/ Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Братья не по крови

Владимир Царицын


Владимир Царицын

Братья не по крови

Глава 1. Хохол.

Второй перекат прошли с трудом. Как всегда, впрочем. Но осо-бенно тяжко было Лосю – для него это не просто второй перекат на маршруте, для него это вообще второй перекат. Его и через первый-то волочь пришлось, чуть ли не на закорках. А второй… Смыло Лося с переката, и в омут. Он, придурок, не по центру пошел, а с краю, думал, небось, там течение слабее. Ан, нет. Это ниже перекатов речушка в ширину расходится, там понятно – у берегов течение меньше.

Но глубина больше. В некоторых местах – с головкой. Не усмотрел

Рэбэ, он Лося страховать должен был, как самый опытный. А Рэбэ

Хоббит отвлек. Тоже хорош! В спецотряде не первый месяц (второй!), а ногу о камень подводный расшибить умудрился. Заорал, словно ему в жопу семидыр забрался! Семидыр – рыба такая, на змею похожа, по куль-турному – минога. Рэбэ к Хоббиту, а Лось к берегу, а там зубарь огромадный. Хвостиком махнул, и нет Лося, только пузыри из омута.

Откуда только этот зубарь взялся? Самое начало августа, до нереста кеты недели три еще.

Выловили Лося из ямы, из легких на камне воду выдавили и амуницию его меж собой распределили. Вещмешок с песком, естественно, Лосю самому тащить. Два "балласта" и Гуинплен не унесет. Если бы они сухие были, тогда еще ничего, еще как-нибудь, но те, что в воде побывали – что там Гуинплен, это самому Японцу не под силу. После второго переката у всех "балласты" мокрые были, даже если бы Лося из омута добывать не пришлось. Даже у Гуинплена. А впереди еще с километр пути, да еще один перекат, третий, и последний, слава богу!

Нахлебался Лось мутной речной водички, Хоббит похоже мизи-нец на правой ноге сломал, а отплевываться да ойкать некогда, впе-ред надо.

Время, как говориться, не ждет. Умри, но задачу выполни. Условия, твою мать, приближенные к боевым. Если по нормативу в срок не уложимся, Японец нас минимум неделю по этой речушке го-нять будет. С увеличенным "балластом".

Мне лосевый калаш достался. Муляж, но тяжелый, зараза! Как настоящий. Рэбэ мне его, как награду вручил. Доверяю, говорит, тебе,

Хохол, "боевое" оружие нашего младшего товарища. Смотри, гово-рит, не утопи. А утопишь – перед Японцем защищать тебя не буду. Вместо

Лося, говорит, дополнительно тренироваться будешь. Ну, Рэ-бэ! Ну, гад! А ведь вместе под Гудермесом чичей гробили. Вернее, сначала они нас, а потом уже мы… Друзья, можно сказать! Это он мне по-дружески. Принимая из рук старшого автомат, я споткнулся взглядом о гадкую ухмылку Гуинплена. Привык вроде бы к его за-стывшей гримасе, стараюсь не замечать, но замечаю. Вот, блин! Ра-ботать надо над собой.

Себе Рэбэ тесак взял и лопатку, Гуинплену вручил флягу, под-сумок с рожками и арбалет. Хоббиту, приняв во внимание его тягу к травматизму, Рэбэ доверил тащить герметичную аптечку. Пообещал: если еще что сломаешь – голову оторву! Рэбэ, если его разозлить – может.

Он и мне оторвет, не задумываясь, не отвлекаясь на воспоми-нания о

Чечне, Ингушетии и Дагестане.

Рэбэ – наш старшой, старший в группе. Званий у нас нет. Вернее они есть, но гордо называться капитанами или майорами, а кто и про-сто сержантом, как я, мы сможем только в том случае, если нас из спецотряда попрут. В спецотряде званий нет, только клички. Даже у командира спецотряда кличка – Носорог. Вообще-то он не командир отряда, он – куратор. Поговаривают, что таких спецотрядов у

Носоро-га несколько. Своим присутствием в лагере он нас не балует, посто-янно гоняет на вертушке туда, сюда. За себя то Японца оставляет, то Химика, но чаще Японца. Никто не знает, какое у

Носорога имя, какая фамилия, какое звание. По возрасту, Носорог на полковника тянет, или на генерала. А имя ему бы не русское подошло -

Витас, какой-нибудь, или вообще Джон. Он даже говорит с небольшим акцентом. Носорог, он такой…, ну, да ладно. Будет еще время, расскажу. Идти надо.

Шли парами: первая пара – Гуинплен и Лось. Лось кашлял, как чахоточный. За ними – я с Хоббитом. Рэбэ один, сзади. Идти по каме-нистому дну нерестовой речки по пояс в воде – занятие не из легких. Да на время. Да когда помимо всего прочего, чем обычно врага унич-тожают, тащить на себе вещмешок, наполненный песком! Это я вам скажу…, жилы от напряжения лопаются. Ну, не лопаются – растягива-ются. Мышцы после такого марш-броска как каменные.

Лося нам Носорог подкинул, взамен отчисленного Дуремара. Ду-ремар неудачно приземлился во время ночных прыжков на лес. Сло-мал обе ноги – правую в голени, левую в стопе. С такими травмами в отряд не возвращаются, если даже раны, как на собаке зарастают. Если даже прогнозы после выздоровления благоприятные. Тут прин-цип один – травму получил, значит не место тебе в отряде. Склон-ность к травматизму в отряде недопустима. Ты не просто должен за-дание выполнить, ты еще при этом должен выжить, желательно, не пострадать и сразу же должен быть готов к новому заданию. Устал – отдыхай на марш-броске, пока бежишь. Или в воздухе под куполом парашюта, пока к земле летишь…

Куда потом отчисленные курсанты деваются, никто толком не знает.

Но не назад, не на гражданку. Это точно. Пути назад для каждо-го из нас нет. В какое-нибудь другое спецподразделение переведут. Где требования не такие высокие, ну, и сумма контракта, соответст-венно…

Лось – парень неплохой. Но скрытный. Мы в спецотряде все не особенно откровенные, потому, как в контракте пункт о неразглашении имеется. Черным по белому: никому и ничего и никогда не рассказы-вать – ни о себе, ни о других. Полная секретность и полный, я бы ска-зал, пепец. Но деньги хорошие обещаны. Я о таких бабках и не меч-тал. Когда меня в военкомат пригласили для собеседования и в сек-ретную комнатенку завели, а из нее в подвал, потом долго по коридо-рам конвоировали и, наконец, привели куда нужно, я еще по дороге решил – идут-ка они в жопу! Что-то все это слишком необычно и по-дозрительно. Я не первый контракт заключаю, третий. Не новичок, так сказать. Первые два заключал, обычным способом: написал заявле-ние, прошел медосмотр, прибыл на собеседование, ответил на пару вопросов военкома, подписал стандартный бланк договора – и впе-ред, в Чечню. А тут? Прям, какие-то масонские прибамбасы, еще бы глаза черной лентой завязали! Я им говорю: "Мужики! Я шпионом не пойду, мне бы чего попроще". А мне отвечают: "А мы тебе шпионом стать и не предлагаем. Мы тебе предлагаем делать то, что ты очень хорошо делать умеешь. И не бесплатно". Я как сумму контракта ус-лышал, решил, что ослышался. Скока, скока, спрашиваю? Ты не ос-лышался, отвечают. Прочитай контракт, говорят. Я прочитал. Две сто-роны: я, такой-то, такой-то, и ООО "Лютик-семицветик". Ну не

"Лю-тик", конечно, просто название забыл. Почему ООО спрашиваю, по-чему ООО, а не МО? Так надо, отвечают, читай дальше. Читаю: пере-подготовка по программе "диверсионная работа" с выплатой жалова-ния две тысячи баксов в месяц. После переподготовки – прохождение службы в спецподразделениях, каких, не сказано. Оплата – три штуки в месяц плюс премия по завершению каждой операции.

Устраивает? Вполне. Подписывай! Подписал. А кто бы ни подписал? За такие баб-ки можно и помолчать, можно даже язык себе отрезать, чтобы соблаз-на не было трепаться. То, что я сейчас рассказываю, это ничего не значит, потому, что я и не рассказываю вовсе, а так, сам с собой мыс-ленно разговариваю. Так легче норматив выполнять.

Лось… Как я уже говорил: Лось парень неплохой, но скрытный.

Военную тайну разболтать – это преступление, это нарушение под-писки, трибунал (или даже без него), пуля в затылок и никто не узнает, где могилка твоя. Могилки-то у нас у каждого уже имеются.

Кто там лежит, или пустые они – неизвестно, но могилки с надгробными пли-тами, на которых наши имена вырезаны, имеются. У меня, во всяком случае, есть, мне ее на фотографии показывали перед тем, как сюда отправить. А вот где нас похоронят, когда мы взаправду поумираем, этого никто не знает. Будет ли над могилкой надгробная плита, и какая там будет фамилия начертана?

Лось военную тайну не разболтает. Верняк! Его спрашивают: Лось, ты что больше любишь – котлету или отварное мясо? Молчит, смотрит подозрительно. Спрашивают: ты что – немой? Молча, головой помотает и все. Что греха таить! Подписка подпиской, но мы ведь двадцать четыре часа вместе. Общаться как-то нужно. Мы и общаем-ся. Каждый о себе хоть какую-то информацию выложил, хоть что-то, но сболтнул. Лось – ни хрена! Ничего о нем не знаем – ни как звать, ни сколько лет, ни про боевой опыт. Может быть, еще разговорится? Он только полторы недели в группе. Мы-то все уже по пять, а Рэбэ нас встречал, выходит, он еще раньше здесь.

Рэбэ… Нет, о нем позже. На закуску, так сказать. Если бы мы не в спецотряде были, мы были бы друзьями. Здесь, в спецотряде, дружба не приветствуется. Объяснение простое: а если выбор? А ес-ли нужно кем-то жертвовать? Кем-то одним? Или не одним? Командир отправляет подчиненного на смерть. Знает, что на смерть, но отправ-ляет.

Потому, что задача должна быть выполнена. Любой ценой. От-правлять на смерть человека тяжело. Товарища – совсем тяжело. А друга?

Это Носорог объяснял.

И вообще – после этой учебки нас по разным спецподразделе-ниям распределят. Возможно, друг с другом больше никогда и не встретимся…

Гуинплен… К Гуинплену я отношусь плохо. Откровенно плохо. И не за то, что он сильней меня, а за то, что ему нравится, что он силь-нее меня. Он тащится от того, что сильней. Это видно невооруженным глазом. А может быть, глаз у меня неприязнью зашторен?

Инструктор по силовой подготовке, Японец (никакой он вообще-то не японец, больше на прибалта похож – белый, рослый, глаза, как у вареной ры-бы), Гуинплена всем нам в пример ставит. Ты, говорит,

Хохол, на мя-со налегай, с рыбы ты до Гуинплена никогда не дотянешься. А я, грешным делом, и, правда, мясо недолюбливать стал.

После Чечни. Насмотрелся я на это мясо. Во всех видах – и сырое, и жаренное, и подгорелое. И с душком, и свежак. После того, как вернулся оттуда, мясо совсем есть перестал. Странное дело – там тушенку хряпал, как за растрату, а вернулся – как отрезало. Я кусок в себя, а он наружу. Позже чуть отошел, стал колбасу понемногу потреблять. Колбаса – не совсем мясо, там мяса почти и нет. Потом котлеты… А здесь, на Вос-токе, рыбы – сколько хочешь, и какая хочешь. Ну, я и дорвался. Здесь рыба не такая, как дома. Здесь она наисвежайшая, без заморозки, за которой следует оттаивание и снова заморозка, и так несколько раз. Пока до сковородки доберется – все, что в ней было вкусного, ценного и полезного, все улетучивается.

Камбала здесь и та совершенно дру-гой вкус имеет.

Отвлекся…

Японец в нас силу развивает своим, особым, методом. Спортив-ных снарядов, тренажеров всяких в отряде полно, но мы на них не тренируемся. В свободное время – пожалуйста, если, конечно, силы еще остались. А на плановых занятиях у нас тренажеры другие: стальные пруты, гвозди, железные пластинки разной толщины и дли-ны, бетонные блоки и чугунные чушки, деревянные шпалы и фляги с водой. А порой в качестве тренажера выступает речка Вонючка. По-чему Вонючка? А хрен бы ее знал!

По этой Вонючке мы и сейчас вверх по течению прем, рыбу пуга-ем.

Гуинплен с Лосем впереди.

Железные пруты мы сгибаем и разгибаем, завязываем их в узлы, делаем из них кольца, спирали, вьем пружины. Руками.

Гвозди забиваем в доски без молотка и вытаскиваем их без кле-щей.

Как? Руками, естественно. Вбиваем кулаками, вытаскиваем пальцами.

Железные пластинки сгибаем пальцами. Для каждой пары паль-цев – своя толщина пластинки. Самая толстая пластинка – для боль-шого и указательного, самая тонкая – для большого и мизинца.

По-тренируешься таким макаром, потом гвозди из досок, как из теплого говна вытаскиваешь.

Для чего все остальное – бетонное, чугунное и деревянное – по-нятно. Поднимаем, таскаем, двигаем, в воздух подбрасываем, на дальность бросаем.

Еще есть глыба. Сколько она весит, неизвестно. Много. Больше тонны. Глыба – наше наказание. Если кто япончиские задания плохо выполняет, идет на глыбу. Поднять глыбу нельзя, слишком тяжелая. А вот с места сдвинуть можно. Мы сдвигаем.

Реже других у глыбы Гуинплен потеет. По двум причинам. Пер-вая -

Гуинплен легко выполняет все нормативы Японца. Вторая – Гу-инплен любимчик Японца, и даже если у него случаются срывы или недолеты,

Японец выпучивает свои рыбьи глаза, отводит их в сторону и делает вид, что не заметил. И все же Гуинплену приходиться иногда двигать глыбу. Это происходит тогда, когда находятся сомневающиеся в том, что глыбу можно за раз сдвинуть больше, чем на сантиметр. Это я про новеньких.

В принципе, если объективно, Гуинплен – парень не злой и, что самое главное, не подлый. Особым отношением к нему Японца (да и других инструкторов) не пользуется – пашет наряду со всеми. Многие

Гуинплена уважают, и пример с него берут. Мое отношение к Гуинпле-ну

– это мое отношение, я его никому не навяливаю.

Гуинплен прибыл в отряд вместе со мной, в один день. Дуремар и

Хоббит на следующий день появились, а с Гуинпленом мы вместе на вертолете прилетели. Мне еще в вертолете его усмешка не понрави-лась

– левый уголок губ чуть-чуть вверх приподнят, самую малость, но заметно. А в желтых глазах – иголки. Позже я узнал, что губы кверху

– это у него от ранения. Пуля-дура по скуле мазнула, скользом, но ка-кую-то мышцу зацепила, порвала напрочь. Мышцу потом сшили, а уголок губ после операции вверх подпрыгнул. Шрамик маленький ак-куратный, не приглядываться, так и не заметишь… Ну, губы ладно, а глаза? Желтые, кошачьи? Их колючесть ранением не объяснишь.

Или пуля та разрывная была, а иголочки – это осколки от нее…? И еще у Гуинплена левый глаз дергается, кажется, что подмигивает.

Ранением Гуинплен в Ираке обзавелся. Что он там делал? В Ираке? Это не на-ша война!

Я его спросил. Он не ответил, а иголки в его глазах еще острее стали.

Про Дуремара и Хоббита рассказывать почти нечего. Оба спорт-смены:

Дуремар – боец (то ли каратист, то ли по боям без правил, панкратион называется), а Хоббит – боксер и пловец. Пороха оба не нюхали.

Дуремар из отряда выбыл, ну и будет о нем.

Хоббит военную науку с трудом осваивает. Огневая у него не-важно идет, рукопашка и поединки с применением подручных средств лучше. А вот с силовой подготовкой проблема. Мужик-то он здоровый. И выносливый. Но, видать, сухожилия слабоваты. Хоббит чаще других с глыбой соревнуется.

Японец Хоббита не любит. Оно и понятно…

Подошли к третьему перекату.

Думаете, Японец нас на финише ожидает? Хрен там! Рядом идет, по берегу. Наблюдает, материал для раздолбона собирает. Только его не видно. Его вообще в лесу увидеть невозможно. Понаце-пляет на себя всякой травы, рожу грязью измажет – где ты, Япоша? Нет его. Но появиться может в любой момент, откуда не ждешь. По берегу идти – оно тоже не прогулка. Там кусты, переплетенные лиа-нами дикого винограда, все в колючках. Ямы, овражки, поваленные деревья, корни, трава высокая (мы по сопкам тоже нормативы бегаем, знаем). Трудно сказать, чей маршрут труднее – наш или Японца? Са-мо собой, Японец свой маршрут до миллиметра изучил, тропу себе пробил за долгое время. Но эту тропу простому человеку ни за что не найти. Заросли, как заросли. А Японец, вернее ноги его, знают – куда нужно ступить, чтобы не запнуться, не провалиться, не упасть.

У третьего переката Рэбэ свистом приказал остановиться, но мы бы и сами остановились, если бы даже Рэбэ не свистнул. Здесь Япо-нец обычно подлянку ставил. Подлянка – специальная неожиданная помеха, каждый раз новая. То вдруг бревно, утыканное острыми ши-пами, на перекат вынесет, успевай уворачивайся, то вдруг трос, пере-тянутый по створу Вонючки, из воды резко поднимется и всех с пере-ката сбросит, то перекат окажется перегороженным боном из колючей проволоки. Иногда комбинация подлянок. А то, бывает, ждешь под-лянку, а ее нет. В этом-то ожидании подлянка и состоит.

Рэбэ Лося в хвост определил, мне взглядом страховать прика-зал. У

Гуинплена автомат забрал, себе взял. Всю остальную его аму-ницию между всеми распределил. Гуинплен пошел первым, Рэбэ с травмированным Хоббитом за ним, шагах в десяти, мы с Лосем замы-кающими.

Прошли перекат. Я уже вздохнул с облегчением…

Правильно Рэбэ сделал, что Гуинплена первым послал. Когда "волна" пошла, Гуинплен от камней метров на двадцать уже отдалил-ся, глубина средняя – по пояс. Но течение быстрое, "волна" высокая, а ухватиться не за что. Если бы не камни, нас всех у второго переката вылавливать бы пришлось. Мы к камням прилипли, как рыбы-прилипалы, как полипы – хрен оторвешь (нас этому Японец учил)! Гу-инплен удар волны грудью встречать не стал, не дурак (я бы тоже так поступил), весь воздух из легких выдохнул, нырнул, распластался на дне, как камбала, в каменистое дно вжался. Его, конечно, до самого переката проволокло.

Но не ниже.

Когда метров на сто от последнего, третьего по счету, переката отошли, каждый свое оружие и прочую поклажу взял. К финишу подо-шли, чуть ли не строевым, чуть не с песней. Японец сидел на камне, курил сигару и сплевывал в воду. Он уже привел себя в порядок – снял травяную маскировку, грязь смыл. Издали казалось, что камуфла на нем только что из под утюга – отглаженная и свежая, даже мокрых пятен под мышками не наблюдается. Посмотрел Японец на часы, хмыкнул

(довольно), плюнул в Вонючку напоследок (харчок мимо меня проплыл), встал с камня и пошел в сторону лагеря.

Норматив мы выполнили.

В лагерь возвращались молча, устали, как рабы на каменолом-нях

(помните американский фильм "Спартак"? С Керком Дугласом?), говорить ничего не хотелось. Курить хотелось. Мне, по крайней мере. Лося уже никто не страховал, он брел, глядя себе под ноги и, как гово-рится, подметал языком землю. Глыба ждала Лося с нетерпением. Хоббит словно обрел второе дыхание. Он даже не хромал. Сломан мизинец правой ноги или выбит, об этом можно будет узнать лишь то-гда, когда он снимет гидрокостюм. Сейчас он разошелся, боль позже придет.

Я шел за Гуинпленом и смотрел в его спину, просто так смотрел – тропинка узкая, по сторонам сплошная зеленая стена, не под ноги же смотреть, как Лось. Видимо Гуинплен почувствовал мой взгляд, обернулся и подмигнул. Глаз у него, видите ли, дернулся! В самый подходящий момент! Подмигивание желтым колючим глазом, вкупе с поднятым кверху уголком губ выглядело как подначка. Мне сильно за-хотелось дать ему в морду. Сдержался, только в сторону сплюнул.

Мордобой в спецотряде запрещен. За драку – разрыв контракта и немедленное отчисление из отряда без выплаты денежного посо-бия.

Увечить друг друга нам разрешается на спаррингах. Спарринги проходят раз в неделю, по пятницам, чтобы за выходные мы могли зализать свои раны. Никаких делений на весовые категории, рост, возраст, длительность обучения в спецотряде. Никаких правил. Пол-ный контакт.

Мы не друзья, мы друг другу никто, поэтому в удары вкладываем всю свою силушку.

Но рефери есть. Это для того, чтобы мы друг дружку на смерть не забили. Инструктора по рукопашному бою (да, забыл сказать: при-менение подручных средств в спаррингах запрещается; спарринги с применением только учебные, пока только учебные) зовут Брюс, на-верное, в честь знаменитого Брюса Ли. Наш Брюс, в отличие от арти-ста-каратиста, не китаец, а самый, что ни есть, хохол. Его знаменитое: "ну, шо, хлопцы, гоп до кучи!", когда он один выходит против трех-четырех курсантов, звучит несколько иначе, чем китайское мяуканье, и бьет он сильнее и увесистее, чем его китайский тезка.

Судит наш Брюс справедливо, но по каждому пустяку в ход поединка не вмеши-вается, только тогда, когда действительно необходимо вмешаться

– когда он видит, что одному из поединщиков приходит пепец.

Мы себе спарринг-партнеров не выбираем, все решает жребий. Здесь неважно – в одной ты пятерке с противником, или вы из разных групп.

За прошедшие пять недель я бился четыре раза, первую пятни-цу нам простили, дали две недели на акклиматизацию. Мне повезло – со своими мне драться не приходилось пока. Хоть нас Носорог и дро-чит по поводу отказа от приятельских отношений, хоть все инструкто-ры и читают нам нотации на тему "человек человеку – волк", мы ведь все равно одна группа, одна команда. Вместе марш-броски бегаем, командно нормативы выполняем. Ведь в нормативах – оно как? Один сачканул или спекся – всей группе баранка. С другими пятерками мы почти не общаемся – "Привет – привет" – даже клички не все помним. Чужому по лицу ударить легко, даже некоторое удовлетворение испы-тываешь. А бойцу из своей пятерки? Иные ощущения.

Но Гуинплену я бы в морду дал с удовольствием.

Думаю, он мне тоже.

А может быть, я наговариваю? И на Гуинплена, и на себя?

Первым, кого мы в лагере встретили, был Выкидыш. Носорог его

Викингом окрестил, но какой он викинг? Он черный весь и волосатый, как обезьяна. Роста в нем чуть больше полутора метров (поперек не-много меньше). Он не толстый, он крепкий, как гриб боровик. В про-шлую пятницу Выкидыш с Хоббитом бился, победил Выкидыш, хоть

Хоббит и выше его на полметра. В гладиаторских боях рост не глав-ное, тут главное тактика и расчет. Ну и хладнокровие, конечно.

Почему Выкидыш? Из-за Брюса. Он кличку Выкидыша, "Викинг", на свой манер произносит – "Выкинг". Кто-то не расслышал, кто-то из новеньких, показалось "Выкидыш". Так и пошло: некоторые его

Ви-кингом называют, кое-кто Выкидышем. Выкидыш почему-то не возму-щается. Ему по херу все, мне кажется. У него, у

Викинга-Выкидыша, в глазах какая-то грусть, обреченность какая-то.

Не знаю за что, но я его уважаю. И мне почему-то Выкидыша жалко. Он добрый.

Выкидыш из первой пятерки, но это ничего не значит. Первая она просто по номеру, чтобы Носорогу было удобнее график занятий составлять. Всего пятерок пять, стало быть, нас здесь, пятью пять – двадцать пять. Всех нас сюда примерно в одно время доставили, всех одновременно и вывезут. Когда? Четко озвученной даты нет. Срок обучения в спецотряде определен десятью-двенадцатью неделями, степень готовности инструкторы определяют. Куда? В спецподразде-ления российской армии? Хрен там! На объекты народного капитали-стического хозяйства, я так думаю. У Министерства Обороны таких бабок, которые нам обещаны, нет. Вернее, бабки то есть, но чтобы вот так, рядовым боевикам-контрактникам – это вряд ли. Такие бабки только олигархи платить могут. Так что, скорей всего, из нас частных охранников для сильных мира сего делают. Или киллеров.

Вошли в лагерь. Наши прямиком в казарму, перышки чистить (Хоббит мизинец на ноге лечить), я к Выкидышу подошел.

– Привет, Хохол, – поздоровался Выкидыш первым.

– Здорово, Викинг.

– Курить будешь? – Выкидыш протянул пачку "Кента".

Я дрожащими пальцами вытянул одну сигарету. Выкидыш щелк-нул зажигалкой. Закурили.

– По Вонючке бегали? – спросил Выкидыш. Мог бы и не спраши-вать.

Видел, во что я одет.

– Угу. – Я мотнул головой.

– Что на этот раз на последнем рубеже?

– Волна.

– Высокая?

– Да так…, – я неопределенно пожал плечами.

– Повторяется Японец, – грустно улыбнулся Выкидыш. – По всему видно – скоро дембель.

– Че это? – удивился я. – Че это видно-то?

– Торопятся, – пояснил Выкидыш. – Японец повторяется. В чет-вертый раз одну и ту же подлянку устраивает. Овощи завозить в сто-ловую перестали, одни макароны… Сегодня пятница, а спаррингов не будет.

– А это ты с чего взял?

– Носорог на вертушке улетел. А он, как ты знаешь, такого зре-лища никогда не пропускает. Да к тому же Брюса и Пулю с собой за-хватил, так что, судить некому.

– Давно улетели?

– Минут двадцать.

Двадцать минут назад мы на третьем перекате с волной боро-лись, шума винтов не слышно было из-за рева воды.

– Так, может быть, еще вернутся? Редко, что ли, Носорог по сво-им владениям путешествует? – спросил я.

– Подраться хочешь? – усмехнулся Выкидыш. Я и, правда, хотел набить кому-нибудь морду, не Гуинплену, так кому другому. Но стыдно мне от того, что Выкидыш догадался про мою сегодняшнюю крово-жадность не было. – Нет, не вернуться, – Выкидыш скорчил гримасу, выпятив нижнюю губу, и покачал головой: – На часы посмотри.

Пять часов вечера. Но даже не в этом дело.

Выкидыш заговорщически огляделся по сторонам и приблизив-шись ко мне почти вплотную, словно он пидор и хочет меня поцело-вать, тихо сказал:

– Я краем уха слышал…, – Выкидыш еще раз огляделся. – Вроде бы нас расформировывать собираются.

– ? – Я удивленно на него вытаращился.

– Носорог с кем-то по телефону разговаривал, когда я мимо его бунгало проходил. Он тихо разговаривал, но у меня слух хороший, я на подлодке Маркони был, три года океан слушал. Носорог про бабки говорил, я сначала подумал он про задержку нашего жалования. Нам уже неделю, как обещанные два кочана американской капусты выдать должны были. Минус аванс. Заинтересовался, естественно. Слушаю. А Носорог, он не о задержке, он о другом. Мол, кучу бабок на этих от-морозков угрохали (отморозки – это мы, я так понял), легенды для ка-ждого сделали, кормили-поили их два месяца. А теперь что – не нужно стало?

Всю программу сворачивать?

– Ну!

– А все. Потом Носорог слушал того, кто на другом конце провода был. Потом трубку повесил. Я по-тихому слинял… Ха-ха-ха! Ну, ты даешь, Хохол, – вдруг засмеялся Выкидыш. – Сколько же ты этих анекдотов знаешь?

Я не сразу врубился. Смотрю на Выкидыша, а он мне подмиги-вает.

Понял: что-то Выкидыш уловил, какой-то звук. Слухач! Я тоже хохотнул, поддержал Викинга.

– Много! – соврал я. – А вот еще один, – и принялся рассказывать бородатый анекдот про мужа, вернувшегося из командировки.

Вообще-то не мастер я по анекдотам. Не запоминаю их. А если какой помню, то рассказываю не смешно. Вот Хоббит – мастер. Рас-сказывает

– уписаться можно.

Тут и я услышал: кусты зашуршали, и из них кто-то на поляну вышел.

Японец. Кого еще угораздит шариться в колючих кустах!? Про-шел мимо нас, подозрительно глянул. Мы козырнули, он кивнул. Инте-ресно: слышал что-нибудь, о чем Выкидыш мне рассказывал? Если слышал – пепец! И Выкидышу и мне.

– Ну, что? Увидимся на спарринге, – сказал Выкидыш мне (и Японцу вдогонку), дослушав скучный анекдот до конца, и хлопнул ме-ня по плечу.

Японец зашел в кантину. Перед тем, как закрыть за собой дверь, бросил на нас с крыльца еще один, долгий взгляд.

– Сука! – зло сказал Выкидыш, когда дверь в кантину (магазинчик на территории лагеря) закрылась за Японцем.

– Сука! – подтвердил я. – Если он что-нибудь…

– Вряд ли! Я говорил тихо, а ты вообще молчал. На таком рас-стоянии и я со своим совершенным слуховым аппаратом ничего бы не разобрал. Но он понял, что мы с тобой не анекдоты травили…

Мизинец Хоббит все-таки сломал. Он сидел на узкой койке и тупо смотрел, как Рэбэ перетягивает его стопу бинтом. Лось лежал пластом и смотрел в потолок. Наверное, он сейчас проклинал свою жизнь и мечтал о смерти. О смерти Японца. Гуинплен читал свою толстую книженцию. Он всегда ее читает. Понемногу, но регулярно. Я в нее ни-когда не заглядывал, не интересовался. Может, это библия?

Посмот-рев на меня поверх книги, Гуинплен осклабился и снова ехидно под-мигнул желтым глазом. На этот раз дать ему в морду у меня желания не возникло. Я молча проследовал в душевую, стянул с себя гидро-костюм и залез под душ. Горячую воду израсходовали на себя мои

"пятерочники", мне нужно было немного подождать, но ждать пока вода согреется, я не стал. Несмотря на то, что обед мы сегодня про-пустили, есть совершенно не хотелось. Хотелось выпить.

Деньги у меня были, остались с полученного аванса, и спиртное в кантине имелось, но торговали им только по субботам. Выбор спирт-ного был неплохим: несколько сортов пива, водка трех-четырех сортов, несколько коньяков, вино всякое. Из импортного – виски, джинн, тот же коньяк, ликеры. На любой вкус, но в меру – по одному пузырю пойла в руки. Крепкие напитки по двести пятьдесят граммов, вино – по половине литра. В воскресенье вечером – шмон. Дежурный по лагерю, из инструкторов, изымал все остатки и публично выливал в раковину. Впрочем, остатков обычно не было.

Так что, спрашивать, не завалялась ли у кого чекушка, я не стал.

Прошел из душа к своей койке, улегся, закинув руки за голову, и стал думать.

Если Выкидыш прав, размышлял я, и ничего не напутал, то дем-бель, как говорится, не за горами. И вот! Новый, блин, поворот! И что он нам несет? И куда он нас ведет? Что дальше-то? Что дальше де-лать?

Контракту хана? Снова становиться безработным? А заплатят ли нам неустойку по контракту, как там прописано? Е-е-е!

Я резко подскочил на койке. Все посмотрели на меня, как на при-падочного. Я взял с тумбочки сигареты, зажигалку, и вышел из ка-зармы, закуривая на ходу.

Мысль, промелькнувшая в моей, не очень-то умной голове, была ужасна. Новый поворот вел в никуда. Меня нет, я лежу в могиле, при-давленный серой мозаичной плитой, на которой выбита моя фамилия, имя, отчество и две даты: первое мая одна тысяча девятьсот семьде-сят пятого года (дата моего рождения), потом тире, и еще одна дата – та самая, которая стояла в подписанном мною контракте.

Двадцать седьмое июня две тысячи пятого. Жизнь моя закончилась двадцать седьмого июня сего года, сорок дней назад. Именно в этот день, под-писав контракт, я подписал себе смертный приговор. Я уже сорок дней, как труп. И душа моя отлетела в рай или погрузилась в глубины чистилища. Можно смело поминки справлять!

Итак: я – труп. А зачем трупу деньги? Программа, о которой раз-говаривал по телефону Носорог, предполагала мое участие в секрет-ных операциях, неизвестно кем финансируемых, после прохождения мною переподготовки в спецотряде. А если программа закрывается, то и я должен быть закрыт. Мы все должны быть закрыты.

Нас убьют и закопают прямо здесь, в песчаной дальневосточной земле.

В братской могиле.

Я бросил окурок в ведро, вкопанное посредине курилки, он ко-ротко пшикнул, и повернулся, чтобы вызвать из казармы Рэбэ и поде-литься с ним своими мыслями. Но Рэбэ, закончив бинтовать ногу Хоб-бита, сам вышел на крыльцо.

– Что случилось? – спросил он, подойдя ко мне.

Я огляделся, так же, как это недавно сделал Выкидыш и все ему рассказал. Рэбэ слушал внимательно, пощипывая щетину на подбо-родке.

Когда я умолк, выложив все, что узнал, и то о чем думал минуту назад, он сказал коротко и ясно:

– Надо линять.

Меня слегка удивила поспешность его решения.

– Ты со мной согласен? – спросил я. – Что нас здесь грохнут?

– Я предполагал подобное развитие событий. Мне с самого на-чала все показалось странным. ООО это…

– Зачем же тогда контракт подписывал?

– А ты?

– Деньги нужны были, – со вздохом ответил я.

– Вот, вот. Тебе бабки нужны были, мне…кое-что другое. У каж-дого свои причины… Линять сегодня нужно.

– Без подготовки? – удивился я.

– Тебя пять недель готовили. Мало?

– А еда? А оружие? Не с муляжами же в поход идти?

– Жрачки в лесу полно, а оружие… Пуля, говоришь, с Носорогом улетел? Это хорошо. Оружейка до его прибытия без контроля. Подло-мим оружейку, возьмем три автомата и три тесака, патронов поболь-ше.

– Почему три?

– Пойдем втроем: ты, я и Гуинплен. – Рэбэ посмотрел на мою вы-тянувшуюся, недовольную физиономию. – Знаю, что ты его недолюб-ливаешь. Надеюсь, со временем ты свое отношение к нему изменишь. Гуинплен не только сильный, как Шварценеггер, он надежный.

Я этого парня, Хохол, лучше, чем тебя знаю. Еще с первой чеченской компа-нии. Я тогда командиром роты был, а он взводом командовал. Он мне дважды жизнь спас.

– А как же другие? Лось? Хоббит? Другие? Мы их здесь умирать оставим?

– Человек человеку – волк. Помнишь?

Я помолчал, потом заявил решительно:

– Выкидыш с нами пойдет.

Рэбэ пожал плечами. Надо полагать, согласился.

Глава 2. Планы на отпуск.

Андрей Олегович Инзарин, начальник отдела региональных про-даж преуспевающей коммерческой фирмы с банальным названием "Энергетик", регулярно задерживался на работе допоздна. В его обя-занности входило ежедневное составление отчета по продажам: сколько продукции отгружено за сегодня, сколько оплачено наличкой, сколько отдано с отсрочкой платежа, сколько денег пришло на расчет-ные счета за ранее отгруженную продукцию – и все такое прочее, ка-сающееся обыкновенного коммерческого процесса. Составить такой отчет заранее нельзя, только после того, когда будет удовлетворен последний клиент, когда закроются склад и касса, когда все менедже-ры и торговые агенты разойдутся по домам, и когда тишину в отделе будут нарушать лишь редкие телефонные звонки, потерявшихся во времени клиентов. А сегодня, помимо традиционного отчета, Андрею нужно было еще сдать дела Сереге Кривошапкину, которого он остав-лял за себя всегда, когда уезжал в командировки или, что было зна-чительно реже, когда болел. Сегодня была пятница, рабочий день за-кончен, впереди выходные, а с понедельника Андрей уходил в отпуск на целых четыре недели. В такой долгий отпуск в "Энергетике" не уходил никто. Как правило, отпуска предоставлялись два раза в год – две недели летом и две зимой. Для Андрея сделали исключение, учи-тывая то, что он не был в отпуске четыре года, расщедрились – за ка-ждый год дали по одной неделе отпуска. Вот и сидел он за компьюте-ром, составлял отчет и нервничал. Нервничал, потому, что часто оши-бался, а ошибался, потому, что торопился поскорее закончить с дела-ми и начать медленное и приятное погружение в состояние человека, которому предстоит на целый месяц забыть о контрактах, инвойсах, переговорах и прочей коммерческой лабуде. А еще он нервничал по-тому, что знал: сегодня он обязательно получит выговор от отца.

Встреча с родителями должна состояться через час. Каждую пятницу, ровно в семь (время "Ч") у Инзариных-старших традицион-ный семейный ужин, опаздывать запрещено. Отец Андрея, Олег Алек-сеевич – генерал в отставке. Порядок и пунктуальность для него – по-нятия не то, чтобы святые, но к беспорядку в делах и мыслях, к отсут-ствию четкости, к необязательности он относится очень болезненно. Он всегда обижается, когда Андрей опаздывает на назначенную им встречу.

Обижается и не понимает: как это возможно – не уметь гра-мотно распланировать свое рабочее время? Жаль, говорит, что ты у меня – пацифист. Армия, говорит, из тебя быстро бы человека сдела-ла. Слово

"пацифист" отец произносит с нескрываемой неприязнью. Андрей знает, что отец до сих пор не может простить ему его реше-ния, когда он не стал поступать в военное училище, как на том на-стаивал отец, а подал документы в политехнический.

Это решение далось Андрею не просто, и если бы не мама… Кто знает: возможно, у Андрея неплохо бы сложилась военная карье-ра, как никак отец генерал! Но с другой стороны – перспективы, кото-рые открывала перед сообразительным и расторопным парнишкой рыночная экономика, манили его очень настойчиво. Перед ним высте-лились две широкие и бесконечно длинные дороги, концами уходящие в неизвестность. Андрей топтался на развилке, не решаясь сделать первый шаг, а мама не стала ждать, когда авторитет отца подтолкнет сына сделать шаг, который может оказаться роковым, и о котором в будущем ее сын может пожалеть. Она сказала строго и убедительно, как всегда умела: "В армию я тебя, сынок, не пущу. Хватит нам в се-мье одного военного. Все эти учения, командировки, переезды беско-нечные. А что в итоге? Язва, четыре инфаркта и два ранения.

Слава богу, из Афганистана живым вернулся. Не хочу я такой жизни не для тебя, ни для твоей будущей семьи! Ты у меня один-единственный.

Ес-ли бы братик твой в живых остался, тогда…не знаю, может быть, и не пошла бы против воли нашего папы. А так – нет. Не пущу тебя в ар-мию! Ни за что не пущу!". Брата у Андрея не было. Вернее он был, но умер, родился мертвым вслед за живым Андреем. Через несколько минут. В семье Инзариных о мертворожденном Алешке помнили все-гда. И он, Андрей, не забывал… "А как насчет долга, как насчет пат-риотизма?", – уже зная ответ, осторожно спросил Андрей. Мама горе-стно вздохнула: "Не нужны нынче России патриоты". Андрей посмот-рел ей в глаза и сказал: "Подаю документы в политехнический.

Но… если не поступлю…". "Поступишь", – уверенно сказала мама.

"Ну а если?". "Значит, поступишь на следующий год. А чтобы тебя этой осенью и будущей весной не забрали, я уже с Софой договорилась".

Софья Абрамовна, лучшая подруга мамы Андрея, была главврачом военного госпиталя. Связи у нее были в медицинском мире железобе-тонные. У Андрея нашелся такой огромный букет хронических

"забо-леваний", среди которых сколиоз был самым безобидным.

Военная карьера для Андрея закончилась не начавшись…

Алена звонила уже трижды, последний раз – минут пятнадцать назад.

Беспокоится, знает, что и ей не поздоровится. Свекор обяза-тельно скажет: "Плохо обеспечиваешь тылы. Если Андрюха задержи-вается на работе, значит, его голова занята чем-то посторонним. Он думает не о том, как быстро и рационально выполнить поставленную перед ним задачу, а о том, видимо, о чем ты должна думать. Бери пример со своей свекрови. Я с ней жизнь прожил, а не знаю, как чай сладким делается. Потому и до генерал-майора дослужился. Она ме-ня к домашним делам на пушечный выстрел не допускала. Ее дело – хозяйство вести, мое – Родине служить. Ну и деньги, само собой, до-мой приносить". Алена не спорит, головой кивает, не возражает ста-рику, что она ведь тоже работает. Ну, не ходит, как все, на работу к восьми утра и не несется, как угорелая, домой, едва часовая стрелка к пятерке доползет. Другая у нее работа. Писательница. Свободный ху-дожник. Свекор сочинительство работой не считает, тем более, что еще ни одной книжки Елены Инзариной в свет не вышло. Алена пишет в стол, что называется. Разослала синопсисы своих рукописей по из-дательствам. Пока результат нулевой. Либо молчание, либо стан-дартный отказ: "Ваше произведение нашему издательству не подхо-дит". Пока – это уже три года!

Три года… Алешке, сыну Андрея и Алены, шесть лет. Меньше, чем через месяц у него начинается взрослая жизнь, пойдет в школу, в первый класс. Можно было бы не торопиться со школой, дать ребенку еще годик побездельничать, но Андрей с Аленой решили твердо – по-ра.

Ну и что, что семи Алешке еще нет? Семь ему будет в феврале.

Подумаешь – какие-то пять месяцев с хвостиком! Алешка к школе давно готов – читает уже бегло, и не детские книги, а журналы и газе-ты.

Правда, мало, что понимает, зато вопросов задает – Андрею иной раз

Алену жалко бывает. Пишет она, пишет свои романы, щелкает по клавишам, сюжетные линии обдумывает, и вдруг: "Мам, а что такое конвергенция?". "Что?", – не сразу понимает смысл вопроса Алена. -

"Ну, понимаешь…". Попробуй, объясни шестилетнему ребенку, что такое конвергенция. Можно, конечно, отмахнуться. Мол, папа с работы придет – объяснит. Но это опасно, так и уважение сына потерять мож-но. Элементарно. Это к папе, то к папе, глядишь – и вовсе к маме с вопросами обращаться перестанет. Поэтому нужно срочно переклю-чаться с романа на реальную жизнь и объяснять, если знаешь, а если не знаешь или сомневаешься – лезь за словарем, выясняй и переска-зывай своими словами прочитанное. Хотя, лезть за словарем никуда не надо, ни на верхнюю полку, ни во второй ряд книг, ни в нижний ящик письменного стола. Словарь уже давно на самом виду и всегда под рукой. К словарю приходится обращаться часто. Чего уж там

– значения многих мудреных слов, которых в последнее время появи-лось великое множество, мы не знаем, а если знаем, то не вполне уверены, что знаем их правильно. А ребенку вкладывать в голову не-точности нельзя.

Раньше, до рождения Алешки, Алена работала сначала коррек-тором в газете "Дальневосточный комсомолец", а затем, после окон-чания филфака дальневосточного пединститута, редактором в одном из книжных издательств. Недолго она там работала. Издательство-скороспелка, которое возникло, казалось, только для того, чтобы вы-пустить десятитомник Александра Дюма и трехтомник Рафаэля Саба-тини, просуществовало чуть больше года. Обанкротилось оно так же внезапно, как и возникло.

Сочинительством Алена заболела, став мамой. Сначала она со-чиняла сказки для Алешки, короткие и смешные, похожие на анекдо-ты. Алешка был первым благодарным слушателем (пока не стал чита-телем) маминых произведений. А когда Алешка освоил азбуку и осоз-нал, что такое печатное слово, то с жаром накинулся на детскую литературу, на время забыв о маминых сказках. Алене стало чего-то не хватать. Не сочинять она уже не могла.

…Резко и противно зазвонил межгород. Андрей поморщился и хотел встать, но Серега Кривошапкин, который сидел за соседним компьютером и безжалостно расстреливал монстров, выползающих из всех щелей и бесчисленных боковых коридоров, поднялся первым. Сделав успокаивающий жест (сиди, мол, я сам все сделаю в лучшем виде), он направился к трезвонящему телефону. Андрей снова погру-зился в отчет, но краем уха слушал разговор Сереги с неизвестным абонентом.

– Здравствуйте. Компания "Энергетик", слушаю Вас… Очень приятно… Видите ли, у нас рабочий день уже закончен, и он ушел домой… Да, разница во времени у нас с Вами два часа…

… Да, да, я понимаю Ваши проблемы… Нет, Вы не правы, нам не на-плевать… Я очень сожалею…, – Серега взглянул на

Андрея, – но его тоже нет… Да, вы совершенно правы, пятница…

Теперь только в по-недельник… Да, да, можете звонить в восемь часов утра… У нас бу-дет уже десять… А знаете что, Вы лучше меня спросите… Сер-гей…Сергей Кривошапкин… Менеджер… Я прямо с утречка займусь Вашей заявкой… Конечно… В понедельник все и решим… Да… Всего Вам доброго… Жду Вашего звонка…

До свидания.

Молодец, подумал о Сереге Андрей, молодец, Кривошапкин. На-стоящий коммерсант. Университетов не кончал, но коммерсант заме-чательный, что называется – от бога. Цепкий. С клиентами разговари-вает правильно – спокойно и вежливо, никогда не срывается, если да-же клиент раздражен и позволяет себе говорить в оскорбительном то-не. О продукции, которой торгует "Энергетик" знает все, что может интересовать покупателей. В документации и финансовых вопросах

Серега разбирается не хуже его, Андрея, начальника отдела регио-нальных продаж, имеющего высшее экономическое образование. По объему личных продаж Серега на первом месте в отделе. Если рас-сматривать Кривошапкина как возможного конкурента, то, пожалуй, он главный конкурент Андрея. И если Андрей позволит себе быть невни-мательным, и хотя бы изредка будет допускать косяки в работе, то ру-ководство компании не станет долго искать ему замену…

Кривошапкин положил трубку и, весело подмигнув Андрею, вер-нулся к компьютеру добивать оставшихся в живых монстров. Андрей почти закончил с отчетом, осталось только распечатать.

– Кто это был? – спросил он у Кривошапкина.

Серега назвал клиента.

– Матафоновский клиент, – вспомнил Андрей. – Чего хотел?

– Ленька затянул с ответом на их заявку. Нервничают. У них там подготовка к зиме идет полным ходом.

– Раздолбай!

Серега понял, что этим эпитетом награжден Леонид Матафонов. Леньку уже давно пора было выгнать за необязательность, забывчи-вость и безграмотное оформление документов. Да и с объемами про-даж у Леньки было не ахти. Но Ленька приходился генеральному ди-ректору

"Энергетика", Сандалову Виталию Петровичу, каким-то даль-ним родственником, а с этим приходилось считаться.

– Вздрючь его в понедельник, – попросил Андрей.

– Угу, – пообещал Серега, но Андрей ему не поверил. Серега

Кри-вошапкин не тот человек, он не будет дрючить Леньку, и требовать от него быстро решить вопрос со своим клиентом, он лучше по-тихому перетащит этого клиента на себя и будет грамотно его окучивать, уве-личивая процентную составляющую своего заработка.

– Не знаешь, шеф уже ушел? – спросил Андрей, вкладывая отпе-чатанные листочки отчета в пластиковый уголок.

– Да-а-вно-о, – протяжно ответил Серега. – Чего бы это

Сандале-тову в пятницу на работе засиживаться? Уикенд – святое дело… И Маринку с собой прихватил. – В голосе Кривошапкина прозвучали нот-ки не вполне объяснимой ревности, с Маринкой у него ничего не было. – Приемная на замке. Из всех сотрудников фирмы только мы с тобой на посту. Да еще охранники. Скоро придут нас выгонять… Ну, что, подбросишь меня ближе к дому?

Андрей кивнул и протянул Сергею уголок с отчетом.

– В понедельник утром передай Маринке для шефа.

– Бу сделано!

– В курс дела вводить нужно?

– Я в курсе. А чего не знаю, по дороге расскажешь…

Было без четверти семь, когда серебристый "Кариб" Андрея выехал с парковки напротив здания, в котором располагался офис "Энергетика", и с трудом вклинился в поток машин идущих настолько быстро, насколько позволяла плотность этого потока. Это была еще не пробка, так как Андрей медленно, но ехал, и на перекрестках по-долгу не стоял.

Вводить Серегу в курс дела долго не пришлось. Практически обо всем, что касалось родного отдела региональных продаж, Серега знал: знал все проблемные ситуации, знал про все подводные камни, знал об отчетности, кому, что и в какие сроки представлять – не раз оставался за Андрея. И все-таки Андрей еще раз повторил все, что считал нужным повторить, заострил внимание своего зама на основ-ных рабочих моментах. Серега слушал внимательно, точнее, делал вид, что слушает внимательно, а сам, возможно, думал о чем-то сво-ем. Андрей изредка бросал на Серегу взгляд и видел, что на губах ин-структируемого застыла легкая, едва заметная улыбка.

Андрей вновь подумал о Сереге, как о человеке, который запро-сто может его подсидеть. Проще всего это сделать, замещая своего начальника. Нужно только продемонстрировать руководству рвение в работе, еще раз подтвердить тезис, что незаменимых людей не суще-ствует и мягко указать на ошибки всеми уважаемого начальника отде-ла. Не исключено, что у Кривошапкина в загашнике есть пара тройка Инзаринских проколов. Странно, но почему-то это мысль не напугала Андрея. Может быть, он просто устал? А может, инстинкт самосохра-нения заглушен давно уже возникшим разочарованием в том выборе, который он сделал, когда избрал карьеру коммерсанта? Что греха та-ить – не коммерсант он, Андрей Инзарин. Не торгаш! Все, чего он до-бился (не многого, если честно), все, благодаря его исполнительности, работоспособности, уму и порядочности. Нет у него, у сына военного и у внука крестьянина, коммерческой жилки. У

Кривошапкина есть, а у него нет. Может быть, прав был отец, когда настаивал на том, чтобы Андрей не маялся дурью, а поступал в военное училище?

– Здесь останови, пожалуйста, – попросил Серега, когда впереди показался перекресток. Андрею нужно было ехать прямо, а

Кривошап-кину направо, еще парочку остановок на трамвае. – Ну, что?

Как гово-риться: счастливо отдохнуть! – Серега протянул руку, она показалась Андрею влажной и немного липкой…

На семейный ужин у родителей Андрей опоздал всего-навсего на десять минут. Он бы вообще не опоздал, если бы ему не пришлось долго искать место для парковки своего "Кариба" (запарковаться удалось, только дождавшись, когда место на парковке перед домом освободил черный "Лексус") и если бы работал лифт в родительском подъезде.

Алена с Алешкой, конечно же, уже пришли. Дверь Андрею от-крыла

Алена, дежурно чмокнула его в щеку и тут же ушла на кухню, помогать маме. Алешка сидел с дедом в обнимку на кожаном диване в гостиной, на коленях у Олега Алексеевича лежала красивая толстая книга с лощеными листами. На ее развороте были изображены воен-ные всех родов и войск, облаченные в парадную и полевую форму. Алешка с интересом разглядывал изображения военных и вниматель-но слушал пояснения деда. Увидев вошедшего отца, он оторвался от созерцания картинок и весело заорал:

– Привет, отец! How are you?

– I`m ok, – улыбнулся Андрей.

– Не опоздать ты, естественно, не мог, – осуждающе заметил отец, пропустив мимо ушей аглицкий треп сына с внуком.

– Здравствуй, папа. Извини за опоздание. Дела сдавал. – Андрей поглядел на часы, потом перевел взгляд на стол, заставленный закус-ками. Посредине стола красовался маленький хрустальный запотев-ший графинчик с водкой и второй, побольше – с красным вином.

Для Алешки рядом с графинами стоял кувшин с мутноватым грейпфруто-вым соком.

– А у нас уже все готово, – объявила мама, войдя в гостиную. -

Здравствуй, сынок.

По случаю семейного застолья на маме было красивое темно-зеленое бархатное платье, ее любимое, и видно было, что сегодня она посетила своего парикмахера. За маминой спиной стояла Алена, в руках она держала соломенное блюдо с хлебом. С кухни вкусно тяну-ло жареным мясом, похоже, баранина. Готовила мама классно. Анд-рей моментально почувствовал, что сильно проголодался, в обед ему удалось закинуть в себя только один хот-дог и чашку кофе со сливка-ми.

Первый тост был как всегда за них за всех, за семью Инзариных.

Алена чокнулась фужером с соком, она вообще почти не пила, а сегодня ей к тому же еще и за руль. Алена получила права одновре-менно с Андреем, три года назад, когда они купили свою первую и единственную пока машину – Тойоту "Кариб". Но опыта вождения у нее было мало, автомобиль всегда был под Андреем, да и не любила Алена это дело, говорила, что управление автомобилем – это сугубо мужское занятие, а на самом деле, просто не верила в собственные силы и боялась дороги. Более или менее сносно она себя чувствовала за рулем, когда муж сидел рядом и в любую минуту мог что-то подска-зать, прийти на помощь. А что ты будешь делать, если меня не будет рядом, спрашивал ее Андрей, пешком всю жизнь проходишь? Ты все-гда будешь рядом, отвечала Алена. А если я заболею или умру? Не имеешь права. Ну а если? Не имеешь права, четко, по слогам отвеча-ла Алена…

Водка была холодной, а рюмка маленькой, Андрей не ощутил вкуса водки и, проглотив ее, набросился на холодец, мамин фирмен-ный.

– Ой! Про горчицу-то я забыла, – воскликнула мама и поднялась со своего места. Увидев, что и Алена вскакивает со своего, она опус-тила на ее плечо сою тяжелую руку и твердо сказала. – Сиди,

Леноч-ка. Я сама. В моем возрасте движение – это жизнь! Ты лучше за му-жем поухаживай. Салат ему положи, рыбку, колбаску. Грибочков ма-ринованных. Что-то наш Андрюшка совсем худой стал. Видать плохо ты его кормишь, не следишь совсем. Хорошо, что семейную традицию поддерживаете, приходите по пятницам. Хоть раз за неделю поест сыночек по-человечески.

Проходя мимо Андрея, мама не удержалась – остановилась за его спиной, наклонилась и нежно поцеловала в русую макушку. И по-вела носом, словно пыталась уловить среди ароматов дорогого пар-фюма тот самый родной, только ей одной знакомый с рождения запах своего единственного, любимого больше жизни ребенка. Андрей ско-сил глаза и увидел, как изменилось лицо Алены, услышавшей неспра-ведливые обвинения свекрови. Внешне почти ничего не было заметно, но в карих глазах жены блеснула обида. В такие минуты Андрею было стыдно за себя. Не за маму, нет. Маму он понимал – все мамы одина-ковы, впрочем, как и свекрови. Они любят, и считают, что так, как они их ребенка любить никто не может. И еще они ревнуют. Это чувство существует в них помимо их воли. Такова природа… Андрею было стыдно за себя, за то, что он ничего не может с этим поделать. Он не может заставить маму по-другому относиться к Алене, он не может пресечь маминых редких, но колких и часто несправедливых замеча-ний в адрес своей жены. Единственное, что он может – это просто лю-бить обеих женщин, таких разных и таких замечательных, каждая по-своему.

Когда мама с Аленой подали горячее (Андрей не ошибся, это была баранина), графинчик почти опустел. Отец потянулся к бару, за бутылкой, но мама сказала:

– На сегодня хватит. Андрюша пусть еще выпьет, а тебе, Алик, уже достаточно. Вспомни о своем сердце.

– Да я чуть-чуть, – просящим тоном сказал Олег Алексеевич. -

Полрюмочки…

– Нет. – Мама сказала, как отрезала. – Это приказ!

Олег Алексеевич вздохнул, но спорить не стал. Он хоть и мужчи-на, хоть и глава семьи, но человек военный, приказам вышестоящего командования привык подчиняться. Сказано: "нет", значит, "нет". Это на службе он когда-то был генералом, и сам отдавал приказы, а дома всегда был рядовым бойцом, а теперь к тому же демобилизованным бойцом.

Под баранинку Андрей допил водку. Он нисколько не захмелел, был совершенно трезвым, словно и не выпивал совсем, да и откуда ему, хмелю, взяться при такой закуске? Баранину в семье Инзариных уважали. Олег Алексеевич в начале своей военной карьеры долгие годы служил в Средней Азии, в Узбекистане, а потом в Северокавказ-ском военном округе. Воевал в Афгане. Так что баранина стала для него и для его семьи блюдом почти национальным. Андрей умял две порции, вызвав очередной взрыв материнской любви и сострадания к его "святым мощам". Алена к баранине столь пламенных чувств не испытывала. Она была из местных, и предпочитала рыбу и морепро-дукты. Но из уважения съела маленький кусочек. Алешка же вообще к мясу не притронулся, оставлял место для торта и десерта.

Пока женщины убирали со стола грязную посуду и недоеденные салаты, а Алешка смотрел мультики, Инзарин отец и Инзарин сын уе-динились в генеральском кабинете, чтобы передохнуть перед чаем, подождать, чтобы жирок завязался, как говорила мама, и предаться пагубной привычке – курению. Андрей с удовольствием закурил – в ка-бинете отца, перед камином, имеющем хорошую вытяжку можно. Раз-решается.

Естественно, при обязательном условии – дверь в кабинет должна быть закрыта. Во всех других помещениях, даже в туалете, нельзя, а в кабинете можно. Это было одним из элементов домашнего уклада, при котором главное – порядок и неукоснительное соблюдение установленных раз и навсегда правил.

Олег Алексеевич тоже вытянул из пачки одну сигарету, но курить не стал, только понюхал и засунул ее обратно. Отец не курит уже три года. Бросил резко и бесповоротно, по-военному. Без мук и сопливого нытья. Поводом к тому был четвертый инфаркт и рекомендация воен-врача.

– Что у тебя на работе? – спросил Олег Алексеевич у сына, уса-живаясь в широкое кожаное кресло в глубине кабинета, стоящее за огромным столом, похожим на бильярдный, с таким же изумрудным суконным покрытием.

Андрей пожал плечами:

– Нормально…

Наверное, это прозвучало неубедительно.

– Вижу, что не нормально. Что, начальство не ценит?

– С этим, мне кажется, все в порядке.

– Что тогда? – настаивал отец. – Мало платят?

– Как везде: сколько заработал – столько и получил. – Андрей выпускал дым в каминную пасть. На отца он не глядел – боялся, что едва посмотрит ему в глаза, как тут же придется во всем сознаваться.

– Закон рыночной экономики: за красивые глаза никто платить не бу-дет…

– Да уж, глаза у тебя, как у великомученика на иконе. Не нра-виться мне, как ты выглядишь.

– Устал просто. Вот отдохну месячишко…

– Вот об отпуске твоем я и хотел поговорить. Как планируешь от-дыхать? Активно или пассивно?

– Особых планов нет. – Андрей по-прежнему не смотрел на отца. -

Кроме одного небольшого планчика, я тебе рассказывал: мы с Але-ной решили на недельку сгонять в Японию. Может машину посвежей и побольше присмотрим. Мама согласилась с Алешкой неделю поси-деть.

– "Джип" решил брать?

– Внедорожник, – поправил отца Андрей. – "Джип" – это амери-канская марка. Конечно, в Японии "Джипы" тоже есть, но я хочу

"Лек-сус" или "Хариер" на худой конец.

– Машина – дело нужное, – согласился Олег Алексеевич. – Но я, вообще-то не о машинах японских с тобой поговорить хотел… Когда, говоришь, вы на острова собрались?

– Числа двадцатого.

Отец придвинул к себе настольный календарь.

– А две недели перед поездкой, чем будешь заниматься?

– Особых планов нет, – повторил Андрей. – Может, к родителям

Алениным в Славянку прокатимся. – Он выбросил в холодную топку камина докуренный до фильтра бычок и повернулся к отцу. – Теща по

Алешке соскучилась. Тесть на рыбалку зовет – скоро кета попрет.

– А с отцом на рыбалку съездить не желаешь? – Вопрос был для

Андрея настолько неожиданным, что он удивленно вскинул голову – Олег

Алексеевич испытующе смотрел ему в глаза.

– Ты ж не рыбак! – сказал Андрей.

– А ты рыбак? – парировал Олег Алексеевич.

Андрей слегка растерялся. Молчал, не зная, что ответить.

– Тут такое дело, сынок, – как-то смущенно начал говорить отец. -

Объявился мой однополчанин, мы с ним в Афгане воевали. Друзьями были хорошими, а потом нас жизнь в стороны развела. Сначала часто друг другу писали, потом реже, а потом… Бывает такое в жизни…

Последнее письмо от него лет шесть назад получил. Каюсь: не отве-тил. Замотался. Потом очередной инфаркт, госпиталь. Потом в от-ставку ушел… – "Ну, что он передо мной оправдывается?", – подумал Андрей, – "Я ему судья, что ли?". Отец продолжал, спросил, с какой-то странной надеждой глядя в глаза сыну: – Ты, наверное, слышал его фамилию от меня. Мы с мамой о нем говорили. Сидоров.

Михаил Иванович Сидоров. Помнишь?

Андрей пожал плечами, не помнил он такого человека. Может быть, и слышал когда-то о нем, но забыл. А многое ли мы знаем о жизни своих родителей? Многое ли запоминаем из их рассказов? За-поминаем мы лишь то, что когда-либо коснулось нас на прямую. Пом-ним людей, бывающих у родителей в гостях, но не всех. Только тех, которые дарили нам игрушки и угощали какой-нибудь вкуснотой. Ино-гда мы помним их фамилии, иногда – имена и отчества, но чаще – ли-ца. А потом и лица забываются. Свою жизнь – события, происходящие с нами, людей, с которыми мы встречаемся и расстаемся – мы пом-ним лучше. Потому, что эта жизнь – наша. А жизнь родителей все-таки немного чужая. Родители наши, а жизнь чужая. Мы не можем повли-ять на нее – вот в чем дело.

Мы не можем выбирать тех, с кем нам ин-тересно, кто нам приятен, как не можем повлиять на желание родите-лей общаться с теми, кто нам не нравится, и кого мы видеть не хотим. А уж что касается родительских воспоминаний и их разговоров о де-лах давно минувших дней, так это вообще очень долгие годы не ка-жется нам достойным нашего внимания.

И только потом, когда мы достигаем того возраста, когда все в жизни испытано и проверено на собственной шкуре, когда груз разочарований и потерь уже начинает понемногу перевешивать чашу весов, на другой половине которых ле-жат наши победы и находки, мы начинаем осознавать, что впереди – все то же самое, те же радости и те же печали, а позади нас осталось что-то нами не замеченное, мимо чего мы пробежали и даже не огля-нулись.

– Я не помню, папа. Прости…

– Письмо я от него месяц назад получил, – продолжал отец. -

Оказывается, он тут рядом обосновался. Егерем работает под

Ман-журском. Как и я – отставник. Уже два года как. А я ничего не знал… Может быть, съездим, сынок, а? Погостим недельку, порыбачим? И тещу с тестем успеешь попроведовать – у тебя перед

Японией твоей еще неделя останется.

Андрей был в явном замешательстве. Алена так рассчитывала на этот его отпуск, хотела подольше побыть вместе, ведь все-таки мало он уделяет ей внимания. Работа допоздна, командировки. Да и с родителями своими Алена виделась уже давно, скоро год, соскучи-лась.

Хотя, Клара Захаровна, так в шутку называл свою тещу Андрей (на самом деле тещу звали Анна Анатольевна, но она так здорово бы-ла похожа на одного из персонажей популярного еще недавно теле-шоу), могла бы и почаще приезжать. Хозяйства нет, нигде не работа-ет, днями сиднем сидит, и сериалы про чужую жизнь смотрит. Тесть-то ясно

– ответственный работник районной администрации, дел хвата-ет. А вот теща могла бы порадовать дочку своим присутствием. Алеш-ка вторую бабушку почти не знает, зовет по имени-отчеству.

– Он что один в тайге живет, Михаил Иванович? – спросил Анд-рей просто так, чтобы оттянуть момент принятия решения.

– С сыном. Игорем сына зовут. Ему примерно столько, как тебе.

– А семьи?

– Нет у них никого. Вдвоем. Жена Мишкина с невесткой и внучкой погибли в авиакатастрофе. Два года назад это как раз и случилось.

Игорь после этого в отставку ушел. Он тоже военным был, воевал в

Чечне, потом в Подмосковье служил. С ним после этой трагедии ка-кая-то история приключилась на службе, нехорошая история, Мишка подробно в письме рассказывать не стал, пообещал все при встрече рассказать. Ну, в общем, теперь они оба отставники и оба егерями в тайге работают… Съездим? Для меня это важно.

В дверь постучались.

– Мужики! – Это была мама. – Кончай перекур. Самовар на столе.

– Идем, – отозвался Андрей, но выходить из кабинета не поторо-пился, посмотрел в ожидающие глаза отца и пообещал: – Съездим.

– Так может быть, прямо завтра с утра и…?

Андрей улыбнулся. Олег Алексеевич привык ничего не отклады-вать в долгий ящик. Если все решено – чего тянуть? Тревожный чемо-дан собран и лежит на антресолях, мама, верная солдатская жена, к подобным неожиданностям давно привыкла, а сам он, генерал Инза-рин, всегда готов в поход.

– Хорошо, – согласился Андрей. – Завтра, так завтра. Как поедем?

– На внедорожнике, естественно. Дороги у нас, сам знаешь какие.

Только, извиняй, не "Лексус". Козел военный. Комфорта мало, но проходимость получше будет…

Глава 3. Рэбэ.

До сорока лет дожил, а на Дальнем Востоке впервые. Везде по-бывать пришлось – и в Европе жил, и в Азии, и на Кавказе, даже в Аф-рику судьба забрасывала. Нигде такой благодати не видал. Буйство природы.

Симфония жизни. Для большей части России август – исход лета, его заключительный аккорд, так сказать. Здесь в августе погожие дни только наступили. Совсем недавно небо прояснилось, солнышко теплое, ласковое, доброе. Ни одного облачка на горизонте. Кусты, де-ревья и трава просохли наконец-то, нет этого тумана и соленой лип-кой мороси. Сейчас бы забыть обо всем, взять правее, к океану, иску-паться в чистой океанской волне и поваляться на рыжем крупнозерни-стом песке, отдав свое разгоряченное и уставшее тело во власть мор-ского бриза, превращающего солнечные лучи в вазелин, нет, не в ва-зелин, в крем для загара, и размазывающего, втирающего этот крем в кожу спины и плеч…

Выкидыш оказался более выносливым, чем я думал о нем. От Хохла почти не отстает, шагает след в след, хотя у Хохла ноги вдвое длиннее. Первым я, конечно, поставил Славку, или, как его обозвал

Носорог, Гуинплена. Славка самый мощный, за ним идти, как за тан-ком. Легко. Идем друг за дружкой, я сзади, маскирую следы как могу. Идти в тайге группой, пусть небольшой, но все же…, можно только так. Особенно, если опасаешься преследования. А оно будет, чует мое сердце, догонят – в живых не оставят.

Куда мы идем? Все уверены – я знаю, куда нужно идти. А я не знаю.

Сейчас главное – уйти как можно дальше от лагеря.

Ночью мы двинулись на юг, оставив обманный след, потом под-нялись по Вонючке и пошли на север по каменному дну левого пере-сохшего притока нашей "любимой" речушки. Так на север и идем. На обманку потратили половину ночи. У меня были большие сомнения в том, что наши возможные преследователи купятся на простейшую об-манку, но на изобретение более серьезной, времени у нас не было.

Интересно было бы посмотреть на Японца, когда он будет док-ладывать Носорогу о нашей самоволке! А, может, уже доложил? Шум вертолета Выкидыш услышал часа два назад, еще темно было. Вез ли этот вертолет Носорога, или это была какая-то другая вертушка?

Сей-час шесть утра. По субботам и воскресеньям подъем в девять. Так что, наше отсутствие обнаружится часа через четыре, ну может, через три. Обычно, Японец, как и любой другой инструктор, по ночам по казармам не бродит. Но кто его знает? В любом случае держаться надо поближе к густым кустам, открытые пространства не для беглецов.

Изредка, во время нашего марш-броска я давал команду остано-виться и приказывал Выкидышу, как человеку с более тонким слухом, прозондировать тылы. Мы все замирали, а бывший Маркони шевелил своими локаторами. Потом ложился на землю и пытался уловить вол-ны, идущие по ней. Все было тихо. Один раз Выкидыш что-то уловил, и мы заняли оборону. Но это был кабан…

Славка, казалось, совершенно не устал, шел так же быстро, как и вначале пути. Но аккуратно: веток не ломал и траву здорово не при-минал. Славка – разведчик со стажем. Тьфу ты, черт! Нужно опреде-литься с именами. Не Славка, а Гуинплен, так безопаснее для всех. Пусть другие ничего не знают. Чем меньше знаешь друг о друге, тем меньше можешь выболтать, когда тебя будут допрашивать с пристра-стием. Гуинплен. Если я в мыслях буду называть Гуинплена

Славкой, то рано или поздно оговорюсь, и все поймут, что мы с

Гуинпленом знакомы ближе, чем должны быть знакомы друг с другом курсанты спецотряда. Я и так уже Хохлу сболтнул лишнего.

Выкидыш резко остановился и я ударился подбородком о его за-тылок.

Выкидыш поднял вверх указательный палец левой руки, пра-вой он держался за ремень автомата.

– Стоять! – тихо приказал я, и Гуинплен с Хохлом остановились.

– Вертолет, – сообщил Выкидыш. – Сзади.

– Точно? – спросил я. – Не ошибся?

Выкидыш отрицательно помотал головой:

– В нашу сторону летит.

Я огляделся. Мы и так находились в непроходимой тайге, но я хотел отыскать место еще более кудрявое. Справа рос огромный орех лещина, обвитый виноградной лозой, под его широкую крону я усадил Выкидыша с

Гуинпленом. Сам с Хохлом забрался в гущу кустов, рас-тущих слева, максимально замаскировав наши следы. Передернули затворы автоматов, загнав патроны в патронники, и сидели тихо, как мышки. Через пару минут и я услышал шум винтов. Посмотрел на Хохла и по тому, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих це-вье автомата, понял, что и он слышит.

Вертушка шла низко. Листья кустов, под которыми мы спрята-лись, забились в истерике, когда она пролетела над нами. Пролетела, а потом ушла на восток, к океану. Мы сидели еще минут десять, пока шум винтов не стал едва различимым. Видимо, не заметили. Но иска-ли нас, это точно! Наша вертушка! Номеров я, естественно, не разгля-дел, но желто-зеленные полосы на промелькнувшем фюзеляже уви-дел.

– В лагерь полетел, – тихо подал голос Выкидыш из-под лещины.

– А может, на пляж? – попытался пошутить Хохол. – Погодка се-годня, судя по всему, классная будет.

– Ага, – согласился Гуинплен. – Жарко будет…, судя по всему.

Не думаю, что Гуинплен хотел Хохла зацепить, скорей всего он сам с собой разговаривал, но я увидел, как сверкнули в тени кустов глаза

Хохла. Но сдержался Хохол. Пока держится, молодец! Нужно бы примирить их как-то, нужно бы какие-то слова найти, но я не смог, ду-мал о том, что дальше делать. Хохол подсказал:

– Пожрать бы. Всю ночь ничего не ел.

– А это? – Я указал на свисающую гроздь винограда. – Чем тебе это не еда? Глюкоза, фруктоза и прочая сахароза. – И я сам оторвал ягодку от грозди. Виноград был черным и без косточек, но мелким и кислым – глаз вырвет!

– Идите к нам, – позвал Выкидыш. – У нас орехи!

– А у нас глюкоза с сахарозой, – серьезно ответил Хохол. – Но они немного кисловатые.

– Виноград и у нас есть, – сказал Выкидыш, – если ты его имеешь в виду. И еще на стволе грибы какие-то. Интересно, их сырыми есть можно?

Неизвестные никому грибы есть не рискнули, да и от винограда пришлось отказаться. Мы с Хохлом перебрались к орехам поближе, и минут пять под лещиной раздавалось щелканье, хруст и наше друж-ное чавканье.

– Слышь, Рэбэ, – спросил меня Хохол. – А орехи это пища ко-шерная?

– Не знаю.

– Как это, ты не знаешь? – не унимался Хохол. – Ты ж еврей.

Дол-жен знать. Любой еврей кошерную пищу от некошерной отличать уме-ет.

– Я – русский еврей. Да и вообще я не еврей. У меня отец еврей, а мать русская. Если бы наоборот…

– То ты бы сейчас арабов мочил в секторе Газа. Или они тебя.

– Я бы сейчас по миру разъезжал со скрипичными концертами. Дурак, не слушал своего папу-скрипача… Ну, все, – я встал и попра-вил автомат за спиной. – Завтрак окончен. Пора в путь-дорогу.

И тут мы услышали эхо далекого взрыва. Потом еще одного. А потом еще три взрыва прогремели почти одновременно. Звуки взры-вов донеслись со стороны покинутого нами лагеря.

– Пять, – сказал Выкидыш, и у него затряслись губы.

– Пять взрывов – пять казарм, – проявил чудеса смекалки Хохол. -

Пепец нашему лагерю.

– Всех взорвали! – Выкидыш чуть не плакал. – Спящими.

– А ты чего ждал? – спросил я со злостью. – Ты думал, что они будут дожидаться пробуждения двух десятков тренированных злодеев вроде нас с тобой?

Выкидыш не счел нужным мне отвечать или не смог ответить. Лицо его застыло и стало похожим на восковую маску со стеклянными неживыми глазами. Я отчетливо увидел печать смерти на его лице и понял, что наш доблестный Викинг не жилец, что обречен он на ско-рую смерть. И еще я подумал о том, что в спецотряд Выкидыш попал совершенно случайно. Ну и дурак! Ему бы чем-нибудь мирным зани-маться, часовым мастером работать или шеф-поваром. Мы то в спе-цотряде не по случаю оказались, мы контракт подписали, как само со-бой разумеющееся.

Судьба у нас такая. А куда нам еще, ежели не в пекло? Мы все – солдаты удачи, а удача приходит не часто. Мы не знаем, когда умрем и надеемся, что еще не завтра, но смерть уже давно нас облюбовала и только ждет удобного момента, чтобы при-брать нас к себе. Вряд ли кто из нас умрет дома в окружении членов своей семьи. Да и семей то у нас нет и быть не может. Мы сами вы-брали такую судьбу, а может, и не выбирали ни черта, может, просто кому-то нужно, чтобы по Земле бродили злые, жестокие и неприкаян-ные отморозки вроде нас, убивающих за деньги. Для баланса. В про-тивовес праведникам.

Я прислушался к себе: жаль ли мне погибших в лагере? В зачер-ствевшей моей душе была пустота. Нет, мне не жаль их. А почему я должен горевать о их смерти? Они – не дети неразумные, они – сол-даты удачи, такие же, как мы. Только нам повезло, а от них удача от-вернулась. Минуту назад… И не обязан я себя в этом винить!

Каждый из них сделал свой выбор. Каждый. А как нас учили? Каждый сам от-вечает за свою жизнь. Человек человеку – волк. И не Носорог нам эту истину в головы вбил, мы ее сами открыли. Давно. Когда от пуль уво-рачивались и в окопах от них прятались, когда пайку свою добывали, чтобы с голода не подохнуть, когда выбор между жизнью и смертью делать приходилось… Но, что это я? Расфилософствовался!

Может, не пуста моя душа? Может, в ней еще не все обуглено? Может, живет еще в ней эта…как ее? Совесть. Может, я этой своей философией се-бя оправдать пытаюсь? То, что от погибших товарищей по несчастью информацию утаил? То, что оставил их умирать, а сам ушел?

Один. Ну почему один? Вон, Гуинплена с собой увел. Хохла. Того же

Выки-дыша…Вру! Вру сам себе. Гуинплена я взял, потому, что с его помо-щью выжить собирался. Хохла – потому, что он мне о готовящейся ак-ции рассказал. А Выкидыша – потому, что Хохол настоял…

Так. Все. Хорош философствовать! Пора шкуры свои никчемные спасать. Я оглядел свое воинство: Гуинплен грыз орехи, смерть тех, кого мы оставили в лагере, его тревожила еще меньше, чем меня,

Вы-кидыш продолжал стоять, как истукан. Хохол приводил амуницию в порядок и старался ни на кого не смотреть.

– Куда направим стопы свои? – мрачно спросил он.

– На запад. Вглубь лесного массива. Отдых через каждые два часа пути. Открытые места обходим стороной. Водные преграды фор-сируем после проведения разведки… Идем в том же порядке… Гуин-плен, вперед.

Я шел замыкающим, маскировал наш проход и мысленно вос-станавливал в памяти карту дальневосточного побережья. Карту я бо-лее или менее вспомнил, но что толку? Где мы сейчас находимся, я не знал. На вертушке, на которой меня доставили в лагерь из Уссурий-ска, иллюминаторы были задраены железными шторками. По времени полета получалось, что лагерь расположен километрах в трехстах от

Уссурийска и это при условии, что мы летели по прямой. Но в каком направлении? Строго на восток? На юго-восток? На северо-восток? А, может, вертолет летел зигзагом? По прямой от Уссурийска до побе-режья, если лететь на восток километров…а, черт его знает, сколько километров от Уссурийска до побережья! Я ж не географ! Да и зачем нам Уссурийск, что я к нему привязался? Нам в Уссурийск нельзя. Нас там без документов мигом задержат. А кто его знает, может, у наших, так называемых, работодателей в Уссурийске этом все схвачено? Да, скорей всего, так и есть… У нас теперь главная задача – не попасть-ся. Потом надо отсидеться где-нибудь, разжиться документами. А до-кументы либо за деньги можно получить, либо за услуги. Ясно, какие услуги мы можем предложить. И кому.

Я посмотрел на часы – два часа прошло.

– Братва, привал, – скомандовал я, и Выкидыш сразу отошел в сторону, чтобы я на него снова не наткнулся. Отойдя, упал как подко-шенный, отбросив от себя калаш. Видать крепился, а сам шел из по-следних сил.

– Деньги есть у кого? – спросил я.

Хохол посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– Ты че, Рэбэ? – спросил он. – В магазин решил сходить?

– Деньги на паспорта понадобятся, – пояснил я, – когда мы до ци-вилизации доберемся.

Самым запасливым оказался Выкидыш. Аванс, полученный при подписании контракта, он сохранил почти полностью, потратил только полтинник. У Гуинплена осталась сотня баксов, у Хохла не было ни цента, у меня двести долларов двумя бумажками и любимая амери-канцами купюра – двадцатка. Итого семьсот семьдесят долларов.

Не густо. Но у нас есть четыре автомата и четыре десантных ножа, да

Хохол прихватил тэтэшник, а Гуинплен – арбалет. Все это богатство на четыре липовых ксивы обменять можно.

Гуинплен разыскал в высоком папоротнике с десяток перерос-ших и сильно червивых белых грибов. Хохол поймал ужа. Орехов и здесь было много, но на орехи охотников не оказалось. Зато тут рос шиповник, плоды его были крупные и безвкусные, но вполне шли в пищу. Разводить огонь я запретил, хоть никто и не предлагал это сде-лать, все понимали, что можно, а чего нельзя делать. Не новички. Разве что

Выкидыш, но он вообще лежал на траве, смотрел в небо и молчал, думал, небось, какие мы сволочи.

Тишину тайги нарушали только естественные лесные звуки, ни-чего постороннего, механического. Может быть, нас искали в другом направлении, а может быть, решили наплевать. Нет, это вряд ли…

– Эй, Викинг, – позвал я. – Так нельзя. Нужно жрать, чтобы у тебя силы были. Станешь выдыхаться, смотри…, нам якоря и грузила не нужны.

Выкидыш привстал на локтях и, дерзко взглянув мне в глаза, спросил:

– А то что, пристрелишь?

– Пристрелю. Не сомневайся, – пообещал я.

– А что тянуть? – вскинулся, как на пружине, Выкидыш. Глаза его пылали ненавистью, по небритому подбородку текла слюна. – Давай сейчас. А может, спарринг проведем? С применением подручных. – В его руке сверкнуло лезвие тесака.

Я и опомниться не успел, как Выкидыш оказался снова на траве, рылом вниз. Рука с клинком была заломлена назад, а на его широкой спине восседал Гуинплен.

– Зря ты это затеял, Выкидыш, – рассудительно произнес Гуин-плен и аккуратно отнял у него тесак. – Нам покуда ссориться нельзя.

– Отпусти, кабан, – задыхаясь и отплевываясь травой, выдавил из себя Выкидыш. – Отпусти, сказал.

– Рыпаться не будешь?

Выкидыш промычал что-то маловразумительное. Гуинплен по-смотрел на меня, взглядом спрашивая разрешения.

– Отпусти, – сказал я.

Выкидыш, тяжело дыша, встал на ноги.

– Я виноват в твоих бедах? – спросил я у Выкидыша. Он молчал. -

Что я сделал не так? Что ты на меня окрысился? Я тебя с собой не звал, тебя Хохол позвал. И ты пошел, а мог бы остаться. Сейчас бы уже больше двух часов находился в Раю. Хотя, вряд ли в Раю. Нам всем место в другой организации. Ее по-разному называют: ад, преис-подняя, геенна огненная. Слышал о такой организации? Там нас ждут. Там вообще всем грешникам самое место. Туда бы ты и попал.

Ведь ты же грешник, Викинг? Конечно, грешник. Иначе, почему ты с нами? Почему ты не дома, с женой любимой и с тещей? Ты грешник,

Викинг. Ты такой же, как мы. Ну, может, не такой же, может, твой грех меньше нашего. Но это сути дела не меняет… Ну да, мы грешники со стажем. У нас, у каждого, на совести не один десяток мертвяков. Но мы этого не стыдимся, не рвем на себе волосы, не корчим из себя праведников или раскаявшихся проституток. Какие есть, такие есть! Хохол, дай за-курить.

Хохол протянул мне кривую мятую сигарету и щелкнул зажигал-кой.

– Давай, Викинг так поступим, – примиряюще сказал я, без удо-вольствия затягиваясь кислым дымом. – Тех, которых Носорог со своими подручными взорвали, уже не вернешь. С этим надо смирить-ся и не рвать себе нервы. И нас пожалей, нам нервы тоже еще приго-дятся.

Неизвестно, удастся ли выжить? Может, придется тех, других, догонять. Так что, хочешь, не хочешь, а мы не враждовать, а помогать друг другу должны. Сейчас нам надо добраться до какого-нибудь на-селенного пункта, где могут проживать нужные люди, я бандитов имею в виду, а там можешь валить на все четыре стороны. Можешь в мона-хи подаваться, грехи замаливать. Можешь в ментуру идти…

Хотя, этого я тебе не советую делать.

Гуинплен протянул Выкидышу гнилой гриб, Выкидыш взял его и принялся меланхолично жевать, не обращая внимания на беленьких червячков, выползающих из шляпы. Так же меланхолично он сжевал и кусок ужа.

Понимая, что для дальнейшего продвижения по тайге нам надо немного восстановить силы я приказал всем спать. Целый час. Дне-вальным определил Хохла, незаметно подмигнув ему, чтобы за Выки-дышем присмотрел. Гуинплен тут же уснул, наверное, он спал уже в тот момент, когда опускался на землю. Я, засыпая, услышал, как Вы-кидыш спросил у Хохла:

– А ты, скольких человек убил?

– Не человек, а чичей, – справедливо поправил его Хохол. – А хрен бы я этих зверьков считал? Штук сто, наверное… Спи, давай. Будешь тормозить, я тебя лично пристрелю… Ладно, не ссы, шутка.

Час сна – это для обычных людей, как слону дробина. Для нас, профессиональных боевиков, часа достаточно. Мы привыкли сон на потом откладывать. Если сложить все часы, отложенные на потом, го-да три натикает. Не меньше… Все, кроме Выкидыша, выглядели бод-рыми.

Даже Хохол, хоть он и не спал.

Через час пути я заметил, что тайга стала какой-то низкорослой и редкозубой. Да и идти стало значительно легче, причиной тому была трава – раньше она была по пояс, теперь едва доходила до колен.

– Впереди поле, – сообщил Гуинплен и остановился.

Я подошел к нему, приказав Хохлу и Выкидышу спрятаться под кустами. С Гуинпленом мы подошли к краю лесного массива и осмот-релись. Перед нами действительно расстилалось кукурузное поле.

Ку-куруза была чахлая, кое-где не взошла совсем. Сквозь тонкие бадыл-ки с кисточками на концах проглядывалась проселочная дорога, рас-секающая поле на две неравные половинки. Дорога была ближе к нам и тянулась с юга на север (или с севера на юг), она выходила из леса, и в лес уходила.

– В какую сторону двинем? – спросил Гуинплен.

– На юг, – уверенно сказал я, хотя полной уверенности в том, что я принял верное решение, у меня не было.

– Хоккей, – сказал Гуинплен.

Мы краем леса подошли к южному концу дороги, и пошли по ней на юг.

После леса ходьба по дороге казалась нам приятной прогулкой. Я даже решил ускориться и приказал бежать, но вскоре от этой затеи пришлось отказаться, потому, что наш топот заглушал все остальные звуки.

Правильно я сделал…

Снова отличился Выкидыш, он первым услышал догоняющую нас машину.

– Дизель, – определил он.

– Рискнем? – спросил Гуинплен.

Я кивнул головой. Ехать лучше, чем идти.

– Че за дизель? – спросил Хохол.

– КамАЗ, скорей всего, – уверенно ответил Выкидыш. – Или МАЗ.

Груженый. Тяжело идет.

Скоро мы и сами увидели. Вопреки обещанию Выкидыша, это был не

КамАЗ. И не МАЗ. "Исузу" с красной кабиной тащил на жест-ком сцепе серый двадцатифутовый контейнер. Выкидыш смущенно пожал плечами.

Я снял автомат и поднял руку. Водитель тягача, издали увидев вооруженных людей, рисковать не стал, остановился. А я церемонить-ся не стал, поманил его пальцем, держа на мушке, приказал выйти из машины. Гуинплен открыл дверцу пассажира и забрался в кабину.

– То, что надо, – крикнул он мне через секунду. – Спальник боль-шой, два пассажирских. Места всем хватит.

– Ты что, один едешь? – спросил я у водилы. – Без напарника?

Он кивнул и шмыгнул носом. Водила был совсем молоденький, он испуганно глядел на наши бандитские рожи, на грязный, изорван-ный камуфляж, на тускло мерцающие дула автоматов, стучал зубами и, наверное, мысленно прощался с жизнью. Я понял это и успокоил парня, сказав:

– Будешь себя правильно вести, ничего с тобой не случится. И с грузом все в порядке будет, мы не грабители. А что везешь-то, кстати?

– Б-б-б, – стал заикаться парень.

– Бабло? – предположил Хохол.

– Б-б-бытовую технику, – с трудом выдавил из себя водила.

– Ну, все, успокойся, – ободряюще сказал я. – Как тебя звать то?

– С-семен. А вы кто?

– Арендаторы. – Гуинплен подошел к Семену и хлопнул его по плечу.

– Хотим арендовать твой автомобиль. Вместе с тобой, если ты не против. Куда путь держишь?

– В Манжурск.

– Нам по пути, правда…, господин полковник? – Гуинплен по-смотрел на меня.

Я утвердительно кивнул головой, хотя понятия не имел, где этот

Манжурск находится, и спросил у Семена:

– У тебя карта есть?

– В бардачке.

– Принеси-ка.

Карта была старенькая, грязная и затертая, склеенная на сгибах скотчем. Я бы ни за что не нашел на ней Манжурск, если бы название этого населенного пункта не было обведено черным фломастером.

– Манжурск – большая деревня? – спросил я.

– Манжурск – г-город! – в словах Семена прозвучала обида, и я понял, что родом он из этого самого Манжурска. – Почти сорок тысяч населения.

– Ого! Почти сорок? – Мне очень сильно захотелось в Манжурск.

Манжурск – это то, что сейчас нам было нужно. Наверняка в этом за-штатном городишке милиция бездействует, а мэр – фигура чисто но-минальная, всем заправляют бандиты. Бандиты – ребята простые и бесхитростные, с ними легко будет договориться, мне уже приходи-лось как-то пару раз общаться с представителями криминальных структур подобного масштаба. Да и до Уссурийска далековато. Не ду-маю, что у

Носорога и его хозяев в Манжурске имеется представи-тельство этого гребаного общества с ограниченной ответственностью.

– Мы где сейчас?

– О, – Семен ткнул заскорузлым пальцем в карту. – До Манжурска полсотни километров, или около того. За час доедем.

– Так какого ж мы стоим? – удивился я и скомандовал своим ор-лам:

– По машинам!

Хохла, как наиболее щуплого, а Выкидыша, как менее длинного, я определил в спальник. Мы с Гуинпленом уселись на пассажирские сидения рядом с Семеном. Ехать лучше, чем идти, а что самое глав-ное в нашем положении – быстрее. Семен еще не совсем оправился от испуга, и всю дорогу шмыгал носом и искоса поглядывал на Гуин-плена, сидящего рядом с ним.

– У тебя платок носовой есть? – спросил его Гуинплен.

– Не-а, – ответил Семен и громко шмыгнул в подтверждение.

Гуинплен достал из внутреннего кармана новый отглаженный платок и протянул его водиле:

– На-ка, высморкайся. А то у меня у самого скоро насморк откро-ется.

Впереди показались какие-то мрачные строения из почерневше-го от времени кирпича, соединенные меж собой наклонными галерея-ми.

– Что это? – я указал рукой на строения.

– Бывший завод железобетонных изделий, – ответил Семен. – Уже одиннадцать лет не работает, и никому дела нет. А ведь был гра-дообразующим предприятием! Чуть не весь Дальний Восток железо-бетоном обеспечивал. Махина! Считай, половина Манжурска на нем трудилось. – По всему было видно, что Семену далеко не безразлична судьба завода, ставшего жертвой перестройки, одной из многих. Се-мен даже заикаться перестал, рассказывая о печальной кончине заво-да. – Обанкротили, суки! И растащили по частям.

Директор завода, Пекарь Иван Иванович, по началу-то что-то сделать пытался, в Моск-ву летал, с чиновниками разными встречался, с самим премьер-министром. Только им все по барабану… Что им какой-то заводишко, если всю страну под разграбление отдали?

Семен снизил скорость и достал из бардачка грязную пачку "Примы".

Закурил. Справа от нас была тайга, слева – территория бывшего завода. Часть бетонных плит периметра завалилась внутрь. Заводик был небольшой. Семен явно приврал, уверяя нас, что этот ЗЖБИ обеспечивал железобетоном чуть не весь Дальний Восток, в лучшем случае, он закрывал потребности района. Картина была уны-лой. Тайга перепрыгнула через дорогу и затянула молодой порослью все пространство. Зеленые кусты росли даже на крышах галерей. Це-ха зияли проломами, а стены административного корпуса угрюмо пя-лились на нас черными и пустыми глазницами окон.

– Ну, и где он теперь? – поинтересовался я.

– Кто?

– Пекарь твой.

– Иван Иванович? – зачем-то уточнил Семен. – А кто ж его знает?

Может на Канарах, если Москва ему денег дала. А может быть, в зем-ле сырой. Как последний раз в Москву улетел, так и не возвращался.

– А семья директорская?

На мой вопрос Семен ответить не успел. Откуда ни возьмись, прямо перед нами появилась вертушка. Вылетела справа из-за леса и зависла над дорогой, метрах в пятидесяти от машины. Наша вертуш-ка, с желтыми и зелеными полосами на сером фюзеляже. Семен от неожиданности резко ударил по тормозам, и Хохол свалился на наши с

Гуинпленом головы. Хорошо, что это был Хохол, а не Выкидыш, хо-рошо, что Семен ехал медленно, и еще хорошо то, что шеи у нас креп-кие.

– Ты что…, – Хохол нехорошо обругал Семена, – вчера за баранку сел? – И заткнулся, увидев вертушку.

– Картина Репина, – произнес Гуинплен. – Каковы наши дейст-вия?

Сделаем вид, что не заметили и поедем дальше?

Вертушка задрала хвост, и пулеметчик врезал очередью по по-лотну дороги перед кабиной тягача, щебенка с дороги шрапнелью пробарабанила по капоту и лобовому стеклу.

– Нам предлагают выйти из кабины, – прокомментировал я дейст-вия тех, кто управлял вертушкой, и огляделся.

Напротив того места, где остановился "Исузу", забора не было. В десятке метров от нас стоял цех, стена которого была проломлена.

Видать, искусственный проем сделали для того, чтобы вытащить из цеха что-то, имеющее крупные габариты и определенную ценность. Тянуть резину смысла не имело – те, в вертушке, наверняка уже нас разглядели. А раз так, то… Я сказал Семену тоном приказа:

– Когда дам команду, вываливайся из кабины и чеши в тайгу.

Потом я повернулся к Хохлу и сказал ему:

– Поливать начнут сразу, как мы с Гуинпленом выберемся из ка-бины.

Под пули не лезь. Действуй по обстоятельствам.

Гуинплену что-то объяснять не надо было.

– Вперед!

Мы с Гуинпленом оказались проворнее пулеметчика – пули сви-стели за нашими спинами. В пролом мы влетели одновременно.

– Не зацепило? – озабоченно поинтересовался Славка.

– Нет. А тебя?

– Цел.

Я осторожно выглянул из пролома. Пулеметчик расстреливал кабину

"Исузу", пули легко прошивали ее насквозь. Кранты Хохлу с Выкидышем, подумал я и тут же увидел их, здоровых и невредимых, спрятавшихся за передним колесом тягача. Хохол отстреливался. Мо-лодцы, правильно выбрали момент – перебрались из кабины в укры-тие, когда пулеметчик занимался мной и Гуинпленом. Я не стал ждать, когда пилот начнет разворачивать вертушку, чтобы зайти сбоку, вы-пустил длинную очередь по кабине вертолета, а Гуинплен отстал от меня только на секунду.

Попали! Я или Славка, а может быть Хохол? Какая разница? Стекла кабины брызнули сверкающими осколками. Вертушка резко вскинулась вверх и, заваливаясь на правый борт, по-шла на нас.

– Мать твою! – заорал Гуинплен и кинулся в глубину цеха.

Я тоже побежал, но в другую сторону. Чтобы у Славки желание не возникло меня своим телом закрыть. Сделал я не больше десятка скачков, когда за моей спиной раздался взрыв, и сверху рухнуло все, что только могло рухнуть на мою бедную еврейскую голову. Послед-ней моей мыслью была мысль о Семене. Не о своих друзьях-товарищах по несчастью, не о себе самом.

Удалось ли Семену добежать до леса, подумал я?

Глава 4. Андрей.

С Аленой удалось договориться удивительно легко.

– Хорошо, съезди с папой, – согласилась она после минутного раздумья, когда я сообщил ей об отцовской просьбе. – Я же понимаю, на две половинки ты не разорвешься. Вернешься – к моим съездим.

Я понимаю… А в голосе обида. Давно прошли те времена, когда важен и понятен был только смысл сказанного. Я теперь всегда знал о ее настроении и без слов. Слова даже мешали. Они не всегда соот-ветствовали действительности, а иногда несли информацию противо-положную истинной. Я ощущал любую перемену в настроении

Алены. Я чувствовал, что ей нравится, а чему она не рада. Моему завтраш-нему отъезду она рада не была.

С Аленой мы женаты семь лет, а живем почти восемь. Семь лет…

Считается, что первые семь лет – самые трудные, так что, можно сказать, все самые хрупкие для семьи годы у нас уже позади. Правда, некоторые называют более продолжительный срок – десять лет. Но я думаю, что и десять нам по плечу. Мы любим друг друга, и это правда, я не пытаюсь заменить слово "привычка" словом "лю-бовь". Наши отношения не вошли в привычку. Мы любим друг друга также нежно и ревниво, как и вначале. Мы скучаем, когда не вместе, мы так же мучительно ждем встречи и так же счастливы, когда она происходит. Мы ревнуем… Иногда, не часто, но бывает. Ревнуем по-тому, что любим.

С сексом у нас тоже все в порядке. Я вижу и знаю это. И не только по своим ощущениям. Я ни сколько не преувеличу, если скажу, что эти семь лет мы прожили душа в душу. Думаю, что не все семьи счастливы так, как наша. Кто-то находится в перманентном состоянии войны друг с другом. Кто-то придерживается в семейных взаимоотношениях суверенитета. Мне кажется: суверенитет – это са-мое плохое, что может быть, уж лучше война. Что такое суверенитет? Независимость. У каждого свой личный кошелек и своя личная жизнь. О какой семье здесь можно говорить? Деловые отношения, а не се-мья. Нет, лучше уж война.

Алешка за вечер раз десять менял свои планы. То он изъявлял желание остаться у деда с бабой, то хотел поехать домой и поиграть на компьютере, потому, что у деда компьютера нет, а ему именно се-годня удастся пройти на четвертый уровень. То вспоминал, что книга о воинских различия осталась не до конца изученной, то вспоминал, что и дома у него лежит недочитанный Жюль Верн. В конце концов, деду удалось уговорить внука остаться и погостить еще, пообещав научить его разбирать и собирать именной "Макаров". Какой мужчина не лю-бит оружие? Тем более, настоящее, а не игрушку! На пороге отец подмигнул мне – женам о завтрашней поездке решено было расска-зать после нашего с Аленой ухода, чтобы они не смогли объединиться в своих усилиях и уговорить нас никуда не ехать. Об этом мы с отцом договорились во время второго перекура. Папуля решил схитрить и свалить все на меня. Мама в легкую могла запретить ему эту поездку, используя основной аргумент – четырежды травмированное отцовское сердце. А так – моя идея, а меня нет, некого убеждать.

Мама знала, что отец ни за что не откажет мне в моей просьбе. Знала и мирилась, взяв с него обещание, беречь себя и не пить больше того, чем ему было разрешено. Отец знал, сколько ему разрешено, а дав слово, он его держал. Мне выпала нелицеприятная роль – роль соблазнителя, к тому же малодушного. Ну да ладно, потом мы все равно все расска-жем. Такое уже бывало, отец иногда прибегал к подобной военной хитрости. В том, что я уговорю Алену, отец не сомневался.

– Только ты уж постарайся не задерживаться, – попросила Алена. – Я буду скучать.

Я заправил прядь ее светлых волос за ухо, нежно поцеловал от-крытую шею и прошептал:

– Я хочу тебя.

Алена вздрогнула и слегка отстранилась.

– Я управляю транспортным средством повышенной опасности, если ты забыл, – лукаво улыбнулась она. – Водителя во время движе-ния отвлекать запрещается.

– Хочешь, пересядем. Я поведу.

– Ни в коем случае. Ты пьян.

– Я трезв, как стеклышко.

– Ты пьян, как зюзя. К тому, же пристаешь к водителю с предло-жениями сексуального характера. Пьяный за рулем – убийца.

Пьяный маньяк за рулем – убийца вдвойне. Нет, пьяный маньяк – это…это…я даже не знаю, как это называется.

Я положил руку ей на колено. Алена закрыла глаза, и мы чуть не выехали на тротуар, я вовремя успел схватиться за руль. Алена уда-рила по тормозам. Мы посмотрели друг другу в глаза и принялись це-ловаться, как сумасшедшие. Не знаю, как далеко мы бы зашли, если бы нас не отрезвил настойчивый гудок сзади. Я оторвался от Алени-ных губ и увидел, что из окна объезжающей нас "Газели" выглядыва-ет немолодой водитель, что-то кричит и крутит возле виска пальцем, намекая на наше слабоумие. Я тоже высунулся из окна и крикнул ему вдогонку:

– Дистанцию держать надо.

Конец фразы я прокричал уже в салоне, Алена за воротник вта-щила меня внутрь.

– Ты точно маньяк, – сказала она.

– Я хочу тебя, любимая, – повторил я и снова хотел ее обнять, но

Алена придержала меня, успокоив.

– Потерпи, пока домой придем.

Мы целовались, когда вышли из гаража, мы целовались по доро-ге домой. Мы целовались в подъезде, вспомнив свою холостяцкую молодость. Открыв квартиру, Алена тут же бросилась в душ, и я, сры-вая с себя одежду, последовал за ней.

У нас с Аленой не было проблем в сексе, как я уже говорил, но то, что происходило этой ночью, было как в сказке. Мы оба сошли с ума.

Мы были неистовы и неутомимы. Сначала мы любили друг друга в душе, потом перешли в спальню. Дикие и жгучие желания сменились тихими нежными ласками. Потом снова страсть и снова нежность. Ус-тав от ласк, мы лежали на нашей кровати и разговаривали. Моя голо-ва покоилась на теплой и мягкой груди Алены. Я вдыхал аромат ее тела, а она нежно ворошила мои волосы и рассказывала мне сюжет своего неоконченного романа. Отдохнув, мы снова занимались любо-вью. Уснули мы только под утро.

…К назначенному отцом времени я естественно опоздал.

Отец ходил вокруг зеленого военного УАЗика, придирчиво его осматривал, пинал скаты и за что-то распекал водителя, молоденького сержанта, который должен был довезти нас до воинской части, в кото-рой служил, и остаться там. Дальше мы должны будем ехать сами.

Приятелей и бывших подчиненных во многих частях Дальневосточно-го военного округа у отца было предостаточно. Они помнили его и все-гда были готовы помочь отставному генералу и своему бывшему ко-мандиру, о чем бы он их не попросил. Дать на недельку УАЗ, напри-мер. Отец редко к ним обращался, не желал надоедать, но иногда слу-чалось.

Увидев меня, папа постарался скрыть свое раздражение, но все-таки, усаживаясь на переднее сидение рядом с сержантом-водителем, обернулся через плечо и бросил:

– Если бы ты был в моем подчинении, был бы вечным дежурным.

Мама не вышла нас провожать, наверное, они с отцом все-таки немного повздорили. Алешка, скорей всего, еще дрых.

До воинской части, где служил сержант, а когда-то и сам генерал

Инзарин ею командовал, доехали минут за пятьдесят. От нее до

Ман-журска было более ста километров, но по хорошей трассе. В

Манжур-ске нас должны ждать отец и сын Сидоровы. Как выяснялось, папа за-ранее все спланировал, и все решил за меня, и мое согласие было чисто условным. Честно признаться, сильно я удивлен не был, я знал своего отца.

Сержант подрулил к воротам части, уступил мне свое место и, весело козырнув, скрылся на КПП. Мне показалось, что сержант был безмерно доволен тем обстоятельством, что у него забрали машину. Ну, правильно – ведь целую неделю можно будет бить баклуши, ско-рей всего, он теперь будет болтаться по автопарку и помогать тем, кому делать нечего. Буквально через несколько секунд, после того, как наш временный водитель исчез на КПП, оттуда вышел подполковник в полевой форме с красной повязкой дежурного по части на рукаве. Еще в дверях его лицо расплылось в широкой улыбке. Подполковник сбе-жал с крыльца, строевым шагом подошел к нам и, отдав честь, гарк-нул:

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

Я заметил, что правая рука отца непроизвольно дернулась. При-вычка!

– Да будет тебе, Михаил Алексеевич…, – как-то смущенно про-бормотал отец, но такое обращение ему явно понравилось. Плохое настроение улетучивалось. – Какой я тебе генерал? Я теперь сугубо гражданский человек. Можешь звать меня по имени-отчеству. Не за-был еще?

– Как можно, товарищ…Олег Алексеевич…

– Так будет правильней. Ну, как служба?

– Нормально, Олег Алексеевич.

– Да знаю я, как оно нормально. Жалованье маленькое, да еще и задерживают. Жить негде. Солдаты бухают, служить не хотят. Жена, небось, всю плешку проела? Кажется, жену Машей зовут?

– Так точно, товарищ генерал-майор, простите, – подполковник поправился: – Олег Алексеевич… Все так, относительно того, что же-ну Марией зовут. А в остальном…

– Да ладно, я понимаю – в армии жаловаться на жизнь не поло-жено по уставу. Но ты не тушуйся. Вроде бы наш теперешний за про-блемы военных взяться решил. Может, что и выйдет у него.

– Хорошо бы, – согласился подполковник.

Отец решил сменить тему разговора.

– Николай в штабе? Хотелось бы с ним повидаться.

– Полковник Ефремов руководит операцией по поимке беглых преступников. Сегодня с утра всю часть по тревоге подняли. В ружье и

– в оцепление. Весь Манжурск в кольцо взяли, даже хозвзвод воору-жили и вывезли.

– Что, такие опасные?

Михаил Алексеевич пожал плечами:

– Командир сказал, что две десантные роты из-под Уссурийска нам в помощь перебрасывают. Значит опасные. Приказ – живыми не брать.

– Вот как? Круто. А Ефремов-то от кого этот приказ получил? Из штаба округа?

– Я не знаю, товарищ генерал. Приказ в пакете какой-то майор привез. Эфэсбэшник, наверное. Или штабист из Москвы. Козырной, одним словом. Распоряжался здесь, как у себя дома.

– И Ефремов его на хер не послал? – искренне удивился отец, подполковник промолчал. – Ну, дела! Не узнаю Кольку. Чтобы какой-то задрипанный майор ему права качал? Ну, дела… Ладно, – засобирал-ся отец, – пора нам. – И повернулся ко мне: – Залезай, поехали.

– На охоту собрались, Олег Алексеевич? – поинтересовался быв-ший отцовский сослуживец.

– На рыбалку. К старому другу. Он егерем в Манжурском охот-ничьем угодье работает.

– На каком кордоне?

– Да я не знаю. На северном, кажется. Мы с ним должны в Ман-журске встретиться в Обществе охотников и рыболовов. А оттуда – уже с ним, до места доедем.

– До Манжурска вы без проблем доедете, и в сам Манжурск легко попадете, – пообещал Михаил Алексеевич. – Если остановят, задер-живать не будут. Вас, Олег Алексеевич, весь полк знает, фотография ваша, где вы во всех ваших боевых регалиях, до сих пор рядом со знаменем части красуется. И в каждой казарме, в ленинской комнате. Да и я позвоню сейчас на всякий случай, предупрежу, что вы едете. Но вот…, – он замялся.

– Что? – подбодрил подполковника отец. – Не стесняйся, говори.

– Может быть, вы какое-то время в Манжурске побудете? Не со-ветую я вам в тайгу ехать, тем более на северный кордон. Наиболее вероятное местонахождение преступников именно на севере. Похоже, они в Манжурск идут. Переждете облаву в Манжурске. Вот задержат наши этих беглых, тогда и поедете.

Отец помолчал, раздумывая над советом. Отец мой, конечно, мужик геройский, но он трезво на все смотрит, прекрасно знает, когда можно рисковать, а когда риск ничем не оправдан. Он посмотрел на меня и, повернувшись к подполковнику, пообещал:

– Хорошо. Переждем вашу облаву в городе.

Они пожали друг другу руки, я тоже за руку попрощался с Ми-хаилом

Алексеевичем. Мне понравился этот подполковник, но еще больше мне понравилось то, что он так уважает моего отца, и что па-пина фотография висит рядом со знаменем той части, где он служил уже довольно давно. Я был горд за папу. А вскоре мне пришлось ис-пытать это чувство еще раз. На подъезде к Манжурску нас остановил отряд бойцов с автоматами. К нам подошли и потребовали предъя-вить документы. Папа вышел из УАЗика, а я полез в карман за води-тельским удостоверением, но тут подбежал какой-то прапорщик и, приказав своим солдатам отойти от машины, козырнул отцу и сказал:

– Здравия желаю, товарищ генерал. Прапорщик Чурило. Проез-жайте, пожалуйста. Счастливого вам пути.

– Спасибо, – улыбнулся отец. – Спасибо, сынок. А полковника

Ефремова здесь нет неподалеку. Хотел его кое о чем спросить.

– Господин полковник…э-э-э…он в другом месте.

– Господин? – презрительно переспросил отец.

– Сейчас все господа, но вы, товарищ генерал-майор, вы – Това-рищ!

– Я понял, что для многих людей, и для этого прапорщика со смешной фамилией Чурило тоже, слово "товарищ" звучит намного приятней, чем слово "господин". – А хотите, – предложил прапорщик, – я сейчас с полковником Ефремовым по рации свяжусь?

– Нет. Не надо. Я с ним на обратном пути увижусь обязательно.

Недели-то вам хватит беглецов изловить?

– Так точно, товарищ генерал-майор! Раньше изловим.

– Ну, ну. Поехали, Андрюха. – Это уже мне.

Отъезжая, я услышал, как прапорщик Чурило сказал своим бой-цам:

– Вы что, офигели? В ленкомнату редко заходите? Это же сам генерал-майор Инзарин!

– Да ну? Тот самый?

– Он, – подтвердил прапорщик.

– Вот бы под его командованием послужить!

Отец, хоть он и сидел справа от меня, наверное, тоже услышал разговор прапорщика с бойцами, стекло на моей дверке было опуще-но.

Он улыбался, но потом нахохлился, как петух и проворчал себе под нос:

– Господин, мать его…

– Вы с полковником Ефремовым друзьями были? – спросил я немного погодя.

– С Колькой-то? Да нет, не дружили. В смысле так, чтобы за пре-делами части – нет, не встречались, вместе не выпивали. Служили, не ссорились. Офицером он неплохим был, разве что чересчур горяч.

Легко мог старшему по званию в глаза высказать все, что о нем дума-ет. Я его однажды от трибунала спас. Заехал в морду проверяющему из центра за то, что он его друга, замполита одного, олухом назвал. Пришлось мне тогда в Москву лететь, доказывать замминистра, что проверяющий этот по роже за дело схлопотал. Колька у меня сначала ротным был, потом я же его начальником штаба сделал.

Когда я в от-ставку ушел, его на мою должность назначили. Он к тому времени же-нился удачно, на дочери одного, из штаба округа.

Наверное, поэтому и назначили, сделали вид, что забыли о его характере. Сейчас, слышал – господин!

– Ну что ты папа к этому слову прицепился? Другие времена, другие слова. Товарищ, господин. Какая разница? Суть-то все равно одна.

Слово суть не меняет.

– Меняет, – сказал отец и отвернулся.

Мы уже въезжали в Манжурск.

Манжурск – городишко небольшой. Население – до сорока тысяч не дотягивает. Расположен он на равнине, сопки южнее и юго-восточней начинаются. Если ехать к нему с юга, по седловине между двумя сопками, он весь, как на ладони – маленький, компактный, за-строен стандартными пятиэтажками времен Кузькиной матери. Мир-ный такой городишко, весь в зелени, производства никакого – ни од-ной трубы с ядовитым дымом. Мне приходилось быть в нем дважды по делам

"Энергетика", а отец, так вообще Манжурск, как свои пять пальцев знает.

– Сейчас налево повернешь, – скомандовал папа. – На втором светофоре – направо и сразу во двор. Контора эта там была, если мне память не изменяет. – Отец задрал левый рукав и посмотрел на часы, сказал недовольно: – Из-за тебя и мне приходится опаздывать.

Память отцу не изменяла – Манжурское районное отделение Краевого

Дальневосточного Общества охотников и рыболовов нахо-дилось именно в том доме и в том подъезде, у которого я припарковал наш военный

УАЗик. Мы с отцом спустились в полуподвальное поме-щение, похожее скорее на склад ЖЭКа, чем на офис известной обще-ственной организации. Кабинетики Общества располагались по одну сторону длинного полутемного коридора, заставленного столами, на которых громоздились штабеля архивных папок с тесемками. Навер-ное, в этих папках хранилась документация всех лет, начиная с мо-мента образования Общества. Пахло старой бумагой, пылью, плесе-нью и кошками. Коридор освещался единственной лампочкой, сви-сающей с потолка на длинном витом проводе.

– Да, небогато живут охотники и рыболовы, – заметил я.

– Небогато, – согласился отец. – А ты знаешь, какая зарплата у егеря?

Я пожал плечами. Откуда я мог это знать?

– Тысяча двести.

– Долларов? – удивился я и подумал: – "Не так уж и плохо".

– Тугриков, – язвительно ответил отец. – Рублей, конечно. Как ни-как, мы в рублевой зоне живем. Это вы, коммерсанты, привыкли день-ги в долларах считать… Рублей. Одна тысяча двести рублей.

Мишка мне писал. Они с Игорем на свои пенсии живут, а зарплата – это так, на сигареты.

– А как же остальные егеря? Или они все – бывшие военные?

– Не все. А как живут? Браконьерствуют, так и живут. – Отец с трудом протиснулся между столом и стеной и открыл первую дверь.

Комната оказалась пустой. На полу валялись какие-то бумаги, а в углу стояло чучело росомахи. Мы двинулись дальше. В следующем кабинетике стоял стол со старинным мраморным чернильным прибо-ром и черным дисковым телефоном. У стены – канцелярский шкаф. Пустой.

Сначала мы решили, что и здесь никого нет, потому что, когда мы открыли дверь, хозяин этого кабинета находился под столом, он поднимал с пола упавший листок. Выбравшись из-под стола, он бли-зоруко сощурился и спросил:

– Что угодно, господа? Сегодня суббота, начальства нет. Я – сто-рож. Приходите в понедельник.

Сторожу было за семьдесят. На голове его красовалась бордо-вая вязаная шапочка. По-видимому, он сильно мерз, так как одет был в толстый свитер, а поверх свитера был натянут видавший виды пид-жачишко. Ног его не было видно, но я не сомневался, что обут он в валенки или унты.

– Здравствуйте, уважаемый, – поздоровался отец. – А почему у вас входная дверь не закрыта?

– А зачем мне запираться? Здесь брать нечего. Росомаху разве что?

Чучело там видели?

– Видели. А что же вы сторожите, если брать нечего? – встрял я.

– Положено. – Коротко и ясно.

– Видите ли, уважаемый, – сказал отец. – Мне здесь встреча на-значена.

– Кем назначена? Я же вам говорил – суббота, начальства нет.

– Встреча мне назначена егерем Сидоровым, – продолжал отец, не замечая реплики сторожа. – Михаилом Ивановичем Сидоровым. Знаете такого?

– Ах, Михал Иванычем? Это другое дело. Только его нет.

– Как нет? А где же он?

– Да вы присаживайтесь, – Сторож вдруг подобрел. – Михал Ива-ныч скоро вернется. Вы присаживайтесь.

Мы с отцом огляделись вокруг в поисках места, куда можно было присесть, но в этом кабинете стульев не было. Поэтому мы остались стоять.

– Ах да, – спохватился сторож. – Здесь же стульев нет. И дивана тут нет, тут только мой стул, но он один.

– Что же делать? – спросил я, чуть было не рассмеявшись.

– А мы с вами в приемную сейчас перейдем. Там и Михал Ива-ныча дождемся. – Старик засуетился, убрал в ящик стола листок, ко-торый поднял с пола, потом снова достал его и, сложив вчетверо, за-сунул в карман пиджака. – Пойдемте. – Он направился к двери, мы вышли первыми. – Осторожно, об угол стола не ударьтесь, стоит так неудобно. Я всегда об него бьюсь.

Приемная находилась в торце коридора. Она была довольно большой и светлой, так как свет в нее проникал из двух окон. По пе-риметру приемной стояли старые венские стулья, у двери, обитой желтым винилом – стол секретаря. На столе ничего не было, только телефон с диском и тремя кнопками для коммутации.

– Меня Львом Матвеичем зовут, если что, – представился сторож. -

Это я к тому, если вы вдруг ко мне обращаться будете.

L M, окрестил я его.

– Олег Алексеевич Инзарин. – Отец протянул старику руку.

– Очень приятно.

– Андрей, – представился я. – Олегович.

– Сынок. Я сразу так и решил, – заявил L M. – У меня глаз наме-танный. У Михал Иваныча тоже сынок есть. Только он на кордоне остался. Нельзя тайгу без пригляду оставлять.

– Так, где он сам-то, Михаил Иванович? – спросил отец.

– А он это…я его…ну, в общем, он скоро. До магазина и назад.

Ясно, подумал я, L M Сидорова за водкой отправил.

– Сейчас придет, – пообещал старик, и точно – стукнула входная дверь, и бодрый голос крикнул:

– Эй, Матвеич! Ты где? Накрывай на стол, доставай посуду!

Дверь в приемную открылась и в проеме возникла фигура чело-века, плечи которого касались косяков, а голова притолоки. В правой руке он сжимал за горлышко литровую бутылку "Путинки", в левой – полупрозрачный пакет с продуктами. Сквозь целлофан просвечивала банка консервов, кирпич хлеба, скорей всего черного "бородинского" и что-то еще, завернутое в бумагу.

– Ба! Олег! Приехал, не соврал!

– А когда я врал? – весело сказал отец, и друзья крепко обня-лись.

Глава 5. Выкидыш.

– Куда? – заорал на меня Хохол и, схватив за воротник куртки, крутанул так, что я в мгновение ока оказался за передним колесом тя-гача.

Одной левой, как говорится, правая рука автоматом занята. И откуда в нем, в Хохле, сила такая? С виду не скажешь. Во мне больше сотни, а в нем от силы килограммов семьдесят пять. Ну, слабаком-то его не назовешь, конечно. Парень здоровый, жилистый, слабака бы в спецотряд не взяли, но Гуинплен выше Хохла на полголовы и в плечах шире. Да что Гуинплен, Рэбэ, и тот кажется крупнее Хохла. Но силы Хохлу не занимать. В спаррингах, которые в лагере проводились, Хо-хол не разу бит не был. Всегда – победитель. Думаю, что и Гуинплена бы свалил, если бы пришлось драться.

Не успел я сообразить ничего, позицию выбрать, а Хохол уже рядом и по вертушке палит. Я тоже к стрельбе приготовился, но куда стрелять-то весь сектор обстрела Хохол окучивает. Думаю, под сцеп надо, и с другой стороны вдарить. Только подумал, а вертушка хвост заносить стала, и по дуге. Словно ее на тросик за нос прицепили к тя-гачу. И строчит пулеметчик, не жалеет патронов. Хохол отстреливает-ся, и Рэбэ с Гуинпленом по вертушке из цеха бить стали.

Я под сцеп нырнул, Хохол за мной. А наш отход ребята из развалин прикрывают. Вдруг слышу – пулемет на вертушке заглох. Патроны что ли кончи-лись? Вообще стрельба прекратилась, только винты свистят.

Выбра-лись мы с Хохлом с другой стороны кабины, обежали ее, смотрим

– падает вертушка! Ура! Чуть было не заорал. А потом сообразил: вер-тушка падает прямехонько на цех, где Рэбэ с Гуинпленом укрылись.

Тут не до ликования. Как рвануло – был цех, и нет цеха! Одна дальняя стена в клубах дыма и пыли виднеется. Постояла минуту и тоже рух-нула. Куча обломков. Хохол стоит белый весь и губами шевелит, как рыба, которую из воды вытащили. Я понял, что он повторяет одно и то же имя:

– Рэбэ! Рэбэ! Рэбэ! Рэбэ…

Как заведенный.

Наверное, они с Рэбэ друзьями были…

А я стоял, как дурак, и не знал – плакать мне или радоваться, что это они, а не я там, в развалинах. Еще совсем недавно, несколько ча-сов назад я горевал по поводу гибели всех, кто остался в лагере.

Го-ревал и ненавидел Рэбэ. Ненавидел за то, что он такой черствый.

Да-же смерти его хотел. А что? И убил бы его тогда. А сейчас? Рэбэ нет, Гуинплена нет. Мы с Хохлом живы! А в душе пусто. Ни горечи, ни ра-дости…

А ведь такое со мной уже было.

Я вспомнил…

Я один стоял в зале прощания. Отец Ларисы приехать на похо-роны не смог, сам лежал в больнице с обширным инфарктом. Ин-фаркт с ним случился после моего звонка в Тверь. А больше никого из родных у нас с женой и не было. Мама Ларисы умерла при родах. Своих родителей я не помнил, мне было три с половиной года, когда они погибли. Друзья?

Да не было у нас с женой общих друзей, у меня были мои собутыльники, а у Ларисы были две подруги, но им я ничего сообщать не стал. Зол я был на них за то, что настраивали они Ларису против меня. Позже я понял, что поступил не по-человечески. Не имел я права не дать им проститься с Ларисой.

Гроб с телом моей жены медленно опускался во чрево кремато-рия под траурные аккорды реквиема. В моей душе была такая же пустота, как сейчас…

…У нас с Ларисой были непростые отношения. Я ее уже почти разлюбил, но какие-то чувства еще теплились, а Лариса меня ненави-дела. Давно ненавидела… Я так тогда думал… За мои загулы, за де-вочек, за частое безденежье. И за то, что у нас не было детей. Это не было моей виной, это было моей бедой. А кого тут обвинить можно? Железную подводную лодку? Министерство Обороны? Или того муда-ка реакторщика, по вине которого произошла авария? Так его уже давно нет в живых. Он свое получил.

Нет, я не импотент. Супружеский долг исполнять мог. И испол-нял.

Мало того, еще и по бабам бегал. Вот только с зачатием ребенка ничего не получалось. Лечился, а то, как же? Только сдается мне, что от этого лечения моя жидкость семенная еще жиже становилась…

Ссорились мы часто. Каждый день, а то и по нескольку раз на дню. Как ни странно, по пустякам. Из-за тюбика зубной пасты, из-за волос, ос-тавленных на расческе, из-за плохо смытого унитаза. А по главной причине – никогда. Развестись надо было, чего тянули? Ведь понима-ли

– нет у нас будущего. Может быть, Лариса другую бы семью заве-ла, может, счастлива была бы. Муж бы другой был, более порядоч-ный, более обеспеченный, непьющий. С хорошими показателями. Де-тей бы от него родила.

Надо было развестись. Дотянули…

Возвращались из санатория, ехали на нашем старом жигуленке. Я за рулем, Лариса рядом. Ссорились как всегда. Ехали и ссорились, теперь уже не вспомню из-за чего. Очередной пустяк. Отдых вдвоем вне дома так ничего и не дал нам. Рассчитывали, вернее Лариса рас-считывала, что перемена обстановки хоть как-то скажется на наших отношениях.

Ничего не изменилось. Ссориться начали с первого дня, отдых не в радость стал, даже до конца срока не дотянули, раньше уехали.

Дождь был. Дорога скользкая, пасмурно, вечером ехали. Ехали и ссорились. Скорость сто с лишним. КАМАЗ навстречу, его "Мерс" об-гоняет, на мою полосу вылез, сволочь! Может, и не виноват я в

Лари-синой гибели, но в тот миг не о ней подумал, о себе! Фары

"Мерседе-са" увидел и испугался, резко вправо и в столб бетонный…

Ларису до больницы не довезли. Умерла в скорой, не приходя в сознание. А у меня – ни царапины…

– Рэбэ, Рэбэ, Рэбэ, – как заведенный повторял Хохол.

Я встряхнул его за плечи. Он поглядел мне в глаза и замолчал.

– Может, кто жив остался? – сказал я, хотя почти был уверен, что в этой мясорубке никто уцелеть не мог. – Нужно проверить.

Вдруг из клубов дыма вышел кто-то. Гуинплен! Он выплюнул изо рта коричневый комок, смесь пыли и крови, и сказал:

– Пойдем, поможете. Я один не могу эту дуру сдвинуть. Потяже-лее той глыбы, которую нас Японец двигать заставлял, будет. Раза в три.

– Рэбэ? – спросил Хохол, и я обеспокоился, что он снова зацик-лится, но Хохол молчал и с тревогой смотрел на Гуинплена, ожидая его ответа.

– Ага. – Гуинплен кивнул и, вытянув шею, сплюнул себе под ноги коричневым. – Живой… Живучий. Пошли быстрей, что стоите, как в штаны насрали?

Хохол двинулся за Гуинпленом первым.

Рэбэ повезло. Когда рвануло, он упал в какую-то траншею или ванну, хрен ее знает, для чего она тут была предназначена, и на него рухнула плита перекрытия. Получилось что-то, вроде саркофага. Ко-гда мы сдвигали эту плиту, я вспоминал Японца. Не даром мы прове-ли пять недель в лагере.

Рэбэ был весь в крови, но живой.

– Ты, Рэбэ, в рубашке родился, – сказал Гуинплен, вытаскивая его из траншеи под микитки.

– В камуфляже, – поправил его Рэбэ. – Семен живой? – И обвел нас мутным взором. – Жалко, если его подстрелили.

Я, честно сказать, удивился.

Семена мы нашли на границе леса. Он лежал на животе, широко раскинув в стороны руки и ноги. Семену не хватило каких-то пяти мет-ров, и остался бы живым. Две пули попали ему в спину и одна в заты-лок. Зная, как должно выглядеть его лицо после ранения в затылок, мы даже переворачивать на спину его не стали. Я, правда, предло-жил:

– Может, похороним?

Но Рэбэ запретил:

– Не в тундре. Найдут и похоронят. Нам теперь о другом думать надо, как поскорей отсюда смотаться!

– А куда теперь торопиться? – удивился Хохол. – Вертушки нет.

– Дурак ты, Хохол, – беззлобно ответил Рэбэ. – Может быть, ты думаешь, что мы их всех угробили? А ты знаешь, сколько у них верту-шек? А сколько пеших групп?

Хохол молча развернулся и направился к обломкам вертолета.

– Ну и за каким хреном ты туда пошел? – крикнул ему вдогонку Рэбэ.

– Спасать уцелевших в авиакатастрофе?

Хохол не ответил. Он стоял на куче кирпичных обломков и пы-тался определить число погибших. Задача эта была невыполнимой. Тел вообще не было видно, только одна-единственная незнакомая го-лова валялась рядом с чадящим бесформенным комком металла. Из комка торчали обрывки разноцветных проводов и тянулись к мертвой голове. Такая интересная комбинация напоминала погибшего киборга из фантастического фильма.

– Налюбовался? – поинтересовался Рэбэ. – Пошли. Валить надо отсюда пока не поздно. Думаю, что пилот перед тем, как начался бой, сообщил, кому следует о том, что нашел нас. И о том, где он нас на-шел. Если у них есть еще один вертолет, то скоро он будет здесь, а если нет, все равно нам валить надо… Думаю по дороге идти опасно.

Я с тоской поглядел на непролазную чащу. Предложил:

– До Манжурска километров десять-двенадцать осталось. Может быть, все-таки по дороге? Если погоня будет, я услышу. А вертушку, так вообще, не вопрос. Я свист винтов за несколько километров слы-шу.

– А сейчас что-нибудь слышишь? – спросил Гуинплен.

– Тихо, – ответил я.

– Тогда, вперед, – скомандовал Рэбэ.

И мы пошли по дороге в сторону неизвестного города Манжур-ска. Шли молча, старались лишний раз не шуметь, да и не о чем было нам разговаривать. Каждый о своем думал. Может быть, о своем не-ясном будущем?

Я вспоминал прошлое…

…Придя домой, после похорон, после так называемых, похорон

Ларисы, я поставил урну с ее прахом на стол, достал из бара семьсот-пятидесятиграммовую бутылку "Немирова", тяжелый стакан, закуску из холодильника брать не стал, в рот ничего, кроме водки не лезло. Зачем-то включил компьютер. Я редко пользовался компьютером, но когда пользовался, никогда не заглядывал в ее папку. Это было чем-то личным, только ей одной принадлежавшим. Залезть в ее личную папку под названием "Лара" было все равно, что шариться по ее кар-манам или в сумочке. Я так сам себе говорил, но дело было не в этом, вернее, не только в этом – меня не интересовало содержимое этой папки… Когда-то у нас была общая папка. Когда-то давно. Мы завели эту папку сразу, как только у нас появился компьютер, и назвали ее "Наша семья". Мы хотели увековечить нашу семью, занося в папку все значимые события, касающиеся каждого из нас и касающееся нас обоих: наши письма друг другу, наши фотографии, фотографии наших друзей и…наших будущих детей, короче – всю нашу жизнь. И понача-лу мы так и делали, но…килобайты так и не переросли в мегабайты. А что в нее заносить? Нашу перебранку? Причины и анализ наших ссор?

Фотографии наших постных мин? Фотографии друзей, которым об-рыдли наши скандалы и которые очень скоро перестали быть нашими друзьями?

Мы забыли о папке "Наша семья", а вскоре на поле мони-тора появилась новая папка, папка "Лара"…

Я налил себе полный стакан и залпом выпил, задержав дыхание.

Выдохнул, помотал головой. Долго грел рукой мышку, не решаясь на-жать клавишу, но, наконец, решился. Папка была объемная и содер-жала десятка четыре файлов. Я открыл первый. Я ожидал, что увижу отцифрованное фото маленькой Ларисы, но я увидел другую фото-графию.

Я увидел нас, выходящих из дверей дворца бракосочетания. Ла-риса была прекрасна и счастлива, длинная фата полупрозрачным ту-маном обволакивала ее обнаженные плечи и опускалась на мрамор-ные ступени крыльца. Диадема, взятая на прокат, сверкала фальши-выми бриллиантами, но Ларисина улыбка была ярче. Потому, что она не была фальшивой. Я стоял по левую руку от Ларисы и неуклюже поддерживал ее за локоть. Я был какой-то нескладный, чуть-чуть ниже своей новоиспеченной жены, глупо улыбался, щурился от солнца и выглядел полным имбицылом.

В следующем файле были снова мы. В окружении своих родных и друзей. Здесь были Вадик Козин со своей будущей женой Лилией, Серега

Мозговой, мой кореш с первого класса, Светка Трифонова, Ла-рискина подруга, многие другие, кого я уже успел позабыть. Здесь был и Петр

Иванович, Ларисин папа, со своей женой Софьей Артуровной и дочерью

Аурикой, сводной сестрой Ларисы. Все были веселы. Они яв-но были рады нашему счастью. Кто мог подумать тогда, что счастье это будет таким недолгим? А мы с Лариской смотрели друг на друга и не замечали ничего и никого вокруг. Наверное, мы верили в то, что так хорошо будет всегда…

Я пил водку и листал файлы. Я подолгу разглядывал фотогра-фии, пытаясь вспомнить все, каждую мелочь. Я пытался вспомнить слова, которые шептал на ухо своей любимой Лариске, и те слова, ко-торые шептала она. Я вспоминал в подробностях нашу первую брач-ную ночь, которая на самом деле была первой. Кто теперь в это пове-рит? Это старомодно, но Лариса и была старомодной. Наверное, даже чересчур.

Потом пошли файлы с моими письмами с флота. И не лень было Ларисе их перепечатывать? Я читал свои собственные письма и удив-лялся: неужели это я писал? Я не узнавал самого себя в этих письмах. Другие мысли, другие чувства, другие слова! Другой человек. Я был наивен…, но…я был искренен. И я позавидовал ему. Ему? Да я же сам себе позавидовал!

А потом был ее дневник.

Лариса писала о каждом дне, прожитом и пережитом со мной. Она не ругала меня, нет! Она удивлялась: почему это произошло именно с ней?

И винила себя, свою несдержанность и неумение управлять собой, своими мыслями и поступками. Она винила судьбу, своих подруг и моих собутыльников, кого угодно, но не меня! В каждой ее фразе читался вопрос – почему? И еще! Она надеялась. Она хоте-ла, чтобы все было по-другому. Честно и радостно. Так, как было вна-чале нашей совместной жизни. Каждый день, описанный в ее дневни-ке, заканчивался клятвой – начать новый день по-новому. Простить, забыть. Быть ласковой и не отвечать на грубость.

Я вспомнил. Лариса всегда пыталась это делать. А я? Приходил домой пьяный или с запахом перегара, или еще хуже – с запахом чу-жих духов! Не замечал, или старался не замечать ее призыва к при-мирению. Я подозревал Ларису в измене. Я, который готов был бе-жать за каждой юбкой, совершенно забыв о том, как прекрасна моя жена!

Дневник Ларисы меня потряс, но настоящий удар я получил, ко-гда открыл последний файл.

Вик! Любимый!

У меня даже в глазах потемнело. Это было ее письмо мне. Письмо с того света! Я скользнул взглядом вниз и увидел дату – пись-мо было написано в день нашего отъезда в санаторий.

Я запомнил каждое слово этого письма, каждую букву, каждую запятую. Я буду помнить его всю оставшуюся жизнь…

Вик! Любимый!

Меня никто не называл Виком. Только Лариса называла меня Виком. На флоте меня называли ефрейтором Ингером или Маркони. На работе

Виктором или, что редко, Виктором Карловичем. Дружки на-зывали меня

Витьком. Ларисины подруги говорили просто – "он". Или – "этот".

Вик! Любимый!

Ты обязательно откроешь мою папку. Во всяком случае, я на-деюсь, что ты откроешь ее и прочтешь это письмо.

Итак. Ты его читаешь, и это означает, что у меня снова ни-чего не получилось. Если бы все вышло так, как я хочу, то это письмо я бы стерла.

Моя попытка, моя очередная попытка что-то изменить, была последней. Я дала себе слово. Если и сейчас ничего не получится, я по окончанию нашего отдыха уйду. Не пытайся искать меня. И не пытайся меня вернуть. Я все решила. Я не хочу, чтобы наша жизнь была такой. Уж лучше никак, чем так.

Надеюсь… Нет, вру. Ни на что я не надеюсь и понятия не имею, как буду жить без тебя. Единственное, что я хочу сейчас, чтобы ты знал: я люблю тебя, Вик. И всегда любила.

Прощай, твоя Лариса.

Я выключил компьютер и потянулся к бутылке, но она оказалась пустой. И тут раздался звонок в дверь. Словно кто-то стоял за ней и ждал, когда я прочту письмо до конца. Наверное, в тот момент я был не совсем в себе. Лариса! Я был уверен, что это она. Я решил, что

Лариса не умерла, а просто ушла от меня. Ушла, но вернулась.

Вер-нулась! И я кинулся к двери, забыв о том, что ее нет больше, забыв о сегодняшней кремации и об урне с ее прахом, стоящей на столе.

На пороге стояла Светлана Трифонова, теперь, кажется, Коз-ловская.

Я только что видел ее на одной из свадебных фотографий. Там она была другой. Веселой и доброжелательной. Сейчас она смотрела на меня с нескрываемым презрением. Светлана не произ-несла ни одного слова, размахнулась и со всей силы влепила мне по-щечину. А потом повернулась и медленно стала спускаться вниз по лестнице. Я услышал, что она плачет.

Пощечина меня отрезвила, вернула в реальность. Ларисы нет. Она не вернется. Наша квартира показалась мне склепом. Холодно, сыро…и пусто.

Я не стал закрывать дверь – вдруг кому-то еще захочется прийти и врезать мне по физиономии? Пусть заходит и бьет. Я заслужил го-раздо большее, чем пощечина. И даже не за то, что не сообщил под-ругам

Ларисы о ее смерти, я был виноват в том, что Лариса мертва. Это я убил ее! Я!

В прихожей висело большое зеркало. Лариса всегда подолгу прихорашивалась перед ним, когда выходила из дому. Зеркало было слегка тонированным в золотисто-коричневый цвет, и лицо, отражен-ное в нем казалось загорелым в любое время года. Лариса любила это зеркало. И подруги ее любили это зеркало.

В квартире были и другие зеркала.

Нужно завесить все зеркала тряпкой, вспомнил я и, задержав-шись в прихожей, посмотрел на свое отражение. Мое лицо не выгля-дело загорелым, оно было серым, словно покрытым пылью, а на ле-вой щеке темнел след от пощечины. От этого пятна лицо казалось пе-рекошенным и злобным. Как у маньяка. Как у убийцы.

Неужели это я?

Губы того, кто был в зеркале, растянулись в страшной улыбке. Глаза сузились и из их внешних уголков брызнули к ушам резкие и тонкие изогнутые морщинки. Верхушки ушей вытянулись и заостри-лись, нос стал превращаться в свиное рыло, а из мускулистых залы-син, разрывая кожу, вылезли наружу маленькие толстые рожки. Тот, что был в зеркале, открыл рот и хотел что-то сказать мне, но я не стал его слушать, я знал, что он скажет. Я размахнулся и ударил ЕГО в ры-ло.

Стекла брызнули и заискрились бенгальским огнем. Я ослеп. Я смутно помню, что было дальше. Какие-то обрывки, то ли сон, галлю-цинация, то ли реальность. Скрип входной двери, яркая вертикальная полоса света, чьи-то ноги в пыльных ботинках. Потом ноги исчезли, и дверь закрылась. Я снова был один. Мне было холодно, но я не желал пошевелиться, чтобы встать, пройти в спальню и забраться под теп-лое одеяло. Я желал своей смерти. А потом пришли какие-то люди и стали меня поднимать с холодного кафельного пола, чтобы куда-то увести. Я не хотел идти, я хотел умереть здесь, на полу. Я сопротив-лялся, но они все же подняли меня и стали настойчиво толкать к две-ри. Я ударил кого-то и разбил ему лицо в кровь. Я дрался, как зверь, но их было много, и они все вместе были сильнее меня одного. Меня скрутили и положили на носилки. Потом появилась Лариса. Она ниче-го не говорила, прижимала руку к сердцу и молчала. Меня куда-то не-сли на носилках, а она шла рядом и глядела на меня. Я ожидал уви-деть упрек в ее взгляде, но в нем была любовь. Меня засунули в ма-шину и закрыли дверь. Машина уехала, увозя меня от Ларисы. Я не мог ничего сделать, я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Я был привязан к носилкам, а носилки крепились к полу машины. Я дергался, пытаясь освободиться и выскочить из машины, но резиновые жгуты не поддавались. Я заплакал. Врач, который сидел рядом со мной (он был в белом халате и белой шапочке, а на груди у него висел фонендо-скоп, поэтому я решил, что это врач), вытер мои слезы марлевым ко-лючим тампоном и сказал:

– Прежде чем мы приедем на место, ответь мне на один вопрос.

Я ждал вопроса, но врач молчал.

"Ну, спрашивай!", – хотел сказать я, но язык мне не повиновал-ся.

Врач гадко усмехнулся и сказал:

– А не буду я у тебя ничего спрашивать! Я и так знаю – это ты ее убил! Я даже знаю, почему ты ее убил. Рассказать? Ты убил ее пото-му, что тебе все надоело. Надоели ваши ссоры, надоели ее обиды, надоела она сама, как женщина, которая знает о тебе все. Знает и может рассказать о тебе другим. Тем же подругам. Она им о тебе ни-чего такого не рассказывала, о том, что это ты такой, неспособный, хранила ваш с ней секрет в тайне, говорила, что вы еще не готовы за-вести ребенка. Врала. Скрывала. А ведь ей могло надоесть врать? Ведь когда-то же ей могло надоесть? И ты не стал ждать этого момен-та. Ты убил ее. Направил свою развалюху на бетонный столб. Пряме-хонько пассажирским местом спереди. Бац! И все проблемы сняты.

"Неправда!", – хотел закричать я, но не смог закричать, не смог даже прошептать.

А врач все понимал, он читал мои мысли.

– Нет, правда, – возразил он. – Это только выглядело, как несча-стный случай. Правда заключается в том, что ты хотел, чтобы она умерла. Нет человека – нет проблемы. И секрет твой сраный так и ос-танется секретом.

Я закрыл глаза. Мой сопровождающий молчал. Вскоре я почув-ствовал, что машина остановилась. Хлопнула дверца. Кто-то подошел к машине и спросил:

– А где бригада?

– Еще один вызов.

– Он что там, один?

– Один. А что с ним будет, с привязанным?

Я открыл глаза. Действительно, я один, рядом нет никакого вра-ча.

Заднюю дверь открыли, крепления носилок отстегнули и меня по-несли по каким-то мрачным коридорам…

Я оторвался от своих воспоминаний и прислушался. Никто нас не догонял, и шума вертолета не было слышно. Со стороны леса тоже не доносилось ни одного постороннего звука. Тихо шелестели листья-ми верхушки деревьев, обдуваемые легким ветерком, где-то в траве стрекотали кузнечики. Создавалось впечатление, что мы одни на мно-гие десятки, а то и сотни километров, что никакие мы не боевики-контрактники, не беглецы, преследуемые вооруженными злодеями, желающими нас побыстрее догнать и убить. Что мы простые туристы, сбившиеся с маршрута, зашедшие слишком далеко и заблудившиеся, но уже определившие правильное направление. Что никакого Носоро-га, никаких Японца, Пули и прочих наших работодателей нет, и не бы-ло никогда. События пяти прошедших недель казались сном, кошмар-ным сном, который уже закончился. Сон закончился, но тревога оста-лась. Не ощущение опасности, а просто – тревога. Предчувствие того, что планам моим сбыться не суждено…

Шедшие впереди меня Хохол с Гуинпленом тихо разговаривали.

Удивительно, в лагере они друг друга недолюбливали, это сильно бросалось в глаза, а сейчас идут и мирно беседуют. Наверное, опас-ность сближает.

– А ты-то как в живых остался? – спрашивал Хохол.

– В противоположной стене цеха проем был. Я к нему и побежал.

Когда рвануло, я уже снаружи был. Отбежал метров на десять.

Огля-дываюсь вокруг, нет Рэбэ! Завалило! Бля, думаю, не прощу себе нико-гда, что сам спасся, а его спасти не сумел! Когда последний кирпичик место свое на куче обломков нашел, я искать полез. Слышу,

Рэбэ кашляет, наверное, пыли наглотался.

– Да-а, – протянул Хохол. – Повезло Рэбэ. Я думал пепец вам обоим… А кто вертолетчика-то снял?

– А кто его знает? – пожал плечами Гуинплен. Мы же в три смыч-ка в одну точку поливали…

Рэбэ, шедший впереди нашего немногочисленного отряда, резко остановился.

– Все, – сказал он. – Хватит геройствовать. Идем в лес, там спо-койнее. До Манжурска километров семь-восемь осталось. Я бы на месте Носорога на подходе к городу засаду устроил. Не сомневаюсь, что и он так сделает.

Мы углубились в лес. Часа через полтора ходьбы, когда до нас стали доноситься звуки города, Рэбэ объявил привал. Посмотрел внимательно на меня, на Хохла, на Гуинплена, и сказал:

– Хохол, Викинг спать. Гуинплен, сходи, глянь – как там что?

Гуинплен молча кивнул и бесшумно юркнул в чащу.

– Спать, – еще раз приказал Рэбэ.

Хохол уснул моментально. А ко мне сон не шел. Я лежал с за-крытыми глазами и вспоминал…

Я не дергался, но от носилок меня отвязывать не спешили, при-вязанному вкатили в плечо какой-то дряни, и я отключился.

Очнулся уже лежащим на жесткой больничной койке. Все тело было деревян-ным. Превозмогая нежелание двигаться, я кое-как приподнялся и сел на койке. На мне была застиранная голубая пижама, окно было заре-шечено, а дверь плотно закрыта и скорей всего на замок. Похоже, что я попал в психушку, для камеры слишком комфортно. В палате со мной никого не было, но у противоположной стены стояла не засте-ленная кровать. Две тумбочки, табуретка. Повернулся ключ в замке и в палату вошел доктор. На вид ему было лет столько же, сколько и мне, может чуть-чуть больше, но был он совершенно лыс, но не пото-му, что брил голову. Лысина была коричневой от загара, видимо док-тор часто подставлял ее под лучи солнца, казалась отполированной, и похожей на смазанное растительным маслом пасхальное яйцо. В ру-ках он вертел какую-то блестящую металлическую штучку. Возможно, она должна была привлекать внимание дурковатых пациентов, уводя от их навязчивых мыслей, и помогать доктору врачевать их. Но я только мельком взглянул на эту штуковину и стал смотреть доктору в глаза. Они мне не понравились своей водянистостью и неподвижно-стью. Я предположил тогда, что такие глаза должны быть у маньяка или садиста. Смотреть в них было неприятно, но я смотрел и ждал, что будет дальше.

– Я вижу, вам значительно лучше, Виктор Карлович, – не здоро-ваясь, произнес он. – Взгляд вполне осмысленный. Тремор отсутству-ет. – Он подошел ближе, придвинул табуретку, сел напротив меня и потрогал за бицепс. – Мышцы в тонусе, излишне не напряжены.

– Вы это мне рассказываете? – спросил я.

– Чувство юмора не утрачено, – констатировал он.

– Я в дурдоме?

– В психоневрологическом диспансере, – поправил меня доктор. -

Вчера вас доставили сюда в состоянии…

– Я знаю, в каком состоянии меня сюда привезли! – с вызовом перебил я доктора.

– Симптомы агрессии пока еще присутствуют. – Он удовлетво-ренно кивнул головой и расплылся в гадкой улыбке. – Надо бы немно-го подлечиться. Поколем седативные, витаминчиков поколем. Будете у нас через недельку, как новенький.

– Мне не нужны ваши витаминчики, – заявил я. – Я здоров. От-дайте мою одежду. Мне надо домой.

Доктор тяжело вздохнул:

– Это успеется… А полечиться все-таки надо, Виктор Карлович. Не хотите добровольно, будем лечить принудительно.

Я хотел свернуть ему его загорелую голову, об этом красноречи-во говорил мой взгляд. Я уже почти готов был это сделать. Я уже поч-ти слышал хруст позвонков. Наверное, все-таки я не был здоров, как утверждал. И доктор это знал.

– Чук! Гек! – позвал он кого-то.

Дверь открылась, и в палату вошли два санитара. Оба предста-вителя младшего медицинского персонала дурдома ростом были бо-лее двух метров, имели широкие плечи, кулаки, как кувалды и невоз-мутимые рожи. Они остановились у двери. Тот, что встал справа от двери, повернул голову к тому, что стоял слева, и спросил у него тихо, но так, чтобы я услышал:

– Клизма, думаю, ему может помочь. Как вы считаете, коллега?

Второй санитар скорчил снисходительную гримасу, посмотрел на меня оценивающе, и отрицательно помотал головой.

– Стакан брома и мокрая тряпка между ног, – так же тихо ответил он. – Этого будет вполне достаточно.

– Ну, ну, ну, ребята, поосторожней, пожалуйста. Не каждый мо-жет понять ваш черный юмор. А Виктор Карлович будет лечиться доб-ровольно. Ведь так, Виктор Карлович?

Я оценил обстановку и понял, что мне лучше не рыпаться.

– Я буду лечиться добровольно, – быстро согласился я и еще бы-стрее пошел на мировую. – Как вас звать, доктор?

– Мы с вами тезки, дорогой Виктор Карлович. Зовите меня Викто-ром

Леонидовичем. Я главный врач этого медицинского учреждения.

– Виктор Леонидович! Очень приятно! – Я взглянул на две мол-чаливые статуи у входной двери, оба санитара со скучающим видом смотрели в зарешеченное окно. – Виктор Леонидович, скажите – а как долго будет проходить процесс моего…м-м-м…восстановления?

Тезка усмехнулся, принимая мою игру:

– Недельку поколем, прокапаем капельницы, пожуете таблетки. Потом посмотрим… Ну, рассказывайте.

– Что рассказать?

– А все. Меня, как психиатра, интересует все. О себе расскажите. О своей семье. Где работаете. Где живете. Что делали вчера.

И я, дурак, рассказал.

Все.

Правда, без подробностей.

Наблюдали за мной не особенно навязчиво, у врачей психонев-рологического диспансера пациентов хватало и без меня.

Виктор Лео-нидович в палату заходил, но не часто. Его визиты вызывали у меня неприязнь, граничащую с брезгливостью. Он приказывал мне снять пижамную рубаху и внимательно изучал мой торс, ощупывал мышцы, проверяя их на упругость, просил напрячь бицепс или пресс, удовле-творенно чмокал губами. Я не думаю, что у психиатров на вооружении имеются подобные методы исследования психического состояния больного и заподозрил Виктора Леонидовича в нетрадиционной сек-суальной ориентации. Как позже выяснилось, дело было в другом…

Мне было плохо в дурдоме. Мысли о моей вине никуда не де-лись, они преследовали меня и днем и ночью. Я вспоминал Ларису. Я проклинал себя. Я пытался думать о своем будущем, но ничего не мог придумать.

Я просто был безразличен к тому, что будет со мной. Воз-можно, я не хотел жить.

В тот же вечер ко мне в палату подселили какого-то изможденно-го старика. Я попытался с ним поговорить или хотя бы познакомиться, но старик не реагировал ни на что – лежал, как парализованный, смотрел в потолок и мочился под себя. Уколы ему ставили в палате. Три раза в день приходила медсестра в сопровождении уже знакомого мне санитара,

Чука или Гека. Санитар переворачивал деда на живот, сестра дырявила ему ягодицу, и они уходили. Не разу не видел, чтобы моего соседа кормили…

Дверь в мою палату на ключ запирать не стали, предоставили полную свободу передвижения. По коридору. Дальше – нет, дверь на лестничную клетку запиралась. В одном конце коридора был туалет, в другом – кабинет Виктора Леонидовича, процедурная и комната, в ко-торой постоянно дежурили здоровяки-санитары. Палаты располага-лись по одну сторону коридора, всего их было шесть. Другая сторона коридора выходила окнами на грязный замусоренный пустырь, за ко-торым виднелись дома частного сектора, черные и убогие. В торце ко-ридора была столовая. Кормили овсянкой. Густой и жидкой, жидкая овсянка называлась супом. Компот был похож на жидкую овсянку. От такого питания, вкупе с инъекциями, капельницами и таблетками в го-лове делалось просветление, а мои горестные мысли иногда задав-ливались безмыслием. Если бы я пробыл здесь дольше, чем мне пришлось, то наверняка стал бы идиотом.

Однажды, кажется, это был пятый или шестой день моего пре-бывания в психоневрологическом диспансере, точно я уже не помню, я вышел из процедурной, получив положенную дозу дряни, и мне вдруг стало дурно

– захотелось блевнуть и закружилась голова. Взбунтовавшуюся овсянку я удержал внутри, а чтобы переждать при-ступ головокружения присел на облезлую банкетку, стоящую между дверью процедурной и дверью кабинета Виктора Леонидовича. В ка-бинете шел разговор. Дверь была плотно закрыта, но слух у меня от-менный, его остроту даже медикаментами этими дурдомовскими не затупить. Я не собирался подслушивать, но, услышав свою фамилию, заинтересовался разговором.

А вдруг речь идет о моей выписке? Го-воривших было двое. Мне показалось, что в кабинете был еще кто-то, но слышал я только два голоса. Одним из беседующих был Виктор Леонидович, голос второго был мне неизвестен.

– Как говоришь, его зовут? – спросил неизвестный.

– Виктор Карлович Ингер, – ответил мой тезка.

– Виктор…Карлович…Ингер, – как бы смакуя мои ФИО, повторил неизвестный. – Виктор Ингер. Вик Инг. Викинг!

Дурдом, есть дурдом, мельком подумал я и стал слушать даль-ше.

– На викинга он похож мало, – запротестовал Виктор Леонидович. -

Роста невысокого, черный, волосатый. Ей богу, Кабан, ну какой из него викинг? Он на татарина больше похож.

– Будет Викингом, – безапелляционно заявил Кабан. – Слышишь,

Носорог, док рекомендует нам этого Викинга. Ты дай команду Газели, пусть девочка прогонит его по своей базе данных. Но я и так чую – наш он…, этот Викинг.

Мое предположение оказалось верным – в кабинете был еще кто-то. Но этот третий промолчал, наверное, просто кивнул в знак со-гласия.

Голова моя, одурманенная неизвестными медикаментами, возможно слабыми наркотиками, соображала туго. Носорог, кабан, га-зель – зверинец, да и только!

– А он точно не псих? – спросил Кабан.

– Обычный нервный срыв. Жена у него погибла в автомобильной аварии, вот у него и замкнуло малость. А хоть бы и псих! Можно поду-мать, что у тебя одни нормальные служат. Я тебе не первого такого поставляю. Этот подходит на все сто – ни родных, ни друзей, нигде в настоящий момент не работает. Терять ему совершенно нечего.

Больше я ничего не услышал. Гремя ведрами, ко мне подошла уборщица, приблизила свое лицо к моему и, обдав несвежим дыхани-ем, слегка сдобренным запахом чеснока, спросила:

– Скучаешь, милок? А хочешь познать настоящую страсть?

Я отпрянул. Женщине было далеко за шестьдесят, у нее были железные зубы, морщинистое лицо и дикие глаза. Все они здесь пси-хи, подумал я и промямлил:

– Что-то не хочется сегодня.

– А ну марш в палату, придурок! – Уборщицу явно разозлил мой отказ. – Сидит тут, убираться мешает.

На следующий день, после обеда, в мою палату вошли Чук и Гек и отвели в кабинет Виктора Леонидовича. Я впервые оказался тут и с удивлением осматривал внутреннее убранство кабинета.

Кабинет Виктора Леонидовича был совершенно не похож на ка-бинет главврача, каким я ожидал его увидеть, скорее, он был похож на кабинет босса в офисе серьезной коммерческой фирмы. Все, что бы-ло в этом кабинете, разительно отличалось от того облупленного и обшарпанного, что находилось за его стенами. Дорогие обои на сте-нах, несколько картин выполненных в современном стиле, почти пол-ное отсутствие мебели – стол с серой стеклянной столешницей, кожа-ное кресло с высокой спинкой и книжный шкаф, заполненный офис-ными папками. Кроме папок на полках шкафа стояло несколько тол-стых книг с золотым теснением на корешках. На толстой стеклянной столешнице, рядом с метрономом, лежал открытый ноутбук. Виктор

Леонидович стоял у окна и курил, а в его кресле сидел неизвестный мне человек в военном кителе с погонами майора на плечах.

– Свободны, – сказал Виктор Леонидович своим мордоворотам и Чук вслед за Геком покинул кабинет, закрыв за собой дверь, которая щелкнула внутренним замком.

В кабинете главврача имелось, как я уже успел заметить, одно единственное кресло, к тому же занятое, так что мне присесть не предложили. Я стоял посреди кабинета, как пленный красноармеец на допросе. Виктор Леонидович подошел ко мне и приобняв за плечи подвел к столу.

– Знакомьтесь, – предложил главврач, не тратя время на объяс-нение причин моего вызова. – Это…

– Майор Иванов, – представился сидящий в кресле, не удосу-жившись даже привстать со своего места. Он бы мог назвать себя и Петровым и

Сидоровым, свое удостоверение он мне показывать не стал. А если бы и показал, так что? Я догадался, что этот майор один из тех, кто был здесь вчера. Может быть, лично его вчера в этом каби-нете и не было, но то, что он из этой звериной команды – без вариан-тов. Меня

"поставляли".

Майор сразу стал говорить о сути. Мне предлагался контракт на военную службу. Условия – более чем. Я выслушал его внимательно, когда он закончил меня вербовать, спросил:

– А почему вы предлагаете мне этот контракт?

– Я рекомендовал, – встрял Виктор Леонидович. – Учитывая ваши физические данные и то, что сейчас вы испытываете определенные финансовые затруднения, я счел возможным рассказать о вас моим товарищам. И они…

– А что по поводу моего душевного состояния? – поинтересовал-ся я.

– Вы уже совершенно здоровы, – заверил меня Виктор Леонидо-вич. -

Все процедуры я отменил еще вчера. – Действительно, поду-мал я, ни вчера вечером, ни сегодня меня уже не кололи, даже голова стала проясняться. – Да у вас и не было никакой патологии. Элемен-тарный нервный срыв, с любым такая история может приключиться.

В тот момент мне было все равно, что со мной произойдет зав-тра или в ближайшее время, а об отдаленном будущем я и вовсе не размышлял. Хорошо, решил я, стану Викингом.

– Давайте ваш контракт, – сказал я майору.

Так я попал в спецотряд…

Видимо, я все-таки уснул, потому что пропустил момент, когда вернулся из разведки Гуинплен.

– Нас ждут, Рэбэ, – сообщил он, расшнуровывая ботинки и вытря-хивая из них мусор.

– Кто?

– Знакомых не увидел. Бойцы – салаги, срочники с какой-нибудь воинской части. Просочиться проблем не будет. С западной стороны так вообще пустяковина. Туда походу штабников поставили. Решето, а не засада.

– Кто командует?

– Да видел я какого-то полкана. Общевойсковик.

– Тогда не будем время терять. Хохол, подъем.

Глава 6. Боевые друзья.

Олег Алексеевич кряхтя выбрался из медвежьих объятий друга.

Он был на голову ниже Сидорова и значительно уступал во всех остальных габаритах. Сидоров был моложе Инзарина на пять лет, но выглядел моложе лет на десять. На вид ему можно было дать не больше пятидесяти, правда голова была совершенно седой. У него было открытое доброе лицо, обветренное и загорелое, синие глаза лучились радостью, а широкая улыбка говорила о том, что в кресле стоматолога

Сидорову делать нечего. Андрею отцов друг понравился. От Сидорова веяло мужицкой силой, железным здоровьем и уверен-ностью в том, что человек на Земле живет не по ошибке, что он – хо-зяин не только

Земли, но и самого себя, своей судьбы. Андрей пере-вел взгляд на своего отца и критически сравнил их между собой. Раньше отец всегда казался Андрею высоким, сильным и мужествен-ным, несмотря на свои семьдесят. Теперь, рядом с Сидоровым он вы-глядел щуплым подростком.

– Ну и здоров же ты, Миха, – разминая плечи, сказал Олег

Алек-сеевич. – Кажется, еще здоровее стал с тех пор, как мы встречались с тобой в последний раз.

– Так живу ведь на свежем воздухе! Тайга, она знаешь, она здо-ровье дает. И раны лечит, физические и…другие. А ты, Олежек, сдал. Говенно выглядишь, скрывать не стану. Сравнивая тебя, нынешнего, с тем лихим майором, которого мы все за глаза называли

"камикадзе", могу авторитетно заявить: ничего общего.

Олег Алексеевич хмыкнул, ему явно не понравился отзыв друга о его внешнем виде. Андрей тоже был немного обескуражен прямотой Сидорова.

Он всегда считал, что даже друзьям не всегда надо гово-рить то, что ты думаешь на самом деле, нужно как-то смягчать свои рецензии, приукрашивать что ли. Ведь так легко и обидеть человека!

Сидоров посмотрел на Андрея, стоявшего в сторонке и внима-тельно его разглядывающего, кивнул, спрашивая:

– Сын?

– Сын. Андрюха.

– Две капли, но хиловат. – Сидоров совершенно естественным образом игнорировал все принятые условности и приличия. – Ты в со-рок пять выглядел крепче, чем он сейчас. Ему сколько? Тридцать?

– В мае стукнуло, – подтвердил Олег Иванович.

– А, ну да, – вспомнил Михаил Иванович, – они ведь с моим Иго-рем одногодки.

Он подошел к Андрею и протянул свою ладонь-лопату:

– Ну, будем знакомы, Андрей Инзарин.

– Здравствуйте, Михаил Иванович, – Андрей услышал хруст своих пальцев. – Мне очень приятно познакомиться с другом моего отца. – Он с трудом высвободил руку из жесткого капкана. – Папа мне много рассказывал о вас. – Он сам не понимал, зачем соврал, и краем глаза увидел, что отец это вранье заметил. Заметил и не одобрил. Он обя-зательно даст ему взбучку, но не сейчас. Позже, когда они останутся один на один.

– Ты Андрюхе руку сломал, медведь, – со смешком сказал Олег

Алексеевич. – Он ведь не знает, что тебе не ладонь раскрытую, а ку-лак подавать надо. Силу-то рассчитывай!

– Учту, – пообещал Сидоров. – Ну, что стоим? Поехали! Игореха сегодня с утра сети поставил. Ленок нынче отменный идет. Один к од-ному, килограмма на полтора. Скоро закончится, кунджа пойдет.

Кунджа – на любителя. По мне, так слишком жидкая.

– А мы удочки взяли, – сказал Андрей.

– Удочки? – усмехнулся Сидоров. – Удочками вы с отцом будете у себя во Владике с пирса бычков ловить. В тайге на нерестовых реч-ках удочками только придурки рыбу ловят. Ради спортивного интере-са. Ты что – спортсмен-рыболов?

– Я вообще не рыболов.

– Тем более.

– Ленок – это хорошо, – прервал их беседу Олег Алексеевич. – Но тут, Миха, видишь какое дело – военные облаву проводят на дезерти-ров что ли, или на зэков беглых.

– Да знаю я, – отмахнулся Михаил Иванович. – Меня останавли-вали уже, ввели в курс дела. А ты что, трухнул, старый?

– Мне своей жизнью рисковать часто приходилось, ты, Миха, зна-ешь.

– Олег Алексеевич бросил короткий косой взгляд на сына. – Риск должен быть минимальный. Не на войне, чай.

– А он и так минимальный, – согласно кивнул головой Сидоров. – У меня в той части, что в оцеплении стоит, один прапор знакомый. Твоя часть, между прочим, бывшая. Приходилось нам с этим прапор-щиком для военного командования два раза охоту организовывать. На кабана.

Он-то меня сегодня по утру в город и пропускал. Говорил, что беглые с севера подходят. А нам на запад.

– А разве ты не на северном кордоне службу несешь?

– И на северном и на западном теперь. Егерей-то не хватает, так что мы с Игорем на два фронта воюем. Егерь с западного кордона со спиной в больницу слег, а замену не дают, негде взять. Никто за гро-ши работать не хочет… Так что: едем, нет? Я вас уговаривать не бу-ду, решайте сами. Только думаю я – не факт, что эти зэки вообще в Манжурск идут. Что им тут делать? Здесь каждый пришлый человек, как дырка на картине. Вмиг вычислят и изловят голубков.

Благо, есть кому ловить, в этих краях воинских частей – тьма! И прочая цивилиза-ция – менты всякие, СОБРы, ОМОНы. Им схорониться надо, а чтобы схорониться лучше на север идти, в глухомань. Я бы на их месте так и поступил.

– Ну…, – Олег Алексеевич замялся. – Не знаю…, – и, повернув-шись к сыну, спросил у него: – Может, все-таки, здесь переждем?

Андрей пожал плечами. Он больше склонялся к тому, чтобы ехать, и видел, что отец тоже не прочь. Уверенность, звучавшая в словах

Сидорова и его бравая богатырская внешность, внушали мысль, что ничего страшного и опасного в поездке на западный кор-дон нет и быть не может. Зэки, затерявшиеся в дебрях тайги, казались ему каплей мочи, растворенной в соленой воде Тихого океана, и встреча с ними была менее вероятной, чем встреча с уссурийским тигром.

– Неизвестно, сколько нам здесь ждать придется, – сказал он. -

Честно признаться, я бы не хотел попусту время терять.

– А то оставайтесь, – предложил доселе молчавший Лев Матвее-вич. -

Места хватит. Переночуете. У меня в кладовке матрац имеется и две медвежьи шкуры. А сегодня посидим, как люди, разговоры по-разговариваем. Мне все веселее службу нести будет. До понедельни-ка сюда никто не придет. Да и в будни-то здесь не особенно людно – начальник, бухгалтерша, да секретутка. Начальник наш, тезка мой, тоже Львом зовут, Лев Капитонович – мужик нормальный. С понятием. Он против не будет. А не хотите здесь ночевать, можно вас в гостини-цу оформить, у меня в гостинице дочка кастеляешей работает.

– Ты погоди, Матвеич, не агитируй, – сказал Сидоров и повернул-ся к Инзариным: – Ну, решайте. Захотите остаться, переждать, оста-вайтесь, я не обижусь. Жаль, что я с вами только до вечера побыть смогу. Ехать надо. Сын там у меня один на полтайги. А у меня, поми-мо служебных обязанностей, еще и хозяйство кой-какое имеется.

Не большое, правда – один петух, куры-несушки и четыре собаки, но все же.

– А, – Олег Алексеевич махнул рукой. – Поехали.

По-видимому, упоминание о собаках придало ему решимости.

– Вот и я говорю, – подхватил Сидоров. – Кого нам бояться четы-рем здоровым мужикам?! Оружие есть, роту вооружить хватит. А со-бачки у меня тоже не пустолайки какие-нибудь. Овчарки. Служебные. Порвут любого, только слово скажу… Поехали!

– А это как? – Старик указывал кривым узловатым пальцем на бутылку и пакет, которые Сидоров поставил на середину секретарско-го стола.

– С собой возьмете?

– Это мы тебе оставляем, – ответил Сидоров щедрым жестом.

– Мне одному много, – грустно сказал Лев Матвеевич.

– А ты сразу-то все не пей.

– Я оставлять не умею, – с вызовом ответил старик. – Не приучен.

Я, может быть, плохо одет, но хорошо воспитан.

– А ты по чекушкам разлей, – с легкой усмешкой в голосе посове-товал Сидоров. – Будет четыре удобных для разового потребления дозы. У тебя ведь наверняка в кладовке пустая стеклотара есть?

– Есть, – обрадовано произнес Лев Матвеевич. – А то, как же? И как раз чекушки. Это ты, Михал Иваныч здорово придумал!

– Ну, давай, – Сидоров протянул Льву Матвеевичу свою лопату, в которую сторож сунул кулак, – сторожи тут. Мы отбываем к месту службы.

– Прощевайте, – сказал Лев Матвеевич и попрощался с Инзари-ными: -

Удачи вам. Хорошей рыбалки! На обратном пути заходите. Буду рад. А ежели свежего ленка завезете – буду рад вдвойне.

Во дворе рядом с военным УАЗиком, на котором приехали Олег

Алексеевич и Андрей, стоял точно такой же, только более обшарпан-ный, побитый и поцарапанный ветками деревьев и временем.

Олег Алексеевич сел в машину егеря, сказав Андрею:

– Поезжай следом. Не отставай от нас.

Когда тронулись, Сидоров сказал другу:

– Сын у тебя деликатный парень. Наврал, небось, что ты ему обо мне рассказывал?

– Наврал, – честно признался Инзарин. – Но не сильно. Я расска-зывал ему о нас, о войне. Только он не сильно-то запомнить хотел. У него своя жизнь. Сейчас у каждого своя жизнь, свои проблемы. Ты не обижайся на меня, а на него – тем более.

– Да я не обижаюсь, – заверил Сидоров Инзарина. – Я-то чем луч-ше?

Тоже ведь забыл о друге, целых шесть лет не писал.

– Это я не ответил на последнее твое письмо…

– Да какая разница, кто кому не ответил? Я ведь не стал выяс-нять, почему ты молчишь. Мог бы еще одно письмо написать. Не отве-тил, значит, не мог, значит, были на то причины. Были?

Инзарин отрицательно помотал головой:

– Да не было никаких таких особенных причин. Инфаркт? Да раз-ве это причина? Ручку-то в пальцах держать мог, значит, и письмо на-писать мог. Чай, не левша. Просто о другом я видимо думал, и это другое мне более важным казалось. Тогда… Сейчас-то я понимаю, все, что было – обычная рутина.

– Постой. У тебя же инфаркт в Афгане случился. Потому и рань-ше меня на полгода в Союз вернулся. Это что – второй?

– Третий. Я после него только три года еще и прослужил, а потом еще один, четвертый, вот мне врачи и порекомендовали – валите-ка вы, товарищ генерал, на пенсию, нечего вам в армии делать, освобо-дите дорогу молодым. Молодым расти надо, а куда расти, если вас, старых пердунов на пенсию не выгонишь? Я подумал и решил: пусть после моего ухода все мои подчиненные на один шажок вперед по во-енно-служебной лестнице поднимутся. Всем хорошо будет. Мне – пен-сия и покой, им – прибавка к жалованью. Да и…, честно тебе скажу, что-то устал я от всего. Надоело. Непонятно мне стало – кому служу? Чьи интересы защищаю? Олигархов этих, гребаных? – Инзарин гово-рил спокойно, без надрыва, но Сидоров понимал, что слова друга не просто слова, чувствовалось, что отставной генерал многое пережил и о многом передумал, и что не на все свои вопросы он нашел ответы. – На кой мне хер их защищать? Как нас учили? Наш главный враг – ми-ровой империализм и капитализм. Олигархи – наши, доморощенные капиталисты.

Выходит, что я своих врагов защищать должен. Они бу-дут Россию по кускам растаскивать, а я буду их защищать? А от кого? От американцев? Газеты почитаешь, телевизор послушаешь и узна-ешь, что

Америка не враг нам, а самый главный стратегический парт-нер. Они добра нам желают и процветания всяческого, только мы должны здесь полную демократию организовать… А против кого я воевать буду, если меня с моими ребятишками вдруг в Чечню бросят? Или в другое какое пекло? Против капиталистических агрессоров? Да нет, против простых людей. А простые люди воевать не хотят, это по-литики воевать хотят. Каждый норовит поживиться, кусок пожирнее ухватить.

Так пускай они, политики, и воюют. В общем, ушел я на по-кой.

Солдатиков только жалко, офицеров молодых…

– Капитулировал перед превосходящими силами противника.

– Можно и так сказать, – согласился Инзарин. – Сердце – это так, откоряка. Инфаркт, он не страшней насморка, если на него внимания не обращать. Ты уж мне поверь… Капитулировал, правильно ты ска-зал.

Спасовал. Мог бы еще послужить, побороться. Знаешь, в армии патриотов больше, чем где бы то ни былом, многие офицеры не раз-деляют нынешнего курса.

– И что, стал бы вторым Рохлиным?

– Не стал, как видишь. Живу…

Сидоров достал сигареты, предложил закурить Инзарину.

– Бросил, – отказался Олег Алексеевич. – Три года уже не курю. А ты кури, если хочешь. Мне дым не мешает.

Сидоров закурил. Деликатно выпуская дым из левого уголка губ в открытое окно, молчал, изредка поглядывая в зеркало заднего вида – не отстает ли Андрей. Олег Алексеевич тоже молчал и тоже погля-дывал в зеркало. Докурив сигарету до половины, Сидоров выплюнул ее в окно и сказал:

– Я ведь не сразу тебе написал, как здесь, на Дальнем Востоке, оказался. У меня и адрес твой новый был, мне его тот прапор достал.

Ну, тот, с которым мы познакомились, когда охоту на кабана организо-вывали. Мне мое руководство команду дало, чтобы все, как в старые добрые времена – чтобы кабана забить обязательно, чтобы толстопу-зые штабники домой с трофеем уехали и чтобы на месте оттянулись по полной программе. Ну, ты знаешь – банька, шашлык, водяра с коньяком.. Хорошо еще, что блядей организовывать не пришлось, эти вояки со своими приехали. Прапора и трех солдатиков нам с Игорехой в помощь отрядили. Я когда узнал, что они из твоей части, думал, с тобой встречусь. А когда среди охотников тебя не увидел, у прапора о тебе спросил. Ему под твоим командованием послужить не пришлось, так как он недавно откуда-то из-под Казани в эту часть перевелся, но о тебе он знал прекрасно и отзывался с почтением. Рассказал, что ты в отставку ушел по состоянию здоровья, правда, про инфаркты твои ни-чего не сказал. Я у него твой адрес попросил, думал, а вдруг ты место жительства поменял? Он мне передал через неделю. Смотрю, и точно – поменял. Я твой адрес больше года в кармане таскал, а написать вот только недавно смог. Знаешь, почему?

– Догадываюсь…

– Мне надо было нервы свои в порядок привести.

– Да, я понимаю, – кивнул Инзарин. – Потерять сразу и жену и внучку и сноху – это ужасно.

– Ужасно? Нет, ужас – это не то слово, – помолчав, сказал Михаил

Иванович. – Ужас проходит, когда исчезает причина, его вызвавшая. То состояние, в котором я находился, было ужасом, который не про-ходит, не исчезает со временем. Это было крахом, концом моей жиз-ни. Концом света! Мне было непонятно – зачем я еще живу? Зачем я вижу людей, деревья, солнце? Зачем мне все это? Я с ума сходил. Я пил. Безбожно, практически не приходя в себя, не давая себе про-трезветь ни на минуту. Пил и сходил с ума. Я дома с ума сходил, а Игорь у себя, на службе. Я пьянствовал и даже не думал, что ему-то, Игорю, еще горше, чем мне было. О сыне забыл, идиот старый. Жена Игоря, Александра вторым беременна была. Так, что мы сразу четве-рых родных людей потеряли. Оба мы с Игорем мертвыми тогда были. Игорь тоже с катушек сорвался, тоже пить стал. Белая горячка с ним приключилась, почудилось ему, что он в Чечне, и его роту боевики атакуют. Забрался в танк, ворота части протаранил и в Москву поехал. По пути какой-то курятник раздавил. Слава богу, в танке боеприпасов не оказалось. В общем, уволили моего Игоря в запас по-тихому, дело замяли.

Командование учло его прежние боевые заслуги, то состоя-ние души, в котором он пребывал после похорон матери, жены и до-чери…, -

Сидоров достал новую сигарету, закурил. Олег Иванович за-метил, что руки у его друга слегка дрожат. – Отставка Игоря отрезви-ла, пить он бросил и мне запретил. Но черный весь ходил, смотреть страшно было.

А как-то раз ко мне подошел и говорит: поехали, батя, куда-нибудь – в тайгу, в глухомань, к чертовой матери. Может быть, если стен этих видеть не будем, нам не так больно будет?…Ну вот и приехали мы сюда из Москвы.

– Да-а-а…, – задумчиво произнес Олег Алексеевич и надолго за-молчал, понимая, что слова утешения его другу не нужны, лишними они будут сейчас.

– Теперь вот, браконьеров ловим, – поменял Сидоров тему разго-вора. – Тех, которых нам разрешают ловить, само собой.

Некоторых – не моги трогать! Неприкосновенные, мать их! Ну, да ладно, я решил по их правилам играть, с сильными мира сего не бодаться. Тоже капиту-лировал.

– А ты когда в отставку ушел? Давно?

– Давно. В восемьдесят девятом. Ты из Афгана в восемьдесят восьмом в Союз вернулся, а я с последним эшелоном – в феврале во-семьдесят девятого. В составе сороковой армии Громова. А в мае по-дал рапорт.

Срок службы вышел, а дальше служить я не хотел. Капи-таном я пришел с войны, капитаном и в отставку ушел. Так майора и не дали. Должны были дать, но не дали. Права не имели, не дать, а не дали. Да и хрен с ней, с майорской звездой.

– А мне ты об этом не писал, – удивился Инзарин. – Мы с тобой до девяносто девятого года переписывались. Десять лет. И ты ни в од-ном письме, ни единым словом…

– Не писал, потому, что знал, что ты меня не поймешь, – усмех-нулся Сидоров. – Ведь ты военный до мозга костей. Ты всегда гово-рил, что уйти в отставку в сорок лет – это преступление. Ты генералом хотел стать, и стал. А у меня, видать, изначально стремления карьеру на воинской службе сделать не было. Да и нервы слабее, чем у тебя оказались. Помнишь зачистку в кишлаке том, в

Пандшерском ущелье который? Ну, когда малец один на наших глазах себя гранатой взо-рвал?

– Да разве такой малец один был? Фанатиков на Востоке хвата-ет.

– Вот видишь, ты даже не вспоминаешь о том случае. А мне он почти каждую ночь снился. Стоит, гранату над головой поднял, а в глазах – ненависть. Взрыв! Мы с тобой за глиняный забор присели, поднимаемся

– вместо пацана – воронка, а на наших фуражках и по-гонах – его мозги. Мы мозги с себя отряхнули и вперед. Я тогда, в во-семьдесят шестом об этом случае и думать забыл. А вот когда война закончилась, и я в Союз вернулся, вот тут этот маленький афганец ко мне в гости и пришел… Ну, ладно, что это я все о себе, да о себе? Ты то как?

Как семья поживает?

– Да нормально семья поживает, – ответил Олег Алексеевич. – Жена та же. Но ты ведь с ней мало знаком, только раз виделись, да и то мельком.

– Я помню, – сказал Сидоров. – Вы с ней в отпуск в Сочи через

Москву летели. Я вас во Внуково встретил и в Домодедово отвез. Да-же выпить с тобой не удалось. Торопились вы очень, особенно твоя

Валентина. Говорила, что у вас сын один дома остался, что он, хоть парень и самостоятельный, но… Я понимаю – мама есть мама. Это, кажется, в девяносто втором было?

– В девяносто первом, – уточнил Инзарин. – Жива, здорова, моя

Валентина Андреевна. С сыном ты уже познакомился. Женат Андрю-ха, жена – писательница. Внук у меня имеется, Алешкой назвали. Сын наш второй это имя носить должен был. Мы с Валей, когда узнали, что у нас двойня будет, решили: одного Андреем назовем, в честь ее от-ца, второго Алексеем, в честь моего…

Инзарин замолчал, задумался.

– Андрей по твоим стопам не пошел, я правильно подумал? – спросил

Сидоров, уводя друга от грустных мыслей. – Прическа у него не уставная, борода.

– Не пошел. Может быть, и правильно…

Друзья снова замолчали.

Из города они выехали и даже миновали пригородные дачные участки.

Дорога спускалась в низину и там остро врезалась в тайгу. На границе леса стояло два кунга, а вокруг них мельтешили маленькие зеленые фигурки. Там же, невдалеке от кунгов, стоял вертолет. Над дорогой завис еще один, большой, десантный.

– Что-то у них там происходит, – сказал Сидоров. – Какой-то ажиотаж. Суетятся все. Неужто изловили беглецов?

– Подъедем – узнаем.

Близко к кунгам и вертолету подъехать им не дали. Знакомый

Сидорову прапорщик с "Калашниковым" наперевес выбежал им на-встречу и, махнув рукой, приказал остановиться. Сидоров вышел из машины,

Инзарин немного задержался, посмотрев на свое отражение в зеркале и застегнув верхнюю пуговицу на рубашке, потом вышел тоже. Андрей остался за рулем военного УАЗика.

– Здравствуйте, Михаил Иванович, – поздоровался прапорщик и, увидев Инзарина, вылезшего из машины, четко, по-военному, попри-ветствовал его: – Здравия желаю, товарищ генерал-майор!

Олег Алексеевич кивнул, а Сидоров сказал:

– Да виделись уже. Часа четыре назад.

– Извините товарищи, но дальше нельзя. – Лицо прапорщика бы-ло покрыто бисеринками пота, а на щеках проступили красные пятна.

– А что такое, товарищ прапорщик? – спросил Олег Алексеевич, изобразив на лице удивление, словно он ничего не знал о том, для че-го здесь находятся военные и почему перекрыта дорога.

– Выезд из города временно закрыт в связи с возможным нахож-дением в этом районе опасных беглых преступников, – отрапортовал прапорщик и добавил, взглянув на Сидорова: – Начальство какое-то на вертолете прибыло. И отряд десанта из Уссурийска. Полковник Ефре-мов с минуты на минуту будет здесь. Да вон он едет. – Прапорщик указал рукой на дорогу в сторону города. Друзья оглянулись – по до-роге на большой скорости к ним приближался еще один военный УА-Зик. – Вам бы лучше вернуться в Манжурск. Возвращайтесь, а?

– Сейчас уедем, – пообещал Инзарин. – Я только со своим при-ятелем, полковником Ефремовым, поздороваюсь. И уедем.

Уазик остановился возле них. Полковник Ефремов, поправляя фуражку, выбрался из него и, коротко козырнув, сказал:

– Здравствуйте, Олег Алексеевич. Не вовремя вы на рыбалку со-брались, и место неудачное выбрали. Мы тут зэков ловим.

– А с каких это пор общевойсковые подразделения принимают участие в подобных операциях? – жестко спросил Инзарин, словно полковник

Ефремов все еще находился у него в подчинении. – Ты что, Николай, во внутренние войска перешел? От кого приказ получил? Почему солдатиков необстрелянных под пули бросаешь?

Прапорщик, открыв рот, следил за всем происходящим. Видимо, он впервые слышал, чтобы с командиром его полка кто-нибудь разговаривал в подобном тоне.

– Времени не было спецподразделения подтягивать, – начал оп-равдываться полковник, но вдруг вспомнил кто он такой, а кто стоит перед ним. – Вообще-то, Олег Алексеевич, это не ваше дело. Вам ма-шину дали, спасибо скажите. А в мои дела попрошу не вмешиваться.

– Да забери ты своего "козла"! – Олег Алексеевич не на шутку рассердился. – Андрей, вылезай из машины, мы дальше с Михаилом

Ивановичем поедем.

– Никуда вы дальше не поедете, господин генерал в отставке! – повысил голос полковник Ефремов. – Вы сейчас в Манжурск верне-тесь подобру-поздорову. Прапорщик, проследи, чтобы эти граждан-ские отсюда убрались.

Полковник ушел, он направился к группе военных, стоящих у вертолета. Сидоров приложил свою широкую ладонь козырьком к гла-зам и, прищурившись, на них посмотрел. Вдруг он вздрогнул, заметив в центре группы кого-то знакомого.

– Олег, глянь вон на тех в камуфляже, – попросил он Инзарина. -

Никого не узнаешь?

– Да вроде нет, – нерешительно ответил Олег Алексеевич, взгля-нув туда, куда просил посмотреть его друг. – Не узнаю я там никого.

Правда, зрение у меня сейчас не такое острое, как раньше.

– Показалось, что ли? – пожал плечами Сидоров.

– Товарищи, – вмешался в их разговор прапорщик. – Я – человек военный. Я приказ от своего командира получил. Я вас очень уважаю, обоих, поверьте, но приказ я выполнить должен.

– Ну, что? – спросил Инзарин у Сидорова. – Сорвалась наша ры-балка?

– Ни хрена не сорвалась! Будет и рыбалка, и с сыном моим по-знакомитесь. Поехали. Я тут одну козью тропку знаю. Чуть дальше по-лучится, но этих вояк мы стороной объедем. Не уверен, что они весь Манжурск в кольцо взяли, мощей не хватит у твоего Ефремова.

И тут со стороны леса раздались короткие автоматные очереди.

Глава 7. Гуинплен.

Зачем я согласился на эту командировку? Ведь я на девяносто девять процентов был уже гражданским человеком. Осталось только оформить все до конца, получить гражданские документы, жалованье, которое мне

Министерство Обороны задолжало за последние два ме-сяца, но обещало выплатить очень скоро, и конец военной карьере. Работа уже, считай, была. Ждали меня в одной неслабой коммерче-ской структуре. Правда, пока рядовым секъюрити, но Генка Воротни-ков, мой кореш, который работал там начальником охраны, гаранти-ровал, что через месяц-два я стану его замом, а потом и его место займу (Генке через полгода обещали должность начальника службы безопасности в одном банке).

– Я, Славик, про тебя и там не забуду, – убедительно врал мне

Генка, разливая остатки водки по стаканам. А может быть, и не врал, может, правду говорил. – Только место потеплее найдется, я сразу в банк тебя перетащу. В банке работать – лафа. Чистота, уют, кабинет, оборудованный по последнему слову техники, сотрудницы в мини-юбках и с декольте. Загранкомандировки бывают. Правда, ответст-венность большая, но… Будем!

Мы с Генкой выпили, закусили маринованными огурчиками, и он достал новую бутылку "Немирова".

– Там, в банке, такие, как мы с тобой, нужны. Красавцы. Опыта боевого у многих полно, а чтобы к опыту такие портреты иметь, как у нас с тобой – таких не много. Ты глянь. – Генка ткнул рукой в зеркало, висящее на стене, он был уже изрядно пьян и молол всякую чушь. – Ален Делон. Все банкирши будут нашими… Ален Делон не пьет оде-колон. Он и горилку не пьет. А мы пьем. – И он свернул колпачок с бу-тылки.

Я посмотрел в зеркало, а так, как сидел от него наискосок, то увидел не себя, а Генку. На Алена Делона он был похож мало. Лицо чистое – ни морщин, ни шрамов, но какое-то пресное, незапоминаю-щееся, а выпитая сегодня горилка делала его выражение глупым. Не-ужели и я так же выгляжу? Мне нестерпимо захотелось это проверить. Я вытащил свою задницу из кресла, подошел к зеркалу.

Вроде бы, ни-чего. Не красавец, но…

Но и Гуинпленом я тогда еще не был.

Гуинпленом, человеком, который смеется…

– Че вскочил? – спросил меня Генка. – Садись, пить станем.

– Мне завтра к восьми в военкомат, так что извини, дорогой друг, пить я больше не буду. Я пока еще человек военный. Трезвость и дис-циплина – прежде всего! Вот уволюсь из армии, тогда мы с тобой это дело и отметим, как положено.

– Ну и черт с тобой, – по секрету сообщил мне Генка и не стал меня уговаривать.

Лучше бы он меня уговорил. Лучше бы выпили мы с Генкой вто-рую бутылку, а потом я бы сгонял в магазин и купил бы еще две штуки.

Лучше бы я набухался до соплей и не пошел назавтра в военкомат.

Авось, вместо меня отправили бы в эту долбаную командировку кого-нибудь другого и с вербовщиком познакомился бы не я, а он.

Едва я перешагнул порог военкомата, меня окликнул какой-то летеха:

– Капитан Свиридов?

– Он самый.

– Подполковник Жбанов приказал передать вам, что вы ему сроч-но нужны. Он ждет вас в тринадцатом кабинете.

– Зачем это? – удивился я. Вроде со Жбановым мы все вопросы решили, остались мелочи, которыми рядовые военкоматские клерки занимаются.

– Не могу знать.

– Хорошо, зайду, – согласился я опрометчиво. Это было второй ошибкой, но кто мог знать? – А почему в тринадцатом? Ведь Жбанов вроде бы здесь, на первом этаже, в девятом кабинете сидит?

– Переехал. В девятом ремонт.

Кабинет под номером тринадцать был закрыт. Я постучал, но мне никто не ответил. Мне бы уйти, оформить свои дела и уйти. Я ре-шил дождаться. Тринадцать! Я не был суеверным человеком, более того, в отличие от многих, я это число, тринадцать, даже любил. На-чать с того, что я родился тринадцатого сентября. Жил я на улице под номером тринадцать в тринадцатой квартире. И вообще, это число в моей жизни встречалось очень часто, но никогда ничего плохого со мной не происходило. Ну, не то, чтобы в моей жизни все гладко было, однако я никогда не связывал мои неприятности с этим числом. Так и дожил до тридцати одного года, а суеверным не стал. Интересно, по-чему-то я только сейчас, когда мы с Хохлом, Рэбэ и Выкидышем под-крадывались к западной окраине Манжурска, сообразил, что, если по-менять местами цифры моего тогдашнего возраста, то снова трина-дцать получится. Вот и не верь во всякую чертовщину.

Преследовало меня это число всю жизнь, преследовало, и настигло все-таки…

Жбанова я знал. Не то, чтобы очень хорошо – насколько хорошо может знать боевой капитан кабинетного подполковника?

Впервые мы с ним встретились в Чечне. Он был еще майором и сопровождал пятерых контрактников до Гудермеса, а я их должен был уже дальше везти, к месту службы. Так получилось, что одна ночь у него и у меня была свободной. Мы посидели с ним в служебном номе-ре гостиницы, выпили, познакомились. Я тогда слегка перебрал и по пьяне рассказал, что решил рапорт подавать, навоевался, мол, к гра-жданской жизни тяготение ощущать стал. Семью хочу завести, детей. О том, что я сыт по горло кровью и смертями моих товарищей, я не го-ворил, но это и так было понятно. Он слушал и кивал головой. Я когда утром встал протрезвевший, подумал, что эта встреча, одна из многих на войне – ну, встретились, врезали крепенько, пооткровенничали на пьяную голову и забыли друг о друге. А когда в родной город вернулся и в военкомат пришел – он был первым, кого я увидал. Он меня сразу узнал, оказалось, что и разговор наш помнит слово в слово. Рассусо-ливать Жбанов не стал, а сразу засучил рукава и принял активное участие в моей судьбе: не тянул с моим рапортом, более того, помог мне его составить, четко и грамотно разъяснил мне

– каким образом я, не полностью выслужив срок, могу уволиться из рядов нашей добле-стной российской армии, помог еще кое с какими бумагами, обещал ускорить выплату задержанного жалования. Так что, я считал себя обязанным ему. А потому я уселся на колченогий стул на лестничной площадке второго этажа, оборудованной под курилку, и стал ждать Жбанова.

Долго мне его ждать не пришлось. Он стремительно взбежал по лестнице, пронесся мимо меня, бросив на ходу:

– Здорово, капитан. Заходи, разговор есть.

Он открыл ключом дверь в свой кабинет, я вошел следом за ним.

Сначала подполковник схватил телефонную трубку и куда-то позво-нил.

– Это Жбанов, – назвался он невидимому собеседнику. Дальше он молчал, только зачем-то кивал головой.

Сказав напоследок: "Постараюсь" (как-то это прозвучало не по-военному), Жбанов положил трубку и предложил мне сесть и закурить, подтолкнув по столу пачку "Мальборо". В общем-то, я уже сидел, а курить не хотелось, только что покурил.

– Могу тебя порадовать, – сказал он, улыбаясь, – вопрос о твоем увольнении в запас, практически, решен.

– Практически? – Что-то мне не понравилось это "практически".

– Последняя проверка. Послан запрос во все госпиталя, где ты после ранений находился…

– А что, отметок в моем военном билете и справок недостаточно?

– Такой порядок. Я тут…извини, ни чем помочь не могу.

– И долго ответов на запросы ваши ждать?

Жбанов пожал плечами:

– Недели две…месяц…что-то около того. Может меньше…

– Я без денег сижу, – напомнил я подполковнику. – Да и боюсь работу хорошую проворонить, ожидаючи.

Жбанов развел руками, мол, что я мог сделать – сделал, осталь-ное не в моей компетенции. Он закурил и в упор посмотрел на меня.

– А знаешь что, Слава. У меня для тебя есть работа. Правда, временная. Но денежная. И как раз по твоему профилю.

– Что, грохнуть кого? Я в киллеры не пойду.

– Да нет! – возмутился Жбанов. – В какие киллеры? Ты что – со-всем охренел? Ты думаешь, что я… У меня просто слов нет.

– Ну, извините, господин подполковник, пошутил.

– Шутки у тебя дурацкие… Не надо никого убивать. Нужно про-сто сопроводить одного человека в одно место, обеспечив его безо-пасность, передать там его с рук на руки другим людям. И вернуться назад. Только и всего. Вернешься, глядишь, и ответы на запросы по-дойдут.

– А конкретней можно? Один человек. Одно место. Другие люди. Какие другие? Что за человек? Какое, такое место?

– Место теплое – Ирак.

– Ни хрена себе?

– Один человек – наш человек, россиянин, – продолжил Жбанов, не обратив внимания на мою реплику. – Он должен выполнить в Ираке миссию, о которой тебе лучше ничего не знать. Я и сам не знаю. Знаю только, что он – парень подготовленный, но не в плане физическом.

Какой-то компьютерный гений. А потому нуждается в охране. Другие люди, там в Ираке…

– Можете их не называть, господин подполковник, – сказал я. -

Догадываюсь, кто эти люди. У меня вопрос.

– Задавай, – разрешил Жбанов.

– А что, в ГРУ, в СВР, в ФСБ, наконец, там что, ни одного спеца-гента не сыскалось, чтобы хакера этого в чужую страну доставить и нашим тамошним шпионам его передать?

– Операция проводится под эгидой… в общем, по нашему род-ному

Министерству Обороны проходит. Она не то, чтобы нелегальная, но секретная… Вместо тебя может и кто-нибудь другой отправится, думаю, от желающих экзотическую страну посмотреть, да еще и на халяву, отбоя не будет, но я тебе навстречу пошел. Сам говоришь – без денег сидишь. А тут делов-то на неделю! Да что там, на неделю – два дня. Туда и обратно самолетом. Ну не поспишь двое суток…

О, как, подумал я, двое суток! Значит, ответы на запросы воен-комата в госпиталя – фикция! Сначала Жбанов говорил о том, что их месяц ждать надо, потом, что они придут к моему возвращению из ко-мандировки, а теперь – двое суток. Жбанов продолжал что-то вещать, но я его плохо слушал. Подумал, подумал, почесал макушку, да и го-ворю:

– Че вы там, господин подполковник, про деньги говорили?

– Дорога в оба конца и пятьсот баксов на карман.

– Деньги вперед. Где тут у вас касса?

Жбанов подошел к невзрачному облупленному сейфу, открыл его, заслонив спиной. Как я не старался, как не тянул голову, содер-жимое сейфа не обозрел. Когда Жбанов повернулся ко мне, в его ру-ках была тоненькая пачка зелени и мультифора с какими-то бумагами. Сначала он протянул мне деньги. Доллары были разного достоинства, в основном двадцатки.

– У меня загранпаспорта нет, – сообщил я.

Жбанов протянул мне мультифору.

– Я о нем позаботился.

Замечательно! Все было решено заранее, но думаю, что в слу-чае моего отказа у Жбанова и дублер бы нашелся.

О приключениях своих иракских даже вспоминать не хочется. Полное говно! Клиента я своего потерял при бомбежке аэродрома, где мы с ним больше суток тех самых других людей дожидались, да так и не дождались, а вот авианалета америкозов дождались. Да еще ка-кие-то придурки стрельбу затеяли. Кто в кого стрелял? Не знаю. Все одинаковые – черные, немытые, в грязных чалмах. Палят друг в друж-ку, патронов не жалеют. Орут что-то, но я только гыр-гыр-гыр слы-шу… Понятия не имею, жив ли теперь мой подопечный. Меня оскол-ком в грудь ранило, и по морде пуля скользом прошла. Я, как положе-но, сознание потерял. Очнулся – ничего не вижу, вся голова бинтом перемотана. Грудь болит, дышать трудно. Куда-то везут меня.

Дальше – все в тумане. Когда окончательно в себя пришел, оказалось – я уже не в Ираке, а в Катаре, в какой-то миссии красного креста.

Осколок из моей груди уже вытащили, и рана подживать стала, а вот с визитной карточкой проблема. Пуля эта проклятая из моей рожи кусок мяса вы-рвала, мне концы раны нитками стянули, и стал я похож на монстра.

Одежда моя естественно исчезла, а на мне была надета пижама. Врать не стану, пижама хорошая, американская, наверное. Слегка не по росту, но мне же не на танцы в ней. И еще один изъян у этой пижа-мы был – в карманах пусто: ни денег, ни документов, ни хрена. Я по-пытался узнать, где моя одежда со всем, что в ней было. А как узнать, если я кроме русского, только военно-полевой язык знаю, да в школе когда-то давно инглиш изучал. Только в жизни мне английский язык не пригодился, я его и забыл. Попытался вспомнить, вопрос формули-рую, а мне в ответ: гыр-гыр-гыр, да гыр-гыр-гыр.

Однажды к моей койке (она прямо на площади перед больничкой стояла, в палатах места для меня не нашлось), подошла девица и за-говорила со мной на ломаном русском языке. Видать, догадалась, что я русский. Девицу звали Пэт, она была канадкой с глубокими и древ-ними русскими корнями и трудилась здесь в миссии сестрой милосер-дия. Сказала, что услышала русский мат, когда я бредил.

По-русски многие матерятся, даже китайцы, но Пэт почему-то решила, что я рус-ский. Наверное, потому, что я на китайца не похож.

– А ты откуда русский мат-то знаешь? – спросил я ее. – В вашей семье его не забыли? Матерятся помаленьку?

– У нас в Канаде теперь много русских эмигрантов новой волны проживает, – ответила Пэт. – Все матерятся.

Велик и могуч русский язык!

Я ее о своей одежде спросил, она пообещала узнать, но на сле-дующий день трагическим голосом сообщила, что меня в этот

"хос-пис" привезли почти голого, в одних трусах и татуировках.

Понятно! Деньги мои кто-то спи…украл, и документы кто-то спи…украл. И этот кто-то стал богаче на пятьсот баксов, за минусом стоимости четырех чашечек кофе, да, к тому же, обзавелся хорошей ксивой. Повезло ему! А я, стало быть, оказался на чужбине, изуродо-ванный и израненный, без денег и без документов. Зашибись!

Удру-жил мне Жбанов! Вот тебе и двое суток! Туда и обратно. Туда, то есть сюда, я прибыл, а вот как обратно?

…С Пэт мы подружились. Я даже подозреваю, что она в меня втюрилась, невзирая на мою новую экстравагантную внешность. Когда мы с ней прощались, это случилось где-то через месяц со дня нашей первой встречи, она плакала и предлагала уехать с ней в Канаду.

Мо-жет, нужно было принять ее предложение? А? Это я сам у себя спра-шиваю. Жил бы сейчас где-нибудь в Торонто или в Монреале.

Сделал бы себе хорошую пластику, выправил бы поврежденное иракской пу-лей лицо, ну, если бы, конечно, денег раздобыл. Да раздобыл бы, куда б я делся? Пэт помогла бы мне устроиться на работу. Жил бы, трахал ее. Из благодарности. Но я не смог. Не любил я Пэт. Как женщину не любил. Нос у нее был великоват, лицо сильно веснушчатое, а груди почти совсем не было, мне другой тип женщин нравится. Дурак!

Знал бы тогда, что со мной вскорости произойдет, не стал бы кочевряжить-ся…

Зачем я об этом сейчас думаю? Зачем я вспоминаю Жбанова, Пэт,

Генку Воротникова? Они в другой жизни остались, а кое-кого и вовсе на белом свете нет. Сейчас о другом думать надо, о том, как мне в живых остаться. Это – вопрос номер один. А потом… Свалю-ка я, если, конечно, живым останусь, в Канаду? Разыщу там Пэт. И…, дальше все в соответствии с только что гуляющими в моей голове мыслями.

Так, все, сосредоточься, Гуинплен. Вот, блин! Быстро я к своему новому прозвищу привык, даже мысленно себя так называю.

Итак. До Манжурска – один рывок. Вон там засада, за ней – до-рога проселочная. Засаду я во время своей разведки срисовал. Сала-ги! У дороги нас ждут. Ну что с них взять? Молодежь!

Я остановился у зарослей орешника и, приложив палец к губам, поманил к себе Рэбэ. Он подошел, а я осторожно приподняв ветку, по-казал:

– Вон в том кочкаре ребятишки с автоматами сидят.

Он пригляделся:

– Вижу.

– Нам сейчас чуть западнее обойти их, а там – не оцепление, а решето.

– Ага. – Рэбэ кивнул головой.

Только мы двинулись, я впереди, за мной Рэбэ, за ним Хохол с

Выкидышем, как слева от нас засвистели винты вертушки, саму вер-тушку скрывал густой лес.

– О, бля, – тихо выматерился Хохол. – Это че за херня? Откуда?

Вертушка по-видимому села, потому, что винты ее стали сви-стеть по-другому. Только этот свист утих, как возник новый. Откуда-то издалека в нашу сторону летел еще один вертолет.

– Эта вертушка побольше, – сказал Выкидыш. – Похоже на штур-мовой десантный вертолет.

– Это уже и без тебя понятно, – огрызнулся Рэбэ. – Вычислили нас, что ли? А ну-ка, ходу! Уходим отсюда. Туда, на северо-запад! Вглубь леса! В самую чащу! – И бросился бежать первым.

Я бежал вслед за Рэбэ и шкурой ощущал опасность. Я ее чуял. Как зверь! И она надвигалась на нас не сзади, где прятались в кочкаре бойцы оцепления, она шла не оттуда, откуда прилетели вертушки, она притаилась где-то впереди – там, где кончалось редколесье, и начи-налась непролазная чаща. Рэбэ хотел поскорей добежать до нее, скрыться в ней, а мы бежали прямо в лапы опасности. Я негромко крикнул Рэбэ, хотел, чтобы он сменил направление и взял западнее, но он меня не услышал, несся, как угорелый. Я ускорился, чтобы его догнать и тут увидел Японца. Даже не его самого, я увидел его глаза, злые, водянистые. Да нет, вряд ли я их увидел, до Японца было мет-ров пятьдесят. С такого расстояния только в кино жертва видит глаза снайпера, видит выражение этих прищуренных глаз, различает каж-дую крапинку на радужной оболочке. Нет, я почувствовал глаза

Япон-ца, представил их, воспроизвел в своем сознании. Если меня сейчас не убьют, если я еще какое-то время поживу на белом свете, боюсь, что мне каждую ночь будут сниться эти глаза. И тогда я буду просы-паться в холодном поту, включать ночник, тянуться за сигаретами и долго лежать без сна, вспоминая все, что со мной произошло по воз-вращению из Катара. Буду вспоминать Рэбэ, Хохла,

Выкидыша – всех и каждого. Потом, поняв, что все равно не засну, или засну, но не ско-ро, пойду на кухню, достану из холодильника водку, и буду пить. В одиночку…

Наверняка, это был Японец. В своем маскарадном костюме, об-вешанный травой и ветками, с лицом, измазанном грязью. Я предста-вил, как он хитро и злобно ухмыляется, глядя на нас через прицел ав-томата, как его палец плавно нажимает на спусковой крючок.

До вы-стрела оставалось мгновенье. Япошка не промахнется.

– Ложись, – крикнул я Рэбэ и нырнул вперед.

Рэбэ, наверное, тоже увидел Японца, или почувствовал его. Он упал даже раньше, чем я крикнул ему. Пуля пролетела надо мной, и это не было иллюзией.

– А! – Все-таки она нашла свою жертву.

Хохол или Выкидыш?

Я перевернулся через голову и с колена дал короткую очередь по кустам, в то место, где прятался Японец. Очередь из моего автома-та была подхвачена очередью с того места, где залег Рэбэ. Нам никто не ответил. Боковым зрением я заметил движение справа и пальнул туда.

Это был Пуля, я, не метясь, разнес ему голову. Пуля вывалился из кустов, оросив кровью бледно-зеленый мох, ненужный ему уже ав-томат упал у моих ног.

Меня можно было поздравить, я завалил самого Пулю, инструк-тора по огневой подготовке нашего покойного спецотряда! Впрочем, принимать поздравления было некогда, если бы даже кто-нибудь и решил это сделать.

Японец не стрелял. То ли мы с Рэбэ его подстрелили, то ли он менял позицию – проверять некогда было. Зато по нам ударили сзади бойцы, выступившие из засады. Я дал по ним длинную очередь, и солдатики залегли. Молодцы, послушные ребята! А мы с Рэбэ юркну-ли в кусты и, насколько нам позволяла чащоба, стали быстренько ухо-дить с места сражения. За нашими спинами раздавались звуки вы-стрелов, наверное, кто-то, оставшийся в живых, Хохол или Выкидыш, прикрывал наше отступление.

Бежали мы около получаса. Вроде бы нас никто не преследовал, но как это можно сказать точно, если твое дыхание с шумом рвется из груди, в ушах шумит, а колючие ветки деревьев и кустов бьют по лицу, по глазам, и ты не успеваешь, ни уклониться, ни прикрыться рукой?

Выбившись из сил, Рэбэ махнул мне, не в силах выговорить ни одного слова и упал, как подкошенный. С минуту мы лежали на земле, тяжело дыша и прислушиваясь – нет ли за нами погони? Потом Рэбэ сел и спросил:

– Кто? – Я понял, что он спрашивает о наших товарищах.

– Не знаю, – ответил я и пожал плечами. – Может быть уже оба.

Одного подстрелил Японец. А ведь эта пуля японская тебе предна-значалась.

– Мою пулю еще не отлили. – Было заметно, что Рэбэ сам не ве-рит тому, что говорит. – Тихо! – Он поднял вверх палец.

Кто-то ломился через кусты. Был слышен хруст ломающихся ве-ток, громкий шелест, но все эти звуки были слабее хриплого дыхания выдохшегося человека. Мы переглянулись, Рэбэ скатился в канаву и занял положение для стрельбы, я с трудом поднялся на ноги и встал за ствол сосны.

Ветви густого кустарника раздвинулись, и перед нами появился

Хохол. На плечах он нес раненного Выкидыша. Вся одежда Хохла бы-ла в крови. Я вышел из-за сосны. Хохол вскинул автомат, но, узнав меня, опустил его и без сил опустился на землю, положив неподвиж-ное тело

Выкидыша рядом. Ко мне в голову забралась мысль, что мы с Рэбэ сволочи. Сволочи и трусы!

– Зачем ты тащил его, Хохол? – спросил Рэбэ, вылезая из кана-вы.

Хохол не ответил, он снял с головы кепи и вытер ею мокрое ли-цо.

– Он ведь не жилец, – снова сказал Рэбэ. – Неужели ты этого сам не видишь?

Хохол снова не ответил, но вскинул голову и зло посмотрел на Рэбэ.

Выкидыш был ранен в правую сторону груди. Крови из него вы-текло много, но он был жив, и, как это ни странно, в сознании. Его еще можно было спасти, если сию минуту доставить в хирургическую кли-нику. Но где та клиника? Где мы, а где клиника? Выкидыш был обре-чен.

– И что дальше? – спрашивал у Хохла Рэбэ. – Будешь ждать, ко-гда он умрет? О себе подумай!

– Да пошел ты! – огрызнулся Хохол.

– Ну, как знаешь. Гуинплен, нам пора…

– Подожди, – попросил я. – Он хочет нам что-то сказать.

Выкидыш часто моргал глазами и силился что-то прошептать. Вместе с шепотом из его рта выскакивали кровяные пузыри, они наду-вались и лопались. Хохол поднес ухо ко рту Выкидыша. Видимо он слышал то, что ему сообщал умирающий Выкидыш, потому, что кивал головой. Кровяные пузыри лопались, покрывая ухо и щеку Хохла крас-ными каплями.

– Обещаю, – сказал Хохол Выкидышу. – Я все сделаю, как ты про-сишь… Если живым останусь…

Выкидыш слабыми пальцами левой руки расстегнул пуговицу на нагрудном кармане и, вытащив оттуда залитые кровью баксы, сунул их в руку Хохлу. Хохол убрал доллары и кивнул головой, глядя Выки-дышу в глаза.

– Что он велел тебе сделать? – спросил я.

– Урна…с прахом его жены. Похоронить надо. Адрес я запомнил.

– Его надо пристрелить, – сказал Рэбэ. – Все равно…

– Как это пристрелить? – возмущенно вскинулся Хохол.

– Облегчить страдания умирающего, – цинично пояснил Рэбэ. – Про эвтаназию слышал? Не можешь, давай я.

– Сволочь ты, Рэбэ, оказывается, – устало сказал Хохол, и в эту минуту я был с ним согласен.

– Он еще что-то говорит. – Я заметил, что Выкидыш пытается приподнять голову и шевелит пальцами левой руки, правая у него уже не работала.

Хохол снова склонился ухом к губам Выкидыша, послушал и по-вернулся к нам:

– Он сам это сделает.

Достав из-за пояса тэтэшник, Хохол передернул затвор и вложил пистолет в левую руку будущего самоубийцы, просунув его указатель-ный палец под скобу спускового крючка. Потом он встал и, еще раз посмотрел на Выкидыша, кивнул, попрощавшись с ним и отвернулся. Когда прозвучал выстрел, Хохол вздрогнул.

– Тэтэшник подними, – бросил Рэбэ, но Хохол не обратил на его слова никакого внимания, тогда Рэбэ, хмыкнув, сказал: – Ну, хорошо, я возьму.

Мы шли молча. Рэбэ шел впереди, выбирая путь. Хохол был безучастен, казалось, что ему все равно, куда мы идем. Неужели его так потрясла смерть Выкидыша? А ведь он не новичок в боевых дей-ствиях, в подобных переделках бывал, смерти в глаза не раз смотрел, друзей хоронил, и прекрасно знает, что такое жестокая правда жизни. Сам жестоким был, да и сейчас не ангел.

Вдруг Хохол остановился.

– Что случилось? – спросил я.

– Я все запомнил, – сказал он. – Название улицы, номер дома, номер квартиры. А вот в каком городе Викинг жил? Он забыл сказать. Или я пропустил… И как его по-настоящему зовут, не знаю. Выходит, что я обещал похоронить урну с прахом жены Выкидыша, которая не-известно в каком городе находится?

Это было бы смешным, если бы не было таким грустным.

– Может быть, ее уже похоронили? – предположил я.

Хохол посмотрел на меня как-то странно, я сначала подумал, что он смотрит на мою поддернутую кверху губу, но Хохол смотрел чуть левее, мимо меня. Он сказал, помолчав:

– Я жизнь отдам, чтобы во всем этом блядстве разобраться.

Я поверил – он разберется!

– Ну, вы где там? – окликнул нас Рэбэ. – Чего встали? Идти надо, чтобы вам представилась возможность в этом, как ты говоришь, Хо-хол, блядстве, разобраться. Сначала выжить надо.

Золотые слова!

Мы шли на запад. Я почему-то вспомнил о Пэт. Ведь я собирал-ся ее найти, если останусь в живых! Трудновато мне это будет сде-лать – найти девушку по имени Пэт в далекой Канаде. А может быть, не в

Канаде? Пэт может находиться где угодно, даже на Антарктиде. Кто знает – куда занесла ее судьба?

Теперь Пэт не казалась мне такой…нежеланной. И нос у нее не так уж велик, и веснушки не такие яркие, какими казались тогда, в

Ка-таре. Да и сиськи, если хорошо поискать, нашлись бы. Я просто не пы-тался их искать под широким мешковатым халатом, покрытым серо-коричневыми пятнами плохо отстиранной крови и пропахшим медика-ментами.

А ведь это благодаря Пэт я оказался здесь. Она, сама того не желая, свела меня с вербовщиком. Это я попросил ее сообщить обо мне в наше посольство, или хотя бы найти в Катаре какого-нибудь завалящего гражданина России. Она и нашла. О том, что этот человек – вербовщик, я узнал позже.

Он представился мне Николаем Ивановичем, сказал, что он – сотрудник Российского посольства. Попросил все рассказать о себе и о том, как я оказался в Ираке. Про себя я ему рассказал все – кто я, как меня звать, мое звание, про мою военную службу и об увольнении в запас рассказал. О том, для чего в Ирак прилетел и с кем, я, естест-венно, рассказывать не стал, придумал душещипательную историю о том, что сопровождал любимую девушку, которая училась у нас в

Рос-сии, в Университете Дружбы Народов и, зная, что на ее Родине неспо-койно, решила навестить своих престарелых родителей. Николай

Иванович усиленно делал вид, что верит каждому моему слову. Толь-ко спросил:

– А как твою девушку зовут?

– Фатима, – не задумываясь, брякнул я, даже не предполагая, как могут звать местных девушек.

– Замечательно! – Николай Иванович потер руки и, пообещав прийти через два дня с хорошими новостями, удалился.

Его не было неделю.

– Вам привет от подполковника Жбанова, – огорошил он меня сразу же, как только появился. – Извините за задержку, мне пришлось кое-что проверить относительно вашей легенды. С Фатимой красиво, но…не соответствует действительности. Романы вы позже писать бу-дете, у вас должно получиться. Только лучше не романы, а военные мемуары. Я, например, военные мемуары с удовольствием в свобод-ное время почитываю… А впрочем, сами решите, чем будете на пен-сии заниматься. Вы ведь уже пенсионер, Вячеслав Петрович. Да, да, Жбанов сказал мне, что все необходимые документы получены. Вот только я пока не решил, что с вами делать. Задание вы провалили, Каспера потеряли. Не в курсе – он хоть живой?

– Какой Каспер? Какой Жбанов? О чем вы, Николай Иванович? – Я еще как-то пытался выкручиваться, отказываясь от всего, связанно-го с этой гребаной командировкой.

– Каспер – это производная от Касперского, а Касперский – псев-доним того хакера, которого вы везли в Ирак по заданию Жбанова.

Согласен, псевдоним, как и настоящую фамилию хакера, вы могли не знать. Но не будете же вы утверждать, что не знаете подполковника

Жбанова, который вам рапорт помог написать? Нехорошо открещи-ваться от людей, которые когда-либо помогали вам. Нехорошо, Вяче-слав

Петрович! Добро всегда надо помнить.

Я молчал. А что тут можно было сказать?

– Ну да ладно, – продолжал Николай Иванович. – Отнесем вашу забывчивость на тяжелое состояние после ранения. Кстати, как ваши раны? Заживают? Осколок в вашей груди ничего не повредил? Серд-це?

Легкие? Что там еще в грудной клетке имеется?

– Заживают, – не очень доброжелательно ответил я.

– А это? – Он взялся за мое лицо холодными пальцами и развер-нул его к свету. – Н-да. Не очень качественно зашили, но это дело по-правимое. Правда, пластические хирурги много денег берут за свою работу. И у нас и на Западе. Боюсь, с вашей-то пенсией, вряд ли вы на операцию денег наскребете. Хотя, что это я о пенсии? Вы еще че-ловек не старый, в состоянии активно работать. А пока нужную сумму заработаете, можно и так походить. Вы роман Виктора Гюго,

"Чело-век, который смеется" читали?

– Не читал, – коротко ответил я.

– Там был один человек, которого нехорошие люди в младенче-стве изуродовали. Так он таким всю жизнь проходил. Утонул потом. Жалко.

Но, что поделаешь? Такова была воля автора. Да и в реаль-ной жизни – все мы под богом ходим. Вот Жбанов, царство ему небес-ное…

– Почему небесное? – отстраненно спросил я. – Он что – умер?

– Вспомнили подполковника Жбанова?

– Вы говорили, что он говорил…

– Что ему говорили…, – со смешком продолжил Николай Ивано-вич мою околесицу, и внезапно посерьезнел: – Умер Жбанов. Сердеч-ная недостаточность. Недавно, на прошлой неделе, с ним встречался, посидели, выпили, вспомнили наше с ним боевое прошлое. А сегодня мне позвонили и сказали: умер Жбанов. Вот как бывает. Неисповеди-мы пути господни.

– Я не понял, вы в посольстве служите, – поинтересовался я, – или в каком-то другом учреждении?

– А вам какая разница? Сейчас у вас одна проблема – с чужбины домой вернуться. Документов у вас нет, денег нет, замешаны вы в ка-кой-то темной, я бы даже сказал, грязной истории, которая, если ее раскрутить, на пожизненное потянуть может. И потянет. Легко.

Госу-дарственная измена! Я – ваше единственное спасение. В данной си-туации только я вам помочь могу. Но при условии.

– При каком условии? – насторожился я.

– Вы должны подписать один документ. – Николай Иванович рас-крыл кейс, который во время всего нашего разговора лежал на его ко-ленях и извлек бланк договора, того самого, благодаря которому я по-пал в эту задницу.

Я прочитал его от первой буквы до последней.

– Ознакомились?

Я кивнул головой.

– Ну, что, Вячеслав Петрович, повоюем?

– У меня выбор есть?

– Нет. Или вы подписываете контракт и через три дня отбываете на

Родину, или…, – Николай Иванович сделал внушительную паузу. – Или я сообщаю о вас в посольство. Вы хотели с ним связаться? С ва-ми работники посольства сами свяжутся. Только я не думаю, что от этой связи вы будете в восторге. Оргазм можете испытать, но не-сколько иного характера. Как видите, я вам не угрожаю, не обещаю вас убить или что-нибудь в этом роде. Я просто сообщу им о вас, и моя совесть будет чиста, как первый снег.

– Сомневаюсь, – сказал я.

– В чем? Что я сообщу о вас в посольство? Сообщу. Хотите – верьте, хотите – нет.

– Сомневаюсь, что совесть ваша чиста, – выложил я Николаю

Ивановичу свои сомнения.

– А-а-а, это? Каждый из нас не без греха. Подписывайте. В конце концов, ничего страшного в этом контракте нет. Работа, правда, опас-ная, но зато денежная. А опасности вы, насколько я знаю, не боитесь. Рисковать своей жизнью практически бесплатно вам приходилось, бу-дете рисковать ей за приличное вознаграждение.

– Против кого я буду воевать? – спросил я Николая Ивановича или как там его на самом деле? – В контракте об этом ни слова.

– Против кого скажут, против того и будете. – Он зевнул и потя-нулся, хрустнув суставами, объяснил: – Устал, знаете ли, половина жизни в воздухе. Туда, сюда. Туда, сюда… Да я и сам не знаю, против кого вы будете воевать. Мое дело – убедить вас, что вам этот кон-тракт нужен больше, чем мне. Остальное – не моя забота. Но мы с вами еще увидимся. Может быть…

Я поразмыслил и решил – в России у меня шансов выпутаться из этой истории больше будет. Дома – оно всегда лучше. Дома стены помогают.

И подписал.

Пока я ставил свои автографы на каждой странице контракта, вербовщик достал второй экземпляр. Я и его подписал.

– Ну, вот и замечательно! – Вербовщик вынул из кейса какую-то не очень качественную ксерокопию, на которой, по-видимому, была начертана моя закорючка, и долго сверял ее с оригиналами подписи в контракте. – Замечательно, – повторил он и убрал листок и оба экзем-пляра подписанного контракта в свой кейс. – Ваш экземпляр вам пе-редадут позже, уже в России. Может быть, я и передам. Так он лучше сохранится. Дорога, знаете ли. Всякое может случиться.

Заметьте, я о ваших правах сейчас пекусь.

– Когда вы меня отсюда заберете?

– Я же сказал – через три дня.

Вербовщик Николай Иванович не соврал. На четвертый день за мной приехали. В Москву меня везли окружным путем – через Араб-ские

Эмираты и Египет. Люди, которые забрали меня из миссии крас-ного креста, а потом находились рядом со мной все время всего пути до

Москвы, особенной разговорчивостью не отличались, их было двое, и они даже между собой не разговаривали. Один все время спал, а второй листал "Плэйбой" и сопел, сексуально озабоченный, наверное. В

Шереметьево тот, который спал, наконец, проснулся, вру-чил мне мой паспорт и сотню баксов на дорогу до дома (мне еще предстояло около суток на поезде пилить).

– Не советую исчезать куда-нибудь, – сказал он мне на прощанье. -

Все равно найдем. Времени только жалко.

А я никуда пока и не думал исчезать. Некуда мне было исчез-нуть, да и не на что. На сто баксов этих потертых? Вернулся я в род-ной дом, отоспался, отлежался чуток. В военкомат сходил. В военко-мате без проволочек получил документы, потом так же без проволочек получил задержанное жалованье и пенсию за один месяц. Принес эту кучу денег домой, пересчитал, полюбовался на них и только начал планировать, что дальше буду делать, как раздался телефонный зво-нок. Я сразу узнал голос Николая Ивановича.

– Здравствуйте, Гуинплен.

– А вы номером не ошиблись? – поинтересовался я.

Николай Иванович рассмеялся в трубку:

– Теперь ваше прозвище – Гуинплен. Оперативный позывной, так сказать. Не обижайтесь, Вячеслав Петрович. Помните, я вам расска-зывал в Катаре о романе Виктора Гюго? Помните? Так звали того мо-лодого человека с обезображенным лицом. Мне кажется, звучит кра-сиво – Гуинплен. Вам не нравится это имя?

Я промолчал.

– Завтра с десяти до десяти тридцати утра никуда не уходите из дома. Я к вам в гости забегу ненадолго.

Он пришел на следующее утро ровно в десять и принес с собой толстую книгу. На обложке было написано золотом: "Виктор Гюго", и ниже: "Человек, который смеется".

– Дарю, – сказал он, протягивая мне книгу. – Прочитайте обяза-тельно. Рекомендую. Немного нудновато читается, но…классику надо знать. У вас, Гуинплен, есть месяц до начала действия контракта. Ус-пеете прочитать. – Николай Иванович прошелся по моим однокомнат-ным "хоромам" и, осмотрев их, сказал: – Квартиру советую продать. Нет, нам она не нужна, но она и вам не нужна. Деньги на депозит по-ложите, потом, если захотите, новую себе купите. Или домик. Где-нибудь на Коста-дель-соль. В Марбелье, например. Когда оговорен-ный контрактом срок выслужите, деньги на домик и на то, чтобы его содержать, думаю, у вас будут…

Через месяц я был в лагере.

Глава 8. Рэбэ.

Они считают меня сволочью. Оба – и Хохол, и Славка. Даже Славка.

Не понимаю! Неужто я что-то неправильно делаю? Да, нет, брось ты эти сомнения, майор запаса, Рубан Денис Яковлевич! Все ты правильно делаешь. Разве можно в подобной ситуации распускать со-пли? Чтобы выжить самому и вывести из переделки своих бойцов на-до быть жестким, даже жестоким. Они потом все поймут и оценят дей-ствия командира. Они – не кисейные барышни. Я прекрасно помню тот случай, когда Славка Свиридов самолично пристрелил смертельно раненного сержанта. Тогда Славку совесть не мучила. Ситуация была не из приятных: нас – девять человек от роты осталось, чичей – не меньше сорока, патроны на исходе, впереди – "зеленка", опутанная растяжками, как паутиной, наши же саперы эти растяжки устанавлива-ли. И помощи ждать неоткуда. А сержантика того мы все равно бы не донесли… Я тогда ничего Славке не приказывал, он сам решение принял. Правда, сержант тот был почти трупом, без сознания, но ды-шал еще, сердце билось. Пристрелил его Славка, последним патро-ном пожертвовал, для себя не оставил. Пристрелил, документы его взял и вперед – через растяжки… А сейчас? Чем сегодняшняя ситуа-ция отличается от той, чеченской? Сзади враги, впереди неизвест-ность. В чем разница?

Хохол тоже никогда сентиментальностью не отличался. На вто-рой чеченской он контрактником воевал. За деньги воевал, между прочим. И деньги эти отрабатывал на все сто. На зачистках никого не щадил.

Чуть что – пулю в лоб, а потом уж разбирайтесь, господин опер, кого я завалил – боевика или сочувствующего российской армии.

Хохол на меня, как волк зыркнул, когда я предложил Выкидышу страдания облегчить. А Славка с осуждением посмотрел, словно не ожидал от меня такого. Меня даже разозлило Славкино выражение лица.

А чего он ждал, что я сяду рядом с умирающим Выкидышем и плакать буду, забыв, что где-то в лесу Японец прячется, следом за нами крадется? Почему-то я ни на йоту не сомневаюсь, что так оно и есть -

Японца так просто не взять, он науку выживаемости хорошо знает.

Может быть, он ранен, а может, совершенно целехонек. Надо было остановиться, проверить, добить, если он ранен был. Эх, надо было!

Да где тут проверишь, когда по тебе сзади взвод бойцов при-цельный огонь ведет? Салаги, конечно, не снайпера, откуда у них цел-кость возьмется, если они на стрельбы два раза за всю службу выез-жают? Но пуля – дура, она и случайно промеж лопаток попасть может.

Выкидыша жалко, конечно. Но не более чем всех остальных – и тех, кто в лагере погиб, и Семена жалко. Уж Семен-то вообще не по-нятно за что под раздачу попал. Но в этом-то кто виноват? Я что ли?

Господи! Как голова болит! Раскалывается просто. Наверное, со-трясение мозга. Здорово меня куском бетона по башке приложило…

А у Выкидыша на лице печать смерти была. Жирная такая пе-чать. Я сам не знаю, с каких пор я стал видеть, что тот или иной чело-век скоро умрет. Может быть, в этом контузия виновата, которую я в первом бою получил? А может быть, я с детства такой, может, я и раньше нечто подобное замечал, но не понимал, каким даром обла-даю?

В обычной жизни о смерти-то не думаешь, если ты не псих, ко-нечно.

Да и смерть неожиданная редко приходит, и не так часто ты ее видишь.

А на войне, смерть – вот она. Всегда рядом. Сегодня сидишь в казарме или в землянке с приятелем водку пьешь, а завтра – твой приятель, уже и не приятель, а груз 200. И вспоминаешь, когда вчера ты с ним водку пил, что-то он тебе не понравился, какой-то он не такой был, как всегда. Вроде и шутил так же, как обычно, анекдоты травил, о жене вспоминал, о детях. Ну, вроде, совершенно такой, как всегда. Но что-то с ним было не так. И вот – на тебе! Назавтра бой и среди по-гибших – он. Сначала думал – совпадение, думал – не экстрасенс же я какой-то, не ясновидящий же!? Потом наблюдать стал и понял – вижу, вижу эту долбаную печать! Но не всегда. Не у каждого. Иногда ни хре-на не вижу. Вроде нет ни какой печати, а человек вскоре погибает. Но если уж увидел – верняк. Пытался как-то помешать злому року, обма-нуть его. Без толку. Оставишь солдатика в казарме, не возьмешь его на зачистку или в сопровождение колонны сегодня, его завтра убьют. Не завтра, так послезавтра. Не послезавтра, так через неделю. Итог один – смерть.

Никому я об этом своем даре не рассказывал. Даже Славке. Нельзя о таком рассказывать. Тем более на войне.

Ох, болит моя голова! И мутит… Не расклеивайся, Рэбэ! Ты сдохнешь – хрен с тобой, а ребят ты вытащить должен. Во что бы то ни стало. Им ведь еще жить, да жить…

На лицах Хохла и Гуинплена печатей смерти нет. А может быть, я просто их не вижу? Дай бог, чтобы они в живых остались. Да и са-мому еще пожить хочется…

Ха! Вот и признался!

А ведь когда в этот спецотряд шел, умереть хотел. На сумму моего вознаграждения, которая прописью в контракте значилась, я даже внимания не обратил. Причем здесь деньги, если мне смерть нужна была? Самому решить свои проблемы, броситься вниз башкой на асфальт с девятого этажа – пошло. Знакомые скажут: баба изме-нила, он с горя и покончил с собой, дурак. Видать, сильно жену любил, не смог измены пережить… Нет, не желал я подобных заупокойных речей. Погибнуть в бою – другое дело. Вот и решил снова в военные податься, на войне у человека больше шансов с жизнью расстаться.

А что касается Эльвириной измены, так это и не измена, это предательство. К частым ее изменам я уже давно привык. Она изме-няла мне, когда я в нарядах находился, когда на учения с частью вы-езжал, когда в Чечне и Дагестане воевал. Даже, когда меня комиссо-вали из-за приступов головной боли, вызванных той самой контузией, и я, став гражданским человеком, полгода мотался по командировкам, коммерческие грузы сопровождал, изменяла мне Эльвира. С одним и тем же, или со многими – не знаю. Не разу ее не поймал на месте преступления. Но знал – изменяет. Любой мужик чует, что его жена в чужих руках побывала, если он не полный идиот, естественно. Иногда старается не замечать, что супруга излишне раздражена его присутст-вием, что она прикидывается удовлетворенной в постели, а сама о другом думает. Иногда страшно мучается от этого, а иногда относит ее раздражение и ее неудовлетворенность на свой счет. Может быть, так легче осознавать, что ты рогоносец? Без скандалов и выяснения отношений, делать вид, что все по-прежнему, что все прекрасно. Мо-жет, лучше себя обманывать и, заметив на унитазном кружке подсох-шие солевые капли, не спрашивать ее: "Кто обоссал унитаз, блядь та-кая!?", а внушить себе, что это ты сам сделал перед тем, как на неде-лю отбыть в командировку? Не бить ей морду и не выгонять из квар-тиры, зная, что за вашим скандалом и за ее уходом наблюдают через замочную скважину внимательные и злорадные соседские глаза? Мо-жет быть, ложь и самообман легче для твоей души, чем правда и ре-шительные действия? Не знаю, но так я себя и вел всю нашу совмест-ную жизнь с Эльвирой. Я молча менял затупленное лезвие в "жиле-те", хотя отлично помнил, что побрился им только один раз перед ко-мандировкой, я старался не обращать внимание на запах чужого муж-ского одеколона, витающего в нашем доме, когда я возвращался. Я старался не замечать дурного настроения Эльвиры. Я не хотел за-стать ее с любовником, более того, сам предупреждал ее заранее о своем приезде, давая ей шанс замести следы.

А однажды пришла расплата за мою слабость…

Вернулся из очередной командировки, в доме пустота, в кухне, на столе записка, придавленная блюдечком с засохшими тонкими кру-жочками лимона. Я сразу понял, что там, в этой записке. Я даже не стал ее читать, прошелся по комнатам, замечая, что Эльвириных и

Маришкиных вещей нет, открыл гардероб, шкаф в прихожей.

Она ушла и дочку с собой забрала.

До следующей поездки у меня была неделя отдыху, но я снял телефонную трубку и позвонил в контору. Сказал, что увольняюсь, за расчетом приду позже, тогда и заявление напишу. Потом я сел на та-буретку на кухне и сунул в рот засохший пластик лимона. Он был не кислый, а горький и отдавал плесенью. Такой же горькой и заплесне-вело-мертвой была и моя жизнь.

Я пересилил себя и взял в руку записку своей бывшей, я уже не сомневался, жены.

Денис.

Вот так – просто "Денис". Не милый, не любимый, не родной, никакой, даже без восклицательного знака.

Я ушла.

Я ушла к тому, с кем буду счастлива.

Я не от тебя ушла, я ушла от той жизни, которую вела по-следние десять с половиной лет. Я устала тебя обманывать, и мне надоело сводить концы с концами. Я знаю, что ты подозревал меня в изменах, я это видела.

Прощенья не прошу, потому, что слишком хорошо знаю тебя, ты мне его не дашь. Если сможешь, не ищи меня и Маришку. Разво-дом будет заниматься адвокат. Он сам с тобой свяжется.

Уверяю, что так будет лучше всем, и не только нам с тобой, Маришке тоже будет хорошо. Лучше, чем, если она останется с тобой. Мой друг сможет легко обеспечить ее будущее, даст ей об-разование за рубежом, вообще, он очень богатый и не жадный. И Маришку любит, как родную.

Поверь, мной руководят только соображения материальной выгоды.

Ничего больше. Не считай себя ущербным физически. Ты – классный любовник. Ты, пожалуй, лучший из всех остальных моих любовников.

Да, я – стерва, но я хочу быть богатой и хочу, чтобы у моей дочери была другая жизнь.

Эльвира.

Я сжег эту записку. Может быть, надо было оставить? Просто так, на память? Я опять попытался себя обмануть. Сжечь эту записку, словно ее не было. Но прежде, чем сжечь, я перечитал ее еще раз. Отвлеченно подумал: "Богатый, а моей бритвой брился… Впрочем, может, то был не он, а кто-то другой?".

Вопреки просьбе Эльвиры не искать их, я быстро вычислил и ее нового бой-френда и дом, в котором они живут теперь. Помогла мне в этом моя вездесущая соседка, пенсионерка Агния Львовна. Едва я вышел из квартиры, дверь напротив отворилась и из нее высунулась маленькая седая головка.

– Уехала Элечка. И Маринку с собой забрала, – заговорщицким тоном сообщила мне Агния Львовна. – На большой машине. Знаете, такой…, – она изобразила руками в воздухе рубленные формы "Ге-ленвагена", – такой…квадратной. Черный "Мерседес".

– А вы, Агния Львовна, случайно номер этого "Мерседеса" не за-помнили? – спросил я.

Агния Львовна мгновенно извлекла из кармана потертого капота клочок бумажки и отдала его мне.

– Спасибо, Агния Львовна, – поблагодарил я, прочитав номер. – Это машина моего товарища. Я просил его отвести жену и дочь на да-чу.

– Да, не за что! – сказала соседка и усмехнулась.

Номер черного "Геленвагена" я сообщил своему приятелю, опе-ру из районного отдела милиции, и через час знал, что владельца ав-томобиля с этим госномером зовут Рафаил Родаев, что по нацио-нальности он получечен-полуингуш, абрек, короче, что он хозяин мо-дельного агентства и сети магазинов модной одежды, а также имеет небольшую долю в нефтяном бизнесе. Живет он в загородном особ-няке, возможно, у него и другое жилье имеется, но об этом мой при-ятель ничего не знал.

– Как правило, – рассказывал он, – квартиры, дома и прочая не-движимость, если ее много, регистрируются на подставных лиц.

Рода-ев ни в чем криминальном не замечен, поэтому мы не копали здорово. Но если тебе надо, я пошукаю.

– Да нет, спасибо, пока не надо. Если понадобится, я скажу, – от-ветил я и двинулся по названному приятелем адресу Рафика

Родае-ва, любовника и потенциального мужа моей жены.

Хороший особнячок, белоснежный и трехэтажный, с черепичной крышей благородного терракотового цвета, участок с десяток гекта-ров, огороженный высоким кирпичным забором. Не особняк – кре-пость!

Неплохо живут чеченцы в России! Мы их там давим, а они здесь, у нас на родине жируют, суки! Да еще наших баб ебут. В отме-стку, наверное. Лично мне Рафик отомстил сполна за тех своих со-племенников, коих я покрошил немало.

Внутрь меня не пустила охрана. Я постоял, постоял – не присту-пом же его брать!? Да и не выйдет ничего хорошего из этой акции.

До-пустим, человек пять я замочу голыми руками, но их там значительно больше и они имеют право применить оружие, чтобы пресечь мои по-ползновения на частную собственность. Чего я добьюсь? Нет, глупо-сти все это.

Я ушел домой, стал пить водку и дожидаться адвоката. Он вско-ре появился, молодой, но судя по всему ушлый. Правда, что такое до-прос плененного боевика, он не знал, и, наверное, даже по телевизору такого не видел никогда. Да я его здорово-то и не пытал, так, немного вломил. Он сначала молчал и хлопал глазками, потом, когда я, вздох-нув, достал из кладовки паяльник, адвокат стал громко икать. Я не стал ждать, когда он проикается, сообразил, что нужную мне инфор-мацию я могу получить и без применения электробытовых приборов и инструментов, отобрал у него мобильник и пролистал записную книж-ку. Эльвира Юльевна там была, правда, почему-то уже под фамилией Родаева. Славно! Я переписал ее номер в тетрадь для рецептов, а мобильник вернул его владельцу, потом дал ему хорошего пинка и от-правил восвояси – при моем разговоре с Эльвирой свидетелей не хва-тало!

– Это тебе за то, что ты такой скрытный, – сказал я ему на про-щание.

У меня и в мыслях не было уговаривать Эльвиру, чтобы она на-зад вернулась, в лоно семьи, как говорят англичане. Мне Маришку за-хотелось увидеть, или услышать на худой конец. Я знать должен был, вспоминает ли она обо мне, скучает ли?

Лучше бы я не звонил! Лучше бы самообман продолжался даль-ше.

Эльвира ответила сразу и видимо по номеру на дисплее своего телефона поняла, кто ей звонит. Не здороваясь, спросила:

– Даниил жив?

– Какой Даниил?

– Адвокат.

– Жив. Я ведь не душегубец. Мне Маришку увидеть надо.

Эльвира долго молчала, не зная, что ответить.

– Ты оглохла? Я о Маришке вопрос задал.

– Мариша в бассейне. Плавает.

– Одна? – испугался я.

– Нет, естественно, не одна. С ней няня, инструктор по плаванью и два телохранителя.

– А не многовато двух-то?

– Ты пьян?

– Есть маленько… А ты что, со своим новым супругом, тоже под охраной трахаешься? Очуметь! Вся жизнь под наблюдением!

Эльвира пропустила мимо ушей мои дурацкие шутки.

– Марина здорова и прекрасно себя чувствует, – сказала она.

– Мне ее нужно увидеть, – повторил я.

– Зачем?

– Странный вопрос! Не находишь? Зачем это мне вдруг захоте-лось увидеть собственную дочь? Она ведь моя дочь?

– Твоя, можешь не сомневаться.

– Ну, и…?

– Видеть ее тебе ни к чему. Я ведь знаю, Денис, на что ты спосо-бен в подобном состоянии. Ты можешь наделать глупостей, о которых потом жалеть будут все. Может быть, все, кроме тебя… Если хочешь, мы позвоним тебе, когда Мариша закончит плавать.

Собственно…, вот она. Уже возвращается.

Я услышал голосок дочурки. Она что-то сбивчиво рассказывала маме, по голосу ее было понятно, что она вполне довольна своей но-вой жизнью.

– Мариша, дочка, – услышал я голос Эльвиры. – Хочешь погово-рить с папой?

– С каким папой? С папой Денисом? – переспросила Маришка, и меня бросило в холодный пот от этого ее вопроса. С папой Денисом? Значит тот, другой, для нее теперь тоже папа! Папа Рафик. Быстро все произошло! Слишком быстро!

– Ну, давай, – нехотя согласилась Маришка. Я по ее интонации понял, что разговаривать со мной она не имеет абсолютно никакого желания. – Але? Привет папуля.

– Здравствуй, родная. – Я говорил хрипло, в горле у меня образо-валась пустыня Сахара.

– Ты заболел?

– Простыл немного.

– Нужно выпить горячего молока с медом и сливочным маслом. Ужасная гадость, но помогает. Мама всегда дает мне это пойло, если я простужаюсь…если простужусь.

– Я обязательно выпью, – пообещал я Маришке и подумал про себя:

"сейчас мне не молока нужно выпить, сейчас мне нужно много водки".

– А еще лучше, – продолжала Маришка давать медицинские ре-комендации, – полоскать горло раствором соли и соды. Но самое пра-вильное – это профилактика простудных заболеваний. Нужно зака-ляться…закаливаться. Плавать нужно в бассейне каждый день. Я плаваю. Дядя Игорь меня учит плавать кролем. А через две недели мы с мамой и папой Рафиком поедем на Кипр. Там море. В море пла-вать – это совсем не то, что в бассейне. Море соленое. В бассейне, конечно, тоже хорошо. Можно любую температуру сделать. Но вода пресная и хлоркой пахнет… Ну все, пап, пока, мне на английский нуж-но идти.

Мэгги уже ждет. Мэгги – это моя училка по английскому. Я ведь теперь дома учусь, ко мне учителей на дом привозят. А Мэгги во-обще тут живет…

Я с трудом сдерживал крик, который давно уже просился наружу, он рвался из моей груди, крик отчаянья.

– Все, пап, пока. Звони, если заболеешь. Я скажу, что делать на-до.

Ни слова о том, что соскучилась по мне, ни слова о том, что хо-чет меня увидеть. Звони. Пока. Мне пора. Меня училка английского языка ждет.

– Какая училка? Какие уроки? Ведь сейчас лето. Каникулы! – крикнул я, но Маришка уже отдала трубку Эльвире.

– Марину готовят к поступлению в престижный колледж, – сказа-ла она. – Учителя той школы, где она училась, не в состоянии дать ей необходимый объем знаний, достаточный для дальнейшего обучения за границей.

– Гадина ты, – выдавил я из себя.

– Это не я. Жизнь такая…, гадкая и… жестокая.

Я бросил трубку и схватился за стакан. Я пил водку, не ощущая ее вкуса, я вливал в себя стакан за стаканом, пытаясь заглушить боль.

Но она, эта боль, никуда не уходила, она только сильнее становилась.

Я не пьянел. Я выпил уже литр, а был совершенно трезв. Я пил и ду-мал, я думал о жизни, о том, что я вычеркнут из нее. Я стал лишним на ее празднике. Я не нужен здесь. Я не нужен даже собственной до-чери. Что жена? Была, и нет. И хрен с ней! С глаз долой, из сердца вон! Но я не нужен и Маришке! У нее есть все, есть бассейн, есть ин-структор по плаванью, есть штат придворных учителей и гувернанток, есть даже два личных телохранителя. А через две недели она с ма-мой и со своим новым папой едет к морю. Разве я смог бы на свою пенсию и небольшой приработок свозить ее на море? Разве я смог бы организовать для нее индивидуальной обучение, а в последствии от-править ее в Кембридж или еще куда-нибудь? Не смог бы, если бы даже на десяти работах работал. А Рафик этот гребаный сможет. Ес-ли Эльвира не подкачает, если она качественно будет отрабатывать свалившиеся на нее блага, Маришка получит блестящее образование, сделает карьеру, станет светской львицей, удачно выйдет замуж. А я? Я ничего этого обеспечить не могу… То, что произошло, было ужас-ным, но правильным. Логичным. Маришке не нужен такой отец, как я. И Эльвире не нужен такой муж, как я. А самому-то себе я нужен? Нет, не нужен. Может быть, я нужен Родине?

В том, что и Родине я не нужен, я узнал на следующий день, ко-гда явился в военкомат. Хотел уйти на войну и на войне погибнуть.

Военком долго и пристально на меня глядел. Потом сказал сердито:

– Какой контракт, Денис Яковлевич? Какая война? Вас комиссо-вали по контузии, у вас страшные головные боли. Вы что же думаете, мы по контракту любых берем? Кого не попадя? Здоровье – первей-шее условие!

– Я совершенно здоров, – соврал я, башка у меня просто раска-лывалась от боли. – Я здоровее вас, товарищ полковник.

– Не спорю…, но я-то на войну и не рвусь, – ответил военком, ли-цо у него и впрямь о крепком здоровье не говорило, землистого цвета с фиолетовыми прожилками. – Хорошо…, учитывая ваше заявление о том, что вы здоровы, как бык, и учитывая ваш боевой опыт…, – он встал и подошел к окну, долго молчал, повернувшись ко мне спиной, о чем-то думал. – Хорошо. Я подумаю, что можно сделать. Только не сегодня. Идите домой, а придете ко мне…, – он вернулся к столу и стал изучать записи в своем ежедневнике, – завтра у нас четверг.

При-ходите ко мне послезавтра, в пятницу. В пятницу, двадцать четвертого июня. Все, свободны, Денис Яковлевич.

Хорошо, что в пятницу, а не в четверг, подумал я, ведь на зав-тра, в четверг, гидрометеоцентр обещал дождичек, я слышал прогноз погоды по радио, когда ожидал приема военкома.

Но в четверг дождя не было, зато был звонок по телефону.

Не-известный предложил мне встретиться и обсудить кое-что, касающее-ся меня лично. Я думал, что это звонят от Эльвиры, или от ее Рафика-пуфика, что этот человек назначен взамен помятого мною

Даниила, что речь пойдет о разводе, но я ошибся. Звонивший имел ко мне иное предложение…

В пятницу я к военкому не пошел, я улетел в Хабаровск, откуда добрался до Уссурийска, а из Уссурийска меня вывезли в компании с пятью молчаливыми попутчиками на вертолете с зашторенными ил-люминаторами в лагерь. Там я через несколько дней увиделся с

Хох-лом, которого в прежней жизни знал под другим именем, и со

Славкой Нестеровым, ставшим Гуинпленом.

Я их знал обоих, а они друг с другом знакомы прежде не были Я заметил, что между ними сразу возникло стойкое неприязненное чув-ство. Разбираться в причинах этой неприязни я не стал. Теперь смот-рю – вроде бы подружились. Идут, разговаривают о чем-то. Я прислу-шался.

– А тебя как звать? – спрашивал Славка.

– Алексеем, – отвечал Хохол.

– А почему "Хохол"?

– Фамилия у меня украинская. Демиденко.

– Так ты на самом деле хохол?

– Не знаю. Мои родители – не мои родители. Я у них приемный. Когда они меня из дома малютки забирали, всех сведений обо мне было – только имя, да день моего рождения – первое мая. Оно на клочке клеенки написано было, а клеенка к моей ноге привязана была. Больше ничего – ни отчества, ни фамилии. И отчество, и фамилию мне по моему приемному отцу присвоили. Кто я: хохол, русский или якут – не знаю.

И не узнаю, наверное, никогда.

– Не якут точно, – заметил Славка.

– Думаешь?

– Уверен. – Славка говорил совершенно серьезно, но понятно было – шутит. – Я этих якутов видел-перевидел. Якут, он на японца похож. Не на того Японца, которого я, кажется, грохнул, а на того, ко-торый в

Японии живет.

– Ты грохнул Японца? Когда?

– А ты думаешь, кто в нас стрелял из кустов? Кто Выкидыша ра-нил?

– Японец?

– Он самый.

– Я Японца не видал. Пулю видел, здорово ты его из калаша сре-зал!

Молоток. Поздравляю.

– Пулю я случайно к праотцам отправил, не метясь. Краем глаза движение справа заметил, ну и…дал очередь, – честно признался

Славка. – Можно сказать: Пуля сам мою пулю поймал, – скаламбурил он и рассмеялся.

– А я подумал, что Выкидыша Пуля подранил. А с Японцем-то как?

– Японец в кустах прятался, прямо по курсу.

– А это точно Японец был? Ты его ни с кем не спутал?

– Точно, он.

– Ты его мертвым видел?

– Да некогда было останавливаться. Сам же помнишь, по нам салаги сзади стреляли. Да и кто его знает, сколько этих козлов вместе с

Японцем в кустах было? Брюс? Химик? Радист? Носорог?

– Если ты мертвым Японца не видел, значит, его со счетов сбра-сывать рано, – подтвердил Хохол мои сомнения. – Японец – спец по выживанию. Чует мое сердце, что он жив и так просто нас в покое не оставит. Мы вот идем, хороним его, а он за нами крадется, случая удобного дожидается, чтобы нас всех троих по одному прикончить…

И словно в подтверждении слов Хохла, слева от нас хрустнула ветка.

Мне даже команду давать не пришлось, попадали ребятишки на землю и раскатились в разные стороны под укрытия, военные навыки не забываются, всегда при нас. Я тоже упал и откатился за дерево.

Некоторое время стояла мертвая тишина. Я слышал только шум ветра в верхушках сосен да нудное пение комара у себя над ухом.

– Э! Мужики! – раздался вдруг нестарый мужской голос из чащи. – Не вздумайте палить, не разобравшись. Я в вашей войне не участ-ник. Я свое уже отвоевал.

– А ты кто? – крикнул я.

– Егерь.

– Выйди, чтобы мы тебя увидели.

– А чего на меня смотреть? Я не красна девица. Может быть, ра-зойдемся с миром? – предложил егерь. – У меня к вам претензий нет, на браконьеров вы мало похожи. Идите, куда шли, а я своей дорогой пойду.

– Выходи, выходи, – поддержал меня Хохол. – У нас к тебе тоже нет претензий. Выходи. Поговорим, потом и разойдемся. Нам надо кой в чем убедиться, в том, что ты действительно егерь, а не супостат.

– Что-то голос мне твой знаком, – крикнул егерь. – Ты кто?

– Хрен в пальто, – ответил Хохол. – Алексеем меня зовут. Так что, так и будем через кусты разговаривать?

Егерь вышел из чащи. На нем был длинный брезентовый плащ. На вид ему было лет тридцать, не больше, но густая русая борода его сильно старила. Взгляд у егеря был хмурым и недоверчивым. В руках он держал вертикалку, направленную в нашу сторону. Было совер-шенно ясно, что с оружием он обращаться умеет и воспользуется им при малейшей угрозе с нашей стороны.

Что-то в облике этого егеря показалось мне знакомым. Явно, я видел его когда-то, близко знаком не был, иначе бы запомнил.

– Е мое! – воскликнул Хохол, поднимаясь из своего укрытия. -

Игореха? Сидоров? Ты как здесь? Рэбэ, это ж Сидоров, танкист.

Пом-нишь? Август девяносто девятого? Дагестан?

Теперь я его вспомнил. Кажется, он был тогда командиром тан-ка, молодым офицериком, не успевшим еще и пороха-то понюхать. И это был его первый бой, настоящий, не учебный. Если мне память не изменяет, а память не жена, она-то мне не изменяет, действовал то-гда он хладнокровно и грамотно. После того случая с Сидоровым я больше никогда не встречался, случая не было. А Алексей с ним ка-рифанил, я знаю. Они с ним быстро сошлись, почти друзьями стали. Одногодки…

На подставу не похоже, решил я, не будет Носорог к таким слож-ностям прибегать, спектакль с переодеваниями устраивать. Я облегченно вздохнул и опустил свой автомат, краем глаза заметив, что

Славка продолжает держать егеря на мушке.

– Лешка? – Сидоров скупо улыбнулся.

Хохол кинулся к нему, они обнялись. Оригинальная получилась картинка – обнялись они левыми руками, отставив правые, сжимаю-щие оружие, в стороны.

– Игореха! – вопил Хохол, хлопая егеря ладошкой по спине.

– Лешка! – Голос Сидорова особой эмоциональностью не отли-чался.

Глава 9. Хохол.

Я охренел от неожиданности, когда его увидел. Тесен мир! Те-сен, несмотря на его бесконечность. Не то, чтобы Игоря Сидорова я меньше всего ожидал встретить в уссурийской тайге, в этой глуши во-обще человека встретить практически невозможно, если конечно че-ловек этот не за тобой сюда явился. Я был дико рад встрече с Игорем.

Мы обнялись.

– Игореха!

– Лешка!

– Что ты тут делаешь?

– Егерь я, говорил уже. Запоминается легко – егерь Игорь, – ска-ламбурил он. – А вот какого хрена здесь ты делаешь? Все воюешь?

И с кем, если не секрет?

– Эх, знать бы! – почесал я макушку. – Тут, блин, Игореха, такая история! Как в голливудском блокбастере! Мы убегаем, нас догоняют.

Убить хотят. За что? Понятия не имею. Короче, вляпались мы в какое-то говно. Но греха на нас нет… Правда, нет, не сомневайся… Вот, знакомься, друзья мои по несчастью. Это Денис, майор Рубан, ты его помнить должен.

– Помню. – Игорь и Рэбэ пожали друг другу руки.

– Это Славка, – представил я Гуинплена Игорю. – Он тоже в Чеч-не воевал. В обеих компаниях поучаствовал.

Гуинплен закинул калаш за спину и подошел к нам, поздоровал-ся с

Сидоровым.

– Игорь, – сказал я. – То, что мы с тобой здесь встретились – это не просто так, это судьба. А потому, ты нам помочь должен.

– А ты сомневался, что я помогу? Ты, Леха – просто мудак.

Па-тентованный. Наше воинское братство тем и сильно, что каждый из нас в трудную для друга минуту всегда на помощь приходит. Скажи только, что я должен для вас сделать?

Я посмотрел на своих товарищей – грязные, потные, уставшие, в изорванных камуфляжах – страх божий!

– Нам бы передохнуть малость, подхарчиться и укрыться где-нибудь, пока нас ищут. А потом выбраться отсюда, куда-нибудь по-ближе к цивилизации, дальше – сами разберемся.

– Хорошо, – сказал Игорь. – Пошли на кордон, там отдохнете и все толком расскажете.

– Веди, Иван Сусанин. Мы в твоих руках.

Жилище егеря оказалось совсем рядом, мы в этом направлении и шли, сами бы на него наткнулись, если бы не встретили Игореху. Ко-гда мы подходили к подворью, непривычно пахнуло чем-то деревен-ским. Во всех деревенских дворах запах особый, если даже хозяева скотину не держат, все равно – особый. То ли землей так пахнет, то ли пересохшими на солнце бревнами сруба, то ли еще чем-то труднооп-ределяемым. Давненько я такого запаха не вдыхал своими ноздрями, с самого детства. И еще я запах конского навоза унюхал.

Спросил Игореху:

– У тебя что, лошадь есть?

– Была старая кляча, – отмахнулся Игорь. – Тигр покалечил. Сдохла.

Другую заводить не стали. Где тут в тайге сена много раздо-будешь?

Полянки есть конечно, но у нас с батей и так дел хватает. У нас теперь вместо лошади УАЗик, в нем и лошадиных сил поболе и сена не надо. Мы даже на козлике нашем бревна из тайги возим. При-цепим за комель к форкопу, а к тонкому концу колесную пару примас-тырим, и везем… А что, навозом припахивает?

– Ага.

– А я уже принюхался, – пожал плечами Игорь. – Не замечаю.

Залаяли собаки.

– Охотничьи? – спросил я.

– Универсальные. Сука беременная мне от прежнего хозяина досталась. Троих щенков принесла. Теперь уже взрослые. Я их два года лично дрессировал. Все умеют – и зверя загонять, и дом охра-нять и нас с батей.

– Значит, ты здесь вдвоем с отцом живешь?

– С отцом, – кивнул головой Игорь. – Он в Манжурск уехал по де-лам, скоро вернуться должен, если пропустят. На вас, небось, облаву объявили? В таких случаях Манжурск военными подразделениями блокируется. Никого не пропускают. Ни туда, ни сюда. Так что, батя может надолго в городе застрять.

– А что, часто такие, как мы по тайге бегают?

– Не часто, но бывает. То зэки с зоны подорвутся, то солдатики из армии дезертируют…

– Мы не зэки, – заверил я Игоря.

– Ну, а на дезертиров вы не похожи, – успокоил он меня. – Не тот возраст… Ребятки! – это он уже своим собакам так: "Ребятки!". -

Это свои. Свои! Не трогать! Заходите, мужики. – Игорь открыл калитку. – Не бойтесь, кусать не будут, обнюхают только.

Три свирепых на вид молодых пса и недоверчивая матерая сука окружили нас с четырех сторон. Я интуитивно прикрыл руками клубни, но собачки на мое достоинство не покушались, им было достаточно моих пыльных ботинок и изорванных штанов. Каждая псина по разу подошла к каждому из нас, обнюхали, запомнили наши запахи и под-бежали к хозяину, радостно заглядывая ему в глаза.

– Свои, – еще раз повторил Игорь и повернулся к нам: – Идемте в дом.

Дом егеря почернел от времени, но выглядел очень внушитель-но.

Сруб был сделан из толстенных лиственничных бревен, а при-стройка, играющая роль сеней – из теса. Доски еще не успели почер-неть, видимо ее делали не особенно давно.

– Пристройку к дому сам мастерил? – спросил я Игоря.

– Нет. Это прежний хозяин делал. Мы с батей здесь ничего не достраивали. Нам с ним вдвоем много места не нужно. Того, что есть – за глаза. Вон, видишь? – Игорь указал на крытый вольер для псов. -

Это мы с батей для наших собачек соорудили. А дом, сортир, конюш-ня

– это все от прежнего хозяина, который тут до нас егерем работал.

Конюшню мы теперь как сарай используем и инструмент там храним.

– Ты так и не женился? Была же у тебя, кажется, подруга или не-веста? Я помню, ты рассказывал… – Я оборвал себя, увидев, как пом-рачнело лицо моего товарища.

– Была. Теперь нет. Потом расскажу… Проходите в дом, сейчас что-нибудь пожрать сварганю. Умывальник там, в сенях.

Пока мы умывались, Игорь собирал на стол холостяцкий обед – сало, хлеб, чугунок с холодной вареной картошкой, четыре банки ту-шенки.

На потухшей и остывшей печи стояла огромная сковорода с жареной рыбой.

– Мы с батей не гурманы. Пища у нас простая, незатейливая. Иногда борщ варим, когда охота есть. Но такое редко бывает. Основ-ная пища

– рыба. Тут ее уйма. С прошлой осени бочка с соленой ке-той стоит.

Новой еще нет пока. Скоро пойдет, а пока только ленок. – Игорь кивнул на сковородку. – Если хотите прошлогодней кеты, я в по-греб слажу, достану. Хотите?

– Я сейчас все хочу! – ответил я за всех. – Когда я голодный мне кажется, что я все, что дадут, съем. У нас со вчерашнего вечера кроме сырых грибов, дикого винограда и орехов ничего во рту не было.

– Понятно. – Игорь, взяв тазик, висевший на стене, направился в сени, бросил мне на ходу: – Печь затопи. Надо чайку вскипятить и ры-бу погреть.

Когда он вышел, я занялся печью, а Рэбэ подошел к окну. Слав-ка -

Гуинплен сидел на лавке, вытянув ноги и уперев затылок в черное бревно стены. Его глаза были закрыты, казалось, что он спит.

– Не спалиться бы нам здесь, мужики, – сказал Рэбэ. – Японец с

Носорогом возьмут, да нагрянут сюда, на кордон. Да еще бойцов с со-бой приведут. Сами головы сложим, и Сидоров не за хер погибнуть может.

Я задумался. А ведь он прав!

– Ты прав, Рэбэ, – согласился я. – Мы Игореху подставляем. За-чем ему наши проблемы? Семена-дальнобойщика и его агрегат ис-пользовали в своих интересах, нет теперь Семена. Игоря не надо в наши игрища затягивать. Я его смерть никогда себе не прощу… Ухо-дить нам надо.

– Может быть, хоть пожрем? – подал голос Гуинплен. – Не спать я долго могу, а не жрать не могу. Силы восстанавливать надо, кало-рии организм требует. Давайте поедим и дальше пойдем.

– А куда? – спросил я Рэбэ. – В Уссурийск, что ли?

Скрипнула дверь, и Рэбэ не ответил на мой вопрос. Может быть, не хотел говорить при Игоре, он-то не был так хорошо знаком с ним, как я, не знал, что Игореха – кремень. А может быть, Рэбэ просто не знал, что отвечать, еще не решил. На пороге стоял Игорь Сидоров с тазиком в руках, из которого торчал веером кетовый хвост. Капли туз-лука падали на пол. Игорь взглянул на малохольные язычки пламени, лениво ползающие в топке по березовым полешкам, и, поставив таз с рыбой на стол, сам занялся растопкой. Через минуту поленья в печи затрещали.

– Поедим, будете отдыхать, – объявил Игорь, передвигая сково-роду на огонь, а на вторую конфорку ставя черный от копоти алюминиевый чайник. – Ко мне на кордон никто без разрешения не зайдет. Только с санкции прокурора. Так что, можете не опасаться неожиданного визита своих преследователей. – Игореха говорил так, словно слышал наш разговор. – И незаметно проникнуть сюда никто не сможет, собачки его вмиг почуют и лай поднимут. А отдохнуть вам надо, я же вижу в каком вы состоянии.

– Бывало и похуже, – возразил Рэбэ.

– Бывало, – согласился Игорь, переворачивая шкворчащие куски рыбы.

– Но все-таки отдохнуть вам надо. По тайге гулять уставшему – смерть. В тайге зверья полно всякого: рыси, медведи, тигра встретить можно. В тайге всегда на чеку надо быть, чтобы реакция не подвела…

Это точно, подумал я, дикие звери – это опасно. Чтобы им в ла-пы не попасться, надо, чтобы реакция была отменной. Но те, что на нас охоту объявили, те пострашнее медведей и тигров будут. У них кроме зубов и когтей, еще кое-что имеется.

– Все, садимся. – Игорь поставил сковородку на середину стола.

Я почесал макушку, оглядел стол, который с голодухи казался мне просто царским и, сглотнув слюну, спросил:

– А выпить у тебя ничего не найдется? Думаю, граммов сто пять-десят мне бы сейчас не помешало.

– Нет. Мы с батей выпиваем очень редко, по праздникам только, да на день рождения. Поэтому спиртного в доме не держим.

– А что так? – поинтересовался я. – Чтобы не смущало?

Игорь не ответил.

– Ну, что ж, и так пойдет, – сказал я и накинулся на еду, как голый на…, ну, в общем, все мы принялись с жадностью запихивать в себя все, что лежало на столе. Через несколько минут на нем остались только хлебные крошки и рыбьи кости.

– Чай без сахара, – сообщил нам Игорь. – Закончился. Батя при-везти из города должен был.

– Пойдет! – махнул рукой я.

Чай был шибко запашистый, на лесных травах, целебный, не-бось.

– Теперь рассказывайте, мужики, какая беда с вами приключи-лась? – предложил Игорь. – Потом и подумаем сообща, что дальше делать.

Рассказывать стал я. С того самого момента, как подписал роко-вой контракт и до момента нашей с Игорем встречи. Подробно расска-зывал

– о лагере, о инструкторах, о тех, кого мы в лагере оставили по-гибать, даже о Семене рассказал, хоть мне и стыдно было вспоминать о безвинно погибшем шофере. Короче говоря, все, как есть рассказал. Едва я закончил свой рассказ, на дворе дружно залаяли

"ребятки" и до меня донесся звук приближающегося автомобиля. Мы схватились за автоматы, но Игорь нас успокоил:

– Это батя возвращается.

– Ты почем знаешь? – не поверил я.

– Я слышу, как ребятки лают, – ответил Игорь. – Радостно. На чу-жых они иначе лают. Да и голос нашего "козлика" узнаю… Пойду встречу, ворота открою, заодно предупрежу, что у нас гости. Кстати, батя еще кое-кого привести должен был.

– Кого это, кое-кого? – без энтузиазма в голосе спросил я.

– Батин фронтовой друг. По Афгану. С сыном. Свои люди, не ссыте.

Игорь пошел открывать ворота. Мы встали по сторонам оконных проемов, оружие на всякий случай привели в готовность.

Пыльный УАЗик въехал во двор. Из машины вышли трое – два мужика в возрасте, один из которых был повзрослевшей копией Игоря, и бородатый мужчина лет тридцати, явно не атлетического телосло-жения.

Борода у него была не такой, как у Игоря. У Игоря она росла, как попало, и давно уже скучала по ножницам, у мужчины, вылезшего с заднего сидения УАЗика, борода была ухоженной, стильной, я бы даже сказал. И очки у него были стильные – слегка затемненные, в тонкой золотистой оправе. Мы молча наблюдали за тем, как Игорь по-вторил процедуру знакомства своих "ребяток" с новыми людьми, по-сле чего отец стал знакомить Игоря со своими друзьями.

– Инзарин, – коротко представился пожилой.

– Здравия желаю, товарищ генерал, – по-военному поздоровался Игорь и пожал протянутую руку.

Ого! Генерал?!

– Андрей, – представился бородатый и добавил: – Инзарин.

Игорь поздоровался и с ним, потом повернулся к отцу и сообщил ему неожиданную новость:

– Батя, у меня тоже гости.

– Вот как? – удивился Сидоров старший. – Что за люди? Уж не те ли, кого вся красная армия в тайге ищет? Все входы и выходы в Ман-журск перекрыли?

– Они.

– Надеюсь, ты знаешь, что ты делаешь?

– Батя, это мои друзья. Я с ними в Чечне воевал, по крайней ме-ре, с двоими из них.

– С ними вместе? Не против них?

– Нет, батя, это наши.

– Сколько их, наших этих?

– Трое. Было четверо, одного убили.

Я видел, как Сидоров старший бросил цепкий взгляд в сторону дома, по окнам, словно очередью из автомата полоснул.

– Слышь, Хохол, – тихо сказал мне Рэбэ, – этот парень с бородой сильно на тебя смахивает. Не находишь?

– Не нахожу, – ответил я и, увидев, что все четверо, двое

Сидо-ровых и двое Инзариных, идут к дому, опустил свой автомат на пол, прислонив его к стенке. – Вы бы, мужики, тоже пушки убрали.

Неудоб-но как-то.

Рэбэ пожал плечами и последовал моему примеру. Гуинплен то-же прислонил автомат к стене, но я заметил, что на предохранитель он его не поставил. Мы снова уселись за стол и взяли в руки кружки с остывшим чаем.

– Слышь, Гуинплен, – в полголоса позвал Рэбэ.

– Чего?

– Я только сейчас заметил: где твой арбалет?

– Черт, – ругнулся Славка. – Там оставил… Возле Выкидыша…

Рэбэ покачал головой.

Сидоров старший на правах хозяина этого дома вошел первым. Игорь стоял за его спиной.

– Привет честной компании, – сказал Сидоров старший. – Спаси-бо, что навестили. Куда путь держите?

Рэбэ встал из-за стола и ответил:

– Конкретно мы еще не решили, э-э-э…, простите, как мне к вам обращаться?

– Михаил Иванович, – подсказал Сидоров старший.

– Мы, Михаил Иванович, шкуры свои спасаем. Нам сейчас глав-ное – уйти подальше. Когда в безопасности окажемся, тогда и решать будем, что дальше делать. Здесь, на кордоне, не задержимся. Мы бы сюда и не пришли, Игоря в лесу встретили, он нас и пригласил. Прого-ните – уйдем немедленно, в обиде не будем.

– Раз Игорь вас сюда привел, значит, вы гости, а гостей прого-нять не в моих правилах. Ну-ка, лучше расскажите-ка свою историю. Почему вас, как волков обложили. Что такого вы натворили?

Михаил Иванович, Игорь и старший Инзарин уселись на лавку напротив нас. Андрей встал у печки, закурил.

– В том-то и дело, что ничего…, – начал рассказывать Рэбэ. -

Может быть, и натворили бы со временем…, да не успели. Поняли, куда вляпались, когда жаренным запахло, и сбежали. Но живыми нас отпускать не хотят.

– Какое отношение вы имеете к вооруженным силам? – спросил доселе молчавший генерал Инзарин.

– Теперь никакого, – ответил Рэбэ. – Кто в запасе, – я понял: Рэбэ имел в виду меня, – кто уволен вчистую. Лично я по контузии.

– Тогда почему на вашу поимку воинскую часть бросили? – за-думчиво произнес Инзарин. Похоже было, что этот вопрос он задает самому себе, но ответил Рэбэ:

– Понятия не имею. Контракт мы не с Министерством Обороны заключали, с фирмой частной. Хотя…наши работодатели какое-то от-ношение к армии все же имели. Меня, например, с ними военком свел.

– И меня через военкомат вербанули, – встрял я.

Инзарин мельком взглянул на меня и хотел задать Рэбэ сле-дующий вопрос, но вдруг снова повернул голову в мою сторону и по-смотрел на меня более внимательно. Лицо генерала стало каким-то задумчивым и немного растерянным. Он словно силился что-то вспомнить. Может быть, перепутал меня с кем-нибудь из своих знако-мых? Обознался, решил я, сто пудов обознался, я-то его никогда пре-жде не встречал, память на лица у меня хорошая, я даже чурбанов запоминаю.

– И что же это за люди…ваши работодатели? – спросил Михаил

Иванович.

– Затрудняюсь ответить, – сказал Рэбэ. – Нам они ни своих зва-ний, ни фамилий, ни имен не сообщали. Они даже между собой друг друга по прозвищам называли. Японец, Химик, Пуля. Старшего мы как Носорога знали.

– Как, как? – переспросил Михаил Иванович.

– Носорог.

Михаил Иванович ударил кулаком по столу.

– Не обознался я, Олег, – радостно сказал он Инзарину старше-му. -

Там, на дороге. Это ведь я его увидел. У вертушки он стоял. Я его сразу узнал, только сомневался. Помнишь, тебя еще пытал, не уз-нал ли ты кого?

– То есть, ты хочешь сказать, что тот, у вертолета, старший лей-тенант Рогулис?

– Он, гнида! Носорог!

– Постой, Миша. Не делай поспешных выводов. Я слышал, что Рогулис вроде бы сразу после Афгана в Литву свою подался. Может быть, это другой какой-нибудь Носорог? Может быть, совпадение?

– Парней преследует Носорог. Раз, – стал загибать пальцы Миха-ил

Иванович. – Я видел Рогулиса-Носорога и узнал его. Два. Рогулис – сволочь. Три. И всегда занимался темными делишками. Четыре. Какое тут может быть совпадение?

– И все же! Как выглядел ваш Носорог? – спросил Инзарин у Рэ-бэ.

– Похож на прибалта или на немца. Голова седая, с залысинами.

– Говорит с акцентом, – снова встрял я и снова поймал на себе пристальный задумчивый взгляд генерала Инзарина.

– А у него с носом все в порядке? – спросил Михаил Иванович и ткнул пальцем себе в переносицу. – Вот тут шрама нет?

– Есть, – вспомнил я.

– Это я ему нос сломал, – радостно сообщил Михаил Иванович.

– А тебя за эту драку чуть в рядовые не разжаловали и под три-бунал отдать запросто могли, – напомнил ему генерал Инзарин.

– Ну не отдали же! Только со званиями тормозить стали. Да и драки-то никакой не было. Так, врезал легонько нехорошему человеку по физиономии. Кстати, свидетелей у Рогулиса не было. Его слово против моего.

– Скажи спасибо нашему командиру полка, это он тебя прикрыл. Ведь ты не простому старлею по рже дал, ты своей кувалдой офицеру особого отдела нос размозжил.

– Хорошо он меня прикрыл, – усмехнулся Сидоров. – На смерть отправил. Тебя, кстати, тоже, Олег Алексеевич. Как мы в том бою под

Кандагаром живыми остались – уму не постижимо! Ну, да лад-но…оставим воспоминания на потом и вернемся к нашим беглецам.

Мне становится все интересней и интересней эта их история.

Давай-те-ка, все с начала и поподробней.

Рэбэ принялся рассказывать, а я стал разглядывать Инзарина младшего, который продолжал стоять у печки. Что там Рэбэ говорил, что этот интеллигент смахивает на меня? Да ничего общего! Хиляк и белоручка. Генеральский сынок! Стоит эдак скромненько, очечки свои носовым платочком протирает. Подует на дымчатые стеклышки и трет.

Тьфу, бля! Как это Рэбэ умудрился нас сравнить?

Закончив протирать очки, Андрей (так, кажется, он представился

Игорю) поднял голову, и наши глаза встретились. Глаза у него не бы-ли близорукими, очки он видимо носил для форса, они оказались яр-ко-синими, прям как у меня. Я заметил, что лицо Андрея вытянулось от удивления, и вдруг…меня как ушатом холодной воды облили.

…Я всегда стригся коротко, очень коротко, часто под ноль. И бо-роды никогда не носил. Кроме одного-единственного раза. Однажды что-то на меня нашло, хандра какая-то напала. Лень было, что бы то ни было делать и жрать совершенно не хотелось. У меня тогда прере-рывчик случился между первым и вторым контрактом в Чечню. Я тогда после госпиталя дома отлеживался. Рана дурацкая – в задницу, я, может быть, и не ел почти ничего, потому, что на унитазе сидеть больно было. А тут еще девушка моя решила замуж выйти. Но не за меня. Не скажу, что я по второму поводу печалился больше, чем по первому, но все равно – неприятно, стыдно даже. Вернулся с войны герой в жопе с дырой, а его невеста за другого замуж вышла! За того, у которого с пятой точкой никаких проблем. Так что, отлеживался я дома, с дивана почти не вставал, а цифры на кнопочках пульта от те-левизора стерлись напрочь. Когда понимал, что если есть не буду – сдохну, нехотя брел к холодильнику, выпивал стакан кефира, которым запасся заранее, ел засохший в камень сыр и грыз сухарики. Месяц или около того я такую интересную жизнь вел. Телефонный шнур из розетки выдрал, дверной звонок отключил, когда в дверь стучали – не подходил, выключал телевизор, молчал и притворялся, что меня нет дома. Или кричал с дивана: идите, мол, все в жопу, никого не хочу ви-деть! И к зеркалу я не подходил. Во-первых – не хотел даже свое от-ражение видеть, во-вторых – чтобы соблазна не было выйти из дома и дойти до парикмахерской. Через месяц меня отпустило. Жить захотел, бабу захотел, выпить и закусить чем-нибудь вкусненьким захотел.

Пошел в ванную, посмотрел на себя и понял – даже до парикмахер-ской дойти, надо, чтобы я хоть чуть-чуть на человека стал похожим. У меня борода густо растет, а на левой щеке – проплешина, дефект во-лосяного покрова. Стал я себя бритвой править, как умел.

Кривовато получилось, но…

Сейчас, глядя на Андрея, я узнал себя, того, которого я увидел в зеркале – похудевшего, гривастого, с бородой. Е мое! Копия! Одно ли-цо!

– К-как тебя зовут? – спросил Андрей, споткнувшись на первом слове.

Я с трудом перевел дыхание.

– Алексей.

– Алексей?

И тут я понял, что все дружно замолчали и заинтересованно смотрят на нас с Андреем. Только в глазах Инзарина старшего был не просто интерес, его прежняя растерянность во взгляде сменилась не-доумением, граничащим с паникой.

– А фамилия? – нетерпеливо спросил Андрей. – Какая у тебя фамилия?

– Демиденко.

– Как Демиденко? Почему Демиденко?

– Это фамилия моего приемного отца, – сказал я. – Его звали

Его-ром Федотовичем. Я – Алексей Егорович Демиденко.

– А мама? Тоже приемная?

– Да. Они с отцом меня трехмесячным из дома малютки взяли. А почему ты спрашиваешь? – задал я глупый вопрос, глупый, потому, что я уже все понял и почти не сомневался в том, что мы с Андреем не просто очень похожи друг на друга, что мы родственники, может быть, братья.

– Последний вопрос, если не возражаешь, – попросил Андрей.

– Бред…, – пробормотал генерал. – Этого не может быть.

– Какой вопрос? Спрашивай, – предложил я Андрею.

– Ты когда родился? И где? – Андрей одел очки, подошел к столу и сел на край скамьи, рядом с отцом, напротив меня.

– Но этого не может быть, – повторил генерал.

– Где – не знаю, – ответил я Андрею. – Дом малютки в Кулунде был, в Алтайском крае. А родился я первого мая семьдесят пятого го-да.

Это было на квадратике клеенки написано. Там мое имя стояло и дата рождения. Клеенка к моей ноге привязана была. – Я вспомнил, что совсем недавно рассказывал мою историю Славке Гуинплену.

– Андрюха родился в Павлодаре? – спросил у генерала Инзарина

Михаил Иванович. – Ты ведь в семьдесят пятом в Казахстане служил?

– Да. В северном Казахстане, – ответил Олег Алексеевич. – В со-рока километрах от Павлодара. А родила Валентина Андрея первого мая одна тысяча девятьсот семьдесят пятого года в третьем роддоме города Павлодара. У нее двойня была… Второй ребенок мертвым родился.

– А ты в этом уверен папа? – спросил Андрей. – Может, врачи перепутали? Может быть, это не Алешка мертвым родился?

– Кулунда рядом, – заметил Михаил Иванович. – От Павлодара до

Кулунды по железной дороге – рукой подать.

– Но этого не может быть. Я же видел трупик своего второго сы-на!

– Все новорожденные – близнецы, только письками и отличают-ся, – возразил Сидоров. – Да ты глянь на них, Олежка! Андрюха, сними свои пижонские очки. Нет, ты только посмотри, Олег, это ж… Алексею немножко шевелюру отрастить, а Андрюхе твоему чуть-чуть поднака-чаться – не отличишь одного от другого. Тут и генная экспертиза не нужна.

– Ну, бля! – тихо выматерился молчаливый Гуинплен. – Санта-Барбара какая-то. Сплошные знакомцы и родственники. Бразильский сериал.

– Санта-Барбара – американский сериал, – так же тихо поправил его

Рэбэ, и добавил философски: – Всякое в жизни бывает.

Да, всякое бывает, мне ли не знать! Но поверить, что вот так, не-ожиданно, я нашел своего родного отца, да еще и брата-близнеца, мне было трудно. Где-то в глубине моего сознания жила надежда, что рано или поздно это случится, но сам я никогда не планировал за-няться поисками своих родных. Эта надежда поселилась во мне не так давно, десять лет назад, после смерти мамы…

Мы жили в Кулунде, даже не в самой Кулунде, в поселке Бубен-цово, в шестидесяти километрах от районного центра. Это позже я пе-реехал в Бийск, после того, как отслужил срочную. Продал родитель-ский дом, добавил туда мамины сбережения и купил однокомнатную квартирку в

Бийске. Зачем я уехал из Бубенцово? Жил бы сейчас спо-койно, без риска и стрессов, работал бы механизатором или комбай-нером, распахивал бы кулундинские степи. Женился бы на ядреной алтайской крестьянке, детей бы настрогал…

Папа рано умер. Пить он всегда умел, пьянел редко, только по-сле литра самогонки. Но умереть ему пришлось все же от когтистой руки

Зеленого Змия. В тот раз он выпил много больше литра. Лег спать, а проснуться не сумел. То ли самогонка была некачественная, то ли слишком много ее было, но сердце у него остановилось. Было ему в ту пору шестьдесят пять. А мне тогда только двенадцать испол-нилось.

Остались мы с мамой одни. Хозяйство у нас большое было, даже слишком большое – лошадь с жеребенком, куры, гуси, индюшки с индюками, три коровы, телочка, поросята. Дом был большой, огород. При советской власти нас бы называли кулаками. Только тянули все это мы втроем – папа Егор, мама Лиза, да я помогал, как мог. Но меня родители щадили, любили сильно… После папиной смерти нам тяжко стало, особенно маме. Поначалу крутилась она, пыталась все сохра-нить в целости и сохранности, мне передать, чтобы и я богачом был, когда вырасту и хозяином всего этого стану. Потом помаленьку стали мы с мамой от живности избавляться. Часть съели потихоньку, часть продали, оставили только самую малость, без чего в деревни прожить нельзя – корову, да кур.

Видать, мама надорвалась, заболела она сильно. Мне уже во-семнадцать скоро должно было стукнуть, по весне – в армию, если от-срочку не дали бы…

Врач, который маму в районной больнице осматривал, пригла-сил меня к себе в кабинет и сообщил свой диагноз:

– Рак матки. Опухоль неоперабельная. Мужайся парень.

– Рак? С чего это вдруг? – Я тогда в этих делах мало что сообра-жал, считал, что рак – заразная болезнь, вот и недоумевал – где это мама могла заразиться раком? Где!? Мама только дома да в огороде всегда находилась. Даже в магазин я ходил. К нам соседи, и те, редко заходили. У всех дел полно… О том, что мама очень скоро умереть может, я даже не сразу и уразумел. Думал, полечат ее, и мы снова бу-дем вместе.

– У нерожавших женщин такое заболевание очень часто случает-ся, – сказал доктор. – По статистике – в два раза чаще, чем у рожав-ших.

– У нерожавших? – не понял я. – Как это, у нерожавших? А я? Меня в капусте, что ли нашли?

Доктор посмотрел на меня внимательно и промолчал.

– Нет, вы мне скажите, – настаивал я. – Что все это значит? Вы сказали, что мама моя не рожала. Значит, я не ее сын?

– Ну-у-у, может быть, я ошибся? – промямлил доктор.

– Ничего себе ошибочки? – возмутился я.

– Прости, парень…

В районной больнице мама и умерла. Через две недели.

Перед смертью она мне во всем призналась. Сказала, что я не родной сын, ни ей, ни отцу моему, что своих детей у нее не было нико-гда и быть не могло, что Егор ее любил, потому к другой и не ушел, согласился ребенка чужого взять и воспитывать, как своего родного.

Может быть, поэтому мама его за выпивки прощала. Может быть…

Остался я один-одинешенек.

Вернулся в свое Бубенцово и маму в гробу привез. Схоронил на нашем деревенском кладбище. Рядом с папой. Спасибо соседям, по-могли.

А что дальше делать – не знаю. Один в огромном доме с огоро-дом, конюшней, коровником и прочими надворными постройками. Слава богу, время призыва в армию подошло, я бросил все это хозяй-ство на попечение все тех же соседей и ушел на военную службу. Да-же с какой-то радостью ушел. А как вернулся из армии снова в этот большой и пустой дом, невмоготу мне там жить стало…

Продал я его к чертовой матери. Цену дали хорошую, потому, что желающих его купить много нашлось. Достал из тайника мамины сбережения. Молодец все-таки мама была, как чувствовала, что день-ги обесцениваться станут, покупала на всю нашу выручку от продажи мяса, яиц, молока всякие золотые украшения. Всю жизнь свою она эту коллекцию собирала, словно знала – мне они пригодятся… Не так, чтобы очень много было этого добра, но, вкупе с деньгами за дом, мне с избытком хватило и на квартиру в Бийске, и на обстановку и на пер-вое время пожить безбедно. Но долго я наслаждаться обеспеченной гражданской жизнью не смог. Скучно мне стало. Один я был, как перст.

Ни родных, ни друзей, все друзья-приятели в армии остались. А те, что в Кулунде да в Бубенцово были, так они уже все переженились давно. В таких поселках, как Бубенцово, молодежь от скуки рано на себя брачные оковы надевает. А что там еще делать? Только детей.

Поболтался я по злачным заведениям, потаскал девок в свою холостяцкую квартиру, да и надоело мне все это. А на Кавказе война.

А я тут, в Бийске, от скуки маюсь. Короче, пошел я в военкомат и в

Да-гестан, контрактником. Меньше года я гражданским и побыл…

Стал я вечным солдатом.

Солдатом удачи.

Жалею ли я, что продал отчий дом? Иногда да! Иногда вспоми-наю его основательность и фундаментальность. Не страшны были ему ни мороз, ни буря, ни проливные дожди. Если бы землетрясение случилось, думаю, все дома, что рядом стояли, разрушились бы, а он бы устоял, до того был прочный и ладно подогнанный бревнышко к бревнышку. И дом, и другие постройки, и забор. Если где должна быть шелка, она была, но ровная и такой ширины, как и положено, а где ее быть не должно, ее и не было. Дом этот строил мой отец. Со своим отцом Федотом. Ну, не вдвоем, конечно, помогал, наверное, кто-нибудь. Отчий дом казался мне, да и теперь кажется вечным. Больше ничего вечного или хотя бы постоянного в моей жизни не было. Все было временным – временные казармы и землянки, временные успе-хи и поражения, временные командиры и временные товарищи по оружию, временные подруги – боевые и те, которых я цеплял в мо-менты своих отпусков. Даже квартира моя в Бийске и та была времен-ной, потому, что жил я в ней время от времени.

А иногда я ни о чем не жалею. Я – свободный человек, не свя-занный никакими клятвами и обязательствами. Если я выбрал что-то, то это я выбрал сам. И обязательства, под которыми я подписался – временные.

Опять же – временные! Закончился контракт, закончились и мои обязательства. И окружают меня такие же свободные люди, солдаты удачи… Понимаю, что не все живут так, есть и другие. Я смотрю телевизор и вижу людей, живущих в больших домах. Они классно проводят время, оттягиваются на пленэре с барбекю, скотчем и грудастыми телками, носят дорогие костюмы от Кардэна с галстука-ми и бабочками, не то, что я – комуфлу. Они имеют кучу друзей, при-ятелей, партнеров, любовниц, любовников и, как следствие – еще большую кучу проблем, которые им приходится решать постоянно, все время, свободное от удовольствий. Я знаю, что эти люди есть, и до-пускаю, что таких много, но отношусь я к ним, как к инопланетянам. Я их не встречал. Ни таких людей, ни инопланетян.

Только по телевизо-ру. Может быть, мы живем в разных мирах? Тогда, они точно – ино-планетяне. Мне они не нравятся. И жизнь мне их не нравится. Я рад, что у меня ничего нет, кроме собственной, продырявленной в несколь-ких местах, шкуры. Я рад, что у меня нет жены, детей. Я рад, что меня некому жалеть и изводить меня дурацкими советами. Я рад, что я один…

А вот оказалось, что я не один. Я не понял еще рад я этому об-стоятельству или нет. Только что я думал, что радуюсь тому, что я один, и вдруг пришлось усомниться в своих мыслях. А может быть, со-всем неплохо найти неожиданно своих родителей и брата? Ну вот, уже проблемы начинаются, приходится голову ломать. Я прислушался к себе, проснулись ли во мне родственные чувства к этим двум мужи-кам, сидящим напротив меня, один из которых здорово на меня похож. Вроде бы пока нет. Может, позже…?

– А у тебя родинки нет на ягодице? – спросил у меня Андрей.

– Где? – не понял я.

– На правой ягодице у меня родинка. Большая, размером с пятак.

– У меня на жопе дырка от пули, – сообщил я ему. – Именно спра-ва.

Можешь считать это совпадением, а можешь – судьбой.

– И все-таки мы с тобой братья, – торжественно сказал Андрей. – Я это чувствую. Я всегда чувствовал, что ты не умер.

– Я тоже, – сказал я и добавил: – чувствовал, что я не умер. Что жив пока.

– Ты не веришь, что мы братья? – удивился Андрей, услышав иронию в моем голосе.

Я пожал плечами:

– Не знаю.

– Но ведь столько совпадений?

– Ну и что? – Я повторил слова Рэбэ: – Всякое в жизни бывает. – И взглянул в грустные еврейские глаза своего командира.

Рэбэ мне подмигнул. Не знаю, что он мог бы мне сказать, что по-советовать? Порадоваться за меня, что я вот так внезапно обрел се-мью? Да какую? Папа – генерал! Наверняка связи на верхах имеются.

Такой папа помочь может выпутаться из сложной ситуации, в которую я попал… В которую мы помали. Мама, оказывается, у меня жива, здорова! Братан-близнец есть. Это же замечательно, иметь брата. Я вспомнил, что, когда был маленьким, хотел, чтобы у меня брат был.

А какая разница, вдруг подумал я! Брат или не брат, все равно – жизни у нас разные, даже не параллельные, если и пересеклись они сегодня, в этой тайге, в этом домике егеря, дальше один хер – в раз-ные стороны разойдутся.

Лицо у Андрея Инзарина было как у обиженного ребенка, он мог вот-вот расплакаться, я даже слезы заметил в уголках его глаз. Мои глаза были совершенно сухими. И никакого комка в горле, курить только хочется…

А как там генерал Инзарин Олег Алексеевич, претендент на роль моего отца? Я увидел, что пальцы его рук мелко дрожат и что-то ищут на столе. Я подсунул ему пачку сигарет. Он вытащил сигарету, стал ее разминать. Он смотрел на меня с грустью и с надеждой, так мне пока-залось.

Мне стало их немного жалко, но только самую малость. Я что, такой черствый? Или даже жестокий? Может быть, моя жизнь сделала меня таким жестоким? Война? А может, я такой от рождения? А любил ли я своих родителей? Тех, которые меня усыновили и воспитали? Маму любил, жалел ее, помогал изо всех сил. А может, просто жалел? Видел, как она упирается, и жалел. Может быть… Не знаю… А отца?

Отца-то уж точно, полюбить не успел, слишком рано он нас с мамой покинул…

А эти? Кто они мне? Чужие, в общем-то, люди…

Михаил Иванович чиркнул спичкой о коробок, поднес зажженную спичку к сигарете, которую держал в зубах генерал.

– Нет. – Олег Алексеевич покачал головой и положил сигарету на стол, отодвинул ее от себя. – Бросил, значит, бросил. Возврата нет.

Молодец, позавидовал я генералу. Вот, какой должна быть сила воли!

Не закурить даже в такой ситуации!

– Ну, хорошо! – бодро сказал я. – Братья, так братья. Позже раз-беремся. Приеду в Кулунду, весь тамошний дом малютки на уши по-ставлю. Сейчас о другом надо подумать!

– Да, да, – согласился со мной Михаил Иванович. – Я эту гниду,

Носорога, на чистую воду выведу. Поможешь, Олег? Есть у тебя кто из высшего командного состава?

Олег Алексеевич кивнул головой в ответ, но смотрел он на меня.

– Ложитесь-ка вы, ребятки спать, – сказал Михаил Иванович. – День у вас не из легких был. А мы тут с Олегом Алексеевичем поду-маем, что дальше делать. Спите, и не волнуйтесь – здесь с вами ни-чего не случится. Игорь, постели, что есть…

Глава 10. Ночь на кордоне.

– И что ты обо всем этом думаешь, сын? – спросил Михаил Ива-нович у Игоря, когда Инзарины улеглись спать, приятели Игоря, бег-лые контрактники, уже давно дрыхли, улеглись часа четыре назад.

Отец с сыном сидели на крыльце и курили. Небо было звездным, как в любую августовскую ночь в этих краях.

– Ты по поводу Лешки и Инзариных? – уточнил Игорь.

– Угу.

– А что тут думать? Похожи они здорово, Алексей и Андрей, ты сам видел. Как две капли воды. Вот только у Лешки с Олегом Алек-сеевичем

– ничего общего, так и Андрей мало на своего отца похож.

– Это так. Андрей на мать свою похож.

– Ты ее видел?

Михаил Иванович кивнул.

– Однажды. Очень красивая женщина. Во всяком случае, – Миха-ил

Иванович прикрыл глаза и пошевелил губами, что-то подсчитывая в уме,

– во всяком случае, четырнадцать лет назад она была красави-цей.

Сейчас вспоминаю…

Договорить Михаилу Ивановичу не дали псы, учуявшие чужого и разразившиеся громким злобным лаем.

– Ого! Начинается, что ли?

Кто-то подходил к дому.

– Эй, хозяева! – раздался окрик от калитки, почти потонувший в усилившемся лае. – Угомоните своих собак. Поговорить надо.

Михаил Иванович кивнул сыну и тихо сказал:

– Сходи, поговори, узнай что к чему. Я тебя отсюда подстрахую.

Если там Рогулис, не хочу, чтобы он меня узнал.

– Автомат возьми, – посоветовал Игорь.

– Возьму, отца учить будешь!

Игорь, подсвечивая себе дорогу фонарем "летучая мышь", по-шел к воротам, успокоил "ребяток", сказал им строго:

– Тихо! Не орать! Дайте поговорить спокойно.

Псы прекратили лаять, но стояли рядом с хозяином и зловеще рычали на непрошенных гостей.

– Егерь западного кордона Сидоров Игорь Михайлович, – пред-ставился Игорь. – А вы кто такие будете? Что в такую темень в тайге делаете?

У ворот стояли двое, одетых в полевую форму десантников, воо-руженных АКМСами. В отдалении толкалось еще человек десять.

Курили, в темноте вспыхивали огоньки сигарет. Стоявшие у ворот представились по очереди:

– Капитан Егоров.

– Старший лейтенант Головнин.

Игорь поднял фонарь повыше, чтобы разглядеть гостей.

– Заплутали малость, – сказал Егоров, прикрыв глаза рукой от тусклого света, который в ночной тьме казался неожиданно ярким. -

Шли в указанном направлении, а как стемнело, с пути сбились.

– Брехня, господа военные, – опроверг их версию Игорь и при-строил фонарь на балку ворот. – Чтобы офицеры-десантники сбились в тайге с пути? Никогда не поверю! Сам в прошлом военный.

– В десанте служили? – поинтересовался Головнин.

– Танкистом. Но меня тоже выживаемости учили. А уж вас то!

– Вы правы, Игорь Михайлович, нас много чему учили… Мест-ность незнакомая, – Егоров все же пытался выкручиваться. – Направ-ление нам, конечно, известно. Но не хочется по лесу блукать. Думали, вы нам дорогу укажите. По дороге, оно легче, чем по буеракам.

– А что не указать? Укажу. – Игорь ткнул пальцем под ноги де-сантникам. – Вот она дорога. Под вашими ногами. Сейчас разверне-тесь на сто восемьдесят градусов – и вперед.

Двадцатикилометровый марш-бросок и вы на большак Манжурский выйдете.

– Спасибо, – поблагодарил Егоров, но разворачиваться на сто во-семьдесят не торопился. Игорь не стал ждать, когда он созреет для следующего вопроса, спросил сам:

– А в тайгу вас какой лишак понес? Учения что ль какие?

– Преступников ловим.

– О! Зэки, что ли опять сбежали?

– Остатки бандитской группировки. Недобитки, одним словом. Не видели, Игорь Михайлович, кого-нибудь постороннего в своих владе-ниях?

– Здесь не то, что посторонние, здесь и сторонние-то редко по-являются. Потусторонние, те иногда прилетают, – решил пошутить

Игорь.

– На чем? – изумленно произнес старший лейтенант Головнин.

– Известно на чем. На тарелках летающих.

– Вы инопланетян имеете в виду? – спросил старлей.

– А то кого ж?

– Серега, ты, что не понимаешь? Игорь Михайлович шутит, – объ-яснил товарищу капитан Егоров.

– Шучу, – подтвердил Игорь. – А если без шуток, то нет, никого здесь поблизости не было. Я весь день сегодня в лесу провел, никого не встретил. А следопыт я неплохой, научился следы различать, пока егерем служу. Да и по поведению птиц и зверей понятно, никто здесь не проходил сегодня. И вечером, когда я из тайги вернулся, вряд ли кто-то близ кордона терся. Собачки мои такой бы лай подняли, сразу стало бы ясно – рядом чужой.

Отреагировав на слово "чужой", "ребятки" злобно залаяли на ночных гостей и стали бросаться на ворота. Десантники отпрянули. Егоров повернулся к старлею Сереге Головнину, и Игорь разобрал за лаем:

– Наверное, они севернее прошли. Говорил я Японцу – не в том направлении идем, на север идти надо было. Там глушь несусветная, туда они и направятся.

– А что ты хочешь с Японца? Он же в голову раненный! – сдав-ленно хохотнул Головнин.

– Подумаешь, раненный. Царапина. – Егоров повернулся к Иго-рю, который уже утихомирил своих верных стражей: – Спасибо, Игорь

Михайлович… Псы у вас хорошие, исправно службу несут… А вы на кордоне один живете?

– Почему один? С батей. С отцом, стало быть.

– Не страшно? Вдвоем в такой глухомани?

– Да какая же это глухомань? Здесь, считай, степь. Город рядом,

Манжурск, деревень, сел вокруг полно. Вот в северной стороне – там, действительно, места глухие. Если кому схорониться надо – лучше места не найти. – Говоря это, Игорь подумал, не переборщил ли он?

– Да? Ну, ладно, пойдем, пожалуй, – сказал Егоров. -

Только…э-э-э…водички попить не дадите на дорожку?

– А вдоль дорожки этой ручей бежит, в речку впадает. Водичка там – просто мед. У меня она утрешняя, уже отстоялась, потеплела – такого удовольствия, как из ручья не получите.

– Ну, тогда, спокойной ночи, Игорь Михайлович, – офицеры де-сантники козырнули Игорю, и пошли к ожидающим их бойцам.

Игорь постоял еще немного, напрягая слух, попытался услы-шать, о чем они будут говорить, но десантники говорили тихо, не ра-зобрать, и вскоре ушли. Он еще постоял какое-то время, наблюдая за поведением

"ребяток". Сука Багира улеглась у его ног и принялась вылизывать заднюю лапу и что-то выкусывать на ней. Басмач, Туман и Джигит тоже вели себя вполне адекватно – видать десантники ушли совсем, засаду оставлять не стали. Отцепив фонарь, Игорь вернулся к отцу, который ожидал его на крыльце.

– Я все слышал, – сказал ему Михаил Иванович. – Вот только ко-гда псы гавкали, не разобрал, о чем они…

– О том, что на север идти надо было. А в эту сторону их какой-то

Японец направил, наверное, тот, о котором мужики рассказывали. Вроде бы ранен этот Японец. В голову. С ними он был или не было его, не знаю – к воротам только эти двое подошли. Остальные там, у поворота дороги стояли.

На крыльцо вышел Слава Нестеров. В свете фонаря улыбка-гримаса на его лице была еще заметней. Закурил, сказал с сожалени-ем:

– Значит, жив Японец. Промахнулись мы с Рэбэ.

– Чего не спишь, Гуинплен? – спросил Михаил Иванович. – Ка-жется, так тебя твои товарищи называют?

Слава кивнул:

– Я и сам так себя называю. Привык… Что не сплю? Да вроде выспался. А, кстати, все уже не спят, – сообщил он. – Как собачек ва-ших услышали, сразу проснулись. Только Андрей Инзарин дрыхнет.

– Это понятно, – сказал Михаил Иванович. – Андрюха – человек гражданский. У него во сне чуткости нет. Иди к своим, скажи, что все в порядке. Нас проверили, теперь, скорей всего, на север двинутся.

Иди, ложись.

– Нет, не хочу спать, – решительно сказал Слава, предложил: -

Давайте я лучше подежурю. А вы поспите.

– У нас дежурных – четыре штуки, – сказал Игорь. – Вон там, в вольере спят. Спать-то спят, но службу и во сне несут. Багира… Ко мне…

Игорь произнес слова команды очень тихо, но чепрачная сука возникла перед крыльцом практически моментально, словно сидела совсем рядом, на границе темноты и света, сидела и ждала, когда ее позовут.

– Ну, ладно, – сказал Сидоров старший, кряхтя, поднялся со сту-пеней крыльца. – Подежурьте с собаками вместе, если хотите. А я пойду, народ успокою, да и прилягу, посплю чуток.

– Иди, батя, – сказал Игорь отцу. – Я покурю еще, да в сенях лягу.

– Кивком пожелал ему спокойной ночи и повернулся к Славе: – Багира у нас самая чуткая. – Игорь пошарил у себя в нагрудном кармане и вытащив из него маленький сухарик, отдал Багире, потрепав ее по за-гривку. – Она пришлого человека за полверсты чует.

– Это что же? За километр? – не поверил Слава.

– Ага.

– И как реагирует?

– Неспокойной становится. Бродит вдоль забора, ворчит. А как тот ближе подойдет, сообщит своим пацанам, те и рады стараться, хлеб свой насущный отрабатывать. Нет, они и сами чужих чуют, но не так далеко.

При слове "чужих", Багира вытянула шею, навострила уши и по-вернула голову в сторону ворот. Потом посмотрела на Игоря недо-уменно, словно хотела сказать ему: "ты, что, хозяин, нет ведь нико-го!". Игорь обнял ее за шею, погладил по спине, по бокам похлопал. Нежно.

– У собак полно достоинств, – сказал он, закуривая и откидываясь на брус навеса. – А главное достоинство, знаешь, какое?

– Чутье? – предположил Слава.

– Нет. Преданность. Преданность и самоотверженность. Они и на медведя и на тигра бросятся, не испугаются. Да что там зверь, они и на танк бросятся, если он на меня надвигаться будет.

– И на человека?

– И на человека…

Из темноты несмело вышли три пса.

– О! Услыхали. Знают, о ком речь веду. Приперлись! Что, не спит-ся? Тоже ласки захотели? Ну, идите ко мне, ребятки! За ушами почешу, а сухарик у меня только один был. Да и ели вы уже.

Псы радостно подбежали, завиляли хвостами-саблями.

– Подержи-ка, – Игорь передал Славе Нестерову недокуренную сигарету и принялся чесать за ушами у псов. – Вот это Туман. – Игорь представлял Славе по очереди своих питомцев. – Это Джигит. Это

Самурай. Тебе все они одинаковыми кажутся? Ни фига! Все разные. И внешность у каждого своя, если приглядеться и запомнить. И характер у каждого свой…Самурай – нахалюга и задира. Хлебом не корми с братьями грызню устроить. Но не по злобе, это он характер свой пока-зывает, самоутверждается. На охоте первым к подбитой дичи подбе-жать старается. Если в зубы взял – никому не отдаст, сам мне прине-сет. Мне или бате. Бывает, первым подбежать не успеет, тогда у бра-та дичь отберет, и нам несет…Туман – маменькин сынок. Чуть что – к Багире бежит жаловаться. Но осторожный, не проверив, что дорога безопасна, не пойдет по ней. Еду со всех сторон обнюхает, прежде чем ее есть…Джигит – чересчур горяч. Иной раз, до сумасбродства. Когда дичь преследует, ничего вокруг не замечает.

Весь мир вокруг него в узкую тропинку превращается, а вдали, в конце тропинки – тот, кого он должен догнать. Заигрывается, хладнокровия маловато. И не-много непослушный. Иногда он с первого раза команду выполняет, иногда тормозит. И еще голодный всегда, точнее, не голодный, а до еды жадный. Он у Багиры последним вышел, самым маленьким был, самым слабым. Его братья обделяли в еде постоянно, как мы с батей не следили, особенно Самурай старался. С младенчества

Джигит на еду спокойно смотреть не может. Но я думаю, что с возрастом это пройдет. И хладнокровие появится и на еду так кидаться перестанет…

О Джигите Игорь рассказывал больше, чем о других братьях-овчарах.

И интонация его голоса отличалась особой теплотой и лас-кой.

– Похоже, что Джигита ты больше других псов любишь, – предпо-ложил

Слава, но Игорь сделал ему страшное лицо и, повернув голову к собакам, сказал, громко и отчетливо, так, чтобы его "ребятки" поня-ли каждое слово:

– Всех моих собак я люблю совершенно одинаково! – Потом он повернулся к Славе, подмигнул и, приложив палец к губам, тихо про-изнес: – Ты прав. Только им этого не говори.

– Не скажу, – усмехнулся Слава. – Сигарета твоя прогорела. – Он щелчком отправил окурок в темноту. – Новую дать?

Игорь отмахнулся:

– Не надо. Пойду, вздремну. А то скоро светать будет… Ребятки, идите к себе. Если что, знаете, как себя вести…

Когда Сидоров ушел, Гуинплен встал, разминая мышцы, про-шелся по двору. Псы идти в вольер не торопились, увязались за Сла-вой. Они сопровождали его молча, не рычали, только ритмично дыша-ли, обозначая свое присутствие. Слава хотел погладить одного из них, но едва поднес руку к его голове, пес предупреждающе зарычал и ос-калил белые клыки. Слава опасливо отдернул руку и на всякий случай сунул ее в карман. Ну-ка, на фиг, подумал он, так можно и руки ли-шиться.

Хоть Игорь и сказал псам, что он свой, однако, свой-то свой, но не такой свой, как хозяин. Фамильярности в обращении с собой, "ребятки" не допустят. Что разрешено хозяину, то другим запрещено. Все правильно. Встречаются "чужие", которые очень искусно прики-дываются

"своими".

Гуинплен подошел к воротам, закурил и стал слушать тишину. Она оказалась такой неимоверно громкой, что Слава был просто по-ражен.

Ему и раньше приходилось прислушиваться к ночным звукам, он слышал крики ночных птиц, знал какая птица, как кричит, слышал журчание воды в реке или в ручье, слышал шум ветра и шебуршание зверьков в траве. Сейчас он тоже все это слышал, но все знакомые звуки тонули в каком-то неизвестном ему звоне. Звон шел со всех сто-рон, он не был постоянным и монотонным, он нарастал, превращаясь в раздражающий, неприятно бьющий по барабанным перепонкам, гул, а, достигнув своего апогея, этот гул вдруг исчезал, но через несколько мгновений начинался снова. Этот звук был чем-то похож на гудение высоковольтных проводов, но откуда здесь ЛЭП? И почему звон то нарастает, то исчезает? Какое невидимое существо его генерирует?

Воображение Гуинплена рисовало ему страшного монстра, нескольких монстров, притаившихся в лесной чаще, окружившей домик егерей со всех сторон.

"Ребятки" стояли рядом с Гуинпленом, и не обращали на гул ни-какого внимания, видимо, они привыкли к этому звуку и не считали его опасным.

– Ну, ну, – сказал Слава псам. – Я вам верю. Вам лучше знать, что здесь происходит и что это за зверь поет свою дурацкую песню.

Псы недоуменно покосились на Гуинплена. Багира зевнула и по-тянулась, прогнув спину. Потом она выпрямилась и степенно пошла к вольеру, сыновья, еще раз взглянув на Славу, последовали за ней.

– Ну, что? Поспать что ли еще часик? – спросил Гуинплен сам у себя и, выбросив окурок, пошел в дом.

Сидоров младший спал в сенях, вытянув длинные ноги и перего-родив ими весь проход. Заходя в дом, Слава скрипнул входной две-рью. Игорь проснулся, спросил, не поднимаясь:

– Что, накурился?

– Ага.

Перешагнув ноги Игоря и взявшись за деревянную дверную руч-ку,

Слава повернулся к егерю и спросил:

– А что это за звон такой стоит?

– Лягушки, – ответил Игорь и повернулся на бок. – Здесь их тьма.

Болота рядом…

Глава 11. Генерал Инзарин.

Неужели этот парень и правда мой сын? Мой Алешка? Наш с Валентиной

Алешка? Неужели судьба, которая, и без того, почти все-гда была к нам благосклонна, преподнесла нам на старости лет еще один подарок?

И такой дорогой? Нет, не верится! Хочу поверить, но не могу! Слишком большое счастье, в него поверить сложно. Тридцать лет прошло, тридцать с хвостиком. Горько и больно было нам с Ва-люшей только первые несколько месяцев, может быть, даже только один месяц. Потом мы стали потихоньку приходить в себя. Привыкли к потере. Андрюха требовал внимания, оттягивал наши мысли на себя. Нужно было о нем заботиться, чтобы не болел, чтобы рос здоровень-ким и умным. Чтобы не нуждался ни в чем. Много мы в него, в Андрю-ху, вложили, все, что на двоих было рассчитано.

И вдруг…Алешка наш жив? Жив и здоров, да еще и поздоровее Андрея будет! Нет, не могу поверить…

А ведь парень-то, как можно заметить, не сходит с ума от радо-сти!

Не кинулся в наши объятья. Братья, так братья, сказал он Анд-рею, позже разберемся…

Позже… А будет ли возможность, разобраться во всем позже? Судя по всему, ситуация сложная. Судя по всему, у Носорога и сейчас есть определенная власть, деньги, свои личные или чужие – не важно, и мощное прикрытие сверху. Чтобы организовать такую широкомас-штабную операцию по поимке четырех человек… Чтобы вот так, за-просто, приказывать командиру мотострелкового полка… Чтобы вы-звать группу десантников из Уссурийска… Для этого нужно иметь своего человека, как минимум, в штабе округа. И человека с больши-ми полномочиями…

Носорог никогда не был мелкой сошкой. Есть такая категория людей, которые всегда наверху, всегда приближены к кому-нибудь, власть имущему. В то время, двадцать пять лет назад, он носил пого-ны старшего лейтенанта, но мы все знали, что это ненадолго, карьер-ный рост Рогулису был обеспечен, для этого и в Афганистан послали.

Генералом он должен был стать намного раньше любого из нас, бое-вых офицеров. На войне каждому своя судьба уготована – кто-то под-ставлял голову под душманские пули и осколки от гранат, а кто-то по-лучал ордена, медали и звезды на погоны. Рогулис, ни то

Альбертас, ни то Альфредас, точно уже не помню, а отчество и вовсе забыл, сложное какое-то, литовское, Рогулис был именно таким – баловнем судьбы. Мы, боевые офицеры, таких недолюбливали, хотя некоторые из этих "баловней" были, если объективно, неплохими ребятами, просто им в жизни повезло больше, чем нам. Кое-кто из этих отмечен-ных богом, членами политбюро и высшими чинами армии и КГБ не от-сиживался в штабных блиндажах и в вагончиках и бункерах тыловых расположений, а вместе с нами дышал черным дымом горящей соля-ры и орошал своей кровью раскаленный до градуса спекания афган-ский песок. Кое-кто из них погиб в сражениях, кое-кто остался на век калекой. Но в основной своей массе они все-таки были трусами и в пекло не лезли. Слова "патриотизм" и "интернационализм" они про-износили часто, но только применительно к другим, к тем, которые шли под пули, к тем, которые являлись для них и для их боссов обык-новенным пушечным мясом.

Кто и когда прозвал Рогулиса Носорогом, неизвестно. Но все – и офицеры, и солдаты, называли его так. И Рогулис знал о своем про-звище. Еще бы ему не знать? Шпионов у него было достаточно.

Це-лый штат доносчиков, который чуть ли не ежедневно пополнялся все новыми и новыми сотрудниками. Своеобразное бюро Носорога росло и крепло. Любой солдатик или сержант, хоть единожды совершив ка-кой-либо проступок, или имевший черные пятна на своей довоенной биографии, тут же обрабатывался особистом Рогулисом, и после этой обработки на него уже нельзя было рассчитывать. Чаще всего, инте-ресующий Носорога объект, возвращался в свое подразделение и продолжал нести службу, регулярно докладывая своему новому шефу обо всем, что происходило в отделении, во взводе, в роте. Носорожьи фискалы были во всех подразделениях полка. Предполагаю, что за доносы они получали от Носорога, помимо его лояльного к ним отно-шения, и другие подачки, в том числе, денежные. Я неоднократно ви-дел доллары у них в руках, в основном, мелкие купюры. Однажды отобрал у агента Носорога его тридцать сребреников и пошел с ра-портом к командиру полка. Тот молча меня выслушал, и глядя на кар-ту Афганистана с воткнутыми в нее флажками, висевшую на стене его кабинета, процедил сквозь зубы:

– Надо отдать.

Я не уходил. Комполка оторвал свой взгляд от карты и повер-нулся ко мне. Лицо его было хмурым.

– Ты что, майор, не понял? Иди, отдай бойцу эти…деньги.

– Есть! – я отдал честь и вышел.

Спорить было глупо, наверняка, полковник находился под колпа-ком у старшего лейтенанта Рогулиса.

А ведь я не для того шел к командиру, чтобы доложить ему о не-законном хранении валюты, я его про Носорога спросить хотел. В чем дело, хотел я уяснить для себя? Что происходит? Как воевать, если в полку бардак? Как я могу приказы отдавать, если они корректируются, а иногда и вовсе отменяются каким-то гребаным особистом? Кто, в конце концов, здесь командует…? Вряд ли я получил бы ответы на свои вопросы…

Я отдал солдату его доллары. Посмотрев в глаза, спросил:

– Что ж ты, сынок, на своих товарищей-то стучишь? Тебе ведь с ними в бой идти. Не боишься пулю словить?

– Не понимаю, о чем вы, товарищ майор? – ответил он и отвел глаза в сторону. Думаю, что он спрятал их не потому, что ему было стыдно, скорей всего, он не хотел, чтобы я заметил в них торжество и злорадство…

Случилось это в начале восьмидесятого. Тогда носить в карма-нах доллары было равносильно смертному приговору. Позже все из-менилось.

И доллары, и фунты, и афгани стали в армии обычным де-лом. Да что там валюта? Любому бойцу прикажешь карманы вывер-нуть или тумбочку его проверишь – ох, много чего интересного там найти сможешь!

Контрабандные товары, золото, наркоту. Никто ничего не боялся! И ведь не только солдаты и сержанты этим занимались, офицеры и прапорщики от своих подчиненных не отставали, а чаще даже опережали.

Не армия – банда контрабандистов, валютчиков и наркоторговцев… Но это потом, а тогда в восьмидесятом…

Носорогу было легко вербовать сотрудников в свое бюро, лич-ные дела на каждого бойца, на каждого офицера и прапорщика, коро-че – на весь личный состав полка, находились у него в сейфе, под ру-кой. Все солдатские письма проходили через его руки. Кроме того, Но-сорогу докладывали. О каждом военнослужащем он знал все – всю подноготную, все грешки и ошибки. Более всего Носорог интересовал-ся отъявленными негодяями и садистами. Что греха таить, были у нас и такие – кто от рождения, кто позже ими стал, война, она все челове-ческие пороки из глубин души вытаскивает и усиливает. Например, любил кто-нибудь в детстве из рогатки по воробьям стрелять. Но не для того, чтобы целкость выработать, а потому, что нравилось ему убивать птичек. А кто-то в далеком детстве кошек мучил. А тут у него в руках не рогатка, не веревка – автомат Калашникова. Да и цель поин-тересней будет – живой человек.

Особист должен был боевой дух солдат укреплять, а с проявле-ниями садизма, расизма, национализма, непонимания миссии совет-ской армии в ДРА и с прочими негативными моментами – бороться нещадно. Носорог с такими явлениями борьбу не вел. Садюг и отмо-розков он берег, к себе приближал. Некоторых отсылал в Союз. Но не в трибунал, не под суд, ни в дисбат, где им самое место было. Он от-правлял их дослуживать на Родине, если срок службы еще не вышел, отслуживших на дембель, кое-кому давал рекомендации для поступ-ления в военные училища.

Подозреваю, что уже тогда, четверть века назад, Носорог зани-мался вербовкой боевиков в спецотряды. Что должны делать эти спе-цотряды, пока не известно, но ясно, что если воевать, то против сво-его народа, на стороне противника. А может быть, Носорог работал на мафию?

Разберемся.

…О Гараняне я подумал сразу, как только Сидоров сказал, что хочет вывести Носорога на чистую воду. Если кто и сможет помочь, сумеет разобраться в этом мутном деле, если кто-нибудь в состоянии получить закрытую информацию, то только Гаранян. Других знакомых, способных это сделать, у меня нет. В штабе округа бывших сослужив-цев, приятелей и знакомых полно, но теперь я не был уверен в их кри-стальной честности и непричастности к делам Носорога.

Честно признаться, я не знаю, какое у Гараняна звание и какой пост в своем ведомстве он занимает. Я даже не полностью уверен, что он служит в ФСБ, возможно в какой-то другой силовой структуре – в СВР или ГРУ. У нас не то, что в Америке, у нас не принято размахи-вать своим удостоверением направо и налево, тыкая им в нос каждо-му встречному поперечному. У нас все чинно и скромно и слегка таин-ственно.

Познакомились мы с Гараняном в штабе округа, в феврале этого года, на банкете, посвященном сразу двум праздникам – дню защитни-ка

Отечества и шестнадцатой годовщине вывода наших войск из

Аф-ганистана. На этот банкет в основном ветераны афганской войны и пришли. Сидели мы с Гаранянами за одним столом, друг напротив друга.

Я с Валентиной, и он с женой. Жена у него молодая, наверное, и сорока еще нет. Ее Ладой зовут. Он ее так называл, вообще-то на-стоящее имя его супруги – Ольга. А его самого Арменом зовут. Он ар-мянин, но родился и всю жизнь в России прожил. Разговорились.

Вы-яснилось, что мы с ним воевали в Афганистане, в одно время и почти рядом, соседями были. Как-то сразу мы почувствовали симпатию друг к другу. Не знаю, почему, искра какая-то пробежала между нами.

Валя Гаранянов в гости приглашала, они приглашение приняли, но за два дня до назначенной встречи Гаранян позвонил, извинился, сказал, что прийти они никак не смогут, потому, что он убывает в длительную ко-мандировку. Больше Армен не звонил, а мне позвонить ему некуда было, телефон-то свой он мне не оставил. Позже я вспомнил, что и я ему номера своего телефона не давал, только адрес продиктовал, а он запомнил. Но мой-то телефон легко определить, коли адрес зна-ешь, кроме того, я – легальный пенсионер. А его? По фамилии? Мож-но, конечно, но я не стал его разыскивать, решил, что у нашего зна-комства продолжения не будет. А недавно, в конце июля, мы с ним случайно встретились на рыбалке, на дальнем пирсе Комсомольской набережной. Поговорили о том, о сем. Службы его и этой командиров-ки мы в разговоре не касались, о политике в основном говорили.

Раз-говаривали, обращаясь друг к другу на ТЫ, Армен это сразу предло-жил, еще на том банкете.

Выглядел он уставшим. Мешки под глазами набрякли, глаза красные.

Чувствовалось, что спать ему приходится меньше, чем этого требует организм, а эта вылазка на рыбалку была ему просто необхо-дима. На мое повторное предложение встретиться, так сказать, семь-ями, Армен ответил:

– С удовольствием бы. Но чуть позже. Дел у меня сейчас много. Нет, правда, наша встреча обязательно состоится. И я, и Лада, мы оба хотим встретиться с вами. Лада меня даже тормошит регулярно: когда к

Инзариным в гости пойдем? Но…, дела… Я сам позвоню, как немного с ними разберусь.

Расставаясь, он дал мне свою визитку. На визитке значилось:

"Гаранян Армен Суренович". Больше ничего. На обратной стороне он написал авторучкой одиннадцатизначный номер мобильного телефо-на.

– Надеюсь, что я позвоню раньше тебя, – сказал он. – Но если вдруг возникнут какие-либо проблемы, звони в любое время дня и но-чи, я помогу, если смогу. – И многозначительно добавил, пристально посмотрев мне в глаза: – А могу я многое.

– Да какие у меня, у отставного генерала, могут быть проблемы?

– А вдруг?

Как в воду глядел…

Этой ночью я спал плохо. Возможно, совсем не спал. Мысли воз-никали одна за другой, путались, сплетались в клубок. Я думал об

Алексее и об Андрее, мечтал о том, чтобы все это оказалось правдой.

Думал о том, что нужно обязательно встретиться с Гараняном, пытал-ся вспомнить номер его телефона. Вообще-то память мне пока не из-меняла, но видимо, годы берут свое – из десяти цифр я смог вспом-нить только первые три, не считая восьмерки. Но ничего, визитка у меня дома, в моем кабинете.

Ехать надо сегодня. Вчера вечером, когда мы обсуждали с Ми-хой план спасения и пришли к заключению, что нам с ним нужно сроч-но ехать во Владивосток, оставив парней на попечение Игоря, сры-ваться и гнать через тайгу на ночь глядя, было глупо. Андрей выразил желание остаться.

"Останусь с братом", – сказал он мне.

"Опасно", – пытался я его урезонить.

"Останусь".

"Не забывай, у тебя семья. Сын".

"А здесь брат".

"Может быть, все-таки…".

"А ты бы как поступил на моем месте?".

Больше я не стал его убеждать. Наверное, Андрюха поступает правильно. Да что там – наверное? Андрюха прав на все сто процен-тов, я поступил бы так же. А он ведь мой сын. Почему же я жду, что он поступит как-то иначе? Ведь не считаю же я Андрея трусом!

Наскоро позавтракав, мы с Мишкой уехали с кордона. До Ман-журска добрались без задержек. Уже на подъезде к городу у меня со-зрело решение – домой заезжать не будем, еще не дай бог Валентина о чем-то догадается, она неприятности, как сидоровская Багира, за версту чует, разработала, понимаешь, в себе чутье за тридцать два года совместной жизни. Ничего от нее не скроешь. Позвоню ей из Манжурска, попрошу продиктовать номер телефона Гараняна. Вряд ли по телефону она что-то заподозрит – глаз то моих не видно! Да и правильней это будет в плане того, что – а вдруг Гараняна во Влади-востоке не окажется? Вдруг, он снова в командировку длительную от-был? Что тогда время понапрасну терять, надо что-то другое приду-мывать.

Дверь в полуподвал, где располагалось Общество рыболовов и охотников, была, естественно, открыта. Матвеича мы нашли в том са-мом кабинете, где он был, когда мы с Андреем впервые его увидели.

Он спал на полосатом матрасе, положив под голову чучело росомахи, взятое из соседней комнаты. Матвеич был в шерстяных носках, ва-ленки ровно и аккуратно стояли справа от двери. На столе стояли две пустые чекушки, открытая банка консервов и стеклянная полулитровая банка с серыми комочками на дне, воздух в кабинете был плотным и вонючим, как в плохой пивнушке.

– Т-с-с, – сказал Сидоров и тихо прошел мимо спящего Матвеича к окну, открыл форточку и так же тихо вышел, подтолкнув меня впе-ред.

– Из приемной позвоним, – сказал Миха, прикрывая дверь. – Пусть спит. Умаялся старик. В его возрасте сторожить не легко – здо-ровье не то.

Мы прошли в приемную, я позвонил домой.

– Деда! – заорал Алешка, услышав мой голос. – Много рыб пой-мал? А как там папа? Кто из вас больше рыб поймал, ты или он?

– Поровну поймали, – ответил я. – По десять штук.

– Молодцы, мужики, – похвалил нас Алешка. – Когда вернетесь?

– Скоро. Бабушку позови.

Валентина видимо стояла рядом. Едва Алешка передал ей труб-ку, настороженно спросила:

– Алик? Что случилось?

– Да ничего не случилось, – как можно убедительней ответил я. -

Что с нами может случиться? Вот звоню, чтобы сообщить – с нами все в порядке. Доехали отлично, устроились – лучше некуда, как в при-личном пансионате. Рядом заимка. На заимке все, что пожелаешь – магазины, аптека. Даже опорный пункт милиции имеется.

– Сердце как?

– Как пламенный мотор. Знаешь, родная, встречи со старыми друзьями

– самая лучшая терапия.

– Надеюсь, ты держишь данное мне слово? Я имею в виду алко-голь.

– Обижаешь. Я – генерал, а не какой-нибудь там штатский. Слово свое держу всегда.

– Как там наш Андрюшенька?

– Тьфу, ты, – рассердился я и передразнил жену: – Андрюшенька!

Сколько раз тебе говорить, чтобы ты не называла его так, хотя бы при мне. Какой он Андрюшенька? Взрослый мужик, тридцать лет…

Нор-мально Андрей. Что с ним случиться может? Отдыхает, рыбу ловит,

С Игорем Сидоровым подружился. Приедет, расскажет. Ты это…Валюша, возьми мою визитницу в кабинете, в верхнем ящике стола лежит, глянь телефон Гараняна. Мне ему позвонить нужно.

– Зачем? Я чувствую, что что-то случилось. Иначе, зачем тебе его телефон понадобился…?

– Да ничего не случилось, я тебе повторяю. Мне с ним просто проконсультироваться надо по одному вопросу.

– У вас, правда, все в порядке? Ты носки шерстяные в сапоги одеваешь? А Андрей? Тебе-то я положила, а вот ему его любимая по-ложила ли шерстяные носки, как я ей говорила?

– Положила, положила, – отмахнулся я, хотя понятия не имел – есть ли у Андрюхи шерстяные носки. – Сходи, визитницу принеси.

Пока Валентина ходила за визитницей, трубку схватил Алешка:

– Деда! Там где вы с папой, там тигры есть?

– Тигры в зоопарке есть. Приедем, сходишь в зоопарк с папой и с мамой. Хочешь, со мной и с бабушкой можешь сходить.

– Да видел я их в зоопарке. Я так…, думал, вы тигренка домой привезете. Рядом с ребенком должно быть какое-то животное…

– Алик! Записывай. – Валя взяла трубку.

Я запоздало стал шарить на столе. Сидоров понял в чем дело, достал из ящика секретарского стола лист бумаги, там же нашел карандаш.

Положил бумагу и карандаш передо мной. Я кивнул головой.

– Диктуй. Пишу. – Когда записывал номер, за мгновение до того, как

Валентина называла очередную цифру, вспоминал ее сам. Навер-ное, тут разгон нужен. – Спасибо… Тебе от Сидорова большой при-вет, – добавил я, увидев Михины немые жесты.

– И ему передавай. Скажи, что я его помню. И извинись, что не дала вам пообщаться тогда…в девяносто втором…

– В девяносто первом, – поправил я Валентину. – Ну, все, целую.

Я положил трубку и сразу стал набирать номер Гараняна. Вось-мерка долго не срабатывала, межгород был занят. Наконец меня свя-зали и я услышал голос Гараняна.

– Да?

– Здравствуй Армен. Это Инзарин.

– Здравствуй Олег. Что-то случилось?

– Ты оказался провидцем. Не думал, не гадал, что у меня могут возникнуть проблемы, а вот…возникли. Встретиться нужно. Срочно.

– Разговор не телефонный, как я понимаю?

– Правильно понимаешь.

– Подожди минуту…, – Армен замолчал. По-видимому, он раз-мышлял, планируя свое время, чтобы выкроить окно для встречи. – Ты где?

– В Манжурске.

– В Манжурске…, – задумчиво повторил за мной Гаранян. – В два часа дня, тебя устроит? Успеешь до Владика добраться?

– Успею.

– Адрес записывай.

Я снова стал писать на листке бумаги.

Когда мы с Михой уходили сторож продолжал сладко спать, ох-раняя никому не нужный архив общества охотников и рыболовов. Кроме архива здесь брать было нечего.

Доехали до Владивостока без приключений. Времени в запасе оставалось больше часа, и мы с Мишкой пообедали в ресторане "Золотой якорь". Вообще-то в ресторанах я обедать не люблю – дорого и не так вкусно, как дома. Но не домой же, в конце концов, ехать, лишний раз

Валентину пугать! Мишка предлагал перекусить в Макдоналдсе, быстрее и дешевле, но я его фастфудовские настроения пресек на корню – не хрен желудки портить заморскими булками с кетчупом. А жареная картошка ихняя, так вообще отрава. Кроме того, дом, где Гаранян назначил встречу, был недалеко от "Золотого якоря", пешочком – минут семь.

Днем в ресторанах тишина и безлюдье, так что, обслужили нас быстро. Мы даже успели по чашечке кофе испить, а Мишка еще и си-гарету выкурил. Сытые и довольные, пошли на встречу.

Гаранян открыл нам дверь, и мы оказались в огромной квадрат-ной прихожей, похожей на театральное фойе. Неужели это его квар-тира?

Богато живут сотрудники спецслужб – зеркала, дубовая мебель, паркет настоящий, люстра под потолком сверкает хрусталем. У Мишки на лице было такое изумление, будто он всю жизнь прожил в глухой деревне, а сейчас оказался в царских палатах. Но буквально через пару секунд я понял – Мишка не богатству поразился, он смотрел на Гараняна, как на ожившего покойника. Я ведь забыл его предупре-дить, что Армен очень похож на генералиссимуса Сталина. Не на того немощного старика с редкими волосами, гнилыми зубами и усохшей рукой, каким он был в действительности, а на того статного красавца, каким его изображали на портретах и показывали в восторженно-патриотических военных и послевоенных художественных фильмах. Армен был точной копией такого

Сталина. Во многом здесь играла роль его кавказская внешность. Усы

Армен тоже носил и волосы, из-рядно украшенные сединой зачесывал наверх. Только одет он был не в военный френч, а в строгий темно-серый костюм с белоснежной ру-башкой и черным галстуком. И никакого акцента у него не было.

– Здравствуй Олег, – поздоровался со мной Гаранян. – Представь меня своему другу.

Я их познакомил, сообщив Армену, что Мишка – ветеран Афга-нистана и мой боевой товарищ. Армен пригласил нас в зал, который во много раз превосходил прихожую по размерам и был обставлен не менее помпезно. Высокие и широкие окна были задернуты тяжелыми портьерами, оставлены были только узкие полоски, через которые проникал дневной свет. Посредине зала стоял толстоногий стол, во-круг стола были расставлены старинные кожаные кресла.

– Ты что, здесь живешь? – спросил я у Гараняна.

– Нет, не живу, – коротко ответил Армен, более ничего не объяс-няя. – Присаживайтесь, кому, где удобно, и…к делу.

Мы расселись, и я произнес вполне традиционную фразу:

– Не знаю с чего начать.

Гаранян усмехнулся:

– А ты начни с середины. Чувствую, что твоя история корнями в далекое прошлое уходит. Начинать с самого начала – время терять. С конца – ничего не пойму. Середина – самое то!

Мы с Сидоровым переглянулись.

– С чего ты взял, что моя история…берет начало в далеком про-шлом? – спросил я озадаченно.

– Элементарно, Ватсон, – голосом актера Василия Ливанова про-изнес

Армен. – Настоящее твоей семьи не отличается какими-то бур-ными всплесками и большим количеством событий, что здесь поде-лать – такова участь всех пенсионеров. Будущее? Ты – генерал, чело-век военный, привык досконально изучать обстановку, прежде, чем сделать какой-нибудь смелый шаг. За будущее твое я совершенно спокоен. Сын, насколько я помню отзывы Валентины Андреевны, тоже человек рассудительный и трезвый, положительный, одним словом. Да и не с сыном ты ко мне пришел, а со своим боевым товарищем, ко-торый тоже, по большому счету – человек из прошлого. Нет Олег, ес-ли с тобой случилась какая-то неприятность, то она пришла из про-шлого, или как-то с ним связана.

– Ты прав. – Я кивнул головой и стал рассказывать о том, как мы с

Андреем поехали на кордон Сидоровых и кого мы там встретили.

Гаранян слушал, не перебивая, вроде бы, внимательно, но на его лице не отражались никакие эмоции. Я глядел на него, и он казал-ся мне не человеком, а магнитофоном, записывающим информацию. Я рассказал о ребятах, попавших в беду, о спецлагере, о Носороге, а после этого нырнул в прошлое и поведал Армену о Рогулисе. Когда я закончил свой рассказ, Гаранян встал и, попросив нас немного подож-дать, вышел из зала в боковую дверь, противоположную той, через которую мы сюда вошли. Не было его долго, минут десять. Мишка обошел весь зал в поисках пепельницы, но нигде ее не нашел. Когда

Армен вернулся, он нес в руках керамическую пепельницу и пачку си-гарет. Сигареты были дорогие – Мальборо.

– Наверное, уши опухли, Михаил Иванович? – спросил он у Си-дорова, безошибочно определив в нем курильщика со стажем. – Про-шу.

Он поставил пепельницу на стол и предложил Мишке сигарету, мне предлагать не стал, помнил, что я не курю. Сам он тоже закурил.

– А вы, Армен Суренович, разве не трубку курите? – серьезно спросил Мишка. – Вам бы пошло.

Гаранян засмеялся, обнажив полный комплект крупных зубов цвета слоновой кости.

– В общем-то, я трубку тоже курю, – сказал он, отсмеявшись. – Но только дома, на работе некогда. Трубка – дело серьезное, она спешности не любит. А что, тоже заметили, что я на вождя народов похож?

Гаранян снова рассмеялся, но тут же посерьезнел:

– Так, мужики! Вы себе даже не представляете, какую ценную информацию мне сейчас сообщили. Носорог, о котором вы рассказа-ли, находится в нашей разработке уже почти полгода, как один из чле-нов международной преступной организации. Носорог не самая боль-шая шишка в этой организации, так – функционер средней руки. Зани-маются члены этой организации всякой пакостью, от сбора доступной и засекреченной информации, касающейся национальной безопасно-сти, до оказания услуг по планированию терактов и их осуществле-нию. Но главная их специализация – вербовка, обучение и поставка различным экстремистским организациям, и не только нашим, россий-ским, боевых групп для проведения силовых акций. Вербуют смертни-ков иными словами. Недавно мы накрыли одну из их баз, расположен-ную в глухой сибирской тайге и нащупали ниточки, ведущие к другим базам.

Некоторые ниточки привели сюда – на Дальний Восток. Навер-ное, испугавшись провала, руководство этой преступной организации решило обрубить все концы. Произвести зачистку…

– А наши "беглецы" – ненужные свидетели, – сказал я.

Гаранян кивнул головой.

– Более подробно пока ничего рассказать не могу, – продолжил он. -

Определенные меры я уже принял. Оцепление Манжурска будет немедленно снято, подразделения десанта вернутся в Уссурийск. За вашими

"беглецами" будут посланы наши люди. Они очень важные свидетели, ты прав, Олег. Их, во что бы то ни стало нужно доставить к нам. Чтобы они не приняли наших людей за своих преследователей, вы поедете вместе с ними. Прямо сейчас.

У Гараняна запел мобильник в кармане. Он приложил трубку к уху и, выслушав короткий доклад, отдал команду:

– Ждите. Через пять минут проводники будут у вас.

Проводники – это мы с Михой, надо полагать.

Когда мы спускались по лестнице, а Гаранян чуть приотстал, за-крывая дверь на ключ, Миха сказал мне:

– Похоже, дружок твой в Афгане тоже не в войсках служил. Не-бось, особистом был? У него взгляд гэбэшный.

Я пожал плечами.

Глава 12. Последний бой.

– Интересно, они сегодня вернутся?

Андрей посмотрел на часы, было уже почти четыре часа дня. Они с

Хохлом сидели на лавке в сенях и курили. Маленькое оконце, прорубленное вверху стены, было открыто, и в него тянулись две струйки дыма от сигарет. Выходить во двор Игорь запретил. Чтобы не засветиться, если вдруг Японец с товарищами окажутся поблизости.

– А ты что уже по папке соскучился? – поинтересовался Хохол.

– Я хочу, чтобы все это скорей закончилось, – не обидевшись на насмешку, стал объяснять Андрей, – и чтобы мы с тобой поехали в

Ку-лунду и на месте во всем разобрались. Но, прежде всего надо сдать кровь на генетический анализ. Впрочем, я и без этого анализа уверен

– мы братья.

– Хорошо, хорошо, – сказал Хохол. – Братья. Хочешь поехать, по-едем. Покажу тебе, как на Алтае крестьяне живут, дом, в котором я рос, покажу. Но по поводу анализа – надо сделать. А то вдруг окажет-ся, что мы никто друг другу, тогда и ехать не надо, деньги тратить. А чего-чего, крови мне не жалко. После кровопускания всегда себя луч-ше чувствуешь. Уж ты мне поверь, Андрюха, я эту кровь кружками проливал на полях сражений.

– Вот ты все время шутишь и разговариваешь со мной, как с ма-леньким. А ведь я старший брат! Я первым родился, если хочешь знать.

– Да, ну? – притворно удивился Хохол.

– Ты думаешь, почему меня Андреем зовут, а тебя Алексеем?

– Расскажи, буду знать.

– Наши с тобой родители так решили…

– Это точно, – кивнул Хохол, оттопырив нижнюю губу.

– Нет, ты меня не дослушал. Они когда узнали, что двойня будет, решили первого, кто родится Андреем назвать, в честь маминого отца, а второго Алексеем, в честь папиного. Ты вторым родился, потому и

Алексей.

– А если бы девочки у твоей мамы родились?

– У нашей мамы, – поправил Хохла Андрей.

– Хорошо, – согласился Хохол. – У нашей. Ну, так как, все-таки?

– Никак, – разозлился Андрей. – Мама знала, что у нее мальчики родятся. Врач сказал, и по животу видно.

– За дурака меня не принимай. Тридцать лет назад ни один врач не мог сказать, кто родится – мальчик или девочка. А по животу – это, когда один, определить можно, если двойня – хрен определишь. Это сейчас УЗИ всякие, рентгены и прочая лабуда. А тогда… И где? В

Ку-лунде?

– В Павлодаре, – угрюмо поправил Андрей. -…В общем, знали и все. Хотели они двух пацанов, мы и получились.

Хохол рассмеялся и положил свою руку на предплечье Андрея, как бы успокаивая его.

– Ну, че ты, Андрюха, обиделся? Не обижайся, понял? Согласен я со всем, что ты говоришь. И что братья мы…возможно. И что роди-тели у нас одни и те же, и что родились мы в Павлодаре. Даже с тем, что ты старший, согласен. Просто…не испытываю я такого щенячьего восторга, как ты. Сам не знаю, почему. Нет, правда, я уже думал на эту тему. С одной стороны хорошо, что мы встретились. Нет, извини – ошибся, не с одной стороны, со всех сторон это хорошо. Только…

– Что только? – спросил Андрей.

– Только как-то это для меня…непривычно, что ли? Я ведь не так, как ты, прожил эти тридцать лет. Я не привык что-то и кого-то иметь.

Я – волк-одиночка. Меня тяготят любые привязанности. У меня даже друзей постоянных нет. И с женщинами я длительных взаимоот-ношений не завязываю…

– Но почему? Объясни, Алексей.

– Все просто. Я не хочу ничего терять, а когда чего-то не имеешь, то этого ты и не потеряешь.

– Прям как в песне Сергея Никитина.

– Я не знаю, как там, в песне, и Сергея Никитина я не знаю…, нет, что-то слышал, кажется. А вот, что такое потерять друга, невесту, родителей, которые тебя вынянчили и выкормили, я знаю. Я очень хо-рошо это знаю, поверь, Андрюха. Поверь мне, своему младшему, но более опытному брату. – Хохол закурил новую сигарету, помолчал не-много и, повернувшись к Андрею, подмигнул ему и спросил:

– А что это за песня такая?

– Ты что, не смотрел "Иронию судьбы"?

– Не-а.

– Да ты что? Ее каждый Новый год по телевизору крутят. Уже лет тридцать подряд, а может быть, и больше.

– У нас в Кулунде телевизора не было. Некогда было его смот-реть, работать надо было, потому родители и не покупали. А еще деньги экономили. У них все время какие-то планы были – то еще од-ну корову прикупить, то коз, то кроликов. То лесу, пристройку к дому делать… Потом, когда я в Бийск перебрался, я телевизор себе купил, только я в основном по нему видики смотрел… Иногда новости.

– А какие фильмы ты любишь? – поинтересовался Андрей.

– Боевики. Наши и американские…

Их разговор прервал Игорь Сидоров, высунувший голову из две-ри:

– Мужики, кончай перекур. Идем, перекусим малость, чем бог по-слал.

– Я не хочу, – откликнулся Андрей, которому общение с вновь об-ретенным братом могло заменить не только обед, но и сон и все, что угодно.

– Через не хочу! – строго сказал Хохол и взял Андрея за бицепс. -

У-у-у, какой кисель, – скривился он. – А сквозь кисель кость прощу-пывается. Нет, братан, в твои годы иметь такую мускулатуру – престу-пление. Надо заняться твоим физическим воспитанием. Иметь креп-кие мозги хорошо, но мужик должен быть мужиком. Мускулы у него должны быть, а не кисель, как у тебя. А чтобы накачать мускулы, нуж-но что? Правильно, хорошо питаться. Так что, айда за стол. И запом-ни: твоя основная пища – сало.

– Я ж не хохол, – шутя, возразил Андрей, – чтобы сало любить.

– А я Хохол. Так что толк в сале знаю, – сказал Алексей, увлекая

Андрея за собой.

Сало на столе егеря присутствовало. Но поесть им не удалось. Лишь они сели, как за окном взвыла собака. Игорь вздрогнул.

– Это Багира, – определил он. – Не нравится мне, как она воет.

Пойду, погляжу, что там такое.

Игорь вышел из дома. Гуинплен и Рэбэ подошли к окну. Рэбэ чуть-чуть отодвинул в сторону занавеску.

– Что там? – спросил Хохол.

– Не видно… Игорь, наверное, у ворот или у вольера.

Хохол и Андрей пошли к дверям, чтобы посмотреть на происхо-дящее во дворе через маленькое окошко в сенях, но Игорь уже вбегал в горницу. В его глазах сверкали слезы, а губы тряслись.

– Суки! Твари! Убью! – хрипло твердил он, срывая со стены ру-жье и направляясь к выходу.

– Что случилось? – спросил Хохол ему вдогонку.

Не оборачиваясь, Игорь крикнул:

– Сидите, не высовывайтесь.

Дверь он за собой не захлопнул, и в образовавшуюся щель все увидели, как Игорь подбежал к воротам, и услышали его крик:

– А ну выходи, тварь поскудная! Выходи, сволочь!

Он выстрелил в сторону леса из одного ствола. Потом из друго-го.

– Выходи, если ты мужиком себя считаешь!

Лес безмолвствовал. Только выла Багира, стоявшая рядом с Игорем.

Ее вой подхватили сыновья, которые находились тут же, бес-толково суетились у ворот.

Игорь присел на корточки, и тут Хохол с Андреем и Гуинплен с Рэбэ увидели, что у его ног лежит серый пес, один из троих "ребяток".

Кажется, он был мертв, он лежал на боку, и лапы его были вытянуты, пес не шевелился. Игорь погладил погибшего друга и стал загонять остальных собак в вольер. Багира выла не переставая, не хотела от-ходить от трупа своего сына.

Потом Игорь вернулся в дом.

– Отравили, гады, – сообщил он, тяжело опускаясь на лавку.

– Которого из троих? – мрачным голосом спросил Гуинплен.

– Джигита. – Игорь пошарил в кармане и, достав носовой платок, вытер слезы, которые еще не успели высохнуть на его обветренных щеках. – Мясо отравленное подбросили. Остальные-то ребятки без моего разрешения не возьмут, даже нюхать не станут, а Джигит…, – Игорь сглотнул комок, застрявший в горле, дернув кадыком, замолчал.

Гуинплен горестно смотрел на Игоря. Он хорошо знал отноше-ние егеря к этому псу, понимал, как ему тяжело сейчас. Он видел, как отрешенно глядит Игорь прямо перед собой, и как шевелятся его губы, только слов не разобрать. Казалось, что егерь произносит слова мо-литвы за упокой безвинно погибшей собачьей души.

– Как же этому мерзавцу удалось подкрасться незаметно? – уди-вился

Андрей, не искушенный в военных хитростях. – Ведь его при-ближение собаки почуять должны были…

– Какой-нибудь дрянью натерся, чтобы запах свой заглушить, – ответил за Игоря Хохол. – Много всяких премудростей существует.

– Чует мое сердце, это Японец, – сказал Рэбэ.

– Кто ж еще? – согласился Хохол. Гуинплен кивнул головой.

Игорь пришел в себя. Не спеша, закурил.

– Значит, так, мужики, – сказал он. – Джигита моего не ради заба-вы отравили. Хотели всех собак из строя вывести, это понятно. А раз по тихому подкрасться им не удалось, готовьтесь к штурму. Зайти эти сволочи с какой угодно стороны могут. В доме два окна. Одно, вот это – на восточной стене. Второе в спальне – на западной. Есть и третье – в сенях, на юг смотрит…

– Ага, – Хохол кивнул головой. – А четвертое?

– На чердаке. – Игорь показал пальцем на потолок. – Лестница из спальни… Нас четверо. На каждого по одному сектору обстрела.

– Пятеро, – удивленно произнес Андрей. – Нас же пятеро.

Хохол приобнял его за плечи.

– Ты-то тут совсем не причем, – сказал Хохол. – Это наши враги и они хотят нашей смерти. Тебе лучше в погреб спрятаться… Игорь, у тебя погреб в доме имеется?

– В доме нет, только во дворе.

– Да не буду я в погребе отсиживаться. – Андрей возмущенно сбросил с плеч руку Хохла. – А враги моего брата – мои враги тоже.

– Он прав, – сказал Игорь. – Мне же вы не предлагаете в погребе спрятаться.

– Ты – другое дело, – заметил Хохол. – Ты – боевой офицер, во-енный опыт имеешь. А он? Ты, Андрюха, из автомата когда-нибудь стрелял?

– Стрелял, – заверил его Андрей Инзарин. – Отец дважды меня с собой на полигон брал. И из автомата, и из пистолета Макарова.

– Хорош пререкаться, – сказал егерь и прислушался.

Багира перестала выть, из приоткрытой двери со стороны воль-ера доносились звуки, похожие на сдавленный свист. Это скулили

"ребятки", оплакивая потерю брата. Игорь встал, обошел стол и, ото-двинув лавку, приподнял широкую половицу. Под полом был тайник.

В тайнике лежало два автомата Калашникова и четыре рожка с патро-нами. Один автомат с двумя рожками, скрепленными между собой скотчем, он протянул Андрею, другой взял себе.

– У вас автоматы есть, – сказал он наблюдающим за его дейст-виями товарищам.

– Не слабо! – восхитился Хохол. – Ты че, Игореха к такому слу-чаю заранее подготовился? Знал, что ли, что с такими отморозками, как эти, схлестнуться придется?

– А браконьеры не отморозки? – спросил он хмуро. -…Денис! -

Игорь посмотрел на Рэбэ. – Расставляй ребят по позициям. Я пойду к своим псам, в вольере буду.

– Он же у тебя весь из сетки! – сказал Гуинплен. – Тебя первого подстрелят, если что.

– Не подстрелят. Там, в вольере, у меня кровельное железо име-ется, сооружу что-нибудь, наподобие укрытия. – Игорь пошел к двери, на пороге остановился, повернулся к товарищам и посмотрел каждому в глаза, словно попрощался. – Они мне за Джигита ответят, бляди, – процедил он сквозь зубы, и вышел из дома.

Рэбэ проводил его взглядом и стал командовать:

– Гуинплен, ты как самый длинный – в сени. Оконце в южной сте-не словно для тебя прорубили. Вы, братовья, один здесь, один в спальню, сами решите кто куда. Я – на чердак…Может, долго ждать придется.

До ночи.

Игорь зашел в вольер. Багира лежала у своей будки, положив морду на передние лапы. В ее светло-карих, почти желтых глазах стояла такая тоска, что у Игоря сжалось сердце. На появление хозяи-на

Багира отреагировала слабо, лишь ушами повела, и хвост ее не-произвольно шевельнулся. Самурай и Туман вылезли из будок и, громко дыша, подошли к Игорю. Он потрепал их по загривкам и опус-тился на корточки перед Багирой.

– Ну, что, старушка, тяжело тебе? – Игорь погладил чепрачную суку по голове. – Мне тоже тяжело. Конечно, не так, как тебе, но то-же…очень тяжело. Правда! У меня ведь кроме вас и бати нет никого.

Багира подняла голову и посмотрела Игорю в глаза, пронзитель-но и преданно, словно хотела сказать: "Я верю тебе, Хозяин. Верю, что ты тоже любил моего сыночка". Она сухо сглотнула и вдруг, по-вернула голову на юг, глухо зарычав. Самурай и Туман тоже зарыча-ли.

– Что, начинается? – спросил Игорь у Багиры. Она уже вскочила на лапы. Шерсть на ее загривке поднялась дыбом. Ее сыновья оска-лили клыки и злобно залаяли. – Ну-ка, собачки, идите-ка в свои будки.

Против пуль ваши клыки не покатят. А вам жить надо. Свою роль в этом бою вы уже сыграли.

Игорь затащил псов по очереди каждого в свою будку, опустил дверки на будках и задвинув их толстыми плахами. Немного постоял, подумал, и стал таскать из угла вольера составленное стопкой кро-вельное железо.

– Эх, тонковато! – бормотал он себе под нос, устанавливая же-лезные листы со всех сторон. – Ничего, я еще досками закрою, а по-том снова железом. Не пробьет мое заграждение случайная пуля.

Псы в будках бесновались, лаяли, просились на волю. Как же так? Их лишали возможности помочь своему Хозяину, защитить его от врагов, от тех, которые убили их сородича и замышляют что-то нехо-рошее против

Хозяина. Игорь псов уговаривал, приказывал замол-чать, но они не унимались. Когда не осталось ни одного листа железа, Игорь внимательно осмотрел воздвигнутое им сооружение и остался доволен.

Теперь с его псами будет все в порядке, теперь шальная пу-ля не страшна. Настал черед подумать и о своей собственной безо-пасности.

В вольере ему делать нечего – железа больше не остава-лось, а ограждение из сетки рабица могло защитить только от нашест-вия летучих мышей, да и то, если они не додумаются опуститься в вольер сверху. Вернуться в дом? Толстые бревна стен можно было пробить разве что артиллерийским снарядом, но в дом Игорю не хо-телось – здесь, во дворе, обзор лучше, да и все окна в доме заняты обороняющимися. Единственное место во дворе, годное для укрытия от пуль – это узкое пространство между поленицей дров и бывшей ко-нюшней. Но придется пересечь весь двор. Дадут ли ему это сделать?

До укрытия метров двенадцать… Додумать ему не дали.

Короткая очередь ударила со стороны ворот. Пули просвистели в сантиметре от его головы. Игорь упал на землю, откатился к выходу из вольера и, дав с колена очередь поверх ворот, опрометью кинулся к намеченному укрытию. Ему вдогонку стреляли, но мимо. Стреляли не только со стороны ворот, но и сзади, в спину. Одна пуля даже про-била развевающуюся на ветру широкую полу брезентового егерского плаща.

"Мазилы!" – презрительно подумал он, заскакивая за поленицу. -

"Снайпера хреновы! Я ж стоял в вольере, как мишень в тире. Я бы не промазал… А ведь целили-то в голову, чтобы наверняка".

Укрытие было замечательное – с одной стороны стена сарая, с другой поленица березовых и осиновых чурок. С третьей стороны – забор. Со щелями в палец шириной, но так даже лучше – видно, кто подкрадываться с юга будет. Северная сторона была открыта, и Игорь скинул с верхнего ряда поленицы несколько чурок, чтобы перекрыть свободную сторону укрытия.

Теперь стали стрелять по дому. По окнам. Звякнуло разбитое пулей стекло, его осколки сверкнули в лучах опускающегося в тайгу солнца.

Парни из дома отстреливались. Игорь определил по звуку, что стреляют они по всем четырем направлениям, а значит, и атака идет с четырех сторон. Никого из нападавших он пока не видел – густой лес высокого кустарника чересчур близко подходил к забору, практически сразу за забором и начинался. "Говорил я бате, – вспомнил Игорь, – давай вокруг дома кусты вырубим, а то скоро во дворе деревья расти станут.

Вырубим, и светлей будет". А он: "Светлей…, – передразнил. – Тебе что, цветы выращивать? Дойдут руки, вырубим". Не вырубили, руки не дошли…

Стрельба прекратилась через минуту, даже меньше, чем через минуту.

Видать, нападающие перестали стрелять и решили поменять тактику, а парни в доме патроны берегли. Что палить попусту, если не видно того, в кого попасть хочешь?

Затишье было недолгим. Снова раздался звук разбившегося стекла, и по двум стенам домика поползли рыжие языки пламени. Бу-тылки с зажигательной смесью, старое испытанное средство. Выку-рить из дома и перестрелять всех на открытом пространстве, как ку-ропаток!

Тайгу ведь подожгут, гады, с тревогой подумал Игорь и вдруг его переживания по поводу тайги исчезли, вытесненные вспышкой вне-запного ужаса, возникшего от того, что он увидал – желтые чертики ог-ня, оторвавшиеся от пылающей восточной стены дома резво побежа-ли по сухой траве и запутавшимся в ней щепкам к вольеру.

Игорь недолго раздумывал. Он знал, что у вольера стоит алю-миниевая фляга с водой, правда не помнил, сколько в ней воды – пол-фляги или чуть меньше, но он знал – вода во фляге есть. Игорь, не думая о том, что это, быть может, его последний рывок, закинув авто-мат за спину, метнулся из укрытия к фляге, вырвал из зацепов крышку и опрокинул флягу, приподняв ее за боковую ручку и ребро дна.

Фляга была почти полной. Вода плеснулась широкой плоской струей и пре-градила путь огненным чертикам. В ту же секунду, как огонь был оста-новлен, в Игоря выстрелили. Игорь не ощутил боли, только почувст-вовал сильный толчок в правое плечо и потом уже услышал звук вы-стрела. Он выронил флягу, но тут же снова поднял ее и, стерпев рез-кую боль в плече, выплеснул остатки воды на не смоченную еще зем-лю и сухие доски забора. Псы были временно спасены. Временно!

Игорь прекрасно понимал, что огонь не остановить полностью. Жар высушит воду, огонь снова поползет к вольеру, он перекинется на кус-ты, растущие за забором, а потом запылает все вокруг!

Единственное, что может спасти людей и собак, это чудо. Или неожиданная помощь. Но в чудеса Игорь не верил, а помощи ждать рано.

Она придет, в этом Игорь не сомневался, он верил, что отец сделает все возможное, что-бы спасти его. Но…отец со своим другом, генералом Инзариным, мо-гут не успеть.

А теперь меня убьют, как-то совершенно спокойно, словно о ком-то другом, подумал он, но шквальный огонь Гуинплена из оконца в се-нях прикрыл его отступление к укрытию. Рука медленно, но неотвра-тимо немела. Игорь пошевелил пальцем – ничего, нажать на спуско-вой крючок пока смогу! Вот только упирать приклад АКМ в простре-ленное плечо было нестерпимо больно. Кое-как он пристроил автомат между чурок и вдруг заметил легкое шевеление листьев в кустах, росших слева от ворот. Игорь, напрягая зрение, попытался увидеть в густой зелени силуэт человека, и увидел. Это было как в детском жур-нале

"Веселые картинки" – графическая головоломка под названием: "Найди спрятавшегося в лесу охотника". Буро-зеленое на буро-зеленом, переплетение линий и узоров. Человек, спрятавшийся в кус-тах, был в камуфляжном костюме под цвет осенней тайги. На его го-лове была бандана той же расцветки, а лицо расписано продольными серо-коричневыми полосами. Совместив мушку с прорезью прицела и нацелив автомат в лоб врагу, Игорь выстрелил. Очереди не получи-лось, силы в пальце, достаточной для того, чтобы удержать спусковой крючок не было, но одиночный выстрел прозвучал. Отдача, черт! При-клад больно ударил в плечо. У Игоря потемнело в глазах, но он успел заметить, что попал и, похоже, убил того, у ворот. Его противник вы-валился из кустов и упал на забор. К серо-коричневым полосам на его лице добавилась ярко-алая.

– За Джигита! – крикнул Игорь, но не услышал собственного голо-са.

Боль в плече нарастала с неимоверной скоростью, правая рука плетью упала вниз. Это ничего, подумал Игорь. Это ерунда! Плечо, не сердце же! Боль скоро должна пройти. Она обязательно пройдет! И вдруг боль действительно отступила, Игорю показалось, что он падает в какой-то бездонный колодец. Он понял, что теряет сознание. Не сметь! Назад, к реальности! Ты еще не все сделал, что должен был! Назад, приказывал он себе, но не мог остановить своего падения в небытие. Он падал, кружась по оси, и не видел ни верха, ни низа этого чертова колодца – только темноту.

В доме уже нельзя было оставаться. Хохол и Андрей Инзарин, а за ними Рэбэ, выскочили в сени, к Гуинплену, но и там уже пылало во всю.

– Игорь Химика завалил, – сообщил им Гуинплен.

– А сам он? – спросил Хохол.

– Ранен. Что делать будем? Выходить надо, сгорим заживо.

– А во дворе нас перестреляют, – возразил Хохол.

– Другой выход есть? – иронично поинтересовался Рэбэ и по-смотрел наверх. – Сейчас крыша рухнет. По одному и врассыпную. Стрелять, не прерываясь, во все стороны. Если удастся живыми прой-ти через двор – уходите в лес. Гуинплен, пошел!

Гуинплен пинком вышиб горящую дверь и выкатился во двор. В него стреляли, но звуки этих выстрелов покрыла непрерывная оче-редь из

Славкиного автомата.

– Хохол, пошел!

Хохол как тигр в цирке сквозь пылающий обруч, нырнул в объя-тый пламенем дверной проем, стреляя высоко, чтобы не зацепить

Гу-инплена. Он видел, что Гуинплену удалось невредимым пересечь двор, и видел, как он рыбкой сиганул поверх забора. Ушел? Хоть бы ушел!

Андрей, не дожидаясь команды Рэбэ, кинулся следом за Алексе-ем.

Едва он оказался во дворе, как за его спиной раздался мощный треск и хлопок, и пахнуло жаром так, что Андрею почудилось, что во-лосы на его голове и одежда на спине загорелись. Он оглянулся и увидел, что сеней уже нет – кровля упала внутрь, а дощатые стены, догорая, раскинулись в разные стороны. Из пламени поднялся Рэбэ. Он горел, но еще пытался идти. Прозвучал выстрел и Рэбэ упал ли-цом вперед, в пламя, подняв столб искр и горящего пепла.

– Рэбэ! – закричал Хохол, но, понимая, что уже ничем не сможет помочь товарищу, схватил оторопевшего Андрея за рукав и потянул его за собой, в укрытие, где лежал без чувств раненый Игорь Сидоров.

Игорь лежал навзничь, неудобно уперев голову в угол между за-бором и стенкой сарая. Казалось, что он спит, глаза Игоря были за-крыты, но вот дышит он или нет – не понять. Брезентовый плащ егеря с правой стороны был черным от крови. Хохол только мельком взгля-нул на

Игоря. Некогда убеждаться в том, что он жив, некогда останав-ливать кровь и перевязывать рану. Выживет – его счастье!

– Ты чего встал, как соляной столб? – спросил Хохол, повернув-шись к Андрею. – И почему не стрелял?

– Автомат заклинило, – извиняющимся тоном пролепетал Андрей.

– Дай сюда.

Андрей протянул автомат.

– Ни хрена не заклинило. Патроны кончились. – Хохол отбросил ставшее ненужным оружие в сторону и, отстегнув магазин от своего автомата, невесело констатировал: – И у меня тоже… – взглянув на

Андрея, сказал: – Ну, что, брат, умирать нам сейчас придется. Жалко, не съездили на Алтай…

Гуинплену почти удалось скрыться в лесу, он уже продрался че-рез первый, ближний к дому, ряд колючего кустарника и выскочил на длинную, но, узкую полянку. В десятке шагов впереди, за полянкой, стоял плотный частокол молоденьких сосенок. Гуинплен сделал толь-ко пять. Пять шагов.

Стрела ударила в спину и пробила его тело насквозь. Гуинплен удивленно посмотрел на высунувшийся из груди блестящий стальной наконечник. Кровь не покрывала смертельное жало полностью, она стекала к самому кончику, масляно расползаясь по полированному треугольнику и стягиваясь в отдельные капли. В груди у Славки сде-лалось холодно, что-то там было лишним, захотелось кашлем вы-толкнуть чужеродный предмет наружу, но кашель застрял, заблудился где-то в глубине легких. И вздохнуть глубоко Гуинплен не мог, и вы-дохнуть.

А арбалет-то я не возле мертвого Выкидыша оставил, мелькнула в голове у Славки запоздалая мысль.

Он все вспомнил.

Он ясно увидел, представил себе, как откладывает арбалет в сторону, чтобы не мешался, и передергивает затвор автомата, гото-вясь к возможному бою. Это случилось тогда, когда они встретили

Си-дорова, в нескольких десятках метров от домика егерей. Оставил он этот арбалет в траве, забыл о нем, а Японец арбалет нашел. Вот по-чему Японец настаивал на этом направлении поисков, вот почему он не поверил словам Игоря Сидорова, что на кордоне нет посторонних, и затаился в лесу, выжидая подходящий момент для нападения.

Гуинплен медленно опустился на землю, повернувшись в сторо-ну, откуда прилетела стрела и прислонившись плечом к пеньку росше-го когда-то здесь толстостволого дерева, срубленного вероятно со-всем недавно кем-то из егерей – Игорем или его отцом. Автомат он не смог удержать, выронил.

Гуинплен прекрасно понимал, что, тот, который в него выстрелил из арбалета, обязательно придет, чтобы его добить, он даже догады-вался, кем окажется этот стрелок, а потому совсем не удивился, когда минуты через три из зарослей вышел Японец. Голова его была повя-зана банданой, из-под которой выглядывала узкая полоска окровав-ленного бинта.

– Нельзя оружием разбрасываться, Гуинплен, – сказал Японец, подойдя к Славе и пинком, откинув его автомат подальше. – Учил я вас, учил…без толку.

Японец присел перед Славкой на корточки, посмотрел на его ру-ку, судорожно дернувшуюся к ремню, на котором были пристегнуты ножны с десантным тесаком, покачал головой:

– Даже не пытайся. Правильно я попал – куда надо, позвоночный столб задел. Теперь ты парализован. Рукой двинуть не можешь, ага?

Японец достал сигареты, закурил, кивнул на Славку:

– Будешь?

– Пошел…ты…

– Правильно. Курить – здоровью вредить, – изрек Японец и за-драл голову кверху. – Дождь будет. Сильный. Весь наш костер зальет.

Японец глумился, делал вид, что никуда не торопится, но курил быстро, отрывисто.

– Зря ты, Гуинплен, из лагеря сорвался. Я Носорога упросил тебя в живых оставить. Он добро дал… Ты ж у меня всегда в любимчиках ходил. Зря ты за этими уродами увязался. Зря. Вместе бы поработа-ли.

Я бы из тебя профессионала высшего разряда сделал. Теперь уже ничего не исправить.

– Что…тянешь? Кончай, давай…сволочь, – еле слышно прошеп-тал

Славка.

– Куда торопиться? Поживи пока. Сейчас Брюс Хохлу голову свернет, сюда подойдет, тогда и… Что-то долго он там возится. Пой-ти, помочь что ли? А-а-а, – Японец махнул рукой и улыбнулся, – сам справится. Брюса тоже потом придется…того. – Японец улыбнулся еще шире и легонько рубанул себя ребром ладони по горлу. – Брюс парень хороший, но…приказы начальства не обсуждаются… А вы молодцы – задачу мне облегчили. Ты Пулю завалил, егерек ваш зна-комый, Игорь, кажется, Химика. Еще кто-то Радиста грохнул. Кто там у вас с чердака палил? Вроде бы Рэбэ там, в оконце, мелькал. Жалко Рэбэ, ведь тоже неплохим бойцом был. Тоже мне сильно нравился. Но ты больше,

Гуинплен. Кстати, тебя как по-настоящему-то зовут? Что, не хочешь тайну раскрывать перед смертью своей? Ну и правильно. Впрочем, мне это и не интересно теперь. Не стали мы с тобой ни друзьями, ни напарниками. Что глазами меня сверлишь? Знаешь, как Рэбэ сдох?

Сгорел! – И Японец засмеялся, словно закашлял.

Хохол прислушался. Никто не стрелял. Вообще, если бы не треск горящего дома и не вой псов, глухо доносящийся со стороны вольера, полная бы тишина была. Хохол осторожно выглянул из-за поленицы и увидал Брюса. Тот стоял и держал его на мушке своего автомата.

– Шо, хлопчик, патронов нэмае? А хошь, на последок силами по-меримся? Остатний спарринг тебе пропустить пришлось.

Хохол вышел из укрытия, достал нож из ножен.

– С применением, или как? – спросил он, нарисовав тесаком в воздухе сложный узор.

– А как хошь! О! Шо я бачу?

Хохол скосил глаза и увидел Андрея, вставшего рядом с ним.

– Никак брат твой, Хохол?

– Брат.

– Так ты скажи своему брательнику, пусть в сторонку отойдет, зашибить могу ненароком.

Но Андрей вдруг шагнул вперед и с криком "кия", как заправский каратист, бросился на Брюса. Похоже, что боевым кличем, все его знания в восточных единоборствах и ограничивались. Брюс даже ук-лоняться от удара не стал, выкинул вперед руку и Андрей, натолкнув-шись на нее, сломался пополам и медленно осел на землю.

– Шустрый хлопчик, – довольно кивнул головой Брюс. – Но пусть трохе отдохнет. А мы с тобой помахаемся всласть пока нам никто не мешает. А твоего браельника я потом убью, после тебя.

Ну, дурик, подумал Хохол об Андрее, ну куда он попер? Эх, не успел я ему сказать, чтобы он в лес убегал, пока я тут с Брюсом по-спаррингуюсь.

Хохол реально оценивал свои шансы. Выходить на поединок с Брюсом, было равносильно смерти. Даже ему, имеющему кой-какой боевой опыт и неплохую подготовку по единоборствам, полученную в спецотряде, ни за что не справиться с Брюсом. Даже, несмотря на то, что и ростом и комплекцией они мало отличались друг от друга, разве что Брюс был чуть шире в плечах, но на пару сантиметров ниже Хох-ла. Даже если предположить, что Брюс не будет доставать нож, кото-рый, как заметил

Хохол, тоже болтался в чехле у его пояса.

Брюс заметил взгляд Хохла на его тесак, усмехнулся и, вынув нож из ножен, перебросил его через плечо.

– Всегда готов идти на уступки своим ученикам. Шо, Хохол, напа-дай!

Хохол не стал ждать повторного приглашения к поединку и мол-ча бросился на Брюса, полосуя воздух тесаком.

Брюс играл с ним, как кошка с мышкой – легко уклонялся, блоки-ровал выпады Хохла. Хохол не унимался, он снова и снова бросался на Брюса, пытаясь его зацепить, уколоть, порезать, хоть какой-то вред причинить. Но тщетно, каждый его бросок заканчивался ничем – Брю-са не было в том месте, где он просто обязан был находиться. Иногда Хохлу казалось, что он разгадал маневр противника, и он тыкал ножом в то место, куда должен был отойти

Брюс, но его клинок постоянно протыкал пустоту. Вскоре Брюсу надоела эта игра. Он каким-то быст-рым, неуловимым приемом завладел тесаком

Хохла, скользнул ему за спину и, зажав его горло предплечьем, как струбциной, приставил ост-рие к левому глазу.

– Маловато вы хлопцы в лагере пробыли. Уроки-то с холодным оружием освоить не успели. Но то не ваша вина… О! Шо це таке? Ни-как дождик капае? Пора мне, Хохол. Не обессудь…

Хохол понял, что сейчас он умрет, представил, как широкое лез-вие ножа протыкает глазное яблоко и лезет в мозг, все глубже и глуб-же.

Он даже ощутил холод внутри своей головы… Но ничего не про-изошло. Нож выпал из руки Брюса, а сам он ослабил захват и, став вдруг тяжелым, повис на его спине, потащил вниз. Хохол сбросил Брюса на землю и повернулся. Андрей стоял, держа автомат за ствол. Приклад треснул, и в трещине желтела благородная древесина. Лицо у Андрея было бледным и сосредоточенным. Он смотрел на пробитый лысый череп

Брюса и не мог отвести взгляда.

– Спасибо, – поблагодарил Андрея Хохол. – Мне этот гад чуть глаз не выколол. Вовремя ты очухался. Спасибо…брат!

Андрей поднял глаза на Хохла и облизнул пересохшие губы.

С неба падали крупные капли дождя, вначале редкие, а потом, набрав силу, дождь хлынул как из ведра. Вода вступила в схватку с огнем, и, похоже, верх должен был оказаться на стороне воды. Быв-шее подворье

Сидоровых укуталось молочно-белым паром, смешан-ным с горьким сизым дымом.

Со стороны ворот послышался шум приближающегося автомо-биля.

Андрей и Хохол уставились на дорогу.

– Это не УАЗик, – сказал Хохол. – Это что-то потяжелее. Похоже на то, что к нам подмога едет. Вот только воевать уже не с кем…

Японец тоже услышал шум машины.

– Это что за новости? – удивился он. Огляделся, сказал задумчи-во:

– Судя по всему, Брюса мне дожидаться не следует. Он поднял с земли

Славкин автомат, приставил дуло к его лбу, но стрелять не стал, прислушался и сказал: – Лишний шум не желателен. Ладно, сам сдохнешь. Пошел я, пожалуй. – И, положив автомат на землю, бес-шумно юркнул в кусты.

Глава 13. Грядущие перемены.

Андрей шел по тротуару и насвистывал припев веселой попу-лярной песенки. Сами куплеты он насвистать не мог, не получалось, да и мотив куплетов был каким-то неинтересным, может быть, черес-чур сложным, или наоборот, слишком простым, а вот припев – самое то, заводной и радостный. Горевать надо вроде бы, все-таки с работы выперли, но горевать не хотелось. Он шел и насвистывал. То, что ему сегодня, в первый рабочий день после отпуска вот так, с бухты-барахты предложили написать заявление по собственному, было, ко-нечно же, неожиданным событием, но оно нисколько Андрея не рас-строило – все равно, не сегодня, так завтра, не завтра, так через не-сколько дней, он и сам бы написал заявление об уходе. Он еще почти месяц назад решил, что должен уйти из "Энергетика" и кардинально изменить свою скучноватую жизнь. Решение это он принял сразу по возвращению во Владивосток с западного кордона. И сразу рассказал о нем Алене.

– Ты мужчина, – сказала Алена. – Решил уволиться, стало быть, знаешь, что делаешь.

Андрей не был уверен, что он точно знает, что делает, но Алена смотрела на него, как смотрят дети на своих пап и мам, уверенные в том, что родители легко решат все их проблемы.

– Может быть, первое время придется потуже затянуть пояса, – сказал Андрей, – пока я не найду новую работу.

– Ничего, – улыбнулась Алена. – У нас есть кое какие сбережения.

Покупку внедорожника можно отложить, наш "Кариб" еще вполне…

Кроме того, я надеюсь, что мой новый роман все-таки напечатают.

– Обязательно напечатают. А ты что, уже его закончила?

– Эпилог остался.

– Знаешь, родная, а ведь у меня есть замечательный сюжет для остросюжетного романа…

Все произошло просто и буднично. Шеф пригласил к себе и ска-зал:

– Ты уволен, Андрей Олегович. Я так решил.

И все. И никаких объяснений.

Андрей посмотрел шефу в глаза и увидел, как тот напрягся, ожи-дая его возмущений и вопросов. Тогда он сказал коротко:

– Вэл.

– Что? – не понял шеф.

– Это по-английски, – улыбнулся Андрей и пояснил: – Вэл – зна-чит

"хорошо", – а про себя подумал: "Что это, в самом деле, я ему по-английски? Сандалетов и по-русски то плохо разговаривает".

Шеф подтолкнул по столу незапечатанный конверт.

– Это компенсация. Из моего личного фонда. Я рад, что ты…вот так, без скандала. Думаю, на первое время…пока вы…пока не устро-ишься… Расчет получите в бухгалтерии. – Шеф всегда путал место-имения. То "ты", то "вы". Это раздражало, но только первое время, потом все привыкали.

Андрей не стал интересоваться содержимым конверта, молча сунул его за пазуху и, сделав "Чи-и-з", направился к двери.

– Заявление Маринке…Марине Викторовне оставишь…, а трудо-вую заберете…

Где ему забрать трудовую книжку, Андрей знал. Он осторожно прикрыл за собой дверь и, подмигнув секретарше и по совместитель-ству любовнице шефа, Маринке, бодро сказал:

– Листик формата А4, пожалуйста, если вас это не затруднит, Марина

Викторовна.

– Ох, какие мы официальные, господин Инзарин, – с сексуальным придыханием проворковала Маринка и, вытащив из принтера один лист бумаги, положила его на стол перед Андреем.

Маринка работала офис-менеджером в "Энергетике" относи-тельно недавно. С весны. Прежняя секретарша спонтанно забереме-нела и ушла в декрет. На ее место соискателей было душ десять, не меньше, но шеф запал на Маринку сразу, как только она вошла в при-емную. В этом не было ничего необычного. Это было естественным, на Маринку невозможно было не запасть. Не только шеф, падкий до женского пола, но и вся мужская часть сотрудников "Энергетика", бо-лее стойких в этом плане, в тот же день сошлись во мнении, что Ма-ринка – клон солистки группы

"ВИА-ГРА", той самой, черненькой, не-сменяемой. Маринка не обладала знаниями обязательного для офис-менеджера "Энергетика", японского языка, английский знала в преде-лах школьной программы, медленно печатала на компьютере, слабо разбиралась в делопроизводстве, но она обладала иными достоинст-вами, которые никогда не скрывала за тонкой тканью своих умопомра-чительно шикарных нарядов. Тем не менее,

Марина оказалась не ба-нальной красивой пустышкой, как можно было подумать вначале, а показала всем свою целеустремленность и желание работать именно офис-менеджером, а не секретаршей, умеющей хорошо заваривать кофе. В рекордно короткие сроки она изучила свои обязанности, и, по-стоянно наращивая скорость печати, занялась японским. Курсы, есте-ственно, оплатила фирма, то есть генеральный директор "Энергети-ка", Сандалов Виталий Петрович, из своего личного фонда.

Маринка глядела на Андрея сочувственно.

Было понятно, что она все знает. Секретарь – самый осведом-ленный человек в любой фирме. Впрочем, Андрей только сейчас это уразумел, о том, что его "ушли", знала в офисе каждая собака. Анд-рей вспомнил взгляд охранника – секьюрити смотрел на него, как на тяжело больного человека, который обречен и скоро должен умереть. Примерно также на

Андрея смотрели сотрудники отдела. Но тогда он этого не заметил, не обратил внимания, а сейчас вспомнил. С Серегой Кривошапкиным ему пообщаться не пришлось, так как Серега сидел за раскаленным телефоном, он только кивнул и продолжил длинные телефонные препирательства с обиженным клиентом, а его, Андрея, практически сразу по приходу вызвал шеф.

Андрей вытащил из кармана ручку с золотым кончиком, не "Пар-кер", но тоже не из дешевых, подаренную ему на это двадцать третье февраля женским коллективом отдела и размашисто написал: "Прошу уволить меня по собственному желанию". И поставил свою витиева-тую роспись. И не забыл про дату – пятое сентября две тысячи пятого года.

– Ты уже знаешь, кто на твое место прыгнет? – заговорщицки по-низила голос Маринка.

– Догадываюсь…

– Кто?

– Серега Кривошапкин, больше некому.

– А вот и фигушки! Матафонов.

– Да ну? – искренне изумился Андрей и пробормотал себе под нос: -

Кто бы мог подумать…? А я на Серегу грешил! Нет, дорогой, психолог из тебя плохой бы получился. Ты – дурак! Ты – идиот! Ты – не знающий жизни молокосос. Прав был Алешка.

– Что ты там бормочешь, Андрюша?

– Самоистязанием занимаюсь.

– Ты мазохист?

– По природе – я человек сомневающийся, склонный к анализу и критическому отношению к своим поступкам и взглядам. А в плане секса

– натурал. Без вариантов.

– Да ну тебя, – тоном капризной девочки сказала Маринка и доба-вила тихо, придвинувшись к нему роскошным бюстом: – А может быть, встретимся как-нибудь? Можно сегодня вечером. После работы.

По-сидим в какой-нибудь кафушке, отметим твой уход, погрустим на пару. Ты как, господин натурал?

– Прости, Мариша. Я очень ценю твое расположение ко мне, но…

– Понятно, – обиженно сказала Марина, поджав губки и отодвинув от

Андрея свою красоту.

– Нет, правда, – Андрей погладил девушку по руке. – Ты хорошая. И сногсшибательно красивая. Просто мое сердце навеки отдано жене.

Прости… А тебе я рекомендую бросить этого индюка, который путает местоимения, и вообще не в ладах с русским языком, и пристально посмотреть на Сергея Николаевича. Он давно по тебе сохнет.

– По мне все сохнут, – с вызовом в голосе произнесла Маринка. – А какого такого Сергея Николаевича ты имеешь в виду? – вдруг заин-тересовалась она.

– Сергея Николаевича Кривошапкина.

– Серегу-у-у? – Маринка даже расстроилась от такого совета.

– Да, да, Серегу. Ты, Марина, его явно недооцениваешь. Можешь мне поверить – у Кривошапкина замечательное будущее. Он коммер-сант от бога. Ты только послушай, как он с клиентами общается.

За-слушаешься. Кроме того, он вполне симпатичный парень. Правда, не-много не ухожен, так для этого такие умные женщины, как ты, и суще-ствуют. Привести Серегу в порядок, причесать, приодеть, побрить, на-править его бурную энергию в нужное русло, в направлении собствен-ной карьеры – прекрасная партия получится! Эх! – Андрей откинулся на спинку офисного кресла, словно представляя их вместе -

Маринку и Серегу, удовлетворенно кивнул головой, посоветовал: – Не упусти свой шанс, красавица.

Маринка подняла свои прекрасные очи вверх и, задумавшись на секунду, пожала плечиками. Этот жест должен был означать: "А что?

Надо подумать! Может быть, ты и прав".

– Пойду дела передавать, – сказал Андрей и подумал, что пере-давать ему нечего, он все уже передал Сереге перед своим отпуском.

– Звони.

– Я даже буду заходить, – пообещал Андрей.

– Толку то, – тяжело вздохнула Маринка и улыбнулась.

– Ты все же подумай по поводу Сергея.

– Подумаю.

В отделе все занимались каждый своим делом – кто-то корпел над бумагами, кто-то разговаривал по телефону, кто-то стучал по кла-вишам, набирая на компьютере текст. Ленька Матафонов, ныне

Лео-нид Иннокентьевич, сидел пока еще за своим столом, но выглядел уже как начальник отдела – гладко выбрит, хорошо подстрижен, в костюме и при галстуке. Джинсы и свитер пришлось сменить на униформу топ-менеджера. Что поделаешь – положение обязывает начальника веду-щего отдела носить на работе неудобную одежду. Ленька важно вос-седал в кресле, распрямив спину, вытянув шею и положив руку на мышку, и поверх монитора наблюдал за тем, как трудятся подчинен-ные ему в ближайшем будущем менеджеры. Он резко поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, как только кто-то вставал со своего места. Андрей чуть не расхохотался в голос – до того Матафо-нов смахивал на суслика, внимательно оглядывающего изрытое но-рами ковыльное поле. Ленька взглянул на вошедшего Андрея, заме-тил улыбку на его лице и тут же отвел глаза в сторону.

Андрей подошел к своему столу, включил компьютер и, в ожи-дании, когда он загрузится, стал перебирать бумаги в своем столе. Все было в порядке, ничего не пропало, но в бумагах явно кто-то рыл-ся.

Память у Андрея была дурацкая – он запоминал каждую мелочь, особенно для этого не напрягаясь, точнее, совсем не напрягаясь, про-сто запоминал и все. Он помнил, в каком порядке в стопке лежали до-кументы, с которыми он работал, теперь порядок был нарушен.

Копа-лись. Ну и хрен с ними! Никакого криминала в бумагах Андрея они найти не могли, его не было – Андрей Инзарин никогда не крысятни-чал, не проводил левых сделок, работал честно и имел только то, что ему платили. А ведь мог бы! Мог бы зарабатывать в несколько раз больше. Природная порядочность мешала.

– Сергей Николаевич! – громко сказал Андрей, обращаясь к

Кри-вошапкину. – Вы мои бумаги не трогали? Договора по Находкинскому порту найти не могу.

Произнося эти слова, Андрей посмотрел в сторону, где сидел Серега, но скользнул взглядом мимо него, дальше, на Леньку Мата-фонова, пытаясь увидеть реакцию последнего. На самом деле этого договора в бумагах Андрея не должно было быть, он уже давно был им уничтожен, как несостоявшийся, заказчика перехватили конкурен-ты, предложив ему продукцию худшего качества, но по более низкой цене. Кривошапкин был в курсе, что договор с Находкинским портом "не сросся", а вот Ленька об этом не имел ни малейшего понятия. Он своих-то клиентов не всех помнил, а уж что касалось чужих, то в неос-ведомленности Леньке не было равных.

Матафонов возмущенно воззрился на Андрея, словно хотел ска-зать:

"Что ты городишь? Не было у тебя в бумагах этого договора! Я внимательно их просмотрел", но быстро взял себя в руки и уткнулся глазами в экран монитора, сделав вид, что не услышал слов Андрея.

Однако на лице его сохранилось задумчивое выражение. Может быть, он силился вспомнить – был все-таки этот договор, или его не было?

Может быть, все же был, а он по своему обыкновению забыл, что его видел?

Серега вначале не понял замысла Андрея, но, увидев на кого тот смотрит, быстро сообразил.

– Что вы, Андрей Олегович! – сказал он, тяжело вздохнув. – Я в своих-то бумажках скоро утону. – И похлопал рукой по неаккуратной бумажной кипе. – Зачем мне чужие?

Серега – отличный коммерсант и классный переговорщик, но вот с бумагами у него полный кавардак. Иной раз какая-нибудь бумажка бесследно исчезала, а потом вдруг находилась в ворохе других бума-жек, покрывающих Кривошапкинский стол толстым десятисантиметро-вым слоем. Причем, как правило, находилась эта необходимая ему бумажка после того, как, устав ее искать, Серега делал дубликат. Та-кая рассеянность, как это не странно, не влияла на качество Сереги-ных сделок и на скорость их документального оформления, так как мозг Кривошапкина работал как компьютер и, если надо было, он мог извлечь из него любую информацию в любой момент.

Андрей пре-красно знал об этой его особенности и давно уже перестал обращать внимание на бумажные завалы на Серегином столе. Только шеф, из-редка заглядывающий в отдел, сердито говорил: "Прибраться немед-ленно! Порядок на столе – порядок в голове!". Серега, вздохнув, сгре-бал бумаги в кучу, формировал из них некое подобие стопок и сдвигал стопки на край стола, откуда они частенько падали на пол.

Андрей хотел постирать ненужное из своего компьютера, но, по-размыслив, передумал – пускай Ленька отделяет зерна от плевел, хоть какое-то занятие будет. Он положил в полиэтиленовый пакет портрет Алены с Алешкой на руках, который стоял на его столе, убрал туда же несколько поздравительных открыток от коллектива и пустой футляр от авторучки. Вроде бы все. Потом Андрей встал и, призвав всех к вниманию, объявил:

– Леди и джентльмены! Вы все уже в курсе дела, что я покидаю отдел и увольняюсь из "Энергетика". Мне приятно было работать в нашем дружном коллективе, но обстоятельства меня вынуждают…с вами расстаться… Отходную я зажиливать не буду. Соберемся в эту пятницу, после работы. О месте встречи я сообщу позже. – Андрей окинул взглядом своих, уже бывших, подчиненных, молчаливо и тра-гически взирающих на него и, остановившись на Леньке Матафонове, добавил: – Приглашаются все. – Потом Андрей подмигнул Сереге

Кри-вошапкину и, сказав: "Разрешите откланяться", по-кадетски кивнул головой и направился к выходу.

Серега, схватив со стола пачку сигарет и зажигалку, вышел сле-дом.

– Андрюха, подожди, – сказал он, догнав его в коридоре. -

Пого-ворить надо.

Андрей остановился.

– Не здесь, – качнул головой Серега. – Пойдем, выйдем на све-жий воздух.

Пройдя через стеклянные двери мимо бдительного секьюрити в черной робе с черной дубинкой на боку, Серега взял Андрея под руку и потащил его в маленький тенистый скверик, который втиснулся ме-жду зданием, где располагался офис "Энергетика" и забором, за ко-торым вяло функционировал долгострой. В скверике никого не было в столь раннее время дня, обычно здесь было людно ближе к вечеру, поэтому все три скамейки пустовали. Устроившись на одной их скаме-ек,

Серега, не затягивая начало разговора, спросил:

– На меня вначале подумал?

Андрей покраснел.

– Был грех, – сознался он.

– Я, Андрей, к должностям равнодушен. В начальники никогда не рвался, администрирование – не мой конек. Я хочу заниматься тем, что умею и люблю делать. Ну, и получать за свою работу соответст-вующее вознаграждение. В "Энергетике" у меня перспектив нет. Пока волоку на себе половину объема продаж, меня держат. Стоит мне сбавить обороты, или замену подходящую шеф найдет, я тут же вслед за тобой отправлюсь. – Серега закурил, предложил сигарету Андрею, помолчав, сказал: – Вот я и подумал – какого хрена ждать?

– Действительно, – согласился Андрей.

– Ну и не будем мы с тобой ждать.

– Мы с тобой?

– Да. Мы с тобой… А что? Неплохой получится тандем. Ты, из-вини меня Андрюха, коммерсант так себе, зато администратор класс-ный. Я – коммерсант посильнее, но директор никакущий. Клиентская база вся здесь, – Кривошапкин похлопал себя по неухоженной голове. – В своих клиентах я нисколько не сомневаюсь. Будут со мной рабо-тать, а не с

"Энергетиком". Им важен человек, а не название фирмы. Поставщики? Да им один хрен, кому свою продукцию продавать… От-кроем свою фирму

– ты и я. Ты – генеральный, я – коммерческий. Штат наберем, люди к нам пойдут. Наши же люди и пойдут. Те, с которыми мы…

– Постой, Серега, – перебил его Андрей. – А ты не считаешь, что это несколько…не порядочно, что ли?

– А с тобой Сандалетов порядочно поступил? А с другими, с те-ми, кто на него пашет, а получает копейки? Какой у нас в отделе обо-рот месячный? – спросил Серега, и сам же ответил: – Полмиллиона долларов, не меньше.

– Семьсот-семьсот пятьдесят тысяч, – уточнил Андрей.