к монотеистическому шаману. «Невиим»[33], или говорящие от имени Бога, наряду со священниками и прорицателями занимали одно из центральных мест в духовной жизни израильского народа. Таких пророков было великое множество, и они совершали сложные ритуальные действа, танцуя и декламируя свои пророчества перед толпами верующих, охваченных благоговейным трепетом и восторгом. Эти действа мало чем отличались от ритуалов, исполнявшихся некогда официальными оракулами-прорицателями на Тибете. И в том, и в другом случае дело оканчивалось изречением пророчеств. Вспоминая о грехопадении Адама и Евы и изгнании их из райского сада, а также о всемирном потопе, пророки очень скоро перешли к осуждению греховной природы самого Израиля и теме приближения Судного дня.

Пророк Амос начал свое служение около 760 г. до н. э., и оно продолжалось с нарастающей активностью до тех пор, пока его пророчества не сбывались. Иеремия, пророк вавилонского пленения, живший ок. 600 г. до н. э., был первым, кто связал судьбу Израиля с конечными судьбами космоса. Он предрекал, что «небеса содрогнутся» от ужаса перед карой Божьей. Для тех, кому довелось пережить вавилонское пленение, эти пророчества звучали как обещание скорого конца света. Ведь все, что воспринималось евреями как знаки милости Божьей, — родина, Храм, царская власть, — было отнято и безвозвратно уничтожено.

Иезекииль, который был первосвященником во времена захвата Иерусалима вавилонянами, ознаменовал собой новую эпоху — эпоху пророков-апокалиптиков. Как и Иеремия, он предсказывал гибель израильского народа и разрушение Храма. Иезекииль использовал множество эзотерических символов — огненные колеса, сухие кости, колесницы, многоголовые ангелы совершенно фантастического вида — чтобы создать сюрреальный образ апокалипсического преображения. Он использовал почти все элементы, которые впоследствии применяли почти все позднейшие пророки при описании конца света, а также добавил несколько новых: явление царя из дома Давидова, который будет править всем человечеством; идею о избранных праведниках, которые спасутся; и, что самое важное для евреев того времени, — возрождение великого Храма в Иерусалиме, считавшегося обиталищем Бога. Этот образ материального, земного Нового Иерусалима лег в основу образа Храма в книге Откровения Иоанна Богослова и внес значительный вклад в формирование гностической идеи хилиазма.

Но подлинным создателем образа апокалипсического Мессии, в основе которого лежали идеи зороастризма, был Девтероисаия[34], современник пророка Иезекииля в изгнании. Идея воздаянии проникла в древнееврейскую эсхатологию именно в период пленения. Мессия, согласно пророчеству Зороастра (Заратустры), придет, чтобы начать последнюю войну против сил зла, сокрушить полчища тьмы. Девтероисаия, дополняя пророчество Иезекииля, утверждал, что Мессию, который будет выходцем из дома Давидова, не примут и подвергнут гонению. Его благую весть воспримут нееврееи и язычники, а не иудеи, но в конце концов именно евреи будут провозглашены Божьими избранниками. После этого будет заключен новый завет, и будут сотворены и явлены новое небо и новая земля. Пустыни превратятся в плодородные земли, и солнце уже не будет заходить над землей.

Именно таким был образ Мессии, повлиявший на образ мыслей и действия Иисуса. Создается впечатление, что Он намеренно «подстраивал» свое учение и проповедь в соответствии с ожиданиями, изложенными в пророчествах Девтероисаии. И люди из его ближайшего окружения, считавшие Его истинным Мессией, узнавали и понимали эти апокалипсические коннотации.

Общие представления о конце света, сложившиеся к тому времени, когда Иисус выступил с проповедью Своего учения, включали в себя сразу несколько ключевых компонентов. Первым знаком конца должны были стать восстания и мятежи в Израиле, народе Божьем, который поднимется против сил зла и Гога, царя тьмы. Гога иудейские фанатики единодушно отождествляли с Римской империей. Что касается восстаний, то они имели место еще за сто лет до рождения Иисуса Христа. Одно из них, во главе которого стоял Иуда Маккавей, едва не завершилось полным успехом. И все же любая попытка мятежа служила для римлян еще одним поводом продолжать свою политику железной хватки.

После восстания должен прийти День Господень, Страшный Суд, когда на грешных и нечестивых обрушится гнев Божий. Народ Израиля вновь воссоединится, и все изгнанники возвратятся из дальних краев и рассеяния. Мертвые воскреснут и тоже смогут присутствовать при последнем этапе земной истории — наступлении царства Мессии и установлении нового земного рая, в центре которого, естественно, будет возвышаться величественный Храм, воздвигнутый с помощью Божьей.

В этом контексте роль Мессии выглядела достаточно простой. Ему предстояло сокрушить силы царя зла, Демиурга, и установить на земле Золотой век. Теперь уже трудно с уверенностью сказать, как воспринимал себя и свои деяния сам Иисус на фоне этих ожиданий. Во время его земной жизни его высказывания никто не записывал. В последующие тридцать пять лет после его смерти его идеи продолжали жить только в устном бытовании, в проповедях миссионеров и учителей. В результате учение Иисуса спонтанно адаптировалось к конкретным ожиданиям слушателей и обращаемых. Петр, Павел и другие апостолы, а также кодификаторы Евангелий адаптировали Его учение к нуждам и интересам общин, среди которых они жили и проповедовали.

Своим современникам Иисус во многом казался магом и чудотворцем того народного типа, который был слишком хорошо знаком в Палестине. Простые люди видели в нем одного из великих магов, таких, как Аполлоний Тианский[35], о жизни и чудесах которого тоже было написано несколько жизнеописаний, весьма напоминавших Евангелия. Галилея, родина Иисуса, приняла иудаизм лишь совсем недавно, в I в. н. э. Однако галилеяне по-прежнему сохраняли сильную тягу к привычному язычеству. Понятно, что на таком фоне успех проповеди Иисуса в первую очередь зависел от его способности творить чудеса.

В Евангелии от Матфея рассказывается, что маги (в русской традиции — волхвы. — Прим. пер.), зороастрийские астрономы и философы, увидели на небе над Вифлеемом, городом, где родился Иисус, звезду и пришли поклониться ему. Эти волхвы (по версии другого Евангелия — цари) были персонажи, весьма напоминающие пророков, носителей вполне конкретного этического и эсхатологического учения, даже если в Евангелиях о нем ничего не сказано. В этом ряду Иисус также предстает мудрецом и волхвом, причем типа, хорошо известного в Древнем мире. Этот мудрец учит и возвещает приближение Царства Небесного, привлекает массу последователей и совершает разного рода магические чудеса. Коренное различие между Ним и, скажем, Аполлонием Тианским заключается в ориентированности Иисуса на иудейские мессианские представления и ожидания. Иисус подчеркнуто называет себя «Сын человеческий», что у Девтероисаии является эпитетом избавителя, страдающего и торжествующего Спасителя.

Но главная тайна, лежащая в основе этого учения, сокровенная тайна христианства, — это, конечно, время явления Царства Небесного. Не может быть никаких сомнений, что Иисус также вселил в души своих последователей убежденность в том, что конец мира близок. Его смерть и воскресение символизировали торжество праведности над злым князем мира сего, а возвращение после воскресения знаменовало наступление следующего этапа — Страшного Суда. Более того, Он даже обещал, что некоторые из находящихся рядом в том момент еще не познают телесной смерти, как Он вернется.

Если наступление конца мира ожидалось в любую минуту, то вполне понятно, что записывать учение и проповеди Иисуса не было никакой необходимости. Но через много лет, когда обещанный конец света все еще не наступал, старшие члены общины начали записывать Его учение. На основе этих ранних источников и возникли Евангелия. Так, наиболее раннее из Евангелий, Евангелие от Марка, написанное около 70 г. н. э., восходило к общему вероучительному документу, условно называемому Q, который служил для него источником сведений о жизни Иисуса. Матфей, автор следующего Евангелия, созданного между 80 и 100 гг. н. э., пользовался теми же источниками и сведениями, но обогатил их новыми оттенками смысла, продемонстрировав гораздо более высокий уровень осмысления древней эзотерической традиции.

Матфей донес до нас наиболее полную версию учения Иисуса о конце света и грядущем Царстве Небесном. Матфей показал себя проницательным адептом, постигшим тайну, лежащую в основе христианского учения, ибо именно благодаря его рассказу мы знаем о контактах Иисуса с Египтом, Вифлеемской звезде и приходе волхвов с Востока, избиении младенцев, отвержении и убийстве Мессии и многих других эпизодах, имеющих глубокий эзотерический смысл.

Что же касается тайны, то у Матфея о ней открыто говорится в рассказе о самом начале служения Иисуса. Матфей приводит цитату из Девтероисаии: «Народ, сидящий во тьме, увидел свет великий, и сидящим в стране в тени смертной, воссиял свет» (Мф. 4,16)[36]. Иисус в рассказе Матфея, как бы дополняя и раскрывая это пророчество, призывает: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное» (Мф. 3,2)[37].

Чтобы приблизиться к рассмотрению этой тайны, нам придется на какое-то время выйти за рамки христианства и обратиться к рассмотрению другого древнеегипетского магического текста. На этот раз это будет знаменитый Парижский папирус, одна из жемчужин, найденных в Египте учеными[38], сопровождавшими Наполеона. В IV папирусе, строки 725–830, мы находим описание ритуала, цель которого — достижение бессмертия путем… вдыхания света. Ученику предписывается сперва совершать в течение семи дней приготовительные обряды, а затем провести три дня в полной темноте. Утром одиннадцатого дня посвящаемый, обратившись лицом к восходящему солнцу, произносил такое моление: «Первоисток всех истоков… преобрази тело мое… [чтобы] я мог вновь приобщиться к бессмертному началу… чтобы я мог переродиться в мыслях моих… и чтобы дух святой мог дышать во мне».

С этими словами посвящаемый вдыхал первые лучи восходящего солнца и, как считалось, покидал свое тело и воспарял на небеса, преисполнившись света. «Поскольку я — Сын [Солнца], я выхожу за пределы моей души. Я есмь [магический символ Солнца]».

В Мф. 5, 14 Иисус прямо заявляет: «Вы — свет миру». Это своего рода аллюзия на слова Изумрудной таблички, которые как бы ставят знак равенства между успешным преображением и спонтанной вспышкой света (см. Приложение А). Молитва Господня, приводимая в Мф. 6, 9— 13, также перекликается с Изумрудной табличкой: «на земле, как на небе» (Евангелие) и «что вверху, то и внизу» (Изумрудная табличка). Для тех же, кто достигнет Царства Небесного, утверждает Иисус, небо и земля, то, что вверху, и то, что внизу, станут одним и тем же. Главы 24 и 25 уже явно несут на себе отпечаток апокалипсиса. В них, в частности, говорится: «солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются» (Мф. 24, 29). Иисус также говорит нам, что перед возвращением Сына Человеческого «как было во дни Ноя, так будет» (Мф. 24, 37), за исключением того, что никто не будет знать ни дня, ни часа, когда все это произойдет[39]. Никто, за исключением посвященных.

В Мф. 24,43–44[40] сказано, что те, кто последует за Сыном Человеческим, смогут сами определить время то и поэтому им следует готовиться и ждать. Когда же Он возвратится (Мф. 25, 31)[41], Он отделит одних от других, овец — от козлов, руководствуясь состраданием и милосердием к своим верным последователям.

У того же Матфея мы находим и рассказ о том, как Мария Магдалина оказалась первой свидетельницей Воскресения, рассказ, в котором также фигурирует метафора света. Евангелист пишет, что «вид его [ангела. — Прим. пер.] был как молния» (Мф. 28, 3) и Мария поначалу не узнала его. Рассказ Матфея о Воскресении завершается описанием явления Христа в Галилее, во время которого Он возвестил ученикам Своим великую заповедь, последняя строка которой звучит как сокровенная тайна: «се, Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28, 20).

Таким образом, в основе учения христианства мы видим преображение, которое по природе своей носит характер алхимического действа, а также упоминание о конце времен. Гностики заимствовали у христианства один из важных моментов, в центре которого — знание о возвращении и конечном торжестве над злобным Демиургом и его темницей. Надежда, полученная учениками, остается обетованием, исходящим от самого ядра учения Иисуса. Как полагали гностики, Мессия открыл им путь в бессмертие.

Но Демиург в тот же миг вновь закрыл его.

Откровение, антихрист и хилиазм

Вскоре после написания Евангелий автор, назвавшийся Иоанном и, по-видимому, представлявший собой одно и то же лицо с апостолом Иоанном Зеведеевым, записал явленное ему видение, которого он удостоился, находясь в заключении на острове Патмос в Эгейском море. Со временем это апокалипсическое видение, или Откровение Иоанна, стало официальной и ортодоксальной точкой зрения церкви на конец света, в первую очередь — потому, что оно отождествлялось с любимым апостолом Христа — Иоанном, автором одного из Евангелий. Дарованное ему откровение стало Откровением, принятым апостольской церковью, которая сомкнула свои ряды в борьбе против гностиков и римских язычников.

В ранней церкви бытовало много различных вариантов Апокалипсиса, как, впрочем, и множество Евангелий. Собственно говоря, корпус апокалипсической литературы начал формироваться еще со времен ветхозаветных пророков — Иезекииля и Даниила. Многие из этих текстов, некоторые из них нередко встречаются среди свитков Мертвого моря, считающихся сегодня остатками некогда обширной библиотеки иерусалимского Храма, были найдены лишь в середине XX в. При изучении этих источников становится понятно, почему ранняя церковь, боровшаяся за единство всех христиан, предпочла Откровение Иоанна Богослова, провозгласив его аутентичным пророчеством и изображением конца света.

Иудеохристианство не пережило разрушения Храма в 70 г. н. э. В Евангелиях, написанных уже после этой апокалипсической катастрофы, перед нами предстает образ христианства, утратившего связь со своими мессианскими корнями и ставшего универсальной религией мистериально-таинственного типа. Три так называемых синоптических Евангелия, то есть Евангелия от Матфея, от Марка и от Луки, были составлены в качестве обоснования ключевого вопроса формирующейся церкви — о том, кто обладает верховным авторитетом и властью в этом движении. Ответ Евангелий однозначен: легитимной властью в церкви могут обладать только апостолы и их канонические преемники.

В начале II в. мы уже видим первые начатки ортодоксии. По мере распространения апостольских Евангелий быстро возникла организационная структура для надзора за общинами верующих. Священники, совершавшие церемонии (богослужения), были ответственны перед епископами, которые, в свою очередь, был подотчетны апостолам[42]. Таким образом, вертикальная цепь власти просматривалась вполне определенно. Бог послал в мир Христа, который призвал апостолов. Именно на них Он возложил ответственность за Свою церковь, а они, в свою очередь, получили право назначать глав отдельных христианских общин.

Однако в Римской империи получили широкое распространение и группы, исповедовавшие мистические аспекты христианства и активно смешивавшиеся с другими течениями, например гностицизмом, в основе которого лежали чисто языческие верования. Это породило широкое течение в христианстве, которое оказалось весьма далеким от простого апостольского понимания духовной власти. В частности, гностики настаивали, что каждый священник и епископ должен обладать личным опытом непосредственного общения со Христом. Подобная неопосредованная версия христианства, естественно, носила более эксклюзивный, элитарный характер, чем простые апостольские гарантии безусловного спасения при условии правильной веры и послушания.

Ортодоксальное апостольское христианство превратилось в массовое направление в конце II в., тогда как многочисленные группировки гностиков все более и более дробились, превращаясь в замкнутые сообщества адептов (посвященных). Другие религиозные системы, воплощавшие идеи спасения и во многом напоминавшие христианство, такие, как митраизм, пытались соперничать с ним и боролись за поддержку имперских властей. К 180 г., когда Ириней завершил составление списка общепризнанных христианских канонических книг Нового Завета, включив в него и Откровение Иоанна Богослова, ортодоксальное христианство уже сплотилось в могущественную общественно-политическую силу. На протяжении следующего столетия, несмотря на постоянные жестокие преследования со стороны римских императоров, церковь неуклонно наращивала свое могущество и влияние. Гонения начала IV в.[43], отличавшиеся особой свирепостью, стали последней попыткой удержать от полного падения авторитет императорской власти и языческих культов. Это было вызвано громадным распространением христианства, апеллировавшего непосредственно к Божьей власти, исполнителями которой считались епископы апостольского поставления.

Книга Откровения, надписанная авторитетным именем апостола Иоанна, несет на себе явный отпечаток гностицизма. Иоанн был любимым учеником Иисуса, который на Тайной Вечере возлежал рядом с ним. В тексте Откровения Христос через Иоанна обращается к семи церквям в Малой Азии, наставляя и духовно укрепляя христиан, а также предупреждая их о грядущей эпохе гонений. Затем, внезапно изменив тон, Христос обращается к Иоанну: «Взойди сюда, я покажу тебе, чему надлежит быть после сего» (Откр. 4, 1). Иоанн поднимается к небесному престолу и видит серафимов, которых упоминал еще пророк Иезекииль. Кроме того, он видит Агнца, который поочередно взламывает (в русской традиции — снимает) семь печатей и открывает перед Тайнозрителем картины будущего.

Это очень длинное, сложное и причудливое видение имело своей целью укрепить верных, не желавших уступать нажиму властей и поклоняться императору[44]. Некоторые из церквей, к которым устами Иоанна обращался Христос, склонялись к политике компромисса с римскими властями. «Зверем», упоминаемым в Откровении, был не кто иной, как император Нерон[45]. Он был образом Демиурга на земле. Более того, он был сатаной, императором и ложным богом в одном лице. Но многие из христиан были готовы пойти на компромисс с полубезумным императором. Этому, по свидетельству Откровения Иоанна, следовало положить конец, ибо последняя битва между Богом и сатаной неминуема и близка. Сатана, в образе римской державы, собирался усилить гонения против верных христиан, но они должны были выстоять и выдержать все, даже перед лицом смерти. Никакого духовного вреда враг причинить им не может, хотя ух тела подвергнутся мучениям. Однако верные обязательно получат воздаяние, когда Христос возвратится, чтобы покарать грешников.

Адским Зверем, упоминаемым в Откровении, часто считалась вся римская империя, а императору и загадочной блуднице Вавилонской отводилась роль антихриста. Когда Христос возвратится в качестве Царя Царей, Он поведет все небесное воинство в последний бой против Зверя и его слуг — земных царей. В видении Иоанна Христос побеждает и устанавливает тысячелетнее царство праведных. Это — единственное место в Новом Завете, где упоминается тысячелетнее правление Христа. После этого сатана восстанет из преисподней и поднимется против Христа. Тогда Бог пошлет с небес огонь, и сатана, апокалипсический Зверь и ложный пророк окончательно погибнут в огненном озере.

Таков сценарий Страшного Суда. Покарав грешников и воскресив святых и праведников, Бог будет вновь жить среди людей. Он сотворит новое небо и новую землю, а также Новый Иерусалим. В этом Новом Иерусалиме не будет никакого видимого храма; более того, там не нужны будут солнце и луна. Присутствие Самого Бога и Христа создаст там такое ослепительное сияние, что никакой тьмы там просто не будет. Из центра этого дивного города будут истекать воды реки жизни. На берегу этой реки будет стоять вечно плодоносящее Древо Жизни. Избранные же узрят лицо Бога и, став бессмертными, будут править «веки вечные».

Клентий, поэт-гностик начала II в., уже знал Откровение Иоанна Богослова и ввел его в свой собственный опус, который сегодня давно утрачен, за исключением содержащихся в нем неодобрительных отзывов о хилиазме[46], приводимых у Оригена. Клентий придерживался учения о том, что тысячелетнее царство, предсказанное в Откровении Иоанна Богослова, будет представлять собой вполне материальный, земной рай, в котором человеческие чувства «будут испытывать удовольствие и наслаждение… Празднества в честь брачных торжеств будут продолжаться ровно 1000 лет».

Ориген, христианский апологет И в., стал первым крупным христианским мыслителем, который отверг обычные представления о материальном рае как воплощении Царства Небесного на земле. Ориген заменил буквальное понимание Откровения и коллективный характер Апокалипсиса идеей духовного и индивидуального, личного преображения[47]. Ориген утверждал, что небесный праздник, о котором пророчески возвещено в Откровении и который пришелся по нраву сторонникам хилиазма, следует понимать как духовную пищу, исходящую от Христа.

Однако опровергнуть идею материального, земного Нового Иерусалима, возведенного из золота и драгоценных камней, оказалось крайне сложно. Хилиазм продолжал существовать где-то на обочине христианской мысли еще добрую тысячу лет. Как мы увидим, идея о материальном преображении, сопровождающем конец света, со временем стала главной тайной западного оккультизма. Что касается алхимии, то там процесс превращения изучался отдельно, по крайней мере — в эзотерическом плане, от гностицизма и его хилиастических корней. Один из крупнейших авторитетов в области алхимии (видимо, за единственным и блистательным исключением Джона Ди), Фулканелли прямо указывает нам на взаимосвязь между алхимией и эсхатологией[48].

Анонимный маг из Фив, похороненный вместе со своим экземпляром Изумрудной скрижали, жил в начале II в. до н. э. и был младшим современником псевдо-Клеопатры и Клентия. Его премудрый папирус, вполне вероятно, мог принести немало практической пользы алхимикам-теоретикам позднеклассической эпохи, таким, как Олимпиодор и Стефан Александрийский. Стефан, живший в VII в. и посвятивший свой труд «Семь лекций по химии» императору Западной Римской империи Ираклию, представляет собой как бы разделительную линию между классическим периодом возникновения алхимии и новым миром христианской ортодоксии[49]. В то время как на Востоке христианизированная греческая герменевтика служила своего рода спиритуалистической «отдушиной» для мистически настроенных образованных монахов, на Западе подобные взгляды беспощадно преследовались. Церковь видела в них прямое преемство с языческими идеалами, безвозвратно ушедшими в прошлое.

Западное христианство и даже некоторые из самих алхимиков полагали, что изучение сокровенных тайн природы — это грех и кощунство. Оно сродни запретному плоду с Древа познания в Эдемском саду и, наконец, составляет собой часть тех запретных знаний, которые принесли человечеству падшие ангелы. Обретение тайных знаний, подобно вкушению запретного плода, позволяет человеку приблизиться к Богу. Если верить Изумрудной табличке, получается, что алхимия обладает тайной творчества, независимого от Бога.

Соблазнившись этой возможностью, поздние алхимики, начиная с Олимпиодора (V в.)[50], сфокусировали внимание на символах Древа Познания и змеи, охраняющей его, видя в них своего рода ключи к творению. Отчасти этот интерес обусловлен влиянием гностических сект, в частности офитов, которые поклонялись змее, обитавшей в Эдемском саду, как творцу мудрости. Мудрость же была дана человеку, чтобы освободиться от власти демиурга Йалдабаота. Со временем символы, подобные змею Уроборосу, девизом которого служила формула «Сумма всей философии», стали наиболее почитаемыми во всей алхимической традиции.

Однако эти символы явно не могли помочь гностическим сектам пережить гонения со стороны христианских ортодоксов в IV и V вв. н. э. Они неизменно навлекали гнев реформаторов. В конце IV в. император Феодосий приказал разрушить языческие храмы. Так, был предан огню Серапеум[51] в Александрии со всей его огромной библиотекой уникальных древних текстов. Ипатия[52], последняя женщина — выдающийся философ и алхимик, сумела спасти часть книг из библиотеки и некоторое время продолжала свои эзотерические изыскания. Однако убийство Ипатии в 415 г. положило конец проповеди язычества в Египте. Уцелевшие ученые бежали в Афины, где Юстиниан[53] в 529 г. окончательно покончил с их изысканиями.

В эпоху, когда над всей Западной Европой опустилась ночь, в Константинополе наступил — правда, очень непродолжительный — герменевтический Ренессанс. Многие старинные рукописи, переписанные и скомпилированные греками-язычниками, начали стекаться во Францию, где их активно скупал Франциск I, загадочный король эпохи позднего Средневековья. Много веков спустя, будучи студентом и изучая искусство, Фулканелли считал эти манускрипты чрезвычайно ценными. Мы можем предположить, что благодаря им ему удалось найти некоторые символические ключи, в частности, изображение змеи мудрости и идею тройного превращения, о которых мы только что говорили.

Фрагментарность античных знаний привела к возникновению многих неразрешимых тупиков и тщетных поисков. Контролировать время трансформации (превращения) оказалось куда более важным, чем трансформировать само время.

Константин и ортодоксальный христианский Апокалипсис

Даже приверженцы хилиазма и другие гностики охотно соглашались с Ипполитом, епископом Порто, который по итогам своих вычислений истории мира пришел к выводу, что Римская империя могла быть только державой антихриста. Ипполит полагал, что его вычисления убедительно показывают, что до Апокалипсиса[54] остается какой-нибудь век или век с небольшим. Это было провозглашено как добрая весть. Дело в том, что христиане не слишком преуспели в своей миссии — обращении всех языческих народов в Христову веру. Они сознавали, что им нужно на это еще какое-то время, прежде чем наступит конец.

В первые два с половиной века бытия и развития христианства императорский Рим выступал в роли его величайшего врага, правившего от имени злого князя мира сего — Антихриста. Но затем, в конце второго десятилетия IV в., произошло нечто странное и неожиданное. Мнимый князь мира одержал победу в битве у ворот Рима и приписал свою победу… помощи Христа. Битва у Мульвиева моста сделала Константина императором, а вместе с ним христианство стало государственной религией.

Эта внезапная перемена ситуации казалась чудом самим христианам. Дело в том, что первые годы IV в. были ознаменованы жесточайшими гонениями на христиан за все время существования Римской империи. Римляне заставляли публично отрекаться от веры даже епископов. Христианство начало уходить в подполье, особенно в восточной части империи. На Западе же жестокие преследования, наоборот, способствовали увеличению числа христиан. Константин воспользовался этим фактом как орудием в политической борьбе. Как он сам рассказывал впоследствии своему биографу, историку Евсевию Кесарийскому, его доброе отношение к христианству обеспечило ему поддержку дополнительной дюжины легионов.

Флавий Валерий Константин, или Константин, был человеком, захватившим власть в империи вполне в духе традиции своих великих предшественников — Гая Юлия Цезаря и Октавиана Августа. Будучи сыном одного из четырех имперских «цезарей», назначенных последним великим императором-язычником — Диоклетианом, Константин прокладывал себе путь к власти через паутину политических интриг, возникших в результате отречения Диоклетиана от власти в 305 г. н. э. Вечером 27 октября 312 г. Константин ловким ходом запер в ловушку своего последнего соперника в борьбе за императорский престол — Максенция, люто ненавидевшего христиан. Произошло это на берегу Тибра, в местности Сакса Рубра (Красные скалы), и единственным путем к спасению оставался Мульвиев мост.

По сути, эта битва решила судьбы не только империи, но и христианства, которые отныне оказались тесно переплетены. Расставляя свои легионы накануне вечером перед сражением, Константин увидел в небе поразившее его видение: огромный пылающий крест и греческие слова еп toutoi nika, то есть «сим знаком победишь». В ночь перед битвой Константин видел сон, будто Христос явился ему и повелел водрузить пылающий крест на боевой штандарт[55]. Проснувшись, Константин позвал своего кузнеца. Он рассказал ему о своем сне и приказал спешно сделать новое знамя, на котором следовало укрепить две греческие буквы (X и Р), наложенные одна на другую в виде монограммы, как показано на ил. 3 3 А и 3 3 В.

Ил. 3.3.

А. Символ (знамение), который Константин увидел в небе и изобразил его на своем боевом штандарте.

В. Обратите внимание на его сходство с рисунком на алтарной плите. Луксор, II в. н. э. (Коптский музей, Каир.)

Под этим новым знаменем армия Константина сбросила легионы Максенция в Тибр, в водах которого большинство его воинов погибли. Константин победоносно вступил в Рим и был провозглашен императором Запада. Итак, Гог, или Гог и Магог, согласно еврейской эсхатологии — злобный правитель мира, по крайней мере номинально стал христианином.

Вскоре после своей победы, в начале 313 г., Константин встретился с императором Восточной империи, Луцинием, и издал эдикт, подтверждающий религиозную толерантность, провозглашенную одним из четырех «цезарей», или тетрархов, назначенных еще Диоклетианом, и распространявшуюся на все существовавшие в империи религии, в том числе и христианство. Это было концом длительной эпохи гонений и одновременно началом стремительного взлета влияния православного христианства.

К 323 г. Константину наконец удалось объединить военным путем обе половины империи. Вскоре он перенес столицу вновь сплотившейся империи в Византий, вскоре названный в его честь Константинополем. Православное христианство вскоре стало официальной государственной религией.

Константин, действуя в соответствии с откровением, данным ему в видении, одержал победу. По настоянию церкви в отношении Константина христианам следовало проявлять послушание и готовность к сотрудничеству. Императору нужна была универсальная религия, с помощью которой он мог бы духовно сплотить свою огромную империю, и христианству в этом смысле выпал счастливый билет.

Но едва лишь Константин дал официальное благословение православию, перед ним возникла новая угроза. Это была самая мощная и опасная ересь в истории христианства. Благочестивый и аскетически настроенный александрийский пресвитер по имени Арий поверг своего епископа в замешательство своим неправославным суждением о природе Христа. Арий утверждал, что Христос не во всем един с Богом-Творцом, а являет Собой лишь Логос, первое и наиболее совершенное из Божьих творений. Поскольку Христос реально жил во времени, то есть, другими словами, родился, жил и умер на кресте, Он не мог быть со-вечным Отцу. Его творение произошло неким таинственным образом, и поэтому Христос не единосущен Отцу. Что касается Святого Духа, то Он являлся Богом в еще меньшей степени, чем Христос, поскольку якобы был творением Христа и, таким образом, был вдвое дальше, чем Он, удален от сущности Божьей.

Епископ Александр, созвав собор, отлучил Ария и его последователей от церковного общения. Это вызвало настолько серьезные волнения на религиозной почве, что Константину пришлось лично вмешаться в церковные дела. В послании к обеим сторонам конфликта Константин объявил, что диспут при столь резком противостоянии — дело недостойное и опасное. Однако христианская церковь смотрела на этот вопрос иначе. Для церкви вопрос о единосущии или подобносущии, то есть понятиях, выражаемых греческим терминами homoousia и homoiousia, имел жизненно важное значение как с политической, так и с богословской точек зрения. Если Христос не был Богом, все здание христианских догм и постулатов рассыпается. А если в самой церкви произойдет разделение, ее ценность как института, способного сплотить империю, сводится на нет. Поэтому решение этой проблемы стало вопросом жизни и смерти для новой имперской идеологии.

Константин решил положить конец этому диспуту и в 325 г. созвал в Никее первый экуменический, или Вселенский, собор. Константин лично председательствовал на заседаниях собора, выслушивая прения сторон, и, по свидетельству Евсевия[56], «умерял неистовство противоборствовавших партий». Арий изложил свою точку зрения, но Афанасий Великий, искусный мастер богословских баталий, присланный александрийским епископом Александром, с исчерпывающей убедительностью доказал, что, если Христос и Дух Святой не обладают той же самой природой, что и Бог-Отец, это означает торжество политеизма. С этим епископы, присутствовавшие на соборе, согласились и приняли новый всеобщий Символ веры, в котором говорилось, что Троица едина по существу, то есть обладает единой сущностью.

Единство церкви было закреплено отлучениями и анафемами. С этого момента церковь, получив статус имперской, сама начинала эпоху преследований инакомыслящих. Все книги Ария и его единомышленников были сожжены. По императорскому указу укрывательство таких книг каралось смертной казнью. Итак, время Темных веков начало свой отсчет.

Константин, номинальный христианин и вполне реальный кандидат на роль Антихриста, вместо этого явил собой новую модель Христа имперской церкви, Христа-Пантократора, Христа — Повелителя всей Вселенной. Демиург неожиданно стал Мессией, и началась более чем тысячелетняя полоса духовных преследований и репрессий. Отныне вопрос о конце света сделался прерогативой церкви — как в вероучительном отношении, так и в конкретной практике.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ПРОСВЕЩЕННАЯ АСТРОНОМИЯ ДРЕВНОСТИ

_____________________________________

Еврейское просвещение

После воссоздания Богом Нового Иерусалима, о чем подробно рассказано в главах 21 и 22 книги Откровения, на берегах реки, несущей воду жизни, будет стоять Древо Жизни. Это свидетельствует о том, что новое небо и новая земля, обетованные Богом через Иоанна в книге Откровения, на самом деле мыслились как буквальное, материальное возвращение в Эдемский сад. Так, по крайней мере, думали хилиасты. Они видели в этом Божественном воссоздании Храма шанс приобщиться к невинным радостям и усладам человечества, очищенного от грехов. Хилиасты, вполне естественно, полагали, что поскольку во вновь воссозданном раю не будет Древа познания добра и зла, которое послужило первопричиной грехопадения человека, следовательно, в Новом Иерусалиме не будет и самого греха.

Ориген[57] и другие отцы ранней церкви отвергали подобную интерпретацию. Но даже им не удалось полностью вытеснить из ортодоксальной эсхатологии идею о преображенной реальности и преображенном теле. По мнению гностиков, такая реальность может быть искуплена или воскрешена к новой жизни в результате апокалипсической катастрофы. В этом смысле апокалипсис представлял собой нечто вроде шанса для искр света вновь возвратиться и влиться в Свет. И эта гностическая концепция сохранилась в основе ортодоксальных представлений об апокалипсисе.

Христианство возникло и сформировалось в результате политических волнений, вспыхнувших в Палестине в I в. н. э., который явился поистине апокалипсическим периодом истории еврейского народа. Христианство смогло стать универсальной религией лишь после того, как для иудеев наступил «конец света», когда, спустя шесть с половиной веков после взятия и разрушения Соломонова Храма войском Навуходоносора, римские легионы под командованием будущего императора Тита вновь разграбили и сожгли иерусалимский Храм, недавно отстроенный Иродом, а затем изгнали евреев из Израиля. Для изгнанников это действительно было концом света, куда более страшным, чем вавилонское пленение. Тогда примерно через поколение Кир Великий разрешил евреям возвратиться в Иерусалим.

Что касается Нового Вавилона, Вавилона на Тибре, то есть Рима, то последний так и не позволил евреям вернуться на родину[58]. Прошло тысяча восемьсот семьдесят семь лет и вершилось еще немало больших и малых апокалипсисов, прежде чем еврейский народ смог возвратиться в Палестину.

Мы видели, как христианство медленно и неуклонно становилось господствующим вероучением, а затем поистине чудесным образом сделалось официальной имперской религией ненавистных римлян. К концу VI в., когда православная церковь твердо заняла место на сиденье возницы военно-государственной машины Рима, иудаизм оставался всего лишь терпимой неортодоксальной формой религии. Это не означает, что христиане Рима считали иудеев равными. Так, существовали законы, запрещавшие браки между христианами и иудеями, а также запрет иудеям владеть недвижимостью и землей. Однако иудеям, по крайней мере, разрешалось исполнять одну весьма важную функцию — функцию козлов отпущения. Поскольку христиане после принятия имперским Римом христианства не могли обвинять римлян в убийстве Христа, вся вина за это была перенесена на иудеев. Это создало убедительную идеологическую базу для гонений на иудеев со стороны христиан — гонений, продолжавшихся более тысячи лет. Источником широкого распространения антисемитизма является институционализация церковью веры в Апокалипсис.

После падения Храма в 70 г. н. э. крупнейшими еврейскими общинами стали общины в Александрии (Египет) и в древнем городе Вавилон (Месопотамия). Иудаизм как учение, по-видимому, был спасен во многом благодаря усилиям рабби Иоханена бен Заккаи, который сумел бежать из Иерусалима в самый разгар осады. В Палестине оставались лишь небольшие иудейские общины, наиболее значительной из которых была духовная община в Сафеде, современном Тель-Авиве, расположенном на восточном побережье Средиземного моря. Мистически настроенные евреи из Сафеда сохраняли свое присутствие на Святой Земле вплоть до XII в.

В отличие от христианства, которое прямо объявило утверждения о своих мистических истоках ересью, иудаизм сохранил прочную связь со своими мистическими корнями. Один из древнейших алхимических текстов, «Пророчица Исида — своему сыну Гору», указывает на египетско-еврейские истоки философии преображения, присутствующие в нем. Весьма любопытно, что еврей-современник автора «Пророчицы Исиды», рабби Негуния бен ХаКана, знакомил своих учеников с магическими техниками, стоящими за процессом преображения. В последующие века существования еврейской диаспоры эти учения легли в основу традиционной Каббалы.

По сравнению с анонимным автором «Пророчицы Исиды» рабби Негуния Бен ХаКана был хорошо известным и уважаемым еврейским мудрецом, который учился у рабби Иоханена бен Заккаи. Его имя несколько раз встречается в Талмуде, что само по себе не оставляет сомнений в том, что этот мудрец занимал важное место в начале талмудической эпохи. Его мистическое учение послужило источником вдохновения для целого поколения еврейских мудрецов. С точки зрения наших сегодняшних знаний об истоках происхождения алхимии авторитетность этого мудреца связана с тем, что он считается автором мистического трактата, известного как «Бахир».

Наиболее ранний и авторитетный из каббалистических текстов, «Бахир», что означает «Яркий свет, сияние» (название связано с книгой Иова: «Теперь не видно яркого света [бахир] в облаках, но пронесется ветер и расчистит их» (Иов 37, 21), называется также «Мидраш рабби Негунии», чтобы особо подчеркнуть его авторство. Это достаточно необычно, поскольку имя рабби Негунии фигурирует в тексте лишь однажды, да и то — в самом первом стихе. Зато рабби Аморай, имя, по всей видимости, являющееся псевдонимом рабби Негунии, цитируется целых девять раз. Слово аморай означает «говорящие», подчеркивая, что данный персонаж был своего рода «спикером» комитета или группы мудрецов. Если этим Амораем был рабби Негуния, он говорил от лица всей традиции и своей собственной группы, которую возглавлял.

Хотя «Бахир» — первый и авторитетнейший текст Каббалы, сам этот термин в нем не используется. Слово каббала, восходящее к еврейскому корню «кбл», вошло в широкое употребление гораздо позже, в эпоху, когда учения иудейских мистиков I в. н. э. давно стали «унаследованным преданием». Мудрецы «Бахира» предпочитают более архаичный термин «Маасех Меркаба», что в буквальном переводе означает «труды Колесницы». Это название является коннотатом активного мистического опыта, противополагаемого «унаследованному преданию». «Бахир» излагает сложный синтез идей творения и одушевления материи с радикальной концепцией проецирования небесных сфер как средства возвращения к Божественному истоку бытия. Излагая эти идеи, «Бахир» приближает нас к тайне, заключенной в самом сердце алхимии.

Ось Тели, Цик, и Сердце: змеи в небе

Ключевая концепция, лежащая в самом сердце Каббалы, — учение о Древе Жизни (евр. Эц Хаим), описанном в каббалистических текстах о творении, таких, как «Сефер Йецира». Как показано на ил. 4.1, Древо Жизни представляет собой диаграмму, воспроизводящую реальность как своего рода пересечение четырех основных сфер, или уровней абстракции.

Ил. 4.1. Древо Жизни, образованное наложением четырех окружностей, или абстрактных сфер.

Геометрическая картина, образуемая пересекающимися линиями Древа, выглядит как муаровая структура голографической проекции. На ил. 4.2 показаны двадцать два пути, процесса или состояния, связующие между собой десять локусов, сфер или сефирот. Вся диаграмма в целом, как считается, описывает природу творения, или, если угодно, творческий метод Бога. Но для мудрецов самым важным было ее использование применительно к человеку.

Поскольку Бог, как считается, сотворил человека по своему образу и подобию, человек, согласно этой логике, заключает в себе, как в микрокосме, все Древо Жизни. Некоторые средневековые каббалисты использовали концепцию «Сефер Йецира» для создания искусственных форм жизни, таких, как знаменитый голем, легенды о котором исстари бытовали среди обитателей еврейских кварталов Праги[59] и Варшавы. По мнению западных эзотериков, Древо Жизни функционировало во многом так же, как и диаграммы управления кундалини, которыми пользовались индуистские мистики. Составив диаграмму внутренних энергетических центров и проецируя их энергию вовне, чтобы привести ее в гармонию с силами природы, маги стремились приобщиться к процессу творения и тем самым, уподобившись Богу, стать Его сотворцами в процессе создания Вселенной.

Ил. 4.2. Полная схема Древа Жизни с указанием двадцати двух путей и планетарных соотношений сефирот. (Рис. Дарлена из герметического ордена «Золотая Денница».)

Эти сефирот и каналы указаны на некоторых базовых диаграммах (см. ил. 4.3). Три верхних сефирот — Кетер, Чохма и Бина (Венец, Мудрость и Понимание) — образуют треугольник, который развернут и обращен вниз. Первый развернутый треугольник, образуемый сефирот Хесед, Гебура и Тиферет (Милость, Мощь и Красота), повторяется в последнем из треугольников, состоящем из сефирот Нетцах, Ход и Йесод (Победа, Величие и Основание). Всю диаграмму в целом венчает последняя сефира — Малкут (Царство).

Ил. 4.3. Троичная схема Древа.

Каждая из этих треугольных схем отражает одну из сфер, или уровней абстракции. Повторение схемы создает три колонки, или ствола Древа, как показано на ил. 4.4. Эти стволы, если двигаться слева направо, представляют собой Милость, Преображение (обратите внимание, что этот ствол соединяет Кетер и Малкут, небо и землю) и Строгость. Репликами этих трех элементов можно считать и три Лица Троицы, закон триады, и диалектическую триаду, состоящую из тезы, антитезы и синтеза.

Ил. 4.4. Три ствола Древа Жизни.

«Бахир» также указывает, какие именно элементы небесной сферы могут быть соотнесены со сферами каждой сефиры, или шара, на Древе Жизни. В 179-м стихе «Бахира» читаем, что наш материальный мир «подобен горчичному зерну в кольце». В сфере, расположенной вокруг кольца, находятся еще десять сфер и анимирующие их формулы. В книге Бытия десять раз повторяется фраза: «И сказал Господь…», которую 179-й стих «Бахира» помещает вокруг центральной точки — по всей видимости, горчичного зерна.

Мы узнаем, что существуют Десять Сфер и Десять Заповедей (Декалог, Десятословие). Каждой сфере соответствует своя собственная заповедь. Сфера не окружена заповедью, а, напротив, окружает ее. Этот — материальный — мир подобен горчичному зерну внутри кольца. Почему? Потому что на него дышит Дух, благодаря которому он и существует. И если веяние этого Духа прервется хотя бы на миг, мир тотчас погибнет.

Это, конечно, очень напоминает притчу о горчичном зерне, приводимую в Евангелиях от Матфея (Мф. 13, 31–33) и Марка (Мк. 4, 30–32): «Царство Небесное подобно зерну горчичному, которое человек взял и посеял в поле своем, которое, хотя меньше всех семян, но, когда вырастет, бывает больше всех злаков и становится семенем, так что прилетают птицы небесные и укрываются в ветвях его». Далее у Матфея Иисус обращается к притче о закваске[60], причем закваска выступает в роли метафоры Царства Небесного, означая особую преобразующую силу, действие которой распространяется на все предметы материального мира. Матфей завершает этот пассаж другой цитатой из Псалтири, поясняя, почему Иисус говорил притчами: «Все сие Иисус говорил народу притчами, и без притчи не говорил им, да сбудется реченное через пророка, который говорит: отверзу в притчах уста Мои; изреку сокровенное от создания мира» (Мф. 13, 34–35)[61].

Стихи 63,95 и 106 «Бахира» описывают Древо, вырастающее из горчичного зерна, в архаической образной системе идей, развитых впоследствии в «Сефер Йецира» и «Сефер Зогар» — двух книгах, составляющих ядро древнееврейской каббалистической традиции. Мы должны помнить, что такие эзотерические тексты, как «Бахир», были написаны в расчете на немногих посвященных. И если мы будем воспринимать их буквально, можно не сомневаться, что мы неверно истолкуем их смысл.

63. Сердце [лев] — это тридцать два. Они запечатаны, и ими был сотворен мир. Что же означают эти тридцать два? Он отвечал: это — 32 пути…

95. Благословенный Святый имеет одно Древо, у коего — двенадцать диагональных границ… Они постоянно распространяются все шире и дальше; они суть «руки мира»…

106. Рабби Берахия сидел и размышлял: «Что есть ось [тели]? Это вероятность того, что я уже видел прежде Благословенного… Что есть сфера? Это утроба. Что есть сердце? Это то, что имеют в виду, когда говорят: «написано в сердце неба». В нем сходятся 32 сокровенных пути мудрости».

Эти стихи из «Бахира» совершенно исключают буквальное их прочтение. Так, стих 95, приписываемый рабби Амораю, «спикеру» в традиции «Бахира», раскрывает строение куба пространства и жемчужины небесного Древа внутри его. Эта кубическая структура, «руки мира», основана на античной концепции оси, сферы и сердца. Если знать тайну его значения, то это — один из наиболее простых стихов во всем «Бахире». Но без ключа к нему он выглядит всего лишь множеством никак не связанных друг с другом чисел. Сокровенная тайна алхимии заключена в символических образах оси, сферы и сердца, которые, по-видимому, представляют собой древнее, восходящее еще к эпохе до катастрофы, астрономическое описание космической мельницы.

Первые три стиха шестой главы книги «Сефер Йецира» рабби Акивы служат ключом к этому астрономическому гнозису, хотя и в косвенном виде. Первый стих сообщает нам, что в основе Древа Жизни лежат числа двенадцать, семь и три. «Он вложил их в Тели [ось], Цикл [сферу] и Сердце».

«Существуют Три Матери… И семь планет, и двенадцать диагональных границ суть истинные доказательства этого: во Вселенной, в году, в душе — [всюду действует] закон двенадцати и семи и трех. Он вложил их в Тели, Цикл и Сердце».

Тайна здесь заключена в мистическом слове тели. Оно не встречается ни в Торе[62], ни в Талмуде, хотя активно используется в книге «Бахир». Среди ученых не раз возникали споры об истинном значении этого слова. Единственное близкое к нему слово в Библии представляет собой ссылку на некое оружие, присутствующее в книге Бытия. По-видимому, судя по основному значению корня талах — «висеть», оно могло означать некое подобие боло, или груза, прикрепленного к веревке, для метания в цель. Такое прочтение показывает, что стих «Бахира» говорит о некой небесной оси, вокруг которой вращается небосвод. Таким образом, тели — это нечто вроде воображаемого каната, на котором повешена небесная сфера, а также точка, вокруг которой вращается груз, когда боло находится в подвешенном состоянии.

Но к чему же прикреплен этот канат? Старинный мидраш «Толкования рабби на «Бытие» сообщает нам, что он «висит на [нити из] плавника Левиафана». Левиафан, древний громадный змей — это, конечно же, созвездие Дракона, Полярный змей (Скорпион), упоминаемый в книге Иова: «От духа Его — великолепие неба; рука Его образовала быстрого скорпиона» (Иов. 26, 13), а также в книге пророка Исаии: «В тот день [день Страшного Суда. — Авт.] поразит Господь мечом Своим тяжелым и большим и крепким левиафана, змея прямо бегущего, и левиафана, змея изгибающегося, и убьет чудовище морское» (Ис. 27, 1). Здесь важно отметить, что в Ветхом Завете упомянуты сразу три таких дракона.

Чтобы понять смысл этих слов, необходимо взглянуть… на звезды. Мы все без труда можем найти Полярную звезду, находящуюся в ручке ковша Малой Медведицы. Эта звезда служит Северным небесным полюсом, располагающимся строго над Северным полюсом нашей планеты. Однако на небе есть и другой полюс. Это — полюс эклиптики, пути Солнца через зодиакальные созвездия. Ось Земли наклонена на 23,5° относительно эклиптики. Этот наклон приводит к тому, что небесный полюс, находящийся над полюсом нашей планеты, описывает на небосводе большую окружность в течение более длительного периода времени. Так, например, в 4500 г. до н. э. Тубан, звезда, находившаяся в хвосте Дракона, отмечала точку Северного небесного полюса, который со временем сместился к Полярной звезде.

Полюс эклиптики, однако, остается неизменным, поскольку путь Солнца по небу стабилен и не претерпевает никаких изменений. Около этой точки, у которой нет никакой звезды-ориентира, которую можно было бы заметить невооруженным глазом, находится созвездие Дракона, или Большой Дракон, который, словно спираль, оплетает собой все зодиакальные созвездия. И все звезды выглядят висящими (талах) на нем. Таким образом, созвездие Дракона и есть тот самый тели (ил. 4.5), который, как говорится в книге «Сефер Йецира» (6:3), пребывает над всей Вселенной, «как царь на троне». Возможно, это своего рода отзвук архаической формы почитания Всевышнего Бога, отождествляемого с Ваалом, который до прихода евреев считался в Палестине верховным божеством. Это тот самый змей, который в Эдемском саду обвил ветви Древа познания добра и зла, медный змей, с помощью которого Моисей победил мор в пустыне, и, наконец, змей, обвивавший кадуцей[63] Гермеса.

Ил. 4.5.

А. Созвездие Дракона на старинных еврейских картах.

В. Тели в виде змея с раскрытой пастью. (Рисунок из книги комментариев рабби Елеазера Рок из Вормса (1160–1237.)

Офиты — гностики, поклонявшиеся змею в Эдемском саду за то, что он принес людям дар познания и подсказал, как можно освободиться из-под власти Демиурга, — создали образ змея, обвившегося вокруг яйца. Проще говоря, это Дракон, обвившийся вокруг эллипса, образованного перемещением Северного небесного полюса. Таким образом, Тели — это ось полюсов эклиптики, проходящая через голову и хвост Дракона и одновременно через центр небесной сферы. Это первый дракон, или Полярный Змей.

Однако существуют и два других способа интерпретации оси Дракона — тели. Средневековые иудейские астрономы использовали термин тели для обозначения наклона орбиты той или иной планеты относительно эклиптики. В отношении Луны это позволяло проследить и спрогнозировать точки лунных затмений. Такие затмения возможны лишь в тех случаях, когда Солнце и Луна одновременно находятся в крайних точках лунной орбиты, то есть в голове и хвосте дракона, согласно представлениям древних астрономов (см. ил. 4.6). Это происходит примерно через каждые шесть месяцев. Что касается солнечных затмений, то они представляют собой, говоря метафорическим языком, явления, когда дракону удается схватить и проглотить Солнце на некий период времени. Концепция восхождения и захождения точек на оси, то есть нахождения их в голове и хвосте дракона, использовалась также и в отношении других планет. Большой Тели, или ось, для Солнца образуется по двум точкам в дни зимнего и летнего солнцестояния, которые представляют собой точки, в которых небесный экватор пересёкает эклиптику в данный период прецессии. Эту ось можно изобразить в виде второго дракона — Извивающегося Змея.

Ил. 4.6. Луна-дракон между двумя окружностями, образованными орбитами Солнца и Луны. (Из книги Агриппы «Об оккультной философии».)

Существует и еще одна версия прочтения концепции Тели. Если допустить, что левиафан — это Млечный Путь (основанием для этого можно считать извивы Млечного Пути на ночном небе в разные периоды года), то получается, что этот третий Тели, то есть еще одна ось-дракон, представляет собой ось галактики, проходящую через всю эклиптику от Скорпиона/Стрельца до Тельца/Близнецов (см. ил. 4.7). Это третий, последний дракон. Как и ось эклиптики, ось галактики является постоянной и неподвижной. Между этими двумя «стволами», или перпендикулярными осями, находится извивающийся дракон прецессии, медленно вращающийся в противоположную сторону ровно на 1° через каждые 72 года. Знание об этом обратном повороте точки прецессии, обусловленном наклоном земной оси, составляло великую тайну многих архаических культур, в том числе и столь далеких и разных, как культуры Древней Греции и майя в Мексике.

Пример из Талмуда показывает это еще более ясно: «Ураганный ветер висит [talah] между руками Бога, словно амулет». Висит в данном случае, разумеется, Тели. Ураганный ветер — это медленно поворачивающаяся в обратную сторону спираль прецессии и, кроме того, удачная метафора мистического опыта. Пророк Наум прямо заявляет: «В вихре и в буре шествие Господа» (Наум: 1, 3), а 49-й псалом соглашается, что приблизиться к познанию Бога — это все равно что погрузиться в бурю, окружающую его: «Грядет Бог наш, и не в безмолвии: пред Ним огнь

поедающий, и вокруг Его сильная буря» (Пс.: 49, 3). Руки, распростертые во Вселенной, — это неподвижный Тели, оси эклиптики и галактики, на которых, словно амулет, подвешена спираль равноденствий и солнцестояний. Трудно переоценить важность знания точного нахождения в пространстве, которое обеспечивают эти три оси. Кажется, словно эти оси были созданы специально для того, чтобы служить адресом Земли, однако цель подобного «адреса» остается загадкой.

Ил. 4.7. Три оси дракона.

A. Галактический меридиан от центра к внешней границе.

B. Смещающаяся ось точек равноденствий и солнцестояний.

С. Неподвижная ось полюса эклиптики в Драконе.

В 106-м стихе «Бахира» мы читаем, что загадочный Тели суть не что иное, как «подобие пред Лицем Благословенного Святого», или ликом Бога. 96-й стих «Бахира» предлагает ключевые алхимические символы и, возможно, является наиболее ранним из известных нам упоминаний о философском камне. Этот стих начинается таю «Что есть земля, из коей были ископаны [сотворены] небеса? Она — престол Благословенного Святого. Она — Драгоценный Камень и Море Премудрости». Далее в стихе настойчиво проводится мысль о духовном смысле синего[64] цвета, традиционного цвета царских одеяний в древние времена. Основанием для этого служат ассоциации моря с небом, а неба — со священным светом, изливающимся от Престола Творения.

Из «Бахира» мы узнаем, что Древо Жизни, по сути, представляет собой «Драгоценный Камень», грани которого проецируются на небесную сферу и представляют собой частицы непрерывного течения Моря Премудрости. Откровение Иоанна Богослова — своего рода версия этой космогонии, только Древо Жизни у тайновидца стоит на берегу реки, пребывающей глубоко в сакральном кубе пространства Нового Иерусалима. Кроме того, становится ясно, что весь этот туманный символизм имеет многоплановый контекст и смысл, коренящийся во вполне конкретной реальности.

Так что же произошло с Древом Познания? Может быть, оно не вписывалось в совершенную схему? «Бахир», используя многочисленные иносказания, говорит, что Древо Познания возвышается вокруг оси небесного полюса, Тели или ось-дракон которого представляет собой спиральную ось прецессии равноденствий. Северный небесный полюс, описывающий окружность вокруг фиксированной точки — полюса эклиптики, сперва наклоняется в сторону угла наклона оси галактики, то есть к центру галактики (ил. 4.8). Затем он отклоняется от этой точки в рамках большого цикла прецессии. Наклон образуется в случае, когда Древо отклоняется от оси галактики. Воскресение и Спасение, явление Царства Небесного, происходит тогда, когда Древо наклоняется в сторону оси галактики. В этом случае четыре великих эпохи знаменуют собой склонения полюса к центру галактики, что в переводе на привычный язык можно представить как Золотой и Серебряный века, а отклонения полюса от центра галактики — как Бронзовый и продолжающийся ныне Железный век.

Ил. 4.8.

Перемещение прецессий при приближении к центру галактики и удалении от него, образующее Четыре эпохи.

Мистический аналог галгала, или цикла Древа Познания — вращающийся вихрь, или суфа в нашем примере из Талмуда. Г алгол в «Бахире» часто именуется утробой или чревом. Это цикл времени, во время которого рождается будущее. Все проявления времени происходят в рамках сферы, определяемой при посредстве Тели. «Бахир» также говорит о том, что Тели являет себя в сердце неба. Это одновременно и центр нашего человеческого, личностного, духовного существа, и «сердце», пребывающее в центре нашей галактики Млечный Путь. Они пульсируют совместно, образуя гармоничные фрактали одной и той же волны.

Кааба, Эль Всевышний и Завет с Авраамом

Согласно библейскому преданию, Авраам узнал величайшие тайны Вселенной от Сима, сына Ноя, известного также под именем Мелхиседек. Он был праведным царем Ура и Салима — города, именуемого ныне Иерусалимом. Многие важнейшие тайны творения подчеркивают особую роль букв древнееврейского алфавита и их связь с астрологией и секретами календаря, то есть самого времени. Стремление связать эту мудрость с именами Авраама и Мелхиседека позволяет отнести корни ее возникновения к XVIII в. до н. э., то есть к времени подъема Нового Царства в Египте, а также появления первых Вед в Индии.

Авраам считался в древности величайшим магом и астрологом своего времени. В Талмуде сказано, что «все цари Востока и Запада [т. е. Египта и Индии] поднимались рано [чтобы ожидать его] у его дверей». Учение о сотворении мира изложено в одном из наиболее ранних астрологических текстов Древнего мира. Это учение включает в себя астрологическую премудрость, которую Авраам, согласно легенде, хранил «в своем сердце». Другими словами, эти знания были получены им медитативным или магическим путем.

На расстоянии примерно сорока миль от Джидды, находящейся на территории современной Саудовской Аравии, расположен древний город Мекка, издревле лежавший на пересечении крупнейших караванных торговых путей Аравии доисламской эпохи. Растянувшиеся на много миль караваны с грузом пряностей, направлявшиеся из царств Южной Аравии в тогдашние мировые центры торговли в Месопотамию, поворачивали на север и на восток, минуя межгорные перевалы в горах Хид-жаз неподалеку от Мекки. Грузы из Африки — Абиссинии (нынешняя Эфиопия), привозившиеся с другого берега Красного моря, выгружались в Джидде и увозились далее в глубь материка, к перевалочному пункту, которым и служила Мекка. Город процветал благодаря торговле и наплыву паломников. Последнее очень важно, поскольку Мекка со дня своего основания считалась особо священным местом, целью паломничества из дальних краев.

Древние арабы были пантеистами, поклонявшимися духам, или гениям, места, причем такое поклонение принимало характер самых разных культов и обрядов, включая ритуальное паломничество, а также жертвоприношения животных, а иногда и человека. Арабы персонифицировали солнце, луну и пустыню и жили в мире, наполненном всевозможными джиннами и афритами[65], то есть духами и призраками. На необъятном ночном небе пустыни звезды служили своего рода фантастическим фоном, на котором разыгрывалась мифологизированная драма бытия. Путешествия по просторам пустыни, как и по морю, требовали хорошего знания расположения звезд и их взаимосвязи со временем и перемещением в пространстве. Все эти факторы способствовали бурному развитию сложной астрологической мифологии. Эта астрология была чрезвычайно близка, а то и полностью идентична сокровенным знаниям, изложенным в наиболее древних главах «Сефер Йецира».

Авраам, как сказано в Талмуде, был самым знаменитым и выдающимся астрологом своего времени. Кстати сказать, еще в XVIII в. до н. э. Мекка уже была важным пунктом на пересечении торговых путей между Индией и Египтом. Согласно преданию, бытовавшему у курайшитов — племени, к которому принадлежал и сам пророк Мухаммед, основателями Мекки были Авраам и его старший сын Исмаил, имя которого по-древнееврейски означает «Бог слышал».

Из книги «Сефер Йецира» мы узнаём о Кубе Вселенной (двенадцать граней этого куба образованы двенадцатью двойными буквами еврейского алфавита, ассоциируемыми с двенадцатью знаками зодиака), внутри которого пребывает Древо Жизни, похожее на драгоценный камень. Создание этой астрологической концепции приписывается Аврааму, точно так же, как и возведение материального куба, знаменитой Каабы в Мекке, в стену которой вделан Черный Камень, тоже считается делом его рук Кааба (это слово буквально означает «куб», и, кстати сказать, происходит от того же корня) в узком смысле — черный камень[66] метеоритного происхождения, к которому каждый мусульманин стремится прикоснуться хотя бы раз в жизни. У куба — двенадцать граней, и каждая из его граней соотносится с вполне определенным знаком зодиака. Таким образом, куб Каабы в Мекке — это явленный здесь, в земном плане, фракталь, отражающий Куб Вселенной.

Паломничество в Мекку — это один из пяти столпов веры ислама. Согласно исламской традиции, Кааба перестраивалась десять раз, что отражает число сфер на Древе Жизни. Куб Кетер, или Венец, по преданию, был возведен ангелами на небесах. Это тот самый куб пространства, который описан в книгах «Сефер Йецира» и «Бахир».

Второй и третий кубы, Мудрость и Понимание, согласно исламскому преданию, были построены Адамом и его младшим сыном Сифом. Четвертый куб, именуемый Милость, был построен Авраамом и Исмаилом[67], его сыном от Агари, уже в послепотопные времена. Именно это и считается датой основания Мекки. Мощь и Красота — это пятый и шестой кубы, возведенные уже в самой Мекке. Согласно арабским легендам, их строительство приписывалось владыкам царства сабиев и гимиаритян. Седьмой куб, именуемый Победа, построил Кази, патриарх племени курайшитов. Восьмой, Величие, был возведен уже при земной жизни пророка Мухаммеда. Девятый и десятый кубы, ассоциируемые с сефиротами Основание и Царство, были построены в течение шестидесяти лет после смерти пророка.

В стену этого куба вделан священный Черный Камень — осколок темного пурпурно-красноватого тектита, укрепленный в юго-восточном углу на высоте около 5 футов (1,6 м) от земли — как раз на такой высоте, чтобы его удобно было целовать. Черный Камень вделан в стену куба как минимум начиная с четвертого варианта Каабы, ассоциируемого с именем Авраама. Согласно преданию, именно на этом камне был заключен новый, послепотопный завет между Богом и семейством Авраама.

В поддержку своей версии исламские ученые ссылаются на одно место из Евангелия от Матфея (Мф. 21, 42–43)[68]. Иисус в последнюю неделю Своей земной жизни, находясь в Иерусалиме, часто заходил во внешний двор Храма, проповедуя свое учение. Матфей рассказывает, что однажды утром, когда Иисус, по обыкновению, вошел в Храм, первосвященники и старейшины приступили к Нему и стали спрашивать, какой властью Он утверждает, что писания возвещают о Нем. «Иисус сказал им в ответ: спрошу и Я вас об одном… крещение Иоанново с небес было или от человеков?» (Мф. 21, 24–25). И когда старейшины не смогли ответить Ему, Иисус отказался отвечать им на вопрос о происхождении Его власти и упрекнул их в духовной слепоте. Ведь даже простые люди на улице, явные грешники, сразу поняли, кто такой Иоанн, и поверили ему, говорит Иисус, а вы, духовные вожди народа, не поверили и не раскаялись, а потому не смогли принять весть, принесенную Иоанном[69].

Далее Иисус, приводя еще более резкое сравнение, рассказывает притчу о винограднике и слугах, которые не захотели делиться плодами урожая с хозяином виноградника и вместо этого убили его слуг и сына. Затем Иисус спрашивает первосвященников: как поступит господин виноградника, когда вернется? Они отвечали, что Он предаст злодеев злой смерти, а виноградник отдаст другим виноградарям[70]. Затем Иисус привел изречение из 117-го псалма: «Камень, который отвергли строители, со-делался главою угла» (Пс. 117, 22). Далее Он продолжает: «Это от Господа и есть дивно в очах ваших? Поэтому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Небесное и дано будет народу, приносящему плоды его». Легко понять, почему мусульманские богословы усмотрели в этих стихах Матфея и Псалтири аргументы в пользу своей религии. Вполне возможно, что именно этот инцидент явился одной из основных причин скорого предательства и смерти Иисуса. Именно с этого момента, по свидетельству Евангелий, еврейские первосвященники составили заговор и решили схватить Иисуса, но — тайно, чтобы простые люди не узнали и не помешали им.

Христианские комментаторы усматривают в этом эпизоде символ поворотного момента перехода от иудаизма к христианству, причем камнем, который отвергли строители, принято считать самого Христа. Иисус со всей ясностью дал понять, что еврейские первосвященники сами не понимают фундаментальных основ той религии, от лица которой выступают. По мнению мусульман, которые знали и видели, как мало духовных плодов могло принести ортодоксальное христианство, этот стих предполагает совсем иную трактовку. Отвергнутым камнем, о котором идет речь в притче, был Исмаил, один из потомков Авраама, отвергнутый Израилем. Черный Камень — по всей видимости, метеорит — также был отвергнут, точнее, низвержен с неба. А поскольку Израиль сам нарушил Аврамов Завет, царство небесное перешло к другому законному наследнику и потомку — Исмаилу, который и собрал плоды виноградника.

Господином виноградника, упоминаемым в притче, для мусульман является Аллах, а отнюдь не Яхве или Иегова иудейской традиции. В Быт. 14, 18–19 мы читаем, что после великой битвы Аврам, как тогда звучало его имя, поклонялся Всевышнему Богу вместе с Мелхиседеком, царем Иерусалима: «и Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино — он был священник[71] Бога Всевышнего — и благословил его». Как мы уже знаем, согласно стиху из книги «Бахир», Мелхиседек — это второе имя Сима, сына патриарха Ноя, пережившего вместе с отцом катастрофу Всемирного Потопа. Он был учителем Авраама и вместе с ним восстанавливал землю после потопа. Титулы Бога, используемые в книге Бытия, «Всевышний, Господь, Творец неба и земли» — это те же самые титулы, которые ранее употреблялись в отношении Ваала. Еще более любопытно, что это — те же самые титулы, которые использовались вместе с древним ханаанским именем Полярного Змея — Тели, который, как гласит та же «Сефер Йецира», нависает «над Вселенной… как царь на престоле». Важно понимать, что все эти мифологические образы имеют однозначно астрономическое происхождение. Тели и Дракон — это созвездие, которое управляет всеми знаками и, следовательно, эпохами и мирами, прошлым и будущим.

Исламский Творец, Аллах — это всего лишь арабская версия этого ханаанского имени Эль. Имя Ваал, или Баэль, в буквальном переводе означает «Бог, Заполняющий Вселенную». Аллах — это и «Тот, кто удерживает звезды на месте». Таким образом, Всевышним Богом может быть только созвездие Дракона. Дракон не только заполняет все знаки зодиакального круга, но и пребывает над Кубом Вселенной, совсем как царь, восседающий на престоле.

До появления ислама в Каабе (Мекка) в храме Аллаха находились алтари восьми его жен и дочерей. Эти древние богини явно ассоциировались с Землей и семью светилами. Одним из них был аль-Узза (Могущество), отождествляемый с Солнцем. Аль-Манат, трехликая богиня — это, конечно, Луна. Богиня Земли, имя которой было аль-Лат, первоначально звучало как талах, или тели, если прочесть в обратном порядке. Земля — это зеркало Тели. Все, что совершается на небесах, зеркально отражается в земном плане. Таким образом, «Тала» во Вселенной — это аль-Лат на земле. Это веский аргумент в пользу нашей гипотезы о тождественности Аллаха с Тели, или Полярным Змеем.

Более того, наблюдая за небесами с земли, древние астрономы видели, что Дракон извивается вокруг неподвижной точки — полюса эклиптики (см. ил. 4–9), а его хвост изгибается в обратную сторону в форме арабской буквы лаам (см. ил. 4. 10). Эта буква — по всей видимости, основа, на которой базируется слово Эль. Однако, отражаясь в зеркале земного плана, эта А из Тели, или Полярного Змея, разворачивается в зеркальном отображении. Если Аллах — это Всевышний, или А на небе, то его дочь на земле — зеркальное отражение его природы. Таким образом, мужское «Эль» или «Аль» трансформируется в женское «аль-Лат».

Ил. 4.9. Птолемеева карта созвездий Дракона и Малой Медведицы, показывающая, как именно расположены звезды Полярного Змея в домах зодиакальных созвездий и как он извивается вокруг полюса эклиптики.

Ил. 4.10. Арабская буква лаам.

Племя курайшитов, которые считали себя потомками Авраама, поклонялись Аллаху как своему верховному богу. Они считали его Владыкой земли, которому они обязаны уплачивать «дань» — жертвы от своих урожаев и стад. Это не было вполне монотеистическим культом, поскольку у Аллаха были жены, имевшие статус младших богинь, однако это открывало путь к проповеди Мухаммеда, настаивавшего, что Аллах — Единый и Единственный Бог. Мухаммед, как и Авраам, твердо верил, что только Единый Всевышний Бог достоин именоваться истинным богом.

В книге Бытия (Быт. 15) рассказывается о том, что вскоре после того, как Аврам[72] получил благословение Всевышнего, Бог послал ему видение. Он повелел Авраму поглядеть на звезды и сосчитать их, если, конечно, тот сможет это сделать. Бог обещал Авраму, что его потомки будут столь же многочисленными, как эти звезды[73], или, возможно, сами будут как звезды. Для того, чтобы все это исполнилось, Авраму достаточно вступить в завет с Богом, совершив весьма странный ритуал жертвоприношения. Авраму было велено выбрать пять животных, телицу, козу и овна рассечь надвое, а двух птиц принести целыми[74]. Десять частей жертв, получившихся у него в итоге, то есть шесть разделенных половин и четыре неразделенные половины можно напрямую связать со сферами на Древе Жизни, упоминаемыми в «Сефер Йецира».

Подобное расположение создает как бы поляризацию Древа Жизни. Это Древо обычно располагается вдоль трех параллельных осей, но, как показано на ил. 4.11, оно как бы разделено актом жертвоприношения Авраама на две группы по пять половин, подобно пальцам на руках (см. ил. 4. 12). Этим сферам присваиваются свойства мужского или женского начала. Шесть из них явно противополагаются друг другу, поскольку занимают места на правом и левом стволах Древа, тогда как остальные четыре в норме располагаются по центральной оси. Этими четырьмя сферами являются Кетер и Тиферет справа и Йесод и Малкут слева. Эти сферы и их аналоги — пальцы — как бы символизируют распределение частей жертв во время жертвоприношения Авраама и создают напряжение между сферами Бина и Тиферет, а также между Йесод и Тиферет.

Ил. 4.11. Древо, поляризованное согласно распределению мужских и женских свойств. В этой антропоморфированной форме значения каждого из них наделяются качествами того или иного пола. Именно этот эффект дуализма придает многообразие и универсальность схоластическому символизму Древа Жизни.

Ил. 4.12. Каббалистические сферы и соответствующие им пальцы рук

Авраам совершил это странное жертвоприношение с рассечением животных на рассвете, а затем погрузился в глубокий сон. Из книги Бытия мы узнаем, что на него «напал ужас и мрак великий» (Быт. 15, 12), и сам Господь говорил с ним, описывая будущее потомков Авраама. А затем произошло нечто любопытное и даже курьезное. Аврааму предстало видение: «Вот, дым как бы из печи и пламя огня прошли между рассеченными животными» (Быт. 15, 17). Согласно наиболее авторитетным толкованиям, это архаический символ присутствия Всевышнего. В зазоре между Бина и Тиферет, а также Йесод и Тиферет возник символический столб огня. Это, как говорится в книге Бытия, послужило знаком, что Господь заключил завет с Авраамом (Быт. 15, 18).

Впоследствии, когда Авраму было уже девяносто девять лет, Всевышний вновь явился ему и сказал: «поставлю завет Мой между Мною и тобой» (Быт. 17, 2). На этот раз Господь изменил имя Аврам на Авраам, введя в середину дополнительную букву «хех». «Хех», как показано на ил. 4.13, представляет собой древнееврейскую пиктограмму окна. Тем самым Господь как бы учредил ритуал, когда человек, заключая договор, ставит под ним свою подпись. Начиная с этого момента потомки Авраама становились особыми избранниками Всевышнего.

Ил. 4.13. Древнееврейская буква «хех», представляющая собой пиктограмму окна.

Это не имеет особого смысла, но лишь до тех пор, пока мы не вспомним, что, согласно книге «Бахир», двенадцать граней Куба Вселенной представляют собой также зодиакальные пути, соединяющие сферы с Древом Жизни. Зазор или просвет между половинами жертв — это отражение астрологических знаков Стрельца и Близнецов. Эти знаки образуют третью ось-дракона, о которой мы уже говорили выше. Ось эта представляет собой ось самой галактики. Дымящаяся печь и пламя, символы присутствия Бога, указывают на перемещение главной оси галактики от центра к ее границе (см. ил. 4. 14).

Авраам заключил завет с Богом, и после этого творческая сила истекла от ядра галактики, или третьей оси-дракона. Он назвал его Всевышним, то есть тем же самым Существом, что и Аллах Мухаммеда. Наш мир сформирован пересечением трех стволов (столпов), или осей Тели. Потомки Авраама вошли в галгол, или цикл времени, через хех, или окно, вставленное Господом в имя их прародителя. Хех — это символ Водолея, одного из знаков зодиака, расположенного под прямым углом к оси галактики. Кроме того, он символизирует также подвижную ось Извивающегося Змея, который определяет эволюционный поток событий человеческой жизни и качественную характеристику времени. Потомки Авраама могли оставаться богоизбранным народом до тех пор, пока они помнили об «окне» в цикле времени, которое даровал им Бог. Возможно, именно к этому сводилась суть упреков, обращенных Иисусом к иудеям. Он обвинял их в том, что они забыли истинную веру — то есть, другими словами, забыли свое «окно» в цикле времени.

Ил. 4.14. Поляризация между пальцами и сефирот создает просвет, в котором реализуется «присутствие» Бога, символизируемое огненным столпом или шаром.

Что касается Черного Камня Каабы, то он может восприниматься как материальный знак, печать, скрепляющая договор, то есть особый дар небес, знак милости Бога. Интересно отметить, что упоминание в Быт. 15, 17 дыма из печи и пламени огня, проходящего между жертвами, символизирует прохождение метеора по небу. Установка Черного Камня именно в Каабе — свидетельство того, что ось галактики, идущая с северо-запада на юго-восток, видна в двух измерениях. Камень, упавший с небес, — знак материального присутствия Всевышнего Бога. Помня об этом, мы можем лучше понять стих из 117-го псалма, в котором говорится, что камень, который отвергли строители, сделался главою угла. А именно это место приводит Иисус, упрекая еврейских первосвященников в том, что те не понимают сути своей собственной религии.

Если Иисус изучал «Бахир», он вполне мог знать тайну тели. Однако, судя по ответам старейшин и первосвященников, Иисус убедился, что те более не понимают сокровенную тайну времени. Иоанн Креститель призывал покаяться, говоря, что Царство Небесное близко. Но откуда же он мог узнать это? Ведь это, по сути, то самое, о чем спрашивал Иисус первосвященников. Они, разумеется, не знали ответа, и поэтому Иисус тоже отказался открыть им истину. Как видим, задавая вопрос по существу, он уже заранее знал ответ на него.

Ислам: святилище священных знаний

Мухаммед[75], как и Авраам и Пророчица Исида, получил свою мудрость и знания непосредственно от ангела. Коран представляет собой обширное собрание откровений, посланных Мухаммеду. Откровения эти записывались в течение пятидесяти лет после смерти пророка его последователями, которые помнили наизусть слова и проповеди, произнесенные Мухаммедом[76]. Коран оставляет мало сомнений в том, что он был явлен и передан пророку ангелом. Как и все признанные пророки и духовные вожди, Мухаммед обычно слышал голос, дававший ему советы в соответствии с нуждами и запросами времени.

Арабские племена испытали влияние христиан и иудеев, которые с давних пор жили среди них, и с нетерпением ожидали прихода своего собственного вестника от Бога. На Мухаммеда производили сильное впечатление высокие этические принципы христианства и строгий иудейский монотеизм. Кроме того, пророк сознавал особую силу и важность боговдохновенного священного писания для достижения единства религии. Другие его современники, по-видимому, придерживались сходного образа мыслей. Из византийских источников мы знаем о нескольких арабских «пророках», громко заявивших о себе в конце VI — начале VII вв. н. э. Главное отличие Мухаммеда от них, возможно, явившееся причиной его успеха, заключалось в его преемственной — через почитание Каабы — связи с мистериями творения, которые были открыты Аврааму. Мухаммед мог говорить авторитетно, как власть имеющий, потому что он как бы заново открыл окно для вхождения в цикл времени, доказательством чего явился Коран, посланный пророку в виде потока откровений.

Первое из таких откровений было явлено Мухаммеду ночью двадцать седьмого числа месяца рамадан 610 г. н. э. Мухаммед пребывал в уединении в огромной пещере у подножия горы Гира, в нескольких милях от Мекки. Он пришел сюда, чтобы помолиться и предаться созерцаниям, но неожиданно уснул. Во сне ему явился ангел Джабраил (исламская версия имени Гавриил) с огромной книгой и повелел пророку прочесть ее. Мухаммед, будучи неграмотным, возразил, заявив, что он не умеет читать. Тогда ангел навалился на Мухаммеда всем своим весом, так что пророку подумалось было, что ангел хочет уничтожить его. Когда же ангел выпустил его, Мухаммед обессиленно опустился на пол пещеры и обнаружил, что внезапно обрел способность читать. Проснувшись, Мухаммед неожиданно осознал, что буквы этой магической книги ясно запечатлелись в его сердце. Он поспешно выбежал из пещеры, и в утреннем сиянии ему предстало новое видение — ангел Джабраил в образе великана-всечеловека[77]. В тот же миг Джабраил объявил, что Мухаммед действительно является посланником Аллаха.

После этого откровения потекли непрерывным потоком. Когда они посылались Мухаммеду, он часто падал наземь, его сотрясали конвульсии, а тело покрывалось потом. Когда Мухаммед удостаивался очередного откровения, даже верблюд пророка приходил в волнение. Пережитый им мистический опыт произвел радикальные перемены в самом Мухаммеде: из скромного и застенчивого сироты он превратился в настоящего патриарха арабского племени.

Его двоюродный брат и зять, Али, оставил нам живое и красочное описание личности Мухаммеда, сделанное спустя несколько лет после того, как ему начали посылаться откровения. Согласно его описанию, Мухаммед был «среднего сложения, не высок и не мал ростом. Цвет лица у него был розовый, румяный, глаза черные; волосы густые, черные, блестящие, ниспадавшие до плеч. Его длинная борода спускалась ему на грудь… В его облике была такая неизъяснимая сладостность, что никто из находившихся рядом с ним не был в силах покинуть его. Если я был голоден, одного взгляда на лик пророка было довольно, чтобы голод пропал. Перед его очами все забывали свои скорби и страдания».

Впоследствии, когда последователи заставили его описать сам процесс явления откровения, Мухаммед объявил, что весь текст Корана представлял собой книгу, написанную на небе. Пророк признался, что ангел Джабраил приносил ему главы книги по одной. Когда же его спросили, как ему удается запомнить все эти богооткровенные изречения, Мухаммед отвечал, что он повторял вслед за ангелом каждую фразу, пока не запоминал ее. По словам пророка, от волнения и напряжения у него даже поседели волосы.

Мухаммед проповедовал новое учение в Мекке на протяжении целых десяти лет. За эти годы он не слишком преуспел в обращении местных жителей, если не считать его собственную семью и ближайшее окружение — так называемых сахабов (сподвижников). Сахабы были истинно верующими; в их числе были Абу Бакр и Омар аль-Хаттаб. На некоторое время Мухаммед перебрался в аль-Таиф, центр культа богини аль-Уззы, могущественного божества, которое пользовалось особым почитанием в клане матери пророка. Плодом этого краткого исхода из Мекки стали так называемые Сатанинские стихи, в которых говорилось, что Коран якобы допускает почитание богини. А спустя еще год Мухаммед вернулся в Мекку, где проповедовал прямо перед Каабой.

К этому времени он оказался практически беззащитен. Власть в главном племени перешла в руки смертельных врагов дяди Мухаммеда. Ислам оказался в положении гонимой религии. Но когда дела пошли совсем скверно, произошло чудо — или, по крайней мере, так показалось Мухаммеду. Прежде чем перебраться в тот же аль-Таиф, Мухаммед выступил с проповедью перед группой паломников, прибывших из города-сада Йатриб. Впоследствии этот город получил широкую известность под новым именем — Медина, что означает «город»[78].

В Йатрибе была крупная еврейская община, члены которой сочувственно относились к проповеди Мухаммеда. Благодаря сходству их религиозных воззрений они приняли учение пророка и начали проповедовать его слово. Они также хотели признать в Мухаммеде вестника монотеистического бога — Аллаха, который будет править на земле вплоть до Судного дня. Поэтому Мухаммед решил бежать из Мекки в Йатриб, который с того времени стал именоваться Городом Пророка. Год его переселения в Медину, или хиджра[79] явился отправной точкой исламского календаря.

Спустя восемь лет, после многочисленных стычек и нападений на торговые караваны, Мухаммед совершил поход на Мекку, действуя словно мессия-завоеватель. Он очистил Каабу, убрал алтари жен и дочерей Аллаха, сохранив Черный Камень и ритуал его целования. После этого он объявил Мекку священным городом ислама. В последние два года своей жизни Мухаммед жил в Мекке, правя твердой рукой. С ростом и распространением ислама Мухаммед начал рассылать письма в столицы других держав тогдашнего мира, возвещая правителям свое учение. Однако он так и не получил ответа на свои письма. Пророк оказался свидетелем того, как Византия и Персия в жестокой борьбе истощали силы друг друга. Нет никаких свидетельств, что Мухаммед всерьез рассматривал возможность распространения ислама за пределы Аравии.

Однако при его наследниках ситуация резко изменилась. Мухаммед перед смертью не назначил официального преемника. После короткой борьбы за власть мусульманские лидеры предпочли выбрать Абу Бакра, первого сахаба, провозгласив его халифом — главой всех правоверных. Целеустремленный Абу Бакр считал, что главные доблести верных — это война за веру и восстание. Самым выдающимся и неутомимым среди арабских военачальников был Халид ибн аль-Валид. Из мирной Аравии он выступил в поход против греческого императора Ираклия и разбил его в сражении в пригороде Дамаска. После этого Сирия стала оплотом арабского мира и ислама в целом.

К тому времени Абу Бакра уже не было в живых, и халифом был выбран Омар аль-Хаттаб. Омар поощрял экспансию ислама. В 644 г. Омар был зарезан рабом-персом во время молитвы в мечети в Медине. Но к тому времени победоносные армии мусульман уже безраздельно владычествовали в Египте, Палестине и Персии. Завоевания продолжались и при Османе Несчастливом, так что к тому времени, когда халифом стал Али, правивший в 656–661 гг., исламские владения простирались от Атласских гор в Северной Африке до Черного моря и горного Афганистана.

Менее чем за тридцать лет после смерти Мухаммеда ислам владел куда более обширными территориями, чем Рим в эпоху своего могущества. Трудно даже представить, какого масштаба сдвиг в политическом, общественном и религиозном сознании должен был произойти для этого. Но он действительно произошел.

Мухаммед учил, что Бог строг, но милосерд и милостив, то есть описывал его в терминах, весьма напоминающих «Бахир» и «Сефер Йецира». В Коране (сура 2, аят 255), в знаменитом стихе «Престол» мы видим, что об Аллахе говорится практически в тех же выражениях, которые используются для описания Тели, или Полярного Змея: «Трон Его объемлет небеса и землю, и не тяготит Его охрана их. Поистине Он — высокий, великий!»

Коран полон упоминаний и ссылок на Страшный Суд. Только Аллах, как сказано в Коране, знает время наступления Судного дня. Священная книга также сообщает нам, что наступлению Страшного Суда будут предшествовать вполне конкретные знамения. Так, распространится неверие в истинного Бога, сопровождаемое хаосом и упадком морали. Начнутся всеобщие войны, столь грозные по масштабам, что мудрые предпочтут лучше умереть. И, наконец, последним знаком станут три трубных гласа. При первом из них погибнет материальная вселенная. Второй «лишит бытия» всех людей, ангелов и духов, а третий возвестит воскресение. И тогда явится Аллах и свершит свой Суд. В мусульманский рай будет позволено войти лишь тем, которые смогут пройти над пропастью по мосту аль-Сират, который тоньше волоса и уже лезвия меча.

В Коране рай описан в образе прекрасного сада, где праведников будут услаждать всевозможные изысканные яства и напитки, включая вина, которые утоляют жажду, не пьяня и оставляя голову светлой. Этот вечный праздник будут украшать своим присутствием пышные красавицы, не знающие ни увяданий, ни смерти. Блаженные праведники будут упиваться лицезрением лика Аллаха и станут бессмертными, ибо «никогда не состарятся». Кто сможет устоять против подобного образа рая?

Наиболее важная (с точки зрения алхимии) сура в Коране — это, конечно, сура 24 (ил. 4. 15). Ее арабское название — аль-Нур что в переводе означает «Свет» В 35-м аяте (стихе) этой суры с удивительной ясностью раскрывается заветная тайна: «Аллах — свет небес и земли Его свет — точно ниша; в ней светильник; светильник в стекле, стекло — точно жемчужная звезда. Зажигается он от дерева благословенного — маслины, ни восточной, ни западной. Масло ее готово воспламениться, хотя бы его и не коснулся огонь. Свет на свете! Ведет Аллах к Своему свету кого пожелает, и приводит Аллах притчи для людей. Аллах сведущ о всякой вещи!»

Ил. 4.15. Стих из суры «Свет» (сура 24, аят 35). Современная каллиграфическая композиция.

Прежде чем попытаться интерпретировать этот важнейший стих, нам придется подождать толкования Фулканелли. А теперь давайте вспомним, что этот стих — основа основ исламского мистицизма, просвещения и гностицизма. Мансур аль-Халладж, великий суфийский[80] мистик, говорит, что Свет этот исходит от ♦звезды, астрологический дом которой находится в эмпиреях». Эмпиреи в данном контексте означают самый верхний небесный план, а это свидетельствует, что в центре находится северный полюс эклиптики. Мансур также подчеркивает, что свет символизирует умиротворение спокойного сердца.

По всей видимости, Мухаммед передал тайну эзотерического содержания этого и других мистических стихов Корана своему зятю Али, который, в свою очередь, открыл их своему сыну и внуку. Но халифат Али пал жертвой первой великой схизмы (раскола) в исламе, когда религиозные и политические лидеры арабского мира пошли на прямой разрыв с семьей потомков пророка. К 680 г. большинство прямых потомков Мухаммеда были убиты. Лишь юноша, внук Али[81] и правнук пророка Мухаммеда, остался в живых и продолжил традицию. Именно с этого времени возник раскол ислама на суннитов и шиитов — раскол, продолжающийся до сего дня.

На протяжении первых двух веков существования исламской цивилизации мистики оставались на заднем плане. Исключение составляли шииты, или «приверженцы» семьи пророка. По мере роста могущества халифов они становились все более и более коррумпированными правителями. Начались жестокие гонения на шиитов. Все более явно ощущалось, что ислам завоевал мир, но при этом потерял свою душу. Эту утрату мистического духа учения символизирует судьба самого Мансура аль-Халладжа, которого мы цитировали выше. Он был обвинен в святотатстве и в 923 г. заживо сожжен на костре.

Но из глубин ислама возникло новое спиритуалистическое течение. Это мистическое направление, представлявшее собой пеструю смесь фрагментов верований и идей всех покоренных исламом цивилизаций и религий, скрытых до времени в общем русле учения пророка, во многих случаях далеко отходило от ислама, в рамках которого формально развивалось. Новое движение, суфизм, декларировало разложение правящих классов и брало на себя громадный труд — обновление человеческой души. Однако существовало и другое направление шиитского суфизма, знаменовавшее собой переход от мистики к прямому политическому действию. Его целью было создание теократии, основанной на внутреннем, сокровенном смысле учения Мухаммеда.

Слово «суфий», состоящее в оригинале из трех арабских букв (сава и фа), имеет много различных коннотаций и производных. По мнению одних, оно означает сафа, то есть «чистота». Другие видят в нем значение сафви, или «избранные». Третьи считают, что это слово восходит к корню саф, что означает и «линия», и «путь», поскольку суфии якобы следуют по прямому пути за Мухаммедом. Убедительным кандидатом на роль происхождения термина «суфизм» представляется и суф — верблюжья шерсть, ибо суфии часто носили грубые власяницы из верблюжьей шерсти. Еще один подходящий кандидат — греческое слово софия — «мудрость». Однако «тайное» значение букв са, ва и фа дает в сумме суфа, или «вихрь». Это сокровенное значение указывает на процесс духовной трансформации, составляющей существо суфизма. Один из суфийских орденов, орден мавлави в Турции, основанный Руми[82], использовал кружения или вращения на радениях как одну из важных спиритуалистических практик, представлявшую собой внешнюю демонстрацию этого принципа.

А спустя полвека после смерти аль-Халладжа суфизм уже процветал в исламском мире. На XI в. приходится расцвет первых крупных суфийских орденов на Востоке и Западе. По мере развития суфийского движения шиизм преуспел в распространении своего влияния на большую часть исламского мира.

После того как первая волна арабских завоеваний прокатилась по Северной Африке, ее провинции сделались почти независимыми монархиями. К X в. в Северной Африке существовали уже три великих исламских монархии. Это была держава Идрисидов в Марокко, султанат Ахлабидов в Ливии и государство Тулунидов в Египте. В первом десятилетии X в. шиитский авантюрист Абу Абдулла приобрел множество приверженцев в Ливии и Тунисе, выступая с проповедью о скором пришествии Махди, согласно учению шиитов — спасителя и владыки мира. За какие-то несколько лет Абдулла сверг династию Ахлабидов. Чтобы подкрепить свои притязания, он пригласил на престол прямого потомка пророка Убейдаллу ибн Мухаммеда. Поскольку Убейдалла был потомком Фатимы, дочери Мухаммеда, новая династия стала именоваться Фатимидами.

При Фатимидах Северная Африка пережила период процветания и благоденствия, какого она не знал со времен Карфагена и республиканского Рима. Торговые пути ее купцов, пересекавшие пустыню Сахару, выходили к берегам озер Чад и Тимбукту в Центральной Африке. После завоевания в 969 г. Фатимидами Египта в общую сеть торговых путей исламского мира были включены Судан и Абиссиния. Египет стал важным средоточием торговых контактов между Европой и Африкой. К началу XI в. калиф из династии Фатимидов, правивший в Каире, держал под контролем две трети территории исламского мира — от^Феса (Марокко) до Дамаска (Сирия).

Мечети Фатимидов в Каире стали важным — как в архитектурном, так и в духовном плане — звеном эзотерической традиции, протянувшейся к готическим кафедралам[83] и соборам Европы. Так, в мечети Ибн-Тулуна, возведенной еще до захвата Египта Фатимидами, присутствуют и арки, и сводчатые потолки, и огромные оконные витражи с розетками, цветные наборные стекла которых изображают звезды и прочие геометрические композиции. Этот импульс достиг своей кульминации в мечети Аль-Азхар.

Эту мечеть возвел между 970 и 972 гг. Джохар, бывший раб-христианин, принявший ислам и завоевавший для Фатимидов Египет. В мечети Аль-Азхар (ее название аль-азхар означает «блистающая», «просвещенная» и, кстати сказать, происходит от того же семитского корня, что и еврейское бахир («сияние», «свечение») есть и остроконечные арки, и сводчатые потолки, опирающиеся на 380 столбов из мрамора, гранита и порфирита, которые использованы и в мечети Ибн Тулуна. Мечеть эта знаменита также своими замечательными витражами. Красный и синий цвета стекол, использованные в мечети Аль-Азхар, впоследствии многократно воспроизводились в крупнейших соборах Европы. Однако витражи последних явно уступали витражным стеклам мечети по глубине и чистоте цвета.

В 988 г. мечеть Аль-Азхар стала первым в мире университетом. Халиф Азиз назначил жалованье и содержание тридцати пяти ученым мужам. По мере развития научной школы он приглашал в нее студентов со всего исламского мира. Эта знаменитая школа существует и по сей день. В ней занимаются тысячи студентов и читают лекции сотни преподавателей. Она оказала большое влияние на развитие научной мысли, особенно в эпоху Средневековья.

Наиболее знаменитым преподавателем школы Аль-Азхар был исламский ученый, известный на Западе под именем Альха-сан. Мухаммед ибн аль-Хайтан, или Альхасан, был выдающимся математиком и инженером, своего рода фатимидским Леонардо да Винчи. Крупнейший его труд — это книга по оптике, в которой выдвигается идея создания телескопа. Роджер Бэкон обильно цитирует его тексты; то же самое можно сказать и о Кеплере и Леонардо да Винчи. Поистине трудно переоценить важность трудов Альхасана для фундаментальных основ современной астрономии.

К мечети Аль-Азхар примыкал обширный корпус Дар аль-Хикма, или Зал Премудрости, где студенты изучали основы шиитского богословия, а также медицину и астрономию. Али ибн Юнус, один из величайших исламских астрономов, в свое время целых семнадцать лет проработал в обсерватории Зала Премудрости, составляя первые точные таблицы планетарных циклов, измеряя угол наклона эклиптики и уточняя параметры прецессии равноденствий. Все эти астрономические штудии восходили к «Бахиру» и «Сефер Йецира», предлагая ключи к постижению великих циклов времени.

По мере расширения власти династии Фатимидов ее правителям удалось объединить все эзотерические шиитские секты в одной великой ложе, основанной в Каире. Это огромное полутайное общество сплачивали сложные ритуалы посвящения и иерархические ступени (градусы). Его члены широко использовались для политических интриг и шпионажа. Организационная структура ордена сильно повлияла на ритуалы и модель иерархии ордена тамплиеров (храмовников). Таким образом, в известной степени можно говорить, что большая часть эзотерических течений и тайных обществ Западной Европы так или иначе восходила к «Просвещенной мечети» и ее Залу Премудрости.

Откровения, явленные Мухаммеду, превратили варварскую культуру арабских кочевых племен в высокоразвитую цивилизацию мирового уровня. В то же время преобразующая сила этих откровений имеет, как мы убедились, весьма древние корни и восходит к астрологической магии Авраама. Выбрав в качестве средоточия священной традиции Мекку с ее Каабой, ислам выступил в роли наследника древней эзотерической мудрости и даже передал ее цивилизации Запада, переживавшей к тому времени духовный крах. Крестовые походы и особенно деятельность рыцарей Храма обернулись тривиальными грабительскими набегами и захватами восточных держав. Они преуспели и в том и в другом и обрели еще нечто, а именно — тайные знания алхимиков того времени. Благодаря контактам между рыцарями-храмовниками и исламскими учеными Европа пережила беспрецедентный духовный Ренессанс — так называемую эпоху соборов.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГОТИЧЕСКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ И СВЯТОЙ ГРААЛЬ

_____________________________________

Зодчие Средних веков обладали такими природными качествами, как вера и смирение. Анонимные творцы произведений чистого искусства, они творили во имя истины, во имя своего идеала, во имя распространения своих благородных знаний и наук…

Алхимики XIV века обычно встречались однажды в неделю в день Сатурна либо у главного портала Сен-Марсель, либо у малых врат Порт-Руж, украшенных изображениями саламандр[84].

«Тайна соборов»

ГЛАВА ПЯТАЯ

ПАПА-АЛХИМИК И РЫЦАРИ ХРАМА

_____________________________________

Распространение алхимии и возрождение Запада

Итак, познакомившись с историей алхимии на протяжении первого тысячелетия ее существования, самое время задуматься над итогами наших изысканий. Наиболее ранние из дошедших до нас текстов по алхимии восходят к дохристианским гностическим источникам. Так, источником для создания Изумрудной таблички явно послужил греко-египетский гностицизм, тогда как в основе текста «Пророчицы Исиды» лежит египетско-еврейская традиция. Таким образом, точкой пересечения тех и других течений был Египет.

Зосим в «Первой книге Последнего суда» говорит, что алхимия восходит к тайным знаниям, которыми обладали потомки полубожественных существ (сынов Божиих, упоминаемых в книге Бытия. — Прим. пер.) и людей, жившие на земле еще до Всемирного потопа. Как уже было сказано во 2-й главе, эти существа был известны в Египте как Гору Шемсу, или сподвижники Гора, последователи Сына Вдовы. «Пророчества Исиды» — это единственный из дошедших до нас древних текстов, излагающих античную премудрость. В нем можно усмотреть следы крупнейших алхимических течений и изысканий за последних два тысячелетия. Алхимия, как говорит нам «Пророчица Исида», состоит из трех основных превращений: внутреннего преображения, внешнего материально-физического превращения и трансформации самого времени.

В эпоху распада античного мира, начало которой положил Александр Македонский, эта унитарная концепция распалась на несколько параллельных течений. Процесс физического превращения начал рассматриваться как изолированное явление, и его стали смешивать с металлургическими и протохимическими приемами. Внутреннее преображение послужило основой для экспериментального мистицизма, или гностицизма, в рамках христианства, иудаизма и ислама. Тайна трансформации времени, пришествия Царства Небесного, стала внутренним ядром раннего христианства. К сожалению, это провидение было трансформировано ортодоксальной церковью в постоянный «апокалипсис», направленный против еретиков. В иудаизме тайна времени была тесно переплетена с актом творения, способностью анимировать, одушевлять неодушевленную материю. Как мы видели в книге «Бахир», еврейский мистицизм в значительной степени остался источником тайных знаний.

После появления ислама разделение типов трансформации стало еще более явным. Тайна времени, лежавшая в самом ядре откровения Мухаммеда, превратилась в своего рода семейный секрет, достояние исключительно потомков пророка. Процессы внутреннего преображения легли в основу мистических практик суфизма, тогда как внешнее превращение элементов сделалось краеугольным камнем исламской науки наряду с медициной, астрономией и математикой. В исламе можно проследить пути развития всех трех этих составляющих, однако найти хотя бы некое подобие унитарной системы крайне сложно.

К второй половине X в. разрыв между ними достиг максимальной дисперсии. Тайны «Бахира» оставались доступными для крайне узкого круга посвященных из числа еврейских мистиков. Исламский мистицизм только-только начал создавать первые суфийские ордена, а шииты, носители тайного учения, пытались подчинить своему влиянию весь остальной исламский мир. Христианство, естественно, активно преследовало своих собственных алхимиков и гностиков, отказывая им в праве на существование и набросив мрачный покров фанатизма на семисотлетний период, продолжавшийся от падения Рима до начала первых Крестовых походов{2}.

Уровень образования и научной мысли на Западе едва-едва возвышался над примитивными суевериями. Такие столпы научной мысли той эпохи, как папа римский Григорий Великий (590–604), к примеру, уделяли главное внимание чисто экклезиологическим вопросам, с удивительной легковерностью принимая всевозможные легенды о чудесах, волшебстве и одержимости простых смертных бесами и демонами. Помимо подобных писаний, создавались лишь весьма и весьма вторичные компиляции фрагментов трудов античных авторов, которые часто содержали ошибочную атрибуцию. Таковы были жалкие крупицы античной мудрости, питавшие лучшие умы пресловутых Темных веков.

Эта прискорбная ситуация начала меняться, когда арабы-мусульмане и берберы в начале VII в. вторглись в Испанию из Северной Африки. Ислам, движимый ненасытным любопытством и жаждой завоевания все новых земель и вдохновляемый истинно восточным воображением, представляя собой разительный контраст пассивному, рассудочному интеллектуализму Запада, образно говоря, вдохнул новую жизнь в цивилизации покоренных им территорий. Остальная Европа была спасена от этой участи дедом Карла Великого Карлом Мартеллом[85], одержавшим победу над маврами (мусульманами) в битве при Пуатье в 733 г. Однако Испания на несколько веков стала оплотом ислама.

В последующие века арабы быстро обрели статус мировой державы. Их халифы, султаны и полководцы проявляли огромный интерес к изучению и литературы, и философии завоеванных ими стран, приказывая переводить их сочинения на арабский. Благодаря этим переводам на арабский была сохранена обширная часть интеллектуального наследия античности. Так, впоследствии на Западе были заново открыты классические сочинения Аристотеля, Архимеда, Аполлония, Евклида, Гиппократа и Галена, бережно сохраненные в арабских переводах. Через эти же арабские источники полуварварская Европа заново познакомилась с основами алхимии.

Мы уже упоминали имя Джабира, собирателя и толкователя гностических и алхимических текстов, жившего в VIII в. Однако еще большую ценность имеют сведения по алхимии, содержащиеся в обширной арабской энциклопедии X в «Китаб-Фихирст». Несколько страниц в ней посвящены различным темам герметического характера, включая упоминания о древнеегипетском маге, допотопном основателе алхимии, Гермесе Трисмегисте, Марии Еврейке, Клеопатре и Стефане Александрийском. Оказывается, арабы на пороге X в. выработали взгляд на алхимию как физическую методику, которая окрасила во вполне специфические тона ее развитие вплоть до XII в.

Испания служила своеобразным перевалочным пунктом между исламом и христианством. Когда волна исламских завоеваний схлынула, на Иберийском полуострове оставались островки христианства, из которых со временем сформировались христианские королевства. Помимо постоянных религиозных и политических конфликтов, эти тесные контакты между мусульманами и христианами служили и средством распространения знаний. После того как войска Фатимидов к концу X в. завоевали всю Северную Африку, арабская Испания оказалась в еще большей изоляции от основных культурных центров ислама. Испанские халифы в конце X — начале XI в. были озабочены острым соперничеством со своими единоверцами-Фатимидами, особенно в области культуры и образования. Именно исламская Испания стала тем источником, из которого Европа обильно черпала энергию и знания для возрождения собственной цивилизации.

В самом начале XI в., в значительной мере благодаря усилиям одной выдающейся личности — французского монаха Герберта из Орийяка, который впоследствии стал папой римским Сильвестром II, интеллектуальный климат на Западе начал быстро меняться. Переживая тревожные ожидания при приближении тысячелетней годовщины крестной смерти Иисуса Христа и связанные с этим апокалипсические настроения (которые, кстати сказать, активно популяризировал ученик Сильвестра II Родольф Глабер), христианский Запад пришел в движение. Римско-католическая церковь встала на путь реформ, во многом — под влиянием разрастающегося монастырского движения. Наиболее крупным и важным явлением оказались волны пилигримов-паломников, отправлявшихся по пыльным дорогам в долгий и трудный путь в Иерусалим.

Паломничества, путешествия по святым местам и духовные искания уже давно играли важную роль в простонародном христианстве. Но вплоть до начала XI в. паломничества в Святую Землю вообще были крайне редким явлением. Начиная с магического 1033 года (года 1000-летия смерти Христа) и приобретая в последующие 40 лет все большую и большую привлекательность для паломников, Иерусалим быстро превратился в главный центр христианского паломничества. В 1071 г. Палестину захватили отряды турок-сельджуков, которые буквально вырвали Святую Землю из рук династии Фатимидов, обосновавшихся в Египте и заметно симпатизировавших христианским паломникам. Турки в этом смысле оказались куда менее веротерпимыми. Дело дошло до того, что в начале 1080-х гг. паломничества в Палестину практически прекратились. Тех немногих пилигримов, которые все же осмеливались прибыть в Святую Землю, захватывали в плен, грабили и вообще поступали с ними как с непрошеными гостями.

Большинство авторитетных источников сходятся во мнении, что именно это явилось основной причиной возникновения движения, которое привело к началу Крестовых походов и охватило буквально всю Европу после призыва папы Урбана II, оглашенного в 1095 г. Мощный импульс, данный пилигримами, вскоре превратился в священную войну за освобождение Иерусалима. Несколько упрощая ситуацию, необходимо признать, что реальные причины Первого Крестового похода до сих пор окутаны покровом секретности и глубокой тайны. За тысячу лет, прошедших с того времени, покров тайны стал почти непроницаемым. Однако, подобно внезапным вспышкам звезд в разрывах между облаками на ночном небе, есть отдельные события и личности, позволяющие пролить свет на политические интриги, стоявшие за Крестовыми походами.

Наиболее важным из таких событий стали секретные политические контакты между Западом и Востоком, начавшиеся при папе Сильвестре II, императоре Священной Римской империи Оттоне III и полубезумном халифе Аль-Хакиме почти за век до начала Первого Крестового похода. Хотя не следует оспаривать тот факт, что Первый Крестовый поход представлял собой взрыв паломнического движения, объектом которого стал Иерусалим, дело этим отнюдь не ограничивалось. Поход был составной частью обширного плана, задуманного и осуществлявшегося группой тайных обществ. Их целью было создание мировой державы в Святой Земле и тем самым — воплощение идеалов хилиастического тысячелетнего царства (миллениума).

Папа-алхимик и начало миллениума

По мере все более широкого распространения влияния Фатимидов в X–XI вв. в Европу начали проникать эзотерические знания, в основном — из учебных заведений исламской Испании, где наука и цивилизация достигли невиданно высокого уровня развития. Лучшие умы Европы отправлялись в Испанию, где изучали практически всё — от музыки до медицины и астрономии. Среди таких жаждущих знания особняком стоял уже упоминавшийся нами Герберт из Орийяка. Поразительно, но ему практически в одиночку удалось вывести христианский Запад к свету из мрака Темных веков.

Жизнь Герберта — пример того, как бедный и незнатный интеллектуал сумел достичь вершины социальной лестницы средневекового общества. Будущий папа родился в 940 г. в Оверни, Франция, и в юные годы вступил в находившийся поблизости монастырь. Вскоре по настоянию аббата Герберт был отправлен в Испанию для изучения математики (см. ил. 5.1).

Ил. 5.1. Герберт из Орийяка, впоследствии — папа Сильвестр II, человек эпохи Ренессанса, живший в период Темных веков.

Испания (имеется в виду исламская Испания. — Прим. пер.) в середине 960-х гг. находилась в зените расцвета своей цивилизации. Халиф Хаким II, сын победоносного Абд аль-Рахмана, превратившего исламскую Испанию в мировую державу, по свидетельству исламского историка аль-Магризи, превосходил всех своих предшественников на троне в любви к литературе[86] и наукам. Он превратил всю Андалузию, то есть исламскую Испанию, в своего рода интеллектуальный рынок, где можно было найти любые плоды научной мысли и учения античности и Средневековья. Такова была атмосфера, в которую погрузился молодой одаренный Герберт из Орийяка, учившийся в монастыре Санта-Мария де Риполл (см. ил. 5.2).

Ил. 5.2.

Монастырь Санта-Мария де Риполл в окрестностях Барселоны в Каталонии (Испания). Гравюра XVII в. В этом монастыре Герберт изучал астрономию, математику, греческий язык и магию мавров.

Видимо, Герберт проявил себя с самой лучшей стороны, поскольку уже в 970 г. граф Борель Барселонский представил его папе. Папа Иоанн XIII, один из немногих пап той эпохи, который был искренне верующим человеком и сумел прожить достаточно долго, счастливо избежав покушений, был настолько поражен образованностью и эрудицией Герберта, что рекомендовал его будущему Оттону I, императору Священной Римской империи, и Карлу Великому, правителю Германии.

После внутренних конфликтов и интриг, продолжавшихся семнадцать лет, Оттон I, достойный соперник Карла Великого и по внешности, и по темпераменту, стал наконец королем франков. Во время церемонии коронации Оттон окружил себя цветом знати соседних стран, с самого начала своего правления подчеркнув транснациональное значение своего престола. Неудивительно, что в скором времени он уже считал себя возродителем прежнего величия Западной Римской империи[87].

В первые пятнадцать лет своего правления Оттон всеми доступными ему средствами, от войн и убийств до брачных союзов, стремился достичь намеченной цели. В 962 г. папа римский Иоанн XIII короновал Оттона в качестве императора Священной Римской империи Запада. Спустя год после возложения на себя императорской короны Отгон совершил поход в Италию и также сделал ее частью новой Священной Римской империи. Италия была всего лишь вассалом франкского королевства Карла Великого. Таков был повелитель новой мировой державы, которому в 970 г. был представлен молодой интеллектуал Герберт.

На протяжении следующих тридцати трех лет Герберт поочередно побывал духовным советником и наставником всех трех Оттонов: Оттона I, его сына, Оттона II, и внука, Оттона III. Громадная эрудиция и образованность Герберта, а также свободное владение тремя основными языками того времени — латынью (на которой он писал с особым стилистическим изяществом, невиданным со времен Сидония (V в.), греческим и арабским — делали его крупнейшей фигурой в дипломатических интригах при дворе новой империи. С середины 970-х гг. и вплоть до своей кончины в 1003 г. Герберт оставался в эпицентре всех политических и идеологических перемен, происходивших на Западе.

Прослужив около года в качестве учителя и воспитателя юного Оттона II, Герберт помог Оттону I устроить брак между Феофано, дочерью византийского императора, и своим подопечным. Плодом этого брака стал будущий Оттон III, прямой наследник обеих половин прежней Римской империи.

Приложив немало сил для успешного заключения этого брака, Герберт, по его собственному желанию, был направлен в Реймс, старинный город во владениях Карла Великого, где была епископская кафедра и где венчались на трон все короли Франции — от Клови I в V в. до Людовика XVI в XVIII в. Вскоре по прибытии в Реймс Герберт в знак признания его особых дипломатических заслуг был назначен Оттоном И главой кафедральной школы. Он занимал этот пост в течение целых десяти лет, собрав за это время огромную коллекцию манускриптов со всего света, и написал ряд работ, посвященных астролябии, а также арабской астрономии и геометрии.

В 982 г. Герберт покинул пост главы кафедральной школы в Реймсе. В этот период мы видим его рассылающим письма в кафедральные школы других епархий, призывая их глав собирать библиотеки, поощряя введение в учебный курс греческого языка и математики.

Реальная возможность вернуться в большую политику представилась Герберту в 987 г., после кончины Людовика V, последнего короля Франции из династии Каролингов. Несчастный Людовик не оставил после себя наследника, и поэтому знати предстояло сделать выбор между братом Людовика, Шарлем (Карлом) Лорранским, дальним отпрыском династии Каролингов, и первым кандидатом по линии предшествующей династии — Меровингов[88].

Эта таинственная династия, правившая в период Темных веков, получила широкую известность благодаря книге «Святая Кровь, Святой Грааль». Если верить изложенной в ней гипотезе, основателями династии Меровингов были… потомки Иисуса Христа и Марии Магдалины. Впрочем, сохранилось немало свидетельств в пользу того, что члены Святого Семейства, их родственники и, возможно, потомки действительно жили в Южной Франции, и нам остается только удивляться, что сумели раздуть из всего этого их современники. Но хотя происхождение Меровингов действительно представляется странным и необычным, у нас нет никаких свидетельств современников о том, что между Меровингами и потомками Святого Семейства существовали узы кровного родства.

Средневековая традиция приписывает Меровингам сверхъестественное происхождение. Григорий Турский[89], знаменитый франкский историк, сообщает, что Меровей, основатель этой династии, был сыном двух отцов. Одним из его отцов был Хлодвиг[90], первый король франков. Другим — странное морское чудовище, «похожее на кентавра», по словам Григория Турского. Это чудовище овладело матерью Меровея, когда та купалась в море. От этого он и получил имя Меровей, что означает «сын моря». Имя Меровей можно перевести двояко: и как «сын моря», и как «сын Марии».

Последнее прочтение — более чем странное имя для варварского языческого короля. Его потомок Хлодвиг I стал правителем объединенной Галлии и впоследствии, благодаря горячим молитвам монаха-отшельника св. Реми[91], обратился в ортодоксальное христианство[92]. Этот союз помог достичь стабилизации в западной церкви. На протяжении 250 лет правители династии Меровингов выступали в роли священников-королей, странным образом пребывая вне и над юрисдикцией церкви, которую они сами же поддерживали. Эти «правители дворца» и осуществляли реальную власть. Последним правителем из династии Меровингов оказался Хильдерик III. Первым же королем-Каролингом — Пипин Короткий, прадед Карла Великого.

Однако сохранилась другая ветвь Меровингов, по всей вероятности — в Нейстрии, меровингском королевстве, на территории которого находились Реймс и Париж Потомки меровингских королей удерживали в своих руках власть в этом особом районе, став герцогами и даже мэрами Парижа. Поэтому казалось почти неизбежным, что после смерти последнего представителя династии Каролингов власть должна была возвратиться к потомкам Меровингов.

Решение по столь важному вопросу принял церковный собор, созванный архиепископом Адальбертом Реймсским и формально организованный тем же Гербертом. Вероятно, именно он поддержал притязания Гуго Капета на то, что он является наследником Меровингов. Собор признал, что род Гуго Капета действительно является законным преемником последнего короля Нейстрии, и на этом основании единогласно избрал Капета новым королем Франции.

В следующем году архиепископ Адальберт умер, и Герберт решительно потребовал, что он должен стать преемником архиепископа Реймсского. Однако Гуго Капет, будучи прежде всего политиком, предпочел передать архиепископскую кафедру Арнульфу, бастарду (незаконному сыну) одного из Каролингов Гуго не собирался никого оскорблять: этот шаг был продиктован политическими расчетами. Но на этот раз политика подвела его. Арнульф организовал заговор против Гуго, и в 991 г. церковь Франции лишила интригана сана и возвела на его место Герберта.

На протяжении последующих четырех лет Герберт использовал свое положение архиепископа Реймсского, оказывая всемерную поддержку движению миротворцев. Он стал основателем целого ряда католических орденов, известных под общим названием хронистов, или орденов хронистов, а также организовал библиотеки во многих удаленных от Реймса епархиях, в том числе — в Провансе, Аквитании, Лоране и Калабрии, что в Северной Италии. В тот период французская церковь вела упорную борьбу с тогдашним папой римским, Иоанном XV, отстаивая законность своего решения о низложении Арнульфа.

Столкнувшись с угрозой отлучения от церкви, Герберт покинул архиепископскую кафедру и уехал из Реймса, чтобы занять место при дворе юного Оттона III в Колони (Кельне). В 996 г. Оттон III занял престол и поставил во главе своего правительства Герберта, решительно ставшего на его сторону.

Когда в 999 г. неожиданно умер папа Григорий V[93], его престол неизбежно должен был занять Герберт. Герберт пользовался поддержкой императора со всеми его армиями, а также аббата Клюни[94]. Это аббатство выступало в качестве основной силы движения за церковные реформы. Герберт увидел в этом удачном раскладе сил исполнение своей давней мечты и полностью поддержал имперские планы своего юного протеже. Он стал папой Сильвестром II, приняв имя папы Сильвестра I[95], находившегося на престоле, когда императором был Константин, чтобы тем самым подчеркнуть аналогию между двумя этими императорами.

При поддержке императора Герберт, или папа Сильвестр, как мы его отныне будем называть, смело ринулся в водоворот далеко идущих политических замыслов и интриг. Он решил распространить юрисдикцию католической церкви на Восточную Европу, создав там новые «сферы влияния» римского престола, — Польшу, Чехословакию и Венгрию, — путем учреждения на этих землях архиепископских кафедр и обращая в христианство местных королей. Так, Вайк, король мадьяров (Венгрия), принял крещение и получил имя Стефана и со временем был причислен к лику святых. Специально для этого акта крещения Сильвестр послал ему освященный венец, который должен был символизировать христианский статус его королевской власти.

Помимо обращения в христианство Восточной Европы (по-видимому, имея в виду превратить ее в бастион правой веры, способный противостоять натиску мигрантов из Азии, которые были вынуждены продвигаться все дальше и дальше на запад под давлением первой волны тибетско-монгольского пассионарного толчка), Сильвестр проявлял активный интерес и к обращению в христианство мусульман. Вынашивая планы христианизации, он в 1000 г. установил дипломатические контакты с халифом аль-Хакимом из династии Фатимидов. Чтобы лучше понять, какую миллениальную важность придавали Сильвестр и Оттон акции, намеченной в 1000 г., достаточно взглянуть на «Бамбергский Апокалипсис» — великолепно исполненный художественный манускрипт, на создание которого ушло целых три года (ил. 5.3). Манускрипт этот был поднесен Оттону III в Риме в день летнего солнцестояния 1000 г. В этой книге Оттон изображен как последний император — император Армагеддона. В таком контексте становятся понятны поистине глобальные замыслы Оттона и особая роль исламистов-Фатимидов.

Ил. 5.3. Коронование Оттона III. (Миниатюра из Бамбергского Апокалипсиса. Бамберг, Германия. Государственная библиотека.)

Первые халифы династии Фатимидов славились сказочными богатствами, доставшимися им после покорения Египта во второй половине X в. Аль-Хаким ибн-Азиз, ставший халифом в том же 996 году, когда Оттон был провозглашен императором, унаследовал несметные сокровища и громадную власть и влияние. В конце концов все эти земные блага оказались для него даже чрезмерными, с которыми его рассудок оказался не в состоянии справиться. Он сошел с ума, провозгласил себя богом и умер — исчез или был убит — после 1021 г. Однако во время его правления произошли далеко идущие перемены.

Аль-Хаким активно поощрял возведение мечети Аль-Азхар, носившей характер универсального храма. Халиф лично заложил Зал Премудрости, поддерживал Мухаммеда ибн аль-Хайтама (Альхазена), наиболее вероятного изобретателя телескопа, и помог Али ибн Юнусу опубликовать составленные им астрономические таблицы. Именно эти темы, помимо чисто дипломатических вопросов, и намеревался обсудить с халифом папа Сильвестр. Аль-Хакиму, адепту 9-го градуса исмаилитского посвящения, было чем поделиться с блистательным папой.

В 1001 г. Сильвестр направил к Фатимидскому халифу целый отряд клириков и рыцарей, представлявших различные ордена хронистов, с предложением организовать экспедицию в Сирию и Святую Землю. Разные историки время от времени высказывают мнение, что это и была первая волна Крестовых походов, для которой было характерно полное отсутствие воинственных устремлений. Хронисты папы Сильвестра, как сказано в энциклике (послании) папы Иоанна XIX[96], правившего в XI в., бесследно исчезли, не преуспев ни в чем, кроме того, что сделались вассалами халифа. Это означает, что они были обращены в ислам.

Аль-Маккари, наиболее видный исламский историк XIII в., сообщает, что аль-Хаким принял папских легатов с почетом и торжественностью и провел с ними в Иерусалиме несколько недель, обсуждая достоинства ислама по сравнению с христианством. Их искренняя вера произвела на него столь глубокое впечатление, что в сентябре 1002 г. халиф передал им в полное пользование старинную византийскую православную церковь в пригороде Иерусалима и разрешил устроить при ней резиденцию и библиотеку. К сожалению, аль-Маккари не сообщил названия ордена, к которому принадлежали послы, и не указал местонахождения их резиденции, равно как и не уточнил, были ли они хронистами или историками. Ко времени Первого Крестового похода, однако, они размещались в греческой базилике на горе Сион и носили название Ордена Богоматери Горы Сион (см. Приложение С).

Эти люди вряд ли были крестоносцами. Исламские авторитетные источники не упоминают об их обращении в ислам, подчеркивая, что аль-Хаким принимал их с почетом именно как христиан. Они прибыли в Иерусалим не как завоеватели, а как исследователи. Нам остается только строить догадки о том, что именно они исследовали.

К тому времени, когда его посланники обосновались в Иерусалиме, папа Сильвестр был вынужден покинуть Рим под нажимом и постоянными угрозами политических террористов. Обосновавшись в Северной Италии, Сильвестр II и Оттон III пытались взять политическую ситуацию под контроль. В 1003 г. оба они, с интервалом всего в несколько месяцев, умерли при весьма подозрительных обстоятельствах. Вместе с ними умерла и мечта о возрождении объединенной Римской империи, своего рода универсальной мировой державы.

Однако на самом деле эта мечта не погибла, а лишь на несколько поколений отошла глубоко на задний план. Чтобы понять это, необходимо познакомиться с наследием папы Сильвестра II и легендой о нем. Осмысление этих перспектив позволит нам лучше понять контуры его амбициозного плана и некоторые идеи, кроющиеся за официальным объяснением мотивов его действий. Сильвестр умер задолго до того, как его замысел начал приносить результаты, но, когда пришло время пожинать плоды, оказалось, что крестоносцы возвели на трон в Иерусалиме христианского короля из династии Меровингов.

Наиболее важным элементом политического наследия Сильвестра явилось мирное движение, ставшее вдохновляющим началом и для первых Крестовых походов, и для широкого развития новых простонародных ересей, в частности — движения катаров и богомилов. Церковные соборы и вдохновенные проповедники распространяли эти идеи по всему Западу в следующем веке после кончины Сильвестра, прокладывая идеологический путь к открытому объявлению Крестовых походов. В основе идеологии Крестового похода бедняков и его лидера, знаменитого Петра Пустынника (Петра Амьенского), лежало движение «мир Божий». Вполне возможно, что Петр Пустынник имел прямые контакты с таинственной группой монахов и хронистов, организованной папой Сильвестром.

Один из этих монахов, Ришар (Ричард) из ордена Сен-Реми (того самого святого, который обратил в христианство короля франков Хлодвига), оставил нам описание ученых занятий Сильвестра, содержащее искорку, из коей разгорелось пламя будущей легенды. Так вот, согласно рассказу Ришара, в перечне ученых интересов Герберта числились и алхимические науки. Именно это замечание и легло в основу легенды о папе-алхимике.

Согласно одной загадочной легенде, впервые появившейся в XIII в., Герберт еще в бытность свою архиепископом Реймсским сделал магическую бронзовую «голову»[97], способную предсказывать будущее. «Голова» эта, естественно, предсказала самому Герберту, что он станет папой римским, что, учитывая его шаткое положение на архиепископской кафедре в тот момент, было весьма рискованным заявлением. Такую же историю о волшебной бронзовой голове рассказывали и о других средневековых магах, включая Роджера Бэкона и Альберта Великого. Высказывались также предположения, правда — косвенные и иносказательные, что эта «голова» была тем самым таинственным Бафометом, которому якобы поклонялись тамплиеры.

Подобные аналогии далеко не случайны и отражают вполне конкретные вещи, стоящие за символами. Ришар в своих «Историях» дает нам ключ к ним. Из фразы, следующей за упоминанием об алхимических интересах Герберта, мы узнаем, что Герберт также сконструировал особую армиллярную сферу, с помощью которой он мог определять положение Солнца и планет по отношению к плоскости небесной сферы. Самое любопытное, что Земля в этой сфере изображена круглой. А ведь сфера эта сделана за пять веков до Колумба…

Впоследствии, уже став папой, Сильвестр приказал построить новую армиллярную сферу, представлявшую собой нечто вроде небольшого планетария, который содержал информацию, заимствованную из астрономических таблиц. На этой сфере была показана плоскость эклиптики, Млечный Путь, эклиптика, планеты и полюса (ил. 5.4). Это был сравнительно несложный бронзовый прибор для вычислений тайны времени — третьей составляющей алхимии. Говоря символическим языком, эта сфера действительно была «головой» — головой, вобравшей в себя знания всех наиболее прославленных ученых Средневековья в этой области.

Ил. 5.4. Армиллярная сфера папы Сильвестра II, прототип бет’амета, или Бафомета тамплиеров.

А теперь отойдем немного в сторону от основной нити нашего рассказа. В пользу этого предположения говорит и таинственное название «головы» тамплиеров. Бафомет в арабском, арамейском и еврейском языках фонетически записывается как бет'амет, или «место (вместилище) истины». Корень ба или бет идентичен корню в слове Ваал и может означать дом, место или нечто, заполняющее пространство (космос). Поэтому «место истины», использованное в качестве названия, может означать космический «дом» Куба Вселенной на небесной сфере и ценность пророческих взглядов. Со временем эта простая формула стала своего рода условным паролем, символом тайны. Тамплиеры не обожествляли свою бронзовую голову. Они использовали ее в качестве объекта медитации и одновременно в качестве ключа к тайне времени и к графику алхимических операций.

Другой посвященный из числа монахов-хронистов Сильвестра, Рудольф Глабра, стоявший у истоков паломнического движения, остался в памяти потомков благодаря своему красочному описанию милленаристских акций, связанных с 1033 г. — годом тысячелетия со дня окончания земной жизни Иисуса Христа. Несмотря на свою очевидную неполноту — сегодня мы могли бы назвать его пропагандистской акцией, — рассказ Глабра о космических знамениях и массовом паломничестве в Иерусалим дает представления об ожиданиях и тревогах людей той эпохи. Во всех классах тогдашнего общества возникло страстное желание принять участие в приближающемся таинстве миллениума, а не просто пассивно ожидать его наступления. Это было то самое чувство, которое воодушевляло фанатиков Первого Крестового похода По их мнению, завоевание Иерусалима приближало наступление желанного миллениума.

Рассказы о папе, императоре и халифе пребывали в тайне и содержались на разрозненных фрагментах, окутанных тысячелетним ореолом секретности, и были известны лишь обладателям отдельных частей таинственного предания. Папа Сильвестр, образно говоря, первым столкнул с горы шар, который через несколько веков практически до неузнаваемости изменил облик европейской культуры. Крестовые походы распахнули перед Западом врата Востока, и в этом немалую роль сыграли усилия Сильвестра II. Без Сильвестра, возможно, вообще не было бы никаких Крестовых походов. А без контактов Сильвестра с халифа-ми-Фатимидами и поездки его монахов-хронистов в Иерусалим никогда не возник бы орден Рыцарей Храма.

Тамплиеры — это своего рода рубеж, на котором политические течения, начало которым положил папа-алхимик, впервые вырываются на поверхность, появляясь на страницах исторических хроник. История ордена тамплиеров, в особенности его таинственное основание и несметные, поистине фантастические богатства, имела множество последствий. Без тамплиеров было бы невозможным широкое строительство громадных кафедральных соборов, ибо на него просто не было бы средств. А с точки зрения предмета нашего исследования без тамплиеров не было бы и самой дисциплины — «алхимия».

Петр Пустынник, Первый Крестовый поход и гора Сион

Слово crusade (Крестовый поход) происходит от испанского cruzada, что означает «помеченное крестом». Крестоносцы действительно были воинами-паломниками, помеченными крестом. Причем крест этот означал нечто гораздо большее, чем просто знак на их плащах и доспехах. Их воодушевляло новое видение христианства, согласно которому в мире им предстояло много трудов, и притом именно тех, в которых прекрасно разбирались короли полуварварских народов Запада. Понятно, что труды эти — военные походы. Первый Крестовый поход высится в истории своего рода монументом человеческой веры в конец света.

Сильвестр II и Оттон III попытались построить некую объединенную мировую державу из фрагментов и осколков античного мира. Они видели в этом государстве, в которое, возможно, предполагалось включить и халифат Фатимидов, своего рода бастион против натиска переселенцев из Восточной Европы и Западной Азии. В Центральной Европе такими переселенцами были хазары[98] — народность, на основе которой впоследствии сформировались евреи-ашкенази. В Малой Азии эти племена были известны как сельджуки. Эти миграционные процессы создавали серьезную угрозу для Византийской империи, столицей которой был Константинополь, а также для стабильности контроля Фатимидов над Палестиной. Западная империя, в значительной мере реорганизованная при Оттоне III и Сильвестре II, способствовала возникновению в Восточной Европе христианских королевств — Польши, Чехословакии и Венгрии, — служивших барьером на пути вторжений мигрантов с Востока.

Объединившись, эти три силы раннесредневекового мира — две Римские империи (Константинополь считался Вторым Римом) и Фатимидский халифат — могли бы противостоять не только натиску турок-сельджуков, но и надвигавшемуся наступлению монголов. Однако на деле вышло так, что турки-сельджуки в 1071 г. заняли Палестину и, обратив оружие против Константинополя, представляли серьезнейшую угрозу для стабильности всей остальной Европы. После ряда тяжелых поражений Византийская империя заключила с сельджуками унизительный мир, согласно которому под ее властью в Малой Азии оставались всего лишь жалкие крохи былого величия. Да, империя на время была спасена, но путь на Константинополь остался открытым для новых вторжений турок.

В этот роковой момент на страницах истории появляется таинственная фигура человека, ставшего одним из главных вдохновителей и организаторов Первого Крестового похода, — Петра Пустынника. В 1088 г. он был безвестным монахом одного из клерикальных братств или ордена хронистов. Любопытно, что его настоящее имя до нас не дошло, но само его появление на исторической сцене в столь важном качестве свидетельствует о его связях на самом высоком уровне. В 1088 году Петр Пустынник прибыл из Иерусалима, привезя с собой слезную мольбу иерусалимского патриарха Симеона к недавно избранному папе римскому Урбану II[99] (см. ил. 5.5). Обращенная к Западу мольба о помощи и обещание воссоединения церквей были не просто гласом одинокого страдальца. Послание патриарха вызвало жаркие дискуссии в римско-католической церкви и явилось доминантой, задавшей тон всему понтификату папы Урбана.

В начале 1095 г. Алексей I Комнин[100], тогдашний император Византии, сознавая свою слабость перед лицом угрозы нового вторжения турок, направил к папе Урбану II и собору в Пьяченце послов с просьбой о военной помощи со стороны Запада[101]. Урбан II был явно заинтригован внезапно открывшимися перед ним возможностями. Казалось, настал час осуществления старой сильвестровской идеи создания объединенной мировой державы. Урбан отправился в поездку по Северной Италии и Южной Франции, растянувшуюся на полгода, стремясь заручиться поддержкой знати. В августе из Ле Пюи (Южная Франция) поступил указ: в ноябре того же года церковь созывала в Клермоне, Овернь, собор князей и епископов.

Ил. 5.5. Старинная гравюра, изображающая проповедь Первого Крестового похода

Чего именно ожидал Урбан от собора в Клермоне, остается неясным. По всей видимости, он намеревался начать военную экспедицию, но такую, какая не имела бы ничего общего с кампанией, которую он не так давно санкционировал в Испании. Нет, задуманная им акция должна была представлять собой нечто совсем иное.

Урбан II, урожденный Эд де Шатийон-сюр-Марн, бывший приор Клюни, был человек достаточно широких взглядов, умелый организатор и искусный дипломат, убежденный сторонник программы церковных реформ, выдвинутой его предшественником — папой Григорием VII. Однако, в отличие от Григория, неутомимая деятельность которого затрагивала всех и вся, Урбан отличался особой гуманностью. Это был своего рода поп-звезда среди пап: высокий, стройный, доступный, отличавшийся подчеркнуто аристократическими манерами. Его главной целью было проведение широких реформ в Западной церкви и воссоединение[102] ее с Восточной (Православной) церковью ради восстановления истинно католического[103], единого вселенского христианства. В этом смысле просьба Алексея I о помощи представляла решающий прорыв в деле воссоединения церквей. На Урбана также сильное впечатление произвело движение «мир Божий», сторонники которого призывали устраивать во время войн между христианами перемирия в воскресные дни и праздники наиболее почитаемых святых. Он видел в призыве поднять оружие против «грешного племени, отпавшего от Бога» (так он назвал турок в своей речи перед толпами, собравшимися в Клермоне) (см. ил. 5.6), своего рода средство направить боевой дух европейских аристократов в более выгодное русло.

Ил. 5.8. Папа Урбан II председательствует на Клермонском соборе. Книжная миниатюра XV века.

Утром во вторник 27 ноября 1095 г. в Клермоне собрались многотысячные толпы, горевшие желанием услышать обращение папы. Фанатики-монахи и странствующие проповедники разнесли весть об этом обращении за много месяцев до выступления папы. И когда долгожданный день наступил, собравшихся оказалось слишком много, так что кафедральный собор просто не смог вместить всех, и обращение было оглашено под открытым небом, на пустоши у восточных ворот Клермона. Когда толпы собрались у ворот, Урбан II поднялся на возвышение и обратился к своей пастве.

Четверо хронистов-современников донесли до нас слова Урбана. Один из них, Робер Монах, заявлял, что он лично присутствовал в Клермоне и слышал обращение, с которым выступил Урбан. Именно эту версию речи папы мы и взяли за основу нашего рассказа. Робер сообщает, что Урбан начал свое выступление призывом к франкам: «О племя франков! Народ, возлюбленный и избранный Господом!» Затем, согласно записи Робера, папа призвал верных прийти на помощь братьям на Востоке. Восточные христиане обращаются с мольбой о помощи: турки вторглись на исконно христианские земли, сея смерть и разрушения всюду, где ступала их нога. Урбан особо подчеркивал святость Иерусалима и тяжесть страданий паломников, дерзавших отправиться туда. Нарисовав мрачную картину ужасов, творящихся на Востоке, Урбан огласил свое воззвание: пусть христиане Запада поспешат спасти страждущих братьев. Пусть богатые и бедные, собравшись и объединившись, прекратят истреблять друг друга ради великого блага — истребления безбожных турок Это будет поистине делом Божиим, объявил Урбан, и всех погибших в этой самой святой из войн ждет полное прощение и отпущение прежних грехов. В таком деле нельзя медлить; пусть все будут готовы выступить в поход летом следующего года. Сам Бог поведет Своих воинов в бой.

Урбан произнес речь по-французски перед своими соотечественниками, а затем, перейдя на латынь, достиг таких высот красноречия, которые были уже недоступны для понимания хрониста. Однако главное, что поразило в речи Урбана, — это его неожиданный пафос. Фраза «Dieu le volt», то есть «этого хочет Бог», эхом прокатывалась по толпе задолго до того, как Урбан окончил свою речь. По окончании обращения папы епископ Ле Пюи пал к его ногам, умоляя о позволении присоединиться к походу. Его примеру последовали многие тысячи присутствовавших

Папа оказался захвачен врасплох. Никаких планов похода составлено не было, не говоря уже о подготовке к столь масштабным перемещениям масс, которые имели место зимой 1095–1996 гг. И пока Урбан вновь созывал своих епископов, чтобы отдать им распоряжения относительно подготовки к походу и сделать политические заявления, группы странствующих евангелистов уже начали свой долгий путь к Святой Земле. В первых рядах паломников шел и Петр Пустынник

Неоднозначная фигура Петра Пустынника, личность которого была загадкой даже для современников, была и остается тайной в истории Первого Крестового похода. Мы видим его в 1088 г., когда он передал послание патриарха Иерусалимского папе Урбану. Впоследствии многие ученые выражали сомнение в достоверности этой истории, объясняя это незнатностью и малозначительностью фигуры Петра. Однако в личности этого монаха, умевшего увлечь и повести за собой толпы верующих, есть нечто таинственное, свидетельствующее о его связях с высшими кругами и могущественных покровителях, стоявших за ним. Сопоставляя скудные фрагменты информации о Петре Пустыннике, можно составить представление о закулисных пружинах и интригах, стоявших за Крестовыми походами.

Петр Пустынник, по всей видимости, родился в середине XI в. в Пикардии, возможно — неподалеку от Амьена. Прежде чем стать монахом, Петр был мелкопоместным дворянином, получившим свой фьеф[104] от Евстахия Болонского, отца Годфруа (Годфрида) Бульонского, будущего христианского короля Иерусалима. Через некоторое время, после 1070 г., Петр вступил в монастырь в Арденнах, где в течение ряда лет выполнял обязанности учителя и наставника юного Годфруа. После 1080 г. Петр отправился в паломничество в Иерусалим, где и оставался вплоть до выполнения уже известной нам миссии и появления в 1088 г. в Риме. Далее о нем ничего не известно вплоть до зимы 1095 г., когда он выступил с призывом к началу Крестовых походов в Бурже, что в провинции Берри. Известно, что на соборе в Клермоне он не присутствовал.

Если вспомнить замыслы папы Сильвестра II и деятельность созданных им монастырей хронистов, таинственная личность и деятельность Петра приобретают более конкретные очертания. Петр вступил в единственную монашескую общину в Арденнах, находившуюся в Орвале, неподалеку от Стенэ, имевшего налаженные связи с династией Меровингов. Монастырю покровительствовала тетка и приемная мать Годфруа. Эта монашеская община была филиалом таинственного ордена хронистов в Калабрии, Северная Италия, который проявлял особый интерес к прослеживанию родословной герцогов Лорранских — семейства, к которому принадлежал Годфруа.

Если эти монахи принадлежали к конгрегации хронистов, учрежденной папой Сильвестром, тогда легко понять многие странные эпизоды и повороты в судьбе Петра, в частности его необычно длительное пребывание в Иерусалиме. Вполне возможно, он был переведен в резиденцию ордена, которая находилась за пределами самого города, при базилике, подаренной им безумным халифом аль-Хакимом. Это проливает свет на позднейшую дипломатическую миссию Петра, ибо только высокопоставленный член монашеского ордена, основанного лично самим папой, мог быть подходящей фигурой для столь важного поручения — передаче папе послания иерусалимского патриарха и в его лице — всей Восточной (Православной) церкви.

Молчание Петра в период между 1088 и 1095 гг. могло быть продиктовано требованиями дисциплины внутри ордена. И лишь после церковного собора, на котором папа выразил поддержку движения народных масс, Петр Пустынник получил официальное разрешение начать и возглавить Крестовый поход.

До конца года Петр успел побывать в Берри, Центральная Франция, провозглашая свою собственную концепцию Священной войны, в которой бедняки, как особо благочестивые воины во Христе, должны выступить в поход впереди аристократов и знати и захватить Иерусалим, полагаясь единственно на помощь Божью. Губерт Ногентский, лично знавший Петра, оставил нам такое описание его личности: «Все, что он говорил или делал, оставляло впечатление полубожественного деяния». Этот неукротимый, пылкий духом монах, неизменно ходивший босым и в поношенной рясе, напоминающей лохмотья, был пламенным оратором, способным повести за собой многотысячные толпы последователей, эмоционально возбужденных его призывом. Эти люди тысячами «брали крест»[105] и следовали за этим фанатиком, напоминающим Распутина, по длинным дорогам, которые вели на восток

В январе 1096 г. Петр покинул Берри и через Орлеан и Шампань двинулся на юго-восток, собирая многотысячные толпы всюду, где он останавливался со своими сторонниками. В Лорране он посетил старинный монастырь возле Орваля и обсудил планы намеченного Крестового похода со своим давним воспитанником — Годфруа Бульонским. Естественно, никаких письменных документов об их встрече не сохранилось, однако на ней произошло нечто, что убедило Годфруа присоединиться к Крестовому походу. Весной, когда Петр собрал свое простонародное воинство в Кёльне, старой столице Оттона III, Годфруа, находившийся в Амьене, также решился взять крест. В отличие от других аристократов, также принимавших участие в Первом Крестовом походе, Годфрид раздал все свои фьефы, продал богатое имущество и вместе с братьями отправился в поход в Святую Землю. Годфрид явно не собирался возвращаться назад; вполне возможно, он уже видел себя главным кандидатом на трон короля освобожденного Иерусалима.

Естественно, Годфруа Бульонский был далеко не единственным аристократом древнего рода, решившим в то лето стать крестоносцем. В группу, официальным главой которой был Адемар, епископ Ле Пюи, имевший титул папского легата, входили также Раймунд Тулузский, ветеран войн с маврами в Испании, Гуго Вермандуа, Роберт II Фландрский, Роберт, герцог Нормандский и его шурин, Стефан, граф де Блуа. В сентябре 1096 г. до Урбана дошли слухи о том, что норманны Южной Италии и Сицилии также готовы взять крест и вступить в ряды крестоносцев. Эти норманны, во главе которых стояли Боэмунд и его брат Тан-кред, по праву считались самыми опытными и стойкими воинами в Европе в эпоху Крестовых походов. Отец Боэмунда, Рожер Гискар, несколько лет тому назад едва не захватил Константинополь, и вот теперь норманны с готовностью откликнулись на призыв Востока о помощи.

Долгая история Первого Крестового похода и его печального пролога — Крестового похода бедняков — подробно описана во многих трудах. Однако лучшим из всех исторических сочинений, посвященных этой теме, остается многотомный труд сэра Стивена Рансимэна, повествующий об эпохе Крестовых походов. Мы же в нашей книге сосредоточили основное внимание на личностях Петра Пустынника и его ученика Годфруа Бульонского.

Участники Крестового похода бедняков после долгого и трудного продвижения по дорогам Центральной Европы весной 1097 г. подошли к воротам Константинополя. Это были толпы голодных и почти неуправляемых бродяг, готовых на все. Византийский император поспешил переправить их на азиатский берег Босфора, где они с безрассудной отвагой атаковали турецкие укрепления и почти полностью погибли. Петр Пустынник благоразумно предпочел остаться в Константинополе и благодаря этому остался жив. Он остался в столице Византии и, пользуясь немалым почетом, дождался прибытия следующей волны крестоносцев.

Когда в Константинополе собрались крестоносные графы, князья и герцоги, Петр поспешно присоединился к ним с жалкими остатками своего воинства. Возможно, благодаря своим давним связям с Годфруа, ставшим к тому времени признанным главой Крестового похода, Петр пользовался особым влиянием и сделался советником и духовным лидером движения. Он направился вместе с крестоносцами в Антиохию, где сыграл определенную роль в драме Святого Копья. Копье это представляло собой железный наконечник, чудесным образом обретенный в церкви. Это было сочтено вмешательством свыше. После Антиохии Петр присоединился к тафарам, или беднякам, и стал активно призывать к скорейшему наступлению на Иерусалим.

После взятия Иерусалима крестоносцами Петр стал одним из членов, а возможно, и лидером тайного совета, то есть оказался среди элиты, избравшей Годфруа королем Иерусалимским. Годфруа отказался принять этот титул, предпочтя более скромный — Защитник Гроба Господня, но в 1100 г. его младший брат, Балдуин, с готовностью принял титул короля. В правление Годфруа Петр Пустынник пользовался настолько высоким авторитетом, что когда крестоносцы двинулись к Аскалону[106], именно на Петра были возложены функции правителя Иерусалима. Единственным официальным актом, который успел подписать Годфруа в качестве короля перед тем, как покинуть Иерусалим, была хартия, подтверждавшая особый статус аббатства на горе Сион, располагавшегося к югу от древнего города, вне его стен, и приказ о его немедленном укреплении.

Петр Пустынник делил свое время между двумя основными резиденциями: императорским двором в Константинополе и вновь отстроенным аббатством (монастырем) на горе Сион, где он предположительно и умер в 1115 г. Рене Груссе, выдающийся французский историк и исследователь эпохи Крестовых походов, писал, что трон Годфруа покоился на камне горы Сион — факт, свидетельствовавший о претензиях на древнюю королевскую преемственность и равенство чести с правящими династиями Европы. Однако Груссе никак не комментирует это высказывание, предоставляя нам строить догадки о его скрытом смысле.

Планы Урбана по оказанию военной помощи Восточной (Православной) церкви были существенно изменены по настоянию Петра Пустынника и его последователей — участников похода бедноты. Это народное движение фактически отобрало власть у папских представителей и обеспечило ее передачу в руки военных и политических лидеров. Когда епископ Адемар, папский легат в походе, умер в Антиохии, был созван совет вождей похода. Петр участвовал в этом совете и, по всей вероятности, стал одним из главных факторов избрания Годфруа королем. Таким образом, Первый Крестовый поход из задуманной папами акции превратился в народное движение, получившее выраженную милленаристскую окраску, и главной пружиной этих перемен стал Петр Пустынник

Если Петр Пустынник действительно был высокопоставленным функционером одного из уцелевших орденов хронистов, основанных еще папой Сильвестром II, которые были заняты поисками родословной и прямых потомков Меровингов, тогда становится понятным его огромное влияние на ход событий.

Ордена хронистов, основанные Сильвестром, трудились на службе церкви почти целое столетие, прежде чем было создано христианское королевство в Иерусалиме, и поэтому успели подготовить все необходимое. А необходим в первую очередь был такой кандидат на королевский престол, родословная которого восходила бы к столь знатным предкам, чтобы все короли и монархи Европы смело могли признать его своим верховным повелителем.

Видимо, Годфруа обладал всеми необходимыми качествами, потому что хронисты явно считали его потомком утерянной ветви королевской династии Меровингов и, таким образом, прямым потомком Соломона и дома Давидова, а возможно — и самого Иисуса. Если бы эти притязания удалось доказать, это сделало бы Годфруа законным королем Иерусалима, а возможно — и всего мира[107]. По крайней мере, подобная коллизия отвечала большинству апокалипсических ожиданий и явилась бы первым шагом на пути наступления Царства Небесного на земле, с нетерпением ожидаемого сторонниками хилиазма.

Камнем горы Сион мог считаться Петр (в переводе с греческого означает «камень»)[108] — тот самый Петр Пустынник ордена горы Сион, которому Годфруа и Балдуин были прямо обязаны своими тронами. Это объяснение становится еще более правдоподобным, если учесть тот факт, что именно он, Петр, в качестве официального представителя ордена горы Сион и хронистов выступал в роли гаранта легитимности обоих претендентов как законных потомков линии Давидитов. Что касается горы Сион, то она представляется наиболее вероятным местоположением первоначальной резиденции ордена. Можно вспомнить, что халиф аль-Хаким подарил хронистам Сильвестра старую греческую православную церковь, находившуюся где-то за городскими стенами Иерусалима и в то же время совсем близко от исторического центра. Наиболее вероятным кандидатом на роль такого священного места представляется гора Сион, на которой сохранились развалины раннехристианской базилики[109] IV в., заново отстроенной в начале XI в. Установлено, что в 1099 г. там существовала монашеская община, которая, не исключено, сыграла немаловажную роль в захвате города крестоносцами. Этот «камень горы Сион» и его связи с европейскими монархами можно считать основанием для создания династии христианских королей Иерусалима. Однако, как мы вскоре увидим, мог существовать и другой «камень горы Сион», на котором было основано Иерусалимское королевство.

Тайна рыцарей Храма Соломона

Авторы книги «Святая Кровь, Святой Грааль» заслуживают доверия за свои интереснейшие открытия, касающиеся той роли, которую сыграл орден, или приорат, Рыцарей Сиона в создании ордена тамплиеров. В той же мере, в которой авторы были правы в отношении необычного и, по всей вероятности, еврейского происхождения династии Меровингов, справедлива и их гипотеза о мистических предшественниках ордена тамплиеров, которые размещались некогда на горе Сион. И хотя авторы «Святой Крови, Святого Грааля» не заходят настолько далеко, чтобы выявить ключевую роль папы Сильвестра И, приводимые ими факты об ордене Богоматери Горы Сион выглядят весьма впечатляющими.

К моменту появления тамплиеров на исторической сцене, то есть в 1118 или 1119 гг., орден Сиона уже представлял собой сплоченную общину, имевшую, по-видимому, тесные связи с королями Иерусалима. Связи эти, вероятно, были основаны на том, что орден обладал точными знаниями о происхождении и истинных предках династии. Таким образом, тайна внезапного и резкого возвышения ордена тамплиеров в средневековом мире была в гораздо большей мере, чем полагают авторы «Святой Крови, Святого Грааля», обусловлена их знанием о том, что эта ветвь Меровингов является потомками Иисуса. Однако это еще не вся полнота истины.

Недостающим компонентом знания, видимо, является алхимия. Дело в том, что Меровинги, независимо от того, являлись ли они потомками Христа или нет, действительно были алхимиками-практиками и весьма разумными королями. Сильвестр II, пресловутый папа-алхимик, оказался на волосок от разгадки этой тайны, но его отвлекли проблемы мировой политики. Основными мотивами организации Первого Крестового похода, глубоко сокрытыми за религиозной и политической демагогией, была разгадка этой тайны, в качестве которой мыслилась некая священная реликвия или артефакт. Король из династии Меровингов на троне Иерусалима — это всего лишь первый шаг, приближавший наступление тысячелетнего Царства Небесного на земле. Следующим шагом должно было стать восстановление Соломонова Храма при помощи философского камня — того самого камня, который отвергли строители.

Именно в этом заключалась тайная миссия тамплиеров, и в этом смысле авторы «Святой Крови, Святого Грааля» в известной мере правы. Авторы этой книги редко упоминают об алхимии, несмотря на то, что как минимум некоторые из великих магистров ордена Рыцарей Сиона были выдающимися алхимиками. Алхимия выходит на передний план в этой книге лишь однажды — при обсуждении якобы бытовавшего у тамплиеров культа загадочной «головы». Чем бы ни занимались тамплиеры, центральное место во всех их деяниях занимали поиски утраченной магической тайны.

К концу второго десятилетия XII в. большинство ветеранов Первого Крестового похода отошли в мир иной. Годфруа Бульонский, смертельно уставший от бранных подвигов, умер в 1100 г., всего через год после взятия Иерусалима. Петр Пустынник скончался в 1115 г., а в 1118 г. за ним последовал Балдуин I, брат Годфруа. Ситуация в Утремере, «земле за морем», как франки называли Палестину, к этому времени резко изменилась. На всей территории от Сирии до Газы возникли латинские королевства, включая Иерусалимское, но, хотя они считались формально независимыми, им было самое время позаботиться о своей коллективной безопасности.

Учитывая эти соображения, Балдуин II, кузен Годфруа Бульонского и Балдуина I, вскоре после своей коронации узаконил существование на Святой Земле только одной постоянной армии. Не будучи феодальным лордом в полном смысле этого слова, как это понималось в Европе, король Иерусалима имел лишь свою личную охрану да уцелевшие остатки крестоносцев, из которых и мог формировать некое подобие войска. Это делало Иерусалимское королевство практически беззащитным, что и продемонстрировала массовая резня пилигримов на Пасху 1119 г., устроенная турками. По этой причине Балдуин II обратился с просьбой о помощи к единственной организованной военной силе на Святой Земле — боевым отрядам ордена Богоматери Сионской.

Тот факт, что эта milice du Christ существовала и до 1119 г., подтверждается упоминанием о ней в письме епископа Шартрского к Гуго, графу Шампанскому, датированном 1114 г. В период сразу же после Первого Крестового похода и взятия крестоносцами Иерусалима единственным подобием властной структуры в разоренном и ограбленном городе были уцелевшие религиозные общины и среди них — рыцари ордена Горы Сион. Мы знаем, что Петру Пустыннику было поручено охранять Иерусалим, когда Годфруа со своими отрядами отправился на битву с войском египетского халифа к городу Аскалон. Этот факт — если Петр действительно был монахом ордена Горы Сион — означает, что орден фактически взял в свои руки власть в городе. То, что рыцари Горы Сион действительно представляли сЬбой некую военную силу, подтверждается указом Годфруа, распорядившегося первым делом укрепить их крепость. В конце концов, должен же был в новой крепости находиться какой-никакой гарнизон!

Учитывая крайне нестабильную ситуацию в Утремере, Балдуин II сделал правильный выбор. Он узаконил военное крыло ордена, взяв его под верховный контроль короля и патриарха Иерусалимского, и распорядился открыть резиденцию ордена прямо напротив королевского дворца[110], находившегося на Храмовой горе. Бедные рыцари Христовы, как они себя называли, благодаря дару Балдуина получили и новое название. Теперь они стали именоваться нищенствующими рыцарями Храма Соломона, затем — рыцарями Храма и, наконец, — тамплиерами (от франц. Temple (Тампль) — Храм), или храмовниками. Официально провозглашенной целью деятельности ордена была охрана маршрутов паломников, однако численность рыцарей поначалу была слишком мала, позволяя разве что оборонять пространство вокруг развалин древнего Храма. Впрочем, не исключено, что на большее они и не претендовали.

Чтобы понять деятельность тамплиеров и их роль в Святой Земле и Европе, необходимо рассматривать их в более широкой перспективе, чем военизированное крыло более древней организационной структуры. Истинным создателем ордена тамплиеров был отнюдь не орден Богоматери Сионской. Их создал король Иерусалима, придав им статус орденской милиции, для своих собственных целей.

Орден получил официальный статус и название в 1099 г. лично от Годфруа. Пять лет спустя, в Труа, где находился двор графа Шампанского, собрался конклав аристократов и князей церкви. Присутствующие выслушали таинственного аббата из Иерусалима, а затем обсудили ситуацию, сложившуюся в Святой Земле. Более подробных сведений о предмете дискуссии нет, но чему бы ни были посвящены переговоры собравшихся, богатый и могущественный Гуго, граф Шампанский, решил немедленно отправиться в Иерусалим. Следующие четыре года он провел в Святой Земле, однако чем конкретно он там занимался — неизвестно.

Само место проведения конклава, Труа, в высшей степени знаменательно. Именно там зимой 1096 г. останавливался Петр Пустынник, совершавший свой проповеднический поход по Европе, а интерес семейства графов Шампанских к хронистам объясняется тем, что род графов имел родственные связи с Меровингской династией герцогов Бургундских. Действительно, аристократы, присутствовавшие на конклаве, — Бриенн, Жуанвилль, Шомон и Монтбард, — все без исключения имели родственные связи с родом герцогов Бургундских Одного этого вполне достаточно, чтобы предположить, что таинственный аббат, прибывший из Святой Земли, был представителем Сионского ордена.

Гуго, граф Шампанский, провел в Святой Земле целых четыре года. По его возвращении в Шампань события начали развиваться быстрыми темпами. Дальний родственник графа, Бернар де Монтбард, вступил в орден цистерцианцев. А всего через несколько лет Бернар — знаменитый Бернар Клервоский — стал признанным духовным лидером западного христианства. Его аббатство Клерво, основанное тем же Гуго в 1112 г., очень быстро стало центром духовного возрождения эпохи Средневековья — возрождения, черпавшего вдохновение в религиозных настроениях, вершиной которых явилось широкое строительство готических соборов. Святой Бернар, как его стали именовать впоследствии, сыграл ключевую роль в формировании ордена тамплиеров и придании ему официального статуса. Его дядя, Андре де Монтбард, был одним из лидеров военных отрядов ордена Сиона, на основе которых возникло ядро тамплиеров.

Гуго, граф Шампанский, тоже хотел вернуться в Святую Землю и вступить в военизированное крыло ордена. Письмо, присланное графу епископом Шартрским в 1114 г., явилось одной из попыток разубедить гордого Гуго. Епископ писал, что дарования графа необходимы здесь, в Шампани, и прошло долгих 10 лет, прежде чем граф в 1124 г. все же вступил во вновь образованный орден рыцарей Храма. К тому времени тамплиеры были уже солидной организацией, пользовавшейся широкой поддержкой богатого цистерцианского ордена, во главе которого стоял Бернар. В 1128 г. тамплиеры получили официальную грамоту о признании их ордена от папы Гонория IV[111], а устав их собственноручно написал не кто иной, как тот же Бернар.

Церковный собор, на котором все это происходило, состоялся в Труа, во владениях графа Шампанского.

Таковы скудные факты. Чтобы продолжить реконструкцию истории ордена, необходима интуиция. Орден хронистов на горе Сион, по-видимому, представлял собой закулисную силу, направлявшую Первый Крестовый поход, в основном благодаря авторитету и энергии Петра Пустынника. После того как отряды крестоносцев заняли Иерусалим, орден Сиона, в лице того же Петра, фактически взял в свои руки власть в священном городе со всеми его древними памятниками и храмами. Как мы уже знаем, Годфруа и Балдуин были обязаны своим троном рыцарям Сиона и поэтому предоставили его членам полную свободу действий в Иерусалиме, разрешив им вести изыскания и раскопки всюду, где они пожелают. И в какой-то момент этих пяти лет, отделявших взятие Иерусалима от конклава с Труа, орден нашел ту самую тайну, которую искал в течение целого века.

Рыцари Сиона немедленно направили весть о своем открытии в Европу, причем — не в Рим и не какую-либо другую столицу, а в Труа. В чем именно заключалось это открытие, осталось неизвестным, но Гуго Шампанский, бросив все дела, поспешил в Иерусалим, где провел четыре года, детально изучая находку. Сразу же после его возвращения в Европу в 1108 г. закулисные маховики власти завертелись вовсю. Молодой Бернар де Монтбард стал во главе ортодоксального монашеского ордена. Когда Бернар только еще вступил в орден цистерцианцев, они находились на грани банкротства. А всего через десять лет цистерцианцы превратились в богатейший монашеский орден в Европе, располагавший столь громадными финансовыми средствами, что это позволило ордену финансировать создание совершенно нового стиля и явления в церковной архитектуре — готических соборов.

Таким образом, это открытие или находка какого-то артефакта обеспечили ордену всего через несколько лет приток невиданных богатств. Поток заморских богатств оказался настолько фантастическим, что возникла нужда в создании военной охраны — ордена тамплиеров, первой и основной задачей которых была охрана окрестностей вокруг развалин Храма Соломона. Но сами по себе тайны алхимии, сколь бы важны они ни были, даже в древнем Соломоновом варианте, не могли обеспечить столь невиданных богатств. Для этого требовалось что-то еще. Как сказано в произведениях великих алхимиков прошлого, Великое Деяние невозможно совершить без правильного выбора так называемой prima materia первичной материи (лат.). Вполне возможно, что то самое таинственное нечто, которое обнаружили рыцари Сиона в Иерусалиме и, более того, на развалинах Храма Соломона, и было наилучшей prima materia — осколком знаменитого Черного Камня, легендарного метеорита из Мекки{3}. Вполне возможно, что это и был тот самый «камень горы Сион», на котором было основано Иерусалимское королевство.

Некоторые современные исследователи, проследившие связи тамплиеров с алхимией, утверждали, что тамплиеры нашли под развалинами Соломонова Храма библейский Ковчег Завета, в котором, возможно, хранился некий упавший с неба камень, или метеорит, аналогичный Черному Камню Каабы в Мекке. Однако это представляется крайне маловероятным, если вспомнить, что на самом деле Ковчег исчез из Храма еще в VII в. до н. э. Что касается находки одного из камней, хранившихся в Ковчеге, то эта версия представляется более правдоподобной.

Орден хронистов получил во владение гору Сион в правление безумного халифа аль-Хакима. Прадед аль-Хакима, халиф аль-Мансур, согласно исламской традиции, был первым и единственным после Мухаммеда человеком на земле, который имел непосредственный и достаточно долгий контакт с Черным Камнем. Камень оставался в полном распоряжении халифа несколько месяцев и лишь после этого был возвращен в Каабу. И, что самое важное, мы не можем судить, был ли возвращен в Каабу весь камень или всего лишь часть его.

Иранские исмаилиты, очень скоро ставшие друзьями и союзниками тамплиеров, вполне могли отколоть кусок Черного Камня, прежде чем передать Камень Каабы аль-Мансуру. Могущественный халиф-Фатимид также мог захотеть оставить у себя кусок Камня в качестве мощного талисмана. Тот факт, что Черный Камень уменьшился в размерах в период своего нахождения вне Каабы, подтверждается целым рядом мусульманских источников, где дано описание девятой и десятой версии Каабы. В этих источниках говорится, что Черный Камень был весьма большим и заполнял все пространство в юго-восточном углу Каабы, выступая за уровень стен настолько, что паломникам было даже незачем останавливаться перед святыней, чтобы поцеловать ее. В ныне существующей Каабе, по свидетельству сэра Ричарда Френсиса Бартона, побывавшего в Мекке в XIX в., Камень как бы вмурован в стену, и для ритуала целования святыни оставлен лишь небольшой участок его поверхности — около семи дюймов в длину и четырех дюймов в ширину (примерно 17,5 на 10 см). А поскольку Камень покидал стену Каабы лишь один раз, в середине X в., любые отколы и отщепы от Черного Камня могли быть сделаны только в этот период.

Сумасшествие аль-Хакима отчасти можно объяснить тем, что он оказался обладателем крупного обломка Камня, принадлежавшего его прадеду. Согласно шиитской традиции, по окончании четвертого века хиджры, то есть переселения Мухаммеда из Мекки в Медину, придет Махди, мусульманский Спаситель, который обратит в ислам весь остальной мир, что послужит своего рода прологом Страшного Суда.

В 1020 г. аль-Хаким, тогдашний верховный глава шиитского ислама, провозгласил о пришествии Махди, объявив Махди… самого себя и обретя тем самым божественный статус. Опасаясь грозной силы Камня, аль-Хаким вполне мог попытаться спрятать его в Куполе Скалы, и, не исключено, под развалинами Соломонова Храма в Иерусалиме.

Если этот камень действительно постоянно находился в Иерусалиме, зачем ордену Сиона понадобилось организовывать Крестовый поход, чтобы завладеть им? Одна из причин этого — сумасшествие аль-Хакима. Возомнив себя пришедшим в мир Махди, он обрушил жестокие гонения на христиан и иудеев, предавая огню их церкви и синагоги. И хотя аль-Хаким перед своей смертью или таинственным уходом раскаялся в уничтожении церквей, доступ в Купол Скалы и на Храмовую Гору отныне и впредь был дозволен лишь мусульманам. После захвата Иерусалима турками-сельджуками доступ иноверным ко всем святым местам был строго воспрещен. Именно в этот момент Петр Пустынник, представитель ордена Горы Сион, уехал из Иерусалима на Запад, положив начало мощному политическому процессу, который спустя одиннадцать лет позволил ордену вновь взять под свой контроль и Храм, и Купол Скалы.

Возможно, в какой-то момент между 1099 и 1104 гг. орден рыцарей Сиона совершил в Иерусалиме — одновременно или порознь — по меньшей мере два открытия. Первое из них — это, видимо, эзотерический текст, описывающий механические и физические аспекты творения и объясняющий практические возможности их применения в рамках процесса трансмутации. Вторым вполне мог быть тот самый осколок Черного Камня, принадлежавший сумасшедшему халифу. Сообщение об открытии было спешно направлено во Францию, и после оглашения информации о нем Гуго Шампанский со своей свитой, в которую, возможно, входили несколько сведущих еврейских книжников, спешно отправились в Иерусалим.

В период между 1104 и 1112 гг. орден рыцарей Сиона завершил свои изыскания и довел процесс превращения до необходимого совершенства. Начиная с 1112 г. денежные средства в громадных количествах широким потоком хлынули во Францию, точнее — в казнохранилища ордена цистерцианцев, во главе которого стоял святой Бернар. Благодаря этим богатствам была создана мощная силовая структура, вынудившая Балдуина узаконить военное крыло ордена, которое стало опорой его трона. Тамплиеры были созданы в первую очередь для охраны источника несметных сокровищ, а главные процессы алхимического плана, по всей вероятности, совершались в глухих подземельях под обширным Храмовым комплексом.

Хотя подобная точка зрения на развитие событий представляется гипотетической, она все же не лишена оснований, в чем мы убедимся в следующей главе, рассматривая некоторые ключевые образы и мотивы легенд о Граале, а также книги «Бахир», получившие распространение на Западе практически в одно и то же время. Эта гипотеза также дает ответ на многие вопросы, сводя в единую картину разрозненные фрагменты сведений и слухов, окружавших историю ордена тамплиеров. Кстати, здесь необходимо подчеркнуть один любопытный факт. От тамплиеров до нас дошли документально подтверждаемые предания о реальных трансмутациях. Вывод звучит вполне определенно: слухи возникли не на пустом месте и имели под собой реальные основания.

Тамплиеры продолжали распространять свое влияние в Европе в то же самое время, когда цистерцианцы развернули широкомасштабную программу строительства соборов. Оба эти движения финансировались из неких таинственных источников, и оба были непосредственно связаны с орденом Богоматери Сионской. Вероятно, есть все основания видеть в святом Бернаре и цистерцианцах духовные и социальные составляющие общего великого плана возрождения западной культуры. Что касается тамплиеров, то они были политической и военной составляющей того же плана, силой, охранявшей тайну и источник несметных богатств. А знаменитые соборы, эти громадные каменные монументы алхимии, были возведены ради того, чтобы продемонстрировать новые духовные перемены, необходимые как своего рода прелюдия к грядущему тысячелетнему царству мира и процветания.

История тамплиеров после 1128 г. и вплоть до их гибели подтверждена многими документальными источниками и слишком хорошо известна, а потому мы не будем на ней останавливаться. К 1143 г. тамплиеры стали главным военным инструментом политики папства, оставаясь в то же время могущественной силой в Палестине даже после захвата Иерусалима войсками Саладина в 1187 г. Авторы книги «Святая Кровь, Святой Грааль» подчеркивают, что орден рыцарей Сиона отделился от тамплиеров после резни под вязом в Гисоре в 1188 г., и это вполне реальная дата, если учесть дальнейшую историю обоих орденов. Орден Сиона после потери своей резиденции — аббатства на горе Сион, по всей вероятности, перенес свою деятельность во Францию, основав капитулы в Орлеане, Бурже, Париже и Труа.

Спустя век после находок в Святой Земле алхимия оставалась тайным знанием, доступным лишь для посвященных высокого ранга в церкви. Орден Сиона и тамплиеры, видимо, обладали каждый своими алхимическими технологиями и разработали собственные шифры для записи тайных знаний. Алхимия смогла прямо и открыто заявить о себе лишь в середине XIII в.

Крупнейший ученый XIII в., Альберт Великий, или Альбертус Магнус, как звучало его имя на латыни, обратился к занятиям алхимией около 1250 г. и создал первый — фактически с V в. — оригинальный труд, посвященный ей. Его трактат «Об алхимии» провозглашает алхимию весьма сложной, но истинной щукой. Разумеется, он не сообщает нам о том, удалось ли ему самому получать золото, но его практический подход к теме демонстрирует не только понимание тройственной природы алхимии, но и тонкое чутье к перемене политических веяний той эпохи. Он предостерегает алхимиков, советуя им выбирать для своих операций подходящее время, быть терпеливыми и смиренными в молитвах, действовать строго по правилам (Альберт даже перечисляет эти правила: растирание, сублимация (перегонка), фиксация (сгущение), пережигание, растворение, дистилляция (возгонка) и коагуляция; таким образом, этих этапов оказывается всего семь) и всегда стремиться избегать контактов с князьями и прочими правящими персонами.

По преданию, у Альберта также была магическая «голова», предсказывавшая судьбу, и, судя по свидетельствам современников, он был адептом еврейского направления области магического творения. Есть слухи, что Альберту удалось создать искусственного человека, голема, наделенного способностью говорить, но не способного мыслить. Бессвязная болтовня голема произвела на ученика Альберта, будущего святого Фому Аквинского, настолько тягостное впечатление, что Альберту в конце концов пришлось уничтожить свое творение. Другая интереснейшая легенда об алхимии, связанная с именем Вильяма II, графа Голландского, повествует о том, что однажды Альберт зимой, в заснеженном и обледеневшем саду, устроил торжественный пир. Для этого он магическим путем превратил зиму в лето, и, когда гости сидели за столами, вкушая яства и вина, вокруг них порхали птицы, кружились бабочки и пышно цвели деревья…

Какими бы интригующими сами по себе ни казались подобные легенды, человеком, который ввел алхимию в основное русло средневековой научной мысли Европы, был не аристократ Альберт Великий, а скромный ученый Арнольдо де Вильянова.

Арнольдо родился в Валенсии, Испания, примерно в те же годы, когда в Париже было завершено возведение собора Нотр-Дам-де-Пари. Поначалу Вильянова получил известность как замечательный врач, которого можно смело назвать первым в мире психологом, ибо он написал на удивление современно звучащую книгу о толковании снов. И хотя Арнольдо, по-видимому, не был членом ни одного из монашеских или клерикальных орденов, он выполнял секретные поручения королей, императоров и даже пап.

В своем труде Арнольдо особо подчеркивает абсолютную реальность алхимических превращений. Чтобы продемонстрировать это, он осуществил трансмутацию[112] прямо на глазах папы Бонифация VIII[113]. Опыт прошел вполне успешно и стал первым документально зафиксированным свидетельством существования трансмутаций. Другой очевидец этого, Джованни Андреа, управляющий папской курии, сообщает, что Арнольдо «позволял всем желающим осмотреть золотые стержни, полученные им только что». Этот факт является весьма важным по той простой причине, что со II в. н. э. более никто, независимо от того, насколько глубоки и обширны были его познания в алхимии, не совершал таинственную трансмутацию прямо на глазах очевидцев. Поэтому акция Арнолвдо, совершенная им перед папой Бонифацием, явилась поворотным пунктом в истории алхимии. К сожалению, эта акция явилась и началом конца славных (тамплиеров и в меньшей степени — ордена рыцарей Сиона.

Одним из очевидцев, присутствовавших при проведении этой трансмутации, был будущий папа Климент V[114]. Бертран де Го, бывший архиепископ Бордо, стал первым папой в период так называемого французского, или Авиньонского[115] пленения пап, которое имело место в результате борьбы вокруг притязаний Бонифация VIII на абсолютную власть пап в христианском мире. Король Франции, претендовавший на более высокий духовный и политический авторитет, чем папа, отправился в поход на Рим и буквально взял церковь в плен. Спустя одиннадцать месяцев после этого Бертран де Го, француз по происхождению, был наконец избран папой с именем Климента V. И Арнольдо, к сожалению для него, оказался замешанным в самой гуще политических интриг.

Филипп, король Франции, воспользовался своим влиянием на папу, добиваясь от него отзыва манифеста Бонифация. А затем король приступил к осуществлению идеи, возникшей у него еще со времени трансмутации, проведенной Арнольдо. Король созвал совет, на котором орден тамплиеров был обвинен во всех смертных грехах и распущен. Папа Климент V, тоже хотевший получить свою долю при дележе несметных богатств ордена, санкционировал это решение и встал на сторону короля, хотя он прекрасно знал, что обвинения, возводимые на тамплиеров, по большей части были беспочвенными. Таким образом, тамплиеры, ставшие жертвой алчности французского короля и его марионетки-папы, подверглись жесточайшим преследованиям как еретики[116]. И подобно тому как алхимия стала тем самым недостающим звеном, благодаря которому возник орден тамплиеров, та же алхимия и погубила его, став причиной начала его краха.

Романы о Святом Граале указывают на прямую связь между ним и тамплиерами, которые выступают в роли хранителей и стражей тайны, а также намекают на некий «волшебный камень», присутствующий в самом сердце этой тайны. Считалось, что именно он служил этаким катализатором превращений и трансмутаций. Неожиданное появление в поле зрения общественности Запада секты «просвещенных» («иллюминатов») и легенд из книги «Бахир» предоставило недостающие философские и каббалистические ключи к пониманию картины в целом, восприятию ее в более широкой перспективе, которую можно назвать астроалхимией, память о которой, как пишет Фулканелли, увековечили знаменитые готические соборы.

В период пика своего могущества, примерно с 1150 г. и вплоть до падения Иерусалима в 1187 г., на Западе на первом плане фигурировали три составляющих тайны алхимии, которые и легли в основу так называемого готического возрождения. В этом смысле книга и камень тамплиеров и романы о Граале стали книгой в камне, воплощением коей явились готические соборы. За этой трансформацией стоит богословское учение о Свете, выраженное в «Бахире» и обретшее реальное воплощение в архитектурном стиле lux continua[117], характерном для новых соборов.

К тому времени, когда создание внешнего декоративного убранства Нотр-Дам-де-Пари, включая и величественный барельеф, олицетворяющий Алхимию, на главном портале, было завершено около 1235 г., необходимость в подобных иносказаниях отпала. Имперская римско-католическая церковь занимала доминирующее положение. С тамплиерами и рыцарями Сиона было покончено, и церковь, начав новый Крестовый поход, на этот раз — против катаров, стремилась осознать свою новую миссию. Баланс сил в мировой политике также стабилизировался, и Священная Римская империя оставалась чем-то вроде гаранта всей системы феодальных отношений. Эпоха Средних веков достигла своего апогея и, приближаясь к упадку, оказалась в то же время в шаге от воплощения тех грандиозных милленаристских планов, которые вынашивали еще папа Сильвестр И и паломники-воины Первого Крестового похода. Тогда вдохновители и организаторы всех этих великих подвигов и злодеяний и не подозревали, что менее чем через столетие это призрачное возрождение угаснет в море лжи, интриг, войн и природных катастроф, которые вновь ввергнут Европу в этакую миниатюрную копию Темных веков. Когда же Европа в XV и XVI вв. наконец оправилась от всех этих катаклизмов, духовное цветение ранней готики было забыто и отошло в прошлое.

Без основательного знания культурно-исторического фона и ключей к нему почти невозможно понять ту весть, которую излагает Фулканелли в своей «Тайне соборов». Таким образом, возвращаясь к самому Фулканелли, давайте посмотрим, как свет Грааля трансформировался в постоянный свет великих готических соборов, а также поговорим о том, как свет алхимии оказался в фокусе мировой политики и привел к падению ордена тамплиеров, после чего традиция алхимии была вынуждена вновь уйти в подполья книжников и магов.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

РЫЦАРИ ГРААЛЯ, СОВЕРШЕННЫЕ, И ПРЕДАНИЯ ЭПОХИ ПРОВАНСКОГО ИЛЛЮМИНАТСТВА

_____________________________________

Грааль алхимиков

В начале 1180-х годов, когда над Святой Землей простерлась грозная тень Саладина, Филипп Эльзасский, граф Фландрии, видный аристократ, принадлежащий к роду потомков Меровингов, поручил Кретьену де Труа, крупнейшему поэту Европы той эпохи, написать франкоязычное переложение странной и таинственной истории о бедном рыцаре, сыне вдовы, который чудесным образом удостоился титула короля в королевстве Святого Грааля. Можно предположить, что эту легенду Филипп встретил в старинной кельтской хронике и пожелал, чтобы Кретьен де Труа, этот славный автор средневековых бестселлеров, сделал из этого сюжета настоящий хит. И Кретьен действительно славно потрудился над этой историей, иной раз переводя явно символические эпизоды ее сюжета в плоскость снов и грез, а временами проявляя явную неспособность понять важность и даже смысл материалов источников, которыми он пользовался.

Тем не менее, после того как Иерусалим пал под ударами сарацин, а христианские королевства в Святой Земле превратились в жалкие прибрежные анклавы, лучшие придворные поэты Европы подхватили историю о Граале, воспетую Кретьеном де Труа. Кстати, сам Кретьен так и не завершил свой труд, и длинная поэма о Граале после смерти поэта осталась неоконченной. Впоследствии некоторые поэты пытались — с большей или меньшей степенью успеха — закончить поэму. Самым важным для нас является то, что к этой теме обращались различные авторы, развивая различные ее аспекты.

Робер де Борон, создавший свою версию в 1090–1099 гг., активно христианизировал историю о Граале{4}. Так, он сообщает нам, что источником этой истории — естественно, в христианском ее варианте — является огромная книга, тайны которой были открыты ему. Робер, в отличие от Кретьена, совершенно определенно представляет, что же такое Святой Грааль. Грааль — это чаша Тайной Вечери, чаша, в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь Иисуса после Его Распятия. После Крестной смерти Спасителя Иосиф и его семья стали хранителями Грааля. В различных эпизодах романа, описывающих всевозможные приключения вокруг чаши, упоминаются имена родственников Иосифа, а в конце концов Грааль оказывается… в Англии, куда его увозит зять Иосифа, Бронс по прозвищу Король-Рыбак. Как и в поэме Кретьена, Персеваль у Робера назван «сыном знатной вдовы», однако Робер называет его потомком Иосифа Аримафейского.

Надо иметь в виду, что в тот самый период орден Богоматери Горы Сион находился в процессе переноса своей деятельности и резиденции в Европу. При поддержке могущественных цистерцианцев в 1178 г., за десять лет до начала гонений на тамплиеров и их более ранних предшественников, рыцари Сиона благополучно обосновались в Европе. Папская булла, изданная папой Александром III[118], предоставила ордену обширные владения на землях Пикардии, Франции, Ломбардии, Калабрии, Сицилии, Испании и в Святой Земле. После потери христианами Иерусалима орден Сиона прервал связи с тамплиерами и выработал собственный план действий. Видимо, частью этого плана и стали романы о Граале.

Истории и предания, собранные за два века терпеливыми трудами хронистов Сильвестра, неожиданно появились в контексте новой волны популярных мифологических сюжетов, порожденных рыцарственным вдохновением эпохи Крестовых походов. Источник же, на который ссылаются Кретьен де Труа и Робер де Борон, представляет собой тайную книгу, обладателями которой были несколько знатных аристократов, имевших родственные связи с династией Меровингов и орденом рыцарей Сиона.

Другой роман о Граале, созданный примерно в то же время и восходящий к тому же источнику, что и «История о Граале» Робера де Борона, делает эту связь еще более очевидной. Анонимный автор «Перлесво» мог пользоваться теми же источниками, что и Робер (так, например, он согласен с ним в вопросе о родословной Персеваля), но мистический поворот истории — это его собственное изобретение.

Автор этот вполне мог быть членом ордена рыцарей Сиона, чем и объясняется его анонимность. Он, несомненно, имел под рукой обширный свод литературы об Артуре своего времени и, возможно, имел доступ к материалам изысканий ордена о родословной Меровингов. В отличие от Робера де Борона, считавшего, что события, связанные с Граалем, происходили в I в. н. э., анонимный автор «Перлесвауса» относит перипетии этой истории к концу V в. — периоду жизни исторического короля Артура и возвышения династии Меровингов.

Еще один опус на ту же тему, «Поиски Святого Грааля», написанный на исходе XIII в. группой монахов-цистерцианцев и представлявший собой часть так называемого Вульгатовского цикла романов о Граале, приводит точные даты событий, описываемых в романе: 454-й год после Крестной смерти Иисуса, или 487-й г. по Р.Х. Эта дата — первый взлет династии Меровингов, всего за несколько лет до крещения Хлотаря святым Ремигием (Реми) и заключения договора с Западной церковью.

Благодаря этим деталям можно заметить причастность ордена рыцарей Сиона и их предшественников, монахов-хронистов, к созданию и особой популярности романов о Граале. Однако «Перлесваус» идет дальше, описывая хранителей тайны Грааля в таких терминах, что большинство современников без труда могли узнать в них тамплиеров. Так, мы узнаем, что в Замке Грааля обитает конклав посвященных, облаченных в белые одежды с красными крестами, начертанными на груди.

«Перлесво» полон странных деталей и подробностей из лексикона алхимиков, свидетельствующих о хорошем знакомстве автора с Каббалой книги «Бахир». Наиболее выразительный пример этого, как нельзя лучше вписывающийся в тему нашего исследования, — это путешествие Перлесво на Остров Блаженных Старцев, описанное на заключительных страницах романа. Там, в иномирном Райском Саду, Перлесваус находит величественное Древо, из которого бьет фонтан и которое окружают двенадцать золотых столбов. Этот мотив axis mundi (ось мира. — Прим. пер.) является явной реминисценцией из книги «Бахир», которая вводит в Каббалу концепцию Древа Жизни, и позднейшего символизма алхимиков, посвященного определению оптимального времени тех или иных алхимических операций. Во многих местах «Перлесво» возникает впечатление, что алхимическая составляющая почти лежит на поверхности, даже при описании Грааля. Для Перлесво Грааль — это сложная и развивающаяся череда из пяти образов, последним из которых и является сама чаша Грааля.

Однако наиболее замечательным из всех романов о Граале по праву считается «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, написанный между 1200 и 1215 гг.[119] Вольфрам без обиняков говорит о том, что хранителями Грааля являлись тамплиеры, а затем возвещает существо тайны, описывая Грааль как некий волшебный камень. Этот «lapsit exillis», на условном «зеленом языке» — формула, имеющая в виду знаменитый «камень, который отвергли строители» (ср. Евангелие от Матфея), а также камень, упавший с небес, и даже «lapsit elixir» — философский камень алхимиков, обладал, как считалось, волшебной силой, включая способность исцелять, кормить алчущих и исполнять любые желания.

Вольфрам утверждал, что узнал это предание от Гюйо (или Кийо) Прованского, который, в свою очередь, обнаружил его в старинном манускрипте, спасенном в Толедо, на землях исламской Испании. Этот источник, по словам Вольфрама, представляет собой манускрипт Флегетаниса, древнего языческого астронома, жившего, по преданию, во времена исхода из Египта, или примерно за 1200 лет до Рождества Христова.

Флегетанис, имя которого в переводе с персидского означает «знающий звезды», согласно тому же преданию, утверждал, будто он прочел «имя» Грааля по звездам и таким образом сумел постичь волю Судьбы. Он также утверждал, что его астральная судьба была связана с судьбой Христа и Его потомков. Гюйо дополнил эту легенду своими собственными латинскими изысканиями, свидетельствующими о том, что он сам был хронистом Сильвестра II или, во всяком случае, общался с одним из них, прежде чем она попала в руки Вольфрама.

«Парцифаль» представляет собой подлинный шедевр алхимической литературы и, надо отдать ему справедливость, стоит целого тома алхимических штудий такого же объема. Для нас в первую очередь важно то, что помимо прямых упоминаний о тамплиерах и камне, упавшем с небес[120], «Парцифаль» сообщает важную информацию: оказывается, Лоэнгрин, или Лоран, Рыцарь-Лебедь, был прадедом Годфруа Бульонского. Таким образом, в «Парцифале» мотивы Первого Крестового похода и его алхимическая тайна описывают полный круг и возвращаются к своим истокам, превратившись в сюжет романа о Граале. Таинственный текст и загадочный артефакт — волшебный камень, «lapsit extllis», оказавшийся в руках фамильного клана рыцарей, распространивших свое влияние на Запад и на Восток и весьма напоминающих орден тамплиеров, содержат множество намеков, понятных для посвященных, живших на рубеже XIII в. Более того, за всеми этими легендами угадывается орден рыцарей Сиона и его предшественники, хронисты Сильвестра II.

После 1210 г., когда преследования еретиков-катаров, распространившихся на юге Франции, переросли в самый настоящий Крестовый поход, интерес к романам о Граале начал быстро сходить на нет. Церковь никогда прямо не осуждала их, что само по себе достаточно странно, но к середине XIII в. образность и символизм этих романов утратили свою недавнюю актуальность и в литературе, и в политике, зато были увековечены в камне портиков и арочных сводов новых готических соборов. Действительно, одна из самых величественных во всей готике статуй, находящаяся в Шартрском соборе, изображает Мелхиседека, легендарного царя Ура и Салима, который обратил самого Авраама в единобожие. В руке у Мелхиседека — чаша Грааля. Это символическое изваяние показывает, что глубинное понимание смысла Грааля сохранялось весьма долго, по крайней мере, им обладали строители Шартрского собора.

Местом, где реальные персонажи, события и предания трансформировались в Грааль романов и легенд, стал юг Франции, точнее — Прованс, любимая провинция Рима, куда Святое семейство предположительно эмигрировало из Палестины вскоре после Крестной смерти Христа. Именно здесь, на родине таинственного Гюйо, создавшего первоначальную версию легенды, в которой мы встречаем и Марию Магдалину, и священные реликвии, и волшебные камни, возникло и оформилось ядро наиболее ранней «христианской» общины в Европе. Именно здесь, в Провансе, запутанные и причудливые линии этого покрова на тайне сошлись в одной точке — короновании Фридриха I Барбароссы, ставшего в 1178 г. королем в Арле.

Грааль в Провансе

Река Рона берет свое начало высоко в Швейцарских Альпах, представляя собой мутный глинистый поток, несущий талые воды ледников. Петляя, словно Млечный Путь, по всей Швейцарии, она наконец сбрасывает свои аллювиальные отложения в Женевское озеро и становится, как писал Байрон, «лазурным богом стреловидной Роны»[121]. Пропетляв вдоль западных склонов Альп, Рона несет свои воды в глубокую долину и сворачивает на юг, где протекает по древней естественной впадине между Кевеннскими горами и Французскими Альпами, направляясь в сторону моря. На протяжении ста с лишним миль река величаво катит свои воды по долине, держась восточной кромки подножия Кевеннских гор, а затем, когда горы расступаются на восток и на запад, Рона веером расправляет свои притоки, образуя широкую дельту, впадает в устье Лионского залива— небольшой излучины Средиземного моря.

Неподалеку от места, где Рона разделяется на два основных русла, последний отрог Альп, так называемые Альпилльи, направляется на запад, образуя скалистый мыс, или гряду, находящуюся в нескольких милях от реки. Эта защитная гряда холмов образует контуры другой дельты, или треугольника, верхние стороны которого образованы слиянием Дюрранса и Роны. В этом хорошо защищенном и плодородном треугольнике волны сменявших друг друга культур и народов с древнейших времен создавали поселения и города. Земледельцы эпохи неолита пришли сюда в VII тысячелетии до н. э. и жили в поистине аркадской патриархальной простоте до тех пор, пока в этих местах уже в эпоху бронзы, во II тысячелетии до н. э., не начали появляться представители торговых цивилизаций: египтяне, микенцы и финикийцы. Вскоре после первых контактов с ними сюда, вниз по течению Роны, начали проникать кельтские племена, пришедшие со своей древней исторической прародины в Европе — региона к северу от Женевского озера. Кельты покоряли местные архаические общины или смешивались с ними, образуя уникальную этноисторическую общность — кельтов Галлии (см. ил. 6.1).

Ил. 6.1. Карта Прованса.

Более чем за пять веков до Рождества Христова греческие торговцы и мигранты построили небольшую крепость в нескольких милях от старого кельтского городища, возле того места, где Рона разделяется на два русла. Римляне называли этот город Арелата, что по-французски звучит как Арль. Городок получил широкую известность благодаря тому, что сюда часто приезжали художники и в первую очередь — Ван-Гог[122] и Гоген. Однако Арль возник как центр греческой культуры посреди варварского рая. Обитатели двух общин активно смешивались друг с другом, и в результате возник крупный город, угнездившийся в защищавшей его дельте к северу от гряды невысоких вулканических холмов, Альпиллей, протянувшейся неподалеку от современного города Сен-Реми-де-Прованс.

Мишель Нострадамус, самый знаменитый пророк Прованса, родился в Сен-Реми, в доме, находившемся на расстоянии не более мили от античной арки и монумента. Эти памятники — практически все, что осталось в городе XVI в. от древнего римского города Гланум Ливии, одного из наиболее процветавших городов Прованса, где в I в. н. э. возникла большая община еврейской диаспоры. Эти памятники уцелели до наших дней (см. ил. 6.2 и 6.3), являя собой живое напоминание о древней Арелате, красующееся рядом с современной дорогой, которая ведет к островку античного прошлого.

Ил. 6.2. Мавзолей в Глануме

Хотя в окрестностях затерянного города Гланума, по крайней мере — если верить Нострадамусу[123], могут храниться древние тайны и секреты, основные ключи к пониманию необычной роли Прованса в истории западной эзотерики, включая еврейские и гностические корни христианства, остаются скрытыми от посторонних глаз. В Арле, который часто называют душой Прованса, сохранилось множество древнегреческих и древнеримских реликвий. Достаточно прогуляться от арены римского амфитеатра, не уступающего римскому Колизею если не в размере, то уж, во всяком случае, в изяществе форм, до городской площади, где внимание ценителя и знатока, всерьез интересующегося герменевтикой, алхимией и поисками Грааля, наверняка привлечет странная романская церковь с готическим фасадом.

Ил. 6.3. Остатки «затерянного» города Гланум Ливии в окрестностях городка Сен-Реми-де-Прованс.

Весной светлыми воскресными вечерами здесь слышны голоса гидов туристических групп, смешивающиеся с вечными заунывными мелодиями шарманок и детским смехом. Гиды рассказывают, что изображения на фасаде церкви представляют собой… символы подвигов Геракла. Немногочисленные туристы выражают удивление, почему для украшения старинной христианской церкви в Провансе использована языческая символика древнегреческого мифа, почему святой, в честь которого церковь освящена, носит имя Трофим, то есть трофей, и, наконец, почему Константин Великий, придавший в IV в. христианству статус официальной имперской церкви, и Фридрих Барбаросса, император Священной Римской империи в конце XII в., в качестве места для своей конфирмации и коронации выбрали именно Арль.

Попытка дать ответ на все эти вопросы уведет нас в самое сердце легенд о Граале. Так, коронация Фридриха Барбароссы — это, пожалуй, ключевой момент диффузии, хронотоп, в котором мифы о Граале были инкорпорированы в историю короля Артура. Как писали многие исследователи этой тематики и как прямо признавал Робер де Борон, истории о Святом Граале имеют тесную связь с родословной потомков Святого семейства и, возможно, Самого Иисуса. Отсюда и «зеленоязычный» каламбур-парафраз, превративший фразу sang real (святая кровь) в san grael (святой Грааль). Однако в романах представители этого родословия изображаются как стражи и хранители Грааля, а не сам Грааль. И хотя природа этого темна и загадочна, это именно материальный предмет: некая реликвия или артефакт. У Кретьена это широкое плоское блюдо, у Борона — чаша, в которой хранится кровь Иисуса. В описании «Перлесво» Грааль — это целая группа предметов, а у Вольфрама — волшебный камень.

А может быть, Святой Грааль — это трофей, то есть реликвия, Сен-Трофима? Быть может, Арль — это местонахождение некой священной реликвии столь мощной волшебной силы и важности, что она послужила как бы прототипом Святого Грааля? А если это так, то какая же родословная или наследственная линия могла быть названа хранителями Грааля?

Ил. 6.4. Арль. Городская площадь и фонтан.

Далее к юго-западу от Арля, где западное русло Роны несет свои воды в Средиземное море, сохранились развалины… древнеегипетского порта и маяка, построенного по меньшей мере за тысячелетие до появления здесь первых древнегреческих мореходов. Этот маяк и порт, который римляне назвали Ре (Ра), выполняли роль поворотного пункта на пути, который приводил корабли древнеегипетских торговцев к устью Роны. В наши дни руины египетско-римской крепости Ре находятся на расстоянии четверти мили от волнолома у маленького прибрежного городка. Однако вполне возможно, что именно этот городок, лежащий далеко в стороне от больших дорог, на самом краю обширного края болот и приливных паводков, именуемого Камарг, хранит ключи к тайне судьбы, постигшей Святое семейство после Крестной смерти, Воскресения и Вознесения Иисуса в Палестине.

Активная миграция евреев в район устья Роны началась еще в эпоху греческой колонизации, импульсом для которой послужили территориальные завоевания Александра Македонского на Ближнем Востоке. В самом начале I в., при поддержке римского императора Октавиана Августа, поток мигрантов диаспоры заметно активизировался. А после взятия Иерусалима и разрушения Храма в 70 г. н. э. этот поток превратился в настоящую лавину. Некоторые из евреев-мигрантов, несомненно, были христианами.

Согласно старинному провансальскому преданию, вскоре после Распятия Христа небольшое судно с родственниками Иисуса на борту причалило в гавани у старинной римской крепости Ре, неподалеку от современного городка Сен-Мари-де-ла-Мер. Согласно многочисленным свидетельствам, в числе прибывших были три Марии, представлявшие семьи Иисуса Христа и Иоанна Крестителя. Одной из трех Марий была Мария Магдалина, первой удостоившаяся чести увидеть Христа после Воскресения. Согласно гностическим легендам, она была самым преданным учеником Иисуса и одновременно Его женой. Среди прибывших были и Марфа, и Лазарь, родственники Марии Магдалины, а также несколько иудеев, имевших римское гражданство, в их числе — Максимин и Сидоний, слепец из Иерихона, и, наконец, Сара Египтянка, которая то ли встречала их в порту, то ли чудесным образом приплыла вместе с ними на том же корабле. По преданию, члены этой группы отправились из Прованса в разных направлениях, проповедуя Благую Весть и настолько преуспев в этом, что ко времени разрушения Храма и началу Рассеяния, то есть примерно спустя одно поколение, жители Прованса, или по крайней мере — значительная их часть, были обращены в христианство.

Две Марии вместе с Сарой Египтянкой остались в прибрежной деревушке неподалеку от места высадки. Когда они ок. 50 г. скончались, в деревушку из Арля спешно прибыл святой Трофим, чтобы похоронить их со всеми подобающими почестями. Все три женщины были похоронены возле маленькой капеллы, то есть часовни, возведенной в самом центре деревни. В IХ в. над капеллой и могилами святых была воздвигнута церковь. Будучи хорошо укреплена, она стала составной частью городских стен. Когда в 1440 г. Рене Анжуйский, граф Прованса, устроил в старой церкви раскопки, стремясь найти Святой Грааль, он обнаружил святые мощи двух Марий и Сары, а также странного вида камень, находившийся в могиле рядом с ними. Этот камень, названный Святым столбом, был вмурован в одну из несущих колонн, когда король Рене впоследствии возвел изящную и импозантную церковь из розоватого камня специально для того, чтоб поместить в ней мощи святых (см. ил. 6.5). Обнесенная мощным парапетом с внушительными зубцами и бойницами и имевшая внутри тайный колодец, эта церковь выполняла роль практически неприступной крепости, защищавшей жителей городка от нападений пиратов-мавров и прочих разбойников.

Ил. 6.5. Крепостная церковь Сен- Мари-де-ла-Мер, построенная королем Рене Анжуйским.

Тот факт, что еще в XV в. кому-то из окружения короля Рене Анжуйского могла прийти в голову идея искать некую сокровенную реликвию в церкви на глухом морском берегу Прованса, можно считать свидетельством в пользу очень древнего предания, связывавшего сам Прованс, и в особенности окрестности Арля и Сен-Мари-де-ла-Мер, с неким чудодейственным камнем или артефактом, который пытались отождествить со Святым Граалем.

Спускаясь в прохладный сумрак церкви Сен-Мари-де-ла-Мер из ослепительно яркого света полуденного солнца Прованса, словно погружаешься в иной век — век веры, которая внешне выглядела христианской, а по сути, особенно у просвещенных и посвященных, была обращена к гораздо более древнему божеству, точнее — богине. Прямо под алтарем находится лестничный пролет, ведущий глубоко вниз, в крипту, где король Рене некогда нашел мощи Сары и двух Марий. Крипта, стены и своды которой почернели от свечей многих тысяч паломников, в большинстве своем — цыган, которые приходят помолиться перед статуей Сары (ил. 6.6), сразу же погружает гостя в атмосферу темной, хтонической тайны. Если это — христианство, то какое-то иное, отличающееся от более ортодоксальных течений. Здесь женское начало не считается чем-то низменным; наоборот, ему поклоняются в рамках культа, выглядящего куда более примитивным и архаичным, чем самое раннее христианство.

Ил. 6.6. Сара Цыганская. Статуя в крипте церкви Сен-Мари-де-ла-Мер.

Это впечатление еще более усиливается во время так называемого майского Fete (праздника), когда здесь собираются мужчины-цыгане, чтобы поклониться памяти святой Сады и двух Марий. За несколько дней до начала праздника, происходящего 24 и 25 мая, толпы цыган, съехавшихся со всего Прованса, Южной Франции и Северной Италии, стремятся побывать в церкви Сен-Мари-де-ла-Мер. Некоторые из них по-прежнему приезжают целыми таборами на конных кибитках. Цыгане-стражи, которым предстоит нести священные реликвии во время праздничной процессии, всю ночь накануне стоят на страже вокруг церкви Сен-Трофим, а затем сопровождают процессию из двенадцати арльских дев — девушек в белоснежных одеяниях, направляющуюся к церкви Сен-Мари-де-ла-Мер. Празднества, продолжающиеся три дня, открываются процессией стражей, которые выносят реликварии[124] с мощами двух Марий из капеллы, находящейся над алтарем. Мощи святых выставляются на всеобщее обозрение, а статую святой Сары, облаченную во множество богатых одежд, выносят из крипты и торжественно проносят в сторону моря.

На следующий день такая же процессия проносит к морю статуи двух Марий. Обе они, стоя в небольшой синего цвета ладье, заполненной охапками роз, посреди которых ставится чаша с благоуханным целебным бальзамом, который на местном ка-раргском диалекте провансальского языка именуется грааль, плывут на плечах четверых стражей к морю, к тому самому месту, где они два тысячелетия назад вышли на берег Прованса. В этой несложной ритуальной процессии можно заметить дальний отзвук шествий богини в Египет и обратно. После того как статуи обеих Марий возвращаются в свою часовню, вокруг нее устраиваются танцы и звучат песни. Праздник продолжается до глубокой ночи. Толпы паломников готовятся к третьему дню торжеств — бою быков, бегам бандитто и пиршеству в честь покровителя цыган — Фолько де Баронселли.

Эти празднества указывают на древний первоисточник. Подобно источнику в церкви двух Марий, одному из многих волшебных ключей и родников в Провансе, эти предания символизируют источник того широкого эзотерического течения, которое сам король Рене называл подземным течением утраченной Аркадии. Благодаря этим знаниям — тайнам, скрытым от посторонних глаз, но известным цыганам и простым людям, — можно век за веком проследить истинную историю этого подземного течения — гностического христианства Запада.

Почему же Арлю[125] было суждено стать столь важным пунктом в истории Грааля? Во-первых, это объясняется весьма древней историей города и тем, что он упоминается в ряде старинных мифов и легенд. Когда Ганнибал в 218 г. до н. э. переправился через Рону в нескольких милях от нынешнего Арля, там уже существовало достаточно значительное галло-греческое поселение. Наиболее ранние варианты древнегреческой легенды о Ясоне и аргонавтах утверждают, что герой со своими сподвижниками отправился на запад от Арго. Обогнув пяту «итальянского сапога» и пройдя через Мессинский пролив, они направились к устью Роны. Затем они начали подниматься вверх по течению Роны, основав торговое поселение Телин примерно в верхней точке дельты Роны, и двинулись в страну Злотого Руна, которая находилась, согласно мнению сторонников этой гипотезы, неподалеку от истока Роны, у озера Леман. Согласно этой интерпретации, маршрут возвращения аргонавтов пролегал через Альпы, точнее — через перевал Сен-Бернард, а затем — вниз по течению реки По в Адриатическое море.

В эпоху владычества римлян, которые называли его Арелатой, город сохранял роль важного торгового центра и процветал. Христианство проникло сюда примерно в середине I в. н. э.; по легенде, первым евангельскую проповедь принес в эти места святой Трофимус, или Сен-Трофим. По любопытному стечению обстоятельств, именно св. Трофим[126] основал самый первый в этих местах алтарь Пресвятой Девы, причем еще при Ее земной жизни. В конце I в. н. э. Арль успел стать важным церковным центром, сохраняя свое влияние на протяжении первых четырех веков, отчасти — благодаря почитанию своего легендарного кладбища-некрополя — Алишампса.

Будучи едва ли не самым знаменитым некрополем эпохи Средневековья, Алишампс (название которого происходит от римского Elisii Campi, или Елисейские Поля) обязан своей славой и известностью тому самому св. Трофиму. Алишампский некрополь, построенный за пределами городских стен, как и все римские кладбища, располагался вдоль виа Аурелия (Золотой дороги), важнейшей дороги[127], связывавшей Арль с Римом и Италией, и был весьма удобным местом для тайных собраний.

У св. Трофима скоро появился помощник и последователь. Однако до сих пор не установлено, кем был св. Трофим. Согласно церковному преданию, он — тот самый ученик апостола Павла, который упоминается в 2 Тим. 4,20: «Ераст остался в Коринфе; Трофима же я оставил больного в Милите».

Это кажется маловероятным, если учесть тот факт, что св. Трофим уже находился в Арле как минимум на десять лет раньше до событий, описанных в указанном послании Тимофею. Кроме того, св. Трофима явно не было в числе прибывших вместе со Святым семейством из Палестины, хотя он действительно был весьма близок и, возможно, имел некие родственные связи с двумя Мариями, мощи которых покоятся в крипте храма. Исследователи не раз подчеркивали его связи с Марией, возможно — Пресвятой Девой Марией и, что более вероятно, — Марией Магдалиной. Есть сведения, что св. Трофим провел несколько лет в молитвенном уединении в своей маленькой келье, находившейся неподалеку от Арля, за пределами Алишампс, а затем, в год своей кончины или исчезновения, по всей видимости — в 52 г. н. э., даровал кладбищу особое благословение. Согласно древней легенде, на этой церемонии присутствовал Сам Христос, оставивший отпечаток колена на крышке одного из саркофагов.

В 314 г. в Арль прибыл сам император Константин, чтобы принести присягу у этой святыни перед тем, как заявить на церковном соборе, что Христос является его личным покровителем. В честь этой реликвии Константин заложил в Арле небольшую капеллу Сен-Оноре. Понятно, что подобные акции императора принесли некрополю широкую известность, и благодаря этому Алишампс превратился в столь престижное место погребения знатных особ, что их тела свозили сюда со всей Европы. В хронике XII в., принадлежащей перу псевдо-Турпина, говорится о том, что останки пэров Карла Великого, Роланда и других славных героев с большими трудностями доставлялись в Алишампс, чтобы быть захороненными здесь.

Таким образом, Арль служил своего рода хронологической точкой отсчета истории христианства в этом регионе. В своей книге «Тайна соборов» Фулканелли прямо отсылает нас в Арль, на Алишампс, и, в частности, — в церковь Сен Трофим, сообщая ряд сенсационных деталей. В числе их он называет выложенный из роз анк на крышке саркофага в капелле Сен-Оноре на кладбище, а также советует обратить особое внимание на тимпан над главным порталом собора Сен-Трофим (ил. 6.7).

Ил. 6.7 Арль. Фасад собора Сен-Трофим.

Этот собор, возведенный в середине V в. Сен-Клером и первоначально освященный в честь святого Стефана, был перестроен в XI в., а его главный портал был завершен лишь век спустя, незадолго до того, как Фридрих I Барбаросса в 1178 г. короновался в Арле. После переосвящения собора в честь Сен-Трофима и перенесения в него в 1152 г. с кладбища Алишампс реликвий этого чудесного события собор утратил главный вещественный знак, подтверждавший его священный и чудотворный статус. По-видимому, исчез артефакт, считавшийся Святым Граалем, — крышка саркофага с отпечатком колена Спасителя. Этот исчезнувший камень служил «знанием о Живом Христе» для тех, кто видел его, и «залогом уверенности в воскресении и жизни вечной» для тех блаженных усопших, которые покоились с миром на этом кладбище. По крайней мере, эта реликвия, согласно «Золотым легендам», возникшим в том же XIII в., могла послужить прообразом позднейших легенд о Святом Граале.

Учитывая тот факт, что хотя Кретьен де Труа практически исчерпал весь круг тем, окружавших знаменитые легенды об Артуре, или Британской темы, как их обычно называли в Средние века, в ранних произведениях поэта, созданных до 1180 г., нет никаких намеков, что ему был известен сюжет, хотя бы отдаленно напоминавший Святой Грааль. Однако затем, как можно предполагать, Филипп Фландрский передал ему некий старинный манускрипт «на бретонском языке» и попросил изложить материал в форме эпической поэмы, какой и стал «Персеваль, или История о Граале».

Но откуда же раздобыл эту историю сам Филипп Фландрский? Кретьен не распространяется на сей счет, и хотя по этому вопросу могло существовать немало источников, они нам неизвестны. Однако Вольфрам фон Эшенбах, автор «Парцифаля», самой полной версии истории, всего лишь начало которой написал Кретьен, сообщает, что он узнал эту историю от другого источника — Кийо, или Гюйо, Прованского.

Это — весьма важный ключ, поскольку речь идет о Гюйо Прованском, известном поэте-трубадуре. Дело в том, что существовало только одно событие и место, где молодой дворянин Вольфрам, вскоре сделавшийся рыцарем, мог встретиться с Гюйо Прованским. Это, разумеется, была коронация Фридриха I Барбароссы в качестве короля, состоявшаяся в Арле в 1178 г. Таким образом, получается, что Гюйо Прованский принадлежал к кругу сеньоров ле Во, таинственного клана, обитавшего в Альпиллях, к северу от Арля, которые провозгласили себя потомками Валтасара[128] — одного из трех волхвов, приходивших поклониться новорожденному Христу. Мы не вполне уверены, что Вольфрам мог побывать там, но в принципе это не исключено, поскольку в текстах его поэм упоминается о том, что он в юные годы поступил на службу к Фридриху I Барбароссе.

Однако мы можем быть вполне уверены, что Филипп Фландрский и его родственница, Мария Шампанская, входили в круг избранных аристократов, поскольку их имена упоминаются в ряде источников. Вполне возможно, что среди них был и Кретьен де Труа, поскольку именно в эти годы он находился при дворе графа Фландрии. Таким образом, именно в Арле пересекаются пути всех тех, кто в той или иной степени был причастен к созданию и распространению идей, которые впоследствии превратились в легенды о Граале. И, что самое любопытное, именно в Арле мы находим особый культ почитания священного камня, обладавшего чудесными свойствами.

Видимо, это нечто большее, чем простое совпадение, ибо в этом были явно замешаны политические интересы. По условиям Вьеннского (Вьенн — другой древний имперский город в верховьях Роны) договора от 1177 г. Фридрих обязывался признать верховный авторитет папы Александра III, что положило конец попыткам Фридриха возродить мощную империю на Западе. Акт принятия короны древней имперской провинции Арля, воскрешающей в памяти имя Константина Великого, для Фридриха Барбароссы, и без того уже имевшего титул императора Священной Римской империи, был своего рода символическим жестом, который следовало рассматривать как восстановление контактов между двумя военными орденами, а через них — с еще более древней и, возможно, легитимной ветвью христианства. Коронация Фридриха Барбароссы, состоявшаяся весной 1178 г. во вновь возведенном соборе Сен-Трофим, послужила своего рода сигналом об изменении политической ориентации, той самой, в рамках которой спустя десять лет Фридрих принял участие в Третьем Крестовом походе и погиб в глуши, в Армении.

За этими политическими махинациями просматриваются пружины, управляли которыми те же рыцари Храма (тамплиеры). Прованс с самого начала существования ордена был одним из главных центров влияния и богатства тамплиеров. К концу XIII в. в руках тамплиеров в Провансе находилось по меньшей мере 29 крупных владений и более тысячи мелких, таких, как фермы и мелкие поместья. В годы накануне Третьего Крестового похода более половины всех богатств тамплиеров поступало из Прованса. Приоратство в Арле было старейшим в Европе; его подарил тамплиерам в 1130 г. Яков I Арагонский.

Кроме тамплиеров, Прованс был вотчиной и другого крупного военного ордена — рыцарей св. Иоанна Госпитальера, известных также под именем госпитальеров или иоаннитов, подобно тому как тамплиеры получили свое название от Храма. Орден рыцарей-госпитальеров, основанный согласно специально папской булле в 1113 г., за пятнадцать лет до тамплиеров, был детищем простого рыцаря по имени Жерар, фамилия и место рождения которого так и остались неизвестными. Как впоследствии тамплиеры, госпитальеры считали своим небесным покровителем св. Иоанна. Не вполне ясно, какого именно Иоанна имели в виду основатели ордена, но скорее всего это св. Иоанн Креститель. В уставе ордена, составленном в 1130 г. Раймондом Прованским, вообще ни слова не сказано о военной роли ордена. Со временем, однако, ситуация изменилась, и госпитальеры на поле боя как минимум не уступали тамплиерам — своим непримиримым соперникам в политических интригах — в битвах с сарацинами в последние дни Иерусалимского королевства.

Однако, несмотря на откровенную вражду в Утремере (Палестине), оба рыцарских ордена: тамплиеры, носившие белые одеяния с красными крестами, и госпитальеры, облаченные в черные мантии с белыми крестами, мирно соседствовали на церемонии коронации Фридриха Барбароссы в Арле в 1178 г. В Провансе их тесная близость, продолжавшаяся и после падения Иерусалима, привела к тому, что в конце XIII в. неоднократно раздавались призывы к объединению двух орденов. Тамплиеры сохраняли внушительное военное присутствие в этом регионе даже после того, как король Франции Филипп и папа римский издали совместный указ о роспуске ордена. В 1311 г., спустя четыре года после ареста всех тамплиеров, находившихся во Франции, девять рыцарей-храмовников из Прованса выступили на Вьеннском соборе в защиту ордена.

Их защита оказалась успешной. Строго говоря, церковь никогда официально не выдвигала обвинений против тамплиеров, но король Филипп, владевший огромным войском, одержал верх, и тамплиеры были распущены как религиозный орден и уже затем подвергнуты секулярному суду, послушному французскому королю. Верхушка ордена была осуждена и отправлена на костер и плаху, но рядовым рыцарям, особенно в Провансе, было позволено вступить в другие рыцарские ордена, чтобы избежать ареста. Поэтому прежние приоратства и владения тамплиеров перешли в руки рыцарей-иоаннитов (госпитальеров), которых вскоре стали называть родосскими рыцарями, а затем, после переноса резиденции ордена на Мальту, мальтийскими рыцарями.

Не воспользовались ли тамплиеры и госпитальеры политическими амбициями Фридриха Барбароссы, императора Священной Римской империи, чтобы привнести новую духовную составляющую в обновленную ветвь христианства? Церковь никогда не осуждала и не запрещала романы о Граале, поскольку они, в конце концов, представляли собой этакое аристократическое литературное хобби, не пользовавшееся сколько-нибудь ощутимым влиянием за пределами знатных родов, которые заказывали их списки и просили придворных менестрелей декламировать или петь эти тексты. Однако именно духовная составляющая романов о Граале оказалась в центре внимания не только знати, но и простолюдинов, и с этой проблемой вскоре пришлось столкнуться не только имперской власти, но и ортодоксальной церкви. Как раз в то самое время, когда легенды о Граале достигли апофеоза своей популярности в «Парсифале» Вольфрама фон Эшенбаха, церковь объявила новый Крестовый поход, на этот раз — против своих собратьев-христиан в Южной Франции — так называемых катаров, или совершенных.

Совершенные

Романы о Граале раскрывают одну важную алхимическую тайну, носящую преображающий характер в большинстве направлений христианства, — тайну, носителями которой был либо тесный семейный круг посвященных, либо рыцари (тамплиеры). Эта тайна и, естественно, генеалогия ее стражей изложены в одной старинной книге, которую могли прочесть лишь те, кто, подобно Парсифалю, понимал язык птиц[129] — тот самый «зеленый язык» алхимии и астрономии. В этом пункте сходятся все основные романы о Граале того времени, и, как мы уже говорили выше, его можно считать основным ядром содержания легенды в том смысле, как его понимали современники.

Как и все великие идеи, преодолевающие рамки своей эпохи, Святой Грааль представляет собой продукт вполне конкретного времени и места, а также совокупности благоприятных условий, обеспечивших раскрытие ядра мифа. Чтобы понять влияние романов о Граале, мы должны заглянуть в ту эпоху, когда возник круг этих легенд, а именно — конец XII в. Тридцать лет — с 1185 по 1215 г. — во многих отношениях стали временем крайнего упадка или, говоря языком астрономов, надира средневекового христианства. Постоянные интриги вокруг папского престола, а также всеобщее разочарование и подавленность после краха

Второго Крестового похода создали некий религиозный вакуум, в который довольно быстро проникли другие, «еретические» направления христианства. Еретические течения развивались так быстро и успешно благодаря контрасту с официальной папской церковью Рима. В частности, священники катаров жили одной жизнью со своей паствой, разделяя все ее интересы и тяготы. Для римских прелатов стало обычным делом весь срок своего служения проводить in absentia[130], а клирики низшего ранга часто оказывались столь же корыстными и коррумпированными, как и местные феодалы.

Упадок церкви получил новый мощный импульс извне в 1160—1170-е годы благодаря распространению рационалистического учения Абеляра. Пьер Абеляр, знакомый современному читателю в первую очередь благодаря роману со своей ученицей и поклонницей Элоизой, еще в 1120-е годы поднимал вопрос о суевериях в церкви, причем — с такой убедительностью, что даже через два поколения после расправы с ним многие интеллектуалы признавали реформы в церкви делом не только необходимым, но и вполне естественным.

Если провал Второго Крестового похода вызвал всеобщее разочарование в христианском мире, то падение Иерусалимского королевства повергло верующих в глубокую депрессию. Это было воспринято как явный знак немилости Божьей. Был объявлен новый Крестовый поход, о своем участии в котором официально объявили короли Германии, Франции и Англии. Фридрих Барбаросса умер на пути к Иерусалиму, и даже несмотря на то, что Ричард Английский (Ричард Львиное Сердце), участвовавший в походе, сражался с сарацинами со всей яростью своей неукротимой натуры, Иерусалим остался в руках неверных.

Ричард Львиное Сердце иногда сам выступал в роли трубадура и, так сказать, оставил печать монаршего одобрения нового стиля романсов. Он активно развивал «Британскую тему» и ее рыцарские традиции. Можно не сомневаться, что новая поэзия, воспевавшая Грааль и его хранителей, сопровождала крестоносцев в пути, поскольку новым королем Иерусалима был избран Анри Шампанский, племянник Ричарда и сын Марии. В этой связи весьма заманчивой представляется такая картина: поэт Готье де Данан поет продолжение шедевра Кретьена де Труа в большом зале Акры, а Ричард с двумя королевами — своей супругой Беренгарией и сестрой Иоанной — милостиво кивают в знак одобрения.

Около 1200 г. Робер де Борон, откликнувшись на невероятную популярность продолжений романа Кретьена, пишет собственную поэму — «Иосиф Аримафейский», своего рода прелюдию к целой серии текстов, тесно связанных с мифами о Святом семействе. Он затрагивает тему некоего сокровенного, или внутреннего, учения, которое было открыто Иосифу после Воскресения Христа[131]. Центральным моментом этого учения является Грааль, именуемый чашей и составляющий самую сердцевину «мистерий». Эта версия отличается таинственной скрытностью, не характерной для текстов Вольфрама и представляющей попытку сообщить некие важные сведения по принципу «имеющий уши — да слышит». Благодаря этому его опус оставался в неких условных рамках, что позволяло римско-католической церкви игнорировать эту историю. Но на рубеже 1200 г. ситуация резко изменилась. Новый могущественный папа, Иннокентий III[132], одержал верх в борьбе за влияние на императора Священной Римской империи и решил сосредоточить усилия на объединении всего мира под собственной духовной властью.

Это немедленно привело к одним из наиболее прискорбных событий в истории римско-католической церкви. Четвертый Крестовый поход и Крестовый поход против катаров стали походами против братьев-христиан. Четвертый Крестовый поход завершился взятием в 1203 г. Константинополя. Крестоносцы, подстрекаемые коварными и безбожными венецианцами, напали на крупнейший город тогдашнего христианского мира, разграбив его с необычайной свирепостью и цинизмом в то самое время, когда папа Иннокентий III призывал к «единству церкви».

Распространение гностической ереси катаров на юге Франции таило серьезную угрозу, ибо она могла превратиться в крупнейшую религию этого обширного региона. И Иннокентий решил бороться с еретиками наиболее действенным средством — войсками. Искоренение еретиков на юге Франции растянулось на добрых полвека, продолжаясь много лет спустя после того, как Иннокентий отошел в мир иной, прияв от Бога ожидаемое воздаяние.

Почему же церковь решила искоренить катаров, или совершенных (перфекта), как они себя называли?

Весь вопрос заключался в проблеме легитимности. Даже греческая (Восточная Православная) церковь, только что разграбленная западными крестоносцами, присоединилась к общепризнанной канонической трактовке Личности Христа. Катары же представляли прямую угрозу для авторитета всего организованного христианства, утверждая, что отцы церкви заблуждались и превратно понимали суть дела. Строго говоря, катары были гностической формой продолжения иудейской мессианской традиции, которая, вероятно, в виде подводного течения существовала в Провансе со времен первохристиан. Именно поэтому их взгляды на Личность Христа радикально отличались от воззрений имперской и апостольской ортодоксальной церкви, которую катары считали орудием в руках Демиурга — Rex Mundi (Князя мира).

Катары считали и провозглашали себя христианами, но у них существовало свое собственное понимание таинств, а также нечто вроде йоговского духовного тренинга и инициаций (посвящения). Иисус, по их мнению, был пророком-мессией, а не существом божественной природы. Катары решительно отвергали Крестную Смерть и Распятие. Женщины у них пользовались высоким почетом, имели священнический сан и даже оказывали заметное влияние на политические процессы. Целью совершенных, внутреннего круга посвященных из числа священников, было преодоление цикла смертей и рождений[133] и, таким образом, освобождение из тенет Князя мира. Поэтому катары отвергали брак, стремясь использовать энергию сексуальности для целей духовного преображения. Как и все гностики, катары верили в Великое Возвращение, когда все частицы света, заключенные в материи, наконец высвободятся и вернутся к Первоисточнику. Есть данные, что катары были хилиастами. Более того, имеются указания, что катары верили и в метемпсихоз, или реинкарнацию.

Даже судя по этому беглому обзору их взглядов, нетрудно понять, почему римско-католическая церковь так ненавидела катаров. Их взгляды были диаметрально противоположны вероучительным установкам католицизма. Неприязнь к катарам еще более усугублялась их претензиями на то, что истинное христианство проявляется только в духовных усилиях совершенных, и поэтому каждый может обрести в себе достаточно сил для борьбы с Римом и даже победить в ней. Неудивительно, что папа Иннокентий III, пребывая в эйфории от своего неожиданно легкого успеха — победы над Константинополем, воспользовался убийством папского легата на окраине Тулузы, случившимся в 1208 г., как предлогом для начала широкомасштабного Kpeстового похода, направленного практически против цивилизации Южной Франции.

В период между 1208 и 1244 г., после падения последнего оплота катаров — Монсегюра (см. ил. 6.8) более полумиллиона человек были изгнаны с родных мест и истреблены в ходе ужасных по своей жестокости конфликтов. И это при том, что общая численность населения региона составляла около 2 млн. человек. Население целых городов — Альби, Безье, Каркассона, Тулузы и Фуа — было беспощадно истреблено, являя собой первый на Западе пример спланированного и сознательного геноцида. Именно из этой кампании гонений против катаров и выросла тайная полиция церкви — инквизиция, которая всеми силами боролась с еретиками вплоть до своего роспуска в 1835 г. В лице катаров инквизиция нашла самых упорных и непримиримых оппонентов. В хронике, описывающей деяния инквизиции за пятьдесят лет в одном только Лангедоке, упоминаются всего четверо еретиков, раскаявшихся в своих заблуждениях Большинство же, подобно мученикам Монсегюра, с гордостью взошли на костер и умерли во имя своей веры. Они с полным правом могли отнести к себе слова донатистов, преследовавшихся при блаженном Августине более пяти веков назад: «Истинная церковь — это церковь гонимых, а не гонителей».

Ил. 6.8. Монсегюр, последний оплот катаров. Храм Грааля на горе Спасения.

В чем же заключался источник столь несокрушимой веры? Большинство ученых вплоть до недавнего времени в качестве идейной основы катаров называли другие группы сектантского типа, испытавшие влияние гностиков, например, богомилов. Но подобные заявления звучат неубедительно, поскольку последние богомилы ушли в мир иной почти за сто лет до появления в Провансе и Лангедоке течений, похожих на катаров. Сходство в космологических воззрениях богомилов и катаров, по всей видимости, восходит к одним и тем же гностическим источникам, а не является плодом прямого влияния. Катары Южной Франции имели свои собственные, присущие только им особенности, такие, как вера в реинкарнацию, что резко отличало их от прочих гностических течений. Что же касается богомилов, то они приобрели широкое влияние и распространение благодаря тому, что являлись частью крестьянского восстания, а не лобовому идеологическому столкновению с ортодоксальной церковью по вопросам веры и духовности. Когда восстание в начале X в. было подавлено, очаги богомильства угасли сами собой.

Однако остатки некой дуалистической ереси, возможно вдохновлявшейся практикой богомилов, все же сумели уцелеть и в начале XI в. начали распространяться в Северной Италии и Южной Франции. Эти разрозненные группки если и были «богомилами», то только в глазах их ортодоксальных гонителей, подпадая под определение ересей, как именовались все дуалистические антикатолические течения той эпохи. В середине XII в., когда ситуация изменилась и движение катаров было на подъеме, в Константинополь прибыли болгарские епископы. Целью их миссии было обличение развивавшегося общественно-еретического движения как истинных богомилов. Этого, разумеется, не потребовалось бы, если бы катары действительно были преемниками более ранних ересей. Начиная с этого момента движение получило новое официальное название — ересь альбигойцев, по наиболее крупной группе делегатов от городка Альби в Лангедоке.

Таким образом, если считать богомилов периферийной и параллельно развивавшейся ересью, то в чем же видели свою духовную опору и преемственность катары Прованса и Южной Франции? Очевидно, что один из источников ереси — традиция примитивного христианства, издревле существовавшая в этих краях. До наших дней почти чудесным путем сохранились два списка внешних ритуалов катаров, один из которых написан на французском, а другой — на аквитанском языке. Молитва из этого ритуального чинопоследования прямо указывает на раннюю ветвь христианства, пронизанного гностическими и иудейскими мотивами: «Святой Отец, Ты — справедливый Бог и Судия всех праведных душ… Позволь нам познать то, что Ты знаешь, возлюбить то, что Ты любишь, ибо мы — не от мира сего, и мир сей — не для нас, и мы более всего боимся встретить смерть в этом мире, лежащем во власти враждебного бога». Этот враждебный бог и есть Демиург гностиков.

Молитва заканчивается любопытным поворотом темы, описывающим источник Божественного начала в чисто катарских категориях: «…и Бог снизошел с небес… и восприял призрачный образ в Святой Марии». Для катаров Мария была не физической матерью, матерью по плоти воплотившегося Бога, а вратами или порталом, через который Гнозис, являющий Себя в первоначальном значении греческого слова Апокалипсис (откровение), вошел в мир. В этом смысле Мария — это София или, согласно иудейской космогонической концепции, Шехина[134].

Французский историк инквизиции Жан Гиро утверждал, что даже при самом критическом и редукционистском подходе к свидетельствам необходимо признать, что катары действительно обладали некими весьма древними документами, непосредственным источником вдохновения для которых служили предания первоначальной церкви. Он пришел к выводу, что сходство ритуалов посвящения у катаров и крещения катехуменов во II в. настолько разительно, что они, видимо, были в древности одним и тем же обрядом. Различие между ними, естественно, заключалось в том факте, что ритуал отречения от сатаны у крестителей II в. трансформировался у катаров в ритуал отречения от римской церкви. В свете таких взглядов еретической предстает уже римско-католическая церковь, а катары, с их более древней и непосредственной интерпретацией христианства, являются «единственно истинной церковью».

Быть может, аристократы, вступавшие в ряды тамплиеров и с таким жадным интересом слушавшие романы о Святом Граале, рассматривали это как составное звено возрождения гностицизма? Вполне возможно, что так оно и было, поскольку Кретьен де Труа, первый и крупнейший из всех поэтов, воспевавших Грааль, по всей вероятности, был катаром. В своей ранней поэме «Эрек и Энида», созданной ок. 1170 г., Кретьен вполне определенно выражает основное ядро идей, носителями которых были как трубадуры, так и катары: «Что мне сказать о красоте ее? / По-истине она сотворена / Чтоб люди любовались на нее, / Как в зеркале, прозрев Лицо свое».

Для Кретьена, как и для всех поклонников «куртуазной любви», красота возлюбленной была отражением вечной Красоты Божьей. Это — отражение иудаистической мистической идеи невесты Бога, Шехины[135], которая являет собой воплощение «красоты» Божьего творения, воспетой в знаменитой ветхозаветной книге «Песнь Песней», приписываемой царю и пророку Соломону.

Среди суфиев-шиитов[136] концепция Шехины[137] трансформировалась в учение о том, что «женская красота — это по преимуществу явление Бога в зримом образе». Основанием для этого служит высказывание пророка: «Я видел Бога моего среди самых прекрасных творений». В индуизме, в учении Тантраяны, находим ту же идею: «Каждая обнаженная женщина суть воплощение пракритт. Хотя с точки зрения их оппонента, ортодоксальной римско-католической церкви, катары воспринимались как эстеты и дуалисты, считавшие этот мир воплощением злого начала, это не совсем точно отражает установки, господствовавшие внутри самой ереси. Однако, судя по уцелевшим фрагментам их литургий и культовых практик, катарам была присуща скорее вера в совершенство материи, а не в то, что материя — это источник абсолютного зла. Как у катаров, так и у трубадуров, одинаково ценивших это медитативно-созерцательное восприятие красоты как проявление высшего совершенства материи, возлюбленная выполняла роль промежуточного звена между откровенной оргией и утонченным эстетизмом.

Трубадуры Южной Франции создали особый стиль жизни и поэтические формы, основанные на идеалах романтической любви того времени, рубежа XII в., когда скорее можно было бы ожидать, что на литературе Европы должна тяготеть печать воинственного духа Крестовых походов. Трубадуры развивались и творили в ту же эпоху и в том же пространстве, где действовали катары, и их поэзия — это отражение той же картины мира. В то время как совершенные проповедовали простолюдинам, трубадуры пели почти исключительно для аристократов, которые в большинстве случаев питали явные симпатии к катарам. Их влияние чувствуется и в творениях Данте и Петрарки, который признавал, что любовные песни Бертрана де Вентадорна, обращенные к герцогине Элеоноре Аквитанской, почти столь же совершенны, как и его собственные.

Слово трубадур представляется несколько туманным и загадочным. Считается, что оно происходит от провансальского trobar, что означает «обретать» или «изобретать», слова, в семантическом поле которого присутствует идея поиска, все равно — любви, Святого Грааля или просветления. Однако не исключено, что термин «трубадур» происходит от арабского tarraba, что значит «петь». Кстати сказать, некоторые особенности лирической манеры, использовавшиеся трубадурами, сохраняли арабскую метрику[138] и даже систему рифм.

Так, излюбленный трубадурами лирический жанр — альба[139], представляющая собой цепочку строф, завершающихся одинаковым словосочетанием или рифмой, до сих пор является формой, широко применяемой бедуинскими менестрелями и арабскими поп-певцами.

Трубадуры называли свое искусство эффектной фразой — gaya sciencia, что можно перевести как «счастливая, или радостная, наука» или даже «экстатическое знание». В своей книге «Тайна соборов» Фулканелли сообщает, что их искусство было основано на особом «зеленом», или «птичьем», языке, представлявшем собой сложную систему намеков и иносказаний. Действительно, трубадуры относились к своему искусству чрезвычайно серьезно, и овладение им предполагало длительный период ученичества. Одна из самых знаменитых «академий» трубадуров находилась в Шато-Пьювер, или «Замке буйной зелени», где собирался так называемый «двор чудес», своего рода собор трубадуров, на котором происходили турниры певцов любви. Между тем Шато-Пьювер находился в самом сердце катарских земель, и с башни замка хорошо виден легендарный Монсепор, ставший в 1244 г. последним оплотом катаров. Шато-Пьювер, сеньор которого, Бернард де Конгост, был фанатичным катаром, представлял собой зримое, материальное связующее звено между трубадурами и катарами. И когда Шато-Пьювер в 1210 г. был захвачен и разрушен войском Симона де Монфора, Бернард успел бежать и укрылся в святилище Монсепор.

Вероятно, первым трубадуром был дед Элеоноры Аквитанской, Гильом IX, граф Пуату и герцог Аквитанский. Он примкнул к Первому Крестовому походу, однако никогда не считался одним из его лидеров. Ему явно недоставало пылкого рвения и уважения к авторитету церкви, и после возвращения на родину в 1100 г. Гильом послужил позднейшим трубадурам образцом для подражания. Он скитался по замкам и поместьям, воспевая возвышенную любовь и постоянно общаясь с еретиками всякого рода. Возможно, именно Гильом Аквитанский первым заимствовал новые поэтические формы из арабской поэзии, с которой он познакомился еще в Утремере, и благодаря ему они получили широкое распространение на юге Франции. Герцог прожил не слишком долгую, но бурную и насыщенную событиями жизнь и после своей кончины в 1137 г. завещал все свои несметные богатства и пылкую любовь к поэзии своей внучке Элеоноре.

Элеонора, бывшая во многих отношениях одной из самых ярких и выдающихся женщин эпохи Средневековья, осталась полновластным сувереном герцогства Аквитания, самой богатой и прекрасной провинции Франции. Совсем еще юной она вышла замуж за короля Франции Людовика VII Святого, который плохо представлял, как ему держать себя с этой властной, красивой и упрямой женщиной. Элеонора задала тон и моду куртуазной любви, которая распространилась по всей Европе и достигла своего апогея на рубеже XIII в. Дочь Элеоноры, Мария Шампанская, первая покровительница Кретьена де Труа, унаследовала от матери любовь к провансальским трубадурам и знание всех прочих уловок и тонкостей куртуазной любви.

Элеонора и ее двор сопровождали Людовика Младшего во время его похода в Святую Землю, известного как Второй Крестовый поход, обернувшегося неудачей и полным крахом крестоносных романтиков. Элеонора вернулась из Крестового похода и вскоре нашла утешение в самом громком романе лиц королевской крови того времени. Генрих II Плантагенет, король Англии, похитил Элеонору и женился на ней, достигнув заветной цели с помощью огромных взяток и влиятельных друзей в Риме. Это до такой степени разбило сердце известному трубадуру Бертрану де Вентадорну, что он в отчаянии написал самую знаменитую свою поэму, оплакивая разлуку с Элеонорой, — ту самую поэму, которая так восхитила Петрарку. Детьми этой пылкой четы стали две диаметрально противоположные личности: самый прославленный и едва ли не самый бесславный монархи в истории Англии. Это были Ричард Львиное Сердце и король Джон (Иоанн Безземельный), подписавший пресловутую Magna Charta (Великую Хартию). Перед лицом столь незаурядных отпрысков по мужской линии трудно заметить скромную принцессу, несмотря на все ее литературные вкусы и заслуги. Однако Мария Шампанская заслужила в истории куда более достойное и видное место, чем слава любителя и покровителя поэзии. Она сумела привлечь к своему двору едва ли не самого выдающегося рассказчика той эпохи — Кретьена де Труа.

О происхождении Кретьена известно немногое. Он родился около 1130 г. и к 1170 г. уже прославился как автор «Книги любви» — оригинальной версии-переложения «Ars amandi» («Науки любви») Овидия, к сожалению утраченной, и столь же оригинальной версии легенды о Тристане, которая также не дошла до нас. Зато уцелела его поэма «Эрек и Энида» — первый средневековый бестселлер. Эта поэма формально посвящена все той же Британской теме, разработанной в 1160 г. Гальфридом Монмутским в изложении для космополичной аудитории при дворе Марии Шампанской и разошедшейся с тех пор по лучшим дворам Европы. «Эрек» задал тон и сюжетную канву для всех романов Артуровского цикла, но хотя в них намечен, так сказать, катарский взгляд на мир, перекликающийся с другим ранним творением Кретьена, тема Грааля в них еще не затрагивается.

Смещение акцентов с классических сюжетов на Британскую тему могло быть обусловлено политическими соображениями, в частности — браком Элеоноры с Генрихом И, который был известен своей увлеченностью тематикой Артуровского цикла. Утраченная ранняя поэма Кретьена о Тристане — это, видимо, ключ к учению катаров. Фридрих Геер, выдающийся немецкий специалист в области средневековой культуры, утверждает, что легенда о Тристане и Изольде и, в частности, ее наиболее ранний вариант, возникший в XI в., представляет собой… завуалированную историю катаров. Продолжая свою версию, Геер говорит, что использование Кретьеном в этой истории отдельных тем, в частности, поклонение возлюбленной как богоподобному существу, и аналогичные пассажи в романе «Эрек и Энида» свидетельствуют о явном влиянии катаров. По мнению профессора Геера, описание залов в замке Грааля, приводимое Кретьеном, дает нам возможность составить хотя бы фрагментарное представление о внутренней традиции совершенных.

Если Кретьен в 1170 г. уже обратился в катарскую веру, каким образом таинственная книга «на бретонском языке», врученная ему уже после 1178 г. его новым покровителем, Филиппом Фландрским, не питавшим особых симпатий к катарам, могла приобщить его к внутренним таинствам катарской ереси? И почему весь этот символический комплекс наделен кельтским антуражем, расплывчатыми упоминаниями о «Уэльсе» и «Камелоте», находящимися где-то далеко, на Британских островах, тогда как все прочие признаки указывают на Прованс и Южную Францию?

Связь между этими реалиями до недавнего времени представлялась весьма неясной и загадочной. Святой Грааль отождествлялся с Драгоценным Камнем Мудрецов, упоминаемым в «Ба-хире», а этот секрет тщательно скрывали, ибо это — область алхимии, знания куда более опасного, чем даже ересь катаров. Однако если внимательно сопоставить отдельные фрагменты загадки, то возникает впечатляющий образ, напрямую связанный и с готическими соборами, и с тайной вестью, приоткрытой Фулканелли в его книге «Тайна». По сути, структура и авторство книги «Бахир» дают целый ряд ключей к пониманию того, кем на самом деле был Фулканелли. Как мы увидим, предания «Бахира» таят в себе немало секретов, не последнее место среди которых занимает Святой Грааль.

Камень Мудрецов

В четвертой главе мы уже достаточно подробно останавливались на «Бахире», или «книге Света». Как мы помним, «Бахир» представляет своего рода синтез идей, касающихся творения, одушевления неживой природы и радикальной концепции проекции небесных тел на земной план как средства возвращения к божественному первоисточнику. Из того же «Бахира» мы знаем, что Древо Жизни, рассматриваемое как сочетание десяти сефирот, образующих первоначальное «древо», на самом деле представляет собой «Драгоценный Камень», отдельные составляющие которого проецируются на небесной сфере. Другая группа стихов «Бахира» излагает мифологию «Камня», отражением которой можно считать мифы, стоящие за легендами о Граале. Наконец, можно вспомнить интересное свидетельство книги Бытия: «Оттуда Пастырь и твердыня Израилева» (Быт. 49, 24), которое, как мы уже отмечали, звучит как странная христианская реминисценция в рамках иудаистского мистицизма.

Основным источником идей «Бахира», таких, как архаические астрономические представления о Тели, Цикле и Сердце, может быть учение рабби Негунии и еврейского гностического кружка, сложившегося в I в. н. э. в Эммаусе[140]. Однако текст, которым мы располагаем, был скомпилирован в Провансе между 1150 г. и годом его появления в поле зрения публики (1176 г.), то есть за два года до коронации Фридриха Барбароссы в Арле. А спустя десять лет после его появления Кретьен де Труа, возможно уже будучи катаром, потрудился на славу, превратив легенду о Граале в первый средневековый бестселлер. А спустя всего три года после появления книги «Бахир» римско-католическая церковь развернула кампанию преследования против катаров, за которой последовал настоящий Крестовый поход против них, объявленный в 1208 г.

Если, опираясь на эту хронологию, предположить, что публикация книги «Бахир» дала импульс распространению романов о Граале и внезапному и быстрому возвышению катаров, мы вправе задать резонный вопрос: а что же дало импульс появлению в поле зрения публики самого «Бахира», тайные знания которого по давней традиции передавались только от учителя к ученику? Ответ на этот вопрос вынуждает нас вновь вернуться к временам тамплиеров, тайне алхимии и конца света. Кроме того, он наглядно показывает, как эти мистические идеи обрели бессмертие в камне — в фасадах готических соборов.

Легенды «Бахира» повествуют о тайном обществе и традиции, которая, согласно Гершом Шолему, уходит своими корнями в эллинистический гностицизм и его ответвление — еврейский мистицизм I в. н. э. и через посредство уже упоминавшейся нами мистической школы в Эммаусе может быть связана с первоистоками христианства. Текст книги «Бахир» в том виде, в котором он появился в Провансе, представляет собой собрание изречений и толкований целого ряда ученых раббинов — рабби. Некоторые из этих рабби, например рабби Негуния и рабби Акиба, хорошо известны благодаря Талмуду, а рабби Негуния и Эммаусская школа, по-видимому, повлияли на всю позднейшую каббалистическую традицию. Но «Бахир» идет дальше, упоминая рабби, имена которых не встречаются более ни в каких известных текстах. Здесь также приводятся притчи, назидательные истории и поучения, не имеющие параллелей в других памятниках иудейской литературы.

Центральное место среди цитируемых учителей занимает рабби Аморай, чье имя означает «говорящий» (точнее, «говорящие». — Прим. пер.). Рабби Аморай выступает в роли «спикера» целой группы, в полном соответствии с давней иудейской традицией, согласно которой глава группы или школы, делая заявление от ее имени, упоминает только свое имя, то есть говорит от первого лица[141]. Самое любопытное здесь заключается в том, что точно такой же принцип построения псевдонима мы видим у Фулканелли и его кружка. Пьер Дюжоль, первый претендент на настоящее имя Фулканелли, в некоторых из своих писаний использовал имя Магафон, то есть «голос мага». Таким образом, вполне возможно, что «Фулканелли»[142] — своего рода псевдоним спикера, выступающего от лица целой группы мудрецов. Кстати, в тексте «Бахира» имена многих мудрецов выглядят весьма туманными.

Анализируя личности тех из мудрецов, кого мы можем узнать, можно проследить прямую преемственность от Негунии до мудрецов IV в. н. э. Раббы и рабби Зейра, главы иерусалимской школы алхимиков и создателей голема. По всей видимости, именно в это время возник и начал приватно распространяться первоначальный вариант «Великой тайны», названный просто «Раза Рабба». Так же как и комментарий Маймонида к книге «Сефер Йецира», возникший в самом начале XIII в., спустя примерно три десятилетия после появления рукописи «Бахира», эта книга («Раза Рабба») была совершенно неизвестна членам еврейских мистических обществ.

По преданию, небольшая школа посвященных существовала в Оно[143], пригороде Иерусалима, неподалеку от горы Сион, и в Барселоне, находившейся в Арагонском королевстве. Сегодня это провинция Испании, но тогда, в XII в., эта территория представляла собой особую культурную общность, простиравшуюся от Барселоны до Прованса. Школа в Иерусалиме исчезла после захвата города крестоносцами в 1099 г. Однако основные идеи «Бахира» в иносказательной форме были представлены в одном из арабских трудов по алхимии, созданных в XI в. Труд этот, названный «Матерь царя» и надписанный именем некоего Абуфа-лаха, восходит к книге, приписываемой царю Соломону и называемой «Га-Маспен», что означает «Компас», или путеводная звезда. Анонимный арабский автор, укрывшийся за псевдонимом «Абуфалах», что на арабском «зеленом» арго означает «сын разума», включает в Третьи Врата своей сокровищницы отдельные места из книги «Га-Маспен». Любопытно, что сам автор не сознает этого.

Абуфалах — это арабоязычный еврей, писавший в Иерусалиме в период между исчезновением сумасшедшего халифа аль-Хакима и захватом города крестоносцами. Его алхимическое учение изложено достаточно подробно, но, увы, не отличается особой оригинальностью. Тем не менее Абуфалах рассказывает, где и как он изучал эти тайные науки. Он учился у некоего мудреца по имени Абу Артуш, возможно — в школе Оно, у которого имелась древняя книга, где рассказывалось, как царь Соломон овладел тайнами алхимии и получил в дар от царицы Савской некий драгоценный камень, с помощью коего мог совершать, и действительно совершал, трансмутации. Несколько изменив тон и манеру рассказа, Абуфалах сообщает, что египетская царица[144] владела частью древних тайных знаний и, возможно, была представительницей древней генеалогии или наследственности, но ей был необходим таинственный «образ [небес]», который был способен предсказывать будущее и обладал силой совершать трансмутации «из паров», то есть производить пресловутую материализацию идей, чтобы завершить Великий Труд. Как пишет Абуфалах, царь Соломон с радостью сообщил царице эти тайные знания.

Итак, мы видим, что всего за несколько лет до взятия в 1099 г. Иерусалима крестоносным воинством в городе трудится арабоязычный еврейский эзотерик, создавая труд об алхимии, которую он называет драгоценным камнем, позволяющим производить трансмутации, и о некой тайной книге, восходящей ко временам царя Соломона и основания Первого Храма. Автор жил в Иерусалиме и был связан с мистиками, изучавшими «Раза Рабба», промежуточный вариант книги «Бахир». А отсюда — всего полшага до документального доказательства тайны алхимии — той самой тайны, которую тамплиеры, по всей вероятности, обнаружили на развалинах Храма. Мы и не предполагали, сколь важное значение может иметь труд Абуфалаха, существующий ныне в одном-единственном экземпляре — манускрипте, хранящемся в Британском музее. Одном-единственном — за исключением того факта, что другой провансальский мистик, Рабби Шломо, работавший в русле поздней версии «Бахира» и живший в XIII в., воспользуется значительным фрагментом из него при составлении своего алхимического текста — «Врата Неба». Этот курьезный плагиат указывает на усвоение этой концепции в рамках традиции «Бахира» и утрату прямой связи с оригиналом, что было вызвано падением Иерусалима, а также постоянным стремлением завуалировать и скрыть источники информации.

Мы можем считать это явным проявлением тенденции тех, кто был причастен к созданию «Бахира», скрыть, замаскировать и запутать следы источников информации, которыми они пользовались. Как и в отношении франкмасонов, появившихся на несколько веков позже, единственный ключ, коим мы располагаем, — это серия метафорических легенд, в которых упоминаются сам Соломон и построенный им Храм, а также, разумеется, вполне реальные и загадочные рыцари Храма Соломона.

Падение Иерусалима знаменовало собой конец существования ранней школы «Бахира» в пригороде Иерусалима — Оно. Возможно, имевшаяся у них древняя книга и была одной из тех тайн, которые стали достоянием тамплиеров в первые годы XII в., наряду с неким «драгоценным камнем», которым в равной степени мог быть и Черный Камень аль-Хакима, и куда более древний и загадочный камень, который привезла в Иерусалим царица Савская. Вполне возможно, что именно эти открытия и находки и были теми самыми реликвиями, которые и были привезены в Труа в 1104 г. и вызвали такой переполох при дворе в Шампани. Для раскрытия этих тайн потребовалось создание ордена тамплиеров в 1118 г., узаконенного папой в 1128 г. К 1130 г., когда Яков I Арагонский даровал тамплиерам обширные владения в Провансе, Лангедоке и Арагоне, казалось, что тамплиеры становятся новой могущественной силой. А менее чем через два века это стало реальностью.

В те самые 1120— 1130-е годы, когда имел место быстрый рост влияния тамплиеров, группа мистиков — создателей предварительной версии «Бахира», работавших над текстом «Великой Тайны» в Испании, решила перебраться в Прованс. К 1150 г. значительная группа мудрецов поселилась в Провансе, обосновавшись в разных культурных центрах, включая Арль, Аи и Ним. В последующие два десятилетия их сочинения, пополнившие основной текст «Великой Тайны», оформились в тот самый «Бахир» дошедших до нас манускриптов. И то, что еще вчера было почти утраченным преданием, неожиданно расцвело пышным цветом, превратившись в живое духовное течение, во многом определившее будущие перспективы развития как иудейского, так и христианского мистицизма.

В период времени с 1130 по 1170 г. наблюдался активный подъем движения катаров, которые из едва тлевшего очага гностической мудрости превратились в крупнейшего духовного соперника ортодоксального христианства. В 1126 г., за два года до того дня, когда папа официально даровал тамплиерам легитимный статус, во всей ереси катаров был один-единственный мученик на весь Лангедок — Пьер де Брюи. А в 1167 г., спустя всего сорок лет, катары распространили свое влияние на весь этот регион, заняв большинство мест в совете Тулузы, дав всему движению свое имя — альбигойцы, или верные из Альби.

Не было ли внезапное возвышение катаров-альбигойцев связано с двумя другими факторами: появлением мудрецов круга «Бахира» и возникновением тамплиеров, которые, по сути, защищали весь этот обширный регион от всевластия римско-католической церкви? Нет, скопление столь большого числа иудейских мудрецов, мистиков, алхимиков и даже големистов (магов, стремившихся создать голема. — Прим. пер.) в связи с обнародованием тайного текста, который следует считать единственным реальным источником открытий на Храмовой горе в Иерусалиме, именно здесь, в силовом центре Европы, колыбели тамплиеров, просто невозможно назвать случайным. Но тогда, возможно, связующим звеном между катарами и тамплиерами были иудейские алхимики круга создателей «Бахира»?

Большинство ученых, подметивших синхронистический характер этих событий, от Гершом Шолема до Нейла Ашера Зильбермана, черпали свою информацию о катарах из книг яростных противников катаров и считали подобные связи между внешне столь разными традициями абсолютно невозможными и недопустимыми. Однако это отрицание не объясняет факт существования подобных связей.

Профессор Шуламит Шахат, еврейская исследовательница «Бахира», взявшая на себя труд выявить сохранившиеся фрагменты подлинных документов катаров, пришла к совершенно иным, неожиданным выводам. Профессор Шахат обнаружила, что сходство идейных установок авторов «Бахира» и катаров можно считать несравненно более существенным, чем мелкие различия между ними, — если, разумеется, не брать в расчет христианскую истерию и демагогию. И хотя профессор Шахат не сделала окончательных выводов на сей счет, есть один ключевой фактор, прямо свидетельствующий о том, что катары испытали на себе непосредственное влияние идей «Бахира».

Этот фактор — вышеупомянутая Шехина, именуемая в «Бахире» Божественным Присутствием и описываемая как свет, который светит даже во тьме. Ее красота сравнивается с прекрасным сосудом, наполненным драгоценными камнями, а ее основным атрибутом является своего рода космическая, всеобъемлющая материнская любовь, океан премудрости. В другом стихе сокровище Божественного Присутствия уподобляется прекрасной жемчужине, и через посредство целой серии сложных аллюзий и анаграмм на «зеленом языке» смысл этой фразы можно условно перевести как «Воплотите в жизнь труды ваши в сердце жемчужины[145], которая дает начало времени».

Помимо прямых ассоциаций с Шехиной, «Бахир», по всей видимости, служил одним из главных источников учения катаров о реинкарнации. В 194-м и 195-м стихах «Бахира» мы встречаем… описание реинкарнации, данное в излюбленных терминах катаров — вина и виноделия. В следующем, 196-м, стихе рассказывается о создании голема и споре о роли Демиурга. Завершается стих метафорой священного брака между Шехиной и Святым Благословенным. Право, мы испытали легкое потрясение, когда узнали, что именно эти три стиха заключают в себе «жемчужину» несметной цены — ядро учения катаров.

Непосредственно перед этими поразительными стихами мы видим серию не менее удивительных строк Так, в 191 —193-м стихах мудрецы — авторы «Бахира» предлагают нам ни много ни мало… своего рода версию мифа о Граале — мифа, связывающего воедино все прочие и, возможно, являющегося их оригиналом-прототипом.

Авраам, являющийся, согласно этой версии, рыцарем Грааля, получает от Мелхиседека, праведного царя или консорта Божественного Присутствия (Шехины), повеление наблюдать за течением времени и принести в этот мир добро и сострадание. Авраам сажает тамарисковое дерево в Вирсавии и произносит священное слово, имя Бога, а затем устанавливает таинство хлеба и воды со словами: «Кому ты служишь?» Эти слова — явное эхо ритуала посвящения Грааля, а «скала (твердыня) Израиля» из 193-го стиха вызывает в памяти гору Сион, на которой было основано королевство крестоносцев в Иерусалиме.

Эта очевидная близость мифа о Граале в его оригинальном, первоначальном виде к самой сущности теософской доктрины катаров, изложенной всего в семи коротких стихах одного мистического текста, служит убедительным доказательством тесной связи между этими тремя традициями. В некоторых случаях необходимо более обстоятельное доказательство. Давайте рассмотрим 190-й стих, служащий началом этого удивительного пассажа.

Здесь мы встречаем оригинал «Драгоценного камня мудрых». Когда Бог сотворил Свет, свет этот оказался настолько сильным, что в нем не могла развиваться никакая жизнь. Тогда Бог собрал весь излишний свет и заключил его в большой камень, на котором Он начертал Древо Жизни и весь мир, который в книге «Бахир» назван Отдаленным Будущим. Этот камень передавался из поколения в поколение в роду Авраама до тех пор, пока, будучи отвергнут, не попал в руки потомков Иакова и не исчез в Египте. Это, сообщает «Бахир», и есть тот самый камень, который отвергли строители и который впоследствии станет главой угла нового Храма. Вольфрам фон Эшенбах говорит о том же, создавая свою известную анаграмму «lapsit exillis»: камень — это основа всех вещей: камень изгнания и камень, низверженный с неба, камень вечной жизни и камень тверди небесной, буквально — кристаллизировавшийся сгусток излишнего света творения.

Илия, эсхатология и подземное течение

«Бахир», как мы видели, служит своего рода связующим звеном между катарами, романами о Граале и тамплиерами. Однако вопрос о том, почему мудрецы «Бахира» решились, образно говоря, показаться на «публике именно в этот момент, остается пока без ответа. Учитывая сложившуюся политическую ситуацию, мы можем быть уверены, что сделать подобный шаг им было нелегко. Наверняка их обуревали противоречивые побуждения и сомнения в том, стоит ли вообще идти на это. Скрытность издавна была для них нормой; знания постигались в строгой тайне и передавались только от учителя к ученику. И вот внезапно тайна была раскрыта, доверена бумаге и начала распространяться далеко за рамками узкого круга посвященных. Зачем же понадобилось идти на такой риск?

Ответом на это может служить весть таинственного посланника, ставшая связующим звеном меэвду алхимией и эсхатологией. Начиная примерно с 1150 г. имела место целая серия странных контактов между провансальскими каббалистами и загадочным посланником, которого называли «пророком Илией». Эти контакты дали мощный импульс эсхатологическим слухам и ожиданиям. Встреч с пророком Илией, резко изменивших всю его жизнь, удостоилась столь влиятельная персона, как рабби Абрахам Бен Давид де Поскуиэр, зять главного раббина Нарбонны. Последним из документально зафиксированных явлений Илии стал его визит к рабби Иакову «Назарянину» из Люнеля, имевший место около 1170 г. Рабби Иаков был видный мистик и аскет, имевший тесные связи с катарами и местной провансальской традицией отшельничества в пещерах — традицией, восходящей еще к Марии Магдалине.

Весть «пророка Илии» была достаточно проста. Около 1216 г. начиналась новая эра откровения, знаменующая собой третий и последний цикл истории. Для подготовки к наступлению новой эры требовалось как минимум сорок лет, и поэтому временем обнародования книги «Бахир», труда, раскрывавшего секреты трансмутации, был выбран 1176 г. Этот ключевой фрагмент эсхатологической информации и был той движущей силой, которая стояла и за романами о Граале, и за движением катаров. И те и другие ожидали наступления новой эры, нового направления христианства, которое должно было быть явлено в самом ближайшем будущем.

Как только тайна была раскрыта, другие мыслители тотчас подхватили весть Илии. В числе наиболее значительных среди них был Иоахим Флорский (Джоаккино де Фьоре). Иоахим родился в незнатной дворянской семье на Сицилии примерно в те же годы, когда аббат Сугерий в начале 1140-х гг. начал свои реформы в Сен-Дени. В середине 1160-х гг. он отправился в паломничество в Иерусалим, где был принят сразу в нескольких мистико-христианских школах, по сути мало чем отличавшихся от мистицизма «Бахира». Прожив несколько лет отшельником на горе Этна, Иоахим возвратился в Италию, вступил в ряды ордена бенедиктинцев и стал хронистом влиятельного монастыря Ордена Сиона в Касамари (Дом Марии) в Калабрии.

Начиная с 1183 г. Иоахима начали посещать видения, и вскоре он был вызван к папе Луцию III[146], где ему было приказано изложить на бумаге свои видения и теории. После официального признания Иоахим стал настоящей «звездой», наиболее авторитетным провозвестником неминуемого конца света. Он чувствовал, что посланные ему знания и видения налагают на него тягостную обязанность распространять весть о приближающемся апокалипсисе.

Будучи твердо убежден, что последние политические события, в частности раскол ордена Сиона, падение влияния ортодоксальной римско-католической церкви и ее упорная борьба за главенство со Священной Римской империей, знаменуют собой неминуемый конец второй эпохи земной истории, Иоахим удалился в свой горный монастырь на вершине Неро, расположенный высоко над горным плато Силья в Северной Италии. Там, в монастыре, он держал совет с сильными мира сего, приезжавшими к нему, включая Ричарда Львиное Сердце. Иоахим поведал Ричарду, что в мире уже родился Антихрист. Если учесть, что его встреча с королем состоялась в 1191 г., примерно в то самое время, когда темник Темучин начал свое стремительное восхождение к вершинам власти, став грозным Чингисханом монгольских орд, надо признать, что Иоахим отчасти был прав.

По его расчетам, конец второй эпохи должен наступить ок 1260 г. К этому времени, спустя 58 лет после смерти Иоахима, последовавшей в 1202 г., действительно произошло сразу несколько малых «апокалипсисов». Это и падение Константинополя в результате Четвертого Крестового похода, и покорение всего Среднего Востока ордами Чингисхана и его сыновей. А спустя восемьдесят семь лет после указанной Иоахимом даты мир постиг самый грозный апокалипсис со времен Ноева потопа — «черная смерть»[147].

Несмотря на прижизненное признание Иоахима, после его кончины церковь предала анафеме его взгляды и писания. С тех пор Иоахим воспринимается одновременно в двух ипостасях — святого и еретика, но его взгляды сохранили широкую популярность в кругах эзотериков вплоть до XXI в.

Итак, получается, что мудрецы «Бахира» опубликовали свою тайную книгу по настоянию таинственного Илии, ибо они видели, что мир погружается в пучину хаоса и мрака. В пользу этой точки зрения говорили и вторжение монгольских орд, и гибель множества суфиев, в том числе таких выдающихся мыслителей, как Ибн аль Араби, и массовый геноцид катаров во время Крестового похода против них. В 1260 г. мир, в первую очередь — Европа и Ближневосточный регион, погрузился во мрак гораздо более глубокий, чем в 1160 г., а в 1360 г., в период пика «черной смерти», многим казалось, что апокалипсис действительно наступил.

А что же мудрецы «Бахира», связавшие свою надежду и судьбу с катарами? Их участь после рубежной даты — 1216 г. — оказалась немногим лучше судьбы катаров. К счастью, большинство авторитетнейших мудрецов просто не дожили до начала гонений, вспыхнувших в начале XIII в., и остатки общины были вынуждены уйти в подполье и спешно покинуть Прованс. Сын рабби Абрахама, Исаак «Слепец», которого Илия посетил в 1160-е гг., в 1215 г., на пике преследований катаров, увел свою общину за Пиренеи, в Герону, что к северо-западу от Барселоны. Здесь, оказавшись вне досягаемости для инквизиции, община продолжала распространять по Европе мистическое учение Каббалы.

В своем последнем, неоконченном фрагменте — «Титуреле», который завершил полвека спустя некий Альбрехт фон Шарфенберг, Вольфрам сообщает, что Грааль чудесным образом был перенесен в волшебный замок в Пиренеях, возведенный специально для того, чтобы служить прибежищем для Грааля, который до сих «Не связан с сокровенным местом был /И в воздухе невидимо парил». Храм, построенный в качестве прибежища Грааля, был воздвигнут на вершине уединенной горы Спасения (Монсальват, Монсальваш). В описании Альбрехта Грааль предстает сочетанием Драгоценного Камня[148] «Бахир», Куба Пространства и Древа Жизни, являя собой модель Нового Иерусалима — универсального космического храма. Это, несомненно, намек на переселение мудрецов «Бахира» в Герону и отход катаров на свой последний оплот — Монсегюр, который был спешно возведен примерно в то же время менее чем в 100 милях от Героны.

После окончательного уничтожения катаров эзотерическая школа в Героне также пришла в упадок Романы о Граале быстро утратили недавнюю привлекательность, и строительство грандиозных соборов почти повсеместно прекратилось из-за недостатка финансовых средств и побудительных мотивов. В XV в. рыцарь Грааля Рене Добрый Анжуйский, граф Прованса, как бы заново открыл и возродил угасшую традицию, назвав ее Аркадским течением. В XVI в. эта возникшая в интеллектуальном андеграунде идея о счастливой Аркадии заявила о себе в творениях сэра Филипа Сидни и Вильяма Шекспира, а в XVII в. — в живописи таких мастеров, как Никола Пуссен. Даже Сэмюэль Тейлор Кольридж в своей поэме «Кубла Хан» упоминает о таинственной реке Альф (или Алефус), которая якобы уходит под землю в Малой Азии и, как гласит предание, возвращается на поверхность в Аркадии в Греции, или, согласно Петрарке, — в Фонтен де Воклюз, что в Ардеше.

Затрагивается эта тема и в «Тайне». Разбирая символику одного из изображений на главном портике собора Нотр-Дам в Париже, называемого «Таинственный фонтан у подножия старого дуба», Фулканелли завершает свой обзор указанием на источник тайной мудрости, ссылаясь на священный источник в соборе Нотр-Дам в Лиможе, находящемся в самом сердце катарской вотчины Лангедок, в каких-нибудь пятидесяти милях от горы Монсегюр.

Однако некоторые вопросы по-прежнему остаются без ответа. Если весь цикл романов о Граале восходит к еврейским и катарским источникам, которым оказывали поддержку тамплиеры юга Франции, почему же эти романы включают в себя пресловутую Британскую тему? И, что еще более важно, каким образом эти идеи отразились в символике и убранстве готических соборов?

Вторая из этих тем будет более подробно рассмотрена й главе 7, а что касается первой, то на нее можно ответить, обратившись к хронологии той эпохи. К середине 1170-х гг. катары стали мощной организацией и обрели легальный статус в совете Тулузы, но пока что не подвергались сколько-нибудь серьезным нападкам со стороны римско-католической церкви. Тамплиеры находились на пике своего могущества и в Утремере, и в Провансе, налаживая контакты с Фридрихом I Барбароссой, что в случае успеха могло бы сделать их независимыми даже от папской власти. В подобных условиях нетрудно понять, почему авторы «Бахира» сочли возможным обнародовать свой труд.

Если согласиться, что Кретьен де Труа являл собой пример раннего трубадура катарских взглядов, легко понять мотивы решения закамуфлировать учение катаров в духе кельтских преданий. Катарская вера выглядела вполне подходящей религией для носителей куртуазной любви в замке Камелот, а Британская тема, в отличие от классических эпических циклов эпохи Каролингов, позволяла и поэтам, и слушателям трансформировать реальные события в мистическом духе, легко переплетая мифы с самыми последними и злободневными событиями. Двор короля Артура, как и Британия вообще в силу своей удаленности были очень удобной почвой для свободного полета воображения и в то же время — не слишком далекой, позволяющей узнавать и угадывать многое.

Прототип героя, Артур из кельтских мифов, верховный король, который совершил плавание в Страну Мертвых и привез волшебный котел вечного обновления, был, так сказать, коллективным достоянием всего кельтского Запада, от Тулузы до Тары.

Верховный король вольков, живших в древности в Тулузе, был таким же кандидатом на роль «Артура», как и Риотомас, верховный король бретонцев, живший в V в. и сражавшийся против римлян.

Гальфрид Монмутский, писавший свою историческую хронику в 1130-е гг., превратил Артура в реального исторического персонажа и вызвал особое уважение у катаров, сообщив, что на щите Артура красовалось изображение Пресвятой Девы, а сам он был заклятым врагом Рима. Эти детали вошли в раннюю поэму Кретьена де Труа из Артуровского цикла, созданную примерно в середине 1170 гг.

Когда новый текст поэмы Гюйо о Граале, представляющий собой прямые заимствования из «Бахира» с добавлением некоторых генеалогических материалов, был представлен внутреннему кругу посвященных на коронации Фридриха в Арле в 1178 г., здравый смысл подсказал, что эту историю необходимо продолжать, упомянув для связи и колорита о ее «бретонском» происхождении. Однако эта уловка не спасла катаров. В следующем, 1179 г. римско-католическая церковь провозгласила им анафему, а вскоре начались самые настоящие гонения. Однако это позволило спасти алхимическое ядро Грааля, окружив его непроницаемым покровом сюжетов и историй.

К тому времени, когда Вольфрам фон Эшенбах закончил своего «Парцифаля», катары были беспощадно истреблены ортодоксальной церковью, так что нужды скрывать что-либо более не было. Поэтому Вольфрам прямо называет стражей Грааля тамплиерами, переносит место действия истории в Испанию, Прованс и Пиренеи и предлагает нам, в лице Вильгельма, возможную генеалогию Грааля, связывающую Парцифаля с паладинами Шарлеманя (Карла Великого) и героями Первого Крестового похода. Он даже раскрывает метафору «камня», заимствованную из «Бахира», и настаивает на связях героя с людьми Востока, в роли которых выступают то евреи, то мусульмане, а иногда и те и другие.

Вольфрам не желает ничего скрывать, и даже когда интерес к романам о Граале безвозвратно угас, внутренние символы и метафоры, с такой смелостью раскрытые в романах Кретьена и Вольфрама, трансформировались в образы на фасадах готических соборов. Эти таинственные книги в камне, столь любимые тамплиерами, катарами и алхимиками, стали своего рода «общедоступной литературой» в камне, которую мог читать всякий, кто был в состоянии понять ее символический язык Как мы увидим в главе 7, соборы Богоматери, спроектированные и возведенные в период между 1150 и 1260 гг., были своего рода «домами», в которых Божественное Присутствие напрямую общалось со своими возлюбленными душами, посвященными в Его тайну. Эти соборы были ни много ни мало попыткой создания живой модели Камня Мудрецов, новой капеллы Грааля и универсального храма космоса.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ХРАМЫ КОСМОСА, СОБОРЫ БОГИНИ

_____________________________________

Соборы как таинства алхимии

И вот наконец мы подошли к тому, с чего Фулканелли начинает свой рассказ — готическим соборам Европы. В своей книге «Тайна соборов», опубликованной в 1926 г., Фулканелли утверждает, что готические соборы Средневековья представляли собой алхимические библиотеки в камне, на страницах которых были начертаны тайны алхимии, открытые для всех, кто умел понимать и читать язык символов. Когда мы начинали наше исследование, это утверждение казалось нам самым невероятным из всех заявлений Фулканелли. Право, легче было поверить в то, что кому-то удалось проникнуть в секреты, стоящие за алхимическими превращениями, чем допустить, что некое тайное общество или даже общества сознательно зашифровали свою секретную информацию в проектах и эстетическом оформлении крупнейших монументов христианского искусства.

Для того чтобы всерьез предполагать, что готические соборы представляют собой раскрытые алхимические тексты, необходимо принять несколько важных допущений, в частности — о существовании тайной, или вполне официальной, группы лиц, имевших доступ к самым верхам церковной иерархии, располагавших несметными богатствами, имевших налаженные связи со Святой Землей и исламским миром и обладавших основательными познаниями в алхимии. Прежде чем принимать утверждения Фулканелли всерьез, мы, как ученые, должны были прежде всего проверить существование такой группы. Важность этого вопроса не вызывает сомнений. Если Фулканелли всего лишь обращался к собственному подсознанию и, опираясь на ощущения, высказывал суждения о скрытом смысле образов и мотивов, встречающихся в убранстве и символике соборов, не касаясь архаической алхимической традиции, то «Тайна соборов» — это не более чем порождение символистской фантазии — любопытное, увлекательное, небесполезное для психолога, но имеющее крайне незначительную ценность с точки зрения алхимии.

Однако с книгой Фулканелли дело обстоит далеко не так. «Тайна соборов» — это не обычная кулинарная книга, содержащая рецепты по алхимии, или «Гринуар», ибо Фулканелли заранее предупреждает, что он намерен раскрывать тайны алхимии в том виде, в котором они были открыты ему самому, с учетом ссылок на разного рода тайные знания, заключенные в убранстве соборов. Таким образом, «Тайна соборов» — это не просто репрезентация философских основ алхимии, а показ того, как философия одушевляла безвозвратно потерянный Золотой век Средневековья. Ключ к пониманию важности личности Фулканелли, а не просто его труда заключается в первую очередь в реальности этих утраченных знаний и самом факте их раскрытия на стенах готических соборов и церквей.

Свое исследование мы начали с обзора корней возникновения алхимии и установили, что алхимия, сохранившая в своих тайных операциях знания о древней цивилизации, существовавшей до глобальной катастрофы, в своем современном виде возникла в качестве составной части гностического фермента, относящегося к I в. н. э. Эта гностическая картина мира, сложившаяся на основе мистериальных культов античного мира, послужила своего рода теологическими и мифологическими координатами для поднимающейся волны монотеистического мистицизма, укоренившегося в практике христианства и ессейского направления иудаизма. Эти координаты содержали в себе также основные идеи тройственного превращения, являющиеся стержнем алхимии. Специфическая магическая техника тройственного превращения — внутренней самодисциплины йогического типа, магических ритуалов в сочетании с манипуляциями со священными металлами и прикосновения к тайне времени и пространства, включая постижение смысла начала и конца времен, — сперва возникла и развилась в гностических культах, включая раннее христианство, а затем распространилась по интеллектуальному андеграунду эпохи Темных веков.

Будучи составной частью этой парадигмы, алхимия испытала влияние гностических учений эсхатологического плана, например — о путях возвращения частиц света к Единому Свету и слиянию с Ним. Две трети тайны трансмутации появились в результате изгнания их из православного (восточного) и католического (западного) христианства, а остальное было взято на вооружение крупнейшими секулярными лидерами: Константином Великим, Карлом Великим и Отгоном I. Для христиан сама идея конца времен была контаминирована с падением Римской империи, а задача устроить апокалипсис (в смысле — конец света) для еретиков была институирована в деятельности Церкви. Однако идея преображения действительности, чисто хилиастическое понимание нового неба и новой земли, очищенной от всякого греха, упорно отказывались уходить в прошлое.

Ключевым элементом алхимического процесса стала хилиастическая концепция духовно преображенной материи. Просвещенные еврейские мистики круга мудрецов «Бахира» описали практику одушевления материи и связали ее с процессом преображения строения галактики. Шииты, Фатимиды и исмаилиты верили, что пророк Махаммед получил эту информацию прямо с небес и передал тайны времени и сроков Судного дня по прямой линии через потомков Али. Суфии всех толков и орденов сохранили наиболее полное знание о практике внутреннего, духовного преображения. Любой мало-мальски удачливый алхимик сталкивается с необходимостью соединить — в рамках своего собственного сознания — эти весьма далеко отстоящие друг от друга фрагменты, чтобы совершить Великий Труд.

Как мы уже выяснили, к X в. н. э. уровень алхимических знаний достиг такого упадка, что хилиастические тайны одушевления материи были практически утрачены. Греческие компиляции, создававшиеся в ту эпоху в Византии, представляли собой фактически пересказы более ранних материалов, в основном относящихся к I в., и в частности текста «Пророчица Исида». Исламское течение разделилось на два крыла: с одной стороны — компиляторов и философов, а с другой — мистиков и политиков. Среди евреев диаспоры знания, изложенные в «Бахире», ограничивались тесным кругом нескольких семейств, компактно проживавших в Испании и Иерусалиме. Около 1100 г. тайные знания, которыми они обладали, оказались на грани полной утраты, и трудно, почти невозможно представить себе, каким образом всего через несколько десятилетий эти знания, образно говоря, воскресли и сделались настолько авторитетными и влиятельными, что их решено было записать на стенах соборов. И тем не менее так оно и было.

Несколько отдаляясь от темы соборов, мы убедились, что в ту эпоху действительно существовало более чем достаточно тайн, чтобы породить целую армию тайных обществ. «Почему зодчие Западной Европы воздвигли так много храмов в последующие три века после 1000 г.? Какова была практическая потребность во времена, когда население Европы составляло менее одной пятой от нынешнего уровня, в соборах настолько огромных, что они и сегодня редко заполняются, даже в дни самых больших церковных праздников? Каким образом крестьянская по сути своей цивилизация могла позволить себе возведение столь дорогостоящих сооружений, на которые не покушаются даже богатые и процветающие общества индустриальной эпохи?» Дюран задает все эти вопросы в главе, посвященной готическим соборам, своей «Истории цивилизации» (том четвертый — «Век веры»).

Кто составил чертежи и планы этих титанов? Кто продумал их проекты, сделал разметку фундамента на местности и, наконец, руководил строительством и отделкой? Мы нередко знаем имена этих славных каменщиков, но истории их судеб и создания их творений по большей части безвозвратно утрачены. Однако сам факт существования их творений, мастерство и знания, а также целостный символизм эти построек свидетельствуют о высоком уровне организации работ, возможно — на международном уровне, необходимом для осуществления столь сложных и длительных проектов. Другими словами, сооружения такой красоты и совершенства просто не могли возникнуть случайно, на пустом месте.

Как пишет Дюран, 1000-й год был важной рубежной вехой для западного христианства. Приступив к изучению важности этой даты, мы столкнулись с одной из ключевых фигур эпохи перехода от Темных веков к Высокому Средневековью — папой Сильвестром II. Хотя его понтификат продолжался всего четыре года (999—1003), этот первосвященник или, как мы называли его выше, папа-алхимик, стал вдохновителем и организатором целого ряда важнейших событий той эпохи, которыми стали Крестовые походы, создание ордена храмовников, движение миротворцев, настоящий всплеск еретических движений, создание романов о Граале и, по всей видимости, начало широкомасштабного возведения соборов.

Проследив последовательные этапы карьеры Сильвестра, мы обнаружили своего рода зачатки разветвленной международной организации в форме различных орденов хронистов, учрежденных в период понтификата Сильвестра в рамках других, уже существовавших к тому времени орденов — бенедиктинцев, клюнийцев и цистерцианцев. Необычная текучесть этой организации нашла свое выражение в учреждении в 1002 г. в Иерусалиме особого приоратства хронистов. С этого момента мы смело можем говорить о возникновении ордена рыцарей Сиона, находившегося в Иерусалиме и имевшего контакты со всеми тремя крупнейшими центрами монастырского движения в Западной Европе.

На протяжении всего XI в. эти монашеские ордена начали возводить свои многочисленные храмовые и прочие постройки в предготическом, так называемом романском стиле. В этих монастырских общинах вскоре сложились гильдии ремесленников и мастеров. Это были монахи и образованные люди, владевшие греческим и знакомые с математикой, в особенности — геометрией, а также обладавшие навыками строительного искусства. По мере роста и развития этих «школ» они постоянно испытывали влияние различных архитектурных стилей и направлений, иногда — из очень и очень далеких стран. В качестве примеров можно назвать храм Агия София (Святой Софии) в Константинополе, мечеть Аль-Акса, то есть Купол Скалы, на Храмовой горе в Иерусалиме и мечеть Ибн Тулун в Каире. Ничто не мешает предположить, что одним из основных источников и носителей подобного влияния мог служить орден Сиона, имевший связи и с Византией, и с халифами Фатимидской династии.

После захвата Иерусалима во время Первого Крестового похода орден Сиона на какое-то время стал, как мы уже говорили в главе 5, «камнем», или твердыней, на котором было основано Иерусалимское королевство. Орден использовал свои широкие связи в Провансе, чтобы нажиться на сделанном примерно в 1102 г. открытии алхимических и космологических таинств, содержащихся в тексте «Великой Тайны», и, возможно, находке осколка Камня Мудрецов, lapsit exillis. Лет десять спустя в Европу рекой хлынули несметные богатства, по большей части осевшие в подвалах ордена цистерцианцев, во главе которого стоял Бернар Клервоский. В 1130 г., когда был учрежден орден тамплиеров, Бернар был едва ли не самым знаменитым христианским деятелем своего времени. Европа уже стояла на рубеже эпохи строительства соборов, которое можно назвать настоящей манией. Готика уже витала в воздухе, но еще не успела обрести конкретные формы. Ими мы обязаны святому Дени и аббату Ругерию.

«Светел труд благородный…»

Остров Иль-де-Франс, расположенный в самом сердце королевства Меровингских франков, на самом деле не совсем остров, а район, окруженный и изрезанный большими и малыми реками, главные из которых — Сена и Марна. Центр этого зеленого и плодородного района, изобиловавшего богатыми землями, широкими луговинами и густыми лесами, путями сообщения в которых служили медленно текущие реки, возник на пересечении водных артерий и сухопутных дорог.

На протяжении нескольких тысячелетий охотники и собиратели эпохи неолита, не оставившие практически никаких следов материальной культуры, за исключением немногочисленных сломанных наконечников да сломанных костей лосей, жили на острове у широкой излучины Сены, в том месте, где реку пересекал мелкий охотничий брод, проходивший с севера на юг. Со временем некоторое повышение уровня грунта в восточной оконечности острова, по форме напоминающего старинную ладью, превратило это место в святилище, и на нем возникло небольшое посел